Глава 1

Я родился в Женеве. И первые годы жизни я странствовал вместе с родителями сначала по Италии, потом мы переехали в Германию. Нежные ласки матери, добрый взгляд и улыбки отца – таковы мои первые воспоминания. Я был их игрушкой, их божком – но, вернее, я был их бесценным (драгоценным) ребенком, посланным им Небесами.

Мои родители обожали друг друга, но у них оставался еще неисчерпаемый запас любви, изливавшийся на меня. Вспоминая свое детство, я вижу его как бы насквозь пронизанным солнцем.

Моей матери очень хотелось иметь дочь, но долгое время я оставался их единственным ребенком. Когда семья уже окончательно переехала в Женеву, они провели неделю на берегу озера Комо.

Во время одной из прогулок их внимание привлекла необычайно убогая хижина, где все говорило о крайней нищете ее обитателей. И вот там, окруженную пятью голодными детишками, они увидели маленькую девочку, которая казалась существом какой-то иной породы. Четверо оборвышей были черноглазы и крепки, а эта девочка была тоненькая и белокурая. Волосы из чистого золота венчали ее головку, как корона. У нее был чистый лоб, ясные синие глаза, а лицо такое нежное и прелестное, что, казалось, оно отмечено печатью небесного рождения.

Мать ее умерла при родах, отец моряк не вернулся из дальнего плавания. Крестьяне, ее приемные родители, нежно любили прелестную сиротку. Но, когда мои родители решили ее взять, они быстро договорились с нищими крестьянами, обещав им позаботиться об их мальчуганах.

Вскоре Элизабет, так звали девочку, переехала к нам и стала всеобщей любимицей. Она стала моей обожаемой подругой. Я относился к ней с благоговейной привязанностью. Я стал считать Элизабет своей сестрой, порученной мне свыше, чтобы я ее защищал и лелеял.

Мы воспитывались вместе, и различия в наших характерах только сближали нас. Элизабет была спокойнее и мягче, зато я, при всей своей необузданности, обладал большим упорством и неутолимой жаждой знаний. Ее пленяли воздушные замыслы поэтов. Она любовалась роскошными пейзажами, окружавшими наш прекрасный швейцарский дом.

Она казалась принцессой в саду, полном цветов, на берегу прохладного озера.

В то время, как моя подруга с наслаждением созерцала внешнюю красоту мира, я любил исследовать глубинную причину вещей. Мир представлялся мне тайной, которую я стремился постичь. Нрав у меня был буйный, и страсти, порой, овладевали мной всецело.

Глава 2

А вскоре появился и другой брат, прелестный малыш, которого Элизабет и я нежно полюбили. И уж, конечно, нельзя не вспомнить о соседском мальчике Анри Клервале, с которым меня связала самая тесная дружба. Он обладал живым воображением, сам сочинял героические поэмы, и воображал себя одним из рыцарей короля Артура. Наша жизнь состояла из бесчисленных радостей и увлечений, а Элизабет озаряла наши игры, подобно алтарной лампаде. Ее присутствие смягчало мои порывы, передавая мне частицу ее кротости.

Естествознание – моя пагубная страсть, которая впоследствии стала моей судьбой.

Однажды, когда мне было тринадцать лет, мне случайно попал в руки томик сочинений Корнелия Агриппы. Я открыл его с равнодушием, но теория и удивительные факты, которые он описывал, вскоре привели меня в восхищение.

Меня, словно бы, озарил новый свет, полный неожиданности и сокровищ, и я рассказал отцу о своем открытии. Тот небрежно взглянул на заглавие и сказал: «А, Корнелий Агриппа! Милый Виктор, не трать время на подобные пустяки».

Если бы тогда вместо этого беглого замечания отец взял на себя труд объяснить мне, что учение Агриппы полностью опровергнуто, что его сменила новая научная система, более основательная и глубокая, – ибо идеи Агриппы были призрачными, тогда как новая система оказалась реалистичнее и плодотворнее. Тогда я, несомненно, отверг бы Агриппу и с усердием обратился бы к новым знаниям. Скорее всего, мои мысли никогда не получили бы того рокового импульса, который в конце концов привел меня к гибели. Но я с жадностью продолжил чтение.

Вернувшись домой, я первым делом раздобыл все сочинения моего кумира, а затем Парацельса и Альберта Великого. Я с наслаждением изучал их безумные и губительные вымыслы; они казались мне сокровищами, мало кому известными, кроме меня. Я увидел укрепления, преграждавшие человеку вход в цитадель природы. А тут были книги, проникавшие глубже, и люди, знавшие больше. Я во всем поверил им на слово и сделался их преданным учеником. Страсть исследователя сочеталась у меня с доверчивостью ребенка. И вот, под руководством новых наставников, я с величайшим усердием принялся за поиски философского камня и жизненного эликсира. Какая слава ждала бы меня, если бы я нашел способ избавить человека от болезней и сделать его неуязвимым.

Мои любимые авторы не скупились на щедрые обещания научить заклинанию духов или дьяволов. Я с жаром принялся этому учиться.

Глава 3

Когда я достиг 17 лет, мои родители решили отправить меня в университет города Ингольштадта. Уже назначен был день отъезда, но прежде, чем он наступил, в моей жизни произошло первое несчастье, словно предвещавшее все дальнейшее.

Моя любимая Элизабет заболела скарлатиной. Она болела так тяжело, что жизнь ее была в опасности. Моя матушка стала ухаживать за больной, и ее неусыпная забота победила смертельный недуг. Элизабет была спасена, но для ее спасительницы эта жертвенная забота оказалась роковой. На третий день моя матушка почувствовала себя плохо, и высокая температура сопровождалась самыми тревожными симптомами. Скоро стало ясно, что болезнь идет к печальному концу.

Но даже на смертном одре она продолжала думать обо мне и Элизабет. «Дети, – сказала она, – я всегда мечтала о вашем союзе. Это мое заветное желание». Это были ее последние слова, и душа ее отлетела.

Мы все были в отчаянии. И не могли примириться, что навеки угасло сияние любимых глаз. Но мы так любили друг друга, что всеми силами старались утешить и поддержать нашего старого отца, и хоть сколько-нибудь моего маленького брата и дорогую Элизабет.

Мой отъезд в Ингольштадт, отложенный из-за этих печальных событий, был теперь решен снова. Мы засиделись допоздна, и никто не мог произнести неизбежное слово «Прощай». Я бросился на сидение экипажа, уносившего меня от моих любимых, и с трудом сдержался, чтобы не разрыдаться.

Путь в Ингольштадт был долог и утомителен. Наконец, моим глазам предстали высокие белые шпили города. Меня направили к господину Кремпе, профессору естественных наук. Это был грубоватый человек, но большой знаток своего дела. Он задал мне несколько вопросов и был поражен моими ответами. «И вы в самом деле потратили столько времени на изучение подобного вздора? Боже! В какой же пустыне вы жили, если никто не сообщил вам, что вы увлеклись выдумками и бреднями?»

Я был, конечно, несколько растерян, но ничто не могло поколебать доверия к моим кумирам.

Я стал посещать лекции других профессоров. Наиболее значительными мне показались исследования господина Вальдмана. Свою лекцию он начал с обзора истории химии, и сделанных в ней открытий. Но это были все те же, хорошо известные мне, представители науки, которые, надо признаться, в своем роде, совершали истинные чудеса. Они исследовали природу в ее сокровенных тайниках. Они поднимались в небеса, узнали, как движется в нашем теле кровь, и из чего состоит воздух, которым мы дышим. Они повелевали небесным громом, землетрясениями, и, главное, они проникли в тайны невидимого мира.

Таковы были слова профессора, вернее, слова судьбы, произнесенные на мою погибель. Он затрагивал одну за другой сокровенные струны моей души. «Если столько уже сделано, – думал я, – Уверен, я сделаю больше, много больше, и приобщу человечество к глубочайшим тайнам природы».

В тот же день я посетил дом господина Вальдмана. Я сказал, что его лекции во многом уничтожили мое предубеждение, и теперь я во многом принимаю учение современных химиков.

Он провел меня в свою лабораторию и объяснил назначение различных приборов. Он вручил мне также список книг, с которыми, по его мнению, я обязательно должен был ознакомиться.

Глава 4

С того дня естествознание и, особенно, химия, стали почти единственным моим увлечением. Господин Вальдман стал моим истинным другом и учителем. Благодаря моему увлечению и упорству я, разумеется, добился немалых успехов. Я поражал студентов своим усердием, а своих наставников – глубокими познаниями. Теперь Корнелий Агриппа уже не казался мне столь уже великим ученым. Я надеялся, что новые знания приведут меня к великим научным открытиям.

И, действительно, к концу второго года я придумал некоторые усовершенствования в химической аппаратуре, завоевавшие мне в университете признание и уважение.

Особенно занимало меня строение человеческого и вообще любого живого организма. Где, часто спрашивал я себя, таится жизненное начало? Я особенно тщательно изучал физиологию.

Если бы не моя одержимость, эти занятия были бы тягостны и почти невыносимы. Для исследования причины жизни мне приходилось обращаться к смерти, требовалось наблюдать процесс естественного распада и гниения тела. Боязнь темноты была мне неведома, а кладбище представлялось лишь местом упокоения мертвых тел, которые из обиталищ красоты и силы сделались добычей червей.

Я исследовал причинные связи перехода от жизни к смерти, и от смерти к жизни, как вдруг среди полной тьмы блеснул внезапный свет – столь ослепительный, что я, потрясенный, мог только удивляться, почему после стольких гениальных людей, изучавших этот предмет, именно мне выпало открыть великую тайну.

Ценою многих дней и ночей нечеловеческого труда и усилий мне удалось постичь тайну зарождения жизни; более того, – я узнал, как самому оживлять безжизненную материю. И это дано было мне, только мне, Виктору Франкенштейну.

Изумление, охватившее меня, скоро сменилось безумным восторгом. Мое открытие показалось мне столь ошеломляющим, что, ослепленный, я видел лишь конечный результат. Я держал в руках то, к чему стремились высочайшие мудрецы от начала времен.

Получив в свои руки безмерную власть, я долго раздумывал, как употребить ее наилучшим образом.

Теперь я знал, как оживить безжизненное тело, но составить такое тело, во всей сложности сочетания нервов, мускулов и сосудов, оставалось задачей невероятно трудной. Я колебался, создать ли себе подобного или же более простой организм. Но успех настолько вскружил мне голову, что я не сомневался, что сумею вдохнуть жизнь даже в существо столь удивительное и сложное, как человек.

И вот я приступил, наконец, к сотворению человеческого существа. Я решил создать гиганта высокого и мощного сложения. Я думал, как благословит меня множество счастливых созданий, обязанных мне своим рождением.

Теперь мне приходилось рыться в могильной плесени ради оживления мертвой материи. Я собирал кости в склепах, я кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела. Бойня и анатомический театр поставляли мне большую часть материалов, и хотя я часто содрогался от отвращения, но все же вел дело к концу.

Так прошли зима, весна и лето. Но я был так предан своим трудам, что не любовался цветами и свежими листьями. Все, что всегда меня восхищало, теперь стало мне безразлично.

Свою мастерскую я устроил на чердаке, отделенном от всех остальных помещений моего дома, будучи уверен, что никто не сможет ко мне войти. По ночам меня лихорадило, а нервы были так болезненно напряжены, что я вздрагивал от каждого шороха.

Глава 5

Наконец, я решил, что мои труды завершены. С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном теле, лежавшем у моих ног.

Была полночь, дождь уныло стучал в оконное стекло. И вот в неверном свете газового рожка я увидел, как открылись тусклые, желтые глаза, как существо начало дышать и судорожно подергиваться. Великий Боже!! Он был страшен! Желтая кожа обтягивала его лицо, водянистые глаза ничего не выражали, узкие губы бессвязно шевелились.

И ради этого я лишил себя здоровья и покоя! И вот, когда я окончил свой труд, вся прелесть мечты исчезла, и сердце мое наполнилось несказанным ужасом и омерзением. Не в силах долее смотреть на свое творение, я бросился вон из своей мастерской и принялся в отчаянии метаться по своей спальне. Наконец, измученный усталостью, я рухнул на постель и погрузился в сон, больше похожий на обморок. Я проснулся оттого, что кто-то приподнял полог кровати. В мутном свете луны я увидел гнусного урода, сотворенного мной. Он протянул руку, словно пытаясь удержать меня, но я вырвался и побежал вниз по лестнице.

Я провел ужасную ночь. Мне казалось, что чудовище настигает меня. К ужасу примешивалась горечь разочарования; то, о чем я так долго мечтал, превратилось теперь в кошмар. Я бежал по пустынным ночным улицам, стараясь не останавливаться. Иногда, обессилев, я брел неуверенной походкой, не смея оглянуться назад. Так я добрался до постоялого двора и вдруг увидел почтовую карету, показавшуюся в конце улицы. Это был швейцарский дилижанс. Он остановился прямо у дверей постоялого двора. Нельзя описать мою радость, когда я увидел Анри Клерваля, который, завидя меня, тотчас выскочил из экипажа.

– Милый Франкенштейн! Как я счастлив тебя видеть!

Я сжал его руку и, впервые за много месяцев, ощутил светлую радость.

– Ты скажи скорее, как поживают мои братья, отец и Элизабет!

– Они здоровы, и все у них благополучно... Но ты! – с тревогой проговорил он, вглядываясь в мое лицо. – 0! Ты худ, бледен, у тебя совершенно больной вид.

Меня снова охватила дрожь. Мы шли по улице, приближаясь к моему дому. Я боялся увидеть чудовище, но еще больше боялся, что его может увидеть Анри. Попросив его подождать несколько минут внизу, я быстро взбежал по лестнице. Я со страхом вошел в свою спальню, но к счастью, она была пуста. Ужасное существо исчезло.

Клерваль поднялся вслед за мной. Но я вдруг пошатнулся и без чувств рухнул на пол. То было начало нервной горячки, на несколько месяцев приковавшей меня к постели.

Я, действительно, был сильно болен, и только неустанная забота моего друга могла вернуть меня к жизни. Мне то и дело мерещилось сотворенное мной чудище, и я без умолку им бредил. К счастью, Анри счел эти слова бессмыслицей, приписывая их моей тяжелой болезни.

Я поправлялся очень медленно, но наступил день, когда я впервые с удовольствием заметил, что на деревьях появились молодые свежие побеги. Я чувствовал, что в моей груди возрождаются любовь и радость.

– Дорогой Анри! – воскликнул я, – ты спас меня! Чем я могу отблагодарить тебя?

– Ты отблагодаришь меня, если поскорей поправишься, и мы сможем с тобой кое о чем поговорить.

Я вздрогнул. «Поговорить? Неужели я мог рассказать ему о моем чудовище?»

– Успокойся, – сказал Анри, заметив, что я переменился в лице, – я не собираюсь касаться того, что тебя волнует. Ты устал, ляг и отдохни! А теперь я тебя порадую: вот письмо, которое уже несколько дней ожидает тебя. Оно от твоей кузины.

Глава 6

Клерваль протянул мне письмо.

«Дорогой кузен! Ты был болен, очень болен, и даже частые письма Анри не могли меня успокоить. Ну, теперь выздоравливай и возвращайся к нам. Тебя ждет счастливый домашний очаг и любящая семья. Отец твой бодр и здоров, и ему нужно только одно – увидеть тебя и убедиться, что ты поправился. А как ты порадуешься, глядя на нашего Эрнеста! За ним ухаживает добрая Жюстина. Ты, наверное, помнишь ее, она всегда была твоей любимицей. Однажды ты сказал, что одного ее взгляда достаточно, чтобы развеять твое дурное настроение. Видел бы ты, как под кустом цветущей жимолости сидят рядом Эрнест и Жюстина и читают вместе одну книгу. Какая очаровательная картина! Все наши соседи кланяются тебе и желают наилучшего самочувствия.

Напиши нам, Виктор! Одна строчка, одно слово будут для нас радостью. Тысячу раз спасибо Анри за его доброту и заботу. Прощай, милый кузен, береги себя и пиши нам, умоляю тебя! Твоя Элизабет».

Я написал домой и почувствовал, как они мне дороги и близки. Спустя еще две недели, я уже мог выходить. Когда я был в хорошем расположении духа, природа являлась для меня источником восхитительных ощущений. Ясное небо и зеленеющие поля наполняли меня восторгом. Весна в тот год в самом деле была дивной: весенние цветы распускались на живых изгородях, летние бутоны – готовились расцвести.

Глава 7

Когда мы с Анри вернулись домой, я нашел следующее письмо от отца: «Дорогой Виктор! Ты, вероятно, с нетерпением ждешь письма. Каково будет тебе, вместо ожидаемой радости, встретить в этом письме только горе и слезы! Но как не поведать тебе о нашем несчастье? Я вынужден причинить боль моему любимому сыну. Я хотел бы подготовить тебя к этому ужасному известию, но это невозможно. Не стало нашего Уильяма, веселого и милого ребенка, согревавшего мое сердце своей улыбкой. Виктор! Его убили!

Не буду пытаться утешить тебя. Просто расскажу, как это случилось. В прошлый четверг я, моя племянница и оба твои брата отправились на прогулку. Вечер был теплый и тихий, и мы зашли дальше обычного. Уже стемнело, когда мы решили возвращаться. Но тут оказалось, что Уильям и Эрнест скрылись из виду. Они играли в прятки. Уильям побежал прятаться, но Эрнест никак не мог его найти.

Нас это очень встревожило, и мы искали его до самой ночи. Когда совсем стемнело, мы стали искать его при свете факелов. Элизабет тоже очень волновалась. Часов в пять я нашел свое дорогое дитя. Он был распростерт на траве, бледный и недвижимый, на шее его отпечатались пальцы убийцы. Элизабет безутешно рыдала. Она повторяла «Боже, я погубила мое милое дитя!» Продолжая рыдать, она рассказала: «В этот вечер Уильям непременно хотел надеть на шею медальон с портретом матери. Вещица исчезла. Она-то, как видно, и соблазнила убийцу». Мы прилагаем все усилия, чтобы найти проклятого изверга, но пока безнадежно.

Приезжай, дорогой Виктор! Ты один сумеешь утешить Элизабет. Она все время плачет. Ведь это она своими руками надела на шейку Уильяма злосчастный медальон. Приезжай, Виктор! Если б ты знал, как мы ждем тебя. Твой, убитый горем, отец.

Альфонс Франкенштейн».

– Дорогой Виктор, не могу утешать тебя, – сказал Анри, – твое горе безутешно. Каким злодеем надо быть, чтобы погубить невинного малютку. Бедное дитя! Что ты намерен теперь делать?

– Немедленно ехать в Женеву! Пойдем, Анри, закажем лошадей!

Невеселое это было путешествие. Сначала я торопился, желая поскорее обнять своих опечаленных близких, но с приближением к родным местам меня охватило недоброе предчувствие.

Я уже различал вдали светлую вершину Монблана. Однако, подъезжая к Женеве, я по-прежнему оставался во власти горя и страха. Было уже очень поздно, постепенно совсем стемнело. Городские ворота были заперты, и мы не могли въехать в Женеву.

Мы пошли по дороге вдоль озера, по мягкой шелковистой траве. Мы решили остаться здесь до утра. Анри расстелил дорожный плащ и вскоре уснул. Я смотрел на звезды, и сон ко мне не приходил. Вдруг я различил в темноте фигуру, выступившую из-за ближайших деревьев. В лунном свете я разглядел его: гигантский рост, немыслимый для обычного человека, омерзительная уродливость лица. Я его узнал. Передо мной был мерзкий дьявол, которому я даровал жизнь.

Что он здесь делал? Не он ли был убийцей моего брата? Едва эта догадка мелькнула в моей голове, она тут же превратилась в уверенность. Никто из людей не способен был загубить прелестного невинного ребенка. Убийцей мог быть только он. Чудовище быстро прошло мимо и затерялось во тьме. Никому не понять, какие муки я претерпел в эту ночь под открытым небом.

Рассвело, и я отправился в город. Ворота были открыты. Я поспешил к отцовскому дому. Первой моей мыслью было немедленно отправиться в полицию. Но что я мог сказать? Я подумал, что мой рассказ сочтут за лихорадочный бред. Настолько он был неправдоподобен.

Около пяти часов утра я вошел в отцовский дом. Я велел слугам никого не будить и прошел в библиотеку. Но вскоре туда вошел Эрнест. Он приветствовал меня с грустной радостью.

– Я надеюсь, что твой приезд подбодрит отца; он тает на глазах. И ты сумеешь убедить несчастную Элизабет, что она не виновна в смерти бедного Уильяма. Тем более теперь, когда преступник обнаружен.

– Обнаружен? Боже! Но это невозможно! Кто мог поймать его? Это все равно, что поймать дикого хищника.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – возразил мой брат, – все обвиняют в убийстве Уильяма нашу соседку Жюстину.

– Как это может быть? – воскликнул я. – Жюстина! Такая добрая, преданная нашей семье, как она могла совершить такое ужасное преступление?

Эрнест так разволновался, что долго не мог говорить. Наконец, он взял себя в руки и рассказал мне.

– Тело бедного Уильяма нашли возле ее дома с темными следами пальцев на шее – его задушили. Но это еще не все. Одна из служанок взяла почистить платье Жюстины, которое было на ней в ночь убийства. В его кармане она нашла миниатюрный медальон с портретом нашей матери. Этих улик оказалось достаточно, и Жюстина – взята под стражу.

В эту минуту в комнату вошел отец. Горе наложило на него глубокий отпечаток, волосы его совсем побелели. Я обнял его со всей нежностью.

– Милый отец! – сказал я, – нет слов, чтобы вас утешить. Но скажу одно – вы заблуждаетесь, Жюстина не виновна.

– Дай бог! – сказал отец слабым голосом. – Я тоже не верю, что она виновна. Суд будет сегодня, и я надеюсь, что ее оправдают.

Что я мог сказать? Если бы я поведал о демоне, которого я создал, все сочли бы мой рассказ больной фантазией.

Вскоре к нам вышла Элизабет. Ее глаза были заплаканы.

– Меня убивает то, что я вчера по просьбе Уильяма своими руками надела на его тонкую шейку цепочку с медальоном, которая его погубила. Но я убеждена в невиновности Жюстины. Зная ее добрый, нежный характер, я могу в этом поклясться.

Глава 8

Мы провели несколько томительных часов: в одиннадцать должен был начаться суд. Жюстина держалась с достоинством. Она была в трауре. От искренней скорби лицо ее приобрело особую красоту. Она казалась спокойной, хотя тысячи горожан смотрели на нее с ненавистью, поверив в ее злодеяние. Она пыталась оправдаться, но слова ее звучали неубедительно. О медальоне она вообще ничего не могла сказать. Она не понимала, как он мог попасть в карман ее платья. А речь обвинителя была беспощадной. Стечение обстоятельств говорило против нее. Наконец, выступила Элизабет.

– Если бы вы знали, с какой преданной, жертвенной заботой ухаживала Жюстина за больной госпожой Франкенштейн до самой ее смерти! После этого Жюстина осталась жить в нашем доме и пользовалась всеобщей любовью. Маленький Уильям любил ее, как самую нежную мать. Они были неразлучны. Она читала ему сказки, играла с ним в его любимые игры. Я, не колеблясь, заявляю, что несмотря на все улики против нее, я твердо верю, что она не виновна.

Наконец, голосование состоялось. К нашему ужасу Жюстину осудили на смерть.

Не сумею описать, что я тогда испытал! Никакими словами нельзя передать того безвыходного отчаяния, которое овладело мной. Я ничем не мог ей помочь и потому должен был молчать. Я знал, что никто не поверит в ту истину, которую я мог бы поведать. Меня лишь сочли бы безумцем. Терзаясь сам, я видел глубокое горе Элизабет, горе отца и всей семьи. И все это было из-за меня.

Глава 9

Как тяжело мне было оставаться в моем родном доме! Ненависть к чудовищу сжигала меня. Я жаждал отнять у него жизнь, которую даровал ему так опрометчиво. Жюстина и Уильям погибли, а убийца остался безнаказанным, он на свободе и может совершить еще не одно ужасное преступление. Я с горечью простился с теми, кого я любил больше жизни и покинул отчий дом.

Я отправился верхом на лошади к долине Шамуни. Потом я нанял мула, куда более выносливого на крутых склонах. Чем выше я поднимался, тем великолепнее становилась природа, меня окружавшая. Развалины замков на кручах, поросших соснами, бурная Арна, текущая по перекатам, и наконец сверкающие вершины могучих Альп, гигантские ледники, великий Монблан – все это являло картину редкой красоты. Но ничто не могло отвлечь меня от тяжелых мыслей, омрачавших мою душу.

Наконец, я добрался до деревни Шамуни. Крайнее телесное и душевное утомление давали о себе знать. Я снял комнату в маленькой гостинице. И едва я опустил голову на подушку, я погрузился тяжелый, мрачный сон.

Глава 10

Время двигалось к полудню, когда я проснулся. Я решил подняться в гору по узкой тропинке. Я устал и уселся на скале, нависшей над бурно текущей рекой. Но меня не оставляла мучительная тревога, ощущение чего-то зловещего, витающего в воздухе.

В этот миг я увидел человека, приближающегося ко мне с невероятной быстротой. Он без труда перепрыгивал через глубокие горные трещины. Но вот он оказался совсем рядом, и я узнал в нем (о, ненавистное зрелище!) сотворенного мной негодяя. Его лицо выражало горькую муку, и вместе с тем злобное презрение. Он был чудовищно уродлив и отвратителен.

– Дьявол! – вскричал я. – Как смеешь ты приблизиться ко мне? Прочь, гнусная тварь!

– Я ожидал такого приема, – сказал демон. – Людям свойственно ненавидеть несчастных. Я несчастнее всех живущих. Поэтому ты так ненавидишь меня! Я знаю, ты намерен убить меня, но как смеешь ты так играть с жизнью, созданной тобою же? Если ты примешь мои условия, я оставлю всех вас в покое, если же откажешься, я всласть напою Смерть кровью твоих близких.

– Ненавистное чудовище! Дьявол во плоти! Мук ада недостаточно, чтобы ты искупил свои злодеяния, проклятый! – я в гневе замахнулся на него, но он легко уклонился от моего удара.

– Успокойся! Заклинаю тебя, выслушай то, что я должен сказать! Ты наделил меня силой, превосходящей твою. Я выше ростом и подвижней в суставах, но я не стану с тобой бороться. Я – твое создание и готов покорно служить своему господину. Только ты должен выполнить мои условия. Я должен был быть твоим Адамом, а стал падшим ангелом, которого ты безвинно отлучил от всякой радости. Я вижу счастье, но мне оно не достается. Я был кроток и добр – несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым, и я снова стану добродетелен.

– Прочь! Я не хочу тебя слушать. Мы – враги!

– Как мне тронуть твое сердце? Поверь, Франкенштейн, я был добр, душа моя горела любовью к людям: но ведь я одинок, одинок безмерно! Даже у тебя, моего создателя, я вызываю лишь отвращение. Чего же мне ждать от других людей? Они меня гонят и ненавидят. Пойдем, Франкенштейн, укроемся в горной хижине и, прежде чем солнце скроется за горами, ты все узнаешь обо мне и тогда рассудишь. От тебя зависит решение – удалиться ли мне подальше от людей навсегда и никому не причинять вреда или сделаться бичом человечества и погубить, прежде всего, тебя самого.

С этими словами он зашагал по леднику. Я был слишком взволнован и ничего ему не ответил. Но по дороге, все обдумав, я решил выслушать его повесть. Я впервые осознал долг создателя перед своим творением и решил узнать, как он пришел к своим злодеяниям. Мы поднялись так высоко, что нас окружали лишь ледяные стены. Было холодно. Начался дождь, который вскоре перешел в снег. Признаюсь, я даже обрадовался, увидев небольшую хижину на склоне горы. Мой ненавистный спутник развел огонь в очаге. Я уселся на груду поленьев, и демон начал свой рассказ.

Глава 11

Первые мгновения моей жизни предстали передо мной в каком-то тумане. Я стал видеть, чувствовать, слышать и воспринимать запахи – и все это одновременно. Мир окружил меня фантастическими образами. И только через некоторое время в моих чувствах произошло прояснение. Прежде всего, реально я ощутил голод и жажду. Они вывели меня из оцепенения. Я поел ягод, висевших на кустах, и утолил жажду водой из ручья. После этого я лег и уснул.

Еще у тебя в доме, ощутив холод, я накинул на себя кой-какую одежду. Я был жалок, беспомощен и несчастен. Скоро небо осветилось мягким светом, и это меня обрадовало. Какое-то светило всходило медленно и озаряло все вокруг.

Мучимый холодом, я наткнулся на костер, оставленный какими-то бродягами, и с восхищением ощутил его тепло. Я радостно протянул к нему руки и тут же отдернул их с криком. Я обнаружил, что там горят сучья. Когда наступила ночь, я испугался, что мой костер погаснет. Я бережно укрыл его сухими сучьями и листьями, потом улегся рядом на землю и уснул.

Добывать пищу было очень трудно. Иногда я тратил целый день на поиски горстки желудей.

Однажды утром я заметил на пригорке убогую хижину. Я заглянул в открытую дверь. Возле огня сидел старик и готовил себе пищу. Увидев меня, он дико закричал и опрометью выбежал из хижины. Я с жадностью поглотил все, что было на столе: куски хлеба, сыра и молоко, хранившееся в глиняном кувшине. Тут же, в углу, я нашел кожаную суму, куда я положил остатки жалкого завтрака.

К закату я достиг деревни, расположенной у подножия горы. Едва я вошел в ближайший дом, как дети, сидевшие вокруг стола, оглушительно закричали. Еще громче закричала женщина, обнимавшая детей. Это всполошило всю деревню. Мужчины бросились на меня, швыряя в меня камнями и палками. Я в страхе бросился бежать, пока не увидел жалкую лачугу, которая примыкала к небольшому чистенькому домику. Я не решился войти в дом и скрылся в лачуге. Пол там был не деревянный, а земляной, ветер дул в бесчисленные щели. Но после дождя и снега мне показалось здесь тепло и уютно.

Пристройка прилепилась к задней стене дома. Хозяев не было видно. Я зашел в домик и украл кусок хлеба и остатки сыра. Осмотрев свое прибежище, я обнаружил, что одна из досок, отделяющих жалкую лачугу от чистенького домика, висит на одном гвозде. Я отодвинул ее и теперь смог разглядеть в эту щель маленькую, опрятную комнатку. Вдруг я задрожал от страха – по ступенькам в комнату вошла молодая девушка, бережно поддерживая слепого старика. Она ласково усадила его на скамью, обложила его подушками. Следом в комнату вошел стройный юноша с вязанкой дров на плечах. Девушка встретила его нежным поцелуем.

Я испытал одновременно радость и боль, доселе мне не ведомую. Столько нежности и любви, незнакомой мне, выражало лицо прелестной девушки. Они сели за трапезу. Девушка принесла из огорода какие-то коренья и овощи, положила их в воду и поставила на огонь. Это было прекрасное зрелище. С какой заботой и нежностью она смотрела на седого старика. Что-то сжало мне горло. Больше я не мог на это смотреть. Я задвинул доску, отошел от стены, лег на соломенную подстилку и закрыл глаза.

Глава 12

Я лежал на соломе, но долго не мог уснуть. Кроткий вид этих людей поразил меня. Я вспомнил, как накануне жестокие поселяне кидали в меня острыми камнями. И решил пока не выходить из своего укрытия.

Обитатели домика поднялись раньше солнца. Девушка принялась за уборку и приготовление пищи, а юноша ушел трудиться в поле. Я догадался, что они бедны, бедны до крайности. Нередко они ставили перед стариком еду, ничего не оставляя для себя. Эта доброта тронула меня.

Вскоре я понял, что эти люди умеют сообщать друг другу свои мысли и чувства с помощью отдельных звуков. Прожив в своей лачуге несколько лунных месяцев, я стал понимать названия некоторых предметов: огонь, молоко, хлеб, дрова. Узнал я также и имена обитателей дома. Юношу звали Феликс, прелестную девушку Агата. Зимой они часто садились рядом и открывали большую книгу и, рассматривая знаки на страницах, произносили слова, некоторые из которых, мне уже были знакомы. Я видел, что мелкие знаки на страницах понятны им, и я жаждал их постичь.

С некоторых пор каждая беседа обитателей дома открывала мне глаза на человеческие отношения. Я видел, как любят они друг друга, как бережно заботятся о слепом отце.

Зло было мне еще чуждо. А примеры доброты и великодушия постоянно находились у меня перед глазами.

Проходило время. Наступила зима. Природа совершила полный круговорот. Ни одного нищего не прогоняли они от своих дверей. С каждым делили последний кусок хлеба. Теперь все мои помыслы были обращены на то, как бы мне показаться обитателям дома. В конце концов, я решил войти туда, когда слепой старец останется там один. Наступил ясный солнечный день, когда Агата и Феликс отправились на долгую прогулку.

Сердце мое сильно билось, ибо пришел час испытания, и я надеялся, что мне удастся внушить теплое чувство к себе этому благородному старцу. Я постучал в дверь домика.

– Кто там? – откликнулся старик. – Войдите!

Я вошел.

– Прошу простить меня за вторжение, – сказал я. – Я прошел долгий путь и хотел бы немного отдохнуть.

– Проходите, пожалуйста, – ответил старик. – Вот только жаль, что нет моих детей дома. Я слеп. Они лучше могли бы накормить вас и дать вам добрые советы.

– Не утруждайте себя, мой добрый хозяин. Мне нужно лишь обогреться и отдохнуть.

Я сел. И наступило молчание. Я так волновался, что не знал, с чего начать разговор. Но тут старик сам обратился ко мне:

– Куда вы держите путь? – спросил он.

– Я существо одинокое и несчастное. На всем свете у меня нет ни родственника, ни друга. Добрые люди, к которым я иду, никогда меня не видели. Мне страшно; если они меня отвергнут, то я навсегда буду отщепенцем.

– Не отчаивайтесь. Одиночество, действительно, несчастье. Но сердца людей полны братской любви и милосердия. Надейтесь! Если это добрые люди, вам не стоит терять надежды.

– Они добры, но, к несчастью, настроены против меня. У меня кроткий нрав, и я никому не причинил еще зла, но эти люди ослеплены роковым предубеждением, видя во мне только отвратительного урода.

– Это печально, но если вас, действительно, не в чем упрекнуть, то нельзя ли их убедить не обращать внимания на вашу внешность.

– Я попытаюсь это сделать, но не уверен, что мне что-то удастся, потому-то меня и томит страх. Я нежно люблю своих друзей, хотя никогда их не видел.

– Где они живут?

– Неподалеку отсюда.

Старик помолчал и потом продолжил:

– Я слеп и не вижу вас, но что-то в ваших словах убеждает меня, что говорите вы искренне. Я всего лишь бедняк, но для меня будет истинной радостью оказать услугу ближнему.

– Добрый человек! Вашим благородством вы поднимаете меня из праха. Я верю, что с вашей помощью я не буду отлучен от человеческого общества.

– Упаси Боже! Будь вы даже преступником, отлучение довело бы вас до отчаяния, но не обратило бы вас к добру.

– Как мне благодарить вас, мой единственный благодетель? Я начинаю верить, что встречу хороший прием у друзей.

– Позвольте узнать их имена, и где они живут.

Я умолк. Вот она, решительная минута. Напрасно я пытался ответить ему. Волнение лишило меня последних сил. Я закрыл лицо руками и разрыдался. В это время послышались шаги и голоса Феликса и Агаты. Нельзя было терять ни минуты. Схватив руку старика, я воскликнул:

– Час настал. Защитите и спасите меня! Не оставляйте меня в этот час испытаний!

– Боже, кто же вы такой?

Тут дверь распахнулась, и вошли Феликс и Агата. Кто опишет их ужас при виде меня? Бедная девушка с криком выбежала вон. Феликс бросился ко мне и оттолкнул меня от старика, чьи колени я обнимал. Он яростно опрокинул меня на землю и сильно ударил палкой. Я бы мог разорвать его на куски, но мое сердце сжала смертельная тоска, и я удержался. Он приготовился повторить удар, но тут я, не помня себя от горя, бросился вон из дома и посреди общего смятения успел скрыться среди деревьев.

Глава 13

О, проклятый, проклятый мой создатель! Зачем я остался жить? О, какую страшную ночь я пережил! Остаток дня я все-таки провел в своем сарае, погруженный в тупое отчаяние. Мои покровители собрали свои жалкие пожитки и уехали. Они порвали единственную связь, соединявшую меня с миром. Моя душа наполнилась ненавистью и жаждой мести. Все мои помыслы обратились на разрушение и смерть. Я обложил дом дровами, ветками и соломой. Я поджег сухую ветку и заплясал вокруг обреченного дома с громким криком: «Я поджег, собранную мной солому, вереск и ветки кустарника». Скоро весь дом окутался пламенем, лизавшим его губительными языками.

Передо мной был открыт весь мир, но где я найду свой приют? Ты, мой создатель, упоминал Женеву как свой родной город. Вот туда я и решил отправиться.

Путешествие мое было долгим, и я испытал невыносимые страдания. Природа вокруг меня увядала, дождь превратился в снег, водоемы замерзли. Я не мог найти себе пищу. Как я дождался весны, остается для меня загадкой. Однако, мой трудный путь подходил уже к концу. Через два месяца я достиг окрестностей Женевы. Я был подавлен усталостью и голодом. Я чувствовал себя слишком несчастным, чтобы наслаждаться свежестью вечернего ветерка. Я забрался в заросли какого-то душистого растения и забылся легким сном. Но вскоре он был нарушен появлением прелестного ребенка, вбежавшего в мое укрытие. О, если бы мне удалось сделать его своим товарищем и другом! Я не был бы так одинок на этой земле.

Я поймал мальчика, когда он пробегал мимо меня, и прижал к себе. Но он, взглянув на меня, издал пронзительный крик. Я провел рукой по его волосам и сказал: «Мальчик, зачем ты кричишь? Я тебя не обижу».

Он отчаянно забился, пытаясь вырваться.

– Пусти меня! – кричал он, – Урод! Мерзкий урод! Пусти меня, а не то я скажу папе.

– Мальчик, ты должен пойти со мной, – сказал я.

– Гадкое чудище! Пусти меня! Мой папа судья Франкенштейн. Он тебя накажет. Ты не смеешь меня держать!

«Франкенштейн! Ты, значит, принадлежишь к роду моего врага, которому я поклялся вечно мстить. Так будь же моей первой жертвой!»

Мальчик продолжал бороться, бранить меня и кричал все громче. Я сжал его горло, чтобы он замолчал, и вот он уже лежал мертвым у моих ног.

Я увидел на его груди что-то блестящее. Я взял вещицу в руки. Это был медальон, и в нем портрет прекрасной женщины. Несколько мгновений я восхищенно вглядывался в темные глаза, окаймленные длинными ресницами. Но я знал, будь она живая, стоило ей только взглянуть на меня, выражение божественной доброты сменилось бы у нее испугом и отвращением. Подавленный этими чувствами, я покинул место убийства. Я вошел в какой-то сарай, думая, что там никого нет. На соломе спала женщина, цветущая юностью и здоровьем. «Вот, – подумал я, – одна из тех, кто дарит нежные улыбки всем, кроме меня».

Эта мысль разбудила во мне дьявола: «Пусть пострадает она, а не я. Пусть она поплатится за убийство, которое совершил я». Я склонился над ней и спрятал медальон в складках ее платья. Она даже не шевельнулась, и я убежал.

Несколько дней я бродил возле места, где я убил твоего брата, и не мог покинуть Женеву, не получив твоего согласия на мое требование.

Глава 14

Чудовище умолкло и вперило в меня взгляд. Я стоял ошеломленный, а демон продолжал:

– Ты должен создать для меня женщину, с которой мы могли бы жить, питая друг к другу привязанность. Это можешь сделать для меня только ты. Я вправе требовать этого, и ты не можешь мне отказать.

Последние его слова с такой силой возбудили мой гнев, что я был не в силах совладать с собой.

– Я отказываюсь. И не надейся! – воскликнул я. – И никакие пытки не вырвут у меня согласия. Ты можешь сделать меня самым несчастным из людей, но никогда не заставишь меня создать еще одно, подобное тебе существо, чтобы вы вместе опустошали мир. Прочь от меня!

– Ты несправедлив. Почему я должен щадить человека больше, чем он меня? Ты сам, мой создатель, с радостью растерзал бы меня. Если бы человек жил со мной в согласии и дружбе, я осыпал бы его всеми возможными дарами и со слезами благодарил его только за то, что он принимает их. Но это невозможно. Человеческие чувства создают непреодолимую преграду. Я не могу смириться с этим, как презренный раб. Я отомщу за свои обиды. Я клянусь обрушить неугасимую ненависть на тебя, моего создателя. Берегись! Я сделаю все, чтобы тебя уничтожить. Ты проклянешь час своего рождения.

Эти слова он произнес с дьявольской злобой. Однако, вскоре он успокоился и продолжал:

– Если бы кто-нибудь отнесся ко мне с лаской и снисхождением, я бы удовольствовался этим. Пусть мы будем уродами, отрезанными от мира, но благодаря этому, мы еще сильнее привяжемся друг к другу. Наша жизнь не будет счастливой, но она будет чиста и свободна. Сделай это для меня, позволь почувствовать благодарность к тебе за эту единственную милость!

Я был тронут. Я сознавал, что в доводах демона есть нечто справедливое. Не я ли, его создатель, обязан наделить свое детище частицей счастья?

Он заметил перемену в моем настроении и продолжал:

– Если ты согласишься, то ни ты, ни какое-либо другое человеческое существо никогда нас больше не увидит. Мы удалимся в обширные пустыни Южной Америки. Я вижу в твоих глазах сострадание. Обещай мне дать то, чего я так горячо желаю. Клянусь землей, на которой я живу, и тобой, моим создателем, что вместе с подругой, которую ты мне дашь, я удалюсь от людей и удовольствуюсь жизнью в самых пустынных местах.

Его слова пробудили жалость и желание утешить чудовище.

– Ты клянешься не приносить вреда людям? – с сомнением сказал я. – Как знать? Быть может, все это одно лишь притворство для осуществления своей мечты?

– Ах, вот ты как! – воскликнуло чудовище. – Со мной нельзя шутить! Я требую, чтобы ты выполнил мое условие!

Я подумал о добрых задатках, которые обнаруживались у него в начале его жизненного пути и о том, как все хорошее, что было в нем, уничтожено отвращением и презрением людей. И я подумал, что совесть требует, чтобы я согласился на его просьбу. Обратясь к нему, я сказал:

– Я исполню твое желание. Но ты должен дать клятву, что навсегда покинешь Европу, как только получишь от меня женщину, которая разделит с тобой изгнание.

– Клянусь! – воскликнул он. – Исполнив мою просьбу, ты больше меня не увидишь! Возвращайся домой и приступай к работе! Я стану следить за тобой. И будь уверен, как только все будет готово, я появлюсь.

Произнеся эти слова, он покинул меня, словно боясь, что я могу передумать.

Глава 15

Шли день за днем, неделя за неделей, однако, я все не мог набраться мужества и приступить к работе. Но свежий воздух и яркое солнце в какой-то степени восстанавливали мой душевный покой. По возвращении я отвечал на приветствия близких веселее и не так натянуто. Однажды отец обратился ко мне со следующими словами:

– Сознаюсь, я всегда смотрел на твой брак с нашей милой Элизабет как на завершение нашего семейного благополучия и опору для меня в старости. Может быть, ты относишься к ней, как к сестре, и не имеешь ни малейшего желания сделать ее своей женой? Более того, возможно, ты встретил другую девушку и полюбил ее? Скажи мне откровенно.

– Дорогой отец, успокойтесь! Я люблю свою кузину нежно и искренно. Мои надежды на будущее и все мои планы связаны с нашим столь желанным предстоящим союзом.

– Твои слова, милый Виктор, доставляют мне радость, которую я давно уже не испытывал. Зачем же откладывать дальше вашу свадьбу? В последнее время на нас обрушились такие несчастья, а твой брак с Элизабет внес бы в нашу жизнь новый свет надежды.

Я молча выслушал отца и в течение некоторого времени не мог произнести ни слова. Множество мыслей пронеслось в моей голове. Я боялся думать о союзе с Элизабет. Ведь я был связан клятвенным обещанием, которое еще не выполнил и которого не смел нарушить. Мог ли я праздновать свадьбу, когда на шее у меня висел смертельный груз, тянувший меня к земле. Я должен был дать возможность чудовищу скрыться вместе с его подругой, прежде чем смог бы насладиться счастьем союза с любимой Элизабет. Кроме того, мне претила мысль вершить свой омерзительный труд в доме моего отца. Я сознавал, что порой меня будут посещать мучительные чувства, которые мне будет трудно скрывать от моих близких. Но если я выполню обещанное, чудовище удалится навеки, и я обрету покой. С этими чувствами я ответил отцу:

– Мне надо сначала посетить Англию. На это у меня серьезные причины. Моя поездка продлится всего несколько месяцев.

И мой добрый отец согласился. Он договорился с Клервалем, что тот присоединится ко мне в Страсбурге. Это не мешало уединению, к которому я стремился для выполнения своего обязательства. Но я понимал, что присутствие Анри поможет мне избежать долгих часов одиноких раздумий, способных свести с ума.

Итак, я отправился в Англию, и было решено, что мой брак с Элизабет совершится немедленно по моем возращении. Я сел в дорожный экипаж, едва сознавая, куда отправляюсь, совершенно равнодушный к тому, что происходит вокруг.

Наконец, я прибыл в Страсбург, где два дня меня уже дожидался Клерваль. Увы! Какой контраст составляли мы между собой! Клерваль был переполнен радостью, созерцая красоту природы. Он обращал мое внимание на сменяющиеся краски ландшафта и неба. Клерваль умел чувствовать природу и восхищаться ею. А я – несчастное существо, надо мной тяготело проклятие, закрывавшее для меня все пути к радости. Мы решили спуститься по Рейну до Роттердама и оттуда продолжить путь морем в Англию.

Наконец, нашим взорам открылись бесчисленные шпили Лондона и возвышающийся надо всем купол св. Павла и знаменитый Тауэр.

Глава 16

Мы решили провести в Лондоне несколько месяцев. Если бы это путешествие было бы предпринято в счастливые дни моего учения, оно доставило бы мне невыразимую радость. Но, между мной и другими людьми возникла стена, скрепленная кровью Уильяма и Жюстины. Воспоминания о событиях, связанных с их именами, были для меня тяжкой мукой.

Вскоре по прибытии в Лондон мы получили письмо из Шотландии от одного человека, который прежде бывал нашим гостем в Женеве. Он упорно настаивал на нашей поездке в Шотландию, и, поддавшись на его уговоры, вскоре мы отправились в Эдинбург.

Мы неделю прожили в Эдинбурге, но потом я объявил Клервалю о своем желании совершить дальнейшую поездку по Шотландии в одиночестве.

– Оставь меня на некоторое время одного, и, когда мы встретимся вновь, я надеюсь быть веселее и более под стать тебе.

Расставшись с Анри, я решил найти какое-нибудь уединенное место в Шотландии и там, в одиночестве, завершить свой труд. Я не сомневался, что чудовище следует за мной по пятам, и, как только я закончу работу, явится, чтобы получить свою подругу. Я выбрал для работы один из дальних Оркнейских островов. Это было подходящее место для подобного дела – высокий неприступный утес, о который постоянно бились волны.

На этом острове было всего лишь три жалких хижины. Одна из них пустовала, когда я прибыл. Эту хижину я и снял. В ней было всего две комнаты, и она казалась чрезвычайно убогой. Я распорядился починить крышу, купил кой-какую обстановку и, не опасаясь никаких любопытных взглядов и помех, поселился там. Утренние часы я посвящал работе, в вечернее время я позволял себе совершить прогулку по каменистому берегу моря. Я думал о Швейцарии. Как не похожа она на этот неприветливый, угрюмый ландшафт. Но работа становилась для меня все более страшной и тягостной. Иногда я не мог даже заставить себя войти в лабораторию. А, бывало, что, стремясь закончить все поскорее, я работал днем и ночью.

И, действительно, занятие было отвратительное. Во время первого эксперимента меня ослепляло некоторое восторженное безумие, но теперь я шел на все это по принуждению и нередко чувствовал глубочайшее омерзение. Тем не менее, я продолжал работу, и она уже значительно продвинулась. Я ожидал ее окончания с трепетной нетерпеливой надеждой, которая, однако, смешивалась с мрачными предчувствиями беды.

Глава 17

Однажды вечером я сидел в своей лаборатории. Солнце зашло. Света было недостаточно для работы. Я сидел и размышлял. За три года я создал дьявола, чьи злодеяния растерзали мне душу. А теперь я создаю другое существо, и оно может оказаться в тысячу раз злее своего друга. Ведь она не давала клятвы, как он, покинуть места, населенные людьми. Она может не согласиться выполнить уговор, заключенный до ее создания.

Тут, подняв глаза, при свете луны я увидел демона, заглядывающего в окно. Да, он следовал за мной и следил за созданием своей подруги.

Лицо его выдавало крайнюю степень злобы и отчаяния. Дрожа от гнева, я начал ломать на куски почти готовое тело, над которым трудился. Увидев это, демон с воплем безумной ярости мгновенно исчез.

Прошло несколько часов, и вдруг я услышал скрип открываемой двери. Послышались шаги в коридоре, и демон появился на пороге.

– Ты уничтожил начатую работу и нарушил данное обещание! Ты обманул мои надежды!

– Убирайся прочь! Я никогда не создам еще одно существо, такое же безобразное и жестокое.

– Раб! – закричал демон, оскалив свои длинные зубы. – Я сделаю тебя жалким и разбитым. Ты мой создатель, но я твой господин. Покорись!

– Решение мое непоколебимо. Твои слова только усиливают мою уверенность.

Чудовище стиснуло руки в бессильной злобе.

– Каждый мужчина, – воскликнул он, – находит себе жену, каждый зверь имеет самку, а я должен быть одинок! Но, берегись! Твои дни будут полны страха и горя. Я буду подкарауливать тебя с хитростью змеи, чтобы смертельно ужалить.

– Довольно, дьявол! Оставь меня навсегда!

– Я ухожу, – прошипело чудовище, – но, запомни: «Я буду с тобой в твою брачную ночь».

Через мгновение я увидел его в лодке, рассекающей морскую воду. Я остался один, дрожа от мысли, кто может стать его следующей жертвой? С содроганием я вспоминал его слова: «Я буду с тобой в твою брачную ночь».

Я в отчаянии бродил по берегу моря. Ясную луну вдруг закрыло густое облако. Воспользовавшись темнотой, я вынес корзину из дома и поставил ее на корму. Я отплыл подальше от берега и выбросил корзину с обломками моего труда прямо в воду. Я услышал странное бульканье, как будто эти осколки хотели мне что-то сказать. Измученный, я уснул прямо в лодке. Когда я проснулся, безумный страх охватил меня. Я подумал об Элизабет, о моем отце, о Клервале. Ведь чудовище могло обратить на них свою безумную жестокость. Я стал править к берегу. Наконец, из-за мыса показались башни города.

Пока я привязывал лодку, вокруг меня собралось несколько человек.

– Добрые друзья, – сказал я, – помогите мне! Я крайне измучен.

Но никто мне не ответил. Я увидел только хмурые недобрые лица. Между тем, толпа все увеличивалась. Я спросил дорогу в гостиницу, но никто мне не ответил. Какой-то человек подошел ко мне, ударил меня по плечу и сказал:

– Следуйте за мной, сэр, к мистеру Кирвену. Там во всем отчитаетесь.

Глава 18

Меня привели к судье, добродушному на вид человеку, со спокойными и мягкими манерами. Меня обвинили в убийстве и повели в комнату, где лежал покойник. Какими словами описать мои чувства, когда меня подвели к гробу. Я увидел безжизненное тело Клерваля.

– Клерваль, мой друг, мой благодетель! – вскричал я и упал без чувств на пол.

К сожалению, нашлись свидетели, обвинявшие меня в убийстве. Это были местные жители – рыбачка и ее сын. Они утверждали, что последними видели нас вдвоем, после этого был найден еще теплый труп Клерваля.

Два месяца провел я в тюрьме. Однажды в камеру вошел мистер Кирвен, и вместе с ним мой отец. Ничто на свете не могло доставить мне большей радости.

– Так, значит, вы живы, и Элизабет, и Эрнест!

Вскоре обвинение с меня было снято. Было доказано, что в тот час, когда был обнаружен труп моего друга, я находился на Оркнейских островах. И через две недели я был освобожден из тюрьмы. Отец был счастлив, что с меня снято обвинение, и я мог свободно дышать вольным воздухом. Он уговаривал меня скорей вернуться на родину. Но чаша моей жизни была отравлена навеки.

Он говорил со мной об Элизабет и об Эрнесте. Но в ответ на его слова лишь глубокие вздохи исторгались из моей груди. Наконец, я все-таки решился. По дороге в Женеву мы на несколько дней остановились в Париже.

Глава 19

Незадолго до отъезда из Швейцарии я получил письмо от Элизабет:

«Дорогой друг, я надеюсь увидеть тебя через каких-нибудь две недели. Какое-то чувство подсказывает мне, что ты болен. Но я надеюсь тебя исцелить. Меня томят тяжкие сомнения. Скажи мне, милый Виктор, с полной искренностью, не любишь ли ты другую? Но, надеюсь, что это лишь мои ложные сомнения в тебе. Признаюсь, что люблю тебя и в мечтах о будущем ты всегда был мне другом и спутником. Я надеюсь при встрече увидеть улыбку на твоих устах. Мне не надо другого счастья. Твоя Элизабет».

Это письмо оживило меня. Но в моей памяти по-прежнему жила угроза демона: «Я буду с тобой в твою брачную ночь!»

В таком состоянии духа я написал Элизабет:

«Боюсь, моя любимая девочка, что нам осталось мало счастья. Но все, чему могу я радоваться, сосредоточенно на тебе. У меня есть тайна, Элизабет, страшная тайна. Я поверю тебе на следующий день после нашей свадьбы. Бесконечно любящий тебя Виктор».

Через две недели мы вернулись в Женеву. Милая девушка встретила меня с самой нежной лаской, но на ее глаза навернулись слезы, когда она увидела мое исхудавшее лицо. Отец торопил нас со свадьбой. Но я, охваченный темными предчувствиями, все больше падал духом.

Уже были сделаны необходимые приготовления для свадебного торжества. Было решено, что тотчас после свадьбы мы по– едем на виллу Лавенца и проведем там наши первые счастливые дни на берегу прекрасного озера. При мне было два пистолета и кинжал, и я надеялся, что всегда сумею защитить Элизабет. Постепенно угроза стала мне казаться пустою и не стоящей того, чтобы нарушился мой покой.

После брачной церемонии, как было условлено, я и Элизабет отправились в свадебное путешествие по воде. То были последние часы моей жизни, когда я был еще счастлив. Мы остановились в гостинице, любуясь красотой, окружающей нас. Возвышающийся надо всем прекрасный Монблан и гряды снежных вершин. Какой божественный день! Какой счастливой и безмятежной казалась мне природа!

Глава 20

Мы долго гуляли по берегу, ловя угасающий свет уходящего дня.

Весь день я был спокоен. Но внезапно обрушился сильный ливень. И моей душой овладели бесчисленные страхи. Каждый звук пугал меня, но я решил не уклоняться от борьбы. Или паду мертвым, или уничтожу противника. Я стал умолять Элизабет удалиться в ее покои, решив не идти к ней, пока не выясню, где мой враг. Элизабет послушно пошла к себе, а я начал ходить по всем коридорам дома, обыскивая каждый угол, который мог бы служить укрытием проклятому демону. Я не обнаружил нигде его следов. Я уже начал думать, что какая-то счастливая случайность помешала чудовищу привести свою угрозу в исполнение, как вдруг услышал страшный, пронзительный крик. Он раздался из спальни Элизабет. Я бросился вверх по лестнице.

Великий Боже! Элизабет лежала безжизненная и неподвижная. Белое платье ее было разорвано на груди, голова ее свисала на плечо, черты прелестного лица были бледны и искажены гримасой ужаса. На шее четко виднелся смертоносный след пальцев демона. На минуту я потерял сознание и упал на пол.

Когда я пришел в себя, ставни были открыты, и я к своему неописуемому ужасу в открытом окне увидел ненавистную, страшную фигуру чудовища. Я выхватил из-за пазухи пистолет и выстрелил. Но демон успел уклониться, подпрыгнул и с быстротой молнии бросился в озеро.

Мы отправились в погоню на шлюпках.

Но все было напрасно. Мы стали обшаривать леса и виноградники. Голова моя кружилась, я двигался, словно пьяный, глаза мои подернулись пеленой. В таком состоянии внесли меня обратно в дом и положили на кровать. Взор мой блуждал по комнате, словно ища то, что я потерял.

Я тонул в каком-то море ужасов. Смерть Уильяма, казнь Жюстины, убийство Клерваля и, наконец, гибель моей любимой жены... Я не мог об этом не думать. Я вскочил на ноги и решил, как можно скорее вернуться в Женеву. Там я застал отца и Эрнеста в живых. Отец поник головой под тяжестью вестей, которые я привез. Он потерял свою лучшую радость – свою Элизабет, значившую для него больше, чем дочь, любимую им безгранично. Он не мог жить после всех ужасов, которые нас постигли. Жизненные силы иссякли в нем, он уже не вставал с постели и через несколько дней умер на моих руках.

Что сталось тогда со мною? Не знаю. Я потерял чувство реальности. Я непрерывно думал о демоне, я желал и пылко молил, чтобы он очутился в моих руках, и я мог обрушить на его проклятую голову великую и справедливую месть. Тоска моя была невыразима, когда я думал, что убийца, которого я создал, все еще жив. Отныне я посвятил себя, свою жизнь и смерть одной цели – уничтожению чудовища.

Глава 21

Первым моим решением было навсегда покинуть Женеву. Родина, столь дорогая мне, когда я был счастлив и любим, стала теперь мне ненавистна. Я запасся деньгами, захватил некоторое количество драгоценностей моей матери и уехал.

С тех пор начались мои скитания, которые должны были кончиться вместе с моей жизнью. Я был обожжен жаром пустынь, в непроходимых джунглях я молил Бога о смерти, но жажда мести поддерживала во мне слабое дыхание жизни.

Моей первой заботой было отыскать след ненавистного демона. Ведь он слишком выделялся среди людей, и я надеялся его отыскать и уничтожить. Ради этого я оставался еще жить, видеть солнце, ступать по зеленой траве.

– Души мертвых, и вы, духи мести, помогите мне и направьте меня!

Раздался дьявольский хохот и знакомый ненавистный голос явственно произнес: «Я доволен! Ты решился жить, и я доволен!»

Я бросился туда, откуда раздался голос, но демон ускользнул от меня. Я увидел уродливую зловещую фигуру, убегавшую со скоростью, недоступной простому смертному. Я погнался за ним и спустился по Рейну, но напрасно. Показалось синее Средиземное море. Я увидел, как демон прятался в трюме корабля, уходившего к берегам Черного моря.

Я прошел по его следу через бескрайние равнины России и Азии, но он все время ускользал от меня. Падал снег, и я видел на белой равнине отпечатки его огромных ног. Не знаю, что испытывал тот, кого я преследовал. Иногда он оставлял знаки и надписи на коре деревьев или высекал их на камнях. Он только разжигал мою ярость своим посланием: «Моему царствию нет конца. Ты живешь – и ты в моей власти. Следуй за мной! Я держу путь к вечным льдам севера. Ты будешь страдать от холода, к которому я нечувствителен».

Насмешливый дьявол, я не отступлюсь, пока один из нас не погибнет.

По мере того, как я продвигался на север, снежный покров становился все толще, а холод нестерпимей. Реки стояли, скованные льдом. Добывать рыбу стало невозможно, и я лишился главного источника пропитания.

Наконец, на горизонте показался океан. Покрытый льдами, как он был не похож на моря юга! Он отличался от земли лишь вздыбленной поверхностью. Я достал сани и упряжку крепких собак и помчался по снежной равнине с невероятной скоростью. Теперь я начал его нагонять. Я добрался до жалкой прибрежной деревушки. Я расспросил жителей о демоне. Они сказали, что уродливый великан побывал здесь накануне. Он забрал весь зимний запас пищи, захватил упряжку собак и в ту же ночь отправился дальше.

Я сменил свои сани на другие, более крепкие, и, закупив запасы провизии, съехал с берега в океан.

Нередко массивные глыбы льда преграждали мне путь. Я слышал под ними грохот волн, грозивших мне гибелью. И вот однажды вдалеке я заметил черную точку. Вглядевшись, я издал торжествующий крик. Это были сани, а на них знакомая мне уродливая фигура. Наступила ночь. Сани были еле заметны, а когда рассвело, я к своему отчаянию потерял след. Подул теплый ветер, море ревело, все вокруг всколыхнулось. И теперь между мной и моим врагом свирепствовало бешеное море, и меня относило от моего врага все дальше и дальше.

И вот, в тот миг, когда я уже изнемогал под бременем бедствий, я увидел высокий стройный корабль, обещавший мне помощь и жизнь. Я разломал свои сани, чтобы сделать весла, и с мучительными усилиями подогнал свой ледяной плот к этому кораблю. Если бы выяснилось, что он следует на юг, я был бы готов умереть. Но, тут мне улыбнулась удача – судно держало путь на север. Добрый капитан приказал поднять меня на борт и вместе со мной трех, оставшихся в живых, собак. В моей душе снова проснулась надежда, что я догоню проклятого демона.

О, святые души Уильяма, Жюстины, Клерваля, бесценной Элизабет и моего отца, придите мне на помощь, направьте шпагу мщения прямо в сердце убийцы!

Дневник капитана Уолтона

Дорогая сестра Маргрет, я решил написать тебе об удивительном событии, случившемся со мной в Северном море. Прошу тебя только об одном: поверь моему рассказу, каким бы неправдоподобным он тебе ни показался.

Несколько дней назад волны прибили к нашему кораблю льдину. На ней был обмороженный, умирающий человек. Мы, как могли, позаботились о нем. Первые три дня он даже не мог говорить. Наконец, он пришел в себя и тихим голосом поведал нам невероятную историю.

Я узнал, что зовут его Виктор Франкенштейн. Я целую неделю слушал его повесть, самую странную и страшную из всех, которые я слышал за всю свою жизнь. Было очевидно, что это человек, глубоко образованный во всех сферах науки. В своей речи он обнаруживал изрядную остроту суждений. Даже на пороге смерти как он был благороден и величав! Несомненно, он был предназначен для великих дел. Он создал подобие человека и оживил его. Что может быть в науке выше этого? Но, к несчастью, это существо оказалось настоящим чудовищем. Оно уничтожило всех, кого нежно любил этот возвышенный, поистине гениальный человек.

Франкенштейн разворачивал все новые и новые картины своей жизни. Я чувствовал, что он искренен и правдив, что он доверяет мне все самое сокровенное. Но, когда я спросил его, какими препаратами он пользовался, чтобы вдохнуть жизнь в сотворенное им, пока еще мертвое тело, его лицо изменилось, глаза вспыхнули, он приподнял руку:

– Никогда! – воскликнул он, – никогда об этом не узнает ни одно живое существо. Нельзя допустить, чтобы хоть один человек еще сделал попытку повторить мой трагический опыт, и снова создать безжалостного убийцу! Нет! Эта тайна умрет вместе со мной. Дорогой друг, – продолжал Франкенштейн, – я чувствую, что умираю. И остаюсь неотомщенным.

Голос его постепенно слабел. И вот, он умолк. Исхудавшей рукой он благодарно коснулся моих пальцев, глаза его в последний раз блеснули и навек погасли. Жизнь отлетела от него.

Дорогая Маргрет, не могу описать тебе, как я был опечален его смертью. Но то, что произошло дальше... Великий Боже! Что за сцена потом разыгралась передо мной! Я все еще ошеломлен и не могу прийти в себя.

Я сидел у смертного ложа моего несчастного друга. Вдруг я увидел, что над его гробом склонилось какое-то странное существо, которое не опишешь простыми словами. Это был громадный человек, чрезвычайно уродливый, неуклюже сложенный. Он протянул огромную руку, напоминающую руку мумии, к Франкенштейну и с необъяснимой нежностью коснулся его лба.

Сейчас я смог разглядеть его лицо. Никогда я не видел ничего столь отталкивающего и уродливого. Он замер, глядя на меня с удивлением, но тут же, обернувшись к телу своего создателя, казалось забыл обо мне.

– Вот еще одна моя жертва! – воскликнул он. – Этим замыкается круг моих злодеяний. О, Франкенштейн! Тщетно было бы мне сейчас молить тебя о прощении. Ты мертв. Ты мне уже не ответишь.

– Твое раскаяние бесполезно! – сказал я. – Если бы ты слушался голоса совести и не довел свою адскую месть до последней черты, Виктор был бы сейчас жив.

– Ты думаешь, что я не испытывал мук и раскаяния, когда вел его к гибели? – отозвался демон. – Но это не так! О, Франкенштейн, ты – последняя нить, связывающая меня с жизнью. Разве передо мной не виновен весь человеческий род? Я мечтал о подруге, но получал в ответ лишь ненависть и отвращение. Не опасайся, что я кому-нибудь еще причиню зло. Моя жизнь мне ненавистна. Я отправлюсь дальше на север. Там я воздвигну себе погребальный костер и превращу в пепел свое проклятое тело. Я умру, я больше не буду ощущать невыносимой тоски, дыхание ветра развеет по волнам мой прах. Где я могу найти покой, если не в смерти? Прощай, Франкенштейн! Если бы ты был жив и желал мне отомстить, ты бы обрек меня на еще более жестокие муки. Я спокойно взойду на свой погребальный костер. Я жажду смерти, как освобождения. Мой дух умрет в жадном пламени. Прощай, прощай навек!

С этими словами он выпрыгнул из окна каюты на ледяной плот, причаленный вплотную к нашему кораблю. Тяжелые волны унесли его, и он исчез в темной дали...

Глава 1

Пропавшие женихи и многое другое

В конце октября, как раз в то время, когда открываются игорные дома, Рафаэль шел по направлению к Пале-Роялю.

Он был молод, но в его тонких чертах сквозила какая-то грусть. В выражении юного лица можно было прочитать о тщетных усилиях, о тысячи обманутых надежд. Он был красив, светлые волосы падали на плечи, но в углах рта легкими складками обрисовалась горькая улыбка.

Не колеблясь, он поднялся по лестнице притона.

– Не угодно ли вам отдать шляпу? – сурово крикнул ему бледный старикашка, который вдруг поднялся из-за барьера, показав свою мерзкую физиономию. Глубокие морщины на его изможденном лице говорили о постоянных мучениях: должно быть, весь свой скудный заработок он проигрывал в день получки.

Рафаэль с некоторым недоумением взял номерок в обмен на шляпу, поля которой были слегка потерты. Старый слуга окинул его тусклым безучастным взглядом.

Молодой человек нерешительными шагами вошел в залу, где звон золота околдовывал и ослеплял душу, объятую алчностью. Он огляделся: что за убожество!

На стенах, оклеенных обоями, засаленными в рост человека, не было ничего, что могло бы освежить взгляд. Паркет обшарпан, запачкан. Середину зала занимал овальный стол. Он был покрыт сукном, истертым золотыми монетами.

Игорные дома увлекательны только в начале игры. В Испании есть бой быков, в Риме были гладиаторы, а Париж гордится своим Пале-Роялем, где рулетка дает вам возможность насладиться захватывающей картиной: толпой людей, которые приходят сюда на свою погибель в надежде обрести богатство и роскошь.

Рафаэль на мгновение замер, разглядывая игроков, окруживших стол с потертым зеленым сукном. И под действием какого-то духовного феномена его жизнь предстала перед ним словно бы в сокращенном виде. Что ж, до двадцати одного года он жил под гнетом деспотизма своего отца столь же холодного, как монастырский устав. Над его шаловливыми веселыми мыслями всегда тяготела отцовская воля, покрывая их как бы свинцовым куполом.

И все-таки, в сущности он любил отца, хотя тот лишал его всякой самостоятельности. Иногда в его уме формировались планы бегства, отчаяние подавленных желаний. И тогда мрачная меланхолия рассеивалась музыкой. Он изливал свое горе в мелодиях. Его верными наперсниками часто бывали Бетховен и Моцарт.

И вот однажды Рафаэль неожиданно обрел отцовское доверие – тот отдал ему на хранение свой кошелек и ключи. Именно тогда в первый раз он шел мимо этого притона. Ему хотелось хоть на один день предаться прегрешениям, свойственным его возрасту. И вот он вошел в этот темный зал и, спрятавшись в уголке, украдкой пересчитал деньги своего отца. Там было сто экю! Он никогда не владел таким «богатством». Все преступные соблазны, воскрешенные этой суммой, заплясали перед ним, как макбетовские ведьмы вокруг костра. Он решился на мошенничество. В ушах у него зазвенело, бешено заколотилось сердце. Он взял две двадцатифранковые монеты и подошел к игорному столу.

Убедившись, что никого из знакомых нет в толпе, окружившей стол, он присоединил свои деньги к ставке низенького веселого толстяка. Его душа и взор витали вокруг рокового зеленого сукна. И вдруг случилось невероятное – он выиграл. Мучительное чувство сменилось восторгом. Он был похож на осужденного, который, уже идя на казнь, получил помилование.

Положив в кошелек отца взятую оттуда сумму, он спрятал свой выигрыш, завернув его в носовой платок. Дома он отдал отцу ключи и деньги. Потом пересчитал золото, которое получил таким странным неожиданным образом. Он чувствовал себя обновленным, готовым начать новую жизнь.

Именно в это время отец впервые заговорил с ним откровенно.

– Сын мой, через год ты станешь доктором права. Я хочу, чтобы жизнь твоя сложилась удачно, чтобы ты приобрел основательные познания и любовь к труду.

Но, к несчастью, именно в этот период отец Рафаэля полностью разорился. Революция разорила его состояние, а ведь он происходил из знатного древнего рода. Отец не перенес этого, и вскоре Рафаэль уже шел за его бедным гробом.

У отца было много долгов. И вот оказалось, когда отец даровал Рафаэлю в некотором смысле свободу, он очутился под нестерпимым ярмом бедности. Все пошло с молотка – их уютный дом, старинная мебель, к которой он привык с детства.

Итак, он остался, затерянный в Париже, без средств, без будущего. Через три месяца оценщик вручил ему тысячу франков – все что осталось от отцовского наследства. Преданный Рафаэлю слуга Ионафан сказал ему, покидая дом, который уже не принадлежал Рафаэлю:

– Будьте как можно бережливее, сударь.

Он плакал, славный старик.

Рафаэль был жертвой чрезмерного честолюбия, полагая, что рожден для великих дел, хотя и прозябал в ничтожестве. Он мысленно часто воображал себя генералом, императором или Байроном. А в реальности – был ничем. Того скромного состояния, которое у него оставалось, по его расчету, должно было ему хватить на три года, и этот срок он назначил для выпуска в свет сочинений, которые принесли бы ему славу и внимание публики, дали возможность разбогатеть и составить себе имя.

Итак, он прожил три года в уединенном мире книг и идей, в сфере труда и молчания. Он приложил все усилия в надежде найти недорогую комнату. Так он нашел гостиницу «Сен-контен», смиренно сообщив хозяйке, сколько он сможет платить за квартиру. Как была ужасна мансарда с желтыми грязными стенами, куда она его привела! Кровля шла покато, и ему думалось поставить туда свое фортепьяно, единственное, что он сохранил от старой жизни. Бедная хозяйка никому не могла сдать этот убогий чердак, поэтому они быстро сторговались, и вскоре он поселился у нее.

Рафаэль начал два больших произведения. Его комедия, как он надеялся, должна была в короткий срок принести ему известность и состояние. При слабом свете догорающей лампы он писал свою статью «Теория воли». Но ни один театр не заинтересовался его работой, сочтя ее ребяческим вздором. «Теория воли» казалась крупным журналам слишком сложной и недоступной среднему читателю.

Он выходил купить себе что-нибудь из еды, выбирая самое дешевое, сам убирал свою комнату.

У хозяйки была дочь Полина, очаровательное создание, которое можно было определить одним словом: прозрачность.

В ней было что-то неземное, обворожительное. Светлые кудри вились вокруг прелестного лица. Огромные серые глаза излучали особый свет. Она была так худа и воздушна, как нераспустившийся цветок, в своем развитии остановленный холодом. Вероятно, бедность и голод задержали расцвет этого очаровательного создания. Иногда вечером она приносила Рафаэлю кувшинчик с теплым молоком, и он не догадывался, что это ужин бедной девушки.

Полина была так мила, что он с радостью стал заниматься ее воспитанием. Она быстро научилась играть на фортепьяно и делала большие успехи. И как она радовалась, когда Рафаэль был доволен ею. Он давал ей читать книги все более серьезные и глубокие, и она схватывала все идеи просто налету. Она была его сестрой, его ребенком, его статуей, он, как новый Пигмалион, хотел превратить ее в совершенство.

Но вот, наступило ужасное время, когда деньги его кончились. Он был обречен на голодную смерть.

Может быть, Рафаэль и влюбился бы в Полину, но он не понимал любви в нищете – он представлял себе любовь в шелках и кашемире, окруженную богатством и роскошью.

Мысленно простившись с Полиной и ее матерью, – людьми, которые подарили ему тепло и доброту. С отчаянием в сердце он вышел из дома. Он шел по улице с последней монетой в кармане, без имени, без друзей.

Когда молодой человек вошел в залу, там было уже несколько игроков. Три плешивых старика, развалясь, сидели вокруг зеленого поля. Их лица были похожи на гипсовые маски. Бросался в глаза молодой черноволосый итальянец с оливковым цветом лица, спокойно облокотившийся на край стола. Казалось, он прислушивается к тем тайным предчувствиям, которые кричат игроку роковые слова: «Да! – Нет!» На другой стороне поместились пройдохи, изучившие все хитрости игры.

Кассир и банкомет, только что бросив на игроков тусклый убийственный взгляд, сдавленными голосами произнесли: «Ставьте». Взоры невольно приковывались к молодому Рафаэлю. На нем был отличный фрак, но галстук слишком плотно прилегал к жилету, так что едва ли под ним имелось белье. Его руки, изящные как у женщины, были сомнительной чистоты, ведь он был без перчаток. Но никого не привлекло очарование невинности, которое еще цвело на его тонком лице.

Он подошел прямо к столу, остановился, не задумываясь, бросил на сукно золотую монету. Он взглянул на банкомета вызывающе и вместе с тем спокойно. В это же время итальянец с фанатизмом страсти поставил все свое золото против ставки молодого человека. Послышался хриплый и безучастный голос банкомета: «Ставьте!» – «Ставка принята!» – «Больше не принимаю!»

Зрители все, как один, готовы были видеть развязку этой драмы. Их глаза горели, они не сводили взгляда с Рафаэля. Но они не могли заметить и признака волнения на его холодном и замкнутом лице.

– Красная, черная, пас, – холодным тоном объявил банкомет.

Что-то вроде глухого хрипа вырвалось из груди итальянца, когда он увидел, как один за другим падают на сукно банковые билеты, которые ему с подобострастной улыбкой бросал кассир. А Рафаэль только тогда постиг свою гибель, когда лопаточка протянулась за его последней золотой монетой. Слоновая кость тихо звякнула о монету.

Молодой человек медленно опустил веки, губы его побелели. Но взгляд его не выдал раздирающего отчаяния. Все смотрели на счастливого игрока, который дрожащими руками пересчитывал банковые билеты.

Выходя из Пале-Рояля, Рафаэль забыл о шляпе, но старый сторожевой пес молча подал ему это отрепье. Рафаэль спустился по лестнице.

Вскоре он очутился на улице Сент-Оноре, свернув в сад Тюильри. Он шел, точно в пустыне, его толкали встречные, но он их не видел. Сквозь уличный шум он слышал только один голос – голос смерти. Теперь он шел по берегу Сены. Он мрачно посмотрел на воду.

– Не такая это погода, чтобы топиться! – с усмешкой сказала ему одетая в лохмотья старуха. – Сена грязная, холодная!..

Неожиданно он усмехнулся.

– Если я утоплюсь, то мертвый я стою пятьдесят франков, а живой – я всего лишь в лучшем случае талантливый человек, у которого нет ни покровителя, ни друзей, ни соломенного тюфяка, ни навеса, чтобы укрыться от дождя, – настоящий социальный нуль.

Смерть среди белого дня показалась ему отвратительной, он решил умереть ночью. И все-таки он ощущал в себе трепет жизни, все еще боровшийся с тягостной мыслью о самоубийстве.

И вот с видом беспечного гуляки, которому просто нужно убить время, он пошел дальше по направлению к улице Вольтера. На углу набережной его внимание привлекли старые книги, разложенные на парапете, и он чуть было не приценился к ним. Но тут же посмеялся над собой и, философски засунув руки в карманы, снова двинулся беззаботной походкой.

Вдруг с изумлением он услышал почти фантастическое звяканье монет у себя в кармане. Улыбка надежды озарила его лицо, зажгла радостью глаза. Он быстро вытащил руку из кармана и увидел всего лишь три монеты по два су.

– Добрый господин, хоть одно су на хлеб.

Мальчишка-трубочист с черным одутловатым лицом весь в саже, одетый в лохмотья, протянул к нему руку. Стоящий в двух шагах от мальчишки старый нищий, робкий, болезненный, сказал грубым и глухим голосом:

– Сударь, подайте сколько можете, буду за вас бога молить.

Но, когда молодой человек взглянул на старика, тот замолчал. Видимо, на мертвенном лице молодого человека он заметил признаки нужды более острой, чем его собственная.

Рафаэль бросил мелочь мальчишке и старику и отошел от набережной, больше он не мог выносить душераздирающего вида Сены.

Проходя мимо магазина эстампов, он увидел, как из роскошного экипажа выходит молодая женщина. Он залюбовался ее очаровательным белым личиком, которое красиво окаймлял атлас нарядной шляпки. Он увидел ее прелестную ножку, которую обтягивал белый туго натянутый чулок. Но он тут же отвел глаза. Это было его прощание с любовью – с женщиной.

Лошади тронули, и этот последний образ роскоши и изящества померк, как должна была бы померкнуть его жизнь. Он прошел мимо Лувра, миновал башни Собора Богоматери, Мост Искусств.

Он оказался возле старой двери, ведущей в Лавку Древностей и решил войти, чтобы хотя бы дождаться там ночи. Он вошел в лавку с видом независимым, с той застывшей улыбкой на устах, какая бывает у пьяниц. Да и не был ли он пьян от жизни или, может быть, от близкой смерти?

Его встретил молодой рыжеволосый приказчик с полными румяными щеками, в картузе из выдры.

– Я желаю осмотреть зал и поискать, не найдется ли там каких-либо древностей на мой вкус, – заявил молодой человек.

Приказчик поглядел на него недоверчивым взглядом и небрежно сказал:

– Извольте сударь, взгляните. Внизу у нас только вещи заурядные, но потрудитесь подняться наверх, и вы увидите прекраснейшие мумии из Каира, вазы с инкрустациями, резное черное дерево – подлинный Ренессанс. Все только что получено, высшего качества.

Рафаэль находился в таком ужасном душевном состоянии, что эти глупые торгашеские фразы его провожатого были ему противны.

Однако, решив нести свой крест до конца, он сделал вид, что слушает и отвечал ему жестами или односложными словами. Потом он уже шел молча, отдаваясь своим последним размышлениям, которые были ужасны.

Залы лавки являли собой беспорядочною картину. Чучела крокодилов, обезьян улыбались церковным витражам. Мраморные бюсты, севрская ваза с портретом Наполеона находилась рядом со сфинксом.

Кухонный вертел лежал на драгоценной шкатулке. Орудия смерти: кинжалы, пистолеты мирно соседствовали с предметами житейского обихода, с прозрачными китайскими чашками, предметами женского туалета. Все страны, казалось, принесли сюда обломки своих знаний, образчики своих искусств. Его провожатый затерялся где-то в тени, и он уже один поднялся на второй этаж.

Его встретила сияющая и пленительная мраморная статуя на витой колонне, говорившая ему о сладостях мифов Греции. Здесь веяло всеми причудами императорского Рима. Голова Цицерона, на которую случайно опустился венок из бесценных каменных цветов. Наконец, живопись отверзла небеса. Он узрел деву Марию, парящую в золотом облаке среди ангелов. Он коснулся мозаики, сложенной из кусочков лавы Везувия и Этны. И тут же лежал средневековый кинжал с узорной рукоятью. Индия оживала в буддистском идоле, одетом в золото и шелк с остроконечным головным убором. Китайское чудовище с раскосыми глазами, казалось, смотрело в пустоту. Камеи навеяли ему мысли о победах Александра Македонского, а высокие шлемы – о религиозных войнах, неистовых и кипучих.

Форма, краски, мысли – все оживало здесь, однако ничего законченного в душе не открывалось. Внезапно ослепляло взгляд множество перламутровых раковин среди ярких кораллов. Драгоценные шкатулки, мебель – все было расставлено как попало.

– Да у вас тут миллионы! – воскликнул Рафаэль, дойдя до комнаты, завершавшей длинную анфиладу залов.

– Вернее, миллиарды! – заметил неизвестно откуда взявшийся проводник, видимо он следил за Рафаэлем. – Но это еще что, поднимитесь-ка на четвертый этаж, вот там вы увидите!..

Юноша достиг четвертой галереи и там перед его усталыми глазами предстали картины Пуссена, Клода Лорена, Рембрандта, Веласкеса, а дальше античные барельефы, агатовые чаши, драгоценная утварь из серебра и золота. Рафаэль был истерзан роскошью, измучен искусствами, подавлен этими восхитительными формами, которые как некое чудовище возникали у его ног и вызывали его на нескончаемый поединок.

Он чувствовал себя опустошенным.

– Что в этом ящике? – спросил он, войдя в просторный кабинет и указывая на большой ящик красного дерева, подвешенный на серебряных цепях.

– О, ключ от него у хозяина, – с таинственным видом сказал его провожатый, – если вам угодно увидеть эту картину, я осмелюсь побеспокоить хозяина.

Затем, сочтя молчание Рафаэля за согласие, приказчик оставил его одного в кабинете.

Тем временем за окном стемнело, и все окружающее имело теперь призрачный вид. Вдруг Рафаэль вздрогнул, лучи яркого света ослепили его. Он увидел, как где-то во мраке загорелся красноватый круг, в центре которого находился какой-то старичок, стоящий с лампой в руке и направляющий свет на Рафаэля.

Не слышно было, как он вошел; он молчал и не двигался. В его появлении было что-то мистическое. Необычайный молодой блеск оживлял его глаза – глаза этого подобия призрака. Некоторое время они молчали, и Рафаэль постепенно пришел в себя.

Он разглядел этого сухенького старичка, облаченного в черный бархатный халат. У него было узкое бледное лицо. Борода с проседью, постриженная клинышком, скрывала подбородок этого странного существа. Губы были столь бесцветны и тонки, что их было трудно разглядеть. Но лоб был высокий, хотя и испещренный морщинами. Его зеленые глаза, исполненные какого-то спокойного лукавства, скрывали глубокий душевный мир.

– Вам угодно видеть изображение Иисуса Христа кисти Микеланджело? – учтиво спросил старик, но в звучности его голоса было что-то мертвое и металлическое.

Он поставил лампу на невысокую колонну так, что темный ящик был освещен. Старичок надавил на незаметную пружину, и вслед за этим створка красного дерева бесшумно скользнула в выемку, открыв восхищенному взору бесценное полотно.

При виде этого дивного творения Рафаэль забыл все диковинки лавки, все, что он видел и что его поражало. Благостная нежность, тихая ясность божественного лика тотчас же окружили его, некое благоухание пролилось с небес, рассеивая те адские муки, которые жгли Рафаэля до мозга костей.

– Я дал за это полотно столько золотых монет, сколько на нем уместилось, – холодно сказал хозяин сокровища.

Слова старика вернули Рафаэля к его роковому жребию, и он спустился с высот последней надежды, за которую он, было, ухватился.

– Значит, смерть, – прошептал он.

– Ага, недаром ты показался мне подозрительным! – старик схватил обе руки молодого человека, сжав их, как в тисках.

Рафаэль печально улыбнулся и сказал кротким голосом:

– Не бойтесь, речь идет о моей смерти, а не о вашей. До наступления ночи, когда я решил утопиться, я пришел взглянуть на ваши богатства. Кто не простил бы этого последнего наслаждения ученому и поэту?

Торговец, успокоенный искренним тоном его печальных речей, отпустил его руки.

– Что с вами случилось? – спросил старик. – Ваш отец чересчур грубо попрекал вас тем, что вы появились на свет? А может быть, вы потеряли честь? Если бы со мной это случилось, я бы все же не решил расстаться с жизнью. Может быть, вас томит неутоленная страсть к золоту или вы желаете победить скуку? Словом, какое заблуждение толкает вас на смерть?

– Не ищите объяснений среди будничных причин, – проговорил Рафаэль. – Я скажу лишь одно, я впал в глубочайшую, гнуснейшую, унизительную нищету. И не собираюсь вымаливать ни помощи, ни утешений.

– Вот как, – проговорил, отстраняясь старик, – что ж, я не заставлю вас краснеть, я не подам вам ни французского сантима, ни немецкого геллера, ни русской копейки, ни шотландского фарцинга. Нет, я не предлагаю вам ни золота, ни серебра, но я хочу вас сделать богаче, могущественнее, влиятельнее любого конституционного монарха.

Рафаэль, решив, что старик сошел с ума, ошеломленный, не знал, что ответить.

– Оглянитесь, – сказал старец, направляя свет лампы на стену над ящиком красного дерева. – Посмотрите на эту шагреневую кожу! Это талисман.

Молодой человек с удивлением обнаружил на стене лоскут шагрени не больше лисьей шкурки. Кожа эта среди глубокого мрака, царившего в лавке, испускала лучи столь блестящие, что можно было принять ее за маленькую комету.

Юноша с недоверием приблизился к тому, что выдавалось за талисман, способный предохранить его от всех несчастий, и рассмеялся в душе. Однако, движимый вполне законным любопытством, он наклонился чтобы рассмотреть кожу вблизи. Черная зернистая поверхность шагрени была так тщательно отполирована, что каждая выпуклость этой восточной кожи бросала пучок ярких лучей. Рафаэль, математически точно определив причины этого явления, изложил их старику, но тот вместо ответа только хитро улыбнулся. Эта улыбка превосходства навела молодого ученого на мысль, что он является жертвой шарлатанства. Он не хотел уносить с собой в могилу лишнюю загадку.

– Ага! – воскликнул он, – тут оттиск печати, которую на Востоке называют Соломоновой.

– Вам она известна? – спросил торговец и рассмеялся.

– Какой простак поверит этой химере? – воскликнул молодой человек, задетый, полным ехидства, смехом старика.

– Разве вы не знаете, что лишь суеверия Востока приписывают нечто священное знакам этой эмблемы, будто бы наделенным сказочным могуществом? Раз вы востоковед, – продолжал старик, – то, может быть, прочтете это изречение? – он поднес лампу к самому талисману, который изнанкой кверху держал молодой человек.

– Должен сознаться, – заметил юноша, – не могу объяснить, как можно было так глубоко оттиснуть эти буквы на шагреневой коже.

– Вот вам стилет, – сказал старик. – Попробуйте надрезать кожу в том месте, где начертаны буквы.

Стилет был узкий и острый, но, когда Рафаэль снял тонкий слой кожи, буквы появились вновь столь же отчетливо, как будто кожа и не была срезана.

– Ливанские мастера владеют секретами, известными только им одним, – сказал Рафаэль, взглянув на восточное изречение.

– Да, – отозвался старик, – лучше все валить на людей, чем на Бога. Это написано по-санскритски. Вы могли бы прочесть, что тут написано?

И вот что прочел Рафаэль:

– Вы, верно, побывали в Персии или Бенгалии? – спросил старик.

– Нет, – покачал головой молодой человек, ощупывая с любопытством эту странную кожу.

Старый антиквар смотрел на него с холодной иронией, как бы говорившей: вот, он уже не думает умирать.

– Это шутка или тайна? – спросил Рафаэль.

Старик покачал головой и с серьезным видом сказал:

– Не знаю, что вам ответить. Грозную силу, даруемую этим талисманом, я предлагал людям более смелым и энергичным, нежели вы. Но посмеявшись, никто из них не захотел рискнуть, заключить договор, столь роковым образом предлагаемый неведомой никому властью шагреневой кожи. Что ж, я с ними согласен – я тоже воздержался и...

– И даже не попробовали? – прервал его Рафаэль.

– Попробовать? – воскликнул старик. – Если бы вы стояли на Вандомской колонне, попробовали бы вы броситься вниз? Можно ли попробовать остановить течение жизни? Вы хотели покончить с собой, но эта тайна отвлекает вас от мысли о смерти. Есть два предела человеческой деятельности – это желать и мочь. «Желать» сжигает нас, а «мочь» разрушает. Но моим единственным желанием – было видеть. Видеть – не значит ли это знать. А знать, молодой человек, не значит ли это наслаждаться интуитивно, проникая в самую сущность жизни? Здесь! – громовым голосом воскликнул он, указывая на шагреневую кожу – мочь и желать соединены! Это истинная жизнь!

– Вот я и хочу жить, не зная меры! – сказал Рафаэль, хватая шагреневую кожу.

– Берегитесь, молодой человек! – с невероятной живостью проговорил старик.

– Я посвятил свою жизнь науке и мысли, но они не способны были даже прокормить меня.

Рафаэль судорожно сжал талисман в руке.

– Я хочу царственного, роскошного пира, вакханалии, достойной века. Пусть мои собутыльники будут юны, остроумны и свободны от предрассудков. Пусть меняются вина одно другого крепче, искрометнее. Пусть эта ночь будет украшена пылкими женщинами. Мне нужно заключить все наслаждения земли и неба в одно последнее объятие, затем умереть.

В ответ раздался смех старика. Он прервал Рафаэля столь властно, что тот умолк.

– Что ж, безрассудный молодой человек, вы заключили договор, и этим все сказано, – промолвил торговец. – Теперь все ваши желания будут исполняться в точности, но за счет вашей жизни. Круг ваших дней, очерченный этой кожей, будет сжиматься соответственно силе и числу ваших желаний. Ведь в конце концов вы хотели умереть? Ну что ж, ваше самоубийство только отсрочено.

Рафаэлю показалось, что старик насмехается над ним, глумится, и он воскликнул:

– Посмотрим, изменится ли моя судьба, пока я буду переходить через Мост Искусств?

Он вышел, так и не услыхав тяжкого вздоха старика. Спустился по лестнице и стремительно выбежал из дверей. Он с удивлением заметил, что шагреневая кожа стала мягкой, как перчатка, и легко поместилась в кармане его фрака. Чуть замедлив шаги, он пошел по левой стороне тускло светящейся реки.

– А вот и Мост Искусств! – Рафаэль будто бы очнулся. Вступив на мост, он столкнулся с тремя молодыми людьми, которые шли рука об руку.

– Скотина! Невежа! Плебей! – таковы были изысканные приветствия, которыми его встретили.

– О, да это Рафаэль!

– Отлично, а мы тебя искали!

– Как, это вы? – изумился Рафаэль.

Эти дружественные фразы последовали вслед за бранью.

– Милый друг, – сказал Рафаэлю молодой человек, который его едва не сбил его с ног, – ты пойдешь с нами.

– Куда, Эмиль, зачем?

– Ладно, иди, дорогой я тебе все расскажу.

Друзья окружили Рафаэля, подхватили под руки и, перейдя Мост Искусств, повлекли его к высокому зданию.

– Мы тебя разыскивали по всему городу, – продолжал Эмиль, глядя на него блестящими глазами, – куда мы только не заглядывали. Мы даже думали, что ты уехал за город. И, черт возьми, мы действительно рады, что встретили тебя.

Не слушая своих друзей, Рафаэль перешел Мост Искусств и посмотрел на Сену, в бурлящих волнах которой отражались огни Парижа.

Что ж, недавно он хотел броситься в эти волны, но час его смерти по воле рока, кажется, действительно был отсрочен.

– А ты слышал, Рафаэль, – проговорил Эмиль, – что твоя последняя статья будет опубликована и принесет тебе несколько тысяч франков? Ты как будто не слышишь меня, Рафаэль!

– Нет, я слышу, – отвечал Рафаэль, удивленный не столько исполнением своих желаний, сколько тем, как быстро они свершились.

Продолжая беседовать, молодые люди подошли к особняку на улице Жюбер.

Эмиль достал журнал и, продолжая одной рукой поддерживать Рафаэля, развернул его: смотри твоя статья!

– Да он успеет еще ее посмотреть, – прервал его высокий насмешливый и остроумный Жак, – ты как будто растворился в какой-то другой реальности и не слышишь нас.

– Да входите же, – распахивая тяжелые резные роскошные двери, проговорил Эмиль, – я изрядно озяб.

Вся лестница была уставлена ящиками с цветами, которые разливали благоухание.

– Люблю, когда лестница и прихожая убрана свежими цветами, – с удивлением заметил Рафаэль, – это редкость во Франции. Чувствую, я здесь возрождаюсь.

А там наверху тебя ждет кое-что еще более интересное, – засмеялся Эмиль. И широким жестом он распахнул дверь в залу, блиставшую огнями и позолотой.

Их окружили молодые люди, пользующиеся в Париже наибольшей известностью. Один из них был прославленный художник, другой только что выпустил очень яркую книгу. Здесь же был скульптор, суровое лицо которого, казалось, отражало его творения.

Рафаэль оглянулся. Он подумал: «Как же все это красиво!»

Всюду сияло золото и шелк. Тонкая чеканка бронзы при свете дорогих канделябров, с бесчисленным множеством свечей сверкала, разбрасывая лучи. Редкостные цветы изливали сладостное благоухание.

– О, как все изменилось! – со смехом проговорил Рафаэль. – Моя добродетель больше не согласна ходить пешком! Порог для меня – это моя убогая мансарда, потертое платье и долги швейцару. Ах, прожить бы в такой роскоши год! Даже полгода! А потом умереть! По крайней мере, я все изведаю, выпью до дна, поглощу тысячу жизней!

– Друг мой, – возразил слушавший его Эмиль, – богатство скоро наскучит тебе, поверь. Ты заметишь, что оно лишает тебя возможности стать выдающимся человеком.

– Прекрати! – воскликнул Рафаэль. – Я умираю от голода, сначала пообедаем.

Все со смехом уселись за стол, покрытой белоснежной скатертью, искрящейся, как свежевыпавший снег. Хрусталь сверкал, разбрасывая звезды. Блюда под серебряными крышками возбуждали аппетит. Лакеи разливали мадеру. Затем появилась первая перемена блюд. Ее сопровождали вина бордосские и бургундские. Лакеи наполняли бокалы поистине с королевской щедростью. Вторая перемена блюд оказалась еще более роскошной. Кое у кого бледные лбы покраснели, а у иных носы уже приняли багровый оттенок, щеки пылали, глаза блестели. Все ели и говорили, говорили и ели, пили, не остерегаясь обилия возлияний. Шампанское сменили ронские вина жестокой крепости. Начались лукавые тосты, бахвальства, дерзости. Все стремились щегольнуть, если не умом, то способностью состязаться с винными бочонками и бутылями. Кто-то пытался заговорить о политике.

– Нет, это скучно, прекратите, – крикнул Эмиль, – лучше передайте мне спаржу.

– Итак, выпьем за примитивность власти, которая дает нам власть над глупцами, – предложил Жан.

– И все-таки, Наполеон, по крайней мере, оставил нам славу, – прокричал морской офицер с трудом держа в руке позолоченный бокал.

– Ах! Слава – товар невыгодный, стоит дорого, сохраняется плохо, – произнес кто-то, сидящий с краю.

Все весело рассмеялись.

Всех охватила пьяная лихорадочная болтливость. Десертные вина добавили свой остро волнующий вкус и колдовские пары. Слуги внесли пирамиды всевозможных плодов. Сок тек по пальцам сидящих за столом, апельсины катились по полу. Теперь слова звучали невнятно, бокалы разбивались вдребезги, сборище молодых людей засвистело, запело, захохотало. Некоторые уже лежали, упав на мягкие пушистые ковры.

– Пожалуйте в гостиную – кофе подан, – объявил дворецкий, стараясь поднять одного из лежащих на ковре.

Почти все гости в этот момент блуждали в сладостном преддверии рая, где свет разума гаснет, а тело придается на свободе бешеным радостям. Отважные ораторы еще произносили неясные слова, смысл которых ускользал от них самих. Гости направились в гостиную, увлекая и поддерживая друг друга, а кое-кого даже неся на руках. На мгновение толпа остановилась в дверях, застывшая и очарованная.

Все наслаждения пира побледнели перед тем возбуждающим зрелищем, которое открылось перед ними.

При свете горящих в золотой люстре свечей, вокруг стола, уставленного серебром и золотом, группа женщин внезапно предстала перед гостями, у которых глаза заискрились и засверкали. Богаты были узоры их одежд, но еще богаче – ослепительная женская красота, перед которой меркли все чудеса этого дворца. Изумленные взгляды окидывали пеструю гирлянду живых цветов, вперемешку с сапфирами, рубинами и кораллами на белоснежных шеях.

Этот сераль обольщал любые взоры, услаждал любые прихоти. Танцовщица, застывшая в очаровательной позе под волнистыми складками кашемира, казалась обнаженной. Узенькие ножки говорили о любви. Уста, свежие и алые, призывно улыбались. Юные девицы были тонкой подделкой под невинных робких дев, что казалось прелестным. Их волосы дышали ослепительным блеском, а сами они были, как светлые видения. Красавицы аристократки с надменным выражением лица склоняли головы с таким видом, как будто еще не все королевские милости были им оказаны. Парижанки, вся красота которых была в неописуемой грации, гибкие, сильные, бессердечные и вместе с тем бесстрастные, показывали все обольщения страсти.

Шепот восхищения пронесся над залом, как нежнейшая музыка.

Едва Рафаэль и Эмиль сели на мягкий диван, к ним подошла высокая девушка с горделивой осанкой, с чертами лица, волнующими и полными страсти. Глаза с длинными ресницами метали смелое пламя, искры любви. Алый рот призывал к поцелую. Стан у этой девушки был гибкий, будто созданный для восторга. Грудь и плечи пышно развитые, как у красавиц Караччи. Ее сильное тело заставляло предполагать в ней подвижность пантеры, а изящество форм сулило жгучую радость ласки.

Одетая в платье из красного бархата, она небрежно ступала по цветам, уже оброненным ее подругами с их украшенных голов. Гордая своей красотой, гордая, может быть, своими пороками, она выставляла напоказ белую руку, ярко сияющую на алом бархате. Она была королевой.

– Как тебя зовут? – спросил Рафаэль.

– Акелина. У меня было другое имя, – проговорила она после недолгого молчания. – Как Папа Римский берет себе новое имя, так и я, превзойдя всех женщин, взяла и назвалась по-другому. Меня любил благородный человек, – сказала она, и лицо ее помрачнело. – Но гильотина стала моей соперницей. Поэтому я всегда отделываю свой наряд чем-нибудь красным.

– Молчи, Акелина, – воскликнул Эмиль, – у каждой женщины найдется любовник, о котором можно поплакать.

– Ах, гораздо лучше знать, – проговорила другая женщина нежным и мелодичным голосом, – что мой любовник лежит в могиле, чем в постели соперницы.

– Бог с тобой, Ефразия, опомнись, что ты говоришь!

Эта женщина была само очарование, создание прелестное, которое когда-либо палочка феи могла извлечь из волшебного мира. Она подошла неслышными шагами, и друзья увидели изящное личико, тонкую талию, голубые глаза, свежий чистый лоб. Стыдливая наяда, вышедшая из ручья, не так бела и невинна, как была эта молоденькая, на вид шестнадцатилетняя девочка, которой, казалось, неведома любовь. Только в Париже встречаются эти создания с целомудренным взором, но скрывающие в душе глубочайшую развращенность, утонченную порочность.

– Желал бы я знать, думаешь ли ты когда-нибудь о будущем? – сказал Эмиль этому прелестному созданию.

– О будущем? – повторила она, смеясь. – Я не заглядываю вперед, не оборачиваюсь назад. Не достаточно ли большой труд думать о нынешнем дне? А впрочем – мы наше будущее знаем. Это больница.

– Как можешь ты предвидеть больницу и не стараться ее избежать? – воскликнул Рафаэль.

– А что в ней такого страшного? – спросила, нахмурившись, Акелина. – Ведь мы не матери, не жены, старость подарит нам черные чулки, а морщины украсят наши лица. От всех наших прелестей останется только застарелая грязь. И она будет ходить на двух лапах холодная, сырая, гниющая. Какая разница – возиться со своими собачками в огромном доме или разбирать тряпье в богадельне? Подумаешь, велика разница!

– Моя Акелина, – подхватила Ефразия, – я более, чем когда-либо, разделяю твой взгляд на эти вещи. Кашемир, духи, золото, роскошь – все это пристало только молодости. Но я полагаю лучше умереть от наслаждений, чем от болезни. Я не испытываю ни жажды вечности, ни долгой жизни. Дайте мне миллионы, я их растранжирю, ни сантима не отложу на будущий год. Жить, чтобы нравиться и царить, – вот что подсказывает мне каждое биение моего сердца.

– А твои подруги? Как они думают? – спросил Эмиль.

– Мои подруги? Ну это их дело. По-моему, лучше смеяться над их горестями, чем плакать над своими собственными. Пусть попробует мужчина причинить мне малейшую муку!

– Верно, ты много выстрадала, если у тебя такие мысли! – воскликнул Рафаэль.

– Я не буду говорить об этом, – сказала Ефразия, приняв позу, подчеркивавшую всю соблазнительность ее тела, – никто не обманет меня больше ни улыбкой, ни обещаниями. Я хочу, чтобы жизнь моя была сплошным праздником.

– Я хочу, чтобы мной восхищались, я хочу торжествовать над всеми женщинами, даже самыми добродетельными, затмевая их красотой и богатством! – подхватила Акелина.

– Разве не отвратительна женщина, лишенная добродетели? – обратился Эмиль к Рафаэлю.

Ефразия бросила на них насмешливый взор и ответила с неподражаемой иронией:

– Добродетель? Предоставим ее уродам и горбуньям – что им бедняжкам без нее делать?

– А ты не боишься, что когда-нибудь за все это поплатишься? – спросил Эмиль.

– Что ж, – отвечала она, – я поделю мою жизнь на две части: первая – молодость, несомненно, веселая, а вторая – старость, думаю, что печальная – тогда настрадаюсь вволю.

– Страдать? – повторила Акелина, улыбаясь беспомощной растерянной улыбкой. – Ах, вы не знаете, что значит заставлять себя наслаждаться со смертью в душе....

Взглянуть в этот миг на гостиную – значило заранее увидеть нечто невероятное. Голубоватое пламя пунша окрасило лица тех, кто еще мог пить, в адские тона. Бешеные танцы, в которых находила себе выход первобытная сила, вызывали хохот и крики, раздававшиеся как треск ракет. Атмосфера была накалена вином и наслаждением. Любовь, бред, самозабвение были в сердцах и на лицах. Воздух казался насыщен опьяняющими парами.

Там и сям группы влюбленных, сплетенных в объятиях, сливались с белыми мраморными статуями, с благородными шедеврами скульптуры. Оба друга еще сохраняли в мыслях своих и чувствах некую обманчивую ясность, но уже не могли различить, было ли что-то реальное в тех странных фантазиях, которые беспрерывно проходили перед их утомленными глазами.

– А вот, смотрите, пришел Растиньяк! Да, я слышал его имя. Так вот он каков – Растиньяк: красавец, гуляка и богач!

Растиньяк взял Рафаэля под руку, стал расспрашивать о его положении с участием, по-панибратски.

– Тебе надо бывать в свете, – сказал Растиньяк. – Надо, чтобы твое имя стало известным среди этих миллионеров и знаменитостей. Если они одобрят какую-нибудь книгу, она становится модной, они выдают ей патент на гениальность. Если ты не лишен ума, – продолжал Растиньяк, – дитя мое, то фортуна твоей «теории» в твоих руках. Нужно, чтобы она стала известной в свете. Завтра вечером ты увидишь прекрасную графиню Феодору – самую модную женщину.

– Итак, до завтра!

Имя Феодоры звучало в сознании Рафаэля, подобно далекому отголоску. Ночью он не спал. За несколько часов он пережил целую жизнь, полную любви. К счастью, у него сохранился вполне приличный черный фрак и белый жилет. Он купил перчатки, нанял фиакр, – они съели его хлеб за целый месяц.

И вот, наконец, он увидел Феодору. Это была женщина лет двадцати двух. Среднего роста, одетая в белое, с веером из перьев в руке, окруженная мужчинами. Заметив Растиньяка, она приветливо улыбнулась, голос ее был нежен и вместе с тем звучен. Растиньяк принялся рассказывать ей о талантах Рафаэля. Его ловкость и самоуверенность обеспечили его другу теплый прием. Рафаэль встретил в этом салоне ученых, литераторов, министров в отставке, пэров Франции.

Когда собралось много народу, Растиньяк взял его под руку, и они прошлись по комнатам.

– Виду не показывай, что ты в восторге от графини! – сказал он. – Это не пойдет тебе на пользу.

Гостиные были убраны с изысканным вкусом. Каждая комната, как это принято у очень состоятельных людей, была в особом стиле; шелковые обои, белая мебель, все мелочи обстановки соответствовали основному замыслу.

В готическом будуаре висели ковровые картины. Все было готическое – мебель, часы, рисунок на коврах. В анфиладе комнат Рафаэль увидел будуар с позолотой и роскошной мебелью, представлявший собой приятный контраст с современной модой. Вдруг Растиньяк, взяв его за руку, провел в спальню и показал великолепное ложе под пологом из белого муслина.

– Разве это не бесстыдство? – шепнул он. – Какое кокетство сверх всякой меры, что разрешается созерцать этот трон любви. Никому не приближаться и каждому позволять взглянуть на это.

– А вы уверены в ее добродетели? – спросил Рафаэль.

– Даже самый предприимчивый из наших волокит сознается, что у них ничего не вышло, хотя они все еще влюблены в нее. Уж не загадка ли эта женщина?

Дрожа от возбуждения, Рафаэль пошел дальше и встретил Феодору в готическом будуаре.

Ее прекрасные плечи были достойны Венеры. Гармоничное сочетание женственных линий, так много обещавших, не вязались с постоянной сдержанностью и скромностью, которые противоречили ее общему облику. Тело ее было волнующим, ее губы дышали любовью, в сверкающих глазах пробегал судорожный трепет.

Он ушел, очарованный, обольщенный этой женщиной, упоенный ее роскошью и красотой. Когда он очутился у себя в холодной мансарде, он был еще окружен образами роскоши.

Подобный контраст плохой советчик. Рафаэль проклял свою честную добропорядочную бедность, свою мансарду, где на свет вышло столько противоречивых мыслей. Он твердо решил соблазнить Феодору.

Он старался воздействовать на ее душу и, вместе с тем, стремился завладеть ее умом, пытался тем самым заставить Феодору полюбить его.

Страсть его возрастала, он уже не мог владеть собой. Став искренним и влюбившись без памяти, он чуть не погубил себя. Но Рафаэль понял, что он вступил на опасный путь. Он стал следить за своей речью, стараясь быть остроумным и насмешливым. Иногда на ее челе явственно обозначалось живое участие, ее глаза загорались. Живой коралл губ приходил в движение.

Однажды, обещав поехать с ним в театр, она вдруг отказалась и попросила оставить ее одну. В отчаянии от этого каприза, Рафаэль все же отправился в театр один. С мучительным чувством он увидел ее сидящей в ложе. Красавица, заметив его, нахмурилась, он стеснял ее. В первом же антракте он пошел к ней в ложу, она была одна – и он остался. Хотя они никогда не говорили о любви, на сей раз Рафаэль предчувствовал объяснение. Он еще не открывал ей своих планов, но все же между ними существовало нечто недосказанное. Когда он расспрашивал ее – она гневалась. Но эти маленькие ссоры – они им очень нравились, они были полны любви: тогда она бывала так кокетлива и мила, что Рафаэль был счастлив. Но на этот раз в театре в их близости появилась трещина. И они весь вечер оставались чужими друг другу. Графиня была убийственно холодна, он предчувствовал недоброе.

– Проводите меня, – сказала она по окончании спектакля.

Погода успела испортиться. Когда Рафаэль со спутницей вышли из театра, снег шел вперемешку с дождем. Наконец, они подъехали к ее особняку. Войдя, они сели у камина. Слуга зажег огонь и вышел, и графиня обратилась к Рафаэлю с каким-то странным выражением на лице и торжественно заговорила – чистый пленительный звук ее голоса не выдавал ни малейшего волнения.

– Так знайте же, господин де Волантен, что я могла бы приобрести новые богатства и новые титулы, но, да будет вам также известно, что я перестаю встречаться с кавалерами, которые заговаривают со мной о любви. Впоследствии вы увидите, как прочна дружба, которую я предлагаю. Вы убедитесь, что с друзьями я всегда добра, я всегда им преданна.

Сперва у Рафаэля не хватило слов, но потом он затаил свое волнение в глубине души и улыбнулся.

– Если я вам скажу, что люблю вас, – проговорил Рафаэль, – вы изгоните меня; если я стану обвинять себя в безразличии – вы накажете меня за это. Возможно, у вас законное отвращение к мужчинам. В таком случае, разумеется, вы правы. Нет такого влюбленного, который был бы достоин вас.

Нет таких сарказмов, которыми Рафаэль ни осыпал ее. Но самые колкие слова не вызывали у нее ни единого жеста досады. На устах ее играла обычная улыбка, она спокойно слушала его.

– И вы еще будете утверждать, что я не добрая, после того, как я выслушала все? – сказала она со смехом.

– Вы вольны прогнать меня без всяких объяснений, – с усмешкой проговорил Рафаэль.

– Сумасшедший, – рассмеялась она.

– В отчаянии мужчина нередко убивает свою возлюбленную, – с трудом выговорил Рафаэль.

– Лучше умереть, чем быть несчастной, – холодно отвечала она. – Человек такой страстной натуры непременно промотает состояние жены и уйдет, оставив ее ни с чем.

Подобная арифметика ошеломила Рафаэля.

Он отчетливо увидел пропасть между этой женщиной и собой.

– Прощайте, – сказал Рафаэль холодно.

– Прощайте, – дружески кивнула она Рафаэлю, – до завтра.

На мгновение Рафаэль задержался в дверях. И все же, Рафаэль ее любил. Любил эту холодную женщину, которая стремилась к тому, чтобы снова и снова мужчины завоевывали ее сердце.

Рафаэль вышел на улицу. Тут он вспомнил, что ничего не ел. В довершении всех бед от дождя его шляпа промокла и стала настоящей ветошью, достойной своего хозяина. Сколько жертв Рафаэль принес Феодоре за эти три месяца! Он забросил свою работу и голодал – это еще пустяки. Но как он мог теперь явиться к ней на глаза, когда он был одет, как нищий.

Его страсть только возрастала от тех мелких, никому неведомых мучений. Мужчины обречены на такие жертвы, когда они влюблены в женщину, обожавшую роскошь.

В гостинице дверь была приоткрыта. Полина с матерью, поджидая его, разговаривали. Рафаэль услышал свое имя и прислушался.

– Ты говоришь о Рафаэле так, словно влюблена в него, – заметила госпожа Годен.

– О, я люблю его как брата, – смеясь, возразила Полина, – ты не обращаешь внимания на мои успехи, мама, а я становлюсь такой образованной, что скоро сама смогу давать уроки.

Он нарочно зашумел и вошел в комнату, стуча ботинками. Милая Полина пролила целительный бальзам на его язвы. Они с матерью сидели у затухающего огня и напоминали картину фламандских живописцев. Рафаэль не мог не залюбоваться красотой Полины, всем ее девственным обликом. Роскошь Феодоры была бездушна, а эта смиренная бедность освежала ему душу.

– Боже мой, как вы бледны! – воскликнула Полина. – Мама, да он весь промок. Вы, наверное, голодны. Сегодня у нас есть сливки – хотите попробовать?

Как кошечка, бросилась она к фарфоровой чаше с молоком и подала ему ее с удивительной грацией.

– Неужели вы мне откажите, Рафаэль? – сказала она изменившимся голосом. Эти сливки были вероятно ее единственным ужином.

– Вот что, – проговорил Рафаэль не вполне твердым голосом, – мы скоро расстанемся. Позвольте выразить благодарность за все заботы ваши и вашей матушки.

– О, не будем считаться! – сказала она, смеясь.

Смех ее скрывал волнение, от которого ему стало больно.

– Мое фортепьяно, – продолжал Рафаэль, – очень приличный инструмент, – возьмите его себе. Я собираюсь путешествовать и, право же, не могу захватить его с собой.

– Напрасно вы это затеяли, – сказала мать. – Оставайтесь здесь. Мой муж уже теперь в пути, и мы все скоро разбогатеем. Я видела такой сон, поверьте мне.

Взгляд и голос доброй женщины были исполнены той сердечности, которая не уничтожает скорби, но уменьшает ее.

– Неужели вы уедете? – тихо проговорила Полина.

Рафаэль боялся заглянуть ей в глаза, догадываясь, что он там увидит.

На другой день он встретил Растиньяка.

– Верно, Феодора дала тебе отставку, вот ты и пришел? – рассмеялся он. – Бог знает, какие безумные поступки приписывают тебе твои соперники.

Рафаэль вспомнил все свои дерзости и нашел, что графиня держала себя превосходно.

– Чувства для Феодоры, – продолжал Растиньяк, – только одна из ее ролей. Она сделала бы тебя несчастным и превратила бы в своего главного лакея.

Но Растиньяк говорил глухому. Рафаэль не мог не думать о Феодоре.

Он увидел, что мать Полины высушила и погладила всю его одежду. И они с Растиньяком отправились в «Парижскую кофейню».

– Это – господин де Волантен, мой друг, – сказал Растиньяк, указывая какому-то высокому господину на Рафаэля. – Когда-то его тетка маркиза была в большой силе при дворе, он бы мог написать преинтереснейшие мемуары и продать вам их от имени своей тетки по сто экю за том.

– Идет, – сказал издатель, поправляя галстук.

– Эй, официант, где же мои устрицы?

– Условие одно: деньги за первый том вперед, – продолжал Растиньяк.

– Нет, нет, авансу не больше 50 экю – так я буду спокоен, что скоро получу рукопись.

Стараясь казаться равнодушным, Рафаэль сказал:

– Мы согласны. Когда вас можно повидать, чтобы с этим покончить?

– Приходите завтра сюда обедать в семь часов вечера, – ответил издатель.

Они встали. Та легкость и беспечность, с какой Растиньяк продал издателю почтенную тетушку маркизу де Ф, потрясла Рафаэля.

– Я предпочту учить индейцев алгебре, чем запятнать честь моего рода! – воскликнул Рафаэль, когда они вышли на улицу.

Растиньяк расхохотался.

– Ну и простак же ты! Бери сперва 50 экю и пиши мемуары. Когда ты закончишь, и издатель не даст тебе за тетку настоящей цены, тогда мы найдем другого.

– О, зачем я покинул свою добродетельную мансарду? – воскликнул Рафаэль. – Свет с изнанки так грязен, так подл!

– Ты младенец, – возразил Растиньяк. – Что касается мемуаров, то их оценит публика. Что касается этого литературного сводника, то он заплатил тебе вовсе немного. Эти деньги для тебя сейчас дороже, чем тысячи франков для него.

Они увидели графиню в блистательном экипаже. Кокетка кивнула им весьма приветливо и одарила Рафаэля улыбкой, которая показалась ему небесной и полной любви. На обратном пути они заехали к шляпнику и портному Растиньяка. Отныне Рафаэль смело мог состязаться в изяществе и элегантности с молодыми людьми, которые увивались вокруг Феодоры.

На другой день около полудня Полина тихо постучала в дверь и подала Рафаэлю письмо от Феодоры.

– Посыльный ждет ответа, – помолчав, сказала Полина.

Рафаэль быстро нацарапал слова благодарности и стал одеваться. Ледяная дрожь охватила его при мысли: «Вдруг надо будет расплатиться за карету, а у него нет и медной монетки. Деньги он должен получить только завтра вечером».

– Посмотрите, что я нашла в вашем ящике! – воскликнула Полина с сияющим лицом. – Я нашла у вас золотую монету – она затерялась между бумагами.

Милая девочка! Он пожелал ей найти свое счастье, как он нашел свое. Все случилось, как он предполагал – графиня отпустила свой экипаж. Она пожелала идти пешком в зоологический сад. Но тут, как нарочно, из тучи, недавно внушавшей ему опасения, упало несколько капель. Они сели в фиакр. Когда они доехали до бульвара, дождь перестал. Рафаэль хотел отпустить карету, но Феодора попросила ее не отпускать.

– Ну что здесь за скучища!

Рафаэль и графиня вернулись к ней домой. К великому счастью, содержимого его кошелька хватило, чтобы расплатиться с извозчиком.

Рафаэль чудесно провел время наедине с графиней у нее дома. Она была обворожительна. Они вдвоем уселись в креслах, обитых шелком, у потрескивающего камина. Он отдал бы по два года своей жизни за каждый час, который ей угодно было уделить ему.

Однако, на утро его героизм оставил ему немало горьких сожалений. Рафаэль боялся, что упустил заказ на мемуары, и он бросился к Растиньяку. У него он встретился с издателем, который прочел Рафаэлю короткий контракт и на его счастье отсчитал ему 50 экю. Они позавтракали втроем.

Рафаэль купил новую шляпу. И обладая этим богатством, он порвал с монашеской жизнью ученого, которую вел три года. Он стал завсегдатаем у Феодоры и старался перещеголять восхищавших ее наглецов, любимцев общества. Рафаэль мечтал стать необходимым для Феодоры, для ее тщеславия, будучи вечно около нее. Он превратился в ее раба, в ее игрушку, и всегда был готов к ее услугам. Однако вскоре он снова оказался без гроша.

Феодора играла им, радуясь, что она может унизить его. А в сущности, Феодора сама являлась зрелищем в зрелище. Она вечно испытывала беспокойство, и ее лорнет все время странствовал по ложам. Она была жертвой моды: ее ложа, шляпа, карета, собственная ее особа были для нее всем. Она хотела блистать и быть самой прекрасной – в этом был смысл ее жизни. Тщеславная, неискренняя, она, пожалуй, подчинилась бы человеку холодному и сухому, но бесконечно богатому.

– Я всегда буду богатой, – сказала Феодора. – Ведь с золотом всегда найдешь для себя все необходимое для благополучия.

Рафаэль ушел как громом пораженный логикой этой роскоши. Он не любил Полину из-за ее бедности. Но, разве богатая Феодора имела право отвергнуть Рафаэля? Денежные затруднения вечно отравляли ему жизнь. Рафаэль решил заложить золотой ободок от портрета своей матери.

– Вы расстроены? – с нежностью спросила его Полина.

– Дитя мое, вы можете оказать мне большую услугу, – отвечал Рафаэль.

На ее лице появилось выражение такого счастья, что он вздрогнул. «Уж не любит ли она меня?» – мелькнуло у него в голове.

Он рассказал ей о своем безденежье и просил помочь ему.

– Как! – сказала она, – вы сами не хотите идти в ссудную кассу, а посылаете меня?

Рафаэль покраснел, смущенный логикой ребенка.

– Я бы, конечно, сходила туда, но в этом нет нужды, – проговорила Полина, – сегодня утром я нашла у вас две монеты по 5 франков. Вы их не заметили, я положила их вам на стол.

Рафаэль догадался, что это деньги ее матушки. Она была готова на любую жертву ради него.

На другой день Полина зашла к нему в комнату, когда он уже собирался уходить.

– Мама велела передать вам эти 10 франков, – сказала, краснея, милая девушка, – берите-берите.

– Полина, – сказал Рафаэль, – вы ангел.

Полина вспыхнула и убежала.

На лестнице раздались звонкие трели ее соловьиного голоса.

Феодора пожелала иметь букет, и все его деньги были потрачены. Тогда ему пришла в голову безумная мысль. Он решил без ее ведома провести ночь в ее спальне. Когда поклонники начали покидать ее роскошную гостиную, около полуночи, Рафаэль спрятался в проеме окна, крепко закрыв оконную задвижку, боясь, что его выдаст кашель или чихание.

Из залы еще смутно доносились говор, смех и возгласы гостей. Несколько мужчин пришли взять шляпы с комода, стоявшего около постели Феодоры, но никто его не заметил.

Наконец, ушел последний поклонник.

– Ах! – воскликнула Феодора, зевая, – какие они все скучные!

Графиня вошла к себе в будуар, вполголоса напевая итальянскую песенку. У нее был хороший слух, сильный и чистый голос. Но она никогда не пела в обществе. Она посмотрела на себя в зеркало и сказала недовольным тоном:

– Сегодня я была нехороша, цвет лица у меня был блеклый, недостаточно свежий. Пожалуй, нужно раньше ложиться.

Она вызвала горничную. Жюстина опустилась на колени, расшнуровала своей госпоже высокие башмачки.

– Жизнь так пуста, – продолжала графиня. – Подай мне туфельки на лебяжьем пуху.

– Вам надо выйти замуж, сударыня! – сказала Жюстина.

– Выйти замуж? – воскликнула Феодора. – Нет-нет, брак это не для меня.

Тем временем Жюстина расстегнула ее платье. – Рафаэль был ослеплен ее красотой. – Бело-розовое тело сверкало при свечах. В ней не было недостатков, из-за которых она могла бы страшиться нескромных взоров любовника. Жюстина сходила за грелкой и уложила ее в постель.

Феодора протянула руку, взяла склянку, накапала в молоко какой-то темной жидкости и выпила. Понемногу она перестала шевелиться. Рафаэль слышал ее ровное и сильное дыхание и вышел из своей засады. С каким неописуемым чувством Рафаэль смотрел на графиню! Она была обворожительна. Он мог тихонько подкрасться, лечь рядом, прижать ее к себе, но понимал, что этим он все погубит. Он увидел потайную дверь, которая вела на узкую лестницу, и в три прыжка очутился на улице.

Спустя несколько дней, он сидел вдвоем с Феодорой в ее готическом будуаре.

– Вы прекрасно поете, – сказал Рафаэль.

– Но вы никогда меня не слыхали! – воскликнула она с изумлением.

– Если понадобится, я докажу вам обратное.

Рафаэль рискнул поцеловать ее руку.

– Выслушайте меня, – сказал Рафаэль, наконец. – Я люблю вас, вы это знаете. Вы давно должны были об этом догадаться.

Рафаэль рассказал ей о своих жертвах, описал ей свою жизнь. Его страсть изливалась в пламенных словах.

– Не бойтесь меня, – сказал Рафаэль, заметив, что в ее глазах появился страх. – Я провел у вашей постели всю ночь и не....

– Как? – воскликнула она, покраснев. – Ну, если я способна вас утешить, – сказала она весело, – знайте, я не буду принадлежать никому. Я нахожу счастье в своем одиночестве.

Вдруг она нахмурила свои атласные брови.

– Должна сказать, что я не люблю вас, так что эта сцена мне неприятна и только. Уже полночь, позвольте мне лечь спать.

Казалось, она уже забыла все его слова и вздохи.

– А вы бы вышли замуж за пэра Франции? – спросил Рафаэль холодно.

– Пожалуй, если бы он был герцогом.

Рафаэль взял шляпу и поклонился.

– Больше я не увижу вас.

– Надеюсь! – сказал она, высокомерно кивнув головой.

Он выразил во взгляде всю свою ненависть.

Рафаэль чувствовал – он должен забыть Феодору, образумиться, вернуться к своему трудовому уединению или умереть. И вот он поставил перед собой тяжелую задачу. Он решил закончить свои произведения.

– Но муза покинула меня. – Он не мог отогнать от себя блестящий насмешливый призрак Феодоры.

Однажды вечером к нему вошла Полина.

– Вы губите себя, – умоляющим голосом сказал она. – Вам нужно гулять, встречаться с друзьями.

– Ах, Полина! Феодора убивает меня, я хочу умереть. Жизнь так невыносима.

– Разве только одна женщина есть на свете? – улыбаясь, спросила Полина. – Зачем вы вечно мучаете себя, ведь жизнь так коротка.

Рафаэль отправился к Растиньяку. Тот нашел, что Рафаэль изменился, осунулся, похудел.

– Эта женщина убивает меня, – сказал Рафаэль. – Я схожу с ума. Я решил покончить с собой. Ничего другого мне не остается.

– Опомнись, друг мой! – воскликнул Растиньяк. – Будем вести безумную жизнь, может быть, и найдем счастье.

Печальный, угнетенный, Рафаэль вернулся в свою мансарду. Перед ним, как воплощенная совесть, стояла Полина.

– Больше уроков уже не будет? – спросила она, указывая на фортепьяно. – Ведь вы уезжаете.

Рафаэль промолчал.

– Вы мне напишите?

– Прощайте, Полина, – с трудом проговорил Рафаэль.

Он привлек ее к себе и запечатлел братский поцелуй на ее милом бледном лбу. Она убежала.

Глава 2

Жажда золота и первые искушения

Рафаэль зашел к Растиньяку, но его не было дома. Он, было, задремал от усталости и тоски, как вдруг Растиньяк ворвался в комнату и крикнул:

– Победа! Теперь можно умирать со вкусом!

Он показал Рафаэлю шляпу, полную золота, поставил ее на стол. И они затанцевали вокруг нее.

– Я играл и вот выиграл, смотри. Двадцать семь тысяч франков! – повторял Растиньяк. – Кому-то хватило бы таких денег на всю жизнь, а нам едва ли хватит на смерть. О, да! Мы испустим дух в золотом царстве!

На следующий день Рафаэль купил мебель у Лесажа. Снял на улице Тебу роскошную квартиру, завел лошадей. Рафаэль кинулся в вихрь наслаждений. Он играл, то выигрывая, то теряя огромные суммы в игорных домах. У него появилось множество друзей. Рафаэль стал прожигателем жизни. В свете его принимали восторженно. Он прослыл блестящим остряком.

Однако деньги постепенно иссякали. Судебные приставы вставали перед Рафаэлем, как палачи. Их писцы царапали его имя на своих бумажонках. Ведь он был должником. Рафаэль чувствовал, что он уже не принадлежит себе.

«Зачем мы так бездумно растратили все эти деньги?» – думал Рафаэль.

Ему мерещился господин в коричневом фраке. В руках у него был его вексель, его долг. Призрак, от которого гаснет всякая радость.

Он имел право сказать: «Господин де Волантен мне должен и не платит – он в моих руках».

Какой позор, какое унижение! Рафаэль продал все, даже остров, где была могила его матери. Он страдал, ведь Феодора заразила его проказой тщеславия. Демон оставил на лбу у него отпечаток своей петушиной шпоры. К вечеру он старался напиться так, чтобы не думать о смерти. Но каждое утро смерть с насмешкой отбрасывала его к жизни. Самоубийство стояло перед ним как единственный выход. В этот ужасный миг в его комнату вошел Растиньяк.

– Эй ты! – воскликнул он, и вытащил талисман, который давно был спрятан в кармане Рафаэля. Борьба за долгий этот день, безнадежность его положения заставили Рафаэля потерять разум. Он как будто обезумел.

– К черту смерть! – воскликнул он, хватая шагреневую кожу и размахивая ею. – Я хочу жить, я богат, ничто не устоит передо мной. Я хочу 200 тысяч дохода, и они у меня будут. Кланяйтесь мне, свиньи, развалившиеся на коврах, точно на навозе. Я всех вас могу купить!

– Успокойся, друг мой, успокойся! – с тревогой воскликнул Растиньяк.

– Я миллионер. Теперь я отомщу за себя всему миру!

В открытую дверь вслед за Растиньяком вошли Акелина и ее подруги.

– Нет, я больше не хочу Феодору – это моя болезнь! Я хочу забыть Феодору.

– Если ты будешь так кричать, я отправлю тебя в дом для душевнобольных, – проговорил Растиньяк.

– Ах, друг мой, эта кожа съеживается, как только у меня появляется хоть какое-нибудь желание. О если бы желание растягивало, удлиняло эту кожу!

– Сам посуди, можно ли мне принимать всерьез твою пьяную болтовню? – сказал Растиньяк.

Рафаэль с обезьяньим проворством отыскал чернильницу и салфетку, при этом он все время повторял: «снимем мерку, снимем мерку».

– Ну что ж, – сказал Ростиньяк, – снимем мерку, а то ты окончательно сойдешь с ума.

Два друга расстелили салфетку и положили на нее шагреневую кожу. У Растиньяка рука была тверже, и он обвел чернилами контуры талисмана. А Рафаэль в это время говорил, не переставая: «Я хочу 200 тысяч франков годового дохода, вот что я хочу! И когда они у меня будут, ты увидишь, что шагрень уменьшится».

– Ну, ну, конечно, уменьшится, – засмеялся Растиньяк, а теперь спи. Хочешь я устрою тебя на этом диванчике, вот так удобно тебе? Закрывай глаза и проспи свое золото, миллионер.

Скоро Растиньяк и Рафаэль присоединили свой храп к музыке, которая раздавалась в гостиной. Тихий концерт. Там, развалившись на бархатных диванах, среди разбросанных бутылок спали Акелина, Ефразия и их подруги. Некоторые уснули, не выпуская из руки золоченого бокала, на дне которого еще оставались капли шампанского.

На другой день, около двенадцати, прекрасная Акелина встала, зевая, не выспавшись. На ее щеке мраморными жилками отпечатался узор бархатной подушки на которой лежала ее головка. Ефразия вскочила с хриплым криком. Ее личико, такое беленькое накануне, теперь было желтое и бледное. Гости с тяжкими стонами начинали шевелиться. Лакеи открыли в гостиной жалюзи и окна.

Женщины разрушили изящные сооружения своих причесок, измяли туалеты. И теперь, при дневном свете, они представляли собой ужасающее зрелище. Волосы висели космами, глаза потускнели, губы сухие, бледные со следами пьянства. Мужчины, видя, как увяли и помертвели их ночные возлюбленные, торопились уйти, хотя сами эти надменные мужчины были еще ужаснее.

То была грязь на фоне роскоши, чудовищная смесь великолепия и человеческого убожества.

Ни веселья, ни желаний, только отвращение и тошнотворные запахи. В это время появился Эмиль, друг Растиньяка, свежий и розовый.

– Вы безобразнее судебных приставов! – со смехом воскликнул он. – Мой совет – завтракать.

Женщины расслабленной походкой двинулись в туалетную комнату, чтобы привести себя в порядок. Потом одна за одной переходили в столовую. Был подан роскошный завтрак. Здесь все носило неизгладимый отпечаток вчерашней оргии. Сохранился лишь отблеск жизни и мысли, как в последних судорогах умирающего.

Неожиданно в дверях показался пожилой нотариус, всем известный господин Кардо. Со спокойной улыбкой он оглядел всех сидящих за столом.

– Не мешайте! Зачем вы пришли? Вы только все портите, – послышались голоса.

– Одну минутку, – сказал, оглушенный хором плоских шуток, Кардо. – Я пришел по важному делу. Я принес одному из вас чек на 6 миллионов.

Мгновенно глубокое молчание воцарилось за шумным столом.

– Милостивый государь, – сказал он, обращаясь к Рафаэлю, – простите, что я отвлек вас от завтрака. Скажите, ваша матушка – урожденная маркиза де О'Флаерти?

– Да, – машинально отвечал Рафаэль. – Варвара-Мария.

– У вас имеются акты о вашем рождении? – продолжал Кардо.

– Конечно.

– Ну так вот, милостивый государь, вы – единственный и полноправный наследник всего богатства маркиза де О'Флаерти, скончавшегося в этом году в Калькутте.

Рафаэль вскочил и сделал такое резкое движение, как будто его ранили. Все присутствующие заговорили, перебивая друг друга. Первым чувством гостей была глухая зависть и все обратили к Рафаэлю горящие взоры. Рафаэль дрожал с ног до головы.

Сразу отрезвев от внезапной услужливости судьбы, Рафаэль быстро разостлал на столе салфетку, на которой он недавно отметил размеры шагреневой кожи. Не слушая голосов, звучащих со всех сторон, он положил на салфетку талисман и вздрогнул, заметив небольшое расстояние между краем кожи и чертежом на салфетке. Ужасная бледность обозначила каждый мускул на помертвевшем лице наследника. Лицо стало свинцово-каменным, взгляд застыл неподвижно.

Он увидел перед собой смерть. Рафаэль трижды взглянул на талисман, свободно лежащий на белой салфетке. Теперь мир принадлежал ему, он мог все – и не хотел уже ничего.

Он начинал верить в шагреневую кожу, и не сводил с нее глаз.

– Ах, Рафаэль, наконец-то мы повеселимся. Что вы мне подарите? – спрашивала Акелина.

– Рафаэль будет теперь пэром Франции. Будет у тебя ложа в итальянском театре? – спросила Ефразия.

Приветствия раздавались в ушах Волантена, но он не мог разобрать ни словечка.

– Что вам подать, чего вы хотите? – спрашивали его, сгрудившиеся вокруг него, лакеи.

– Я ничего не хочу! – громовым голосом крикнул Рафаэль.

– Браво! – воскликнул один из присутствующих. – Вы знаете толк в богатстве! Теперь маркиз не будет подчиняться законам, пусть законы подчиняются ему – для миллионеров нет ни эшафота, ни палачей.

– Да, – глухо отозвался Рафаэль. – Они сами свои палачи.

– Господин де Волантен? – воскликнул высокий господин. – Вы обладаете тайной обогащения?

– Ах, миленький Рафаэль, я хочу жемчужный убор, – вскричала Ефразия.

– А мне отличных быстрых лошадей, – закричала Акелина.

– Мне сто тысяч ливров дохода!

– Кашемировую шаль!

– Заплатите мои долги!

– Милый мой друг, – с важным видом сказал Растиньяк, – я удовольствуюсь двумя тысячами ливров дохода.

– Дорогой мой, – с тоской сказал Рафаэль, – ведь ты же знаешь, какой ценой это дается.

– Вот ты богат, – добавил Растиньяк уже серьезно, – но ты уже поглупел, не понимаешь шуток. Не хватает еще, чтобы ты поверил в свою шагреневую кожу.

Рафаэль, боясь насмешек, хранил молчание. Он выпил сверх меры, чтобы хоть на мгновение забыть о губительном своем могуществе.

Глава 3

Агония

Под проливным дождем по улице Варен шел семидесятилетний старик. Он быстро нашел великолепный дом маркиза Рафаэля де Волантена.

– Господин Рафаэль дома? – спросил старик у швейцара.

– Маркиз никого не принимает, – покачал головой швейцар.

В это время еще один старик спустился по лестнице, смерив взглядом оторопевшего просителя.

– Вот господин Ионофан, – сказал швейцар, – поговорите с ним.

В доме стояла пугающая тишина. Первый заботой Рафаэля после того, как он получил наследство, было отыскать своего старого, преданного слугу, ибо на него он мог положиться. Ионофан заплакал от счастья, увидев Рафаэля.

Маркиз возложил на него все обязанности управителя. Старый Ионофан должен был стать посредником между Рафаэлем и всем остальным миром.

Старик, который еще стоял под дождем, стесняясь подняться на крыльцо, робко проговорил:

– Мне нужно кое-что сказать господину Рафаэлю. Я его учитель. Я учил его математике и риторике. Я образовал его ум и развил его таланты.

– Так вы – господин Поррике? – воскликнул Ионофан.

– Он самый. Но послушайте, уж не болен ли маркиз?

– Ах, дорогой господин Поррике, – чуть ли не со слезами отвечал Ионофан, – один Бог ведает, что случилось с маркизом. В Париже и двух таких домов не найдется, таких же роскошных, как наш. Я думал, что молодой маркиз будет принимать у себя весь город и двор. Но, не тут-то было, – он никого не желает видеть.

– Странную он ведет жизнь, понимаете ли, – продолжал Ионофан. – Порядок он соблюдает строго. Встает каждый день в одно и то же время, кроме меня, никто не смеет войти в его комнату. Я открываю дверь ровно в семь часов летом и зимой. Молча я помогаю ему одеться, подаю ему халат, который всегда шьется из одной и той же материи и одного и того же покроя. Ведь я так его люблю и хотел бы доставить ему какую-нибудь радость, но это невозможно – он всегда мрачен. Он читает газеты, но их надо класть всегда на одно и то же место, на тот же самый стол. Ровно в десять утра я должен подать ему завтрак. А обед ровно в пять. Меню составлено на год вперед. Маркизу нечего желать, так он богат, но он ничего и не хочет. Его платье и белье всегда должно быть одно и то же и лежать на одном и том же кресле. Я должен следить, чтобы материал был всегда одинаковым, если что-то износится, я должен заменить его и ни слова об этом не говорить. Если ему придет в голову прокатиться – лошади всегда стоят у дверей. Вечером маркиз едет в оперу или в итальянский театр. Ровно в одиннадцать он возвращается и ложится. Воздух в комнатах должен быть всегда одинаково прохладный, а свежие цветы стоять повсюду круглый год. Он требует полной тишины в саду и в доме. Так вот, никаких желаний у моего господина не бывает – он ничего не хочет. И все это я должен исполнять математически точно, все его распоряжения, написанные на год вперед.

– Может быть, он пишет поэму? – вскричал старый учитель.

– Что-то не похоже, – сказал Ионофан. – Пожалуй, я все-таки поднимусь к нему и спрошу, можно ли вас впустить? Он ответит «да» или «нет». Я никогда не говорю «не угодно ли вам», «не хотите ли вы», «не желаете ли вы» – эти слова вычеркнуты из разговора. Как-то раз такое слово вырвалось у меня – он разгневался: – «Ты, говорит, уморить меня хочешь».

Ионофан поднялся наверх, но вскоре вернулся и повел старого учителя через великолепные покои. Поррике издали заметил своего ученика. Он сидел у камина, закутанный в халат, в глубоком мягком кресле. Чувствовалось, как ослабело его тело.

В его глазах можно было прочесть только печаль и равнодушие. Такой взгляд мог быть у человека, не имеющего никаких желаний. Когда старик Поррике увидел этот живой труп, он вздрогнул. По правде говоря, он с трудом узнал его.

– Здравствуйте, дорогой Поррике, – сказал Рафаэль тихим голосом, – как поживаете?

– Я-то недурно, – отвечал старик, – а вы?

– По-моему, и я в добром здравии, – неохотно проговорил Рафаэль.

Поррике стал вспоминать, каким был Рафаэль в юности.

Рафаэль молчал, почти раскаиваясь, что принял его. И уже готов был пожелать, чтобы старик поскорее ушел. Он украдкой поглядывал на висевшую перед его глазами шагреневую кожу, прикрепленную к куску белой ткани. Со времени того рокового часа, когда он обвел шагреневую кожу черной линией, Рафаэль, заглушал в себе малейшие прихоти и желания, боясь, что легкое движение пробежит по этому грозному талисману. Рафаэль терпеливо слушал разглагольствования старого учителя, постепенно попадая под власть неодолимой дремоты.

Очнувшись, он тихо проговорил:

– От души желаю, чтобы вы жили благополучно.

И в тот же миг Рафаэль вскочил, держась за ручки кресла. Он увидел, что тоненькая беленькая полоска между краем черной кожи и красной линией увеличилась и испустил крик, столь ужасный, что бедняга Поррике перепугался.

– Вон, старая скотина! – крикнул Рафаэль. – Лучше бы вы попросили у меня пенсию в тысячу экю, чем изъявить смертоносное пожелание «жить благополучно». Ионофан, Ионофан! – во весь голос крикнул он.

Ионофан вбежал в комнату.

– Что ты наделал, старый дурак? Зачем предложил принять его? Ты вырвал у меня сейчас десять лет жизни. Я бы мог обладать красавицей Феодорой – это стоило бы мне столько же! А мне пришлось оказывать услуги этой старой рухляди.

Рафаэль побледнел от гнева, пена выступила на его дрожащих губах.

– Сделанного не исправишь, мой старый друг, – проговорил он мягко. – Вы получите то, что попросили, а теперь уходите.

Поррике, стараясь ступать неслышно, вышел из комнаты.

– Послушай, Ионофан, – обратился Рафаэль к старому слуге, ты должен быть преградой между миром и мной, а ты никак не можешь этого понять до конца.

– Слушаюсь, господин маркиз, – сказал Ионофан, вытирая капли пота, выступившие на его морщинистом лбу.

– Молчи, не спрашивай ни о чем, – резко сказал Рафаэль. – Вечером я поеду в итальянский театр.

Всех поражала его роскошная карета, на дверцах которой блистал герб старинного знатного рода. На запятках экипажа стояли два ливрейных лакея. А внутри можно было разглядеть бледное лицо с темными кругами вокруг глаз. Это было лицо Рафаэля, печальное и задумчивое.

В ожидании второго акта «Семирамиды» он гулял по фойе, забыв о своей ложе, в которую он даже не заглянул. Чувство собственности больше не существовало для него. Он думал только о своем несчастье.

Вдруг он вздрогнул и замер на месте. Навстречу ему шел странный человек. Узкое и плоское его лицо, на котором морщины были замазаны густым слоем румян и белил, выражало одновременно хитрость и любопытство.

Рафаэль силился припомнить, где он видел этого сухенького старичка в отличном галстуке, в высоких сапогах с позвякивающими шпорами. Волантен смотрел на него, как зачарованный, словно перед ним появился призрак. И вдруг он узнал торговца редкостями, человека, которому он был обязан своим несчастьем.

В ту же минуту на холодных губах этого фантастического существа заиграла немая усмешка. И тут же Рафаэль увидел сходство этого человека с традиционными изображениями, которыми живописцы наделяют гетевского Мефистофеля.

Рафаэль в эту минуту верил в могущество демона. С ужасом глядя на старика, в этот миг он поверил в Бога, в Деву Марию и воззвал к небесам. Но когда его взор снова сосредоточился на фойе итальянской оперы, то вместо Девы Марии он увидел очаровательную девушку, прелестную Ефразию.

Чудовищный старик улыбнулся Ефразии иссохшими устами, та в ответ сказала ему что-то ласковое. Он предложил ей свою высохшую руку, и они пошли вдоль фойе, с радостью ловя взгляды и комплименты толпы.

– Ах, теперь я счастлив, как юноша! – надтреснутым голосом проговорил старик. – Я неверно понимал бытие. Вся жизнь – в едином часе любви.

В это время раздался звонок, и все зрители направились к своим местам. Старик и Рафаэль расстались. Войдя к себе в ложу, маркиз как раз напротив себя увидел Феодору. Очевидно, она только что приехала, и все взгляды устремились на нее.

Ее сопровождал молодой пэр Франции. Внимательно поглядев на спутника Феодоры, Рафаэль понял, как тиранически поработила она его приемника. Молодой человек должен был испытывать те же муки, от которых избавился Волантен.

Несказанная радость озарила лицо Феодоры. Быстро осмотрев туалеты, она пришла к заключению, что своим убором и красотой затмила самых хорошеньких, самых элегантных женщин Парижа. Она смеялась, чтобы показать свои белые зубы, красуясь поворачивала головку, убранную цветами.

Внезапно она встретилась глазами с Рафаэлем и побледнела. Отвергнутый любовник сразил ее пристальным, нестерпимо презрительным взором. Волантен один в целом свете смог освободиться от ее чар. Феодора увидела в Рафаэле конец своему обаянию и кокетству. Укол этой ужасной насмешки нанес графине неизлечимую рану.

В упоительных словах «я всех красивее», в этой неизменной фразе, убивавшей все горести уязвленного тщеславия, уже не было правды.

Перед началом второго акта какая-то дама села в соседней с Рафаэлем ложе, которая до тех пор оставалась пустой. По всему партеру пронесся шепот восхищения. Все взгляды обратились на незнакомку. Поднялся такой шум, что, когда открылся занавес, музыканты оркестра повернулись и тоже присоединились к восторгам толпы, так, что гул еще усилился.

Во всех ложах заговорили. Дамы, вооружившись лорнетами, смотрели на незнакомку. Но постепенно шум восторга утих, послышалось пение, порядок восстановился. Впрочем, некоторые мужчины так и не могли очнуться от восторга и не отрываясь смотрели на соседку Рафаэля.

Рафаэль сидел неподвижно. Он дал себе слово не смотреть ни на одну женщину, чтобы избежать искушения. Он твердо решил не оглядываться на соседку. Он повернулся спиной к ее ложе и, развалившись, заслонил красавице половину сцены. Легкие перья марабу в прическе незнакомки или ее волосы иногда касались головы Рафаэля, но он упорно боролся и, наконец, почувствовал нежное прикосновение кружева.

Он старался сдержать себя. Но вот вкрадчивый запах алоэ опьянил Рафаэля, и до него донеслась дивная теплота ее нежной обнаженной спины. Воображение, подстрекаемое запретом, все-таки заставило его обернуться. Незнакомка тоже повернула голову, и взгляды их встретились.

– Полина!

– Господин Рафаэль!

Оба с минуту молча смотрели друг на друга. Полина была в простом изящном платье. Сквозь газ можно было различить лилейную белизну и девственную прелесть ее молодого тела.

– О, приезжайте завтра, – сказала она, – приезжайте в гостиницу «Сен-контен». Я там буду в полдень, не запаздывайте.

Она сейчас же встала и ушла. Рафаэль хотел было за ней последовать, но побоялся скомпрометировать ее и остался. Он взглянул на Феодору и нашел ее уродливой. Он не в силах был слушать музыку. Он задыхался в этом зале. И, наконец, с переполненным сердцем уехал домой.

– Ионофан, – сказал он старому слуге, – дай мне капельку опия на кусочке сахара и завтра разбуди меня без двадцати двенадцать.

– Хочу, чтобы Полина любила меня! – закричал он утром, с невыразимой тоской глядя на талисман.

Кожа не двинулась, не сократилась. Она, конечно, не могла осуществить уже осуществленное без ее участия желание. Полина уже давно любила его.

– А! – вскричал Рафаэль, чувствуя, что он точно сбросил с себя свинцовую тяжесть, которую он носил с того дня, когда шагреневая кожа была ему подарена.

– Ты больше не повинуешься мне – договор нарушен. Я свободен и буду жить.

Он с трудом верил своему счастью. Рафаэль оделся так же просто, как одевался в былые дни. Он очутился у истертого порога того ветхого дома, где он столько раз предавался отчаянию. Из дверей вышла старуха и спросила его:

– Не вы ли, господин Рафаэль?

– Да, матушка, – отвечал он.

– Вы помните вашу прежнюю квартиру? – спросила она. – Вас там ожидают.

– Гостиницу все еще содержит госпожа Годэн?

– О, нет, сударь. Госпожа Годэн теперь баронесса, она живет в прекрасном доме над Сеной. Ее муж возвратился и привез с собой огромное состояние, и она подарила мне все имущество, которое прежде у нее было. Вот такая она добрая...

Рафаэль быстро поднялся к себе в мансарду и услышал звук фортепиано.

Полина ждала его. Даже по изяществу ее платья можно было видеть, как она богата.

– Вот и вы, наконец! – радостно воскликнула она. – Зачем вы покинули нас, что с вами стряслось?

– Ах, Полина, это слишком долго рассказывать.

– Увы, – она была растрогана. – Мне кажется, вчера я поняла все. Мне показалось, вы как будто разбогатели.

На глаза Волантена навернулись непрошеные слезы. Он воскликнул:

– Полина! Я...

Он не договорил, в глазах его светилась любовь. Взгляд был полон нежности.

– О, ты любишь меня! – прошептала Полина.

Рафаэль только наклонил голову. Полина взяла его за руку и заговорила, то смеясь, то плача.

– Богаты, богаты! Твоя Полина богата... а мне, мне нужно быть нынче бедной. Сколько раз я говорила себе: «За одно только слово: он любит меня, я отдала бы все сокровища мира». О, мой Рафаэль! У меня миллионы. Ты любишь роскошь, но ты должен любить и мою душу. Она полна любви к тебе.

Они прижались друг к другу и поцеловались с тем святым и сладким жаром, свободным от всяких дурных помыслов, каким бывает первый поцелуй – тот, в котором две души приобретают власть одна над другою.

– Ах, – голос Полины был полон счастья, – я не могу жить без тебя.

– Так значит, ты любила меня?

– О, Боже! Любила ли я? Сколько раз я убирала твою комнату, сокрушаясь о том, как мы с тобой бедны. Теперь все иначе. Мой Рафаэль, твоя прекрасная голова теперь принадлежит мне. Моим стало твое сердце!

– Зачем ты богата? – грусть мелькнула в его глазах. – Зачем в тебе нет тщеславия, я ничего не могу сделать для тебя! Ты – небесное создание: когда ты станешь маркизой де Волантен, ни титул мой, ни богатства не будут тебя стоить. У меня тоже миллионы, но зачем они теперь? Моя жизнь – вот, что я могу предложить тебе, возьми ее.

– О, твоя любовь, Рафаэль! Твоя любовь для меня дороже целого мира!

– Иди же ко мне! – вскричал Волантен, протягивая к ней руки.

Она вскочила к нему на колени и обвила его шею руками.

– Обними меня за все огорчения, которые ты мне доставил! – сказала она. – О, мой Рафаэль, неужели я буду твоей женой?

С минуту они смотрели друг на друга, обезумев от радости и любви.

– Ты женат? – спросила Полина. – Я никому тебя не уступлю.

– Я свободен, моя дорогая!

– Свободен! – повторила она. – Свободен – и мой!

Она опустилась на колени, сложила руки, с молитвенным жаром глядя на Рафаэля.

– У меня сердце сжимается, – глаза Рафаэля светились. – Я хотел бы плакать – и не могу. Не отнимай у меня своей руки. Я хотел бы всю жизнь смотреть на тебя вот так.

– Повтори мне эти слова, любовь моя! О, чудная душа, чудный гений, сердце, которое я так хорошо знаю! – воскликнула она.

– Навсегда, нежное мое создание! – с волнением проговорил Рафаэль. – Ты будешь моей женой, моим спасением. О, как хорошо было бы остаться здесь навсегда! – добавил он, благоговейно прижимая ее к своему сердцу.

– Но я хочу заехать к тебе, посмотреть на твою новую спальню, твой кабинет, посидеть за столом, за которым ты работаешь.

Через несколько минут влюбленные подъезжали к особняку Волантена. Полина внимательно рассмотрела роскошные комнаты, переходя из одной в другую.

– Скажи, Рафаэль, ты ни с кем не советовался, когда меблировал свой дом?

– Ни с кем.

– Правда? А не женщина ли здесь...

– Полина! – проговорил он с упреком.

– О, я страшно ревнива.

Вне себя от счастья, Рафаэль обнял Полину. Он проводил возлюбленную к ее великолепному огромному дому и с радостным чувством, какое только может быть здесь, на земле, он вернулся домой.

Когда он сел в кресло подле огня, думая о внезапном и полном осуществлении своих надежд и мечтаний, мозг его вдруг пронзила холодная мысль. Он взглянул на шагреневую кожу – она слегка сузилась.

Он крепко выругался и откинулся на спинку кресла.

– Боже мой, – прошептал он. – Как? Все мои желания, все? Бедная Полина...

Он взял циркуль и измерил, сколько жизней стоило ему это счастливейшее утро.

– Мне осталось только два месяца, – сказал он.

Его бросило в холодный пот, но вдруг в неописуемом порыве ярости он схватил шагреневую кожу и крикнул:

– Какой же я дурак! – с этими словами он выбежал из дому, и бросившись через сад к колодцу, швырнул в него таинственный талисман.

– Будь что будет, – сказал он. – К черту весь этот мрак!

Итак, Рафаэль предался счастью, любви и зажил душа в душу с Полиной. Их свадьба была тихой, они избегали общества, опасаясь, чтобы хоть что-то помешало их необыкновенному счастью.

В конце февраля, когда во всем чувствовалось приближение весны, молодые супруги завтракали вместе в небольшой оранжерее, полной цветов. Их радостные лица виднелись над нарциссами, ландышами и бенгальскими розами. В эту минуту возле оранжереи послышались тяжелые шаги садовника.

– Прошу прощения, господин маркиз, что помешал вам, – сказал он, – но я принес вам диковинку, которую еще сроду не видел. Вместе с ведром воды я вытащил из колодца редкостное морское растение, вот оно. Ничуть не намокло и не отсырело. Сухое, точно из дерева и совсем нескользкое. Вот я и подумал, нужно вам это отнести – вам будет любопытно.

И садовник показал Рафаэлю безжалостную неумолимую шагреневую кожу, размеры которой не превышали теперь шести квадратных дюймов.

– Спасибо, Ваньер, – сказал Рафаэль. – Вещь очень любопытная.

– Что с тобой, мой ангел? Ты побледнел! – испугалась Полина.

– Ступайте, Ваньер.

– Твой голос меня пугает, – встревожилась Полина. – Он как-то странно вдруг изменился. – Что с тобой, ты не здоров?

– Не будем говорить об этом, Полина! – сказал Рафаэль. – Пойдем отсюда, здесь от какого-то цветка идет слишком сильный запах. Может быть, от вербены?

Полина схватила растение, вырвала его с корнем и выбросила в сад.

– Когда ты побледнел, – дрожа проговорила Полина, – я поняла, что не пережила бы тебя, твоя жизнь – это моя жизнь. Что с тобой, Рафаэль? Говори, я все равно узнаю твою тайну. Дай мне это! – сказала она и взяла шагреневую кожу.

– Ты мой палач! – ужаснулся Рафаэль, глядя на талисман.

– Что ты говоришь? – пролепетала Полина и выронила страшный символ судьбы.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– Люблю ли? И ты еще спрашиваешь?

– В таком случае, оставь меня, уйди.

Бедняжка ушла.

– Как? – оставшись один, вскричал Рафаэль. – В наш просвещенный век, в эпоху, когда всему находят объяснение, неужели я не найду, чем обуздать этот страшный талисман? Надо поговорить с учеными.

Рафаэлю было несложно узнать адрес знаменитого господина Лавриля. И уже очень скоро он вошел в его старинный дом, часть которого была переделана в мастерскую. Ученый рассказал Рафаэлю, откуда происходит слово «шагрень», что это нечто особое между тигрином и шагренью. Однако рыбья кожа, прочнее кожи наземного животного, а это, как вы вероятно знаете, один из любопытнейших продуктов зоологии.

– Что же именно? – воскликнул Рафаэль.

– Это кожа осла! – с важностью проговорил ученый.

– Я это знаю, – печально проговорил молодой человек. – Заранее прошу прощения за свой вопрос, – помолчав, несколько смущенно сказал Рафаэль, – Вполне ли вы уверены в том, что эта кожа подчинена общим законам зоологии, что она может расширяться?

– О, разумеется... А, черт, – проворчал господин Левриль, пытаясь растянуть талисман. – Впрочем, милостивый государь, сходите к Планшету – знаменитому профессору механики. Он, наверняка, найдет способ воздействовать на эту кожу. Размягчить ее, растянуть.

– Ах, я вам обязан жизнью! – уходя, сказал Рафаэль.

Левриль проводил его до дверей, и Рафаэль, сев в свой экипаж, заторопился к Планшету.

Рафаэль был доволен:

– Буду держать своего осла в узде, – пробормотал он.

Планшет был высок, худощав – настоящий поэт, погруженный в непрестанное созерцание, заглядывающий в бездонную пропасть, имя которой «движение».

– Я бы хотел добиться такого давления, которое могло бы растянуть эту кожу до бесконечности, – в нетерпении проговорил Рафаэль, – сколько бы это ни стоило.

– Вещество явление конечное, однако сплющивание может расширить поверхность этой кожи за счет толщины, кожу можно расплющивать до тех пор, пока хватит его вещества.

– Добейтесь такого результата, и вы получите миллионы! – воскликнул Рафаэль!

– Брать за это большие деньги просто нечестно, – сказал профессор. – Лучше взгляните на эту машину! Она способна сплющить человека так, что он будет похож на лист папиросной бумаги.

Профессор подвел Рафаэля к огромной машине, которая занимала целую комнату.

– Если эта кожа растянется, – сказал Рафаэль, – я обещаю воздвигнуть вам колоссальный памятник и учредить премию за решение важнейших проблем механики.

– И все-таки, пойдемте завтра к Шпильхальтеру! – проговорил Планшет. – Он только что устроил по моему проекту усовершенствованную машину, и она, несомненно, справится с поставленной нами задачей.

На другой день Рафаэль вошел в огромную мастерскую, где среди множества раскаленных и ревущих горнов плавились большие куски металла. Это был тяжелый ливень огня. Все плавилось, бурлило, принимая всевозможные формы, подчиняясь прихотям ученого.

Планшет собственноручно сунул шагреневую кожу между двумя досками всемогущего пресса. Послышался свист огня, который все нарастал, словно хотел заполнить все пространство мастерской.

Наконец, огонь стал слабеть и языки пламени исчезли.

Планшет осторожно взял шагреневую кожу, но она не была даже раскаленной:

– Шагрень цела и невредима, – хладнокровно заметил Планшет. – Берите, сударь, эту штуку, – в данном случае я бессилен.

Рафаэль держал шагреневую кожу в руках – она была все такая же холодная и гибкая.

– Неужели никакая человеческая сила не властна подарить мне хотя бы один лишний день? – в отчаянии прошептал Рафаэль.

– Нужно воздействовать на это неизвестное вещество реактивами! Съездим к Шаффе – может быть, химия будет удачливей механики.

К счастью, мастерская знаменитого Шаффе была на соседней улице. Барон Шаффе принялся внимательно рассматривать шагреневую кожу.

– Но, это же просто кожа осла! – проговорил, наконец, Шаффе. – Попробуем посмотреть, как она реагирует на кислоты.

Кожу подвергли действию фтористой кислоты, но в шагреневой коже не произошло никаких изменений. Ученый сломал бритву, стараясь отрезать от нее хоть кусочек. Он попытался рассечь ее сильным электрическим током, но все было напрасно. Шагрень осталась все той же, побывав в тигле, наполненном хлористым азотом.

– Я погиб, – прошептал Рафаэль, – этот таинственный талисман неуязвим. Перед ним все бессильно.

Рафаэль оставил ученых в полном недоумении. Издалека он слышал их голоса.

– Бессильны! Кислоты! Электричество и молния! Для этой кожи все игрушки!

Когда Волантен возвратился домой, его охватило холодное бешенство – теперь он уже ни во что не верил, мысли у него путались, кружились, разбегались, как у всякого, кто встретится с чем-то невозможным и неподвластным ему.

Он повесил шагреневую кожу на прежнее место и снова обвел контуры талисмана красными чернилами. Он опустился в кресло и долго сидел так, погруженный в мрачное раздумье.

– Ах, Полина, бедная девочка! – прошептал он. – Есть бездны, которые не может преодолеть даже любовь.

Но вдруг он явственно услышал подавленный вздох и догадался, что это дыхание Полины. Послышался веселый непринужденный смех, и сквозь прозрачный полог, Рафаэль увидел ее прекрасное лицо. Она улыбалась ему, как ребенок.

– Я подкупила Ионофана, – сказала она. – Я твоя жена. Разве я не могу войти в твою спальню, когда захочу?

Она, как кошка, выпрыгнула из постели и уселась на коленях Рафаэля.

– Почему ты так мрачен, о чем ты думаешь? – спросила она, обнимая его.

– О смерти, – тихо сказал Рафаэль.

– Ты меня мучаешь, – сказала Полина, – есть такие мысли, которые нас, бедных женщин, просто убивают. Смерть меня не пугает, умереть вместе с тобой, последний раз целуя тебя – было бы для меня счастьем. Что для нас число дней, если за один час мы исчерпали всю жизнь, полную любви.

– Ты права, твоими милыми устами говорит само небо. Дай я поцелую тебя, и умрем, – сказал Рафаэль.

– Что ж, умрем! – со смехом отозвалась она. – Я хочу спать...

Рафаэль посмотрел на спящую жену. Грациозная непринужденность ее позы, милая доверчивость придавали очарованию возлюбленной прелесть уснувшего ребенка.

Ее лицо излучало любовь. Когда его взгляд упал на Полину, она открыла глаза, словно в них ударил солнечный луч.

– Послушай, Рафаэль, – сказала она, – во сне ты так тяжко дышишь, будто что-то отдается у тебя в груди, и мне становится страшно. У тебя такой же короткий сухой кашель, как у моего отца, который умирал от чахотки. Врачи говорят, что эта болезнь заразна. – Полина обеими руками обняла Рафаэля и поцелуем поймала его дыхание.

– Умрем оба молодыми и перенесемся на небо с букетами цветов в руках.

Но тут Рафаэль вдруг закашлялся тем глубоким и гулким кашлем, от которого больные бледнеют, и их бросает в дрожь. Измученный, страдающий Рафаэль медленно откинулся на подушки. Лицо Рафаэля посинело, глаза провалились.

На следующее утро после этой тяжелой сцены Рафаэль сидел в кресле у себя в спальне, окруженный четырьмя врачами. Этот консилиум был его последней надеждой. Это были самые знаменитые врачи Парижа – каждый из них считался лучшим из лучших, казалось, они являли собой всю философию медицины.

Все четверо по очереди осматривали его, заставляли дышать, кашлять. Окончив осмотр, врачи попросили разрешения уединиться в соседней комнате. Рафаэль сел на свое место, с нетерпением ожидая их решения. Наконец, знаменитый доктор Орас сказал Рафаэлю:

– Мы единогласно признали необходимым немедленно поставить вам на живот пиявки. Во-вторых, строгая диета, чтобы успокоить раздражение в вашем организме. И наконец, мы единогласно советуем вам поехать на воды в Экс, в Савойю. Воздух и природа несомненно принесут облегчение вашему дыханию. Итак, возьмитесь за ум, поезжайте в Савойю. Будет самым лучшим – довериться природе, она вам поможет и спасет.

Не прошло и месяца, как Рафаэль уехал в Экс.

Уединившись в отдельной комнате, он любовался горами и проходящими над ними бледными облаками, впивал в себя чистый благородный горный воздух. Кашель утих, он чувствовал себя лучше. Он гулял по окрестностям, но вместе с тем он очень отличался своей мрачностью и рассеянностью от окружающего его беззаботного общества. Так случилось, что постепенно он остался один, отвергнутый всеми отдыхающими.

Он бессознательно задевал суетные чувства всех тех, с кем только он ни сталкивался. Тех, кого он звал к себе в гости, раздражала его роскошь, которой он был окружен. Ему завидовали, и постепенно эта зависть перешла в ненависть только потому, что он был богат, умен и образован. Своим молчанием он обманывал надежды любопытных. Людям мелочным и поверхностным его скромность казалась высокомерием. Он очутился в полном одиночестве, все гуляли, разговаривали, – он оставался один.

Однажды под вечер, гуляя по террасе, он вдруг сильно закашлялся, платок его окрасился яркой кровью. Но никто не сказал ему ни единого слова сочувствия, пусть даже равнодушного, как в таких случаях принято среди собравшихся людей из хорошего общества. Нет, до него донеслись враждебные возгласы и негодующий шепот.

– Его болезнь заразна.

– Распорядителю не следовало бы пускать его в зал.

– Честное слово, так кашлять просто неприлично.

– Если человек так тяжко болен, он не должен ездить на воды.

Чтобы скрыться от этого злопыхательства, Рафаэль встал и начал ходить по саду. Потом он прошел в бильярдную, но никто с ним не заговорил, никто ему не поклонился, никто не посмотрел на него хоть сколько-нибудь благожелательным взглядом.

«Если бы я обнаружил перед ними свою силу, они стали бы обожать мой кашель!» – подумал он.

На другой день его навестил курортный врач и любезно осведомился о его здоровье.

– Животворный воздух человеку, страдающему вашей болезнью можно найти на тучных пастбищах Германии, в Баден-Бадене. Но наш курорт, расположенный на высоте 1000 футов от уровня Средиземного моря для вас гибель.

Не произнеси медоточивый лекарь этих последних слов, его показное добродушие подкупило бы Рафаэля, а теперь он понял, что этот человек исполняет поручение, данное ему сборищем веселых отдыхающих.

Итак, эти бездельники с цветущими лицами, скучающие старухи, модницы, улизнувшие с любовниками от мужей, придумали способ, как изгнать с курорта бедного умирающего человека.

– Что ж, я постараюсь воспользоваться вашим советом, – объявил он доктору. – Завтра же я начну строить дом. Там у меня будет воздух, который вы находите для меня столь опасным.

Курортный врач не нашелся, что сказать и счел за благо откланяться.

Озеро Бурже, омывавшее эти места, похоже на большую чашу в горах, в которой играет вода такого цвета, которого нет в целом свете. Это озеро, точно оброненная кем-то бирюза.

Рафаэль садился в лодку и отдыхал среди водной глади под ясным небом.

Он смотрел на горы, окутанные облаками. Любовался снежными вершинами, плыл мимо скал, одетых в бархат папоротника.

Когда он вернулся в лечебницу, к нему подошла высокая и худая дама, холодная, как все старые девы. Она осторожно оглядывалась, как будто боялась, вдруг кто-то увидит, что она подошла к Рафаэлю.

– Ваша жизнь в опасности, не ходите больше на процедуры, – сказала она Рафаэлю и поспешно сделала несколько шагов назад.

– Сударыня, прошу вас, выскажитесь яснее, раз уж вы были так добры, что явились сюда, – с улыбкой обратился к ней Волантен.

– Подумайте о себе, – тихо проговорила она, – подлые люди, желающие изгнать вас отсюда, обещали вызвать вас на дуэль.

– Сударыня, благодарю вас, – начал маркиз, но дама с испуганным лицом уже исчезла.

– Что мне дуэль? – сказал Рафаэль и сел под деревом.

Старая дева со своей сорокалетней наивностью скоро стала в глазах Рафаэля еще одной разновидностью коварного и недоброго света.

Не желая прослыть трусом и, видимо, забавляясь этой маленькой драмой, Рафаэль в тот же вечер отправился в общий зал. Он спокойно ждал, чтобы враги сами к нему подошли. Наконец, уловил несколько фраз, произнесенных негромко.

– Ты?

– Да, я!

– Не посмеешь.

– Держу пари.

В это время из бильярдной вышел молодой человек, высокий и широкоплечий со взглядом пристальным и наглым.

– Милостивый государь, – спокойно обратился он к Рафаэлю, – ваше лицо и ваша особа не нравятся здесь никому и мне, в частности. Поэтому прошу вас, не являйтесь больше в наше общество.

– Милостивый государь, так шутили во времена империи – теперь это стало весьма дурным тоном, – холодно отвечал Рафаэль.

– Я не шучу, – возразил молодой человек. – Повторяю, ваше здоровье может пострадать от пребывания здесь. Жара, духота, яркое освещение вредны при вашей болезни.

– Изучите правила вежливости, и вы будете вполне приличным человеком, – ответил Рафаэль.

– Будет лучше, если вы порадуете нас тем, что уедете из Экса.

– Милостивый государь, в наше время не принято давать пощечину, но у меня нет слов, чтобы заклеймить ваше низкое поведение.

– Ну что ж, я принимаю ваш вызов, – с гордым видом проговорил высокий молодой человек. – Итак, завтра, в 8 часов утра.

Противник Рафаэля, его друзья и секунданты собрались под деревьями. Послышался стук экипажа.

– Это он, – сказал один из секундантов. – Что за странный субъект – едет умирать на почтовых!

Экипаж остановился. Первым тяжело спрыгнул с подножки старый Ионофан и помог Рафаэлю, поддерживая его своими слабыми руками.

– Милостивый государь, я не спал ночь, – сказал Рафаэль своему противнику.

Холодные слова и страшный взгляд Рафаэля заставили вздрогнуть истинного зачинщика дуэли. Он ничего не ответил, и никто не смел нарушить молчания.

– Еще не поздно принести мне самые обычные извинения, – снова заговорил Рафаэль. – Извинитесь же, милостивый государь, не то вы будете убиты. Я должен сказать, что обладаю грозным могуществом. Стоит мне только пожелать, ваш взор затуманится, рука дрогнет, сердце забьется сильнее, и вы будете убиты.

Глухой ропот прервал Рафаэля.

– Пусть он замолчит! – сказал молодой человек одному из своих секундантов. – У меня от его голоса все переворачивается внутри. Дайте мне воды, я хочу пить! – сказал он секунданту.

– Ты боишься?

– Его глаза горят и завораживают меня, – отвечал тот.

– Хочешь перед ним извиниться?

– Поздно. Я погиб.

Секунданты отошли в сторону.

– Вы поставили меня против солнца, – сказал противник Рафаэлю.

– Солнце у вас за спиной, – суровым и торжественным голосом возразил Волантен.

Рафаэль разговаривал с Ионофаном и смотрел на него, стоя под прицелом своего врага. Пуля соперника обломила ветку ивы и упала в воду. Рафаэль выстрелил наудачу и попал противнику в самое сердце. Рафаэль, не обращая на него внимания, быстро вытащил шагреневую кожу, чтобы проверить, сколько стоила ему жизнь человека. Талисман был не больше дубового листочка.

В тот же вечер Рафаэль прибыл во Францию и по Овернской дороге выехал на воды Мондор. Он инстинктивно ощущал потребность приобщиться к природе. Поэтому первой заботой Рафаэля было отыскать в окрестностях какое-нибудь уединенное убежище.

На другой день по приезду он не без труда взобрался на вершину Санси, осмотрел горную местность, неведомые озера, сельские хижины, суровый дикий вид которых привлекал его. Порою здесь встречались красивые уголки, полные очарования и свежести.

Рафаэль очутился в такой местности, где природа, казалось, нарочно берегла лучшие свои сокровища. Здесь и задумал он поселиться.

Долина была похожа на чашу с причудливо вырезанными краями. Изломы скал чередовались с темными ущельями, где стояли высокие каштаны, где склоны были изрыты пещерами, открывающими черную глубину, поросшую ежевикой и цветами. На дне этой чаши, которая когда-то, вероятно, была кратером вулкана, находилось небольшое озеро с прозрачной водой.

С одного края простирался луг, зеленый, как английский газон, трава его, тонкая и шелковистая, орошалась водой, струившейся из расщелин скал. Когда Рафаэль забрел туда, он увидел, что на лугу пасутся коровы. Он пошел дальше и разглядел скромный дом, сложенный из гранита, с деревянной крышей, заросшей мхом, плющом и цветами. Тонкая струйка дыма вилась из полуразрушенной трубы. У двери стояла большая скамья, окруженная душистой жимолостью. Стен почти не было видно сквозь ветви винограда, роз и жасмина, которые росли, как придется.

На солнце сушилось белье, развешанное на смородиновом кусте. Тут же развалилась на солнце кошка, которая спокойно спала, свернувшись клубком.

Казалось, мир кончается здесь. Жилище было похоже на искусно сделанное птичье гнездо, из тех, которые цепляются за скалы. Это была природа наивная и добрая, подлинно дикая, но поэтичная, ибо она расцветала, зарождалась сама собой, как подлинное торжество случайности.

Все радовало глаз своей гармонией, и хрупкие водяные цветы, окаймлявшие озеро, над которым кружились лазорево-изумрудные стрекозы.

У Рафаэля появилось какое-то редкое для него сладостное ощущение покоя. Торжественную тишину, которая царила здесь, внезапно нарушил лай двух собак. На их тявканье из дома выбежал кудрявый мальчуган, затем появился седой старик со спокойным лицом. Оба этих существа гармонировали с окрестным видом, воздухом и цветами.

Здоровье било через край среди этой изобильной природы. Старость и детство были здесь прекрасны.

У ребенка, настоящего горца, были черные глаза, коричневый цвет лица, темные растрепанные волосы. Он был ловок в движениях, как птица. Немного погодя, на пороге появилась женщина лет тридцати, это была овернка. У нее были белые зубы, смуглое веселое открытое лицо.

Она поклонилась Рафаэлю, и завязался разговор. Собаки успокоились, старик сел на скамью.

– Вы не боитесь жить здесь, голубушка? – спросил Рафаэль.

– А чего бояться? Заходите в дом, отдохните. К тому же ворам взять у нас нечего.

Она обвела рукой закопченные стены. В комнате была старая ольховая кровать с колонками, стол на витых ножках, скамьи, соль в горшке, печка и на полке очага скромная посуда.

Выйдя из дома, Рафаэль заметил мужчину с мотыгой в руках.

– Хозяин, – сказала овернка, и у нее появилась добрая ласковая улыбка.

– А старик – ваш отец? – поинтересовался Рафаэль.

– Нет, это дед моего хозяина. Отроду ему сто два года. Да ничего, с мальчишкой забавляется. А иной раз малыш тащит его в горы, и знаете, он идет.

Волантен сразу же решил поселиться со стариком и ребенком, дышать тем же воздухом, есть тот же хлеб, наполнить свои жилы такою же кровью. Причуды умирающего. Заглушить в себе работу смерти стало для него основой поведения, единственной целью бытия. Ему представлялось, что вселенной больше нет – вселенная сосредоточилась в нем. Для больного мир начинается у изголовья постели и кончается у его ног.

Так прожил Рафаэль много дней без забот, без желаний – и чувствовал себя необычайно хорошо. Он взбирался на скалы и усаживался где-нибудь на вершине, откуда было видно далеко-далеко. Там он оставался по целым дням, как растение на солнце. Он следил за развитием всех творений на земле, на воде, в воздухе. Он сам пытался приобщиться к внутренней жизни природы. Он хотел освободиться от себя самого. Он достиг того, что стал составной частью этого необъятного и могучего цветения, свыкся с переменами погоды, изучил законы и обычаи всех растений, узнал, как зарождаются и текут воды. Словом, он так полно слился с этой одушевленной землей, что до некоторой степени постиг ее душу и проник в ее тайны.

Не зная забот, он был счастлив и думал, что спасен. Однажды он пролежал в постели до полудня. Он был погружен в дремоту, сотканную из яви и сна. И вдруг, еще даже не сознавая, что проснулся, он услышал разговор хозяйки и Ионофана, ежедневно приходящего справиться о его здоровье. Овернка, конечно, была уверена, что Волантен еще спит и говорила во весь свой голос – голос жительницы гор.

– Не лучше, не хуже, – сообщила она, – опять всю ночь кашлял. Того гляди, думала, Богу душу отдаст. Мы с хозяином диву даемся, откуда у него только силы берутся так кашлять. Прямо сердце разрывается! Нет, плохо его дело. Всякий раз у меня душа не на месте, как бы не найти утром его в постели мертвым. Бледный он, а уж худой, бедняжка, – как палка. Да уж и дух от него идет тяжелый. А он ничего не замечает. Ему все едино, тратит силы на прогулки, точно у него здоровья на двоих хватит. А ведь и то сказать, в земле ему лучше было бы, чем на лугу. Ах, боже ты мой, – продолжала она, – только у парижан бывают такие гадкие болезни. Где они их только хватают! Уж тут добром не кончится. И как она его, эта лихорадка точит, как же она его изводит! А он ничего-то и не чует. Только плакать об этом не надо, господин Ионофан, надо сказать «Слава Богу!» – когда он отмучается.

Голос у Рафаэля стал настолько слаб, что он не мог крикнуть и был принужден слушать эту ужасную болтовню. И все же он был так раздражен, что встал с постели и появился на пороге.

– Старый негодяй! – крикнул он на Ионофана. – Ты что ж, хочешь быть моим палачом?

Крестьянка подумала, что это привидение, и убежала.

– Не смей больше никогда справляться о моем здоровье! – со злобой продолжал Рафаэль.

– Слушаюсь, господин маркиз, – отвечал старый слуга, отирая слезы.

– И впредь ты прекрасно сделаешь, если не будешь сюда являться без моего приказа.

Ионофан пошел было к дверям, но на прощанье бросил на маркиза взгляд такой преданный, любящий, в котором Рафаэль прочел себе смертный приговор.

Теперь он ясно видел истинное положение вещей, и присутствие духа покинуло его. Перепуганный Ионофан бросился к своему господину.

– Сударь...

– Прочь, прочь! – крикнул больной.

Весь день он сидел на скамье возле входа. Вдруг овернка сама выросла перед ним, как тень в вечернем мраке; поэтическая игра воображения превратила ее черное платье с белыми полосками в нечто, похожее на иссохшие ребра призрака.

– Уже роса выпала, сударь вы мой! – сказала она. – Вредно дышать сыростью да и не ели вы ничего с самого утра.

– Проклятье! – крикнул он. – Оставьте меня в покое, старая колдунья. Иначе я отсюда уеду! Довольно того, что вы каждое утро роете мне могилу – хоть бы уж по вечерам не копали.

– Могилу, сударь? Да где же она, ваша могила? Я вам от души желаю, чтобы вы прожили, сколько наш дедушка. Могила! В могилу-то нам никогда не поздно.

– Довольно! – крикнул Рафаэль.

– Обопритесь на мою руку, сударь.

– Нет. Прочь!..

Жалость – чувство, которое всего труднее выносить, особенно если, действительно, подаешь повод к жалости. Все, некогда сулившее ему долгую жизнь в этой хижине, теперь пророчило скорый конец.

На другой день, вдоволь наслушавшись скорбно жалостливых пожеланий, какими его провожали хозяева, он уехал в Париж.

На другой день он был уже у себя дома, возле камина. Он велел натопить его пожарче – его знобило. Ионофан принес письма – все они были от Полины. Он открыл первое из них и прочитал.

«Уехал. Но ведь это бегство, Рафаэль! Как же так? И никто не может мне сказать, где ты».

– Не желаю читать дальше, – он взял письма и бросил их в камин.

На пепле свернулись полуобгоревшие клочки и на них еще было можно разобрать то начало фразы, то отдельные слова.

Рафаэль машинально увлекся этим чтением.

«Рафаэль... Я сидела у твоей двери. Ждала... Каприз... подчиняюсь... сопернице... я – нет... твоя Полина... любит.... Полины, значит, больше нет?.. Если бы ты хотел меня бросить, ты бы не исчез так... вечная любовь... умереть...»

От этих слов в нем заговорила совесть – он схватил щипцы и спас от огня последний обрывок письма. Любовью веяло от каждой строчки, от каждого полусожженного слова.

– Сходи за господином Орасом, – сказал он Ионофану.

Верный лекарь Орас застал Рафаэля в постели.

– Друг мой, можешь ли ты составить для меня питье с небольшой дозой опия? Чтобы я все время находился в сонном состоянии, не причиняя себе вреда.

– Ничего не может быть легче, – отвечал молодой доктор, – но все-таки придется вставать на несколько, часов чтобы поесть.

– Нет, я не хочу вставать больше, чем на час, – прервал его Рафаэль.

– Что же ты задумал? – спросил Орас.

– Спать – это все-таки жить, – отвечал больной. – Вели никого не принимать, даже госпожу Полину де Вичнау, – сказал он Ионофану.

– Что же, господин Орас, есть ли хоть какая-то надежда? – спросил старик у молодого доктора, провожая его до подъезда.

– Может протянуть еще долго, а может умереть и нынче вечером, – врач с грустью покачал головой. – Нужно бы ему развлечься.

– Ох, вы его не знаете, сударь, он как-то убил человека и даже не охнул, ничего его не развлечет.

В течении нескольких дней Рафаэль был погружен в искусственный сон. Он вставал, чтобы утолить свой голод и снова ложился. Он погрузился в глубокое молчание. Однажды он проснулся позже обыкновенного, а обед был еще не подан. Он позвонил Ионофану.

– Можешь убираться из моего дома, – сказал он. – Я обогатил тебя, но я не могу позволить тебе играть с моей жизнью. Я голоден, негодяй! Где обед, говори!

По лицу Ионофана пробежала довольная улыбка. Он повел своего господина по темным покоям и внезапно отворил высокую дверь. В глаза больному ударил свет. Рафаэль был поражен, ослеплен невиданным зрелищем. Перед ним были люстры, полные свечей, редчайшие цветы из его теплицы, стол, сверкающий серебром и золотом, царский обед. За столом сидели его друзья и вместе с ними женщины, обворожительные, с открытыми плечами и цветами в волосах.

Когда Рафаэль появился в дверях, раздался дружный хор приветствий. Кто-то обвил его своими белыми свежими руками, то была Акелина.

Рафаэль дико вскрикнул, захлопнул дверь и ударил своего старого слугу по лицу.

– Чудовище! Ты решил убить меня! – воскликнул он.

Он с трудом нашел в себе силы дойти до спальни, принял сильную дозу снотворного и лег.

– Что за чертовщина, – придя в себя сказал Ионофан, – ведь доктор велел мне непременно развлечь его.

Было около полуночи, в этот час лицо спящего Рафаэля сияло красотой. Из алых губ вылетало ровное чистое дыхание, он улыбался – верно, ему грезилась какая-то прекрасная жизнь.

– Наконец-то.

Это слово, произнесенное чьим-то серебристым голосом, развеяло туманные образы его снов. При свете лампы он увидел, что на постели сидит Полина. Но Полина, ставшая еще красивее за время разлуки и горя. Полина была, точно ангел, сошедший с небес.

– Ах, я все забыла! – воскликнула она, когда Рафаэль открыл глаза. – Я могу сказать тебе только одно: я твоя. Сердце мое полно любви. Ангел мой, ты никогда не был так прекрасен. Но я все поняла, все.

– Беги, беги, оставь меня! – глухо проговорил Рафаэль. – Если ты останешься – я умру. Ты хочешь, чтобы я умер?

– Умер? – переспросила она. – Разве ты можешь умереть без меня? Но ведь я люблю тебя! Умереть? – повторила она еще раз глубоким грудным голосом и схватила его руки. – Холодные. Или мне только кажется?

Рафаэль вытащил из-под подушки жалкий лоскуток шагреневой кожи, маленький, как лист ежевики, и воскликнул:

– Полина! Прекрасный образ моей жизни! Скажем друг другу прости.

– Прости?! – повторила она с изумлением.

– Да. Вот талисман, который исполняет все мои желания и сокращает мою жизнь. Взгляни еще раз на меня, и я умру.

Полина подумала, что Рафаэль сошел с ума. Она взяла талисман и поднесла поближе к лампе. Она с напряженным вниманием рассматривала то лицо своего возлюбленного, то остаток кожи.

Видя, как прекрасна сейчас Полина, охваченная страстной любовью и ужасом, Рафаэль не мог совладать с собой. Воспоминания о ее ласках проснулись в его дремотной душе и разгорелись, как разгорается огонь, тлевший под пеплом.

– Полина, иди сюда, Полина!

Страшный крик вырвался из груди молодой женщины. В глазах Рафаэля она читала мольбу, и по мере того, как она вырастала, лоскуток шагреневой кожи, щекоча ей руку, все сжимался и сжимался.

Опрометью бросилась Полина в другую комнату и заперла за собой дверь.

– Полина, Полина! – кричал умирающий, бросаясь за ней, – я люблю тебя, обожаю, прокляну, если ты не откроешь дверь. Я хочу умереть в твоих объятиях.

С последней вспышкой жизни он выломал дверь и увидел, что его возлюбленная, полунагая, лежит на подушках. После тщетной попытки растерзать себе грудь, Полина решила задушить себя шалью, только бы скорее умереть.

– Если я умру, он будет жив, – говорила она, силясь затянуть наброшенную на шею петлю. Ее волосы рассыпались по обнаженным плечам, лицо исказилось, и в этой схватке со смертью, плачущая, с пылающими щеками, в мучительном отчаянии, она привела в исступление Рафаэля, опьяненного последним порывом любви.

Как хищная птица бросился он к ней. Разорвал шаль и хотел сдавить ее в объятиях. Умирающий искал слов, чтобы выразить свое чувство, но только сдавленный хрип вырывался у него из груди, в которой дыхание, казалось уходило все глубже и глубже. Наконец, не в силах больше проронить ни единого звука, умирая, он из последних сил обнял Полину.

Напуганный долетевшими до него криками, явился Ионофан. С большим усилием удалось ему оторвать молодую женщину от трупа, к которому она прижалась.

– Что вам нужно? – сказала она. – Он мой, мы с ним неразлучны. Я это знала всегда... Я могу жить только для того, чтобы помнить о нем, – прошептала она.

Когда верный Ионофан с трудом разжал скрюченные пальцы руки, в которой Рафаэль сжимал свой талисман, рука оказалась пуста. Лишь голая белая ладонь, с которой исчезли даже линии судьбы...

Глава 1

На бамбуковой скамье в тени высокого лаврового куста сидели два джентльмена. Молодые ли? На вид оба лет тридцати, нет, пожалуй, даже еще моложе.

Вокруг скамьи пышно разрослась сирень. В густых ветвях слышались голоса птиц. Дальше к дому шла дорожка, усыпанная песком, по обе стороны ее цвели роскошные розы.

Один из джентльменов лорд Генри Уоттон был одет с той изысканной простотой, которая обходится владельцу особо дорого. Волосы светлые и волнистые, зачесанные назад, открывали высокий чистый лоб, в серых глазах мелькали острые искры, в углах благородно очерченных губ пряталась постоянная насмешка.

На сидящем рядом была надета просторная блуза, небрежно тронута кое-где мазком кисти. Впрочем, неудивительно, ведь это был Бэзил Холлуорд – художник, уже завоевавший признание, чьи картины высоко ценились, становясь украшением каждой выставки.

– Этот прекрасный юноша – твоя лучшая работа, Бэзил, – лучшая из того, что тобой написано, – проговорил лорд Генри. – Непременно надо в будущем году послать ее на выставку. Пожалуй, в академию не стоит: академия слишком обширна и общедоступна.

– А я вообще не собираюсь выставлять этот портрет, – отозвался художник, – нет, никуда я его не пошлю.

– Никуда не пошлешь? Это почему же? – удивленно поднял брови лорд Генри. – Этот портрет вознес бы тебя много выше молодых художников Англии, а старым он внушил бы сильную зависть.

– Знаю. Ты будешь надо мной смеяться, – возразил художник, – но я, право, не могу выставить напоказ этот портрет. Я вложил в него слишком много самого себя. Ты знатен и богат, Генри, у меня есть интеллект и некий талант, у Дориана Грея – его красота. И за все эти дары богов мы расплатимся когда-нибудь тяжкими страданиями.

– Дориан Грей? Ага, значит вот, как его зовут! – сказал лорд Генри.

– Да, я не хотел называть его имя.

– Но почему же?

– Как тебе объяснить... Когда я очень люблю кого-нибудь, я никогда не называю его имени. Это все равно, что отдать другим какую-то частицу дорогого тебе человека. Дориан – это сама искренность и чистота юности, ее целомудренная пылкость. А в тебе есть доля цинизма и скептицизма, я не хотел бы, чтобы Дориан заразился этим.

– И потому ты не хочешь, чтобы мы познакомились? – с недоумением посмотрел на него лорд Генри.

– Да, – негромко сказал Бэзил.

В это время из дверей появился лакей и спустился по ступеням в сад.

– Мистер Дориан Грей в студии, сэр, – доложил он.

– Ага, теперь тебе волей-неволей придется нас познакомить! – со смехом воскликнул лорд Генри.

Дориан Грей мне дорог, – сказал художник. – У него открытая светлая душа, смотри, Генри, не испорть его! Не пытайся на него влиять! Твое влияние было бы опасно для него. Помни, Генри, я надеюсь на твою совесть! – художник говорил это очень медленно, казалось бы, с усилием.

– Что за глупости, – с улыбкой перебил его лорд Генри. И взяв художника под руку, почти насильно повел его в дом.

В мастерской они застали Дориана Грея. Он сидел за роялем спиной к ним и играл «Лесные картинки» Шумана.

Пожалуй, ему не хватало профессионализма, но он искупает это тонким чувством музыки и искренностью.

– Знакомьтесь, Дориан, – это лорд Генри Уоттон. Мой старый товарищ по университету.

Лорд Генри смотрел на Дориана, любуясь его ясными голубыми глазами, золотистыми кудрями. Этот юноша был в самом деле поразительно красив и что-то в его лице сразу внушало доверие.

– Опасайтесь влияния этого человека, Дориан, – хмурясь, сказал Бэзил.

– Лорд Генри, вы в самом деле так вредно влияете на других? – улыбнулся Дориан.

– Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Всякое влияние уже само по себе безнравственно.

– Почему же? – с удивлением спросил Дориан.

– Потому что, влияя на другого человека, мы внушаем ему свои мысли, свои страсти. И добродетели у него будут уже не свои. И грехи будут заимствованные.

– Постойте, постойте, – задумчиво проговорил Дориан Грей. – С вами можно было бы поспорить. Дайте мне подумать... Впрочем, лучше не думать об этом.

Лорд Генри с тонкой усмешкой наблюдал за ним.

– Для тебя это очень важно – сохранить свою сущность, Дориан, – сказал Бэзил.

– Я согласен с этим, – вмешался лорд Генри, – потому что вам, мистер Грей, дана чудесная красота молодости, а молодость – единственное богатство, которое стоит беречь.

– Я этого не думаю, лорд Генри, – возразил Дориан.

– Вы еще поймете меня, – ответил ему лорд Генри, – минет молодость, а с нею красота. И вот вам вдруг станет ясно, что время побед прошло. Каждый уходящий месяц будет приближать вас к тяжкому будущему. Время ревниво, оно покушается на лилии и розы, которыми одарили вас боги. Щеки пожелтеют и ввалятся, глаза потускнеют. Вы будете страдать ужасно... Так пользуйтесь же своей молодостью, пока она не ушла. Живите! Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Для вас нет ничего невозможного. На короткое время мир принадлежит вам. Ведь молодость ваша пройдет так быстро... Да, молодость не возвращается. Слабеет пульс радости, дряхлеет тело, угасают чувства. Нам остаются только неотвязные воспоминания о тех страстях, которых мы слишком боялись, и соблазнах, которые мы не посмели испить до дна. Молодость, молодость! В мире нет ничего ей равного.

Дориан Грей слушал с жадным вниманием, широко раскрыв глаза. Тем временем художник положил последний мазок на портрет Дориана Грея.

– Готово! – воскликнул он наконец и подписал свое имя длинными красными буквами.

Лорд Генри подошел ближе. Несомненно, это было дивное произведение искусства. Да и сходство было поразительное.

– Дорогой мой Бэзил, поздравляю тебя от всей души! – сказал лорд Генри. – Я не знаю лучшего портрета, написанного в наши дни. Подойдите же сюда, мистер Грей, и судите сами.

Юноша вздрогнул, как человек очнувшийся ото сна. При первом взгляде на портрет он невольно сделал шаг назад и вспыхнул от удовольствия. Глаза его блеснули так радостно, словно он в первый раз увидел себя. Но Дориана взволновало грозное предостережение лорда Генри, что молодость так быстротечна. И вдруг, когда он смотрел на отражение своей красоты, перед ним с поразительной ясностью встало то будущее, о котором говорил лорд Генри. Да, наступит день, когда его лицо поблекнет и сморщится. Глаза потускнеют. Годы унесут с собой алость губ и золото волос. Жизнь будет разрушать его тело. Он станет отталкивающе некрасив, жалок и страшен.

При этой мысли острая боль, как ножом, пронзила Дориана, и каждая жилка в нем затрепетала. Словно ледяная рука легла ему на сердце.

– Какой замечательный потрет, – проговорил лорд Генри, любуясь картиной, – это один из шедевров современной живописи. Я готов отдать денег столько, сколько ты потребуешь, Бэзил. Этот портрет должен принадлежать мне.

– Я не могу его продать, Генри. Он не мой.

– А чей же?

– Дориана, разумеется, – ответил художник.

– Вот счастливец! – воскликнул лорд Генри.

– Как это печально, – пробормотал вдруг Дориан Грей, все еще не отводя глаз от своего портрета, – как печально, я состарюсь, стану противным уродом, а мой портрет будет вечно молод. Он никогда не станет старше, чем в этот июньский день... Ах! Если бы могло быть наоборот! Если бы старел этот портрет, а я навсегда остался бы молодым! За это... за это я отдал бы все на свете. Душу бы отдал за это!

– Полно, что вы говорите! – воскликнул художник.

– Ваша картина мне это подсказала. Лорд Генри совершенно прав: молодость, единственное, что ценно в нашей жизни. Когда я замечу, что старею, я покончу с собой.

Бэзил побледнел и схватил его за руку.

– Дориан, Дориан, опомнитесь, что вы такое говорите!

Но Дориан вырвал свою руку из руки художника.

– Я завидую всему, чья красота бессмертна, – горячие слезы подступили к глазам Дориана. – Завидую этому портрету, который вы написали. Почему он сохранит то, что мне суждено утратить? О, если бы было наоборот! Если бы портрет менялся, а я всегда бы мог оставаться таким, как сейчас! Зачем вы его написали? Придет время, и он будет дразнить меня, насмехаться надо мной!

Дориан упал на диван, спрятав лицо в подушки.

– Это ты наделал, Генри! – сказал художник с горечью.

Лорд Генри повел плечами.

– Это заговорил настоящий Дориан Грей, вот и все.

– Генри, ты сделал ненавистной для меня мою лучшую картину. Я ее уничтожу. Что ж, это всего лишь холст и краски, – с отчаянием проговорил Бэзил.

Дориан Грей поднял голову, бледнея, следил за художником, который подошел к своему рабочему столу. Что он там делает? Ага, он взял в руки нож с тонким и гибким стальным лезвием. Он хочет изрезать портрет!

Всхлипнув, юноша вскочил с дивана, вырвал у него из рук нож и швырнул его в дальний угол.

– Не смейте, Бэзил! – крикнул он. – Это все равно, что убийство.

– Ага, вы все-таки цените мою работу! – сказал художник.

– Ценю ее? Да я в нее влюблен, Бэзил. У меня такое чувство, словно этот портрет – часть меня самого.

– Ну и отлично, – холодно сказал художник. – Как только вы высохнете, вас покроют лаком, вставят в раму и отправят к вам домой.

Пройдя через комнату, Бэзил позвонил.

– Вы, конечно, не откажетесь выпить чаю Дориан, и ты тоже, Генри? Или ты не охотник до таких простых удовольствий?

– Я обожаю простые удовольствия, – с насмешливой улыбкой сказал лорд Генри, – они – последнее прибежище для сложных натур.

В дверь постучали. Вошел лакей с чайным прибором и поставил его на японский столик.

Звякали чашки и ложечки. Пыхтел большой старинный чайник.

Дориан Грей подошел к столу и стал разливать чай.

– А не пойти ли нам сегодня вечером в театр? – предложил лорд Генри. – Наверное, где-нибудь идет что-нибудь интересное.

– Я с удовольствием пошел бы с вами в театр, лорд Генри, – промолвил Дориан.

– Прекрасно. Значит, едем. И вы с нами, Бэзил?

– Нет, право, не могу, у меня уйма дел.

– Ну так мы пойдем вдвоем: я и мистер Грей.

– Как я рад, – улыбнулся Дориан.

Художник, закусив губу, с чашкой в руке подошел к портрету.

– А я останусь с подлинным Дорианом, – сказал он грустно.

– Так по-вашему, это – подлинный Дориан? – спросил Дориан Грей, подходя к нему. – Неужели я в самом деле такой?

– Да. Именно такой.

– Как это чудесно, Бэзил!

– По крайней мере, внешне вы такой, и на потрете всегда таким останетесь, – со вздохом сказал художник.

– Идемте, мистер Грей! – сказал лорд Генри. – Мой кабриолет у ворот.

– До свидания, Бэзил! Мы сегодня очень интересно проведем время.

Когда дверь закрылась за гостями, художник устало опустился на диван. По лицу его было видно, как ему тяжело.

Глава 2

– Редко проходил день, чтобы не встречались Дориан Грей и лорд Генри. Часто они завтракали вместе, а вечера были очень разнообразны. Они ходили на концерты, в театр, если шла интересная пьеса, не пропускали ни одной выставки. Теперь перед Дорианом совсем по-другому открылся аристократичный мир Лондона. Двери всех салонов гостеприимно открывались перед ними. Оба они были благородного происхождения. Богаты. Дориан привлекал своей красотой, лорд Генри как всегда блистал остроумием, и среди гостей было модно повторять его афоризмы.

Лорд Генри навестил своего дядю лорда Фермора, старого холостяка, которого за пределами светского круга считали щедрым и добрым, потому что лорд Фермор охотно угощал всех, кто его развлекал. А никто не умел развлекать его лучше, чем его племянник лорд Генри.

Дориана Грея нередко просили сесть за рояль, все находили его игру очень талантливой и своеобразной.

Лорд Генри, оставшись наедине с дядей спросил:

– Так вы говорите, его мать была очень красива?

– Маргарет Деверс была одна из прелестнейших девушек, которых я видал в жизни. Но вся беда в том, что она обладала романтическим воображением. В их роду все женщины были романтичны. Многие были от нее без ума, она могла выйти за любого из богатых молодых повес, но, к сожалению, ее брак окончился трагически... Но не будем больше об этом.

– Теперь я знаю, – сказал негромко лорд Генри, – она родила в муках сына и была унесена смертью.

– А ее сын? – спросил лорд Фермор. – Что он собой представляет? Если похож на мать, то, наверное, очень хорош собой.

– Да это так, – подтвердил лорд Генри.

Дориан, бывая в свете, еще робко вступал в разговор. Но с каждым днем он становился все увереннее, и лорд Генри с удовольствием следил за ним, чувствуя свое влияние на этого мальчика, в котором все ярче проступала его дивная расцветающая красота.

Они нередко ужинали в салоне леди Агаты, тетушки лорда Генри.

Жена лорда Генри напоминала райскую птицу, которая целую ночь пробыла под дождем. Она выпорхнула из комнаты, оставив после себя легкий запах жасмина. Лорд Генри закурил папиросу и развалился на диване.

– Лучше не женитесь, Дориан, – сказал он, – мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И тем, и другим брак приносит разочарование.

– Я не думаю о женитьбе, Генри, – сказал Дориан. – Я слишком влюблен. Я влюблен и счастлив!

– В кого же вы влюблены? – спросил лорд Генри, внимательно глядя на Дориана.

– В одну актрису, – краснея, ответил Дориан.

Лорд Генри пожал плечами.

– Довольно банальное начало.

– Вы не сказали бы этого, если бы видели ее, Генри.

– Кто же она?

– Ее зовут Сибила Вейн.

– Никогда не слыхал о такой актрисе, – равнодушно сказал лорд.

– И никто еще не слыхал, – сказал Дориан. – Но когда-нибудь о ней узнают все. Она – гениальна!

– Мой мальчик, женщины не бывают гениями, – возразил Лорд Генри. – Они – декоративный пол. Им нечего сказать миру, но они говорят, и говорят премило. Женщины – это воплощение торжествующей над духом материи, мужчина же олицетворяет собой торжество мысли над моралью.

– Помилуйте, Генри! – заинтересовался Дориан.

– Дорогой мой Дориан, верьте, это святая правда. Я изучаю женщин – как же мне их не знать... Но все-таки расскажите мне про своего гения. Давно вы с ней знакомы?

– Ах, Генри, ваши рассуждения приводят меня в растерянность.

– Пустяки. Так, когда вы с ней познакомились?

– Недели три назад.

– И где?

– Сейчас расскажу. Но не вздумайте меня расхолаживать, Генри. Как-то раз вечером я пошел бродить по Лондону в поисках чего-то нового. Я вспоминал ваши слова «Подлинный секрет счастья – в поисках красоты». Сам не зная чего жду, я заблудился в лабиринте грязных улиц и унылых бульваров. Я проходил мимо какого-то жалкого театрика с большими газовыми фонарями и кричащими афишами.

Небрежно одетый человек в грязной жилетке стоял у входа и курил длинную сигару.

– Не угодно ли ложу, милорд? – предложил он, увидев меня. Этот урод показался мне занятным. Я вошел и заплатил целую гинею за ложу у сцены. До сих пор не понимаю, как это вышло. А ведь не сделай я этого – ах, дорогой мой Генри, я пропустил бы прекраснейший роман моей жизни. Вы, как всегда, смеетесь.

– Я не смеюсь, Дориан, – ответил лорд Генри, становясь серьезным. – Но не надо говорить, что это прекраснейший роман вашей жизни. Скажите лучше: «первый». В вас всегда будут влюбляться, и вы всегда будете влюблены в любовь. Не бойтесь, у вас впереди много чудесных переживаний. Это только начало.

– Так вы меня считаете настолько поверхностным? – возмутился Дориан Грей.

– Наоборот, глубоко чувствующим.

– Как так?

– Мой мальчик, поверхностные люди это те, кто любит только раз в жизни. Так называемая верность, постоянство лишь отсутствие воображения. Верность! Когда-нибудь я займусь анализом этого чувства. В нем – жадность собственника. Но больше не буду перебивать вас, – рассказывайте дальше.

– Так вот, я очутился в скверной тесной ложе, и перед глазами у меня был аляповато размалеванный занавес. На нем купидоны и рога изобилия. Задние ряды были переполнены. А передние пустовали. Между рядами ходили продавцы имбирного пива и апельсинов. И все зрители ожесточенно щелкали орехи.

– Точь-в-точь, как в дни рассвета британской драмы, – рассмеялся лорд.

– Я уже подумывал, как бы мне выбраться оттуда. Как вы думаете, Генри, что за пьеса шла в тот вечер?

– Понятия не имею, – почти брезгливо сказал Лорд Генри.

– Представьте себе, это был Шекспир, «Ромео и Джульетта». Признаться, сначала мне стало обидно за Шекспира. Заиграл ужасающий оркестр. От этой музыки я чуть не сбежал из зала, но наконец, занавес поднялся. Ромео играл тучный пожилой мужчина, с наведенными жженой пробкой бровями и хриплым трагическим голосом. Меркуцио был немногим лучше. Оба эти актера были так же нелепы, как и декорации. Но Джульетта!.. Генри, представьте себе девушку лет семнадцати с нежным, как цветок, личиком, с головкой гречанки. Глаза – синие озера, губы – лепестки роз. Первый раз в жизни я видел такую дивную красоту. Ведь красота, одна лишь красота способна вызвать у нас слезы. Так вот, Генри, я с трудом мог разглядеть эту девушку, потому что слезы туманили мне глаза. А голос! Никогда я не слышал такого голоса. Каждая его глубокая, ласкающая нота поражала меня. Во время сцены в саду в нем зазвенел тот трепетный восторг, что звучит в пении соловья. Голос Сибилы Вейн мне не забыть никогда! Как мог я не полюбить ее? Генри, она для меня все. Каждый вечер я вижу ее на сцене. Сегодня – Розалинда. Завтра – Имогена. Не отводя взгляда, я следил за ней. Переодетая юношей, в коротком костюме, она была прелестна. Она была невинной Дездемоной, и черные руки ревности сжимали ее тонкую шейку. Обыкновенные женщины не волнуют нашего воображения. В них нет тайны. Они для нас – открытая книга. Но актриса! Актриса – совсем другое дело. Отчего вы мне не сказали, Генри, что любить стоит только актрису?

– Оттого, что я любил очень многих акт-рис, Дориан.

– О, знаю я, каких. Этих ужасных женщин с крашеными волосами и размалеванными лицами.

– Не презирайте их, Дориан. В них порой находишь какую-то удивительную прелесть.

– Право, я жалею, что рассказал вам о Сибилии Вейн.

– Вы не могли не рассказать мне Дориан. Вы всю жизнь будете все поверять мне.

– Да, Генри, вы имеете надо мной какую– то непонятную власть. Даже если б я совершил преступление, я бы пришел и признался вам.

– Такие, как вы, Дориан, не совершают преступлений. Ну, теперь скажите... Скажите, как далеко зашли ваши отношения с Сибилой Вейн?

Дориан вскочил, весь вспыхнув.

– Генри! Сибила Вейн для меня святыня!

– Только святыни и стоит касаться, Дориан, – сказал лорд Генри. – И чего вы рассердились? Ведь рано или поздно она будет вашей. Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого. Надеюсь, вы уже познакомились с ней.

– Ну, разумеется. В третий вечер. Она тогда играла Розалинду. Я, наконец, пошел к ней за кулисы. До этого я бросил ей цветы, и она на меня взглянула. Сказать по правде, я боялся с ней познакомиться. Это странно?

– Ничуть не странно.

– Вы так думаете, Генри?

– Объясню как-нибудь потом. Сейчас хочу дослушать ваш рассказ об этой девушке.

– О Сибиле? Она так застенчива и мила. В ней много детского. Когда я стал восторгаться ее игрой, она с очаровательным изумлением открыла глаза. Она совершенно не сознает, какой у нее талант.

Старый администратор, заглянувший в ложу, упорно величал меня «милордом», и я поторопился уверить Сибилу, что я вовсе не лорд.

Она сказала простодушно: «Вы, скорее, похожи на принца. Я буду звать вас «Прекрасный Принц».

– Клянусь честью, мисс Сибила умеет говорить комплименты.

– Нет, Генри, вы не понимаете, я для нее герой какой-то пьесы. Она совсем не знает жизни. Живет с матерью, измученной увядающей женщиной. Кажется, это женщина знавала лучшие дни.

Администратор хотел рассказать мне ее историю, но я не стал слушать.

– И правильно сделали. В чужих драмах есть что-то безмерно жалкое.

– Меня интересует только сама Сибила, какое мне дело до ее семьи и происхождения? В ней все божественно – от головы до маленьких ножек. С каждым днем она все чудеснее.

– Так вот почему вы больше не обедаете со мной по вечерам? – засмеялся лорд Генри. – Но вы теперь бессовестно опаздываете. А сегодня, Дориан, вы могли бы пообедать со мной?

Дориан покачал головой.

– Сегодня она Карделия, завтра вечером будет Джульеттой.

– А когда же она бывает Сибилой Вейн?

– Никогда.

– Ну, тогда вас можно поздравить.

– Ах, Генри, как вы несносны. Поймите, в ней живут все великие героини мира! Я говорю, она – гений, я люблю ее и сделаю все, чтобы она полюбила меня. Она более, чем одно существо. Смеетесь? Я говорю – она гений.

На щеках Дориана пылал лихорадочный румянец – он был сильно возбужден. Лорд Генри наблюдал за ним с тайным удовольствием. Как не похож был Дориан на того застенчивого и робкого мальчика, которого он встретил в мастерской Бэзила. Его душа вышла из своего тайного убежища.

– Что ж вы думаете делать? – спросил наконец лорд Генри.

– Я хочу, чтобы вы и Бэзил как-нибудь поехали со мной и увидели ее на сцене. Вы оцените ее талант. Я хочу снять какой-нибудь театр в Лондоне и показать ее во всем блеске. Она всех сведет с ума.

– Ну, это вряд ли, мой милый, – усмехнулся лорд Генри.

– Вот увидите! В ней чувствуется яркая индивидуальность. Вы же не раз твердили мне, что в наш век миром правят личности, а не идеи.

– Хорошо, – согласился лорд Генри. – Когда же мы отправимся в театр?

– Давайте завтра! – воскликнул Дориан.

– Отлично, встретимся в восемь. Я привезу Бэзила.

– Это поздно, Генри. Мы должны попасть в театр до поднятия занавеса. Я хочу, чтобы вы ее увидели в той сцене, где она первый раз встречается с Ромео.

– Ну хорошо. Хотя не один порядочный человек не обедает раньше семи. Но договорились, я привезу Бэзила.

– Милый Бэзил. Вот уже целую неделю я не показывался ему на глаза, – это просто бессовестно, – ведь он прислал мне мой портрет в великолепной раме, заказанной по его рисунку. Право, я немного завидую этому портрету, который на целый месяц моложе меня. Так я жду вас обоих.

Лорд Генри улыбнулся.

– Видите ли, мой друг, Бэзил все, что в нем есть лучшего, вкладывает в свою работу. Таким образом, для жизни ему остаются только предрассудки. Талантливые люди живут своим искусством и потому сами по себе совсем не интересны. А обычные люди обворожительны. Если человек выпустил сборник плохих сонетов, можно заранее сказать, что он неотразим.

– Не знаю, верно ли это, Генри, – промолвил Дориан Грей, смачивая свой носовой платок духами. – Но я ухожу, меня ждет Корделия. Не забудьте же о завтрашней встрече. До свидания!

Закатное солнце обливало пурпуром и золотом окна напротив, и стекла сверкали. Небо над крышами было ярко-розовое, а лорд Генри думал о пламенной юности своего нового друга и пытался угадать, какая судьба ждет Дориана. Вернувшись домой, он увидел на столе в прихожей телеграмму.

Дориан Грей извещал о своей помолвке с Сибилой Вейн.

Глава 3

– Мама, мама, я так счастлива! – шептала девушка, прижимаясь щекой к коленям женщины с усталым, уже немолодым лицом, которая сидела в единственном кресле убогой и грязноватой гостиной. – Я так счастлива! – повторяла девушка. – И ты тоже должна радоваться.

Миссис Вейн обняла худыми руками свою дочь.

– Радоваться? – отозвалась она. – Я радуюсь, Сибила, только тогда, когда вижу тебя на сцене. Ты не должна думать ни о чем, кроме театра. Не забудь, у нас еще долги – мы должны администратору много денег.

Девушка сделала недовольную гримаску.

– Деньги, – воскликнула она. – Ах, мама, любовь важнее денег! К тому же, администратор нам больше не нужен, мама. Теперь нашей жизнью будет распоряжаться Прекрасный Принц.

– Глупышка, о, глупышка! – сказала мать, и ее пальцы, унизанные дешевыми перстнями, придавали ее словам что-то жуткое и нелепое.

Сибила снова рассмеялась. Глаза ее сияли той же радостью. Она не слушала мать, ее принц – Прекрасный Принц, был с нею. Она призвала память, и память воссоздала его образ, его поцелуй еще пылал на ее губах. Лицо согревало его дыхание.

«Этот молодой человек, должно быть, богат. Если так, надо подумать о браке», – подумала мать.

– Мама! – воскликнула Сибила, – за что он полюбил меня? Я знаю, за что я полюбила его. Он прекрасен, как сама любовь. Но что он нашел во мне? Ведь я его не стою.

Мать обняла ее и поцеловала.

– Дитя мое, ты слишком молода, чтобы влюбляться. И притом – что тебе известно о нем? Ты даже имени его не знаешь.

– Ах, мама, мама, не мешай моему счастью!

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел коренастый, несколько неуклюжий юноша с взлохмаченными темными волосами, большими руками и ногами. В нем не было и следа того тонкого изящества, которое отличало его сестру.

– Ты могла бы оставить для меня несколько поцелуев, Сибила, – сказал юноша с шутливым упреком.

– Ты – угрюмый старый медведь. – Сибила подбежала к брату и обняла его.

Джеймс Вейн нежно заглянул ей в глаза.

– Пойдем, погуляем напоследок, Сибила. Наверное, никогда больше я не вернусь в этот проклятый Лондон. И вовсе не жалею об этом.

– Сын мой! Не говори таких ужасных вещей! – воскликнула миссис Вейн.

– А почему не говорить, раз это правда, мама?

– Ты очень огорчаешь меня, Джеймс. Я надеюсь, что ты вернешься из Австралии состоятельным человеком. Так что, когда наживешь состояние, возвращайся на родину и устраивайся в Лондоне.

– «Хорошее общество!» – буркнул Джеймс. – Мне бы только заработать денег, чтобы Сибила могла уйти из театра. Ненавижу я его.

– Ах, Джеймс, какой же ты ворчун, – со смехом сказала Сибила. – Очень мило, что ты решил провести последний день со мной. Давай сходим в парк!

– Нет, я слишком плохо одет, – возразил Джеймс, нахмурившись.

– Глупости, Джеймс, – прошептала Сибила, снова обнимая его.

Сибила выпорхнула из комнаты. Ее ножки затопали где-то наверху.

Джеймс обернулся к матери.

– А тебе, мама, на прощание скажу одно – береги Сибилу. Смотри, чтобы с ней не случилось беды, ты должна охранять ее!

– Не понимаю – о чем это ты говоришь, Джеймс? Разумеется, Сибилу я оберегаю.

– Я слышал, что какой-то господин каждый день бывает в театре и ходит за кулисы к Сибиле.

– Мне кажется, он из самого аристократического круга, – сказала миссис Вейн.

– Береги Сибилу, мама, – снова повторил Джеймс.

В эту минуту дверь отворилась, и вбежала Сибила.

– Что у вас такой серьезный вид? – воскликнула она. – В чем дело?

– Ни в чем, – сказал Джеймс.

– Ну так мы идем? Целуй меня, мама! – сказала Сибила.

Ее губы, нежные, как цветочные лепестки, коснулись увядшей щеки матери.

Брат и сестра вышли на улицу, где солнечный свет спорил с ветром. Прохожие удивленно посматривали на угрюмого, нескладного паренька, шедшего рядом с такой изящной и грациозной девушкой.

Слушай меня, Джеймс, – проговорила она певучим голосом. – Хотя я старше тебя только на год, я гораздо лучше знаю жизнь... Ты смотри, пиши мне с каждой почтой! Бог очень добр, он будет хранить тебя. И через несколько лет ты вернешься богатым и счастливым.

Джеймс слушал сестру угрюмо и молча. С тяжелым сердцем уезжал он из дома. При всей своей неопытности он чувствовал, что Сибиле угрожает опасность. От этого светского щеголя, который вздумал ухаживать за сестрой, добра не жди.

Джеймс сжал руку сестры.

– У тебя появился новый знакомый? Кто он? Это знакомство к добру не приведет.

– Перестань, Джеймс, – воскликнула Сибила. – Не смей дурно говорить о нем. Я его люблю.

– Кто он такой? – возразил Джеймс. – Я, кажется, имею право это знать.

– Его зовут Прекрасный Принц. Разве тебе не нравится это имя? Ты его запомни, глупый мальчик.

– Он знатный человек? – спросил Джеймс мрачно.

– Он – Принц! – пропела Сибила. – Чего тебе еще?

– О хочет сделать тебя своей рабой.

– А я дрожу при мысли о свободе.

– Сибила, он тебя совсем свел с ума.

Сибила рассмеялась и снова взяла брата под руку.

В эту минуту мимо них проехал открытый экипаж, запряженный четверкой лошадей. Перед ней промелькнули золотистые волосы и знакомые улыбающиеся губы. Сибила вскочила.

– Он!

– Кто? – Спросил Джеймс.

– Прекрасный Принц! – ответила она, провожая глазами коляску. – Уехал, – огорченно прошептала Сибила. – Как жаль, что ты его не видел.

– Да, жаль. Потому что, если он тебя обидит, клянусь богом, я отыщу и убью его.

Сибила в ужасе посмотрела на брата. А он еще раз повторил свои слова.

– Пойдем отсюда, Джеймс, пойдем, – шепнула Сибила.

Она стала пробираться через толпу, а Джеймс с мрачным лицом шел за ней.

Глава 4

– Ты, верно, уже слышал новость, Бэзил, – с такими словами лорд Генри встретил в этот вечер Бэзила, вошедшего в отдельный кабинет ресторана, где был сервирован обед на троих.

– Нет, Генри, а что за новость?

– Дориан Грей собирается жениться, – сказал лорд Генри, внимательно глядя на художника.

Бэзил вздрогнул и нахмурился.

– Дориан?! Жениться? Не может быть!

– Однако, это сущая правда.

– На ком же?

– На какой-то актрисе.

– Что-то мне не верится. Дориан не так безрассуден.

– Впрочем, я не говорю, что Дориан женится, я сказал, что он собирается жениться.

– Но ты подумай, Генри, Дориан богат, занимает высокое положение в обществе, такой неравный брак – просто безумие!

– Если хочешь, чтобы он женился, скажи ему то, что сказал сейчас мне, Бэзил. Тогда он наверняка женится на ней.

– Хоть бы она оказалось хорошей девушкой. Очень печально, если Дориан навсегда будет связан с какой-то дрянью.

– Генри, Бэзил, дорогие мои, можете меня поздравить! – сказал Дориан, подходя к их столу. – Никогда еще я не был так счастлив. Разумеется, это довольно неожиданно. Как неожиданны все чудеса в жизни. Но я всегда искал и ждал именно этого.

Он порозовел от волнения и радости и был в эту минуту удивительно красив.

– Желаю вам большого счастья, Дориан! – сказал художник.

– А почему вы не сообщили мне о своей помолвке? – спросил Бэзил.

– Просто не успел, – Дориан по-прежнему сиял улыбкой.

– Ну, расскажите нам все по-порядку, – сказал лорд Генри.

– Да тут рассказывать почти нечего, – отозвался Дориан. – Вчера я отправился в театр. Сибила играла Розалинду, декорации были, конечно, ужасные, Роланд был просто смешон, но Сибила! Ах, если бы вы ее видели. А ее игра! Ну, да вы сами сегодня ее увидите – она просто рождена для сцены. Я сидел в убогой ложе совершенно очарованный. После спектакля я пошел за кулисы. Мы сидели рядом, и не знаю, как это случились, мои губы нашли ее губы. Мы поцеловались. Казалось, вся моя жизнь сосредоточилась в этой чудесной минуте. Сибила вся трепетала, как белый нарцисс. И вдруг опустилась на колени и стала целовать мои руки. Знаю, мне не следовало бы рассказывать вам этого, но я не могу удержаться. Помолвка наша, разумеется, пока что строжайший секрет. Меньше, чем через год, я буду совершеннолетний – и смогу делать все, что хочу. Подумайте только, меня обнимали руки Розалинды, и я целовал Джульетту.

– А сегодня вы с ней виделись? – спросил лорд Генри.

Дориан Грей покачал головой.

– Я встречу ее в одном из садов Вероны.

Лорд Генри в задумчивости отхлебнул глоток вина.

– А когда вы заговорили с ней о браке, Дориан, что она вам ответила?

Дорогой мой, – ответил Дориан, – я сказал, что люблю ее, а она ответила, что недостойна стать моей женой. Недостойна! Господи, да для меня весь мир ничто в сравнении с ней.

Бэзил жестом остановил его. Дориан Грей рассмеялся и покачал головой.

– Вы оба несправедливы к ней. Когда увидите Сибилу Вейн, вы поймете, что можно говорить только о любви. Я хотел бы поставить ее на золотой пьедестал. Видеть весь мир у ног моей любимой... Что такое брак? Нерушимый обет. Вам это смешно. Не смейтесь, Генри. Именно такой обет хочу я дать. Когда Сибила со мной, я стыжусь всего того, чему вы, Генри, научили меня, и становлюсь совсем другим. При одном прикосновении ее руки я забываю вас. И ваши увлекательные, но отравляющие теории.

– Какие именно? – спросил лорд Генри, вглядываясь в Дориана.

– Ну, о жизни. О любви, о наслаждении, в общем все ваши теории, Генри. Я теперь знаю, что такое наслаждение, над которым вы смеялись, – воскликнул Дориан Грей. – Это обожать кого-нибудь.

– Возможно, – согласился лорд Генри со вздохом. – Но женщины не способны к обожанию – в том-то и горе. Как сказал один француз, женщины вдохновляют нас на великие дела, но вечно мешают нам их творить.

– Генри, вы несносный циник! – воскликнул Дориан. – Право, не понимаю, за что я вас так люблю.

– Да, Дориан, – усмехнулся лорд Генри, – вы всегда будете любить меня. В ваших глазах, я – воплощение всех грехов, которые у вас не хватает смелости совершить.

– Однако, нам пора в театр! – воскликнул Дориан. – Наш кабриолет ждет нас.

Они встали из-за стола и надели пальто. Художник был молчалив и рассеян, им овладело уныние. Не по душе ему был этот брак, хотя он понимал, что Дориан любит, и это серьезно.

Глядя на мерцавшие впереди фонари, он испытывал новое чувство утраты. Он понимал, что никогда больше Дориан Грей не будет для него тем, чем был. К тому времени, когда кабриолет подкатил к театру, художнику показалось, что он сегодня постарел на много лет.

Глава 5

В этот вечер театр был полон, и толстый администратор, встретивший Дориана и его друзей у входа, с заискивающей улыбкой провел их в ложу. Жара стояла удушающая, и большая люстра пылала, как гигантский георгин с раскаленными лепестками. На галерке молодые люди, сняв пиджаки и жилеты, развесили их на барьере. Они громко хохотали, и визгливые голоса женщин резали слух, из буфета доносилось щелканье пробок.

– В таком месте вы нашли свое божество! – сказал лорд Генри.

– Да, – отозвался Дориан Грей, – здесь я нашел ее. Богиню, среди простых смертных. Когда она на сцене – забываешь обо всем на свете.

Наконец, через четверть часа, под гром рукоплесканий вышла Сибила Вейн. Ею, в самом деле, можно было залюбоваться. Даже лорд Генри сказал, что никогда еще не видел девушки очаровательнее. В ее застенчивой грации и робком выражении глаз было что что-то, напоминающее молодую лань. Когда она увидела переполненную восторженную толпу, на щеках ее выступил робкий румянец, как тень розы в серебряном зеркале. Бэзил Холлуорд вскочил и стал аплодировать, Дориан сидел неподвижно, как во сне, и не сводил с нее глаз, а лорд Генри смотрел в бинокль и бормотал:

– Прелестно! Прелестно!

Сцена представляла зал в доме Капулетти. Вошел Ромео в одежде монаха. Снова заиграл скверный оркестр и начались танцы. В толпе неуклюжих и убого одетых актеров Сибила Вейн казалась существом из другого, высшего мира. А когда она танцевала, стан ее покачивался, как тростник над водой. Шея изгибом напоминала безмятежную лилию, а руки были словно выточены из слоновой кости. Однако она оставалась до странности безучастна. Лицо ее не выразило никакой радости, когда она увидела Ромео. Первые строки Джульетты:

прозвучали фальшиво, как и последовавшие за ними реплики во время диалога.

Голос был дивный, но интонации совершенно неверные. И этот неверный взятый тон делал стихи неживыми, выраженное в них чувство – неискренним.

Дориан Грей смотрел, слушал – и лицо его становилось все бледнее. Он был поражен и встревожен. Ни лорд Генри, ни Бэзил не решались заговорить с ним. Сибила Вейн казалась им совершенно бездарной, и они были крайне разочарованы. Но, понимая, что подлинный пробный камень для всякой актрисы, играющей Джульетту, это сцена на балконе во втором акте, они выжидали.

Она была обворожительно хороша, когда появилась на балконе в лунном свете, – этого нельзя было отрицать. Но игра ее была нестерпимо театральна – и чем дальше, тем хуже. Жесты были искусственны до нелепости, слова она произносила с преувеличенным пафосом.

– она произнесла это с неуклюжей старательностью ученицы, обученной каким-нибудь второразрядным учителем декламации.

Наконец, перегнувшись через перила балкона, она проговорила свой знаменитый монолог:

Она проговорила эти строки так механически, словно смысл их не дошел до нее. Этого нельзя было объяснить нервным волнением, напротив, Сибила, казалось, вполне владела собой. Это была попросту очень плохая игра. Видимо, актриса была совершенно бездарна.

Даже необразованная публика задних рядов и галерки утратила всякий интерес к тому, что происходило на сцене. Все шумели и говорили громко, послышались даже свистки. Антрепренер, стоявший за скамьями балкона, топал ногами и бранился. И только девушка на сцене оставалась ко всему безучастна.

Когда окончилось второе действие, в зале поднялась буря шиканья. Лорд Генри встал и надел пальто.

– Она очень красива, Дориан, но играть не умеет. Пойдемте!

– Нет, я досижу до конца, – возразил Дориан резко и с горечью. – Мне очень совестно, что вы из-за меня потеряли вечер. Прошу прощения у вас обоих.

– Дорогой мой, мисс Вейн, наверное, сегодня нездорова, – перебил его Бэзил, – мы придем как-нибудь в другой раз.

– Хотел бы я думать, что она больна, – возразил Дориан, – но вижу, что она просто холодна и бездушна. Она совершенно изменилась. Еще вчера она была великой артисткой, а сегодня...

– Не надо так говорить о любимой женщине, Дориан, любовь выше искусства, – стараясь его утешить, проговорил Бэзил.

– Но, пойдемте, Бэзил! – сказал лорд Генри. – И вам, Дориан, тоже не советую здесь оставаться. Смотреть плохую игру вредно для души. И вряд ли вы захотите, чтобы ваша жена оставалась актрисой. Тогда не все ли вам равно, как она играет Джульетту? А играет она, как деревянная кукла. Она очень мила, но она не актриса. Ради бога, дорогой мой мальчик, не принимайте это так трагично. Секрет сохранения молодости в том, чтобы избегать волнений. Поедем-ка лучше в клуб. Мы будем курить и пить за Сибилу Вейн. Она красавица, чего вам еще?

– И вы уходите! Неужели вы не видите, что у меня сердце разрывается на части?

К глазам его подступили горячие слезы. Отойдя в глубь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Пойдем, Бэзил, – проговорил лорд Генри, и оба вышли из ложи.

Через несколько минут снова вспыхнули огни рампы, началось третье действие. Дориан Грей вернулся на свое место. Спектакль продолжался, казалось, ему не будет конца. Зал наполовину опустел, зрители уходили. Провал был полный. Наконец, занавес опустился под хихиканье и громкий ропот. Как только окончился спектакль, Дориан Грей помчался за кулисы. Сибила стояла одна в своей уборной. Лицо ее светилось торжеством, от нее словно исходило сияние. Полуоткрытые губы улыбались какой-то одной ей ведомой тайне. Когда подошел Дориан Грей, она посмотрела на него с невыразимой радостью и воскликнула:

– Как скверно я сегодня играла, Дориан!

– Ужасно, отвратительно! Вы не больны? Вы и представить себе не можете, как это было ужасно, и как я страдал!

– Дориан, – с нежной улыбкой проговорила она, – как вы не поняли? Но сейчас вы уже понимаете, да?

– Что тут понимать? – спросил он с раздражением.

– Да то, почему я так плохо играла сегодня. Никогда больше не смогу играть, как прежде.

Дориан пожал плечами.

– Вам не следовало играть, если вы не здоровы. Ведь вы стали посмешищем. Моим друзьям было нестерпимо скучно, да и мне тоже.

Сибила, казалось, не слушала его. Она была в каком-то экстазе от счастья.

– Дориан, Дориан, – воскликнула она, – пока я вас не знала, я жила только на сцене. Мне казалось, что это настоящая жизнь. Я жила среди призраков и считала их дивными людьми. Но ты пришел, любимый, и освободил мою душу из плена. У меня словно открылись глаза. Сегодня вечером я увидела впервые, что Ромео стар, безобразен, накрашен, что это не сад, а убогие декорации. Слова, которые я произносила, были не мои слова. Благодаря тебе я узнала то, что выше искусства; я узнала любовь, настоящую любовь, мой Прекрасный Принц. Ты мне дороже, чем все искусство мира. И вдруг я душой поняла, отчего все это так. Что они знают о такой любви, как наша? Теперь ненавижу театр. Я могла изображать на сцене любовь, которой не знала, но не могу делать это теперь, когда любовь сжигает меня, как огонь. Ах, Дориан! Ведь мне сейчас играть влюбленную – это профанация. Благодаря тебе, я теперь это знаю.

Дориан отвернулся от Сибилы и сел на диван.

– Вы убили мою любовь, – пробормотал он.

Сибила удивленно посмотрела на него и рассмеялась. Дориан молчал. Она подошла к нему и легко коснулась его волос. Потом встала на колени и прильнула губами к его рукам. Но Дориан вздрогнул и отдернул руки.

– Да-да, – крикнул он, – вы убили мою любовь! Теперь вы мне просто безразличны. Я вас любил потому, что видел в вас великий талант, потому что вы воплощали в жизнь мечту великих поэтов. А теперь все это кончено. Вы оказались только пустой и ограниченной женщиной. Боже, как я был глуп! Я не хочу вас больше видеть! Я никогда не вспомню о вас. Если бы вы могли понять, чем вы были для меня! Вы испортили самое прекрасное в моей жизни. Как мало вы знаете о любви, если вы можете говорить, что она убила вас как актрису. А что вы теперь? Третьеразрядная актриса с хорошеньким личиком.

Сибила побледнела и задрожала. Сжав руки, она прошептала с трудом:

– Вы ведь несерьезно говорите это, Дориан, вы словно играете.

– Играю? Нет, играть я предоставляю вам, – едко возразил Дориан.

Девушка поднялась с колен с трогательным выражением душевной муки, она положила ему руку на плечо. Но Дориан оттолкнул ее.

– Не трогайте меня!

У Сибилы вырвался стон, и она упала к его ногам.

– Дориан, Дориан, не покидайте меня, – шептала она с мольбой. – Я жалею, что плохо играла сегодня. Я попробую опять. Любовь пришла так неожиданно. Поцелуй еще раз меня, любимый, не уходи, я этого не переживу! Не бросай меня, мой брат... Нет, я забуду, что он говорил. Я люблю тебя больше всего на свете. Ты, конечно, прав, Дориан, мне не следовало забывать, что я артистка. Не покидай меня, Дориан, не уходи!

Захлебываясь бурными слезами, она пыталась удержать его. А Дориан смотрел на нее с усмешкой высокомерного презрения. Слова и слезы Сибилы казались Дориану нелепыми и мелодраматическими и только раздражали его.

– Ну, я ухожу, – сказал он, наконец, спокойно. – Не хотел я быть бессердечным, но не могу я больше встречаться с вами. Вы меня разочаровали.

Сибила тихо плакала и ничего не отвечала. Он отвернулся и вышел. Через несколько минут он был уже на улице. Он шел, едва сознавая, куда идет. Он бродил по каким-то плохо освещенным улицам мимо нищих домов зловещего вида. Женщины с резким смехом хриплыми голосами зазывали его. Шатаясь, брели пьяные, что-то бормоча и грубо ругаясь. Дориан слышал пронзительные крики и брань, доносившиеся из мрачных дворов. На рассвете он очутился вблизи Ковент-Гардена.

Мрак рассеялся. Небо сияло над землей, как чудесная жемчужина. По мостовым еще безлюдных улиц громыхали телеги, полные расцветших лилий. Воздух был напоен ароматом этих цветов. Прелесть их утоляла душевную муку Дориана. Он забрел на рынок. Мимо Дориана прошли мальчики с корзинами, полными тюльпанов, желтых и красных роз. Наконец Дориан кликнул извозчика и поехал домой.

В большом золоченном венецианском фонаре, висевшем на потолке в просторном холле, еще горели газовые рожки. Бросив на столик шляпу и плащ, он прошел в большую комнату на первом этаже, которая так привлекала его своей роскошью. На стенах висели редкие гобелены времен Ренессанса. Он вошел в спальню, вынул бутоньерку из петлицы. Он остановился в нерешительности. В конце концов вернулся в гостиную и остановился перед своим портретом и долго всматривался в него. Лицо на портрете показалось ему изменившимся. В складках рта чувствовалась жестокость. Как странно!

Отвернувшись от портрета, Дориан подошел к окну и раздвинул шторы. Однако, в ярком утреннем свете в лице портрета по-прежнему была заметна какая-то странная перемена. В ярких лучах солнца складка бессердечия видна была отчетливей, словно Дориан смотрелся в зеркало после какого-то, совершенного им, преступления. Он вздрогнул и торопливо взял со стола овальное ручное зеркало и погляделся в него. Нет, его алые губы не безобразила такая отвратительная складка, как на портрете. Дориан протер глаза и снова стал рассматривать портрет. Краска, несомненно, была нетронута, никаких следов подрисовки. А между тем, выражение лица явно изменилось – страшная перемена бросалась в глаза. Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял. И вдруг в его памяти всплыли слова, сказанные им когда-то в мастерской Бэзила. Он тогда высказал безумное желание, чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым. Чтобы его красота не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета. Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь его изображение на полотне, а сам он сохранял весь нежный цвет и прелесть своей юности.

Неужели его желание исполнилось? Страшно даже и думать об этом. А между тем, вот перед ним его изменившейся портрет. Жестокость? Но виноват во всем не он, а Сибила. Он воображал ее великой артисткой, а она разочаровала его. Она оказалась ничтожеством, недостойным его любви. Однако разве он не страдал? За то ужасное время, пока шел спектакль, он пережил столетия терзаний, вечность мук. Пусть он ранил Сибилу, но и она омрачила его жизнь. Женщины переносят горе легче, чем мужчины, так уж они созданы. Так говорил лорд Генри, а он знает женщин.

Ну а портрет? Как тут быть? Портрет хранит тайну его жизни и может всем ее поведать. Портрет научил его любить собственную красоту, неужели тот же портрет заставит его возненавидеть собственную душу? Нет, это только обман чувств, вот ему и мерещится что-то. Портрет ничуть не изменился и воображать это просто сумасшествие.

Но портрет смотрел на него с жестокой усмешкой, портившей прекрасное лицо. Голубые глаза встречались с глазами живого Дориана. Чувство беспредельной жалости проснулось в сердце Дориана, жалости не к себе, а к своему портрету. Человек на полотне будет меняться все больше, золото кудрей сменится сединой, увянут белые и алые розы юного лица. Каждый грех, совершенный им будет искажать его красоту на картине. Нет, он не станет больше грешить. Портрет отныне как бы станет его совестью. Больше не встречаться с искушениями, не встречаться с лордом Генри или, по крайней мере, не слушать его опасных речей.

И Дориан решил вернуться к Сибиле Вейн и загладить свою вину. Он женится на Сибиле – это его долг. Бедняжка, он поступил с ней как бессердечный эгоист. Жизнь у него с Сибилой будет чиста и прекрасна. Он встал с кресла и заслонил портрет высоким экраном.

Он подошел к окну и распахнул его.

Он вышел в сад на лужайку, жадно вздохнул свежий утренний воздух. Дориан думал теперь только о Сибиле, в сердце своем он слышал слабый отзвук прежней любви. И птицы, заливающиеся в саду, как будто рассказывали о его любви.

Глава 6

Когда Дориан проснулся, было далеко за полдень. Слуга Виктор, бесшумно ступая, вошел с чашкой кофе и целой пачкой писем на подносе старого севрского фарфора.

– Уже так поздно!

Дориан стал разбирать письма. Он отложил в сторону письмо от Лорда Генри. Остальные – были приглашения в театры, на концерты и благотворительные обеды.

– Кто бы ни пришел, меня нет, Виктор, – сказал Дориан.

Виктор поклонился и вышел, тихо затворив за собой дверь.

Дориан сел на кушетке против экрана, скрывавшего портрет. Экран был старинный из позолоченной испанской кожи с тиснением.

Как быть, если Бэзил Холлуорд придет и захочет взглянуть на свою работу? А Бэзил непременно захочет.

Дориан встал и отодвинул в сторону экран.

Да, сомнений не было, портрет изменился. Дориан с ужасом, не отрываясь, смотрел на портрет. Утешало его только сознание, что кое-чему портрет уже научил его. Исправить все еще не поздно. Сибила станет его женой, и портрет всегда будет указывать ему путь в жизни к свету. Дориан подошел к столу и стал писать пылкое письмо любимой девушке. Он молил о прощении, называл себя безумцем. Написав это письмо, Дориан почувствовал себя лучше. Неожиданно постучали в дверь, и он услышал голос лорда Генри. Стук повторился еще громче и настойчивее. Дориан поспешно закрыл портрет экраном и только после этого отпер дверь.

– Ужасно все это неприятно, Дориан, – сказал лорд Генри, – но вы старайтесь поменьше думать о том, что случилось.

– Вы хотите сказать, не думать о Сибиле Вейн? Я не могу о ней не думать. Она – самое божественное, что было в моей жизни.

– Что же вы намереваетесь делать? – медленно спросил сэр Генри.

– Я собираюсь жениться на Сибиле Вейн.

– На Сибиле Вейн? – воскликнул лорд Генри в величайшем удивлении и замешательстве, – Дорогой мой, но она...

– Ах, Генри! Вы хотите сказать какую– нибудь гадость о браке. Не надо! Она будет моей женой.

– Вашей женой? Дориан! Да разве вы не получили моего письма?

– Письмо, ах да... я его еще не читал, Генри. Вы своими убеждениями кромсаете мою жизнь на куски.

Лорд Генри крепко сжал руки Дориана.

– Дориан, в письме, я вам сообщал, что Сибила Вейн... умерла.

Горестный крик вырвался у Дориана.

– Умерла? Сибила умерла? Неправда! Как вы смеете лгать мне?

– Это правда, Дориан, – сказал лорд Генри. – Об этом сообщают сегодня все газеты. Наверное, будет следствие, и надо стараться, чтобы вы не были замешаны в этой истории. Надеюсь, в театре не знали, кто вы такой. Если нет, то все в порядке.

Дориан некоторое время не отвечал, он обомлел от ужаса. Наконец, пробормотал сдавленным голосом:

– Вы сказали – следствие? Что это значит? Разве Сибила... О Генри, я этого не вынесу.

– Пусть все думают, Дориан, что это был просто несчастный случай. Ее некоторое время все ждали, но она не возвращалась из своей уборной. В конце концов, ее нашли мертвой на полу. Она приняла какое-то ядовитое снадобье, которое используют для гримировки. Так или иначе, смерть наступила мгновенно.

– Боже, боже, какой ужас! – простонал Дориан.

– Да... Это поистине трагедия, но нельзя, чтобы вы оказались в ней замешанным... Дориан, не принимайте этого близко к сердцу! Поезжайте со мной обедать, а потом мы с вами заглянем в оперу. Сегодня поет Патти. Весь свет будет в театре. Надо, чтобы вас видели.

– Значит, я убил Сибилу Вейн, – сказал Дориан словно про себя. – А сегодня я обедаю с вами, а потом мы отправимся слушать Патти. Как трагична жизнь! Вот лежит передо мной страстное любовное письмо – мое первое любовное письмо. А теперь она умерла. Я так хотел вернуться к Сибиле и жениться на ней. Генри, Генри, что мне теперь делать? Вы не знаете, в какой я опасности!

– Милый Дориан, – отозвался лорд Генри. – Женщина может сделать мужчину праведником только одним способом: надоесть ему так, чтобы он утратил всякий интерес к жизни. Уверяю вас, что при всех обстоятельствах ваш брак с этой девушкой был бы крайне неудачен.

– Пожалуй, вы правы, – пробормотал Дориан. Он был мертвенно бледен, беспокойно шагал из угла в угол.

– Человек должен вбирать в себя краски жизни, – задумчиво проговорил лорд Генри, – но никогда не помнить деталей. Детали всегда банальны. Эта девушка, в сущности, не жила – и значит, не умерла. Для вас, во всяком случае, она была только грезой, видением, промелькнувшим в пьесах Шекспира. Оплакивайте же Корделию, если хотите, посыпайте голову пеплом, горюя о задушенной Корделии. Но не лейте напрасно слез о Сибиле Вейн. Она была еще менее реальна, чем все они.

Наступило молчание. Вечерний сумрак окутал комнату.

– Вы мне помогли понять себя, Генри, – сказал Дориан тихо со вздохом, в котором чествовалось облегчение. – Это было удивительное переживание – вот и все. Не знаю, суждено ли мне в жизни испытать что-нибудь столь прекрасное.

– У вас все впереди, Дориан. При такой красоте для вас нет ничего невозможного.

– А если я стану изможденным сморщенным стариком, что тогда?

– Ну тогда, – лорд Генри встал, собираясь уходить, – тогда, мой милый, вам придется бороться за каждую победу. А сейчас они сами плывут к вам в руки.

Лорд Генри вышел и закрыл за собой дверь.

Дориан подбежал к экрану и отодвинул его. Никаких новых перемен в портрете не произошло. Значит, весть о смерти Сибилы дошла до портрета раньше, чем узнал о ней он, Дориан. Этот портрет узнавал о событиях, как только они происходили. И злобная жестокость исказила красивый рот на портрете Дориана в тот самый миг, когда девушка выпила яд.

Но... разве человек, хоть немного узнавший жизнь, откажется от возможности остаться вечно молодым? И какими бы роковыми последствиями эта возможность ему не грозила, на этот вопрос он сам не мог ответить.

Дориан Грей поставил экран на место перед портретом и пошел в спальню, где его ждал камердинер. Через час он уже был в опере, лорд Генри сидел позади, облокотясь на его кресло.

Глава 7

На другое утро, когда Дориан сидел за завтраком, пришел Бэзил Холлуорд.

– Очень рад, что застал вас, Дориан, – сказал художник, глядя на него с состраданием. – Я заходил вчера вечером, но мне сказали, что вы в опере. Разумеется, я этому не поверил. Я весь вечер ужасно тревожился и даже боялся, как бы за одним несчастьем не последовало бы второе. А где же вы были вчера вечером? Вероятно, сходили к матери Сибилы Вейн. Несчастная мать! Воображаю, в каком она состоянии. Ведь это ее единственная дочь. Что она говорила?

– Мой милый Бэзил, откуда мне знать? – проговорил Дориан Грей с недовольным и скучающим видом. – Я, действительно, был вчера в опере. И Патти пела божественно. Так что не будем говорить о неприятном. Что касается матери Сибилы... Она не одна, у нее еще есть сын. И кажется, славный малый. Он моряк или что-то в этом роде. Ну, расскажите-ка лучше о себе. Что вы сейчас пишите?

– Вы... были... в опере? – с расстановкой переспросил Бэзил. И в его изменившемся голосе слышалось глубокое огорчение. – Вы поехали в оперу, в то время как Сибила Вейн лежала мертвая в какой-то грязной каморке? И можете говорить о божественном пении Патти, когда девушка, которую вы любили, еще не обрела покой в могиле?

– Перестаньте, Бэзил! Я не хочу ничего слышать! – крикнул Дориан и вскочил. – Не говорите больше об этом, что прошло – то уже прошлое.

– Вчерашний день для вас уже прошлое?

– При чем тут время? Только ограниченным людям нужны годы, чтобы отделаться от какого-то чувства или впечатления. Я не желаю быть рабом своих желаний. Я хочу ими наслаждаться, извлечь из них все, что можно. Хочу властвовать над своими чувствами.

– Дориан, это ужасно! Что-то сделало вас совершенно другим человеком. На вид вы все тот же славный мальчик – простодушный и добрый. А сейчас... не понимаю, что с вами. Вы рассуждаете, как человек без сердца. Все это – влияние Генри, – теперь мне ясно...

Дориан покраснел и, отойдя к окну, с минуту смотрел на море зелени в залитом солнцем саду.

– Я обязан Генри многим, – сказал он, наконец, – больше, чем вам, Бэзил. Вы только разбудили во мне тщеславие. Не знаю, что вы от меня хотите. Что вам нужно?

– Мне нужен тот Дориан Грей, которого я писал, – с грустью ответил художник.

– Бэзил, вы пришли слишком поздно, – нахмурясь, сказал Дориан. – Вчера, когда я узнал, что Сибила Вейн покончила с собой...

– Покончила с собой? Господи, помилуй! Неужели? – ахнул Бэзил и закрыл лицо руками. – Это страшно!

– Не спорьте со мной, Бэзил, – пожал плечами Дориан, – я такой, какой есть. Ничего с этим не поделаешь. Не оставляйте меня, нам было так хорошо вместе.

– Ну хорошо, Дориан, – промолвил, наконец, с грустью Бэзил. – Не стану больше говорить об этой страшной потере. Следствие назначено на сегодня. Вас не вызывали?

Дориан поморщился при слове «следствие». – Моя фамилия там никому не известна, – недовольно проговорил он.

– Но девушка-то, наверное, знала?

– Нет, только имя. Она называла меня «Прекрасный Принц». Это очень трогательно, правда? Ну и довольно об этом.

– Дориан, но я надеюсь, что вы снова будете мне позировать. Я не могу обойтись без вас.

– Никогда, никогда! Это невозможно. Я не буду вам позировать, – почти крикнул Дориан, отступая.

– Что еще за фантазия, Дориан? Или вам не нравится портрет, который я написал? И зачем вы заслонили его экраном? Я хочу на него взглянуть – ведь это моя лучшая работа. Уберите экран, Дориан. Какого черта, ваш лакей вздумал запрятать портрет в угол?

– Мой лакей тут не при чем. А экран перед портретом я сам поставил – в том месте слишком сильное освещение.

– По – моему, самое подходящее. Дайте-ка мне взглянуть на портрет. – И Бэзил направился в угол, где стоял портрет.

Крик ужаса вырвался у Дориана. Одним скачком опередив Холлуорда, он встал между ним и экраном.

– Бэзил, – сказал он, страшно побледнев, – я не хочу, чтобы вы на него смотрели.

– Вы шутите? Кто мне может запретить смотреть на собственное произведение? – с недоумением воскликнул художник.

– Только попытайтесь, Бэзил! Мы перестанем встречаться. Я говорю совершенно серьезно. Объяснять ничего не буду, но, если вы тронете экран, между нами все кончено.

– Дориан! – воскликнул художник.

– Молчите, Бэзил!

Никогда еще Бэзил не видел таким лицо Дориана – побледневшим от гнева. Зрачки метали молнии. Дориан дрожал.

– Что с вами? – вскрикнул Холлуорд.

– Молчите, Бэзил!..

– Что ж, не хотите, так я не стану смотреть, – довольно сухо сказал Бэзил и, повернувшись, отошел к окну, – но имейте в виду: осенью я собираюсь послать его на выставку, и вы не можете мне помешать.

– На выставку? – переспросил Дориан Грей, чувствуя, что в его душу закрадывается безумный страх. Неужели все узнают его тайну?.. Немыслимо. Что такого сделать, чтобы помешать этому?

– Да, в Париж, – спокойной подтвердил художник, – откроется выставка в первых числах октября.

Дориан Грей провел рукой по лбу, покрытому мелкими каплями пота. Он чувствовал себя на краю гибели.

– Ну, прощайте, Дориан, – Бэзил повернулся к нему, голос звучал твердо и уверенно. Он взглянул ему в глаза:

– Вы единственный человек, который имел влияние на мое творчество. Всем, что я создал ценного, я обязан вам. Если бы вы знали, чего мне стоило сказать вам это!

– Но, что же вы сказали мне такого особенного, дорогой Бэзил? Вы мне не один раз это говорили, – стараясь успокоиться, ответил Дориан, – мы с вами друзья, Бэзил, и должны навсегда остаться друзьями.

– Тогда спрошу снова. Вы будете мне позировать?

– Нет, этого я никак не могу.

– Своим отказом вы губите меня как художника, – с горечью сказал Бэзил. – Никто не встречает свой идеал дважды в жизни. Да и один раз редко, кто его находит.

– Не могу вам объяснить причины, Бэзил, но позировать вам я никогда не буду. Я буду приходить к вам пить чай, что не менее приятно.

– Для вас, пожалуй, даже приятнее, – безнадежно сказал Бэзил. – До свидания, Дориан! Прощайте! Очень жаль, что вы не дали взглянуть мне на портрет.

Когда он вышел, Дориан усмехнулся про себя и подумал: «Он хотел выведать мою тайну и погубить меня».

Что-то трагическое было в их дружбе, окрашенной романтическим чувством.

Однако ясно одно. Портрет надо, во что бы то ни стало, убрать отсюда. Нельзя рисковать тем, что тайна откроется. Безумием было бы и на один час оставить портрет в комнате, куда может войти любой случайный знакомый.

Глава 8

Дориан позвал Виктора. Он смотрел на лицо слуги, стараясь угадать, не вздумал ли он заглянуть за экран? Но лакей стоял с самым невозмутимым видом, ожидая приказаний. Он велел Виктору позвать к нему экономку, а затем сходить в багетную мастерскую и попросить хозяина немедленно прислать ему двух рабочих. Ему показалось что лакей, выходя из комнаты, покосился на экран. Или это только его фантазия?..

Через несколько минут в библиотеку торопливо вошла миссис Лифф в черном шелковом платье. Дориан попросил у нее ключ от бывшей классной комнаты.

– От старой классной, мистер Дориан? – воскликнула она. – Да там полно пыли! Я сперва велю ее всю прибрать и все привести в порядок. А сейчас вам туда и заглянуть нельзя!

– Не нужно мне, чтобы ее убирали. Дайте мне ключ.

– Господи, да вы будете весь в паутине, сэр. Вот уже пять лет комнату не открывали.

– Пустяки, – ответил Дориан, – мне нужно только на минуту заглянуть туда. Дайте мне ключ.

– Вот, возьмите, сэр, – старушка протянула ему потемневший ключ. – Вот он. Вы же не думаете перебраться туда, сэр? Здесь у вас так уютно.

– Нет, нет, – нетерпеливо перебил ее Дориан, – спасибо, Лифф, можете идти.

Как только захлопнулась за ней дверь, Дориан сунул ключ в карман и окинул взглядом комнату. Ему попалось на глаза атласное покрывало. Пурпурное, богато расшитое золотом. Да, этим покрывалом можно закрыть страшный портрет. Может быть, оно когда-то служило погребальным покровом. Теперь покрывало укроет картину разложения более страшного, чем разложение трупа. Как черви пожирают мертвое тело, так пороки Дориана будут разъедать его изображение на портрете. И все-таки, портрет будет цел. Он будет жить вечно.

Он снял с кушетки пурпурное золотое покрывало, и, держа его в обеих руках, зашел за экран. Не стало ли еще ужаснее лицо на портрете? Нет, никаких новых изменений не было заметно. С гримасой боли Дориан поспешно набросил на портрет роскошное покрывало.

В эту минуту раздался стук в дверь, и в комнату вошел лакей.

– Люди здесь, сэр.

Дориан подумал, что Виктора надо сейчас услать, чтобы он не знал, куда отнесут портрет. В глазах его светится хитрость, а, может быть, и коварство. Ненадежный человек!

Сев за стол, Дориан написал записку лорду Генри, в которой он просил прислать ему что-нибудь интересное почитать.

– Подождите ответа, – сказал он Виктору, вручая записку, – а рабочих приведите сюда.

В дверь снова постучали. Появился мистер Хабборт, знаменитый багетный мастер и его помощник, довольно неотесанный парень.

– Чем могу служить, мистер Грей? – осведомился почтенный багетчик, потирая пухлые руки. – Я как раз приобрел чудесную раму, сэр. Старинная, флорентийская. Замечательно подойдет для картины с религиозным сюжетом, мистер Грей.

– Извините, что побеспокоил вас, мистер Хабборд. Я, конечно, зайду взглянуть на раму, но сегодня мне требуется только перенести картину на верхний этаж. Она довольно тяжелая, поэтому я попросил вас прислать людей.

– Помилуйте, мистер Грей, какое беспокойство? Где картина, сэр?

– Вот она, – ответил Дориан. – Только я хочу перенести ее, не снимая покрывало. Я боюсь, как бы ее не испачкали при переноске.

– Ничего тут нет трудного, сэр, – услужливо сказал багетчик. Он и его подручный медленно начали снимать портрет с длинных медных цепей, на которых он висел.

– Я вам покажу дорогу, мистер Хабборд. Мы пройдем по главной лестнице, она шире, – пытаясь скрыть свое волнение, сказал Дориан.

Они стали подниматься по ступеням наверх. Наконец они добрались до верхней площадки, и Хаббрд отер потную лысину.

– Да, портрет довольно-таки тяжелый, – сказал Дориан, отпирая дверь комнаты.

Он огляделся. Больше четырех лет он не заходил сюда. На месте был книжный шкаф красного дерева, набитый растрепанными учебниками, на стене все тот же фламандский гобелен, на котором король и королева играли в шахматы. Он вспомнил непорочную чистоту той детской жизни. Жутко ему стало при мысли, что именно здесь будет стоять роковой портрет.

Но в доме нет другого места, где портрет был бы так надежно укрыт от любопытных глаз. Ключ теперь в руках у него, у Дориана. Как бы его лицо ни стало жестоким и порочным, что за беда? Ведь никто этого не увидит.

Впрочем, разве он не может исправиться. Разве позорное будущее так уж неизбежно? Быть может, в его жизнь войдет новая любовь и очистит его, убережет от новых грехов. Может быть, настанет день, когда этот алый и чувственный рот утратит свое жестокое выражение.

Но нет, вряд ли. На это надежды нет. И с каждым днем человек на полотне будет становиться все старше. Безобразных следов времени ему все равно не избежать.

– Несите сюда, мистер Хабборд, – устало сказал Дориан. – Извините, что задержал вас, я задумался о другом.

– Ничего, мистер Грей, куда прикажете поставить картину, сэр?

– Хотя бы вот тут. Прислоните ее к стене, вот так, спасибо.

– Нельзя ли взглянуть на это произведение, сэр?

Дориан вздрогнул.

– Не стоит. Оно вряд ли вам понравится, мистер Хабборд.

Дориан готов был кинуться на него, повалить на пол, если тот посмеет приподнять пышную завесу, скрывавшую тайну его жизни.

– Ну, не буду больше утруждать вас.

– Что вы, мистер Грей? Всегда к вашим услугам, сэр.

Мистер Хабборд, тяжело вздыхая, стал спускаться с лестницы, за ним его подручный. Как только внизу затих шум шагов, Дориан запер дверь и ключ положил в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Ничей глаз больше не увидит ужасный портрет. Он будет один лицезреть свой позор.

Вернувшись в гостиную, он увидел, что чай уже подан. На столике душистого дерева, богато инкрустированном перламутром, лежала записка от лорда Генри и рядом с нею книжка в желтой потрепанной обложке, и тут же вечерняя газета. Очевидно, Виктор уже вернулся. А вдруг Виктор встретился с уходящими рабочими? Не узнал ли он от них, что они делали там наверху. Ужасно – иметь в доме шпиона.

Дориан рассеянно взял газету. Ему бросилась в глаза заметка, очерченная красным карандашом. Он прочел следующее: «Следствие по делу о смерти актрисы Сибилы Вейн. Следствием установлена смерть от несчастного случая. Глубокое сочувствие вызывает мать покойной».

Дориан, нахмурившись, разорвал газету и выбросил клочки в корзину. Он рассердился на лорда Генри, приславшего ему эту заметку. А еще глупее то, что он обвел ее красным карандашом: ведь Виктор мог ее прочесть.

А может быть, лакей уже прочел и что-то подозревает? Впрочем, к чему беспокоиться, какое отношение имеет Дориан Грей к смерти Сибилы Вейн? Ведь он ее не убивал.

Взгляд Дориана остановился на желтой книжке, также присланной лордом Генри. Взяв книгу, Дориан уселся в удобное кресло и стал ее перелистывать. Не прошло нескольких минут, как он уже погрузился в чтение. Странная это была книга! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью.

Это был роман без сюжета, вернее психологический этюд. Казалось, тяжелый запах курений поднимается с ее страниц и дурманит мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки склоняли к болезненной мечтательности. И, читая одну главу за другой, Дориан не заметил, как день склонился к вечеру. На небе прорезалась одинокая звезда, а Дориан все читал, пока в ее неверном свете можно было разбирать слова. Наконец после неоднократных напоминаний, что уже поздно, он встал, прошел в соседнюю комнату и, положив книгу на столик флорентийской работы, стоявший у кровати, стал переодеваться к обеду. Было уже около девяти, когда он приехал в клуб. Лорд Генри сидел один, дожидаясь его с весьма скучающим видом.

– Ради бога, простите, Генри, – воскликнул Дориан. – Но в сущности я опоздал по вашей вине. Книга, которую вы прислали, меня околдовала. И я не заметил, как прошел день.

– Я так и знал, что она вам понравится, – отозвался лорд Генри.

Глава 9

Часто, вернувшись домой поздно ночью, Дориан, крадучись, шел наверх в свою бывшую детскую. Отперев дверь ключом, он подолгу стоял с маленьким зеркалом в руках перед портретом, глядя то на отталкивающее и все более стареющее лицо на полотне, то на прекрасное юное лицо, улыбающееся ему в зеркале. Он все сильнее влюблялся в собственную красоту и все с большим интересом наблюдал разложение своей души.

С каким-то тайным удовольствием он разглядывал уродливые морщины, бороздившие лоб, и складки, ложившиеся вокруг чувственного рта.

Он часто ходил переодетым, под вымышленным именем в подозрительные притоны близ доков. Иногда с мучительным отчаянием он думал, что погубил свою душу, но такие минуты бывали редко. Любопытство к жизни, которое впервые пробудил в нем лорд Генри, становилось тем острее, чем больше он узнавал. Все больше он жаждал узнать. Этот волчий голод становился все неутолимее, чем больше он утолял его.

Но вместе с тем, он не пренебрегал мнением общества и соблюдал приличия. Каждую среду двери его великолепного дома широко раскрывались для гостей. Здесь самые известные и модные в те времена музыканты пленяли гостей чудесами своего искусства. Его обеды, в устройстве которых ему всегда помогал лорд Генри, славились тщательным подбором гостей, а также изысканным убранством стола, старинной золотой и серебряной посудой. Молодым людям, посещавшим его салон, он казался одним из тех, кто, как говорит Данте, «стремится облагородить душу поклонением красоте», одним из тех, для кого видимый мир и существует.

Погоня за ощущениями новыми и упоительными, которые содержали в себе элемент романтики, их необычайность всегда его увлекала.

Одно время в Лондоне говорили, что Дориан намерен перейти в католичество! Действительно, обрядность католической религии всегда очень нравилась ему! Потом он начал увлекаться мистицизмом, его дивным даром делать простое таинственным и необычайным и всегда сопутствующим ему сложной парадоксальностью. В другой период своей жизни Дориан склонялся к материалистическим теориям, но и они увлекали его недолго.

Потом он принялся изучать действия различных запахов, секреты изготовления ароматических веществ. Перегонял благовонные масла, жег душистые смолы востока. Он пришел к заключению, что всякое душевное настроение человека связано с какими-то чувственными восприятиями. Почему, например, запах ладана настраивает людей мистически, а серая амбра разжигает страсти? Но этим он увлекался недолго.

Был в жизни Дориана и такой период, когда он весь отдавался музыке. И тогда в его доме устраивались необыкновенные концерты: лихие цыгане со своими маленькими цитрами, величавые туземцы перебирали туго натянутые струны огромных лютней, стройные худощавые индийцы наигрывали на длинных дудках. Потом он увлекся дивной музыкой Шуберта, прелестными элегиями Шопена, могучими симфониями Бетховена. Он собирал музыкальные инструменты, даже самые редкие и старинные.

Затем у него появилась новая страсть: драгоценные камни. Это увлечение длилось много лет. Он был способен целые дни перебирать и перекладывать свою коллекцию. Здесь были всевозможные драгоценности, и топазы, и карбункулы, аметисты, отливающие то рубином, то сапфиром, и старинная бирюза – предмет зависти всех знатоков.

Позднее Дориан заинтересовался вышивками и гобеленами. С горечью замечая, как разрушает Время все прекрасное и неповторимое.

Сам-то он, во всяком случае, избежал этой участи. Проходил один год за другим, и много раз уже расцветали и увядали прекрасные розы и желтые тюльпаны в его саду, а Дориан не менялся.

В течение целого года Дориан усердно коллекционировал самые лучшие вышивки и ткани.

Особое пристрастие Дориан имел к церковным облачениям, как и ко всему, что связано с религиозными обрядами. Он был обладателем великолепной ризы из малинового шелка и золотой парчи. Это была итальянская работа XV века.

Иногда по нескольку недель Дориан не заглядывал в комнату своего детства и забывал отвратительное лицо на полотне.

Потом вдруг ночью он, тайком ускользнув из дома, отправлялся в какие-то грязные притоны близ Блу-Гэйт-Филдс и проводил там целые дни до тех пор, пока его не выгоняли.

Через несколько лет Дориан был уже не в силах оставаться подолгу где-либо вне Англии. Он отказался от виллы во Франции, которую снимал вместе с лордом Генри. И от обнесенного белой стеной домика в Алжире.

Он не мог выносить разлуки с портретом, который занимал такое большое место в его жизни. Правда, несмотря на отталкивающие следы пороков, портрет все же сохранял явное сходство с ним.

И Дориан высмеял бы всякого, кто попытался бы его шантажировать. Но все-таки он боялся. Порой, когда он в своем роскошном доме принимал гостей, светскую молодежь своего круга, поражая всех расточительностью, роскошью и великолепием этих праздников, он внезапно в разгар веселья покидал гостей и мчался в Лондон. Он должен был проверить, не взломана ли дверь классной, на месте ли портрет. Что, если его украли? Сама мысль об этом леденила кровь Дориана.

Однако темные слухи стали ходить о нем. Говорили, что кто-то видел его в одном из грязных притонов, где у него вышла стычка с матросами, что он водится с ворами и фальшивомонетчиками. Дориан, разумеется, не обращал внимания на эти слухи.

Ведь для большинства людей его открытое добродушие, обаятельная, почти детская улыбка, сохраняли по-прежнему невыразимое очарование и были достаточным опровержением возводимых на него подозрений.

Дориан любил бродить по холодной и мрачной портретной галерее своего загородного дома. С выцветшего полотна ему улыбались его предки.

А вот его мать, женщина с прекрасным лицом леди Гамильтон, с влажными, словно омоченными в вине, губами. Дориан хорошо знал, что он унаследовал от нее свою красоту. Она улыбалась ему с портрета. Ее глаза сохранили удивительную глубину и яркость. Она снилась Дориану по ночам и тревожила его воображение днем. Но жизнь его оставалась прежней.

Глава 10

Это случилось в ноябре, накануне дня его рождения, когда ему исполнилось 38 лет.

В одиннадцать вечера он возвращался от лорда Генри. И вдруг, в тумане, на углу сквера мимо него промелькнул человек, шедший очень быстро с саквояжем в руке. Он узнал Бэзила Холлуорда. Неизвестно почему, его охватил какой-то безотчетный страх. Но и Холлуорд успел его заметить. Он стал его догонять. Через минуту рука Бэзила легла на его плечо.

– Дориан, какая удача! Я ведь дожидался вас в библиотеке с девяти часов. Ждал я вас потому, что сегодня вечером уезжаю в Париж, и мне очень нужно перед отъездом с вами потолковать.

– В таком тумане, милый Бэзил? Мой дом где-то близко. Жаль, что вы уезжаете, надеюсь, вы скоро вернетесь.

– Нет, я долго пробуду заграницей. Хочу снять в Париже мастерскую и закончить одну задуманную мною вещь. Но я не об этом хотел поговорить с вами. Позвольте мне войти к вам на минуту?

– Пожалуйста, я очень рад, – неохотно ответил Дориан, отпирая дверь своим ключом. – Но вы не опоздаете на парижский поезд?

– Нет, у меня уйма времени. С багажом возиться мне не придется. Я уже раньше отправил все вещи. Со мной только этот саквояж. Я за двадцать минут доберусь до вокзала Виктория.

Дориан ничего не сказал и проводил Бэзила в библиотеку. В большом камине ярко пылали дрова. На столе стояли напитки и высокие хрустальные бокалы.

– Не хотите стакан бренди с содовой? – спросил Дориан, – или вы предпочитаете рейнское? Я всегда пью рейнское на ночь.

– Спасибо, я не хочу пить, – отозвался художник.

Он снял пальто и шляпу и бросил их на саквояж.

– Так вот, Дориан, у нас будет серьезный разговор. Не хмурьтесь, пожалуйста, мне и так трудно начать.

– Ну, в чем дело? – воскликнул Дориан нетерпеливо. – Я сегодня устал от себя и не хотел бы говорить об этом.

– Нет, мы будем говорить именно о вас, – сказал суровым тоном Бэзил. – Это необходимо. Разговор этот в ваших же интересах. Мне кажется, вам надо узнать, что о вас в Лондоне говорят ужасные вещи.

– Об этом я ничего не хочу знать! – воскликнул Дориан. – Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне – меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

– Они должны вас интересовать, Дориан. Каждый порядочный человек дорожит своей репутацией. Вы же не хотите, чтобы люди считали вас развратным и бесчестным. Ваше честное лицо – открытое и светлое, является мне порукой, что дурная молва о вас – клевета, и я не могу ей верить. Однако, я порой не знаю, что отвечать, когда о вас говорят ужасные вещи. Объясните мне Дориан, почему такой человек, как герцог Бервикский, встретив вас в клубе, выходит из комнаты, как только вы в нее входите. Услышав ваше имя, лорд Стенли сказал, что с таким человеком, как вы, нельзя знакомить ни одну чистую девушку, а порядочной женщине неприлично даже находиться с вами в одной комнате. А единственный сын лорда Кента почему сбился с пути? Ведь вы были с ним неразлучны – не в этом ли причина? Какой порядочный человек захочет теперь с вами знаться?

– Довольно, Бэзил, – прервал его Дориан Грей, кусая губы. – Вы спрашиваете, почему герцог выходит из комнаты, когда я вхожу? Да потому, что мне о нем все известно, а вовсе не потому, что ему известно что-то обо мне. Мещане кичатся своими поступками и показной добродетелью, но мне безразлично, о чем болтают злые языки.

– Ах, Дориан! Не в этом дело. Вы общаетесь с молодежью, и заразили их безумной жаждой наслаждений. Они скатываются на дно. Это вы их туда столкнули.

– Довольно, Бэзил! – вскрикнул Дориан. – Вы слишком много себе позволяете!

– Нет, вы выслушаете меня, – сурово возразил Бэзил, – многие видели, как вы, крадучись, выходите на рассвете из грязных притонов, как переодетым пробираетесь в самые отвратительные трущобы Лондона. И это правда. Я слышу постоянно такие разговоры, и они приводят меня в ужас. Я хотел бы, чтобы вы перестали водиться со всякой мразью. Нечего пожимать плечами и претворяться равнодушным. Вы имеете на людей удивительное влияние. Так пусть же оно будет не вредным, а благотворным. Про вас говорят, что вы развращаете всех, кто к вам приблизился, и я задаюсь вопросом, действительно ли я вас знаю? Но, чтобы ответить на него, я должен был бы увидеть вашу душу.

– Увидеть мою душу? – повторил Дориан Грей, побледнев от страха.

– Да, – сказал художник серьезно с глубокой печалью в голосе. – Увидеть вашу душу. Но это может один лишь Господь Бог.

У Дориана вдруг вырвался горький смех.

– Можете и вы. Сегодня вечером вы увидите ее собственными глазами, – крикнул он и рывком поднял со стола лампу. – Пойдемте, ведь это ваших рук дело. Идемте же! Довольно вам рассуждать о нравственном разложении, сейчас вы увидите его воочию.

Какая-то дикая гордость звучала в каждом его слове. Он подошел ближе, пристально поглядев в суровые глаза Холлуорда.

– Я покажу вам свою душу. Вы увидите то, что по-вашему, может видеть только Господь Бог.

Бэзил вздрогнул и отшатнулся.

– Это кощунство, Дориан, не смейте так говорить! Все, что я говорю сегодня – я сказал для вашего же блага. Вы знаете, что я ваш друг.

Он хотел прикоснуться к его руке. Дориан отшатнулся. Судорога боли пробежала по лицу художника. Холлуодрд подошел к камину и долго смотрел на горящие поленья.

– Я жду, Бэзил, – сказал Дориан, резко отчеканивая слова.

– Я не хочу думать, что вы дурной, развратный, погибший человек! – простонал Бэзил.

Дориан Грей презрительно усмехнулся.

– Поднимитесь со мной наверх, Бэзил, – проговорил он спокойно. – Если вы пойдете со мной, вы многое поймете.

– Ладно, пойдемте, Дориан, – раз вы этого хотите. Я все равно уже опоздал на поезд. Ну, не беда. Поеду завтра.

– Ну что ж, поднимемся наверх.

Глава 11

Дориан вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице. Бэйзил Холлуорд шел за ним. На верхней площадке Дориан вынул из кармана ключ и вставил его в замочную скважину.

– Так вы непременно хотите узнать правду, Бэзил? – спросил он, понизив голос.

– Да.

– Отлично. – Дориан улыбнулся и добавил уже другим жестким тоном, – вы единственный человек, имеющий право знать обо мне все. Вы не подозреваете, Бэзил, какую большую роль сыграли вы в моей жизни.

Он поднял лампу и вошел в комнату. Оттуда повеяло холодом и затхлостью.

– Закройте дверь, – шепотом сказал Дориан, ставя лампу на стол.

Холлуорд в недоумении оглядел комнату. Видно было, что здесь уже много лет никто не жил. В комнате стоял сырой запах плесени. За панелью быстро пробежала мышь.

– Значит, вы полагаете, Бэзил, что один только Бог видит душу человека? Снимите это покрывало, и вы увидите мою душу, – в голосе его звучала холодная горечь.

– Вы сошли с ума, Дориан! – вскрикнул Бэзил и нахмурился.

– Не хотите? Так я сам это сделаю.

Дориан резким движением сорвал покрывало и бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался у художника, когда он в полумраке увидел жуткое лицо, насмешливо ухмыляющееся ему с полотна. В выражении этого лица было что-то, наполняющее душу омерзением. Силы небесные! Да ведь это лицо Дориана! Как не ужасна была перемена, она не совсем еще уничтожила его дивную красоту. В поредевших волосах еще блестели золотые нити, губы были по-прежнему алы. Еще не совсем исчезли благородные линии тонко очерченных ноздрей и стройной шеи... Да, это Дориан!

Но, кто же написал его таким? Бэзил Холлуорд, как будто узнавал свою работу. В левом углу стояла его подпись, выведенная киноварью длинными красными буквами.

На Бэзила напал страх. Но этот портрет – мерзкая карикатура, подлая, бессовестная, издевательская! Никогда он, Бэзил, этого не писал. И все-таки перед ним стояла его работа. Кровь словно заледенела в его жилах. Его картина! Что же это значит? Почему она так страшно изменилась?

Дориан стоял, прислонившись к каминной полке, и смотрел на него с сосредоточенным видом, какой бывает у людей, увлеченных игрой великого артиста. Ни горя, ни радости не выражало его лицо, только напряженный интерес зрителя.

– Что же это? – вскрикнул наконец Холлуорд, и сам не узнал своего голоса, – так резко и странно он прозвучал.

– Много лет назад, когда мы встретились, – сказал Дориан Грей с каким-то каменным спокойствием, – тогда вы научили меня гордиться моей красотой. И лорд Генри объяснил мне, какой чудесный дар молодость. И вы написали мой портрет. В миг безумия... Но и сейчас я еще не знаю, сожалеть ли мне об этом или нет, я высказал желание... или, пожалуй, это была молитва...

– Помню! Ох! Как хорошо я это помню! Но не может быть... портрет стоит в сырой комнате и в полотно проникла плесень. Да-да! А то, что вы вообразили, – невозможно!

– Да разве есть в мире что-нибудь невозможное? – проговорил Дориан, припав лбом к холодному окну.

– Не могу поверить, что это моя картина, – простонал Бэзил.

– Это – лицо моей души, – не поворачиваясь к художнику, тихо проговорил Дориан.

– Боже, чему я поклонялся! У него глаза дьявола!.. – прохрипел художник.

– Каждый из нас носит в себе и ад и небо, Бэзил! – воскликнул Дориан в бурном порыве отчаяния.

Холлуорд снова повернулся к портрету.

– Так вот, что вы сделали со своей жизнью, Дориан? Боже, если это правда, то вы, наверное, еще хуже, чем думают ваши враги.

Бэзил поднес свечу к портрету и стал внимательно его рассматривать. Теперь он видел, что проказа порока постепенно разъела его. Это было страшнее, чем разложение тела в сырой земле.

Холлуорд тяжело опустился на расшатанный стул, который стоял возле стола и закрыл лицо руками.

– Дориан, Дориан, какой страшный урок!

Ответа не было. Донеслись только рыдания Дориана.

– Молитесь, Дориан, молитесь! Как нас учили молиться в детстве. Помолимся вместе! Я слишком боготворил вас, и за это наказан. Вы тоже слишком любили себя. Оба мы наказаны.

Дориан медленно обернулся к Холлуорду. Посмотрел на него полными слез глазами.

– Поздно молиться, Бэзил! – с трудом выговорил он.

– Нет, никогда не поздно! Кажется, в Писании сказано «хотя бы грехи ваши были как кровь, я сделаю их белыми как снег».

– Теперь для меня это уже пустые слова, – мрачно проговорил Дориан.

Он взглянул на портрет, и вдруг в нем вспыхнула неукротимая злоба против Бэзила Холлуорда, словно внушенная тем Дорианом на портрете, нашептанная его усмехающимися губами. В нем проснулось бешенство загнанного зверя, и в эту минуту он возненавидел человека, сидящего у стола. Как никого никогда в жизни.

Он блуждающим взглядом окинул комнату. Что-то блеснуло и привлекло его внимание. Это был нож, он сам принес его сюда несколько дней назад и позабыл унести. Очутившись за спиной Холлуорда, Дориан схватил нож и повернулся. Холлуорд сделал движение, словно собираясь встать, в тот же миг Дориан подскочил к нему, вонзил нож в артерию за ухом, и прижав голову Беэзила к столу, стал наносить удар за ударом.

Раздался глухой стон и ужасный хрип. Судорожно взметнулись протянутые вперед руки. Дориан еще дважды всадил нож. Холлуорд больше не шевелился. Что-то капало на пол. Дориан подождал минуту, прижимая голову убитого к столу. Потом бросил нож и прислушался.

Нигде ни звука. Только шелест капель, падающих на пыльный ковер. Дориан открыл дверь и вышел на площадку. В доме царила глубокая тишина. Видно, все спали.

Дориан вынул ключ из замка и вернулся в комнату.

Мертвец по-прежнему сидел, согнувшись и упав головой на стол. Если бы не красная рваная рана на шее и медленно расплывавшаяся по столу темная кровь, можно было подумать, что человек просто заснул.

Как быстро все совершилось. Дориан был странно спокоен. Он открыл окно, вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо было прозрачно и полно звезд.

Газовые фонари слегка качались, и голые деревья протянули в разные стороны черные, как чугун, сучья. Дрожа от холода, Дориан вернулся с балкона в комнату и закрыл окно. Он инстинктивно понимал, что главное теперь – не думать о случившемся. Человек, написавший роковой портрет, виновник всех его бед, ушел из жизни. Вот и все.

Выходя, Дориан вспомнил о лампе. Он на миг вернулся и взял лампу со стола. При этом он невольно взглянул на труп. Как он неподвижен! Как страшно мертвенна белизна его длинных рук.

Дориан вышел из комнаты. Заперев за собой дверь, он, крадучись, сошел вниз. Ступени слабо скрипели, он то и дело замирал. Нет, в доме все тихо. Это только отзвук его шагов.

Когда он вошел в библиотеку, он увидел саквояж и пальто в углу. Их надо было куда-то спрятать. Он открыл потайной шкаф в стене, где лежал костюм, в который он переодевался для своих ночных похождений. Дориан спрятал туда вещи Бэзила, подумав, что их потом можно будет просто сжечь.

Он сел и принялся размышлять. Какие против него улики? Бэзил Холлуорд ушел из его дома, и слуги это видели, а как он вернулся – этого никто не знал. Да-да, все будут думать, что Бэзил уехал в Париж двенадцатичасовым поездом, как он намеревался. И вряд ли возникнут какие-то подозрения. Нет, никогда.

Вдруг его осенила новая мысль. Надев шубу и шапку, он вышел в переднюю. Он вышел на улицу, бесшумно закрыв за собой дверь. Потом начал звонить.

Через пять минут появился заспанный полуодетый лакей.

– Извините, Френсис, что разбудил вас, – сказал Дориан, входя. – Я забыл дома ключ, – он взглянул на часы. – Ох, как поздно! Завтра разбудите меня в девять, у меня с утра есть дело.

– Слушаюсь, сэр.

– Заходил кто-нибудь вечером? – спокойно спросил Дориан.

– Мистер Холлуорд был, сэр. Ждал вас, потом ушел – он спешил на поезд.

– Как жаль! Он что-нибудь велел передать?

– Ничего, сэр. Сказал только, что напишет вам из Парижа.

Слуга зашагал по коридору, шлепая ночными туфлями. Дориан сбросил пальто и шляпу на столик и пошел в библиотеку.

– Не надо ни о чем думать, – он тяжко вздохнул.

Глава 12

На другое утро слуга в девять часов вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл ставни.

Дориан спал мирным сном, положив ладонь под щеку. Когда слуга разбудил его, Дориан проснулся с легкой улыбкой, как будто очнувшись от младенческого сна. Дориан повернулся и стал маленькими глотками пить шоколад.

Небо было ясно и в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае. Постепенно события прошедшей ночи с ужасающей отчетливостью стали вспоминаться Дориану. Он с дрожью думал о том, что было пережито и на мгновение снова проснулась в нем необъяснимая ненависть к Бэзилу Холлуорду.

А ведь мертвец все еще сидит там наверху. Это ужасно! Такое отвратительное зрелище терпимо еще под покровом ночи, но не днем...

Дориан чувствовал, что сойдет с ума, если еще будет долго размышлять об этом. Часы пробили половину десятого, Дориан провел рукой по лбу и поспешно встал с постели. Он оделся даже тщательней обычного, с особой заботливостью выбрал галстук и булавку к нему, несколько раз переменил кольца.

За завтраком он беседовал с лакеем, потом просмотрел утреннюю почту. Некоторые письма он читал с улыбкой, некоторые его раздосадовали, и он с недовольной миной разорвал их. Потом подозвал лакея и, сев за письменный стол, написал два письма. Одно сунул в карман, другое отдал лакею.

– Отнесите его, Френсис, на Хэрдфорт-стрит 152. А если мистера Кемпебла нет в Лондоне – узнайте его адрес.

Он взял с полки первую попавшуюся книгу и твердо решил не думать о том, что случилось.

Но вскоре он отложил книгу. Им овладело беспокойство, потом приступ дикого страха. Что, если Алан Кемпебл уехал из Англии, или вдруг Алан не захочет прийти к нему? Что тогда делать? Ведь каждая минута дорога!

Пять лет они с Аланом были очень дружны, почти неразлучны. Потом дружба их внезапно оборвалась. И когда они встречались теперь в свете, улыбался только Дориан, а Алан Кемпебл – никогда.

Алан Кемпебл был очень одаренный молодой человек. Единственной его страстью был наука. Он проводил много времени в лаборатории. Он и теперь увлекался химией, у него была собственная лаборатория, где он просиживал целые дни. Впрочем, химия не мешала Алану быть превосходным музыкантом. Музыка-то и сблизила его с Дорианом Греем. Ведь у Дориана было неизъяснимое обаяние, которое он пускал в ход, когда хотел, и часто даже бессознательно.

Полтора года длилась эта дружба. Кемпебла постоянно можно было встретить в доме у Дориана. О какой-либо ссоре между Аланом и Дорианом не слыхал никто. Но вдруг все стали замечать, что они при встрече почти не разговаривают друг с другом.

Потом Алан сильно переменился и словно бы разлюбил музыку. И сам никогда не соглашался играть, говоря, что научная работа не оставляет ему времени для занятия музыкой.

Этого-то человека и ожидал Дориан Грей, все время поглядывая на часы. Время шло, и он все сильнее волновался. Ожидание становилось невыносимым. Дориан чувствовал себя как человек, которого мчит бешеный вихрь на край черной бездны.

Наконец, дверь отворилась и вошел его слуга. Дориан уставился на него безумными глазами.

– К вам мистер Кемпебл, сэр, – доложил слуга.

Вдох облегчения сорвался с запекшихся губ Дориана.

– Просите его сейчас же, Френсис!

Приступ малодушия миновал. Через минуту появился Алан Кемпебл – суровый и очень бледный.

– Алан, спасибо вам, что пришли. Вы очень добры, – проговорил Дориан, стараясь казаться спокойным.

– Грей, я дал себе слово, больше никогда не переступать порог вашего дома. Но вы написали, что речь идет о жизни или смерти, – Алан говорил с расстановкой, холодным и жестким тоном. Руки он держал в карманах, как будто не заметив протянутой руки Дориана.

– Да, Алан, дело обстоит именно так. Прошу вас, садитесь.

Кемпебл сел у стола, Дориан – напротив. Глаза их встретились. Во взгляде Дориана светилось глубокое сожаление: он понимал, как ужасно то, что он собирался сказать. После напряженной паузы, он наклонился через стол и сказал очень тихо:

– Алан, наверху в запертой комнате сидит у стола мертвец. Он умер десять часов назад. Сидите спокойно и не смотрите на меня так. Кто этот человек, отчего и как он умер – это вас не касается. Вам только придется сделать вот что...

– Замолчите, Грей! Я больше ничего не хочу слышать. Я решительно отказываюсь иметь с вами дело. Храните про себя свои отвратительные тайны, они меня больше не интересуют.

– Алан, эту тайну вам придется узнать. Ничего не поделаешь. Только вы можете меня спасти! Я должен посвятить вас в это дело, у меня нет иного выхода, Алан! Вы должны уничтожить то, что заперто наверху. Так уничтожить, чтобы следа не осталось. Сейчас все уверены, что он в Париже. А когда его хватятся, нужно чтобы здесь не осталось и следа от него. Вы, Алан, и только вы можете превратить его в горсточку пепла, которую можно развеять по ветру.

– Вы с ума сошли, Дориан.

– Наконец, вы назвали меня Дорианом! Я этого только и ждал.

– Повторяю, вы сумасшедший! Иначе не сделали бы мне этого страшного предложения. Я не желаю вмешиваться в это. Знать ничего не хочу о ваших дьявольских затеях!

– Алан, это было самоубийство.

– В таком случае, кто его довел до самоубийства? Конечно, вы.

– Так вы все-таки отказываетесь мне помочь?

– Конечно, отказываюсь. Не хочу иметь с вами ничего общего. Ничто не заставит меня вам помочь. Вы обратились не по адресу, Грей.

– Алан, это убийство. Я убил его. Вы не знаете, сколько я выстрадал из-за него. Так уж вышло.

– Убийство?! Боже мой, так вы уже и до этого дошли, Дориан? Я не донесу на вас, не мое это дело. Но вас все равно, наверное, арестуют. Я же, во всяком случае, не стану в это вмешиваться.

– Вы должны вмешаться! Выслушайте меня, Алан. Я вас прошу только проделать научный опыт. Вы же бываете в моргах, и то, что вы там делаете, уже не волнует вас. Вы же видели людей на обитом жестью столе с желобами для стока крови. Вы бы занялись ими, не поморщившись. То, о чем я вас прошу – вы делали много раз. И уж, конечно, уничтожить труп гораздо легче, чем то, что вы делаете в секционных залах. Поймите, этот труп, – единственная улика против меня. Если его обнаружат, я погиб.

– Вы забыли, что я вам сказал. Я не имею ни малейшего желания спасать вас.

– Алан, умоляю, подумайте, в каком я положении. Взгляните на это дело с чисто научной точки зрения. Я вас прошу сделать это. Мы были друзьями, Алан.

– О прошлом не вспоминайте, Дориан. Оно умерло.

– Алан, Алан! Если вы не придете мне на помощь – я погиб. Меня повесят, Алан! Понимаете?

– Незачем продолжать этот разговор. Я решительно отказываюсь вам помогать.

– Алан, я вас умоляю.

– Это бесполезно, – решительно сказал Алан.

Дориан протянул руку, взял со стола листок бумаги и что-то написал на нем. Потом сложил листок и бросил его через стол Алану. Дориан отвернулся и подошел к окну.

Кемпебл развернул записку. Читая ее, он побледнел, как смерть, и съежился на стуле. Прошло две-три минуты в тягостном молчании. Наконец, Дориан обернулся и подошел к Алану. – Мне очень жаль, Алан, – сказал он шепотом, – но другого выхода у меня нет. Вы сами меня к этому вынудили. Письмо уже написано, вот оно, – Дориан вынул из кармана письмо. – Видите адрес? Если вы меня не выручите, я отошлю это письмо. А что за этим последует, вы сами понимаете. Но я уверен, что вы все сделаете. Теперь вы не можете отказаться. Я долго пытался вас щадить, вы должны это признать. Но вы говорите со мной сурово, оскорбительно. Я все стерпел. Теперь моя очередь диктовать условия.

Кемпебл закрыл лицо руками. Видно было, как он дрожит.

– Да, Алан, теперь я буду ставить условия, – твердо проговорил Дориан. – Дело совсем простое и должно быть сделано.

У Кемпебла вырвался стон, его бил озноб. Дориан положил ему руку на плечо. Рука Дориана на его плече была тяжелей свинца. Это было невыносимо.

– У вас нет выбора. Решайтесь скорее. Не медлите.

Кемпебл с минуту еще колебался, потом спросил:

– В той комнате наверху есть камин?

– Да, газовый, с асбестом.

– Мне придется съездить домой, взять кое-что в лаборатории, – тихо проговорил Алан.

– Нет, я вас отсюда не выпущу. Алан, напишите, что вам нужно, а мой лакей съездит к вам и заберет.

Кемпебл нацарапал несколько строк, а на конверте написал фамилию своего помощника. Дориан взял записку из его рук, внимательно прочитал, кивнул головой. Потом позвонил. Отдал письмо пришедшему на звонок слуге, приказав ему вернуться, как можно скорее и все привезти.

Кемпебла трясло, как в лихорадке. Минут двадцать он и Дориан молчали. Часы пробили час. Кемпебл взглянул на Дориана и увидел, что глаза его полны слез. В чистоте и тонкости этого печального лица было что-то, взбесившее Алана.

– Вы подлец, гнусный подлец! – не выдержал Алан.

– Вы спасете мне жизнь! – прошептал Дориан.

– Вашу жизнь? Силы небесные! Что это за жизнь? Вы шли от порока к пороку и вот дошли уже до преступления. Не ради спасения вашей позорной жизни я делаю это.

Вскоре раздался стук и вошел слуга, неся большой ящик красного дерева с химическими препаратами.

– Оставить все здесь, сэр? – спросил он, обращаясь к Кемпеблу.

– Да, – ответил Кемпебл.

Дориан отозвал лакея, сказав ему, что он может вернуться поздно вечером.

– Благодарю вас, сэр, – сказал лакей и вышел.

– Ну, Алан, теперь за дело! Нельзя терять ни минуты, – сказал Дориан.

Дориан говорил быстро и повелительно. Кемпебл покорился.

– Ого, какой тяжелый ящик!

Они поднялись по лестнице. Дориан достал ключ и отпер дверь. Но тут он словно прирос к месту.

– Алан, я, кажется, не в силах туда войти, – пробормотал он.

– Так не входите, вы мне вовсе не нужны, – холодно отозвался Кемпебл.

Дориан приоткрыл дверь. Он увидел освещенное солнцем ухмыляющееся лицо портрета. На полу валялось разорванное покрывало.

– Что за отвратительная влага выступила на одной руке портрета? Как будто полотно покрылось кровавым потом? Какой ужас! – прошептал Дориан.

Кровь на ковре там же, где она была вчера. Дориан вошел в комнату и, не глядя на мертвеца, нагнулся, подобрал пурпурное полотно покрывала и набросил его на портрет. Кемпебл внес тяжелый ящик.

– Теперь, уходите, Дориан, – прозвучал за его спиной суровый голос.

Дориан повернулся и поспешно вышел. Он заметил только, что Кемпебл смотрит на желтое лицо мертвеца. Сходя вниз, он услышал, как щелкнул ключ в замке. Примерно в семь часов Кемпебл вернулся в библиотеку. Он был бледен, но совершенно спокоен.

– Я сделал то, чего вы требовали. А теперь прощайте навсегда. Больше я не хочу с вами встречаться.

– Вы спасли мне жизнь, Алан, – сказал Дориан.

Как только Кемпебл ушел, Дориан побежал наверх. В комнате стоял резкий запах азота и кислоты. Мертвый человек, сидевший за столом, – исчез.

В тот же вечер в половине девятого Дориан Грей прекрасно одетый с большой бутоньеркой пармских фиалок в петлице вошел в гостиную лорда Генри. И те, кто видел Дориана Грея в этот вечер, конечно, не могли догадаться, что он пережил трагедию, страшнее которой не бывает.

В гостиной собралось самое изысканное общество. Как всегда, лорд Генри блистал остроумием.

– Я люблю мужчин с будущим, а женщин с прошлым, – сказал лорд Генри, и все рассмеялись.

Дориан беспечно улыбнулся. Так он провел весь вечер. Наконец, вернувшись домой, он вошел в библиотеку и запер дверь изнутри. Затем открыл тайник в стене, куда спрятал пальто и саквояж Бэзила. В камине пылал яркий огонь, Дориан подбросил еще поленьев. И бросил в огонь все, что осталось от художника.

Запах паленого сукна и кожи был невыносим. Под конец Дориана даже начало тошнить, кружилась голова. Он зажег несколько алжирских курительных свечек, затем смочил руки и лоб освежающим ароматным уксусом. Он запер дверь в библиотеку и прошел в свою спальню. Когда бронзовый бой часов возвестил полночь, Дориан Грей в одежде простолюдина, крадучись, вышел из дома.

На улице ему повстречался кэб с хорошей лошадью. Он подошел к нему и вполголоса сказал кучеру адрес. Кучер покачал головой – это слишком далеко.

– Вот вам соверен, – сказал Дориан, – и получите еще один, если поедете быстро.

– Ладно, сэр, – отозвался кучер, – через час будем на месте.

Кэб помчался по направлению к Темзе.

Глава 13

Полил холодный дождь. И сквозь его туманную завесу слабый свет уличных фонарей казался тускло-мертвенным.

Полулежа в кэбе и низко надвинув на лоб шляпу, Дориан равнодушно наблюдал отвратительную изнанку жизни большого города. Из одних кабаков слышался грубый хохот, возле дверей пьяные бранились и переругивались.

Луна, низко висевшая в небе, была похожа на желтый череп.

Лошадь уморилась, шлепая по лужам, от нее валил пар.

«Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечат душу», – вспомнил Дориан слова лорда Генри. «Но, правда ли, что ощущения могут исцелить душу?» – подумал Дориан.

Он твердо решил забыть, вычеркнуть все из памяти, убить прошлое, как убивают гадюку, ужалившую человека.

Кэб тащился все дальше и, казалось, с каждым шагом все медленнее. Дориан крикнул кучеру, чтобы он ехал быстрее. Дориана томила мучительная жажда опиума, в горле пересохло, холеные руки конвульсивно сжимались. Казалось, езде не будет конца. Туман все сгущался, Дориану стало жутко. Проехали пустынный квартал. Лошадь споткнулась, попав ногой в колею, шарахнулась в сторону и поскакала галопом. Через некоторое время кэб снова загрохотал по неровной мостовой.

Они завернули за угол, и двое мужчин погнались за кэбом, но кучер отогнал их кнутом.

Наконец, кучер рывком остановил кэб у темного переулка. За ветхими крышами виднелись черные мачты кораблей.

– Это где-то здесь, сэр, – хрипло сказал кучер.

Дориан оглянулся.

– Да, здесь, – ответил он, и выйдя из кэба, дал кучеру обещанный второй соверен. Дориан быстро зашагал по направлению к набережной. Свет фонарей мерцал и дробился в лужах.

Дориан шел, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, не следит ли кто-нибудь за ним. Через несколько минут он добрался до ветхого грязного дома. В окне верхнего этажа горела лампа. Дориан постучал в дверь. Стук был условный.

Дверь тихо отворилась, он вошел, не сказав ни слова приземистому тучному человеку, который отступил во мрак, давая ему пройти.

В конце коридора висела грязная зеленая занавеска. Дориан отдернул ее и вошел в длинное помещение с низким потолком. На стенах горели газовые рожки, криво отражаясь в засиженных мухами зеркалах. Пол был усыпан желтыми опилками со следами грязных башмаков и темными пятнами от пролитого вина.

В одном углу, навалившись грудью на стол, сидел моряк. И две изможденные женщины пили вино из мутных бокалов.

– Все мне чудится, будто по мне красные муравьи ползают, – негромко сказала одна из женщин, проходя мимо Дориана.

В дальнем углу комнаты лесенка вела в затемненную каморку. Дориан взбежал по расшатанным ступенькам, и ему ударил в лицо душный запах опиума. Он с жадностью вдохнул его, и его ноздри затрепетали от наслаждения.

Молодой белокурый человек, наклоняясь над лампой, зажигал длинную тонкую трубку.

– Вы еще здесь, Адриан? – спросил Дориан. – Я думал, что вы уехали из Англии.

– Зачем мне уезжать? – равнодушно ответил юноша. – Пока есть вот это снадобье, мне ничего больше не нужно. Ведь это вы меня приучили к нему.

Дориан вздрогнул и отвернулся. Он вспомнил, каким Адриан был прежде: веселый спокойный юноша. А теперь этот мрачный вид, расширенные зрачки... Дориан отвернулся. Ему захотелось уйти куда-нибудь, где его никто не знает, не видит.

– Пойду в другое место, – сказал он после недолгого молчания. – Кроме того, в кабаке на верфи... зелье там лучше.

– Да нет, такое же, – пробормотал Адриан.

– Оно мне больше по вкусу. Пойдемте со мной.

Адриан лениво встал и пошел за Дорианом. Они подошли к буфету. Женщины, стоявшие рядом, тотчас придвинулись ближе и стали заговаривать с ними. Дориан повернулся к ним спиной.

Одна из женщин криво усмехнулась.

– Ишь, какой он сегодня гордый! – проговорила она.

– Ради бога, оставь меня в покое! – резко сказал Дориан и топнул ногой. – Что тебе надо? Денег? Вот возьми, не смей со мной больше заговаривать.

Красные искры вспыхнули на миг в мутных глазах женщины. Она сгребла со стойки брошенные ей монеты.

Дориан повернулся к молча стоявшему юноше.

– Адриан, напишите мне, если вам что-нибудь понадобится. Обещаете? – спросил Дориан.

– Может, и напишу, – безучастно проговорил Адриан.

Он повернулся и стал подниматься по кривой лестнице. Дориан с болью посмотрел ему вслед и пошел к выходу. Когда он отодвинул занавеску, ему вдогонку прозвучал циничный смех женщины.

– Уходит эта добыча дьявола! – хрипло закричала она.

– Не смей меня так называть, проклятая! – крикнул Дориан в ответ.

Она щелкнула пальцами и еще громче заорала ему вслед:

– А тебе хочется, чтобы тебя называли Прекрасный Принц, да?

Дремавший за столом моряк, услышавший эти слова, вскочил как безумный. Когда донесся стук захлопнувшейся двери, он бросился из прихожей, словно спасаясь от погони.

Дориан Грей под моросящем дождем быстро шел по набережной. Встреча с Адрианом сильно взволновала его. Неужели разбитая жизнь этого юноши – дело рук его, Дориана? Собственно, ему-то что? Слишком коротка жизнь, чтобы брать на себя еще и бремя чужих несчастий.

Бесчувственный ко всему, жаждущий лишь утешений порока, Дориан Грей спешил вперед, все ускоряя шаги. Но едва он нырнул в узкий проход – сзади кто-то неожиданно схватил его за плечи и, не дав ему опомниться, прижал к стене. Грубая рука вцепилась ему в горло.

Дориан стал отчаянно защищаться, с трудом оторвал от горла сжимавшие его пальцы. В ту же секунду щелкнул курок, и в глаза Дориану блеснул револьвер, направленный прямо ему в лоб. Он смутно разглядел в темноте стоявшего перед ним невысокого коренастого мужчину.

– Что вам надо? – спросил Дориан, задыхаясь.

– Стойте смирно! – скомандовал тот. – Только шевельнитесь, – и я вас пристрелю.

– Вы с ума сошли? Что я вам сделал?

– Вы разбили жизнь Сибилы Вейн. А Сибила моя сестра. Она покончила с собой. Я знаю, это вы виноваты в ее смерти. И я дал клятву убить вас. Сколько лет я вас разыскивал! Ведь не было никаких следов... Я ничего не знал о вас. Ваше имя, фамилия... Ничего! Только то ласкательное прозвище, что она вам дала: «Прекрасный Принц». Молитесь Богу, потому что вы сейчас умрете.

Дориан Грей обомлел от страха.

– Я ее никогда не знал, – прошептал он заикаясь, – и не слышал о ней. Вы сумасшедший.

– Кайтесь в своих грехах. Вы умрете. И это так же верно, как то, что я Джеймс Вейн.

Дориан замер от ужаса.

– На колени! – приказал Джеймс Вейн. – Даю одну минуту, не больше, чтобы помолиться.

Дориан стоял, неподвижно опустив руки. Все кончено, он погиб. Вдруг в его душе мелькнула отчаянная надежда.

– Стойте! – вскрикнул он. – Сколько лет, как умерла ваша сестра? Скорее отвечайте!

– Восемнадцать лет, – растерянно ответил моряк. – Но при чем тут годы?

– Восемнадцать лет! – Дориан рассмеялся. – Восемнадцать лет. Подведите меня к фонарю и взгляните на меня!

Джеймс одно мгновение стоял в нерешимости. Но затем потащил его из-под темной арки к фонарю.

Задуваемый ветром огонек фонаря был слаб, но его было достаточно, чтобы Джеймс Вейн поверил, что он чуть не совершил страшную ошибку. Лицо человека, которого он хотел убить, сияло свежестью юности, ее непорочной чистотой. И главное, на вид ему было не больше двадцати лет. Было ясно что это не тот, кто погубил ее.

Джеймс Вейн выпустил Дориана и отступил на шаг.

– Господи, помилуй! А я чуть было вас не застрелил!

Дориан тяжело перевел дух.

– Да, вы чуть не совершили ужасное преступление, – сказал он, сурово глядя на Джеймса.

– Простите сэр, – пробормотал Вейн. – Меня сбили с толку эти случайные слова. Они навели меня на ложный след.

– Ступайте-ка домой, а револьвер спрячьте, не то, попадете в беду, – сказал Дориан и, повернувшись, неторопливо зашагал дальше.

Джеймс Вейн, дрожа всем телом, стоял и смотрел, как он исчезает во мраке.

Немного погодя, какая-то черная тень неслышно подкралась к моряку. Он вздрогнул и оглянулся. Это была одна из тех женщин, которые только что стояли у буфета в притоне.

– Почему ты не убил его? – прошипела она. – Эх, дурак! Он – настоящий дьявол, и у него куча денег.

– Это не тот, кого я ищу, – ответил Джеймс Вейн. – А чужие деньги мне не нужны. Мне нужно отомстить одному человеку. Ему теперь должно быть под сорок. А этот почти еще мальчик.

Женщина горько рассмеялась.

– Почти мальчик! Как бы не так! Если хочешь знать, вот уже восемнадцать лет, как Прекрасный Принц сделал меня тем, что я сейчас, – приучил меня к зелью.

– Лжешь! – крикнул Джеймс Вейн.

Она подняла руку.

– Богом клянусь, что это правда.

– Клянешься?

– Чтобы у меня язык отсох, если я вру! Этот хуже всех тех, кто таскается сюда. Говорят, он продал душу черту за красивое лицо. Вот уже сколько лет я его знаю, а он нисколько не меняется.

– Значит, ты клянешься?

– Клянусь! – хрипло сорвалось с ее плоских губ. – Но ты меня не выдавай, я его боюсь. И дай мне деньжонок – за ночлег заплатить.

Он с яростным ругательством бросился бежать в ту сторону, куда ушел Дориан Грей. Но Дориана и след простыл. Когда Джеймс Вейн оглянулся, то женщины на улице уже не было.

Неделю спустя, Дориан Грей сидел в оранжерее своей усадьбы Селби-Ройял, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмалт. Было время чая, и мягкий свет большой лампы падал на тонкий фарфор и чеканное серебро сервиза. За столом хозяйничала герцогиня. Ее белые руки грациозно порхали среди чашек, а ее красивые губы улыбались – видно, ее забавляло то, что ей нашептывал Дориан.

Лорд Генри наблюдал за ними, полулежа в плетеном кресле с шелковыми подушками. Трое молодых людей в смокингах угощали роскошно одетых дам пирожными. В Селби уже съехались двенадцать человек, и назавтра ожидали еще гостей.

– Ну так что вы скажете о женщинах, лорд Генри? – спросила герцогиня. – Попробуйте охарактеризовать нас.

– Вы – сфинксы без загадок, – ответил, как всегда остроумный, лорд Генри.

Герцогиня с улыбкой посмотрела на него, но казалась не очень довольной.

– Дориан, сорвите мне несколько орхидей по цвету, подходящему к моему платью.

– С радостью, – сказал Дориан, спускаясь в сад.

– Я надеюсь, что я не обидел вас, – проговорил лорд Генри. Но не успел он договорить, как с дальнего конца оранжереи донесся стон, а затем глухой стук, словно от падения чего-то тяжелого.

Все всполошились. Герцогиня в ужасе застыла на месте, а лорд Генри, тоже испуганный, побежал, раздвигая качающиеся листья пальм, туда, где на плиточном полу лицом вниз лежал Дориан Грей в глубоком обмороке.

Его тотчас перенесли в голубую гостиную и уложили на диван. Он вскоре пришел в себя и с недоумением обвел глазами комнату и людей, наклонившихся над ним.

– Что случилось? – медленно проговорил он слабым голосом. – Вспоминаю... – Он вдруг весь затрясся. – Генри, Генри, я здесь в безопасности, скажите?

– Ну конечно, дорогой мой, – ласково сказал лорд Генри, – успокойтесь! У вас просто был обморок. Наверное, вы переутомились. Лучше не выходите к обеду, я с вами посижу.

– Нет, я пойду с вами в гостиную, – сказал Дориан, с трудом поднимаясь. – Я не хочу оставаться здесь, слишком близко оранжерея.

Вместе с лакеем он пошел к себе переодеваться. За обедом он проявлял беспечную веселость, в которой было что-то отчаянное. И только по временам вздрагивал от ужаса, вспоминая то, что он увидел за окном оранжереи. Он увидел за стеклом, как из темноты проступило белое, как платок, лицо Джеймса Вейна, следившего за ним.

Весь следующий день Дориан не выходил из дома. И большую часть времени провел у себя в комнате, изнемогая от дикого страха смерти.

Сознание, что за ним охотятся, что его подстерегают, готовят ему западню, угнетало его, не давало покоя. Стоило ветерку шевельнуть портьеру, как Дориан уже вздрагивал. Сухие листья, которые ветер швырял в стекла, напоминали ему о Джеймсе Вейне. Как только он закрывал глаза, перед ним вставало лицо моряка, следившего за ним сквозь запотевшее стекло. И снова ужас тяжелой рукой сжимал его сердце.

Он пытался успокоить себя. Ведь если бы посторонний человек бродил вокруг дома, его бы непременно увидели слуги или сторожа. На грядках под окном оранжереи остались бы следы, и садовники сразу бы доложили ему. Нет, нет, это все – только его фантазия.

Брат Сибилы не вернулся, чтобы убить его. Он уплыл на корабле и погибнет где-нибудь в бурном океане. Да, Джеймс Вейн в любом случае ему больше не опасен, ведь он не может знать его настоящее имя.

Так Дориан, в конце концов, уверил себя, что все это был только мираж. Однако ему страшно было думать, что нечистая совесть может порождать такие жуткие фантомы, заставлять их проходить перед мысленным взором человека. Во что бы превратилась его жизнь, если бы призраки его преступлений смотрели на него из темных углов, издевались над ним, будили его ледяным прикосновением, когда он засыпал. При этой мысли Дориан бледнел и холодел от страха.

Когда лорд Генри в шесть часов пришел в спальню к Дориану, он застал его в слезах.

Только на третий день он решился выйти из дома. Напоенное запахом сосен, ясное утро вернуло ему бодрость и жизнерадостность.

Дориан убедил себя, что он жертва своего потрясенного воображения. И уже вспоминал свои страхи с чувством, похожим на снисходительную жалость, в которой была немалая доля пренебрежения.

После завтрака он целый час гулял с герцогиней в саду, потом поехал через парк на поляну, где должны были собираться охотники. На опушке соснового леса он выскочил из экипажа и приказал отвести лошадей домой. Потом он направился к своему гостю, пробираясь сквозь заросли кустарника.

– Хорошо поохотились, Джеффри? – спросил он, подходя к своему другу.

– Не особенно, – послышалось в ответ. – После завтрака переберемся на другое место. Надеюсь, там больше повезет.

Дориан зашагал рядом с ним. Живительный аромат леса, таившийся в зеленой тени, золотые красные блики солнца, крики загонщиков, порой разносившиеся по лесу, – все это веселило его и наполняло чудесным ощущением свободы.

Он весь отдался чувству бездумной радости, которую ничто не может смутить.

Вдруг недалеко от них из-за бугорка, поросшего травой, выскочил заяц. Насторожив уши с черными кончиками, он стрелой помчался в глубь ольшаника. Сэр Джеффри тотчас поднял ружье. Но ловкие прыжки зверька неожиданно умилили Дориана, он крикнул:

– Не убивайте его, Джеффри, пусть он живет!

– Что за глупости, Дориан! – со смехом возразил сэр Джеффри и выстрелил в тот момент, когда заяц юркнул в чащу.

Раздался двойной крик, – писк раненого зайца и ужасный предсмертный крик человека.

– Боже! Я попал в загонщика! – ахнул сэр Джеффри. – Какой осел полез под выстрелы? Эй, перестаньте стрелять! – крикнул он во весь голос. – Человек ранен!

Подбежал старший егерь. Где сэр, где он?

– Там, – сердито ответил сэр Джеффри и торопливо пошел к ольшанику. – Какого черта вы не отвели своих людей подальше? Испортили мне сегодняшнюю охоту.

Дориан смотрел как оба нырнули в заросли, раздвигая гибкие ветви. Через минуту они вынесли труп на освещенную солнцем опушку. Дориан в ужасе отвернулся, подумав, что злой рок преследует его повсюду.

– Жив ли этот человек или?.. – спросил сэр Джеффри.

– Да он уже не дышит, – негромко ответил егерь, снимая шапку.

Лес вдруг ожил, закишел людьми. Послышался топот множества ног. Крупный фазан с медно-красной грудью, шумно хлопая крыльями, пролетел среди ветвей.

Через несколько минут, показавшимися расстроенному Дориану бесконечными, на его плечо легла чья-то рука. Он вздрогнул и обернулся. Это был лорд Генри.

Дориан промолвил:

– Генри, лучше прикажите им, чтобы на сегодня охоту прекратили. Продолжать ее сегодня невозможно. Ее бы следовало запретить навсегда, – добавил Дориан с горечью. – Это такая жестокая и мерзкая забава. Неужели этот человек...

– К сожалению, да. Ему угодил в грудь весь заряд дроби. Должно быть, умер сразу.

– Кто этот человек? – спросил Дориан.

– Мы не знаем ничего о нем, сэр, – ответил старший егерь.

– Не знаете, кто он? – рассеянно спросил Дориан. – Как так? Разве он не из ваших людей?

– Нет, сэр, я его никогда в глаза не видел. Похоже, что это какой-то матрос, сэр.

Сердце у Дориана вдруг замерло.

– Матрос? – переспросил он. – Вы говорите, матрос?

– Да, сэр, по всему видно. На обеих руках у него татуировка... И все такое прочее...

– А нашли вы при нем что-нибудь? – Дориан ошеломленно глядел на егеря. – Какой-нибудь документ, из которого можно было бы узнать его имя?

– Нет, сэр, только немного денег и шестизарядный револьвер, больше ничего. А имя нигде не указано. Мы думаем, что матрос.

В сознании Дориана мелькнула безумная надежда, он судорожно за нее ухватился.

– Я хочу увидеть его лицо! Сейчас же увидеть!

Однако он подошел к телу не сразу, а постоял минуту, чувствуя, что сейчас ему предстоит сделать открытие, которое, может быть, вернет ему покой, а, может быть, и нет.

Наконец он сделал несколько шагов к лежащему телу. Дориан дрожал с ног до головы. Он прислонился к высокой сосне, ища опоры. Наконец, он наклонился над мертвым. Крик радости вырвался у него. Человек, убитый в лесу, был Джеймс Вейн!

Несколько минут Дориан Грей стоял и смотрел на мертвеца. Когда он потом пошел домой, он молчал, но глаза его сияли. Спасен!

Глава 14

На следующий день они сидели в гостиной Дориана Грея.

– Зачем вы мне твердите, что решили стать лучше? – сказал лорд Генри, окуная белые пальцы в медную чашу с розовой водой. – Вы и так достаточно хороши, пожалуйста, не меняйтесь.

Дориан покачал головой.

– Нет, Генри, у меня на совести слишком много тяжких грехов. Я решил не грешить больше.

– Так где же вы были вчера? – улыбнулся лорд Генри.

– Этого я никому другому рассказывать не стал бы, а вам расскажу. Я пощадил женщину, Генри. Она очень хороша собой и удивительно напоминает Сибилу Вейн. Должно быть этим она вначале и привлекла меня. Так вот... Гетти. Конечно, не нашего круга. Простая деревенская девушка, но я ее искренне полюбил. Вчера она встретила меня в саду. Цветы яблони падали ей на волосы, и она смеялась. Мы должны были уехать вместе сегодня на рассвете. Но вдруг я решил оставить ее такой же прекрасной и чистой, какой встретил ее.

– Вашу идиллию я могу досказать за вас. Вы дали ей добрый совет и разбили ей сердце. Так вы начали свою праведную жизнь.

– Генри, как вам не стыдно говорить такие язвительные вещи? Сердце Гетти вовсе не разбито. Конечно, она поплакала и все такое. Но зато она не обесчещена и может продолжать жить, такая же чистая среди цветов в своем саду.

– Милый мой, как много в вас еще презабавной детской наивности. Вы думаете, что эта девушка сможет удовлетвориться любовью человека ее среды? Выдадут ее замуж за грубияна возчика или крестьянского парня. А знакомство с вами и любовь к вам сделают свое дело. Она будет презирать своего мужа и чувствовать себя несчастной. Вот чем кончилось ваше желание стать лучше.

– Перестаньте, Генри, это невыносимо. Что бы вы ни говорили, я знаю, что поступил правильно. Бедная Гетти! Сегодня утром я проезжал верхом мимо их фермы... Я видел в окно ее личико, белое, как цветы жасмина. Довольно об этом, поговорим о другом. Лучше расскажите мне, что слышно в Лондоне? Я давно не был в клубе.

– В свете все еще толкуют об исчезновении Бэзила.

– А я думал, что им это уже наскучило, – Дориан нахмурил брови и налил себе вина.

– Что вы, мой милый, об этом говорят всего только полтора месяца, а нашему обществу трудно менять мнение чаще, чем раз в три месяца. На такое умственное усилие оно не способно. Правда, в этом сезоне ему очень повезло. Столько событий! Самоубийство Алана Кемпебела и загадочное исчезновение художника. Французская полиция утверждает, что Бэзил вовсе не приезжал в Париж. Наверное, через неделю-другую мы услышим, что его видели где-то вроде Сан-Франциско.

– А вы как думаете, Генри, куда мог деваться Бэзил? – спросил Дориан, поднимая бокал с бургундским и рассматривая вино на свет.

– Понятия не имею. Если Бэзилу угодно скрываться – это его дело. Если он умер, я не хочу о нем вспоминать. Смерть – то единственное, о чем я думаю с ужасом. Она мне ненавистна.

– Почему же? – лениво спросил Дориан.

– А потому, – лорд Генри поднес к носу золотой флакончик с уксусом, – что в наше время человек все может пережить, кроме нее. Давайте не будем говорить об этом, хорошо, Дориан? Я хочу, чтобы вы мне поиграли Шопена.

Дориан ничего не ответил, пройдя в соседнюю комнату, сел за рояль, пальцы его забегали по черным и белым клавишам.

Подали кофе, и он перестал играть, глядя на лорда Генри.

– Вам не приходило в голову, что Бэзила могли убить?

Лорд Генри зевнул.

– Бэзил очень известен и носит дешевые часы – зачем же тогда его убивать?

– Я очень любил Бэзила, – с грустью сказал Дориан, – значит никто не думает, что он был убит?

– В некоторых газетах такое предположение высказывалось. Но я в это не верю. В Париже, правда, есть весьма подозрительные места, но Бэзил не такой человек, чтобы туда ходить.

– А что бы вы сказали, Генри, если бы я признался, что это я убил Бэзила?

Говоря это, Дориан с пристальным вниманием наблюдал за лицом лорда Генри.

– Сказал бы, что вы мой друг, пытаетесь выступить не в своей роли. Вы, Дориан, не способны совершить убийство. Извините, если я таким утверждением задел ваше самолюбие, но, ей богу, я прав. Но оставим в покое беднягу Бэзила, – продолжал лорд Генри. – Хотелось бы верить, что конец его был романтичен. Но мне не верится. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену. И лежит он теперь под мутно-зелеными волнами Сены. А над ним проплывают тяжелые баржи. Знаете, Дориан, вряд ли он мог еще многое создать в живописи. Его работы последних лет значительно слабее.

Дориан в ответ только вздохнул.

– Да, – продолжал лорд Генри, обернувшись к Дориану, – картины Бэзила стали много хуже. Пока вы с ним были дружны, он был великим художником, потом это кончилось. Из-за чего вы разошлись? Должно быть, он вам надоел. Кстати, что стало с вашим чудесным портретом? Я, кажется, не видел его ни разу с тех пор, как Бэзил его закончил... А, припоминаю, вы говорили, что Бэзил отправил его на выставку. И в дороге он не то затерялся, ни то его украли. Какая жалость! Это был настоящий шедевр! А вы объявляли в газетах о его пропаже? Это следовало бы сделать.

– Не помню уже, – ответил Дориан, – вероятно, объявлял. Ну да бог с ним, с портретом.

Лорд Генри, откинувшись в кресле, посмотрел на него из-под полуопущенных век.

– А между прочим, Дориан, – сказал он, помолчав, – что пользы человеку приобрести весь мир, если он теряет... как дальше? Ах да, если он теряет собственную душу.

Дориан, не отрываясь, смотрел на него.

– Почему вы задаете мне такой вопрос, Генри?

– Я просто хотел сказать вам, – медленно проговорил лорд Генри, – что душа есть только у искусства, а у человека ее нет.

– Не говорите так, Генри! – с неожиданной горячностью проговорил Дориан. – Душа у человека есть, это нечто до ужаса реальное. Ее можно купить, продать, променять. Ее можно погубить или спасти. У каждого из нас есть душа. Я это знаю.

– Вы в этом уверены Дориан?

– Совершенно уверен.

– Ну в таком случае, это только иллюзия, – с улыбкой проговорил лорд Генри. – Боже, какой у вас серьезный, мрачный вид, Дориан! Полноте! Что нам за дело до суеверий нашего века? Лучше сыграйте мне какой-нибудь ноктюрн, Дориан, и во время игры расскажите тихонько, как вы сохранили молодость. Вы, верно, знаете какой-нибудь секрет. Я старше вас только на десять лет, а посмотрите, как я износился, сморщился, пожелтел! Вы же поистине очаровательны, Дориан! Хотел бы я узнать ваш секрет!

Дориан помолчал, ничего не ответил и снова начал играть.

– Какую прелестную вещь вы играете! Можно подумать, что Шопен написал ее, когда он был поистине счастлив. Ах, Дориан! У меня есть свои горести, о которых я не говорю даже вам. Трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душою остается молодым... А вы все тот же!

– Нет, Генри, я уже не тот, – мрачно сказал Дориан.

– А я говорю – тот. Интересно, какова будет ваша дальнейшая жизнь? Только не портите ее сомнениями.

Дориан кончил играть, встал из-за рояля и провел рукой по волосам.

– Да, жизнь моя была чудесна, но так жить я больше не хочу, – сказал он тихо. – Вы не все обо мне знаете. Если бы знали, то даже вы, вероятно, отвернулись бы от меня. Смеетесь? Ох, не смейтесь, Генри!

– Зачем вы перестали играть, Дориан? Садитесь и сыграйте мне еще раз этот ноктюрн. Взгляните, какая большая желтая медовая луна плывет в сумеречном небе.

Дориан молчал.

– Не хотите играть? – спросил лорд Генри, – ну так пойдемте в клуб. Мы сегодня очень хорошо провели вечер и надо закончить его так же.

– Нет, Генри, – сказал Дориан, и глаза его стали печальными. – Я устал и не пойду в клуб. Я хочу пораньше лечь.

– Тогда приходите ко мне завтра, Дориан. В одиннадцать. Мы позавтракаем, а потом мы поедем верхом, покатаемся вместе.

– Вы непременно этого хотите, Генри? – Спросил, пристально глядя на него, Дориан.

– Конечно. Парк теперь чудо как хорош.

– Хорошо, приду. Спокойной ночи, Генри.

Дойдя до двери, Дориан остановился, словно хотел что-то сказать. Но только вздохнул и вышел из комнаты.

Глава 15

Был прекрасный вечер, такой теплый, что Дориан не надел пальто и нес его на руке. Он даже не обернул шею своим шелковым шарфом.

«Неужели, правда, что человек при всем желании не может измениться?» Дориан испытывал в эти минуты страстную тоску по незапятнанной чистоте своей юности. Он сознавал, что загрязнил, растлил свою душу. Ведь прежде его жизнь была самая чистая, и так многое обещала, а он запятнал ее. Но неужели все это непоправимо? Неужели для него нет надежды?

О, зачем в роковую минуту своей гордыни он молил небеса, чтобы портрет нес бремя его дней, а сам он сохранял неприкосновенным весь блеск своей молодости! В эту минуту он погубил свою душу. Лучше было бы, если бы всякое его прегрешение влекло за собой наказание. В каре – очищение.

На столе стояло зеркало, подаренное Дориану много лет назад лордом Генри. И белые купидоны по-прежнему резвились на его раме. Дориан взял зеркало в руки. И устремил на его блестящую поверхность блуждающий взор. Да, его лицо поистине прекрасно.

Но в следующую минуту ему стала противна его собственная красота. И, швырнув зеркало на пол, он раздавил его каблуком на серебряные осколки. Эта красота его погубила, красота и вечная молодость, которую он себе вымолил. Если бы не они, его жизнь была бы чиста. Красота оказалась только маской, молодость – насмешкой.

Но лучше не думать о прошлом. Надо подумать о будущем. Джеймс Вейн лежит в безымянной могиле на кладбище. Алан Кемпебл застрелился ночью в лаборатории, но не выдал тайну, которую ему пришлось узнать. Толки об исчезновении Бэзила Холлуорда скоро прекратятся. Волнение уляжется. Значит, никакая опасность ему больше не грозит.

Не это все угнетало Дориана, а смерть его собственной души, мертвой души в живом теле. Бэзил написал портрет, который испортил ему жизнь, и Дориан не мог простить ему этого. Ведь всему виной портрет!

Новая жизнь. Жизнь, начатая с начала, – вот чего хотел Дориан, вот к чему стремился. Он больше никогда не будет соблазнять невинных. Он будет жить честно. И если жизнь его, Дориана, станет чистой, то, может быть, всякий след пороков и страстей изгладится с лица портрета. А вдруг эти следы уже и сейчас исчезли? Надо пойти взглянуть.

Он взял со стола лампу. И тихонько пошел вверх по лестнице.

Когда он отпирал дверь, радостная улыбка пробежала по его губам. Да, он станет другим человеком, и этот мерзкий портрет, который приходится теперь прятать от всех, не будет больше держать его в страхе. Он чувствовал, что с души наконец свалилась страшная тяжесть.

Дориан вошел, тихо ступая, и как всегда запер за собою дверь. Дрожащими руками он сорвал с портрета пурпурное покрывало.

Крик возмущения и боли вырвался у него. Никакой перемены! Только в выражении глаз было теперь что-то хитрое, да губы кривила лицемерная усмешка. Человек на портрете был отвратительнее прежнего. И кровь на его руке казалась еще ярче.

Дориан невольно задрожал, глядя на портрет.

«Почему кровавое пятно стало еще больше? Оно расползлось по морщинистым пальцам. Кровь была и на другой руке, той, которая не держала ножа, убившего Бэзила. Что же делать? Значит, ему следует сознаться в убийстве? Сознаться? Отдаться в руки полиции, пойти на смерть?»

Дориан рассмеялся. Какая дикая мысль! Да если он и сознается, кто ему поверит? Люди решат, что он сошел с ума. Если он будет упорствовать и обвинять себя, его запрут в сумасшедший дом. И ничто не очистит его.

Его преступления... Что же они так и будут преследовать его всю жизнь? Неужели прошлое будет вечно тяготеть над ним? Может, и в самом деле сознаться?.. Нет, ни за что! Против него есть только одна-единственная, и то слабая улика – портрет!

Так надо уничтожить его! И зачем было так долго его хранить? Портрет не дает ему спокойно спать по ночам. А, уезжая из Лондона, он все время боится, как бы в его отсутствие чужой глаз не подсмотрел его тайну.

Мысль о портрете отравила ему все минуты радости. Портрет этот – как бы его совесть. Да, совесть. И надо его уничтожить. Дориан осмотрелся и увидел нож, которым он убил Бэзила Холлуорда. Он не раз чистил этот нож, и на нем не осталось ни пятнышка, он так и сверкал. Этот нож убил художника – так пусть же он сейчас убьет и его творение, и все, что с ним связано. Он убьет прошлое, и когда прошлое умрет, Дориан Грей будет свободен! Он вновь обретет покой.

Дориан схватил нож и вонзил его в портрет.

Раздался громкий крик и стук от падения чего-то тяжелого.

Этот крик смертной муки был так ужасен, что проснувшиеся слуги в испуге выбежали из своих комнат. А два джентльмена, проходившие по улице, остановились и посмотрели на окна большого дома, откуда донесся этот ужасный крик. Потом они пошли искать полисмена, и, встретив его, привели к дому. Полисмен несколько раз позвонил, но на звонок никто не вышел. Во всем доме было темно, светилось только одно окно наверху.

– Чей это дом, констебль? – спросил старший из двух джентльменов.

– Мистера Дориана Грея, сэр, – ответил полицейский.

А в доме на той половине, где спала прислуга, тревожно шептались полуодетые люди. Старая мисс Лифф плакала и ломала руки. Лакей Дориана Грея – Френсис – был бледен, как смерть.

Подождав минут пятнадцать, он позвал кучера и одного из лакеев, и они втроем на цыпочках пошли вверх. Постучали, но никто не откликнулся. Они стали громко звать Дориана. Но все было безмолвно наверху.

Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они спустились на балкон. Окна легко поддались, задвижки были старые. Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты.

А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это.