Анастасия Дёмина

Тень ворона

Серия «Румперия. По ту сторону Нави. Славянское фэнтези»

Иллюстрация на обложке Wismut

Художественное оформление Марии Фроловой

© Дёмина А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Чернота находила на небо, и если бы не низкие облака, с запада еще подсвеченные розовым золотом, Радимир уже насчитал бы на нем с десяток звезд.

Он чертыхнулся сквозь зубы и тут же инстинктивно схватился за крестик на шее, намоленный еще бабкой. Та хоть и была немощна на ногу и почти ослепла к старости, успела перед своим вечным упокоением накрепко вбить в голову упрямому внуку, как это глупо – собственными устами подзывать нечистую силу, когда и без нее беда уже на пороге. Или затаилась в тени, а их в этом дремучем лесу было больше, чем листьев на всех его вековых дубах.

Радимир закрыл глаза и с силой провел шершавой, мозолистой ладонью по лицу, напоследок от души дернув себя за спутанную бороду, совсем отбившуюся от рук за время этого похода.

«Опять моя Мила будет целый месяц меня мишкой косолапым звать».

Перед его внутренним взором встал образ молодой жены, как она, крепко прижимая одну руку к едва проглядывающему под складками сарафана округлившемуся животу, второй без устали махала ему вслед, пока последняя повозка не скрылась за холмом.

Но Радимир решительно прогнал образ из головы. Если он хочет вернуться к любимой и их будущему малышу, необходимо собраться с мыслями и отринуть все, что могло отвлечь от охраны вверенного ему царского обоза.

Бросив прощальный взгляд на дорогу, где через пару-тройку верст впереди стояла их пограничная застава, Радимир вдавил пятки в бока верного Инея, названного так за суровый нрав, не признающий ничьих приказов, кроме хозяина да его жены, и за светло-серую, серебристую в лунном свете шерсть. Довольно всхрапнув – жеребец был небольшим любителем мерного обозного шага, – Иней быстро нагнал первую повозку и едущих по бокам от нее всадников.

Первым на звук копыт обернулся Павел, старший сын Макара, одного из лучших купцов Беловодья и доброго друга Радимира еще с тех времен, когда он с отцом Переславом ходил в свои первые обозы простым дружинником. Павел с младых лет сопровождал отца во всех странствиях за заморскими диковинами, и Радимир наблюдал воочию, как нескладный худощавый отрок вытягивается непокорным тростником ввысь, чтобы потом практически за одну зиму обзавестись широченными плечами на страх любому дверному проему. После чего Радимир не выдержал и в прошлом году позвал двадцатилетнего молодца к себе правой рукой. Макар, ставший тому свидетелем, захохотал так, что едва не свалился с облучка, а затем притворно погрозил Радимиру пальцем, что он-де у него первенца увести надумал. Павел, зардевшись под светлым пушком на щеках, отблагодарил обозного главу за честь и доверие, но отказался, сказав, что продолжит дело отца. Сам Макар, тихонько посмеиваясь в смоляные усы, поймал взгляд Радимира, с вызовом кивнул на сидящего сбоку от себя шестнадцатилетнего юнца:

– А Федора, значит, к себе не пригласишь?

– Чтоб он всех моих дружинников заставил письменный счет вести до последнего медяка? Да их половина потом при виде любой березы трясучка бить будет! – не моргнув глазом, отбил Радимир. И подмигнул ненадолго оторвавшему нос от стопки берестяных грамот среднему сыну купца, давая понять, что не желал его обидеть.

Федор действительно был не по годам серьезным и дотошным, что вкупе с цепким умом, помнящим каждую цифру, зоркими глазами, безошибочно находящими с одного беглого взгляда лучший товар, и подвешенным языком, способным уболтать на выгодную сделку самого матерого торговца, делало его прирожденным купцом и отцовским любимцем. И мамкиным тоже, судя по любовно взращенной с детства тучной фигуре.

Но у Радимира еще оставалась надежда переманить к себе младшего сына Ивана. Если средний Федор черными кудрями, молочной кожей и коренастым телосложением пошел в отца, то Иван рос точной копией старшого Павла, который, в свою очередь, уродился в деда по матери, светловолосым, веснушчатым и статью воистину богатырской. Мальчишке только-только исполнилось четырнадцать годков, а он уже слегка перерос среднего брата. К тому же, в отличие от Павла, особого интереса к торговому ремеслу не проявлял, в обозы ходил, чтоб мир посмотреть, скуку домашнего уюта развеять да медяков на всякие невинные глупости заработать, выполняя мелкие поручения отца и обозного главы.

Вот и сейчас Радимир встретился с искрящимися любопытством карими глазами юнца, бездельно болтающего ногами на крае облучка передней повозки, и сказал, кивая себе за спину:

– Пробегись, предупреди всех с конца, что саженей через тридцать будем на ночлег обустраиваться.

Иван с готовностью кивнул, ловко спрыгнул вбок, чтобы не попасть под колеса, и помчался по краю дороги назад, отмахивая длинными ногами с две трети сажени зараз.

– Давно пора, – крякнув, высказался царский дружинник Глеб, вместе с Павлом возглавлявший обоз. – Государь не любит долго в повозке сидеть, ноги сводит.

Брови Павла едва заметно дрогнули к переносице, но купеческий сын, несмотря на молодость, уже успел поднабраться достаточно опыта в общении с людьми всех родов и важности, чтобы мгновенно слепить на лице выражение любезного внимания. Так и Радимир, изобразив подобающую пристыженность, поднес руку к сердцу и слегка поклонился заносчивому гридю^[1].

После чего переглянулся с Павлом. Тот знал, что на этом отрезке обратного пути до границ Беловодья Радимир обычно гнал обоз, не жалея ни коней, ни колес, ни нежных седалищ купцов и их подручных, лишь бы добраться до надежных высоких стен пограничной крепости. Но царь переворошил привычный распорядок, не пожелав и помыслить о том, чтобы выехать из последней заставы приморских соседей на рассвете, и потом весь день через своих слуг отмахивался от осторожных предложений обозного главы прибавить шаг.

Если бы не бабкина наука, Радимир бы уже сотню раз проклял прошедшую зиму, выдавшуюся на редкость малоснежной, а весну и начало лето – за невиданную жару, из-за чего всегда полноводная Белица, давшая название их землям своими известковыми берегами, так сильно обмелела, что местами проплыть по ней на большой лодке стало невозможно. И государь, приглашенный к приморскому соседу на сватанье наследника, вынужден был отправиться в путь вместе с купеческим обозом по дорогам, которые – сколько слоев ковров повозку ни застилай – все равно заставят всеми косточками пересчитать каждую колдобину и яму.

Вздохнув, Радимир покосился на Павла и одобрительно прищурился: молодец держался настороже, подобравшись в плечах, прислушивался к каждому шороху и пристально поглядывал по сторонам.

Чего нельзя было сказать о Глебе, рассеянно моргающем осоловевшими за долгую дорогу глазами. Привыкший, что в мирном стольном граде Бряжске наибольшую опасность для него представлял редкий воришка да сорвавшийся с крыши воинственный кот, гридь даже посреди мрачной чащи, с трудом пробитой насквозь узкой лентой дороги, вел себя вальяжно. Неизвестно, доходили ли до него слухи об орудующей в местном пограничье шайке безжалостных грабителей или он просто не допускал и мысли, что те осмелятся пойти против дворцовой дружины.

Но Радимир, наоборот, считал, что для уверенных в своей безнаказанности разбойников царский обоз был лакомой добычей. После первого же жестокого разграбления обоза в мае Радимир удвоил число гридей в своей дружине, хотя это и означало серьезный подъем платы за сопровождение. Но он категорически отказывался рисковать жизнями своих людей и доверившихся ему торговцев, не говоря уже о потере ценных товаров и выкованной еще дедом репутации.

С тех пор Радимир успел два раза сходить к морю и назад, миновав встречи с безжалостной шайкой, но, по чести говоря, не верил, что их отпугивала удвоенная охрана. Скорее причина была в том, что он не позволял обозу оставаться в облюбованном ею лесу на ночь и успевал, нещадно гоня коней и не слушая возражений, добраться до заставы затемно.

Но в третий раз, как часто бывает, все пошло не по плану. И ведь сердце Радимира чуяло такой исход загодя, но когда сам государь назначает тебя главой своего обоза, отказаться – смерти подобно. И хорошо еще, если не буквально. Хотя от царя Белояра, получившего в народе, несмотря на грозное имя, прозвище Робкий за вечно дрожащие пухлые пальцы и тонкий голосок, повторяющий приказы за боярами, подобной решимости трудно было ожидать.

Поэтому, когда Радимира вызвали во дворец и оповестили о возложенной на него чести, тот лишь покорно склонился в глубоком поклоне, про себя уповая на милость Господа.

Но сейчас, слушая доносящееся из чащи глухое и протяжное, как глумливый смех, карканье, он поймал себя на том, что рука будто сама собой опустилась на рукоять меча.

Аксинья, услышав глухое и протяжное, как глумливый смех, карканье, отодвинула пальчиком плотную занавеску на окне повозки, но не увидела ничего, кроме стены из корявых стволов и непроглядной тьмы в глубине чащобы.

– Не к добру это, ох не к добру, – пробормотала она и закусила нижнюю губу.

Она сбилась со счета, сколько раз за прошедший день обозный глава, грозный и молчаливый, но с добрыми глазами, просил царя Белояра, едущего в соседней повозке, разрешить погнать лошадей, чтобы успеть к сумеркам до заставы. Но государево величество были непреклонны, и Радимир всякий раз отъезжал на своем серебряном коне красный от досады и с отчетливой искрой страха в голубых глазах.

Аксинья, чье сердце при взгляде на него тоже обмирало в неясной тревоге, пару раз попыталась поговорить с царевной, чтобы та повлияла на батюшку. Но Елена лишь отмахивалась, не желая слушать суеверную служанку, и продолжала с мечтательной улыбкой перебирать купленные царем бесчисленные колечки и сережки, каменья, жемчуга и рулоны заморской ткани, отражающей свет, как полированный металл. И если среди них затесались несколько даров от плененных красотой юной царевны гостей со сватовства их приморского соседа, то об этом никому, кроме самой Елены да ее личной служанки Аксиньи, знать не полагалось.

Аксинья и юная царевна были ровесницами, но Елена в свои четырнадцать уже успела прослыть на все Беловодье и близлежащие земли распускающимся бутоном, что через пару лет будет сражать наповал всякого юношу и мужа. Темные волосы струились ей за спину неспокойной рекой, нежный персиковый румянец оттенял точеные скулы, а любой заглянувший в ее огромные очи в окружении густых ресниц рисковал безнадежно заплутать в их черных, как колодцы, глубинах.

Рядом с ней Аксинья со своей русой косой, еще по-детски округлыми щеками, вздернутым носиком и светлыми, как выцветшее в жару небо, глазами чувствовала себя невидимкой. Но ее мама, пять лет назад скончавшаяся от горячки вместе с царицей Ольгой, на наивную жалобу маленькой дочки только рассмеялась и сказала, что она должна радоваться, ведь, пока ее никто не видит, она видит всех. Женщины в их роду уже больше века служили при царицах и царевнах Беловодья, исполняя кроме очевидных обязанностей еще и тайное дело по их защите от всякой угрозы, из-за чего в складках их одежд день и ночь прятались острейшие клинки, пузырьки с разными снадобьями да прочие полезные мелочи. А потому и ведали они много больше обычных людей, пусть эти накопленные за многие поколения знания прекрасная Елена и называла «бабкиными суевериями».

Чьи-то быстрые шаги заставили Аксинью снова повернуться к окну и потянуться к спрятанному на поясе кинжалу. Но увидев знакомую белобрысую голову с усыпанным крупными веснушками курносым носом, она быстро вдохнула, и ее рука, так и не коснувшаяся рукояти, метнулась к виску и заправила за ухо выбившуюся из косы короткую прядь.

Иван, младший сын Макара, одного из самых зажиточных купцов Беловодья, сбавил шаг перед окном их повозки и, подстроившись под ее ход, легонько поклонился выглядывающей в щелку Аксинье.

– Обозный глава просил передать, что саженей через тридцать будем останавливаться на ночлег, – сообщил он слегка ломающимся голосом.

Аксинья, позабыв на миг о смущении, отдернула занавеску и едва не высунула голову в окно.

– На ночлег? – не поверила она. Ее взгляд перепрыгнул с лица Ивана на черный лес позади него. – Мы не доедем до заставы?

Юноша, сокрушенно поморщившись, мотнул головой.

– Никак не успеваем, барышня.

Аксинья слегка зарделась от непривычного обращения, но удержала мысли на главном.

– Но в этом лесу орудуют разбойники!

Иван хотел что-то ответить, но так и застыл с приоткрытым ртом. Заметив краем глаза какое-то движение, Аксинья моментально поняла, в чем причина: Елена, привлеченная разговором, оставила свое мягкое ложе из перин, занимавшее большую часть повозки. Сместившись к окну, она одарила купеческого сына чарующей улыбкой, от которой тот запутался в собственных ногах и едва не упал плашмя на обочину.

Царевна, прикрыв рот кончиками длинных тонких пальчиков, засмеялась колокольчиком и пожурила Аксинью:

– Какие разбойники, глупая, когда у нас столько защитников! Нам и бояться-то нечего, верно, Ванюша? – добавила она, снова затрепетав ресницами.

Иван со щелчком захлопнул рот, быстро закивал и забормотал:

– Да, конечно, барышня... то есть царевна... то есть...

Покраснев до корней волос, он сложился пополам в поклоне, почти тюкнувшись носом в дорогу, и убежал вперед, не оглядываясь.

Елена коротко хохотнула и, смахнув за спину темные кудри, посмотрела на потупившуюся служанку.

– Не расстраивайся, Ксюня, на что тебе этот купеческий дурашка? Вот, – она взяла ее за руку и вложила в ладонь ниточку жемчуга, – возьми себе и не печалься. Глядишь, и тебя кто другой, поинтереснее да покрасивше приметит!

И она вернулась к сундучку с украшениями.

Аксинья резким движением задернула занавеску, старательно отгоняя мысль о том, что подаренный ей жемчуг был самым мелким и невзрачным из всех лежащих в нем.

Искать в этом глухом лесу даже подобие поляны было гиблым занятием, поэтому они ограничились тем, что слуги высвободили тяговых лошадей, напоили их вместе с дружинными из бочек и пустили по обочине пощипать траву. Все шестнадцать повозок сдвинули плотным рядом посреди дороги, а по бокам разожгли костры, не только чтобы нагреть воду и развеять пригнанный ночью холод, но и в надежде теплым светом огня отпугнуть разбойников.

У Ивана, отправленного в повозку спать на тюках, сна не было ни в одном глазу, и он смотрел в окно на скрытое черными облаками небо и прислушивался к голосам отца и братьев, тихонько переговаривающихся у костра.

Он знал о разбойниках, даже по отцовскому наказу помогал нескольким семьям знакомых купцов, раненных во время нападений, с мелкими поручениями по хозяйству: там скамейку приладить, тут вещи помочь донести. Но саму угрозу представлял довольно смутно, больше как страшную историю на ночь, чем то, что на самом деле может с ним произойти. Мать не хотела пускать его в этот обоз, будь ее воля, она бы и Федора при себе придержала, но тот лишь молча помотал головой, ставя точку в споре. А Иван взъярился не на шутку, особенно потому что увидел в отцовских глазах, что тот не прочь согласиться, и заявил, что все равно проберется и запрячется в чьей-нибудь повозке, хоть вяжите его, хоть что делайте. В итоге отец махнул рукой на упрямого сына, мать два дня проплакала, но Иван, хоть его сердце и ныло, как пилой пиленное, не отступил.

Разве мог он пропустить гулянья по случаю сватовства престольного наследника из соседнего царства, что обещали посрамить все былые ярмарки и празднества? И разве мог он отказаться от шанса хотя бы недолго, хотя бы мельком полюбоваться первой красавицей всего Беловодья – царевной Еленой, о которой вздыхали все юноши столицы? Хотя Ивана, положа руку на сердце, ее колдовская краса немного пугала, не нравилось ему, что от одной ее улыбки сердце подпрыгивало к горлу, язык заплетался, а в голове начинало гудеть, как в пустом горшке. Куда милее ему была служанка царевны, неприметная Аксинья с удивительными светлыми, как льдинки, глазами, под внимательным, все ловящим взором которых в груди Ивана разливалось щекочущее тепло.

Он был не прочь поговорить с Аксиньей, может, угостить ее медовыми орешками, что купил на приморском базаре, или, если духу хватит, подарить ручное зеркальце в оправе из серебряного вьюнка. Но служанка ни на шаг не отходила от своей барышни, и Ивану оставалось лишь досадовать на себя за несдержанное волнение рядом с царевной.

Его тоскливые думы прервало карканье. Проклятый ворон прицепился к обозу еще до остановки на ночлег, но после разжигания костров его крики зазвучали уже не так протяжно, будто он воодушевился чему-то, и, казалось, с каждым разом раздавались все ближе.

Иван повернул голову и прислушался. В ночи звуки разносились не так, как днем, и он не был охотником, умеющим по малейшему шороху определять, в какой стороне и как далеко добыча.

Но только он подумал, что ворон, должно быть, сидел где-то в паре саженей от дороги, как сбоку послышались глухие хлопки, в окошке повозки что-то блеснуло, и у Ивана ушла секунда, чтобы понять: это был черный лаковый глаз, отразивший пламя костра дальше у обочины.

– КА-А-АРРР!!! – заорала почти неразличимая на фоне черного неба птица, и у Ивана едва сердце из груди не выпрыгнуло.

А затем чуть не остановилось, когда хлопанье крыльев заглушил знакомый многоголосый свист рассекающих воздух стрел.

Иван сел, и от этого резкого движения тюки под ним разъехались, и он, провалившись, принялся барахтаться, как перевернутый на спину жук. Стиснув зубы, он, подстегиваемый болезненными вскриками, топаньем, звяканьем металла о металл и нахальным, на кураже, улюлюканьем, кое-как выкарабкался из кучи туго набитых мешков, подхватил оставленный у стенки короткий меч и выпрыгнул из повозки.

Половина костров потухла, а пламя оставшихся трепетало так рьяно, что в их неровном свете было совершенно не разобрать, где разбойник, а где дружинник, обозный или царский.

Иван закрутил головой, щурясь в темноту. Всполохи огня, отражающиеся в лезвиях мечей и ятаганов, сбивали с толку. Где отец? Где Павел? Федор? Они же только что сидели здесь, но там, где еще недавно трещал костер, сейчас дымили растоптанные и быстро остывающие ветви.

Слева кто-то громко охнул и вскрикнул, да так знакомо, что сердце Ивана сжали ледяные пальцы страха, а ноги сами собой рванули в ту сторону. Глаза, вдруг став зоркими, как у сокола, различили родную широкоплечую фигуру брата, вместе с Радимиром и еще одним дружинником отбивающуюся от сразу четырех худых и вертких разбойников, закутанных с ног до головы во все черное. За их спинами Макар и Федор пытались затянуть тряпками хлещущие кровью раны на животе царского, судя по наручам, дружинника – Иван с ужасом узнал Глеба, с полдня ехавшего с Павлом во главе обоза, вредного и спесивого мужика, без конца ворчащего из-за всего, на что только ни падал его взгляд.

Иван только начал примеряться, с какого бока заскочить в драку, когда Радимир, припадающий на правую ногу, из бедра которой торчал обломок древка стрелы, мощно подрубил одного разбойника, он тут же рухнул, бездыханный, а Павел ловкой подсечкой сбил с ног еще одного, уравнивая их шансы.

Вдруг, перекрыв общий лязг, крики, обрывочные ругательства, треск ломающегося дерева и испуганное ржание лошадей, воздух пронзил девичий визг.

Голова Ивана повернулась в сторону середины обоза, где были царские повозки, и он сам не понял, как уже метнулся туда, не разбирая дороги.

– Иван! – на два голоса полетел ему в спину зов братьев, заглушенный отцовским отчаянным кличем:

– Ваня, стой! Ванюша, назад!

Но новый визг затмил разум и еще пуще подхлестнул ноги. Обогнув обозного дружинника, кинжалом и кулаками отбивающегося от двух врагов, и перепрыгнув через два неподвижных тела, Иван вскинул голову. Царские повозки за время свары сдвинули почти к самым деревьям, а освободившееся пространство усеивали убитые и раненые дружинники – за последними зорко следили вооруженные ятаганами разбойники. В центре получившейся поляны стоял на коленях и в мольбе бился челом об землю грузный мужчина – Иван лишь по дорогущему кафтану, расшитому золотой нитью, узнал своего царя. Но ужаснуться его непотребному поведению не успел, отвлекшись на крики двух девушек, которых негодяи в черном в восемь грязных рук силком вытаскивали из повозки.

Вскипевшая кровь ударила в голову, и Иван вскинул руку с мечом, готовясь идти на таран, а дальше – будь что будет.

Но в следующий миг что-то врезалось в него с правой стороны, да с такой силой, будто с замаха запустили главным колоколом с храмовой колокольни, и ноги Ивана оторвались от земли. Он рухнул на дорогу, как спиленное дерево, ударившись левым плечом, противно хрустнувшим и немедленно онемевшим от дикой боли, и головой, аж в глазах потемнело.

Иван не знал, сколько так пролежал, почти бездыханный, наверное, секунд десять, но когда зрение начало к нему возвращаться и сквозь надрывный гул в ушах стали просачиваться звуки, он первым делом увидел отца, стоящего на коленях перед одним из разбойников и умоляющего его срывающимся голосом:

– Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!

Разбойник – он единственный не носил накидки, выставляя напоказ бесчисленные ножи и кинжалы, и держал в каждой руке по ятагану – наклонился к самому лицу Макара и сощурил глаза, похожие на провалы из-за толстой ленты сажи от виска к виску.

– Мы и так все заберем, – промурлыкал он, растянув тонкие губы в жестокой улыбке. – И твоего разрешения не спросим.

Сверкнуло, поймав свет чудом не затоптанного костра, испачканное в крови лезвие и вонзилось прямо в сердце купца. Макар придушенно всхлипнул и повалился на бок. Заглянув в его стекленеющие глаза, Иван распахнул рот, но крик застрял в горле. Словно было не лето, а середина студеной зимы и погибельный мороз ледяными кандалами сковал его голос и душу. Перед глазами снова все поплыло, то ли от удара об землю, то ли от слез – Иван не мог сказать.

Он услышал глухой окрик, и убийца отца развернулся, разочарованно скривился, но послушно вскинул руки и отошел в сторону, уступая место вышедшему из-за стволов высокому молодому мужчине с копной черных волос до плеч. Он тоже был одет во все черное, но угасающий взгляд Ивана притянул к себе широкий кожаный ремень, отделанный под чешую, с большой серебряной пряжкой в виде трех скалящихся голов какого-то змееподобного чудища.

Атаман разбойников прошел мимо неподвижного Ивана, даже не взглянув на него, а у того и сил не осталось, чтобы чем-то ему помешать. Да и заледеневшая душа уже ничего не желала, только вечного и свободного от боли забытья.

Последнее, что он услышал, как царь жалобным голоском, захлебываясь и всхлипывая, молил о пощаде:

– Все-все ваше, что захотите – все отдам, только пощадите, только не убивайте!..

Атаман в ответ раскатисто захохотал, а отсмеявшись, спросил:

– Говоришь, все, что захочу, – все отдашь? Даже царевну мне в жены вместе со всем царством в приданое?

Глава 1

Прошло два года...

Аксинья стояла у окна дворца, устало прижав лоб к раме, и бесшумно вздыхала, не узнавая родного города.

Утром после той злополучной ночи в дремучем лесу обоз, потерявший почти всех дружинников убитыми и ранеными, вошел в ворота пограничной заставы под охраной и с командой совсем иных людей, и вместе с ним все Беловодье впустило в себя тьму.

Сначала ее ростки были малозаметны для простого люда, разве что имеющие хождение во дворец зашептались о новых дружинниках, внешностью и повадками больше похожих на разбойников, и что у царя появились новые советники, которым он слова поперек молвить не смеет, даже бояр разогнал, препятствующих новым порядкам. Но ростки пустили корни в благодатную почву царского малодушия и себялюбия, опутали цепкими лозами тех бояр, чей слабый дух с жадностью ухватился за обещания богатства и власти, и полезли из всех щелей непокорными сорняками. Горожане и оглянуться не успели, как ограждающая Бряжск стена, уже давно за долгие годы без войн почти не используемая, закишела вдруг вооруженными до зубов суровыми гридями, никого не впускающими и не выпускающими без особого разрешения, стоившего непомерной для семьи того же плотника суммы. Посадских почти всех заставили перебраться внутрь, оставив лишь горстку ремесленников, зависящих от вод Белицы, да пахарей. Подать возросла в разы, еды и других необходимых вещей не хватало, потому что если местные купцы еще собирались в обозы – надо же было как-то кормить семью, – то иноземные торговцы отныне огибали Беловодье стороной, опасаясь быть ободранными до нитки еще на дорогах, отданных на жестокую потеху подручным Змея, нареченного царевны Елены, а значит, будущего царя.

Никто не знал настоящего имени атамана разбойников, только что родом он откуда-то с южных гор, где тоже промышлял грабежами, пока местные его не прогнали. Что с ним приключилось потом, как он собрал вокруг себя шайку головорезов, с которыми даже царские дружинники не смогли сладить, – то никому не было ведомо.

Мысль о проклятом Змее заставила Аксинью выпрямиться и продолжить путь по прохладным коридорам дворца в сторону комнат царевны.

Она до сих пор корила себя, что не смогла защитить той ночью Елену, хотя умом понимала, что ей было никак не справиться с оравой разбойников, а попытки сопротивления только бы их разозлили. Когда их с царевной вытаскивали из повозки, Аксинья еще надеялась на помощь дружинников, говорила себе, что они просто заняты боем, но обязательно всех одолеют и придут на помощь. Стыдно признать, но у нее затрепетало сердце, когда она краем глаза уловила, как к ним, замахиваясь мечом, бежит Иван. Но в следующий миг один из разбойников врезался ему в бок, швырнув юношу на утоптанную землю и оглушив беднягу до неподвижности.

Тогда же Аксинья заметила лежащие вокруг тела со знакомыми по встречам во дворце лицами, сейчас изуродованными ликом смерти, и если бы не мамина жесткая выучка, ее душа точно бы со страху упорхнула в небо.

Пока она в ужасе пыталась собраться с мыслями и придумать, как спасти Елену и съежившегося посреди дороги царя, подбежал купец Макар, отец Ивана, и принялся умолять сбившего сына с ног разбойника не трогать его, обещая взамен отдать все, что у него есть.

Аксинья за пронзительным визгом царевны не расслышала, что наклонившийся к Макару разбойник ему сказал, но в ее памяти навеки отпечаталось, как лезвие ятагана как молния пронзило сердце стоящего на коленях купца и так же стремительно его покинуло. Как по льняной рубахе начало быстро расползаться темное пятно. И как Макар повалился на бок с той особой тяжестью и неодолимостью, с какой падают только мертвые, потому что лишенное души тело всегда тянется к матушке-земле в поисках вечного покоя.

Потрясенная хладнокровным убийством невооруженного купца, Аксинья впала в ступор, даже о своей барышне думать забыла, хотя у нее и звенело в ушах от ее криков о помощи. Глаза Аксиньи метались между телами купца и его сына, одинаково неподвижными, и ее сердце пропустило удар от страшной мысли, что Иван тоже мертв. Но затем она с облегчением заметила трепет его светлых ресниц, ловящих блики от костра, и как дрогнули его пальцы, бессильно потянувшись к лежащему рядом мечу.

А затем что-то изменилось, и Аксинья невольно повела взглядом по сторонам, пытаясь понять, что привлекло ее внимание.

Тишина. Нет, по обе стороны от них еще слышалось клацанье металла, хриплые вопли и топот, но Елена внезапно осеклась на полуслове, а сторожащие их разбойники примолкли и все как один повернулись к лесу. Оттуда, важно чеканя шаг, выходил молодой чернобровый мужчина с темно-серыми, как угли, глазами и бородкой вокруг тонкогубого рта, растянутого в довольной ухмылке. Весь его облик источал самоуверенность и жестокость, и Аксинья тотчас поняла, что к ним направлялся атаман.

Разбойник, убивший Макара, на окрик появившегося мужчины недовольно вскинул руки, но убрал ятаганы в ножны и встал чуть поодаль.

Царь же при виде атамана пал ниц и заголосил о пощаде и что он все-все отдаст, только бы его не убили. Его слова для ушей Аксиньи звучали как искаженное эхо мольбы Макара, но если купец просил за сына, то Белояр лил слезы о себе, обещая убийцам своих дружинников и подданных, служивших ему верой и правдой, золотые горы в обмен на свою жизнь. И от этой дикости душа Аксиньи съеживалась, а сердце наполнялось прогорклой горечью, и хотелось броситься в растопленную добела баню, чтобы выпарить из себя всю эту скверну под хлесткими березовыми вениками, а затем еще долго обмываться в быстрой речке.

Поэтому Аксинья почти не удивилась, когда на насмешливое предложение атамана отдать ему в жены Елену со всем царством в приданое царь поколебался всего мгновение, да и то чтобы облизнуть пересохшие и посиневшие со страха губы, после чего закивал и, схватив руку остолбеневшей дочери, рывком протянул ее атаману.

– Твоя! Бери в жены! Вместе с царством! Только не убивай!

Тот медленно перевел взгляд с Белояра на Елену, которая не то что больше не кричала, казалось, дышать перестала, хмыкнул, правой рукой взял ее дрожащую ладонь, а левой перехватил запястье царя и крепко сжал, так что тот взвизгнул.

– Слово царя – закон. Помни свое обещание, как мы все вместе с небом и землей будем его помнить.

Аксинья боялась представить, что будет дальше, но, к ее великому удивлению, атаман – которого все звали Змеем – помог сначала встать Елене, затем царю, после чего было приказано всем сложить оружие. Разбойники никого из обозных больше не трогали, но с ранеными и убитыми не помогали, а товары в повозках все равно проредили, ехидно объясняя это данью за такого видного жениха для царевны. Никто из купцов и оставшихся в живых дружинников не сопротивлялся, не только потому, что царь запретил, но и потому, что сил на это не осталось: кто еще держался на ногах, помогал лежачим и стонущим и сносил безжизненные тела в одну из освобожденных повозок. Аксинья многое бы отдала, чтобы помочь посеревшему от горя Павлу и беззвучно плачущему Федору, когда они склонились над отцом всего на пару секунд, дольше им попросту не дали, а затем, пока тем занялся прихрамывающий Радимир с одним из своих дружинников, в четыре руки осторожно подхватили оглушенного младшего брата и унесли. Но Елена после того, как Змей отпустил ее ладонь, впилась в руку Аксиньи мертвой хваткой и не отпустила, даже когда им позволили вернуться в повозку.

Видя, как глаза царевны в панике мечутся по сторонам и как она вздрагивает от любого звука, Аксинья ее пожалела и дала выпить успокаивающей настойки. Елена еще с полчаса дрожала в углу своего ложа, пока ее наконец не сморил глухой сон. Аксинья же просидела рядом с ней до утра, не сомкнув глаз и не выпуская из руки кинжал.

За оставшиеся часы до рассвета она успела надумать немало ужасов для своей барышни, но поутру Змей объявил, что свадьбу играть рано, пусть его невеста расцветет на зависть соседям и всему миру, а он пока займется обустройством своего будущего царства. Аксинья тогда покосилась на безмолвно стоящего рядом с атаманом царя, но тот лишь молча потер дрожащими ладошками одутловатые щеки, потупив трудно различимые под тяжелыми веками глаза.

Если жизнь простого люда с того дня изменилась значительно и совершенно точно не в лучшую сторону, то царская семья и те бояре, чью дальнейшую службу одобрили наместники Змея, не знали ни малейших стеснений и неудобств. Разве что Белояр отныне зачитывал приказы, написанные иной, чем прежде, рукой, но как раньше знать не знал, что происходит в его царстве, так и теперь ведать не желал. Змей тонко играл на его недалекой, самолюбивой натуре, и, пока жители стольного града задыхались под гнетом новых царских дружинников и бесконечных чинов, обдирающих их до последнего платья и пшеничного зернышка, тщательно следил за тем, чтобы во дворце всегда было сытно и полно даров. Ибо даже в крови самого бездарного и трусливого царя при достаточных неудобствах мог разгореться праведный огонек, что всколыхнет народ против супостата.

Елена же, как и предсказывал ее нареченный, продолжала хорошеть день ото дня, но стала задумчива и неулыбчива и редко покидала свои комнаты, а последние месяцы так даже Аксиньи начала чураться, приказала навесить замок на чулан в своей опочивальне, снесла туда разных вещей, устроив что-то вроде гнезда, и запретила кому бы то ни было туда заходить.

Аксинья, боясь за барышню, этой весной не выдержала и, вопреки маминым заветам, показала ей содержимое своего сундука, полного разных снадобий и настоек, как целебных и наоборот – вызывающих всевозможные телесные и душевные страдания, так и с особым действием, например, расслабляющих язык и разум и навевающих неумолимый сон. Но Елена рассеянно ее выслушала, почти не следя за руками Аксиньи, указывающими на тот или иной пузырек, и ушла к себе, ни разу больше об этом не вспомнив.

Замкнутость и молчаливость барышни пугали Аксинью, и она страшилась того дня, когда Змей явится за своей невестой. А вдруг царевна решится на непоправимое, лишь бы избежать участи жены разбойничьего атамана?..

Аксинья ускорила шаг и потрясла головой, прогоняя терзающие душу видения. Распрямив плечи и навесив на лицо улыбку, она кивнула двум дежурным дружинникам, сторожащим дверь в комнаты царевны, и зашла в светлицу.

Елену, как и положено, с малых лет учили рукоделию, но царевне было не по нраву часами просиживать с иголкой, как бы мать-государыня ее ни ругала. Сама покойная Ольга прославилась первой мастерицей всего Беловодья, и шитые ею иконы до сих пор украшали многие дворцовые и боярские молельни. В сундуках светлицы и сейчас хранились вышитые ею платки и скатерти, но Елена после смерти матушки, едва беря в руку иголку, заливалась горючими слезами, и придворные боярыни сжалились над ней. Втайне от царя они наказали дочерям и невесткам отдавать лучшие образцы рукоделия, чтобы Елена могла преподносить их на суд батюшки как свои. Вот и сейчас на столе лежали пяльцы с незаконченным изображением золотой птицы посреди яблоневого сада, на случай, если государь вдруг решит проверить, чем царевна занимается и не посрамит ли его перед будущим супругом. Над этой вышивкой по утрам работала пожилая постельничая, чьего рукоделия за последние пару лет набралось на целый сундук приданого.

Окинув быстрым взглядом безлюдную светлицу – после прихода во дворец людей Змея многих боярынь прогнали со двора вместе с мужьями, другие из страха сами перестали приходить, – Аксинья направилась к дальней двери в опочивальню царевны. Деревянный пол светлицы устилали толстые ковры, поэтому шагала она бесшумно, и дверь отворила тихонечко, боясь потревожить Елену, если та вдруг надумала прилечь.

Взгляд Аксиньи немедленно уперся в окно напротив, где на широком подоконнике сидел большой ворон с лоснящимися перьями, острыми, как сабли, когтями и блестящими обсидиановыми глазами. При виде Аксиньи ворон захлопал крыльями, распахнул огромный черный клюв и издал истошное:

– КА-А-АРРР!!!

– Барышня! – похолодев от страха, закричала Аксинья и бросилась к окну, перед которым – только руку протяни до птицы – стояла спиной к двери царевна.

Ворон спрыгнул с подоконника и, громко каркая, улетел прочь, а Елена, вздрогнув, развернулась и прижала к груди стиснутый правый кулачок.

– Ксюня! Ты меня напугала!

– Барышня! – Аксинья схватила царевну за плечи и торопливо осмотрела ее с ног до головы. – Вы не ранены? Он вам ничего не сделал? Проклятая птица!

– Не голоси так, Ксюня, все хорошо, я как раз сама собиралась его прогнать, – укорила Елена, высвобождаясь из рук служанки.

Аксинья, не успокоенная ее заверениями, выглянула в окно и внимательно посмотрела по сторонам. Вороны за последние два года стали настоящим бичом Бряжска, вечно сбивались в стаи, кружа над улицами грозовыми тучами и пугая жителей загробным карканьем. Дворцовые сады и крыши теремов ими буквально кишели, и Аксинья уже со счета сбилась, сколько раз гоняла назойливых птиц от окон царевны, но как она ни упрашивала барышню их закрывать, та всегда возражала, жалуясь на невыносимую духоту.

Елена, спрятав руки в широкие рукава летника, направилась было к узкой дверце у круглой печи, ведущей в бывший чулан, когда внимание девушек привлек торопливый топот.

– Барышня! Барышня! – донесся до них далекий зов. Аксинья узнала ломающийся голос тринадцатилетнего отрока Васи, гоняемого дружинниками и придворными чинами посыльным по всему дворцу. – Царевна!

Встревоженная его испуганными нотками, Аксинья выбежала из опочивальни и бросилась к выходу из светлицы. Приоткрыв дверь, она встретилась глазами с раскрасневшимся и тяжело дышащим после долгого бега мальчиком и требовательно спросила:

– Что такое? Ты почему так кричишь?

– Аксинья!.. – Взгляд Васи метнулся ей за плечо, и при виде вышедшей в светлицу Елены он торопливо поклонился и зачастил: – Барышня, государь вас просит, говорит бежать немедля в Думную палату!..

– Что случилось? – нетерпеливо спросила Аксинья. Если бы царь хотел просто повидаться с дочерью, он бы позвал ее в свои личные комнаты, а не в палату, где заседали бояре и куда приходили для челобитья.

– Не могу знать, – снова мотнул головой в неловком полупоклоне Вася. – Они письмо от гонца получили...

– От гонца?.. – повторила Аксинья.

Вася быстро стрельнул глазами на Елену, остановившуюся в трех шагах от двери, и у Аксиньи сжалось сердце от внезапного страшного озарения. Она обернулась на царевну. Та смотрела куда-то в пол, и по ее бледному, будто высеченному из мрамора лицу было ничего не понять.

– Барышня! – поторопил, переступая с ноги на ногу, Вася. Пугливо покосившись на стоящих по бокам гридей, он понизил голос, словно это могло уберечь его от затрещины: – Государь гневаться изволит, поспешите, пожалуйста!

– Раз батюшка зовет... – Не договорив, Елена оттеснила плечиком Аксинью от двери и быстро зашагала по коридору, на ходу заплетая распущенные волосы в тугую косу через плечо.

Аксинья и Вася поспешили за ней.

– Почему государь гневается? – наклонившись к оттопыренному уху низкорослого отрока, тихо спросила Аксинья.

Тот скороговоркой зашептал:

– Бунтари опять разбушевались, за ночь обнесли подчистую склады боярина Федотова, золото-серебро забрали, а мешки с пшеном на улицу выставили, ну народ все и растащил, а куда деваться, у меня самого дядька уже полгода едва-едва на булку черствого хлеба в день наскребает, а ему жену и троих мелких кормить надо. Дружинники, конечно, прибежали, айда в дома ломиться, требовали все отдать, только все ж ученые, запрятали так, что ни в жизнь не найдешь, хоть полы вскрывай и стены разбирай. – Он боязливо оглянулся. – Только Федотов-то змейщиков у себя постоянно привечает, застолья щедрые устраивает, вот и нажаловался, да так, что теперь сам государь рвет и мечет.

Сердце Аксиньи пустилось в испуганный галоп уже по совсем иной причине. Все внутри крепостных стен знали о неуловимой шайке юношей, охочих до складов и погребов бояр, присягнувших на верность людям Змея и с огромным удовольствием набивавших карманы за счет бедствующего простого люда. Себе ребята оставляли совсем ничего, в основном добычу раздавали. Аксинья, да и не она одна, подозревала, что лишь благодаря их помощи треть жителей Бряжска пережила прошедшую суровую зиму.

Конечно, их пытались ловить, но кто-то из дружинников, а возможно, и не один, очевидно, втайне сочувствовал бунтарям, потому что, сколько облав на них уже ни устраивали, все было бесполезно: они какое-то время вели себя тише воды ниже травы, чтобы затем, выбрав подходящий момент, растрясти жирок с очередного бессовестного боярина.

Но сердце Аксиньи грозило вырваться из груди вовсе не из-за сожалений о потерянном пшене предавшего ради корысти свой народ Федотова – будь ее воля, она бы этого напоминающего колобка старика с маслянистыми глазками и сгнившими зубами давно бы пустила по склону прямо в Белицу. Хоть бунтари и тщательно скрывали свои лица и никто доподлинно ничего о них не знал, но ходили слухи – и между дружинниками в том числе, кого Аксинья регулярно подслушивала, – что собрал их и с тех пор возглавлял младший сын купца, убитого одним из змейщиков во время нападения на царский обоз два года назад.

К этому моменту они уже подошли к одной из боковых дверей, ведущих в Думную палату из внутренней части главного терема. Стоящий здесь гридь кивнул им и, сделав шаг вбок, приоткрыл резную створку.

Доносящийся из-за нее невнятный галдеж разросся до гневных восклицаний, от которых зазвенело в ушах:

– Неслыханная наглость!..

– Пора приструнить этих негодников!..

– Не могут они все сами, их кто-то покрывает!..

– Найти и всех казнить!..

– Казнить! – повторяя за кем-то, перекричал всех Белояр.

Яростно потрясая кустистой рыжей бородой, он несколько раз треснул пухлым кулаком по подлокотнику своего кресла. Благодаря рундуку он возвышался над всеми боярами, сидящими на пристенных лавках. Слева от него, согнувшись в почтительном полупоклоне, стоял Тихон, один из ставленников Змея, коренастый мужичок, напоминающий повадками холеную крысу, такой же лоснящийся и весь в шелках, но с взглядом мерзкого хищника, готового в любой момент впиться недругам в глотку.

– Казнить! – повторил царь в воцарившемся мрачном молчании.

– Но, государь, – осторожно начал один из бояр, сидящих в дальнем углу, – уже год весь наш славный Бряжск страдает от набегов этих бунтарей, но дружинники ни одного так и не поймали, все отмахиваются, что одними подозрениями да слухами вины не докажешь...

– Чушь! – отрезал Белояр, еще пуще распаляясь. – Чушь и похабная лень, и они все будут наказаны за неповиновение своему государю!

Заметив тихонько зашедших в боковую дверь Елену с Аксиньей, царь слегка привстал.

– А-а! Елена! Возрадуйся! – Он снова повернулся к боярам и обвел коротким, как обрубок, пальцем палату. – Вы все, ликуйте! Гонец принес благую весть! Через пять дней суженый моей дочери-красавицы наконец прибудет на долгожданную свадьбу!

Аксинья ожидала услышать нечто подобное, но у нее все равно едва не подкосились колени. Она быстро глянула на Елену, но лицо потупившейся царевны было словно маска, неизменно прекрасная и холодная, как сама смерть. И только руки ее, прячущиеся в длинных рукавах, без конца трепетали, будто что-то перебирая.

Бояре принялись на все лады поздравлять царя и царевну, желая той счастья и здоровых статных сыновей.

Белояр слушал их, благосклонно кивая, а когда поток хвальбы начал иссякать, Тихон что-то быстро шепнул ему на ухо, и царь, умасленный медовыми речами, уже спокойно продолжил:

– Я обсуждал с моим будущим зятем состояние дел в нашем стольном граде, и он заверил меня, что после свадьбы лично займется наведением порядка. Мы положим конец этому непотребству и непослушанию раз и навсегда!

– Но, государь, – подал голос боярин из другого угла, – что они могут, коли все наши дружинники...

– Казнить! – снова повысил голос Белояр. – Казнить всех, кто попал под подозрение!

Бояре оторопело переглянулись. Аксинья тоже распахнула глаза, не веря своим ушам.

– Всех?.. – осмелился кто-то переспросить.

– Всех! – отчеканил царь. И покосился на Тихона, а после его быстрого кивка воодушевленно продолжил: – Всех до единого! Вместе с мамками и батьками, воспитавшими бунтарей, всю негодную семью, чтобы другим неповадно было! И отныне! – взвил он к потолку указательный палец, украшенный большим перстнем. – Все, кто посмеет роптать на своего государя и наши приказы, – все будут казнены! Такова наша воля!

У Аксиньи зашумело в ушах, и она больше не слышала жалких протестов отдельных бояр; большинство же сидящих по лавкам прятали под усами довольные улыбки, уже прикидывая, кто и как будет распределять освободившееся после казни хозяев добро.

Аксинья знала одно: через пять дней ее барышню выдадут за безжалостного атамана разбойников, после чего по улицам их и без того измученного города кровь потечет рекой. Она уже давно ломала голову, как спасти Елену и все царство от Змея и его подручных убийц. Если у нее и был шанс при должной ловкости и удаче исподтишка справиться с самим атаманом, то его разросшееся за последние два года войско головорезов, лишившись вожака, наверняка пустится во все тяжкие, а такой грех на душу она взять не могла. Какие бы решения Аксинья ни перебирала, она раз за разом приходила к одному и тому же неутешительному выводу: Беловодье и Елену могло спасти только чудо.

И лишь она знала, как его призвать.

Глава 2

Иван осторожно выглянул за край крыши и, убедившись, что патрульный дружинник скрылся из виду, спрыгнул на мостовую. Деревянные плахи слегка прогнулись под его весом, но не издали ни звука.

Ночь опустилась на Бряжск, безоблачная и теплая. Два года назад в этот час на его улицах, особенно вблизи торговища и домов зажиточных ремесленников, еще царило бы оживление, но сейчас с наступлением сумерек никому не хотелось жечь масло и свечи, ставшие непомерно дорогими, да и настроения в городе были слишком угрюмыми и подавленными, чтобы ходить по гостям и веселиться под открытым небом.

Иван, с одной стороны, тосковал по прежнему Бряжску, с другой же – густые тени служили ему и его верным приятелям серьезным подспорьем в их подпольной борьбе против новых бесчеловечных порядков и предателей простого народа. У него были большие планы, как заставить страдать этих бездушных бояр, продажных чинов и подручных проклятого Змея, и тогда вчерашнее опустошение складов Федотова покажется им невинной забавой.

Свернув за угол на протоптанную между соседскими заборами дорожку, он юркнул в калитку и прокрался к крыльцу крепкой двухэтажной избы, срубленной еще его дедом Енисеем, тоже купцом, но в свободное время не чуравшимся любой тяжелой работы, особенно если надо было бревна потягать да что-нибудь постругать. Но тихий разговор, доносящийся из дальнего угла двора, заставил его замереть и обратиться в слух.

Иван быстро распознал голоса братьев и глухие раскаты Радимира и невольно поморщился.

После прихода в Бряжск людей Змея все обозные дружины расформировали за ненадобностью: теперь торговцев, число которых при новых порядках заметно сократилось, сопровождали – и обдирали – змейщики. Многие тогда перешли в царскую дружину и теперь патрулировали улицы и крепостную стену, став, по сути своей, тюремщиками горожан. Когда Иван впервые увидел на руках Радимира царские наручи, то едва не кинулся на него прямо посреди торговища, благо шедший рядом Павел успел схватить его сзади за воротник, оттащил в закуток и надрал от души уши: Радимиру нужно было содержать жену с маленькой дочкой да пожилых родителей, тут уж не до благородных порывов. Но Иван по юной горячности и обидчивости еще долго избегал старого друга семьи, которым когда-то так восхищался, пока в одну из своих самых первых вылазок в барский дом за собранным накануне непомерным оброком, уже выскользнув за ворота, не встретился взглядом с Радимиром, патрулировавшим соседнюю улицу. К тому моменту по городу уже поползли слухи о загадочных воришках, раздающих добытое богатство и съестное голодающим беднякам, и Иван внутренне похолодел, приготовившись услышать богатырский клич, что созовет дружинников со всей округи. Но Радимир, не меняясь в лице, просто отвернулся и пошел дальше, будто ничего не видел. Позже он не раз выручал Ивана и его друзей, отпуская их, не ловя, и даже, заходя по старой памяти в гости, за разговорами о том да сем как бы невзначай бросал намеки, у какого барина или чина и когда именно можно будет чем-то стоящим поживиться.

Иван, предположив, что неожиданный визит дружинника связан с крайне наглой даже по их меркам вылазкой на склад Федотова, уже собрался попятиться, чтобы не слушать упреков, что они слишком много на себя берут и обязательно попадутся, если не будут осторожнее. Но тут невнятное бормотание на три голоса прервал едва не ушедший в поросячий визг возглас Федора:

– Что значит «казнить всю семью»?!

Вздрогнув, Иван припал к земле и едва ли не ползком добрался до угла избы, чтобы не упускать больше ни единого слова.

Радимир, стоящий с братьями под старой, уже почти не плодоносящей яблоней, зашипел на Федора, после чего раздраженно дернул себя за бороду. В темноте Иван не мог разглядеть выражений лиц ни его, ни братьев, но по их напряженным плечам и тому, как Федор выкручивал себе руки в запястьях, было очевидно, что разговор был нелегким.

– Государь так сказал, – тяжело вздохнув, убито прогудел Радимир, – что отныне все, кто будет на него роптать и сопротивляться приказам, будут казнены. А до того подручные Змея, когда он через пять дней прибудет на свадьбу с царевной, казнят всех подозреваемых в бунтарстве вместе с родными, чтобы другим неповадно было.

– Но это же... – начал Павел, но не договорил.

Радимир кивнул и сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, о чем он думает. Даже не так: я не знаю, о чем думает этот змейский крысеныш Тихон, нашептавший ему на ухо такую подлость. Резать целые семьи от мала до велика из-за одних подозрений, без суда, просто потому, что кто-то на кого-то пальцем укажет? И ведь это будет только начало, потом же все друг на друга начнут поклеп наводить по первой же обиде, чтоб того казнили, а им все барыши! Это безумие, – простонал он.

Иван не верил своим ушам. Царь велел всех подозреваемых в бунтарстве казнить вместе с родными? Но... как он мог? Иван, конечно, понимал, что рискует, когда вместе с верными друзьями-ровесниками решил всеми способами противостоять гнету хлынувших в Бряжск разбойников и соблазненных легким обогащением бояр, но у него и в мыслях не было, что из-за его выходок мог пострадать кто-то еще кроме него самого. А теперь царь казнит его братьев? Его захворавшую сердцем мать, слегшую после убийства мужа и редко теперь находящую в себе силы подняться надолго с печи?

От ужаса он не мог пошевелиться. Что же теперь делать? Предупредить своих и самому затаиться? А какой смысл? Иван знал, что его давно подозревали, просто руки никак не доходили, а особо горячим и скорым на расправу дружинникам – не без подсказок Радимира – он старательно не попадался на глаза. Бежать-сдаваться? А это что-то изменит? Убережет родных? Но надолго ли, если царь не изменит свою жестокую волю?

Но если ему удастся выиграть отсрочку для братьев и матери, неважно, сколь долгую, – на год, месяц или несколько дней...

Не чуя собственного сердца, обмершего в страшном предчувствии, Иван тихонько попятился, не желая привлекать внимание Павла и Федора. Потому что они попытаются его остановить, убедить, что они что-нибудь придумают, защитят его и семью...

На левое плечо мягко легла чья-то ладонь, и он резко развернулся, рука метнулась к ножу на поясе, но запястье перехватили тонкие, цепкие пальцы. Приоткрывшийся рот зажала узкая ладонь, и Иван встретился с удивительно светлыми глазами, в чьих черных зрачках отражались щедро рассыпанные по небу звезды.

Иван сглотнул. Два года прошло с тех пор, как он в последний раз видел личную служанку царевны, но тотчас узнал, хотя ее лицо вытянулось, подбородок чуть заострился, но слегка вздернутый носик и широкий лоб остались прежними. Как и пристальный, ничего не упускающий взгляд.

– Иван, – бесшумно, одними губами произнесла Аксинья и после недолгого колебания разжала пальцы вокруг его запястья и медленно отняла ладонь от его рта.

Иван невольно облизнул потрескавшиеся от солнца губы. Аксинья слегка наклонилась вбок, прислушиваясь к разговору братьев и Радимира, и снова посмотрела на Ивана.

– Иван, – повторила она едва слышным шепотом, не громче шелеста травы. – Нам нужно поговорить, где нас не услышат. Это очень важно.

Под пронизывающим взглядом глаз-льдинок Иван только и смог, что кивнуть. Прикинув, где в такое время их не потревожат, он указал на два маленьких окошка над воротами, между основной избой и более новой, срубленной дедом Енисеем, когда Макар только женился. Сейчас там жили Павел с Иваном, Федор остался в главной помогать матери, а горница между избами служила кладовой для товаров, что Енисей и Макар не сразу сносили на торги, но сейчас там уже не осталось ничего, кроме пыли да соломы. И Иван знал по опыту, что если сильно не шуметь, то на первых этажах обеих изб никто и не догадается, что в горнице кто-то есть.

Аксинья, проследив взглядом за его пальцем, кивнула, и Иван повел ее вдоль стены назад, к крыльцу боковой избы. Зайдя в небольшие сени, они поднялись по лестнице на чердак, и Иван, пригнувшись, первым зашел в небольшую темную комнату. Впустив Аксинью, он осторожно закрыл за собой низкую дверь и повернулся к неожиданной гостье, отмечая ее черное, не сковывающее движений одеяние, и темно-серый платок, что она сейчас смахнула с головы на плечи.

Иван, в памяти которого пробудились материнские наставления о важности гостеприимства, сделал приглашающий жест, и Аксинья послушно опустилась на кучу сена. Сам Иван, внезапно засмущавшись, потирая горящую шею, сел прямо на шершавые доски пола.

– О чем... – Его голос сорвался в хрип, и, кашлянув, Иван попробовал заново: – О чем ты хотела поговорить?

Аксинья недолго помолчала, невидяще водя глазами по сторонам, будто подбирала слова, затем, тихонько вздохнув, посмотрела на Ивана.

– Я знаю, что ты борешься со ставленниками Змея.

Это не было вопросом, и Иван промолчал. В другой день он бы, наверное, принялся отнекиваться, но после откровений Радимира стало не до того.

– Через пять... нет, уже, считай, через четыре дня Змей войдет в Бряжск, – продолжила Аксинья, – со своими разбойниками. А после свадьбы...

У Ивана, который мог думать только о будущих преследованиях бунтовщиков и казнях всех неугодных царю, при этих словах невольно вырвалось:

– Да, царь же ему Елену в жены отдать собрался...

Аксинья, сбившись, моргнула и, потупившись, заткнула за ухо выбившуюся из косы прядь.

– Да, они должны сыграть свадьбу с барышней. – Она снова глянула на него. – А затем Змей обещал расправиться с бунтовщиками и их родными, чтобы преподать урок всем остальным. Мы должны этому помешать, иначе Бряжску... нет, всему Беловодью придет конец.

Иван раздраженно взлохматил волосы на затылке.

– Я уже знаю об этой царской воле казнить отныне всех неугодных.

Аксинья удивленно отшатнулась, но затем в ее глазах вспыхнул огонек понимания и она покосилась в направлении дальнего угла двора.

Ивану не хотелось упоминать имя Радимира, хотя служанка, очевидно, догадалась, кто принес ему эту весть, и он продолжил:

– Но что ты предлагаешь? Как нам этому помешать? Что мы можем против Змея и его разбойников? Убить его втихую? Поднять восстание? Так народ не пойдет против царя, даже предавшего его, пока не станет совсем поздно. – Он горестно махнул рукой. – А к тому моменту меня точно в живых уже не будет.

Аксинья сцепила перед собой руки и втянула носом воздух, собираясь с духом.

– Справиться с одним Змеем – мало, его разбойники обязательно будут мстить за своего атамана.

Иван согласно кивнул, все еще не понимая смысла этого разговора.

– Значит, нужно победить не только его, но и всех его людей, выжечь их как заразу, – холодно отрезала Аксинья, слегка удивив Ивана своей кровожадностью. – Но ты прав, простому человеку это не по силам. Да даже если все Беловодье поднять – оно утонет в крови быстрее, чем мы очистим его от этой разбойничьей скверны. Нужно нечто иное. Нечто такое, что позволило бы справиться с ними малыми силами и не допустив большого числа жертв. Как... – Она быстро глянула на Ивана. – Как по волшебству.

Иван озадаченно сощурился. Звездного и лунного света из маленьких окон едва хватало, чтобы он мог различить очертания фигуры девушки и белки ее глаз, но что-то подсказывало ему, что она не шутила.

– Как... по волшебству? – переспросил он.

Аксинья кивнула.

– Я знаю, как сделать так, чтобы ты – даже, если потребуется, в одиночку – смог справиться со Змеем и всем его войском.

Что-то в ее тоне заставило сердце Ивана сбиться с ритма то ли от страха, то ли от еще плохо понятного предвкушения. Он верил Аксинье не только потому, что ей не было никакого резона придумывать, когда она пеклась о судьбе всего царства и лично своей барышни, но и потому, что Иван накрепко запомнил отцовское наставление, ставшее по злому року одним из последних.

В первый же день отправления царского обоза из Бряжска Макар, заметив плохо скрываемый интерес младшего сына к тихой служанке красавицы царевны, очень серьезно ему сказал:

– Будь с ней осторожен, Ванюша.

Иван тогда недоуменно на него заморгал.

– Почему?

– Не потому, что от нее стоит ждать чего-то плохого, вовсе нет, – поторопился успокоить его Макар. Но затем добавил: – Разве что ты чего дурного на ее барышню удумаешь, тогда берегись, пощады не жди. Я знавал еще ее матушку, когда она служила у покойной государыни. Так вот, сын, их женский род уже многие поколения служит хранителями тайных знаний о великих силах, касаться которых несведущему человеку не следует, большой бедой может обернуться.

– Но ты сказал, что она не плохая, – нахмурился Иван.

– А силы эти не плохи и не хороши, – кивнул Макар, – они просто есть. Как солнце, что дарит жизнь, но порой выжигает дотла посевы, как река, что дает нам воду, но может затопить целые города. Великие силы на то и великие, что им невдомек такие мелочи, как наши, людские понятия о добре и зле. Так и знания о них не плохи и не хороши сами по себе, а вот кто как их применяет... Ну да за Аксинью я в этом смысле спокоен, матушка хоть и рано ее оставила, успела воспитать достойную преемницу рода, сердечко у девоньки в правильном месте. Но такие знания, Ванюша, это очень тяжелый и опасный груз, поэтому я и говорю тебе сейчас, чтобы ты трижды подумал, прежде чем дружить с Аксиньей. Друг всегда возьмет на себя часть ноши друга, но мало у кого не подломятся ноги даже под частью той ноши, что определена ей по рождению.

Иван тогда, раздумывая над отцовскими словами, все смотрел на скрытые рукавами сарафана худые плечи девочки с глазами-льдинками, и до того они казались ему хрупкими, что у него сердце щемило от мысли, что их оттягивала невыносимая ноша тайного знания, с которым она даже не могла ни с кем поделиться.

К тому же то, как она совершенно бесшумно подобралась к нему со спины, – к нему, весь последний год оттачивающему мастерство незаметности, которое невозможно, если ты сам не способен подмечать малейший шорох и движение воздуха, – многое поведало ему о тайных умениях служанки.

И потому сейчас он ни на секунду не засомневался, что Аксинье действительно известен способ, как ему в одиночку справиться с целым разбойничьим войском. Его больше интересовали более насущные вопросы.

– И мне на это хватит четырех дней? – с сомнением спросил он.

– Трех, – решительно ответила Аксинья. – Нельзя впускать Змея в город, нужно разбить его на подходе.

– Трех дней? – не веря, переспросил Иван. Но, получив утвердительный кивок, он рассеянно запустил пальцы в волосы, быстро прикидывая.

По правде говоря, сейчас ему было уже не до волнения за Бряжск с его жителями и не до жалости к царевне, выдаваемой за проклятого Змея. Все его мысли были о том, как уберечь братьев и мать, чтобы тем не пришлось отвечать за его самовольную борьбу с новыми порядками и разжиревшими на грабеже народа боярами. Даже мечта поквитаться со Змеем и его прихвостнями за убийство отца отошла на десятый план, хотя обещание Аксиньей силы, способной справиться с ними, подкидывало поленья в костерок жажды мести.

– Но тебе придется как-то выбраться из города, – добавила служанка, и впервые в ее голосе зазвучала тревога. – Я не знаю, как это сделать, уж точно не в ближайшее время, а сейчас каждый час на счету.

Иван, в голове которого уже начал созревать план, как убить сразу двух зайцев: и родных обелить, на случай, если задумка Аксиньи по какой-то причине не выгорит, и благополучно по ту сторону крепостной стены оказаться, отмахнулся:

– Это оставь на меня. Что мне потом делать?

Аксинья недолго помолчала, и Иван чувствовал на себе пронизывающий взгляд ее глаз, будто заглядывающих ему в самую душу и высматривающих там, не обманывает ли он и действительно ли достоин доверия.

Наконец она наклонилась вперед, так что между ними осталось не больше полутора пядей, и зашептала:

– Слушай внимательно и, если хочешь жить, накрепко запоминай все, что я тебе скажу...

Глава 3

Они проговорили почти до рассвета. Аксинья, как быстро понял Иван, знала действительно много, но, к сожалению, мало что конкретного, в основном домыслы и размытые за многие пересказы предания, а потому поведала ему сразу обо всем, заставляя снова и снова повторять важные правила, без соблюдения которых его действительно могла ждать смерть.

Наконец, когда небо на востоке начало бледнеть, Иван, размяв затекшие за ночь ноги и похлопав себя по щекам, разгоняя сонную кровь, первым вышел за дверцу горницы на чердак. Сени внизу были темны, и он, кивнув Аксинье, прокрался по ступенькам вниз. Служанку, снова укутавшуюся в платок, он совершенно не слышал, лишь каким-то чутьем знал, что она следует за ним. В сенях она напоследок глянула на него и, приоткрыв входную дверь, бесшумно, как видение, выскользнула на крыльцо.

Иван несколько мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, уставший, но в то же время страшно взволнованный предстоящим большим делом, от которого зависели не только жизни его родных, но и все царство. Но шальная отвага и жажда проявить себя, подстегиваемая свойственной юности слепой верой, что ему все по плечу, притушили страх. Ему не терпелось действовать.

Открыв дверь в комнату, Иван замер на пороге. Федор сидел за столом, подперев голову обеими руками, и, судя по тихому сопению, так и спал, неудобно скорчившись.

Иван, наверное, впервые за последние два года как следует присмотрелся к старшему брату, и у него защипало в носу. Перемены в Федоре были заметны невооруженным глазом: когда-то крепкий калачик из-за горя, навалившихся житейских трудностей, скудной пищи и забот о слегшей матери быстро превратился в поджарого парня с потухшими темными глазами. Но Павел как был широкоплечим богатырем, так им и остался, разве что рубахи все стали чуть свободнее в груди. Но сейчас Иван ясно видел в светлых, как у него самого, волосах брата серебряные нити, переливающиеся в сумерках от каждого покачивания головы на вдохе и выдохе. Да и сами волосы, когда-то горящие золотым огнем, потускнели и поникли, а запущенные в пряди пальцы были почти черными от загара и въевшейся в кожу и ногти грязи. И крови – Павла до сих пор зазывали в дружинники, но, как бы трудно им ни было, брат не смог переступить через себя и пойти под командование убийц отца, в итоге подался в охотники, а позже и Федор начал с ним ходить, потому что жалких медяков, положенных помощнику боярского казначея, ни на что толком не хватало. Иван знал, что, если брат поднимет голову, то он увидит вокруг его глаз и в уголках рта тонкие морщины, прибавляющие двадцатитрехлетнему молодцу с десяток годков.

И все это тоже было ценой за будущее воцарение Змея, с наступлением которого станет еще хуже.

Иван прошел в комнату и опустился на табурет напротив брата. Потревоженный дрожью стола, Павел с всхрапом встрепенулся, вскинул голову и сонно заморгал.

– Ваня?..

Вид младшего брата мигом его пробудил, и Павел потряс головой, смахнул с лица волосы и глянул уже более осмысленно.

– Ваня, ночью приходил Радимир...

– Я знаю, Паш, – перебил Иван. – Я все знаю. – Сглотнув поднявшийся к горлу комок стыда за свою безответственность и страха за родных, он посмотрел встревоженно хмурящемуся брату в глаза и честно признался: – Мне нужна твоя помощь, Паш.

Павел повел из стороны в сторону нижней челюстью, будто пережевывал рвущиеся с языка в горячке слова, после чего, шумно выдохнув носом, проницательно сощурился.

– Что ты задумал?

Павел выслушал Ивана где-то до середины, потом прервал и отправился в главную избу за Федором, буркнув: «Без него мы вдвоем ничего не решим».

Среднего брата пришлось буквально тащить, таким он был заспанным, но, умывшись холодной водой и глотнув кваса из кадки, он встряхнулся и стал более-менее похож на человека. И чем дольше распинался Иван, тем сильнее Федор мрачнел.

Когда рассказ дошел до части, в которой они с Аксиньей просидели почти всю ночь в горнице, обсуждая волшебные дела, старшие братья переглянулись и как один покачали головами, но смолчали. Иван пропустил объяснения служанки, помня, что не получал от нее разрешения пересказывать их кому бы то еще, и сразу перешел к своей задумке.

– Вам придется пойти к главному гридю и выпросить у него помилование взамен на мою жизнь, – сказал Иван, глядя по очереди в глаза Павлу и Федору. – Скажете ему, что сил больше нет терпеть мои выходки, и чтобы искупить вину перед государем за такого нерадивого брата и сына, вы возьмете дело в свои руки. Будто бы уведете меня в лес под предлогом помочь вам в охоте, благо вас все знают, разрешение на выход за стену у вас имеется, и там лично меня убьете.

Павел и Федор угрюмо насупились, став похожими на уморенных жизнью мужичков. Иван видел, что им очень хочется возразить, но никто из них не видел иного выхода из сложившегося положения.

– Не нравится мне это, – наконец глухо вымолвил Павел. – А если я вместо?..

Но Иван замотал головой:

– За вами и матушкой придут из-за меня! Я должен уйти, так или иначе. Оставшись в городе, я всех вас под смерть подведу!

На шее Павла заходили желваки, но больше он ничего не сказал. Федор же, потерев лоб, тяжело поднялся из-за стола со словами:

– Радимира просить подсобить нельзя, только подставим его. А одними красивыми словами его воеводу умаслить не выйдет.

Он ушел в красный угол, и Иван уже испугался, что брат снимет с полки старинную бабушкину икону, но Федор, потоптавшись по половицам, как-то по-особенному нажал пяткой на одну из них, и та приподнялась, явив тайник в полу. Павел с Иваном изумленно переглянулись.

– И почему я об этом ничего не знаю? – нахмурился Павел.

– Потому что я сам знать не знал, пока отца случайно не застал, – невозмутимо отозвался Федор, доставая из тайника пыльный кошель. – Он с меня слово взял, что я забуду о нем, пока не станет совсем худо.

Вернув половицу на место, он бросил зазвеневший мешочек на стол перед Павлом и с отвращением скривился:

– Надеюсь, этого хватит, чтобы выкупить нам право на убийство младшего брата.

К счастью, трех золотых самородков из пыльного кошеля оказалось достаточно, чтобы заплывшие глазки разжиревшего не в меру за последние два года главного дружинника, отвечающего за охрану крепостной стены, окончательно замаслились. Он даже не дослушал Павла, со срывающейся хрипотцой просящего о милости «собственными руками расплатиться за позор рода и избавиться от нахлебника, содержать коего уже сил никаких нет», просто схватил опухшей дланью мешочек и бросил взамен полоску бересты, разрешающую выход из города. Дежурный у ворот гридь, когда Иван предъявил ему бересту, сначала недоуменно на нее воззрился, а затем не сдержал презрительного смешка. Остальных пропускали по спискам и наличию медного жетона с печатью главного дружинника. А эти берестяные обрывки, учитывая, что сейчас по всему Беловодью орудовали разбойники Змея, обычно приравнивались к пропуску в мир иной.

Выйдя из южных ворот, три брата спустились до развилки, где дорога тянулась дальше до торгового тракта, а отходящая от нее тропа влево вела к окраинам леса, что простирался почти до самых западных границ Беловодья.

Братья, несмотря на усталость после бессонной ночи, шли быстро: за всеми разговорами и приготовлениями солнце успело подняться и начало припекать. Иван, смахнув с висков капли пота, обернулся на Бряжск. Он еще помнил, когда, возвращаясь с братьями и отцом с очередным обозом, ловил себя на том, что при виде его светлых стен, куполов церквей и высоких крыш царского дворца рука будто сама собой тянулась к сердцу, пускающемуся в радостный бой. Сейчас же, несмотря на ясный день, город будто покрывала неуловимая глазу, но видимая душой темная завеса. Или дело было в бесчисленных воронах, кружащих над его улицами.

Зайдя в лес, Павел почти сразу сошел с тропы и повел братьев одному ему известными путями вглубь, где у него были расставлены силки. В одной из петель обнаружился молодой фазан, полузадушенный в бесплодных попытках вырваться. Павел быстро скрутил измученной птице шею и, достав нож, отрубил ей голову. Иван, сняв с плеч берестяной короб, стянул с себя льняную рубаху и отдал старшему брату, и пока тот дырявил ее в районе груди, достал из-под завернутого в полотенце калача новую рубаху.

Федор, слегка позеленев, повернулся спиной к старшему брату, для пущей убедительности поливавшему продырявленную рубаху свежей птичьей кровью, и посмотрел на Ивана.

– Ты уверен, Вань?

У Ивана перехватило в горле. Все произошло так быстро, а принимать решения и действовать пришлось еще быстрее, что у него не осталось времени на переживания, но теперь они навалились на него, и каждое было подобно пудовой гире. Страх неизвестного, предвкушение волшебных приключений, тревога за родных и любимый город, грезы о великом триумфе, неуверенность в собственных силах, жажда отомстить – все это и многое другое мешалось внутри, бросая его то в жар, то в холод.

Но Иван знал, что не мог показать слабину сейчас, не на глазах братьев, которые и без того за это утро, казалось, состарились лет на двадцать. Поэтому он стиснул зубы и кивнул.

Губы Федора дрогнули, и он быстро заморгал. Крепко обняв Ивана – у того мурашки побежали по коже от внезапного осознания, что он незаметно для себя успел перерасти брата на целую голову, – Федор шепнул ему:

– Увидимся через четыре дня.

Иван смог лишь кивнуть.

Федор, отпустив его, сделал шаг в сторону, уступая место Павлу. Тот схватил Ивана сзади за шею и притянул к себе, так что они соприкоснулись лбами. Иван с каким-то щемящим облегчением отметил, что для этого Павлу пришлось наклониться, хотя и немного.

– Возвращайся, слышишь? – глухо зашептал брат. – Даже если не получится, даже если что-то не заладится, просто возвращайся. Мы что-нибудь придумаем, слышишь меня?

Не дожидаясь ответа, Павел стиснул его своими богатырскими ручищами до треска в ребрах. Но Иван даже не пискнул, только так же крепко обнял старшего брата в ответ.

После ухода братьев Иван недолго посидел на поваленной липе, слушая щебетание птиц и щурясь на мерцание солнечных лучей в листве. С ним всегда было так: когда приходила пора действовать, в нем будто закрывались невидимые двери, запирая все лишние эмоции и оставляя непоколебимое спокойствие и кристальную ясность. За это его особенно ценили ребята из бунтарской шайки: Иван на вылазках всегда был собран, и это усмиряло волнение остальных. Уже после, вернувшись домой и оставшись наедине, Иван часто просиживал часами в углу, дрожа до перестука зубов от накопленного страха, разом рвущегося наружу.

Но прежде чем дать себе слабину, ему предстояла работа.

Вдохнув полной грудью, он встал, отряхнул штаны от древесной трухи, забросил за спину короб и решительно зашагал в глубь леса.

Конечно, Иван и раньше в него выбирался, еще мальчишкой в компании такой же детворы убегал сюда вопреки строгим родительским запретам и страшным историям о бородатом хозяине чащи лешем, раздирающем на кусочки нарушителей, о хитрой Бабе-яге, кушающей детишек на ужин, о зубастом сером волке, который будет только рад впиться клыками в нежную ребячью плоть. По правде говоря, все эти сказки, что должны были отвадить несмышленых детей от прогулок по лесу, где и знающему взрослому ничего не стоит сгинуть, лишь распаляли любопытство маленького Вани, мечтающего собственными глазами увидеть русалок, поймать жар-птицу и сразиться с Соловьем-разбойником.

Но какими бы бесстрашными они ни были в детстве, всякий из них знал о той особой границе, после которой окраинный лес со всеми его привычными опасностями сменялся настоящей глубинной чащобой, куда никто и никогда не ступал.

Именно у нее Иван и остановился и посмотрел сначала влево, затем вправо. Деление было настолько явным, что дух захватывало: с одной стороны – обычные залитые солнцем березы, ели и липы, между которыми порхали птички и бабочки, жужжали мушки и бегали по своим делам мелкие грызуны; с другой – неровный строй корявых деревьев, как часовые ограждающих дремучую чащу, где перевитые ветви почти не пропускали свет, а земли не разглядеть за густыми зарослями кустарника и высокой травы.

Иван помнил, как много раз в детстве доходил досюда и... всегда отворачивал. Будто чей-то неслышный окрик гнал назад, будто чья-то бестелесная рука толкала прочь.

И сейчас он чувствовал в груди необъяснимую сковывающую тяжесть, словно сердце натолкнулось на пружинистую преграду, не пускающую его дальше. Но сегодня он не был настроен слушаться чутья, разыгравшегося под упреждающую дудку запретной чащобы.

В памяти зазвучало одно из первых наставлений Аксиньи:

«Лес заколдован отторгать чужаков, но ты сопротивляйся. Перебори и зайди, ты должен бросить ему вызов, заявить о себе, привлечь его внимание».

Сжав кулаки, Иван покрутил головой, разминая шею, как перед настоящей дракой, и, задержав дыхание, шагнул между двумя старыми березами, столь густо заросшими мхом, что не разглядеть белизну толстых стволов.

Всего один шаг, но он будто оказался в совершенно ином лесу: щебет и стрекотание оборвались, шелест листьев на мягком ветру тоже стих. В ушах зазвенело от давящей тишины, подобной той, что опускается порой перед разрушительной бурей, когда мир словно обмирает в предчувствии страшной опасности.

Иван, сглотнув, медленно выдохнул ртом и втянул носом воздух, пахнущий гниющей листвой и влагой. Продираясь сквозь цепкие кусты, он морщился от треска, звучащего в настороженно притихшем лесу громовым набатом, оповещающим всю округу о незваном госте. Но Иван упорно шел дальше, выискивая глазами подобие звериных троп, чтобы хоть как-то облегчить себе продвижение.

«Найди какой-нибудь ягодный куст или орешник, коренья – в общем, что бы лес тебе ни предложил, прими это с благодарностью, но жизнь ни в коем случае не отнимай, кто бы тебе на глаза ни попался. Своего тоже ничего не ешь, только воду из меха пей. Будь готов, что на поиски уйдет время, не спеши, просто иди вперед, это тоже часть проверки твоих намерений, что ты не желаешь лесным обитателям зла. А отведав угощение, оставь рядом в благодарность краюшку хлеба. И так три раза».

Постепенно удушающая пелена рассеялась, и до слуха Ивана начал доноситься шорох, поскрипывание веток, чириканье и писк. Но ощущение, что за ним пристально наблюдают, без враждебности, но с осторожностью, не ослабевало, и под взглядом этих неуловимых глаз у Ивана волосы на затылке шевелились.

Помня уроки Аксиньи, он не останавливался и шагал в ровном темпе куда глаза глядят. В какой-то момент сбоку раздался громкий шелест, и Иван резко повернулся в ту сторону. Из куста выскочил бурый заяц и оцепенело застыл при виде человека. Иван тоже не шевелился, памятуя о наказе не обижать лесных обитателей. Наконец заяц вздрогнул и метнулся стрелой в соседний куст, только пушистый хвостик мелькнул на прощанье.

Но едва Иван собрался зашагать дальше, как уже с другого боку что-то громко затрещало. Развернувшись, он увидел устраивающегося на толстой ветви осины крупного орла. Иван растерянно моргнул, не ожидая увидеть в глухом лесу степного владыку неба. Орел, встряхнув массивными крыльями, уставился на него, не мигая, затем медленно повернул голову вправо и снова посмотрел на Ивана.

Поколебавшись пару мгновений, Иван, не сводя глаз с коричневой птицы и стараясь не поворачиваться к ней спиной, пошел в указанном направлении. Лишь когда орла стало не видно за деревьями, он выдохнул и, покачав головой, посмотрел вверх. Судя по едва пробивающимся сквозь густые кроны лучам, солнце успело перемахнуть зенит.

Освежив горло теплой водой из меха, Иван уже хотел пойти дальше, когда глаз зацепился за что-то красное. Приглядевшись, он различил в траве две маленькие землянички, покачивающиеся на тонких стебельках.

Глянув по сторонам, он осторожно сорвал ягоды и бросил в рот. По языку разлился кисло-сладкий сок. Достав из короба калач, Иван развернул полотенце, оторвал краюшку, положил на землю и поклонился в глубь леса со словами:

– Спасибо за угощение.

И пошел дальше, не оборачиваясь. Но уже шагов через тридцать его взгляд наткнулся на приземистый куст орешника. Плодов на нем было совсем немного, да и то мелких и невкусных, но Иван вида не подал и повторил ритуал.

Но третье обещанное Аксиньей угощение леса искать пришлось долго. Судя по сгущающимся теням, солнце начало клониться к закату, воды в мехе оставалось на пару глотков, ноги после бессонной ночи и целого дня ходьбы без привалов по негостеприимной чащобе ныли и одеревенели от усталости. В какой-то момент, запнувшись о спрятавшийся в траве корень, Иван рухнул на четвереньки, едва успев подставить руки. Скрипнув зубами от боли и досады, он присел на колени, отряхнул ладони и замер, услышав знакомый клекот. Медленно подняв голову, он встретился взглядом с темными в желтом обрамлении глазами еще одного неожиданного в гиблом лесу гостя – быстрокрылого сокола. Гордо нахохлив светлую грудь над пестрым животом, хищная птица оценивающе рассматривала его с высокой ветви ели, корябая кору мощными когтями.

Внезапно сокол с громким кличем спрыгнул, ушел в крутой поворот вправо и, скользнув между ветвями, рассек крону, как заточенное лезвие.

Иван после недолгого колебания поднялся, отряхнул колени и тоже свернул вправо. Обходя толстый ствол старого ясеня, он едва не шагнул в куст со знакомыми широкими листьями с зазубренными краями, за которыми прятались целые горсти крупной черной смородины. Судя по объеденным кистям и поклеванным ягодам, многие лесные обитатели с удовольствием ими лакомились.

Иван про себя цокнул языком: он как раз черную смородину недолюбливал. Но нарвал с ладонь ягод и съел, запив терпкую мякоть последними глотками воды.

Затем он ненадолго привалился к ясеню и прикрыл глаза, позволив себе долгожданную передышку.

В лесу снова стало тихо, но Ивану не было страшно. Казалось, он начал понимать настроение этого огромного живого царства, и сейчас на место былой настороженности пришло любопытство. Лес признал его за честного гостя и теперь был готов слушать, с чем он к нему пожаловал.

«Расскажи, зачем ты пришел. Без утайки, во всех подробностях поведай о своих бедах, своих страхах, своих мечтах, чего ты хочешь добиться, на что надеешься и во имя чего ищешь силы. С этого момента лишь от твоих слов, твоей искренности будет зависеть, внемлет тебе лес или отправит восвояси».

Вдохнув влажного трухлявого запаха потрескавшейся коры, Иван оттолкнулся от ствола и пошел дальше. Он не знал, с чего начать, но слова полились сами собой, как прорвавшая запруду река. Он шел вперед, не разбирая дороги, но при этом удивительным образом ни разу не запнулся, несмотря на прикрывшее землю одеяло из плотных теней, и без конца говорил: о своем детстве в славном городе Бряжске на берегу красавицы Белицы, о своей семье уважаемых купцов в третьем поколении, о любимом отце, убитом жестоким разбойником, просто потому что тот посмел встать на защиту неразумного сына. О войске вероломного Змея, начавшего с грабежей торговых обозов, а теперь грозящего залить кровью город, почерневший под гнетом его ставленников, как от смертельной заразы. О своих братьях, перебивающихся мелкими заработками, потому что им отказали в деле всей их жизни, и о сломленной горем и страхом за сыновей матушке, забывшей, когда в последний раз надолго выходила из дому. О своих друзьях, с кем он вырос и которые немедля вызвались помочь ему отомстить предателям простого народа, не подозревая, какие беды они навлекут не только на себя, но и на всех своих родных.

Об Аксинье, такой сильной и одновременно хрупкой, со светлыми, как льдинки, но такими теплыми глазами, отважившейся поделиться с ним великим тайным знанием, чтобы дать ему и всему Беловодью шанс отвратить злой рок в лице Змея и его убийц.

– А ведь ее тоже убьют, – внезапно осенило Ивана. Он уже не особо следил, что именно говорит, и просто озвучивал все приходящие в голову мысли. – Она не даст свою царевну в обиду, обязательно что-нибудь сделает со Змеем, и ее убьют.

Сердце при этих словах ухнуло камнем в живот, и Иван задохнулся от страха и гнева. Он должен спасти Аксинью, спасти братьев и мать, спасти друзей, спасти Бряжск...

Вдруг перед лицом что-то пронеслось, и Иван едва успел отшатнуться посреди шага. Какая-то маленькая птичка – зяблик? воробей? – в темноте было не разглядеть – порхала вокруг его головы.

– Эй, а ну прочь! – возмутился Иван, прикрываясь рукой.

Но настырная птица, зависнув на секунду в воздухе, снова спикировала на него, вынудив Ивана развернуться. Чиркнув его по щеке кончиком крыла, птица с громким чириканьем унеслась дальше и уже больше не вернулась.

А Иван, разинув рот, уставился во все глаза на проглядывающую между деревьями небольшую поляну, которой еще несколько мгновений назад там не было. На ее краю рос огромный дуб с вспученной волнами от старости корой, с торчащими тут и там из земли корнями, каждый толщиной с мужское бедро, и странной кроной, поделенной пополам, будто дерево, еще саженцем, треснуло сверху и получившиеся половинки так и продолжили расти в разные стороны друг от друга.

Не отнимая от него завороженного взгляда, Иван незаметно для себя пересек поляну. И лишь громкое уханье посреди притихшей чащи заставило его от неожиданности подпрыгнуть. Шумно взмахнув крыльями, точно посередине между двумя дубовыми ветвями опустился огромный коричневый филин с красно-оранжевыми глазами, горящими, как только что вытащенные из костра угли.

Неуютно сглотнув под его немигающим изучающим взором, Иван поднял глаза к проглядывающему над поляной небу. К счастью, оно не успело окончательно стемнеть, и по более светлому оттенку справа он определил, что именно там был запад.

«Ты этот дуб сразу узнаешь, он не похож ни на какой другой. Одна его ветвь указывает на восток, другая – на запад, и тебе ни в коем случае нельзя их перепутать. На каждой ветви растет по три желудя. Желуди с западной ветви на Той Стороне засветятся серебром, а желуди с восточной – золотом. Они, как якорь, помогут тебе удержаться на Той Стороне, ибо наш человек там – гость незваный, и Та Сторона отторгает нас, как стая отторгает белую ворону, не признавая ее за свою. Помни, тебе нужны желуди с восточной ветви, ибо с каждым таким желудем один день в нашем мире на той Стороне растянется до целого года, а с западной – сократится до одного часа. Поэтому с желудями с восточной ветви у тебя будет достаточно времени, чтобы обрести силу и, вернувшись, разгромить Змея с его войском до того, как он вступит в Бряжск. Только не ошибись с ветвью».

Еще раз глянув в огненные глаза филина, Иван подошел к левой ветви дуба. Пришлось повозиться, чтобы найти прятавшиеся за большими листьями три маленьких, не больше подушечки мизинца, желудя. Положив их в заранее приготовленный мешочек, он обвязал горловину шнурком и повесил на шею, спрятав под рубахой.

Затем, набрав на прощанье полной грудью воздуха родного мира, Иван шагнул под восточную ветку. Лишь отойдя на несколько шагов в глубь леса, он обернулся, но дуба и поляны позади уже не было, а из мешочка, что он на всякий случай слегка растянул, ему в лицо пролился золотой свет.

Глава 4

На первый взгляд вокруг ничего не изменилось: тот же лес, те же кусты. Даже звезды, вспыхивающие на быстро темнеющем небе, когда удавалось увидеть его обрывки за ветками, были те же, знакомые и родные. Но какое-то подспудное чутье подсказывало Ивану, что это был уже не его мир. Что-то в нем изменилось, что-то основательное, глубинное, пронизывающее саму землю и витающее в воздухе, не откровенно враждебное, а просто чужое, заставляющее ежиться и беспрестанно озираться.

В лесу стало так темно, что Иван не сразу заметил, как деревья начали редеть. Лишь шагнув в неровное пятно серебристого света, он остановился и поднял глаза к красноватой луне, напоминающей наполовину съеденный каравай. Оглянувшись, он убедился, что дремучая чаща осталась позади. Лес выпустил его из своих объятий, но куда он его вывел?

Внезапно его настороженный слух уловил далекий звук, и сердце Ивана тревожно ухнуло. Это был голос, размытый расстоянием и шорохом листвы до неузнаваемости, но совершенно точно принадлежащий человеку.

Иван инстинктивно пригнулся и прислушался. Прошло несколько секунд, и ветер принес обрывок возгласа, и Иван опять ничего не разобрал, но хотя бы примерно определил направление, откуда он доносился.

Поразмыслив недолго, он, крадучись, двинулся в ту сторону, благо лунного света теперь хватало, чтобы разбирать, где кусты и стволы.

Огибая очередную осину, коих здесь росло очень много, Иван заметил впереди огонек. И, несмотря на всю его тревогу перед неизвестным, в душе при виде него потеплело, ведь, кто бы ни был хозяином этого горящего посреди ночной темноты окна, его свет означал покой и уют домашнего очага.

Как зачарованный пламенем свечи мотылек, Иван пошел на свет и уже шагов через двадцать разглядел за деревьями большую поляну. В центре ее стояла просторная изба на подклети, довольно старая, судя по потемневшим и крепко осевшим бревнам, но тщательно лелеемая хозяевами, подлатавшими верхние тесины крыши и недавно обновившими наличники.

Чуть дальше, подсвеченная луной, виднелась пара небольших построек, сарай, возможно, и что-то еще, но сейчас все внимание Ивана было обращено к избе.

Он посмотрел по сторонам и прислушался, но вокруг было тихо, в озаренных оранжевым светом ламп окнах тоже никто не двигался.

Подкравшись к избе, Иван снова застыл, напрягая слух, но уловил лишь посвист ветра да шелест травы. Тогда он, тихонько ступая, боясь предательского скрипа, поднялся по ступенькам на крыльцо и заглянул в стоящую нараспашку дверь. В сенях было довольно пусто, не считая пары кадок и полки с утварью и туесками да стоящих в углу трех берестяных коробов. Дверь в избу тоже стояла открытой, и Иван, вытянув шею, увидел белый угол печи, пару сундуков, резную скамью у стены и стол, накрытый чистой льняной скатертью. Нос уловил ароматы свежеиспеченного хлеба и горячей гречневой каши, и желудок мучительно скрутило от голода – все-таки Иван целый день проходил по лесу на одной воде и скудном лесном угощении. Сглотнув хлынувшую в рот слюну, он тихо позвал:

– Э-эй! Хозяева? Есть кто дома?

Ответом было молчание.

Иван на цыпочках пересек сени и сунул голову в избу. От большой печи тянуло угасающим теплом потушенного после приготовления еды очага. Крепкие доски пола, похоже, недавно перестелили и хорошо обстругали, судя по их светлой и гладкой поверхности, по которой бегали всполохи от огонька стоящей на столе масляной лампы. В целом изба выглядела вполне обыкновенно, единственное, Иван не заметил ни веретен, ни деревянных игрушек, ни прочих безделиц, что волей-неволей накапливаются в доме с детьми и в хозяйстве, ведомом женской рукой. Все здесь было просто и по-мужски скупо.

Нос притянул Ивана к столу. Он был накрыт на троих, у каждой тарелки стояла кружка с квасом и лежали два ломтя хлеба, а из исходящего паром горшка торчала большая деревянная ложка, будто обитатели дома уже собрались ужинать, но что-то вынудило их побросать все и выбежать из избы.

Поморщившись от урчания в животе, похожего на рычание только вышедшего из спячки медведя, Иван в нерешительности закусил губу.

В ушах снова зазвучал голос Аксиньи:

«Тебе важно убедить их разделить с тобой трапезу. Для них это имеет огромное значение. Сесть за один стол, вкусить из одного котла – по Ту Сторону это сродни соглашению о величайшем доверии, признанию, что вы не просто не враги, но нареченные братья».

Иван с сомнением обозрел стол, разрываясь от противоречивых стремлений. С одной стороны, матушка отхлестала бы его мокрым полотенцем, узнай она, что сын без разрешения съел чужую стряпню. С другой, заспорил на краю сознания лукавый голосок, та же мать слова бы против не сказала, если бы голодный человек стянул с накрытого ею стола краюху хлеба, наоборот – радушно бы усадила его и наложила всего с горкой.

Желудок при этих мыслях свело такой судорогой, что Иван со стоном согнулся пополам. Потирая живот, он снова против воли заглянул в горшок, на распаренную бежево-коричневую массу, и рука будто сама собой потянулась к торчащей из него деревянной ручке.

«Всего ложечку, – пообещал он себе. – Иначе я помру от голода прежде, чем хозяева вернутся. А уж язык общий я с ними найду, они сами пригласят меня за стол, так что я, если так посудить, ничего и не нарушу».

Зачерпнув сверху подостывшей каши, Иван с удовольствием ее умял, приглушая возмущенное рокотание желудка. Чтобы окончательно его угомонить, потребовалось бы, пожалуй, полгоршка, но как бы Иван ни уговаривал себя, что не делает ничего особо предосудительного и хозяева, когда он все объяснит, поймут его, простят и сами предложат разделить с ними ужин, ворчания совести не стихали, и он вернул ложку в горшок.

Правда, теперь на него нашла новая напасть: после разваристой гречи во рту пересохло, и последний проглоченный комок ее встал в горле камнем. Иван несколько раз ударил себя кулаком по груди, но без толку.

«Это мне наказание за самоуверенность и нетерпение», – с тоской подумал он, покосившись на соблазнившую его кашу.

Он без особой надежды тряхнул мехом, помня, что еще в лесу сделал последние глотки, и скосил глаза на стол. Три кружки кваса манили.

Мысленно махнув рукой – гулять так гулять, – Иван поднял одну и большим глотком продавил пережеванную кашу в желудок. Поставив кружку назад на стол, он придирчиво сощурился: кваса в ней стало заметно меньше, чем в двух других.

В этом было что-то наивно-детское – нашкодить, а затем сделать вид, будто ничего не было или что все так и задумывалось. Вот и Иван, уже не колеблясь, отпил понемногу из второй и третьей кружки и обозрел стол, проверяя, чтобы все выглядело непотревоженным. На всякий случай.

Внезапно из открытой двери в сени донесся шум со двора: шорох травы под несколькими парами ног и громкая перебранка.

– ... точно кто-то прошел, иначе старейшины не бросили бы гребень, – недовольно договаривал молодой бас.

– Тогда почему мы никого не нашли? – вопрошал второй голос, тягучий, как мед, – таким песни петь и всех девушек округи зачаровывать.

– Может, они ошиблись? – неуверенно спросил еще мальчишеский, судя про проскальзывающим звонким ноткам, голосок.

– Старейшины не ошибаются, – сурово отрезал бас.

– Как бы то ни было, мы весь перелесок обегали – и ничего. Ладно бы днем дело было, а в темноте шататься по земле – так себе веселье, – осуждающе заметил второй голос. – Уж не знаю, что тебе там послышалось, но следующие два дня готовишь ты, раз не оценил по достоинству мою кашу и вынудил нас оставить ее стыть на столе.

– А я кушать хочу, – жалобно вздохнул мальчишеский голосок.

– Ты всегда хочешь есть, – беззлобно проворчал бас.

Иван метнулся к окну и, припав к стене, выглянул наружу. Из леса к избе неторопливо направлялись трое, и если в ночной темноте различить черты их лиц было сложно, то даже половины луны хватило, чтобы высветить оружие в их руках – меч, копье и длинный лук.

Взгляд Ивана заметался по избе. Да, он собирался познакомиться с обитателями дома, представиться им, рассказать свою историю, спросить совета, не зря же волшебный дуб направил его именно сюда. Но столкнуться нос к носу с вооруженными хозяевами, когда ты без спросу зашел в их дом, пусть даже они и оставили входную дверь нараспашку, заходи не хочу... Инстинкты, сверх меры обостренные за последний год, взыграли, и Иван сам не понял, как уже юркнул в сени и за примеченную ранее дверь чулана.

Он услышал, как молодые люди, не таясь, громко топают по ступенькам крыльца и заходят в сени.

– Кто оставил все двери открытыми? – возмутился бас.

– Кто последним выходил, – ехидно отозвался мелодичный голос.

– Простите... Но ты нас так гнал... – повинился мальчишеский голос.

Его прервало громкое шарканье, как если бы кто-то резко остановился посреди шага. Стало тихо.

Иван, боясь дышать, изо всех сил прислушивался, но собственный грохот сердца, казалось, выдавал его на весь лес. Он запоздало понял, что выбрал не самое удачное место для пряток – в чулане не было окон, получалось, он сам себя загнал в угол.

Не успел он толком себя выругать, как дверь резко открылась, и в следующий миг чья-то сильная рука схватила Ивана за загривок рубахи и вытащила в сени.

– Эй! – вскрикнул он, брошенный на пол, но проглотил возмущение, когда прямо перед его носом блеснуло острие меча.

Взгляд Ивана медленно скользнул по наточенному лезвию, простой и крепкой рукояти, схваченной загорелыми мозолистыми пальцами, по бугрящимся мышцам руки, переходящей в мощное плечо, толстую мускулистую шею и молодое лицо с крупным носом и толстыми, сейчас сжатыми в нитку губами. Широкий лоб пересекал посередине кожаный шнур, придерживающий густые коричневые волосы, убранные в низкий хвост на затылке. Темно-коричневые глаза под нахмуренными бровями смотрели грозно и холодно, и Иван невольно сглотнул. Все считали его старшего брата богатырем, но этот молодец хоть и был по возрасту ровесником Павла, а может, даже немного младше, явно превосходил того как в росте, так и в ширине плеч.

«С такими лапищами и силищей ему бы деревья голыми руками ворочать», – подумал Иван, чувствуя, как по жилам разливается неприятный холодок.

Его взгляд сместился на стоящего сбоку от мечника юношу помладше. Он был высоким, наверное, где-то на полголовы выше Ивана, и поджарым, как охотничий пес, так что под кожей оголенных рук можно было разглядеть каждую жилку и мышцу. У него было красивое лицо с прямым носом, высокими скулами, очерченным ртом и большими глазами в окружении густых коричневых ресниц, которым бы позавидовала любая девушка. Сами же глаза были темными, почти черными и особенно притягательными на фоне светлых кудрей. Он был вооружен копьем, но держал его расслабленно, направив наконечник в пол.

Третий, как Иван и предположил по голосу, был еще мальчишка лет тринадцати. Невысокий, худой и нескладный, с взъерошенными рыжими волосами и облезлым веснушчатым носом на округлом лице. Его серо-голубые глаза под выцветшими бровями смотрели на Ивана с опаской и живым любопытством, а тонкие длинные пальцы с оцарапанными суставами нервно мяли ремень заброшенного за спину колчана.

– Ты кто? – прогудел богатырь и слегка махнул мечом, привлекая внимание Ивана.

Он сглотнул и, посмотрев ему в глаза, сказал, слегка запнувшись:

– М-меня зовут Иван. Я пришел... э-эм, из другого мира?.. – Не найдя понимания, он добавил: – Волшебный дуб? С двумя ветвями, одна – на запад, другая – на восток?

Пока светловолосый и рыжий переглядывались, богатырь, слегка сощурившись, нетерпеливо бросил:

– Мы знаем, откуда ты. Иначе нас бы сейчас не окружала непролазная чаща.

Иван озадаченно нахмурился, не понимая, о чем он.

– Что я хочу знать, – продолжил тем временем богатырь, не опуская руки с мечом, – так это что ты тут делаешь и кто разрешил тебе заходить в чужой дом? Если у вас там, по Ту Сторону, такие порядки, то это не значит, что у нас так заведено.

– Я не... – начал было Иван, оскорбившись за родной мир, но осекся, признавая в глубине души свою неправоту.

– Может, он просто хозяев искал, дверь-то была открыта? – тихо предположил рыжий мальчик.

– Тогда чего он в чулане прятался? – не согласился светловолосый юноша, не сводя с Ивана своих пугающих темных глаз, что, казалось, пронзали его насквозь. – Почему не встретил нас в сенях?

– Может, потому, что вы шли к дому, махая мечом и копьем? – взбудораженный его пристальным взглядом, огрызнулся Иван.

– А тебе есть чего бояться, чужак? – Толстые губы богатыря тронула ухмылка.

– Я ничего не боюсь! – инстинктивно огрызнулся Иван и немедленно про себя поморщился: это так он собирался просить о помощи? Но эти двое – рыжий мальчишка не в счет – внушали ему страх, чутье подсказывало, что они были намного сильнее и ловчее его, и Иван, с одной стороны, привык отвечать на страх ответным наскоком, а с другой – уж очень не любил чувствовать себя слабым. Это навевало нехорошие, черные воспоминания.

Теперь уже переглянулись богатырь и светловолосый, и Иван с досадой скрипнул зубами. Он открыл рот, чтобы объясниться, но громкое урчание из живота заставило быстренько его захлопнуть и залиться краской. Одной, даже большой ложки каши было явно мало, чтобы утолить голод, нагулянный за целый день в лесу.

Все трое уставились на него, богатырь – с недоверчивым изумлением, светловолосый – с откровенной ехидцей, рыжий – с сочувствием. Наконец богатырь опустил меч и резко спросил:

– Оружие есть?

Иван, поколебавшись, ответил:

– Только нож.

Богатырь окинул его оценивающим взглядом и кивнул:

– Отдашь Воробушку. А ты, – повернулся он к рыжему, – глянь на печи, что с завтрака осталось.

Убрав меч в ножны, он прошел в избу. Светловолосый, задумчиво вытянув губы трубочкой, свел руки с копьем за спину и неторопливо последовал за ним. Рыжий, сбросив с плеча колчан и лук, повесил их на стену на крючок и с неловкой улыбкой протянул Ивану руку.

– Иван, да? Я Воробьенок, но меня все Воробушком кличут.

Иван после недолгого колебания взялся за тонкую ладонь, но поднялся своими силами, боясь повалить мальчишку.

Рыжий слегка округлил глаза, когда понял, что доходит Ивану лишь до ключиц, сглотнул и метнулся в избу за старшими товарищами.

– Леня, каши много, может...

– С ума сошел? – перебил богатырь, убирая меч в один из сундуков, пока светловолосый юноша вешал копье на стену. – Еще не хватало с ним трапезу делить, в гробу я видал такого брата нареченного! Дай ему того, что найдешь из несъеденного! А ты, – ткнул он пальцем в сторону Ивана, – сядь там. – И он указал на скамейку в ближнем к выходу углу.

Внутри Ивана заклокотала гневная обида. До прихода этих троих он честно собирался признаться хозяевам дома, что, ведомый диким голодом, польстился на ложку гречи из горшка и запил ее квасом из стоящих на столе кружек. Но после такого грубого приема Иван решил смолчать, пусть этому великану будет впредь наука, как надо привечать гостей. А что этот гость с самого начала повел себя глупо и недостойно... Он мысленно пожал плечами, подавляя упрямством угрызения совести.

Воробушек виновато обернулся на Ивана, но послушно отошел к печи и вскоре поставил на скамейку рядом с ним тарелку с совсем немного зачерствевшим ломтем ржаного хлеба, куском сыра, полоской вяленого мяса и желтым яблоком и большую кружку кваса.

При виде вполне годного угощения Иван немного смягчился и даже слегка заерзал от неловкости – он уже успел вообразить, что ему предложат заплесневевшие сухари. Благодарно поклонившись покрасневшему от смущения мальчику, он налег на еду.

Воробушек присоединился к товарищам за столом, и некоторое время все ели молча. Утолив первый голод, Иван, доедая сыр, покосился в их сторону и встретился взглядом с сидящим во главе богатырем – Леней, как назвал его рыжий.

– Ну рассказывай, – сказал он, – зачем ты к нам пожаловал?

Иван был не в настроении вдаваться в подробности, с него хватило, что он в лесу обнажил душу, не зная, кто его слушает. Поэтому ограничился кратким:

– Через четыре дня в наш город войдет разбойничье войско. Они и так хозяйничают во всем царстве последние два года, а теперь грозят окончательно установить свои порядки и перебить кучу народу. Всю мою семью в том числе. – Иван сглотнул и опустил глаза к тарелке. – Отца моего они уже убили.

Хозяева избы уставились на него, забыв о еде. Светловолосый юноша слегка повернулся в корпусе к Ивану и, прищурив темные глаза, спросил:

– И что ты собираешься делать?

– Одна знакомая, знающая толк в волшебных делах, рассказала мне о мире по Ту Сторону, где время течет иначе, чем у нас, и где я смогу обрести силу, чтобы справиться с разбойниками, – признался Иван.

Сидящие за столом многозначительно переглянулись.

– Тогда понятно... – начал было Воробушек.

Но Леня, вскинув руку, его прервал и обрубил:

– Это дело Старейшин, им и решать.

Светловолосый юноша изогнул тонкую бровь, но молча вернулся к каше. Воробушек, поникнув, тоже уткнулся носом в тарелку.

Иван, тихонько вздохнув, допил квас и угрюмо захрустел яблоком. Воодушевленный обещаниями волшебной силы, хотя Аксинья и настаивала, что все будет зависеть от него и за просто так ничего не бывает, Иван не особо задумывался, что его может ждать после перехода на Ту Сторону. У него и времени-то на это не было, а в лесу его в первую очередь заботило, как не забыть и выполнить все наказы служанки и найти волшебный дуб, а что будет дальше – там уж как пойдет. Но стоило признать, ведомый благородной целью спасения целого царства, он рассчитывал на более радушную встречу.

Он вдруг зевнул, да так, что челюсти едва не свело.

Это не осталось незамеченным. Леня, с громким стуком поставив на стол кружку, кивнул Воробушку:

– Отведи его в светелку, пусть поспит с дороги. Утро вечера мудренее.

Рыжий мальчик вскочил из-за стола, подбежал к Ивану и взял у него пустую тарелку со словами:

– Пойдем, я покажу, где умыться.

Приведя себя немного в порядок, Иван вслед за Воробушком поднялся из сеней в небольшую чистую светелку. В дальнем углу здесь стоял сундук и были сложены несколько мешков, а рядом с красным окном лежала куча сена.

– Мы тут иногда спим летом, когда очень жарко, – пояснил Воробушек, пропуская Ивана в глубь комнатки. Помявшись, он, отведя глаза, добавил: – Леня наверняка в сенях ляжет, так что ты, ну...

– Я не сбегу, – сказал Иван, стараясь не показать раздражения. Он видел, как мальчику неловко это говорить, Воробушек явно был не в восторге от настороженного и даже в каком-то смысле грубого отношения старшего товарища, но перечить ему не смел. Иван это понимал и его не винил.

– Да ты и не сможешь. Просто Леня и так сердит, не надо, чтоб он совсем на тебя ополчился... Ну, спокойной ночи! – бросил на прощанье Воробушек и убежал прежде, чем Иван успел спросить, почему он не смог бы отсюда сбежать.

Усмехнувшись столь емкому прозвищу – имени? – рыжего мальчика, порхающего из одного места в другое и ни минуты, похоже, не способного усидеть спокойно, Иван приставил к стене прихваченный из чулана короб и, схватив охапку сена, устроил себе лежбище под окном.

«Утро вечера мудренее», – подумал он, устраиваясь, хотя ему и было немного досадно повторять за негостеприимным богатырем.

Но Иван на самом деле так устал и вымотался, что мысли текли медленно, как кисель, и требовали крепкого кнута для разгона. Еще раз сладко зевнув, он глянул на висящую в окне половинку луны посреди знакомых с раннего детства звезд. Если бы не непривычные звуки, доносящиеся снизу, и не щекочущий грудь мешочек с волшебными желудями под рубахой, он почти мог представить, что лежит в горнице родной избы.

Вздохнув, он закрыл слипающиеся глаза и провалился в сон.

Глава 5

Разбудил Ивана голос Воробушка:

– Иван! Просыпайся!

Он резко сел, не понимая спросонья, где находится и кто с ним разговаривает. Незнакомые стены тоже не спешили развеять сумятицу. Тряхнув головой, он повернулся на зов и, увидев в дверном проеме взъерошенную рыжую голову, запоздало кивнул:

– Я встаю.

И сощурился на падающие в окно золотистые лучи. Должно быть, он за вчера умаялся еще сильнее, чем ему казалось, раз они его не разбудили.

Поднявшись, он потянулся, морщась от тянущей боли в натруженных ногах и плечах. Размяв хрустнувшую шею, он отряхнул волосы и одежду от соломы, смахнул ее назад в кучу и спустился в сени, где его уже поджидали хозяева.

– Выспался? – прогудел Леня.

Иван внутренне подобрался, как кот при виде дворового пса, но сдержался и поклонился:

– Благодарствую за ночлег.

Леня кивнул и, развернувшись, вышел из избы. Светловолосый юноша, чьего имени Иван так пока и не узнал, молча последовал за ним. Воробушек осуждающе поджал губы, смотря в спины старшим товарищам, после чего легонько улыбнулся Ивану и взмахом руки позвал его за дверь.

Во дворе Леня снова повернулся к Ивану.

– Мы поговорим со Старейшинами, узнаем, что с тобой дальше делать. Поешь, что в избе найдешь, можешь ходить везде, кроме конюшни. – Он указал на небольшое строение чуть дальше от дома.

Иван, насупившись, кивнул. Внезапно светловолосый юноша шагнул к нему и наклонился, так что они стали почти нос к носу. Его темные глаза угрожающе сверкнули, когда он низко пророкотал:

– И не вздумай туда соваться. Мы узнаем. Ясно?

Иван невольно отшатнулся, но быстро взял себя в руки и еще раз кивнул:

– Ясно.

Юноша продолжал буравить его немигающим взглядом, и по спине Ивана пробежал неприятный холодок.

– Коля, довольно, – взял его за плечо Леня и увел в сторону. После чего снова посмотрел на Ивана. – Мы вернемся на закате.

– На закате? – растерянно переспросил Иван. – И что мне делать до заката?

Коля дернул плечом и хмыкнул:

– Если заскучаешь, можешь нам ужин состряпать.

Леня недовольно на него покосился, но промолчал. Воробушек с боязливым видом быстро переводил взгляд между старшими товарищами и Иваном.

В груди Ивана всколыхнулась злая досада. Проглотив пришедшие в голову колкие слова, он нарочито спокойно спросил:

– А не боитесь, что я сбегу?

Теперь уже Леня бросил на него снисходительный взгляд и раскинул руки в стороны.

– Попробуй. Только далеко не уйдешь, Старейшины окружили эту поляну волшебным лесом, он никого отсюда не выпустит.

Иван с подозрением сощурился.

– Так уж и никого? А вы к ним как доберетесь?

Леня широко улыбнулся, сверкнув крупными крепкими зубами.

– А вот как.

В следующий миг – глаз Ивана не уследил, так быстро это случилось – на месте богатыря возник большой коричневый орел и с пронзительным криком взлетел. Иван был так ошарашен, что поднятый мощными крыльями ветер сбил его с ног, и он бухнулся задом в траву.

Вытаращив глаза, он смотрел, как Коля, хохотнув, так же молниеносно обернулся соколом с темной спинкой и светлым крапчатым брюшком и с клекотом взмыл стрелой в небо.

Взгляд Ивана метнулся к Воробушку. Тот с обиженным воплем «Подождите меня!» бросился за улетающими товарищами и на бегу оглянулся на Ивана:

– До вечера!

А мгновение спустя уже самый что ни на есть настоящий воробей, быстро-быстро хлопая крыльями, спешил за орлом и соколом.

Иван не знал, сколько так просидел, пытаясь осознать увиденное. До этого момента «волшебный мир» оставался для него не более чем красивыми словами и смутными образами из сказок и преданий, и даже все его надежды на обретение некой силы пока не успели оформиться во что-то весомое, к чему можно было по-настоящему устремиться. Даже дубу со светящимися желудями не удалось до конца развеять его сомнения, что он действительно оказался по Ту Сторону, где правят чудеса и законы жизни, ему неведомые. Какая-то часть его все еще верила, что он просто забрел на какую-то поляну, где жила странная троица молодых людей, а что он никогда раньше о них не слышал – так мало ли, какие тайны хранит гиблая чаща?

Но увидев, как самые обычные на вид люди превращаются в птиц, он больше не мог себя обманывать. Он на самом деле был в другом мире. Не просто далеко от дома и всего родного и знакомого, а в совершенно ином мире, где он никого и ничего не знал.

И ему стало страшно. Так страшно, что спина похолодела, руки задрожали, а в ушах зашумело. Иван поймал себя на том, что дышит очень быстро и неглубоко, от чего перед глазами будто замелькали мушки, и, крепко сжав кулаки, заставил себя вдохнуть полной грудью и медленно выдохнуть.

Когда первая волна страха слегка улеглась, ей на смену пришел по-детски чистый и необузданный восторг и нетерпение. Он был в волшебном мире! Кто знает, какие невероятные вещи он увидит, какие удивительные знания ему откроются, какие необыкновенные возможности представятся!

Внезапно три подаренных дубом года показались ему мучительно долгим сроком. Зачем ему столько, если здесь всем правит волшебство, а в волшебных сказках герои обретают великую силу мгновенно? Почему он так не может?

Иван мысленно себя одернул: не время терять голову, пока ему слишком мало известно. Если верить Лене, он даже покинуть поляну не мог, не то что отправиться на поиски силы!

Эта мысль заставила его подняться и деловито оглянуться. Поляну со всех сторон окружал лес, но он не выглядел таким уж непроходимым, как Иван представлял себе волшебную чащу, не выпускающую никого за свои пределы. Что, если Леня его просто пугал или считал за доверчивого дурачка, который поверит ему на слово?

Ивана подмывало немедленно броситься в лес, но кем бы его ни считали молодые хозяева избы, он не был глуп. Если на то пошло, он и не горел особым желанием покидать поляну, в конце концов, волшебный дуб не просто так направил его сюда, и стоило прежде узнать, что на его счет думали загадочные Старейшины. Но не проверить ли насмешливые слова богатыря орла?

Приведя себя в порядок и умывшись, Иван отправился в избу, где нашел на столе початый горшок с прохладным свежим молоком и прикрытые полотенцем треть сырного круга и половинку буханки мягкого хлеба. Рядом стояла плошка с рябиновым припасом. Иван подивился щедроте хозяев: и откуда они успели спозаранку добыть молока и хлеба? Слетали в какое поселение неподалеку?

Благодарность за вкусный и сытный завтрак слегка притушила его досаду на холодность Лени и откровенное ехидство Коли. Воробушек с его неуемной энергией и еще не зачерствевшей, открытой всему и вся душой, вызывал у Ивана искреннюю симпатию, напоминая ему о бряжских мальчишках, смотрящих на него с точно таким же безусловным доверием и любопытством в ясных глазах.

Набрав себе на всякий случай воды в мех – в колодце во дворе вода была чудесная, родниковая на вкус и прозрачная как слеза, – Иван решительно направился в лес, выбрав на глаз то направление, куда улетели орел, сокол и воробей. Он почти ожидал наткнуться на некую невидимую преграду, поэтому поначалу ступал между деревьями осторожно, водя перед собой рукой. Но постепенно осмелел и, пожав плечами, зашагал уже бесстрашно. В какой-то момент он обернулся, но поляна уже скрылась за деревьями, а волшебной непроходимой чащи было все не видать. А саженей через тридцать он заметил впереди между стволами просвет.

«Еще одна поляна? Или то самое поселение, где живут Старейшины и можно найти свежее молоко и хлеб?» – подумал Иван, прибавляя шаг.

Щурясь на яркий солнечный свет, он вышел из-под золотисто-зеленой сени берез... и остолбенел, увидев знакомую избу, сарай и конюшню.

Иван растерянно обернулся, но нет, он точно никуда не сворачивал, шел по прямой, но как же так получилось, что он вышел из леса почти в том же месте, где зашел?

«Далеко не уйдешь», – вспомнились ему слова Лени.

Иван припустился бегом, пересек поляну и, ворвавшись в лес с противоположного конца, помчался стремглав вперед. И резко затормозил, взбивая каблуками сапог податливую землю, когда выскочил назад на поляну.

Он недолго постоял, размышляя и неторопливо озираясь. Упрямство и дотошность не позволили ему просто опустить руки, и он уже неторопливо направился влево. В общей сложности он совершил еще семь вылазок в лес, пока не был вынужден признать, что Леня сказал правду и поляну окружал самый настоящий волшебный лес, преодолеть который по земле не представлялось возможным, а крыльями он, в отличие от хозяев избы, не обладал.

Пожалуй, самое удивительное было то, что Иван, в общем-то, почти и не расстроился. Наоборот, его восторг только усилился, ведь это было еще одно наглядное доказательство, что в этом мире волшебство было такой же обыденностью, как смена времен года, и душа Ивана пела, окрыленная надеждой, что ему действительно удастся разбить Змея с его войском и вернуть мир и процветание в родное Беловодье. Только бы поладить со здешними жителями, чтобы они научили его или указали, где найти силу.

Помня об этом, в конюшню Иван заходить не стал, только обошел ее на небольшом расстоянии, прислушиваясь. Судя по редкому шороху и всхрапам, внутри определенно кто-то был, но сколько бы Иван ни вытягивал шею, заглядывая издалека в высокое боковое окошко, ему не удалось ничего рассмотреть.

Решив не искушать судьбу, он направил свое любопытство на другие строения поляны, о которых никаких запретов не было.

В сарае оказалось довольно пусто, не считая нескольких инструментов да дровницы. Что подкрепило подозрения Ивана, что трое молодых людей здесь только ночевали, а дни проводили где-то еще и изба была для них лишь временным жильем. Внимательный осмотр дома это подтвердил: вещей в сундуках оказалось совсем немного, а те, что были, шли в размер со своими хозяевами, разве что Воробушку зимняя шубка станет коротка в рукавах, но для растущего мальчишки то было дело обыденным. Ни детских вещей, ни старых игрушек, убранных подальше, потому что выбросить жалко, во всей избе не нашлось. Зато в том сундуке, куда Леня накануне убрал меч, лежали еще парочка клинков разной длины и веса, кольчуга и шлем, но, приглядевшись внимательнее, Иван, как истинный купеческий сын, пришел к выводу, что все это оружие было дешевым и скорее ученическим, чем боевым.

Спустившись в погреб, он обнаружил там несколько ягодных припасов, ящики с луком и репой, туески с крупой, солью и засоленными грибами. А одна из больших кадок оказалась полна квашеной капусты. При виде ее Ивану безумно захотелось густых щей. Ему немедля вспомнился ехидный тон, каким Коля предложил в случае скуки состряпать ужин. Но внезапно ему подумалось: а что, если это был его шанс исполнить наставление Аксиньи, сесть с хозяевами за один стол, разделить трапезу и стать им нареченным братом? Уж тогда-то они должны будут помочь ему в его изысканиях!

Воодушевленный этим планом, Иван захлопотал у печки. В детстве, особенно зимой, он часто наблюдал за матерью, пока та хозяйничала, и нахватался у нее многих мудростей. Что пригодились много позже, когда мать после смерти отца слегла и троим братьям пришлось взвалить на себя все домашние дела.

За всеми блужданиями по окрестностям, хождению по дому и приготовлением большого горшка щей день пролетел незаметно, и макушки сосен уже щекотали брюшко солнцу, когда Иван, вышедший на крыльцо развеяться после жара печи, увидел на северном горизонте точку. Она быстро приближалась, и вскоре рядом с ней возникла еще одна, заметно меньше. Лишь когда орел с соколом спикировали к поляне, глаза Ивана приметили трепыхающуюся над лесным массивом коричневую пичужку, безуспешно пытающуюся их нагнать.

Стремительный сокол, на последних секундах обогнав величественного и неторопливого орла, ударился о землю и в один миг обратился Колей. Смахнув с глаз светлые вихры, он первым делом глянул в сторону конюшни, после чего с подозрением сощурился на Ивана.

Тот с нарочитым спокойствием посмотрел в ответ: ему нечего было скрывать, в конюшню он не заходил, хотя любопытство и влекло. Но Иван рассудил, что сейчас стоило проявить терпение, раз уж им предстояло по здешним обычаям стать с этим ершистым парнем нареченными братьями, и на этот раз по всем правилам, а не как вытворил он – серединка на половинку, еду, получается, разделив, но втайне, и не сев за один стол.

Поэтому он повернулся к обратившемуся Лене и легонько поклонился, приветствуя старшего хозяина:

– С возвращением. Что решили Старейшины?

Леня сдержанно кивнул в ответ.

– Они пока в раздумьях. – И добавил с едва уловимым сочувствием: – Ты первый такой гость в наших краях за многие годы, они хотят основательно все взвесить.

Иван хотел сказать, что для этого им было бы неплохо поговорить с ним, а не ломать головы в отдалении, но прикусил язык.

– Чем это так пахнет? – резко спросил Коля, громко втянув носом воздух.

Иван приосанился:

– Я приготовил щи.

– Щи? – вытаращился на него Коля. Но изумление сокола продлилось всего мгновение, после чего его губы растянулись в ехидной улыбке. – Да неужели?

Иван насупился и перевел взгляд на Леню. Тот выглядел... раздраженным? Виноватым? По его крупным чертам трудно было сказать.

В этот момент рядом с ним на землю порхнул воробей и превратился в рыжего мальчика.

– Не могли... меня... подождать... – пропыхтел он, уперев одну руку в колено. В другой он держал небольшую корзинку, накрытую полотенцем.

– Какой ждать, когда у нас тут пир намечается! – звонко хлопнул его по худой спине Коля и убежал в избу.

– Пир?.. – растерянно переспросил Воробушек, выпрямляясь. – Какой пир?

– Я приготовил щи, – повторил Иван, чувствуя, как в животе разливается колючий холодок.

– Ты? Приготовил?.. – Рыжий мальчик повернулся к старшему товарищу: – Леня?

Тот слегка поморщился и посмотрел на Ивана.

– Спасибо тебе за труд, но не стоило.

Иван озадаченно нахмурился, но спросить ничего не успел. Из входной двери высунулся Коля и нетерпеливо замахал:

– Вы идете? Я разливаю!

Леня потер лоб, но больше ничего не сказал, лишь быстро покосился на Ивана и направился к крыльцу. Воробушек, закусив губу, потупил глаза и шмыгнул следом.

Иван, чьи ноги будто оттянули гирями, побрел за ними.

Он почти не удивился, когда, зайдя в избу, увидел накрытый только на троих стол, на углу которого стоял горшок с приготовленными им щами. А на углу скамейки у самого входа, где он ужинал накануне, стояла плошка с густой капустной похлебкой.

Иван тяжело сел на скамью, несколько секунд бездумно смотрел на плошку, после чего медленно перевел взгляд на стол.

Воробушек сидел понурившись и, похоже, не знал куда глаза деть. Коля с наслаждением прихлебывал, помогая себе ломтем хлеба. Леня ел неторопливо и посматривал на сокола с явным неодобрением, а поймав взгляд Ивана, легонько кивнул ему со словами:

– Спасибо за угощение.

И Ивана наконец озарило: никто здесь не считал его достойным стать им нареченным братом. Оттого чистому сердцем Воробушку кусок в горло не лез, оттого Леня сердился на Колю, а тот лучился довольством, что так ловко провел глупого гостя. Вынудил его приготовить им ужин, что малознакомому гостю, даже незваному, делать ни в коем случае не полагалось. Хозяева подпускали к своей печи лишь родных – по крови или нареченных. Только ровню усаживали рядом с собой за стол и разделяли с ними трапезу. А кому позволялось стряпать в чужой печи без надежды оказаться за одним столом с хозяевами дома?

Слугам.

В горле Ивана встал раскаленный ком из злости и обиды. В голове все смешалось, и он смутно помнил, как, дивясь твердости собственной руки, быстро и молча съел весь суп, пока ложка не начала скрести по дну плошки. После чего, поклонившись хозяевам, он также молча поднялся в светелку, разложил себе сена под окном, лег и устремил взор в темнеющее небо.

Ни доносящееся снизу осуждающее гудение Лени, прерываемое звонким возмущением Воробушка, ни сам мальчик, заглянувший чуть позже и принесший два пирожка с яблоками, не смогли развеять окутавшее голову Ивана мрачное облако. Перед глазами так и стояла насмешливая ухмылка Коли и его блестящие весельем темные глаза.

И засыпал Иван с твердой мыслью, что он этого так не оставит.

Глава 6

Проснулся Иван рано и успел увидеть, как Леня ненадолго улетел, а вернулся с корзиной с буханкой хлеба, головкой сыра, желто-красными яблоками и мелкими зелеными грушами. По пути к избе он встретился с Колей, идущим от конюшни. Иван слышал их невнятные голоса, но спускаться не спешил.

Наконец заскрипели ступеньки и в светелку заглянул Воробушек.

– О, ты уже проснулся? Доброе утро! – сказал он при виде сидящего на сене Ивана. – Поднимайся, мы тебя внизу ждем.

Как и вчера, трое молодых хозяев встретили его во дворе.

– Доброе утро, – первым поздоровался Леня. – Еда на столе, угощайся, не стесняйся. Я надеюсь, за сегодня Старейшины придут к окончательному решению и вечером по возвращении мы тебе его сообщим.

Иван кивнул.

Коля шагнул к нему и указал подбородком в сторону конюшни:

– Ходи где хочешь, но помни – туда ни ногой.

Иван снова кивнул. Но что-то в выражении его лица не понравилось Коле, потому что он, прищурившись, наклонился к нему и угрожающе понизил голос:

– Я не шучу. Ты в наших делах ничего не смыслишь, так что слушай, когда тебе говорят. Не вздумай туда заходить.

Иван посмотрел в темные глаза сокола и с притворным равнодушием бросил:

– Я тебя услышал.

Коля что-то невнятно забурчал, но Леня оборвал его хлопком по плечу.

– Он сказал, что тебя услышал. Полетели.

Он подождал, пока недовольный Коля первым не обратится соколом и не взмоет в небо, и лишь после орлом полетел за ним на север. Воробушек, быстро улыбнувшись Ивану, коричневой пичужкой умчался следом.

Иван, проводив их взглядом, неторопливо направился к колодцу умыться, затем вернулся в избу и основательно позавтракал. Он пребывал в том особом расположении духа, когда первая, требующая немедленного выхода злость вся уже выгорела, оставив ровно тлеющие угольки холодного расчета и предвкушения отмщения обидчику, поэтому никуда не спешил, ведь у него весь день был впереди.

Насытившись, Иван убрал со стола и отнес кувшин с остатками молока в прохладный погреб, после чего вышел на крыльцо и сладко потянулся. Небо местами затянула белесая дымка, но жаркое солнце обещало выжечь ее к полудню.

Взор Ивана обратился к конюшне, и он целеустремленно зашагал к ней по вытоптанной в траве тропинке.

Он еще вчера приметил, что ни замка, ни даже засова на дверях конюшни не было, они просто были плотно затворены. Остановившись перед ними, он хорошенько прислушался. Изнутри доносилось громкое ритмичное дыхание, прерываемое тихими всхрапами.

Иван на всякий случай поводил глазами по небу, выискивая темные точки возвращающихся по какой-то причине хозяев, затем, успокоенный, взялся за створки и медленно их распахнул.

Конюшня была всего на два открытых стойла, расположенных друг против друга. Левое, сейчас пустующее, было отдано под сено и инструменты, и взгляд Ивана быстро скользнул по нему и, не обнаружив ничего интересного, сместился внутрь правого...

И Иван задохнулся.

На толстой перине из соломы лежал невероятной красоты конь чистой вороной масти. Молодой жеребец явно еще не достиг пика своей формы, но уже поражал воистину богатырскими размерами. Налитые мускулы бугрились под блестящей на свету, как старое серебро, шкурой, длинные сильные ноги заканчивались густыми «щетками», почти полностью прикрывающими копыта. Выглядывающие между прядями волнистой гривы ушки дрогнули при звуках открывающейся двери, дремавший конь изящно изогнул мощную шею в направлении выхода, и на Ивана уставились большие коричневые глаза.

Иван никогда не видел такого взгляда у лошадей. Глаза этого коня светились острым умом, достоинством, великой внутренней силой и тонким юмором. Но лишь до тех пор, пока они не остановились на Иване. Тогда в них ясно проявилась растерянность и даже страх.

Конь громко заржал, замотав головой, и начал судорожно дергаться, явно намереваясь встать с лежанки.

– Тихо, тихо! – выставил перед собой руки Иван. – Я не желаю тебе ничего плохого! Не бойся! Какой же ты красавец, просто глаз не оторвать!

Жеребец при этих словах замер и с подозрением покосился на него одним глазом.

Иван, решив ковать железо, пока горячо, затараторил:

– Я никогда не видел другого такого великолепного коня, как ты! Понятно теперь, почему Коля не пускал меня в конюшню, но держать такое сокровище в темноте – это преступление! Я бы тебя по всему миру водил, чтобы все дивились и восхищались таким статным красавцем! Я видел жеребцов, за которых южные цари отдавали мешки злата и самоцветов, а за такого, как ты, и целого царства не жалко!

Конь громко фыркнул, словно соглашаясь, и, тряхнув заблестевшей на свету гривой, неловко поднялся. Иван лишь тогда обратил внимание, что его левая задняя нога была замотана полосками льняной ткани, пропитанной какой-то желтоватой мазью.

– О, ты поранился? – с жалостью спросил Иван, направившись к стойлу. – Бедняга!

Но конь при его приближении внезапно снова занервничал и, заржав, попятился, оскальзываясь на соломе. От всех этих резких движений повязка на его ноге начала спадать, обнажив рану на голени.

– Тихо! Тихо, малыш! – испугался Иван и метнулся ему наперерез. – Дай повязку поправлю, чтобы грязь не попала!

Но конь в ответ завизжал так, что у Ивана зазвенело в ушах, и угрожающе встал на дыбы.

– Не делай этого! Ты так еще сильнее поранишься! – попытался воззвать к нему Иван и протянул руки, чтобы схватить коня за гриву и успокоить.

Но тот, увернувшись, неожиданно ловко для своих размеров и раненой ноги развернулся в просторном стойле, подняв вихрь из соломы. Иван и моргнуть не успел, как получил такой мощный удар задними копытами в грудь, что его отбросило прямо в кучу сена в стойле напротив.

Иван не мог дышать. Не мог пошевелиться. Не мог думать. Даже не мог испугаться, что умирает, будто дух его от удара вытряхнуло из тела, и он больше ничего не чувствовал, просто лежал на примятом сене, припорошенный сухими травинками. Но затем легкие против воли наполнились воздухом, и у Ивана потемнело в глазах от дикой боли в груди. Еще несколько неглубоких вдохов и выдохов, и он, легонько обхватив себя руками, медленно сел. Морщась, он осторожно ощупал ребра, но в конце концов пришел к выводу, что отделался ушибами, хотя ему и не хотелось думать, как они будут мучить его ближайшие дни. Ему невероятно повезло, что сено смягчило приземление, иначе он мог сейчас доживать свои последние секунды на полу с разбитой головой.

Его внимание привлекло визгливое ржание. Конь напротив нервно танцевал в стойле и тряс головой. В его глазах сейчас читалось сожаление и ужас от содеянного.

– Я в порядке, – прохрипел Иван и кашлянул, прочищая горло. – Правда.

Конь остановился и, громко фырча, повесил голову, будто в поклоне.

– Ты не виноват, – сказал Иван. – Ты четко дал понять, что не хочешь, чтобы я к тебе приближался, а я не послушал. Ты не выглядишь пуганным или диким, мне нужно было сообразить, а не переть напролом... – Вспомнив строгий наказ Коли, он задумался, что если дело было не только в нежелании показывать ему красавца-жеребца? Чувствуя себя немного глупо, он все равно спросил: – Есть причина, почему мне нельзя тебя касаться?

Конь внимательно посмотрел на Ивана ясными глазами и медленно, демонстративно мотнул головой вверх-вниз.

Иван сглотнул.

– Ладно... – растерянно произнес он. – Ладно... – Потирая ноющую грудину, он поднялся, стараясь не кряхтеть и не добавлять совестливому жеребцу переживаний. – Тогда я пойду. Тебе, может...

Он хотел предложить коню воды, но заметил, что в его стойле была полная поилка. Взгляд Ивана остановился на разворошенной куче сена, где недавно отдыхал конь, и он указал на нее:

– Давай я хотя бы поправлю тебе лежанку? Если ты отойдешь, я тебя не потревожу. Даю слово. – Иван коснулся крестика под рубахой, соседствующего теперь с мешочком с волшебными желудями.

Жеребец с сомнением на него посмотрел, но, окинув взглядом вытоптанное сено, недовольно всхрапнул и, слегка прихрамывая, отошел бочком в дальнюю часть стойла.

Иван, двигаясь медленно и держа руки на виду, под пристальным взглядом коня собрал разбросанное сено в большую кучу, примял ее, проверяя на упругость, и попятился к выходу.

– Вот и все. Ложись, не утруждай раненую ногу. Еще раз прости, я не хотел зла.

Конь тряхнул волнистой гривой и, подмяв под себя ноги, тяжело лег на сено. Повязка на его задней ноге спустилась почти до сустава, но Иван тут ничем не мог ему помочь, лишь убедился на расстоянии, что жеребец за всеми этими волнениями не содрал корочку и она не блестит от свежей крови. Вообще рана выглядела поверхностной ссадиной и, не считая боли и неудобства, явно не мешала жеребцу двигаться.

Иван, попрощавшись с конем, вышел из конюшни и плотно закрыл двери. Постояв перед ними несколько секунд, обдумывая случившееся, он растерянно покачал головой и побрел к избе.

В прохладе ее деревянных стен он, морщась от боли, стянул с себя рубаху и осмотрел ушибленную грудь. Расплывающаяся по ней краснота вскоре обещала смениться фиолетовыми полукружьями подков, которые еще через пару дней расцветут синими и желтыми разводами. Сетуя на себя за глупость, Иван еще раз, уже более тщательно, ощупал каждое ребро, но, успокоенный, что под его пальцами ничего не хрустело и не двигалось так, как не положено, натянул назад рубаху и прилег на скамейку.

Удар коня во многом его отрезвил, и теперь Ивану стало боязно: что, если Коля узнает о случившемся? Что, если он погонит его, да еще и разнесет на всю округу, что Ивану нельзя верить? Как он тогда убедит местных помочь ему?

Он бы, наверное, еще долго так пролежал, глядя в потолок и коря себя за безрассудство, но вдруг слух уловил быстрые шаги. Иван едва успел сесть, когда в сени заскочил Воробушек, прижимающий к груди большой сверток.

– О, ты здесь! – воскликнул он, заметив через открытую дверь Ивана, и свернул в избу. – Я тебе свежей одежды принес, а то ты все в одной рубахе ходишь, нехорошо! Мне мама Саввы дала, сказала, ему все равно пока без нужды, а вы с ним одного роста, может, Савва даже чуть пониже будет, ты такой высокий!

Он выпалил это как на духу, и Иван заморгал, пытаясь разобраться в услышанном.

– Савва? – первым вырвалось у него.

– Ой, ну, сейчас он уже не Савва, конечно, – затараторил дальше Воробушек, плюхаясь на другой конец скамьи и кладя между ними сверток. – Но его все по старой памяти еще так зовут, так что это не беда. Вот вернется он со своего учения в столице, тогда придется заново привыкать.

– Привыкать к чему? – не понял Иван.

– К его новому имени, – ответил Воробушек. Должно быть, у Ивана на лице было написано полнейшее недоумение, потому что рыжий мальчик наклонил набок голову, совсем как птичка. – У вас там, по Ту Сторону, не так? – спросил он. И тут же сам себе ответил: – Хотя нам говорили, что у вас там нет таких как мы, поэтому, наверное, и Посвящения нет.

– Посвящения? – переспросил Иван.

– В будущих Старейшин. – Воробушек обвел рукой избу. – Мы живем здесь, потому что Старейшины выбрали нас себе в ученики, чтобы в будущем мы заняли их место и продолжили мудро руководить птичьим народом. Это огромная честь и большая ответственность. – Он горделиво выпятил худую грудь.

– И Старейшины получают новые имена? – пытался разобраться Иван.

– После Посвящения, когда нас признают взрослыми и закончившими основное учение, – закивал Воробушек. – Но это не значит, что мы сразу же станем Старейшинами, вовсе нет, это случится лишь через много-много лет... – Он задумался. – Ну, если, конечно, какая беда не случится с кем-то из Старейшин, но обычно они уступают свой пост ближе к старости, когда уже не могут обращаться или просто понимают, что пора.

– Обращаться в птиц? – уточнил Иван.

– Без этого умения Старейшиной не стать.

– Я думал, вы все здесь умеете обращаться в птиц, – растерялся Иван.

Воробушек звонко расхохотался.

– Что ты! Мы хоть и зовемся птичьим народом, но среди нас не так уж много тех, в ком кровь достаточно сильна. Где-то каждый пятый, наверное, в каждом роду свой счет, – задумчиво сощурился он. – У нас, воробьев, таких на порядок больше, чем у тех же орлов и соколов. Как только Старейшина занимает свое место в Совете, он начинает присматриваться ко всем детям, способным обращаться, пока не приметит подходящего себе в ученики, после чего у него забирают имя и зовут просто именем рода. Ученики живут вместе, чтобы потом, как самые настоящие братья, служить сообща народу и царю.

При слове «братья» Иван вздрогнул: он так и не сознался, что тайно разделил с хозяевами трапезу в первый вечер, и его донимали угрызения совести, к которым прибавился стыд за случившееся в конюшне и страх, что теперь его погонят отсюда за ослушание и неуважение.

Воробушек, к счастью, в этот момент начал разворачивать сверток и ничего не заметил.

– Так вышло, что меня отобрали в ученики всего три года назад, в тот же год, когда Савву посчитали достойным Посвящения, и ему пришлось здесь задержаться, чтобы пожить со мной немного, чтоб мы совсем чужими друг другу не были. Ему уже двадцать два было, когда Старейшина его рода наконец отпустил его на учение в столицу.

– Ты же сказал, что с Посвящением учение заканчивается? – спросил Иван, принимая из рук Воробушка стопку аккуратно сложенной одежды, не новой, но добротной и чистой.

– Заканчивается лишь основная его часть, в ходе нее нас снова и снова проверяют, достаточно у нас сил и способностей или придется, пока еще не поздно, подыскивать кого-то другого, – уточнил тот. – Посвящение вроде как ставит на этом точку, и нас признают достойными будущего места в Совете. Но Старейшины должны столько всего знать и уметь, многие лета уйдут, чтобы перенять весь их опыт. Но это не значит, что мы сидим у других на шее, каждый из нас в свободное время осваивает личное ремесло: кто в ратники идет, кто в торговлю, кто в лекари, кто в науку. Савва поехал в столицу как раз за этим: чтоб набраться знаний, которые нам тут, на окраине, и не снились.

– У вас есть свой царь? – полюбопытствовал Иван.

– Конечно, как же без государя, – дернул острыми плечами Воробушек. – Но до столицы далеко, почти две седмицы ехать, мы живем на самой границе, ее же и сторожим от набегов южан. Правда, у них усобицы не стихают, редко-редко когда одному атаману удается объединить хотя бы пять-шесть племен, но если кто сподвигнется, обязательно идет на нас. У нас земля добрая, поля и сады щедрые, в лесах полно живности всякой, а у них там сплошь выжженная степь. Наши предки веками защищались от них, еще когда и царства нашего от моря до моря не было, так что наши орлы и соколы до сих пор считаются лучшими ратниками в царской дружине и часто идут служить на заставы.

От разговора о воинской славе местных жителей Иван встрепенулся и навострил уши. Он вспомнил меч и копье, с которыми не расставались Леня и Коля, и глянул в сторону сундука с оружием и кольчугой.

– Так Леня и Коля, получается, уже тоже прошли Посвящение и живут в птичьем доме, чтобы не оставлять тебя одного?

Воробушек даже ногами перестал болтать и недоуменно заморгал.

– Почему ты так решил? Лене только девятнадцать зимой будет, Коле недавно семнадцать исполнилось, а Посвящение раньше двадцати не проводят.

– Но... у них же есть имена... – растерялся Иван.

Воробушек как-то странно на него посмотрел.

– Имена рода. – Не увидев в его глазах понимания, он фыркнул. – В ученики нас берут лет в двенадцать-тринадцать, никто такого мальчишку Орлом или Соколом звать не будет – много чести. Поэтому нас зовут Воробьенком или Воробушком, Орленком, Соколенком. – Он со значением посмотрел на Ивана. – Можешь себе представить, чтобы кто-то звал Леню Орленком?

Перед внутренним взором Ивана стал высоченный богатырь с пудовыми кулаками и квадратной челюстью, к которому обращаются «Орленок», и его передернуло.

– Вот и я о чем, – кивнул Воробушек. – Оттого и Леня. И Коля, хотя его в городе еще много кто Соколенком зовет. Особенно девушки, – добавил он и с презрением шмыгнул носом.

– Так Леня – это от «Орленка», Коля – от «Соколенка», а Савва, получается... – Он хлопнул себя по лбу, пристыженный своей недогадливостью. – От «Совенка».

– Только Воробушков всех до самого Посвящения так и зовут, потому что все считают нас маленькими и забавными, – пожаловался рыжий мальчик.

– Ну... может, ты еще вырастешь, – неловко попытался поддержать его Иван. – Сколько тебе, тринадцать? Четырнадцать?

Воробушек покосился на него, став очень похожим на недовольно нахохленного воробья.

– Осенью шестнадцать будет.

– А... – Иван сконфуженно отвел глаза. Если этот рыжий так выглядел почти в шестнадцать, то, пожалуй, и в двадцать едва ли возмужает настолько, чтобы перестать быть в чужих глазах «Воробушком».

Словно прочтя его мысли, Воробушек протяжно вздохнул, будто на его плечах лежала вся тяжесть мира.

– У меня такое чувство, что меня даже после Посвящения никто по новому имени не будет звать. Даже если я вдруг после Посвящения меч-кладенец или палицу получу, все так и будут «Воробушком» кликать. Хотя мне это все равно не светит, какой из меня ратник?

– Вам после Посвящения дарят волшебное оружие? – заинтересованно глянул на него Иван.

– Не совсем. – Воробушек сунул руку за воротник и показал Ивану оберег в виде серебряного круга с восьмиконечным солнцем с острыми лучами. – Нам его дают, когда забирают имя. Это знак ученика Старейшины, чтобы нас по нему узнавали, но еще это ключ к Чудесному хранилищу.

– Чудесному хранилищу? – озадаченно переспросил Иван.

Воробушек покивал.

– Там хранятся всевозможные чудеса, собранные и сделанные нашими предками, а среди них было много непревзойденных кудесников. Разное непобедимое оружие, волшебные книги, гусли, обереги, в общем, много чего. – Воробушек мечтательно вздохнул, рассеянно теребя потрепанный шнурок. – Когда Старейшины посчитают ученика достойным Посвящения, он обводит пальцем знак на обереге, кладет его на землю, и перед ним появляется дверь. А она тоже волшебная: когда ее касаешься, ей открывается твоя душа, все твои сильные стороны и слабые, мечты и стремления, и Хранилище само решает, чего ты достоин и что поможет тебе добиться желаемого.

– А почему сразу после получения ключа не призвать Хранилище, ты бы мог уже сейчас с каким-нибудь могучим мечом ходить? – полюбопытствовал Иван.

– Что ты, нельзя! – ужаснулся Воробушек. – Да и разве я пока достоин чудес? Я даже не знаю, чем хочу заниматься, к какому мастеру в ученики проситься. Лене и Коле хорошо, они с детства знали, что ратниками будут, как почти все их предки, они уже несколько лет у наших лучших воевод учатся, а я то за одно возьмусь, то за другое, но ничего у меня не ладится. – Он поморщился. – Меня уже мой Старейшина пилит, чтобы я хоть к кому-нибудь прибился, а то стыд и позор, что его ученик без дела по городу шатается как неприкаянный. А я правда не знаю, к чему у меня душа лежит! Так что мне пока и думать о чудесах Хранилища не положено. А если бы я по дурости его призвал и получил какую-нибудь чепуху, то все, второго шанса не будет, чтоб переиграть потом, когда я наконец достойным человеком стану.

– И больше никто не имеет права на чудеса Хранилища? Только ученики Старейшин? – спросил Иван.

– Нет, почему, за большие заслуги и подвиги Старейшины сами его для тебя призовут и позволят коснуться двери, у них свои методы, известные только им, и только они знают, как создавать эти обереги для учеников. Но то большая редкость. Поэтому в каком-то смысле для нас награда из Хранилища – что-то вроде залога, что мы, в том числе и с ее помощью, обязуемся в будущем с честью служить своему народу и царю.

– Вот оно что, – задумчиво протянул Иван.

Воробушек оттянул ворот, чтобы убрать оберег назад под рубаху, и тут раздался отчетливый звук, как от лопающейся струны. Лицо Воробушка вытянулось, и он с досадой воззрился на оставшийся на ладони серебряный диск, по бокам которого свисали растрепавшиеся концы порвавшегося шнура.

– Ну вот опять! Уже третий за этот год, хорошо еще, что в этот раз он прямо у меня в руках лопнул, а то по весне мне Старейшина все уши отодрал, когда ему мой оберег принесли. Прямо на дороге нашли, а я и не заметил, что где-то его посеял.

Поднявшись, он положил оберег на стол и направился к полкам у печи.

– Куда Леня моток, интересно, убрал?..

В этот момент мимо лица Ивана что-то пронеслось, и он, инстинктивно отпрянув, больно стукнулся затылком о бревно стены. Залетевший в избу через открытую дверь сеней воробей закружил вокруг Воробушка с громким щебетом. Тот нахмурился.

– Что?.. Погоди, я же только от него, чего ему?..

Воробей, зависнув перед ним в воздухе, зачирикал еще настойчивее.

– Ладно, ладно, я понял, понял, – закатил глаза Воробушек. И пояснил для Ивана: – Меня Старейшина зовет, что-то ему срочно понадобилось.

– Ты... – Иван ошарашенно моргнул. – Ты умеешь говорить с птицами?

– Да, конечно, это одно из обязательных умений ученика Старейшины, как и обращение, – небрежно отмахнулся Воробушек, будто в этом не было ничего особенного.

В следующую секунду уже два воробья вылетели из избы и быстро скрылись из виду.

Иван еще несколько секунд смотрел в окно им вслед, а затем медленно, словно борясь с каким-то внутренним сопротивлением, перевел взгляд на оставшийся на столе оберег с восьмиконечным солнцем.

Глава 7

Иван не оставил себе времени на раздумья.

Он просто вскочил, схватил со стола оберег и выбежал из избы. Воробушек сказал, что достаточно бросить его на землю, но вдруг нужно еще произнести какие-то особые слова? Провести какой-то ритуал?

Остановившись посреди поляны, Иван закусил губу и невидяще уставился в траву под ногами.

Предположим, оберег действительно призовет Чудесное хранилище. Предположим, что оно даже посчитает его достойным и одарит каким-нибудь волшебным предметом, и он не через три года жизни здесь, а прямо сейчас вернется домой и расправится со Змеем и его разбойничьим войском, после чего в Бряжск и во все Беловодье вернутся мир и процветание, его родным ничего не будет угрожать, а друзьям по воровской шайке больше не придется обчищать барские дома и склады. Но сможет ли он смотреть им в глаза?

Отец всегда учил их чести и честности, хотя и признавал, что в купеческом деле без должной толики лукавства и изворотливости не обойтись. Хотя бы для того, чтобы уметь распознавать эти черты в нечистых на руку торговцах. «Когда что-то делаете или не делаете, всегда спрашивайте себя, будет ли вам потом за это стыдно, – говорил он сыновьям. – Господь одаряет нас силой, умом и талантами, чтобы мы служили на благо семьи и родной земли, а наш достаток – не более чем награда за труд, наш личный и мудрых предков, поэтому никогда им не кичитесь, а приумножайте еще большим честным трудом, иначе Господь рано или поздно все свои дары заберет».

Поэтому Ивана не мучило чувство вины, когда он собрал ровесников, чтобы воровать у бояр и хоть немного облегчить участь преданного ими простого люда.

Но так ли по совести он вел себя, попав в этот мир? И так ли по чести будет кража оберега у невинного Воробушка, который ничего плохого ему не сделал, наоборот – пытался подбодрить и накануне вступился за него, ругая Колю за нанесенную обиду?

И чем Иван ему отплатит? Лишит шанса получить награды-залог за будущую службу своему народу и царю?

На что Иван, положа руку на сердце, мог рассчитывать, представая после такого бесстыдного вероломства на суд Чудесного хранилища?

Вздохнув, Иван с силой потер ладонями лицо, смахнул назад растрепанные ветром волосы и, расправив плечи, решительно зашагал назад к избе.

Он не станет предавать доверие младшего, не станет поступаться совестью и найдет иной, честный путь, чтобы добиться желаемого. А пока отыщет упомянутый Воробушком моток и заменит шнурок на обереге...

– Довольно, – оборвал его внутреннее воодушевление громкий мужской голос из леса.

Иван только успел повернуть голову в ту сторону и услышать громкий шорох травы, как в следующий миг из нее выскочило что-то тонкое и длинное, как змея, и в мгновение ока стянуло ему ноги и руки. Иван, не успев и пискнуть, повалился мешком на землю.

С неба упали камнями два сокола, обратившись Колей и мужчиной с такими же светлыми, как у него, вихрами, почти полностью сменившимися искрящейся на солнце сединой, в тон прикрывающей сильный подбородок бородке. Он тоже был высок и поджар, с тугими, как канаты, мускулами, загорелое, обветренное лицо испещряли морщины, но статью и цепкостью темных глаз он бы посрамил любого молодого парня в самом расцвете лет.

Следом с опозданием в несколько секунд слева от Ивана приземлились два больших орла. Если Леня своими богатырскими размерами внушал робость, то при виде возникшего рядом с ним великана у Ивана от страха пересохло в горле. Он напоминал вековой дуб: такой же массивный, высокий и непоколебимый – хоть что с ним делай, а пока он сам того не пожелает, с места не сдвинется. Густые коричневые волосы с сединой на висках были стянуты двойным налобным шнуром, рыжеватая борода, тоже слегка посеребренная, спускалась до середины широченной груди. С кожаного пояса свисали ножны с двуручным мечом, а на руках у мужчины были перчатки с железными вставками на костяшках – Иван сглотнул, представив, с какой легкостью тот, должно быть, разносит бревна в щепки, что уж говорить о хрупких человеческих головах.

Придавленный тяжестью его взгляда, он не заметил, как к обратившимся соколам справа порхнули два воробья. Став человеком, Воробушек немедленно шагнул назад и вбок, почти целиком спрятавшись за спиной невысокого пожилого мужчины, приятно округлого, с седой косой до пояса, добрым лицом со смеющимися морщинками вокруг глаз и маленькими пухлыми ладошками, что он расслабленно сцепил перед собой.

Наконец из леса порхнула крупная серо-коричневая неясыть и, величаво опустившись на землю перед Иваном, обратилась худощавым старцем в свободном белом одеянии до пят. У него были длинные, напоминающие паутину тонкие волосы, невесомой волной ниспадающие за слегка ссутулившиеся под весом прожитых лет плечи. Когда-то точеные и резковатые черты вытянутого лица смягчили глубокие морщины, а совершенно черные глаза совсем не пугали, потому что вместо смертельного холода бездонных колодцев они были полны необъятного знания и мудрости.

Старец глянул на старшего сокола и сказал сильным и глубоким, с почти неуловимой надтреснутой хрипотцой голосом – тем самым, что отдал команду из леса:

– Усади его, не с лежачим же толковать.

Тот легонько взмахнул рукой, и Иван почувствовал, как сковывающие его путы зашевелились, заскользили, надавливая на суставы и вынуждая двигаться по чужому хотению. Немного побарахтавшись в траве, он в конечном итоге оказался на коленях.

Старец убрал руки за спину и по-птичьи наклонил голову набок, буравя Ивана черными глазами.

– Иван, – заговорил он немного нараспев, как опытный сказитель, – сын купца Макара, убитого разбойниками, держащими сейчас в страхе все царство Беловодье. Их атаман Змей вскоре должен явиться в стольный град и жениться на обещанной ему дочери трусливого царя, после чего он грозится вырезать всех несогласных и смутьянов вместе с семьями. Смерть грозит и твоим старшим братьям и матери, потому что ты последний год, борясь с произволом наместников атамана, регулярно потрошил закрома перешедших на сторону разбойников бояр и раздавал все добро обнищавшим горожанам. И потому ты по совету служанки царевны, радеющей за свою барышню и знакомой не понаслышке с делами тайными и волшебными, отправился в дремучий лес на поиски дуба, растущего на границе двух миров, чтобы с помощью его желудей выиграть себе время и, пока Змей три дня будет ехать до столицы, в течение трех лет здесь обрести силу, достаточную, чтобы в одиночку справиться с ним и всем его войском. Я ничего не упустил? – вскинул он тонкую белую бровь.

– Откуда вы... – оторопел Иван. Он ведь не рассказывал таких подробностей никому из птичьих братьев!

– Из леса, вестимо, – усмехнулся старец. И многозначительно уточнил: – Из леса по Ту – твою – Сторону. У нас и там полно глаз и ушей.

«И там», – повторил про себя Иван, холодея, и невольно стрельнул глазами на лес вокруг. Значит, как и здесь.

Правильно истолковав его взгляд, старец посуровел.

– Дуб явился тебе, потому что ты убедил его в своей правде. Ты взывал к справедливости не для себя, но для других, и Силы, ограждающие наши миры, ниспослали тебе шанс, отправив к нам. Потому что мы не только можем воспитать в тебе силу и выносливость и научить ратному делу, что стало бы большим подспорьем в твоей борьбе с разбойниками, но и наградить чудесами, с которыми тебе и против целого войска в одиночку было бы не страшно идти. Тебе всего-то нужно было проявить терпение и доказать уже нам, тем, кого ты намеревался просить о помощи, что ты ее достоин. Для этого я и другие Старейшины наблюдали за тобой все это время, с самого твоего появления по Эту Сторону. И знаешь, что мы видели?

Иван почувствовал, как кровь отхлынула от лица, да так быстро, что у него закружилась голова.

Старец кивнул его смятению, но безжалостно продолжил:

– Едва попав в наш мир, ты без приглашения зашел в чужой дом и отведал чужой пищи с хозяйского стола.

– Что?! – пророкотал Леня, но великан рядом с ним выпростал вбок руку, не давая ему шагнуть к Ивану.

Уши Ивана запылали.

– Скажи мне, тебе известно о нашей традиции разделять трапезу лишь с теми, кого мы считаем родней, по крови или по духу? – не отрывая глаз от лица Ивана и даже не посмотрев в сторону орлов, спросил старец.

Иван сглотнул, но под пронзительным, смотрящим прямо в душу взглядом мудреца лгать было невозможно.

– Да, – прошептал он и облизнул пересохшие губы.

– Это не просто слова, мальчик, – холодно отчеканил старец, – не просто добрый обычай, это часть нашей магии, магии уз, друзей, семьи и соратников. Ты пришел в чужой дом, и первое, что сделал, – попытался обмануть его хозяев. Попытался обмануть магию, что старше тебя и всего твоего царства на многие века. Но даже не это главное. Ты сделал это, ясно осознавая, что станешь им, хотя бы самую малость, нареченным братом. Понимал ли ты, как на самом деле работает наша магия или нет, неважно. Ты в это верил, – выделил он последнее слово. – А теперь подумай о своем дальнейшем поведении и скажи мне, это так по Ту Сторону принято относиться к братьям?

В голове Ивана замелькали моменты из последних двух дней и обрывки его собственных мыслей и чувств: как он обиделся за неласковый прием, как разъярился до беспамятства на Колю за ехидное предложение, хотя сам же по наивности и упрямству принял его, лишь бы стать ему, Лене и Воробушку нареченным братом, но ради чего? Уж точно не из добрых чувств к ним самим, а в надежде добиться милости и скорее получить желаемое. Иными словами, он даже не попытался приложить усилия для выстраивания доверительных отношений, а решил, прикрываясь благородной целью, опробовать кратчайший путь обмана. Разве так относятся к братьям? Разве поступил бы он так с Павлом или Федором? А сегодня...

Будто прочтя его мысли, старец снова заговорил:

– А сегодня ты вопреки строжайшему запрету отправился в конюшню.

– Что?! – взвился на этот раз Коля, побелев как полотно, и рванул к Ивану, так что старшему соколу пришлось обхватить его обеими руками. – Ты же до него не дотрагивался?! Скажи, что ты до него не дотрагивался! Скажи!!!

Иван, потрясенный внезапной вспышкой обычно такого спокойного юноши, уставился на него во все глаза. Сейчас он был похож на обезумевшего стервятника, готового разорвать его в клочья голыми руками, но в темных глазах его читалась не ярость, а панический, затмевающий разум страх. Сердце Ивана больно сжалось, он пока еще не понимал, что именно произошло, только что едва не совершил нечто действительно страшное, и торопливо замотал головой:

– Нет! Жизнью клянусь, я его не касался! И пальцем не тронул!

– Коля! – рявкнул старший сокол и с силой встряхнул светловолосого юношу, так что у того зубы клацнули. – Он его не касался! Я даю тебе слово! Но ты и сам можешь легко в этом убедиться, просто успокойся немного и подумай!

Коля глянул на него с таким непонимающим видом, словно в запале забыл человеческую речь, затем быстро заморгал и, кивнув, закрыл глаза.

Иван ожидал, что он сейчас побежит в конюшню, хотя и не представлял, как он собирался удостовериться, что коня никто не касался, но Коля не сдвинулся с места, только сделал глубокий вдох и медленно выдохнул носом, будто прислушивался к себе. Вскоре его плечи, в напряжении поднятые почти к самым ушам, расслабленно опустились, и он медленно открыл глаза, кивнул старшему соколу и посмотрел на Ивана с такой неприкрытой неприязнью, что у того похолодела спина.

– Получил задними копытами в грудь, да? Мало тебе! – практически сплюнул он, к немалой растерянности Ивана: как он узнал?

– Довольно, – снова сказал старец, и старший сокол взял Колю за левое запястье, одновременно чтобы не дать ему продолжить нападки и в жесте молчаливой поддержки.

Иван сглотнул и вопросительно посмотрел на старца перед собой.

Тот вздохнул.

– Булат – необычный конь. В вашем мире подобных ему нет. Он из рода велесских лошадей, и главное их отличие заключается в том, что они разумны, совсем как люди.

– И будут поумнее многих, – проворчал Коля, но под суровым взглядом старшего сокола прикусил язык.

– Что делает их лучшими друзьями в мирное время и верными соратниками в битвах, – продолжил старец. – Многие века наш народ живет вместе с ними на этой земле, и, как подобает добрым соседям, мы помогаем и защищаем друг друга. Очень редко – и для наших людей это всегда большой праздник – они оказывают честь кому-то из нас, выбирая себе всадника. Когда это происходит, между конем и человеком возникает волшебная связь: они начинают слышать мысли друг друга, чувствовать друг друга на расстоянии. После чего в течение нескольких месяцев никто, кроме избранного всадника, не должен касаться коня, потому что это может ослабить и даже разорвать связь.

– Я... Я не знал... – пролепетал Иван.

– Да, – кивнул старец, – ты не знал. Ты явился в чужой мир, практически ничего о нем не зная, но почему-то решил, что здесь все так же, как в твоем. И что запрет заходить в конюшню – всего лишь прихоть и за его нарушение ничего не будет ни тебе, ни другим.

– Я просто... – начал Иван, но осекся.

– Ты просто – что? – не дал ему спуску старец. – Ты просто был сердит на Колю и сделал ему назло? Заметь, я не оправдываю его поведение, и мы еще обсудим с ним случившееся. – Он покосился на светловолосого юношу, который отвернулся, будто речь шла не о нем, но его щеки предательски порозовели. Старец снова обратился к Ивану: – Но его действия – это его действия, и только он несет за них ответственность. Точно так же, как только ты несешь ответственность за свои. Какими бы помыслами и чувствами ты ни руководствовался, это ты позволил гневу собой управлять, это ты намеренно нарушил запрет, и это ты даже не допустил мысли, что за ним стоит нечто действительно важное, и это в мире, полном волшебства и неизвестных тебе законов. Подобная слепая самоуверенность и высокомерие убивают быстрее, чем меч разбойника, мальчик.

На поляне повисло тягостное молчание. Иван не смел поднять глаз от травы, расплывающейся из-за навернувшихся слез. Сердце бухало в груди кувалдой, и было трудно дышать.

Старец громко вздохнул и посмотрел в небо.

– Самое печальное, на мой взгляд, что эти два проступка ты совершил исключительно по своей воле, без нашей подачи. Зато, когда мы организовали для тебя проверку, ты ее прошел.

Иван медленно поднял голову.

– Проверку?..

Старец наклонился и подобрал с земли серебряный диск на порванном шнуре – Иван, должно быть, выронил его, когда упал, оплетенный волшебными путами.

Взгляд Ивана метнулся к Воробушку, но тот так основательно спрятался за спиной старшего воробья, что над округлым плечом торчала лишь его рыжая шевелюра.

– Мы дали нашему младшему ученику задание, – сжав в кулаке оберег, сказал старец. – Должен заметить, вопреки его воле, и ему еще предстоит простить нас, властным словом заставивших его пойти на обман. – Он с сожалением и теплотой посмотрел на Воробушка. – Он должен был рассказать тебе о Чудесном хранилище и ключах-оберегах, после чего представить все так, будто он поспешил на зов своего Старейшины, забыв оберег в избе. С тобой.

У Ивана оборвалось сердце.

– И ты взял оберег, – задумчиво произнес старец, – и вышел с ним из избы. Но... так и не бросил его на землю. Почему?

Его тон едва заметно изменился на последнем слове, и Иван каким-то подспудным чутьем понял, что от его ответа будет зависеть не только его судьба, но и будущее всего Беловодья. И эта непосильная ноша грозила его раздавить.

– Потому что, – медленно начал он, лихорадочно подбирая слова, – я не мог с ним так поступить. Не мог отплатить злом на добро. Не мог лишить его заслуженной награды... – Он сглотнул. – Не мог украсть то, что принадлежит ему.

Он обвел взглядом окружающих его людей, по очереди смотря каждому в глаза, даже Воробушку, боязливо выглянувшему из-за плеча старшего воробья. Только Коля упрямо смотрел в сторону.

Иван легонько поерзал, проверяя настроение волшебных пут, и, сместившись, наклонился вперед в неловком из-за вывернутых за спиной рук поклоне до земли.

– Простите меня. Вы все правильно сказали, я пришел молить о помощи, но вместо этого пытался обмануть и ослушивался запретов, решив, что имею право судить о вещах, мне не ведомых. Мне ниспослали великий шанс, но я... я был глуп и нетерпелив. Я готов понести заслуженное наказание, но, пожалуйста... я умоляю вас... – Он крепко зажмурился, но накопившиеся слезы все равно пролились и закапали на землю. – Не обрекайте из-за одного неразумного сына всю его семью и весь его народ на погибель. Пожалуйста, заклинаю вас, помогите мне их спасти, научите, как победить Змея и его разбойников! – срывающимся голосом взмолился он.

Стало очень тихо. Только сейчас Иван обратил внимание, что из леса не доносилось ни единого птичьего писка и вскрика, только ветер шелестел листвой и травой.

Иван отсчитывал мгновения по колотящему о ребра сердцу, но нарастающая паника и отчаяние мешали мысли, и он снова и снова сбивался.

Наконец в воздухе что-то неуловимо изменилось, будто кто-то разжал туго натянутую тетиву, так и не выпустив стрелу.

– Подними голову, – сказал старец.

Иван медленно выпрямился.

Старец развел руки в стороны.

– Совет услышал достаточно, чтобы принять окончательное решение. Стоит ли нам помогать Ивану? Пусть каждый выскажет свое мнение. – Первым он повернулся к великану рядом с Леней. – Брат Буеслав?

Тот громко фыркнул в бороду и, скрестив на груди руки, так что мышцы на них угрожающе вспучились, прогудел:

– Орлы против. Честно просить о помощи – это одно, втираться в доверие враньем – непотребное занятие для ратника.

Иван быстро глянул на Леню. Тот не казался таким же суровым, как его Старейшина, но искры сочувствия в коричневых глазах было недостаточно, чтобы вступиться за незваного гостя.

Старец перевел взгляд на соколов, стоящих по другую сторону от Ивана.

– Брат Ратигор?

Старший сокол поджал губы.

– Коля – первый избранный всадник за два поколения нашего рода, и после того, как этот мальчик по глупости едва не поставил на этом крест... – Он покосился на светловолосого юношу сбоку от себя. – Он мой ученик, и я не могу так предать его честь. Досадно, конечно, соглашаться с орлами, но соколы тоже против.

У Ивана упало сердце. Оставались двое Старейшин, и один из них – из рода воробьев, а после того, как он едва не украл оберег Воробушка, ему не стоило и надеяться на их снисхождение.

– Брат Деян? – услышал он вопрос старца.

– Воробьи согласны дать ему шанс, – тягучим, как мед, голосом сказал старший воробей, и Иван, успевший поникнуть, изумленно встрепенулся. Коричневые глаза пожилого мужчины смотрели на него с доброжелательностью и жалостью. – Мы все в его возрасте были глупы, высокомерны и не задумывались о последствиях своих действий. Как взрослые, умудренные и обожженные собственными ошибками, мы должны не осуждать его за неопытность, а учить, наставлять и подсказывать, чтобы он на своем пути совершил их как можно меньше. Он доказал, что у него доброе, верное сердце, и для меня этого достаточно.

Подняв руку и заведя ее себе за плечо, он, не поворачивая головы, ласково похлопал Воробушка по макушке.

Иван медленно повернул голову и встретился взглядом с черными глазами старца-совы. Несколько секунд тот смотрел на него, будто изучал каждый потаенный уголок его души, затем сказал:

– Мы можем научить тебя ратному делу, но сразишь ты атамана и его разбойников или нет – это будет зависеть только от тебя.

В груди Ивана заворочался проблеск надежды.

– Я готов учиться! Пожалуйста, научите меня!

– Однако же, – невозмутимо продолжил старец, – твои деяния не должны остаться безнаказанными, иначе дальнейшая наука не пойдет впрок. А горечь запоминается крепче сладости.

Иван боязливо смотрел, как он подходит и протягивает руку к его шее. Поддев шнурок, Старейшина сов вытянул из-за ворота рубахи мешочек и легонько его ощупал.

– Три желудя, – сказал он. – Два проступка.

Иван закусил губу, чтобы подавить протестующий вопль, пока напоминающие сухие ветки пальцы старца развязывали горло мешочка и медленно наклоняли его вбок. В памяти Ивана зазвенело предупреждение Аксиньи:

«Не расставайся с желудями ни на секунду, иначе их волшебство быстро рассеется. Береги их как зеницу ока. Потеряешь один – проживешь на Той Стороне лишь два года, потеряешь два – только год, а все три – Та Сторона немедля вытолкнет тебя в наш мир».

Первый желудь упал в зеленую траву, осветив ее золотом. Иван, затаив дыхание, смотрел, как сначала его, а затем и сияние второго выроненного из мешочка волшебного желудя начало меркнуть и через считаные мгновения погасло.

Иван перевел взгляд на мешочек в руке Старейшины с последним желудем внутри. Как странно, еще накануне три года в этом мире казались ему непомерно, а главное – бестолково долгим сроком, чтобы обрести силу и разгромить Змея с его войском. Но теперь у него кровь стыла в жилах от мысли, что на спасение родных и всего Беловодья ему остался всего год.

– А я... – прошептал он и запнулся. – Я успею?..

Старейшина сов изогнул белесую бровь.

– Это будет зависеть только от твоего усердия. Но кто именно будет тебя учить – мы али кто другой...

Он снова замолчал, и Иван уже едва сдерживался, чтобы не закричать, что он готов на любое решение, лишь бы оставить позади эту муку ожидания.

– Совы согласны дать ему шанс, – объявил старец, едва заметно улыбнувшись.

От облегчения Иван так обмяк, что едва не завалился на бок. Два голоса «за» и два «против», но Старейшина сов производил впечатление лидера, его слова должны иметь больше веса...

– А потому, – старец внезапно повернулся спиной к Ивану и лицом к лесу, – окончательное решение за тобой, брат Колояр.

Иван растерянно моргнул. Ненадолго стало тихо, затем из-за деревьев послышался хруст ветки и шорох крыльев и на поляну вылетела крупная черная птица с переливающимися на солнце лаковыми перьями. Тяжело взмахнув крыльями, ворон опустился на землю недалеко от старца, распушил бороду под массивным клювом и обратился высоким мускулистым мужчиной, одетым в темные, почти черные одежды удобного, не сковывающего движения кроя, перетянутые на поясе широким кожаным поясом с бесчисленными кармашками с какими-то пузырьками и мешочками. У него были коротко стриженные русые волосы с проседью, загорелое лицо с жесткими чертами, крупный нос с горбинкой и...

Сердце Ивана пропустило удар, а затем забилось так быстро, будто хотело проломить ребра и умчаться в панике прочь. Лицо мужчины пересекала черная полоса от виска к виску, и, заглянув в его серые глаза, Иван словно перенесся на два года назад в прошлое. Ясный солнечный день сменился темной зловещей ночью, на место поляны посреди приветливого леса пришла прорубленная сквозь непроходимую чащу дорога и стоящие на ней повозки царского обоза. В нос ударили запахи дыма и крови, уши затопили звон и лязг, хруст ломающихся досок и крики... Нескончаемые мучительные и испуганные крики... Пока все не заглушили последние слова отца: «Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!» Затем ехидная ухмылка на тонких губах и сверкнувшее в неровном свете костра лезвие ятагана...

– Иван! – как сквозь толщу воды донесся до него чей-то окрик.

Иван вдруг понял, что лежит на земле, уткнувшись лицом в траву, и задыхается. Он не мог вдохнуть, шею будто перетянуло бечевкой, и легкие горели, судорожно сокращаясь, моля о воздухе.

Чьи-то сильные руки рывком посадили его – он и не заметил, как освободился от волшебных пут, – и заставили согнуться, так что его голова оказалась между колен.

– Вдох! – скомандовал над правым ухом громовой голос, и Иван не мог не подчиниться.

Он с сипом втянул носом, и это пробило какой-то заслон внутри, и он с жадностью захватал ртом воздух.

Иван не знал, сколько так просидел, просто дыша и ни о чем не думая. Через какое-то время он осознал, что чья-то рука гладит его по спине, и, слегка повернув голову влево, встретился с встревоженными глазами Старейшины сов. Старший воробей успокаивающе растирал ладони Воробушка, который был бледен и смотрел на Ивана круглыми, как блюдца, глазами.

«Когда он успел выйти из-за спины своего Старейшины?» – рассеянно подумал Иван.

Даже Коля теперь смотрел на него, позабыв ненадолго о своем гневе. Повернув голову влево, Иван увидел рядом с собой сидящего на корточках старшего орла. Он хмурился, но без былой холодности. Маячивший позади него Леня не скрывал беспокойства.

– Иван... – начал старец справа, но оборвал себя на полуслове.

Взгляд Ивана медленно сместился вперед, пока не наткнулся на черные сапоги. Прогоняя усилием воли страшные образы, что снова грозили затопить разум, он заставил себя поднять голову и встретиться с серыми глазами посреди черной, как сажа, полоски.

– Мальчик, почему ты меня испугался? – тихо спросил Старейшина воронов.

Во рту Ивана пересохло, но он заставил себя прохрипеть:

– Потому что... потому что у убийцы моего отца была такая же отметина на глазах!..

Рука, ритмично гладившая его спину, замерла. Иван услышал слева потрясенное «ох» и заметил боковым зрением, как старший орел отшатнулся, но сам не сводил глаз с лица Старейшины воронов, которое в один момент посерело и осунулось, сделав его похожим на изможденного старика.

Трудно сказать, сколько они так простояли, смотря друг на друга, посреди застывшей, словно в оцепенении, поляны, где даже ветер, похоже, потрясенно притих.

Вдруг Старейшина воронов резко развернулся и зашагал к лесу.

– Вороны согласны дать ему шанс, – услышал Иван тихий, слегка дрожащий голос, и в следующий миг большая черная птица взмыла в небо и скрылась за кронами.

Глава 8

Иван не знал, что и думать.

Под его растерянным взглядом Старейшина сов отошел к краю леса и взмахом руки призвал себе в ладонь деревянный гребень. Одновременно с этим деревья вокруг поляны на секунду замерцали и будто хором выдохнули, спугнув взметнувшихся птиц. Старший сокол и старший орел что-то коротко сказали своим ученикам и улетели, после чего Коля ушел в конюшню, а Леня, с непонятным выражением лица быстро глянув на Ивана, медленно направился к избе.

Старейшина воробьев обнял Воробушка, кивком указал на Ивана и, обратившись, тоже улетел.

Воробушек еще несколько секунд постоял не шевелясь, затем шумно вздохнул и подошел к Ивану.

– Можешь встать? – спросил он, протягивая ему руку. Кончики его ушей горели, и он не смотрел Ивану в глаза.

Иван, поколебавшись, взялся за узкую ладонь, но встал сам, понимая, что худому мальчику при всем желании его не поднять. Мышцы ног слегка ныли после пут.

– Я... – неуверенно начал Воробушек, но осекся и закусил губу.

– Так ты все наврал? – вырвалось у Ивана. Он не собирался об этом спрашивать и уж точно не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но в его голове царил такой бардак, что язык ухватился за первую попавшуюся мысль.

– Что?.. Нет! – вскинулся Воробушек. – Я не врал! Я просто... Не все сказал... Мне Старейшины приказали, я не хотел, честное слово!.. Но я говорил правду! Не только про оберег с Хранилищем, но и про Посвящение, и про себя...

– Даже что никак дело по душе найти не можешь? – ядовито спросил Иван. – А в скоморохи не пробовал податься? Как ловко ты меня вокруг пальца обвел!

Воробушек отшатнулся, как от удара, и побелел, так что его веснушки стали напоминать просыпанную на скатерть гречиху.

В животе Ивана стало нестерпимо горячо от чувства вины, и он закрыл ладонями лицо и застонал.

– Нет... Я не это хотел сказать...

Убрав ладони за шею, он запрокинул голову к ясному голубому небу и постарался привести мысли в порядок.

Так-то разумом он понимал, что не имел ни малейшего права в чем-то винить Воробушка. Верно бы он поступил, ослушавшись Старейшин? Разве желание оставаться благородным в собственных глазах важнее обязательств перед своими учителями и народом? В конце концов, никто здесь не знал Ивана, он был чужаком, явившимся из другого мира; естественно, что к нему относились с опаской и подозрением, а он своими выходками лишь сильнее их распалил. Конечно, Старейшины хотели узнать, что он за человек и каковы его намерения, ведь в первую очередь их заботит благополучие своих людей. Как и должно быть. Требовать к себе особого отношения, тем более когда ты не сделал ничего, чтобы его заслужить, значит ставить себя выше других, а не это ли ярчайшее проявление высокомерия?

Иван горько усмехнулся. Как там Старейшина сов о нем сказал? Что его самоуверенность и высокомерие убьют его раньше разбойников? К этому было бы справедливо добавить обидчивость и нежелание признавать свои ошибки. А если Иван надеялся за оставшийся год – при мысли, что у него остался всего год, сердце холодело и пускалось в испуганный галоп – выучиться ратному делу, ему самое время было не просто засучить рукава, но и вычистить из себя дурь, едва не стоившую ему единственного шанса спасти родных и все Беловодье.

Выдохнув сквозь зубы, он опустил глаза на Воробушка, ссутулившегося, словно в ожидании новых словесных уколов.

– Прости. Ты все сделал правильно. Я на тебя не сержусь... – Он помолчал и признался: – Ладно, может, я немного обижен, но это пройдет.

Воробушек с опаской глянул на него исподлобья, но что-то в лице Ивана заставило его расслабить плечи.

– Ты тоже прости, – сказал он, смущенно потирая правое плечо. – Я правда не хотел этого делать...

– Но должен был, – договорил Иван, кивая. – Все хорошо, что хорошо кончается. Мир? – протянул он ему руку.

Воробушек просиял:

– Мир!

Они схватили друг друга за запястья, и рыжий мальчик довольно зарделся от воинского пожатия.

– Но ты теперь, получается, один из нас! – выпалил он, когда они двинулись в сторону избы. – Мой Старейшина сказал, что ты будешь жить с нами! Еще он сказал завтра привести тебя в дружинный лагерь, чтобы ты показал, что умеешь.

Иван поморщился, потирая грудь. Заметив это, Воробушек сочувственно спросил:

– Сильно он тебя копытами?

– В стойло напротив отбросил, – не стал лукавить Иван. – Хорошо, что я в сено влетел, а не в стену.

– Да уж! – округлил глаза Воробушек. – Но тебе еще повезло, что Булат добряк по натуре, так-то велесских коней, выбравших себе всадников-ратников, учат убивать противников в бою с одного удара.

Иван неуютно сглотнул и покосился в сторону конюшни.

– Я тебе дам мази целебной. До утра, конечно, не пройдет, но с ней все быстрее заживает, – пообещал Воробушек. А заметив взгляд Ивана, понизил голос: – А от Коли пока держись подальше. Он за Булата и сам умрет и никого не пожалеет, поэтому сейчас и слушать тебя не станет. Дай ему остыть.

– Я просто... – начал Иван, снова поворачиваясь к избе, но оборвал себя, встретившись глазами с Леней.

Тот, как оказалось, остановился у крыльца и переводил пристальный взгляд между Иваном и Воробушком, и, если Ивану это не почудилось, выражение лица у него было одобрительное. Воробушек, тоже заметив юного орла, метнулся к нему.

– Леня! Почему все так странно себя вели? О ком говорил Иван? Почему Старейшина Колояр так испугался?

Леня, разом помрачнев, досадливо крякнул и зашел в избу, но Воробушка это не смутило, и он, не сбавляя скорости, порхнул следом за ним в сени.

От следующего его вопроса у Ивана екнуло сердце.

– Это как-то связано с его изгнанным учеником?

Ноги Ивана будто сами собой понесли его в избу.

Леня стоял у стола с насупленным видом, скрестив на груди руки, а Воробушек наскакивал на него совсем как настырная и бесстрашная пичужка:

– Рассказывай! Ты точно все знаешь, я по глазам вижу! Я тогда еще маленьким был, помню лишь, что случилось что-то плохое, и папка нас целую седмицу со двора не пускал, и все взрослые ходили напуганные. А потом вдруг успокоились, но никто нам толком так ничего и не рассказал.

– Потому что детям знать о таком не положено, – прогудел Леня.

– Я уже не ребенок! – воскликнул Воробушек и ткнул пальцем в замершего на пороге Ивана. – А он имеет право знать, если речь правда об ученике Старейшины Колояра!

Уголок рта Лени приподнялся.

– Ну, с первым я бы поспорил, – хмыкнул он. Не обращая внимания на возмущенное квохтанье Воробушка, он, посерьезнев, глянул на Ивана и потер ладонью губы. – Но да ладно...

Отодвинув стул, он грузно опустился на него и взмахом руки предложил умолкшему Воробушку и Ивану присоединиться. Когда те сели по бокам от него, Леня припечатал каждого из них суровым, не терпящим возражений взглядом:

– То, что я расскажу, не должно покинуть эти стены, вам ясно?

Они кивнули.

Леня тяжело вздохнул.

– Жаль, Саввы нет, он куда больше моего знает. Они с Роней – так звали Вороненка – были ровесниками.

– Они дружили? – спросил Воробушек, наклоняясь вперед, будто боялся упустить хотя бы слово.

– Нет, – сказал, как обрубил, Леня. – Точно нет. Ты знаешь, какой Савва, – со значением посмотрел он на Воробушка. И пояснил для Ивана: – Трудно найти человека добрее, чем он. Он все для тебя сделает, последнее отдаст. Совы этим отличаются, не только умом, но и добрым, чутким сердцем. Но Роня...

Он сокрушенно покачал головой.

– Мне было двенадцать, когда Старейшина Буеслав привел меня в Птичий дом. Савве и Роне тогда было по шестнадцать. Мама Рони умерла в родах, а отец так тосковал по ней, что ушел на дальнюю заставу и там сгинул. Роню воспитывала родня, пока Старейшина Колояр его не заприметил. – Леня с легкой грустью улыбнулся. – Я был так счастлив и горд, что меня отобрали в ученики, так хотел подружиться с новыми братьями, что я ушам своим не поверил, когда Савва отвел меня в сторонку и попросил быть с Роней осторожным и не верить ему.

– Савва так сказал?! – вытаращил глаза Воробушек.

– Сказал, – кивнул Леня, – и затем повторял еще не раз, потому что я по глупости не внял, наоборот – даже злился на него поначалу, как он мог так говорить о нашем брате! И Роня был ко мне добр, показывал, как биться на ятаганах...

При слове «ятаган» Иван невольно вздрогнул.

– Ятаганы – традиционное оружие воронов, как копье – традиционное оружие соколов, а меч – орлов, – внимательно наблюдая за его реакцией, пояснил Леня. – А самые умелые вороны предпочитают сражаться... двумя ятаганами.

Иван разомкнул пересохшие губы и заставил себя спросить:

– Этот Роня... тоже сражался двумя ятаганами?

Леня помрачнел, правильно истолковав причину его вопроса, и подтвердил:

– Старейшины воронов все владеют боем на двух ятаганах. – Он вернулся к рассказу: – Но, хотя у меня душа не лежала прислушиваться к словам Саввы, со временем я уже не мог отрицать, что в них было зерно истины. Роня... В нем было что-то... Темное. Все вороны от природы тихие и замкнутые, предпочитают держаться сами по себе и не любят большие скопления народа, поэтому их с детства тормошат, чтобы они заводили друзей, общались, пробовали себя в разных занятиях и потехах, и тогда они по-настоящему раскрываются. Нет более верного друга и соратника, чем ворон, – с чувством произнес он, глядя Ивану в глаза. – Они никогда не возглавят войско, это не в их натуре, но за своего царя и воеводу, за тех, кому преданы, пойдут хоть на край света, хоть на верную смерть. И придумают, как ее обмануть и победить даже в неравной схватке, потому что они не только прирожденные воины, но и невероятно умны.

– Я в детстве боялся Старейшину Колояра, – тихо признался Воробушек.

Леня добродушно фыркнул.

– Потому что от его глаз ничего не скроется, с ним не забалуешь. Но если бы меня спросили, кто из Старейшин сильнее всех ратует за наш народ, я бы назвал Колояра. – Он покачал головой: – Поэтому, наверное, Роня так долго оставался безнаказанным, никто попросту и помыслить не мог, что он способен на нечто подобное. Сам Колояр, как мне кажется, до конца не верил. Пока не стало слишком поздно...

Он замолчал, заплутав в воспоминаниях.

– Так... что Савва чувствовал такого в Роне? – робко спросил Воробушек.

– Я не знаю, что чувствовал он, – ответил Леня. – Но когда я наконец начал прислушиваться к своему нутру... – Он не сразу подобрал слова. – Когда мы с Роней оставались наедине... у меня начинало свербить между лопатками, будто позади кто-то стоит и сейчас всадит мне нож в спину. Я долго убеждал себя, что мне просто чудится, потому что в городе от Рони ничем таким не веяло, но сейчас понимаю, что это потому, что на людях он держал себя в узде, боялся, что Старейшины или кто еще из взрослых что-то не то заметят, а здесь, в избе, со мной и Саввой, давал себе волю. Я, глупый, радовался, что терпеть это дурное ощущение приходилось не так часто: Роня почти все свободное от ученья время проводил в лесу, вороном, даже ночевал там.

– Но мне Старейшина Деян запрещает так долго воробьем быть, – удивился Воробушек.

– Это из-за Рони пошло, – пояснил Леня. – Уже когда пыль улеглась и Старейшины стали разбираться, как все так вышло, и узнали, что Роня обычно по полдня, а то и дольше проводил вороном, они решили на всякий случай ввести правило, что никому из способных обращаться нельзя пребывать в птичьем обличье дольше четырех часов в день, за исключением особых обстоятельств. Они опасаются, что в противном случае мы можем постепенно растерять нашу человечность.

– Но ты в это не веришь? – спросил Иван.

Леня покачал головой:

– Нет, я думаю, что дело не в том, что Роня стал таким по какой-то причине, в нем что-то было сломано от рождения. А его любовь обращаться вороном была не более чем одним из знаков, что мы все упустили из виду. А их, оглядываясь назад, было немало...

Вздохнув, он продолжил:

– Еще до того как меня привели в Птичий дом, по городу гуляли слухи о таинственном воришке, орудующем втихую, не оставляя следов. Самое странное было, что воровал он без всякого разбору, в одну ночь мог дорогой серебряный гребень с каменьями стащить, в другую – вырезанную наспех корявую деревянную лошадку. Происходило это достаточно редко, чтобы люди успевали позлиться, погоревать да махнуть рукой и забыть, особенно если пропадала какая-нибудь безделица, поэтому и поиски велись спустя рукава. Даже когда из дома одного из Старейшин стянули волшебный клубок, шума почти не было, хотя дружинники обшарили весь город и окрестности. Куда больше всех взволновало, когда в лесу начали находить убитых животных. Не съеденных, а именно растерзанных, жестоко и бессмысленно.

Воробушек сосредоточенно нахмурил лоб:

– Это поэтому нам в детстве папка какое-то время запрещал одним в лес ходить?..

– В лес вообще какое-то время никого не пускали после того, как там стали находить убитых птиц, – со значением произнес Леня, и Воробушек громко ахнул.

Иван не сразу понял, что в этом было такого на фоне уже убитых животных, но затем догадался, что для птичьего народа убийство птиц, пожалуй, действительно выходило за рамки понимания.

– И этого Роню что, никто не подозревал? – не поверил он.

Леня развел руками.

– Не скажу, что совсем не подозревали. Не больше других. Скорее, никому не хотелось верить, что кто-то из наших людей способен на подобное, как и указывать на кого-то пальцем, чтобы потом оказалось, что обвинили невиновного. А Роня вел себя очень осторожно, особенно после нагоняя, что устроил ему Старейшина Колояр на осенних игрищах: Роня тогда серьезно ранил нескольких ребят. Это списали на неопытность и мальчишескую горячность, но Роне и до того много раз делали замечания, что он не знал меры в дружеских поединках, продолжал бить, даже когда соперник просил пощады, будто совсем не знал жалости или... – Он помялся. – Или его радовала чужая боль.

Воробушек гулко сглотнул. Иван скрипнул зубами, но смолчал.

Леня потер лицо ладонями, оттягивая необходимость приступить к самой неприятной части рассказа.

– Четыре года назад нас в Птичьем доме все еще было трое. Воробушку, – кивнул он на рыжего мальчика, – было только одиннадцать, Коле – тринадцать, и его уже приметили в ученики, но Старейшине Ратигору пришлось на полгода уехать по царскому приказу на север, поэтому Коля до его возвращения ближе к зиме продолжал жить в отчем доме. Я сказал, что нас было трое, – поправил он себя, – но Роня к тому моменту почти перестал здесь появляться, так что мы с Саввой жили, по сути, вдвоем. Им с Роней было уже по девятнадцать, до Посвящения рукой подать, и Савва, как мне кажется, несмотря на все свое неприятие Рони, убедил себя дождаться вердикта Чудесного хранилища, правда ли он так ужасен, как подсказывало Савве чутье, или он зря его оговаривал. – Леня горько усмехнулся. – И за это, боюсь, он будет корить себя до конца своих дней не меньше Старейшины Колояра.

Вздохнув, он спросил Воробушка:

– Помнишь соколицу Летеницу?

Тот нахмурился:

– Конечно, помню! Но при чем тут она, она же утонула в озере... – Оборвав себя на полуслове, он в ужасе округлил глаза, и с его лица сошла вся краска.

Леня перевел взгляд на Ивана и пояснил:

– Летенице было семнадцать, красавица, каких поискать, еще и умница, на лекаря училась, а пела так, что ей в предки в шутку соловьев записывали. Никто не знал, что Роня положил на нее глаз, он со всеми был одинаково дружелюбен, но уже потом мы поняли, что у него совсем не было друзей, одни говорили, что он дружил с таким-то, а тот отнекивался и кивал на другого, и так по цепочке без конца. К Летенице многие сватались, но ни ее родители, ни подружки никогда не видели, чтобы Роня к ней подходил, что-то дарил. Возможно, у него и не было никаких особых чувств к ней, просто ей не посчастливилось оказаться не в том месте не в то время.

Он снова посмотрел на Воробушка:

– Что вам взрослые тогда сказали? Что она утонула?

Тот медленно кивнул:

– Что она гуляла вечером одна у озера, оскользнулась, упала в воду и ударилась головой о камни.

Леня поморщился.

– Старейшины не хотели никого пугать, хотя, конечно, многие догадывались, слухи разные ходили, но, к чести знающих, все постарались их замять, потому что правда была слишком страшной. Летеницу нашли в озере – да, но попала она туда не случайно и совершенно точно не сама. – Он сцепил перед собой руки, так что костяшки пальцев побелели. – Я знаю об этом только потому, что я ученик Старейшины, но даже нам с Саввой не рассказали всех подробностей. Но ее... тело... было все исполосовано, так что родителям ее так и не показали, схоронили обернутой в простыню. Все порезы были неглубокие, не смертельные...

– Ее мучили? – закрыл ладонями рот Воробушек. Его большие глаза заблестели от слез.

Леня мрачно кивнул.

– Связали и мучили. А потом... – Он сглотнул и выдавил: – Топили, держа голову под водой, судя по следам на берегу и по тому, что ее ноги остались сухими.

Бледное лицо Воробушка враз позеленело, и Леня, заметив это, зачастил дальше:

– Когда Летеница не вернулась домой с прогулки, ее родители сразу оповестили дружинников, а те – Старейшин. Все взрослые, кто мог обращаться, разлетелись по округе, и ее быстро нашли. Старейшина Колояр обнаружил на ее руках чужую кровь, провел обряд, и так они узнали, что убийцей был Роня. – Он устало вздохнул. – Не знаю, зачем он это сделал. Может, Летеница его чем обидела и он сорвался? А может, он просто знал, что его время на исходе и волшебное Хранилище выдаст Старейшинам его черную натуру, когда откажется одарять его чудесами, и решил напоследок разгуляться? Не знаю... – повторил Леня. – Я знаю лишь, что Старейшины погнались за ним вместе с дружинниками и убили, но всем непосвященным сказали, что его изгнали.

Иван, придавленный жуткой историей, встрепенулся:

– Убили? Но тогда кто...

Леня поднял руку, оборвав его.

– Ты сказал, что у убийцы твоего отца такая же отметина на глазах, как у Старейшины Колояра?

Иван кивнул и уточнил:

– Такая же черная полоса от виска к виску.

– Она проявляется у воронов, способных обращаться. Что-то вроде отличительной черты. У нас, орлов, соколов и воробьев, глаза с возрастом становятся коричневыми, у сов – черными, желтыми или оранжевыми, а у воронов появляется такая полоса. А раз тот ворон вдобавок еще и сражается двумя ятаганами... Это может быть только Роня.

– Но ты сам сказал, что Старейшины с дружинниками его убили, – напомнил Воробушек.

Леня неуютно заерзал.

– Они нашли мертвого ворона, подбитого стрелой, выпущенной одним из дружинников. – Он быстро глянул на Ивана: – Если мы умираем в птичьем обличии, то так и остаемся птицей.

– Хочешь сказать, они подстрелили какого-то ворона и, не разобравшись, решили, что все, беда в прошлом? – возмутился он.

– Не все так просто, – покачал головой Леня. – Раз Старейшины, тем более Старейшина Колояр, решили, что это Роня, значит, тот ворон должен был походить на него как две капли воды, слишком большое совпадение, вам так не кажется?

– Ты о чем? – недоуменно нахмурился Воробушек.

– Я о том, что Роня, видимо, ожидая чего-то подобного, заранее приметил себе подходящую подмену.

Воробушек, осененный какой-то ужасной мыслью, отшатнулся и едва успел ухватиться за край стола, иначе так бы и повалился с табуретки.

Леня опять пояснил для непонимающего Ивана:

– Оборачиваться птицей рода – не единственное умение, обязательное для Старейшин и их учеников. Мы также должны уметь говорить с птицами и управлять ими. Это не поощряется – отнимать волю у нашего птичьего брата, но в случае крайней необходимости мы можем призвать их на помощь, направить, например, на врага. Как я уже сказал, это было бы слишком большим совпадением, что во время погони за Роней в глухой чаще леса неподалеку от волшебного дуба подстрелили похожего на него ворона. Скорее Роня... заставил его подставиться под стрелу вместо себя.

– Но это же... – прошептал Воробушек. По его щекам покатились слезы.

– Убийство, – кивнул Леня. – Для меня убить орла – это то же самое, что убить брата или отца, мы родня, у нас единый предок, единый язык, а уж отправить на верную смерть брата, подчиненного твоей воле, чтобы самому спастись... – По его могучей шее заходили желваки.

Они недолго помолчали, слышно было лишь приглушенные всхлипы Воробушка.

– Получается, – медленно проговорил Иван, – пока все здесь думали, что Роню убили, он с помощью волшебного дуба перебрался в мой мир? И продолжил творить зло уже там, прибившись к разбойникам?

– Получается, так, – угрюмо кивнул Леня.

– Но... как волшебный дуб его пропустил? Я всю душу обнажил, о всей своей жизни и бедах рассказал, чтобы он мне явился... – процедил срывающимся от гнева голосом Иван.

Но Леня замотал головой:

– Это с вашей стороны волшебный дуб зачарован являться лишь людям с добрыми помыслами, потому что в нашем мире слишком много чудес и волшебства, чтобы впускать в него злую волю извне. И своей хватает, – с горечью добавил он. – С нашей стороны он прикрыт только чарами ограждения, но их можно преодолеть с помощью волшебного клубка, который всегда приведет тебя туда, куда бы ты ни пожелал. Не скажу за всех наших людей, кое-кто, возможно, и считает волшебный дуб сказкой, но Старейшины в каком-то смысле – его стражи, поэтому они и ученики о нем знают.

Они снова помолчали, каждый погрузившись в свои невеселые мысли. Наконец Леня задумчиво произнес:

– Но хотя бы Роня не прошел Посвящение. Одарило бы его Хранилище каким-то чудом или нет, это все-таки вопрос спорный, что именно оно видит в человеке и на что полагается – нам до конца не ведомо. Но если бы он отправился в ваш мир после Посвящения, боюсь, для твоего царства все бы кончилось куда страшнее.

– Куда уж страшнее?! – хлопнул ладонями по столу Иван. – Тебе мало, что его захватили разбойники и собираются вырезать кучу народа?!

Глаза Лени были полны сожаления.

– Вороны не только великие воины, – тихо сказал он. – Они – большие знатоки снадобий, как волшебных и лекарских, так и ядов. А еще они единственные из нас владеют древним искусством заклинателей крови, что в дурных руках может принести целым царствам немыслимые горе и страдания. А учиться ему ученики Старейшины ворона традиционно начинают после Посвящения.

Глава 9

После этого Леня ушел из избы со словами, что должен теперь поведать обо всем Коле, иначе будет нечестно.

Иван, получив от Воробушка горшочек с зелено-желтой мазью, пряно пахнущей травами и чем-то неуловимо-прогорклым, поднялся в светелку. Аккуратно втирая густую мазь в ушибы на груди, он смотрел в окно, как молодой орел, прислонившись к стене сбоку от открытых ворот конюшни, что-то долго рассказывал. Через какое-то время к нему присоединился Воробушек, и между братьями, судя по бурным взмахам руками, завязался горячий спор.

Иван подозревал, что они обсуждали его, но не чувствовал ни малейшей досады. Возможно, из-за странной усталости после всех пережитых за сегодня событий и волнений, стянувших голову тугим полотенцем. А возможно, потому, что в нем что-то изменилось. Старейшина сов изрядно его пропесочил, и за дело, припомнив все его неблаговидные поступки и дурные качества, устыдив и урезонив, но даже не это было главное.

Иван был слишком предприимчивым и целеустремленным, чтобы долго терпеть безделье. А после появления в этом мире он только и делал, что ждал вердикта других о своей судьбе, и это противоречило его деятельной натуре. Отчасти этим объяснялось его глупое поведение, но Ивану хватало ясности ума и скромности, чтобы не обвинять в своих ошибках Старейшин, что те, мол, долго раздумывали.

Да, он был наказан – заслуженно! – и теперь у него оставался всего год, чтобы выучиться ратному делу и одолеть Змея и его разбойников, включая, как выяснилось, бывшего ученика одного из Старейшин, способного обращаться вороном, разговаривать и управлять птичьими собратьями и отличающегося нездоровой тягой к крови и чужим страданиям. Но зато Ивану наконец дали ответ, что его все-таки будут учить. Он больше не чувствовал себя беспомощно подвешенным на веревке посреди непроглядного тумана, для него настала пора действовать, а если он и мог чем-то похвастаться, так это умением сосредоточиваться и выкладываться ради достижения цели. В каком-то смысле он даже испытывал облегчение, что после всех проступков ему больше не стоило надеяться на обретение некой волшебной вещицы, что сделала бы его непобедимым в одно мгновение: непривычный к чудесам, Иван смутно представлял себе, как бы с ней поладил. Но Старейшины обещали выучить его силе и выносливости, обещали сделать из него воина, что было ему знакомо и грело душу, и он собирался в этом преуспеть во что бы то ни стало, несмотря ни на какие трудности и обиды. Он просто перешагнет через них и пойдет дальше.

Поэтому, когда вечером Воробушек принес ему в светелку ужин и, смущаясь, пробормотал, что Коля и Леня пока не готовы разделить с ним трапезу, Иван не расстроился и сердечно поблагодарил за угощение, после чего спросил, когда они завтра отправятся в дружинный лагерь.

– После завтрака, – ответил Воробушек, с опаской вглядываясь в его лицо. Но убедившись, что Иван действительно не сердится, он повеселел и заговорил живее: – Я зайду на рассвете, разбужу тебя, если вдруг проспишь, и, как поедим, мы с Леней тебя отведем и покажем по дороге, что у нас здесь да как. – Он помялся. – Коля сказал, что полетит вперед.

– С ним... – Иван неловко почесал затылок. – С ним и его конем – Булатом – все хорошо?

– Да, – заверил Воробушек. – Ну, не считая его ссадины на ноге, но это случилось еще до тебя, и она уже заживает. А так как ты его не касался, поэтому с их связью все в порядке. Но Коля еще зол, и... – Он беспомощно развел руками. – Он из тех, кого очень трудно обидеть, но если сумеешь, то это надолго. Но ничего, со временем он отойдет. А пока, ну... постарайся не вставать против него на ученических боях, – посоветовал он.

Утром Иван, уже насытившийся и готовый к трудовому дню, вышел из избы как раз вовремя, чтобы проводить взглядом улетающего сокола. Коля, как оказалось, все эти дни ночевал в конюшне с Булатом, о чем Воробушек рассказал накануне, пояснив:

– Булат всего два месяца как избрал его всадником, и первые месяцы им придется по полдня проводить вместе, чтобы закрепить связь.

Ивану не терпелось узнать больше о волшебной велесской породе, но расспросы о богатырских конях он решил отложить на потом. Тем более что до поселения птичьего народа, как оказалось, было рукой подать, и, пройдя с полусотню шагов по тропинке через лес, более не прикрытый чарами, Иван увидел впереди первые дома.

– Добро пожаловать в Гнездовье, – раскинув в стороны руки, широко улыбнулся ему Воробушек.

Иван, идя по утоптанной дороге, крутил головой по сторонам, стараясь ничего не упустить из виду. Первое, на что он обратил внимание, было засилье птичьих мотивов в резных наличниках, на полотенцах на концах причелин^[2], на задних коньках крыш, что, если подумать, было ожидаемо. Второе, что его удивило, было непривычно большое число построек из камня – где-то четверть от всех, но не считая этого, город своим видом мало чем отличался от любого другого поселения его мира, что он успел повидать, путешествуя с отцом-купцом. Те же крепкие мужики, забивающие бревна в стыки строящейся избы, те же хозяйки, развешивающие во дворах постиранное белье или носящие воду из колодца, те же ремесленники, предлагающие свои услуги, та же разновозрастная ребятня, бегающая по улицам под дружелюбные окрики следящих за порядком дружинников. Только глаза у некоторых встречных были необычные: желтые, целиком черные или необычно темные при светлых волосах, и у Ивана едва сердце из груди не выпрыгнуло, когда его взгляд остановился на заходящих в калитку одного из дворов мужчины и мальчика, чьи глаза от виска к виску пересекала черная, как сажа, полоска.

Мальчик, на вид немного младше Воробушка, отчего Иван дал ему лет двенадцать, заметив проходящих мимо птичьих братьев, приветливо им помахал и убежал за отцом, судя по их явному сходству, в избу.

Иван так засмотрелся вокруг, что вздрогнул, когда Леня положил руку ему на плечо и потянул влево.

– Площадь и торговище мы тебе позже покажем, а сейчас нас в дружинном лагере ждут. – Он с сочувствием глянул на Ивана. – У нас нет к нему прямой тропы через лес, ученики из Птичьего дома всегда летали туда напрямик, так что тебе придется делать крюк через город.

– Ничего, – пожал плечами Иван, стараясь не показать своего волнения, притупленного ненадолго новыми впечатлениями от городских видов, – пробегусь, не привыкать.

Еще немного покрутив головой по сторонам, он решился спросить:

– Это все посад? Я совсем не вижу защитных стен.

– А-а, – понимающе протянул Леня. – Нет, это потому, что у нас в Гнездовье нет посада, все единый город. Мы стены не жалуем, я так думаю, наша птичья натура не любит, когда что-то закрывает обзор, а на случай нападения тех же южан мы просто поднимаем лес.

– Поднимаете лес? – не понял Иван.

– Видел, как вчера Старейшина Зоран снимал с леса вокруг поляны чары? – спросил Леня.

– Зоран... Так зовут Старейшину сов? – уточнил Иван.

Леня кивнул.

Иван нахмурился. Встреча с Колояром так его потрясла, что он ненадолго самого себя забыл, но все же припомнил, как старец с черными глазами отошел к лесу.

– У него в руке возник гребень... – неуверенно произнес Иван.

– У нас таких несколько, с разными чарами, – объяснил Леня. – Есть и тот, что может мгновенно окружить город непроходимой чащей.

«И не надо никаких крепостных стен возводить», – восхитился про себя Иван.

Вскоре они снова вышли к окраине города на вершине травянистого холма, на котором паслись овцы и козы. Спускающаяся по нему дорога обрывалась у стоящего в низине дружинного лагеря. Два длинных двухэтажных жилых дома, просторная конюшня и множество других хозяйственных построек окружали большое, давно вытоптанное от травы поле, где уже сейчас, судя по мельтешению далеких фигурок, бились на мечах. Еще одна группа ратников занималась на берегу неширокой, всего с десяток саженей, речки, через которую был перекинут арочный деревянный мостик, а на расчищенной и размеченной площадке за лагерем упражнялись всадники.

В груди Ивана защекотало от воодушевления и предвкушения. В таком лагере было всего вдосталь, чтобы вылепить из человека великого воина, было бы желание – а у Ивана оно хлестало через край.

Леня с Воробушком повели его прямиком на центральное поле, попутно разъясняя, какие постройки, мимо которых они проходили, для чего предназначались. Иван удивился, узнав, что кроме воспитания силы и выносливости и обучению ратному искусству здесь еще учили многим другим вещам, начиная со следопытства и казначейства и заканчивая кузнечным и плотницким ремеслом.

– В мирные времена не нужно много людей, чтобы за порядком в городе следить, – ответил Леня на недоумение Ивана, – на заставы или в царскую дружину всех не отправишь, потому многие заодно обучаются второму делу, чтобы было на что семью содержать. А коли южане нагрянут, так, считай, все наши мужики как один встанут, возьмутся за знакомое рукам оружие и дадут им бой.

На поле сражались в дружеских поединках юноши в возрасте от четырнадцати до двадцати. Между ними неторопливо прохаживался Буеслав и еще пара богатырей с сединой в густых бородах, лишь немного уступающих Старейшине в росте и ширине плеч. Небольшая группа ребят помладше в углу упражнялась с деревянными мечами под присмотром мужчины лет тридцати.

– Это Мирослав, младший сын Старейшины Буеслава, – кивнув на него, шепотом пояснил Воробушек, пока они неторопливо, чтобы не попасть никому под руку или меч, обходили поле, направляясь к стоящим поодаль Ратигору и Коле. – И двоюродный дядя Лени.

Иван быстро прикинул.

– Так Старейшина ему, получается?..

– Двоюродный дедушка, старший брат его деда, – подтвердил Воробушек. И пожал плечами. – Род-то один, хотя за века, что стоит Гнездовье, он успел изрядно разрастись и разветвиться, но, если покопаться, каждый орел является каким-нибудь да родственником другому орлу. И так у всех, и это не считая смешанных браков, коих у нас всегда было немало.

– То есть вы здесь все друг другу так или иначе родня? – улыбнулся Иван.

Воробушек хихикнул, кивая.

– Из ближайших к Старейшинам родственников у нас Коля – он племянник Старейшины Ратигора. Савва – сын двоюродного племянника Старейшины Зорана. Вот я Старейшине Деяну – седьмая вода на киселе, в моем детстве мы даже никогда семьями не собирались, так успели отдалиться. Хотя после того как меня отобрали в ученики, Старейшина стал приглашать моих на всякие празднества...

Он внезапно насупился.

Леня, шедший чуть впереди, оглянулся, и Иван удивился откровенно ехидному выражению на лице обычно такого серьезного и собранного юноши.

– Как там Росава, все еще собирается весной за Звягу?

Воробушек побагровел и даже подпрыгнул от негодования:

– Пока я жив, я этого проходимца к ней и близко не подпущу!

Леня запрокинул голову и раскатисто захохотал, так что все на поле невольно повернули к ним головы. Немного успокоившись, но продолжая посмеиваться, Леня пояснил для Ивана:

– Росава – старшая сестра Воробушка, невеста на выданье. К ней этой зимой Звяга, старший внук Старейшины Деяна засватался, обе семьи пока в раздумьях, хотя Рося согласна хоть завтра. Зато Воробушек ни в какую, как видит Звягу, так тут же налетает и давай клевать, порой буквально, если прямо в птичьем обличье заметит.

– Чем он тебе так не угодил? – сдерживая улыбку от вставшей перед глазами картины, как дерзкий воробей с возмущенным писком пикирует на спокойно идущего себе по улице парня, спросил Иван рыжего мальчика.

Тот сощурился, так что большие серо-голубые глаза превратились в узкие щелки, и упрямо выставил подбородок.

– Он нас все детство с дружками своими задирал, проходу не давал, а теперь братом мне стать хочет? Не бывать этому!

– С тех пор почти десять лет прошло, – вздохнув, протянул Леня тем особым тоном, по которому Иван предположил, что этот разговор с ровно теми же словами звучал между ними уже много-много раз. – Звяга давно остепенился и поумнел. Сколько раз он у тебя прощения просил?

– Да пусть хоть запросится, – уперся Воробушек, отворачивая голову.

– Дождешься ты, и Рося тебя за Звягу общипает, – добродушно пригрозил Леня.

Он все оглядывался на Воробушка и не заметил, что они успели подойти к Радимиру и Коле. Молодой сокол, расслышав его последние слова, насмешливо заметил:

– На твоем месте я бы больше беспокоился за собственные перья, если ты и на осеннюю ярмарку Богдану в хоровод не позовешь.

Иван, шедший за Леней, увидел, как по сильной шее молодого орла поднимается красная волна.

– Она тут ни при чем, – неловко пробасил тот.

Взгляд ухмыляющегося Коли скользнул на Ивана, и с его лица в один момент сошло все веселье. Стиснув челюсти, он демонстративно отвернулся.

Иван, помня совет Воробушка дать соколу остыть, молча поклонился Ратигору. Старейшина, кивнув, окинул его оценивающим взглядом.

– С каким оружием ты знаком?

– С мечом в основном, нас со старшим братом старый друг семьи учил, – с готовностью ответил Иван. – Еще из пращи и из лука стрелять умею.

– Копье? – изогнул бровь Старейшина.

Иван помотал головой.

Ратигор задумчиво хмыкнул и покосился куда-то за спину Ивану. Отточенное за последний год чутье загремело предупреждающим колоколом, и Иван ничего подумать не успел, а уже развернулся боком и отпрыгнул назад, одновременно потянувшись к спрятанному в голенище сапога ножу. И замер при виде Буеслава, со свистом рассекшего сверху вниз воздух не деревянным, а настоящим боевым мечом точно в том месте, где мгновение назад было правое плечо Ивана. Удивительно, как такой громоздкий богатырь сумел подойти к нему почти незамеченным.

Буеслав, выпрямившись, одобрительно покосился на Ивана и прогудел:

– Неплохо. Есть над чем поработать, но уже неплохо.

Воробушек, юркнувший за спину Лени, который, в свою очередь, не сдвинулся, испуганно поднял округлившиеся глаза на Старейшину орлов. Иван, чувствуя, как по жилам разбегается распаленная страхом и азартом кровь, облизнул губы.

Ратигор указал на него и трех учеников:

– Сбегайте кружок вокруг лагеря, разогрейтесь. – Он встретился глазами с Иваном: – И мы посмотрим, на что ты годишься.

Коля немедленно сорвался с места и умчался прочь, не дожидаясь остальных. Иван, Леня и Воробушек без особой спешки побежали за ним. Когда они вернулись на центральное поле, Коля уже бился с одним из старших ребят на длинных шестах, заменяющих боевые копья: они заканчивались вымазанными в извести мешочками, оставляющими на теле соперника белые следы, по которым было легко судить, где того «ранили».

Пока Леня ушел биться на деревянных мечах с Мирославом, а Воробушек без особого энтузиазма махал шестом, Ратигор с Буеславом провели Ивана через ряд упражнений, проверяя его выносливость, ловкость, скорость реакции и умение обращаться с мечом. После неравного сражения со Старейшиной, в ходе которого Иван только и делал, что отбивался и катался по земле, уходя от мощных, но удивительно быстрых и совершенно непредсказуемых ударов орла, в итоге не нанеся ни одного своего, Буеслав посчитал его неготовым к настоящему бою, но похвалил его учителя за заложенные крепкие основы.

Пока Ратигор с Буеславом обсуждали его подготовку и как еще его испытать, взмыленный, но довольный Иван, понявший, что мало чем уступает другим упражняющимся на поле будущим ратникам, отошел к стоящей на краю поля бочке с водой, зачерпнул полный ковшик воды и с жадностью осушил. Он смывал с лица налипшую пыль и пот, от которого саднили глаза, когда у него волосы на затылке зашевелились, и Иван, резко выпрямившись, закрутил головой по сторонам. Взгляд почти сразу наткнулся на знакомую фигуру, почти скрытую в тени одной из построек. Но стоило их глазам встретиться, как Колояр тут же развернулся и быстро ушел.

– Коля! – привел Ивана в чувство громкий окрик Ратигора.

Следом Старейшина соколов взмахом руки подозвал Ивана, а сам отправился на дальний конец поля, успевшего к тому моменту опустеть: Буеслав отправил младших с Мирославом на речку, а старших – наматывать круги вокруг лагеря.

Дождавшись, когда они подойдут, Ратигор указал на противоположный угол поля:

– Пробегите-ка по прямой, посмотрим, кто быстрее.

Коля даже легонько отпрянул и открыл рот, чтобы возмутиться, но Ратигор остановил его, вскинув ладонь:

– Не спорь. Сейчас мы Ивана смотрим. Приготовились, на счет три.

Поджав губы, Коля коротко кивнул и, упорно не смотря на Ивана, встал у начала поля, готовый в любой момент сорваться с места. Иван, встряхнув руками и ногами, встал рядом, преисполненный надежды: он видел, как Коля бегает, и, будучи самым быстроногим среди ровесников Бряжска, прикинул, что у него были неплохие шансы оставить оскорбленного сокола с носом.

– Один. Два. Три! – скомандовал Ратигор, и Иван сорвался вперед стрелой.

Но... Коля оказался быстрее. Иван зря решил, что юный сокол показал всю свою прыть, когда убегал от них на разминочный круг вокруг лагеря. Даже без крыльев он мчался, словно не касаясь земли, и как бы Иван ни старался, как бы ни гнал себя вперед, он едва преодолел две трети поля, когда Коля пересек его границу и обернулся. Но победная улыбка немедленно сошла с его лица, и, когда Иван через пару мгновений остановился рядом и, упершись руками в колени, тяжело запыхтел, сокол как-то странно на него посмотрел и, не сказав ни слова, быстрым шагом направился прочь.

Иван, выпрямляясь, недоуменно посмотрел ему в спину, но тут в него, едва не сбив с ног, врезался Воробушек и, сверкая глазами от восторга, воскликнул:

– Ну ты даешь!

– Что? – не понял Иван. – Я же проиграл!

– Коля – сокол! – произнес Воробушек таким тоном, будто говорил с неразумным младенцем. – С ними никто не сравнится в скорости! Это как... пытаться обогнать молнию!

– А Коля еще и быстрее всех среди соколов, – добавил, подходя, Леня. В его глазах тоже читались удивление и одобрение.

– Хотите сказать... – слегка воспрянул духом Иван. – Я неплохо пробежал?

Воробушек с силой хлопнул его по спине.

– Неплохо?! Да ты уже сейчас половину соколов оставишь пыль за собой глотать!

– Воробушек как всегда преувеличивает, – подошел к ним Ратигор. В руках он нес латунную шкатулку. – Но ты действительно смог бы многих оставить позади.

Иван невольно выпятил грудь, довольный похвалой.

– Однако, – спустил его с небес на землю Старейшина, – едва ли этого будет достаточно, чтобы победить целое разбойничье войско. И этого будет совершенно точно недостаточно, чтобы победить бывшего ученика Колояра, – обрубил он.

Плечи Ивана обвисли. Конечно, он и сам это понимал, но слышать суровую правду было все равно горько.

– Но у меня впереди еще год, думаете, я сумею?.. – осторожно начал он.

Но Ратигор, к его ужасу, замотал головой.

– Глубоко сомневаюсь. Роня... – Он поморщился, будто от одного этого прозвища у него сводило скулы. – Роня к моменту изгнания почти завершил ратную подготовку, к тому же успел многое перенять у Колояра. За один год обычной нашей учебы тебе его ни за что не нагнать.

– Как же так... – расстроился Воробушек.

Но цепкий ум Ивана ухватился за слово «обычная», и он сощурился на Ратигора, чье лицо ничего не выражало. Но в глубине его темных зорких глаз что-то подозрительно поблескивало.

– А если учиться «необычно»?.. – не договорил Иван.

Губы Старейшины легонько дрогнули. Он поднял крышку шкатулки, явив четыре плоских серебристых браслета шириной в пару пальцев.

– Это волшебные утяжелители, – пояснил Ратигор, вручая шкатулку Лене и беря из нее один браслет. – Их вес подстраивается под носящего, создавая постоянную нагрузку, что будет увеличиваться и уменьшаться в зависимости от состояния и здоровья человека.

Иван с интересом глянул на браслет. Всю его поверхность покрывали какие-то знаки.

– Значит, с ними я быстрее стану сильнее?

– Если выдержишь, – не стал лукавить Ратигор. – Они зачарованы так, чтобы не рвать мышцы и не ломать кости, но поначалу тебе будет казаться, что тебя выкручивает и четвертует заживо, и так днем и ночью, пока ты будешь наравне со всеми упражняться и учиться. И так, пока мы не скажем, что их пора снять. – Он серьезно посмотрел в глаза Ивану. – Говорю сразу, это будет сплошная мука, ты проклянешь и нас всех и самого себя, что согласился.

Иван задумчиво закусил губу. От него не укрылось, как Леня при виде браслетов слегка побледнел, будто его замутило от воспоминаний о старой боли. Заметив внимание Ивана, молодой орел поморщился и забурчал:

– Мне в пятнадцать дали их поносить полгода... – Он покачал головой. – Это очень странное ощущение, когда тебе хочется на стенку лезть, так тебе все мышцы и кости корежит, но ты и пальцем пошевелить не можешь, будто тебя всего пудовыми гирями обвешали.

– И это он носил только два, – кивнул Ратигор. – А тебе я предлагаю все четыре.

– Четыре? – в ужасе переспросил Леня. – Но четыре...

– Мало кто выдерживал – я знаю, – договорил за него Старейшина. И снова повернулся к Ивану. – Поэтому и говорю, что это будет очень тяжело, почти невыносимо. – Он поднял указательный палец. – Но именно что «почти». Задача этих волшебных утяжелителей – вынудить тебя быть на пределе своих возможностей. А затем... – Он со значением дернул бровями. – Превзойти их.

Иван сглотнул, подавленный суровостью его тона. Но разве у него был выбор? Расправив плечи, он встретился глазами со Старейшиной.

– Я согласен.

Ратигор кивнул и махнул рукой на ноги Ивана:

– Разувайся.

Встав босиком, Иван с интересом смотрел, как присевший на корточки Ратигор разводит половинки браслета в стороны и надевает ему на левую щиколотку, не сводя до конца. Повторив то же самое со вторым браслетом на правой щиколотке, Старейшина встал и надел третий браслет на левое запястье Ивана. Четвертый при ближайшем рассмотрении отличался от остальных: посреди него блестела ограненная полукругом кровавая яшма.

Иван, пока ничего особенно не чувствуя, вопросительно посмотрел на Ратигора.

– Приготовься, – коротко сказал он, беря браслет с камнем обеими руками, и со щелчком соединил половинки.

Яшма засияла, и от нее по узорам браслета разлилось красное сияние. Затем – уже сам собой – защелкнулся браслет на левой руке, мгновением позже – на ногах, и по ним тоже будто разбежалось алое кружево. Все четыре браслета сузились и словно обтекли запястья и щиколотки Ивана, став почти не ощутимыми, как мягчайшая кожа, совершенно не сковывающая движения.

А затем... Иван с придушенным криком упал на четвереньки. Руки и ноги будто оттянули крюками, едва не вырвав из плеч и таза, и теперь его всего вдавливало в землю, но сведенные дикой судорогой мышцы не давали не то что растянуться, даже пошевелиться. Иван, невидяще вытаращив глаза, чувствовал, как по одеревеневшему телу прокатывают по очереди то огненные, то ледяные волны, и каждый мускул, о существовании половины которых он никогда до этого момента не задумывался, взбрыкивал под их натиском, как игривый теленок.

В ушах ревела кровь, по щекам катились горячие слезы, изо рта вырывались влажные всхлипы.

Иван не знал, сколько это продолжалось, но постепенно, одна за другой, мышцы перестали скакать, как лягушки на углях, и в них разлилась чугунная тяжесть. Даже дышать стало неимоверно трудно, вчерашние ушибы от копыт, о которых он успел почти забыть, заныли с новой силой, но Иван заставил себя глубоко вдохнуть и заморгать осоловевшими веками.

– ...к утру пройдет, – сквозь медленно стихающий шум в ушах донесся до него голос Ратигора. – Утяжелителям нужно к нему подстроиться. Сегодня пусть лежит, спит, если получится, давайте ему воду и бульон, вечером можно немного каши и смоченной хлебной мякоти, если захочет. Завтра будет легче, ну, насколько это возможно.

Иван приподнял голову, весившую сейчас, как полная солений бочка, и встретился с круглыми, как блюдца, глазами Воробушка. Леня, слушая наставления Старейшины соколов, кивал и посматривал на Ивана с нескрываемой жалостью.

Ратигор хлопнул молодого орла по плечу и, забрав пустую шкатулку, ушел. Леня с Воробушком присели на корточки перед Иваном, который, осваиваясь в своем теле как в неродном, медленно и неловко сел на колени. Спину он выпрямить до конца не смог – она ныла так, будто по ней проехала телега, а следом и лошадь, эту телегу везущая, проскакала.

– Ты как? – с сочувствием прогудел Леня и протянул ему ковшик с водой.

– Не знаю... с чем сравнить... – прохрипел Иван. Даже языком ворочать было трудно. Подняв дрожащие от натуги руки, он поднес ковшик к пересохшему рту, попутно расплескав половину воды. Но отпил без посторонней помощи, что уже можно было посчитать достижением.

Пока Воробушек относил пустой ковшик, Леня, забросив руку Ивана себе за шею, подхватил его за пояс, и они вместе встали. Воробушек помог ему снова обуться, и втроем они побрели из дружинного лагеря. Колени Ивана грозили в любой момент подломиться, ступни едва отрывались от земли, но через пару десятков шагов он немного расходился, хотя и продолжал висеть на Лене мешком.

Путь через город и назад на поляну к Птичьей избе Иван запомнил смутно, он показался ему нескончаемо долгим и одновременно бессвязным, как в тумане. Из-за невыносимой тяжести во всем теле он не мог поднять головы и видел только свои шаркающие ноги. Мысли тоже копошились, как разжиревшие гусеницы, медленно и бестолково, и через какое-то время все раздумья Ивана свелись к тупому повторению: «Раз шаг... Два шаг... Раз шаг... Два шаг».

Наконец вытоптанная земля сменилась мягкой травой, затем ступеньками крыльца и лестницы. Воробушек, убежавший вперед, как раз заканчивал приминать разложенное под окном сено, когда Леня дотащил Ивана по лестнице в светелку.

Пробурчав что-то, отдаленно похожее на «спасибо», Иван из последних сил удержался, чтобы не рухнуть лицом в сено, вместо этого при поддержке Лени вытянулся на спине, кряхтя, как столетний старик, и, закрыв утомленные веки, провалился в беспамятство.

Глава 10

Его будто обуяла горячка без жара: тело ломило, в голову точно напихали колючек, а руки и ноги напоминали бревна, такие же тяжелые и неповоротливые. Иван много раз просыпался, чтобы попить воды, заботливо подносимой встревоженным Воробушком, и снова забывался беспокойным сном. Ближе к ночи он немного опомнился и, позвав на помощь Леню, спустился к колодцу, обмылся и переоделся в чистое.

Утром, как и обещал Ратигор, стало чуточку легче. Если под «легче» понимать то, что Иван, стиснув зубы, дабы не выпустить предательского стона, держась за стену, самостоятельно спустился в избу и бухнулся на скамейку у входа.

Он не знал, как описать свое состояние, потому что никогда раньше ничего подобного не испытывал. Да, он порой страшно уставал, бывало, что так натруживал плечи или ноги, что они потом несколько дней были как каменные. Но сейчас его будто всего набили булыжниками, сдобрили все это колючим песочком, и теперь мало того что каждое движение стоило ему огромных усилий, так еще и мышцы и сами кости беспрестанно тянуло. Это немного напоминало ноющую боль в икрах, что какое-то время донимала его лет в двенадцать. Мать тогда мазала ему ноги целебными мазями, от которых кожу приятно холодило, а отец, добродушно посмеиваясь, приговаривал: «Растет, богатырь». Только сейчас все его тело выкручивало, как в тисках.

Коля, как и вчера, улетел наперед, а Леня и Воробушек, подстраиваясь под медленный шаг Ивана, пошли с ним через город. Иван, устыдившись, предложил им не ждать его, но птичьи братья замотали головами и пояснили, что Ратигор поручил им сегодня за ним присмотреть.

И хотя вышли они вскоре после рассвета, к тому моменту, когда они наконец добрались до дружинного лагеря, солнце уже нещадно припекало, и запыхавшемуся Ивану стоило немалых душевных сил, чтобы не нырнуть с головой в бочку с питьевой водой на краю центрального поля.

Подошедший Буеслав отправил Леню и Воробушка упражняться, после чего, окинув взглядом тяжело дышащего и насквозь промокшего от пота Ивана, покачал головой и сказал:

– Попей вдоволь и отправляйся ходить вокруг лагеря. Пять кругов. – После недолгого колебания он уточнил: – Если выйдет. А нет – не страшно, сегодня только первый день.

Иван даже спорить не стал, что он был способен на большее, чем «ходьба вокруг лагеря», молча кивнул и, осушив три полных ковша, побрел назад к опоясывающей лагерь тропе, утрамбованной многими тысячами ног его предшественников.

Шаркая по пыльной земле, он с тоской вспоминал, с какой легкостью бежал по ней вчера, даже дыхание не сбилось, а сейчас не очень представлял, как преодолеет до конца дня пять кругов. Но продолжал упрямо переставлять непослушные тяжелые ноги, морщась от редких и не очень болезненных, но все равно неприятных судорог, прошибающих то одну часть тела, то другую без всякого разбора.

Воробушек и пара младших ребят время от времени нагоняли его с ковшиком воды и с куском то сыра, то вяленого мяса, а то и с ломтиком сладкого сухаря. Ратигор предупредил, что с этого дня Иван будет есть за троих, и действительно, если первое угощение из рук Воробушка он принял с сомнением, измаянный до такой степени, что даже его желудок впал в спячку, то после полудня уже не мог дождаться следующего посланца, морщась от возмущенного урчания в животе.

Одним из таких мальчиков, отправляемых к нему Старейшиной, был уже примеченный Иваном накануне юный ворон. Иван подозревал, что Ратигор сделал это намеренно, чтобы утихомирить его инстинктивное неприятие всего этого птичьего рода, потому что бояться этого худого и угловатого – одни локти, колени да оттопыренные уши – юнца с сияющими любопытством голубыми глазами и непокорным вихром на темной макушке, стеснительно назвавшегося Дарко, было просто невозможно.

Первые два раза он молчал, только смотрел во все глаза, как Иван жадно осушает ковшик и впивается зубами то в кусок мяса, то в сухарь. Будь у Ивана силы, он бы, может, и рассердился на такое внимание к себе, потому что какому молодому парню, еще вчера считавшему себя равным многим здешним ровесникам, а сейчас напоминающему жалкого калеку, понравится, когда на него глазеет незнакомый мальчишка? Но во взгляде Дарко не было насмешки или презрения, только искренний интерес и изумление. Последнее объяснилось, когда он, прибежав в третий раз с ломтем козьего сыра и большим яблоком, тихонько спросил:

– А это правда, что на тебе сразу четыре волшебных браслета?

Иван, не переставая жевать, кивнул.

– Вот это да-а-а, – восторженно выдохнул Дарко. – В последний раз четыре браслета зараз сам Старейшина Буеслав надевал, так, говорят, он первые два дня вообще не вставал!

Он внезапно закрутил головой, будто испугался, что Старейшина орлов сейчас налетит откуда-нибудь и надерет ему уши за нелестную болтовню, и, больше ничего не сказав, удрал назад в лагерь.

Иван не особо ему поверил. Не потому, что подозревал Дарко во лжи, просто по себе знал, какими удивительными подробностями порой обрастают слухи. Но стоило признать, настроение его немного приподнялось.

Пока нарезал круги вокруг лагеря, он успел в подробностях рассмотреть его окрестности. На площадке для выездки и сегодня занимались несколько всадников, отрабатывая строевой шаг и атаки, приучая лошадей не бояться боя и громких звуков.

Эти лошади были обычными, Иван понял это с первого взгляда, потому что их шерсть хоть и лоснилась здоровьем, не переливалась на солнце металлом, как у тех, что паслись на лугу на противоположном берегу реки.

Их было около двадцати, и Иван, обходя лагерь со стороны реки, всякий раз останавливался, засмотревшись.

От их вида захватывало дух: вороные отливали полированным железом, гнедые – бронзой, а светло-серые – серебром. Несмотря на богатырские размеры, они не выглядели грузными, длинные ноги и шея придавали им грациозности и стремительности, а стекающие волнами густые грива и хвост так и просились, чтобы в них вплели красочные ленты и драгоценные бусины.

Иван любовался каждой из них, но особенно часто его глаз задерживался на жеребенке возрастом около года, уже заметно подросшем, но еще весьма нескладном. Он единственный был необычной масти топленого молока со светло-рыжими, еще короткими гривой, хвостом и щетками на стройных ногах, и, часто заигрываясь, золотым росчерком носился между добродушно всхрапывающими и качающими на него головами взрослыми сородичами.

На третьем круге вокруг лагеря Иван присел передохнуть на валуне, отмечающем начало тропы к реке, и снова обратил взор к дальнему берегу.

Золотистый жеребенок вместе с гнедым ровесником и парой взрослых лошадей спустились к воде. Но пока остальные пили, золотистый жеребенок, дрогнув ушами, вскинул голову. На таком расстоянии, конечно, невозможно было утверждать наверняка, но Иван был готов поклясться, что их глаза встретились.

Жеребенок затем очень по-человечьи наклонил голову набок, будто вопрошая, что Иван делает на валуне, пока остальные в лагере упражняются, после чего повернулся к вороной кобылице и заржал. Та тоже подняла голову и уставилась на Ивана. Глядя, как лошади на другом берегу одна за другой поворачивают к нему головы, а затем переглядываются с соседями, у Ивана возникло стойкое подозрение, что они беззвучно его обсуждают.

– Мало тебе было людских пересудов, – услышал он позади звенящий смехом голос Воробушка, – так теперь еще и кони не успокоятся, пока тебе все косточки не перемоют.

Иван подвинулся, освобождая половину валуна, принял из рук рыжего мальчика ковшик с водой и пирожок с капустой и беззлобно спросил:

– А велесские лошади что, тоже любят сплетничать?

– Еще как! – садясь, подтвердил Воробушек. – Может, это признак большого ума, что их, совсем как нас, хлебом не корми, дай посудачить обо всем на свете? Ну а чем еще, если подумать, заниматься целыми днями, пасясь на травке? Видишь ту черную кобылу с белой звездой во лбу? – указал он на ту, что стояла сбоку от золотистого жеребенка. – Это Чернявка, ее избранный всадник, Креслав, наш главный конюх и учитель выездки. Уверен, он еще вчера ей все о тебе рассказал, а так как в наших краях редко когда происходит что-то значительное, твое появление, пожалуй, сойдет за главную новость года.

– Так чем все-таки велесские лошади занимаются? Правда целыми днями пасутся на травке? – не поверил Иван.

– О нет, – замахал руками Воробушек. – Это я пошутил! Те, что нашли себе всадников среди ратников, несут службу в дружинах, ценятся особо еще и потому, что им большинство чар нипочем, ограждающие там, например, или туманящие разум, что в бою очень полезно. А еще велесские лошади, избравшие всадников, взрослея, обретают разные волшебные силы: кто летать учится, кто перемещаться на расстояния, а кто при большом желании и бурю призвать может. Ну а остальные трудятся наравне с нами. В основном в полях, в садах, скоро, вон, уже хлеб убирать, а затем Яблочный Спас, будем с ними яблоки собирать, ну, мы собирать, – уточнил он, – и складывать в корзины, что они будут на спине таскать. Они за стадами присматривают, помогают их перегонять, и с ними рядом куда легче учить и объезжать обычных лошадей, потому что велесские могут с ними говорить, и те их обычно слушаются, вроде как за главных считают. А мы взамен заготавливаем для них сено и овес, лечим, если заболеют. Отсюда не видно, но там за лугом, – указал он вдаль через речку, – посреди рощицы стоит что-то между большой избой и конюшней, где они зимуют и ночуют в непогоду. Конечно, сеней и светелки там нет, зато стоят печки, чтобы они не мерзли в холод, и там всегда ночует кто-то из избранных всадников на случай, если кому-то понадобится помощь или волки нападут.

– Волки? – переспросил Иван.

Воробушек кивнул.

– Такое редко бывает, волки обычно Гнездовье стороной обходят, как и другие хищники, но когда с добычей не ладится, голод гонит их сюда. Мы пробовали поселить велесских лошадей ближе к городу, но они слишком простор любят, да и шумно у нас для их острого слуха. Вот и решили взамен к ним часовых отправлять, чтобы, если вдруг что, они либо сами отбились, либо тревогу подняли, тут из лагеря бежать-то по прямой всего ничего. А то пока велесские до своих всадников докричатся, пока те сообразят, в чем дело, особенно если ночью спросонья, может и беда случиться.

Утолившие жажду лошади тем временем потянулись назад на луг. Только золотистый жеребенок еще с минуту рассматривал Ивана, небрежно помахивая коротеньким хвостом, но затем и он развернулся и потрусил прочь.

Со следующего дня Ивана поставили упражняться наравне со всеми. Вернее, ему давали такие же задания, как его ровесникам, а сколько он сумеет пробежать, сколько подпрыгнуть, сколько подтянуться, сколько мечом или шестом взмахнуть – это уже зависело только от него.

Поначалу, конечно, у него почти ничего не получалось. Если раньше он бы и пару кружков вокруг лагеря махнул, не сбив дыхания, то теперь даже малышня пробегала центральное поле по прямой, пока он с трудом доволакивал до края ноги, а о сравнении с соколами можно было и не заикаться. Но и учителя и сам Иван знали, что эти трудности временные. Его никто не подгонял и не утешал, он просто, стиснув зубы, каждое утро вставал и шел в лагерь, чтобы сегодня пробежать на сажень дальше и на мгновение быстрее, чтобы отжаться и присесть на разок больше. И так день ото дня.

Хотя всех будущих ратников традиционно отправляли на уборку полей, Буеслав и Ратигор оставили Ивана в лагере – слишком мало времени он проходил с браслетами и трудиться в поте лица на солнцепеке ему пока было опасно.

Но к Яблочному Спасу Иван уже почти освоился с тяжестью в теле. Нет, она, конечно, никуда не ушла и продолжала корежить мышцы и кости, но почти за месяц упорных упражнений сместилась на второй план, а на первый вышло пока еще смутное, но постепенно все яснее проявляющееся чувство глубокого удовлетворения от преодоления себя. Потому что у него получалось, медленно, иногда с заминкой, но получалось понемножку становиться сильнее, быстрее, ловчее.

Так что в сады, разбитые на юге Гнездовья, он ходил наравне со всеми, срывал с ветвей оттягивающие их красно-желтые плоды и клал в большие корзины, закрепленные по бокам велесских лошадей, неторопливо прохаживающихся между рядами яблонь. Работа эта была тяжелая и монотонная, поэтому в садах трудились только взрослые лошади и кони, уже полностью окрепшие и набравшиеся терпения, к легкому разочарованию Ивана, надеявшегося вблизи полюбоваться на золотистого красавца жеребенка, которого регулярно видел пасущимся и резвящимся на лугу напротив дружинного лагеря.

Но именно к концу сбора яблок Иван заметил за собой, что начал меняться внешне, когда рубаха на нем опасно затрещала в швах, стоило ему потянуться к одной из верхних веток. Если подумать, она уже какое-то время казалась ему теснее обычного. Но в том, что он начал раздаваться вширь в плечах и в груди, не было ничего удивительного: чтобы восстановить силы от браслетов и регулярных упражнений, Иван действительно теперь ел за троих, так что в лагерной столовой над ним уже даже смеяться перестали, а главный повар каждый вечер выдавал ему полную корзину снеди на ужин, треть которой он уминал еще по дороге к Птичьему дому.

Поэтому ближе к вечеру Воробушек повел Ивана к знакомой портнихе, которая одевала всех лагерных в добротную, а самое главное – удобную для бега и боя, верховой езды и ношения под кольчугой одежду.

Как рассказал Воробушек, когда тетушка Груда по молодости начала шить для дружинников, у нее это так бойко пошло, что муж срубил ей отдельную пристройку, где сейчас шили и ткали уже все ее дочери и невестки с подружками, поэтому внутри просторной комнаты никогда не смолкали смех и пересуды.

На робкий стук Воробушка по стоящей нараспашку двери вышла сама хозяйка, сухопарая пожилая женщина с длинной рыжей с густой проседью косой, убранной в высокий узел, теплой улыбкой и ясными глазами в окружении ласковых морщин. На ее худых плечах, несмотря на не спадающую жару, был наброшен пуховой платок.

– Бусенька! Что ж ты, негодник такой, совсем не заходишь, тетка скоро тебя на улице не узнает, забудет, как ты выглядишь!

Несмотря на суровый на первый взгляд тон, она схватила Воробушка за голову и сердечно расцеловала в щеки. Тот, покраснев от смущения, принялся извиваться, а вырвавшись, схватил Ивана и выдернул его вперед, будто заслоняясь им от новых нежностей.

– Тетушка! Я вам друга привел приодеться!

Иван торопливо поклонился:

– Здравствуйте, хозяюшка!

– Друга, говоришь? – Груда окинула Ивана цепким взглядом. И распахнула глаза: – Ты тот самый, пришлый от волшебного дуба!

– Тетушка! – осуждающе пискнул Воробушек из-за плеча Ивана.

Но женщина лишь замахала на него.

– Ой, не бузи! Я все ждала, когда ты придешь к нам за обновками, не вечно же в чужом да своем старом ходить. – Она еще раз, уже более внимательно, оглядела Ивана с ног до головы и задумчиво кивнула. – Да, с такими плечами с тобой перешивать замучаешься, придется кроить с запасом. И сапоги тебе скоро новые понадобятся, лапища тоже растет. Вижу-вижу, какой богатырь из тебя проклевывается, скоро всех девок у нашего Соколенка уведешь, – с усмешкой подытожила она.

Иван, чьи уши будто углями обожгло, неловко кашлянул и начал:

– Хозяюшка, только подскажите, как мне с вами расплатиться, а то вы правильно сказали, я пришлый, здешних денег у меня нет. Может, чем по хозяйству помочь, с торга что-нибудь тяжелое донести, дрова порубить, подлатать что, я рукастый, много чего умею.

Тетушка Груда как-то странно на него посмотрела и очень по-птичьи наклонила голову набок. Иван еще до того, как убедился в их с Воробушком родстве, по ее коричневым глазам заподозрил, что она воробьиха, но теперь окончательно в этом убедился.

– Так за тебя уже уплачено, – сказала она.

Иван недоуменно моргнул:

– Уплачено? Кем?

Груда пожала худыми плечами.

– Этого я не знаю. Мне передали из лагеря вашего, что с тебя ничего не брать и запрашивать оплату с них.

– Но... – Иван переглянулся с Воробушком. – Разве лагерь платит за дружинников?

Тот растерянно замотал головой:

– Только если ты сирота или из совсем бедной семьи, хотя у нас таких и нет, разве что из других городов кто пожалует. Но тогда ты берешь эти деньги взаем и потом, уже став дружинником или ремесленником каким, все лагерю возмещаешь.

– Но я не смогу ничего возместить, меня уже через год здесь не будет, – возразил Иван. – И со мной никто о таком не договаривался.

– Тут ты уж сам выясняй, – подбоченилась Груда, – кто без спросу взял тебя на содержание.

Вопрос, кто тайно оплачивал все его расходы в Гнездовье – если подумать, кто-то ведь должен был возмещать той же столовой траты на еду, что он сметал как не в себя, – долго занимал разум Ивана. У него были кое-какие подозрения, но, боясь попасть впросак, он хотел прежде получить подтверждение, да только возможности все не представлялось.

С окончанием основного сбора яблок ученики лагеря вернулись к ратной подготовке, и Ивана наконец допустили к, пожалуй, самой интересной ее части: урокам рукопашной и обращению с оружием.

Как он быстро выяснил, у всех трех прозванных в шутку «боевых» птичьих рода Гнездовья было не только свое любимое оружие, но и характерная манера ведения рукопашного боя. Если манеру орлов можно было описать одним словом «мощь», то соколы опирались прежде всего на скорость, а вороны во главу угла ставили неприметность и смертоносность. Это вовсе не означало, что орлы учились только у орлов, соколы – у соколов, а вороны – у воронов. Все будущие ратники постигали основы каждой манеры боя, и уже после учителя отбирали учеников по личным склонностям.

Так Ивана после пары недель пробных боев взял к себе в рукопашную группу Ратигор, отметив его природную скорость, ловкость и гибкость, даже отягощенные волшебными браслетами. Хотя Буеслав тоже обещал за него взяться, как только Иван наберет достаточно веса, а пока упражнялся с ним на мечах, потому что к шесту и копью, как заметил Старейшина соколов, у него совершенно не было чутья, зато двуручный меч ложился в руки как родной.

Со Старейшиной воронов было сложнее. У Ивана, да и не только у него, судя по косым взглядам некоторых учителей и ребят, сложилось стойкое ощущение, что Колояр его избегает. Даже во время уроков по рукопашной воронов тот старательно обходил Ивана стороной, и с ним занимался преимущественно правая рука Старейшины, тихий, внимательный Воибор, а упражняться на ятаганах Колояр ему вообще запретил, не объяснив причины.

Это, как ни странно, подкрепило подозрения Ивана, и накануне осеннего праздника урожая и большой ярмарки по его случаю он подкараулил Старейшину сов на выходе из лагеря. Зоран рассказывал всем желающим об истории, основах государственности и управления городом и целыми царствами, о ведении дел с ближними соседями и дальними странами и о других сложных и важных, но не совсем прикладных вещах. Иван не пропускал ни одного урока с ним с того дня, как Ратигор задал ему вопрос, о котором он до того момента не задумывался: «А что ты будешь делать после того, как победишь Змея с его разбойниками? Оставишь с таким трудом спасенное царство в руках предавших его бояр, чтобы они и дальше грабили и третировали твой народ без надежды на достойную жизнь в мире и достатке?»

Зоран, заприметив стоящего у ворот Ивана, вопросительно вскинул белесую бровь.

– Я думал слетать до дома, но ты предлагаешь прогуляться?

– Я вас не задержу, – пообещал Иван. – Я хотел спросить, кто оплачивает все мои расходы в лагере?

Зоран, остановившись, сцепил перед собой руки и несколько секунд молча смотрел на него своими мудрыми черными глазами. Наконец его тонкие морщинистые губы тронула улыбка.

– А говорят, это удел стариков – задавать вопросы, заранее зная на них ответы.

Иван медленно кивнул, обдумывая свои дальнейшие действия.

– Тогда... – Он немного помялся, но все же решился. – Тогда у меня к вам еще один вопрос...

Глава 11

Ярмарка по случаю праздника урожая в Гнездовье во многом напоминала ярмарки в Бряжске до того, как туда пришли ставленники Змея. Торговище и главную площадь заставили прилавками, ломящимися от свежих фруктов и овощей, приготовленных из них кушаний, свежеиспеченного хлеба и пирожков, разной одежды, игрушек, сладостей, украшений, всевозможных поделок, оружия – всего и не перечислить. Торговцев и покупателей развлекали скоморохи, музыканты и сказочники, а на полях и лугах горожан веселили плясками, песнями, постановками по мотивам старинных преданий и, конечно же, игрищами.

Пожалуй, главное отличие здешних дружеских состязаний заключалось в том, что жителям Гнездовья совсем не возбранялось, наоборот – поощрялось пользоваться своими особыми птичьими умениями. Так соперники выясняли не только, кто быстрее всех пробежит или кто большую гирю подымет, но и кто скорее поймает выпущенного в поле кролика или кто ловчее пролетит сооруженную специально для крылатых полосу препятствий.

Особое место, конечно же, занимали потешные бои, в которых участвовали не только действующие дружинники, но и прошедшие ратную подготовку, но избравшие иную стезю мужики.

У учеников были свои состязания в рукопашной, выездке, боях с оружием и стрельбе из лука. Ивану не повезло уже во втором бою на мечах встать по воле жребия против Лени, который разделал его под орех без малейшей жалости, после чего так же стремительно и, к всеобщему ожиданию, вынес всех противников, включая тех, кто уже вот-вот должен был покинуть лагерь.

В рукопашной Ивану повезло больше, и он, к немалому удовольствию своему и Буеслава с Ратигором, вошел в восьмерку лучших, уступив двадцатилетнему соколу Зорко, перехватившему его кулак в неуловимо стремительном захвате и мощным ударом ноги с разворота отправившему Ивана за пределы круга. Но даже он уступил своему птичьему собрату Коле, ставшему в итоге победителем.

Воробушек, неплохо показавший себя в стрельбе из лука и на полосе препятствий, потащил Ивана по торговым рядам, где его многочисленная родня за прилавками насовала им столько вкусностей, что даже вечно голодный в эти дни Иван был вынужден взмолиться о пощаде.

Пока старшие ученики, взмокшие за время состязаний, купались в речке, Иван, которому из-за волшебных браслетов строго-настрого запретили заходить в воду, вместе с Воибором, Мирославом и еще парой лагерных дружинников судил младших. Здесь и в рукопашной, и в боях с оружием – деревянным и без разделения на отдельные виды, каждый мог биться тем, что ему лучше всего давалось, – безусловным победителем стал Дарко. Юный ворон просто лучился гордостью еще и потому, что, в отличие от многих сверстников, обошелся без кольца, сдерживающего силу. Как объяснил Ивану Воробушек, когда он в первый раз приметил их на пальцах младших ребят, они были нужны, чтобы упреждать бесконтрольные обращения в птиц, обычные для детей, в которых только-только пробудилась сила. Чем раньше ребенок ее усмирял, тем большим уважением пользовался, а особо почетно было обходиться без кольца во время состязаний, когда чувства на пределе, а невольное обращение означает немедленный проигрыш, поэтому многие на время боев все равно надевали их на всякий случай.

Ближе к закату на лугах и убранных полях рядом с лагерем разожгли костры и началось веселье немного иного толка: девушки, нарядившиеся во все праздничное, стали водить хороводы и под снисходительно-насмешливым присмотром взрослых звонкими голосами зазывали в них робко топчущихся небольшими стайками юношей, успевших тоже облачиться во все чистое. Воробушек с Иваном едва животы себе не надорвали, когда одна статная красавица лет семнадцати с толстой смоляной косой и голубыми глазищами в половину лица решительной поступью направилась к такому нелепому сборищу, так что парни торопливо расступились перед ней, как два русла реки, схватила покрасневшего до корней волос Леню за руку и поволокла молодого орла в хоровод, где тот, внезапно растеряв всю свою ловкость и величие опытного мечника, принялся запинаться и оступаться через шаг, к немалому веселью Коли, кружащегося вокруг соседнего костра. Молодой сокол, в свою очередь, явно чувствовал себя как рыба в воде, купаясь во внимании вьющихся вокруг него девушек.

– Это старшая сестра Дарко, Богдана, – отсмеявшись, пояснил Воробушек. – Леня по ней уже столько лет сохнет, но все подойти не осмеливался. Видать, ее терпение лопнуло.

Дождавшись темноты и момента, когда Воробушек отвлекся на, как он выразился, «слишком близко стоящего к сестре» Звягу, Иван, убедившись, что на него никто не смотрит, тихонечко, не привлекая внимания, покинул галдящую толпу и побежал по тропе назад к лагерю.

Было немного жаль оставлять позади празднества с их музыкой, песнями, смехом и разговорами, слившимися в единый задорный гул, но Ивану предстояло важное дело, и другой возможности могло не представиться.

Стараясь не нарушать тишину обезлюдевшего лагеря, он прокрался к сторожевой башне и, прижимаясь спиной к бревнам, стал крадучись подниматься по ступенькам внешней лестницы, обвивающей ее змеей. У башни была и внутренняя лестница, но та начинала скрипеть уже от одного косого взгляда на нее.

Но как он ни старался шагать бесшумно, уже на втором пролете сверху послышался протяжный вздох и за краем перил обзорной площадки на фоне звездного неба показалась черная голова.

– Ты же понимаешь, что, будь мое желание, я бы тебя уже десять раз заколол, такой ты громкий? – проворчал низкий мужской голос.

Иван, мысленно пожав плечами – он всерьез и не надеялся подкрасться незамеченным к мастеру скрытности, – взбежал по оставшимся ступенькам и шагнул на площадку.

Как и обещал Зоран, Старейшина воронов расположился здесь со всеми удобствами: поставил табурет с горкой разной снеди, начиная с пирожков и заканчивая сырами с вялениной, а в руке держал мех, полный свежего яблочного сидра. После истории с Роней Колояр едва не ушел в отшельники, но братья по Совету не позволили ему погрязнуть в омуте темных мыслей, и постепенно жизнь вернулась на круги своя. Только шумные празднества он отныне предпочитал проводить здесь, в тиши и одиночестве, и обрубал на корню любые попытки заговорить с ним о новом ученике.

– Между прочим, я до того целый год по всему Бряжску лазил незамеченным, – сказал Иван, вставая рядом с Колояром у перил. В свете звезд и луны профиль Старейшины был бледен и неподвижен, будто вылеплен из воска.

– На мыло дружинников твоего Бряжска в таком случае, – хрипло отозвался он и глотнул из меха, не сводя глаз с ярморочных огней Гнездовья.

Они помолчали. Иван весь день размышлял, как завязать разговор с неуловимым Старейшиной, но ничего дельного в голову не шло. В конечном итоге, воодушевленный уже тем, что Колояр при его появлении не сбежал и его самого не погнал, Иван спросил напрямую:

– Почему вы не учите меня бою на ятаганах?

Уголки рта Колояра опустились, и он снова поднес к губам горлышко меха.

– Ты и с мечом отлично справляешься, – буркнул он.

Иван развернулся к нему лицом, недовольный притворным непониманием Старейшины, которого все считали таким умным и проницательным.

– Как мне, по-вашему, сражаться против незнакомого мне оружия? Нельзя защититься от чего-то, не зная, что именно тебе грозит. Если не хочешь, чтобы тебя обвел вокруг пальца ушлый торгаш, выучись всем известным хитростям сам, чтобы с лету распознать, когда хотят обмануть тебя. Так меня отец учил, – добавил Иван.

И тут же об этом пожалел, потому что на нижней челюсти и выглядывающей из-за высокого воротника шее Колояра вспучились жилы, и мех в его руке зашуршал, сильно стиснутый пальцами.

Придавленный тяжестью повисшего молчания Иван снова отвернулся к городу и облокотился на перила. Он совсем не знал Старейшину и мог лишь догадываться о том, что тот чувствовал, опираясь на разрозненные сведения, почерпнутые от других людей.

Сцепив перед собой руки, Иван снова осторожно заговорил:

– Мне жаль, что так получилось. Правда. Вы не виноваты, что он такой, тут никто не виноват. И я понимаю, он ваш ученик, но...

– Нет, – перебил Колояр.

Иван, моргнув, растерянно на него покосился.

– Роня мне не ученик, – продолжил Старейшина неожиданно ровным и сухим тоном. – Того ученика, что, как я думал, был у меня, никогда не существовало. Вместо него мы делили кров и еду, радости и горести с оборотнем, чудовищем, не способным на жалость и питающимся чужими страданиями. Единственная милость, что он заслуживал, – чтобы его смерть была быстрой.

Иван озадаченно нахмурился. Он полагал, что Колояр избегает его, видя в нем будущего охотника на своего ученика, каким бы ужасным человеком тот ни был. Но, если подумать, зачем тогда Старейшина воронов согласился учить Ивана и даже оплачивал все его расходы здесь, судя по намеку Зорана? Ведь таким образом Колояр давал ему шанс одолеть Змея и его разбойников, а значит, и Роню, и сейчас открыто признал, что тот заслуживает смерти...

«Заслуживал», – повторил про себя Иван, и внезапно его осенило.

Колояр винил себя, что не остановил Роню, что ошибочно посчитал его мертвым и не помешал отправиться в другой мир и продолжить там убивать. Величайший долг настоящего учителя – воспитать такого ученика, который его превзойдет. Который станет лучше его. А если ученик окажется негодяем, разве достойный учитель не будет считать себя обязанным положить конец его злодеяниям? Колояр думал, что должен был убить Роню еще тогда, четыре года назад, но вместо этого он поверил в его ложь, и это обернулось новыми смертями. В том числе смертью отца Ивана.

Но такие рассуждения были путем в никуда. Даже если бы Колояр знал, что Роня отправился в другой мир, разве он бы смог непременно его остановить? В конце концов, он ведь не приказывал Роне убивать и мучить людей, он его этому не учил, так что же теперь, винить его в том, что он оказался обманут точно так же, как все остальные? Ведь даже Савва и Леня, подозревавшие неладное, ничего не предприняли. Неправильно винить хорошего человека в том, что ему и в голову не пришло, на какие ужасы способно чудовище в людском обличье.

Иван, подняв взор к звездному небу, недолго подумал, подбирая слова. Затем мысленно закатил глаза и сказал прямо:

– Мне кажется, вы слишком много на себя берете.

Краем глаза он видел, как Колояр медленно к нему повернулся.

– Не вы убили моего отца, и потому я вас в этом не виню. Его убил Роня, его действия – это его действия, и только он несет за них ответственность. Но если вас так гложут угрызения совести, можете их заглушить, научив меня, как с ним справиться.

Ненадолго стало тихо, только порывы ветра доносили размытый гул голосов и песен с праздничных гуляний.

Вдруг Колояр вскинул руку и отвесил Ивану такую звонкую затрещину, что у того искры из глаз посыпались.

– Ай! – вскрикнул он, потирая ушибленный затылок.

– Каков наглец – Старейшину Зорана мне тут повторять удумал! Ни стыда ни совести! – громко возмутился Колояр, но Ивану отчетливо послышалась в его низком голосе смешливая нотка.

Иван с деланым равнодушием пожал плечами.

– Разве мы все не должны прислушиваться к мудрым советам старших?

Колояр опять замахнулся, но Иван, уже не скрывая широкой улыбки, увернулся и отскочил вбок на безопасное расстояние.

– Вот же дерзец, – проворчал Старейшина и, сокрушенно качая головой, поднес ко рту мех.

Они снова помолчали, глядя на городские огни, но теперь в окутывающей сторожевую башню тишине уже не чувствовалось былой удушающей напряженности. Горечь еще оставалась, и, возможно, она никогда и не пройдет до конца, как неприятное послевкусие, что возникает во рту от неизлечимой, хотя и не смертельной хвори, но что-то новое, свежее и многообещающее уже витало в воздухе, отвлекая от мрачных дум о прошлом.

Колояр, не смотря на Ивана, махнул рукой на табуретку с едой.

– Ешь, а то я чего-то много нахватал, не пропадать же добру.

Страшно довольный и успевший снова проголодаться Иван – это, конечно, была не совместная трапеза за одним столом, но все-таки – схватил пирожок и впился в него зубами.

Старейшина покачал головой и предупредил:

– Ты сам напросился, так что теперь не скули.

– Не дождетесь, – заверил его с полным ртом Иван и споро пригнулся, уклоняясь от новой затрещины.

Глава 12

Колояр так и не стал учить Ивана сражаться на ятаганах, только дал недолго помахать, чтобы прикинуть вес и как ими удобнее наносить удары. Но вместе с Буеславом и Ратигором они пересмотрели всю его ратную подготовку, сделав упор на боях, но не на ровном центральном поле лагеря, а в самых разных условиях: в проходах между домами, на берегу, на старом, заросшем высокой травой поле, на пустыре и, наконец, в лесу. Как резонно заметил Колояр, Иван не знал, где именно ему придется сражаться с разбойниками и сколько противников у него будет, поэтому, если поначалу он бился с одним Старейшиной зараз, то постепенно те начали привлекать в помощь действующих и будущих дружинников из старших ребят.

Отдельно Колояр учил его скрытности, что дополнительно оттачивало слух и другие чувства Ивана, и языку тела, по которому можно не только предсказать следующее движение противника, но и многое понять из того, что у него на уме и в душе.

Иван так выматывался за эти бесконечные бои один против многих, что как ребенок радовался урокам выездки, во время которых он хотя бы по большей части сидел. «Какой же богатырь без верного коня?» – справедливо сказал Буеслав через пару седмиц после праздника урожая и отправил Ивана упражняться на лошадях, обычных, конечно, не велесских. Хотя те всегда с большим интересом наблюдали за всадниками, по команде пускающими своих лошадей вскачь или по кругу или устраивающих конные бои, и среди них почти всегда можно было увидеть приметного золотистого жеребенка.

А еще вороного красавца Булата, полностью восстановившегося после ранения и вернувшегося к сородичам на вольные просторы. Незадолго до первых заморозков у Коли и Булата завершился период волшебной притирки, и им можно было больше не бояться, что чье-то неосторожное касание нарушит их мысленную связь. Что прибавило Коле обязанностей: теперь раз в несколько дней он наравне с другими избранными всадниками ночевал в Велесском доме, оберегая всех разумных лошадей.

Иван из-за поздних уроков с Колояром тоже стал нередко оставаться на ночь в лагере. В такие вечера он обычно просиживал допоздна с дружинниками из общего дома, но порой тоска по дому и братьям гнала его на сторожевую башню, где он, укутавшись в недавно сшитый тетушкой Грудой овечий полушубок, в одиночестве смотрел на звезды, ничем не отличимые от тех, что светили над родным Бряжском.

Было странно думать, что он уже три с лишним месяца провел в этом мире, вдали от родных и всего знакомого, а для Павла и Федора с их расставания в лесу прошло – сколько? День? Они и заскучать о нем не успели.

Иван поднял глаза к почти полной луне, висящей посреди неба, как большая круглая заплата на звездном полотне. В клубах пара от дыхания пятна на ее поверхности, казалось, двигались как живые.

По внутренним часам Ивана он уже должен был сыграть в снежки первым снегом, но ему объяснили, что зима в Гнездовье приходила поздно, земля остывала долго, и хотя за ночь лужи уже успевали покрыться тонким слоем льда, солнце, едва показавшись из-за горизонта, быстренько стирало это напоминание о приближающихся холодах.

Внезапно мирную тишину ночи разорвал громкий протяжный вой.

Иван, расслабленно сидящий в углу смотровой площадки, вздрогнул, вскочил, как подброшенный, и кинулся к перилам.

Ему уже приходилось слышать волчью песню, но лишь обрывками, принесенными издалека ветром. Сейчас же она раздалась опасно близко к лагерю и – что больше всего его взволновало – к Велесскому дому.

Затаив дыхание, он всматривался в залитый молочным светом луг за речкой и темные кроны рощи позади него. Ему почудилось какое-то движение, но...

Новый вой, еще громче, еще агрессивнее, разнесся по округе, и между стволами вдали вспыхнул желтый огонек – кто-то из часовых в Велесском доме зажег лампу – и тут же мигнул, на мгновение скрытый чьим-то стремительным силуэтом.

Иван сбросил на пол тяжелый полушубок и, схватив с полки под крышей молот, с размаху ударил им по приколоченному к перилам медному листу, затем еще раз и еще, усиливая тревожный металлический гул новыми переливами.

Затем, бросив молот, он метнулся к внешней лестнице и слетел по ней, не чуя под собой ног. Ворвавшись на склад, он схватил первое оружие, что попалось на глаза – небольшой меч, – и на выходе едва не столкнулся с растрепанным Креславом, одергивающим перекрученную спросонья рубаху.

– Иван? Что случилось? – заморгал он на него слезящимися глазами.

– Волки! – коротко бросил Иван и, никого не дожидаясь, рванул по прямой к речке.

Еще у мостика он услышал многоголосое испуганное ржание, заглушившее даже журчание воды. Заметив вдали что-то белое, он затормозил и сощурился.

Из рощи вырвался длинноногий конь и в галопе помчался по лугу, сияя в лунном свете молочным огнем. А по пятам за ним, клацая острыми зубами, мчались две темно-серые тени.

Гневно вскрикнув, Иван ринулся по мостику навстречу золотистому жеребенку, у которого от страха глаза лезли из орбит, а на губах пенилась слюна.

В последний момент свернув в сторону, чтобы не попасть под копыта перепуганного молодого коня, Иван выставил меч. Увлекшийся погоней волк не успел среагировать, и лезвие вонзилось ему точно в грудь. Скуля, хищник кубарем покатился по земле и остался лежать, бездыханный.

Иван развернулся и бросился назад.

Жеребенок уже был на середине мостика, когда второму волку в прыжке все-таки удалось впиться зубами ему в правую голень. Взвизгнув, тот встал на передние ноги и попытался ударить задними по хищнику, но из-за резкой остановки и неровной поверхности мостика его повело вправо, и он с паническим ржанием перевалился за край прямо в воду, прихватив с собой не успевшего увернуться волка.

Иван, позабыв обо всем, в том числе о строжайшем наказе не заходить в реку, не сбавляя шага, забежал прямо в ледяную воду.

Жеребенок быстро вынырнул и бестолково забился, мотая головой и громко визжа от затмивших разум страха и боли в укушенной ноге. В таком состоянии он и на мелководье бы захлебнулся.

Стиснув зубы, чтобы они не стучали, Иван брел вперед, борясь с холодными потоками, от которых перехватывало дыхание и сводило мышцы. Вода уже плескала у ключиц, когда он заметил слева от себя темную голову с приоткрытой пастью и поджатыми ушами. Должно быть, волк и правда был очень голоден, потому что, даже упав в реку, не прекратил преследование добычи и теперь быстро плыл к болтающемуся посреди реки жеребенку.

Иван метнулся ему наперерез, насколько это позволяло сопротивление воды. Браслеты на ногах тянули вниз, не позволяя плыть, и ему приходилось шагать по дну, отталкиваясь от лежащих на нем камней. Вытянув шею, он втянул ртом воздух и в следующий шаг ушел под воду с головой, но успел, выпростав левую руку, ухватить проплывающего мимо волка за заднюю лапу.

Двигать тяжелыми из-за браслетов руками в толще воды было невероятно трудно, но Иван каким-то чудом сумел уклониться от клацнувших в опасной близости от уха и шеи зубов и всадил меч в шею волка. Хищник забился, царапая ему грудь и предплечья когтями, но Иван просто разжал руку на рукояти, и течение утянуло умирающего волка прочь.

Оглянувшись, Иван различил в темных водах, едва пронзаемых лунными лучами, черные очертания крупного валуна и, балансируя в потоках, шагнул на него. Этого, к счастью, оказалось достаточно, чтобы его голова оказалась над водой, и он, быстро задышав, нашел глазами жеребенка.

Тот уже даже не визжал, лишь влажно всхрапывал. То ли из-за холода, а может, усталости и пережитого страха, но он уже почти не бил ногами и начал опасно крениться набок.

Иван знал, что речка на самом деле была не такой уж глубокой: еще летом Леня для смеха пересек ее по дну, так его поднятая рука ни разу не ушла целиком под воду. Но то был Леня, который был почти на голову выше Ивана и мог в любой момент оттолкнуться от дна и вынырнуть за глотком воздуха. А сейчас Иван из-за холода уже едва мог пошевелить пальцами.

Но встретившись с темными глазами жеребенка, в глубине которых уже читалось липкое смиренное бессилие, Иван с шумом вдохнул, чувствуя, как легкие распирают ребра, и шагнул с камня.

Наклонившись вперед и помогая себе руками, хотя их тоже немилосердно оттягивало вниз, он побрел по дну. Даже посреди темной воды светлая шерсть жеребенка светилась огнем, отражая лунные лучи, и Иван не сводил с него глаз.

Шаг, еще шаг.

Он считал не стремительно утекающие мгновения, а шаги, невыносимо растянутые в речных потоках.

Шаг, еще шаг.

Подняв руки, он уперся ладонями в едва дрогнувший от его прикосновения круп, и, чувствуя, как ноги увязают в песке, надавил всем телом.

«Плыви! Ну же! – билось в его голове. – Плыви!»

Следующий шаг дался тяжелее всего. Но Иван ощутил, как начал заваливаться вперед, а значит, жеребенок сдвинулся.

«Плыви!» – закричал он про себя. В голове что-то неуловимо булькнуло, но за шумом воды, грохотом сердца и воем легких он не обратил на это внимания. Только отметил краем глаза, что жеребенок дернул задними ногами, неуклюже и слабо, но все-таки дернул, затем еще раз.

Иван нащупал носком какой-то камень, уперся и с силой распрямил колено. Приходилось идти мелкими шажками, чтобы как можно сильнее давить на круп жеребенка. Но тот уже забил ногами, осторожно, должно быть, боялся задеть Ивана, но все же помогая ему и себе продвигаться вперед.

Легкие Ивана горели огнем, горло разрывалось, перед глазами мельтешили черные точки, но он продолжал шагать. И из последних сил стискивал губы, не давая просочиться ни пузырьку воздуха.

Он не сразу заметил, что, продолжая пихать жеребенка в круп, держит руки уже не поднятыми, а просто вытянутыми перед собой. Еще пара мучительных мгновений, и жеребенок, по всей видимости, нащупал передними копытами прибрежные камни, потому что он вдруг взбрыкнул. Ладони Ивана заскользили по его шелковистой шерстке, и он, потеряв равновесие, упал на четвереньки на дно.

«Поднимайся! Вставай!» – звенело в голове, но Иван едва узнавал собственный голос.

Все поглотили неимоверная тяжесть, проникший до самых костей холод и жгучая боль в сведенных судорогой легких. Может, если он вдохнет, ему станет легче? Ведь человек должен дышать, чтобы жить, а он уже столько времени не дышал, это неправильно...

Губы будто сами собой разомкнулись, и по бокам от его понурившейся головы забурлили пузыри. Иван уже собрался сделать вдох...

Как вдруг чьи-то руки подхватили его под мышки и рывком потащили вверх и вперед. Иван успел хлебнуть воды, но совсем немного, а в следующий миг он уже лежал, наполовину выдернутый на травянистый берег, и, кашляя и сплевывая, втягивал в себя живительный воздух.

За собственными хрипами и сипом он не сразу разобрал голоса, пока те же руки снова не подхватили его и не вытянули целиком на сухую землю. Затем кто-то схватил его за правое плечо и затряс, и Иван, повернув голову, встретился с темными, как воронки, глазами под кажущейся серебряной в лунном свете волнистой челкой.

– Ты с ума сошел, бросаться с волшебными браслетами в реку?! – закричал ему в лицо Коля, и Иван не смог бы сказать, чего в его тоне было больше – гнева или страха. – Ты же мог утонуть!

Его отвлекло громкое ржание. Вскинув голову, Коля отпустил его плечо, вскочил и бросился куда-то влево.

Иван хотел повернуться в ту сторону, но смог лишь без сил шмякнуться лицом в холодную траву. Его начала бить дикая дрожь, и он едва не прикусил себе язык.

– Воибор! – гаркнул у него над ухом знакомый голос. – Помоги мне! Его нужно скорее отнести к печи и согреть!

Краем глаза Иван увидел подбежавшие к нему ноги в высоких сапогах, после чего Воибор с Креславом – это он вдвоем с Колей вытащил его из реки – закинули его руки себе за шеи и бегом понесли между собой. Ноги Ивана безвольно волочились по земле.

В лагере царило нервное оживление, повсюду горели факелы, успевшие вернуться от Велесского дома дружинники, взбудораженные неожиданной стычкой с волчьей стаей, шатались по центральному полю, успокаиваясь, чтобы вернуться ко сну.

Креслав с Воибором занесли Ивана в общий дом и посадили у печи, после чего главный конюх куда-то убежал, а Воибор помог Ивану стянуть с себя мокрую одежду и принялся с силой, до красноты растирать его полотенцем.

Он как раз укутывал переодевшегося во все сухое и теплое Ивана в овечье одеяло, когда вернулся Креслав, неся в руках чашку с чем-то горячим, судя по поднимающему от нее густому пару.

– Выпей и сразу о холоде забудешь, – пообещал он.

Иван взял дрожащими руками чашку и поморщился от травянистого, с ноткой чего-то острого и горького запаха. Но послушно глотнул и немедленно зашелся в кашле, едва не расплескав жуткое пойло, напоминающее на вкус смесь перечной настойки с горчицей и сухим веником.

– Пей-пей, – понимающе усмехнувшись, настаивал Креслав. – Если не хочешь горячку словить после своего купания.

Кривясь, Иван сделал еще несколько глотков. Рот и горло горели, но по телу быстро разливалась приятная теплая волна, прогоняя холод и дрожь. Отдав пустую чашку Креславу, он даже скинул с плеч одеяло и отодвинулся от пышущей жаром печной стенки, боясь снова взмокнуть, но уже от пота.

– Как лошади? Всех волков прогнали? И тот жеребенок, как он? – спросил он хриплым, сорванным после отхаркивания речной водой голосом.

– Все лошади в порядке, пара царапин и несколько неглубоких укусов – заживет. А жеребенок твой... – начал Воибор, но его перебило дикое ржание и приближающийся топот копыт.

Все трое едва успели повернуться к входным дверям, когда те с грохотом распахнулись, как под ударом, и в общий дом, всхрапывая и визжа, ворвался тот самый золотистый жеребенок.

– Все с дороги! – закричал забежавший следом Коля. – Не трогайте его!

Креслав и Воибор, отпрянув, вжались спинами в стену.

Жеребенок, шумно фыркнув, нашел глазами Ивана и целеустремленно пошел на него. Иван только и успел, что ошеломленно разинуть рот и отшатнуться, но молодой конь, остановившись перед ним, опустил большую голову и, взлохматив дыханием волосы у него на макушке, ткнулся мягким носом ему в лоб.

Сердце Ивана екнуло и заныло, как от пронзительной песни, бередящей струны души, как от красивого заката, от которого на глаза наворачиваются слезы, как от объятий отца, безопаснее которых нет ничего на земле, как от ласковых, но таких сильных рук матери, что всегда утешат и поддержат... Его охватило то особое, невыразимое чувство, когда в груди становится тесно почти до боли и тебе кажется, что ты сейчас воспаришь как на крыльях.

В голове Ивана снова что-то звонко булькнуло, будто камушек упал в неподвижную воду колодца, и он услышал тихий голос:

– Иван.

Он резко вскинул голову и заглянул в большие орехового цвета глаза в окружении густых рыжих ресниц.

Жеребенок шумно всхрапнул и потерся боком головы о его висок.

– Мой всадник.

Глава 13

Воибор с Креславом под руководством Коли вынесли из угла рядом с печью сундуки и натащили туда кучу соломы. Дождавшись, когда они отойдут, золотистый жеребенок с усталым вздохом лег, неловко выставив раненую ногу. Из оставшихся от клыков рваных дыр все еще сочилась сукровица, грязня светлую шерстку.

Ненадолго отлучившийся Коля вернулся с тазиком теплой воды, горшочком желтой мази и мотком чистых льняных повязок и всучил их в руки потрясенного Ивана.

– Займись, – кивнул он на жеребенка, пока тот визгом и коротким ржанием что-то рассказывал стоящему на пороге Булату.

Иван знал, что между ними шел настоящий разговор, потому что слышал у себя в голове его обрывки, как если бы между ним и жеребенком была запруда, и через нее просачивались лишь отдельные слова из всего потока.

Видимо, в его взоре было столько мольбы и растерянности, что даже Коля смягчился.

– Обработай рану, – сказал он уже дружелюбнее, – а я тебе пока все объясню.

Иван, у которого в голове было как шаром покати, послушно присел на соломе перед золотистым жеребенком, оторвал от мотка кусок ткани, смочил в воде и принялся осторожно смывать с раненой голени подсохшую кровь. В какой-то момент, когда он промокал одну из ран от клыков, его собственное бедро вдруг ощутимо кольнуло.

– Ты не можешь выбрать меня своим всадником, – хрипло зашептал он, снова встретившись глазами с жеребенком. – Я следующим летом возвращаюсь к себе домой, в другой мир. Я не смогу остаться здесь, с тобой, но как я заберу тебя от родни, от всего, что тебе знакомо и дорого?

Жеребенок покосился на него с таким видом, будто он ляпнул какую-то глупость. В подтверждение этого в голове Ивана булькнуло невнятное:

– ... пый Иван.

Коля, устроившийся на табурете на почтительном расстоянии от них, громко фыркнул.

– Мой тебе совет: чем раньше ты уяснишь, что велесскому коню не приказывают, с ним договариваются, тем проще тебе будет жить. А куда его избранный всадник, туда и он, без исключений. – На недовольный взгляд Ивана он развел руками: – В конце концов, он же не первый велесский конь, что отправится в ваш мир.

Иван удивленно моргнул.

– Не первый?

– Что, у вас там совсем-совсем не знают о разумных лошадях, умеющих мысленно говорить со своими всадниками? – удивился Коля.

Иван уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но остановил себя. Хорошенько поразмыслив, он неуверенно произнес:

– Не сказать, что «знают»... я слышал о них только в сказках и баснях.

Коля кивнул.

– Вот тебе и ответ. Подробностей я не знаю, но ты далеко не первый пришлый из вашего мира. Старейшина Зоран говорил, что в прошлом к нам довольно часто искатели силы наведывались. А этот жеребенок давно на тебя глаз положил, но он был такой не один, велесские лошади все по натуре любопытные, думаешь, они всегда такой толпой за рекой собираются и глазеют, как мы упражняемся?

Иван, аккуратно смазывая очищенные раны терпко пахнущей мазью, припомнил, что его тоже поначалу занимало повышенное внимание разумных лошадей, но затем за занятостью ему стало не до них.

Жеребенок легонько приластился к его плечу головой.

– Мой Иван, – услышал Иван в своей голове и невольно улыбнулся.

Коля смотрел на них с задумчивым видом.

– Мы не знаем точно, как и почему велесские лошади выбирают себе всадников. Для них это так же естественно, как дышать или спать, поэтому они не считают необходимым нам это объяснять. Нам остается лишь радоваться оказанной чести и вести себя так, чтобы оставаться достойными таких друзей. – Он деловито хлопнул себя по коленям. – А теперь запоминай. В ближайшие три-четыре месяца вам нужно будет много времени проводить вместе, и не просто рядом, а касаясь друг друга. Проще всего это делать, если вместе спать, ну и еще днем пару часов, кормить его, купать или просто гулять. Кроме тебя, его никто из людей не должен касаться. Ну да это ты и сам знаешь, – сухо добавил Коля.

Иван, заматывающий голень жеребенка, поморщился, ожидая новой тирады, но Коля, к его неожиданности, спокойно продолжил:

– И будь готов, что первый месяц он будет липнуть к тебе как банный лист, везде за тобой ходить, высказывать обо всем свое мнение, спросишь ты его или нет, в общем, будет совершенно несносен.

Булат при этих словах возмущенно заржал и стукнул передним копытом по доскам крыльца.

Коля вскинул светлую бровь.

– Ты был совершенно несносен, так что я по опыту говорю. – Он снова повернулся к Ивану. – Со временем ты научишься с ним ладить, на то она и притирка, что вы не только закрепляете волшебную связь, но и узнаете друг друга, выстраиваете отношения.

Снаружи послышался громкий топот. Булат всхрапнул и подался вбок, пропуская Колояра. Иван никогда не видел Старейшину таким встрепанным, сейчас он очень напоминал попавшего в ураган ворона.

Найдя глазами Ивана, он метнулся к нему:

– Ты! Ты о чем думал, прыгая в реку с браслетами?! О чем ты думал, я тебя спрашиваю?!

Голова Ивана после всех переживаний напоминала трещащий по швам туго набитый сундук, и он не придумал ничего умнее, чем честно ответить:

– Я не думал.

Коля прыснул и торопливо зажал рот ладонью.

Колояр, сердито сощурившись, замахнулся, и Иван приготовился схлопотать затрещину, но громкое предупреждающее ржание жеребенка заставило Старейшину замереть и недоуменно заморгать, будто он лишь сейчас заметил его в углу.

– А он что тут делает?

– Перед вами, Старейшина, – звенящим от смеха голосом объявил Коля, – новый избранный всадник.

Лицо у Колояра стало до смешного ошарашенным. Выпучив глаза, он несколько раз перевел взгляд между Иваном и недовольно фыркающим жеребенком, после чего крякнул и скрестил на груди руки.

– Я все еще думаю, что это не самая удачная идея... – начал Иван, но жеребенок прервал его, несильно цапнув за ухо. – Ай!

Он вскинул руку к пострадавшей мочке и возмущенно уставился в большие ореховые глаза, искрящиеся самодовольством и хулиганством, как у избалованного ребенка, знающего, что в итоге все будет, как ему хочется, и ему все сойдет с рук.

– Глупый Иван, – на этот раз ясно и отчетливо прозвучало в его голове.

– Да, если ты думаешь, что тут твое мнение что-то решает, подумай еще раз, – сухо заметил Колояр, усмехаясь. И сокрушенно покачал головой: – Как хоть его назовешь?

Иван обернулся на него и Колю.

– А разве у него нет имени?

– Есть свое, как его сородичи зовут, – пояснил Коля, – но у них не принято раскрывать свои личные имена людям, по большей части потому, что нам их не произнести. Поэтому мы придумываем им клички, чтобы как-то различать, но если велесская лошадь выбирает себе всадника, он традиционно дает ей имя.

Иван задумчиво оглядел золотистого жеребенка. Тот с нескрываемым предвкушением мотал коротким хвостом и шевелил бархатными ушками, словно боялся прослушать свое новое имя. Светло-рыжая грива в теплом свете из открытой заслонки печи и поставленных на ней свечей и сама казалась жидким огнем, струящимся по отливающей золотом шее.

Ивану вспомнились увиденные на приморском рынке оранжевые каменья, переливающиеся на свету как застывшее пламя, поймавшее радугу.

Погладив жеребенка по шелковистому боку, он сказал:

– Опал. Тебя зовут Опал.

Колояр и Коля вскоре ушли, но прежде перекрыли их угол лавками, чтобы никто из дружинников, возвращающихся в общий дом, в темноте случайно на них не наткнулся.

Утром зевающему после всех ночных приключений, озарений и тревожного с непривычки сна под горячим боком жеребенка Ивану пришлось уговаривать Опала вернуться в Велесский дом к сородичам.

Поначалу он думал оставить его в лагере: весть о новом велесском коне, избравшем себе всадника, разлетелась быстро, и никто из дружинников бы не посмел его коснуться. Но Буеслав на его предложение скептически приподнял кустистую бровь.

– Ты правда думаешь, что твой жеребец, даже понимая, что это все понарошку, будет спокойно стоять в сторонке и смотреть, как тебя мутузят в рукопашной или прыгают на тебя с мечом?

Иван поморщился, представив, на что способен велесский конь, если его непоколебимую преданность всаднику помножить на горячность юности. А Опал пока еще мало чем отличался от ребенка и во многом руководствовался слепым инстинктом.

Даже то, что ему пришлось долго увещевать Опала, а тот в ответ упрямо тряс головой и бил копытом, говорило о правильности суждения Буеслава. Но да это как раз было понятно: за сотни лет жизни бок о бок жители Гнездовья выучили назубок все повадки и особенности своих четвероногих разумных соседей и прекрасно знали, чего ожидать от только образовавшейся пары коня и всадника.

В итоге прилетевшему в лагерь Коле пришлось звать на помощь Булата, и тот за компанию с Чернявкой увел понурившегося в обиде Опала по мосту на луг.

Но и Иван все утро был рассеян и отвлекался на невыразимую тягу, заставляющую его то и дело обращать взор в сторону речки и пасущихся за ней лошадей, чтобы, опомнившись, смущенно просить прощения у Ратигора и Мирослава, занимающихся сегодня со старшими ребятами. Те лишь качали головами и понимающе улыбались, но к полудню Иван так умаялся себя одергивать, что, взяв выданный главным поваром сверток с обедом и мех с водой, ушел на валун у речки.

От воды ощутимо тянуло холодом, но теплые волны, поднимающиеся от нагретого солнцем камня, ограждали от него, как невидимая волшебная стена. Иван едва успел прожевать кусок пирога, когда услышал позади приближающиеся шаги.

Он ожидал увидеть Воробушка, Леню или даже Дарко, которому в его привычной восторженной манере обязательно нашлось бы что сказать о столь неожиданном повороте в судьбе Ивана. Но, к его немалому удивлению, на валун рядом с ним присел Коля, тоже со свертком из столовой.

Он ничего не сказал, просто молча откусил от своего куска пирога, обратив взор на луг напротив.

Иван тоже перевел взгляд на бродящих по слегка пожухлой траве лошадей. Чернявка и Булат держались рядом с Опалом и будто что-то ему объясняли, может, поучали, как следует вести себя с избранным всадником? Во всяком случае, до Ивана долетали не то чтобы слова, скорее обрывки эмоций и чувств жеребенка – интерес, раздражение, удивление, задумчивость, недовольство.

В какой-то момент Опал даже взбрыкнул, реагируя на что-то, сказанное вороной красавицей со звездой во лбу, и Иван, поморщившись, потер грудь, занывшую, как от укола копья.

– Это пройдет, – вдруг подал голос Коля, и Иван, почти забывший о нем, вздрогнул от неожиданности. Коля указал на свою грудь. – Эти вспышки – обрывки его мыслей и разговоров с кем-то еще. Это пройдет. Первая пара седмиц самые непростые, но со временем, как притретесь, вы научитесь контролировать, что передаете друг другу. Ну, не считая каких-то особых обстоятельств вроде очень сильной боли, радости или гнева.

Иван недолго поразмыслил над этим и наконец решился озвучить вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он узнал о способности велесских лошадей мысленно общаться со своими всадниками.

– Почему Булат не позвал тебя на помощь, когда я к нему полез? И не рассказал потом, что произошло, пока ты сам его не спросил?

Коля, насупившись, прожевал кусок, не поворачиваясь к Ивану. У того мелькнула мысль взять свои слова назад, глупо было портить только-только потеплевшие отношения неуместным любопытством, но, присмотревшись к профилю молодого сокола и прислушавшись к своему чутью, Иван пришел к выводу, что не чувствует злости. Коля скорее выглядел раздосадованным.

Запив водой, он протяжно вздохнул и покосился на Ивана.

– Только не говори никому.

Иван с готовностью замотал головой, обрадованный его дружелюбием.

– Ему было стыдно.

Иван моргнул и, когда Коля больше ничего не сказал, осторожно переспросил:

– Стыдно?.. Потому что он меня ударил?

– И за это тоже, – признал Коля. – Но больше ему было стыдно, потому что он должен был позвать меня, еще когда ты только открыл двери конюшни. И уж точно не доводить до того, когда ты оказался так близок к нему, что у него не оставалось иного выбора, кроме как отбиваться копытами.

– Так... почему он тебя не позвал?

Коля закатил глаза.

– Потому что ты, только зайдя в конюшню, залился соловьем, какой он красивый и стоит целого царства.

Иван, не веря своим ушам, уставился на молодого сокола, разинув рот.

– Он... заслушался моей похвалы?

Коля фыркнул и кивнул.

– Он и в конюшне-то тогда был, потому что не хотел, чтобы его видели хромающим, тем более что получил он ту рану по глупости: у Велесского дома часть стены меняли, натащили сруба свежего, а он заигрался, поскакал не глядя, врезался в бревна и стесал себе кожу на ноге. Несильно, но больно и обидно. Он до того разнылся, что мне пришлось Старейшину Деяна просить и перевезти его к Птичьему дому на ковре-самолете, подальше от глаз подружек из табуна.

Иван не знал, что на это сказать. Его так и подмывало заметить насчет поразительного сходства в натурах велесских лошадей и их избранных всадников, но он вовремя прикусил язык, решив, что до столь откровенного ехидства в общении с Колей было еще рано.

Вместо этого он задумчиво произнес:

– Воробушек говорил мне, что велесские лошади те еще сплетники, совсем как люди. Видать, им вообще ничто человеческое не чуждо, хорошо это или плохо.

Коля, жуя пирог, серьезно кивнул.

Вечером, убедив Опала, что ему нужно сходить за вещами, чтобы заночевать с ним («И нет, ты не можешь пойти со мной, как ты себе это представляешь, я буду идти перед тобой по улицам и на всех орать, чтобы они держались от тебя подальше?»), Иван отправился через город к Птичьему дому.

Усталый и с ноющими после ночной беготни и купания в холодной воде мышцами, он тяжело поднялся на крыльцо и зашел в сени, где его встретил густой аромат наваристой гречневой каши.

Кивнув накрывающим на стол Лене и Коле, он уже двинулся к лестнице, делая себе мысленную зарубку не забыть, вернувшись, заглянуть на лагерную кухню, где ему обещали оставить корзину с перекусом на вечер, когда из избы выскочил Воробушек с улыбкой от уха до уха.

– Вот и ты! Садись скорее! – схватил он его за руку и потащил к столу.

– Я не... что? – опешил Иван.

Но Воробушек зашел ему за спину и надавил на плечи, вынудив плюхнуться на табурет. Иван, недоуменно моргая, уставился на стоящую перед ним тарелку, полную рассыпчатой каши. Всего на столе их было четыре.

Он так растерялся, что опомнился, лишь когда перед ним с громким стуком поставили кружку с квасом. Иван медленно поднял голову и встретился взглядом с темными глазами Коли, смотрящего на него с немым вызовом. Хмыкнув, молодой сокол с нарочито скучающим видом опустился на свой табурет. Леня уже сидел напротив Ивана и едва заметно улыбался в пробивающиеся над губой рыжие усы. Последним за стол уселся лучащийся довольством Воробушек и, закусив губу, посмотрел на Ивана широко распахнутыми блестящими глазами.

Иван медленно обозрел сидящих за столом. В носу защипало, и он потер тыльной стороной ладони его кончик, не зная, что сказать.

Но никто здесь не ждал каких-то особых слов.

– Налетайте, пока не остыло, – призвал Леня.

И Иван вместе со всеми взялся за ложку.

Глава 14

Иван прожил в Велесском доме почти до конца зимы. Даже когда их с Опалом волшебная притирка благополучно завершилась, он не сразу перетащил свои вещи назад к птичьим братьям и поначалу, привыкший спать одним боком к печи, другим – к пышущему не меньшим жаром коню, мерз по ночам, хотя в избе, где ему выделили свою скамью, щедро топили.

Опал радовался возможности отныне везде его сопровождать, не боясь чужих прикосновений, и с большим интересом наблюдал за его упражнениями и даже забирался в сени послушать уроки Зорана. Он страшно ревновал Ивана к другим, не-велесским лошадям на занятиях по выездке, но неохотно признавал их необходимость, ведь до их первой скачки верхом были еще годы.

В середине весны, за пару седмиц до весенней ярмарки Ратигор объявил вдруг, что пора снимать браслеты. Иван в первое мгновение даже не понял, о чем тот, так он с ними сроднился, и оттянул рукава рубахи, чтобы проверить, на месте ли они.

– Я уже о них и забыл, – протянул он. – Вы обещали, что они постоянно будут подстраиваться под меня, но я в последнее время никакой особой тяжести в теле не чувствую.

– Ты просто к ней привык, – заверил Ратигор. – И я говорил, что их задача – довести возможности твоего тела до пика, а затем еще немного выше, но без поломанных костей и порванных жил.

– Так, может, мне еще их поносить, чтобы я вернулся домой на пике? – засомневался Иван.

– Ты и так их долго проносил, – замотал головой Ратигор. И усмехнулся. – Как раз успеешь заново всему научиться.

Иван с опаской сощурился на эту не внушающую доверия улыбку, подозревая, за чей счет будет предвкушаемое соколом веселье, хотя и не очень понимал, что такого особенного случится после того, как он снимет браслеты. Ну скинет он с себя тяжесть, на которую и внимание уже перестал обращать, что тут забавного?

Они стояли на краю центрального поля, и Ратигор, дождавшись перерыва между дружескими поединками в рукопашной, погнал всех на пробежку вокруг лагеря, освобождая место. Лишь Леня, Коля и Воробушек остались, вымолив себе позволение, что еще больше распалило подозрения Ивана. Почуяв его смятение, Опал прискакал с луга и приластился носом к виску.

– Иван, что такое?

– Старейшина сказал браслеты снять, – отозвался вслух Иван.

– О, мне старшие про это рассказывали. – Молодой жеребец тряхнул волнистым хвостом. – Будь осторожен.

Иван прищурился, но не успел потребовать объяснений.

– Разувайся, – приказал Ратигор, вставая перед ним, и вручил Лене знакомую шкатулку.

Иван стянул сапоги и встал босыми ногами на прохладную землю.

– Готов? – спросил Старейшина. – Расслабь руки и не двигайся, пока я не разрешу, понял?

Иван кивнул и, слегка волнуясь, но все еще не понимая, из-за чего ему столько внимания, вытянул руки вдоль боков.

Ратигор, наклонившись, легонько взял его обеими руками за правое запястье, поводил большим пальцем по яшме, очерчивая какой-то знак, и надавил на округлый камень. Тот засветился, а вместе с ним вспыхнул рисунок на всех четырех браслетах, но уже в следующий миг красные линии начали гаснуть, будто наполнявшая их волшебная сила потекла назад в камень. Первыми потухли браслеты на ногах, затем – на левой руке. Наконец кровавый камень вобрал в себя последние струйки алого света, и все четыре браслета, до того обтекавшие щиколотки и запястья Ивана, как вторая кожа, снова стали обычными металлическими кругами и со щелчком раздвинулись.

Довольно кивнув, Ратигор присел на корточки и по очереди снял ножные браслеты. Положив их в шкатулку, он серьезно посмотрел в глаза Ивана и повторил:

– Не двигайся.

Иван, вконец напуганный, даже кивнуть не решился и, затаив дыхание, во все глаза смотрел, как Старейшина аккуратно раздвигает половинки браслета вокруг левого запястья, снимает его, после чего повторяет то же самое с правым.

Вернув их в шкатулку, он закрыл крышку и снова повернулся к Ивану.

– А теперь... – Он указал в противоположный конец поля. – Пробегись-ка дотуда.

Иван недоуменно на него воззрился. Он не чувствовал в себе каких-то особенных перемен, разве что в плечах действительно стало легче, но не до такой степени, чтобы он сейчас воспарил как на крыльях.

Ратигор нетерпеливо махнул рукой.

Мысленно закатив глаза – иначе схлопотал бы затрещину, – Иван сорвался с места. За прошедшие месяцы, освоившись с браслетами, он почти вернул себе былую скорость, хотя и уступал большинству соколов, а о том, чтобы обогнать Колю, и мечтать перестал. Но сейчас... Уже через два шага глаза Ивана полезли из орбит: он не чувствовал под собой ног, тело стало таким легким, будто превратилось в перышко, и он не бежал по земле, а летел, подхваченный неосязаемым ветром. Он словно сам обратился воздухом, невесомым и свободным, и от этого ощущения хотелось смеяться, хохотать в голос, до слез...

Край поля приблизился так быстро, что разум Ивана не успел это осознать, в голове едва пискнуло предупреждающее «Стой!», но было уже поздно. Не сбавив шага, он на всей новообретенной скорости врезался в стену столовой, едва успел выставить перед собой руки, что все же не уберегло его от горячего поцелуя с шершавым бревном, после чего плашмя рухнул спиной на землю и мучительно застонал.

Голова, звенящая после удара, не сразу пропустила в себя внешние звуки. Точнее, один звук, заглушавший все остальные, – громовой хохот.

Щуря слезящиеся глаза, Иван слегка повернул голову в противоположный конец поля. Воробушек зажал рот обеими ладонями и таращил глаза с таким видом, будто разрывался между ужасом и смехом. Леня изо всех сил сжимал губы, покраснев от рвущегося на волю хохота. И лишь Коля, никого не смущаясь, задыхаясь и уже едва не плача, ржал конем, да так, что в итоге даже его колени не выдержали, и он, опустившись на четвереньки, от избытка чувств заколотил кулаком по земле.

Опал уже скакал к Ивану.

– Иван! Ты в порядке? – зазвенел у него в голове взволнованный голос жеребца, пока он сам, фырча носом, смахивал ему со лба челку.

– Жить буду, – прохрипел Иван.

И медленно перевел взгляд на неторопливо приближающегося Ратигора, несущего его сапоги. Старейшина не смеялся, но его темные глаза так и искрили весельем.

– Вы это нарочно, – простонал Иван, когда он остановился рядом и воззрился на него сверху вниз.

Ратигор хмыкнул.

– Ты единственный, с кем это могло сработать, наши-то все знают, каково после браслетов. Скажи спасибо, что я остальных погнал, а то бы сейчас весь лагерь животы надрывал.

Он помог Ивану подняться, обуться и уже более серьезным тоном пояснил:

– Помнишь, как тебя первый день крутило и ломало? Теперь будет в обратную сторону, волшебство еще у тебя в венах, оно не сразу их покинет, поэтому в ближайшие дни будь осторожен: ходи медленно, руками не размахивай и не бегай. – Он кивнул в сторону ворот. – Сделай кружок вокруг лагеря. Шагом, – подчеркнул он голосом. И кивнул Опалу: – Прогуляйся с ним, будь добр, даже после двух браслетов иногда голова кружится, а после четырех он и грохнуться может посреди шага, и в своих же ногах запутаться.

Опал, услышав поручение самого Старейшины, горделиво приосанился и важно кивнул.

– Я от тебя ни на шаг не отступлю, – пообещал он и в подтверждение этих слов шагнул вбок, прижавшись плечом к спине Ивана.

Тот, бросив недовольный взгляд на птичьих братьев – Леня и Воробушек пытались урезонить Колю, который, изобразив руками что-то, напоминающее столкновение, зашелся в новом приступе хохота, – направился к воротам. Ноги и правда казались чужими: они то едва отрывались от земли, то взбрыкивали коленями до самой груди, словно он никак не мог подобрать нужную толику силы для такого, казалось бы, знакомого движения. Руки тоже не слушались: желая почесать оцарапанный о стену нос, Иван вместо этого шлепнул себя по губам, не рассчитав скорости, с какой поднял руку. Он представил, как в таком состоянии махал бы мечом, сражаясь со Змеем и разбойниками, и его всего передернуло. Ратигор, как обычно, оказался прав: ему нужно было время, чтобы заново освоиться в своем теле и узнать, на что он теперь способен.

Опал, преданно идущий рядом и посматривающий краем глаза за дергаными шагами Ивана, легонько пихнул его в плечо.

– Но ты знаешь... Я еще никогда не видел, чтобы кто-то так быстро бегал.

Иван, перестав потирать ушибленные губы, с интересом вскинул бровь.

– Я правда быстро бежал?

Опал качнул головой, тряхнув переливающейся на солнце светло-рыжей гривой.

– Так быстро, что перед тем, как ты врезался в стену, лицо у Коли стало таким же длинным, как у меня.

И, несмотря на синяки и чувство глубочайшей досады на собственное непослушное тело, Иван широко улыбнулся.

У Ивана ушло дня три, чтобы его движениям вернулись плавность и осмысленность, и он упражнялся с утра до вечера, опьяненный новой силой и скоростью. Пробежать пять кругов вокруг лагеря, так что даже дыхание не участилось? Легко! Отжаться две сотни раз, затем столько же присесть, перекувыркнуться по земле и в прыжке? Как нечего делать! Вот с рукопашной наладилось не сразу: разум и тело не сразу сыгрались, и поначалу, бывало, рука или нога била раньше, прежде чем он успевал продумать следующее движение или соперник успевал завершить свое, что приводило к потере равновесия и неловким падениям, а в лесу – к обидным столкновениям с деревьями, сопровождаемым ехидными усмешками Колояра и сочувственным кряканьем Воибора. Но постепенно и это пришло в норму, и Буеслав разрешил ему снова взяться за меч, сначала под его чутким присмотром на центральном поле, а затем и в дружеских поединках.

В первый же такой бой он разоружил Мирослава и ткнул ему острием в горло, заставив всех вокруг оторопело застыть истуканами. Воробушек и Дарко опомнились первыми и восторженно запрыгали вокруг Ивана, который и сам не сразу понял, как у него так получилось. Поймав взгляд Лени, он прочел в его темных глазах непривычную настороженность, и сердце Ивана забилось в предвкушении. Тем же вечером, отправившись навестить Опала в Велесском доме, он заметил на выездной площадке Колю и не сразу понял, что тот делает, а когда сообразил, то аж зажмурился от удовольствия. Коля отрабатывал разбег. Непобедимый в скорости сокол решил вдруг поупражняться!

Поэтому весеннюю ярмарку Иван ждал с огромным нетерпением и с самого утра, не отвлекаясь на блуждания по торговым рядам, отправился на поле рядом с лагерем, где устраивались игрища и потешные бои.

Народу там пока еще было немного, в основном действующие и будущие дружинники, и потому первые состязания были не самыми зрелищными: кто больше всех отожмется, кто дальше всех закинет камень и все в таком духе. И конечно же, кто быстрее всех пробежит.

Коля, улетевший в лагерь спозаранку, стоял неподалеку от ворот, от которых должны были бежать соревнующиеся. Дорога в город в этом месте шла по прямой и отлично подходила для забега. Ратигор отмерил на ней пятьдесят саженей и установил по бокам шесты с повязанной между ними лентой. По бокам тропы уже собрались дружинники и малышня, с нетерпением ожидающие битвы на скорость между учеником Старейшины и пришлым.

Ратигор, оставив у шестов своего помощника Данияра, неторопливо подошел к воротам и обозрел участников забега. Даже из соколов мало кто решился соревноваться, прекрасно зная, что с Колей им не тягаться, поэтому кроме него и Ивана в проеме встали лишь трое.

Иван поймал на себе взгляд Коли и задорно улыбнулся в ответ.

С того дня, когда Опал избрал его всадником, в их с молодым соколом отношениях многое изменилось. Пока Иван ночевал в Велесском доме, Коля часто составлял ему компанию, поначалу, правда, объясняя это обязанностями часового, только никто другой так часто лошадей не охранял. Иван не допытывался, просто радовался, что Коля, как всадник Булата, готов делиться с ним знанием и опытом. Со временем в разговоры о велесских лошадях начали просачиваться иные темы. Коле, как оказалось, было ужасно интересно послушать о родном мире Ивана, а тому, с детства не покидавшему торговых обозов, было что ему поведать. Иван в свою очередь расспрашивал его об этом мире, с жадностью впитывая любые сведения о волшебстве и чудесах, столь редких дома. Выяснилось, что они на многие вещи смотрели одинаково, и трудно было сказать, кто из них этому больше дивился. Если Воробушка Иван воспринимал как младшего брата, за которым нужно присматривать и ограждать от обидчиков, то в Лене он видел Павла, наставника и опору, но кого очень хочется при случае обставить и доказать, что ты лучше. С Колей же он чувствовал себя равным, только ему он признался в одну темную морозную ночь, когда они сидели у печи и слушали шумное похрапывание Опала и Булата, что страшно завидует его способности обращаться птицей и летать свободно по небу. Да, они постоянно друг над другом подтрунивали, без конца соревновались то в одном, то в другом, но то было не со зла. Желая превзойти другого, они оба стремились стать сильнее, быстрее, затачиваясь друг об друга, как два клинка.

Поэтому, когда Ратигор резко опустил вскинутую над головой руку и Иван с Колей сорвались с места, для них не существовали другие соперники. Они бежали друг против друга, но в то же время заодно. И когда Иван все-таки обогнал ученика Старейшины и первым коснулся ленты и вырвал ее вместе с шестами, потому что всего себя вложил в этот забег, так что его ноги, к немалому веселью болельщиков, опомнились лишь еще через пару десятков саженей, и, перейдя наконец на шаг и обернувшись, он не увидел на лице Коли гнева или обиды. Только досадливую улыбку и непримиримый огонь в темных глазах.

Нагнав его, Коля первым протянул руку. Схватившись за запястья, они улыбнулись друг другу – Иван победно и с вызовом, Коля, скорее, скалясь в негласном обещании еще отыграться – и разошлись в разные стороны. Покрутив головой по сторонам, Иван нашел глазами знакомый коричневый затылок, возвышающийся почти над всеми остальными, и мысленно отодвинул радость от долгожданной победы над Колей в коронном для сокола соревновании на потом. Ведь сегодня ему предстоял еще один, не менее важный бой.

Он не стал распаляться на стрельбу из лука, схватки на шестах и совместные забавы вроде перетягивания каната. Даже в рукопашной он себя сдерживал, не растрачивая силы и сосредоточившись на отражении ударов, хотя все равно стал вторым, снова по иронии судьбы уступив Зорко, которого дружинники уже зазвали к себе с этого лета. Перед этим страшно гордый собой сокол сумел в затяжном бою побить Колю, а тот до этого лихим подкрутом сбил с ног Леню, уронив его ровнехонько на черту круга.

После небольшой передышки будущие ратники вместе с толпой зевак, собравшихся за них поболеть, разделились на три группы по оружию. Поединки начинались в разное время, и Иван успел издалека последить за Колей, который, должно быть, распаленный проигрышем в забеге, порхал на своем поле с копьем, чей тупой наконечник был обернут красящейся тканью, и одним за другим расправлялся с соперниками, не оставляя им и шанса на победу.

Но вот Буеслав прошелся перед мечниками с мешочком берестяных полосок с зарубками, распределяя учеников по парам. Первые два боя Иван выиграл легко, хотя оба соперника были на три года его старше и уже заканчивали ратную подготовку. Но, выходя победителем из очерченного на земле круга, он встретился глазами со стоящим неподалеку Леней и весь подобрался. Волею жребия их бой должен был выявить лишь одного из четверки лучших, но все здесь знали, что именно он обещал стать самым зрелищным и решающим, и, когда они по взмаху Буеслава зашли в круг, столпившиеся вокруг затаили дыхание, боясь моргнуть.

Иван и Леня взялись обеими руками за рукояти и наклонились вперед, слегка подогнув колени. Меч Ивана был из лагерной оружейной, хорошо знакомый ему по многим месяцам упражнений и дружеских боев, и уступал Лениному, что тот выковал себе по личным меркам под присмотром отца-кузнеца. Но Иван не собирался корить его в нечестном преимуществе.

Каждый из них следил за соперником, подгадывая малейшее движение, и Иван, положа руку на сердце, не смог бы с уверенностью сказать, кто в итоге пошел в атаку первым. Они оба сорвались с места, замахиваясь на ходу, и лязг от ударивших друг об друга лезвий громовым раскатом сотряс округу, вынудив птиц из далекого леса с криком сорваться в небо, а многих в толпе испуганно охнуть.

Первый удар во многом определил весь дальнейший бой. Иван хоть и изрядно возмужал за последний год, даже с высвободившейся после снятия браслетов силой не мог соперничать с Леней в весе и чистой мощи, поэтому, встретив его атаку своей, надрываться в бесплодных попытках ее удержать не стал и шагнул вбок, уводя Ленин меч вбок и от себя.

Тот, это предугадав, уже и сам разворачивался, и его клинок засвистел, разрезая воздух. Ивану пришлось торопливо выставить перед собой меч, чтобы встретить удар, грозящий разрубить его пополам, и в ушах зазвенело от металлического скрежета, а суставы в запястьях и локтях взвыли от отдачи.

Присев, он ударил снизу вверх, безрезультатно, но заставив Леню переступить, и дальше Иван уже не видел и не слышал ничего, кроме своего соперника, его тяжелого, неровного дыхания, блеска металла на солнце, шороха одежды, обтягивающей бугрящиеся от натуги мышцы, звона соприкасающихся лезвий и шарканья подошв по сухой, вытоптанной земле.

В голове опустело, словно разум отдал бразды правления напрямую телу и чутью, и Иван ни о чем не думал, даже о победе не думал, он просто сражался, опираясь на отпечатавшуюся в самих костях память последних месяцев, на все те бесчисленные уроки и поединки под чутким надзором Буеслава, Ратигора, Колояра и их помощников.

И когда Леня, весь уже взмокший, но с сияющими довольством глазами замахнулся на него сбоку со всей своей богатырской удалью, руки Ивана будто сами собой повернули и наклонили меч, ловя его лезвие под тем особым углом, что вывернуло запястье Лени. Рукоять выбило из его на мгновение ослабевших пальцев, и меч орла взлетел в небо, чтобы почти сразу раненой птицей ухнуть вниз и воткнуться в землю почти у самой черты круга, вынудив стоящих за ней людей с криками податься назад.

Леня, проводивший взглядом свой меч, медленно повернулся лицом к Ивану. Его грудь тяжело раздувалась, волосы облепили голову, будто он только что вынырнул из речки. Иван и сам дышал натужно и с присвистом, во рту и в горле будто песочком прошлись, глаза горели от пота. Но его меч все еще оставался у него в руках...

– Победа присуждается Лене! – прогремел Буеслав.

Иван недоуменно моргнул. Брови Лени тоже озадаченно сошлись на переносице. А затем они одновременно опустили глаза к земле. Правая нога Ивана была за чертой: заступил, чтобы опереться на нее перед последней атакой Лени.

Объявление Старейшины встретили потрясенным молчанием, но продлилось оно недолго: столпившиеся вокруг круга болельщики взревели от восторга и хлынули к Ивану и Лене. Каждому хотелось похлопать обоих молодцев по плечу и спине, похвалить за знатный бой, подобного которому здесь уже давно не видывали, и Ивану пришлось прижать к себе меч, чтобы никого случайно не порезать и не уколоть.

Буеслав с трудом навел порядок и позвал следующую пару соперников. Но внимания к ним было уже не так много, как и к следующим поединкам Лени, который, даже уставший как никогда после боя с Иваном, все равно ожидаемо всех разгромил.

Иван тем временем переводил дух и наблюдал за боями на ятаганах. Их было не так много – мало кому хватало сил, скорости, ловкости и безжалостности, чтобы отвечать всем требованиям Колояра, но за теми, кого он все-таки отбирал себе в группу, наблюдать было одно удовольствие. Их движения напоминали жидкий металл, такие же грациозные, ничего лишнего, но разящие, не зная пощады. Почти со всеми из этих ребят Иван успел опробовать свои силы, научился предугадывать и правильно отражать их атаки, не подставляясь под скрытый удар, что было одним из коронных приемов воронов, и наносить свои, выискивая слабости соперника. Но сейчас, глядя на очередную пару воинов с черными полосами от виска к виску, танцующую по всему кругу так быстро, что глаз едва за ними поспевал, только в ушах непрестанно звенело от соприкасающихся ятаганов, он невольно сглотнул. С одним из таких ему вскоре предстояло сразиться, а Колояр без обиняков называл Роню сильнейшим из всех воронов, кого ему доводилось учить.

Внезапно Ивану стало невыносимо посреди этой веселящейся толпы, и он, стараясь не привлекать ничьего внимания, сначала медленно, но постепенно ускоряя шаг, пошел в направлении лагеря.

На площадке сторожевой башни никого не было, что неудивительно: Колояр сейчас судил своих учеников, а никому другому в ярморочный день не пришло бы в голову сюда забираться.

Иван сел в углу, привалившись спиной к перилам, закрыл глаза и попытался разобраться в том спутанном клубке, что ворочался в груди. Почему ему вдруг стало тоскливо до зубного скрежета, хотя еще недавно он так радовался – сначала побил Колю, затем едва не побил Леню, но все равно проигравшим себя не чувствовал, зная, что дал равный бой одному из сильнейших ратников Гнездовья? Почему вдруг чужие восторг и потеха стали прожигать душу ядом?

Ответ пришел не сразу, но, даже когда сердце Ивана его нашептало, он не сразу поверил. Не желал верить.

Ему не хотелось возвращаться домой.

Что его там ждало? Битва со Змеем и его разбойниками, и разве мог он быть уверен, что выйдет из нее победителем? Что одолеет Роню, который не только был смертоносным воином, но и мог обращаться вороном и по нужде управлять своими птичьими сородичами, как ему вздумается? Какие у Ивана шансы против него? Но, даже если у него получится, что потом? Наводить порядок в Бряжске? Вычищать его от всех предателей, начиная со змейщиков и заканчивая боярами? В одиночку? Потому что на кого ему еще опираться? На своих братьев, друзей по бунтарской шайке да Радимира с теми немногими дружинниками старой закалки, вынужденных служить против народа, чтобы прокормить семьи? Нельзя сказать, что он совсем не рассчитывал на помощь простого люда, но как-то неправильно ждать от обычных пахарей, ремесленников и торговцев, никогда не державших в руках боевого оружия и замордованных за последние два года до полусмерти, что те вдруг найдут в себе силы подняться и дать отпор обидчикам.

Конечно, он хотел освободить Бряжск и вернуть ему былое достоинство и достаток, но какой бы благородной, честной и праведной ни была эта цель, путь к ней представлялся невыносимо тяжелым, долгим и муторным.

А здесь он бы продолжил ратную подготовку, стал бы дружинником, или купцом, или еще кем-нибудь и зажил бы себе спокойно в славном мирном городе, в окружении друзей, мудрых учителей и захватывающих чудес. И от понимания, что он попросту не мог так поступить, что у него не было иного выбора, кроме как вернуться в родной мир и взвалить на себя эту проклятую ношу, ему почему-то стало особенно горько.

Иван ничуть не удивился, услышав рядом шорох. Приоткрыв глаза, он покосился на облокотившегося на перила Колояра, возникшего будто из воздуха, но на самом деле наверняка неторопливо поднявшегося по скрипучей внешней лестнице. Старейшина воронов довольно быстро махнул рукой на попытки научить Ивана полной скрытности, но его чувства и чутье муштровал нещадно, чтобы к нему самому никто не мог подобраться. Со временем Иван даже Воибора научился замечать, как бы тот ни таился, не говоря уже о других воронах, но его сердце отказывалось воспринимать Колояра за угрозу. Старейшина за это Ивана вслух ругал, но тот, опираясь на его же уроки о людской натуре и языке тела, про себя только ухмылялся, зная, что Колояр в душе был тронут таким инстинктивным доверием.

Глядя снизу вверх на залитый солнцем профиль учителя, смотрящего в сторону Гнездовья, Иван спросил:

– Почему я?

Что он особенно ценил в Колояре, так это что ему не нужно было обнажать душу, чтобы быть понятым, и что Старейшина никогда не лукавил и не пытался заболтать красивыми речами горькую правду.

Так и сейчас он не стал давать Ивану беспочвенные обещания, что у него обязательно все получится, но и не стал предлагать просто забыть обо всем, пойти по легкому пути и остаться здесь, ведь это означало бы поступиться честью, предать родных и родину.

Он лишь сказал, не поворачивая головы:

– А есть кто-то другой, кроме тебя?

Глава 15

В день возвращения Иван проснулся затемно и наблюдал рассвет с крыльца в компании Опала. Велесский жеребец последние несколько дней не отходил от него ни на шаг и даже спал в сенях, будто боялся, несмотря на все заверения, что всадник уйдет без него.

Иван еще накануне попрощался со всеми в дружинном лагере и в Гнездовье. Тетушка Груда вручила ему сверток с новенькой одеждой и долго не выпускала из объятий, наказывая беречь себя и не болеть, а Иван, быстро моргая и безуспешно сглатывая настырный комок в горле, молча кивал.

Завтрак прошел тихо, все были задумчивы и немного подавлены, но Иван не обижался, понимая, что за грустью птичьих братьев стояло нежелание прощаться и страх за него, идущего на судьбоносную битву.

Они еще убирали со стола, когда снаружи прилетел громкий клич и на поляну стрелой ухнули крупный орел и сокол. Следом из леса вылетели ворон, сова и воробей.

Иван, вдохнув полной грудью, спустился с крыльца к ожидающим его Старейшинам.

– Готов? – прогудел Буеслав.

Иван пожал плечами. Стоящий рядом Опал пихнул его в висок носом, и он закатил глаза, но затем уже серьезно ответил:

– Готов.

– Наши посланцы вернулись сегодня с Той Стороны, – сообщил Деян. – Змей с разбойниками остановились на ночлег у моста через Косоворотку.

Иван быстро прикинул в уме.

– Значит, до Бряжка доберутся ближе к вечеру, если не будут гнать лошадей. Нужно торопиться.

– Погодите! – донеслось из избы, и из нее вышли птичьи братья.

Леня нес перед собой длинный сундук. Опустив его на землю, он поднял крышку и достал большой двуручный меч в простых кожаных ножнах.

Иван потрясенно принял его и уставился на молодого орла.

– Это тебе мой подарок, – усмехнулся тот уголком рта и звонко хлопнул Ивана по плечу. – Вместе с кольчугой, – кивнул он на сундук, на дне которого в лучах солнца переливались ряды металлических колец. – Мы с отцом ковали, так что выстоит против мечей целого разбойничьего войска.

«И против ятаганов Рони», – прочел Иван в его глазах негласное напутствие. Благодарно кивнув, он прицепил ножны к поясу.

– Это не все! – раздалось сбоку.

Иван и не заметил, как Коля убежал к конюшне. Он был уверен, что она пустовала, поэтому изрядно удивился, когда сокол вывел из нее коня – обычного, не велесского, – в полном боевом облачении. Иван узнал Смирного – семилетнего гнедого жеребца, своего привычного напарника по выездке, отличающегося тихим и стойким нравом и сохранявшего ледяное спокойствие даже в самых сложных боях.

Коля подвел приветливо всхрапнувшего коня к Ивану и протянул поводья. Тот замотал головой:

– Я не могу...

– Глупости, – прервал его Ратигор. – Это подарок от всего лагеря. Еще не хватало, чтобы ратник Гнездовья шел биться с врагами пешком. Хочешь, чтобы нас на смех подняли?

Иван беспомощно переглянулся с Колей. Тот улыбнулся немного печально, но с теплотой.

– Бери и не упрямься. И пусть он и этот меч помогут тебе в твоем правом деле. – Он ухмыльнулся, став снова похож на самого себя. – Все равно на Опала тебе еще несколько лет не сесть. Представь, как странно вы будете выглядеть со стороны: богатырь с разбойниками сражается, а его конь стоит в сторонке и травку себе пощипывает.

Опал возмущенно тряхнул гривой.

– Я не стану стоять в сторонке, пока ты будешь сражаться!

Иван со значением на него посмотрел:

– Так мне отказаться от Смирного?

Опал раздул ноздри и окинул дружелюбно помахивающего хвостом гнедого коня критическим взглядом, после чего неохотно пробубнил:

– Ладно уж. Но только пока я не вырасту.

Подавив улыбку, Иван погладил Смирного по сильной шее и искренне поблагодарил Колю:

– Спасибо.

Тот кивнул и, сцепив за спиной руки, сделал шаг назад.

Воробушек тем временем о чем-то тихо переговаривался с Зораном. Наконец Старейшина сов с мягкой улыбкой подвел его к Ивану и сказал с едва уловимой насмешливой ноткой:

– Это наш последний подарок тебе. Мы подумали, что будет символично, если его вручит именно он.

Воробушек, недовольно поджав губы, осуждающе покосился на Зорана, после чего повернулся к Ивану. Его серо-голубые глаза за последние пару месяцев успели потемнеть, и сам он, хотя все еще выглядел младше своего возраста, уже не походил на мальчишку. Даже в его осанке чувствовалась уверенность, что стала заметна в нем с этой весны, когда Воробушек не без подсказки Ивана попросился в ученики к своему двоюродному дяде-купцу. За время их бесчисленных прогулок по городу и торговищу Иван отметил внимательность и хорошую память друга, его интерес к разным товарам и чутье, что кому может прийтись по душе. Все это вкупе с природной общительностью и умением войти в доверие обещало в будущем сделать из него отменного торговца.

Крепко сжимая что-то в кулаке, Воробушек подошел к Ивану и, слегка зардевшись, разжал пальцы.

На его ладони лежал серебряный диск с восьмиконечной звездой с острыми лучами. Почти такой же, как кулон ученика Старейшины, только без ушка для шнурка.

Иван вытаращил глаза сначала на него, затем его ошарашенный взгляд заметался между лицами Старейшин.

– Но... Нет, я не могу...

Зоран оборвал его, поучительно вскинув указательный палец.

– Как и с твоей ратной подготовкой, мы лишь посчитали, что ты достоин шанса попытать свои силы, но лишь от тебя зависит, чем одарит тебя Чудесное хранилище. – Сделав паузу, он как бы между прочим добавил: – Если вообще одарит.

– Ох, будет тебе парня стращать, – проворчал Колояр.

У Ивана защипало глаза, и он, не взяв оберега, крепко обнял Воробушка. Тот от неожиданности пискнул, но быстро опомнился и тоже стиснул его обеими руками. Именно Воробушек первым здесь принял его, заступался за него, помогал чем только мог и всегда поддерживал, и Иван всегда будет ему за это безмерно благодарен.

– Спасибо тебе за все, – прошептал он и, услышав в ответ подозрительное шмыганье, отстранился, не желая доводить и без того тягостное прощание до откровенных слез.

Воробушек сунул ему в ладонь оберег и, торопливо смахнув ребром ладони влагу с ресниц, отошел к Коле и Лене.

– Помнишь, что нужно делать? – уже без ехидства спросил Зоран.

Иван кивнул, и все отступили на пару шагов, освобождая перед ним место. Опал, схватив зубами поводья Смирного, оттянул его в сторону, чтобы не мешать.

Стараясь не поддаться волнению, Иван медленно обвел большим пальцем все линии звезды, после чего опустился на одно колено и положил оберег на землю. Несколько мгновений было тихо, затем почва под серебряным диском пошла волной и начала подниматься, образовав плоский холмик шириной с полсажени, а сам оберег растекся по нему тонкими струйками серебра, образовав узорчатые дверцы без ручек.

Колояр двинулся к Ивану, на ходу доставая из ножен на поясе ножик. Когда Иван с сомнением глянул на острое лезвие, Старейшина воронов закатил глаза к небу.

– Вот объясните мне, почему, когда вы режетесь, упражняетесь с тем же мечом, вы и ухом не ведете, а как только вам говоришь, что нужно уколоть палец, так вы сразу начинаете изображать из себя томных барышень?

Иван недовольно насупился, но подставил ладонь.

Колояр быстро кольнул острием подушечку его указательного пальца и кивнул на холмик.

Иван вытянул руку и с замиранием сердца смотрел, как с кончика пальца срывается алая капля и падает на выпуклый узор одной из дверец. Тотчас они засияли изнутри слепящим белым светом, затмившим само солнце, а когда он погас, дверцы со звонким щелчком отворились.

К тому моменту уже и остальные Старейшины вместе с птичьими братьями и Опалом подошли к холмику и, ведомые жгучим любопытством, вместе с Иваном и Колояром заглянули внутрь. Там лежала какая-то белая ткань.

Озадаченно нахмурившись, Иван наклонился, осторожно подхватил почти невесомый сверток, и он распался у него в руках, оказавшись рубахой. Очень красивой и ладной, из белоснежных нитей и с красивой красной вязью на вороте и по низу, но... самой обычной на вид рубахой.

– О-о! – выдохнул вдруг Зоран, и Иван вопросительно на него посмотрел. Заметив его недоумение, Старейшина пояснил: – Хранилище вняло твоим благим целям, Иван, раз решило одарить тебя чудесной рубашкой.

– Чудесной рубашкой? – недоуменно переспросил он.

– В ней тебе никакое оружие, никакие кулаки не страшны, наденешь ее – и тебя никто не осилит. Любой, кто желает тебе зла, даже коснуться тебя не сможет.

Леня присвистнул и покосился на стоящий рядом открытый сундук.

– И никакой кольчуги с доспехами не надо.

Иван воззрился на волшебный дар, не веря своей удаче.

– Так в ней...

– Тебя и целое войско не одолеет, – договорил Колояр, и от Ивана не укрылось, как плечи Старейшины при этих словах обмякли, будто с них разом спал великий груз.

Сердце Ивана дрогнуло: как бы Колояр ни старался это скрыть, в душе Старейшина безумно за него переживал и боялся, что бывший ученик окажется сильнее Ивана. Но с этой чудесной рубашкой этот страх, что Роня убьет еще кого-то, ему близкого, а он не сможет этому помешать, наконец его отпустил. Тронутый его заботой, Иван решился сказать то, что давно вертелось у него на языке, но он молчал, не желая попасть учителю в немилость:

– Старейшина Колояр... возьмите Дарко себе в ученики.

До его ушей донеслось несколько судорожных вдохов, и все вокруг резко повернулись к нему, но Иван смотрел только на Колояра. По лицу Старейшины воронов прошла волна, сменившись угрюмой маской.

– Вы же знаете, что он об этом мечтает, – настаивал Иван, – а главное, никто другой не справится с этим лучше него. Птичий дом затевался, чтобы будущие Старейшины сроднились, живя сообща, и служили в будущем своему народу и царю, как настоящие братья, но Савва уже прошел Посвящение и уехал, а Лене, по-хорошему, остался всего год, еще немного промедления, и для вашего ученика жизнь в Птичьем доме будет сродни одиночной ссылке. Я не могу заставить вас перестать винить себя из-за того, что случилось с Роней, но вы не можете позволить ему портить будущее Дарко и всего Гнездовья!

На поляне стало очень тихо. Все, и ученики и Старейшины, затаив дыхание смотрели во все глаза на Ивана и оцепеневшего Колояра. Иван заставил себя держать спину ровно, хотя под тяжелым взглядом ворона ему хотелось съежиться и закрыть голову руками. Но он знал, что за ним правда, и не собирался отступать, даже если она и граничила с неуважением к учителю. Но разве не было бы большим неуважением не остановить наставника, совершающего ошибку?

Несколько томительных секунд длилось яростное противостояние их взглядов. Первым отвел глаза Колояр.

– Вот же дерзец... – пробормотал он, качая головой, но что-то в нем неуловимо смягчилось, будто какой-то внутренний узел, мучительно перетянувший нервы и жилы, вдруг ослаб и распустился.

Зоран, Ратигор, Буеслав и Деян переглянулись, не скрывая радости и облегчения. Под их благодарными улыбками и восхищенно-оторопелыми взглядами Лени, Коли и Воробушка Иван смешался и, желая их отвлечь, торопливо стянул через голову свою обычную рубаху и натянул подарок Хранилища.

Чудесная рубашка невесомым шелком обволокла кожу, прохладная и теплая одновременно. Повязав назад пояс, Иван оглядел себя со всех сторон, не чувствуя какой-то особой защиты. Он уже хотел озвучить свои мысли, когда заметил краем глаза несущееся на него лезвие, и инстинктивно отпрыгнул в сторону, но недостаточно далеко.

Длинный клинок ятагана Колояра самым кончиком, но все же скользнул по его предплечью. Иван уже набрал воздуха в грудь, чтобы возмутиться порче новенькой и такой красивой рубашки, но слова застряли в горле.

Рубашка была невредима. Сколько он ее ни ощупывал, на гладком полотне не было ни морщинки от распустившихся или затянутых нитей.

Он медленно поднял глаза на Старейшину воронов, чьи губы растянулись в ухмылке.

– Не двигайся, – приказал он и снова взмахнул ятаганом.

Иван, конечно, дернулся, как же иначе, но все же заставил себя устоять на месте, и в этот раз ясно увидел, как лезвие, не долетев до ткани где-то на ширину мизинца, оказалось отброшено, будто наткнулось на невидимый металлический щит.

– Ух ты! – выдохнул Иван.

И торопливо пригнулся, уходя от затрещины, но опытный Старейшина воронов предугадал его движение и все равно достал до затылка. Только... Иван ничего не почувствовал: ладонь Колояра тоже отскочила назад, едва задев его волосы.

– О-о! – восторженно протянул Коля и с хитрым блеском в глазах переглянулся с Леней и Воробушком.

Не сговариваясь, трое птичьих братьев окружили Ивана и принялись со смехом колотить по воздуху вокруг него, словно очень надеялись найти слабое место и поставить ему на память хотя бы пару тумаков.

– Ну хватит, достаточно, – призвал их к порядку Зоран, после чего серьезно посмотрел на Ивана. – Как видишь, в этой рубашке тебе ничего не страшно, но, как у каждой волшебной вещицы, у нее тоже есть несколько особенностей, что тебе необходимо накрепко запомнить. Первое – не вздумай в ней купаться, она растеряет все свое волшебство, а на глубине утянет тебя на дно камнем.

– Как с браслетами? – спросил Иван.

Зоран кивнул.

– Не зря для борьбы с теми же сглазами и вещами, тронутыми злом, обращаются к проточной воде, она размывает любое волшебство, а порой переиначивает на свой лад, заранее не угадаешь. Второе – в глазах несведущих она видится обычной рубахой, но если ты кому признаешься, в чем секрет твоей неуязвимости, чудесная рубашка откроется этому человеку, и он сможет ее с тебя стянуть. Так что крепко держи язык за зубами и, пока не наведешь порядок в своем царстве, не снимай ее днем и ночью.

– Так и сделаю, – пообещал Иван.

Он еще раз обвел взглядом Старейшин и своих нареченных братьев и поклонился им в пояс.

– Спасибо вам за все. Что приютили, что терпели неразумного, что учили уму-разуму, что... – В горле перехватило, но он сглотнул и продолжил: – Что приняли как родного и помогли так, как я и не надеялся, да и не считал себя достойным такой доброты. Спасибо вам. И простите, если чем обидел.

Выпрямившись, Иван быстро заморгал, прогоняя непрошеную влагу, застлавшую глаза, и улыбнулся вновь зашмыгавшему носом Воробушку.

– Береги себя, Иван, – сказал за всех Зоран. – На тебя легло тяжкое бремя, и нам было за честь помогать тебе его нести. Пусть удача улыбается тебе в твоем правом деле.

Опал дружески пихнул Ивана в плечо, и он кивнул ему и взобрался в седло Смирного.

Подошедший Колояр проверил уздечку и стремена, хотя в этом не было никакой необходимости, ворчливо раздавая напоследок указания:

– Раз собрался, не дожидайся, когда желудь погаснет, урони его сам, так вас сразу перенесет на Ту Сторону.

– Хорошо.

– Не отнимай руки от Опала, чтобы вас не разлучило.

– Хорошо.

– И как у вас там все наладится, загляни в гости, расскажи, как у тебя дела. Опал, как велесский конь с Этой Стороны, всегда найдет дорогу к волшебному дубу, оградительные чары ему не страшны, тебе и блуждать по лесу не придется.

– Хорошо, – в третий раз повторил Иван.

Колояр наконец перестал дергать крепление поводьев и поднял на него серые, как грозовые тучи, глаза, пересеченные черной полосой. В их глубине много всего мешалось: грусть, страх, сожаление, старый гнев. Но все затмевала гордость.

– Счастливого пути, – сказал Старейшина, улыбнувшись такой редкой для него улыбкой, и, отступив, встал плечом к плечу с Зораном и Ратигором.

Иван вытянул за шнурок из-под ворота рубашки мешочек с последним волшебным желудем, развязал и, растянув горло, заглянул внутрь. Если бы ткань мешочка пропускала солнечные лучи, Иван бы и не разглядел золотое сияние, так сильно оно поблекло.

Погрузив пальцы левой руки в волнистую гриву Опала, он сделал глубокий вдох и перевернул мешочек. Желудь выскользнул из него и упал в траву.

Иван успел бросить прощальный взгляд на Старейшин и птичьих братьев, но стоило ему моргнуть, и они исчезли вместе с поляной. Он стоял посреди неприветливого леса со старыми корявыми деревьями, почти неразличимыми в быстро сгущающейся ночной тьме.

Смирный под ним от неожиданности завизжал и попятился, но быстро успокоился.

Опал с любопытством оглянулся.

– Это лес твоего мира? Как-то тут мрачновато.

– Это из-за чар, ограждающих волшебный дуб, – пояснил Иван, осторожно спрыгивая на землю. – Кстати, ты чувствуешь, где он?

Опал без колебаний указал головой себе за спину.

– Тогда подождем до рассвета, чтоб ноги в темноте не ломать, и пойдем по прямой, – решил Иван. – Нам нужно скорее покинуть пределы чар, а там я быстро соображу, в какой стороне Бряжск.

Он на ощупь расчистил себе местечко под деревом, присел и привалился спиной к шершавой коре. Смирный, сбитый с толку резкой сменой времени дня, еще какое-то время побродил вокруг, недовольно фырча, но вскоре притих.

Опал, встав рядом с Иваном бдительным часовым, спросил:

– Ты уже придумал, где сразишься со Змеем и его разбойниками?

– Мы перехватим их недалеко от города.

Глава 16

Иван знал как свои пять пальцев все торговые тракты Беловодья, а потому ему ничего не стоило найти удобное место для засады. Первые сорок верст от Бряжска южный тракт шел вдоль полей и лугов, затем пересекал небольшую рощу, после которой начиналась холмистая равнина с лесистыми вершинами и озерами в низинах, и так почти до самой горной заставы.

Едва дождавшись рассвета, Иван вывел Смирного из лесу и погнал его на юго-восток. Солнце было почти в зените, когда они добрались до конца рощи. Здесь Иван спешился и размял слегка затекшие ноги и плечи.

Опал не сводил настороженного взгляда с убегающей вдаль дороги.

– Не волнуйся, – успокаивающе погладил его по шее Иван и похлопал себя по груди. – С этой рубашкой они меня и пальцем не тронут.

Опал фыркнул, но спорить не стал.

Утолив жажду из протекающего неподалеку ручья, Опал со Смирным ушли в глубь рощи и спрятались за деревьями. Иван же устроился за растущей сбоку от дороги крайней березой, держа меч наготове и чувствуя, как его охватывает знакомое ощущение непоколебимого спокойствия и кристальной ясности. Сейчас было не время предаваться грусти из-за расставания с Гнездовьем и тревогам из-за будущего Бряжска. Перед ним стояла одна задача – победить Змея, и все его мысли сосредоточились только на ней.

Ждать пришлось недолго. Вскоре после полудня на горизонте появилась темная точка, что постепенно разрослась вширь. Во главе проступило два силуэта всадников, за которыми тянулся небольшой обоз из трех закрытых повозок, полных, скорее всего, всякого награбленного добра, и шести тележек, везущих пеших разбойников с их скромными пожитками. Вместе с всадниками, идущими по бокам от обоза и замыкающими ход, Иван насчитал около сотни человек и невольно сглотнул.

Сотня отборных головорезов на один Бряжск, и это не считая бесчисленных змейщиков, что уже наводнили город. С такой свитой разве у его жителей был шанс помешать Змею воцариться в Беловодье?

Иван поднялся, отряхнулся, после чего обнажил меч, оставив ножны в траве под березой, и неторопливо вышел на середину тракта.

Передние всадники немедля его заметили и что-то гаркнули себе за спину. Иван не особо надеялся, что обоз остановят из-за одинокого мечника, на котором – на взгляд посторонних – даже кольчуги не было, и действительно: получив сзади неразборчивый приказ, правый всадник пришпорил коня и помчался вперед, на скаку обнажая ятаган.

Его загорелое до коричневого цвета лицо пересекали несколько розовых шрамов, искажая черты, и без того уродливые от пропитавшей их кровожадности, придававшей выпуклым грязно-голубым глазам безумного блеска. Разбойник не собирался спрашивать, что Иван забыл посреди дороги, он скакал к нему с одной целью – убить и поживиться, чем получится.

Иван не шевелился, пока между ним и конем не осталось меньше двух саженей. Затем он одним молниеносным движением перехватил меч обеими руками и отбил летящий в него ятаган снизу вверх, заставив пальцы разбойника разжаться, а его всего отдачей завалиться в другую сторону. Конь, испуганно взвизгнув, резко затормозил и развернулся, подставляя спину своего всадника Ивану. Тот не преминул этим воспользоваться и, схватив его сзади за ремень, сдернул на землю. Разбойник со стоном растянулся на дороге, оглушенный, пока его конь, неловко взбрыкнув, умчался в рощу. Не дав головорезу времени опомниться, Иван треснул его навершием рукояти по виску, и тот обмяк, как бездыханный.

Выпрямившись, Иван развернулся лицом к дороге и неторопливо, преисполненный уверенности и ледяного спокойствия, пошел навстречу обозу.

Столь быстрая расправа над соратником заставила второго переднего всадника занервничать и отдать приказ об остановке повозок. Пешие разбойники начали поодиночке спрыгивать с тележки, еще лениво и не особо веря, что их помощь понадобится.

Взгляд Ивана метался от одного неприятельского лица к другому, выискивая знакомые черты, отпечатавшиеся в памяти раскаленным железом. Но лишь когда до обоза оставалось с пару десятков саженей, из второй повозки что-то рявкнули, скрывавшие ее спереди шторы раздвинулись и на облучок шагнул высокий молодой мужчина, одетый во все черное, с копной черных волос ниже плеч и с бородкой, огибающей раздраженно искривленные тонкие губы. Взгляд Ивана притянул к себе кожаный, отделанный под чешую ремень с большой серебряной пряжкой в виде трех голов змееподобного чудища, и пальцы до хруста стиснули рукоять меча.

Кучер передней тележки торопливо хлестнул кнутом лошадей, уводя их в сторону, чтобы не закрывать обзор атаману.

Змей сощурился на остановившегося посреди дороги Ивана, покосился на валяющегося в начале рощицы разбойника и снова перевел на него тяжелый взгляд черных, как холодные угли, глаз.

– Кем будешь? – спросил он негромким, но властным басом.

– Я Иван, сын купца Макара.

Змей слегка наклонил голову набок.

– Не знаю такого.

Иван не удивился. Еще бы атаман разбойников знал всех, кого убили его головорезы. Да и имена зарезанных им лично едва ли его волновали. И кстати, об убийце Макара.

Из-за повозки Змея показался всадник, и сердце Ивана, никак не отреагировавшее на бессердечные слова атамана, дрогнуло. Не подавая вида, он медленно, как учили в дружинном лагере, втянул носом воздух, беря себя в руки. На рыжем с белыми ногами жеребце сидел молодой человек, едва ли старше двадцати пяти, с коротко остриженными черными волосами и резкими, будто высеченными из камня, никогда не знавшего ласкового прикосновения солнечных лучей, чертами лица. Все его тело покрывали ножи и кинжалы, но Иван теперь знал, что еще больше их было скрыто от глаз.

До этого момента Иван в глубине души боялся встречи с Роней, не потому, что не надеялся одолеть его в бою, а потому, что за последний год стал думать о нем не только как об убийце отца, Летеницы и многих других невинных, но и как об ученике Колояра. Да, сам Старейшина уже не считал его таковым и открыто говорил, что Роня заслуживал только одного – смерти, и в памяти Ивана еще был свеж тот ужас, что сковал его кровь, пока он слушал рассказ Лени о злодеяниях ворона. И однако же... Роня тоже жил в Птичьем доме, обучался в дружинном лагере у тех же наставников, ходил по тем же улицам Гнездовья, общался с теми же людьми, что и Иван. Что, если он посмотрит на него и увидит в нем искаженное и изуродованное почти до неузнаваемости, но все же смутно узнаваемое отражение себя?

Но сейчас, глядя в темные глаза, пересеченные черной, как сажа, полосой от виска к виску, Иван почувствовал, как оттягивающий душу страх, в котором он сам себе не решался признаться, растворяется и ее наполняет непоколебимая решимость. То были воистину глаза чудовища, не знавшего жалости, верности и любви и черпавшего радость лишь в чужих страданиях и боли. Глаза оборотня в человеческом обличье, что уже разгорались безумным огнем предвкушения от скорого кровопролития.

Отец всегда учил Ивана, что всякая жизнь священна. И всегда, помолчав, с едва уловимой горечью человека, многое повидавшего, добавлял: «Но, к сожалению, некоторые люди собственными руками лишают себя права на жизнь».

Иван молча указал мечом на Роню.

Змей медленно повернул голову и окинул взглядом остановившегося рядом ворона. После чего вопросительно вскинул толстую бровь:

– У тебя к нему дело?

– Нет, – спокойно ответил Иван, не сводя глаз с Рони. – У меня дело к тебе. Дальше вам ходу нет. Нашего царства тебе не видать, как и царевны Елены, – добавил он, запоздало припомнив вторую часть уговора Змея с царем. – Но я даю выбор твоим людям: они могут отправиться восвояси, и я забуду об их существовании, пока нога их снова не ступит на землю Беловодья или они не тронут кого-то из моих земляков. Кроме него, – махнул он острием на Роню. – Ты и он получите по заслугам здесь и сейчас.

Несколько секунд было тихо, все разбойники застыли в оторопелом молчании. Первым опомнился Змей. Запрокинув голову, он захохотал во все горло, надрывно и с чувством. Его надменный, звенящий ехидством смех тут же подхватили остальные, и лишь Роня не смеялся, даже не улыбнулся, продолжая смотреть на Ивана блестящими неутолимым хищным голодом глазами.

Иван опустил меч. Ничего иного он не ожидал, но посчитал по чести сделать это предложение. Первое и последнее, после которого оставалось только одно – биться.

Смахнув со щек слезы и продолжая посмеиваться, Змей воскликнул:

– Я не знаю, чего в тебе больше: наглости или глупости, коли ты решил идти против целой сотни с одним мечом! – Выражение веселья на его лице сменила досада. Он глянул на Роню и сухо бросил: – Разберись.

Ворон, коротко кивнув, спешился и обнажил ятаганы. Стоящий на его пути всадник едва успел увести свою лошадь в сторону, когда он, сорвавшись с места, черной молнией метнулся прямо на Ивана.

Иван не сводил с него глаз, просчитывая каждый шаг, каждое движение рук, поворот туловища. В душе стало тихо-тихо, как на лесном озере в безветренную ночь, когда луна любуется своим отражением в его гладкой, как полированное серебро, поверхности. Вдох, выдох...

Уже по замаху Иван видел, что Роня не собирался убивать его с первого удара, лишь ранить. Ворон хотел поиграть, пустить кровь, заставить страдать и молить о пощаде.

Иван не пошевелился, даже когда Роня был уже в пяти шагах от него. Он смотрел в его глаза, светящиеся безумным восторгом, уже видящие алые брызги, что полетят из рассеченного ятаганом бока.

Поэтому Иван испытал огромное, неописуемое удовлетворение, когда клинок, не коснувшийся даже рубашки, с такой силой отбросило назад, что Роню развернуло вправо и ему пришлось неловко переступить, восстанавливая равновесие, а его черные глаза распахнулись в непонимании и какой-то детской обиде, что сладкие ожидания не оправдались.

Но продлилось это не дольше мгновения. Мысленно захлопнув наглухо двери всех своих чувств, Иван прыгнул на Роню под свист рассекаемого мечом воздуха.

Ворон ожидаемо отбил удар, одновременно замахиваясь вторым ятаганом, но Иван уклонился, отдавшись памяти тела, слезами, потом и кровью взращенной Колояром, Ратигором, Буеславом и другими наставниками дружинного лагеря.

Удар, еще удар, без колебаний, без промедлений. Роня был сильнее и быстрее его, Иван был не настолько тщеславен, чтобы это отрицать. Но сейчас это было неважно, потому что ни один его укол, ни один замах – а Иван даже не считал, сколько их ему не удалось отразить, – не достиг цели благодаря чудесной рубашке, и это неотвратимо сводило ворона с ума. С каждой секундой его движения становились резче, теряя плавность и уверенность; растерянность и – самое главное – страх постепенно сковывали мышцы и разум, и Иван только этого и ждал.

Отбив один ятаган и даже не моргнув, когда второй остановился почти у самого виска, Иван двумя быстрыми взмахами рассек противнику грудь и хотел ударить по плечу, но ворон успел извернуться, и острие меча вошло ему под ребра, не очень глубоко, но Роня, охнув, отпрыгнул назад и, не выпуская ятагана, прижал левый кулак к ране. На напоминающем маску лице впервые отразились вполне человеческие эмоции – изумление и неверие, что оттенял животный страх смерти.

Почуяв слабину, Иван шагнул вперед, чтобы додавить, когда краем глаза заметил что-то черное, несущееся прямо ему в голову. И несмотря на твердую уверенность, что чудесная рубашка от всего его оградит, инстинкты оказались сильнее, и он пригнулся, закрываясь мечом.

В ушах зазвенело от громоподобного карканья. Прилетевшие непонятно откуда два ворона – очевидно, призванные Роней на помощь – метались вокруг него в попытках выклевать глаза и исцарапать его всего в кровь, но лишь натыкались на невидимую волшебную преграду.

Но этой заминки оказалось достаточно, чтобы Роня сам обратился черной птицей и, тяжело забив крыльями, неловко взлетел.

– Стой! – закричал Иван и метнулся за ним, не обращая больше внимания на его крылатых родичей.

Он собрался метнуть в Роню мечом – у него были неплохие шансы попасть: раненый ворон с трудом набирал высоту, но тут уши уловили приближающиеся крики и топот, и Иван невольно обернулся.

Змей, похоже, был так уверен в Роне, что, лишь когда того ранили, опомнился и дал команду остальным разбойникам присоединиться к сваре. И теперь на Ивана мчалась сотня головорезов, размахивающих ятаганами, палицами и копьями. Змей продолжал стоять на облучке своей тележки в окружении четырех всадников и задумчиво хмурился, пока не очень понимая, что случилось с его лучшим воином и почему какой-то юнец, бросивший ему вызов, до сих пор невредим.

Иван быстро покосился в сторону улетающего Рони, за которым устремились и два его птичьих собрата. Его разрывало от желания погнаться за убийцей отца, но он подавил этот порыв. Если он отвлечется, что помешает Змею доскакать до Бряжска? Нет, нельзя забывать о главной цели, а личные счеты можно уладить и потом.

Иван медленно развернулся к несущейся на него вооруженной толпе. Кто-то мчался со всех ног, ослепленный желанием нанести первый удар и забрать себе все лавры, другие, настороженные загадочной неуязвимостью Ивана в бое с Роней, держались в конце, не торопясь попасть под раздачу.

Неважно. Они стояли на его пути к Змею, а потому Иван собирался расправиться со всеми ними. Но прежде стоило лишить атамана шанса на побег.

«Опал? – мысленно позвал Иван. – Сможешь прогнать лошадей?»

Ответа он не услышал, отвлекшись на первых добежавших до него разбойников. Они кинулись на него с улюлюканьем подлого зверья, привыкшего к безнаказанности и не допускающего и мысли, что их череду бандитских удач может прервать одинокий парень. Они не были искусными воинами, их и воинами-то можно было назвать лишь с натяжкой, и если они и побеждали честных дружинников, то лишь потому, что нападали на них скопом и исподтишка.

Иван даже не пытался отбиваться, зная, что все равно ничье оружие или кулаки его не коснутся, вместо этого сосредоточился на своих ударах, коротких и прицельных, потому что разбойников, при всей их бездарности, было много и силы требовалось беречь.

За этой толпой немытых, дурно пахнущих тел он на время потерял из виду Змея с всадниками, но даже за громким лязгом клинков, воинственных криков и болезненных воплей различил многоголосое ржание и обрывистые ругательства и не сдержал довольной улыбки.

Всех лошадей Гнездовья учили слушаться в первую очередь своего всадника и только потом велесских сородичей, но кони разбойников о такой подготовке могли лишь мечтать. Как они, наверное, перепугались, когда в их головах раздался голос Опала. Ему даже не пришлось их уговаривать, они в панике сами встали на дыбы и, сбросив из седел не ожидавших ничего подобного всадников, поскакали прочь.

Иван смог это увидеть, потому что к тому моменту успел изрядно проредить первую треть ринувшихся на него разбойников, которые теперь валялись вокруг, кто со стоном зажимая раны, а кто и вовсе навеки недвижимый. И многие из второй трети, видя, что на нем по-прежнему ни царапины, бежали уже не столь рьяно и даже переходили на шаг, озадаченно поглядывая на приятелей. А последняя треть из самых предусмотрительных и осторожных и вовсе начала поворачивать вспять, но заметивший это Змей отвлекся от распекания сброшенных всадников и такой непристойной бранью погнал пеших разбойников вперед, что Иван про себя присвистнул.

Вот уже и бывшие всадники, обнажив ятаганы, побежали на него, но Иван всех соперников одаривал лишь мимолетными взглядами, чтобы после очередного взмаха меча снова встретиться с черными глазами атамана, негласно давая тому понять, что именно он его главная цель, а все остальные – не более чем досадная помеха. И, должно быть, со стороны в этом было что-то воистину устрашающее: простой на вид парень, даже без доспехов, вооруженный одним мечом, не спеша идет ему навстречу, оставляя после себя целое поле из поверженных разбойников, которые до этого дня держали в страхе целое царство и его окрестности, и смотрит прямо, без явного вызова, но с неотвратимостью оползня, что снесет все на своем пути, к каким богам ни взывай, – потому что смуглое лицо Змея посерело.

Он закричал и замахал, отзывая назад разбойников, но к тому моменту из всей сотни на ногах оставались уже не больше двадцати, и Иван, видя, как не успевшие на него напасть разворачиваются, сам рванул вперед. Многие не успели даже выставить перед собой ятаганы, так быстро он оказался рядом. Он бежал, не чуя под собой ног, едва замечая, как меч разит то одного, то другого разбойника, и его нечеловеческая на несведущий взгляд скорость, похоже, стала для пошатнувшейся самоуверенности Змея последней каплей.

Атаман закрутил головой и, видимо, прикинув, что по чистому полю ему не убежать, помчался со всех ног влево, в сторону от Ивана в направлении рощицы. Надеялся затеряться среди деревьев или напасть из засады? Иван не собирался доставлять ему такое удовольствие.

Еще двое разбойников со стонами рухнули на обочину, один с рассеченным животом, другой – прижимая к груди почти отрубленную правую руку. При виде этого последние трое, позабыв о приказе атамана, пошвыряли оружие и бросились наутек. Но Ивану не было до них никакого дела – пусть бегут, только бы не мешали.

Не сбавляя шага, он свернул за Змеем. Тот как раз обернулся и, издав нечленораздельный вопль, рванул так, будто за ним гнались черти. Хотя, возможно, сейчас для него не было особой разницы между ними и Иваном.

Стоило отдать ему должное: смертельный страх или нет, но Змей мог сейчас посоревноваться со многими соколами Гнездовья. Но Иван все равно был быстрее, и расстояние между ними неуклонно сокращалось. Семь саженей. Шесть. Пять.

Змей едва сделал шаг между двумя крайними липами, когда Иван с силой пихнул его в спину, и атаман разбойников, охнув, покатился кубарем по земле и врезался в дубовый пень.

Иван, перейдя на шаг, схватил его, постанывающего и извивающегося в траве, за воротник, рывком усадил, так что голова Змея оказалась прижатой затылком к верхушке пня, и замахнулся, нацелившись мечом точно ему в сердце.

– Нет!.. – прохрипел атаман, пытаясь загородиться дрожащими руками. – Нет, пожалуйста, не убивай!.. Пожалуйста!.. Я все для тебя сделаю, только не убивай! Прошу!..

Он это нарочно?.. Нет, он не узнал Ивана и не догадывался, что все его войско разбил тот самый юноша, отец которого три – два по меркам самого Змея – года назад был вероломно убит Роней в ответ на мольбу сохранить жизнь сыну. А теперь он просит его о пощаде?

Иван с досадой скрипнул зубами.

Хоть Змей об этом не догадывался, но он сыграл на тех единственных струнах души Ивана, что могли вынудить его отступить. Потому что чего Иван точно для себя не желал, так это сравнения с Роней, даже если ни у кого, кроме него самого, и мысли бы об этом не возникло.

Змей продолжал что-то лепетать, но пальцы Ивана, сжимающие рукоять меча, уже ослабли. Одно дело – отнимать жизнь в бою, защищаясь или сражаясь за правое дело, совсем другое – хладнокровно убить безоружного врага, сдавшегося тебе на милость. Ни отец, ни наставники Гнездовья Ивана такому не учили.

Шумно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, Иван отпустил воротник Змея и сделал шаг назад, но меча не опустил, давая понять, что ударит при малейшем движении.

– Ты отправишься со мной в Бряжск, – глухо объявил Иван. – Но войдешь туда не будущим царем, как ты о том грезил, а пленным разбойником, готовым понести заслуженное наказание за все горести, что ты принес Беловодью. Пусть народ тебя судит.

Кадык на шее Змея мотнулся вверх-вниз, и он, не отнимая круглых от ужаса глаз от меча Ивана, быстро закивал.

Иван услышал позади себя шорох, но даже не дрогнул, распознав перестук копыт.

Опал встал сбоку от него и угрожающе оскалился на Змея, оторопело разинувшего рот при виде золотистого жеребца.

– Что будем делать с другими разбойниками? Те, что могли подняться, уже разбежались, и пока мы шли сюда, я заметил лишь троих, помогающих раненым.

– И никто из них не торопится прийти на помощь своему атаману, – вслух заметил Иван, не сводя внимательного, улавливающего малейшую дрожь мускула, взгляда со Змея. – Воистину, нет чести среди воров. – Недолго поразмыслив, он решил: – Пусть бегут. В одиночку мне их все равно не переловить, а он еще, не дай бог, сбежит тем временем. Нет, сейчас главное – доставить его в Бряжск и навести там порядок, а потом можно и охоту организовать на тех, кто не внял моему предупреждению.

Достав из седельной сумки пару мотков крепкой веревки, Иван связал Змею руки, предварительно его обезоружив, после чего продел их в петлю, а второй конец веревки закрепил на седле Смирного. Так они и двинулись к Бряжску: Иван верхом, а Змей трусил позади, подгоняемый Опалом, который шел за ним не знающим усталости надзирателем и, если Змей начинал сбавлять шаг, с огромным удовольствием клацал зубами рядом с его пятками.

Солнце уже опаляло облака на западе, когда впереди показались белые стены Бряжска и закрытые наглухо южные ворота – с прихода змейщиков их открывали только по особому распоряжению главного дружинника, чтобы пропустить или выпустить торговый обоз.

Иван зорко всматривался в дозорную площадку над воротами, ожидая, когда его приближение не просто заметят, но и узнают, кого именно он вел за собой позорным пленником. При первых же признаках суеты он спешился и отвязал веревку от седла.

– Держись со Смирным подальше, пока я вас не позову, – сказал он Опалу и успокаивающе погладил жеребца по шее. – Я боюсь, что главный дружинник отдаст приказ стрелять. Я-то ладно, мне стрелы не страшны, а вас могут ранить, но, если вы останетесь поодаль, на вас никто и внимания не обратит.

Иван чувствовал, что Опалу не хотелось отпускать его одного на новую битву, но жеребец понимал, что в данный момент ничем не сможет ему помочь, только помешает, потому что Иван будет за него переживать, и спорить не стал.

Иван, дернув за веревку, решительным шагом направился к воротам. Он пока не придумал, как проникнет внутрь, – не прорубать же толстенные створки мечом, пока его будут засыпать стрелами. Оставалось надеяться, что весть о Змее быстро доберется до ушей его ставленников и те затребуют пустить Ивана внутрь, уверенные, что уж с одним юношей их дружинники точно справятся и освободят атамана.

Каково же было его удивление, когда саженей за двадцать до ворот он ясно различил доносящиеся из-за них воинственные крики и лязг металла. Затем сверху рядом с дорогой рухнул мертвый дружинник в кольчуге и с пробитым мечом нагрудником.

Иван озадаченно нахмурился, а при виде приоткрывшейся левой створки ворот перехватил меч, прикидывая, как половчее дернуть за веревку, чтобы топчущийся позади него Змей рухнул на колени и за ним потом не пришлось гоняться по полям... Но этого не понадобилось.

Потому что из-за створки, тяжело фырча от натуги, показалось раскрасневшееся лицо Павла.

– Ваня? – пропыхтел он, щурясь, будто не до конца верил своим глазам. – Это ты?

За прошедший год Иван действительно сильно изменился и заметно возмужал, и Павлу, должно быть, было очень странно это видеть, ведь для него с их расставания в лесу прошло всего четыре дня. Но Иван не видел его целый год и с жадностью вбирал каждую черточку родного лица, пока сердце неистово колотилось о ребра, будто надеялось проломить их и ринуться навстречу Павлу.

– Паша! – позабыв на секунду о Змее, Опале со Смирным, вообще обо всем, он бросился к брату и стиснул его в объятьях.

– Уф! – Павел, поморщившись, похлопал Ивана по спине. – Тише, тише, ты ж меня так пополам переломишь!.. Боже, да тебя не узнать! – Отстранившись, он быстро окинул Ивана взглядом с ног до головы, затем схватил его обеими руками за лицо и пристально всмотрелся в глаза. – Но это правда ты.

– Это правда я, Паша, – подтвердил Иван, сглатывая комок в горле.

Брат глянул ему за плечо, и его улыбка из счастливой стала холодной, но довольной.

– И у тебя получилось. Ты разбил Змея.

Иван тоже обернулся на атамана и быстро тряхнул головой, приказывая себе собраться и отложить на потом радости от долгожданной встречи.

– Разбил. – Он кивнул на приоткрытые ворота, из-за которых продолжали литься звуки битвы. – А что у вас там происходит? Кто с кем воюет?

Павел усмехнулся коронной улыбкой старшего брата, собирающегося поразить чем-то наивного младшего.

– Мы знали, что у тебя получится, – сказал он, хлопнув Ивана по плечу. – И все это время с твоего ухода готовились.

– Готовились? – растерянно переспросил Иван. – К чему?

– Вызволять Бряжск из грязных лап змейщиков, конечно, – ответил Павел таким тоном, будто это было само собой разумеющееся. – Ты сделал самое главное – одолел атамана с его разбойниками, и теперь у нас развязаны руки навести наконец порядок. Не все же тебе одному отдуваться.

Иван, озаренный внезапной догадкой, уставился на белые стены родного города.

– Так вы эти четыре дня...

Павел кивнул.

– Собирали ополчение.

Глава 17

Аксинья думала, что в день обещанного прибытия Змея с разбойниками будет готова ко всему, но ее сердце все равно едва не выскочило из груди, когда вскоре после полудня бесчисленные вороны, что обжили за последние два года Бряжск, вдруг разом взлетели с оглушительным карканьем и унеслись черной тучей куда-то на юг.

Их загадочный отлет даже ненадолго прервал шумные приготовления к застолью, что царь приказал накрыть для будущих гостей, и к завтрашней свадьбе. Аксинья старалась не оставлять царевну ни на миг, но все ее попытки поговорить с Еленой натыкались на каменное молчание. Все три дня с момента объявления о скором замужестве царевна провела в своем закутке, только спать выходила в опочивальню, и Аксинья уже не знала, куда себя деть из-за тревоги за барышню.

Пока они с придворными боярынями хлопотали над платьем и приданым, взгляд Аксиньи без конца обращался к окну. Как там Иван? Удалось ему обрести богатырскую или волшебную силу? Он успеет вернуться и разгромить Змея? А если нет, как ей быть? Как помочь барышне?

Она тихонько выдохнула, когда вспорхнувшие вороны вынудили Елену покинуть свою комнатку и подойти к окну. Наконец-то на лице царевны, в последнее время напоминавшем прекрасную маску, отразилось смятение, будто их громкие крики пробудили ее от долгого сна.

Елена резко повернулась к Аксинье, крепко сжала тонкими пальчиками ее запястье и, сверкнув темными, как ночное небо, глазами, требовательно спросила:

– Ксюня, какие вести о Змее? Он прибудет сегодня?

Аксинья с жалостью на нее посмотрела и положила руку поверх ее ладони.

– Барышня, пока не слышно ничего.

Елена отрывисто кивнула и снова отвернулась к окну, провожая глазами черную тучу на южном горизонте.

Больше она в свою комнатку не уходила, сидела в светлице и невпопад отвечала на вопросы боярынь, очевидно размышляя о чем-то далеком от свадьбы.

Первый знак, что за стенами происходит неладное, Аксинья получила, когда вышла ненадолго за холодной водой для царевны, жалующейся на духоту, и увидела Радимира, переговаривающегося с дворцовым дружинником. Бывший обозный глава служил в городе, так что он здесь делал? Приметив Аксинью, Радимир наскоро попрощался и пошел по коридору прочь, ступая неторопливо, чтобы ей ничего не стоило его нагнать.

Обходя его на повороте, Аксинья услышала тихое:

– Не пущай царевну из ее комнат сегодня.

Сердце девушки гулко забилось, но она, не подав виду, поспешила вперед.

Долго гадать, что надумал Радимир, не пришлось. Уставшая от волнений и суеты, Аксинья ближе к закату присела на скамейку под открытым окном светлицы. Приглядывая краем глаза за сидящей за столом Еленой, рассеянно отбирающей себе в приданое вышитые чужими руками скатерти, она смотрела на крыши Бряжска – высокие, ладные и светлые свежим тесом у тех бояр и ремесленников, кто нашел общий язык со змейщиками, и низкие, темные, местами покосившиеся и не всегда заделанные у обнищавших торговцев и простого люда, едва перебивающихся с хлеба на воду.

Внезапно со стороны южных ворот послышался зычный свист, долетевший аж до дворца. Аксинья, встрепенувшись, привстала: за первым свистом последовал второй, третий, и так без остановки, со всех концов города. Она недоуменно нахмурилась, вслушиваясь... Ей это не казалось, в неравных паузах между свистом отовсюду доносились крики и лязг, шум потасовок на кулаках и мечах.

– Что происходит? – воскликнула Елена.

Вскочив, она бросилась к выходу, но Аксинья перехватила ее и потащила, несмотря на сопротивление, назад в опочивальню.

– Нет, барышня, нельзя! – увещевала она, улавливая в самом воздухе дворца какое-то необъяснимое напряжение. – Вам нужно спрятаться!

– Я никуда не пойду!.. – закричала Елена. От негодования на ее точеных скулах расплылся жгучий румянец.

Но опомнившиеся боярыни утянули ее из светлицы и усадили на кровать и сами сели вокруг, чтобы царевна в пылу чувств не сбежала. Аксинья с помощью постельничей задвинула дверь опочивальни большим сундуком, после чего прокралась к окну и, спрятавшись за занавеской, выглянула во внутренний двор. Пока боярыни взволнованно переговаривались и строили догадки, одна другой невероятней, Аксинья наблюдала, боясь пока надеяться на лучшее. Вот вдоль стены пробежали две перепуганные кухарки. Вот во двор из черного хода для служек выскочил Вася и, быстро озираясь, помчался со всех ног в сторону главных ворот. Именно оттуда доносилось больше всего гневных окриков, потом воздух зазвенел от скрежета клинков, кто-то охнул, застонал. Аксинья отвлеклась на грохот распахиваемых дверей внутри дворца и тяжелый топот, то удаляющийся, то приближающийся, что время от времени сменялся приглушенными криками, звоном и звуками падений.

Трудно сказать, сколько это продолжалось. По ощущениям Аксиньи, не так уж и долго, но в состоянии испуганного неведения каждый миг растягивается на томительные часы.

Но вот в дверь светлицы забарабанили и до Аксиньи донесся зов Васи:

– Барышня! Барышня! Выходите, барышня! Все кончено!

Аксинья переглянулась с Еленой, настороженно закусившей губу, и после недолгого колебания кивнула постельничей.

Вдвоем они слегка отодвинули сундук, чтобы Аксинья смогла протиснуться в светлицу. Дверь в нее была открыта, но Вася остался стоять на пороге, не смея зайти в комнаты царевны. Позади него маячил тот самый дружинник, с которым чуть раньше днем разговаривал Радимир.

– Что случилось? – кинулась к ним Аксинья. – Что это был за шум? Что закончилось?

– Власть Змея закончилась, – прогудел дружинник. Только сейчас Аксинья заметила расплывающийся у него по щеке синяк и капли крови на кольчуге. – Тихона с другими советниками уже скрутили и бросили в темницу. Сейчас ловят бояр и других изменщиков по всему городу. Весь народ поднялся.

– Но... как?.. – задохнулась Аксинья, не веря своим ушам. – Кто?..

– У нас во дворце все Радимир обстряпал, последние три дня почву готовил, договаривался с теми, кому не по нутру было это безобразие, но кто не знал, как с этим бороться. – Дружинник, которому на вид было чуть за тридцать, виновато потупился. – У нас у всех семьи, мы все видели, что бывало с теми, кто смел сказать хоть слово против Тихону и другим ставленникам проклятого Змея.

– А я помогал! – лучась счастьем и гордостью, сообщил Вася. – Меня ж никто в упор не видит, только когда сделать чего надо, а я все-все вижу и слышу, знаю, кто в душе роптал, а кто и правда рад был новым порядкам, и Радимиру указал, кто друг, а кого надо прямиком в темницу отправить.

– Но... ты сказал, что весь народ поднялся... – начала Аксинья.

Вася закивал:

– В городе друзья Радимира постарались, сыновья купца Макара, помнишь такого? Это его змейский разбойник зарезал два года назад. Они и всколыхнули народ, наказали всем ждать сегодняшнего дня, когда их младший брат вернуться должен и разбить Змея с его войском по дороге к Бряжску.

Сердце Аксиньи так быстро забилось, что она дышать перестала.

– Иван?..

– Знаешь о нем? – удивился Вася. Но ему так не терпелось поведать, что было дальше, что он не стал ждать объяснений от смутившейся девушки. – Он ушел куда-то на днях, дружинники шептались, будто братья его в лесу умертвили, все ведь знали, что это он во главе той шайки стоял, что дома и склады бояр обчищала. Но знающие люди говорили, что чушь это и тут что-то другое, и не прогадали! Уж где Иван был – то пока никому не ведомо, но вернулся он всесильным богатырем, которого никакие стрелы и мечи не берут! Просто отскакивают от него, а на нем ни царапины! Он пришел к южным воротам, таща за собой Змея на веревке, как побитого пса! Говорят, он все его войско разгромил, в одиночку! Как братья его увидали, так тут же знак подали, и все похватали кто ножи, кто вилы и пошли гурьбой на змейщиков и предателей!

Под конец своего рассказа он уже едва не захлебывался от восторга.

– Змея пленили? – раздалось из-за спины Аксиньи, и она едва не подпрыгнула от неожиданности, так заслушалась добрых вестей, что и не заметила, как Елена с боярынями тоже вышли из опочивальни.

– Пленили, барышня, – ответил дружинник, пока Вася, позабыв обо всем, глазел на прекрасную царевну, и кивнул в сторону коридора. – Государь уже отправился встречать Ивана во двор, чтобы самолично отблагодарить освободителя, вырвавшего Беловодье из разбойничьих когтей.

Его слова царапнули Аксинье душу, но она не успела поразмыслить, что ей в них не понравилось. Елена, не произнеся больше ни слова, метнулась мимо нее в дверной проем, отпихнула с дороги замешкавшегося Васю и бросилась стремглав по коридору.

– Барышня! – вскричала Аксинья и под оханье и причитание боярынь побежала за ней.

Ее взгляд выхватывал следы недавних сражений, следы крови здесь, сколы на стенах там, но сейчас было некогда ужасаться разгоревшейся во всем городе междоусобице. Царевна неслась как на крыльях, напугав до полуобморока двух служанок, затирающих в углу коридора подозрительное пятно, но Елена на них даже не взглянула. Только на парадном крыльце Аксинья нагнала царевну, да и то лишь потому, что та встала как вкопанная.

– Барышня!.. – хотела Аксинья ее урезонить, но позабыла обо всем при виде невероятной картины.

В главные дворцовые ворота, встречаемый приветственными криками немного потрепанных дружинников, среди которых был и Радимир, неторопливо входил поразительной красоты молодой конь, сияющий в предзакатных лучах алым золотом. Он величаво потряхивал волнистой гривой и с любопытством посматривал вокруг большими разумными глазами.

Аксинья вскинула ладони ко рту, приоткрывшемуся от потрясенного узнавания: это был велесский конь, совсем как в маминых рассказах. Признаться, она считала их если не выдумкой, то сильно преувеличенными: чтобы лошадь отливала металлом и умела вести мысленные беседы со своим всадником? И это не упоминая других волшебных свойств, им приписываемых. Даже для мира по Ту Сторону со всеми его чудесами Аксинье представлялось это слишком странным, но, возможно, ей стоило заново переосмыслить мамину науку и не отмахиваться от других историй, что она так высокомерно называла про себя сказками.

От прекрасного коня ее взгляд сместился на темную фигуру, коробящую глаз на фоне его золотого великолепия, как грязное пятно на искусно вышитой скатерти.

Перед внутренним взором Аксиньи встал высокий молодой мужчина с холодным жестоким взглядом и недоброй ухмылкой на тонких губах, шедший к ним, только что силком вытащенным из повозки. Тогда от него исходили волны самодовольства, уверенности, силы и власти. И как же жалко он выглядел сейчас! Весь в пыли, из-за чего его черные одежды казались грязно-серыми, с всклокоченными и спутанными волосами, с нездорово бледным лицом и мечущимися в страхе глазами, а самое главное – с крепко связанными руками, не оставляющими ни малейшего сомнения, что перед тобой вовсе не опьяненный собственной безнаказанностью атаман разбойников, а презренный пленник, разбитый в бою и брошенный своими людьми.

Но, получается, второй конец веревки, что тянулась от рук Змея, держал...

Аксинья распахнула глаза. Последние четыре дня ее мысли нет-нет да обращались к Ивану, воображение начинало рисовать, каким он предстанет, вернувшись домой, и она немедленно их отгоняла, потому что уши и щеки начинали гореть совсем уж нестерпимо. Но сейчас ее глаза с жадностью вбирали каждую черточку юноши.

Его светлые волосы выгорели добела и густой шапкой прикрывали уши и высокий лоб. Веснушки усыпали нос, почти незаметные на фоне густого загара, скулы и нижняя челюсть стали резче, угловатее. Сильнее всего изменилась фигура – Иван не только вытянулся на полголовы, но и раздулся в плечах, если раньше он был поджарым, то теперь руки и ноги бугрились мускулами, не как у идущего рядом с ним Павла, известного своим богатырским сложением, но все равно заметно. Впрочем, он не казался совсем взрослым, в нем еще чувствовались мальчишеские удаль и шаль, и Аксинья заподозрила, что он пробыл на Той Стороне куда меньше, чем обещанные три года.

Но что в нем осталось неизменным, так это глаза: золотисто-медные с зелеными искрами, что сверкали изумрудными звездочками. В их последнюю встречу Аксинья постаралась не показать вида, как заныло ее сердце, когда она заглянула в глаза Ивана и не увидела в них былого света, каким они горели два года назад. Но сейчас они снова пылали внутренним огнем, и Аксинья смотрела на юношу точно завороженная.

В чувство ее привел визгливый возглас: через двор к Ивану бежал, смешно перебирая короткими ножками под выпирающим животом, обтянутым расшитым золотой и серебряной нитью кафтаном, сам царь. Иван едва успел передать свой конец веревки Радимиру, когда Белояр наскочил на него, схватил пухлыми ладошками его большие крепкие руки и, потрясая ими и тяжело пыхтя, заголосил:

– Избавитель наш!.. Уфф!.. Герой!.. Уфф!.. Богатырь!.. Уфф-уфф!.. Хвала родителям, воспитавшим такого сына, хвала всему роду!.. Уфф!.. Как славно!.. Уфф!.. Как славно ты послужил нам! Я хочу сказать... Уфф!.. Послужил Беловодью!

Нахмурив тонкие бровки, став похожим на недовольного старого пса, он указал пальчиком на Змея.

– В темницу его! В кандалы!.. Уфф!.. Чтобы мои глаза больше не видели этого мерзавца, этого... Уфф!.. Чудища кровожадного! Все! Все-о-о! Кончилась твоя власть!.. Уфф!.. Не видать тебе моего царства! Не видать тебе моей дочки-красавицы!.. Уфф!.. Увести гадюку! На плаху пойдет, как я того велю!..

Он замахал на Радимира, который, хоть и посмотрел на царя с осуждением и сомнением, все же поклонился ему и, подозвав пару дружинников, повел Змея со двора в сторону тюремного хода в подземную темницу под кухней.

Аксинья видела, как Иван открыл рот, но Белояр не дал ему и слова сказать. Не выпуская его запястья, он развернулся лицом ко двору и, вскинув к небу свободную руку, провозгласил:

– Люди добрые, слушайте! За великую отвагу и богатырскую силу, за разгром разбойничьего войска и освобождение нашего славного города Бряжска и всего Беловодья я в награду отдаю Ивану в жены свою дочь Елену!

На мгновение у Аксиньи все поплыло перед глазами. В голове зашумело, как от проливного ливня, барабанящего по крыше, и она не сразу поняла, что перестала дышать. В душе забурлило, заклокотало, но почему слова царя стянули ее сердце железными тисками?

Весь двор притих, пораженный услышанным. Но замешательство продлилось недолго и все вокруг радостно взревели, празднуя достойную награду. Только Иван выглядел растерянным и все пытался что-то сказать Белояру, но тот, не слушая, благостно кивал одобрительным крикам.

Аксинья медленно повернула голову в сторону Елены, не зная, чего ожидать. К ее удивлению, царевна смотрела вовсе не на отца и своего нового суженого, а куда-то в сторону и вверх. Проследив за ее взглядом, Аксинья приметила на крыше крайнего терема одинокого ворона. При виде него в глубине памяти что-то взволновалось, какая-то полузабытая мысль, но она не успела ухватить ее за хвост.

Елена вдруг сорвалась с места, спорхнула по ступенькам крыльца, подбежала к Ивану и, обхватив его правую руку, прижалась к ней и сложила голову на его широкое плечо. Иван оторопело застыл и уставился на нее округлившимися глазами.

Аксинья сама не заметила, как тоже спустилась с крыльца и в растерянности остановилась в десятке шагов от них.

– Иван, мой милый суженый, – заворковала Елена нежным, как переливы соловья, голосом, – мой сильный и умный богатырь, разбивший в одиночку целое разбойничье войско! Скажи мне, что ты намерен делать теперь?

– Э-эм... – озадаченно протянул Иван. От Аксиньи не укрылось, что он смотрел куда угодно, только не на царевну, и старался мягко высвободить руку, но Елена вцепилась в нее мертвой хваткой. – Перво-наперво нужно навести порядок в городе, я считаю, правильно будет собрать народный суд и уже на нем судить предателей среди бояр и чинов.

Его слова дружинники и слуги царского двора встретили одобрительным гулом. Белояр легонько поморщился, но возражать не стал.

– А дальше, – ободренный поддержкой, увереннее продолжил Иван, – распределить их богатства, зерно между всеми, кого они обидели, чтобы все по чести. Будет непросто, Бряжск много потерял за последние два года, но сообща мы накормим всех, кто оголодал, дадим крышу над головой всем, кто ее потерял, даже если придется опустошить казну, и постепенно народ встанет с колен, и Беловодье снова расцветет, я в этом не сомневаюсь.

Двор зашумел в едином воодушевлении от обещанной избавителем картины будущего благоденствия, и даже Белояр, нахмурившийся было при упоминании казны, заулыбался и закивал, сцепив на животе ручки.

Душа Аксиньи тоже запела, присоединяясь к радостному хору. Ее взгляд скользил по знакомым лицам, будто помолодевшим на десяток лет, скинувшим с себя весь мрак и гнет, что принесли с собой змейщики, пока не остановился на Иване, о чем-то со смехом переговаривающемся с братом Павлом и, похоже, даже ненадолго позабывшем о прижавшейся к нему царевне.

Елена тоже смотрела на него, но с каким-то странным выражением на лице – с улыбкой, но без теплоты во взоре. Сейчас ее темные глаза напоминали Аксинье пасмурное небо в морозную ночь, когда кажется, что луна и звезды навеки скрылись и даже солнце уже не встанет, оставив мир на погибель тьме и холоду.

Царевна медленно расплела руки и отстранилась от Ивана.

– Мой милый суженый, – сказала она, когда ликующий гомон начал стихать. – Ты так добр и щедр. Папенька! – громко обратилась она к царю. – Прикажи устроить пир на весь мир! Пусть весь Бряжск отпразднует избавление!

Иван замотал головой, но Белояр даже не глянул на него.

– Верно, дочка! – воскликнул он, звонко захлопав в ладоши. – У нас и так почти все было готово к... – Он вдруг смешался, быстро покосился на Ивана и кашлянул. – Пир – это прекрасная идея! Накроем немедленно! Вы все приглашены! – взмахнул он, обозначая всех во дворе.

– Но, государь, не думаю, что сейчас время... – начал Иван, но Елена погладила его тонкими пальчиками по предплечью, отвлекая внимание на себя.

– Суженый мой, не обижай меня и папеньку, позволь нам накормить тебя, напоить, ты же с дороги, да еще после такого великого боя! Отдохни чуток, ты заслужил, а завтра с новыми силами вернешься к своим славным делам!

Иван нахмурился, но под лучезарной улыбкой царевны сник и молча кивнул. Елена просияла:

– Тогда я побегу наряжаться, чтобы весь вечер твой взор радовать!

И она побежала назад во дворец. На мгновение глаза Аксиньи и Ивана встретились. Ей о многом хотелось с ним поговорить, о многом расспросить, но она и моргнуть не успела, как он скрылся за спинами окруживших его дружинников, и Аксинье пришлось развернуться и поспешить за царевной.

Елена, вернувшись в свои комнаты, немедленно принялась раздавать указания боярыням и служанкам, чтобы те достали лучшее платье, самые прелестные каменья и жемчуг, белила и румяна. После чего повернулась к Аксинье и распорядилась:

– А ты, Ксюнь, отправляйся на кухню, убедись, что там ничего не выкипело и не подгорело. Хочу, чтобы, как пир начнется, кушанья вносили без конца и вино лилось рекой!

– Но, барышня... – начала Аксинья.

Елена, смекнув, что ее останавливало, снисходительно улыбнулась:

– Ксюня, сейчас никому до меня и дела нет. Но хорошо, я обещаю, что отсюда ни ногой, пока ты не вернешься. – Она взяла Аксинью за руки и легонько сжала. – Я лишь тебе могу доверить, чтобы этот ужин прошел без сучка и задоринки. Для меня это очень важно.

«Потому что это ваш первый ужин с новым суженым, пока прежний в темнице томится?» – промелькнула в голове Аксиньи недобрая мысль, и она прикусила язык, боясь сболтнуть что-то дерзкое и гневное. На нее это было совсем не похоже – будто в груди ворочался клубок змей и жалил сердце, отравляя его ядом.

Ей нужно было уйти, пока она еще держала себя в руках, разобраться, что за чувства бередят ее душу, заставляя вскипать кровь. И потому она не стала слушать внутренний голос, так сильно напоминающий мамин, что твердил о ее единственном предназначении: верой и правдой служить и оберегать царевну от всякого зла днем и ночью, ни отходя от нее ни на шаг.

Аксинья молча кивнула и, не оглядываясь, покинула светлицу.

Глава 18

Как того и пожелала Елена, пир тем вечером закатили, как говорится, на весь мир: столы в главной трапезной ломились от кушаний, медовуха и пиво лились рекой, только успевали чарки наполнять. Царевна особенно следила, чтобы ни один дружинник, ни один слуга, участвовавший в свержении змейщиков, не оказался обделен, и распорядилась снести еды и питья на торговище и ремесленные улицы на радость и благодарность празднующему освобождение народу.

Аксинья, которой было не по статусу сидеть за столом, наблюдала за пирующими, стараясь не показать на лице своих смешанных чувств. Каким бы достойным ни был повод, ей казалось неправильным и неуместным пировать тем, что готовилось во славу того самого Змея, чье пленение теперь так яростно отмечали.

Поведение сидящего во главе царя тоже не радовало: он без конца сетовал, как тяжело ему было эти два года, как жаждал он противиться жестокой воле Тихона и других ставленников разбойничьего атамана, но не смел подвергать опасности простой народ, чья кровь в противном случае бы обязательно пролилась. Словно этот самый народ не страдал и не взывал к своему государю о справедливости все эти два года и словно никто из присутствующих здесь не наблюдал собственными глазами, с какой готовностью Белояр подчинился слову Змея и с какой благодарностью принимал его запятнанные кровью дары, жирея на глазах и телом и душой.

Наблюдать за царевной было не менее горько: Елена принарядилась и приукрасилась как никогда, так что, когда она ступила в трапезную, все разговоры и смех разом стихли и взоры всех обратились к ней в потрясенном оцепенении. Даже Иван, как про себя с тоской отметила Аксинья, слегка разинул рот при ее появлении и вспыхнул до корней волос, когда Елена, просияв ясным солнышком, лебедушкой порхнула к нему и оплела его руку своими.

Теперь они сидели рядышком, и Елена без конца что-то накладывала да подливала Ивану, щебеча и выспрашивая подробности его подвига, отвлекая от разговора с сидящими по другую сторону от него братьями.

– Скажи, суженый мой, в чем же секрет твоей силы? – промурлыкала она, вручая ему вновь наполненную чарку.

Иван, не глядя на нее, быстро отпил, поморщился на медовуху и, отставив чарку подальше от себя, буркнул:

– В венике. – Затем, спохватившись, он кривовато улыбнулся надувшей алые губки царевне и смягчил вырвавшуюся резкость словами: – Нет никакого секрета.

Губы Аксиньи дрогнули, но она тотчас опомнилась и укорила себя: не пристало ей радоваться тому, что Иван досадовал на Елену.

Царевна ненадолго притихла, и Иван отвернулся от нее назад к Федору, который, судя по долетающим до Аксиньи обрывкам, рассказывал ему, скольким бедствующим семьям понадобится помощь, чтобы пережить предстоящую зиму, и чьи крыши нужно срочно подлатать до начала осенних дождей.

Затем он стал строить планы со старшим Павлом о необходимости охоты на разбойников, которые могли, затаившись, остаться в Беловодье после разгрома войска Змея. Слушая их краем уха, Аксинья смотрела, как Елена молча подливает в опустевшую чарку Ивана кваса. Тот вскоре смочил горло и снова вернулся к обсуждению, сколько дружинников ему стоит взять с собой, но вдруг Елена припала к его плечу и спросила, едва не касаясь губами уха Ивана:

– Милый, ну скажи мне, в чем твоя сила?

Павел при этом оборвал себя на полуслове, и они с Федором недоуменно заморгали на царевну. Сам же Иван резко развернулся, выдирая плечо из-под подбородка Елены, и прошипел, едва сдерживая раздражение:

– У быка в рогах! – Прикрыв на секунду глаза, он шумно втянул носом воздух и сказал уже спокойнее: – Барышня, прошу вас, речь идет о судьбе всего царства, не мешайте, пожалуйста.

И он возобновил беседу с братьями.

Аксинье был виден лишь профиль царевны, который на миг исказился в злой гримасе, но, возможно, ей это только почудилось в неровном свете трапезной.

Царевна повернулась лицом к столу и недолго посидела, почти не шевелясь. Затем ее рука медленно вытянулась к еще наполовину полной кружке с квасом Ивана, следом она взяла стоящий рядом кувшин и, хотя Аксинье был виден лишь ее затылок и ниспадающая почти до пола коса, перевитая нитями речного жемчуга, должно быть, наполнила ее, потому что, когда Елена вернула кружку на место, та снова была полна до краев.

Иван, увлеченный разговором, ничего не заметил и глоток за глотком постепенно осушил кружку. Аксинья ожидала, что Елена опять попытается перетянуть на себя его внимание, но та притихла, лишь отщипывала по чуть-чуть от разных яств да поглядывала на своего нареченного.

Аксинья не сразу заметила, как прямая спина Ивана постепенно ссутулилась, будто потеряла стержень, голова закачалась, как горшок на палке, и он начал странно растягивать слова и запинаться.

– Иван? – сквозь шум пира услышала она озадаченный голос Федора. – Что с тобой?

Аксинья уже хотела шагнуть из своей укромной ниши, когда Елена вдруг вскочила и, подхватив Ивана под мышку, с неожиданной для ее хрупкой фигуры силой выдернула его из-за скамьи.

– Ах, я глупая, вместо кваса налила ему медовухи! – засмеялась она колокольчиком, придерживая опасно качнувшегося Ивана. – Как же я так! Но ничего, я отведу его в опочивальню, он поспит, отдохнет, и все пройдет!

– Барышня, давайте мы... – вызвался Павел, привстав.

Но Елена замахала на него свободной рукой.

– Глупости! Кому же, как не мне, его будущей жене, о нем позаботиться? Право, не тревожьтесь за него, пейте и ешьте вволю. Анюта! – окликнула она проходящую мимо служанку. – Еще пива дорогим братьям моего суженого!

– Но он же тяжелый... – попытался возразить Федор.

– Ничего-ничего, он прекрасно дойдет сам, – заверила Елена. И, повернувшись к Ивану, властным тоном отчеканила: – Иван, идем со мной!

Тот медленно моргнул странно потухшими глазами, кивнул и выпрямился, встав прямо и твердо, после чего послушно двинулся за потянувшей его за руку Еленой, даже не попрощавшись с братьями.

Все произошло так быстро, что Аксинья не сразу отмерла, а когда наконец спохватилась и бросилась следом за царевной и Иваном, они уже выходили из трапезной.

– Барышня! – нагнав, схватила Елену за руку Аксинья. – Что вы делаете?! Куда вы с ним одна? Нельзя же!..

– Ксюня! – жестко перебила ее царевна, вырывая руку. – Он мой суженый, так папенька сказал, или ты перечить воле государя надумала?

– Что?.. Нет! Но вы же еще... – обомлев, залепетала Аксинья.

– Мы еще что? Не женаты? – договорила Елена, сердито сощурившись. – Считай, что почти! А потому не тебе разлучать нас! Не смей даже заходить в мою опочивальню!

Все это время Иван стоял рядом с обмякшим лицом, слегка пошатываясь из стороны в сторону. Он и не подумал вмешаться в спор, словно не слышал ни единого слова, и безропотно зашаркал за Еленой, когда та снова быстро зашагала дальше по коридору в сторону своих комнат.

Аксинья смотрела в их удаляющиеся спины, не зная, что и думать. Почему царевна так себя вела? Суженый или нет, но как она могла позвать в свои девичьи комнаты молодого мужчину? Это же уму непостижимо! А Иван? Почему он ни слова против не сказал, это было совершенно на него не похоже! Да и вел он себя не как обычно, а словно и правда тихий пьяный, не отдающий себе отчета и назавтра не помнящий ничего, что он делал накануне. Но Аксинья сама видела, что он весь вечер пил квас, медовухи глотнул лишь в самом начале, а после к той чарке не прикасался. Так что с ним вдруг стало?

Рука Аксиньи метнулась к груди, будто надеясь сдержать растревоженное и рвущееся вслед за Еленой и Иваном сердце. Взращенное еще мамой чутье взывало к действию, к разрешению этой непонятной загадки, от которой по спине пробегал неприятный холодок, но как поступить, если царевна запретила ей заходить в свою опочивальню?

После недолгого колебания Аксинья бесшумно побежала по коридорам, рассеянно отмечая отсутствие караульных дружинников, – все те, кто не отправился в темницу как предатели, сейчас пировали в трапезной. Но сейчас ей было это на руку. Мало кто даже из самых преданных слуг, поколениями служивших во дворце, знал о существовании целой сети тайных проходов, идущих от опочивален членов царской семьи и через которые те могли незаметно выбраться наружу в случае вероломного предательства или внезапного нападения. В одну из таких потайных дверей, сокрытую в темной нише, и устремилась Аксинья.

Не обращая внимания на густую паутину, она поспешила в направлении опочивальни Елены. Если днем в проходах еще можно было что-то разглядеть за счет просачивающегося в щели света, то ночью здесь царил непроницаемый мрак, но Аксинья шла уверенно и быстро, наученная мамой с детства на ощупь и по памяти определять, в какой части дворца находится.

Прокравшись к нужной стене, она присела на корточки и повела пальцами по шершавым бревнам, пока не нащупала потайную створку высотой с полсажени, а посреди нее – холодный медный затвор. Отодвинув его, она прильнула глазами к узкой щели.

Из нее хорошо просматривалась дальняя стена комнаты с большим окном и стоящая сбоку кровать. Елена как раз усаживала на нее Ивана. Царевна не спешила зажечь свечи или лампы, и Аксинья сощурилась, пытаясь разглядеть в тусклом свете месяца выражение ее лица. Иван казался отстраненным и сонно моргал.

– Иван, – резко, без намека на былую нежность, приказала Елена, – расскажи мне, в чем секрет твоей силы.

Иван дернулся от ее тона, зажмурился и потряс головой, будто пытался пробудиться от дурмана, но тщетно.

– Я не... – забормотал он. – Мне нельзя... Нельзя говорить...

– Иван! – прикрикнула Елена, и даже Аксинья вздрогнула, не привыкшая слышать в голосе царевны такие злые, колючие нотки. – Отвечай, в чем секрет твоей силы?!

Иван покачнулся и, морщась как от внутренней борьбы, невнятно буркнул:

– В рубашке.

– В рубашке? – недоверчиво переспросила Елена. – Объясни!

– Это чудесная рубашка, – каким-то нечеловечески ровным голосом ответил Иван. – В ней меня никто и ничто не может ранить.

Аксинья потрясенно распахнула глаза. Так Ивану удалось получить на Той Стороне не только волшебного коня, но и настоящую волшебную вещь? Ей не терпелось расспросить его, как ему это удалось и какие еще чудеса он там пережил.

– Так вот в чем дело, – протянула Елена, задумчиво постукивая пальчиком по подбородку. – И почему же тебе нельзя об этом рассказывать?

Иван качнул головой и ответил тем же бесцветным голосом:

– Потому что только те, кто знает мой секрет, могут ее с меня снять.

– О? – Елена заинтересованно к нему наклонилась. – Так у этой чудесной рубашки есть свои особые правила ношения? Рассказывай!

– В глазах несведущего она видится простой рубахой, но если о ней кому рассказать, этот человек сможет ее с тебя снять. И в ней нельзя купаться, она утянет на дно или лишится своей силы, – тихим речитативом перечислил Иван.

– И все? – переспросила Елена.

– И все, – подтвердил Иван.

– Замечательно. А теперь – спи! – приказала Елена.

И Иван, к немалому изумлению Аксиньи, послушно завалился спиной на кровать и размеренно засопел.

Аксинья нахмурилась. В ее голове заворочалось подозрение, но нет, Елена не могла...

Сама царевна тем временем отошла к окну и распахнула одну ставню.

– Ты здесь? Все слышал? – громко спросила, высунувшись наружу.

Аксинья с ужасом смотрела, как на подоконник из-за второй ставни выпрыгивает крупный ворон. Елена шагнула вбок, освобождая ему место, и птица спрыгнула на пол и... обратилась высоким молодым мужчиной во всем черном, с ножами и кинжалами по всему телу, с коротко стриженными волосами и черной, как сажа, полосой, проходящей вдоль глаз от виска к виску.

Аксинья едва успела зажать рот ладонью и проглотить рвущийся из горла испуганный крик. Она узнала его – это был тот самый разбойник, безжалостно заколовший отца Ивана два года назад. И он... мог обращаться вороном?

У нее потемнело перед глазами. В голове замелькали воспоминания, толкаясь и пихаясь, спеша вплестись в общую картину, от которой кровь стыла в жилах. Мама рассказывала Аксинье о народе перевертышей с Той Стороны, способных принимать птичий облик, но она, взрослея и постепенно теряя слепую веру в волшебство, которого было так мало в их мире, стала считать их вместе с говорящими лошадьми как нечто слишком невероятное, чтобы быть правдой. Но если они существовали на самом деле, то этот разбойник был пришельцем оттуда, и именно из-за него Бряжск последние два года просто кишел воронами, и... От нового озарения Аксинья едва не задохнулась: это наверняка он был тем вороном, что она снова и снова гоняла от окна царевны, и Елена, выходит, знала, кем он был на самом деле, и теперь пригласила разбойника и убийцу к себе в опочивальню...

В чувство ее привел недовольный голос царевны:

– Ты даже ничего мне не принес? Всегда же до этого приносил!

Ворон легонько мотнул головой и указал подбородком на спящего Ивана.

– Атаман собрал для тебя целую телегу лучшего добра, но из-за него нам пришлось все побросать на дороге. Позже заберем, сейчас у нас слишком мало людей. Этот выскочка многих наших порубил, еще больше оставил лежачими, я собрал, кого смог. Далеко не всех наших еще переловили, многие все это время таились, чтобы потом было легче разом сгрести всех смутьянов, они за ночь по-тихому пустят остальных в город, и к утру мы наведем здесь порядок. Только надо атамана освободить и с этим избавителем самозваным разобраться. Без него их сопротивление и яйца выеденного не стоит.

Аксинья обратила внимание, что ворон держался скованно, будто был ранен, и особенно берег левый бок.

Елена кивнула.

– Я знаю, как пройти в темницу и где они ключи держат, сама освобожу Змея. А ты займись им, – она указала пальцем на Ивана, и в лунном свете ее точеное личико исказилось в злобной, надменной гримасе. – Подумать только, этот грязный холоп возомнил себя достойным стать мне мужем! Мне! Да чтобы я, самая прекрасная на земле царевна, обручилась с каким-то убогим ничтожеством? Мало ли что там папенька наболтал со страху, лишь бы от себя гнев отвести, не бывать этому! А он еще и на царскую казну лапу наложить собирался, чужие богатства распределить между бедняками, чтобы «по чести было», – передразнила она визгливым от возмущения тоном, – и те с голоду не дохли – да где это видано?! Если им суждено подыхать – пусть подыхают, их вина, что родились бедняками, нечего на бояр да родного государя пенять! Не хватало, чтобы на мои милые колечки сухари да репу покупали! Да что он о себе возомнил?! – Она сокрушенно вздохнула. – Надо было мне, конечно, слушать внимательнее мою дуру служанку, когда она про свои зелья рассказывала, а то у нее в сундуке сразу три похожих пузырька лежали, пришлось все три с собой взять и по очереди из каждого ему в квас подливать. И, как назло, именно в третьем оказалось то самое, что усыпляет и развязывает язык.

Она махнула рукой, будто речь не шла о жизни человека.

– В общем, можешь делать с ним что хочешь, хоть на кусочки покроши, только прежде увези куда-нибудь в чисто поле, чтобы духа его здесь не было! О! Придумала! – Она хлопнула в ладони. – Он думал, что одолел Змея? Так пусть встретит бесславный конец на том же месте, где праздновал свою недолгую победу, чтобы впредь другим была наука!

Уголки тонкогубого рта ворона приподнялись в недоброй улыбке, сковавшей Аксинью смертельным ужасом.

– Как прикажете, моя царица.

Елена задрала нос и подбоченилась.

– Верно, как вся эта чепуха закончится, мы со Змеем поженимся и воцаримся. Хватит папеньке штаны на троне протирать без дела, насиделся до того, что кучка убогих едва его не свергла. Добренький он слишком, податливый, а править надо твердой рукой и не прощать ни малейшего бунтарства, чтобы ни у кого и мысли не возникало перечить воле своего государя. Или государыни, – со значением усмехнулась она.

Аксинья, оцепенев, беспомощно наблюдала, как царевна с вороном в четыре руки стянули рубаху со спящего беспробудным сном Ивана, после чего ворон, тихо охнув, взвалил его себе на плечо и они с Еленой вышли из опочивальни.

Наконец-то ей стало ясно, что с ним произошло: царевна отправила Аксинью на кухню следить за приготовлениями к пиру, чтобы втайне залезть в ее сундук со снадобьями. Но так как Елена слушала вполуха, когда Аксинья о них рассказывала – должно быть, потому, что Змей уже тогда через своего ворона подкупил ее драгоценностями и обещанием разделить с ней власть, – она не запомнила, какой именно пузырек ей нужен, и взяла все похожие. Отсюда ее непонятно настойчивые расспросы за ужином, она подливала из одного пузырька и проверяла, тот это или нет. Первые две попытки оказались неудачными, поэтому, подлив в третий раз, Елена уже спокойно ждала, когда Иван осоловеет и потеряет волю и потащила его прочь от чужих глаз и ушей. Не подозревая, что Аксинья, встревоженная ее странным поведением, решит подглядеть за ними из-за потайной дверцы.

Боль из-за предательства царевны, которой она клялась служить верой и правдой, которой ей наказала служить верой и правдой покойная мать, грозила накрыть ее с головой, но Аксинья решительно затолкала ее в глубь сердца. Сейчас было не до слез и причитаний, нужно было придумать, как быть. Даже раненый, этот ворон-разбойник был слишком грозным противником, чтобы справиться с ним в одиночку. Нет, без помощи ей Ивана не спасти, но к кому она могла обратиться, если все дружинники, выступившие против змейщиков, сейчас наверняка уже и лыка не вязали после всей той медовухи, хмеля и пива, что без конца им подливали по приказу коварной Елены? Аксинья справедливо подозревала, что сейчас и темницу никто толком не охранял и царевне ничего не будет стоить зайти в нее и выпустить Змея с его прихвостнями.

Оставался лишь один путь.

Глава 19

Аксинья, уже особо не таясь, побежала дальше по тайным коридорам и лестницам, пока не добралась до скрытой ниши в чулане на первом этаже. Отсюда было ближе всего к конюшням, и, стоило ей выйти наружу, как она услышала гневное ржание.

Мальчик лет двенадцати – помощник одного из конюхов, не иначе, – пытался утихомирить велесского коня Ивана, который метался по всему стойлу и грозил в любой момент выбить дверь. Остальные лошади тоже взволнованно визжали и всхрапывали, и мальчик, а кроме него в конюшне больше никого не было, уже едва не плакал.

– Барышня! – воскликнул он при виде Аксиньи. – Вам сюда нельзя! Они все как с ума посходили, особенно этот, золотой, он у них заводила, как вдруг начал орать и брыкаться, так всех на уши поднял! Еще вырвутся и затопчут вас!..

– Тихо! – оборвала его Аксинья. – Ты своим криком их еще пуще пугаешь! Сбегай лучше за кем-нибудь из взрослых, – предложила она, прекрасно зная, что пройдет немало времени, прежде чем он найдет кого-то трезвого.

– Но как же вы... – морщась от многоголосого ржания, от которого звенело в ушах, заспорил мальчик.

– Иди! – прикрикнула Аксинья с таким чувством, что бедняга подпрыгнул и выскочил из конюшни перепуганным зайцем.

Аксинья, пообещав себе позже попросить у него прощения, повернулась к стойлу с золотистым конем и громко, чтобы перекричать его дикий визг и топот копыт, обратилась к нему:

– Ты велесский конь Ивана?! Я знаю, что ты понимаешь человеческую речь!

Молодой жеребец резко замолчал и весь встряхнулся, будто приходя в себя, после чего подошел к двери и вывесил за нее голову. Даже в неровном свете двух настенных факелов Аксинья прочла в его больших ореховых глазах вопрос и едва сдерживаемый панический страх. Остальные лошади в конюшне тоже притихли, будто прислушивались к их одностороннему разговору.

– Моя цар... Елена, – поправила себя Аксинья, потому что после такого предательства не могла считать Елену не только «своей», но и царевной вообще, – опоила Ивана усыпляющим снадобьем, поэтому ты сейчас не можешь с ним мысленно поговорить. Но прежде она выведала у него секрет его неуязвимости, и теперь ворон-разбойник из войска Змея собирается вывезти его за город и убить!

Услышав это, жеребец отпрянул и замотал головой.

– Елена хочет вызволить Змея и его ставленников из темницы, а тот ворон обещал им подкрепление из тех, кто уцелел в битве против Ивана! – торопливо продолжила Аксинья. – Все дружинники и ополченцы сейчас пьяны, Елена об этом позаботилась, они не смогут долго сопротивляться! Нам нужна помощь, чтобы спасти Ивана и не дать Бряжску пасть в руки разбойников! Ты можешь отвести меня на Ту Сторону к друзьям Ивана?

Жеребец пару мгновений стоял совершенно неподвижно, затем, не сводя с Аксиньи взгляда разумных глаз, медленно, демонстративно кивнул.

Из груди Аксиньи вырвался облегченный вздох. Это был риск – обращаться к велесскому коню, не зная, что именно из маминых рассказов о них правда, но он себя оправдал.

Она торопливо отодвинула затвор и распахнула дверь, выпуская золотистого жеребца. Тот, к ее удивлению, направился не к выходу, а к соседнему стойлу, из которого выглядывал красивый гнедой конь, и указал на него носом. Аксинья предположила, что это его вел за поводья Иван, заходя в главные ворота дворца.

– Ты... Хочешь, чтобы я поскакала на нем?.. – предположила она. Если подумать, велесский жеребец действительно выглядел слишком юным для езды верхом, должно быть, поэтому он сопровождал Ивана без седла и уздечки.

Золотистый жеребец закивал, всхрапнул и нетерпеливо ударил передним копытом по полу.

Аксинья закрутила головой, пока не приметила сбоку полки со снаряжением. Она любила лошадей, хотя из-за необходимости постоянно быть рядом с царевной ей редко удавалось вволю поскакать верхом. От мысли о Елене сердце кольнуло, но Аксинья решительно отогнала печальные думы.

Она вывела обоих коней через ворота для слуг, сейчас ожидаемо никем не охраняемые, после чего села верхом на гнедого коня, и они с велесским жеребцом быстрым шагом, чтобы не привлекать внимание громким топотом, потрусили по узким переулкам, стараясь избегать широких улиц, которые даже в такую ночь могли обходить дружинники. Важно было покинуть город незамеченными: Аксинья помнила слова ворона-разбойника о затаившихся здесь змейщиках.

За два последних тяжелых года жители Бряжска так умаялись, что даже празднества по случаю освобождения от гнета разбойников не продлились долго. У людей просто не хватило сил и еды отмечать ночь напролет, и ближе к полуночи большинство разошлось по домам, что позволило Аксинье дойти до южных ворот, ни разу не услышав окрика патрульного.

Остановив коней в тени избы, стоящей с краю небольшой площади перед воротами, она спешилась и прокралась к углу. Осторожно выглянув, она обомлела: ворота были приоткрыты и двое дружинников, беспрестанно оглядываясь, впускали по одному вооруженных до зубов разбойников.

Аксинья торопливо вжалась спиной в стену избы, боясь попасться им на глаза. Что делать, прорываться с боем? Но при ней были только несколько ножей да тонкая веревка из конского волоса, отличные средства для молниеносного нападения из темноты, но никак не для атаки в лоб. А поднимись шум, и сюда сбегутся люди, и кто знает, сколько среди них будет змейщиков? На другие ворота тоже надежды не было, вдруг там происходило то же самое?

Прикрыв глаза, Аксинья мысленно собралась, после чего бесшумно вернулась к коням и зашептала велесскому жеребцу свой план. Тот выслушал его с большим сомнением в ореховых глазах, но все же по итогу кивнул и позволил повязать вокруг шеи веревку, на конце которой Аксинья соорудила скользящую петельку и привязала ее к седлу таким образом, чтобы при необходимости жеребец мог потянуть за нее и легко высвободиться.

Сев назад на гнедого коня, Аксинья решительно выдохнула и, навесив на лицо самоуверенное выражение, уже не таясь направила его к воротам. Велесский жеребец, изображая полнейшую покорность, шагал рядом.

Дружинники при виде ее всполошились, первый схватился за меч, второй попытался заградить собой приоткрытые ворота, но Аксинья, закатив глаза, надменно протянула:

– Не утруждайтесь. Меня царевна Елена отправила.

Рука первого дружинника замерла на рукояти. Из-за плеча второго выглянула чумазая морда разбойника и оскалилась беззубым ртом на Аксинью.

– Царевна Елена? – с подозрением переспросил первый дружинник.

Аксинья, про себя содрогаясь от омерзения, ткнула пальцем в разбойника и изогнула бровь, примеряя на себя роль как самой Елены, так и многих других высокомерных знатных барышень.

– Они побросали посреди дороги все добро, что атаман приготовил для своей суженой. Скажешь, не было такого?

Оба дружинника невольно обернулись на грязного мужика, и тот недовольно забурчал что-то о вероломном нападении и нехватке рук.

Аксинья махнула рукой, обрывая его:

– Царевна прямо сейчас вызволяет Змея из темницы, но пока они наведут здесь порядок, ее отборные каменья да меха разнесут по всему Беловодью, потом в жизни не найдешь! Вот она и отправила меня за ними, пока еще не поздно.

Дружинники с сомнением переглянулись.

– Ну... раз она обо всем знает... – пробормотал один.

– Конечно, знаю! – нетерпеливо воскликнула Аксинья. – Я личная служанка царевны, с самого детства при ней, думаете, мне было неизвестно об их уговоре с атаманом, обо всех подарках, что приносил его верный ворон? Думаете, стала бы я подходить к вам вот так запросто, если бы у меня не было на то позволения царевны? А теперь подумайте, что он скажет, узнав, как вы меня тут задерживаете своими глупыми расспросами, мешая воле его будущей царицы? – Последнее слово она для пущего запугивания буквально прошипела.

И это, похоже, сработало, потому что дружинники снова переглянулись и, пропустив разбойника, навалились на створку ворот, чтобы через них смог пройти конь.

Аксинья со скучающим видом наблюдала за их потугами, про себя обмирая от ужаса. Наконец дружинник призывно махнул, и она надавила пятками в бока коня, направив его к раскрытой створке.

Разбойник, когда они проходили мимо него, откровенно облизнулся на смирно ступавшего велесского жеребца.

– Красавец какой! Может, обождешь чуток, дивчина, я тебе порядочную тягловую кобылку найду, а этого мне оставишь?

Сердце Аксиньи ухнуло в пятки, но она, не подав вида, удостоила беззубого мужика лишь мимолетным взглядом из-за плеча.

– Я в лошадях не разбираюсь, тягловая или не тягловая, – на кой оно мне, взяла в царской конюшне первого попавшегося. Но коли он так тебе приглянулся, обратись к атаману, все теперь во дворце его и этот конь тоже. Глядишь, он и согласится на обмен.

Это заставило разбойника прикусить язык, но буравить как Аксинью, так и велесского жеребца маслянисто поблескивающими глазками он не перестал.

Выйдя за ворота, Аксинья в душе охнула, увидев еще как минимум двадцать темных силуэтов, расступившихся перед ней, когда она властно взмахнула рукой:

– С дороги! Я по поручению атамана и царевны Елены еду!

Волосы на ее затылке шевелились под взглядами оставшихся позади змейщиков, но Аксинья заставила себя держать спину прямо и лишь слегка пришпорила коня, хотя ее так и подмывало пуститься в галоп. Но каким бы ровным ни был торговый тракт, в свете тонкого месяца это было бы слишком опрометчиво, к тому же ей не хотелось вызывать ненужных подозрений.

Лишь когда Бряжск скрылся за поворотом вокруг холма, Аксинья остановила гнедого коня и развязала веревку на шее велесского жеребца.

– Прости еще раз, – прошептала она, оправляя шелковистую гриву. Шею и плечи, одеревеневшие от напряжения, наконец отпустило, и от облегчения у Аксиньи даже слегка закружилась голова. – Господи, поверить не могу, что у нас получилось...

Велесский жеребец сочувственно заржал и ткнулся ей в ладонь теплым носом. Затем качнул головой вперед и на запад. Аксинья посмотрела туда. Чуть дальше от дороги ответвлялась тропа к лесу, где местные охотились и собирали грибы и ягоды. Но Аксинья знала, что жеребец указывал на скрывающуюся в глубине запретную чащу с волшебным дубом, охранителем Той Стороны.

– Да, нам нужно спешить, – кивнула она.

Ей даже не пришлось подгонять гнедого коня, стоило велесскому жеребцу потрусить к тропе, как тот немедля поспешил следом.

Ночью даже обычно приветливый человеку лес казался гиблым буреломом, и Аксинья жалась к шее коня, чтобы не попасть под невидимую в темноте хлесткую ветвь или острый сучок. Сама она заблудилась бы тут, не пройдя вглубь и десятка шагов, но велесский жеребец шел уверенно, будто ведомый незримой нитью. Аксинья и не заметила бы, что они ступили в волшебную чащу, если бы внезапно не задохнулась от незнакомого и оттого особенно пугающего ощущения, словно по всему телу от макушки до пяток скользнула тяжелая штора из ледяного бархата. Оглянувшись, она закусила губу, подавляя рвущийся из груди перепуганный вопль: деревья здесь росли так тесно, что за их переплетенными ветвями почти не было видно неба, порождая такой густой мрак, что Аксинья на мгновение испугалась, что ослепла. Но затем ее мечущийся по сторонам взгляд остановился на шагающем впереди велесском коне, чья шкура, отражая неуловимый для человеческих глаз свет, сияла молочным золотом, совсем чуть-чуть, едва заметно, но этого хватило, чтобы прогнать из души Аксиньи липкий, лишающий рассудка ужас. Когда сердце перестало греметь в ушах, она начала различать стрекот ночных зверьков, редкое уханье совы, посвист ветра в листве, шорох сухих листьев и другие звуки, указывающие, что вокруг живой лес, пусть и чуждый человеку.

Они шли долго, так долго, что Аксинья, не сводящая глаз с сияющего жеребца, под мерный шаг своего коня погрузилась в бездумное состояние полудремы наяву. Вывела ее из него лишь вспыхнувшая свечкой в притихшей голове мысль, что тьма вокруг уже не казалась такой непроглядной и из ее глубин начали проступать силуэты деревьев и кустов. Подняв глаза, Аксинья убедилась, что небо в редких просветах крон было уже не непроницаемо черным, а темно-синим. Близился рассвет.

Внезапно тишину леса прервало далекое карканье, и Аксинья, встрепенувшись, оглянулась в попытке определить, откуда доносится враждебный крик. Потому что сейчас она не могла представить себе иной причины, зачем воронам летать ночью над дремучей чащей, кроме как по приказу разбойника-перевертыша. Кто-то донес ему, что Аксинья обманом покинула Бряжск?

Велесский жеребец, похоже, пришел к такому же выводу, потому что предупреждающе заржал и ускорил шаг, к вящему неудовольствию коня Аксиньи, который уже изрядно устал идти в темноте по кустам и корням. Ей пришлось снова припасть к его пахнущей потом шее, чтобы не попасть под ветви.

Карканье раздавалось все ближе, а затем внезапно стихло. Аксинья осмелилась слегка приподнять голову и обернулась, хотя за густой листвой рассмотреть что-то было невозможно. Она потерла опухшие после бессонной ночи глаза, рассеянно отмечая, что вместо сплошной серой массы уже могла видеть цвета – глубокую зелень листьев, бурые стволы и красную россыпь ягод в небольшом овражке слева.

Велесский жеребец снова заржал, на этот раз призывно и торжествующе, и Аксинья торопливо вскинула голову и с облегчением выдохнула. Жеребец стоял, довольно помахивая хвостом, на краю небольшой поляны, на другом конце которой рос старый дуб, будто рассеченный когда-то очень давно пополам, из-за чего его ствол разделялся на две толстые, растущие в противоположные стороны ветви.

Даже конь Аксиньи воодушевился при виде него и, поборов усталость, почти выбежал на поляну. Доставая из рукава платочек, Аксинья запрокинула голову к небу и неуверенно протянула:

– Кажется, оно светлее слева... Или нет?.. Может, дождаться восхода, чтобы наверняка...

В этот момент из-за крон вылетело что-то черное и понеслось на нее, как выпущенный из пращи камень. Аксинья едва успела пригнуться, но острые когти ворона все равно оцарапали ей щеку. Порхнувшая следом еще одна ворона с громким карканьем закружила вокруг ее головы, хватая за волосы и хлеща крыльями по лицу. А затем ворон стало так много, что они скрыли собой небо и деревья, будто Аксинья оказалась внутри черно-серого вихря. Конь под ней испуганно визжал и танцевал, отбиваясь от когтей и клювов, и Аксинья едва держалась в седле. Она успела заметить, как велесский жеребец, встав на дыбы, передними копытами сбил в полете сразу двух воронов, затем с не менее поразительной точностью, взбрыкнув задними, разделался еще с двумя. Но птиц было слишком много.

– Нам нужно... – начала Аксинья, но вскрикнула от боли в рассеченном когтями предплечье, которым прикрывала лицо. – Нам нужно перейти на Ту Сторону!

Велесский жеребец согласно заржал. Поймав зубами за хвост истерично заголосившую ворону, он мощно мотнул головой и швырнул ее о ствол ясеня, после чего, не тратя больше времени на ее возмущенно горланящих сородичей, призывно завизжал, и конь Аксиньи послушно метнулся к дубу.

Аксинья привстала в стременах и, прикрываясь одной рукой от ворон, потянулась к растущим рядышком трем маленьким желудям. Внезапно конь под ней взбрыкнул, отбиваясь от царапающих ему круп ворон. Чувствуя, что опасно заваливается назад, Аксинья отчаянно вытянулась всем телом и сорвала с ветки все три желудя. Она думала обойтись одним, но уж как вышло, хуже точно не будет. Плюхнувшись в седло, она наскоро завернула их в платочек и сунула сверток назад в рукав.

Уклонившись от целившихся в глаза когтей, Аксинья нащупала поводья и вдавила пятки в бока взмыленного коня. Но тот и сам уже сорвался вслед за пронесшимся мимо золотистым жеребцом и, обогнув дуб, поскакал дальше в лес.

Аксинья еще несколько мгновений держала одну руку поднятой, готовая защищаться, пока не осознала, что вокруг стоит полнейшая тишина, особенно сладкая после оглушительного вороньего гвалта. Она натянула поводья, заставив недовольно всхрапнувшего коня остановиться, и, выпрямившись, огляделась.

На первый взгляд лес вокруг остался прежним, разве что казался более гостеприимным, но, возможно, причина была в разогнавших ночную темноту предрассветных сумерках, из-за которых деревья будто едва уловимо светились. Аксинья глубоко вдохнула и зажмурилась от пряных запахов мокрой от росы травы, старой гниющей листвы и влажной коры. Где-то неподалеку распевались пичужки, готовясь приветствовать восходящее солнце.

Услышав шорох, она открыла глаза и поймала на себе вопросительный взгляд больших ореховых глаз.

– Отведи меня к друзьям Ивана, – попросила Аксинья.

Велесский жеребец кивнул и быстрым шагом повел их навстречу розовеющему небу.

Глава 20

Роса и витающая в воздухе пыль переливались, как алмазы, в косых лучах поднимающегося над лесом солнца, заставляя глаза Аксиньи нещадно слезиться. Многочисленные царапины на руках, лице и шее мучительно саднили и еще слегка кровоточили, и она оставила бесплодные попытки пригладить волосы, растрепанные воронами до состояния куста чертополоха. В конце концов, неважно, как она выглядит, сейчас самое главное – найти тех, кто согласится отправиться на помощь Ивану.

Лес вокруг заметно поредел, и Аксинья почти не удивилась, когда шедший впереди велесский жеребец вдруг встрепенулся и заводил длинными ушками, прислушиваясь к чему-то, а затем с громким ржанием сорвался в галоп.

Гнедой конь под Аксиньей устало всхрапнул, но все же перешел на рысь, и саженей через пятьдесят впереди между деревьями показался просвет.

Аксинья прикрыла ладонью глаза от слепящих лучей, заливающих просторную поляну, посреди которой стояла большая крепкая изба, а чуть в сторонке от нее – пара построек поменьше.

Велесский жеребец, не переставая громко и призывно ржать, проскакал прямо к избе и нетерпеливо затанцевал перед крыльцом.

Изнутри донеслись невнятные возгласы, суетливый скрежет отодвигаемых табуреток, и из избы один за другим высыпали трое: худощавый и явно самый младший рыжий паренек, могучий богатырь с густыми коричневыми волосами и с проклевывающейся вдоль квадратного подбородка рыжей бородкой и почти одного роста с ним, но поджарый, с литыми, как канаты, мышцами светловолосый юноша.

Именно он первым бросился к жеребцу.

– Опал! Что ты тут делаешь? Где Иван?

Затем, должно быть, заметив ее краем глаза, он резко повернул голову к приближающейся на коне Аксинье, и та поразилась его удивительно темным для таких светлых волос глазам.

– Это же Смирный! – ахнул рыжий.

Аксинья не сразу сообразила, что то была кличка гнедого коня, который при виде троих ребят резко повеселел и приветственно взвизгнул. Спрыгнувший с крыльца здоровяк поймал его поводья и с подозрением сощурился на Аксинью. У него тоже были очень темные глаза.

– Ты кто такая? Почему ты на коне Ивана? – прогудел он.

– Я... – начала она, слегка смешавшись под его суровым взглядом, но ее перебило нетерпеливое ржание велесского жеребца – Опала.

Светловолосый юноша повернул голову куда-то вбок, будто прислушивался не к стоящему перед ним жеребцу, а к чему-то отдаленному. Его лицо в ужасе вытянулось.

– Булат говорит, что, по словам Опала, Ивана обманом усыпили, и теперь... – Он на секунду задохнулся, но все же закончил: – И теперь Роня собирается его убить!

– Нет! – ахнул рыжий.

– А это... – светловолосый юноша повернулся к Аксинье, – служанка царевны, которая предала Ивана.

Под его леденящим взглядом у нее по спине пробежал холодок.

– Я не... – залепетала она, испугавшись, что друзья Ивана по неведению обвинят и ее.

Но Опал, схватив зубами прядь волос юноши, несильно за нее дернул и недовольно заржал.

– Ай! Что?.. – потирая пострадавший висок, возмутился он. Но затем озадаченно заморгал. – А... Понял... – Он снова посмотрел на Аксинью. – Прости, надо было выслушать его до конца. – Он быстро глянул на друзей. – Это Аксинья, та самая, которая помогла Ивану к нам попасть.

– О... – выдохнул рыжий паренек и уставился на нее с новым интересом во взгляде.

Глаза богатыря, держащего поводья Смирного, тоже растеряли часть былой враждебности.

– И она увела Опала и Смирного в лес к волшебному дубу, чтобы попросить у нас помощи, – договорил светловолосый юноша. – Но Опал не знает всей истории.

– Прежде нам стоит позвать Старейшин, – отрезал богатырь. – Хотя бы Старейшину Колояра.

– Твоя правда, – кивнул светловолосый юноша. – Я за ним слетаю.

И, верный своему слову, он немедля обратился соколом с темной спинкой и светлым крапчатым брюшком и с пронзительным криком взмыл стрелой в небо.

Аксинья проводила его ошеломленным взглядом. Хотя она и видела собственными глазами ворона-разбойника в опочивальне царевны, наблюдать за превращением человека в птицу и обратно все равно было удивительно и странно.

– Ты ранена? – услышала она.

Опустив голову, Аксинья поймала на себе сочувственный взгляд богатыря и невольно потянулась к расцарапанной щеке, но вовремя опомнилась и опустила руку.

– Нас нагнали вороны, когда мы были уже у волшебного дуба. Напали целой стаей.

Он помрачнел и с силой стиснул зубы, так что на шее вздулись жилы, но Аксинья нутром чувствовала, что его гнев направлен не на нее, а на того, кто наслал на нее воронов и хотел убить их друга, – разбойника, кого они называли Роней.

Легонько тряхнув головой, богатырь предложил ей большую мозолистую ладонь.

– Спускайся. Меня, кстати, Леней звать. Ты голодна? Пить хочешь? – Не дожидаясь ответа, он обернулся на рыжего паренька. – Воробушек, неси воду, чистую ткань и целебную мазь, она вся в крови и царапинах! Смирного и Опала тоже надо подлатать. И попить захвати!

Тот кивнул и шмыгнул назад в избу.

Аксинья, держась за Леню, соскользнула с седла на землю, и ее колени после целой ночи верхом едва не подломились. Морщась от боли в сведенных мышцах и царапинах, она позволила богатырю, который возвышался над ней на полторы головы, а в плечах был шире раза в два точно, увести себя к крыльцу и усадить на еще прохладные после ночи ступени.

Леня подождал, пока она осушит кружку прохладной колодезной воды, – от еды Аксинья наотрез отказалась, сейчас ей кусок в горло не лез, – и затем принялся осторожно смывать с ее лица и рук запекшуюся кровь и смазывать раны терпко пахнущей мазью. Тем временем рыжий паренек – Воробушек – принес уставшим коням воды в ведрах и, пока те жадно пили, освободил Смирного от седла и уздечки, после чего обработал их немногочисленные царапины – главной целью ворон была Аксинья.

Смирный ушел щипать травку рядом с конюшней, но Опал остался стоять перед избой, нетерпеливо потряхивая волнистой гривой и царапая копытом вытоптанную землю.

Воробушек успокаивающе погладил его по шее, приговаривая:

– Ничего, сейчас Старейшина Колояр прилетит, и мы мигом отправимся к Ивану. Потерпи чуток.

Но, похоже, бездействие разъедало и его, потому что он убежал ненадолго в избу, вернулся с небольшим гребнем и предложил Аксинье ее причесать, раз ее руки пока были в липкой мази.

– Я в детстве постоянно старшую сестру причесывал, так что не бойся, с проплешинами не оставлю, – пошутил он, аккуратно распутывая оставшиеся после вороньих когтей колтуны.

Прикосновение чужих пальцев к волосам на секунду вернуло Аксинью в глубокое детство, когда мама заплетала ей косы, и у нее защипало глаза от мысли, что бы та сказала, узнай о предательстве Елены? Что бы сказала покойная государыня Ольга дочери, променявшей благополучие своего народа на каменья и злато?

– Больно? – вывел ее из печальных размышлений участливый голос Лени.

Аксинья поспешила смахнуть с ресниц слезы и через силу ему улыбнулась.

– Нет. Спасибо вам. Так вы... знаете Ивана? – спросила она и немедля укорила себя за глупость. – Я хотела сказать...

Леня понимающе усмехнулся и кивнул ей за спину.

– Он прожил с нами в этой самой избе весь последний год. Обучался ратному делу в нашем дружинном лагере.

– О... – выдохнула Аксинья. В этих нескольких словах было заключено столько всего, что она не знала, о чем спросить в первую очередь. Почему Иван прожил здесь только год, а не все три? Каково ему было здесь, вдали от всего родного и знакомого? Был ли он счастлив? Тосковал ли по дому? Или все его мысли и силы были только о предстоящей битве со Змеем и его войском, и о ней он ни разу даже не вспоминал?

Аксинья про себя вздрогнула: откуда в ее голове возникла эта нелепая мысль?

Послышался пронзительный клич, и они все повернулись в сторону леса. В голубом небе появилась черная точка и камнем рухнула вниз. Лишь у самой земли сокол развернулся лапами вниз, распахнул крылья, сбавляя головокружительную скорость, и, обернувшись знакомым юношей, твердо встал на ноги.

– Старейшина Колояр летит, – сообщил он, даже не запыхавшись.

Леня кивнул и, бросив задумчивый взгляд на пасущегося неподалеку Смирного, обратился к Опалу:

– Скажи Чернявке, пусть скажет Креславу, чтобы он прислал сюда своего самого скорого скакуна. Не пешком же Аксинье возвращаться, а Смирного снова запрягать – это ж смерти подобно.

Золотистый жеребец кивнул и тряхнул хвостом.

Леня повернулся к Аксинье и, поймав ее вопросительный взгляд, пояснил:

– Это Коля, у него тоже есть велесский конь, Булат... – Он оборвал себя на полуслове и спросил: – Ты знаешь о велесских лошадях?

– Немного, – призналась Аксинья. – Я думала, что это выдумка, пока не увидела Опала. – Тот при этих словах насмешливо всхрапнул. – Я знаю, что они разумны, но... это правда, что они могут мысленно общаться со своими всадниками?

– И друг с другом, – кивнул Леня, – на расстоянии где-то с полверсты. Чернявка тоже велесская лошадь, она передаст сообщение своему всаднику, главному конюху нашего дружинного лагеря. – Он вдруг осекся и продолжил уже не столь уверенно: – Или ты можешь остаться здесь, передохнешь, а мы сами к волшебному дубу пойдем...

Аксинья решительно замотала головой и поморщилась от жгучей боли в царапинах на шее, приглушенной прохладной мазью.

– Нет, при мне волшебные желуди, что каждый день в нашем мире растягивают до целого года в вашем. Если я брошу их на землю, то смогу перенести вас в наш мир практически в тот же миг, когда я перешла сюда. Это быстрее, чем пока вы сами до дуба доберетесь, а у Ивана сейчас каждое мгновение на счету...

Угрюмое молчание прервало хлопанье крыльев, и из-за макушек деревьев на поляну вылетел большой ворон. Аксинья при виде него вздрогнула, и это не укрылось от Лени.

– Это Старейшина Колояр, – объяснил он. – Один из учителей Ивана.

Но даже его заверения не помогли Аксинье сдержать инстинктивную дрожь в теле, когда перед ней предстал высокий мужчина, пожилой, судя по проседи в русых волосах и складкам вокруг рта, но сохранивший воинскую стать, чьи глаза пересекала черная, как сажа, полоса. Но когда он подошел ближе и Аксинья смогла в них заглянуть, ее затрепетавшая душа притихла, потому что в них было много всего намешано – сожаление, горе, страх, но все это меркло за жарким пламенем праведного гнева.

Мужчина, которого юноши звали Старейшиной Колояром, присел на колено перед Аксиньей и тихо спросил слегка надтреснутым голосом:

– Что с Иваном?

И Аксинья поведала им обо всем, что знала, начиная со странных налетов ворона в опочивальню царевны, зловещий смысл которых открылся ей лишь теперь, и заканчивая подслушанным разговором, предвещающим скорую смерть Ивану. Воробушек тем временем заплел ее распутанные волосы в тугую косу, а Леня закончил перевязывать глубокие царапины на предплечьях, которыми она закрывала голову от атак ворон.

Старейшина Колояр слушал молча, лишь изредка что-то уточнял.

Когда Аксинья завершила свой рассказ, он несколько секунд посидел с задумчивым видом, затем спросил:

– Так ты знаешь, куда Роня его повезет?

– Если он поступит так, как предложила Елена, – ей все еще было неловко называть царевну просто по имени, но она себя перебарывала, – то он поедет с ним по торговому тракту на юг. Как я поняла из бесед во время пира, войско Змея шло по нему от заставы и Иван встретил их у рощи в сорока верстах от Бряжска. Должно быть, отправился туда незадолго до рассвета и дружинники на воротах рассказывали ему обо мне.

– И он послал за тобой ворон, – договорил Колояр и кивнул. – Хорошо, что вы с Опалом успели перейти сюда, это даст нам время нагнать его еще по дороге к этой роще. – Он переглянулся с юношами. – Как поступите?

В ответ они разразились возмущенным и нестройным: «Конечно, мы с вами!», «Мы не бросим Ивана!» и «Вы еще спрашиваете?!», после чего переглянулись и не сговариваясь убежали в избу и чем-то загремели.

Первым на крыльцо вернулся Воробушек с луком и колчаном за спиной, за ним – Коля с кинжалом на поясе и копьем в правой руке. Последним, оправляя на ходу кольчугу до середины бедра и цепляя к поясу ножны с большим двуручным мечом, вышел Леня.

Колояр, сам вооруженный двумя ятаганами и десятками ножей, многие из которых, как заметил опытный глаз Аксиньи, были очень ловко спрятаны под одеждой, ничего им не сказал и обернулся на приближающийся топот копыт.

Из-за развесистых ветвей берез, скрывающих ведущую через лес тропу, на поляну выскочил длинноногий серый жеребец в яблоках. Управлял им мальчик лет тринадцати, нескладный и вихрастый, с черной полосой на глазах.

– Молодец, Креслав, – похвалил Колояр, – догадался самого Вихря прислать. – Он ободряюще улыбнулся Аксинье краешком рта. – Он слишком легок для ратников в доспехах, мы его для посыльных держим, помчишься на нем как ветер. Дарко! – махнул он рукой мальчику, остановившему стремительного жеребца рядом со Старейшиной. – Отведи Смирного в лагерь, хорошо? Он всю ночь скакал...

Внезапно Опал, до того рассеянно пощипывающий росшую у крыльца травку, истерично заржал и встал на дыбы. Вихрь в страхе взбрыкнул, и Дарко пришлось обхватить его за шею, чтобы удержаться. Смирный тоже завизжал и замотал головой, реагируя на буйство велесского жеребца.

– Опал! Опал, что такое? – попытался перехватить его Колояр, но тот словно обезумел, его глаза, еще недавно лучащиеся умом, затмила животная паника, и Старейшина едва успел отпрыгнуть в сторону, когда золотистый жеребец, будто перестав его узнавать, попытался его укусить.

Аксинья, позабыв об усталости, вскочила, но Воробушек оттащил ее назад, в проем сеней, а Леня загородил их собой, чтобы сдержать Опала, если ему вздумается рвануть в избу.

Коля на секунду повернулся в сторону леса, и Аксинья увидела, как с его лица сошла вся краска. Он открыл рот, но заговорил не сразу, будто ему стоило огромных усилий выдавить из себя эти слова:

– Иван!.. Булат говорит, Опал больше не чувствует Ивана! Совсем!..

Леня и Воробушек в ужасе переглянулись.

– Нет! – замотала головой Аксинья. – Не может быть! Я здесь всего пару часов, а значит, в моем мире прошли считаные мгновения, тот ворон бы не успел ничего ему сделать!..

Но Опал продолжал визжать и скакать из стороны в сторону, кружить и лягаться как безумный, никак не реагируя на увещевания Колояра, и Аксинья похолодела от дурного предчувствия.

Все еще не веря, она достала из рукава сверток с волшебными желудями и дрожащими пальцами развернула платок. Ее сердце замерло, пропуская удар, и разлетелось, как под ударом безжалостного молота, на тысячи осколков, пронзая легкие, не давая вдохнуть. К горлу Аксиньи подступила едкая тошнота, в уголках глаз замелькали черные мушки, в ушах зашумело, как от ураганного ветра.

На белой ткани платка лежали два маленьких, совершенно обычных на вид желудя. Лишь третий едва заметно светился затухающим серебром.

Должно быть, в пылу сражения с воронами Аксинья перепутала ветки и вместо тех желудей, что удлиняли время, превращая три дня дома в три года на Этой Стороне, сорвала те, что укорачивали их до трех часов. А значит, у Ворона было предостаточно времени, чтобы свершить свою месть.

Глава 21

Следующие несколько минут прошли как в тумане. Аксинья будто со стороны наблюдала, как Леня и Коля в четыре руки поймали Опала, а Колояр достал из кармашка на широком поясе какой-то пузырек и насильно влил его содержимое в рот жеребцу, после чего тот сразу притих и, придерживаемый юношами, лег на землю. Убедившись, что он крепко спит, Старейшина раздал несколько отрывистых указаний прискакавшему на Вихре мальчику, выглядящему на грани слез, и прикрикнул на оцепеневшего Воробушка, чтобы тот собрал еды и помог сесть в седло Аксинье.

Когда она увидела перед своим носом его ладонь, то едва не спросила, какой во всех этих сборах смысл, ведь Ивана уже не спасти, но вовремя прикусила язык. Усаживаясь на серого в яблоках скакуна, она услышала, как Колояр хриплым, но твердым тоном наказывал Лене и Коле не мчаться вперед сломя голову, а дождаться их. Те с мрачным видом слушали, но кивнули после угрозы Старейшины оставить их здесь.

Лишь взяв поводья в руки, Аксинья слегка опомнилась. Душу выворачивало и ломало, как на жерновах, но она больше не давала себе погрузиться в эту удушающую трясину с головой. Успеется, когда с вороном-убийцей будет покончено.

Леня и Коля взялись за седло слева, Воробушек и Колояр – справа, и Аксинья швырнула все три волшебных желудя на землю. Миг – и поляна с избой и конюшней исчезли, и перед ее глазами встали плотные ряды старых деревьев, серых от рассветных сумерек. От такой резкой перемены у Аксиньи закружилась голова, и она быстро заморгала.

– Выводите нас из леса, – приказал Колояр Лене и Коле, отпуская седло.

Те тотчас обратились соколом и орлом и взмыли вверх. Сокол пронесся между ветвями заточенным лезвием, почти бесшумно, но крупному орлу пришлось проламываться сквозь крону, и оставшихся внизу засыпало сучьями и листьями.

Почти сразу сверху и слева раздался пронзительный крик. Колояр с Воробушком тоже обратились птицами и порхнули в указанном направлении, Вихрь, не дожидаясь приказа всадницы, быстро зашагал следом. Аксинье не терпелось пустить его в галоп, но в дремучем лесу это быстро бы закончилось переломанными ногами, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и считать мгновения. Не потому, что им было куда спешить, не когда самое страшное для Ивана, похоже, уже свершилось, а ложной надежды, что Опал что-то не так понял, она не питала, понимая, что от этого потом станет лишь больнее. Но счет заслонял ее от терзающих сердце горя и ярости, не давая потерять голову.

Воробей и ворон держались на виду, служа ориентирами, потому что за шумом ветра в кронах и шорохом сухих листьев под копытами Вихря орлиный и соколиный клич с высоты был трудно различим и, казалось, раздавался одновременно со всех сторон, рассеиваясь в небе. Их путь через лес показался Аксинье невыносимо долгим, как и ее скакуну под ней, потому что, едва строй деревьев начал редеть, он перешел на рысь, а стоило впереди показаться долгожданному просвету, и привыкший к скорости жеребец с радостным ржанием сорвался в галоп.

В любой другой день сердце Аксиньи зашлось бы в восторженном бое, но сегодня оно напоминало кусок каменистого льда, царапающего ребра острыми углами. Щурясь из-за встречного ветра, она время от времени выглядывала из-за шеи Вихря, проверяя, что он скачет точно за двумя темными точками, хорошо заметными на фоне пушистых белых облаков. Аксинья справедливо полагала, что при желании они могли уже давно умчаться вперед, но их сдерживал наказ Старейшины. Сам Колояр летел чуть впереди Вихря, без видимых усилий держа одну скорость с почтовым скакуном. Но Воробушек вскоре начал отставать от учителя, и Аксинья, слегка натянув поводья и перехватив их одной рукой, призывно выпростала вторую.

– Воробушек!

Тот, сообразив, что она предлагает, благодарно порхнул ей в ладонь, и она прижала мягкое горячее тельце к животу, чувствуя пальцами быстрое дыхание и как колотится его крошечное сердечко.

Поднимающееся солнце било в глаза, и Аксинье все не верилось, что прошли не какие-то часы с ее ухода из Бряжска, а целых три дня. Что стало с городом за это время? Скольких успели убить и замучить впущенные предателями разбойники под командованием Змея, освобожденного самой царевной? Ей не хотелось об этом думать, потому что воображение рисовало настолько страшные картины, что израненное сердце спотыкалось, грозя совсем остановиться.

Вихрь наискось пересек поля и, выскочив на пустой тракт, забарабанил копытами по высушенной за лето дороге. Аксинья больше не натягивала поводья, доверившись чутью коня, лучше нее знавшего, в каком темпе скакать, и от его ровного ритма в ее голове разлилось тягучее оцепенение, приглушающее мысли и чувства.

Но все изменилось с громким криком сокола, за которым тотчас последовал орлиный, и Аксинья встрепенулась. То был не зов, указывающий направление, а гневный воинственный клич.

Прищурившись, она разглядела впереди темную полосу быстро приближающейся рощи, и ее замутило от клокочущих в груди чувств: дикого страха, испепеляющей ярости, нежелания признавать и смиряться со страшной правдой и проклюнувшегося несмотря на все сопротивление разума росточка сумасшедшей надежды, что еще не все потеряно.

Летящий перед Вихрем ворон предупреждающе каркнул, но сокол и орел, не послушавшись, умчались темными росчерками вниз. Ворон натужно забил крыльями, ускоряясь, и Аксинья тоже вдавила пятки в бока Вихря, уговаривая его поднажать на этой последней версте.

Они молнией ворвались в рощу, скача так быстро, что деревья по бокам от тракта превратились в сплошной коричнево-зеленый коридор. Аксинья видела, как сокол и орел рухнули к земле, обратившись Колей и Леней в нескольких саженях от крайних деревьев.

Воробушек в ее ладони затрепыхался, вырываясь, и с громким чириканьем порхнул вперед, обгоняя Вихря.

Выскочив за пределы рощи, Аксинья натянула поводья, останавливая разогнавшегося скакуна. Тот, явно уставший, послушно перешел на рысь и коротко заржал, когда прямо перед его носом ворон и воробей обратились в мужчину и рыжего паренька.

Коля и Леня уже шли к роще, и Аксинья тотчас поняла, что привлекло их внимание: между деревьями справа паслась гнедая лошадь, а значит, ее всадник где-то неподалеку.

Спрыгнув из седла, Аксинья ласковым хлопком отправила Вихря влево, а сама быстрым шагом нагнала Воробушка, которому Колояр, поспешивший за старшими юношами, жестом приказал держаться позади.

Взгляд Аксиньи метался от дерева к дереву, но все равно она вздрогнула, когда из-за крайнего ясеня вдруг выскользнул, как тень, человек во всем черном и прислонился плечом к стволу. Выражение его лица было странным, словно он старательно пытался изобразить скуку, но сквозь нее нет-нет да проглядывал зловещий триумф.

Коля, Леня и Колояр замерли, и Старейшина выпростал вбок руку в негласной команде Аксинье и Воробушку тоже остановиться.

– Что ж вы так долго? – насмешливо протянул разбойник, одаряя каждого из них цепким взглядом, на мгновение дольше задержав его на Колояре.

Когда настал черед Аксиньи, та постаралась не подать вида, что ее душу будто проморозило насквозь, столько безжизненного холода и пустоты было в черных глазах ворона.

– Я знал, что она отправилась за вами, – кивнув на нее, продолжил он. – И что вы придете на помощь своему ученику. – Он оскалился Колояру. – Вы же не думали, что я не узнаю вашу руку, учитель? – Его голос сочился таким жгучим ядом, что Аксинью передернуло. – Вашу и других Старейшин, но вам и этого показалось мало. Конечно же, сам по себе он бы меня ни за что не одолел, и вы это понимали, поэтому дали ему чудесную рубашку...

– Где Иван? – резким, как выпущенная стрела, тоном перебил его Коля.

Роня, на лице которого на миг промелькнуло недовольство, перевел на него взгляд.

– Ты еще кто? Хотя погоди... Это тебя Ратигор приметил себе в ученики? Жаль, не довелось вместе пожить в Птичьем доме, – ухмыльнулся он и со значением кивнул Лене. – Как с ним. Сколько лет, сколько зим, Леня, тебя прямо не узнать, так ты вырос! Невесту себе уже нашел?

Уши Аксиньи уловили тихий скрип: рука Лени так крепко сжала рукоять меча, что костяшки пальцев побелели. Она не знала, что в этих словах разбойника было такого особенного, но они задели за живое всех: спина Колояра едва заметно напряглась, а Воробушек рядом с ней зашипел сквозь зубы.

– Где Иван? – повторил Коля, и его голос тоже теперь был полон неприкрытой угрозы.

Роня с деланым равнодушием пожал плечами и шагнул вбок.

Аксинье ничего не было видно за спинами Колояра, Коли и Лени, но по тому, как Коля придушенно вскрикнул и зажал рот кулаком, а Леня покачнулся, как подрубленное безжалостным топором дерево, она не сомневалась, что разбойник сотворил с Иваном нечто страшное.

Воробушек метнулся вперед, но Колояр молниеносно развернулся – Аксинья поразилась, каким мертвенно-бледным стало лицо Старейшины, – перехватил его одной рукой за плечи, второй прикрыл глаза и просипел с такой мукой в голосе, будто его раздирали на куски тысячами кузнечных клещей:

– Не смотри!..

Но потому, что Колояр сдвинулся, чтобы поймать Воробушка, он больше не загораживал собой обзор Аксинье, и ее взгляд против воли скользнул в небольшой проем между плечами Коли и Лени.

Она не сразу поняла, на что смотрит. В первое мгновение ей подумалось, что кто-то перерыл землю, подняв наверх темную почву. Но это была кровь. Вся трава на опушке была залита кровью, успевшей подсохнуть до почти черного цвета, хотя отдельные травинки, покачиваясь на ветру, еще поблескивали багровыми, как рубины, потеками.

– Я все думал, – сквозь буханье сердца в ушах донесся до нее далекий голос разбойника, – как было бы красиво, перережь я ему горло в тот самый миг, когда вы явитесь ему на помощь, но вы никуда не торопились, видимо, не так уж он был вам дорог, и мне наконец надоело глазеть на него спящего третий день подряд. И только я закончил с ним развлекаться, собрался уже ехать назад, а тут вы...

Леня и Коля одновременно сорвались с места. И хотя высокий и широкоплечий орел был раза в полтора крупнее поджарого сокола, в этот момент он не уступал ему в быстроте. В мгновение ока они оказались перед Роней, но тот тоже оказался не промах: отбив одним ятаганом летящее в грудь копье, он вторым принял удар меча и, развернувшись, ловко и грациозно скользнул вбок. Пасущаяся неподалеку лошадь, испугавшись шума, с громким ржанием поскакала прочь.

Они бились с таким остервенением, что глаза Аксиньи за ними не успевали, и у нее упало сердце, потому что разбойник, даже один против двух, ни в чем не уступал соперникам. Он был слишком быстр для размашистых ударов мечом и с игривой легкостью отбивал все выпады копья.

Она быстро глянула на Колояра: все силы Старейшины уходили на то, чтобы удержать Воробушка, который рвался в бой, не понимая или не желая понимать, что это было бы то же самое, что мелкой пичужке броситься против урагана, тот сметет ее и не заметит.

Попытаться подстрелить Роню из лука или метнуть в него нож было бессмысленно: в этом бесконечном круговороте из ятаганов, меча и копья все трое сражающихся ни секунды не стояли на месте.

Внезапно в памяти Аксиньи что-то сверкнуло, и она, озаренная, закричала:

– Левый бок! Иван ранил его в левый бок!

Она боялась, что Коля и Леня не услышат ее за лязгом оружия, но с облегчением выдохнула, заметив, что удары обоих сместились на левую половину туловища разбойника. И пусть не сразу, но выражение насмешливого и какого-то хищнического удовольствия на его лице сменили злая досада и боль. Он стал больше отбиваться, больше вилять и уклоняться, защищая левую сторону. Коля и Леня, почуяв слабину, утроили усилия. К этому моменту в их движениях стал улавливаться определенный ритм и рисунок. Это уже был не бой двоих против одного, теперь эти двое действовали как единое целое, усиливая и защищая друг друга: если Леня замахивался, Коля старался обогнуть ворона, отвлекая на себя внимание, если тот отбивал копье Коли и следом наносил удар вторым ятаганом, его острое лезвие со звоном натыкалось на толстый клинок меча Лени.

Аксинья, затаив дыхание и боясь моргнуть, наблюдала за этим смертельным танцем, каждое мгновение которого из-за страха и нарастающей надежды казалось вечностью.

Но наконец надежда победила.

Разбойник отпрыгнул назад, уходя от копья Коли, но тот не остановился и пошел дальше в атаку, почти бросившись на нацеленный в него ятаган, и сердце Аксиньи ухнуло в пятки. Коля успел закрыться древком копья, но Роне пришлось выставить обе руки, чтобы сдержать его напор, оголив на краткий миг левый бок. И все равно у Лени почти не получилось: если бы он не просчитал движение Коли, если бы замахнулся на мгновение позже, ворон бы успел увернуться. Но этот миг оказался решающим: лезвие меча рассекло черную рубаху и скрывающуюся под ней повязку и вошло на полпяди под ребра.

Роня вскрикнул, его левая рука инстинктивно выронила ятаган, чтобы зажать рану, из которой хлынула кровь. Коля воспользовался этим замешательством и, раскрутив копье, выбил ятаган из его правой руки. Леня снова замахнулся, Роня отпрыгнул и – Аксинья успела прочесть на его лице ярость и страх – обернулся вороном.

Возможно, то был жест отчаяния или он действительно слишком много времени проводил в птичьем обличье и ставший чересчур сильным животный инстинкт улететь от смертельной опасности окончательно затмил затуманенный болью разум, но это стало его концом.

Коля, замахнувшись, швырнул копье, которое пронзило грудь тяжело хлопающего крыльями ворона, и его черное тело упало в вытоптанную траву и уже больше не пошевелилось.

Глава 22

Колени Аксиньи подломились, и она мешком осела на землю.

Все было кончено. Но в то же время еще ничего не было кончено: Бряжск оставался под властью Змея и его разбойников, Елена и сейчас, должно быть, купалась в злате и шелках, не задумываясь о судьбе своего народа. Скольких людей успели убить змейщики за эти три дня? Сколько семей обокрали, забрав последнее? Так ли много значили эти две смерти, неразрывно связанные, но при этом такие разные, на фоне горя целого царства? Но последние несколько часов Аксинья жила одной-единственной мыслью: спасти Ивана. И когда ей этого не удалось, только жажда отмщения удержала ее от падения в пропасть. Но теперь убийца Ивана был мертв, и Аксинья чувствовала себя пушинкой одуванчика, сорванной с цветка и унесенной высоко в небо на растерзание всем ветрам, беспомощной и ничтожной.

– Вы же можете его вернуть! – прорезал ватную голову голос Коли, звенящий от слез и гнева.

– Ты прекрасно знаешь, что нет! – хрипло прикрикнул Колояр. – Нельзя звать назад душу того, кто умер в муках, она не откликнется! Хочешь, чтобы он стал нечистью?!

– Но...

– Погодите, – глухо пробасил Леня, – но Иван не умирал в муках, иначе Опал бы это почувствовал.

– Точно! – воодушевился Коля. – Опал был совершенно спокоен, пока их связь с Иваном не оборвалась!

– И Р-Роня сказал, что он глазел на него спящего третий день, пока не... – осекся на полуслове Воробушек.

– Если Иван спал, когда Роня его убил, то он не умирал в муках! Он вообще мог не понять, что его убили! – подхватил Коля. – Старейшина, пожалуйста!

Аксинья медленно моргнула, как с трудом пробуждающийся от крепкого сна. О чем они говорили?.. Вернуть Ивана? Но он же мертв, как они...

Приподняв голову, она нашла глазами Старейшину, окруженного тремя юношами. Колояр был бледен и растерян и без конца потирал подбородок, заросший темной с сединой щетиной. Он все поглядывал в сторону рощи, где целая опушка почернела, залитая кровью, и к горлу Аксиньи подступила тошнота, чистая желчь, потому что она уже и не помнила, когда ела в последний раз. Но она переборола себя и поднялась на подкашивающихся ногах.

– Вы можете... оживить Ивана? – не узнавая собственного голоса, прошептала она.

В серых, как грозовые тучи, глазах Старейшины ясно читались страх и неуверенность. Но в глубине их, как долгожданный просвет после многодневной бури, сияла искорка надежды, опалив мучительным, но таким желанным теплом колючие ледяные осколки, что продолжали по привычке биться на месте сердца Аксиньи.

– Это большой риск, – сурово предупредил Колояр. – Подобное волшебство взывает к силам, кои никто из живых до конца не понимает, а оттого и последствия его невозможно предсказать.

– С последствиями мы как-нибудь справимся, – заявил Коля.

Колояр бросил на него осуждающий взгляд.

– Громкие слова, но сколько в них веса?

Но под яростными взглядами учеников и Аксиньи он вздохнул и наконец кивнул.

– Стойте здесь, пока я не позову, – приказал он и пошел к роще.

Аксинья, чтобы не смотреть туда и не добавлять себе дурных воспоминаний, повела глазами по сторонам и обратила внимание, что копье Коли уже успело вернуться ему в руку. Заметив ее интерес, он кивнул на Леню, у которого за плечом появился небольшой холщовый мешок.

– Мы заберем тело Рони с собой, чтобы его дух не блуждал в вашем мире.

Не зная, что на это сказать, она молча кивнула. Краем глаза она видела, как за деревьями Старейшина, сбрызнув чем-то вокруг себя, присел на корточки. Леня напоминал каменного истукана, у Коли на скулах ходили желваки, и он беспрестанно проворачивал в пальцах древко копья, будто был готов в любой момент броситься на врага, жаль только, что с таким врагом – смертью – никаким оружием не справиться, а Воробушек до хруста выкручивал пальцы, кусал нижнюю губу и быстро моргал блестящими от слез глазами.

Они все вздрогнули, когда Колояр резко встал, отступил на два шага и, обернувшись, призывно махнул. Первым к нему направился Коля, следом Леня и, наконец, Воробушек с Аксиньей.

Она не сразу решилась опустить взгляд на землю, все водила им по затылкам птичьих братьев и кронам, но в конце концов собралась с духом и, ступая под сень крайней березы, посмотрела вниз.

И в растерянности остановилась, потому что на траве перед ней не было ни одного черного или багрового пятнышка. Зато за ногами Колояра виднелся знакомый силуэт, и ноги Аксиньи будто сами собой побежали. Едва не врезавшись в Старейшину и остановившегося рядом с ним Колю, она, не веря своим глазам, уставилась на Ивана.

Тот лежал посреди опушки рядом с трухлявым дубовым пнем, на вид совершенно невредимый, и, казалось, безмятежно спал. Взгляд Аксиньи задержался на его загорелых, покрытых здоровым румянцем щеках и ровно вздымающейся оголенной груди, и она ахнула:

– Он... дышит!

– Дышит, – кивнул Старейшина, убирая в кармашек на поясе пустой стеклянный пузырек и доставая новый. И загадочно пробормотал: – Будем надеяться, что это дышит действительно он.

Опустившись на одно колено, он вынул из горлышка пузырька пробку, приоткрыл Ивану рот и влил в него прозрачное как слеза снадобье.

Кадык на шее Ивана качнулся, и Аксинья кожей почувствовала, как все на опушке затаили дыхание, и лишь тогда она обратила внимание, что во всей роще было очень тихо, будто она тоже застыла в ожидании то ли чуда, то ли нового ужаса.

Глаза Ивана заходили под веками, он сморщил нос и чмокнул губами. И медленно открыл глаза.

Сощурившись на солнечные блики в листве, он несколько раз моргнул и медленно повернул голову. Вздрогнув, он резко сел.

– А!.. С-Старейшина? Что вы здесь?.. Коля? Леня? Воробушек? Мне что, приснилось, что я вернулся в Беловодье?..

Воробушек оборвал его на полуслове, бросившись ему на шею, и в голос зарыдал.

Коля сел на корточки, как подрубленный, и закрыл лицо рукой. Леня обхватил себя сзади за шею, задрал голову к небу и шумно выдохнул, словно сбросил с плеч многопудовую ношу. Колояр же, не сводя пристального взгляда с Ивана, подхватил под локоть Аксинью, которая от неописуемого облегчения и распирающего грудь счастья на мгновение перестала чувствовать ноги.

Глаза у Ивана стали совершенно круглые, и он попытался отстраниться от Воробушка, заливающего ему плечо слезами, но тот не желал его отпускать.

– Что... Аксинья? Почему ты?.. Я ничего не понимаю, что случилось?.. И где я? – ошарашенно вопрошал он, растерянно крутя головой.

Коля, взяв себя в руки, отнял ладонь от лица и, замахнувшись, несильно треснул Ивана по затылку.

– Ай! – возмущенно вскрикнул он. – За что?!

– За то, что напугал нас до полусмерти, дурак ты этакий! – огрызнулся Коля, сияя при этом широченной улыбкой от уха до уха, и Иван с подозрением на него сощурился.

– Вы можете наконец объяснить мне, в чем дело? – потребовал он.

Колояр, убедившись, что Аксинья снова твердо стоит на ногах, опустился на одно колено и, не произнося ни слова, от души потрепал Ивана по волосам, из-за чего вид у того стал донельзя смешной, как если бы для него небо и земля вдруг поменялись местами. Затем Старейшина ласково похлопал Воробушка по спине.

– Ну-ну, тише, уже все хорошо. – Осторожно отцепив шмыгающего носом и икающего паренька, Старейшина серьезно посмотрел на Ивана. – Что последнее ты помнишь?

Тот, рассеянно убирая прилипшие к голому торсу травинки, невидяще повел глазами по сторонам.

– Последнее?.. Как я на пиру во дворце с братьями своими говорил. А что?

– И больше ничего? – настойчиво уточнил Колояр.

Иван нахмурился, но затем замотал головой.

– Больше ничего. Так что случилось? – повысил он голос. – Что вы все здесь делаете, да еще и с Аксиньей вместе? И где это – «здесь»?

Старейшина обернулся на Аксинью.

– Расскажешь свою часть?

Та, сглотнув, кивнула и, опустившись на колени, заглянула в широко раскрытые глаза Ивана. Она пока не знала, что думать или чувствовать, она словно очнулась от кошмара, и теперь ее и без того измученную душу разрывал ржавыми когтями страх, что на самом деле именно это и есть сон и она в любой момент снова проснется в мире, где Ивана больше нет. Но его глаза, такие ясные и живые, смотрящие на нее так открыто и прямо, помогали ей держаться за веру, что самое страшное действительно позади.

Аксинья поведала ему о том, как Елена опоила его и отдала на растерзание Роне, а сама отправилась вызволять Змея из темницы, и как она сама с помощью Опала нашла волшебный дуб, но сорвала не те желуди, и за какие-то три часа на Той Стороне в их мире прошло целых три дня.

На этом моменте рассказ подхватил Колояр и кратко объяснил, как они нагнали Роню здесь, в роще, где Иван разбил его и войско Змея, но Роня к тому моменту уже его убил. Как после боя с ним, ставшего для ворона последним, они решились попытать судьбу и оживить его с помощью опасного заклинания, взывающего к пролитой крови невинно убиенного.

– У этого заклинания много ограничений, – подытожил Колояр, – и еще больше непредвиденных последствий, а потому тебе в ближайшее время нужно быть очень осторожным.

Аксинья следила за вереницей чувств, пробегающих по лицу Ивану, пока он молча их слушал: изумление, гнев, сожаление, страх, растерянность. Наконец все сменила холодная решимость.

Он недолго помолчал, задумчиво потирая подбородок, и было в этом жесте, очевидно перенятом у Старейшины Колояра, что-то настолько глубоко человеческое, не оставляющее сомнений, что Иван на самом деле к ним вернулся, это не было сном или отчаянной фантазией, что последние страхи Аксиньи развеялись. Нет, ее сердце еще не перестало ныть, избороздившим его ранам только предстояло затянуться, но они больше не кровоточили.

Хлопнув себя по колену, Иван поднялся и потянулся.

– Нужно выяснить, что сейчас происходит в Бряжске. За три дня боюсь представить, что там Змей с его разбойниками успели натворить. – Он размял шею и вопросительно посмотрел на Старейшину и друзей. – Вы вернетесь в Гнездовье?

Те как один замотали головами. За всех ответил Коля, насмешливо усмехнувшись:

– Один раз мы тебя уже отправили со всем разобраться, и вот что вышло. Теперь, пока не наведем порядок, тебя не оставим.

Иван притворно наморщил нос, но огрызаться не стал.

– А что с Опалом? – спросил он, направляясь к краю рощи. – Я его чувствую, но он не отзывается, спит, что ли, крепко?

– Нам пришлось его усыпить, когда он почувствовал твою смерть, – объяснил Колояр. И кивнул на орла. – Как определимся с дальнейшими планами, Леня слетает домой... – Он помедлил, и по его лицу мимолетно пронеслись печаль и сожаление. – Он отнесет Роню Старейшинам и заодно Опала разбудит, я ему дам нужное снадобье.

Аксинья едва не врезалась Ивану в спину, когда он, шагнув из-под сени деревьев под открытое небо, вдруг остановился и запрокинул голову.

– Солнышко... – рассеянно пробормотал он, щурясь на яркий свет. – Как тепло... Хорошо...

Он застыл в какой-то неестественной неподвижности, и Аксинья озадаченно переглянулась с Колей.

– Иван? – позвал Колояр. – Что ты...

Не договорив, он судорожно втянул носом воздух, и Аксинья мгновением позже тоже обомлела, увидев, как по загорелой спине Ивана разбегаются трещины, а кожа вспучивается неровными волнами, становясь похожей на... кору?

В следующий миг Иван будто резко сел на корточки, но на самом деле его втянула в себя земля, так быстро и неумолимо, что Аксинья ничего не поняла – то он стоял перед ней, то раз – и его нет. Она даже испугаться не успела, когда земля под ее ногами задрожала и на том самом месте, где только что был Иван, внезапно возникла молодая стройная береза, и Аксинья от неожиданности отпрянула и столкнулась с Колей, который отпрыгнул в сторону, потому что прямо перед его носом из земли выскочил стройный ясень. Леня рыбкой нырнул вперед, едва не зажатый с двух сторон невесть откуда взявшимися молодыми дубами, а Воробушек точно бы повис на ветвях еще одной березы, если бы Колояр вовремя не отдернул его за руку.

Все пятеро потрясенно уставились на небольшой околок^[3], возникший за считаные мгновения посреди луга, будто роща, из которой они только что вышли, решила отправить за ними погоню.

А затем эти новые деревья мелко задрожали, и в шорохе их листвы и поскрипывании веток Аксинья ясно различила:

– Что?.. Что со мной?..

Голос отдавал многоголосым эхом, словно доносился из толстой трубы, но она совершенно точно его знала!

– И... Иван?.. – первым отмер Колояр. Если бы Аксинья сама не сидела с разинутым ртом, ее бы немало позабавило до глупого изумленное выражение на обычно невозмутимо-суровом лице Старейшины.

– Что со мной?! – взревел лесок, качаясь из стороны в сторону. – Почему?!. Как?!

– Иван! – выпростал перед собой руки Колояр. – Успокойся! Это из-за заклинания! Я же говорил, что могут быть последствия! Тебе надо успокоиться!..

– Успокоиться?! Я... я... Я стал деревьями! – взвыл околок, сотрясаясь с такой силой, что земля вокруг тоже начала подрагивать и крошиться, и у Аксиньи в голове возник страшный образ выпрыгивающих из почвы деревьев и в панике разбегающихся на корнях по округе.

Но вместо этого лесок вдруг оцепенел, а затем так же внезапно, как появился, все его березки, ясени и дубы снова втянулись в землю, а посреди исчезнувшего леска возник соловой жеребец со светло-песочной гривой и хвостом и выпученными в страхе глазами.

Оглушительно заржав, так что у Аксиньи зазвенело в ушах, он встал на дыбы, опасно покачнулся и едва не повалился на бок, после чего, неуклюже взбрыкивая и виляя из стороны в сторону, поскакал по лугу прочь, едва не сбив с ног оказавшегося у него на пути Леню.

Несколько мгновений они смотрели ему вслед, разинув рты, и снова первым взял себя в руки Колояр.

– Чего стоите?! – замахал он на учеников. – Ловите его! Он же так поранится!

Коля, Леня и Воробушек, спохватившись, торопливо побросали в траву оружие и ношу и побежали за выплясывающим нелепые коленца жеребцом. И опять за его истерическим ржанием ясно слышались человеческие крики:

– Что со мной происходит?! Остановите это! Помогите!

Аксинья едва заметила, как осела в траву, – ноги перестали ее держать. В голове стало странно пусто, ни единой мысли, сплошное белое марево. Она медленно перевела взгляд с безумствующего жеребца, не дающего прикоснуться к себе никому из трех юношей, на Старейшину.

Тот с несчастным видом наблюдал за бестолковой погоней и невнятно бормотал:

– Я же говорил, что это запретное волшебство... до конца не знаем, как именно оно работает, к каким силам обращается... какой отпечаток накладывает...

– Вы знаете, что с ним? – срывающимся голосом спросила Аксинья.

Колояр покосился на нее, но быстро обратил взгляд назад, на скачущего по лугу жеребца. Со стороны это было похоже на мудреные салки: как бы трое юношей ни старались, как бы ни пытались взять коня в кольцо, он всегда ускользал.

– Я могу лишь предполагать... Видимо, когда заклинание призывало пролитую кровь Ивана назад в тело, она вобрала в себя часть окружающего мира. Кровь успела впитаться в почву и через корни в деревья, отсюда его обращение околком. Она же забрызгала траву, что сжевала лошадь Рони.

– И поэтому... Иван теперь может обращаться деревьями и конем? – договорила за него Аксинья и потрясенно тряхнула головой. – А это можно как-то... исправить?

Колояр устало провел рукой по волосам.

– Это волшебство теперь часть его. Единственное, что он может, так это научиться его контролировать. – На его лице появилось задумчивое выражение. – Если его обращения несильно отличаются от наших, то у меня есть идея, как ему с ними помочь. Ему еще повезло, что здесь больше никакой другой живности не было, хватит с него коня да деревьев...

Словно в насмешку над его словами, с луга донеслось визгливое ржание, слившееся с разгневанно-отчаянным криком Ивана: «Пусти меня!» Лене удалось обхватить жеребца за шею и удержать, когда тот попытался встать на дыбы. Но в следующий миг светло-коричневая шкура пошла рябью и жеребец резко уменьшился, превратившись в золотистую утку, которая с громким кряканьем плюхнулась в траву вместе с потерявшим равновесие Леней.

– И утки, – простонал Колояр и спрятал лицо в ладонях.

Аксинья смотрела, как перепуганный селезень пытается взлететь, но лишь бестолково бьет крыльями, явно не очень понимая, как ими управлять. Этим воспользовался Коля: прыгнув на вопящую птицу, он ловко ее скрутил и сунул под мышку, после чего с победоносным видом направился назад к Старейшине и Аксинье. Леня, отряхиваясь от травы, и тяжело пыхтящий Воробушек побрели за ним.

– Утка?.. – растерянно спросила Аксинья.

Колояр, отняв руки от лица, дернул плечом. У него был вид человека, которого уже никакие повороты судьбы не удивят.

– Руки у Рони были чистые, когда мы его здесь встретили, должно быть, он успел обмыться в какой-нибудь реке или пруду... а где вода, там и утки.

Аксинья медленно кивнула: действительно, от рощи дальше на юг начинался озерный край, и до первого водоема было совсем недалеко – пересечь этот луг и холм за ним.

Она услышала насмешливые слова подошедшего Коли, с лица которого не сходила широкая и не внушающая добрых чувств улыбка:

– Не понимаю, что тебе не нравится, ты же сам мне признавался, что завидуешь нам, потому что мы можем свободно летать в небе! Ну вот – теперь у тебя тоже есть крылья!

Аксинья никогда не видела на лице – морде? – селезня выражение столь неподдельного ужаса. Он так и застыл с приоткрытым посреди кряка клювом, выпучив глаза. Но продлилось это всего пару мгновений. Заорав как резаный, он по-змеиному вытянул шею и ущипнул Колю за палец.

– Ай! – вскричал тот, подпрыгнув, и торопливо сунул забившегося селезня Воробушку.

– Зачем ты даешь его мне?! – возмутился тот.

– Потому что тебя он щипать не будет! – сунув пострадавший палец в рот, прошипел Коля.

И действительно, в руках рыжего паренька Иван – Аксинье было очень странно думать об этом селезне как об Иване – биться перестал, но продолжил громко крякать-ругаться на «черствого негодяя, которому лишь бы посмеяться над горестями друга».

– Достаточно! – обрубил Колояр, и под его тяжелым взглядом селезень и начавший огрызаться ему Коля моментально захлопнули рты. – Будем надеяться, что это твой последний волшебный образ.

Иван недовольно закрякал, а вместе с этим раздалось:

– Думаете, с меня не довольно?! Я что теперь, так и буду то деревьями обращаться, то конем, то селезнем?! Как мне назад человеком стать?!

Колояр, морщась, потер висок.

– И конечно же, тебе вдобавок достался дар человеческой речи в животном – и лесном, если на то пошло – обличье, будто мало нам, что ты и в людском потрепать языком горазд. – Он выставил ладонь, обрывая возмущение Ивана. – Хватит, у меня уже голова раскалывается от твоего ржания и кряканья.

– Но Старейшина, – осторожно спросил Воробушек, приглаживая встопорщенные перышки на шее селезня, – а если он правда так и продолжит обращаться то в одно, то в другое?

– Все зависит от него, как быстро он возьмет это под контроль, – ответил Колояр и обвел взглядом учеников. – Вы по себе знаете, каково это, вы точно так же учились своему обращению, пусть это и разное в основе своей волшебство. Ну а чтобы ты, Иван, окончательно не выдохся, пока этому учишься, тебе пригодится это.

Он достал из кармашка на поясе маленький серебряный перстень с печаткой, на которой был изображен замысловатый узел.

– А! – вскричал Воробушек и приподнял селезня, чтобы тому было лучше видно. – Помнишь, Иван, я тебе рассказывал, что в Гнездовье детям, которые пока плохо контролируют свои обращения, дают особые кольца, сдерживающие волшебство? – Он с любопытством посмотрел на Старейшину. – А вам он зачем, что вы его с собой носите?

Колояр изогнул бровь.

– Начнем с того, что я вообще много чего с собой ношу, о чем тебе знать не положено, а что касается колец сдерживания, то, конечно, у меня при себе всегда несколько, мало ли, какому ребенку в Гнездовье помощь понадобится. – Не обращая внимания на смущенно потупившегося Воробушка, он с сомнением покрутил в пальцах колечко. – Надеюсь, оно тебе хотя бы на мизинец налезет. Но прежде... – Старейшина бросил многозначительный взгляд на насупленного селезня. – Тебе надобно обратиться человеком.

Глава 23

Отправив Леню с его скорбным грузом и склянкой пробуждающего снадобья назад к волшебному дубу и домой на Ту Сторону, Колояр, Воробушек и посерьезневший Коля расселись в тени деревьев вокруг нахохлившегося селезня и принялись увещевать и сыпать советами, как ему скорее вернуть человеческий облик. Аксинья, мучаясь от невозможности ничем помочь, какое-то время с тоской за ними наблюдала, затем, решив хоть в чем-то быть полезной, отправилась на поиски Вихря. Тот, вымуштрованный в дружинном лагере, далеко не убежал и щипал травку рядом с дорогой. Ведя его назад, Аксинья припомнила утренние сборы Воробушка и заглянула в седельные сумки.

К ее немалой радости, в них обнаружилось немало съестного для обеда в дороге: три буханки хлеба, головка сыра, вяленое мясо, котомка вареных яиц и с десяток яблок.

Они с Вихрем уже подходили к Старейшине с учениками, когда те вдруг вскочили с неразборчивыми возгласами, и Аксинья застыла посреди шага, увидев среди них Ивана. Он тщательно обозрел себя с ног до кончиков пальцев, будто проверял, чтобы нигде не осталось ни перышка, ни лошадиной шерстинки, и лишь затем шумно выдохнул. На мизинце у него теперь сверкало серебряное колечко.

К сожалению, еды из седельных сумок совершенно не хватило, чтобы насытить одного взрослого мужчину и трех юношей – сама Аксинья на их фоне, несмотря на проснувшийся голод, съела так мало, что ее можно было не считать, – особенно Ивана, чей аппетит после трех дней сна, смерти, возвращения к жизни и нескольких обращений был схож с бездонной бочкой.

Рассудив, что он всегда сможет мысленно сказать Опалу, где его найти, когда они с Леней снова перейдут в этот мир, и посовещавшись с Аксиньей, которая поддержала идею, что им следовало проявить осторожность и справиться о делах в Бряжске, прежде чем что-то предпринимать, Иван под пристальным надзором Колояра снова обратился светло-коричневым жеребцом. Вихрь отреагировал на него с удивлением и даже некоторой ревностью, с подозрением косился и угрожающе клацал зубами всякий раз, когда Иван приближался к нему и Аксинье. А тот то и дело порывался подойти, потому что Воробушек, вновь уютно устроившийся в ладони Аксиньи у ее живота, по неясной для нее причине вызывал у него немалое возмущение. Колояр, недолго поглядев на них и послушав насмешливый воробьиный писк, сокрушенно покачал головой, махнул ехидно ухмыляющемуся Коле, и они оба поднялись в небо.

Они пустились неторопливой рысью по дороге назад – Иван еще какое-то время запинался, привыкая к бегу на четырех ногах, – а через пару верст после рощи свернули на боковую дорогу, спускающуюся через поля к Белице. Там на пологом берегу стояла деревня, где жили рыбаки, поставлявшие в Бряжск раков. Отсюда до города было всего верст двадцать выше по течению, и Иван с Аксиньей надеялись выведать у местных о творящихся там делах.

За полверсты до деревни Колояр, Коля, Воробушек и Иван вновь обратились людьми, чтобы не пугать простой люд невиданным в здешних местах волшебством. Вскоре их заметили, судя по предупредительным окрикам, что приносил прохладный ветер с реки, но вместо любопытной детворы, обычно первой встречающей любых гостей, на дорогу высыпали мужики и крепкие парни, вооруженные кто мечами, а кто топорами да вилами.

Аксинья, почуяв угрозу, натянула поводья Вихря. Ее взгляд заметался по хмурым лицам, за показной грозностью которых таился страх. Старейшина с учениками тоже сбавили шаг, но к оружию не притрагивались, дабы не плескать масла в огонь.

Внезапно Иван встрепенулся.

– Радимир? – тихо спросил он, щурясь на румяные под закатными лучами лица напротив. И кликнул уже во весь голос: – Радимир!

От радости у Аксиньи защипало глаза, когда, протолкнувшись сквозь толпу, вперед вышел знакомый дружинник.

– Иван?.. – пробормотал он, будто не веря своим глазам. – Иван, ты ли это?!

Иван со смехом подбежал к нему и протянул руку для пожатия, но Радимир вместо этого обхватил его и крепко обнял. Деревенские, переглядываясь, начали опускать оружие.

– Нам сказали, что тебя казнили!.. – услышала Аксинья, подводя Вихря ближе. – И почему ты голый по пояс?

Иван, отстраняясь, смущенно поморщился.

– Это долгая история... Но она подождет, ты лучше скажи, что ты здесь делаешь? Как в Бряжске дела? Что с моими братьями и матушкой, не знаешь? И кого вы тут с вилами да топорами поджидаете?

– Кого-кого, разбойников, конечно! – устало отозвался Радимир и дернул себя за встопорщенную бороду. Его взгляд сместился на Аксинью, и он настороженно нахмурился: – С тобой личная служанка царевны?..

Иван упреждающе вскинул руку:

– Это она меня спасла! Как только она узнала, что задумала Елена, так немедля бросилась за помощью к моим друзьям. Если бы не она, я бы сейчас пред тобой тут не стоял.

Радимир пристыженно крякнул и склонил голову перед спрыгнувшей с Вихря Аксиньей:

– Прости, барышня, за несправедливые мысли. После предательства царевны мы уже не знаем, кому верить, кому нет...

– Ничего, Радимир, я понимаю, – вымученно улыбнулась Аксинья.

– Но хватит чесать языком посреди дороги! – Спохватившись, он поманил их за собой. – Идемте, идемте! Расскажешь, что с тобой приключилось, а я расскажу о чудны'х делах в Бряжске.

Он повел их в дом старосты, объясняя по дороге, что тот приходился его жене Миле двоюродным дядей, поэтому Радимир, узнав о предателях среди дружинников, впустивших ночью в город уцелевших разбойников, о высвобождении Еленой Змея и пропаже Ивана, собрал всех, кого смог, и, воспользовавшись неразберихой, вывел их через восточные ворота.

– Многие побежали дальше, опасаясь преследований, – продолжил Радимир, когда хозяйка с дочерьми и невестками рассадили всех за большим столом и принялись хлопотать вокруг, ставя перед ними скромные, но столь желанные для голодных путников кушанья. – Я тоже своих хотел прочь отправить, но Мила уперлась насмерть.

Он с осуждением и любовью в глазах посмотрел на разливающую квас жену, и та, поймав его взгляд, упрямо вздернула подбородок.

– От судьбы не сбежишь, да и куда бежать, коли все Беловодье теперь Змею отойдет? – резонно спросила она.

Радимир лишь покачал головой, не желая воскрешать надоевший спор. Вместо этого он посмотрел на уминающего уже вторую тарелку каши Ивана.

– Мы убегали впопыхах, толком ничего не зная, просто понимали, что для всех смутьянов, выступивших против Змея и его людей, и их родных отныне настанут те самые черные времена, что он нам обещал. Я пытался найти твоих братьев, Иван, всеми святыми клянусь, но дома была одна твоя матушка, и она наотрез отказалась уходить с нами, сказала, что будет ждать сыновей. Мне не удалось ее убедить, прости, если сможешь. – Он, как сидел, склонился в поклоне.

За столом стало тихо. Иван, щеголявший в одной из рубах Радимира, замер и недолго посмотрел на него с непонятным выражением лица, затем опустил ложку на стол, сглотнул и положил руку на плечо дружинника.

– Отец всегда говорил, что матушку нашу, коли она что решила, с места было не сдвинуть, так что не вини себя. Ты спасал свою семью, как и должен был. Подними голову.

Радимир, шумно выдохнув, выпрямился и кивнул.

– Пусть это послужит слабым утешением, но, по весточкам из Бряжска от наших людей, оставшихся там, матушка твоя в порядке, к ней никто не наведывался, а вот братья твои... – Он покачал головой. – Всех, кто был на том пиру, дворцовых дружинников, выступивших на нашей стороне, скрутили первыми и бросили в темницу сразу, как царевна вызволила Змея и впустила во дворец разбойников.

– Они... – Иван запнулся, но все же спросил: – Они живы?

– Живы, – подтвердил, к облегчению всех за столом, Радимир. – Тут-то и начинается самое непонятное. – Он знаком призвал Ивана вернуться к еде, а сам продолжил: – Я, признаться, ожидал скорой расправы, показной, посреди торговища, чтобы всех запугать, но... – Он задумчиво огладил бороду. – После того утра в Бряжске вообще ничего не происходит.

– Это как? – озадаченно нахмурился Колояр, которого Иван наскоро представил своим учителем, а Воробушка и Колю – друзьями по ратной подготовке, благодаря которой он и одолел Змея с его войском.

Радимир развел руками.

– Говорят, Змей после вызволения заперся во дворце и ни в какую не желает его покидать. Он прогнал всех, даже выпущенных вместе с ним бояр, клявшихся ему в верности, оставил лишь горсть слуг да разбойников, которые следят, чтоб никто не входил, никто не выходил, а что в городе творится – ему будто и дела нет. Единственное, приказал все ворота закрыть, впускать только верных ему, вот они теперь в городе и заправляют, но тоже как-то неохотно: кто грабит в открытую, кто ждет указаний атамана. Народ тоже затаился, не зная, чего ожидать, давать отпор или не стоит.

– Это... странно, – заметил Коля, рассеянно отрывая от ломтя хлеба кусочки и бросая их в рот.

Радимир кивнул.

– И когда я сказал, что он оставил во дворце лишь горсть слуг, я имел в виду, что их правда по пальцам пересчитать можно. Царь сидит в боярских комнатах, куда его спровадили из царской опочивальни, не слышно его и не видно, слово против не говорит, зато царевна рвет и мечет, что ей мало одной служанки да постельничей.

Аксинья не сдержала горького смешка.

– Обычно вокруг нее не меньше десятка служанок увивались, и это не считая меня и боярынь, неудивительно, что она недовольна.

– «Недовольна» – это мягко сказано, – хмыкнул Радимир. – Нам повезло, что Змей не тронул постельничую, благодаря ее весточкам я хоть примерно представляю, что во дворце творится. Как я уже сказал, Змей никого к себе не пускает, царевну в том числе, отвлекает ее каменьями да шелками из свадебных даров, что разбойники на второй день таки довезли до Бряжска. Поговаривают, будто он ночами не спит и шарахается от любого звука и тени, правда, любые слухи приказано подавлять на корню, только людей у него для этого маловато, да и много ли чести у разбойников? Вот они и шепчутся, будто бы атаман сильно сдал с твоего боя с ним, Иван, а потому без своего верного Ворона, тебя одолевшего, не смеет шагу за дворцовые стены ступить. Все ждут его возвращения: Змей – чтобы Ворон вместо него вырезал всех смутьянов и поддерживал порядок, а он бы правил в свое удовольствие и в безопасности дворца, а разбойники – чтобы их наконец кто-то возглавил и указал, что делать.

Иван, утоливший первый голод, слушал его молча, водя пальцем по ободу полупустой кружки с квасом.

– Вот только он меня не одолел, – сухо произнес он.

Радимир, положив перед собой руки, наклонился к нему:

– Так что с тобой случилось? Наутро после пира на всех площадях объявили, что тебя, как главного зачинщика и смутьяна, жестоко казнили в назидание всем, кто еще подумывает пойти против Змея.

Иван с досадой наморщил нос.

– Елена мне зелья усыпляющего подлила, а Ворон за город вывез. – Он кивнул на Колояра и Колю с Воробушком. – У него с ними давняя история, он знал, что они придут мне на помощь, что Аксинья отправилась за ними, и ждал их, чтобы поквитаться, убив меня у них на глазах. Но вместо этого сам погиб, а я, как видишь, жив-здоров.

Они еще в роще условились не упоминать без крайней необходимости ни о чудесной рубашке, ни о птичьем народе, ни о возвращении Ивана к жизни, ни о пробудившихся в нем силах, потому что все это были знания, грозившие принести много бед, попав не в те руки.

Радимир не выглядел убежденным: бывалого главу торговых обозов было не обмануть недомолвками. В то же время он по опыту знал, когда стоило прикусить язык и не допытываться подробностей. Он лишь осторожно спросил:

– Так... что нам теперь делать? У тебя есть план?

Иван перекинулся с Колояром тем особым взглядом ученика и учителя, что вмещает в себя целый разговор.

– Уже поздно, – объявил Старейшина, кивая на быстро темнеющее за окном небо. – Сегодня был очень долгий день, мы слишком устали, чтобы сообразить сейчас что-то дельное. Утро вечера мудренее.

Что-то было в этом пожилом мужчине, возможно, в его манере держаться или ровном тоне глубокого голоса, ощущение некой непререкаемой силы, сводящей на нет всякое желание ему возражать. Так и Радимир, обведя взглядом сидящих за столом, должно быть, понял, что эти слова Колояра подводили черту их беседе, и, шумно выдохнув, поднялся со скамьи.

– Что ж, ваша правда. Пойдемте в светелку, вы уж не обессудьте за тесноту, там сейчас все мужики семьи спят, из-за стольких городских во всей деревне скамьи да полати наперечет, женщин, стариков и детей внизу у печи оставили, так близко к реке здесь даже летом ночью студено.

– Мы от всего сердца благодарны за еду и кров, – заверил Колояр.

Иван, проходя мимо растерянно замершей у стола Аксиньи, шепнул:

– Все завтра. Здесь не поговоришь.

Учитывая, что по лестнице в светелку уже поднимался рыбак, которому предстояло вставать засветло, она понимающе кивнула, стараясь не показать своего облегчения. Старейшина с учениками не станут ничего обсуждать там, где их могут подслушать, а значит, ей не стоило опасаться, что они решат что-то без нее.

Чтобы не чувствовать себя безрукой нахлебницей, Аксинья вызвалась помочь Миле убрать со стола, но бессонная ночь сказывалась и после третьего зевка подряд жена Радимира погнала ее спать.

Глава 24

Привычка подняла Аксинью незадолго до рассвета. Осторожно, чтобы не потревожить младшую внучку старосты, с которой они делили скамью, она бесшумно выскользнула в сени и на крыльцо. Здесь она встретилась с ясными, без намека на сонливость глазами Ивана, вздрогнула от неожиданности и торопливо пригладила волосы.

– Ты рано, – вырвалось у нее.

Иван указал на висок и тихо сказал:

– Меня Опал разбудил. – Он усмехнулся. – Ты бы тоже не смогла спать, если бы у тебя в голове без конца ржал конь, то радующийся, что я жив, то выговаривающий мне по самое не хочу, что позволил себя убить. И ведь его не заставишь молчать. – Он посерьезнел. – Они с Леней направляются в нашу сторону, но мы со Старейшиной Колояром посовещались, и я сказал Опалу встретиться с нами выше по течению, на полпути отсюда к Бряжску, чтобы они никому здесь глаза не мозолили. Если мы хотим одолеть Змея, нужно действовать быстро, поэтому сразу после завтрака выдвигаемся.

Аксинья кивнула и убежала к колодцу умываться и приводить себя в порядок.

Радимир и староста уговаривали их остаться, но Колояр и Иван были непреклонны. Тогда бывший обозный глава вызвался отправиться с ними, созвать дружину из тех, кто есть в деревне, но Иван поймал его за запястье, обрывая на полуслове.

– Вы должны остаться и защищать местных, – твердо сказал он, и было в этот момент в нем что-то от умудренного и опаленного многими горестями и трудностями воина много старше его семнадцати лет. – Я честью тебе клянусь, что мы не допустим, чтобы Змей занял престол, а его разбойники продолжили бесчинствовать в нашем царстве. Но, потеряв своего атамана, они наверняка пустятся в бегство, это в их натуре. Вдруг они напоследок решат поживиться на пути всем, что плохо лежит? Нет, – он решительно помотал головой. – Твоя семья здесь, защищай их и эту деревню.

По лицу Радимира ясно читалось, что ему все это очень не по душе, но, скользнув взглядом по Колояру, Коле и Воробушку, в которых, как бы они ни старались это скрыть, каждый местный подспудно чувствовал нечто потустороннее, наложившее отпечаток и на Ивана, он лишь угрюмо кивнул и пожелал им удачи.

Приняв с благодарностями корзины с припасами на пару дней, они вышли на дорогу, бегущую вдоль берега Белицы и чьей ширины едва бы хватило, чтобы две тележки разминулись. Аксинья вела Вихря, подумав, что глупо ей одной ехать верхом, когда остальные идут пешком. Их отказ взять деревенских лошадей тоже подкинул дровишек в огонь подозрений Радимира, что с ними было что-то не то, но он верил Ивану и его клятве и не стал наседать с расспросами.

Они шли молча, и лишь когда крайние избушки скрылись позади за поворотом реки, Коля задал вопрос, что, без сомнения, занимал их всех.

– Так... какой план?

Иван задумчиво помычал и сказал:

– План один: не дать Змею воцариться. А это можно сделать, лишь освободив Беловодье от него и разбойников, либо переловить, либо прогнать всех оставшихся, но чтоб на этой земле больше и духа их не было. И еще от Елены, она ясно дала понять, что не достойна звания нашей царевны. Насчет Белояра – спорный вопрос, как же совсем без царя? Но править ему без надзора точно нельзя.

– Но как нам подобраться к Змею, если он теперь неуязвим? – спросил Воробушек.

– Отравить? – тихо предложила Аксинья.

Коля, Воробушек и Иван быстро на нее покосились, но Колояр с серьезным видом помотал головой.

– Судя по рассказу Радимира, Змей сейчас напуган, а сильный страх за свою жизнь обостряет бдительность и осторожность. Он наверняка заставляет проверять и перепроверять всю свою еду и питье. И по той же причине, готов спорить, не снимает чудесную рубашку ни на миг.

– И силой его из-за нее не возьмешь, и просто так стянуть ее с себя он не даст, – подхватил Иван.

– Чего я не понимаю, так почему он так себя ведет? – глянул на него Коля. – Почему от всех скрывается, никуда не выходит, все свои дела атаманские забросил? Как-то не похоже на главаря разбойников. Чего он так боится?

– Предположу, что меня, – медленно произнес Иван.

– Тебя? – удивился Воробушек.

Иван кивнул.

– Я тогда сильно его напугал, когда разбил его войско. Сам подумай, ты бы не перепугался, если бы какой-то парень с одним мечом, даже без доспехов, у тебя на глазах перебил сотню твоих людей, а на нем самом при этом не осталось ни царапины, сколько бы по нему ни били и ни стреляли?

Аксинья представила себе эту картину и невольно поежилась.

– А для того, кто последнюю пару лет не знал поражений и привык к безнаказанности, пережить подобное тем более нелегко, – добавил Колояр. – Рубашка рубашкой, но именно Иван его разбил, гнался за ним и пленил, и если не сломил полностью, то совершенно точно надломил его дух.

– Но Змей же думает, что Роня его убил? – продолжал недоумевать Воробушек.

– Он ждет вести от Рони, что тот его убил, – уточнил Колояр и похлопал себя по груди, а затем постучал пальцем по виску. – Страх рождается и живет в сердце, а не в голове. Он может сколько угодно убеждать себя, что Иван, его заклятый враг, наверняка уже мертв, но пока его сердце в это не поверит, пока его дух снова не окрепнет, он будет пленником своих страхов.

– А пока, – добавил Иван, – он знает лишь, что Роня увез меня еще живого, вот и ждет, когда тот вернется и подтвердит, что со мной покончено и бояться больше нечего.

– Но Роня не вернется, – сказал Коля с недоброй ухмылкой и переглянулся с Иваном.

Тот заговорщически улыбнулся, и сердце Аксиньи в предвкушении быстро забилось.

– Зато вернусь я. И именно на этом мы и сыграем.

Они прошли еще около версты, когда Иван вдруг наклонил голову набок, будто к чему-то прислушивался, а затем сорвался вперед. Небо сегодня было наполовину затянуто пушистыми белыми облаками, и прорывающиеся между ними солнечные лучи рассекали воздух мерцающими полосами. Аксинья не сразу догадалась, что золотистая точка впереди – вовсе не еще один блик на поверхности Белицы, а конь, скачущий в неудержимом галопе навстречу своему всаднику.

Опал был в таком восторге, что запрыгал вокруг смеющегося Ивана, вставая на дыбы и заливаясь громким ржанием, а когда наконец слегка успокоился, то наклонил голову и прижался ею ко лбу Ивана, и они застыли с закрытыми глазами, только Опал иногда шумно фыркал и помахивал волнистым хвостом.

У Аксиньи при виде них защемило сердце, и она сбавила шаг, чтобы не мешать их воссоединению. Коля, Воробушек и Колояр, она заметила, тоже остановились и задрали головы. Раздался пронзительный клич, и с неба упал большой орел. Лишь у самой земли он забил мощными крыльями и легко спрыгнул на нее уже в образе Лени.

– Старейшина, – первым делом кивнул он Колояру, после чего улыбнулся Коле, Воробушку и Аксинье и обернулся на Ивана с Опалом. – Наконец-то, а то я уже не знал, как его удержать.

Пока ученики и Старейшина тихо переговаривались о делах дома, Аксинья смотрела, как Иван и Опал, отмерев, неторопливо идут к ним. Вихрь коротко взвизгнул, приветствуя золотистого собрата, но все внимание Опала, к удивлению Аксиньи, было направлено на нее.

– Он просит сказать тебе спасибо за мое спасение, – с немного досадливой улыбкой пояснил Иван, когда Опал, тихонько ржа, ткнулся мягким носом в щеку Аксиньи.

– О, – вырвалось у нее. Аксинья почувствовала, что краснеет под взглядом его карих глаз, и, чтобы скрыть это, отвернулась к Опалу и принялась наглаживать шелковистую шею. – Но я не достойна твоей благодарности, я ведь не спасла Ивана, наоборот – это я сорвала не те желуди, из-за чего Роня потерял терпение и...

Опал прервал ее отрывистым ржанием и легонько прихватил зубами за ухо, скорее щекотно, чем больно, и Аксинья невольно захихикала, отстраняясь.

– Да, он другого мнения, – усмехнулся Иван. – И я тоже, если на то пошло.

Эти слова заставили Аксинью снова повернуться к нему и посмотреть в глаза. В них не было лукавства, только нечто бесконечно теплое и ласковое.

– Спасибо тебе, – тихо сказал он.

В груди Аксиньи стало горячо и тесно, и хотя она совершенно не чувствовала себя вправе принимать от него благодарность, в тот момент, завороженная изумрудными искрами в его глазах, смогла лишь легонько кивнуть.

– Я... – снова заговорил Иван, но на него вдруг налетели Леня и Коля.

– Идем, время не ждет! – подхватил его под левую руку Коля.

– Впереди небольшая отмель под обрывом, я видел с высоты, там все и обсудим, – предложил Леня, подхватывая его под правую. – Я тебе, кстати, новый меч принес из отцовских запасов, уж его-то постарайся не потерять.

Не слушая нечленораздельных возражений Ивана, они с одинаковыми задорными улыбками развернули его и потащили между собой дальше по дороге. Колояр и Воробушек, ведя за собой Вихря, обогнули Аксинью и поспешили за ними.

Сама Аксинья, позабывшая ненадолго о том, что рядом есть еще кто-то, беспомощно смотрела им вслед, чувствуя, как по лицу разливается жгучий жар. И лишь дружеский толчок в плечо от проходящего мимо Опала вывел ее из оцепенения.

– Не говори ему ничего, – прошипела она, нагоняя золотистого жеребца.

Тот лишь фыркнул.

Обещанная Леней отмель действительно оказалась идеальным местом, чтобы с удобством расположиться в тени земляного обрыва, пока Вихрь с Опалом резвились на мелководье и пощипывали травку.

В основном говорили Иван с Колояром, а Коля, Леня и Воробушек подбрасывали идеи, вставляли возражения и задавали уточняющие вопросы. План был многоступенчатым, с множеством вариантов развития событий в зависимости от обстоятельств и реакции Змея, и Аксинья про себя поражалась скрупулезности и глубочайшим познаниям в человеческой натуре Старейшины и силе воображения и находчивости Ивана, благодаря которым они, казалось, предусмотрели все, даже то, что ей никогда бы не пришло в голову. Она внесла свою лепту, поведав обо всем, что ей было известно об устройстве дворца, включая его потайные коридоры, и привычках и порядках слуг, хотя с приходом Змея они могли измениться до неузнаваемости. К сожалению, этим ее вклад ограничивался, потому что ей самой было никак не попасть в Бряжск с его закрытыми воротами с разбойниками на страже и тем более во дворец, где ее бы моментально узнали. Тогда как эти пятеро могли туда прилететь никем не замеченными.

Но для этого Ивану предстояло за сегодняшний день – а они все сошлись во мнении, что выступать нужно уже завтра, пока страх Змея еще горел ярким пламенем, затмевая разум, – освоить неожиданно обретенную способность к обращению.

Особый интерес у Аксиньи вызвала реакция Опала. Когда Иван, посидев недолго в сторонке в одиночестве, вернулся к ним, снял кольцо и под ободряющие советы Колояра обратился сначала околком из молодых деревьев, молодой жеребец завизжал от неожиданности, обежал его и изумленно потряс головой. Ивана в виде солового жеребца он воспринял с настороженностью, с подозрением его обнюхал, раздувая ноздри, и после, когда Иван снова принял человеческий облик, не сразу дал к себе прикоснуться, будто приревновав к новому образу. Лишь когда Иван громко заверил его, что нет, он не будет везде скакать сам и непременно будет ездить на нем верхом, когда тот вырастет, Опал смилостивился.

Зато стоило ему увидеть коричневого селезня, и жеребец зашелся в визгливом ржании. В этом очевидно угадывалось влияние человека, потому что Аксинья никогда не видела, чтобы лошади так выражали веселье, а Опал заходился в хохоте, едва не задыхаясь. И звук этот был настолько заразительным, что все вокруг захихикали, и даже невозмутимый Колояр засмеялся в кулак, когда Иван-селезень, не выдержав, с кряканьем погнался за Опалом, пытаясь ухватить его клювом за хвост.

За обсуждениями, спорами и обращениями Ивана, удачными и не очень, день незаметно пролетел. На закате они развели костер и поужинали.

Аксинья смотрела на сидящего напротив Ивана, оживленно разговаривающего о чем-то с Колей. За треском огня она улавливала лишь отдельные слова, но это было и не важно, потому что темнота принесла с собой не менее темные думы, и они, воспользовавшись тем, что она наконец могла спокойно посидеть, никуда не скача, ни за кого не переживая и не разрабатывая сложнейшие планы, заполонили ее голову.

Должно быть, они отразились на ее лице, потому что сидящий рядом Колояр тихонько коснулся ее локтя и кивнул на реку.

– Пойдем-ка прогуляемся недолго, – сказал он, бесшумно поднимаясь.

Аксинья после недолгого колебания тоже встала и, улыбнувшись на вопросительный взгляд Ивана, нагнала Старейшину.

Молча они дошли до самого конца отмели, и Колояр предложил Аксинье присесть на камнях.

Повернувшись лицом к огоньку костра, он без обиняков сказал:

– Не смотри на него так.

Аксинья, вздрогнув, глянула на его суровый профиль. В темноте черная полоса вдоль его глаз казалась бездонной расселиной.

– Как... так? – осторожно спросила она.

– Будто ты высматриваешь в нем отпечаток смерти, – ответил Колояр. В его голосе не было осуждения, только понимание и сочувствие. – Будто не понимаешь, как он может вести себя как обычно, когда он совсем недавно умер. И будто поэтому – потому что он ведет себя как обычно – ты начинаешь сомневаться, правда это он или под его личиной скрывается какое чудище.

Аксинью будто окатили ушатом ледяной воды. Она потрясенно молчала, не зная, что ответить, потому что Колояр в точности описал мысли, засевшие ядовитыми занозами в ее голове.

Старейшина наконец повернулся к ней и сказал очень серьезно:

– Ты первая, кто не должен так думать. Кто ни в коем случае не должен так на него смотреть.

– Я?.. – прохрипела Аксинья. – Почему я?..

Губы Колояра тронула улыбка.

– Потому что именно тебе предстоит служить заслоном от его собственных подобных мыслей. – Он снова отвернулся к костру. – Это сейчас ему некогда копаться в себе, но когда все успокоится, когда долг и обязанности перестанут тянуть его во все стороны, он тоже... начнет задумываться. Начнет выискивать в памяти воспоминания о смерти, а живым не следует погружаться в эти дебри, добром это не закончится.

– Но... Иван сказал, что ничего не помнит... – возразила Аксинья.

Колояр кивнул.

– Скорее всего, это так. Его голова не помнит. – Он со значением глянул на нее. – Но неужели ты думаешь, что душа его не заметила, как ее сжали, а затем вырвали из объятий смерти?

Аксинья невольно сглотнула.

– Поэтому я говорю тебе сейчас: избавься от этих мыслей раз и навсегда, – продолжил Колояр. – Любой другой пусть думает и говорит что угодно, но ты, ты должна стать его зеркалом, смотрясь в которое он даже в самые тяжелые времена, когда эти мысли начнут его одолевать, будет видеть себя таким, каким видишь его ты – не вернувшимся с того света непонятно кем, а живым Иваном. Понимаешь меня?

Аксинья опешила. Она должна стать Ивану... зеркалом? Единственным человеком, который будет ограждать его от запретных мыслей?

– Почему я? – вырвалось у нее.

Колояр снова повернулся к ней, и разыгравшаяся внутри нее буря слегка присмирела под его теплым взглядом.

– Не думай, я говорю это не только ради него, но и ради тебя. Прислушайся к себе, готов спорить, что ты чувствуешь себя так, будто заблудилась в дремучем лесу и понятия не имеешь, куда идти.

Аксинья пораженно на него уставилась. Откуда он...

– Вороны все такие, – пожал плечами Колояр.

– Вороны? – непонимающе переспросила Аксинья. – Но я не во...

– О, ты ворон, – не дал ей договорить Старейшина. – Будто я не узнаю твою манеру держаться и двигаться, а то снадобье, что царевна подлила Ивану, это ведь твое, одно из многих, что и сейчас на тебе припрятаны? – В ответ на ошарашенный кивок Аксиньи он невозмутимо продолжил: – Все мамина наука, верно? А ее научила ее мама, а ее маму – ее, и так до той самой воронихи, которая когда-то по одной ей известным причинам решила перебраться из нашего мира в этот. Каким никчемным Старейшиной я был бы, если бы не мог различить своих людей, – фыркнул он.

– Но я... я же не умею... – залепетала Аксинья.

– Что не умеешь, обращаться в ворона? – Колояр отмахнулся. – И что с того? Мои сыновья тоже не умеют, а они все равно вороны. И их дети – тоже все вороны. Не только моя вторая внучка, которая, кстати, в позапрошлом году впервые обратилась, и ты не представляешь, сколько я с сыном ругался, что он ее из-за этого забалует. И дети их детей тоже будут воронами, смогут они обращаться или нет. – Он на мгновение нахмурился. – Ну или совами, орлами, соколами или воробьями, тут уже за кого выйдут или на ком женятся их родители, когда вырастут. Я это к тому, что неважно, умеет кто обращаться птицей или нет, кровь и память рода – вот что имеет значение. А у тебя и с тем и с другим порядок, а потому ты – ворон. А нам, воронам, необходимо быть кому-то преданным, мы без этого не можем, загниваем. Родине, царю-батюшке, воеводе, родителям, любимому человеку, детям – каждому из нас нужна эта путеводная звезда, а лучше целое созвездие, для надежности, что укажет нам путь домой, путь к себе даже посреди самой темной и холодной ночи. Ты свою звезду потеряла, и теперь тебе нужно обрести новую. Я ни в коем случае на тебя не давлю, – торопливо добавил он. – Просто говорю, что, как учитель Ивана, я могу обещать, что он оправдает твое доверие, кем бы ты его в своей жизни ни видела, просто другом или кем-то большим.

Аксинья не знала, что сказать. Правильно истолковав ее замешательство, Колояр похлопал ее по руке.

– Подумай над этим. Вы с ним еще очень молоды, у вас полно времени. – Подумав недолго, он уточнил: – Будет полно, после того как завтра мы одолеем Змея.

Все сказанное им до этого было настолько ошеломительным, что Аксинья пока не знала, как к этому подступиться, и потому ухватилась за эти слова, что посчитала за разрешение поделиться со Старейшиной своим самым сильным на данный момент страхом:

– Вы правда верите, что у вас получится?..

Колояр смотрел на костер и заговорил не сразу.

– Прежде чем я отвечу тебе на этот вопрос, скажи, кто-то еще может это сделать? Окончательно разбить Змея и разбойников, восстановить порядок в вашем царстве, вернуть его на путь мира и процветания?

Возможно, кому-то другому было бы горько это признавать, но Аксинья лишь замотала головой.

Колояр кивнул и указал на Ивана, хохочущего вместе с тремя другими юношами так, что их было слышно даже отсюда:

– Если я за последний год что-то и понял об Иване, так это что для него нет ничего невозможного, когда он знает, что, кроме него, это никто не сделает. А таким людям даже непреклонная судьба уступает.

Глава 25

Они поднялись задолго до рассвета.

Накануне Ивану стоило немалых трудов уговорить Опала остаться с Аксиньей и Вихрем на отмели. Велесский жеребец понимал, что не сможет ничем помочь против Змея и будет только отвлекать Ивана от плана, но страх снова его потерять был очень силен. Опал старался скрыть от него боль в ноющем сердце, но даже от ее отголосков у Ивана перехватывало в горле. Этим ранам еще предстояло затянуться, и хотя умом Иван понимал, что в том не было его вины, его все равно мучила совесть.

Возможно, заметив его нежелание оставлять поникшего жеребца, Аксинья встала рядом с Опалом и, ласково погладив его по шее, пообещала:

– Я присмотрю за ним. Не волнуйся и отправляйтесь с Богом.

Иван выдавил из себя улыбку и посмотрел в грустные ореховые глаза жеребца.

«А ты присмотри за ней».

Это заставило Опала слегка приободриться.

– Обещаю.

Они поднялись к дороге, что через дюжину верст отворачивала от Белицы к восточным воротам Бряжска, и здесь Иван, глубоко вздохнув, мысленно собираясь, стянул с мизинца кольцо и отдал Колояру.

Без него в голове сразу стало шумно и тесно, как в кипящем котле, но Иван еще вчера научился опускать на него воображаемую крышку. Это была временная мера, как объяснил Колояр, ему предстояло испить и переварить все содержимое этого котла, сделав его неотъемлемой частью себя, но на это требовалось много времени и внимания, а такой роскоши у них сейчас не было. Потому пока он просто подавлял в себе все новое, незнакомое и оттого пугающее и, стиснув зубы, совал руку в эту обжигающую жижу из чуждых чувств и волшебства, чтобы нащупать в ней нужные.

Превращаться в коня было странно – хотя не менее странно, просто по-своему, было превращаться в деревья и утку, – но Иван не мог не признать, что ему нравилось это ощущение мощи и стремительности галопа, не шедшее ни в какое сравнение даже с самым быстрым бегом. Он не сомневался, что позже ему откроются и другие прелести пребывания в теле коня, но пока, стоило им обратиться, разум тут же затмевало одно желание: пуститься вскачь.

Что он и сделал, не дожидаясь, когда Старейшина, Коля и Леня взлетят. У Воробушка было свое задание, и он улетел в Бряжск загодя.

В облике коня восприятие течения времени искажалось, значение имели лишь холодящий разгоряченную кожу встречный ветер, ощущение твердой земли под копытами и сладкое напряжение мышц, поэтому, по ощущениям Ивана, прошли считаные мгновения, когда он достиг поворота к Бряжску. Натянув мысленные поводья, он затолкнул сопротивляющегося коня назад в котел и встал на своих двоих лицом к темному посаду. Он еще помнил, когда в это время по его улицам уже блуждали огни факелов в руках рыбаков, идущих за утренним уловом, но непомерные запросы змейщиков и наглость разбойников, безнаказанно вламывающихся в дома горожан, заставили многих искать лучшей доли в деревнях ниже и выше по течению Белицы.

Спустя пару мгновений к нему присоединились Леня, Коля и Колояр. Недолго передохнув, Старейшина отошел в сторонку и, закрыв глаза, поднял лицо к небу. Вскоре уши Ивана уловили далекий шорох, который быстро нарастал. Казалось, к ним на фоне быстро светлеющего неба мчатся две грозовые тучи, причем сразу с двух направлений – с юго-запада, из леса, и из города напротив. Вороны летели так плотно, что Иван не взялся бы их посчитать, но главное, что их было более чем достаточно для его плана.

Когда две стаи слились над ними в черном вихре, Колояр опустил голову и обвел взглядом учеников, оставив Ивана напоследок:

– Готовы?

Иван, чувствуя, как по жилам разливается холодная, кристально чистая решимость, кивнул.

Все четверо обратились птицами и поднялись над вороньей стаей, чтобы снизу никто не смог разглядеть за мешаниной из черно-серых перьев орла, сокола и селезня. Иван, несмотря на проснувшиеся утиные инстинкты, все еще чувствовал себя в воздухе крайне неуверенно и потому летел над Леней, чтобы в случае необходимости опереться на мощную спину орла перепончатыми лапками.

Когда первые вороны, возглавляемые Колояром, перелетели крепостную стену, они по его команде разразились многоголосым ором и так, не замолкая ни на миг, пересекли полгорода и опустились к дворцу. Лишь здесь их единая масса распалась, и они расселись на крышах теремов, внутреннем дворе перед парадным входом и зубьях дворцовой стены, отвлекая на себя все внимание дежуривших на воротах разбойников и редких слуг.

Целью же Ивана, Коли, Лени и Колояра был дворцовый сад с большим прудом шириной в десять саженей, разбитый по приказу отца Белояра в подарок жене после рождения сына, чтобы царице с нянечками было где прогуливаться и отдыхать в тенечке у воды. Аксинья упоминала, что его изрядно запустили после смерти царицы Ольги, и действительно, посаженные здесь деревья сильно разрослись, вода в пруду, доходившая в самой глубокой части по шею рослому мужчине, помутнела, а берега и выложенные речным камнем тропинки скрыла высокая трава.

Залетев под сень деревьев, Колояр-ворон сел на ветвь, а Иван, Коля и Леня вернули себе человеческий облик и затаились. Ждать пришлось недолго: не стихающее карканье прорезал щебет, и к ним сквозь листву порхнул воробей.

Обратившись человеком, он бросил Коле и Лене по свертку темной и довольно потрепанной одежды и деловито зашептал:

– Переоденьтесь и лица с руками в земле измажьте, а то вы слишком чистенькие для разбойников. Уж поверьте, я на них насмотрелся, пока здесь летал, и вот скажите мне, это какое-то особое разбойничье правило, что они не моются? – скривился он. – В общем, их здесь чуть больше двадцати на весь дворец, половина сейчас спит, вторая охраняет ворота, парадные двери и царские комнаты. Ну, кто охраняет, – с недоброй иронией уточнил он, – а кто носом клюет. Из слуг я только на кухне нескольких углядел, а так во дворце пусто, будто все перемерли. – Он передернулся.

– Змей в царской опочивальне? – спросил Иван.

Воробушек кивнул и указал на смотрящие в сад окна на втором этаже самого большого терема, сейчас наглухо закрытые.

– Видел в щелку, как он, как послышалось карканье, вскочил с кровати как ужаленный, с ятаганом в руке, и к окну бросился. Так и глядит в щель между ставнями.

Иван со значением переглянулся с Колояром и уточнил:

– То есть рядом с садом сейчас никого?

Воробушек замотал головой.

– Ни души. В сад, кроме дверей из царского терема и терема царевны, ведут только два прохода, слева и справа, – указал он вглубь деревьев и в противоположную сторону. – Если Леня и Коля встанут там, то всякого перехватят. Ну и я, если что, буду на подхвате, – указал он на лук у себя за плечом.

Иван посмотрел на Колю и Леню. Они уже натянули принесенные Воробушком темные рубахи, от которых за версту тянуло немытым телом, и Иван не сдержал смешка при виде их вытянутых в отвращении лиц.

– С такими мордами вы точно за разбойников сойдете.

Ответом ему стала пара одинаково жгучих взглядов.

– Ну ладно, – посерьезнел он. – Все помнят план? – Когда все кивнули, он медленно вдохнул и шумно выдохнул. – Тогда за дело.

Леня отступил вглубь деревьев, чтобы следить за своим проходом, но оставаться поблизости, если его помощь понадобится. Коля, держась теней, бесшумно побежал на другую сторону сада. Воробушек, обратившись птицей, упорхнул ближе к пруду. А Иван, подкравшись к крайним деревьям, увидел, как Колояр взлетает к окнам царской опочивальни.

Иван нервно облизнулся. Они слишком мало знали об отношениях Змея и Рони, и потому их план строился на бесчисленных «если» и напоминал спуск по реке, бесконечно расщепляющейся на все новые и новые рукава: если будет так, то мы свернем сюда и поступим таким образом, затем новое условие – новый поворот, и так до победы, потому что иного итога они не рассматривали. И сейчас им предстояло получить ответ на один из главных вопросов, от которого зависели все их дальнейшие действия: им было известно, что Змей посылал с Роней подарки для Елены, но знал ли он, что Роня умел обращаться в ворона, сохраняя человеческий разум?

Когда они обговаривали этот момент на пляже, Колояр высказал опасение, что Змей мог понять, что перед ним не Роня, но Иван отмел его, потому что на взгляд обычного человека все птицы-перевертыши выглядят приблизительно одинаково, да и Змей точно не ожидает встретить другого разумного ворона.

Колояр еще только опускался на внешний край подоконника, когда ставни распахнулись.

– Ты! Наконец-то! Где ты, черт тебя дери, пропадал?! – услышал Иван гневный басовитый окрик. Сквозь листву ему было плохо видно лицо Змея, но вел тот себя все так же дергано, как когда молил о пощаде у пня. Ни следа былой самоуверенности.

Колояр тяжело сел на подоконник и покачнулся, как если бы ему было больно опираться на лапку.

– Что с тобой? – спросил Змей. – Почему в человека не превращаешься?

Иван с присвистом выдохнул через плотно сжатые зубы. Вот и ответ! Зная, как дальше будет действовать Колояр, он зажмурился и в один миг обратился конем.

Колояр подпрыгнул на подоконнике и очень по-человечьи указал клювом на поджатую лапку.

– Что? – нахмурился Змей. – Ты ранен, что ли? Поэтому не можешь превратиться?

Колояр качнул вверх-вниз головой.

Змей озадаченно хмыкнул.

– Ты о таком не говорил... – Он нетерпеливо отмахнулся. – Это неважно! Главное скажи: он мертв?!

Иван про себя недобро захихикал: Змей и правда боялся его до одури! И они этим воспользуются!

Колояр снова качнул головой. Змей, застонав от облегчения, упал грудью на подоконник, будто у него подломились колени.

– Да!.. Он мертв! Мертв!.. Ты молодчина, я тебя озолочу, вот увидишь!..

Колояр тихо каркнул, прерывая его благодарные обещания, на одной лапке неуклюже перепрыгнул на край подоконника и указал клювом вниз. Иван, помня уговор, торопливо выбежал из-под деревьев и встал под царскими окнами, постаравшись придать себе вид одновременно величественный и покорный.

Он увидел, как Змей перегнулся через подоконник и с сомнением его обозрел. Атаман и в самом деле выглядел нездорово: щеки впали и заросли неаккуратной щетиной, под опухшими от бессонницы глазами пролегли глубокие тени.

– Это что? Что за конь? Откуда?

Колояр взмахнул крыльями и горделиво распушил бороду.

– Что? Что ты хочешь сказать? – раздраженно спросил Змей. – Как же злит эта болтовня с птицей!.. – В ответ на недовольное карканье Колояра он закатил глаза. – Да-да, ты бы превратился, если бы мог... Но что это за конь-то?

Колояр очень демонстративно указал клювом на Ивана, затем на Змея. Тот сощурился и медленно спросил:

– Он... мне? Подарок?

Колояр быстро закивал.

– О! – Змей снова высунулся в окно и еще раз оглядел приосанившегося Ивана. – Что ж... Он ничего, да.

«Тоже мне, ценитель нашелся. Да за таких скакунов, как я, и полцарства не жалко!» – прошипел про себя Иван.

– Иван? – раздался в его голове голос Опала, в котором отчетливо слышался едва сдерживаемый смех. – У вас там все хорошо?

«Отлично, не отвлекай», – огрызнулся Иван, стараясь перестать гневно размахивать хвостом.

Колояр опять запрыгал по подоконнику, снова и снова указывая на Ивана.

– Что ты хочешь? Чтобы я спустился к нему?! – повысил голос Змей. На мгновение его лицо исказилось в гримасе страха, но затем он стиснул челюсти и медленно выдохнул, распрямляя плечи. – Нет, ты прав... Достаточно я тут насиделся. Он мертв, так что...

Недолго помолчав, он решительно кивнул и сказал ворону:

– Сейчас спущусь. Посмотрим вблизи, что за коня ты мне в подарок привел. Хотелось бы, конечно, послушать, откуда он у тебя...

Его голос затих в глубине комнаты.

Колояр слетел с подоконника и сел на ветку рядом с Иваном. Тот про себя сглотнул: начиналась самая ответственная часть.

Ждать пришлось довольно долго, но наконец одна из дверей царского терема отворилась и из-за нее вышел Змей. Несмотря на чудесную рубашку, что он без конца одергивал на груди, словно проверяя, на месте ли она, вел он себя нервно: глаза бегали по сторонам, а голова подрагивала, будто он постоянно порывался пригнуться, но спохватывался.

Колояр ободряюще каркнул. Змей с явным усилием выпрямился и, стараясь выглядеть уверенно и невозмутимо, медленно направился к Ивану.

Было немного неуютно ощущать на себе придирчивый взгляд, оценивающий тебя как товар, но Иван отогнал лишние мысли. Шаг, еще шаг, почти...

– Что ж, он и правда неплох, – скептически изогнул толстую бровь Змей. – Выправка ничего, шкурка блестит, но как-то он низковат... – принялся перечислять, он, поднимая руку к носу Ивана.

«Ах, низковат, значит? Ну, я тебе сейчас покажу!» – подумал Иван и клацнул зубами прямо у пальцев Змея, прекрасно понимая, что рубашка его убережет, но сейчас это было не главное.

Тот инстинктивно отдернул руку и округлил глаза. Иван, не давая ему опомниться, дико заржал и, встав на дыбы, забил со всей силы атаману по голове. Мало кто сможет спокойно смотреть, как тебе в лицо несется копыто, даже зная, что оно тебя не коснется, и Змей не стал исключением.

Завизжав, он отпрянул, запутался в собственных ногах и бухнулся задом на землю.

Иван, громко фыркая и раздувая ноздри, опустил голову, чтобы посмотреть в его выпученные в страхе глаза.

– Ты думал, что я умер? – нарочито глухо, угрожающе пророкотал он. Говорить в нечеловеческом обличье было странно, потому что он знал, что произносит слова, но они раздавались будто вне его тела, губы и язык при этом не шевелились.

Змей застыл в оцепенении и хрипло пробормотал:

– Что?..

– Ты думал, что я умер? – повторил Иван. – Ты думал, что твой ворон меня убил? Меня, разгромившего сотню твоих разбойников без единой царапины?

И без того нездорово бледное лицо Змея мгновенно стало пепельно-серым. Он мелко задрожал и замотал головой.

– Нет!.. Это не можешь быть ты! Мне это чудится!.. Он сказал, что ты мертв!..

Он с надеждой глянул на Колояра, но тот, играя свою роль, расправил крылья и разразился обрывистым карканьем, похожим на глумливый смех.

– Твой ворон отныне принадлежит мне! – закричал Иван и, подпрыгнув, с силой опустил передние копыта на Змея, который, завизжав, сжался в комок и закрыл голову руками. И неважно, что он не мог коснуться атамана, Иван продолжил гарцевать вокруг него. – И этот конь принадлежит мне! Ты думал от меня спрятаться?!

– Нет! – взвыл Змей и, перекатившись вбок, поднялся на нетвердых ногах. Выставив перед собой дрожащий ятаган, он закричал: – Кто-нибудь! Сюда!

На его зов из-за деревьев справа выбежал Коля и звонко спросил:

– Что такое, атаман?

Змей даже не взглянул на него, все его внимание было приковано к клацающему зубами и царапающему передним копытом землю Ивану.

– Убей его!

– Слушаюсь! – с преувеличенным энтузиазмом откликнулся Коля и, обнажив кинжал, с боевым криком побежал на Ивана.

«Я тебе это еще припомню», – мысленно пообещал он, разворачиваясь, и поскакал назад вглубь деревьев.

Стоило им с Колей скрыться из виду, как тот быстро убрал кинжал назад в ножны и, хлопнув по боку Ивана, свернул вправо, чтобы, обогнув пруд, вернуться к охраняемому им проходу.

Но Змей на них уже не смотрел, потому что в этот момент на него накинулась дюжина призванных Колояром ворон. Они мельтешили вокруг него, хлопали крыльями, царапали когтями воздух у самого лица, и Змей, ничего не видя, оглушенный карканьем, в страхе мог лишь бестолково махать ятаганом и прикрываться руками.

– Пошли прочь! Прочь!.. А-а!

Воспользовавшись заминкой, Иван обратился околоком, слившись с другими деревьями. Задача у ворон была двойная: отвлечь Змея и отогнать его вглубь одичавшего сада.

Вороны не могли навредить атаману, но тот в своем перепуганном состоянии совершенно об этом позабыл и неуклонно отступал под их натиском. Наконец он оказался ровно между деревьями околока Ивана, и вороны по негласной команде Колояра разлетелись в стороны.

Змей еще несколько раз взмахнул ятаганом, прежде чем до его затуманенного разума дошло, что эта опасность миновала.

– Проклятые птицы!.. Будь вы все... будь оно все проклято!.. – прохрипел он, дыша прерывисто и со всхлипом. Глаза его пылали безумным огнем, на висках и лбу блестели капли пота. – Эй, ты там!.. – крикнул он в сторону, куда, как ему казалось, убежали Иван и Коля. – Ты его убил?!

– Убил? – прогудел в ответ Иван, и Змей, подпрыгнув, закрутился на месте ужом, пытаясь понять, откуда доносится голос, и не догадываясь, что его источником были почти все деревья вокруг. – Ты же сам видел, что меня нельзя убить! Ты это знаешь! Я везде, даже деревья принадлежат мне, так на что ты надеешься?

– Не-е-ет! – заорал Змей, хватаясь за голову. – Нет, нет, нет! Этого не может быть! Так не бывает! Ты не можешь!.. Нет! Кто-нибудь! Эй! Сюда!

– Звали, атаман? – прогудел, вставая между стволами, Леня.

– Ты! – ткнул в его сторону ятаганом Змей и затем очертил им вокруг себя. – Сруби все эти деревья! Сейчас же! Все срубить!

– Как прикажете, – благостно отозвался Леня. Обнажив меч, он замахнулся и с громким треском вонзил его в давно засохшую березу.

Иван, хоть и знал, что Леня ни за что не ударит по его деревьям, все равно мысленно поежился.

– Да! – взревел атаман, победно вскинув руки к небу. – Да! Руби! Руби все на корню! В щепки его!

В этот момент на него с оглушительным карканьем спикировал Колояр, и Змей, завизжав, присел на корточки и закрыл голову руками.

– Глупец! – пророкотал Иван и незаметно обернулся селезнем.

Захлопав крыльями, он с громким кряканьем, за которым ясно слышался издевательский смех, пронесся прямо над атаманом и свернул в сторону пруда.

Неловко плюхнувшись на воду – это они вчера забыли отработать, – Иван быстро забил перепончатыми лапками и отплыл на середину водоема.

Змей, запинаясь и хватаясь за стволы, едва не выпал из-за деревьев и во все глаза уставился на Ивана. Волосы у него были всклокочены, левое веко подрагивало, рот скривился, обнажив желтые зубы.

Иван неторопливо рассекал по кругу, беспечно потрясая хвостом и насмешливо крякая:

– Понимаешь теперь? Тебе не сбежать от меня, не скрыться! Я везде тебя найду! Я буду конем, на которого ты захочешь сесть! Самой землей, по которой ты будешь ходить! Всякой птицей, что ты увидишь в небе!

При этих словах все призванные Колояром вороны слетелись в сад и, рассевшись на ветвях, уставились на Змея своими черными глазками-бусинками. Они больше не кричали, и после их несмолкаемого ора эта тишина казалась особенно зловещей.

Змей развернулся влево, едва устояв на ногах от резкого движения, затем вправо, его взгляд метался от одной птицы к другой, высматривая, какая из них нападет первой. Но они почти не шевелились, как черные часовые приближающейся смерти, и внимание Змея естественным образом притянули к себе единственные звуки, нарушающие молчание оцепеневшего сада, – издевательское кряканье и мелодичный плеск воды от неторопливо кружащего в центре пруда Ивана.

– Ты!.. – прошипел Змей, и его посеревшее от страха лицо начало наливаться багровым румянцем лютой ярости. – Это все ты! Все из-за тебя!..

– Верно! – весело крякнул в ответ Иван. – И отныне так будет всегда! Ты ничего больше не добьешься, ничего больше не получишь! Я всегда буду рядом, чтобы тебе помешать! Тебе никто не поможет! Ты отправил своего лучшего воина убить меня, и где он теперь?! Он на моей стороне! Весь мир на моей стороне! Ты ничего не сможешь мне сделать! Ничего!

Змей, оскалившись, что-то нечленораздельно зарычал и сиганул в пруд, подняв тучи брызг, но, зайдя в воду по колено, остановился вдруг, и в темных глазах, что почти застил слепой гнев, промелькнуло сомнение. Левая рука взметнулась к груди и сжала пальцами белоснежную ткань чудесной рубашки.

Иван быстро развернулся к атаману и, встретившись с ним взглядом, отчеканил:

– Тебе меня не убить. Ты проиграл.

И это стало последней каплей.

Глаза Змея вспыхнули необузданным огнем ненависти, выжигающим все на своем пути, даже разум и душу. Заревев как загнанный в угол раненый зверь, он стянул с себя чудесную рубашку, отшвырнул ее, не глядя, за спину и, замахнувшись ятаганом, рванул сквозь толщу воды к селезню.

Ивана же охватило полнейшее спокойствие. Не шевелясь, он выждал несколько мгновений, чтобы Змей успел зайти в воду по пояс, и лишь затем стрелой скользнул вбок. Быстро замахав крыльями, он совсем немного приподнялся над водой, но этого было достаточно, чтобы обогнуть атамана разбойников по дуге и приземлиться рядом с упавшей на траву чудесной рубашкой.

Когда Змей развернулся, напротив него у края воды стоял уже не селезень, а Иван. Ярость в глазах атамана смешалась с невообразимым, животным ужасом, подстегнувшим его броситься очертя голову на заклятого врага, но вода скрадывала скорость.

Иван в одно стремительное движение сбросил одолженную у Радимира рубаху, подхватил с земли чудесную рубашку и надел под протестующий вой Змея. Ее струящаяся ткань прохладным шелком легла на разгоряченную азартом, предвкушением и чередой превращений кожу.

Всего какая-то сажень отделяла Змея от Ивана, но это уже не имело никакого значения. Даже зная, что ни ранить, ни тем более убить заклятого врага уже не получится, он не мог отвернуть, гонимые вперед гневом и страхом ноги попросту не успевали остановиться. Все, что ему оставалось, – это в отчаянном порыве замахнуться ятаганом.

Но Иван не позволил ему нанести даже этот бесполезный удар. Обнажив меч, он шагнул вперед и вонзил его прямо в сердце атамана разбойников.

Эпилог

Когда Радимир объявил о подготовке к осенней ярмарке, Иван едва не заспорил, что им было не до веселья и игрищ, Бряжск и все Беловодье еще только-только приходили в себя, и стоило прежде подумать о том, как пережить подкрадывающуюся зиму.

Но увидев, как глаза собравшихся на торговище дружинников, ремесленников и простых людей заблестели воодушевлением, он прикусил язык. Родной город напоминал израненного воина: да, умелые лекари извлекли из него наконечники стрел, зашили оставленные клинками раны, выпрямили сломанную ногу, но впереди его ждало долгое и трудное выздоровление, невозможное без должной крепости духа. А душе нужно хотя бы иногда радоваться и отвлекаться от забот, иначе она зачахнет, а с ней и бренное тело.

Основные празднества и торговые развалы решили устроить на лугу. За два года почти тюремного заточения крепостные стены так опротивели жителям Бряжска, что многие после открытия врат перебрались в посад, среди них и те, кто до прихода змейщиков никогда там не жил. Этот страх, что в любой момент им снова запретят покидать город, в первый месяц был настолько сильным, что Радимир, избранный единогласно лидером после избавления от Змея, распорядился держать все городские ворота нараспашку день и ночь и отменил тщательные проверки всех входящих и выходящих, хотя из-за этого многим затаившимся разбойникам и им сочувствующим удалось улизнуть и избежать заслуженного наказания. Но Радимир, посовещавшись с Иваном и Колояром, решил, что у них и без того дел невпроворот, чтобы гоняться по всему городу за каждым подлецом: хотят сбежать, боясь расплаты? Скатертью дорога!

Царь участия в восстановлении города и наведении порядка в Беловодье не принимал, соглашаясь на все, о чем ему рутинно докладывал Радимир. Иван не взялся бы судить, что именно так подкосило государя: предательство дочери, отправившей батюшку под замок после высвобождения Змея из темницы и не скрывавшей намерения сместить его с трона, или то, что Колояр забрал Елену с собой на Ту Сторону, пообещав, что она больше никому не причинит зла и не задурит голову своей колдовской красотой и медовыми речами. В любом случае уповать на муки совести от Белояра Робкого не приходилось, не после того как он вымолил себе спасение и благоденствие за счет страданий народа и как быстро провозгласил Ивана героем и избавителем после разгрома разбойничьего войска. И до того малодушный и безвольный царь окончательно превратился в затворника в собственном дворце, стал бояться громких звуков, не терпел, когда в одной комнате с ним собиралось больше пяти человек, сильно исхудал и поник, иссыхая на глазах.

Именно поэтому сам Радимир в подготовке к ярмарке не участвовал, снарядив и возглавив послов в северное княжество, где правил двоюродный брат Белояра по материнской линии, в надежде убедить его прислать им на будущее царствование младшего сына.

Иван свернул на громкий перестук молотков: мужики посреди луга сколачивали прилавки для торговцев и мишени для будущих состязаний в меткости. Среди них были и Павел с Леней, накрепко задружившиеся с первого дня знакомства.

Иван ожидал, что друзья и учитель, убедившись, что опасность миновала, сразу же вернутся домой, но они остались, чтобы помочь всем, чем смогут. Радимир так вообще, как узнал, какой Колояр знаток не только в ратном деле, но и в людской натуре, немедля предложил ему место советника, а когда тот, естественно, наотрез отказался, уговорил хотя бы научить его и нескольких доверенных, чтобы они смогли распознать змейщиков, коли те задумают мстить за своего атамана.

Если Леня помогал в сколачивании новых изб и других построек да таскал тяжести, то Коля с Воробушком взяли на себя роль гонцов и носились с утра до ночи из одного конца города в другой, сверяя, у кого из бояр на складах что есть, и помогая назначенным Радимиром счетоводам прикинуть, как это распределить, чтобы всем хватило до весны. За тем, чего явно недоставало, снарядили большой обоз на юг, вручив проверенным купцам, среди которых был и Федор, деньги да сокровища из царской казны.

Весь город как один поднялся, чтобы привести себя в порядок перед долгой зимой после двух лет кошмарного забытья, и, чтобы облегчить труд рабочих, а также накормить всех голодных и проевших последние запасы, многие хозяйки теперь по очереди стряпали на общей кухне на торговище и посадской площади, где любой мог получить плошку горячего супа, тарелку наваристой каши и ломоть хлеба. На краю луга сейчас уже хлопотали пять женщин, что-то споро крошащих на столах и помешивающих большими ложками содержимое аппетитно пахнущих больших котлов. Иван невольно сбавил шаг при виде матери, хохочущей вместе с другими хозяйками.

Он опасался, что, вернувшись в отчий дом, обнаружит мать окончательно сломленной духом, ведь ее главный страх после смерти мужа – потерять сыновей – едва не исполнился. Но в самые смутные и безнадежные дни для нее и всего Беловодья Варвара Григорьевна неожиданно нашла в себе силы сбросить с сердца липкую завесу горя и ужаса и отправилась к старым друзьям Макара. Не за помощью, а чтобы самой хоть как-то подсобить в борьбе с ненавистными змейщиками.

Весть о гибели Змея от меча Ивана быстро разлетелась по городу, и все жители от мала до велика хлынули на улицы, чтобы поприветствовать его и вызволенных из темницы отцов, братьев и сыновей. Каково же было удивление Ивана, Павла и Федора, когда одной из первых в толпе встречающих они увидели родную мать, залившуюся при виде них слезами и точно бы упавшую на подломившихся коленях, если бы братья не подхватили ее в шесть рук. Она и сейчас быстро уставала и часто присаживалась, чтобы утихомирить сердце, но более и слушать не желала о том, чтобы сидеть без дела дома, пока остальные трудятся. Тем более что теперь у нее был верный помощник, готовый в любой момент подставить надежное плечо, если ей вдруг занеможется: матушка Ивана была совершенно очарована Опалом, постоянно подкармливала его яблочками и вплетала ленты в отрастающую гриву, неустанно нахваливая за красоту, ум и силу. Неудивительно, что отныне он везде ее сопровождал и сейчас пасся неподалеку, присматривая, чтобы она не перетруждалась.

– Не туда смотришь, – услышал Иван сбоку от себя. Вставший рядом Воробушек толчком в плечо заставил его развернуться назад к посаду. – Лучше туда смотри.

Взгляд Ивана немедленно уперся в знакомую девушку в сарафане и с длинной русой косой. Аксинья несла стопку деревянных плошек, а перед ней, предлагая помочь донести, выпростал руки улыбающийся Коля.

Плечи Ивана под чудесной рубашкой слегка напряглись, но он не подал вида. Как Коля ни увивался вокруг бывшей служанки царевны, та едва замечала эти проявления внимания. Может, кто другой, мало знавший Аксинью, и углядел бы в ее благожелательной улыбке некую особую сердечность и девичье томление, но Ивана было не обмануть.

В его памяти клеймом отпечаталось, как он посреди стихийных празднеств, начавшихся, едва они с Колояром и птичьими братьями покинули дворец после победы над Змеем, увидел пробирающуюся к нему сквозь толпу Аксинью, и как, стоило ему встретиться со светлыми, как льдинки, глазами, девушка просияла в улыбке, такой теплой, светлой и живительной, что она затмила само солнце.

Иван мог на пальцах сосчитать, сколько раз им с Аксиньей за последние два месяца удалось перемолвиться хотя бы парой слов, так они все были заняты, но он много раз видел ее, помогающую больным и раненым, разливающую суп из общего котла, присматривающую за детьми, и никому она не улыбалась так, как ему тогда.

– И что? – нарочито невозмутимо отозвался он, отворачиваясь. – Аксинье до него дела нет.

– Это, может, пока, – протянул Воробушек, и Иван, уже приподнявший ногу, чтобы снова направиться к Павлу и Лене, против воли застыл на месте. – Но я слышал, как Старейшина Колояр с ней недавно говорил...

Иван резко к нему повернулся.

– О чем он с ней говорил?

Воробушек с деланым равнодушием развел руками.

– Он зовет ее к нам научить вороньим премудростям.

– Что? – вытаращился Иван.

Не дожидаясь ответа, он затопал к Аксинье с Колей. Выдернув из рук остолбеневшей от неожиданности девушки плошки, он всучил их нахальному соколу, силком развернул его и пихнул в спину со словами:

– Займись уже чем-нибудь полезным, не мозоль глаза и не мешай честному народу!

Коля, обескураженный его напором, послушно сделал два шага прочь, затем, опомнившись, обернулся и оскорбленно открыл рот, но подскочивший Воробушек подхватил его под локоть и потащил за собой к столам и котлам, на ходу что-то шепча на ухо. Иван с подозрением сощурился, когда они оба захихикали, и Коля, обернувшись через плечо, бросил на него откровенно насмешливый взгляд и с вызовом ухмыльнулся.

– Иван? – услышал он тихий голос и торопливо повернулся к Аксинье.

Под вопросительным взглядом ее пронзительных глаз он неловко шаркнул ногой по земле и потер вдруг запылавшую шею.

– Я просто... Мне Воробушек сказал... Ты правда собралась на Ту Сторону? – выпалил он.

Аксинья оторопело приоткрыла рот, затем смущенно потупилась и, заломив руки, легонько кивнула.

– Да, он... проверил мои знания в травах, снадобьях и... – Она закусила губу и глянула на Ивана из-под длинных ресниц. – Как я умею сражаться и защищать других... По правде говоря, он только и делал, что без конца меня ругал. – Она вскинула ладонь, останавливая Ивана, уже набравшего воздуха в грудь, чтобы встать на ее защиту. – И за дело. Не знаю, в чем причина, то ли многое забылось за давностью лет, то ли затерялось, передаваясь по памяти через поколения, но мои познания и умения сильно уступают его. Я могу лучше, – подытожила она и глянула в сторону Бряжска. – Я хочу стать сильнее, хочу больше узнать, и не только чтобы лучше оберегать будущую царевну или царицу. – Аксинья посмотрела на Ивана, и он прочел в прохладных глубинах ее глаз непоколебимую решимость. – Я больше не желаю оказаться обманутой и страшиться худшего в ожидании благих вестей, вместо того чтобы вместе сражаться за правое дело.

Ивану очень хотелось заверить ее, что ей не нужно из-за этого переживать, а если что вдруг снова случится, так он защитит и ее, и новую царскую семью, и все Беловодье. Но он понимал, что Аксинья хотела услышать совсем не это. Она не нуждалась в подобных обещаниях, и они лишь ее оскорбят.

Поэтому он сказал:

– Старейшина Колояр – замечательный учитель. Вот увидишь, тебе там понравится и все будут к тебе добры, как были добры ко мне.

«Лишь бы не слишком добры», – промелькнуло у него в голове при мысли об одном самонадеянном соколе.

– Но... мне будет тебя не хватать, – признался он.

Аксинья широко распахнула глаза.

– О... – выдохнула она, и по ее щекам разлился розовый румянец. – Я... Да я всего на год, может, даже на полгода! Уж в этот раз я собираюсь сорвать правильный желудь, – добавила она, с досадой покачав головой, – так что здесь всего день пройдет. Ты и не заметишь, что меня нет!

Иван медленно покачал головой и тихо и очень серьезно сказал:

– Я замечу. День или всего полдня. Я замечу.

Аксинья несколько секунд смотрела ему в глаза, словно искала в его душе подтверждение этим словам.

А затем ее лицо осветилось той особенной солнечной улыбкой, знакомой лишь ему одному.