Name: Я ещё с часок поплачу
Author: Макс Фрай
ISBN: 978-5-17-186847-5

Макс Фрай
Я ещё с часок поплачу

«Нет, нет, я еще с часок поплачу», – говорит шут (слуга) Ланс в пьесе Шекспира «Два веронца», и потом начинает смешить зрителей рассказами о своей семье и дурацкой собаке. Вот и автор этой книги обещает часок поплакать, а на самом деле развлекает и смешит. А что многие читатели будут смеяться сквозь слёзы, так время нынче такое. Нельзя без слёз.

Автор благодарит Уильяма Шекспира за пьесу «Два веронца», студентов программы «Театральное искусство и актёрская игра» Европейского гуманитарного университета за экзаменационный спектакль «Harashe», Константина Буковецкого за то, что выбрал для финальной сцены спектакля монолог Ланса и отлично его сыграл. Всё это вместе помогло мне то ли вспомнить, то ли заново вывести правило: когда кажется, будто в моих делах больше не осталось ни цели, ни смысла, ни надежды на то, что они однажды снова появятся, можно просто рассказать ещё десяток-другой историй – таких, что и цели, и смысл, и надежда вернутся, как миленькие. Не для меня, так для вас.

Серия «Миры Макса Фрая: неизведанное»

В книге упоминаются Instagram и Facebook, принадлежащий Meta Platforms Inc., которая признана экстремистской на территории Российской Федерации

Предпоследнее путешествие
Пошаговая инструкция для путешествующих по Земле

• По большому счёту всякое путешествие следует считать последним и относиться к нему соответственно: в ясном уме и полном сознании с благодарностью проживать. Однако «последнее путешествие» звучит чересчур драматично. Так мы, чего доброго, впадём в уныние, и на всё остальное у нас не останется сил. Поэтому лучше каждое путешествие считать предпоследним. Так ценность его становится очевидной, но без трагического накала и романтической обречённости, почти неизбежно сопутствующей всем самым последним в жизни событиям и делам.

• Путешествовать следует наземным транспортом. Самолёты для настоящего путешествия не подходят. Они хороши, чтобы быстро перемещаться из пункта А в пункт, предположим, Бэ. Это удобно, я тоже часто пользуюсь этой возможностью, почему бы и нет. Просто стремительные перемещения по воздуху – это не путешествия. Настоящее путешествие осуществляется в непрерывном контакте с планетой. По земле – колёсами и ногами. Ну или по воде. Но с водой у меня маловато опыта, да и тот – сплошной ликующий вопль. Поэтому создавать пошаговую инструкцию для водного путешествия должен кто-то другой.

• Выбирая цель путешествия, следует полагаться не только на собственные желания, но и на волю судьбы. Или скажем иначе, специально для фаталистов: да, судьба всегда сама всё решает, но пусть она выбирает вариант из нашего списка, а то ведь придёт со своим.

• Можно составить перечень городов, куда мы давно собирались, да всё откладывали, или мест, куда стремимся снова вернуться, станций пригородной электрички, где когда-то хотелось выйти и посмотреть, что вокруг, или просто доступных нам прямо сейчас по деньгам и по времени населённых пунктов на букву, к примеру, С или Д, и устроить себе лотерею: записать названия на бумажках, вытащить одну наугад. Или съездить по делу, лучше необязательному и приятному; белые ночи, концерт, цветение слив, или выставка вполне подойдут. Можно просто прийти на вокзал и вскочить в электричку, которая прямо сейчас отправляется, куда – разберёмся потом. Или ткнуть наугад в расписание междугородних автобусов. Или поехать, куда друзья позовут.

• Популярные туристические маршруты в качестве цели предпоследнего путешествия выбирать не советую. То есть, можно, конечно, но лучше их и себя поберечь. Популярные города так устали от бесчувственных толп, что даже нормальным гостям редко рады: привет, ты на кой припёрся? – и весь разговор. Хотя безоглядной любовью их усталость обычно лечится; ну, это общее правило, не только для путешествий: тому, кто способен безоглядно любить, можно всё.

• Отправляться в предпоследнее путешествие следует не на последние деньги, а тоже на предпоследние. Человек так устроен (сформирован культурой): отдавая последнее, мы обычно слишком многого ждём. А ждать от предпоследнего путешествия следует только собственно путешествия. Всё остальное с нами случится, или не случится, или не с нами, или не сейчас, а когда-то, как и если захочет само.

• Путешествовать лучше налегке, с одним рюкзаком или сумкой. Это не то чтобы жёсткое правило, просто багаж затрудняет движение, связывает по рукам и ногам; иными словами, добираться с тяжёлым багажом от вокзала до гостиницы и обратно мы будем без удовольствия, а это не дело, в путешествии всякий отрезок пути, каждый шаг должен приносить наслаждение, иначе – деньги на ветер, непонятно, зачем было всё затевать.

• Приходить на вокзал или остановку автобуса следует в предпоследний момент. В самый последний не стоит, нервничать, опаздывать и бежать – невелико удовольствие, а вот явиться минуты за три-четыре, неторопливо занять своё место, зажмуриться, выдохнуть и открыть глаза в момент отправления – самое то. Иногда, открыв глаза, удаётся не просто подумать – почувствовать, что прежняя жизнь закончилась, а новая, яркая, до смешного короткая, но бесконечная жизнь-путешествие только что началась.

• Во время поездки не стоит развлекать себя соцсетями, подкастами, кинофильмами или книгами. Путешествуя, надо смотреть в окно. За окном сейчас происходит наша дорога. Больше нигде никогда никому не покажут такое кино.

• Если смотреть в окно достаточно долго, можно задремать, не закрыв глаза. И тогда за окном появятся удивительные пейзажи или фантастические существа, небо может стать земляничным, лиловым, салатным, до черноты посинеет выгоревшая трава, лесопосадки будут биться в стекло, как волны, далеко внизу, как под крылом самолёта, засияют предзакатные облака.

• Если смотреть дорожные сны наяву достаточно долго, можно проснуться, вздрогнув от мгновенного узнавания – это же тот перекрёсток, где мы с лучшим другом заблудились, когда гуляли по югу Италии, перепутали направление, чёрт знает куда заехали, пришлось возвращаться потом. Или просёлочная дорога, куда однажды внезапно свернул почти пустой автобус из Штарнберга в Мюнхен и принялся колесить по лесам, словно водитель запланировал похищение с выкупом или просто слегка обезумел, но потом оказалось, что на трассе впереди был ремонт дороги, автобус его объезжал. Или окраина латвийского городка, по которой лет пять назад шли от пляжа, поминутно сверяясь с картами в телефоне, чтобы успеть на последнюю электричку в двадцать один ноль-пять. А что итальянский перекрёсток теперь оказался на севере Польши, баварская просёлочная дорога – на въезде в Мукачево, а Балтика – где-то в Балканских предгорьях, так это вполне обычное дело. Затем и нужны путешествия, чтобы однажды своими глазами увидеть: все дороги – одна дорога. Наша. Она навсегда.

• Прежде чем выйти из поезда или автобуса в пункте своего назначения, как бы вы ни спешили, как бы вас ни торопили попутчики или встречающие друзья, обязательно надо хотя бы на долю секунды замереть на пороге, в тамбуре, на ступеньке, закрыть глаза, снова открыть их с глубоким вдохом и увидеть, что вы приехали в незнакомое новое место, в полную неизвестность, почти в никуда. (Потом-то вы, конечно, узнаете место, если тут раньше бывали, или просто поймёте, что это вокзал, они везде до смешного похожи, но это неважно. Главное – поздоровались хорошо.)

• Правило, которым многие путешественники пренебрегают, и совершенно напрасно! Приехав в новое место, надо сразу выпить там кофе. Или не кофе. Или съесть какую-нибудь еду. Голодны вы или нет, не имеет значения. Сейчас не о потребности в пище речь. А о необходимости побрататься с местом, куда мы приехали, смешав его материю с материей, из которой мы состоим. Обычно это просто жест вежливости, хотя порой встречаются города, где, пока не отведаешь местное угощение, ничего не найдёшь, в гугл-картах запутаешься, не попадёшь никуда. Даже с друзьями, которые пришли встречать, разминётесь, будете бестолково кружить по вокзалу, нервно смеясь, пока не выпьете глоток противного кофе из автомата; мне он тоже не нравится, но тут ничего не поделаешь, правила следует соблюдать.

• Как вы будете проводить время и чем заниматься там, куда вы приехали, не имеет значения. Лишь бы вам это нравилось; если нет, глупо было путешествие затевать. Первая обязанность путешественника – радоваться, любить, ликовать.

• В идеале любовью и радостью должен быть наполнен каждый ваш шаг. Я имею в виду, что даже физическое ощущение от прикосновения ноги к тротуару, камню, траве, песку, или где вы там ходите, должно приносить наслаждение. Не говоря уже о вдохах и выдохах. И обо всём остальном.

• Привозить сувениры из предпоследнего путешествия совершенно бессмысленно. Оно у нас предпоследнее, эй! Не надо бегать по лавкам, тратить свои предпоследние деньги, предпоследнее время и предпоследнее место в единственном рюкзаке. Но можно подобрать, например, морскую ракушку, чтобы дома зашвырнуть её в реку, сунуть в карман каштан или камень причудливой формы, взять со стола в кофейне забытый кем-нибудь карандаш.

• В день отъезда не стоит ни печалиться, ни спешить. Путешествие ещё не закончилось, оно продолжается, мы не просто торопимся на вокзал, а гуляем по городу с восторженным сердцем, ракушкой в кармане и полупустым рюкзаком.

• Перед отъездом лучше прийти на вокзал заранее, курить у входа, стоять на перроне, закрыв глаза, слушать вполуха неразборчивые объявления на знакомых и чужих языках. В финале удачного путешествия путешественник больше не знает, кто он, зачем и откуда приехал, куда ему предстоит уезжать. В этом, собственно, заключается главная цель путешествия – забыться, утратить свои очертания (но свой смысл, конечно же, не терять). И тогда в череде неразборчивых объявлений, возможно, удастся услышать предназначенное для нас: через десять минут отправляется автобус до Лейна, ночной экспресс до Аграма, электричка на Кетельмак. И, подхватив рюкзак, побежать на платформу номер четыре или на пятый перрон; успеть, конечно. Не в последний момент – в предпоследний. Показать билет и спокойно войти в автобус или в свой девятый вагон.

Эвакуация

Они пришли за мной ранним утром. Но поскольку господь ко мне милосерден, это было не общественное, а лично моё раннее утро, половина одиннадцатого; я как раз успела проснуться, нажать на кнопку кофемашины, получить результат (хуже, чем просто посредственный, но от моей бандуры другого и не дождёшься), разбавить сливками из пакета и даже немного отпить.

В дверь они не звонили; собственно, правильно сделали: я не ждала ни гостей, ни доставку и не стала бы открывать. Просто появились в гостиной, где я сидела, философски смиряясь с предстоящим ещё одним днём. Первый – длинный, тощий, как богомол, в камуфляжном костюме, причём серо-белых оттенков, словно он собирался скрываться во льдах. А второй – большая собака. Даже огромная. Рыжая меховая гора с тёмной мордой; кажется, эта порода называется «леонберг». Тощий коротко хохотнул, сказал: «Досрочная эвакуация. Поздравляю! Давай, голуба, с вещами на выход». А леонберг поставил мне на плечи свои передние лапищи и лизнул в нос.

Сперва я оторопела. Какая эвакуация? С какой стати? Куда? Зачем? Я же (поскольку господь, как уже было сказано, милосерден, по крайней мере, лично ко мне) не в Украине, не в Израиле, не в Судане, не в Гаити, не в Сирии, не в Иране и где там ещё нынче самая жесть. Я в Берлине. Здесь пока всё нормально, надеюсь, так и останется. Сейчас не наша очередь воевать.

Но потом я, можно сказать, проснулась. Пришла в себя. Это, конечно, самый прекрасный момент – когда ты вроде бы остаёшься Кларой-Катариной Зонненблюм тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, овном по гороскопу, гражданкой Германии и что там у людей бывает ещё, но уже ясно знаешь, кто ты на самом деле. Это такое огромное счастье, что в человека не поместилось бы, а мне – в самый раз. Одновременно ужасно смешно, а остаткам Клары-Катарины не то чтобы страшно, но стрёмно; в общем, неописуемый кайф. Ради него одного имело бы смысл помрачённо скитаться в этом, предположим, Мидгарде. Жалко, что так редко бывает, но ладно хоть иногда.

– Шуточки у вас, – укоризненно сказали мы с Кларой-Катариной. И выпили кофе – залпом, как шнапс.

Не то чтобы мне так уж нравилось встречать старинных друзей этой сумрачной тёткой, хлебающей горькую дрянь из дешёвой кофейной машины. От Клары-Катарины легко избавиться, секундное дело, вообще не вопрос. Но пока я буду блистать на нашей с ней кухне своим сияющим великолепием, она, чего доброго, испортится. В смысле скоропостижно помрёт. И тогда начинай всё сначала: снова рождайся из чрева, ходи под себя в подгузники, а потом переживай пубертат. Нет уж, спасибо. Я лучше пока без сияющего великолепия как-нибудь перебьюсь.

– Вообще ни хрена не шуточки, – сказал Ваха.

А Миха снова лизнул меня в Кларин-Катаринин нос. Не то чтобы нам с Кларой-Катариной так уж нравилось миловаться с огромной слюнявой собакой. Но ради Михи можно и потерпеть. И заодно не заметить, как он подгребает под себя наш новенький тапок и с упоением вгрызается в него. Миха обожает кратко воплощаться собакой, а случай выпадает редко. Конечно, он хочет побольше успеть.

– В смысле – «не шуточки»? – переспросили мы с Кларой-Катариной. – Какая может быть эвакуация? У нас тут что, внезапно Рагнарёк?

– Да хуже, – поморщился Ваха. – Рагнарёк уже не поможет. Бессмысленная затея. Только людей мучить зря.

– Ну, положим, они и так нормально справляются. Сами распрекрасно друг друга мучают. Но до сих пор это почему-то не было поводом меня отсюда спасать.

Ваха неопределённо пожал плечами, типа мало ли чего там раньше у нас было-не было. Всё меняется! И сказал:

– Ты давай собирайся. В смысле позвони кому надо или оставь записку, если хочешь своим знакомым какие-то ценности завещать.

– Совсем сдурел, – вздохнули мы с Кларой-Катариной.

– Ну да, – легко согласился Ваха, – глупость ужасная. Какая разница, кому достанется твоё барахло. Просто тебе всегда нравилось, чтобы дела были в полном порядке...

– Хренассе барахло! – возмутились мы с Кларой-Катариной (причём я, кажется, даже больше). – У меня тут картины. Коллекция. Уникальная. Охеренная! Да вы сами на них посмотрите.

Миха мгновенно бросил тапок и уставился на стену у меня за спиной. Ваха возвёл глаза к потолку, изображая (не особо умело) христианского мученика, доедаемого добрыми самаритянами (или кому там по легенде положено мучеников терзать). Потом всё-таки присмотрелся к картинам. Присвистнул:

– Ого.

– То-то же, – торжествующе усмехнулись мы с Кларой-Катариной. – Вот такое у меня барахло. В спальне ещё десяток. Остальные картины пока стоят в гардеробной. Места на стенах мало, а крутых художников много. Но лучше так, чем наоборот.

Они таращились на картины минут десять, не меньше. Для ангелов, которые человеческим искусством не особо интересуются, абсолютный рекорд.

– Ну ничего себе, – наконец высказался Ваха. А Миха снова лизнул меня в нос. Но с другим оттенком значения. Не просто «я рад тебя видеть», а «ты у нас – ого-го».

– Это не я ого-го, а художники, – сказали мы с Кларой-Катариной. – Сами нарисовали. Без моего наущения. А ведь простыми людьми родились!

Миха серьёзно кивнул и потопал в спальню смотреть остальные картины. И Кларин-Катаринин тапок с собой прихватил, чтобы было чего погрызть от избытка восторга. Типа попкорн.

– Так что за эвакуация? – спросили мы с Кларой-Катариной Ваху. – С какого вдруг перепугу? Что тут стряслось?

– Да ничего выдающегося, – скривился он. – Не столько стряслось, сколько накопилось. А то ты не знаешь, как это бывает. Капля за каплей, переполнилась чаша, и отвернулся от этого безобразия сияющий лик.

– Лучше поздно, чем никогда, – фыркнули мы с Кларой-Катариной. – Лично я бы после первого же концлагеря отвернулась, не дожидаясь одиозных Аушвица с ГУЛАГом. То есть ещё во время англо-бурской войны^[1]. Или хотя бы после Герники^[2] с Велюнем^[3]... Хочешь кофе? Он, правда, довольно паршивый. Примерно как жизнь на земле.

– Ну, раз паршивый, давай, – неожиданно согласился Ваха.

Вообще-то мы с Кларой-Катариной только из вежливости предложили. Почему-то были совершенно уверены, что в кратком воплощении невозможно местные жидкости пить. Нам не жалко и несложно нажать на кнопку, просто не хотелось бы гостя этой дрянью травить.

– Здесь у них сейчас стало слишком много хорошего кофе, – принялся объяснять Ваха. – Буквально на каждом углу. Вроде мелочь. Но меня раздражает. Негармонично! Не должно быть хорошего кофе в мире, настолько погружённом во тьму.

– Я ровно из тех же соображений купила домой дешёвую кофемашину. Ради полной гармонии хотя бы на одном микроскопическом участке земной поверхности. Но, если честно, иногда даю слабину и захожу в The Barn^[4].

– Ну тебе-то всё можно, – утешил меня Ваха. – Всё-таки у тебя наивысшая степень падения. Ты вообще, извиняюсь, почти человек!

– Да чего извиняться, – вздохнули мы с Кларой-Катариной. – Это просто констатация факта.

– Была констатация. Вот-вот она станет историей. Давай свой кофе. Слушай, и правда ужас, – скривился он. – Именно то, что надо. А ты не сиди, собирайся. В смысле подумай, кому оставить коллекцию. Позвони им, скажи, чтобы приехали и забрали. Даже жалко, что эти картины не получится взять с собой.

– То-то и оно! Забрать нельзя, а оставить некому. Я как-то вообще до сих пор об этом не думала. Ещё долго тут собиралась жить. Так что придётся вам где-нибудь пару-тройку лет погулять, пока я их в нормальные руки пристрою. Кому попало не отдам.

В ответ на это моё заявление даже Миха из спальни вышел. Почему-то без тапка в зубах. С выражением «з глузду з'їхала»^[5], как мои украинцы в подобных случаях говорят. Ой, украинцы же! Я и забыла на радостях. Свинством было бы практически в самом начале наши занятия прекращать.

– Тем более, у меня дети, – сказали мы с Кларой-Катариной, заранее предвкушая эффект. У этих красавцев, конечно, всего-навсего краткое воплощение, с ним обычно особо не заморачиваются, как вышло, так и сойдёт, но с проявлением эмоций у обоих всё оказалось в порядке. Отлично они на меня выпучились. Приятно смотреть.

Наконец Ваха спросил таким специальным человеческим добрым докторским голосом, каким только с психами принято говорить:

– Ну какие у тебя могут быть дети? Откуда они вдруг взялись?

– Так приехали, – объяснили мы с Кларой-Катариной. – Из Украины. Беженцы. От войны. Они, конечно, по человеческим меркам давным-давно уже взрослые. Но какие из людей получаются «взрослые», сами знаете, смех один. Теперь им язык учить надо. Срочно. Без языка нормально тут не прожить. А немецкий, зараза, сложный. Я им помогаю. Бесплатно. Рядом со мной всё очень легко учить. Знания сами в голову укладываются. Таких училок здесь больше нет. И, как я понимаю, уже не будет, если вы даже меня эвакуировать собрались. Поэтому если Рагнарёк не совсем настоящий и жизнь людей на земле продолжится, давайте я их хотя бы до В–1 доведу.

В кухне Клары-Катарины повисла такая упоительно тяжёлая пауза, хоть пироги из неё пеки.

– До чего ты их доведёшь? – наконец переспросил Ваха.

– До так называемого среднего уровня владения языком. С таким уже вполне можно жить. И работать на некоторых работах. Хотя всё-таки до В–2 было бы лучше. А на это даже мне нужно время. У меня в половине групп совсем новички.

– Час от часу не легче, – констатировал Ваха. А Миха просто жалобно заскулил.

– Не горюй, дорогой. Что там эти несчастные несколько лет, по вашим-то меркам, – сказали мы с Кларой-Катариной и крепко его обняли. Мне с самого начала хотелось как следует потискать здоровенную псину, которая получилась из Михи, но Клара-Катарина немного робела. По-человечески (собственно, только по-человечески) её можно понять.

– По нашим меркам вообще ерунда, – согласился Ваха. – Но по твоим довольно продолжительный срок.

– Да ладно, – снисходительно отмахнулись мы с Кларой-Катариной. – Тоже мне, можно подумать, великая вечность. Тем более, у меня тут работа. Нехорошо её вот так внезапно бросать.

– В смысле тебя оштрафуют за нарушение трудового контракта? – осведомился Ваха. Он та ещё язва, если его достать.

– Может, и оштрафуют. Точно не знаю, – беспечно ответили мы. – Но дело не в этом. А в возможностях, которые открывает моя работа.

– Ну какие, какие могут быть возможности?! – практически взвыл Ваха. – Здесь! У тебя!

Мне даже немного обидно стало. Вообще, у меня всё нормально с гордыней, в смысле плевать мы с Кларой-Катариной хотели с высокой башни на чьё угодно мнение. А всё равно неприятно лишний раз убедиться, как сильно тебя недооценивают ближайшие друзья.

– Я редактор в большом издательстве, – сухо сказали мы с Кларой-Катариной. – В отделе психологии и эзотерики...

– Что?!

Ваха сложился пополам от хохота. Миха смотрел на нас озадаченно. Видимо, будь ты хоть сто раз ангел, а воплотившись собакой, в человеческих разговорах понимаешь не всё. Мы с Кларой-Катариной улыбнулись ему и признались:

– На самом деле мне тоже смешно. Тем не менее эта работа открывает много прекрасных возможностей. Книги по психологии и эзотерике читают в основном доверчивые дурачки. Что дурачки – жаль, конечно, но люди, в принципе, все такие. А что доверчивые – отлично. При условии, что верят не друг дружке, а мне. Я вношу в эти книги правки. Не очень много, чтобы не бросалось в глаза. Убираю самые вредные глупости, добавляю полезные советы и упражнения. Короче, каждый читатель получает мизерный шанс превратить мрачную хероту, которая у них считается существованием, в нечто, более-менее похожее на настоящую жизнь.

– То есть ты тут занимаешься просветительской деятельностью, – подытожил Ваха. – Капец.

– Чем могу, тем и занимаюсь, – надменно ответствовали мы с Кларой-Катариной. – На самом деле давно надо было. Глядишь, получилось бы что-нибудь поприличней. Может, хоть Рагнарёк заслужили бы. Или другой красивый, как в сказке, конец. Я, ты знаешь, с первого дня говорю, что этот проект безнадёжен. Но меня никто не послушал, ничего не поделаешь, люди уже есть. Сияющий лик от них, говоришь, отвернулся? Переполнилась чаша терпения? Понимаю и одобряю. Всем сердцем поддерживаю! Но пока они живы, кто-то должен с ними возиться. А у меня как раз вечер свободен. В смысле я всё равно уже здесь.

– Так больше не здесь! – воскликнул Ваха. – Говорю же, досрочная эвакуация. То есть амнистия. Как здесь в таких случаях выражаются, выпал счастливый билет.

– Вот и отлично, – кивнули мы с Кларой-Катариной. – Спасибо. Внезапные проявления милосердия я высоко ценю. Но не настолько, чтобы бежать сломя голову, бросив на произвол судьбы редактуру, коллекцию и учеников. Просто дайте мне пару лет. Или пару десятков? Вот так сразу не соображу.

– Не узнаю тебя, – вздохнул Ваха.

Миха тоже вздохнул и отправился в спальню. То ли за тапком, то ли картины ещё раз посмотреть.

– Мой-то лик не сияющий, – ухмыльнулись мы с Кларой-Катариной. – Имею полное право не отворачивать ещё, например, сорок лет.

– Только что было два-три года, – напомнил Ваха.

– Да неважно. Вам-то какая разница. А у меня куча дел. И такая Клара-Катарина отличная, сносу ей нет.

– А если ситуация за это время исправится? – угрожающе спросил Ваха. – Настолько, что досрочную эвакуацию решат отменить?

– Это будет довольно обидно, – признали мы с Кларой-Катариной. – Но и чертовски приятно. Пора бы мне уже хоть как-нибудь победить.

Когда они ушли, я (Клара-Катарина Зонненблюм тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, никуда не делась она от меня) ещё долго сидела в гостиной, прижимая к груди истерзанный тапок. И наслаждалась упоительной возможностью помнить, кто и при каких обстоятельствах его так погрыз. Когда наконец поверила, что уже не забуду, поднялась и угрожающе сказала кофемашине:

– Значит, так. Или ты срочно научишься варить мне нормальный кофе, или я тебя на хрен выкину. Не всякая гармония полезна и хороша.

Zvezdohody

В подобных случаях говорят: «Она явилась в ответ на мои молитвы», – только я не молился. Просто привычки такой не имел.

Я в тот день страшно поскандалил с Оксанкой из-за зарплаты, выскочил из подвала, который у нас считается офисом, и сел за руль. Но не уехал, а просто открыл все окна и закурил. Я вообще никогда не курю в машине, это был жест отчаяния и протеста, почти как башку об стену разбить. Сидел, курил и ругался – на весь мир сразу. Примерное содержание: что ж ты, зараза, такой поганый, больше нет моих сил. Одновременно я ждал, что Оксанка выскочит следом, скажет: «Хер с тобой, пусть будет двести пятьдесят за поездку». Или хотя бы: «Сейчас не получится, но после Нового года попробую договориться, не серчай, потерпи». В общем, даст мне возможность с ней помириться и с фирмы не уходить. Работа, конечно, собачья. Но тысячи полторы в месяц обычно всё-таки набирается, вполне можно жить. Не так хорошо, как хотелось бы, ну так а кому сейчас хорошо. Хорошо вообще не бывает, если ты живой человек, а не герой кино.

Но Оксанка не выходила. Тоже, наверное, сидела, ждала, когда я остыну, вспомню, что в моём положении других вариантов особо нет, вернусь, извинюсь и соглашусь работать на прежних условиях. Причём я сам уже понимал, что именно так и будет. Из-за сраного паспорта я в заведомо слабой позиции. Кому больше надо, тот заранее проиграл.

И тут эта женщина в синем пальто. Темноволосая и черноглазая, симпатичная, но мрачная донельзя. Я ещё, помню, подумал: «Уэнсдэй Аддамс теперь стала взрослая, ух она всем задаст!» И невольно улыбнулся ей, как знакомой, потому что Уэнсдэй и есть знакомая. Столько фильмов в своё время про неё посмотрел.

Женщина, можно сказать, улыбнулась в ответ. То есть прикрутила беспредельную мрачность до вполне выносимой. Подошла и спросила по-русски с очень лёгким, почти незаметным акцентом: «Это же ваша машина?» Я сперва растерялся, но ответил: «Слава богу, моя».

У меня девятиместный фольксваген Transporter, уже не новый, десятого года. Но он молодец, беспроблемный, тьфу-тьфу-тьфу на него. Не знаю, что бы я без этой машины делал. Хотя как раз знаю. То же самое за вдвое меньшие деньги. Ещё можно упаковщиком рыбы в две смены. Или на стройке шесть дней в неделю по десять часов. Короче, есть варианты сдохнуть не сразу, а когда самому захочется. По моим прикидкам, не очень долго придётся ждать.

Женщина в синем пальто нахмурилась, но как-то приветливо. Словно ей приятно быть хмурой, и она мне всем сердцем благодарна за повод, по крайней мере, ощущалось это именно так. И спросила: «А вы, случайно, работу не ищете? Мне как раз водители с собственным транспортом срочно нужны».

Я внутренне заорал от восторга. Вот это удача, не зря я Оксану Валерьевну нахер послал! Но мгновенно опомнился. Рано пока ликовать. Во-первых, ещё неизвестно, какая там будет оплата. А во-вторых, документы проклятые. Хрен кто меня с такими на постоянную работу возьмёт.

Я сказал: «Работа – дело хорошее, но у меня загранпаспорт через полгода закончится. И вид на жительство без нового паспорта не продлят». Это проблема. В паспортном центре делать документы отказываются, потому что меня в какой-то их электронной базе нет. Я не один такой, у многих сейчас проблемы. Айтишники хреновы наворотили чего-то, а у людей теперь жизнь псу под хвост.

Женщина отмахнулась: «Да ерунда какая. Украинский же паспорт? Сразу так и подумала. Эту проблему мы точно решим».

Неожиданный поворот.

Пока я думал про паспорт, – да ну нет, быть не может, неужели не врёт? – она обошла машину, открыла пассажирскую дверь, села рядом. Сказала: «Вы не пугайтесь, работа вполне обычная. Без криминала. Просто возить людей. Иногда с животными. Вы же не боитесь собак?» Я ответил: «Люблю их очень. У меня дома в Харькове были Булка и Петрик. Скайтерьерша и влчак».

Женщина молча кивнула и отвернулась. Я ещё не понял, что происходит, а она сказала сквозь слёзы: «Всё в порядке, не обращайте внимания, просто вы сами плакать не можете, поэтому я плачу за вас».

Это, наверное, был переломный момент в разговоре. И вообще в моей жизни, раз и навсегда. У меня больше не осталось вопросов. Ни про график работы, ни про зарплату, ни про оформление документов. Я не то чтобы про всё это забыл. Не забыл. Просто вдруг стало неважно, больше не имело значения. Женщина в синем пальто ревела, а мне делалось легче, как будто наконец-то смог заплакать я сам.

Она вдруг почти улыбнулась сквозь слёзы, вытерла щёки рукавом своего пальто. Сказала: «В среднем будет одна поездка в неделю. Изредка две. Продолжительность... ну, посмотрим. Бывает по-разному. Туда-обратно от суток до трёх. Пятьсот евро за рейс, вне зависимости от его продолжительности. Плюс бензин, питание, место для отдыха – всё за наш счёт. Ну и сделаем вам документы. Так нормально?» Я чуть не грохнулся в обморок, но спокойно ответил: «Пойдёт». Она сказала: «Тогда поехали». Я удивился: «Что, вот прямо сейчас?» Она объяснила: «Пока только в офис. Договор подписать».

Я до сих пор плохо знаю город, потому что езжу по навигатору. Какие-то фрагменты, конечно, запомнил уже. Дорогу от дома до подвала Оксанки, до автовокзала и до ближайшего ко мне супермаркета «Лидл». Женщина в синем пальто не назвала мне адрес, а сказала: «Поезжайте, я буду показывать». Вообще, я так не люблю. Обычно, когда пассажиры берутся показывать дорогу водителю, не жди добра. Люди, если сами не водят, не знают, какие улицы с односторонним движением, где перекрыт проезд, и регулярно требуют повернуть направо из крайнего левого ряда в самый последний момент. Но эта женщина провела меня через город не хуже, чем гугл. Обо всех поворотах предупреждала заранее, чтобы я успел перестроиться, и в тупик ни разу не завела.

Я так и не понял, куда мы в итоге приехали. Совершенно незнакомый спальный район. Так называемый офис оказался обычной квартирой на первом этаже панельной пятиэтажки с видом на заросший соснами холм. Приятное место, вроде в городе, а почти как на даче. Я даже подумал, что надо разузнать, сколько здесь стоит аренда, может, имеет смысл переехать. Я бы среди этих сосен круглый год спал с открытым окном.

Женщина в синем пальто не раздеваясь села за письменный стол. Сказала: «Я Аустея, но лучше Тея. Не хочу быть царицей пчёл^[6]. Извините, что не представилась сразу». Я спохватился: «Ой, так и я не представился». Она пожала плечами: «Да с вами-то проще, и так понятно, что вы Антон». Пока я думал, – это она угадала или заранее собрала обо мне информацию; вот интересно, зачем? – добавила: «Просто, когда за кого-то плачешь, хочешь не хочешь, а узнаёшь его имя. Но фамилию, адрес, телефон, год рождения – нет. Всё это вам придётся сказать, а мне записать... Ой, слушайте, а может, у вас есть с собой документы? Хотя бы водительские права».

Я невольно улыбнулся – хороша бюрократка, потащила меня составлять договор, а про документы только в офисе вспомнила. Но ей повезло. А мне ещё больше: не пришлось тащиться домой за паспортом, он у меня был с собой. И карточка, вид на жительство. Ну и права, естественно. Полный набор.

Дальше всё было не менее странно. Тея сразу выдала мне триста евро, сказала, это аванс. Я спросил: «Не боитесь, что я сбегу с деньгами?» Она удивилась: «Зачем вам бежать?» Договор она составила не в компьютере и даже не на фирменном бланке, а написала красивым размашистым почерком на листе голубой бумаги с водяными знаками – или как это называется, когда разводы и надписи видны на просвет. Латинские буквы, «zvezda» или что-то похожее, я толком не разглядел.

Тея сунула договор мне на подпись, там были только мои имя-фамилия-телефон, должность «водитель», номер автомобиля и оплата 500 евро за каждый рейс. Это всё. Ни названия организации-работодателя, ни номера моего паспорта, ни местного личного кода, вообще ничего. Я внутренне возмутился: дела так не делаются! А потом подумал: «Может, оно и к лучшему». Мне же самому никогда не нравилось, как обычно делаются дела.

Тея то ли мысли мои прочитала, то ли сама поняла, как её бюрократические усилия выглядят со стороны. Вздохнула: «Да вы не переживайте, на самом деле у нас нормальная организация. И работа легальная. Просто мне надо срочно, а юрист сейчас в отпуске. Вернётся через несколько дней и всё официально оформит. Будет вам и страховка, и справка о постоянном месте работы, и что там надо ещё. И новым паспортом тоже Арунас займётся, у него приятели в вашем консульстве, ему такое легко. А этот договор для нашего с вами спокойствия. Ну, или только для моего».

Я кивнул, подписал голубую бумагу и зачем-то прижал её к сердцу. Сам не знаю, что на меня нашло. Тея и бровью не повела, как будто бы так и надо, все при вступлении в должность прикладывают договоры к груди. Пообещала: «Вот увидите, отлично сработаемся. Заезжайте за мной завтра в семь». Я уточнил: «Утра?» Она возмущённо воскликнула: «Вечера!» Я сказал: «Вот спасибо, хоть высплюсь. Я, ко всему прочему, ещё и сова». Тея пожала плечами: «Да по-моему, почти все нормальные люди совы. В том числе я сама». Это было так же удивительно, как договор на голубой бумаге. И как наше знакомство. И как все остальные события этого дня.

По идее дома мне полагалось очнуться и задуматься, во что я на самом деле ввязался. И – ну хотя бы встревожиться. Было из-за чего! Я даже честно попробовал. Представлял себе всякие ужасы: наркотики, контрабанду, оружие, нелегальных мигрантов, перестрелку с полицией, арест, тюрьму, выдворение из страны. Обычно мне такое легко – в смысле придумывать ужасы. Мне мерещатся неприятности даже там, где их точно не может быть. Но на этот раз они не мерещились. Вместо неприятностей мне почему-то упорно представлялось сказочно светлое будущее с новым паспортом, кучей денег и квартирой в сосновом лесу. И спал я в ту ночь отлично, словно сосны уже шумели у меня под окном. И наутро не всполошился: «Господи, что я делаю?!» Хотя самые трусливые мысли обычно посещают меня по утрам. Но я был как заколдованный. Или даже не «как». Что-то необратимо во мне вчера изменилось, пока Тея плакала за меня.

Тея позвонила мне в два часа дня. Не поздоровавшись, сразу сказала: «Вы еду с собой не берите, питание в дороге с меня. Возьмите только зубную щётку. И, может быть, смену белья. Поездка по идее непродолжительная, но всегда есть риск задержаться примерно на два-три дня». Я уж насколько был околдованный, а всё равно немного напрягся, потому что вот такие непредвиденные задержки у нас на понятно каких границах. И к этим границам мне лучше даже близко не подъезжать. Спросил: «А куда поедем? Вы же в курсе, что мне в Россию и в Беларусь нельзя?» Это я молодец, в последний момент спохватился; ладно, лучше поздно, чем никогда. Тея ответила: «Не волнуйтесь, не в Беларусь, не в Россию. Я помню, что вы украинец и пока не сошла с ума. А куда – приедем, сами увидите. Вы мой адрес запомнили? Ну и отлично. До встречи. Ровно в семь у подъезда буду стоять».

По идее я должен был ещё больше напрячься, когда Тея отказалась назвать конечный пункт назначения. А я, наоборот, успокоился. Не хочет говорить – и не надо, пусть будет сюрприз. Оделся и пошёл прогуляться. Времени ещё куча, а погода отличная. Ветреный, солнечный, яркий осенний день. Я даже пообедал в суши-экспрессе, давно у меня была такая мечта. Я вообще экономлю жёстко, чтобы папе и Катьке побольше послать, но сегодня решил, мне всё можно, раз получил аванс. Взял набор для двух человек, четыре ролла, все разные, слопал быстрее, чем понял, с чем они. Но факт, что фантастически вкусные, как Тошка в таких случаях говорила, «ум отъесть». И четырнадцать сорок девять за гору отличной еды – это не особенно дорого. Я подумал, если с новой работой всё сложится, буду так раз в неделю кутить.

К дому-офису Теи я приехал минут на пятнадцать раньше – это лучше, чем в первый же раз опоздать. Тея открыла окно, высунулась по пояс и спросила строго, как школьный завуч: «Вам кофе с сахаром или без?» Я сначала ответил: «С сахаром», – и только потом удивился. А Тея сказала: «Заходите давайте, выпьем кофе, время у нас ещё есть».

Кофе был очень вкусный. Но при этом вообще не похож на кофе, к которому я привык. То есть почти не горький. И с удивительным привкусом – не то вишнёвого сока, не то просто мечты. Тея сказала: «Хорошо, что вам кофе понравился. Я литровый термос запасла нам в дорогу. С несгибаемым намерением вас угощать».

Я приехал за Теей в сумерках, а пока мы пили кофе, стало совсем темно. Когда мы вышли и сели в машину, Тея сказала: «Едем забирать пассажиров. Улица Озо, дом восемь... Нет, не включайте навигатор, пожалуйста. Дорогу я покажу». Я восхитился: «Вы настолько ненавидите технику?» Тея пожала плечами: «Ну не то чтобы именно ненавижу, но пока считайте, что да».

Возле восьмого дома на улице Озо было что-то вроде автобусной остановки, скамейка под пластиковым навесом, но не на улице, а во дворе. Там нас ждали пассажиры, шесть человек. Немолодая плотно сбитая женщина в красном спортивном костюме, без чемоданов и сумок, зато с пушистым чёрным котом на руках. Пацан в разноцветных наколках и дредах, с музыкальным инструментом в футляре, судя по форме футляра, скорее всего, трубой. Пожилая пара в одинаковых серых куртках, с одним на двоих рюкзаком. Мужик, на вид мой ровесник, то есть лет сорока; у этого на шее висели целых две фотокамеры и сумка с ноутбуком через плечо. Юная женщина с таким же мрачным лицом, как у Теи, сперва стояла немного поодаль, исподлобья недоверчиво зыркала на машину и других пассажиров, но потом всё-таки подошла. У неё с собой вообще никаких вещей не было, даже маленькой сумочки, а из-под пальто выглядывал явно домашний халат. Тея выскочила из машины, обняла всех по очереди. И рассадила их по местам. Тётку с котом и мужика с ноутбуком – назад, парочку с музыкантом – за нами, а мрачную юную женщину рядом с собой, у окна. То ли сказала мне, то ли только подумала: «Придётся нам потесниться, её сейчас нельзя отпускать». Я, с одной стороны, ни хрена не понял – куда отпускать? Почему вдруг нельзя? А с другой, откуда-то знал, что рядом с Теей у этой девчонки всё будет нормально, а на любом другом месте – не факт.

Тея сказала: «На выезде из двора направо, потом почти сразу на светофоре налево, до кольца, второй выезд и по прямой. Выезжаем из города и едем по трассе в сторону Клайпеды сто сорок семь километров, потом по указателю на Буткишке^[7]. Я заранее напомню про поворот». Отвернулась, обняла пассажирку в домашнем халате, стала шептать ей ласково, как ребёнку: «Всё хорошо, ты со мной, спасена, тебя не догонят, у нас лучший в мире водитель, закрой глаза, не смотри на дорогу, больше не надо ничего контролировать, лучше расслабься, поспи».

Я подумал: «Так мы, что ли, служба социальной защиты? Увозим по тайному адресу всех, кого надо спасти?» Эта девица похожа на жертву домашнего насилия. Тётка с котом... ну, допустим. А чувак с фотокамерами, например, журналист, который собрал компромат на кого-то опасного. Остальные... не знаю. Свидетели преступлений? Вполне может быть. Если так, то всё сходится. Ясно, почему нельзя использовать навигатор. И водителю конечный пункт поездки нельзя заранее говорить. А то мало ли, вдруг проболтается. Кто его знает. В смысле меня. Конспирация! Все за всеми следят. А меня Тея сама отыскала и выбрала – на улице, наугад. Так безопасней. Я не в курсе их дел и даже не представляю, кому на них настучать.

Эта детективная версия очень мне нравилась. Хорошее дело – спасать. Мне казалось, что Тея слышит все мои мысли. И надо мной смеётся. Но с одобрительной интонацией – молодец, почти угадал.

Я люблю ехать ночью по трассе. Когда едешь во тьме, из одной тьмы в другую, жизнь легка и проста. Многие, знаю, включают в дороге музыку или ведут разговоры, чтобы не впасть в прострацию и не утратить контроль, а мне как раз нравится состояние – транса не транса, не в курсе, как оно правильно называется. Когда мы с машиной и дорогой – одно.

Удивительно, впрочем, не это, а то, что все пассажиры притихли так, словно их вовсе нет. Сколько возил людей, всегда в салоне кто-нибудь разговаривал, у кого-то звонил телефон, пассажиры зевали, кашляли, ёрзали на сидениях, шуршали пакетами, ну понятно, живые же все. А тут – как будто салон пустой, ни скрипа, ни вздоха. Даже кот не мяукал, хотя коты обычно не любят ездить в машине, в знак протеста поднимают ужасный вой. Неужели уснули? Все сразу, настолько крепко, в такую рань?

Когда Тея сказала: «Теперь смотрите внимательно, скоро будем сворачивать, указатель „Буткишке“ наш», – я даже вздрогнул от неожиданности. Ответил шёпотом: «Прикиньте, я про вас вообще забыл».

Я смотрел на дорогу, Тею не видел, но чувствовал, что она улыбается. И думает: «Хорошо идём».

Мы свернули с трассы на узкую двухполоску; тут было совсем темно, даже без подсвеченной разметки по краю, я-то думал, она уже везде есть. Но неважно. Мне подсветка необязательна. Пока я – машина и я – дорога, я вижу больше, чем видят мои глаза. Тея сказала: «Скоро будет заправка, не ошибётесь, она тут одна. Там обязательно надо заправиться. Даже если у вас ещё полный бак». Бак был не то чтобы полный, но примерно три четверти. Ладно, надо так надо, я не стал возражать.

Заправка показалась примерно через пять километров. Я издалека увидел незнакомую эмблему в виде косого зелёного треугольника и яркие фонари. Подъехал, остановился возле крайней колонки. Тея затормошила свою соседку: «Доброе утро, у нас перекур и разминка, давай выходи». И сама тоже выскочила из машины. А следом за ними я. Перекур – хорошее дело. И кстати же – кофе! Тея взяла литр кофе и обещала меня угощать.

Из павильона-стекляшки вышел здоровенный мужик в футболке с короткими рукавами и в шапке-ушанке, такой молодец, оделся максимально не по сезону: для футболки уже слишком холодно, а для шапки ещё чересчур тепло. Тея вприпрыжку побежала ему навстречу и крепко его обняла. Я не слышал, о чём они говорили, но выглядели счастливыми, как встретившиеся после долгой разлуки друзья. Даже немного завидно, я сам давно никому так не радовался. «Надо бы, что ли, снова этому научиться», – подумал я.

Потом мужик подошёл к машине и начал её заправлять. Я вообще-то всегда только сам заправляюсь, не люблю, когда чужие лезут к моей машине, но тут не стал возражать. Тея тем временем метнулась в стекляшку и почти сразу выскочила обратно со стопкой бумажных стаканов. Достала из сумки термос и принялась наливать в них кофе. Мне выдала первую порцию, девчонке, которую опекала, вторую. Потом остальным пассажирам, которые до сих пор сидели в салоне. Сказала им: «Кто хочет курить, в туалет или просто подышать свежим воздухом, сейчас как раз можно. Стоянка двадцать минут».

Пока я пил кофе, мужик в ушанке заправил мою машину. Подмигнул мне и улыбнулся. Оказалось, он совсем молодой. Не мужик, а мальчишка. Одновременно мечтательный и энергичный, я в своё время тоже был примерно такой. Тея представила нас друг другу: «Это Иштван, это Антон». Я подумал: «Иштван – редкое имя. Венгерское, что ли». Заправщик улыбнулся ещё шире, кивнул, сказал: «Я из Дьёра^[8]. Сам не понимаю, как меня сюда занесло». А я вдруг осознал, что не знаю, на каком языке мы все говорим. По-английски? По-русски? Ну уж точно не по-венгерски, я бы ни слова не понял. Да и с литовским у меня до сих пор так себе.

Женщина с чёрным котом вылезла из машины последней, что логично – они же сидели дальше всех. Спросила: «А тут есть водичка?» Тея всплеснула руками: «Ну конечно, хорошо, что напомнили, котику обязательно надо попить!» Увела их в стекляшку. Остальные пассажиры потянулись за ними, только пара в серых куртках осталась возле машины курить. Женщина сказала мужчине: «Я вообще не уверена, что проснулась». А он ответил: «Я тоже, но это хороший сон».

Я внутренне согласился с обоими. Подумал: «Если это сон, мне по идее должно быть обидно, что всё не на самом деле, включая мою зарплату. Собственно, начиная с зарплаты. А мне всё равно. Может быть потому, что можно не просыпаться. У меня с этим сном заключён договор».

Наверное, я сказал это вслух. По крайней мере, мужичина и женщина в серых куртках обернулись и улыбнулись – тепло, как другу, как своему. Мужчина представился: «Мы – Александры. Так уж совпало, что нас обоих одинаково зовут». Я ответил: «Та же история. Я Антон, а жену зовут Тоня... звали. Она погибла в самом начале войны. И мама. И обе собаки. От нашего дома ничего не осталось. Я тогда уже был в Литве, работал здесь по контракту, а папа ездил в школу за Катькой, нашей дочкой, они уцелели. Слава богу, выбрались в Чехию... Извините. Я не знаю, зачем это вам говорю».

Александр отвернулся, а Александра сказала: «Я сама сейчас про погибшего сына думаю. Это всё ещё больно, но уже выносимо. И помните, как было у Кастанеды... не читали? Неважно. Там описано упражнение для контроля над сновидением – посмотреть на свои руки во сне. Вспоминать здесь про горе – немножко похоже. Помогает собраться. Не забыть на радостях, кто и откуда мы». Я кивнул и подумал, что сам бы как раз забыл с удовольствием. Вообще обо всём, кроме Катьки и папы. Но вряд ли получится помнить о них и не знать, куда подевались все остальные, почему мы остались одни.

Потом все пришли из стекляшки, собрались возле машины. Тея раздала бутерброды, сказала, обязательно надо поесть. Надо так надо, я не стал отказываться. Хотя за рулём обычно не ем. Просто чтобы не сморило в дороге. Я в этом смысле удобно устроен: пока голодный, спать не хочу. Но сейчас всё было иначе. Не так, как обычно. Вряд ли возможно задремать за рулём, когда всё и так происходит во сне. Когда я об этом подумал, Тея укоризненно на меня посмотрела. И сказала: «Хлеб настоящий. И курица. Это мы наяву так хорошо живём!»

Бывают такие фразы – вроде не шутка, но от них почему-то ужасно смешно. Вот и сейчас я смеялся, когда выезжал с заправки на трассу. Хотя спроси меня, не отвечу, что смешного в хлебе и курице. И в том, что мы хорошо живём наяву.

После заправки мы ехали очень долго. По моим ощущениям, много часов. Давным-давно должны были выехать из Литвы, пересечь всю Латвию и, например, стоять сейчас в Таллинне в очереди на финский паром. Здесь Шенген, выезд и въезд свободный, но когда проезжаешь государственную границу, это нельзя не заметить: там всегда толчётся полиция, знаки велят сбросить скорость, а на обочине установлен здоровенный плакат с названием страны. А сейчас ничего похожего не было. И утро не наступало, на небе даже не появилась первая светлая полоса. Часы на приборной доске мигали, показывали то сплошные нули, то совсем безумные цифры: 27:97. И бензина мы совсем мало потратили, судя по показаниям датчика, максимум километров на сто. Но я совершенно не удивлялся, и это, пожалуй, было удивительнее всего.

Дорога как-то незаметно стала грунтовой, а потом внезапно снова асфальтовой, правда, совсем без разметки, но это как раз всё равно. Встречных машин здесь не было. И вообще никаких, ни впереди, ни сзади. И дорожных знаков – ни одного. По обеим сторонам от дороги клубился густой туман, но это вполне обычное дело осенью в наших краях. Странно другое – что туман не выползал на дорогу и езде не мешал. Пассажиры опять притихли, я слышал только дыхание Теи, да и то не факт, что именно слышал, скорее, просто теоретически знал, что она сидит совсем рядом и дышит. А как иначе. Раз живая – должна дышать. Наконец она встрепенулась, сказала: «Теперь поезжайте помедленней, скоро должен быть переезд, а сразу за ним перекрёсток и наш поворот. И окна приоткройте, пожалуйста. Хотя бы только своё». Я хотел возразить: «Какие могут быть окна, на улице холод собачий. Сами простынем, и всех пассажиров продует». Но прикусил язык.

Я и так-то ехал не особенно быстро, в темноте по незнакомой дороге не люблю разгоняться больше ста десяти, а теперь притормозил до семидесяти. И стекло на окне опустил. Снаружи оказалось совсем не холодно, тепло, как поздней весной. Но запахи были осенние. Пахло лесом, грибами, опавшими листьями, свежей травой, недавно прошедшим дождём, мокрым асфальтом и одновременно сырой землёй. И немного то ли печным дымом, то ли церковным ладаном, то ли вообще горячими пирогами, неизвестно откуда, вокруг ни намёка на человеческое жильё. Я сказал: «Никогда не думал, что у счастья есть запах. А теперь ясно, что это – оно». Тея молча кивнула, улыбнулась и сразу нахмурилась: «Так, смотрите, шлагбаум опущен. Придётся тут постоять. Немножко не повезло».

Мы остановились перед шлагбаумом. За ним, вероятно, были железнодорожные рельсы, я не мог разглядеть в темноте. Поезда не было видно и слышно даже совсем вдалеке. Тея сказала так тихо, что я скорей угадал, чем услышал: «Сейчас выходить из машины нельзя. А покурить очень надо, причём нам обоим. Дым – хороший помощник в таких делах».

Глупо было бы возражать, что я никогда не курю в машине: когда мы впервые встретились, я как раз в машине курил.

«Только мои, а не ваши», – сказала Тея. И сунула мне под нос портсигар. Сигареты у неё были чёрные, я сперва подумал, Sobranie, но нет, у тех золочёный фильтр. Табак оказался отличный и тоже, как давешний кофе, с привкусом то ли вишни, то ли мечты. Тея спросила: «Нравится?» – и вдруг меня обняла. Сказала: «Сейчас может стать очень страшно. Но вы имейте в виду, это всё просто кажется. Мерещится! Полная ерунда».

Я удивился – с чего вдруг мне станет страшно? Я не на улице, а в машине и не один. Здесь люди, полно народу, пусть даже все спят. А потом увидел, что за шлагбаумом нет ни рельсов, ни дороги, ни полей, ни тумана. Вообще ничего, даже неба и тьмы. Словно мы приехали к месту, где всё закончилось: пространство, время, весь мир. Даже не просто закончилось, а никогда и не было. И меня тоже не было, просто на миг померещилось, будто есть. То есть был.

Но всё-таки от меня что-то осталось. Кто-то остался. Этот кто-то сидел за рулём в машине и спокойно курил. И безмятежно говорил своей спутнице: «Ну точно не ужас-ужас». А она ухмылялась: «На вас не угодишь».

Наконец шлагбаум поднялся, и Тея шепнула мне в самое ухо: «Ура! Так быстро! Мы даже докурить не успели. Поехали!» Я спросил: «Что, вот прямо туда? В никуда?» Тея удивилась: «А вы до сих пор дорогу не видите?» Я начал: «Не ви...» – и тут понял, что всё я прекрасно вижу. Большие деревья, два бледных фонаря вдалеке, потрескавшийся асфальт.

Фонари стояли у самого перекрёстка. И я наконец-то впервые после заправки увидел дорожный знак. Ограничение скорости. Вот спасибо! Ехали, горя не знали, и вдруг с какого-то перепугу пятьдесят километров в час.

«Почти приехали, – сказала Тея. – Налево сейчас». Я свернул и сразу увидел указатель: Zvezdohody 7 km. Сказал: «Так вот что было на вашей бумаге». Тея кивнула: «Ага». И добавила: «Вы, пожалуйста, поезжайте помедленней. Ограничение скорости здесь не зря». Я спросил: «Что, дорога настолько плохая?» Она ответила: «Дорога отличная. Просто вы, считайте, как пьяный сейчас». Я почти возмутился – кто пьяный? Я пьяный? Но понял, что Тея права. Я был очень счастливый и очень уставший. И от этого действительно неважно соображал.

В машине тем временем стало шумно. Ну то есть как шумно. Нормально. Просто люди зевали, вздыхали, устраивались поудобнее. Громко мяукнул кот, хозяйка сказала: «Потерпи, мой хороший, уже скоро приедем». Кто-то из мужчин спросил: «Как зовут вашего зверя?» Женщина ответила: «Поля. Полностью – Наполеон». «По-о-олечка», – ласково повторила Александра, её голос я сразу узнал. Кот, явно довольный всеобщим вниманием, звонко, на весь салон заурчал. Тея сказала: «На въезде в город сразу сверните направо. Проедем четыре квартала, и будет автовокзал».

Эти четыре квартала я ехал со скоростью пешехода. В ушах у меня звенело, предметы двоились, троились и четверились. Не хотелось бы в самом финале первой рабочей поездки наехать на зазевавшегося прохожего или вмазаться в какой-нибудь столб. Хорошо хоть на улице было пусто, меньше рисков устроить аварию. Впрочем, навстречу проехал автобус. А на перекрёстке мигал светофор. Я аккуратно въехал на ярко освещённую территорию автовокзала. По указанию Теи остановил машину на платформе номер один. Увидел, как к нам приближаются люди. Много, наверное, пара десятков. Улыбаются, машут руками. Встречают моих пассажиров. Это они молодцы. А уж я какой молодец. Ехал-ехал и вдруг приехал. В Звездоходы. Капец.

Я улыбнулся Тее. Сказал: «Звездоходы, ну надо же». Опустил голову на руль и мгновенно уснул. Вот это я понимаю – чудо. В жизни такого не было, чтобы я отрубился прямо в машине, сидя. Даже если не спал двое суток, мне надо сперва выпить чаю, постоять под горячим душем, чтобы мышцы расслабились, а потом уже спать. Тем не менее факт остаётся фактом: я уснул так крепко, что не почувствовал, когда меня взяли на руки и понесли. Только услышал сквозь сон, как Тея кому-то сказала: «Мой лучший водитель». И повторила, почему-то по-английски: «He is the best». Это было приятно. И наверное, справедливо. Я знал, что сделал нечто невероятное. Такие вещи легко знать во сне.

Когда я проснулся, было темно. То ли очень недолго проспал, то ли, наоборот, почти сутки. По ощущениям скорее второе: чувствовал я себя как новорождённый бог. Который всё может, но пока не решил, чего хочет. Потому что и так хорошо.

Я сел на кровати; то есть я просто сел и после этого понял, что сижу на кровати. Большой и удобной, как в дорогом отеле. Ну, судя по обстановке, это и был отель. Скажем так, недешёвый. Если честно, роскошный. Я в таких никогда не жил. Душ мне впервые в жизни захотелось сфотографировать. Просто на память. И как доказательство, что я ничего не выдумал – душ выглядел именно так. Но телефона не было. «Значит, остался в машине», – равнодушно подумал я. Сказать, что на меня это было не похоже – ничего не сказать. Я всё время дёргаюсь из-за телефона, очень боюсь его потерять. Но сейчас я ничего не боялся. И ни о чём не тревожился. Как будто родился и жил в волшебном сказочном мире, где ничего плохого не может случиться. Ну разве что, может, порежешься, в спешке делая бутерброды. Или от резкой смены погоды немножко заболит голова. На самом деле я так не думал. Я помнил, как жизнь устроена. И кто я такой. И в каких нахожусь обстоятельствах. И своё страшное горе. Всё знал, всё помнил, но чувствовал себя – так. Мне хотелось плясать от счастья. Ну я немножко сплясал, пока вытирался и одевался. Весело думал: «Если тут есть камеры наблюдения, я стану местной звездой». Звездой Звездоходов, о господи. Этот город действительно так называется? Чокнуться можно. И я – уже.

Тея пришла, когда я оделся. Вежливо постучала в дверь, но вошла, не дожидаясь ответа. Сказала с порога: «Отлично вчера приехали, ты гений и лучше всех». Спохватилась: «Прости, что на „ты“. У нас тут так принято. Плюс мы вместе пересекали границу, и ты мне теперь практически брат. Или, к примеру, племянник. Как тебе больше нравится». Я ответил: «Да хоть племянница. Мне и самому сейчас кажется, что ты мне родня.»

Тея подтвердила: «Ещё какая родня. Пошли, накормлю тебя завтраком. И поедем обратно. Пора». Увидела, как я помрачнел, сказала: «Да, мне тоже не хочется. Но чем дольше мы здесь пробудем, тем труднее будет уехать. Вот поэтому водители надолго у нас не задерживаются. А подходящего ещё поди отыщи». Я спросил: «Что, тут остаются?» Тея кивнула. Я вздохнул: «Могу их понять».

Завтрак был простой, но какой-то небывало фантастически вкусный. Как будто силу вкуса увеличили до предела. Ну или мою способность его ощущать. Просто омлет с помидорами, просто копчёная рыба, просто хлеб, просто кофе, но от них хотелось орать. Я не орал, потому что у меня сила воли. К тому же я не умею одновременно орать и жевать. Тея сидела рядом, но ничего не ела. Сказала: «Я раньше проснулась, позавтракала уже». Я удивился: «Позавтракала? Так это давно, наверное, было. Ночь на дворе». Она покачала головой: «Не ночь, почти полдень. Просто тут, понимаешь, немного иначе устроен свет. С электрическим всё нормально, а дневной в другом частотном диапазоне. Не знаю, как объяснить, я не физик. Короче, чтобы ты увидел наш солнечный свет, должно перестроиться твоё восприятие. И будь уверен, когда-нибудь оно перестроится. Просто не в этот раз».

Вот на этом месте я действительно удивился. Переспросил: «Так на самом деле сейчас светло?» Тея кивнула: «Ты не поверишь, но солнце светит прямо в окно. Я для тебя зажгла лампы и чувствую себя полной дурой: в полдень при электрическом свете сижу. Но пусть это будет моей главной проблемой. Уж как-нибудь переживу».

Когда мы пришли к машине, там было много народу. Тея сказала: «Коллеги нас пришли провожать. Хотят с тобой познакомиться. Впрочем, с Джошуа и Степаном вы уже очень близко знакомы. Ближе практически некуда: они вчера относили тебя в кровать».

Джошуа и Степан оказались двухметровыми бугаями. Такие и поодиночке подмышкой смогли бы меня унести. Остальные были вполне обычные люди. В смысле нормальных размеров. Мужчины и женщины разного возраста, с разным цветом кожи, волос и глаз. Ривка, Олег, Жоау, Бьянка, Ахмед, Тэмюлэн, Алисия; конечно, я не запомнил все имена. Мне показалось, они немножко светились. По крайней мере, я мог разглядеть их лица в темноте без единого фонаря. Невысокий крепко сбитый седой мужчина вручил мне папку с бумагами. Сказал: «Не посей на радостях, тут твой паспорт и рабочий контракт. Не волнуйся, документы нормальные. В смысле будут считаться нормальными там, у вас». Я спросил: «Так ты юрист Арунас?» И он улыбнулся: «Ага. Выбил себе удалёнку! Из дома проще устраивать ваши дела». Тея скорчила смешную рожу, сказала противным тонким голосом: «Хи-и-и-и-итренький». Юрист Арунас согласился: «Я – да».

По мере того как мы удалялись от города, Тея всё больше мрачнела. Теперь она снова была похожа на повзрослевшую Уэнсдэй Аддамс, как в первый день. Сказала: «Ты уже и сам, наверное, понял, здесь совсем другой мир». Я зачем-то уточнил: «Параллельный?» «Перпендикулярный, – невесело ухмыльнулась она. И добавила: – Ты почти угадал, мы с тобой – что-то вроде службы спасения. Вывозим к себе людей – тех немногих, кого возможно. Я умею их находить. Граница мало кого пропускает. Только тех, у кого настолько живая душа, что способна провести с собой тело». Я спросил: «Так, значит, и у меня?..» Тея кивнула: «Твоя душа ещё и машину протащила через границу. И ты при этом не спал, а сидел за рулём. Это, мой друг, редкий дар. Уникальный. Я вроде бы опытная. И считается, что крутая. Но в одиночку столько народу, хоть тресни, не проведу».

Я спросил: «А что теперь с ними будет? С нашими пассажирами? Мне так Александры понравились! И тётка с котом». Тея пожала плечами: «Да как захотят. Пройдут курс адаптации, начнут видеть дневной свет, привыкнут дышать нашим воздухом, научатся быть счастливыми и голову не терять, узнают, как у нас жизнь устроена, а дальше сами решат. Есть много разных возможностей. Огромный, дружелюбный к своим обитателям мир. Звездоходы – пограничный даже не город, большой посёлок. Таких у нас сейчас шесть». Я догадался: «По числу континентов?» Тея кивнула. Сказала: «Ты ещё всё узнаешь и во всём разберёшься. Время есть. А сейчас нам надо думать, как выбираться. Проблема в том, что мы оба этого не хотим. И тут, дорогой, на тебя вся надежда. У тебя по ту сторону дочка и папа. Ты их любишь и нужен им. И кстати. Имей в виду, мне тамошних денег не жалко. Могу и по тысяче евро за поездку платить. Я, собственно, и собиралась. Просто пугать тебя не хотела. Слишком большая оплата выглядит подозрительно. Даже хуже, чем откровенное предложение прокатиться со мной в другой мир».

Я повторил: «Тысяча за поездку. Чокнуться можно. Это же я целый дом смогу снять. И забрать к себе папу с Катькой. Они будут рады. Я раньше не мог заработать на большую квартиру, да и сам хотел жить один. Потому что всё кончилось, рухнуло, чем хуже, тем лучше, всё равно пропадать. А теперь, получается, пропадать мне не надо. Начинается совершенно новая жизнь. Такая работа! И возвращаться мне будет легко».

Тея меня перебила, воскликнула: «Как ты это сделал?» Я удивился: «Что именно?» Но уже и сам увидел огромный дорожный щит, надпись «Вильнюс, 23 километра». Тея восхищённо вздохнула: «Вернулись и не заметили. Это абсолютный рекорд».

Мы гнали по трассе. По-прежнему было темно, но это нормально, когда на часах одиннадцать вечера. Похоже, починились мои часы. Мир вокруг был понятно какой. Совершенно не параллельный. Но я всё равно был безмятежен и счастлив, как будто кусок Звездоходов контрабандой с собой сюда протащил.

Тимуровцы

Дверь открывается, на пороге стоит кудрявая худенькая старушка в клетчатой рубашке и спортивных штанах, бледно-голубые глаза безмятежны, на губах вопросительная полуулыбка – «А вы не ошиблись ли дверью, милые дети? Кого вам помочь отыскать?» Я мысленно осеняю себя пентаграммой (знаю, что это полная ерунда, суеверие, но психологическая поддержка от неё будь здоров) и торжественно говорю жизнерадостным звонким дискантом:

– Здравствуйте, Ольга Семёновна. Вас приветствует отряд юных гениев имени Тамерлана. Мы пришли вам помочь.

А Валька говорит:

– Тру-ру-ру!

На самом деле, не говорит, а дует в трубу под названием «горн». Старомодная штука, и звук у неё ужасный, но для Ольги Семёновны, у которой было счастливое пионерское детство, по идее самое то.

Теперь Ольга Семёновна смотрит на нас так, словно мы принесли ей чужие штрафные квитанции за неправильную парковку и вот-вот потребуем прямо на месте немедленно всё оплатить. То есть не особо приветливо. Но, слава огню и дыханию, не испуганно. Ольга Семёновна – молодец.

– «Имени Тамерлана» – это, что ли, тимуровцы? – вдруг осеняет Ольгу Семёновну. – Как мы были в детстве? Серьёзно? Снова в моду вошли?

«А я тебе говорила, что правильно будет „тимуровцы“!» – торжествующе думает Хаська. Так громко думает, что впору сказать «вопит».

Ну, кстати, она действительно говорила. И книжку совала под нос. Но я не послушал, потому что в детских книжках всё равно одни выдумки, а «Тамерлан» звучит красивей, чем «Тимур».

– Да, Ольга Семёновна, мы тимуровцы, – говорит тем временем Хаська. – Принесли вам яблоки с полезными витаминами. Сначала мы хотели прийти в гости с тортом, но не решились, в тортах слишком много сахара, вдруг вам нельзя.

– Подумаешь, сахар, – растерянно отвечает старушка. – Тоже мне великое горе. Не те мои годы, чтобы сидеть на диете. А вы меня точно ни с кем не перепутали? Я действительно Ольга Семёновна. Но, может быть, в нашем доме проживает ещё одна?

Она улыбается. Пока неуверенно, ещё окончательно не решила, добро мы или всё-таки зло. Но главное – Ольга Семёновна нас не боится. Чужих незнакомых подростков! Нам с ней повезло.

– Точно-точно не перепутали. Садовая улица, дом двенадцать, квартира восемь, Миллер Ольга Семёновна тысяча девятьсот сорок пятого года рождения, – говорю я.

– Тру-ру-ру! – подтверждает Валька. В смысле снова дудит в свой горн.

Хаська спрашивает:

– А куда можно выложить яблоки?

Что называется, берёт быка за рога.

Хаська выглядит как девчонка. Это очень удобно для дела, с общепринятой точки зрения девчонки – безобидные и безопасные существа. Не знаю, как люди до такого абсурда додумались, где они вообще безобидных девчонок видели, но Хаське это на руку. Её часто в дом приглашают. И нас за компанию иногда.

Вот и сейчас Ольга Семёновна говорит:

– Проходите на кухню. Я выдам вам миску.

Хаська смеётся:

– Яблок много. Лучше сразу готовьте таз!

Яблок на самом деле не так уж много. Один небольшой рюкзак. Но важно не это, а что Ольга Семёновна сказала вслух: «Проходите на кухню». То есть пригласила нас в дом. Так редко бывает. Обычно приходится говорить на пороге. Старики незнакомцам не доверяют – и по-своему правы. Лично я на их месте тоже хрен бы кому доверял.

Кухня у Ольги Семёновны светлая и просторная. В центре стоит большой круглый стол. Хаська снимает с меня рюкзак и начинает выкладывать яблоки.

– Боже мой, – восхищённо вздыхает Ольга Семёновна. – Мой любимый белый налив! Это всё мне? Вот спасибо! Садитесь, мои дорогие. Будем пить чай. У меня есть варенье. Клубничное. Правда, из микроволновки, но теперь, по-моему, все варят так. И... – Открыв холодильник, смеётся: – Надо же, шпроты с дня рожденья остались! Я про них и забыла. Будете шпроты, тимуровцы?

Что такое «шпроты» мы, если честно, не знаем. Нас не то чтобы часто зовут выпить чаю, и среди угощений до сих пор не попадалась эта загадочная еда. Но само по себе чаепитие нам на руку, оно создаёт идеальные условия для доверительного разговора, поэтому лучше соглашаться с любым предложением, и я вежливо отвечаю:

– Большое спасибо, да.

Ольга Семёновна включает электрический чайник, берёт одно яблоко, вдыхает его аромат.

– Где вы их взяли, дети? Пахнет, как будто созрело на юге. Здешние яблоки пахнут не так.

– Так с юга и привезли, – подтверждает Хаська. И глазом не моргнув добавляет (её алмазами не корми, дай лишний раз приврать): – Мы там на летнем тимуровском слёте сельским жителям помогали урожай собирать.

Валька подносит горн к губам, но в последний момент опускает руку. Спрашивает:

– А вам понравилось, как я играл на трубе? Хотите ещё? Или больше не надо? Только скажите честно. Мне не будет обидно! Я просто хочу точно знать, как вам лучше. Играть или не играть?

– Я не разбираюсь в духовых инструментах, – деликатно отвечает Ольга Семёновна. – Поэтому компетентно оценить твоё исполнение не могу. Но на сегодня, пожалуй, достаточно музыки. Лучше съешь бутерброд.

И даёт Вальке кусок белого хлеба, на котором лежит золотистая мёртвая рыба без головы. Выглядит очень жутко! Хорошо, что мы демоны. Во-первых, от природы бесстрашные, а во-вторых, что угодно способны без вреда для себя усвоить и переварить. То есть я надеюсь, что мы способны. По крайней мере, до сих пор получалось. И Валька жуёт бутерброд, как миленький. Вроде бы, слава огню и дыханию, не собирается помирать.

– Спасибо, – говорит он. – Это чудовищно. В смысле, шпроты выглядят как чудовища. А на вкус замечательно! Можно ещё?

Мы с Хаськой вежливо улыбаемся. Но пожирать мёртвых рыб не особо спешим. Хотя понимаем, что тянуть время – без толку. Что тебе на роду суждено, того не избежишь.

– Ну, рассказывайте, – говорит нам Ольга Семёновна, усаживаясь за стол. На столе стоят чашки с чаем, плошки с вареньем и лежат куски хлеба с ужасными мёртвыми рыбами, в смысле бутерброды из шпрот. – Откуда вы взялись, юные гении? И как собираетесь мне помогать? Я вообще-то с хозяйством справляюсь. Но если вам обязательно надо для вашей отчётности, придумаю, как вас припахать.

Валька пихает меня под столом коленкой. Дескать, сейчас твоё выступление, давай, дорогой. А Хаська обещает Ольге Семёновне:

– Люська вам всё расскажет. Он главный теоретик у нас.

Они оба правы. Я – главный и теоретик. Это моя идея – рассказывать про бессмертие старикам и больным. Тем, кто сам до него не додумался, а теперь уже не успеет. Нечестно, что им так страшно, когда должно быть интересно и весело: скоро начнётся новая жизнь.

Главный-то я главный, но от этого мне не легче. Я бы лучше помолчал и послушал, как кто-то другой говорит. Ужасно боюсь оказаться недостаточно убедительным или ляпнуть что-то не то. У меня с чувством такта довольно хреново. А с чувством юмора – наоборот, перебор. Вот и сейчас меня подмывает воскликнуть: «Мы демоны ада!» – и зловеще захохотать. Это, конечно, отличная шутка, но степень её абсурда понятна только своим. А людям и без моего зловещего хохота непросто живётся. Не надо им проблем добавлять.

Поэтому я не ору про демонов ада, а галантно вручаю Ольге Семёновне букет. С человеческой точки зрения я достаю его из ниоткуда, «из воздуха». Больше похоже на глупый фокус, чем на настоящее чудо, но людям такое понятно и нравится. Особенно женщинам. Мужику, конечно, лучше сразу бутылку вручить.

Букет у меня всегда получается по заказу. То есть понятно, что никто ничего заранее не заказывает, потому что никаких подарков от нас не ждёт. Но у каждого человека есть свои предпочтения, и они влияют на результат. Поэтому чаще всего это пышные свадебные букеты, в которых полсотни одних только роз. Но букет для Ольги Семёновны выглядит странно. Больше всего он похож на салат. Базилик, мята, петрушка, душица, щавель и ещё куча какой-то ботвы. Из цветов там только десяток настурций; впрочем, насколько я знаю, люди их тоже едят.

– Ну надо же, огородный букет! – улыбается Ольга Семёновна. – Мы с сестрой на даче такие всегда собирали, нас дед научил. Откуда ты его взял? С собой принёс, а я не заметила? Могла! Причём это даже не возраст. Я всю жизнь такая рассеянная была.

Мне, если честно, даже немножко обидно, что Ольга Семёновна не испугалась букета. Я тут в поте лица чудотворствовал, а она не заметила. И теперь не крестится, не падает в обморок, не бормочет: «Быть такого не может!» – и не визжит. Но не ругаться же с ней из-за этого. Тем более что всё равно не поможет. С чудесами такая проблема: или ты сам увидел, как чудо случилось, или нет.

– Так о чём ты хотел рассказать? – спрашивает Ольга Семёновна, прижимая к груди букет. И подкладывает мне варенья. Я свою порцию сам не заметил, как проглотил. Поработило оно мою волю! Раньше местная еда так на меня не действовала. В смысле не особо мне нравилась, я только из вежливости что-то вяло жевал.

– О бессмертии вашего духа. И инвариантности персонального бытия. В том смысле инвариантности, что вы остаётесь собой вне зависимости от внешних условий. Во всех немыслимых состояниях и невообразимых пока мирах, – говорю я и тянусь за вареньем. Хотя довольно нелепо рассказывать о бессмертии с полным ртом.

– Что? – ошеломлённо переспрашивает Ольга Семёновна.

– В смысле что есть жизнь после смерти. Хорошая и интересная, – вздыхаю я, мысленно отвешивая себе оплеуху за провальное выступление. Разумничался! Сложные вещи надо объяснять простыми словами. А бессмертие, с точки зрения человека, очень сложная вещь.

– Вы что, сектанты? – запоздало пугается Ольга Семёновна. – Нет-нет-нет, мне в секту не надо. Я атеистка, даже в нормальную церковь почти не хожу.

– Никакие мы не сектанты, – обиженно говорит Валька, взмахнув пионерской трубой. Из его рта торчит хвост очередной мёртвой рыбы. Он – пожиратель хтонических чудищ и мой герой.

– Вот, между прочим, очень плохо, что вы атеистка, – встревает Хаська. – Вы такая прекрасная! Я вас уже полюбила. А от атеизма одно только зло.

– Ну не настолько я атеистка, чтобы Бога совсем уж решительно отрицать, – внезапно смягчается Ольга Семёновна. – Я в него, конечно, не верю. Но я на него надеюсь. Что он просто очень хорошо от нас спрятался. И однажды ка-а-ак выскочит! Как в голливудском фильме, в самый последний момент.

– Ну хоть так, – соглашается Хаська. – Без веры в Бога прожить, наверное, как-то можно. А без надежды точно кабздец.

– Лично я бы атеизма не выдержал, – признаётся Валька. – Сразу сошёл бы с ума. Это немыслимо! Не знаю, как вы справляетесь. Как вообще можно жить в полной уверенности, что от тебя после смерти не останется ни черта?

– Многие представляют, что это как крепко уснуть после трудного дня, – объясняет Ольга Семёновна. – Спать-то не страшно. Даже приятно. Так и утешаем себя.

– Уснуть и видеть сны, – подхватываю я. Спасибо Шекспиру, выручил, он вообще большой молодец. – Так вот, мы пришли рассказать, что сны обязательно будут. Причём интересные. Вот увидите, вам понравится! У нас всё честно. Вы храбрая, у вас доброе сердце. Такому хорошему человеку после смерти ни за что не приснится кошмар.

– У вас? – растерянно переспрашивает Ольга Семёновна.

– У нас, – подтверждаю я. И достаю ещё один букет «из воздуха», благо сейчас она внимательно глядит на меня. Этот получился ещё круче первого: две дубовые ветки, одна рябиновая, репейник, подсолнух и кресс-салат.

Ольга Семёновна шумно вдыхает. И выдыхает.

– Мамочки, – наконец говорит она.

Но, кстати, выглядит совершенно спокойной. Даже сердце работает как часы. Железные нервы у человека! Родись я простой старой женщиной, не факт, что сохранял бы спокойствие в такой ситуации. Может, рыдал бы или даже вопил.

– Если вам в хозяйстве нужно что-то полезное, вы не стесняйтесь, скажите, – предлагаю я Ольге Семёновне. – На букетах свет клином не сошёлся. Мне всё равно, какие именно чудеса для вас совершать.

– Петуньи давно хочу на балконе, – говорит она тихим, но твёрдым голосом. – Посадить не проблема, но сначала там надо приделать ящики. И землю купить.

– Петуньи, – повторяю я. И вопросительно смотрю на Хаську. Она у нас эрудит.

– Не знаешь, что такое петуньи? – оживляется Ольга Семёновна. – Сейчас покажу.

Берёт телефон и какое-то время с ним возится. Наконец показывает мне экран. Там много картинок с цветами. Ну, в целом понятно, как эти петуньи выглядят. Плюс балконные ящики. И земля, подходящая для цветов. Несложное чудотворство, почти как с букетами. Лишь бы ботанически не налажать.

– Идите, смотрите, принимайте работу, – наконец говорю я Ольге Семёновне. – За вид цветов заранее приношу извинения, мне картинки из интернета трудно точно воспроизводить. Если не понравится, пересадите. Это проще, чем ящики прикрутить.

Ольга Семёновна растерянно моргает. И не спешит подниматься из-за стола.

– Идёмте вместе посмотрим, – предлагает ей Хаська. – Мне самой интересно, как это выглядит. Заодно буду рядом, если у вас, например, от радости или от мистического ужаса закружится голова.

– Пошли. Но у меня ничего не закружится, – обещает ей Ольга Семёновна. – Я стойкая. Бывшая операционная медсестра.

Мы с Валькой остаёмся вдвоём, и он говорит:

– На ведьму мы, что ли, нарвались? То-то она такая спокойная. И в церковь не ходит. И рыбы у неё какие-то приворотные. Кто бы мне сказал, что я как псих ненормальный буду пожирать земных мёртвых рыб.

– Чёрный бархат! – доносится крик с балкона. – И лиловые в крапочку, забыла, как этот сорт называется. Вот спасибо! У нас в магазинах таких не достать.

Из чего я делаю вывод, что не налажал ботанически. А ровно наоборот.

– Значит, не сектанты, – заключает Ольга Семёновна, снова усаживаясь за стол. – У сектантов чудес не бывает, одна болтовня. А кто тогда? Ангелы смерти? Или не смерти? Не может же быть, что вы трое – Бог.

– Нет! – вопим мы дружным хором.

– Мы вообще даже близко не ангелы, – говорит Валька. И тянется за новым бутербродом из шпрот.

– И не Бог, – добавляю я. – При всём уважении, Ольга Семёновна, он бы вряд ли к вам вот так запросто с яблоками пришёл. Не потому что сноб или жадина, вы не подумайте. Просто Бог – существо слишком сложное, чтобы ходить к людям в гости. И дела у него тоже сложные. А мы простые ребята. Поэтому можем всё.

– Мы вообще-то немножко демоны, – деликатно вставляет Хаська. – Но не злобные адские негодяи, как в вашем кино. А просто духовные сущности. Обычные сверхъестественные существа.

– А, так вы поэтому называетесь «юные гении», – улыбается Ольга Семёновна. – А не потому что победители всех районных математических олимпиад.

– Не победители, – вздыхаю я. – Но не потому что тупицы. Просто нас на эти ваши олимпиады пока никто не позвал.

– А вы правда юные? Или просто для смеху так мне представились? – спрашивает Ольга Семёновна.

«Да конечно, для смеху», – думаю я. Но благоразумно помалкиваю, чтобы с толку её не сбивать.

– Ну так это смотря как считать, – оживляется Хаська. – По вашим меркам мы ужас какие древние. А по нашим даже в пионеры рановато пока принимать.

– И только поэтому нам никто не препятствует в наших занятиях, – говорит Валька. – Разрешают творить что вздумается, даже людей утешать. По законам Вселенной вообще-то так не положено. Все разумные существа должны приходить к идее бессмертия самостоятельно, потому что духовный поиск способствует росту. Но детям можно как угодно играть.

Это он то ли мёртвой рыбы объелся до утраты последнего разума, то ли просто слишком расслабился. Того гляди, все наши секреты ей разболтает. Которые людям не положено знать.

Я говорю:

– Спасибо, Ольга Семёновна, за ваше гостеприимство. А теперь нам пора бежать.

– А может быть, ещё чаю с вареньем? – соблазняет она.

– Ваше варенье – это фантастика. Давно мы так хорошо не сидели в гостях. Но, по нашим данным, на этой планете одних только людей преклонного возраста примерно сто пятьдесят миллионов. А ещё больные. И раненые. И смертники в тюрьмах. И просто в отчаянном положении. Всех надо утешать.

– Так вы, что ли, всем помогаете? – ахает Ольга Семёновна.

– По крайней мере, такая задача есть.

– Сто пятьдесят миллионов?

– Примерно.

– Но как вы справляетесь?!

– Да ужас вообще! – жалуется Хаська с таким довольным лицом, что сразу понятно, другой судьбы ей не надо. А я, дурак, ещё сомневался, звать ли её играть.

– Мы умеем договориться с временем, – объясняю я. – В сутках на этой планете двадцать четыре часа. А мы можем вместить в эти сутки – ну не то чтобы вечность. Но примерно сотню тысяч своих, очень длинных часов.

– Мне так завидно! – признаётся Ольга Семёновна. – В жизни никому не завидовала. А сейчас сижу, чуть не плачу. Очень хочется юным демоном быть. Ух я бы всех утешала! Мне бы это понравилось: ходить к людям в гости, творить чудеса и рассказывать про вечную жизнь.

– Ну, может, ещё когда-нибудь станете, – неуверенно говорит Валька. – Откуда-то же мы берёмся. Из кого-нибудь перерождаемся. Я пока точно не знаю. Но вполне возможно, что иногда из людей.

– Да точно иногда из людей! – подтверждает Хаська. – Даже не сомневайтесь. Я своими глазами про это читала!

– Где это ты читала? – удивляется Валька.

– В одном загадочном манускрипте, – не моргнув глазом врёт Хаська. – Когда однажды тайком прокралась во взрослый библиотечный отдел.

Я поднимаюсь и спрашиваю:

– Скажите, Ольга Семёновна, вы нам поверили? Не будете бояться умереть?

Она пожимает плечами:

– Ну так. Серединка на половинку. С одной стороны, вы совершаете чудеса. А с другой, каким образом из этого следует, что я бессмертна? По-моему, логической связи тут нет.

– То есть мы были недостаточно убедительны? – заключает страшно довольный Валька.

А Хаська бестактно вопит:

– Ура!

– А чему вы так радуетесь? – удивляется Ольга Семёновна.

– Тому, – объясняю я, проставляя в списке напротив имени Миллер Ольга Семёновна аккуратную красную галочку, – что работа с вами ещё не закончена. Значит, скоро снова придём, будем вас убеждать. Можем торт принести, раз вам можно сладкое.

– Давайте, – кивает Ольга Семёновна. – И спросите у взрослых, вдруг они знают, что человеку надо при жизни делать, чтобы после смерти демоном стать?

– Вы, по-моему, и так неплохо справляетесь, – говорит Хаська. – Но я попробую разузнать.

Свидание в «Самарре»^[9]

Мы влюбились в неё с первого взгляда, как только она вошла. Все, начиная с меня, хотя я не по бабам, и заканчивая Касей, Алдонкой и Райкой, хотя они на моей памяти, то есть уже лет сорок тоже всегда были по мужикам. Впрочем, в нашем возрасте это уже не особенно важно. Я говорю «в нашем», потому что мы все тут почти ровесники. Мне семьдесят шесть, я старше всех (хотя Сашки – всего на полгода), а самая младшая – Райка, ей только шестьдесят два.

Эта женщина была не то чтобы юная, хотя по сравнению с нами, конечно, девчонка, навскидку лет сорока. И объективно вряд ли красивая. Не как модель из журнала, я имею в виду. Но очаровательная – куда до неё тем моделям. Я специально выбрал именно это слово, потому что в нём корень «чар», а незнакомка выглядела как типичная фея. Ну или добрая ведьма. И рыжая, как положено ведьмам. Я прямо ощутил себя средневековым китайцем из книжки, выдуманным счастливчиком, которого навестила бессмертная фея-лиса.

В общем, рыжая женщина в пёстром летнем пальто вошла в мой бар, и мы все дружно вздохнули – от восторга и как бы от облегчения. Так вздыхают, взяв прикуп и увидев, что нужная карта пришла. Я в тот момент протирал кружку и уронил её на пол – впервые с тех пор, как открыл этот бар. Так-то о моей аккуратности можно слагать легенды, но лучше не надо: легенды получатся скучные, заранее уверен, что никто не захочет передавать их из уст в уста. Впрочем, кружка не разбилась, даже не треснула, я её потом очень тщательно осмотрел.

Незнакомка сказала нам: «Добрый вечер», – и улыбнулась, каким-то образом сразу всем. Все заулыбались в ответ, стали кивать, говорить: «Ещё какой добрый». А я опомнился, поднял кружку с пола и спросил: «Что вам налить?» Она забавно нахмурилась, развела руками: «Даже не знаю». И выглядела при этом так растерянно, словно впервые в жизни узнала, что люди ходят в бар, чтобы пить. Я решил её подбодрить, сказал: «Мы тут старые алкаши, конечно, но если хотите, могу вам просто открыть лимонад или даже кофе сварить». Сашка делано возмутился: «Сам ты старый, а мы ещё молодые, начинающие, неопытные алкаши!» Это его любимая глупая шутка, она мне давным-давно надоела, но в тот вечер Сашка почему-то снова меня рассмешил. Кася сказала гостье: «Не соглашайтесь на кофе, он у Йонки ужасный, зато у него сейчас есть новозеландское белое с потрясающим послевкусием бузины». Джо подхватил: «O-o-oh, elderberry flavor! Delicious wine!»^[10] – он всегда говорит по-английски, хотя живёт здесь уже без малого десять лет. Но мы привыкли и обычно его понимаем, хотя лично я всё-таки через раз. Гитис сказал: «У этого типа в буфете припрятан сорокалетний коньяк, он редко кого-то им угощает, но вам, если захотите, я совершенно уверен, рюмку нальёт». Райка добавила: «И портвейн у него есть хороший, португальский, на какой-то распродаже добыл». Яшка напомнил: «И вермут ещё остался, который я из Испании в марте привёз». А я сказал: «Вы, самое главное, не уходите. Я вам что угодно налью». Рыжая улыбнулась, теперь уже лично мне, и я, если честно, чуть не помер на месте от счастья, хотя, казалось бы, что мне чья-то улыбка, просто движение лицевых мышц. Пообещала: «Я не уйду, у меня тут свидание».

В Самарре у неё свидание, значит. Это она молодец, хорошо цитирует, я оценил.

Собственно, я для того и назвал бар «Самаррой», чтобы шутить про свидание. В моём возрасте только этого свидания и следует с трепетом ждать. А ждать приятнее в баре – примерно такая логика была у меня, когда я открывал этот бар. Вообще, я был совершенно уверен, что разорюсь за полгода. Но решил: ладно, невелика беда. Зато это будут прекрасные полгода, мне точно понравится. Лучше мало, чем совсем ничего, никогда. Но я держусь на плаву уже почти восемь лет, ни хрена нам с «Самаррой» не делается. Спасибо постоянным клиентам. Оказалось, у меня в этом городе много приятелей; теперь, наверное, уже можно сказать друзей. Мы здорово сблизились за эти годы, я даже не ожидал.

Впрочем, я вообще ничего не ждал в этом смысле. Не думал о том, как мы все постепенно подружимся. Я просто хотел свой бар. Сперва я хотел его в юности; ну, в юности многие мечтают открыть собственный бар, а девчонки – кафе. Потом узнают про сложности этого бизнеса или просто на что-нибудь отвлекаются и выкидывают глупости из головы. И я тоже выкинул. Но мечта о баре вернулась ко мне с новой силой, когда мне было уже хорошо за шестьдесят. Ну как мечта. Скорее, ответ на вопрос, что я буду делать, когда выйду на пенсию. Хороший ответ на довольно стрёмный вопрос. Я одинок, у меня нет семьи. Это мой выбор, я ни о чём не жалею, но «не жалею» не равносильно «совсем не боюсь». Поэтому вбухать все свои сбережения в сомнительную затею было в моём случае наилучшим решением – хоть напоследок повеселюсь. Я не верил, хотя, конечно, втайне надеялся, что так долго и настолько легко, я бы даже сказал, легкомысленно продержусь.

Почти все завсегдатаи бара – мои приятели и более-менее ровесники. Плюс те, кого они привели с собой. У нас стариковский бар. А старики не самая платёжеспособная публика, с нашими пенсиями особо не разгуляешься. Я по сравнению с большинством знакомых ещё буржуй. Поэтому, собственно, и был уверен, что стремительно разорюсь. Невозможно не угостить кружкой пива или стаканом вина приятеля, которому не хватает на выпивку. Ну то есть как невозможно. Возможно! Просто это был бы уже не я.

Чего я точно не ожидал, так это что внезапно объявится Сашка, мой самый давний, ещё школьный друг. Мы целую вечность не виделись, после развала совка он уехал в Ирландию, заработал там кучу денег, женился, вырастил трёх дочерей, вышел на пенсию, а когда овдовел, вернулся в наш город; если честно, не понимаю зачем. По нашим меркам Сашка богач; по своим, впрочем, тоже: он помнит, как полжизни был босяком. Поэтому, когда я угощаю старых приятелей, за них платит Сашка. Говорит, ему приятно быть спонсором наших попоек, а для бюджета вообще не чувствительно. Так и живём. Плюс Джо, он американец, его сюда когда-то Томас привёл. Вроде богатый, но экономный, больше десятки за вечер обычно не тратит, зато помешан на астрологии, и когда происходят то ли какие-то специальные транзиты Меркурия, то ли просто счастливые лунные дни, Джо угощает всех. Ну и за девчонок всегда платит Яшка, они его бывшие жёны; есть ещё и четвёртая бывшая, Лена, но она в бар не ходит, а то бы Яшка и за неё платил.

Короче, мы все тут настолько свои, что даже в карантин не закрылись. Собирались всё той же компанией, просто дверь я держал закрытой, хочешь зайти – сперва позвони. И курим мы тут, как дома на кухне, правда, только после десяти вечера, когда с проверкой даже теоретически уже никто не может прийти. Хотя никакие проверки к нам и так не приходят, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Подозреваю, просто никому неохота лишний раз проверять заведение, где хозяин – глубокий старик. И хорошо. Равнодушие – лучшая форма благотворительности. Я признателен государству и обществу за то, что меня для них заранее, вот прямо сейчас уже как бы нет.

Я, кстати, немного боялся: а вдруг нашей гостье не понравится, что в баре накурено, и она от нас сразу уйдёт. Но рыжей явно было по барабану курение. И не менее явно у нас очень нравилось. Никогда не забуду её восторженный взгляд.

Наконец она попросила: «А налейте мне что-нибудь на свой вкус. Что бы вы сами для себя заказали, если бы здесь не работали, а случайно зашли скоротать вечерок». Я усмехнулся: «Тогда вам придётся пить мой джин-тоник. Я скучный, консервативный дед». И смешал ей коктейль, добавив несколько капель сиропа «Блю Кюрасао»; на вкус он в таком количестве практически не влияет, зато джин-тоник становится синим, как майское небо на юге. Рыжая просияла: «Ничего себе „скучный“!» – и пригубила стакан. Сказала: «Господи, как же вкусно! Знала бы, что есть на свете такие напитки, каждый день бы пила».

Вот тогда я впервые всерьёз задумался, откуда она такая взялась. Вроде взрослая женщина, неужели никогда не пила джин-тоник? Ладно, допустим, он у других барменов не синий. Но вкус-то вполне обычный, джин-тоник он джин-тоник и есть. А эта рыжая как с неба свалилась. Хотя, может, и правда с неба. Ангел же, натурально. Ангел как есть.

То ли она мои мысли читала, то ли по выражению лица поняла, что я удивился, но сказала: «Я здесь очень давно не была и, наверное, веду себя странно». А я ответил: «Это подходящее место, чтобы вести себя странно. Я сам тоже странный. И у меня странный бар».

«Странный и самый лучший на свете!» – подхватила Алдонка. Я так и сел, потому что до сих пор она мне комплиментов не говорила. И вообще до второго бокала всегда сидела с таким отстранённым лицом, как будто совершенно случайно сюда зашла. Я, если что, без претензий, сам бы с таким же лицом сидел в компании бывшего мужа, который наивно считает, что старой дружбе развод не помеха, и других его жён. Касе и Райке в этом смысле гораздо проще, они такие же легкомысленные как Яшка, до сих пор одна сатана. А Алдонка серьёзная. Я всегда удивлялся, что она вообще ко мне ходит. Скорее, конечно, просто от одиночества, чем ради бокала вина в подарок от бывшего мужа. Но что мой бар самый лучший на свете – это она меня сейчас потрясла.

Джо воскликнул: «Yes, this is a weird bar! Because of Yonka's bar, I don't want to leave this city. I'm resurrected here!»^[11]

Резуректед он, надо же. Ишь.

Яшка сказал: «Если бы не твой бар, я бы уже, наверное, помер. Думал в позапрошлом году, когда в больнице лежал, – а чего я вообще за жизнь цепляюсь? Самое интересное уже давным-давно закончилось. Что у меня в жизни осталось такого, ради чего имеет смысл выздоравливать? Ай, ну да, ёшкин кот, Йонкин бар!» – и рассмеялся так беспечно и весело, словно рассказывал о пустяках, а не о том, как неделю болтался между жизнью и смертью. Я сам тогда от страха за Яшку чуть дуба не дал.

«Во-во, – поддакнул Сашка. – Я после смерти Бесси тоже не знал, зачем жить. Приехал сюда – ну, попрощаться, что ли. Посмотреть напоследок на улицы, по которым бегал мальчишкой. Но ни хрена не вышло. Какое может быть „напоследок“, когда школьный друг открыл такой классный бар. Придётся теперь ближайшие сорок лет здесь спиваться». Я возмутился: «Почему всего сорок?» Сашка объяснил на полном серьёзе: «Врачи говорят, что дольше спиваться вредно для печени. Хотя хрен их знает, может, просто пугают. Ближе к делу поймём».

Рыжая ведьма-ангел-фея-лиса слушала нас так внимательно, словно не просто слушала, а жила. Я имею в виду, любила мой бар как Алдонка, лежала с Яшкой в больнице, стояла со мной за стойкой, заходила с Сашкой с мороза, спрашивала: «Что нового?» – как герои исландских саг. Я предложил: «А может, хотите ещё джин-тоник?» – заметив, что свой она уже допила. Рыжая улыбнулась: «Даже не знаю! Очень вкусный напиток, но я от этого вашего синего цвета уже немножко пьяна». Гитис, который весь вечер молчал, хотя это на него совсем не похоже, предложил: «А хотите, я заварю вам чаю? Хорошего. Тайваньский молочный улун, как раз купил по дороге сюда». Я взял себя в руки и не стал говорить тоном великого знатока и эксперта, что молочный улун – попса. Потому что он, если честно, вкусный, как несладкая конфета ириска. Для ангела в самый раз.

Я пустил Гитиса за стойку, что тут где, он в курсе, уже много раз своим чаем нас всех угощал. А сам вышел на улицу, потому что давно хотел закурить, но не решался при гостье. У меня сигариллы хорошие, но с точки зрения некурящих страшно вонючие. Слишком крепкий табак. Всем сердцем надеюсь не дожить до того дня, когда его запретят в Европе вместе со всем остальным хорошим, что понемногу отнимают у нас. Но тогда я не думал про табак и Европу, а просто стоял у входа, прислонившись спиной к стене, курил и, наверное, плакал. Или не плакал, а только думал, что впору заплакать – то ли от счастья, то ли от горя, потому что жизнь, зараза, оказалась такая короткая и внезапно почти в финале стала так хороша. Перед тем как вернуться в бар, я на всякий случай проверил щёки – они, слава богу, не были мокрыми. Только глаза.

Когда я вошёл, Гитис уже разливал чай желающим, то есть всем. Рыжая вместе с ним стояла за стойкой, и от этого мой бар сразу стал казаться самым шикарным заведением в мире, так что я позавидовал сам себе. Она сказала, поднимая чашку, как рюмку для тоста: «Вы такие хорошие, спасибо вам! Мне говорили, что люди жить разучились и я тут никому не нужна. А оказалось, это неправда. Вы – точно не разучились. Уже ради вас есть смысл продолжаться. Удачно же я к вам зашла!»

Я подумал, что это выглядит как признание. «Жить разучились, я никому не нужна». Это что получается, не просто фея и ангел, а сама жизнь к нам зашла? На самом деле, похожа. Я бы совершенно не удивился. Если жизнь решит притвориться человеческой женщиной, она должна выглядеть именно так.

«Мне пора», – допив чай, сказала рыжая незнакомка, ангел, жизнь и фея-лиса. Я ушам своим не поверил и невольно схватился за сердце. Как, почему, куда, какое может быть «пора»?! Она обернулась ко мне, улыбнулась, пообещала: «Я ещё зайду. Обязательно. За синим коктейлем. Хотя по большому счёту я и так здесь с вами всегда». Я спросил: «А как же ваше свидание? Вы говорили...» Она перебила меня: «Так было уже свидание! С вами. Отлично всё получилось, я по уши влюблена».

Пока я пытался справиться с чувствами, которые вряд ли смогу описать, наша гостья сказала: «Я знаю, что за выпивку в баре надо платить деньгами. И заранее их припасла».

Обняла меня на прощание и стремительно вышла, оставив на стойке две купюры, подозрительно разноцветные. На одной был нарисован какой-то старомодный мужик и овечка, на другой – татуированный дикарь; я был уверен, что деньги ненастоящие, для какой-нибудь детской игры, но это совершенно неважно, я с самого начала собирался её просто так угостить. Впрочем, Сашка потом опознал австралийские доллары, десять и два. Вполне нормальная сумма, по текущему курсу почти семь евро. Но я, конечно, не понёс их менять.

Самоходки^[12]

Во-первых, во дворе сидела Та Самая белая кошка. Причём не в траве, не на лавке, а на ветхом садовом столе, когда-то расчерченном шахматными клетками, теперь уже выцветшими, практически неразличимыми, в шахматы тут давным-давно никто не играл. Белая, без единого пятнышка, крупная гладкая кошка сидела в центре бледно-шахматного поля с таким самодовольным видом, словно была проглотившим все остальные фигуры ферзём.

Белая кошка была не чья-то домашняя, не общая дворовая, вообще не здешняя. Из какого-то другого двора. Большинство соседей вообще никогда её не видели, Гелена поначалу всех расспрашивала: «Откуда сбежала? Кто выпустил? Чей это зверь?» Только дед Серёжа из четвёртой квартиры, которого Гелена почему-то считала тайным сумрачным алкоголиком, хотя пьяным ни разу не видела, а перегар унюхала всего дважды за почти восемь лет жизни в этом дворе, сразу понял, о ком речь, кивнул: «Хороша, да не наша, кто её знает, откуда, на то и кошка – ходит, где вздумается, гуляет сама по себе».

Гелена тогда не удивилась цитате из Киплинга в устах работяги-пенсионера, предположительно тихого алкаша, подумала: «Начитанное поколение». С такой внутренней интонацией, с какой обычно говорят про «потерянное». Что, собственно, тоже правда. Ну так все по большому счёту потерянные. Но начитаться под завязку мировой классики в процессе утраты себя успели не все. Даже среди её ровесников таких было мало: к тому времени как они стали подростками, появились развлечения поинтересней книг.

Не то чтобы Гелена всерьёз считала белую кошку каким-то специально для неё придуманным добрым знаком. Так далеко она пока не зашла. Хотя, может, уже и зашла, раз, встретив её во дворе, отправилась не на рынок, куда собиралась, а в сторону набережной. Какой вообще может быть рынок, когда такие дела.

Во-вторых, в кофейне Маркуса за стойкой стоял сам Маркус, а не одна из девчонок-помощниц, которые менялись быстрее, чем Гелена успевала запомнить их лица и выучить имена. Когда-то Маркус работал в кофейне один, шесть дней в неделю, с десяти до семи. Весь карантин продержался, не закрывал кофейню, Гелена тогда за него болела, азартно и бескорыстно, как за местный футбольный клуб. Маркус выстоял, победил обстоятельства, его дела пошли в гору, он нанял девчонок и теперь появлялся в своей кофейне так редко, что стал хорошей приметой: уж если Маркус за стойкой, день удался. Гелена редко пила кофе в городе: дома вкусней и дешевле примерно раз в десять. Но к Маркусу, когда заставала его на месте, заходила всегда.

Вместо приветствия Маркус поставил на стойку миску с белой смородиной: «Угощайтесь, у мамы в саду собрал». Сказал, наливая ей кофе: «Фильтр сегодня из вашей любимой Кении», а Гелена умилилась – надо же, помнит. Хотя я с весны у него не была.

Запивая смородину кофе, она рассказала Маркусу, как в детстве, года в четыре, решила сделать пирог. Стащила на кухне батон, ободрала корку, размяла мякиш, как пластилин, расплющила в большую лепёшку, на неё положила смородину, правда, не белую, красную, кое-как залепила края, получился огромный, страшный, кривой, кровавый от сока раздавленных ягод пирожок. Бабушка с мамой уже скривились и приготовились голосить, что она продукты испортила, но тут появился папа, сказал: «Ого, да у нас повариха выросла, давай свой пельмень сюда». Ел и нахваливал, слопал весь пирожок целиком. «Главное, – смеялась Гелена, – я эту историю вспомнила потом, когда уже выросла. Попробовала, и оказалось, папа не такой уж великий герой. Это действительно вкусно, отличное сочетание. Кисло-сладкие ягоды, мягкий белый батон». Маркус улыбался, кивал: «Спасибо за совет, я попробую». Взял с Гелены всего два евро за кофе вместо трёх, подмигнул: «Это скидка за ваш грандиозный кулинарный рецепт!» И остатки смородины высыпал из миски в салфетку, дал ей с собой. Маркус славный, но скидку обычно не делает, и ягодами угостил в первый раз. Вроде пустяк, но от этого пустяка Гелена ощутила, наверное, вдохновение. Ну или как оно называется, когда не идёшь, а натурально несёшься по улице, земли под собой не чуя, а за компанию с ней не чуя своих почти восьмидесяти килограмм, и почему-то улыбаешься так, что скулы болят, зато не болят колени, которые ныли утром, да каждый день они, сволочи, ноют, уже вторую неделю подряд. Но теперь вопрос с коленями был закрыт. Гелена по опыту знала, что не навсегда, к сожалению. Ну так ничего не навсегда.

Колени, в смысле тот факт, что они перестали болеть, тоже были доброй приметой, не хуже белой кошки и Маркуса. Даже лучше, потому что отсутствие постоянной ноющей боли прекрасно само по себе. Значит, колени, в-третьих. А в-четвёртых, пятых, шестых, бесконечных было всё остальное: солнце не жарило, а деликатно выглядывало из облаков, воздух пах морем и почему-то клевером, навстречу шёл мужчина с белым какаду на плече, с трёхэтажного дома, который уже года два на ремонте, наконец убрали защитную сетку и строительные леса, и на первом этаже открылась пекарня с верандой, со смешной яркой вывеской «Булка твоей мечты», девчонка, с виду студентка, шла навстречу, всплеснула руками: «Какая же вы красивая!» Гелена красивой себя не считала даже в юности, тридцать лет, страшную вечность назад, но, поглядев на своё отражение в окнах-витринах, внутренне согласилась: красивая. Не как женщина, а как явление. Большое, золотое, кудрявое, судя по лёгкой летящей походке, практически невесомое существо.

На самом деле это не имело значения – красивая, некрасивая. Главное, – это сейчас не умом, а всем своим невесомым весёлым телом понимала Гелена, – я есть. И всё вокруг вдруг стало такое счастливое, не только люди – весь мир. В чём это выражается, Гелена даже себе объяснить не смогла бы, не то что другим. Вроде обычное. Но необычное! Невозможно это не чувствовать, но и нельзя описать. Так бывает. Просто выходишь из дома, а мир вокруг – вот такой. И ты – вот такая. Боль уходит, Маркус дарит тебе смородину, смешной незнакомец, как будто так и положено, разгуливает с ручным какаду. И вроде бы помнишь, что бывает (и есть) иначе, но смутно, как предутренний сон, который, даже если плохой, не имеет значения. А этот, будем честны, не такой уж плохой.

И вдруг всё закончилось. Это ощущалось как внезапный перепад настроения, от беспричинной эйфории к беспричинной же тёмной тоске, на самом деле, совершенно естественный, как-то биологически обусловленный. Гелена когда-то об этом читала, но в памяти сохранился только сам факт, что не зря, получается, бабушка говорила: «Много не смейся, потом плакать будешь». Хотя всё равно, наверное, зря.

Объективно ничего плохого не случилось. Ни с самой Геленой, ни с окружающим миром. Всё нормально, как было. То есть, можно сказать, хорошо. Город на месте, над городом небо, июльское солнце выглядывает из облаков. Ветер пахнет пусть не клевером и не морем, но липовым цветом и близкой отсюда рекой. Толстый мужчина гладит собаку корги и улыбается, как мадонна, на пороге косметического салона дремлет сытый холёный кот. «Всё в порядке, ничего никуда не девалось», – говорила себе Гелена, озираясь по сторонам. А что собственное отражение больше красивым не кажется – невелика беда. Никогда не была красавицей, нечего и привыкать.

Обычно, оказавшись в счастливом мире (или просто в возвышенном настроении), Гелена успевала дойти до набережной, увидеть проплывающий мимо маршрутный кораблик, речной трамвай, чуть-чуть пожалеть, что ей никуда не надо, да и до ближайшей пассажирской пристани далеко. Но можно было просто пройтись вдоль воды в сторону Белого моста, где летом раздают ледяной лимонад всем желающим – бесплатно, за счёт староства Нового Города, кто-то из начальства вдруг так решил. Или к Зелёному, за которым площадка для танцев, можно посмотреть, как кружатся пары и топают-хлопают начинающие, послушать музыку или даже самой попробовать: там берутся учить новичков. Эту часть прогулки Гелена любила больше всего на свете, потому что вроде не спишь, а всё равно видишь сон. Про речные трамваи, которых в городе нет с девяностых, про волонтёров с лимонадом в бумажных стаканчиках, про танцы эти дурацкие, никогда не любила танцы, и вдруг теперь полюбила; ладно, на то и сон. Идёшь по набережной, видишь всё это и вроде бы даже помнишь, что так не бывает, но это сейчас неважно. Подумаешь, раньше не было, зато теперь есть. Но потом станет важно. Важнее всего на свете. Что кроме счастливого лёгкого тела, его золотых отражений в витринах, улыбок прохожих и всего остального, что можно списать на своё настроение, есть и такие отличия. Которые вроде бы факты. Ну или не факты, а морок, чёрт разберёт. Самое удивительное, что никогда не приходит в голову сфотографировать кораблик, танцы, складные столы с лимонадом, хотя в сумке лежит телефон. А если даже приходит, не побуждает к активному действию: да ну, сейчас неохота возиться, ещё успею потом.

«Если увижу кораблик, обязательно сфотографирую, – пообещала себе Гелена. – А то сколько можно гадать, мерещится – не мерещится. Правду лучше знать, чем не знать».

Но она уже знала, что фотографировать будет нечего. В таком настроении нет особого смысла идти к реке. «Чего я там не видела», – вздыхала Гелена. Но всё равно почему-то шла. Даже спустилась на набережную по специальной пологой пешеходной тропе. Огляделась и сразу пошла обратно. Шла очень быстро, почти бежала, забыв про больные колени. Болью больше, болью меньше, какая разница, наплевать.

Заплакала уже во дворе, с разбегу плюхнувшись на скамейку. Благо вокруг никого – все соседи на работе. Ну или не на работе, кто их знает, может, в отпуск уехали, главное, что во дворе не сидят.

Ревела как в детстве, взахлёб, всей собой, торопясь поскорее выплакать горе, чтобы внутри ничего не осталось. Причём сама понимала, что глупо и незачем так горевать. Беды не случилось. Случилось хорошее. Ей бы сейчас не реветь, а радоваться. И спасибо сказать. Обидно, конечно, что так ненадолго. Даже дойти до набережной не успела, не то что там погулять. Но Маркус-то был. И смородина. Смородина точно была! И, между прочим, осталась. Гелена улыбнулась сквозь слёзы, достала из кармана салфетку, развернула, ссыпала мятые ягоды на ладонь. Со слезами смородина оказалась даже вкусней, чем с батоном. Ну или ей так показалось. Но, кроме собственных ощущений, у нас и нет ничего.

– Феи тебя заморочили, Гелька, – сочувственно сказал дед Серёжа. – Я давно это понял. Ты смотри, из-за них не реви. Они это дело не любят. Чего доброго, долго теперь не покажутся. Затоскуешь без них.

Гелена от неожиданности чуть не подавилась смородиной. Не столько от смысла сказанного, сколько от того, что дед Серёжа стоит так близко. Как это он так бесшумно подкрался? Когда успел?

Дед Серёжа тем временем разложил складной рыбацкий стульчик, который везде за собой таскал. Сел напротив Гелены. Улыбнулся приветливо. Сказал:

– Чего пугаешься. Все свои.

Гелена только сейчас поняла, почему всегда, вопреки фактам, считала его алкоголиком. Дед Серёжа был странный. То ли чересчур вдохновенный, то ли помешанный. Вроде спокойный, но на морщинистом, красном от загара лице сияли подозрительно молодые, слишком яркие голубые глаза. Пьянством такую странность легче всего объяснить, хотя глаза-то как раз у пьяниц мутные и погасшие. Просто для наркомана он был недостаточно тощим и молодым.

– Какие феи? – наконец спросила Гелена.

– Обычные, – пожал плечами дед Серёжа. – Волшебные подземные жители. У нас же везде холмы. Ух они людей морочить умеют! И меня заморочили. Может, только потому я и жив. Ничего нет на свете лучше этого морока. Спасибо им.

Посмотрел внимательно на Гелену, вздохнул укоризненно:

– Ладно, может не феи. Чёрт их знает, как они правильно называются. В энциклопедиях не написано, сами не признаются, говорят, что обычные люди, а мне больше некого расспросить. Зря ты меня стесняешься. Самой же охота об этом поговорить.

– Да я не стесняюсь, – устало сказала Гелена. – Просто не понимаю вообще ни черта. С чего вы взяли? Откуда вы знаете? И вообще, феи в сказках. А мы не в сказке. Хотя...

– То-то и оно, что «хотя», – усмехнулся сосед дед Серёжа. – Хочешь, расскажу тебе свою сказку? – Не дожидаясь ответа, похлопал рукой по расчерченному столу. – Это мы с другом Лукасом его покрасили. В семьдесят каком-то – пятом? шестом? – году. Молодые были мальчишки. Не хулиганы. Как дочка моя говорит, «ботаны». Любили летом сидеть во дворе, болтать обо всём на свете и в разные игры играть. Особенно в шахматы. Но у Лукаса шахмат не было, а наши батя не разрешал во двор выносить. «Хотите, играйте в доме. Где я возьму другие, если фигуру в траве потеряете?» – и весь разговор. Батю можно понять. Ты молодая, не помнишь, а в Союзе был такой дефицит, что ничего нельзя было просто пойти и купить.

– Даже шахматы? – удивилась Гелена.

Семидесятые она и правда не помнила, в самом их конце родилась. Но почему-то была уверена, что уж что-что, а шахматы даже тогда было просто найти. Например, в «Спорттоварах». Или в каком-нибудь «Детском мире». Это же не колбаса, не сгущёнка, не джинсы, не пластинки The Beatles.

Дед Серёжа только отмахнулся. Не стал отвечать. Сказал:

– Поэтому мы покрасили стол. Вместо фигур у нас сперва были пробки и камешки, а потом Лукас фигуры из глины слепил. Красивые! У меня до сих пор хранятся ферзь, две пешки и конь. Он умел. Ух, умел! Золотые руки. Учился в художке, потом в Академию на прикладной поступил. Ну, неважно. Главное, мы за этим столом играли. Сперва на конфеты, а когда стали постарше, на пиво, чтобы был какой-то азарт.

Помолчал и добавил:

– Я лучше играл. Научился раньше, мне батя ещё до школы всё рассказал-показал. Поэтому я иногда поддавался. Чтобы Лукас тоже выигрывал, не серчал и не обижался. Вот настолько мы были друзья.

Гелена не понимала, зачем дед Серёжа ей это рассказывает. Просто потому, что любит поговорить, как все старики? Понял, что разговоры про фей ей не нравятся, и перескочил на друга и шахматы? Лишь бы не попрощалась и не ушла?

– Лукас пропал, – сказал дед Серёжа. – Без вести. В девяностые. Тёмная история, бизнес-хренизнес. Что-то он мутил с макаронами... или не макаронами? Я не вникал. Он меня звал, да я отказался. Я не умею бизнес, мне стрёмно. Проще было на стройке в Ирландии в две смены пахать. В общем, меня здесь тогда не было, не знаю, что с ним на самом деле стряслось. Говорили разное. То ли Лукаса бандиты убили, а от тела удачно избавились, то ли он от этих бандитов так хорошо удрал, что концов не нашли. Его мать за эту идею крепко держалась. До самой смерти верила, что Лукас живой. И я с ней за компанию верил. А потом в одиночку. Оказалось, не зря. Жив-здоров мой Лукас. И отлично устроился. Нам с тобой и не снилось. Я, грешным делом, страшно завидую. Но за него очень рад.

– Ну и хорошо, – заключила Гелена.

На самом деле она сомневалась, что этот Лукас действительно жив-здоров. Было бы так, приходил бы в гости к старому другу. А к деду Серёже никто не ходит, только дочка из Англии приезжает раз в год. Но это совсем гадиной надо быть, чтобы требовать фактов, спорить, доказывать одинокому старику, что на самом деле друг его юности давным-давно мёртв.

– Я тебе, Геля, знаешь что скажу? Ты за мной следи, – неожиданно заявил дед Серёжа.

– Что?! – опешила Гелена.

– Следи за мной, говорю, – повторил дед Серёжа. – Как шпион.

– Да какой из меня шпион, – невольно улыбнулась Гелена. – Я нелюбопытная. И невнимательная. Последней во всём доме узнала, когда в квартире напротив сменились жильцы. Хотя они у меня на глазах коробки таскали. И попросили до вечера не закрывать подъезд.

– А ты учись, – посоветовал дед Серёжа. – Наблюдательность развивай. Ты хоть заметила, что я стул за собой везде, как дурак, таскаю?

– Стул заметила, – подтвердила Гелена.

– Это потому что мне трудно долго ходить. А стоять – ещё хуже. Но если иногда сидеть-отдыхать, то нормально. Со стулом я куда угодно могу дойти. Медленно выйдет, но тут ничего не поделаешь. Да и некуда мне спешить.

Гелена кивнула, вложив в кивок максимальную солидарность – и с больными ногами, и с готовностью всё равно дойти куда надо, и с печальным, но освобождающим пониманием, что спешить больше некуда. Она сама сейчас поневоле привыкала так жить.

– Ты про белую кошку всё правильно понимаешь, – сказал дед Серёжа. – Если она пришла, путь, скорее всего, открыт. Но неизвестно, надолго ли. Может, только на две минуты. Кошки шустрые, за ними не уследишь. Зато я не особо шустрый. Поэтому, если увидишь, что я несусь со двора как пацан, вприпрыжку, бросив стул у подъезда, сразу давай за мной.

– Что давать? – растерялась Гелена. – А, в смысле вместе с вами идти?

– Не вместе, а следом. Как шпионка. Лучше, чтобы я тебя не заметил. Отвлекусь – и пропала прогулка. Поэтому близко не подходи. И не приставай с разговорами, пока не дойдём до реки. Да и там тоже лучше не надо. Иди развлекайся, а мне не мешай. Я туда прихожу играть с другом в шахматы. Я ему обещал.

– В шахматы с другом Лукасом? – спросила Гелена.

Дед Серёжа только пожал плечами – и так же ясно, что с ним. И пошёл к дому нарочито лёгкой походкой человека, который непобедим.

Корабль

Я тогда жил, чтобы досмотреть все тринадцать сезонов сериала про Пуаро с Дэвидом Суше^[13]. Не то чтобы я планировал скончаться сразу после финальной серии. Я вообще ничего не планировал, просто каждое утро, проснувшись, уныло думал: «Ну и зачем», – а потом вспоминал, что только добрался до второго сезона... до третьего, до шестого. Но всё равно до хрена впереди. И становилось полегче. В таких случаях обычно говорят: «сейчас смешно вспоминать», – но мне не смешно. И вряд ли когда-нибудь будет. Нет ничего смешного в том, что у тебя не осталось ни смысла, ни радости, ни надежды на их обретение, но ты находишь опору, чтобы ночь простоять и день продержаться, и какая разница, что именно стало опорой. Пусть даже и сериал.

Весной я уволился из солидной айти-корпорации, бросил шикарное место с отличной зарплатой; тут, наверное, следует исполнить популярную арию про выгорание, но проблема не в том, что я так уж сильно устал. Просто в какой-то момент я внезапно, с тошнотворно пронзительной ясностью осознал, что, выполняя свою работу, делаю человеческий мир ещё хуже; это только кажется, что хуже давно уже некуда, на самом деле всегда есть куда. Не то чтобы у меня были иллюзии, будто моё участие столь значительно, что стоит уйти с работы, и человечеству резко начнёт легчать. Но я надеялся, что полегчает хотя бы мне самому, а там разберёмся. Ну или не разберёмся. В любом случае для начала надо выскочить из чёртова колеса. А я как раз мог себе это позволить. Квартира своя, родители с братом уже много лет в Израиле, ни жены, ни детей, только кот, сбережений, по самым пессимистическим расчётам, нам с котом должно было хватить на пару лет сносной жизни, а там как пойдёт.

Отдых не пошёл мне на пользу. То есть организму действительно стало получше без ранних подъёмов, регулярных рабочих авралов и перекусов чёрт знает чем на бегу. Но организм – это не весь человек. А у всего человека появилось время подумать, не отвлекаясь на суету.

Я не блестящий мыслитель, зато очень честный, по крайней мере с собой. И, в общем, давно заметил, что жизнь становится хуже – не у меня одного, а у всех вокруг. Постепенно, почти незаметно, шаг за шагом, ложь за ложью, запрет за запретом человеческий мир превращают в тюрьму. В таких случаях говорят: «А когда все опомнятся, будет поздно», – но, по-моему, поздно уже сейчас. И никто никогда не опомнится, люди умеют смиряться и привыкать, если отнимать у них не всё сразу, а понемножку и в мелочах иногда уступать. Мне однажды знакомый рассказывал про китайский способ готовить рыбу: её варят так медленно, что рыба не замечает собственной смерти, и ещё разевает рот, когда её начинают есть. Я чуть не грохнулся в обморок, пока его слушал, впервые в жизни мне стало физически плохо от чьих-то слов, которые даже необязательно правда. В смысле про китайский рецепт знакомый, возможно, выдумал, я не стал проверять. Всё равно метафора точная: нас уже сварили и прямо сейчас едят.

До увольнения думать про всю эту хрень мне было некогда, не хватало внимания, да и физических сил. Наверное, это и есть настоящее объяснение нашей общей покорности, с которой мы, вполне неплохие, неглупые люди, бредём куда скажут, делаем что положено, сдаём позицию за позицией, самих себя и детей, у кого они есть. Мы слишком зашуганы и замотаны, чтобы бороться за остатки собственного достоинства, да просто за нормальную жизнь. Несёмся в общем потоке, хотя вполне понимаем, что не в океан, а в канализацию – вот что у нас впереди.

В те дни я часто вспоминал друга юности Римаса, который увлекался мистикой, пробовал всё, о чём хотя бы краем уха услышал, от Кастанеды до йоги, а умер, как последний дурак, совсем молодым. Ну, то есть это я раньше, горюя по Римасу, в сердцах говорил: «как дурак», – а теперь почти поневоле думал: молодец он, правильно угадал. Умер молодым и весёлым, заранее спрыгнул с поезда, идущего в тошнотворное никуда.

На самом деле это не так уж важно и не особенно интересно; таких как я, разочарованных, всё понимающих, но бессильных – примерно каждый второй. Просто объясняю, почему у меня, вполне здорового взрослого человека, вдруг появился досуг и стабильно унылое настроение, а единственной радостью оказались фильмы про Пуаро. Хотя всё-таки не единственной. Кот тоже считается, свинство о нём забывать. Да и какие бы мрачные мысли ни лезли мне в голову ежедневно, прямо с утра, жизнь всё равно мне нравилась. Понятно, что смысла в ней нет, но сам процесс довольно приятный: просыпаться за час до полудня, гладить кота, пить кофе, грызть горячий поджаристый тост, стоять под душем, курить на кухне, гулять часами по городу. Я тогда очень много гулял. Сначала скорей от растерянности – надо было куда-то себя девать. Куча свободного времени и никаких грандиозных идей или хотя бы просто желаний. Раньше вроде бы были; я сам не заметил, куда они подевались, когда, почему прошли. Я больше не мечтал всерьёз заняться наукой, научиться танцевать линди-хоп и играть на гитаре, влюбиться, как в юности, совершить кругосветное путешествие, написать великую книгу – или чего там ещё нормальные люди обычно хотят.

К тому же я обнаружил, что одинок. Неприятное было открытие. Пока мы с коллегами почти ежедневно вместе обедали и ходили по пятницам в бар, я своего одиночества как-то не замечал. А оказалось, мои друзья давным-давно разъехались по всему свету, и женщин у меня к тому времени уже года четыре не было, я почти забыл, откуда они вообще берутся, с чего следует начинать. Но плохо было даже не это, а то, что мне уже не хотелось ни старых друзей, ни новых, ни женщин. Мне было заранее с ними неинтересно. И как-то нечего им сказать.

Месяца полтора я просто сидел дома и в соцсетях. Это мне не понравилось. А ещё больше мне не понравился депрессивный щекастый хмырь, который смотрел из зеркала вместо меня. Несколько пробных занятий в спортзале показали, что от интенсивных физических упражнений только обостряются злость и тоска. Поэтому я решил просто гулять в любую погоду, каждый день проходить как минимум пять километров, чтобы не разжиреть и особо не раскисать.

Поначалу требовалось изрядное волевое усилие, чтобы выгнать себя из дома, а потом, пройдя пару кварталов, не повернуть назад. Но я быстро втянулся. То есть не просто привык и смирился с новой рутиной – мне внезапно понравилось подолгу гулять. Раньше, когда другие хвалили наш город, я пожимал плечами: ну может быть, дело вкуса, лично я бы лучше жил в Барселоне, если бы мог выбирать. А оказалось, город правда красивый. И очень зелёный. В центре полным-полно скверов, частный сектор натурально утопает в садах, а в уродливых, когда проезжаешь через них на автобусе, спальных районах почти каждый двор как маленький парк. Так что мои ежедневные пять километров быстро превратились в семь, восемь, десять, а потом я просто перестал их считать.

С этих прогулок я возвращался домой не то чтобы бодрым и радостным, но усталость была приятной, и ужинал я почти с таким же аппетитом, как кот. А потом мы с ним устраивались на диване и смотрели какое-нибудь кино. Вот примерно тогда я наткнулся на Ютубе на полное собрание всех сезонов сериала про Пуаро. Остальные фильмы и книги меня тогда совершенно не трогали, а Пуаро почему-то отлично зашёл. С ним я обрёл что-то вроде душевного равновесия, разрешил себе жить, как живётся, пока сериал не закончится. А там что-нибудь да случится. Или ишак с падишахом сдохнут, или грянет такой Рагнарёк, что отпадут все вопросы, кроме соли, спичек и кошачьих консервов; впрочем, последними я на всякий случай запасся впрок.

Фильмы про Пуаро интересно на меня повлияли. Нет, вокруг не началась эпидемия преступлений и я не научился за пятьдесят минут экранного времени находить ответ на любую загадку. Но я стал гораздо наблюдательнее. Прежде не обращал внимания, что вокруг происходит, а теперь почти невольно всё подмечал. Ладно, допустим, не всё. Но многое. На улицах и во дворах. Бродить по чужим дворам мне тогда очень нравилось. Иногда они становились натурально машиной времени, всё как раньше: клумбы и яблони, бельё на верёвках, дети играют в салки и крутятся на турниках. Это мне особенно нравилось – что дети до сих пор гуляют без взрослых, как в старые времена. Думал, так уже не бывает, а оказалось, бывает. Жизнь торжествует над так называемой безопасностью хотя бы в отдельно взятых дворах.

Если бы не влияние Пуаро, я вряд ли обратил бы внимание на группу детей в большом проходном дворе. А тут замедлил шаг, пригляделся, подумал – чем-то странным они занимаются... А, уже понял! Не странным. Мы в детстве тоже строили так называемый штаб – убежище из всего, что подвернулось под руку на ближайшей помойке: ящиков, палок, картона, покрышек, старых стульев, клеёнки, кусков черепицы. Самое главное, чтобы в постройку можно было забраться и всем вместе там посидеть, в идеале – со стащенной у отца сигаретой, одной на всех. Только мы всегда затевали строительство штаба в укромном месте, а эти – на поляне прямо в цено92

тре двора. Подумал: наверное, у этого поколения меньше тайн от родителей. Даже не знаю, завидно мне или нет.

Я старался максимально разнообразить свои маршруты, чтобы не надоело гулять. Это стало бы катастрофой, я пока не придумал, чем ещё можно себя занять. Поэтому я всегда возвращался домой каким-нибудь новым путём, иногда перелезая заборы и вскрывая замки на чужих калитках перочинным ножом. Но в тот день нарочно снова пошёл через двор, где дети затеяли стройку. Хотел посмотреть, что у них получилось, а может быть, даже залезть туда покурить. Никогда не идеализировал своё детство и уж точно не мечтал ещё раз его пережить, но в последнее время часто думал, что было бы круто вернуть – не тогдашние обстоятельства, не родительскую опеку, не якобы беззаботную подневольную школьную жизнь, а непрошибаемо жизнерадостного себя.

Было ещё не поздно, примерно половина десятого, сумерки. Но во дворе никого. Не понимаю, зачем сидеть по домам летним вечером, но дело хозяйское, а мне повезло. В смысле никто не помешал несколько раз обойти удивительное сооружение, внимательно его разглядеть и заключить, что оно похоже не на шалаш, а на лодку. Или даже корабль. Теоретически туда можно было залезть, посидеть на условной палубе, но я поборол искушение: дети старались, строили, нечестно было бы одним неосторожным движением всё поломать.

Это, наверное, был первый раз, когда я вернулся с прогулки не просто в сносном, а в приподнятом настроении. Как будто не какие-то посторонние дети, а я сам построил корабль. Причём не из коробок и ящиков, а настоящий парусник. Хотя понятия не имею, как бы я стал разбираться в его парусах и снастях. Впрочем, в воображаемых парусах разбираться необязательно, о них достаточно просто мечтать.

На следующий день я не пошёл во двор с кораблём, хотя меня туда тянуло магнитом. Но житейский опыт подсказывал, что дворники или сами жильцы уже разобрали детский корабль и унесли на помойку, чтобы не портил им вид, не пачкал полотенца и простыни, не мешал парковать автомобили на клумбах – короче, причина всегда найдётся, было бы желание всё вокруг крушить и ломать. Предположения не особо портили мне настроение, они же не факты, а всего лишь мои мрачные мысли. Но я не хотел убеждаться, что прав.

Три дня я обходил тот двор стороной, а на четвёртый не выдержал и пошёл проверить, как дела у детского корабля. Подумал, что даже если от него ничего не осталось, это уже не очень обидно. Можно верить, будто корабль простоял во дворе целых четыре дня. А потом, например, дети сами его разобрали и куда-нибудь утащили, потому что им надоело играть на глазах у взрослых, решили забраться в укромное место и построить там новый штаб.

Мог бы не сочинять заранее утешения. Корабль был на месте. Причём за это время он стал действительно похож на корабль. Точнее, на сюрреалистический макет корабля или театральную декорацию; наверное, правильно будет сказать арт-объект. Красивая получилась штука. И с виду довольно прочная. Будь сейчас темно и безлюдно, я бы точно туда залез. Я удивился: вроде дети, строившие корабль, выглядели младшими школьниками, как им удалось? Видимо, на каком-то этапе в дело вмешались взрослые. Чьи-то родители. Им понравилось, как получается, и они помогли.

В сумерках, на обратной дороге, я туда, конечно, вернулся. И увидел, что на условной палубе сидят несколько человек. Близко не подходил, чтобы их не смущать, но заметил, что сидящие разных размеров. В смысле там были и дети, и взрослые. Ближе всего ко мне сидели бородатый мужчина в камуфляжной футболке и девочка с пышными волосами, в синем летнем пальто.

Теперь у моих ежедневных прогулок появилась дополнительная цель: смотреть на корабль. Я таскался в тот двор, как любитель искусства на выставку. Обходил корабль со всех сторон, особо не приближаясь, чтобы не пугать играющих там детей. Поражался, как умело и остроумно строители соединили доски, ящики, обломки мебели и ещё какое-то старое барахло. На условном носу возвышалось трюмо с целыми, только помутневшими от времени зеркалами. Оно меня завораживало своей неуместностью. Выдающееся трюмо!

Удивительно, что я этот корабль долго не фотографировал, хотя обычно, увидев на улице что-нибудь интересное, сразу хватаюсь за телефон. А тут как-то даже в голову не приходило. Только через пару недель опомнился, сделал несколько снимков. Собирался их разослать всем знакомым – смотрите, чего! Но дома передумал и стёр. Во-первых, фотографии получились ужасные. На них мой прекрасный корабль выглядел просто кучей дурацкого мусора, вообще непонятно, в чём соль. А во-вторых, кому посылать эти фото? Старым друзьям, которых вечность не видел? Женщинам, чьи имена я давным-давно позабыл? Родителям, брату? Бывшим коллегам? Ну и зачем это им. В лучшем случае ухмыльнутся, пожмут плечами, а скорей всего, даже не станут смотреть.

Время шло, корабль неизменно поднимал моё настроение своим фантастическим видом и ещё более фантастическим фактом, что он по-прежнему цел. Однажды мне показалось, что его ломают подростки, старшие школьники, с виду типичное дворовое хулиганьё. Я подошёл поближе, не представляя, что буду делать, если слова не помогут, всё-таки их аж четверо, а я не особо грозный боец. И тут наконец увидел, что они не ломают, а ремонтируют, устраняют какой-то косяк. Спросил, не нужна ли помощь; им не хватало досок, и я отвёл мальчишек на соседнюю улицу, где по дороге заметил возле мусорных баков частично разобранный кухонный шкаф. Помог им снять дверцы, вытащить полки и дальше пошёл гулять. Был страшно доволен, что хоть немного, а поучаствовал в строительстве корабля.

Остаток дня я провёл с несвойственным мне душевным подъёмом и удивительным ощущением, что из-за этих подростков и старого шкафа у меня, у всех нас появился шанс на хорошую жизнь. Никакой логики в этом не было; ну так я же не думал, а чувствовал. Мои маленькие серые клеточки ушли на обеденный перерыв.

Я так часто навещал двор с кораблём, что изучил его лучше, чем собственный. Четырёхэтажный кирпичный дом, три подъезда, маленький палисадник с цветными ромашками, как мы называли их в детстве; что они на самом деле космеи, я совсем недавно узнал. Жёлтый дом, три этажа, всего два подъезда, старые деревянные двери, в левой выломана доска. Длинная безликая панельная пятиэтажка ограждала двор от шумной улицы, как крепостная стена. В одном из окон первого этажа на подоконнике стояли старомодные африканские статуэтки, в другом регулярно появлялась приметная, белая с чёрным ухом и носом, морда кота. Всюду кусты сирени, в мае, наверное, запах ножом можно резать, но теперь она уже отцвела. Возле подъездов самодельные лавки, но на них при мне никто никогда не сидел. В дальнем углу двора за бельевыми верёвками укрывался большой ветхий стол на радость любителям пива, шашек и домино, но и там всегда было пусто; я решил, что стол и скамейки были когда-то поставлены для стариков, которые уже умерли или так одряхлели, что сидят по домам. А детям нужны не лавочки, а качели; впрочем, качелей здесь не было. И вообще никаких развлечений. Ни песочницы, ни тренажёров, ни даже столба с баскетбольным кольцом. Ну зато теперь был корабль на поляне в самом центре двора, рядом с сиреневыми кустами. И никто его не убирал.

Визиты во двор с кораблём явно шли мне на пользу. В чём именно заключалась та польза, трудно вот так сразу сказать. Вроде бы ничего особенного, только камень, лежавший у меня на душе, постепенно становился почти невесомым. Но так и должно было быть. В смысле, увольняясь, я примерно на что-то такое рассчитывал, значит, сработал мой план. Однако я не мог не заметить, как стремительно вес возвращается к камню, стоит мне во время прогулки не зайти в этот двор.

Я, конечно, хотел залезть на корабль и немножко там посидеть. Но двор больше не был пустынным ни днём, ни по вечерам. На корабле то играли дети, то сидели в обнимку влюблённые, то подростки пускали по кругу вейп. А однажды вечером я увидел на палубе здоровенного мужика в спортивном костюме с крошечной кудлатой собачкой породы йоркширский терьер. Я на них долго смотрел и думал, что надо подойти поближе и познакомиться. Собака – хороший повод завязать разговор. Похвалишь, погладишь, спросишь, какая порода, признаешься: «С детства хотел собаку, но родители не разрешали, а теперь не разрешает мой кот». Слово за слово, и уже как будто приятели. Вполне можно залезть на палубу, сесть рядом и расспросить обо всём. Кто придумал построить корабль, помогали ли детям взрослые, как уговорили соседей и дворников эту красотищу не убирать. С другой стороны, не факт, что мужик мне так уж обрадуется. Может, он устаёт от людей на работе и дома, одно спасение – выйти с собакой во двор. Я всегда легко заводил знакомства, и вдруг всерьёз испугался показаться назойливым. Совсем, получается, одичал.

Пока я колебался, знакомиться стало не с кем. Никто на корабле уже не сидел. Я охренел, когда это понял. Только что были же! Своими глазами видел. Спортсмен и йоркширский терьер.

Раньше я, наверное, даже не удивился бы. Я всегда был рассеянным. Подумаешь, великое дело, не заметил, как кто-то ушёл. Но Эркюль Пуаро покончил с моей рассеянностью. Он меня перевоспитал. К тому моменту я уже как раз перестал поражаться, сколько всего теперь замечаю, успел привыкнуть к новому наблюдательному себе. И вдруг проглядел, как здоровенный мужик слезал с корабля. Или он просто спрыгнул? Ну разве что. Быстро, легко, беззвучно, с дальней от меня стороны. А потом спортсмена с собакой заслонили кусты, поэтому я не заметил, как они шли к подъезду. «Наверное, как-нибудь так и было», – неуверенно думал я.

Это рассказывать долго, а на самом деле моё замешательство продолжалось всего пару секунд. А потом я выбросил из головы спортсмена с йоркширским терьером и пошёл домой к Пуаро и коту. Правда, перед сном я снова об этом вспомнил, долго ворочался с боку на бок, прикидывая как они так хитро ушли. И наутро, проснувшись, первым делом подумал: всё-таки интересно, куда подевался мужик с собакой. Как же я их упустил?

Не могу сказать, что я устроил вот прямо настоящую слежку за кораблём и людьми, которые там сидят. Но стал ещё внимательнее присматриваться. Чтобы точно-точно заметить, если кто-то снова исчезнет с корабля прямо у меня на глазах. Не то чтобы я на это всерьёз надеялся, но мало ли. В конце концов, надо же как-то себя развлекать.

Какое-то время от моих наблюдений не было толку. Ну то есть как не было. Был. Просто не такого рода, как я надеялся. Я подолгу смотрел, как дети и взрослые приходят посидеть на своём корабле. Никто у меня на глазах не исчез бесследно. Но я с ними, можно сказать, познакомился. В смысле многих запомнил и даже чуть-чуть изучил.

Они меня тоже заметили и запомнили. Некоторые стали здороваться. Девочка с толстой короткой косой, высокий худой мужчина, одетый как модель из журнала, другой, бородатый любитель камуфляжных футболок, с виду похожий на охотника или рыбака, немолодая крупная женщина, смуглая как мулатка, с красивой стальной сединой в цыганских кудрях, рыжий мальчишка-подросток с простодушной ухмылкой и цепким суровым взглядом повидавшего жизнь старика, неразлучная пара юных влюблённых и другая пара в элегантных льняных костюмах, лет сорока – вот эти всегда кивали мне, как соседу; уверен, они и считали меня новым соседом, а что ещё можно подумать о человеке, которого почти каждый день встречаешь в своём дворе. Но, кстати, того спортсмена с йоркширским терьером я там больше ни разу не видел. То ли они мне примерещились, то ли просто жили в другом месте, а сюда заходили от случая к случаю, как и я сам.

Удивительно, что мне так долго не приходило в голову прийти в этот двор поздно ночью, когда все точно спят. Залезть наконец на корабль и сидеть там – да хоть до рассвета, не опасаясь показаться назойливым и всем помешать. Но на самом деле не так уж и удивительно: просто я никогда не гулял по ночам. Хотя не боялся ни темноты, ни хулиганов-бандитов и поздно ложился спать. И утром мне на работу не надо. И вообще никуда. Но я привык считать, что ночью никто не гуляет, это бессмысленно, так не положено, ночь – это время, когда все сидят по домам.

Даже не знаю, когда и откуда у меня появилось такое нелепое убеждение. В юности его точно не было, тогда я часто гулял по ночам. Но, кстати, только с друзьями и девушками, никогда не один. Видимо, в этом дело: у меня не было опыта одиноких ночных прогулок, когда не просто возвращаешься за полночь, засидевшись в гостях, а встаёшь, одеваешься и выходишь из дома, например, в половине второго ночи. И прёшься непонятно зачем неизвестно куда.

Хотя, конечно, понятно, известно: я хотел посидеть на палубе корабля. Который стоял на поляне в получасе неспешной ходьбы от дома, в большом проходном дворе. Казалось бы, чего проще. А нет. Это, наверное, очень наглядная иллюстрация того, как нелепые, не нами выбранные убеждения запирают нас в дополнительной внутренней тесной и душной тюрьме. Но кому от этого легче. В смысле от наглядности иллюстрации. Лично мне – точно нет.

И тут меня снова выручил Пуаро, вернее, создатели сериала. Я как раз начал смотреть девятый сезон. Без Гастингса и мисс Лемон, с преувеличенно драматической музыкой он стал неуютным и мрачным, испортил мне настроение и прогнал сон. Чтобы окончательно не впасть в уныние, я стал думать о своём фантастическом корабле. И вот тогда меня наконец осенило: надо прямо сейчас пойти на него посмотреть. Это было так просто, что я рассмеялся. И стал одеваться. В смысле сменил домашние шорты на не очень домашние. Кот смотрел на меня, как на конченого придурка – хорошо же сидели, куда подорвался? – но я ему всё объяснил.

Когда я вышел из дома в благоуханную летнюю ночь, я ощутил – наверное, счастье. На привычное счастье, которое мне прежде доводилось испытывать, совсем не похоже, но я совершенно уверен, это было оно. Иначе почему я не шёл, а бежал вприпрыжку, просто от избытка энергии, а не потому что куда-то спешил. И улыбался от уха до уха, хотя только что Пуаро испортил мне вечер. То есть не сам Пуаро, а сценаристы и режиссёры. Да и ладно, чёрт с ним. Это совершенно неважно. Важно, что лето, август, ночь, почти полнолуние, я иду по пустому проспекту, прямо сейчас я свободен от себя и судьбы, как будто только что умер, но при этом всё ещё жив.

До проходного двора с кораблём я добрался мгновенно. По крайней мере, мне так показалось – вроде бы только вышел из дома, а уже – хлоп! – и там. Я даже подумал, что ночью, когда люди спят, расстояния изменяются или время течёт иначе, законы физики напиваются в баре и устраивают бардак.

На палубе корабля оказалось гораздо просторней, чем представлялось со стороны. И совершенно сухо, хотя вечером, как раз когда я возвращался домой с прогулки, прошёл короткий, но сильный дождь. Там были даже скамейки – две кое-как закреплённые между бортами доски, я недоверчиво их осмотрел и ощупал – ну, вроде довольно прочные. И, как ни странно, вполне удобно сидеть.

Я отлично устроился: спиной к крепостной стене – панельке, лицом к носовому трюмо. Мне нравилось невнятное отражение в помутневшем от времени зеркале, совершенно на меня не похожее. Из-за него казалось, я тут не один, а с другом, которому можно рассказать всё на свете. А можно помолчать обо всём.

И закурили мы одновременно – почти. Отражение повторяло мои движения, как ему и положено, но не мгновенно, а с задержкой, мне показалось, секунды на полторы. Но так много – думаю, вряд ли. Всё-таки я чересчур впечатлительный, умею делать из мухи слона. Но могу поклясться, что небольшая задержка точно была.

– Привет, – сказал я вслух отражению. – Как же я тебе рад. Извини, что не взял с собой выпить. Даже не вспомнил, что дома есть ром и виски. Ещё весной покупал. Так и стоят с тех пор. Не пригодились. Надо же, сам не заметил, как завязал.

И сам за него ответил чужим, нарочито притворным голосом, как дети, играя, говорят за кукол или зверей:

– Не парься. Не взял, и ладно. И так хорошо сидим.

Я там долго сидел. Уходить не хотелось. Друг-отражение был приветлив и молчалив. Корабль ощутимо качался на травяных изумрудных волнах. Я был счастлив и сильно устал. Ну всё-таки три часа ночи. Или четыре. Обычно в это время я уже сплю. Я зевал и лениво думал, что надо слезать с корабля и идти домой, хорошего понемножку. То есть нет, пусть хорошего будет много, просто необязательно брать всё сразу. Завтра ночью опять приду.

Но эти мысли ничего не меняли. Не становились руководством к действию. Они просто звучали как фон, как тихая музыка в плеере или неинтересный чужой разговор. Они не имели значения. Вообще ничего не имело значения, пока я сидел на условной палубе условного корабля. Разве что кот, но за него я был совершенно спокоен. Что ему сделается, если пару часов поспит без меня. А потом я вернусь, это ясно. Не останусь здесь навсегда. Хотя будь моя воля, я бы, если честно, остался. Сидел бы тут вечно, зачем ещё что-то менять. Просто навсегда ничего не бывает. «Всё в мире не навсегда», – думал я, и эти мысли тоже не имели значения. Не огорчали меня. Какая разница, что когда-нибудь будет. Или чего не будет. Важно только то, что происходит сейчас. Я на самодельном корабле с лучшим другом плыву к неведомым берегам.

Потом я задремал. И это, наверное, самое странное. Я даже в удобном кресле не могу сидя спать. Я вообще с трудом засыпаю, мне для этого обязательно надо долго неподвижно лежать.

Ну или не задремал, а просто надолго закрыл глаза. А когда снова открыл, солнце стояло в зените. Но не палило, спряталось за облака. По идее я должен был подскочить, схватить телефон, выяснить время, ужаснуться и стремительно убежать. Но я не подскакивал, не ужасался, ничего не хватал, только зевал и лениво думал: ну и дела.

Похоже, охватившее меня ночью философское настроение никуда не делось, так и осталось со мной. И я сам – счастливый, ночной, беспечный – тоже остался с собой. Это было так здорово и так для меня необычно, – я же не первый год себя знал, – что я сперва долго-долго смотрел на своё отражение в мутном зеркале, а не по сторонам. Отражение сонно щурилось и приветливо улыбалось; я так и не понял, то ли это мой молчаливый вчерашний друг, то ли новый я сам.

Когда я наконец огляделся, мне сперва показалось, что двор выглядит как обычно: трёхэтажный зелёный дом, пятиэтажный оранжевый, аккуратные белые двери, витражные окна подъездов, чуть поодаль качели, сирень, как всегда в конце лета, расцвела второй раз, крупный мужчина выгуливает собачку, он переехал недавно, но я уже знаю, что его зовут Вацлав; вроде бы он поляк. Дед Рувим, Алевтина и Мантас режут арбуз за общим столом в самом дальнем конце двора. Я успел помахать им рукой, а потом уже вспомнил, что на самом деле этих людей не знаю, тем более по именам. И дома здесь раньше были совсем другие, и сирень давно отцвела; ай, да на самом деле, неважно. Пусть будет как есть, мне всё нравится. Плохо только, что я оставил дома кота.

Вспомнив про кота, я как будто снова проснулся. Вздрогнул, открыл глаза. На этот раз было почти темно, на небе появились первые светлые полосы. Значит, ещё нет пяти утра. «Вот это больше похоже на правду», – подумал я. Осторожно ощупал себя, как ощупывают карманы, проверяя, всё ли на месте. И с облегчением понял, что я у себя остался. Старый добрый новый беспечный и беспечальный пассажир прекрасного корабля. Не особенно бодрый, но эта проблема легко решается – несколькими часами нормального сна.

До дома я добрался почти так же быстро, как перед этим пришёл сюда. Словно законы физики только-только вышли из бара, где буянили ночью, и ещё не успели навести порядок в делах. Упал на кровать и уснул мгновенно, счастливым, под изумлённым взглядом кота. И проснулся таким же счастливым. Хотя вряд ли «счастливый» – удачное определение. Счастье все представляют по-разному и чего только этим словом ни называют. Просто тем утром (в полдень) я так себя чувствовал, словно не сходил с корабля.

Я сказал коту:

– Ты у нас переноску не любишь. А на руках согласишься гулять? Если надену куртку и суну тебя за пазуху, вырываться не будешь? Выдержишь полчаса?

Если бы коты умели пожимать плечами, он бы ими сейчас пожал. Типа – ладно, надо так надо. Он у меня балбес, но самые важные вещи с полуслова всегда понимал.

Кто-то должен смотреть

Он приходил в наш бар каждый вечер. Обычно в районе полуночи, изредка раньше, в девять-десять часов. Заказывал стакан сидра, реже вина, шёл на террасу и сидел до закрытия. Мы работаем до двух часов ночи, но в будни начинаем убирать столы на террасе примерно в половине второго, потому что всем охота поскорее закончить, а клиенты почти разошлись. Вот тогда он поднимался и уходил, оставляя стакан оптимистически полным наполовину, даже и не припомню, чтобы он хоть раз всё допил. Я сначала только поэтому и обратила на него внимание – человек явно равнодушен к выпивке, но каждый день ходит в бар. Причём один, без компании. И ни с кем не пытается познакомиться, да хотя бы парой слов обменяться. То есть вообще непонятно зачем.

Он был не то чтобы молодой, но даже близко не старый. Средних, как говорится, лет. Светловолосый и темноглазый. Симпатичный мужик, из тех, кого от «красавца» отделяет нежелание или неумение быть таковым. Добавить хорошую стрижку, возможно, загар, исправить осанку – такое. И сменить гардероб. Он всегда заявлялся в чём-то спортивно-домашнем, как, впрочем, многие, кто живёт по соседству. Линялые худи или футболки, кроссовки, разношенные до состояния тапок, растянутые на коленях штаны.

Потом я заметила, что он всегда занимает один и тот же стол. Летняя терраса у нас расположена сверху, над баром, отчасти на крыше, а отчасти на склоне холма, с одной стороны, где вход, она вровень с улицей, с другой – на несколько метров над ней поднимается, а с третьей упирается в глухую стену соседнего дома, получается такой кривой неправильный треугольник, и самый дальний от входа конец, он же самая высокая точка, – острый угол, похожий на нос корабля. Стол на этом «носу» самый козырный, с шикарным видом на город, особенно после заката, когда загораются фонари. И одновременно самый неудобный, там максимум два человека поместятся, плюс он немного шатается, потому что в том месте неровный пол. Многих, я знаю, такое бесит. Но лично я, если бы не работала в баре, а просто заходила сюда выпить пива, всегда бы стремилась занять именно этот стол. И я не одна такая. В смысле многие готовы терпеть неудобства ради вида на ночные огни. Даже в будни, когда у нас сравнительно мало народу, за дальним столом на «носу» обязательно кто-то сидит. Но этот мужик всегда ухитрялся прийти в тот момент, когда любимое место уже освободилось, а занять его ещё никто не успел. Бывают такие люди, везучие в мелочах.

Я работаю посменно, неделя через неделю, с пяти вечера до двух часов ночи. Это очень удобно, плохо только, что мы сменяемся по понедельникам, к концу недели уже устаёшь как собака, и тут начинается самая жесть – все столы на летней террасе заняты, стулья разобраны, кое-кто из соседей даже со своими складными приходит, короче, хуже, чем просто полный аншлаг. У нас популярное место, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, мы даже карантин пережили, причём скорее молитвами завсегдатаев, чем по каким-то рациональным причинам. Но пережили – факт. Это мне повезло, а то даже не знаю, где бы я ещё нашла работу с таким гуманным расписанием. Я, во-первых, сова, мне трудно рано вставать, а во-вторых, я ненавижу рутину. Ну, то есть как ненавижу – физически не переношу. От однообразия распорядка сразу начинаю болеть, натурально организм отказывается поддерживать жизнедеятельность в таких унылых условиях. Никакая карьера того не стоит, я пыталась и точно знаю, ну её, не хочу. А после недели работы в баре наступает неделя полной свободы. Хочешь – ищи подработку, хочешь – пинай балду. Я то так, то так поступаю. По-разному. Собственно, в этом и смысл – чтобы можно было по-разному. На этом топливе я живу.

В свои выходные недели я не бываю в баре, потому что, во-первых, и так надоело, а во-вторых, я почти не пью. Пара бокалов вина за вечер – мой максимум, да и то к концу смены видеть его уже не могу. И вдруг я поймала себя на том, что, если в выходные не уезжаю из города, стараюсь вечером пройти мимо нашего бара специально, чтобы проверить, сидит ли на летней террасе непьющий постоянный клиент. Там как раз рядом большой супермаркет, работает до полуночи, и я постоянно на ночь глядя спохватывалась, что дома закончилось молоко или хлеб. Очень удобно! Даже не знаю, как бы я выкручивалась совсем без повода. Потому что, с одной стороны, какое мне дело. А с другой, как магнитом тянуло лишний раз на него посмотреть. Звучит так, словно я в этого типа влюбилась. Но нет. Просто он казался мне странным, всё странное интересно, а когда мне хоть что-нибудь интересно, я счастлива, вот и ответ.

Заговаривать с ним у меня повода не было, разве что, проходя мимо, спрашивать, не хочет ли он чего-то ещё. И я, естественно, спрашивала. А он, уставившись вдаль, мотал головой. Так себе выходила коммуникация. Без шансов на развитие диалога, я имею в виду.

Помогла мне суббота. То есть не сама по себе суббота, а наш обычный субботний аншлаг и бардак, который начинается ближе к полуночи. Так-то у нас тут приличная публика, даже немножко слишком, как будто кафе-мороженое, а не бар, но именно по субботам часть этой публики всё-таки ужирается в хлам. Не настолько, чтобы скандалить, тем более драться, но споткнуться, потерять равновесие, плюхнуться кому-нибудь на колени, опрокинуть стакан или стул – в самый раз. В ту субботу меня так удачно толкнули, что я навалилась на этого типа всем телом и задела его бокал. Пролилось буквально несколько капель, но я всё равно предложила заменить напиток за счёт заведения. Он отказался, сказал, вообще не проблема, но так тепло улыбнулся, словно мы были друзьями, и он сидел не в баре, а у меня в гостях.

Вот с тех пор кое-что изменилось. Он начал меня замечать. Когда я подходила, улыбался как старой знакомой и, не дожидаясь вопроса, говорил: «Спасибо, добавки не надо, у меня ещё почти полный стакан». А однажды попросил сигарету, объяснил: свои дома забыл, только сейчас заметил, неохота бежать в супермаркет. Я дала ему сразу три штуки, рассудив, что одной на весь вечер не хватит – он обычно много курил. На следующий день он принёс мне целую пачку Dunhill, квадратную, тёмно-вишнёвую, я такие никогда не курила и в продаже не видела, только в Турции в дьюти-фри. Слишком много за три сигареты, но я не стала отказываться. Когда работаешь в баре, чаевые – обычное дело. Дают – бери.

Август в том году был холодный, слишком рано зарядили дожди. У нас на террасе тенты не над всеми столами, примерно над половиной и, если честно, не очень-то помогают, когда сильный дождь. Поэтому клиенты стали собираться внизу, в помещении, буквально на голове друг у друга сидели, а уличные столы пустовали, как в октябре. Но этот мужик оказался стойким, по-прежнему приходил каждый вечер и занимал своё любимое место, хотя тент закрывает его только отчасти. То есть стол совершенно мокрый, но один из стульев остаётся более-менее сухим, и на голову дождь не льётся, только долетают отдельные брызги. Но лично я бы там в дождь не сидела, забралась бы поглубже под тент. И ему однажды сказала: «Да что ж вы мокнете? Смотрите, сколько под тентом свободных мест». Он улыбнулся, отрицательно покачал головой – дескать, спасибо, не надо. И вдруг спросил: «А у вас есть минутка тут со мной посидеть?»

День был будний, к тому же дождь, любителей сидеть снаружи в такую погоду немного, заняты всего три стола. И порядки у нас не особенно строгие. То есть понятно, что навязываться посторонним нельзя, но, если в работе затишье, а в бар заглянули твои знакомые, совершенно нормально посидеть, поболтать с ними четверть часа.

Так что я взяла сухой стул, села рядом, достала свои сигареты. Вздохнула: «Всё-таки лучше бы вы пересели, льёт сегодня как из ведра». А он отмахнулся: «Да ерунда, подумаешь. Зато какой вид на город».

Ну тут не поспоришь, да.

Какое-то время мы молча курили и вдруг он спросил: «А вы что сейчас видите?» Я охренела от такой постановки вопроса. Мы же рядом сидим и глядим в одну сторону. Но на всякий случай присмотрелась внимательно. Вдруг там на улице творится что-нибудь необычное, а я забегалась, не заметила. Но там ничего не творилось. Всё как всегда: невысокие здания, мокрые тротуары, старые липы, ярко-зелёные фонари, на фоне которых ночное небо кажется тёмно-красным, как будто мы на другой планете, если не знать про оптические эффекты – жуть... «Стоп, – дошло до меня, – а с какого перепугу фонари вдруг стали зелёными? Это же не ёлочная гирлянда, сменить которую минутное дело, а муниципальная собственность, городская электросеть. У нас что, какой-нибудь праздник? Да ну вряд ли, день Святого Патрика в марте, а Рождество в декабре».

Я сказала: «Фонари почему-то зелёные. Вы это имели в виду?» Он улыбнулся кивнул: «Вот именно. Но не только. Много отличий. Посмотрите внимательно. Вдруг заметите ещё что-нибудь».

Я в детстве любила разглядывать почти одинаковые картинки с подписью «найдите десять отличий». Но любить не означает уметь. Обычно я быстро находила два-три отличия и на что-нибудь отвлекалась. Скучно подолгу на одно и то же смотреть. Но сейчас заметила сразу несколько странностей. Например, что куда-то подевалась вывеска соседней кофейни. Она здоровенная, ярко-оранжевая, а по ночам так подсвечена, что видно издалека. Неужели решили сменить название? Или старое другим шрифтом переписать? Причём непонятно, когда успели, я там сегодня кофе перед работой пила. Правда, на вывеску не обратила внимания, может, её уже тогда не было? Наверняка.

«Вывеска „Чашки кофе“ подевалась куда-то, – сказала я незнакомцу. – И небо кажется красноватым, но это, я думаю, от фонарей. И машин почему-то нет, хотя ещё не особенно поздно. Всего половина двенадцатого. Может быть, из-за дождя все сидят по домам?»

Он легко согласился: «Наверное». Я услышала, как на террасе смеются и двигают стулья, значит, кто-то пришёл или собирается уходить, оглянулась – и правда, пришли клиенты, компания из пяти человек. Погасила свою сигарету, вздохнула: «Надо бежать, работа». Он тоже вздохнул: «Ну да». А когда уходил, как всегда, в половине второго, сказал мне: «До завтра». И рукой помахал. Я помахала в ответ и только тогда заметила, что фонари на улице не зелёные. Нормальные, как всегда. И вывеска «Чашка кофе» была на месте, яркая, заметная издалека. Удивилась: что это было вообще? Померещилось? А может, гипноз? Но если честно, не особенно парилась. Было и было, подумаешь. Я вообще впечатлительная. И невнимательная. И воображение у меня будь здоров. Иногда за собственным окном такое мерещится, что полдня в себя потом прийти не могу.

Назавтра у нас был аншлаг без всякой субботы, потому что закончился дождь. И здорово потеплело: в половине десятого, после заката, было плюс девятнадцать. Не субтропики, но по сравнению с предыдущими днями вполне ничего. Стол на «носу» заняла очень юная пара, явно всем сердцем (двумя сердцами) мне благодарная за то, что принесла им просекко, не требуя показать документы. Я никогда и не требую, мне кажется дикой идея, что люди должны ходить с документами в бар. Но даже если бы я считала главным делом своей жизни спасать несовершеннолетних от пьянства, я бы об этом сразу забыла, когда увидела внизу нашу улицу, как вчера, в зелёных огнях. Так и застыла с бокалами. Наконец, поставила их на стол. Хотела спросить влюблённых, что они видят, но в последний момент постеснялась. Или – это я уже теперь, задним числом понимаю – не захотела разрушать волшебство. Но совершенно не удивилась, когда обнаружила, что с любой другой точки нашей террасы фонари остаются обычными. Светят тусклым холодным жёлтым, как им и положено, всё хорошо.

Юная пара ушла ровно в полночь, это я точно знаю, потому что рядом с нами аж три костёла и в двенадцать начинается перезвон. Я убрала со стола пустые бокалы, а когда вернулась, мой любимый клиент уже устраивался на «носу». Я сразу выпалила: «На самом деле фонари не зелёные! Но если отсюда смотреть, зелёные». Он спокойно согласился: «Ну да». А когда я принесла ему сидр и терминал для оплаты, добавил: «Поэтому я каждый день прихожу сюда».

Я надеялась на продолжение разговора, но меня позвали из-за соседнего столика, а потом помахали рукой от входа; короче, я до двух носилась туда-сюда как скаженная, а в два обнаружила, что он уже как-то незаметно ушёл.

Потом были пятница и суббота, сухие, тёплые вечера, на летней террасе собиралась немыслимая толпа; я успевала только заметить, что постоянный клиент на месте, каким-то чудом снова занял любимый стол. Но в воскресенье, когда народу в баре и так не бывает много, снова зарядил ледяной мелкий дождь. И мой – интересно, можно называть его «друг», не узнав даже имени? Человек считается «другом», если вы обменялись всего парой фраз, но вас связывает общий секрет? Не знаю, но про себя я его уже называла «другом», не задумываясь, правильно это или нет. В общем, мой удивительный друг заявился сравнительно рано, около десяти. И я почти сразу освободилась, смогла к нему подойти. Он спросил: «Посидите со мной? Покурим?» Я кивнула и села рядом, даже не протерев салфеткой мокрый от капель стул. Почему-то волновалась ужасно. Но не как волнуешься рядом с мужчиной, который тебе понравился, а боялась, что зелёные уличные фонари сменят цвет на обычный, или вовсе погаснут, если я как-то не так на них посмотрю. Он это понял и сказал: «Да вы не волнуйтесь, ничего не исчезнет и не испортится. От людей ничего не зависит, мы только смотрим и видим. Ну или нет. Вы – да, и это отлично». У меня гора с плеч!

Я подумала, он рад получить подтверждение, что ему не мерещится. Или хотя бы мерещится не ему одному. Но спрашивать вслух не стала, в глубине души и сама догадывалась, что неправильно его поняла. А он добавил: «Я скоро уеду. Командировка заканчивается. А на город с зелёными фонарями обязательно кто-то должен смотреть».

Я почему-то не огорчилась, услышав, что он уедет. А как-то даже обрадовалась. Не его отъезду, конечно, а что поговорить с ним успела. И зелёные фонари увидела. И убедилась, что их видно только отсюда, с «носа». Как будто дела приняла. Сказала: «Удачно вышло, что я тут работаю. Но неделя через неделю. Не смогу приходить каждый день». Он отмахнулся: «Да каждый день и не надо. Достаточно иногда. Я так часто сюда прихожу для радости. Очень уж это красиво». И я согласилась: «Да».

Потом была выходная неделя. Я не ходила в бар, потому что уехала к маме, я ей давно обещала, лето кончается, дальше откладывать некуда. Боялась, что друг уедет, пока меня нет, мы больше не встретимся, а я ему ещё ни одного из сотни вопросов не задала. Это вообще-то странно, я любопытная. Люблю во всём разбираться и понимать. Но когда мы сидели рядом на «носу» нашей летней террасы, я ни о чём не хотела его расспрашивать. Как подменили меня. Думала: «Если надо, он сам расскажет. А не расскажет, так, может, и лучше – поменьше обо всём этом знать». Потом, конечно, приходила в себя и локти кусала. И составляла список вопросов: почему, зачем, как такое возможно, что за город с зелёными фонарями, наш общий вечерний мираж? Пока гостила у мамы, натурально молилась: пожалуйста, только бы он не уехал, вот бы нам ещё хоть разочек встретиться, я тогда точно-точно возьму себя в руки, стряхну это дурное оцепенение и обо всём его расспрошу.

Понедельник, первый день моей смены, был холодный, но солнечный. И вечер выдался ясный, ярко светила луна. В баре было мало народу, как обычно по понедельникам. От безделья и ожидания – появится? Не появится? – я совсем извелась. Он пришёл в половине двенадцатого, спросил, есть ли в баре глинтвейн. Мы вообще-то до октября глинтвейн не готовим, но я сказала, что есть. Подогрела ему порцию красного, это несложно. Правда, пряностей мы не держим, но есть апельсины. И я добавила вместо сахара имбирный сироп. Получилось неожиданно вкусно, сама удивилась. Подумала: «Надо будет вспомнить об этом зимой».

Принесла наверх стеклянную кружку с глинтвейном, поставила на стол. Села рядом, не дожидаясь особого приглашения. Долго смотрела на зелёные фонари. Сказала: «У меня накопилось так много вопросов. Я их даже в телефон записала, чтобы не растеряться, когда вас увижу. Но сейчас рядом с вами мне опять всё равно». Он кивнул: «Понимаю. У меня бы тоже были вопросы. А что задать их не получается, так это потому что всякая настоящая тайна сама себя бережёт. И сама себя открывает – со временем. Когда сойдётесь поближе. Настолько близко, что вы сами станете частью тайны. Я понятно? Сам знаю, что нет».

На самом деле в тот момент мне было понятно. Но я заранее знала, что это понимание ненадолго. Скоро пройдёт. Сказала: «Вот зря вы глинтвейн не пьёте. Остывший – совершенно не то».

Он кивнул, попробовал, улыбнулся: «Вкусный!» И выпил сразу почти половину, то есть я старалась не зря. Вздохнул: «Я могу рассказать вам совсем немного. Только что город, на который мы смотрим, есть или будет. И там тоже есть этот бар. Правда, нет вашей любимой кофейни. Но есть другие, хорошие. Там вообще до ужаса хорошо».

Я улыбнулась: «То-то и оно, что до ужаса! А кофейня, если что, не любимая. Просто рядом с работой, удобно. А так-то могу обойтись без неё. Что город есть или будет – отлично. Там всегда зелёные фонари?» Он задумался, наконец сказал без особой уверенности: «Я сейчас точно не помню. Кажется, бывает по-разному. День на день не приходится. Но чаще всего – они».

Он допил глинтвейн залпом, впервые на моей памяти оставил пустой бокал, то есть кружку, но это неважно. Главное, что глинтвейн на коленке без пряностей у меня получился отличный. Ай да я! Друг поднялся, сказал: «Посидите ещё немного, посмотрите на улицу. Я помню, что вы на работе, но буквально пару минут».

А потом развернулся и ушёл, не прощаясь, даже рукой не взмахнул.

Я сидела, смотрела на зелёные фонари. Только теперь заметила, что дома здесь явно выше, чем на настоящей улице. И архитектура другая, немножко похожа на модернизм. Не как в Риге, а всё-таки проще сказать «как в Риге», потому что на всё остальное она не похожа совсем. Легко найти десять отличий, когда всё – отличия. Весь мир – одно сплошное отличие. То-то и оно, что весь мир!

Пока я смотрела и думала, на улице появился прохожий. Я бы его не узнала в этом зелёном свете, к тому же он был одет совершенно иначе, чем в баре: в кепке и светлом летнем пальто. Но когда он остановился так, чтобы я точно видела, и помахал мне рукой, узнала, конечно, куда бы я делась. Других знакомых у меня в этом городе нет.

Общество любителей холодных котлет

Мы поехали на ту выставку, потому что любим и ездить, и выставки. Нам интересно искусство, а прокатиться до соседнего города – отдельное удовольствие, но без повода часто лень.

Галерея открывалась в шестнадцать ноль-ноль, раньше в арт-мире не принято, но мы решили выехать в полдень, чтобы погулять по Старому городу до, а не после выставки – всё-таки в феврале ещё очень короткие дни. Однако планы проснуться пораньше и быстро собраться – самые роковые, они не сбываются вообще никогда. В итоге стартовали только в половине второго; я, впрочем, заранее не сомневался, что так и будет. Мы с Зосей совы, а Дарюс хоть и считается у нас ранней пташкой, в тот день вообще всё на свете проспал, потому что всю неделю как-то особо хардкорно работал и зверски устал. Зося наябедничала, что сперва он стонал: «Да ну его к чёрту, езжайте сами!» – но, получив чашку кофе, сразу воскрес и вспомнил, что это, вообще-то, его идея срочно ехать на выставку, он первым о ней прочитал в новостях, залип на картинки и страшно туда захотел. Нас с Зосей, кстати, фотографии из интернета не особенно впечатлили, но спорить с Дарюсом, устремившимся к новому культурному опыту, – ищи дураков. Да и не хотели мы спорить, мы хотели отправиться в путешествие. С начала января не выбирались из города, это очень долго для нас.

В общем, неважно, главное – мы поехали. По традиции выпили кофе на заправке у дяди Ашота в десяти километрах от города, у него всегда отличные африканские зёрна средней обжарки, в кофейне возле дома это просто нормально, но здорово впечатляет, когда вокруг глухие леса. Дядя Ашот был нам рад, но ворчал: «Куда вас понесло в такую погоду, что вам дома не так?» Мы удивились, чем ему погода не угодила. Было пасмурно, сухо и не особенно холодно для февраля. Но примерно на середине дороги внезапно началось что-то вроде метели, только вперемешку с дождём, и мы с Дарюсом принялись обсуждать: «Интересно, это дядя Ашот плохую погоду предвидел или она из его ворчания родилась?» Зося озабоченно хмурилась: «Этот снегодождь, зараза такая, к ночи небось замёрзнет, трасса станет катком». Я её успокоил: во-первых, ниже нуля сегодня даже ночью не будет, я с утра посмотрел прогноз. А во-вторых, на обратной дороге за руль сяду я. «В том-то и горе, что ты», – ухмыльнулась Зося. А Дарюс хихикнул. Наши бесконечные споры о том, кто лучше водит машину, он слушает уже третий год, но они до сих пор его развлекают. Дарюс непривередлив, в нашем исполнении ему нравится всё. Ну он и правда счастливчик. Я бы тоже хотел, чтобы, если мне вдруг приспичит жениться, к моей жене прилагался настолько прикольный брат, который к тому же всегда заявляется к ужину со своими котлетами. Ну то есть не только с котлетами, но котлеты бывают гораздо чаще, чем любая другая еда. Я повар, и у нас в ресторане традиция: в последний час, когда кухня уже не принимает заказы, повар, если хочет, может приготовить из остатков продуктов какую угодно еду для себя. Я обычно жарю котлеты, потому что, во-первых, их обожаю – и есть, и готовить, они у меня получаются круче всего. А во-вторых, жарить котлеты гораздо проще на работе, чем дома: там профессиональная мясорубка и огромная сковородка, буквально за полчаса можно сделать запас на три дня. Впрочем, любой запас, если прийти с ним к сестричке, исчезает за вечер. Потому что во тьме её коридоров водится беспредельно прожорливый хищник-ветеринар. Но лично я только за. Невозможно не полюбить человека, который с такой необузданной страстью пожирает твои котлеты, а перед этим весь день лечил зверей. И вчера лечил, и завтра тоже пойдёт на работу. Все нормальные люди работают максимум три дня в неделю, а Дарюс – практически без выходных. Он не то чтобы не доверяет коллегам, просто его всегда как магнитом тянет на всякий случай заехать в клинику, узнать, как дела, помочь, подсказать, подменить в обеденный перерыв, утешить перепуганную собаку, пока дежурный доктор занят другими, и почему бы заодно не осмотреть её лапу – так и проходит весь день. Зося Дарюса за это ругает, даже я иногда ругаю, потому что никто не железный, нельзя себя гробить ежедневной работой. Но, конечно, он наш кумир.

Думаю, всем уже ясно, что Дарюса я обожаю. Сам бы за него замуж вышел, если бы жизнь иначе сложилась и сестрой родилась бы не Зося, а я. Кто-то должен! Но и так получилось отлично. Мы трое – большие друзья. Люблю приходить к ним ночью после работы с огромным свёртком гостинцев, сидеть на зимней веранде за круглым столом, пить вино или чай, курить одну за другой сигареты и говорить обо всём на свете, пока Дарюс не заснёт прямо в кресле, мы-то с Зосей хоть до рассвета готовы болтать. Нет ничего лучше, чем эти наши общие поздние ужины, как Зося их называет, «заседания тайного общества любителей холодных котлет». Впрочем, выездные сессии общества тоже неплохо нам удаются. В смысле путешествовать вместе мы любим не меньше, чем на веранде чаи гонять. А тут почти два месяца сиднем сидели в городе. Ну, правда перед этим десять дней гостили на юге у наших с Зосей родителей. Вот там мы по-настоящему отдыхали, даже Дарюс в клинику за всё время только дважды звонил. И Зося не включала компьютер, чтобы по привычке не войти в свою почту, не прочитать там письма клиентов и не взяться на них отвечать. Правда, я всё-таки иногда готовил, но на пятерых человек – не считается, это как в выходной для себя. Домой мы вернулись как новенькие, словно мама нас с Зосей (и Дарюса за компанию) ещё раз родила. После такого тотального отдыха заниматься делами – одно удовольствие. Повседневные хлопоты захватывают, как игра.

Но наконец-то мы всё-таки выбрались в путешествие, спасибо выставке. Отличный повод проехаться, даже если там всё, как на фотографиях в интернете, ерунда. Я обычно всегда придираюсь на выставках, но тут заранее выключил критика. Постановил волевым решением, что выставка мне понравится, и точка. И прогулка под мокрым снегом. И кофе, даже если мы промахнёмся, выбирая кофейню, как всегда в путешествиях, наугад.

Погода, кстати, наладилась, пока мы искали парковку поближе к выставке. В Старом городе это непросто: навигатор шалит. Улицы такие узкие, что он их не различает и водит кругами, как леший. В итоге нам пришлось положиться на интуицию и здравый смысл. Припарковались, как потом оказалось, всего в двух кварталах от галереи. И в этот момент на лобовое стекло упал бледный солнечный луч. Всего один, но с учётом недавней метели он показался нам чудом. Каковым на самом деле и был.

Под этим призрачным зимним солнцем мы гуляли, пока совсем не стемнело. В начале седьмого зажглись фонари, и это стало сигналом срочно поворачивать к галерее. Глупо было бы, специально приехав на выставку, на неё не успеть. А до которого часа работает галерея, мы не запомнили. В разные дни недели по-разному, поди такое в голове удержи. В общем, лучше не очень затягивать. Это у нас в столице музеи с галереями открыты почти до полуночи, а здесь вполне могло оказаться, что всего до восьми.

Галерея работала до девяти. То есть два с половиной часа у нас оставалось. Для хорошей выставки в самый раз. А эта была хорошая, хотя лично я въехал не сразу. Подобных картин сейчас много, недавно вошедший в моду новый абстрактный экспрессионизм. Но было у них какое-то общее настроение, вообще ни на что не похожее. Как будто всему на свете кранты. Странное впечатление! Не уверен, что оно мне понравилось. Но что художники очень сильные – несомненно. Вообще не вопрос. Даже удивительно, что они совсем неизвестные. По крайней мере, ни одна из фамилий, написанных на афише, не показалась мне хотя бы отдалённо знакомой. А ведь я интересуюсь современным искусством и у меня довольно цепкая память на имена. «Ну, может они совсем молодые. Мрачные юные гении. Это бы всё объяснило. Для подростков „всему кранты“ вполне нормальный этап осмысления мира», – неуверенно думал я.

Пока Зося с Дарюсом смотрели картины и обсуждали какие-то их особенности, я два раза выскакивал на улицу покурить. Я всё-таки чересчур впечатлительный. И пристрастный. Сам когда-то хотел стать художником, но вовремя понял, что сказать мне особенно нечего. Что жизнь прекрасна и удивительна, все в курсе и без меня. Эту незатейливую концепцию вполне можно выразить салатами и котлетами. И пирогами, конечно, какая концепция без пирога. А сейчас я впервые почти пожалел о своём решении, хотя быть поваром мне до сих пор очень нравится, оказалось, удачно профессию выбрал, прямо страсть и судьба. Но на этой выставке мне позарез захотелось уравновесить мощное, убедительное «всему кранты» другим залом с картинами такой же силы и красоты, но с противоположным посланием. Я даже примерно представил, как именно передал бы формой и цветом свой наивный восторг перед чудом возможности бытия. Как у меня земля поднималась бы к небу, а сверху на неё проливались бы свет и тьма, которые суть одно, как и у этих художников. Только у них свет тоже тьма, а у меня тьма становилась бы светом; словами звучит примитивно, но цветом и формой можно нормально всё передать.

Короче, я был восхищён и раздавлен, счастлив и зол, у меня перед внутренним взором маячила альтернативная выставка похожих, но обратных по сути картин, и за одно только это я был благодарен. Мне нравился юный наивный художник, который снова во мне проснулся и сразу начал скандалить. Спасибо, хотя бы не порывался закрасить чужие холсты!

Когда я вернулся после второго перекура, сперва не увидел в зале Зосю и Дарюса. Удивился, куда они подевались. Я же стоял у самого выхода, они бы мимо меня не прошли. Но потом я заметил Зосину красную кофту в коридоре возле лестницы, ведущей наверх. Я подошёл, и они объяснили, почему-то заговорщическим шёпотом: «Галерейный сотрудник сказал, на втором этаже продолжение выставки, какая-то инсталляция. Ждали тебя, пойдём».

Я сперва хотел отказаться: «Спасибо, идите сами, с меня на сегодня достаточно, и так еле жив». Но потом решил, раз наверху не картины, а инсталляция, можно пойти. Всё-таки инсталляции редко бывают по-настоящему сильными. Зато скучными – часто. А мне сейчас как раз не помешало бы поскучать. Ну и потом на обратной дороге смогу полноценно обсуждать инсталляцию с Зосей и Дарюсом. Увидеть собственными глазами всяко лучше, чем выслушать пересказ.

Мне сперва показалось, я угадал: инсталляция действительно скучная. Что-то подобное я видел уже не раз. В центре зала был построен павильон примерно три на четыре метра, и в высоту тоже около трёх. Непрозрачный, но в нём проделали несколько окон, чтобы зрители могли заглядывать внутрь. Мы заглянули. Внутри павильон был небрежно обклеен обоями, из-под которых виднелись газеты; в прошлом веке так клеили на неровные стены, точная историческая деталь. Всё пространство было под завязку забито вещами, в основном очень старыми, но не по-настоящему антикварными, а середины прошлого века или что-то вроде того. Чего там только не было: мебель, люстры, настольные лампы, пыльные хрустальные вазы, глиняные горшки, вёдра, жестянки из-под консервов, чемоданы, пустые бутылки, скатерти, шляпы, ковры, виниловые грампластинки и целых три проигрывателя для них. Это только малая часть, перечислить всё невозможно. Даже не понимаю, как в такое маленькое помещение влезло столько разнообразного барахла. Некоторые предметы стояли на полу, друг на друге, на полках, а некоторые болтались на шнурках и верёвках, свисающих с потолка. В зале одновременно играли две разные музыкальные записи – опера, кажется, «Тоска», и какой-то блюз-рок в стиле раннего Нейла Янга; собственно, может, не «в стиле», а именно он. Совершенно несочетаемая музыка звучала из разных углов помещения, записи поочерёдно становились то тише, то громче, но, как ни странно, в сумме получилась не адская какофония, от которой хочется сбежать на край света, а притягательный, почти утешительный хаос, постепенно вводящий в транс. Собственно, я и задержался там из-за музыки, хотя мне было неинтересно разглядывать всякий хлам. Я и не особо разглядывал. Стоял, слушал музыку, думал о чём-то своём. Почти забыл, что я нахожусь на выставке, и вздрогнул, когда в зале внезапно стало темно, хотя игры со светом популярны среди современных художников, вполне можно было заранее предсказать такой ход. Потом захламлённый павильон озарился ярким розовым светом, как включают в домах для растений, его почти сразу сменили синий, зелёный, ослепительно-белый, я даже невольно зажмурился и подумал, что надо отсюда сматываться, а то голова разболится, но почему-то остался стоять, где стоял. Наверное, из-за музыки. Всё-таки странное, невозможное сочетание блюз-рока и оперы заворожило меня. Я стоял, свет мелькал – белый, розовый, синий, зелёный. За окном, сквозь которое я заглядывал в павильон, болталась на верёвке жестянка из-под чая или консервов, она была похожа на старинную банку, когда-то стоявшую у нас дома на кухне, родители хранили в ней соль. Тоже квадратная, зелёная, с чёрными пальмами, только наша была покрупнее. Ну или просто в детстве всё кажется больше, чем есть.

Что случилось потом, я не знаю. С моей точки зрения, вообще ничего не случилось, я просто стоял, слушал невыносимую музыку и смотрел на банку, как в ней отражается яркий синий-зелёный-белый-розовый свет. Но вдруг обнаружил, что стою внутри захламлённого павильона, а не снаружи. И банку с пальмами зачем-то держу в руке. Сперва я подумал: хоть бы меня тут не застукали, неудобно получится, вломился прямо в объект искусства, как последний вандал, – и только потом удивился: а как я здесь оказался? Я же всё время оставался на месте, шагу не сделал. А даже если бы сделал, в смотровое окно всё равно не протиснулся бы. Они для этого слишком маленькие. И высоко расположены, на уровне головы человека среднего роста, чтобы зрителям было удобно заглядывать в павильон. Во мне поднималась паника, холодная и пустая, как обморок, я от неё цепенел. Но взял себя в руки, перестал держаться за банку и внимательно огляделся – раз я оказался внутри, пусть даже нечаянно, не соображая, что делаю, значит, где-то должна быть дверь.

Не обнаружив дверь, я заставил себя ощупать стены, хотя прикасаться к пыльным газетам и драным обоям было невыносимо. Зря старался, не нашёл ни намёка на дверь. Как выбираться, вообще непонятно. «Ладно, значит, придётся орать, звать на помощь сотрудников галереи», – мрачно подумал я. Но не смог издать ни единого звука, только открывал рот. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно, как никогда ещё не было. Потому что тело мне до сих пор не отказывало. Делало, что я велел. И вдруг перестало выполнять мою волю. А вдруг оно сейчас само перестанет дышать? Я ощутил себя натурально в открытом космосе, в неисправном скафандре. Жуткая жуть! С перепугу я забыл обо всём на свете, даже про Зосю и Дарюса. Хотя они по идее были рядом, здесь, в зале. А значит, могли увидеть меня в окно и спасти.

«Херня тупая это твоё современное искусство. Делают что попало, лишь бы освоить бабло», – сказала за моей спиной Зося. Я не просто вздрогнул, а натурально подпрыгнул, как будто Зосин голос стукнул меня электричеством. Потом обернулся, конечно. Зося была совсем рядом. Тоже как-то сюда залезла... Да нет же, просто зашла. Я только сейчас обнаружил, что у павильона отсутствует одна стена. Как можно было не заметить этого раньше? Наверное, музыка виновата. И вспышки разноцветного света. Наяву усыпили меня.

Я хотел сказать всё это Зосе, но она смотрела на меня с перекошенным от злости и одновременно несчастным лицом, и я заново испугался. В жизни Зосю такой не видел. И, пожалуй, вообще никого, ни разу. Только актёров в старом кино.

Зося сказала: «Пошли отсюда. Надо ехать домой. Пока ещё доберёмся! Мне, между прочим, завтра вставать на работу в грёбаные шесть утра». Я открыл было рот, чтобы попросить: «Не надо, пожалуйста, так шутить, а то я, не дай бог, поверю». И вдруг почти вспомнил, а может быть, не почти, что Зосин офис недавно переехал на другой конец города, ей теперь больше часа туда добираться. Раньше офис был близко, и она могла спокойно спать до семи... Так, нет, стоп, какой вообще может быть офис? Откуда он взялся? Зося, что ли, решила меня разыграть?

Я сказал: «В шесть утра ты обычно ложишься, сестричка. Я даже не знаю, чему удивляться – что ты так глупо шутишь, или что я тебе на секунду поверил. Почти вспомнил, куда переехал твой офис, прикинь».

Зося растерянно моргнула. Потёрла виски руками. Ладно, по крайней мере, она больше не выглядела злой. Сказала: «Сам ты „глупо“, я вообще не шучу», – и надолго умолкла. А я снова вспомнил этот её чёртов офис. И как Зося ревела, когда они переехали, потому что теперь ей придётся каждый день вставать в шесть утра. Этого быть не могло, так вообще не бывает, жизнь иначе устроена – это я тоже помнил. Совершенно взаимоисключающие вещи одновременно помнил одной и той же свой головой!

Я сказал Зосе: «Так, стоп. Я, наверное, понял. Это вспышки света и музыка немножко свели нас с ума. Или просто загипнотизировали. Поэтому мы теперь вспоминаем всякую безумную ерунду».

«А зачем мы вообще поехали на эту сраную выставку? – жалобно спросила Зося. – Могли же остаться дома. И бензин дорогой не тратить. На хрена нам оно сдалось?»

Я напомнил: «Мы же любим ходить на выставки. Да и просто соскучились по путешествиям после дурной бесконечности бессмысленных карантинов, которым не было видно конца. Мы же всю зиму мечтали сесть в машину и поехать хотя бы в соседний город без справок и без намордников. И вдруг карантин отменили, мечта сбылась. Дураками были бы, если бы не поехали. Лично я не верю, что это счастье надолго, правительство просто дурачит нас, дразнится, скоро снова закрутят гайки. Но пока дают, надо брать».

Говорил и сам себе ужасался: господи, что я несу? Как будто излагаю сценарий очень скучного фильма ужасов. Или антиутопии. Поди отличи одно от другого, лично я оба жанра одинаково терпеть не могу. «Прости, сестричка, – сказал я Зосе. – Карантин – это даже тупее офиса. Сам не знаю, как такую фигню придумал. И зачем говорю её вслух».

«Плохо не это, – вздохнула Зося. – А то, что я теперь тоже помню, как мы мечтали куда-то поехать. А нас не выпускали из города. Не только нас, вообще никого. Но как мы к папе с мамой недавно летали и валялись на пляже, я тоже помню. И не понимаю, что из этого правда. Кажется, сразу всё».

Я спохватился: «А куда подевался Дарюс?» Зося скривилась: «Где-нибудь спрятался, чтобы тайком забухать. У него же вечно фляга с какой-нибудь дрянью в кармане, я задолбалась уже отнимать». Пока она говорила, я вспомнил: ну да, ничего не поделаешь, Зоськин Дарюс – алкаш. Спасибо хоть, тихий и довольно вменяемый, по крайней мере пока. Зачем Зося за него вышла, хотя заранее знала, с кем связывается, вот чего я никогда не пойму. Одновременно я искренне изумился: какая может быть фляга? Зачем Дарюсу тайно бухать? Кто алкаш? Наш Дарюс, который всюду ходит с термосом чая, изредка за компанию с нами выпивает полбокала вина, а потом этим страшно гордится, как героическим подвигом? Полный абсурд.

«Так, Зосенька, стоп, – сказал я. – С нами обоими творится неладное. Мы зачем-то придумываем какую-то мрачную херь и сами же в неё верим. Уверен, это из-за инсталляции. Художник та ещё гадина, хоть и гений. Нельзя такое делать с людьми. Пошли отсюда, отыщем Дарюса, и на улицу. На свежем воздухе сразу придём в себя».

Дарюса долго искать не пришлось. Он сидел на полу, прислонившись к стене, обклеенной газетами и обоями, держался руками за голову, молчал, но при этом казалось, что выл. Мы оба обняли его, и Дарюс сказал: «Ты была права, Зосенька, нельзя так много работать. Я, кажется, немножко сошёл с ума. Думаю ужасные вещи. То есть я их не просто думаю, а как бы вспоминаю. Или даже знаю по умолчанию. Очень плохое, не хочу вам рассказывать, особенно про зверей. Но мне самому понятно, что это не может быть правдой. Так что я всё-таки не полностью чокнулся. Не до конца».

Я сказал: «Ты вообще ни насколько не чокнулся, это из-за чёртовой инсталляции. Какой-то сраный гипноз». Дарюс переспросил: «Ты серьёзно?» Зося закивала: «Да, нас с Мареком тоже накрыло. Я даже вспомнила, что мне завтра вставать в шесть утра, чтобы успеть на работу в офис. И до сих пор это помню. И страшно боюсь, что офис окажется правдой. И карантин. И война». Я спросил: «Какая ещё, к лешим, война», – но тут же сам вспомнил, что Россия третий день бомбит Украину, и все теперь ждут, что вот-вот начнут бомбить нас. Дарюс совсем вжался в стену, глаза у него сделались круглые и огромные, как у собаки из сказки «Огниво». То есть на самом деле физически его глаза оставались, какие были, но мне на миг показалось, что они стали больше, чем его голова.

«Ты тоже вспомнила про войну? – спросил Дарюс. – Так получается, война действительно есть?» Зося заревела, как маленькая, а я сказал: «Успокойтесь. Нет никакой войны. Вы что, историю не учили? Войн в Европе уже больше ста лет не было. На других континентах утихомирились сильно позже, но всё равно с окончания последней войны прошло почти пятьдесят лет». Дарюс обрадовался: «Да, это я тоже помню! Просто не знаю, что правда, а что нет. Боялся, что всё хорошее я сам выдумал. Такая защитная реакция психики, например».

Я подумал: «И у меня, наверное, защитная реакция психики». И внутренне рявкнул на себя: «Ну уж нет! Всё что мне нравится – правда. А что не нравится – вымысел. Зосе не надо в офис, Дарюс не пьяница, войн не бывает, это безумие. Не может быть рядом с нами войны!» А вслух я сказал: «Это всё инсталляция. Гадская хрень. В жизни ни на кого не жаловался, но теперь сто процентов пожалуюсь. Потребую разобрать инсталляцию. И вывезти по частям на разные свалки, чтобы точно-точно больше ни на кого не подействовала. Даже ради искусства нельзя так мучить людей».

Зося перестала реветь и сказала: «Пошли отсюда на улицу. Хватит с нас». Помогла Дарюсу подняться с пола и торжествующе воскликнула: «От тебя не несёт перегаром. Значит, ты не алкаш! И всё остальное тоже неправда. Ура!»

Дарюс сказал: «Вот понимаешь. У меня были странные мысли, что надо бы выпить. Я даже нащупал флягу в кармане, открыл, понюхал, мне не понравилось. А потом я вспомнил, что в жизни не пил ничего крепче сухого вина. Но теперь у меня этой фляги нет. Хотя...»

Он ощупал карман, почти беззвучно охнул: «Ой, мама!» Объяснил: «Фляга появилась и снова исчезла. Прямо у меня на глазах. То есть прямо в руках».

«О боже, – вздохнула Зося. И повторила: – О боже». Я её крепко обнял. Дарюс буркнул: «Сто раз уже говорил, мне неприятно смотреть, как вы обжимаетесь. Я, а не ты Зосин муж». Мы хором спросили: «Чего-о-о-о?!» – потому что это было уже вообще ни в какие ворота. Хуже офиса и войны. Дарюс страшно смутился: «Ребята, простите. Говорю же, я чокнулся. Я просто псих!»

«Псих ненормальный», – согласилась Зося. А я напомнил: «На улицу надо срочно нам всем!» Мы вышли из зала в коридор. В коридоре было темно, но я помнил, в какой стороне лестница. На всякий случай включил в телефоне фонарь, подсветил. Однако лестницы не было. Ладно, направление я мог перепутать. Но лестницы не оказалось вообще нигде. Мы несколько раз обошли коридор и не нашли ни намёка на выход. Я даже ощупал стены – вдруг там потайная дверь. Но дверь была только одна: в зал, где нас ждала чёртова инсталляция. Возвращаться туда – ну уж нет! В коридоре я, по крайней мере, точно знал, что мы – это мы, наша жизнь – это наша жизнь, а вымысел – это вымысел. Точка. Вообще неважно, какие глупые мысли притворились воспоминаниями и крутятся в голове. Скорее всего, мы просто уснули из-за света и музыки. Ну или уснул только я один. Тогда вообще хорошо, Дарюс с Зосей скоро спохватятся, найдут и разбудят меня. А если спим все мы трое, тоже не страшно. Галерея закрывается в девять, сотрудникам надоест сторожить наши куртки, и они пойдут нас искать.

Зося сказала: «Я больше так не могу». Села на пол и не заплакала, а замолчала, уставившись в мутную коридорную тьму. Это было гораздо хуже, чем если бы она закатила истерику. Как будто Зося почти умерла. Не вся, а какая-то часть, но самая важная. Мы с Дарюсом сели рядом и оба её обняли. И правильно сделали, потому что какое-то время спустя Зося очень тихо сказала (или очень громко подумала): «Мальчишки мои хорошие, что бы ни оказалось правдой, я вас обоих ужасно люблю».

И тут я вспомнил по странной (но не для повара!) ассоциации: «люблю – котлеты». У меня два этих понятия связаны накрепко, навсегда. Я сказал: «У меня в рюкзаке котлеты и булки. Надо устроить пикник». Зося рассмеялась, явно с ноткой истерики в голосе, но это нестрашно: раз смеётся, значит, жива. Дарюс спросил: «Ты серьёзно?» Я улыбнулся: «Дарька! Такими вещами не шутят. По крайней мере, не я».

Мы сидели на полу в коридоре и ели котлеты. Я их взял не особенно много: был уверен, что мы захотим поужинать в ресторане, поэтому каждому досталось всего по две. Булка оказалась одна, но большая, мы её разломали на три куска. Это было очень странно, конечно – потеряться в небольшой галерее и так долго бродить по тёмному коридору, что пришлось устроить привал. Дарюс сказал: «Твои котлеты – новое слово в психиатрии. Можешь стать народным целителем, кучу народу спасти». Зося, вытирая руки салфеткой, подтвердила: «Лично я уже настолько спаслась, что поняла, где здесь лестница. За той колонной с пожарным щитом. Как мы её не увидели? Ай, ну да, мы же бредили под воздействием инсталляции. А от котлет бред прошёл». Я молчал, потому что боялся заплакать, если хоть слово скажу. Причём не столько от облегчения, сколько от запоздалого горя. От бесконечной жалости к тем несчастным дуракам, в которых мы почти превратились. И от страха, что какая-то часть меня навсегда там осталась. Хотя это всё-таки вряд ли. Котлеты я точно ел всем собой.

«Вставай, пошли вниз», – сказала мне Зося. А Дарюс помог подняться, я не просил, он сам почувствовал, что мне нужна помощь, вот что значит хороший ветеринар. В критических ситуациях ему ничего говорить не надо, Дарюс всё понимает сам.

Когда мы забирали куртки из гардероба, я вспомнил, что собирался пожаловаться. И сказал гардеробщице: «Инсталляция на втором этаже крутая, но на людей очень плохо действует. Я бы к ней зрителей не пускал». Девушка удивилась: «Но там нет никакой инсталляции. На втором этаже у нас мастерская, кабинет и хранилище. И дверь туда заперта». Дарюс с Зосей переглянулись, но спорить не стали. Хотя про инсталляцию на втором этаже им галерейный сотрудник сказал. И я тоже помалкивал. Не хотел разбираться. Думал: так даже лучше. Хорошо, что нет никакой инсталляции. Что она примерещилась. Надеюсь, что только нам.

На улице я сразу почувствовал себя лучше. Пока мы искали кофейню и пили там кофе, мне стало совсем хорошо. Зося осторожно спросила: «Ты сможешь вести машину?» Я ответил: «Мне сейчас кажется, что я смогу вообще всё».

Ну, всё не всё, но из города я выбрался с первой попытки, не петляя и не кружа. По дороге Дарюс и Зося болтали не умолкая, развлекали меня. Но о выставке не говорили ни слова. И я помалкивал. Мне, с одной стороны, хотелось подробно всё обсудить, сравнить впечатления и понять наконец, что с нами случилось. А с другой, я совсем не был уверен, что готов потом с этим пониманием жить.

Когда мы приехали, я сказал: «Вы попали. Я у вас ночевать останусь, хотите вы того или нет. Чтобы прямо с утра проверить, что всё точно-точно на месте, наша жизнь никуда не девалась. Я нервный теперь». Дарюс кивнул: «Я бы сам у нас ночевать остался, если бы и так тут не жил». Зося сказала: «Предлагаю спать всем вместе на диване в гостиной. Если подскочу в шесть утра, вы меня не отпустите в офис. Вдвоём уж как-нибудь да удержите!» Я пообещал: «Раньше полудня с дивана никто не встанет, замётано. А потом пожарю котлеты и устроим на веранде пикник».

Пограничный конфликт

Глен говорит: «Супермаркет».

Опять!

Я закатываю глаза, всем своим видом выражая смирение мученика; надеюсь, Глену смешно. Потому что мне самому – не особо. Этот чёртов супермаркет почти каждый день выходит из-под контроля, лучше бы его на нашей территории вовсе не было. Теоретически удобно иметь под боком большой продовольственный магазин. Но нам своих продуктовых лавок вполне хватает, плюс четверговые ярмарки, ну и доставку из городских супермаркетов пока никто не отменял. Машины службы доставки распрекрасно приезжают по любому нашему адресу, иногда им приходится поплутать, но рано или поздно находят, у этой сказки всегда хороший конец. Доставка – полезная штука, особенно для доставщиков. Им обычно у нас очень нравится, многие потом возвращаются по проложенному маршруту – гуляют, смотрят, сидят в кафе, слушают там наше радио, заводят знакомства, общаются и понемногу начинают кое-что понимать. Только с начала года уже четверо к нам переехали, причём трое – с семьями. Рад за них страшно. Не прохлопали шанс.

В общем, без супермаркета на углу нашей Речной и пока не совсем нашей Парковой мы отлично бы обошлись. Но он есть и никуда деваться не собирается. Будь моя воля, я бы его просто на хрен спалил. Ну а чего, пожар где угодно может случиться, и почему бы не в чёртовом супермаркете, ночью, когда он закрыт, а охранников мы бы сами заранее вывели, чтобы точно-точно обошлось без человеческих жертв. Но остальные со мной не согласны, только ржут: ну ты экстремист. В общем, я и сам понимаю, что силой такие вопросы решать не стоит. Не потому что мы против насилия. Мы, если что, совершенно не против. Иногда насилие – благо. Зависит от того, кто его применяет, в какой форме, почему и зачем. Просто переход к физическому воздействию на противника нам самим же не выгоден. Слишком рано! В сфере физических действий Старые Земли пока гораздо сильней.

Мы, конечно, справляемся с чёртовым супермаркетом. Мы всегда и со всем справляемся. Времена, когда мы не справлялись, слава богу, прошли. Но я бы, вот честно, лучше с чем-нибудь другим посправлялся. Просто для разнообразия. Этот сраный супермаркет меня задолбал. И не только меня – всех дежурных шаманов Районного Управления. Он одновременно трудный и скучный. И наша работа с ним ощущается тщетной, сколько ни внушай себе, что хоть какая-то польза от неё, наверное, всё-таки есть.

Ладно, на самом деле ерунду говорю, польза действительно есть, и не «хоть какая-то», а совершенно конкретная. А тщетности в нашем деле не может быть. Сам не знаю, зачем употребил это слово. Наверное, супермаркет, зараза такая, даже на расстоянии действует на меня.

«Там сегодня злющие все, – говорит Глен. – Пока особо никто не скандалит, но воздух от напряжения аж звенит. А. В кондитерском отделе тётка на ребёнка орала: „Не двигайся, пошевеливайся, стой на месте, немедленно подойди ко мне“. Не разок в сердцах рявкнула, а намеренно, с удовольствием, тяжело на такое смотреть. Но плохо даже не это. А что я захотел немедленно выписать этой тётке люлей. Понятно, что желание совсем слабое, не из тех, которые рвёшься осуществлять. Но сам факт, что у меня вдруг вот такая реакция...»

Пожимаю плечами: «Ну так да. Тем и плохи Старые Земли, что чуть зазевался, и ты уже снова такой, как раньше. Как все они там. Но если сразу заметил, то не считается. А даже если считается, всё равно не беда».

Глен не то улыбается, не то кривится: «Да ясно, что не беда, но всё равно неприятно. Я уже отвык от такого себя. Ладно, поехали дальше. За полдня уже тридцать семь мелких краж, и это как минимум, может, кто-то незамеченным проскочил. Как по мне, пусть хоть всё оттуда выносят. Но когда территория наша, никому не приходит в голову красть. Ещё старушку у входа толкнули так, что она упала. Вроде бы не нарочно, но это в каком же надо быть помрачении, чтобы людей так пихать. Слава богу, обошлось без серьёзных последствий, одни синяки. Ей повезло, что Толик был рядом, больше никто помогать не спешил. Что, кстати, странно. Всё-таки в Старых Землях полно нормальных людей».

Пожимаю плечами: «Да не особенно странно. Они же там все как пьяные. Не контролируют своё состояние. Вот их туда-сюда и мотает без особой причины. То они совершенно нормальные, то вдруг сразу нет». Глен вздыхает: «Я помню». Короче, в супермаркете жесть.

На самом деле не жесть, а вполне обычное дело. То есть фигово, конечно, как любой пограничный конфликт. Но Глен не первый день наблюдает за границей со Старыми Землями, ещё и не такого должен был навидаться. И нервы у него вроде крепкие, а то бы не пошёл в наблюдатели. То есть, получается, были крепкие. До сих пор.

Прошу его: «Не тяни. Мы с тобой не сочиняем сценарий, где всё самое интересное надо приберечь под конец. Что такое стряслось, что ты бежал ко мне шесть кварталов вместо того, чтобы позвонить? Телевизор они там, что ли, включили вместо нашего радио?»

Глен молча кивает.

Ну что тут скажешь. Трындец.

Не то чтобы телевизоры такая уж великая суперугроза. По сравнению с соцсетями – полная ерунда. Просто один из самых наглядных симптомов утраты контроля. Пока территория супермаркета хотя бы отчасти наша, все с удовольствием слушают районное радио, благо у нас всегда отличная музыка, никому просто в голову не придёт телевизор включать.

Глен говорит: «Причём, прикинь, сразу несколько телевизоров. В комнате для охраны, в кафе у входа и наверху, где менеджеры сидят. Но телевизоры – хрен бы с ними. У всех наших в телефонах „Фейсбук“ появился. И другие соцсети. У Толика вообще приветом из прошлой жизни российский „ВКонтакте“».

Я думаю: «Мамочки». Но, конечно, сохраняю невозмутимость. Я её в любых обстоятельствах сохраняю. Она у меня невидимыми гвоздями прибита к лицу.

Глен продолжает: «Я сразу отключил телефон, ну его на хрен. А Милда полезла читать и залипла на четверть часа. Говорит, там у них всё по-прежнему, жалуются на цены и срутся из-за войны. Из-за войны! Ты о ней вообще помнил? А она продолжается. Охренели они там совсем».

Я-то помнил, конечно. Работа такая. Шаману следует держать в уме обе парадигмы существования и постоянно сознательно делать выбор в пользу той, к которой мы здесь пришли.

Спрашиваю: «А Милда в порядке? Её не надо срочно домой отправлять?» Глен пожимает плечами: «Да вроде не надо. У Милды психика крепкая, её ничем не проймёшь. А вот Толик сказал, что больше внутри супермаркета находиться не может. Совсем хреново там было ему. Такие дурные мысли в голову лезли, как будто он сам превратился в „Фейсбук“. Теперь снаружи болтается. Типа за парковкой присматривает и собирает тележки, благо в такую погоду других желающих нет».

«В такую погоду, значит», – повторяю, глядя в распахнутое по случаю тёплого дня окно, где в просветах среди облаков виднеется небо, вполне голубое для ноября. Глен кивает: «Да, там погода не наша. Где-то в районе нуля и дождище херачит, на лету превращаясь в снег. Но за углом на Речной уже всё нормально. Лишь бы эта пакость дальше не поползла».

Ухмыляюсь: я ей поползу! – и корчу зловещую рожу, просто чтобы его насмешить. Судя по тому, в каком состоянии Глен припёрся из чёртова супермаркета, эту заразу (супермаркет, не Глена), ещё прямо с утра надо было спа... в смысле идти чинить.

«Вот интересно, почему в Старых Землях погода почти всегда хуже», – задумчиво говорит Глен.

Нам сейчас совершенно точно не до погоды, но объяснения – моя слабость. Если хотите отвлечь меня от неотложного дела, просто задайте интересный вопрос.

Вот и теперь я мгновенно забываю о супермаркете, куда по идее уже должен лететь стрелой, и отвечаю: «Так у нас же погода зависит от наших желаний, точнее, представлений об идеале. А они более-менее похожи у всех. Всем нравится, чтобы зима была тёплой, весна – очень ранней, лето – не жарким, а осень – долгой, со всей многократно воспетой поэтами романтической красотой. В одиночку менять погоду больше чем на пару-тройку часов лично я бы не взялся. Но когда все вместе хотят примерно одного и того же, климат сам как миленький изменяется, вообще не вопрос. А в Старых Землях человеческие желания ни хрена не меняют. Им пока не положено. Кармический нос не дорос! Поэтому хлебают, что дали, и не варнякают. То есть они-то, конечно, варнякают, да не слышит никто».

На этом месте я умолкаю. И сижу, совершенно ошеломлённый. Потому что пока объяснял про погоду, понял, что происходит. Не вообще во Вселенной, а с чёртовым супермаркетом. Он же ведёт себя как погода. В смысле постоянно ломается и портит обстановку на нашей границе, потому что я его невзлюбил. То есть мы все его невзлюбили, но я, пожалуй, был первым. И всех вокруг так настроил. Постепенно внушил, что большой супермаркет – дрянное место, от него у нас только проблемы. И все мне, конечно, поверили, потому что у меня репутация. Типа я самый умный и во всём разбираюсь, ха-ха. Естественно, что под влиянием нашей уверенности супермаркет ещё больше испортился. Мы окончательно на него обозлились. И теперь, молодцы такие, продолжаем дружно портить важный участок границы. А супермаркет просто повинуется нам.

«Ладно, – думаю я. – Страшная глупость, но с кем не бывает. Главное – я, наверное, знаю, как исправить эту ошибку. По крайней мере, ясно, с чего начинать».

От этого у меня здорово поднимается настроение, как будто всё уже сделано, можно лежать на крыше и песни в небо орать. В каком-то смысле так и есть, потому что любая задача может считаться решённой в тот момент, когда понял, как её надо решать. Но лежать на крыше мне пока рановато. Сейчас в супермаркет надо бежать.

Поднимаюсь, беру рюкзак, говорю Глену: «Всё, я пошёл. А ты сиди здесь и звони нашим ведьмам. Марине, Агне, Герде, Юстинке...»

«Так Юстина на радио, – напоминает Глен. – Прямо сейчас вещает. Я по дороге немножко послушал, чтобы отвлечься от ужасов супермаркета. Сегодня её эфир». Хлопаю себя по лбу: «Ай, ну точно же! Забыл, что среда. Так вот куда она прямо с утра подорвалась. Я даже спросить, что стряслось, не успел. Ладно, звони остальным девчонкам. Всем, кто сейчас не занят. Пусть быстро хватают кошёлки и бегут в супермаркет. Я – прима, мне нужен кордебалет».

«Яшка, – смеётся Глен, – ну вот как так у тебя получается? В супермаркете ад разверзся, „Фейсбук“ свирепствует в телефонах, ещё непонятно, как всё повернётся, а ты метёшь какую-то ерунду, и от этого сразу кажется, что дело сделано, можно расслабиться, у этой истории счастливый конец».

«Ну так естественно он счастливый, – ору я ему с порога. – У нас других не бывает. Ты девчонкам давай звони».

До супермаркета от меня шесть кварталов, это не то чтобы много, но разойтись время есть. «Разойтись» – в прямом, самом буквальном смысле. Когда я беспечно иду лёгким шагом, иногда нарочно меняя его на серьёзный тяжёлый, а потом ещё более лёгким, уже не касаясь земли, я наполняюсь силой, как автомобиль на заправке топливом. К концу шестого квартала у меня как раз полный бак залит. Идеальное расстояние; впрочем, если бы я жил в двух кварталах от супермаркета, или, наоборот, в десяти, я бы это расстояние тоже считал идеальным. В любых обстоятельствах лучше считать, что расклад идеальный, как есть, так и надо, что дали, за то и благодари.

Ладно, главное, бак залит, поэтому, когда я вхожу в супермаркет, звонко хлопнув по туго набитому книгами рюкзаку из искусственной кожи, который у меня вместо бубна, реальность натурально замирает и как бы встаёт на цыпочки, умолкает и жмурится, чтобы лучше слышать мою игру.

Что касается рюкзака, набитого книгами. Это моё ноу-хау, открытие, я им до сих пор ужасно горжусь. В критических ситуациях мы тут работаем старыми шаманскими методами. Для приведения мира в порядок ничего лучше ритма (разных ритмов для разных случаев) пока не изобрели. И поначалу мы чуть что били в бубны. Нарочно ими обзавелись. Свой я когда-то давно, как мы тут говорим, ещё в прошлой жизни, получил от приятеля, который делал их на заказ. У Римаса настоящий якутский тюнгюр с колотушкой, высокий класс. А, скажем, Маринка просто заказала по интернету какой-то сувенирный пустяк с дурацкой картинкой, но это совершенно ей не мешало в ту пору быть на голову выше, в смысле гораздо сильнее всех нас. Короче, неважно, факт, что бубны худо-бедно работали. Но я был недоволен. Мне казалось, мы – ну, что ли слегка привираем, когда стучим в бубны. Мы же на самом деле не из этой традиции. Не канонические шаманы. Наша традиция только сейчас зарождается – нами самими, у нас на глазах. И когда мы используем шаманские бубны, это выглядит как спектакль или ролевая игра.

В общем, я никак не мог успокоиться и пробовал разные инструменты. Во что только я не стучал! Получалось, кстати, не то чтобы хуже бубна. Из чего я сделал вывод, что инструмент не имеет большого значения. Важен ритм. Ну и сам шаман. Но однажды я взял на пробу рюкзак, с которым перед этим Юстинка ходила в книжную лавку и унесла оттуда, сколько смогла. Так я сделал открытие, что сумки, набитые книгами, – это лучшие бубны на свете. Круче всего, что я слышал, звучат. И силы в них больше, чем в любом другом инструменте. Особенно если положить в рюкзак хорошие книги. Есть у меня подозрение, что, если идеально их подобрать, мой бубен-рюкзак даст мне власть над всем миром сразу. Ладно, для начала хотя бы над всем нашим городом. Район у нас, кто бы спорил, получился прекрасный. И стоит нерушимо уже лет пятнадцать. Но на то и границы, чтобы их расширять. В последнее время я набиваю рюкзак поэзией. Похоже, это перспективное направление. Поэзия здорово увеличила силу моего рюкзака. Поэтому теперь реальность замирает после первого же удара ладонью по тонкой искусственной коже. А после второго пускается в пляс.

Когда я говорю, что реальность замирает, это не просто красивое выражение, не художественный приём. Просто не знаю, как ещё рассказать человеческими словами о том, что не может быть описано при помощи слов. А «замирает» хотя бы немного похоже на правду. В этот момент реальность теряет определённость. Сама о себе ничего не знает и готова оказаться какой угодно. Любой. А тут как раз я со своими подсказками. Реальность в курсе, что я дурного не присоветую, помнит, что со мной интересно и весело, считает другом и доверяет мне целиком. Я всегда готов ей напомнить, что она невообразимо прекрасна. За этим, собственно, и пришёл.

Фокус тут в том, что люди – такая же часть реальности, как всё остальное, начиная с хмурого неба над супермаркетом и заканчивая товарами на стеллажах. И когда я бью в бубен, – пардон, рюкзак из кожзама, туго набитый книгами, – люди тоже теряют определённость, ничего о себе не знают, и это, будем честны, великое облегчение для подавляющего большинства. А потом они вместе с реальностью вспомнят, что тоже невообразимо прекрасны. По крайней мере, по изначальному замыслу. И могут такими остаться. Я им об этом специальным воскрешающим сердце, возвышающим душу ритмом сейчас расскажу.

Это только объяснять сложно, делать-то проще, у меня вечно так. Я в прежней жизни недоучился на инженера, работал инструктором по вождению, то есть не то чтобы великий интеллектуал. Хотя если долго быть шаманом, не захочешь, а поумнеешь. Просто одно из побочных следствий работы, я бы сказал, профессиональный риск. Поэтому я вполне понимаю, что сейчас делаю. И как это действует. Как поднимается и накрывает торговые залы и (я надеюсь) парковку, плюс пару ближайших кварталов на Парковой волна перемен. Этот процесс я и называю «реальность пускается в пляс». В этом танце реальность становится (далеко не всегда окончательно, но хотя бы на какое-то время) такой, которая нравится мне.

Этот танец продолжается вечно, потому что, пока мы с реальностью замираем и пляшем, времени в привычном нам понимании нет. Но, если бы время было, прошло бы минут десять – пятнадцать, я думаю. Ну просто логично предположить, что примерно столько времени понадобилось Маринке и Герде, которые живут совсем рядом, чтобы накинуть куртки, схватить торбы с книгами, которые у них вместо бубнов, и примчаться сюда. Я был занят нашим с реальностью танцем, не видел, как девчонки вошли, но сразу ощутил их присутствие. Такую силищу невозможно не ощутить.

Ещё какую-то вечность спустя, я выхожу из чёртова... из прекрасного супермаркета. Снегодождь уже благополучно закончился. И существенно потеплело. То есть даже погода стала почти как у нас.

Под навесом на ящике сидит Толик в форме охранника. Курит и влюблёнными глазами смотрит на свой телефон. Увидев меня, улыбается до ушей и докладывает: «Нет больше никакого „ВКонтакта“! И „Фейсбука“ там тоже нет». А я отвечаю: «Тебе надо в отпуск. Хотя бы на две недели. И не вздумай возражать, дорогой».

«Не буду возражать, – легко соглашается Толик. – У меня в саду работы полно. И ещё хотел съездить в Грецию, но это уже конечно не отдых. Хотя девчонки говорят, там работать легко».

«Работать и должно быть легко, – киваю я. – Иначе нет смысла в работе. Это только в Старых Землях работают тяжело». Толик вздыхает: «Но в супермаркете...» Я смеюсь: «Да ладно, нормальное место. Мы его теперь одной левой. После отпуска не узнаешь, точно тебе говорю. Кстати, после наших с девчонками танцев там появилось манговое мороженое. Mövenpick, представляешь? Уже и не помню, когда в последний раз его видел. Не знаю, кого благодарить, но, подозреваю, Маринку. Надо, кстати, вернуться, взять коробку домой».

* * *

Юстина адресует мне вопросительный взгляд, – типа какого хрена? – но мгновенно оценивает ситуацию, кивает и подносит палец к губам, предлагая помалкивать, пока не закончится композиция. Я возвожу глаза к потолку – а то не понятно! И вытягиваюсь по стойке «смирно», всем своим видом демонстрируя готовность спокойно ждать. Наконец Нина Хаген издаёт свой последний и решительный визг, музыка умолкает, Юстина говорит: «Только что в нашу студию ворвался дежурный шаман Иаков с таким лицом, словно у нас в огороде высадились инопланетяне, и непонятно, чем их кормить. Придётся пустить его к микрофону, пусть поёт вместо Нины. Мне и самой интересно, что такое стряслось».

Я говорю в микрофон: «Не волнуйтесь, с инопланетянами всё в порядке. Они у нас не высаживались, а спокойно летят куда-то по своим делам. Ну или летят взволнованно, это науке пока доподлинно неизвестно. Я здесь по другому поводу. Я хотел извиниться. Я был не прав».

Юстинка ехидно вставляет: «Вот это событие! Гораздо круче инопланетян. Уже почти двадцать лет живу с этим типом, а слышу от него „извини, я не прав“ в первый раз».

На самом деле это неправда. Я извинялся как минимум дважды. Когда ещё давно, в прошлой жизни, сдуру записал нас жениться в ЗАГСе на девять утра, и когда этим летом выпил последнюю бутылку Юстинкиного любимого грушевого сидра, перепутав с обычным яблочным, на этикетку невнимательно посмотрел. А больше просто поводов не было, я довольно редко устраиваю беспредел.

«Я ошибался насчёт супермаркета, – говорю я. – Невзлюбил его, как дурак, после первой пары поломок. И своей нелюбовью окончательно доломал. И вам ерунду советовал: не ходите туда, на кой он нам нужен. А нет! Наоборот, надо ходить туда часто. В самом лучшем своём настроении. И хоть какие-нибудь леденцы покупать. Или не леденцы. Что хотите. Лично я только что купил там манговое мороженое Mövenpick. Самое главное – помнить, что наш большой супермаркет на Парковой – отличное место. И продукты там очень хорошие. Нам с ним здорово повезло. Деньги Старых Земель, у кого запасы закончились, можно брать в Управлении, у нас там круглосуточно сейф нараспашку стоит. Короче, любите наш супермаркет и ходите туда почаще. И тогда всё станет нормально. С супермаркетом и не только. Поэтому я и вломился на радио, чтобы всем сразу это сказать, а не гоняться за каждым из вас по отдельности. Но все, у кого есть вопросы, сами могут меня поймать. Это довольно легко. Я обычно до вечера дома, если на дежурство не вызвали. Только до полудня ломиться не вздумайте. Я сова и ужасный лентяй».

Отдаю микрофон Юстинке, шепчу ей на ухо: «Всё, до вечера, я побежал». А она говорит прямо в микрофон, на радость всему району: «Только смотри, не вздумай без меня всё мороженое сожрать».

Доброй охоты

Верко говорит: «Возьми меня на охоту, я сильный, буду сумки нести», – а я говорю: «Ты вообще помнишь, как выглядишь?» А он отвечает: «Естественно помню, я прекрасней всех в мире», – и тут не поспоришь, Верко красавчик, факт. Я и не спорю, но всё-таки спрашиваю: «А ничего, что ты, на минуточку, летающая лиса?» «Ну так и хорошо же, – говорит Верко, – я как раз очень голодный, очень-преочень, меня за весь день никто, кроме тебя, не видел, поэтому и прошусь на охоту, там же вечно куча народу, и дети, ты сама говорила, многие люди берут с собой на охоту детей!»

«На охоту» – это значит, что я иду в супермаркет. Там продаётся еда, я её покупаю и приношу, поэтому в рамках логики Верко в супермаркет я хожу на охоту. В каком-то смысле он даже прав.

Может показаться, я тревожная клуша (да чего уж, клуша и есть), но вот именно в супермаркет я бы предпочла и дальше ходить без Верко. Я люблю гулять с ним по городу, лучше вечером, после заката, но на самом деле вполне нормально и днём, потому что это отличное развлечение – глазеть на людей, которые внезапно увидели Верко у меня за спиной, и с одной стороны, совершенно уверены, что им примерещилось, не бывает летающих лис ростом в полтора человека, их и маленьких не бывает, вообще никаких, а с другой, видят его так же ясно, как меня и друг друга, хоть стой, хоть падай, хоть криком кричи, а Верко есть – красивый как сказка и невозможный тоже как сказка, лучшая галлюцинация сезона, спешите полюбоваться, пока домой с концами не усвистел.

К счастью, – так думаю я – или же к сожалению, – это, понятно, мнение Верко – его пока видят немногие, будем считать, что избранные, хоть секту свидетелей летающих лис собирай. Навскидку, процента два взрослых, примерно каждый десятый подросток, а младенцы, наверное, все подряд; они-то как раз благодарная публика, визжат от восторга, тянут к Верко свои погремушки, явно хотят подарить, да он не берёт, ему такого добра не надо, он даже в детстве с погремушками не играл. Взрослым с Верко сложнее, им в первую очередь страшно; собственно, их можно понять. Когда я впервые увидела Верко, он был совсем крошечный, на ладони у меня помещался, и то я от ужаса чуть с ума не сошла. Поэтому теперь сочувствую всем, кто вздрагивает, отворачивается, убегает от нас или, наоборот, застывает столбом, вращает глазами, щиплет себя, орёт дурным голосом – ну, это обычно подростки, взрослые всё-таки очень редко орут. Но сострадание совершенно не мешает мне получать удовольствие от совместных прогулок, всё-таки это ужасно смешно, а Верко ещё и на пользу, он это ест – не людей, конечно, а их внимание. От каждого стороннего взгляда Верко как бы дополнительно утверждается, овеществляется, становится больше, плотней и сильней. Всего за полгода, прошедшие с нашей встречи, он из крошечной штучки превратился в громилу на добрых полметра выше меня. И когда я к нему прикасаюсь, уже вполне явственно ощущаю – не обычное твёрдое тело, а что-то вроде тёплой шёлковой паутины, но чёрт разберёт, может, это как раз и есть нормальное для него состояние, всё-таки Верко – совсем неземной чувак. Теперь его можно даже припахать по хозяйству. Благо Верко нравится мыть посуду, гладить одежду и отпаривать пятна, а я именно эти занятия терпеть не могу. Но, кстати, если бы и любила, всё равно его припахала бы, потому что, во-первых, так честно, работу по дому надо делить пополам. А во-вторых, реально же чувствуешь себя сияющей небожительницей, когда заходишь на кухню, где старательно драит твои сковородки крылатый ангел с лисьей башкой.

Короче, я гуляю с Верко каждый день, в любую погоду, но в супермаркет его с собой до сих пор никогда не брала. Сама не знаю, чего опасаюсь, кажется, просто того факта, что супермаркет – замкнутое помещение, оттуда, случись что, непросто будет удрать. Но, если подумать, нам-то как раз от людей удирать и не надо. Пусть они сами от нас удирают, если что-то не нравится. И охрану на нас не натравишь: Верко выглядит как галлюцинация, а я – как обычная тётка, которая тут ни при чём.

Верко тем временем продолжает просить: «Ну пожа-а-а-алуйста! Возьми меня на охоту, я давно об этом мечтаю, там такое огромное помещение, бегают дети и всюду лежит еда. Мне сегодня как раз очень надо. Я там наемся – ух! Может, всего за вечер так вырасту, что сразу домой вернусь».

Верко – обжора, каких свет не видывал. Ну, в его положении – без вариантов, хочешь не хочешь, а надо, лопай как не в себя. Во-первых, он ест внимание. Самое вкусное для него – восхищённое, зато в страхе гораздо больше калорий или какого-то их аналога; короче, если такому, как Верко, надо до отвала наесться, лучше всего по-быстрому кого-нибудь напугать. Но внимание – это только полдела. Кроме восхищённых и испуганных взглядов Верко нужна и просто еда. Фрукты и овощи. И орехи. И булки. И мармелад. И крупа. К счастью, Верко вегетарианец, даже от сыра морду воротит, а то не знаю, как бы я его прокормила; всегда была уверена, что зарабатываю неплохо, но это мне только казалось, пока летающую лисицу не завела. Верко говорит, дома он аскет, каких мало, ест только цветы и иногда облака, но облака – это уже не столько еда, сколько пьянство. Так на родине Верко выглядит безудержная вакханалия – взлетаешь с друзьями в небо и жрёшь наперегонки облака.

Но здесь Верко одних цветов недостаточно (хотя все одуванчики и космеи в окрестных дворах он к середине лета подъел). Он должен сытно питаться, на чужбине таким, как Верко, иначе нельзя. Верко надо стать очень плотным, чтобы вернуться домой; как я поняла из его объяснений, при наборе какой-то критической плотности это должно получиться само собой. По крайней мере, до сих пор у всех получалось, Верко знает кучу подобных историй, его соплеменников в силу их летучей природы постоянно куда-нибудь к чертям на кулички заносит; то есть он далеко не первый, кто влип. Но рано или поздно все возвращаются, никто – на этом месте мы с Верко суеверно стучим по дереву – пока не сгинул навек. Все д-гоххи (в переводе – «прекрасные») – это самоназвание летающих лисиц из мира Хой-Брохх (в переводе – «четвёртой радости»; нет, Верко тоже понятия не имеет, как три первые радости выглядят и есть ли хоть где-нибудь названные в их честь миры) – так вот, все они с раннего детства знают: если однажды нелёгкая (лёгкая!) тебя занесёт в другую реальность, главное – не унывать, ничего не бояться да лопать побольше, чего предложат: и внимания, и обычной местной еды.

Правда, наша реальность для этих блудных лисиц – самое опасное место. Здесь таких, как Верко, почти никто не способен увидеть, можно, чего доброго, до полного исчезновения оголодать. Но Верко оказался везучий («И не могло быть иначе, – требует вставить Верко, – невезучий это был бы уже не я»). Он впервые здесь появился прямо у меня на глазах. Я тогда испугалась до полусмерти и этим страхом сразу его накормила, ещё и бублик свой отдала.

Верко тем временем просит: «Возьми меня на охоту, ну мяв!» Он недавно сделал открытие, что, если мяукать, как котик, я начинаю смеяться и ни в чём не могу ему отказать. Я, вообще-то, и так не очень могу, но обычно держусь до последнего, я очень стойкая, когда-то в школе работала. Всего три года, но училки бывшими не бывают, педагогический стаж есть педагогический стаж.

«Ладно, – говорю, вытирая слёзы, – чего я выдумываю, действительно. Какая разница, где гулять. Супермаркет не опасней любого другого места. Пошли!»

Мы выходим из дома, по дороге, в подъезде, столкнувшись с соседкой Альбиной. Она Верко не видит, но явно ощущает его присутствие и всякий раз обходит меня по дуге. Верко в этом смысле – лучший друг интроверта. Я уже и не помню, когда люди приближались ко мне на раздражающее меня расстояние. Как рукой у них эту дурь сняло.

На углу стоит машина полиции, и Верко принимается хохотать. Он всегда смеётся при виде полиции – с тех пор, как я ему объяснила, что по изначальному замыслу полиция должна людей охранять. Верко сперва ушам не поверил: «Охранять? Серьёзно? Вот эти – и охранять?!» А потом схватился за голову и начал ржать. Если учесть, что Верко всех видит насквозь, понятно, почему он так веселится. Впрочем, мне теперь при виде полиции тоже смешно.

Мы идём дальше, в большой супермаркет – там и фрукты с овощами получше, и покупателей в любое время полно. Мне это, понятно, не нравится, но Верко в толпе покрутиться полезно. Пусть побольше народу увидит его. И сама по себе прогулка – хорошее дело. Мы всё-таки редко выходим в город вот так, среди бела дня. Я в будни обычно работаю, хоть и из дома, а Верко читает, говорит, из книг в сто раз приятней и интересней узнавать, как всё в мире устроено, чем просто телепатически вынимать полезные сведения из голов у прохожих. «В человеческих головах, – возмущается Верко, – обычно такая каша, что ничего не понять! Зато в книжках всё внятно, по порядку написано, а в некоторых встречаются примечания, где разные сложные вещи дополнительно объясняются, и вот они такие прекрасные, что страницы хочется целовать».

Но гулять Верко нравится даже больше, чем читать примечания. И сейчас он от радости светится – это, если что, не метафора. От счастья Верко натурально сияет, не особенно ярко, как лампа-ночник; при дневном свете это почти незаметно, но я-то всё вижу, особенно когда Верко оказывается в тени.

Мы неторопливо идём в супермаркет; то есть это я неторопливо иду, а Верко то обгоняет меня, то убегает обратно, то взлетает и кувыркается над мостовой, смешит младенцев, гоняется за собаками, но в целом держится рядом – не потому, что я этого требую: ему самому не особо нравится оставаться на улице без меня. Волшебному существу трудно в одиночку управляться с реальностью, где, согласно законам природы и здравого смысла, его просто не может быть. Память слабеет и мысли путаются, на то, чтобы просто оставаться собой, нужна куча сил. А я, если правильно поняла объяснения Верко, как бы дополнительно утверждаю его своим взглядом и желанием, чтобы он был. По идее это пройдёт, Верко снова обретёт самостоятельность, когда отъестся как следует и станет ещё плотней. А пока он без меня не гуляет, только иногда улетает в небо и кружит в облаках. Говорит, это у него физзарядка, чтобы летучесть тренировать. Но я подозреваю, дело не столько в летучести, сколько в самих облаках. Судя по тому, в каком состоянии Верко со своих тренировок иногда возвращается, наши облака не хуже его домашних годятся для пьянства. А Верко совсем не дурак покутить.

Можно подумать, что Верко ещё подросток, так он себя ведёт. Но оказалось наоборот: дома он такой взрослый, что уже почти старый (если, конечно, не врёт). По словам Верко, летающие лисицы рождаются строгими и серьёзными, порой даже мрачными – те, у кого предыдущая жизнь очень трудной была. Вырастая, они понемногу учатся радости, в начальной школе все уже улыбаются (но не всегда). Подростки ещё гораздо серьёзнее взрослых, но порой принимаются без причин хохотать, и это всегда огромный успех воспитателей; после каждого приступа хохота на уроке у старшеклассников педагоги на радостях, чтобы отметить очередную удачу, отправляются жрать облака. Взрослые д-гоххи обычно уже вполне исполнены радости, чтобы нормально жить, а достигая зрелости, они наконец становятся по-настоящему легкомысленными и восторженными, пускаются на поиски приключений, бурных романов или просто начинают чудить.

На пороге супермаркета Верко говорит мне: «Доброй охоты!» Я его этому выражению не учила, видимо, он накануне «Маугли» прочитал. Верко сияет не как ночник, а как настоящая лампа. И его, в общем, можно понять.

В торговом зале Верко сразу кидается на бананы. Он их обожает, может слопать, подозреваю, центнер. Короче, сколько Верко бананов надо, я в жизни не притащу. Поэтому часто заказываю бананы доставкой, килограммов по десять – пятнадцать, и ещё не было случая, чтобы хоть один банан до завтра дожил.

Теперь я смотрю, как Верко уплетает бананы, и наконец понимаю, почему не хотела, чтобы он со мной в супермаркет ходил. Да потому что он тут всё сожрёт, и мы за это ничего не заплатим. Мы с Верко – грабители! Мы с ним ограбили – грабим вот прямо сейчас – продовольственный магазин.

«Это, конечно, ужас», – думаю я; то есть я пытаюсь думать, что ужас. Но врать не буду, не получается ни черта. «На самом деле, – весело думаю я, – так даже честно. Сразу надо было сообразить. У меня на руках голодный пришелец из невообразимых миров! В одиночку хрен такого прокормишь. Пусть человечество помогает. Для начала хотя бы часть человечества в лице компании, управляющей этой торговой сетью. От них не убудет. Главное, в мелкие частные лавки его не водить».

Мимо везут младенца в коляске, тот тянет к Верко пухлые ручки и что-то лепечет; Верко с невыразимо довольной мордой машет ему, очищая не знаю который по счёту банан. Родители малыша эту довольную морду в упор не видят, ну и отлично. Значит, всё в порядке у нас, как всегда.

«Всё в порядке», – думаю я, выбирая капусту, вернее, делая вид, будто тщательно её выбираю, чтобы под этим предлогом держаться поближе к Верко. Расслабляться всё-таки рано пока. Я же тут не одна, а с Верко! Значит, в любой момент кто-то может заверещать. А если несколько человек одновременно увидят крылатого лиса и заорут, в магазине начнётся паника, народ ломанётся к выходу – ух, как я всё это не люблю! Имеет смысл заранее осмотреться и придумать, как действовать, чтобы драгоценное время потом не терять. Под овощным прилавком... нет, лучше за теми пустыми ящиками, мы вполне поместимся там вдвоём; впрочем, Верко прятаться необязательно, он же умеет летать. Будет сияющим ангелом кружить под потолком супермаркета, чтобы эвакуация шла бодрей; в одной руке гроздь бананов, а в другой, – что здесь хоть немного похоже на дордже? – например, баклажан.

Это так прекрасно, что я начинаю смеяться. Заранее, чего ждать. И Верко тоже смеётся, пережёвывая банан; всё-таки очень удобно, что он телепат. Разговаривать с Верко на людях и так не проблема, в этом смысле сейчас прекрасные времена: нацепила телефонную гарнитуру и говори чего хочешь, хоть мистические пророчества изрекай, никто на тебя не посмотрит косо, даже внимания не обратят. Но всё равно здорово, что Верко меня без слов тоже слышит. А то в магазине так шумно, что пришлось бы орать.

Я продолжаю тискать капусту и внимательно наблюдать. По-моему, когда Верко от пуза наестся, его видит больше народу, чем натощак. Ну или мне только так кажется, сложно быть объективной в вопросе, по которому статистику не собрать. Вот и сейчас я смотрю, как аккуратно люди обходят Верко, чтобы ни в коем случае к нему не прикоснуться, даже пакетом, не дай бог, не задеть, но что они на его месте видят, и видят ли там хоть что-то или просто инстинктивно повинуются смутному ощущению, как моя соседка Альбина, – бог весть.

Ребёнок лет трёх вдруг вырывает ладошку у матери бросается к Верко, обнимает за ногу, стоит, восторженно улыбается, но, к счастью, пока молчит. Мать уводит его, не взглянув на Верко, шипит: «Ты плохо себя ведёшь, нельзя приставать к чужим, извинись», – и малыш, обернувшись, звонко кричит: «Извините!» – а Верко смеётся: «Да всё в порядке!» – и машет ему рукой.

Девчонка-подросток восторженно замирает, достаёт телефон и фотографирует Верко, явно приняла его за косплеера, или как это правильно называется, когда люди наряжаются в персонажей мультфильмов (прекрасная, кстати, легенда для Верко: «сын подружки, косплеер», – если кто-то из соседей его однажды рядом со мной увидит и начнёт расспрашивать, кто это такой). А девочку жалко! Заранее представляю, как она огорчится, когда дома будет искать фотографии и ничего не найдёт. Верко хитрый, он на снимках всегда сперва получается, чтобы никто не заметил подвоха, но изображение исчезает буквально через пару минут. Правда, Верко утверждает, что позже, когда он совсем уплотнится, его фотографии будут храниться гораздо дольше. Возможно, целых два дня. Или три.

Другая девчонка, немного постарше первой, тоже смотрит на Верко, но потом трясёт головой, решительно разворачивается и уходит. Прекрасно, на самом деле, справляется, девчонка – герой.

«И этот тоже герой», – думаю я, разглядывая мужика сурово-богемного вида, явно из тех, кто никогда не входит в запой только потому, что вечно спьяну мимо входа промахивается, поэтому и жив до сих пор. Терпеть таких не могу; боюсь, я им просто люто завидую. Сама хотела бы быть таким мужиком, которые живут, как взбредёт в дурную башку, делают, что им нравится, а их проблемы успешно решают примерно восемнадцать любовниц, друзья и, возможно, жена. С другой стороны, сейчас-то чего завидовать. Всё равно я свою жизнь ни на какую другую не променяю – с тех пор, как в ней появилась невозможная летающая лиса.

Сурово-богемный герой меж тем влюблённо смотрит на Верко. Даже совершенно по-детски приоткрыл рот, лишившись доброй половины своей суровости. Но ладно, так тоже хорош. Не похоже, что он испугался, скорее уж счастлив, почти как младенец. Но при этом явственно побледнел и губы дрожат. И за грудь схватился – это, что ли, сердце у него заболело? Интересно (нет, совершенно неинтересно!), как себя будет чувствовать Верко, если от его неземной красоты чувак отбросит коньки?

«Да ладно, – думаю я, – ничего с ним не сделается. Поудивляется и дальше пойдёт. Может, кстати, бухать завяжет – ну, на какое-то время. Решит, что это был такой специальный предупредительный зелёный (хоть и огненно-рыжий) чёрт».

Но мои аргументы даже внутри головы звучат неуверенно. Вопросительных знаков в этих успокоительных мыслях гораздо больше, чем слов.

Верко тоже чувствует что-то неладное. Думает громко, специально, чтобы я его мысли услышала: «Смотри, человеку сделалось дурно. Давай успокой его!»

«Интересно, как ты это себе представляешь?» – сердито думаю я. Но подхожу к богемному мужику поближе и шёпотом, чтобы больше никто не услышал, говорю: «Если вы сейчас видите крылатого лиса баскетбольного роста с бананом во рту, не волнуйтесь, пожалуйста, ничего страшного не случилось, вы не спятили, это не галлюцинация, всё в порядке, он объективно есть».

Я собираюсь добавить: «Просто здесь снимают кино скрытой камерой», – глупость ужасная, однако уже несколько раз выручала нас. Но условно суровый мужик, бледный, как царь всех поганок, отвечает: «Проблема даже не в том, что я испугался, а в том, что я точно такого же лисьего ангела вот этими вот руками однажды нарисовал», – и зачем-то сует мне под нос свои руки. Они совершенно обычные, с виду чистые, только на ногте мизинца кобальтовое пятно.

Теперь моя очередь стоять с распахнутым ртом и картинно хвататься за сердце (хотя оно, тьфу-тьфу-тьфу, не болит). Спрашиваю: «„Однажды“ – это случайно не в феврале? И не мелом ли на асфальте? И если да, то где?»

Он говорит: «Возле крытого рынка, там через дорогу бульвар, его тогда как раз от остатков снега почистили», – и я киваю: «Ну да».

Мужик наконец отворачивается от Верко, который как раз перебрался к прилавку с манго, и внимательно глядит на меня. Перегаром, кстати, совершенно не пахнет, похоже, он заранее завязал. Наконец говорит: «Спасибо». А я почему-то говорю: «На здоровье», – хотя, по уму, сначала надо спросить: «за что?»

Но вместо этого я быстро, скороговоркой, пока не передумала объяснять, добавляю: «Так он, получается, из вашего рисунка и вылез, прямо у меня на глазах. По его словам, это обычное дело, д-гоххи так путешествуют между мирами: выходят из изображающих их картин. Причём какие попало им не годятся, так что вы, наверное, гений. Через обычный рисунок, сделанный без страсти и вдохновения, д-гоххи не могут пройти. Обычно они попадают в те миры, где о них знают, поэтому, собственно, и могут нарисовать. И уж там-то у них всё в порядке, и встречают, и кормят, и на экскурсии возят, и отпускают полетать в облаках. Д-гоххи очаровательные и с лёгким характером, их везде любят – ну, то есть в нормальных реальностях. Естественно, не у нас. У нас их, во-первых, мало кто способен увидеть. А во-вторых, в них всё равно никто не поверит, даже если своими глазами увидит крылатого лиса, подумает: примерещилось, ерунда. Ну и будем честны, подавляющее большинство людей просто не готовы к близким контактам с иными формами жизни, пусть лучше смотрят фантастические сериалы, нельзя им пока настоящих инопланетян».

Говорю, а сама на всякий случай уже присматриваю путь к отступлению. Вряд ли этот мужик станет гоняться за мной по всему супермаркету, чтобы силой отвести в поликлинику, а всё-таки расслабляться не стоит. Мир, к сожалению, полон заботливых неравнодушных людей.

Но незнакомец только смотрит то на Верко, то на меня; наконец спрашивает: «„Д-гоххи“ – это так называются крылатые лисы?» Я киваю, и он говорит: «Слушайте, но мой рисунок был совсем маленький. А этот чувак великан. Как он оттуда выбрался? Ну чисто технически – как?»

Я говорю: «Так он сперва помещался у меня на ладони. А теперь, сами видите, как отожрался. И по идее будет ещё расти».

Богемный мужик вздыхает: «Вы извините, что я его, получается, бросил. Я же не знал, что мой рисунок ожил. Просто представить не мог, что такое бывает! А то бы взял его к себе и кормил».

Я говорю: «Да вы не волнуйтесь, у него всё в порядке. Вон здоровенный и довольный какой. Он удачливый, только-только успел у нас появиться и сразу же встретил меня. Я его вижу и слышу; никогда не знаешь заранее, какие у тебя однажды откроются сверхспособности и к чему это приведёт. Но мне-то как раз грех жаловаться, Верко отличный. И по идее скоро вернётся домой. Может, к Новому году, может, попозже, этого точно не знает даже он сам. Но говорит, можно не беспокоиться, для таких, как он, любые приключения всегда хорошо заканчиваются. Все д-гоххи очень везучие, это у них такое же общее свойство, как крылья и лисья голова».

«Верко, – повторяет богемный. – Ну надо же. Это его так зовут?»

Я зачем-то пускаюсь в подробные объяснения (любовь к точности всегда была сильнее меня): «На самом деле, немножко иначе, у них совсем другая фонетика. Там в начале слова такой невоспроизводимый то ли чих, то ли фырк. И дальше не легче, например, в середине имени надо беззлобно, даже ласково зарычать. Ужас, короче. И мы решили, лучше уж я буду звать его „Верко“, чем постоянно фыркать, плеваться, хрипеть и чихать».

Верко тем временем по достоинству оценил манго. В смысле лопает так, что прилавки дрожат. Я его раньше манго не угощала, мне просто не по карману, они вон даже со скидкой по два с половиной евро за штуку, а ему меньше ящика глупо и предлагать; короче, отлично всё-таки, что Верко почти невидимый и экономически малограмотный, может с чистой совестью ограбить любой магазин.

«Так вы нормальная, получается?» – вдруг спрашивает богемно-суровый мужик. С учётом контекста это настолько прекрасно, что я глупо хихикаю, а Верко натурально складывается пополам от хохота, из чего, кстати, следует, что он очень внимательно слушает наш разговор.

Незнакомец, надо отдать ему должное, сам улыбается. И говорит: «Я имел в виду, вы не какой-нибудь ангел-оборотень, а человек, как мы все?»

«Ну да, – отвечаю, – обычная тётка. Правда, Верко обещал, что однажды научит меня отращивать крылья и летать в облаках. Но в это поверить, сами понимаете, труднее всего».

Верко, не отрываясь от манго, показывает мне кулак. Как бы в шутку, но на самом деле он вполне по-настоящему сердится, что я не верю в обещанное волшебство. Говорит, что, во-первых, без доверия вырастить крылья будет гораздо сложнее. А во-вторых, что вообще за дела – не верить, он никогда не врёт.

«Прости дорогой, – думаю я специально для Верко. – Я однажды и в крылья поверю. Мне трудно, но я стараюсь. Сам знаешь, я быстро учусь».

«Ты лучше всех в мире», – думает Верко. Поверить в это мне даже труднее, чем в крылья. С другой стороны, глупо ждать от друга объективной, строгой оценки. Особенно если друг – летающая лиса.

Верко берёт под мышку коробку с манго и наконец-то подходит к нам. Влюблёнными глазами смотрит на незнакомца, говорит: «Ты – великий художник! Так здорово меня нарисовал, что я тут у вас воплотился, а это огромная редкость! Ваш мир полон загадок и при этом почти недоступен нам. До сих пор на протяжении обозримой истории здесь побывали всего двое наших, зато одновременно. Ух, им было весело! Спасибо художнику, что сразу вдвоём их нарисовал!»

«Двое, значит», – повторяет богемный мужик; то ли ему это важно, то ли уцепился за самое понятное слово и теперь просто так, для успокоения нервов произносит его.

Верко просит: «Пошли к нам в гости, пожалуйста. Дом, правда, не мой, а Наткин, но ты такой прекрасный, что она, наверное, разрешит», – и хохочет, прочитав мои мысли, три нецензурные и одну саркастическую: «ребёнку нужен отец». Говорит сквозь смех: «Ну пожалуйста, мяу», – и теперь мы смеёмся все вместе, включая условно сурового богемного мужика.

Отсмеявшись, он говорит: «Меня зовут Эрик. Вы не волнуйтесь, я только выгляжу стрёмно, а так – вполне ничего. И зайду совсем ненадолго. Мне дочку с тренировки надо в пять забирать». Я говорю: «Ладно, но тогда, чур, вы арбуз понесёте. Я их обычно доставкой заказываю, но доставка не умеет арбузы правильно выбирать». Верко возмущается: «Что за дела, я у тебя помощник, я умею носить арбузы!» Эрик говорит ему: «Ну так отлично, чем больше упрём, тем лучше», – а мне: «Я готов дотащить сразу два».

Верко пихает меня локтем в бок: «Мне здесь уже надоело, пойду на улицу, а ты давай, поскорей добывай свою колбасу. Не беспокойся, буду стоять возле двери, никуда без тебя не уйду».

«Моей колбасой» он называет всю еду, которую сам не любит. То есть, с точки зрения Верко, сыр, яйца и даже йогурт – это тоже «моя колбаса».

Пока я кручу головой, пытаясь вспомнить, что собиралась купить и где оно в этом зале находится, Верко величаво пролетает над головами охранников с полным ящиком манго подмышкой, самый ловкий в мире продовольственный вор.

«Ни хрена себе, – говорит мой будущий гость и носильщик арбузов. – Он ещё и летает! Чума!» Я киваю: «Естественно, он летает. А вы думали, крылья просто для красоты?»

Эрик вздыхает: «Да я вообще ничего не думал. Только охреневал».

Киваю: «Это я как раз понимаю. Сама до сих пор не сказать, что в себя пришла». И прошу: «Вы пока за ним присмотрите. Развлеките его разговорами. А то быстро соскучится, пока я у кассы болтаюсь, вернётся назад, увидит бананы, и пир начнётся сначала. Так мы до ночи отсюда никуда не уйдём».

(На самом деле, я просто боюсь, что слишком много народу сразу увидит Верко у входа, начнётся паника и скандал, сбежится охрана; всё-таки к ограблениям супермаркетов в компании летающих лисов жизнь меня не готовила, я для этого слишком нервная, привыкла вечно неприятностей ждать.)

Эрик кивает и без вопросов направляется к выходу. Это он большой молодец.

Десять минут спустя, выскочив из супермаркета с тележкой, где лежит десяток белых батонов для Верко на вечер и три здоровенных арбуза, – обещали, пусть волокут! – я обнаруживаю этих двоих у киоска с мороженым. Верко лопает одновременно четыре разных, откусывая по очереди, и выглядит страшно довольным, хотя раньше даже пробовать не хотел. Говорю ему: «Так оно же молочное!» Верко с набитым ртом отвечает: «Хорошо замороженное молоком не считается. Ты тоже не знала? Я так и думал! А Эрик мне объяснил».

Эрик, значит. Объяснил ему, значит. Выискался авторитет.

«Я подумал, – шепчет мне Эрик, – если он из моего рисунка на свет появился, значит, наверняка полюбит мороженое. Лично я килограмм пломбира, если силой не остановят, могу сожрать за один присест».

Я говорю: «Ваше счастье, что у Верко вместо метаболизма – воображение, и ему подходит любая еда, которую он сам по какой-то причине считает съедобной. Включая картон и цветные мелки».

При упоминании картона Верко хозяйственно хмурится и спрашивает: «Слушай, а у нас дома ещё остались коробки? Или мимо помойки надо пройти?»

Дома Верко первым делом суёт в рот добычу – пустую коробку от пиццы – и разрезает арбуз. А Эрик ставит пакеты на пол и говорит мне, смущённо потупившись: «Вы извините, я действительно ненадолго. Не мог не зайти, не каждый день рисунок в гости зовёт!» А я возражаю: «Всё-таки Верко не ваш рисунок, он из него просто вылез. Рисунок – это как пентаграмма для демона. Только не для демона. Дверь».

Эрик вздыхает: «Ну да, извините. Невозможно всё вот так сразу понять!»

Он прав – невозможно. Лично я уже полгода стараюсь. Но до сих пор так ничего толком и не поняла.

Спрашиваю: «Вам кофе сварить или чаю сделать? А может, выпить хотите? Для облегчения понимания. У меня есть бутылка неплохого вина». А Эрик смеётся: «Да, я в курсе, что у меня на роже написано: „пьяница“. Но я даже не то что в завязке. А за всю жизнь ещё толком не развязал!»

Верко встревает: «Зато у нас Натка пьяница! Она, представляешь, всего за три дня может выпить бутылку вина. Одна!» Эрик растерянно улыбается, а я ему говорю: «Да-да, этот тип – непьющий вегетарианец. Такие как он, когда хотят веселиться, грызут облака. Облака! Трудно ужиться с ангелом. Лучше бы действительно котика завела».

Открываю вино, разливаю его по бокалам, как привыкла, каждому пальца на полтора. Эрик говорит: «Да, моя идеальная доза». А Верко восхищённо вздыхает: «Ну вы настоящие алкаши!»

Эрик спрашивает: «А язык как ты выучил? Говоришь, словно знаешь его всю жизнь». Верко фыркает: «Вот ещё, делать мне нечего – сидеть и зубрить! Я даже в детстве, когда все серьёзные и старательные, учебников не признавал. Просто наши тела, овеществляясь в иной реальности, сразу учатся вдыхать её воздух, пить воду, отбрасывать тень и понимать язык. Правда, вслух говорить оказалось гораздо сложнее. Вы издаёте такие странные звуки, с ума можно сойти! Лично я только на третий день...»

Поправляю его: «На четвёртый!» (Ну, я зануда, это уже поняли все.)

«Не придирайся, – смеётся Верко. – Ладно, твоя взяла, на четвёртый. – И повторяет специально для Эрика: – На четвёртый день я вслух словами заговорил. Потому что Натка не все мои мысли слышит. Только некоторые, причём в основном практические, типа „мне холодно“ или „дай пожрать“. Я испугался, что ей так со мной быстро станет неинтересно, и научился издавать ваши нелепые звуки как миленький. Чего не сделаешь во имя любви!»

Верко считает, мы с ним любовники, потому что часто смеёмся вместе, спим рядом и видим общие сны. Из чего я делаю вывод, что д-гоххи всё-таки ангелы, крылья – не случайное сходство. У кого ещё может так проявляться страсть. Для меня-то Верко скорее всё-таки котик – красивый, мягкий на ощупь, спит рядом, проедает примерно две трети зарплаты – обычно чего-то такого и ждёшь от кота. А что говорит человеческим голосом и гуляет без переноски и поводка, так это просто приятный бонус. Никогда не знаешь, какой приз в лотерее выиграешь, когда берёшь в дом кота. К счастью, Верко не любитель обсуждать отношения, он на моё мнение с седьмого неба плевал. Я могу думать, что мне угодно, а он точно знает, что у нас красивый, как в книжках, любовный роман (д-гоххи их обожают и, соответственно, пишут пачками; даже жалко, что он не может сбегать домой, принести пару штук почитать).

Но всё это я Эрику, естественно, не рассказываю. Не настолько пока мы дружны. Строго говоря, вообще нинасколько, хотя он чем дальше, тем больше мне нравится. Но не до такой степени, чтобы смотреть его сны!

Верко говорит Эрику: «Так, ты выпил вино и пьян. Отлично! Я читал, что от пьянства у людей развязывается язык. Давай, рассказывай свою великую тайну! Я умираю от любопытства. Ну пожалуйста, мяв!»

«Какую тайну? – удивляется Эрик. – Я вроде никаких тайн не знаю, а то бы сразу тебе рассказал».

«Так самую главную! – От нетерпения Верко громко хлопает крыльями. – Которая про меня! Откуда ты узнал, как я выгляжу? Во сне увидел? Или налопался мухоморов? Или просто так угадал?»

Эрик смеётся: «Так вот зачем нужны мухоморы! А я-то, дурак, не знал. А с картинкой всё просто: я не придумал, а вспомнил. Видел когда-то давно рисунок, тоже мелом – большой, красивый, на весь тротуар. Там много всякого было – море, рыбы, дома и деревья; кажется, крепостная стена. И над всем этим летали два лиса, очень довольные, с кружками в руках».

«Два лиса! Два лиса! – Верко от радости верещит и кувыркается под потолком. – Ну ничего себе совпадение! Два! Готов спорить, ты видел картину, из которой к вам пришли, – на этом месте он долго чихает и фыркает, называя нам имена своих соотечественников, – в общем, наши герои. Первые исследователи самого недоступного из миров!»

Эрик говорит: «Я не знаю, тебе виднее. Но крылатых лисов там было двое, факт. Я тогда был студентом, в ремесле уже более-менее разбирался, сразу понял, что профессионал рисовал. Я там долго стоял, всё рассматривал, удивлялся – глупо же так стараться, рисуя мелом на тротуаре, где прохожие через час всё затопчут, а остатки смоют дожди. На самом деле, неважно, что я тогда подумал. Дураком ещё был. А в последнее время часто вспоминаю этот рисунок и его неизвестного автора. Он теперь мой кумир».

Верко кивает: «Ещё бы! Я людей уже изучил. Знаю, что для вас это самое сложное – действовать по вдохновению, не задумываясь, будет ли польза. Трудно вам жить!»

«Да не то слово, – соглашается Эрик. – Но я, сам видишь, попробовал. И не раз! Я теперь часто рисую где попало – на асфальте, на стенах, на салфетках в кофейнях, чем придётся, не задумываясь о пользе. И знаешь, за эти полгода натурально ожил!»

«Вот и отлично! – улыбается Верко. – Рад за тебя. И если всё так удачно сложилось, может, ты согласишься мне компанию нарисовать?»

«Тебе компанию?» – хором спрашиваем мы с Эриком.

Верко отвечает: «Ну да! Мне тут ещё долго болтаться, а в большой компании веселее. Вы вообще представляете, как моим друзьям интересно попасть в этот ваш странный мир?»

Я вздыхаю: «Ох, представляю!» Чего тут не представлять. Воображение тут же услужливо рисует мне апокалипсис: мой пустой холодильник и стая голодных ангелов, в смысле летучих лисиц. Верко мои мысли, конечно, читает и говорит: «Да ты не волнуйся, я теперь умею ходить на охоту, сам их буду кормить». Эрик вряд ли читает мысли, но всё равно сразу всё понимает и говорит: «Вы не волнуйтесь, у меня сейчас продажи хорошие, двоим-троим на пропитание точно хватит. И мастерская большая, можно их там поселить».

Эрик явно готов обсуждать часами рацион своих будущих оживших картин. Но тут его взгляд падает на циферблат настенных часов, и Эрик спохватывается: «Ой, уже без четверти пять! Я за дочкой опаздываю. А можно к вам завтра ещё зайти?»

Я говорю: «Только смотрите, с арбузом!» А Верко смеётся: «И мел разноцветный с собой захвати!»

Закрыв дверь за Эриком, Верко говорит: «Зашибись какая была охота! Я даже не ожидал. Мы поймали художника! И манго – обалденная вкуснота!.. Как думаешь, Эрик к нам точно вернётся? Это ничего, что ты его по рукам и ногам не связала и в подвале не заперла?» Я говорю: «Эй, дорогой, у нас нет никакого подвала!» Верко, картинно схватившись за голову, соглашается: «Ай, ну да».

Амћod

В половине второго ночи Соня внезапно встала, набросила пуховик прямо на старый спортивный костюм, назначенный домашней пижамой, сунула ноги в угги, вышла во двор, завела машину, медленно, осторожно протиснулась между соседскими автомобилями, и только уже на улице, остановившись у светофора, спросила себя: «Это я куда поехала? И зачем?»

Разумного ответа на эти вопросы не было. Неразумного тоже. Никакого вообще. Только что Соня спокойно сидела в кресле, отвечала на письма, думала, что хорошо бы поставить чайник и выпить на ночь чаю с лимоном, да подниматься лень. Чайник лень, а одеться, выйти на улицу, сесть в машину и неизвестно куда поехать, значит, нормально. Ну и дела. Попробовала рассуждать логически: «Это я что, спасаюсь? Ну и от чего, интересно, я пытаюсь сбежать?»

Сама постановка вопроса выглядела нелепо. Прямо сейчас ей точно ничего не грозило, кроме возможной скорой войны, очередного повышения цен, банковских кризисов, кофеина, соли и сахара, радиации, сигарет, ожирения, алкоголя, звезды Бетельгейзе, телефонных мошенников, взрыва газового котла, рака, инсульта, Альцгеймера и ещё доброй сотни болезней, которыми любят пугать в интернете, а также глобального потепления, куда без него. Потенциальных опасностей было, во-первых, слишком много, чтобы выбрать что-то одно и испугаться по-настоящему, а во-вторых, хрен от них убежишь. Даже если выскочить из дома в половине второго ночи, можно сказать, в пижаме и поехать неизвестно куда, Бетельгейзе тебя догонит. И её приятель Альцгеймер. Они заодно, как Бонни и Клайд.

Соня ехала по пустынному городу, воображала погоню в стиле «Кто подставил кролика Роджера». Думала: в этой истории только мы с машиной должны выглядеть как настоящие, остальные – toons, мультяки. И невольно расплывалась в улыбке, с удивлением отмечая, что настроение какое-то необычно хорошее. Не соответствует обстоятельствам. Когда совершаешь настолько бессмысленные, необдуманные поступки, впору беспокоиться, а не радоваться. Нет, ну правда, ни в какие ворота. Два часа ночи, январь, минус пятнадцать на улице, будний день, завтра в одиннадцать придёт ученица, а надо ещё подготовиться, зачем я еду, куда?

Что выехала из города, поняла, только увидев дорожный знак ограничения скорости с надписью «90», а потом почти сразу «110». Аж присвистнула от удивления: «Ну я даю». Вместо того чтобы разгоняться, сбавила скорость. И стала высматривать разворот. Помнила, что он должен быть где-то рядом, – и не ошиблась. Буквально через триста метров появился знакомый заезд под мост. Развернулась и поехала обратно в город. Хорошего понемножку. Особенно такого хорошего, про которое не понимаешь, чем именно оно для тебя хорошо.

Возвращалась домой по совершенно пустынному городу. Последний раз настолько пустым он был в карантин, такой же холодной зимой, когда ездить было особо некуда, а выезжать из города и вовсе запрещено. Только уже на подъезде к центру её обогнал какой-то мотоциклист. Соня невольно поёжилась в тёплом салоне машины, представив, каково ему там снаружи. Подумала: «Я ещё вполне ничего, получается. Вот кто настоящий псих!»

Во дворе аккуратно втиснулась на прежнее место, между соседским вольво, сугробом и гаражом. Вошла в дом, сняла пуховик, поставила чайник. Была ужасно собой недовольна – что подорвалась вот так среди ночи и неизвестно куда поехала, но это ничем интересным не кончилось, просто вернулась домой. И одновременно была очень рада, что с ней такое случилось. Что подчинилась необъяснимому вдохновенному импульсу, что он вообще был. Хотя, казалось бы, чему тут радоваться. Нет ничего хорошего в том, что ведёшь себя как полная дура. И даже дурость бросаешь на полдороге, ничего не можешь довести до конца. Но эти недовольные мысли не портили настроение. И вообще ничего не портили. Как будто больше не имело значения, какого мнения о тебе твоя собственная голова.

Уснула счастливой и проснулась такой же счастливой, несмотря на будильник и скорый приход ученицы. Хотя даже без учениц и будильников Соня обычно не бывала счастлива по утрам. Да и вообще не бывала счастлива уже очень много лет. И дело не в личных обстоятельствах, объективно совсем не прискорбных. Обычных. Ещё и получше, чем у многих других. А в том, что для счастья Соне был нужен весь мир. Не власть над миром, а ощущение, что у него есть перспектива, надежда, шанс на хорошую жизнь. И вот этого ощущения ей очень давно не хватало. С начала двадцатого года? С четырнадцатого? С десятого? А может, с конца девяностых? Или даже с их середины? Да чёрт теперь разберёт.

А этим утром ощущение перспективы снова вернулось. Хотя, если посмотреть в лицо фактам, это был полный бред. Теперь-то какая может быть перспектива. Разве что заблаговременно, вовремя помереть. «Впрочем, и это уже не успела, – думала Соня, снимая джезву с плиты. – Надо было умирать в девятнадцатом. Вполне ничего был год». Один ученик сказал в конце лета: «Такое чувство, будто какие-то добрые ангелы хором благословили всю Землю, и людям тоже досталось», – и Соня с ним почти согласилась, ей в то лето тоже было весело и легко, словно сила тяжести немного уменьшилась, не настолько, чтобы замерить приборами, но вполне достаточно, чтобы тело могло ощутить. А всего полгода спустя начался весь этот, прости господи, катабасис и теперь, пожалуй, уже не закончится. Это только полёт прекратить легче лёгкого, а падение никакими усилиями не остановить.

Но даже эти мысли не испортили Сонино настроение. Не отменили счастье. Не поставили его под сомнение. Мысли больше не имели значения, как будто это не собственный внутренний, а чужой неприятный голос, радио за стеной у соседей неразборчиво что-то бухтит. «Видимо, психика наконец-то не выдержала постоянного напряжения, и у меня поехала крыша, – решила Соня. – Зря я все эти годы боялась чокнуться. Столько времени потеряла. Надо было сразу сходить с ума».

Урок прошёл хорошо; то есть Соня всегда хорошо проводила уроки, просто давно разлюбила свою профессию. И вдруг опять полюбила. Так радостно стало от того, как отлично всё получается, как у девчонки от понимания сияют глаза. Это было почти физически ощутимое удовольствие, словно формы французских глаголов по дороге в башку ученицы щекотали и гладили голову, шею, ключицы преподавателя. Натурально бодрящий массаж. Соня вспомнила: когда-то, в самом начале карьеры тоже было примерно так. И студентам с ней нравилось, у всех сияли глаза, как у этой девчонки. Поэтому, собственно, Соня тогда и решила, что это её призвание – преподавать. И какое-то время так действительно было. Но постепенно преподавание стало просто способом зарабатывать деньги, не самым приятным, но лучше, чем все остальные, – факт. А теперь удовольствие снова вернулось. И радость, и энтузиазм. И сил к концу урока стало не меньше, а больше, вот это был настоящий сюрприз. После ухода ученицы Соне не захотелось задёрнуть шторы и полежать два часа до начала занятий в зуме – ненавистный, но неизбежный в наше время формат. А, напротив, хотелось прыгать, махать руками и куда-то бежать – бездумно, бесцельно, как ехала ночью в машине. Соня и правда несколько раз подпрыгнула, это было упоительно хорошо. А потом торопливо оделась и действительно побежала. Но не совсем бесцельно – если, конечно, чашка кофе может считаться целью. Летела вприпрыжку, в надежде, что за стойкой своей безымянной кофейни уже появился Жан-Жак.

Жан-Жак был странный. Шесть лет назад приехал из Франции и открыл здесь кофейню. Названия до сих пор не придумал; впрочем, может, просто решил сэкономить на вывеске. «Кофейня» – и всё. Зачем ему это было надо, он похоже, и сам не знал. Соня удовлетворилась невнятным: «Так вышло», – и больше его не расспрашивала. Ей нравилось самой сочинять дурацкие объяснения: например, Жан-Жак ограбил ювелирную лавку и приехал спрятать сокровища там, где никто не найдёт. Или он инопланетянин, подготовленный для высадки во Франции, но слегка промахнувшийся мимо цели, для космического десантника две тысячи километров пустяк. Или тайно влюблён в кого-то из местных и все эти годы надеется на случайную встречу, ему обязательно надо, чтобы вмешалась сама судьба. Ну или он просто шпион, в смысле сотрудник разведки, тихий, скромный Джеймс Бонд. Человек, о котором настолько ничего не известно, что можно дать волю фантазии, – драгоценность. Такими знакомствами следует дорожить.

Для коммуникации с окружающим миром у Жан-Жака был плохой, почти школьный английский и сногсшибательной силы харизма, позволявшая обходиться даже вовсе без языка. Он не расставался с потрёпанной толстой тетрадкой, от руки исписанной формулами: для каждого сорта кофе у него был рассчитан оптимальный состав воды, время приготовления с точностью до секунды, вес, который нельзя изменять ни на грамм. Постоянные клиенты над этой тетрадкой посмеивались, зато результат впечатлял.

Сначала кофейня открывалась не раньше полудня, потому что Жан-Жак был совой и не желал переучиваться. Ещё чего. Впрочем, он быстро понял, что с таким подходом разорится раньше, чем заскучает, и стал нанимать девчонок-студенток, чтобы работали по утрам. Дела пошли в гору; по крайней мере, кофейня до сих пор не закрылась, причём владелец не побирался на центральном проспекте ради её содержания, а это уже грандиозный успех по нынешним временам.

Кофейня Жан-Жака была совсем крошечной, между дверью и стойкой едва помещались три небольших стола. Плюс ещё два снаружи – даже не столы, а подставки для кофе, прикрученные к стене; на каждой помещались две чашки или чашка и пепельница, зато их не убирали зимой. Берёшь складной стул из стопки у входа и хоть до ночи сиди. В смысле пока хозяин не захочет закрыть кофейню. А это может случиться и в девять, и в шесть. Превыше всего Жан-Жак ценил возможность действовать по вдохновению. То есть по воле вожжи, попавшей ему под хвост.

Соня обнаружила кофейню Жан-Жака чуть ли не в день открытия, потому что жила по соседству и часто ходила мимо. Заглянула из любопытства, и кофе по рецепту из толстой тетрадки сразил её наповал. А Жан-Жака сразил наповал её безупречный французский. Он к тому времени как раз соскучился по возможности болтать обо всём на свете на родном языке. Это могло бы стать началом прекрасной дружбы, если бы у Сони тогда были силы на дружбу с человеком почти вдвое младше неё. Хотя дело, конечно, не в возрасте, сил у неё в ту пору не хватало даже на самых любимых давних друзей и сына, который, впрочем, отлично без неё обходился, жил в Калифорнии и только короткие видео на праздники присылал.

Но и без дружбы получилось неплохо. Соня отправляла к Жан-Жаку своих учениц: пусть строят ему глазки и делают кассу, разговорная практика по цене капучино – неслыханное везение, надо брать. И сама регулярно к нему заходила выпить кофе и поболтать. Или посидеть снаружи, поглазеть на прохожих, когда в кофейне не протолкнуться. В таком крошечном помещении три человека – уже аншлаг. Ей было важно время от времени заново убеждаться, что на свете есть эта маленькая кофейня и её хозяин Жан-Жак. Это не возвращало утраченное ощущение перспективы, но хотя бы воскрешало память о тех временах, когда перспектива была.

Жан-Жак был почти на месте, то есть за стойкой ещё стояла очередная студентка, а сам он курил у входа. Издалека заметил Соню и приветливо ей помахал. Сразу спросил: «Ты торопишься?» Соня сказала: «Не очень. Минут сорок у меня точно есть». Он просиял: «Отлично, тогда сам сварю тебе кофе». Соня призналась: «Я на это надеялась. Хорошо, что ты уже здесь».

Пока он готовил кофе, Соня сидела на улице. Ей почему-то было тепло, даже руки не зябли, несмотря на мороз. Как будто холод был иллюзией, мороком, результатом внушения, а на Соню больше не действовал этот гипноз.

Жан-Жак наконец-то вышел с двумя керамическими стаканами причудливой формы (по его утверждению, такие дольше хранят тепло). Сел рядом, сказал: «День сегодня какой-то экстремально хороший. Хотя не могу сформулировать, что именно хорошо».

Соня энергично кивнула: «Вот именно!» И, подумав, добавила: «Лично для меня это непонятное „хорошо“ началось ещё в половине второго ночи. Представляешь, ни с того ни с сего подскочила, оделась, села в машину и поехала, сама не зная куда».

Она вовсе не собиралась рассказывать Жан-Жаку о своей нелепой поездке. Но вдруг поняла, что на самом деле за этим к нему и пришла. Жан-Жак был достаточно странным, чтобы можно было признаваться ему в собственных странностях. Ну и плюс особенность иностранного языка – даже если очень хорошо его знаешь, он остаётся чужим, словно бы не совсем настоящим, из-за этого все разговоры ощущаются как немножко спектакль, немножко экзамен, немножко игра. По-французски рассказывать о ночной поездке оказалось легко и приятно, будто это задание из учебника, тема «вождение», простые короткие предложения, полезная лексика: «светофор», «парковаться», «ограничение скорости», «разворот», «кольцевая», «дорожный знак».

Когда она замолчала, Жан-Жак спросил: «А у тебя машина, случайно, не красная?» Соня сказала: «Красная». Он обрадовался: «Так это я, получается, тебя обогнал». «На мотоцикле?» – спросила Соня. Жан-Жак кивнул. И ушёл в кофейню, без объяснений. Но не стал уносить свой стул. Вернулся минут через пять с двумя чашками. Сказал: «Попробуй мой шоколад. Настоящий шоколад, не какао! Я им не торгую, готовлю иногда для себя».

Шоколад был в меру густой и совершенно не сладкий. Соня толком не поняла, нравится ей или нет, но похвалила, конечно. Не похвалить угощение – грех. Жан-Жак попросил: «Только, пожалуйста, не говори, что с молоком получилось бы лучше. Я знаю, что всем с молоком больше нравится. Но это неправильно. Молоко убивает вкус». Соня его успокоила: «Лично мне молока в шоколаде совершенно точно не надо. Я и в кофе его не люблю». Жан-Жак кивнул, достал сигарету, но не закурил, просто вертел в руках. Наконец сказал: «Я недавно купил мотоцикл у приятеля, он дёшево отдавал. Был уверен: до весны на нём ездить не буду, и вдруг среди ночи вскочил и поехал. Полчаса катался, не больше. Как ни странно, почти не замёрз, но устал. Город был совершенно пустой. Как во сне. Думал, так не бывает. Только одну машину по дороге домой обогнал». «Мою», – улыбнулась Соня. Жан-Жак подтвердил: «Ну да».

Она спросила: «А что это вообще с нами было, ты знаешь?» «Понятия не имею, – ответил Жан-Жак. – Но чувствую, что хорошее. И ты, можно спорить, тоже чувствуешь так». Соня энергично кивнула: «Ещё бы!» Посмотрела на телефон, вздохнула: «Обидно, пора бежать». Жан-Жак сказал: «Не беда, ещё поболтаем, жизнь длинная». И Соня внутренне с ним согласилась: действительно длинная. Хотя до сих пор ей казалось, что жизнь непростительно коротка.

* * *

Это снова случилось уже весной, в начале апреля, такого холодного, словно бедняга чокнулся и возомнил себя концом февраля. По ночам были заморозки, и Соня переживала за сакуры в парке: вдруг у них почки замёрзнут, и потом не будет цветов. Такое уже случилось однажды, то ли в пятнадцатом, то ли в шестнадцатом, примерно лет десять назад.

На этот раз Соня подскочила и понеслась из дома всего в половине одиннадцатого вечера. Сначала даже не вспомнила, что так уже было, только в машине всё поняла. От избытка чувств поцеловала руль – и сама же смутилась, как будто чмокнула в щёку симпатичного незнакомца. Никогда, даже в юности так себя не вела. На всякий случай сказала автомобилю: «Ты не волнуйся, пожалуйста, я, может, и чокнутая, но поеду аккуратно, как всегда».

На улице было пусто, ни прохожих, ни автомобилей, даже у светофора никто не стоял. В прошлый раз, зимней ночью, это казалось нормальным. Но не весной, за почти полтора часа до полуночи! Когда вовсю работают бары и рестораны. И даже некоторые супермаркеты. «А вот кстати, – подумала Соня, – надо будет проехать мимо большого супера на холме, где парковка всегда в это время забита. И хлопнуться в обморок, если там тоже никого нет».

Идея была разумная, но Соня о ней забыла, пока стояла у светофора, ожидая зелёный свет. Зато вспомнила про Жан-Жака. И пожалела, что не знает номер его телефона. Здорово было бы сейчас ему позвонить и спросить: «А ты тоже катаешься? А город у тебя тоже пустой?» Но из всех контактов у Сони был только его «Инстаграм». Даже не лично Жан-Жака, а безымянной кофейни. Его завели девчонки, работавшие по утрам, и почти каждый день размещали там красивые фото кофейных чашек и булок. Реклама, как ни странно, сработала. Кучу народу привёл в кофейню Жан-Жака именно «Инстаграм». Тот сам рассказывал почти с возмущением: «Кому нужны фотографии капучино на фоне старых обоев, лично я бы на такое ни минуты тратить не стал, а люди смотрят на них и приходят, полная ерунда!»

Стоя на очередном светофоре, Соня взяла телефон и написала кофейне Жан-Жака в директ: «Ты тоже поехал кататься?» Вряд ли он прочитает, но – привет, Марк Аврелий! – делай что должен, и свершится, чему суждено. Торопливо спрятала телефон, потому что загорелся зелёный, и вдруг поняла, что вот прямо сейчас у неё точно есть силы на дружбу с Жан-Жаком. И кстати, необязательно только с ним. Просто из всех знакомых он самый странный. А чокнутым лучше с такими же чокнутыми дружить. Думала об этом, ехала и смеялась вслух, хотя немного стеснялась, сама не зная кого. Возможно, собственного автомобиля. Он был знаком с Соней уже лет десять и к такому её поведению не привык.

Когда выехала из города, твёрдо решила: «Прямо сейчас обратно не поверну. Проеду по трассе... не знаю, например, до ближайшего населённого пункта. Может, хоть что-то пойму. Ай, не догоню, так согреюсь», – весело думала Соня, включив подогрев водительского сиденья и печку для ног.

Проехала по трассе совсем немного, двадцать с небольшим километров, когда раздался противный писк. Автомобиль сообщал, что горючее на исходе. «Не ужас-ужас, но заправку лучше высматривай», – как бы советовал он.

Куда деваться, стала глядеть внимательно. Но всё равно чуть не проехала мимо заправки, потому что она была какая-то незнакомая. В смысле её эмблема – косой треугольник зелёного цвета и странная надпись «Амћöd». Соня прежде такого не видела, ну или просто не обращала внимания, и теперь решила, что это придорожный мотель. Но в последний момент осознала свою ошибку и успела свернуть на съезд. На стоянке было так же пусто, как в городе и на трассе, только в дальнем конце стоял небольшой грузовик.

Вышла из машины и удивилась: «Надо же, пока я каталась, внезапно стало тепло! Причём не днём на солнце, а на ночь глядя. Хотя так бывает, конечно. Да чего только не бывает на свете. И хорошо».

Колонки с топливом оказались какой-то незнакомой модели, шланг не вынимался, как платить, Соня с лёту не поняла. Разбираться не стала – пошла за помощью в сияющий лампами кафетерий, он же касса и магазин.

Внутри всё было настолько не похоже на стандартное кафе при заправке, что Соня в первый момент отступила на шаг назад. Просто как-то не ожидала, что за раздвижной автоматической дверью её ждёт практически зимний сад, залитый таким ярким, но естественным светом, как будто потолок был прозрачным, а на улице солнечный день. Здесь было много здоровенных кадок с растениями; в ближайших Соня опознала фикус и апельсин. Чувствовали они себя превосходно, если судить по внешнему виду. Причём апельсин явно готовился зацвести. Впрочем, за кадками всё-таки виднелся прилавок с кассой, грилем и кофеваркой. И забитые товарами стеллажи.

До прилавка Соня дойти не успела, из-за пальмы (о боже, у них тут ещё и пальма!) вышла кудрявая смуглая девушка лет двадцати в пёстром приталенном платье, подходящем скорее для танцев, чем для работы на автомобильной заправке. Сказала: «Добрый вечер, я Зора, помочь вам заправиться?» И, не дожидаясь ответа, отправилась к выходу. Соня пошла за ней.

С колонкой и шлангом Зора справилась так легко, словно они были бутылкой вина и бокалом. И нарядное платье не пострадало. Сказала: «Порядок, хотите кофе? У нас ещё остался киевский торт».

Соня давно зареклась есть и пить на заправках. Имела печальный опыт и не хотела его повторять. Но киевский торт оказался неодолимым соблазном. Неужели такой же, как в детстве? Ну хоть чуть-чуть на тот, настоящий, похож?

Через зимний сад, в смысле лавируя между кадками, дошли до прилавка с кассой. Пахло там искусительно, как на кухне хорошей хозяйки, которая недавно поставила в печь пироги. Рядом стояли четыре стола и кресла, удобные даже на вид. В одном сидел здоровенный мужик с лицом добродушного людоеда и читал какую-то книгу, даже не посмотрел в их сторону, так был увлечён. За прилавком крутил зеркальный кубик-головоломку красивый, как хищная птица, такой же кудрявый и смуглый, как Зора, старик. «Папа, – спросила Зора, – мы же ещё не доели киевский торт?» «Да какое доели, почти половина осталась», – не отрываясь от кубика, ответил тот. Зора улыбнулась Соне: ну вот, не зря обещала! А старик наконец отложил кубик в сторону и сказал: «Добрый вечер, я Джанго, сейчас я сварю вам кофе. Ночь на дворе, но обещаю: бессонница будет вас мучить не дольше, чем час-полтора».

Соня, слегка ошалевшая от такого вступления, ответила: «Добрый вечер, я Соня, большое спасибо за всё». Ну раз у них тут так принято. Кто знает, может, вежливость стимулирует рост растений. Как музыка Моцарта, например.

«Всё это так удивительно, – сказала Соня, получив большой кусок торта и чашку кофе. – Как-то у вас чересчур прекрасно. На автозаправках обычно всё совершенно не так». Зора пожала плечами: «Все разные, это нормально». А Джанго хмыкнул: «Ничего, вы к нам быстро привыкнете, к хорошему легко привыкать». «Это факт», – внезапно согласился людоед, оторвавшись от книжки. И тут же снова уткнулся в неё.

Кофе на этой заправке был точно не хуже, чем в кофейне Жан-Жака. А может, и лучше, просто Соня даже мысленно не хотела его обижать. И киевский торт оказался как настоящий, в смысле он и был настоящий, не «как». И Соня тоже была настоящая. Такая, какой её изначально задумали, а потом всё пошло не так.

Она сидела в удобном кресле с кофе и тортом, рядом с чужими, но вот прямо сейчас почему-то самыми близкими в мире людьми, бок ей слегка щекотала колючим листом цветущая юкка, играла тихая музыка, то ли знакомая с детства, то ли специально придуманная такой, чтобы всем подряд казаться знакомой, успокаивать и утешать. Всё это в сумме было так хорошо, что практически невыносимо. Соне хотелось рыдать от счастья, но не здесь же, не у всех на глазах. Поэтому, допив кофе, она поспешно вскочила, прижала руки к сердцу, пробормотала: «Спасибо», – и убежала от них, как Золушка с бала, хотя никто и не думал её догонять.

Дала себе волю уже в машине, причём не сразу, а только отъехав на некоторое расстояние. Ехала, плакала и смеялась – просто так, от избытка ей самой непонятных эмоций, от того, что жить хорошо. Наконец успокоилась, развернулась и поехала в город, домой, осознав, что так сильно устала, словно весь вечер грузила мешки. Кофе с заправки Амћöd был прекрасен, но даже на обещанный час не взбодрил.

Вернулась домой счастливая и зарёванная, еле нашла в себе силы умыться и упала в постель. Спала почти до полудня, потому что будильник не ставила: в этот день занятия были только вечером, группа в зуме, начало в семь. «Нескоро ещё», – это было первое, о чём Соня подумала, проснувшись и посмотрев на часы. «Нескоро», кроме всего прочего, означало, что можно зайти в кофейню к Жан-Жаку, который вряд ли прочитал её сообщение. Не факт, что он вообще хоть когда-нибудь открывает свой «Инстаграм». Но на всякий случай Соня проверила. И ужасно удивилась, обнаружив, что Жан-Жак ей ответил: «Да». Правда, только в час ночи. В это время Соня уже спала.

На всякий случай пошла в кофейню Жан-Жака не сразу, а ближе к пяти. Если он аж в час ночи поехал кататься, чёрт его знает, когда он вернулся и лёг. Обидно будет, если он сегодня в кофейне вообще не появится. Соня натурально сгорала от нетерпения, так хотела рассказать Жан-Жаку про удивительную автозаправку и всё с ним обсудить.

Жан-Жак был на месте и занят по горло, но, увидев её, просиял. Сказал: «Занимай стол на улице, пока он свободен, выйду к тебе через десять минут».

Пришёл даже раньше, чем обещал, ужасно довольный, поставил перед Соней керамический тонкостенный стакан, обладавший удивительным свойством не нагреваться от горячих напитков. Ну то есть не так сильно от них нагреваться, чтобы нельзя было в руки взять. Объявил: «Это я сделал батч-брю^[14] из нового кофе, на пробу. Отличные зёрна. Представляешь, поехал кататься и среди ночи практически в чистом поле крутого обжарщика отыскал».

Соня попробовала. Кофе был примерно как у Джанго. Иными словами, выше всяких похвал. «Обалдеть, – вздохнула она. – Как тебя вообще земля носит. И феи до сих пор не украли. Такого совершенства людям нельзя достигать». «Тоже об этом подумал, когда попробовал, что у меня получилось, – серьёзно согласился Жан-Жак. – И решил, что земля меня как-нибудь выдержит, если буду каждый день лажать в мелочах. На сегодня уже отстрелялся: испортил два латте, перелил молока. Девчонкам, которые его заказали, понравилось, но сам-то я знаю, что оплошал». «Отлично, – так же серьёзно, как он, ответила Соня. – Значит, сегодня ты в безопасности. А завтра на всякий случай прямо с утра налажай».

Жан-Жак улыбнулся, кивнул: «Обязательно». Заглянул на минуту в кофейню, убедился, что там всё в порядке, добавка пока никому не нужна, закурил и сказал: «Такое шикарное место. Там, где я нашёл кофе. А с виду просто автозаправка. Даже не в городе, а примерно в двадцати километрах. Посреди нигде».

Соня как-то даже не удивилась. Чего удивляться. «Судя по тому, что Жан-Жак меня в прошлый раз обогнал, мы оба любим кататься в одном направлении», – объяснила себе она. Может быть, потому что эта трасса проложена в сторону моря? Ежегодный привычный счастливый маршрут.

Сказала: «Будешь смеяться, я тоже была на заправке – с прекрасным кофе и киевским тортом. Они там развели зимний сад. И называются странно, одно короткое слово разными алфавитами, забыла его, ужасно обидно, дырявая голова». Жан-Жак посмотрел на неё, словно впервые увидел, метнулся в кофейню, принёс пачку кофе. На белом фоне косые зелёные треугольники и надпись «Амћöd». Спросил: «Это слово?» Соня кивнула. Призналась: «Как же я рада, что у меня есть твоё свидетельство и это не сон!» «Я бы, наверное, тоже подумал, что это был сон, – согласился Жан-Жак. – Но кофе-то настоящий. Я купил килограмм на пробу. Теперь закажу ещё. Они сами кофе обжаривают и продают тоже сами, больше нигде его не достать. Интересно, что это странное слово значит? Я слишком поздно, уже на обратной дороге сообразил, что надо было спросить. А ты спросила?» Соня хотела честно ответить, что нет. Но вместо этого почему-то сказала: «То ли название древнего города, то ли имя волшебного джинна, который его якобы основал. То ли не джинна, а просто старого цыгана, пра-пра-прадеда Джанго... – На этом месте она опомнилась и от смущения рассмеялась: – Извини, дорогой. Ерунду говорю. Но я не нарочно. Само как-то вырвалось. Не было плана тебя разыграть. На самом деле, я тоже не спрашивала их про название. Или спрашивала?.. Представляешь, почти не помню, о чём мы говорили. Точно про торт и что от кофе не будет бессонницы. И что к хорошему легко привыкать».

Жан-Жак понимающе улыбнулся и хотел ей что-то сказать, но тут к кофейне подошли две девчонки, он вскочил и помчался принимать их заказ. Пока его не было, Соня попыталась собраться с мыслями. Достала из сумки блокнот и ручку, чтобы составить план разговора с Жан-Жаком. Столько всего хотела с ним обсудить! А мысли путаются, язык заплетается и самовольно ерунду говорит. Нет уж, лучше по плану! Написала: «1. Пустой город». И зависла над ним. Поняла, что уже не уверена, что город был таким уж пустым. Вроде да. Но, может быть, просто от радости и возбуждения не замечала других машин? Да ну нет, быть такого не может. Как это – не замечала? И при этом нормально доехала, не устроив аварию? Не видела – значит, не было. Надо больше себе доверять.

Когда Жан-Жак наконец вернулся, спросила: «А ты по пустому городу ездил, или на улицах ещё хоть кто-нибудь был?» Он нахмурился, вспоминая: «Да вроде бы по пустому. Хотя это слишком странно. Может быть, я просто их не заметил? Всё-таки невозможно, чтобы в районе полуночи на дорогах не было совсем никого». «И в половине одиннадцатого! – воскликнула Соня. – Я выехала всего в половине одиннадцатого. На улице не было даже курьеров, а это совсем ни в какие ворота. Проще считать это сном». «Проще», – согласился Жан-Жак. «Но ты купил кофе, – напомнила Соня. – И мы теперь его пьём». Жан-Жак кивнул, а она наконец вспомнила, какой должен был быть пункт номер 2 в блокноте: «узнать телефон». И сказала: «Давай какими-то нормальными контактами обменяемся. „Инстаграм“ неудобный. Мне этой ночью очень не хватало возможности тебе позвонить». «Да мне тоже, – улыбнулся Жан-Жак. – Спасибо, что в „Инстаграм“ написала. Я так обрадовался, когда прочитал! Я вообще по складу псих-одиночка. И мне это нравится. Но когда происходят всякие странные штуки, здорово знать, что не только с тобой одним».

* * *

Соня, конечно, попыталась отыскать ту заправку. Два раза съездила за город: днём и в одиннадцать вечера. И ни черта. Даже не особенно удивилась, словно заранее знала, что ничего не получится. Ай, да не «словно», она же действительно знала, что ехать туда совершенно бессмысленно, пока не накатит особое вдохновение, когда, смеясь над собой и ликуя, несёшься, как дура, неизвестно куда.

Она, как ни странно, почти не расстроилась. Просто думала: «Жалко, не получилось». Но от этих мыслей не портилось настроение. Оно оставалось отличным вопреки злому умнику здравому смыслу и рациональным соображениям, которые он с собой приносил. Это было не такое острое счастье, как во время тех ночных поездок никуда, ни зачем, но всё-таки именно счастье. Спокойное, можно сказать, привычное, как будто всегда лежало в фундаменте её бытия. Хотя Соня отлично помнила, какая пакость ещё недавно лежала в этом самом фундаменте. Даже не горе – на него давно не осталось сил, поэтому в фундаменте бытия лежал какой-то, прости господи, искусственный заменитель горя, не требующая душевных усилий унылая хренотень.

Теперь всё стало иначе. Хотя реальность объективно с каждым днём становилась всё страшней и бессмысленней, к Соне она была однозначно добра. Счастливое настроение ещё как-то можно списать на выверты психики, которая, не выдержав бесконечного стресса, нашла способ себя защитить. Но кроме настроения было ещё кое-что. Разные мелочи, на которые почти не обращаешь внимания, если они происходят изредка, но благодарно немеешь, осознав, что жизнь теперь состоит практически только из них. Книга, упавшая в лужу, осталась сухой и чистой, нечаянно пролитый кипяток не обжёг, чашка свалилась с полки и не разбилась, любимый кардиган не порвался, когда зацепилась за вбитый в стену крючок, перегоревшая лампочка в коридоре опять заработала, пока Соня собиралась с духом, чтобы залезть на стремянку, – для неё это было чересчур высоко. Полезные домашние мелочи перестали теряться, Соня даже не сразу заметила, что теперь всё нужное как бы само немедленно оказывается под рукой. Одни соседи поделились ранней тепличной клубникой, другие предложили ей место для зимней резины в своём сарае, просто так, бесплатно, ничего не желая взамен. Вообще все вокруг стали какие-то подозрительно милые, в том числе совсем незнакомые люди, курьеры и продавцы. Ничего особенного они не делали, просто так улыбались в ответ на её «добрый день», словно Соня была хорошей приметой или приносила очки в какой-то неизвестной игре. Даже ученики как-то слишком уж стремительно прогрессировали, словно тайком от Сони посещали курсы ускоренного гипнотического обучения, а к ней приходили, только чтобы её удивить. И кстати, бензин в машине всё не заканчивался и не заканчивался, хотя в последний раз заправлялась в апреле, на призрачной, как оказалось, заправке, месяц с лишним уже прошёл.

Всё это в сумме давало совершенно новое качество жизни. Как будто законы физики, химии, биологии и всего остального внезапно решили относиться к людям более бережно. И начали с Сони. Хотя, наверное, не только с неё. «Может быть, – весело думала Соня, – соседи и все остальные стали такими милыми, потому что у них тоже больше ключи не теряются, одежда не рвётся, техника не ломается, не скачет давление и не заканчивается бензин?»

Соня, конечно, хотела обсудить с Жан-Жаком исчезнувшую заправку. Единственный человек во всем мире, с которым можно об этом поговорить! Но каждый раз в последний момент прикусывала язык. Что-то её останавливало. Даже не абстрактное «что-то», а совершенно конкретное опасение: вдруг для Жан-Жака заправка на месте? Но если он узнает, что, с точки зрения Сони, она исчезла, это собьёт его с толку, посеет сомнение, и в следующий раз он тоже ничего не найдёт. Ей самой эта логика казалась абсурдной. Ну и пусть, бережёного бог бережёт.

Проговорилась, только когда Жан-Жак похвастался, что наконец получил заказанный кофе. Целых десять кило. По этому случаю он сам, без помощниц разместил в «Инстаграме» кофейни фото упаковки с зелёными треугольниками и фирменным логотипом Амћöd. Соня сразу к нему примчалась. Попросила: «Продай мне пачку. А лучше сразу давай полкило». Жан-Жак удивился: «Зачем тебе покупать у меня с наценкой? Ты же знаешь, где этот кофе взять». Вот тогда Соня возмущённо воскликнула: «Ничего я не знаю! Я туда ездила, я их искала, заправки там больше нет!» Жан-Жак и бровью не повёл, флегматично кивнул: «Да, бывает такая проблема. Иногда они исчезают. Но потом обязательно возвращаются, верь».

Соня совсем растерялась: «Как это – исчезают и возвращаются? Автозаправка Шрёдингера, то ли есть, то ли нет?» Жан-Жак подтвердил: «Вот именно. Они же цыгане». И замолчал, как будто всё объяснил. «Ну и что с того, что цыгане?» – нетерпеливо спросила Соня. Жан-Жак ответил со скучным лицом, как учитель, вынужденный разжёвывать очевидные вещи: «Цыгане – люди дороги. Когда они перестают путешествовать и оседают на месте, дороги сами приходят к ним. И приводят кого захотят, а кого захотят – уводят. Иногда человека, иногда – целый мир».

«Целый мир, – повторила Соня. – Это цитата откуда-то, или ты импровизируешь на ходу?» Жан-Жак растерянно моргнул и потёр виски. Наконец сказал: «Не импровизирую – вспоминаю. То ли Джанго мне это рассказывал, то ли я в детстве в школе учил». Соня восхитилась: «Ничего себе школа! Даже если ты всё сочинил, это так красиво, что пусть будет правдой». Жан-Жак легко согласился: «Раз тебе нравится, значит, будет. То есть уже так и есть. Но что ты без кофе осталась – это полное безобразие. Придётся пачку по дружбе тебе уступить».

Соня ещё долго как на крыльях летала от его дурацкого объяснения. Цыгане! Дороги! Приводят к ним целый мир! Умом понимала, что полная ерунда, но сердце её ликовало, и Соня повторяла себе слова Жан-Жака: раз мне нравится, значит, так есть.

Так, ликуя, дожила до июня, дождливого, как сентябрь. Жан-Жак приделал навесы над уличными столами, а в кофейню каким-то чудом втиснул ещё два дополнительных. Но мест всё равно не хватало. Кофе Амћöd обладал приворотным действием: кто его раз попробовал, возвращался. И друзей приводил.

Теперь Соня старалась приходить поближе к закрытию, в девять – начале десятого; Жан-Жак, окрылённый успехом, не закрывал кофейню до темноты. После того как уходили последние посетители, они вдвоём ещё долго сидели снаружи, живой рекламой: смотрите, как нам тут хорошо. Жан-Жак курил и рассказывал Соне как будто бы о себе. Про отцовский черешневый сад, и про фей, которым отдавали четвёртую часть урожая, а феи за это присматривали за деревьями, с ними ещё пра-пра-прадед заключил договор. Про «русалочьи письма» – так называют ракушки с буквами незнакомого алфавита, которые изредка находят на берегу; считается, что русалочьи письма приносят счастье, в детстве Жан-Жак нашёл целых три. Про то, как в старших классах ходили на танцы в соседний город короткой дорогой, напрямик через лес; там по карте четырнадцать километров, но если смотреть под ноги и наступать на круглые белые камни, то добираешься за полчаса. Про ресторан, где он после школы работал помощником повара; хозяином был волк-оборотень, щедрый, сердечный, весёлый старик, только иногда по рассеянности превращался прямо среди бела дня у себя в кабинете, поэтому нанял охранников, чтобы они его не пускали в таком виде к гостям выходить.

Слушая его, Соня как бы раздваивалась. Одна её часть считала, что у Жан-Жака богатое воображение, мог бы стать сценаристом, сама бы смотрела такое кино. Другая часть Сони просто радовалась за друга, что у него было хорошее детство и весёлая юность, ясно теперь, почему он такой. Эта двойственность её не смущала. Как будто бы так и надо. Словно всегда была двумя Сонями сразу, с разным житейским опытом, разной логикой, разными представлениями о возможном и невозможном, но с одной на двоих очарованной жизнью бессмертной душой.

* * *

Пару раз Жан-Жак ей звонил среди ночи, звал с собой на заправку – поехали! Но Соня отказывалась, говорила: «Не стоит, я пока плохая попутчица, слишком точно знаю, что для меня их там нет».

А однажды в конце июля, устав от жары, вышла из дома в полночь, села в машину, поехала – без задней мысли, просто проветриться, чтобы лучше спалось. Кондиционер она не заправила из экономии: была уверена, в этом сезоне он не понадобится, весь июнь шли дожди. Не угадала и сильно жалела об этом теперь. Ничего, открыла все окна и поехала с ветерком, смеясь от беспричинного ликования и наслаждения быть живой.

Только минут через десять сообразила, что происходит. Пока стояла на светофоре, на всякий случай написала Жан-Жаку: «Я еду, и город пустой». Привычным маршрутом доехала до кольцевой, третий съезд, и потом уже никуда не сворачивать, пока не увидишь вдали косые зелёные треугольники и огромные буквы «Амћöd».

Припарковалась, вошла в магазин; вроде помнила, как у них тут устроено, но всё равно, увидев растения в кадках, удивилась, как в первый раз. Из зарослей вышла Зора, всплеснула руками: «Ну наконец-то! Я вам так рада!» И крепко её обняла. Как будто это не их заправка исчезала, а Соня. И Зора с Джанго часами куковали на обочине трассы, высматривая её. Хотя кто знает, как это выглядит с их точки зрения. Может, и правда целыми днями ждут приглянувшихся чем-то клиентов – когда дорога снова их приведёт?

Джанго, красивая хищная птица, помахал ей рукой, как старинной подружке. Сказал: «Вас так долго не было, что мы доели ваш любимый киевский торт. Хотя он был задуман как бесконечный. Но в рецепт закрался какой-то просчёт». «И даже понятно какой, – ехидно вставила Зора. – Торт получился настолько вкусный, что наши с тобой бесконечности вместили его целиком». Соня улыбнулась им: «Не беда, всё равно в такую погоду лучше мороженое. А ещё мне пачку вашего кофе надо купить». «И заправить машину», – подсказала ей Зора. Соня хотела ответить, что у неё до сих пор почти полный бак, но вовремя спохватилась, что бесконечность бензина может оказаться такой же, как у торта. То есть не совсем бесконечной. Лучше и правда долить.

Отдала Зоре ключ от машины, пошла выбирать мороженое. Взяла брикет из двух половинок – крем-брюле и ванильный пломбир. Сказала, попробовав: «Вкусно, как в детстве. Теперь такого днём с огнём не найдёшь. Хотя у меня есть теория, что на самом деле еда примерно такая же, просто в детстве ощущения были острей. Всё непривычно и удивительно, как в первый раз». «Именно это, – заметил Джанго, – мы всегда добавляем в свои продукты. Секретный ингредиент „первый раз“». «Приворотный! – восхищённо добавила Соня. – Кто попробует, уже не захочет другого». Джанго легко согласился: «Да».

Зора вернулась, отдала ей ключ от машины. Села рядом, сказала: «Хорошо, что вы ни о чём не расспрашиваете. Наши ответы вас бы только запутали, а так однажды проснётесь и сами всё будете знать». Соня кивнула: «Я так и подумала. Вообще, это совершенно на меня не похоже, я любопытная. И дотошная. Обычно не успокоюсь, пока всё по полочкам не разложу. Но под вас у меня пока нет полочек нужной конструкции. Поэтому лучше оставить как есть». Зора снова, как при встрече, всплеснула руками: «Вы удивительная!» Джанго совершенно серьёзно добавил: «И за это однажды получите целый мир». Соня хотела сказать: «Я его уже получила», – но промолчала. Сама понимала, что ей только кажется. Если сравнить мир с платьем, которое на заказ шьёт портниха, на этом этапе с неё всего лишь снимали мерки и выбирали ткань.

Уезжала с заправки без ответов на все вопросы, с полным баком бензина, пачкой кофе и счастливой уверенностью, что много прекрасных встреч и ночных разговоров у них с Зорой и Джанго ещё впереди. Опустила стекло, чтобы её точно-точно услышали, и сказала дороге: «Ты, пожалуйста, почаще меня сюда приводи».

Наутро прочитала ответ Жан-Жака: «Был на нашей заправке с часу до половины второго, жалко, что тебя не застал». Соня точно помнила, что, когда уезжала, часы в машине показывали счастливое время 02:02. Но ответила только: «Да, жалко!» Не хотела много писать. Уже вечером, когда пили кофе на улице (специальный июльский рецепт для знойного вечера: эспрессо, горький газированный тоник, восемь кубиков льда), сказала Жан-Жаку: «Вот интересно, мы с тобой на заправке Амћöd разминулись, потому что у них для каждого гостя своя половина второго, или потому что были в разных мирах? Кто там главный путаник? Время или пространство?» «Я не знаю», – растерялся Жан-Жак. «И я тоже не знаю, – вздохнула Соня. – Но Зора твёрдо мне обещала, что я однажды буду всё знать».

* * *

Каждый год в конце августа Соня ездила к морю. Потому что, если не ездить к морю, непонятно, зачем вообще родилась на земле. Комнату всегда бронировала заранее, внутренне содрогаясь от цен, которые росли год от года, урезая её возможности, – две недели отпуска постепенно превращались в десять, восемь, а в прошлом году пять дней.

И вдруг забыла – не поехать на море, а заранее подыскать там жильё. Совсем разучилась планировать и готовиться. Что будет, то будет, пусть идёт как идёт. Просто однажды, проснувшись, воскликнула: «Море же!» – и быстро собрала чемодан, не сомневаясь, что комната как-нибудь да найдётся. Не может быть, чтобы не нашлась. Положила вещи в машину и пошла попрощаться с Жан-Жаком, но предсказуемо не застала его в кофейне: он никогда не работал с утра.

Кофе, приготовленный девчонкой-помощницей, Соня растягивала как могла. Заодно написала ученикам, тем немногим, кто занимался в августе: «Уехала по срочному делу, вернусь – сообщу». Наконец решила больше не ждать Жан-Жака, и тут он наконец появился. По его меркам, в страшную рань. Сразу спросил: «Уезжаешь?» Как будто внутренним зрением увидел лежащий в багажнике чемодан. Соня кивнула: «К морю. На несколько дней». «На пляже под ноги смотри внимательно, – посоветовал ей Жан-Жак. – Вдруг найдёшь ракушку со странными буквами. Русалочьи письма к счастью, ты помнишь? У меня уже есть целых три». Соня улыбнулась: «Да я и так вроде счастлива. Но ты прав, добавка не повредит».

Жан-Жак спохватился: «Точно, добавка! Сейчас, погоди». Убежал и тут же вернулся с двумя чашками кофе для себя и для Сони. Сел рядом, закурил и спросил: «А ты ещё помнишь, как жила раньше? Чем занималась, кого любила, чего боялась, о чём горевала? И всё остальное, что людям о себе положено знать?» «Конечно, помню, – ответила Соня. – То одно, то другое. То третье, то четвёртое. Мне даже нравится. Есть из чего выбирать».

Пока говорила, думала, просто шутит. Но замолчав, поняла, что действительно помнит кучу событий, которые точно не могли с ней случиться. Как росла в посёлке у моря и плавать научилась раньше, чем начала ходить. Как впервые в жизни быстро залечила царапину, прикрикнув на неё: «Не боли!» Как, гуляя в лесу, подружилась с духами-невидимками и, пока они были рядом, понимала их волшебный язык. Как каталась с дедушкой-капитаном на его большом корабле. Как пела в большом детском хоре на празднике в честь столетия окончания последней войны на Земле. Как ездила с мамой в Африку записывать звуки ночной пустыни, и мама на их основе потом написала свою лучшую симфонию Данакиль^[15]. Как сразу после школы на год поехала в горы, волонтёром на метеостанцию, там была непривычная, трудная и очень весёлая жизнь. Как студенткой хотела выбрать специализацию «языки семейства кошачьих», но оказалось, у неё нет способностей к мурлыканью и рычанию, пришлось учить человеческие романские языки. Подумала: «Какие хорошие воспоминания. Жалко только, что не мои. Что я до сих пор точно знаю: всё это никак не могло со мной случиться. Хотела бы я перестать это знать».

Жан-Жак сказал: «Да, я тоже помню кучу прекрасного. Больше, чем целую жизнь. Но знаешь, что плохо? Есть вещи, которые я не могу забыть. Что люди настолько легко убивают. Что одним это нравится, а другим, пока не пришла их очередь, просто плевать. Пока я об этом помню, всё остальное... не то чтобы не считается. Просто не совсем про меня».

«Не совсем про меня», – повторила Соня. И не заплакала, потому что этого слишком мало. Про самое горькое можно только молчать. Жан-Жак сочувственно улыбнулся: «Не бери в голову, я всегда такой мрачный, если чересчур рано встал». Соня вздохнула: «А может быть, фокус в том, что надо всё сразу в себя вмещать?» Он рассмеялся: «В гробу я видел такие фокусы! Нет чтобы просто вынуть из шляпы парочку кроликов, отпустить их на волю и горя не знать».

По дороге Соня свернула на заправку с зелёными треугольниками. Она помнила, что приехала сюда всего в третий раз. И при этом знала, что очень часто заезжает к Зоре и Джанго. То просто в гости, то по делам. Ей казалось нормальным помнить сразу и то и другое. Как будто всегда только так и жила. «И все, наверное, так живут, – подумала Соня. – А что не рассказывают, понятно. Обычное дело, нечего тут обсуждать».

В саду (в магазине) кроме Зоры и Джанго сидели Сонин старый приятель, похожий на доброго людоеда дальнобойщик Доминик, и незнакомая немолодая блондинка в потрясающем сарафане, скорее всего, его коллега. По крайней мере, она тоже так увлечённо читала, что не заметила, как Соня вошла. И слава богу, что не заметила, дальнобойщиков нельзя отвлекать. Удивительная, конечно, профессия. На грани фантастики. Учёные до сих пор не смогли разобраться, как это работает. Но отсутствие теоретической базы не мешает использовать способности дальнобойщиков для почти мгновенной доставки срочных посылок и скоропортящихся товаров. Их складывают в машину, дают дальнобойщику интересную книгу про город, куда должен быть доставлен груз, тот какое-то время едет в любом направлении, дожидаясь подходящего настроения, наконец, останавливается, выходит из машины и садится читать. И когда дальнобойщик так увлечётся чтением, что обо всём на свете забудет, где-нибудь на улице описанного в книге города появится его грузовик. Вот это, наверное, самое странное: дальнобойщик никогда не перемещается сам – только его машина с товарами. И ничего не получится, если в ней останется пассажир, бодрствующий или спящий, да хоть под наркозом, – это давно доказано экспериментальным путём. Задача получателя – отыскать грузовик по специальному пеленгу и забрать товары, чем быстрее, тем лучше, потому что, как только дальнобойщик перестанет читать, машина вернётся обратно, снова окажется там, где ей положено быть. Конечно, как и в любом деле, иногда происходят накладки: что-то отвлечёт водителя раньше времени или книга окажется недостаточно увлекательной. Но такое случается редко. Дальнобойщики умеют самозабвенно читать.

Ладно, важно сейчас не это. А то, что эти двое сидели с книгами. И глядя на них, Соня вдруг поняла: так вот откуда взялась безумная идея Жан-Жака, будто люди легко, с удовольствием убивают друг друга. Слишком много читал старых книг! «Ну тогда не беда, – с облегчением подумала Соня. – Я и сама через это прошла. Когда на первом курсе читала Гюго с Мопассаном, рыдала от горя и ужаса, хотя преподаватели постоянно напоминали, что наша жизнь совершенно иначе устроена, давным-давно закончились те времена».

Джанго сказал: «Хорошо, что ты наконец-то выбралась к морю. Нет ничего лучше, чем долгий отдых у моря для тех, кому снится всякая ерунда». Соня рассеянно удивилась: «А разве мне снится?..» «Да кто ж тебя знает, – усмехнулся Джанго. – Я в твои сны не подглядывал. Но ты сама на прошлой неделе просила заварить тебе от кошмаров зелёную сон-траву». «Точно! – вспомнила Соня. – Так, значит, она помогла».

Зора дала ей ключи, напомнила: «Там у нас не хоромы, вода в кране холодная. Только в уличном душе тёплая, когда солнце нагреет бак. Но лучше помыться засветло, ночи уже холодные». Соня улыбнулась: «Да вообще не проблема. У нас был такой бак на крыше, когда я работала на метеостанции. Только им и спасались – в горах очень солнечная зима».

* * *

Домой возвращалась почти две недели спустя. Могла бы пожить у моря подольше, но знойный август вероломно превратился в дождливый приморский сентябрь. Ну и работа. Соня, пока отдыхала, как раз всё обдумала. И поняла, что уже очень хочет начать.

Первую остановку сделала в середине пути, на обычной заправке. Но тоже хорошей. Здесь были столы под навесом на улице и всюду росли цветы. Пока пила кофе и ела отличный рыбный пирог, написала Жан-Жаку: «Я возвращаюсь. И полный карман русалочьих писем везу». Жан-Жак на радостях ответил ей кучей нелепых стикеров, хотя раньше ими никогда не грешил.

До заправки Амћöd с зелёными треугольниками Соня доехала уже в сумерках. Осень есть осень, рано стало темнеть. Джанго и Зора были ей рады, хоть и ворчали: «Неугомонная! Чего подорвалась? Говорили тебе, хоть месяц живи». Соня смеялась: «В день у моря помещается вечность. Так что двенадцать вечностей с хвостиком я там провела. Руки чешутся поработать. Разнообразия ради – на вас». Джанго просиял: «Так ты согласна?» Соня ответила: «Да. Я сомневалась, потому что боялась не справиться. Хотя с чем тут можно не справиться? Дурная моя голова. Даже не вся голова, а просто привычка сомневаться в своих возможностях осталась то ли от прошлой жизни, то ли от страшного сна. Ай, неважно. Всё равно я почти забыла и то и другое. Видно, твоя сон-трава помогла».

Вакансия

– Девушка, – вкрадчиво произнёс мужской голос. Я мысленно огрызнулась: «Сам ты девушка, отвали», – но вслух отвечать не стала, просто обернулась к источнику звука и адресовала ему максимально тяжёлый взгляд.

Боже мой. В жизни такой красоты не видела. То есть видела, но исключительно в аниме. Вот там они толпами скачут – тонкие, смуглые, синеглазые, в широкополых шляпах и элегантных костюмах, которые не болтаются как попало, а идеально на них сидят. А этот вроде не нарисованный. И говорит человеческим голосом. Причём очень вежливо говорит:

– Извините, пожалуйста. Мне нужна ваша помощь. Я в беде.

Я растерялась. Так со мной ещё не пытались знакомиться! С виду не скажешь, что он в беде. Шикарно одет, безупречно выбрит и в целом отлично выглядит. Хотя, конечно, смотря какая беда.

Вообще-то, этот красавчик возник совершенно некстати. Я хожу сюда помолчать и подумать, а не знакомиться с мужиками неземной красоты. У меня и без них дома куча народу. Джакомо с мамой и дочкой от первого брака, племянник Лёшка, его собака Рейкьявик и два наших кота. Джакомо с девчонками итальянцы. Они золотые, все трое, но страшно галдят. И Лёшка у них научился, у детей это быстро, теперь орёт громче всех. Собака Рейкьявик, попав в дурную компанию, с утра до ночи весело лает, а ведь какой интеллигентный поначалу был пёс. Правда, коты спокойные, хоть кто-то в семье в меня. Но в сложившихся обстоятельствах это так себе утешение – посреди всеобщего гвалта, лая и хохота два очень тихих кота. Я их всех ужасно люблю – котов, Джакомо, Софию и Кьяру, племянника Лёшку и собаку Рейкьявика. Но я, чёрт возьми, интроверт. Поэтому, чтобы не чокнуться, регулярно запираюсь в мансарде, повесив на дверь табличку с черепом и костями и надписями на трёх языках. «Non disturbare» для моей итальянской мафии, «Не беспокоить» для Лёшки и на всякий случай, чтобы точно-точно все поняли, международное «Don't disturb».

Но табличка не всегда помогает, наверное, череп получился недостаточно страшный, поэтому я по совету Софии стала иногда ходить в этот бар. Свекровь мне досталась мудрая. Понимает, что нужно для полного счастья недостаточно одинокой женщине: самый дальний стол на летней террасе, бокал ледяного просекко, две сигареты и помолчать часа полтора.

Сегодня я тоже собиралась помолчать в своё удовольствие. И успешно молчала почти целый час. Хорошо, а всё-таки мало. Неделя выдалась суматошная, я ещё в себя не пришла.

– Я в беде, – повторил красавчик. – И помочь мне никто не может. Кроме вас.

Вот даже интересно, что за беда такая, в которой только я и могу помочь. В жизни никого не спасала, даже в Харьков за Лёшкой Джакомо ездил один. Разве что летучую мышь однажды вынесла из подъезда. Но сомневаюсь, что это считается. Вряд ли мне сейчас пригодится опыт чудесного спасения кожана. Мы не в подъезде и до ближайшего парка я целого взрослого мужика не допру. «А было бы здорово!» – думаю я и невольно расплываюсь в улыбке, представив, как синеглазый вырывается и шипит. И как потом ловко лезет на дерево, чтобы скрыться в дупле. У меня живое воображение. Никакого сладу с ним нет.

– Мне надо, чтобы вы меня выдумали, – сказал незнакомец. – Чем быстрее, тем лучше. Видите, что творится?

Он поднял руку, и я увидела, что она немного прозрачная. Сквозь рукав просвечивает фонарь.

Я совершенно не удивилась, скорее, даже наоборот. Ясно же, что настолько красивый мужик не может быть настоящим. И это, между прочим, нечестно. Мне для себя не надо, но другим девчонкам, глядишь, пригодился бы. Возможно, именно его красоты не хватает, чтобы спасти этот бедный мир.

Я спросила:

– А как это сделано? Голограмма какая-то нового поколения? Или проектор стоит в кустах? А зачем? Это художественный перформанс? Или иммерсивный театр? Или просто такая игра?

Он скривился, как от боли, и отрицательно помотал своей ослепительно красивой башкой.

– Не игра, не проектор, не голограмма. Гораздо проще. Или сложнее, это как посмотреть. Я – вымышленный друг. Моя Катаринка, женщина, которая меня выдумала, сейчас умирает. Ещё вроде дышит, но шансов нет.

– О господи, – вырвалось у меня. – Соболезную. У меня год назад погибла сестричка. Так что я понимаю...

– Нет! – воскликнул он. – Не понимаете. У вас случилось большое горе. Но всё-таки не самое страшное. Когда погибла ваша сестра, вам не пришлось исчезать.

До меня с трудом доходил смысл сказанного. Куда исчезать, зачем исчезать? После Машкиной гибели меня сильно выбивают из колеи любые разговоры о смерти. Я вообще нормально держусь, мне иначе нельзя, с нами теперь живёт Лёшка, ещё не хватало при нём постоянно страдать. И моя итальянская мафия здорово помогает, с ними толком не погорюешь, кого София обнимет – тот для горя пропал. Но стоит узнать или просто увидеть в кино, что кто-нибудь умер, я тут же вспоминаю про Машку и снова сама почти умираю за компанию с ней. Потом, конечно, беру себя в руки. Просто не сразу, а через минуту. В последнее время вроде даже быстрей.

– Извините, – сказал прозрачный красавчик. – Я чувствую, что вам плохо от таких разговоров. Я этого не хотел. Я бы вас оставил в покое, но я вот прямо сейчас исчезаю. Меня скоро не станет. Совсем! Это вы, обычные люди, после смерти снова где-то кем-то рождаетесь, а для нашего брата никакого продолжения нет.

– Правда, что ли, мы после смерти снова рождаемся? – переспросила я, сама не знаю зачем. Нашла эксперта. Он вообще голограмма для иммерсивного театра нового поколения. Проецируется из кустов.

– Да правда, правда, – вздохнул он. – Почему вы все в очевидные вещи не верите? И моя Катаринка не верила. Очень боялась, что её поглотит небытие. Скоро над собой посмеётся, наверное. Я тоже хотел бы потом посмеяться! Но мне не светит, я – выдумка. Поэтому и пытаюсь спастись. Извините, что я настолько некстати возник в вашей жизни, испортил вам настроение и продолжаю назойливо требовать помощи. Тут ничего не поделаешь, меня Катаринка таким придумала: я никогда не сдаюсь. А вы – мой единственный шанс. Даже если не единственный в мире, никого другого я уже просто не успею найти.

Этот красавчик так убедительно говорил, бледнел от волнения и мужался, собирая волю в кулак, что я решила: хрен с тобой, подыграю. Иммерсивный театр так иммерсивный театр. Даже если нас сейчас снимают на камеру, не беда – я фотогеничная, особенно если не вполоборота, а строго анфас. В конце концов, со мной ещё никогда ничего подобного не случалось. Будет что дома мафии рассказать.

– Ладно, – сказала я. – Это вы с козырей зашли, конечно. Никогда не была чьим-то единственным шансом. Но почему вдруг именно я?

– Потому что, – торопливо ответил он, – у вас в детстве не было вымышленного друга. Это огромная редкость! Все дети хоть кого-нибудь да выдумывают. Необязательно человека. Некоторые – невидимую собаку. Или дракона. Или волшебную фею. А вы никого себе не придумали, хотя наделены богатым воображением. Даже не представляю, как это вы так.

– Да просто у меня была Машка, – объяснила я. – Сестрёнка. Близнец. Вернее, двойняшка, мы с виду не одинаковые. Но это неважно. Мы всегда были вместе, зачем кого-то ещё придумывать, и так всё отлично, полный комплект.

Сказала – и заревела. Совершенно этого от себя не ожидала. Я редко плачу. А при посторонних вообще никогда. И вдруг разревелась прямо на летней террасе бара, на глазах у гипотетической камеры и голограммы, изображающей красивого мужика.

– Простите, – растерянно сказала красивая голограмма. – Я не хотел...

Я только махнула рукой, дескать, какая разница, кто там чего хотел – не хотел, и он сразу умолк. Не торопил меня, хотя по сценарию, наверное, должен был. Сам же начал с того, что ему надо быстро. А не то исчезнет, и всё.

– Вы продолжайте, – наконец сказала я, высморкавшись в салфетку. – Рассказывайте, что там с вашим спасением. Я больше не буду реветь. Просто, ну, понимаете...

– Понимаю, – кивнул он. – Я-то сам никогда не плачу, меня Катаринка стойким придумала. Не человек, кремень. А так бы, наверное, вместе с вами поплакал. О Катаринке и вашей сестричке. И за компанию о себе. Говорят, от слёз становится легче. Это правда?

Я пожала плечами:

– Да вроде бы легче. Но только на поверхности моего существа. Не в его глубине.

– Интересно, есть ли у меня глубина существа? – задумался незнакомец. – А может, только поверхность? Или вообще ничего? Я вроде мыслю. И чувствую. Но являюсь ли я существом? Вопрос риторический, вам не надо придумывать утешения. Ясно, что со своим бытием каждый сам разбирается. Никто никому не эксперт.

Для голограммы-перформанса он был какой-то слишком уж умный. Но я не стала хвалить его вслух.

– По крайней мере, теперь понятно, почему вы в детстве никого не придумали, – наконец сказал он. – Мне фантастически повезло, что вы – вот такая и я вас встретил, когда метался по городу почти без надежды на шанс. Дело в том, что у вас до сих пор свободна вакансия. Не знаю, как лучше это назвать. Каждый человек имеет законное право на вымышленного друга. И обычно использует его ещё в раннем детстве. Вы своё не использовали. И при этом у вас очень мощное воображение. Не хуже, чем у моей Катаринки. А внутренней силы, пожалуй, ещё и побольше, чем у неё. Такие люди, как вы с Катаринкой, могут создавать не пустые фантазии, а реальных, то есть мыслящих и чувствующих существ. Правда, не материальных, ну так не в материи счастье. Я уже насмотрелся, как вы тут материально живёте, и, если честно, сам бы так не хотел.

Я была почти готова с ним согласиться, хотя мне очень нравится моя материальная жизнь. Я люблю обниматься, купаться, гладить котов, танцевать, вкусно есть. Зато у нематериального существа никогда ничего не болит. И его невозможно убить какой-то сраной ракетой. И... да много чего.

– Если вы захотите воспользоваться своим правом на вымышленного друга, – закончил красавчик, – велика вероятность, что я смогу вписаться в придуманный вами образ. И сохранить себя.

Я слушала его очень внимательно, хотя объективно он нёс полную чушь. Право на вымышленного друга, это же надо такое придумать! А если кто-то десяток вымышленных друзей сочинит, его что, оштрафуют? И конфискуют лишние выдумки, оставят только одну?

Он улыбнулся:

– На самом деле, все вымыслы каждого человека – это в каком-то смысле одно существо. Немного похоже на то, как у актёра может быть хоть полсотни разных ролей, но домой из театра всегда возвращается тот, кто утром оттуда ушёл.

– Вы что, мои мысли читаете? – удивилась я.

– Я не нарочно. Простите. Просто природа моя такова, что мысли людей звучат для меня даже громче, чем сказанные вслух слова.

Я ужаснулась:

– Не позавидуешь. У меня бы, наверное, лопнула голова.

– На самом деле, ничего страшного. К этому просто привыкаешь, как, скажем, к шуму дождя.

– Тогда ладно, – вздохнула я. – Так что я должна сделать, чтобы вы не исчезли?

– Говорю же, выдумать себе друга! – воскликнул он. – Необязательно похожего на меня. Любого, лишь бы вам кого-то такого действительно не хватало. А я подстроюсь. Мне к превращениям не привыкать.

– Беда в том, что мне всех хватает, – мрачно сказала я. – Кроме Машки.

– Ну так, может быть?.. – с надеждой начал красавчик.

– Нет, – отрезала я. – Машку нельзя придумывать. Она на самом деле была. И погибла тоже на самом деле. Это огромное горе, но я с ним как-то справляюсь. И буду справляться, пока жива. Но, если сестричка начнёт каждый день мне мерещиться и щебетать обо всём на свете, я мгновенно сойду с ума. Я же точно знаю, что её больше нет. Знаю, когда она умерла и при каких обстоятельствах. В дом попала ракета, он рухнул от взрыва. А Машку нашли под завалами только на третий день.

Я не стала добавлять, что, если бы раньше, может быть, Машка была бы жива. Во-первых, это всего лишь предположение, мучительное, как все беспомощные попытки ума хотя бы теоретически, умозрительно исправить непоправимое. А во-вторых, ему-то какая разница. У человека своя беда.

Он удивился:

– А разве здесь летают ракеты? И разрушают дома? Надо же, а я ничего не заметил. Наверное, потому что моя Катаринка не давала мне отвлекаться. Не отпускала меня ни на шаг.

– Да нечего замечать. У нас пока, слава богу, ничего не летает. Моя сестра жила в Харькове.

– В другом городе?

– Да. И в другой стране. В Украине. Там уже больше трёх лет война. Я её уговаривала уехать, но не смогла. Племянника мы забрали, а Машка упёрлась. Она директор издательства... была. Говорила: «Я не могу всё бросить, шоу должно продолжаться, книги сейчас нужны людям, как никогда». Мы с ней обе чокнутые, натурально повёрнуты на работе. Но всё-таки от войны я бы в первый же день сбежала, особенно если бы было куда. А Машка, к сожалению, храбрая. Она решила остаться. Зря.

Красавчик горячо закивал:

– Я бы и сам сбежал! Эти ваши войны – ужас вообще. Я много раз бывал на войне. Не настоящей, конечно. Был такой период в Катаринкином отрочестве, когда она начиталась исторических книжек и сочиняла для меня войну за войной. Катаринка была доброй девочкой, и войны у неё получались такие же добрые, как она. Мы, герои, не разрушали чужие дома и не убивали мирных людей – не героев. Только друг друга, да и то изредка, в основном брали в плен. Но мне даже такие войны не нравились. Скучное, бессмысленное занятие – убивать, погибать, спасаться, проигрывать битвы противнику и не пойми зачем его побеждать. Я ещё могу понять, когда пираты идут на абордаж ради великих сокровищ, или, предположим, умные полководцы восстают против злого царя-дурака. Да и то при условии, что все они выдуманные, по-настоящему никто не будет страдать. А живым людям вообще нельзя воевать. Какие могут быть пули и ятаганы?! С человеческим телом надо бережно обращаться. Оно и без оружия от любой ерунды ломается и болит. Я по замыслу вроде храбрый, но, если бы у меня отросло материальное тело, я бы тут же свихнулся от страха его повредить. Хотя погибнуть на войне, наверное, всё-таки лучше, чем навсегда исчезать. Или не лучше?.. Не знаю! Но совершенно точно не согласился бы живых людей по-настоящему убивать. Извините, я отклонился от темы. А это не в моих интересах. Времени совсем не осталось. Не хотелось бы стать первой в мире вымышленной жертвой вымышленной борьбы за вымышленный же мир.

Я подумала, что эта незнакомая мне Катаринка – гений. Такого отличного выдумала чувака! Вот и жила бы с ним долго и счастливо. Так нет же, умереть ей приспичило. Это вообще безобразие, такие дурацкие правила. Почему, если человек умирает, должны исчезать его вымышленные друзья?

– Мне всех хватает, – повторила я. – Так и тянет сказать: «даже больше, чем надо», – но нет, не больше. Ровно столько, сколько помещается в сердце. У меня, вот правда, лучшая в мире семья. Живут тут со мной в холодрыге из-за моей работы. Я архитектор, у меня в этом городе незаконченные проекты, нельзя их бросать. Когда познакомилась с Джакомо, была уверена, что у нас ничего не получится, потому что я в ближайшие годы точно не смогу уехать в Италию. Ни один нормальный мужик столько не станет ждать. А он такой – да работай себе на здоровье где хочешь, вообще не проблема! Договорился на удалёнку, он айтишник, у них это сейчас легко, взял девчонок, маму и дочку, приехал, снял для нас здоровенный дом и устроил там филиал Италии. Все орут, когда не поют, непрерывно что-то готовят, обожают друг друга и обнимаются по тысяче раз на дню. В общем, если считать счастливую жизнь видом спорта, мой муж – чемпион. А девчонки – таких вообще не бывает! В смысле мои падчерица и свекровь. Формально чужие мне люди. Но любят меня как родную. Не за какие-то особые качества. Кажется, просто иначе не могут, для них любить естественно, как дышать. Машкин сын рядом с ними мгновенно расцвёл. Самый весёлый и громкий в семье итальянец – это у нас теперь он... Извините, у вас мало времени, а я про свою итальянскую мафию часами могу рассказывать. Говорят, к хорошему быстро привыкают, но я за шесть лет до сих пор не привыкла. Каждый день удивляюсь заново: какое счастье, неужели это теперь моя жизнь? Куда мне ещё кого-то придумывать. Может, есть другой выход? Какой-нибудь альтернативный способ не исчезать?

– Теоретически есть варианты, – неохотно ответил он. – Вроде можно стать сновидением. Лично я бы этого очень хотел! А ещё, говорят, бывают какие-то призрачные реальности, где все примерно такие, как я. Родились из чужой мечты, но живут совершенно самостоятельно и прекрасно обходятся без тех, кто их выдумал. Но это не точно. Возможно, просто красивый утешительный миф. Я вообще непростительно мало знаю о возможностях вымышленных существ. По уму, надо было выяснить всё заранее. Найти кого-нибудь опытного, подробно обо всём расспросить и как следует подготовиться. Может, для превращения в сновидение следует делать какие-то специальные упражнения? Как люди йогой занимаются, например. Но я не успел.

«Двоечник, – подумала я с удивившей меня саму нежностью. – Такой хороший. Балда. Недотёпа. Не сделал уроки, не научился быть сновидением. И что с тобой делать теперь?»

– Обычно у вымышленных друзей куча свободного времени, благо детям и без нас есть чем заняться, – торопливо говорил двоечник. – Мечтают изредка в одиночестве, от скуки или перед сном. А с возрастом совсем о нас забывают. Говорят, это грустно; ладно, допустим. Зато можно делать что хочешь и много чего успеть. А моя Катаринка с раннего детства болела, почти не вставала с постели. Кроме меня, у неё никого толком не было. За ней ухаживали и присматривали, но от одиночества не спасает даже самый хороший уход. Я от неё и на день не мог отлучиться. Даже со своими, в смысле с другими такими же вымыслами, встречался всего пару раз. Убедился, что я не один такой в мире, а больше ничего не успел.

– Не повезло, – посочувствовала я.

Красавчик неожиданно просиял:

– На самом деле ещё как повезло! Моя Катаринка лучше всех в мире. Такие удивительные приключения мне сочиняла. Путешествия, тайны, открытия, вдохновляющие и леденящие кровь. А какие у меня были романы! Сколько я узнал про любовь! Благодаря Катаринке я за сорок с небольшим ваших лет прожил несколько сотен очень счастливых жизней. Ни о чём не жалею, кроме того, что не сумел её вылечить или хотя бы просто продлить её век. Мы, к сожалению, людей от болезней и смерти спасать не умеем. Не для этого рождены на свет.

– А для чего? – бестактно спросила я.

Он вздохнул:

– Я не знаю. Наверное, просто ради разнообразия. Чтобы кто-то становился живым вот таким странным образом, родившись из чьей-то мечты. Зачем-нибудь это надо, я совершенно уверен. Не может же быть, что такой замечательный я и мои невероятные приключения совсем ни для чего не нужны.

– Извините, – сказала я. – Нашла о чём спрашивать. Я и сама по большому счёту не знаю, для чего я такая есть. Так-то мне жить очень нравится, несмотря на потери и горе. Но «нравится» – не ответ на вопрос.

– А по-моему, это прекрасный ответ, – серьёзно возразил красавчик, вымышленный чужой, для меня уже почти настоящий друг. – Если вам нравится жить, значит, вы рождены для радости. Люди, я знаю, не считают радость чем-то особенно ценным. Это большая ошибка. Радость – важнейшая в мире работа. Она нужна для атмосферы вашей планеты не меньше, чем все остальные химические вещества. Люди должны вырабатывать радость, как деревья вырабатывают кислород...

– Планктон, – зачем-то вставила я.

– Что? – опешил он.

– Я недавно узнала, что бóльшую часть кислорода вырабатывает планктон в океане. Планктон – это очень мелкие организмы, свободно дрейфующие в толще воды. Но это неважно. Извините, что перебила. Вашу метафору я поняла. Я на самом деле тоже так думаю. Нет, не думаю – чувствую. Что радость – главная человеческая работа, и она позарез нужна.

– Планктон в океане, – повторил незнакомец. – Как же это красиво. Слушайте, я, наверное, понял. Невидимый глазу планктон, свободно дрейфующий в океане непостижимого и вырабатывающий вещество, без которого жизнь невозможна, – вот кто я.

Его голос звучал как-то очень уж тихо. А тело выглядело хреново даже для голограммы. В смысле оно уже вообще почти никак не выглядело. Хуже, чем плохонький диафильм.

– Жалко, что вам никто не нужен, – сказало это почти-отсутствие. – Я был совершенно уверен, что мне, как всегда, повезёт в финале, а почему-то не повезло. Но я всё равно рад, что встретился с вами. Наш разговор – хорошее завершение жизни. Он был интересный. И трудный. И поучительный. И затронул – как вы прекрасно сказали – глубину моего существа. Я теперь точно знаю, что глубина во мне есть... была.

Я смотрела, как он исчезает, и хотела только одного: прекратить это безобразие. Не смей исчезать! Куда? Мы же ещё не успели найти для тебя спасение. Не решили, кого я должна придумать. В смысле могу, потому что мне не хватает... Да ёлки, именно его не хватает. Такого как есть. В смысле только что был.

«Друга, – думала я, зажмурившись и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Мне не хватает доброго друга. Очень близкого, но почти незнакомого, именно так. Друга, с которым мы иногда встречаемся в баре. Я его даже не знаю по имени, но уже люблю, как младшего брата. Или не младшего? Ну уж точно не старшего! Предположим, как близнеца. Он не Машка, конечно, а посторонняя голограмма, но я ему совершенно как Машке всё на свете могу рассказать. То есть не просто могу, а хочу. До ужаса! Чтобы я говорила, он меня внимательно слушал, а сам по большей части молчал. Изредка может вставлять по делу умные реплики. В идеале оптимистические, как сегодня про новую жизнь после смерти. И про радость, которая нужна в атмосфере планеты. И про глубину существа. А всё остальное время пусть ходит где вздумается, сводит с ума девчонок, делает, что ему нравится и что присоветуют продвинутые товарищи, старые, опытные вымышленные друзья. Например, занимается йогой, чтобы после смерти (моей) сделать карьеру и стать наконец сновидением. А я постараюсь пожить подольше, чтобы этот двоечник точно-точно успел».

Не знаю, сколько я так просидела. Вероятно, не очень долго. По крайней мере, никто не пришёл сообщить мне, что бар закрывается, и отобрать опустевший бокал. И Джакомо не позвонил; он вообще деликатный, но после полуночи его деликатность превращается в тыкву, если я ещё не вернулась домой.

В общем, по ощущениям, я целую вечность мечтала о молчаливом друге, завсегдатае бара. Но по часам, наверное, максимум десять минут.

– Спасибо, – сказал мне знакомый голос.

Тихим он больше не был. Не орал, конечно, но вполне обычно звучал. Я открыла глаза и уставилась на красивую голограмму. Хотя какая из него голограмма. Нормальный чувак. А что слишком прекрасный – с кем не бывает, подумаешь. Так получилось. С этим вполне живут.

Томас и Тук

Томас и Тук просыпаются одновременно; в первый момент каждый привычно думает, что это он разбудил второго, Тук виновато жмурится, Томас вздыхает: «Я, наверное, слишком громко проснулся, прости!» Потом они вспоминают, что всегда просыпаются одновременно, следовательно, никто никого не будил, и смеются – беззвучно, спросонок неохота ржать вслух, но Томас и Тук всё равно слышат смех друг друга. Эти двое всегда слышат друг друга, на то другу и друг.

Потом Томас встаёт и идёт варить кофе, а Тук – когда как. Иногда бежит вслед за Томасом, иногда остаётся в постели; на самом деле, почти всегда остаётся, Тук – страшенный лентяй. В любом случае, сварив кофе, Томас возвращается с чашкой в кровать. Пить кофе в постели – дополнительное удовольствие, как с пирожным, только гораздо лучше пирожного, особенно для тех, кто пирожных не ест.

Томасу нравится пить кофе в постели, Туку – тем более нравится, будь его воля, он бы из-под одеяла вечность не вылезал. Поэтому в каком бы отсутствии «где» Томас и Тук ни проснулись, кровать и тяжёлое тёплое одеяло там, будьте уверены, есть. И ещё обязательно кухня, потому что Томасу нравится варить кофе не как попало, а на нормальной удобной современной плите.

В общем, Томас и Тук пьют кофе в постели, они сибариты, каких поискать. Одной чашки на двоих им хватает, они привыкли делиться. Томасу достаётся вся кофейная горечь, а Туку – кофейная чернота.

За кофе Томас читает обитаемый мир, как люди по утрам читают новости в интернете. Нет, на самом деле совершенно не так, если уж сравнивать, это скорее похоже на переписку с другом в каком-нибудь мессенджере: что у тебя сейчас происходит? Ты там вообще как? А друг отвечает, иногда не сразу, потому что был очень занят, или слегка невпопад, потому что отвлёкся, или шлёт случайные фотографии – стену жилого дома с надписью «be a riot», цветущие одуванчики, котёнка на подоконнике, железнодорожный мост – но всё равно сразу становится ясно, как друг поживает, особенно если вы целую вечность знакомы и ты успел хорошо его изучить.

Тук в этой, условно говоря, переписке почти не участвует, потому что, во-первых, как было сказано выше, лентяй, а во-вторых, у Тука своя задача – поймать интонацию наступившего посреди их с Томасом вечности нового дня. Интонация – это самое важное, она постоянно меняется, порой совершенно неуловимо, Томас может не заметить, он вообще очень умный, но спросонок иногда бывает рассеянный и тупит. Зато Томас безошибочно чувствует настроение Тука, а настроение Тука определяется интонацией текущего дня; короче, рядом с Туком Томасу всё сразу становится ясно, затем и нужны друзья.

Вот и сейчас Томас внимательно смотрит на Тука, кивает: «Понятно, сегодня играем. Интересный получится день!» Тук зевает и щурится, это означает согласие и одновременно лёгкое сожаление, что им сейчас (и всегда) надо двигаться в общем потоке мира, соответствовать его переменчивой интонации, а не самим выбирать.

«С другой стороны, – думает Томас, – так интереснее. Когда сам принимаешь решение, заранее знаешь, что выберешь. А мы никогда не знаем, нам каждый день приносит сюрприз».

Кроме дней для игры бывают дни для прогулок. Оба, Томас и Тук, больше любят просто гулять. Игры им не то чтобы вовсе не нравятся – нравятся! Туку с Томасом интересно играть. Просто гулять можно вместе, а игру начинают порознь, на то и игра. И Томас, который когда-то был создан по образу и подобию человека, совершенно по-человечески опасается, что однажды они потеряются – и что делать тогда? А Тук, который на этот счёт как раз совершенно спокоен, боится, что Томас будет слишком сильно переживать.

«Ладно тебе, – ласково думает Томас, – не буду я нервничать. Что я, совсем дурак? Когда мы впервые встретились, ты вообще был мёртвый, а я – не пойми кем придуманный. И ничего, нормально закончилось всё».

«Не закончилось, – сердито думает Тук, – не закончилось! Ничего не закончилось, нет!»

«Да ну тебя, – улыбается Томас. – Все наши беды тогда закончились, я только это имею в виду».

Мыться, бриться и одеваться Томасу с Туком, слава богу, не надо. Томас считает, что им фантастически повезло. «Ежедневно надевать трусы, носки, ботинки и ещё страшную кучу всего! – содрогаясь, думает Томас. – А потом снимать перед сном. Столько хлопот! Тук, наверное, мог бы справиться с этой рутиной, у него психика крепкая, а мне бы точно крышу снесло».

Тук согласен, что с психикой у него всё в порядке. «Я, – гордо думает Тук, – кремень. Ежедневно вылезаю из-под тёплого одеяла, и не чокнулся до сих пор!»

Но, к счастью, собраться Томасу с Туком проще простого. Достаточно вспомнить, как они обычно выглядят в обитаемой части мира (потому что дома – почти никак, наедине Тук и Томас существуют ровно настолько, чтобы было чем просыпаться в кровати и пить кофе с утра).

На самом деле, Томасу с Туком можно выглядеть как угодно, им никто не указ. Но эти двое – консерваторы, каких свет не видывал. Их можно понять. Хоть в чём-то должна быть определённость, когда ты сам – неведомо что.

Поэтому Томас и Тук дорожат своим обликом, ничего не хотят менять. В обитаемом мире Томас всегда выглядит как мужчина в чёрной одежде, Тук выглядит как чёрный кот.

На пороге Томас и Тук обнимаются. Тук с притворной суровостью думает: «Смотри, веди себя хорошо!» Дурацкая шутка, но им обоим ужасно нравится, каждый раз как в первый смешно.

Дверь открывается; теперь она не закроется, пока Томас и Тук не вернутся, будет хлопать на невозможном, но явственно ощущаемом сквозняке. Так и надо: пока эта дверь открыта, в их туманном «нигде» ослепительно светит наше здешнее солнце, а в наших краях дует ветер их переменчивой тьмы. От такого обмена «нигде» почти превращается в «где-то», а в нашем «здесь» появляется зыбкое обещание вечного смысла; думаю, каждый хоть раз в ранней юности его дуновение ощутил.

Томас и Тук выходят в обитаемый мир, в человеческий город – в разных его местах. Но поскольку они не умеют быть совсем друг без друга, рядом с Туком шагает воображаемый Томас, рядом с Томасом бежит воображаемый Тук. Главная цель их игры – отыскать друг друга, по-настоящему встретиться, всё остальное случится с ними (и с нами) само.

Когда эти двое из безмятежного ниоткуда зовут и ищут друг друга, много чего интересного происходит в нашем сумрачном «здесь и сейчас». Их стремление встретиться как магнит притягивает всех, кто чувствителен к зову таинственной неизвестности, а уж что с ними делать, неизвестность разберётся сама.

Вот, к примеру, мужчина в чёрной одежде осторожно, чтобы не задеть воображаемого кота, опускается на колени перед сидящим прямо на тротуаре бездомным, заглядывает в бездонные от природы, но сейчас пустые от муки глаза и молчит (говорит на языке нашей общей немыслимой родины): «Вот бедняга, почти не осталось тебя, хватит здесь прохлаждаться, толку не будет, давай, поднимайся, я знаю дорогу в хорошее место, здесь рядом, я тебе покажу».

И бродяга действительно поднимается, опираясь на сильную руку, послушно за ним бредёт, думает: «Этот в чёрном – мужик нормальный, точно даст пожрать и нальёт». И не успев опомниться, влетает в открытую Томасом дверь, а за ней – ну, предположим, волшебное королевство, которое ему снилось в детстве, он всегда эти сны забывал, но сейчас-то сразу всё вспомнил. И крылатое существо, то ли мама, то ли добрая фея, обнимает его, смеётся: «Ты где так долго бегал, негодник? У меня остывает пирог». (Или не волшебное, не королевство, не мама, не фея и не пирог, чёрт его знает, того бродягу, откуда он тут на свою голову взялся, и что ему в детстве снилось, важно только, что там, в неизвестности, его ждёт – и уже дождался! – далёкий, забытый, навеки, казалось, утраченный дом.)

Что касается Томаса, он идёт дальше, выкинув происшествие из головы. Помог ребёнку домой вернуться – так это обычное дело, Томас всегда таким помогает, важно сейчас не это, а куда подевался кот.

Тем временем чёрный кот неторопливо, чтобы воображаемый мужчина в чёрном костюме от него не отстал, бежит по улице, каких в Старом Городе много, узкой, извилистой и кривой. И вдруг ему кажется, что там, впереди, идёт настоящий Томас. Так быстро нашёлся! Ух, как сегодня нам повезло!

Но миг спустя коту становится ясно, что перед ним не Томас. «Это вообще девчонка, вот я дурак!» – думает Тук и смеётся (беззвучным внутренним смехом, вслух смеяться коты не умеют, даже такие, как Тук). «Неудивительно, что перепутал, такая она хорошая! Словно вышла следом за нами из нашего ниоткуда», – восторженно думает кот.

Встречая таких людей на прогулках (редко, но всё же они попадаются), Тук всегда предлагает Томасу: «Смотри, какое прекрасное, давай это вместе съедим!» А Томас над ним смеётся: «Хищника сразу видно, даже когда он маленький кот. Прекрасное надо вмещать в своё сердце, а не совать сразу в рот!»

Тук, конечно, не ест людей (а также мышей, птиц, лягушек, вообще никого, он на строгой диете, тени питаются исключительно тьмой; какой именно – не имеет значения, хоть кофейной, хоть поселившейся в сердце, хоть мельтешащей под закрытыми веками, хоть обычной ночной). Вот и сейчас Тук не ест симпатичную женщину, даже укусить её не пытается, а бодает башкой в лодыжку, чтобы привлечь внимание, а потом от избытка чувств падает перед ней на спину, подставляя чёрный мохнатый живот.

«Ты ж мой хороший!» – умиляется женщина и, конечно, гладит кота. От каждого прикосновения к Туку в ней становится больше нездешней тьмы. По счастливому совпадению, незнакомка – художница, так что найдёт, куда такое сокровище применить. (Хотя, конечно, никакое это не «счастливое совпадение», все большие художники Туку и Томасу пусть отчасти, но земляки; не будь незнакомка художницей или ещё кем-нибудь этаким, Тук бы даже на миг не принял её за Томаса, он бы вообще на неё внимания не обратил.)

В это время мужчина в чёрной одежде переходит дорогу в положенном месте, дождавшись зелёного светофора, – лучше не нарушать правила в присутствии воображаемого кота, а то настоящий тоже будет потом бегать на красный. «Ему только волю дай», – думает Томас и так ласково улыбается, словно Тук уже рядом с ним.

Томас входит в книжную лавку, он их ужасно любит и непременно заходит в каждую, какая попадается на пути. Для Томаса взять в руки книгу – огромное удовольствие, невозможно его упустить. Это, наверное, потому что Томас сам немножко придуманный книжный персонаж. В том смысле «немножко», что автор только начал придумывать Томаса, хотел написать роман о его похождениях, да так и не написал. Не потому что остыл к идее, просто внезапно умер, сам такого поворота не ожидал. И умирая, он больше всего на свете жалел о Томасе – что не успел написать про него роман. Думал: «Как же обидно, такой шикарный персонаж! Это была бы моя лучшая книга! А я её даже толком не начал. Всего пять страниц исписал».

От его последнего смертного сожаления Томас и появился на свет; строго говоря, он на тьму появился, но такого выражения нет. Блуждал без дела и смысла между миром живых и мёртвых, ненаписанный, нерождённый, вымысел, тень, мечта. И до сих пор, наверное, болтался бы там неприкаянно, если бы не встретил только что умершего кота, которого так сильно любили, что кот от этой любви едва не воскрес, но воскресать никому не положено, и бедняга застрял на границе между жизнью и смертью, ни туда ни сюда. Томас, можно сказать, тогда и родился по-настоящему, осуществился под взглядом кота, потому что, когда тебя кто-то видит, бежит к тебе, лезет на руки и просит защиты, ты безусловно есть.

В общем, для обоих тогда всё отлично сложилось. Тук своим взглядом окончательно утвердил Томаса в существовании, а Томас Тука у смерти отнял, благо был придуман счастливчиком, у которого всё получается (а что конкретно – автор не успел написать, и это большая удача, вряд ли хоть кому-нибудь пришло бы в голову сочинить специального супергероя, способного отнимать у смерти мёртвых котов).

Тук был благодарен Томасу за спасение и по-кошачьи пылко в него влюблён, а Томас, бывший до сих пор одиноким героем (автор ни папу с мамой, ни верного друга, ни хотя бы пару красоток не успел для него сочинить), был потрясён идеей, что можно быть с кем-то вместе, вдвоём. А потом оказалось, что вдвоём можно жить очень счастливо: спать в обнимку, пить кофе в постели, ходить на прогулки, играть.

Словом, Томас входит в книжную лавку. От счастья он практически пьян: тут всюду книги, их можно снимать со всех полок, нюхать, держать в руках, открывать. Больше ничего Томасу от человеческих книг и не надо; сказать по правде, он даже не умеет читать. А книгам достаточно, чтобы Томас к ним прикасался. От прикосновения Томаса в любой книге, какой бы простой и бесхитростной она ни была изначально, появляется дополнительное измерение, та самая зыбкая тьма, из которой соткан сам Томас, пришедший никогда ниоткуда в наше сегодняшнее «сюда».

Пока Томас берёт книги с полок, вдыхает их упоительный аромат, открывает и ставит на место с лёгким почти-сожалением, что не может забрать с собой, чёрный кот бежит по бульвару, не забывая рисовать в воображении, будто следом за ним идёт одетый в чёрное человек.

Тук бежит мимо лавки, на которой сидит старуха, с виду живая-здоровая, даже в приподнятом настроении, но Тука не проведёшь. Тот, кто сам побывал мёртвым, с первого взгляда безошибочно распознает того, кто скоро умрёт.

С точки зрения Тука, это совсем не трагедия, кто-кто, а уж он-то точно знает, что смерть не конец. Но Тук помнит, как сам испугался, когда с ним это случилось. Растерялся, не знал, что делать, старался воскреснуть, чтобы всё опять стало как было, а когда воскреснуть не получилось, страшно запаниковал. Поэтому, когда Тук встречает на своём пути умирающего (хоть зверя, хоть человека, ему всё равно), он подходит, трётся и ластится, думает: «Я когда-то со смертью не справился, но тебе будет проще, я тебя научу».

Звери сразу всё понимают и умеют быть благодарными, с ними Туку проще всего. Но и с людьми больших проблем не бывает, людям обычно нравятся котики, в том числе незнакомые уличные коты. Но даже к тем, кто его боится и прогоняет, Тук обычно успевает хоть раз прикоснуться и оставить на них след своей тьмы. Этого совершенно достаточно. Всё равно такие вещи не словами рассказывают, хорошие пути в мире мёртвых лучше подробно во сне показать.

Со старухой с бульвара у Тука отлично всё получилось: она рада любому коту. Даже полезла в кошёлку, обещая дать кисе колбаски, но от угрозы внезапного угощения Тук предпочёл благоразумно сбежать. Тем более что к тому времени воображаемый Томас, присевший на соседнюю лавку, уже успел заскучать.

Томас и Тук кружат по городу, постепенно приближаясь друг к другу. Будучи Туком и Томасом, невозможно не чувствовать, где сейчас находится друг. Правда, по дороге они постоянно отвлекаются: Томас – на ящики для книгообмена, молодую цыганку, двух весёлых приятелей в баре и усталого пожилого врача, а Тук – на уличных музыкантов, мальчишку-поэта и умирающего воробья – но в их положении отвлекаться нормально, даже, можно сказать, обязательно, для того и игра. В какой-то момент, невзирая на все обстоятельства, Тук с Томасом встретятся – вот прямо сейчас уже встретились, Тук выбегает из подворотни и видит в конце переулка Томаса, от радости он громко мяукает, как взаправдашний котик, а Томас человеческим голосом кричит: «Ура!»

Томас и Тук лежат, обнявшись, во тьме, пока не в кровати – она непременно появится, когда Томас с Туком проснутся, но вот прямо сейчас они слишком устали, им плевать, есть кровать или нет. Однако спать без тёплого одеяла Тук не согласен, поэтому одеяло во тьме уже есть. Тук жмурится от удовольствия и думает: «А хорошо поиграли!» Томас сладко зевает и думает: «Главное, что нашлись».

Царица ночи

Я говорю:

– Овеществляйтесь давайте. Я вам вон чего принесла.

И ставлю на стол одну за другой тринадцать бутылок джина. Не какого попало, а голубого, на этикетке написано «The London No. 1».

Мои красавцы тут же овеществляются как миленькие. Причём придают себе более-менее антропоморфную форму, а не как всегда. Все, кроме Йанги-Кланги, который в любой ситуации предпочитает выглядеть чем-то вроде гигантского паука. Хотя употреблять алкоголь человеком гораздо приятней, чем любым другим существом. Но наш Йанги-Кланги – герой, каких мало, хлещет джин пауком, и ничего ему не делается, протоцеребрум^[16] не помрачается, головогрудь наутро не ноет, и даже педипальпы от пьянства не отнимаются. Так что ладно, дело хозяйское, кем хочет, тем пусть и пьёт.

– Цари-и-и-и-и-и-ицонька наша! – старательно, нараспев, как молитву выводит довольный Ша-Шконки. – До-о-о-обренькая царицочка! Вку-у-у-усненького принесла.

Ша-Шконки вообще подлиза. И кстати, ябеда. Если кто-то натворит чего я не велела, заложит вмиг. Была бы я школьной училкой, терпеть его не могла бы. Стыдила бы: нельзя предавать друзей! Но Ша-Шконки не школьник, а кошмарный хтонический демон ночи, нелепо было бы пытаться его перевоспитать.

– Ух, кабздец ты сейчас нам устроишь, – ворчит Ка-Глани. – Ты такая. Я тебя знаю! Сладко стелешь, да жёстко спать.

– А то я вас просто так, ради веселья и удовольствия никогда не угощаю, – укоризненно говорю я.

– Ты всегда угощаешь! – нестройным хором соглашаются мои демоны. – Ты самая щедрая в мире! У тебя хорошая выпивка. Мы очень довольны, ты суперцарица и великая молодец!

– А всё равно, – упрямо бормочет Ка-Глани, – кабздец ты нам сегодня устроишь. Сердцем чую, грядёт великий кабздец!

Не уверена, что у Ка-Глани есть сердце. По крайней мере, когда ты ужасающий демон ночи, технической необходимости в этом органе нет. Так что не знаю, чем он там чует. Но чует верно. Вряд ли беднягам понравятся грядущие изменения, которых не избежать. Заранее им сочувствую, но ничего не поделаешь. Не только для людей настали трудные времена.

– Трынеиг раенакш ахзам! – вопит довольный Володька, вцепившись толстыми склизкими щупальцами, которые у него растут вместо пальцев, в гранёный стакан. Это что-то вроде «ура, большое спасибо». Володька злющий, но вежливый, всегда за угощение благодарит. В отличие от всей остальной гоп-компании, превосходно владеющей человеческой речью, Володька говорит на каком-то неведомом языке. Я поначалу думала, это общедемоническое наречие, которое мне теперь придётся тоскливо зубрить, а оказалось, Володькиного языка никто, кроме него, не знает, он его когда-то от непомерной гордыни сам сочинил. Но всем всё понятно, конечно. Эти красавцы распрекрасно понимают друг друга вообще без слов. Собственно, я тоже их без слов понимаю, но на общих встречах велела нормально вслух разговаривать. Во-первых, слова помогают хоть как-то структурировать хаос, в котором мы пребываем и из которого состоим. А во-вторых, лично мне с разговорами интересней и веселей.

Я и себе наливаю джина – чуть-чуть, на полпальца. И разбавляю тоником. Своим ужасающим подданным тоник не предлагаю, они не пьют лимонад. Только спиртные напитки, чем крепче, тем лучше. Вино они не особенно любят, но могут выпить из вежливости, от пива уже откровенно морды воротят, а от сидра у них изжога с икотой. Я лично не проверяла, но так говорят.

Кай-Рари ждёт, пока я смешаю себе коктейль и сделаю пару глотков. И только после этого спрашивает:

– Ну так чего стряслось?

Кай-Рари у нас самый умный. И сдержанный. И ответственный. Опора и столп. Было бы у нас нормальное государство вместо этого балагана, он бы, наверное, считался первым министром. Или главным визирем. Или кто там бывает ещё.

Он мне очень помог в самом начале, когда я вообще не понимала, что происходит, почему меня окружают жуткие демоны, а я не могу проснуться, зачем это всё. Кай-Рари тогда не ленился подолгу оставаться похожим на нормального человека, такого вполне симпатичного дедушку, возможно, немножко маньяка, зато без щупалец и клыков. И терпеливо мне объяснял: «Ты нам очень понравилась, и мы решили сделать тебя царицей, нам как раз надоела анархия, позарез царица нужна. Нет, домой к маме с папой уже не получится, с их точки зрения ты умерла. Зато всё остальное можно, прекращай реветь, дорогуша, учись повелевать. Главное, не проси, как привыкла, пока была человеком, а требуй. Ты теперь у нас самая главная, мы обязаны все твои желания исполнять. Если станем лениться, можно грозить нам страшными карами или просто размахивать кулаками и противно орать. Хочешь водки? Или мороженого? Или большой корабль, или дворец на самом высоком холме? Что?! Дискотеку? Спасибо за идею, царица! Мы и сами любим плясать. К тому же на танцы можно заманить очень много неопытных юных прохожих, а потом их как следует напугать».

В общем, Кай-Рари помог мне быстро освоиться в новой роли, без него я, наверное, до сих пор бы рыдала и просилась домой. А он, слово за слово, как-то незаметно меня успокоил, завалил подарками и развлечениями; кстати, та самая первая дискотека получилась – огонь.

Я знаю, конечно, что облик для демона – видимость. Каждый, если захочет, может прикинуться безобидным рассудительным старичком. И понимаю, что Кай-Рари действовал в собственных интересах, спасал себя и коллег от великой беды. Так называемая царица, то есть девственница, умершая до срока от невыносимого ужаса, получает не только власть над сгубившими её ночными кошмарами, но и полное право их одним гневным словом навсегда отменить. Нам, понятно, никто о такой возможности заранее не рассказывает, но иногда эмоций бывает достаточно, если не стесняться их проявить. В этом, собственно, и заключается справедливость – что жертва кошмаров получает шанс за себя отомстить, сразу всех уничтожить или постепенно замучить своими капризами, у цариц в этом смысле большие возможности. Но не обязанности! В смысле если не хочешь, можно никого не губить. Естественно, умный Кай-Рари сразу постарался со мной подружиться, а потом научил остальных. Но понимание совершенно мне не мешает любить Кай-Рари как своего настоящего дедушку. И стараться пореже его огорчать.

– Такое дело, – говорю я Кай-Рари и всем остальным ужасающим демонам ночи, кошмарам, преследующим людей в сновидениях и наяву. – У нас тут война по соседству, слышали?

Антропоморфные равнодушно пожимают плечами, а Йанги-Кланги флегматично растопыривает хелицеры. Неинтересно такое им.

– Поэтому, – продолжаю я, – в нашем городе много беженцев. Людей, которым удалось спастись от войны. Им трудно пришлось. Да и сейчас несладко. Лишились дома, работы, привычного образа жизни, а многие – друзей и родных. Они сейчас особенно уязвимы. Не надо им добавлять. Поэтому властью, обретённой в миг преждевременной гибели, повелеваю вам не проникать в человеческие сновидения на всей подвластной мне территории площадью в 401 километр квадратный. Благо её пределы вы надолго не можете покидать.

– Как это не проникать? – удивляется Шош-Навари. – То есть мы теперь вообще никому больше не будем сниться? Из-за такой ерунды?

До сих пор Шош-Навари со мной никогда не спорил. И не задавал мне вопросов. Сидел на общих собраниях с таким видом, будто зашёл только выпить, а на наши дела ему наплевать. Может быть, до сих пор недоволен, что какая-то человеческая девчонка, померев с перепугу, стала у них царицей. А может, бывают демоны-интроверты. Но тут и его проняло.

– Ничего, – говорю я. – Потерпите, пока война не закончится. Беженцев жалко, но и местным сейчас не намного лучше живётся. Они же читают новости и боятся. Ждут войны, конца света, новой эпидемии гриппа и очередного повышения цен. Пусть хотя бы во сне отдыхают нормально, пока не свихнулись совсем.

– Но, царица, – вкрадчиво начинает Ляб-Бабби, – бывают же злые люди. В сто раз хуже, чем мы. Например, политики, наркоманы, живодёры, журналисты и алкаши. Они плохо себя ведут и заслуживают наказания. Давай мы хотя бы им будем сниться? Такой компромисс.

– Ну и как ты это себе представляешь? – спрашиваю я. – Чисто технически? Как отличить сновидения добрых людей от злых?

Правильный ответ: никак. Сновидения есть сновидения, пространство у них многослойное, но одно. И если ты, скажем, демон, несущий сновидцам кошмары, тебя там теоретически может увидеть сразу целая куча народу, каждый, кто в этом слое окажется, это уж как повезёт. И все это знают. Просто Ляб-Бабби до сих пор считает меня полной дурой, которая в тонкостях не разбирается, хотя это уже давно не так.

– Кормуяг! – рычит, подвывая от злости Володька. – Ушфыщ деногай растерум!

Это он не конструктивно высказывается, а просто негодует Великим Предпоследним негодованием^[17]. Володька им всегда негодует, кроме тех редких моментов, когда радуется угощению или слишком холодной зиме. Великое Предпоследнее Негодование – Володькино естественное состояние, это нормально для демона гневной конфигурации, он, можно сказать, для того и родился на свет.

– Цари-и-ицонька до-о-обренькая, – печально бормочет Ша-Шконки. То ли это наскоро сочинённое заклинание, которое должно смягчить моё сердце, то ли он просто констатирует факт. Для повелительницы кошмарных демонов ночи я и правда какая-то слишком уж добренькая. А объективно – просто нормальная. В самый раз.

– А я говорил! – торжествует Ка-Глани. – Предупреждал, что царица устроит кабздец! А вы, дураки, расслабились, приняли угощение. Расхлёбывайте теперь!

– Если бы вы не стали пить джин, так просто выслушали бы моё повеление на трезвую голову, – напоминаю я. – Это никак не связано. Я вас не подкупаю, чтобы лучше выполняли мои приказы. Вы и так никуда не денетесь. Угощение было от чистого сердца. Не с какой-то целью, а просто так.

– Зубраби! – негодует Володька. – Растафыр гигимбук!

– А что насчёт яви? – вкрадчиво спрашивает Йанги-Кланги. – Мы можем продолжать пугать людей наяву? Если ты вдруг забыла, напоминаю: мы, вообще-то, их страхом питаемся. И если ты собираешься кормить нас картошкой и макаронами, учти, этот номер у тебя не пройдёт. Помрём на такой диете. И ты, царица, останешься одна-одинёшенька. Деток-то у тебя нету. А не станет и демонов. Никто тебе в старости череп с кровью не принесёт!

Йанги-Кланги предусмотрительный. И по-своему милый, хоть и выглядит как гигантский паук. Поэтому я не напоминаю ему, что теперь вряд ли когда-нибудь постарею, даже если сама захочу. Разве что могу притвориться старухой, но это не повлияет на моё самочувствие. Так что хоть череп с кровью, хоть кружку воды, хоть бутылку текилы – всё что понадобится, сама как-нибудь донесу.

– Ладно, – говорю ему, – наяву, так и быть, пугайте. Питание – это святое, никто не должен на диете сидеть. Только без громких звуков постарайтесь, пожалуйста. Обходитесь зловещим молчанием, леденящими стонами и замогильным шёпотом. Главное, чтобы не было похоже на взрыв.

– Больно надо. – Йанги-Кланги презрительно растопыривает хелицеры. – Пусть сами себя взрывают, если хотят.

– Ну ты, царица, даёшь, – вздыхает Ляб-Бабби. – Где это видано – громкими звуками людей пугать. От шума испуг невкусный. И не особо питательный. По человеческим меркам, практически лебеда.

– Сюрприз получился даже хуже, чем я мог представить, – подытоживает Кай-Рари. – Какая-то ты чересчур гуманная у нас оказалась. Устроила нам хреновую жизнь.

– Так сами, – говорю, – виноваты. Не надо было делать своей царицей хорошую девочку семнадцати лет. Нашли бы какую-нибудь бессердечную злобную суку и жили бы припеваючи. Но что сделано, то сделано. Придётся меня терпеть.

– Ну вообще-то, – замечает Кай-Рари, – ты сама вполне могла бы от нас сбежать. Переспать с первым встречным, переехать отсюда подальше или просто пойти к психиатру. По идее удачно подобранные таблетки должны от нас помогать.

Я смеюсь:

– А зачем мне сбегать? У меня всё нормально. Мне нравится! Это у вас проблемы с моей гуманностью. А у меня никаких проблем. Что бы я сейчас делала, если бы вы меня не сгубили? Сидела-боялась? Новости бы читала? Ходила бы в офис к восьми утра?

– Да почему же именно к восьми утра? – с непритворным ужасом переспрашивает Кай-Рари. – Ты нас нарочно пугаешь? Не надо так.

– Ну ладно, к девяти, – соглашаюсь я. – Но кому от этого легче. Особенно если сначала надо подать мужу завтрак и ребёнка отвести в детский сад.

– Так низко ты бы не пала, царица! – встревает подлиза Ша-Шконки. – Даже без нас.

– Да кто ж меня знает, – вздыхаю я. – Вполне могла бы так влипнуть. Я знаешь какая дура была? Это мне повезло, что вы нарушили правила техники безопасности и погубили меня навек. Спасибо вам, дорогие. Не серчайте, что порчу вам удовольствие. Я не со зла.

– В том и беда, – подхватывает Кай-Рари, – что не со зла, а с добра! Уж не знаю, что может быть хуже добра в твоём исполнении. Но ладно. Царица всегда права.

Слети к нам, тихий вечер

Я Румина, Румина. Для рассказа это неважно, но для меня самой – да. Просто я тут совсем недавно, с прошлого время-не-времени, а новичкам, чтобы не забыть своё имя, надо почаще его повторять.

У нас тихий вечер. Это, конечно, условность, в ординаторской не бывает конкретного времени суток, мы тут, на минуточку, в космосе, можно сказать, мы сами космос и есть; с другой стороны, когда кому-то из наших хочется, чтобы был вечер, для него наступает вечер, это несложно и никому не мешает, потому что у каждого своё время суток – или вообще никакого, если ему всё равно.

Многие любят, чтобы пребывание в ординаторской ощущалось как вечер, приятный конец хорошего дня, работа почти закончена (на самом деле она никогда не закончится), а сил ещё много (это правда, сил у нас всегда много) и можно повеселиться с друзьями (так и есть: в ординаторской часто бывает весело, мы все большие друзья).

У меня (я Румина) сейчас летний вечер. И у Лотты, Марьяны и Феликса, причём у Марьяны это вечер в саду, у Лотты с Феликсом – в баре (в двух разных барах), а у меня, наверное, в парке и немножко всё-таки тоже в баре. Никогда не ходила в бары, но (а может, как раз поэтому) их очень люблю. О, поняла: мой вечер – на летней веранде бара, среди цветов и деревьев, с тихой музыкой, громким смехом за соседним столом и стаканом чего-то светлого с пузырьками, я Румина, такой компромисс. Про остальных пока точно не знаю, но, судя по общему настроению, тихий летний вечер не только у нас четверых.

Феликс с Марьяной сидят обнявшись, им совсем не мешает, что он в баре, а Марьяна в саду. Кузин сладко дремлет в кресле-качалке, он недавно брал отпуск, прожил его кошкой и теперь по кошачьей привычке дрыхнет дни-не-дни напролёт. Джим рисует что-то в своём блокноте, говорит мне: «Эй, чур не подглядывать, это просто эскиз». Анна читает (очень медленно, то и дело отрываясь от книги, потому что чтение действует на него как вино). А Мин Лань и Раддари играют в юр-кай. Это немножко похоже на длинные нарды, но кубиков много, с разным количеством граней, они иногда нормально падают на стол, катятся и останавливаются, а иногда зависают в воздухе, но только если самим захочется – игрок, по правилам, не должен на них влиять. Причём у зависших кубиков все грани считаются, если зависнет самый большой, который с двенадцатью гранями, это может быть сразу аж семьдесят восемь очков. Фишек в юр-кай тоже много, они разноцветные, каждый цвет что-то значит, и ходят ими в разные стороны, а какие там правила и как определяется победитель, я пока, если честно, толком не поняла. Юр-кай – игра из другого мира, не из того, где я раньше жила. Миров, как внезапно выяснилось, очень много, и формы жизни там разные, но всё равно она – жизнь. Я Румина, я мало про это знаю, нужно очень много время-не-времени, чтобы хоть немножко начать разбираться, как всё на самом деле устроено. Анна, когда я на него наседаю с расспросами, говорит: «Много будешь знать – скоро состаришься». Это шутка, конечно, я ни от чего не состарюсь, Анна имеет в виду, что не надо спешить.

Мы тут почти все земляки, что логично, работать легче там, где ты жил и знаешь контекст. Но иногда к нам приходят люди-не-люди из непонятных (мне, остальные вроде уже всё поняли) далёких миров – помогать и учиться чему-то такому, чего больше нигде не найдёшь. Анна их называет «стажёры», а Феликс – «иностранные специалисты», – и ржёт. И вот Раддари тоже такой стажёр. Мы очень любим Раддари, рядом с ним хорошо. То есть нам и так хорошо, а всё-таки рядом с Раддари – особенно. И по-другому. Это какое-то незнакомое, ни на что не похожее «хорошо». Он из мира (с планеты?) Та-Шенгли, там всегда ночь, а воздух смешан с водой; если я правильно понимаю, это похоже на вечный проливной дождь, от которого невозможно укрыться, потому что в домах он тоже идёт. Но они и не укрываются, для них этот дождь как воздух, не могут обойтись без него. Если внимательно посмотреть на Раддари, начинает казаться, что он сам как будто немножко течёт, потому что для Раддари даже здесь, в ординаторской, продолжается вечный дождь. Но мы от его дождя, конечно, не мокнем, это примерно как у меня сейчас летний вечер на открытой веранде бара, а все остальные рядом, я их вижу и слышу, но им не приходится сидеть в моём баре вместе со мной.

В общем, Мин Лань и Раддари играют в юр-кай, а Лотта на них смотрит и курит, Лотта любит курить. Я (Румина), кстати, тоже курю с удовольствием. И Феликс ещё. Мин Лань шутит, что в прошлой жизни мы трое были вулканами. Было бы здорово! Я бы хотела взаправду такую прошлую жизнь.

– Вызов, – говорит Анна.

Анна слышит вызовы лучше, чем мы. Даже самые тихие. Страшно подумать, сколько вызовов мы могли бы без него пропустить! Ну это понятно. Всё-таки Анна ангел. То есть там, где я раньше жила, похожих на Анну красивых крылатых людей рисуют на картинках и называют «ангелами». Но настоящих там нет. Им тамошний воздух для дыхания не подходит, потому что они дышат светом или только той частью воздуха, которая похожа на невидимый свет. Ладно, не буду вас путать, факт, что такие, как Анна, не могут там быть. Поэтому Анна не ходит на вызовы даже в самых тяжёлых случаях. У него другая задача: он немножко за нами присматривает и (если надо) руководит.

– Моя же очередь? – оживляется Лотта. Ей как раз уже надоело представлять себя летним вечером в баре и следить за чужой игрой.

– Да вроде твоя, – улыбается Анна. – И случай типичный твой. Больница, всё как ты любишь. Идёшь?

Лотта молча кивает, гасит свою сигариллу и исчезает. В смысле уходит на вызов. А мы (я Румина, Румина) остаёмся сидеть в ординаторской. В барах, садах и в космосе, тут. Впрочем, Лотта сразу же возвращается. Не потому что, к примеру, забыла шапку или вообще передумала, просто наше время-не-время не совпадает с тем временем, в котором люди живут.

– Там вообще всё отлично! – объявляет с порога Лотта и делает большие глаза. – Нормально прошла операция, болезнь не опасная, полная ерунда. Просто маленький человек один в больнице, без мамы, вокруг чужие незнакомые запахи, звуки и страшные доктора, когда дали наркоз, испугался до ужаса, решил, что это он умирает, вот и позвал. Теперь спит, счастливчик. И я вместе с ним счастливчик. Вот бы так получалось всегда!

От избытка чувств Лотта обнимает одновременно, но в каком-то смысле всё же по очереди Анну, Марьяну, Кузина и меня.

– Какое приятное пробуждение! – Кузин зевает и трёт спросонок кулаками глаза.

– Ой, прости, миленький, – смущается Лотта. – Я не знала, что ты по-настоящему спал.

– Так я и не по-настоящему, – сонно щурится Кузин. – И есть у меня ощущение, что поработать пора.

– У нас как раз новый вызов, – кивает Анна. – Тоже слышишь? Беги давай.

Кузин возвращается так же быстро, как Лотта. Сердитый и хмурый, как туча (на самом деле тучи как раз совершенно не хмурые, но о них почему-то так говорят). Вообще-то, наши редко приходят с вызовов хмурыми и сердитыми, потому что у нас лучшая в мире работа, и всё всегда получается, просто не может не получиться, всё-таки мы это мы. Но иногда бывают настолько тяжёлые случаи, что настроение портится, потому что сколько ни знай про людей и как у них жизнь устроена, а всё равно они бывают способны на такие злодейства, которые даже нас выбивают из колеи.

Кузин сразу идёт к Анне, садится рядом с ним на пол, кладёт голову ему на колени и говорит:

– С девочкой всё будет отлично. В смысле уже есть отлично, в прекрасное место попала, сам бы в таком пожил. Но! Она забыла, как умирала. То есть совсем забыла. Как будто и помнить там не о чем, например во сне спокойно ушла. Даже тени этого опыта в сознании не осталось. Потому что я не согласен, чтобы это всё с ней случилось. Мea maxima culpa^[18]. Я убрал этот ужас. Отменил. Извини.

– Так всё правильно сделал, – улыбается Анна. – Опыт сознания – драгоценность, но не все драгоценности следует складывать в сундуки. Иными словами, был бы ей нужен такой страшный опыт – ты бы не смог его отменить.

– Как бы теперь ещё из моих сундуков убрать этот опыт, – невесело улыбается Кузин.

Вопрос, как говорят в таких случаях, риторический. На самом деле Кузин ничего забывать не хочет. А хочет только немедленно перестать грустить.

Анна гладит его по голове, чешет за ухом, как настоящую кошку. И шепчет так громко, что слышим все мы:

– Смотри, к тебе пришла гостья. Пока не удрала, скорее смотри!

На полу посреди ординаторской (а для меня – на веранде бара) сидит толстая серая мышь и растерянно шевелит усами, явно пытаясь понять, откуда она здесь взялась.

– Мышь! – восторженно орёт Кузин и протягивает к ней руку. – Мышенька! Мыша моя хорошая, пришла меня поддержать!

Когда я говорю, что Анна за нами присматривает, я именно это имею в виду. Он поднимает нам настроение в тех редких случаях, когда мы не справляемся. Потому что всерьёз печалиться на нашей работе нельзя. А Кузин с тех пор, как пожил кошкой, обожает мышей. Понятно, что он их не ест, это было бы слишком. Просто ловит и радуется, что поймал.

Мышь неторопливо подходит к Кузину, залезает на подставленную ладонь, тщательно её обнюхивает – вот интересно, что у нас в ординаторской можно унюхать? – и только после этого исчезает. Кузин обиженно тянет:

– Ну-у-у во-о-от...

– Мышь уже дома, в норе, у неё всё в порядке, – говорит ему Анна. – И это к лучшему, нам же нечем её кормить.

– В одном из детств, – вздыхает Кузин, – мама не разрешила мне завести собаку. А теперь ангел Анна не разрешает мне завести в ординаторской мышь. Всё течёт, всё меняется, и только карма моя неизменна: я – бедный, одинокий Малыш. Вот заведу себе Карлсона с воображаемой банкой варенья, ух мы с ним развернёмся! Будем играть в привидения. И, возможно, в бордель.

Кузин пугает, а мне не страшно. Я (Румина) в детстве видела мультик про Карлсона. И если честно, мне кажется, он бы отлично прижился у нас в ординаторской. Собственно, Карлсон примерно такой же, как мы, – дух, принявший нужную форму, чтобы развлечь и утешить ребёнка. Правда, не умирающего, а просто загрустившего в одиночестве. Ну так на то и мультфильм.

Я не зря говорю «утешить ребёнка». Чаще всего мы приходим именно к детям. Но не потому что у нас дискриминация по возрасту и взрослым нельзя помогать. Просто детей лучше слышно. Мы не можем прийти на помощь без вызова, и вот дети умеют достаточно громко нас вызывать. Взрослые в самом лучшем случае шепчут. Но чаще уже вообще никого не зовут. Потому что не могут, да и не верят. А детям не надо верить, они просто орут от боли и ужаса. Необязательно вслух, иногда только внутренним криком. Но для нас-то разницы нет.

У нас тихий вечер, Кузин снова качается в кресле, Мин Лань и Раддари продолжают играть в юр-кай. Джим рисует в блокноте, он каждый отпуск живёт где-нибудь художником, но ему всё равно мало, он даже в ординаторской продолжает рисовать. Лотта отправилась прогуляться – не по вызову, просто так. Я (Румина) тоже хотела бы гулять по разным мирам и смотреть, как там всё устроено, но я пока не умею. И не я одна – почти половина наших ещё не умеют без вызова попадать из ординаторской неизвестно куда. Анна говорит, что в норме любое наше желание становится действием: захотел оказаться в неизвестной реальности – хлоп! – и ты уже там. И с нами однажды так будет, просто надо подольше тут поработать, набраться опыта, помотаться по вызовам. Из ординаторской и обратно, туда-сюда.

Марьяна сходила на вызов, вернулась довольная. И Феликс сходил, вернулся и теперь рассказывает Анне в подробностях, как всё прошло. Не потому что он обязан отчитываться, просто Феликс очень любит рассказывать, получается здорово, каждый раз удивительная история, Феликс великий рассказчик, у него настоящий талант. А когда Феликсу кажется, будто мы его недостаточно внимательно слушаем и восторгаемся не во всех ключевых местах, он грозится (наверное, всё-таки в шутку) однажды в каком-нибудь отпуске книжку про всех нас написать.

Я (Румина, Румина) сейчас как раз невнимательно слушаю. До меня долетают отдельные реплики: «Взрослая женщина», «лучше всех в мире», «таких не бывает вообще», «я придумал игру», «она так смеялась, что не заметила, как умерла», «да я бы на ней женился, но она уже в Туманной Аволе феей-мальчиком родилась». На самом деле, мне интересно про женщину, про игру и про фей из Туманной Аволы, особенно про мальчиков-фей. Просто я уже почти слышу вызов. А может быть, не почти. Анна подносит палец к губам, чтобы Феликс сделал паузу в повествовании, говорит:

– Да, Румина. Иди.

Я Румина, я сейчас в темноте под завалами. Это рухнувший дом. В него попала бомба или ракета – я не разбираюсь в оружии, но причиной разрушения точно стало оно. При землетрясениях и авариях запах бытия (это не настоящий физический запах, а один из оттенков моего восприятия происходящего, я не знаю, как он правильно называется) совершенно другой. Я сама (я Румина) умерла под такими завалами и сейчас поневоле радуюсь, что мне больше так умирать не придётся. Я Румина, дух бестелесный, меня ничем теперь не убьёшь.

Я (Румина) обнимаю то, что осталось от девочки, которая позвала нас на помощь. Это лучшая часть работы, острое, яркое счастье – ощущать, как в моём присутствии исчезают чужие ужас и боль. На всякий случай, вдруг она ещё слышит, говорю простые понятные фразы: «Всё в порядке, я из службы спасения, сейчас отнесу тебя в хорошее место». И то, что осталось от девочки, думает: «И бабушку с кошкой возьмём с собой».

Вот, кстати, да. Где-то здесь ещё бабушка. Она не может позвать, но, когда умирающий человек так близко, я и без вызова могу его отыскать. Я каким-то образом дотягиваюсь до того, что осталось от старой женщины, и её обнимаю. Бабушка без сознания и практически без головы, но я (Румина) успела, успела к последнему выдоху, значит, смогу и её с собой увести. Что же касается кошки, я не ощущаю её присутствия. Но тут я совершенно спокойна. Кошки ловкие и везучие, скорее всего, она где-то спряталась или уже вылезла на поверхность. А если даже погибла вместе с хозяйками, отлично без меня обойдётся, у кошек в смерти свои пути.

Наша основная задача – провожать по дорогам смерти. Понятно, что мёртвые от этих дорог и так никуда не денутся, все люди однажды по ним пройдут. Но дороги смерти бывают разные. Тому, кто умер в помрачении, боли и страхе, трудно встать на хороший, правильный путь. Разве что повезёт случайно. Вот на этот счастливый случай мы и работаем! Чтобы убитым, истерзанным и замученным после смерти почаще везло.

В материальном, физическом мире от нас мало толку. Я (Румина) не могу помочь людям выбраться из-под завалов. И не способна исцелить их от ран. Даже позвать спасателей, показать им, где находятся жертвы, невозможно: они не услышат меня. И из тюрьмы никого я не выведу, и террористов не обезврежу, и пытки не прекращу. Зато моё присутствие избавляет от боли и страха. Это большое облегчение для умирающих и полезно тем, кто останется жив. У них сохранятся воспоминания не только о катастрофе, сломавшей их жизнь, но и о спасительном чуде. О том, как в ответ на молитву или просто безадресный вопль о помощи появился кто-то весёлый и ласковый, утешал, развлекал, обещал, что всё будет в порядке, и обещание вскоре сбылось. Я бы сама хотела побыть человеком с такими воспоминаниями. Это была бы очень хорошая жизнь.

С другой стороны, мне повезло даже больше: новенький стажёр Тиу-Шарри всё перепутал и вместо какого-нибудь хорошего места, подходящего для рождения, притащил меня в ординаторскую. Только увидев изумлённого Анну, опомнился и сказал: «Ой!» А я открыла глаза, благо они у меня снова были, увидела смущённого жуткого демона (стажёр Тиу-Шарри реально рогатый, да ещё и с зеркальным лицом), хохочущего красивого ангела с крыльями и пару десятков вполне нормальных с виду людей. Но не испугалась (страха-то во мне больше не было, в этом смысле Тиу-Шарри хорошо поработал), а сказала: «Я не Ой, я Румина, Румина, главное – не забыть».

Так бы меня на эту работу не взяли, я была обыкновенная девочка, без какого-то особого духовного опыта или хотя бы безграничного милосердия, я обо всём этом даже задуматься не успела, мне было тринадцать лет, когда я умерла. Но деваться некуда, пришлось оставить меня в ординаторской, потому что я уже как бы прямо там родилась. Ну и оказалось, правильно сделали: отлично всё у меня получается. И даже сейчас, когда у меня на руках (в руках-не-руках) сразу две ноши, внучка и бабушка, я (Румина) совершенно спокойна. Нет ничего, с чем бы я не справилась. А если и есть, оно никогда не случится со мной.

У нас тихий вечер. Всё примерно как было перед моим уходом, только Феликс закончил рассказывать и теперь на пляже качается в гамаке. Лотта вернулась с прогулки и курит, Мин Лань и Кузин пьют чай, а Раддари играет в юр-кай с Марьяной, он давно обещал её научить. А Джим рисует (судя по тому, как он уставился на мой подбородок, не кого-нибудь, а меня).

Я сижу рядом с Анной, потому что это как у камина греться, а у меня пока нет сил устроить себе настоящий камин. Всё-таки найти две дороги, сразу для внучки и бабушки, оказалось довольно трудно. Не ужас-ужас, а примерно как километр на скорость проплыть.

Анна легонько дёргает меня за косичку и говорит:

– Твой дружок Тиу-Шарри собирается нас навестить. Обещал, что с мешком гостинцев. А может, даже с двумя.

У меня как-то сразу сил прибавляется. И Анна становится больше не нужен. То есть нужен, конечно, но только как добрый ангел и старший товарищ, а не как электрокамин. Я люблю Тиу-Шарри и обожаю его гостинцы. Они поначалу выглядят как раскалённые угли вперемешку с алмазами, но в ординаторской сами собой, без чьих-то специальных усилий, превращаются в самые вкусные в космосе горячие пироги.

Магическое мышление

Шла по улице, внимательно смотрела под ноги, увидела трещину на асфальте и нарочно на неё наступила, теперь-то можно, мама всё равно умерла. «Бедная мамочка, – думала Ира, – отмучилась, старая гадина, наконец-то отпустила меня. Только поздно, уже ничего не исправишь. Это же ты мне назло, нарочно жила так долго. Дождалась, пока стану никчёмной развалиной, и довольная умерла. Надо было мне сразу, когда девчонки в садике рассказали, что есть такая примета, – наступишь на трещину, мама умрёт, – не рыдать с перепугу, не перепрыгивать эти сраные трещины, а на все подряд наступать. Глупость, но вдруг бы сработало, у детей иногда нечаянно получаются чудеса, потому что дети в них верят. И я тогда тоже верила. А вдруг бы мама и правда от трещинок умерла? Я бы осталась с бабушкой, жила без скандалов, без воплей, побоев и воя, без вечной вины, без стыда, и, кстати, спокойно свалила бы ещё в девяностые, тогда все наши уезжали постдоками, а теперь я даже уборщицей нигде никому не нужна».

* * *

Сана выходит из дома, но тут же бегом возвращается – ключ от машины забыла, безглузда, балда! Останавливается в коридоре: раз вернулась, надо в зеркало посмотреться, а то день не задастся, всё піде шкереберть, кувырком. В зеркале отражаются алые губы, чёткие скулы, тёмная чёлка, гарна дівчина, я ещё вполне ничего. А что от недосыпа безсоння круги под глазами – так это нормально, кто сейчас по-человечески спит.

Сана садится в машину довольная, что посмотрелась в зеркало, эта примета всегда работает, нормальный теперь будет день. Думает: «Интересно, а уже сочинили примету, що треба робити, щоб в моє житло не прилетіла ракета? У скільки дзеркал подивитися, сколько соли надо просыпать, скільки разів треба плюнути и через чьё плечо?»

* * *

Открыла окно проветрить, и в кухню влетел воробей. Дурак метался по всей квартире, ломился в оконные стёкла, под конец запутался в тюлевой занавеске, бился там, как сердце, вынутое из тела; Карина сама не знала, откуда взялось такое сравнение, то ли в кошмарном сне это видела, то ли просто в кино. Вспомнила: если в дом залетел воробей, это к смерти в семье, есть такая примета, мама рассказывала, у неё такое однажды случилось, в дом влетел воробей, и потом умер отчим, в смысле мой дед.

«Пожалуйста, лишь бы не я и не Лилька, пожалуйста, – думала перепуганная Карина, пока в занавеске бился такой же перепуганный воробей. – Если можно загадывать, пускай это будет Дарлинг, он мне нос и руку сломал, когда мы его на войну провожали, орал: „Не надейся, гадина, что дольше меня проживёшь!“ Если, не дай бог, вернётся живой, совсем оборзеет, найдёт, куда мы переехали, на хрен меня убьёт, а с дочкой страшно подумать что сделает, он всегда был уверен, что я Лильку нагуляла на стороне. Пусть это будет Дарлинг, пусть он скоро умрёт, пожалуйста», – шептала Карина, пока разматывала занавеску, чтобы выпустить воробья.

* * *

Агне вышла на лесную поляну и вздохнула от восхищения: ещё никогда не видела сразу столько боровиков. Поставила корзину в траву, потянулась к добыче, и вдруг вспомнила, как бабушка говорила: «слишком много грибов – это к скорой войне». Отшатнулась, словно её ударили, подняла пустую корзину, отступила с поляны, пятясь, словно боялась повернуться к грибам спиной. Думала: «Gal jei neimsiu grybų, если я не возьму грибы, то они как бы и не считаются? Gal jei niekada negrybauti, никогда не ходить по грибы, может, всё-таки karo nebus, у нас не будет войны?»

* * *

Оля включает телевизор, она смотрит новости, только когда дома никого больше нет. Сразу убирает звук, ей невыносимо слышать, что в телевизоре говорят. «Злее уже всё равно не стану, – думает Оля, – а несчастней могу». Смотрит на экран не мигая, повторяет, как прабабка учила: «Песокс педяк^[19], песокс педяк!»

На самом деле Оля не верит, что заклинание подействует, тем более если говорить его телевизору, а не живьём им в лицо. И прабабка была не настоящая ведьма, сама признавалась, что не умеет ни становиться зверем, ни в небе летать. «Зато заклинание настоящее, – думает Оля. – Прабабка его от своей бабки слышала, а к той из других деревень детей носили лечить. Вдруг поможет? Ну мало ли. Не догоню, так согреюсь. В конце концов, мне просто приятно это им каждый день говорить».

* * *

«Магическое мышление, – снисходительно сказала подруге Галина, – это просто тип когнитивного искажения, при котором человек уверен, что с помощью символических действий получает возможность контролировать неконтролируемые события и обстоятельства. Иллюзорный способ справляться с жизнью для тех, кто с ней не справляется. В основе магического мышления всегда лежат слабость, беспомощность, инфантилизм».

Пока говорила, сжимала в кармане камешек с дыркой, ведьмин камень, собачье счастье, куриный бог, подобрала семь лет назад на пляже, причём специально ничего не искала, как-то сам в руку лёг, тогда ждала результата анализов, боялась, конечно, так, что есть не могла, тошнило от ужаса, но пронесло, потому что был талисман, камень с дыркой, ведьмин, собачий, куриный, и если он теперь не поможет, то уже ничего не поможет, ничего, ничего.

Примечания

Первые концлагеря были созданы британцами для мирного бурского населения. Условия содержания узников уже тогда были на высоте – в смысле в этих лагерях массово умирали от голода и болезней, особенно дети. С этого, собственно, и начался ХХ век.

Авиационная бомбардировка города Герники-Лумо силами немецкого легиона «Кондор» в апреле 1937 года во время гражданской войны в Испании стала первым актом воздушного террора в истории человечества.

Ковровая бомбардировка маленького польского города Велюня 1 сентября 1939 года стала первым актом Второй мировой войны. Городок, где не было военных объектов и воинских частей, только мирное население, был уничтожен практически полностью.

Сеть берлинских кофеен. Очень хорошая.

С ума сошла.

Строго говоря, не царицей, а богиней. По одной из версий, в литовской мифологии Аустея – имя богини пчёл. Есть, впрочем, и другая версия, что литовскую богиню пчёл зовут Медейна (Medeina), а Аустея – это Утренняя Звезда.

Butkiškė – деревня в Литве в Шяуляйском уезде; съезд в её направлении с трассы А1 действительно есть.

Дьёр – город на северо-западе Венгрии.

Отсылка к притче, наиболее известной в пересказе Сомерсета Моэма. Вот она:

Жил в Багдаде купец. Как-то послал он слугу на базар за товаром, но тот прибежал назад бледный и дрожащий и сказал:

– Господин, на базаре в толпе меня толкнула какая-то старуха; я оглянулся и увидел, что меня толкнула сама Смерть. Она посмотрела на меня и погрозила мне. Господин, дай мне коня, я уеду из этого города, скроюсь от своей судьбы. Я поеду в Самарру, спрячусь там, и Смерть не найдёт меня.

Дал купец слуге коня, сел слуга на коня, вонзил шпоры ему в бока, и помчался конь со всех ног. А купец пошёл на базар, разыскал в толпе Смерть, подошёл и спросил:

– Почему ты погрозила моему слуге, когда увидала его нынче утром?

– Я не грозила ему, – ответила Смерть. – У меня лишь вырвался жест удивления. Я не ожидала увидеть его в Багдаде, потому что сегодня вечером у нас с ним свидание в Самарре.

О, бузиновый аромат! Восхитительное вино! (англ.)

Да, это странный бар! Из-за Йонкиного бара я не хочу уезжать из этого города. Я тут воскрес! (англ.)

В контексте шахматной терминологии – пешки, которые продвинулись далеко, и их невозможно остановить.

«Пуаро Агаты Кристи» (англ. Agatha Christie's Poirot, 1989–2013) – британский детективный телесериал по произведениям Агаты Кристи о сыщике Эркюле Пуаро. Главную роль сыграл Дэвид Суше.

Батч-брю (Batch Brew) – то же самое, что и «фильтр», то есть кофе, приготовленный в автоматической капельной кофеварке.

Данакиль – пустыня на северо-востоке Африки.

Передний отдел головного мозга паука.

Все мои знакомые демоны в стрессовой ситуации негодуют именно Предпоследним негодованием. Потому что рядовое негодование плохо выражает эмоции, а от Великого Последнего негодования демон может взорваться (на то оно и последнее) и рассыпаться на Очень Одинокие Гневные Атомы. А дураков, готовых всё бросить и рассыпаться на какие-то нелепые атомы, в моём окружении нет.

Моя величайшая вина (лат.)

Мордовское заклинание, проклятие, пожелание смерти, дословно – «прилипни к песку».

Макс ФрайЯ ещё с часок поплачу

Предпоследнее путешествиеПошаговая инструкция для путешествующих по Земле

Эвакуация

Zvezdohody

Тимуровцы

Свидание в «Самарре»[9]

Самоходки[12]

Корабль

Кто-то должен смотреть

Общество любителей холодных котлет

Пограничный конфликт

* * *

Доброй охоты

Амћod

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Вакансия

Томас и Тук

Царица ночи

Слети к нам, тихий вечер

Магическое мышление

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания

Макс Фрай
Я ещё с часок поплачу

Предпоследнее путешествие
Пошаговая инструкция для путешествующих по Земле

Свидание в «Самарре»^[9]

Самоходки^[12]