22. Голубая река

Голубизна.

Мы долго любуемся водой. По ее поверхности снуют ночесветки – штрихи света на картине поразительной красоты.

Ветер утих. Кентавров не видно. Если они отправились ночевать, то как они спят? Стоя, со свешенной головой, как у лошадей, или на боку, как люди?

Часы бьют один раз, значит, там, внизу, – час ночи, но на горизонте, к великому нашему удивлению, уже брезжит полоска света. Внезапно облака пробивает поток лучей, гораздо более мощных, чем порой вспыхивают на вершине горы. Здесь, в этом месте, уже рассвет, а это значит, что эстафета перешла ко второму солнцу. Оно поднимается не так высоко, как первое, и остается красным.

Бесполезные теперь ночесветки исчезают. Бирюзовый речной поток превращается в сиреневый на фоне бежевого песка и нежно-зеленого леса.

Мы идем по берегу и ищем брод, но нас останавливает шумный водопад – Мэрилин вспоминает, что похожий был на съемках в фильме «Ниагара». Здесь нам реку не перейти. Ниже по руслу течение тоже сильное, но уже не настолько, чтобы сбить нас с ног и унести. Стоит ли рискнуть и броситься вплавь или лучше продолжить поиск?

Наши раздумья нарушают чьи-то шаги. Мы прячемся в зарослях. К нам приближается еще один бог-ученик. Рауль вдруг поднимается и выскакивает из зарослей.

– Отец!

Франсис Разорбак, похоже, не так удивлен этой нежданной встречей, как его сын.

– Что ты здесь делаешь, Рауль?

– А ты думал, что я не способен стать богом, отец?

Франсис роняет какую-то книгу, Рауль торопится ее поднять. Его отец объясняет, что на Земле он написал книгу «Незнакомка Смерть», а здесь сочиняет продолжение, «Мифология». Прибыв сюда, он записал все, что помнит, из греческой философии и мифологии, описал и предметы, которые преподавал в своей последней жизни. Эту сотню страниц он намерен пополнять по мере новых открытий на острове.

Эдмонд Уэллс, заинтересовавшись услышанным, подходит и говорит, что тоже продолжает свою Энциклопедию. Он был бы счастлив обогатить ее познаниями Франсиса Разорбака в мифологии, превосходящими его собственные.

Но Франсис Разорбак возмущенно пятится.

– Чтобы кто-то другой воспользовался плодами моих изысканий? Не хотите утруждаться? Нет, каждый должен пройти свой отрезок трудного пути.

– На мой взгляд, знания никому не принадлежат, – возражает мой наставник. – Они находятся в общем распоряжении. С греческой мифологией мы знакомы, кажется, благодаря Гесиоду. Мы ничего не изобретаем сами, ничего не создаем, каждый просто по-своему излагает существовавшие до нас знания.

Но оппонент молчит, не убежденный этими доводами.

– Вы – не изобретатель греческой мифологии, мсье Разорбак, как и я – не изобретатель квантовой физики. Все это не наша собственность. Наши произведения – всего лишь передаточные звенья. Наша участь – служить теми лентами, что связывают цветы в букет.

Физиономия Франсиса Разорбака багровеет.

– Когда я был смертным, я никогда никому не одалживал свою зубную щетку, никому не позволял есть из моей тарелки. Не вижу, с чего бы, став богом, изменить свое поведение. Ненужная мешанина ведет к разжижению и раздроблению. Оставьте цветы своего «букета» себе, а я оставлю себе свой.

– Но, папа... – подает голос Рауль.

– Молчи, сын, ты ничего в этом не смыслишь, – обрывает его Франсис Разорбак.

– Но...

– Бедный мой Рауль, вечно ты ноешь, вечно на все сетуешь. Вылитая мать! Несчастная, она, как и ты, всегда оставалась в моей тени. Когда я ушел, оказалось, что сами вы ни на что не способны.

– Но ты же сам нас бросил, папа!

Разорбак приосанивается и презрительно глядит на съежившегося сына.

– Целью моего ухода было принудить вас проявить ваши способности. Когда мышцу не напрягают, она атрофируется. Дерзость – это мышца, независимость – мышца, честолюбие – тоже мышца.

Рауль пытается оправдываться:

– Ты же сам мне говорил, папа: «Слушайся меня, будь свободным». Разве одно не противоречит другому?

– Я наблюдал за тобой с того света и все еще убежден: ты продолжаешь лоботрясничать вместо того, чтобы двигаться вперед.

– Как ты можешь так говорить? – возмущается Рауль. – Я создал танатонавтику! Я открыл Красную планету!

– Велика важность! – машет рукой его отец. – При тебе всегда кто-то состоял. И кто же, спрашиваю я? Еще более нерешительные и боязливые, чем ты сам. Сам ты работал бы быстрее, взлетел бы выше, зашел бы дальше. Без них ты бы стал настоящим героем.

– Мертвым героем, – вздыхает Рауль.

Отец пожимает плечами.

Хотя нам нет места в этой перепалке, во взгляде друга я вдруг замечаю тот огонек, который когда-то здорово меня настораживал.

– Свою отвагу, свою готовность к самопожертвованию ты доказал... тем, что покончил с собой, – тихо говорит Рауль отцу.

– Совершенно верно, – соглашается тот. – Я совершал самоубийства, чтобы исследовать новые территории. Территории смерти. Моей целью было указать путь вам. Всегда дерзайте, бросайте вызов богам, провоцируйте судьбу. А ты вечно взвешивал все «за» и «против», колебался, прежде чем рискнуть.

После этих слов, будто устав от болтовни, Франсис Разорбак вдруг раздевается и швыряет свою тунику, тогу и книгу в заросли папоротников. Голый заходит в воду, нечувствительный к холоду и к силе течения, и пускается вплавь отменным кролем. Доплыв до середины реки, он оглядывается.

– Видишь, сынок? – кричит он. – Хватит мешкать, хватит ждать, пока другие что-то предпримут. В жизни надо сначала делать шаг, а уж потом искать доводы в его поддержку.

Мы уже готовы последовать этому смелому примеру, но нас вовремя останавливает Мэрилин. Издалека мы видим, как из воды выныривают женщины-рыбы, существа с женскими туловищами и длинными рыбьими хвостами, еще у них по бокам и на спине плавники и чешуя мерцает серебристой синевой.

– Берегись, папа! – кричит Рауль.

Бывший профессор не слышит его, он быстро плывет дальше. Когда он замечает опасность, спасаться уже поздно. Он пытается плыть еще быстрее, но не успевает достичь другого берега. Речные обитательницы хватают его за ноги и утаскивают под воду. Рауль готов броситься в воду, чтобы спасти отца, но раввин Фредди Мейер останавливает его твердой рукой.

– Отстань! – кричит Рауль, отбиваясь.

Фредди его не удержать. Похоже, пришла моя очередь действовать – я подбираю камень и бью им друга по голове. Я только что обрел его вновь, но не для того, чтобы сразу потерять. Он бросает на меня удивленный взгляд и как подкошенный падает на песок.

Его отец в последний раз высовывает из воды руку – и окончательно исчезает.

Привлеченный, без сомнения, нашими криками, к нам галопом скачет кентавр. Мы с Фредди хватаем Рауля за ноги и плечи, унося его в чащу, где сами все и прячемся. Кентавр минует нас, наклоняется к нашим следам, принюхивается, хлещет густую растительность веткой и, на наше счастье, удаляется.

Сирены и русалки высовывают из воды свои миловидные лица и затягивают мелодичную песню, приглашая нас к ним присоединиться.

– На сегодня довольно. Думаю, пора назад, – говорит Эдмонд Уэллс, хмуря лоб.

Уходя, в последний момент я успеваю подобрать с земли книгу под названием «Мифология».

23. Мифология: сотворение мира по-древнегречески

В начале был Хаос.

Ничто его не предваряло. Он возник сам – бесформенный, беззвучный, бесцветный, без конца и края. Пробудившись после тысячелетий сна, Хаос внезапно породил Гею, Землю.

Гея произвела на свет яйцо, из которого вылупился Эрос, импульс любви. Невоплощенный бог, он носился в пространстве, невидимый и неосязаемый, и повсюду распространял свои любовные импульсы.

Хаосу понравилось производить на свет божества, и он, не останавливаясь, породил Эреба – Тьму, и Никс – Ночь. Эти двое немедленно спарились и породили Эфира, воссевшего на Вселенной, и Гемеру – Свет, осветивший ее. Тем временем Тьма и Ночь поссорились, они сочли своих детей чужими и удалились от них. Как только появлялись Эфир и Свет – Тьма и Ночь разлетались в разные стороны, а когда они возвращались, то удаляться приходилось их детям.

Гея тем временем продолжала приносить потомство. Так появился Уран – Небо, разместившееся у нее над головой, Рея – Горы, взметнувшиеся сбоку от нее, Понт – Вода, омывшая ее тело. Четвертый притаился в материнской утробе, это был Тартар – подземный мир пещер. Небо, море, горы, подземелье – Гея теперь была и богиней, и полноценной планетой. Но она еще не утратила плодовитость, ее пантеон еще не заполнился. От своего первенца Урана она родила двенадцать Титанов, трех Циклопов и трех Гекатонхейров, пятидесятиголовых и сторуких великанов.

Поняв, что служит всего лишь игрушкой в руках своей матери, Уран отказался от своей роли отца и заточил Титанов и Циклопов в подземном Тартаре. Разгневанная Гея выковала острый серп и отдала его своим детям, не дававшим ей покоя в своем подземелье. Чтобы вырваться оттуда, им предстояло убить своего обезумевшего отца.

Но они слишком боялись его, чтобы сделать это, предпочитая неволю небесной каре. Серп взял Кронос, младший из Титанов. Он появился, когда Уран однажды силой овладел его матерью Геей – Кронос схватил отца за детородный орган, отсек его и выбросил в море. Уран взревел от боли, удалился на недосягаемые высоты и оттуда, ужасаясь преступлению своего сына, проклял его такими словами: «Тот, кто посмел поднять руку на своего родителя, да будет сам поражен своим сыном».

После стольких рождений и такого насилия Уран и Гея расстались навеки. Настал час владычества Кроноса, бога времени.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания (по Франсису Разорбаку, вдохновленному Гесиодом, 700 г. до н. э.)

24. Смертные. Нулевой год

У себя на вилле я падаю в кресло. Я совершенно обессилел. Ну и ночка! Вернуться, впрочем, оказалось проще благодарю тоннелю, вырытому моими друзьями под стеной. Трудно было только протащить по нему Рауля, никак не приходившего в себя.

Номер на его анхе подсказал адрес, вилла № 103683. Мы принесли его туда и положили на кровать. Завтра у него на голове будет красоваться здоровенная шишка, но это не беда, главное – мой друг будет среди нас, а не на дне Голубой реки.

Я закрываю глаза. Усталость – новое для меня чувство. Ноют все мышцы, бешено колотится сердце. Я весь в поту, туника посерела от пыли. А еще я зверски голоден и умираю от жажды. Как ни сильна усталость, нервозность не дает мне уснуть. И без боя часов я чувствую, что время уже позднее, часа два ночи.

Так и есть, часы бьют два раза. Главное – отдохнуть. Занятия начнутся в восемь. Чувствую, мне как смертному требуется для восстановления сил не меньше шести часов сна.

Мне бросается в глаза анх у меня на шее. Красивая штучка. Нажимаю наугад на колесико D. Анх испускает свет – это не луч, а пучок белых нитей, бьющий в одну цель. Пораженной целью оказывается стул, от которого остается кучка пепла.

Вот что может вытворять анх, помимо рассеивания тьмы. Да ведь это страшное оружие! Колесико D позволяет управлять силой молнии. Чем она сильнее, тем больше похожа на лазерный луч. Что у нас с колесиком А? Пока что неясно. N? Я готов к любым бедствиям, но меньше всего к тому, что может включиться телевизор.

Загорается экран. Выходит, мой анх – еще и пульт, которого я обыскался. Что там в программе? Я гуляю по каналам. Маленькая узкоглазая женщина рожает на больничной койке, рядом с ней две медсестры и мужчина. Роженица стискивает зубы, чтобы не кричать. Медсестры тоже безмолвствуют. Все чрезвычайно сосредоточены. В углу экрана цифровое обозначение канала. Я переключаюсь на второй канал, там тоже роды, теперь рожает пухлая блондинка. Света меньше, людей больше. Похожий на спаниеля, бледный и худощавый, по всей видимости, муж, держит руку роженицы, та в него вцепляется так, что ему, наверное, не выжить. Время от времени он тянется взглянуть, что происходит за шторкой, но всякий раз в ужасе отшатывается. Женщина пыхтит, как собачонка, и клянет всех вокруг – кажется, по-гречески. Вокруг нее суетятся медсестры и молодые врачи. Зычный голос будущей мамаши перекрывает все другие голоса. Она сама дает советы советчикам и бранит все медицинское сословие вместе взятое.

Третий канал. На нем рожают не в больнице, а в хижине – судя по деревьям вокруг и по пейзажу, африканской. При роженице одни женщины. Пышная шевелюра акушерки обильно украшена, она вырядилась, как на праздник. Девочки вокруг поют под стук тамтамов, им подпевает собравшаяся во дворе толпа.

Четвертый канал в телевизоре отсутствует. Судя по трем имеющимся, олимпийское телевидение транслирует одни роды. Если только все сегодняшние передачи специально не посвящены родам на планете.

Я возвращаюсь на первый канал. На нем уже хнычет тщедушное существо. Медсестра надевает на тоненькую ручонку браслет с этикеткой и делает новорожденному укол. Другая медсестра вставляет ему в ноздрю трубку и закрепляет ее пластырем.

На втором канале новорожденный, наоборот, крупный – он болтает ножками и орет всласть под аплодисменты родни. Все лезут к нему с поцелуями, пока медсестра режет тупыми ножницами пуповину.

На третьем канале акушерка показывает новорожденного в окно зевакам, те опять заводят свою песню, им подпевает с койки счастливая мамаша.

Меня посещает догадка, от которой у меня глаза лезут из орбит. Три рождения – это неспроста. Это же бывшие мои клиенты, три души, которым я покровительствовал в свою бытность ангелом! Я всматриваюсь в новорожденных. Африканский ребенок – это, очевидно, Венера Шеридан, американская звезда, собравшаяся раскопать в новой жизни свои глубинные корни. Маленький грек – это Игорь, мой русский солдат. Приверженец кириллицы, он, наверное, решил родиться снова на греческой земле, у матери, которая будет его обожать, а не ненавидеть, как прошлая: судя по бурным поцелуям, которыми она уже его осыпает, он вырвался из заколдованного круга, в котором десяток мамаш одна за другой старались его погубить. Ну а азиат – это Жак, мой писатель. Не зря, выходит, он питал страсть к Востоку. Освобождение от необходимости перерождаться не побудило Жака стать ангелом, он предпочел вернуться на Землю и стать бодхисаттвой, пробужденной душой, влияющей на подобных себе во плоти.

У всех новорожденных сморщенные мордашки старичков. Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания оказывается права: в первые секунды жизни младенец еще сохраняет физиономию того старика, которым был на последнем этапе своего прежнего воплощения. Он еще что-то о нем помнит, пока ангел-хранитель не ткнет его перстом под носик, оставив там желобок забвения. Таков ангельский поцелуй, причина амнезии.

Правда, крохотная девчушка, младшая сестра африканского новорожденного, шепчет ему на ушко слова, вызывающие у меня смятение: «Ты только не забывай всего того, что было с тобой раньше. Научишься говорить – расскажешь мне, а то я все забыла».

25. Мифология: Кронос

Кастрировав своего отца Урана и тем самым избавившись от него, Кронос завладевает его троном. Уран, изгнанный с Земли, порой появляется там только в виде дождя. Что до Геи-Земли, матери Кроноса, то она заводит нового любовника из собственного потомства – Понта. Вместе они производят на свет множество водных существ.

Титаны вступают в кровосмесительные связи со своими родными сестрами. Старший, Океан, прижил от Тетис три тысячи девочек, ставших источниками, реками и речушками. Никс родила Гипноса – Сон, Танатоса – Смерть, Эрис – Распрю, Немезиду – Ярость.

Кронос возлег со своей сестрой Реей, у них родились Гестия, Гера, Деметр, Гадес и Посейдон. Однако, памятуя о том, что отец проклял его и предрек его свержение детьми, он решил заглатывать их сразу после рождения.

Рея бежала от всех этих бесчинств на Крит, где разродилась шестым отпрыском, Зевсом. Следуя совету своей матери Геи, она дала Кроносу завернутый в пеленки камень, выдав его за новорожденного. Наивный папаша тут же проглотил камень. Зевс, спасенный благодаря материнской хитрости, рос в пещере, под песни нимф, баюкавших его всякий раз, когда ему приходила охота пищать, кричать или плакать, так как эти звуки могли насторожить Кроноса.

Так Зевс достиг зрелости. Однажды он напоил отца крепким спиртным, добавив туда рвотного. Хитрость удалась: вместе с камнем Кронос исторг их себя пятерых детей. Прежде чем он опомнился, Зевс, Гестия, Деметр, Посейдон и Гадес нашли убежище на вершине горы Олимп.

Для мести Кронос призвал на помощь Титанов, своих братьев и сестер. Вспыхнула война Бессмертных, старого и нового поколения. Сначала верх одерживали более опытные Титаны, но потом один из них, Прометей, перешел на сторону Зевса и стал его советником. По его совету Зевс заручился помощью одноглазых Циклопов и сторуких Гекатонхейров. Те и другие пришлись очень кстати. Зевс получил от них гром и молнию, Посейдон – трезубец, Гадес – шлем невидимки.

Война завершилась решающей победой олимпийских богов. Побежденных Титанов заковали в цепи в подземных глубинах Тартара, а папашу Кроноса помиловали и всего лишь сослали на остров Блаженных.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

26. Суббота: курс хронологии

Утро. Часы на площади бьют восемь. Я уснул перед включенным телевизором, завернувшись в свою перепачканную тогу. Принимаю душ, переодеваюсь.

Нынче суббота, день Сатурна – этим именем римляне называли греческого бога Кроноса.

Завтрака не предвидится. Улицы Олимпии безлюдны, кое-где еще не расселся утренний туман. Спрыснутая росой растительность распространяет головокружительные ароматы. В отдалении бредут редкие кентавры, сатиры и нимфы. Я немного мерзну в своей легкой тоге. Под яблоней уже собралась горстка учеников, притопывающих на месте, чтобы согреться. В первые дни я был, наверное, слишком занят узнаванием прославленных усопших, потому и не заметил своих друзей из Империи ангелов. Рауль грешил тем же самым и даже не увидел в Амфитеатре родного отца... В этот раз я сразу вижу своих танатонавтов. Все на месте, нет одного Рауля.

– Где Рауль?

Мэрилин и Фредди пожимают плечами. Эдмонд Уэллс считает, что он вот-вот появится, как и остальные ученики, кто еще не пришел. Опаздывающие собираются почти что бегом.

Обстановка такая же, как в первый день нового учебного года в моем предыдущем смертном детстве, когда мы собирались перед школой и гадали, какими будут наши учителя.

Вот и Рауль, у него забинтована голова. Он держится в стороне от нас и даже не отвечает на мое приветствие. Гораздо больше его занимает болтовня с незнакомцами.

– Сколько можно ждать? – ворчит Мэрилин. – Я замерзла, все тело в мурашках.

Фредди для согрева обнимает ее за плечи, она ласково к нему жмется.

К нам направляется Мата Хари.

– Мы недосчитываемся двоих, они не пришли на перекличку. Нас осталось сто сорок.

– Так они всех нас перебьют по одному! – бушует Прудон. – Это не школа, а какая-то бойня. Первым был Дебюсси, за ним последовали другие, всех нас ждет эта участь.

– Что произошло с еще двумя? – спрашивает Люсьен Дюпре, бог-ученик с косоглазием.

– Вроде как заблудились в лесу, – туманно отзываюсь я.

– Думаете, они рискнули шататься ночью? – удивляется он.

– Вдруг они захотели вернуться в Империю ангелов? – предполагаю я.

– Афина грозила показательной карой для богоубийцы, – напоминает Мэрилин.

– Боги Олимпа всегда казались мне варварами. Кронос, наш сегодняшний преподаватель, вообще пожирал собственных детей.

Ора Эвномия в безупречной желтой униформе ведет нас по Южному проспекту. Мы тянемся за ней гуськом. Я догоняю Рауля.

– Я тебя ударил, чтобы уберечь. Знал, что ты бросишься спасать отца, но твоя жертва была бы напрасной.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и я чувствую, что время для примирения и прощения еще не пришло.

Дворец Кроноса стоит на правой стороне проспекта, при нем есть башня, отчего он смахивает на церковь. Назойливый звон часов на ней напоминает о начале занятий.

Ора Эвномия заводит нас в распахнутые ворота и усаживает на деревянные скамьи перед сценой, на которой установлен письменный стол и что-то вроде подставки для яиц с двумя дырами и одним ящиком внизу. Позади стола чернеет классная доска.

Рауль нарочно садится подальше от меня.

Я озираюсь. Стены усеяны этажерками, на которых беспорядочно свалены всевозможные часы, будильники, маятники, ходики с кукушкой, песочные, водяные и солнечные часы. Здесь и коллекционные изделия, стоящие целое состояние, и кое-что поскромнее, из искусственной смолы и пластмассы. Вся эта груда нестройно тикает.

Мы шепчемся, ожидая начала урока, пока не открывается дверь. Входит старец ростом более двух метров, его лицо искажено нервным тиком. При его появлении назойливое тиканье вокруг прекращается. Он кашляет в ладонь, мы замираем в выжидательном молчании.

– У нас в Олимпии любят загадки, – начинает он. – Например, такая:

Он молча ждет, потом садится.

– Есть догадки?

Поскольку все молчат, он сам произносит едва слышно:

– Время.

Он встает и пишет на доске: КРОНОС.

– Кронос – это я, бог Времени.

Бог времени одет в неприглядное рубище. Его темно-синяя тога, вся в звездах, символизирует небеса, но к тому же сплошь усеяна дырками и так некрасиво висит, что стыдно смотреть.

– Я ваш первый инструктор, но не первый преподаватель, – уточняет он. – Я – нулевой преподаватель. Я научу вас творить время и овладевать им. Учтите, я существовал еще до всех остальных богов, я – отец Зевса.

Мне вспоминается все прочитанное в книге Франсиса Разорбака. Этот... бог, если я правильно понял, самый молодой из Титанов, отрубил своему папаше яйца, чтобы остаться его единственным наследником. А потом поубивал всех своих детей, чтобы они не поступили так же с ним самим.

– Первый момент – знакомство с вашим рабочим инвентарем. – Он пишет на доске «божьи инструменты» и при этом спрашивает:

– Кто мне напомнит, какими пятью рычагами вы располагали, будучи ангелами?

Лес рук. Кронос разрешает ответить брюнетке с ямочками на щечках. Та прилежно перечисляет:

1) Мечты,

2) Интуиция,

3) Приметы,

4) Медиумы,

5) Кошки.

– Отлично, милая. Все вы можете и дальше ими пользоваться, но теперь у вас есть и кое-что божественное – ваши анхи.

Он вынимает из-под тоги крест с ушком, гораздо более массивный, чем наши.

– Давайте вместе его рассмотрим. У него три черные кнопки-колесика с белыми буквами, A, D, N. Поговорим о D. Она запускает молнию, это деление, дезинтеграция. Вы с ее помощью сможете вызывать грозу, поджигать и убивать. Не злоупотребляйте ею. Даже в Олимпии эта кнопка может убивать. Поэтому запрещается направлять ваши анхи на других учеников, на богов-учителей, на химер, вообще на любых живых существ. За применение этого инструмента с дурными намерениями полагается наказание. Я уже знаю об одном таком инциденте, убийстве одним учеником другого.

Когда Кронос холодно произносит: «Этот богоубийца свое получит», мне кажется, что он смотрит именно на меня. Я продолжаю ежиться, а он продолжает, обводя глазами класс:

– Не забывайте заряжать батарею своего анха перед занятиями. В каждой комнате есть крестообразное гнездо, вставляете его туда, и все. Для свежих душ уточню, что анх работает по принципу мобильного телефона.

Сказав это, преподаватель дергает веревку справа от себя. Входит второй высоченный старик, он тащит огромный, метра три диаметром, шар в чехле, который с трудом проталкивает в дверь.

– Знакомьтесь, это Атлас. Подбодрите его аплодисментами.

Мы так и делаем.

Со свистом дыша и подволакивая ноги, Атлас подходит к «подставке для яиц», водружает на нее свою ношу и утирает пот со лба огромным, ему под стать, носовым платком.

– Вы не представляете, что значит таскать на своем горбу столько тонн...

– А ты отдохни, – сочувствует ему Кронос, – глядишь, полегчает.

– Нет, не полегчает. Что за невыносимые условия труда? Никто не понимает, какая у меня трудная задача. Мне бы помощника или по крайней мере тачку.

– Там видно будет, – обнадеживает его Кронос. – Но сейчас не время и не место для этой дискуссии.

И он указывает подбородком на нас, учеников. Пыхтя, как кузнечные мехи, Атлас удаляется, все так же на волочащихся ногах.

Кронос продолжает грозным голосом:

– Быть богом – значит перейти из микрокосма в макрокосм. Будучи ангелами, вы работали как ремесленники на благо каждого из трех смертных от их рождения до самой смерти, то есть редко когда дольше столетия. Теперь перед вами божественная задача, на вашем попечении будут многотысячные, а то и многомиллионные людские стада, которыми вам придется заниматься долгими тысячелетиями.

Я слушаю с напряженным вниманием, впитывая каждое его слово.

Кронос сдергивает с шара чехол. Перед нами стеклянная сфера, внутри ее как бы подвешена планета.

– Подойдите.

Мы окружаем сферу, Кронос гасит свет, чтобы мы лучше разглядели светящуюся планету.

– У анха есть ушко, в него вставлена линза. Наведите ее на шар и при помощи кнопки N, которой вы уже переключали телевизионные каналы, внимательно рассмотрите интересующий вас регион.

Я поднимаю руку.

– А кнопка А для чего?

Кронос пропускает мой вопрос мимо ушей. Мы проверяем свои приборы. Каждый залезает на стул, чтобы оказаться на уровне экватора шара, и при помощи своей линзы рассматривает поверхность планеты.

– Этот мир физически здесь, внутри стеклянного шара? – спрашивает Жорж Мельес.

– Хороший вопрос. Ответ – нет. Этот шар – всего лишь экран, а то, что вы видите внутри, – объемная рельефная проекция некоей планеты. Если хотите, голограмма.

– Как этот шар светится? – спрашивает кто-то.

– Он отражает свет, излучаемый его солнцем. Если все, что вы видите в нем, происходит на самом деле, то и все, что вы предпримете, возымеет прямое действие.

– Где находится эта планета на самом деле? – спрашивает Гюстав Эйфель.

– Где-то в космосе. Вам необязательно это знать. Местоположение совершенно не важно для вашей работы.

Я различаю при помощи своей линзы большой серый океан с тонкими полосами белой пены, из него выступают континенты с изрезанными берегами. На суше видны пляжи, равнины, леса, горные хребты, порой в снегах, долины, пустыни, реки разной ширины. Увеличивая разрешение своего анха, я вижу населенные пункты, города и села, даже дороги и дома. Настоящий мир в миниатюре.

Кнопка N позволяет мне разглядеть стада, поля, заторы на дорогах, крохотных человечков, которые куда-то направляются по улицам своих городов. Сами города как живые, они дышат, их дыхание – это пар, они мерцают несчетными огоньками.

Чего недостает – так это звуков. Зная это, Кронос раздает нам наушники и показывает, как подключить их к нашим анхам. Если я правильно понимаю, система действует как направленный микрофон. Чтобы услышать звук, надо навести линзу на какую-то точку.

Я выбираю в толпе двоих людей. Где-то работает переводчик-автомат, потому что я сразу начинаю понимать их речь. Они жалуются, что «время бежит, как сумасшедшее». Чуть подальше, в храме, группа людей сетует, что «боги их покинули».

Все мы завороженно перемещаем наши линзы. Я вспоминаю, как был ангелом, как наблюдал в своих сферах за жизнью своих смертных. Я раз за разом меняю ракурс, как делает кинорежиссер.

Некоторые привстают на цыпочки, чтобы рассмотреть Северное полушарие; другие наклоняются, интересуясь, наоборот, Югом. С наушниками и анхами мы похожи на врачей, исследующих огромную живую бородавку.

Ни стены, ни крыши не служат нам преградами, мы можем проникать в жилища и в тайны их обитателей. В зоне тени царит ночь. Кто-то храпит во сне, кто-то занимается любовью, кому-то не спится, он встает и курит на балконе или поливает герань. Там и сям еще горят телеэкраны.

В другой зоне уже утро. Ребятня просыпается, умывается, одевается, наскоро завтракает. Некоторые собираются в школу. Взрослые спешат на заводы и в конторы.

На улицах толчея. Автомобили сигналят в пробках, пешеходы толкаются у входов в метро. Время идет, теперь все происходит в обратном порядке. В окнах и на улицах загорается свет, включаются телевизоры.

Час новостей. Ну-ка, ну-ка, о чем там сообщают? Где-то в горах мужчины потрясают оружием, кричат, бегают, дерутся, палят друг в друга, кричат от боли, испускают дух.

Война – излюбленное зрелище богов: большинство из нас наводит линзы на поля сражений. Мы следим за противоборствующими сторонами, не зная, за что и против кого идет борьба. Некоторые боги-ученики делают ставки на победу темно-зеленых мундиров, будто те дерутся более умело, чем светло-зеленые. Но смерть не обходит и города. Люди заполняют кинозал, чтобы посмотреть романтическую комедию, но здание кинотеатра взрывается. Крики, паника, все разбегаются в разные стороны. К месту трагедии спешат, надрываясь сиренами, «скорые». На тротуаре и на мостовой валяются разодранные трупы. Испуганные мужчины и женщины рыдают, заламывая руки.

Спасатели увозят тела, улицу отмывают, жизнь возвращается в прежнюю колею, люди – к привычным делам. Похоже на муравейник, который расшалившийся ребенок пнул ногой.

Мы вздрагиваем от удара гонга – это Кронос включает свет. Нам трудно опомниться, как после глубокого сна, мы растерянно трем глаза. Нам уже казалось, что мы живем их жизнью. Мы опускаем свои увеличительные стекла, отсоединяем наушники.

– Не обольщайтесь кипением человеческой жизни, – советует бог времени. – Ваша задача – проникнуть в сущность человечества, в его чаяния, надежды. Пусть вас не обманывает его... жестикуляция.

Кронос достает из-под подставки с шаром большие тяжелые часы с маятником.

– Кого-нибудь интересует календарь этой планеты?

Руку опять поднимает брюнетка, вспомнившая пять ангельских рычагов.

– Они живут в 2035 году.

– В 2035 году «их» эры, – уточняет Кронос. – Пятнадцать миллиардов лет отделяет этих людей от Большого Взрыва, пять миллиардов – от рождения их планеты, три миллиона – от рождения первого человека, шесть тысяч лет – от появления первого города. Но для большей ясности мы сохраняем их систему летоисчисления.

Кронос поворачивает какое-то колесико, и на экране, венчающем часы, загорается цифра «2035».

– Это место немного похоже на нашу Землю, – бормочет кто-то из учеников.

Учитель кивает.

– Есть не так уж много способов создать мир, обитатели которого станут плодиться. – К нашему облегчению, он оговаривается: – Но это не ваша Земля. Вы заметили какие-нибудь отличия?

Ответов множество:

– Одежда. Они странно одеты.

– Еда. Они едят что-то странное, не пойми что.

– Религия. Их религиозные символы неизвестны на Земле, их храмы совершенно не похожи на наши.

– На этой планете семь континентов, а не пять, и они совершенно другой формы.

– И машины у них покрупнее.

Каждый ответ Кронос встречает кивком.

– А еще эта планета больше Земли, – продолжает он от себя, – и времена года выражены там четче: летом зной, зимой страшный холод... Там больше восьми миллиардов жителей. – Он записывает эту цифру на доске. – У нас, богов, есть обозначения для всех планет, эта называется «Земля‐17». Почему «Земля»? Потому что близкая к земной сила тяжести, метеорология, химия. «17» – потому что над ней уже поработали семнадцать наших выпусков.

– Раз так, то какой номер у нашей родной Земли? – спрашивает Эдмонд Уэллс.

– «Земля‐1».

Все мы испытываем прилив гордости из-за принадлежности к первой по счету Земле, исходной планете, ведь все остальные – ее бледные копии. Что и подтверждает Кронос:

– Да, «Земля‐17» – это эрзац вашей «Земли‐1». Мы создали ее специально для упражнений богов. Это планета-черновик и, как все черновики, она предназначена для опытов и экспериментов...

Меня вдохновляет эта мысль.

– Я покажу вам нечто такое, чего не сможет сделать никто из других ваших преподавателей.

С горделивой улыбкой часовщика, довольного удачным прототипом, он подставляет свои странные часы под свет висящей на потолке лампы. Становятся хорошо видны все колесики, и зубчатые, и гладкие, трубочки с разноцветными жидкостями. В сердцевине этого механического переплетения находится большой черный циферблат с двумя стрелками. Сверху экран, на нем цифра 2035.

Кронос осторожно открывает стекло на циферблате и пальцем толкает длинную стрелку вперед. Мне достаточно одного взгляда на планету «Земля‐17», чтобы убедиться, что тамошние машины мигом превращаются в болиды, люди переходят с хождения на бег.

Все мы опять беремся за свои анхи, чтобы наблюдать результат. Кажется, что планета... мигает. Свет, тень, день, ночь – все меняется с большой скоростью, как и цифра на экране: 2036, 2037, 2038, 2039...

Сочтя, что Время бежит недостаточно быстро, Кронос оставляет в покое длинную стрелку и принимается за короткую. Теперь бегут уже не годы, а десятилетия. «Земля‐17» больше не мигает. Здания на ее поверхности взмывают в воздух и исчезают, уступая место еще более высоким, дороги закручиваются в узлы, расширяются, множатся, в небе снуют разнообразные летательные аппараты.

Потом города перестают расти, в небе делается свободнее, пока не становится совсем пусто, автомагистрали превращаются в тропинки...

2060, 2070, 2080, 2090... Я бы предпочел, чтобы Кронос угомонился, иначе мне не понять, почему все замерло, но он никак не останавливается.

2100, 2150, 2180, 2190. Он успокаивается на 2222 году.

– Полюбуйтесь, что стало с этой планетой за два столетия.

Он опять устраивает в зале потемки. Мы вставляем в уши наушники.

На планете не стало освещенных дымящих городов. Не стало машин. Ночью теперь хоть глаз выколи. Остались только блуждающие впотьмах племена с копьями и луками.

27. Энциклопедия: три шага вперед, два назад

Цивилизации появляются, растут и умирают, как живые организмы. У них свой ритм: три шага вперед, два назад. Они дышат. Им присущи времена экзальтации, когда кажется, что все развивается по спирали успеха: все больше комфорта и свободы, все меньше труда, улучшение условий жизни, все меньше опасностей. Цивилизация делает вдох, три шага вперед. Но после достижения некоего уровня импульс иссякает, кривая перестает карабкаться вверх. Следом за смятением приходит страх, порождающий насилие и хаос. Это два шага назад.

Эта фаза тоже исчерпывает себя, и тогда цивилизация делает новый вдох. Как же много времени теряется зря! Так строилась, росла, процветала, опережала во всем – в праве, культуре, технологиях – другие цивилизации своего времени Римская империя. А потом она прогнила, погрязла в тирании, полностью разложилась и была завоевана варварами. Пришлось ждать Средневековья, чтобы человечество двинулось дальше с того места, где потерпела неудачу Римская империя. Даже цивилизации с наилучшим управлением, наделенные предвидением, не избежали упадка, как будто он был написан им на роду.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

28. Время черновиков

Сожженные нивы. Картина разорения. Развороченные, заросшие кустарником дороги. Выпотрошенные дома, где ютятся немногочисленные голодранцы, готовые убить за крошку съестного. Стайки одичавших детей, воюющие за пропитание с организованными собачьими сворами. Беглая солдатня, нападающая на редких путников, тянущихся к воображаемым лучшим горизонтам, чтобы их обобрать и перебить.

В 2222 году население «Земли‐17» забыло мораль и медицину. Выживших косят эпидемии. Нет больше ни телевидения, ни радио, ни глобального взгляда на вещи. Цивилизация уступила место неумолимому насилию, воцарился принцип «каждый за себя». Я всматриваюсь через свою линзу в каждый из семи континентов, ища малейший признак обновления.

Настойчивость помогает мне отыскать в глубине лесной чащи племя, уже построившее деревню. Хижины на сваях стоят тесным полукругом. У большого костра в центре деревни греются люди, их волосы смазаны жиром зверей и утыканы птичьими перьями.

Возврат в первобытные времена...

Сидящий в углу старик обращается к внимательно слушающим его детям. Вместе с ними я узнаю историю краха этого мира, которую он слышал от своего отца, а к тому она пришла от памятливого предка.

– В былые времена, – рассказывает старик, – люди летали по небу. Разговаривали друг с другом на расстоянии с разных концов планеты. Совершали дальние путешествия в своих кабинках. У них были машины, думавшие лучше и быстрее людей. Они даже умели светить без огня. Были времена, когда сотни народов вели мирную жизнь благодаря своей «демократической» цивилизации. Но со временем несколько стран, богатых сырьем, стали отказываться от этих «демократических» ценностей в пользу религии Запрета. Переходившие в эту веру называли себя «запретителями». Они заставляли о них говорить, убивая приверженцев других культов, поджигая их храмы; потом они взялись за умеренных из своего же числа и, конечно, за своих противников. В местах сбора верующих и демократов они подкладывали бомбы, взрывы которых приводили к несчетным жертвам. Не зная, как реагировать на эту волну насилия так, чтобы не предать свои ценности, демократы сначала закрывали глаза на происходящее, потом попытались умиротворить «запретителей», соблазняя их особым отношением. Но те увидели в этом признак слабости и только участили нападения. Чем больше неистовствовали «запретители», тем настойчивее демократы искали объяснения всех этих убийств, находили для них оправдания и винили самих себя в их провоцировании.

Преимущество «запретителей» перед демократами и верующими других конфессий состояло в самоуверенности, в убежденности в справедливости своих идеалов и в простоте их проповеди. В отличие от других, живших в сомнениях и в признании сложностей, они преспокойно запрещали своим женщинам получать образование и работать, держали их взаперти, принуждая рожать детей и стряпать. Демократы были уверены, что это мракобесие не может не исчезнуть в мире, где побеждает наука, логика и технология. Но они заблуждались. Движение «запретителей» росло и ширилось, особенно среди противников прогресса. Сначала оно охватывало самые неимущие слои, видевшие в нем свой реванш, а потом распространилось на интеллектуальные круги, усмотревшие в насилии и в простоте некий новый проект будущего.

Одна за другой демократические страны становились на колени, уступали, переходили под иго людей этой простой веры. Не оказывая им прямого сопротивления, они продолжали спорить и ссориться между собой по вопросу наилучшего способа остановить эту напасть. Такого способа не нашлось. Еще держались последние очаги сопротивления, но страх уже властвовал повсюду. Все правила диктовали теперь «запретители». Люди переходили в их веру, чтобы жить в мире или просто спастись. Потом они приняли учение «запретителей». Женщины покорились мужчинам, мужчины – своему главе, который имел над ними полную власть. Никто уже не отваживался высказывать собственное мнение, никто не смел учиться чему-либо, кроме той самой религии, собственное мнение попало под запрет. Всем приходилось бесконечно молиться в положенные часы, на пытавшихся уклониться от молитв быстро доносили соседи.

– Почему так получилось? – спрашивает кто-то из детей.

– У демократов были вопросы, а у «запретителей» ответы. Когда от демократии остались только мелкие очаги, где фанатики продолжали устраивать свои слепые покушения, истинный предводитель «запретителей» сбросил, наконец, маску. Он оказался не командиром одной из вездесущих террористических ячеек, а одним из высших руководителей богатейшей сырьевой державы, всегда заявлявшей о поддержке демократии. В запретительной системе двоедушие считалось военной хитростью.

Этот руководитель заявил, что впредь он будет единственным глашатаем религиозной истины, и установил во всем мире свою диктатуру. Для этого он создал иерархию вождей высшего и второстепенного калибра, преданных лично ему. Закон диктовала полиция, политическая и религиозная. Всему населению запрещались любые удовольствия, зато он сам, его семья и вся его родня жили в роскоши и разврате, купаясь в золоте. Себе они ничего не запрещали.

– Они продолжали летать, ездить без лошадей и зажигать свет без огня? – звучит вопрос.

Старик откашливается, чтобы дать правильный ответ.

– «Запретители» преследовали ученых и инженеров из опасения, как бы те не изобрели новое оружие сопротивления. Любой, похожий на интеллектуала, подвергался смертельным пыткам, чтобы не получила распространения теория, заведомо признанная подрывной. «Запретители» стали швырять в костры научные книги, уничтожать «чуждые» произведения искусства. Гибли врачи, по большей части демократы, считавшиеся колдунами, из-за недостатка медицинской помощи распространялись эпидемии. Отменив образование для женщин, технологии и медицину, «запретители» взялись за путешествия, музыку, телевидение, книги, даже птицам нельзя было больше петь, ведь их пение считалось конкуренцией призывам на молитву... «Запретители» переписали под себя историю, наложили запрет на любые развлечения, кроме обязательного присутствия на казнях, устраиваемых на стадионах. Всюду властвовал страх.

– Как же выжили мы? – спрашивает детский голос.

– Тиран умер от старости, его сыновья передрались между собой в погоне за властью. Не стало ни сильной армии, ни единой религиозной полиции. Теократическая империя развалилась. Бывшие офицеры превратились в разбойничьих атаманов. Там и сям хозяйничали самостоятельные банды. Правилом стало «убей, иначе убьют тебя». Некоторые, не желавшие, как наши старики, признавать право сильнейшего, бежали из городов, прятались в лесах, подальше от солдатни, фанатиков и разбойников. Поэтому мы до сих пор здесь, поэтому я могу поведать вам вашу историю.

– Я бы все отдал, чтобы подержать в руках книгу, – признается кто-то из детей. – Вот бы узнать, как человек взлетел в небо, подобно птице, поговорить на расстоянии, получить свет без огня...

Я не верю своим ушам.

Другие боги-ученики узнают вместе со мной о событиях, происходивших с 2035 по 2222 год. Мы недоверчиво переглядываемся. Неужели настолько просто опрокинуть в архаику успешную цивилизацию?

– Почему, по-вашему, захирела эта планета? – спрашивает Кронос.

– Из-за диктатуры религиозного тирана, – отвечает один из нас.

– Это только симптом. Жду от будущих богов большей глубины.

– Демократы воображали, что демократия сильнее фанатичной веры. Когда они очнулись, было уже поздно. Они недооценили противника.

– Уже лучше.

– Демократы привыкли к удобствам, обленились, расхотели драться.

– Неплохо.

Все начинают говорить одновременно, спеша изложить свои версии. Кронос требует жестом, чтобы мы отвечали по очереди. Руку вскидывает Эдмонд Уэллс.

– Слишком велик был разрыв между самыми образованными и большей частою населения. Элита прогрессировала все быстрее, а у большинства не было никакого понятия об устройстве машин, которыми оно ежедневно пользовалось. К чему поднимать потолок, когда проваливается пол?

– Их тревожил собственный успех. Они не могли его осознать. Неудача возвращала их в понятный, спокойный мир, мир прошлого, – говорит Сара Бернар.

– Можно подумать, что плохие ученики обрубили все надоевшие им связи, чтобы спокойно пребывать среди посредственностей, – высказывается Гюстав Эйфель.

– Постепенная утрата свободы мышления, отказ от прогресса, от всех знаний, от равенства полов, вручение своей судьбы самых отсталым и циничным во имя принципов... равенства, – формулирует Вольтер.

– Чрезмерная оторванность от природы, – добавляет Руссо.

– Потеря чувства красоты, – вторит ему Ван Гог.

– Опора на технологии. Уверенность, что наука сильнее религии, – замечает Сент-Экзюпери.

– Сомнение в науке и уверенность в религии, – уточняет Этьен де Монгольфье.

– Все потому, что религия неоспорима, а наука целиком соткана из вопросов.

– Кретин на кретине, поделом им! Они получили по заслугам! – бушует Жозеф Прудон.

– Зря ты так, – возражает ему Вольтер, – просто им не повезло.

– Они провалились, это главное, – заключает анархист. – Религия – ловушка для балбесов, вот вам яркое доказательство.

– Не все религии одинаковые. Всего одна проповедовала насилие как мистический акт, так ее адепты установили сплошной террор, – говорит Люсьен Дюпре.

– «Земля‐17» вернулась в стартовое состояние. Примените ваши таланты божественной импровизации, – предлагает Кронос.

Правило игры таково: каждый из нас выбирает наугад одно из людских скоплений и пытается запустить его эволюцию.

Мы принимаемся за дело. Используя сны, молнии, помощь медиумов, мы стараемся повлиять на шаманов, колдунов, священников и художников, чтобы через них улучшить повседневное существование этих обездоленных. Кнопка D на наших анхах позволяет вмешиваться в конфликты, поражая врагов того или иного племени. Самым креативным личностям мы подсказываем научные открытия, технические новшества, находки в ремеслах. Это непросто. Проснувшись, люди уже не помнят своих снов, а наши подсказки они порой понимают наоборот. Медиумы лучше проникают в их желания. У меня от тупости остальных опускаются руки.

Но мало-помалу «язычники» осознают мое существование, начинают меня чтить, а я учу их какому-никакому порядку.

Сначала наши божественные проявления изумляют, потом пугают, потом завораживают. На «Земле‐17» проклевываются новые религии. Зло выкорчевывается злом. У моих друзей тоже появляются поклоняющиеся им народы. Особенно сильно верят в Мэрилин. Даже при наивысшем взлете ее земной славы тогда о подобном почитании не было речи.

Эдмонд Уэллс ничего не говорит, он наблюдает за этими людьми, как когда-то за муравьями.

Кронос расхаживает за спинами своих учеников, время от времени он наклоняется и проверяет их достижения. Его морщинистое лицо остается невозмутимым, никто не догадывается, нравится ему происходящее или нет. Мари Кюри раздражена нервозностью своего человечьего стада. Сара Бернар хохочет над враньем своих подопечных. Эдит Пиаф управляет своими, напевая себе под нос. Мата Хари хранит непоколебимое спокойствие мадонны.

Два часа мы свободно проверяем наши способности, потом бог времени бьет в гонг и предлагает нам сопоставить достигнутые результаты. Большинство не преуспело больше, чем я, за исключением, наверное, Люсьена Дюпре, чьи подопечные кое-чего достигли. Он передает им свои послания. Его люди – островитяне, им до поры до времени не угрожают хищные соседи, вот они и практикуют искусство коллективного проживания, как хиппи 70-х годов. Они мирные и безмятежные. У них свободные нравы, все участвуют во всем.

Кронос записывает свои наблюдения в блокнот и спрашивает о нашем первом впечатлении.

– Если слишком их пугать, они погружаются в мистицизм, – констатирует один из богов-учеников.

– Если предоставить их самим себе, то они делают глупости в буквальном смысле слова, то есть впадают в животное состояние, – сетует другой.

– Если они перестают бояться наказания, то забывают обо всяком уважении.

– Почему, по-вашему? – спрашивает наш преподаватель.

У каждого свой ответ.

– У них естественная тяга к смерти и разрушению. Без полиции и наказаний они никого не уважают, – жалуется одна девушка.

– Почему? – допытывается преподаватель.

Отовсюду сыплются ответы:

– Наверное, из-за своей бестолковости.

– Наверное, из-за нелюбви друг к другу.

– Наверное, из-за нелюбви к глобальному проекту своего вида.

– Наверное, они его не видят.

– Наверное, они его не представляют.

– Из-за жизни в постоянном страхе, – предполагаю я.

Кронос поворачивается ко мне.

– Раскройте свою мысль.

Я размышляю вслух:

– Страх ослепляет их и мешает представить, что они могут долго жить в мире.

Эдмонд Уэллс качает головой.

– Им страшно, потому что их сознание находилось еще на слишком ранней стадии развития, а технология совершила невероятный рывок. У них были потрясающие приборы, а душа еще ходила в третий класс. Вот они и вернулись к технологиям одного с их духовным развитием уровня. Базовая технология для базовых умов.

Большинство учеников не возражает. Кронос тоже как будто удовлетворен этим ответом.

– Погодите-ка! – не выдерживает Люсьен Дюпре. – Есть и такие, но не все же! Мои, к примеру, перестали бояться и взяли курс на любовь. Третий класс позади, они в четвертом, им уже брезжит пятый.

– У тебя получается, потому что их у тебя мало, – предлагает объяснение его сосед.

– Их всего двести-триста. Раньше человечество насчитывало двенадцать миллиардов душ, а теперь сократилось до трех по милости религиозного психопата, но лиха беда начало. И потом – то, что смогло разрушить небольшое количество решительных поклонников этой религии, другие смогут возродить благодаря своей духовности.

– Да, но их новая религия – это мы, – иронизирует Прудон. – Они изобрели одну религию, теперь ее заменяет навязанная. В чем разница?

– Я говорил не о религии, а о духовности.

– Хрен редьки не слаще.

– Я считаю наоборот. Религия – это навязанный всем запас готовых идей, а духовность – возвышенное представление о том, что превосходит нас, причем у каждого оно свое собственное, – настаивает Люсьен Дюпре.

– А что ты скажешь о Главном Боге, будто бы обитающем наверху? Религия это или духовность? – насмешливо спрашивает Прудон.

Чтобы спорящие не слишком увлекались, Кронос опять ударяет в гонг.

– Пора переходить к следующему упражнению. Сделанное во имя нас будет во имя нас же разрушено, – объявляет он, поглаживая бороду. – Пора обрушить на нашу черновую планету божий гнев.

Все часы показывают одно и то же время, 19 часов, снаружи темнеет.

– Возьмите свои анхи и поверните до упора колесико D.

– Получится геноцид! – восклицает Люсьен Дюпре.

Кронос увещевает недовольного:

– Всякий эксперимент касается небольшого меньшинства. Ты добился ограниченного успеха с несколькими сотнями подопечных, но миллиарды пребывают при этом в плачевном состоянии, и их страданиям пора положить конец.

– Моя община доказывает, что их можно спасти. Мой «ограниченный», как вы сказали, успех, может стать заразительным, – упирается Люсьен Дюпре.

– Твой успех доказывает, что ты – вполне умелый бог, уверен, что в Большой Игре ты будешь творить чудеса.

– Что еще за «большая игра»?»

– Игра богов-учеников, игра Y.

– Я хочу не игр, а дальнейшей помощи моей маленькой общине. Взгляните, как они счастливы! У них теперь деревня, они трудятся вместе, не собачатся, занимаются искусством, поют...

– Это всего-навсего капля чистой воды в загрязненном океане. Все, пора поменять воду, – начинает сердиться Кронос.

– А можно как-нибудь их отделить, пипеткой, что ли? – на всякий случай спрашиваю я.

– Старье, оно старье и есть. Эти люди, к которым вы так привязались, потому что успели с ними познакомиться, погрязли в дурных привычках за миллионы лет ошибок и насилия. У них были взлеты и падения. У них уровень сознания, как у наших народов Античности. Рабская ментальность. С такими каши не сваришь. Они еще даже не полноценные люди. На шкале сознания они на отметке 3,1 из 10. 3,1, слышите? Ваша отметка – 7! Они – животные...

– Даже животные достойны жизни, – возражает Эдмонд Уэллс.

– Не придумывайте им добродетели, лучше вспомните их грехи. Разве вы не видели, как они пытают, совершают несправедливости, погрязают в фанатизме, в малодушии, в дикости, наконец? Не поняли, с какой легкостью всей планете, не оказавшей никакого сопротивления, была навязана упрощенная религия насилия? А это произошло. И произойдет снова. Увы, дорогой мой Люсьен, эти людишки обречены...

Несколько учеников бормочут слова одобрения. Кронос пользуется этим, чтобы глубже забить гвоздь.

– Вы попросту добиваете агонизирующее человечество. Чего только не было на его веку! В его календаре целых 2222 года, а на самом деле все три миллиона лет. Оно мучается ревматизмом и онкологией. Уверен, если бы оно могло говорить, то взмолилось бы, чтобы его прикончили... Это не преступление, а эвтаназия.

Люсьен остался при своем мнении.

– Если это и есть божественность, то я пас. – Он поворачивается к нам. – Вы тоже должны отказаться. До вас не доходит, что вас принуждают к подлости? Берется планета, с ней играются, а потом ее губят. Давят людей, как каких-нибудь... насекомых!

Эдмонд Уэллс морщится, но опускает глаза.

Люсьен взгромождается на стол.

– Да очнитесь вы наконец, братцы! Вы еще не поняли, что происходит?

Никто не шевелится. Надо признать, что мы не слишком довольны нашими подопечными. Одному Люсьену Дюпре удалось побудить свое человечье стадо эволюционировать. Ему есть что терять, а всем остальным – нет. Даже у моего лесного народца хронические проблемы со здоровьем, которые я не могу преодолеть. Вульгарная дизентерия. От жевания болеутоляющих листьев никакого толку. Боюсь, в воде, которую они пьют, кишат амебы.

Люсьен по одному отводит нас в сторонку.

– Ты, Руссо, ты, Сент-Экзюпери, Мельес, Эдит Пиаф, Симона Синьоре, Эдмонд Уэллс, Рауль, Мишель, Мата Хари, Гюстав Эйфель... Вы готовы позволить целому миру умереть?

Мы опускаем глаза, это и есть наша реакция.

– Что ж, понятно.

Люсьен с обреченным видом слезает со стола и бредет к двери.

– Погоди! – окликает его Мэрилин Монро.

– Мне неинтересно быть богом-учеником, – бросает Люсьен, не оборачиваясь.

– Ты можешь помочь людям. Не этим, так другим, тем, которых нам доверят после, – уговаривает его Сара Бернар, мимо которой он проходит.

– Чтобы в итоге их убить? Хорошенькое дело! У меня столько же власти, сколько у... свиновода на бойне.

Люсьен отталкивает протянутые ему руки. Кронос ничего не предпринимает, ни слова ни говорит, чтобы помешать ему уйти. Когда бывший офтальмолог скрывается за дверью, он бормочет:

– Бедняга! Ему невдомек, чего он лишается. На каждом курсе есть такие излишне чувствительные души, для которых слишком силен шок. Чем скорее они отсеиваются, тем лучше. Есть другие слюнтяи, желающие выйти из игры? Сейчас самое время это сделать.

Никакой реакции. Кронос отворачивается от двери.

– Настал мой любимый момент, – объявляет он, принюхивается, громко фыркает, весь подбирается, как будто готовится отведать что-то очень вкусное. – Огонь!

Первым стреляет Прудон. Огромный айсберг откалывается от ледового материка на Южном полюсе и мгновенно тает. Следом за Прудоном пальбу открывают другие. Немного поколебавшись, я тоже пускаю в ход свой анх. Удивительно наблюдать, как стрельба здесь, у нас, сказывается там, на планете. Все мы в каком-то исступлении уничтожаем ее ледяные шапки. Я ловлю себя на том, что рушить мне приятнее, чем созидать. Мы наслаждаемся своим могуществом. Мы – боги!

Таяние полярных льдов приводит к подъему уровня океана. На берега обрушиваются чудовищные цунами, они сметают прибрежные деревни, обваливают скалы, затапливают долины, превращают в острова горные вершины, потом затапливают и их. Уже через считаные минуты на планете не остается ни единого клочка суши.

Когда Кронос отдает приказ прекратить огонь, там, где недавно простирались семь континентов, остался только тяжелый черный океан, ходящий пенными волнами. Из воды еще торчит макушка одной-единственной горы.

Каким-то чудом не погибшие животные и люди пытаются избежать смерти, хватаясь за плавающие предметы. Приглядываясь к происходящему при помощи своего анха, я обнаруживаю нечто вроде Ноева ковчега. Потом еще один. Люди нашли способ выжить. Поразительная живучесть!

– Прекратите их мучения! – повелевает Кронос.

Боги открывают прицельную стрельбу из своих анхов по крохотным плавучим мишеням.

Больше не видно ни одного живого человека. Птицам некуда садиться, они летают кругами, пока не выбиваются из сил и не падают в воду, где становятся жертвами морских обитателей.

Однако, разогрев полюса, мы создали огромное облако пара, которое окутывает планету и закрывает ее от нас. Солнечные лучи больше не достигают поверхности, температура резко падает. Совсем скоро вода начинает замерзать.

Рыба вмерзает в лед. «Земля‐17» превращается в ледяную планету. Теперь вся ее поверхность – огромный каток. Все формы жизни – люди, животные, растения – прекратили существование.

«Земле‐17» настал конец, теперь она – всего лишь гладкая жемчужина, посылающая в космос перламутровые отблески.

Белое яйцо, плывущее во вселенной.

29. Энциклопедия: космическое яйцо

С яйца все начинается, им все и кончается. В большинстве мировых мифов яйцо символизирует и зарю, и сумерки.

В древнейшей египетской космогонии начало сотворения мира описано как космическое яйцо, содержащее в себе солнце и зерна жизни.

С точки зрения поборников орфизма, Кронос, время-каннибал, и Фаэтон, чернокрылая ночь, снесли во тьме серебряное яйцо, в верхней части которого находилось небо, а в нижней земля. Когда яйцо раскрылось, из него вылетел Фан, бог-провозвестник, изображаемый в виде жужжащей пчелы.

У индуистов вселенная сначала не имела сущности, а потом приняла форму яйца, скорлупа которого была границей между ничем и чем-то, Хираньягарбхи. По истечении года это космическое яйцо раскрылось, внутренняя оболочка превратилась в облака, прожилки стали реками, внутренняя жидкость – океаном.

У китайцев из первородного хаоса вышло яйцо, оно разбилось и высвободило Землю, Инь, и Небо, Ян.

У полинезийцев в начале было яйцо, содержавшее Те-туму – основание и Те-тапа – скалу. Когда оно разбилось, возникла трехслойная платформа, где Те-туму и Те-тапа создали человека, животных и растения.

По каббале, вселенная происходит из разбившегося на 288 осколков яйца.

Яйцо находится в центре космогонии у японцев, финнов, славян и финикийцев. Символ плодородия для многих народов, оно же символизирует смерть для других, которые едят яйца в знак траура. Они даже кладут его в могилы, чтобы придать усопшему сил для странствий на том свете.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

30. Вкус яйца

Яйца. Нам приносят на ужин сырые яйца в деревянных подставках. Мы разбиваем ложечкой скорлупу на верхушке и аккуратно убираем осколки, стараясь не уронить их внутрь.

Мы сидим на длинных скамьях в Мегароне западной зоны – круглом сооружении, служащем богам-ученикам столовой.

Перед нами столы из древесины акаций, накрытые белыми скатертями, на них высятся пирамиды из яиц. Погода теплая, двери распахнуты настежь. Рауль держится особняком.

Я погружаю в яичный желток ложку и подношу ее ко рту. Наконец-то настоящая еда! Давненько я ее не пробовал. Замечательное ощущение. Я чувствую вкус яйца на языке, на небе. Одно дело белок, другое желток. Соленое, сладкое, горькое и нежное одновременно. Чувствую, как разом встрепенулись в радостном удивлении тысячи вкусовых рецепторов. Следом за зрением, осязанием, слухом, обонянием я вторично обретаю еще одно чувство – вкуса.

Жидкое яйцо течет мне в горло, как ручей. Чувствую, как оно обволакивает пищевод, потом это ощущение исчезает.

Есть. Глотать эту жидкую массу из белка и золота... Прелесть. Я поедаю одно яйцо за другим.

– В Голландии, в моем родном Леэвардене, – рассказывает Мата Хари, – была традиция перебрасывать яйцо через крышу только что построенного дома. Там, где оно падало, зарывали его остатки: считалось, что при грозе молния ударит именно в эту точку. Естественно, вся штука была в том, чтобы яйцо упало как можно дальше, чтобы отвести от дома опасность.

Эдмонд Уэллс крутит пальцами яйцо.

– Я как-то упустил из виду, что до стадии 1, минерала, была стадия 0, яйцо. Кривая любви, но полностью замкнутая...

Он пальцем рисует на белой скатерти нолик.

– Отсюда все выходит и сюда же возвращается, – соглашается Гюстав Эйфель. – Яйцо, ноль. Замкнутая кривая.

Яйцо напоминает мне «Землю‐17», замерзшую планету, и приступ тошноты заставляет меня забыть о новом удовольствии. Перед моим мысленным взором машут руками последние тонущие, я представляю, как они барахтаются в ледяном океане, и уже не могу сдержаться. Я убегаю в кусты, где меня выворачивает наизнанку. Ко мне спешит Эдмонд, я бормочу:

– Наверное, Люсьен был прав...

– Нет, неправ. Он сдал позиции, вышел из игры. Пока этого не произошло, остается шанс что-то изменить. Сдаться – значит все потерять.

Мы возвращаемся за стол, где кипит спор и все делают вид, что не заметили мое недомогание.

– Что теперь будет с Люсьеном? – переживает Мэрилин.

Действительно, за нашим столом его нет, поблизости тоже.

– Если он решил забраться на гору, то его может сцапать кентавр, – напоминает Эдмонд Уэллс.

– Как бы не дьявол, – подсказывает кто-то из богов-учеников.

Мы дружно ежимся. Сам звук этого слова – как ледяное дуновение.

Появляется Дионис с сообщением, что за ужином последует траурная церемония в память о человечестве с «Земли‐17». Нам надо переодеться в новые тоги и собраться в Амфитеатре.

Я не могу отделаться от картины утопленных лично мной человечьих «стад».

31. Энциклопедия: смерть

В Марсельском Таро символом смерти-возрождения служит 13-й, безымянный аркан. Это скелет телесного цвета, косящий черное поле. Его правая нога погружена в землю, левая опирается на женскую голову. Вокруг него три руки, нога, две белые кости. Справа улыбающаяся голова в короне. Из земли тянутся желтые и синие ростки.

Эта карта отсылает к символике V.I.T.R.I.O.L.: Visita Interiorem Terrae Rectificando Invenies Operae Lapidem, «побывай внутри земли и, спрямляя кривую, найди спрятанный камень».

Значит, для спрямления нужно использовать косу, выкашивая все торчащее, чтобы в черной земле снова родились юные ростки.

Это – карта сильнейшей трансформации. Из-за этого она внушает страх.

Она же обозначает прерывание игры.

Все двенадцать предыдущих арканов считаются малыми загадками. С тринадцатого начинаются большие загадки. Появляются карты с небесами, ангелами, небесными символами, высшее измерение. Все инициации проходят фазу смерти-возрождения. В эзотерическом смысле она означает глубокое изменение, трансформирующее человека в процессе инициации. Если он не умрет как несовершенное существо, то не сможет возродиться.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

32. Траур

Во рту у меня горечь. Мне вспоминается Жюль Верн. «Он явился слишком рано», – сказал Дионис. Слишком рано для чего? Чтобы заглянуть за кулисы до начала спектакля?..

Здесь происходят странные вещи.

В Амфитеатре нас встречают Оры и Сезоны. Мы собираемся в центре. Как и в прошлый раз, нас окружают кентавры с барабанами, к ним вскоре присоединяются другие, с сиплыми охотничьими рожками. Они тянут назойливую заунывную мелодию, переходящую в похоронную песню, когда Атлас ставит перед нами застекленное гладкое яйцо, в которое превратилась погубленная «Земля‐17».

Дионис встает.

– Умер один из миров. Вспомним все вместе это человеческое множество, сделавшее все, что смогло, но не сумевшее набрать высоту. – Он изображает почтительную задумчивость. – Здесь покоится человечество, потерпевшее неудачу.

Он обнимает стеклянный шар. Кронос хранит молчание. Некоторые ученики недоумевают.

Барабанный рокот ускоряется, мелодия охотничьих рожков становится бодрее. Начинается траурное празднество, боги-ученики собираются в группы по интересам.

Среди поклонников штурма небес появляются пионер авиации Клеман Адер, один из братьев Монгольфье, пионер полетов на воздушных шарах, летчик-истребитель и поэт Антуан де Сент-Экзюпери, фотограф-авиатор Надар. Барон-корсар Робер Сюркуф, любитель трансокеанских переходов, нашел общий язык с маркизом де Лафайетом.

Особняком держится группа художников, скульпторов и актеров. Здесь Анри Матисс, Огюсту Родену хорошо с Камиллой Клодель, Бернаром Палисси, Симоной Синьоре и Сарой Бернар. Писатели Франсуа Рабле, Мишель де Монтень, Марсель Пруст и Жан де Лафонтен тоже обсуждают что-то свое. Лично я предпочитаю компанию моих друзей-танатонавтов: Фредди Мейера, Мэрилин Монро и Эдмонда Уэллса. Рауль все еще где-то дуется, есть и другие ученики, выбравшие одиночество: Гюстав Эйфель, Мата Хари, Жорж Мельес, Жозеф Прудон, Эдит Пиаф.

Впрочем, всех занимает одно и то же. Каждый силится постигнуть законы, управляющие нашим новым миром. Конец домыслам и догадкам кладет Мата Хари: она дерзко выступает вперед. Проворно сбросив сковывающую движения тогу, они исполняет в одной тунике сладострастный восточный танец. Округлость рук, взлеты ног, застывшее выражение на прекрасном лице, загадочный взгляд. Неудивительно, что эта женщина околдовала стольких мужчин.

Она кружится вокруг шара с останками «Земли‐17», как будто намерена ее оживить. В стекле отражаются все три луны Олимпии, их бледные ореолы усугубляют магию мгновения. Кружение Маты Хари убыстряется, ритм ускоряется, ее тело кажется теперь судорожно извивающейся змеей, все мы дружно разеваем рты и издаем единое протяжное «АААХХХ!» Мы хлопаем в ладоши, кентавры что есть силы колотят в барабаны.

Танцовщица исполняет свой танец с закрытыми глазами. Мое сердце бьется в ритме барабанного боя, руки сами по себе взлетает в воздух, рот кричит вместе с остальными ртами. Мата Хари погружает всех нас в транс.

Внезапно она падает. Музыка стихает. Мы испуганы, но она встает и широко улыбается.

– Какова! Вот это танцовщица! Невероятно! – восторгается рядом со мной горячо аплодирующий Жорж Мельес.

Но тут наше внимание привлекает кое-что еще. Появляется группа богов-учителей, узнаваемых по богатырскому росту и по цветастым тогам. Сначала они тонут в толпе, потом собираются вместе. Наконец, в Амфитеатр вплывает изящный силуэт. Без всяких представлений я знаю, кто это.

Это ОНА.

Отныне время будет делиться для меня надвое: до видения Афродиты и после. Слова «красота» мало, чтобы ее описать. Она – само воплощение Красоты.

Среди складок алой тоги появляются и исчезают ноги безупречной стройности, обвитые от щиколоток до колен золотыми лентами ее сандалий. Густые золотистые волосы ниспадают на красную ткань. Кожа чуть тронута загаром. На стройной шее сверкают ожерелья из аметистов, опалов, рубинов, алмазов, гранатов, бирюзы, топазов, глаза добавляют к этому сиянию изумрудный блеск. Гладкое лицо с высокими скулами. Серьги с изображением глаз в нежных мочках ушей.

Барабаны и рожки исполняют нежную мелодию. Эхом отвечают куранты во дворце Кроноса. Бал открывают Фредди Мейер и Мэрилин Монро, к ним присоединяются все новые необычные пары. Я не могу оторвать взгляд от Афродиты, которая приветствует собравшихся на балу богов-учителей.

– Все хорошо? – обращается ко мне Эдмонд Уэллс.

Он смотрит на меня с удивлением, качает головой и направляется к Афродите, та изгибается, чтобы внять его шепоту ей на ушко, ей забавно. Наконец, ее взгляд устремляется на меня.

На меня!

Она идет ко мне. Обращается – ко мне!

– По словам вашего друга, скромность не дает вам меня пригласить, – раздается откуда-то издалека с легким греческим акцентом. Я чувствую аромат ее духов.

Моя тога содрогается от ударов моего сердца. Надо ответить, но во рту пересохло, я онемел.

– Может быть, вы хотите потанцевать? – спрашивает она и касается моей руки.

От ее прикосновения меня бьет током, я растерянно бреду за ней на танцпол, где она берет меня за обе руки. Она выше меня на целую голову и вынуждена наклоняться, чтобы я услышал ее шепот:

– Вы – «Тот, кого ждут»?

Я откашливаюсь, паралич голосовых связок проходит, и я выдавливаю:

– Э-э-э...

– Сфинкс утверждает, что «Тот, кого ждут» знает Ответ.

– Э-э-э... на какой вопрос?

– На тот, который придумал Сфинкс, чтобы мы узнали «Того, кого ждут».

– Если это загадка: «У кого четыре ноги утром, две в полдень и три вечером», то я знаю отгадку: человек. Ребенком он ползает на четвереньках, взрослым ходит на двух ногах, а в старости на трех – с палочкой.

Она доброжелательно улыбается.

– Эту загадку загадывали богам-ученикам три тысячи лет назад. Эдипу она очень пригодилась, но с тех пор Сфинкс придумал много новых. Вот последняя...

Она перестает танцевать и отчетливо, почти по слогам, шепчет мне на ухо загадку. Я чувствую ее легкое душистое дыхание.

33. Мифология: олимпийцы

После царствования бога Хаоса, а потом бога Времени Кроноса наступила эра олимпийских богов. Зевс, новый владыка мира, распределил роли и почести между своими братьями и сестрами, в зависимости от того, как ревностно они помогали ему в борьбе с Титанами. Посейдон получил власть над морями, Гадес – царство мертвых, Деметр – поля и нивы, Гестия – огонь, Гера – семью и т. д.

Все поделив, Зевс воссел в своем дворце на вершине горы Олимп и объявил, что там будут проходить все встречи богов, решающие судьбы вселенной.

Однако его мать, Гея, рассерженная господством сына, родила страшное чудовище, Тифона, с сотней изрыгающих пламя драконьих голов. Он был так велик, что любое его движение вызывало бурю. При его появлении на Олимпе боги так испугались, что обернулись животными, сбежали и спрятались в Египетской пустыне. Воевать с Тифоном пришлось одному Зевсу. Чудище одолело царя богов, перебило ему нервы и сухожилия и уволокло в пещеру. Но Гермес, юный бог-проказник, союзник олимпийцев, надел шлем Гадеса, стал невидимкой и освободил Зевса. Он вылечил ему нервы и сухожилия и вернул его на Олимп. Тифон снова напал, но в этот раз Зевс поразил его с вершины молнией. Чудовище стало отрывать скалы и метать их на вершину, но Зевс раздробил их своими молниями, и упавшие куски придавили Тифона. Зевс заковал его в цепи и сбросил в кратер вулкана Этна, где он время от времени просыпается и опять принимается плеваться огнем.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного знания (вклад Франсиса Разорбака, вдохновлявшегося «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

34. В синем лесу

Новая ночная вылазка. Фредди Мейер, Мэрилин, Эдмонд Уэллс и я – все танатонавты в сборе. Даже Рауль за нами увязался, хоть и на расстоянии – никак не справится со своей обидой.

Эдмонд Уэллс бредет со мной рядом.

– Как у тебя с Афродитой?

– Лучше Бога, хуже дьявола... У бедных оно есть, у богатых нет, съешь – умрешь. Что это такое? Вы доки в загадках, вот и разгадайте эту, предложенную богиней.

Он сбавляет шаг.

– Ответ наверняка прост, – отвечает, помолчав, мой наставник. – Пока что я его не нахожу, надо будет поломать голову. Мне нравится твоя загадка.

Дойдя до берега Голубой реки, мы начинаем строить плот, чтобы переправиться на другой берег, не опасаясь сирен. Мы рубим тростник и связываем стебли лианами. Работа спорится, мы стараемся не шуметь.

– Не вспомнишь какой-нибудь анекдот? – обращается Эдмонд к Фредди, связывающему стебли.

Раввин роется в памяти.

– Есть один. Человек вязнет в зыбких песках. Уже погрузился по пояс, как вдруг приезжают пожарные, чтобы его спасти. «Уезжайте, – говорит он, – я верую, Бог меня спасет». Его уже затянуло по плечи, пожарные возвращаются и предлагают бросить ему веревку. «Нет-нет, – упрямствует он, – без вас обойдусь. Мне поможет моя вера, Бог меня спасет». Пожарным не верится, но не нарушать же волю человека. Вот уже наружу торчит только его голова. Снова пожарные тут как тут, и снова слышат: «Со мной моя вера, меня спасет Бог». Пожарные не настаивают. Голова уходит в грязь, грязь уже достает ему до подбородка, до носа, до глаз, бедняга захлебывается и умирает. В раю он предъявляет претензию Богу: «Что ж ты меня бросил? Я веровал, но ты ничего не сделал для моего спасения...» – «Ничего? Неблагодарный! А кто трижды присылал тебе пожарных?»

Мы дружно смеемся, у всех улучшается настроение. Один Рауль не высовывается из кустов. Думает, небось, что его папаша сбежал от сирен и схоронился где-нибудь в зарослях. Однажды он уже нашел его повесившимся в туалете, с неоконченной книгой у ног. И вот Разорбак-старший опять поручил сыну не подвести его, когда он умрет, и опять сын не смог за ним последовать. Понятно, что сын взваливает ответственность на нас, а в особенности на меня.

Махнув рукой на Рауля, мы продолжаем рубить тростник, как вдруг нас отвлекает от этого занятия грифон – странное существо с крыльями летучей мыши, орлиным клювом и львиным туловищем. Мы торопливо выхватываем свои анхи, чтобы бабахнуть по нему и сбежать. Но у существа, похоже, нет воинственных намерений, оно даже не издает крика, который насторожил бы кентавров. Более того, оно ласково кладет голову мне на плечо, и я обнаруживаю, что у него косоглазие. Прямо как у Люсьена Дюпре! Уж не он ли это?

Грифон – не единственная здешняя химера. Из воды выныривает сирена, она тянет руку к Раулю, тот в испуге отпрыгивает. Она хочет что-то ему сказать, но из ее сочного рта доносится лишь грустная мелодия. Рауль застывает в растерянности. Меня посещает догадка, быстро превращающаяся в уверенность. Если косоглазый грифон – аватар Люсьена Дюпре, то как бы эта приставшая к моему другу сирена не была метаморфозой его отца Франсиса... Вдруг изгнанные или наказанные боги-ученики превращаются в химер? Вот и объяснение!

Раз так, то все эти кентавры, херувимы, сатиры и прочие поразительные существа – бывшие боги-ученики, потерпевшие неудачу. Они теперь немы и не в состоянии объясниться. Остается, правда, вопрос: связана ли эта метаморфоза с местом, где они потерпели провал? Люсьен подался в лес и обернулся грифоном. Утонувший в реке Франсис теперь сирена. То, кем ты был раньше, тоже играет роль. Прелестная птица-лирохвост с длинными переливающимися перьями опускается рядом с нами и заливается мелодичными трелями. Клод Дебюсси? Не для того ли кентавры так торопились убрать с глаз долой неудачников, чтобы мы не присутствовали при их метаморфозе и секрет сохранился?

Смельчак Эдмонд Уэллс гладит львиную гриву грифона, тот не против. Рядом с Раулем по-прежнему воркует сирена. До Мэрилин тоже доходит.

– Рауль! – кричит она. – Да обними ты эту сирену! Это же твой отец!

Сирена согласно кивает. Рауль замирает, ему сначала не верится, потом он робко пододвигается к женщине-рыбе, та протягивает к нему руки. Ему трудно узнать родного отца в этом существе с нежными женскими чертами, с длинными мокрыми волосами, ниспадающими на пышную женскую грудь... Но отец поднимается на берег и ведет его за руку в нашу сторону, чтоб он принял участие в строительстве плота.

– Но, папа...

Пение сирены побуждает его подчиниться.

– Твой отец знает, что делает, – говорит ему Фредди. – Мы всегда тебе рады.

– Да, все мы! – подхватывает Мэрилин. – «Любовь – меч, юмор – щит».

Еще немного поупиравшись, Рауль повторяет вместе с нами наш старый девиз. Он уже сияет. Мы радостно обнимаемся. Я счастлив, что снова обрел давнего друга.

Вязание плота идет шустрее под внимательным надзором грифона, сирены и лирохвоста.

Когда в час ночи восходит второе солнце, наше плавсредство уже готово. Мы спускаем его на воду и по очереди переходим на него. Вот мы и плывем через реку, используя в качестве весел длинные ветки. «Франсис Разорбак» помогает нам своими сильными руками и мощным хвостовым плавником.

А что же остальные сирены, уснули? Легкое течение относит нас вправо, но мы справляемся с ним своими веслами, не переставая вглядываться в воду.

Внезапно из воды высовывается рука.

– Осторожно! – успеваю крикнуть я.

Из воды повсюду высовываются женские руки, как на глазах нарождающиеся кувшинки. Они хватают наши весла, тянут за них, стараются перевернуть плот. Нам приходится бросить весла. Рауль выхватывает свой анх, крутит колесико D и открывает огонь, но речных существ уже не видать.

Две сирены успели схватить «Франсиса Разорбака» и утянуть его под воду, чтобы не дать помочь нам.

Мы замечаем какое-то движение под плотом. Новая попытка нас опрокинуть! Мы открываем пальбу из своих анхов, но ни в кого не попадаем. В конце концов наш плот от качки переворачивается, и мы оказываемся в воде.

Мне в рот попадает вода, я высовываю голову, отплевываюсь и смотрю, куда плыть, чтобы быстрее достигнуть берега. Ближе всего тот, от которого мы отчалили.

Мои спутники приходят к тому же выводу.

Но на нас уже охотятся сирены. Одна хватает меня за пятку и сильно дергает. Я ухожу под воду и отчаянно барахтаюсь. Не хватало мне превратиться в сирену!

Но что-то сильно ударяет по схватившей меня руке. Сирене приходится меня выпустить.

На суше анхи стреляют безупречно, а Мата Хари, залезшая на дерево, – меткий стрелок.

– Не мешкайте! – кричит она.

Заряды бьют сирен по рукам, не ранят их, но так сотрясают, что они вынуждены нас отпустить. Пронзительно крича, они покидают «поле боя».

Мы на последнем издыхании выползаем на берег, танцовщица протягивает каждому руку, помогая встать.

– Спасибо... – шепчу я.

– Не за что, – отвечает она. – Идея хороша, но нужно что-то попрочнее плота, чтобы доплыть до другого берега. Я тоже кое-что придумала, но одной мне не справиться. Можно мне к вам присоединиться?

– Считайте себя танатонавткой, – разрешает Эдмонд Уэллс.

Я по-прежнему поглядываю на Мату Хари с подозрением. Как долго она за нами следила? Сколько я в нее ни вглядываюсь, в ее ясных глазах нельзя прочесть никакого ответа.

35. Энциклопедия: зеркало

В чужих глазах мы ищем прежде всего свое собственное отражение.

Сначала в глазах родителей.

Потом в глазах друзей.

Дальше начинается поиск единственного эталонного зеркала, то есть поиск любви, который, на самом деле, – поиск собственной идентичности. Часто любовь с первого взгляда – это находка «хорошего зеркала», дарящего нам удовлетворительное отражение нас самих. Мы ищем любви к себе в чужом взгляде. Волшебный миг, когда два параллельных зеркала шлют друг дружке приятные отражения. Кстати, достаточно поставить друг напротив друга два зеркала, чтобы убедиться, что они сотни раз отражают изображение в бесконечной перспективе. То есть находка «хорошего зеркала» умножает нас, открывает бесконечные горизонты. Пленяющее чувство своей мощи и вечности!

Но два зеркала не стоят неподвижно, а движутся. Влюбленные растут, созревают, развиваются. Сначала они стояли друг напротив друга, но даже если какое-то время они следуют параллельными курсами, вряд ли у них одинаковая скорость, да и одинаковое направление движения, не всегда они ищут одного и того же отражения самих себя. Происходит разрыв, когда напротив уже не оказывается другого зеркала. Это не только конец истории любви, но и утрата собственного отражения. Человек больше не находит себя во взгляде другого и больше не знает, кто он такой.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

36. Стадия зеркала. Два года

Я намыливаюсь, смываю мыло и пот, покрывавший меня, как пленка. У меня разогреты мышцы, сердце усиленно гоняет кровь.

Каждый мой день чрезвычайно насыщен. Вчера было убийство, встречи и находки, праздник, еще одно убийство, экспедиция, новые встречи. Сегодня – первые мои шаги в роли бога-ученика, открытие миниатюрного мира, уничтожение этого мира, знакомство с самой красивой на свете женщиной, строительство плота, пересечение Голубой реки, сражение с сиренами!

Наконец я дома.

В своей ванне.

Афродита...

Стоит ее представить – и все остальное стирается: страх, любопытство, стремление встретить Главного Бога.

Афродита...

Лучше Бога и хуже дьявола...

Я все еще чувствую запах ее духов, моя кожа помнит ее кожу, уши – сладость ее дыхания.

Лучше Бога... Кто может превзойти Бога? Сверх-Бог. Бог-царь. Матерь Божья.

Ни одна гипотеза не лишняя, любая помогает найти решение. Я вылезаю из ванны, вытираюсь полотенцем, хватаю свою книгу с чистыми страницами и записываю все, что помню.

Больше не думать об этом. Заняться чем-то другим.

Я включаю телевизор. Смертным, на «Земле‐1», я знал только этот способ прервать кипение своих мыслей.

Поглядим, где моя троица нововоплощенных новорожденных.

Канал 1: маленькая азиатка (бывший француз Жак Немрод) уже стала чудесной двухлеткой, что означает, что один день здесь, в Олимпии, соответствует двум годам там.

Ее зовут Юнь Би, она живет в Японии, не в Токио, а в маленьком современном городке с высокими жилыми домами. Она ест со своими родителями, случайно роняет и разбивает стакан. Отец сердится, шлепает ее, она хнычет. Мать хватает ее и в наказание сажает в ванну, откуда такой малышке самой не вылезти. Сначала она пытается, потом смиряется и сворачивается на дне в комок.

Тут она видит на эмалированном бортике зеркало, берет его, смотрится и плачет еще пуще. Отец выключает в ванной свет. Юнь Би рыдает. В столовой мать упрекает отца за излишнюю строгость к ребенку, он возражает, что «ее надо проучить». Родители ссорятся, отец убегает в спальню и хлопает дверью.

Канал 2: мальчуган (бывший храбрый воин Игорь) теперь отзывается на имя Теотим. Он тоже ест, причем с большим аппетитом. Говорит, что ему надоели рис и рыба с соусом, мать тем не менее кладет ему еще и приговаривает, что надо есть, чтобы расти. Я рад, что новая мамаша его не мучает, в отличие от матерей в его прежних кармах. Она не только его кормит, но, умиленная его глотанием, вскакивает и осыпает его мокрыми поцелуями. Отцу происходящее неинтересно, он читает газету. В окне море и синее небо, очень похоже не пейзаж Олимпии.

Мать приносит стаканы и конфеты.

Сытый Теотим вылезает из-за стола, берет пластмассовый пистолет и начинает палить во все стороны стрелами с присосками (отголоски Игоря?). Он целится в зеркало, подходит к нему, целится в свое отражение и стреляет.

Канал 3: маленький африканец Куасси (бывшая роскошная топ-модель Венера) закончил есть, роется в ящике и находит зеркальце. Как забавно на себя смотреть! Он высовывает язык, строит рожи и покатывается со смеху. Старшая сестра приносит мангуста, что-то вроде большой крысы, и сует ему в руки. Они вместе гладят мангуста, потом тащат его во двор, где играют в прятки с восемью его братьями в окружающих кустах.

Я испытываю нежность к своим бывшим клиентам. Венера, видимо, сочла свою прежнюю жизнь слишком поверхностной и решила вернуться к природе. Отсюда ее выбор – Африка и джунгли. Жак всегда был поклонником Востока и явно предпочел исследовать свою сторону «инь». Что до Игоря, то он выбрал противоположность своей прежней матери, так ребенок, знавший только побои, превратился в баловня.

Каждый из них избавляется в своем новом теле от своего кармического невроза. Я вспоминаю психоаналитиков, считающих, что узлы в душе можно распутать, вернувшись в свое раннее детство. Если бы они только знали, как далеко вспять надо возвращаться на самом деле...

«Надо представлять не душу в теле, а тело в душе, – гласит учение Эдмонда Уэллса. – Огромная, как гора, душа водружена на тело, маленькое, как камешек. Душа бессмертна, тело недолговечно».

Я смотрю на себя в зеркало. В каком возрасте я скончался в моей последней жизни смертного? Мне было около 40 лет, у меня были жена, дети, я был взрослым мужчиной. Я вглядываюсь в свою физиономию и замечаю в ней какую-то перемену, смягчение. У меня больше нет забот, денег, супруги... прощайте, налоги, семейная ответственность любого свойства, профессиональные обязанности, возня с машиной, с квартирой, с отпуском, с каким-либо имуществом. Вот у меня и разгладились морщины. У меня больше ничего нет, и, избавленный от этого груза, я обрел легкость.

По сравнению с тем, что мне приходилось встречать на «Земле‐1», здешние мои истории про Афродиту, загадки, работу бога-ученика, экспедицию на вершину горы представляются детскими играми.

Пора на боковую. Не забыть перед сном зарядить анх. В этом волшебном мире никто почему-то не позаботился придумать анх, который заряжался бы сам по себе.

Я ложусь, укрываюсь, обнимаю подушку и опускаю веки – так торговец, закрывая магазин, опускает решетку на витрине. Но веки открываются сами собой.

Кто будет преподавателем завтра? Ах да, Гефест, бог-кузнец.

У меня озарение: а что, если все эти истории – не более чем сон?

Мне приснилось, как я был танатонавтом. Как был ангелом. Теперь снится, что я – бог-ученик.

Пробуждение станет возвращением к нормальной жизни, к своей семье, к работе врачом в больнице.

На память приходит страшное место из Энциклопедии: «Что, если Земля (Земля‐1?) – единственная обитаемая планета во Вселенной?..» Когда я это прочел, то понял, что всегда верил (смутно) в инопланетян.

По сути, даже отъявленные скептики и атеисты из числа землян живут с разными верованиями. Просто потому, что это приятно. Во что же они верят? В существование ангелов, богов, инопланетян. Даже если все это выдумки.

«Реальность – то, что продолжает существовать, когда в это перестают верить».

Есть риск того, что завтра я получу удар в физиономию обыкновенной реальностью. Вспомню свой сон об Империи Ангелов и об Олимпе и скажу себе: как жаль, что это неправда.

Я приду к осознанию, что нет реинкарнации, нет ангелов, бога тоже нет. Что все это выдумки, позволяющие легче переносить этот стресс – жизнь. Мы рождаемся из ничего. Никто не наблюдает за нами сверху, никому мы не интересны. Во всяком случае, ничего нет ни над нашей действительностью, ни под ней. После смерти – тоже ничего, становишься просто мясом, кормом для червей.

Да, возможно, весь этот фантастический мир – всего лишь сон, и во сне я рискую вернуться в «нормальную» реальность. Я закрываю глаза с мыслью: любопытно, что произойдет завтра, при пробуждении.

37. Мифология: Гефест

Чтобы доказать Зевсу, что она может обойтись без него, Гера сама, без оплодотворения, родила Гефеста. Это имя означает «тот, кто сверкает днем». Новорожденный покинул материнскую утробу крохотным уродцем. Зевс со зла решил его убить и швырнул с небес вниз, на остров Лемнос. Гефест выжил, но сломал при падении ногу и навсегда остался хромым.

Нереиды Тефида и Евринома подобрали его и отнесли в подводную пещеру, где он двадцать девять лет совершенствовал свое кузнечное и магическое искусство. (Кстати: в Скандинавии и в Западной Африке тоже есть миф о кузнеце-калеке. Кажется, ему намеренно причиняли увечье, чтобы удержать в своей деревне и не дать сговориться с ее врагами.)

После того как сын овладел мастерством, Гера вернула его на Олимп и предложила ему лучшую кузницу, с двадцатью круглосуточно работающими мехами. Гефест принялся ковать шедевры ювелирного искусства и магии, стал господином огня, богом металлургии и вулканов.

Пока он жил в пещере и злился на мать, не спешившую забрать его к себе, он придумал для нее западню. Он выковал золотой трон, и когда она пожелала на него усесться, ее оплели волшебные узы. Чтобы освободиться, ей пришлось пообещать хромоногому сыну, что она все-таки введет его в круг олимпийских богов. Так Гефест поступил к ним на службу и стал делать украшения для богинь и оружие для богов. Среди его изделий, в частности, скипетр Зевса, лук и стрелы Артемиды, копье Афины.

Он слепил из глины деву Пандору. Отлил себе из золота двух помощниц.

Для Ахилла Гефест сделал щит, с которым тот выходил победителем из многих сражений. Критский царь Минос получил от него бронзового автоматона Талоса. Всего одна вена шла у него от шеи к лодыжке (знакомая скульпторам техника воскового литья). Автоматон трижды в день обегал остров и сталкивал в море причалившие к его берегам корабли захватчиков. Когда Крит захватили и подожгли сарды, Талос бросился в огонь. Сгорая сам, он сжимал в объятиях одного врага за другим и обуглился вместе с ними.

Однажды Гефест стал свидетелем ссоры Геры и Зевса и вступился за мать. За это Зевс во второй раз сбросил его на остров Лемнос, это падение стоило Гефесту второй сломанной ноги. Теперь он мог ходить только на костылях, отчего руки его стали еще сильнее, и кузнечное дело спорилось лучше прежнего.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

38. Воскресенье. Урок Гефеста

При моем пробуждении ничего не меняется. Реальность «Олимп на затерянной во вселенной планете» превозмог реальность «земной Париж».

Я немного огорчен тем, что я – бог-ученик. Быть смертным было как-то попроще. К тому же неведение позволяет вовсю фантазировать, а знание требует ответственности.

Что мне снилось? Ах да, припоминаю, семейный отпуск. Мы поехали на автомобиле и долгие часы торчали в пробке, чтобы выехать из Парижа в районе Порт-д’Орлеан. Дети вопили, им было невмоготу часами оставаться взаперти. Лазурный Берег встретил нас жарой. В квартире, которую мы сняли, не закручивался кран и окна не закрывались полностью. Мы валялись на пляже среди людей, вонявших кремом от загара, я плавал в воде подозрительной чистоты. Роз, моя жена, беспричинно дулась. Мы долго искали, где поесть, и когда на нас обратил, наконец, внимание официант – глотали холодные мидии. Потом сердившаяся неизвестно на что жена оставила меня одного в ресторане, где я пил горький кофе и читал в газете о нападениях террористов.

Я приподнимаюсь на локтях. Так это был сон, а то, что я вижу сейчас, – «эталонная реальность». Я открываю окно, дышу полной грудью насыщенным запахом лаванды воздухом. Хорошо, что это продолжается...

На дворе воскресенье, на латыни – dies dominicus, «Господний день». Олимпию уже ласкает солнышко, куранты Кроноса напоминают, что скоро восемь часов, пора на первое настоящее занятие, потому что урок бога времени был подготовительным.

Я тащусь в ванную и смываю холодной водой остатки своего сна. В новой тунике, тоге и сандалиях я ненадолго задерживаюсь в своем садике, вдыхая аромат кипарисов.

Короткий завтрак – сырые яйца – в Мегароне. Мэрилин и Симона Синьоре забыли, что раньше соперничали за любовь актера и певца Ива Монтана, и негромко беседуют.

– ...А я ему: «У нас, женщин, два оружия: тушь для ресниц и слезы, – говорит Мэрилин. – Вот только нельзя воевать ими одновременно».

Зато Вольтер и Руссо, философы Просвещения, не забыли своих былых разногласий.

– Природа всегда права.

– Нет, это Человек всегда прав.

– Но человек – часть природы.

– Нет, он превыше ее...

Художники Матисс, Ван Гог и Тулуз-Лотрек устроились, как водится, за одним столом, Монгольфье, Адер, Сент-Экзюпери и Надар – тоже, эти толкуют о воздухоплавании. Барон Жорж Эжен Осман и инженер Эйфель обсуждают градостроительство. Осман сознается, что Эйфелева башня ему не очень по душе – нарушает, дескать, городские перспективы. Зато Гюстав Эйфель хвалит Османа за идею облагородить фасады домов и проложить Большие бульвары.

– Если уж на то пошло, – откровенничает Осман, – я действовал не по своей инициативе, после Коммуны я получил указание прорубить широкие артерии, чтобы стрелять по населению из пушек в случае бунта.

Смущенный Эйфель проглатывает яйцо.

Я наблюдаю за ними, и во мне поднимается ощущение, что они не партнеры, а конкуренты. Сначала нас было сто сорок четыре. Сколько доберется до финала?

Время 8:30. Мы проходим длинной вереницей в восточные ворота, ведущие в Елисейские Поля. Ворота стерегут два великана со строгим взглядом и сложенными на груди руками. По приказу Осени они отодвигают огромные скрежещущие засовы.

По обеим сторонам длинного проспекта белеют цветущие вишни. Между деревьями над изумрудными лужайками и пестрыми цветниками порхают ангелочки-херувимы. Он поливают из леечек цветы и срезают круглыми ножницами увядшие листья. Ленту Елисейских Полей отделяют от остального острова высокие стены. На стенах виднеются грифоны, не допускающие ни вторжения сюда, ни бегства отсюда.

Мы останавливаемся перед кристаллом кварца высотой двадцать метров – дворцом Гефеста, переливающимся бирюзовыми и зелеными гранями. Мы входим в распахнутые двери из прозрачного стекла.

Внутри множество полок с коллекцией ценных минералов. Каждый экспонат на подставке снабжен этикеткой с научным названием: агат, боксит, цинк, пирит, топаз, янтарь, силикат... В глубине зала меха нагнетают воздух в печь, похожую на вулкан.

В центре зала помост, на нем письменный стол и подставка-ложе для планеты.

При нашем появлении старик в бирюзово-голубой тоге, нагнувшийся к верстаку с лупой часовщика в глазнице, в толстом кожаном фартуке одного цвета с тогой, старается выпрямиться.

– Так, так... Садитесь, – бормочет он, указывая нам на скамьи.

Две золотые механические женщины помогают старику усесться в кресло на колесиках и подвозят его к нам. Его шишковатое лицо изрезано глубокими морщинами, из ноздрей и из ушей точат пучки волос. Ручищи у него богатырские, толщиной с его ляжки. Он вынимает из глаза увеличительное стекло и жестом устанавливает тишину.

Стоящие позади него женщины-роботы похожи на невозмутимых греческих богинь. Если бы не шумная механика и гидравлика их суставов, то их можно было бы принять за женщин из плоти и крови. Что-то в их виде меня беспокоит, и я быстро понимаю, что именно: обе – вылитые Афродиты.

Показывая мне, что пора помириться и что наши отношения миновали сложный период, Рауль садится рядом со мной.

Гефест въезжает на помост. На пороге появляется Атлас с шаром диаметром три метра, который он водружает на подставку.

– Хватит с меня! – пыхтит он. – Больше не могу. Все, увольняюсь.

– Ты что-то сказал, Атлас? – обращается к нему сухим тоном Гефест.

Два старца смотрят друг на друга. Атлас первым опускает глаза.

– Нет, ничего, – бурчит он и, пристыженно горбясь, уходит.

Гефест с кряхтением поднимается из кресла, берет свой костыль и, опираясь на него левой, выводит правой рукой на доске: ПЕРВЫЙ УРОК – СОТВОРЕНИЕ МИРА. После этого он падает в кресло, которое подкатили ему механические помощницы.

– Теперь, после предварительного урока, на котором Кронос показал вам, как использовать анхи во вред...

Он с кривой ухмылкой приближается к подставке и сдергивает с шара чехол. Снова перед нами «Земля‐17» – белая жемчужина внутри стеклянной сферы.

– ...у меня вы узнаете, как использовать их во благо. Мир умер, да здравствует новый мир.

Яйцо-надгробие смотрит на меня из своего аквариума, как глаз. Я не могу забыть, что на его поверхности раньше обитало человечество. Оно, конечно, было не без греха, но заслужило ли оно этим истребление?

– Подойдите и включите свои анхи на максимальную мощность. – И, обращаясь к загубленной планете, он гнусавит: – От огня ты погибла, огонь тебя и возродит. Сейчас мы растопим твою ледяную оболочку. Готовы, боги-ученики? Тогда – огонь!

Молнии бьют в яйцо со всех сторон, оно трепещет, корчится. Можно подумать, что теперь это живое существо, дрожащее, бьющееся в судорогах, просыпающееся от острой боли.

От растапливаемого льда валит белый пар. Яйцо сереет. Мы видим, как поверхность под облаками приобретает желтый, оранжевый, красный цвет.

– Продолжайте! – требует бог-кузнец.

Планета трескается, как перепеченное пирожное. На ней разверзаются вулканы, похожие на рты, которые вскоре начинают извергать оранжевую лаву. Наша стрельба приводит к возникновению между кратерами пережаренных участков, сначала коричневых, а потом черных, почти обугленных. По жесту Гефеста мы прекращаем огонь. Он рисует на доске круг.

– У планеты есть кожа, это ее кора. Магма – ее кровь, она циркулирует, разгоняемая горящим сердцем планеты. Требуется достигнуть внутреннего и внешнего равновесия.

«Гомеостаз», – пишет он на доске.

– Кора чувствительна и тонка, она отвечает за равновесие между тем, что внутри планеты, и тем, что снаружи. Поверхность должна быть плотной, но не слишком, иначе планету сожмет, и внутреннее давление приведет к вулканическим взрывам. Хорошенько запомните про прочную, но эластичную кожу.

Он жестом приказывает нам продолжать.

Мы возобновляем массированный обстрел – обжарку «Земли‐17». Она раздувается, дымится, припухает здесь и там, на ней полыхает, оставляя кровавые борозды, красная магма.

– В котлах раскаленных вулканов вы выплавите теперь первую стадию материи – минералы.

Бог-учитель велит нам так отрегулировать анхи, чтобы стали видны атомы. Наши линзы превращаются в микроскопы. В топке хаотической поверхности возникают отдельные ядра и электроны. Луны вдали от своей планеты, планеты вдали от своего солнца.

Гефест продолжает урок:

– В изначальном котле все элементы разъединены. Ваша задача – гармонично собрать три первичные силы: отрицательный электрон, нейтральный нейтрон и положительный протон, чтобы составить первую фундаментальную архитектуру, атом. Учтите, мало соединить составные части, важно еще правильно их расположить. Каждый электрон должен находиться на подходящей орбите, иначе он отсоединится. Если наблюдать за материей вокруг нас в сильные микроскопы, то можно убедиться, что она состоит, в основном, из пустоты. Эффект материи создается колебанием этих частиц. Что ж, перейдем к первому упражнению: создание водорода. Для этого простого атома достаточно ядра и электрона.

Водород – первое наше творение из ничего. Мы без особого труда добиваемся успеха.

Переходим к гелию. Два электрона и протон.

Опять без проблем. Теперь Гефест предлагает нам дать волю нашим творческим способностям.

– Создайте свой атом, агломерируйте его с другими такими же атомами по принципу кирпичной кладки, так у вас получатся молекулы, а потом вещество. Старайтесь на трех уровнях: атом, молекула, вещество. Возведите самый прекрасный собор из атомов, на который вы способны! Я выберу три лучших.

Я пробую разные комбинации электронов, ядер и атомов, выделившихся в топке планеты, прежде чем выработать метод и получить прозрачный камень. Я шлифую его, убирая атом здесь, атом там, увеличиваю размер ядра, добавляю атомы на нескольких орбитах, кое-какие перемещаю. Несколько часов работы – и я доволен своим «пенсонитом», кристаллом цвета индиго.

Время вышло. Гефест прерывает наш практикум и предлагает изучить результаты соучеников. У Рауля получился раулит, прозрачный зеленый камень, похожий на изумруд, у Эдмонда – эдмондит, перламутрово-белый, с розовым отливом. Мэрилин показывает монроит, золотисто-белый камешек, похожий на пирит, Фредди – серебристый мейерит с голубым отливом.

Бог-кузнец перемещается за нашими спинами при помощи своих женщин-роботов, изучает работу каждого, качает головой, спрашивает, как кого зовут, делает пометки в списке и возвращается за свой стол. Лучше всех, объявляет он, сработала Сара Бернар, сделавшая сараит. Он поднимает камень в форме звезды, весь в золотистых песчинках, с сиренево-желтым отсветом. Изделие смахивает на морского ежа, и я поражен, как она умудрилась так расположить атомы, чтобы вышла подобная форма. Для меня призма или кристалл – уже достижение, а уж звезда...

– Поаплодируем победительнице, – предлагает мастер-ювелир. – Сегодня лучшая – она.

Я ничего не смыслю в науке о драгоценных камнях, но понимаю, что Сара Бернар смогла заставить свой камень в форме звезды сиять, как звездная галактика.

– Я всегда обожала драгоценности, – признается она.

Женщина-робот водружает на голову победительницы золотой лавровый венок. Гефест кладет конец восхвалениям и предупреждает, что правила требуют отсеять самого плохого ученика или нескольких худших.

– Кристиан Пулиньен, вы потерпели неудачу.

У бедняги получилось нечто вроде атома урана с сотней электронов на орбите вокруг ядра. Такая молекула крайне нестабильна. В ней столько электронов и она до того неуравновешенна, что могла бы послужить топливом для атомной бомбы.

– Вы показали себя самым неуклюжим из учеников. Вы исключаетесь.

Кристиан Пулиньен пытается возражать:

– Будь у меня больше времени, я бы стабилизировал свою атомную архитектуру и... Не понимаю, я совсем было... – Он поворачивается к нам. – Не бросайте меня, не видите, что ли, что с вами будет то же самое?

Появляется кентавр и сгребает беднягу в охапку. Никто из нас не реагирует. Химера уносит Кристиана Пулиньена, мы перестаем слышать его возмущенные крики. Как ни странно, этот инцидент ничуть меня не взволновал.

– Вычитаем еще одного, остаток – 139, – шепчет Рауль.

Гефест возвращается к «Земле‐17» и внимательно разглядывает через линзу своего анха ее поверхность. Потом достает свой «монокль», возится с молнией своего анха и объявляет:

– Теперь разнообразие минералов на этой планете позволяет ей стабилизироваться.

Он вынимает из ящика в подставке часы Кроноса, по-прежнему показывающие 2222 год, и нажимает на какую-то кнопку. Цифры крутятся, пока на циферблате не появляется год 0000.

– Перед нами новый мир, – провозглашает бог-кузнец и пишет на доске: ЗЕМЛЯ‐18.

Он слегка подогревает поверхность своим анхом, приводя в твердое состояние верхний слой, кое-где присыпает его солью.

Я с болью в сердце наблюдал за гибелью «Земли‐17», уничтоженной потопом и льдом, а теперь, при рождении «Земли‐18», испытываю прилив надежды. Она похожа на шоколадное пирожное – горячее, только из духовки. На коричневый хрустящий шарик.

39. Энциклопедия: рецепт шоколадного торта

Ингредиенты на 6 персон: 250 г черного шоколада, 120 г масла, 75 г сахара, 6 яиц, 6 полных столовых ложек муки, 3 столовых ложки воды.

Подготовка: 15 мин. Приготовление: 25 мин.

Растопить шоколад в водной бане на слабом огне до получения ароматной кремообразной массы. Добавить масло, сахар, муку, непрерывно помешивать до достижения однородности массы.

Добавить в нее по одному яичные желтки.

Взбить белки до устойчивых пиков, аккуратно ввести их в шоколадную массу. Поместить массу в форму с предварительно обмазанными маслом стенками. Поставить на 25 мин. в духовку с температурой 200 °C (позиция термостата 7). Фокус в том, чтобы корочка вышла твердой, а внутренность – нежной. Для этого нужно следить за тортом и иногда вынимать его между 20-й и 25-й минутами. Торт готов, когда его середина уже не жидкая, но погруженный в него и извлеченный наружу нож оказывается едва покрыт шоколадом.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

40. Рождение мира

Соль, съедобный минерал с мощным вкусом, так и тянет взять еще. Продолжается наше вкусовое ученичество. Я все подсаливаю и подсаливаю, пока во рту не начинает щипать. В дополнение к соли нам подают сырые яйца. Выходит, при каждом приеме пищи мы в буквальном смысле глотаем урок дня.

Мы возвращаемся в Амфитеатр, там предлагается отпраздновать рождение «Земли‐18».

К глухому барабанному бою добавляется под радостную музыку звук еще одного инструмента, сопровождающего наш переход к Гефесту, – полых бронзовых колокольчиков, воспроизводящих своим дружным звоном металлическим шум в кузнице.

Образуются пары, начинается танец. Многие берутся за руки, живое кольцо окружает громоздящуюся в центре арены «Землю‐18». Кажется, что вся планета со своими новенькими каштановыми континентами подрагивает в ритме музыки.

Я жду появления Афродиты, но в этот вечер с нами нет богов-учителей. Похоже, они решили дать нам отпраздновать без них рождение нашего нового мира. Рауль предлагает воспользоваться этим, чтобы улизнуть и без спешки построить новое переправочное средство.

– Можно мне с вами? – спрашивает своим низком голосом Эдит Пиаф.

– Дело в том, что нас и так уже...

– Добро пожаловать! – обрывает меня Фредди Мейер, не позволив дать певице от ворот поворот.

Наша группа танатонавтов, сопровождаемая Матой Хари и Эдит Пиаф, незаметно ускользает от остальных и спускается в тоннель под Восточной стеной. Уже через несколько минут мы попадаем в Синий лес и торопимся к реке.

Уже ясно, что плот – не спасение от сирен. Эдмонд Уэллс и Фредди Мейер берутся за чертежи настоящей лодки. Для равновесия мы положим на ее дно тяжелые камни. Мы молча переплетаем стебли тростника, Эдит Пиаф затягивает узлы. Мы с Мэрилин готовим длинные шесты – отгонять сирен. Фредди нечто мастерит в сторонке и прячет в большой мешок.

Сумерки постепенно сменяются ночной тьмой. Наши источники света – светлячки. К нам присоединяются лирохвост и косоглазый грифон, чтобы оказать какую-нибудь помощь. Потом появляется неожиданный гость – малолетний сатир, тут же хватающий Мэрилин за ляжки. Она его отталкивает, он тянет ее за край тоги. Стоит ей от него отделаться, как он начинает приставать к Эдит Пиаф, та тоже его отгоняет. Сатир не унимается и донимает всех нас по очереди, тянет за тоги, как будто хочет показать что-то важное.

– Чего ему надо? – не выдерживает Рауль.

Сатир прерывает свои приставания и четко произносит:

– Чего ему надо. Чего ему надо. Чего ему надо.

Мы ошарашенно поворачиваемся к нему.

– Ты умеешь говорить?

– Ты умеешь говорить, ты умеешь говорить, – обезьянничает сатир.

– Он повторяет только то, что слышит, – ворчит Мэрилин.

– Он повторяет только то, что слышит, он повторяет только то, что слышит, – вторит ей сатир.

– Это не сатир, а эхо какое-то... – фыркаю я.

– Эхо какое-то. Эхо какое-то. Эхо какое-то.

В его руках появляется панфлейта, он извлекает из нее три ноты, и тут же сбегаются другие козлоногие сатиры обоих полов.

– Ситуация усложняется, – вздыхает Фредди Мейер.

– Усложняется, усложняется, усложняется, – подхватывает хор сатиров, этот звук похож на песню дровосеков.

Я вспоминаю, как мне, смертному, навязывал ту же самую несносную игру мой ребенок. Опять эффект зеркала: «Я говорю то, что говоришь мне ты». В медицинском институте нам рассказывали, что больной эхолалией навязчиво повторяет последнюю фразу любого своего собеседника.

Один из сатиров хватает лиану и тоже принимается связывать тростник. Они копируют не только наши слова, но и занятия, тем лучше.

– Вроде бы они готовы нам помогать, – смягчается Мэрилин.

Собралось уже два десятка этих желающих повторять наши движения.

– Готовы помогать, готовы помогать.

Мы больше их не отгоняем, присутствие сатиров нас уже не стесняет.

Трудно назвать наше изделие лодкой, но все же этот челнок прочнее прежних плотов.

Прежде чем в него сесть, Фредди Мейер достает из своего мешка веревку и привязывает один ее конец к стволу дерева. Раввин всегда знает, что делает, и мы не задаем ему вопросов.

Мы по одному садимся в челнок и беремся за весла. Сатиры толкают нас к стремнине, но сами не намерены залезать в челнок.

– Спасибо, что помогли, – говорю я.

– Спасибо, что помогли, спасибо, что помогли, – звучит дружный ответ.

Сначала плавание проходит без проблем. Над нами снуют светлячки, освещая пену, которую взрезает челнок. Непроницаемая вода почти неподвижна. Фредди, сидящий на корме, разматывает веревку. В черном небе сияют три луны.

Меня удивляет отсутствие сирен. То ли они спят в этот поздний час, то ли усыпляют нашу бдительность. Ответ на мою мысль не заставляет себя ждать: мы слышим грустную мелодию, которую быстро подхватывают несколько голосов. Женщины-рыбы вылезают на торчащие из воды камни и провожают нас благожелательными взглядами. Длинные вьющиеся волосы ниспадают на их груди. Хор тянет гипнотизирующий мотив, не исключено, что тот же самый, который околдовывал некогда моряков Улисса во время его странствий. Франсиса Разорбака среди них не видать – не иначе, его удерживают на дне, чтобы не дать прийти нам на помощь.

Песня становится все пронзительнее, мы уже боимся за свои барабанные перепонки. Фредди жестом призывает вмешаться Эдит Пиаф, и та запевает во все горло, удивительно мощным при ее хрупкой внешности голосом, «Моего легионера». Сирены разом умолкают, удивленные, что им отвечают их же монетой. Со временем они снова заводят свою нудятину, но Эдит Пиаф заглушает ее без малейшего усилия: «Il était grand, il était beau, il sentait bon le sable chaud, mon légionnaire...» ^[3]

– Не хватало, чтоб весь этот шум привлек кентавров, – говорит Мата Хари.

Сирены одна за другой отказываются соревноваться и ныряют в поток. Мы благодарим нашу певицу, но та считает своим долгом допеть «Легионера» до конца. Увы, передышка длится недолго. Мы чувствуем вдруг, как наши весла тянет вниз какая-то тяжесть. Опять сирены, теперь их цель – опрокинуть нас. Но наш челнок устойчивее, чем кажется. По сигналу Мэрилин Монро, декламирующей наш лозунг «Любовь – меч, юмор – щит», мы начинаем палить из своих анхов по всему, что движется. Рауль колотит по воде своим шестом, надеясь, что достанется по башке кому-то из тех, кто отнял у него отца.

Наши молнии распугивают светлячков. Теперь нас атакует не десяток, а добрая сотня разгневанных сирен. Некоторые до того обнаглели, что выпрыгивают из воды и бьют нас хвостами. Мы продолжаем пальбу, но я уже чувствую на своих ногах мокрые руки и скользкую чешую, ногти впиваются мне в руки и в икры, а острые, как у мурен, зубы рвут мне кисти.

Мата Хари вступает в рукопашный бой, кто победит, настоящая женщина или женщина-рыба? Рауль в отчаянном положении: сирена набросилась на него сзади и тянет в воду. Он валится с ног. Я отбрасываю шест и хватаю свой анх, который, на счастье, не забыл подзарядить. Один мой меткий выстрел приканчивает сирену, боровшуюся с Матой Хари, другой – ту, что покушалась на Рауля.

Увы, наш челнок застрял посреди реки, бой в разгаре. Мы лишились шестов, у нас остались только наши анхи. Но своего последнего слова еще не сказал Фредди. Он выхватывает из своего мешка лук со стрелой, к ее оперенью привязана веревка. Он целится и выпускает стрелу в ближнее дерево. Теперь в нашем распоряжении веревка, соединяющая два берега. Мы тянем за нее и набираем скорость. Одновременно мы распределяем задачи: Рауль, Мата Хари и я стреляем из анхов, Эдмонд, Фредди, Мэрилин и Эдит Пиаф перебирают руками по веревке, чтобы поскорее пересечь поток.

Сирены поняли нашу тактику и возобновляют штурм. Они нападают под водой, на поверхности, в прыжке. Мы разим их почем зря, как вдруг у меня перестает работать кнопка D: села батарейка.

Не теряя времени, я присоединяюсь к тянущим веревку, но тут челнок опрокидывается. Мы плывем, держась друг за друга, лягаемся, отгоняя врагов. Совсем выдохшиеся, мы достигаем противоположного берега. Тем временем из-за горизонта появляется второе солнце.

Мы вымокли, обессилили, но не понесли потерь.

– Лодки больше нет, как же мы вернемся обратно? – переживает Эдмонд.

Фредди Мейер показывает свою веревку.

– У нас есть это, лодка ни к чему.

Он лезет на дерево и привязывает конец веревки к толстому суку, вешает на нее петлю с деревянной перекладиной. Вот что он мастерил и прятал в мешке!

– Прошу любить и жаловать: зиплайн, то есть тарзанка. С ее помощью альпинисты преодолевают пропасти. Мы так же преодолеем реку, только нас сирены и видели.

Но водяные создания поняли его хитрость и выпрыгивают из воды, чтобы зацепить веревку. Одна прыгает выше остальных, как ученый дельфин, и хватается за нее. Другая следует ее примеру и цепляется за веревку, потом еще одна, еще... Под тяжестью грозди тел веревка туго натягивается, сук, к которой она привязана, ломается.

Вот теперь возвращение превращается в неразрешимую задачу.

– Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, – говорит Рауль. – Помнится, конквистадоры сами сожгли свои корабли, чтобы не было соблазна выйти в море. Теперь у нас нет выбора, осталось положиться на отвагу.

Издали до нас доносится грозный рык. Мы дружно вздрагиваем.

– Может, вплавь? – робко предлагает Эдит Пиаф.

41. Энциклопедия: сверхсветовой человек

Среди самых передовых теорий, трактующих феномен сознания, особое внимание привлекает теория Режиса Дютейля, профессора физики с медицинского факультета Пуатье. Основное положение, развиваемое этим ученым, опирается на работы Фейнберга. Тот пишет о существовании трех миров, определяемых скоростью движения составляющих их элементов.

Первый – «недостаточно яркий» мир, в котором мы живем, материя в нем подчиняется классической физике, ньютоновским законам тяготения. Он состоит из брадионов – частиц, скорость движения которых не достигает скорости света.

Второй мир – «яркий». Составляющие его частицы принадлежат к стене света, это люксоны, подчиняющиеся законам относительности Эйнштейна.

Наконец, может существовать и «сверхсветовое» пространство-время. Этот мир состоял бы из частиц, движущихся быстрее скорости света, тахионов.

По Режису Дютейлю, трем этим мирам соответствуют три уровня человеческого сознания. Уровень чувств, воспринимающий материю, уровень локального сознания – световая мысль, движущаяся со скоростью света, и уровень сверхсознания – мысль, чья скорость превосходит скорость света. Дютейль считает, что сверхсознание достижимо через сны и медитацию. Однако он рассуждает и о более обширном понятии – Знании. Благодаря истинному знанию законов вселенной наше сознание ускорялось бы и достигало бы мира тахионов.

Дютейль считает, что «в сверхсветовой вселенной для живого существа достижима полная мгновенность всех составляющих его жизнь событий». Тогда сливаются и исчезают понятия прошлого, настоящего и будущего. Присоединяясь к размышлениям Дэвида Бома, он полагает, что смерть для «сверхсветового» сознания означает переход на другой, более высокий энергетический уровень – пространство-время тахионов. Под конец жизни Режис Дютейль сформулировал на пару со своей дочерей Брижиттой еще более дерзкую теорию, по которой не только прошлое, настоящее и будущее соединяются здесь и сейчас, но и все наши жизни, прежние и предстоящие, протекают в сверхсветовом измерении одновременно с текущей жизнью.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

42. Берег

Между двумя берегами Голубой реки нет никакого сходства. Почва на другом берегу черная, цветы тоже черные – черные ирисы с темной листвой.

– Спеть вам что-нибудь для бодрости? – предлагает Эдит Пиаф.

– Нет, спасибо.

Вдруг все мы подскакиваем от сиплого хрюканья, исторгнутого безразмерными легкими. Нас охватывает дурное предчувствие.

– Что теперь делать? – спрашивает Мэрилин.

– Возвращаемся, – отвечает Эдит Пиаф.

Над моей головой что-то еле слышно гудит. Та самая девушка-мушка, давно не виделись!

– Осторожно, шпионка! – вскрикивает Мата Хари, ловко ловит ангелочка и не выпускает его из ладони.

– Лучше раздавить, а то настучит, – советует Эдит Пиаф.

– Ее не убьешь, – говорю я, – она – химера, а значит, бессмертна.

– Тогда запрем ее где-нибудь, откуда она не вылетит, – советует Рауль.

Он берет мою растрепанную мушку за крылышки. Та грозит нам кулачком, высовывает из широко разинутого ротика длинный острый язычок и издает пронзительный писк.

– Вдруг это ультразвук, как у некоторых созданий, чтобы привлечь кентавров? – предполагает Мата Хари.

На всякий случай она отрывает от своей тоги полоску ткани и затыкает херувиму рот, мушка беснуется на свой манер и извивается, силясь вырваться.

– Отпустите! – прошу я. – Это моя знакомая.

Но меня не слушаются, наоборот, Рауль выдергивает из своей тоги нитку и привязывает ее к ножке херувима.

Ангелочек кое-как машет крылышками, приволакивая ножку и гримасничая, чтобы показать свои страдания.

– Наверное, она знает, кто там хрюкает, и прилетела нас предостеречь, – заступаюсь я за нее.

– Или боится, как бы мы не узнали, что нас ждет, – возражает Рауль.

Я пожимаю плечами и подставляю мушке-ангелочку свой палец как насест. Она немедленно на него опускается. Я вынимаю кляп у нее из ротика.

– Нельзя вечно жить в страхе. Иногда лучше рискнуть и довериться.

Милейшая крошка-химера дуется и показывает подбородком на нитку, удерживающую ее в плену. Я убираю нитку. К удивлению моих спутников, она не улетает.

– Знаю, хоть ты и не умеешь разговаривать, ты нас понимаешь, ангельская мушка. Может, хочешь нам помочь? Кивни, если да.

Херувим с готовностью кивает.

– Наверное, ты предупреждаешь нас не продолжать?

Новый кивок.

– Знаешь, что мы не можем вернуться?

Она показывает пальчиком на веревку, на реку.

– Вроде бы она имеет в виду, что может привязать веревку на другой стороне...

– Неужели ты веришь, что она сделает это для нас? – удивляется Эдит Пиаф.

Херувим торопится взлететь без веревки.

– Все равно веревка слишком тяжела для мотылька, – объясняет ее поступок Мэрилин.

– Теперь нам придется торчать здесь и ждать кентавров, – горюет Рауль. – Мы пропали.

– Почему не попытаться? – возражает Эдмонд Уэллс. – Была не была! По крайней мере, узнаем, что впереди.

Хрюканье становится еще громче, от тяжелых шагов трясется земля.

– Давайте я спою, это отведет опасность, – опять предлагает задрожавшая Эдит Пиаф. – Недавно у меня получилось.

– Нет, спасибо, не надо.

Мы испуганно ждем, как вдруг возвращается спасительница-мушка в сопровождении косоглазого грифона, которому она показывает веревку и палку. Крылатый лев с орлиным клювом хватает то и другое, перелетает на другой берег и пристраивает то и другое именно так, как я просил сделать херувима. Косоглазие делает его движения неуклюжими, зато ему помогают сатиры. Палку быстро втыкают в землю. Фредди привязывает свой конец веревки так высоко, чтобы до нее не дотянулись сирены, прилаживает деревянную перекладину и делает так, чтобы ее легко было снова перетянуть с другого берега на наш.

– Зиплайн опять готов.

Раввин скользит первым, чтобы проверить свою конструкцию. Под ним бежит голубая вода, но водные обитательницы не могут до него дотянуться, как ни стараются.

– Получилось! – кричит он с другого берега, возясь со своим приспособлением.

Мэрилин Монро тянет за веревку, возвращает перекладину, скользит по веревке и тоже достигает другого берега невредимой. Следующей испытывает судьбу Мата Хари, за ней Эдмонд Уэллс, Эдит Пиаф, Рауль, последним – я.

Но сирены тоже не дремлют. Они выстраиваются мне навстречу настоящей живой пирамидой, встав друг дружке на плечи. Верхняя хватает меня за ногу.

Сейчас сладкоголосая рыбина утянет меня под воду! Херувим вовремя садится ей на глаза, чтобы ослепить.

Рауль попадает из своего анха в руку сирены. Я спасен!

Вот и спасительный берег. Херувим жужжит, напоминая о своей роли в моем спасении.

– Спасибо тебе, мушка. Без тебя мы бы погибли. Едва спаслись!

– Едва спаслись, едва спаслись! – подхватывает хор сатиров.

Козлоногая ребятня дергает нас за тоги.

– Чего вам еще? – спрашивает их Рауль.

– Чего вам еще, чего вам еще.

Раввин разглядывает свой зиплайн.

– В следующий раз нужно будет привязать веревку повыше, тогда достаточно будет поджать ноги, и сирены нам больше не страшны, – говорит он.

– Лучше спрятать веревку, – советует Эдмонд Уэллс. – Зачем привлекать внимание кентавров? Давайте ее смотаем.

Я вымок до нитки, но не могу оторвать взгляд от черных зарослей напротив, откуда все еще доносится чей-то злобный рык. Какой-то зверь огорчен, что нас упустил. Но издаваемые им звуки уже заглушает печальное пение сирен, то ли прощающихся с нами, то ли сожалеющих о своей неудаче.

43. Мифология: сирены

Слово «сирены» имеет значение – «те, что привязывают веревкой», ибо их пение обездвиживает, связывает мужчин. У этих дочерей речного божества Ахелоя и нимфы Каллиопы женские лицо, руки и грудь и длинный рыбий хвост. Своим обликом они обязаны Афродите, покаравшей их за отказ подарить свою девственность кому-нибудь из богов.

Сирены, певицы с волшебными голосами, околдовывают моряков, разом утрачивающих способность ориентироваться. После кораблекрушения сирены их пожирают. Им иногда присваивают разные имена, но самая знаменитая, Парфенопа, выбросилась на берег Тирренского моря напротив острова Капри и положила начало городу Неаполю.

Для алхимиков сирены символизируют важнейшее в алхимии сочетание серы (рыбы) и ртути.

В сказке Андерсона «Русалочка» рассказано о влюбленной в принца сирене, соглашающейся лишиться своего рыбьего хвоста, чтобы танцевать с возлюбленным на женских ногах. Этот сюжет – притча: путем несчетных страданий люди силятся расстаться со своим животным естеством, чтобы встать на две ноги.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

44. Смертные. Четыре года. Испытание водой

И снова вилла 142857. Я проголодался. После такого напряжения сил яиц с солью совершенно недостаточно. Сейчас я бы не отказался от более питательного меню. Завтра у нас занятия с морским богом Посейдоном, и я предвкушаю рыбный стол. Не отказался бы даже от жареного хвоста сирены.

Я плюхаюсь в ванну. С каждым днем, с каждой ночью испытания усложняются, и каждое утро усталость и возбуждение таковы, что мне не удается уснуть даже с плотно закрытыми глазами.

От шума за окном я открываю глаза и поспешно вытираюсь. В стекло стучится моя ангельская мушка. Я маню ее внутрь и возвращаюсь в ванну. Мне немного стыдно щеголять голышом перед девушкой, ну да ладно, она – херувим, какой еще стыд перед химерой? Непонятно, кстати, какого пола она была до мутации. Мушке нет дела до моих сомнений, она преспокойно устраивается на краю ванны.

– Я голоден, а ты? Чем ты здесь питаешься?

Вместо ответа она высовывает язычок и ловит им муху, опрометчиво пролетавшую рядом. Два движения челюстей – и насекомое проглочено.

– До меня только сейчас дошло, почему ты кривишься, когда я называю тебя «мушкой». Я бы тоже был против, если бы ты дразнила меня «гамбургером».

Ангелочек утвердительно кивает.

– Ничего не попишешь, я и дальше буду звать тебя мушкой, потому что это самое подходящее для тебя название.

Девушка-мотылек плещет мне в глаза мыльной водой в знак протеста, но при этом улыбается.

– Знаешь, я не сомневаюсь, что ты знаешь все тайны острова. – Она серьезнеет, и я продолжаю:

– Отвечай «да» или «нет». Знаешь, что находится на вершине Олимпа?

Ни «да», ни «нет», загадочное выражение на личике.

– Есть над богами-учениками Главный Бог?

Поразмыслив, она утвердительно кивает.

– Ты его видела?

Она решительно крутит головой, давая понять, что никто его не видел и никогда не увидит.

– А дьявола?

При этом слове она ежится, как ежилась Афина.

– Между прочим, ты знаешь отгадку: кто лучше Бога и хуже дьявола?

Мушка поднимает глазки к потолку, что значит: откуда мне знать? Я задаю другой вопрос:

– А кто богоубийца, знаешь?

Она косится на мой анх и взлетает к воздухозаборнику. Как это понимать? Я склоняюсь к тому, что это совет зарядить анх, чтобы была возможность пустить его в ход, когда убийца богов возьмется за меня самого.

– Думаешь, он намерен перебить по одному всех учеников?

Решительный взмах ручками, выражение уверенности на личике.

– На других курсах тоже убивали?

Ротик артикулирует «нет».

Я встаю из ванны, заматываюсь в халат и ставлю анх заряжаться. Ангелочек одобрительно кивает.

– Ты знакома со смертными с планеты «Земля‐1»?

Отрицательный ответ.

– Я тебя с некоторыми из них познакомлю.

На телеэкране Куасси Куасси барахтается в болотистом пруду вместе со стайкой радостных ребятишек. Они брызгаются и по очереди ныряют в грязную жижу. Неподалеку судачат женщины-прачки, время от времени оглядывающиеся на своих отпрысков. Никто не пугается подплывающего к детворе крокодила, дети склонны видеть в нем товарища по играм. Они барабанят его кулачками по голове, залезают на него верхом и колотят пятками по бокам, бесцеремонно теребят. Ящер широко разевает пасть и издает рев, оставляющий равнодушными и детей, и мамаш.

– Забавно, да? Вот такие они, люди на моей планете, – комментирую я. – Я тоже был таким, как, наверное, и ты.

Она снова отрицательно крутит головкой. Я спохватываюсь, что мушка может быть родом с какой-то неведомой мне планеты. Вроде той, Красной, которую я открыл в свою бытность ангелом.

Другой телеканал. Пляж. Мать надела на руки Теотиму поплавки, на шею – круг с утиной головой. Счастливое дитя плещется, не боясь воды, как и его отец, уплывший далеко от семьи. Сначала мать держит Теотима, потом убирает руки. Мальчуган сучит пухлыми ножками, падает лицом в воду, набирает полный рот и ревет. Я понимаю, что излишние мамины нежности сделали Игоря неуклюжим.

На третьем канале Юнь Бо плачет в общественном бассейне, мать прижимает ее к себе. Малышка позеленела от страха и голосит, не обращая внимания на толпу: здесь на каждого приходится так мало воды, что все поневоле сталкиваются. Плач девочки раздражает купальщиков, они не скрывают свое неодобрение. Мать вынимает Юнь Бо из воды, награждает шлепком и опускает в бассейн одну, уверенная, что та справится сама. Снова вопли. Девочка, предоставленная себе, набирает воды в рот, запрокидывает головку, захлебывается, плюется. Теперь купальщики недовольны ей самой, и мать, махнув рукой на урок плавания, завертывает стучащую зубами от холода дочку в полотенце и уносит ее в угол.

Мушка удивленно таращит глаза. Я выключаю телек и объясняю:

– Это мои бывшие клиенты. В моей прошлой жизни я их курировал... Может, и ты была когда-то ангелом, а потом стала богиней-ученицей?

Херувим смотрит на меня без всякого выражения на лице, потом вспархивает и вылетает в открытое окно ванной.

Я наблюдаю за ее превращением в ночного мотылька и собираюсь с мыслями. Кем же будет наш завтрашний учитель?

45. Мифология: Посейдон

Сын Кроноса и Реи, Посейдон, что значит – «тот, кто поит», был, как и его братья, проглочен новорожденным собственным отцом, но Зевс вернул его к жизни. Будучи его братом, он стал олимпийским богом и получил морское царство. Он властвовал над морскими приливами, насылал ураганы, заставлял бить источники.

Бок о бок с Зевсом он сражался с Титанами и великанами, обрушивая на них отломленные океанскими валами скалы.

Когда владыка Олимпа прогнал с трона их отца Кроноса, он предложил Посейдону подводный дворец в Эгейском море, в Беотии. Но этого оказалось мало, и тот, претендуя на покровительство, метнул свой трезубец в акрополь Афины, где до сих пор остался колодец с соленой водой. Городу Афины, находившейся неподалеку, угрожали теперь огромные волны. Посейдон поставил Афине условие: откажись от матриархата, перейди к патриархату и к культу его самого. Женщины города лишались права голоса, дети переставали носить их имя. Афине это было не по нраву, пришлось вмешаться самому владыке Олимпа, чтобы предотвратить братоубийственную войну.

Женившись не нереиде Амфитрите, Посейдон по-прежнему не чурался романов с богинями и нимфами. После того, как он вступился за Афродиту, застигнутую в объятиях Ареса, та родила ему двух сыновей, Родоса и Герофила. Гея родила от него Антея, великана, питавшегося львами в Ливийской пустыне. Деметра, желая сбежать от морского бога, обернулась кобылицей, но Посейдон обернулся жеребцом и покрыл ее, что привело к рождению говорящего коня Ариона с человечьей ногой.

Медуза тоже отдалась богу морей прямо в храме Афины, в наказание за это богиня взмахом своего копья лишила Медузу былой красоты, вместо прекрасной шевелюры у нее был теперь клубок змей. Она родила от Посейдона крылатого коня Пегаса. Были у Посейдона и другие отпрыски-чудища: получеловек-полурыба Тритон, циклоп Полифем, великан Орион.

Но Посейдон продолжал мечтать о своем собственном царстве. Он сговорился с Аполлоном о свержении Зевса, который, раскусив их замысел, приказал им построить для царя Ламедона укрепления Трои. Царь смертных нарушил свое обещание расплатиться с богами, за это Посейдон наслал на него морское чудище, разрушившее город.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

46. Время растений

Понедельник, день Луны ^[4]. Дворец Посейдона на Елисейских Полях похож снаружи на эфемерный замок из песка, возведенный на пляже и ждущий очередного прилива, чтобы исчезнуть. Внутри дворец смахивает на рыбацкий склад: лодки, сети, раковины, амфоры. Вдоль стен аквариумы с водорослями, анемонами и разноцветными кораллами.

Сегодняшний наш преподаватель – великан с квадратной седой бородой. Он не выпускает из рук трезубец и всюду таскает его с собой, скрежеща им по полу. Выражение его лица не предвещает нам ничего хорошего. Сердито глядя на нас, он грохочущим голосом зовет:

– Атлас!

Атлас водружает на подставку посреди зала «Землю‐18» и ретируется без привычного нытья.

Посейдон подходит к шару и смотрит на него через линзу своего анха, как следователь, ищущий отпечатки на месте преступления.

– И вы называете это «миром»!

Мы испуганно ежимся на своих скамьях.

– А я говорю, что есть планеты, из-за которых следует краснеть их создателям! – Он ударяет трезубцем по своему письменному столу. – С тех пор как я стал богом-учителем, я ни разу не видел такого жалкого мира. Чего вы надеетесь добиться с этим убожеством, даже недотягивающим до сферы?

Учитель встает и прохаживается перед помостом, то грозя нам трезубцем, то зло дергая себя за бороду.

– Сплошь бугры! Никуда не годится! Вы, живо за Кроносом!

Ученик, в которого он ткнул пальцем, молча вскакивает и исчезает, чтобы вернуться с все таким же растрепанным, как и в прошлый раз, богом времени.

– Ты меня звал?

– Да, Отец. Видали, каким мусором намерен пользоваться новый курс в качестве мира-исходника?

Кронос смотрит на нашу работу в свой окуляр часовщика, кривится и отвечает извиняющимся тоном:

– Кажется, когда я дал им космическое яйцо, все было в норме...

– Значит, все испортил Гефест. Приведи его, ученик! – командует бог морей.

Тот же самый гонец бежит за богом-кузнецом. Тот появляется, поддерживаемый двумя женщинами-роботами, заботящимися о его равновесии. Он тут же понимает, что с «Землей‐18» не все в порядке, и начинает рассматривать ее через линзу своего анха.

– Сойдет... Отличное – враг хорошего, – бурчит он.

Раздражительный Посейдон не может этого стерпеть.

– Вот как? Отказываюсь иметь дело с этой «Землей‐18»! Делайте что хотите, либо исправьте мне эту, либо я жду «Землю‐19».

Мы помалкиваем. Если наши преподаватели не могут сговориться, то нам, новичкам, не престало встревать.

– Новая планета, что с нее взять? – возражает Гефест. – Все начать сначала – значит задержаться с учебной программой. Нет уж, не капризничай, берись за этот несовершенный мир.

Отец и сын поедают друг друга свирепыми взглядами. Посейдон первым опускает глаза и вздыхает.

– Хотя бы убери эти бугры, Гефест.

Бог-ювелир неохотно подчиняется, ему помогает бог времени: он ускоряет ход часов, чтобы быстрее остыли вулканы, с которыми возится первый.

– Теперь дело за тобой, мы сделали все, что смогли, – говорит Гефест, жестом приказывающий своим женщинам-роботам увезти его в его кресле на колесиках. Им помогает Кронос, тоже спешащий унести ноги.

– Несовершенный мир на минеральной стадии никогда не преобразуется в совершенный мир на более продвинутых этапах эволюции, – бубнит Посейдон после ухода своей родни. – Планета – все равно что живое существо. Ей надо дышать. Вы никогда не задавались вопросом, почему хлебная корка такая неровная? Взгляните на эту халтурную планету!

Максимально сильной молнией из своего трезубца он улучшает «Землю‐18» в некоторых местах и выпрямляется с хмурым видом.

Гаснут последние огнедышащие горы, как свечи на юбилейном торте, из них продолжает валить в небо белый дым, переходящий в облака. Из облаков получается атмосфера, понемногу кутающая планету, как ватная фуфайка.

– Кто получил самую высокую отметку на прошлом уроке? – спрашивает бог морей, гася в зале свет.

Руку поднимает Сара Бернар.

– Вам и нанести первый удар по мячу. Выстрелите в облака. Хватит одной слабой молнии.

Она подчиняется. Немного удивленная этой просьбой, она целится из своего анха в облачный слой. От попадания ее молнии светлые облака «Земли‐18» собираются вместе, густеют и становятся сначала темно-серыми, потом непроницаемо черными тучами. В них уже сверкают молнии, не имеющие отношения к нашим анхам. Нам видны только мигающие белые точки. От них из атмосферы планеты к ее поверхности тянутся нити. Из черных туч обрушивается вниз бурный ливень.

Посейдон манит нас к шару, полюбоваться этим зрелищем. Все борозды на планете наполняются буроватой водой. Разделяющие континенты глубокие впадины понемногу затопляются. Долины уходят под воду, появляются озера, порой вода из них выплескивается, по поверхности вьются реки, ветвящиеся на речки и ручьи.

Потом дождь прекращается, словно тучи иссякли полностью. Черная пелена сереет, белеет, становится прозрачной и, наконец, рассеивается. Пространство между атмосферой и поверхностью планеты заполняется воздухом, вода становится темно-синей.

Посейдон включает свет.

– Настает самый интересный момент всей вашей учебы. Прямо здесь и сейчас мы создадим Жизнь.

Он пишет на доске: «Сотворение Жизни» и ниже:

0. Начало. Космическое яйцо.

1. Материя. Минералы.

2. Жизнь. Растения.

Мне вспоминается энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания Эдмонда Уэллса: 2, растения. Горизонтальная черта под кривой, опора на землю, любовь к свету...

Посейдон учит нас, что делать. Нужны крохотные импульсы молнии на нити ДНК с точностью до атома. Так мы запишем программу живого существа. Это будут как бы перфорации на древних лентах, аналогичные будущим компьютерным программам. Посейдон уточняет, что важно зафиксировать эту память ядром.

Мы вольны помещать на нити ДНК все, что придет нам в голову. Мы будем программировать цвет, размер, форму, вкус, разные варианты толщины кожицы, прочность, долговечность.

Просто невероятно, чего можно наворотить при помощи всего-навсего водорода, кислорода, углерода и азота, ведь все живое – это сочетание этих четырех атомов. Все остальное сделает программирование ДНК.

– Для каждого своего творения, – продолжает Посейдон, – вы должны найти способ питания и способ размножения. Нащупывайте, изобретайте, ищите решения. Давайте волю своей фантазии. Без колебаний заселяйте пропасти в морских глубинах, пещеры, трещины, саму поверхность океанов. Действуйте по собственному усмотрению. У вас есть несколько часов. Будет время исправить ваши сочинения и приспособить их к заданным климатическим условиям.

Мы уподобляемся автомеханикам с выпачканными отработанным маслом руками, когда ныряем вглубь клеток. Я вожусь с последовательностями ДНК, как будто ремонтирую двигатель. Потом укладываю хромосомы в ядра, как провода в мешок. Поначалу все мои структуры неудачны. Оболочка моей клетки непрочная или же ДНК моего ядра слишком невероятна.

Но постепенно я проникаю в загадку взаимодействия, происходящего в моих изделиях, и получаю самую элементарную форму жизни, сферическую бактерию с одной-единственной клеткой, содержащей ядро и его ДНК.

Ответ на первый вопрос Посейдона – о способе питания – таков: моя бактерия поглощает свет путем фотосинтеза и кусочки органических молекул, остатки забракованных моими соучениками черновиков. Ответ на второй вопрос – о размножении – прост: партеногенез. Клетка делится на две новые клетки, совершенно идентичные материнской.

Я подглядываю за Фредди Мейером, работающим рядом со мной.

У него уже получилось нечто многоклеточное, типа водоросли. Рауль сварганил очень простой вирус, стойкий и способный питаться и размножаться. Эдмонд Уэллс изготовил губку, питающуюся не только светом, но и газом. Благодаря системе фильтрации его творение не травится кислородом, ранее ядовитым для любой формы жизни. Благодаря этой энергетической подпитке оно отрастило нити и с их помощью передвигается. Мата Хари не стала тянуть, а взяла и изобрела половое размножение: созданные ею организмы не делятся, а соединяются и смешивают свои генетические коды.

– Недурно!

– Пришлось нелегко, – признается она. – Я прошла через стадию каннибализма: один организм хватал другой для соединения двух ДНК. Я поняла, что лучше будет действовать в два приема: сначала слить две клетки в организм с двумя ДНК, а потом получить третью, сочетание двух.

– 1 + 1 = 3, – шутит Эдмонд Уэллс.

В данный момент этот девиз кажется мне невероятно сильным. Как только возникла жизнь, формула 1 + 1 = 3 стала секретом эволюции. Посейдон, бродящий за нашими спинами и проверяющий, как идут наши дела, решает поддержать Мату Хари. Другие ученики спешно копируют эту революционную систему, позволяющую выйти из цикла одиночного воспроизводства и перейти к размножению с участием двух отдельных особей.

Мы строим и разрушаем, совершенствуем наши прототипы, создаем все более сложных существ. Тут и планктон, и дафны, и черви. Некоторые уже замахиваются на рыб, но Посейдон их останавливает. Ничего с глазами, ничего со ртом, не отходить пока что от растительного мира, от второго уровня.

Мы принимаем эти ограничения. Моя «Пенсонетта» – розовое водное растение, бледное, но стойкое. Она размножается на раз-два благодаря системе фильтрации а-ля Эдмонд Уэллс и половому механизму моего собственного изобретения – выбросу гамет в воду. Короче, в ней собраны все последние находки.

«Разорбакетта» Рауля – анемона с длинными щупальцами. Эдмонд трудится над «Уэллсеттой», сиреневой водорослью, смахивающей на салат, с системой капсул, наполненных воздухом, благодаря которым она может держаться на воде и, следовательно, получать больше кислорода и света. Меня это восхищает, ведь моя глубоководная «Пенсонетта» получает кислород только из воды и довольствуется слабым светом, просачивающимся через верхние слои воды.

«Хариетта» Маты Хари – простой красный цветок, растущий из земли. Его сердцевина регулярно выплевывает в воду гаметы, которые, встречаясь с другими гаметами, рождают другое растение. Они уже кишат в первобытном океане, и я замечаю, что разнообразное половое размножение всех этих растений помогает каждому приспосабливаться к среде обитания.

У Гюстава Эйфеля получилось нечто броское, очень красивое. Коралловый механизм его творения растет, у него наполовину минеральная, наполовину растительная структура, оранжево-розовая окраска диссонирует с темно-синим цветом воды. Скромник Фредди Мейер придумал мох небесного цвета, светлый, тонкий, цепляющийся к камням и окрашивающий их в бирюзовый цвет. Мягкий черно-желтый кустарник Сары Бернар красив, но размножается с трудом.

Нас окружает обильная растительность, более полутора сотен видов, и некоторые из них не имеют никакого отношения к богам-ученикам. Возможно, они родились спонтанно. Посейдон предостерегает нас от недооценки растений: при своей неподвижности они обладают огромной силой.

– Вспомните, – говорит он, – в своей последней жизни смертных вы обожали растительный мир, который здорово на вас влиял. Кофе пробуждает. Тростниковый и свекольный сахар придает энергии, шоколад тоже – недаром некоторые не могут без него обойтись. Не говоря уже о чае и табаке. Простой лист, а воздействует на весь организм. Он влияет на жировой баланс, на сон, на настроение. Забавно, растение манипулирует человеком, каково? Сколько цивилизаций пострадали от растений? Ни одно измерение эволюции нельзя недооценивать, даже если на первый взгляд оно кажется вам малозначительным. Оно еще как может поставить подножку!

Посейдон гладит свою короткую белую бороду, нагибается, изучает, делает пометки – и, наконец, объявляет победителя. Золотой лавровый венок достается Бернару Палисси. У мастера керамики получилось маленькое, но очень быстро растущее растение, питающееся только светом и кое-какими химическими элементами из почвы.

Проигравший – Винсент Ван Гог. Его водное растение с золотисто-желтыми лепестками – вылитый подсолнух, снабженный механизмом, до которого мог додуматься он один: это система изменения окраски, изначально предназначенная для камуфляжа, но быстро измененная автором так, что теперь его «Гогетта» меняет цвет просто так, для красоты.

– В природе эстетика – бесполезная роскошь, – строго комментирует Посейдон. – На этом этапе эволюции первейшая забота – эффективность.

Несколько художников ропщут в знак солидарности с неудачливым импрессионистом, сам Ван Гог тоже не соглашается с поражением.

– Я не согласен! – протестует он. – Цель эволюции – не эффективность, а именно красота. Моя «Гогетта» – вовсе не ошибка дебютанта, я трудился во имя совершенства, прискорбно, что вы не в состоянии это понять.

– Весьма сожалею, господин Ван Гог, – сухо отвечает бог морей. – Правила Олимпии определяете не вы. Добиться успеха – здесь значит выполнить требования преподавателей, а не продиктовать свои собственные законы.

Ван Гог выхватывает свой анх, но рядом уже отряд кентавров со щитами, местный спецназ. Живописец выпускает в них молнию, но они без труда ее отражают. Тогда, отчаявшись, он оборачивает оружие против самого себя, выстреливает себе в ухо и падает. Люди-кони уносят тело. Вся сцена длится считаные секунды.

Промежуточный итог: 139 – 1 = 138.

Никто не шелохнулся. Все уже привыкли к покорности. Удивительно, как быстро мы приняли «их» правила игры. Лучшим – лавровые венки, худшим – выбраковка. Мы превратились в заурядный класс, где все ученики мечтают сдать экзамены, боясь исключения.

47. Энциклопедия: матрешки

Будь у электрона сознание, подозревал бы он, что принадлежит к гораздо более обширной системе, чем атом? Понимал бы атом, что входит в гораздо более крупное объединение – молекулу? Сообразила бы молекула, что заперта в более обширную структуру, например, зуб? Понял бы зуб, что находится во рту? Догадался бы наш сознательный электрон, что является крохотной частичкой человеческого организма? Когда кто-то говорит, что верит в Бога, это равносильно заявлению: «Я, мелкий электрон, претендую на понимание молекулы». Когда кто-то называет себя атеистом, то это равносильно утверждению: «Я, мелкий электрон, уверен, что не существует измерения, превосходящего известное мне».

Но что сказали бы они, верующие и атеисты, если бы знали, насколько все обширнее и сложнее, чем доступно их воображению? Как потрясен был бы электрон, если бы узнал, что не только он сам заперт в измерении атомов, молекул, зубов, людей, но что и сам человек включен в измерение «планета – Солнечная система – пространство» плюс нечто гораздо большее, для чего у нас пока и слова-то нет... Мы пребываем в матрешке, выходящей за пределы нашего познания.

Поэтому я позволяю себе говорить, что изобретение людьми понятия бога может быть всего лишь утешительным фасадом, спасающим их от головокружения, вызываемого сложностью того, что превыше их.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

48. Морепродукты, устрицы и морские ежи

Ора Осени подает нам водоросли, устриц, морских ежей, морские анемоны. После яиц с солью – объедение! Сочетание йодистого вкуса и растительного аромата действует завораживающе. У меня ощущение, что я глотаю концентрат океана.

Мы еще не пробовали на вкус наши растительные изделия. Мне интересно, какова моя Пенсонетта. Хотя бы съедобная?

Рауль сидит рядом со мной.

– Мы с тобой никак не поболтаем, – начинает он. – Что ты обо всем этом думаешь?

Я вынимаю устрицу из раковины и с наслаждением ее заглатываю. Рауль поглаживает себе подбородок.

– У меня впечатление, что я потерял связь с реальностью, стал игрушкой в чужой игре, объектом манипуляции, пешкой, статистом у неизвестного режиссера. Нас забросили то ли в кинофильм, то ли в реалити-шоу... Отовсюду наблюдают за нашими реакциями. А тут еще эти боги-великаны, тоги, химеры, люди-лошади, девушки-мотыльки, сирены, грифоны, сатиры... Прямо мир грез Сальвадора Дали! Когда мы были танатонавтами, мне нравилось отдергивать один за другим занавесы, скрывавшие загадки. Мы двигались наперекор системе: архаике медицины, догмам религий, всевозможным любителям поучать... А здесь... Кто наши настоящие враги?

Рауль зачерпывает моллюсков из блюда, которое поставила перед нами одна из Ор, и осторожно удаляет ножом оболочку морского ежа, стараясь не уколоться.

– ...Эти уроки как для детей, подачки в виде лавровых венков для лучших учеников, исключение отстающих... Не нравится мне это. Ненавижу, когда меня загоняют в угол. А мы загнаны в угол – тяготением, прижимающим нас к земле, стенами города, морем вокруг этого Эдема, затерявшегося на далекой-предалекой планете острова...

– Каждый вечер или почти каждый мы свободно выходим за городские стены, – возражаю я.

Мой друг весь в сомнениях.

– Слишком просто у нас получаются эти вылазки. Можно подумать, что барьеры специально совсем низенькие, чтобы побудить нас их преодолеть, а на самом деле...

– Что?

– Я задаюсь вопросом, не ждут ли от нас именно этого. Видал, с какой легкостью мы переправились через реку? Как по случайности мы раз за разом избегаем гибели в самый последний момент. В последний раз – даже с помощью химер... Тебе это не кажется подозрительным? Можно подумать, что за всем этим кто-то стоит.

– Кто же?

Он показывает устричным ножом на вершину горы.

– Кукольник. Главный Бог. – Он ухмыляется. – Если не сам дьявол.

Ора Весна, видя мое гурманство, приносит мне новое блюдо.

– А все эти пленительные девушки? – не унимается Рауль. – Прямо как из агентства манекенщиц!

– Ты предпочел бы старых развалин?

Мой друг вздыхает.

– Мне невыносима эта роль безвольной игрушки. Вспоминается сериал «Заключенный», там люди застряли в пляжном отеле, и герой твердит: «Я не номер...»

– А я вспомнил «Остров доктора Моро», помнишь, там доктор-безумец создает экспериментальных гибридов, людей-животных.

Разговоры о кино нас расслабляют.

– Мне это место напоминает «Самую опасную игру», – вступает в разговор Мэрилин Монро. – Помните, там вновь прибывших на остров превращают в живые мишени...

– Или «Горец», там в финале остается всего один персонаж... – подхватывает Фредди Мейер и глотает некошерную устрицу.

Эдмонд Уэллс с самого начала говорил то, что мы разгадали только сейчас: все это – постановка. Нас не испугала смерть Дебюсси, не встревожило исчезновение Ван Гога и остальных. Вдруг мы попали в фильм или в роман? Персонажи исчезают один за другим, как же иначе? На нас не действует опасность, мы ее анализируем, как какой-нибудь саспенс в кино...

– Читали «Таинственный остров» Жюля Верна? – спрашиваю я.

Странно, мой вопрос встречают холодно.

– Эта книга никак не связана с нашей историей, – говорит Мэрилин Монро. – Это, скорее, история людей, живущих как Робинзон Крузо.

– И города там никакого нет.

– Зато есть капитан Немо, прячущийся где-то на острове и наблюдающий за всеми остальными, – напоминаю я.

– Я бы, скорее, напомнил о «Повелителе мух», – говорит Прудон. – Помните, про детей на острове? Они попадают туда без взрослых и предоставлены самим себе.

Я помню этот роман Уильяма Голдинга, он меня потряс. Дети там разбиваются на две группы. В первую входят те, кто хочет разжечь костер для привлечения кораблей, вторая подчиняется мальчику, заделавшемуся авторитарным вождем. Сначала ему приспичило охотиться, потом воевать. Он установил иерархию, систему посвящения и наказаний. Вторая группа постепенно истребила первую.

Мы вспоминаем и другие сюжеты, погружаемся в ностальгию по жизни на «Земле‐1». У меня вдруг возникает вопрос, нет ли культовых сериалов и фильмов и на других планетах. А что, не исключено.

– Кто живет, по-твоему, на том черном берегу?

Кто-то вспоминает Цербера, кто-то «Собаку Баскервилей», кто-то «Чужого». Как ни странно, награждая чудище голливудскими именами, представляя его, мы меньше его боимся.

– Помните белого крольчонка из фильма «Монти Пайтон и Священный Грааль»? Такой крохотный, а всех загрыз, никто и пикнуть не успел.

– А «Болотная тварь», бродящая по ночам? – ежится Мэрилин Монро.

– Или Дракула.

Опять раздается крик. Мы возвращаемся к действительности. Все помалкивают. От нового крика, еще ужаснее первого, мы леденеем.

Никакое это не кино.

Все разом вскакивают. Мы покидаем Мегарон и торопимся туда, где гнездится опасность. Вокруг нас уже галопируют кентавры.

Пугающие звуки несутся из распахнутых дверей одной из вилл. Мы вваливаемся туда. Внутри все так же, как у меня. На полу валяется вилка, которой, наверное, подцепили снаружи деревянную задвижку.

Здесь побывали чужие.

В гостиной пусто. На телеэкране ребенок играет в классики: кидает фишки, образующие цифру 7, и допрыгивает до квадрата 7, в котором написано белым мелком «небо».

В ванной я натыкаюсь на умирающего Бернара Палисси. У него от удара молнии обуглилось пол-лица. Один глаз еще открыт, но веко дрожит. У него хватает сил пробормотать:

– Богоубийца – это...

Он силится договорить, но не успевает – испускает дух.

– Кто посмел? Кто позволил? – кричит Афина, проталкиваясь сквозь толпу.

При помощи своего копья она раздвигает одежду погибшего – ищет другие ранения; ее сова в это время летает по комнатам, все осматривая. Обе ничего не находят. Кентавры накрывают беднягу Палисси одеялом и выгоняют нас из его дома.

Промежуточный итог: 138 – 1 = 137.

Афина подходит к нам перед домом.

– Кто-то вздумал издеваться над богами-учителями, нам брошен вызов. Богоубийца хотел бы учинить в Олимпии хаос, как на многих других планетах, ему нужно царство смерти и разрушения. Но я, богиня правосудия, утверждаю, что он не зайдет далеко, преступления не останутся безнаказанными, суровая кара послужит примером всем остальным.

Танатонавты и я, мы покидаем это скорбное место. Нам уже кажется, что весь город усеян ловушками.

– Он собирался раскрыть мне имя, но все, что я услышал, – «богоубийца – это...»

– Либо дьявол, либо какой-нибудь из богов.

– Почему не богиня?

Мата Хари озирается, ей тоже всюду чудятся опасности.

– Видели вилку на полу? С ее помощью убийца отодвинул снаружи засов, – говорит Эдмонд Уэллс.

– Если богоубийца стал забираться в дома, то никто уже не может спать спокойно. Деревянная задвижка – все, что у нас есть.

– Придется приставлять к двери стул, если он опрокинется, то шум разбудит даже спящего в ванне, – говорит методичная Мата Хари.

Мэрилин Монро никак не придет в себя.

– На острове орудует сущий демон, – говорит она, – нам теперь не до сна.

Рауль задумчиво морщит лоб.

– Если Афина права, то богоубийца – не дьявол и не демон. Это точно кто-то из учеников. Значит, мы в состоянии защитить себя, вступить в бой и одолеть его. Это не кто-то из островных чудищ, о могуществе которых можно только догадываться.

Нас нагоняет Прудон.

– Никто из нас не угадал сценарий, – говорит он. – Это же «Десять негритят» Агаты Кристи! Все мы погибнем один за другим. Только когда останутся лишь двое выживших, станет ясно, кто виновен, а кто нет.

– Когда Агата Кристи прославилась своими детективами, вы уже давно были мертвы! – удивляюсь я.

– Так и есть, но, будучи ангелом, я включил в число своих клиентов ее издателя и читал ее книги еще до их выхода.

Предположение Прудона кажется мне разумным, и я пытаюсь развить его логику.

– Будем сыщиками, предложим версии. Сейчас нас сто тридцать семь. Я ни при чем, Рауль, Мэрилин, Фредди и Эдмонд тоже, все они были рядом со мной, когда богоубийца нанес удар. Значит, подозреваемых всего сто тридцать два.

– Сто тридцать один, – уточняет Прудон, – я тоже не при делах.

– У вас есть алиби? Свидетели? – спрашивает его подозрительный Рауль.

– Полно! – отмахивается Прудон. – Взаимная подозрительность отравляет атмосферу. Пускай следствие ведут боги-учителя. У них есть недоступные нам способы.

– Мы не агнцы, которых ведут на заклание! – негодует подошедший Гюстав Эйфель. – Мы способны защититься.

Он целится из анха в воображаемого противника.

– Если богоубийца приблизится, я выстрелю первым.

– Если богоубийца приблизится, я закричу, – грозится Мэрилин.

– Все они кричали, милая, – мягко замечает Фредди, – это их не спасло.

– Даже если мы оставим расследование учителям, все равно можно задаться кое-какими вопросами, – говорит Рауль. – Например, почему убийца выбрал своей жертвой Бернара Палисси?

Мы садимся на широкую скамью в форме подковы. Сыплются предположения.

– Потому что проще настигнуть того, кто нежится у себя в ванне, а не тех, кто ест в компании, – начинает Мэрилин.

– Особенность Бернара Палисси в том, что он победил в последнем соревновании, – напоминает Сара Бернар.

Все мы хмуримся. Победителей ждет смерть?

– Ты тоже завоевала лавровый венок, но на тебя, насколько мне известно, не покушались, – возражает Жорж Мельес.

– Я вам не рассказывала, но, когда я наблюдала по телевизору за своими смертными с «Земли‐1», из моей спальни донесся какой-то шум. – Она ждет нашей реакции. – Я взяла анх и пошла туда.

– И что?

Мы впиваемся глазами в ее губы.

– Окно было открыто, на полу остались грязные следы.

Мы долго молчим. Темнеет, но на вершине горы трижды мигает, как сигнал, слабый огонек.

49. Энциклопедия: мистерии

Многие мистические учения скрывают ту или иную эзотерическую составляющую, доступную только посвященной элите. Их называют «мистериями». Элевсинские мистерии (VIII в. до н. э.) – самые древние и самые известные из западных мистерий. В них входило очищение водой, посты, мольбы, разыгрывание спуска умерших в ад, их возвращения и воскрешения.

В орфических мистериях, связанных с богом Дионисом, ритуал состоял из семи частей:

1. Осознание.

2. Принятие решения.

3. Прием ритуальной пищи.

4. Половое причащение.

5. Испытание.

6. Уподобление Дионису.

7. Освобождение в танце.

Египетские мистерии Исиды состояли из четырех испытаний, связанных с четырьмя стихиями. При испытании землей посвящаемому полагалось в одиночку сориентироваться при помощи масляной лампы в темном коридоре и спуститься по лесенке в пропасть. При испытании огнем он ступал по раскаленным углям, разложенным ромбами, так, чтобы оставалось место только для одной ступни. При испытании водой ему полагалось переплыть Нил ночью, не выронив лампу. При испытании воздухом он шел по подъемному мосту, который уходил из-под его ног и оставлял его висящим над пропастью. Потом претенденту завязывали глаза, задавали вопросы, снимали повязку, заставляли повиснуть между двумя квадратными колоннами. То были уроки физики, медицины, анатомии и символики.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

50. Экспедиция в черное

Грифон закрепляет зиплайн, и мы скользим друг за другом над рекой. В этот раз мне хватает ума поджать ноги, чтобы меня не зацепили сирены.

С нами нет Эдит Пиаф. Непонятно почему: то ли она испугалась чудища, то ли обиделась, что ей не дали всласть попеть.

За рекой чернеет лес. Часы на башне дворца Кроноса бьют одиннадцать, под эти звуки наш маленький отряд углубляется гуськом в новую terra incognita. Бой часов смолкает, и теперь тишину нарушает только тихое пение сирен, словно напоминающее нам о красоте голубой реки и другого, синего леса.

– Вам страшно? – шепчет Мэрилин Монро.

Эдмонд Уэллс достает из своей бездонной котомки горсть светлячков-волонтеров, готовых служить нам фонариками, и раздает по три каждому. Поход возглавляют двое наших смельчаков, Рауль и Мата Хари.

В черном лесу все цветы темные, я больше не удивляюсь, когда мне попадаются ноготки с антрацитовыми лепестками. Деревья с длинными ветвями похожи на индуистских богов с колеблемыми ветром несчетными угрожающими руками. На востоке высится окутанная неизменным туманом гора, вершина которой так меня влечет.

Мне снова вспоминается Жюль Верн.

«Главное не ходить наверх...» В прошлый раз нас испугал хриплый рык вдали. В этот раз даже ветер стихает, перестает дрожать листва. Не слышно ни звука. Это безмолвие еще более тягостно. Ни стрекота насекомых, ни хлопанья крыльев на ветках, кролик или ласка – и те не шмыгают из-под наших ног. Ничего, кроме гнетущей тишины и непроглядной ночи.

Становится все холоднее, все глуше, все темнее.

51. В черноте

Чернота.

Три луны ушли за горизонт, звезды так далеко, что их не различить. Деревья все выше, чаща все гуще, кроны уже совсем заслонили небо.

Мэрилин, семенящая передо мной, клацает зубами.

Издали доносится чье-то хриплое дыхание.

Мы застываем на месте и хватаемся за свои анхи. Я переключаю свой на максимальную мощность. Дыхание резко стихает, как будто мы разбудили спящее чудовище и оно притаилось, готовясь на нас напасть.

– Может, вернемся? – предлагает Мэрилин.

Рауль жестом заставляет ее молчать, опускает на землю своих трех светлячков и продвигается мелкими шажками, как лазутчик, в направлении неведомого. За ним крадется Мата Хари.

Фредди, Мэрилин, Эдмонд и я образуем каре, чтобы не пропустить опасность ни с одной из сторон, и до предела напрягаем слух.

Часы в долине бьют двенадцать раз. Полночь. До нас доносится нечто похожее на приглушенный львиный рык, и снова воцаряется тишина.

У меня такое ощущение, что чудовище совсем рядом.

Внезапно раздается тяжелый приближающийся галоп, и мы кидаемся наутек, в кромешную тьму, бросив своих светлячков.

Вот и Голубая река, обнадеживающая граница. Зиплайн на месте, на толстом дереве. Мэрилин первой скользит над рекой и беспрепятственно достигает другого берега. Мы толкаемся под деревом, чтобы поскорее ухватиться за рукоятку. Земля и дерево трясутся от нечеловеческих шагов. Над рекой скользит Фредди.

У нас с Эдмондом нет времени ждать возвращения рукоятки. Мы лезем вверх по ветвям, направив вниз анхи, чтобы не сдаваться без борьбы. Но никакое чудище внизу не появляется. До нас долетает только искаженный страхом голос:

– Бегите!

Это Рауль, он где-то слева от нас, и интонация у него такая же отчаянная, как у Жюля Верна, встречавшего меня на острове.

– Скорее прочь отсюда! – вторит ему такая же перепуганная Мата Хари.

– Лезьте, мы уже на дереве, – тихо зовет их Эдмонд.

Когда они, дрожащие и задыхающиеся, оказываются рядом с нами, я спрашиваю:

– Ну и что там?

Рауль не отвечает, Мата Хари тоже не способна издать ни звука. Я сую ей вернувшуюся к нам рукоятку зиплайна. За ней, ясное дело, следует переволновавшийся Рауль. Как ни страшно мне остаться последним, я смиренно уступаю очередь Эдмонду Уэллсу, моему наставнику. Когда я остаюсь на дереве один, шаги раздаются уже совсем рядом.

52. Энциклопедия: тревожность

В 1949 г. Нобелевскую премию по медицине получил Эгаш Мониш за работы по лоботомии. Он открыл, что разрез в предфронтальной доле мозга подавляет тревожность. Однако эта доля имеет особую функцию: благодаря ей мы можем представлять будущее. Это открытие прокладывало путь к пониманию того, что наша тревожность проистекает из способности переноситься во времени. Из-за нее мы предчувствуем опасности и в конце концов понимаем, что рано или поздно умрем. Вывод Эгаша Мониша: способ уменьшить тревожность – не думать о будущем.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

53. Промежуточный лагерь

Оно приближается. Каждое новое сотрясение заставляет меня представлять его колоссальные размеры.

До меня доходит, что ждать перекладину опасно, чудищу не составит труда до меня дотянуться. Поэтому я слезаю со своего дерева не с той стороны, откуда несутся страшные звуки, а с противоположной. Чудовище все ближе. Я пячусь, потом убегаю, как мне кажется, прочь от него. Оно все равно приближается. Я бегу что есть силы, не виляя. Оно перемещается гораздо быстрее меня, грозно урча на бегу. В отчаянии я кидаюсь в редколесье, все преграды мне нипочем. Я боюсь оглянуться. Проглядывающие сквозь листву первые лучи утра мне совсем не помогают. Глухое рычание позади то и дело напоминает мне, что враг неуклонно сокращает расстояние между нами.

У меня горят легкие, горят исколотые зарослями руки. Издали до меня доносятся оклики друзей. Не знаю, сколько времени я бегу. Падаю в рытвину, качусь вниз по нескончаемому склону, кувыркаюсь через голову, меня ранят все растения, за которые я тщетно пытаюсь схватиться. Падение завершается в овраге, где растительность выглядит уже по-другому.

Чудовище, похоже, не стало прыгать следом за мной. Я встаю, отряхиваюсь, зализываю свои царапины, озираюсь. На востоке, за горой, встает второе солнце. Мне надо идти в противоположную сторону. Спуск легче подъема, поэтому я решаю обойти гору с юга.

Чем дальше я иду, тем более топкой становится почва. Я уже похож на персонажа из анекдота Фредди, тонущего в зыбучих песках, но отказывающегося от помощи пожарных, потому что уповает на Бога. Нет уж, лично я при появлении пожарных не стал бы от них отмахиваться.

Медленно, но неуклонно я тону обеими парализованными ногами в этой проклятой грязи. «На помощь!» – кричу я, но никто не приходит на зов, даже чудовище.

Грязь уже лезет мне в рот, в нос. Сейчас я захлебнусь. Конец урокам. Не узнать мне разгадку загадки Афродиты.

В предсмертный миг я вижу кружащую вокруг меня в полном отчаянии мушку. Она даже дергает меня за уши, как будто это может помочь.

Я закрываю глаза. Я уже полностью ушел под землю и продолжаю погружаться. Это что, иллюзия? Мои оцепеневшие ноги теперь болтаются в пустоте. Внизу нет опоры. Я кое-как сгибаю замерзшие колени и внезапно проваливаюсь в подземную пещеру – по ее дну течет река, меня уносит течением. Оно такое бурное, что меня швыряет, как былинку, в узком земляном русле. Я пытаюсь во что-нибудь упереться, но уже скольжу по разогнавшемуся потоку, как по горке в аквапарке, ведущей в бассейн, только горка никак не кончается. Навстречу мне несется стена. В конце концов я оказываюсь в ледяной воде на дне большой пещеры.

Я пускаюсь вплавь, поднимаюсь вверх по течению, белые светящиеся рыбины, похожие на монстров из глубоких океанских впадин, смотрят на меня с удивлением. У меня горят легкие. Наконец, я где-то выныриваю, вдыхаю всей грудью воздух, кашляю, выплевываю воду. Болтая ногами, чтобы удержаться на поверхности, я дотягиваюсь до своего анха и стреляю. Благодаря вспышке молнии я вижу, что нахожусь в подводном озере посреди огромной пещеры. Подплыв к каменистому берегу, я стягиваю с себя мокрую, грязную тогу, полощу свои сандалии. Новая молния показывает, что сбоку есть проход.

Опять бесконечный лабиринт. Я пробираюсь по тоннелям, то и дело попадаю в камеры и в гроты со сталактитами и сталагмитами. Сколько мне так идти? Иногда потолок становится совсем низким, и мне приходится горбиться в три погибели. Местами потолок, наоборот, высокий. Кое-где я вынужден ползти на коленях по грязи.

Внезапно я оказываюсь в зале со стульями, столами, разными деревянными предметами. Есть даже свеча, я зажигаю ее своим анхом. Нет сомнения, что это чье-то убежище. Не могли ли бывшие ученики устроить здесь свой промежуточный лагерь? В углу гора нетронутых, как у меня на вилле, книг, рядом с ними рулоны карт. Я разворачиваю один, все надписи на карте на незнакомом мне языке, рисунки изображают корабль на широкой реке, бой с сиренами.

Изображена и гора с заштрихованной верхушкой, как будто рисовальщик по-своему советовал «не ходить наверх».

Здесь же обувь, как повседневная, так и для горных восхождений, мотки веревок, штыри, все покрыто густым слоем пыли. Обувь для меня маловата, у моих предшественников был небольшой размер. Главное, здесь давно никого не было.

Я нагружаю себя книгами, картами, альпинистским снаряжением и иду с горящей свечой по одному из отходящих от зала коридоров.

Снова я в каменном лабиринте. Не знаю, сколько времени я по нему бреду. Я замерз, проголодался, падаю от усталости. Хватит с меня этих блужданий. Я избавляюсь от груза книг и прочих предметов, которые собирался дотащить до своей виллы.

В конце концов я попадаю в знакомое место – в первую пещеру, в которую свалился...

Вздох отчаяния. Я уже готов отказаться от борьбы за выживание. Что ж, я стану не первым богом-химерой, но результатом моего перерождения станет получеловек-полумуравей, ползающий по подземному лабиринту гибрид. Эдмонд Уэллс мог бы мной гордиться.

Греческие мифы упоминают о таких химерах, мирмодонах. Мой грустный смех – наверное, первый признак безумия.

Вдруг я вижу кролика-альбиноса. Я тру глаза. Не иначе, это бред под впечатлением от свирепого белого кролика комиков «Монти Пайтона»... если только это не кролик-весельчак из «Алисы в Стране чудес». Маленький грызун смотрит на меня красными глазами, а потом семенит в коридор, по которому я сюда пришел. Мне нечего терять, и я иду за ним. На уже знакомой мне развилке, где я свернул вправо, он бежит влево. После лабиринта белый кролик направляет меня по узкому проходу, загороженному сталагмитом, дальше – в еще один коридор. Здесь, сбоку, я вижу грубо вырубленные в скале ступеньки. Я уже не чувствую усталости, хотя ступенькам нет конца.

На память мне приходит отрывок из Энциклопедии. V.I.T.R.I.O.L. (Visita Interiorem Terrae Rectificando Invenies Operae Lapidem – «побывай внутри земли и, спрямляя кривую, найди спрятанный камень»). Смерть-возрождение через спуск под землю...

Я спускаюсь. Поднимаюсь. Наконец, вижу свет. Наверху мне слепит глаза, привыкшие к потемкам катакомб, свет зари.

Белый кролик напрягает уши, поводит мордочкой, ускоряет прыжки. Я тороплюсь за ним. Вот и Голубая река, черный берег, но никакого чудища. Кролик спокойно добегает до водопада, на первый взгляд непреодолимого. Я останавливаюсь и внимательно изучаю окрестности. Как же перейти на другой берег? Мои колебания прерывает маленькое млекопитающее, оно скачет вокруг меня, приглашая следовать за ним. Устав ждать, он в одиночку исчезает за стеной воды и выскакивает уже на стороне синего леса.

Портал за водопадом! Я кидаюсь туда. Это гораздо лучше зиплайна, совершенно безопасная переправа.

Я спасен!

Белый кролик машет мне на прощание ушами и исчезает.

54. Мифология: Арес

Арес, сын Зевса и Геры – бог Войны. Его имя значит «мужественный». Его атрибуты – меч, гриф и собака. Он – дух сражения. Он смеется над потерями и стремится в самую гущу боя. Арес вспыльчив и пылок, ссорится по любому случаю с другими богами. При осаде Трои раздраженная Афина ранит его камнем в горло.

Арес не всегда побеждает. Великаны, сыновья Посейдона, от которых Арес пытался защитить Артемиду и Геру, тринадцать месяцев держат его в бронзовой вазе, откуда его освобождает Гермес.

Хоть Арес и бог войны, он влюбчив, но его любовные приключения обычно кончаются неважно. Когда Афродита решила смеха ради соблазнить его, ее муж Гефест накрыл прелюбодеев железной сетью, набросив ее на их ложе. Сбежавшиеся поглазеть боги подняли эту парочку на смех, и Арес вернулся во Фракию, только когда поклялся, что заплатит за свое прегрешение. Его следствием стало, впрочем, рождение Гармонии, будущей жены царя Фив Кадма. Афродита еще и заревновала, застав Ареса в постели с Авророй, и прокляла нежную девушку, принудив ее к непрерывным занятиям любовью.

Кирена родила от Ареса Диомеда, ставшего царем Фракии и прославившегося тем, что кормил своих лошадей мясом заблудившихся чужаков. Нимфа Агларва родила от Ареса Алкиппу, которую похитил один из сыновей Посейдона, убитый за это Аресом.

На Олимпе состоялся суд, первый процесс над убийцей. Посейдон обвинял Ареса в преднамеренном убийстве, однако Арес так хорошо защищался, что был оправдан богами.

Греки не жаловали Ареса и предпочитали ему более миролюбивых богов. Особенно они боялись его сыновей Деймоса (Страх) и Фобоса (Ужас), сопровождавших Ареса в битвах.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

55. Вторник. Урок Ареса

Не успев толком выспаться, я прихожу на завтрак в Мегарон, и все мои друзья от удивления привстают.

– Мишель! А мы уже решили, что ты...

Они рассказывают, что не бросили меня. Увидев, что я пропал, Рауль и Мата Хари вернулись с другого берега Голубой реки и пошли по моим следам. Следы резко обрывались, а борозды, разбегавшиеся в разные стороны, исчезали в черном лесу. Им пришлось вернуться назад и снова воспользоваться зиплайном.

– Что с тобой произошло? – спрашивают они.

У меня нет желания все им рассказывать. Я не готов делиться историей о просторном подземелье с разным старьем. Свою встречу с кроликом-альбиносом я тоже утаиваю. Быстро глотая завтрак – устрицы и водоросли, – я ограничиваюсь рассказом о проходе за водной стеной.

Часы над дворцом Кроноса сообщают, что уже 8:30, и кладут конец разговору.

Вторник – день Марса ^[5], римский вариант имени Ареса, бога Войны, в чей дом, на урок к третьему по счету преподавателю, мы спешим этим утром.

Дворец Ареса – это замок с башнями, сторожевыми вышками и бойницами в стенах. Мы попадаем туда по подъемному мосту, пройдя над рвом с зеленоватой водой. В фехтовальном зале замка выставлены орудия убийства, служившие людям на протяжении всей истории. В лучах прожекторов серебрятся палицы, копья, топорики, пики, алебарды, нунчаки, мечи, сабли, мушкеты, ружья, бомбы, гранаты, ракеты... Всюду этикетки с указанием происхождения и даты изготовления оружия.

Появляется бог Арес в черной тоге. Это великан больше двух метров роста, брюнет с густыми усами и ресницами, с внушительной мускулатурой и черной повязкой на лбу. Его сопровождают лабрадор и гриф. Собака ложится у ног хозяина, хищная птица опускается на стол.

Арес рассматривает нас с помоста, потом спускается к нашей планете, которую Атлас, как всегда, корчась от напряжения, аккуратно водрузил на подставку и молча ретировался.

Бог войны наводит линзу своего анха на наши творения.

– Так я и думал. Вы заботились только об эстетике, выживание побоку! Ни одного растения с иголками. Где ядовитые шишки?

Ропот в аудитории.

– Тихо! По-вашему, создание миров – это плетение кружев?

Он кладет на стол свое оружие, поворачивается к доске и пишет:

0. Космическое яйцо

1. Минеральная стадия

2. Растительная стадия

3. Животная стадия

Высоченный бог войны разражается громоподобным смехом.

– Знаете про два рта? Один кусает, другой целует. Убивать и любить – вот секрет полноценной жизни. Что может быть радостнее хрипения врага, агонизирующего с кинжалом в животе? Только млеющая в ваших объятиях женщина.

Несколько учеников мужского пола с готовностью одобряют услышанное. Женский пол, наоборот, ропщет.

– Знаю, – язвительно продолжает Арес, – вас научили хорошим манерам, но знайте, если кого-то из вас мои речи шокируют, то мне на это плевать! Обожаю драку, даже когда в ней достается мне самому. Когда мне набил морду полубог Геракл, я подумал: «Наконец-то противник мне под стать!» Берите пример! Ничего и никого не бойтесь, даже ваших учителей.

Он воинственно нас оглядывает.

– Если кому-нибудь хочется на меня напасть – милости прошу! Преимущество всегда на стороне нападающего. Бей первым, оставь болтовню на потом.

Переходя от слов к делу, он указывает на одного из нас, обладателя атлетической фигуры, и хватает его за тогу.

– Поборемся, дружище?

И, не дожидаясь ответа, наносит ему удар кулаком в живот. Ученик корчится и показывает жестами, что сдается сразу.

– Жаль, – говорит бог войны и швыряет его на пол. – Сами видите, почему полезно напасть самому. – Он указывает на побежденного. – Это всегда работает. Сначала бить, потом думать. Если противник сильнее... извинитесь.

Он наклоняется к жертве и, приблизив свое лицо к его, говорит, плюясь:

– Не обессудь, парень, я не нарочно. Одного удара мало.

И Арес наносит ему второй, еще более сильный удар кулаком. Повернувшись к классу, он радостно продолжает:

– Это не только полезно для настроения, но и вызывает уважение. Увы, для людей всегда важно оставаться «любезными». Какая еще любезность? Слащавость, вот что это такое. Все цивилизации, которые вышивали скатерки, пекли сахарные пирожные и украшали глазурью, сокрушены другими, специализировавшимися на палицах, топорах и стрелах. Такова реальность истории. Те, кто отказывается это понять, заплатят втридорога. Этот мир не для слабаков. Любителям вышивать крестиком я советую без промедления покинуть курсы богов.

Бог войны расхаживает между рядами.

– С незапамятных времен идет бой, и не добра со злом – не надо упрощать, – а меча и щита. – Под стук ножен по сапогу он чеканит: – Стоит кому-то изобрести новое оружие уничтожения, как сразу появляется новое оружие защиты. Стрела против доспехов, кавалерийская атака против копья, пушки против стен, ружье против пулестойкого жилета, ракета против антиракеты – вот эволюция человечества. Война сделала для развития технологий больше, чем простое любопытство, эстетика и стремление к удобствам. Первая ракета на «Земле‐1» стала результатом разработки прототипа ракеты Фау‐1, предназначавшейся для убийства максимального количества невинных граждан. Если вы не забыли, она же открыла путь к завоеванию космоса.

Он умолкает, ерошит свою черную шевелюру, смотрит на нас сверху вниз.

– И еще. Похоже, среди вас есть преступник, богоубийца, приканчивающий своих соучеников.

Дружное молчание, никакой реакции.

– Лично я ничего против него не имею. По мне, для выигрыша в игре богов все средства хороши. Цель оправдывает средства. Наглость, конечно – а чего вы хотели? Я только за. Знаю, другие боги-учителя в ужасе, а я им говорю: «Не в этом ли смысл эволюции?» Крутизна торжествует над мягкотелостью. Разрушитель громит уклонистов. Браво тому, кто устраняет конкурентов. Не вздумайте рассчитывать на администрацию острова, из нее та еще защитница, вы рискуете неприятно удивиться...

И он холодно добавляет:

– Богоубийца наверняка знает, что здесь у него есть союзник. Хотите друг друга укокошить – валяйте, вся коллекция этого зала в вашем распоряжении.

Он оглушительно хохочет.

– Так, теперь займемся вашей планетой, «Землей‐18». У вас получился миленький аквариум, вон сколько анемон и морских звезд! Красота! Но пора запустить в него настоящих действующих лиц. Соорудите плавники и зубастые пасти, оживите ваш океан! За дело, порядок действий тот же, что с растениями, вы пишете ДНК и программируете. Но здесь гораздо больше простора для маневров. Дайте волю своему творческому порыву.

Арес садится в кресло, а мы принимаемся создавать животный мир. Это сродни художественному творчеству. Я вылепляю форму, раскрашиваю ее, занимаюсь инженерией, придумывая оригинальные способы передвижения. Бог-учитель побуждает нас испытывать все, что приходит нам в голову, результат – разноцветные и прозрачные громоздкие монстры...

Сначала все наши творения похожи на рыб.

Гюстав Эйфель первым додумывается снабдить свои творения осью в виде гибкого позвоночника. Жорж Мельес создает сферические выкаченные глаза, способные смотреть и вперед, и назад. Рауль Разорбак возится с плавником, ускоряющим вихрь воды для быстрого плавания. У Маты Хари получается кожный покров, позволяющий своему обладателю легко камуфлироваться.

Мы сравниваем и комментируем свои результаты. Наш преподаватель теряет терпение.

– Это вам не база отдыха! Вы собрались, чтобы позабавиться? Нет, цель – атаковать, захватить, уничтожить противника! В космосе правит закон джунглей. Сильный попирает слабого. Острое впивается в плоское. Галактики и те друг друга жрут.

Он плашмя ударяет своей обоюдоострой саблей по столу.

– Довольно игр, теперь создавайте жизнь с новой целью: «съесть, чтобы не быть съеденным», или, если хотите, «убей, чтобы не убили тебя».

Он записывает эту последнюю фразу на доске и закатывает глаза.

– Так-то, малыши. Жить легко, когда прячешься в своем тихом уголке океана. Строй, что хочешь, и горя не знай. Но когда приходится драться, тогда становится видно, кто чем занимался и кто предвосхитил проблемы.

Он опять кружит между рядами.

– Выжить – вот цель. Средства ищите сами. Санкции нехитрые. Вас теперь 137. Накипь будет сниматься и дальше. Вы пойдете друг против друга, проигравшие будут устранены. Придется вам поломать голову, это пойдет на пользу вашим мозгам.

Он останавливается перед шаром.

– Короче, битва не на жизнь, а на смерть!

Он идет к нам, наблюдать за нашими стараниями.

– Красота, последние минуты мира! – насмешливо провозглашает он.

Мы утраиваем усилия. Наши прототипы эволюционируют, зреют, крепнут, усложняются.

У Мэрилин Монро получается медуза с длинными щупальцами, очередями выпускающая крохотные отравленные гарпуны. Мурена Жоржа Мельеса отличается зоркостью, она прячется в расселинах между камнями и наблюдает за проплывающей мимо живностью. Если противник слишком трудный, то она глубже забивается в свою дыру, а если появляется потенциальная жертва, то она стремительно ее атакует.

Рауль трудится над челюстью на шарнирах, с целой системой служебных мускулов.

Мы старательно вспоминаем животный мир «Земли‐1».

Некоторые снабжают свои творения парусами для большей скорости, другие додумываются для клешней и крюков. Наши рыбы становятся похожи на боевые самолеты. Сначала мы немножко копируем друг друга, но понемногу каждый находит собственный путь.

Рауль сотворил ромбовидного ската с мягкими крыльями, с длинным и гибким, как хлыст, хвостом и с жалом на конце.

Эдмонд Уэллс получил косяк рыбешек, похожих на сардин. Особенность косяка – наличие разведчиц, сообщающих остальным о добыче впереди и о хищнике сзади. Если последний все-таки подкрадывается, то, пока он пожирает несколько экземпляров, у остальных есть время улизнуть. Все сообщество действует как единый совершенный организм. Мой наставник возродил принцип «сила в единстве».

Мата Хари совершенствует свою концепцию камуфляжа. Ее творение, похожее на кальмара, прижимается ко дну и плюется чернилами, отвлекая обнаружившего его противника.

Наше зверье, едва народившись, ищет друг друга, преследует, дерется, сильный жрет слабого. Вокруг продолжают развитие и размножение созданные на прошлом занятии растения – источник горючего для наших травоядных рыб первого поколения. Те, в свою очередь, служат пищей для новых плотоядных рыб, для которых животные протеины служат источником калорий, обеспечивающих стремительность нападения или бегства.

За этим вторым поколением хищников следует третье, суперхищники.

Животные уже налаживают системы связи. Кальмары изобрели язык фотолиза, то есть изменения окраски, порой мгновенного, для предупреждения или просьбы о помощи.

Быстро нарождается четвертое поколение, еще более свирепое. Вспыхивает великая подводная битва. Об этом говорят огромные пятна на поверхности океана «Земли‐18» – скопления мертвой рыбы, быстро пожираемой соплеменниками-трупоедами. Моя соседка слева, некая Беатрис Шаффану, памятуя советы Ареса, создает особый щит. У нее получилась рыба с панцирем, похожая на черепаху, с мягким телом, зажатым между двумя костяными пластинами.

Жозеф Прудон специализируется на рыбах-охотницах, быстрых и сильных. Его беспрерывно совершенствующийся прототип – что-то вроде акулы с челюстью-дробилкой, тремя рядами острых, как бритва, треугольных зубов, носом, фиксирующим малейшее движение, и скоростью торпеды. К этой твари опасается приближаться любая живность, она быстро становится ужасом всего подводного мира.

Я решаю вдохновиться ею, только мое творение не настолько агрессивно. Моя рыбина тоже длинная и жирная, с короткими закругленными плавниками, которых не ухватить зубам хищника, очень гладкой кожей и длинным клювом, бьющим акул Прудона прямиком в печень. В конечном счете моя рыба получилась с виду дельфином. Знакомый архетип, никуда не денешься.

Прудон дал творческий импульс и Бруно Баллару, моему соседу справа, автору барракуды со страшной пастью. Ученик сзади сотворил толстого угря, обороняющегося электрическими разрядами.

Рыба-клоун Фредди Мейера живет в симбиозе с ядовитыми морскими анемонами, защищающими ее от посягательств. Раввин первым дошел до ассоциации не только двух видов, но и двух совершенно разных жизненных форм. Другой ученик, следуя тому же принципу, помещает свою рыбу-лоцмана акуле Прудона под бок, чтобы вести ее к добыче; заодно большой охраняет малыша. Угодничать перед сильными мира сего – проверенный историей способ выживания.

В первобытном океане формируются силуэты живых существ. Недостаточно сильный корпус укрепляется хрящами. Прочнее становится кожный покров, не теряя эластичности.

Арес требует нашего внимания и выводит на доске: «Вся суть в стратегии».

– Некоторые уже начали понимать, как закалять свои изделия. Но у физической силы и свирепости есть пределы. Есть и другие способы одерживать победу. Такова будет цель нового поколения ваших прототипов.

Мы ищем другие способы, помимо силы, и находим.

Стратегии воспроизводства порой восполняют недостаток боевитости. Экземпляр, не слишком преуспевающий в самообороне, выживает за счет несения феноменального количества яиц или благодаря тому, что самка в случае опасности забирает свою молодь в рот, а потом выплевывает. Само размножение порой оказывается атакующим маневром: некоторые хорошо вооруженные крупные рыбы бывают безоружными перед роями мальков, оставляющих их без еды или паразитирующих на их телах.

Я вдохновляюсь достижениями моего наставника Эдмонда Уэллса и совершенствую коммуникацию между своими творениями. Они теперь ведут семейную жизнь и общаются при помощи ультразвука. Остальным групповой принцип не очень-то годится. Им подавай камуфляж, мимикрию, обман, мощные челюсти, яд, зубы, быстрое спаривание. Вскоре боги-ученики определяют для своих созданий территории, и те защищают их всеми плавниками и зубами. Причем все посылают разведчиков, изучающих оборонительные порядки врага.

Рыба прошлых поколений предоставлена сама себе и, продолжая размножаться, разнообразит ландшафт. Недостаточно совершенная, она выполняет функцию добычи.

Обстановка конфронтации держит всех нас в постоянном возбуждении. Ученики вокруг меня видят, как отсутствие связной стратегии приводит к плачевным последствиям для их созданий, и старательно копируют решения победителей.

На поверхности скапливаются трупы рыб, не ставших пищей ввиду своей избыточной численности. Порой дохлятина опускается в пропасти на океанском дне, и кто-то из учеников додумывается создать питающегося ею краба-падальщика.

Успех так велик, что его краб быстро мутирует и начинает нападать на защищенных панцирями черепах Беатрис Шаффану. Той приходится удвоить толщину их доспехов и даже покрыть хрящевой слой лаком, чтобы острым клешням было не за что хвататься.

Арес нас подбадривает, пришпоривает, заставляет яростно драться. На подсознательном уровне нас вдохновляют музыкальные мотивы «Carmina burana».

Война всюду. Скоро – я не успеваю оглянуться – виды приобретают стабильность. Никто уже не покушается на чужую территорию, каждый успешно обороняет свою.

Арес решает, что пора все остановить и подвести итоги. Он объявляет, что сначала зачитает список двадцати лучших и тех, кто по итогам дня будет исключен. Мы затаиваем дыхание.

Первый – Прудон, он удостоен золотого лаврового венка за свою акулу, абсолютного хищника. Второй – Жорж Мельес со своей сверхзоркой муреной. Третья – Беатрис Шаффану со своей панцирной морской черепахой, которую никто не может даже поцарапать. Концепция щита позволила ей создать блестящий прототип. За ней следуют Бруно Баллар и Фредди – у первого барракуда, у второго рыба-клоун. Мате Хари удался кальмар, Мэрилин Монро – медузы. За ними идет Рауль со своим скатом-мантой. Наконец, отмечен я с моими дельфинами, хотя Арес упрекает мои прототипы в недостатке боевитости: мол, форма хороша, но подкачало содержание, получилось не агрессивное, а игривое существо. На этом этапе эволюции игра – роскошь, которую еще нельзя себе позволить, объясняет он. На мое возражение, что игра – урок боя, он отвечает, что первым делом надо думать о выживании и о хищничестве.

На нижних ступеньках Арес собрал образцы, не приспособленные ни к нападению, ни к толковой обороне. Это и тихоходные акулы, и медузы со слабым ядом, и мягкотелые кальмары, и спруты с путающимися щупальцами, и не умеющие общаться сардины, и вялые угри. Приговор не подлежит обжалованию, пусть неудачник рыдает, ему нет спасения. Новый подытог: 137 – 12... Нас остается только 125.

В дюжине обреченных всего одна знаменитость – Монтень. Он поворачивается к нам и хладнокровно желает удачи.

На пороге уже бьют копытами кентавры. Они уволакивают приговоренных, мы уже готовы расходиться, но Арес опять нас усаживает.

– Подождите. Вы что себе думаете? Этот урок еще далек от завершения. Он только начался. После рыбы вы займетесь сухопутными тварями. Короткий перерыв, чтобы пообедать и размяться, и опять за дело.

56. Энциклопедия: насилие

До прихода западных завоевателей североамериканские индейцы соблюдали чувство меры. Насилие существовало, конечно, но было ритуальным. Не было избыточной рождаемости, а значит, не требовалось войн для поглощения демографических излишков. В племени насилие служило свидетельством отважного преодоления боли и отчаянных ситуаций.

Племенные войны обычно вспыхивали из-за спорных охотничьих территорий и редко перерастали в бойню и резню. Главным было доказать противнику, что при желании вы готовы пойти дальше. Обычно достигалось согласие о бесполезности дальнейшего насилия.

Борьба индейцев с пионерами Дикого Запада долго ограничивалась постукиванием копьем по плечу: мол, при желании могу и проткнуть. Противник в ответ пускал в ход огнестрельное оружие. Для практики ненасилия требуются минимум двое.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

57. Время животных

Чтобы не терять времени, мы обедаем на месте. Ора Лето раздает корзинки с едой. Продолжается наша пищевая эволюция. За морепродуктами следует сырая рыба. В меню тунец, скумбрия и треска, поданные вымоченными в лимоне сырыми полосками. Мы так проголодались, что молча набрасываемся на сырую рыбу и ощущаем прилив сил.

Теперь нас распирает энергия. Надо спешить, мы знаем, что Аресу не терпится продолжить «Игру». Пока мы насыщаемся, он, замотавшись в черную тогу, палит в небо из своего анха, вызывая ливни, от которых начинают зеленеть пустынные континенты. Растительность на суше получит больше света и воздуха, изобилие микроэлементов обогатит у наших прототипов обменные процессы.

Мы еще вытираем салфетками жирные рты, как Арес уже призывает нас к порядку:

– Хватит терять время, за работу! Выплескивайте вашу рыбную похлебку на твердую землю!

Повинуясь своему учителю и войдя во вкус игры, мы переселяем почти всю свою рыбу на сушу, превращая плавники в неуклюжие конечности. Легкие быстро приспосабливаются к атмосферному воздуху, и рыбы начинают плодиться на континентах и архипелагах, превращаясь в лягушек, саламандр, малых и больших ящериц и, наконец... в динозавров.

И снова на «Земле‐18» суета, каждый из нас верен своему собственному стилю. Фредди выращивает из своей рыбы-клоуна длинного тонкошеего диплодока. В нем двенадцать метров, но он какой-то нестойкий. Рауль, сохранив своему скату крылья, получил подобие птеродактиля, летающего ящера с заостренной мордой и мелкими зубами. Он первым поднимает свое изделие в воздух. Узнаю своего друга, пионера танатонавтики, всегда стремящегося воспарить и глянуть на всех и вся свысока.

Прудон не изменяет акульей хищности и создает пародию на узкоглазое чудище с огромной клыкастой челюстью, вылитого Tyrannosaurus rex. Бруно Баллар в подражание ему создает плоского крокодила со страшной пастью.

У меня получается динозавр-недомерок, всего полтора метра росточку, умеющий вставать на задние лапы. Я опять записываю в его генах групповое поведение и в нападении, и в обороне, следуя идеям моего наставника Эдмонда Уэллса. Мой прототип, немного смахивающий на Stenonychosaurus, охотится стаями по двадцать особей. Я снабжаю его полезным приспособлением – втягиваемыми, как у кошки, когтями.

Вокруг меня кишат ящеры, я не могу не вспомнить свою коллекцию пластмассовых динозавров на полках кабинета, мода собирать таких пошла после «Парка юрского периода». До сих пор помню, как они назывались: игуанодон, бронтозавр, цератозавр, трицератопс.

Арес достает из-под подставки часы и ускоряет время. Мы, следовательно, должны ускорить эволюцию своих прототипов.

Птеродактили Рауля сильно вытягиваются и начинают походить на археоптериксов. Фредди экспериментирует с теплокровностью. Остальные организмы зависят от температуры среды и при ее понижении испытывают возрастающие трудности с передвижением, не то что выводок Фредди с постоянной температурой тела и не зависящей от капризов погоды активностью. Правда, за неимением рогов, клыков и панциря этим существам приходится постоянно избегать ненужных встреч и на всякий случай зарываться в землю. Не знаю, зачем мой друг на такое пошел, хотя получилось забавно, мордашка землеройки – это вам не тираннозавр. Понимая, что рискует вылететь из игры, где торжествует хищничество, Фредди все же идет дальше: отказывается от яйца в пользу живорождения, когда молодь покидает материнскую утробу живой и мамаша выкармливает ее своим молоком. Так на «Земле‐18» появляются первые млекопитающие – пример, которому следую и я, забросив своего stenonychosaurus.

Эдмонд Уэллс верен своей тяге к социальности, из пристрастия к малым формам и к большим количествам он создает муравья. По поверхности планеты и так уже ползает множество насекомых: взять хоть скарабеев, хоть стрекоз; но у него получается бесцветный, бескрылый, без яда и без жала малыш. Главная его особенность – коллективизм. Разведя косяки сардин, Эдмонд соединял вместе сотни особей, муравьи же собираются у него тысячами, миллионами. При этом, подобно млекопитающим Фредди, его насекомые, возможно, чересчур крупные новаторы для своего времени, вынуждены прятаться, защищаясь от крупных и жестоких хищников. К тому же другие ученики тоже не лыком шиты: появляется все больше животных с длинными языками, проникающими в муравейники и достающими оттуда муравьев.

Мэрилин Монро тоже интересуется насекомыми. Ее ядовитая медуза превращается в осу. Другая молодая женщина из нашего класса, Натали Карузо, придумывает пчелу.

И снова столкновение идей, дуэли стереотипов.

Как вдруг Арес без предупреждения обрушивает на нашу планету дождь из огромных метеоритов.

Землетрясения, извержения вулканов, тектонические трещины. Похоже на конец света на «Земле‐17». Мы ничего не понимаем: неужели игре конец?

– Давайте, приспосабливайтесь! – требует бог войны.

Метеориты пробивают кору планеты, это влечет катастрофу. От выбросов в небо вулканической пыли почти не видно солнца. Воцаряется вечная ночь. Светятся только реки жидкой лавы, в которой гибнут застрявшие на островках из скал динозавры. Мы выбиваемся из сил, подхлестывая эволюцию наших подопечных. Беатрис Шаффану утолщает панцири своих черепах – от оправдавшей себя системы трудно отказаться. Многие ученики копируют землеройку Фредди Мейера. Мех и живорождение оказываются в этот период спятившей погоды очень кстати. Насекомым Эдмонда она тоже нипочем, маленький размер и прочная кожа – годное сочетание для сопротивления капризной стихии.

У меня на глазах переворот следует за переворотом. Гюстав Эйфель занялся термитами, они у него зарываются гораздо глубже муравьев. Бруно Баллар ищет спасения в небесах, он забросил своего крокодила, срисовывает у Рауля археоптерикса и получает небольшое пернатое, носящееся над сценами светопреставления. Лично я отказываюсь от своих двуногих и вкладываюсь в вариант, похожий на откат назад, – возврат в море. В конце концов, под водой моим дельфинам были нестрашны землетрясения и извержения вулканов. Мои динозавры, превратившиеся в млекопитающих, теперь возвращаются в океан. Они выныривают на поверхность, чтобы глотнуть воздуху, но умеют задерживать дыхание и подолгу оставаться под водой. Чем не компромисс? Сталкиваясь с проблемами на поверхности, мои дельфины ныряют в глубину. Перед лицом бед, разворачивающихся на суше, я все выше ценю водную толщу, где можно перемещаться и по горизонтали, и по вертикали. К тому же остальные ученики отказались от конкуренции в воде, что мне только на руку, можно сколько угодно совершенствовать игры и коммуникацию.

Тем временем суша бурлит. Перемещаются, сталкиваются, слипаются континенты. Растения тоже эволюционируют, огромные папоротники уступают место цветам и кустарникам.

После тщетных попыток сделать свой прототип млекопитающего крупнее и выносливее и тем позволить ему выжить, Фредди Мейер идет моим путем: отправляет свое млекопитающее под воду, где оно становится чем-то вроде кита.

К моменту, когда на поверхность планеты возвращается спокойствие, с нее уже пропали динозавры. Остались только пережитки канувшей в небытие эпохи – крокодилы, черепахи, ящерицы и вараны. Зато в небе порхают птицы, моря кишат рыбой, бурно размножаются насекомые, а с ними и мелкие млекопитающие вроде землероек. Мода на большие размеры, огромный вес и холодную кровь сменилась на «Земле‐18» на малорослость, юркость, теплокровность. Нас изнурили старания приспособить питомцев к метеоритному дождю Ареса, однако бог войны продолжает ориентировать нас на борьбу за выживание.

– Это не конец. Я не говорил, что все кончено. Продолжайте борьбу. Адаптируйтесь! – грохочет он.

Снова беготня, преследование. Прячься, убивай. Жорж Мельес придумывает лицевую посадку глаз, позволяющую одной из его землероек превратиться в маленького лемура, умеющего точно определять расстояние до предмета. Заодно изобретается объемное зрение. А сколько нововведений с кистями рук! У Сары Бернар получается лемур с пятипалой ладонью, причем не когтистой, а с ноготками на кончиках пальцев.

Никто из учеников не забывает об эволюции своих творений. Появляются львы, пантеры, орлы, змеи, белки. Конечно, на нас сильно влияют зоологические воспоминания о нашей родной «Земле‐1». При этом наши животные не идентичны тем. Некоторые совершенно оригинальны: тигры со светящейся шкурой, слоны с несколькими хоботами, водные скарабеи, пятнистые зебры, кого только не встретишь! Процветает межвидовое скрещивание, одни животные исчезают, другие мутируют, чтобы успешнее спасаться от врагов или лучше приманивать добычу.

Самые агрессивные – не обязательно самые приспособленные для выживания. Как предупреждал бог войны, изощренным способам нападения всегда противостоят совершенствующиеся механизмы защиты. Ответ на когти и на зубы – толстые панцири и стремительный бег. Скорость слабого торжествует над мощью тяжеловеса. Стратегии камуфляжа и пахучей западни посрамляют даже самых опасных хищников.

Фауна «Земли‐18» становится все многочисленнее и разнообразнее. Добавляются новые прототипы, плодятся черновые виды, на которые их боги махнули рукой. Даже «черновики» скрещиваются, порождая такие гибриды, каких никто и представить не мог.

Жизнь бурлит. По континентам расселяются создания в перьях, шерсти, чешуе, с клювами, когтями всех цветов и оттенков. Отовсюду слышится рычание, хрюканье, совиное уханье, вздохи, стенания, предсмертные вопли. Рождение, бег, спаривание, драка, переваривание пищи, поиск укрытия, убийство – всему этому нет конца. Арес проводит инспекцию, разглаживая усы и морща лоб. Иногда он нагибается и смотрит в линзу своего анха, а потом делает пометки в блокноте.

Наконец, он проверяет время «Земли‐18» и ударяет в гонг.

– Конец. Сдавайте ваши работы.

Мы, затаив дыхание, смотрим, что у кого получилось, и впиваемся глазами в губы Ареса, ожидая вердикта. Ожидание не затягивается.

Рауль Разорбак удостоен золотого лаврового венка и наших аплодисментов за своего «орла». Этого владыку небес ничто не потревожит. Он все видит, рвет своим загнутым клювом внутренности добычи, когти у него, что кинжалы. Гнездо высоко в горах защищает его потомство от опасностей, коим внизу несть числа. Арес поздравляет моего друга с целостностью результата.

На втором месте Эдмонд со своими муравьями. Он догадался, что численность порождает силу, и додумался до муравейников, этих муравьиных дворцов.

Третья – Беатрис Шаффану со своей черепахой, добротной, хорошо защищенной своими щитами.

Прудона хвалят за его крысу, легко адаптирующуюся и агрессивную, с острыми резцами, юркую и умеющую прятаться. Мэрилин – за ос с ядовитым жалом, тоже строящих прочные гнезда. Дальше по порядку идут Фредди с его китом, фильтрующим планктон, Клеман Адер с летающим скарабеем, имеющим бронированные надкрылья, некий Ришар Сильбер, придумавший антилопу, которую нельзя обогнать, Бруно Баллар с соколом, я с моим дельфином. Можно еще упомянуть Тулуз-Лотрека с особенной козой, а из знаменитостей – Жана де Лафонтена (чайка), Эдит Пиаф (петух), Жан-Жака Руссо (индюк), Вольтера (сурок), Огюста Родена (бык), Надара (летучая мышь), Сару Бернар (лошадь), Эрика Сати (соловей), Мату Хари (волк), Мари Кюри (игуана), Симону Синьоре (цапля), Виктора Гюго (медведь), Камиллу Клодель (морской еж), Гюстава Флобера (бизон). Другие создали селедку, лягушку, крота, лемминга, жирафа.

Каждое существо раскрывает личность своего создателя. Каждому свой тотем.

А теперь – проигравшие, подлежащие исключению. Арес ругает Марион Мюллер за ее неудачу с мадагаскарским додо, птицей, слишком тяжелой для полета и слишком изогнутым клювом, неудобным для охоты. Арес объясняет, что для каждой птицы необходимо соблюсти некое соотношение веса и несущей поверхности крыльев. У пингвинов оно нарушено, но благодаря их умению плавать их бог помилован.

Вот и кентавр. Марион сопротивляется, кричит, что допущена несправедливость, но кентавр только сильнее сжимает ее ляжки.

– Нет, я хочу играть еще, еще, еще!.. – визжит она.

Арес продолжает оглашать список проигравших. Это бог слонов с несколькими хоботами, боги мамонта, тигров со светящейся шкурой, водных скарабеев, некоего кошачьего с такими длинными зубами, что не закрывается пасть.

Так или иначе, большинство видов-победителей похожи на виды с «Земли‐1». Как по мне, это говорит о том, что количество жизнеспособных вариантов не бесконечно.

Новый промежуточный итог: 125 – 6 = 119.

Арес опускается в кресло и величественно вещает оттуда:

– Один совет для продолжения игры. Наглость, наглость и еще раз наглость! По-гречески «гибрис», на идише «хуцпа». Не признавать ограничений. На следующем занятии вам предстоит управлять человечьими стадами. Выберете оборону – вдохновляйтесь бронированными черепахами Беатрис, решите нападать – вспоминайте орла Рауля, владыку небес. Между нами говоря, только оригинальность и бесстыдство сохранят вам жизнь.

Я смотрю на свой анх. 142857... Не такая уж безобидная цифра. Кажется, я видел ее в Энциклопедии...

58. Энциклопедия: «142857»

Загадочное число, за которым скрываются разнообразные истории! Попробуем его умножать и посмотрим, что будет.

142 857 × 1 = 142 857

142 857 × 2 = 285 714

142 857 × 3 = 428 571

142 857 × 4 = 571 428

142 857 × 5 = 714 285

142 857 × 6 = 857 142

Каждый раз мы видим в произведении те же цифры, что и в множимом, неизменно меняющие место и движущиеся, как лента.

Но 142 857 × 7? 999 999!

А что такое 999? Это сумма 142 + 847!

99? 14 + 28 + 57.

142 857 в квадрате = 20408122449. Эта цифра состоит из цифр 20408 и 122 449, при сложении которых получается... 142857.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

59. Вкус крови

В восемь вечера ужин.

Блюда меняются параллельно с нашими экспериментами. Тонкие ломтики карпаччо – уже не рыбные, а мясные. Смертным я такого никогда не ел, у меня врожденное отвращение к вкусу крови. А тут пожираю сырую козлятину, жирафятину, мясо бегемота, даже орла. Язык осваивает протеины, не искаженные кулинарной обработкой. Ни тебе варки, ни соусов. Цапля горьковата, фазан жирноват, волокна буйволятины застревают в зубах, ежик горчит, чайка пованивает. Я не рискую отведать разве что слизней, змею, пауков и летучую мышь.

Сначала мы помалкиваем, уткнулись в свои тарелки. К жирафу я приступаю не раз и в конце концов делаю вывод, что это мясо съедобное, даже оставляет некоторое лакричное послевкусие. После яиц, соли, водорослей и рыбы моя палитра вкусов изрядно расширилась.

На полный желудок развязываются языки. Сначала звучат взаимные обвинения в намерении продвинуть своих зверей в ущерб соседским, а потом всех охватывает беспокойство. О какой такой «игре Y» твердят боги-учителя, особенно Арес?

– После соревнования на лучшее животное последует, без сомнения, соревнование на лучшее «человечье стадо», как выразился сам Арес, – пророчит Эдмонд Уэллс и напоминает, что по всей логике следующий уровень эволюции, номер 4, – это человек.

– Берем обезьян и ставим их стоймя, чтобы освободить руки – пусть изобретают орудия труда? – спрашивает Гюстав Эйфель.

– Научим их охотиться? – дополняет Мэрилин.

– И опустим им голосовые связки, чтобы овладевали речью, – мечтает Фредди.

Всем не терпится схватить абсолютную игрушку, homo sapiens sapiens.

– Человеческими руками я воздвигну монументы, – говорит Гюстав Эйфель.

– Будь у меня люди, я бы ставил спектакли, – говорит Жорж Мельес.

– А я – балеты, – сладко жмурится Мата Хари.

– У меня бы они запели, – размечталась Эдит Пиаф.

Мы спешим заняться подобными нам, божественным образом оснастить их мозгами, умеющими думать, говорящими ртами, умелыми руками.

– Я научу их жить без богов и без господ, – обещает Прудон.

– Я научу их любви, – шепчет Мэрилин. – Настоящей, искренней, без обмана. Мои люди не будут терять время на интрижки, у них будет умение с ходу узнавать родственную душу.

С ней не согласна Мата Хари.

– Зачем? Один-единственный партнер за всю жизнь – какое унылое самоограничение! Кажется, на Земле ты и я много экспериментировали, да, не без душевных увечий, зато раз от раза становясь душевно богаче.

Мэрилин гнет свое:

– Если бы я познакомилась с Фредди в юности, а не ждала встречи с ним в раю, то, уверена, больше никого не искала бы.

Эдмонд Уэллс задумчив.

– Я создам людей, умеющих понимать друг друга. Изобрету язык без недоразумений и двусмысленностей. Все силы я посвятил бы взаимопониманию и продуктивному общению.

– А мои, – подхватывает Фредди, – постоянно буду юморить. Кто-нибудь с утра пораньше запускает шутку, которая весь день забавляет остальных. Смех – дорога моих людей к духовности.

– А ты, Мишель?

Удар гонга не дает мне ответить, но я знаю, что моей главной задачей будет понять себя самого, наблюдая за своими людьми. Я бы провел эксперименты с их реакцией на самые загадочные обстоятельства моей собственной жизни.

Нас уже окружают кентавры со своими барабанами, не давая нам расслышать друг друга. Звучат и другие инструменты: костяные флейты, гитары с резонаторными ящиками из панцирей броненосцев, юные богини играют на арфах со струнами из кошачьих кишок.

Что-то я побаиваюсь следующей своей ипостаси – бога людей. Окажусь ли я на высоте своей задачи? Когда я влачил жизнь смертного, невеста, уходя от меня, подарила мне японское карликовое дерево с открыточкой, на которой написала: «Обо мне ты не смог позаботиться, может, позаботишься об этом деревце?» Я принял вызов: купал свой бонсай, сдабривал специальными лосьонами, кормил удобрениями, опрыскивал его хиреющие листики. Но, как я ни изгалялся, он чах на глазах. Спасти нехитрое растение – и то не смог.

С миром животных мне везло не больше. Раньше, в моем детстве, все рыбки-гуппи у меня в аквариуме без промедления всплывали кверху брюхом, их быстро поедали соплеменницы – и тоже дохли. В память врезались головастики из канавы вблизи деревенского дома бабушки с дедушкой. Я запустил их в банку из-под варенья, чтобы наблюдать, как они вырастут и станут лягушками, но стоило мне отлучиться на несколько дней на экскурсию с двоюродными братьями, как вода испарилась, а мои головастики испустили дух и иссохли.

Как-то раз я завел хомячков, для начала – двухмесячных самца и самочку. Самочка за считаные дни разродилась дюжиной малышей и половину из них сожрала. Все оставшиеся, братья и сестры, сыновья и мать, дочери и отец, принялись спариваться. Через несколько недель в клетке теснилось уже три десятка хомяков, резвясь и закусывая друг дружкой, так что я уже не смел к ним заглядывать от стыда за то, что сотворил этакий мир.

На 12 лет мать подарила мне кота, но и его я не смог осчастливить. Котенком он истерически носился по всему дому и обожал мочиться мне на подушку. Сколько я ни стирал наволочку при высокой температуре, стойкий запах никуда не девался. Котенок отвергал мои ласки и больше всего любил улечься на клавиатуру моего компьютера, мешая мне работать. Потом он присмирел, обленился, стал толстеть и только и делал, что смотрел телевизор. Когда он умер от рекордного уровня холестерина, ветеринар упрекнул меня за то, что я не играл с беднягой и перекармливал его.

Был ли я позднее хорошим отцом для своих детей? Был ли хорошим ангелом для своих смертных?

До чего же это тяжкий груз – ответственность за тех, кто от вас зависит! В общем, я не уверен, что доволен своим божественным статусом.

60. Энциклопедия: принцип Питера

«В любой иерархии каждый сотрудник старается подняться до своего уровня некомпетентности». Этот закон впервые сформулировал в 1969 г. Лоуренс Дж. Питер. Он хотел создать новую науку «иерархологию» – о трудовой некомпетентности, позволяющую ее наблюдать, анализировать и измерять на предприятиях. Питер увидел – когда в любой организации кто-то хорошо делает свою работу, ему начинают давать более сложное задание. Если он с ним справляется, то его повышают, и так продолжается до тех пор, пока он не окажется на посту, превосходящем его способности. На нем он остается неопределенное время. У «принципа Питера» есть два важных следствия. Во-первых, работу в организации выполняют те, кто не достиг своего уровня некомпетентности. Во-вторых, квалифицированный и эффективный служащий редко соглашается оставаться на своем уровне компетентности. Он все сделает, чтобы взгромоздиться туда, где окажется полностью неэффективным.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

61. Смертные. Восемь лет. Страх

Перейдя через реку за водопадом, Мата Хари находит в Черном лесу большие глубокие следы крупного тяжелого животного. В сгущающейся тьме до нас доносится издали хриплое дыхание.

Все замирают. Рауль хочет нас подбодрить.

– Наверное, «оно» дрыхнет.

Одной рукой он подбирает с земли палку, годную на роль дубины, другой достает свой анх и кладет палец на кнопку D.

Мое мнение – мы слышим слишком прерывистое дыхание, чтобы считать существо спящим, но я помалкиваю, чтобы не напугать остальных еще сильнее. Мэрилин так сильно стискивает мне руку, что я едва не вскрикиваю.

Уже шуршит листва, земля уже содрогается от шагов.

– Любовь – меч, юмор – щит, – бормочет Фредди Мейер.

Фредди лучше всех в нашей компании умеет ориентироваться. Долгая слепота пошла на пользу его слуху и обонянию. Он прекрасно ориентируется в темноте.

Тишина, потом опять звуки – уже не впереди, а слева.

Я вдруг ощущаю усталость, да какую! Из моего рта сами собой вылетают слова:

– Сожалею, друзья, я слишком утомился, чтобы идти дальше. Хватит с меня вчерашнего вечера. Вернусь и лягу спать. Продолжайте без меня.

Я не вижу лиц танатонавтов, но представляю их изумление.

– Ты что, Мишель? – слышу я голос Мэрилин, но все равно выпускаю ее руку, потом пячусь, разворачиваюсь, перехожу на бег.

Я бросил их! Перебегаю за водопадом на другой берег реки и оказываюсь на спокойной синей территории. Пусть теперь сами бросают вызов чудовищу, как я накануне, посмотрим, как они выпутаются из этой передряги. Завтра они расскажут мне, как все обернулось.

Если все это – кинофильм или роман, то я, кажется, изобрел новый архетип: герой, опускающий руки в самый разгар событий...

Я отряхиваюсь от воды и тороплюсь к себе на виллу, довольный свободой. В конце концов, ничто не обязывает бросать вызов стольким опасностям. Я вправе отдохнуть, если мне пришла такая охота, и вообще, пора выяснить, как там мои бывшие клиенты, а то в последнее время я от них отвлекся.

На улицах Олимпии пусто, в вилле меня ждет мушка. Она встречает меня биением крылышек и садится рядом со мной на диван. Я включаю телевизор.

– Тебе интересны смертные «Земли‐1»? Глянем, что в программе сегодня вечером.

Во дворе школы Теотима в Ираклионе жестоко дерутся школьники. Они распределили роли: один – Ахилл, другой – Агамемнон, есть и Гектор, и Парис, и Приам. Битва за Трою в разгаре! Греки окружают троянцев, те скрываются в роще. Одна схватка следует за другой. Греки отчаяннее и решительнее, поэтому они захватывают троянский бастион. Бедного Теотима, медлительного из-за лишнего веса, быстро ловят мальчишки, кричащие: «Смерть Гектору, смерть Гектору!» Рубашка порвана, его осыпают тумаками, но в конце концов мой бывший клиент вырывается и ищет защиты у школьного надзирателя. Тот, не отрываясь от газеты, сердито бормочет:

– Жизнь – джунгли, старина. Каждый сам выкручивается. Чем скорее ты поймешь, что здесь каждый за себя, тем лучше.

Мушка возмущенно жужжит. Окруженный врагами Теотим накрывает руками голову, спасаясь от ударов. На его счастье, звонок на урок кладет конец его мучениям.

Дома мать Теотима переживает из-за его порванной одежды. Ему стыдно, что он не смог за себя постоять, он отказывается рассказывать, что стряслось. В конце концов, он сбегает к себе в комнату, чтобы поплакать в одиночестве.

Такая несправедливость заставляет мушку жужжать с удвоенной силой. Я объясняю, что такова уж карма бывшего Игоря, простой души, полностью подавленной образом его матери. В конечном счете, неважно, хорошо или плохо она к нему относится.

На другом канале – настоящие африканские джунгли. Куасси Куасси идет с отцом охотиться на льва. Папаша учит сына, как нападать на зверя с копьем и как уворачиваться от его клыков и когтей. То ли Куасси Куасси не страшно, то ли он хорошо скрывает свой страх. На груди у него позвякивают ожерелья и талисманы – лучшая защита от хищников, на лице ритуальная раскраска, наделяющая его магической силой и отгоняющая злых духов.

Похоже, нынче львы решили не покидать свои логова. Охотники снуют по саванне туда-сюда, никого не встречают и вынуждены возвращаться несолоно хлебавши. На обратном пути отец рассказывает сыну, какой страшной могла бы оказаться охота, и вспоминает в подробностях свое собственное посвящение в охотники. Куасси Куасси повторяет каждый его жест и испускает громкие крики. Потом он спрашивает, куда подевались львы.

– Если бы у львов были свои сказители, – отвечает отец, – они бы нам поведали, как они исчезли. Но сказители есть только у людей. Когда-нибудь один из них расскажет новому поколению о причинах того, почему исчезли мы сами.

Затем отец и сын возвращаются домой, где устраиваются перед телевизором – они будут смотреть следующую серию «Тарзана», их любимого американского сериала.

Юнь Би отводит душу за домашним компьютером. Она играет в игру, где нужно красться по объемному миру, стрелять из всевозможного оружия в монстров и преодолевать пропасти. Можно оседлать разных животных, балансировать на скользком рельсе... Девочка в восторге. Она уклоняется от стрел, бежит по коридору, где катаются огненные шары, убивает стражей ворот. В соседней комнате ссорятся ее родители, и она до предела увеличивает громкость наушников, чтобы их не слышать.

Вся в своем вымышленном мире, занятая расправой с кошмарным чудищем, она не в курсе, что в соседней комнате уже бьют тарелки. Наконец, она открывает волшебную шкатулку, и маленький джинн приглашает ее перейти на следующий уровень игры. Там ее сразу атакует другой монстр – впиваются его огромные клыки, экран заливает кровь, потом появляется роковая надпись «КОНЕЦ ИГРЫ».

Юнь Би снимает наушники, но так как за стеной все еще вопят, она снова надевает их и хочет играть дальше. «Вы исчерпали ваши жизни. Хотите начать заново?» – спрашивает экран. Тут появляется ее мать с пылающим лицом, что-то кричит, но девочка ее не слышит. Женщина в бешенстве отвешивает ей пощечину и выдирает вилку из розетки.

Девочка вскакивает и, не обращая внимания на иронический взгляд отца, потягивающего пивко, запирается в туалете. (Узнаю старую привычку ее прежней инкарнации, Жака, тоже сделавшего из туалета храм, где он прятался от внешнего мира.) Но матери эта ее мания знакома, она занимает позицию перед дверью и теребит ручку, призывая дочь выйти. Той и дела мало, она доверяет своему убежищу, игнорируя материнские упреки. Она погружается в книжку про принцессу в фантастической стране.

Мушка смотрит на меня в недоумении.

– Хочешь спросить, почему смертные так жестоки со своими детьми? Если бы я знал! Может быть, родители мстят за побои, которым сами подвергались – так каждое новое поколение страдает за предыдущее... Если только насилие не присуще виду генетически. Помню трагедию в Англии, там двое восьмилетних поймали трехлетнего ребенка и до смерти его замучили, хотя даже не знали его. То же самое насилие позволило животному под названием «человек» восторжествовать над всеми угрожавшими ему хищниками. Их не стало, и он продолжает традицию, обрушиваясь уже на своих собственных соплеменников.

Я сообщаю, что хочу спать. Мушка кивает в знак согласия и безропотно вылетает в открытое окно.

Я засыпаю без задних ног. Угораздило же меня забыть, что представляют собой люди, и даже взяться их спасать! Наверняка боги подсунули нам телевизоры, чтобы мы отвлеклись от собственного микромирка и вспомнили, каковы по отдельности наши подопечные. По сути, те недалеко ушли от диких зверей...

62. Мифология: Гермес

Зевс изнасиловал Майю, дочь великана Атласа. Родился Гермес – он же Меркурий у римлян, его имя означает «колонна».

Лишь только он родился, мать положила его в корзинку. Стоило ей отвернуться, как он смастерил из панциря черепахи и коровьих кишок лиру, заиграл на ней и усыпил мать.

Как только Гермес подрос, он отправился на поиски приключений. Благодаря таланту воришки он украл у Посейдона трезубец, у Ареса – меч, у Афродиты – пояс, угнал у Аполлона пятьдесят белых волов с золотыми рогами.

Игра на лире заинтересовала обокраденного Аполлона, и тот согласился обменять свой скот на семиструнный инструмент. Одновременно он выменял у Пана, бога пастухов Аркадии, его посох с тремя белыми тесемками на свою флейту.

Аполлон привел его к Зевсу – Гермес покорил отца своим ораторским талантом, за что был назначен посланником Олимпа в обмен на обещание никогда не лгать. Хитрость позволила Гермесу оставить в обещании лазейку: «Я никогда не стану лгать, но, возможно, порой утаю всю правду».

В круглой, как кольцо облаков на горной вершине, шляпе, в крылатых золотых сандалиях, несущих со скоростью ветра, и с пастушьим посохом, Гермес получил в свое распоряжение все дороги и перекрестки, рынки, корабли, разъезды купцов (и заодно успешный перенос душ на континент мертвых), заключение договоров и охрану частной собственности. Как ни парадоксально, он же считается богом воров. Вдобавок фрии с Парнаса научили его искусству предсказания будущего.

По легенде, Гермес составил алфавит. В его основе пять гласных, созданных Парками, и одиннадцать согласных Паламеда; Гермес изобрел клинопись (вдохновившись, как говорят, журавлиными клиньями). В дальнейшем жрецы Аполлона добавили новые согласные и гласные, например, долгое «о» и краткое «е», благодаря чему каждая из семи струн на лире Гермеса получила соответствующую ей гласную.

Посланник богов пустился в любовные приключения. Афродита родила от него Гермафродита (чье имя составлено из имен отца и матери). Хиона родила от него Автолика, ставшего позднее дедом Улисса, героя «Одиссеи».

Вся Греция практиковала культ Гермеса – даже указательные столбы на всех перекрестках были окружены его статуями. В его честь греки приносили в жертву телят, вырезая им язык – символ красноречия своего бога.

В дальнейшем – как бог всего, что движется, всего подвижного, – он стал еще и богом фокусников, актеров, шулеров.

Египетский аналог Гермеса – Тот, бог мудрости и знаний.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

63. Среда. Урок Гермеса

В среду, день Меркурия ^[6], наши греческие учителя продолжают представляться нам в таком порядке. Поэтому в этот день ученики собираются перед воротами Гермеса, ожидая, когда их пустят в новый класс.

Я перехожу от одной группы болтунов к другой, задерживаясь, чтобы поздороваться со знакомыми, но быстро прихожу к тревожному умозаключению, что здесь нет никого из моих друзей-танатонавтов. Что стряслось с ними в Черном лесу, когда они столкнулись с тамошним чудовищем? Мне до того тревожно, что я почти не обращаю внимания на убранство жилища бога странствий – серебристой пирамиды, порог которой мы переступаем.

В учебной аудитории пестреют почтовые открытки и всякая всячина, привезенная из экспедиций на неведомые планеты. Как напоминание о разнообразных увлечениях Гермеса – всевозможный медицинский инвентарь на стеллажах.

– Здравствуйте, располагайтесь, – звучит приятный голос откуда-то с потолка.

Мы задираем головы. Наш сегодняшний преподаватель парит над нами посредством крылышек на сандалиях. Медленно опустившись, он садится за свой стол, не снимая круглую шляпу и не расставаясь с пастушьим посохом. У него гладкое, удивительно молодое и красивое лицо.

– Мы с вами достигли самой интересной стадии эволюции, – начинает он. – Вы уже познакомились с первой – минеральной, со второй – растительной, с третьей – животной стадиями. Займемся теперь стадией номер четыре, Человеком. – Все это он записывает на доске, водя кончиком своего посоха.

– Итак, номер четыре, Человек. Сама цифра 4 – это перекрестье, крест, пересечение. Неудивительно поэтому, что речь о человеке поведу с вами я, бог дорог. Почему человек – перекрестье? Потому что, обладая свободой воли, он может пойти вперед и... вернуться назад. Не то что номер три, животное, пленник своих эмоций, страхов и желаний. Если человек захочет, то благодаря своему уму он способен их обуздать, направить, использовать себе на благо.

Говоря так, Гермес то прохаживается, то взлетает, то вглядывается в нас вблизи, то рассматривает с высоты. Наконец, он хлопает в ладоши, и появляется Атлас со своим глобусом.

– Сколько можно ждать? – ворчит он. – Я уже жаловался вашим коллегам: условия работы совершенно невыносимы, и...

– Благодарю, Атлас, – перебивает его Гермес, не глядя на несчастного, который с кряхтением переваливает свою ношу на подставку. – Скоро я вас позову. – Видя, что тот не двигается, Гермес широко ему улыбается и легким жестом побуждает выйти. Атлас колеблется.

– Может, ты забыл, где твое уважение, как-никак я твой дед...

– Знаю, но сейчас важнее всего урок, они впервые играют в людей.

– Плевать мне на всякие игрушки.

Гермес дает понять, что ему это надоело.

– Ладно, чего ты хочешь? Повышения зарплаты? – Он смотрит на своего деда с прежней улыбкой.

Атлас первым моргает, тяжело вздыхает и уходит, каждым своим движением демонстрируя возмущение.

– Где мы прервались? Ах да! Только сейчас начинается Большая Игра, игра богов. Каждый из вас получит в попечение ораву из ста сорока четырех людей – следующий эволюционный шаг после стаи приматов. Там будет три десятка доминантных самцов, полсотни пригодных к размножению самок, недоминантные самцы, бесплодные самки, дети, старики. Изначально у каждого приблизительно одинаковые наборы «фишек».

Он взмывает под потолок.

– Все ваши человеческие прототипы более-менее идентичны друг другу. Две руки, две ноги, глаза спереди, а не по бокам, прямохождение и свободные руки, ногти, голосовые связки, налицо половая принадлежность. Менять их ДНК запрещается. В каждой ораве одинаковая доля умных, глупых, добрых, злых, ловких и неумех. Модификации будут результатами обучения и знаков, которые вы станете успешно подавать им во сне, вашей способности выбрать хороших медиумов и так далее. Проза жизни: не забывайте отправлять их на поиски источников питьевой воды, потому что без нее люди не выживают. Охраняйте их от хищников, причем не только четвероногих – на «Земле‐18» водятся и другие, сомнительные племена.

Он спускается и кружит вокруг нашей планеты.

– Это племена безбожников, они за ними подглядывают. Вообще-то и они могут уверовать, если придумают себе воображаемых богов.

Он прерывается из-за шума на задних рядах. Я оглядываюсь и облегченно вздыхаю: вернулись мои танатонавты. У Рауля исцарапаны щеки, у Фредди и у Мэрилин изодраны тоги, Эдмонд прихрамывает, смуглость Маты Хари сменилась бледностью, отдающей зеленью.

– Я еще не делал перекличку, но заметил, что некоторые отсутствуют. Вот они, наши опоздавшие! Надеюсь, по крайней мере, что вы провели ночь в пределах города, – иронизирует проницательный бог странствий.

Видя, что больше не вызывают у Гермеса интереса, они тихо усаживаются. Рауль бросает на меня взгляд, полный укоризны.

– «Тотем», – выводит Гермес на доске и объясняет: – Выберите по своему усмотрению символ, животное-тотем. Каждое уникальное животное отличается поведением и местом в иерархии природы, что и должно вдохновлять людей.

Он подзывает нас к сфере, в которой плавает «Земля‐18», и продолжает наставлять:

– Слушайте, понимайте своих людей, помогайте им. Приберегайте свои молнии. Избегайте чудес. Чудеса и мессии – инструменты неумелых богов, неспособных действовать украдкой.

Он говорит это с презрительной миной, как капитан парусника, не принимающий моторные лодки.

– За дело! Постарайтесь создать такое человечество, которое не покончит с собой уже через несколько столетий.

После этих слов наш преподаватель с голливудский улыбкой взмывает под потолок, откуда ему удобнее за нами наблюдать.

64. Энциклопедия: яхвистская революция

Шесть тысяч лет назад в краю, носящем ныне называние Синайская пустыня, малоизвестный народ, кениты, открыл металлургию, в частности плавку меди. Это стало огромным переворотом, связанным с необходимостью в высокотемпературных печах, которые кениты изобрели, раздувая мехами угли. Так они смогли перешагнуть порог в 1000 градусов, ниже которого не расплавить металл. Укрощая высокие температуры, кениты заодно открыли стекло и эмали.

Кениты поклонялись горе Синай и практиковали яхвистскую религию, связанную с Яхве, Дуновением.

Перейдя от камня – «литос», к бронзе – «халкос», то есть открыв металлы, яхвисты произвели халколитическую революцию. Плавка металла – первый акт полной трансформации вещества человеком.

Выступив с Синая, кениты двинулись по берегу Средиземного моря на север, основали порт Тир для плавания на Кипр (называвшийся тогда «Киприс», отсюда слово cuivre, медь) за драгоценным металлом. Они также заложили Сидон (нынешняя Сайда) и стали основателями цивилизации, названной позднее финикийской.

Яхвисты делали из меди не оружие, а мистические предметы, скорее всего, религиозного назначения – мелкие фигурки разного металлургического качества. Как пишет профессор Жерар Амзаллаг, долго изучавший кенитов, их бог был не могущественным владыкой, а богом-«катализатором», способным вдыхать в существа и в предметы силу; сам звук «яхува» издают кузнечные мехи. Позднее божественное сотворение через дуновение будет отражено в Библии, где человек (Адам) сотворен из земли и Божьего дуновения.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

65. Время племен

Народ черепах

На равнине завывал ветер. Собрались темные тучи, небо внезапно распорола молния.

Внизу, стуча зубами, жались друг к другу сто сорок четыре человека.

Они не знали, откуда пришли.

Не знали, кто они такие.

Не знали, куда идут.

Они жили в страхе, голодали, мерзли, и эта упавшая с неба ослепительная молния никак не могла их обнадежить.

Молния ударила снова, совсем близко, и они дружно бросились в противоположную сторону. Справа они увидели склон, но новая молния погнала их оттуда на север. Наконец стемнело, и чтобы не стать добычей коварных хищников, они решили залезть на дерево.

Среди этих ста сорока четырех была маленькая девочка с большими черными глазами, пухлыми губами, густыми волосами цвета черного дерева. Она устроилась между двумя толстыми ветками, съежилась, как все остальные, ухватившись за ствол.

Девочка закрыла глаза, уронила голову, чуть было не свалилась вниз и, чтобы не упасть во сне, заняла более надежное положение. От шуршания коры под чьими-то когтями она даже не разомкнула век. Она знала, что это за звук. В темноте леопард пытался утащить кого-нибудь из людей. Ему нельзя было помешать, спасение было в том, чтобы замереть, постараться слабее пахнуть, перестать дышать. Тогда леопард, возможно, спутает ее с плодом дерева или с пучком листьев.

Беда была в том, что леопард видел в темноте, а люди нет. Кого в этот раз погубит судьба? Все ждали, притворяясь, что не существуют. «Только не я, только не я», – думала девочка, изо всех сил стараясь не стучать зубами, чтобы не выдать себя. Она слышала, как леопард лезет по стволу, почувствовала, как он задел ее хвостом. «Пусть утащит, кого хочет, только не меня...»

Хищник выбрал одного из ее дядьев: вонзил клык ему в сонную артерию и спрыгнул с дерева, таща за собой человека, который даже вскрикнуть не успел.

Все было кончено. Потемки, ночь – все стало как обычно, разве что теперь меньше гнулись ветки, поэтому девочка поменяла позу.

Вокруг было черно. Ребенок закрыл глаза и отключил один за другим все органы чувств, чтобы расслабиться, забыться, уснуть. Девочка прогнала картины бегущего леопарда, его окровавленной пасти. Никаких дурных снов! Завтра она сделает вид, что все забыла. Луна спряталась за облака. Вернется ли завтра солнце? Каждый вечер она задавалась одним и тем же вопросом: взойдет ли завтра дневное светило?

Разбуженные его бледным предутренним светом, сто сорок три человека слезли с дерева так, как будто ночью ничего не произошло. Никто не вспоминал пропавшего дядю. Но была одна проблема: маленькой черноглазой девочке не удавалось даже при свете дня забыть свой ночной ужас. Каждый вечер она боялась, что во сне будет порвана на куски. Каждый вечер тряслась от мысли, что больше не взойдет солнце.

Все утро они брели под облаками, и девочка надеялась, что они найдут, наконец, спокойное местечко. Но вдруг такого нигде нет, вдруг ее племя добредет до самого края света, но так и не обретет спокойного пристанища?

Они шли и шли. Встретив скопление грифов, они поняли, что это означает. Любители мертвечины клевали останки дяди, которые хищник дотащил до этого места. Бывало, они ждали, пока грифы закончат свое пиршество, чтобы разделить между собой то, что останется, но в этот раз предпочли пройти мимо, отвернувшись.

Не умея считать, они не могли произвести простое вычитание: 144 – 1.

Племя спустилось с одного холма, поднялось на другой, миновало рощу, прошло вдоль ручья. Разведчик донес, что навстречу им движется другая группа людей. Вождь в панике велел всем схорониться в высокой траве. Девочка притаилась и зажмурилась. Почему-то ей казалось, что если не видит она, то не видят и ее. Все долго ждали, пока вождь выпрямится в знак того, что опасность миновала и что можно идти дальше. Все знали, что незнакомых людей следует избегать.

Они заторопились в направлении, противоположном движению чужаков. Все уже выбились из сил, когда вождь, наконец, объявил привал. Мужчины отправились охотиться, дети отдыхали или играли.

Черноглазая девочка рискнула начать в одиночку исследовать окрестности. Сделав несколько шагов, она споткнулась о камень и решила его подобрать и отбросить подальше. Но камень не дался и неуклюже уполз в траву. Девочка догнала его, преградила ему путь и удивленно на него уставилась. Впервые за долгое время на ее личике появилась улыбка. Поразительно: новое событие, не вызывающее страха! Она подняла камень и увидела, что под ним болтаются лапки, а спереди высунулась головка. Вот это животное!

Снова очутившись на земле, черепаха замерла, втянув голову и спрятав под панцирь лапы. Девочка изучила ее со всех сторон, полизала, покусала, понюхала, царапнула, постукала – даже это черепаха безропотно снесла. Она бросила ее на землю, потом нашла – и убедилась, что черепаха осталась невредимой, ее мягкие части были надежно защищены.

«Это она боится», – подумала девочка, радуясь, что сама может внушить кому-то чувство, мучившее ее беспрестанно.

Черепаха, оставленная в покое, поползла, а снова взятая в руки, превратилась в камень. «Ей страшно, но она защищена», – сказал себе ребенок. Здесь было, о чем поразмыслить. Она принесла животное в стойбище и показала матери, объяснив на своем языке, что это животное на самом деле очень сильное благодаря панцирю, в котором прячется.

Мать взяла черепаху, осмотрела ее, сочла ненужной и отбросила под смешки старших братьев. К этому времени уже вернулись охотники, они принесли тушу зебры, брошенную сначала львами, а потом гиенами и даже грифами. Туша сгнила и мерзко смердела, но это не помешало племени жадно на нее наброситься, так оно изголодалось.

Потом все растянулись на земле, поскольку рядом не было деревьев. На спящих набросилась стая львов. Ночью девочка скорее догадалась о беде, чем увидела ее. Львов собрался целый десяток. Ребенок услышал крики, почувствовал резкий запах хищников, смеси человечьего и звериного пота, а главное, крови, крови своего племени. Попытаться бежать значило бы привлечь внимание зверей. Она попробовала спасти одного из своих младших братьев, прижав его к себе, но появилась львица и вырвала его у нее... Девочка осталась жива, но с пустыми руками.

Борьба и пиршество длились долго, потом на поредевшее племя опустилась тишина. Девочка знала, что нужно дождаться утра, тогда станут ясны потери. Ей приснился странный сон, его обязательно надо было запомнить, но при пробуждении она не смогла его вспомнить. Он был как-то связан с черепахой, но в чем был его смысл?

Племя недосчиталось девятерых доминантных мужчин и двух детей, львицы наелись надолго.

Девочка вспоминала прошедшие дни, полные ужаса, пыталась представить предстоящие дни, но безуспешно, так как была уверена, что долго не проживет. До сих пор она спасалась по чистой случайности, ценой утраты близких.

Как перестать бояться?

«Последовать примеру черепахи. Защититься панцирем, как она», – подсказал внутренний голос. Панцирь...

Племя выступает, его ведет новый доминантный мужчина, взявший на себя командование. Доверяя интуиции, он решил следовать за солнцем и двигаться на запад. Ведь каждое утро солнце вставало вместе с ними, поднималось и потом укладывалось спать там, на западе. Так почему бы не поступать, как оно?

Охотники вернулись с издохшим от старости грызуном и с горстью ягод. Выжившим нечем было набить желудки.

Небо опять нахмурилось, разразилась гроза, молния преградила племени путь на запад и принудила повернуть на северо-восток. Хлынул ливень. Предстоящая ночь сулила новые испытания, но внезапно молния подожгла куст, и огонь осветил трещину в скале, вход в пещеру.

Девочка вдруг вспомнила свой сон. Защитный панцирь. Забиться в грот, как внутрь панциря.

Она пристала к новому вождю племени и стала его уговаривать, когда рычание вдалеке довершило то, в чем не мог преуспеть ребенок. Люди, толкаясь в панике, бросились в пещеру. Сначала они испытали облегчение: там было сухо, опасность нападения львов и потопа миновала. Но в глубине пещеры выросла внушительная тень. Племя укрылось в медвежьей берлоге. Вот почему сюда не сунулись львы.

Один из братьев девочки, отличный бегун, решил попытать счастья. Он раздразнил огромного хозяина пещеры, а потом пустился наутек, преследуемый медведем, оказавшимся неожиданно прытким. Он быстро поймал смельчака и сожрал его. Но жертва была ненапрасной. Люди воспользовались передышкой, чтобы завалить вход в пещеру камнями и ветками и защититься от хищников, как это делают черепахи. Сколько медведь ни ревел перед входом в свою бывшую берлогу, захватчики отвечали ему градом камней, давая понять, что теперь пещера – их дом. В конце концов медведь сдался и отправился на поиски новой берлоги, откуда можно будет без усилий выгнать хозяина слабее его.

Люди победили. Девочка дрожала от радостного возбуждения. Больше они не были обречены на поражение.

В жаркой пещере они чувствовали себя в безопасности. Больше не нужно было блуждать по равнине, нашлось место, где можно было задержаться. Не бояться больше дождя и ветра. Заготовить еду, не опасаясь, что ее растащат мелкие зверюшки и птицы.

Поведение людей стало меняться. Не зная этого, они перешли к оседлости, что перевернуло их жизнь. Теперь, уходя охотиться, мужчины не боялись, что в их отсутствие женщины и дети подвергнутся нападению. Отпала необходимость торопиться обратно, поэтому они стали приносить больше мяса и придумывать новые охотничьи приемы.

В пещере женщины начали разговаривать между собой. Язык усложнялся. На смену простой информации приходили описания, обмен эмоциями, нюансами, личными мнениями. Они начали обсуждать дела своих мужчин, лучшие способы хранения и приготовления пищи. В тепле пещеры они стали учить своих детей. Одной женщине пришла мысль использовать очищенную от мяса шкуру для защиты тела, так она изобрела одежду, защищающую не только от холода, но и от змеиных укусов, от ожогов растений. Другим понравилось срезать со шкур шерсть и перевязывать ее кишками, чтобы кутаться. Так они, не ведая того, изобрели стыд, а значит, эротизм. Скрытое от глаз будит воображение.

Однажды черноглазая девочка поймала себя на том, что смотрит на горизонт уже без прежней тревоги. Последовав примеру черепахи, она научилась спокойному существованию и беседам о других вещах, помимо простого выживания.

Через несколько недель после переселения племени в пещеру молния повалила у ее входа большое дерево. Вместо того, чтобы вспыхнуть и быстро потухнуть, дерево постепенно превратилось в алые уголья и раскаленные головешки. Женщины и дети сначала боялись этой невидали, а потом осмелились подойти. Одному ребенку захотелось потрогать желтый свет, похожий на солнышко, что кончилось воплем. Огонек оказался кусачим.

Все отпрянули, но чернявая девочка схватила по наитию горящую ветку и бесстрашно ею взмахнула. Ее примеру последовал один взрослый, потом другой. Ветки горели, оставляя людей невредимыми. Надо было только не трогать их с покрасневшей стороны, тогда они давали тепло и свет, ничем не грозя.

Один мужчина заметил, что огонь норовит распространяться. Если поднести обычную ветку к горящей, то и она вспыхивает и в конце концов превращается в кучку черного порошка.

Разрываясь между страхом и восхищением, люди племени стали экспериментировать. Снизу кусочек древесины загорался быстрее, но гас от любого порыва ветра. Хорошо загоралась сухая листва, зеленые листья обугливались, окутанные черным дымом. Песок тушил огонь.

Девочка наколола на веточку кусочек мяса и положила в огонь. Все личинки упали, мясо почернело. Она дождалась, пока мясо остынет, попробовала – и одобрила результат. С тех пор племя стало питаться горячей жареной пищей.

При помощи огня люди могли теперь отгонять диких животных и, никем больше не тревожимые, мирно совокупляться, отчего стало рождаться больше детей.

В конце концов пещера стала тесной для выросшего племени. Оно ушло из нее, стало искать новую, более вместительную, севернее, нашло и выгнало из нее медведей, напустив внутрь дыму своими факелами.

Люди развели большой костер, осветивший их новое жилище. В глубине пещеры журчала вода, теперь можно было пить, не покидая своего убежища. Но костер слишком коптил, все кашляли, терли глаза и понемногу понимали, что костер лучше разводить у самого входа, иначе немудрено задохнуться.

Черноглазая девочка на забывала, что позволило племени побороть страх. Взяв уголек, она поднесла его к стене пещеры – и изобрела рисование. К ней подошли другие, посмотрели, узнали разных животных и решили, что впредь их символом будет черепаха. Так они стали племенем людей-черепах.

Крысиное племя

В горах дул ветер. Сгущались черные тучи. Вдруг сверкнула молния.

Вспышки освещали испуганные лица сгрудившихся внизу ста сорока четырех людей.

Вождь племени перестал нервно жевать листья. Ему надоел детский плач, он принял пугающую позу, как будто желая бросить вызов грозе, ударил себя кулаками в грудь, напряг мышцы рук. Его страшные выкрики испугали бы любого зверя. При помощи тех же самых криков он утверждал свое главенство над молодыми мужчинами племени. Сейчас он прыгал, скалил зубы, приплясывал, намеренный устрашить небо.

В разгар этого воинственного танца в него угодила молния.

В мановение ока от вождя племени осталась кучка дымящегося пепла с торчащим из нее остатком позвоночника.

Всех охватила паника. Люди бросились во все стороны, но потом снова понемногу собрались, чтобы друг друга поддержать. Скорее прочь из проклятого места! Горбясь под дождем, племя ушло в темноту.

Они заметили пещеру, занятую не зверями, а людьми, и решили отойти подальше и собраться плотной кучей.

Среди этих ста сорока трех беглецов от молнии и грома Прудон заметил молодого мужчину, не первого силача племени, зато отличавшегося любопытством. У него было скуластое лицо, темно-каштановые волосы, большие серые глаза смотрели настороженно. Когда он бродил в одиночестве и искал пропитания, молния ударила в дерево неподалеку от него, которое мигом вспыхнуло. Первой его реакцией было удрать и присоединиться к остальным, второй – подойти поближе. Любопытство взяло верх над страхом.

Молодой человек поднялся на холм. Там, у корней дерева, его ждало невиданное зрелище. Сотня черных крыс и сотня бурых выстроились друг напротив друга, яростно свистя и скаля резцы.

Крысы против крыс.

Сероглазый юноша замер.

Вдоволь застращав друг друга взъерошенной шерстью и стойкой на задних лапах, два вожака стали сходиться. Они били по земле хвостом, топорщили шерсть, чтобы казаться больше. Внезапно черная крыса бросилась на бурую. Грызуны сцепились, стали до крови кусать друг друга. Драка затянулась. Наконец, бурая крыса вонзила в шею противника резцы, брызнула кровь.

Две черные крысы сбежали, остальные не двигались, они опустили голову и сгорбились в знак покорности. Бурые загрызли всех черных, кроме способных рожать самок, которые тотчас подчинились самцам-победителям.

Последнее посрамление врага: вожак бурых помочился на трупы и сожрал мозг убитого вожака черной стаи.

Все это насилие поразило сероглазого юношу. Он помнил, что много раз видел издали незнакомых людей, но пока что группы людей предпочитали расходиться на почтительном удалении.

Он подошел к полю боя, поднял труп черной крысы, оставшейся без мозга, и решил сделать из него головной убор в память об этой картине боя. На обратном пути он много чего передумал.

Внизу его соплеменники обсасывали кости скелета, которым побрезговали даже падальщики. Снова разразилась гроза.

Неподалеку ударила молния, одна женщина закричала. Юноша схватил ее и сильно укусил. Как ни странно, женщина сразу успокоилась, но он бросил ее на землю и стал осыпать ударами. Его необычное поведение успокоило племя. Сцена насилия отвлекла их от грозы.

Юноша, впавший в неистовство, решил прикончить женщину. Но тут какой-то инстинкт заставил мужчин племени подойти и засвидетельствовать ему свою покорность: они опустили головы и подставили ему свои зады. Юноша с черной крысой на голове выбрал одного, самого подобострастного, и укусил его, чтобы утвердить свою власть. Укушенный заорал, остальные еще ниже склонили головы в знак уважения.

Так молодой человек изобрел принцип «немотивированное насилие как способ отвлечения». Племя боялось уже не грозы, а его. Крысиный труп у него на голове, сначала показавшийся смешным, теперь воспринимался как символ власти.

Но сероглазый юноша не собирался останавливаться на достигнутом. Он решил использовать свои открытия, чтобы излечить соплеменников от страха.

Назавтра, когда вдали показалось другое племя людей, он решил не пропускать его, а подвергнуть нападению. Его племя напало на чужое с яростными криками. Другие люди были так поражены этой встречей с дикарями, что даже не подумали об обороне. Все было внове для тех и для других.

Юноша сделал вывод, что нападать проще, чем защищаться. Сам он оставался в стороне от драки, вместо него дрались мужчины его племени. Чем более жестокими они были, тем легче противник сдавался.

Так продолжалось до тех пор, пока человек в атакованной группе не пустил в ход палку с острым камнем на конце. Этим оружием он убил нескольких врагов. Оно ужасно заинтересовало сероглазого юношу. Он набросился на того человека с палкой со спины, разоружил его и не позволил своим воинам его прикончить.

После боя выжившие предпочли сдаться. Вождь с крысой на волосах издал крик победы. Соплеменники закричали вместе с ним, женщины племени радостно завизжали.

Несколько чужих молодых женщин столпились вокруг сероглазого юноши и демонстрировали готовность ему отдаться, но ему было не до них, он разбивал череп вражеского вождя, чтобы съесть его мозг.

Его соплеменники бурно жестикулировали от радости и возбуждения.

Продолжая следовать примеру бурых крыс, он приказал перебить выживших врагов и их старых женщин, но пощадить детородных, а также мужчину с палкой, заканчивавшейся острым камнем.

Он потребовал, чтобы тот поведал тайну изготовления этого оружия, и побежденный научил его обрабатывать твердым камнем другой камень, делая из него острый, как зуб крысы, клин. Потом показал, как прикрепить его к палке, чтобы получилось копье, и сероглазый вождь приказал всем мужчинам сделать такие же. Он уже понял, что, нападая на других людей, не только закрепит свою власть, обеспечит единство племени и добудет привлекательных женщин, но и присвоит полезные чужие находки.

Раз теперь люди воевали между собой, нужно было готовиться к войне. Женщины должны были рожать одного ребенка за другим, чтобы у племени было многочисленное войско для грядущих боев. Поощряемые вождем мужчины жадно набрасывались на молодых пленниц.

Потомство разрасталось, его приходилось кормить. Но копья годились и для охоты на крупную дичь. Племя падальщиков превращалось в племя охотников. Его вождь тем временем продолжал наблюдать за поведением крыс. Он понял, что единоборства позволяют отбирать лучших бойцов, мотивируемых обещанием получить самых плодовитых женщин. Вскоре главным элементом в обучении юношей стала дуэль. Вождь, равняясь на крыс, внедрил дуэльный ритуал, чтобы отбирать, как они, самых крепких и избавляться от самых слабых.

Сам сероглазый молодой человек не участвовал в играх, которые навязывал остальным. Он был историческим вождем. Ему не нужно было доказывать свою силу. Его люди обтачивали и заостряли камни и крепили их на длинные палки. Воюя этими копьями, они легко побеждали других людей, на которых нападали.

Вождь обнаружил, что у крыс принято заставлять одну крысу пробовать новую пищу, а потом помещать ее на карантин, чтобы понять, съедобна ли эта пища. Он приказал своим поступать так же с собранными грибами и ягодами, с принесенным охотниками незнакомым мясом, с водой из стоячих луж. Кто-то один пробовал это на себе, и если он не умирал, то пища или вода считались годными. Этот способ позволял избегать отравлений, так как в природе ядовитость – правило, а съедобность – исключение.

Мужчины и женщины с воодушевлением откликались на требование размножаться, детей становилось все больше, и вождь решил, что пришло время внедрить систему отсева слабейших. Первым этапом очищения были единоборства, но нужно было идти дальше. У крыс каждая особь постоянно противостоит всем остальным, отказники считаются больными, их изгоняют или съедают.

Так пусть и в его племени будет так же.

Бесплодные женщины или рождающие слишком много девочек будут обречены на смерть. То же самое – старики и недужные, как только им становится трудно ходить. Нельзя, чтобы они замедляли здоровых в атаке или попадали в плен к врагам. Теперь самые возрастные усиленно тренировались, чтобы сохранить форму.

Ведомые молнией, сероглазые люди двигались на север, истребляя все встречные племена, захватывая добычу и обращая в рабство женщин. Однажды, пожирая мозг побежденного вождя, сероглазый юноша сорвал со своей головы крысиную шкурку и взмахнул ею.

Все поняли, что отныне это будет их условный знак.

Так они стали племенем людей-крыс.

Дельфинье племя

На морском берегу дул ветер. В небе собрались темные тучи, сверкнула молния.

Внизу сгрудились сто сорок четыре человека. Их озаряли молнии.

Дети были испуганы, матери искали у них в волосах вшей, чтобы успокоить. Даже если вшей не было, ласка приносила пользу – доставляла удовольствие.

Когда дождь кончился, все уснули.

Утром одна старуха, гуляя по песчаному пляжу, увидела выпрыгивающего из воды дельфина. Зрелище было не ново, удивительно было то, что морское животное рискнуло подплыть так близко к берегу, к ней.

Ее народ знал, что море – источник опасностей, и редко к нему приближался; ни один человек еще не заходил в воду глубже бедер. Но этот дельфин как будто подзывал старую женщину.

Подчиняясь странному инстинкту и незнакомому голосу, отдававшему приказы из самого ее нутра, она решилась на немыслимое: вошла в воду, дрожа от отвратительного ощущения холода и влаги.

Дельфин поплыл ей навстречу, издавая щелканья и резкие звуки. Она пыталась отвечать бормотанием и свистом. Так они немного пообщались, потом дельфин подплыл совсем близко, и она потрогала его клюв. Он перевернулся и подставил ей свой плавник. Вот, значит, чего ему хотелось: чтобы женщина взяла его за плавник... Она колебалась, боясь, что эта рыбина, превосходящая ее размером, укусит ее.

Дельфин издал стон, это было приглашение.

Сначала она отпрянула. Сказывался древний страх воды, к нему добавлялся страх перед всем чужим, неведомым...

«Зайди дальше в воду, потрогай его спинной плавник! – потребовал голос у нее в голове, такой властный, что вызвал головную боль. – Ну же, ступай!»

Она послушалась. Плавник оказался гладким и теплым.

Дельфин поманил ее дальше в море, за собой. Пожилая женщина послушалась. Сначала вода доходила ей до паха, потом до живота, до шеи, а потом она спохватилась, что, подпрыгивая и болтая ногами, удерживается на плаву.

Все утро она провела, болтаясь вот так в новой для нее среде.

Люди наблюдали за ней издали, уверенные, что старуха сошла с ума и что рыба ее съест. Из воды теперь торчала только ее голова, им не было слышно, что она отвечает дельфину звуками, похожими на его. Правда, они заметили, что они вроде бы разговаривают.

Вдруг дельфин нырнул, а когда вынырнул, в пасти у него была сардина. Он преподнес ее женщине в дар за преодоление страха воды.

Когда она вышла из моря с рыбой в руке, люди уже не считали ее безумной.

В следующие дни все сто сорок четыре человека учились плавать и ловить рыбу, хотя сначала ловили только самую медлительную. Дельфины не отплывали от них, показывая, как это делается, и проявляя себя терпеливыми инструкторами.

Люди уже пытались общаться друг с другом на дельфиньем языке, щелкать и свистеть, как они. Дети радостно играли в воде, позволяя дельфинам заманивать их все глубже.

Однажды вдалеке показалось еще одно племя. Люди собрались на берегу, чтобы встретить чужаков.

Те замерли. Из той и из другой группы вышли вперед мужчины, чтобы устрашить недругов.

Они долго мерили друг друга взглядами, пока все та же старуха не протолкнулась сквозь строй воинов-соплеменников, не подошла к чужакам и не протянула самому крупному и сильному из них руку ладонью вверх.

Тот сначала не понял ее жеста. Что за невидаль? Вождь чужаков долго размышлял, а потом тоже протянул ей руку.

Их ладони соприкоснулись. На лицах расцвели улыбки. Прикосновение переросло в рукопожатие. Пожилая женщина знала, что действует по примеру дельфинов. Те научили людей предпочитать войне союз.

Отныне она и ее соплеменники стали народом Дельфинов.

Сначала они стали есть вместе с пришельцами. Дальше пошло общение жестами, звукоподражанием, словами.

Так народ Дельфинов узнал, что имеет дело с народом Муравьев.

Два народа долго общались. Народ Дельфинов учил народ Муравьев плавать, рыбачить, языку, играм, пению, всему тому, чему сам научился у дельфинов.

Народ Муравьев учил народ Дельфинов рыть тоннели, как делают муравьи. Так они готовили себе убежища от любых зверей. Они объяснили, что, наблюдая за своими любимыми насекомыми, поняли, что нельзя бросать на произвол судьбы слабых, их нужно лелеять, чтобы они делали то, от чего отказываются женщины и охотники. Раненые и увечные тут же придумали, как стать полезными для остальных. Они занялись детьми, плели из растений разные предметы.

Племя Дельфинов сильно удивляла одна привычка племени Муравьев – поцелуй в губы для доказательства взаимных добрых чувств. Было замечено, что муравьи трутся антеннами, а потом лижутся, не иначе, скрепляя возникшее единство.

Народ Муравьев предложил поклонникам Дельфинов перенять оральные поцелуи. Те сначала плевались от отвращения, но потом сочли эти ласки приятными. Дошло до соприкосновения языками, и даже слюни перестали служить помехой.

Теперь их было двести восемьдесят восемь. Вместе они построили подземное обиталище за пляжем, на возвышении, чтобы избежать затопления при каждом приливе.

У них возник общий язык из муравьиных и дельфиньих слов. Вскоре стали спариваться мужчины и женщины двух племен, так что на одной территории быстро образовались три группы: племя Муравьев, племя Дельфинов, племя полукровок.

Последние, ко всеобщему удивлению, получались крепче мелких отпрысков эндогамных пар, что не мешало всем жить вместе в добром согласии, по принципу «сила в единстве».

66. Энциклопедия: муравьи

Муравьи населяют Землю уже сто миллионов лет, люди – не более трех миллионов лет. Сто миллионов лет муравьи строят все более крупные города, порой это купола с десятками миллионов жителей.

Но если приглядеться к их образу жизни, то они покажутся весьма экзотическими созданиями. Начать с того, что большинство муравьев бесполые. Размножается лишь крохотная часть популяции: принцессы и принцы. Вторые при спаривании умирают от удовольствия, так что в муравейнике вскоре не остается ни одного самца, только единственная матка, несущая яйца. Постоянно информируемая о нуждах муравейника, она производит на свет ровно то количество молоди и именно того качества, что требуется. Таким образом, каждый рождается с заранее заданной функцией. Здесь нет ни безработицы, ни бедности, ни частной собственности, ни полиции. Как нет иерархии и политической власти. Это – республика идей. Независимо от своего возраста и функции каждый может предлагать всему муравейнику свои идеи. К нему прислушаются в зависимости от их достоинств и от поступающей от него информации.

Муравьи занимаются сельским хозяйством. У себя в муравейнике они выращивают грибы. Им знакомо скотоводство: он пасут стада тлей. Они делают орудия труда, например, челноки для сшивания листьев. У них есть представление о химии: они применяют антибактериальную слюну для лечения своих личинок и кислоты для нападения на своих врагов.

По части архитектуры в муравейниках предусмотрены солярии, амбары, царская ложа, теплицы для выращивания грибов.

Однако неверно думать, что в муравейнике все трудятся. На самом деле треть его населения бездельничает, спит, просто прогуливается. Другая треть занимается бесполезными, а то и вредными делами, например, рытьем тоннеля, от которого обрушивается другой тоннель. Всего одна треть исправляет чужие ошибки, строит, по-настоящему печется о муравейнике. И в итоге все работает.

Муравьи воюют, но воевать приходится не всем. Но все участвуют в коллективном успехе, он для них важнее личного успеха. Когда муравейник исчерпывает имеющуюся поблизости пищу, он целиком перемещается в другое место. Так поддерживается равновесие между муравейником и природой, которая ничуть не страдает, наоборот, вентилируется почва, лучше циркулирует пыльца.

Муравьи – пример успешных общественных существ. Они заселили практически все биотопы, от пустынь до Северного полюса. Они пережили атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки. Кажется, они без труда взаимодействуют между собой и живут в идеальном симбиозе с планетой.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

67. Число Гермеса

Снова загорается свет. Мы трем глаза, устав, как Юнь Би, засидевшаяся со своей игровой приставкой.

Наблюдать за людьми куда увлекательнее, чем за растениями и за животными.

Гермес кружит вокруг «Земли‐18», ему интересно каждое племя. Он побуждает нас следить за другими племенами по всей планете. В моих ближайших соседях народ Черепахи, подведомственный Беатрис, народ Крыс (он на Прудоне) и народ Муравьев (Эдмонд Уэллс). Я подсчитываю, что на «Земле‐18» больше племен, чем учеников у нас в классе. Мы уже слышали об этом от наших учителей: в общей картине фигурируют и племена безбожников. Кстати, их успехи не хуже наших. Как я погляжу, племена без богов делают благодаря «персональной интуиции» открытия, даже превосходящие полезностью те, которые мы подсказываем своим медиумам, когда те спят. Как-то это унизительно.

Пока остальные не отрывают глаз от планеты, я спрашиваю у Эдмонда шепотом:

– Что произошло вчера на черной территории?

Он показывает жестом, что сейчас не время и не место об этом говорить. Мне приходится вернуться к наблюдению за нашими эмбриональными людскими сообществами.

– Жизнь в пещере все изменила, – говорит Мэрилин. – Стоит племени обзавестись убежищем, как мужчины начинают пропадать на охоте, а женщины не отходят от костра. Полнейший переворот! Теперь я понимаю, почему мой муж Джо Ди Маджо никак не мог отыскать в холодильнике пачку масла. Он был чемпионом по бейсболу, в силу тренировок обладал узким полем зрения и был неспособен сосредоточиться на удаленном предмете.

С ней соглашается Эдмонд:

– В пещере женщина обязана поддерживать огонь, следить, чтобы в пещеру не проникли животные, и заботиться, чтобы дети не наделали глупостей. Отсюда ее способность видеть вблизи и вширь.

– И словарь у нее богаче мужского, потому что она болтает с товарками, а мужики помалкивают, чтобы не спугнуть дичь, – подсказывает Мата Хари.

– Зато, – вступает в разговор Антуан де Сент-Экзюпери, – мужчина лучше ориентируется, ведь на охоте без этого никуда.

– Скученность наделила женщин тонким слухом и более развитым языком эмоций.

К беседе присоединяются и другие боги-ученики.

– Соревнование в ловкости с другими охотниками сделало мужчин умелыми мастерами, – говорит кто-то.

– Заботясь о детях, женщины стали больше ценить жизнь, не то что мужчины, приобретшие на охоте вкус к убийству, – напоминает Симона Синьоре.

Гермес требует тишины. Он уже увидел все, что хотел. Пришло время объявить выигравших.

– Объявляю победителями первого раунда игры Беатрис и ее народ Черепах, который можно уподобить силе N. Найдя убежище, ее племя изобрело оседлость. Теперь у человечества есть альтернатива кочевью.

Он надевает на голову Беатрис золотой лавровый венок.

– На втором месте Прудон со своим народом Крыс. Изобретя войну, он позволил людям не только перестать нести потери, но и стать хозяевами своей судьбы. Его способ отбора воинов показал свою эффективность, как и его политика территориальной экспансии. Он олицетворяет силу D.

– Ничего себе! – не выдерживает шокированная Симона Синьоре. – Прудон крошит людей, стариков, бесстыдно похищает мужних жен, которых потом насилуют и принуждают без конца рожать, чтобы крысам хватало воинов, а еще...

Бог-учитель не дает ей договорить.

– Мы здесь не для осуждения и не для морализаторства. Война – такой же способ экспансии, как любой другой. Истребляя соседние племена и присваивая их плодовитых женщин, народ Крыс заботится о своем будущем выживании. Заодно при каждом вторжении он завладевает технологиями и открытиями побежденных, это позволяет ему прогрессировать в науках, даже не занимаясь ими. Наконец, формирование элиты бойцов – залог безопасности. Цель оправдывает средства.

В зале ропот. Видно, что боги-ученицы не согласны с такой картиной мира.

Гермес не соизволит им ответить, он попросту подзывает Прудона и увенчивает его серебряным венком.

– Третий и последний победитель, выразитель силы А – Мишель Пенсон.

Я вздрагиваю.

Я рад, но при этом удивлен, что попал в первую тройку, хотя мои ценности диаметрально противоположны ценностям двух главных победителей.

Бог странствий и воров объясняет, что мой народ понравился ему своей открытостью морю, дружбой с дельфинами и союзом с чужаками, народом Муравьев. Мне трудно скрыть удивление:

– Почему бы мне тогда не разделить третье место с Эдмондом Уэллсом?

– Потому что ты, Мишель, или по крайней мере кто-то из твоих, первым предложил союз, Эдмонд просто принял предложение. Ты – отец концепции сотрудничества. Логично, что плод инициативы достается тебе.

Эдмонд Уэллс, объявленный четвертым, согласен с этим. За ним идут: народ Павлинов художника Анри Матисса, народ Китов Фредди Мейера, народ Оленей Жоржа Клемансо, народ Чаек Лафонтена, народ Морских Ежей Камиллы Клодель, народ Свиней Франсуа Рабле, народ Орлов Рауля, народ Ос Мэрилин.

Беатрис удостоена золотого лаврового венка, Прудон – серебряного, я – бронзового.

Гермес подлетает к доске и пишет: Ассоциация, Доминирование, Нейтралитет.

– Каждый из троих главных наших призеров, – объясняет он, – по-своему представил одну из трех главенствующих сил вселенной. Вы вместе со своими народами убедились, что эффективны только эти три типа поведения.

И он пишет на доске белым мелом:

«С тобой».

«Против тебя».

«Без тебя».

Мы стараемся придумать еще какой-нибудь тип поведения, но безрезультатно. Бог дорог улыбается.

– Эти три энергии действуют на уровне частиц, формируя или деформируя атомы, на уровне молекул – формируя или деформируя жизнь, на уровне звезд – формируя или деформируя звездные системы, они же работают в отношениях между людьми как на уровне микрокосма, в паре, так и в макрокосме, при контакте цивилизаций.

Он взмывает в воздух.

– Потому это и называется игрой Y. В финале каждой партии мы имеем трех главных победителей. Они представляют силы «Любовь», «Доминирование», «Нейтральность», образующие три составные части буквы Y.

Наступает очередь проигравших. Гермес называет выбывающих. Это народ Лемуров – за свою неспособность сражаться. Народ Панд – за чрезмерную лень, мешающую охотиться, и за нехватку протеинов из-за однообразного бамбукового рациона. Народ Леммингов – за излишнюю покорность вожаку, за которым они следуют, даже когда он заблуждается, и за пагубную склонность к групповому суициду. К этим трем добавляются еще семь племен, перебитых племенем Прудона.

Новый промежуточный итог: 119 – 10 = 109.

– Все-таки я никак не пойму, почему Прудон с этими его жуткими людьми-крысами обогнал Мишеля с его мирным племенем! – бунтует Мэрилин.

Нежная мордашка и сладострастные изгибы фигуры бывшей кинозвезды смягчают даже богов. Гермес охотно летит к ней для дополнительных разъяснений и индивидуального наставления:

– Дорогая Мэрилин, усвойте раз и навсегда: не бывает ни добрых, ни злых богов. Важно одно: эффективность. Вижу, вы опечалены, придется подробнее растолковать вам критерии отбора в игре Y, они же – мои собственные критерии. Навострите ваши очаровательные ушки и, если надо, записывайте.

Первый критерий: захват и контроль территории.

Взглянем на цифры. Крысиное племя контролирует территорию в девяносто квадратных километров, тогда как у племени Дельфинов, даже в союзе с племенем Муравьев – всего тридцать «квадратов».

Второй критерий: демография.

Благодаря их политике поощрения рождаемости набралось уже пятьсот тридцать четыре «крысы», тогда как в союзе «дельфинов» и «муравьев» всего четыреста одиннадцать душ, и это сумму еще следует разделить на два, так как игроков двое. Для нас, богов, ребенок есть ребенок, даже если он родился в результате изнасилования. Главное, что люди рождаются, способ зачатия для нас неважен. Повторяю, здесь не судят, а констатируют.

Третий критерий: владение сырьевыми ресурсами.

Основные ресурсы эпохи – добытая дичь и собранные плоды. Истребляя другие племена, народ Крыс присваивает их богатые дичью угодья и зоны сбора. Согласно нашей системе рейтинга, «крысы» получают пятьдесят шесть единиц «дичи-сбора» против тридцати пяти у союза «дельфинов» и «муравьев».

Четвертый критерий: научные открытия. Здесь у союза преимущество, у него пятнадцать единиц против восьми у «крыс», но не будем забывать, что это именно союз двух племен.

– Вот-вот, разве мы не заслуживаем бонуса за успех нашего союза? – напоминает о себе Эдмонд Уэллс.

Бог-летун меряет моего наставника взглядом и соизволит ответить:

– Нет, потому что отношения с другими – это как раз пятый критерий, дорогой профессор Уэллс. Прошу обратить внимание, что народ Крыс боится встреч с чужими гораздо меньше, чем вы.

– Не понимаю...

– Он уверен в своей силе. В смутное время надежная армия – лучший инструмент, помогающий заключать выгодные союзы. И шестой критерий – это мораль и благополучие населения. Знаю, некоторым нелегко смириться с тем, что первый критерий – это захват территорий, а благополучие – последний. Но даже если бы все было наоборот, «крысы» сохранили бы хорошие позиции. Сила их армии обеспечивает их населению спокойствие, а значит, и благополучие. На момент завершения игры их община испытывала меньше всего стресса. Если хорошенько поразмыслить, то как раз народ Крыс, а не Черепахи, заслуживает первого места, но я решил поощрить инициативу переселения в пещеру, эту определяющую новацию для будущего.

Я думаю, что дискуссия завершена, потому что Гермес улетает к этажерке. Но он роется в ней и возвращается, потрясая – я не верю своим глазам! – большой синей книгой, на обложке которой золотыми буквами вытеснено: Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания.

– Моя энциклопедия! – восклицает мой друг, удивленный не меньше, чем я.

– Она самая, – радостно подтверждает наш преподаватель. – Чего в ней только нет! Вы, спору нет, убедительно пишете в ней о поведении крыс и об их сходстве с людьми. Людей вы справедливо помещаете между крысами и муравьями: с крысами их роднит эгоизм и склонность к насилию, с муравьями – склонность к цивилизации и к солидарности.

Чувствую, мой друг Эдмонд Уэллс весьма тронут тем, что его читают боги Олимпа, хотя сам он думал, что писал для вразумления смертных.

– Хочу прочесть вам отрывок, уже знакомый некоторым из вас. В нем содержится все необходимое для понимания ваших человечьих племен.

68. Энциклопедия: иерархия у крыс

Ученый из лаборатории поведенческой биологии университета Нанси Дидье Дезор посадил в клетку шесть крыс с целью изучить их способность к плаванию. Единственная дверца клетки вела в бассейн, который надо было переплыть, чтобы добраться до кормушки. Быстро выяснилось, что крысы не бросаются на поиск еды все вместе. Похоже, они распределяют между собой роли. Две крысы оказались эксплуатируемыми пловцами, две – не плавающими эксплуататорами, одна – автономным пловцом и одна – не умеющим плавать козлом отпущения. Эксплуатируемые ныряли в поисках пищи, а когда они возвращались, эксплуататоры подвергали их побоям, заставляя отдать принесенное. Сами они подъедали остававшееся после насыщения своего начальства. Начальство никогда само не бросалось в воду, ограничиваясь избиением пловцов.

Автономному пловцу хватало сил, чтобы вернуться с пищей и не отдать ее эксплуататорам. Что до козла отпущения, то ему было не под силу ни плавать, ни запугивать эксплуатируемых, оставалось подбирать кусочки, падавшие в драках.

То же самое распределение – два эксплуататора, двое эксплуатируемых, один автономный агент, один козел отпущения – выявлялось во всех двадцати клетках, где воспроизводился эксперимент.

Чтобы лучше понять этот иерархический механизм, Дидье Дезор поместил вместе шесть эксплуататоров. Всю ночь они дрались. К утру у них выявилось все то же распределение ролей: два начальника, двое подчиненных, один независимый, один страдалец. То же самое распределение ролей происходило при поселении вместе шестерых эксплуатируемых, шестерых автономных агентов, шести козлов отпущения.

При любых индивидуальных склонностях распределение ролей в конце концов оказывалось одним и тем же. Эксперимент воспроизвели, посадив в одну клетку сразу двести крыс. Драки не прекращались всю ночь. Наутро нашли три трупа с содранной шкурой. Мораль: чем больше население, тем более жестоко обращаются с козлами отпущения.

В большой клетке эксплуататоры обзавелись помощниками, чтобы не было необходимости напрямую терроризировать эксплуатируемых.

Ученые из Нанси продолжили эксперимент и стали изучать мозг подопытных крыс. Уровень стресса оказался наивысшим не у страдальцев и даже не у подчиненных, а у начальства! Вот что значит постоянный страх утраты привилегированного статуса и принуждения к каждодневному труду.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания(из тома III).

69. Территория и агрессивность

Эксперимент, о котором поведал Эдмонд Уэллс, повергает всех нас в задумчивость. Получается, каким путем ни двинуться, все наши усилия будут тщетными, такова уж природа всех живых существ. Они всегда распределяют между собой одни и те же роли: эксплуататоров, эксплуатируемых, автономных агентов, страдальцев – козлов отпущения.

Гермес висит перед нами в воздухе, взмахивая время от времени своими позолоченными крылышками, и вещает в тон нашим унылым мыслям:

– Человек, подобно крысе, – животное территориальное и иерархическое. «Территория» и «иерархия» – вот две фундаментальные мотивировки, без которых нельзя понять никакое человеческое сообщество.

Пометить свой охотничий ареал, помочиться в четырех углах своей зоны размножения, занять место между высшим и низшим – вот принципы поведения, гарантирующие уверенность и спокойствие.

Сколько бы ни звучало речей для очистки совести – о любви к свободе, о нежелании подчиняться, – история учит, что все обстоит в точности наоборот. Люди любят быть невольниками и охотно поклоняются своему вождю. И чем страшнее их вожди, тем больше они чувствуют себя в безопасности.

Бог странствий и воров обреченно машет рукой.

– А как же автономные агенты? – не сдается Жорж Мельес.

– Вы о немногих несчастных, цепляющихся за свои принципы? Верно, попадаются и такие. Но им дорого обходится их свобода. Они много вкалывают, в поте лица добывают свой хлеб, сопротивляются грабежу. У них фазовое несовпадение с остальным населением, состоящим из доминирующих и доминируемых, поэтому они обречены на одиночество и на отчаяние. Нужна героическая готовность терпеть одиночество, только тогда можно чувствовать себя свободным.

Гермес опять пытается скрыть свое разочарование улыбкой.

– Кому, как не вам, Жорж Мельес, знать, чего стоит участь одинокого всадника. Вы разорились, придумывая трюки и спецэффекты. Вам пришлось продать ваш кинозал, от огорчения вы сожгли ваши драгоценные кинопленки.

Мельес тронут тем, что не он один помнит те скорбные времена. Он кусает губы. Камилла Клодель дружески кладет руку ему на плечо, она тоже уничтожила свои творения, столкнувшись с полным непониманием.

– А козлы отпущения? Они на что? – спрашивает Мата Хари.

– Это ключ к общественному равновесию. Назначение искупительной жертвы. Козел отпущения обеспечивает алиби для всех официальных злоупотреблений. Убьет вождь, украдет, допустит несправедливость – тут же для спокойствия изобретает козла отпущения и бросает его на растерзание толпе... Вы сами в курсе, мадам, вы побывали таким козлом отпущения для отвода глаз при сговоре двух шпионских сетей. Козел отпущения – средство психологической разрядки. Прудон хорошо это понял, принося в жертву невиновных для сплочения масс. В вашей последней жизни вы хотели управлять людьми как неразумными стадами, верно, Прудон? Для того, чей девиз «ни Бога, ни господина», это по меньшей мере парадоксально.

Анархист не согласен, он вскакивает и пускается в спор:

– Важно образовывать людей, чтобы научить их свободе!

– Методом насилия? Вплоть до массового истребления?

Прудон несколько сбит с толку, но не готов отказаться от своих убеждений.

– Если людей приходится принуждать к свободе, что ж, жаль, но я буду их заставлять. Если им потребуются хозяева, чтобы учить их обходиться без хозяев, то найду и таких.

– А если им понадобятся боги, что научили бы их обходиться без богов? – ласково спрашивает Гермес. – Я пленен вашей позицией, Прудон! Вы первый анархист – изобретатель авторитета!

Теоретик нигилизма в растерянности садится. Попробуй переспорь настолько опытного учителя, исходившего столько дорог!

– В прошлом частенько звучало выражение, принятое не у анархистов, а у других экстремистов, – «диктатура пролетариата». Сколько парадоксов всего в двух словах – диктатура пролетариата...

– Что в них смешного? – хмурится Мари Кюри, в свое время поддерживавшая коммунистическую партию и теперь встрепенувшаяся от слов, некогда гремевших на митингах.

– Хотите синоним? Как вам «тирания эксплуатируемых»? Как сказал один из ваших юмористов с «Земли‐1», капитализм – это эксплуатация человека человеком, а коммунизм... наоборот. На случай, если вы запамятовали, дорогая Мари Кюри, напомню вам про германо-советский пакт. Тогда люди верили, что противоположность коммунизму – нацизм. И вдруг – бац! Гитлер и Сталин жмут друг другу руку. Вот что значит попасть в ловушку этикеток. Но нам, богам, она не грозит, для нас кровавый диктатор – это диктатор, каким бы знаменем он ни прикрывался, черным, красным или зеленым. Патрули с дубинками, брошенные в тюрьмы интеллектуалы – верные признаки, стыдно их не узнавать.

Меня мучает другой вопрос:

– Выходит, все наши люди так и застрянут в тех же ролях, что и в обществе крыс?

– Не обязательно, – отвечает Гермес, – хотя их естественная склонность – поступать по-крысиному. Их завораживает насилие, успокаивает иерархия. Ответственность вызывает у них беспокойство, и они облегченно переводят дух, когда вожак освобождает их от нее. Все ваши усилия отучить их от этих наклонностей рискуют кончиться провалом, потому что идут вразрез с их натурой.

Учитель странствий и краж наклоняется вместе с нами к тяжелой сфере «Земли‐18» и накрывает ее чехлом, скрывая от наших глаз дальнейшие приключения наших народов.

– Пока что на этой планете нет ни наций, ни королевств, ни границ. Есть только охотничьи угодья, исчерпав которые население движется дальше. Вторжения и альянсы способствуют распространению технологий. И не забывайте, чем меньше территория, тем выше агрессивность.

В следующей партии игры Y подумайте о строительстве столицы и о развитии оттуда.

Атлас забирает свою ношу и взваливает ее себе на спину с таким кряхтением, что становится ясно, что он думает о долге внука перед дедом.

Прискакавшие кентавры уволакивают проигравших, которые в этот раз проявляют безмолвную покорность.

– Детство цивилизации, – говорит в заключение наш преподаватель, – это все равно, что детство человека. Тогда все и определяется. В дальнейшем народы и люди будут воспроизводить те же самые реакции на новизну, и будет нелегко их изменить.

70. Мифология: породы людей

Пяти поколениям богов соответствовали пять людских пород. Первые люди произошли от Геи, богини-Земли, в эпоху Золотого века. Они жили при царствовании Кроноса в счастье и мире. Земля обеспечивала потребности своих обитателей, люди не работали, не болели, не старились, их смерть походила на сон. Символом этого периода служит дева в венке из цветов, с рогом изобилия в руках. Рядом с ней гудит в ветвях оливы – дерева мира – пчелиный рой. То был народ Золотого века, потому что золото служило символом солнца, огня, дневного света и принципа мужественности.

Ему на смену пришел народ Серебряного века. Олимпийские боги создали его после низвержения Кроноса, который, поселившись на современной территории Италии, стал наставником земледельцев. В те времена люди были злобными себялюбцами и не поклонялись богам. Символ того времени – женщина с плугом и со снопом пшеницы. Серебро связано с луной, холодом, плодородием и принципом женственности.

Зевс истребил серебряный народ и создал следующий.

Народ Бронзового века – распущенные, несправедливые, жестокие люди. Это были воины, без конца убивавшие друг друга. Символ эпохи – красавица в шлеме, опирающаяся на щит. Кстати, из бронзы выплавляли колокольчики, оповещавшие о предстоявшем жертвоприношении.

Затем Прометей создал народ Железного века. Его люди получились и того хуже. Они только тем и занимались, что устраивали друг другу западни, дрались и убивали друг друга. Это были мелочные жадины. Земля была заброшена и перестала давать урожай. Железный век символизирует грозная женщина в шлеме с волчьей головой, с мечом в одной руке и со щитом в другой. Зевс решил истребить все человечество, сохранив жизнь только одной паре «праведников»: Девкалиону, сыну Прометея и Пандоры, и Пирре, дочери Эпиметея. Он устроил всемирный потоп. Девять дней и девять ночей Девкалион и Пирра спасались в своем ковчеге, а когда вода спала, они бросили через голову камешки, от которых пошел пятый народ. К их потомкам принадлежат Эллин, прародитель эллинов, Дор, прародитель дорийцев, и Ахей, прародитель ахейцев.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

71. Вот и она

За ужином я чувствую в воздухе некоторую напряженность. Вокруг сидят привычные компании: авиаторы, писатели, киношники, но есть и новые, собравшиеся вокруг нас, троих победителей в первой партии игры Y. У Прудона, у Беатрис и у меня появились поклонники. У Прудона это, главным образом, мужчины, у Беатрис – женщины, у меня – танатонавты. Это, правда, не мешает Раулю бросить мне с горечью:

– Ну и подвел ты нас вчера!

Мэрилин старается предотвратить спор друзей и для этого меняет тему: она поздравляет меня с качественной игрой. У Фредди свое мнение и своя тема.

– Нам повезло, нас спасла Мата Хари, – продолжает он.

– Чепуха, – отмахивается исполнительница экзотических танцев, – мне нравится борьба.

– Что там произошло?

Они неуверенно переглядываются.

– Мы его видели, он врезался прямо в нас ...

– Тебе ли этого не знать, он же за тобой гнался! – иронизирует Рауль.

Мне стыдно признаться, что вчера я слишком испугался, чтобы хоть раз оглянуться. Мэрилин, заботясь о единстве в нашей группе, объясняет мне:

– У него три головы: одна как у дракона, плюется огнем, вторая львиная, с острыми клыками, а третья козлиная, длиннорогая...

– В мифах такая зверюга зовется «большой химерой», в отличие от «малых химер», – объясняет Эдмонд Уэллс.

Рауль сжимает кулаки.

– Мы еле унесли ноги! У него до того толстая кожа, что даже наши анхи ее не берут.

– А еще от него жутко воняет серой! – с отвращением шепчет Мэрилин.

Все они умолкают и как-то странно на меня смотрят. Я уже чувствую себя чужим среди них. Разрядить обстановку берется Фредди Мейер.

– Странное дело, все происходит в точности как предсказал Гермес. В классе возникло три группы: A, D, N...

– Это ложное впечатление, – фыркает Рауль. – Нас разделили надвое: на выигравших и проигравших.

– Потрясающая игра! Обожаю моих людей-дельфинов...

– Готово, налицо привязанность. Вспомни, что случилось с Люсьеном, тоже прикипевшим душой к своим творениям.

– У них остается кое-какая свобода воли, – замечает Мата Хари. – Мои люди-волки ничего не смыслят в приметах, снах и озарениях, которые я им посылаю. Мои медиумы остаются глухи к моим призывам. Аутисты, что с них взять!

Нас отвлекают оры Времен Года, они принесли еду. Наконец-то после яиц, соли, овощей, фруктов, сырого мяса мы можем лакомиться жареным мясом. Наши вкусовые рецепторы обрабатывают новую информацию.

Жареная куропатка, волокнистая, теплая, тает во рту. Объедение! Никакого сравнения с сырой цаплей, даже тонкими ломтиками. Я сразу схватываю важность огня для цивилизации. Горячее мясо согревает пищевод, дает чувство уверенности. Я накладываю себе еще и еще. Теплый жир – настоящее лакомство.

После жареной куропатки мы пробуем рагу из гиппопотама. Радикальная перемена! Гораздо более сильный и резкий вкус. Разговоры прекращаются, все упоенно наслаждаются едой.

Вернусь утром к своему народу – непременно ударю молнией по рыбе, пусть порадуются вкусу готовой пищи.

Теперь оры расставляют на столах тарелки с едой первобытных людей: корешки, насекомые, кузнечики, личинки термитов, муравьиные матки, жуки, пауки...

– Наши предки все это ели? – спрашиваю я у Осени.

Она утвердительно кивает.

– В Африке до сих пор едят кузнечиков, – говорит Мата Хари. – Это источник белка.

Я не сразу определяю, что за жареное мясо у меня в тарелке. Вкусно, хотя многовато жил... Свинина, что ли? Мэрилин первой вскакивает и в ужасе лепечет:

– Это же... Это... Человечина!

Всех нас дружно выворачивает наизнанку, то же самое происходит за другими столами.

У Ор картина нашего отвращения вызывает смех. К моему удивлению, среди учеников находятся смельчаки, доедающие все со своих тарелок. Среди них Рауль. Мата Хари колеблется и отодвигает тарелку.

– Некошерно, – без затей объясняет Фредди.

Я набиваю рот всеми овощами – луком, чесноком, капустой, огурцами, – до которых могу дотянуться, лишь бы избавиться от мерзкого вкуса, терзающего мои вкусовые рецепторы.

Дионис объявляет, что после ужина нас ждут на праздновании в честь вступления наших двуногих подопечных в большую игру Y.

В Амфитеатре звучат не только тамтамы, ксилофоны, арфы и гитары, но и хор сирен. Кентавры доставили их сюда в огромном передвижном тазу.

Я вместе с Раулем вглядываюсь в хвостатых певиц, проверяя, не затесался ли в их ряды его отец, но Франсиса Разорбака здесь нет. Эдмонд Уэллс шепчет мне на ухо:

– Знаешь, я заметил странность в поведении моего косяка сардин. Когда головная рыба видит что-то новое, весь косяк видит то же самое.

– Она передает информацию остальным?

– Я тоже так подумал, но нет, все сложнее. Рыба в голове косяка и рыба в хвосте реагируют одновременно. Можно подумать, что информация распространяется мгновенно.

– Как в едином организме?

– Да. Это единая сеть. Думаю, то же самое происходит с муравьями. Представь, что было бы, если бы удалось создать такое же слаженное людское сообщество!

– Кто-то получает информацию – и тут же ей располагают все остальные? – Я раздумываю. – Напрасные мечты. До этого еще далеко.

Звучит восточная музыка, под нее начинает изгибаться Мата Хари. У меня впечатление, что со мной каждый день происходит одно и то же, с небольшими дополнениями. Другой бог-учитель, другое экспериментальное животное, другая еда, другой инструмент, а в остальном...

Ученики устали от своих племен. Некоторые из них идут спать, другие продолжают уписывать фрукты, чтобы перебить вкус человечины.

– Ну как, нашли? – спрашивает голос у меня за спиной.

Ее духи! Я оглядываюсь. Она!

– Что нашел?..

– Отгадку.

– Нет, не нашел.

– Значит, вы не «тот, кого ждут».

Я отвечаю, доверившись своей интуиции:

– Возможно, это дети. Рождаясь, они лучше Бога, а когда вырастают, становятся хуже дьявола. Бедным не до того, богатые возятся со своими проблемами. Съешь – умрешь, каннибализм приводит к дегенерации клеток.

Она ласково смотрит на меня.

– Нет, не то.

Я не свожу с нее взгляд. До чего милые ямочки на ее гладком лице! Я вдыхаю кисловатый запах ее кожи, облагороженный запахом карамели... Ее глаза смеются.

– Вы танцуете? – спрашивает она.

– Конечно, – отвечаю я, слыша, что сирены затянули медленную мелодию.

Она берет меня за руку. Ее тело в тоге касается моего тела.

В полутьме вокруг нас образуются другие пары. Фредди обнимает в танце Мэрилин, Рауль приглашает Мату Хари.

– Я наблюдала за вашей партией в игре Y, – шепчет она мне на ухо. – Мне нравится ваш игровой стиль.

Я глотаю слюну.

– Однако объединение – наименее естественное поведение, – продолжает моя партнерша. – Момент, когда надо преодолеть страх и объединиться, всегда крайне деликатный.

Мне кажется, что она слегка прижимается ко мне.

– Ваша старуха, пустившаяся вплавь, – тоже повод поразмыслить. Почему-то боги-ученики склонны назначать медиумами самых молодых. О да, вы сыграли отлично!

– Благодарю.

– Не за что. Я видела столько рождений и смертей! Столько многообещающих цивилизаций обрушивались у меня на глазах, потому что вовремя не протягивали руку чужакам или, наоборот, не могли их разгромить, когда те становились опасными.

Я так очарован нашим соприкосновением, что с трудом слежу за ее логикой.

– Я... Как-то непонятно...

– Не заблуждайтесь, люди «Земли‐18» – пока еще только улучшенная версия бабуинов.

– Они больше не приматы.

– Я не сказала «приматы», я сказала «бабуины». Бабуины – общественные животные, стая бабуинов обращает в бегство львов, а поодиночке они, как и люди, – милашки. Как группа они свирепы и дерзки. И чем их больше, тем они агрессивнее. Потому я и говорю вам: протягивать руку кому ни попадя – это чудесно, но только в безвоздушном пространстве, а в каждом конкретном случае рискованно. Как бы вам не просчитаться. Никогда не забывайте, как поступают люди-крысы.

– Чем опасно предложение союза вместо драки?

– Я присутствовала при стольких изменах народов, вождей, богов... Сначала сила, и только потом великодушие.

Она продолжает говорить, но я уже оглох. Я дрожу, трепещу. Ее маленькие груди прижаты к моей груди. Я чувствую ее сердцебиение, это бьется сердце богини любви.

– ...Вы больше не ангелы. У вас больше нет моральных обязательств. Учитесь полной свободе по отношению к самим себе и к другим.

Я закрываю глаза, чтобы лучше слышать ее голос, наслаждаться ее ароматом. Никогда я не чувствовал себя так хорошо, так умиротворенно, как рядом с ней, с Афродитой. Вот бы замерло время! Вот бы покинуть свое тело и полюбоваться нашей танцующей в тесном объятии парой. Вот бы Мишелю Пенсону посчастливилось обнимать такую женщину...

– У меня... У меня есть друзья. Моими союзниками будут они.

– Не будьте наивны, Мишель. Здесь у вас больше нет друзей, только конкуренты. Каждый за себя. В финале останется один-единственный победитель.

Мы кружимся, музыка понемногу ускоряется.

– Мой бедный Мишель, ваша проблема в том, что вы... славный. Неужели вы хотите, чтобы женщина полюбила славного мужчину? Мужчине все можно простить, кроме этого.

Мы танцуем, и мне хочется, чтобы это мгновение чистого счастья тянулось вечно... Она слегка отодвигается, я погружаю взгляд в ее бирюзовые глаза и вижу в них карту острова, на который сослан. У меня нет времени расшифровывать карту. Меня захватывает и влечет пропасть ее глаз.

– Слушайте меня, я вам помогу.

– Найти отгадку?

– Нет, лучше сыграть и лучше зажить в Олимпии. Внимательно выслушайте три мои совета:

1) Не верьте всему, что вам говорят. При любых обстоятельствах доверяйте только своим собственным чувствам, своей интуиции.

2) Старайтесь угадывать игру за игрой.

3) Никому не доверяйте, особенно вашим друзьям... и мне. – Она прикасается губами к моему уху и еле слышным шепотом дает последний совет. – ...И еще: не ходи сегодня вечером со своими друзьям на гору... Присоединись к другой группе. Некоторые, например, фотограф Надар, уже разведали несколько маршрутов подъема, они тебя заинтересуют.

Выходит, боги-учителя в курсе наших ночных эскапад. Почему же они нас не останавливают?

Нас отвлекает чей-то крик.

Сирены прекращают петь. Оркестр бросает инструменты. Мы уже смекнули, что происходит. Это стало привычным.

Единственный вопрос – кто очередная жертва?

72. Энциклопедия: три обиды

Человечеству нанесены три обиды.

Первая: Николай Коперник объявляет, что Земля – не центр Вселенной, а вращается вокруг Солнца, которое, вероятно, находится на периферии обширной звездной системы.

Вторая обида: Чарльз Дарвин объявляет, что человек не превыше прочих созданий, он просто животное среди других животных.

Третья обида: Зигмунд Фрейд объявляет, что человек верит, что он создал искусство, захватывает земли, изобретает науки, разрабатывает философские и политические системы, потому что ведом высокими стремлениями, а на самом деле его мотивация – всего лишь желание покорять своих сексуальных партнеров.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

73. Убийство Беатрис

Кто-то машет рукой у ближней рощицы, и мы все мчимся туда. Там лежит, скрючившись, девушка, ее плечо почернело от выстрела из анха. Она стонет, корчится, зажимает ладонью рану. Последняя судорога – и у нее закатываются глаза.

– Кто это? – спрашивает Рабле. Кентавры спешат к телу с одеялом и носилками.

– Беатрис Шаффану, – грустно отвечает Прудон.

Новый промежуточный итог: 109 – 1 = 108.

С неба обрушивается Афина с занесенным копьем, ее сопровождает всклокоченная сова, сама богиня – воплощение гнева и ярости.

– Эту гнусность совершил кто-то из вас. Ваш курс совершенно отбился от рук! Эти преступления, эти кражи... У богов-учителей похищают их вещи. Поступают сигналы о пропаже кухонной утвари, кузнечного инвентаря, шлемов, канатов и веревок.

Мы опускаем головы.

– Вас уже предупреждали, что богоубийца понесет наказание, которое всем послужит назиданием. Мое решение: он сменит Атласа, будет вместо него таскать мир.

Таскать мир? Мы гораздо меньше и слабее его.

Ее взгляд шарит по нам и вдруг задерживается на мне.

– У вас есть алиби, Пенсон?

– Есть, я танцевал с Афродитой.

Я ищу ее глазами и не нахожу. Я зову в свидетели всех учеников, они наверняка видели, как мы танцевали, но все как один отводят глаза. Не верят же они, что я мог убить Беатрис?!

– Так... Ваш народ – Дельфины? Черепахи Беатрис Шаффану стояли на одну ступеньку выше вас. Это вполне могло послужить мотивом.

– Это не я, – говорю я самым уверенным голосом.

Ее лицо под шлемом озаряет улыбка.

– Посмотрим, мсье дельфиний бог. Во всяком случае, если вы рассчитываете выиграть, совершив убийство, то, боюсь, этого недостаточно. – Она хищно смотрит на меня. – Я видела вас в игре и догадываюсь, как вы будете играть дальше. Думаю, вас быстро устранят. Бога-ученика легко расшифровать по снам, которые он шлет своему народу, по его слабым и сильным мазкам. Вы слишком... – Она подбирает эпитет. – Слишком кинематографичны. Вы играете так, чтобы ваши люди были симпатичны тем, кто увидит фильм. Но на самом деле зрители неважны. Важны только сами актеры, те, кто живет внутри фильма.

Не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями для ответа, Афина пришпоривает своего крылатого коня Пегаса и взмывает в небо, сопровождаемая своей совой.

Кентавры требуют, чтобы мы разошлись по домам.

– Мне нельзя таскать мир, я с ним и ста метров не пройду, – канючит на ходу Гюстав Эйфель. – Никогда не был тяжелоатлетом. Атлас – великан, мы по сравнению с ним карлики.

Эдмонда Уэллса больше занимает само преступление, чем положенная за него кара.

– Беспокоит то, что удар пришелся по Беатрис Шаффану, одной из победительниц игры Y.

– Если богоубийца нападает на победителей, то будущая жертва – я, – смеется Прудон.

– А потом я.

– Боги на нас давят, богоубийца тоже, – говорит Фредди.

– Думаешь, его не существует, это «они» его изобрели, чтобы еще больше нас издергать?

– Мы же собственными глазами видели тела жертв, – напоминает Эйфель.

– А что мы видели? Как кентавры их накрывают и уносят, вот и все, – не соглашается Мэрилин.

Прудон подходит ко мне со словами:

– Мишель, попридержи свое стадо, если оно пересечется с моим, то союза им не видать.

– Не волнуйся, – говорит Рауль, обнимая меня своей длинной ручищей за плечи. – Тебя защитят мои Орлы. Пойдем с нами, будем охотиться на большую химеру.

Я артачусь.

– Нет.

– Что «нет»?

Я не могу признаться, что Афродита советовала мне не доверять друзьям и перейти в другую группу, в которой за главного Надар.

– Я еще не отдохнул. Нет, мне пока что не до приключений.

– Ты не хочешь разведать, что там, на вершине?

– Во всяком случае, не этой ночью.

– Смотри, когда мы заберемся туда без тебя, ты будешь кусать себе локти.

– Значит, ходить мне с искусанными локтями.

Я поднимаю глаза на вершину горы. Она, как всегда, затянута облаками, я не вижу там даже подобия огонька.

74. Энциклопедия: священная гора

Гора, высящаяся над миром людей, символизирует встречу неба и земли. Шумеры считали гору Шуовен, которую изображали как треугольник, местом проклевывания всемирного Яйца, из которого вышли первые десять миллионов существ. Евреи верят, что на горе Синай Моисей получил от Бога Скрижали Завета.

У японцев восхождение на Фудзияму само по себе является мистическим переживанием, которому должно предшествовать очищение. Мексиканцы думают, что на горе Тлалок в горном массиве Изтак-Чихуатль пребывает царь Дождя. У индуистов гора Меру – центральная ось космоса, у китайцев пуп земли – гора Куэнь-Луэнь, которую символизирует девятиэтажная пагода, где каждый этаж – это ступень к выходу из мира. Греки поклонялись горе Олимп, обиталищу богов, персы – горе Алборж, мусульмане – горе Каф, кельты – Белой горе, тибетцы – Потале. В даосизме говорится о горе в центре мира, на которой восседают бессмертные и вокруг которой вращаются луна и солнце. На ее вершине цветут сады царицы Запада с персиковым деревом, чьи плоды дарят бессмертие.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

75. Воздушная разведка

Где вилла Надара? Мне не хочется в одиночку стучаться во все двери и справляться о его адресе. Очень кстати появляется девушка-мотылек.

– Ты знаешь, где найти Надара?

Мушка выманивает меня из города, провожает на север Синего леса, в незнакомые мне заросли, к пещере с заваленным ветками входом, и упархивает в сторону Олимпа.

В пещере я обнаруживаю Клемана Адера, Надара, Антуана де Сент-Экзюпери и Этьена де Монгольфье, мастерящих детали для некоего летательного аппарата. Кражи, о которых говорила Афина, совершались, вероятно, этой самой публикой, пока мы тщетно пытались штурмовать гору.

Да, мы построили плавсредство для пересечения Голубой реки, но строительство монгольфьера – проект поамбициознее нашего.

В зареве свечей они сшивают толстое вощеное полотно для шара, который надо будет наполнить горячим воздухом. Чтобы получилась корзина, они перевернули кверху ножками круглый стол и оплетают его лианами. Ловко придумано!

Я выдаю себя шарканьем.

– Шпионишь за нами? – вскидывает голову Клеман Адер. Монгольфье и Надар направляют на меня анхи.

– Я хочу к вам присоединиться.

Они по-прежнему держат меня на мушке.

– На что ты нам сдался?

– Я знаю, что там, за Голубой рекой.

– Придет время, сами разберемся.

– Для вас опасно меня прогонять. Вдруг я вас выдам? Зачем вам такой риск? Убьете меня – станете богоубийцами. А если вы хотите унести «Землю‐18», то тащить ее вчетвером было бы сподручнее.

Видя их неуверенность, я усиливаю нажим:

– Я бы помог вам собирать летательный аппарат. У меня хватает навыков, я был врачом...

Они тихо совещаются, я слышу, как Сент-Экзюпери шепчет: «Что мы теряем?»

Надар поворачивается ко мне.

– Ладно, мы тебя берем. Но учти, если ты нас предашь, то мы без колебаний от тебя избавимся. Пока будут искать твое тело, успеют разоблачить настоящего богоубийцу.

– Зачем мне вас предавать? Все мы в одной лодке. У всех нас одна цель: узнать, что там, над нами.

Клеман Адер кивает головой и дает мне иглу.

– Тебе повезло, наш летательный аппарат уже почти готов. Мы вылетаем уже этой ночью. Твоя помощь ускорит старт. Но сначала надо дошить полотно.

Такое впечатление, что какие-то участки моего мозга вспоминают прежние таланты. Шить! В современном обществе, где я провел свою последнюю жизнь смертного, все действовало по нажатию кнопок: дистанционное управление телевизором, выключатель света, панель в кабине лифта, компьютерная клавиатура. Мои пальцы, привыкшие тыкать в кнопки, утратили былое проворство, но оно постепенно возвращается. Сидящий во мне пещерный человек, запечатленный в моем ДНК, помогает вспомнить одну из древнейших наук – науку завязывания узлов. Я шью, завязываю, плету. Через несколько часов работы, уже в темноте, оболочка нашего монгольфьера готова. Мы привязываем ее к ножкам перевернутого стола, превращенного в корзину.

Монгольфье ставит на дно корзины горелку, в углу лежит запас сухих дров. Мы тащим наше изделие на середину поляны и нагружаем корзину балластом – камнями. Катушка на ветке служит для подъема мембраны. Надар зажигает огонь и ставит горелку так, чтобы направить дым в карман мембраны, а не нам в глаза – они и так уже слезятся.

Шар раздулся. Мы знаем, что нельзя медлить. Нас скрывает лес, но все равно есть опасность, что нас засекут. Мы отвязываем веревки и начинаем медленно подниматься, надеясь, что не прискачут кентавры.

Этьен де Монгольфье показывает жестом, что пора сбрасывать балласт, чтобы ускорить подъем, и мы выкидываем из корзины один камень за другим.

В небе сияют три луны, земля все дальше. В монгольфьере невыносимая жара, мы вынуждены оголиться до пояса, иначе трудно поддерживать огонь. Больно вспоминать, что в былые времена я совершал полет одним усилием мысли...

Все дается нам с трудом. Мы обессилели, истекаем потом, зато чем выше мы поднимаемся, тем великолепнее открывающееся нашему взору зрелище всего острова. Эдем...

– Великолепно, правда? – восклицает Сент-Экзюпери.

Влажный туман ласкает кожу, вокруг нашего воздушного шара кружат неведомые птицы. Я наклоняюсь над бортом корзины. У острова форма треугольника. Два холма над городом делают остров похожим на лицо, носом которому служит Олимп. Озаренный тремя лунами океан искрится бронзой, лижущей белую кайму пляжей из мельчайшего белого песка. До наших ноздрей доносится с земли кокосовый аромат, заглушающий запах горящих дров в нашей корзине.

Сочтя достаточной высоту, на которую мы поднялись, Монгольфье велит перестать поддерживать огонь. Но даже с погасшей горелкой подъем по инерции продолжается.

– Красота... – бормочет Надар.

В своей жизни смертного наш фотограф первым сделал воздушные снимки. Он же вдохновил Жюля Верна написать «Пять недель на воздушном шаре».

Я вижу окутанную туманом вершину горы. Под нами Голубая река со светящимися рыбами – яркий шрам на темном теле леса. К этому часу мои друзья-танатонавты уже переправились, наверное, на другой ее берег, если только не отвлеклись на бой с большой химерой.

Часы над дворцом Кроноса бьют полночь. С неба видны огоньки на берегу океана, это Мари Кюри, Сюркуф и Лафайет строят судно, способное выйти в море.

– Вероятно, они хотят обогнуть остров и пристать к берегу там, где нет слежки, – предполагает Клеман Адер.

Монгольфьер поднимается все выше. Надар привязывает к вантам ленты, чтобы определить направление ветра. Сент-Экзюпери тянет за веревки, чтобы изменить направление дыма. Я вдруг понимаю, что их беспокоит: мы летим не туда, куда хотели.

– Нельзя подлететь ближе к горе? – спрашиваю я.

– Это монгольфьер, а не дирижабль, – отвечает Клеман Адер. – Мы можем подниматься и опускаться, но не двигаться вправо или влево.

– К тому же ветер относит нас к морю, – озабоченно замечает Монгольфье.

Гора все дальше, морской горизонт все ближе.

Из воды внизу бьет фонтан. Не иначе, вокруг острова плавают киты.

Монгольфье командует опять разжечь огонь, чтобы возобновить подъем. Выше должны быть боковые воздушные потоки, которые понесут нас обратно, к острову.

В океан летят остатки нашего балласта. Мы не слышим плеска при его падении в воду. Мы слишком высоко.

Ветер относит нас все дальше от острова. Монгольфье задумчиво смотрит на вощеную ткань шара.

– У нас один выход: как можно быстрее спуститься, иначе нас унесет в открытое море.

Мы тушим огонь, он тем временем дергает веревку, открывая в мембране люк. Теплый воздух выходит наружу, мы теряем высоту.

Спуск гораздо быстрее подъема. Вскоре мы с размаху плюхаемся в воду. Корзина – не лодка, она быстро набирает воду, а у нас нет ни ведер, чтобы ее вычерпывать, ни весел. Когда стремишься в небеса, не думаешь о падении в море.

Клеман Адер требует выбросить в воду все, что тянет нас вниз. В результате мы оказываемся на плоту, каковым служит перевернутый ножками кверху стол.

Совсем рядом с нами бьет гейзер, вроде того, что мы видели сверху, сопровождаемый резким свистящим звуком.

– Кит по левому борту! – кричит Надар.

– Нет, не кит, – возражает Монгольфье.

Приближающаяся громадная рыбина, и правда, размером с кита, но выглядит гораздо более пугающе. От кита у нее только глазищи. В пасти не китовый ус, а острые зубы, каждый размером с меня.

– И что теперь?!

76. Энциклопедия: Левиафан

По ханаанской и финикийской традиции, Левиафана принято описывать либо как огромного кита в сверкающей чешуе, либо как гигантского морского крокодила длиннее тридцати метров. Кожа у него до того толстая, что ее не пробить никаким гарпуном. Из его пасти изрыгается пламя, из ноздрей валит дым, глаза горят внутренним светом, а когда он всплывает – вода вокруг него кипит. Происходит он от мифического змея Лотана, врага ханаанского бога Эля. По легенде, Левиафан способен в один присест проглотить солнце, отсюда и солнечные затмения. Этот миф повлиял на Ветхий и на Новый Завет, найдя отражение в Псалмах царя Соломона, в Книге Иова и в Апокалипсисе Иоанна Богослова.

«Ловится ли Левиафан на крючок?»

«Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; железо он считает за солому, медь – за гнилое дерево. Оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным». (Иов, IV, 41)

Левиафан воплощает первобытную разрушительную силу океана. Похожие описания есть у египтян, индусов, вавилонян. Но, как представляется, придумали его финикийцы, чтобы утвердить свое владычество на морях. Страх их врагов перед Левиафаном позволял им, без сомнения, побеждать соперников на главных торговых путях через моря. Левиафан – одно из трех существ, которые будут съедены на пиру Страшного суда.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

77. Во чреве чудища

Я выпрыгиваю из корзины, плыву, барахтаюсь в воде. Левиафан рассекает волны, вымещая тонны воды. А я еще дрожал от страха, когда смотрел «Челюсти», хотя акулка из фильма сразу бы пошла ко дну при виде этого колоссального морского дьявола. Угораздило же меня прибиться к Надару и компании, чтобы не столкнуться с большой химерой в Черном лесу...

– Я не умею плавать, я не умею плавать!.. – вопит рядом со мной Этьен де Монгольфье.

В этом проблема воздухоплавателей, имя ей – специализация.

Я хватаю его под мышки и вкладываю все силы в то, чтобы удержать его на поверхности.

Левиафан разевает пасть и в один присест заглатывает и круглый стол, и вощеное полотно, и Антуана де Сент-Экзюпери, неосторожно оказавшегося сверху. В мановение ока поэт-авиатор исчезает за сомкнувшимися, как зубья бороны, острыми зубами.

– Скорее к берегу! – кричит Надар.

Я плыву брасом, стараясь удерживать голову Монгольфье над водой, но тащить его за собой превыше моих сил. Чтобы не захлебнуться, я передаю его Клеману Адеру. Тем временем из-за горизонта появляется второе солнце.

– Осторожно! Он возвращается!

Мы разделяемся. Левиафан нас преследует, он явно голоден. Я уже не могу плыть кролем, хотя этим стилем я бы быстро достиг берега. Я просто держусь на плаву, покорившись судьбе.

Зверюга заглатывает меня без лишних церемоний. Все происходит стремительно. Я преодолеваю частокол зубов, попадаю на язык, на небо, дальше – глотка, от ее сокращения меня опять, как шарик в электробильярде, выталкивает на язык.

Потом все замирает. Вокруг меня черно, влажно, тихо. Мне в нос бьет тошнотворный запах гнилой рыбы. Язык вдруг приходит в движение, и я получаю пощечину; затем выхватываю анх и стреляю. Для чудища это все равно что укол иголкой, но я успеваю рассмотреть при вспышке огромное пространство, ни дать ни взять собор с серыми сводами. По слизистым оболочкам стекает флуоресцирующая жидкость. Перемещаясь по челюсти, я нахожу в дупле зуба анх, не иначе, выроненный Сент-Экзюпери, прыгаю на моляр и произвожу два выстрела – без видимого результата.

Меня опять беспокоит язык. Теперь меня затапливает липкая слюна, двигаться становится труднее. Я барахтаюсь в пене. Кончик языка толкает меня к крутому склону глотки. Я проскакиваю в голосовую щель и попадаю в лоток, скольжу вниз по пищеводу, где не за что уцепиться. В тщетной надежде, что чудище кашлянет, я скольжу все дальше по тоннелю пищевода.

Историй, связанных с китами и с Левиафаном, несть числа. Здесь и библейский Иона, спасенный китом, и Пиноккио в сказке Карло Коллоди, и полинезийский герой, спасший из желудка кита своих родителей...

Я скольжу, тоннель то и дело сжимается, ускоряя мое падение. Мне известно, какова участь любого куска мяса, проглоченного в любой из жизней, но разница в том, что у них не было глаз и анха, чтобы следить за происходящим вокруг.

Мое приключение завершается в огромном овальном зале, наполовину заполненном дымящейся влагой, с похожими на островки желудочными выпуклостями. Рыба, плюхающаяся рядом со мной в жижу, немедленно растворяется. Подозреваю, что мне грозит та же судьба. Но мне везет, я хватаюсь за обломок лодки, еще не съеденный кислотой.

Вот я и в желудке.

В центре этого смертоносного озера вращается воронка, меня втягивает туда вместе с лодкой. Попав в кишечник, я теряю сознание. Придя в себя, я убеждаюсь, что все еще нахожусь в своем утлом челне, под рыхлым сводом. Этот тоннель еще уже и еще сильнее смердит разлагающейся рыбой. Я палю по его стенкам из анха, они реагируют на попадания судорогами.

Я качусь и качусь вниз по пищеварительному тракту и думаю о том, как унизительно для такой души, как моя, взметнувшейся до ангельского чина, а потом и до божественного, кончить в роли... испражнения кита.

В тоннелях кишок мой челнок натыкается на другие предметы, другие обломки, даже на человеческие скелеты (наверное, это тоже неудачливые ученики). Вероятность выйти через низ выше вероятности спастись через верх. Органические миазмы становятся все нестерпимее, как вдруг я замечаю в этом зловонном болоте чей-то силуэт. Еще один не растворенный!

– Здесь кто-то есть?

– Это я, – откликается голос Сент-Экзюпери.

Я хватаю полусгнившую деревяшку и гребу ей, как веслом, к нему.

– Как ты ухитрился выжить в этом кошмаре?

– Как ты, благодаря подобию плота. Нас скоро переварит?

– У человека пищеварительный цикл длится три часа, – занудствую я, припоминая свои медицинские познания. – Как бы у Левиафана он не затянулся на недели.

– Надо бы придать ему ускорение, – говорит авиатор, не утративший боевитости.

Я опускаю в жижу край своей тоги, чтобы проверить, растворится ли ткань. Ничего не происходит.

– Здесь уже нет кислоты, – радуюсь я. – Можно покинуть плоты.

Шагая внутри кишки, Сент-Экзюпери обращает внимание на то, что у меня не шее висят два анха, и просит отдать ему его оружие, что я тут же и делаю.

– Каждый раз мне кажется, что хуже того, что происходит в данный момент, уже не может быть, и каждый раз я ошибаюсь, – жалуюсь я.

Он невесело смеется.

– Нам некого в этом винить, кроме самих себя, – говорит он. – Сидели бы ровно, следили бы на своих виллах за жизнью наших клиентов по телеку. Отсюда это кажется таким захватывающим! Как там, кстати, твои?

Он идеальный спутник для путешествия по пищеварительному тракту чудовища. То и дело освещая тоннель разрядами своего анха, я отвечаю:

– Мои – это африканский принц, девочка, которую растят в Японии отец-японец и мать-кореянка, и маленький грек, которого балует приставучая мамаша. Что у тебя?

– Восьмилетняя пакистанка, вечно в чадре, уже засватанная родителями за богатого старика, лапландец-ипохондрик, страстный охотник на тюленей, и полинезиец, с утра до вечера беспричинно веселящийся и отказывающийся работать.

– Ничего себе коктейль!

Сент-Экзюпери испытывает скепсис в отношении всей троицы.

– Ни у одного из них нет перспективы повысить свой уровень сознания.

– А я верю в мою кореянку-полукровку. Почему-то, при всех ее неприятностях, я чувствую в ней сверходаренную душу. И вообще, мне нравится эта страна, Корея.

– Что ты о ней знаешь?

– Она находится на перекрестке цивилизаций, между Японией, Китаем и Россией, и отважно сопротивлялась этим трем нациям-захватчицам. У корейцев фантастическая культура, весьма утонченная и еще непознанная. У них уникальная музыка, живопись, алфавит.

Странно беседовать в такой обстановке о Корее...

– Ты уже там бывал?

– Да, в их столице Сеуле и в большом городе Пусане на побережье. Студентом я жил с кореянкой, она возила меня к себе в Пусан, знакомиться с семьей.

Он стреляет из анха себе под ноги, и мы видим при свете молнии рыбьи скелеты, один другого крупнее.

– Удивительно, что твоя референтная смертная родилась именно там. Возможно, здесь все же есть какая-то связь... Лично я не бывал ни в Полинезии, ни в Пакистане, ни в Лапландии. Расскажи мне еще про Корею. Ты знаешь ее историю?

– Там сформировалась самостоятельная цивилизация, но несколько десятилетий страна была оккупирована японцами, почти что погубившими ее культуру: они сносили храмы, искореняли язык. Когда после войны Корея была освобождена, народ с большим трудом возвращался к своим корням. Благодаря воспоминаниям стариков они отстроили свои храмы.

– Понимаю. Ну и досталось им!

– Сразу после избавления от японского владычества вспыхнула война между двумя Кореями, коммунистической Северной и либеральной Южной. Проблема в том, что Северная Корея находится под игом безумной диктаторской семьи, связанной со всеми тиранами планеты, которые снабжают ее сырьем для ядерного оружия.

– Поразительно, как тоталитарные негодяи всегда ладят между собой. Гермес напомнил нам о Гитлере и Сталине, но немало и других. Диктаторы хорошо понимают друг друга.

Обойдя рыбью кость размером с китовую, мы вспоминаем о нашей собственной плачевной действительности.

– Никогда бы не подумал, что в один несчастливый день меня проглотит такой монстр, – говорю я.

– У меня ощущение, что я вернулся в зародышевое состояние, – произносит с удивлением Сент-Экзюпери.

– По-твоему, это самец или самка?

– Ты готов пробить внутренности, чтобы найти вагину или простату? – иронизирует мой товарищ по несчастью.

– Дионис предрек, что здесь я получу конечную инициацию. Если бы я ждал превращения в помет Левиафана...

– В этом принцип инициации: падение ради возвышения, унижение ради почестей, убийство ради возрождения.

Воздух вокруг нас разряжается, нам становится трудно дышать. Желоб сужается, мы бултыхаемся в каше из бурых червей толщиной в подушку. Зловоние так сильно, что мы закрываем себе носы краями тоги.

– Кажется, мы добрались до конца тоннеля.

Действительно, мы попали в герметически заткнутую полость.

– Как приоткрыть анус Левиафана?

– Ты медик, тебе и карты в руки.

– Обычно анус в организме действует по принципу фотоэлемента. Оказавшись здесь, экскременты давят на контактные датчики.

Мы видим канаты вен и нервных волокон, лупим по ним кулаками, пинаем ногами и добиваемся своего: ткани вокруг нас сокращаются, потом расслабляются. В конце тоннеля появляется просвет, и нас вышвыривает наружу, в морскую пучину, вместе с остальными шлаками. Мы торопливо выныриваем на поверхность, на дневной свет. Мои легкие горят огнем, но это ничего, главное, что мы спаслись.

Это напоминает мне танатонавтический взлет, когда я покинул тело, притягиваемый потусторонним светом. Но есть и существенная разница: как скончавшийся смертный я уже ничего не чувствовал, а как бог-дебютант – чувствую еще как!

Барахтаясь на поверхности в попытках восстановить дыхание, я мысленно кляну мифологию, все легенды и всех чудищ вместе взятых. Ненавижу этих левиафанов, сирен, больших и малых химер, богов-учителей и скопом всех богов-учеников!

Меня хватает рука. Сент-Экзюпери тянет меня к себе, и вот мы уже спокойно плывем вдвоем по безмятежной водной глади. Побег удался, мы в безопасности...

...но ненадолго. Рядом ударяет фонтан, свидетельство возвращения Левиафана, который, развернувшись, вознамерился опять нас проглотить.

Мы с Сент-Экзюпери переглядываемся, не веря в реальность происходящего. Только не во второй раз...

Ответ на мою безмолвную мольбу не заставляет себя ждать: происходит чудо, между Левиафаном и нами появляется вдруг белый красноглазый дельфин. К нему спешат соплеменники, они образуют для нас живой заслон, издавая высокочастотный писк.

Левиафан пробует прорваться через этот заслон, но дельфины окружают его, таранят его бока своими рылами. Морское чудовище готово их проглотить, но они стремительнее его. Мне на память приходит картина, изображающая битву с Непобедимой армадой в XVI веке, когда огромные неповоротливые испанские галеоны оказались бессильны против маленьких английских парусников, топивших их один за другим.

Левиафан бесится, вздымает стены пенных волн, но дельфины, наполовину водные, наполовину надводные существа, ныряют, прыгают и с ухмылками теребят чудовище, вынуждая его в конечном счете признать свое поражение. Оно ретируется, а дельфины подплывают к нам и криками приглашают уцепиться за их спинные плавники.

Мы не заставляем нас упрашивать. Острова не видно, мы полностью обессилели. Я взгромождаюсь верхом на дельфина-альбиноса, упираюсь ногами в его боковые плавники. Он мчится вперед, как торпеда, моя задача проста – не свалиться с него в море.

Вижу краем глаза, что Сент-Экзюпери тоже оседлал морского скакуна. После кошмара в сумрачных левиафановых кишках счастье обретенной свободы ощущается втройне. Воздух, свет, скорость – как не заорать от всего этого во всю глотку?

Нам кажется, что наши дельфины превратились в катера на воздушной подушке, взмывающие над белыми барашками волн.

Дельфины высаживают нас на пляже, мы признательно им машем, они исполняют танец на хвосте и подбадривают нас писком. Белый дельфин прыгает на большую высоту и выполняет серию кувырков.

Этьен де Монгольфье, Надар и Клеман Адер, оказавшиеся на берегу раньше нас, не верят своим глазам.

– Вы-то как вернулись? – так же недоверчиво спрашиваю их я.

– Вплавь, – хрипит в ответ Клеман Адер, потративший все силы на спасение пилота воздушного шара.

– Нам не повезло, – заключает Монгольфье. – От нас отвернулась судьба.

78. Энциклопедия: закон Мерфи

В 1949 г. американский инженер капитан Эдвард. А. Мерфи работал на проекте МХ981 ВВС США и изучал влияние на человека сброса скорости при катастрофе. Для его эксперимента нужно было установить на теле пилота 16 датчиков. Сделать это поручили технику, знавшему, что датчик можно разместить в двух положениях: правильном и неправильном. Техник установил все 16 датчиков неправильно. По этому поводу Мерфи сказал: «Если что-то может пойти неверно, то обязательно пойдет неверно». Этот пессимистический закон, называемый «законом подлости» или «законом падающего бутерброда» («бутерброд всегда падает маслом вниз»), стал настолько популярен, что повсюду стали возникать другие «законы Мерфи», они же народные поговорки, исходящие из этого же принципа. Вот некоторые из них:

– Если кажется, что все идет хорошо, то вы обязательно что-то проглядели.

– Любое решение влечет новые проблемы.

– Когда стоишь в очереди, соседняя очередь всегда движется быстрее.

– По-настоящему интересные мужчины и женщины всегда уже заняты, а если нет, значит, тому есть скрытая причина.

– Если что-то кажется слишком красивым, чтобы быть настоящим, значит, оно ненастоящее.

– Качества женщины, обычно привлекающие мужчину, через несколько лет становятся невыносимыми.

– Теория – это когда известны причины неполадок. Практика – это когда все ладится по неизвестной причине. Когда теория совпадает с практикой, то неполадки происходят по неизвестной причине.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (из кладези народной мудрости)

79. Смертные. Десять лет

Я усаживаюсь перед телевизором. Я слишком взвинчен, чтобы сразу уснуть, организм требует покоя после стольких встрясок, но мозги еще кипят.

На первом канале 10-летняя Юнь Би витает в облаках, слоняясь по двору, где ее школьные подружки прыгают со скакалкой. Одна из них вдруг подходит к ней и бросает: «Грязная кореянка!»

Агрессия удивляет Юнь Би. Она растеряна, хочет дать обидчице оплеуху, но та со смехом убегает. Весь класс над ней потешается, некоторые хором кричат: «Грязная кореянка!» Звонок на урок кладет конец этой сценке и перемене.

Юнь Би в слезах бредет в класс. Учительница спрашивает, что случилось, соседка Юнь Би отвечает, что ту обозвали грязной кореянкой. Учительница качает головой. Понимая, в чем проблема, она смотрит на Юнь Би и молчит. Юнь Би рыдает все громче, тогда учительница говорит, что либо она успокаивается, либо покидает класс. Юнь Би старается взять себя в руки, но не может. Учительница велит ей выйти, чтобы не будоражить класс, и не возвращаться, пока та не успокоится. Юнь Би бежит домой и ревет у себя на кровати. Мать спрашивает ее, в чем дело.

– Ни в чем, – отвечает Юнь Би, – просто я хочу побыть одна.

Она отказывается обедать, вообще не хочет есть и только к концу дня соглашается поделиться своей бедой с матерью, принесшей ей стакан воды.

– Одна девочка, я ее даже не знаю, обозвала меня «грязной кореянкой».

– Понятно. А ты что?

– Хотела дать ей тумака, но она бегает быстрее меня. А потом учительница меня выгнала, потому что я мешала классу.

Мать обнимает дочь.

– Я должна была тебя предупредить... Нас, корейцев, живущих в Японии, часто так обижают.

– Почему?

– Мы много чего натерпелись от японцев, когда-нибудь я тебе об этом расскажу. Они захватили нашу страну, многих наших перебили, осквернили и разрушили наши святыни, хотели принудить нас забыть наш язык и нашу культуру. Они...

– Почему тогда мы живем в Японии, а не дома, в Корее?

– Это долгая история, доченька. Очень давно они силой увезли твою бабушку и еще много женщин к себе на острова. А теперь они... Ты еще мала, чтобы все это понять. Позже ты все узнаешь.

Юнь Би не сводит глаз со стакана с водой.

– Как же мне завтра идти в школу, раз я перед всеми опозорилась?

Мать нежно обнимает ее.

– Придется, малышка. Иначе получится, что они победили. Учись давать отпор. Как давала отпор я сама. Не опускай руки. Твоей бабушке приходилось гораздо хуже, но она не сдавалась. То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Лучшая месть для тебя – хорошо учиться. Покажи им, чего ты на самом деле стоишь.

Юнь Би видит в темных глазах матери преодоленную боль.

– Почему японцы так нас ненавидят, мама?

Поколебавшись, мать решается ответить:

– Потому что палачи всегда ненавидят своих жертв. Особенно если те их простили.

– Мама, расскажи, что произошло с бабушкой. Я готова.

Мать сначала мнется, потом начинает:

– Как я сказала, с 1910 по 1945 годы Корея жила под японской оккупацией. Тридцать пять лет японцы заставляли корейцев забыть, кто они такие. Они хватали самых красивых женщин и отдавали их для услады своей солдатне. За длинными колоннами их войск постоянно вели десятки тысяч пленных кореянок, предназначенных для их «расслабления».

Юнь Би сама попросила правду, но теперь предпочла бы заткнуть уши, чтобы не слышать, как мать взволнованно продолжает:

– Среди них была и твоя бабушка. Японцы перебили всех мужчин деревни и угнали всех женщин. Терпя поражение, они забрали их с собой в Японию и там продолжали обращаться с ними просто как с... рабынями.

– Они не взбунтовались? Ведь война кончилась, японцев разбили.

Мать вздыхает, заламывает руки.

– Несколько лет назад оставшиеся в Японии кореянки подняли было голову и потребовали права вернуться на родину. Они взывали к долгу памяти и требовали возмещения за свои мучения. Какую же ярость это вызвало! Японцы плевали им в лицо, расизм достиг предела.

– А что папа?

– Твой отец – японец. Он хотел доказать, что он лучше большинства своих соотечественников. Он женился на мне, невзирая на то, какой стыд это навлекло на его семью. Твой отец был тогда храбрым, потому что любил меня. А я его.

Мать ненадолго смолкает, погрузившись в воспоминания. Потом, сжимая руку дочери, продолжает:

– Тебе надо знать, моя маленькая, что нам, кореянкам в Японии, все всегда труднее, чем остальным. Стисни зубы, не доставляй им радости видеть твои страдания. Завтра ты пойдешь в школу как ни в чем не бывало. Если станут обижать – не плачь, не делай им этого подарка. В конце концов им надоест. Получай хорошие отметки и оставайся невозмутимой – вот лучший ответ.

Весь остаток дня и всю ночь Юнь Би играет в самую жестокую видеоигру. Назавтра она безразлично встречает все насмешки, не реагирует на «грязную кореянку» и просто отворачивается, когда в нее плюются. На уроках она получает самые лучшие оценки по всем предметам.

Я ошеломлен тем, что только что узнал, а ведь я так любил Корею! То есть я все это знал, правда смутно, хотя учебники об этом помалкивают, но услышав об этом от кореянки, живущей в Японии, я не могу не вспоминать мое прошлое смертного и мое путешествие в Корею, Страну утренней свежести.

На события в жизни Теотима и Куасси Куасси у меня уже нет сил.

Я засыпаю с грустной мелодией в голове. Кажется, все мои переживания бога-ученика померкли в сравнении с мучениями этой маленькой десятилетней девочки. Бог посрамлен смертным. В памяти засели слова ее матери: «От нас, жертв, ждут, что мы станем извиняться перед нашими палачами за их чувство неловкости».

80. Мифология: Деметра

Деметра означает «мать ячменя». Дочь Кроноса и Реи, сестра Зевса, Деметра – богиня земли, пшеницы и полбы. У нее светлые, как колосящаяся нива, волосы. Боги ее домогались, но ни одному не удавалось ее покорить, как они ни старались. Чтобы уклониться от их ухаживаний, Деметра превратилась в кобылицу. Тогда Посейдон обернулся жеребцом. У них родился конь Арион с одной человечьей ногой и с даром речи. Потом у Деметры и у Зевса, обернувшегося быком, родилась Персефона. Как-то раз на лугу Вечной весны Персефона восхитилась нарциссом, тогда земля разверзлась, и появился ее дядя Гадес (он же Аид), владыка Ада и царства мертвых, в черной колеснице, запряженной двумя лошадьми. Он давно был покорен девушкой и теперь увлек ее за собой во чрево земли.

Девять дней и девять ночей искала ее мать Деметра свою дочь. На десятый день Гелиос раскрыл ей имя похитителя. Разгневанная мать отказалась возвращаться на Олимп, пока ее дочь остается пленницей в аду, и нашла убежище у царя Элевсина.

Оставшись без богини плодородия, мир стал сохнуть. Деревья больше не приносили плодов, трава пожухла. Зевс повелел Гермесу спуститься и отыскать Персефону, но Гадес отказался ее отпускать. Он объяснил, что ей больше нет места среди живых, ибо она вкусила пищу Ада.

Боги пришли к компромиссу. Часть года Персефона должна была теперь проводить с матерью, часть с Гадесом. Шесть месяцев, весну и лето – с ней, а шесть, осень и зиму – с ним. Это разделение символизирует вегетативный цикл, так как семена до прорастания зимуют под землей.

В благодарность приютившему ее царю Элевсина богиня земледелия пообещала наделить его сына Демофонта бессмертием. Для этого она подняла его над костром, но, напуганная внезапным появлением царицы Элевсина, уронила его в огонь. Чтобы утешить мать, она вручила другому ее сыну колос пшеницы, дабы тот, разъезжая по Греции, учил людей таинствам обработки земли и хлебопечения.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (по Франсису Разорбаку, вдохновлявшемуся «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

81. Четверг. Урок Деметры

Четверг – день Юпитера ^[7], так римляне называли Зевса. Но сегодня с нами будет заниматься его сестра Деметра.

На Елисейских Полях мы минуем башню Кроноса, еще бьющую утреню, дворец Гефеста в ларце из бирюзового хрусталя, черный замок Ареса, серебряный дворец Гермеса. Наша цель – ферма, на вид нормандская, под оранжевой соломенной крышей, с белыми фахверковыми стенами. Повсюду чаши с ячменем, кукурузой и рапсом; сбоку огороженные участки с козами, овцами, коровами и свиньями.

Странно видеть в Олимпии эту сельскую идиллию. Картину рая дополняют утки, куры и гуси, кряканье, квохтанье, гоготание. У меня впечатление, что я опять попал на «Землю‐1».

Не знаю, какое сражение с большой химерой выпало ночью на долю моих друзей-танатонавтов, но шишка у Рауля на лбу знатная.

Ора распахивает деревянные ворота, и мы попадаем в карминово-красное нутро фермерского дома. Потолок опирается на балки того же цвета. В зале целая выставка сельхозинвентаря: косы, серпы, цепы, жнейки... Справа стеклянные колбы с семенами злаков, рядом караваи, разложенные как в пекарне моего детства. Чуть подальше банки с сушеными помидорами, маринованными баклажанами и кабачками.

Из боковой дверцы выходит Деметра, высокая женщина с густой рыжей копной волос, полной пшеничных колосков. На ней желтое платье и крестьянский фартук с черными квадратами. Руки у нее молочно-белые, от нее пахнет парным молоком. Понятно, почему она вдохновляла поколения земледельцев-эллинов.

Она улыбается нам с помоста и, прежде чем начать урок, предлагает отведать семена, которые раздает в кубках. Потом ходит по рядам с амфорой и наливает нам жирное молоко. Такие завтраки когда-то бывали в моей жизни смертного.

– Эта пища вам внове, но она придает сил и энергии. – С этими словами она садится и кладет локти на дубовый стол. – Меня зовут Деметра, я богиня земледелия, ваш пятый преподаватель.

Она хлопает в ладоши, вызывая Атласа, тот приносит «наш» мир и с размаху водружает его на подставку.

– Знала бы ты, что это за тяжесть, подруга...

– Но, Атлас, это не работа, а наказание, – возражает она, всем своим видом выражая сочувствие.

Великан, потоптавшись перед сферой, понуро уходит.

«Земледелие» – выводит Деметра на доске и продолжает:

– Итак, я богиня-учительница Деметра, от меня вы узнаете о важности земледелия в истории цивилизаций.

Расхаживая между рядами и потряхивая в ритме своих слов рыжей шевелюрой, она объясняет:

– Посеешь – соберешь урожай. Поглядим на результаты.

С анхом в руке она рассматривает вблизи наши племена на «Земле‐18». Мы следуем за ней и убеждаемся, что время не прошло даром. Все изменилось. Наше человечество приобретает зрелость. Оседлые стаи превратились в племена.

Два ученика считают, что их народы исчезли с лика земли без причин. Деметра объясняет ворчунам, что правила игры предусматривают возможность превратностей. В пылу игры ученики транслируют своим подопечным импульсы и порывы, но, пока не начнется следующая партия, народы следуют собственными путями, и если их направили не туда, то есть риск, что они исчезнут, что и произошло с двумя из них. Богиня добавляет, что нельзя списывать со счетов такие случайные факторы, как землетрясения и прочие природные катаклизмы, способные разразиться когда угодно.

– Как бы хорошо вы ни играли, кое-что всегда отдано на волю случая. Эпидемия, непредвиденная встреча с племенем, вооруженным лучше вашего, внутренний конфликт, переросший в гражданскую войну, союз, деградирующий в доминирование одного народа над другим... Мало ли, чего не бывает! Ваш божественный долг – предвидеть, каким будет ход истории в ваше отсутствие.

– Но как предвидеть непредвиденное? – спрашивает Мэрилин.

Приветливая богиня в крестьянском облачении старается ее ободрить:

– Существуют разные способы существенного уменьшения рисков, например, рассредоточение. Создавайте множество поселений, городов. Если в каком-то вспыхнет эпидемия, будет нападение захватчиков, наводнение, то другой уцелеет. А что мы видим здесь? Все вы предпочли скученность, поместили все яйца в одну корзину. Неудивительно, что результат – омлет.

Нам было так трудно сохранить под контролем даже одну человеческую общность, что никто из нас не подумал о создании подгрупп.

– А ведь именно так поступают муравьи и пчелы, – напоминает Эдмонд Уэллс. – Принцессы улетают и создают дочерние колонии. Надо было и нам сообразить...

– Многие спохватываются только в конце партии, когда надо экстренно спасать свой народ, – говорит Деметра. – Но спасать в последний момент – все равно, что обрекать на гибель.

Выходит, там, на планете, время продолжает идти, даже если мы прервали наблюдение. Игра продолжается. До меня доходит, что игра Y похожа на игру в тамагочи, в которой надо ухаживать за виртуальной зверушкой, продолжающей расти даже в выключенном состоянии, благодаря механизму у нее внутри.

Так и вижу лозунг буддистов: «Просьба оставить умирающее человечество в том состоянии чистоты, в котором вы хотите его застать при оживлении».

Мне понятно и то, что время ускоряется по экспоненте. Сперва открытия у людей были скорее исключением, детей рождалось мало, и вдруг все ускоряется, как по части численности населения, так и в смысле знаний. Со временем все явления усиливаются...

Недовольные продолжают скандалить из-за полного исчезновения их народов, поэтому Деметре приходится положить этому конец, вызвав кентавров.

Промежуточный итог ужасает все сильнее: 108 – 2 = 106. Но Деметра продолжает урок:

– Вернемся к земледелию... После начала обработки почвы некоторым группам придется перебраться на более плодородные земли. В проигрыше горцы, в выигрыше жители равнин, а также те, кто живет вблизи рек. Орошение и отвод вод, борьба с наводнениями и с засухами – вот чем теперь предстоит заняться вашим подопечным.

Она пишет на доске: «Орошение».

– Ваши народы больше не боятся голодной смерти и уже могут строить планы на будущее.

«Будущее», – пишет она на доске.

– Земледелие влечет за собой появление представления о будущем. Это все меняет. Овладеть временем не менее, а то и более важно, чем совладать с природой. Человек – единственное животное, представляющее себя в будущем, предвидящее рождение своих детей и собственную старость. Как вы поймете в ходе игры, земледелие позволяет человеку так хорошо освоиться с временем, что он начинает фантазировать о загробной жизни, о «том свете». Иными словами, вместе с земледелием рождается религия.

Она выводит на доске: «Религия».

– Начав сеять, человек сравнивает себя с растением, развивающимся и дающим плоды, возвращающимся в землю, оставляющим после себя семена, которые потом тоже прорастают. Семена – это его потомство... Но в то же время на его глазах деревья, казавшиеся умершими, сбросившие всю листву, опять зеленеют, опять плодоносят. Человек начинает мечтать о перевоплощении. Почему бы за зимой его смерти не последовать другой жизни, другой смерти? И перед ним неизбежно встает вопрос: кто тот садовник, стоящий за всей этой природой, регулярно расцветающей и увядающей? О да, земледелие меняет мышление смертных.

Деметра побуждает нас пристальнее наблюдать за нашим миром. Мы склоняемся над ним, желая увидеть, как пасутся наши стада.

Те знай себе плодятся. Многие откочевали в орошаемые области, как и предрекла богиня жатвы. Вокруг обитаемых островков раскинулись аккуратно размеченные разноцветные поля.

Мой народец построил поселок на сваях. Только он овладел техникой вязания плотов и выходит на них в море, гребя веслами. Другие хозяйствуют на равнинах, мои собирают жатву в океане.

– Ваши кочевые народы перешли по большей части к строительству деревень. От хищников их защищает огонь и изгороди.

«Деревня = Безопасность», – пишет Деметра на доске.

Она ходит по центральному проходу, расталкивая заполонивших зал уток и гусей.

– Человек стал меньше зависеть от капризов природы. Он сам решает, где будет лучше урожай. Теперь ему приходится больше трудиться, ведь поля требуют гораздо больше энергии, чем охота и собирательство. Некоторые специализируются на определенных культурах, отсюда появление иерархии, берущей на себя принятие решений. На какой территории возделывать ту или иную культуру? Где лучше разводить тот или иной скот? Ушли в прошлое времена, когда охотники и собиратели зависели от благосклонности природы. Земледельцы формируют ее под себя. Они вырубают и выкорчевывают леса, чтобы заменять их полями и пастбищами.

Она поправляет свою тяжелую рыжую гриву и выше закатывает рукава на своих белых руках.

– Учтите, земледелие всегда предшествует животноводству. Почему? Потому что сначала домашние животные были просто паразитами, кормившимися деревенскими отбросами.

Любопытно! Значит, это не человек выбирал, каких животных одомашнивать, а они сами решили его сопровождать, позарившись на его отходы.

– Когда какой-то вид питается отходами другого, это называется «сапрофитизм». Это мнемотехника: вопрос «большей выгоды». Корова, овца, коза – сапрофиты человека. Их роль состояла также в том, чтобы поедать молодые побеги, способствуя сведению лесов и эрозии почв.

– А собаки? – спрашивает кто-то из учеников.

– Это волки, привлеченные нашим мусором и мутировавшие, чтобы стать приемлемыми для людей. Они стали менее агрессивными, более склонными к сотрудничеству. Это было в их интересах, можно было уже не выбиваться из сил на охоте.

– Кошки?

– Рыси, поведшие себя таким же образом.

– Свиньи?

– Кабаны, распробовавшие кучи отбросов.

– Как насчет крыс? – интересуется Прудон.

– Единственные сапрофиты, которые не пошли на полное сотрудничество с человеком, а предпочли прятаться, как воровки, в его подвалах и стенах. Они знали, что лучше не высовываться, иначе им не поздоровится.

Деметра возвращается за свой стол.

– Но среди сапрофитов появились и вредоносные. Скоро вы увидите полчища саранчи. Пока не было земледелия, не было и саранчи. Выращивая на обширных территориях одни и те же культуры, человек поспособствовал размножению их потребителя. Отдельный кузнечик неопасен, но, чрезмерно размножившись в полях, он превращается в их бич.

Деметра берет мел, пишет и подчеркивает: «Работа, Обезлесение, Специализация». Потом возвращается к «Будущему».

– Некоторые ваши люди уже обратили внимание на смену времен года. Земледелие легло в основу того, что позже усовершенствуют уже другие люди, – календаря, символа того, что человек покоряет время. Благодаря календарю он стал лучше понимать, в каком мире живет: там без конца повторяются и сменяют друг друга весна, лето, осень, зима. Он больше не боится холодов, потому что знает, что обязательно вернутся хорошие деньки.

Мне жаль первобытных людей, которые при наступлении зимы думали, что климат изменился бесповоротно и что их бренные тела уже никогда не изведают тепла... А с другой стороны, какое облегчение они испытывали, когда наступала весна!

– К тому же календарь позволил человеку отсчитывать свой возраст, отмечать дни рождения.

Однажды социальный работник объяснил мне, смертному, что мало раздавать бездомным еду, важно еще праздновать их дни рождения, ведь эта дата для них – способ ориентироваться во времени. Он переписал дни рождения всех, кем занимался, и не забывал угощать их по этим датам пирожными. Казалось бы, нехитрое дело, но он дарил частицу доброты и тепла людям, находившимся на грани последнего отчаяния. Я подумал тогда, что этот человек наделен истинной душевностью, подлинностью, не ограничивается мелкими подачками для очистки совести. Он возвращал клошарам понятие времени.

– Календарь, – продолжает Деметра из-за своего стола, – позволил человеку назначать встречи не только с урожаем, но и со своими мертвецами, потому что теперь всюду устраиваются праздники в честь мертвых, а еще встречи с солнцем, снегом, дождем. Так создается «история». Парадоксальным образом, по мере того, как человек овладевает своим будущим, он все лучше осваивается в своем прошлом.

Богиня жатвы возвращается к «Земле‐18».

– Для совершенствования сельского хозяйства озаботьтесь прокладкой дорог, по которым мулы повезут урожай с самых отдаленных полей. Озаботьтесь поливом этих полей, отводите от рек каналы и борозды. Самые предприимчивые могут приступить к осушению болот. Уверена, люди уже страдают от комаров.

Ученики вокруг меня одобряют сказанное, вспоминая, как мерли люди от неизлечимой лихорадки.

– Приготовьтесь к тому, что земледелие и животноводство вызовут в ваших деревнях резкий прирост населения. Когда матери лучше питаются, они производят на свет более здоровых детей, отсюда снижение младенческой смертности. Когда дети лучше питаются, они вырастают более сильными и дольше живут. Это приведет к разрастанию ваших деревень и к увеличению их числа. В обоих случаях усиливается риск территориальных конфликтов между соседствующими общинами. Так что приготовьтесь к войнам. Вас страшат столкновения десятков людей? А как насчет сотен, тысяч? Сельское хозяйство чревато все более страшными войнами. Мотивация их участников усиливается оттого, что они борются уже не только за свое собственное выживание, но и за жизнь своих детей на плодородных землях.

Наш преподаватель поворачивается к доске и выводит на ней белым мелом большую цифру «5».

– Я ваш пятый преподаватель пятого уровня сознания. Четверка – это, как вы уже знаете, человек, а пятерка – это человек разумный, связанный с небом и любящий землю. В связи с сельским хозяйством, ростом населения, зарождением городов, где люди все чаще встречаются друг с другом, беседуют и вместе размышляют, избавленные от вечного страха голода и диких зверей, возникнет новое явление: появление человека думающего, первых сознательных людей... Берегите таких, обеспечьте их средствами коммуникации, передачи их мудрости другим. Пускай ваши люди все больше избавляются от страха. Будущее в их головах – это хорошо. Пускай вынашивают проекты, надежды, пускай заботятся об успехе своих близких.

Деметра указывает на нашу игровую планету.

– Следующая партия будет решающей. Благодаря сельскому хозяйству, религиям и календарям все приобретет иной размах. Ваши народы достигли степени зрелости пятилетнего ребенка, а в этом возрасте, по мнению большинства психотерапевтов, все и решается. Так что действуйте тонко. Но при этом не стесняйтесь так менять поведение ваших народов, чтобы они в той или иной степени перенимали приемы, противоречащие прежним.

Эдит Пиаф поднимает руку.

– Но, мадам, если мы станем изменять образ мыслей своих подопечных, то полностью собьем их с толку!

Деметра со вздохом садится и разглаживает белыми руками свой фартук.

– Порой я спрашиваю себя, не вызваны ли все беды людей тем, что у богов-учеников, призванных им помогать, отсутствует воображение.

82. Энциклопедия: календарь

Первые календари – вавилонский, египетский, древнееврейский и древнегреческий – были лунными по той простой причине, что лунные циклы проще наблюдать, чем солнечные. Но стабилизировать эти календари было очень трудно.

Египтяне первыми решили отказаться от лунных месяцев как базы календаря. Они установили тридцатидневный месяц и год из двенадцати месяцев, то есть в 360 дней. Но такой год оказался коротковат. Тогда, чтобы решить эту проблему, они добавили еще пять дней по истечении двенадцати месяцев.

У древних евреев календарь тоже был лунный, но позднее его подстроили под Солнце. Царь Соломон назначил двенадцать военачальников, каждому из которых поручил по месяцу. Год начинался с месяца, когда поспевал ячмень. Через три года возникала нехватка целого месяца по отношению к году из сезонов. Тогда по повелению царя этот месяц повторяли.

В современном исламском календаре уже нет традиционного вставного года и действует принцип строго лунного года из 12 месяцев по 29–30 дней.

В календаре майя было 18 месяцев по 20 дней, к ним добавлялись пятидневные месяцы. Дни этих месяцев считались зловещими. Майя вписали в середину своего календаря дату гибели мира из-за катастрофического землетрясения, высчитав ее по прошлым землетрясениям.

Традиционный китайский календарь состоит из цикла 19 лет, 12 лет по 12 лунных месяцев из 30 дней в каждом и 7 високосных лет из 13 месяцев каждый. Эта система оказалась самой эффективной и две тысячи лет позволяла безошибочно рассчитывать дни.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

83. Время племен

Племя ос

Тотемом этих людей была оса.

За считаные годы численность племени выросла от 144 человек до 762. Оно многое переняли у осы. При нападениях других кочевых племен это старалось воспроизвести природное оружие своего насекомого – ядовитое жало. Методом проб и ошибок оно пришло к использованию сока ядовитого цветка, в который опускался наконечник копья. Потом люди-осы задумались о метании своего оружия с расстояния и придумали стрелометательную трубку.

Племя Ос много скиталось и много чего видело. Заметив издали других людей, прятавшихся в пещерах, люди племени стали поступать так же. Они скопировали действия людей, добывавших огонь. Но контактов с чужими они всегда старались избегать.

Племя Ос понемногу росло. Покинув пещеры, оно поселились в землянках посреди защищенной горами долины.

Поколение за поколением женщины производили на свет по большей части девочек, так что в конце концов племя возглавила женщина, оказавшаяся умнее и решительнее остальных. Было, кстати, подмечено, что в осином гнезде живут одни самки, а самцы, использованные в течение одного дня для размножения, после этого изгоняются и становятся трутнями. Племя решило сделать так же. Мужчин кормили до дня совокупления, а потом их, использованных, гнали в шею.

Год за годом это поведение полностью соответствовало нравам племени. Мальчики, достигнув половой зрелости, оплодотворяли женщин и уходили. Возвращаться им запрещалось, они бродили неприкаянные и чаще всего гибли.

Кроме матриархата и жалящего дротика, наблюдение за осами научило племя строить гнезда, не уступающие надежностью пещерам. По примеру насекомого-тотема женщины-осы пережевывали древесину, превращая ее в цемент для строительства стен. Но усиленная работа челюстями кончалась судорогами, строительство было слишком тяжелой работой, а хижины легко загорались, поэтому в смесь стали подмешивать разные виды песка, глину и торф. Теперь круглые дома выдерживали дожди, порывы ветра и даже удары вражеских копий. По примеру ос женщины племени распробовали продукт с высоким содержанием энергии – мед. Они стали разводить пчел и употреблять в пищу их мед, а также использовать его как клей, шпаклевку, антибиотик, лак, дезинфицирующее средство для открытых ран. Их изделия отличались прочностью, а факелы очень долго не гасли.

Многие изгнанники-мужчины, мечтавшие о возвращении, пытались к ним примкнуть, и женщины-осы постепенно поменяли свое отношение к ним. Чтобы избавить их от мучительных скитаний, они стали убивать новорожденных мальчиков. Теперь каждый год в день «праздника размножения» они отправлялись охотиться за чужими мужчинами-производителями. Отряд воительниц нападал в темноте на чужое племя, угонял мужчин, убивал сопротивляющихся и возвращался с ценным поголовьем. Чужаков запирали в загоне и распределяли между женщинами в зависимости от значимости тех для племени. Лучшие воительницы имели привилегию первыми отбирать себе любовников. Тех холили и лелеяли, а потом «выдаивали» их семя на оргиях. Затем мужчин прогоняли, чтобы они вернулись в свое родное племя. Но возникла проблема: чужаки частенько влюблялись в своих сексуальных партнерш и умоляли их оставить.

Сперва женщины-осы убивали таких, как их сестры-насекомые – трутней. Но потом смекнули, что от них может быть прок. Самым умным стали разрешать оставаться на том условии, что в обмен на милосердие они поспособствуют улучшению образа жизни своих хозяек. Теперь пленники из племени людей-муравьев учили женщин-ос земледелию, мужчины-лошади – животноводству, мужчины-пауки – ткачеству.

Впрочем, поделившись своими познаниями, мужчины располагали всего несколькими неделями передышки, после которых должны были либо предъявить новое изобретение, либо убраться, либо умереть. Невольники ломали голову, как остаться необходимыми. Дюжину особенно одаренных по части полеводства и изготовления всякой всячины оставили на ролях «постоянных знатоков». Образовалось даже несколько пар – их терпели за изобретательность.

Наконец, воительницы-амазонки поняли, что племя заинтересовано в сохранении ограниченного поголовья мужчин-производителей не случай неудачного исхода охотничьих вылазок.

Парадоксальным образом эти мужчины, узнав правила игры, не взбунтовались, а мобилизовали всю свою сообразительность, чтобы узаконить свое присутствие в племени. Они были так мотивированны, что преуспели в науках. Конечно, некоторые торопыги сразу выложили все, что могли, и стали бесполезными, из-за чего ими вскоре пожертвовали. Остальные сделали вывод, что в их интересах делиться своими познаниями максимально скупо, выигрывая тем самым время.

Благодаря этим оригинальным, но эффективным приемам деревня из землянок женщин-ос росла, как и их поля, из-за чего пропала необходимость заниматься охотой и собирательством. Благодаря мужчинам-паукам, заделавшимся ткачами, женщины перешли на ношение тканой одежды, отказавшись от шкур. Они даже стали выращивать хлопок, чтобы щеголять в одежде из растительного волокна. Один умник научил их использовать цветы и насекомых для получения пигментов и окрашивания тканей.

Стрелометательная трубка в их боевом арсенале сменилась благодаря одному выходцу из племени пауков луком. Он изобрел это оружие, когда искал способ запуска дротика при помощи нити. Дальше всего дротик летел, если придать ему ускорение натянутой, а потом отпущенной тетивой. Так появилась дуга, потом зарубка. Лук стрелял более метко, чем трубка, потому что позволял расположить глаз на оси стрелы.

Женщины-осы оценили это изобретение по достоинству и в награду за него по очереди приглашали его автора на всю ночь к себе на ложе.

Амазонки сколотили отряд всадниц с луками и с отравленными стрелами. Некоторые для большей меткости стрельбы даже жертвовали правой грудью. Теперь они могли нападать даже на хорошо вооруженные племена и возвращаться не только с мужчинами-производителями, но и с богатой добычей.

Тем временем изобретатель лука стремился снова привлечь к себе внимание, чтобы еще раз удостоиться награды – ночей любви с первейшими красавицами. Как-то вечером, заставляя вибрировать тетивы луков, он заметил, что тональность звука зависит от размера предмета. Тогда он поставил луки разных размеров в ряд, чтобы получилась мелодия, а потом смекнул, что проще натянуть несколько струн на один лук. Так получилась семиструнная арфа. Больше изобретателю не пришлось ни о чем заботиться. Женщины валились перед ним штабелями, лишь бы внимать волшебным звукам, извлекаемым им из семиструнного инструмента. Мужчина стал «пожизненным пенсионером» племени женщин-ос за то, что изобрел музыку.

Племя крыс

Племя Крыс достигло теперь численности 1656 особей. Оно откочевало на север и, сталкиваясь по пути с другими племенами, нападало на них и побеждало.

В их памяти сохранился первый, легендарный вождь, который, наблюдая за крысами, понял, что для успеха необходимо нападать на других людей, подавлять их и уничтожать. После него переходила от одного вождя к другому засушенная черная крыса, символ их власти.

Первой их атакующей стратегией было окружение, но в многочисленных войнах они разработали и другие, более сложные маневры. Они умели устраивать засады кочевым племенам, прорываться в середину их порядков для убийства вождя и наносить удары в тыл.

Победив в бою, они сортировали побежденных. Вождю и доблестным воинам полагались самые молодые, самые красивые, самые плодовитые женщины, менее героическим воинам – остальные. Старухам и уродинам полагалась смерть. Сначала убивали и всех захваченных мужчин, но со временем люди-крысы поняли, что полезнее превращать их в рабов и взваливать на них самую изнурительную работу. Они таскали тяжести, чистили лошадей; лучших, бывало, включали в войско для первого лобового столкновения с неприятелем.

Главный вождь складывал в мешок черепа вражеских командиров, из которых он высосал мозг, и любил на привале раскладывать их вокруг своего ложа и вспоминать жестокие схватки своего боевого пути.

Пленив то или иное племя, люди-крысы завладевали не только людьми, но и их технологиями.

Всех, кто не принадлежал к их племени, они считали «чужими» и делили на «более сильных», «достаточно сильных» и «чужих неизвестной силы».

Люди-крысы придумали язык на основе своих тактик боя. Сначала это был просто свист, похожий на крысиный писк. Постепенно этот свист превращался в короткие выкрики, указывавшие на удобные позиции для засады. Словарь обогащался, и вскоре наверху оказались те воины, кто знал больше всего слов, обозначавших военную тактику. Естественно, женщины и рабы ничего не смыслили в этом эзотерическом жаргоне.

Однажды разведчики донесли об одном пещерном племени и об изображенной у входа в их пещеру черепахе. Вход в пещеру был прегражден камнями, высоким редутом, пропускавшим воздух только вверху.

Вождь людей-крыс тут же приказал принести ему черепаху и рассмотрел ее в присутствии своих воинов, показав им, как она втягивает голову под свой панцирь. Достав из своего головного убора, сушеной крысы, длинный резец, он загнал его в дырку, куда черепаха убрала лапу. Сначала ничего не происходило, потом резец воткнулся в мясо, из отверстия полилась мутная вязкая жижа. Вождь стал ее пить, как что-то очень вкусное, его воины издали свой боевой клич, женщины ободряюще завизжали.

Назавтра, когда поднялось солнце, люди-крысы принялись метать свои копья в щель над каменной стеной перед входом в пещеру. В ответ на первое же копье люди-черепахи стали швырять камни. В обоих лагерях повели счет убитым. Каждую смерть в одном лагере встречали радостными криками в другом.

Наступил второй день боя. Потом третий. Вслед за молниеносной войной люди-крысы открыли для себя принцип войны на истощение.

Запасы питьевой воды у людей-черепах не иссякали, чего не скажешь о запасах провианта. Им уже приходилось есть летучих мышей, червей, змей, пауков, слизней. Дети плакали. Из-за галлюцинаций, вызванных голодом, мужчины хуже целились. Все поиски потайного выхода из пещеры были напрасны.

Племя оказалось в положении черепахи, загнанной в свой панцирь.

После того как людям-крысам уже в который раз пришлось отступить под градом камней, небо распорола молния. От ее попадания рухнула стена, защищавшая людей-черепах. Люди-крысы пошли на приступ и легко одолели горстку своих оголодавших противников.

Мозг вождя людей-черепах был выпит, его череп пополнил коллекцию в мешке. Многие исхудавшие женщины были сочтены бесполезными и убиты, та же участь постигла в наказание за долгое сопротивление и мужчин. Что поразило людей-крыс, так это огонь, продолжавший озарять пещеру.

Вождь потребовал от одной из уцелевших женщин объяснения этой невидали, и у той со страху развязался язык. Теперь люди-крысы тоже могли лакомиться жареным мясом, наслаждаться светом, теплом, способностью огня изменять все, чего касался его язык.

Люди-крысы шумно отпраздновали свой успех и, ведомые молнией, отправились завоевывать новые народы.

Марш-бросок столкнул их лицом к лицу с людьми-лошадьми. Нападение произошло ночью. Своими пылающими факелами люди-крысы напугали противника, из-за чего тот не смог оказать им почти никакого сопротивления. Правда, большая часть племени людей-лошадей сумела удрать.

Теперь люди-крысы располагали конницей, копейщиками, яркими факелами. Им ничего не стоило одолеть людей-кротов, которых они выкурили из подземных тоннелей. У них они переняли добычу из-под земли железной руды, из которой стали выплавлять мечи.

Люди-крысы процветали, их стало уже больше двух тысяч. Но среди них усиливалась борьба за власть, ужесточались единоборства, теперь главными вождями становились самые отпетые хитрецы.

Выстроилась иерархия: вождь, бароны, герцоги, капитаны, солдаты. Ниже стояли кузнецы, ковавшие из железа оружие, конюхи, женщины, чужаки-рабы и, наконец, обращенные в рабство чужие женщины.

Каждая каста распоряжается жизнью и смертью тех, кто стоит ниже ее. У каждой касты свой язык. Высшие касты используют знакомые только им обороты. Достаточно обратиться к кому-то, чтобы сразу определить, кто перед тобой – выше тебя, ниже или равный, и повести себя соответственно. Неуважение к вышестоящему может быть наказано смертью.

Статус женщин упал. Каждый мужчина высшей касты имеет право владеть сразу несколькими, женщины полностью лишены права принимать решения. В системе крысиных ценностей они служат только источниками сексуального насыщения и аппаратами для воспроизводства вооруженной силы. Обучение детей ограничено военным делом. Самых неловких, к огромному стыду их родителей, отправляют в конюшни.

В перерывах между боями воины тренируются в верховой еде и занимаются охотой, считающейся полезной для воспитания молодого поколения.

С разрастанием племени воины все больше презирают женщин и чужаков. Они хотят, чтобы у них рождались только сыновья, родительская гордость, и отвергают дочерей, позор родителей. Девочек все чаще убивают новорожденными в семьях, где уже есть одна дочь.

В конце концов люди-крысы набрели на деревню земледельцев. Они разграбили и разрушили ее, но переняли у жителей их мастерство. Были даже мысли о том, чтобы и самим осесть, но победило понимание, что деревня, даже укрепленная, – слишком легкая добыча для осаждающих, поэтому племя осталось кочевым.

Репутация свирепости бежала впереди этого племени, другие племена предпочитали сдаваться ему без боя. Это сбивало людей-крыс с толку и усиливало их мстительность. Он уже мечтали об упорном сопротивлении, потому что слишком легкие победы создавали у них ощущение застоя. Однажды, уничтожая все на своем пути, они узнали, что где-то неподалеку злодействует другое племя несокрушимых воинов, людей-орлов. В надежде на достойных соперников люди-крысы устремились им навстречу, прочесали все окрестности, но так и не встретили ни одного.

Пришлось людям-крысам уныло брести сначала дальше на запад, а потом на юг, где, по донесениям их разведки, проживал в океанской бухте некий продвинутый народец.

Племя дельфинов

Сначала народ Дельфинов насчитывал сто сорок четыре человека, а теперь разросся до трехсот шестидесяти двух.

Они производили на свет немного детей, но посвящали много времени их образованию. Учебная программа включала плавание, ловлю рыбы на костяной крючок, весельное управление плотом. Питались они рыбой, косяки которой разведывали их друзья-дельфины, моллюсками, ракообразными и водорослями.

Настоящие дельфины охотно подставляли спину детям, уносили их в открытое море, а потом аккуратно возвращали на берег. Детям удавалось устанавливать с дельфинами тесные отношения, вплоть до переговоров при помощи резких криков и свиста.

Это умение пропадало при ломке голоса, терявшего способность достигать высоких частот. Одновременно у людей-дельфинов сохранился союз с людьми-муравьями. Те умудрились накрыть всю подземную деревню куполом.

Вместе людей-муравьев и людей-дельфинов насчитывалось восемьсот восемьдесят человек. Подобно мозгу, состоящему из двух полушарий, их община состояла из двух половинок: правая – люди-дельфины, мечтатели и поэты, левая – люди-муравьи, практики и стратеги.

Каждое племя совершенствовало свои познания в избранных сферах, потом происходило взаимное обогащение. Грибы обменивали на ракообразных и рыбу, ткацкое мастерство – на приемы плавания.

Люди-муравьи совершенствовались как ткачи, наблюдая за своими насекомыми, использовавшими личинок в качестве челноков. Люди-дельфины применили это открытие для плетения мелкоячеистых сетей, которые достаточно было просто опустить в воду.

Согласие двух народов проходило испытание временем и крепло с каждым днем. Живя в мире, два наши племени сумели развить искусства, на первый взгляд бесполезные для выживания. Люди-дельфины составляли полифонические хоры и устраивали музыкальные диалоги с настоящими дельфинами.

Настоящие муравьи занимались в своих муравейниках разведением тлей, собирая их медвяную росу и защищаясь от божьих коровок, главных хищников. Люди-муравьи вдохновились их примером. Они попробовали крыс, потом нутрий, но вкус этого мяса их не устроил, и они перешли к одомашниванию антилоп и кабанов. Эти животные нуждались в свете, поэтому они содержали их в открытых загонах, где росла трава и созревали плоды.

Позже они стали доить своих животных, как муравьи – тлей. На этом прогресс не остановился. На свету шампиньонницы чахли, поэтому люди заинтересовались другими культурами, прежде всего зерновыми. Несколько раз ошибившись, как раньше с животноводством, они открыли для себя пшеницу, очень удобный для возделывания злак, и стали молоть ее зерно в муку.

Люди-муравьи и люди-дельфины совместно придумали простой язык из шести десятков трехбуквенных слов, смысл которых можно был менять при помощи префиксов и суффиксов. Обмен информацией ускорился, опасность недопонимания ослабла.

Для счета они использовали свои пальцы, так можно было дойти до десяти, а с учетом фаланг – до двадцати восьми. Наблюдая небесный свод, они стали различать неподвижные небесные тела, звезды, и подвижные, планеты.

Воткнув в землю шест, мудрецы двух племен стали следить за его тенью и так пришли к пониманию сезонных циклов. Наблюдение за луной позволило создать первый календарь, людям-дельфинам он подсказывал, когда подплывут к берегу те или иные виды рыб, людям-муравьям – когда сеять и когда жать пшеницу.

С кочевавшими мимо них народами удавалось заключать альянсы. Люди-хамелеоны учили их искусству камуфляжа, люди-улитки – живописи и использованию пигментов. Для получения желтой краски они брали серу, для красной давили гусениц, на синюю растирали незабудки, черную краску получали из каменного марганца.

Некоторые люди-дельфины уплывали на плотах далеко вдоль берегов, изучая мир. Так они узнали о движущемся с севера отряде, называющем себя «люди-крысы». Эти люди ехали верхом на невиданных чудовищах и имели невиданное оружие. Они уже истребили множество племен; по прикидкам, через месяц они должны были достигнуть территории людей-дельфинов.

Люди-дельфины и люди-муравьи объединились. В их истории были разве что стычки с шайками разбойников, которые легко было разогнать камнями и палками. Но перед опытным войском им было не выстоять, так как у них не было настоящего оружия. Предложить захватчикам союз? Это было немыслимо. Перепуганные странники рассказывали, что люди-крысы настроены на убийства и грабеж, а не на переговоры.

Собрание было близко к панике. Но ночью одному старому человеку-дельфину приснился сон. В нем его народу грозило истребление. Старик спасся на плоту в форме миндального ореха с погруженным в воду корпусом. В этой шлюпке стояло торчком полотно, ловившее ветер. В ней в море ушло много народу.

Старик излагал все это так убедительно, что два народа решили объединить усилия и соорудить такой супер-плот, на котором могли бы спастись все сразу.

Стали сколачивать деревянную шлюпку в форме миндального ореха, как та, что привиделась старику. Работали все. Нашли длинное дерево, которое выдержало бы широкий холст, принцип действия которого был нехитрым: когда его раздувал ветер, шлюпка шустро бежала по волнам.

Следующей ночью старику приснился руль. После этого каждый час сна одаривал его новыми идеями по совершенствованию судна. По его совету туда погрузили землю для выращивания пшеницы и грибов. Предусмотрели загончик для бородавочников и антилоп, чтобы во время плавания не переводилось молоко, никто ведь не мог предвидеть, сколько времени придется плыть.

Некоторые не видели смысла в приготовлениях к такому путешествию, ведь, плывя вдоль берега, они быстро нашли бы защищенное местечко. Но старик предупредил, что в своих снах всюду – на севере, на юге, на востоке – он видел агрессивные народности, и только запад и дальний океан сулили спасение.

Денно и нощно люди-дельфины и люди-муравьи выбивались из сил, строя свое судно. С утра они в нетерпении ждали старика, неизменно приносившего новые подсказки.

Но настал момент, когда изношенное сердце медиума не выдержало нагрузки, и он скончался во сне. Всех охватило уныние. Все было организовано вокруг него, люди привыкли, что каждая проблема находила разрешение в его снах. Теперь они чувствовали себя беспомощными: перед ними простиралось море, а сзади неминуемо приближались страшные люди-крысы.

Но нашлась женщина-муравей в летах, понявшая, что без нее им не справиться. Взобравшись на груду досок, она объяснила, что необходимо действовать по последним советам старика: укрепить судно, погрузить на него как можно больше провизии, взять с собой рыболовные сети и крючки, запас питьевой воды, сменные паруса. Поколебавшись, люди прислушались к ней. Она напомнила, что старик был необыкновенным человеком и что просто выбросить его останки, как поступали с телами обычных умерших, не годится. Прислушавшись к своей интуиции, она потребовала зарыть его в глубине подземного города людей-муравьев.

Эта мысль была непривычной, однако ее приняли единодушно. Люди обложили тело бывшего своего вдохновителя редкими ракушками и отнесли его на руках в глубины муравейника. После этого они дунули в большие полые раковины – так впервые был исполнен поминальный гимн.

Ответов ему стало гудение раковин за пределами селения. То был сигнал дозорных, увидевших облако пыли, признак приближения полчища захватчиков.

Люди-муравьи и люди-дельфины попробовали преградить им путь, но было поздно. Всадники с копьями и факелами предавали огню все на своем пути.

Пожилая женщина-муравей только и успела, что в отчаянии крикнуть: «Все на борт!» Несколько сотен выживших пустились вплавь, напрягая последние силы, добрались до судна. Люди-крысы не сразу поняли, что это побег и что в открытое море быстро удаляется судно с поднятым парусом. Внезапно из туч ударила молния, и ветер стих. Корабль замер. Преодолевая свой страх воды, люди-крысы погрузились на маленькие плоты, оставшиеся на берегу, взялись за весла, доплыли до судна с беглецами и напали на них. В большой корабль полетели горящие копья, безоружным беглецам оставалось только пытаться потушить пожар.

Стемнело, но бой продолжался. Внезапно пожилая женщина-муравей властно скомандовала сбросить с носа корабля в воду скользящие петли. Дельфины вдели в эти петли рыла и потащили корабль в открытое море, туда, куда не осмелились заплыть преследователи на утлых плотах.

Оказавшись в безопасности, люди сбросили в море своих павших и сосчитали уцелевших. На борту осталось тридцать раз по восемь, двести сорок человек.

Оставшихся на суше ждала та же участь, что и всех побежденных людьми-крысами: смерть или неволя. Мало кто выбрал второе, большинство предпочло умереть. Люди-дельфины и люди-муравьи слишком долго жили свободными, чтобы смириться с игом захватчиков.

Люди-крысы разграбили домики на сваях, а потом подожгли. Попытка спалить купол над городком людей-муравьев не удалась: земля не горит. Где-то в глубине обезлюдившего подземного поселения осталось покоиться нетронутое тело старого мудреца, обложенное ракушками.

84. Энциклопедия: церемониальные погребения

Первые погребальные обряды возникли вместе с появлением современного Homo sapiens, где-то 120 тысяч лет назад. В Израиле, в пещере Кафзех вблизи Мертвого моря, нашли захоронения, археологи извлекли из них кости и предметы, принадлежавшие, видимо, усопшим в те далекие времена.

Вместе с церемониями похорон зарождалось представление о жизни после смерти, о рае и аде, о суде за прижизненные деяния, позднее – религии. Пока человек выбрасывал трупы своих соплеменников на помойку, смерть была концом всего. Но с тех пор, как он стал по-особенному обращаться со своими усопшими, появился не только духовный мир, но и фантастическое воображение.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

85. Итоги подводит Деметра

Все мы моргаем, у всех впечатление, что мы пережили кошмар, когда Деметра зажигает свет. Мне не хочется шевелиться, я чувствую опустошенность, почти что ломку. Это ощущение знакомо мне по покеру: тревога, удушающий страх, когда другие игроки сбрасывают карты.

«Хороший игрок – тот, кто умеет выигрывать с плохими картами», – говаривал Игорь, мой клиент во времена, когда я был ангелом.

Сейчас у меня на руках 240 карт, и практически всех я знаю по именам. Гермес был прав: в конце концов ты привязываешься к своим людям. Эдмонд, похоже, в том же состоянии, что и я.

Больше всего меня тревожит то, что история продолжится для них без моего участия. Притом что они остались голые и босые. У них больше нет ни своего городка, ни территории, ничего, кроме груды деревяшек, болтающейся на морских волнах по злой воле ветра. Что с ними будет, пока не продолжится игра? Время играет против них. Но Деметра не идет на уступки. Пока что нам приходится бросить наших людей на произвол судьбы. Наша игра Y возобновится завтра. Только завтра.

Сколько дней, недель, месяцев пройдет там, у них, пока я буду спокойно спать у себя на вилле?

От нервов я грызу ногти. Среди нас вспыхивают ссоры. Боги-ученики сводят счеты за войны, смертоубийства, измены... Я охотно поквитался бы с Прудоном, который, истребив людей-черепах Беатрис, принудил меня отправить мой народ в неведомое на утлом челне, но поскольку Эдмонд Уэллс хранит невозмутимость, я воздерживаюсь от скандала. Что толку сетовать? Я заранее знаю ответ анархиста: «Жизнь – джунгли, пусть победит сильнейший». Или: «Горе побежденным!» Фразочки, оправдывающие худшие зверства. С другой стороны, нам твердят, что все это только игра.

Разве шахматисты оплакивают съеденные в ходе партии фигуры? Но я хотел бы, чтобы меня отправили туда, к ним, хотел бы помогать им напрямую, собственными руками, напрягая свои мышцы, натягивать вместе с ними паруса, вселять в них уверенность.

А что у соседних народов?

На юге, на другом континенте, Фредди тоже создал деревню на морском берегу. Тотем его племени – кит, оно строит весельные лодки, хотя и не дотягивающие размером до моего ковчега последней надежды.

Рауль держит своих людей-орлов в горах, откуда они время от времени нападают на кочующие мимо племена. Рауль и Прудон довольно близки друг к другу воинственностью, только первый ограничивается короткими набегами, а второй наползает, как дорожный каток, уничтожая все на своем пути. Оба отвергают любые союзы, хапают все, до чего могут дотянуться, и оставляют после себя дымящиеся развалины.

Рауль сколотил чрезвычайно подвижную армию, полагающуюся скорее на хитрость, чем на силу. Все решают донесения разведки, удар он наносит только тогда, когда уверен в победе. Он заимствует у других знания и приемы, все, что обогащает познания его подопечных.

Народы Руссо и Вольтера, естественно, воюют друг с другом, притом что два поселения со столь разными господствующими концепциями поразительно друг на друга похожи.

Сначала богиня Жатвы называет проигравших. В общей сложности отсеяно тринадцать племен. Девять подверглись вторжению, обращены в рабство и стерты с карты народами-агрессорами, два погибли от неизвестных эпидемий, еще два от гражданских войн. Всех тринадцать богов-учеников уволакивают кентавры, и наш промежуточный итог уменьшается до 93 (106 – 13).

Теперь Деметра объявляет победителей.

Золотой лавровый венок присужден Мэрилин Монро и ее женщинам-осам.

– Браво, Мэрилин, ваши женщины – пример для подражания. Ваши феминистки не перестают совершенствовать свою технику, а вы не забыли их как следует вооружить. Параллельно они интересуются искусством и ценят музыку. У них появились арфа и ксилофон. Они заслуживают первого места на пьедестале почета.

Мы аплодируем. Меня радует и одновременно удивляет, что такая чувственная молодая блондинка сумела создать цивилизацию воительниц, умелых в бою и сладострастных на отдыхе. Но при этом мне вспоминается фраза актрисы: «Мы, красивые женщины, должны выглядеть дурочками, чтобы не тревожить мужчин». Сейчас она доказала свою одаренность.

Серебряный лавровый венок: Прудон и его люди-крысы. Он изобрел собственную логичную систему каст и обеспечил племени овладение сложными технологиями, такими как металлургия.

– Он украл ее у людей-кротов! – возмущается Сара Бернар, но Деметра пропускает ее реплику мимо ушей.

– Люди-крысы Прудона научились ездить верхом и разработали успешные военные стратегии. К тому же их население постоянно растет.

– Он нарастил свое население за счет рабов из числа покоренных народов! – не унимается Сара Бернар.

Аплодисменты пожиже, чем в честь Мэрилин. Раздается даже свист – это негодуют боги-ученики, чьи народы что-то не поделили с народом лауреата.

Бронзовый лавровый венок присуждается Мари Кюри и ее людям-игуанам.

В зале удивленный ропот. Что за люди-игуаны? Нам они не попадались. Мы склоняемся над сферой со своими линзами и разглядываем другой северный континент, расположенный на немалом удалении от того, где играют почти все остальные. Вот этот народ, создавший огромные поселения посреди пустыни.

Богиню игуан награждают овацией.

Деметра переходит к комментариям. Саре Бернар следует проявить осторожность. Ее люди-лошади уже на последнем издыхании, как бы им не «вылететь» в следующей партии.

– И я знаю, по чьей вине! – ворчит бывшая актриса.

Народ собак влачит жалкое существование. Ученице Франсуазе Маркузо надо срочно придать ему новую динамику, если она не хочет, чтобы он вымер. То же самое касается людей-тигров Жоржа Мельеса и людей-термитов Гюстава Эйфеля, которые, по словам нашей преподавательницы, топчутся на месте, не нащупывая собственного стиля. Да, они построили города с красивой архитектурой, но теперь бездельничают и носа оттуда не кажут.

– Смелее! – подбадривает всех Деметра. – Мало просто справляться, нужно еще отваживаться! Почему у Прудона такие высокие оценки? Потому что он не пасовал перед риском.

– Ага, не пасовал перед тем, чтобы все порушить, – гнет свое Сара Бернар.

– Прудон – не бог разрушения, – возражает Деметра. – Да, он суровый бог, как бывают суровыми родители. Но вспомните, у суровых родителей дети часто лучше воспитаны, чем у тех, кто все позволяет. Ребенку гораздо проще уступить, чем потребовать от него соблюдения строгих правил. Лично я ничего не имею против выбора Прудона. Война – важнейший элемент игры Y. Прудон ушел в нее с головой, этот ход ничем не хуже других. Я уважаю его, как уважаю и тех, кто построил свои цивилизации на принципах дипломатии, земледелия, науки, искусства. Важен только результат.

Деметра возвращается на помост и пишет на доске: «Погребение».

– Сегодня я присутствовала при первых ритуальных похоронах, это произошло у людей-муравьев Эдмонда Уэллса. Запомните это событие. На этой основе скоро разовьются религии, появится новое социальное разделение на три класса: крестьян, воинов, жрецов.

– А как же артисты? – спрашивает Мэрилин, думая, наверное, о своем арфисте.

– Их слишком мало, и они недостаточно влиятельны, чтобы оставить серьезный отпечаток на истории человечества, во всяком случае, на данном этапе его развития. Мишель Пенсон и вы подарили своим людям музыку, но учтите, без крестьян-кормильцев и воинов-защитников ваши артисты долго не протянут.

Когда Деметра заканчивает свои нотации, мы с Эдмондом Уэллсом обнаруживаем, что оказались почти что в самом хвосте. Хуже нас всего один бог-ученик. Пещерный народец людей – летучих мышей некоего Шарля Малле пытался подражать своему тотемному животному, привязывая себе к рукам лианами кожаные крылья. Многие погибали, прыгая со скалы в надежде полететь.

– Когда какая-то идея оказывается бесплодной, от нее надо отказаться. Но вы упорствовали. В итоге от первоначальных восьмисот человек осталось каких-то пятьдесят. Не забывайте, что, когда в живых остается меньше тридцати подопечных, игроки автоматически выбывают из игры.

Шарль Малле еле-еле уцелел.

– Как ты думаешь поступить со своими спасшимися? – вполголоса спрашивает меня Рауль.

– Мне ничего не остается, кроме как за них молиться.

По удивленному взгляду Рауля я вижу, что он не понимает, шучу я или говорю серьезно.

– Молиться? Здесь? В царстве богов?

Я указываю подбородком на вершину горы, по-прежнему затянутую облаками.

– Ну да, ну да, «ему», там, наверху. Надеюсь, Мишель, ты не заделаешься мистиком. Бог-мистик – вот это будет невидаль!

Меня берет за руку Фредди.

– Забавно, мы оба выбрали альянс с китообразными, я с китами, ты с дельфинами, и при этом большие лодки строишь ты, а маленькие я.

– У меня не было выбора.

– Если тебе что-то понадобится, не стесняйся, обращайся к моим людям-китам.

– Ты тоже можешь на меня рассчитывать, хотя в данный момент мои «дельфины» в неважном положении.

– Почему бы им не вернуться и не отдохнуть у меня? Мои «киты» укажут дорогу твоим «дельфинам». Твой народ залижет свои раны, пополнит запасы воды и провианта, научится кое-чему у моего. Мои люди придумали сальные свечи. Они все лучше шьют одежду, твоим женщинам она понравится.

– Приглашаешь меня на показ китовой моды? Спасибо, но, боюсь, приглашение запоздало. Я уже запрограммировал своих, их корабль поплывет далеко на запад, туда, где садится солнце.

– Зачем ты это сделал?

– Надеюсь, мой народ найдет спокойное место, где ему больше не будет грозить опасность. Какое-то убежище, вроде острова, достаточно большого, чтобы возделывать на нем поля и разводить скот, но не слишком, чтобы не завидовали соседи. Не хочу опять все потерять из-за варваров-захватчиков.

Рауль шепчет мне на ухо:

– Избавься от Эдмонда Уэллса. В начале партии он тебе помог, но теперь превратился в обузу. На воде его люди-муравьи – пустое место, в рыбалке тоже, на острове от них тоже будет ноль пользы.

– Мы же союзники.

– Возможно, но в конце останется всего один победитель. Чем раньше ты полетишь на своих собственных крыльях, тем лучше для тебя.

Мне показалось, что со мной говорит не сам Рауль, а его отец.

Надев на голову золотой лавровый венок, Мэрилин произносит небольшую речь, в которой превозносит женщин, по самой своей природе преданных сохранению жизни и всеобщей гармонии, в отличие от мужчин, вечно зацикленных на доминировании и насилии. В ответ в зале звучат шуточки мужчин.

– Знаю я, что вы думаете! – реагирует она. – Вы считаете, что мои женщины-осы не протянут долго. Но не забывайте, что они хороши не только как матери и как администраторши своих поселений, но и прекрасные воительницы, готовые их мужественно оборонять.

В зале хохочут, но Мэрилин не отступает:

– Я бросаю вам вызов. Всем! Пусть тот, кто воображает, что способен потягаться с моими амазонками, сразится с ними!

Ее шумно одобряют Сара Бернар и Мари Кюри. Мужчины свистят. Деметра хлопает в ладоши, чтобы все угомонились и не вспыхнула война полов. Атлас, скучающий за дверью, решает, что его уже зовут, и приходит за «Землей‐18», которую, по привычке поохав, выносит из зала.

Я не могу оторвать глаз от удаляющейся планеты, от океана, где затерялся утлый челн с моими спасшимися...

Деметра приказывает нам занять свои места на скамьях.

– Гермес уже рассказывал вам об эксперименте с крысами, – говорит она. – Под конец этого занятия, прежде чем вы пойдете ужинать, я расскажу вам о другом эксперименте, кое-что объясняющем в поведении ваших подопечных.

86. Энциклопедия: эксперимент с шимпанзе

Пустая комната, пять шимпанзе. Посредине комнаты лестница, на ее верхней перекладине висит банан.

Как только первая обезьяна видит банан, она лезет наверх, чтобы схватить его и съесть. Но с потолка ударяет струя ледяной воды, сбивающая ее на пол. Другие обезьяны тоже пытаются подняться по лестнице, но и их обливают и заставляют отказаться от банана.

Воду выключают, мокрую обезьяну заменяют сухой. Едва вторая появляется, остальные стараются разубедить ее лезть по лестнице, чтобы она избежала ледяного душа. Но новенькая их не понимает, дерется. Перевес вроде бы на стороне четверых «старожилов», но новенькая совершает прорыв – с понятным результатом.

Еще одну мокрую обезьяну заменяют сухой. При ее появлении предшественница, решившая, что здесь положено встречать новеньких тумаками, набрасывается на нее. Та не успевает увидеть лестницу и банан, который уже забыт, и принимает душ беспричинно.

Третью, четвертую, пятую мокрую обезьяну заменяют сухими. Тех всякий раз встречают побоями. Причем побои с каждым разом усиливаются, обезьяны действуют дружно, как будто этот ритуал встречи подлежит совершенствованию.

В итоге банан так и остается вверху лестницы, а пять сухих побитых обезьян даже не помышляют к нему приближаться. У них одна забота: следить за дверью, чтобы при появлении новой соплеменницы осыпать ее ударами.

Целью эксперимента было изучить групповое поведение в коллективе.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

87. Фокус

На ужине большая столовая Мегарона украшена синими цветами. Напротив меня садится Мата Хари, она улыбается мне, я улыбаюсь в ответ. Меня терзает судьба моих людей-дельфинов, затерявшихся в море.

Сидящий рядом со мной Эдмонд Уэллс как будто не так сильно озабочен судьбой своих людей-муравьев, находящихся на корабле вместе с моими. Он мирно беседует с Жоржем Мельесом, доказывающим, что сначала кузнечное ремесло было главнее всех остальных.

– Поймите, – убеждает Эдмонда Жорж, – кузнецы – первые фокусники. Магия владения высокими температурами позволяет им превращать камни в нечто, не существующее в природе.

– А ведь верно! – соглашается Эдмонд Уэллс, вспоминая статью своей Энциклопедии о кузнецах племени кенитов с горы Синай. Односельчане так их уважали, что, бывало, приковывали к горнам, чтобы помешать им уйти в другое селение, где их труд оплачивался бы лучше. Иногда их обменивали за выкуп, иногда преподносили в дар для скрепления альянса.

За соседним столом Симона Синьоре и Мари Кюри обсуждают наряды своих народов. Женщина-физик родом из Польши говорит, что на ее холодной родине главная забота – чтобы одежда сохраняла тепло.

Другие ученики спорят о мостах, дорогах, хранении продуктов питания.

Какие крыши лучше, соломенные или шиферные? Какая система фильтрации лучше обеззараживает дождевую воду в цистерне? Где-то для сохранности мяса используют соль, где-то для сохранности рыбы – растительное масло. Продукты хорошо хранить в заткнутых пробками амфорах, но тогда нужны гончары и кора пробкового дерева. Клей, иглы для шитья, ткачество, антисептики для ран (лук, лимон, соленая вода) – всех тем не перечислить. А мухи и комары? Как отгонять этих переносчиков болезней, уже унесших столько жизней?

Жорж Мельес рассказывает о своих экспериментах с людьми-тиграми по получению богатого компоста для растениеводства, в котором было бы мало бактерий, и, значит, нетоксичного.

Появляются Оры со своими тележками.

В этот раз у нас злаковое меню. Нам предлагают рис, каши из пшеницы, ячменя, пшена, сорго, даже хлеб. Логично, раз у нас на повестке дня земледелие.

Хлеб – это очень вкусно. Я хрущу корочкой, наслаждаюсь мякишем, одновременно сладким и соленым, жду замечательного послевкусия от брожения.

Оры расставляют на столах крынки с коровьим, козьим, овечьим молоком, другим жирным питьем.

В меню опять устрицы, но в этот вечер мне не до глотания живого существа, наделенного, возможно, сознанием. Зато Вольтер пожирает устриц десятками, разглагольствуя, что для проверки их свежести достаточно капнуть лимоном и посмотреть, будет ли рефлекс.

Есть в ассортименте и стандартная убоина: говядина, баранина, ягненок, курица. Чувствую, все это мясо уступает богатством вкуса и аромата мясу гиппопотама и жирафа.

Мельес рассказывает, что его люди-тигры отдают предпочтение голове кабана; кстати, за этим ужином нас потчуют этими мозгами по ложечке, чтобы лучше распробовали. Большинство с омерзением отворачивается.

Я вспоминаю эксперимент с шимпанзе, описанный Деметрой. На «Земле‐17» человечество потерпело поражение как раз из-за этого: оно забыло о своем предназначении и думало только о воспроизведении традиций, уже не помня, откуда они взялись.

– О чем ты думаешь? – обращается ко мне Мэрилин, вернувшаяся к танатонавтам.

– Ни о чем? Что произошло у вас вчера вечером?

– Мы попытались пройти, но там бродила большая химера...

– Сегодня вечером ты пойдешь с нами, – вмешивается Рауль. – Ты не можешь подвести нас два раза подряд.

Я не отвечаю, оставляя за собой право на самостоятельное решение.

На десерт у нас пирожные и гренки с медом.

– Не хватает только доброго кофе, чтобы достойно завершить трапезу, – стонет расслабившийся Мельес.

Этим вечером для нас устраивают концерт. Мегарон заполняют кентавры, сирены, птицы-лирохвосты. К обычным инструментам прибавился лук, тетиву которого сладкозвучно щиплет кентавр.

За неимением рюмочки коньяка после кофе Жорж Мельес предлагает показать фокус, для которого не требуется никакого специального инвентаря. Мата Хари охотно берется ему ассистировать.

– Придумай число от единицы до девяти и умножь его на девять.

Танцовщица зажмуривается.

– Придумала.

– Теперь вычти из произведения пять.

– Вычла.

– Сложи цифры, составляющие остаток, чтобы получилось простое число. Например, у тебя 35, сложи 5 и 3 и получишь 8. Если выйдет больше 10, продолжай складывать составляющие число цифры, пока не получишь простое.

– Понятно.

– Хорошо. Теперь назначь для своей цифры букву алфавита по принципу А = 1, B = 2, C = 3 и так далее. Теперь у тебя буква.

– Есть такое дело.

– Выбери страну Европы на эту букву.

– Долго еще?

– Нет, скоро кончим. Посмотри на последнюю букву страны и назови фрукт на эту букву.

– Назвала.

Жорж Мельес изображает глубокую сосредоточенность.

– Твой плод – киви, – объявляет он.

Мата Хари поражена. Я ищу ключ и не нахожу.

– Как у тебя это получается? – обращаюсь я к кинематографисту.

– Между этим фокусом и происходящим здесь есть связь. Мы думаем, что выбираем, но это не так...

Он подмигивает мне и просит еще кофе.

К нам за столик подсаживается Сара Бернар.

– Надо объединиться против Прудона, – шепчет она. – Иначе он всех нас истребит.

– Он выиграл, это значит, что боги-учителя согласны с его методами игры, – возражает Рауль с успокоительным жестом.

– Грабеж, смертоубийство, насилие, угон в рабство, террор, двуличие, возведенное в систему мысли и управления! – возмущенно перечисляет она.

– Не осуждай, а приспосабливайся, – советую ей я.

– Не тебе мне об этом говорить! – вспыхивает она. – Вы не понимаете, он победит, и его ценности восторжествуют на всей планете. Этого вы хотите, крысиных ценностей? Все видели, к чему это привело на «Земле‐17»...

Гибель этой планеты свежа у всех в памяти.

– Если не отреагировать уже сейчас, то...

У Прудона острый слух. Он поворачивается к нам от своего столика и саркастически бросает:

– Попробуйте только помешать воинам моего племени, я задам вам жару!

Саре Бернар нечего ему ответить. Она знает, что ее обескровленный народ людей-лошадей обречен на поражение.

– А ты попробуй потягаться с моими амазонками! – восклицает Мэрилин Монро.

Он поворачивается к ней.

– Непременно, моя красавица, жала твоих ос мне не страшны.

Анархист-провокатор шлет ей с ладони воздушный поцелуй.

– Учти, посмеешь приблизиться к моим девочкам – они зададут тебе трепку, не то что люди-дельфины.

– Идет! – Он потирает руки. – Что может быть лучше перспективы горячей схватки!

У меня впечатление, что я вернулся в детский сад, на переменку, где малышня вызывает друг друга на бой.

– Сила не всегда побеждает! У моих девочек больше мозгов и отваги, чем у твоих скотов!

– С нетерпением жду этого столкновения! – басит бог людей-крыс.

– Я готов принимать ставки, – предлагает Тулуз-Лотрек.

Малорослый бородач залезает на столик и делает вид, что ждет ставок.

– У нас нет денег, – напоминает Гюстав Эйфель.

– Тогда будем расплачиваться тогами. Они быстро пачкаются, я, например, меняю их одну за другой.

Художник достает блокнот и рисует две колонки, одну для болельщиков Мэрилин, другую для тех, кто ставит на Прудона.

Эдмонд Уэллс ставит одну тогу на актрису.

– В мире животных осы побеждают крыс, – напоминает он.

Мне в азартных играх вечно не везет, поэтому я воздерживаюсь. К тому же я слишком озабочен будущностью моего бедного народа, болтающегося на волнах в самодельном суденышке, чтобы интересоваться этим столкновением. Если в следующем раунде мне не удастся спасти людей-дельфинов, то меня ждет превращение в кентавра или в химеру. Впереди столько жизней, в запасе столько мудрости – и все это только для того, чтобы превратиться в химеру? Нет, я обязан прийти им на выручку, а не забавляться.

– Все думаешь о наших людях? – спрашивает шепотом Эдмонд Уэллс.

– А вы нет?

– И я. Хуже всего то, что после боя люди-крысы навязали свою версию событий. Для них мы были шайкой трусливых бродяг-дикарей, которых их блестящая цивилизация смогла вразумить. Они даже сочинили историю, что мы якобы предаемся страсти с дельфинами... Представляешь?

– Не представляю. Это невероятно! Сначала они нас убивают, а потом еще переписывают историю, изображая себя молодцами!

Я вижу, что мой друг тоже сильно озабочен. Он достает Энциклопедию и что-то строчит. Мне совестно его прерывать. Кажется, у него родилась идея.

– Нельзя вот так их бросить... – говорю я.

Он, не переставая писать, отзывается:

– Поздно.

– Никогда не поздно действовать! – возражаю я.

– Мы провалились. Нам не повезло, вот и все.

– Провалившиеся находят оправдания, победители находят средства, – говорил мой отец. – Всегда есть какое-то средство.

– Не в этот раз.

Он ставит точку, читает написанное, выглядит смертельно огорченным его смыслом. Поднявшись, он захлопывает книгу и важно произносит:

– Возможно, ты прав. Победители находят средства... какими бы они ни были.

88. Энциклопедия: память побежденных

Мы знаем о прошлом только в версии победителей. Например, о Трое нам известно только от греческих историков, о Карфагене – только от историков Рима, о Галлии – только из воспоминаний Юлия Цезаря. Об ацтеках и инках мы знаем только по рассказам конкистадоров и миссионеров, силой обращавших их в свою веру.

Во всех случаях, когда за побежденными признаются какие-то способности, это все равно делается для прославления тех, кто сумел с ними расправиться.

Кто посмеет оживить «память побежденных»? Исторические книги приучают нас к мысли, что если цивилизации исчезли, то причина этого, согласно принципу дарвинизма, заключается в их неприспособленности. Но, изучая события, начинаешь понимать, что часто самые жестокие торжествуют над самым цивилизованными. «Неприспособленность» последних сводится к вере в мирные договоры, как у карфагенян, и в дары, как у троянцев (апология «хитроумия» Улисса, оказавшегося вероломством, приведшим к ночной бойне...).

Хуже всего, наверное, то, что победители не только уничтожают исторические книги и памятные предметы своих жертв, но и оскорбляют их. Греки придумали легенду о Тезее – победителе минотавра, пожирателя девственниц, чтобы узаконить вторжение на Крит и уничтожение великолепной минойской цивилизации.

Римляне обвиняли карфагенян в человеческих жертвоприношениях богу Молоху, что, как теперь известно, было полнейшей выдумкой.

Кто осмелится восхвалять жертв? Разве что боги, знающие о красоте и утонченности цивилизаций, сокрушенных огнем и мечом...

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

89. Время экспериментов

Дворец Атласа прячется среди смоковниц в южной части Олимпии, довольно далеко от наших вилл.

– Это чистое безумие, нас никогда не впустят.

– Надо попробовать.

– Представляешь, что будет, если узнают, что мы...

– Что? Побывали у Атласа? Разве в городе для нас есть запретные места?

Мы приближаемся к одноэтажному дому великана, сложенному из неотесанного мрамора. В нем метров десять в высоту.

Одно окно приоткрыто, мы лезем в него. Внутреннее убранство дворца говорит о пристрастии великана к массивному дереву и к ярким обивочным тканям.

Мы крайне осторожно протискиваемся между огромными креслами и диванами.

На кухне, обустроенной в деревенском стиле, спутница великана, Плейона, читает ему нотацию:

– Ты слишком мягкотелый, вот тобой и пользуются.

– Но...

– Что ты ответишь, когда тебе прикажут таскать на своем горбу Олимп?

– Такое уж у меня ремесло, милая...

– То есть как?

– А вот так. Меня осудили за сговор с Кроносом против Зевса. Сама знаешь, мы проиграли.

Мы видим из гостиной женщину, упершую руки в бока. Она наседает, Атлас сконфужен.

– Приговорили его, видите ли! Сколько можно? Они считают тебя своим крепостным. Ты корпишь на них ни за что, как вол, а стоит тебе возмутиться, тебе напоминают, что это возмездие и что тебе лучше помалкивать. Хватит повиноваться, Атлас, пора тебе заявить о своих правах!

– Но, лапочка моя, я проиграл войну...

– Сколько тысяч лет минуло с тех пор? Ты путаешь слабость и уступчивость, Атлас.

Звук поцелуя. Я представляю две целующиеся горы. Ах уж эта нежность великанов...

Пользуясь тем, что парочке сейчас не до того, чтобы прислушиваться к посторонним звукам, мы шмыгаем в коридор, чтобы отыскать место, где Атлас хранит свои миры.

На цыпочках, как два Мальчика-с-Пальчик, мы заглядываем в трехметровые, под стать великанам, двери. За одной огромная спальня с кроватью размером с сад, за другими склад, туалет, мастерская. Наконец, распахнув очередную дверь, немного не доходящую до потолка, мы едва не скатываемся вниз по винтовой лестнице, ведущей в подвал. Мы включаем фонарики своих анхов и осторожно спускаемся.

Внизу при свече больших свечей, зажженных нашими анхами, мы видим огромный грот в скале. Там вместо бутылок на полках громоздятся на подставках десятки шаров.

Сколько же их здесь, миров? Я думал, что, помимо «Земли‐1», существуют только черновики и что их уничтожают по очереди, предоставляя шанс новым цивилизациям. Но нет, боги-учителя хранят их все. «Земля‐17» преобразовалась, наверное, в «Землю‐18», но по соседству с ней представлена целая коллекция параллельных миров с этикетками, вплоть до номера 161.

Эдмонд Уэллс поражен не меньше меня. Нас посещают одинаковые мысли.

Вдруг здесь складированы все разумные планеты Вселенной?

Мы подносим свои анхи к одной из сфер. Настраиваем увеличение. Поверхность планеты усеяна чем-то вроде бородавок. Целые сверхсовременные мегаполисы накрыты огромными крышками, похожими на колокола, защищающими от вездесущего загрязнения. Чем не вариант будущего для человечества?..

Рядом мир, избравший совершенно другой путь. Похоже, что в нем разразились ядерные войны, так отравившие атмосферу, что жить там стало невозможно. Тогда люди построили подводные города, до которых не доходит изгаженный воздух.

Чуть дальше – мир без океанов, там люди, наоборот, населяют города-пирамиды, защищающие их от солнечного пекла и позволяющие сберечь хотя бы немного влаги.

Мы убеждаемся, что миры эти по большей части более зрелые, чем «Земля‐1», там уже 3000, а то и более дальний год. Как это может быть?

– Вдруг все это практические работы прежних учеников? – выдвигает версию Эдмонд Уэллс.

– Тогда они должны быть более продвинутыми, Кронос позаботился бы, чтобы они быстрее созрели.

Мы находим миры, вернувшиеся к предыстории на загадочных руинах мегаполисов. Возможно, там, как на бедной «Земле‐17», напрочь забыли процветавшие когда-то науки.

Вот это сюрпризы погоды!

В одном мире свирепствует жара, там люди щеголяют нагишом, в другом все покрыто льдом и там люди прячутся в чумах, в третьем такая влажность, что приходится строить дома на деревьях...

Эдмонд Уэллс указывает на планету, где настолько распространилась мода на клонирование, что все люди стали близнецами. Там отбирали самых красивых, самых умных и самых устойчивых к болезням, а остальных устраняли, по примеру генетиков на «Земле‐1», поступавших так с молочными коровами и с кукурузой.

А вот эта планета населена одними женщинами, совсем как у муравьев, у которых тоже одни самки – либо бесплодные, либо плодные. Эти люди, совсем как муравьи, назначили себе матку, и та, к огромному моему удивлению... откладывает яйца. Я увеличиваю изображение и вижу женщин, уносящих в сумке на животе яйца, чтобы высиживать их дома.

Оказывается, этому человечеству не 3000 и не 5000 лет, а где-то 2 миллиона лет по нашему календарю, из чего следует, что будущее будет принадлежать женщинам и яйцерождению. Я уже готов усмотреть в этом логику...

Я завороженно таращусь на этот женский мир, как вдруг вздрагиваю: они там все до одной красотки. Как так вышло, что естественный отбор из века в век отдавал предпочтение красоте?

– Мы пришли сюда, чтобы найти «Землю‐18», – напоминает мне Эдмонд Уэллс.

Мы видим, что Атлас расположил миры по степени развития сознания, задвинув назад наименее осознанные. Поэтому мы ищем в задних рядах и там, среди других миров, где племена варваров дерутся на палицах, верхом, в пешем строю или на плотах, находим «Землю‐18».

Мы перетаскиваем ее ближе к горящим свечам, чтобы лучше рассмотреть.

Наши с Эдмондом люди совсем захирели и приуныли на своем суденышке, болтающемся на волнах. В данный момент ему грозит гибель на рифах, которые проглядели наши неопытные мореходы. Мы поспели как раз вовремя. При помощи анха я устраиваю что-то вроде бури, отгоняющей их от самых опасных скал. Потом, сосредоточившись, подсказываю главной женщине, сменившей мудреца-медиума, опять бросить в море толстые лассо. Она готова так поступить, но большинство ее не слушается. Люди слишком устали, чтобы продолжать верить ее предсказаниям.

Как вернуть им надежду? Я действую через их интуицию, но это ничего не дает. Один бородач даже пытается разжечь мятеж, чтобы корабль повернул назад. Приходится впечатлить их грозой с молниями, в разгар которой Эдмонд Уэллс поражает метким выстрелом из анха зачинщика бунта, и этого оказывается достаточно, чтобы те, кто был готов за ним последовать, сразу присмирели.

Опять я убеждаюсь, что богов уважают только тогда, когда они внушают страх.

Теперь беглецы согласны внять нашему медиуму. Я стараюсь установить связь с дельфинами, чтобы они увели корабль от опасных рифов. Выясняется, что богу так же просто общаться с дельфинами, как ангелу – с кошками. Вся проблема в людях, им не хватает восприимчивости.

Наконец, корабль меняет галс. Мы с Эдмондом Уэллсом облегченно переводим дух. Катастрофы удалось избежать.

Я пячусь и случайно опрокидываю одну из сфер вместе с подставкой. Сфера разбивается на мелкие кусочки, осколки стекла летят во все стороны. Неужели я уничтожил целый мир?

Но нет, внутри сферы оказались пустыми. Это просто рельефные экраны, отражающие далекие миры.

Эдмонд Уэллс спешит погасить все свечи, и правильно делает, потому что дверь подвала отворяется, и мы видим Атласа.

– Что там, любимый? – доносится издали голос его жены.

– Ничего, малышка. Просто мне почудился какой-то шум, – отвечает великан, спустившись вниз и светя огромным факелом. Мы прячемся в углу. Атлас расхаживает среди сфер, проверяя их сохранность.

– Не иначе, крысы, – предполагает жена.

Он проходит совсем близко от нас, и мы опять слышим его тяжелые шаги на лестнице.

Мы снова зажигаем свечи и готовимся все сделать ради спасения наших подопечных. Что с ними будет дальше?

90. Энциклопедия: Нострадамус

Мишель де Нотр-Дам, он же Нострадамус, родился в 1503 г. в Сен-Реми-де-Прованс. Совсем молодым он увлекся математикой, алхимией и астрологией. Всю жизнь гонимый инквизицией из-за своих еврейских корней, он вынужден постоянно перебираться с места на место. Блестяще завершив изучение медицины в Монпелье, он в 1525 г. отправляется бороться со свирепствующей во всей Европе эпидемией чумы. Он применяет для этого индивидуальный подход, сильно отличающийся от тогдашней практики, не пускает кровь, настаивает на чистоте и гигиене. Он придумывает конический бумажный клюв для носа, защищающий от миазмов, и таблетку под язык, спасающую его пациентов от «испарений».

Параллельно он пишет трактаты о приготовлении конфитюров и изобретает духи на основе сандалового и кедрового дерева.

В 1537 г. Нострадамус уже слывет самым умелым лекарем Европы, но, борясь с эпидемиями, он заразил собственную семью. Его жена и дети умирают от чумы.

После периода депрессии он ступает на духовную стезю. На Сицилии суфии учат его трансу, глотание мускатных орехов позволяет ему перешагивать через порог сознания. Он предается медитациям, при которых в пламени свечи или в медном тазу с водой на треноге с углами, повторяющей форму пирамиды Хеопса, видит будущее человечества.

Транс Нострадамуса мог длиться целую ночь, после чего он писал знаменитые катрены своих «Центурий».

Его стихи порой могут показаться герметичными, но некоторые увидели в них пророчества о воцарении Наполеона, Третьем рейхе, каудильо Франсиско Франко, атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки.

На основе его предсказаний Джин Диксон пыталась с 1956 г. предостеречь Джона Фитцджеральда Кеннеди о смертельной угрозе.

По Нострадамусу, примерно в 2000 г. должны были начаться крупные политические и климатические потрясения. Он предвидел сближение Соединенных Штатов и России в целях сопротивления угрозе, исходящей с Ближнего Востока. Кроме того, прорицатель предсказал катаклизмы, торнадо и землетрясения, проявления гнева планеты против уничтожающего ее человечества. В письме королю Франции Генриху II Нострадамус сообщает о радикальных переменах для человечества с 2250 года. Он полагает, что в 3797 г. Земля погибнет от резкого скачка температуры и от падения метеоритов после разрушения планеты Меркурий. Оно вызовет подъем уровня воды, которая затопит всю сушу.

Но к тому времени, утверждает лекарь из Сен-Реми-де-Прованс, человек уже покинет Землю и высадится на соседних планетах Солнечной системы, чтобы создавать на них новые цивилизации.

Пророчества Нострадамуса простираются до 6000 года. Короли и князья всей Европы распахивали перед предсказателем все двери. Им восхищалась королева Екатерина Медичи, мать Генриха III. В июне 1566 г. он, уже обессиленный, позвал своего помощника и друга Шавиньи и поделился с ним своим последним пророчеством: «Завтра я умру». Так и произошло. По пожеланию Нострадамуса его тело замуровали стоя в церкви Салон-де-Прованса, «чтобы никакой безмозглый трус не топтал мою могилу».

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

91. Спокойный мир

Все выбились из сил. Страдания всех повалили с ног. Вокруг, насколько хватало глаз, все так же простирался бескрайний горизонт. Те, кого не сгубила дизентерия, цинга, другие неведомые болезни, кто не наложил на себя руки, уже расставался с последней надеждой.

Они пробовали новые способы рыбалки и вытаскивали на палубу причудливых рыб, порой оказывавшихся ядовитыми.

Благодаря дождям людям не грозило обезвоживание. При первых же каплях они подставляли под дождь пустые амфоры, в которых раньше хранилось зерно.

Большую часть времени они лежали на палубе, до того обессиленные, что не могли даже пошевелиться, и сверлили пустыми глазами горизонт, где никак не показывалась земля.

Старая предводительница упорно подбадривала их, пересказывая свои сны. Она, дескать, видела райский остров, безмятежное место, где они заживут счастливо.

– Терпение, доверие, мы обязательно до него доберемся, – твердила она, уговаривая и саму себя.

Люди-муравьи, истосковавшиеся по твердой земле, затеяли первый мятеж. Они предпочитали рабство у людей-крыс изнуряющей качке и страшным штормам. Мятежников без труда скрутили. Второй мятеж, устроенный самыми отчаявшимися, чуть было не удался, но молния с небес вовремя поразила его главаря.

Небо сказало свое слово. После этого людям стало казаться, что там, наверху, снова что-то забрезжило. И это «что-то» как будто говорило им, что плавание нужно продолжать.

После того как дельфины протащили судно через рифы, все стали беспрекословно выполнять требования той, кого называли теперь Царицей двух народов, людей-дельфинов и людей-муравьев, сплоченных общим врагом. Плывшие перед судном настоящие дельфины слегка поднимали команде настроение. Теперь сны Царицы стали отчетливее, в них то и дело упоминался остров-убежище, где никогда не будет угрозы чьего-то нападения.

Усталость, голод, болезни продолжали отнимать жизни. Царица запретила есть трупы, хотя они служили источником белка, и приказала сбрасывать их в воду.

Властительница не уставала твердить: «Больше уверенности, сны и дельфины указывают нам путь». И действительно, видя отчаяние людей, дельфины не только вели их вперед, но и добывали для них рыбу, помогая выживать. Они даже забрасывали свой улов на борт.

«Там, – говорила царица, – на суше, к которой мы скоро пристанем, нас ждут огромные плоды, дичь и реки чистой воды».

Во сне она узнавала, как выздоравливать, скрещивая ноги и замедляя дыхание. Она была верховным авторитетом, поэтому никто не требовал объяснений, когда она требовала от всех неподвижно сохранять странные позы или вытягиваться на палубе и не помышлять ни о чем, кроме вдоха-выдоха. Уже не голодавшие благодаря помощи дельфинов, эластичные благодаря небывалой гимнастике, оба народа приобрели хорошую форму.

Без смертей не обходилось, но выжившим становилось все лучше. Никто уже не пытался покончить с собой. Вся команда дружно замирала, вдыхала, выдыхала, потом хором запевала, и дельфины отвечали ей в тон.

Корабль все плыл и плыл на запад, никто из беглецов уже не знал, как давно они отчалили от берега. Теперь не принято было вспоминать в разговорах расправу, принудившую их к бегству, все помыслы были посвящены только стремлению вперед. Все посерьезнели, улыбка стала редкостью, зато смолкли любые споры.

И вот наступил день, когда люди, смирившиеся с тем, что обречены на бесконечные скитания в океане, и спокойно чертившие на рыбьих шкурах звездные карты, вдруг услышали с верхушки мачты крик, который давно уже перестали ждать:

– Земля! Земля на горизонте!

Появление в небе чаек подтверждало близость суши. Команда радостно взревела, все обнимались и рыдали. Подведя корабль к берегу, они спрыгнули в воду и добрались до пляжа вплавь. Их встретила мелкая галька с холмиками охряного песка. Люди едва передвигали ноги, на твердой земле их качало еще сильнее от привычки к вечной болтанке.

Они утолили голод крабами и водорослями и уснули под луной, прижавшись друг к дружке, в эту свою первую ночь на своей новой земле.

Утренний подсчет вышел недолгим. Их осталось всего шестьдесят четыре, сорок два человека-дельфина и двадцать два человека-муравья. Все вместе отправились обследовать остров. Он оказался еще прекраснее, чем рисовался в самых невероятных снах. Деревья в изумрудных зарослях сгибались под тяжестью неведомых плодов, под ними журчали ручьи. Люди углубились в лес, где на них посыпались камни. Они решили было, что на них напали, но нет, это были кокосовые орехи, которыми радостно швырялись шалуньи-обезьяны. Внутри разбитых орехов оказалась белая мякоть и молоко, то была истинная манна с небес.

Придя в себя, люди решили назвать эту землю островом Спокойствия.

Забираясь все дальше вглубь острова, они не находили никаких признаков человеческого присутствия. Совместными усилиями люди-дельфины и люди-муравьи построили деревню на берегу.

Увидев на опушке деловитых муравьев, Царица обрадовалась, что эти насекомые тоже добрались до острова. Они построили огромный муравейник пирамидальной формы. Она приложила к нему ладони и попросила насекомых помочь ей, как раньше помогли старому медиуму.

Стоило ей закрыть глаза, как в голове у нее затеснились видения. Огромная пирамида вроде муравейника. Подвалы, как у муравьев. Коммуникация, как у них. И такой же дух первооткрывателей.

Шестьдесят четыре человека стали строить пирамиду выстой в девять метров. Когда она была готова на две трети, царица поселилась там для «приема». К своей гимнастики благополучия и медитации она добавила неподвижные позы. Она придумала «медицину меридианов» на основе пронизывающих тело потоков жизни, разблокировка которых улучшает циркуляцию энергии. Она определила центральные точки ее накопления вдоль позвоночника. Одна располагалась в паху, вторая под пупком, третья напротив сердца, четвертая на уровне горла, пятая между глаз, шестая на макушке.

Собственные грезы не переставали ее поражать.

Интуиция подсказала ей политическую систему, похожую на муравьиную, где она была бы не лидером, а «несушкой». Одна приумножала бы население, другой медиум выдвигал бы концепции. То была бы республика идей, где люди, подобно муравьям, свободно самовыражались бы в собраниях, сталкивая между собой аргументы. Не централизованная, а рассредоточенная власть, где связующим звеном служит коммуникация и где участником, причем необходимым, является каждый.

Люди-муравьи и люди-дельфины изобретали слова с абстрактным, причем не только метафорическим, смыслом. Появился термин для циркулирующей в организме энергии жизни, слово для обозначения надежды, поддерживавшей их в плавании, слово для снов Царицы, слово для заимствуемых у дельфинов знаний, слово для обучения юношества.

Было решено не зачинать больше детей, которых нельзя будет растить в любви. Однако община быстро росла: они дарили своему потомству столько любви и внимания, что детская смертность практически сошла на нет.

Шли недели, люди забыли кошмар нападения людей-крыс, свои мучения в плавании, стали осваиваться с ощущением своего одиночества в мире.

Дети плавали вместе с дельфинами и, забавляясь, стали отвечать на их крики. Они садились на них верхом, кормили их едой с суши – кокосовыми орехами и финиками, которые китообразные с любопытством пробовали. При этом они издавали звуки, похожие на смех, и люди, подражая им, тоже приобрели привычку смеяться.

Царице пришла мысль: пускай муравьи будут их скрытым тотемом, а дельфины – явным. Сами люди отныне будут «муравьями» внутри и «дельфинами» снаружи.

Я набрался дерзости, достал из-под подставки часы и передвинул на них стрелку, чтобы ускорить местное время.

Деревня разрослась, стала поселком, потом городком, в его порту уже теснились парусники. В его центре стояла большая пирамида, в ней умерла первая царица, которую быстро сменила другая, такая же провидица.

Объединенный народ открыл для себя и начал возделывать новую культуру – кукурузу.

Из гущи земледельцев и рыбаков выделилась особая, тщательно отобранная группа для решения практических задач – мудрецы, управлявшие городом. Целители специализировались в изучении меридианов тела. Астрономы составляли небесные карты и силились постичь механизмы Вселенной. Учителя учили детей. Мужчины и дети занимались всем вместе, задачи распределялись в зависимости от способностей каждого, никакие другие критерии во внимание не принимались.

Жизнь устроена по примеру муравейника, где треть жителей спит, отдыхает, гуляет, ничего не производя, треть копошится впустую, копая ходы, от которых рухнут своды подвалов, или таская веточки, которые заблокируют важные коридоры. И только треть исправляет ошибки нерадивых работников и способствует развитию поселения. Такими были и жители острова, никого не принуждавшие работать, но создававшие у каждого желание участвовать в успехе всего народа. Их изобретением стал принцип коммуникативного энтузиазма.

Но главное отличие этой общины, ее новизна – в том, что порой ее члены перестают испытывать страх.

92. Энциклопедия: Атлантида

Миф об Атлантиде дошел до нас благодаря двум трудам греческого философа Платона, «Тимей, или о Природе» и «Критий, или об Атлантиде», написанным приблизительно в 400 г. до н. э.

В этих трудах Платон ссылается на тексты Солона, а тот, по его словам, ссылался на египетских жрецов.

В «Тимее» Платон помещает загадочный остров за Геркулесовыми столбами, как назывался в Античности Гибралтарский пролив, то есть в открытом океане, напротив Португалии и Марокко. Называет он и его столицу, Атлантис, круглый город диаметром в сто стадий, или примерно двадцать километров, состоящий из кругов все меньшего и меньшего диаметра.

По Платону, там поселились морской бог Посейдон и смертная, Клото. Пять раз производили они на свет пары близнецов, которые стали десятью царями Атлантиды, и каждый властвовал на десятой части острова. Платон дает его общую площадь, равную двум миллионам нынешних квадратных километров, примерно трети Австралии.

Опять-таки по Платону, атланты превосходили ростом людей своего времени и были очень могущественным и очень мудрым народом. У них была совершенная политическая система на основе собраний и весьма продвинутые технологии. Например, они пользовались «врилами», медными стержнями, обернутыми кожей, с кварцем на конце, которыми исцеляли больных и ускоряли рост растений.

Платон пишет, что Атлантида исчезла примерно за 9 тысяч лет до написания «Крития», то есть за 11 тыс. лет до нашей эры ^[8].

Об этом острове, называя его Ха Мем Птах, сообщают и египетские тексты. Говорится о нем и в текстах африканцев йоруба. Все называют его идеальным городом и потерянным раем.

Само слово «рай» (paradis, фр.) происходит от персидского слова, обозначающего сад, так же могли называть и Атлантиду. Упоминания о загадочном острове Кунь Лунь, жители которого обладали сверхъестественными медицинскими способностями, есть у китайцев, помещающих этот «остров вечной молодости» где-то за океаном.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

93. У Эдмонда неприятности

Мы с Эдмондом Уэллсом облегченно переглядываемся. Наши люди пока что в безопасности, вдали от дикостей продолжающейся игры. Мы гордимся этим, как родители, в последний момент спасшие своих шедших ко дну детей.

Мне нравится этот народ, вылепленный Эдмондом и мной. Он, конечно, невелик, живет за тридевять земель, зато уцелел, пребывает в добром здравии и сознает необходимость согласия ради надежного будущего. Пока Прудон будет вынашивать для своих людей-крыс технологию высадки на остров, мы, вероятно, успеем придумать, как этому противостоять.

Мы возвращаем шар «Земли‐18» на его прежнее место и собираемся уходить. Скоро, наверное, рассвет. Мы увлеклись и совсем забыли о времени. Плохой сюрприз: мы поднимаемся по лестнице и утыкаемся в запертую на ключ дверь. Мы в ловушке! Нам грозит не только риск быть пойманными великаном, когда он придет за планетой дня, но и неявка в положенное время в свои виллы.

– Подсади меня, – просит Эдмонд Уэллс, ничуть не утративший самообладания, и взбирается мне на плечи, чтобы как следует рассмотреть с той стороны дверной запор.

– Ключ в замочной скважине, – сообщает он.

Мы меняемся ролями. Я ловчее его, мне проще подсунуть под дверь край тоги, а потом, стоя на плечах Эдмонда и перегнувшись, вытолкнуть ключ из скважины. Он падает с другой стороны – бесшумно, на тогу. Нам остается только вытянуть на нашу сторону тогу вместе с ключом.

Ключ длиннющий, с мою руку, и неожиданно тяжелый. Трехметровому великану ничего не стоит с ним обращаться, не то что человеку ростом в 1,75 м. Я несколько раз подряд терплю неудачу, несмотря на подбадривающий шепот Эдмонда.

Наконец, замок с лязгом поддается.

– Ты слышала, милая? – грохочет Атлас.

– Не волнуйся, это, наверное, крысы, – отвечает Плейона.

Мы торопимся к окну, пока не появился великан, и прячемся за занавеской.

Атлас топает вверх по лестнице с воплем:

– Кто-то проник в подвал и расколошматил планету!

– Крыса?

– Нет, ученик. Зря я не поставил ловушки для людей. Вечно среди богов-учеников заводится жулье!

– Вижу одного! – кричит великанша.

К нам приближаются шаги, от них сотрясается весь дом.

Атлас вооружился веником, его половина – крышкой от кастрюли. Мы мечемся в поисках выхода, преследователи все ближе.

– Их двое! – кричит Плейона. – Вот они, вот, видишь?

– Набрось на голову тогу, скорее! – советует мне товарищ по несчастью.

Я привык следовать его советам, поэтому не спорю и делаю в своей тоге две дырки на уровне глаз. Великаны приближаются.

– Разбегаемся!

Шмыгнув в кухню, чтобы избежать удара крышкой, я прихожу к выводу, что в моей тоге не хватает дырки для носа, без нее я задыхаюсь. Что до Эдмонда, то он мечется зигзагами, чтобы не оказаться под пятой Атласа. Он прячется за огромный шкаф, но великан тотчас его отодвигает. Я от отчаяния запрыгиваю на спину великанше.

– Он кусается! – кричит она.

Я ныряю в распахнутое окно, едва не врезаюсь в обрамление стекла, и вот уже я снаружи, в кустах, жду, когда ко мне присоединится моей друг.

– Готово, Плейона, я его поймал, – слышу я голос Атласа.

Проклятье, Эдмонд Уэллс попался! Я колеблюсь: сбежать или спасать моего наставника?

– Бросим его в море, пусть превратится в кита, в дельфина, в кого захочет, – советует мегера.

Дружба пересиливает. Я возвращаюсь и вижу Эдмонда Уэллса в лапах великана. Он тоже меня видит.

– Брысь отсюда! – кричит он.

Но я пытаюсь отвлечь внимание неприятеля. Эдмонд вынимает что-то из-под своей тоги и кидает мне, приказывая жестом поскорее убираться.

– Будь продолжателем!

Я ловлю Энциклопедию Относительного и Абсолютного Знания и опять скрываюсь, крепко прижимая ее к груди. Моему бегству пытаются помешать все до одной колючки в саду, за спиной у меня трещат ветки под тяжестью Атласа, вот-вот он меня сцапает...

Я мчусь изо всех ног, понимая, что великан еще не видел моего лица. Он пытается на бегу всполошить весь город и устроить коллективное преследование.

Но у самого моего сердца трепещет Энциклопедия. Теперь мне ее продолжать, это наименьшее, что я могу сделать, чтобы почтить память Эдмонда Уэллса. Спасти наш народ, спастись самому, продолжить Энциклопедию.

Из-за всех углов выбегают кентавры, готовые меня ловить. Даже грифоны слетаются им на помощь. Я бегу, не чуя под собой ног. Ставки слишком велики, чтобы я согласился сдаться.

94. Энциклопедия: движение энциклопедистов

Зафиксировать все познания эпохи – амбициозный вызов, веками окрылявший множество ученых.

Первые крупные энциклопедические труды датированы III веком до н. э. Тогда Люй Бувэй, сначала богатый купец, а потом первый министр царства Цинь, собрал при дворе три тысячи эрудитов и попросил изложить все, что они знают.

Потом он водрузил толстую пачку бумаги, результат их усилий, у рыночных ворот своей столицы, и подвесил над ней мешок с тысячей золотых монет. Рядом он вывесил воззвание, гласившее, что всякий, кто сможет добавить к этой кладези знаний что-то еще, будет щедро вознагражден.

На Западе первую современную энциклопедию составляет в 621 г. Исидор Севильский, она называется «Этимологии» и объединяет все латинские, греческие и еврейские познания его времени.

В 1153 г. появляется Secretum Secretorum, «Тайная Тайных» Иоанна Испанского в виде письма Аристотеля к Александру Великому, написанного во время завоевания Персии. В нем содержатся советы по политике и морали, требования гигиены, основы медицины, алхимии и астрологии, наблюдения за растениями и минералами. Переведенная на все европейские языки, «Тайная Тайных» пользовалась большим успехом вплоть до начала эпохи Возрождения.

Далее эстафета переходит к Альберту Великому, профессору Парижского университета в 1245 г. и учителю Фомы Аквинского. Он создает энциклопедию с описаниями животных, растений, философии и богословия.

Ниспровергатель основ и забавник Франсуа Рабле, чьи сочинения издаются с 1543 г., интересуется медициной, историй и философией. Он мечтает об образовании, которое разжигало бы аппетит к знаниям и побуждало бы познавать радости жизни.

Свои энциклопедии составляют итальянец Петрарка и Леонардо да Винчи, англичанин Фрэнсис Бэкон.

В 1746 г. книгоиздатель Лебретон получает на двадцатилетний срок исключительное королевское дозволение на выпуск «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Ее составление он поручает Дени Дидро и Д’Аламберу, и те при участии крупнейших тогдашних ученых и мыслителей, в том числе Вольтера, Монтескье и Жан-Жака Руссо, обобщают все знания и технологии того времени.

Тогда же в Китае более двух тысяч эрудитов и две сотни каллиграфов получили от Чэнь Мэнлэя задание составить «Большую энциклопедию прошлых и нынешних времен» из более чем 800 000 страниц, которая была напечатана в 65 экземплярах. Но император умер, и его старший сын, боровшийся с отцом за власть, отомстил близким тому людям и отправил в ссылку Чэнь Мэнлэя, который умер в нищете.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

95. Смертные. Двенадцать лет

Уф, я добрался до дома невредимым и сдираю с лица тканевую маску. Хорошо, что Эдмонду Уэллсу пришла мысль скрыть наши лица тогами. Я без сил валюсь на диван.

Меня охватывает невыносимое чувство одиночества. Подобное было со мной в моей последней жизни смертного, когда умер отец. Ощущение, что не стало посредника между мной и пустотой.

Эдмонд Уэллс был моим учителем-наставником в стране ангелов – суровым, требовательным, зато успешно освобождавшим мое сознание от шор. Он пожертвовал ради меня жизнью, потребовав одного: чтобы я продолжил его труд по накоплению знаний, враждебных варварству и способствующих достижению высшего уровня сознания.

Но способен ли я на такое? Для начала запишу по памяти мысли, которые он доверил мне устно. «Говори о том, что знаешь», – не уставал он повторять.

Веками люди, верные долгу памяти, старались передавать дальше сумму своих знаний. Эдмонд Уэллс взялся продолжить исследования Франсиса Разорбака. Теперь ответственность обеспечить непрерывность знаний легла на меня. У меня тяжело на душе от мысленного подведения нашего промежуточного итога:

93 – 1 = 92

Сегодня я не стану пополнять Энциклопедию, просто гляну по телевизору, как там мои смертные.

Я включаю первый канал, там 12-летняя Юнь Би демонстрирует блестящую успеваемость, она сверходаренная ученица с бесспорным талантом рисовальщицы. Ее любимый сюжет – кошмарные пестрые монстры. Класс обожает ее рисунки, учителя тоже. «Кореянку» давно перестали травить. Вечерами, дома, Юнь Би ищет забвения в своих видеоиграх. Они с матерью больше не вспоминают семейную сагу. Но она роется в библиотеках в поисках книг на эту тему. В Японии они – редкость, но на помощь приходит интернет.

Узнав от матери о болезни бабушки, девочка спрашивает, где та живет.

– На Хоккайдо.

Юнь Би просит у матери номер телефона своей бабушки, мать, поколебавшись, диктует его, девочка спешит к телефону.

– Я так давно жду твоего звонка, – говорит на том конце линии усталый голос.

Они долго беседуют, на поверхность всплывают все страдания, все гнусности прошлого. Юнь Би узнает, наконец, то, что хотела узнать. Потом бабушка сообщает, что ее болезнь смертельна. Трубку берет мать Юнь Би и заводит с матерью разговор, забыв старые ссоры.

Отец, вернувшись домой, застает жену и дочь в растрепанных чувствах и спрашивает, в чем дело. Бабушка больна? В таком случае почему не последовать благопристойной японской традиции, по которой старики, ставшие лишними ртами, удаляются в горы, чтобы не утруждать семью? Он вспоминает фильм «Легенда о Нараяме» как пример для подражания...

На третьем канале Куасси Куасси участвует в церемонии погребения своего деда, вождя племени. Вокруг помоста с телом, покрытым ветками, вторят ритму своих сердец виртуозы тамтамов.

– Под звуки тамтамов все племя впадает в транс, чтобы проводить дух умершего в лесную страну великих духов, – объясняет сыну отец.

Куасси Куасси целый день рисовал на лице ритуальную маску и мазал волосы гусиным жиром и медом. Теперь вокруг глаз у него белые круги, на щеках красные штрихи, из волос торчат щепки.

– Тамтамы будут бить весь день, – говорит отец, – но праздник не праздник без священного мяса.

– Чье это мясо?

– Человека-антилопы. Люди-антилопы сами так себя назвали, это северное племя. Мы – люди-львы. Львам положено есть антилоп.

Мальчику хочется участвовать в облаве, но отец считает это занятие слишком жестоким для ребенка. Куасси Куасси провожает взглядом соплеменников с сетями и копьями.

Вечером загонщики возвращаются с живым мужчиной, привязанным к длинному шесту. Мальчик удивлен, что он так похож на людей его племени. Он думал, что у него рога, но нет, он такой же, как они, только лицо более удлиненное и взгляд кроткий. «Травоядный!» – думает о нем Куасси Куасси.

Несчастный попался, потому что недостаточно быстро убегал. Под убыстрившийся рокот тамтамов его выносят на середину площади.

– Мы съедим его целиком? – спрашивает ребенок.

– Конечно нет, – отвечает ему отец. – Каждому положен кусок соответственно его рангу. Мы не дикари. Мы не едим ягодицы, руки и ноги.

– Что же тогда мы едим?

– Сначала печень, это тебе и мне как наследникам умершего. Остальные съедят мозг, нос, сердце, уши, глаза, все это священное.

Перспектива не кажется Куасси Куасси аппетитной. Но его отец уточняет, что этот символический акт позволит душе дедушки отправиться прямиком на небеса.

– ...Куасси Куасси, однажды настанет твой черед царствовать. Тебе поможет дух семьи. Ты встретишь его под большим баобабом, внутрь которого его поместили. Традиции – сущность нашего народа, их надо упрочивать, чтобы нам не причинило вреда чужое колдовство.

Второй канал показывает 12-летнего толстяка Теотима. Мать, отменная кухарка, потчует его вкуснейшими блюдами, сдобренными оливковым маслом. Когда он возвращается из школы с неважными отметками, она клянет на чем свет стоит школьную систему, неспособную постигнуть тонкую душу ее отпрыска, утешает его пирожными только-только из духовки и осыпает мокрыми поцелуями.

– Дай мне спокойно поесть, мама, – просит он.

– Это сильнее меня, – восклицает она, – ты такая прелесть! Кто запретит матери целовать сына?

Теотим смиряется и, жуя, терпит поток нежностей. Мне на память приходят попытки матери Игоря прикончить сына...

– Знаешь, что значит твое имя? «Тео» – бог, «тим» – страх. Теотим – «страх божий».

Теотим слышит об этом в тысячный раз и не отрывается от пирожных. Не реагирует он и на телефонный звонок. Ему никогда не звонят.

Мать отвечает на звонок и возвращается подавленная.

– Дедушку отправили в больницу. Его больше не хотят держать в хосписе, дескать, его состояние все хуже. А он столько им заплатил! Надо ехать туда.

В многопрофильной ираклионской больнице деда утыкали пластмассовыми трубками и датчиками, подключенными к компьютерам. Теотим ищет на нем клочок свободной кожи для поцелуя. В щеку, что ли? Старик что-то бормочет.

– Что ты сказал, дедушка?

Старик силится что-то произнести, но у него слишком пересохло во рту. Медсестра берется влить в него воду, это смахивает на полив цветка в горшке.

– Бедняга, у него болезнь Альцгеймера, он нас больше не узнает, – печалится мать Теотима. – Какой ужасный конец!

Старик попискивает, отец Теотима предлагает посадить его повыше. Возможно, так ему удастся хоть что-то высказать.

Вся семья возится со стариком, стараясь не вырвать вставленные ему в вены трубки. Опираясь на подушки, старик хрипло выдавливает:

– Дайте мне... умереть.

Мать Теотима укоризненно хмурится.

– Нехорошо, папа. Нехорошо! Тебя навещают, приводят тебе внука, и что же мы от тебя слышим? Что ты хочешь умереть! Нет, мы тебя не бросим! Ты будешь жить.

– Я хочу умереть! – упрямится старик.

Входит врач, он хочет подбодрить родственников. Он объясняет, что дедушке больно от пролежней, а в больнице как раз кончились противопролежневые матрасы. Но жизненно важные органы работают нормально. Разве что бронхи частично забиты, но помощница медсестры сейчас их прочистит.

– Во сколько все это нам обойдется?

Кажется, врач все хорошо понимает.

– Не беспокойтесь, личное дело, переданное нам из хосписа, в полном порядке. За вашего отца платит система соцобеспечения. Он может справить у нас свое столетие и лежать дальше.

– Слышишь, папа? За тобой будет хороший уход.

Так, что еще за запах?

Врач приподнимает простыню, и Теотим видит на деде подгузник. Мальчика пугает то, что старик уподоблен младенцу, он хочет уйти. Его мать не против, но сначала она многословно хвалит сына за храбрость, с которой он встретил это зрелище конца жизни.

Я выключаю телевизор. Мои смертные помогли мне забыть боль от утраты Эдмонда Уэллса. «Все здесь скоротечно», – часто повторял он мне. Мне удивительно, до какой степени смертные не готовы смиренно принять то, что их существование конечно.

Я растягиваюсь на кровати и закрываю глаза. Сумею ли я сам принять свой конец? Насколько приемлемо умереть, не зная, что будет потом, настолько это невыносимо, когда, наоборот, знаешь. А я знаю, что превращусь в химеру, если умру здесь. Я стану тогда бессмертным, но безмолвным существом, просто созерцателем, затерянным на острове где-то в космосе... Насколько лучше неведение и движение к неведомому! Даже дедушка Теотима ждет смерти как избавления. Возможно, ему не терпится выяснить, есть ли что-то «там».

Я просматриваю список занятий и преподавателей. Кто там следующий?

Вот это да! ОНА!

96. Мифология: Афродита

Ее имя означает «вышедшая из морской пены». Согласно мифу, Афродита зародилась от семени половых органов Урана, оторванных у него и выброшенных в море Кроносом. Из смешения крови, спермы и соленой воды возникла пена (Афро), волны забросили пену на крылья ветра Зефира, и тот опустил ее на остров Кипр уже женщиной, выходящей из волн. Ее подобрали Оры и отвели вместе с Эросом (Любовь) и Гимеросом (Страстное желание) к олимпийским богам. Ее красота и изящество покорили всех богов и вызвали ревность всех богинь. Зевс удочерил Афродиту.

Афродита остановила свой выбор на самом уродливом из богов: она стала женой Гефеста, хромого кузнеца. Он смастерил для нее волшебный пояс, из-за которого в нее безумно влюблялся всякий, кто к ней приближался. Она родила трех детей, Фобоса, Деймоса и Гармонию, но не от калеки Гефеста, а от красавца Ареса, бога войны, с которым у богини был тайный роман. Однажды бог солнца Гелиос застал любовников на брачном ложе Гефеста. Он рассказал об этом обманутому мужу, и тот выковал охотничью сеть из бронзы, чтобы поймать их и унизить перед другими богами. Так и вышло.

После этого Арес вернулся во Фракию, а Афродита в Пафос, чтобы окунуться там в море и снова стать девственной. Гефест хотел с ней развестись, но слишком ее любил, чтобы навсегда расстаться. Его месть в конце концов обернулась против него самого, ведь все боги видели пойманную богиню нагой и потешались над ней. Они тоже пытались ее соблазнить и чаще всего добивались своего.

Афродита уступила ухаживаниям Гермеса и родила от него Гермафродита, в чьем имени сочетаются имена обоих родителей.

После Гермеса на ее ложе побывал Посейдон. От Диониса она родила Приапа с огромным детородным органом – так получилось по воле Геры, выразившей этим способом свое неодобрение легкой нравом богине.

Афродита полюбила царя Кипра Кинира, учредившего на острове ее культ.

Скульптор Пигмалион потерял от нее голову, вырезал из слоновой кости ее статую и положил к себе в постель. Он так настойчиво звал живую Афродиту, что та уступила ему, вошла в статую и оживила ее, создав Галатею.

Приключения Афродиты продолжились похищением Фаэтона («сияющего»). Она занялась с ним любовью и поручила ему охрану своего храма.

Среди любовников Афродиты числится, среди прочих, Адонис, прославившийся своей красотой пастушок, сын ее бывшего возлюбленного Кинира, царя Кипра. Но Арес, не перестававший любить и ревновать богиню, натравил на Адониса вепря, который вспорол ему живот на глазах у возлюбленной. От пролившийся крови Адониса вырос цветок анемон.

Символы Афродиты – мирта, роза, косточковые плоды – яблоки и гранаты, якобы способствующие оплодотворению. На Олимпе в ее свиту входили нимфы, хариты, Эрос, оры, тритоны и нереиды. На Земле она благоволила лебедю и горлице, а также козлу и зайцу за их плодовитость.

Для храмов Афродиты характерна пирамидальная или коническая форма, как у муравейника. В Египте она стала богиней Хатор, которой поклонялись в Афродитополисе близ Мемфиса. В Финикии ее воплощала богиня любви Астарта. (На самом деле греки стали поклоняться Афродите, вдохновившись Астартой.) В Риме она была известна под именем Венера, которым позднее назвали планету.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V (вклад Франсиса Разорбака, вдохновлявшегося «Теогонией» Гесиода, 700 г. до н. э.)

97. Пятница: урок Афродиты

Пробуждение вырывает меня из эротического сна, от которого продолжает подрагивать все мое тело.

Афродита...

Ее взгляд, ресницы, аромат, руки, зубы, губы.

Афродита...

Ее голос, смех, дыхание.

Афродита...

Ее походка, ноги, прикосновение кожи, груди, бедра, спина.

Афродита...

Ее волосы, ее...

Я приподнимаюсь на подушке. Сердце колотится, как сумасшедшее. Снова я как подросток, когда-то трепетавший перед каждой девчонкой. Я до обморока влюблен, мои щеки горят огнем.

«Любовь – это победа воображения над разумом», – полагал Эдмонд Уэллс. Он сам не знал, насколько точно это подмечено.

Стоит мне вспомнить о друге – и эротических видений как не бывало. Нам еще столько предстояло друг другу сказать, он еще столько мог мне дать! У меня в ушах звучит его голос: «Я написал Энциклопедию, потому что множество случайных встреч наделили меня огромными познаниями. Но когда я брался сам ими делиться, чтобы они продолжали жить, то замечал, что этот дар мало кого интересует. Одарить можно только того, кто готов принять подарок. Вот я и передаю его сразу всем, это как бросить бутылку в море. Его примут те, кто готов его оценить, даже если мы незнакомы».

От мыслей о нем я перехожу к мыслям о наших с ним народах, ставших единым мирным народом на своем острове, где благодаря придуманной им пирамиде, этому уникальному мегафону, я общаюсь сколько хочу с царицей...

Тук-тук.

– Вставай, лежебока! – раздается голос Рауля. – Завтрак не ждет. Завтракать должны даже трусишки, отказывающиеся идти на большую химеру.

Он ждет на диване, пока я спешно умоюсь и оденусь. При всем желании меня поддеть он нынче утром в превосходном настроении.

– Вообще-то ты правильно поступил, что не пошел вчера вечером, – говорит он мне по пути. – Мы ничего не добились. Правда, Жорж Мельес утверждает, что придумал, как нам преодолеть преграду. Дело в том, что большую химеру не берут не только анхи, но и стрелы. Мы соорудили гигантский арбалет и из него засадили ей прямо в грудь вот такущий кол. И что ты думаешь? Это для нее все равно что булавка. Ты как насчет сегодняшнего вечера?

– Еще не знаю. Ты в курсе про Эдмонда?

– А как же, здесь новости разлетаются быстро. Он, похоже, хотел забраться в дом Атласа и поиграть еще. Думал сжульничать...

– С ним был я.

Он качает головой, скорее с пониманием, чем удивленно.

Я знаю, что Рауль ревновал меня к моему наставнику. Того не стало, и он уверен, что теперь я его выдам с потрохами.

В Мегароне оры подают нам теплое молоко и венские булочки, на столах нас уже ждет яичница, ломти бекона, мед. У меня текут слюнки.

Рауль подмигивает.

– Сегодня пятница, день Венеры ^[9]. Венера – латинское имя Аф-ро-ди-ты!

– И что с того?

– Всем известно, что ты без ума от этой богини. Будь начеку, об этом много болтают.

– У меня за спиной?

Он спокойно хватает своими огромными пальцами бутерброд и хмурит лоб.

– Сплетничают, будто, чтобы понравиться Афродите, ты подталкиваешь безбожные народы к религии. Но я тебя знаю, ты не такой, ты у нас славный... и духовный. На протяжении доброй сотни карм ты – душа-человек, уверенный, что в жизни, как в кино, все хорошо кончается, порок карается, добродетель вознаграждается.

Я пью молоко.

– Ошибаешься, Афродите славные ребята не по нутру. У тебя с твоими людьми-орлами гораздо больше шансов ее соблазнить.

Он озабоченно смотрит на меня.

– Мой орлиный народ еще не доведен до ума. Сейчас главная опасность – Прудон. У него такая многочисленная и хорошо вооруженная армия, что он может завоевать весь мир, не встретив сопротивления. Поэтому я предпочитаю не спускаться со своих гор, строить свою цивилизацию и ждать, пока она накопит мощь, чтобы ему противостоять.

– Ты боишься Прудона?

– Конечно. Он задает правила игры и навязывает свой ритм.

– Сара Бернар предлагает заключить всеобщий антикрысиный союз.

– Поздно, – отвечает он. – Твой народ уже практически вне игры. А другие ученики так боятся исключения, что близки к панике, уже готовы сбежать или сдаться. Те, кто мог бы оказать сопротивление, как люди-медведи Виктора Гюго или люди-волки Маты Хари, слишком далеко географически, чтобы вмешаться.

– Есть еще Мэрилин Монро со своими амазонками.

– Ты серьезно в это веришь? Ее женщины способны, конечно, на храбрые поступки, но проблема не в этих «осах», а в самой Мэрилин. Она ничего не смыслит в стратегии. Иногда мне кажется, что ее смертные лучше разбираются во всем, чем богиня, которой положено их вдохновлять. Представляешь?

То, что некоторые люди превосходят интуицией своих богов, кажется мне забавным. Я и сам замечал, что некоторые мои люди-дельфины делают важнейшие изобретения, не приходившие мне в голову.

Ко мне подсаживается Жорж Мельес и с ходу сообщает:

– Кажется, я придумал, как победить монстра. – Он полон воодушевления. – Мы били в лоб, это было ошибкой. К проблеме надо подойти с другой стороны.

– Расскажи как!

– Не задавайте вопросов, я приготовил вам на сегодняшний вечер сюрприз. Большую химеру необязательно уничтожать, достаточно ее обезвредить.

Бьют куранты. Половина девятого, нам пора во дворец Афродиты.

Жилище богини любви похоже на замок сказочной феи. Балконы украшены башенками, с них свисают корзины с цветами. Всюду красные ленты, золотые нити, глаз то и время натыкается на дешевый пестрый китч. Кукольный домик, да и только.

Великолепная Афродита спускается с небес в колеснице, запряженной сотней голубок и горлиц. Ее гордый силуэт подсвечен краснеющим у нее за спиной солнцем. Рядом с ней порхает херувим – пухлый мальчуган с крылышками, как у колибри, с луком и с колчаном стрел, у которых вместо наконечников алые сердечки.

– Это Купидон, – восторженно шепчет Рауль, – он поражает стрелой любви того, кого захочет. Тревожно, правда? Нет оружия страшнее...

На меня Купидону не нужно расходовать стрел, Афродите не нужно пускать в ход свой пояс.

Трепещущая крыльями и перьями колесница опускается на траву. Богиня выходит из нее, приветствует нас и направляется к воротам своего дворца. Створки ворот распахиваются сами по себе, как будто узнали хозяйку.

Перед нами огромный круглый зал, устланный и обитый красным бархатом. Ярко горят люстры с подсвечниками. Стены увешаны эротическими гравюрами на сюжеты японских эстампов и сцен из Камасутры, всюду расставлены мраморные римские скульптуры – обнимающиеся парочки.

– Добро пожаловать ко мне в гости, – говорит богиня, усаживаясь за стол на помосте. – Я Афродита, богиня любви, ваш шестой преподаватель, со мной вы перейдете на шестой уровень сознания.

Она звенит в сладкозвучный колокольчик, и в зал входит Атлас, сгибающийся под тяжестью «Земли‐18». Она указывает ему на подставку, но он поворачивается к нам с грозным выражением лица. Легко догадаться, что он ищет среди нас второго из двоих учеников в масках, сумевшего сбежать от него ночью. Я опускаю глаза.

– В чем дело? – спрашивает Афродита, удивленная его поведением.

– Этой ночью ко мне в дом забрались два ученика, они покушались на «Землю‐18».

– Ты уверен?

Великан достает из-за пояса клок тоги. Моей тоги! Бог ты мой! Где-то я зацепился, когда уносил ноги. Зря я не избавился от порванной тоги, когда вернулся на свою виллу.

– Не волнуйся, Атлас, – говорит Афродита, беря у него кусок ткани. – Мы найдем виновного.

Она жестом выпроваживает великана и подзывает нас к «Земле‐18». Вынув из-за корсета анх, инкрустированный бриллиантами, она рассматривает наши племена.

– Ваши смертные уже освоили погребальные ритуалы. Чье это изобретение?

Будь среди нас Эдмонд Уэллс, вперед выступил бы он, а так все смотрят на меня.

– Как ваше имя? – спрашивает Афродита, притворяясь, что мы незнакомы.

– Пенсон... Мишель Пенсон.

Она продолжает, обращаясь сразу ко всем:

– Раз вы уже знакомы с церемониями похорон, то скоро появятся религии, а значит, и первые попытки смертных проникнуть в тайны бессмертных. Большинство ваших народов уже не выбрасывают свои трупы, а значит, у них возникло представление, что души переселяются в некое высшее измерение. Короче, они создали «проторелигии». Но сперва кое-что отладим.

Она подходит к «Земле‐18», берет с подставки часы и передвигает стрелки на несколько оборотов. Похоже, она разом «состарила» наш мир на несколько столетий. За это время все население должно было стремительно вырасти, и я поздравляю себя с тем, что поставил своих людей на верные рельсы.

Богиня любви зовет нас на рабочие места.

Как я погляжу, народ игуан (Мари Кюри) теперь поклоняется Солнцу, народ крыс (Прудон) – молнии, народ ос (Мэрилин Монро) – своей царице, которую считает воплощением бога на Земле. Народ соколов (Бруно Баллар) обожествляет Луну, народ термитов (Гюстав Эйфель) – статую великанши. Люди-скарабеи (Клеман Адер) молятся корове, люди-лошади (Сара Бернар) – старым деревьям.

Есть и более удивительные религии. Народ волков (Мата Хари) обожествил Большого Белого Волка, считая его своим священным предком. Народ тигров (Жорж Мельес) уверовал в энергию, которую нарек Теплом. «Орлы» Рауля поклоняются величайшей вершине горного хребта, где проживают. Что до моих людей-дельфинов, то они преклоняются перед Жизнью, которую определяют как энергию, присутствующую во всем сущем, и к которой взывают. С ней, Жизнью, связывается, по ее собственным словам, их новая царица, чтобы получить новые для общины сведения.

– Религия – естественная необходимость для человека, – объясняет Афродита. – Амбиции толкают его расширять свои территории, воображение – покорять миры, до которых не дотягивается его взор. Чтобы ими завладеть, он называет и рисует их. Он изобретает учения о небесных телах. Он изобретает даже нас, исходя из своего представления о самом возвышенном.

Мне вспоминаются слова Эдмонда Уэллса об Олимпе: «Здесь возникает ощущение, что ты попал в детский сон или... в книгу».

При помощи наших анхов мы наблюдаем за нашими людьми. Оказывается, даже безбожники придумывают себе культ.

Афродита встряхивает своей белокурой шевелюрой и объявляет:

– Раз они изобрели потусторонний мир, то мы создадим им «настоящий».

Она пишет на доске: «Рай‐18».

Богиня любви достает из ящика некие предметы, ни дать ни взять набор юного химика, в который входит коническая бутыль. Она смешивает в этой колбе разные вещества и греет ее на газовой горелке. Сначала возникает завихрение пара, потом, когда колба перемещается во встряхиватель, конический, в форме колбы, вихрь. Взяв из колбы пипеткой крохотное солнышко, богиня переносит его на край узкого желобка.

Что-то в этом роде влекло нас, когда наши души покидали тела для исследования рая «Земли‐1»: солнце в глубине Рая.

Афродита хлопает в ладоши, и в класс входит оркестр харит, чтобы исполнить «Адажио» Сэмюэла Барбера. Музыка заполняет зал и вызывает у нас странное, всепоглощающее чувство.

Купидон тушит ближние к сфере свечи, чтобы создать полутьму. Мы с разинутыми от изумления ртами видим сначала одну душу, потом две, потом десятки душ, потом сотни и тысячи, которые покидают «Землю‐18» и возносятся к небесам. Все они попадают в пробирку, ведущую в колбу «Рая‐18».

Что за зрелище! Крохотные человечьи души стайками взлетают из разных уголков планеты, как мигрирующие космические птицы. Некоторые их них, взлетев, не преодолевают облачного слоя. Это блуждающие души, не имеющие сил или воли подниматься к свету и предпочитающие оставаться ближе к земной тверди.

В колбе вызревает рай. Три первые души провозглашают себя архангелами и кооперируют несколько подчиненных ангелов для организации комиссии по приему прибывающих и взвешиванию их душ. Так на «Земле‐18» запускается большое колесо циклов перевоплощения. Стиральная машина, которая отбеливает и усиливает сияние.

Я мечтаю о том, как поколение за поколением, карма за кармой, будет теперь совершенствоваться мой дельфиний народ.

Некоторые из моих прекраснейших дельфиньих душ предпочитают возродиться на острове, другие выбирают вселение в другие народы. Это их самостоятельный выбор. Некоторые даже выбирают себе новых родителей у Рауля и у Прудона, как будто хотят заразить дельфиньим духом своего врага, наименее сознательных его воинов. Но богиня любви еще не завершила своих манипуляций. В еще одной колбе она замешивает «Империю ангелов», куда допускаются редкие души из «Рая‐18». Так Афродита создает для наших людей возможность достигнуть шестого уровня сознания. Отныне у «Земли‐18» тоже будут свои собственные ангелы.

Человеческий цикл на этой маленькой планете отныне запущен: плоть, душа, рай, империя ангелов, возвращение на Землю.

Так у них появляется возможность возноситься. Наша божественная миссия заметно упрощается. Местные ангелы станут оказывать кустарную помощь по вознесению своим клиентам, мы же будем действовать в индустриальном масштабе. Ангелы – пехотинцы в сражении за овладение человеческим сознанием. Афродита аккуратно ставит обе колбы, «Рай‐18» и «Империя ангелов‐18», в отсеки под этажеркой для сферы. Настает ответственный момент. Снова гаснет свет, теперь «Землю‐18» освещает один-единственный прожектор. Мы взбираемся на стремянки, чтобы видеть весь шар, или встаем на стулья, чтобы не упускать из виду наши народы, и возобновляем игру.

Я встаю на табурет у западного полушария, перед моим островом. При помощи кнопки N своего анха я увеличиваю масштаб океана и острова, моего островка Спокойствия.

Мои люди-дельфины воздвигли монументальную пирамиду, превосходящую высотой и объемом все построенные раньше. При строительстве было соблюдено золотое соотношение, которое они вывели из наблюдений за природой. Их новая царица тоже весьма раздобрела и даже перестала покидать свое жилище. Вокруг нее медитируют пятеро юношей. Я силюсь все это осмыслить.

Ничего подобного я еще не видывал. У себя дома, вместе с этими пятью, она стала «приемником-передатчиком на человеческих волнах», питаемым сдерживаемой сексуальной энергией!

Благодаря этой живой антенне все население настроено на энергию царицы, подключенной к космосу.

С этим своим новым «потусторонним» миром мой народ достиг огромного прогресса. В нем теперь около трехсот тысяч граждан, хорошо организованных, в подавляющем большинстве динамичных, с обостренным чувством ответственности.

Как бы мне хотелось, чтобы мой друг Эдмонд Уэллс увидел это, чтобы убедился вместе со мной в том, какой скачок совершили наши с ним люди!

Афродита говорила нам о проторелигии, но мои ушли в этом смысле гораздо дальше. Они создали различные точки трансляции духовности. Параллельно с обычным образованием они знают и практикуют медитацию, декорпорацию и телепатию. В их школах учат правильно дышать, спать недолгим восстанавливающим сном, любить.

Превосходно зная свой организм, они лечатся наложением рук и прикосновением к определенным точкам тела. Они создали письменность и запечатлевают свои знания в книгах из пергамента. Они открыли библиотеку и отображают в своих трудах небесные карты и всех животных, все растения своего острова. Не отстают они и в теоретических науках, не забывают интересоваться искусством. Они рисуют, ваяют, сочиняют.

Но сильнее всего впечатляет их безмятежность. Избавленные от стресса войн, они незнакомы с насилием. Их дети, воспитанные в любви, не играют в войну, им гораздо веселее с дельфинами...

Отличное белковое питание на основе рыбы, а не мяса, и хорошая медицина приводят к увеличению продолжительности жизни: те, кому больше ста лет, находятся в отменной форме. К тому же они очень рослые: их средний рост 1,95 м, некоторые еще выше, 2,10 м.

Я навожу увеличительное стекло анха на их улицы. Им незнакомы дверные замки. Все свободно и без опаски занимаются своими делами, ассамблеи мудрецов обсуждают вопросы управления городом.

– Мсье Пенсон?

Время от времени они отправляют свои корабли, длинные и узкие, в подражание дельфинам, исследовать старый мир. Правда, из-за постыдной привычки тамошних аборигенов убивать чужаков, не вступая с ними в контакт, собрание мудрецов не склонно отряжать новые экспедиции. При этом порт растет, со стапелей сходят все новые, все более быстроходные суда. Градостроители занимаются системой канализации, благодаря которой все стоки...

– Мишель Пенсон, я к вам обращаюсь!

Передо мной возвышается Афродита.

– По-моему, принесенный Атласом клок ткани принадлежит вам.

У меня перестает биться сердце.

– Вы тайком проникли в дом хранителя миров, чтобы создать преимущество для вашего народа, не так ли? Теперь я понимаю, как он сумел избежать истребления и быстро построить такой замечательный город. Проблема в том, что вам категорически запрещено вмешательство в не учебные часы. Мишель Пенсон, вы смошенничали.

Все взоры устремлены на меня, звучит ропот осуждения.

– ...Вы смошенничали, Мишель Пенсон. Я удручена, от вас я такого не ждала.

Она еще внимательнее рассматривает в свой бриллиантовый анх мой остров.

– В итоге ваш народ сильно обогнал другие. Как ни жаль, мне теперь придется перевести стрелки назад.

Я глохну от ударов своего сердца. Пусть накажет меня, но не мой народ, только не мой народ... Драгоценный предмет в ее руке превращается в страшное оружие, включенное на максимальную мощность.

Только не от нее, только не это!

Но тонкий палец уже жмет на сверкающую кнопку D ее анха.

98. Энциклопедия: закон Иллича

Иван Иллич, католический священник, выходец из поселившейся в Австрии семьи евреев из России, долго изучал детское поведение и издал много трудов, в том числе «Общество без школы, или Творческая безработица». Человек множества культур, этот мыслитель, считающийся бунтарем, отказывается от сана и в 1960 г. создает в Мексике, в городе Куэрнавака, Центр документации по критическому анализу индустриального общества. В своей речи «Для революции не нужна политическая стратегия» он призывает создавать рабочее пространство, главное в котором – радушие. По его мнению, на основе радушия, а не в производительности, человек сам найдет форму участия в производстве, подходящую ему лучше всего. Но Иван Иллич станет известен не своими книгами и речами, а благодаря названному его именем закону, «закону Иллича». Он выведен на основе трудов многих экономистов об отдаче человеческой деятельности. Его можно выразить так: «Если долго применять работающую формулу, то она перестанет работать». В экономике есть традиция считать, что удвоение сельскохозяйственного труда приводит к удвоению урожая пшеницы. На практике это действует до какого-то предела. Чем ближе этот предел, тем ниже рентабельность добавочного труда. Когда он превышен, производительность начинает падать. Этот закон может применяться как на уровне предприятия, так и на уровне отдельного индивидуума. До 60-х годов сторонники Стаханова считали, что для увеличения рентабельности следует усиливать давление на работника, и чем сильнее давление, тем продуктивнее его труд. На самом деле это верно до того предела, который определяется по закону Иллича. Далее любое дополнительное давление становится контрпродуктивным и даже разрушительным.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

99. Время полисов

Дельфиний полис

Молния ударила в вулкан, и это вызвало в 7 часов утра небольшое землетрясение. Через несколько минут, когда над центральной горой начал подниматься дым, произошел второй, более сильный толчок. Земля пошла трещинами, самые высокие дома рухнули. Казалось, Земля корчится в судорогах. Когда, наконец, земная твердь под ногами успокоилась, люди решили, что все позади, и стали разыскивать раненых.

В этот момент на горизонте вспучилась огромная, в полсотни метров высотой, волна. Она медленно приближалась, затмевая восходящее солнце и далеко отбрасывая освежающую тень. Птиц, приближавшихся к этой гладкой зеленой стене, всасывало внутрь и перемалывало в труху.

Люди-дельфины, разбуженные землетрясением, сгрудились на пляже и не сводили глаз с моря, протирая их, чтобы выйти из оцепенения.

Подобно своим предкам, завороженных шествием людей-крыс, они приросли к месту, потрясенные беспричинно нагрянувшей бедой.

Царица надолго закрыла глаза, чтобы понять происходящее, потом открыла их и отправила во все стороны телепатическое послание: «Бегите».

Но никто не шелохнулся, все попали под гипноз этого колоссального бедствия.

– Бегите как можно быстрее! – призвала она. – Погружайтесь на суда.

Снова никакой реакции. Неминуемость гибели лишила народ воли. Безмятежность и развитый ум сыграли против него. Он уже все понял и все принял. Всех охватила спокойная отрешенность.

– Бегите! – повторила она.

Бывают моменты, когда ярость спасает. Царица завопила, ее вопль разнесся над полисом, как трубный глас. Этот душераздирающий крик был так силен, что вырвал людей-дельфинов из транса. Дети, еще не умевшие рассуждать рационально, подхватили этот крик боли. Все они, от самых маленьких до старших, осознали, казалось, ужас происходящего.

Совсем как в муравейнике, пострадавшем от пинка, сигнал тревоги в мановение ока разнесся по полису.

Собравшиеся на берегу окликали друг друга, кричали, рыдали. Но постепенно крики и жестикуляция утрачивали истеричность, приобретали эффективность. Все спешно похватали, что могли, и стали погружаться в суда. Матросы подняли паруса. Ужасная волна продолжала свой медленный, но неуклонный накат.

Теперь до нее оставалось не более десяти километров.

Корабли в порту то и дело стукались бортами, совершая спешные маневры. Неудобство паники еще и в том, что она затмевает разум. Но самые спокойные и самые ловкие сумели отплыть от берега.

Несущая смерть волна заслонила часть горизонта, находясь уже всего в трех километрах от берега.

Снова задрожала земля, но на этот раз не от ожившей подземной стихии. Взревел ураган. Паника вспыхнула как по щелчку пальцев.

Обезумевшие люди целыми семьями бросались вплавь, чтобы добраться до спасительных суденышек, откуда им протягивали руки.

Волна подошла уже на два километра.

Множились толчки, разверзалась земля, падали деревья, крошились скалы, катились валуны, разваливались дома. Покрылась трещинами и рассыпалась пирамида, гордость островитян, символ их величия.

Один километр.

Вернулась тишина – тяжелая, гнетущая. Небо нахмурилось, смолкли птичьи крики.

И тут взорвался вулкан, затопив остров оранжевой магмой. До волны оставалась какая-то сотня метров. Люди угодили в западню между огнем и водой.

Пятьдесят метров.

Даже дельфинов поднимало на такую высоту, что они погибали, падая на островную твердь. Чудовищная волна обрушилась на райский остров, долго служивший людям спасением. Теперь они были всего лишь обреченными былинками в бурлящей пене. Развороченная плоть прилипала к камням, превращалась в розовую жижу. Весь остров, как столкнувшийся с айсбергом «Титаник», затрясся, стали рушиться целые горы, на их месте теперь зияла бездна, из нее хлестала желтая магма, дымясь в зеленой воде.

Остров исчезал за кулисами мира, обрекая своих обитателей на верную смерть. Сначала он тонул медленно, а потом океан разом засосал его в гибельный водоворот.

После этого стало тихо.

Все было кончено. Вместо блестящей цивилизации остались плавающие в воде обломки. Из ста шестидесяти судов, пытавшихся покинуть остров, уцелела только дюжина. Из трехсот тысяч душ, населявших столицу людей-дельфинов, выжили три тысячи.

Царица сгинула, но на одном из дюжины кораблей избрали новую. Та быстро поняла, какая ответственность на нее взвалилась, и с носа корабля стала призывать остальных к отваге. Она напоминала им, что пока останется жив хотя бы один человек-дельфин, он всюду будет нести с собой ценности, память, знания и символы своего народа.

Скарабеи

Два миллиона сто пятьдесят тысяч мужчин и женщин народа скарабеев достигли высокого уровня цивилизованности. Они строили города и развивали разные виды труда на земле благодаря полезнейшему изобретению – гончарному ремеслу. Сначала они просто засыпали урожай в большие амбары, но запасы быстро таяли из-за долгоносиков и прочих насекомых, пока одной женщине не пришла мысль делать герметически закрываемые горшки. Это произошло, когда она наблюдала за скарабеями, прятавшими свои яйца в шариках коровьего навоза, чтобы они развивались в защищенной среде.

Народ скарабеев решил усовершенствовать ее идею и придумал лепить горшки из сухого помета, потом из глины, скреплявшейся тем же материалом.

Открытие гончарного ремесла дало этому народу огромные преимущества. Сначала люди делали маленькие горшки, потом стали их увеличивать и в конце концов перешли к кувшинам, куда стали наливать молоко и чистую воду, класть мясо, сыпать зерно. Появился гончарный круг, на котором можно было делать идеально круглые емкости, развитием круга стало колесо для тачек и повозок. По сравнению с соседними народами «скарабеи» стали лучше питаться, их дети вырастали выше других. Этого было достаточно для преимущества перед другими.

Свой первый город они построили в устье реки, потом поднялись к ее истокам. Одновременно с этими экспедициями они расширяли свои обрабатываемые земли на юг. Река обводняла их поля и несла плодородный ил. Выше по течению вырос второй город, служа как бы вехой в продвижении на юг. Потом возник третий город. В каждый поход люди брали кувшины с едой, чтобы выживать и идти дальше, туда, куда не осмеливались забираться другие народы. Их система – разведка, деревня, город, расширение полей – не давала сбоев, бесконечно увеличивая их владения и население, улучшая образ жизни. Но, двигаясь все дальше на юг, они в конце концов уперлись в горы, преодолеть которые не сумели.

Так как на западе раскинулось море, на востоке – пустыня, а прямо перед ними вздымались горы, было решено остановить экспансию.

Они стали строить дороги, связывавшие их города, пустили по ним повозки со своими урожаями. Народ процветал благодаря чрезвычайно благоприятному географическому положению своих земель. К тому же многочисленность населения позволяла иметь армию, подавившую все соседние народы и охранявшую «скарабеев» от вторжений извне.

Однажды утром дети увидели на горизонте, на северо-западе, большие лодки с невиданной оснасткой. Сначала возникло опасение нового пиратского рейда, но по мере приближения лодок становилось все понятнее, что для пиратов эти мореходы слишком хорошо оснащены. У них не только были паруса, но и каждая их лодка была раз в двадцать больше, чем привычный людям-скарабеям размер.

Триста солдат образовали оборонительный строй.

Но когда большие лодки причалили к берегу, из них вылезли, как ни странно, изможденные, изголодавшиеся люди. В их взглядах читался страшный испуг, и люди-скарабеи поняли, что они многое пережили.

На всякий случай воины с копьями и щитами окружили их кольцом. Чужаки не проявляли никакой враждебности, они едва стояли на ногах от усталости. Большинство не ело уже много дней, а то и недель. Их лица были мертвенно бледны, щеки ввалились. Наибольшее удивление вызывала одна широкобедрая женщина, дряблая кожа рук которой ниспадала, как рукава одежды не по размеру.

На берегу чужаки тесно прижались друг к другу и застыли в оцепенении. Одному из них хватило, правда, сил, чтобы подойти к воинам и что-то сказать на незнакомом народу скарабеев языке. Командир ответил ему вопросом: «Кто вы?»

Человек взял палку и начертил на песке рыбу, лодку, остров, волну. Командир понял, что эти люди бежали с острова где-то на западе, который внезапно затопило волнами.

Они были безоружны и предлагали мир. Женщины-скарабеи уже несли еду, чтобы их накормить, и одеяла, чтобы их согреть. Солдаты отвели их на поляну, где мужчины-скарабеи построили для них хижины.

Они поселились за оградой, люди-скарабеи ходили поглазеть на них, как на забавных зверюшек. Их огромные лодки с интересом изучили, всем было любопытно понять, как эти несчастные умудрились создать этакое чудо. Особенное удивление вызывали паруса, трепетавшие, как птичьи крылья над волнами.

Люди-дельфины провели много дней в загоне, восстанавливая силы и заживляя свои раны. Они помалкивали, в их взглядах была одна тоска. Наконец, старшина полиса людей-скарабеев позвал делегацию людей-дельфинов на переговоры. Стороны пристально смотрели друг на друга, испытывая недоверие вперемежку с любопытством.

Результатом беседы стало решение, что люди-дельфины могут остаться и даже построить в городе свой квартал на условии, что поделятся своими познаниями.

Люди-дельфины покинули загон и получили разрешение построить себе прочные жилища на окраине. Там появились странные круглые дома под белой штукатуркой, с бирюзово-голубыми дверями. Успокоившись, новенькие решили даже учредить праздник в честь своего исхода, когда они обманули смерть.

– Отныне, – заявила их Царица, – всякий раз, когда мы будем выживать в катастрофе, мы станем отражать это в своих книгах, чтобы ничто не забывалось и чтобы наш опыт приносил пользу будущим поколениям. Мы устроим праздник, во время которого будем есть пищу, напоминающую об избавлении. Долгие недели бегства от потопа мы питались рыбой. Поэтому каждый год в годовщину великой катастрофы мы станем есть одну рыбу.

Ночью Царица спасшихся умерла от закупорки горловой артерии.

Пришлось срочно подыскивать ей преемницу. Люди-дельфины проверили многих из своего числа на талант медиума. Женщины оказались способнее мужчин, поэтому выбор пал на одну из девушек. Она тут же стала есть за четверых, чтобы растолстеть и обрести энергию для долгих медитаций.

Отвечая на оказанное им гостеприимство, люди-дельфины понемногу делились с людьми-скарабеями своими познаниями. Они научили их своей системе счета, своему алфавиту, своему языку, небесным картам, способам мореплавания и ловли рыбы. Понятно, что люди-дельфины не могли дать объяснение случившемуся на их острове. Они ограничивались рассказом, что раньше жили в раю, а потом были изгнаны оттуда из-за некоей неведомой им ошибки.

Среди прочего они научили людей-скарабеев, как заменить натуральный обмен, бывший до сих пор у тех в ходу, принципом единицы измерения ценности, коей послужила ракушка.

Они объясняли, в чем польза возведения монументов: они служили единству населения, представляли собой точки сбора в полисе и притягивали путников, способствуя обменам.

Люди-скарабеи внимательно слушали людей-дельфинов, но по части монументов питали сомнения. Это было дороговатое баловство, не сулившее очевидной выгоды.

Тогда люди-дельфины решили изобрести для них особую религию. Они утверждали, что мертвых необходимо хоронить в пирамиде, чтобы облегчить им путешествие на тот свет. Люди-скарабеи побаивались, конечно, что их души окажутся заблокированы, им требовалось больше доводов, чтобы приняться за столь масштабные работы. Таковые нашлись. Один из людей-дельфинов, лучший рассказчик своего поколения, пообещал поведать им уже назавтра историю мира. Целую ночь он, давая волю своему воображению, завораживал их космогонией, чтобы побудить создать религию и начать строить пирамиду. Идея придумать богов с головами животных родилась у него непроизвольно, а потом он убедился, что семя упало на плодородную почву.

Слушатели были в восторге, более того, они помогли рассказчику приукрасить всю историю, предложив ему растительную болтушку своего изготовления. Рассказ всем понравился, передавался из уст в уста, в дальнейшем был записан. Человек-дельфин на этом не остановился, преследуя конкретную цель: строительство пирамиды, где новая Царица могла общаться с богами.

Сама разжиревшая девушка была к этому внутренне готова. Наконец, люди-скарабеи, проникнувшиеся созданной для них новой верой, пошли навстречу просьбе своих гостей. В считаные месяцы они построили пирамиду, обогнавшую высотой ту, что стояла на острове, и имевшую, как и та, удобное помещение в ее верхней трети. Люди-дельфины настаивали, что из пирамиды будут осуществляться путешествия на тот свет, поэтому люди-скарабеи стали хоронить в ней свою знать, так что их останки пришлось отодвинуть, чтобы освободить место для тайного водворения новой владычицы-медиума.

Девушка знала, что в этом новом «приемнике-передатчике» с ней заговорит бог «дельфинов», но долго раздумывала, прежде чем задать ему вопрос, волновавший ее больше всего: «Зачем ты нас покинул?»

Когда этот вопрос, наконец, прозвучал, последовал ответ, который она истолковала так: «Чтобы закалить вас бедствием».

Царица приняла этот ответ, но, вспоминая несчастья своего народа, разрыдалась, сидя в позе лотоса одна среди останков умерших «скарабеев».

– Молю тебя, – бормотала она, – молю, больше никогда не подвергай нас таким испытаниям...

После этого робкого упрека своему богу она осознала, что, как ни ужасна была та беда, все могло бы получиться еще хуже. Их бог в последний момент спас их от людей-крыс, надоумив построить корабль, спас от смерти в океанской пучине, направив дельфинов к острову, поселил на великолепном острове, наделил развитым духовным миром.

В последующие дни девушка-медиум и сказитель творили чудеса. Первая принимала информацию свыше, второй распространял ее внизу. Сказитель совершенствовал свою космогонию. К паре основоположников, искавшей потерянный рай, он добавил двух богов-сыновей, близнецов-соперников. Придумал борьбу между поклоняющимися Луне и поклоняющимися Солнцу; первые верили в иллюзию (луна – всего лишь отражение солнечного света), вера вторых была истинной (солнце – источник любой энергии). Рассказывал о вражде между силами тьмы и силами света, добром и злом – простой, всегда срабатывающий дуализм.

Дельфинья царица пересказывала все услышанное от бога, но в собственной интерпретации. Так как трупы, среди которых ей приходилось жить, начали нестерпимо смердеть, они изобрели ритуал извлечения из трупов подверженных разложению органов и плотного обматывания выпотрошенных останков лентами, исключающего проникновение внутрь воздуха.

Космогония о двух близнецах распространилась среди людей-скарабеев, совместивших ее со своими собственными легендами о множестве духов и с местными ритуалами. Прошло время, и религия «скарабеев» обрела прочность и целостность. Сказитель умер, люди-скарабеи забыли о нем и уже не сомневались, что их вера всегда была такой. В отличие от этой религии с ее многоликим пантеоном, вера людей-дельфинов пошла путем упрощения и привела их к концепции единобожия. Параллельно в их отношении стали появляться первые признаки расизма.

Теперь дети-скарабеи без повода поколачивали детей-дельфинов, лавки «дельфинов» из чистой зависти подвергались разграблению.

Тем не менее влияние людей-дельфинов приносило плоды. После строительства пирамид и насаждения религии они побудили своих хозяев построить портовый полис, куда заходили бы все новые парусники со всех концов света. По их наущению была построена библиотека для книг, вмещавших всю их премудрость.

После библиотеки наступила очередь школ, где маленькие дети учились писать, читать и считать. Потом появились учебные заведения для взрослых, где преподавали географию, астрономию и историю.

Наконец, люди-дельфины подтолкнули самих людей-скарабеев предпринять морские и сухопутные экспедиции. Идея была не такой уж невинной: они хотели отыскать выживших с девяти других судов, маршрут которых был не таким, как у них. И действительно, в пустыне обнаружились остатки людей-дельфинов, давно скитавшиеся от оазиса к оазису. Те были поражены, что кому-то из сбежавших с острова Спокойствия удалось отстроить на берегу свои деревни. Какой бы ни была их судьба, все сохранили память о двух трагедиях: о бегстве от людей-крыс и о потопе, изгнавшем их с острова.

Но люди-скарабеи хотели от людей-дельфинов все больше и больше. Они завидовали их знаниям, и чем больше им приоткрывалось, тем больше они подозревали, что люди-дельфины многое утаивают. Узнав о существовании толстой женщины-медиума, они тоже возжелали посвящения в таинства пирамиды и потребовали для своих жрецов разрешения на диалог с дельфиньим богом. А потом они захотели, чтобы люди-дельфины поделились с ними всеми своими знаниями без всякого изъятия. И это их желание было исполнено. Так возникла не каста, а группа эрудированных «скарабеев», мало-помалу оттеснившая жрецов, земледельцев и военных прежнего поколения. Для усиления своей власти над всеми остальными они внедрили новую концепцию – монархию. Опираясь на своих соплеменников и на помощь людей-дельфинов, их вождь провозгласил себя царем, сыном Солнца. Для финансирования армии он придумал собирать налоги, создал централизованные запасы продовольствия, затевал возведение все более величественных памятников.

Вскоре в царстве насчитывалось два десятка крупных городов. Благодаря могуществу своей страны, постоянному прогрессу, расцвету культуры, укреплению государственной религии люди-скарабеи построили политическую и экономическую сверхдержаву.

Крысы

Следуя за молнией, разведчики людей-крыс сделали днем удивительное открытие: они набрели на деревню, населенную одними женщинами. Они долго следили за изящными амазонками, спортивными красавицами. Некоторые прыгали нагими в реку, терли друг дружку ароматными травами, мыли волосы, со смехом плескались. Другие скакали верхом по загону, перепрыгивая через препятствия и тренируясь в стрельбе из лука. Обогнув деревню, разведчики увидели горстку мужчин, готовивших еду, шивших, ткавших, музицировавших.

В свой лагерь разведчики вернулись потрясенными. Их рассказ поразил начальника, человека высокого роста, с доставшейся от предка крысиной шкуркой на голове.

– Эти женщины сильнее или слабее нас? – спросил он.

Разведчики не медлили с ответом:

– Слабее!

Тогда начальник заявил, что видел во сне, как они нападают на женщин.

Вооруженное до зубов крысиное войско растянулось в длинную линию вдоль гряды холмов, за которой раскинулось селение женщин-ос. Прозвучал первый сигнал, подражание птичьему свисту, по которому воины изготовилось к рывку. По второму сигналу через защитную стену поселения полетели несчетные копья.

Острия копей разили без разбора. Крики, кровь, мертвые тела. Длинные волосы и клочья одежды в покрасневшей воде пруда. При новой волне смерти на всех лицах читалось полное непонимание происходящего.

Потом амазонки опомнились и бросились к навесу, под которым были сложены их луки. Женщина с очень длинными белокурыми волосами громко отдавала приказы. Из-за стены в нападающих полетела туча стрел. Благодаря увеличенной кривизне новых луков стрелы разили врагов десятками, но на места павших тут же вставали новые люди-крысы.

Туча копей затмила солнце. Сочтя, что пришло время для штурма, вождь «крыс» подал третий сигнал. Его воины стали таранить ворота. Их опрокинули на землю меткие стрелы, но за таран взялись другие и, прикрываясь щитами, пробили ворота. Сотня всадников-крыс показалась из зарослей и с воплями понеслась вперед. К этому времени уже построилась колонна конных амазонок. Перед стеной поселения столкнулись две конницы. Женщины-осы стали быстро одерживать верх. Они были не сильнее, а проворнее в бою. Мастерское владение оружием и искусство наездниц позволяло им уклоняться от ударов мечами и копьями. После лобового столкновения люди-крысы спешились, некоторые пытались спастись, но их нагоняли и разили амазонки. Теперь страх обуял крысиный лагерь, мужчинам-крысам пришлось отступить под напором этих удивительных женщин.

Тогда крысиный вождь сам встал во главе своих копьеметателей. Пока всадницы поднимались на холм, он вывел своих «крыс» на удобную позицию. Многие из них пали от удара первой волны женской конницы. Потом завязалась рукопашная, и в ней перевес тоже оказался на женской стороне. Амазонки кричали, кусались, клочьями выдирали противникам волосы, пинали их в пах. У каждой оказался спрятанный в ножнах на икре ноги маленький отравленный кинжал. Пораженные неожиданным сопротивлением и решимостью этих фурий, воины-крысы дрались хуже обычного. Привычные к тому, что их женщины не высовываются из пещер, они не были готовы к отпору. Вождь «крыс» проклинал про себя разведчиков, недооценивших неприятеля.

Размахивая мечом, он набросился на строй амазонок и принялся их крошить. Но начальница женщин-ос загнала ему стрелу прямо в лоб, и он рухнул как подкошенный.

Женщины издали победный крик, мужчины-крысы унесли своего вождя с крысиной шкуркой на макушке.

Ветер подул в другую сторону, люди-крысы растеряли весь свой боевой дух и отхлынули, не дождавшись сигнала к отходу. Вскоре их совсем не осталось в окрестностях осиного поселения.

Женщины-осы похоронили своих погибших, оказали помощь раненым и отпраздновали победу.

В лагере людей-крыс злоба взяла верх над разочарованием от разгрома. Они стали вымещать ее на своих покорных женщинах, так не похожих на амазонок, но виноватых в том, что принадлежат к тому же полу.

Вождь людей-крыс выжил и проявил утроенную мстительность. Он решил, что его войску не хватило не только дерзости, но и храбрости, раз оно дрогнуло под натиском женщин. Для их вразумления он придумал децимацию – казнь наугад каждого десятого в наказание за поражение. Так солдаты должны были понять, что лучше доблестно биться, иначе им грозит позорная смерть от рук своих же однополчан. После первой децимации вождь приказал бросить останки невезучих солдат шакалам.

Инстинкт подсказал крысиному вождю прибегнуть к отвлечению через террор – принципу, изобретенному еще его славным предком.

– Страх побеждают страхом. Забудьте свой испуг перед амазонками, бойтесь одного меня! – объявил он своему народу.

После проявленной их вождем звериной жестокости женщины-осы уже казались его солдатам менее страшными, чем он сам. Чтобы вернуть им веру в себя, он отдал им на растерзание другие племена, не способные к упорному сопротивлению. Пленных не перебили, чтобы погнать вперед на убой, под стрелы амазонок.

Крысиный вождь решил отомстить им за свое бесчестье. Он приказал своим ремесленникам сделать такие же тугие луки, как у них, укрепил касту военных, предоставив им новые привилегии.

Себя он провозгласил царем. На пышной церемонии по этому случаю он объявил, что теперь будет взимать налоги на усовершенствование своей армии.

Война с женщинами-осами грозила затянуться, поэтому крысиный царь решил построить временный городок, обнесенный частоколом. Он превратил его в свою штаб-квартиру и устраивал оттуда набеги.

Как ни парадоксально, власть крысиного предводителя никогда не была так велика, как после этого поражения, никогда еще его так не почитали.

Потом царь ввел понятия «мученик» и «герой» для прославления павших в бою с ужасными женщинами, став пионером пропаганды и без конца описывая ту битву, чтобы доказать подлость врага.

Слово «оса» стало оскорблением, и люди-крысы с наслаждением предавали огню все попадавшиеся им осиные гнезда.

Царь не спешил. Ему хотелось блестящей победы над женщинами-осами. В его грезах их царица мела своей светлой шевелюрой землю у его ног и умоляла ее пощадить.

100. Энциклопедия: амазонки

Как писал историк Диодор Сицилийский, народ женщин, живший на западе Северной Африки, добирался в своих военных набегах до Египта и Малой Азии. В греческих мифах тоже говорится о народе женщин («а-мазос» означает «без одной груди»: они отрезали себе правую грудь для удобства пользования луком), жившем на берегах реки Термодон, где-то на нынешнем Кавказе, и использовавшем мужчин строго для редких контактов сугубо в целях размножения. Амазонки из этих мифов не имели ни стыда, ни чувства справедливости. Родство у них велось по женской линии. Произведя на свет младенцев мужского пола, они обращали их в рабство. Вооруженные луками и стрелами с бронзовыми наконечниками, они защищались короткими полукруглыми щитами. Их царица Лисиппа покорила все народы вплоть до реки Танаис. Она настолько презирала брак и настолько была увлечена войнами, что Афродита, борясь с ней, устроила так, что сын Лисиппы влюбился в мать и, чтобы не совершать инцеста, утопился в Танаисе. Чтобы избежать упреков его тени, Лисиппа привела своих дочерей на берег Черного моря, где те основали по городу: Эфес, Смирну, Кирену и Мирину. Ее потомки, царицы Марпесса, Лампедо и Ипполита, распространили свою власть до Фракии и Фригии. Когда Тезей похитил одну из сестер, амазонки напали на Грецию и осадили Афины. Царю Тезею стоило большого труда с ними справиться, пришлось звать на помощь Геркулеса. Битва с амазонками стала одним из двенадцати подвигов Геркулеса.

Во время Троянской войны амазонки под предводительством царицы Пентесилеи пришли на помощь троянцам, отражавшим нападение греков. Пентесилея погибла в единоборстве с Ахиллом, но, бросив на воина последний предсмертный взгляд, навсегда влюбила его в себя.

Сугубо женские отряды входили, судя по всему, в отборные войска киммерийцев и скифов. Позднее римляне воевали с чисто женскими полисами намнетов на острове Сен и самнитов, живших вблизи Везувия.

В наши дни на севере Ирана сохранились селения, где живут преимущественно женщины, называющие себя потомками амазонок.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

101. Жестокое разочарование

Загорается свет, мы тупо моргаем, мысленно еще пребывая со своими подопечными.

Я не спускаю глаз с богини любви. Я полон негодования, совсем как Юнь Би, оскорбленная соучениками, с той разницей, что меня оскорбил преподаватель.

Лучше бы меня убили в самом начале, как Жюля Верна, поймали сирены, как Франсиса Разорбака, убил Атлас, как Эдмонда Уэллса. Им хотя бы не пришлось пережить того, что мне. Зачем стараться создать игрушку, если она погибнет у тебя на глазах? Это такой цинизм божественной жизни – полюбить народ, а потом наблюдать во всех подробностях его уничтожение?

Не совершил ли я ошибку, когда захотел спасти корабли с беглецами и ценности, казавшиеся мне важными? Неужто настолько пошел наперерез мировому порядку, пожелав ускорить развитие горстки людей, на которых не посягнут варвары?

До сих пор не знаю, кто может быть лучше Бога, но уже знаю, кто хуже дьявола: Аф-ро-ди-та. Она поманила меня раем, а получил я ад. Со своей обворожительной улыбкой она разрушает все построенное мной и бросает короткое «жаль», а это хуже всего. В этот момент я ее ненавижу, проклинаю, презираю. Если такова богиня любви... то я, без сомнения, предпочитаю ей богиню ненависти. Я весь во власти чувства невероятного разочарования. Но быстро спохватываюсь, было бы слишком просто погрузиться в уныние.

Прежде всего надо спасти то, что еще можно. Надо биться до конца. Не зря говорят: «Пока есть жизнь, есть надежда».

Пока жив хотя бы один человек-дельфин, он понесет с собой ценности, память, символы. Это то, что я стараюсь внушить царице-медиуму.

Я должен успокоиться. Моей целью должна быть эффективность. Спасти их, чего бы это ни стоило! Пустить в ход все мои возможности бога-ученика. Они не заслужили такого конца. Как бог, их бог, я должен их спасти.

Прежде всего спокойствие.

Дышать, закрыть глаза. Болтать с остальными, как будто все это ни капельки не опасно. Многие ученики поздравляют Мэрилин Монро с победой над Жозефом Прудоном. Те, кто ставил на победителей, забирают выигрыш у проигравших. Даже самые решительные сторонники мужского превосходства вынуждены признать, что женщины-осы не лыком шиты. Прудон помалкивает, не высказывая ни сожаления, ни недовольства. Поборник честной игры, он даже жмет руку своей сопернице и тоже поздравляет ее.

Изображать расслабленность.

Каково состояние моего народа? У него нет своей армии, своего города, мои люди-дельфины – приживалы, зависимые от доброй воли хозяина. Боюсь, когда Клеман Адер, бог людей-скарабеев, все у них заберет, он вышвырнет их со своей земли, как выдавленные лимоны. Дальше моим людям-дельфинам придется бесконечно повышать ставки, чтобы завоевать право на жизнь. Они – заложники. Приглядевшись, я обнаруживаю людей-дельфинов в гостях и у других народов. Они передали людям-игуанам Мари Кюри свои познания в астрономии, строительстве памятников, скитаниях среди звезд, медицине. Под их влиянием эти люди построили, как люди-скарабеи, свои пирамиды. Людям-собакам Франсуазы мои люди-дельфины передали свои знания из области символов и всего тайного. Людей-быков Оливье они научили сексуальной свободе и интересу к лабиринтам.

Люди-волки Маты Хари научились у моих оснащать корабли и строить быстроходные парусники с заостренным корпусом. Что до людей-китов Фредди Мейера, то они оказали моим беглецам такой хороший прием, что уже обсуждают с ними системы орошения и созыв ассамблей.

Люди-львы Монгольфье разработали благодаря им собственную концепцию литературы и искусства и передали ее людям-орлам Рауля Разорбака.

Мои люди распространились гораздо шире, чем я представлял. Как объединить народ, не имеющий собственной территории? Боюсь, мне придется сосредоточиться на тех, кто прижился у людей-скарабеев. Их больше всего, среда, в которой они оказались, кажется мне предпочтительной.

– Богиня любви взялась за тебя всерьез, – шепчет мне на ухо Мата Хари. – От великолепного города, который ты построил на своем острове, ничего не осталось.

Я молчу.

– Наказание, которому тебя подвергла Афродита, непропорционально твоему прегрешению. Могла бы по крайней мере дать тебе время для эвакуации твоих людей.

Подумать только, еще вчера мы с ней танцевали и она шептала мне на ухо, как ей симпатичен мой «продвинутый народ»...

Я перевожу взгляд на Афродиту и вижу, что она тоже на меня смотрит, даже улыбается. Она, советовавшая мне остерегаться друзей! Не стану ей доверять.

И все же у меня не выходит сердиться на мою богиню. Она покорила меня, и как бы она со мной ни поступала, у меня остается ощущение, что я ей небезразличен и что она причиняет мне мучения для моего же блага. Уж не становлюсь ли я из-за нее мазохистом? Нет, скорее я поведу себя как альпинист, упорно карабкающийся по опасному склону, вместо того, чтобы вызвать вертолет. Все спортсмены сознательно причиняют себе боль. Пробежать марафон – мучительное испытание, выжать штангу – тоже. Как и понравиться богине любви...

– Вот стерва! – сочувствует мне Сара Бернар. – Как несправедливо она с тобой обошлась!

Неожиданно для себя самого я говорю совершенно нейтральным тоном:

– Она всего лишь следует правилам игры.

– Что это за правило – наслать катастрофу, чтобы тебя уничтожить?

– Если хочешь, я могу тебе помочь, – предлагает Мата Хари. – Я уже приютила у своих людей-волков нескольких твоих людей-дельфинов. Если у тебя остались другие бедствующие, то отправь их ко мне, я возьму их под крыло, наделю землей.

Мата Хари спасла мне жизнь при переправе через Голубую реку и вообще всегда оказывалась рядом в трудную минуту. Но сейчас по непонятной причине ее доброта мне поперек горла.

Афродита берет из-под подставки колбы Рая и Империи ангелов. В первую колбу влетают души, потом некоторые, похожие на светлячков, перелетают в колбу своей Империи ангелов. Остается, впрочем, немало блуждающих душ, испытывающих земное притяжение из-за своих низменных помыслов. Прячущиеся, невидимые, эти покойники донимают своих мучителей, тревожат медиумов неверными озарениями, задерживаются рядом с теми, кого любили.

– Надо будет очистить планету от этих горемык, – говорит Афродита. – Не бывает счастливых блуждающих душ. Предназначение всякой души – бесконечное перерождение, а потом попадание в высший мир, не забывайте этого.

Все записывают: научить своих жрецов распознаванию блуждающих душ и помогать их вознесению.

Богиня направляется ко мне и, к огромному моему удивлению, принимается меня нахваливать:

– Браво, Мишель! Я думала, что вы... В общем, не думала, что вы пройдете это испытание. Вы начинаете производить хорошее впечатление. Не знала, что вы такой находчивый.

Меня бросает из жара в холод, я не знаю, как реагировать.

– То, что не убивает, делает нас сильнее, – добавляет она.

То же самое говорила мать Юнь Би. Эту фразу долго приписывали Ницше, но на самом деле она фигурирует уже в Ветхом Завете.

Не хватает, чтобы я благодарил ее за то, что она причинила мучения моему народу для его «усиления»!

Она подходит ко мне вплотную.

– Одним словом, вы молодец, мсье Мишель Пенсон.

Она пожимает мне руку, как тренер – своему боксеру. Потом она возвращается на помост.

– Ишь, обольстительница! – ворчит Рауль. – После всего что она тебе сделала, ты не должен ее к себе подпускать.

– Какая актриса! Не пойму, зачем ей эти приемы соблазнительницы, – говорит Мэрилин.

– Для проверки своего могущества, – предполагает Фредди.

– И своей красной магии, – дополняет Рауль.

Он объясняет, что кроме белой и черной магнии есть еще третья, красная. Это женская магия, основанная на самых элементарных сексуальных побуждениях. Особенно этим интересовались азиаты, разработавшие Камасутру и тантризм в Индии, дао любви в Китае, искусство брачного танца в Японии. Там поняли, что кроме гадания и экзорцизма женщины способны на соблазнение мужчины и на его удержание под властью гормонального доминирования, делающего его слабым, как от наркотика.

Рауль уловил мою проблему, но еще ее не решил. Я не свожу взгляд с богини и испытываю облегчение, когда она прекращает разговор и отзывает всех нас в угол зала, к накрытым покрывалами колбам.

– Мой предшественник Гермес подробно рассказал вам об эксперименте с крысами, Деметр – об эксперименте с обезьянами. На примере животных проще понять поведение некоторых людей. Я расскажу вам про блох.

Она берет склянку и проводит у нас на глазах эксперимент. Я спешу записать его для Энциклопедии.

102. Энциклопедия: самоограничение у блох

Блох запускают в чашку Петри, откуда им легко выпрыгнуть, потом накрывают ее стеклышком.

Сначала блохи скачут и ударяются о стекло. Потом, больше не желая причинять себе боль, они так ограничивают свои прыжки, чтобы не достигать стекла. Уже через час ни одна блоха не ударяется о стекло, все так умерили высоту прыжков, чтобы не допрыгивать до потолка.

Если потом убрать стеклышко, блохи продолжат прыгать невысоко, как будто преграда сохранилась.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

103. Энциклопедия: осторожно, потолок

Афродита заворожена происходящим в склянке, как будто ограничившие себя блохи – самое захватывающее зрелище во всей вселенной.

– Ваш вывод из этого эксперимента? – обращается она к нам.

– Бывает опыт прошлого, мешающий видеть вещи реально. Представление о реальности искажается прошлыми травмами, – говорит Рауль.

– Неплохо. Теперь эти блохи отказываются рисковать, боясь удариться головой о потолок. А ведь достаточно просто попробовать, чтобы убедиться, что успех опять достижим.

То, как произнесена эта фраза, создает у меня впечатление, что она предназначена именно для меня.

– Чем-то похоже на опыт с шимпанзе, – говорит Вольтер.

– Нет, потому что шимпанзе даже не приобрели травмирующего опыта, – возражает ему Руссо. – Блохи знают, почему лучше не прыгать высоко, а шимпанзе этого не знали.

– Пусть так, но в обоих случаях мы видим существ, которые больше не видят реальность.

– Здесь еще есть страх изменить свои привычки, – замечает Сент-Экзюпери.

– Разумеется, – соглашается богиня Любви.

– Этим блохам больше не до поиска новой информации. Они принимают за окончательное достижение то, то уже проверено экспериментально, – говорит Сара Бернар.

– Вы затронули одну из величайших проблем человечества, – говорит наша преподавательница. – Лишь немногие способны сформировать свое отдельное мнение. Люди повторяют то, что слышали от родителей, профессоров, наконец, то, что сказали в вечерних новостях, убеждают себя, что это и есть их собственное мнение, и даже яростно его отстаивают в спорах. А ведь достаточно самому понаблюдать, самому подумать – и мир предстанет таким, какой он есть, а не таким, каким нас заставляют его увидеть.

Этот урок напоминает мне об одной давней дискуссии с друзьями, которых я пригласил к себе домой на ужин. Друг-журналист объяснял нам, что все медиа Франции получают сведения от одного-единственного информационного агентства, как бы случайно финансируемого и государством, и крупнейшими нефтяными концернами. Поэтому общественность постоянно слышит косвенным образом точку зрения государства и нефтяников, старающихся управлять нефтедобывающими странами. Что в этом нового? Тем не менее журналиста тут же обвинили в предвзятости. Я попытался выступить в его защиту, но безуспешно. Как ни странно, те, кто считал себя защитниками свободы, спорили с ним особенно запальчиво.

– Как добиться, чтобы блохи осмелились выпрыгнуть за общепринятый предел? – задает вопрос Афродита.

– Обучением, чтобы они почувствовали себя свободными и начали полагаться только на себя, – отвечает Рабле.

– Как этого достигнуть?

– Сделать их умными, – предлагает решение Симона Синьоре.

– Нет, ум здесь ни при чем.

– Надо учить их формировать мнение, опирающееся только на их собственный опыт, – говорю я.

– Правильно, – одобряет мой ответ Афродита. – Всего попробовать, накопить опыт, не пользоваться опытом прошлого, опытом других, чтобы все понять и начать полагаться только на себя.

Когда-то на Земле, когда мы с Раулем решили исследовать смерть, мы вызвали всеобщее недоверие, даже в своих собственных семьях. Смерть и потусторонний мир принадлежат для всех к сфере религии, размышления о которой позволительны только священникам и мистикам. Интерес обычного человека к смерти как к terra incognita казался чем-то неприличным, особенно когда я заикался о таких дорогих мне понятиях, как «мирская духовность» или «индивидуальная, а не коллективная духовность». Для меня духовность противоречила религии, так как она присуща любому, тогда как религия – это всего лишь набор готовых идей, предназначенный для тех, кто не способен найти собственный путь к возвышенному. Я доказывал, что слово «духовность» содержит и юмористическую составляющую, тогда как большинство религий чересчур суровы и серьезны, чтобы на это претендовать. Потом я понял, конечно, что лучше помалкивать и обсуждать такие вещи только с Раулем, понимающим меня человеком.

– Чтобы побудить людей к новым прыжкам вверх, надо обучить их свободе, а для такой науки нужны...

Мелок Афродиты скрипит по доске. «Мудрецы», – выводит она.

– Вот новый вызов. Пускай среди ваших людей появятся мудрецы, посвященные, ученые, – советует она. – Люди шестого уровня сознания.

– Их перебьют, – вздыхает Бруно.

– У вас – возможно, – говорит вдруг Афродита, пристально глядя на Бруно Баллара.

– У меня?.. Что вы имеете против меня?

Богиня любви неожиданно направляется к нему.

– Что я имею против вас? – Она указывает на него пальцем. – Думаете, я не видела?

Я вдруг спохватываюсь, что всегда оставлял без внимания бога «соколов» и его подопечных.

– Дело в том, дорогой мсье Баллар, что хотя вы там у себя ни на кого не нападаете и обходитесь без массовых убийств, надо еще разобраться, как вы обращаетесь с вашим собственным населением. Скажите, что вы имеете против женщин?

Бруно опускает глаза. Я ничего не понимаю. Такой реакции можно было бы ждать скорее от Прудона, напавшего на женщин-ос...

– Вы допустили воцарение неслыханных нравов. Взять хотя бы такую возмутительную практику, как женское обрезание. Матери калечат собственных дочерей! Вырезают им клитор! Вот чем занимаются у господина Бруно! Почему?!

– Не знаю... – мычит Бруно. – Так решили сами женщины. Они думают, что без этого они не будут настоящими женщинами.

– Кто им это подсказал?

– Мужчины...

– А почему?

– Потому что они не хотят, чтобы их женщины спали с кем попало.

– Нет, мсье, не поэтому, а потому, что они хотят лишить женщин удовольствия. Они завидуют женщинам, потому что им кажется, что те получают больше удовольствия (что правда), вот в чем дело. Я видела у вас искалеченных девочек, обрезание делают в ужасных, антисанитарных условиях, бедняжки кричат от боли... Такова якобы традиция!

Бруно Баллар не знает, куда деваться.

– Это не я, это все мои люди...

– Да, но вы ничего не сделали, чтобы им помешать. Хватило бы сна, озарения, вспышки молнии – и этот акт был бы табуирован. К чему вам божественный статус, если вы пускаете дело на самотек? И это еще не все, мсье Бруно... Как насчет инфибуляции, зашивания половых органов девочек? Без всякого обезболивания! Это чтобы они выходили замуж невинными...

Богини-ученицы бросают на Бруно осуждающие взгляды.

– А сейчас я поговорю с вами кое о чем еще более экзотическом и невообразимом, тоже происходящем у вас, мсье Бруно... На «Земле‐1» для этого есть медицинский термин «акушерская фистула».

Первый раз слышу такое! В зале ропот. Я жду худшего.

– Знаете, что это? Рассказываю. Двенадцатилетних девочек насильно выдают замуж за богатых стариков. Родители продают своих дочерей. Эти мерзавцы, естественно, никак не предохраняются, их жены беременеют, но организм еще к этому не готов. Плод растет и зажимает ткани, разделяющие гениталии, мочевой пузырь и прямую кишку. От давления случаются разрывы, это и есть фистулы. Моча, а иногда и фекальные массы самопроизвольно выходят наружу вагинальным путем. Беременные постоянно подмываются, но запах все равно такой, что их гонят и мужья, и собственные семьи. Несчастные бродят, как бездомные, их забрасывают камнями. Девочки 12 лет, мсье Бруно, 12 лет!

Все мы смотрим на него. Он вбирает голову в плечи.

– Это не я, это все мои люди, – повторяет он, как хозяин собаки, укусившей ребенка.

Его оправдания не устраивают богиню любви.

– Для этого у них, у ваших людей, и есть бог! Его задача – держать их в узде, вразумлять, не позволять творить невесть что... И потом, накидываться на женщин – это же так просто! У них нет физических сил для самозащиты. В конце концов они смиряются. Я уж не говорю о некоторых ваших деревнях, где женщины так боятся рождения дочерей, что топят их, едва они появляются на свет!

Бруно Баллар больше ничего не говорит, я вижу, что в нем закипает злость. Странно, он злится на Афродиту за то, что она поведала всем о нравах его народа.

Но Афродита уже указывает пальцем на других учеников.

– Советую вашим соученикам не спешить смеяться... Вы тоже считаете меня слепой? Во-первых, не у одного его практикуется такое, а во‐вторых... Я видела бессмысленные человеческие жертвоприношения, видела инцесты, считающиеся способом воспитания детей! Видела педофильские сети, сплетенные мелкими царьками. Не говоря о каннибализме, о бесчеловечном бессрочном карантине для прокаженных и увечных. Видела сожжение на кострах женщин, обвиненных в колдовстве. Видела строительство первых пыточных камер, видела работу палача у всех на виду. Все это я видела. Все, что вы допускаете по малодушию или по глупости.

Ее взгляд суровеет.

– Если только это не ваша собственная порочность.

Многие ученики опускают голову. Богиня меняет тон, она шагает между рядами, ее тога развевается на ветру. Вот она снова на помосте. К ней на плечо садится купидон. Она тяжело дышит.

– Так о чем шла речь? Ах да, о мудрецах. В начале мудрецы, без сомнения, беспокоят мелких царьков и устоявшиеся системы. Те без колебания прибегают к силе, даже к террору, чтобы избавиться от них, ваших мудрецов неизбежно станут преследовать. Но взглянем на это в долговременной перспективе. Ваши мудрые мученики посеют семена, всходы которых сами уже не увидят. У Фалеса, Архимеда, Джордано Бруно, Леонардо да Винчи, Спинозы, Аверроэса была нелегкая жизнь, но они оставили после себя несмываемый след. Таков ваш следующий расклад.

И богиня жирно подчеркивает слово «мудрецы» на доске.

– На «Земле‐18» началось вознесение душ. Ваша задача – задать народам направление. Сейчас вы должны записать на бумаге вашу конечную цель.

«Конечная цель, – пишет она на доске и рядом добавляет: – Утопия».

– Самое важное в политике – скрытое намерение.

Она добавляет третье слово, «намерение».

– Не полагайтесь на этикетки. Демократия демократией, но если президент намерен обогащаться, то на выходе будет замаскированная диктатура. Или, допустим, монархия: если король намерен печься о благе своего народа, то может получиться система общественного равенства. За политическими лозунгами, за спинами вождей кроются личные намерения, за ними и нужно следить, их и нужно обуздывать.

Некоторым ученикам не все понятно, и наша преподавательница уточняет:

– В голове у каждого из вас есть представления об идеальном мире для людей. У каждого своя утопия. Вы поспособствуете появлению своих мудрецов с намерением осуществить свои утопии. Они будут в каком-то смысле хранителями ваших тайных божественных намерений. Они станут давать советы народу или их лидерам, чтобы каждая цивилизация как таковая достигла возвышенной цели. Но эту цель еще надо обозначить. Я предлагаю каждому из вас изобрести для своего народа мечту. Запишите, что такое для вас идеальный человеческий мир, причем не отдельно для вашего народа, а для всей «Земли‐18».

В классе полная тишина. Все погружены в самоанализ. Что такое идеальный мир для меня? На данном этапе это – мир на всей планете. Я бы хотел всеобщего разоружения. В таком мире я бы направил всю энергию моего народа на приобретение знаний, на повышение благосостояния, на духовное совершенствование. Я вывожу большими буквами: «МИР ВО ВСЕМ МИРЕ».

Афродита уточняет:

– Идеал будущего может меняться от урока к уроку, поэтому пометьте дату вашей утопии. Сегодня первая пятница.

Богиня собирает наши листки, садится за свой стол и объявляет:

– Пора выставлять оценки.

Все перестают дышать. Наша преподавательница погружается в задумчивость. Потом она читает наши записи, обводит нас взглядом, задерживаясь на каждом, и, наконец, оглашает свой вердикт:

– Первый – Клеман Адер и его народ людей-скарабеев.

Другие аплодируют, а я возмущен. Кем были бы люди Клемана Адера, эта орава неотесанных земледельцев, если бы я не одарил их письменностью, математикой и пирамидами?

Невозмутимая богиня любви коронует моего хозяина золотым лавровым венком.

– Клеман Адер сумел не только применить принцип альянса, оказав гостеприимство людям-дельфинам, – говорит она, – но и понял смысл строительства монументов. Благодаря этому именно на его земле до сих пор высятся самые замечательные сооружения «Земли‐18». Они потребовали огромных усилий, зато послужат славе цивилизации людей-скарабеев во времени и пространстве. Всем советую вдохновляться методами Клемана Адера.

Она целует авиатора в обе щеки и прижимает его к своей груди.

– На втором месте народ игуан Мари Кюри. Они тоже построили пирамиды и большие современные города, к тому же развили науки – астрологию и предсказания. Совсем немного критики: прекращайте вы человеческие жертвоприношения! Я уверена, дорогая Мари, что вы сумеете создать мудрецов, которые покончат с этой «глупостью». Отнеситесь к награде как к поощрению в этом смысле.

Мари Кюри получает свой серебряный лавровый венок, хвалит медиумов, умеющих к ней прислушиваться, и добавляет, что сделает все для распространения в будущем идей своих людей-игуан.

Как и Клеман Адер, Мари Кюри не стала говорить о кораблях, появившихся когда-то на горизонте и привезших все необходимые знания для расцвета ее цивилизации... Уж не хотят ли они все, чтобы меня отчислили, ведь тогда не перед кем будет расшаркиваться...

– Наконец, третий лауреат: Жозеф Прудон со своим народом людей-крыс.

В зале недоуменный ропот. Богиня разъясняет:

– На самом деле люди-крысы находятся на одном уровне с женщинами-осами, но так как они представляют силу D, я отдала им небольшое предпочтение, чтобы были представлены все три силы.

В зале опять волнение. Афродита прекращает раздраженным жестом этот протест, преимущественно женский, и продолжает:

– Сейчас цивилизация людей-крыс – главная военная сила на «Земле‐18». Все вы должны это учитывать. На мой взгляд, их армия сейчас непобедима, у нее оружие непревзойденного качества.

Кто-то свистит в два пальца. Богиня уже серьезно раздражена, она стучит по столу, чтобы восстановить тишину.

– Поймите, я, как и вы, жажду любви и ненавижу насилие, но жмуриться бесполезно, вооруженная сила всегда одолеет мирный народ. Суровость сильнее мягкотелости.

Я мысленно слышу песню моих людей, ожидающих смерти при вторжении людей-крыс, их молитвы в день потопа. Неспособные бороться, они заботились только о том, чтобы достойно сменить жизнь на смерть. Неужели их достойное поведение ровно ничего не значит по кодексу олимпийских богов?

– Зачем мертвецам прекрасные принципы? – вопрошает Афродита, будто подслушала мои мысли. – Многие из вас грешили нежеланием учитывать реальность. Как и любой другой обитаемый мир, «Земля‐18» – зона конфронтации, джунгли. Если бы существовал один-единственный бог, он мог бы навязать любую систему, какую пожелал бы, но дело обстоит иначе. Вас еще целая сотня. Побудьте реалистами, прежде чем стать идеалистами.

– Зачем вы уничтожили цивилизацию Мишеля? – в упор спрашивает Афродиту Мата Хари.

– Понимаю ваши эмоции, мадемуазель, – холодно отвечает богиня, – и поздравляю вас, вы очень сердечная. Вот только одного сердца мало. Чтобы понять мир, нужен еще и ум. Я сама дорого заплатила за этот урок.

Я вижу в ее ясном взоре тысячу драм, тысячу страданий, тысячу не забытых предательств.

– Мишель не только сплутовал, но и создал ложный мир. Я бы назвала это островом избалованных детей, лишенных контакта с соседними народами. Да, они накапливали знания и духовность, но только для самих себя. Ничего, теперь они делятся своими бесценными познаниями с остальными. Зачем светить средь бела дня? Свет виден только в темноте. Ясность ценна только в противовес ее противоположности, потому им и пришлось покинуть свой остров, потому сейчас им и приходится бороться за выживание. Но я верю в Мишеля, он сумеет сделать так, чтобы его люди просияли в кромешной тьме.

Мне хочется сказать ей, что если бы она позволила им развиваться дальше, то они отправили бы корабли со своими посланниками, чтобы те просвещали другие народы. Им попросту не хватило времени. В конце концов, даже если мои корабли встречали стрелами, люди с острова Спокойствия продолжали отправлять экспедиции. Надо было довериться мне. Но, судя по выражению ее лица, она опять дает мне понять, что действует для моего же блага. Я прикусываю язык.

– Хотя бы постарайтесь поступать ответственно, примите правила игры, – заключает она. – Добрые чувства хороши в кино и в романах, а не в реальной жизни.

– Как тогда понять ваши упреки в адрес Бруно? – спрашивает Вольтер.

Впервые я вижу богиню любви слегка взволнованной. Она опускает глаза и произносит:

– Вы правы, я сожалею о сказанном, Бруно. Любого иногда заносит. Ты входишь в первую двадцатку, Бруно, можешь вести своих людей тем путем, каким пожелаешь. То, что я сказала, – взгляд со стороны, ты не обязан к нему прислушиваться.

Бруно горделиво поглядывает по сторонам.

Этот неожиданный зигзаг шокирует меня еще сильнее, чем все происходившее раньше. Воистину, я ничего не смыслю в правилах этого мира богов. Я вспоминаю Люсьена Дюпре. Наверное, он был прав, наверное, мы в ловушке. Мы, чьи души – сама чистота и возвышенность, вынуждены будем мириться с уродством... Я уже проходил через такое, может, хватит с меня?

Афродита продолжает оглашать свой список. Я снова оказываюсь в очереди, но хотя бы не последним. Отсеивают Поля Гогена с его народом людей-цикад, отлично певших во время жатвы, но забывших создать гончарное мастерство и не сумевших приготовиться к зиме. К тому же они оказались слишком слабы, чтобы отразить нашествие людей-крыс. Поэтому от их невероятной цивилизации и от их опередившего время искусства ничего не осталось.

Кентавр уволакивает певца Понт-Авена и Маркизских островов, тот даже не сопротивляется. Затем богиня перечисляет еще семерых не таких знаменитых богов, неудачно проявивших себя в войнах, при эпидемиях и при голоде. Их тоже уносят кентавры.

Промежуточный итог: 92 – 8 = 84.

Атлас выносит «Землю‐18».

Все тянутся к выходу. Я смотрю на блох в склянке без крышки. Каков наш потолок?

Я смотрю на высящуюся вдали заснеженную гору. Уверен, в один прекрасный день я все узнаю.

104. Энциклопедия: догоны

В 1947 г. французский этнолог Марсель Гриоль изучает малийское племя догонов из более чем 300 тысяч человек, изолированно живущее в скалах Бандиагара, в сотне километров от города Мопти.

Мудрецы племени, посовещавшись, соглашаются посвятить Гриоля в свои тайны и подводят его к слепому старцу Оготеммели, стражу их огромной священной пещеры.

Их разговор затягивается на 32 дня. Оготеммели посвящает Гриоля в космогонию догонов, показывает ему наскальные рисунки и схемы со звездами и планетами.

Согласно мифам догонов, все началось с Создателя Аммы, гончара. Он взял горсть глины и слепил яйцо. Это будет пространство-время, где Амма прорастит восемь основополагающих зерен, от которых произойдет Реальность. Потом Амма создаст Номмо, людей-рыб, которые станут его представителями. Сначала четверых Номмо-мужчин, потом четырех Номмо-женщин, их жен. Первый Номмо управляет небом и грозой. Ему помогает второй Номмо, посланник. Третий Номмо ведает водами. Последний Номмо, Йуругу, восстает против своего создателя, потому что его не устраивает предназначенная для него женщина. Тогда Амма изгоняет его из яйца. Но Йоруга отрывает от яйца кусок, из которого получится Земля. Йуругу надеется найти на этой планете свою женщину, но планета безводна и бесплодна. Йуругу возвращается в изначальное яйцо и делает себе из плаценты спутницу Ясигуи, которая станет его женой. Возмущенный Амма превращает Ясигуи в огонь, становящийся Солнцем. Йуругу не опускает руки, он отрывает кусок от Солнца и переносит его на Землю, крошит и получает зерна в надежде прорастить из них новую реальность, в которой у него будет, наконец, спутница жизни. Взбешенный непокорностью Йуругу Амма превращает его в песчаного лиса.

Между Номмо вспыхивает война, они отрывают от первоначального яйца куски, становящиеся звездами Вселенной. Их борьба порождает вибрацию, закручивающую звезды в спираль.

В этом сюжете и в древних рисунках, показанных Оготеммели, поражает то, что он расставляет все планеты Солнечной системы на правильные места, включая Плутон, Нептун и Уран, хотя эти планеты трудно обнаружить, из-за чего они были открыты лишь совсем недавно. Но куда более удивительно то, что он селит Создателя Амму в то место на небе, где расположена звезда Сириус А. На картах догонов по соседству с ней находится другая звезда, которую Оготеммели называет «самым тяжелым объектом во Вселенной». Кстати, календарь догонов основан на 50-летних циклах, соответствующих вращению двух этих сильно удаленных одна от другой звезд. Недавно была открыта звезда Сириус В, белый карлик, вращающийся вокруг Сириуса А с циклом в 50 лет и имеющий, если не считать черные дыры, самую большую известную на сегодня плотность материи.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

105. Самый важный ученик

Нас снова обслуживают Оры. Этим вечером нас потчуют новой едой, освоенной нашим человечьим поголовьем, в том числе маслом, сыром и колбасой. Масло кажется мне до того вкусным, что я наворачиваю при помощи вилки целый шмат. У него вкус молока и одновременно миндаля. Невероятно вкусно! То же самое относится к сыру и к колбасе. Но вообще-то нам не до гурманства. Все обсуждают сыгранную партию и сокрушаются, что Прудон, этот бессовестный захватчик, презирающий любые законы, оказался в головной тройке. Некоторые, правда, настаивают, что в ней непременно должен присутствовать представитель силы D и что анархист олицетворяет потребность некоторых людей в доминировании. Другие возражают, что победа Мэрилин над этим безжалостным противником доказывает, что одного насилия для победы во всех боях недостаточно.

– Кто бы мог при существующем положении нанести окончательное поражение его крысиной армии? – спрашивает Мата Хари.

– Другая, еще более могучая армия, которая изучила бы, приняла на вооружение и усовершенствовала ее стратегию, – отвечает ей Рауль.

После этих слов мой друг подъезжает в кресле на колесиках ко мне.

– Энциклопедия Эдмонда Уэллса у тебя, Мишель?

– Да, Эдмонд вверил ее мне, прежде чем исчезнуть.

– Ты теряешь время.

– Я использую ее, чтобы приумножать мудрость моих людей-дельфинов.

Это объяснение его не убеждает.

– Ты бы лучше подумал о том, как их вооружить, иначе они так всегда и будут зависеть от тех, кто их приютит. Они как торговцы, которых без конца рэкетируют гангстеры, обещающие им свою «крышу».

– Припоминаю, Рауль, что твой народец тоже не гнушается рэкета: тянет из моего знания в обмен на свое гостеприимство.

– Мне без надобности, чтобы тебя прикончили.

– Благодарю, но пока что мой народ жив.

Он кивает, но не без сомнения.

– Я совершенно не одобряю то, как с тобой поступила Афродита, – шепчет он. – На твоем месте я бы разорался.

– Что бы это дало? Я смошенничал, я это признаю и должен расплачиваться.

Рауль отламывает и сует мне половину медового пирожного.

– В мире полной неопределенности полакомиться пирожным – уже какое-никакое удовольствие.

Появляется оркестр кентавров для музыкального сопровождения нашего пира. К тамтамам, флейтам и музыкальному луку теперь добавились духовые инструменты.

Афродита скользит среди гостей и каждому шепчет словечко-другое. Подойдя ко мне, она останавливается. Рауль деликатно отъезжает.

– Я сделала это для твоего же блага, – говорит она. – Когда нет препятствий, есть опасность уснуть.

Я нервно сглатываю.

– Если бы ты был мне безразличен, – продолжает жаркий шепот, – я бы позволила твоему народу закоснеть на острове, счастливо застрять там в одиночестве, вдали от истинной жизни.

– Меня бы это устроило.

– Зря ты так думаешь. В конце концов люди, сознавая ценность своих знаний, возгордились бы и стали бы презирать остальное человечество.

Афродита берет и гладит мою руку.

– Знаю, – тихо продолжает она, – твоих людей-дельфинов всюду преследуют и эксплуатируют. У них отнимают знания, их благодарят пинками и поднимают на вилы. Зато им не до сна.

– От такого обращения развивается паранойя.

– Поверь, рано или поздно ты будешь мне благодарен.

Я поджимаю губы. Этот день, думаю я, еще не наступил, пока что я все делаю, чтобы мои мирные люди выжили в жестоком воинственном окружении.

– Ты придумал решение загадки? – следует ожидаемый вопрос.

«Лучше Бога, хуже дьявола»? Она – вот решение! Сама Афродита лучше Бога и хуже дьявола... Она вызывает у меня сумасшедшее чувство любви, этим она лучше Бога. И она же меня уничтожает хуже, чем дьявол.

Ее шарада напоминает мне о салонной игре в стикеры, когда сидящие кругом игроки записывают на бумажке имя знаменитости и наклеивают ее тебе на лоб. Ты не знаешь, кого должен представлять, поэтому спрашиваешь: «Я живой? Мужчина или женщина? Знаменитость? Маленький, большой? Музыкант, художник, политик? Остальные отвечают «да» или «нет», и при каждом «да» ты имеешь право предложить один ответ. Игра бывает жестокой, потому что вскрывает, каким тебя видят другие. Самодовольных часто называют именами королей и диктаторов, мечтателей – именами артистов, трудные люди – именами зануд. «Кем меня считают?» – вот каким вопросом мучается играющий.

Мне нравилась эта игра, пока мне не взбрело в голову написать на лбу соседа его собственное имя. Эффект запомнился надолго.

Возможно, Сфинкс сыграл ту же шутку с Афродитой. Лучше Бога, хуже дьявола – отгадка так близка к ней самой, что она неспособна до нее додуматься.

– Разгадка – это вы.

Она удивляется, потом заливисто хохочет.

– Как мило с твоей стороны! Считаю этот ответ комплиментом. Увы, он неверен. Между прочим, некоторым этот ответ уже приходил в голову... Иди сюда.

Она встает, я тоже, она прижимает меня к своей груди. Я тону в аромате ее духов и боюсь дышать.

– Ты мне важен. Более того, среди учеников ты самый ценный. Поверь моей интуиции, я редко ошибаюсь. Уверена, ты – «тот, кого я жду». Не разочаровывай меня, – продолжает она нежно. – Отгадай загадку. Если тебе поможет вот это, то...

И она прижимается губами к моему подбородку. Я чувствую касание ее языка и весь трепещу. Сплетя пальцы с моими, она шепчет:

– Ты не пожалеешь.

После этого она отворачивается и уходит, оставив меня потрясенным, с льющимся по лицу и стекающим на шею потом.

– Чего она от тебя хотела? – раздраженно спрашивает Мэрилин.

– Ничего...

– Тогда идем с нами на черную территорию.

К нам присоединяются по одному все танатонавты, чтобы подготовиться к новой экспедиции. В нашу группу затесывается Жорж Мельес.

– Я придумал, как избавиться от большой химеры, – говорит он.

– Как?

– Никогда не просите фокусника раскрыть секрет фокуса, позвольте ему вас удивить. Надеюсь, большую химеру мы тоже удивим.

106. Энциклопедия. Чародеи

Впервые спектакль с фокусами упоминается в египетском папирусе 2700 года до н. э. Фокусника звали Меидум, он демонстрировал свое мастерство при дворе фараона Хеопса. Он поразил зрителей тем, что сначала обезглавил утку, а потом волшебным образом вернул ей голову и позволил уйти на двух лапах. Позже Меидум пошел еще дальше: обезглавил быка, чтобы потом так же вернуть его голову на место.

В ту же эпоху египетские жрецы практиковали священную магию, прибегая к механическим трюкам, чтобы открывать на расстоянии двери храма.

На протяжении всей Античности иллюзионисты совершенствовали свое искусство, используя шарики, костяшки домино, монеты и стаканы. Первый аркан таро, акробат – это фокусник, показывающий трюки такого рода на рынке.

В Новом Завете рассказывается о Симоне Волхве, фокуснике, которого весьма ценил римский император Нерон и с которым соревновался святой Петр. Симон решил показать на Капитолии в рамках матча чести невиданный фокус – полет в небесах. Но апостолы, желая доказать превосходство своей веры над магией, свалили его своими молитвами. Впоследствии святой Петр использовал слово «симонизм» для обозначения ложных верований.

В Средние века стали появляться карточные фокусы, однако тех, кто их проделывал, часто обвиняли в колдовстве и отправляли на костер.

Различать колдовство и магию начали только в 1584 г., когда английский маг Реджинальд Скотт издал книгу с разоблачением тайн множества фокусов, чтобы король Шотландии Яков I перестал казнить иллюзионистов.

Тогда же во Франции термин «магия» сменился «занятной физикой», а иллюзионисты превратились в «физиков». После этого магию стали практиковать в людных залах, придумывая трюки с использованием люков, занавесов, спрятанных механизмов.

Робер Уден, часовщик и сын часовщика, предтеча современной магии, создал «Театр фантастических вечеров», для которого мастерил автоматы и сложные системы. Французское правительство официально отправило его в Африку, доказать тамошним марабу и деревенским колдунам превосходство французской магии над их колдовством.

Спустя несколько лет Орас Годен изобрел фокус «распиленная женщина», а американский фокусник Гудини, прозванный «королем побегов» за способность сбежать из любой тюрьмы, устраивал зрелища для многочисленной публики и гастролировал с ними по миру.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

107. Экспедиция в красное

Спустя час, предоставив остальным дальше танцевать и веселиться, танатонавты незаметно исчезают. Мы покидаем город Олимпия и направляемся к Синему лесу, чтобы взойти на гору посередине острова.

Наш отряд, набравшийся опыта, движется бодрым шагом, кратчайшими путями, разведанными в прошлых экспедициях.

Эта тропа мне уже хорошо знакома. Я провел два дня без своих друзей, и ко мне вернулся энтузиазм первых часов. Я опять чувствую, что раздвигаю пределы terra incognita.

Впереди идет Мата Хари, прислушиваясь к малейшему шороху: вдруг появится херувим или злонамеренный кентавр? Фредди и Мэрилин беспечно беседуют на ходу. Глядя на них, я думаю о том, что Жозефу Прудону с Мэрилин не справиться, потому что у нее высокая адаптивность, которой я лишен. Она по-кошачьи хитра и обладает кошачьей способностью приземляться на четыре лапы.

За ними тащится Жорж Мельес, сгибающийся под мешком, в котором спрятан, как он говорит, его «фокус».

Мне с ними хорошо. В общем и целом, жизнь моей души удалась. Я воспарил в рай. У меня есть друзья, я в поиске, на мне ответственность, у меня есть дело и стремление осуществить мечту.

Осмысленное существование!

Рауль кладет руку мне на плечо.

– Ты и богиня любви – милая парочка...

– Ты это о чем?

– У всех нас была на Земле эмоциональная жизнь, – говорит он, кивая в сторону Мэрилин и Фредди. – Любовь – это важно. Что такое жизнь без женщины?

Я снимаю его руку со своего плеча.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Странное дело, я думал, что в Империи ангелов и в Эдеме страсти постепенно затухают, как угли, но нет, и у ангелов, и у богов опять начинается эмоциональная жизнь. Это как со старичками: им уже отказывают в потенции, а они вдруг сообщают, что разводятся и опять женятся. Так что у тебя есть все шансы опять влюбиться.

– Ну не знаю...

– Ты страдаешь? Она заставляет тебя проходить огонь и воду? Ничего, зато тебе не грозит замшелость. Недаром говорят: «В каждой паре один страдает, другой скучает».

– Это упрощение.

– Тем не менее у многих этот так. Страдает любящий, скучает готовый к разрыву. Но все равно, лучшая роль у того, кто сильнее любит.

– То есть у страдальца.

– Да, у страдальца.

Я снова наслаждаюсь, как когда-то, беседой с лучшим другом. Не исключаю, что здесь сыграло роль исчезновение Эдмонда Уэллса.

– Кажется, – говорит он, – я читал в Энциклопедии, что страдание необходимо для движения вперед.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Полюбуйся, что получается у нас с нашими людьми... Если говорить с ними ласково, они не слушают. Они не понимают, если не вынуждены страдать. Даже если интеллектуально они способны представить ту или иную концепцию, без острого переживания, без судорог и слез информация не усваивается. Страдание остается лучшим инструментом вразумления людей в арсенале ангелов и богов.

Я размышляю.

– Уверен, развивая сознание, мы сможем улучшать людей, не обрекая их на страдания.

– Ты всегда будешь великим утопистом, Мишель. Наверное, это нравится мне в тебе больше всего. Но в утопии верят одни дети... Ты – ребенок, Мишель. Дети отвергают боль. Им подавай зефирный, воображаемый, несуществующий мир, утопию, вроде Нетландии Питера Пэна. Но синдром Питера Пэна – это психическая болезнь, отказ расставаться с детством. Так можно кончить сумасшедшим домом. Ведь смысл вселенной и траектории душ не в том, чтобы застревать в детстве, а в том, чтобы взрослеть. А быть взрослым – это принимать черноту мира и свою собственную черноту. Взгляни на траекторию своей души: ты с каждым разом все больше взрослеешь. Это благородный процесс, которому нет конца. Ты поэтапно растешь и мужаешь. Не надо возвращаться назад, забудь о негодных предлогах. Даже во имя нежности и ласки – не надо! – Он огорченно смотрит на меня. – Даже свою историю с Афродитой ты переживаешь, как детскую утопию.

Лес вокруг нас становится все гуще, я знаю, что за ним Голубая река.

Внезапно гора начинает светиться.

– Афродита тебя не любит.

– Откуда ты знаешь?

– Она не способа кого-либо любить. Никого не любя, она притворяется, что любит сразу всех. Ты же видел, какая она бесстыжая: ластится, массирует плечи, танцует, без стеснения садится на колени, но стоит попытаться зайти дальше – возводит стену. Она полощет горло словом «любовь», потому что само это чувство ей совершенно чуждо. Возьми ее жизнь: она любила практически всех богов Олимпа и сотни смертных. А на самом деле – никогда никого.

Мне трудно не согласиться с моим другом. Богиня любви, неспособная любить? Мне вспоминается изучение медицины в последней жизни, в бытность Мишелем Пенсоном. Мне всегда было забавно отмечать, что каждый врач выбирает для себя то направление, в котором хромает его собственное здоровье. Тот, у кого псориазные пятна, становится дерматологом, болезненно робкий врачует аутистов, страдающий запорами учится на проктолога, шизофреник – на психиатра... Можно подумать, что, сталкиваясь с наиболее серьезными случаями, сам излечиваешься.

– Все мы – инвалиды любви, – говорю я.

– Ты – в меньшей степени, чем Афродита. То, что ты переживаешь, что испытываешь к ней, – это красивое, чистое чувство. Ты даже не можешь не нее разозлиться, когда она убивает твой народ и ставит тебя самого в положение изгоя.

– Она сделала это, потому что...

– Потому что она мерзавка. Хватит находить для нее оправдания.

В который раз лучший друг выводит меня из душевного равновесия.

– Не сомневайся, я никогда не стану смеяться над твоим чувством к этой инвалидке сердца... По-моему, то, что ты переживаешь, – это женская инициация. На каждом ее этапе ты делаешь эволюционный скачок. Ты обманут, несчастен, но в тебе происходит внутренняя работа. Мне вспоминается один рассказ моего отца...

Упомянув своего родителя, Франсиса Разорбака, мой друг испытывает приступ грусти, но быстро приходит в себя.

– Это прямо анекдот. «В 16 лет, – рассказывал отец, – меня начали мучить гормоны. Я мечтал по уши влюбиться. Я встретил свою любовь, но девушка быстро проявила навязчивость, я ее бросил и давай искать ее полную противоположность. В 20 лет я мечтал попасть в лапы к опытной женщине. И попал – к очень развязной, старше меня. С ней я открыл новые игры. Желая продолжить свои эксперименты, она ушла к моему лучшему приятелю. Я стал искать ее противоположность. В 25 лет мне хотелось милую девушку. Я встретил такую, но нам было нечего друг другу сказать. Наша пара развалилась. И снова я стал искать чего-то противоположного. В 30 лет мне хотелось умную. Нашел, она была блестящей, я на ней женился. Проблема в том, что она никогда со мной не соглашалась и вечно пыталась навязать мне свое мнение. В 35 лет я хотел найти девушку помоложе, которая во всем мне подходила бы. Нашлась и такая – но уж больно чувствительная, во всем видевшая трагедию. Тогда я захотел зрелую, спокойную, уверенную в себе женщину. Я нашел ее в клубе йоги, но она требовала, чтобы я все бросил и согласился кончить свои дни в индийском ашраме. В 50 лет я уже требовал от своей спутницы единственного...

– Чего?

– ...больших сисек!»

Раулю смешно, мне нет.

– Инициация через женщин, я же говорю! Все они чудесные, безумные, с интуицией, капризные, загадочные, дерзкие, требуют верности, ветреные, великодушные, авторитарные, с ними мы достигаем вершины удовольствия и отчаяния. Но с ними нам приходится познавать себя, а значит, оценивать. Это как вызревание философского камня... Гниение, выпаривание, возгонка, прокаливание – и метаморфоза. Единственная опасность – это фокусировка на одной-единственной и приклеивание к ней, как мухи к меду.

– Слишком поздно, со мной это уже произошло.

– Возможно, Афродита хочет преподать тебе один-единственный урок: как расслабляться. Она научит тебя, что надо спасаться от таких женщин, как она. Вот ее наука для тебя.

– На это я неспособен, она уже превратилась для меня в смысл жизни.

Я горблюсь, Рауль берет меня за руку.

– Пока ты будешь любить себя больше, чем ее, она не сможет тебя погубить.

– Я в этом не уверен.

– Ах да, совсем забыл слова Эдмона Уэллса: «Любовь – это победа воображения над разумом». Увы, у тебя такое богатое воображение, что ты наделяешь ее качествами, которых у нее нет. Этому нет конца.

– Что верно, то верно, – соглашаюсь я, а сам думаю: «Я стану ждать с ней этой бесконечности, чего бы это ни стоило».

Я замираю. Слышно, как кто-то шагает, шурша листвой. Неясно кто подбирается ко мне, прячась в папоротниках. Потом передо мной возникает некто: тело человеческое, ноги бараньи, с копытами, глаза миндалевидные, из кудрей точат рожки, на меня смотрит проказник-сатир.

– Чего тебе?

– Чего тебе? – обезьянничает он, качая курчавой головой.

Я отмахиваюсь.

– Пошел вон!

– Пошел вон?

Маленький монстр тянет меня за тогу.

– Оставь меня в покое, – говорю я.

– Оставь меня в покое?

– Оставь меня в покое?

– Оставь меня в покое?

Теперь сатиров трое, все они играют в эхо и тянут меня за тогу, как будто хотят что-то показать. Я тороплюсь высвободиться. Рауль гонит их веткой вербы. Друзья дожидаются нас неподалеку.

– По-моему, они забавные, – говорит Жорж Мельес.

– Во всяком случае, неопасные, – подхватывает Мата Хари. – Если бы они хотели нас выдать, то давно так и сделали бы.

Мы идем дальше, сатиры за нами. Пахнет мхом и лишайниками, воздух насыщен странной влагой, мы выдыхаем пар.

Меня на каждом шагу сопровождает навязчивый образ Афродиты.

Часы в долине бьют полночь. Перед нами Голубая река.

Жорж Мельес просит нас остановиться и подождать рассвета, потому что тогда он сможет осуществить свой план. Мы не слишком ему доверяем, но все равно соглашаемся и садимся ждать под большим деревом с тянущимися по земле кривыми корнями. Чтобы не заскучать, я прошу Жоржа Мельеса поделиться со мной секретом его арифметической загадки с «киви».

– Умножение всех цифр на 9 всегда дает число из цифр, при сложении которых тоже получается 9, – объясняет он. 3 × 9 = 27.

2 + 7 = 9; 4 × 9 = 36. 3 + 6 = 9; 5 × 9 = 45. 4 + 5 = 9 т. д. Какую цифру ты ни выберешь, я заранее знаю, что сложение даст 9. Вычесть 5, останется 4. Поэтому, когда я хочу привязать к остатку букву алфавита, то это обязательно d. Единственная европейская страна на d – Дания (Danemark), а единственный фрукт на k, последнюю букву названия страны, – киви.

Оказывается, все очень просто. Объяснения фокусов всегда немного разочаровывают.

– Ты думаешь, что делаешь выбор, но это не так. Ты просто идешь по скрытому рельсу и не можешь с него сойти.

– Думаешь, здесь у нас тоже только иллюзия выбора?

– Уверен, что так, – подтверждает иллюзионист. – Мы воображаем, что играем, а на самом деле следуем заранее написанным сценариям. Разве некоторые события в истории наших народов не напоминают тебе другие, знакомые по «Земле‐1»?

– Амазонки – это миф, а не история.

– Может, они были, да сплыли. История побежденных народов древности неизвестна. На Олимпе придерживаются той же самой точки зрения: называют победителей и забывают побежденных. На «Земле‐1» в учебниках истории перечисляют только победоносные народы. К тому же в древности у многих не было письменности, все передавалось устно. Так что до нас дошли только рассказы тех, кто сообразил записать их в книгах. Нам знакома история китайцев, греков, египтян и евреев и неведома история хеттов, парфян и... амазонок. Все устные культуры оказались в проигрышном положении.

Это напоминает мне об одной из самых любопытных статей Энциклопедии. Память побежденных... Кто помнит об истребленных цивилизациях? Возможно, побуждая нас переиграть уже написанную партию, боги заставляют нас пережить эту боль.

И все же история «Земли‐1» кажется мне не такой, как та, что пишется у нас на «Земле‐18».

Жорж Мельес развивает свою мысль:

– Ты не видишь ничего общего между, например, народом скарабеев и египтянами?

– Нет, это же я надоумил их строить пирамиды. Что до их религии, то я по чистому совпадению вдохновился египетскими ритуалами, описанными в Энциклопедии Эдмонда Уэллса.

Я угадываю в темноте улыбку Жоржа Мельеса.

– Ты так думаешь? А если твое... совпадение свидетельствует о недоступном нам плане, которому мы следуем? Ты мнишь себя свободным, а на деле неизбежно приходишь к Дании и к киви...

Тут и думать нечего: я знаю, что, принимая решение как бог своего народа, я не грешу против совести. Никто на меня не влияет. Я – бог, обладающий полной свободой воли. Если я и воспроизвожу что-то с «Земли‐1», то только потому, что не знаю и не помню другой истории. Я делаю это добровольно. Ну или от недостатка воображения.

И потом, для оценки того или иного народа нет десяти тысяч способов... Он строит города, ведет войны, изобретает гончарное мастерство, сколачивает корабли, возводит монументы. В смысле монументов выбор тоже невелик. Это или куб, как храм Соломона, или пирамида, как у Хеопса, или сфера, как купол в Париже, или триумфальные арки, как у римлян. Я не готов согласиться с Мельесом.

– Никогда не слыхивал ни о каком народе крыс.

– Неужели? – небрежно парирует он. – Был один, похожий на этот, но исчез, поэтому забыт. Ассирийцы были индоевропейским народом в Малой Азии, примерно в нынешней Турции. Они истребляли все другие народы и создали таким способом воинственную империю, которую другие индоевропейцы – месопотамцы, мидийцы, скифы, киммерийцы, фригийцы, лидийцы – в конце концов уничтожили.

Все эти названия мне смутно что-то напоминают. Похоже, Жорж Мельес хорошо знает историю народов-завоевателей, забытых потому, что не изобрели ни письменности, ни книг.

– Люди – морские ежи Камиллы Клодель тоже ни на кого не похожи.

Мой собеседник остается невозмутимым.

– Я еще этого не знаю. Самих морских ежей трудно отыскать. А ты возьми людей-игуан, другой народ пирамид, как бы по случайности расположившийся за океаном, совсем как майя, другие специалисты по пирамидам. Говорю тебе, Мишель, мы думаем, что играем, а на самом деле действуем по уже написанным сценариям.

Рауль молчит, как будто он доволен тем, что другой высказывает его мысли.

Мата Хари, привалившаяся спиной к стволу рядом с нами, следит за разговором и все время порывается вмешаться.

– На «Земле‐18», – говорит она, – континенты не такой формы, как на «Земле‐1». Эти географические различия полностью меняют все данные. Народы, соседствующие на «Земле‐1», на «Земле‐18», могут быть разделены океаном.

На это у Жоржа Мельеса не находится ответа. Ему возражает и Фредди:

– Эти сходства – плод нашего воображения, всегда побуждающего нас сравнивать незнакомое со знакомым. Это как на Красной...

Мы вспоминаем это путешествие, когда мы были ангелами и отправились в космос на поиск обитаемой планеты. Так мы открыли Красную планету, населенную четырьмя народами: осенним, зимним, весенним и летним. Времена года тянулись там по пятьдесят лет из-за оригинальной орбиты этой планеты, и в сезоне соответствующая цивилизация получала главенство на всех континентах. Больше всего нас удивляло то, что всюду обнаруживался какой-нибудь народ, чрезвычайно приверженный наукам и коммерции, «релятивисты», подвергавшиеся по каким-то иррациональным причинам угнетению и преследованиям. Они все делали, чтобы ассимилироваться и вписаться в общество, но их постоянно отвергали и считали чужаками. Фредди сделал вывод, что всюду водится «народ-форель» (форелей запускают в водоочистительные системы для обнаружения загрязнения, к которому они очень чувствительны). Такие «народы-форели» служат детекторами неминуемых планетарных опасностей.

– Если все написано, – продолжает свою мысль Жорж Мельес, – то мне очень хочется узнать сценарий про нас.

– В этой связи мне вспоминаются телевизионные реалити-шоу, в свое время они были очень популярны, – говорит Фредди Мейер. – Участники выглядели искренними, но в конце выяснялось, что все ситуации были предусмотрены заранее. Этот телеформат продавали за рубеж, и там повторялись те же самые архетипы: трогательная блондинка, прячущая своего ребенка, чванливая мещанка, записной шутник, неудачник, соблазнитель...

Ветерок приносит сладкий запах лаванды. Шелестит листва, ночь становится уже не такой непроглядной.

Вдруг они правы? Вдруг все написано заранее, идет по сценарию? «Все проистекает из романа и все к нему сводится», – сказал мне как-то раз Эдмонд Уэллс. Как я этому ни сопротивляюсь, меня шокирует мысль, что я – всего лишь марионетка, игрушка в непостижимом для всех нас измерении.

– Моего народа дельфинов в истории никогда не существовало. У меня нет никаких воспоминаний о катающихся на дельфинах землянах, которые исцелялись бы, управляя энергетическими полями собственных тел.

Жорж Мельес ухмыляется.

– Терпение. Либо твои люди-дельфины исчезнут в свое время, как их земные аналоги, либо сильно изменятся и превратятся в совсем другой народ. Но я допускаю, что если игра Y сейчас прекратится, то твои дельфины не попадут ни в одну книгу по истории.

Правда в том, что мое вечное место предпоследнего не оставляет мне никакой надежды остаться в памяти будущих поколений. Те немногие записи, что были сделаны в эпоху, когда мы вышли из игры, содержат упоминания лишь о войнах и о монархических браках. Никого не интересовала кучка беглецов, однажды высадившаяся на берегу и вписавшаяся в общество, передав ему свою науку и искусство.

Разговор прерывается. Встает второе солнце, час ночи – время заняться монстром. Мы потягиваемся перед предстоящим боем и движемся дальше.

Миновав водопад на Голубой реке, мы входим в Черный лес и ускоряем шаг. Идущая первой Мата Хари показывает знаками, что путь свободен.

Тревожно не одному мне, один Жорж Мельес выглядит уверенным в себе. Что у него в мешке, благодаря чему он так спокоен?

Где-то вдалеке кто-то рычит, Мата Хари останавливается, мы тоже. Огромный зверь учуял нас, галопом приближается – и замирает прямо перед нами.

Вот она, большая химера... Туловище динозавра метров в десять высотой, три шеи. Подумать только, ЭТО было однажды у меня за спиной! Все три шеи кончаются головами разных животных. Львиная ревет, из пасти козлиной течет мерзкая тягучая жижа, драконья изрыгает пламя, между клыками у нее застрял клок тоги – все, что осталось от какого-то недостаточно проворного ученика.

На нас падает тень зверюги.

– Ну, что у тебя за магический план? – спрашивает Жоржа Мельеса Рауль Разорбак.

Пионер спецэффектов достает из своего мешка большое зеркало, спокойно подходит к чудовищу и подносит ему зеркало.

Томительное ожидание.

Все три морды большой химеры по очереди поворачиваются к мерцающему предмету и недоверчиво смотрят на отразившуюся в нем образину. Свое отражение повергает ее в волнение, дрожь, но она не в силах от него оторваться.

– Она себя не узнает, это ее пугает, – шепчет Мэрилин.

Большая химера поглощена своим видом. Она содрогается, пятится, возвращается. Главное, ее перестали интересовать мы.

Осторожно, сначала медленно, потом с нарастающим ускорением, мы покидаем поле ее зрения. То, что все так легко обошлось, кажется совершенно невероятным. Выходит, могущество чародеев недооценивали.

Мы поздравляем и благодарим Жоржа Мельеса, он требует жестами, чтобы мы уносили ноги, пока чудище не передумало.

Мы идем по черной зоне, забыв про страх. Помнится, я уже блуждал здесь, преследуемый большой химерой. Падал, проваливался в подземелья, натыкался на следы людей, потом мне попался мой спаситель, красноглазый белый кролик... Место, пропитанное колдовством. Подумать только, хватило простого зеркала, чтобы его расколдовать!

Мы покидаем черную зону, преодолеваем подъем и оказываемся на плато – на новой, уже красной территории, простирающейся вдаль, насколько хватает глаз. Почва здесь рыхлая, мы на каждом шагу вязнем в глине.

– Из синего в черное, из черного в красное, – комментирует Фредди Мейер. – Мы поднимаемся к свету, следуя фазам созревания философского камня.

Деревья остаются позади, перед нами огромное маковое поле. Красота, красный цвет с карминовым отливом. Солнце поджигает пейзаж алым пламенем.

– Остановимся!

– Что на тебя нашло?

Все смотрят на меня. У меня в голове стучат барабаны кентавров, мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

– Остановимся, мне надо передохнуть.

Все происходящее здесь – форменное безумие. Я так больше не могу.

– Но большая химера...

– Она занята, – говорит сообразительная Мата Хари.

Отряд танатонавтов колеблется, потом по сигналу Рауля делает привал.

Я отхожу, отворачиваюсь от остальных, сажусь среди маков и закрываю глаза.

Я должен понять, что со мной творится. Все мчится слишком быстро для моей маленькой души.

Я был человеком, потом ангелом, стал богом.

Богом-учеником.

Я-то думал, что быть богом – значит обладать всевластием, а оказалось, что это прежде всего тяжелая ответственность. Если мои люди-дельфины умрут, я этого не переживу. Знаю, что не переживу. Они – не пешки, они гораздо больше, они – отражение моей души... Они – мой размножившийся дух, вселившийся в каждого в их племени. Это можно сравнить с голограммами, составляющими изображение. Если их разбить, то в каждом кусочке останется все изображение целиком. Моя душа бога содержится в людях моего народа, и пока останется жив хотя бы один в нем, буду существовать и я. А если исчезнут они все? Если я увижу последнего, одинокого человека-дельфина, как последнего из могикан перед лицом истребившего их мира... то я стану с нетерпением ждать, пока меня выбросят из игры, или своего убийцу, который превратит меня в безмолвную бессмертную химеру. Моя душа будет жить всегда, но впредь сможет только бродить по лесу и донимать новых богов-учеников, как меня – херувим. Стану или кентавром, или Левиафаном, или... застрявшей перед зеркалом большой химерой. Хуже всего будет расстаться с надеждой на вознесение. Прощай, загадка, здравствуй, траур по моему народу.

Я мысленно перебираю образы, как почтовые открытки. Мой мирный народ на морском берегу, старая женщина, впервые заговорившая с дельфином. Строительство корабля последней надежды, возведение на престол первой царицы...

Остров Спокойствия. Чудесный остров чистой духовности... поглощенный потопом. И раздающийся у меня внутри голос: «Необходимо сделать это для твоего блага. Когда-нибудь ты поймешь». Афродита... Как я умудряюсь по-прежнему любить эту женщину?

Я открываю глаза.

А Главное Божество там, наверху, кто оно? Зевс? Великий Архитектор? Высшее измерение?

Наверное, это Нечто, неподвластное нашему воображению.

Мне приходит мысль, вызывающая улыбку. Человеку так же трудно понять Бога, как атому поджелудочной железы у кошки – понять вестерн, идущий по хозяйскому телевизору.

Кто ОН, Бог? Я не свожу взгляд с вершины горы.

Находиться так близко к загадке – это страшно обескураживает.

Как будто отвечая на мой вопрос, луч света пронзает облачный слой, накрывающий горную вершину.

Оптическая иллюзия? Мне чудится, что луч имеет форму восьмерки.

Зачем он привел нас сюда? Зачем нас воспитывает? Чтобы мы стали равными ему, чтобы его сменили? Может, Главный Бог притомился? Или вообще уже агонизирует?

От этой мысли у меня по шее бегут мурашки. Я смутно припоминаю слова Афродиты: «Некоторые из нас верят в него, некоторые нет».

Я вспоминаю смерть Жюля Верна: «Главное – не ходить наверх». Потом был Люсьен, что он сказал? «Вы не понимаете, что вас хотят превратить в убийц? Ваши человечьи стада так и так умрут, как на «Земле‐17». Вы будете в лучшем случае соучастниками».

И блаженной памяти Эдмонд Уэллс: «Мы здесь в наилучшем месте, чтобы наблюдать и понять. Здесь соединяются все измерения».

Я вспоминаю первое появление Афродиты: «Ваш друг говорит, что вы робкий». Ее прикосновение, ощущение ее шелковой кожи... Ее алый рот, задорный взгляд. «У меня есть для вас загадка».

Снова меня терзает эта проклятая загадка, она как грызун, сверлящий мне кишки.

«Лучше Бога, хуже дьявола».

«Это вы, Афродита, вы лучше Бога и хуже дьявола». Я опять слышу ее хрустальный смех. «Увы, это не то...»

И Дионис: «Вы «тот, кого ждут»?»

Если бы я только знал, кто я такой на самом деле... Знаю, я не только Мишель Пенсон, но кто еще? Душа, которая ширится и обретает свою истинную мощь...

Вспоминается Левиафан. «Инициация через водное переваривание», как выразился Сент-Экзюпери. А наша вылазка к Атласу? Все эти миры, почти что как наш, где неумелые племена стараются изо всех сил, получая кое-какую помощь от своих богов. Боги со своими собственными заботами, со своими замашками, страхами, моралью, честолюбием, утопиями, со своей неуклюжестью.

А потом я вспоминаю о богоубийце. Афина говорила: «Один из вас убивает своих товарищей. Его наказание превзойдет все, что вы можете представить. Один из вас... один из 144 – обманщик. Вы все должны остерегаться друг друга». «И ты, Мишель... Остерегайся своих друзей», – говорила Афродита.

Афродита, всегда она.

Ее поцелуй. Ее лицо. Ее аромат.

Думать о другом. Мои бывшие клиенты. Игорь, Венера, Жак, превратившиеся в других смертных и барахтающихся в своей карме, как я барахтался в своей жизни смертного, ничего в ней не смысля. Они пытаются быть менее несчастными, вместо того чтобы строить свое счастье. И вот это: «Человек еще не явился, люди – только звенья между приматами и человеком, нам, богам, предстоит помочь им стать однажды существами с уровнем сознания 4. Пока что их уровень – 3,3...»

Я смотрю на гору. Закрываю глаза. Хочу отказаться. Уснуть. Все прекратить.

Мой дельфиний народ выживет без меня. Афродита найдет другую душу, чтобы ее соблазнять и мучить. Танатонавты найдут других богов-учеников, которые отправятся вместе с ними на поиски последней Загадки.

– Просыпайся, Мишель, скорее!

Я резко поднимаю веки и вижу нечто ошеломляющее. В небе появляется вдруг глаз, огромные око, заслоняющее горизонт.

Неужто это...