Лэрд Баррон

Череда Имаго и другие истории

Laird Barron

The Imago Sequence and Other Stories

© 2007 by Laird Barron

© Григорий Шокин, перевод, 2026

© Мария Савина-Баблоян, «Бульдозер», перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Благодарности

Я глубоко признателен редакторам и издателям, на протяжении многих лет публиковавшим мои работы: Эллен Дятлоу, Гордону Ван Гелдеру, Дэвиду Г. Хартвеллу, Кэтрин Кремер, Нику Маматасу, Шону Уоллесу, Эндрю Фуллеру, Мартину Сусту, Павлу Земкевичу и Джону Бетанкуру. Для меня огромная честь стать частью команды издательства «Найт Шейд Букс» – так что спасибо и вам, Джейсон и Джереми.

Также спасибо Кори и Кэтске Энч – и Энчевской галерее.

Хотел бы также выразить глубокую благодарность следующим людям за их поддержку в работе и в жизни: профессору Брэдли Стайнеру, Бену Эндрюсу, Челлемико, К. Э. Чаффину, Джону Лэнгану, Джоди Линн Роуз. Особая благодарность моей семье: Барбаре и Эрин Баар, Джейсону и Уильяму Барронам, Элисон и Пракашу Стирретам, а также Лии и Хун Линг Чжу.

Старушка Вирджиния

На третью ночь я обнаружил, что наш грузовик выведен из строя. Все шины были спущены, а двигатель раскурочили. Поработали на совесть.

Я покинул свое логово, чтобы полюбоваться рассветом и отлить в близлежащих кустах. Денек выдался довольно прохладный, и у воздуха был металлический привкус. Над далеким темным лесом, окружавшим хижину, мерцала горсточка звезд. Изрытая неаккуратными размытыми колеями дорога убегала вдаль по бескрайней болотистой поляне. Тишину нарушало лишь ровное гудение дизеля под навесом для дров.

– Ну, началось, – сказал я себе.

Прикурив «Лаки Страйк», я отметил, что мои худшие опасения сбываются. Проклятые комми отыскали наше скромное лесное укрытие. Или, возможно, в мое окружение затесался «крот». Просто вишенка на торте. Ребята и так были на нервах: Дэвис мне клялся, что после отбоя услышал из-за обшитой сталью двери шепоток и хихиканье. А еще он уверял, что один из докторов периодически говорит на иностранном языке. Вздор, конечно. Тем не менее, у солдат нервишки пошаливали – а теперь еще и это.

– Гарланд? Ты тут? – Хэтчер вполголоса позвал меня c крыльца. Я различил в ночи его фигуру – высокую и худощавую.

– Тут.

Я подождал, пока он подойдет к грузовику. Хэтчер подчинялся мне напрямую и был единственным членом отряда, с кем мне уже доводилось работать раньше. Он обладал твердым характером, знал свое дело и был всего на десять лет моложе меня, хотя и вдвое старше любого из остальных. Если кто-то и служил крысой у красных, я молил Бога, чтобы это был не он.

– Полагаю, теперь только на своих двоих, – прокомментировал Хэтчер после довольно продолжительного осмотра машины. Я протянул ему пачку «Лаки Страйк», и он молча закурил.

– Кто дежурил последним? – спросил я наконец.

– Ричардс. Никаких оповещений от него не поступало.

– Само собой.

Я посмотрел на лесные рубежи вдалеке, размышляя, не следит ли за нами враг. Чего от него ждать? Что мы можем предложить в ответ? Я живо припомнил фиаско в горах Кубы в пятьдесят третьем, и неприятный холодок сковал мышцы у основания шеи. Это было шесть лет назад, а в нашем деле возраст не идет на пользу.

– Как они вышли на нас, Хэтч? – спросил я.

– У Штрауса могла произойти утечка информации.

Само собой разумеется, что бы ни делали наши военные ученые, комми делали то же самое, но – больше и лучше; но даже в этом случае разведданные, касающиеся проводимой нами программы, стоили бы немалых денег за железным занавесом. Внезапно вся эта небольшая экскурсия перестала казаться мне чем-то вроде присмотра за детьми.

Проект «ЦИЛИНДР» был разработкой Конторы, но проходил под грифом «секретно». Доктор Герман Штраус тайно подбирал команду и инструктировал нас у себя дома. И вот теперь мы находились в глуши Западной Вирджинии, наблюдая за двумя его ассистентами, ставящими непонятные опыты на выжившей из ума старухе. Доктора Портер и Райли руководили процессом. Связь с внешним миром была запрещена до тех пор, пока ученые не соберут достаточно данных. По возвращении в Лэнгли Штраус должен был провести полный разбор полетов. Абсолютно никто другой в Конторе не должен был участвовать в этом.

Подобные задания не были моей специальностью, но я изучил все бумажки – и понял, что авторитет Штрауса неоспорим. Почему выбор пал именно на меня? Подозреваю, дело в том, что док знал меня еще с прошлой войны. И еще он знал, что я давно не участвовал в реальных заданиях. Может статься, он хотел, чтобы я снова ощутил себя нужным. Теперь, глядя на грузовик, выведенный из строя, и прикидывая, что может ждать дальше, я понял: старый черт Герман просто решил принести меня в жертву.

Покончив с окурком, я принял ряд срочных мер.

– На рассвете мы обследуем всю прилегающую к хижине территорию. Ты возглавишь группу с Роби и Нилом – двинетесь на юг. Я же отправлюсь на север с Доксом и Ричардсом. Дэвис остается охранять убежище. Поиск следов ограничим радиусом в четверть мили.

Хэтчер кивнул, не комментируя слабое звено моего плана: возможно, Дэвис – как раз-таки наш «крот». Вместо этого он указал на лес:

– А как насчет экстренной эвакуации? До ближайшего шоссе миль двадцать. Мы могли бы добраться туда за несколько часов. По дороге есть несколько ферм. Где-то там наверняка есть телефон...

– Хэтч, они не просто так лишили нас грузовика. Разумеется, они рассчитывают, что мы пойдем пешком. Кто знает, какие ловушки ждут нас на пути к шоссе? Пока мы остаемся здесь, укрепляем защиту. Если ситуация ухудшится, будем прорываться поодиночке. Может, кому-то повезет добраться до штаба.

– А как быть с Портером и Райли?

– Сейчас наша главная забота – собственная безопасность. Мы дождемся результатов разведки, а уж потом доложимся нашим докторам.

Мое участие в проекте «ЦИЛИНДР» началось весьма безобидно, если такое слово вообще применимо к любым начинаниям Конторы. Телеграмма застала меня на пустынной набережной, где я бездельничал. Из Вирджинии за мной прислали автомобиль Штрауса. Предстоящая работа обещала хороший заработок. Кроме того, мною двигало любопытство – с нашей последней встречи с Германом миновало много лет.

За великолепным обедом в его знаменитом поместье близ Лэнгли директор Штраус объяснил, что ему позарез понадобились мои хладнокровие и опыт. Он отметил, что нужен зрелый человек, способный подолгу хранить спокойствие. Да, он все просчитал на совесть.

Мне также припомнили одну меткую характеристику: «Руку сунь в огонь, и этот хладнокровный негодяй даже не дрогнет». Подобное обо мне говорили и раньше, лет тридцать тому назад. В пору, когда мое лицо еще не было исчерчено морщинами, а суставы не сковал артрит. До того, как я оглох на левое ухо и лишился большей части зубов. До того, как дрожь, точно от землетрясения Лома-Приета ^[1], поселилась в моих руках. Было трудно сохранять убийственную невозмутимость, когда приходится от часа к часу вставать и опорожнять мочевой пузырь. Вот вам и герой войны. Вот вам и живая легенда Конторы.

– Послушай, Роджер, я не намерен возвращаться к теме Кубы. Это все слишком давние дела, приятель, – заверил меня Штраус.

В тот вечер, сидя напротив него в его деревенской резиденции, под воздействием пары виски-сауэров, казалось так просто убедить себя, что мои самые серьезные ошибки остались позади. Можно было почти поверить в то, что разрушительный след прожитых лет – всего лишь вымысел завистников, неизменных спутников любых выдающихся личностей.

Когда-то я был выдающимся, о да. Ветеран не одной, а двух мировых войн. Усыпанный наградами, прославленный, вселяющий трепет. И Штраус, честный голубоглазый Штраус словно убедил меня, что былые заслуги никуда не делись. Он подался вперед и спросил:

– Роджер, а ты когда-нибудь слышал о проекте «МК-УЛЬТРА»?

И тогда я сразу позабыл о Кубе.

* * *

Мужчины надели охотничьи куртки, спасаясь от холода. При себе у них имелись полностью заряженные дробовики на случай враждебных контактов. Команда прочесывала окрестности до самого полудня. Осталась ни с чем; все следы принадлежали кроликам да оленям. Листва уже щедро укрыла землю красно-коричневым покрывалом. Оно скользило под ногами. С черных голых ветвей тяжело срывались капли мороси. Птицам нечего было сказать.

Я не спускал глаз с Докса и Ричардса. Докс неспешно переставлял ножищи в грузных армейских ботинках – невозмутимый славянин с широким лицом, целиком поглощенный решением поставленной мной задачи. Он был сложен так же хорошо, как трактор – слишком примитивный для каких-либо иных поручений Конторы, кроме чисто силовых акций, и едва ли пригодный на роль внедренного русского диверсанта. Он был мне симпатичен. Ричардс был светловолосым и подтянутым, талантливым парнем с хорошим образованием, обладавшим достаточным цинизмом и скрытым садизмом, чтобы понравиться дальновидным людям, стремившимся перестроить Контору после неизбежного ухода президента Эйзенхауэра. Ричардс мне не нравился, и я ему не доверял.

В Конторе зрела масштабная чистка, и люди типа Ричардса намеревались отправить на свалку истории всех динозавров вроде меня. В каком-то смысле это было бы логично. Неурядицы начались на самом верху сразу после того, как старину Айка хватил удар. Всем официальным заверениям вопреки, от его былой хватки главнокомандующего сохранилась лишь бледная тень. Те, кто был ближе всех к нему, рано увидели трещины в фундаменте и бросились защищать его и без того пошатнувшийся имидж. Сторонники Конторы сомкнули ряды, скрывая упадок сил президента и его странную увлеченность рисованием карикатур на Ричарда Никсона. Они выступали с ним на брифингах, готовые, если он вдруг выкинет неловкий фортель, подхватить ситуацию и направить в нужное русло. Не слишком удачное распределение человеческих ресурсов, по мнению молодых кадров разведки.

Вряд ли нынешнее задание привлекало ричардсов нашей Конторы. Они предпочитали восполнять свои потери, круша черепа и перерезая глотки оппонентам. Такова объективная реальность – она и будет определять будущий курс американской разведки.

Мы продолжали бесплодные поиски, пока хижина не растаяла вдали, размывшись до неясного силуэта. Постройка относилась к рубежу веков, и, как мне показалось, Штраус ее купил за бесценок. Уединение идеально соответствовало его гнусным планам. Кроны леса были затянуты облаками, но из топографических карт я знал, что неподалеку есть гора – низкий косматый холм, называемый Бэджер-Хилл. Еще где-то там же располагались шахты по добыче угля, давно законсервированные, и покосившиеся остовы заброшенных трудовых поселков; ржавые вагоны на останках железнодорожных путей. Мир ежевики и валежника. Этими тропами никто не ходил уже много лет.

Мы встретились с группой Хэтчера в хижине. Они тоже не нашли никаких улик. Вся наша одежда промокла насквозь, настроение было так себе, хотя молодняк волновался – бойцовые псы рвались в драку.

Никто из них не был на войне. Я проверил. По большей части они учились в колледже, а не в Корее. Даже Докс не пошел на фронт из-за плоскостопия. Они не видели ни Суасона в 1915 году, ни Нормандии в 1945-м, ни джунглей Кубы в 1953-м. Они не видели того, что видел я. Их страх был незначительным, вызванным скорее неуверенностью, чем оторопью. Они поглаживали свои дробовики и улыбались глупо, почти невинно.

Когда остальные распределились по постам вокруг хижины, я направился в уборную, чтобы опорожнить кишечник. Управился достаточно быстро. Я весь вспотел и продрог, и мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Колени у меня горели, поэтому я достал баночку с обезболивающим бальзамом и натер их. Нос щекотал изнутри камфарный запашок. Я вытер капельки влаги с очков, проглотил таблетку глицерина и почувствовал себя очень даже неплохо – по стариковским-то меркам.

Десять минут спустя я вызвал доктора Портера для совещания на заднее крыльцо. Дождь усилился, и Нил, стоявший на посту у дуба, не услышал наших слов.

Портер был лыс, как колено. Его голый череп украшал медный обруч, и от этой штуки в нагрудный карман его белого халата, изрядно заляпанного, тянулись проводки. Его пальцы посинели от меловой пыли. От него воняло антисептиком. Мы не были друзьями. Он относился к сопровождающим как к сборищу головорезов и терпел нас только потому, что это было в интересах его великого научного исследования.

Я обрисовал ситуацию. Та не произвела на него особого впечатления.

– Вот почему Штраусу понадобились ваши услуги. Разберитесь с проблемой, – сказал он.

– Да, доктор. Я работаю над этим. Однако я подумал, что вы, возможно, захотите знать, что ваши исследования будут поставлены под угрозу, если эта активность усилится. Возможно, нам придется провести эвакуацию.

– Как вам будет угодно, капитан Гарланд. – Портер сухо улыбнулся. – Вы же сообщите мне, когда настанет время?

– Конечно.

– Тогда я продолжу свою работу, если вам больше нечего мне сказать. – Акцент на слове «нечего» был излишним – ну где же формальная вежливость? Я решил его задержать – пожалуй, сугубо из вредности.

– Мне стало любопытно, что вы, ребята, задумали. Как продвигается эксперимент? Есть какие-нибудь успехи?

– Капитан Гарланд, вам не следует задавать мне эти вопросы. – Угрюмая улыбка дока Портера стала более бесчеловечной, чем когда-либо.

– Вероятно, не следует. Увы, поскольку разведка не дала результатов, я не знаю, кто уничтожил наш транспорт и что они планируют дальше. Было бы полезно получить больше информации о проекте.

– Несомненно, доктор Штраус рассказал вам все, что посчитал разумным.

– Времена меняются.

– Проект строжайше засекречен. Вы всего лишь сотрудник службы безопасности. У вас нет специального допуска к этой информации.

Я вздохнул и закурил.

– Кое-что я знаю. «МК-УЛЬТРА» – обобщающий термин для экспериментов Конторы по контролю сознания. Вы играете с мощными средствами – ЛСД, гипноз, фототерапия. Я знаю, что подобные методы хотели использовать против Батисты ^[2]. Возможно, черт побери, мы реально провернули с ним какой-то фокус.

– Провернули. Кастро был на диво эффективен, не так ли? – Глаза Портера заблестели. – Так в чем ваша проблема, капитан?

– Проблема в том, что у КГБ все эти игрушки тоже есть. И даже получше наших – если верить всему, что я успел подслушать в Лэнгли.

– О, уж вам-то, как никому другому, следует остерегаться слухов. Мистер Болтун, вас же похоронили на Кубе вместе с остальными оперативниками. Почему вы здесь?

Я раскусил нехитрую игру Портера. Он пытался спровоцировать меня, ссылаясь на все те разговоры, что приличная публика водила обо мне за моей спиной, – рассчитывал так вывести меня из себя. Но я остался невозмутим.

– Насколько я понимаю, красным проект «ЦИЛИНДР» не сдался... если только вы не готовите что-то особенное. Чего-то, чего они боятся. Чего-то, о чем они знают, по крайней мере косвенно, но не имеют полной информации. И в таком случае зачем ходить вокруг да около? У них – целых два удобных варианта: ворваться и захватить данные или стереть это место с карты.

Портер только продолжал ухмыляться.

– Я уверен, что русские пойдут на убийство, чтобы сорвать наш проект. Однако вам не кажется, что для них было бы эффективнее действовать изощренно? Внедрить шпиона, собрать необходимые сведения, украсть документы. Или похитить члена исследовательской группы и допросить его; со скандалом вытянуть из него информацию. Прятаться в лесу и резать шины кажется весьма глупой тратой времени.

Мне не пришлось по душе то, что этот тип точнехонько озвучил все плохие мысли, посетившие меня, пока я сидел в сортире.

– Именно так, доктор. Ситуация еще хуже, чем я думал. Неизвестно, кто и в каком количестве нас преследует.

– Преследует? Как мелодраматично. Единичный случай – еще не тенденция. Просто принимайте побольше мер предосторожности, если это доставляет вам удовольствие. И я уверен, что вы вполне счастливы; ужасно скучно быть сторожевым псом, когда и лаять-то не на что.

Ну, это было уже слишком. Стальная составляющая моего нутра взбунтовалась, требуя сатисфакции. Я бросил перчатку:

– Мне нужно увидеть ту женщину.

– Зачем? – Самодовольная ухмылка Портера исчезла. Его тонкие губы подозрительно скривились.

– Потому что я знаю.

– Не может быть.

– Еще как может. Я командую шестью хорошо вооруженными людьми. Любой из них был бы рад вышибить дверь и устроить мне экскурсию по вашим помещениям. – Я, вообще-то, не намеревался вот так вот с ходу стелить жестко; но мои нервы были напряжены до предела, а надменное поведение этого говнюка разбередило самые темные уголки моей души. – Я читал досье на вас, доктор Портер. Затребовал его – как условие моего согласия на работу с вами. Штраус согласился предоставить мне личное дело каждого. Так вот, мне известно, что вы с доктором Райли схлопотали по черной метке еще до окончания Калифорнийского технологического института. Полагаю, профессора были не слишком довольны кое-какими вашими исследованиями – или тем, как вы выбили финансирование. А еще этот инцидент с детьми вне кампуса... с теми, кто думал, что на них протестируют таблетки для похудения. Что же вы им подсунули? Ах да, пейот. Довольно странное поведение для пары начинающих психиатров, не так ли? Исходя из этого, маловероятно, что врачебное сообщество придет вам на выручку, если коммерческие организации вдруг откажутся от сотрудничества и повернутся задом. Вот поэтому вам придется принять мою паранойю как данность, уж извините.

– О, вы столько всего знаете о нас. А о природе «Цилиндра» – ничегошеньки? Как-то это странно.

– Этот пробел вы можете заполнить прямо сейчас. Я на этом настаиваю.

Портер пожал плечами.

– Как пожелаете, мистер Гарленд. Но я упомяну ваши угрозы в своем отчете.

По какой-то причине его молчаливое согласие меня не удовлетворило. Да, я пустил в ход все свое обаяние, принесшее мне прозвище «Веселый Роджер», но он слишком легко уступил, черт возьми!

Портер проводил меня внутрь. Хэтчер заметил выражение моего лица и начал было подниматься со своего стула у окна. Я покачал головой, и он расслабился, провожая ученого грозным взглядом.

Лаборатория была отгорожена толстой стальной дверью, вроде тех, что используются в поездах. Обстановка спартанская, все стены обиты тканью, прямо как в психушке. Пахло химикатами. Окна закрывали черные полиэтиленовые мешки. Свет шел от фосфоресцирующего стержня на столе. Две детские кроватки. Полки, шкафчики, пара стендов с иглами и кассетными катушками. Тут же мольберт с неразборчивыми каракулями, сделанными чернилами. Кое-что опознавалось – например, математические символы. Слева – кровать с балдахином, а на кровати – плотно закутанная фигура, опирающаяся на подушки. Мумия.

Доктор Райли вплыл в комнату, загораживая мне обзор – этакий синюшный призрак, чьи глаза и рот скрывала тень. Как и у Портера, на лбу у него поблескивал медный обруч.

– Добрый день, капитан Гарланд. Присаживайтесь... хотя тут не на что. – Этот тип говорил со среднезападным гнусавым акцентом. Он даже надел ковбойские сапоги под свой грязный лабораторный халат.

– Капитан Гарланд хочет ознакомиться с объектом, – сказал Портер.

– Имеет право. – Райли, казалось, был доволен. Он потер руки, напоминавшие парочку странно поблескивающих морских звезд. – Не волнуйся, Портер. Нет ничего плохого в том, чтобы удовлетворить любопытство капитана. – С этими словами долговязый мужчина отступил в сторону.

Приблизившись к фигуре на кровати, я вдруг почувствовал резкое головокружение. Волосы у меня встали дыбом. Свет сыграл с моими чувствами злую шутку, придав желтому лицу пожилой женщины сходство с круглым аквариумом с золотой рыбкой внутри. Ученые держали ее в смирительной рубашке; голова женщины тряслась, как у алкоголички, пустой взгляд был устремлен в одну точку, меж полуоткрытых губ виднелся слюнявый язык. Она была обрита наголо – седой пушок топорщился на ее черепе, как мелкий пух на не до конца ощипанной тушке рождественского гуся.

У меня свело живот.

– Где вы ее нашли? – прошептал я, будто боясь, что она может меня услышать.

– В чем дело? – удивленно спросил доктор Райли.

– Где вы ее нашли, черт возьми?

Голова старухи повернулась на слишком длинной шее, и молочно-белыми глазами она уставилась в ту сторону, откуда звучал мой голос. И улыбнулась беззубо – кошмарная пародия на человека.

* * *

У Хэтчера в кладовке хранилось немного скотча. Доктор Райли налил – я пока еще не доверял своим рукам. Он закурил. Мы сидели за столом в гостиной, одни в хижине, если не считать Портера и пациентки Икс за металлической дверью. Портер был настолько возмущен моей реакцией, что отказался разговаривать. Хэтчер собрал людей во дворе и произнес какую-то ободряющую речь. Он всегда был образцовым заводилой. Жаль, что его не было со мной на Кубе.

Шел дождь, и сильный ветер раскачивал карнизы.

– Кто она вам? – спросил Райли с проницательной миной.

Я затянулся сигаретой до фильтра, выдохнул, опрокинул скотч одним глотком. Потянулся к бутылке и плеснул в стакан еще на три пальца.

– Вы слишком юны, чтобы помнить первую большую войну, док.

– Да, я тогда был ребенком. – Райли, не дожидаясь просьбы, протянул мне еще одну сигарету.

– Мне было двадцать восемь, когда немцы вошли во Францию. Я окончил университет Роджера Уильямса с отличием, а потом меня призвали в армию в звании офицера. Направили в разведку, прямиком на фронт. – Я горько усмехнулся. – Это произошло до того, как дядя Сэм решил официально заявить о себе. Знаете, что я делал? Я помогал организовывать сопротивление, переводил перехваченные французской разведкой сообщения. В основном я бежал от наступления. Проводил много времени, прячась на фермах, когда мне везло, и в полевых канавах, когда не везло. Была там одна семья, я гостил у них девять дней в июне. Шел дождь, прямо как сейчас. Большая семья – шестеро взрослых, десять или одиннадцать детей. Я ночевал в винном погребе, и его затопило. Видали бы вы тех проклятых крыс, что плюхались в воду всякий раз, когда я зажигал фонарь! Это были очень долгие девять дней.

Я все еще мог попасть в то место, просто закрыв глаза, – в ту темноту, в компанию к жалобно пищащим грызунам. Услышать топот сапог сверху, грохот армейских машин...

– Так. И что дальше? – Райли наблюдал за мной. Наверное, догадался, к чему я клоню.

– Глава семьи жила в одной комнате со своим сыном и невесткой. Пожилая дама была слепой и глухой, давно потеряла рассудок. Они перевязали ей руки, чтобы она не могла оцарапаться. Она пила бульон из обглоданной деревянной миски – ее выделили специально для нее. Господи Иисусе, я до сих пор слышу, как она пускает слюни над этой миской. Она вылизывала ее до дна и смотрела на меня своими мертвыми глазами.

– Пациентка Икс не имеет к ней никакого отношения, уверяю вас.

– Я и не думал в эту сторону. Я всмотрелся в ее лицо – и понял, что обознался. Но эти несколько секунд... Райли, происходит нечто странное. Совсем не то, на что рассчитывал Штраус, – что-то посерьезнее. Ответьте мне честно: над чем вы, парни, тут работаете?

– Капитан, поймите мое положение. Я поклялся хранить молчание. Штраус отрежет мне яйца, если я расскажу вам о сути «Цилиндра». Или нас всех тихонечко уберут.

– Это очень важно.

– Именно что! – Лицо Райли просветлело. – Мне очень жаль. Доктор Штраус дал нам срок – десять дней. Через неделю мы свернем оборудование и отбудем назад к прелестям цивилизации. Конечно, мы сможем продержаться.

Доктор потянулся, чтобы наполнить мой стакан. Я сжал его запястье. Все считают, что мне место на свалке истории, но никто не может вырваться из моей хватки.

– Ладно, парень, – произнес я. – Какое-то время мы будем играть по-твоему. Но если дела пойдут еще хуже, я прекращу эту операцию. Ты меня понял?

Никак не ответив, ученый рывком высвободился и юркнул за металлическую дверь. Вернувшись с простой коричневой папкой, он бросил ее на стол. Его улыбка выглядела без пяти минут триумфаторской.

– Прочтите. Это не скажет вам всего. Тем не менее там есть над чем поразмыслить. Только не показывайте Портеру, ладно? – И Райли отошел, так и не встретившись со мной взглядом.

Пасмурный дождливый день сменился грязным вечером. Мы развели огонь в пузатой плите и высушили одежду. В колледже Роби был поваром общепита, поэтому на ужин нам пожарили котлеты. После этого Хэтчер с ребятами затеяли игру в покер и послушали радио. Прогноз погоды обещал примерно то же самое, если не хуже.

Идеальные условия для нападения. Я лежал на своей койке и читал досье Райли. У меня началась жуткая мигрень. В конце концов я сдался и сделал запись в своем вечернем журнале. Шестеренки завертелись.

Я задумался о медных обручах на головах у Райли и Портера. За пятьдесят с лишним лет активной службы я никогда не видел ничего подобного. Они напомнили мне о слухах, связанных с немецкими экспериментами в Освенциме. Менгеле любил всякие причудливые приспособления. Может быть, кое-какие его идеи прижились и здесь.

Кто она, эта пациентка Икс? Такой вопрос я записал на полях своего журнала. Тут я вспомнил, какими позорными объедками кормил меня Штраус. Я задал мало вопросов, это уж точно. Но ведь такого человека, как Штраус, не допрашивают. Он был одним из самых влиятельных людей в Конторе. Он получал то, что хотел, когда хотел. Он побывал везде, у него имелось что-нибудь на каждого. Стоило ему щелкнуть пальцами, и все происходило само собой. Те немногие, кто переходил ему дорогу, становились историей.

Штраус был моим последним сторонником. Конечно, я позволил ему водить меня за нос. Для меня наградные золотые часы, выдаваемые уходящим на почетный покой военным, были равносильны свидетельству о смерти. Выглядевший как более мясистый брат герра Менгеле, Штраус высчитал точную цену моего согласия:

– Десять дней в деревне. Я открыл филиал Конторы в своем домике близ Бэджер-Хилл. Пара моих лучших людей проводят там многообещающие исследования. Важные для нашей страны исследования...

– Мы говорим о психотропных препаратах? Я такое видел. И больше не хочу.

– Нет, нет. Мы уже говорили об этом. Сейчас все по-другому. Ученые будут наблюдать за естественной активностью мозга одной пациентки. Аномальной активностью, да, – но ее такой не мы сделали.

– Эти ученые... они просто записывают результаты, и точка?

– И точка.

– К чему все эти хлопоты, Герман? У тебя же есть все необходимое прямо здесь. Зачем отправлять нас в какую-то лачугу в тьмутаракани?

– Айк отправляется на покой. Никто из сотрудников секретного отдела и мечтать не мог о лучшем товарище. Грядущие события знаменуют конец программы «МК-УЛЬТРА». В штаб-квартире без остановки уничтожаются бумаги. Мне было приказано прекратить все операции до конца следующего месяца. Следующего, бог ты мой!

– Никто больше не знает о «Цилиндре»?

– Никто и не узнает о нем, пока мы не совершим прорыв. Хотел бы я присоединиться и провести тесты сам...

– Не слишком умно. Пойдут разговоры, если ты исчезнешь из поля зрения. Чем же таким чертовски важным занимается эта пациентка?

– Она – наблюдатель на расстоянии. Ясновидящая. Она рисует картины, а ученые делают выводы.

– Что бы ты ни искал...

– Это важно. Итак, видишь, Роджер? Ты мне нужен. Я больше никому не доверяю.

– Еще раз, кто эта женщина?

– Ее зовут Вирджиния.

* * *

Я перевернулся на спину и посмотрел на металлическую дверь. Вирджиния была там – смотрела прямо сквозь стальные листы.

– Эй, кэп! Хотите присоединиться? Мне тут надирают задницу!

Хэтчер затянулся гаванской сигарой и потряс головой, в то время как Дэвис сгреб со стола очередной свой выигрыш. Последовал хор грубых ругательств, призывающих меня слезть с печи и принять участие в карточном турнире.

Я изобразил хорошее настроение.

– Только не сегодня, ребята. Я жутко не выспался. Вы же знаете, как это бывает с нами, стариками.

Они рассмеялись. Я дрожал, пока не заснул. Мне снились плохие сны.

* * *

Большую часть четвертого дня я провел за изучением материалов, предоставленных Райли. Эти бумажки прояснили дела примерно до состояния мутной лужи. В папке были собраны разные загадки. Только этого мне сейчас и не хватало – статеек о чертовщине.

Имелись там и копии библиографических документов, сделанных на мимеографе, и кипа записок Штрауса, адресованных Портеру. А еще – подробные медицинские отчеты о состоянии «пациентки Икс». В медицинском жаргоне я мало что понял, помимо того, что термины «неклассифицируемый» и «неизвестного происхождения» попадались слишком часто. Все это было очень интересно, но ничегошеньки не объясняло дилетанту вроде меня. Более того, выдержки из архивных рапортов читались не менее загадочно. К примеру, один отрывок из «Колониальной истории Каролины» звучал следующим образом:

«За период между 1588 и 1589 годами на острове Роанок бесследно исчезло население целого города. По возвращении из Англии после длительного отсутствия губернатор Уайт обнаружил, что город покинут жителями. Кроме случайных пожаров от оставленных без присмотра печей, уничтоживших несколько домов, не было никаких следов борьбы, хотя испанцы и коренные жители основательно разграбили город. Не было обнаружено ни тел убитых, ни следов крови. Единственным намеком на судьбу колонистов являлась странная надпись, вырезанная на деревянном заборе: „Кроатоан“. На дереве неподалеку от того места были также обнаружены буквы „КРО“. Уайт предположил, что жителей Роанока похитили – согнали на остров, где проживали индейцы племени кроатоан. Сезон бурь воспрепятствовал поискам, и они были начаты только два года спустя, после повторной попытки колонизации, – ожидаемо, не дав никаких результатов; хотя рядом исследователей было высказано предположение, что английское население города ассимилировали местные племена. Никаких объективных подтверждений этой теории не было обнаружено. Происшествие до сих пор представляется загадкой...»

Было там еще много всякого подобного. Назревал вопрос, с чего вдруг Штраус, блистательный жестокосердный Штраус, тратит силы и знания двух реальных ученых и одного якобы реального экстрасенса – это не говоря уже о денежных средствах – на мифы и легенды, старые и смердящие плесенью.

Ответа я не знал, и это меня сильно беспокоило.

В ту ночь мне приснился погром. Сначала я был в сером фермерском доме в Суасоне, ужинал с взволнованной семьей. Я плохо говорил по-французски. К счастью, одна женщина знала английский, и мы смогли поговорить. Громкое чавканье начало заглушать разговор о немецких шпионах. Во главе стола сидела Вирджиния и лакала из разбитого черепа. Она подмигнула мне. Заплакал ребенок.

Затем была Куба и провал операции по подготовке партизан Кастро к важному рейду. Моя разведывательная сеть не смогла обнаружить часть правительственной бронетехники. Гарнизон Батисты разнес партизан в клочья, а молодой Кастро еле-еле спасся. Пятеро моих лучших людей погибли во всеобщей бойне. Двоих схватили, подвергли пыткам. Они пали смертью храбрых – не сказав ни слова. К счастью для меня.

Я слышал, как они кричали в маленькой хижине в лесу, но не мог найти дверь. Кто-то написал на стене «КРОАТОАН». Я наткнулся на Хэтчера, висевшего вниз головой на ветке дерева. На нем красовался значок с надписью «Я за Айка».

– Помогите мне, Кэп, – произнес он.

Заплакал ребенок. Вирджиния сидела в кресле-качалке на крыльце, успокаивая младенца. Глаза старухи напоминали дырки в тесте. Она провела ногтем по своему горлу.

Я сел в постели, подавляя крик. Ничего подобного не срывалось с моих губ с тех пор, как в меня стреляли во время Первой мировой войны. В хижине стояла кромешная тьма. Вокруг в темноте шныряли люди.

Хэтчер посветил фонариком в мою сторону.

– Генератор накрылся, – доложил он.

Невдалеке от нас доктора уже ворчали и проклинали непруху. Мы так и не узнали, была ли это очередная диверсия или просто случайность.

Пятый день прошел без происшествий.

На шестое утро мой несчастный мир перевернулся с ног на голову.

Все пошло кувырком.

Доктор Райли присоединился ко мне и Хэтчеру за завтраком. От него воняло козлом. Он был заметно не в себе и очень бледен. Схватив тарелку с холодными блинчиками, Райли принялся жадно их уплетать. Длинные волосы падали ему на глаза. Он хрюкал, как свинья.

Хэтчер откинулся на спинку стула. Я тихо сказал Райли:

– Привет, док. Роби может приготовить еще. Не спешите.

Райли искоса взглянул на меня. Он прохрипел:

– Она заставила нас их снять.

Тут-то до меня и дошло: его обруч исчез. О нем напоминала лишь бледная вмятина на коже.

– Райли, о чем вы?

Пока я предпринимал попытки наладить контакт, Хэтчер тихо встал, достал пистолет и скользнул в лабораторию.

– Глупые старые ублюдки. – Райли жадно поглощал блинчики, кусочки падали у него изо рта. Он хихикал, пока не брызнули слезы, и потер ямочку на лбу. – Это были щиты, папаша. Они создавали частоту, удерживающую ее от... того, что она с нами могла сделать. – Снова перестав есть, он бросил острый взгляд по сторонам. – Где ваши солдатики?

– Патрулируют.

– Ха-ха. Лучше позовите их обратно.

– Зачем?

– Вам же лучше будет.

Хэтчер воротился мрачнее тучи.

– Портер улизнул сам и забрал пациентку Икс.

Я надел очки и достал револьвер.

– Доктор Райли, мистер Хэтчер позаботится о вас. Это для вашей же безопасности. Но должен предупредить вас: если вы дадите хоть какой-то повод, я вас уничтожу.

– Правильно, Веселый Роджер! Вы настоящий ас по части уничтожения людей. Много ли народу вы извели, кэп? Со времен Первой мировой? А если еще посчитать и детей, а? – Райли нес околесицу, лаял, как сумасшедший койот, пока Хэтчер не треснул его по виску рукоятью пистолета. Доктор упал, подергиваясь.

Я открыл баночку с таблетками глицерина и съел две штуки.

Хэтчер был сама деловитость. Он говорил в своей обычной отрывистой манере, пока приковывал Райли наручниками к центральной балке:

– Похоже, он выбрался через окно. Следов борьбы нет.

– Документы?

– Кажется, все на месте. Одежда Портера на койке. И смирительную рубашку старухи я нашел.

Портер оставил свою одежду?

Мне это нравилось все меньше и меньше.

А тут еще и дождь, как назло, забарабанил по темным окнам.

– Давай соберем всех. Организуем охоту. – Я предвидел катастрофу; в непогоду будет трудно идти по следам. У Портера могут иметься союзники. В лучшем случае и он, и тема его исследований затеряются, угодят в приветливые коммунистические объятия и исчезнут навек из моей жалкой жизни. Инстинкт подсказывал, впрочем, что глупо надеяться на столь щедрые дары судьбы.

Хэтчер схватил меня за плечо:

– Кэп, дайте отмашку, и мы все устроим. Ребята жаждут схватки. Ничьи чувства не пострадают, если мы выследим предателя.

– Согласен. Разделимся по двое и прочешем местность. Если возможно, возьмем Портера живым. Я хочу знать, за кого он играет.

– Звучит заманчиво. Кто-то должен стеречь хижину.

Он, конечно, намекал, что за эту почетную обязанность должен взяться именно я. Им же требовалось действовать быстро. Я был стариком, слабым звеном; я бы всех замедлил, и это могло бы стоить кому-то жизни.

Я собрал все мужество, какое у меня осталось.

– Займусь этим. Давай, лучше поторопиться.

Мы собрали людей на совещание. Все были шокированы тем, что Портеру удался столь дерзкий побег. Я быстренько наметил план действий и отправил отряд скакать рысью навстречу пронизывающему ветру. Хэтчер не горел желанием оставлять меня одного, но у нас все люди были наперечет. Он пообещал в любом случае вернуться в течение трех часов.

И они отбыли.

Я запер двери, сомкнул ставни и принялся в тоненькую щелку следить за рассветом.

Райли снова засмеялся. На этот раз смех стал глубже, прорывался из тощей груди. Вонь от него стояла такая, что и козла стошнило бы.

– Как насчет сигареты, кэп? – Его губы скривились, лицо из белого стало серым. По-видимому, у него где-то открылось кровотечение. Я хорошо знал эти симптомы.

– Они найдут вашего товарища, – сказал я. Сигарета показалась мне хорошей идеей, поэтому я прикурил одну для себя, одну – для него. Одним глазом я приглядывал за Райли, другим – за двором. – Да, рано или поздно они его поймают. И когда они это сделают... – Я не стал продолжать.

– Боже, кэп! Так это правда. Вы так устали! Говорят, в свое время вы были крутым. Штраус даже не вспотел, держа вас в неведении, не так ли? Подумайте об этом – почему я отдал вам файлы, а? Потому что это не имело ни малейшего значения. Он велел мне передать вам все, что вы попросите. Сказал, что так будет интереснее.

– Расскажите мне, что за правда, Райли...

– Неужели вы не понимаете, в чем шутка?

Наша милая старушка Вирджиния – не та, за кого себя выдает... нет, сэр.

– Тогда кто же она такая?

– Она – оружие, кэп. Очень, очень мерзкое оружие. Штраус готов поспорить на ферму, что эта маленькая кобылка сможет выиграть холодную войну за сборную США. Но сначала мы должны были испытать ее, понимаете. – Он ударился своей сальной головой о стойку и хохотнул. – Предполагалось, что наши чудо-обручи защитят нас от ее грязных приемчиков по части воздействия на мозги. Штраус и сам через сущий ад прошел, и кучу добровольцев за собой провел, чтобы их настроить. И все должно было сработать... Не знаю, почему защита перестала функционировать. Не повезло, видать. Да уже и без разницы почему.

– Куда Портер увез ее?

– Портер не забирал Вирджинию. Она забрала его. Она вернется за вами.

– Пациентка Икс – настоящая ясновидящая? – У меня пересохли губы. Слишком много вопросов автоматически обзавелись ответами.

– Она ясновидящая. Она много чего может. Но Штраус вас обманул – мы здесь не для того, чтобы проверять ее способность находить иголки в стогах сена. Вас бы тошнило до конца жизни, если бы вы увидели...

– Есть еще кто-нибудь? Ждут ли Портера союзники?

– Портера? Портер – это мясо на закуску. Забудьте вообще о нем.

– С радостью. Есть ли у Вирджинии союзники?

– Нет. Помощь ей не требуется. – Райли осекся. – Надо было видеть лица этих бедных людей. Штраус хранит коллекцию фото в сейфе. Большая стопка. Большая. Потребовалось так много времени, чтобы правильно подобрать параметры защиты. Он каких-то отморозков нанял, чтобы убрали устроенный ею кавардак. Господи, кэп... Никогда бы не поверил, что есть люди хуже вас.

– Штраус осторожен, – заметил я. – Должно быть, на все это ушли годы.

– Уже лет пятнадцать, если не больше. Даже те отморозки задолбались подбирать за ней трупы. Слишком много даже по их меркам. А эта хижина... она выбрана с конкретной целью. Трое сотрудников Конторы видели, что она творит. Точнее, я знаю всего про троих. Со временем эти трое засуетились, присели на измену. Штраус заставил Вирджинию их устранить. Это было не так-то просто. Надо признать, эти подонки хотели жить. – Райли немного успокоился. – Она справилась, но это было ужасно, и Штраус решил, что необходимо провести тестирование в реальных условиях. Она хотела больше «живых мишеней», как он выразился. Портер и я понимали, что он имел в виду людей из Конторы. Агентов, которых никто не станет искать. Профессиональных бойцов – вроде русских или немцев. Настоящих убийц.

– Как я сам и мои люди, – уточнил я.

– За сообразительность полагается медаль, – насмешливо прогудел Райли, выстукивая каблуками ковбойских сапог замысловатый ритм по дощатому полу. Вдруг на руках и шее у него вздулись вены. – Боже, она нас гоняла всю ночь, Господь Всемогущий! – Он стал что-то неразборчиво бормотать и дергаться с такой силой, что удерживающий его на месте столб затрещал.

Это зрелище окончательно выбило меня из колеи. Уж лучше смотреть сквозь залитое дождем окно на деревья, проступающие из предутренней мглы. Снова захотев в туалет, но опасаясь выходить наружу, я нашел жестяную банку из-под кофе и справил туда нужду. Руки дрожали, и немного мочи пролилось на пол.

Спазмы Райли достигли пика, и он постепенно успокоился. Я подождал, пока он худо-бедно придет в себя, и сказал:

– Давайте я помогу вам, Райли. Расскажите мне, что сделал Портер. Он вам вколол что-то? Отравил? – У меня мелькнула нехорошая мысль. Портер вполне мог заразить питьевую воду в местном источнике чем-нибудь вроде сифилиса. Я пресек все эти предположения. Без промедления.

– Она обскакала нас, кэп. Вы что, не слушаете? – Последние два слова он натурально прошипел; на зубах у него клокотала слюна. – Хочу умереть прямо сейчас. – Его подбородок поник, и он что-то бессвязно пробормотал.

Я махнул на него рукой. Вся ситуация приобрела оттенок черной комедии. Этот дьявол Штраус предал меня? Конечно, он ведь – Макиавелли на максималках. Я видел, как он подставлял людей и получше меня. Я даже помогал ему в этом. Да, я был простачком, без сомнения. Проблема была в том, что я все еще не понимал, что именно с нами сделали. Райли был в ужасе от Вирджинии. Честно говоря, она пугала и меня тоже. Я поверил ему, когда он сказал, что она способна на многое – возможно, она была ученым, как те идиоты-гении математики, пробующие объяснить на пальцах принципы деления атомов. То, как ее лицо изменилось, когда я впервые увидел ее, убедило меня в этом.

Она – оружие, очень, очень мерзкое оружие. Я не знал, что это значит. Да и мне было все равно. С Райли случилось что-то плохое. Неважно, Вирджиния ли тому виной, или док Портер, или чертов КГБ сварил ему мозги вкрутую электромагнитным излучением. Важно, что теперь мы в затруднительном положении. Моим новым приоритетом стало «избежать неприятностей по максимуму».

Я приготовился ждать с дробовиком в руках. И планировать.

Из утренней вылазки никто не вернулся.

Около 17:00 я решил, что мне конец. Операция сорвана, главный объект пропал без вести. Мои парни также пропали без вести – и, вероятно, погибли или угодили в плен.

Как быть? Я сделал то, что профессионалы разведки всегда делают в подобные моменты. Я развел огонь в печи и начал сжигать документы. Через сорок пять минут все бумажные записи об операции «Цилиндр» превратились в угли. В том числе и мой личный журнал. Доктор Райли наблюдал за этим, ничего не говоря. Он вообще, похоже, впал в некое полуобморочное состояние прежде, чем я закончил.

К сожалению, я решил осмотреть его на предмет ран.

Не знаю, что на меня нашло. Я был похож на ребенка, тыкающего палкой в мертвое животное. Я был вынужден. Я осторожно приподнял его рубашку и обнаружил у него на теле сзади три отверстия – одно на затылке, два в основании позвоночника. Каждое диаметром с грецкий орех, из проколов сочится темная кровь.

Проколы воняли гнилой плотью, гангреной.

Она гоняла нас всю ночь!

Спасибо Богу за десятилетия военной дисциплины – привычка взяла-таки верх. Если солдат может смотреть на обугленные трупы детей, прожаренных из огнеметов, и сохранять рассудок, то и несколько паршивых дырок в теле человека для него дело плевое. Так что я отстранился от ужасного зрелища – и от осознания того, что «ЦИЛИНДР» обернулся самым грандиозным про-

валом в моей карьере. Ничего себе вышел на пенсию.

Я решил пробиваться к шоссе. Двадцать миль пути. А то и больше, ведь по грунтовой дороге я вряд ли рискну идти. Однако это вполне в моих возможностях. Тогда я был твердо убежден, что смогу одолеть весь отрезок бегом, если понадобится. Отличная идея – жаль только, что припозднилась.

– Кэп, помогите мне. – Голос Хэтчера был заглушен стуком дождя по крыше.

Я доковылял до окна. Освещение ухудшилось. Я разглядел его, он стоял в нескольких ярдах от меня между деревьями. Он раскинул руки, словно в знак приветствия, и тут я увидел веревку.

– Кэп! Помогите мне! – Его лицо алебастрового цвета светилось в сумерках.

Я начал кричать, но позади послышались тяжелые шаги, и сердце мое ушло в пятки.

– Да, кэп. Помоги ему, – пропела Вирджиния.

Я повернулся и увидел ее. Выбритый череп старухи подпирал потолок. Морщинистое лицо кривилось в слюнявой ухмылке. Она казалась такой высокой, так как сидела верхом на широких плечах Докса, вцепившись желтыми когтями в его уши. Он двигался на меня с абсолютно отсутствующим взглядом.

Пистолет в моей руке подпрыгнул, грохот выстрела саданул по ушам. Потом пальцы Докса сомкнулись у меня на горле, и все погрузилось во тьму.

Мне не снилась Куба, не снилась провалившаяся атака на гарнизон Батисты. Я не увидел черных зимних улиц Дрездена, засыпанных пеплом. Не видел и грязных, полных крыс траншей Суасона. Мне пригрезилась вереница людей, бредущих по полю. Одни тщательно одетые, другие босиком, третьи и вовсе позабыли об одежде. Лица их были лишены всякого выражения – бесприютные, как заснеженная равнина. Они шли, спотыкаясь. Их было около сотни – мужчины, женщины, дети. Они шли молча. Перед ними в земле разверзлась пропасть. Пахнуло падалью. Один за другим они подходили к краю – и падали в никуда. Никто даже не вскрикнул.

Очнувшись, я увидел перед собой стену хижины, освещенную лампой. Перед глазами все расплывалось – я потерял очки. С ногами что-то случилось, они меня не слушались. Я заподозрил перелом позвоночника. Хорошо хоть, что боли не было.

Паралич, казалось, затронул и мои чувства – страх еще жил во мне, но приглушенно, словно в тумане. Вокруг разлилось ледяное спокойствие.

– Доктор Райли ошибался. Герман никогда не собирался проводить испытания.

Голос Вирджинии вибрировал где-то за спиной. Ее тень коснулась стены хижины – дрожащий силуэт, почему-то распавшийся на несколько фрагментов. От ее шагов скрипнули половицы. Мысль о том, чтобы перевернуться, заставила меня взмокнуть от ужаса, так что я предпочел лежать неподвижно и до тошноты пристально буравить взглядом ее тень.

– Это было своего рода подношение. Мать останется довольна. И он получит свою награду.

– Мои ребята, – с трудом – из-за надорванного горла – выговорил я.

– Они все с Матерью. Кроме этой скотины. Ты убил его. Мать не приемлет мертвечину. Устыдись, Роджер. – Вирджиния хихикнула. Звук медленно удалился, ее тень сжалась в размерах. – Да, твой позвоночник цел. Чувствительность ног скоро вернется. Я не хотела, чтобы ты сбежал, прежде чем мы переговорим.

Мысленно я представил шеренгу людей. Во главе с Хэтчером они пробирались сквозь лес, поднимаясь на холм. Дождь хлестал нещадно, солдаты увязали в грязи. Все молчат. Автоматы глядят дулами вниз. Впереди в склоне зияет расселина, влажное жерло пещеры. Темнота поглощает их одного за другим...

Новый звук прогнал мои грезы наяву – сдавленные рыдания. Это Райли задыхался от смеха. Безумные звуки подсказали мне, что Вирджиния склонилась над ним.

– Я вернулась за тобой, Роджер. А этот... Думаю, он исчерпал свой лимит, хоть и полон решимости. Какая живучесть!

– Кто ты?

Я заметил, как несколько фрагментов ее тени вытянулись в стороны, словно щупальца, ищущие жертву. Потом что-то приглушенно и влажно зашелестело. В голове родился образ плотоядного растения непомерных размеров, и я зажмурился.

Райли взвизгнул.

– Не испытывай страха, Роджер, – просипела Вирджиния одышливо. – Мать хочет встретиться с тобою. Тебе оказана великая честь! Она нечасто обращает внимание на такую несвежую кормовую базу – да-да, это я про тебя. Если тебе повезет, Она успеет насытиться остальными. Она родит тебя новым человеком. Человеком по Ее образу и подобию. Ты уже стар, это правда. Но старость – прекрасное состояние. Чем ты старше, тем больше вкусил. Чем больше вкушаешь, тем большее наслаждение испытываешь. Как много еще наслаждения...

– Хрена с два я поверил. Если бы это была такая выгодная сделка, Герман наживался бы на этом... собирал бы все сливки. Но никак не я.

– Ну, Герман слишком осторожен. У него есть сомнения по поводу этого процесса. Я вернусь и поработаю над ним еще.

– Кто ты? Кто твоя Мать? – Я спросил это подчеркнуто громко, надеясь заглушить шум, поднимаемый Райли. Какое-то хлюпанье. – Как Штраус нашел тебя? Господи!

– Ты же читал материалы дела – это я попросила ученых передать их тебе. Если читал внимательно, то знаешь, где я родилась и кто я. Ты знаешь и кое-что о моей Матери. Люди из Роанока написали Ее имя на дереве. Это же имя белые исследователи дали туземцам, моей Матери поклонявшимся. Ужасно глупо. Англичане, возможно, самые недалекие люди из всех, что когда-либо жили. – Старуха фыркнула. – Я была первой христианкой, родившейся в Новом Свете. Я была особенной. Остальные – просто кормовая база. Бедная мама, бедный папа. Бедные все остальные. На самом деле Мать довольно простая. У Нее элементарные потребности. Она родила меня заново, сделала меня лучше и утонченнее, и теперь я помогаю Ей вести великую старую игру. Она послала меня найти Германа. Герман помогает Ей. Я думаю, ты тоже мог бы Ей помочь.

– Где она? Она здесь?

– Уже близко. Она приближается. Какое-то время мы жили на воде. Но в горах куда лучше – шахты уходят так глубоко. Матерь ненавидит свет. Подобные Ей сторонятся света. Раньше к Ней приходили шахтеры, и Она общалась с ними. Больше никто не ходит.

Я хотел что-нибудь сказать, что угодно, лишь бы заглушить сдавленные крики Райли. Вскоре он перестал издавать звуки. Слезы потекли из-под моих сжатых век.

– А те медные обручи... когда-нибудь действительно помогали? Или это часть игры? – Меня, в общем-то, не волновал ответ.

Вирджинию мой вопрос, похоже, привел в восторг.

– Рада, что ты спросил! Они помогали, еще как. Именно поэтому я согласилась на встречу с Германом – и на сделку. Он умница! Его защитные меры мешали мне, пока мы не перебрались сюда, поближе к влиянию Матери. Я ведь просто проводник Ее царственной мощи. Она непостижима!

– Ты что-то сказала про какую-то игру...

– Как думаешь, – спросила Вирджиния, – шахматы изобретены людьми? Уверяю, есть соревнования гораздо интереснее. Я была в университетах мира – наблюдала за ними. Вы побывали на полях сражений по всему миру – и наблюдали за ними. Вам не кажется, что время пришло?

– Для чего?

– Для того, чтобы человек зачернил небо бомбами и охладил землю, чтобы Мать и ее братья, сестры и отпрыски могли снова появиться на свет! Есть ли какая-то другая цель? О, какие великолепные празднества будут в этот день!

Чем тут крыть? Я остался безмолвен. Но Вирджинию это устраивало. Она сказала:

– Динозавры не смогли бы сделать этого и за сто миллионов лет. Не удалось это и акулам в теплых морях – за втрое большее время. Обезьяны подавали надежды, но так и не реализовали свой потенциал. Пока что люди – лучшие пешки. Они любят огонь и тайны. Под чутким руководством они – вы – могут снова сделать из этого мира Эдем, каким он, несомненно, был в ту пору, когда лед был толстым, а солнце – тусклым. Нам нужны такие люди, как Адольф и Герман, с их-то тонкими натурами. Люди, способные возжечь зимнюю тьму – и повеселиться у кострищ. Такие, как вы, дорогой Роджер. Подобные вам.

Хиросима возникла перед моим мысленным взором, и я чуть не разрыдался в голос. И Освенцим, и Верден, и все прочее. Да, конечно, этот день приближался.

– Ты не на того напала, – выдал я самым храбрым тоном, на какой был способен. – Ты не знаешь самого главного: я – истинный, мать твою, патриот.

– Мама ценит это качество, дорогой Роджер. Веди себя хорошо и не двигайся. Я скоро вернусь. Нужно принести тебе пальто, все-таки дождь на дворе. – Тень Вирджинии плавно скользнула в лабораторию. Оттуда вскоре донесся грохот опрокидываемых столов, а за ним и звон бьющегося стекла.

Ее братья, ее сестры и отпрыски. Пешки. Кормовая база. Во рту у меня стояла горечь. Герман помогал таким существам, как она, устраивать ад на Земле. Для чего? Власти ради? Или ему обещали бессмертие? Кощунственное долголетие Вирджинии, полагаю, должно было излечить его от этого желания. О, Герман, какой же ты идиот!

Вслед за этим пришла мысль, что, возможно, я изменю свое мнение после разговора с Матерью. Что когда-либо наступит день, когда я смогу сидеть за столом напротив Штрауса и преломлять хлеб в честь нового рассвета.

Я плакал, когда вытаскивал свой складной нож и нажимал кнопку на рукоятке. Если бы у меня хватило смелости перерезать себе вены! Я попытался сделать именно это, но мне не хватило решимости довести дело до конца. Семьдесят лет самовозвеличивания отняли у меня всякую волю к саморазрушению.

Поэтому я начал вырезать на досках послание. Предупреждение. Хотя, что тут можно сказать? О таких странных и отвратных силах едва ли сообщишь внятно. Я затрясся от злого смеха и чуть не сломал лезвие, яростно ковыряя дерево.

Я успел вырезать только буквы К-Р-О, пока Вирджиния не вернулась и не взгромоздилась на меня верхом, погнав на встречу со своей мамочкой.

Шива, отверзи око

Человеческая сущность умещается в капле крови. Дайте мне чайную ложку крови – и я явлю вам неизреченную природу космоса, нагую и трепетную. Трепещущую. Забавно, как правда всегда трепещет, стоит лишь направить на нее свет.

Однажды днем ко мне в дверь постучался человек. Тогда я еще жил на раздолбанной ферме в восточном Вашингтоне. Он рыскал вокруг и совал нос не в свои дела. Я бы условно назвал его Человек-с-Фонариком. Конечно, я знал, кто он такой и зачем пожаловал, задолго до того, как он явился – со своей шляпой в одной руке и фальшивками в другой.

Он представился государственным оценщиком недвижимости; здоровенный и с виду вполне добродушный детина. Он и впрямь был массивен – толстые грубые пальцы сжимали подтверждающие документы; пальцы, изуродованные годами армейской службы. Свою грузную тушу он облачил в мешковатый твидовый пиджак и невыносимого покроя брюки. Наряд делал его похожим на одного из тех мужиков, что таскаются по пляжам, опустив поверх глаз козырек от солнца, с металлоискателем в лапище. Под седеющей бородой этого типа сияла широкая улыбка. Улыбка эта пугала людей, и именно для этого он пользовался ею чаще всего. И еще он говорил медленно, тяжелым, гулким голосом, словно из чугунной бочки, – чтобы наводить еще больше страху. От него пахло одеколоном «3-в-1» и машинным маслом.

Я мог бы шепнуть ему, что одеколон – родом из шикарного изумрудного флакона; жена подарила его ему на день рождения, и флакон этот лежит сейчас в его дорожной сумке, и он прыскается им, будучи в разъездах, когда слишком спешит или банально с похмелья не в силах принять душ. А предпочитает он скотч, мой дюжий гость. Я мог бы упомянуть и все остальные примечательные предметы в той лакированной кожаной сумке – моток изоленты, кастет, вольтметр, полицейские наручники, диктофон, фотоаппарат, одноразовые латексные перчатки, отмычки, резак для ковров, фонарик, пустой пузырек из-под аспирина, зубную пасту, начатую упаковку антацида, геморроидальные свечи и потертую карту Вашингтона. Сумка лежала далеко, на переднем сиденье его арендованного седана, предусмотрительно припаркованного на извилистой грунтовой подъездной дорожке под раскидистой акацией. Он благоразумно решил сперва исследовать местность, а потом уже стучать в дверь. Запах масла густо исходил от смазанного, содержащегося в безупречной ухоженности револьвера тридцать восьмого калибра, припрятанного в левом кармане пиджака. Из этого пистолета не стреляли три с половиной года. Обычно на работе этот человек оружие не носил, но в моем случае решил подстраховаться. Ему пришло в голову, что я могу быть опасен.

Я мог бы рассказать ему все это – и подтвердить, что он прав в своих догадках, – но мне не хотелось. К тому же, несмотря на его габариты, выглядел он довольно шустрым, а я устал. Зима делает меня ленивым. Вгоняет в спячку.

Но...

Тук-тук! По облупившейся раме сетчатой двери. Он ударил не то чтобы с силой, но с несколько большим рвением, чем того требовал случай. В общем-то, излишнее рвение было свойственно всем его поступкам. Он усердствовал, ведя деликатные расследования; наезжая на несговорчивых свидетелей; заказывая креветки в ресторане «Ла Стейкхаус». Он был как буйвол, врезающийся лбом в самую гущу событий, захватывающий контроль и одним своим присутствием подавляющий всех и вся.

Я заставил его ждать дольше необходимого – ровно настолько, насколько его стук в дверь был призван задать тон и настроение, – но не слишком долго, потому что порой предвкушение перевешивает во мне тягу к изощренности. Я был стар, посему двигался медленно и обдуманно. Это ужасно печалило меня; я боялся, что он даже не уловит суть моей маленькой шутки.

Но...

Я подошел к двери, щурясь на ярком свету, разглядывая его сквозь сетку. Разумеется, я позволил подобающей дрожи просочиться в голос, когда осведомился о цели визита. Тут-то детина улыбнулся и прогудел целую тираду, состоящую из отборной лжи, про оценку земли и прочую ерунду. Я его не особо-то слушал, поглощенный наблюдением за его ртом, руками и тем, как странно вздымалась и опускалась его бочкообразная грудь под мятым костюмом.

Он назвал имя, что-то незамысловатое, этакое имя картотечного служащего или вроде того. Но на его удостоверении частного детектива штата Вашингтон значилось черным по белому: Мерфи Коннелл. Он был детективом одиннадцать лет; работает на себя, женат, двое детей – сын играет в футбол в Университете Вашингтона, дочь перевелась на Род-Айленд изучать графический дизайн. Хозяин ротвейлера по кличке Хеллер. Удостоверение частного детектива лежало в бумажнике, занимавшем внутренний карман скверного пиджака; бумажник был втиснут под древнюю пачку «Пэлл-Мэлл». К курению детина пристрастился еще во время службы на Филиппинах, но теперь тянулся к сигаретам редко. Держал их при себе, впрочем – стоило уехать из дома без пачки, как тяга набрасывалась на него с утроенной силой, верная, как докучливая псина. Он был не склонен к самоанализу, этот детина, однако его забавляла горькая мысль о том, что, хоть он и победил зависимость, ее мстительный призрак все равно его преследует.

Да, я вспомнил его звонок сегодня утром. Разумеется, он может побродить по участку, оценить все для дяди Сэма. Я пригласил его зайти, отдохнуть с дороги, пока я заварю чай – или, может, он не прочь пропустить стакан джина? Нет, пусть будет чай; чай – это чудесно. Чудесно? Меня позабавило, что такое слово могло сойти с его языка – все равно что из грузовика со щебнем высыпались бы зайчата и бабочки. Я заварил чай своими руками – узловатыми, как мертвое земляничное дерево, – решительно никуда не торопясь. Мистер Коннелл двигался тихо, но это не имело значения, ибо от моих ушей ничто не укроется. Я слушал, как он перебирает бумаги на журнальном столике – ничего важного там нет, мой большой друг, – и как он методично пролистывает книги и запыленный номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» на прогнувшейся полке (починить ее все никак не доходили руки). Его глаза были ужасно быстрыми, хотя и не в смысле, в котором обычно понимают это слово, – быстрыми, как прямая линия, безо всяких лишних движений, без колебаний, дотошными и методичными. Один внимательный взгляд – и готово.

Через несколько минут я вернулся с парой дымящихся кружек чая. Он уже бегло осмотрел сумрачную гостиную и теперь размышлял, как бы отвлечь меня, чтобы залезть наверх – или в подвал. Я знал, что нельзя поддаваться слишком легко – он все-таки был подозрительным типом, и если его чутье сработает слишком рано... Что ж, это лишило бы меня возможности насладиться нашим временем вместе. Рождество тогда было, да; Рождество – или некое его подобие, что богато на песенки, звездочки и детскую радость. Но суть не в самом Рождестве, не так ли? Трепетное предвкушение... неизвестность и тщетные догадки о содержимом пестрых коробок... вот где таится первейший и, осмелюсь сказать, истинный дух Рождества. Ибо сдирать обертку с подарков – отдельное удовольствие.

Но...

Мистер Коннелл уселся в огромное продавленное кресло с торчащими из сиденья пружинами. Это было единственное кресло в комнате, способное удержать его вес, – но даже оно горестно скрипнуло, принимая его тушу. Замечу, что толковыми способностями лицедея детектив был обделен. Даже когда я усадил его и подал чай, его ястребиные глаза напропалую рыскали по комнате, выискивая что-то в сумраке, в таинственных углах. Его сбивала с толку здешняя липкая, нездоровая атмосфера – и неудивительно. Здесь было слегка жутковато: то скрипнет балка, то низко застонет фундамент, оседая, то светотень взыграет, покрывая все изменчивым узором. Я бы на его месте определенно нервничал; в конце концов, он расследовал убийства. Прошу прощения, убийства – слово, чересчур «заряженное» на сенсацию. Телевидение вконец испортит мое и без того весьма хлипкое чувство меры, если мир провертится еще пару оборотов. Исчезновения – вот как лучше сказать. Тридцать случаев. Тридцать – то есть о стольких детектив Коннелл хотя бы знал. Их было, конечно, больше – намного больше, – но это уже отклонение от темы.

Мы смотрели друг на друга какое-то время. Я – причмокивая беззубыми деснами и дуя на чай – чертовски горяч, как и всегда! Он – делая вид, что пьет, но на самом деле даже не пригубляя: а вдруг я и есть тот безумный маньяк, которого он ищет? Вдруг я ему подсыпал яду. Мысль здравая, хотя я ничего подобного и не делал. Раз он притворялся, что принимает мое гостеприимство, я делал вид, что изучаю его поддельные документы, причмокивал и шарил в поисках мощных очков – от ношения их на постоянной основе я бы непременно ослеп, – и бормотал односложные междометия, изображая некое замешательство. Наконец, я согласился с тем, что его бумаги, скорее всего, подлинные. Всего один быстрый звонок в Комитет по управлению земельными ресурсами – и разоблаченный пройдоха сбежал бы. Но я проигнорировал такую возможность.

Мистер Коннелл определенно был плохим актером. Все его попытки вести светскую беседу проваливались с треском – он будто не мог решить, как ко мне подступиться. Сам же я притворился тугоухим – жестоко, не спорю, но хотя бы забавно. Минут через десять такого «общения» логика призвала мистера Коннелла практически отбросить возможность моей причастности к пропажам людей. Оно и неудивительно – он ведь полагался на интуицию; периферийную логику, как выражалась его жена. И эта логика на мне сломалась. Я был наполовину слеп, хил, бледен, напоминал что-то вроде морской звезды, выброшенной на берег. Назвать меня «отжившим свое» было бы даже не грубо. В общем, я разочаровал детектива. Но комната, дом, хрупкая складка равнины за окном, помеченная пятном покосившегося сарая, – все это его тревожило. Беспокоила его и вся эта череда пропавших людей, которых при этом ничто не связывало. Автостопщики, коммивояжеры, несколько полицейских штата, миссионеры, шлюхи – кто только не угодил в список. Оба пола, все возрасты и типажи, и общее у них, в общем-то, одно – все они исчезли неподалеку от моей скромной фермы. Федералы заезжали как-то раз – года за три до визита мистера Коннелла. С ними я не играл в глупые игры. Зима еще не успела сделать меня вялым и слабым. Они уехали ни с чем, ничего не заподозрив.

Однако тот неудобный визит убедил меня, что час близок.

Чай остыл. Год близился к завершению, и послеполуденное солнце светило косо; деревья лишились своего великолепия, кривые ветви отбрасывали гнутые тени. Ветер пощипывал; поля отсырели. Я предупредил детектива, что он испортит ботинки, если пойдет там бродить; он поблагодарил меня и сказал, что будет предельно осторожен. Я наблюдал за его нарочито тяжкой поступью, частью гротескного актерства – он изо всех сил тщился убедить меня в том, что проводит оценку моей недвижимости или же творит тут какую-то другую несуразицу – не помню, о чем он вещал, пока я был погружен в собственные мысли и не слушал; пока я блуждал в потемках.

Кстати, о потемках. Я взглянул на свою тень, распластавшуюся по капоту неизменного «шеви» 59-го года, приткнувшегося между домом и сараем. Совершенно нормальная, если не считать легкого искажения от игры света.

Бóльшая часть того, что я мог бы рассказать, – тайны. Посему я не стану открывать их целиком, во всем блеске. К тому же кое-что скрыто и от меня самого, как ни неприятна эта правда. Да, люди сгинули. Да, я знаю, что произошло. Но, хоть убейте, я не знаю, почему это произошло. Если быть совсем точным, в нескольких случаях я не могу сказать, что видел произошедшее, однако мои догадки не хуже любых других. Был краткий миг, давным-давно, в какой-то смутной доисторической эпохе моего смутного сознания, когда я был настолько обуян гордыней, что воображал, будто в этом движении сквозь существование есть известная доля самоопределения. Чудище ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.^[3] Нет никакого ярма – есть только превратная, неосознанная собственная воля. Каким же глупым я был.

Ученые твердят: наш суровый мир придерживается определенных порядков. Первая тварь ест вторую и выделяет то, что требуется третьей для поддержания жизни; третью, в свою очередь ест четвертая, тоже что-то выделяет – и так далее. Но молния не разит с неба случайно. Пучины не волнуются без причины. Просто так не стучат топоры в заповедных рощах, не звонят колокола на церковных башнях. Как сказал один очень известный человек, все случайности не случайны.

Дергай за ниточки – и смотри, как мы пляшем. Я мог бы развить эту тему; я мог бы целый блокнот исписать такими вот жемчужинами мудрости – но лучше оставим все это на потом.

Мистер Коннелл, ссутулившись, брел обратно с поля – уж не могилы ли искал? – и как раз походил на то самое чудище, помянутое мною выше. Он весь раскраснелся; его терзало раздражение пополам с отголосками алкогольной интоксикации. Я спросил, хорошо ли идут дела, и он буркнул что-то невнятное.

Нельзя ли ему осмотреть сарай? Сарай повлияет на общую стоимость участка и все такое... Я улыбнулся, пожал плечами и вызвался показать дорогу. Лучше смотрите под ноги, предупредил я, не хватало еще, чтобы правительственный агент споткнулся о какой-нибудь мусор и подал на меня в суд, ха-ха.

Сказанное мной вновь сыграло на его нервах. Он вспотел. Почему? Года этак два тому назад я бы ответил точно. Детектив был бы у меня на ладони; я читал бы его, как открытую книгу. Но теперь я терял силу. Мы плыли в одной лодке, и периферийная логика была нашим единственным компасом. Мистер Коннелл потел постоянно, но здесь все же наблюдался случай иного порядка. У страха особенный запах – это ведомо любому хищнику. Этот едкий мускус перебивал стойкий одеколон и затхлый душок виски, сочившийся из его пор.

А вот и сарай. Огромный, сумрачный. Внутри – пыль, мрак, провисшие пологи старой шелковистой паутины, мышиная возня. Тяжелые запахи плесени, ржавчины, гнилой соломы бьют по обонянию. Я ковылял с грацией хромой вороны, но мистер Коннелл умудрялся держаться чуть позади. В сарае было холодно, поэтому его левая рука нырнула в карман – и задержалась там. О чем он только думал? Отчасти о том, что я слишком стар для убийцы. А вдруг... вдруг где-то в одном из мест, куда не проник методичный взгляд детектива, сидит, затаившись, сообщник? Мыслями Коннелл вернулся к дому – ко второму этажу, подвалу. Нет и нет. А вдруг он не все про меня раскопал, вдруг у меня есть живые родственники? Не самый подходящий момент, чтобы обнаружить такую ошибку!

Мистер Коннелл мыслил как животное – оленю не нужны лишние доказательства от навостренных ушей, влажных глаз и трепещущих ноздрей, чтобы оправдать беспокойство того, за кем часто охотятся. Животные понимают: жизнь – это смерть. Это не осознаваемый факт, а закон, впечатанный в каждую клетку. Мистер Коннелл мыслил как зверь – но, к несчастью, был пойман в электрохимический невод сознания, где любопытство ведет к соблазну, соблазн – к страху, а страх считается импульсом, который надо обуздать. Он вошел в сарай вопреки глухим предостережениям своего рептильного мозга. Любопытство само по себе никогда не убивало кошку – а вот человека...

Его неутомимые глаза быстро привыкли к темноте и остановились на чем-то, укрытом отрезом брезента цвета морской волны. Покров этот посерел от долгого пребывания здесь, в переувлажненном сумраке. Вещь под покровом была огромной – она вздымалась поверх отверстой пасти сеновала, почти касаясь вековой центральной балки, безмолвная в своей загадочности, но огромная и скованная той тяжелой силой, что притягивает прах к праху земному. Сердце мистера Коннелла забилось чаще, подстегнутое капелькой первобытной оторопи. Будучи человеком немногословным и прямолинейным, он спросил: что там, под этим брезентом?

Я обнажил десны; схватил узловатой рукой угол покрова. Одно движение – и загадочная завеса разойдется, являя мой портрет божества; изваяние, воплощающее форму Бога, величественную и несравненную. О, признаю, это было всего лишь бледное подобие Неназываемого; но осязаемое искусство в принципе несовершенно. Искусство – плод всех наших примитивных устремлений; овеществленный кем-то сигнал антенн, безотчетно реагирующих на контуры Первоначала, испытывающих изменчивую связь, что соединяет всех нас, и тоскующих по загадке эволюции. Искусство – попытка уразуметь смысл того, к чему приведут все эти перемены и преображения. Но, мог бы здесь добавить я, истинное искусство – это то, что элита и завистливые коллекционеры предпочитают держать в своих уединенных хранилищах за семью замками; скрытое от глаз толпы дикарей, ожидающее, чтобы им поделились с немногими избранными.

Брезентовый кокон, шелестя, сполз с Лика Творения. Я назвал покров коконом, чтобы подчеркнуть – вот она, линька гения, цветение моих сокровенных глубин. По полу вилась тень – моя; но для нее я – то же, что эфемерная бабочка для весомой куколки, породившей ее. И все же мне хотелось увидеть, чем это кончится!

Мистер Коннелл уставился на творение, рожденное из той тоски по истине, что льнет к корневищам моего разума. Он пошатнулся, словно застыв на краю пропасти. Перед ним предстали дрожащие очертания, неподвластные словам – может, лишь намекам, чувствам? – вытянутые, распростертые под немыслимыми углами: некая угловатая масса размытого и концентрированного субстрата, тусклая глина, добытая из древней, вековечной впадины, где дрябнут земные жилы и низвергаются гибельные воды. Изгибы скульптуры походили на застывшее в камне молочно-призрачное сияние звезд, помещенное в тайное святилище для поклонения; разбухшую плоть, вырванную из искаженной реальности по ту сторону кривого зеркала. Вглядеться пристально в этого идола значило почувствовать, как серое вещество содрогается в черепной коробке – и отвергает то, чем плотские чувства норовят накормить его.

Я не могу объяснить мое творение лучше – да и не должен художник защищать свою работу или разжевывать ее так, чтобы понял всякий встречный и поперечный с его грубой натурой. К тому же, я был не в себе, когда лепил это нечто из клейстера бессознательного императива. Словно ночной цветок, я цвел – и пределы человеческого восприятия сужались и связывались в жидкостях безымянных и нечистых. Воспоминания есть, но их ясность – это ясность любви к утробе, теплу и дрейфу в беспросветности; это фрагментарное счастье, быстро поглощаемое сутолокой бурлящего мира и забываемое.

Мистер Коннелл не высказался о моей работе прямо; да и о чем говорить? Он издал некий неясный горловой звук, тиская в кармане хладный металл – свое старое католическое распятие, – и с тем уповая на защиту от надвигающегося присутствия Зла. Заметьте, я сейчас отнюдь не позволяю себе насмехаться над существованием Зла. Это слово – простое имя для сложной идеи, идеи, далеко превосходящей скудную оснастку разумной жизни. Тут не до смеха. Что до моего детектива, мне хочется запомнить его таким – застывшим в гримасе агонии от мудрости, обретенной слишком поздно. Представьте это мгновение, когда бедное насекомое падает в кувшинчик непентеса; когда охотник из ледникового периода осознает, что заточен в ледяном лоне глетчера. Для мистера Коннелла все было кончено.

Я протянул руку, чтобы коснуться его сурового лица...

Картинка перед моими глазами дрогнула, замерцала так быстро, что я не мог разобрать точных подробностей того, что случилось с крупнотелым детективом. Достаточно сказать, что учиненное над ним было... непостижимо. И, полагаю, многие добавили бы, что участь его была ужасна. Не то чтобы я мог согласиться с их моральной оценкой. Я переживал муки цветения – это обычно сказывается на моих рассуждениях. Испытание изнурило меня; вот он, очередной знак.

Мистер Коннелл исчез, как и все те, кто был до него, но он оказался последним. После этого я покинул ферму и подался на север. Зима укутала мир. Пришло время летним тварям спать.

Я упоминаю этот случай лишь потому, что каждый раз происходит одно и то же, в том или ином варианте. Приходят поселяне с видами и факелами – и находят замок пустым: враг ускользнул назад в тени. Отполз в великий кокон для сна и обновления.

Во сне я плыву, как плавал когда-то, когда океаны были теплыми и пустыми. Вот он, я, парю внутри огромной мембраны, не обремененный и не испорченный связностью дум, ведомый лишь импульсами к движению, питанию и совокуплению. Эти воспоминания уже очень смутны – легко принять их за выдумки одиночки или бредящего. А потом я просто вспоминаю, что именно эти три слабости – движение, питание, совокупление – насквозь человеческие. Интересно, что я всегда возвращаюсь к первичному бульону, будь то во сне или наяву. Вся земная жизнь вышла из той кипящей бездны. Древнейшие организмы до сих пор обитают в тех глубинах. Одни прячутся в микробном субстрате, бессознательные, точно медузы; другие блуждают открыто и питаются всеми теми несчастными формами жизни, что попадаются им на пути. Некогда, согласно снам, я был одним из таких вот хищников. Вот только я не уверен, было ли это моей истинной, исконной формой жизни.

Честно говоря, я не размышляю об обстоятельствах своего бытия так часто, как можно было бы предположить. Спасибо моей физиологии, наверное. Бывают промежутки – месяц, год, столетия или дольше, – и я просто есть, не обремененный вопросами цели. Я ищу себе развлечения, упиваюсь комфортом, какой они мне дают. Океан – это просто океан, сигара – это просто сигара. Таково состояние, ведущее к цветению.

Блаженство очень быстротечно; это верно для любого, для всякой твари. За последний миллиард лет океаны пересыхали несколько раз – мертвая вода в глиняной миске. Но жизнь, эта непрошенная гостья, возвращалась всякий раз. Дремлющий мир дрожит, пробуждаясь, и начинает преображаться. Из студня выползают ящеры, бродя по зловонным трясинам – и пожирая друг друга, и умирая, и сменяясь кем-то еще. Раз за разом, раз за разом. И потом – неизбежный итог: небоскребы, атомные подлодки, орбитальные спутники и бродящие по планете, оплодотворяющие ее Homo sapiens. Бог проводит Рукой по Творению, оно меняет форму и процветает. Круговерть; воистину круговерть, и не из приятных, если ты проклят мозгом и жаждой знать, что тебе сулит космический сумрак.

А вот и я. Как в старой песне: чем больше все меняется, тем больше остаюсь я тем же.

Когда океаны гибли, я спал, а потом ленно выползал на золоченые берега, вглядываясь в незнакомые созвездия; но созерцание мое было дремотным и не приносило плодов. Когда гибли ящеры, я уходил в море и спал там, а позже облекался в плоть и мех теплокровных. Когда землю сковывало льдом и материки наползали друг на друга, провоцируя кошмарные последствия, я уходил в море – и пережидал мировой катаклизм. Позже я одевался в шкуры зверей, и высекал искру из кремня, чтобы добыть огонь, и вглядывался в звезды, и давал им имена на языке, коим больше не владею. Люди строили своих идолов, и я присоединялся к ним в их грязных празднествах, убаюканный пламенем и жареным мясом; ибо я был с ними един, даже если мысли, шевелившиеся в моем уме, казались странными и взывали к бытию в иной форме, темной и давно забытой. Я пронзал зверей копьем и спаривался, когда желание становилось неодолимым. Я ненавидел врагов и любил друзей, и носил обереги племени без нужды в притворстве. Я был человеком. И долгие периоды я был только им. Ночью я глядел на мерцающие огни в небе, и когда мне снились сны, до меня доходила точная суть правды. Какое-то время я избегал последствий своей природы. Время безбрежнее, чем может себе вообразить человек из крови и плоти. Спросите о том Бога; отступления важны.

Но...

Воспоминания, воспоминания... Они уносят меня в дальнюю даль, в пещеру в склоне знаменитой горной вершины Старого Света. Большинство людей жили в хижинах, лачугах или каменных крепостях. Лишь мудрецы выбирали пещеры, и я пошел навестить одного из них – монаха, почитаемого за свою мудрость и особенно за знание богов в их бесчисленных воплощениях. Я оставался с этим высохшим святым человеком целый цикл ущербной рябой луны. Мы пили горький чай; мы курили фимиам и читали рассыпающиеся фолианты, чьи страницы пестрели причудливыми изображениями богов и дьяволов. Этот труд не приносил мне воодушевления – я не мог быть кем-то из этого сонма; но старик не сомневался в том, что я отличаюсь от обычного человека в той же мере, в какой рыба отлична от камня. Он, мудрый монах, заметил это первым. Меня это не тревожило. В те дни ничто не могло сравниться с моей силой; велю, взмахну рукой – значит, так тому и бывать. Если я желал извлечь мысль из головы бредущего мимо сородича – я срывал ее, свежую, как сладкий плод с ветки. Если мне хотелось, чтобы шел утешительный дождь, – хляби небесные разверзались. Если я хотел плоти – плоть сама простиралась предо мной... если только мне не угодно было на нее поохотиться. Тогда плоть бросалась наутек и пряталась, или вставала, скаля зубы или выставляя вперед себя сталь, или испытывала мое терпение слезами, клятвами, мольбами. Но в итоге плоть становилась моей. То, что монах догадался о моей натуре, запрятанной так глубоко – как от себя самого, так и от мира в целом, – не встревожило меня. Тревожили меня вопросы. Вопросы, неотступно клюющие меня в самые мысли, мучающие наяву и в фантасмагориях сна. Назойливые вопросы.

Далекие отголоски эпох, предшествовавших зарождению жизни в первичных водах, живо представали пред моим взором. Образы, незваные гости, мелькали в сознании, оголяя суровую реальность моего бытия. Я видел пыль пурпурного оттенка, спиральные галактики, сияющие белизной, равнины из стекловидной породы, испещренные скоплениями башен, окруженные огненными кольцами. Температурные флуктуации колебались между точками кипения и замерзания. Атмосфера была наполнена сладким ароматом метана, наполнявшим мои грубые легкие. Восход солнца был настолько ослепителен, что мог бы испепелить глаза любому живому существу. Я осознавал, что за пределами всех этих явлений лежат и другие слои воспоминаний, недоступные человеческому разуму, который я носил, словно рабочий – свою спецодежду. Откровенность этих видений могла бы привести к помешательству, или к потере ориентиров, или к разрушению хрупкого равновесия моего интеллекта – он мог бы угаснуть, как свеча на ветру. Но память об этих видениях все же сохранялась – как вечная спираль, сотканная из химических элементов, формирующих геном, и ограниченная лишь пределами исчисления.

Я стараюсь не углубляться в размышления, особенно о том, что уже погребено. Вместо этого я предпочитаю сосредоточиться на циклах, правящих моим существованием. В моей жизни есть свои сезоны – весна, лето, осень и зима. Каждое изменение лишь укрепляет мою уверенность в том, что именно эти циклы поддерживают упорядоченность всего сущего. Очевидно, что я являюсь лишь частью чего-то грандиозного. Первым это осознал монах. Он рассказал притчу о том, как жрецы обращались к своим богам, как добрым, так и злым, с мольбами о благословении для человечества. Они молились даже и Шиве-Разрушителю, спящему в своем небесном дворце. Они молились, потому что пренебречь Шивой в своих мольбах означало риск навлечь его немалый гнев. Однако все они прекрасно знали: если Шива отверзет око и воззрится на мир – мир будет уничтожен.

Но...

Весной я прогуливаюсь с другими сородичами по окукливанию, сплошь терзаемый необъяснимой полнотой.

Летом я вижу, как меняется моя тень, и тогда я учусь цвести и впитывать приятный нектар из всего, что вижу. Пригвоздите меня к кресту, сожгите в огне. Из пепла восстанет легенда. Придумывайте истории, чтобы пугать детей, приносите в жертву нежных юных дев, чтобы удовлетворить мои порочные желания. Поносите меня в своих храмах, взывайте к Всемогущему Богу, чтобы он низверг меня. Тщетно, тщетно. Как бы Он мог увидеть вас, если бы не я? Как бы Он мог услышать ваши стенания, распробовать, что у вас за горести? Или попробовать вас самих на вкус?

Осенью, словно медленный, тяжелый прилив, вновь накатывает цель, и я вспоминаю, что знаменуют времена года. Убывание силы, истощающийся запас мощи. Как дурной цветок, что пышно распускается в тропическом зное, я увядаю пред наступлением морозов, и чернею, и умираю; но все же семена мои погребены в грязи на дне океана, и они переждут жестокую зиму.

Я знаю, кто я. Я понимаю свое предназначение.

Я покинул ферму и исчез. Еще одно имя вошло в зловещий список, циркулирующий по правоохранительным органам семнадцати штатов. Я сам себя заставил исчезнуть где-то на берегу Берингова моря – весьма простой подвиг для любого, кто захочет попробовать. Одинокий старик в самолете; никому не было до меня дела. Всем всегда плевать.

На пустынном пляже раскинулся старый туземный город-призрак – хижины в стиле «квонсет» ^[4] с выбитыми или заколоченными окнами. Снежинки залетают в открытые двери, когда дует холодный ветер, и со стонами проносятся сквозь заброшенные башни управления воздушным движением, окрашенные в темно-серые и ржавые тона. Федеральные власти переселили всех жителей поселка в новые дома в тринадцати милях от берега.

Я никого не вижу, когда выхожу из лачуги, которую присвоил, и взбираюсь на утесы, чтобы взглянуть на море. Оно волнуется, его темная чешуйчатая шкура испещрена плитами намерзающего льда; сегодня – лишь отдельные островки, а уже через пару-тройку недель – сплошной панцирь до горизонта. Отсюда и в вечность. Я смотрю на звезды, когда сумерки сползают с неба – не ведающая боли пелена, пронзенная булавками и прожженная искрами. Неласковые звезды. В конце концов я возвращаюсь в лачугу. Это занимает очень много времени – я очень, очень стар. Моя шаркающая походка и хриплое дыхание – не часть спектакля. Лачуга ждет. Я зажигаю керосиновую лампу и жмусь к газовой горелке, чтобы эти допотопные кости оттаяли. Я не очень голоден в эту позднюю осень цикла, и никому не приходит в голову забрести сюда, так что я обхожусь без пищи еще один день.

Радио тоже старое. Скрипучий голос из какой-то станции в Номе читает национальные новости – я уделяю этому много внимания, когда мой час близок, выискивая знак, символ грядущих испытаний. ООН закидывает бомбами какую-то бедную страну, чтобы склонить ее на свою сторону; военных преступников из Боснии вдруг задержали в Перу. Спутник на марсианской орбите замолчал, но НАСА спешит заверить инвесторов, что это «в порядке вещей»; в Эфиопии голод косит людей тысячами, взрыв стал причиной падения самолета в Атлантику, профсоюзы грозят разрушительной забастовкой, причудливый компьютерный вирус парализует две крупные корпорации и так далее и тому подобное. Новости никогда не бывают хорошими, и я не уверен, что хотел бы что-то слышать.

Я закрываю слезящиеся глаза и вижу расшитый блестками и мишурой зонд, уходящий прочь, прочь за холодную глыбу Плутона. Камень, брошенный в бездонный пруд, тянущийся хвост пузырей. Я вижу каббалистов, согнувшихся над шифрами, католиков на коленях перед распятием, биологов со скальпелями и микроскопами, астрономов, нацеливших свои могучие линзы в небо, атеистов и философов, указующих перстами на самих себя. Военные поглаживают прохладную тушу новейшего убийственного орудия и чувствуют себя чуточку ближе к миру. Я вижу людей, ласкающих кристаллы, провода и кремний машин, говорящих им, во что верить; вижу физиков, придумывающих законы, чтобы объяснить неподвластное им – в попытке срубить хаос на корню; вижу домохозяек, спешащих забрать с футбольной тренировки сыновей; вижу ребенка на крыльце, глядящего вверх, на тот же клочок неба, что мерцает в моем окне. Он гадает, что там, наверху; гадает, нет ли монстра под его кроватью. Монстров там нет – но они таятся в школе, в церкви, в складчатой склизкой извилине мозга его дяди. Все ищут ответы на свои вопросы. Но лучше бы им не находить их, уж поверьте мне. К несчастью, ответы найдут их сами. Жизнь – она как один из тех неприятных фильмов о природе: лучше быть оператором, чем объектом съемки.

Ах, моя кожа предупреждает меня, что почти настало время. Мне снилось что-то, но я не помню содержания. Радио умолкло; только слабый гул доносился из древнего динамика. Керосиновый фитиль сгорел дотла. Вспышка от изумрудного флакона привлекла мой взгляд; он полон одеколона. Я редко балуюсь средствами по уходу за собой; цвет привлек меня, и я принес его сюда. Я – тот, кто состоит из привычек. Когда все мои эволюционные причуды угасают, привычка остается стойкой.

На зимнем пляже снаружи темно. Рассвет еще не скоро и, может, не наступит вовсе. Замерзшая галька хрустит под каблуками, когда я ковыляю к полотну обсидиановой воды, оставляя странные, нечеткие следы на окоченевшем берегу. Чувствую, совсем скоро что-то произойдет. Но мое ли это чувство? Не исходит ли оно от Него, от Иного? Я раздеваюсь на ходу – и оказываюсь на кромке моря, голый и сморщенный. Светила на небе ликуют. Они содрогаются – рябь колышет небеса, звезды бешено пляшут в пульсирующем кильватере. Сияние – такое, что лучше не видеть, – начинает сочиться из расширяющейся трещины. Вот и оно, великое и ужасное событие, о котором стоило бы предупредить потомков – хоть бы и письменами на пещерной стене... Бог отверзает Око, дабы узреть мир и все его мелкие дела.

Я видел это прежде. Пусть другие дивятся на моем месте, если осмелятся. Мое дело сделано, теперь – сон. Когда я поднимусь из сокрытых глубин, что я узрю? Что будет моей глиной, и как мне будет дано лепить ее? Я скольжу в приветливые волны моря и позволяю течению утянуть мою тленную оболочку вниз, вниз, в бездонную ночь. На самом деле не так холодно, как я боялся. Мысли быстротечны, как пузырьки и свет. Моя скорлупа начинает шелушиться, слоиться, крошиться, и скоро я выползу, извиваясь, из этого хрупкого сосуда.

Но...

Вот вам последнее зернышко мудрости, обретенное благодаря мерзостному Хроносу и долгу службы. Такую жемчужину не грех оставить сверкать на этом пустынном берегу, будучи уверенным, что никто не придет за ней и не будет ломать голову над противоречием. Люди боятся дьявола, но дьявола нет, есть только я, и я делаю то, что мне велят. Это Бога им следовало бы бояться до жидкого стула. Кем бы ни был Бог, Он или Оно сотворило нас для развлечения. Это слишком очевидно. Точно так же, как Он создал доисторических акул, динозавров и скромный биомеханизм по имени крокодил. И венерины мухоловки, и пауков-каракуртов, и людей. Точно так же, как Он создал мир, где всякий организм выживает, изживая того, кто слабее. Где продолжение рода – это императив, пиявочная анестезия от агонии, смерти и болезней, что сопровождают тягучий процесс спаривания. Наш мир – липкий, ибо Бог обитает в темном и влажном месте. Наш мир ненасытен, ибо Бог всегда голоден.

Я точно знаю это, ибо я – Его Уста.

Исхождение Черного Ленивца

– ...Всего восемнадцать. По штуке – на каждый грешок.

Ройс вздрогнул, едва не опрокинув пластиковый стаканчик с водкой и подтаявшим льдом. Он находился в бизнес-классе, возле окна. Стекло было гладким и темным. По мере набора скорости приподнятая шторка начинала тихонько вибрировать.

– Что-что вы сказали? – переспросил он.

– Не угодно ли вам что-нибудь выпить? Чай, сок? – Стюардесса наклонилась к соседу Ройса. Тот крепко спал, наплевав на свет над головой. Яркий луч падал на расслабленное лицо спящего: Тед К. из Кливленда, продавец мониторов. Представляете, Тед впервые летит в Юго-Восточную Азию! Он вообще из Штатов не выезжал, а ему уже пятьдесят семь. Как вам такая школа жизни? Два часа подряд Тэд упоенно рассказывал о головокружительных перспективах азиатского рынка, ни разу не поинтересовавшись, зачем Ройс направляется в Гонконг, а затем его одолел алкоголь. Ройса этот исход устраивал. Он все равно солгал бы про бизнес или маркетинг. Признаться случайному попутчику, что ты – промышленный шпион... все равно что открыть ящик Пандоры с бесконечными вопросами. Например: «Как тебя туда занесло?» – «Да никак, следил в универе за одним парнем – к нему моя девушка на сторону бегала – и вдруг понял, что шпионить за людьми – это мое...»

Миниатюрная стюардесса обладала кукольной внешностью. На ее бледном лице ярко выделялась алая помада. Ее рука легко прошлась по костяшкам пальцев Ройса. Ярко-алый маникюр и аккуратная прическа идеально дополняли стандартную для стюардесс униформу – юбку и жакет. Казалось, этих девушек тщательно отбирали – как массовку в историческую кинопостановку.

– Да, пожалуйста, – произнес он, с трудом ворочая языком, скорее от дремоты и тумана в голове, чем от выпитого. Долгий перелет, плюс принятая перед взлетом «Драмина» для адаптации к разнице во времени и к турбулентности, плюс алкоголь. Он плохо соображал, и в этом не было ничего удивительного.

– Что желаете, сэр?

– Водки, пожалуйста.

Она забрала стакан, а он улыбнулся ей.

– Спасибо, мисс.

Стюардесса достала миниатюрную бутылочку, наполнила ему стаканчик, отправилась дальше. Он повернулся и какое-то время наблюдал, как она двигается между рядами, катя тележку с напитками. Салонное освещение было приглушенным, как в детском саду в тихий час. Кое-где тускло горели лампы-прищепки для чтения. Вдоль прохода источали зловещее сияние полосы аварийного освещения.

Ройс допил, извлек из сумки документы и уставился в них, совершенно не вникая в содержание. Для чтения ему нужно было найти свои очки, к тому же, написанное его не устраивало: слишком много «мусорных» слов, никак не выбрать главное, суть. Вдобавок голова была тяжелой, а содержание отчета он и так знал наизусть. Его отличала исключительная кропотливость. На его надгробии, как полагал он, напишут: «Он был педантом». Ройс отстегнул свой ремень безопасности и аккуратно протиснулся мимо соседа – тот если и умолкал, то лишь ненадолго, а потом снова трубно всхрапывал.

Туалет в передней части салона был занят, две женщины ожидали своей очереди. Та, что постарше, взглянула на него с раздражением и недоверием. Я наверняка выгляжу дерьмово. И пахну так же. Решив попытать удачи в хвосте самолета, он отправился в обратном направлении, с усмешкой размышляя о том, как люди порой теряют самообладание, будучи высоко над землей. Рейс долгий, как ни крути. Почти все пассажиры спали, а те, кто бодрствовал, уткнулись кто в ноутбук, кто в книгу, ни на секунду не желая отлипать от своих экранчиков и страничек. В основном это были американцы – с их стремлением тратить время с максимальной пользой, пусть даже и иллюзорной.

Его друзья клялись не контактировать с офисом и, Боже упаси, не работать в отпуске, но неизменно звонили, погружались в работу и, неведомо зачем, отправляли электронные письма. Командировки превращались в состязания на выживание. Победителем считался тот, кто успевал выполнить больше задач за меньший срок, а призом становилось право похвастать своими достижениями на коктейльной вечеринке или барбекю, где соперники сравнивали свои успехи, а лидеры подсчитывали отрыв по очкам от поверженных. Рафтинг по горной реке, снорклинг, дегустация вин, пятнадцатимильный поход по заповеднику, школа танго, посещение оперы в десять вечера – и все это в день прилета. А чем занималась ты, Милдред? Этот обсессивно-компульсивный синдром был чем-то вроде странной сугубо американской болезни.

Туалет в хвосте оказался свободен, и Ройс заперся в нем. После того как он справил нужду, светильник над зеркалом затрещал и погас. В тесной кабинке воцарилась кромешная тьма. Застыв, Ройс на мгновение замешкался. Затем сделал шаг назад, ощупывая дверную ручку. Ее на месте не обнаружилось. Лампа вновь загорелась, возвращая освещение. Затем свет начал быстро мерцать, то включаясь, то резко выключаясь, из-за чего световое пятно раскачивалось в окружающей темноте подобно маятнику. От тошнотворного мерцания и качания у Ройса свело живот. Между этими лихорадочными вспышками света и тьмы в бездонном зеркале что-то мелькнуло. Он заметил движение, никак не связанное с его расплывчатым отражением – мгновенный всплеск алебастровой белизны, как будто брюхо крупной рыбы мелькнуло и исчезло в чернильной бездне ночи.

Все это – мерцание и видение – продлилось не более десяти секунд. Но эти секунды растянулись в нечто вроде упругой вечности, вместившей в себя весь без остатка поток первобытной тьмы у него в голове. Мысли скрипели и терлись друг о друга, словно осколки стекла; поток черноты кружил их в своем течении. Вот уж действительно накрыло. Сколько же он выпил? И сколько принял? Зачем та женщина в униформе все подливала ему? Стоп, погодите-ка...

Наконец свет загорелся, залив кабинку неживым, болезненным сиянием, возвращая реальность. Тени вздрогнули и отступили в углы. Он крепко зажмурил глаза, потом открыл, ощущая слабость от прилива адреналина. В зеркале он разглядел свое серо-зеленое лицо. Он вытер пот со лба и уже поднес руки к крану, когда его дернуло глянуть вниз.

«Господи боже, у кого-то здесь случился выкидыш». Пластиковая рановина была забрызгана чем-то густым, черным, похожим на кровь – и этой субстанции было так много, что она заливала все вокруг. Ему доводилось видеть на рыбалке ведра с нарезанной рыбой, предназначенной для наживки, но здесь было слишком много человеческого – вот клочок волос, или даже целый скальп... Он отшатнулся, в панике метнувшись из кабинки, едва не выбив дверь.

– Эй, полегче, приятель! – Ройс чуть не сбил с ног Теда, торговца мониторами из Кливленда, и в изумлении уставился на него, не понимая, как тот мог так внезапно появиться. Ведь еще минуту назад пьяный Тед, казалось, дремал в кресле. Тед перехватил Ройса за локоть, иначе тот сбил бы стюардессу, как раз пытавшуюся подложить одному из пассажиров подушку. Тед всерьез обеспокоился.

– Дружище, что с тобой? – Тед поддерживал Ройса, почти обнимая его, что только усиливало панику. Ройсу было неприятно, когда к нему прикасались, особенно незнакомцы – верный признак последствий детской травмы. Он не раз кричал на своих девушек за то, что те обнимали его без предупреждения. От полного мужчины плохо пахло – перезрелыми фруктами, долго томившимися во влажной темноте.

– Где пожар? – спросил Тед с показной тревогой, но полуулыбаясь. Видимо, ему было весело.

– Прошу прощения. – Ройс поежился от ощущения близости мягкой, как пастила, кожи Теда. Но ведь он чуть не сбил его с ног, верно? А что, если его арестуют за то, что он напугал людей в самолете, будучи пьяным? Поморщившись от присутствия Теда, Ройс бормотал извинения, пока к ним не подошла стюардесса.

– Сэр, все в порядке?

– Ничего не в порядке. Вам лучше взглянуть. Беспорядок тот еще!

Ройс указал на приоткрытую дверь туалета и срывающимся голосом попробовал объясниться. Что-то в раковине. Выглядит жутко. Нужно разобраться. У стюардессы мигом изменилось выражение лица: оно стало непроницаемым, как будто она не понимала английского и ей нужно посоветоваться с переводчиком. Именно эту пантомиму умело разыгрывают работники сферы услуг, сталкиваясь со странным поведением клиентов.

Ройс хотел сказать еще что-то, но передумал. Фальшиво улыбнувшись, он осторожно высвободился из объятий Теда и, не оборачиваясь, вернулся на свое место, чувствуя, как пульс бешено колотится в горле. Вскоре снова появилась стюардесса, чтобы узнать, как дела, и предложить еще водки.

– Что? Нет, спасибо! Больше никакой водки! – Ройс даже рассмеялся, но тут же понял, как пронзительно и истерично звучал его гогот. Меняя тему, он спросил, что с туалетом. Стюардесса, уже уходя, механически улыбнувшись, ответила:

– Канализация забилась... – Сразу стало ясно: она уверена, что именно он развел там срач. – Не волнуйтесь, мы уже со всем разобрались!

Канализация забилась. Самолеты ведь сбрасывают стоки прямо в полете, верно? Или нет? Химиотрассы, вот как это называется... Кажется, где-то об этом Ройс читал. Впрочем, не лучшее сейчас время, чтобы обмозговывать городские легенды. И все-таки, что за дикая штука примерещилась ему в раковине? Осколок черепа с волосами на нем? Вырванная из пазов челюсть? Озноб пробрал Ройса до самого нутра. Кошмар, раньше ничего подобного ему не являлось. Он решил отвлечься, подумать о чем-нибудь другом – например, о футболе. В Сиэтле у него был абонемент на сезон, хотя сам он редко посещал матчи, чаще отдавая билеты друзьям и коллегам. Гонконг, наверное, не славится футболом. Во что там играют? Да кто их знает...

Самолет уже начал снижение, когда он вдруг осознал, что Тед К. так и не вернулся на свое место. После всего произошедшего его сложно было винить. Самолет загудел, и Ройс задумался, где же мог устроиться его сосед. Турбины взвыли. Огни города за оконцем расстилались до самого горизонта.

В аэропорту его встретил крепкий, широкоплечий китаец в строгом черном костюме. Лицо мистера Йена покрывали рытвины и старые шрамы, отчего оно напоминало видавший виды эмалированный таз. В руке он держал табличку с надписью «мистер готорн». Йен был невысок, но пока он тащил багаж Ройса к машине, тот, глядя на его мощные плечи, подумал, что на такую-то спину можно проецировать кино. Он забрался в «Лексус» мистера Йена, и тот немедленно повез его в офис компании «Колтек Лтд.».

Офис представлял собой огромное пространство с бесконечными рядами рабочих мест, разделенных перегородками. С потолка свисали лампы в уютных плетеных абажурах. Вся композиция была увенчана гербом «Колтека», вставшим на задние лапы львом на фоне скрещенных молний. Ряды безупречно одетых офисных служащих трудились с методичной сосредоточенностью; даже стук по клавиатурам и телефонные звонки звучали приглушенно под высокими сводами. Охранник провел Ройса, и вскоре он нашел нужную ему секретаршу. Открыв несгораемый шкаф, та залезла в него с головой.

– Вы там не утонете, девушка? – пошутил он. Секретарша не обратила внимания на его попытку разрядить обстановку, просматривая папки и что-то бормоча себе под нос.

– Ага, вот она, ваша карта «Восьминог». И ключ от квартиры. – Секретарша была американкой, но одевалась в современном стиле молодых космополитичных азиаток – уйма заколок, выразительные тени для век и темно-желтое платье в духе ретрофутуризма. Она вручила Ройсу конверт с пластиковой карточкой и ключами на кольце. Его сицилийский загар и дорогой костюм, похоже, произвели на нее какое-никакое впечатление. Глаза девушки томно приоткрылись. – К сожалению, ваша квартира будет готова только в воскресенье. Мистер Джеймс просил передать свои глубочайшие извинения. Но мы взяли на себя смелость забронировать вам номер в «Хаятт».

– А для чего тогда эта карточка... э-э... «Восьминог»? – спросил Ройс. На пластиковом прямоугольнике была оттиснута цифра «8», заваленная набок, как лента Мебиуса.

– Ну, это китайский «билет на восемь маршрутов». Электронная кредитка, сэр. Для проезда на метро и в автобусных рейсах. Кое-где ею можно оплачивать покупки – я вот со своей покупаю сигареты... – Девушка почему-то хихикнула, прикрыв губы тыльной стороной ладони.

– Понятно, – отозвался Ройс, убирая конверт во внутренний карман пиджака.

– Мистер Йен доставит вас в отель, если вы не возражаете. А завтра в три часа у вас назначена встреча с господами Джеймсом и Ши в лаундже «Деметра».

– Спасибо, но где это?

– Мистер Йен вас проводит, – успокоила секретарша с дежурной улыбкой. – Добро пожаловать на борт, сэр.

Перед командировкой головной офис проинструктировал его. Прямым работодателем Ройса числился «Уайткорп», коему компания «Колтек» приходилась дочерней структурой. В «Колтеке» специализировались на разной узкопрофильной технике – контуры охлаждения для ядерных реакторов, компоненты спутниковых систем. Недавно сразу три руководителя зарубежных направлений «Колтек» переметнулись к конкурентам, заодно прихватив и все сплоченные штаты сотрудников. После этого поползли слухи о промышленном шпионаже, несанкционированной торговле коммерческими тайнами и работе «крота» где-то в кулуарах компании, сливающего корпоративные данные соперникам из Юго-Восточной Азии. Само собой, «Колтек» запаниковал и, пытаясь срочно залатать бреши в броне, перевел нескольких ключевых менеджеров из внутренних проектов в офисы в Китае и на Тайване.

Головной офис направил Ройса расследовать деятельность двух небольших филиалов в Гонконге, пока еще не перемещенных на материковый Китай. На одном предприятии изготавливали печатные платы и электронные приводы, на другом – гидравлические шланги и запорные клапаны. По легенде, Ройс прибыл сюда в качестве консультанта по качеству, что давало ему доступ к личным делам сотрудников и важной технической документации.

Встреча состоялась в роскошном кабинете

при дорогом ресторане, откуда открывался вид на западные склоны и сверкающие голубым стеклом небоскребы, уходящие к самому Китайскому морю. Мартин Риордан Джеймс и Мигель Ши, президент и вице-президент по региональной деятельности, изнурительно подробно изложили ему нюансы сложившейся ситуации. В основном говорил мистер Ши, взяв на себя роль основного докладчика.

– Предстоит охота на привидение, – охарактеризовал он происходящее. – Но уж если коллегам из Джорджии такое по нраву...

Ройс понял, что рассчитывать на помощь бессмысленно. Его загодя предупреждали о двуличии этих двоих в Атланте, и все опасения руководства полностью оправдались. Служащие – холеные и респектабельные мужчины – интересовались лишь виски, женщинами, неспешными послеобеденными играми в гольф, а больше всего – сохранением своего положения.

– Ожидается сокращение, – заметил Ши, сделав паузу и раскуривая сигару. – Пальцев на руках не хватит, чтобы заткнуть все течи в старой трубе. Не берись сразу за всё, приятель. Выпей. Подумай. Везде и всегда найдется что-то, что можно умыкнуть.

Выдержав паузу, вполне уместную в сложившихся обстоятельствах, Ройс достал фото высокого загорелого блондина в разгаре четвертого десятка лет и показал собеседникам.

– Вот этот человек меня интересует прежде всего, – сообщил он.

– Тут у нас людей немало, и все – интересные, – заметил мистер Джеймс, мужчина средних лет, склонный к полноте, безукоризненно одетый. Его глаза, проницательные, но сильно раскрасневшиеся, затуманивали пьяное самодовольство и скука. Ройс вмиг опознал в нем хищника, пожалев всех наивных людей, что попались на удочку лживого дружелюбия этого типа.

– Не сомневаюсь. Но ввиду тревожных событий, наблюдаемых из Атланты, именно он – интереснее всех. Возможно, он – «мозг» всей нелегальной схемы, – ответил Ройс.

– И кто же это? – поинтересовался мистер Джеймс, беря фотографию и поднося ее к самым глазам.

– Брендан Койн, – представил мистер Ши. Несмотря на его непринужденный тон, Ройс понимал, что Ши знает о каждом сотруднике компании, включая самых незаметных, и всех помнит по именам.

– Из какого он отдела? – спросил мистер Джеймс, сделав большой глоток виски и взглянув на часы.

– Консультант по связям с общественностью.

– Вот как. Он хороший сотрудник?

– Превосходный. А как иначе? Вы же сами его нанимали.

– Верно, бездарей я не беру, – подтвердил мистер Джеймс.

– Разумеется, сэр, – поспешил согласиться мистер Ши.

– В Атланте придерживаются того же мнения, – с легкой усмешкой отметил Ройс. – Я возьму Койна под наблюдение. Да и не только его.

– Надеюсь, вы будете держать нас в курсе... если что-нибудь узнаете...

– Извините, но я отчитываюсь непосредственно перед Атлантой.

Мистер Ши многозначительно ухмыльнулся.

– Понимаю. Но, быть может, время от времени вы сможете намекнуть нам... ну, так сказать, просто по дружбе...

Ройс задумался над потайным смыслом этих слов. Неужели ему предлагают взятку? Он почувствовал легкое воодушевление: возможно, эти люди достаточно пьяны и беспечны, чтобы попытаться подкупить его за незначительные крохи информации. Сам он считал себя человеком честным, по меркам современной индустрии, – горизонты расширял охотно, но за край дозволенного не вылезал. Небольшой бонус за мелкую услугу – вполне допустимая штука. Ему не платили за проверку Джеймса и Ши, но он был уверен, что их беспокоит возможное раскрытие махинаций с отмыванием денег. В любой топовой конторе найдется руководитель-«наседка» с полными карманами; ему нужно устраивать детям образование, оплачивать уход за старушкой-матерью в престижном доме престарелых, да и катастрофические медицинские счета маячат где-то не за горами... Ну и, конечно, никогда не стоит забывать про игрушки для взрослых мальчиков: винтажный «Мустанг», скоростной катер и домик на пляже во Флориде – что, конечно, выглядит уже не столь безвинно.

– Все, что в моих силах, я готов предоставить.

– Мы очень рассчитываем на вашу помощь в этом непростом деле, – заверил мистер Ши, кивнув. – Однако, должен заметить, мистер Готорн, у меня складывается впечатление, что Атланта нам не очень-то и доверяет.

– Они просто всех проверяют, – возразил Ройс, вдруг почувствовав себя выжатым, как лимон. Витающее в воздухе напряжение вымотало его, и он заказал еще водки, ощущая себя на гребне волны перед долгим спуском.

Мистер Джеймс, разглядывая фотографию, лишь хмыкнул:

– Экий красавчик! Но, знаете ли, мне никогда не нравились слишком привлекательные люди. Не доверяю я тем, кто проводит полжизни перед зеркалом в ванной.

На следующий день Ши провел Ройса по промышленной зоне. Несколько цехов «Колтека» простирались на милю, будучи единственными действующими объектами. Ржавые гиганты фабрик, дополненные пристройками, у которых толклись готовые к загрузке фуры, воедино соединяла сеть застекленных переходов. Вице-президент показал Ройсу его кабинет – лишь крошечную каморку в глубине цеха гидравлических рукавов. Лабиринты решеток и ярко-красные, желтые трубы с вентилями опутывали коридоры. Ройсу трудно было представить себе более унылое и давящее место. Повсюду мимо сновали инженеры в касках, спецодежде и наушниках; рабочие трудились на конвейерах сварочных и сборочных линий. Здешние смены длились по шестнадцать часов – шестнадцать часов в невыносимой жаре и шуме, за минимальную зарплату, с двумя-тремя перерывами. Бригадиры кричали и могли применить физическую силу, чего, как был уверен Ройс, в Детройте никто бы не потерпел. Конечно, стоило признать, что среднестатистический китаец – идеальный работник, прирожденный исполнитель. Никто здесь не отрывал глаз от станка – словно за плечом маячил сам дьявол.

Время, свободное от имитации работы в «Колтеке», Ройс проводил в жилом комплексе «Лорд Райли Армс» (или «Ларс», как его называли местные), стоящем где-то на задворках загибающегося промышленного района. «Ларс» считался первоклассным жильем и служил домом для сонма сотрудников из различных подразделений: заместителей, инженеров, проектировщиков, – словом, всех тех, кто продвигал компанию вперед. Вопреки опасениям, место оказалось вполне пристойным. Министерство промышленности, желая сохранить лицо, отделило жилой массив от заброшенных заводских цехов и трущоб, разбив дендрарий и парки.

Стеклянно-бетонный комплекс имел треугольную форму с площадью в сердцевине. На воротах у Ройса спросили пропуск; всюду здесь были наставлены камеры, и полиция регулярно патрулировала территорию. Компания щедро оплачивала услуги частной охраны – террористические угрозы были не редкостью, случались и похищения ради выкупа. Кое-кто из сотрудников прибыл на неопределенный срок с семьей; для таких людей безопасность представляла вполне оправданный приоритет. Большинство соседей Ройса были представителями американской, английской и немецкой национальностей. Мистер Йен был готов организовывать ему поездки в бедные кварталы, а для особых нужд компания предоставляла местных сопровождающих.

Квартира Ройса относилась к бюджетному сегменту: комбинированное помещение спальни и гостиной, крошечная ванная и такая же миниатюрная кухня, все оформлено в зелено-желтой палитре. В небольших шкафах нельзя было надежно спрятать ценные вещи, но Ройсу повезло – он предпочитал путешествовать налегке. Поэтому в первую очередь он приобрел переносной сейф для документов, не подлежавших цифровому хранению.

Футуристическая обстановка, пластиковая мебель и бытовая техника из нержавеющей стали создавали стерильное, безликое ощущение. С балкона открывался вид на двор с бассейном. На выложенной плиткой террасе располагались шезлонги, столики и зонты. Даже в дождливый сезон здесь собирались шумные дети, а когда появлялось солнце, к бассейну стягивались пожилые жильцы, словно черви после дождя. Многие носили маски на лицах – из-за сильного смога, типичного для японских и китайских городов. Пожилые люди, укрывшись под зонтами, обсуждали погоду, природу и детские проказы.

Беседуя с соседями, Ройс узнал, что, несмотря на косметический ремонт и дорогое убранство, здание страдало от множества неочевидных изъянов. То и дело протекали трубы. Зачастили перебои с электричеством. Лифты и кондиционеры знай себе ломались. Где-то за гипсокартонными стенами завелись тараканьи колонии.

Из города, чьи сверкающие угловатые башни пронзали небо, доносились звуки сирен. Распаковывая вещи, Ройс услышал голоса из коридора – кто-то жаловался на «пиликанье» флейтистки-любительницы, играющей по вечерам в доме напротив, а также на бродящих ночью по району бездомных. Один из соседей, инженер из Америки, слышал ночью шум в коридоре, странный стук в дверь. Он посмотрел в глазок, и в ответ кто-то моргнул: «Какой-то урод прижался лицом прямо к двери!» Инженер, в пижамных штанах из-за жары, все же решился выглянуть. Незнакомец уже убегал, но ему удалось разглядеть, что это была женщина. «Неслась, как таракан от света на кухне. Летела, как ураган! Расхваливают свои системы безопасности, а на деле у них кто попало разгуливает по дому».

Охрана признавала, что иногда ловит бездомных во дворе, но категорически отрицала возможность проникновения в здание. Тем не менее слухи продолжали распространяться. Англоговорящие жильцы рассказывали о привидениях, чаще всего – об «Эльвире»; так ее прозвали из-за черного платья и бледного лица ^[5]. Ее, по слухам, сопровождала целая свита. Уборщик пояснил Ройсу, что с Эльвирой повсюду ходят «маленькие друзья».

– Дети? – уточнил Ройс, припоминая местную детвору, с гоготом носящуюся по коридору, будто голдинговские островитяне.

Уборщик отрицательно покачал головой и ладонью отметил рост – на уровне бедра.

– Нет, нет. Маленькие друзья. – Уборщик нервно огляделся, расплылся в пустой улыбке многомудрого мажордома и продолжил путь к лифту.

Расследование шло рутинно и монотонно – в этой работе нет ничего захватывающего; она полна стылой скуки. Перед прибытием Ройс получил перечень патентов под угрозой и список лиц, с ними как-либо связанных. Физически невозможно было установить контроль над всеми, кто мог быть причастен к незаконной деятельности. Вместо этого Ройс подключил к серверу компании передовую программу для мониторинга, фиксирующую любую подозрительную активность. Затем он получил согласие руководства на прослушивание телефонных разговоров в нескольких частных апартаментах. Привлекая местных специалистов для сбора информации, он плотно установил контакты с информаторами, имевшими связи на черном рынке. Периодически организовывал неформальные встречи с фигурантами списка, записывал все диалоги на диктофон и направлял отчеты своим кураторам в Штатах. Большая часть работы даже и не требовала его личного участия и сводилась к пассивному наблюдению.

Чувство тревоги охватило его сильнее обычного. Это место разительно отличалось от советской глубинки или тихих заводей южной Италии. Нет, здесь – Гонконг, горящий в сполохах разноцветного неона и бурлящий криминальный центр, всякому готовый показать норов; и Ройс здесь чувствовал себя образцовым частником-детективом, работающим за почасовую оплату и следящим за чьей-нибудь неверной женой.

Большинство новых коллег Ройса предпочитали проводить время в дорогом коктейль-баре неподалеку от «Ларса». Заведение, известное как «Ровер», обычно было заполнено командировочными. Внутри клубился сигаретный дым, а приглушенный свет, падающий с ламп, подвешенных к потолку над темными столиками и затененными кабинами, создавал особую атмосферу. В кабинках с тремя стенами высотой в два метра могла с комфортом разместиться небольшая группа гостей. Обслуживали исключительно местные; ужасно симпатичные уроженки Кантона без возраста, они могли с одинаковым успехом быть школьницами старших классов или мамашами, разменивающими четвертый десяток. Заведением управлял Джоди Сэмюэлс, крепкий мужичок из Бронкса, бывший начальник пожарной охраны, явно стыдящийся своего лощеного делового костюма. Официантки должны были быть азиатками, но шеф-поваров и барменов он нанимал только белых, специально привозил их из Англии и Америки. Несмотря на расистский менеджмент, бар работал безупречно. В задней части заведения находилась бильярдная, доступная не всем – своего рода мужской клуб. Бильярд не был массовым развлечением, и профессиональные игроки предпочитали «Роверу» более престижные клубы в дорогих районах. Но любители, желавшие просто расслабиться после рабочего дня, с удовольствием играли тут.

Ройс попал в круг «своих» благодаря щедрости, он получал солидные командировочные, которые не скупился тратить; Сэмюэлс, вероятно, мог бы приобрести новый «кадиллак» на те чаевые, что он ему оставлял. Не прошло и недели, как Ройс получил доступ в закрытый мужской клуб. Это место стало вторым домом для дюжины бизнесменов, и вскоре Ройс уже был в доверительных отношениях с большинством тамошних завсегдатаев. Здесь ценили выдержанные напитки и дорогие сигары, а также не говорили ни слова правды; Ройс не успевал запомнить и половины сплетен. Но, строго говоря, истории его не волновали. Ему просто-напросто требовалось подобраться к цели – к неуловимому Брендану, будь он неладен, Койну.

Завязать знакомство оказалось просто: Ройс якобы пролил напиток на рубашку Койна, немедленно предложил купить ему выпить и настоял на оплате химчистки. Через пять минут они уже вели типичную для американцев беседу, делясь историями о командировках и выражая радость от того, что живут почти рядом в Штатах. Вскоре они стали видеться в «Ровере» три – четыре раза в неделю. Ройс методично составлял список знакомых и деловых партнеров Койна, помечая некоторых как потенциальных «двойных агентов». Койн обладал обширными связями в криминальных кругах Гонконга; когда-то он самолично возглавлял ныне не функционирующую американскую липовую фирму, из-за чего даже провел некоторое время в заключении. По сути, все эти связи и сомнительное прошлое не имели большого значения: Ройс лично знал множество юристов-мошенников, бухгалтеров и корпоративных сотрудников, разбирающихся в нелегальных схемах и высоко ценимых в своих компаниях. Махинации и взятки, столь любимые Ройсом, выступали обычной практикой, а в азиатском регионе – и вовсе неизбежной особенностью бизнеса. Тем не менее эти детали не облегчали задачу составления полной карты теневой деятельности Койна.

Довольно скоро Ройс оказался в курсе всех аспектов его личной жизни: отец Койна, военный чиновник в звании лейтенанта, скончался от сердечного приступа два года назад на официальном банкете. Однако Койн не оставил престарелую мать в Сиэтле среди черствых родственников, а забрал с собой в Гонконг. На словах Ройс выражал полное одобрение такого решения, пытаясь внутренне разобраться в истинных мотивах сыновней любви. Сам Ройс поместил свою мать в дом престарелых и весьма скептически относился к альтруизму, пусть даже и показному, со стороны такого плейбоя, как Койн.

Койн с матерью жил в здании напротив Ройса. Койн был завсегдатаем вечеринок, недавно расстался со своей давней партнершей и страдал от невроза, который проявлялся в постоянном стремлении поддерживать себя в форме. Он употреблял спортивные добавки, через день посещал тренажерный зал, регулярно загорал в солярии и по вечерам плавал в бассейне, куда и пригласил Ройса. Тот лишь рассмеялся в ответ.

– Вся хлорка в Китае не заставит меня намочить в этой воде даже кончик ноги, – сказал он. – Спасибо, мне вполне хватает сауны для менеджеров.

Ройс начал плотное наблюдение за Койном. Он приобрел в специализированном магазине для частных детективов, где продавались различные шпионские гаджеты, включая скрытые камеры, устройства для прослушки и приборы ночного видения, качественный компактный телескоп. Установив его на своей террасе за бамбуковыми жалюзи, он круглосуточно снимал окна подозреваемого. Ночью, погасив весь свет, Ройс с помощью телескопа отслеживал перемещения Койна по дому. По вторникам и пятницам, когда мать Койна покидала дом ради партейки в бинго, сын неспешно раздевался, рассматривая себя в зеркало. В другие дни мать и сын ужинали перед телевизором. Койн регулярно звонил по домашнему телефону, общаясь с братом в Сиэтле, зарубежными коллегами и брокером на Тайване, но его разговоры не представляли никакого интереса, так как не содержали ничего подозрительного. После этих звонков он, словно по расписанию, отправлялся в бассейн плавать. Эта предсказуемая монотонность заставляла Ройса дивиться людской природе – в частности, ее вопиющей механистичности.

Иногда Койн покидал дом, и Ройс следовал за ним, тщательно записывая маршруты и контакты. Однако никаких значимых открытий, разоблачений или неожиданных поворотов на горизонте не маячило. В подобных делах успех зависит исключительно от скрупулезного сбора и анализа информации – но после месяца пристального наблюдения за Койном Ройс начал уставать. Запасы его терпения истощались – вполне закономерное следствие долгой и напряженной работы. Гиперчувствительность Ройса, усугубленная алкоголем, кофеином и табаком, в сочетании с недосыпом, паранойей и околоманиакальными наклонностями, приводила к своеобразной форме высокофункциональной шизофрении. Перед прибытием в Гонконг он отказался от сигарет и выпивки, за исключением редких светских мероприятий, но эти привычки вернулись с удвоенной силой. Его профессия была сопряжена с риском – включая вероятность венерических заболеваний из-за случайных связей с завсегдатаями баров и подозрительными проститутками, тюремные сроки и вражеские пули. Периодически, испытывая особую тошноту от своей работы, он предавался воспоминаниям о студенческих годах, когда мечтал стать инженером и строил планы на будущее с Дженни Ходж, своей тогдашней девушкой. Паранойя была его вечным спутником. Его терзали раздумья о том, что такая привлекательная девушка, как Дженни, могла найти в нем. Он подозревал, что она смеялась над ним, обнимаясь в общежитии с каким-нибудь регбистом. Когда Дженни узнала о его пылком увлечении телеобъективами и подслушивающими устройствами, паранойя дала самые бурные всходы. В ходе их весьма мелодраматического расставания Дженни, рыдая, обвинила его в том, что он все время лгал ей – хотя на самом деле он врал только наполовину, а вторая половина, по большому счету, сводилась к безобидным проделкам. «Прощай, милая Дженни, я так сильно любил тебя. Пятнадцать лет прошло, и вот я здесь, старый и опытный, в Гонконге, пытаюсь поймать одного парня на промышленном шпионаже. В каких цифрах исчисляются убытки от его проделок? Сто миллионов? Двести? Боже, да я ведь самый настоящий Джеймс Бонд для бедных. Только подумай, кого упустила, – и сожри свое сердце от зависти, дорогуша».

Отвлекаясь от мыслей, его взгляд скользил по посторонним объектам: например, по красивой женщине в окне напротив. Недавно въехавшая, она часто ходила по комнате, освещаемая проезжающими грузовиками, обнаженная, лишь с тонкой золотой цепочкой на талии и ниткой жемчуга на груди. Соседство омрачал скандальный европейский дуэт, чьи ссоры сопровождались разбитыми окнами и вызовами полиции. Третьей соседкой была миссис Вард – та самая «флейтистка», печально известная в закрытом комьюнити «Ларса». По вечерам она выходила на балкон и извлекала резкие, диссонирующие звуки из своих музыкальных (хотя так и подмывало сказать – пыточных) инструментов.

Ройс выяснил, что миссис Вард организует мероприятия для старшего поколения: она проводит турниры по бинго и устраивает субботние собрания в танцевальном зале «Уайт». Его внимание привлекло что-то в ее полноватой фигуре и донельзя языческом звучании ее экстравагантных музыкальных вкусов. Миссис Вард была поразительно похожа на его тетку по матери Кэрол Джойс, вдову, одиноко проживавшую в пригороде Сан-Франциско. Как-то раз родители отправили юного Ройса и его брата провести все лето у тети Джойс. Из тех месяцев он мало что помнил, кроме отталкивающего, мрачного и темного дома тетки, снизу доверху заставленного громоздкой пыльной мебелью. Сама тетка также отличалась грузным телосложением и имела странные, явно нездоровые интересы. С годами она все больше погружалась в своего рода показушный фетишизм – эротическое искусство и платья в стиле французского возрождения с вырезами до пупа; она выбирала темные тени для век и жуткую мучнистую пудру, оставляя резкий переход под скулами. Она спала накрашенная, каждое утро просто накидывая поверх старой штукатурки еще один слой. Тетя устраивала любительские спиритические сеансы, много путешествовала, по случаю интересовалась то буддизмом, то даосизмом, то какими-то дикими эзотерическими учениями. Разновидности устройств Ада и всяческие кошмарные, полные пыток потусторонние миры неизменно влекли ее – и она не раз пугала таращившего на нее глаза Ройса живописными россказнями о юных несчастных грешниках из далеких заморских стран, отправляющихся в ад в плетеных корзинках, в лапы бдительных и жестокосердных демонов-палачей. «Радуйся, что ты родился в Америке, – говаривала она, – ибо на нашего брата – всего один ад». Расплывшаяся толстуха за семьдесят, она курсировала по городку, высматривая загорелых парней; их она подмазывала либо подарками, либо совсем уж бесхитростно – наличными, предлагала заглянуть в гости, якобы чтобы почистить от тины бассейн или подрезать кустарник в саду, заросшем лет этак тридцать назад. Ройсу было девять, он мало что понимал, но по повадкам парней замечал, что от тетки Кэрол у них бегут мурашки. Чем заканчивались эти встречи – парни сигали в окно или тетка их выгоняла сама, – оставалось покрыто мраком. И теперь, при виде Агаты Вард, он сразу вспоминал то лето у тетушки Кэрол и содрогался от отвращения, не в силах притом отвести взгляд.

По правде сказать, Ройс питал болезненный интерес не только к миссис Вард, но и ко всему племени женщин в возрасте. Миссис Туттл и миссис Фокс, две неразлучные партнерши по канасте; Эрма Ярбро, изможденная женщина-оса из Йонкерса, не скрывавшая своей неприязни к Дальнему Востоку и всем его жителям; миссис Грант, потерявшая ноги из-за диабета и передвигавшаяся по двору в инвалидной коляске с моторчиком; серьезная миссис Карден, заядлая курильщица с вживленной в шею трахеостомической канюлей. Ройс зациклился на их тусовках у бассейна, вязальных вечеринках и еженедельных ланчах в общем крыле.

Эта группа пожилых дам заставила его вспомнить всех знакомых женщин преклонного возраста, достигших того периода, когда они вновь обретают детскую непосредственность. Среди них он видел образы своих учительниц, библиотекарш, соседок, которых знал ребенком. При этом жительницы «Ларса» проявляли значительно больше активности и целеустремленности, чем обычные старушенции. Жесты этих дам изобиловали энергией, а голоса звучали весьма живо и звонко. Время от времени Ройс подмечал особые, едва уловимые знаки, которыми они обменивались во время карточных партий, отдыха у бассейна или редких солнечных процедур. Это был некий шифр, тонкое проявление скрытых намерений, передача секретных сведений о тайных объектах и никому не ведомых событиях. Иногда, поздно ночью, он тихо наблюдал, как они вместе идут куда-то по территории комплекса. Он ощущал себя антропологом, изучающим обычаи чуждой цивилизации, ученым и вуайеристом в одном патологическом сочетании.

Он записал несколько часов видеоматериалов, запечатлев прогулки миссис Койн по двору и ее беседы с подругами. На железнодорожной станции Ройс повстречал одного из местных беспризорных подростков, имевшего репутацию мелкого правонарушителя, и за триста гонконгских долларов и пачку сигарет нанял его наблюдать за старушками во время их повседневного шопинга. Он вооружил паренька ремнем с замаскированной в пряжке камерой, велел держаться вблизи миссис Койн и стараться фиксировать всех, с кем она общается в ходе этих вылазок, исключая продавцов и ее спутниц. Ройс внимательно просматривал эти безымянные записи, одну за другой прикуривая сигареты, и наблюдал, как эти странные дамы с сиреневыми от безуспешных попыток скрасить седину волосами путешествуют в метро и автобусах, бродят по торговым залам и фудкортам, неустанно галдя, как стайка сорок.

Чу, его нанятый оперативник, после пятого раза заявил, что не желает продолжать эту работу. Их встречи проходили на платформе пригородных электропоездов. Дождь яростно бился о наклонный пластиковый козырек, защищающий платформу от непогоды, струи воды стекали по краям на землю и рельсы. Влажный туман поглощал разноцветный неон и приглушал шарканье ног редких, вялых, как скот, пассажиров, бредущих с очами долу к переходам.

– Они мне не нравятся, – произнес Чу, высокий сухопарый парень, стриженный под ежик, с неприметной внешностью. На нем был спортивный костюм «Хьюстон Рокетс», а на пальцах – несколько дешевых колец с черепами. Ходили слухи о его связях с триадами. Ройс отсчитал Чу гонорар и поинтересовался причиной отказа. Тот молча сунул деньги в карман куртки и закурил. Если бы Ройс закрыл глаза, голос Чу показался бы ему точно таким же, как у писклявых ботаников из школьного шахматного кружка. Но внешне Чу был совершенно иным: ссутулившись, он прислонился к фонарному столбу, походя чем-то на полураскрытую опасную бритву. Чу напомнил Ройсу одного студента по обмену, с которым он водил дружбу на втором курсе. Тот корейский паренек – хулиган, окруженный аурой злачных улиц Сеула, – тоже носил кольца.

– Могу платить больше, – предложил Ройс.

– Не-а. Ни за какие подачки. Баста.

– А чего ж так резко, не любишь старух?

Чу сплюнул. Передние зубы у него были кривыми. Затем он затянулся и выдохнул вместе с дымом:

– Ага.

Тут вдруг Ройс все уразумел.

– Ты их боишься... к тому же, от них так и несет застойным старческим духом. Меня бы тоже от такого мутило. Запах мочи и пота. И то, как они шамкают и теряют протезы, когда говорят. Что ж, это противно, тут с тобой не поспоришь. Одним уважением к старшим тут не отделаешься.

– Не в этом дело. Вам, белым, не понять.

– Я-то думал, ты – орешек покрепче, Чу.

Чу издал сухой каркающий смешок.

– Жалкий америкаха, – бросил он, щелчком отправив окурок во тьму где-то за левым плечом Ройса. Тот не дрогнул, не желая потакать забавам малолетнего аборигена.

– Тогда займись чем-нибудь по силам. А я пока переговорю с твоими приятелями. Они выглядят... голодными.

– Не настолько они голодны, янки-дудль. Но... удачи тебе, правда. Удачи во всем.

Чу, прикрыв голову капюшоном, удалился, посмеиваясь. Его парни, как и следовало ожидать, наотрез отказались сотрудничать с Ройсом, проигнорировав даже кривые попытки говорить с ними по-китайски. Ройс не стал настаивать. Спустя несколько дней Чу и вовсе пропал из поля его зрения, оставив лишь слухи: то ли полиция замела, то ли конкуренты устранили. Продавец из киоска на вопрос о нем сплюнул и выразил надежду, что на улице станет меньше шпаны и что «этот дурень Чу» не появится больше никогда.

Через несколько дней после исчезновения Чу, Ройс, измотанный чередой ночных клубов со стробоскопами, завалился в «Ровер». В пресловутых клубах он сопровождал Ши, Джеймса и еще целую свиту из лизоблюдов, подхалимов, шлюх и прочего обслуживающего персонала, развлекая некоего «гостя особой стати», чья роль осталась ему неясна – то ли совладелец компании, то ли еще только претендующий на долю. Найдя незанятый табурет, Ройс кивнул бармену Джеральду и заказал виски-сауэр, под стать своему настроению. Управившись с первой порцией и приступив ко второй, он заметил женщину из дома напротив, стоявшую в глубине забитого бара.

Ройс выяснил ее имя, получив информацию от одного из своих парней, и быстро составил досье. Итак, Шелли Джексон: опытная специалистка по целому ряду китайских диалектов, совсем недавно устроилась в «Колтек» референтом по культуре. По рабочим нуждам она нередко отправлялась в командировки и посещала встречи на дипломатическом уровне – то есть не на заводах, а в совершенно иных сферах, закрытых от Ройсова интереса. Дочь богатеньких родителей, выпускница Лиги плюща, она очень много путешествовала. Замужем не была, но регулярно меняла половых партнеров – влиятельных, богатых мужчин старше нее самой, как правило. Ройс заключил, что эта Шелли – из породы людей, ищущих близости к власти, наслаждаясь ею при этом в чистом виде, не преследуя особых материальных выгод.

Сегодня она щеголяла деловым костюмом – белая блузка и серая юбка – и беседовала с высоким худощавым мужчиной средних лет, одетым в свободную шелковую рубашку и льняные брюки на подтяжках. У него были длинные темные кудрявые волосы. Ройс его определил как восточноевропейского «трэшера», балканского бандита, чей стиль одежды явно отставал от возраста. Его звали Мэнни По, ну или Маникевич По – как-то так; банкир-инвестор, завсегдатай бильярдной. Балканец что-то прошептал Шелли, и та рассмеялась.

Шелли Дж., с темными волосами, уложенными в короткую стрижку, напомнила Ройсу о его бывшей возлюбленной Дженни. При виде ее прически щеки у Ройса вспыхнули – от чувственных воспоминаний, от тайного и сокровенного знания о том, какие манящие сокровища скрываются под этим ее скромным, застегнутым на все пуговицы нарядом. Она продолжала беседу с балканцем и не обратила на Ройса внимания, даже не удостоив благодарностью за напиток, заказанный для нее через Джеральда.

Ройс взял бутылку бурбона «Револьвер» и отправился на поиски Койна в бильярдную. Койн, с растрепанными волосами и рубашкой нараспашку, ленно возлежал на кожаном диване, рядом с пуфиком, где стояли его туфли. Он дымил дорогими сигарами «Кохиба», наблюдая за игрой в баккара. Незнакомые Ройсу мужчины, чьи лица скрывались в густом сигаретном дыму, клубившемся на фут-два выше их голов, исчезли из его поля зрения. Ройс устроился напротив Койна и залпом осушил свой бокал.

Койн присвистнул.

– Вот это да. Ты прямо как тигр, вырвавшийся из клетки.

Какое-то время они болтали о семье и жизни в Америке, и когда алкоголь начал действовать, Ройс невзначай перевел разговор на мать Койна, Мэри, и ее новый круг общения. Койн выразил свое недовольство новыми увлечениями матери.

– Проклятые назойливые старицы, – сказал он.

– О ком ты?

– Мама так их называет. Их около дюжины – этакий чайный клуб без чая. Я ей сказал: «Невежливо называть их старухами», а она мне в ответ: «Они сами себя так называют». Там есть одна, кажется, Агата, – убежденная феминистка. Постоянно говорит о патриархальном угнетении – о «маскулинном эйджизме», вроде бы так, – особенно в отношении пожилых женщин. Ее натурально заедает, как пластинку. Она говорит, что нужно использовать всякие звучно припечатывающие термины – «карга» или «старица», – чтобы расширить их права и снять стигму.

Мэри проводила большую часть времени с

подругами, что, казалось бы, должно было порадовать Койна, учитывая его опасения о том, чем займется его мать на новом месте. Но прошло несколько месяцев, и его начало беспокоить нечто иное – необъяснимая перемена в поведении местного женского сообщества.

– Бинго и вязание, – попытался пьяно успокоить его Ройс. – Не думаю, что есть повод для беспокойства.

– Не знаю. Они осуждают мой образ жизни; миссис Грант – та самая женщина-инвалид на коляске, помнишь? – говорит, что я слишком часто меняю молодых партнерш, а вот старых женщин игнорирую. Вот же дура! Интересно почему! А мама куда-то пропадает надолго – на прошлой неделе я заметил, что она вернулась домой только под утро. Пробралась этак тихонько – ведет себя как пятнадцатилетняя девочка.

– Второе детство. Полагаю, Агата решила возродить женское движение и пригласила твою мать в члены общества.

– Может быть. Ее подруги... Я тут случайно узнал, что Агата специально устроилась в компанию администраторшей, чтобы раздобыть квартиру в «Ларсе».

– Ты следишь за подругами своей матери? Негодяйчик маленький.

– Похоже, Агата пересекла полмира, только чтобы поселиться в этом комплексе. Знать бы, что у нее на уме.

– Я заметил, что они куда-то уходят посреди ночи, – поделился Ройс. – Тут явно какие-то странные дела творятся.

– Да, они собираются по ночам. Ходят в какие-то шествия. Чокнутые ведьмы!

– Шествия, значит?

– Ну да, поклонение Черному Ленивцу. – Койн затянулся и выпустил струйку дыма в сторону медленно вращающихся лопастей потолочного вентилятора. – Эта Агата одержима религией, она собрала целую секту. Мама говорит, что это известное в Юго-Восточной Азии сестринство. У них идея – что-то вроде пассивно-агрессивного протеста против векового господства мужчин, что, если задуматься, имеет под собой хорошие основания. Бунт против практики бинтования ног, например. В нашем районе какая-то запредельная концентрация последователей веры – словно они собрались для поклонения гуру, живущему где-то тут, под боком... возможно, в трущобах... в одном из этих бедных многоквартирных домов.

– Черный Ленивец? Странное имя для гуру. Почему именно «ленивец»?

– Готорн, а я откуда знаю? Подкати к одной из этих милых дам и дознайся сам. Я, быть может, запомнил неправильно. Может, не ленивец, а хорек какой-нибудь или горностай.

– Верно, да и какая разница. Нам еще только, нормальным взрослым людям, не хватало обсуждать черных хорьков! – Ройс отсалютовал Койну бокалом. Койн в ответ звякнул льдом в стакане с виски, меланхолично рассматривая напиток на свет. – Как бы то ни было, за этими полуночными шествиями стоит Агата. Подношения богине Луны и прочая ерунда. Я не разбираюсь в религиозных бреднях.

– А я тем более. Я до сих пор страдаю от головных болей после воскресной школы.

– Как только я завязал с походами в церковь – спалил к чертям свой первый костюм для причастия и больше по жизни не заморачивался. Но моя мама выросла католичкой – и исправно посещала службу в Бонэмском соборе. Ей не к лицу языческая хрень.

«А все-таки он маменькин сынок», – сделал Ройс пометку про себя.

– Не принимай близко к сердцу. Моя дорогая мамочка тоже проходила через период увлечения философией нью-эйджа. Она даже пыталась установить контакт с атлантами.

Выпал весьма удобный момент – подмешать ложь, чтобы успокоить Койна и укрепить их отношения. На самом деле мать Ройса была лютеранкой, и ее духовные поиски сводились к празднованию Пасхи и Рождества. Ее куда больше интересовало участие в родительском комитете и уютные вечеринки с вином и сыром, устраиваемые ее подругами под вывеской «Еженедельного книжного клуба». Его отец это называл «Сходка сплетниц, сосущих соломинкой спирт».

– Думаю, ты даже не заметишь, как все у нее вернется к выпечке да макраме. Только сегодня утром я видел всю их честную компанию за игрой в канасту.

– Надеюсь, ты прав. Кстати, почему бы тебе не заглянуть к нам завтра на обед? Я собираюсь устроить барбекю. Ты любишь ребрышки? Кроме меня, там будут миссис Вард и двое ее подруг. Ты сможешь познакомиться с моей мамой и самолично оценить ущерб.

– Эм... – Ройс принялся придумывать отговорку.

– Пожалуйста, заклинаю тебя! – взмолился Койн, сложив ладони. – Не бросай меня одного с этими динозаврихами!

Ройс неохотно согласился, хотя на самом деле был рад возможности пообщаться с миссис Койн и миссис Вард. Кто знает, может быть, это приведет к неожиданному прорыву в его изысканиях.

Вернувшись домой поздно вечером, он неспешно приготовил и выпил ирландский кофе. Кухня сияла чистотой, если не считать одной тарелки в раковине, пепла от сигареты на столе и потрепанной книги «И Цзин», обнаруженной им под креслом. Страницы из нее так и сыпались; он уже пролистал ее, но ничего особенного не нашел. Рисунки были интересными, но совершенно бессмысленными. Он купил несколько таких книг, как только прибыл в Гонконг; просто зашел в самый большой книжный магазин – и набрал всего, что показалось ему полезным, включая путеводители, кулинарную книгу и пару внушительных томов о местной истории. Он никогда особо не интересовался восточной философией; купил книги, потому что всегда так поступал, приезжая в новое место, где планировал задержаться надолго. Искусство социального хамелеона требовало внимания к деталям.

Вскоре разнородные звуки флейты миссис Вард, просочившиеся сквозь тонкие стены, вернули его к влажной и душной реальности. Он отодвинул стеклянную балконную дверь, и в тот же миг звуки ужасного духового инструмента умолкли, словно испугавшись его или решив выдержать драматическую паузу. Какое-то время Ройс стоял на балконе, вглядываясь в призрачные фасады соседних зданий. Внизу тускло мерцал бассейн, смахивающий на чашу спокойного фосфоресцирующего света, перламутровую жемчужину, погруженную в черную грязь морского дна. Блики воды играли на кафельной плитке бассейна, на железной решетке дворовых ворот и прилегающих бетонных стенах. С другой стороны двора здание с квартирой Койна уже погрузилось во тьму. Но в окне Шелли Джексон слабо мерцал свет лампы, и, обливаясь потом в душной темноте, Ройс терпеливо ждал, надеясь увидеть ее хотя бы мельком. Но свет так внезапно погас! Он еще постоял минуту и, пошатываясь, вернулся внутрь.

Просматривая пятьсот каналов кабельного телевидения, он задремал в кресле. Старые военные фильмы и американские сериалы, документальные фильмы об охоте на крупную дичь и спортивной рыбалке, ток-шоу – обычная ерунда. Вниманием Ройса ненадолго смогли завладеть странные местные передачи – например, съемки с рейвов в низком разрешении и непонятные шоу талантов, похожие на смесь перформанса и импровизации. Попался ему и азиатский фильм ужасов – один из тех, что набирают популярность по всему миру; но Ройс не был поклонником этого жанра. Он задержался на причудливой сцене: мужик в офисном костюме стоял в огромной пещере перед неким сооружением, похожим на гору из ножей. Потом вскинул руки со сжатыми кулаками, поднял лицо и закричал – ни дать ни взять Чарлтон Хестон ^[6], даром что узкоглазый. Упав на колени, офисный трудяга, продолжая голосить, на четвереньках пополз вперед, начав штурмовать конструкцию из блестящих лезвий своими коленями, разбрызгивающими яркую кровь.

Ройса тяготили хорроры, а азиатская хрень, демонстрируемая по кабельному ТВ, мало чем отличалась от хрени голливудской. Он переключил канал на игровое шоу. Все присутствующие – аудитория, ведущий, участники – были азиатской внешности. Однако среди них выделялся один участник – американец, пожилой белый мужчина, обряженный в дорогой костюм, широкополую шляпу и галстук-боло. Этот белый джентльмен в шляпе был поразительно похож на управляющего свалкой в родном городе Ройса.

Участники шоу по очереди отвечали на вопросы, отображаемые на большом экране. В случае правильного ответа помощница ведущего, еще одна азиатка в платье в горошек, с преувеличенной, очевидно натянутой улыбкой подпрыгивала на месте, часто махая руками в нарочитом проявлении радости. Вопросы на экране были написаны по-китайски. Мало-помалу Ройс начал улавливать общий смысл происходящего, ориентируясь на язык тела и жестикуляцию. Слушать китайскую речь из уст этакого «американского ковбоя» было как минимум непривычно, если не сказать сюрреалистично. Итак, похоже, «ковбой» ответил правильно на подавляющее большинство вопросов; замигали огни, завыли сирены, откуда-то с потолка пролился дождик из разноцветного серпантина. Ассистентка ведущего тут же кинулась к конкурсанту с ошалело счастливым лицом – прикрепить на лацкан медальку, – в то время как ведущий, стиснув руками трибуну, что-то безудержно выкрикивал. Поднялся бархатный занавес, являя аудитории новенький гидроцикл.

Ройс подумал, что охотно удавил бы любого, кто попытался бы приколоть какую-либо лишнюю хрень к его костюму, стоящему не одну тысячу долларов. Ковбой бросил взгляд на свой лацкан, словно разделяя такие мысли. Затем он сграбастал ассистентку ведущего за патлы и, притянув к себе, принялся шарахать ее головой о стену. Ройс наморщился. Что-то тут не так. Ну да, очевидно, это какой-то фарс – женщина потешно дергалась, словно манекен для краш-теста, вылетевший в момент аварии через лобовое стекло. Изображение на экране замерцало, исказилось, и участники шоу словно стали складываться друг в друга. Затем в квартире погас свет. Кондиционер взвыл и затих, комната погрузилась в темноту и тишину, будто из нее выкачали весь воздух. Оцепеневший от алкоголя разум Ройса встретил ощущение открытого космоса с неким облегчением.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и сквозь кромешный мрак начали пробиваться звуки внешней жизни: издалека доносились голоса, над головой – приглушенный топот шагов, в окне проступило оранжевое свечение городского неба. Несколько глухих ударов заставили звякнуть стаканы в баре. Ройс все лежал, пытаясь хоть что-то различить во тьме, тщетно стремясь избавиться от пьяного ступора и усталости, обволакивающей, как зыбучий песок. Послышались новые звуки: низкие, хриплые. В ночи кричали лягушки. Они обитали в ближайшем парке, перепрыгивая в зарослях из одного водоема в другой и прячась в тенистых прибрежных кустарниках, где их вылавливали работники с сачками. Однако на этот раз их серенады звучали глухо и низко, намекая на крупный размер «певцов». Кваканье упорно повторялось – искаженное и странное, напоминая неровное, затрудненное дыхание, почти стоны.

Бах!

Кто-то врезал по двери кулаком.

Ройс потянулся к выключателю, но света не было, кнопка щелкала вхолостую. Тогда он поднялся и направился к двери. Воздух давил на лицо, влажный и удушливый, словно тяжелый, мокрый покров. Продвигаясь сквозь сумрачный лабиринт апартаментов – притом умудрившись ни разу ничего не задеть, – Ройс нашел дверь. Он был готов распахнуть ее, но внезапное прозрение заставило его задуматься, кто же может оказаться за ней. Может, это к нему прислали анонима с взяткой? Может, это террорист-радикал? Или самый банальный грабитель? Кто-то нехороший и враждебный, одним словом. Ройс сорвал абажур с лампы, вооружившись увесистой подставкой. Затем, нащупав глазок, он прижался к нему лицом, не ожидая увидеть что-либо отчетливое. Из приоткрытой двери напротив на коридор падала тусклая желтая полоса света: кто-то оставил там светильник и ушел. За дверью кто-то сдавленно хныкал – будто через ладонь, плотно запечатавшую губы.

Ройс отпер замок и глянул наружу. Коридор освещал бумажный фонарь, выставленный одним из соседей на коврик перед дверью. Сосед, немец-программист, судя по всему, пошел будить управляющего. Немец жил здесь с давних пор, еще до передачи Гонконга Китаю, был не из робких и много повидал на своем веку.

У самой границы света мелькнул черный силуэт, напоминающий движущийся мешок, и растворился во тьме. По плиткам прошелестели чьи-то шлепанцы, и где-то вдалеке снова послышались рыдания, чей источник теперь спускался, – этажами ниже. На другом этаже кто-то громко ругался на непонятом языке, эхо проклятий отражалось от вентиляционных решеток; последовал резкий «ответ» от приглушенно хлопающих дверей и постукивания швабр по трубам – раздражение, усугубленное влажностью, жарой и гнетущей атмосферой ночи.

– Эльвира?..

Произнеся это имя, Ройс почувствовал, как спину сковал холод, а мышцы сжались в болезненные узелки. Стараясь ступать как можно тише, он сделал несколько шагов вперед по коридору, хотя каждая клетка его тела протестовала против такого безрассудства. Темный проход вокруг него словно ритмично пульсировал, сужаясь и расширяясь, подобно живой артерии, пропускающей его сквозь себя. Ройс замер и поднял с заплеванного пола чей-то парик. Он был сделан из густых черных волос, отчетливо пах одеколоном и сигаретами. Вонь заставила желудок Ройса сжаться; в гортани горько защипало. В целом, эту штуку, наверное, не стоило трогать... мало ли кто ее носил.

Ройс вернулся в квартиру, упал на кровать и, вопреки, а может быть, и благодаря всем странностям минувшего вечера, почти моментально уснул.

К нему под одеяло скользнула Шелли Джексон – теплая, гладкая и голодная, как сама смерть. Она впилась в его губы и запустила руку под резинку пижамы. Потом забралась на него сверху, оказавшись в позе наездницы. Ее глаза, лишенные век, напоминали камешки – два отполированных до блеска самородка; а вот зоб что-то уродливо раздуло изнутри, из-за чего он превратился в лоснящийся кожаный бурдюк. Изнутри зоба доносился недовольный булькающий рокот. Длинный, похожий на червяка язык показался меж ее губ – и выстрелил вниз, влетев в его рот; кожаный бурдюк опустился, накрыв ему голову. Дряблая плоть льнула к лицу подобно целлофановому пакету, и Ройс отчаянно забарахтался, силясь освободиться, вдохнуть, закричать. Койн, каким-то образом сменивший Шелли, прижал палец к его губам в безмолвном призыве к тишине ужаса. Их тела сплетались все теснее, дыхание стало влажным от удушающей близости и нарастающей силы объятий. Лицо Койна было липким; оно стекало скользким соком, словно с кожицы перезревшего фрукта.

– Тссс, – прошептал Койн. – Это – ради всего святого.

Ройс вздрогнул, сбросив с себя образ Койна, – и пробудился в холодном поту, ощущая, как бешено колотится сердце. На следующее утро он обнаружил на своей двери загадочные темные отпечатки: один на уровне глаз, другой у пола. Казалось, кто-то, измазанный жидкой грязью, прижимался к двери лицом. Охваченный необъяснимой тревогой, Ройс сфотографировал эти «улики», а затем попросил управляющего помочь от них избавиться. Сотрудник прачечной потратил целый час, оттирая стойкие загрязнения сильным моющим средством, прежде чем они наконец исчезли.

Вскоре Ройс обратился к Ши с просьбой устроить ему встречу с мисс Джексон. Ши, снисходительно усмехнувшись, сообщил, что для этого достаточно простого приглашения на корпоративную вечеринку, где мисс Джексон, как ожидалось, будет присутствовать – развлекать «китаёз», падких на европейскую красоту.

Тем временем обед с Койнами превратился в необычное мероприятие. Ройс пришел на несколько минут раньше с бутылкой вина и скромным букетиком цветов. Дверь ему открыла Мэри Койн; она была в просторном свитере и флисовых брюках.

– Я ужасно мерзну в этом климате, – сказала она, указывая на свой наряд, – и правда, ее ладони оказались жутко холодными. – Плохое кровообращение. С юности оно у меня оно скверное, просто ужасное. Боже, а вы сегодня очень хорошо выглядите.

Ройс был одет в рубашку-поло и брюки-карго. Он не поленился подстричь усы в салоне красоты и несколько минут тренировал перед зеркалом свою искренность. По его опыту, хорошо одетые и приятно пахнущие моложавые мужчины на раз-два обезоруживали пожилых женщин. Вежливые ухоженные парни считались достойными доверия. Он также нахлобучил парик, подобранный в холле – впрочем, это решение его не на шутку озадачило. Его собственные волосы были темными и, да, немного редели на макушке, но все же, учитывая, что он поддерживал себя в хорошей форме, занимаясь легкой атлетикой и стабильно пробегая десяток-другой «стадионов» на беговой дорожке в спортзале, его облик пока не требовал столь радикальных украшательств.

«Господи, что со мной происходит? – промелькнула мысль. – Неужели я схожу с ума? Эти командировки берут свое. Вспомнить хотя бы вахту на нефтеперерабатывающем заводе, целый месяц в русской рабочей куртке, которую я по окончании миссии забрал себе. Потом – кража ковбойских сапог, ремня и бритвы у парня из Арканзаса. Зачем я это делаю? Нужды работы под прикрытием – это одно; но зачем мне красть чьи-то личные вещи? Я исчезаю, ни с кем не прощаясь... и никто меня даже обматерить напоследок не может. Как же все это странно. Откуда в коридоре взялся парик? Что здесь происходит? Страшно интересно будет разнюхать... разворошить это осиное гнездо».

Он понял, что дело не только в парике. Неделей ранее он обнаружил в сейфе дорогую пару часов и перстень, не имея понятия, как они туда попали. Осознав, что они принадлежат Теду К., его утомительному соседу по рейсу в Гонконг, Ройс почувствовал себя еще хуже, чем накануне. Едва удержавшись от соблазна надеть их, он заставил себя выбросить их в помойку. Мысль о визите к психиатру становилась все навязчивее, но он знал, что скажет врач: «Невозможно вести двойную жизнь без последствий для психики».

Мэри с искренней признательностью приняла у него букет, заверив, что в этом не было никакой необходимости.

– Это ведь обычный обед, ничего особенного! – воскликнула она.

Направившись на кухню, чтобы подготовить цветы для вазы, она мельком упомянула, что Брендан уже снаружи. Следуя за запахом дыма и жареного мяса, Ройс обнаружил Койна на террасе, где тот умело орудовал щипцами, переворачивая над углями куски говядины. Койн достал из холодильника пиво, протянул его Ройсу и указал на складной стул. Затем, пристально взглянув на Ройса, он хмуро спросил:

– Это у тебя парик?

Ройс что-то невнятно ответил, и Койн не стал развивать тему, хотя весь оставшийся обед с любопытством и каким-то восторженным раздражением посматривал на него. Они сидели, попивая пиво, дымя и беседуя о будничных делах, ожидая остальных гостей. Вскоре появилась миссис Вард, одетая в облегающее платье китайского покроя, облепившее ее бедра, ноги и круглый животик. Кривя розовые губы, она разевала и закрывала рот, будто рыба, и ее чуть раскосые глаза астигматически жмурились. Ройс осторожно пожал пухлую руку пожилой женщины, стараясь не фокусировать взгляд на отвисшем зобе у нее под подбородком.

– М-хм, а вы действительно привлекательный мужчина, – заметила миссис Вард своим низким, хриплым голосом, к концу фразы перешедшем в шепот. Она облизнула губы и улыбнулась одним уголком рта; на ее мимике словно бы сказалась недавно перенесенная легкая форма инсульта. – Лайла, он ведь действительно обаятельный юноша, правда? Немного стар для звания юноши, но... ты меня понимаешь, да?

– Конечно, звезда моя, я тебя понимаю. – Лайла Туттл появилась из тени миссис Вард, словно спутник, оборачивающийся вокруг планеты. Хрупкая, морщинистая и сгорбленная, как иссохшая ветвь, она не переставая улыбалась пустой, но убедительной улыбкой. Волосы второй старухи покрывала шаль, а к костлявой груди она прижимала винтажное портмоне. – Очень приятно с вами познакомиться, мистер Готорн. Очень-очень приятно! – Сказав так, она коснулась его волос длинным, крючковатым ногтем цвета куриной лапки, как бы клюя, и хихикнула.

Веселая компания переместилась на кухню, чтобы взять тарелки с ребрышками и бокалы с пивом «Саппоро», привезенным с собой из Японии мистером Койном. Пожилые дамы не особенно заботились о диете. Миссис Вард с диким аппетитом, почти вызывающим ассоциации с древним Сатурном, пожирающим собственных детей, обгладывала ребрышки. Миссис Туттл и миссис Койн ничуть не отставали. Разговоры уступили место звукам поглощаемой пищи. Ройс почувствовал легкое недомогание.

– Что вы сейчас читаете, миссис Койн? – спросил он, пытаясь разрядить обстановку за обедом и отвлечься от несколько откровенной манеры дам держаться в обществе. Ройс заметил, что у Койнов дома вообще много книг: журналы, любовные романы и травелоги в мягких обложках, а наряду с теми – внушительные старинные тома в тканевых переплетах, занимавшие полки от пола до потолка рядом с телевизором. Стеллаж казался точной копией того, что Ройс когда-то приобрел в мебельном дискаунтере – с той лишь разницей, что был сделан из неподдельного красного дерева.

Миссис Койн и миссис Туттл принялись наперебой обсуждать между собой какую-то романтическую чепуху.

– А я читаю «Путешествие на запад», – сообщила наконец миссис Вард. – Вы знакомы с этим произведением, мистер Готорн?

– Да, что-то слышал, – отозвался он.

– Ну, это же классика. Мой отец был знатоком книг, работал в крупных европейских музеях, путешествовал по всему миру в поисках старинных изданий. Кое-какие книги он выкупил для себя – и читал мне в детстве. У него есть старое издание «Путешествия на Запад», возможно, даже самое первое. И читал он мне на мандаринском диалекте – можете себе представить?

Койн фыркнул, явно уже навеселе от выпитого пива.

– Верится с трудом, миссис Вард. Первое издание «Путешествия на Запад» стоит у букинистов целое состояние. Бьюсь об заклад, вы давненько сбыли его по баснословной цене.

– Вы понимаете мандаринский диалект? – обратился Ройс к миссис Вард. – И что же еще вам под силу?

Миссис Вард, достав носовой платок, улыбнулась.

– Я даже немного на нем говорю. Знаю достаточно, чтобы не помереть с голодухи в глуши. Вы женаты, мистер Готорн?

– Я в разводе. Постоянные командировки, знаете ли, разладили семейную жизнь, – ответил Ройс. На самом деле, он и стоматолог-практикантка Дженни не были женаты, хотя и прожили вместе несколько лет. Ему было интересно увидеть реакцию собеседницы. Когда речь заходила о личной жизни, он любил врать с три короба. – А почему вы спрашиваете? – добавил он.

– Просто так. А дети у вас есть? Вы не очень похожи на отца, но кто знает.

– О, я терпеть не могу детей.

– Вот как! Что ж, мы тоже их не любим.

Миссис Вард склонилась над ребрышком; ее язык, длинный и острый, добирался до костного мозга. В этот момент ее лицо приобрело сходство с древней маской, натянутой на окаменевшее изваяние. Тон ее голоса, впрочем, оставался неизменным:

– В наши дни нет необходимости в большом потомстве. Семейные узы тоже потеряли свою актуальность. Никто не думает о продолжении рода.

– У меня три доченьки, – возразила миссис Туттл, перебирая узловатыми пальцами. – И восемь... нет, девять внуков. Они – словно ангелочки. А у тебя, Мэри?

– Один Брендан. Его мне вполне достаточно, – ответила миссис Койн. Ее улыбчивое и вялое лицо, как казалось Ройсу, скрывало бурлящий под поверхностью поток, а в уголках глаз мерцали льдинки. Малыш Брендан украл ее лучшие годы, отпугнул достойных мужчин, ответил на материнскую щедрость увядшей грудью, из которой его ненасытный рот вытянул всю юношескую пылкость.

– Так вот зачем вы отправились на Восток, мисс Вард? – вопросил Ройс, оторвав взгляд от груди миссис Койн. – Чтобы освободить своих сестер от бремени патриархата? – Его передернуло от видения маленького Брендана, присосавшегося к матери, подобно жирной пиявке.

– Поосторожнее с ним, Брендан. Этот парень – хитрый лис, – предупредила миссис Вард, похлопав мистера Койна по руке. Ройс заметил, что тот, похоже, слишком опьянен, чтобы воспринимать происходящее. Заподозрила что-то? Угадала? Но как? Ройс, пытаясь скрыть волнение, сделал глоток «Саппоро».

– Я не лис, миссис Вард, я – всего лишь скромный винтик в корпоративных жерновах.

– Мы знаем все обличья дьявола наперечет, и вы точно входите в каталог его личин. Я же права, девочки? – обратилась старуха к миссис Туттл и миссис Койн.

– О, да! – ответили те в унисон.

– Симпатичный белый дьявол! – добавила миссис Туттл.

– Не огорчайтесь, дорогуша, – продолжила миссис Вард. – Тут у нас все белые мужики – бесы. Особенно англичане и канадцы. Хорошо еще, что вы не канук ^[7].

– Ну да, наверное, и впрямь хорошо, – непонимающе ответил Ройс, слегка, впрочем, расслабившись.

Обед подходил к концу. Мистер Койн то ли дремал, то ли погрузился в глубокие думы, пожилые леди обсуждали свои карточные игры, покупки, занятия детей. Ройс извинился и направился к выходу.

У самой двери миссис Вард взяла его под руку.

– Вам пора перейти от подглядываний к следующему этапу, – сказала она.

– Э-э... пардон? – Ройс обомлел.

– Мисс Джексон. Девушка из триста тридцать третьих апартаментов. Она милашка. Попытайте с ней счастья. Мне кажется, у вас есть общие интересы. Она любит наблюдать за птицами.

– Простите, но я не понимаю, о чем разговор, миссис Вард. – Ройс выдавил из себя улыбку, пытаясь скроить хладнокровие. «Что это за игра, леди?» – мысленно спросил он.

– Точно? – Она насупилась и уставилась на него испытующе. – Наши встречи проходят несколько раз в неделю. Заходите и вы. Мисс Джексон тоже обещала заглянуть к нам, чтобы познакомиться с нашим кружком.

– Да-да, наведаюсь как-нибудь, обязательно, – затараторил Ройс.

– Да, будем рады, – ответила старуха, выпустила его руку и по-матерински взъерошила его волосы. Ее грубый, острый ноготь слегка зацепил кожу на виске, и волна тошноты сразу же охватила его. Ройсу живо вспомнилась мясная лавка, куда он ходил с матерью в детстве. Он вспомнил мясника – как тот отвешивал шлепки ладонью красному мясному срезу, видимо, чтобы продемонстрировать его свежесть; как держал в руке тесак с широким лезвием и насвистывал – фальшиво и невесело, – пока покупатели ждали в очереди, отмахиваясь от мух журналами, зонтиками и головными уборами.

– Д-до свидания, миссис Вард, – кое-как выдавил Ройс.

– Всего хорошего, – прошипела старуха, заговорщически наклоняясь к нему, прежде чем юркнуть за дверь. – И вот еще что, мистер Готорн, – не отворяйте квартиру кому попало. По ночам в этой стране происходит... всякое.

Он хотел спросить, что именно, – но она уже захлопнула дверь у него перед носом.

Вечером Ройс перебирал стопки видеокассет и фотографий – своеобразный ритуал, ставший привычкой с самого первого дела. Вдруг он наткнулся на видеокассету с надписью «Чу/6». Всего Чу снял для него пять «фильмов». Ройс почесал в затылке, вставил кассету в плеер, погасил свет, включил телевизор и уселся в кресле поудобнее.

Он был почти уверен, что ошибся, подписывая кассету, потому что на ней оказалась не запись слежки, а нечто, весьма похожее на любительское документальное кино. Снятое на ходу, изображение с камеры прыгало и тряслось при каждом шаге. На экране немолодая, полная китаянка в халате медсестры показывала ряд дверей в каком-то месте, смахивающем на коридор заброшенной больницы. Слабый луч фонаря в ее руке скользил по потолку, где от влаги отслоилась штукатурка и обнажились пучки проводов. Весь пол был усеян каким-то строительным мусором. Ряды узких металлических белых дверей протянулись по обе стороны прохода; перед каждой из них женщина останавливалась и что-то растолковывала на камеру. Качество записи было очень плохим, и движения губ не совпадали с голосом.

– Диюй, – твердила медсестра осипшим голосом. – Диюй. Диюй ^[8].– Еще она тыкала пальцем в таблички на дверях, и, когда объектив камеры фокусировался на них, можно было прочесть, что именно там написано: «2: ПАЛАТА ПЕРЕМОЛКИ», «8: ПАЛАТА ГОРЫ НОЖЕЙ».

– Диюй, Диюй, – не уставала повторять медсестра. Ее лицо было белым и мягким, как тесто, за исключением глаз и рта – черных мазков. – Диюй. Диюй. – Она подошла к большой двери, вделанной в каменную плиту. Дверь была заперта на засов и кошмарно изъедена ржавчиной. Надпись на табличке гласила: «АД ЧЕРНОГО ЛЕНИВЦА».

– Тетя Кэрол? – недоверчиво прошептал Ройс. Несмотря на плотный грим, он узнал лицо своей покойной родственницы. Но нет, это не могло быть правдой! Скорее уж, перед ним миссис Вард – разве не знакомы ему эти злые искры в глазах, эта неуклюжая поступь?

Сцена сменилась; камера, совершив головокружительный рывок, вывела на экран интерьер комнаты. В центре, залитый светом прожектора, находился стеклянный куб на фоне непроницаемой тьмы. Ройсу он напомнил музейные витрины; когда его школьником водили на экскурсии, как раз внутри таких штук выставляли скелеты динозавров. У самого постамента толпились темные силуэты, еле различимые на фоне гигантского экспоната. Он впервые увидел останки доисторических животных еще в начальной школе, а затем этот образ преследовал его в кошмарах, заставляя вскакивать с тяжело ухающим в груди сердцем и в холодном поту. Существо достигало шести метров в высоту – чудовище, способное играючи сломать спину слону или дотянуться до верхушек самых высоких деревьев. Его шкура отливала нефтью, а могучие лапы завершались огромными, словно секиры, когтями. На табличке значилось: «Мегатерий, Южная Америка, плейстоцен».

Это была, очевидно, не окаменелость, а реконструкция, да еще и сделанная слишком, до тошноты, правдоподобно – мех даже не выглядел искусственным; казалось, это чем-то похожее на затаившуюся в камышах жабу существо вот-вот поднимется и спрыгнет вниз или, может быть, неловко сползет, растекшись по полу. Пропорции существа неестественно искажала игра теней.

Приблизившись, камера показала десятки обнаженных мужчин и женщин, ошалело толпившихся у подножия куба. Они тянули руки к шкуре ленивца, словно желая запустить в нее пальцы, огладить, ощутить. Все они были пожилыми, кожа свисала с их тел дряблыми складками. Из темноты к монументу уже ползли другие старцы, тоже протягивая руки. Они напирали на тех, кто стоял впереди, сминая их. Передние ряды превратились в кровавое месиво, пачкающее стекло и заливающее пол. Паства рассыпалась в стенаниях и вскриках – похожие звуки Ройс уже слышал ночью у своей двери.

Среди стонущих и изнывающих была и миссис Вард. Бледное лицо и бесформенный балахон светились в полумраке, пока она скандировала:

– Диюй! Диюй!

Камера продолжала неумолимо приближаться, объектив почти провалился в черную пасть существа на постаменте, а потом запись оборвалась.

Кровь стучала в висках Ройса. Он встал, намереваясь отправиться в ванную, и тут же споткнулся о чьи-то ноги. В тот момент, когда он хотел закричать, вспыхнули под потолком лампы, осветившие зал видавшего виды кинотеатра. В будке поверх рядов все еще жужжал проектор, выводя последние строки загадочных китайских символов на экран. Несколько зрителей, забрав куртки и шляпы, молча покидали зал, не глядя на Ройса.

Вырвавшись в вестибюль, он направился к девушке, подметавшей с паласа крошки попкорна. Ройс потребовал мгновенных ответов:

– Где я? Как я сюда попал? Вы видели, кто меня привел?

Уборщица в испуге отпрянула. Она явно не понимала английского. И администратор кинотеатра, косоглазый китаец, тоже не понимал. Ройсу удалось лишь разобрать название кинотеатра – «Галерея „Моонзунд“, специализируемся на независимом кинематографе и артхаусе». Китаец со сложенными в молельном жесте руками умолял Ройса уйти. Никаких свидетельств покупки билета не было; вероятно, Ройс был пьян и случайно зашел через служебный вход. Поблизости находилось множество баров – весь район был рассадником разгула. Искреннее смятение и тревога на лице хозяина не вызывали сомнений. Бесполезно было терзать его расспросами. Ройс прекратил попытки узнать что-либо и вышел на улицу. Одиннадцать вечера на часах. Судя по всему, двести сорок минут жизни просто испарились. Он поймал такси и проехал двадцать кварталов до своего дома. Охранники у ворот также не имели записей о его отъезде из «Ларса» тем вечером. В этом, впрочем, не было ничего удивительного.

Запершись в квартире, Ройс принялся обыскивать ее в поисках видеокассеты. Два часа ушло у него на то, чтобы перерыть письменный стол и шкаф, извлечь из кладовой дюжину коробок с кассетами, но... тщетно. Он опустился на кухонный стул, закрыв лицо руками. Из вентиляционного отверстия доносился телевизионный закадровый смех.

Минь Хо, глава компании, подписавшей контракт с «Колтеком» на закупку бортовых авиационных компьютеров, пригласил кое-кого из менеджеров на ужин в дорогой ресторан. По улицам тянулись многокилометровые пробки, так что Ройс добрался на место нескоро. В Китае пунктуальность ценилась превыше всего, но Минь, привыкший к безалаберности западных коллег, махнул на все рукой. Его компания устроила великолепный прием: музыка, красотки-танцовщицы, караоке. В разгар веселья Марти Джеймс взобрался на сцену. Его тщательно уложенная прическа растрепалась, узел галстука ослаб и опустился почти что до уровня внушительного живота Джеймса. Марти решил развлечь гостей проникновенным исполнением «Скачек в Развеселом городке», едва не рухнув на столики первого ряда. Хо и Лю Чжу помогли ему вернуться на место. Все трое, раскрасневшиеся от натуги, разудало голосили. Чжу беспрестанно разливал рисовое вино – себе, соседям, любому попавшемуся под руку бокалу. Он неумолчно восклицал: «Ганбэй!» – что по-китайски означало «Досуха!». Обилие крепкой выпивки косило американцев одного за другим. Ройсу в этакой суматохе удалось лишь прокричать несколько комплиментов в сторону очаровашки мисс Джексон. Ее рукопожатие оказалось теплее, чем взгляд или полное отсутствие улыбки. На ней было белое платье с глубоким вырезом, открывающее бока, – от него у присутствующих мужчин буквально отпадала челюсть. Но, как оказалось, не у всех. Ужин был в разгаре, когда Ройс вдруг приметил младшего менеджера по производству, Билла Зандера – «Билли-Зеда», как его называли местные британцы. Тот пристально что-то разглядывал за спинами гостей. Пришлось сдвинуть несколько столов, чтобы разместить всех, и свободного места почти не осталось; Билли сидел ближе к дальнему краю. Ройс хотел спросить, что тот увидел, но для этого пришлось бы кричать. На время он забыл о Билли, но затем вдруг увидел, как странный, практически животный испуг проступил на его лице. Лицо Билли походило на рожи с тех неудачных снимков на стендах у выхода с «американских горок» – на те рожи, что впору использовать в практике психологов как эталон выражения ужаса и иллюстрацию уязвимости психики. Именно таким было выражение у бедного Билли: рот широко открыт, глаза по-дурацки вылуплены. На миг Ройсу показалось, что парнишка вот-вот заорет во весь голос посреди забитого народом ресторана.

Боже правый, сколько этот ублюдок вылакал? Явно больше, чем позволял организм. Так и до «белочки» недалеко. Ройс вытянул шею, прослеживая, куда уставился Билли. Тот пялился на столик с компанией немцев – по крайней мере, так казалось. Но в той группе ничего странного не было: они тоже галдели, стараясь перекричать парней из «Колтека». Вскоре Ройс сообразил, что Билли зацепили не они; он гипнотически смотрел на шеренгу крупных фикусов в украшенных горшках. Ресторан по части зелени вполне мог соперничать с павильоном для съемок фильмов про джунгли – бамбук, подвесные лианы, экзотические растения. В полутемных аквариумах неспешно скользили морские окуни и омары – гости выбирали добычу, повар сачком выуживал ее и тащил на кухню. Чего-то подозрительного Ройс среди фикусов не углядел, а Билли тем временем вроде бы оттаял – виски он влил в себя такой объем, какой и бывалого ирландца погрузил бы в кому.

Когда тусовка разошлась и все вывалили на улицу за такси, Ройс схватил Билли за рукав и спросил, как самочувствие. Билли был пьян в стельку, глаза его разбегались. Он вцепился в руку Ройса, подтащил ближе и зашептал на ухо про то, что узрел за фикусами. Слюни Билли запачкали воротник Ройса, и из бормотания он вычленил лишь обрывки: за фикусами – детишки, чертовы мелкие гаденыши. От этих слов и интонации по спине Ройса пробежал мороз, топорща волоски на загривке.

Позже Ши рассказал Ройсу, что Билли пару раз закуривал мощную китайскую травку – ту, что действует как ЛСД с кучей гадких эффектов, включая жуткую паранойю. Эту дурь выращивали где-то на склонах горы Виктория. Билли начал нести ахинею, потом затянул припев китайской попсы, которую еле допевал в караоке. Ройс с Ши посадили его у стены на асфальт. При погрузке в салон такси Билл блеванул себе на брюки, из-за чего водитель разорался дурниной и чуть не вытолкал проблемного пассажира назад на тротуары. На пару, объединив усилия, Ройс и Ши все-таки захлопнули за перебравшим коллегой дверь, и через мгновение такси исчезло в пестром потоке движения.

Ройс предложил Шелли Джексон поехать вместе. Она приподняла бровь, глянула на его обслюнявленный воротник и укатила с Ши, Джеймсом и Хо по клубам на фирменной тачке. Ройс остался один у входа под дождем – все уехали, позабыв про него и разобрав все таксомоторы. Он сунул руки в карманы и потопал с толпой куда-то – то ли домой, то ли куда глаза глядят.

Полночь застала Ройса и Койна, безутешных изгоев, валяющимися у бассейна. Мелкая морось пробивалась сквозь смог, прилипала к их волосам, одежде, блестела в лужицах на плитках. Ни один из них не был особенно трезв; однако, как отметил Койн в самом начале, он был далеко не так пьян, как ему хотелось бы. Он вернулся с вечеринки, устроенной каким-то техасским магнатом, где после пары громких споров с более прилично одетыми и имеющими связи гостями был вышвырнут на улицу взводом охранников с бычьими шеями, и в итоге ему пришлось пройти две мили назад пешком, в безопасное место, к «Ларсу». Но вот беда: неосмотрительная попытка срезать дорогу через парк привела к тому, что Койн споткнулся о куст и съехал на заднице с небольшого холма. Теперь он сидел, опустив голову, его белая рубашка была забрызгана грязью, смокинг валялся мокрым комом между ног. Он снял ботинки и носки и опустил ноги до отворота брюк в воду бассейна.

Вода, прибитая дождем и случайным порывом ветра, перекатывалась через бортик в неглубокой чаше и выплескивалась на пол. В комнате Шелли Джексон зажегся свет, и на занавесках задвигались силуэты. Ройс грязно выругался – и сам себе удивился: откуда эта иррациональная ревность? Уж кто-то, а Шелли ему точно не принадлежит.

– У-у-у, смотрите, – саркастически провыл Койн.

Из здания появились фигуры, бледные, изможденные и безмолвные, как призраки. Он узнал их: миссис Дегайв из дома 129, высокая, с ввалившимися глазами, чья ночная рубашка промокла насквозь, как будто она выползла с потерпевшего кораблекрушение корабля на ночной берег; миссис Ярбро и миссис Туттл, жмущиеся друг к другу, как свежеразделенные сиамские близнецы; и миссис Карден, постукивающая свободной от трости рукой по канюле в горле. Они направились к бассейну, ковыляя с бездушной решимостью (за исключением бедной, искалеченной миссис Грант – она-то ползла по земле, как сороконожка): у женщин были бессмысленные лица лунатиков, и их призрачные формы освещались колеблющимися отражениями воды.

Агата Вард появилась в густой тени у входа во внутренний двор и извлекла из своей флейты короткую декадентскую трель. Ее лицо было темным и искаженным судорогами; лицо средневековой домохозяйки, застывшей в мучительных родах. Рядом с ней сгорбился худощавый бледный юноша, обнаженный, если не считать защитных очков на ремешке, висевшем у него на шее, и нескромно облегающих плавок. Он стоял, опустив глаза в землю, неловко согнув локти и колени. Его лодыжки и запястья, по-видимому, были связаны, голова – выбрита; лысый череп жутковато поблескивал в неровном свете.

Агата оскалила зубы, слепо сверкая глазами. Она открыла служебную дверцу между входной аркой и кустарником, и женщины гуськом вошли в темноту. Она шла последней, ведя юношу за руку; мальчик то ли подпрыгивал, то ли его трясло. Дверь за ними закрылась, и ее края аккуратно слились с окружающими зарослями – так брюшко паука-циклокосмии сливается с краями «капкана», вырытого пауком в земле.

– Ух ты... – Ройс сморгнул воду с ресниц. – Я видел их здесь несколько раз, но так и не смог как следует разглядеть. А что у них за игрища? У этих... стариц, или как ты назвал их тогда?

– Именно так, – отозвался Койн. – Думаешь, я шутил? От этих старперш мороз идет по коже.

– Что, черт возьми, за парень был с ними?

– Не знаю. Держу пари, один из тех извращенцев из секс-клуба. Ведьмы собираются использовать его в ритуале плодородия. Конечно, у них почти наверняка вагины паутиной затянуло, так что толку от этого будет мало.

– Ты шутишь. Хочешь сказать, они будут с ним трахаться?

– Кто знает? Почему бы и нет? Это Восток, друг мой. Нас постоянно окружает жуткое дерьмо.

Ройс почувствовал привкус желчи во рту. Он нашел в кармане сигарету и несколько долгих мгновений раскуривал ее под дождем. Его рука дрожала.

– Мой брат был пловцом. Хорошая фигура, как у этого парня.

– Что, правда?

– Да. Дайвер-спасатель береговой охраны. – Ройс кивнул и затянулся сигаретой, пока дым не обжег ему легкие и он не начал задыхаться. – Он умер. Красивый парень. Девицы по нему убивались. – Они посидели так некоторое время. Наконец Ройс сказал: – Боже, это все слишком странно даже для меня. Куда они делись?

– А? Ну... куда-то внутрь зашли.

– Да это-то ясно. Я думал, они обычно выходят на улицу, в народ.

– Ты что, думаешь, автобус до казино ходит так поздно? Спроси у мудней на воротах, если хочешь знать. – Койн горько усмехнулся и шлепнул себя по ноге. – Да какая разница, чувак? Кому какое дело? Тебя еще не тошнит от этого места? Вечеринки тут каждый вечер. Богатые люди с плохой кожей и еще более плохими зубами делают вид, что им все дозволено, – и судят других, кому дозволено меньше. Да они все просто гребаные гиены. Не дашь брату затянуться?

Ройс протянул ему сигарету, думая о давно потерянном Чу и оглушительных взрывах смеха; о деловых партнерах с материка, собравшихся на ужине, об их лукаво-беззаботных взглядах в сторону Ши и Джеймса; о том, как эти достойные люди лоснились и практически лопались от еды, выпивки и гедонизма. Дикие, злобные по натуре кабаны размягчались до состояния домашних хрюшек.

– Гиены и кабаны, – сказал он. – И ни одного льва поблизости.

Вскоре стало прохладно, а сигареты у них закончились. Оба пробормотали прощания и побрели спать. Дома Ройс улегся на спину, все еще одетый в промокшую одежду; от холода его пробил озноб. В сумеречном промежутке между сном и явью он сотни раз прокручивал в голове причудливые сцены у бассейна. Мальчик оглянулся через плечо, и Ройс встретился взглядом со своим братом – с его испуганными коровьими глазами...

В следующую субботу мероприятие началось куда раньше обычного. Ройс вернулся со встречи со своей местной командой поддержки – и увидел толпу, собравшуюся у входа в бальный зал и общее крыло. Он проскользнул в свою квартиру и подобрал себе наряд, казавшийся худо-бедно повседневным; наскоро принял душ, размышляя о том, стоит ли спускаться вниз.

Когда он вышел из душа, электронная почта одарила его сообщением от неизвестного отправителя. Письмо пришло на дополнительный аккаунт, известный только руководству в Атланте. Ройс открыл его на ноутбуке, специально выделенном под конфиденциальные переписки. Любой пароль может быть взломан – таково было первое правило, усвоенное им после колледжа в начале карьеры полевого контрразведчика. Всего у Ройса имелось четыре компьютера, каждый – под свои особые нужды, каждый – со своим особым алгоритмом архивирования или шифрования, все – защищенные от обчистки передовыми изобретениями айтишников из секретных корпоративных подразделений. Жесткие диски его ноутбуков опустошались нажатием одной клавиши.

«Тело» письма не содержало ничего; к нему только лишь был прикреплен видеофайл. Название извещало: «М. ПО, Д. ЭНДРЮС, ДЖ. СТИВЕНС: ПАЛАТА ЛИЧИНОК». Сердце забилось быстрее. Ройс щелкнул по файлу, следя, как неспешно ползет отметка прогресса загрузки видео. Коротая время, он закурил сигарету и вышел на террасу, в объятия тихого, без намека на ветер, вечера. Люди все еще собирались у столов-буфетов, расставленных во дворе. Электрический свет лился через открытые двери общего крыла. Музыка оркестра, доносившаяся из бального зала, и обрывки разговоров плыли мимо, уносились к звездам, сиявшим сквозь просветы в вездесущем смоге. Субботние тусовки, как правило, проходили вяло, привлекая внимание лишь пожилых людей и горстки молодых одиночек. Агата Вард позвала из филармонии секстет, и выступающие музыканты стянули к себе довольно-таки оживленную толпу в костюмах и платьях; на диво много молодых парочек – таких, где на двоих и полвека не наберется.

Ройс затушил сигарету, вернулся к компьютеру и запустил скачанное видео. Картинка заполнившая монитор, казалась расфокусированной – черно-белая, прерываемая волнистой чередой помех и случайно раскиданным по кадру «блюром»; вероятно, запись с какой-то камеры видеонаблюдения. Искаженный голос нараспев произнес:

– Вот что ждет тех, кто творит бесчестья без меры и злоупотребляет служебным положением.

Все происходило в каком-то большом и сером – возможно, складском – помещении с голыми бетонными стенами и полом, при лампочке, свисавшей на шнуре и дававшей очень слабый свет. Лампочка мягко раскачивалась, отбрасывая тени под странными углами. Три фигуры стояли треугольником почти в центре комнаты; Ройс не мог различить их пол из-за плохого освещения и пышных одежд. Они были одеты в тяжелые балахоны или платья; их лица были скрыты под капюшонами.

Что это, черт дери, такое? Ему это видео сразу не понравилось по целому ряду причин; не в последнюю очередь из-за анонимного отправителя и жутких неподвижных закутанных фигур, снятых с неясной целью. Прошло несколько минут, но картинка на мониторе хранила неподвижность. Ройс глянул на часы, подумывая уже поставить видео на паузу и попробовать застать хотя бы конец вечеринки. Агата Вард его все-таки пригласила – намекнув, что Шелли Джексон, возможно, тоже там будет. Неплохая перспектива... даже несмотря на то, что Ройс, похоже, ни капельки Шелли не интересовал. Ему была невыносима мысль о том, что он останется наедине с этим жутким видео. Очень уж оно напоминало ему показанный в занюханном кинотеатре фильм – тот сеанс, куда его, судя по всему, привел бредовый эпизод. Палец Ройса нацелился на клавишу Esc.

Изображение дрогнуло, и камера сменила ракурс, на этот раз немного смещенный от центра, гораздо ближе к фигурам. Из этого нового, экстремального положения он различил мелкие подергивания их рук, раскачивание туда-сюда туловищ. Маленькие кусочки чего-то отделились от фигур, скатились вниз. Пытаясь осмыслить причудливую природу заснятого, Ройс вдруг замер, посещенный очень нехорошей мыслью. Найдя свои редко идущие в ход бифокальные очки, он водрузил их на нос, разогнув дужки.

Увидев в отраженном свете тела, подвешенные к потолку на тонких проводах, каким-то неясным ему образом крепящихся к шеям, он вздрогнул. На чем они держатся? На петлях виселицы? Или им в хребты загнали по крюку? Или это просто умелая постановка? Их рясы, их капюшоны, из-за дешевизны объектива казавшиеся серо-белыми, были вовсе не тканью, а скорее какой-то рисовой кашей, густо размазанной по голой плоти. «Каша» извивалась на них, как какая-то оживленная нестабильная биомасса. Еще больше того серо-белого пудинга растеклось у ног триады – водосточные трубы в бетонном полу были полны этой дряни. Тут ближайшая фигура слабо приподняла руку – и, будто прикладывая неимоверные усилия к тому, указала себе на лицо. Ее угольно-черный глаз дико вытаращился. Видео закончилось.

«М. По». Маникевич По, балканский инвестиционный банкир, которого он видел в «Ровере» в компании Шелли Джексон. Маникевич По – длинноволосый любитель рубашек с мягким воротом. Ройс не знал ничего об Эндрюсе и Стивенсе. Несомненно, они тоже грешили мошенничеством.

Ройс с трудом сглотнул и на мгновение задумался, не стошнит ли его. Он прикусил костяшки пальцев. Как только туман хоть немного рассеялся, он запустил протокол очистки жесткого диска. Затем поднял компьютер, отнес его в ванную и стал методично колотить им по кафелю – пока от машины не остались только обломки пластикового корпуса, гнутые фрагменты печатных плат и пучки грубо оборванных проводов.

Телефон гудел бог знает сколько времени, прежде чем он стряхнул с себя оцепенение и снял трубку. К тому времени на линии уже никого не было, а на дисплее высветился номер анонимного абонента. Ройс решил что-нибудь выпить, но скотч закончился, и последнее пиво – тоже; даже маленькие бутылочки хереса, которые он держал у себя в кладовке вместе с овсянкой, мукой и мышеловками.

Ройс спустился по лестнице, не помня о том, что собирался покинуть свою квартиру. Уже совсем стемнело, и натриевые лампы зажглись, окрашивая лица гостей в оттенки крови и янтаря. Он взял несколько бокалов шампанского с оставленного без присмотра подноса, отошел к одному из маленьких столиков и выпил – быстро и без особого удовольствия.

Агата Вард направилась к нему, ведя за собой Шелли Джексон.

– Мистер Готорн! Я полагаю, вы помните мисс Джексон. Я очень рада, что вы решили присоединиться к нам.

– Все так замечательно проводят время... я не смог устоять. – Он неуверенно поднялся и кивнул Шелли Джексон. – Рад снова вас видеть.

Шелли Джексон была одета в мохеровый свитер. Она прямо-таки лучилась скукой.

– Полагаю, я тоже. Что ж, Агата, спасибо за вечеринку. У меня ранний рейс в Пекин...

– Почему бы вам, дорогие мои, не уделить друг дружке минутку, пока я буду соблюдать необходимые, но невыносимо скучные светские приличия? – Миссис Вард осклабилась на молодую женщину с неприкрытой жестокостью, пригнулась и, вышагивая нарочито жестко, удалилась.

– Черт возьми, – выдохнула Шелли Джексон. Она щелкнула пальцами, подзывая к себе унылого официанта в смокинге, и велела ему принести ей двойной неразбавленный бурбон. Выпила его, не поморщившись, с ненавистью посмотрела на Ройса – и потребовала полную бутылку.

– Где мы, кстати, встречались? – уточнила она.

– В том китайском ресторане, прошлой ночью...

– Да, точно. Ты еще тащил какого-то парня, блевавшего, как брандспойт. – Она низко и противно гыгыкнула. – Мило. И живешь ты где-то неподалеку, верно?

– Да вот прямо здесь. – Он указал в нужную сторону, но Шелли не проследила за его жестом, сосредоточившись на своей бутылке. Шампанское сильно подействовало на него; щеки онемели, и ему приходилось тщательно подбирать слова. Он безрассудно опрокинул еще один бокал, чтобы жаром в горле заглушить чувство несчастья и беспомощности.

– Мне нравятся твои волосы, – вдруг заявила Шелли.

– Спасибо, – поблагодарил Ройс. Они стояли плечом к плечу; достаточно близко, чтобы он почувствовал запах ее масел для ванны и сладковатый привкус джина в ее дыхании. – Сигарету?

– Нет. От них зубы портятся.

Он прикурил одну для себя, подавив желание поиграть зажигалкой. После того, как молчание между ними затянулось, он начал:

– Заходит как-то в бар мухомор...

– Ой, дерьмо...

– Нет, ты послушай. Заходит как-то в бар мухомор. Видит – сидит там красотка не при делах, одна-одинешенька. Он покупает ей выпивку и спрашивает, не потанцует ли она с ним, – а красотка окидывает его с головы до ног взглядом и отказывает. Мухомор, понятное дело, поник – ну и спрашивает, а в чем проблема-то? И красотка говорит, мол, ничего личного, просто она никогда не танцевала с мухоморами. А он ей в ответ: да брось, я тебе точно понравлюсь – я ведь не только мухомор, я еще и прирожденный муха-жор!

Она деликатно вытерла рот рукавом свитера.

– А ты что, умеешь?

– Танцевать? Естественно. У меня были лучшие учителя танго в мире.

– Я про твое состояние. У тебя довольно хреновый видок. Кроме того, музыканты уже явно заканчивают. – Она была права: секстет начал разбирать свои инструменты и относить их в сторожку у ворот. Ройс вздохнул.

– Ну, может быть, в следующий раз. По выходным в «Ровере» играет живая музыка. Если тебе по душе джазовые хиты в исполнении девушек, чей английский состоит из «хэлло, мистер»...

– Вот идея получше: почему бы не заскочить к тебе и не пропустить по стаканчику на ночь?

– Запасы иссякли, – сказал он, стараясь говорить как можно мягче.

– Или, еще лучше, давай отбросим всю эту чушь. Я встану на колени и отсосу у тебя. Тебе это подходит? – Шелли наклонила голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Ее лицо было гладким, белым и сияющим. Ройс колебался, выискивая подходящий ответ; из-за того, что в весьма краткий промежуток времени он посмотрел ужасное видео, принял пол-литра игристого розового и выдержал поистине сюрреалистический разговор, ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Шелли с ним заигрывает. Жар разлился по его темени, и он поборол почти непреодолимое желание ударить ее по лицу, схватить за плечи и трясти до тех пор, пока она не захрипит. У него перехватило дыхание; он заставил себя разжать пальцы и сказал:

– Полагаю, ты хорошо владеешь языком. Джеймс и Ши распознают талант с первого взгляда... или с первой ночи?

Она усмехнулась и перевернула бутылку, выливая остатки в бассейн.

– Спокойной ночи, милый принц. Иди проспись, а? От тебя воняет, как от крысы.

Крысы? Это был провокационный выбор слов. Шелли Джексон и Агата Вард, должно быть, пошушукались о нем с глазу на глаз. Сравнили, так сказать, версии. Может, они что-то знали. Может, где-то в общении с ними он перешел грань дозволенного. В конце концов, его работа была искусством, а не совершенной наукой, и в этом искусстве он был все еще очень далек от совершенства – особенно в последнее время.

Впервые за долгое время ему захотелось просто вернуться домой – что бы эти слова ни значили. Он мог бы взять отпуск, навестить своих приятелей по колледжу, одну-двух старых подружек из тех, с кем не все мосты еще сожжены.

– Да пошла ты, сучка. Все равно ты выглядишь как мужик. – Шелли Джексон была слишком далеко, чтобы услышать, но угрюмый официант бросил на него жалостливый взор, когда подошел забрать пустые тарелки и бутылки.

Агата Вард стояла у дверей в бальный зал в тесном кругу, куда входили управляющий жилого комплекса, элегантный джентльмен по имени Бертрам Харрис, миссис Туттл и еще несколько человек, иногда попадавшихся ему на этажах здания и потому запомнившихся с грехом пополам. Миссис Вард помахала ему, когда он шел к лифту. Ее тело покрылось рябью и стало прозрачным, обнажив скелет, подвешенный в человековидном изваянии из холодца. Кости были слишком длинными, слишком извилистыми для женщины ее телосложения; ее позвоночник изогнулся, как цепь из ножей, когда ее череп повернулся, чтобы проследить за ним. Мираж раздался вширь, и вся толпа внезапно превратилась в скопище рентгеновских снимков. На мгновение плоть собственной руки уступила место костям пальцев, пястной кости, сцепленной хирургическими штифтами – последствие давней аварии на велопробеге по Пиренеям, – тонкой линии предплечья и...

Ройс рухнул в лифте. Когда двери разъехались, он был не в состоянии стоять прямо, и ему пришлось ползти вдоль стены к своей двери. Слишком много шампанского выпито. Но, может, дела куда более плохи. Он слышал, что на подобных вечеринках и бутирата могли плеснуть – эффективное средство для того, чтобы превратить приличных девочек в озверевших шалав. В смешении с алкоголем эта штука попросту опасна... В худшем случае, через несколько часов в Атланту позвонит бестелесный голос и потребует энную сумму за безопасное возвращение Ройса. Может быть, сначала они пришлют в головной офис палец или ухо – просто чтобы подтвердить серьезность намерений. Если бы он работал на немцев, французов или итальянцев, не было бы никаких сомнений в том, заплатят ли они выкуп. Но американские компании более непредсказуемы. В следующий раз он точно переметнется к итальянцам – так, на всякий случай...

«Хлебнул немного лишнего, а так дела отличные, – подумал он. – Полный вперед, мой добрый старина Ройс. Заползи к себе и не забудь закрыть дверь на замок. И тогда все будет окей».

Наконец, он смог добраться до кровати и растянулся на спине. Он нащупал телефон в кармане брюк, не представляя, кому может позвонить в столь поздний час или кто захочет примчаться к нему на помощь, если не полиция; по тысяче грязных прецедентов он знал, что полиции вообще нельзя доверять, но все чувства испарялись через кончики пальцев, и через несколько мгновений он потерял сознание.

Откуда-то из ночной пустоты Шелли Джексон прокралась к нему в постель. Он резко проснулся и толкнул ее на пол в момент сильного ужаса, его мозг был сбит с толку; не было ли то очередным кошмаром, галлюцинацией, рожденной его прежними самоубийственными выходками? Шелли Джексон заливисто расхохоталась. Из ее ноздри потекла струйка крови. Синие и красные огни низко летящего вертолета проплыли по комнате, на секунду осветив дикое выражение ее лица, ее зверскую, нечеловеческую красоту.

Ройс замер, присев на краешек кровати; теперь он был совершенно уверен, что на этот раз все было по-настоящему, а не в лихорадочном сне. Сотни мыслей врезались одна в другую, и среди них – «Как, черт возьми, она сюда попала?!». У него не было возможности проанализировать ситуацию. Когда маячки вертолета погасли, Шелли Джексон обратилась в размытое пятно в тени; и она прыгнула на него, повалила на спину, извиваясь в его руках, жилистая и свирепая. Она осыпала его небрежными поцелуями, покусывая его губы, его язык. У нее был вкус ликера, крови и тьмы. Ее кожа была влажной и горячей. Ее волосы были спутаны, от них пахло животным потом. Она сорвала с него одежду и стала лизать его грудь и живот. Когда ее неистовые губы сомкнулись на его члене, а язык начал обводить его плотными, умелыми движениями, он задумался, из чьей койки эта гадина недавно выползла, прежде чем рухнуть к нему. Затем он кончил, и мысль исчезла: его вывернуло наизнанку.

Позже она оседлала его, прильнув своими гладкими, сильными бедрами к его бедрам, и медленно покачивалась, ее мышцы вздрагивали, зубы поблескивали в темноте, когда она тяжело вдыхала воздух. Ройс лежал под ней, распластавшись, почти что безжизненный от полного изнеможения, но член сильно набух, когда она приняла его в себя, и яички крепко прижались к ее заднице. Она простонала что-то на кантонском диалекте. Ее ладони уперлись ему в грудь, и он поморщился, смутно представляя, что у него наверняка появятся синяки. Его вздох оборвался, когда она наклонилась и зажала ему рот и нос рукой, перекрыв доступ воздуха. Он забился в псевдооргазме, его руки вцепились в ее запястье и предплечье. Она никак не могла удержать его; он подумал об этом, когда огонь превратил его легкие в пепел, а черные трассирующие пули прошили его мозг.

Сквозь грохот в ушах из темноты донеслось хриплое, нетерпеливое карканье, мало-помалу приближавшееся. Вокруг кровати собрались какие-то неясные фигуры, ставшие свидетелями его жалкой борьбы. Он мельком увидел гладкие волосы, рассыпанные веером по отвисшим грудям, и округлые животы, бугристые, как слоновья шкура. Иссохшие губы прильнули к его соскам, к внутренней стороне бедра. Беззубые, как у миксин, рты пускали на него слюни. Он почувствовал унижение и отвращение, когда его эрекция усилилась, и он снова кончил с такой силой, что ему показалось, будто у него вот-вот сломается спина.

Оглохнув и ослепнув, он вращался по часовой стрелке, все быстрее и быстрее, пока не провалился по стоку реальности в непроглядную ночь.

* * *

– Черный хорек.

– Что?

Веки Ройса слиплись. Тусклый, холодный свет давил на веки. Губы дико пересохли и растрескались. Он лежал в позе эмбриона; все тело болело так, словно по нему лупили со всей дури палкой.

– Не черный ленивец, а черный хорек, – поправила его Шелли. – Ад черного хорька. Это такое буддистское наказание.

Ройс прикрыл лицо рукой.

– Господи, о чем ты?

– Ты говорил во сне. Наверно, бредил.

– Ох, – простонал он, накрыв подушкой больную голову. Но от Шелли Джексон просто так избавиться не вышло.

– Расскажи о самом ужасном, что с тобой случалось, – попросила она. – Я вот однажды потерялась в Бангкоке. Много пила, знаешь, до беспамятства. А потом отбилась от компании друзей, и совсем не знала, куда деться среди всех этих злачных мест. Бродила по улицам, и ко мне привязалась компания парней. Они преследовали меня по переулкам, а это, ты только подумай, был самый отвратительный район города. Сплошная помойка... Но, знаешь, мне это даже понравилось. Мурашки по коже.

– Конечно, тебе понравилось, раз ты спаслась...

Ройс облизнул пересохшие губы и откашлялся. Прошлое утро казалось ему столь же далеким и непостижимым, как темница, виденная им в одном из замков долины Луары. Ему хотелось в туалет, и член болел так, что он боялся пошевелиться.

– ...раз ты вырвалась из их лап.

– Ты так думаешь? – ехидно спросила она. Прижавшись к нему своим теплым боком, она закинула ногу поверх его. – Ну да, все хорошо, что хорошо кончается. А то ведь я могла оказаться в клетке метр на метр, и там бы меня трахали за гроши люди с улицы. Так что мне еще крупно повезло.

– Белых рабов сейчас не жалуют. Скорее всего, тебя просто разобрали бы на органы.

– Нет, у этих подонков были другие планы, я видела. Слушай, ты не врал насчет отсутствия алкоголя? Я все обыскала, ничего нет. Хочу выпить.

Звякнула зажигалка, и кольца дыма поплыли к носу Ройса. Он застонал и выставил руку, Шелли сунула ему в рот сигарету. Закашлялся, но никотин подействовал.

– Я думал, ты не куришь, – наконец смог выговорить он. – Сейчас бы кофе...

– Точняк. Ну, встань да свари.

Они пили кофе на террасе: она – в его боксерах и своем белом платье-рубашке, он – с полотенцем на бедрах. Снова моросил дождь. За стенами квартала серые облака затянули неразрывной вуалью небо.

– Зачем ты разбил телевизор?

Сперва Ройс не понял, о чем она. Он что, разбил телевизор? А чей? Вспомнилось, как он пытался включить новости, но эфир заполняло одно лишь мелькание помех – за исключением нескольких каналов, где транслировали один и тот же зал, битком набитый голыми кричащими людьми. Мелкие лица статистов терялись в общей зернистой картине. Люди стонали, будучи привязаны к пыточным столам, подвешены на шестах или заперты в тесных плетеных корзинах. Палачи терзали их лебедками и цепями, протыкали зазубренными пиками или медленно пилили. А под столами, в кровавых лужах, прятались крохотные, словно кукольные, фигурки с раздутыми животами, тонкими, точно у журавлей, шеями и бледными, алебастровыми лицами, полными невыразимого ужаса. Ройс еще долго листал каналы, но ужасы все время повторялись, а затем пульт сломался – и каналы начали сменяться сами собой, изображения и звуки слипались в хаотичный кошмар. Потрясенный, в ужасе и гневе, он разбил экран кухонным стулом. Когда это было? Может, неделю назад? Или две? Детали стирались из памяти.

– Новости не понравились, – спокойно произнес Ройс.

– Ты спятил, Готорн? Да, бьюсь об заклад – спятил, совсем с ума сошел. – Она оглядела его оценивающе из-за завесы сигаретного дыма. – А что за прикол с париком? Стесняешься своей лысины?

– Наверное, в глубине души я – дива, – пробормотал он.

– Как скажешь. Так расскажешь?

– Расскажу... о чем?

– О самом ужасном, что с тобой случалось. О самой серьезной передряге.

– Обычно все спрашивают про худший поступок, а не про передрягу, – заметил Ройс.

– Верно, но я – не все. Запомни это, дурень. Рассказывай.

– Меня заперли в багажнике. Русские бандиты. Молодые ребята, крепкие. Хотели, чтоб я ушел с оборонного завода, но я отказался. – Ройс усмехнулся собственной находчивости, ведь он действительно работал на русском предприятии, и в случае разоблачения его ждало бы гораздо более неприятное будущее, нежели простое запугивание. Но как только ложь слетела с губ, она тут же обрела вес реальности. Грубые лица мучителей, удушающая тьма багажника – все это ожило в памяти. В сознании открылась черная пропасть, и он мысленно отстранился от нее в ужасе.

– Боже мой. И как – у них получилось? Они добились своего? – спросила Шелли.

– Конечно. А ты как думаешь? – Ройс затянулся. – Всего добились, сволота...

– Неплохая история. Ты первый в моем кругу, кого похищали русские. Вам, шпионам, не привыкать ходить по краю, верно?

«Ну вот и все, кончен бал», – подумал Ройс. Он попытался осмыслить произошедшее, но остановился. Какая, к черту, разница? Лицо его стало непроницаемым, мозг лихорадочно просчитывал варианты.

– Я не понимаю, каким еще шпионам? – сыграл он в дурачка.

– Ой, не прикидывайся шлангом. У тебя тут подзорная труба и куча камер. Ты либо извращенец – но я не думаю, что это твой основной профиль, – либо ведешь слежку за кем-то здесь, в «Ларсе». Я к тому же немножко полистала твой ежедневник, уж извини. По распорядку дня у тебя куча времени отведена на некое загадочное «навести справки, позадавать вопросы».

– Это просто хобби, – парировал он, чувствуя, как в груди галопом несется сердце. – Я учусь на режиссера. Сейчас вот как раз работаю над документалкой про вуайеристов.

– Чушь собачья. Но я не против того, что у тебя есть тайны. Это весьма сексуально, хоть и жутковато.

– Вау. Спасибо?..

– Не за что, глаз-алмаз. Но все-таки назови самое худшее, что ты когда-либо делал. И я не имею в виду подглядывание за девушками в нижнем белье. Я имею в виду самое, мать его, худшее.

– Приготовься разочароваться. Я живу безвредной, скучной жизнью обывателя. И со мной никогда не приключалось ничего дикого – ну, разве что в багажник разок засунули.

– Скука-то какая, – недовольно протянула Шелли, раздавила в пепельнице окурок и подтянула колени к груди, обхватив их руками, – поднявшийся ветер завыл в прутьях балконных перил. – А хочешь знать, почему я все-таки пришла к тебе? Почему передумала?

– Даже предположить страшно. – Ройс покачал головой.

– А все-таки подумай. Произошедшее не кажется тебе, ну... слегка нереальным? Как будто бы все это как-то чересчур, сверх меры. Мне так показалось, когда я проснулась у тебя – полудохлого – под боком сегодня утром. Я тогда подумала: «Шелл, девочка, что ты вчера приняла на грудь?» Признайся, у тебя какие-то такие же мысли. Только, наверное, больше похожи на: «Ого-го! А я-то еще молодец-жеребец! Поддал жару!» Скажи, ты так думаешь?

Разум Ройса затянуло розово-черными облаками, и он выдал:

– Мне лучше одеться. Важный день на фабрике.

Пролетело несколько дней, а от Шелли Джексон все не было вестей. Тогда Ройс через свои источники выяснил, что она отбыла с Джеймсом в Пекин на международную торговую конференцию. Следом она запланировала тур по «промышленному поясу». Значит, впереди ее ждали минимум две недели деловых встреч по утрам и кутежей по вечерам и ночам. Там-то она покажет себя во всей красе, эта Шелли...

Под вечер, когда жизнь в квартале начала затихать, Ройс проник в ее квартиру.

Идея пробраться к ней домой снизошла на него внезапно. Он вернулся с работы пораньше и попытался убедить себя в этом, мечась по кухне. Ему было трудно сдерживать себя, и голова шла кругом от постоянных наблюдений в телескоп за повторяющейся нудной рутиной, ему уже давно опостылевшей. И все-таки ничего «внезапного» в решении не было. На самом деле он снял слепок с ее ключей, пока Шелли принимала душ после их очередной изматывающей близости. Форму для слепков он хранил в запертом шкафчике. Хотя, может, это был и неосознанный порыв – он пришел в себя, уже стоя у ее двери, а все остальное будто бы стерлось в туманном кошмаре, словно специально срежиссированном, чтобы всю эту ситуацию привести к такому вот финалу. Граница между сном и реальностью незаметно исчезла.

«Парень, ты совсем свихнулся. Боже мой, просто развернись и иди домой. Ты уже не в колледже, где такие навязчивые действия могли бы простить, списав все на гормоны и юношескую беспечность. Какого черта ты вообще здесь делаешь?»

Дальнейшие события развивались словно во сне. Сознание сковал странный паралич неясного толка. Ройс чувствовал себя беспомощным наблюдателем, застывшим от страха, глядя на то, что его собственные руки совершали как будто сами по себе. В этом «сне, что не был сном» Ройс отодрал желтую полицейскую ленту со входной двери. Со временем она стала хрупкой и крошилась. Откуда взялась лента, если он неоднократно видел Шелли дома за последние месяцы? Он на мгновение замер, прежде чем повернуть ручку, потому что его пронзила мысль, что он неизбежно пожалеет о своем поступке.

«Залезешь в дом к женщине без веских причин. А может, Дженни все правильно про тебя сказала – ты просто любишь подглядывать, а все остальное лишь выдумки?»

Его руки, подчиняясь неведомой силе, повернули ручку и толкнули дверь.

«Пожалеешь! Вот увидишь! Придурок, опять влезешь в неприятности!»

Но было поздно – он уже пренебрег голосом совести и продолжил. Поддался ревности и любопытству, скрыв вину за пеленой фантазий.

Картина оказалась хуже, чем он мог себе представить. В квартире Шелли Джексон стоял удушливый запах горелого ковролина, смешанный с еще более густым и одуряющим ароматом запекшейся на раскаленном металле крови. Помещение состояло из нескольких комнат. Каждая пострадала от сильного жара. Система пожаротушения не смогла совладать с пламенем и лишь усугубила разрушения. Куски штукатурки и оплавленная проводка густо свисали с потрескавшегося потолка, из покоробленных лопнувших труб капала вода. Ройс в ошеломлении смотрел на полдюжины говяжьих туш, подвешенных на толстых веревках. Туши эти были обернуты в полупрозрачный пластик, призванный сдерживать гнилостный запах и жужжание бесчисленных мух. Засохшая кровь, натекшая с мяса, скопилась в темных лужах. На одной полутуше оставалась частично освежеванная коровья голова – уродливая, приплюснутая морда с одним выпученным глазом. Ройс прикоснулся к выкаченному шару глаза, прикрытому пластиком, – он был твердым и неподатливым, как комок затвердевшей кожи.

«А ведь ты бывал на бойне. Когда это было? Или этого не было? Было, конечно. Тебе тринадцать лет, помнишь? На ферме у двоюродного брата Тоби; он показал тебе старый сарай, где разделывали коров. Семья Тоби давно им не пользовалась. Но это неважно – ты держал в руках тяжелый молот, видел цепи и крюки, почти слышал рев призраков коров, подвешенных на них. У тебя всегда было слишком бурное воображение, приятель».

Ройс извлек из кармана компактную камеру и нащелкал полную карту памяти снимков. Ошеломленный абсурдностью происходящего, он перемещался по комнатам, делая одно фото за другим. Повинуясь иррациональному порыву – как во сне, когда делаешь какой-то бессмысленный выбор, уверенный, что он приведет к чему-то важному, – он прошествовал к шкафу. Открыв его, он обнаружил металлический ящичек. Краска слезла с его боков под воздействием высокой температуры. Внутри ящичка находилось несколько оплавленных удостоверений личности и обгоревших паспортов, все с изображениями Шелли Джексон – с радикально разнящимися прическами и под разными именами.

Немного поколебавшись, Ройс прикарманил все эти паспорта и удостоверения.

Внезапно его сердце едва не остановилось от испуга – из соседней комнаты донесся сперва хрип, затем такой звук, будто кто-то рвет ветошь. Среди останков сгоревшей мебели и оплывшего линолеума поблескивали осколки полопавшихся лампочек. Ройс изо всех сил старался ступать аккуратно, но мусор под ногами все равно хрустел. Пластиковые шторы рассекали тускнеющий свет дня на полосы, оставляя дальние углы в полумраке, но освещая широкие проломы в гипсокартоне, проложенные изнутри чернотой.

Движимый болезненным любопытством ребенка, впервые подглядывающего за тем, как родители проводят время наедине, Ройс осторожно сунулся в дверной проем грязной и разгромленной подчистую спальни. О том, что здесь когда-то стояла кровать, напоминала лишь закопченная стальная рама. На обугленной сетке, в прямоугольнике копоти, сидела совершенно голая миссис Вард. В голубоватом освещении казалочь, что ее жир раздулся до нездоровых пропорций. Однако под этим избытком скрывались мускулы, и свидетельствовали они о страшной силе, и еще – создавали общее впечатление неестественности и извращенности. У ее ног лежал грязный джутовый мешок. По длине он был как спальник, только шире; и если бы святой Николай разделал северного оленя, он бы уложил его именно в такой вот куль.

Миссис Туттл, миссис Ярбро и миссис Койн расселись вокруг нее в позе лотоса, и они тоже были обнажены. Они сверкали, как тотемы из слоновой кости, и на контрасте с миссис Вард казались совершенно мертвыми – с их-то впалыми грудями и натянувшейся на ребрах кожей; живые скелеты, раковые больные на последнем этапе пути к кончине. Впалые лица старух покрывала запекшаяся кровь. По всей комнате были разбросаны обглоданные кости. Миссис Туттл длинными тонкими пальцами отделила кусочек мяса и бережно сунула его в рот миссис Вард. Миссис Ярбро и миссис Койн раскачивались в диком, измененном состоянии сознания, издавая совершенно нечеловеческие клекочущие звуки.

Ройс пошатнулся, и мир будто осыпался каскадом разбитых стеклышек к его ногам. Существа в спальне одновременно подняли окровавленные лица и повернулись к нему, и в его голове промелькнула мысль о приматах, гоминидах в пещерах, о жутких пиршествах под каменными сводами на земляных полах. Губы миссис Вард вздернулись кверху, оголяя десны, – но глаза выдавали, что она рада его появлению здесь.

Она издала гортанное восклицание и подняла руку, указывая куда-то. Старухи Койн, Туттл и Ярбро захихикали и бросились врассыпную. Миссис Койн задержалась у обломков стены ванной, чтобы погоготать над Ройсом. Она прыгнула прямо в разлом на потолке и исчезла.

Миссис Вард похлопала по грязному, бугристому мешку, не отводя от него взгляда.

– Кое-кто из твоих друзей тебя ждет, – проговорила она и присела на корточки, точно готовясь к прыжку. Ее шея раздулась.

По окнам потекла смола, словно тяжелые атласные занавеси опустились на оперную сцену, и весь свет погас. Ройс завалился набок, перевернулся в темноте и ударился бедром и плечом о дверной косяк. В голень ему вонзился острый клин стекла. Он инстинктивно закрыл лицо руками, и темнота за окнами рассеялась, открыв сгоревшую комнату. Миссис Вард исчезла. Он был один, стоя на коленях среди пепла, как невольный проситель.

Его восприятие окружающего мира, в последнее время претерпевшее ряд ударов, еще больше скользнуло в тень. Он разыскал менеджера дневной смены и спросил, с чего вдруг управа «Ларса» сдает кому-то сгоревшее помещение. Парень глянул на него с недоумением и заявил, что соответствующие ремонтные работы были проведены и одобрены департаментом жилого строительства – но, если доброго сэра беспокоят какие-то вопросы, он всегда может обсудить их с суперинтендантом Харрисом. У Ройса остались пятна сажи на пальцах, едкий привкус золы в носоглотке... а еще он был ужасно растерян, и это чувство усиливалось с каждой секундой. Он бросился к «Роверу», изголодавшись по знакомой обстановке, по комфорту толпы, напился до бесчувствия, и кто-то по имени Койн пришел и отволок его домой.

Ройс вышел из комы на следующий день. В голове у него клубилось уже знакомое черно-розовое облако, и он сказал себе, что его визит в квартиру Шелли Джексон был сном, причем самым ужасным из всех. Решив, что это был сон, он сразу почувствовал себя на сто процентов лучше. Он даже подумал о том, чтобы вернуться – просто чтобы убедиться, что Вселенная целостна и разумна. Вместо этого он налил себе высокий бокал выдержанного коньяка и стал наблюдать, как его соседи ходят по двору; как они мелькают, словно тени, за окнами своих квартир.

Мистер Ши остановил Ройса, когда тот выходил из своего офиса в пятницу вечером, и пригласил его на частную встречу, запланированную на следующий день. Мероприятие было неформальным, там были бесплатные еда и спиртные напитки.

– Мы, вероятно, утомили вас до чертиков. Вы выглядите очень подавленным, рискну заметить, – сообщил мистер Ши. – Надеюсь, вы не позволяете какой-нибудь девке унижать себя?

Ройс рассмеялся. Значит, всем очевидно, что он, будто влюбленный малолетка, сладко грезит в рабочие часы. Его продуктивность на служившем ему прикрытием рабочем месте падала; он почти забросил все свои шпионские обязанности, предпочитая прозябать на софе и ждать возвращения Шелли. Две недели прошло, а от нее – ни весточки. «Не звонит и не пишет тысячу лет», ну прямо как в старой песне.

Справедливости ради, она, похоже, все-таки позвонила разок – в районе четырех часов утра. На линии бушевали помехи, и ее голос в трубке звучал едва ли разборчивее шуршания бумаги. Я трахалась с тобой, потому что ты выглядел точь-в-точь как парень, знакомый мне со времен колледжа... я работала в хосписе, и один молодой человек там умирал от рака, или от какой-то похожей болезни, он еле-еле ходил. Мешок с костями... пахло от него так, как будто он уже разлагался. Подолгу не разговаривал... то возвращался в реальность, то из нее выпадал... но он был ужасно милым. Его мать расставила на тумбочке фотографии в рамках – вот он с семьей, вот играет в мяч с собакой, вот с девушкой на выпускном... Он был красивым парнем. И я не могла смириться, насколько мы с его пассией похожи. Ужасно странно! Мы выглядели как родные сестры. И вот мы с тобой встретились – и мне прямо по макушке хлопнуло: так вот кого ты мне напоминаешь! Ох, все это довольно странно звучит, я знаю... В любом случае, я покажу тебе фотографию с выпускного, когда вернусь. Да, да, я украла ее, когда умер парень. Не спрашивай почему. Никто тогда так ничего и не заподозрил. Ну, до скорого!

Ройс кричал в трубку, пытаясь прервать ее бессвязный монолог. Она не слышала его и просто продолжала говорить об умирающем парне и его школьной подружке, а потом ее голос заглушили помехи. Он не был уверен, что все это ему не причудилось. Оператор не сохранил сведений о звонке, и при свете дня разговор казался все более неправдоподобным. Она в отпуске. Путешествует. «Почем мне знать, где именно?» – с открытым раздражением бросил мистер Джеймс в ответ на вопрос. Ройс, цепляясь за какие-то крохи гордости, унял разочарование – и остался наедине с собой. Он никак не мог понять своего непреодолимого желания заняться с ней сексом – потребности, столь необычайно сильной, что случайные воспоминания о ее груди, блестевшей от пота, или о соблазнительном изгибе ее губ, когда она дразнила головку его члена, заставляли его напрягаться в самые неловкие моменты на работе. Ему все чаще приходилось прикрывать стояк планшетом или ежедневником. Боже, ему будто снова четырнадцать.

Мистер Ши сказал:

– Будь там в два часа дня. Приведи этого парня Койна. Ты ведь не разочаровался в нем, правда? Хорошо, приводи его с собой. Может, он немного расслабится.

Ройс неохотно согласился на однодневную поездку – несмотря на то, что был бы рад провести выходные в одиночестве. Он условился с мистером Йеном, что тот заедет в «Ларс» и заберет их с Койном на рандеву – к морскому курорту на окраине Новых Земель.

Поездка выдалась мрачной. Койн, поначалу, казалось, бывший вне себя от радости из-за возможности пообщаться с «игроками крупного рынка», весь погрузился в работу за своими девайсами – портативным компьютером и мобильником. Всю сорокаминутную поездку мистер Йен вел машину в стоическом молчании. Он даже не произнес ни слова, когда грузовик с платформой, груженный пиломатериалами, лихо подрезал их на крутом повороте, вынудив Йена увеличить скорость и сильно вывернуть руль, чтобы протиснуть их легковушку меж двух автомобилей на медленной полосе. Ройс вцепился в подлокотник, удивляясь, как водителю удалось разойтись впритирочку, даже не повредив при этом краску. Койн поднял с пола свой выпавший из руки телефон, по-доброму посмеялся над Ройсом и похлопал его по ноге, прежде чем продолжить разговор с кем-то на другом конце провода.

В зеркале заднего вида глаза мистера Йена казались пустыми и черными.

Как только они миновали окраину города и поднялись на поросшие густым лесом холмы, движение на шоссе поредело. Они поехали по извилистому шоссе с прицепами для тракторов, автобусами и очень немногочисленными частными автомобилями. В конце концов дорога пошла вниз и протянулась параллельно воде. Справа возвышались зеленые и таинственные горы. Мангровые заросли раскинулись по водно-болотным угодьям вплоть до отдаленных приливных отмелей.

Курорт был невелик – несколько устаревших коричневых и белых зданий на вершине низкого утеса, возвышавшегося над неровным пляжем. Судя по всему, был мертвый сезон, но Ройс не мог сказать наверняка; он редко покидал свой тайный мир, чтобы отметить время года, праздники или что-либо, связанное с реальной жизнью. Безмятежные туристы в ярких рубашках с цветочным принтом бродили по территории поодиночке и парами. Здесь был ансамбль вычурных фонтанов, выбивающихся из общей архитектуры, альпинарии и газоны с фигурно подстриженными кустами, подпирающие гравийные дорожки. Работал одинокий сувенирный магазинчик. Большинство других витрин были погашены.

Мистер Йен припарковался близ неприметного седана, неподалеку от Центра. Центр был самым большим здешним зданием, экс-особняком в западном стиле, перестроенным под отель. Его крыши крыл мох, а с многочисленных террас стекали красные, зеленые, желтые и фиолетовые струи. Здоровяк молча проводил Ройса и Койна в вестибюль. Консьержка была молодой, худощавой и в высшей степени застенчивой. Когда они вошли, она обменялась с Йеном парой слов на местном диалекте – понятное дело, Ройс ничего не понял. Йен рявкнул что-то через плечо и нетерпеливо захлопал в ладоши. Из-за какой-то неприметной двери выскользнула бледная девица в коричнево-белой курортной униформе. Она поклонилась и поманила мужчин за собой, провела их через вычурную арку, которую стерегли бронзовые статуи царственных мандаринов, и далее по коридору – в нечто вроде овальной гостиной, окруженной эркерами. По потолочным окнам застучал шквал дождя.

Человек двадцать или около того мужчин собрались небольшими группами в холле, куря, потягивая дорогой ликер и громко болтая, что наводило на мысль о том, что почти все здесь уже изрядно набрались. Ройс узнал нескольких человек из центрального офиса, еще парочку – из руководства заводов. Остальные были незнакомцами. Из обрывков разговоров у него сложилось впечатление, что многие из них прилетели из неизвестных мест и сделали остановку, чтобы насладиться гостеприимством своих коллег из управы. Среди гостей были преимущественно белые мужчины; это был неписаный закон, такие вечеринки были частью традиций «великого старого джентльменства». Дамы и представители меньшинств могли приглашаться в качестве курьезов, но и это было редкостью. Воротник был Ройсу тесен, и он начал потеть. Каждый раз он забывал, как обрыдли ему подобные мероприятия, – ровно до момента своего появления на очередном из них.

Мистер Джеймс и мистер Ши ждали его с напитками в руках за барной стойкой. В нескольких футах от них рядом с кофейным столиком красновато мерцал декоративный торшер, бросая свет на изобилие сэндвичей, на нарезанные аккуратными треугольниками и наколотые зубочистками канапе; для особых гурманов тут были припасены крекеры и сто сортов чая. По всей комнате были расставлены большие предметы разномастной мебели – наследие трудов нескольких дизайнеров, вносивших сюда дополнения по своему вкусу, без оглядки на стиль или преемственность. У Ройса от этого раздрая болели глаза. Он изобразил на лице веселую улыбку, пожал руку и принял щедрую порцию виски, поданную суровым барменом – возможно, если судить по лицу, старшим братом консьержки.

Мистер Ши приветливо улыбнулся Ройсу:

– Рад, что ты появился на сцене, старина. Я не был уверен, что смогу вывести тебя из этого дурацкого сплина.

А Мистер Джеймс добавил:

– Чертовски глупо тосковать по бабе! Кому они нужны, говорю я после трех разводов! Мы тут как четыре мушкетера, один за всех – и все за одного, а? – Его широкая грубая рожа раскраснелась от выпивки, точно кирпич. Он вел себя как человек, настолько свыкшийся с постоянной алкогольной интоксикацией, что уже выработал иммунитет к ряду самых пустячных побочных действий. Этакий укротитель зеленых змиев, методично сам себя травящий – чтобы зеленые змии не могли укротить его.

– Мы как картофель в мундире, – сказал мистер Ши. – Бравые ребята. Плесни-ка мне еще, Вэн. – Он обменял пустой стакан на новый у бармена. – Но, конечно, вот этот мудак мешает. Это что вообще за кадр? – Он указал на мистера Йена, невозмутимой статуей застывшего у двери. – Мне он вообще не по душе.

– Это мистер Йен, мой водитель, – пояснил Ройс.

– Не налегай на выпивку, дружище, – посоветовал мистер Джеймс. – Это водитель, что приставлен к Готорну. Руководство нанимает всем нашим бонзам по водиле.

– Реально, что ли? Растрата, растрата! Выходит, ты, по факту, сосешь наши средства – так, что ли, Готорн?

– Заткнись, Мигель. Что, по-твоему, бонзы сами должны крутить баранку?

– Удалитесь куда-нибудь, мистер Йен. Кыш, кыш, кыш! – Мистер Ши махал рукой до тех пор, пока мистер Йен не развернулся и молча не вышел из комнаты. – О, вот теперь куда лучше. Я хоть выдохну спокойно. О, Вэн, ты тоже зря отираешься неподалеку. Просто отдай нам всю эту гребаную бутылку, будь умницей.

Бармен поморщился и бросил фартук на стойку. Он бросил на них укоризненный взор и потопал за мистером Йеном.

– Проголодались? Давайте поедим! – Мистер Ши отправился за сэндвичами, а мистер Джеймс великодушно пропустил Койна и Ройса к столу вперед себя. – Должен вам сказать, парни, дьявольски вкусная хрень. Пальчики оближешь, – сказал мистер Ши. К счастью, он не облизал пальцы, а просто вытер их об одну из дорогих тканевых скатертей.

– Отлично, – откликнулся Койн. Он вертел головой, изучая достопримечательности и звуки. Казалось, он пребывал в родной стихии.

– Гип-гип-ура! – нараспев произнес мистер Джеймс. Он рассмеялся над собственным голосом и съел еще один сэндвич. – Мигель, нам нужно нанять того, кто это все сварганил. Божественные бутеры!

Ройс краем глаза следил за Койном. Его собственный желудок скрутило тугим узлом. Никто из других гостей, этих хвастливых воротил индустрии, не вторгался к ним. Словно пролег незримый барьер. Руководители продолжали пить и обмениваться грубыми фразами, исправно – будто отчитываясь перед кем-то – закрывая на факт их присутствия глаза. Ройс также заметил, что в комнату вошли двое сурового вида мужчин в бушлатах и с комфортом расположились между всеми присутствующими и дверью в фойе. Они терпеливо ждали, как пара охотничьих собак на поводке. В этот момент его представление о мистере Джеймсе и мистере Ши претерпело неожиданную перемену. Ройс сделал еще глоток. Трещины на их респектабельных фасадах уже ничто не могло прикрыть.

«Почему мы все собрались здесь?» – задался он про себя вопросом, в глубине души уже зная ответ. Мистеру Джеймсу и мистеру Ши удалось навести справки о Койне – и они намеревались объявить правду. Койн будет задержан, а Ройсу сообщат, что его услуги больше не требуются. Его работа здесь была настолько небрежной, настолько неоспоримо халатной, что он может получить выговор из Атланты, когда его фиаско грохнется на стол к начальству кипой неприглядных, но объективных фактов. Никаких больше заданий в этом регионе! Будь он участником дикого игрового шоу, этаким лихим парнем на родео, то звон колокольцев, мигание лампочек и махание флажками уже объявили бы о его самом ярком выводе. Итак, каков приз?

– Берите бокалы, ребята. Я проведу для вас экскурсию. Вам непременно стоит глянуть на местный зимний сад. – Мистер Джеймс встал и поманил их за собой, следуя к одному из боковых проходов.

– Ну ни фига себе! Зимний сад? – вопросил Койн с едва заметной долей сарказма. Это его добродушное притворство, как уже выяснил Ройс, неизменно производило впечатление на начальство и потенциальных любовниц.

Мистер Ши прикрыл рот рукой и сказал Ройсу вполголоса:

– Не делай вид, что ты слишком впечатлен. Это всего лишь атриум – и он примерно такой же дерьмовый, как и все остальное в этом месте.

Ройс закурил сигарету, не зная, радоваться ему или огорчаться из-за того, что все его труды вот-вот будут вписаны в колонку «зряшные расходы». Он протянул сигарету Койну, затем поднялся, чтобы последовать за мистером Джеймсом и мистером Ши. Они прошли чередой тусклых, неухоженных коридоров, украшенных всенепременными папоротниками в горшках, безвкусными натюрмортами и безжизненными, выцветшими полотнами маринистов. За дверями без табличек таились темнота и пустота – Ройс чуял это нутром.

Атриум, как и пообещал мистер Ши, был обычным. Дождь с шипением барабанил по потрескавшимся и истертым плиткам вогнутого пола и собирался в лужу. Комары жужжали в ушах Ройса, злобно кусали его за шею. Он пытался остаться сухим, прячась в тени колонн из белого мрамора. Мистер Джеймс тем временем втолковывал Койну:

– Когда-то этой землей владел один канадец, чье семейство неплохо так зарабатывало на текстильной промышленности. Японский консорциум приобрел это предприятие в... гм, в каком году это было? В девяносто пятом или девяносто шестом?

– В девяносто шестом, – сообщил мистер Ши. – Якудза купили это дело. Одному богу известно, что происходило у них в подсобных помещениях, а? – Он выразительно провел ребром ладони по горлу.

– Какие еще, на хрен, якудза? – Мистер Джеймс скривился. – Якудза не промышляют ничем за пределами Японии. Это были какие-то другие черти. Узкоглазые с Окинавы.

– Похоже, это отличное место для второсортного досуга, – заявил Койн.

– Точно! – Мистер Джеймс проткнул воздух перед собой тлеющим кончиком сигареты. – Даже если кто-то из клиентуры начнет буянить, все это легко уладить...

– А зимой в отеле никто не останавливается, так что никто не услышит ничьих криков – хоть во все горло вопи! – добавил мистер Ши.

Мистер Джеймс провел их через атриум по крытой аллее. Та вела в сад. В саду их встретили песчаная яма, обсаженная кустарником, пруд с карпами и несколько мраморных скамеек. В пруду покачивались деревянные планки, и Ройс подумал, что это, должно быть, такая ловушка для карпов. С трех сторон участок был огорожен бамбуком, а за ним смутно виднелись очертания стены. Мужчины остановились на краю сада под навесом.

– Готорн, я хочу поблагодарить тебя, – обратился к Ройсу мистер Джеймс. – У меня сложилось впечатление, что ты зря тратишь наше время и деньги на эту свою охоту на бекасов...

– Да, мы решили, что ты приехал просто ради шлюх, выпивки и бесплатной квартиры, – со смехом подхватил мистер Ши. – Извини, дружище. Не обижайся на нас, у нас в бизнесе вечно отираются тунеядцы и дармоеды. Думаю, ты понимаешь, о чем речь.

Ройс был уверен лишь в одном – ему сейчас ничего не понятно. Он оглянулся на Койна, вполглаза следя за его реакцией.

– Да, – произнес он – просто чтобы не молчать.

– Но при всем том, Готорн, вывести нас на эту девицу... блестящая работа! Тонкая...

– Исключительно тонкая, – подхватил мистер Джеймс.

– Да, тончайшая, – не унимался мистер Ши. – Вообще, можно было сообщить нам обо всем прямым текстом. Но, в конце концов, кто мы такие, чтобы учить непревзойденного профессионала делать свою работу?

– Вот именно! – Мистер Джеймс отшвырнул пустой бокал в кусты.

Койн молча переводил взгляд с одного лица на другое. Он смотрел вопросительно, как человек, пропустивший в последней шутке всю соль.

– Ройс, о чем разговор?

– Не бери в голову, – ответил Ройс. На его лице застыла пустая улыбка. Он все еще не понимал, что тут творится. Он инстинктивно отошел от мистера Ши и мистера Джеймса на шажок, пытаясь определить, в каком из темных углов притаились головорезы в бушлатах.

– Что это там? – встревоженно спросил Койн, вглядываясь в прудик в глубине сада. В воде что-то плескалось и трепыхалось, и планки-деревяшки качались на легких волнах.

– Ты красиво ее окучил, – сказал мистер Ши Ройсу. – Для нас вообще загадка, как ЦРУ выпустило ее из своего курятника...

– Но это мы еще выясним, – подхватил мистер Джеймс. – И выведаем, от кого шла к ней вся информация.

Мистер Джеймс многозначительно взглянул в спину Койну. Тот подошел к пруду и стоял, во все глаза глядя в воду.

– Она просто курьер. Нам еще предстоит докопаться, кто тот иуда, что обчистил наши карманы.

– Только погляди, какая работа! – Мистер Ши вручил Ройсу кипу весьма разномастных удостоверений государственного образца. Почти все они обгорели и оплавились, и надписи на них еле-еле читались; фотографии под пятнами копоти и слоями обугленного пластика угадывались с большим трудом. Но Ройс моментально признал эти ксивы. – Эта шлюхенция – самый натуральный Лон Чейни ^[9]. У нее тут бумажки на все случаи жизни. ЦРУ турнули ее из своих рядов шесть лет назад – и с тех пор, похоже, она работает на себя. Мышка юркнула под ковер!

– Один из наших конфидентов на Тайване тоже смог ее вычислить. Вероломная сука. – Налитые кровью глаза мистера Джеймса, казалось, расширились от гнева.

Ройс притворился, что изучает картинки на карточках, и попытался просчитать, что к чему. Он почувствовал себя странно невесомым после всего лишь одного глотка. Черно-розовый туман окутал его мысли. В последнее время этот морок не покидал его.

Они лежали в маленькой металлической коробочке, почти уничтоженной пожаром. Куда я положил коробочку? В сейф. Точно? Да, я уверен. Хоть убей, не могу вспомнить, при каких обстоятельствах я передавал улики – если это вообще улики – Ши или Джеймсу. Возьми себя в руки, Готорн, – у тебя что, раздвоение личности? Едва ли! И уж точно нет у тебя злого близнеца, обманувшего Шелли и оставившего тебя в неведении. Ты не какой-то там Маньчжурский Кандидат. Они вломились к тебе домой и украли коробку. Вот тебе и разгадка тайны. Вот и весь сказ! Когда ты в последний раз проверял, на месте ли эта штука? Да ведь не далее как прошлой ночью, верно же? Я проснулся... я ворочался во сне, и мне снилось, как гибкое тело Шелли Джексон насаживается на мой член... я достал из сейфа закопченный ящичек и разложил на кровати все ее фальшивые документы. Как долго я этим занимался – лихорадочно раскладывал карточки, тщась собрать пазл? Никто не прокрадывался ко мне в комнату. Нет, тут все не так просто. Значит, вот каково это – сходить с ума? Прими за должное – ты уже долгое время не дружишь со своей головой.

Койн пронзительно вскрикнул, отчего все вздрогнули. Он отпрыгнул как ужаленный от прудика, испуганно взглянул на Ройса и бросился куда-то прямо через кусты. Гнущиеся и ломающиеся стебли отмечали весь его нелегкий путь через заросли. Оказавшись у стены, он одним махом залез на нее, перемахнул на ту сторону – и был таков.

– А куда это он собрался? – спросил мистер Джеймс у мистера Ши.

Мистер Ши пожал плечами и отхлебнул из своего бокала.

– Знает кошка, чье мясо съела, – пробормотал он.

Документы выпали из рук Ройса. Он прошел по тропинке к пруду с карпами и услышал зловещий плеск; в замкнутом пространстве копошилось слишком много рыб. Хотя, как он вскоре понял, никаких рыб там вообще нет. Вместо них в воде плавала прямоугольная клеть из плетеного бамбука. Тело, помещенное в эту похожую на гроб неволю, было полностью погружено в воду – за исключением рта и носа. Всплески были вызваны тем, что тело это пыталось выгнуть спину – и вдохнуть еще немного воздуха. Кожа была увядшей, серой; она страшно шелушилась, делая черты лица неузнаваемыми.

– Она все расскажет! – выкрикнул мистер Ши с хриплым добродушием.

Ройсу захотелось сесть. Он попытался заговорить... сформулировать вопрос, протест, что угодно. С губ человека в пруду рвались пузырьки и хлопья пены. Кто-то задыхался там, под водой; захлебывался и бился в конвульсиях.

– Тебе нужно прилечь, – сказал мистер Ши ему на ухо.

– Отдохни немного. Ты почти закончил, – шепнул мистер Джеймс ему в другое ухо.

Разве могли эти двое двигаться так быстро?

Ройс начал поворачиваться – и тогда-то ему на голову и надели мешок.

* * *

К вечеру дождь прекратился. Ройс смотрел на проносящийся мимо погружающийся в сумерки загородный пейзаж. Он потерял счет времени. Мотор негромко взревел, и машина прибавила скорости, оставив позади океан и мангровые заросли, спеша в предгорья, назад в стремительно надвигающийся город. Вскоре показались, подмигивая, фонари.

За рулем сидел мистер Йен. Его черный костюм и смуглая кожа в темноте приобрели пятнисто-голубоватый оттенок. Мистер Йен рассматривал Ройса в зеркало заднего вида – он будто бы уделял куда больше внимания ему, чем дороге.

– Вы тоже заодно с ними? – спросил Ройс, прижимая щеку к окну. Океан ускользал от него, прячась за частокол субтропического леса, за зеленую стену, подпирающую великую тьму. – Вы с ними, Йен? Вы заодно?

По большому счету, Ройсу было без разницы, играет ли мистер Йен какую-либо роль во всеохватном заговоре против рассудка некоего Ройса Готорна.

Водитель молча смотрел на него в зеркало заднего вида. Он не отвел взгляд даже тогда, когда машина вошла в крутой поворот и мимо по встречной прогрохотал грузовик, волоча прицеп прямо по пешеходному тротуару и отчаянно сигналя.

Ройс усмехнулся и зашарил по карманам в поисках сигарет. Оказалось, еще одна – но последняя – у него при себе. Он раскурил ее.

– Да, вы точно заодно с ними, Йен. Как пить дать.

– Тупой янки, – произнес Чу. Он появился прямо из воздуха – и теперь делил заднее сиденье с Ройсом. – Ты хоть имеешь представление, сколько это уже длится? – спросил Чу, пихая Ройса под ребра. – Так, примерно, можешь почувствовать?

– Нет, – ответил Ройс, отодвигаясь от Чу подальше.

– Вот ты дубина. Натуральный идиот. Вот почему это называют «Напитком забвения». Но колесо-то знай себе крутится, мой друг-янки. Постепенно забвение уйдет – и сменится искуплением. Знаешь, у них тут есть застенки на любой сорт греха.

– Восемнадцать, – сказал Ройс. – Всего их восемнадцать.

– Я провел семь жизней в Палате Ветра и Грома. И теперь я здесь и не ведаю, что хуже – несправедливость или бесчестие.

– Я мертв.

Вот он, ответ – верный, изящный в своей простоте. Празднуя мрачную догадку, Ройс глубоко втянул в легкие дым и кивнул.

– Ну или валяюсь в коме в каком-нибудь захудалом госпитале, и все, что меня сейчас окружает, – иллюзия. Тебя нет, Чу. Ты – моя галлюцинация.

Чу усмехнулся; жестокая гримаса исказила его утонченные черты. Жестом фокусника он выхватил откуда-то нож-бабочку и ткнул кончиком лезвия в плечо Ройса. Тот вскрикнул от боли.

– Ну, балбес, как ощущения? Умер? Довольно живая реакция для мертвеца. Может, до тебя хоть теперь дошло? В аду никто не умирает. Тут живут. Живут вечно.

Ройс зажал рану рукой; кровь уже стекла до самого локтевого сгиба, хотя порез-то вышел пустяковый. Чу, похоже, и сам не порадовался собственной выходке. Он убрал нож и отвернулся от Ройса, уставившись на лес за окном.

Прямо впереди крутой подъем привел дорогу в тоннель. Его своды промелькнули над крышей автомобиля черной пастью – и мир канул во тьму. Все, что давало теперь свет – лишь алый отблеск сигареты Ройса, коптящей у оконного стекла. Машина вдруг остановилась, не притормаживая, без какого-либо ощущения замедления, и повисла в невесомости.

И вот Ройс уже в своей квартире. Он сидел у разбитого телевизора, а в окно проникал синий вечерний свет, мягкий, как облачко. Произошел очередной перебой с электричеством, так что лампы не горели. А еще скоро должно было стемнеть.

Он докурил сигарету, не торопясь, и потом вышел в тихий холл, спустился по лестнице и пересек четырехугольный двор. В противоположном конце группа детей бегала кругами, визжа и смеясь, репетируя сцены своей возможной смерти. Служитель бассейна склонился над водой, вылавливая сачком листья. Он проводил Ройса взглядом. На дальней лестничной клетке толпилось еще больше детей; они прятались по углам и под лестницей, их непомерно большие головы на соломенных шеях покачивались, а животы были раздуты от голода. Он знал, что прожорливым призракам нет до него никакого дела, и не обращал внимания на хрипы и стоны, на беспокойный стук когтей по цементу и сдавленное клокотание слюны в узких глотках.

Дверь Койна была открыта.

– Здравствуйте, тетя, – сказал Ройс, стоя на пороге. Он вцепился пальцами в раму, почти

ожидая, что мир накренится и сбросит его в бездну звездного неба.

– Значит, ее ты видишь, когда смотришь на меня? – спросила миссис Вард. – До чего трагическая обыденность. – Она повернула свое белое, как кость, лицо к телу Койна, неподвижно распростертому на спине, и продолжила скатывать его в комок и запихивать в свой грязный джутовый мешок. Койн казался эластичным, сдувшимся, он весь был едва ли сильно больше мешка. Но его губы беззвучно шевелились, из глаз текли слезы. Возможно, он заприметил Ройса в дверях.

– Кто вы? – спросил Ройс так тихо, что это прозвучало почти как мысль.

– Я твоя тетя Кэрол Джойс, дорогуша.

– Так я вам и поверил.

Она захрипела и принялась лупить Койна по макушке до тех пор, пока он полностью не скрылся в мешке. Обмотав горловину мешка колючей проволокой, она улыбнулась Ройсу, облизывая окровавленные пальцы. Комнату заполнила темнота, и ее бледное лицо, казалось, поплыло у него перед глазами.

– Мы – надзиратели. А кто ты, дорогуша?

Он вытер слезы со щек, не в силах встретиться с ней взглядом. Ее холодная рука погладила его по плечу и мягко развернула в сторону коридора. Он увидел ряд белеющих стальных дверей. Палата Тумаков, Палата Огня, Палата Крови – и все прочие Палаты. Когда они с миссис Вард ^[10] подошли к его двери, он увидел, что написано на табличке, и опустил голову. Мистер Йен показался из ниши в стене и придержал дверь. Его глаза блестели, как панцири жуков-бронзовок.

Миссис Вард сжала плечо Ройса.

– Есть вещи и похуже. Например, Ад Черного ленивца. Наберись мужества. В этот дом приходят все.

Ройс увидел, как в кубической неволе беснуется чудовище, как человек взбирается на гору ножей, как распиливают тела, орошая все вокруг кровью, как орава детишек с тонкими шеями и толстыми животами рыщет по берегам пузырящихся озер смолы... и заплакал.

Его комната была круглой, без окон. Ряды скамей возвышались там, наводя на мысли об амфитеатре... или кинотеатре, раз уж на то пошло. Всю дальнюю стену занимал очень большой проекционный экран. Миссис Вард помогла ему сесть на почетное место, и ее рука соскользнула с его плеча, когда она возвратилась в сгущающуюся темноту. Последние лучи света погасли, и стало холодно.

По комнате пронесся шепот и тихий шорох, а экран слабо засветился, отражая линзу – всю в пыли и царапинах. На экране появились сменяющие друг друга цифры – обратный отсчет. Так много цифр, так много начал – сердце окаменело в его груди.

Стоявшая неподалеку Шелли Джексон произнесла:

– Это все – твои жизни, Ройс Готорн.

Он попробовал улыбнуться сквозь слезы, но не смог; горе и тоска охватили его. Образы на экране расплывались, становились непонятными, и он был благодарен незнамо кому уже за это.

– Теперь я понимаю, – ответил он; глубоко вдохнул, прижал большие пальцы к уголкам глаз – и надавил изо всех сил.

Бульдозер

Перевод Марии Савиной-Баблоян

1

И он откусывает руку с взведенным револьвером.

Ну и ну! Мне открывается новое измерение боли.

Вселенная вспыхивает белым. Ураган белых парашютов одуванчика, циклон огня. Это сам Колизей, оркестр Германии в полном составе. Это снаряд разрывается в моем черепе и сносит его верхушку.

Если не соберусь с духом – помру.

Я Пинкертон. Это что-нибудь да значит. У меня есть ружье, холодный синий кольт и визитка: там мое имя оттиснуто под недремлющим оком. Да я просто совершенство! Я – меткий стрелок, валю наповал и без промаха. Тогда в Балтиморе я мог бы пригодиться, когда убийцы охотились за честным Эйбом. Я бы содрал с них шкуру, нашпиговал бы этих негодяев свинцом. Пригласи меня Эйб в театр, он сейчас был бы жив. Может, остался бы в инвалидной коляске, но был бы жив. А теперь я даже курок спустить не могу. Зато могу разбрызгать свои инициалы по потолку.

Я Пинкертон я Пинкертон чертов Пинкертон.

Так и есть ты жалкий сукин сын ты пережевываешь то что глотаешь словно питон и я продолжу песнопение пока раскрашиваю эти стены.

Бельфегор не мой ОтецМать Отец мой на небе Иисус любит меня.

Иисусе Христе.

Когда я иду мои яйца бряцают.

Иду я к окну.

Эк я ползу.

Если доберусь до окна я разобью стекло и непременно выпаду.

Нужно торопиться тени наползают слева направо.

Земля на своей оси смещается к чернильной черной-черной радуге сворачивающейся в гнездо.

Рад что девушка вскочила в последний поезд. Надеюсь она во Фриско с такой кучей денег сколько в жизни своей не видывала в этой дыре.

Она крепкая как ирландский виски. Она чертовски умна ее ножки для быстрого бега ее глаза такие же голубые как ствол ружья там на полу под красным соусом просто не верится сколько крови может излиться из обрубка просто не верится что дошло до этого я слышу как под Его тяжелыми шагами прогибаются доски пола Он вкусил укусил Он хочет еще мяса.

Возьми же ружье левша Пинкертон возьми и целься как мужественный человек а не как пьяница у которого двоится в глазах.

Аллилуйя.

Кто это там смеется ты жалкий ублюдок я говорил тебе что я меткий стрелок теперь ты знаешь теперь что уже слишком поздно.

Позволь мне только сказать.

Вот и все, господа присяжные заседатели. Я

2

«Как Пинкертон. И мое дело – полный швах». Инженер, грязный дикарь в полосатом рабочем комбинезоне, бегло взглянул на меня. Затем сплюнул и откинулся на сиденье. Никогда не слышал ни о ком по имени Рубен Хикс, так он сказал. И больше – ни слова, пока не показалась жалкая окраина Пардона.

Отвратно, как будто гниль в коренном зубе. Сюда-то мы угодили после многих миль холмов и пастбищ, огороженных колючей проволокой.

Останки разбитых ящиков догнивали в зловонной щелочной луже у реки. Дождь лил как из ведра, вода копилась в оранжевых лужах по берегам, до краев заполняла колеи. Унылый свет струился из окон. В них, словно мотыльки, трепетали тени. Сквозь свист ветра и дробь дождя стали доноситься неясные крики и звуки фортепьяно.

Вот и еще один дикий и грубый калифорнийский городок золотоискателей, выросший быстро, словно гриб из-под земли; и исчезнет он столь же быстро, едва переведется золото. Три десятилетия пролетели, словно день бабочки-однодневки в масштабах великой и смутной жизни древнего континента, заново открытого белыми.

Вдоль главной улицы выстроились все заведения города. Банк. Гостиница. Бордель. Амбар. Галантерея. Контора шерифа. Целая гроздь кабаков. Вон в переулке свет в баптистском храме. Пардонское кладбище. Треугольные фронтоны домов, коттеджи, уйма лачуг. Долговязые мужчины во фланелевых штанах. Тощие свиньи и куча вопящих детей. Крысы.

Синяя мгла окутывала дикие сосны и согбенные под тяжестью ночи холмы. И правда конец света.

Я стоял на перроне; сквозь крышу надо мной просачивался дождь. Я размышлял о том, что сделка была нечестной. Наплевать, что в одном из загаженных салунов мог быть силач из цирка, лакающий виски и щупающий певичек с лошадиными зубами. На какое-то время я потерял желание заполучить его скальп с гарниром из прогоркло-сладкого ружейного дыма. Внезапно я пресытился.

Ничего не поделаешь. Я повесил винтовку через плечо, подхватил сумки и двинулся в путь.

3

В гостинице «На набережной» я записался как Иона Кениг. Гостиница представляла собой монументальное небрежно выстроенное здание в колониальном стиле, украшенное живописью Эндрю Джексона, Улисса С. Гранта и огромным полотном новопомазанного Гровера Кливленда. Я и прежде пользовался настоящим именем, выходя на дело, но впервые это вышло само собой. Меня посетило предчувствие близкого конца пути.

Конечно, Хикс знал, что я на подходе. Честно говоря, после того как я на протяжении одиннадцати месяцев глотал угольную пыль от Бостона до Сан-Франциско, меня это не очень и волновало. А волновали меня виски, ванна и постель. Причем именно в таком порядке.

Вполне сообразительный клерк понял меня превосходно и поселил на третьем этаже в комнате с мини-баром, огромной постелью и видом на горы. Номер люкс. Мне набрали воды в ванну и унесли в чистку дорожный костюм. Вскоре без стука вошла привлекательная голубоглазая особа в коротком платье. Они открыла бутылку бурбона, достала два стакана и предложила потереть спину.

Девица представилась Виолеттой. Казалось, ее совсем не обескуражило то, что я был абсолютно без одежды, и то, что я едва не снес ей голову. Ухмыльнувшись, я повесил ружье с портупеей на спинку стула. Для беседы с шерифом – следующий день; он и так наступит весьма скоро.

Виолетта тихонько подошла и без лишних слов разобралась, что к чему. У нее хватило ума не удивляться клейму на моем левом плече, застарелым следам иглы или испещрявшим спину шрамам.

Я был так занят, что совсем забыл спросить Виолетту, случалось ли ей спать с моим закадычным другом Рубеном Хиксом. Или с Томом Малленом, или с Эзрой Слайдом. Потом я отрубился, а когда проснулся, она уже ушла.

Заметил, что пластырь отклеился. Истекающее кровью воспоминание об ошибке.

4

– По делу или так просто, мистер Кениг?

Шериф Мертог был тучным ирландцем приблизительно моих лет, потерявшим большую часть ирландского акцента и все волосы. Грязный столик служил постаментом для его правой ноги; обмотанная бинтами ступня напоминала цветом гнилой фрукт. Попахивало гангреной.

– Поранился мотыгой, представляете? Скорее помру, чем дам на нее взглянуть доктору Кэмпиону – он захочет отрезать по лодыжку. – Мертог смеялся, полируя шерифскую звезду рукавом.

Я подумал, что недалеко отсюда находится лагерь, битком набитый китайцами из тех, что осели и принялись за разработку месторождений, после того как на запад проложили железную дорогу. Судя по шерифу с раненой ногой, парни были не очень...

Мы сидели в тесной шерифской конторе и пили отвратный кофе, который, судя по вкусу, бурлил на плите не один день.

В конце комнаты помещалась арестантская камера, темная, как римские катакомбы, и почти такая же пустая. Нынче в ней отсыпался после попойки Леви, подчиненный шерифа.

Я показал Мертогу фотографию Хикса, сделанную во время представления в цирке Финеаса Тейлора Барнума в Филадельфии. На ней был изображен Хикс, взгромождающий на спину огроменное пианино; ему рукоплескали девушки в трико, выстроившиеся перед слонами.

– Узнаете? Мне дали фото разыскиваемого во Фриско. Горняк сказал, что, кажется, видел его в городе. Тот горняк оказался очень кстати: я плутал целых три месяца, прочесывая каждое захолустье на протяжении шестисот миль, пока не зацепился с ним языком в салуне «Золотоискатель».

– И кто же им интересуется?

– Угадай.

– Барнум? Да неужели?

– Именно так. – Я принялся сворачивать самокрутка.

Мертог присвистнул сквозь щербатые зубы.

– Вот черт, да это ж Железный Хикс. Ну да, я видел его. Он приехал в июне. Назвался Малленом, сказал, что из Филли. И выглядит он не совсем так, как на фото. Не очень-то похож. Так что он такого натворил, что довел Пинкертона до белого каления?

Я чиркнул спичкой о стол и раскурил косяк. Крепкий табак. Да, так-то лучше.

– Полтора года назад кое-какие убийства на Восточном побережье оказались связаны с цирком. Ритуальные убийства, пентаграммы, черные свечи, возможно, и каннибализм. Такие вот мерзости. Следствие указало на силача. Полицейские устроили обыск – ничего не нашли. Барнум не стал рисковать, уволил друга, припрятал в лечебницу. «Кедровая роща», может, и не столь хороша, но всяко лучше, чем линчевание. Железный, однако, так не думал. Отплатил боссу тем, что украл безделушки, которые собирал Барнум, и смылся из города.

– Держу пари: он украл что-то воистину ценное, – догадался Мертог.

– Да. Большая часть хлама нашлась у местных наркодилеров, на полках антикваров. Я сумел вернуть все, кроме «Dictionnaire Infernal», «Инфернального Словаря», написанного покойным французом Колленом де Планси, – а это ведь был подлинник.

– Что это за ересь?

– Книга о демонах и бесах. Заговоры и тому подобное.

– О, чертовщина. Боже мой. Я не видел Маллена, то есть Хикса, уже несколько недель, но вы можете спросить на ранчо «Медоносная пчела». А еще спросите у Троспера, только имейте в виду, что он ненавидит полицейских. Отсидел срок в тюрьме, я так полагаю. Но мы, конечно же, нашли общий язык.

– Здорово, что я на самом деле не полицейский, верно?

– Что не так с этим парнем? – Мертог разглядывал фотографию, зажав ее грубыми пальцами.

Я принялся рассказывать:

– Хикс родился в Плимуте. Его отец, священник, отправился миссионером сюда, в Калифорнию. Пытался спасти толпу, охваченную золотой лихорадкой. Полагаю, священник люто избивал сына. Ребенок убежал и прибился к цирку. Он оказался чудом природы и прирожденным шоуменом. Барнум показывал его в каждом городе Соединенных Штатов. Однажды Железный Хикс принялся резать горла старьевщикам и шлюхам. По крайней мере, такова моя теория. Врачи из «Кедровой рощи» считают, что в его случае попахивает патологией – может, чахотка, или сифилис, или что-то другое. Из-за этого заболевания он может слышать голоса и жаждет стать американским Джеком-Потрошителем. Думает, что у Господа на него планы. Кто знает? У него есть кое-какие накопления от сбытого товара – того, что он украл у Барнума, и конфиската; поля книг заполнены примечаниями – ребята из агентства до сих пор не могут их расшифровать. Кто-то познакомил его с милым хобби – демонологией. Может, его собственный ныне покойный отец. Никак не могу проверить это, потому что Хикс-старший умер в шестьдесят седьмом и все его имущество распродали с аукциона. Как бы то ни было, Хикс-младший с помощью людей Барнума попал в уютную психиатрическую лечебницу. Потом сбежал оттуда, и – ну, я уже вам рассказывал, что было дальше.

– Господи, вот так история!

Мы пили кофе и слушали, как дождь барабанит по крыше. В конце концов Мертог осознал то, что, возможно, промелькнуло в его мозгу, когда он услышал мое имя:

– Вы же как-то связаны с делом парней из «Молли Магвайрс» ^[11]?

– Боюсь, что так.

Он ухмыльнулся:

– Да, я так и подумал, что это вы. Грязное дельце, а?

– В нем не было ничего хорошего, шериф. Шестнадцать лет прошло, а легенда все раздувается, словно бычий труп на солнце.

– Ну да. Здесь нет газет; только когда приходит почтовый поезд, мы кое-что получаем. Но я отлично помню: многие думали, что ваши Магвайрсы на самом деле отнюдь не плохие парни. Возможно, железнодорожникам было на руку убить их.

– И это правда. Также верно то, что порой конокрада вешают за преступление другого негодяя. Все уравновешивается – то так, то эдак, правда? В Шуилкилле каждый получил то, что хотел.

Я затянулся сигаретой и смотрел, как пепел падает мне на колени.

– Шериф, вы когда-нибудь говорили с Хиксом?

– Как-то столкнулся с ним в одном из салунов, когда играли в «фараона». Просто поздоровались. Не та обстановка для философской беседы.

– Но то, что он делал или говорил, не казалось странным?

Я предложил шерифу сигарету.

– Безусловно. От него воняло, и он никогда не выигрывал. У него случались припадки – что-то с нервами, как считает доктор Кампион.

Мертог потянулся за сигаретой, с наслаждением затянулся. На лице его появилось благодарное выражение, и он прикрыл глаза.

– Я сам не знаю, никогда не видел, как пена валит изо рта Хикса, – сказал он. – Хотя другие видели.

– И это все?

– Вы хотите спросить, не показался ли мне парень вором или убийцей? Должен сказать, что не больше, чем прочие ошивающиеся здесь ковбои и старатели. Вполне вероятно, любой из них застрелит вас за десятидолларовую бумажку... или же курево. – Мертог стряхнул пепел с пальцев и усмехнулся. – Вы упомянули о том, что ничто не останавливало нашего парня. Так и есть?

– Все говорит об этом.

– Думаете, он сделал это?

– Думаю, он делает это сейчас.

– Но не можете доказать.

– Нет.

– Итак, официально вы здесь находитесь, чтобы вернуть давно пропавшие ценности Финеаса Тейлора Барнума. Думаю, Хикс сроднился с этой книгой за долгое время. Вряд ли захочет вернуть ее без драки.

– Вряд ли.

– Полагаю, Билли Каллинз мог бы снять с него мерки для соснового ящика.

Я вытащил связку мятых банкнот, отсчитал изрядное их количество и бросил на стол. Остальные деньги были спрятаны под половицей в гостинице. Я всегда путешествую с большой суммой денег.

– Вот вклад агентства в фонд вдов и сирот Пардона.

– Премного благодарен, мистер. В наших краях вдов и сирот немало.

– И все больше и больше с каждым днем, – добавил я.

5

БЕЛЬФЕГОР – ТВОЙ ОТЕЦМАТЬ. Это послание было написано буквами карминного цвета на стене номера в отеле Нью-Орлеана. На незаправленной постели – слепленный из человеческих экскрементов фаллос. На простынях кишели жужжащие мухи.

В Лаббоке – остатки сгоревшего послания: «О ОтецМать, да прольется кровь (неразборчиво) ...ого, что приятна тебе. Я следую традиции».

В Альбукерке – еще хуже. Хикс не потрудился уничтожить письмо, он разбросал грязные страницы по полу среди червеобразных узоров, утопавших в крови. «Черви, вселяющие страх! Я преобразился! Благословен священный символ разложения! Насыть Окровавыйдемон Окровавыеличинки Окровавыекишки Властелиндерьма! Разверзласьрана! Ягрядуягряду».

И наконец, в Бейкерсфилде, надпись огромными буквами на стене ночлежки:

ЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬ!

Под матрасом были найдены отрезанные рука от плеча до запястья и кисть неизвестного человека. Вне всякого сомнения, молодой женщины. Полицейские пришли к выводу, что это останки проститутки: к несчастью, кто-то из этих женщин всегда пропадает без вести. В изящном кулачке зажат медальон с гравировкой: «Моей крошке». Помню, как ржали полицейские, когда прочли это. Еще помню, как позже, тем же вечером, сломал челюсть одному парню, после того, как все мы хорошенько выпили. Думаю, это случилось во время спора за покером.

6

Троспер был вовсе не рад видеть меня в баре. Он бы за милю учуял, кто я такой и чем это для него грозит. Его рот округлился, словно яйцо, и он приветствовал меня вот такими словами:

– Послушайте, мистер, я не хочу никакого дерьма от вас. Или заказывайте, или валите отсюда. Или Джейк поможет вам найти выход.

Я не смог сдержать улыбку. Задиры всегда смешили меня.

– Расслабься, приятель. Налей-ка виски на два пальца. Черт, да налей всем.

«Лонгрифл» оказался темным сараем, лишенным даже намека на уют. Обычная кормушка для много работающего и еще больше пьющего народа. Сейчас, в три часа дня, посетителей не было. Только я, Троспер и жилистый ковбой со смурным, угрюмым лицом, который потягивал пиво в дальнем углу. Я решил, что это и был Джейк.

Троспер быстренько разлил виски по стаканам. Закупорил бутылку и поставил передо мной.

Я проглотил спиртное и стукнул стаканом по стойке:

– Уф, думаю, мой левый глаз уже ослеп.

– Давай пей или убирайся отсюда, свинья. Здесь тебе делать нечего.

– Очень признателен. – Я отвесил поклон.

Огонь затеплился у меня в животе, разлился по груди и прихлынул к лицу. Большие дедушкины часы позади бара тикали уж очень громко. Старина Джейк сдвинул назад шляпу и приосанился, дабы напугать меня самым-пресамым наисвирепейшим взглядом. Резкий профиль ублюдка был словно высечен топором. Вышибала, громила. Через плечо у него было перекинуто так себе ружьишко.

Я сделал еще один изрядный глоток, чтобы успокоить нервы, и вновь звучно вмазал стаканом по стойке – даже пыль поднялась. Пылинки лениво воспарили в воздух, похожие на крошечные планеты на орбите лучей света, отражавшихся от залитых дождем стекол. Я сказал Тросперу:

– Говорят, ты в дружбе с головорезом по имени Том Маллен.

– Тебе было сказано пить или топать отсюда, – тихо и угрожающе произнес Джейк.

У проклятого ковбоя было самое убогое произношение, которое я когда-либо слышал. Первой его ошибкой было положить костлявую руку на приклад ружья. Второй – сказать вышеупомянутые слова.

Я дважды выстрелил в него. Одна пуля угодила в живот, через пряжку, другая попала рядом с воротом жилета. Джейк упал и стал корчиться среди опилок. Его шляпа слетела. На макушке посреди густой светлой шевелюры красовался замечательно розовый кружок. Вот что бывает, если долго не снимать ковбойскую шляпу.

Тросперу, тем временем превратившемуся в весьма невзрачную статую, я сказал:

– Не дергайся, иначе пригвозжу твой хрен к полу.

И подошел к Джейку. Ковбой все еще не выбыл из игры: правой рукой он подбирался к ружью. Ногой я надавил на его запястье, так что кости хрустнули. Джейк охнул. Я пару раз треснул каблуком ему в зубы, и это его успокоило.

Я вернулся на место и налил себе еще виски.

– Эй, да в чем дело? Что, раньше ты не видел, как стреляют в людей? Ты что, управляешь богадельней? – Мой взгляд скользнул по закопченному потолку с мозаикой пулевых дыр среди жирных пятен. – А, да они обычно стреляют не друг в друга, а отрываются на твоей собственности. Ну же, Троспер. Расслабься, выпей. Полегчает.

Троспер покрылся потом и стал такого же серого цвета, как и его передник. Руки его тряслись.

– У н-н-него, э-э-э, у него много друзей, мистер.

– А у меня много пуль. Выпей, амиго.

Троспер глотнул своей микстуры, и я продолжил:

– Вот и славно. Так о чем бишь мы? А, ну да. Мистер Маллен. Хотелось бы с ним встретиться. Есть идеи?

– Он приходил сюда раз в две недели, когда денежки появлялись. Пил. Играл в карты с ребятами из Бар-Эйч. Часто ходил к девочкам в «Медоносную пчелу».

– Понятно. К какой-то определенной девочке?

– Нет. У него не было предпочтений.

– И когда ты видел его в последний раз?

Троспер задумался.

– Не знаю. Не так давно. Боже, да жив ли Джейк? Он не шевелится.

– Да чтоб тебя! Он жив. Слушай сюда. Говоришь, он уехал?

– Э-э, мистер, не знаю. Сказал же, он приходил, когда деньги были, – это все, что я знаю. – Глаза Тоспера были абсолютно стеклянными. – Ей-богу, не знаю. Может, и переехал... Я за ним не слежу.

– Шериф говорит, что у Хикса случались припадки.

– Ну да, он страдал пляской святого Витта. Знаете, он трясся, словно пьяный, и не открывал глаз. Однажды я видел, как он свалился: принялся дергаться и царапать себе лицо, ужас. А когда это прекратилось, то он просто ухмыльнулся и пошутил над этим.

Я обзавелся именами и описанием наездников из Бар-Эйч, хотя вряд ли придется их расспрашивать. Уходя, я сказал Тросперу:

– Ну ладно, Троспер. Буду поблизости, может, еще и зайду к тебе – глядишь, память твоя прояснится. Держи двадцатку. Это тебя приободрит.

7

Когда я плюхнулся на плюшевый диван в гостиной «Медоносной пчелы», меня охватила эйфория от примерно равных долей виски и адреналина. Недурная дама из числа обитательниц дома стащила с меня грязные сапоги и втерла в ступни масло. Мадам, что назвалась Октавией Плантагенет, похожая на фрегат под алыми парусами, предложила мне «гавану» из бархатных недр ящика для сигар. Она и сама отрезала красивым серебряным ножичком кончик сигары и, взглянув на меня, зажала ее толстыми красными губами. Щеки с нарисованными розами румян раздувались, словно кузнечные мехи.

«Медоносная пчела» утопала в дыму кальяна и марихуаны. Смуглый парень, аккомпанируя пианисту, перебирал струны ситара, сливая воедино декаданс Старого Света и излишества Нового; пол покрывал толстый персидский ковер; никакой фанеры – полированное красное дерево, никакого дешевого стекла – изящный хрусталь. Девушки были одеты в изысканные наряды, гладкие волосы забраны в высокие прически; сверкавшие, словно драгоценные камни, глаза обрамляли искусно накрашенные роскошные ресницы. Губная помада, духи, блестки, очарование – целый клубок опьяняющего единства выдумки и потворства вожделению.

Мадам Октавия вспомнила Хикса:

– Томми Маллен? Несчастный с нервным расстройством. Всегда платил по счету. Никогда не бывал слишком груб, но с причудами, которые терпели только Лидия и Кони. Боже, мы не видели его целую вечность. Думаю, он вернулся на Восток.

Я справился о Виолетте, и мне сказали, что она освободится позже. Может, другую девочку? Я ответил, что подожду, и согласился на коньяк – на четыре пальца из бокала самого короля Георга. Бренди был хорош на вкус, я и не замечал его крепости, пока темно-бордовые абажуры не высветили искаженный калейдоскоп элегантных игроков, бизнесменов и оболтусов с синими воротничками. Звенящие нотки Брамса отражались в моем мозгу долго после того, как низенький и толстый австрийский музыкант в шелковом жилете удалился выпить в баре.

Молва летела впереди меня. Похоже на то, что каждый, кто мог разобрать газетные статьи, уже читал о моих подвигах в Пенсильвании. Они знали все, что можно было пронюхать о том, как я внедрился в Благотворительную ассоциацию рабочих и своим свидетельством послал на виселицу изрядное количество экстремистов. В зависимости от социальных предпочтений человека в его глазах я являлся или поборником справедливости, или же дрянным, трусливым подлецом. Соответственно, по улыбкам или презрительным усмешкам запросто можно было сказать, кто есть кто. Также отличным началом разговора стало обсуждение того, что я недавно натворил с гуртовщиком в Лонгрифле.

Октавия поощряла господ глазеть на пользующегося дурной славой Пинкертона, чистой воды бульдозера из Старых Штатов. У интеллектуалов в высоких цилиндрах и пальто была дедукция, я же вел свои расследования методом пинка ногой и пули. Если нужно было поймать кого-то и заработать звонкую монету, я, не задумываясь, пробивал головы братьям негодяев и подкупал их матерей. Поговаривали, что я бы не постеснялся применить силу и к самому папе римскому. Натяжка невелика, поскольку я никогда не страдал идолопоклонством.

Волнами наплывали представленные: Тейлор Хакетт, очкастый хозяин скотного ранчо Бар-Эйч; Нортон Смит, его отъевшаяся копия в области добычи золота; Нед Кейтс, Боб Танни и Гарри Эдвардс – уважаемые инвесторы горнодобывающей компании «Смит и Рут». Каждый из них сиял улыбкой: слишком уж много зубов показывала мне эта Восточная Триада. Я спросил их, отведали ли они жертвоприношения Хозяину, но никто, казалось, не понял, и я несколько смягчился, хотя их восковые усмешки все еще раздражали меня. Я узнал главное: никто из них никогда не имел дела с Хиксом. Хикс – одиночка, на что я и надеялся.

После того как содержимое бокала несколько раз исчезло и вновь появилось, словно надоедливый родственник, зачастивший к рогу изобилия, менее привилегированный класс явил себя в лице Филмора Кавано, журналиста некоей провинциальной газетенки, недавно издохшей и пославшей его без гроша на выселки мироздания; Далтона Беомонта, главного заместителя и нелюбимого кузена шерифа Мертога; морщинистого, как пень, главу местного собрания Джона Брауна; Майкла Пирса, некогда популярного французского поэта, нынче погрязшего в неизвестности и призывавшего скорую смерть: он жаловался на жуткий кашель и сгустки крови на своем вышитом платке. И так далее, и так далее, и так далее. Я перестал следить за происходящим и сфокусировал внимание на том, чтобы пить, не проливая.

Впрочем, никакой беседы и не было. Скорее это напоминало шум потревоженного улья. Я пробирался по потокам и притокам великой реки коллективного общения:

– ...дайте бедняге Джейку дневного света. Дьявол заплатит, помяните мое слово!

– Ленгстон ушел сеять познание в Чайна-таун. Чертовски жаль...

– Сначала Холмс, сейчас Стивенсон. Несчастный, несчастный...

– Древний орден гибернианцев ^[12] еще воздаст по заслугам этим проклятым «Молли-Магвайрсам». Да, так оно и будет. Если вы спросите меня, мнение мое такое: надо вешать и вешать ублюдков янки...

– ...Уэлш спустил все на черных шлюх. В них все еще осталось что-то животное. Хуже красной чумы...

– Даю два года, Нед. Ну хорошо. Три года. Железная дорога быстренько пожрет свою долю, и я получу долю с многообещающей надбавкой. Друг мой, Калифорния давно взвешена и измерена. Мы будем управлять независимыми разработками золотоносного песка. Нет никаких шансов у совместителей...

– ...Барнум, чтоб его! Кто-нибудь, скажите уже ему...

– Ненавижу цирк. До чего смердит! И дебильных клоунов тоже ненавижу...

– Нет. Ленгстон умер...

– Переспал с ней по приколу.

– Маллен? Хикс? Не знаю, да и плевать. Давно уж, давно...

– Черт, да что говоришь? Последнее, что я слышал, – он бьет в гонг в Сорокамильном лагере...

– ...Профессор хандрит? Я думал, он приплыл...

– Моя дорогая, моя любимая женщина-дитя! Как сказал лорд Бодлер: «Хочу я для тебя, Владычицы, Мадонны, на дне своей тоски воздвигнуть потаенный алтарь...» ^[13]

– Мало ему было меня уволить. Он еще и плюнул мне в лицо, онанист хренов...

– ...закидать камнями...

– Эх, я мог бы проделать это в самом деле отменно...

– «Et creuser dans le coin...»

– Слушай, да посмотри на него. Да он просто чертовски...

– Ну и я говорю, смотри сюда, сука, я отрежу тебе...

– «Une niche, d’azur et d’or tout...» ^[14]

– ...соси или умрешь! Да! Вот это да, мужики!

– ...не важно. Мертог не должен лезть...

– Знаю я этого вашего Хикса. Ничего особенного. – Чахоточный Пирс выдохнул едкое облако дыма, посмотрел, как тот крутится в водовороте в потоках. – Цирковой урод. Трепло.

Моя голова покачивалась из стороны в сторону. Я сказал:

– Всегда держал его за сильного и молчаливого типа. Ха-ха.

– Нет. – Пирс нетерпеливо махнул рукой. – У него такой рот. И слюни текут, как это говорят? Просто идиот. Долбаный идиот.

– Где? – прохрипел я.

– Где? Я почем знаю? Спроси долбаного Профессора. Может, он знает где. Профессор все знает.

– Вот где вы, дорогуша, – пропела мадам Октавия, словно я только что появился.

К моим ребрам прижалась огроменная грудь. От запаха ее духов слезы наворачивались на глаза. Мадам заворковала:

– Ангажемент подходит к концу, малыш. Развлекалово не для местных. Ох, настоящее действие разворачивается в Чайна-тауне. Ох, ну разве Маленькая Египтянка ^[15] – не искорка?

Красный свет. Бледные лица. От теней расходятся трещины.

Из моих непослушных пальцев выпал бокал. Хорошо еще, что рядом была Октавия с благоуханной холстиной; она промокнула пролитое.

Где же Виолетта? Трахается с банкиром? С земледельцем? Всю ночь напролет...

– Простите, мистер Кениг. – Незнакомый голос, нечеткий силуэт.

– Эй, Фрэнки, он просто поджидает одну мою девочку...

– По приказу шерифа, мисс Октавия. Пойдемте, сэр. Нас послали, чтобы проводить вас в контору. Леви, да он пьян в стельку, возьми его за другую руку. И ты, Далтон. Вот и ладненько. Взяли!

Посланники шерифа схватили меня за конечности; показалось, что меня вознесли крылья ангела.

– Кавалерия, – изрек я.

Отдельные возгласы одобрения. Похабная мелодия регтайма. Голодные рты застыли в оскале.

Расплывшийся свет ламп. Красный. Черный.

8

– Как вы называете его?

– Чемош. Баал-Пеор. Бельфегор. Не суть важно. Моавитяне ^[16] уже стали историей – они не станут возражать, если современные люди будут называть его по-другому.

– Мы – плоть от плоти колена Моавского. Бельфегор говорит на многих языках во многих странах.

– Скиталец по городам и весям, так, получается?

– Правильно, Пинки.

– Этот твой друг говорит с тобой посредством экскрементов?

– О да.

– Интересно. Кажется, слегка безвкусно.

– Грязь липнет к грязи, Пинки, – говорит Хикс.

Взгляд его карих глаз тяжел, словно обожженная земля. Глаза монстра. Однажды он поднял над головой камень весом четыреста футов и держал его на ладони на потеху почтеннейшей публике. Пусть даже с цепями, но он может дотянуться до меня через стол и раздавить горло. Отложения кальция в суставах пальцев, локти раздуты. Под мягкими волосами, рядом с бровью, – подозрительный бугор. На допросе Хикс очень разговорчивый и покорный.

– Что может быть безумней, чем поклоняться изображению человека, распятого на кресте? Ничего. Это даже не смешно. А я хочу позабавиться.

Я не отрываю взгляда от его мокрого рта. Губы движутся – да, определенно они что-то произносят. Или же они слегка позевывают, словно плененный мною силач – жертва паралича или столбняка. Слюна выступает каплями, свисает вязкими нитями. Я давлюсь плотоядным зловонием, исходящим от раны. Его зубы темные, словно кремень, по краям – сколы. Тоскливо. Я спрашиваю:

– Кто ты?

– Отверстия закрываются. Отверстия открываются. Я Открывающий. Те, Кто Ждет, живут посредством меня. Ну а ты?

– Я атеист. – Это почти правда; хороший, емкий синоним для «госслужащего».

– Вот и хорошо, Пинки. Это твой путь. А это – Татл. – Он показывает на чопорного адвоката в отличном костюме. – Барнум нанимает только лучших. Прощай, приятель.

Через три недели Хиксу удалось выбраться из лечебницы «Кедровая роща», и я не был удивлен, прочитав оставленное им послание: ЗАКРОЙТЕ ОТВЕРСТИЕ, И ОТКРОЕТСЯ ДРУГОЕ. Странный, странный мир. Именно Татл теперь оплачивает эту мою охотничью экспедицию на запад Америки.

9

Заместитель шерифа Леви назвал это арестом во имя защиты. Они бросили меня на койку в тюремной камере. Мертог так приказал, дабы уберечь меня от линчевания дружками Джейка. Оплакивая покойника, они уже вздернули одного на рассвете. Мертогу не было жаль, что похоронили «косоглазую змею вроде этого маленького сукиного сына». Шериф обещал поговорить с Троспером о подробностях нашей беседы. К завтраку все прояснится.

Я сник и потонул.

Все смешалось в клейком коллаже.

Хикс шатается по барам, и его ухмылка столь же чудовищна, как железнодорожный тоннель.

Пшенично-белокурая головка Виолетты склоняется к моему паху, но я настолько накачался виски, что могу только покрываться испариной и наблюдать за громадной тенью таракана, ползущего по керосиновой лампе; за столом портит воздух и храпит шериф.

Джейк пачкает штаны и беззвучно кричит, пока мой ботинок, молот богов, надвигается на него.

Линкольн машет людям, столпившимся на балконах. Взгляд его скользнул по мне. Мне двадцать два года, и я словно на колесах. Через три минуты я совершу первое убийство. Прежний грубый промах.

– Как-то я потерялся. А теперь нашелся. Мне помогла Сестра М., Солдатская Подруга, да, сэр, дасээр.

– Я бросил иглу и пристрастился к бутылке, как ребенок к материнской груди.

– У меня никогда не было жены, и никогда я в ней не нуждался. Жизнь моя проходит в скитаниях, и женат я на своем ружье.

Мужчина в костюме снимает цилиндр и сует голову в пасть заскучавшего льва. Челюсти смыкаются.

– Скольких ты убил, Иона? – Виолетта поглаживает мой раскаленный лоб.

– Сегодня?

– Нет, глупый. Я имею в виду – всего. Общее количество.

– Больше двадцати. И с каждым днем – все больше и больше.

Солнце пожирает звезды. Луна пожирает солнце. Черная дыра пожирает Землю.

Хикс подмигивает окровавленным глазом, идиотская ящерица томно и слюняво целует шерифа – поцелуй, словно слизняк, оставляет влажный след. Когда уносится завеса пепла и я снова могу видеть, твари уже нет – если она была, конечно.

Дверь скрипнула от ветра. Открылась. Закрылась.

На моей потной груди вздыхает Виолетта; она спит, вновь обретя невинность.

Из трещины в потолке капает вода.

10

Я вот что сделал: неделю отсиживался в гостиничном номере, леча подобное подобным и до потери чувств развлекаясь с Виолеттой.

Я узнал, что отец ее был шахтером; его разорвало на части. Матери не было, и не было родни, готовой позаботиться о ней. Зато у Виолетты были прекрасные зубы и отменная задница. Славное пополнение для заведения мадам Октавии. Ей было восемнадцать, и она пользовалась огромным успехом у джентльменов, эта мисс Виолетта. Свои сбережения она прятала в чулок и собиралась вскочить в почтовый поезд, доехать до Сан-Франциско и стать танцовщицей. Она могла бы поехать прямо в Чикаго, заделаться там очередной Маленькой Египтянкой и стать звездой города. Да.

Наконец она спросила, был ли я женат раньше, – сразу понятно, что я не был женат сейчас, – и я ответил, что нет. Почему? Мне повезло, так я считал.

– Просто здорово, Джонах, что здесь у тебя есть такое занятное чтиво.

Виолетта лежала на животе, болтала ногами, просматривала первое латинское издание «Pseudomonarchia Daemonum». Волосы растрепаны, на коже цвета слоновой кости блестели капельки пота. Я небрежно развалился голым, опершись о спинку кровати, курил, чистил и смазывал свой винчестер модели тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Лучшее из когда-либо принадлежавшего мне оружия, достаточно мощное, чтобы сразить бизона, оно отлично подходило и для человека. Я вряд ли буду использовать его на Хиксе. Я предполагал взять его врукопашную.

За окном все серое и сумрачное. Улицы превратились в болото. Я посматривал на слоняющихся людей: некоторые бросали в лужи доски, чтобы устроить настил для повозок. Порой раздавались выстрелы.

За десять долларов и автограф заместитель шерифа Леви составил список смертей и исчезновений в Пардоне и его окрестностях за последние четыре месяца и передал мне в руки у дверей моего номера. На двух страницах. В основном не было ничего интересного: обычные перестрелки и поножовщины, ссоры в баре, целый воз несчастных случаев. Я отметил имена трех пропавших старателей. Они разрабатывали дальние месторождения, расположенные за много миль негостеприимной земли. После каждого из парней остались запасы еды, оборудование и личные вещи – но тем не менее никаких денег. Никаких наличных. Никакого золотого песка.

Виолетта затаила дыхание, когда дошла до отталкивающих и весьма выразительных иллюстраций.

– Боже! Да это... жуть какая. Ты что, веришь в демонов и во все такое, Джонах? – В ее голосе сквозили любопытство и подозрение.

– Нет. Но другие верят.

– Томми Маллен – он, да? – Ее глаза расширились.

Я представил себе Хикса – мрачного развратника, слоняющегося по гостиной «Медоносной Пчелы», пока девочки бросают жребий, кому суждено идти с ним.

– Думаю, что да. – Я потрепал замершую Виолетту по волосам. – Иди-ка ко мне, моя хорошая. Тебе не из-за чего волноваться. – Чтобы умерить бившую ее дрожь, я добавил: – Он со всех ног улепетывает куда подальше. А я здесь впустую теряю время.

Чудные губки Виолетты прижались к моему рту; ее язык был требовательным и вместе с тем податливым. Я схватился за столбик кровати:

– Прости, время я трачу совсем не впустую!

Три старателя. Ясно ведь, как белый день: уединенные обособленные хижины. Черная фигура отступает от двери, оставив ее за собой открытой. В тополиных ветвях каркают вороны, слышится гортанное кудахтанье ручья.

Я задремал. В дверь постучался посыльный отеля, сообщил, что в фойе меня ждет китаец. Китаец привез мне приглашение от Ленгстона Батлера. Профессор Батлер, к вашим услугам. Написанная красивым почерком записка гласила: «Приезжайте в Сорокамильный Лагерь, и я охотно расскажу Вам, как заманить в ловушку Железного Человека. Искренне Ваш, Л. Батлер».

Я поспешно оделся. Виолетта охнула и хотела было встать, но я крепко поцеловал ее в губы и велел отдохнуть сегодня. Поддавшись внезапному порыву, оставил кучку денег на туалетном столике. Большую кучку. Однозначно говорившую: «Коль ты умна, то сядешь в следующий же поезд до Сан-Франциско, а оттуда махнешь до Чикаго, Города Ветров».

Я надеялся, что Мертог успокоил растревоженный мною осиный рой.

Я был в своем лучшем костюме, и мне точно не хотелось, чтобы его продырявили.

11

Сорокамильный Лагерь находился вовсе не за сорок миль от Пардона, как можно было предположить из названия. Тряска в фургоне Хун Чана заняла меньше трех часов, если верить моему карманному хронометру. За время пути Хун ни разу не заговорил со мной. Фургон был забит мукой, сахаром, всякой всячиной, и я бы ничуть не удивился, если бы там оказался и ящик с динамитом.

Мы ехали по каньону реки Андерсон. В лощине около нескольких землечерпалок стояли лачуги. На огне готовилась пища, языки пламени напоминали бабочек-данаид. За железными котелками приглядывали серокожие женщины. Попадались дети, а собак не было. Мужчины, достаточно взрослые для того, чтобы держать в руках кирку, лопату или сито, группами и поодиночке бесстрастно вгрызались в землю, брели в холодной воде, ворочали камни среди скалистых уступов над лагерем.

Никто не ответил на мой дружеский кивок. Никто даже не поглядел на меня, разве что двое мужчин с винтовками через плечо, которые наблюдали за происходящим из жиденькой тополиной рощи. Хун провел меня через лагерь к сооружению, составленному из трех или четырех хижин. Он отвел рукой толстую занавеску, и я оказался в сумрачном сыром помещении, насквозь пропахшем мускусом и опиумом.

– Ну наконец-то и Кениг.

Батлер лежал на груде медвежьих шкур рядом с огнем, разведенным в очаге. Даже толстые одеяла навахо, укрывавшие тело профессора, не могли скрыть, до чего он истощен. Уродливый череп напоминал большой кусок антрацита, достаточно плотного, чтобы под его тяжестью искривилась шея. Ссохшаяся темная плоть, словно сыромятная кожа, приросла к костям; Батлер казался на целую вечность старше своего зычного голоса. Короче, он был бы бесподобным антропоидом для того, чтобы показывать его как экспонат в музее диковинок Барнума.

Старая беззубая карга со злыми косыми глазами, ухаживавшая за Батлером, спросила:

– Мама умерла?

Старуха осторожно приложила к губам Батлера длинную тонкую трубку и подождала, пока он затянется. В мою сторону она бросила очередной злобный взгляд и ничего мне не предложила.

Наконец Батлер произнес:

– Из вас бы вышел замечательный тамплиер.

– За исключением того пустякового факта, что я считаю христианство кучей дерьма. Ну, да я мог бы крошить сарацинов просто так, шутки ради да из выгоды.

– Вы опоздали на несколько веков. Этакий современный крестоносец. К тому же образованный, смею предположить?

– Гарвард, да будет вам известно. – Чтобы усугубить иронию, я произнес «Гав-вах».

– Недешевый университет. Однако, Пинкертон, тсссс, тсссс. Папа, несомненно, был пристыжен и безутешен.

– Папа Кениг был раздосадован. Один из самых блестящих адвокатов Нью-Йорка... Он назвал меня неблагодарным бунтарем и отрекся от меня. Эй, да я обнаружил, что человека легче пристрелить, чем перевоспитать!

– И теперь вы пришли, чтобы пристрелить бедного Рубена Хикса.

– Рубен Хикс – вор, убийца и каннибал. Было бы весьма благоразумно прикончить его, если получится.

– Каннибал – это тот, кто питается представителями собственного вида.

– Что, разве Рубен не считается представителем человечества? – уточнил я.

– Это зависит от вашего определения человека, мистер Кениг, – с улыбкой проговорил Батлер. От улыбки его лицо перекосилось и стало еще более отвратительным. – Если он ходит на двух ногах и носит пиджак с галстуком, значит, он человек? Или если знает, как сказать «пожалуйста» и «спасибо»?

– Сдается мне, что наш разговор зашел не туда. В городе о вас много говорят. А в публичном доме вы просто легенда.

– Герой из народа, так?

– Скорее, разжалованный дворянин. Не могу понять, что вы здесь делаете. Чтобы опуститься, могли бы найти место и получше.

– Я приехал в Пардон давным-давно. Приплыл из Лондона, где весьма успешно подвизался в антропологии, когда меня исключили из медицинского университета. Уж очень я брезглив.

Занимался физикой и астрономией, но примитивная культура всегда была моей страстью. Ритуалы, первобытная энергия.

– Здесь примитивной культуры в избытке.

– Несомненно.

– Мама умерла? – опять пробормотала карга, размахивая трубкой.

Батлер вновь затянулся. Его бесцветные глаза стали ярче, и, когда он заговорил, его слова звучали более взвешенно.

– Я следил за вашими успехами. Вы умны, изобретательны, упорны. Боюсь, Рубен проглотит вас живьем, но если кто-то и может прекратить его злодеяния, то это вы.

– Свинец обычно отрезвляет людей. Странно слышать рассуждения о зле из уст столь порочного оккультиста, как вы. Думаю, вы напрямую заинтересованы в этом преследовании – должно быть, он потоптался на вашем самолюбии или что-то в этом роде.

– Поскольку я знаю, что он собирается использовать меня для жертвоприношения крови, то я чрезвычайно заинтересован.

– А вы когда-нибудь думали о том, чтобы уехать отсюда?

– Невозможно.

– Почему невозможно?

– Гравитация, мистер Кениг. – Батлер затянулся еще раз и произнес: – К тому же я – беспечный хозяин. Хотите тоже покурить?

– Благодарю, нет.

– Завязавший наркоман. Какая редкость!

– Соглашусь на выпивку. Откуда вы знаете Хикса? – спросил я.

– Нас познакомили в семьдесят восьмом году. Тогда я был в Филадельфии, с коллегами из университета пошел в цирк. После шоу я случайно встретил несколько циркачей, и среди них был Рубен. Мы зашли в крошечное кафе – декадентский уголок беспутного Парижа. Мы разговорились и обнаружили между собой немало общего. Я был поражен широтой его кругозора и, должен признаться, весьма скандальным характером многих его приключений. За провинциальной внешностью оказалась крайне развитая личность. Я был заинтригован и поражен тем, до чего же широки взгляды Рубена. Все ведь видели в нем стереотипного дамского угодника. Мы пошли ко мне домой... Потом он сказал, что хочет показать мне то, что изменит мою жизнь. Нечто поразительное.

– Продолжайте.

– Мы съели грибы. Какого-то неведомого вида: Рубен своровал их у Барнума, а тот, в свою очередь, приобрел их у того чудаковатого парня, который занимался импортом из Африки. Меня посетила галлюцинация, в которой Рубен заставил открыться окно в стене спальни, и это был космический портал. Весьма пугающее ощущение! В каких-то дюймах от моего носа сияли миллионы звезд и вся колоссальная Галактика в форме колокола, полная межзвездной пыли и взрывающихся газов. О, увидел бы все это Коперник – с ума бы сошел. То был фокус, сценическая магия. Из разряда того, чему он мог научиться у соратников-циркачей. Он спросил, что я видел, и я рассказал. Его лицо... что-то было не так. Слишком суровое, холодное такое. На долю секунды мне показалось, что он надел искусно сделанную маску, и я ужаснулся. А его рот... Почти тотчас это выражение лица растаяло, и Рубен вновь стал самим собой. Но я-то его уже видел. И, к сожалению, интерес к нему после этого только усилился. Позже, когда он вновь показал мне трюк с порталом, на этот раз уже без всяких галлюциногенов, я понял, что передо мной не просто циркач. Он сверхчеловек, он развился в высшего представителя вида. Не слишком полный анализ, но, по крайней мере, частично верный.

Я припомнил словно прорезиненную ухмылку Хикса и сказал:

– Точно говорю, он сумасшедший.

– Рубен страдает уникальной разновидностью микоза. Может, вы видели на его руках и ногах опухоли, их особенно много вдоль позвоночника. Это подтачивает его организм, как гриб портит дерево. Поразительно, но именно благодаря паразитическому воздействию он наделен многими ужасающими способностями. Это эволюция – при посредстве медленного угасания.

– Ужасающие способности? Если бы он мне показал дыру в стене с видом на лунную поверхность, может, я бы и счел его факиром, или младшим братом Иисуса Христа, или еще кем-то в этом роде. Но он ничего такого мне не показывал. И не улетел же он из «Кедровой рощи»?

– Можете глумиться, коль охота. Невежество – благословение глупцов.

– Чем же закончилась ваша страстная дружба? – спросил я.

– Мы сблизились. Он поведал мне о многих жутких делах, о невообразимых поступках. В конце концов я решился приехать сюда, чтобы посетить место его детства, открыть источник его энергии, ключ к его чудесным способностям. Столь просто я купился.

Чем глубже Батлер уходил в раздумья, тем глуше становился его голос, будто в рот ему постепенно набивалась земля. Грязь липнет к грязи.

– Звучит весьма романтично, – проговорил я. – Что ж вам было нужно? Золото? Нет, золото распланировано или уже стало достоянием компаний. Быть может, изучение практик местных жителей?

– Я жаждал знания, мистер Кениг. Рубен говорил о том, как открыть тайны разума и крови, как отыскать истину, которая прячется за жалкими предрассудками человечества. Чтобы ходить по земле, словно бог. Его склад ума хоть и любопытен, но далек от научного. В принципе, можно было бы определить его как жертву обстоятельств во всей этой драме. Однако я, по-видимому, наделен незаурядным интеллектом, годным не только для того, чтобы обзавестись наложницей-дикаркой. Мой потенциал казался мне громадным.

– Ну да, а теперь что с вами, Профессор? – спросил я. – Понимают ли те люди, кто вы?

– Детектив, а вы как думаете, кто я?

– Поклоняющийся сатане наркоман.

– Неверно. Я естествоиспытатель. Я мог бы вновь припомнить наивный страх перед Богом и сатаной, перед сверхъестественными явлениями. Ну а что касается этого желтого народа, так им нет дела до того, кто я такой. Я хорошо плачу за свое содержание и скромные удовольствия.

– Не очень-то преисполнено культуры ваше жилье для человека, познавшего великие тайны сущего.

– Смотрите на воздаяние за высокомерие. Я мог бы поступить так же, как Рубен, – полностью погрязнуть в лоне отвратительных таинств и превратиться в новоявленного и совершенного свирепого дикаря. Смалодушничал – я вкусил ихора богов и спасовал, сбежав в эту лачугу и к моим наркотикам. Мои воспоминания. Мудрость истребляет слабых.

Батлер содрогнулся и произнес монотонную фразу. После нее старуха заторопилась выделить ему очередную дозу дурмана. Когда он оправился, то достал из-под подушки книгу в кожаном переплете. Dictionnaire Infernal.

– Подарок нашего общего знакомого. Пожалуйста, возьмите. Эти «запретные» книги чрезвычайно смехотворны.

Я внимательно рассмотрел книгу. На титульном листе красовалась подпись де Планси.

– Что, Рубен проделал весь этот путь, для того чтобы вручить вам подарок и в качестве бонуса кокнуть нескольких злополучных старателей?

– Рубен вернулся домой, потому что должен был так сделать, – это неотъемлемая часть его метаморфозы. Вы заметили кажущееся вырождение его способностей, но оно едва ли является признаком упадка – скорее предвестником качественного изменения. Окукливание. В эти места он вернулся для того, чтобы беседовать со своим благодетелем, отдаваться наслаждениям ужасных и чувственных шальных выходок. Таков договор между ними. Все просители заключают такой договор. В том числе и я, до своего отступничества.

От модуляций голоса Батлера мурашки пошли по коже. Я сказал:

– Я не понял, Профессор. Если вы не общаетесь с демонами и всем этим вздором, то чему, черт возьми, вы поклоняетесь?

– Молюсь, мой мальчик. Не думаю, что мы одиноки во Вселенной. Определенные абсурдные примеры криптогенетики весьма достойно выполняют функцию божества. Те ученые изобрели причудливые названия и нарисовали еще более причудливые картинки, которые не убавили сущностную истинность этих организмов, а лишь затмили ее.

Фигура Батлера в пульсирующем свете очага вдруг показалась мне свернувшейся, готовой к броску гремучей змеей. Не ожидая ответа на свой вопрос, я спросил:

– А что именно вы делали, чтобы приобрести эти... знания?

– Я установил контакт с исконным Богом, гигантским сплетением, пустившим корни под этими холмами и долинами. Неведомой микофлорой. Может, она с Земли, может – еще откуда-то. Есть определенные ритуалы взаимодействия с ней. Она – изобилие осмоса, столь же древнего, как то, из чего появился человек. Нет, старше! Жуть, скажу я вам.

– Боже, да у вас помрачение рассудка от наркоты. – За гримасой я скрыл волнение. – Наверняка теперь вы мне расскажете, что из-под этого холма выскочил Оберон, дабы окропить вас всем этим волшебно-магическим дерьмом.

– Вы – детектив. Не вините меня, если в результате вашего маленького расследования явится нечто, выходящее за рамки вашего мировоззрения.

– Хватит. Расскажите это Чарли Дарвину, когда встретитесь с ним в аду. Если хотите, чтобы я убрал Хикса, сверните сказки у бивачного костра и намекните, где его искать.

– С конца весны Рубен приходил редко. В последний раз – три дня назад. Обещал вскоре взять меня с собой, чтобы я еще раз мог увидеть ОтцаМать. Ясно, что я не хочу предпринимать это паломничество. Я бы лучше умер спокойной и тихой смертью – сгорел бы в огне, вскипел в масле, был бы посажен в муравейник. Лучше уж так.

– Знает ли он, что я в Пардоне?

– Конечно. Хотя он думал, что вы приедете несколькими неделями раньше. Помнится, он упоминал о некоем непреднамеренном ущербе, причиненном вам по случаю. Он уверен, что я никогда не осмелюсь предать его интересы. Честно говоря, я сомневаюсь, что он рассматривает вас как реальную угрозу – только не здесь, не в его владениях. Заблуждение – неотъемлемая часть его состояния.

– Где он непосредственно сейчас?

– Оправляется от болезни. Насыщается. Может, где-то поблизости. Диапазон его широк и непредсказуем. Может внезапно заявиться завтра. Может – и через полгода. Время для него значит все меньше и меньше. Время – это кольцо, а в Доме Бельфегора это кольцо сокращается, словно мышца.

– В доме?

Уголки губ Батлера дрогнули. Он произнес:

– Ячейка черных медовых сот. Отец Рубена наткнулся на нее во время миссионерской деятельности. И не понял, что это такое. Эта камера существовала до раскола континентов, до ледникового периода. Построившие ее люди давно превратились в прах. Могу объяснить, где это. Но настоятельно рекомендую вам ждать неизбежного здесь. Так будет безопасней.

– Ничего страшного, – решил я.

– Да нет, мистер Кениг. Страшного гораздо больше, чем вы можете себе представить.

– В любом случае, просветите меня.

Казалось, Батлер ничего иного и не ожидал. С радостью садиста он нарисовал мне карту.

12

Пещера была недалеко от лагеря.

После беседы с Батлером и перешедшей к ним суммы денег многострадальный Хун Чан вместе с младшим братом Ха согласились проводить меня до этого места.

Полчаса мы пробирались через кусты и ручьи, потом поднялись на крутой склон, заросший кустарником и заваленный обломками скал. В отвесной известняковой скале – вертикальная расщелина, словно узкая рана, высотой в человеческий рост. С помощью яростной жестикуляции и англо-китайского языка братья Чан объяснили, что будут ждать меня поблизости, на берегу реки. И удалились, сердито переговариваясь между собой.

Я присел, прислонившись к скалам, и зря прождал какое-то время: ничего, ну совсем ничего. Больше не в силах искать повода к промедлению, я осторожно приблизился к расщелине, держа винтовку наготове на случай, если в засаде притаился Хикс. Я сразу же заметил странные символы, нацарапанные на редких валунах. По большей части знаки стерло время, остались самые глубоко прочерченные. Их смысл был тайной для меня, хотя я не сомневался в их языческом происхождении. На нижних ветвях окрестных деревьев висели маленькие скелеты птиц и белок. Они белели повсюду, словно сломанные зубы.

Судя по моему хронометру и тусклому солнечному свету, пробивавшемуся из-за облаков, в запасе у меня оставалось около двух часов светлого времени. Надо подобраться поближе, осмотреть это место и поспешить назад, в лагерь золотодобытчиков, чтобы поспеть к ужину. Я никоим образом не был намерен бродить по этой лесной глуши в темноте, рискуя сломать ногу или еще что похуже; в глубине души я был городским мальчиком. Я перебегал от валуна к валуну, останавливаясь, чтобы оглядеться и убедиться в том, что не появились желающие меня подстрелить. Когда я добрался до вершины, с меня градом лил пот, а нервы были натянуты, словно скрипичные струны.

От расщелины шло зловоние протухшего мяса, разлагающихся внутренностей; бойня, кишащая опарышами. От мерзкой вони щипало глаза, першило в горле. Из носового платка, позаимствованного на ранчо «Медоносная пчела», я соорудил нечто вроде маски и прикрыл нос и рот.

Ребенок? Затаив дыхание, я прислушивался до тех пор, пока биение моего пульса не заполонило всю Вселенную. Нет никакого ребенка. Просто завывание ветра в расщелине.

Я подождал, пока успокоюсь, и прошел сквозь проход, держа револьвер.

13

как красиво. Я

14

вглядываюсь в темнеющее сквозь сосны небо.

Горят опаленные солью щеки. Здесь я лежу на галечной речной отмели. Смертельной хваткой сжимаю тяжелый револьвер. Рядом маячат непроницаемые лица братьев Чан. Они такие бледные, словно мука. Их губы беззвучно шевелятся. Их руки держат меня. Они тащат меня.

Я продолжаю глядеть в небо и наслаждаюсь вибрацией языка в процессе гудения: тра-ляля-ля.

Братья отпускают мои руки и плавно удаляются, словно неживые, по обломкам веток. Их глаза – словно червоточины. Их рты. Я согнут, меня трясет. Мой пистолет. Щелк. Щелк. Не заряжен. Но любимый нож Боуи, вот он, где-то в моей руке. Ха-а! Братья Чан – фантомы, они бегут вприпрыжку. Олени. Миражи. Мой нож. Вибрация в стволе дерева.

Почему я так счастлив. Почему так хочется засыпать себя листочками и грязью.

Дождь стучит по крыше.

15

Время – кольцо. Время – как мышца. Оно сжимается.

16

коллоидная радуга

17

колонна лиц

18

кочующие споры

19

личинки

20

сияет мой восторг в восходе солнц

21

галактический параллакс ^[17]

22

Я ел листья. Или, по крайней мере, рот мой как-то оказался набит листьями. Между мерцающими ветвями струился солнечный свет. Меня вырвало листьями. Я заметил рядом ручей, уткнулся в него и сопел не хуже борова.

Все казалось таким маленьким – и очень ярким. От моей грязной одежды шел пар. Испачканная блевотиной рубашка прилипла к животу, словно вторая кожа. Я опустился на колени на влажную хвою и стал разглядывать свои грязные руки. Они блестели, словно металлические бляшки на гробе.

Из паучьего кокона среди зеленых веток послышался ликующий хохот Батлера:

– Теперь ты достойно приправлен для него. То что надо, Пинкертон. Приготовлен с подливкой. Пережеван и переварен. И если останешься жить, через двадцать лет станешь еще одними ходячими Челюстями.

И Профессор растворился в зелени.

Я старательно смыл грязь и кровь с рук. Ледяной водой умыл лицо, поусердствовал над слипшимся колтуном усов и волос, а затем макнул в воду и голову. От этого в ушах зазвенело.

Я помнил, как преступил порог.

Внутри пещера оказалась больше, чем я предполагал, и она была влажной.

В скале журчала вода. Пружинили заплесневелые корни секвой.

Гигантские статуи инкрустированы янтарем.

Вход в пещеру – светлый пласт; он вращался до тех пор, пока не превратился в неясное пятно на потолке.

Ноги мои теряют соприкосновение с землей, словно я невесом.

Уплываю от света, движусь к сырой бездне, пурпурному теплу.

Тьма расцветает, безбрежная и душистая.

Тарабарщина, и затем...

Я шел обратно в Сорокамильный Лагерь; мои мысли были приятно бессвязными.

23

Работа замерла, когда я оказался среди них. Все молчали. Никто не попытался остановить меня, когда я опрокинул в себя чайник воды и принялся жадно, словно зверь, пожирать вареный рис, хватая его горстями. Никто не шевельнулся даже тогда, когда я поднял ржавую лопату и направился в хижину Батлера, дабы засвидетельствовать свое почтение. И даже тогда, когда я вышел, перевел дух, метнулся к ящикам со взрывчаткой и достал несколько динамитных шашек со шнурами.

Я улыбнулся им во весь рот и не смог придумать ни слова.

Они стояли полумесяцем, неподвижные, словно изваяния. Я побрел прочь, в холмы.

24

Взрыв принес удовлетворение.

Пыль взметнулась вверх, похожая на облако; оно вскоре рассеялось само собой. Я думал о больших кольях и огромных гнездах, полных злобных шершней. И даже не боялся.

В самом деле.

Какие-то открываются, другие закрываются.

25

Я стучался в дверь минут десять, и наконец девушка по имени Эвелин вышла и обнаружила меня на крыльце борделя. Я сидел, сгорбившись, на ступенях и бормотал всякий вздор. Забрезжил рассвет, и звезды были так прекрасны.

Я спросил Виолетту. Эвелин сказала, что она покинула ранчо «Медоносная пчела», а куда ушла – неизвестно.

Октавия поглядела на меня – состояние жуткое – и принялась раздавать приказания. С помощью нескольких девушек она втащила меня в комнату и окунула в горячую ванну. Я не возражал. Кто-то сунул мне в руку откупоренную бутылку виски. Кто-то, должно быть, бросил взгляд на мое заштопанное плечо и решил попользоваться морфием из чудо-сумки доктора Кэмпиона. Они отправили меня на Луну, и действительность растворилась в медовой бархатистости. Я кубарем вылетел из вагона, колеса размолотили меня...

– Вы скоро возвращаетесь домой? – Октавия выжимала из губки воду на мои плечи. – Обратно, в Старые Штаты? – Пахла она чудесно. Все благоухало ароматом роз и лаванды. Чудесно.

Я не знал, что был за день. На панелях из тика сгустились тени. Все выглядело так, словно явилось из забористых пятидесятых. Видать, занятно было жить тогда, когда Запад все еще оставался диким. Губы у меня распухли. Я возвращался с неба нелегко... Я сказал:

– Ммм... А вы?

Мне пришло в голову, что у меня опять случилась ломка, причем похуже тех, когда я впервые пристрастился к дурману. Каждый раз, открывая глаза, я окунался в дарвинистский фантом. Этакая фуга, где цепочка рода человеческого начиналась от первых непонятных земноводных, выползавших на берег, сменялась несметным количеством согбенных сапиенсов; они сутуло слонялись по хаотично меняющемуся ландшафту, затем обращалась в ужасных граждан в платьях и пальто, кишащих среди стекла и камня земных мегаполисов. У меня кружилась голова.

– В любой день.

В ушах все еще звенело. Может, так теперь будет всегда.

Постепенное исчезновение – вершина холма, обезглавленная в раскате грома и столбе пыли. Раздробленные валуны со свистом проносятся мимо меня – это чудо, но совершил его не я. Был ли это я, словно Самсон перед армией филистимлян? С каждой каплей ароматного воска это казалось все более нереальным. Глаза мои увлажнились, и я отвернулся, чтобы Октавия не заметила этого.

– Сегодня появился Томми Маллен. Вы ведь все еще ищете его, не так ли?

– Вы его видели?

– Нет. Кавано в разговоре с Далтоном Беомонтом упомянул, что видел Томми на улице. Тот махнул ему и свернул в переулок. И оттуда не вышел. Быть может, он боится, что вы доберетесь до него.

– Может быть.

– Глинна слышала, – продолжала Октавия, – что говорят, будто Ленгстон Батлер умер во сне. Вероятно, желтые ребята справили обряд. Говорят, преподобный Фоллет отправился в Сорокамильный Лагерь, чтобы позаботиться о Профессоре по христианскому обычаю. – Она помолчала, массируя мне шею сильными пальцами. – Ужасно печально. Профессор был порядочным человеком. Знаете, он был хирургом три или четыре года. Помогал нашей молодежи разбираться с нежеланными детьми. Был нежным, словно отец. Но тут появился Кампион, и Профессор убрался восвояси. Позор.

В моей улыбке не было веселья.

– Его деятельность вовсе не ограничивалась незаконными абортами. Батлер и с детьми расправлялся, да? С теми, кто рождался здесь, на ранчо.

Октавия не ответила.

Все те дети, рожденные от шлюх, сброшенные в черную как смоль шахту, тоненькие вопли, затихающие в подземных глубинах... Я глухо засмеялся:

– Несчастные случаи. Не видел здесь приютов для сирот.

– Кстати, как вы собираетесь оплачивать ваш счет? – В мгновение ока она стала холодна как лед. Вероятно, заглянула в мой пустой бумажник.

– За предоставленные услуги? Хороший вопрос, леди.

– Вы всё отдали Виолетте? – Недоверие Октавии отдавало презрением. – Ну, это самое настоящее безумие, мистер. Почему?

Комната была словно в тумане.

– Я подумал, что туда, куда я отправляюсь, деньги мне не понадобятся. Я поступил импульсивно, Октавия. Нельзя забрать ставку, коль она уже на столе. Куда я следую? Если повезет – в гроб и в землю. Если нет – ох, это уж слишком безрадостно.

Я пытался услышать тиканье менявшихся клеток, указывающее на мой переход в ранг сверхчеловека... Проклятие, бутылка пуста! Я уронил ее в пенистую воду и смотрел, как она мерцала между синяками на бедрах.

– Должно быть, вы отдали ей кучу денег. Вы что, любите ее?

Я нахмурился:

– Вот и еще один отличный вопрос. Нет, полагаю, что не люблю. Просто она слишком хороша, чтобы быть ровней вам, вот и все. Не хочу видеть, как она разлагается.

Октавия удалилась, даже не поцеловав меня на прощание.

26

Ну, хоть вещи мои были выстираны, выглажены и аккуратно разложены.

Я оделся с тщательностью человека, готовящегося к похоронам. Почистил пистолет, по привычке проверил барабан – хотя мог просто по весу оружия в руке определить, сколько в нем пуль.

Шлюхи побрили меня, и если не считать ушибы и синяки под глазами, то выглядел я весьма представительно. Но стоял на ногах шатко. Не желая проходить через гостиную, где стенало пианино и звуки вечернего дебоша достигли апогея, я ускользнул черным ходом.

Опять шел дождь. Должно быть, на следу-

ющей неделе пойдет и снег. Мимо темных окон магазинов тянулись пустые, заляпанные грязью дощатые тротуары. Я брел вперед, так легко смущенный темнотой и завыванием ветра.

Гостиница ожидала меня, совершенно безлюдная и темная, точно склеп.

Подобно человеку, идущему на эшафот, я преодолел три пролета скрипящих ступеней до моего номера, с четвертой или пятой попытки повернул ключ в замке. Переступая порог, заранее знал, что меня ждет.

В комнате смердело, словно на скотобойне. Я зажег лампу на туалетном столике, и ее дрожащий огонек выхватил дверь ванной комнаты, усеянную шипами и скобами. В этих каракулях читалось: БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР.

Задрожало зеркало. Оформилось в башню скопление теней в углу. Над моим левым плечом раздался шепот Хикса.

– Привет еще раз, Пинки.

– Привет и тебе.

Я развернулся и выстрелил, и где-то между желтой вспышкой и новой дырой в потолке Он схватил меня за запястье. Револьвер полетел на пол. Я покачнулся; указательный палец был сломан, а локоть вывихнут, но я все еще не чувствовал боли.

Хикс улыбнулся почти доброжелательно. И сказал:

– Говорил я тебе, Пинки: закрой одну дыру – другая откроется.

Его лицо расщепилось на части по морщинам – жуткий цветок, припадающий к моему свету, моему теплу.

Хоботок

После фиаско в Британской Колумбии мы решили посетить блюграсс-фестиваль. Это была затея отнюдь не в нашем привычном духе, но все остальные лишь пожали плечами и согласились, по обыкновению подчиняясь воле Круза, лидера нашей стаи.

Ориентируясь по кустарным жестяным указателям, мы съехали на проселочный тракт и оказались на замусоренном поле, где уже и без нас скопилось около тысячи автомобилей и старых автобусов. Масштаб мероприятия искренне поражал: палатки, просторная сцена, прожекторы. Немного поодаль горел большой костер, и вокруг него тусовались фанаты – этакие язычники, теряющие себя в тенях, промеж блеска тлеющих углей. Воздух был свеж, но плотно пропитан запахами марихуаны, гвоздики, электричества и интимной близости.

Громкие звуки гавайской гитары, усиленные до предела, вызвали у меня головную боль. Вокруг было слишком много людей, хаотично двигавшихся, и слишком много света, сменяющегося непроглядной тьмой. Пиво, видимо, ударило в голову, потому что мое лицо онемело, как после анестезии. К моему собственному удивлению, я оказался в компании темноглазой девушки с дредами, одетой в футболку с надписью «БИДОНЫ». Она была, пожалуй, посимпатичнее той, что пустила коту под хвост мой брак, – но сходство в чертах было пугающим. Какова вероятность такой встречи? Я даже не пытался рассчитать. Пьяный парень и незнакомка под полной луной – переменные в весьма рискованном уравнении.

– Ищешь кого-то или просто шею разминаешь? – Ей пришлось кричать, заглушая этот дикий хай-фай-грохот джаг-бэнда. В ее дыхании сплелись ароматы виски и мяты.

– Да вот друзей своих что-то не могу найти! – выкрикнул я в ответ, оглядывая море голов незнакомцев под ночным небом. Мы приехали вшестером на двух машинах, а теперь я остался один, как Последний из Могикан.

Девушка усмехнулась и похлопала меня по щеке.

– Какие у тебя могут быть друзья, Рэй-Бо?

Я хотел дознаться у нее, что она имела в виду, но в этот момент она вдруг обернулась и ткнула пальцем куда-то мне за спину:

– Господи, ты только взгляни на эти звезды!

И правда, звезды раскинулись по небу во всей красе, рассылая холодное, недоброе сияние из невообразимой дали. Меня же куда больше привлекали байкеры, толпившиеся у сцены и стойки с пивом. Угрюмые, готовые к драке ребята, явно ищущие проблем. Круз и Харт, наверное, уже уловили эту атмосферу и рыщут где-то поблизости.

– Чем по жизни занимаешься? – спросила девушка.

– Я актер, – сказал я. – Правда, сейчас с ролями непруха. Видала меня где-нибудь?

– Не-а, не думаю.

– Ну а ты кем работаешь? – в свою очередь, поинтересовался я, но ответа не разобрал. Может, «этнолог», а может, и «энтомолог». Может, ни то, ни другое – поди разбери. Но вид у нее был такой потешно-сосредоточенный, что я попросил повторить.

– ...прямиком через кору головного мозга. Эдак на манер сифона.

– Чего-чего? – не уловил я.

– Полагаю, это такой деликатес. Заверяют, не очень больно, но я говорю – черта с два...

– Деликатес?

Она скривила губы.

– Кто куда, а я – за пивом. Тебе принести?

– Спасибо, но не стоит. – Я и так едва держался на ногах. Девушка улыбнулась мне – словно маленький мечтательный бес – и подарила короткий целомудренный поцелуйчик. Затем она растворилась в толпе, и я больше ее не видел.

Вскоре я добрался-таки до машины и без сил рухнул на сиденье. Попытался позвонить Сильвии, чтобы сообщить, что со мной все в порядке, но мобильная связь тут отсутствовала как класс. Не удалось дозвониться и до моего контакта в Лос-Анджелесе, кореша Роба. Вот уж он сердится, наверное, – я ведь, считай, могу сейчас на необитаемом острове торчать с тем же успехом. Высокие технологии, будь они неладны! Я наблюдал, как запотевшие окна автомобиля переливаются всеми оттенками, от розового до желтого. Монотонный галдеж снаружи погрузил меня в легкий транс, и я сам не заметил, как заснул.

Мне снились осы-гнездостроители и экзотические орхидеи, чьи бутоны раскрывались навстречу пасмурному, грозному с виду небу. Это были даже не цветы, а многосоставный парк органических радиотелескопов, принимающих с небес некий шипящий, недоступный простому уху сигнал.

Прилетел комар и цапнул меня. Я прихлопнул гаденыша, и кровь потекла по пальцу, застывая коркой на ногте.

* * *

Очередь вести машину выпала Крузу.

– Хочу повидать Холмы Маймы, – заявил он.

– А кто такая Майма? – осведомился Харт, потирая шрам на своей тучной шее.

Сквозь бронированное стекло проникал приглушенный лунный свет. Я устроился на переделанном заднем сиденье, вполне способном вместить нашего пленника – если бы мы взяли его с собой. Я рассматривал решетчатую перегородку, наручники, двери без ручек. Пол был испачкан застывшими черными потеками. Неизвестный потрудился нацарапать там «Рейган + Горбачев» внутри силуэта причудливо искривленного полового члена. Что ж, колымага у нас была допотопная; в салоне у нее густо витали ароматы курева и прокисшего пива, а также полный набор телесной вони.

Мое мнение никого не интересовало. Я для всех был как невидимка.

Еще в Канаде, на фестивале, эти безбашенные набрались наркотиков и так улетели, что потеряли связь с реальностью. Харт сбросил сумку со шприцами и прочим хламом с моста, не доезжая до границы. Там же мы попрощались с остальными парнями – Леоном, Руфусом и Донни. Донни в Данки-Крик задело случайным выстрелом – ну, будет теперь что рассказать детям. Эти трое были сущие джерсийские дьяволы, и им, на счастье, вдруг приспичило домой. Попутного хрена в паруса, как говорится; не забудьте заскочить на родео в Монтане.

Над горизонтом, у далеких гор, проступила бледная полоса заката. Мы мчались по безлюдной местности, с грохотом преодолевая ветхие деревянные мосты – может статься, проложенные еще в пору Гражданской войны. По обеим сторонам разбитого двухполосного шоссе простирались давно запущенные пашни и холмы, поросшие кленами и тополями. Тонкие стебли густого шотландского ракитника задиристо качали своими огненно-желтыми головками. Этот ракитник был ответом штата Вашингтон на засилье кудзу ^[18] – он натурально рос тут повсюду, черпая неизвестные силы из трещин в сухой земле.

Мимо проносились дорожные знаки, редкость в этих краях: с выцветшими надписями, изрешеченные пулями, выцветшие под воздействием оседающей на них едкой пыльцы. Как я замечал, иногда от шоссе ответвлялись грунтовки, уводящие сквозь стены высокой травы к фермерским домам. Встречные машины попадались очень редко, почти все украшенные местными номерами – панелевозы камуфляжной окраски с лебедками и прицепами, двухместные пикапы, видавшие виды джипы. И ни одного номера из другого штата. Грешным делом я начал подозревать, что мы пропустили поворот. Не то чтобы я собирался поднимать этот вопрос. К тому времени я научился держать язык за зубами и особо не отсвечивать.

– Ты хоть в курсе, где их искать? – уточнил Харт. Его негодование по поводу недавнего инцидента у пристани не утихало, к тому же он опасался, что законники-скупердяи могут воспользоваться случаем, чтобы урезать нам денежное вознаграждение за поимку Пирса. Я полностью разделял эту его тревогу. Судя по тому, что я видел и знал, ситуация развивалась именно в этом направлении.

– Холмы Маймы?

– Ага.

– Нет.

– Ну дела.

Круз опустил стекло и харкнул струйкой коричневой слюны, добавив очередной мазок на кузов. Он покрутил ручку приемника и умудрился поймать Джонни Кэша; тот пел о том, как «убил парня в Рино, чтоб посмотреть, как тот умрет» ^[19].

– А настоящий мужик не пошел бы на поводу у такой блажи, – заметил Харт. – Ему б у Джози Уэйлса ^[20] поучиться...

Мой телефон зазвонил, и я не услышал ответа Круза. Это была Карли, дочка. Она узнала о происшествии из новостей, забеспокоилась и попыталась связаться со мной. В репортаже говорилось о выстрелах и раненом, и я подтвердил: да, одному из наших попали в лодыжку, но с ним все в порядке, со мной, в общем-то, тоже, и теперь все позади. Злодея мы поймали, мир незыблем. Я пообещал вернуться через пару дней и попросил передать привет маме. Потом сеть перестала ловить.

Я, конечно, не стал говорить, что канадцы могли бы нас самих упечь в тюрягу за все наши проступки, несть им числа, и устроенную потасовку. У Сильвии и так подскочило давление из-за этой моей, как она выразилась, «авантюры среднего возраста». Ей трудно предъявить претензии: мои незрелые «авантюры» как раз-таки и разрушили наш и без того полный изъянов брак.

Однако Сильвия не знала, да и не могла знать (на нынешней стадии нашей разлуки я уже разучился изливать перед ней душу), что в ходе одного из вялотекущих товарищеских обедов Харт показал мне кое-какие фотографии. Рассчитывал склонить меня с их помощью к решению. Это были снимки улыбающихся девушек-подростков – таких, что вполне могли учиться вместе с моей Карли. Харт во всех красках расписал, что мерзавец учинил над теми девчонками. И тогда из разряда «авантюра» затея переросла в своего рода крестовый поход. Пятнадцать лет я уклонялся от отцовских обязанностей, и вот появился шанс поиграть в Ланселота.

Круз заявил, что голоден настолько, что готов съесть хоть носорога, начиная с хвоста. Харт предложил остановиться и подкрепиться в придорожном заведении, нарисовавшемся невесть как слева от трассы. Мы свернули и припарковались у проржавевшего «понтиака», чьи колеса подпирали стопоры из кирпичей. На этот раз Харт вспомнил-таки, что следует открыть дверь с моей стороны, чтоб я вышел. Одного взгляда на грязные окна закусочной и кучки собачьих экскрементов на грунтовой стоянке оказалось достаточно, чтобы понять: их кухню мне пробовать не хочется. Но пришлось.

Заведение источало атмосферу пятидесятых годов: длинная стойка, ряды оснащенных крутящимися сиденьями черных табуретов, тесные кабинки у окон, облупленный пластик столешниц и телевизор с выпуклым экраном, втиснутый в нишу под потолком. На экране мелькали зернистые черно-белые кадры незнакомого ток-шоу – реплик я почти не слышал из-за выкрученного на минимум звука. К счастью, в рекламе я себя не увидел.

Сгорбившись у стойки, я ждал, когда официантка меня заметит. Ждать выпало долго: она активно заигрывала с Хартом и Крузом, занявшими-таки одну из кабинок. Разумеется, эти двое времени попусту не теряли – тут же принялись живописно распространяться о том, какие они крутые и не ведающие страха охотники за головами; у таких ребят – на неделе по семь подвигов! Теперь все это звучало как отработанная бравада, как привычка. Оба были бледны как полотно и держались лишь на остатках адреналина и дури. Перспектива того, что могло начаться в ближайшие сутки-другие, меня не на шутку пугала.

Их версия событий была приукрашена – для пущего героизма. Но я-то видел все в несколько другом свете.

В итоге мы настигли desperado ^[21] и его лучшую девчонку в Краю Кленовых Листьев. После короткой, как выразился Харт, «потасовки-проштамповки» мы передали поганцев – более-менее невредимых – канадцам. И канадская сторона охотно приняла эту парочку под белы рученьки.

Преступника звали Рассел Пирс. Ранее судимый насильник и похититель, он оставил за собой кровавый след по всему Северо-Западу США и Британской Колумбии. Его протеже оказалась некая Пенни Элдон – сирота, постоянно в бегах; сведения о ней были несколько противоречивыми. Она не играла значимой роли, даже не водила машину; если верить отчетам, она спуталась с ним «да просто так, забавы ради». Они спрятались в городке у реки и прогуливались у пристани, наслаждаясь рыбной соломкой из корзинки, прикупленной у одного из сонма вьетнамских торгашей, когда на них набросилась наша команда.

Пирс проявил себя почти как бойскаут – всегда готов. Он выхватил пистолет и открыл огонь, но «один против шестерых» работает только в кино. Град ударов сломил его. В ход у нас пошли и кулаки, и шокеры. Я же отвечал за камеру и снял все это действо на видео.

Видео.

Оно все не шло у меня из головы, прокрадываясь прямиком в подсознание, как ночной охотник. Во время схватки был момент, когда вспышка света исказила картину, или я был близок к обмороку, или кто знает. Люди на тротуаре огрызались и рычали, подобно гиенам, сбивающим с ног раненого льва. Пена попала в объектив. Я покачнулся, почти упал в этом эпицентре насилия. И Пирс посмотрел прямо на меня. Ухмыльнулся мне. Крупный чувак, даже крупнее, чем цеплявшиеся за него троглодиты; он держал Круза за голову, был готов крушить кости, терзать плоть, пировать. Настоящий зверь, с длинными сальными волосами, сильными руками, покрытыми тюремными татуировками, с золотыми зубами. Он никак не мог быть человеком. Но и львом, конечно, тоже не являлся. Я не знал, к какому царству его отнести.

Потом Пирсу прилетело в голову, чуть повыше уха, и он брякнулся без чувств, став похожим на манекен, опрокинутый в магазинной давке в Черную Пятницу.

Суета, еще немного суеты – и вот мир вернулся в привычное русло. Единственное, что осталось на память от стычки, – ломота в костях и несколько часов острой паранойи. Это чувство не покидало меня даже здесь, в этой глуши, в забытой богом забегаловке, пока мои спутники блистали перед своей скромной публикой. Круз и Харт участвовали в шоу «Копы» и «Их разыскивают в Америке» – они были экспертами-селебрити. Но уж больно это были шумливые ребята – знай себе хохотали и горлопанили, в особенности мой экс-шурин. Харт напоминал мне, пожалуй, кабана, нарядившегося в грязную рубаху, обувшегося в ботинки с железными носами и вставшего на задние лапы. Постоянное опьянение только усугубляло его норов. Сильвия пыталась предостеречь меня; она хорошо понимала, чего ожидать от братца – еще с тех времен, когда они детьми шлялись по злачным местам Де-Мойна. А я ее не слушал. «Сильви, ну что ты, это же целая история. Боевик в реальной жизни – ну круто же. Может, я даже книгу напишу». Харт вращался в весьма сомнительной, но прибыльной сфере. У него имелся знакомый, друг одного друга, располагающий некими наводками на то, где может скрываться Чокнутый Рассел Пирс... Да это же легкие деньжата. Увидимся через пару недель, жди моего звонка.

– Что угодно, дорогуша?

Рослая дама с бейджиком, представлявшим ее как «Викторию», налила мутный кофе в чашку, чей внешний вид намекал на проблемы с посудомоечной машиной. Как и все опытные официантки, она держала меня на прицеле своих глаз.

– Я вас знаю?

Вежливо улыбнувшись, я потянулся за сахаром, а она нахмурилась – и плотно за меня взялась. Я буквально слышал скрип шестеренок в ее голове.

– Вы же знаменитость, верно? Актер?

Сдавшись, я пожал плечами.

– Да, есть такое. Снимался в паре сериалов. Небольшие роли. Давно это было.

Ее суровое лицо преобразилось – она ожила, как сказочное говорящее дерево.

– Ох! Да вы же точно снимались в той комедии, там еще был слепой человек и собака-поводырь. Только на самом деле он оказался мошенником, и слепым был лишь на словах, а собака у него была какая-то инопланетная или роботизированная, точно уже не помню. Да, я вас запомнила. Что случилось с этим сериалом?

– Закрыли.

Я с тоской взглянул на наш потрепанный «шеви», видневшийся сквозь сетку двери.

– Рэй сейчас снимается в рекламе шампуня, – вклинился Харт. Затем он что-то сказал Крузу, и оба залились хохотом.

– Молочко магнезии – укрепляет и питает корни! – воскликнул Круз. – Но всем нужно слышать его коронное: «Проблемы с потенцией? Не приговор»! – Он неплохо спародировал мой рекламный голос, стоило признать. Хотя раньше получалось лучше. Нынче он просто охрип.

Позолота с меня, конечно, посыпалась, но Виктория все равно потребовала автограф – так, на всякий случай, если я снова окажусь на телевидении или уйду из жизни с громким скандалом и мой каракуль обретет ценность. Она даже приволокла повара по имени Свен, чтобы мы обменялись рукопожатиями, и тот подчинился с покорностью зомби, следующего приказам госпожи-некромантки, а потом потопал готовить омлет и тушеное мясо для моих попутчиков.

Кофе вонял отбеливателем.

Ток-шоу завершилось. Новая программа началась со статичного кадра луга, покрытого мшистыми бугорками и кустами ежевики. Монохромное изображение сбило меня с толку. Поначалу я не узнал автомобиль, торчавший посреди этих кочек. Это был наш угловатый «шевроле»: дверца водителя слегка приоткрыта, номера вымазаны в грязи, стоп-сигналы транслируют «SOS» своим перемигиванием.

Изнутри салона высунулась серая ладонь – и захлопнула дверь. Ладонь? Или нечто, лишь напоминающее ее? Фальшивка-пугалка из низкопробного фильма ужасов? Слишком уж размытое изображение, и события развиваются чересчур стремительно.

Виктория переключила на «Все мои дети» ^[22].

* * *

Теперь рулить взялся Харт. Круз взял на себя обязанности навигатора – уткнулся в карту дорог, пытаясь сличить маршруты и отметки. Виктория снабдила нас довольно-таки путанными инструкциями насчет того, как доехать до Холмов Маймы – своего рода местной достопримечательности. Нам оставалось что-то около тридцати километров. Держать путь предстояло через Поджер-Рок, затем – на запад. Ничего сложного, если знаешь, где можно срезать и все такое. Вполне разумный крюк; шоссе I-5 проходило неподалеку от кое-каких примечательных раскопок – на них мы могли бы прикинуться туристами, а потом вдобавок успеть запечатлеть ночной Портленд. Так рассуждал Круз. Забавно, правда. Я подивился внезапной зацикленности этого типа на геологических явлениях. Он ведь был из той породы мужчин, что тащится по автогонкам «NASCAR» и журналу «Солдат удачи». Харт тоже подходил под это описание, если уж на то пошло. Проклятый мир переворачивался с ног на голову прямо у меня на глазах.

Становилось жарко. Трещины в лобовом стекле разбрасывали слепящие брызги света. Ребята обсуждали увечья крупного рогатого скота и неоспоримое соучастие федерального правительства в «Сером вопросе», и то, что высадка на Луну – сплошное фуфло и подстава, и «помнишь, в семидесятых была киношка „Козерог-1“, и чтоб мне пусто было, если среди астронавтов не мелькал О. Джей Симпсон». Оборжаться.

Я распаковал камеру, нажал кнопку воспроизведения – и вновь пережил заварушку на Данки-Крик. Пенни Элдон сказала мне: «Хищнецы`, или клопы-редувии, – семейство клопов из отряда полужесткокрылых, питающихся кровью хищных насекомых и, в определенных случаях, млекопитающих. Специалисты-аграрии находят их чрезвычайно полезными». Ее голос звучал как бренчание на жестяном ведре – и не соответствовал движениям губ, как при плохом дубляже. Она стояла в стороне от потасовки, перебирая костлявыми пальцами тонкую ткань голубого сарафана и загадочно улыбаясь. «Показатели эмоционального порога приматов указывают на то, что процесс [клац-клац] является для них травматичным. Вместе с тем ноль целых две десятых процента позвоночных популяций отвечают несвязанным с [клац-клац] целям. Как носитель икс-гаплотипа, ты – превосходный источник [клац-клац]. Как же тебе повезло».

– Господи! – вырвалось у меня, и камера шлепнулась на сиденье. «Это ты мне? Ты со мной говоришь?» Я долго – слишком долго – пялился на летящие мимо деревья, а в глубине черепа на низких тонах гудел голос Роберта Де Ниро, с этим его фирменным монологом из «Таксиста». В отличие от Де Ниро, у меня никогда не водилось ствола. Парни даже шокер мне не выдали.

– Ты чего? – По выражению лица Круза было ясно: я его здорово напряг. Он сверлил меня взглядом из-за перегородки, оливковое лицо выцвело до пепельного. С его полных щек катились, блестя, исполинские капли пота. Его голову окружало сияние, и с этим нимбом он напоминал какого-то прогневавшегося святого. Синдром отмены – ужасная штука, решил я.

Я покачал головой. Подождал, пока его пламенные, полные недовольства очи вернутся к дорожной карте. Когда стало безопасно, я нажал кнопку воспроизведения. Та же сцена на панели просмотра. На этот раз, когда Пенни появилась в кадре, она указала прямо на меня – и изрекла с мощным славянским акцентом: «Суперархиэкстраультрамегаграндиозный ^[23] – так можно перевести имя божества смерти в одной из самых древних культур Средиземноморья, погубленной оползнями, вызванными аномальными сейсмическими условиями. Если произнести этот титул вслух как можно громче...»

Я отключил камеру. В животе клокотало от дрянного кофе. Меня начало мутить уже от одного осознания, что я нахожусь в движущемся автомобиле, – дорожный аналог морской болезни крепко взялся за меня.

Третий раз – алмаз, верно? Я запустил запись заново. Но она стерлась полностью. Космическая тьма с серебристыми всполохами по краям – и ничего больше. На середине кадр промелькнул так стремительно, что пришлось приостановить, чтобы разглядеть: Пирс безвольно уткнулся носом в ухо Круза, а тот и сам выглядел вялым, как покойник. И на долю секунды его черты обратились в лицо Харта – будто голограмма, где образ видоизменяется в зависимости от угла обзора. Затем снова пустота да странный шум на фоне, звучащий то громче, то тише, точно грегорианский хорал, пропетый задом наперед.

Ну что ж... Впору призадуматься.

Я просматривал запись сразу после съемки, еще в Канаде. Ничего странного на ней я тогда не увидел. Сколько-то часов мы просидели в участке под аккомпанемент вежливых, но весьма настойчивых расспросов. Я все ждал, что камеры у нас отнимут, но инспектор лишь проверил технику, и этот осмотр завизировали двое парней из правового отдела. После проверки он все вернул – убедительно советуя нам перестать заниматься частным отловом опасных бандитов; этим пусть занимаются власти, аминь.

Может, копы подкорректировали видео? Я не монтажер, умею только навести и снять, а при мигании индикатора – сменить батарейку. Так что да, друг Горацио, возможно, кто-то намеренно испортил запись. Но каковы шансы?.. Нулевые – если только они и над теликом в забегаловке не поколдовали. Скорее уж мои кореша подмешали мне в кофе галлюциноген. Хотя этим жлобам подобное не свойственно: дурь стоила приличных денег, и все мы хорошо осознавали, что едва ли когда-нибудь на нас прольются дожди из долларов.

Остальные объяснения пугали еще больше.

В кармане рубашки противно завибрировал телефон. Звонил Роб Фрайс, прямиком с террасы в Гардине. Роб – здоровенный детина, мускулистый; башка бритая, как у младенца. Одевался он в духе 80-х, как коп из сериала «Полиция Майами». К тому же он мнил себя моим менеджером, хотя я от его услуг отказался десять лет назад – он доконал меня контрактами на съемки в рекламе слабительного. Услышав его голос сквозь треск помех, я чуть не прослезился.

– Дружище, как же я рад! – выдавил я, поймав очередной косой взгляд от Круза.

– Привет, компадре. Вы там такой тарарам устроили, братцы, – глянь на шестнадцатую полосу. Заголовок: «Американские громилы жгут!». Из какой-то газеты в Калгари. Жаль, пташки-то смазали лыжи. Поджарили бы их – так сенсация была б погуще. У канадцев, ясное дело, казни запрещены, но суть ты уловил, да? А у нас уже попахивает киношным хитом. Я чую запах деньжищ, Рэй, братан!

– Смазали лыжи? Ты о чем?

– Не в курсе? Пирса с девчонкой отпустили. Черт, они ж город-то и покинули вроде? Уже небось откатили куда-нибудь подальше вас самих!

– Расскажи-ка подробнее.

Желудок принялся жечь пищевод изнутри.

– Короче, косяк вышел. Какой-то придурок сверху их случайно выпустил. То ли бумаги напутали, то ли фигня какая. Начальство в ярости. С ума сойти, да?

– Понятно, – буркнул я с актерским пафосом. Так я отмазывался, когда мозги тупили, а этикет требовал просто кивнуть. Круз с Хартом спорили о своем, не уловив ни слова. И я не спешил делиться – клянусь, они бы сразу завели базар: а не вернуться ли в Канаду? Из конторы могли вот-вот позвонить с той же новостью – наверное, уже часами пытаются. Харт терпеть не мог мобилы и свою предпочитал держать в бардачке.

В трубке зашуршало.

– ...перезвоню. Чéкай автоответчик. Не поверишь, я обедал с телкой, что секретарила у Джонни Карсона. А ее подружка трахается с одним воротилой – так вот, тот тип без ума от твоей роли в «Клэнси идет на дело». Он тупо в восторге! Я ее уговорил пробросить про твою охоту за головами – авось прокатит.

– Угу, спасибо, Роб. А как именно зовут того «воротилу», не подскажешь?

– Дай-ка вспомню... А, Гарри Бофорд. Знаешь? Крутил делишки для «Альфа Тим» и прочих. Крутой тип. И твой фанат!

– Гарри Бофорд? Это тот, что выглядит как Человек-слон, только постарше и потолще, всюду ходит в розовых костюмах и полжизни проводит в Мексике, охотясь за тамошними малолетками? Тот, что написал потешную книгу-разоблачение про Голливуд, став персоной нон грата? Его ты имеешь в виду?

– Ага. Но он все еще чутко ловит ветерок. И еще он твой...

– Фанат, ага. Ясно. Передай своей секретарше, что как-нибудь соберемся на обед всей компанией, или что-то в этом роде.

– А в целом, как ты там с этими гориллами?

– Э-э, супер. Планируем завернуть к Холмам Маймы.

– Чего-чего? Вы что, в натуристы подались?

– Это Круз так захотел.

– Холмы Маймы. Ого. Никогда не слыхал. Могилы какие-то?

– Похоже, древние земляные холмы. Похожие разбросаны по всему миру – в Норвегии, Южной Америке, на востоке Вашингтона, и не знаю, где еще. Буклет, уж извини, потерял.

– Класс. – На миг воцарилась пауза. – И твои кореша хотят разглядеть эти... как их...

– Ледниковые нагромождения.

– То есть вместо стрип-баров они рвутся таращить зенки на какие-то валуны? Ты точно надо мной не прикалываешься?

– Точно. Все всерьез.

Я тут же увидел, как Роб разваливается в патио, закинув ноги на столик, уставившись на свои тапочки и ковыряя лед в роме с колой, переваривая мои слова.

– Ладно, оторвитесь там на полную катушку.

– Не мог бы ты мне помочь с одной штукой?

– Конечно, бро. Говори.

– Залезь в инет и погугли «икс-гаплотип». Прямо сейчас, если не занят.

– Икс-как?

Я произнес по слогам и добавил:

– Перезвони потом, окей? Если не возьму, оставь сообщение на голосовухе.

– С радостью. – Он притих, и только ручка скрипела по бумаге. – Это что, новая дурь какая-то или типа того?..

– Скорее всего.

– Понял. Ладно, рад, что канадцы не вручили тебе гражданство. Жду подробностей от тебя самого.

– Расскажу все. Связь пропадает, отбой.

Он успел бросить: «Не парься, братан», – и линия оборвалась.

Не париться я все равно не мог.

* * *

Подтверждая, что у моих запарок есть какое-то основание, чуть позже у Харта вдруг зазвонил телефон, заставив того разразиться потоком однообразной брани и пару раз бахнуть по приборной панели кулаком. Он все еще кипятился, когда мы заехали в Поджер-Рок – залить бензин и спросить дорогу. Круз же отреагировал на весть о «раннем освобождении» Рассела Пирса с редкой для него дзенской невозмутимостью.

– Плевать. Давайте лучше выпьем. – Вот и весь его лаконичный вердикт.

Поджер-Рок ютился в долине в пятнадцати милях к югу от Олимпии, столицы штата. Ничего примечательного: горсть обветшалых обшарпанных домишек вдоль речушки, везде таблички «Стрельба строго запрещена». Все вокруг отслаивалось, покрывалось ржавчиной и рушилось, проваливаясь в землю. Лишь здание начальной школы выделялось: идеальная кирпичная постройка с черепичной крышей, чуть в стороне от всего прочего, с яркой краской на стенах, проглядывающих сквозь кусты ольхи и кизила. Оно вполне могло быть построено инопланетянами – до того выбивалось из окружения.

Круз заправился на семейной станции с древними колонками, заливавшими горючее с черепашьей скоростью. Я прикупил вяленой говядины и пачку молока от производителя, не попадавшегося мне на прилавках, по-моему, целую вечность, – чтобы урчащий желудок хоть немного унялся. За кассой сидела дама с выцветшими волосами и бейджиком, где красовалась размытая фотка младенца в слюнявчике. Она нервно тыкала в кнопки, пуская клубы сигаретного дыма и кривя губы в натянутой улыбке. Хвала небесам, хоть эта меня не узнала.

Колокольчик над дверью звякнул – это ввалился Круз. Взгляд его шарил по сторонам, рубашка липла к телу, будто его окатили водой. Он протолкнулся мимо, источая аромат пота и дешевого лосьона, буркнул что-то кассирше и сунул кредитку.

На улице нещадно палило солнце. Харт опирался на капот.

– Заскочим в бар, пропустим по пиву.

Он закашлялся хрипло, как заядлый курильщик, и сплюнул в щебень, прямо поверх кем-то тут оставленной разбитой банки с вареньем. По липким осколкам ползали муравьи.

– А как же Холмы Маймы?

– Они никуда не сбегут. И вообще, рано еще.

– Рано?

Харт сощурился – глазки розовые, как у хорька, – и усмехнулся еле заметно. Докурил сигарету, запалил от окурка новую.

– Так Круз сказал.

– И что это значит – «рано»?

– Хрен знает, Рэй-Бо. Ноль сведений. Спроси у Круза.

– Ладно. – Я хлебнул теплого молока, размышляя, во что выльется эта вылазка – самая безумная в моей жизни. – Как сам-то?

– Нормально.

– Выглядишь паршиво. – Без Круза я с ним еще ладил. А потом я соврал: – Сильвия беспокоится.

– О чем?

Я пожал плечами, сменил тему. По его роже, по припухшим глазам ничего не поймешь. Честно, я его не узнавал – эту обдолбанную глыбу, нависшую над тачкой, с мордой, как у средневековой горгульи.

Харт многозначительно кивнул, будто разгадал тайну мироздания. Улыбка вернулась.

Я оглянулся – за стеклом магазинчика маячила тень Круза.

– Братан, что мы тут торчим? К трем часам были бы уже в Портленде.

На деле это значило: запрыгиваем в тачку и валим в Калифорнию. Пусть Круз торчит на заправке со своим дерьмом и грозит нам расплатой на всю жизнь – наплевать.

– Хочешь начать работу над своей книжицей?

– Книги, может, и не будет, писатель я так себе. Даже сомневаюсь, что из этой каши выйдет кино.

– И актер ты никакой. – Он заржал и хлопнул меня по плечу своей железной лапищей, давая понять, что это шутка. – Слышь, ты в курсе, что Круз штудировал геологию, учась в Калифорнийском? Факт, этот головорез ходил в студентишках. На ледниках, породах и всей подобной ерундистике собаку съел. Мечтал вкалывать в нефтянке на Аляске, рубить бабки по-крупному. Но жизнь – штука такая, Рэй-Бо, сам знаешь.

– Он реально окончил Калифорнийский?

Я пытался скрыть удивление. Сам я учился в Вашингтоне. Медицина там на уровне, но экзаменаторы решили, что не мое. Перешел на политологию и театр.

– По спортивной стипендии за футбольные заслуги. Он напористый, злой, как оса. В гетто таких, как он, пруд пруди.

Это многое разъясняло. На душе полегчало.

Вынырнул Круз, на ходу разрезая ножом брикет жевательного табака.

– Поехали, Харт. Умираю от жажды.

Словно ковбой, вскакивающий на лошадь – хотя ему нужно всего лишь перейти улицу, – он завел двигатель. Проехав до «Таверны Муни», Круз ловко вписал машину по диагонали между припаркованными: с одной стороны – груженый сеном трактор с прицепом, с другой – универсал, украшенный наклейками с лозунгами против демократов и за всеобщее вооружение.

Харт позвал с собой, я сказал – ладно, только позже, сперва разомну ноги. Залезть в эту духоту, нажраться с местными алкашами и моими дружками – от одной мысли желудок взвыл.

Схватив из багажника кейс-атташе, я потопал по улице. Прошел мимо покореженных почтовых ящиков с торчащими ржавыми флажками; мимо сервиса для лодочных моторов с запыленной полицейской машиной неподалеку; мимо заброшенного с виду здания некой «Ассоциации аграриев Поджер-Рока» – окна забиты досками, а у тех, что не защищены, все стекла высажены; на стенах сплошь сатанинские граффити – здешняя молодежь, видать, развлекается, а может, настоящие живые сатанисты. Далее по курсу был «Алкомаркет Боба» – жестяной сарай с решетками на окошках; прачечная, забитая уставшими тетками в огромных парусиновых футболках и чумазыми спиногрызами, носящимися у стиралок под голос Раша Лимбо ^[24], несущийся из радиоприемника; трейлер с гнилыми дровами, сваленными под объявлением «Весь запас – за 75 долларов». Наконец, я уселся на шаткую лавку под деревьями у светофора – так близко к нему она стояла, что слышно было, как щелкают его электрические внутренности.

Я вынул из кейса плотный картонный конверт, разложил на лавке полицейские отчеты и снимки. Подул ветер, пришлось придавить все это добро камнями. Рассел Пирс застыл на уйме снимков в разных ракурсах – в основном, конечно, стандартные «анфас и профиль» из полицейских архивов, хотя попадались и снимки из лучших периодов его жизни. На одном он позировал с младшим братом у подножия Космической Иглы ^[25]. Другие показывали его последнюю девушку – Пенни Элдон из Аллентауна. Хрупкая особа, с прыщами, в брекетах. Типичная хиппи с весьма подходящей образу рассеянной улыбочкой на лице.

Я копался в этом хаотичном наборе данных, в собранной наспех коллекции снимков, и в душе у меня шевельнулось что-то стылое, отталкивающее. Тут сквозил какой-то заговор – атмосфера нездоровой тайны льнула к коже, подобно росистой паутине. Я ощущал ее, но не мог ухватить, в чем суть, не мог сформулировать принцип. Мой пульс скакнул. Я отвел глаза и переключился на мысли о Карли: забыл позвонить, поздравить с семилетием, торчал с приятелями в Испании на шоу липиццанеров ^[26]. Только на самом деле я не забыл, а был на измене после дорожки колумбийского кокса, и от одной необходимости набирать длинный международный номер у меня мозги коротило.

Ну, что было, то прошло. Роскошная жизнь и амбиции были достоянием человека, более не существовавшего. И я охотно оставлю их ему.

В ожидании прибытия машин, с намерением впоследствии произвести их перепись в уме, я вдруг прозрел. Мне открылась истина: все эти ветхие строения были сооружены из картона, а люди, появлявшиеся словно по волшебству, когда это было необходимо, – из макаронных изделий и клейстера. Небесный свод оказался выполнен из тускловатой синей бумаги, а облака – сваляны из ваты. И даже я сам оказался не тем, кем себя представлял, – всего лишь муравей, брошенный сородичами во время вылазки на пикник, организованный людьми. Теперь я пребывал в ожидании, пока какой-нибудь своенравный бог-младенец не решит положить конец моему ничтожному существованию в этой декорации, опустив на меня ногу в ботинке.

Звонок мобильника – и в груди треснул лед.

– Эй, Рэй, а у тебя индейские корни есть? – спросил Роб.

Я призадумался. На светофоре как раз тормознул новехонький дорогой «кадиллак». Двое яппи-туристов лениво спорили о маршруте; за рулем сидел парень в модных темных очках и поло, дама рядом с ним – в широкополой шляпе от бренда «Queen Mum». Они меня проигнорировали. Дама ткнула направо, и авто плавно свернуло за холм.

– Есть, от команчей, – буркнул я. За «кадиллаком» явился блестящий зеленый минивэн с азиатскими студентами, с логотипом Эвергрин-Стейт ^[27] на двери. Он тоже свернул направо, как и следующий за ним неприметный автомобиль. – Какая-то совсем малая доля крови – ну, скажем, одна тридцать вторая. Компенсацию ждать? Или казино в наследство?

– Откуда команчи-то взялись?

– По линии прапрабабушки. Жесткая она была старуха, изрядно меня недолюбливала. Подарила мне на Рождество, только подумай, опасную бритву. Мне было девять ...

Роб хохотнул.

– Жесть какая. Ну ладно, я тут погуглил, нашел генетическое исследование. Погодь... – Я услышал шорох бумаг и покашливание. – Итак. Гаплогруппа «икс» имеет некую связь с митохондриальной ДНК – с передаваемыми по материнской линии генами. Она – такой вот особый кластер, тестовый блок. Университетские бездельники пытаются по женской линии отследить перемещения племен и все такое прочее. К икс-группе относятся что-то около трех процентов индейцев, европейцев и басков. Ну, по крайней мере, так пишут в статьях, что выглядят более-менее доверительно. Опять же, везде отмечено – насчет значения этих групп ведутся споры. Обычная академическая чепуха. Чего ты добивался, спрашивая меня про такое?

– Да ничего особенного. Спасибо.

– Ты как, бро? Голос хреновый.

– Блин, Роб. Сижу несколько недель с двумя реднеками-психами в тачке. Нервы ни к черту.

– Сорри. Сильвия звонила, начала про тебя расспра...

– Скажи ей, что у меня все пучком.

– Ладно, бро. Так ей и передам.

Тон Роба намекал, что ни хрена тут не «ладно», но давить на меня он не станет. Думаю, все занудные вопросы он прибережет до дня моего возвращения.

У Круза ведь батя – баск? А Харт – чистый, без примесей, немец, предки всего пару поколений назад переехали.

Дайте знать, если уже слышали этот анекдот: испанец, немец и команч заходят как-то в бар...

После того как мы с Робом попрощались, я набрал номер своей бывшей – и угодил на ее автоответчик; спохватившись, повесил трубку, когда замурлыкал сигнал, после которого надлежало оставить сообщение. Тут до меня вдруг дошло, в чем заключался заговор, – и я тупо уставился на потрескавшиеся снимки Пенни и Пирса, в их лица, усеянные точечками света, пробивавшегося сквозь густую листву.

Уставился – и горько рассмеялся.

Как, во имя всего святого, им удалось одурачить нас, заставив думать, что они вообще являются людьми? В таком-то фарсе не хватало только ниточек, уходящих куда-то вверх, к пальцам кукловода, застежек-молний и микрофонов.

Я сложил фотографии и отчеты в саквояж и встал в траве у края асфальта. Кровь все еще пульсировала в жилах. Между зданиями, деревьями и низко плывущими кучевыми облаками поползли глубокие синие тени. «Таверна Лунатика» ждала меня там, в золотой пыли, а «Шевроле» Круза стоял перед ней, неподвижный, как гроб на алтаре.

Что-то происходило, не так ли? То, что происходило, уже происходит – но может ли это последовать за мной домой, если я сорвусь с места и убегу? Последует ли это за мной к Сильвии и Карли? Ни в чем нельзя быть уверенным, ничего нельзя сказать наверняка; вполне возможно, я просто слетел с катушек – может, жара запекла мне мозги, а может, так проявил себя давно назревавший нервный срыв. Может быть, черт возьми. Зловещие очертания мира вокруг меня сжались, засверкали, как круглый край огромной банки, полной керосина, где топят колорадских жуков. Я услышал, как поверх бесконечных ультрафиолетовых лучей до одури плотно завинчивается крышка – и как гудят обреченные насекомые.

Я повернул направо и поднялся на холм.

* * *

Примерно через пару часов около меня приостановился потрепанный грузовичок. Он уже два раза проносился мимо, и вот – снова. Я заколебался: кто по своей воле тормозит, видя голосующего на дороге человека – если только это не симпатичная девчонка в тесных джинсовых шортиках?

В памяти всплыли Пирс и Пенни, их лица на видео – как они поглощали нас своими улыбающимися ртами, как метили нас. И если это правда, если нас взвесили, оценили и заклеймили, то что дальше? Пирс и Пенни – лишь двое из целого роя. Сезон начался?

Водила уставился так пристально, что мурашки побежали, глазки-бусины прятались за толстыми стеклами в черной оправе. Он поманил рукой.

Ноги гудели от усталости, шея обгорела. Какая разница? Если бы у меня были серьезные замыслы, я давно бы рванул в Олимпию, сел на автобус и укатил на юг. Я забрался в кабину.

Водитель представился Джорджем, отставным инженером-строителем. Видок у него был, в принципе, подходящий: коротко стриженая башка, лицо как угловатый утес, простого кроя рубаха, из нагрудного кармана торчат авторучки, галстук закинут на плечо, льняные брюки все в пятнах пота. Из приемника тихонечко тарахтело «Национальное общественное радио». Мосластые ладони крепко держали баранку. В нем сквозило что-то до боли родное – типаж инженеров и ученых из поколения моего деда. Да, впрочем, он легко мог оказаться моим дедом.

Джордж поинтересовался маршрутом. Я буркнул что-то про Лос-Анджелес, он метнул выразительный взгляд: это ж в другую сторону! Я добавил, что хочу заглянуть в заповедник Холмы Маймы, раз уж он неподалеку.

Повисла тяжелая пауза. В кабине нарастало напряжение – огромное, безысходное. Наконец Джордж выдавил:

– А что, это недалеко, пару миль. Что-нибудь слыхали о нем?

Я сознался в незнании, он кивнул: неудивительно, мол. Объяснил, что в шестидесятых его сделали заповедником; ученые до сих пор гадают, строят теории – в основном мимо кассы. Надеялся, что я не огорчусь: там пустяки по сравнению с Ниагарой, Гранд-Каньоном, секвойями Калифорнии. Площадь – около пятисот акров, сущая малютка. Но в старину эти самые «холмы» тянулись миля за милей. В 1890-х, с разрастанием ферм, от них сохранился сущий обрезок в окружении неухоженных полей, пастбищ и коровьих задниц. Этакие руины фермерской эры.

Я заверил, что разочарованью не бывать.

Джордж свернул у выцветшей белой стрелки. Узкая асфальтовая дорожка милю вилась по мокрому лесу и вывела на стоянку со школьными автобусами и парой тачек. За воротами и забором маячила опушка. Через каждые несколько шагов здесь были развешаны щиты, запрещавшие въезд с собаками, алкоголем и огнестрелом.

– Уверены, что хотите остаться?

– Да, не волнуйтесь.

Зашелестела одежда – словно Джордж сбрасывал хитиновую оболочку.

– Нужное место отмечено знаком «икс».

Я не смотрел на него. Моя рука лежала на дверной ручке; было страшно, что дверца не откроется. Время замедлилось – меня будто накрыло смолой, той, что через миллионы лет окаменеет и превратится в янтарь.

– А я в курсе про одну уловку, Джордж.

– Про какую еще уловку? – произнес Джордж. Его голос прозвучал в опасной близости – будто он придвинулся ко мне вплотную.

Волосы у меня на затылке зашевелились. Я сглотнул, зажмурился.

– Я очень хорошо запомнил одну картинку из учебника биологии... Там было такое насекомое, всем своим видом напоминающее щепку или бугорок на древесной коре. Так вот, оно слегка так касалось другого жучка, чуть более приметного, своим ротовым придатком. Это был клоп, называемый энтомологами грязный хищнец. И он того второго жучка сосал досуха. Он проткнул его этой своей острой хреновиной по типу клюва, как ее там...

– Вы имеете в виду хоботок.

– Верно. Хоботок. Через него хищнец впрыснул едкий пищеварительный фермент. Тот растворил его жертву изнутри, и потом клоп вытянул ее разжиженные внутренности.

– Чудесно, – сказал Джордж.

– Ни драки, ни погони – сидит пара жучков на веточке, и с виду все тихо-мирно. Ну, я глядел на эту иллюстрацию – и размышлял: как же та, вторая букашка, попалась? Да просто клюнула на эту старую, как мир, маскировку. Мол, перед ней щепка, бугорок на коре, а вовсе не клоп-хищнец. И тут меня будто осенило: так поступают многие хищники среди насекомых. Они маскируются, подбираются к невнимательным жертвам... и наносят удар.

– Такова уж природа мироздания, верно?

– А я прикинул: вдруг эта уловка работает не только на букашках?

– И к чему вы пришли?

– Думаю, она подходит ко всему сущему.

Джордж молчал. Будто бы даже не дышал.

– Бывайте, Джордж. Спасибо за подвоз.

Я посильней навалился на дверцу, спрыгнул наземь и зашагал прочь, не осмеливаясь оборачиваться. Коленки у меня тряслись. Уже за воротами, на повороте тропинки, я наконец переселил себя и посмотрел на парковку. Грузовика Джорджа и след простыл.

Я побрел дальше, еле держась на ногах.

Деревья поредели, и вот оно – то самое холмистое поле из телевизионного репортажа. Рядом бетонный павильончик, похожий на сплющенный грибок, информационный пункт и смотровая вышка. Стены украшали газетные вырезки и графики, убранные под оргстекло. Вокруг кишели азиатские студенты – хохотали над выцветшими газетами, делали снимки на дорогие фотоаппараты, болтали без умолку. Мужчина в растрепанном вязаном свитере – явно университетский препод – страстно рассказывал о чем-то двум дамам с загорелыми выносливыми лицами, приверженкам марафонов. Они внимали зачарованно.

Я взобрался по ступеням на платформу, осмотрелся. Как говорил Джордж, зрелище не ахти. Холмики высотой в пять-шесть футов, заросшие ежевикой, – будто торчащие из чащи посадочные платформы для каких-нибудь летающих тарелок. С высоты виднелся старый трейлерный парк, кажущийся с моей точки обзора игрушечным. Асфальтированная тропка, вихляя, убегала незнамо куда.

Над парком зажужжал квадрокоптер. Его моторчики назойливо тикали. Сколько я ни щурился, так и не увидел, кто им управляет: солнце било прямо по глазам. Голову пронзила боль. Прижав кейс к груди, я сполз на пол, прильнул щекой к холодному бетону и задремал. По платформе шаркали шаги, доносились чьи-то голоса. Мной никто не интересовался. И не стоило – кто посмеет мешать фауне в заповеднике?

В полусне поле плыло передо мной в призрачном негативe: бугры, скрывающая их вид зелень, шепот – Вашингтон, Южная Америка, Норвегия. Пусть ученые спорят о геологии до скончания веков. Я точно знал: эти места – не творение природы. Они как те мегалиты, вырубленные древними руками и разбросанные по пустыням, словно кости домино. Гнезда? Кормушки? Храмы? Или нечто иное, непостижимое, манящее меня, пожирающее мысли об отступлении и спасении?

Звонок Харта выдернул меня из транса. Он был навеселе.

– Ты куда свалил, Рэй-Бо? Мы тебя найти не можем. Круз рвет и мечет.

Сигнал еле ловил – как с обратной стороны Плутона. Батарейка садилась.

– Вы где? – Я протер слипавшиеся веки и поднялся на ноги.

– На Холмах Маймы, мать твою. Ты сам-то где?

В отдалении блеснуло что-то металлическое. «Шеви» катил по дороге к трейлерному парку. Я улыбнулся: Круз и не думал меня искать. Он просто нарезал бессмысленные круги, раздраженный тем, что подкатил к заповеднику не с той стороны. Автомобиль замедлил ход и остановился на середине пути.

– Я тоже здесь.

Телефон защелкал, словно дозиметр близ уранового месторождения, и сквозь треск пробилась какая-то скрипичная мелодия.

Машина дернулась – водитель резко ударил по газам, – и съехала в кювет. Потом стала набирать скорость, подпрыгивая на кочках, и по ломаной дуге покатилась в моем направлении. На мгновение меня охватил ужас: они заметили меня на смотровой площадке и теперь едут за мной, чтобы в наказание учинить какой-нибудь беспредел. Но нет, на таком расстоянии я был всего лишь точкой – если вообще был виден. Вскоре «Шевроле» нырнул за склон и больше уже не показывался.

– Харт, ты меня слышишь?

Щелканье усилилось, затем оборвалось, уступив место монотонному, бесконечному шуму помех. Словно выходя из-под толщи вод, в трубку стали пробиваться пронзительные щебечущие звуки. Жужжание пчел, хор кастратов, записанный на очень старую виниловую пластинку, хихиканье. Кто-то – быть может, Круз – шепотом читал молитву на латыни. Когда мобильный недовольно пикнул и отключился, я испытал облегчение. Я выбросил его через ограждение. Студенты исчезли. Преподаватель и его спутницы – тоже. Я бы последовал за ними, если бы не заметил грузовик Джорджа, видневшийся сквозь деревья. Других машин на парковке не было. Сидел ли кто-нибудь за рулем? Я не разглядел.

Тучное солнце низко висело в небе, наливаясь закатным багрянцем. Прохладный ветер взъерошил мне волосы, высушил пот и оставил легкий озноб. Я ждал, не заревет ли «шеви», увязший в грязи или севший на кочку; или, быть может, они уже бросили машину. Я ожидал, что из зарослей ежевики и ракитника, захвативших все вокруг, донесутся вдруг голоса моих спутников.

Тишина.

Я спустился и зашагал по тропинке. Передвигался, словно в тумане, мышцы задубели от страха. Первобытный инстинкт призывал бежать к шоссе, забиться в нору. У него были предчувствия относительно того, что ждало меня за холмом, – вероятно, драму эту он знал не понаслышке. Я принялся насвистывать что-то заунывное сквозь стиснутые зубы, и холмы сомкнулись за моей спиной.

Впереди глухо хлопнула дверца автомобиля.

Машина застыла у подножия крутого склона, зарывшись капотом в густой кустарник. Темные окна, заляпанные ошметками зелени, напоминали стенки мутного аквариума.

В нескольких ярдах от «шеви» я замер: машина раскачивалась на рессорах, несмотря на неработающий двигатель, от какой-то бурной возни в салоне. Эти ритмичные движения сопровождались громким скрипом металла. Мигали стоп-сигналы.

С пассажирской стороны появилось бледное, похожее на раздутую экзотическую рыбу лицо Харта. Оно с размаху ткнулось в стекло и сразу исчезло. Удар оставил напоминающую звезду трещину. Чья-то ладонь шмякнула по заднему стеклу и замерла, шевеля пальцами.

Я принял решение об отступлении. Точнее, побежал. Вероятно, я орал. Где-то по дороге распахнулся кейс, посыпалось его содержимое – документы, носки, подаренные на День отца, туалетные принадлежности. Ветер подхватил фотографии. Одуревший от паники, я пробежал немного, споткнулся и упал. Небо стремительно чернело, и со всех сторон посыпались надломлено-визгливые завывания. Естественный свет выгорел; я не видел даже кустарника, царапавшего шею, когда пытался найти укрытие. Не мог разглядеть собственной руки.

Вой стих, оставив на прощание странное эхо: возникло абсурдное ощущение, будто я оказался посреди затемненного кинопавильона. Появилось ощущение чьего-то присутствия рядом с моим укрытием, пусть шагов и не было слышно. Я задрожал, еще глубже вмял лицо в сырую землю. По обшлагам моих брюк поползли муравьи.

Круз выкрикнул мое имя из жерла какого-то далекого тоннеля. Я знал, что это не он, и потому не ответил. Он выругался и захихикал – то же неприятное хихиканье, что слышалось в телефонной трубке. Харт тоже пытался меня выманить, но его имитация была еще хуже. Они перепробовали все, и мне, вопреки всему, захотелось ответить, когда я услышал плач Карли, ее всхлипывания с просьбой о помощи – «папа!» – детским голосом. Но так она не звучала вот уже много лет. Я зажал рот кулаком и не отпускал его, пока припев разносился туда-сюда, и в конце концов он растворился в жужжании и стрекотании полевой живности.

Солнце зажглось, и мир постепенно восстанавливался – по одному корню, по одному пню, по одному холму за раз. У меня закружилась голова; это напомнило мне о пробуждении после наркоза. Сгущались сумерки, когда я выбрался из кустарника и принюхался к воздуху, прислушиваясь, нет ли хищников. «Шевроле» стоял на старом месте, блестя в тусклом свете, – ныне неподвижный.

Я мог бы вечно сидеть в своем укрытии, как загнанный заяц, с безумным взором, в рваной рубашке и промоченных брюках. Но становилось холодно, и мне дико хотелось пить, поэтому я прокрался через парк по диагонали, выведшей меня к дороге возле трейлерной площадки. Я пошел, оглядываясь через плечо в поисках погони – так и не появившейся.

* * *

Пожилой мужчина, наслаждавшийся чаем со льдом в садовом кресле, выслушал мою историю об аварии. Он любезно разрешил мне воспользоваться его телефоном и вызвать такси. Если старик и заметил, как Круз направился в охраняемую зону, он не придал этому значения. Полиция так и не появилась за все время ожидания – что, впрочем, было вполне предсказуемо.

Прибывший таксист, спокойный уроженец Самоа, казалось, совершенно не обращал внимания ни на мой жалкий вид, ни на мои попытки завязать разговор. Он мчался с такой скоростью, что в обычных обстоятельствах я бы начал волноваться, и вскоре мы оказались на автовокзале в центре Олимпии.

Протиснувшись мимо колоритной группы цыган, извечно толпившихся в подобных местах, я принялся искать нужное направление. Кассирша, едва завидя меня, кисло поджала губы. По ее выражению лица было ясно, что меня причислили к общему сброду.

Я выбрал Сиэтл наугад и приобрел билет. Вместе с ним мне дали ключ от туалетной комнаты. Там я умыл ободранное лицо и тщательно вычесал репейник из волос. Теперь я выглядел почти как человек. Почти. Люминесцентная лампа затрещала и зашипела, грозясь погрузить туалетную каморку во тьму. В этом диско-мерцании собственный изможденный лик казался мне чужим.

Автобус прибыл через час, переполненный людьми. Я сел рядом с женщиной средних лет, закутанной в шаль и увешанной бижутерией. Ее грубая, цвета слоновой кости кожа пахла хлоркой. Очевидно, мое соседство ее тяготило – судя по тому, как напрягались крылья ее носа, и по кривой обильно накрашенной помадой улыбке.

Вскоре автобус, пыхтя, выехал на ночную пустошь, и огни гасли один за другим, по мере того как пассажиры погружались в сон – все, кроме какого-то парня в передней части, оставившего включенным верхний свет, чтобы почитать, и меня. Я был слишком измучен, чтобы закрыть глаза.

Я сам удивился своим слезам.

И женщина тоже удивила меня, пробормотав:

– Ну, тише, тише, мой хороший. Тише, тише.

Она погладила мое дрожащее плечо – и ее рука на какое-то время задержалась на нем.

Галлюцигения

1

«Бентли» ткнулся носом в бурьян на обочине и заглох. Без скандала, без пара из-под капота, вообще без ничего. Только тик-тик-тик остывающего металла да резкая тишина, повисшая в салоне. Снаружи, в дрожащем мареве, лежала проселочная дорога, пустое поле и вал удушающе-влажной жары, будто бы накрывший вообще весь мир.

За рулем сидел Дилэни, исполняя роль шофера при Боссе и женушке Босса, Хелен. Он обернулся к ней:

– С этой машиной так бывает в жару. Паровоздушная пробка, наверное.

Он дернул ручку двери, вылез и закурил. Его зализанный «ежик», чуть искаженный кривизной ветрового стекла, нырнул под открывшийся капот.

Хелен повернулась, улыбнулась Уоллесу.

– Давай пройдемся. – Она помахала фотоаппаратом и выразительно повела бровью.

– Хельмутом Ньютоном ^[29] себя вообразила? – Уоллес жарился на заднем сиденье, пот катился градом, хаки прилипли к икрам, и он уже начинал подумывать, уж не инопланетянку ли он взял в жены. С его крупного носа слезала кожа. Настроение было паршивое.

Хелен, недавно перебравшаяся из Аризоны, обожала адскую духоту; обожала таскать его по колючкам и ежевичным зарослям, где якобы не прячутся ни скорпионы, ни змеи. Она была подобна вечному двигателю. Уоллес же, в силу ирландской наследственности, обгорал на солнце до цвета омара, и этой участи было никак не избежать. Насекомые набрасывались с яростью в первую очередь именно на него. От безымянных диких сорняков у него на коже выступала сыпь. Он думал о том, каким садистом, должно быть, был его Творец, раз выдал ему столько проблем по жизни одной охапкой.

И в числе этих проблем – Хелен.

Может, отец был прав. Как только до него дошли вести о грядущей свадьбе, на лице Уоллеса-старшего застыло выражение человека, получившего удар в спину, и удручало его больше всего то, что нож держала рука собственного сына. Девушки из рода Пакстонов – табу! Семьи, хоть и жили далеко друг от друга, были тесно переплетены еще с тех пор, как Долтон Смит и Джордж Пакстон служили офицерами во время Второй Мировой. Долтона приводила в трепет сама мысль о том, что его сыновья-сорвиголовы вздумают путаться с обожаемой внучкой Джорджа и разрушат семейный альянс, ковавшийся десятилетиями. Ну, может, брат Пэйтон еще и мог бы ее охмурить, Пэйтон был хотя бы респектабельным, хотя это и не компенсировало глупость – в конце концов, его французская актриса была той еще невротичкой. Но Уоллес? Об этом не могло быть и речи. Уоллес Смит, старший отпрыск бывшего сенатора США от штата Вашингтон, с момента своего рождения был умеренно богат благодаря трастовому фонду и щедрым отцовским подачкам. Уоллес, не питая особого интереса к приумножению состояния, всегда бесился от мысли, что его считают лишенным хватки, этаким недотыкомкой, и проявил себя в широком море финансов и спекуляций как невероятно изобретательный делец. Он пробовал силы в самых разных предприятиях, но по-настоящему сорвал куш на операциях с недвижимостью. Большая часть его инвестиций уходила оффшорам в бедные азиатские страны – Вьетнам, Таиланд, Корею, – где земля была дешевой, но не настолько дешевой, как жизни крестьян-арендаторов, безжалостно гонимых собственными вечно алчными правительствами с насиженных мест. Иначе ведь никак и не освободишь место для американских обувных фабрик, четырехзвездочных отелей, элитных казино.

Беда была в том, что Уоллес добился успеха слишком рано – и слишком уж легко; да в одни только уже прожитые годы могло уместиться с десяток судеб обычных мужчин. Он изображал белого охотника в самом сердце самой черной Африки; сплавлялся по Желтой реке и прошел пешком пустыню Гоби; карабкался по ледникам Аляски и нырял с аквалангом в Полинезии. И все это время деньги продолжали капать, а подвиги, трюки и приключения мало-помалу теряли для него вкус, с каждой новой покоренной вершиной. В конце концов он «втянул рога», впав в пугающую апатию и самодовольство. Иначе говоря, он обрюзг и успокоился. О, красавец-мужчина, человек действия, игрок по-крупному, финансовый лев, искушенный любовник – все эти роли он все еще мог играть, просто главного актера лихо погребло под сорока фунтами лишнего жира, нажитого за десятилетие сытого быта вкупе со смертной скукой. Именно эта профессиональная усталость вызвала кризис среднего возраста и толкнула его на безрассудные увлечения, больше приличествующие юнцам. Серфинг и курсы очищения кармы. Авангардная поэзия и экспериментальное искусство. Психоделики, и много. Дело дошло до того, что под кайфом он сделал пирсинг члена. А самым безрассудным стала любовь. Если конкретно – любовь к студентке колледжа с амбициями покорить мир. Студентке, годящейся ему в дочки.

Уоллес усилием воли вернул Хелен улыбку.

– А почему бы и нет? Но никаких извращений, сколько б ты мне ни заплатила.

– Вот жалость-то, – сказала Хелен и подпрыгнула. В выцветшем комбинезоне она была похожа на рождественского эльфа-переростка.

Уоллес крякнул и поплелся за ней. Жара, как в печи; влажность хлестнула по багровым щекам, на миг раздвоилось зрение. Он рассеянно отлепил гавайскую рубашку от брюха и осмотрелся. С пассажирской стороны, под гравийным откосом и оградой, простиралось поле: мертвая ферма, заросшая жесткой травой и горчично-желтыми шапками одуванчиков на высоких стеблях. В центре этого болота, как на открытке, стоял одинокий, наполовину рухнувший сарай. Дальше – снова лес и холмы.

Он прожил в этих краях, чуть западнее Олимпии, целую вечность. Поле с гниющим сараем было ему чуждо. Они выкатили на отворот, этакий живописный объезд через долину заброшенных ферм. Он здесь ездил нечасто (по сути, никогда) и не смотрел по сторонам. А все Хелен виновата! Ей не терпелось изъездить все проселки, заглянуть за каждый новый холм. Они никуда не спешили – коктейль с Лэнганами в «Топкой Хижине» был только через час, да и встреча неофициальная. Никакого бизнеса; Хелен запретила обстряпывать дела в их, так сказать, квази-предсвадебном путешествии. Настоящее, без всяких «квази», должно было состояться в августе – но это если повезет. Разбирательства Уоллеса с кое-какими оффшорными счетами и несговорчивыми иностранными чиновниками и так затянули дело сверх меры, поэтому он не спорил, не испытывал судьбу. Могли бы и по Аляске проехаться петлей, если ей так хочется.

Кар-кар-р! Ворона спорхнула сверху в сторону кустарника. Уоллес проследил за ней и сделал вид, что прицелился из «пальцевого ружья» – указательный выставлен, большой оттопырен.

– Думаешь, это чье-то? – Хелен обвела поле рукой. Она сняла крышку объектива. Под лямками из джинсовой ткани блестели, словно лакированные, ее сильные плечи.

– Ага. – Уоллес уже знал, что последует дальше, и с толикой грусти покосился на свои туфли от «Гуччи». Повернулся к Дилэни.

– Ну что у тебя там, Ди? – Ему хотелось потянуть еще время.

Дилэни пробурчал что-то наподобие «раки зимуют». Потом:

– Не похоже на пробку. Мне нужны мои инструменты. Они в одном отсеке с запаской.

Уоллес открыл багажник, нашел промасленную тряпку с гаечными ключами. Обошел машину спереди, где насупленный Дилэни докуривал очередную сигарету. Коренастый и смуглый, он принял инструменты молча. На брюках у него красовались жирные отпечатки пальцев. Он называл их «Счастливыми Диско-Штанами» – жалко такие заляпать, наверное.

– Вызвать эвакуатор? – Уоллес похлопал по мобильнику на поясе. Он мысленно сделал пометку отправить штаны Дилэни к мистеру Ву, хозяину лучшей химчистки в этих краях, ближе к Такоме. Мистер Ву был волшебником по части растворителей.

Дилэни прикинул, отмахнулся.

– Да ну к черту. У меня изолента есть, починю. Если нет, тогда уж и вызвать кого-то из Американской Ассоциации Автомобилистов можно будет попозже.

– А мне что делать?

– Стойте тут и светите светлым ликом, Босс. Или займитесь своей женщиной, пока она в лес не убрела.

Уоллес заметил, что его обожаемая молодая жена уже бредет по пояс в траве, одолев половину

пути к сараю. Ее косички весело хлопали по спине. Он вздохнул, повел плечами и потопал к ней. Орать на таком расстоянии было бы неприлично. Господи, следить за ней – хуже, чем щенка воспитывать.

Основание откоса раскрошилось под его ногами, и он чуть не споткнулся. Там, внизу, торчали останки изгороди – гнилые столбы с мотками колючей проволоки. Налететь на них – верная смерть от столбняка. Крапива ужалила Уоллеса в икру, оставив алый зигзаг на его коже. Выругавшись, он ступил в траву. Та поднималась выше пояса, сплошь жесткая и бурая, хлещущая по ногам и заду. Поднялся сухой ветерок, и желтые головки одуванчиков качнулись в его сторону.

Дыхание Уоллеса сбилось слишком быстро. Каждый шаг отдавался хрустом. В таком местечке лучше не курить. Он вспомнил, как завороженно наблюдал по телевизору за пожаром в калифорнийском кустарнике. Ни за что на свете – ни в зеленом раю, ни в этом море мертвой травы – моржу в туфлях не обогнать такое пламя.

– Хелен! – Крик вырвался сиплым выдохом.

Надвигался сарай, заслоняя небо. Серые дощатые стены; крыша, провалившаяся там, где не обрушилась совсем. Пустые глазницы окон. В его длинной тени лежал остов пикапа – почти рассыпавшийся, вросший в ежевику. Уоллес прикрыл глаза ладонью, высматривая руины дома, наверняка оставшиеся где-то рядом, и заметил в нескольких ярдах, где трава поредела, фундамент. Ничего, кроме битого бетона и обгорелых бревен.

Хелен нигде не было.

Уоллес вытер лицо, надеясь, что она не провалилась в какую-нибудь яму. Открыл рот, чтобы позвать снова, и вдруг замер. Что-то блеснуло у ног, маленькое и белое. Кости белки, застрявшие в кусте. Его удивило, что скелет цел. По его охотничьему опыту, падальщики обычно растаскивают такие останки.

Уоллес застыл. Тишина резанула по ушам. Пульс застучал в висках. Его мучила жажда – и вдруг ему резко, нестерпимо захотелось выпить. Виски, не воды.

Тут до него еще дошло: нет насекомых. Он напряг слух, пытаясь уловить жужжание пчел над цветами, гудение мух над пометом. Ничего подобного. Старый мир отступил, переместив его в стерильный микрокосм, в китайскую шкатулку с секретом. Там, за плечом Уоллеса, Дилэни и машина поблескивали, прямо как миниатюрные фигурки на экранчике телефона. Пыльные облака волокли тени по полю. Поле мигнуло, мигнуло...

– Эй, старичок, ты там концы отдаешь или что? – Хелен материализовалась у разбитого пикапа. Серебристый фотоаппарат прирос к ее правому глазу. Щелк, щелк.

– Не заставляй меня жалеть, что я купил тебе эту игрушку. – Уоллес прищурился, пытаясь разглядеть ее выражение лица. – Если только ты не решила вдруг бросить поэзию и заняться разворотами для «Нэшнл джиогрэфик».

Хелен сделала еще один кадр.

– А почему бы и нет? Я снимаю борова-альбиноса в естественной среде обитания. – Она кокетливо улыбнулась.

– Ага, конечно. Мы пришли, увидели, обожглись ядовитым сумахом. Пора валить, пока мозги не расплавились.

– Я никакого сумаха не видела.

– Ага, он бы тебя в задницу ужалил – и ты не признала бы его, леди.

– О, признала бы, еще как признала. Я хочу пофоткать вон то. – Хелен ткнула камерой в сарай. Вот оно, ее неуемное увлечение – девчонка коллекционировала реликвии и осколки, а потом позволяла темным образам угрюмой Америки вариться в мозгу, пока вдохновение не рождало нечто, достойное записи. Схема эта работала безотказно. Судя по слухам, Хелен была на полпути к вершине. «Харперс», «Поэтри», «Нью-Йоркер» и «Гранта» с ней уже считались, а ведь она только начинала.

– Ну, вот он. Открывай огонь.

– Хочу заглянуть внутрь, быстренько.

– А, чтоб тебя. – У носа Уоллеса зачесалось. Складки на шее обвисли, кожа саднила. Мигрень укладывала кирпичи в основание черепа. – Там ведь небезопасно. И пауки, небось, здоровенные. Черные вдовы. – Он тихо зашипел и изобразил пальцами, словно что-то его щиплет за кожу.

– Ну да. Поэтому я и хочу, чтоб ты пошел со мной, сладкий. Чтобы защитил меня от здоровенных страшных пауков.

– А что мне за это будет?

Она захлопала ресницами.

– Быстренько, говоришь?

– Ягненок хвостиком вильнет два раза – и все, – сказала она.

– А, ну если так. – Уоллес приблизился к сараю. – Интересно.

– Что там? – Голос Хелен звучал рассеянно. Она возилась с камерой, хмурясь. – Эта штука глючит – надеюсь, батарейки не садятся.

– Хм. Подъездная дорога. И ей недавно пользовались. – Колея заросла. Она вилась через поле, как скрытый шрам, и выходила к основной трассе вдалеке. Следы ботинок виднелись в более мягкой земле у сарая, отпечатки шин и смазанные отметины, словно кто-то плохо утрамбовал это место ковшом с плоским дном. Следы были внушительные – у Уоллеса сорок пятый размер, и его ботинок рядом с одним из тех следов выглядел детским.

– Подростки. Бьюсь об заклад, тут клево тусоваться, – сказала Хелен. – На последнем курсе школы мы после заката катались к гравийным карьерам и жгли костры, зависали. Ммм, «Блэк Лейбл» и «Корс Лайт»! До сих пор вкус блевотины чую!

Уоллес не видел ни банок, ни бутылок, ни окурков.

– Может быть, – сказал он. – Видел скелет белки. И ведь целехонький, зараза.

– Правда? Тут полно птичьих костей, прямо на кустах висят.

– Целых птиц?

– Ага. Парочку сфоткала. Странно, да?

Уоллес замешкался у входа в сарай, вглядываясь в щель меж створками ворот. Дерево пахло старой смолой. Материал покоробило, пропитало десятилетиями дыма и нещадного солнца, замариновало в навозе и моче. Под этим запахом таился другой – спелый и резкий. Внутри было сине-черно, как в аквариуме. Пыль медленно кружилась в косых лучах.

Хелен подтолкнула его, и они вместе перешагнули порог.

Строение оказалось огромным. Балки вздымались под самую крышу, точно в соборе. Подпорками тут служили квадратные столбы. Земляной пол был утрамбован, как асфальт, устлан соломой и досками. В полумраке угадывалась перегородка, делившая пространство надвое; за ней – смутные очертания сеновала.

– Боже мой, потрясно. – Хелен кружилась, вбирая атмосферу, ее бледное лицо масляно поблескивало в полумраке.

Вдоль ближней стены тянулись ряды полок и шкафов. На перфорированных панелях и крючьях висели замызганные орудия – вилы, лопаты, двусторонние топоры, кайла, косы; всяческая утварь, многое покрыто такой серой коркой древности, что и не узнать. Уоллес разглядывал нечто, похожее на медвежий капкан причудливой формы, и понимал, что его зазубренные челюсти запросто могут перемолоть человеку бедренную кость. Ржавчина, на счастье, намертво сомкнула эту пасть. Он видел подобные капканы в Аргентине и Бенгалии. В нише между полками притулился дизельный генератор, прикрученный болтами к блоку из бетона. В помятом корпусе блестела свежая смазка.

Ему казалось, или здесь было прохладнее? Пот на лице Уоллеса высох, соски странно затвердели. Он поежился. Взгляд его скользнул вверх и уперся в белые буквы, вкривь-вкось нацарапанные мелом над главными воротами. Тонкие и колючие, они складывались в слова:

ТЕ, КТО ОБИТАЕТ В ЩЕЛЯХ

– Ну ни фига себе, – пробормотал Уоллес. Это было не единственное послание, здесь надписи попадались всюду. Кое-где погребенные под грязью или размазанные, но местами – вполне себе четкие. Например:

ДУРАК

Или:

LUCTOR ET EMERGO ^[30]

И вот еще, плотно утрамбованная, без единого пробела, абракадабра:

БОГБУГРОВЧЕМОШВААЛФЕГОРБЕЛЬФЕГОР

– Милая? Ау? – Уоллес попятился от этих деревенских граффити. Он снова вспотел. Пот сочился из пор, щипал ему губы. Внутренности булькали, по телу побежали мурашки. Детские тусовки? Вряд ли. Дети такое обычно не пишут.

– Уоллес, иди сюда! – позвала Хелен с другой стороны перегородки. – Ты должен это видеть!

Он пошел, заставляя себя оторваться от кощунственных и тревожных фраз. Надо было смотреть под ноги – тут иные доски были утыканы гвоздями, и это был бы полный атас – подхватить столбняк в этой безумной авантюре.

– Хелен, нам пора.

– Ладно, но ты посмотри. Господи Иисусе. – Голос ее был бесцветным.

Он прошел сквозь пятно света, падавшее из дыры в крыше. В отверстии синело небо. «Чертово окно», так их называют пилоты. Тут не одно – стало быть, чертовы окна.

Запах усилился.

Три невысоких каменных столба стояли треугольником, отмечая границы неглубокой впадины. Столбы представляли собой грубые фаллосы, сверху донизу испещренные некими безумными символами. Внутри впадины, в грязной застоялой воде, на боку лежала дохлая лошадь. Вонь от экскрементов витала невыносимая, величественная в своей мерзости.

Хелен тронула его за плечо и указала вверх.

Осиное гнездо небывалых размеров распласталось по потолку, точно фантастический инопланетный город – перевернутый комплекс куполов, горбов и свисающих бумажных гирлянд. Уоллес прикинул: эта хрень – добрых двенадцати футов в диаметре. Чудо природы, первобытный экземпляр, чудесным образом сохранившийся в глубине сарая. Свисающие с него ленты колыхались от сквозняка, влетавшего в разбитое окно. Одни были розовые, как плоть; другие – насыщенно-алые или тусклые, фиолетово-черные, как ноготь после ушиба.

Странно, но ни одной осы не сновало среди извилин гнезда, и ни мухи, ни жука не вилось над зловонной трясиной или трупом лошади. Тишина царила в этом насесте так же незыблемо, как и в поле.

Уоллес пожалел, что у него нет фонарика, потому что чем дольше он вглядывался, тем больше убеждался: перед ним, вообще-то, никакое не осиное гнездо. Скорее уж, какой-то полип – словно сама ткань деревянного потолка взрастила тут раковую опухоль, набухшую кровавыми соками, добытыми в ходе невыразимых пиршеств. Структура кое-где просвечивала; перепончатая громада скрывала в себе массу неясных очертаний. Уоллес различил что-то, напоминающее узловатые веревочные петли, тыквы-горлянки, пучки брокколи.

Щелк, щелк.

Хелен опустилась на колени на краю впадины, наводя камеру прямо на лошадь.

Бедное животное лежало, приоткрыв рот – щель на выцветшей карнавальной маске. Открытый глаз закатился.

Уоллес медленно, слишком медленно развернулся, словно брел по жидкому бетону.

Не стоило снимать эту дрянь. Вообще, лучше отсюда уйти поскорее.

Щелк, щелк.

Мертвый рысак затрясся. Уоллес испустил стон, предостерегая. Лошадиный труп весь вздыбился, и разбухшее копыто лягнуло Хелен прямо в лицо. Она тяжело осела, раскинув ноги – ее лоб превратился во вмятую яичную скорлупу. Лошадь забилась, вставая на дыбы, выныривая из своей мелкой заводи, как черный кит – ноги месили воду, копыта пинали воздух. Из мокрой пасти, опутанной в несколько слоев колючей проволокой, вырвалось что-то вроде зловещего визга. Уоллес неуклюже прыгнул к жене, когда та завалилась набок – и угодил прямо в эпицентр хаоса. Копыто с силой кувалды садануло ему по бедру – и сарай поплыл, многочисленные световые прорехи в крыше побежали по кругу, как на карусели. Он слабо выбросил руку перед собой.

Кровь, дерьмо, грязь, вода...

Чертовы окна стали закрываться – одно за другим.

2

– А ты, оказывается, жестокий человек, – произнесла Хелен весьма буднично. Глаза у нее при этом были большие и холодные. – Ты когда-нибудь бил людей?

Уоллес едва пришел в себя после секса. В первый раз – и сразу в джакузи!.. Он был совершенно точно слегка пьян, более чем слегка – на адреналине, раскрасневшийся, тяжело дышащий. В конце концов они вылезли из воды и тихо лежали, глядя, как кружатся в небесных высях звезды.

Хелен ущипнула его, причем сильно.

– Даже не вздумай врать, – прошипела она. – Кого?

– Будешь дальше так делать – тебя, – прорычал он.

Она ущипнула снова, оставив на бицепсе лиловый отпечаток большого пальца.

Уоллес взревел, шутливо схватил ее за шею и поцеловал.

– Я серьезно. Кого? – повторила она свой вопрос.

– Да какая разница...

Хелен села, закуталась в полотенце.

– Тогда я пошла.

– Куда?

– Да какая разница?

– Гарольд Картер. Мы жили в одной общаге, – наконец выговорил Уоллес. Он уходил в себя, проваливался, снова видя всю сцену с пугающей четкостью. – Один наш приятель организовал подпольный покер-клуб. Гарольд сводил меня разок. Я не игрок, да и компания была та еще – специально собрались стричь жир с богатеньких студентов вроде нас. Я после того раза больше не ходил, а вот Гарольд повадился... Два-три раза в неделю, иногда и все выходные там просиживал. Проигрывался в пух и прах. Чем глубже он влезал в долги, тем отчаяннее цеплялся за это дело. Игровая зависимость. Через какое-то время отцовских чеков ему перестало хватать. Он занимал – у меня, у других друзей, у сестры. Все равно – мало. Однажды, когда совсем прижало, украл мой бумажник. Это было сразу после рождественских каникул, у меня там лежало триста баксов. Он спустил их в стриптиз-клубе. Даже долг игровой не покрыл. Помню, я ждал его, когда он заявился на рассвете, бледный, разбитый. Все щеки – в губной помаде и блестках. Гарольд улыбнулся мне своей покерной мордой, сказал «привет», и я заехал ему в челюсть. Он потерял передние зубы, ну и еще ему пару швов на губы наложили. Я сам отвез его в больницу. И это был единственный раз в моей жизни, когда я кого-то ударил. – Это, конечно, была красивая ложь: в Кении он как-то раз вырубил носильщика прикладом винтовки, а в Дублине, в уличной потасовке, раскроил бутылкой «Джеймсона» морду одному здоровенному дурню-британцу. Ну, тот сам на рожон полез, напросился – пьян, конечно, был в дым, до животного состояния. А носильщик тот пытался смыться со всеми деньгами и антикварным ножом Боуи. Но Уоллес не собирался вдаваться в такие подробности.

Они лежали, глядя на тлеющие созвездия. Потом Хелен сказала:

– Я поеду в Вашингтон, если ты все еще приглашаешь.

– Конечно! А что изменилось?

Она долго молчала. А когда заговорила, голос ее звучал встревоженно.

– Ты как магнит. В Аризоне отстой. Просто чувствую, что так правильно.

– Не звучи такой счастливой.

– Дело не в этом. Мои родители тебя ненавидят. Мать велела бросить тебя, найти кого-нибудь, кто не стоит в очереди на шунтирование сердца. Она, конечно, не так выразилась, но суть ясна. – Хелен рассмеялась. – Так что свалим отсюда завтра же – и никому ни слова. Я позвоню родителям, когда уже устроимся.

Грудь Уоллеса распирало от такой радости, что он боялся, как бы глаза не дали течь.

– Звучит отлично, – сказал он хрипло. – Прекрасно, говорю тебе, звучит.

* * *

Уоллес стоял в проеме распахнутого грузового люка «Хьюи». Вертолет шел поверх песчаного берега, над краем пустыни. Море было неподвижным и синим, как на акварели. Белая машина катила по извилистой дороге, и тень от винта разрубила ее пополам. Он узнал эту машину – свою, студенческую; он продал ее иранскому иммигранту за семьдесят пять долларов, забыв даже забрать из багажника пакетик с травкой, и несколько месяцев в холодном поту молился, чтобы иранец, если найдет, не понял, что это. За рулем вроде Дилэни? Уоллес гадал, почему «Хьюи» – он никогда не служил, даже в резерве или береговой охране. Слишком молод для Вьетнама (разошлись с ним годика этак в два-три), слишком стар для всего, что случилось к горькому концу Холодной войны. А потом он вспомнил – после того как лошадь сломала ему ногу, его санавиацией доставили в «Харбор Вью» в Сиэтле.

Царила тишина, если не считать голоса мистера Ву, раздававшегося отовсюду и ниоткуда.

У Бога, судя по всему, появился кантонский акцент.

– Мистер Уоллес, вам очень не везет в любви, сдается мне, – оповестил мистер Ву из сияющего воздуха. Беззлобно.

– Три страйка, – улыбнулся Уоллес. Он улыбался постоянно. Никто не комментировал, но он замечал. Лицо болело, а он все никак не мог остановиться. – Грейси со мной развелась. Сразу после колледжа, так что не считается. Репетиция. Бет была та еще заноза. Она содрала с меня шкуру заживо – за сколько? Десять лет? Знал бы я, какие цыпочки липнут к магнатам недвижимости – прыгнул бы в товарняк и зажил бы жизнью бродяги. Ты понятия не имеешь, друг мой. Я с ней не развелся, я сбежал от нее. И после Бет я дал себе торжественный обет больше никогда не жениться. Раз в несколько лет я просто находил какую-нибудь злую, страшную бабу и покупал ей дом. Но Хелен – другая. С ней все по-настоящему.

– Вот как, мистер Уоллес? А я думал, вы живете в большом доме в Олимпии.

– У меня их было несколько, в прежние времена. Бет забрала виллу в Канкуне. Для меня там слишком жарко, в любом случае.

– Но эта, эта юная девушка... Вы убили ее.

– Она не умерла. Врачи говорят, она может прийти в себя в любой день. К тому же она быстрее меня. Я за ней не поспеваю.

– За юной девушкой нужен глаз да глаз, мистер Уоллес. Вы должны следить за ней, как за ребенком. Нельзя позволять ей бродить одной. Вам очень не везет.

Вертолет растаял. Сначала появились морщинистые руки мистера Ву, потом полиэтиленовый пакет с костюмом Уоллеса на плечиках. Над прилавком дребезжал кривой вентилятор.

– Вот ваш билет, мистер Уоллес. А это – немного грибов Рейши ^[31] для миссис Уоллес. Возьмите, пожалуйста.

– Спасибо, Ву. – Уоллес бережно принял свою одежду, вынес ее из душной, пропахшей химией мастерской походкой человека, несущего святые мощи. Это был ритуал – и за него он цеплялся, пока вокруг него схлопывалась вселенная. Весь мир так трясся и дрожал, что Уоллес дивился, как птицы держатся на проводах, как листья остаются зелеными на ветках.

Дилэни ждал у машины. Он забрал одежду и открыл ему дверцу, протянул Уоллесу трость, подождал, пока тот удобно устроится на пассажирском сиденье. Дилэни купил для Уоллеса ирландский блэкторн ^[32] – как подарок к возвращению домой. Элегантная штука; она придавала Уоллесу «больше достоинства, чем он заслуживал», по словам Дилэни. Уоллес вынужден был согласиться – плоть обвисла на нем, как дешевый костюм гориллы, только без шерсти, а кости торчали слишком явно. Глаза приобрели цвет больной печени, широкое лицо превратилось в сад из лопнувших сосудов.

На то были причины. Две операции на тазобедренном суставе, адская физиотерапия. Боль стала верным спутником. Но вот откуда на шее и плечах эти злые рубцы? Келоидные полосы, похожие на ожоги или следы от плети. Хелен была поражена так же; один рубец загноился у нее на голове и лишил клока волос. Происхождение их вертелось у Уоллеса на языке, но мозг был на нейтралке, ремни срезаны, шестерни вращались вхолостую, и ничего ни за что не зацеплялось. Он глушил литр водки в день, без проблем, и снова начал курить. Пачка там, пачка сям – зачем вести счет? Он ел, только когда Дилэни заставлял. Черт возьми, если пить достаточно мартини, можно жить на одних оливках.

Дилэни вез его домой. Они молчали. Их отношения давно переросли необходимость в разговорах. Уоллес смотрел на деревья, на здания. Эти знакомые приметы реальности ему всякий раз казались совершенно новыми. Все их детали были выписаны изысканно, но не в силах были обмануть его, не могли заставить принять эту мышиную возню за реальность. Все искусственное: деревья, дома, заводные люди на тенистых улицах. Уоллес рассматривал свои руки; да ведь и они – искусственные. Сухожилия, мягкие ткани, скелет – все видно в рентгеновском свете солнца. Он был Смертью в ожидании танца, в роли почетного гостя на Эль Диа де лос Муэртос ^[33].

Впрочем, Уоллес больше не был в машине. Машина растаяла. Его это не встревожило. Он привык к монтажным склейкам, плавным переходам, снам наяву. Доктор Грин говорил, ему нужно больше спать, иначе галлюцинаторные эпизоды только усилятся и уничтожат всякую способность функционировать. Уоллес сомневался, спит ли он вообще. Точно узнать было невозможно. Провалы в кратковременной памяти стали пропастями.

Он был дома, в огромном особняке, построенном на его деньги, чопорно сидел на диване; Бет, вторая бывшая жена, выписала этот диван из Малайзии заодно с уймой каких-то ковриков, ваз и жутковатых картин, изображавших богинь плодородия и бессловесных смертных. Ему не нравился этот декор, но руки так и не дошли пустить все это с молотка. Забавно, что Бет забрала половину всего того, чем не интересовалась – а вот эти вещички, столь тщательно ею отобранные и добытые за бешеные деньги, бросила. Ближайший друг Уоллеса, Скип Арден, предположил, что Бет все-таки надеялась, что у них все переменится к лучшему, что она снова войдет в милость. Скип также предлагал сжечь эту коллекцию.

Жилище Уоллеса казалось искаженным отражением дома, где он вырос, своего рода анти-зеркалом. Этот современный дом спроектировал знаменитый немецкий архитектор – его фамилию Бет вычитала в каком-то зарубежном журнале. Он был многоуровневый, на манер античной цитадели – и, как и подобает цитадели, он стоял на холме. Имелись при нем и увитая плющом стена, и сад, и клены. Вулкан Рейнир терпеливо дымил в отведенной ему четверти горизонта. По ночам в городке мерцали огни, ползли вереницей по шоссе.

Личные вещи Уоллеса уравновешивали здешние тяжеловесные барочные обертоны – его охотничьи трофеи (целый кабинет, забитый чучелами голов диких кабанов, ягуаров и газелей) и его коллекция оружия, внушительный шкаф из орехового дерева от потолка до пола, вмещавший арсенал от множества ножей и кинжалов трех десятков народов до еще более внушительного набора ружей – от армейских «Кольтов» 45-го калибра времен Второй Мировой до умопомрачительных ружей для крупной дичи. Тут и «Модель 76 Африкан» 416-го калибра, и его гордость-отрада, «Холланд энд Холланд» 500-го калибра, доставшийся ему из частной коллекции одного индийского князя и способный усадить на задницу слона. По всему этому беспорядочному особняку была разбросана фотографическая летопись бурной и дикой молодости; в основном черно-белые снимки, снятые товарищами, давно умершими или погрязшими в столь же унылом существовании, как и его собственное. Оружие и фото удерживали на плаву его маленький воздушный шарик рассудка, но они же наводили на кое-какие недобрые мысли... а ведь он никогда не был склонен копаться в прошлом, предаваться самоанализу. Они казались проклятием, эти мушиные шепотки, что нарастали и нарастали с каждым движением минутной стрелки, с каждым вялым таянием льда в его стакане. Ты же всегда хотел быть Хемингуэем. Бегать от быков; палить из больших ружей и осушать таверны досуха. Может, тебе и закончить, как старик, в конце концов? Давай еще разок взглянем на эти ружьишки, а? И когда такие мысли становились слишком громкими, он делал еще глоток бурбона – и усмирял сонм голосов в своем черепе.

Снаружи, за пределами черепа, было мирно. Только Уоллес, Хелен, ее сиделки Сесил и Кейт, Дилэни, да Бруно с Тором, пара мастиффов, обученных Эрлом Хатчисоном в Йелме ^[34]. Собаки патрулировали дом и территорию, неслышные и вездесущие. Садовник приходил по пятницам; уборщица – через выходные. У всех у них были ключи; больше никто Уоллеса не беспокоил, кроме его друзей.

Эти друзья появлялись и исчезали неожиданно. Призраки, хлопающие простынями – или складками обвисшей кожи, быть может? Кто они? Скип и Рэнди Фримены нередко заглядывали. Баррет и Мейси Лэнганы; Манфред и Элизабет Штайнеры. Уоллесу показалось, что он видел собственного отца, хотя это было маловероятно. Папаша строго, ни крохи не оставляя, распределял время между VFW ^[35], масонской ложей и «Ложей Лося» ^[36], и, по слухам, его участие в светских сборищах сводилось к игре в канасту, распитию джина и бесконечным рассказам о «Великой войне», будто он только на прошлой неделе взасос целовал медсестру на Таймс-сквер в честь Дня Победы над Японией.

– Ей хуже, – сказал Скип, наливая себе виски из запасов Уоллеса. – Отправил бы ты ее в Сент-Пит ^[37], да и дело с концом. Или к маме с папой отослал. Что угодно сделай, только вылезь из этого дерьма. – Он говорил о Хелен, хотя мог бы обсуждать и призовую телку герефордской породы, или дорогой предмет мебели. Говорили, что его собственная жена его ненавидит и отказывается жить с ним под одной крышей. Скип, бывший адвокат, был куда старше и толще Уоллеса. Скип и пил больше, но каким-то образом выглядел намного лучше. Его грубые черты лица под густой седой шевелюрой рдели, как у самого Сатаны. Небывало прямолинейный типок. Ему сходили с рук тонны бестактности, ибо он обладал таким басом-профундо, на чьем фоне и Перри Мейсон ^[38] звучал почти как венский хорист. Челюсти отвисали, когда он начинал рокотать.

– Хуже? – Уоллес рассеянно кивнул. – Я и не заметил.

– Да, хуже, и ты заметил, – сказал Рэнди Фримен, биолог-радикал. Радикал – ничуть не преувеличение: он купил «Поваренную книгу анархиста» и ставил опыты в гравийном карьере за Холмами Маймы. Так он, собственно, и лишился правой руки. Его протез цвета натуральной человеческой кожи был неплох, но никого не обманывал. Недавно он закончил исследование поведения ворон в городской среде и планировал написать об этом книгу. Еще Рэнди был сторонником клонирования людей и использования клонов как ходячих мешков с донорскими органами.

– Девять месяцев, – заметил Скип. – Хватит, ради бога, – можно было бы уже родить. Возьми себя в руки, садись на коня. Хм, образно выражаясь. Тебе надо работать. – Он сделал широкий жест. – Делать что-то, а не врастать корнями в диван и пялиться в одну точку.

– Ага, – сказал Рэнди.

– Я делаю дела, Скип. Видишь, я забрал химчистку. Вот она. Забираю каждый четверг. – Уоллес похлопал по шуршащему целлофану, потер его пальцами.

– Ты пьешь эти таблетки, что Грин прописал.

– Конечно, конечно, – сказал Уоллес. Дилэни раскладывал таблетки и приносил их со стаканом воды в положенный час. И хорошо. Их было так много, что Уоллес бы запутался, какие, куда и когда.

– Так вот, брось их. Сейчас же.

– Ладно. – Уоллесу было все равно.

– Нельзя ему резко бросать – сразу все, – сказал Рэнди. – Уоллес, тебе надо снижать дозу. Я поговорю с Дилэни.

– Мы поговорим с Дилэни об этом, да. Эта дрянь твой мозг усушивает, – сказал Скип. – Дам тебе еще один бесплатный совет. Подай в суд на тех ублюдков, кому принадлежит та земля в Блэк-Хиллс. Джерри Примус уже на низком старте – только дай повод подать иск.

– Ага... он вот мне все звонит, – сказал Уоллес. – Но я ни на кого не подаю. Нам самим там нечего было делать.

– Продолжай в том же духе, живчик. А Примус бумаги тепленькими держать будет, на случай, если у тебя, черт возьми, мозги прояснятся, – сказал Скип.

– Ей хуже, – повторил Уоллес. – И по ночам я слышу странные звуки. – Это были не просто звуки, верно? Как насчет фигуры, что появлялась в саду после заката? Здоровенная тень в балахоне и высоком конусообразном колпаке. Ее прикид напоминал церемониальное облачение Великого Дракона Ку-клукс-клана, но только еще хуже. Силуэт расплывался в сознании, и Уоллес не был уверен, существует ли он вообще, или это лишь галлюцинация, смесь детских кошмаров, травмы и побочек лекарств.

Уоллес перевел взгляд с собственного отражения в темном окне – его друзья уже ушли, улизнули, пока он витал в облаках. Кубики льда в стакане осели. Стакан вяло накренился в руке. «Девять месяцев. Может, Скиппер и дело говорит. Может, надо снова впрячься, войти в колею. Как думаешь, мистер Смит?» – Уоллес обратился к своему мрачному отражению, но отражение угрюмо молчало.

– Мистер Смит? – Это голос Сесила воззвал к нему по интеркому, жутчайшим образом искаженный. Эту систему установили давно, но до беды ею почти не пользовались. Вещь удобная, несмотря на то что у Уоллеса чуть инфаркт не случался всякий раз, когда интерком неожиданно начинал вещать. – Хотите зайти к Хелен?

И Уоллес ответил:

– Да, сейчас поднимусь. – Хотя при одной мысли об этом его мутило. Лицо Хелен ему казалось кошмаром, страшным, страшным кошмаром, и это было не единственное. Всякий раз, глядя на нее, если он действительно вглядывался чуть пристальнее, преодолев первый рефлекторный ужас, облака в его памяти начинали таять. Уоллесу это дико не нравилось; не нравился этот балаганный парад разрозненных образов, чудовищная громкость лошадиного визга, призрачная вонь разложения. Еще тройной хлопок никелированного автоматического пистолета Дилэни, когда он разрядил обойму той лошади в голову. Уоллес предпочитал свое толстое одеяло одурения, подкрепленное таблетками и алкоголем.

Долтон спрашивал его:

– Ты серьезно любишь эту девчонку? Она не похожа на твоих шлюшек, с кем можно пару лет потрахаться и откупиться разводом. Тут дело другое, сынок.

– Да, пап. Конечно, люблю.

– Она что, трофей? Лучше б нет. Не ссы там, где жрешь.

– Пап, я люблю ее.

– Боже правый. Ну ты влип. Никогда не слышал, чтоб Смиты такое говорили...

Уоллес снова нажал кнопку интеркома.

– Она в сознании?

– Э-э, да. Я только что покормил ее.

– А, хорошо. – Уоллес пошел медленно, не обращая внимания на внезапно возникшего рядом Дилэни. Дилэни боялся, что он упадет, раздробит хрупкий тазобедренный сустав.

Один из частных подрядчиков Уоллеса переоборудовал гостевую спальню в покои для Хелен. Прямоугольная комната-люкс с длинной террасой над садом. Дубовый паркет, очень высокие потолки. Требовалось много места для медицинского оборудования – подъемника на гидравлике с грузовой сеткой, чтобы переносить ее в комнату для переодевания, и прототипа стойки – устройства, предназначенного для предотвращения атрофии мышц путем подъема тела в вертикальное положение на прямоугольной планке. Хелен вопила так, будто ее пытали, каждый раз, когда проходила эта процедура (через день, ближе к вечеру), и не замолкала, пока Сесил не надевал ей на голову наушники и не включал музыку из диснеевских мультфильмов.

Хелен лежала в кровати, поддерживаемая резиновым клином и подушками. Во время того случая ее мозг несколько минут был лишен достаточного количества кислорода. Вкупе с первоначальной тупой травмой, переломами черепа и бактериальным заражением – дело вышло дрянь. По сути, происшествие превратило Хелен в овощ. Ее правая рука, сжатая в кулак, твердый, как сучок, была покрыта мозолями от привычки грызть ее. Левой рукой она управляла минимально – могла беспорядочно жестикулировать и судорожно хватать всякие предметы. Сесил на несколько часов в день накладывал на эту руку лонгету – как и на ее скрученные ступни, чтобы сухожилия не укорачивались. Из-за отсутствия глотательного рефлекса кормление через трубку стало для нее необходимостью. Она давилась слюной. Часто невозможно было понять, различает ли она посетителей, да и видит ли вообще хоть что-то. Кортикальная слепота ^[39], сказали врачи. Хуже всего была стафилококковая инфекция, подцепленная ею через открытую рану на голове. Вмятина на ее черепе так и не заживала. Отказывалась покрываться коркой – и постоянно воспалялась. Врачи меняли лекарства и предсказывали прорыв, но Уоллес видел, насколько они все встревожены. Она подцепила штамм, устойчивый к антибиотикам, – и, по сути, была обречена.

– Здравствуйте, мистер Смит. – Сесил аккуратно убрал устройство для кормления в тазик. Это был крепкий парень, примерно одного возраста с Хелен. Сложенный как футболист, он был на удивление нежен и ненавязчив – преданно исполнял свои многочисленные обязанности и удалялся в смежную комнату. У него была сменщица, дипломированная медсестра Кейт, коренастая женщина, еще более немногословная. Кейт носила накрахмаленный кипенно-белый передник поверх скромных платьев и белую шапочку. Уоллес всегда знал, когда она рядом, потому что она предпочитала старомодные начищенные деревянные башмаки, цок-цокавшие по голому полу. «Чечеточница» – так называл он ее про себя. Все цокает да цокает, бродя из коридора в коридор.

Хелен вздрогнула и застонала, когда Уоллес взял ее за руку. Рефлекс Моро – вот как это называется в медицине. Потом она вяло улыбнулась. У нее был пустой взгляд, глаза как пуговицы. От нее пахло детской присыпкой и антисептиком.

Уоллес услышал собственный голос:

– Привет, дорогая, как ужин? – Его внимание приковывала к себе незаживающая рана на ее лбу – с мрачной неумолимостью, лишь усугубляя чувство собственной никчемности и обреченности. Внезапно обессилев, он шепнул Хелен «прощай», поплелся наверх и юркнул в постель.

3

Когда мир истаял до зыбкой, бархатистой темноты, его разбудили звуки, помянутые им в разговоре со Скипом и Рэнди. Ночные звуки.

Он счел за лучшее притвориться, что они ему снятся – одеяла лежали на нем тяжелой грудой, собственная плоть казалась и того тяжелее; он был парализован, только глаза бегали из стороны в сторону, да в груди отбивал дробь пулеметный стук. Звуки проникали сквозь стены и окружали кровать. Слабые звуки, приглушенные. Что-то царапалось и скреблось, икало и шероховато ползало по полу. Тихий, хриплый смех взмывал к его окну из сада.

Уоллес держал в тумбочке, на расстоянии вытянутой руки от кровати, магнум 357-го калибра. Он мог бы схватить этот пистолет и разрядить его в ужасного великана, будто бы рыскавшего среди розовых кустов, форзиций и калины. Он закрыл глаза и сжал кулаки. Не мог поднять их к ушам. Комната стала чернее смоли, навалилась на него, придавила, как свинцовый саван.

Крупицы штукатурки сыпались на покрывало.

Топ-топ, топ-топ.

4

Детектив Адамс застал Уоллеса удачным утром. Уоллесу исполнялся пятьдесят один год, стояла не по сезону холодная погода, грозился дождь. Уоллес приканчивал коллекционную бутылку «Хеннеси», полученную от Скипа в качестве раннего подарка, и трясся от озноба, не имеющего в медицине внятного названия. Однако впервые за месяцы Уоллес кое-как мыслил, мыслил внятно. Дилэни, следуя указаниям Скипа, урезал ему дозу таблеток, и это подействовало. Уоллес походил на ходячего покойника, но его мозги бегали по рельсам строго по расписанию. Он вполуха тешился мыслью придушить Дилэни, подвесить его за пятки. Настроение портило лишь то, что терапия назначена только на четверг. Возможно, он ненавидел терапию даже сильнее, чем бедная вопящая Хелен.

Детектив Адамс явился без предупреждения и присоединился к Уоллесу на садовой террасе, за стеклянным столиком с сиротливо торчащим зонтиком. Адамс, как показалось Уоллесу, походил на реального копа – то есть одевался как детективы из убойного отдела в телевизионных драмах. На нем было серое шерстяное пальто под цвет седеющих прядок в волосах. Этакий квадратно-гнездовой мужик, крепкий и добродушный, хотя было ясно, что добродушие это – наигранное, сугубо для налаживания контакта. Его каменный взгляд был слишком красноречив для того, чтобы иллюзия радушия жила долго. Он скользнул взглядом по почти пустой бутылке возле локтя Уоллеса.

– Приветствую, мистер Смит, вы все лучше выглядите при каждом моем заходе. А если серьезно, холодно же. Уверены, что вам стоит тут рассиживаться? Подхватите пневмонию или еще чего. У меня тетка в Джерси живет. Пару лет назад чуть не отдала концы.

– От пневмонии?

– Нет, рак груди. От пневмонии умер ее двоюродный брат. Работал в доке...

Уоллес курил сигареты «Шайенн» без фильтра в своем самом роскошном, тигровой расцветки халате. Ноги у него посинели, как вчерашняя рыба. Зубы лихо стучали.

– Только подумаешь, что весна уже пришла, как зима возвращается и бьет по яйцам. Со всей дури – напоследок, а?

Детектив Адамс улыбнулся.

– Как вообще дела? Ваш тазобедренный?..

– Получше, полагаю. Кости срослись, говорят. А болит все еще адски.

– Как супруга?

– Родители Хелен злятся. Хотят, чтоб я отправил ее в Аризону, оплатил пансион. Они... да, короче, полный швах.

– Понял. А вы планируете?

– Что планирую?

– Отправить ее домой.

– У нее полно родни на юго-западе... чертова прорва родни. – Уоллес прикурил новую сигарету, несколько раз промахнувшись мимо огонька.

– Может, отправить жену в Аризону – это хорошая мысль, мистер Смит. Ну, привычная обстановка, знакомые лица – глядишь, и очнется. Никогда не знаешь.

Уоллес затянулся.

– Пошли они. Что у вас нового, детектив?

– Да ни хрена, что в нашем деле обычно и бывает. Решил вот выйти на связь с вами и проверить, не всплыли ли какие детали после нашей последней беседы.

– А когда это было?

– А? Сейчас, дайте глянуть. – Адамс раскрыл блокнот. – Недели три назад. Но вы не помните?

– Теперь помню, – сказал Уоллес. – Я все еще немного путаюсь, понимаете. Башка слегка ватная.

– Ага, – Адамс улыбнулся ярче прежнего. – Я в молодости боксировал. Понимаю, о чем вы.

– Вы говорили с Дилэни? Дилэни – самый надежный свидетель. Видел все.

– Я говорил со всеми. Но, если уж быть совсем точным, Дилэни не видел всего на сто процентов. Не так ли?

– Дилэни застрелил лошадь.

– Да, я видел гильзы. Отменная реакция в стрессовой ситуации.

В каждой их беседе таилось это странное подспудное напряжение. Подозрение как бы есть, но как бы не оформилось до конца, вот и журчит тихонечко, как потаенный ручеек.

– Знаете, детектив, а мне вот интересно, – сказал Уоллес. – Вы думаете, это я раскроил ей голову кувалдой, или как?

– А потом сломали себе бедро и каким-то образом избавились от орудия до того, как мистер Дилэни появился на месте? О, я вовсе не склонен думать в таком ключе. Дело меня беспокоит, вот и все. Как заноза в одном месте, хе-хе. Мы тщательно осмотрели место. И... без туши лошади мы, можно сказать, в тупике.

– А, так вы думаете, это Дилэни. – Уоллес кивнул и затянулся. – Думаете, мы с Дилэни заодно. Вдруг мне нужны были деньги Хелен? Ой, но ведь у меня и своих полно. Дайте-ка подумать, я придумаю мотив. – Он хмыкнул и прикурил новую сигарету от догорающего окурка.

Юмор Уоллеса, должно быть, оказался заразным. Детектив Адамс криво усмехнулся. Он поднял свои массивные полицейские руки.

– Мир, мистер Смит. Ничего подобного. Улики были кристально ясны – та лошадь, куда бы она ни делась, вас двоих чуть не угробила. Повезло еще, что так обошлось.

– Я не чувствую себя везучим, детектив.

– Наверное, нет. Моя проблема в том... ну, черт побери, это даже не проблема. В том, что с вами случилось, есть что-то странное, мистер Смит. То место, куда вы пошли, – оно же в принципе странное. Не так-то легко забыть этот хренов сарай, особенно когда прочесал его в поисках улик от стены до стены. Не так-то легко... Эти хреновы столбы – просто какая-то фантасмагория. Больное дерьмо.

– Не надо, – сказал Уоллес. Он не хотел думать о столбах, капканах или граффити. От этих образов у него все внутри переворачивалось.

– В последнее время у меня такое чувство, будто кто-то активно вмешивается в мое расследование.

– Пожалуйста, не надо, – громче сказал Уоллес.

– Мой рапорт изменили, мистер Смит. Понимаете, что это значит? Кто-то просто залез в файлы и переписал части документа. У нас в департаменте такого не бывает. Никогда.

– Черт возьми! – Уоллес грохнул кулаком по столу, бутылка жалобно звякнула. Разум рывком вернулся в тот сарай, где он на несколько секунд пришел в себя – и вот уже Хелен валяется рядом с ним в грязи, темная кровь пульсирует на ее обнаженном мозгу, вздымается в такт сердцебиению. Он закрыл глаза. – Извините. Я не могу говорить об этом. Я не люблю думать о том, что случилось. Я делаю все, чтобы не думать.

– Не обижайтесь, но я должен спросить. – Адамс был непробиваем, как андроид или хороший телемаркетолог. – Вы случайно не участвуете в какой-нибудь секте? Богатые люди, бывает, иной раз со скуки впутываются в такое... во что не стоило бы. Я такое видывал. В этих краях подобные истории – не редкость, поверьте.

– Подобные истории в Америке есть везде – куда ни плюнь, детектив. Вы бы спросили у тех, кому принадлежит та собственность...

– У Чоутов. Прямого хозяина зовут Морган Чоут.

– Да. Вот у него попробуйте дознаться обо всех этих сектантских выкрутасах.

– Поверьте, если бы открылось, что он – племянник Антона Лавея или кого-нибудь подобного, я бы с радостью ухватился за этот след. Сразу бы все проблемы решились. Но участок Чоутов три года как экспроприировали за долги. Сейчас право собственности – у одного застройщика из Сноквэлми ^[40]. Этот парень вообще ничего не знает – он приобрел участок на аукционе и ни разу его не посещал. Кто угодно мог там ошиваться.

Уоллесу было глубоко плевать на то, кто и что там творится; он был просто благодарен, что этот сарай вскорости сровняют с землей.

Детектив Адамс помолчал. Потом продолжил – тихо, как заговорщик:

– Странные дела творятся, мистер Смит. Как я и сказал – мы тщательно проверили всю вашу историю. Фамилия Смит кое-что весит в этих краях, уверяю вас. Мой босс оторвал бы мне яйца, если б я к вам цеплялся попусту.

– Да ладно, мой папаша больше не сенатор. И я уж точно не его любимый сын.

– Я просто прорабатывал версии, понимаете...

– Я понимаю, детектив. Черт, даже с яблони Кеннеди падали гнилые яблоки. Верно?

– Уверен, вы – не гнилое яблоко. Вы вроде бы добропорядочный гражданин. Платите налоги, нанимаете местных, жертвуете на благотворительность.

– Не забывайте, я пять лет подряд жертвовал на «Полицейский бал».

– Это, конечно, проходит по разряду налогов, – но, поверьте, стоит того. И если вдруг вам реально интересно мое искреннее мнение, я уверен, что вы действительно оказались в том сарае по чистой случайности. Вы – жертва. Но я пока не вижу целостной картины. Если есть что-то, о чем вы мне не рассказали, если вы вдруг что-то видели... Что ж, я был бы признателен за любую помощь.

Уоллес поднял голову, внимательно оглядел Адамса. Коп был потрепан: выпученные глаза в сетке красных жилок, нервный тик, щеки жесткие, как мочалка. Одеколон Адамса перебивал кислый мускус крепкого алкоголя. Одежда на нем была страшно мятая, будто он в ней спал.

– Насколько я понимаю, все кончено, – промолвил Уоллес. – Я просто хочу жить свою жизнь дальше.

– Я понимаю, мистер Смит. У вас есть мой номер. Думаю, вы знаете, как быть, если вдруг что. – Детектив встал, вгляделся поверх ухоженного ландшафта в лес. Павлин расхаживал взад-вперед. В далеком прошлом павлинов разводил эксцентричный сосед, но нынче разорился, и все его питомцы сбежали в дикую природу. Пережившая это немногочисленная популяция обитала в лесу. Птица двигалась как заводная игрушка – взад-вперед, взад-вперед. – А сделайте-ка мне еще одолжение... будьте начеку, мистер Смит. Будьте предельно осторожны. Этот мир к нам не так уж и добр.

Уоллес смотрел, как Адамс забирается в коричневый седан и уезжает с осторожностью пожилой дамы. Замигали стоп-сигналы, Адамс высунулся из окна, и его, кажется, вырвало.

Дневной свет после этого быстро угас.

5

Уоллес натянул самый свободный костюм из своего гардероба – что было нетрудно, учитывая, сколько фунтов с него сошло за долгую реабилитацию; завязал галстук, плеснул на лицо одеколоном и, прихрамывая, спустился вниз, к бару, где налил себе двойной скотч со льдом. Опрокинул его – и решил, что на посошок можно еще один. Пот катился градом, рубашка липла к пояснице и бедрам. Казалось, он потеет беспрерывно, словно весь его дом обратился в гигантскую сауну. При этом Уоллес неизменно выкручивал термостат до такой степени, что изо рта шел пар.

Боль подтачивала его, лишала воли. Он подавил желание проглотить парочку тяжелых таблеток из кармана пиджака – обещания надо держать. Потом, слегка пошатываясь, прошел в вестибюль с гранитными плитами, мраморной статуей какого-то безымянного греческого борца и люстрой на черной цепи – громоздким каскадом хрусталя, будто бы прямиком из бального зала трансильванского замка или обреченного океанского лайнера. Там он застал Дилэни и доложился о своем состоянии. Дилэни критически оглядел его, смахнул пылинку с плеча, поправил галстук, пока Уоллес промокал лицо шелковым, с монограммой, платком – одним из тех, что надарили на дни рождения и Рождества в прошлые годы. Пот все равно ручьями струился со лба и шеи, и Уоллес умирал от жары в своем красивом костюме.

Наконец Дилэни открыл входную дверь и проводил его к машине. Воздух был холоден и отдавал смогом с дальнего шоссе. Дилэни завел двигатель и повез его через погруженные в сумрак проселки в Олимпию. Они пересекли новую улицу, Четвертую авеню-бридж, с ее необычно широкими тротуарами и фальшивыми фонарями в стиле газовой эпохи. Фонари горели тусклым, небывало уютным светом. Путь в центр продолжился мимо темных витрин и запертых дверей, к шикарному ресторану под названием «Марлин». «Марлин» был стар, как сама идея коммерции, и оставался главным местом собрания взыскательных светских львов с тех пор, как почтенный отец Уоллеса занимал пост младшего сенатора и водил сюда лоббистов и коллег-законодателей, угощая их виски с содовой и обсуждая взятки.

Все уже ждали внутри, за столиками, освещенными свечами, в нише у дальнего конца огромного лакированного бара. Люди, раскрасневшиеся от мартини, бурбона и коктейлей, вставали, чтобы пожать ему руку, хлопнуть по спине или просто обнять, и от них разило выпивкой, духами, лаком для волос и сигарами. Все они говорили слишком громко, толпясь вокруг него. Джонсоны и Штайнеры явились единым фронтом, что имело смысл, потому что столько их детей переженились между собой, что было крайне трудно определить, где кончаются ветви и начинаются корни соответствующих семейных древ. Явились Барбара и Майкл Коттеры; Мэл Редфилд, экс-лауреат «Поэтической премии» из Калифорнии; старик Блум, бывший член городского совета, и его племянник Реджис, табачный лоббист, извечно терший глаза и жаловавшийся на вред пассивного курения; Скип Арден, изображавший Джона Хьюстона в роли «Человека с Юга» ^[41] в костюме цвета ванили, сшитом вручную легендарным гонконгским портным; Джейкоб Уилсон, недавний наследник всего состояния Уилсонов, не уступавший Скипу если не во вкусе и остроумии, то в объеме талии и словоохотливости, и телохранитель Джейкоба, Фрэнк, смуглый мужчина в кожаной куртке пилота – он сидел у бара вместе с Дилэни и делал вид, что его ничто не интересует, кроме одинокого бокала лагера «Роллинг Рок», растянутого на весь вечер; Рэнди Фримен, с безумными глазами за очками без оправы, одетый в ужасно мятую рубаху поло, джинсы хаки и сандалии, и его милая, чопорная жена Дженис; близнецы Дженсоны из Белвью, Тед и Рассел, работавшие в отделе по связям с общественностью «Майкрософта» – гладкие, как мед, и скользкие, как угри; Джерри Примус, «наемный стрелок» Уоллеса в юридических вопросах, вдвое глаже и скользкий, как все братья Дженсоны вместе взятые и помноженные на два; пара молодых незнакомых ему женщин с пышными прическами, в откровенных платьях, сверкающих драгоценными украшениями, какие в магазине Мэллоя на Стэйт-авеню могли сдавать напрокат на вечер; Уоллес забыл их имена сразу, как услышал, и решил, что они, наверное, охотятся за кем-то из неженатых. А вот и сам дорогой папаша вынырнул из толпы, чтобы поцеловать его в щеку и буркнуть: ну, как ты? Уоллес заглянул через плечо Долтона Смита, пересчитывая лица, и насчитал еще полдюжины незнакомых – может, это «свеженькие» прихлебатели, а может, его мозги все еще сбоят. Он решил не рисковать, нацепил самую широкую улыбку кинозвезды для всех присутствующих и понадеялся продержаться до конца на чистом блефе.

Скип взял на себя руководство мероприятием, звякнув своим бокалом с шампанским, чтобы привлечь всеобщее внимание. Он предложил тост за способности Уоллеса к восставновлению, за всеохватную поддержку и за его дальнейшее быстрое выздоровление, на что все собравшиеся воскликнули: «Браво, браво!» и выпили. Никто не упомянул Хелен. И все же она сидела среди них. Уоллес, водворившийся во главе стола, как король, с самыми верными советниками, Скипом и Рэнди, по правую и левую руку, видел ее тень везде. Например, на лицах гостей, улыбавшихся слишком весело, а затем с отчаянным усердием опускавших взгляды к своим тарелкам с семгой и печеной картошкой со сметаной. Или в сочувственных взглядах, заслоняемых резво поднимаемыми бокалами с вином. Или в профилях приватно шепчущихся о чем-то, прикрыв губы ладонями, соседей. В таких конспиративных трюках явно не было нужды. Усталость Уоллеса и глубоко укоренившаяся в нем апатия исключали любые несдержанные выпады, а громогласная дикция Скипа милосердно заглушала детали.

Уоллес был уже изрядно навеселе. Он потягивал свой напиток и ковырял праздничный ростбиф, стараясь казаться хотя бы тенью своего прежнего общительного «я». Дело шло своим чередом, пока не подали пятую или шестую порцию выпивки и Мэнни Штайнер не завел шарманку о Вьетнаме и об инфильтрации французских и американских мануфактур в традиционные аграрные культуры коренных народов. Уоллес вдруг испугался, что может выкинуть что-либо опрометчивое. Он отложил свой сверкающий нож, ухмыльнулся и велел Мэнни придержать мысль. Поднялся на ноги, чудом не опрокинув груду пустых тарелок и полупустых бокалов, и направился в туалетную комнату в глубине зала, где наверняка должно быть темно и тихо. Дилэни, бдительный, как сторожевая собака, повернул голову, затем встал, чтобы последовать за ним, и замер под взглядом Уоллеса. Уоллес задержался у входа в мужскую комнату, прошаркал мимо и толкнул тяжелую металлическую дверь, ведущую в переулок. Пожарный выход открывался на узкую грязную улочку и безликую заднюю стену мебельного магазина Госсена. Натриевый фонарь освещал мусорный бак и кучу черных мешков с отбросами, сваленных у подножия металлической лестницы. Уоллес обмяк у перил, нащупал сигареты, прикурил почти судорожно. Сквозь стену глухо пульсировали ресторанные шумы. С водостоков капала вода, изредка где-то за несколько кварталов доносились автомобильные гудки, визжали шины, и смеялась женщина – высоко, безумно; брачный крик безнадежно пьяной самки.

Он докурил первую сигарету и начал вторую, и уже почти пришел в себя, когда кто-то окликнул его.

– Эй. – Голос плыл из самых густых теней переулка. Сиплый; из-за акустики асфальта и бетона половая принадлежность была неясна. – Эй, мистер.

Уоллес затянулся и вгляделся в темноту. Мышцы шеи и плеч свело судорогой. Рука дрожала. Он открыл рот, чтобы ответить этому странному, приглушенному зову, и не смог произнести ни слова. Горло перехватило. Но из-за чего? Чутье подсказывало: где-то вблизи таится опасность. На периферии сознания зажглись аварийные маячки. Некая особая черта голоса, его интонация и ритм, воскрешали воспоминания об охоте на тигров в высокой траве в Индии, о том, как он продирался, словно Писарро ^[42], сквозь перуанские джунгли по следу ягуаров – и о том, как звери охотились на него самого.

– Мистер. – Голос был уже близко. – Я вас вижу. Пожалуста. Пжалста. – Последнее слово было озвучено с явно наигранным акцентом, пародией на азиатский диалект. За этим последовал низкий, свистящий смешок. – Пжалста, мистр. Вы отгрохали целый отель на моем рисовом поле, мистр.

Уоллес уронил сигарету. Он повернулся и нащупал ручку двери, она была скользкой от конденсата. Он нажал изо всех сил – ручка не поддавалась. Заперто. Вот же сукина дочь! Он привалился к двери, лицом к переулку, и вцепился в трость, проклиная себя за то, что поленился и постеснялся взять один из своих револьверов (после травмы он никуда их более не брал – вес кобуры оттягивал плечо). Сердце колотилось тяжело и глухо. Он судорожно глотнул воздух.

Натриевый фонарь мигнул и погас.

– Мистр Смит. Куда вы уходите, мистр Смит? – Кто-то стоял через дорогу, частично скрытый углом здания.

Господи Иисусе, что это на нем надето? Уоллес не мог разглядеть деталей, потому что все тонуло в разных оттенках черноты, но фигура казалась очень высокой и широченной – и это впечатление от нее, несомненно, только усиливал причудливый головной убор, что напоминал митру или ведьмовский колпак. Опьянение и ужас Уоллеса отступили в одно мгновение чудовищного прозрения. Перед ним высилась фигура из его лихорадочных снов – жуткий, закутанный в балахон призрак, бродивший по его поместью. Фонарь подмигнул и погас, и Уоллес будто оказался в холодных черных застенках. Он завел руку за спину и начал слабо хлопать по двери левой ладонью.

– Уолли. Очень приятно познакомиться с тобой лично. – Голос исходил откуда-то возле ноги Уоллеса, и легко было представить дряблое, безумное лицо, скалящегося в щель между ступенями. – Тебе уже страшно? Тебе страшно, милый? Не бойся... Босс. Сейчас будут торт резать.

Уоллес хлопал по двери, все хлопал и хлопал. Это было так же бесполезно, как стучать по борту линкора. До него донесся прогорклый запах – вонь гниющей плоти и чернеющей в чреве крови.

– Ч-чего ты хочешь?

– Показать тебе кое-что красивое.

– Я... я не заинтересован. Денег у меня с собой нет.

– Отец видел тебя в тот день. Что Отец видит, то Он желает. Он желает тебя, дорогой Уолли.

У Уоллеса внутри все оборвалось.

– Кто ты?

Незнакомец рассмеялся – низкий, влажный смешок нездорового удовлетворения.

– Я? Я колдун. Тень Томми Тьюна ^[43], левая рука Дьявола. Один из наследников Земли. – Что-то заскрежетало по ступеням. Ногти, возможно. – Я копаю ямы, я открываю двери. Я здесь, чтобы впустить тьму. – Запах стал резче. Раздувшиеся кишки, оставленные преть в парниковой жаре; городская скотобойня в июле – вот что могло так смердеть. Зажужжали на стонущей ноте мухи. Мухи были повсюду, внезапно. – Он живет в трещинах, Уолли. В тех, что проходят через все. В трещинах между вчера и завтра. Заползи в темноту, и Он там – ждет тебя...

– Послушай, я... просто оставь меня в покое, ладно? Ладно? – Уоллес смахивал мух с волос, с губ и носа. – Не доводи меня, парень.

– Женушка твоя уже встретила Его, и ты тоже встретишь. Все встретят Его в свой срок. И будут орать гимн того темного восторга, что Он несет.

Уоллес рванулся и ткнул тростью в сторону голоса, попав во что-то податливое. Трость вырвали у него из пальцев с такой силой, что на руке лопнула кожа и пошла кровь. Уоллес споткнулся, и его предательский тазобедренный сустав дал слабину. Он упал на колени, ободрав их о решетку водостока. Боль взметнулась от бедра и впилась в глаза – не совсем как при переломе, но больно было, Господи, еще как. Пальцы сомкнулись на его запястье и рванули вниз, распластав его по земле. Рука оказалась огромной и невероятно сильной, и Уоллеса пригвоздило ею; собственная конечность оказалась натянута до громкого щелчка в плечевом суставе, щека прижата к холодному металлу решетки. Его догорающий окурок тлел в нескольких дюймах от глаза. Мокрые, жадные губы прижались к его ладони. Язык был холодным и большим, как нелепо раздувшийся слизень. Он лизал Уоллеса меж пальцев, втягивал его пальцы себе в бездонный рот.

Уоллес бился и мычал, как подстреленная корова. Зубы царапнули его – они могли бы отхватить пальцы по сустав, судя по их размеру и остроте. Какой-то великан, каннибал из неолита, ласкал его руку. Затем рука скользнула глубже, зверь заурчал и сглотнул, и рот мягко сомкнулся на его предплечье, на локте, и это было невозможно, пищевод чудовищной твари никак не мог сдавить его бицепс с такой силой, чтобы кости затрещали, невозможно, чтобы его пожирали живьем прямо на улице, чтобы он исчез в чреве великана...

Мир качнулся, теряя фокус.

Дверь с грохотом распахнулась, свет и музыка хлынули из ресторана.

– Босс, они хотят резать торт... Босс! Что с вами? – Дилэни опустился рядом с ним на колени и перевернул его.

Уоллес прижал скользкие пальцы к груди на костюме и рассмеялся истерически.

– Я уронил трость, – сказал он.

– Вы что тут делаете? – Дилэни схватил Уоллеса за предплечья и поднял на ноги. – Вы в порядке? О, господи, да у вас же кровь идет! Ничего не сломали?

– Вот, захотел воздухом подышать... Я в полном порядке. – Уоллес слабо улыбнулся и украдкой глянул в переулок, торопливо вытирая лицо левым рукавом. Фонарь все еще не горел, а клин света из открытой двери далеко не проникал. Он подумал было выложить все начистоту. Дилэни вызвал бы копов, и копы нашли бы... что? Ничего, а потом спросили бы, не пора ли показать рецепты, и, вероятно, поинтересовались, стоит ли смешивать демерол с десятью разными видами алкоголя. И, кстати, а что на самом деле случилось в том сарае? Давайте, мистер Уоллес, расскажите нам. – Правда, в порядке. Просто поскользнулся.

– Поискать вашу трость? – Дилэни заозирался по сторонам.

– Нет! Я, э-э, сломал ее. Дерево хлипкое.

– Хлипкое дерево! Знаете, сколько я за нее отдал?

– Нет, правда. Я замерз. Завтра купим новую.

Дилэни, похоже, не поверил.

– Сломалась, говорите?

– Ага. Пошли, Ди. Давай уже догуляем эту вечеринку, а?

– Вот это дух, мистер Смит. – Дилэни поддержал его – и больше ничего не сказал, но Уоллес заметил, что руку из кармана он так и не вынул, пока они не оказались внутри, в безопасности, среди друзей.

6

Остаток вечера тащился, разваливаясь на куски, как старый, жалкий Гектор, влекомый силком за колесницей Ахиллеса. Когда Уоллес наконец-то оказался дома, выгруженный из машины, он рухнул в кровать и заснул, прежде чем Дилэни погасил свет.

Уоллесу приснилось, что он снова занимается любовью с Хелен.

Они лежали на каменистом уступе над стадионом «Сан-Девил», на колючем одеяле в стиле навахо, и трахались, как звери. Близились сумерки, стадион уже опустел. Хелен что-то бормотала в одеяло. Уоллес потянул ее за хвост волос, приподнимая ей голову, потому что ему в этом ее бубнеже почудилось знакомое слово – а может, и целая фраза. Что-то мрачное, гортанное. Его страсть остыла, превратившись в чугунную болванку в животе. Ночной воздух стал горьким, лучи звезд в небе – острыми.

Хелен металлическим голосом произнесла:

– Есть такая дыра, какую никому не под силу заткнуть.

Уоллес проснулся рывком, сел с выпученными глазами, жадно ловя ртом воздух. Часы показывали 3:39 утра. Он встал с кровати, щелкнул лампой и обмяк в ее колоколе тусклого света, прижимая правую руку к груди. Рука была плотно забинтована и чесалась. Очертания спальни казались слегка искаженными – оконные рамы и дверные проемы слишком узкие и острые. Пол леденил пятки. Лампочка с шипением лопнула, чуть не остановив ему сердце, и тьма хлынула внутрь, как черная вода, заливающая грязный след от ботинка.

Он чувствовал себя незваным гостем в собственном доме.

Дилэни стоял на кухне, ел бутерброд над раковиной. Он был раздет по пояс.

– Хотите, и вам сделаю, Босс? – спросил он, когда Уоллес вошел, босоного шлепая. Дилэни проживал в старой сторожке садовника, но пользовался дубликатом ключа, чтобы приходить и уходить, когда вздумается. Уоллес подумывал попросить его переехать в гостевую комнату на первом этаже дома, но побоялся показаться чересчур навязчивым. Да и Дилэни тихим соседом не слыл – водил к себе женщин из клубов, мог врубить тяжелую музыку погромче. Нет, лучше оставить этого парня на длинном поводке.

Уоллес отмахнулся, неловко налил себе левой рукой стакан молока, плеснул туда рому из припасенной на черный день бутылки в ящике. Он держал стакан дрожащими пальцами, разглядывая склизкие пузыри, прежде чем они скользнули в рот; налил еще. Прислонился к холодильнику, обшитому нержавейкой. Кухня была спроектирована для профессионального использования – Бет одно время держала в штате шеф-повара. Это было в те дни, когда дом Смитов был эпицентром коктейльных вечеринок и официальных банкетов. Не раз сюда заявлялся и мэр со свитой. Если к тебе захаживают такие люди, лучше держать собственного повара. Теперь для Уоллеса готовил Дилэни. Дилэни – король бутербродов.

– А это откуда? – Уоллес кивнул на бугристый рубец на ребрах Дилэни.

Дилэни сполоснул тарелку под краном.

– Я был довольно драчливым ребенком, – сказал он.

– Но сейчас-то ты само благоразумие?

– Де-Мойн – суровый город, Босс. И все мои друзья были суровыми пацанами. У нас была своя банда, и хлопот мы доставляли немерено. Люди от нас натурально страдали.

Уоллес знал о досье Дилэни, о его криминальном прошлом, о тюрьмах, где он побывал. Знал все это в общих чертах, но никогда не лез в прошлое Дилэни, не докапывался до конкретных деталей. На таких ребят лучше не давить. Но теперешняя откровенность его не удивила. Это было вполне в натуре Дилэни, и во многом поэтому Уоллес нанял его, когда инвестиционные деньги начали привлекать много нежелательного внимания. Дилэни точно знал, как управляться с людьми, доставлявшими Уоллесу неприятности.

Дилэни сел на табурет, скрестив руки. Он уставился на черное окно, отражавшее лишь искаженные очертания комнаты и ее изможденных обитателей.

– Большинство наших сели или умерли. Кто-то пил по-черному, кто-то кололся. У всех были стволы. Меня впервые подстрелили, когда мне было шестнадцать. Мы наехали на бильярдную в южной части – я, Лонни Чавес и Руби-Фараон. Какой-то тип выскочил, как чертик из табакерки, и всадил мне в грудь две пули тридцать второго калибра. В больницу нельзя было, так что Руби и Чавес загрузили меня в «кадиллак» и отвезли в поле. Папаша Чавеса был армейским санитаром; Чавес спер у старика кое-какие лекарства, сделал мне операцию прямо там. – Невысокий, но крепкий мужчина покачал головой и позволил себе кривую усмешку. – Совсем как в старых ковбойских киношках. Их вечно крутили по субботам в моем детстве. Чавес прокалил нож на зажигалке «Зиппо», Руби плеснул мне на грудь кентуккийского бурбона. Боль, скажу я вам, Босс, была адская. Чавес прятал меня в курятнике, пока все не утихло. Я был очень слаб, он меня кормил. Перевязки делал, носил комиксы и сигареты. У меня никогда не было брата.

– У меня тоже, – сказал Уоллес. – Мой был слишком мал, и я уехал из дома, когда он еще из пеленок не вылез. Но, если честно, я всегда думал о тебе как о сыне.

– Нет, мистер Смит, вы мне не отец. Вы слишком богатый, чтобы быть моим папашей. Но одно у вас с ним общее – любовь к молоденьким. Мой тоже этим страдал, и вечно из-за этого огребал неприятности.

– Тот коп сегодня заезжал...

– Ага.

– Комок нервов, а не парень. Вроде как встревожен.

– Ну да.

– Ди, когда ты вошел в сарай, ты видел что-нибудь... ну, странное? – Уоллес замялся. – Кроме очевидного, я имею в виду. Эти ожоги у меня на спине – я все в толк не возьму, как я их получил. И куда делась лошадь?

Дилэни пожал плечами.

– В чем дело, мистер Смит? Коп вас тоже напугал?

– Чтобы перепугаться, мне нынче никакие копы не нужны. – Уоллес поставил стакан в раковину. – Куда делась лошадь, Ди?

– Я разнес ей башку, Босс. – Дилэни прикурил сигарету, передал Уоллесу, зажег еще одну и закурил сам, зажав ее между средним и безымянным пальцами, чуть прикрыв рот ладонью. В эпоху Бет в доме курить запрещалось. Теперь было уже все равно.

– Завтра вызови сюда мастеров, устанавливающих видеонаблюдение. Помнишь, как нам Сэвидж с этим надоедал – мол, камеры нужны? Сообщи ему, что я прозрел и созрел.

– Камеры, значит...

– Послушай, Дилэни. Я тут видел кого-то, кто шастает по ночам. Я подозревал, что это галлюцинации, и, может, так оно и есть. Но, может, кто-то из Чоутов ошивается рядом.

– Собаки б ему яйца оторвали.

– Я хочу поставить камеры. И точка.

– Ладно. Где?

– Ну... у ворот, само собой. У парадной двери. У бассейна. На заднем дворе. Сарай для инструментов мы не используем. Сэвидж может все оттуда настроить. Наверное, надо будет нанять охрану...

– Пару человек.

– Пару человек, верно. Сэвидж и этим может заняться.

– Это займет время. Несколько дней, как минимум.

– Да? Ну, чем раньше он начнет...

– Ладно. Это все?

Уоллес кивнул.

– Пока да. Я еще не решил. Спокойной ночи, Ди.

– Спокойной, Босс.

7

Билл Сэвидж из «Сэвидж и сыновья» явился до полудня следующего дня и поговорил с Дилэни о последних требованиях Уоллеса к безопасности. У Сэвиджа были серебристые, зачесанные назад волосы, загар гольфиста и безупречная улыбка, обнажавшая идеальные зубные протезы. Уоллес наблюдал из окна своего кабинета, как Сэвидж и Дилэни обходят территорию. Сэвидж делал пометки в наладонном компьютере, а Дилэни показывал на что-то пальцем. Это заняло около часа. Сэвидж уехал и вернулся после обеда с тремя фургонами, гружеными людьми и оборудованием. Дилэни зашел в кабинет к боссу и доложил Уоллесу обстановку. Ребята будут торчать здесь два-три дня, если все пойдет по плану. Билл Сэвидж снабдил его списком надежных кандидатов в охранники. Уоллес мутно кивнул. К тому часу он уже изрядно принял на грудь «Столичной» с синей этикеткой. Он сказал Дилэни, что полагается на его суждение.

– Нанимай кого хочешь, Ди. Скажи Сесилу, пускай оставит Хелен в покое на время. Меня уже тошнит от этих воплей.

– Она спит, Босс. Ей вчера вкололи успокоительное, она с тех пор без задних ног.

– А. – Уоллес потер глаза, и снова наступила ночь. Он сидел, развалившись в кожаном пилотском кресле, и смотрел на жестокие звезды и тени деревьев. – Ты должен что-то сделать, Уолли, старина. Должен. – Он торжественно кивнул сам себе, сделал еще глоток. Нашарил в темноте телефон и наконец умудрился нажать нужную кнопку быстрого набора большим пальцем. Лэнс Прайд из печально известного агентства «Прайд» говорил так, как будто и сам только что повстречался с бутылкой. Но довольно быстро протрезвел, когда понял, кто звонит ему в такой невообразимый час.

– Уоллес! Что стряслось?

– Я насчет того случая.

– Ага. Я так и думал. – И после почти тридцати секунд молчания Прайд сказал: – А что именно тебе нужно? Может, встретимся лично...

– Нет-нет, ничего такого, – сказал Уоллес. – Напиши мне биографию Чоутов. Вызнай о них все, вдоль и поперек.

Прайд мрачно рассмеялся и ответил, что это будет малоприятное чтиво на ночь; но он, конечно же, всегда готов.

– Мы нацелены на... кхм, возмездие? – Он навещал его в больнице, присылал цветы и все такое. В старые добрые времена, когда Уоллес развелся и еще не женился снова, ну а Прайд только начинал бизнес, они вместе посещали одни и те же сомнительные заведения и опустошили не один бар. Разумеется, если Уоллес хочет сатисфакции за то, что случилось с Хелен, нужно только свистнуть Прайду. Льготы для друзей, и все такое. Детектив не был специалистом по силовым методам как таковым, но имел репутацию человека усердного и умеющего приноравливаться. Еще до появления Дилэни Уоллес нанимал его, чтобы нарыть компромат далеко не на одного строптивого землевладельца и припугнуть парочку тех, кто чересчур оборзел. Прайд не церемонился с методами – и это качество делало его натурально незаменимым. «Я освежую твою кошку, не сомневайся» – таков был его рабочий девиз.

Уоллес поблагодарил его и повесил трубку.

Он уставился в темноту, чутко прислушиваясь к странным, прерывистым крикам из комнаты жены.

8

Неделя выдалась хлопотная. Во вторник заехал доктор Грин, посветил ему фонариком в глаза, пощупал пульс, задал кучу прямых вопросов и выписал два рецепта – на снотворное и валиум. Также доктор Грин погрозил ему пальцем и настоятельно рекомендовал вернуться к физиотерапии – Гессе, этот массажный монстр из клиники Дровера, наябедничал о том, что Уоллес ходит туда через пень-колоду. В среду больница прислала частную скорую за Хелен и увезла ее на ежемесячное неврологическое обследование. Домой она вернулась во второй половине дня с кардиомонитором на груди. Кейт сказала Уоллесу, что это все чистая формальность, просто хотят собрать побольше данных. Она улыбалась насквозь фальшивой улыбкой, говоря это, но он был благодарен ей уже за попытку приободрить.

Он сидел с Хелен по паре часов во второй половине дня, пока Кейт стирала, заправляла постель и заполняла кипы бумаг, нужных для документального оформления медицинского ухода за Хелен. Хелен теряла вес. Под ее пустыми глазами залегли круги, и от нее пахло болезнью – как от животного, перестающего есть, чьи внутренности потихоньку начинают отказывать. И еще эта трещина на ее лице... Первоначальный небольшой раскол удлинился, превратившись в увлажненную расселину. Уоллес с тошнотой пополам с зачарованностью смотрел на розовую, покрытую коркой вмятину, начинавшуюся у линии волос, заползавшую на правый глаз и уродовавшую скулу. У врачей не имелось объяснения этой ране или ее неуклонному распространению. Они взяли еще крови, провели еще сканирования, сменили одни лекарства и увеличили дозировку других, намекая в своей элегантной манере людей, привыкших сообщать плохие новости, что все это – чистой воды лотерея.

Тем временем люди в комбинезонах сновали по всей территории, монтируя камеры и сигнализирующие датчики, покуда Дилэни проводил собеседования с оравой кандидатов в охранники из агентства, рекомендованного Билли Сэвиджем.

Уоллес наблюдал за всем со стороны, прижав ухо к телефону, пока его подчиненные в Сиэтле и за границей докладывали ему о состоянии всех его разнообразных приобретений и инвестиций. Его команда справлялась вполне прилично, и он ловил себя на том, что мысли его ускользают к делам более насущным – защитить свое имущество от посягательств этой жуткой фигуры и докопаться до сути тайны Чоутов.

Инстинкты Прайда ничуть не уступали таковым у первоклассной легавой, так что он не обманул ожиданий Уоллеса. Детективу потребовалось всего-то три дня, чтобы разыскать очевидца истории – некоего Курта Брюнига из клана Брюнигов с Оттер-Крик.

– Чоуты – те еще фрукты, это точно. – Курт Брюниг вытер усы, отхлебнул ледяного чая. Это был кряжистый мужик с грубыми пальцами. Его имя было вышито на грудине замасленного комбинезона с правой стороны. Рабочий эвакуатор Брюнига был припаркован снаружи, прямо у окна их кабинки в кафе-мороженом «Ведерко счастья» в центре Олимпии. – Нечистоплотные людишки, если хотите знать. А, кстати, почему вы хотите знать, мистер Смит?

Череп Уоллеса гудел как футбольный мяч после долгого матча. Он содрал с коробочки аспирина пленку, размешал шипучку в дешевом пластиковом стакане. Проглотил лекарство, запил остатком содовой и вцепился в стол покрепче, пока внутренности не подкатили к горлу.

– Что-то не так?

– Как вам заведение?

– Нормально.

– Хорошо. А как вам чек, припрятанный у вас в кармане? Слушайте, я заплачу вам еще больше – но попрошу одного: мои дела – это мои дела. – Уоллес перехватил взгляд Дилэни у стойки – и Дилэни снова уставился на экран, где «Доджерс» громили «Ред Сокс».

– Ха, без проблем. – Брюниг добродушно пожал плечами. Водители эвакуаторов – это люди, имеющие дело с психами каждый день. – Чоуты... наше хозяйство было следующим, прямо у Оттер-Крик.

– Красивые там места, – сказал Уоллес. Он поставил на стол маленький диктофон и отрегулировал громкость. – Прошу, говорите погромче, мистер Брюниг. Не возражаете?

– Э-э, нет. Конечно. Так вот, они появились раньше нас, где-то примерно в 1895-м. Мой прадед разбил свой лагерь в 1910-м. Эти парни с самого начала были как кошки с собаками. Чоуты были евреями – ну, сами себя так представляли. Были у них там кое-какие странные обычаи, что не очень-то нравилось моим родственникам, учитывая, что мои были баптисты, и все такое. Не то чтобы мой прадед был кристально честным человеком, прошу заметить – насколько я знаю, свою землю он получил чистым жульничеством. И если еще пройтись по моему генеалогическому древу – думаю, наскребется немало пройдох. Родом мы из Оклахомы и Техаса. Те, кто остался, озолотились на скоте и нефти. А те из нас, кто подался на запад – ну, вы видите, как устроились. – Он кивнул на эвакуатор, вытер пальцы салфеткой. – Мой отец и его братья пытались заняться здесь фермерством. Тыквы, капуста. Несколько лет держали елочную ферму. Ничего путного из этого не вышло. Моя сестра унаследовала землю, когда отец умер. Она решила, что невелика ценность, и продала ее какому-то типу с Восточного побережья. Тому самому, что купил и участок Чоутов. Но эти Чоуты собрали манатки первыми. Еще в 83-м – сразу после того, как их дом сгорел. Ходили слухи, что кто-то из них напился и опрокинул керосиновую лампу. Уцелел только сарай. Как и у нас, к концу у них осталось негусто. Морган, он был там за старшего. Его дети, Хэнк и Шарлотта – они были уже средних лет, сейчас померли. Я их нечасто видел. Потом были эти еще, как их там... Джош и Тайлер. Я с этими двоими в школу ходил. Здоровенные парни. Играли в линии нападения в паре школьных команд, брали чемпионат штата.

– Насколько здоровенные, вы бы сказали? – спросил Уоллес.

– Ох, трудно сказать. Джош, он был постарше, самый здоровый. Под семь футов росту. И в ширину такой же. Телосложение кабана. Помню, столкнулся с Джошем на заправке – наверное, года через четыре после школы. Он был просто монстр. Я видел, как он грузил пятидесятипятигаллонную бочку в свой пикап – обхватил ее, прижал к груди и опустил на борт – как пушинку. Он переехал на Средний Запад, куда-то туда. Потерял работу, когда пивоварня накрылась. Тайлер, тот сейчас мотает срок в тюряге. Он был помощником шерифа в округе Терстон. Попался за соучастие в убийстве и порнографию. Помните эту шумиху про сатанинский культ, якобы орудовавший по всей Олимпии и Сентрейлии? Ну так вот, говорят, четверть департамента была в этом дельце замешана, хотя большую часть замолчали по приказу сверху. Его записали в тех неудачников, на кого повесили вообще все.

Уоллес не особо следил за тем скандалом. В те дни его внимание занимали две вещи – собственная строительная империя и дрязги развода.

– Что вы имели в виду под словами «нечистоплотные людишки»? – уточнил он.

– Я имел в виду, они натурально нечистоплотные. Не из разряда тех парней, у кого под ногтями вечно чернота от земли, потому что они берут свое упорным сельским трудом. Нет, от Чоутов всегда несло кровью, мочой и старой прелой грязью. Джош и Тайлер ходили в школу наполовину провонявшие мертвечиной – как будто все выходные забивали свиней, а потом даже не потрудились переодеться. Никто не хотел брать их грязные деньги, когда они расплачивались в магазине кормов. А что до дьяволопоклонничества – может, и правда, может, и нет. Обвинение в сатанизме было вроде как вишенка на торте, если можно так сказать. Глава семьи, Калеб Чоут, был ученым, окончил университет в Европе. В 1890-х это было большое дело, и местные относились к нему с подозрением уже из-за этого. Еврей и ученый? Это уж чересчур. Он работал с Теслой – ну, с тем электрическим парнем. Если я правильно помню, Тесла привез его в Америку работать в своей лаборатории, но они не сошлись характерами и рассорились, но я не знаю подробностей. Еще один странный факт, понимаете? Вскоре поползли слухи, что старик Чоут разграбляет захоронения на кладбище «Оддфеллоуз» и проводит противоестественные эксперименты на фермерских животных и китайцах. У нас тут была целая община этих китайцев, и они были не в почете, так что никто особо не бесился, если кто-то из них пропадал без вести или что-то в этом роде. И немало их пропало. Власти утверждали, что они перебрались в Сиэтл и Такому, где были крупные китайские общины, или что они уплыли обратно в Китай и просто забыли о том сообщить, или что они сбежали и погибли, бродя где не надо. Тем не менее – слухи ходили, и к тому времени, как приехал мой прадед, ферма Калеба Чоута считалась местом, куда лучше даже не соваться, если ты добропорядочный христианин. Конечно, этим не ограничилось. Кому-то взбрело в голову, что Чоут – волшебник или колдун, что он из длинного рода чернокнижников. Были такие, как Тиги с Уоддел-Крик и Баккеры с восточных Ноб-Хиллз, что божились, будто он мог гипнотизировать человека, просто посмотрев ему в глаза, что он умел летать, что он скармливал тех китайцев демонам в обмен на... ну, тут все как-то разваливается. У Чоутов ничего не было, кроме земли. Когда я был пацаном, они были жуть как бедны – до состояния убогости, в полном упадке. Если Старый Ник ^[44] и заключил с ними сделку, то, судя по всему, конкретно их продинамил. А вот насчет полетов – тут интересно, потому что моя сестра и ее парень, Вули Кларк, клялись, что видели, как Джош левитировал, прямо как эти йоги с Дальнего Востока. Клялись Иисусом, что видели это своими глазами в лесу за школой, когда они там миловались. Но, черт, не знаю. Моя сестра, она немножечко с придурью – так что непонятно, что она видела, а что нет... Меж нами, Брюнигами, и этими Чоутами, неприязнь тлела годами – Калеб еще в сороковых дуба дал, но семьи продолжали драться. В основном из-за земли. Их свиньи доставляли проблемы, не раз забредали на нашу территорию и вытаптывали бабушкин огород. Дети с обеих сторон любили ввязываться в драки, мутузили друг друга при каждом удобном случае. Думаю, взрослые тоже подобного не гнушались. Мои дядья подрались с какими-то Чоутами в «Счастливом барсуке»; им всем потом сказали, что у них пожизненный запрет туда заходить. А дядя Клевер отмотал месяц в окружной тюряге за то, что огрел одного парня стулом по башке.

– Так вы замечали что-нибудь необычное? – спросил Уоллес.

– В смысле, было ли дело с Тайлером единичным случаем, или старые слухи сплошь правдивы? Может, у нас по соседству была самая настоящая ведьмовская шайка? – Брюниг покачал головой. – Ну, кое-какие странности случались, не спорю. Только все сложнее, чем просто ведьмы.

– Сложнее?

– Именно так. Посмотрите на историю – заметите, что среди Чоутов водились вполне себе умные люди. Странное ведь дело – блистать умом и притом всю жизнь торчать на ферме, правда? Кучка чертовых монахов-затворников с золотыми мозгами – ну, верится с трудом, если честно. Вот хотя бы сын Калеба, Морган, он владел землей, пока они ее не продали – он точно был затворником, никто его никогда не видел, но я слышал, что он был астрономом, написал книгу или что-то в этом роде. Потом еще Пол Чоут – Доктор Жуть, дети его так звали; он преподавал физику в Эвергрине в семидесятых и проводил какие-то исследования по заказу НАСА. Но он даже не был самым умным из выводка. Мы знали по меньшей мере еще троих из этих ребят... черт, тот же Джош в школе слыл гением. Он просто терпеть не мог уроки. Скучно ему было. Я вот всегда думал, что с ними контакт установили пришельцы. Поэтому они все такие странные были.

– Да ладно, – произнес Уоллес.

– Нет, сэр. Вы что, сядете тут и будете мне говорить, что не верите в НЛО? Двадцать первый век на дворе, приятель. Вам бы Карла Сагана почитать.

– Вы читали Карла Сагана?

– А что, если я вожу эвакуатор, так я сразу тупой? Почитайте Сагана. Во вселенной до фига всего странного творится.

– Ладно, ладно, – сказал Уоллес. – Расскажите мне про пришельцев.

– Как я уже сказал, дело уходит корнями в самое начало, если присмотреться. В первые десять лет после приезда Калеба Чоута люди начали сообщать о всяких чудесах. Например, люди-козлы в районе Уоддел-Крик, двухголовые телята, огни над Капитолийским лесом – и самолетами это тогда не объяснишь, их тогда просто не было. Люди видели НЛО, парящие над полями Чоутов, месяц за месяцем в 1915-м и 1916-м годах, как раз когда в Европе пахло жареным. Кое-что есть в газетах, кое-что записано в полицейских бумагах, и у частных лиц, в библиотеке. Это как головоломка. Находишь кусочек там, кусочек сям, и довольно быстро вырисовывается картина. Короче, все это продолжалось и в пятидесятые, и в шестидесятые, но к тому времени всю страну уже трясло от летающих тарелок, так что власти списывали все на массовую истерию. Пропажи тоже продолжались, только теперь это были не китайцы – китайцы к концу сороковых смотались в места получше. Не-а, теперь это были в основном обычные богобоязненные горожане. Не поймите меня превратно – речь тут идет не о целых автобусах, набитых экскурсантами. Трое-четверо детей, парочка жен, лесничий, парень из федеральной службы государственной статистики – из тех, что ведут перепись населения. Ну и несколько приезжих, да. Бесследно исчезнувших бомжей у нас тоже гораздо больше положенного, но вы же понимаете, до этих бедолаг никому нет дела. Эти исчезновения – все редкие, все разбросаны по времени. Как будто кто-то чертовски осторожничал, когда всех этих людей похищал – чтобы местные ненароком не всполошились. Конечно, в детстве меня жутко интересовала всякая чертовщина, я постоянно доставал отца вопросами. Кое-что я из него вытянул; остальное добыл сам, как один из братцев Харди ^[45]. Скажу я вам, мой отец, если мог, вообще не говорил о Чоутах; он плевался, когда кто-то их упоминал. Мы с сестрой набрались нахальства и залезли прямо в их грязное белье. Мы даже шпионили за ними. До смешного часто к ним наведывались гости из города. Богатые люди. Даже важные шишки из Капитолия за каким-то хреном наведывались туда. Очень странно, если вспомнить, что на Чоутов всегда смотрели сверху вниз как на белую рвань – пусть даже с доморощенными умниками. Вот это меня и насторожило. Это – и то, что я видел, как Морган и его сыновья по ночам копают у себя в полях.

– Братские могилы? – сухо осведомился Уоллес.

Брюниг прокашлялся.

– Ну, гм... Будьте уверены, и такая мысль приходила мне в голову! Я рассказал обо всем папаше, и у него глаза сразу посуровели. Похоже, мой дед видел, как они делали то же самое в его время. Насколько мы могли судить, они прокладывали трубы или кабель, по всему своему участку. У них было в распоряжении около трех тысяч акров, так что где-то там лежат целые мили этих коммуникаций, для чего бы те ни служили. А еще эти столбы...

– Столбы? Где вы их видели? – Внимание Уоллеса обострилось.

– В самом сердце их участка. Давным-давно там была дорога – сейчас она заросла, но когда она еще была чистая, отовсюду торчали эти камни, маячили вдалеке. Что-то вроде Стоунхенджа, только не так кучно – один-другой столб на одно поле. Джесси, моя сестрица, насчитала двадцать штук, разбросанных по округе. Она сказала, что они похожи на члены – и, должен признать, сходство действительно имелось.

– Понятия не имеете, кто их сделал?

– Нет. Я про них как-то рассказал одному молодому геологу, парнишке, работавшему на Комитет по управлению земельными ресурсами. Он заинтересовался, сказал, что хочет переговорить с Чоутами – проверить, не построили ли они это на индейских землях. Но я о нем больше не слышал. Он все равно не туда копал. Эти столбы огромные; каждый минимум две тонны весит. Легко бы было индейцам перемещать такой груз? Да еще и по кочковатой округе Оттер-Крик... не поверю ни в жизнь. К тому же я никогда не видел материал для тех столбов в здешних краях. У нас тут обсидиана нет. Нет, эти штуки древние, и пришельцы их откуда-то привезли. Скорее всего, метки – вроде пирамид или кругов на полях. А потом появились Чоуты и стали использовать их для связи с пришельцами. Помогать им калечить скот и людей похищать. Не спрашивайте меня, зачем пришельцам сообщники. Нам никогда не понять, что там у этих Серых в голове.

Уоллес выключил диктофон, сунул его в карман.

– Это все, мистер Брюниг? Еще что-то хотите добавить интересное или полезное?

– Ну, сэр, я, пожалуй, и не знаю, что это могло бы быть. Мой вам совет – держитесь подальше от участка Чоутов, если вдруг надумаете туда соваться. Не найдете вы у них там ни наконечников стрел, ни сувениров... ничего такого, что стоило бы вашего времени. Не то чтобы я верил в проклятия, но над той землей висит тень. Я туда свой нос точно не сую.

9

Больше всего Уоллесу нравилась мертвая женщина в кресле-качалке.

Бет ее ненавидела. Говорила, что скульптор, местная знаменитость по имени Миранда Карсон, переборщила с воском. Скульптура и правда получилась тяжелой – понадобилось два крепких грузчика, чтобы установить ее в галерее. Уоллесу было все равно, он испытывал мрачное удовольствие, разглядывая млечно-белые глаза и путанные пряди самых настоящих волос, налепленных статуе на голову – их художница повыдирала с собственных расчесок. В полумраке эта восковая фигура оживала, превращаясь в молодую женщину, поджавшую колени к подбородку и созерцающую лес за домом, павлинов и прочих тварей, что таились там. Однажды Уоллес одолжил эту работу, гордо озаглавленную «Вспоминая», библиотеке Вашингтонского университета; забрал домой после того, как землетрясение раздробило ей руку и повредило торс. Карсон даже специально приехала к нему и наспех отреставрировала ее. Трещины все равно остались видны, как шрамы. Жутко и красиво.

В галерее обитало еще много скульптур – зверинец, осиротевший после ухода Бет, не особо-то интересовавший Уоллеса. Он бродил среди них, крепко прижав мобильник к уху и отстраненно воспринимая жужжащий баритон Скипа. Уоллесу показалось, что трещина на теле мертвой девушки стала глубже. Более рваной.

– ...так что мы с Рэнди сегодня съездим. Если, конечно, не хочешь присоединиться. Может, это как раз то, что тебе нужно.

– Повтори? – Уоллес позволил вытянуть себя обратно в реальность. До него дошло, что он совершил серьезную тактическую ошибку, рассказав Скипу про встречу с Брюнигом. Они обсуждали легенду о Чоутах за выпивкой прошлым вечером, и Уоллес ожидал, что друг посмеется, покачает убеленной сединами головой и обзовет его дурачком, гоняющимся за собственным хвостом. Вместо этого Скип лишь отмалчивался и сидел, поглаживая бороду с мрачным, задумчивым видом. А теперь, после ночи сна, история выносилась и вылупилась в довольно сомнительный план – вырвать тревоги Уоллеса с корнем.

– Мы с Рэнди собираемся сегодня днем разведать тот участок. Он хочет посмотреть на то гнездо... ты еще про него в больнице рассказывал. Говорит, звучит странно. Я-то ему сказал, что оно, наверное, уже высохло. Он, само собой, слушать не хочет.

– Погоди-погоди. – Уоллес потер висок. – Вы собираетесь поехать в тот сарай?

– Угу, верно.

– Зачем? Посмотреть на гнездо?

– Я об этом и толкую. Думаю, около часа, может, в час. Мы поужинаем в «Устричном домике». Сегодня лобстеры.

– Лобстеры, да. Скип?

– Что?

– Забудь про гнездо. Ты прав, его там не будет, они мигрируют, наверное. А сарай этот – рухлядь. И там опасно. Там шастают всякие страшные люди – может, наркоманы, не знаю. Плохие типы. – Рука Уоллеса стала скользкой. Он боялся уронить телефон.

– Ах вот как? А как тебе вот такой факт: я звонил Лайлу Фергюсону – твоему старому приятелю Лайлу, помнишь же его? Он выиграл тендер и говорит, что они планируют начать сносить сарай и все такое в понедельник или вторник. Так что время не ждет, как говорится.

– Скип...

– Эй, Уолли. Я за рулем. Не хочешь с нами? – Голос Скипа трещал в трубке.

– Нет. Э-э, передавай привет Ферги, если увидишь.

– Ладно, приятель. Я за рулем, мне надо ехать. Позвоню завтра. – Щелчок.

– Угу. – Уоллес уставился на бюст на постаменте. Это была наполовину законченная голова женщины с ярко накрашенными губами. По гипсовому лицу ползла трещина.

Он попросил Прайда проверить историю Брюнига о геологе из Комитета и о столбах. Геолога звали Чак Дулиттл, и шесть лет назад он внезапно уволился, бросил все и уехал из штата Вашингтон, хотя в конторе никто понятия не имел, куда именно он мог навострить лыжи. Что до «индейских столбов» – в Комитете отрицали всякую осведомленность об этих структурах, и хотя бывшая собственность Чоутов действительно частично перекрывалась с индейскими землями, она давным-давно была законно передана округу. Никакой загадки.

Единственная загвоздка, насколько мог судить Прайд, крылась в том, что ряд бумаг, касавшихся фермы Чоутов, исчез из канцелярии окружного клерка. Согласно урезанному файловому индексу, папка Чоутов когда-то содержала целую серию снимков неопознанных геологических образований – или, возможно, неких рукотворных сооружений неизвестного происхождения. Первые фото были сделаны в 1927-м году, последние – аж в 1971-м. Прайд разыскал восемь черно-белых фотографий, сделанных в период с 1954 по 1959 год; на них были изображены какие-то валуны и курганы, похожие на Холмы Маймы. К сожалению, остальная часть серии, около девяноста восьми снимков, пропала после пожара в старом здании суда в 79-м.

Уоллес зашел в комнату Хелен и замер у двери, глядя, как Сесил массирует сведенные судорогой мышцы ее бедра. Кейт пришла пораньше. Коренастая медсестра промокала лоб Хелен влажной салфеткой и бормотала слова ободрения. Рыбьи черные глаза Хелен слепо и напугано вращались в орбитах. В них не горело ни проблеска понимания, ни рассудка, а расселина на лбу и щеке багровела, как гангренозное клеймо. Хелен все выла и выла – без интонаций, монотонно, как заведенный механизм; когда разум берет тебя в плен подобным образом, тебе только и остается, что глухо, невыразительно мычать.

Уоллес, прихрамывая, поднялся наверх, в свой кабинет, сделал радио погромче. Тазобедренный сустав бешено пульсировал – как будто одна хворь сочувствовала другой. Рука чесалась под заживающими коростами. Что случилось с ним той ночью в переулке за «Марлином»? Что происходит сейчас? Он нашел в ящике несколько обезболивающих, запил их приличной порцией «Джека Дэниелса» и уронил голову на руки – как детсадовец.

10

Уоллес стоял в столовой Скипа, чувствуя, что обе его ноги превратились в болванки из свинца.

– Зачем вы их отпустили? – спросил Дилэни. Он лениво прислонился к шкафу и курил сигарету.

Блеклый свет размывал детали. Протез Рэнди поблескивал на столе – его пластиковые пальцы распустились на манер свежего букета в вазе. Двухдюймовая трещина рассекала вычурный плиточный потолок. Внутри нее что-то шевелилось. Копошилось.

Скип вышагивал по кухне, погружал огромные ручищи в миску с желтой лапшой. Он вытаскивал ком, дряблый, дымящийся и мокрый, шлепал себе на голову – на манер парика – и скалился дурацкой ухмылкой пятилетки, обдолбанного в хлам микстурой от кашля.

– Зачем ты это делаешь? – Уоллес пытался умерить голос – хриплый, предательски пронзительный.

Скип пускал слюни и кривлялся, тряс кулаками с лапшой, как помпонами.

– Где Рэнди? – спросил Уоллес. – Скип, Рэнди здесь?

– Не-а.

– Где он?

– С богом сара-ара-рая – сарай сарай сарай сарай!

– Скип, где Рэнди?

– В сарае с Ва-алом, с Ва-алом, играет в игру. – Скип, все напевая песенку своей лапше, искоса бросил на Уоллеса взгляд, полный бесконечного лукавства. – Зелибоба обжает вот такие вот спагетти. Никакого соуса! Я притворяюсь, что это черви. Черви порой вырастают ба-аль-шими, Уоллес! Ты не поверишь, какие большие бывают черви. Черви заползают тебе в кишки и рожают там детей. Они забиваются тебе в нос, в уши, в рот. Если кто-то перемелет тебя в мелкие-мелкие кусочки, и червяк съест тебя, он будет знать все, что ты натворил. – Он понизил голос. – Они могут залезть тебе в задницу и заставить плясать танго и лопотать, как Маргарет Тэтчер под кайфом!

– Где Рэнди?

– Играет в куклы из носков. – Скип начал запихивать лапшу себе в глотку. – Он теперь Лягушонок Кермит.

– Надо было остановить их, Босс. Теперь они разворошили осиное гнездо. Вам хана. – Дилэни затушил сигарету и прошел сквозь стену.

* * *

Уоллес пробудился во мраке, охваченный страхом и полнейшей растерянностью. В туманном провале памяти он, будучи навеселе, добрался до спальни и с головой ушел под одеяла. Перед его мысленным взором все еще стояли фантомные образы: протяженные, узкие галереи, кровавые дымки, заляпавшие свинцово-серые стекла, кирлианские ^[46] фигуры на стенах – костистые останки скребущих кистей и раскрытых пастей.

– Уоллес, – обратилась к нему Хелен. Она была здесь, с ним в комнате – втиснулась высоко в угол там, где стены сходились с потолком. Она светилась белым, как кость, а ее глаза, рот и трещина на лице были черными, подобно пустотам между звезд. – Есть такая дыра, какую тебе не под силу заткнуть, – сообщила она.

Уоллес издал придушенный, жалкий вопль. Облака проплыли мимо луны, меняя тени на стене, и Хелен больше не висела там со своими черными-черными глазами. Ее рот более не был жадно раззявлен, и адский червь не присасывался к ее лицу изнутри, нося его, точно маску. Остались лишь лунные отсветы и тени ветвей, похожие на ободранные пальцы, на штукатурке.

Уоллес лежал, дрожа. В конце концов он уснул, накрывшись одеялом с головой. Он вздрагивал от хора ночных звуков, от каждого стука за дверью.

11

– Скип. Ты ешь? Где ты был?

– Нигде, Уоллес. Я устал.

– Скип, уже три часа. Я звоню несколько часов. Почему бы тебе не заехать?

– А-а, нет, спасибо. Я посплю немного. Я устал.

– Скип...

– А?

– Где Рэнди? Он не отвечает на звонки.

– Не знаю. Попробуй звякнуть ему в офис. Этот засранец вечно работает допоздна.

– Я звонил ему в офис, Скип.

– Ладно. Точно. Он уехал из города. По делам.

– По делам? По каким еще делам?

– Не знаю. По делам.

– Куда именно он уехал? Скип? Скип, ты еще здесь?

– Не знаю. Думаю, его теперь долго не будет. Дел много.

– Скип!

– Уоллес, мне сейчас правда надо поспать. Поговорим позже. Я очень устал.

12

Уоллес сидел на ступеньках, положив новую трость на колени.

Бруно и Тор, сторожевые собаки, застыли по бокам, словно ожившие изваяния. Солнце истекало кровью, золотом и красным. Деревья того и гляди выпустят зеленые почки. Он слушал, как птицы чирикают в ветвях. Охранник ночной смены, седой, меланхоличный малый по имени Том, заканчивал дежурство. Он подошел перекурить и представиться новому боссу. Он был говорлив, этот мрачный, тощий Том. Раньше якобы водил школьные автобусы, пока спина не сдала: поясница – та еще убийца, да, сэр. Он был эксперт по безопасности. Двадцать четыре года на поприще; всякого насмотрелся. Двое других, Чарли и Данте, по словам Тома, были просто детьми. Он пообещал приглядывать за ними для Уоллеса, проследить, чтобы соответствовали стандартам. Уоллес поблагодарил, попросил Тома принести ему ночную запись с камер наблюдения. Охранник уточнил, все ли четыре, и Уоллес на минуту задумался, прежде чем решить: нет, только видео с камеры в саду. Том принес диск из сторожки и вручил его безо всяких комментариев. Выражение его лица было вполне красноречивым – он думал, что работает на сумасшедшего.

Уоллес сунул диск в проигрыватель своего плазменного телевизора размером с экран кинотеатра в кабинете. Позвонил Рэнди домой и говорил с Дженис, пока на экране мерцали безмолвные, зернистые ночные кадры. Дженис сказала, что Рэнди оставил на автоответчике какое-то загадочное сообщение, и с тех пор – ни слуху ни духу. Он нес какую-то чушь про путешествие и закончил криком: «Галлюцигения! Hallucigenia sparsa ^[47]! Это – часть чего-то большего – гора-а-а-а-а-аздо большего, милая!» Дженис была расстроена. Рэнди и раньше выкидывал безумные номера. В студенческие годы он каким-то чудом избегал длительных сроков в федеральных тюрьмах, и все эти годы он прожил под ее чутким присмотром. Она ждала, что телефон зазвонит в любую минуту и окажется, что он в тюрьме или в больнице. Что, если он снова попытается пробраться на Кубу? Что, если оторвет себе вторую руку? Кто тогда будет подтирать ему очко? Уоллес заверил ее, что ничего подобного не случится, и взял обещание позвонить, если она что-то узнает.

Лэнс Прайд заглянул без предупреждения, чтобы доложиться о прогрессе. Прайд был долговязым – в свое время, в семидесятых, даже посидел на скамейке запасных в НБА. Он одевался в несвежий твид и излучал ощутимую ауру подавляемой жестокости. Глаза у него были дикие и мелкие. Он скользнул взглядом по видео на телевизоре и ничего не сказал.

Прайд признался, что Джошуа Чоут – похоже, тупик. Последним известным местом его жительства был трейлерный парк в западной части Олимпии, и он съехал оттуда где-то три года назад. Бывший реднек и кандидат наук, Чоут не подавал заявлений на получение водительских прав и кредитных карт, не устраивался на работу и вообще никак себя не проявлял. Может, он живет на улице где-то, может, свалил из страны, может, мертв. Никто не видел его в последнее время, в этом Прайд был уверен.

Прайд разбросал по журнальному столику пачку газетных вырезок – все, что удалось раскопать касательно Пола, Тайлера и Джошуа. Вот заметки о повышении Тайлера Чоута, а вот – архивное фото молодого помощника шерифа, скалящегося во весь рот, возвышаясь над полицейской машиной округа Терстон; и еще один снимок – где он уже в наручниках, в окружении охранников, после того, как его разоблачили как главу секты; кадр с Джошуа, когда его выбрали в студенческую сборную – его широкое, дряблое лицо было почти идентично лицу брата; статьи из середины шестидесятых о приеме Пола Чоута на работу в только что основанный колледж Эвергрин и о его кратком, почти не освещенном сотрудничестве с НАСА в области космического микроволнового фонового излучения. Тут были школьные табели Тайлера и Джоша – круглые отличники и выдающиеся футболисты. Крупные университеты заманивали их всевозможными стипендиями. Тайлер отучился в университете штата Вашингтон, специализировался на психологии: идеальные оценки, но уже без спортивных успехов. Он пошел в офис шерифа. Джош тем временем получил степень по физике в Северо-Западном университете; ученые степени в области теоретической физики в Калтехе и Массачусетском технологическом. Потом он исчез с радаров навсегда. Тайлер в конце концов оказался замешанным в так и не получившем полного объяснения скандале с сатанизмом и изнасилованиями – и угодил в глубокую темную задницу. Если еще и были любопытные детали относительно младших братьев – то лишь одна: им обоим был запрещен вход во все казино в радиусе двухсот миль от Олимпии. Ни одно заведение не поймало их на жульничестве, но они были непобедимы в блэкджеке, и игорные дома пришли к убеждению, что, хоть прямых доказательств и нет, но дело все же нечисто.

Едва ли из всего этого можно было извлечь хоть какую-то пользу, и Уоллес просмотрел материалы по диагонали, прежде чем признать поражение и отодвинуть всю кучу в сторону. Прайд лишь сухо усмехнулся и сказал, что попробует подойти с другой стороны: у него есть наводка на кое-какую компанию, продавшую в шестидесятых и семидесятых не одну тонну металлоконструкций Чоутам. Увы, компания обанкротилась, но Прайд уже наводит справки о бывших сотрудниках. Он велел Уоллесу оставить вырезки у себя и ушел, пообещав скоро объявиться.

Уоллес маялся по дому, смешивая водку с большим количеством апельсинового сока – жалкое коленопреклонение перед трезвостью. Он взял газетный снимок Джоша Чоута – семнадцати лет, в профиль, с надетыми наплечниками. На лице застыла легкая улыбка, но пикселизированный взгляд был непроницаем. Я копаю ямы, я открываю двери. Я здесь, чтобы впустить тьму.

День был яркий и жаркий – как оно часто бывает весной в Западном Вашингтоне. Сад наполнил телевизор статичным мраком. Наверху Хелен начала кричать. У Уоллеса как раз закончился апельсиновый сок.

Он позвонил Лайлу Фергюсону. Подрядчик был сама любезность. Он с самого утра перебрасывает бригады в жилой комплекс Оттер-Крик, он же бывшее поместье Чоутов. Да, Скип Арден звонил ему, конечно же; спрашивал, можно ли ему пошнырять по участку. Без проблем, сказал Фергюсон, только пусть не споткнется и ничего себе не сломает. Столбы? А, да, они находили там, на участке, какие-то камни. Ничего такого, с чем бульдозер бы не справился...

13

На следующий день Уоллесу надоело ждать, и он велел Дилэни отвезти его в местный офис Департамента рыболовства и дикой природы. Визит вышел коротким. Начальница Рэнди Фримена сообщила Уоллесу, что у Рэнди накопилось целых два месяца отпуска. Леди предположила, что, возможно, он уехал в Канаду. Тогда Уоллес набрал номер, данный ему детективом Адамсом – и попал на автоответчик. Он позвонил в приемную участка, и там ему сказали, что запрашиваемый им детектив сейчас на больничном – может, передать ему сообщение, или пригласить к телефону другого офицера?

Уоллес сидел на заднем сиденье «бентли», прижавшись лбом к стеклу, пока они стояли в пробке рядом с парком Сильвестр. Две худые, высушенные солнцем цыганки мыли друг другу голову в общественном питьевом фонтанчике. Неподалеку двое патрульных с лицами цвета сырого стейка нависали над раздетым по пояс мужиком, распластавшимся на траве. Мужик хохотал и показывал копам средний палец, а собачонка-мопс заливисто тявкала, привязанная за поводок к его поясу.

Дилэни жевал зубочистку. Наконец он спросил:

– Босс, а что мы вообще делаем?

Уоллес пожал плечами, вытер лицо и шею. У него сейчас не было ни одной четко оформленной мысли в голове – только какие-то острые, больно ранящие осколки.

– Ну, я не думаю, что это хорошая идея, – добавил Дилэни.

– Надо было продолжать пичкать меня таблетками. Тогда бы мы тут не сидели.

– Вам нужно сходить к психотерапевту. И пережить, наконец, эту утрату.

– Думаешь, я на стадии отрицания?

– Я не знаю, как это называется. Но вам нехорошо. Вы все бегаете по кругу. – Машина снова тронулась. Дилэни вел с опущенным стеклом, положив локоть на раму. – Ваша жена уже не поправится. Это дерьмово и больно, я понимаю. Но она не очухается, мистер Смит. Она никогда не станет девушкой, которую вы взяли в жены. И вам нужно принять этот ужасный факт. Посмотреть ему прямо в глаза. Потому что, пока вы так не поступите, все винтики, что разболтались у вас в голове, так и будут дребезжать. – Он взглянул на Уоллеса. – Вы уж простите, что говорю так жестко. Мне правда жаль.

– Не извиняйся. – Уоллес улыбнулся, тонко и печально. – Просто будь со мной, если можешь. Я поговорю с тем шведским психиатром... мне его Грин, вроде бы, рекомендовал. Шутка ли, я бегаю от визита к этому типу с самой выписки из больницы. Я схожу... но есть кое-что еще. Я должен узнать, что Чоуты делали на том участке.

– Переходим в режим питбуля, да, Босс? – В голосе Дилэни прозвучало восхищение, смешанное с меланхолией.

– Брюниг сказал, что тот мужик уехал из штата. Но он ошибается. Чоут где-то здесь. Может, живет тут, может, наведывается, прячется под мостом. Неважно. Я видел его следы в сарае, и я думаю, он шастал по саду. Я тебе говорил. – Видел его в переулке тоже, правда, Уолли? Он содрогнулся при воспоминании о той пульсирующей пасти, смыкавшейся на его руке.

– Ага, вы видели следы. Почти год назад... если это вообще были его следы.

– Поверь мне, его. Прайд ищет его по базам, хотя у меня такое чувство, что этот парень не из тех, кого легко найти. Поэтому я попросил Прайда выйти на тех, кто продал Чоутам материалы для их проектов на дальних полях. Может, сможешь попросить ребят Маркони, или Кортеса... вдруг они накопают имен. Мне нужно все узнать.

– Может, лучше как раз-таки не знать.

– Ди... тут что-то не так. Люди гибнут.

Дилэни посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Можешь не сомневаться, – сказал Уоллес. – Хватит изображать мою няньку, черт возьми.

Дилэни уставился прямо перед собой.

– Ладно, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Уоллес, слегка устыдившись. Он закурил, чтобы отвлечься.

Они подъехали к дому Скипа, замерли у ворот. Дилэни высунулся и жал на кнопку домофона, пока наконец не появился дворецкий с извинениями от хозяина дома. Слуга, чопорный, словно аршин проглотивший, несомненно импортированный прямо из лучшей школы дворецких в Хэмптоне, потребовал, чтобы они немедленно покинули территорию. Уоллес подождал, пока дворецкий скроется внутри. Он вылез из машины и швырнул флягу с бренди, подаренную ему Скипом на день рождения, с мрачным удовольствием наблюдая, как она пробивает дыру в оконном стекле гостиной. Дилэни изумленно рассмеялся, после чего запихнул Уоллеса обратно в машину и рванул с места, оставив на ветру сизый дым от покрышек.

14

Уоллес и Дилэни сидели в кабинете, перекидывались в карты и ужинали бутербродами с тунцом, запивая «Гиннессом», когда позвонил Лайл Фергюсон и сказал, что сарай снесли. Фергюсон выразил надежду, что Хелен теперь будет немного спокойнее. Повисло неловкое молчание, затем мужчины обменялись бестолковыми любезностями и повесили трубки.

– Готово, – сказал Уоллес. Он допил остатки пива и поставил свою пустую бутылку к остальным. Дилэни затянулся сигаретой и бросил карты на стол. Он сказал:

– Дело в том, что сколько ни режь, рак все равно возвращается.

Уоллес предпочел пропустить это мимо ушей.

– На следующей неделе я поищу остальные столбы – те, что в лесу, – и раздолбаю их отбойным молотком. Если понадобится – заложу под них динамит.

– Не большой вы любитель культурных ценностей, да?

– У меня смутное подозрение, что для нас же лучше, чтобы породившая их культура умерла и схоронилась в земле.

Уоллесу не хватало младшего брата. Тот был голова; он бы сразу понял, что к чему в рассказе Брюнига, в том безумном алтаре в сарае, в каменных постройках.

– Я видел Дженис вчера. Она с катушек съезжает. Рэнди должен был везти ее и детей в Йеллоустоун на весенние каникулы. Она вызвала копов.

– Я получил от него целых две открытки. – Чего Уоллес ему не сказал, так это того, что с открытками было что-то не так. Во-первых, они были без марок. И еще они казались какими-то слишком старыми. Отпечатанные на них живописные виды на гору Рейнир и на Холмы Маймы пожелтели по краям, словно картонки пролежали на прилавке сувенирного магазина не один десяток лет. Впрочем, по ходу, именно так оно и было. Уоллес проверил копирайты фотографий и увидел даты: 1958 и 1971.

– Да ну? – Дилэни бросил бычок в пустую бутылку, достал еще одну сигарету из-за уха и прикурил. Глаза у него были красные. – Ненавижу признавать... но в тот день я был немного под кайфом. Когда все случилось. Не то чтобы сильно – я был вменяем, я имею в виду.

– Эй, это неважно. Я не собираюсь тебя пилить за такую ерунду.

– Нет. Это важно. Я был не в полном отрубе, но и своим воспоминаниям не до конца доверяю. Не до конца.

– О чем ты?

– Я сначала вытащил из сарая вас. Потом побежал за миссис Смит. Нельзя двигать пострадавших. Знаете, почему я ее сдвинул?

Уоллес почувствовал, что у него рот набит песком. Он покачал головой.

– Потому что эта штука на потолке забрала лошадь, мистер Смит. Лошадь уже висела в воздухе... спеленатая, как муха в паутине. Я до сих пор вижу, как ее копыта дергаются. Я не стал близко смотреть. Подумал, что у меня не хватит духу залезть под это и вытащить вашу жену. – Уголки губ Дилэни поползли вниз. – В том осином гнезде... было чье-то лицо, – сказал он и отвернулся. – Лицо какого-то старика.

– Ди...

– Рэнди был нормальным чуваком. Он заслуживает погребального костра. Вы будете сдавать, или как?

15

Ночь сочилась с неба. Пошел дождь. Электричество то включалось, то выключалось, пульсировало в проводах. Уоллес подхватил трубку на втором гудке. Определитель номера высветил: ИМЯ НЕИЗВЕСТНО-НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН.

– Привет, Уолли. Твой друг прав. – Рот на том конце провода был слишком близко к трубке, полный, чувственный и злобный.

Лицо Уоллеса застыло.

– Джошуа?

– Рак всегда возвращается, потому что время – это кольцо. А кольцо... ну, это просто кусок металла вокруг дыры. – Волна помех затопила связь.

– Джошуа! – Никакого ответа; только низкий, сердитый шум статики.

На дисплее загорелось:

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

А потом все пропало.

16

В пятницу утром Чарли, охранник дневной смены, принес Уоллесу плотный сверток от Лэнса Прайда. Обратный адрес был из маленького городка в Восточном Вашингтоне под названием Драммонд, и написан он был тонким, падающим влево почерком – совершенно Уоллесу незнакомым.

Уоллес вскрыл посылку и обнаружил аудиокассету и потрепанную обувную коробку, набитую неприятно пахнущими бумагами – судя по всему, личной перепиской. Эта посылка от Прайда его встревожила. Почему бы не передать лично? Почему он хотя бы не позвонил? Мурашки покрыли его руки.

Уоллес укрылся в кабинете. Приготовил выпивку и сел за стол у окна, выходящего на ухоженный газон, спящий сад и далекий лес. Он допил стакан, не чувствуя вкуса, налил еще и мигом осушил до дна. Наполнил снова, на этот раз не добавляя льда – не нужно этих церемоний, – вставил кассету в магнитофон и нажал кнопку проигрыша. Стена над столом окрасилась бордовым, холодный сквозняк колыхнул шторы. Послеполуденный свет стекал за край Земли.

После первых секунд шипения и приглушенной брани Прайд глухо откашлялся и стал говорить.

– Уоллес, привет. Сейчас среда, вечер... и где я? Э-э, я в мотеле «Одинокое дерево» за Драммондом, на трассе 32, и я только что закончил беседовать с Тайлером Чоутом. Сейчас около двух ночи, и я не спал с... не знаю, так что не обессудь, если начну буксовать. Охрана отобрала диктофон при входе, но Тайлер дал мне блокнот, чтобы я мог записать потом. Он хотел быть уверен, что ты получишь свои деньги не зря... Я постараюсь изложить основные моменты как можно лучше. Потерпи...

Итак, я искал производителя, продававшего Чоутам алюминиевые трубы, или что-то в этом роде. Обзвонил кое-кого, покопался и нашел имя – Элайджа Солтер. Солтер был морпехом, ветеран Корейской войны; служил в кавалерии наводчиком и инженером-специалистом. Пережил операцию «Мышеловка» и получил за это Бронзовую Звезду с личной подтверждающей подписью Эйзенхауэра. Он вернулся домой после войны, завел славную семью и пошел учиться. Там до него донесли, что у него есть все задатки чертовски умелого инженера-механика. Окончив учебу, он подписал выгоднейший контракт с заводом металлоконструкций в Пулсбо. «Калабан Индастриз». Этот завод делает всякие интересные штуки, в основном для аэрокосмических компаний и одного колледжа на востоке, где одни интересные парни захотели соорудить двадцатимильный ускоритель частиц... но об этом я еще поговорю позже. В общем, старый сержант Солтер поднялся по карьерной лестнице до управляющего заводом, получил ключи от туалета для начальства, путевки на все курорты, бесплатную стоматологию. Ему предоставили полную свободу. Он ухватился за нее, открыв побочный бизнес со своими особыми клиентами – Чоутов тоже можно внести в список этой клиентуры. Меня это немного напрягло: начальник высокотехнологичной компании держит в своей черной книжке деревенщин, и я решил докопаться до сути. Выследить Солтера было нетрудно, он вышел на пенсию в 84-м, отреставрировал виллу где-то здесь. Не шучу, самую настоящую испанскую виллу, где, наверное, отдыхала знать имперских времен. Я не мог поверить, что бывший морпех может позволить себе такую роскошь – пальмы, мраморные фонтаны, вообще все, что душе угодно. Ты бы обзавидовался. Скажу я тебе: его побочный бизнес, должно быть, был прибыльным. Разбогател мужик, разбогател по-крупному, и после того, как Солтер пришел в себя от шока, увидев меня в своей гостиной с револьвером, дулом смотрящим ему в пузо, он предложил мне виски с содовой... и стал петь дифирамбы Чоуту. Калебу Чоуту, имею в виду. Утверждал, что не знает никого из остальных живых членов клана. Ну, в какой-то мере он их знал – переписывался с Полом Чоутом, например, – но они никогда не встречались лично. Ничего подобного. Я сначала не понял: Калеб, типа, в могиле с сорок седьмого года. Но – черт с ним.

Сержант одряхлел так, как дряхлеет лев в клетке – у него в глазах все еще горел тот кровавый огонек, когда он обводил рукой дом и говорил, что его покровители «заботятся о своих». Да, так он и сказал – «покровители». И мне это слово очень не понравилось. И оно само, и то, как он осклабился, произнося его. Еще, когда он хвастался всеми волшебными одолжениями и подарками от этих «покровителей», я заметил картину, висящую на стенке над пианино. Она была такая темная, почти черная, поэтому я не сразу разглядел, что это не обычный портрет, а изображение демона. Или что-то типа того. Мужик в костюме, какие носили важные шишки в «ревущие двадцатые», но голова у него была как бы... ну, думаю, если скажу «деформированная» – не погрешу против истины. Но, как я сказал, картина была такой темной, что я долго не мог точно понять, что вижу. Как будто человеку на голову нахлобучили улей. И руки у этого человека были отвратительно длинные. Я сразу вспомнил бабушкины австралийские страшилки из детства, она меня ими пичкала в пору Депрессии. У аборигенов есть легенда о духах пустыни – мими. Мими такие тонкие, что могут запросто повернуться боком и проскользнуть в щель в стене. Хватают противных детей, утаскивают под землю. Не знаю, почему я вспомнил про это. Может, из-за этих длинных, змеиных рук. Бабушка своими рассказами у костра до усрачки нас, детей, пугала.

Потом я стал разглядывать убранство Солтера повнимательнее и, да, у него повсюду была разная жуткая готическая хрень. Солтер говорит: да, мол, конечно, мы проложили на участке Чоутов алюминиевые кабели; установили кое-какие другие прибамбасы – но все эти проекты были просто усовершенствованием систем, уже существовавших там десятилетия. Я спросил его, для чего те кабели были нужны, и он забормотал что-то про «мухоловки» и «замочные скважины». Калеб Чоут исследовал альтернативные формы энергии, поэтому он и закопал повсюду трубы и провода; он строил сверхпроводник, хотя и не самый обычный. Его прибамбас был по-настоящему прорывным, потому что сохранял сверхпроводимость при очень высоких температурах. Он использовал его, чтобы разработать кучу всяких других штучек. Солтер использовал слово «русский», чтобы описать эту приблуду... я, конечно, не сразу догнал, что это просто аббревиатура. Правильно – Р-У-С-К-И, без краткого «и» на конце. Сейчас, скажу, как это расшифровывается, я записал. Ага. Радиоинтерференционный узконаправленный сверхпроводящий квантовый инклинатор. Язык сломать можно. Да, что насчет тех странных каменных колонн, виденных вами... Эти столбы, разбросанные по всей округе, стоят там тысячи лет. Древнее племя установило их, чтобы создать доисторическую версию машины Калеба. Что-то по типу египетских пирамид. Эти камни радиоактивны, но Солтер сказал, что излучение неизвестного происхождения – наши современные ученые его даже не классифицировали. Сказал, что если я хочу знать грязные подробности, мне стоит поговорить с братьями Чоутами. Мне этот ответ не очень понравился, так что я его еще немного отоварил. Он начал лопотать на иностранном языке – не знаю, на каком, на корейском, быть может, но у меня от одного звука кожа зачесалась по всему телу. Представьте только, этот старый дикарь лежит на животе у бассейна, скалится, лопочет, и из носа у него течет. Потом Солтер вдруг замолк и посмотрел на меня так, будто я букашка. Я его, значит, держу на прицеле, всеми действиями даю понять, что не боюсь сделать ему больно – если нужно, очень больно... но он просто качает головой спокойно и говорит, что мне лучше будет «как можно дольше прожить, чтобы засвидетельствовать все и присоединиться к величайшему веселью». Говорит, моя шкура будет развеваться на флагштоке. И никакие удары и выстрелы не заставят его сказать что-то еще – по-английски, во всяком случае. Я обыскал весь его дом, нашел обувную коробку с письмами и открытками от П., М. и Т. Чоутов к Солтеру. Даты – с 1967-го по 2002-й год, и там были какие-то чертежи того, что строили Чоуты, светокопии. О, и еще я спер «ролодекс» с кучей интересных имен. У этого жуткого ублюдка имелся домашний телефон вице-губернатора, не шучу. Чертовски неразборчивый почерк, но все-таки я нашел запись на Тайлера Чоута, бывшего помощника шерифа. Я решил, что Солтер прав – лучше всего поболтать с Тайлером, получить информацию из первых рук. Никакого другого контакта я все равно не имел. Согласно записям, Тайлер и Джош были последними из рода, не считая темных боковых ветвей, незаконнорожденных детей и так далее. Раз уж с Джошем у меня ничего не выходило, а Тайлер мотает от двадцати лет до пожизненного в государственной тюрьме, я пошел по легкому пути. Итак, я выяснил, что нынче его держат на севере страны, в учреждении очень строгого режима – в местечке с названием «Станция 3», между Линдом и Маренго, на Змеиной равнине. Чоут меня, признаться, очень удивил – он оказался дружелюбным парнем. Чертовски, я бы сказал, дружелюбным. Он говорил со странным акцентом – но отчетливо, будто порядочный джентльмен, а не зэк, пойманный на всяких мерзостях. У меня даже сложилось впечатление, что он ждал моего визита. Скучал. Ему было все равно, что мне нужно. Я, конечно, наплел ему с три короба, но мог и не стараться. Я прямо-таки слышал, как этот сукин сын потирает ручки на другом конце провода.

Итак, мы договорились о встрече. Дорога вышла долгая и противная: как перевалишь за горы – ничего кругом, кроме пшеничных полей, пустыни и летящей пыли. Эта «Станция 3» находилась на окраине Хэнфордского ядерного заповедника ^[48]. В конце грунтовой дороги, посреди прерии. Земля там жутко черная из-за соляных отложений. Вокруг разбросаны огромные черные валуны и сосны. Живут там в основном койоты, зайцы и гремучие змеи.

Я проезжал через индейскую резервацию; слышал, там есть приличное казино, но я не стал заезжать. Сама станция имела удручающий вид – куча дрянных бетонных домиков за оградой из сетки-рабицы, с ржавыми мотками колючей проволоки сверху. На остановках стояло несколько автобусов, выкрашенных в серый и черный, с сеткой на окнах, большими буквами было написано «ИСПРАВИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ ОКРУГА ФРАНКЛИН». Ну и все это местечко походило на забракованную военную базу, в общем. Далеко-далеко в поле мужики мотыжили ряды в строго библейских традициях; похоже, вся тамошняя тюремная промышленность, какая ни есть, вертелась вокруг продажи картошки и моркови местному племени. Дюжина зэков в робах слонялись по двору, пололи сорняки, долбили асфальт, чтобы освободить место для новой парковки. Не знаю, зачем им она – надзиратели и члены администрации парковались в гараже, а перед входом стояло, может, три машины, включая мою.

После того как я передал удостоверение охранникам в проходной, они пустили меня через турникет на короткую, открытую всем ветрам аллею. Крепкая сетка формировала там коридор, ведущий к главному комплексу. По дороге я заметил граффити на бетонных стенах. Кое-где их забелили, но только кое-где. Я увидел: «ШАЙТАН ПОВЕЛИТЕЛЬ» и «СЛАВА ВЕЛИАЛУ», «ПОКЛОНИТЕСЬ ЧЕМОШУ, ЧЕРВИ», «ДРЕВНИЙ ГРЯДЕТ». Честно говоря, меня это все пробрало. Я сказал себе, что они просто еще не добрались до этих участков. Пропустили местечко-другое. Ага.

Мало-помалу я начал жалеть о своей импульсивности. Не то чтобы это все мне было в новинку, я ведь и сам разок отсидел немного, за мелкое нарушение. Но не только граффити действовали мне на нервы. Охранники казались какими-то... не в себе. Все они были вялые, как шершни, насосавшиеся сидра. Клянусь богом, парень, дежуривший на вышке, дрочил – его винтовка так и подпрыгивала на ремне.

Надзиратель Лавлейс, этакий тощий очкастый крючкотвор, ни разу не моргнул, пока мы болтали. Вещал прямо как один из моих университетских профессоров английской литературы, гнусавил. Не помню его списка правил и предписаний, но не могу забыть, как у него слюна капала на воротник. Он все промокал ее шикарным платком. Я старался не пялиться, но, черт побери... Он сказал, что рад моему визиту. «Полагал, вы передумаете», вот как он выразился. Пошутил, что пришлось бы «послать ребят», чтобы привезли меня, если бы я не явился. В общем, Тайлер Чоут уже ждал меня, можно топать к нему прямо вот сейчас. И, скажу тебе, я не развернулся тогда и не ушел лишь потому, что несколько парней в опасной близости от меня держали карабины наизготовку и таращились такими глазами, какие обычно бывают у зомби в фильмах. У них, сдается мне, тоже слюни текли. Смотри-ка, я мог бы поклясться, что Лавлейс сказал «Мастер» вместо «Тайлер». Хотя акустика там была та еще.

Лавлейс повел меня на экскурсию по тюрьме. Место, наверное, не ремонтировали с сороковых годов: голые трубы и лампочки без абажуров. Сыро и мерзко, как в деревенском сортире, плесень лезет из всех щелей. Чертовски темно; казалось, большинство ламп там перегорело, и их так и не заменили. Еще одна странная деталь – три четверти камер были пусты. Мы одна из лидирующих по числу зэков стран, а это местечко пустует!

Мы спустились на лифте на нижние этажи в стальной клетке, как в шахтерском забое. Вниз, глубоко вниз. Клетка грохотала и стонала, и я никогда раньше не осознавал, что могу страдать клаустрофобией. Ладно, со мной случилось кое-что странное. Стены сдвинулись, и воротник стал тесным. Я... начал видеть всякое. Без звука, только образы, но четкие, как дневной свет, будто мой разум был кинотеатром, показывающим фильмы ужасов. Что же я увидел? Ну... тот чертов сарай. Своих родителей, тонущих в котловане с червями. И Хелен, скалящуюся на меня. Медуз... терпеть не могу этих тварей. Меня как-то раз ужалила одна в Вирджинии, когда я гостил у двоюродного брата. Я чуть не утонул. Чертова дрянь. Я видел и многое другое... такое, что вспоминать не хочется. И все это было таким реальным, что у меня голова пошла кругом. Казалось, пол вот-вот уйдет из-под ног. Может, у меня была не клаустрофобия. Может, это как-то иначе называется. Стресс, психоз. Мой отец воротился с войны с контузией. Временами у него крыша ехала, он избивал собутыльников в баре. Или мог сидеть, бывало, в кресле-качалке до утра, чистить винчестер и смотреть в стену с лицом бледным, как фарфоровая тарелка. Он говорил, что видит, как идут «гуки», что их слишком много, патронов на всех не хватит, да и штык уже затупился до состояния столового ножа – стольких он заколол. Мой старик пил древесный спирт через воронку; перед смертью от него воняло, как от нефтеперерабатывающего завода.

Спускаясь в том лифте, готов спорить, я был похож на своего батю в период такой вот его борьбы с призраками. Я принял хладнокровный вид, стиснул зубы и думал о звездном составе «Ред Сокс», о том, как трахал ту девчонку, что захаживала по четвергам в «Топкую Хижину» с сестрой, о любой счастливой херне, какую только мог быстро припомнить. Тогда головокружение и видения отступили, и мы как раз достигли самого нижнего этажа. Цепь разомкнулась. Я прошел несколько шагов, и уже почти поверил в то, что весь этот эпизод – простой заскок, кратковременное рандеву с розовыми слониками. У меня, знаешь ли, бывала белая горячка. Я давно пытаюсь завязать со спиртным, но, сам знаешь, как бывает... У меня руки плясали польку Паркинсона.

Лавлейс назвал тот нижний этаж изолятором. Потом велел мне идти по светящимся указателям до блока «Н»; сказал, что подождет меня. «Можно не торопиться, – добавил он, – Чоут не каждый день принимает гостей».

Ну, я и пошел. И снова – граффити. В тысячу раз больше. Цифры, знаки, тарабарщина. Они покрывали стены тоннеля, потолок, тюремные прутья. Наверное, и стены внутри камер тоже, но те были черны, как задница землекопа. И самое смешное, что я видел одного из парней, ответственных за художества – тощий мужик в грязной робе делал свое дело. Ему, должно быть, было лет восемьдесят; ребра торчат, глаза мутные. Слепой, как удильщик. Он таскал ведра с черной и белой краской и возил кистью по бетону. Наляпав кучу мазни, он брал другую кисть и начинал превращать бесформенные кляксы в буквы и все остальное. Причем с хирургической точностью. Забавно – если не считать того, что писал он отборную дичь. Например, я смог прочесть следующие перлы: «ЧЕРВИВЫЕ ПАСТИ ПРИСОСУТСЯ К ТВОЕЙ ПЕЧЕНКЕ» и «НЕВЕРНЫЕ БУДУТ ДАВИТЬСЯ ДЕРЬМОМ ВЛАСТИТЕЛЯ».

Я дошел до поста охраны и решетки. Пока решетка со скрипом отъезжала, я услышал впереди музыку, искаженную эхом лязгающего металла и биением моего сердца. Думал, у меня прямо там случится сердечный приступ. Кровавое сияние сочилось из проема камеры. Это был единственный свет после хилой люминесцентной лампы в будке охраны.

Тайлер Чоут устроил себе уютное гнездышко там, в недрах «Станции 3». Они даже дверь сняли; она валялась дальше по коридору, будто ее сорвали с петель, да так и бросили – авось придет мусорщик, подберет... Китайские бумажные фонарики были там повсюду, парили в темноте. Это они давали красное свечение. Койки выдрали, вместо них поставили гамак и несколько стульев. Бамбуковые. Восточные ковры, огромная ваза с засохшим папоротником. Большие деревянные шкафы, забитые безделушками, побрякушками и выпивкой. Господи Иисусе, старый хрен любит выпить. Позже выяснилось, что большинство этих штучек были из Китая, с Полинезийских островов. Из экзотических местечек, чьи названия я выговорить не смогу. Кто бы мог подумать, что этот деревенщина, помощник провинциального шерифа – такой заядлый путешественник, а?

Музыка доносилась из старинного патефона с раструбом и ручкой. Французская дива пела блюз, а Тайлер Чоут впитывал каждый звук, развалившись в большом плетеном кресле. Ноги задрал, глаза закрыл. У него были длинные волосы – маслянисто-черные, собранные в хвост, обмотанный вокруг шеи. Выглядел он как сатанинский Будда – тощий в коленках, но раздутый в области брюха.

Тут мой взгляд упал на коллекцию обуви. Десятки туфель и ботинок, выстроенных аккуратненько вдоль стены – череда, уходящая в темноту соседней камеры, куда красный свет не доставал. Ни одна пара не подошла бы Чоуту по размеру – его тапки были огромны; размером со снегоступы, если не больше, наверняка пошитые на заказ.

Тут он говорит мне: «Добро пожаловать в Мандариновый люкс, мистер Прайд. Вам лучше снять обувь». Он шепелявил этак манерно, но... это был не дефект речи. Что-то еще, что-то другое. Он звучал... забавно. Самодовольно.

Поездка в лифте меня, конечно, вымотала, да, но не настолько, чтобы объяснить тот ужас, что навалился на меня, когда я стоял в этом подземелье и пялился на него. Меня снова замутило, как в лифте, даже хуже. Клянусь, он мог транслировать ужасные образы прямо мне в голову. Я все время видел лицо Рэнди Фримена, все размозженное и зарытое в грязь. Зачем бы мне думать о таком, Уолли? Незачем.

Когда Чоут встал, чтобы пожать мне руку, я чуть не обделался. Я знал из файлов, что братья Чоуты высокие, но, клянусь, он был под восемь футов ростом, да и в плечах – косая сажень. На нем красовалась белая шелковая рубаха с пятнами под мышками. От него разило. Разлагающейся мертвечиной, ведром рыбьих потрохов, полным опарышей. Муха села ему на запястье, заползла в рукав. Брюниг не врал насчет того, что эти парни нечистоплотны.

Моя рука исчезла в лапе Чоута, и я понял, что реально, по-настоящему влип. Как будто сунул руку в трещину в земле и смотрю, как та смыкается. Только он не раздавил мне кости, не притянул к себе – ничего такого. Он сказал, что рад познакомиться с настоящим живым частным детективом, усадил меня в лучшее кресло и налил «Джонни Уокер Блэк» в жирные рюмки. Выпил за мое здоровье. Все очень любезно и цивильно. Он спросил, встречался ли я с его братом, и я сказал, что нет, но Джош ошивается вокруг твоего дома, и это должно прекратиться. Он согласился, что Джош ведет себя неправильно – сказал, мол, он всегда был слегка диковат. Чоут спросил, что ты думаешь о сарае, понял ли ты уже. Я сказал нет, и он рассмеялся, сказал, раз ты покамест не застрелился, значит, не знаешь всей правды – что, на мой взгляд, означало, что нас ждет еще больше всякой чертовщины. Я не ошибся. Знаю ли я что-нибудь о теории струн? Он подумал, что я похож на парня, между слежкой за неверными мужьями и разбиванием черепушек способного и физикой побаловаться. Я ему сказал, что больше тащусь по Йейтсу, чем по всей этой муре, и он ответил, что поэзия – это низшая форма выражения Истинного Искусства. А молекулярная биология? Неужели мне не интересно понять, как мы, обезьяны, воспряли из первичного бульона? Нет? А как же суперсимметрия? «Боже, нет», – говорю я, а он усмехнулся и наполнил мой стакан.

Похоже, в болтовне Брюнига содержалась доля правды. Чоуты были учеными, всегда интересовались звездами и природой, путешествиями во времени и всякой эзотерической херней. В основном они изучали, как живут животные и насекомые, как, дай вспомнить... как биологические организмы адаптируются и эволюционируют в глубоком квантовом слое времени. Сама природа времени и пространства их интересовала. Чоут сказал, что пращуры его занимались этой отраслью научных исследований еще до Темных веков. В чем же был интерес Калеба? Тайлер сказал мне так: «Гипермутация и прерывистое равновесие» ^[49]. Начал втолковывать мне про тот же РУСКИ, что и Солтер. Калеб захотел ускорить собственную генетическую эволюцию. Он вживил себе в мозг этот самодельный РУСКИ, и это запустило процесс. Могу себе представить эту операцию. Бррр. Он выжил, не стал овощем, и уже одно только это могло сойти за оглушительный успех. Имплант невероятно повысил его умственные способности, что привело к новым изобретениям – да таким, что сам Тесла не мог о подобном помыслить... да и не осмелился бы. Господи Иисусе... надо было видеть лицо Тайлера Чоута, когда он все это говорил. Он плотоядно уставился на меня, как будто собирался сделать своим лучшим другом.

«Какие устройства, спросите вы. Видите ли, дедушка придумал способ настраивать электромагнитные импульсы так, чтобы создавать с их помощью черную дыру или своего рода управляемый разрыв в субатомной материи. Слышал, что какие-то парни из мозгового центра в Бостоне пытались сделать то же самое пару лет назад, так что, между нами, может, старый хрыч был не совсем чокнутый – но, в любом случае. Калеб хотел использовать эту черную дыру, чтобы получить доступ к особой радиоактивной энергии». Они обнаружили ее следы в каменных столбах, как и говорил Солтер, и Тайлер подтвердил: этого излучения нет нигде в известном спектре. «Откуда же оно тогда?» – спрашиваю я, понимая: тут или пан, или пропал. «Оттуда, извне, – сформулировал Тайлер, – из Великой Тьмы». Вообрази-ка – этот гребаный психованный деревенщина нависает надо мной, его лицо в свете лампы кроваво-красное, он скалится, вещая о каких-то там тайнах Вселенной, поигрывает своими чудовищными ручищами, будто готовится удушить верблюда. Он скалится и говорит, что дедушка Калеб просверлил дыру в пространстве и пролез внутрь. Тайлер совершеннейшую дичь начал нести. Какую-то причудливую мумбу-юмбу об огромном разломе, космической версии Марианской впадины. Он сказал, что очень старые и поистине кошмарные создания дрейфуют во тьме – и нам, обезьянам, чертовски повезло, что эти огромные слепые монстры до сих пор не обратили внимания на планету Земля.

Тайлер сказал, что Калеб стал Дверью и Мостом. Устами бездны. И если этого мало, Тайлер и Джош торчат здесь потому, что остальные наследники Калеба были взяты к Нему на грудь, воссоединились с паствой. Тайлера и Джоша оставили с нами, цыплятами, чтобы, не знаю, охранять курятник или типа того. Готовить все. Готовить к чему? К возвращению Старцев, конечно. Я не стал его пытать на этот счет.

Еще кое-что... Бонусный эффект электромагнитного приспособления Калеба в том, что он очень удобно глушит двигатели машин, заставляя людей торчать у старой фермы... Я спросил, зачем им удерживать людей возле своей собственности, а он просто посмотрел на меня. Жутко так посмотрел. И сказал: «Зачем? Ну, потому что ему доставляет огромное удовольствие знакомиться с новыми и интересными людьми. Дедушка всегда любил людей. Он их и теперь любит. К несчастью, народ нечасто заглядывает. Так что мы ему составляем компанию как можем. Мы – хорошие ребята».

К этому моменту я был уже почти никакой, и знаю, что он еще говорил и говорил, но большая часть пролетела мимо моих ушей. Одно, что засело, когда я собрался уже уходить оттуда, – как он сгреб меня своей огромной лапой за плечо и сказал с этой своей жуткой улыбкой: «Извне – это понятие относительное, это все ближе, чем вы думаете. Великая тьма так же далеко, как платяной шкаф в темном углу... как зеркальное отражение, меняющееся, когда на него никто не смотрит. Пока-пока, до скорой встречи».

Я рванул наверх. Босиком. Ублюдок оставил себе мою обувь...

Тут голос Прайда дрогнул и сменился стуком на заднем плане. Стул скрипнул. Прайд заговорил откуда-то издалека, возможно, от двери номера.

– Да? О, эй... – Тут его голос рассыпался обрывками неразборчивого разговора. Затем последовала долгая, пустая пауза. За паузой – свист, будто вода стремительно протекает по узкому резиновому шлангу.

Еще одна пауза.

Кто-то кашлянул и хихикнул.

Затем – тишина.

17

Уоллес смотрел на крутящиеся бобины, из динамика шипел воздух. Он вывалил содержимое пыльной обувной коробки на стол, разбирая пожелтевшие бумаги, как человек, тасующий костяшки домино или карты Таро. Налил еще из быстро пустеющей бутылки, вгляделся в мелкие каракули, написанные выцветшими чернилами. Целые абзацы текста были размыты водой и какими-то другими жидкостями. Кое-где бумагу поел жучок-кожеед. Много схем, как и обещал Прайд – таинственные, непостижимые чертежи с пометками на иностранном языке.

В доме было темно, только лампа на столе Уоллеса еще горела. Стены вздрагивали от порывов ветра. Дождь яростно хлестал по стеклам. Половицы тяжело скрипели, и Уоллес напрягал слух, пытаясь уловить другой, ускользающий звук – шорох, шепот, вдох, похожий на тихий, слабый стон. Он вытер лицо и прислушался, но ничего не уловил, кроме свиста в трубах. Он плеснул в стакан еще – и бутылка предательски опустела.

Он перебирал письма, обрызгивая их водкой – руки отчаянно дрожали. Изучил одно, датированное февралем 1971 года. Оно было более-менее читаемым:

Элайджа!

Экспедиция прошла на удивление хорошо благодаря твоей своевременной помощи. Все именно так, как говорит Дед: «Per aspera ad astra! Мы ищем общения и милости от наших древних покровителей». Я буду держать тебя в курсе событий.

Искренне твой, П. Чоут.

А вот – другое, от июня 1971 года:

Дед передал весточку из бездны, ab ovo ^[50], так сказать. Все как они обещали... и даже больше. Его слова ко мне: «Non sum qualis eram» ^[51]. Это правда. Он – Дверь, он и Мост, и мы благодарны за это. В день, когда все двери распахнутся, ты будешь помянут и почтен за службу Великому Сословию. Спасибо, дорогой друг.

Искренне твой, П. Чоут.

Он насчитал около трех дюжин других, включая несколько фотографий, в основном испорченных. Задержался на покореженной и выцветшей открытке с полуразвалившимся сараем в поле. Было непонятно, рисунок это или фотография: перспектива показывала юго-восточную сторону сарая и дорогу вдалеке. Он едва мог разобрать «бентли» на обочине и человека, работающего под поднятым капотом. Оборотная сторона открытки – без марки, – была покрыта грязными отпечатками пальцев. Адресовывалась открытка мистеру Уоллесу Смиту, Вайнленд Драйв, 1313. 6 октября 1926 года:

Здравствуй, Уоллес.

Хелен хотела бы, чтобы ты был здесь.

С уважением, К. Чоут.

У Уоллеса внутри все оборвалось. Что это, черт возьми, могло значить?

Дедушка всегда любил людей. Он их и теперь любит.

Дом снова содрогнулся, и Уоллес выронил открытку. Его мутило.

– Мистер Смит? – заорал интерком, и он чуть не обмочился. – Кажется, она... уже не успеем ничего сде... хоти... попрощаться с ней? – Голос Кейт передавался через динамик едва ли разборчиво.

– Что? – Он чуть не разнес пластиковый корпус, вмазав по нему. Переведя дыхание, он сказал чуть более спокойно: – Я буду через минуту.

Настольная лампа мигнула. Я здесь, чтобы впустить тьму.

Уоллес набрал мобильный Прайда – никто не ответил. Он отодвинулся от стола, встал и, как сомнамбула, поплелся в коридор. Сквозняк холодом обдал лодыжки, и, когда он нажал выключатель, лампочки помедлили в патронах, и лишь потом нехотя зажглись тусклым светом. Тени расползлись по полу и раскинулись по стенам.

Уоллес тяжело зашагал вперед и оказался у двери покоев Хелен. Дверь была сделана из толстого дуба и украшена филенками с узорами. Уоллес стоял перед дубовой махиной и дышал ртом, пыхтя, как ломовая лошадь.

Рак всегда возвращается.

Уоллес повернул ручку и шагнул в комнату Хелен. Хлопнул по выключателю – ноль эффекта. Пропорции стали совершенно иными; комната превратилась в подводную пещеру, где раздулся и протух кит. Предметы принимали призрачные очертания в дремотном мраке: стол для терапии с поблескивающими пряжками; сосновый платяной шкаф; несколько стульев; незаправленная кровать с простыней цвета слоновой кости на ней; железная решетка у окна.

Уоллес уловил тихий, вязкий звук – сродни приглушенному хрюканью, будто какой-то первобытный поросенок, уткнувшийся в вымя матери, жадно и слюняво сосал грудь, весь мокрый от околоплодных вод. Повернувшись на звук, он почувствовал, как что-то влажное и тонкое коснулось его шеи. Затем оно ощупало его макушку, левое ухо, щеку. Казалось, его обволакивают какие-то похожие на желе, влажные нити. Эти щупальца плавали повсюду в воздухе – сущий висячий сад из «ангельских волос» ^[52], мягко колышущихся в перекрестном свете из коридора. Уоллес вскрикнул и замахал руками, отбиваясь от нитей – как персонаж фильма ужасов, остервенело рвущий вокруг себя завесы паутины.

Он уставился в сине-черную темноту под потолком и не осознал загадки болтающихся ступней: одна в туфле, другая в чулке; или ног, тоже в чулках, заканчивающихся подолом юбки. Уоллес не узнал эти манекенные конечности, слабо подрагивающие от импульсов, непостижимым образом гальванизирующих их. Левая туфля, деревянная, квадратная, с тупым носом, шлепнулась на паркет, когда ноги задрожали и скользнули вверх, исчезая до середины бедра под звук выжимаемой губки.

Уоллес был сбит с толку; его разум щебетал полуоформившимися воспоминаниями, обрывочными картинками. Все линии заняты, попробуйте перезвонить позже. Он подумал: «Туфля Кейт. Туфля Кейт на полу. Ноги Кейт. Где остальная ее часть? Где же, где же, о господи». И тут он увидел слоновью массу на потолоке, непристойные каракули дрожащей тапиоки и многосуставчатых конечностей. Кровавая трещина пересекала ее ось и извергала мириады клейких нитей. Левиафан носил злобное лицо старца с заскорузлой эспаньолкой, крючковатым носом и влажными, вытаращенными глазами, что горели углями мертвых звезд. Старец терпеливо всасывал в свой рот медсестру Кейт. Пряди вязкого желтка свисали с уголков его губ и капали на пол. Уоллес с истерическим восторгом подумал: «Да это же угорь-пеликан, угорь-пеликан!» Рыбина, живущая в темных глубинах, тварь с пастью, занимающей половину тела, монстр, глотающий крупную добычу.

Уоллеса качнуло.

Кровавая трещина пульсировала и сочилась; и, проследив за ее конвульсиями, Уоллес обнаружил вторую голову мерзости. Он увидел бледный торс Хелен, ее обвисшие груди и бездумное лицо, барельеф, вылепленный из воска на вершине чудовищной коагуляции ее тела. Трещина почти разделяла ее лицо и череп – и уходила в потолок рваной расселиной, терявшейся далеко за пределами любого света.

Хелен открыла глаза и улыбнулась Уоллесу. Ее улыбка была медоточиво и бесконечно бессмысленна. Ее рот образовал идеальный черный круг, уже начавший фантасмагорически расширяться, и она вытянула свою чересчур длинную шею, словно собираясь поцеловать его. Уоллес закричал и, спотыкаясь, попятился. Он чувствовал себя человеком, увязающим в грязи. Червеобразные щупальца кипели вокруг него, вились в волосах, ниспадали на плечи и скользили за воротник рубашки.

Он все еще кричал, когда, шатаясь, вывалился в коридор и захлопнул дверь. Сделал два шага боком, как краб, и покачнулся. Ноги подкосились, пол и стены покачнулись, и вот он уже лежит ничком, вытянув правую руку перед собой в жуткой имитации гребка.

Волна слабости разлилась по телу, словно доктор вколол ему лошадиную дозу морфия, а следом пришли покалывание, онемение и пустота. Бесчисленные щупальца просочились в дверной проем, в промежутки между петлями, замочную скважину и впились в него так плотно, что он почти не осознавал их настойчивые подергивания и потягивания. Сонмы их впились в тыльную сторону его руки и в предплечье, перекраивая вены и артерии; еще больше нитей угнездилось в спине, шее и черепе, повсюду. Нити осели на его глазах, и вот он уже не может больше моргать. Прозрачная катаракта налилась насыщенным багрянцем – и этот дикий первобытный свет устремился назад к своему источнику, втягиваемый некой непостижимой сосущей силой.

И Уоллес ушел под воду.

18

Потом он, правда, пришел в себя.

Вены на его руке опали, и плоть сделалась бледной и сухой, как у мумии. Возле щеки лежала сандалия, несомненно, принадлежавшая великану. Сандалия была сплошь покрыта коркой грязи и крови.

– Ты спишь, брат Уоллес? – спросил Джош. – Я хочу показать тебе кое-что красивое. – Он открыл дверь. Глаза Уоллеса закатились, когда его неудержимо потащило через порог, в темноту.

– О, милый! – нетерпеливо изрекла Хелен.

19

В то утро Дилэни зашел в дом, сделал себе чашку растворимого кофе, насыпал миску хлопьев и успел покончить с тем и другим, прежде чем осознал: что-то не так.

Огромный дом казался необычно тихим. Какой-то незначительный фоновый шум был, но – не более. Где же ежедневная утренняя какофония? Хелен обычно к этому времени уже начинала орать, и Сесил неизменно ставил кого-то из старых тяжелых классиков – Моцарта или Бетховена – в надежде чуть-чуть успокоить ее. Только не сегодня. Сегодня не шумело ничего, кроме хрипучей вентиляции.

Дилэни закурил сигарету, сделал затяжку и попытался убедить себя, что он просто волнуется на пустом месте. Он поднялся наверх и обнаружил, что спальня Уоллеса пуста. Возле комнаты Хелен он наткнулся на грязный след. Отпечаток обуви выглядел чудовищно большим. Дилэни достал из кармана выкидной нож и с щелчком раскрыл лезвие. Положил ладонь на дверную ручку – и тут его нервы зазвенели набатом, как иногда бывало в старые, лихие деньки: бандитские разборки, ограбления винных магазинов, уходы от полицейских облав. Воздух был наэлектризован, дверная ручка оказалась липкой. Он отступил на шаг и уставился, бесстрастный, как волк перед лицом неизведанного, на свои красные пальцы. Жужжала муха, кружа у его головы.

Он подбросил выкидной нож на ладони и решил: да пошло оно все! Он войдет... и тут женщина хихикнула и прошептала что-то... и часть этого «что-то» касалась Дилэни.

Он узнал этот голос. Прошли месяцы с тех пор, как он слышал его в последний раз.

– Ну на хрен, – сказал он совершенно буднично, развернулся и рысью припустил к лестнице.

* * *

Дилэни постепенно успокоился, только оказавшись на улице. Он быстро прошел по мокрой территории к своей сторожке, где побросал кое-какие необходимые вещи в свой старый морской вещмешок – тот самый, что служил еще его отцу в армии. Он проверил автоматический пистолет и засунул его под рубашку. Завел свой «кадиллак» и подкатил к воротам. Нервы сказались на дыхании; Дилэни наскоро причесался, взял себя в руки и убедился, что внешне выглядит почти нормально. Хотя бы руки трястись перестали. Он нацепил на лицо спокойную, отстраненную улыбку – ту самую, что как бы говорит: «А, офицер, здрасьте! Приятно вас видеть. Ах да, конечно, все в полном порядке».

Охранник Чарли был прыщавым двадцати с чем-то лет парнем с волосами в полном беспорядке, обряженным в плохо подогнанную форму. Он явно мучился от недосыпа и едва взглянул на Дилэни, когда открывал ворота.

– Доброго пути, мистер Ди, – выдавил он сквозь зевок.

– Ну как там, неприятности были в последнее время? Что по камерам видно?

Чарли пожал плечами.

– Да ничего особенного. Ну, э-э, картинка иногда глючила.

– Глючила?

– Нечего волноваться, мистер Ди. Никаких подозрительных лиц мы не видели.

– А твой ночной сменщик?..

– Э-э, Том? Он бы мне сказал, если что. А почему вы спрашиваете?

– Без причины. Примерно так и думал. Береги себя, напарник. – Дилэни поправил черные очки и отсалютовал охраннику двумя сложенными вместе пальцами, указательным и средним. Он бросил быстрый, последний взгляд на дом в зеркало заднего вида, но обзор портила трещина в стекле. Она там раньше была? Надо заменить эту стекляшку, когда прибудет на место. А куда он, собственно, направляется? Подальше отсюда, это точно.

Дилэни нажал на газ и вырулил на подъездную дорожку. Он исчез за поворотом как раз в тот момент, когда Чарли отложил в сторону свой экземпляр «Спортс Иллюстрэйтед», чтобы ответить на телефонный звонок.

– Э-э, да. Доброе утро, мистер Смит. Э-э... Ладно, конечно. Прямо сейчас? Да, сэр! – Чарли повесил трубку с озабоченным видом. На эту работу он ходил всего лишь вторую неделю. Он бодро зашагал к большому дому, открыл дверь и поспешно вошел внутрь.

Параллакс

ФРАГМЕНТ РЕПОРТАЖА «NEWS 6».

БРИФИНГ С ДЖЕКОМ КАРСОНОМ

(Рон Джонс – 6 июня 1999 года)

Дж. К.: ...и спасибо всем, кто участвовал в поисках – полиции Олимпии, пожарной службе, дорожному патрулю Вашингтона, всем добровольцам. Прессе. Вы работали не покладая рук, чтобы вернуть нам Миранду целой и невредимой. Спасибо.

Р. Дж.: Не хотите ли что-нибудь добавить, мистер Карсон?

Дж. К.: Да. Миранда, милая. Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись домой.

Я вижу Миранду в бесконечной череде лиц.

Спустя шесть лет они все начинают походить на нее. Что забавно – я часто забываю, как она выглядела, пока не замечу ее в автобусе; в очереди в банке; за столиком в уличном кафе, листающей «Олимпиан», с ротвейлером у ног. И бац: сердце начинает колотиться в бешеном темпе, а руки трясутся, будто я завязал с бухлом только вчера.

Неужели прошло уже целых шесть лет?

Шесть лет прошло – а я до сих пор не могу притронуться к виски «Краун Ройал», на дух не переношу этот привкус солярки. Шесть лет прошло – а я все еще ненавижу позвякивание льда в стакане: меня передергивает, и в памяти всплывает образ миниатюрных айсбергов на грифельной доске. Я покончил с кубиками льда, с холодильниками – со всем этим. Иногда я целыми неделями не решаюсь заходить на кухню.

В субботу исполняется шесть лет. В субботу заявляется Марчленд. Вваливается в дом, пьяный и одинокий. Его вышвырнули из полиции, не припомню когда. Убивает время, тварь. Приходит в голову мысль: а может, он пришел убить меня – после всех этих хождений вокруг да около? Мысль становится катализатором. Тут все и начинает сыпаться.

Чего он ждет, ради всего святого? Да все просто. Он ждет заключения коронера, чтобы подтвердить свои подозрения насчет тела, найденного полгода назад близ Йелма. Не то чтобы патологоанатомы, люди скучные до зубовного скрежета, питали какую-то слабость к театральным эффектам, просто случился завал в криминалистической лаборатории. Лютая волна сокращений, правительство урезает финансирование.

Шесть месяцев, шесть лет, шесть пуль в револьвере 38-го калибра. Марчленд хочет удостовериться во всем; конечно же, хочет. У него отобрали и пушку, и значок, но это не проблема – он разжился стволом в ломбарде. Однажды показывал мне.

Спрашиваю, как поживает его напарник Фишер. Глухо.

Марчленд топает к моему бару, хватает пыльную бутылку самого лучшего виски. Мне он говорит при этом:

– С годовщиной, Джек. – Затем опрокидывает в себя бухло. Лакает, как собака из лужи. Его трясет при этом, все тело ходит ходуном, он будто отраву какую пьет. Тремор сообщает о его состоянии красноречивее всяких слов. Его левый глаз похож на мутный агат. Правый, здоровый, часто мигает – ни дать ни взять затвор фотоаппарата.

Марчленд – дикий вепрь, крокодил, василиск. Причмокивает так, будто желает, чтобы у него во рту оказалась моя кровь.

Шесть лет, а Марчленд не сдается. Ну и молодец. Мне плевать на его животный пафос. Меня больше не впечатляет его немая агония, я к ней глух. Я настроен на музыку звезд, на волну свободного радио Тау Кита. Первый акт «Гамлета» – туфта, как по мне; уж лучше мы сразу перейдем к ночи длинных ножей и прощальному монологу. Давайте уже опустим этот чертов занавес.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно – на поле, откуда шотландский ракитник, желтый как преисподняя, все ползет и ползет к моему порогу. За шесть лет он продвинулся от задворок аж до штакетника на задней части участка. Еще шесть лет, и растение разрушит этот дом до основания, вплетет мои кости в свои волосы.

Я думаю: ничто не меняется, потому что грозовые тучи катят по небу, точно колеса. Я думаю о колесницах, о молотах, серпах и ступицах, и меня мучает вопрос: неужели все это еще не закончилось?

Но Марчленд не стреляет в меня. Он осушает стакан, смотрит, как я глазею на желтое поле. Уходя, он мягко прикрывает за собой дверь.

Джуди готова к схватке.

Если мы о чем-то и спорим, то всегда – об одном. Тема слегка варьируется, но обычно с Джуди происходит примерно следующее, когда она достаточно пьяна, чтобы взять быка за рога. Сегодня вечером она и пьяна, и обкурена.

– Почему ты остаешься, Джек? Почему, ради всего святого, ты остаешься в этом доме?

Вы уж мне поверьте, когда эта штучка в ударе, голос у нее пронзительный до визга. У нее железные легкие профессиональной активистки и кактус вместо печени.

Мы дружим еще с Кембриджа. С тех самых волшебных, апокалиптически-сказочных дней, когда все мы голодали в экзотических городах, а питала нас юность, дешевое вино и доброта незнакомцев. Тогда любые страдания были прекрасны – как поистине прекрасна любовная созависимость на пороге медового месяца. Джуди была матерью-настоятельницей нашего выводка, избранного сборища художников-единомышленников. В своей нищете она была неистово эффектна и бесстрашна, как мученица. Время перемололо и разбросало по городам и весям всех наших товарищей; превратило их в банкиров и графических дизайнеров, домохозяек с кучей детишек и примерных мужей, затягивающих каждое утро удавку галстука на шее. И я бы тоже пошел ко дну, если бы не Джуди – она не давала мне захлебнуться, пока Миранда, Музы и Госпожа Удача не доставили меня к родным берегам.

Страдания Джуди больше не кажутся мне такими уж крутыми. Та юношеская эйфория улетучилась. Ее худощавое, бронзовое лицо обвисло от последствий слишком быстрой и слишком интенсивной жизни, словно свет очертил на ее лице все морщины и рытвины. Она выглядит печально, до слез печально. Выглядит так, словно ее заставили хлебнуть керосину.

Слава богу, Джуди – феминистка старой школы. Если бы я об этом не знал, меня бы не отпускала мысль, что это она извела Миранду, чтобы быть со мной. Я о многом хотел бы расспросить ее – о том, что за дружба их связывала, – но это слишком простой выход. Мне, в общем-то, не хочется знать ответ на этот вопрос.

– Мне нравится мой дом. Я к нему привязан, – говорю я ей.

– Ну, допустим. Но разве он не жуткий?

– Жуткий? Нет.

Он и правда жуткий. Но разве я готов признать это?

Джуди качает головой.

– Еще какой жуткий. Только псих или андроид может спать в таком месте, зная то, что знаешь ты. Ты иногда ведешь себя как робот. Серьезно.

– Спасибо на добром слове.

Это очень дорогой, огромный дом. Все его сводчатые комнаты заставлены множеством артефактов, хотя ни один из них не мой. Поправка: я оставил себе одно личное напоминание о жизни с Мирандой – большой керамический бюст Ахиллеса, как-то выдолбленный мной в припадке бесовской одержимости, ну или что там древние принимали за прилив чистого гения. Этот бюст скалится из окна моего кабинета. Расколотый череп эллина – дворец для чешуйниц, вместилище пыли и снов.

Все остальное мое имущество превращено в щепки, пепел, прах. У меня ушло три недели, чтобы совершить этот подвиг. Крупные вещи ушли быстро. С мелочевкой пришлось повозиться. Я раскладывал кучки на подъездной дорожке, сидел, скрестив ноги как свами, сортируя их с маниакальным усердием. Я накопил столько добра, что и представить было невозможно! Но усилия окупились. Сокровища моей жены заслуживают изобилия пустого пространства вокруг.

Я превратил свой кабинет в галерею восковых скульптур Миранды – утопленница; жертва рака на каталке, угнанной из больницы Святого Петра; подвесная диорама с чайками и маска смерти в индийском стиле, поставленная на подоконник; корзинка каменных яблок и груш, глазурованных парафином; кладбище дрозофил, утопленных в бальзамирующих маслах. Эти останки ее портфолио, эти осколки, столь дорогие мне, – гимн ее готическому темпераменту.

Все это – тяжелое, неудобное или хрупкое. При одной мысли прикоснуться к чему-либо меня тошнит. Я вставил в рамку статью из журнала «Смитсониан», ту, где есть ее фото в музее, в том самом, легендарном, где она получает кучу грантовых денег, где руку ей жмет какой-то важный старый хрен в официальном костюме. Я не часто на нее смотрю, потому что от статьи меня тоже тошнит.

А еще есть лужайка, точь-в-точь как на картине Нормана Рокуэлла, и поле оттуда же, и те деревья он тоже мог бы написать. Все вокруг зеленое и красное в это время года. За моим окном – открытка.

Я говорю:

– И куда, по-твоему, я должен пойти? Даже психам-андроидам надо где-то спать.

– У тебя куча денег. Ты мог бы поехать куда

угодно. Купи остров, стань диктатором в банановой республике – без разницы, дружище. Самое правильное – сжечь здесь все дотла, разнести к чертям собачьим. Отдай эти штуки в дар, открой гребаный музей и втюхивай приезжим билеты – без разницы. Тебе решать, Джек.

Я потягиваю свою колу без приставки «кока» и выдавливаю улыбку.

– Вообще-то это ты у нас богачка, а не я.

– Ха-ха.

– Понимаешь ли, я не могу уехать.

– Почему не можешь?

– А что, если она вернется?

– Понеслось. Старая гребаная пластинка. Мне срочно нужно выпить.

– А что, если она реально вернется?

– Джек...

– Что, если старушка однажды заявится через эту дверь – и все объяснит?

– Джек!

– «Привет, милый, прости, задержалась, меня похитили инопланетяне»; или: «Боже, ты не поверишь, какие нынче очереди в „Волмарте“»...

– Джек. Джек, ради Христа... Она бы не пошла в «Волмарт». И она не вернется. Ты должен продать этот дом и двигаться дальше. Серьезно. Ты нездоров. Вот и все.

– Я не могу этого сделать.

– Слушай...

– Нет, Джуди, и слышать не хочу.

– Дже-эк. – В этот момент ее голос срывается.

Я просто потягиваю колу и жду, когда разразится буря.

– Почему бы тебе просто меня не послушать?

Я не скажу Джуди истинную причину. Я не скажу ей, что через ночь просыпаюсь с железным обручем на груди, с дурными снами, копошащимися на чердаке. Я просыпаюсь, как зверь в лесу, учуявший что-то, что не может опознать. Я просыпаюсь с предчувствием, что вот-вот, с секунды на секунду, получу главную подсказку, что наконец-то узнаю, что случилось с моей женой. Будто до развязки этого сериала с продолжением – всего-навсего один рекламный ролик.

Вместо этого я говорю Джуди, чтобы она хлебнула еще и вытерла нос, потому что она уже рыдает прямо в свой джин-тоник. Мы не обсуждаем тот факт, что копы, возможно, снова следят за мной, что телефон, скорее всего, прослушивается и бог знает, что будет дальше.

Я перевожу разговор на спорт, на погоду.

Воскресенье подобно коме. Воскресные грезы – долгая, бледная пустынная гладь.

Мои сны кинематографичны и полны гротескных гипербол, прямо как фильмы о Диком Западе, снятые итальянцами. Целая эскадрилья поисково-спасательных вертолетов ползет по горизонту. Горы – зазубренные зубы ковбоя-каннибала. Ветер гудит, как пчелы в ульях, похожих на выцветшие черепа; где-то фальшивит губная гармошка. Из земли торчит пластиковая кисть – это рука манекена, отсеченная по запястье. Она довольно-таки изящная, женская; кольцо на пальце – то самое, что я подарил Миранде, купленное на блошином рынке в Нью-Мексико, неподалеку от какого-то испытательного полигона, чье местоположение мы вычитали в кустарном путеводителе. Кольцо под стать тому, что подарила она.

Столовые горы ^[53] и дюны расплываются, щерится руинами поверхность луны, и солнце тонет в ее кильватере.

Я снова дома. Миранда на диване в гостиной. На ней мой старый свитер для регби; каштановые волосы в роскошном беспорядке. Она красит ногти и напевает ту старую песню Синатры – под нее мы впервые танцевали в «Седьмом небе». Свет ложится ей на плечо. Я целую ее и прохожу в дверь на кухню, стараясь не споткнуться. Я тащу за собой своего черного двойника, как какое-то варварское стенобитное орудие.

Я смешиваю коктейли; клин вышибают клином. Я рублю ледяную глыбу, стараясь не напортачить, потому что желудок мутит и гонг в черепе мешает сосредоточиться.

Нож для колки льда, совсем как в «Основном инстинкте», выскальзывает у меня из руки и катится по столешнице, описывая полукруг. Лед превращается в бело-золотое озеро. Цифры на микроволновке перескакивают на две минуты вперед. Белый свет заливает глаза. Моя голова взрывается.

Никакой кнопки «Выкл.»; я-то знаю – это всего лишь кино, но я пристегнут к креслу в зале. Начавшись, кино не остановится; кадры сыплются один за другим. Память о событии подобна всплеску несмываемых чернил, кровавому пятну.

Цикады стрекочут в цветочном горшке. Не по сезону свежий ветер нагибает высокую траву. Искры полыхают в черно-багровых тучах. Пахнет пламенем. А потом вдруг наступает тишина. Миранда не напевает больше, не издает ни звука. Только ветер негромко дышит в вентиляционной решетке у моих ног. Но здесь есть еще что-то. Что-то огромное, незримо работающее на частоте, способной разорвать все нейронные связи в человеческом мозгу. Моя маленькая личная сверхновая.

А потом приходит ночь. Прозрачная, хрустально-искристая, бескрайняя.

Я за рулем несущейся роскошной машины – салон отделан кожей, приборная панель подмигивает мне электрическим светом. Миранда сидит в пассажирском кресле, потягивает «Бакарди», свесив руку из окна, смеется. Боги, что за сладкий звук; он пронзает меня током, заставляет поджать пальцы ног. Мы едем в Вегас. Бестелесный голос Рикардо Монтальбана поздравляет меня с отличным выбором машины и женщины. Машина, впрочем, никуда не едет, она застыла на месте. В ветровом стекле – огромная дыра, всем своим видом говорит: «На выход». Вакуум стонет в дыру, высасывая атмосферу из салона, стягивая мою улыбку в гримасу паралитика.

Гармошка заходится в плаче, и Миранда снова исчезает.

Я всплываю из бездны, смотрю на ее половину кровати.

Ее подушка багровеет в свете радиобудильника.

Я проснулся с криком, да? Нет, это все киношные эффектные выдумки. Только в кино люди вскакивают, тяжело дышат, затравленно глядят по сторонам. Я дрожу, я весь вспотел, ослеп от скакнувшего давления – это все так. Но я не кричу. А с чего бы? Это же чистой воды фантасмагория. Я никогда не попадал в аварию, никогда не владел шикарной тачкой, никогда особенно и не хотел себе шикарную тачку. А что до Вегаса – спасибо, мне и Нью-Мексико вполне по душе; с лихвой покрывает все мои потребности в пустынях.

Мы поженились в историческом здании североамериканского форта, где шла торговля пушниной. Или в соборе – нас обвенчал священник со звучным именем Доминик. Кругом порхают голуби; белый шлейф Миранды волочится по чистой доброй католической пыли.

Так все-таки, где же это было?

Тот рукоположенный священник с женой... они жили в номере напротив в отеле. Мы играли в гольф разок; в шахматы, во что-то еще. Он предлагал обвенчать нас в часовне или в «Седьмом небе», да? Черт, сейчас я не помню, а момент ускользает.

Я плетусь в ванную.

Вода кружится в унитазе. Звезды кружатся в матовом стекле окошка. Они уже никогда не покажутся мне такими же, как раньше. Они висели в другом порядке, когда я и Миранда лежали на пледе и предавались этому извечному занятию романтиков – считали их. Сейчас в звездах я не вижу ничего романтического.

Я вглядываюсь в сумрак двора, направляю взгляд сквозь высокие деревья и горные тени. Грузовик, похожий на раздолбанный «форд» Марчленда, припаркован в дальнем конце подъездной дорожки. Как Летучий Голландец, он материализуется на этом месте, когда его меньше всего ждешь. Он появляется там с перерывами на месяца или века. Свет в салоне высвечивает силуэт торса Марчленда, его массивную голову. Может, предложить ему чаю на ночь глядя? У меня полно остатков травяного чая Миранды в кладовке. Я сам, правда, до чая никогда не был особый охотник.

Я опускаю жалюзи и возвращаюсь в постель.

* * *

В понедельник я снова среди своих.

Когда мы с Керном приехали, Джуди уже открыла студию и зажгла свет. Джуди предупреждает: на автоответчике за выходные кто-то оставил штук двадцать сообщений. Издание «Сиэтл Пост-Интеллидженсер» хочет взять интервью. Дружескую ретроспективу. Анонимных угроз расправы не было уже почти год; это рекорд. Мать Миранды какое-то время назад умерла от рака. Ее отец убился на горнолыжном склоне в Италии – может, поэтому и затишье. И вообще, с чего вдруг пенсионер встает на лыжи? Моя щедрость тут главный виновник – после того, как я прославился, мы слали родителям Миранды кучу денег. Разбогатеть в конце жизни – это кого угодно доконает.

Если Джуди – многострадальный Като при мне – Зеленом Шершне ^[54], то Керн – злобный подмастерье, мечтающий лишить меня звания вундеркинда арт-мира. Он прирожденный и чертовски талантливый интриган, обреченный на славу. Джуди и Керн «любят» друг дружку с той степенью накала, что чуть не доходит до смертоубийства.

Керн встретил меня завтраком в «Китайском Клипере», и мы говорили о предстоящей в следующем месяце выставке в Сиэтле. Говорил в основном Керн. Не могу сказать, что многое услышал – надеюсь, хоть не кивал невпопад. Выставка была для Керна событием колоссальной важности – ему выпадал шанс повидать своих будущих меценатов. В списке гостей – сплошь богатенькие мальчики и девочки из Нью-Йорка, Сан-Франциско и Чикаго.

Я витаю в облаках. Все крупное барахло собрано и упаковано к отправке. Мой разум свободен – ничто не мешает ему проваливаться в трясину.

Керн не понимает моего равнодушия к деталям. Когда-то ведь я был королем эпатажа. Оплачивал рок-группы и фейерверки, покупал рекламные места в «Нью-Йорк Таймс», выставлял себя дураком на национальном телевидении; душил самодовольных журналюг голыми руками – делал все, чтобы прогреметь. Он не может уловить этот фундаментальный сдвиг. К тому же он мой ученик, и его неодобрение остается завуалированным. Плюс ко всему я одолжил ему триста баксов и свой старый «датсун». Керн широко разевает рот, но хватает воздух, когда доходит до дела. Сочетание оказалось фатальным, когда он в один роковой вечер кантри вломился в местную пивнушку. Местные головорезы разнесли вдребезги его «фольксваген» и взялись за него самого. Удар алюминиевой битой сверху вниз подпортил самую малость его дизайнерскую модельную внешность, и с тех пор он стал скромнее.

Я сегодня пальцем не пошевелю.

Джуди разбирается со счетами и обслуживающим персоналом, связывается с другими галереями и с юристами, не дает моей голове скатиться с плеч. Она – профессионал. Керн в нашей арт-кузнице – в лучшем случае толковый формовщик.

Я грызу ногти и пялюсь на доску с сонмом памяток и газетных вырезок – пожухших, точно осенняя листва. Одно фото цепляет взгляд: мы с Мирандой держимся за руки рядом с керамическим колоссом-Ахиллесом, воздвигнутым мной на Пионер-сквер; я тогда как раз выиграл наше пари о том, кто из нас первым сорвет куш, но мы оба улыбаемся, ибо Миранда злопамятной не была. Та статуя купила мне «билет наверх», как говорили толковые ребята из Ливерпуля. В ее тени мы кажемся ничтожными. Кофейные круги и чернильные кляксы расплылись на заметке, висящей ближе всего к моей левой руке; сплошь каракули, черточки и случайные буквы, выведенные с таким нажимом, что бумага почти порвалась; цифра 6 и слова «ORDO TEMPLI ORIENTIS» ^[55], «ПАРАЛЛАКС» и «МИРАНДА». Но рисунков нет. Я не сделал ни одного настоящего рисунка со времен наброска к монументальному Ахиллесу, и если бы не проставлял свое имя под рисунками Керна – давно бы канул в художественное небытие.

Керн и Джуди не желают, чтоб я засох на корню. Я ведь франшиза, красивая этикетка, провоцирующая потребителя потреблять меня. Если я пойду ко дну, то Джуди может смело искать секретарскую работу, а Керн будет... ну, не знаю, трясти задницей за доллар в «Лонг Хорн Лаунж», наверное.

Инерция берет меня в челюсти, выносит из бетонного чума, выбрасывает на середину парковки. Честно говоря, я жду, когда приедет Марчленд и заступит на свою обычную вахту – эту сериальную слежку, чьи основы он дотошно усвоил в полицейской академии. Я делаю так каждое утро, хотя сегодня впервые за долгое время признаюсь себе в этом.

Я смотрю вниз с холма, через мост на Олимпию, на ее полумесяц прибрежных складов и линий электропередач, уступающий в центре место глыбам таунхаусов из бурого камня и замшелым кленам. Ого, где-то там еще есть деревья, последние из них пока не вырубили.

Хочется курить, но я бросил курить, когда завязал с алкоголем. С тех пор, как исчезла Миранда, простейший выход для меня – отказывать себе во всем, что пусть даже отдаленно напоминает удовольствие. Как будто упрямый аскетизм наведет картинку на резкость. Как будто так можно задобрить мстительную мойру ^[56].

Неоновая вывеска мотеля «Самарканд» сереет, стремительно выцветает.

Последний раз у меня был секс именно в этом отеле: номер 6. Было это примерно с год назад. Женщина, разумеется, была не моей женой, и я, помнится, думал, складывая одежду и полоская водой из-под крана пересохший рот, делает ли это меня прелюбодеем. Мной двигала не физическая потребность. Биологические императивы угасли задолго до того рандеву в «Самарканде». Та территория покрыта полярной шапкой. Я всего-навсего поддался желанию сигануть с высокой скалы – тому импульсу, что учащает пульс, когда мы заглядываем за край обрыва. Мне хотелось подтвердить хоть одну из теорий о собственном характере. Хотелось пустить этот поезд под откос – просто чтобы посмотреть на крушение.

Девушку из отеля звали Джина или Дженна, как-то на «дж». У нее были каштановые волосы, как у Миранды; она тоже училась на художника и даже знала мою биографию вдоль и поперек. Я мало что о ней помню, кроме того, что она носила сандалии и подводила глаза фиолетовой тушью. Она – наваждение в череде наваждений; впору составлять коллекцию.

Интересно, как там поживает Джина, или как ее там. Видел ли ее кто-нибудь с тех пор? Вот так я потакаю своему латентному мазохизму – развлекаюсь мрачными мыслями, думаю о провалах в памяти, шизофрении, таинственных разрывах в потоке времени. Я прямо-таки радуюсь, пытая себя. Ну, по крайней мере, так считает Джуди. Она говорит об этом во время наших еженедельных встреч в «Миллстоуне», когда мы с ней ускользаем и оставляем Керна наедине с его интригами. Джуди говорит это, не раскрывая рта – все написано у нее на лице, когда она небрежно целится в бильярдный шар, когда изучает зубочистку после стейка с красным вином, когда досылает очередной патрон в свой верный винчестер в клубе.

Суть в том, что Джуди предана. Ей плевать на поиски правды. Это ведь она – главная причина моего отказа от походов к психиатру. Это благодаря ей я спустил «пилюли счастья» в унитаз. Да я, черт возьми, почти все туда спустил.

Жаль только, что этого мало.

Марчленд проезжает мимо в своем раздолбанном пикапе. На нем дурацкая ковбойская шляпа и тонированные очки. Он как обычно паркуется ниже по улице, откуда сподручно наблюдать за студией с трех сторон.

Но сегодня все иначе. Сегодня перышко сломало-таки спину верблюду, и у бедолаги из сломанного горба хлещет наружу дурная кровь.

Я машу ему и начинаю идти через стоянку, оказываюсь в машине, прежде чем успеваю осознать намерение куда-то ехать. Когда я выруливаю и качу на север по Лиджин, все мои мысли жужжат, как мухи, пойманные в банку.

Проехав третий светофор, я понимаю, в чем дело.

Всякий раз, когда я думаю о Том Дне, образы прорываются наружу, точно негативы на киноленте, и я чувствую себя так, будто мои собственные внутренности наматывают мне на горло. Первое, что всегда пробуждается при этом – мигрень.

Мигрени не мучали меня со студенческих лет. Но уж те, прежние, были что надо – от них белели костяшки, наворачивались слезы, завтрак просился наружу. Мигрени такой силы запросто могут повергнуть на колени, заставить скулить, молить Бога, маму или всякого, кто готов услышать. Я успел почти забыть про эти дикие состояния.

Но эта современная мигрень отличалась от старых. Она оказалась даже хуже – хотя, казалось бы, куда уж хуже, – и ее сопровождали, так сказать, спецэффекты.

Я колол лед на кухне. И вдруг мигрень вонзилась мне в левый глаз сзади. Я уж подумал, меня ножом ударили. Вестибулярный аппарат подвел меня, я выронил нож для колки льда и схватился за голову. Белый свет хлынул сквозь множащиеся окна. Белый свет накрыл волной, а потом отхлынул и сжался, оставив меня хлопать глазами над грудой раздробленных послеобразов. Дверь кухни разделилась на целую череду, этакую гирлянду кухонных дверей, и гирлянда эта обернула комнату, сошедшую с оси и чудовищно криво повисшую в пространстве. Предметы вытягивались, деформировались и менялись местами. Весь мир состоял из разогретой нуги, или из субстанции внутри лавовой лампы. Хуже всего было наблюдать, как ракитник в поле циклически меняет цвет с желтого на белый, потом на черный и обратно. Ракитник колыхался, и поле напоминало море в шторм.

Небо содрогнулось и сверкнуло белым, как закатывающийся глаз. А потом все стало нормально. Кто-то выпустил мой череп из тисков. Пейзаж, покачиваясь, встал на место. Я обмяк у стойки, благодарный, что карусель отпустила меня целым, что сосуды в мозгу не лопнули. Просто мигрень, не аневризма и не инсульт.

Карусель, однако, не остановилась.

До меня дошло не сразу, но вскоре дошло. Тишина расползлась, как расплавленная резина. Злому року не нужны фанфары, когда достаточно просто сжать твои яйца и сдавить их без всякой спешки. Смысл послания был мне кристально ясен.

– Милая? – Точь-в-точь как в кино. И, как в кино, я позвал ее снова, застыв на краю пропасти, что расширялась с каждым сокрушительным импульсом в синапсах.

Я обыскал все. Перевернул дом вверх дном.

Воздух был теплым от ее дыхания. Ее духи

сталкивались с частицами пыли. Миранда смотрела с полудюжины фотографий. Накануне вечером мы ходили в Театр Капитолия на премьеру «Энни, хватай ружье» ^[57], и парадные чулки Миранды висели на стуле в ванной. Ее сумочка, кредитки, украшения, одежда – все на месте и учтено, все целое, нетронутое.

Каждая дверь была плотно закрыта.

На диванчике у окна я нашел мятый номер «Ледис хоум джорнал». На журнальном столике у дивана – открытый флакон вишневого лака и кисточку. Три темно-красные капли нарисовали полумесяц на стеклянной столешнице. Пахло сильно.

Стемнело. Я так и не нашел ее.

Приехали копы; сфотографировали меня, записали показания. Разобрали меня по косточкам.

Детектив Марчленд писал в журнале. У него были толстые пальцы каменщика, с грязью под ногтями. От него разило средневековьем. Ему не шел мятый костюм; это должен был быть кожаный фартук, пропитанный свиной кровью.

Детектив Фишер яростно улыбался, трогая безделушки, поглаживая корешки наших многочисленных книг. Долговязый и в дешевом костюме, он выглядел настоящим пижоном рядом с напарником.

– Любите свой дом, мистер Карсон. Вечеринки здесь устраиваете?

Мои мысли текли медленно. Серое вещество в первые часы паники превратилось во что-то наподобие цемента.

– Вечеринки?

– Я слышал, у вас тут проходят многолюдные сборища, – сказал детектив Марчленд. Он продолжал строчить, и я понял, что ни один из них на меня толком и не смотрит. – Много ли наркоты на этих вечеринках, мистер Карсон? Держу пари, что много.

– Нам было бы интересно узнать, – добавил детектив Фишер, критически взвешивая на ладони пыльный томик «Декамерона».

– Она просто... исчезла, говорите? Пшик – и все? Бросила все, что у нее было. Может, ее кто-то похитил, как думаете?

– Знаете кого-нибудь, кто мог бы захотеть похитить вашу жену, мистер Карсон? Кто-нибудь денег у нее, может, просил, типа того? Понимаете, сэр, люди просто так не исчезают. Обычно есть причина. Иногда им помогают исчезнуть.

Я понял, куда они клонят, видел, как они закладывают динамит под меня.

Вечеринки? О да, черт возьми. После «Ахилла» мы отрывались по полной. Вечеринки по три дня кряду, вечеринки на двести машин. Биг-бенды, бумбоксы, диджеи, дилеры и хип-хоп гангстеры. Рок-звезды, спортсмены, порнозвезды. Целые автоколонны лимузинов. Мы всех повидали, всем угодили. И все, что осталось в памяти – яркий, но весьма расплывчатый фейерверк, сданный мной на хранение в секцию древней истории в музее моего мозга. И, конечно же, копы не раз наведались в этот музей. Они перетряхнули все мое грязное белье с этаким мальчишеским азартом. Тут не до искусства. Им это не помогло. Они тоже так и не нашли ее. Однако они нашли окровавленные тряпки, сунутые в банку из-под кофе, в студии Миранды. Она порезала руку о металлическую деталь. Ничего зловещего, парни.

Добро пожаловать на заседание Современного Судилища.

В ходе Современного Судилища я узнал, что Марчленд спал с моей будущей женой практически весь выпускной год в старшей школе. Они даже думали пожениться. Вот это, конечно, был сюрприз для обвинения. Не будем говорить о том, какой желудочно-кишечный эффект возымело на меня это открытие. На долю мгновения меня проняло: а не он ли это сделал? Пробрался в дом, мимо сигнализации, замков и двух спящих ротвейлеров, накачал мою любимую хлороформом, похитил у меня из-под носа. Увы, в день, когда Миранда куда-то пропала, мой конкурент, бывший коп, объезжал участок со своим напарником. Но именно умолчание Марчлендом об этих предыдущих отношениях стреножило обвинение. Процесс обернулся сущей мыльной оперой, «драмой маленького городка». И слава богу – в конечном итоге это спасло меня от безумно долгого пребывания в гостинице с решетками. Как и в приснопамятном деле Симпсона ^[58], полиция Лос-Анджелеса потерпела поражение. Конечно, этим едва ли кого-то удивишь – эта часть истории общеизвестна. Вся грязь – в открытом доступе. Если у вас стоит дома работающий телевизор – значит, вы в курсе. А в ларьках с кинопродукцией до сих пор можно, если порыться, найти DVD с документалкой. Слышал, аспиранта, снявшего ее, тепло приняли в Голливуде. Хотя все, что он сделал, – просто склеил куски свидетельских показаний с моими прежними появлениями на «Вечернем шоу» и у Опры; добрался до записей камер наблюдения, где я среди ночи крушу «Ахилла» кувалдой, до безумной погони на своих двоих и ареста. О да, это же мое лицо, расплющенное о стекло патрульной машины!..

Эти тюремные интервью на пленке бесценны. Господи, я в оранжевом комбинезоне выгляжу, без шуток, жутко. Смотрите, как я ерзаю, как бросаю украдкой взгляды в сторону оператора – своими скользкими глазами нашкодившего кроманьонца. И эти их вопросы! Как же меня впечатляет эта техника вдалбливания вопросов.

– Вы убили ее, мистер Карсон?

Что они под этим подразумевают: да просто признайся уже.

* * *

Я уезжаю далеко за город, мимо молочной фермы и полей с дерном, мимо автобуса с сезонными рабочими, полющими сорняки вдоль обочины; еду, пока не пересекаю железный мост, чьи балки живьем жрет зеленый мох, и сворачиваю на разбитую колею. Кусты скребут по дверцам, скрипуче елозят по стеклам. Тесная колея выводит меня в долину, засаженную вечнозелеными деревцами, – ни одно из них не выше восьми футов, – и все это переплетено земляными тропами наподобие рыболовной сети. Я паркуюсь на гребне, вылезаю размять ноги, вдыхаю мускусный запах свежесрезанных пихтовых ветвей.

Миранда обожала «Елочную ферму Шнайдера». Мы приводили сюда собак многими ленивыми летними вечерами и смотрели, как они гоняют кроликов за плотным палисадом из юных дугласовских пихт. Я сидел на капоте нашей машины, попыхивая сигаретой, пока синее небо не выгорало до черноты. Миранда гонялась за псами, снимала птиц на свою камеру-мыльницу. Иногда находила трупик сойки или малиновки, заворачивала в платок и тащила вонючий сверток домой для очередной скульптуры. Однажды она создала восковую подвесную диораму из разлагающихся чаек и выставила ее на местечковом арт-фестивале, к ужасу и смятению наших наиболее консервативных знакомых. Никто не ожидал от милой, добропорядочной девушки такого пикантного фортеля.

Подъезжает Марчленд, он глушит мотор и все сидит, сидит, пока я не начинаю гадать, вылезет ли он вообще, чтобы встретиться лицом к лицу с тараканами в моей голове.

Солнце висит прямо над головой.

– Не бойся, – говорю я. Я обмяк у бампера своей машины. Я ни о чем не думаю. Я как бы на автопилоте. Рот работает сам, выдавая записанное сообщение. – Я подумал, что это хорошее место. Удивительно, что никому не пришло в голову поискать ее здесь. – Я скалю зубы, чтобы уж точно дошло. – Но кто-то все же поискал. То тело, что нашли, – оно было в неглубокой могиле примерно в миле отсюда. Сгнило до костных фрагментов и сухожилий. Все, что можно сказать наверняка, – то, что оно принадлежит женщине.

Лицо Марчленда скрыто полями шляпы.

Я пру дальше, тыча в осиное гнездо.

– Что случилось, Курт? После школы, я имею в виду. Ты был недостаточно умен для высшей лиги, да, дружище?

Марчленд молчит. Ему и не надо говорить.

– Значит, она сваливает в колледж и встречает меня. Вот так непруха, ужас ужасный. Я-то парнишка с талантом и харизмой. Со средствами и с уймой возможностей. Тебя, по сути, использовали и выбросили. Жизнь несправедлива, а? Конечно, в этот раз у нас тот еще твист в концовке – маленькое горькое, но сладковатое на послевкусии, оправдание для работяги, так получается?

Да, так и есть. Мой преследователь – вовсе не человек-загадка; я изучил все грязные подробности его пропитой жизни и узнал про его утраченную любовь, украденную любовь, если угодно; череду неудачных браков; разрушенную карьеру, и так далее.

Око за око.

Раньше я думал, что ярость Марчленда распаляет простая ревность, разочарование и скорбь по печальному финалу юношеского романа. Теперь меня не покидает ощущение, что все куда сложнее.

Он осторожно поправляет зеркало заднего вида рукой, словно созданной для топора. Его костяшки искорежены; их ломали в барных драках, в допросных кабинетах. Но он по-прежнему молчит. Переваривает.

Я киваю, загипнотизированный собственной выдумкой. Я вхожу в раж. Я стою между машинами, расставив ноги, как стрелок, готовый выхватить кольт.

– Да, ты был прав. Ты, твой напарник, медийные стервятники. Я гребаный убийца. Ты ведь всегда это знал? Проблема в том, что ты трус.

Правда ли это? Да я и сам уже не знаю. Прессинг общественного мнения навязал мне свои законы.

Марчленд поглаживает зеркало, водит по его краю большим пальцем туда-сюда, будто пробует остроту ножа, будто ищет пульс.

Я проклинаю его. Я ору на него с такой яростью, что перехватывает горло, а глазные яблоки трепещут в черепе. Ругательства, обвинения, поток ядовитой тарабарщины – все это совсем на меня не похоже. Охрипший и остервенелый, я наношу удар ниже пояса:

– Она никогда о тебе не упоминала. Ни разу.

Я показываю ему ноль большим и указательным пальцем. Я все жду и жду, но ничего не происходит, только деревья колышутся да пыль оседает. Потом я сажусь в автомобиль и уезжаю. Марчленд не преследует меня, не предпринимает ничего – просто застыл посреди дороги, не включая двигатель. Его пикап уменьшается и пропадает из виду, когда я огибаю поворот.

Меня штырит по самое не балуй от адреналина, этой забористой природной дури. У меня перед глазами все плывет, нечеткий образ мира подергивается. Призрачные деревья, бледный диск солнца, гравийка под колесами похожа на сброшенную змеиную кожу. Ничто не монолитно, ничто не существенно, каждый угол сплющен в двух измерениях, каждый размытый контур залит полихроматическими бликами.

Судорога сводит пальцы на руле; язык распух. Я мог бы с тем же успехом смотреть в дуло пистолета – так меня колотит. Я не знаю, что с собой делать – увы, заранее я об этом не подумал.

И чего я, собственно, ждал? Что, если я просто нажму на все мозоли сразу, Марчленд взорвется, как Кракатау, и всадит мне пулю в мозг? Или дело было не в этом. Может, я хотел ужалить его так же, как жалили меня на суде. Может, дело было только в мести, а остальное можно подшить к делу под грифом «мелочевка».

Я вылетаю на асфальт, почти подъезжаю к замшелому мосту, когда решетка радиатора «форда» Марчленда врывается в зеркало заднего вида, заполняя его целиком.

Бабах.

* * *

За много лун до того, как окружной прокурор решил, что у Народа есть ко мне дело, я нанял частного сыщика, чтобы тот во всем разобрался. Естественно, все решили, что я так пытаюсь обелить свое имя. На это я могу сказать следующее: ну, черт возьми, по крайней мере я не прохлаждался на поле для гольфа. Деньги не были проблемой, я нанял лучшего из доступных мне кандидатов – Лэнса Прайда, владельца и по совместительству оперативника «Агентства Прайда». Я мог бы нанять и кого-то покрупнее, мог бы пойти в какую-нибудь корпоративную контору с международными связями, с двумя сотнями полевых агентов по всему миру, пинающих мусорки и охотящихся за компроматом. То, что я пошел в маленькую местную фирму, не укрылось от моих хулителей. Для них, для крикливого большинства, это была просто показуха, жест ради спасения репутации. Это доказывало, что я и сам знаю – искать нечего, все это пустой фарс.

Они были правы, хоть и по неверным причинам. Один мой приятель по имени Марвин Кортес, вышибала, штудировавший Платона и Макиавелли, однажды выдвинул гипотезу, что вселенная состоит не более и не менее как из информации, что каббалисты попали в точку со своими тетраграммами и прочей эзотерической хренью с магическими квадратами – смысл всего сущего в утраченном уравнении. Миранда не пропала; ее вычли, ее проглотил целиком какой-то квантовый удав.

Я пошел к Прайду, потому что Прайд был ищейкой с темным прошлым, и он пообещал помочь мне нанизать на вертел того сукина сына, что похитил Миранду, – если этот сукин сын вообще существует. Он не мог исключить вероятность, что она просто сбежала. Тысячи людей ежегодно бросают свою жизнь. Мои дружки-копы из отдела убийств могли запросто подтвердить – тонны пропавших без вести вовсе не пропали, они скрываются от супругов-абьюзеров, долгов, от своей безумно тоскливой рутины.

Но Миранда не могла сбежать, бросив мать и отца, и горячо любимого старшего брата, стоматолога с тремя детишками, звавшими ее «тетей» и упрашивавшими дать им наведаться в наш прекрасный загородный дом всякий раз при встрече. Не оставила бы она и меня в том подвешенном состоянии, в роли потенциального женоубийцы. Миранда бы не поступила так. Ни за что.

Но как же те фото из аэропорта в Южной Америке, сделанные примерно через восемь месяцев после ее исчезновения? Снимок женщины в пестром платье, проходящей таможню. Трудно разобрать с этими очками а-ля «беглянка из Голливуда», шляпой и всем прочим, но та женщина очень сильно смахивала на Миранду. Очень сильно. Жаль только, что эта дама затерялась где-то на просторах великого старого континента, прежде чем ей успели задать пару вопросов.

Эта ситуация тянулась много лет. Время от времени появлялись сообщения о том, что Миранду где-то видели: туристка в Дели, чей-то образ из окна поезда, нечеткое изображение с чьей-то камеры в супермаркете где-то на Среднем Западе, смазанная фигура в толпе на газетной полосе. Анонимные сообщения, ах, сколько их было! У меня целый шкафчик был завален письмами – физическими, электронных-то я получил вчетверо больше. На Прайда сыпались сотни звонков – полагаю, и в полицию тоже. Может, поэтому они со мной особо не общались.

Большая часть этих сообщений проходила по разряду «очевидная туфта» – и даже я, сломленный потерей, понимал это. Но иногда, очень редко, Прайд показывал мне некий фотоснимок – и мое сердце начинало биться чаще, ибо с него на меня смотрела Миранда. Ее имя могло быть другим, прическа – такой, какую она ни за что бы не сделала; у нее могло быть более зрелое лицо, но это все равно совершенно точно была она, моя Миранда. Дважды мы с Прайдом покупали билеты и мчали в те места, где были сделаны снимки.

В первый раз мы посетили городок в «ржавом поясе», где поболтали с женщиной, называвшей себя Мейси и работавшей в магазинчике «Все за пять и десять центов». Мейси говорила с протяжным акцентом, казалась практически неграмотной и была совершенно очаровательна, бесхитростна, как котенок.

Во второй раз это была домохозяйка из пригорода в Орегоне, разъезжавшая на крутом джипе и воспитывавшая четверых детей. Замужем за школьным тренером по софтболу. Не такая очаровательная, не такая бесхитростная – и уж точно не моя жена, ни метафорически, ни в каком-либо ином смысле.

Ни одна из этих женщин меня не знала, хотя, когда они сложили два и два и поняли, что я – тот самый печально известный убийца жен, разгуливающий на свободе из-за того, что следствие не собрало побольше улик, их глаза становились круглыми, как блюдца. Если какая-то из них и была Мирандой, ушедшей в подполье, она заслуживала «Оскара». Но они не были актрисами. Просто люди со случайным сходством с моей женой, и все. У каждого из нас есть двойник, где-то там, в огромном мире, наш личный потаенный доппельгангер. Жизнь шла своим чередом.

Спустя какое-то время, долгое время, даже Прайд вывесил белый флаг, оставив меня гоняться за очередной фата-морганой в одиночку. Он отмазывался от наших деловых ланчей и стал слишком занят, чтобы отвечать на мои звонки; в конце концов перестал обналичивать мои чеки. К концу, думаю, он уже сомневался во мне, сомневался, не провел ли я его каким-то образом. Банди обвел вокруг пальца Энн Рул ^[60], это точно. Прецедент был. Думаю, Прайд боялся, что остальной мир знает что-то, чего не знает он.

Что ж, в этом мы с ним были похожи.

* * *

Колеса крутятся... замирают...

Все поворачивают головы на звук.

Миранда только что вошла в зал «Седьмого неба» под приглушенные звуки Синатры: это старая черная магия... На ней – то элегантное, но провокационное красное платье, без бретелек; при взгляде на него рациональный человек из меня выветривается, и просыпается обезьяна с холодцом вместо мозгов. Она берет меня за руку, и мы с ней начинаем танцевать в свете полной луны, под сверкающим диско-шаром... Сверкающий шар, глобус бледного огня, мерцает, стробоскопирует, накаляется добела.

Джуди материализуется из ниоткуда и говорит:

– Зачем ты разъездился там, Джек?

Нет никакого «Седьмого неба». Я в кровати, в маленькой комнате с напирающими на меня стенами. Мрачными зелеными стенами. Стенками гроба.

Конечно, поначалу я услышал: «Зачем ты разделался с ней, Джек?» – и думаю: что, и ты, Брут? Но потом истинное положение вещей доходит-таки до меня – прорываясь через низкий, жуткий аккорд, извлеченный из страдальческой волынки.

Комната темнеет, петля затягивается вокруг нас, и печальное, одутловатое лицо Джуди колеблется в мерцании свечи, уносится прочь по длинному гибкому тоннелю. Губы Джуди шевелятся – и, сдается мне, ей нужно говорить громче, потому что она звучит не разборчивее океана в морской раковине.

Ах да. Дерево. Я врезался в дерево, или дерево врезалось в меня. Я съехал с обочины и протаранил огромный дуб возле пастбища. Коровы жуют траву, равнодушно наблюдая, как я истекаю кровью, как горит машина.

Образ Джуди колеблется, распадается.

Человек в белом входит в кадр, говорит несколько слов, в основном неразборчиво, и светит мне фонариком в глаза. Я разгадываю слово «кома», и что-то про «внутричерепное кровоизлияние». Парень, видимо, врач. Примерно в ту секунду, когда я это осознаю, он уже исчезает в размытом ореоле на краю моего поля зрения.

– Как дела, Микеланджело?

Это у меня спрашивает человек, пришедший на смену доктору – изможденного вида тип с выбеленными усами. Он не дорожный патрульный и не полицейский из Олимпии, ни в коем случае. Это мой давний приятель детектив Фишер, и он надеется на предсмертную исповедь. Копам из убойного отдела тоже ведь нужна надежда – ни для кого не секрет, что они просто уборщики трупов с золотыми значками.

В солнечном свете, сочащемся сквозь узкую щель окна, детектив выглядит ужасно. Он постарел за эти шесть лет. Не так сильно, как Марчленд, но достаточно, чтобы я почти пожалел его, если бы не питал такой глубокой ненависти к калифорнийским «пляжным парням». Могу поспорить на что угодно, у Фишера в шкафу припрятана доска для серфинга, натертая воском и готовая к спуску на воду.

Второго шанса на те золотые деньки нам не дадут; Фишеру не скоро удастся поймать волну или станцевать ламбаду с Аннетт Фуничелло ^[61]. От осознания этой простой истины он пошел искать утешение к бутылке – а бутылка возьми да и отвесь ему хук в челюсть. Итак, Фишер наклоняется поправить мне одеяло, и блик света ярко вспыхивает на обручальном кольце. Его прикосновение нежное, словно я – больной ребенок.

Когда Фишер открывает рот, мой взгляд неумолимо притягивается к блеску его кольца, к полупрозрачному свечению его кожи, к бегущей строке телетайпа, рассекающей его лоб, и к запавшим скулам. Он был новичком, когда примкнул к первой оперативной группе по делу Грин-Ривер, что было много лет назад. Группа та, кстати, так никого и не поймала. Какой-то подражатель Грязного Гарри – вот кто тогда схватил маньяка; опьянел от внезапно выпавшей ему славы, за пятнадцать минут позора написал книгу-бестселлер; последовала предвыборная кампания в Конгресс и прочие атрибуты успеха... Как известно, есть такие полицейские, что всегда ловят того самого преступника; и есть такие, кому того самого не поймать никогда.

– Помнится, тебя вытащил какой-то фермер. Он буквально спас твою шкуру. То, что от нее еще оставалось...

Я не могу говорить – из-за аппарата ИВЛ и трубок, – но туман чуть рассеивается, и я начинаю различать очертания. Помню фигуру незнакомца в клетчатом пальто, его руки перед моими глазами, сжимающие мне плечи. Деревья и сальные облака меняются местами. Горящая машина, безмятежные коровы... и сморщенное лицо чужака, парящее надо мной на низкой орбите. Мне нужно мгновение, чтобы разобрать его слова. Он говорит: убийца. Потом его лицо становится бесплотным, слагающие его атомы разлетаются на все четыре стороны. Шум медицинских аппаратов и блеск кольца Фишера вновь заполняют мой мир после этого. Фишер все еще не ушел, все еще треплет меня, точно собака – косточку:

– Говорят, ты готов. Но я в это не поверю, пока не увижу своими глазами. Такие типы, как ты, не останавливаются, пока надзиратель не пустит газ, верно, Джек?

Очевидно, детектив Фишер не оставил свою любимую теорию. Он был великолепен как свидетель обвинения, отчаянно не желая упускать еще одного психопата из своих лап. Тогда он не был таким опустившимся; обаятельный, как торговец змеиным маслом, Фишер одевался в манере выпускника Лиги плюща, хотя самым восточным местом, где он побывал, был Лос-Анджелес. Мало что впечатляет больше, чем красивый коп в безупречном костюме, указывающий уверенным пальцем на арестанта в кандалах.

Ах, видели бы его сейчас господа присяжные.

Фишер говорит:

– Даже если ты и выкарабкаешься, вряд ли ты много побегаешь. И на строительные леса не залезешь. Купишь себе одну из этих навороченных колясок, с гидравликой и всем таким. Баллоны с кислородом на спине. Подрядишь санитарочку памперсы тебе менять. Ну, может, будешь вырезать что-нибудь лобзиком, сидя в кресле-качалке...

Он явно доволен моим очевидным параличом, и я его не виню. Если лучшая месть – это хорошо жить всем врагам назло, то вторая по качеству – наблюдать, как враги сохнут, подобно червякам на крючках.

– Какая трагедия – то, что ты попал в аварию после потери жены. Бьюсь об заклад, ты рыдал в три ручья под Хэнка Уильямса, или типа того... и не заметил поворот, пока не стало поздно. Ужасно несчастный случай. – Он качает головой. – Я, конечно, заметил вмятину на твоем бампере. Да, на ней есть краска с другой машины. Наверное, ты въехал в кого-то – и не сообщил об аварии. Не парься. Полиции Олимпии есть чем заняться, кроме как доставать тебя из-за такой мелочи, как бегство с места происшествия. Я замолвил за тебя словечко.

Врач появляется из-за кулис. Он хлопает Фишера по плечу, распекает его на эсперанто или кантонском. Фишер смеется добродушным смехом прожженного циника, вскидывает ладони, отражая невидимые удары. Задерживается у занавески, говорит:

– Эй, мы получили результаты по той Джейн Доу. Она больше не Джейн Доу. А ты занятой сукин сын – мы нашли несколько ее подружек. Устроил себе кладбище для шлюх.

Меня мутит. Я вижу вертолеты, ищеек, здоровенных парней в ветровках, бормочущих в рации. Место действия – не пустыня в Неваде или Нью-Мексико, а зеленый тихоокеанский северо-западный перевал, усеянный безымянными могилами.

Горящая машина, безмятежные коровы. Марчленд наблюдает за делом рук своих со стороны дороги. Он надвигает шляпу на глаза, чтобы заслонить дьявольскую физиономию – хотя на миг это лицо могло показаться принадлежащим любому, да хоть бы и мне.

Полного бака хватило бы Марчленду, чтобы одолеть полдороги до луны. Или до того уединенного ответвления от бегущей между штатов трассы I-5, где девушки всех возрастов предлагают свои услуги вдоль архипелага торговых центров и придорожных закусочных, мотелей и казино. Дикая граница, где грязная трехфутовая бетонная стенка сдерживает лес и ночь.

Я даже пальцем пошевелить не могу. Глаза слипаются.

Фишер все говорит, у него в горле скрипят помехи. Мои глаза закрываются. Я думаю о котах в ящиках, радиоактивных элементах и об одном простом вопросе. Пока кот в ящике, ответ – может быть.

Скрипичные ноты и звуки валторны скребут по коре головного мозга, высекая пламя.

Я танцую с Мирандой под сверкающим диско-шаром. Сегодня играет отличный оркестр, в их исполнении «Эти голубые глазки» – самый настоящий шедевр, повергающий в слезы. Если я не буду смотреть на детектива, музыка будет звучать бесконечно; может статься, вечность напролет. Если слова Фишера не коснутся моих ушей, мы с Мирандой сможем продолжать танцевать, пока шампанское не иссякнет, а бальный зал не рассыплется в пепел.

Сверкающий диско-шар пульсирует. Шар – это белый выход из черного входа, устье горизонта событий, дыра в сердце всего сущего. В мгновение ока он заполнил пространство всего мира – и все время, вдобавок, сжал в одну точечку.

Что произошло?..

Что угодно. Ибо возможностям, как и мирам, несть числа.

* * *

Должно быть, с ней случился краткосрочный припадок.

Ничто не предвещало беды. Но давление в комнате вдруг резко скачет вверх.

Точно невидимая пуля влетает ей в висок и заставляет замереть на полуслове песни, отбросить кисточку, расплескав капли вишневой эмали, упасть, свернуться в клубок на полу комнаты, дрожа. Она никогда не слышала, чтобы припадки причиняли физическую боль. Уж чего-чего, а боли быть не должно. Она никак не может скоординировать свои мысли, чтобы отдать себе отчет во всех этих странностях, и все идет насмарку.

Мир умолкает. Тусклый свет створаживается у окна, пенится в ее волосах, проступает сквозь полупрозрачную плоть, очерчивая нежно череп, высвечивая в ней сложнейшую сеть сосудов и нервов. Она с трудом, кое-как, поднимается на ноги и, точно тонущий пловец, на ощупь пробирается к кухне.

Огромная, физически ощутимая тишина пульсирует и нарастает. Белый свет застилает ей глаза, а затем отступает, как волна. Она останавливается перед кухонной дверью. Дверей слишком много. Они смещаются и изгибаются, как часы на картине Дали. В них мелькают свет и тьма. Свет и тьма и так кажутся ей холодными и необъятными, и комната разрастается – как воздушный шар, как поднимающееся тесто, – за пределы естественных границ. И двери растягиваются по ее примеру. Дискомфорт от головокружения стекает ей за шиворот, охватывает позвоночник. Комната теперь – это гравитационный колодец, откуда нет выхода.

А потом все приходит в норму. Боль больше не тычет в нее крюками и иглами, нигде не сдавливает. Боль оставляет ее жалко дрожащей, но в остальном – невредимой. Вот она вытирает слезы с глаз – и все возвращается на свои места, в свою перспективу. Но все же, все же... что-то изменилось. Теперь дом стал другим. Он походит на муравейник, спешно и безвозвратно покинутый колонией.

Она застает кухню пустой.

Тают мелкие осколки ледяной глыбки. Капель барабанит о пол. Нож для колки льда балансирует на краю стойки, на его острие ярко горит утренний свет. Часы микроволновой печи подмигивают ей неразборчивыми фрагментами цифр и слов, затухающей весточкой из какого-то другого мира.

Она чувствует мускусный запах его лосьона после бритья, тепло его дыхания, все еще витающего в облаке пылинок. Но его почему-то нигде не видать – как если бы он провалился во внезапно открывшийся где-то в полу люк.

Она удивленно спрашивает у тишины:

– Джек? Милый?

А там, снаружи дома, ракитник все кивает, кивает...

* * *

ФРАГМЕНТ РЕПОРТАЖА «ACTION 9».

БРИФИНГ С МИРАНДОЙ КАРСОН

(Рон Джонс – 9 июня 1999 года)

М. К.: ...и в заключение я просто хочу поблагодарить всех, кто участвовал в поисках Джека. Так много людей пожертвовали своим временем... Я благодарю всех вас за открытки и письма. Это действительно много значит для меня. И да, если тот, кто держит моего мужа, сейчас слышит меня, прошу – пожалуйста, просто позвольте ему вернуться домой. Отвезите его в больницу или к пожарной части. Прошу, от всего сердца... умоляю вас поступить правильно. Дайте Джеку вернуться домой, к своей семье. В вашей власти сделать это... Джек, я люблю тебя. Я не сдалась. Мы все еще ищем тебя.

Королевский зоопарк закрыт

– АНТРАКТ—

Суини размазал кровавый отпечаток большого пальца по холодильнику. Долго смотрел на него, изучая. Уставился так, словно обнаружил дорожную карту чужой страны; так, словно она должна была подсказать ему самый быстрый способ овладеть какой-то территорией, о коей он даже не помышлял – во всяком случае, не вслух.

Он уставился на этот отпечаток, свой отпечаток большого пальца, но уже чужой, уже меняющий цвет с красного на черный. Он подумал: «С чего вдруг я помыслил о карте? Это же совершенно другая форма – таракан, бабочка, две трахающиеся бабочки. И, черт возьми, она все еще меняется».

На самом деле несколько сотен тысяч мыслей сталкивались в суперколлайдере его головы; астероиды отскакивали от коры мозга, нагруженной воспоминаниями о блинчиках, тюрьме, преждевременной эякуляции и дрейфе континентов. О том, как вначале у всей этой колышущейся вулканической массы было две головы – Лавразия и Гондвана, а Дж. У. Бута поймали в амбаре ^[62], и о том, как Андердог и Попай не могли выбраться из бумажного пакета, пока не получили свою дозу. Но именно его собственные телесные изгибы и завитки на барельефе в духе «Роршах vs. Эшер» заставляли синапсы пылать, рассылая тревожные сигналы по экрану внутренних радаров Суини.

Суини отступил слишком быстро, инстинктивно, как человек, застигнутый мчащейся по пешеходному переходу фурой – судорожным рывком, каковой заставляет благочестивую душу остановиться и преклонить колени, прикоснуться губами к распятию или четкам. Это было движение сродни подергиванию усиков насекомого в тени чьей-то огромной руки. Оркестр где-то в глубине живота Суини настраивал свои фальшивые инструменты.

Лишь кровавый отпечаток большого пальца на белом фоне. Только это. Только гудение холодильника и дребезжание стекла – машины все раскатывают по улицам. Он взглянул на часы, наблюдая, как они начинают час. Он собрал свои бумаги с кухонного стола и запихнул их в портфель с бездумной озабоченностью животного, собирающего припасы на зиму. Его сердце успело успокоиться в своей клетке, и он чувствовал себя лучше, но в то же время немного глупо. В последний раз, когда такое случилось, он провел три часа, уставившись на лампочку в ванной, парализованный непоколебимой уверенностью, что она вдруг стала последней угасающей искрой во вселенной застывшего пепла.

Он вышел из квартиры и стал ждать на остановке 76-го автобуса, когда ему пришло в голову задуматься, как же он порезал руку. Он пошевелил пальцами в поисках раны – вот только раны не было, – и подумал, не купится ли начальник его отдела на стигматы.

Портфолио Суини было забрызгано кровью и, вероятно, испорчено, но это не имело значения – машины и тараканы, несомненно, унаследуют все в точности так, как всегда обещал Хокинг. И в любом случае, это был его последний рабочий день.

Утренняя поездка из Университетского района в центр города неизменно проходила в толкучке. Толпы ничего не значили для Суини. Он, ветеран городских похождений, первым шагнул в автобус, уселся на сиденье прямо позади кабины водителя и положил портфель на колени. Устроившись с комфортом, он посмотрел в окно на горизонт, на пестрые постройки, украшенные мигающими огнями. Пыльная дымка клубилась в лучах восходящего солнца. «Космическая Игла» скользила мимо по правому борту. Вполне уместный арт-объект – ибо весь город, по сути, стоял на Западном побережье, в самом сердце Великой Американской Героиновой Сети. Суини не покупал билет на вращающуюся обзорную площадку на верху знаменитой башни уже тридцать лет – и никогда не купит. Каждое утро он почти ожидал увидеть, что она вспыхнет, как фейерверк, и взлетит в космос, наконец оправдав название.

Автобус стоял у остановки еще двадцать минут, и все это время продолжалась давка. На какие жертвы не пойдешь, лишь бы провести целый час в набитом до отказа вонючем автобусе в компании прогрессивных синеволосых панков-юристов новой волны, истекающих кровью из носа и спешащих к врачам людей всех полов и незнакомцев в пестром тряпье, либо в деловых костюмах из полиэстера, либо вообще в мешках для мусора, пахнущих аммиаком и мясом, приготовленным в микроволновке.

Один парень, толстяк в пиджаке и галстуке, с кадыком, нешуточно смахивавшим на яблоко сорта «Голден Делишес», декламировал монолог о перелетных голубях. Никто не мог ни отшатнуться от него, ни избежать его энциклопедической декламации; протиснуться тут было негде. С таким же успехом Суини мог бы оказаться в ловушке на борту почтового поезда, застрявшего на окраине Третьего мира, ожидая, когда столкновение сметет с рельсов все излишки человеческого груза, только здесь не было ни перевозимой домашней птицы, ни солдафонов с пальцами на спусковых крючках, а жара еще не успела стать убийственной. Это еще впереди.

Пожарная машина, взревев сиреной, пронеслась мимо, пробираясь вверх по течению сквозь груды застрявшего в пробке автометалла, и Суини вспомнил, как в далеком детстве мечтал стать пожарным, носить шлем с эмблемой и черно-желтую форму, крушить топором перекрытия в горящих домах.

Суини не согласился бы на эту работу, даже если бы ему платили втрое больше, чем сейчас. Не подался бы он и в полицейские. Или в учителя. Господи, он бы и шагу не ступил в старшую школу – там ведь в наши дни постоянно кто-нибудь устраивает стрельбу.

Автобус прополз через тоннель. Рабочие муравьи высыпали из кубышки и потекли вверх по эскалаторам на улицу. Суини возглавлял шествие, опустив подбородок на грудь. Он шагал мимо стойки с корейским эспрессо, мимо уличных рэперов, зачитывающих что-то без музыкального сопровождения, мимо каких-то тучных мужиков в шляпах. По радио передавали помехи: Джимми Сваггерт ^[63] орал на полную катушку в сопровождении духовой секции, воплей городских стадионов и тарелочного лязга. Иисус не умер, он просто скрывается, как старый-добрый Вальдо. Они с Норьегой ^[64] засели в конспиративной квартире в Ватикане.

Свежие граффити полосовали зеленые почтовые ящики. Пес ощерился, когда Суини поравнялся с ним, – он явно мечтал оттяпать кусок его лодыжки, но только и мог, что слюни пускать. Бомж в парке с эмблемой «Сихокс» ^[65] и в вязаной шапочке с монограммой, скорее всего, умыкнутой из сувенирной лавки, подозвал пса, потрепал его рукой – кожа с нее почти полностью слезла, свисая чешуей с черных от грязи когтей какой-то крупной нелетающей птицы. Суини прибавил шагу. Он шел по делам.

Он думал и зацикливался на граффити: на почтовых ящиках, на кирпичных стенах зданий, повсюду, где они расползались и множились; они – особая городская форма жизни, двумерный кудзу, выведенный в полях коллективного разума, скандирующего лозунги вроде: «СВАБОДУ ВОЛЕ, НИЗАВИСИМОСТЬ» и «РЕВАЛЮЦЫЯ», с такими вот глупыми ошибками, в основном.

Что было зашифровано в глифах современности, где здесь смысл? Несомненно, шифр, как и архаичный жаргон кокни, изобретенный как арго бесправных и недовольных, жаргон воров, забиравшихся в темные дома и евших арахисовое масло, пивших пиво, лапавших своими сальными ручищами вашу дочь, если такая у вас была, и довольно скоро она уже таскалась бы за ними, училась бы выписывать «мертвые петли» на скейте, продела бы в нос, или в пупок, или бог весть куда еще пирсинг... все еще ваша спутница, но уже на затухающей орбите. Могла бы смотаться в Голливуд, закончить художественную школу, оказаться на койке кастинг-директора в надежде стать новой Мэрилин Монро, выпрыгивающей из торта, чтобы усладить рыцарей Камелота, очередной дрессированной тюленихой в бикини, только, само собой, современной и независимой, о чем сообщали бы ее татуировки. Ей бы подобрали звучный псевдоним-шифр, а потом – «простите, мистер и миссис Как-вас-там, вашу дочь нашли в канаве». Именно в канаву уходили все ставки в этой дегенеративной азартной игре. В канаву, коту под хвост.

Суини, поглощенный граффити, вспомнил художников-граффитеров, известных ему. Мастеров этого дела, так сказать. Лучшие из них всегда были вооружены меткой фразой, непостижимой для холеного банкира, катящего в своем внедорожнике, загадкой гетто.

«Если крэка нет, сойдет и рассвет», – говаривал бывший потенциальный сумоист по имени Конфуций, Конфуций Олеандр Трей, или сокращенно «Кот». Приятель по колледжу, собутыльник, тот, что сошел с рельсов, хотя в последнем Суини не был так уж в этом уверен. Кот был самым что ни на есть Микеланджело с баллончиком краски или маркером, и его излюбленными холстами были «храмы богатства и алчности» – по определению из книги К. Далеко он не ушел, в геологическом смысле. Умер в 99-м, застрелен в лицо из дробовика у ночлежки в Пионер-сквер. Закрытый гроб, разомкнутая цепь, и никакая сентенция этого не перекроет, так что разровняйте холмик поскорее, и пойдемте по своим делам. Это карма, братья и сестры, и у нее пасть размером с весь мир.

Суини то тут, то там ловил ухмылку Конфуция – не каждый раз, но с регулярностью, достаточной, чтобы вызвать подозрения, и это была еще одна причина для беспокойства. Конфуций явно что-то знал. Может, и правда – знамения о неминуемой беде уже покрыли стены.

Все становилось слишком сложным. В восемнадцатом веке, когда кокни был в цвету, парней, тащившихся по Бакс-Роу ^[66], не волновали Большие Взрывы и межконтинентальные баллисти-

ческие ракеты, нацеленные им прямо в спальни, или теории струн, настраивающие струны натянутых теологических скрипок. Им всем было плевать на Стивена Хокинга, или нанотехнологии, обгоняющие человеческую эволюцию на пути к заветному призу, или на наручные часы. Мир в 1788-м году не дышал на ладан, не испускал последний вздох, не был готов рухнуть с небесной крыши в бездну, даже если кучка критиканов думала, что мог бы, или что так ему и надо. Пророчества выкрикивались строчными буквами.

Сегодня, как никогда, граффити несли Суини послание, таившееся на виду с самого начала – в каждом кирпиче и в прослойках раствора, в каждом расчете.

Между изосцелесов ^[67], эллипсисов и колец Суини прочел: «АД». Он прочел: «ЖРИ ИЛИ БУДЬ ПОЖРАН» и «КОНЕЦ БЛИЗОК». Он прочел: «СУИНИ ПОЗВОНИ ДОМОЙ»; дальше читать не стал. Он пошел своей дорогой, с ошарашенным видом человека, забывшего что-то важное. Человека, роющегося в кармане в поисках ключей от машины, хотя машины у него нет; застывшего у подъезда дома, где он никогда не жил.

Суини уставился в ветви сливовых деревьев, посаженных через равные промежутки вдоль

тротуара. Деревья представляли собой приятное зрелище – смотреть на них было куда безопаснее, чем путешествовать по сельской местности, пол-

ной деревянных домов, где в подполе крысы шуршат. Эти деревья были невинны – крысы жили в них только по ночам. Иногда честно заработанные доллары стоили больше выеденного яйца в мире, где все сыты яйцами по горло. Иногда у кого-то прорезался вкус. Порой кто-то проявлял сдержанность – цветущие сливы, гламурные фонтаны и миллиарды акров травы (наступать запрещено под страхом смерти – частная собственность). Добродетели вроде приличия, порядочности и здравого смысла не имели здесь большой аудитории, на что наглядно указывали «Человек с молотком» ^[68], грозно нависший над зданием Музея искусств Сиэтла, изваянная из бронзы голая беременная женщина между библиотекой и лютеранским детским садом, или Ленин, хмуро взирающий с постамента во Фримонте, на самопровозглашенном Левацком Берегу, в так называемом Центре Вселенной. Ленина вполне можно оставить во Фримонте, если так уж хочется. Можно и Сталина там же поставить, почему бы и нет? Хватай лопату – дерьмо не всегда бесплатное, оно просто дешевое. Но, по разумению Суини, во всем нужно было знать меру.

Суини, как всегда, пришел рано. Он нырнул в закусочную и занял единственный свободный столик с остатками чьего-то последнего завтрака – тут и окурки, погребенные в застывшей подливке, и скомканные салфетки на полу, и мелочь, забытая под пластиковым стаканчиком. Тут можно почитать проклятия – свежие, с любовью вырезанные на пластике столешницы; а можно и полюбоваться на прилепленный сюда же комок жвачки с кровавыми прожилками. Суини поерзал на задубевшей виниловой сидушке и стал ждать официантку. Когда та подошла-таки, он прочел на ее бейджике: МЭГГИ. У всех были бейджики. У рыбок в ручье и у белого медведя на льдине. Наступил Век Информации. «Знать, что да как» – уже половина успеха.

МЭГГИ спросила, что он будет. Ей для этого даже слова не понадобились – она просто уперла руку в бедро, а на лбу у нее проступили морщинки. Визитный образ как стоиков, так и работников сферы обслуживания любой эпохи. Она видела Суини каждое буднее утро на протяжении нескольких календарей, уже отправленных на свалку истории, но продолжала все равно спрашивать, что он будет. Ибо, возможно, это верх профессиональной вежливости – соблюдение подобных ритуалов.

Он сказал: «Кофе», она налила – и покатила дальше, оценивая другие запросы стада. Она тоже намеревалась далеко пойти. Ицхак Бентов ^[69], уважаемый, пускай и неформальный, поэт-физик, мог бы заметить, что она уже пришла.

Суини попытался погрузиться в чтение газеты, но буквы расплывались перед глазами, словно искаженные линзой. Он тщетно старался вникнуть в содержание, казавшееся ему запредельно сложным – какой-то провинциальный мелодраматический сюжет, раздутый до невероятных масштабов, опухший и зловещий. Текст, хоть и вызывал легкое недоумение, выглядел столь же нелепо, как пьяный матрос в отпуске, или запечатленный на фотокамеру пьяного матроса образ святого Витта, застывшего в нелепой позе на фреске. Шрифт газеты как будто вступил в сговор с уличными граффити. Смысл же казался поистине вселенским. Суини на мгновение задумался о сути происходящего, совершенно не в силах ухватить даже намек на общую картину, не говоря уже о деталях, после чего сдался. Его взгляд скользнул по картинкам. В них современный человек, казалось, вернулся к истокам – к простейшим образам, высеченным еще нашими далекими предками-гоминидами, сидевшими у костров в известняковых пещерах давным-давно.

Там, за морем, средневековый метрополис погружался в ад. Горели купола. Грозовые тучи клубились над черными столбами. Паника. Хаос. Прямой эфир в одиннадцать вечера. Надпись гласила: «КОРОЛЕВСКИЙ ЗООПАРК ЗАКРЫТ». В газете напечатали зернистое фото смотрителя зоопарка в грязном тюрбане – лицо он спрятал в почерневших руках. Тигр, худой и облезлый, прижимался ребрами к двери клетки – еще чуть-чуть и вывалится наружу через зазоры между прутьями. Шерсть свалялась, как дешевый ковролин, глаза казались сонными. Тигр лизал трещины в бетоне. Бандиты украли горилл, змей и слонов, а вот тигра оставили.

Коалиция ^[70] никак не могла наладить подачу воды. Электричества не было. Провизии не было. Надежды, однако, имелось в достатке. Ребенок на носилках потерял родителей при обстреле; люди искали их – и, кстати, у него оторвало руки, и их тоже никто не смог найти. Ребенок улыбался. На заднем плане толпа дробила кувалдами статую Диктатора, расчищая площадку под «Макдональдс», пятизвездочный отель, что-то коммерчески утилитарное и невыразимо американское.

Суини перелистнул на спортивную страницу. «Маринерс» ^[71] отправились на весенние сборы – выигрыш у них уже в кармане. Он поставил пятьдесят долларов в тотализаторе в офисе. Вот простачок Его кофе допит. Суини аккуратно сложил свою газету. Пополам, еще раз пополам, еще раз.

– РЕЗОЛЮЦИЯ—

За неделю до своего последнего рабочего дня в офисе Суини посетил врача. Суини страдал от холодного потоотделения, учащенного сердцебиения, приступов тошноты – весь джентльменский набор, в общем. Он, бывало, паниковал, бредил, раздражался, иногда даже впадал в ярость; иногда его переполняла неизбывная скорбь по поводу каких-то событий, что не отложились толком в памяти, и от предчувствия худшего, и всего этого было почти достаточно, чтобы довести взрослого мужчину до слез. Кто-то когда-то где-то ему сказал, что выплакаться – все равно что вдарить ланцетом по нарыву. Если выплакаться, состояние души стабилизируется, все снова будет в порядке.

Суини никогда не плакал, никогда не кричал, никогда не втыкал никому карандаш в глаз, несмотря на зачастую непреодолимое желание убийства, порождаемое современной жизнью; тем не менее дела обстояли далеко не окей. В последнее время, то есть последнее десятилетие, плюс-минус, Суини превратился в эмоциональный осциллятор. Ежеминутно ему хотелось то хлебнуть саке и направить свой «Зеро» ^[72] на авианосец; то выбить кому-нибудь зубы; то побить свою собаку; то побить шумного соседа; то перерезать себе глотку; то устроить пожар; то пристрелить босса; то уволиться с работы; то подсесть на тяжелые наркотики, желательно пейот, или, может, «маш-аллах», в амстердамском гашиш-баре или в самом настоящем типи из бизоньей шкуры на Великих Равнинах; подсесть – и пройти обряд инициации в шаманы-визионеры. Еще иногда ему хотелось избавиться от рабской сигаретной зависимости, или выслать по почте бомбу в штаб-квартиру табачной компании «Филипп Моррис», или впустить Иисуса в свое сердце, или влиться в ряды секты бомжей; хотелось, бывало, трахнуть кинозвезду, хоть самую страшненькую, или послать всех на хер, или пойти домой и спрятаться под одеялом, пока весь этот кошмар не уляжется...

Проще говоря, Суини тихо слетал с катушек.

Его общение с врачом прошло следующим образом:

– Док, у меня проблемы. Я импотент, и, кажется, я расист.

– А с чего вы взяли, что вы импотент?

– В квартиру напротив меня, чуть дальше по коридору, въехала одна девушка. И она такая горячая штучка, понимаете... Выносит мусор в одних прозрачных шароварах поверх стрингов.

И я, ну, хочу, в общем, э-э, познать ее. В библейском смысле. Боже, я гожусь ей в отцы. Но, гм, проблема не в этом, проблема вот в чем: это влечение такое... разумное, что ли. Как гребаный компьютерный алгоритм. Типа, ты не голоден, но тебе показывают пирожное, и у тебя слюнки текут, и ты знаешь, что нужно его хотеть, потому что пирожных ты не ел с тех самых пор, как Оппенгеймер расщепил атом. Я смотрю на эту милую особу в шароварах и хочу кусочек пирожного, это так, но, э-э, никакого физического отклика от тела нет. Какой-то психотический дзен-кошмар – и я даже не знаю, как, черт подери, ухаживать за этим мотоциклом.^[73]

– Это просто стресс, Суини. Это ваша голова мешает работать телу. Я выпишу рецепт на хорошее лекарство. А почему вы думаете, что вы расист?

– Потому что я боюсь иностранцев. Не тех, кто уже давно живет здесь, а приезжих – в тюр-

банах и с чемоданами, ха-ха. Думаю, дело в том, что я... я боюсь других стран.

– Ага. Каких именно?

– Не знаю. Кто сейчас располагает ядерными боезапасами? А у кого они появятся уже совсем скоро? Китай, Россия, Северная Корея, Иран, Индия, Пакистан – это для начала. Но, черт возьми, Франция, Израиль, старые-добрые США – они ничем не лучше. У нас же полно своих отморозков-кокаинистов с пальцами на кнопке. Да, еще я боюсь техасцев, даже тех, кто уже давно живет здесь – их дурацких шляп, их бейсбольных команд и быков брама ^[74]. Я их ни хрена не понимаю даже тогда, когда они говорят на английском, это какой-то другой английский. Позвоните в справочную как-нибудь, так сразу поймете, о чем я. Наверное, это иррационально. Ну, вот...

– Вы не просто расист, Суини. Вы ксенофоб. Я могу вам помочь. Вот еще один рецепт. Позвольте мне направить вас к одному очень хорошему психиатру. Я всех тяжелых шлю к нему. Вот его визитка.

– Что? Нет, я к нему не пойду, док. Я же читал мелкий шрифт в страховой инструкции. Они покрывают только семьдесят процентов от лежания на кушетке, и то не факт. Может, в следующем году я смогу это себе позволить, а пока с деньгами туговато. Я вот еще что у вас хотел спросить. Скажите, я ведь не шизофреник? Может, параноидальный... Человек ведь может быть просто шизофреником, или одно без другого не бывает?

– Пожалуй, вам лучше рассказать о своих подозрениях подробнее.

– В последнее время я вижу узоры повсюду. Облака с лицами херувимов. Опавшие листья, выкладывающие на земле китайские иероглифы. Облупившаяся краска, похожая на точные очертания континентов. Капля крови, стекающая против часовой стрелки у мертвого голубя из клюва. Автомобильный гудок сбивает меня с толку – приходит мыслишка, а вдруг это архангел Гавриил трубит в свой рог. Всякое такое.

– О, я понимаю, Суини. У меня тоже такое случается. Но на всякий случай выпишу-ка я вам еще пару баночек вот этого...

Бич века: массовость. Массовая истерия, массовый гипноз, массовое производство, массовые убийства, масс-медиа, миграции человеческих масс, массовое вымирание.

Комментаторы по телевизору говорили, что Гитлер и Пол Пот выхолостили термин «геноцид». Холокост истощил накачанные мышцы пафоса и эмпатии, отвязал их от морали, пустил в погоню за каждым кроликом и сделал коллективное сознание черствым. После Теда Банди и Джеффри Дамера вся эта фигня с массовыми убийствами стала той еще скучной обыденностью. Общественное возмущение заперли на карантин и сослали в разрозненные ячейки – подпольные издательства, левые политические организации и благотворительные фонды. Человечество иммунизировали против страдания. Ужас стал просто белым шумом, страдание – пустым звуком, фоновой музыкой в торговом центре. Все были запуганы и при том – абсолютно, самоубийственно бесстрашны.

Возможно, так оно и было. Правда, правда, ничего, кроме правды от «А» до «Я». А потом одним замечательным утром здания на Пионер-сквер покосились ^[75], и сперва очень немногих, а потом и всех, обдало ушатом ледяной воды из ведерка суровых фактов. Ледники скребли здешние долины; метеориты когда-то проливались огненным дождем на эти земли, выбивали лунки и борозды на подложке океана, расплескивали космическую радиацию. Ну скажите, разве современная цивилизация забыла Везувий и Кракатау? Разве никто не знает, что мать-природа любит иногда поедать своих детей? По новостям твердят: «Никаких серьезных последствий», – но вскоре у граждан империи нервишки начинают по-всякому шалить.

Суини так и не добрался до офиса. Когда он вышел на площадь, где находились рынок фруктов и овощей, Мемориал ветеранам Вьетнамской войны и «Старбакс», вездесущий, как ракитник, его поход потерял смысл. Небо начало открывать свой широкий, беззубый рот, и этот рот истекал фосфоресцирующей слюной, слизью доисторических морских бездн.

Двери закрывались, жалюзи опускались, полицейские патрулировали, из мегафонов неслось отрывистое бормотание авторитарного утешения, а рты отвисли от шока, бившего даже по сияющим голубым сердцам копов. Печальные уборщики в масках выползали из закоулков – убрать рекламные щиты, собрать весь сор в совки на длинных ручках с ртами-крышками, очистить сцену для нового представления. Великий занавес начал опускаться – черный на черное.

Солнце мигало, напоминая продолговатого карлика, и казалось слегка недожаренным, как мягкий яичный желток. Воздух приобрел мрачные оттенки, словно отфильтрованный объективом бесталанного кинооператора – Такаши Фудзимото ^[76] заплакал бы.

Дрожь прошла сквозь город, сквозь все его балки и остовы, и ушла в скальную породу. А потом пришел звук. Глубокий, глубинный вздох, будто выдохнули огромные легкие. Люди ходили расширяющимися кругами. Люди спотыкались о застывшие машины. Людей рвало, и они хихикали. Люди прижимали к себе младенцев и Библии. Даже атеисты хватались за Библии. Собаки заваливались на бок и скребли лапами, пока из пасти не шла пена, а из глаз – кровь; голуби сбивались с курса и разбивались о витрины, расписывая гранит влажными мозаиками. Светофоры скакали с одного цвета на другой.

Суини пытался понять, что к чему. Его озадачивало, почему фигурки супергероев кувыркались, падая с подоконников высоток; почему рекламные щиты мигали случайными числами; почему в разломах и трещинах асфальта вспыхивали мелкие, голодные огоньки; почему стаи бумажных денег кружились в воронках, пока чайки сыпались вниз снопами; почему всем, казалось, было все равно. Это запись. Все кругом ненастоящее. Орсон Уэллс, вы молодец – поклонитесь и сядьте. Хватит, с нас вашей выдумки достаточно.

Суини уставился в салон красоты на первом этаже отеля – однажды какая-то местная знаменитость чуть не спалила все это здание, заснув с сигаретой после изрядного возлияния водкой. Под куполообразными шлемами-сушилками для волос никто не сидел. Все трутни куда-то делись, ужужукали прочь. Телевизор орал. Суини вцепился взглядом в изображение. Разверзлась бездна, и он в нее посмотрел. Изображение вцепилось в него; бездна ответила на его взгляд. Краткая борьба, а потом все кончилось. Мертвый немец засмеялся.

– КОДА—

Суини с трудом дошел домой, проделав опасный пятимильный путь под треснувшими мостами и через разрушенные кварталы. Ни одной машины. Ни одна птица не пела, ни один ребенок не кричал. Ничего, никого; один лишь неровный стук крови в шее да редкие раскаты грома, доносившиеся издалека, хотя на небе – ни облачка. Воздух наливался багровым. Он заполнял колышущееся небо; он разбухал.

Суини не торопился. Он шел ровно, как идется. Он был черепахой и радовался этому. Его «топсайдеры» с цельной подошвой запачкались и расшнуровались. Он споткнулся. Судя по всему, асфальт начал плавиться.

Суини не помнил ничего существенного. Разве что жюль-верновского француза и его желтую субмарину. Разве что разрозненные факты из мира биологии. Хоть и напоминающий медузу, хищный португальский кораблик таковой не являлся. Его тело – колония отдельных организмов-зооидов, развивающихся вместе, всю свою жизнь неразлучных. Его щупальца, тащившиеся следом, как донные тралы, содержали яд, и свою добычу кораблик глушил им, но не убивал, а потом пожирал заживо. Если небо, согласно зловещей алхимической трансмутации или в угоду дьявольскому трюку, вдруг поменяется с матерью-морем, этой колыбелью всего сущего, и если левиафаны поплывут в его шири и зависнут, мягко качаясь, над кишащими жизнью высотками, готовясь к пиршеству – что тогда надеть на выход?

Суини вспотел. Мысли, бессвязные и робкие, текли через его голову. Он решил, что поэты и художники, скульпторы и писатели, чокнутые теологи и их отчужденные родственники, мистики – все они были правы. Реальность – подручный реквизит, комплекс согласованных домыслов, консенсус самоограничивающих параметров и парадигм, ставших приемлемыми благодаря бесконечным спекуляциям, подпитываемым безумием, надеждой и дурманами на любой вкус. Реальность – это растяжимо-резиновое понятие, отскакивающее, как мяч для игры в стикбол ^[77], от несуществующей стены психотронной тюрьмы.

Солнце? Царапните поверхность – и под ней откроется череп кисти Дали, или глаз Лавкрафта, подглядывающий из глазницы, пока незримые жестокие мертвые губы шепчут: я предупреждал вас; я сотни листов бумаги исписал именно об этом.

Луна? Никакой луны нет, только съемочный павильон в пустыне Аризоны. Звезды – это пулевые отверстия в галактическом холсте. Тот день, когда темная материя дрогнет в стаканчике с пудингом, станет вселенскими сумерками жизни, какой мы ее знаем. Сегодня, собственно говоря.

Суини не заметил ни одного мародера и удивился. Это норма или не норма? «Норма» – она вообще где-то есть, существует ли? А потом он очутился рядом с многоквартирным домом, где жил. Он поднялся сперва по одной лестнице, потом по другой, третьей. Вот он уже в своей пустой комнатке. Такой тесной и неправдоподобной, как киношная декорация.

Свет погас, глухой гром стих, провалившись в колодец тишины. Где-то далеко, под землей, кит продолжал звать свою стаю. Суини задернул шторы и зажег свечи; решив, что его полномочия подошли к концу, электричество отступило по лабиринту проводов прочь. Радио передавало какое-то «щелк-щелк», и в какой-то момент «щелк-щелк» стало таким до одури жутким, что Суини его выключил.

Повинуясь импульсу, достойному поденки ^[78], древнему биологическому императиву, он дотащил свою тщеславную натуру до двери квартиры, где жила его соседка-нимфетка, та самая горячая штучка в шароварах. Суини, будучи теоретически последним мужчиной на Земле, поклялся не колебаться, как Пруфрок ^[79], а встретить возможный отказ с нахальной ухмылкой и, если надо, напоказ ковыряться в зубах. Он вооружился бутылкой помутневшего вина, хранимой с незапамятных времен в шкафу на всякий случай. Причесался. Постучал в дверь. Никто не ответил. Он толкнул дверь и увидел не упругую, пышногрудую галлюцинацию, разжигающую тестостерон, а старика с оленьими глазами в очках в роговой оправе, ни дать ни взять – Вуди Аллена, развалившегося в глубоком кресле, опустив ноги по щиколотку в ведро с серой водой. Старик выглядел так же грустно, как и сам Суини. Глядя друг на друга, они извиняющимся тоном пробормотали что-то. Когда Суини ретировался, растеряв крохи достоинства, старик ничего не сказал ему на прощание; на его лицо легла тень, так что остались видны только поблескивающие очки.

Суини растолок таблетки из трех пузырьков в салатнице, подаренной ему матушкой на Рождество. Налил туда же вина до краев.

– Во славу Сократа, Наполеона и Александра, – изрек он и начал хлебать.

Он ждал очередного откровения, нетерпеливо предвкушал незнамо что. Его столовое серебро шипело, как гнездо гадюк, улавливая какие-то глухие вибрации из внешнего мира. Фундамент издал тупой стон. Где-то внизу захлопали двери десятков квартир – как будто кто-то рассыпал костяшки домино. А потом – тишина.

Никакое откровение не посетило его. Собственно, он даже не умер, разве что пару раз широко зевнул. За неимением вдохновения он схватил столовый нож и тщательно нацарапал на стенной штукатурке свои имя и дату рождения, а также сегодняшнюю дату.

Ниже он приписал:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ФОНОВЫЙ ТЕНОР

НЕНАВИДЕВШИЙ ОПЕРУ В ЦЕЛОМ

И – в качестве постскриптума:

КИЛРОЙ УМЕР ^[80]

Суини забрался в кровать и уставился в потолок. Он не мог уснуть, поэтому начал сам себя развлекать театром теней. Он показал себе тигров и слонов, минареты и шпили, и даже самого Полифема, грозящего кулаком богам. Он занимался этим, пока фитилек свечи не погас, утонув в восковой лужице. Темнота утешающе обволокла его, и Суини, улегшись на бок, уснул, безмятежно храпя.

Час Циклопа

Я быстро открыл дверь, украшенную жутким оранжевым символом, и шагнул внутрь. Все в камере замерли при моем неожиданном появлении. Я выстрелил в человека слева от Архаичного Аптекаря. Потом в человека справа от Архаичного Аптекаря.

Архаичный Аптекарь взмахнул своей грязной клешней, жестом выписав нечто весьма смутно напоминающее отвратительный символ, нарисованный на двери. Я упал плашмя, и мои глаза застлала пелена.

Что ж, в следующий раз я первым делом пристрелю Архаичного Аптекаря.

* * *

Они заставили меня заговорить.

– Явились, чтобы спасти девственницу, а? – Архаичный Аптекарь провел рукой по боку своего зловеще поблескивающего «Крайслер-Империала».

– Или просто лишить ее девственности, чтоб вам всем насолить. – Я увидел, что они конфисковали мой набор смертоносных приспособлений. Диковатого вида мужик играл с ними. Он весь сгорбился, как медведь над добычей, и посмеивался. Я болтался на ржавых цепях, обмотанных вокруг мясистых частей моих предплечий. Было холодно, и вода журчала о грубый камень. Девственниц, увы, нигде не было.

Архаичный Аптекарь не был ни иссохшим, ни сморщенным. Толстый и упругий, как матерый морж-самец, он сверкал глазами, полными дружелюбного злорадства.

– Мистер Рембрандт? – Он определенно говорил не так, как какой-нибудь языческий культист из тех, что попадались мне порой на пути, – скорее гнусаво, подобно высокомерному профессору литературы.

– Он самый. – Я вроде как пожал плечами. Цепи звякнули.

Архаичный Аптекарь – «страшнее человека в мире нет», так мне говорили, – растянул губы в улыбке, не сулящей ничего хорошего. Мои фальшивые документы уныло хрустели в его руке с огромными заостренными ногтями.

– Итак, мистер Рембрандт, в чем же секрет вашей крови? – Он был ученым, а любого ученого в мире эта загадка привела бы в восторг.

Я рассмеялся. Наши медики отдавали себе отчет в многочисленных опасностях этого маленького задания. Среди прочих мер предосторожности они выкачали из моего тела кровь, заменив порядком уставшую биологическую жидкость на Желтую Субстанцию № 5. Экспериментальная штука, но меня это не волновало. Доктора Химера и Спрэг провели все обычные тесты на приматах и проштрафившихся оперативниках. Я был первым агентом, использовавшим ее в полевых условиях, и пока все шло хорошо.

Архаичный Аптекарь тоже рассмеялся. А потом, насмеявшись вдоволь, затараторил на языке, оскорбительном для моего слуха. Из теней выступила пара долговязых хирургов; они были укутаны в плащи цвета слоновой кости – мертвенно-белые панцири жуков-хрущей. От них разило склепом; ногти были покрыты коркой. Один вонзил иглу мне в шею; второй – в вену в паху. Их лошадиные шприцы вскоре наполнились охряным гелем. Мерзкие хирурги шустро убрались туда, откуда явились. Я ловил ртом воздух, задыхаясь, не в силах выдумать приличествующие положению проклятия.

Архаичный Аптекарь погладил маслянистый серп своих усов. Переваливаясь, обошел по кругу мое подвешенное на цепях тело.

– Каков бы ни был секрет вашего чудесного эликсира, мои приспешники скоро его узнают. Хо-хо! А это что за шрам на уровне пятого поясничного позвонка, тянущийся этакой жесткой бороздой и исчезающий под вашим черепным сводом?

– Косметическая хирургия.

– Весьма подозрительно, весьма тревожно...

– Именно. Но хватит обо мне. А у вас разве нет девственницы для жертвоприношения?

– Хе-хе! – Архаичный Аптекарь качнул своей головой-наковальней. Он уже несколько раз украдкой поглядывал на часы. – Вы совершенно правы, здесь ее нет. Так вы, получается, верующий?

– Нет. Я просто делаю, что велят.

– Ах. И каковы же ваши инструкции?

– Спасти девушку. Убить вас.

– Сожалею, что вынужден расстроить ваши планы. Как бы я ни сочувствовал вашей затруднительной ситуации, я не могу отказаться от Девственного приношения. Когда звезды займут нужное положение, я принесу Деву в жертву, и владыка Циклоп восстанет из-под ледяных плит своей живой гробницы. Мы, чтящие владыку Тени, спляшем на груде тел наших сраженных врагов; мы возжжем великие костры, приветствуя отца Тления, когда он выйдет, тяжело ступая, чтобы ревом своим вызвать катаклизм и растлить землю!

– Супер, – ответил я.

– Но я должен унять гложущего меня червячка любопытства – Церковь вас подослала? Проклятые назойливые олухи! Вмешиваются в мои дела с вопиющей настойчивостью.

– Если вас устраивает такая версия – что ж, устраивайтесь поудобнее. Но будет вам не лишним знать, что я скорее буду рад умереть, чем разглашу эту информацию.

– Что ж, ничего радостного в этом не будет, мистер Рембрандт! Я причиню вам боль и страдания легендарных масштабов!

Я снова рассмеялся.

– Для меня боль ничего не значит. Воплотите свои худшие фантазии.

– Да будет так. – Архаичный Аптекарь хлопнул два раза в ладоши, словно властный раджа из дрянного старого фильма. – Мистер Спот! Прошу, потчуйте нашего гостя лучшими пытками, какие только способен измыслить ваш лихорадочный мозг!

И мистер Спот именно это и сделал.

* * *

Как я и ожидал, Архаичному Аптекарю быстро стало скучно, и он ушел проверить, как идут его дела. Я возблагодарил звезды – вряд ли это мой трюк на него подействовал. Когда он ушел, я перестал кричать и уставился на того, кого называли мистером Спотом. Да, я помнил его по фотографии в деле. Вживую этот тип был ничуть не обаятельнее.

– Мистер Спот, – позвал я, чтобы привлечь его внимание. – Мистер Спот, взгляните на меня минутку.

Уродливый человек прервал свои манипуляции.

– Почему ты перестал кричать?

– Потому что мне нужно кое-что тебе сказать. Слушай. – Я начал произносить вслух особенно мерзкую и непристойную цепочку слогов. Это сработало как спусковой крючок для автогипноза доктора Спрэга; моя голова резко запрокинулась, внутренности сжались и изверглись наружу одновременно с гортанным спазмом. Капсула в мембранной оболочке коснулась моих зубов. Я раскусил ее; изо рта у меня вырвалось облако ядовитого зеленого газа.

К тому времени как я, содрогаясь, пришел в себя, мистер Спот был уже практически мертв. Я почти ожидал, что на меня выскочат еще те ужасные хирурги-коротышки. Они не появились. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы освободиться от цепей, и я тяжело рухнул на пол. За эту удачу пришлось заплатить. Кожа на руках уже белела; темно-багровые рубцы опоясывали мои конечности, как годичные кольца – мертвую древесину. Слава богу, я не мог видеть, как распухает мое лицо.

Не мое лицо, не моя жизнь. Разницу, честно говоря, поди улови – это тело уже казалось мне очень удобным; как старый верный ботинок. Доктор Химера полагал, что переливания Желтой Субстанции № 5 будет недостаточно для поставленной задачи. В конце-то концов, против нас выступает сам Архаичный Аптекарь! Пересадка мозга не так рискованна, как инфузия Субстанции, хотите верьте, хотите нет. Черт, правительство-то уже десятилетиями тренировалось на шимпанзе. Не то чтобы мы были такими уж ценными. Самая удача в том, что благодаря Желтой Субстанции я обрел превосходнейший контроль над анатомическим функционалом. Дыхание, пульс – я мог замедлить их до черепашьего шага. Боль? Если такая штука и была, я ее даже вообразить не мог. Все остальное поддавалось интерпретации.

К счастью для меня, вопреки распространенному мнению, мозг отключается в самую последнюю очередь. Был шанс, что я еще смогу найти девушку и вернуться в Центр прежде, чем ползучая немощь доберется до моего драгоценного серого вещества. Обидно в каком-то смысле. Это тело принадлежало олимпийскому атлету в расцвете сил – метателю молота. Меня совсем не радовала перспектива снова смотреть вниз и видеть старое пузо. Хотя если я ничего не сделаю, чтобы остановить безумные махинации Архаичного Аптекаря, это уже не будет иметь значения. Мое начальство будет весьма недовольно, если я позволю ему преуспеть!

Я нашел свою одежду и игрушки и заодно прихватил кое-какие нетрадиционные медицинские инструменты мистера Спота. А потом – изящно смылся.

* * *

Аляска – это бескрайний фронтир; бóльшую часть этой эпической бескрайности можно с большой натяжкой классифицировать как пустошь. Какое место лучше подходит для заигрываний с Тем, Что Не Предназначено Для Глаз Человеческих? Нет, что ни говори, а весьма удачно Архаичный Аптекарь подобрал себе штаб – брошенную радиолокационную станцию близ Уайт-Маунтин, крохотной индейской резервации в восьмидесяти милях к юго-востоку от Нома. Не такая-то и простая это была, вопреки заявлениям для всего мира, станция – глубокие шахты под ней пронзали вечную мерзлоту, образуя комплекс бункеров и хранилищ, где во время Второй мировой войны проводились определенные, скажем так, потайные эксперименты. Для исследователей все кончилось очень плохо; здание станции заколотили досками и обнесли колючей проволокой, ныне безбожно заржавевшей. Некая важная правительственная шишка похоронила это место под ворохом бумаг. Возможно, о станции уже вообще никто не знал – холодная тундра Аляски щедро усеяна остовами заброшенных военных баз.

О, но Архаичный Аптекарь знал про станцию – а все, что знал он, знали и мы, ну или почти знали. Мои работодатели были жуть как недовольны этим поворотом в странствиях нашего старого врага. Пока Архаичный Аптекарь ограничивался Азией, мы не возражали. В Азии в наши дни ничего, что стоило бы упоминания, не происходит. А потом случилось немыслимое – в прошлом году Аптекарь объявился в Западной Европе, потом перебрался в Каир, где из дома одного крайне нелюдимого коллекционера пропали кое-какие артефакты древнего происхождения. Следующей на очереди оказалась Бразилия, где Аптекарь посетил несколько не отмеченных на картах храмов; и в Бразилии трое наших агентов последовали за ним в дождевой лес. Архаичный Аптекарь прикопал их где-то там, в лесах, и преспокойно продолжил путь в Северную Америку, где его радушно приняла аляскинская глушь. Где-то в это же время произошло таинственное исчезновение всемирно известной знаменитости; соедините это исчезновение с неблагоприятным расположением созвездий – и хаос в Штаб-квартире рванул с поводка. Стало совершенно ясно, что с Архаичным Аптекарем надо что-то делать. Центр отбросил сантименты и отправил меня разобраться с ситуацией.

Время поджимало все сильнее. По причинам, неизбежным и слишком запутанным, чтобы их объяснять, мы слишком поздно взялись за дело. Кто-то мог бы спросить: а почему Центр просто не разбомбил это место или хотя бы не послал команду для быстрого и безопасного устранения угрозы? А вы когда-нибудь пробовали разбомбить муравейник? Что касается команды... что ж, печальная правда заключалась в том, что если я не смогу проникнуть внутрь и уничтожить Архаичного Аптекаря, то посылать войска бессмысленно.

Честно говоря, его логово показалось мне унылым. Повсюду – либо серая сталь, либо гладкий темный камень, и отовсюду капает водяной конденсат. Освещение было плохим; тени собирались в колеблющиеся лужицы. Я двигался быстро, не слишком беспокоясь о столкновении с охраной. Лучших я уже убил, а Архаичный Аптекарь вряд ли мог содержать частную армию, за последние годы растратив свои ресурсы на тайные знания. Тем не менее я держал ухо востро; когда имеешь дело с таким противником, есть о чем побеспокоиться, кроме охраны. Скажем так, я смотрел, куда ступаю, и, прежде чем войти в тень, убеждался, что это действительно всего лишь тень.

Дальновидный человек вывел бы лифт из строя. Но, с другой стороны, дальновидный человек не стал бы рисковать своим преимуществом, пытая меня. Он всадил бы мне пулю в мягкую часть моего мозга, посмеялся бы и продолжил развивать свои нечестивые планы. И все же лифт был на месте; хлипкая сетка, открытый всем ветрам механизм и все такое прочее. Для того, что задумал Архаичный Аптекарь, ему нужна была глубокая темная пещера и много-много подземных вод. Лифт, столь же древний, как и мой враг, противно лязгал весь спуск.

На дне меня встретила низкая камера и крепкая металлическая дверь. Дверь ожидаемо была заперта и забаррикадирована с обратной стороны. Это не проблема – спасибо «белым халатам» из Центра, среди смертоносных приспособлений в моем арсенале имелся нож с особой полостью, начиненной кое-какой желеобразной химией и проводками, ведущими к электронному таймеру. Я зашел в лифт, присел за дверной рамой и закрыл уши.

На месте двери возникла большая дыра; свет в комнате погас. Дым поднимался едкими столбами, но меня это ничуть не беспокоило. За всеми последствиями взрыва меня ждала платформа, а с платформы открывался вид на узкий тоннель, уходящий вниз, в полный мрак. Я спустился по лестнице, включил ручной фонарик и осмотрел рельсы. Никаких тебе вагонеток. Черт! Я пошел пешком; если честно, то побрел, пошатываясь. Коленные суставы стали жесткими, как высохшая кожа; обе руки охватило отчетливое онемение, заставлявшее меня сознательно сжимать фонарик крепче. О, как же я надеялся, что идти недалеко.

Я отвлекал себя мыслями о жертве этой передряги. Для удобства буду называть ее мисс Смит. Я не преувеличивал, назвав ее знаменитостью. Архаичный Аптекарь замахнулся на серьезное дело; простая женщина ему бы не подошла. Надо отдать ему должное; Мисс Смит была всем, о чем только мог мечтать лихой культист-злодей, ищущий ритуальную жертву. Ее родители были выдающимися генетиками; они вырастили ее в пробирке, а когда она только окрепла, подвергли серии тестов – и оказалось, что девчонка гений. Гения отправили в частные школы – она окончила колледж с двумя докторскими степенями по астрофизике и теологии в нежном возрасте семнадцати лет. И это все еще слабенькая кандидатура по меркам Архаичного Аптекаря; но девушка решила заняться спортом, причем контактным карате. Она прошла отбор в олимпийскую сборную, поехала в Мельбурн, взяла там золото. Все еще недостаточно хорошо. Она немного попутешествовала, посетила парочку мечетей, поглазела на пирамиды и все такое. Затем написала статью об истинной природе Вселенной. Ее решили выдвинуть на Нобелевку. Пока она ждала результатов, просто ради развлечения – так уж вышло, что одним из ее многочисленных близких друзей оказался признанный во всех странах музыкант-виртуоз, – девушка взялась за виолончель и обнаружила, что играть на ней не труднее, чем задерживать дыхание под водой. Она стала сенсацией за одну ночь и подписала выгодный контракт с одной крутой звукозаписывающей студией.

Достаточно хорошо для Архаичного Аптекаря? Не совсем, не совсем. Учтите еще одну деталь – мисс Смит был тридцать один год, она была гениальна, красива и сказочно богата. И еще она была девственницей и не скрывала этого. Да, она, конечно же, встречалась с одним красивым олимпийским метателем молота, но цветок ее женственности не должен был быть сорван иначе как на брачном ложе.

Только с таким набором вводных Архаичный Аптекарь мог быть счастлив.

Мне оставалось лишь грезить о подобном блаженстве. Я будто блуждал по зыбучим пескам. Разум в тревожные времена прибегает к хитрости: он цепляется за мимолетную радость – и отдается ей полностью. На меня нахлынуло воспоминание об одном побережье в осеннюю пору, изогнутом, словно полумесяц, парящем на краю Божьего Рога Изобилия – в буйстве красок: красных, золотых, янтарных. Деревья, сам пляж, неукротимая вода – и по песку идет влюбленная пара, почти не прикасаясь друг к другу. В этом не было нужды; они и так знали все, что могло быть испорчено излишней деликатностью телесного контакта. Юноша был высокий, задумчивый, бледный как мел, но с глазами, полными доброты и чем-то похожими на само море, переменчивое и могучее. А девушка, словно отлитая из смолы или вырезанная из старой слоновой кости, улыбалась своим невысказанным мыслям и часто бросала на него взгляды. За ними трусила большая собака, уминая лапами песок, – вся ее благодушная морда была мокрой от морской воды. Девушка бросала ракушки собаке; какие-то оставляла себе, а одну протянула задумчивому юноше. Он принял подарок и убрал его во внутренний карман плаща. В этот момент небо потемнело, стало свинцовым, непроглядно темным. Юноша и девушка растворились в клубящемся тумане, затем исчезла и собака, а вот уже и берег полностью исчез из виду.

Это было давным-давно. Высокого серьезного юноши больше не существовало – если он вообще когда-либо жил. Двери открывались, он проходил сквозь них и обнаруживал, что с той стороны они уже не работают. Кое-какие из этих дверей оказались особенными – они удаляли его из привычного мира. Девушка исчезла – попала в аварию, выживших не было, все погибли. Что значит «погибли»? Думала ли она о юноше в те последние мгновения? Когда это было? Я не знаю. Где теперь та ракушка? Не помню. Все это было лишь уловкой, игрой моего разума, время от времени устраиваемой, чтобы занять мое внимание прошлыми страданиями, а не настоящими.

Спустя какое-то время ручной фонарь начал тускнеть, а затем совсем погас. Я продолжил движение, ощупывая все перед собой руками, опасаясь невзначай свалиться в шахту или еще что похуже. В какой-то момент я заметил, что вижу собственные руки. Боже, они начали преображаться, расплываясь перед глазами, излучая неясное свечение, подобное световой оснастке НЛО. И впереди мне мерещился еще один странный источник света. Затхлый запах ударил в нос, по волосам моим проскребло что-то вроде густых зарослей плесени. Меня шатало, как человека, потерявшего равновесие – но ладно бы это, теперь еще лицо казалось стянутым, губы расплывались в непроизвольной усмешке. Ха. Ха. Я сосредоточился на усиливающемся свечении, борясь с телом за право удержать равновесие.

Тоннель в итоге вывел меня в необычный грот. Толстые сталактиты свисали с потолка над широким уступом из отполированного камня. По левую руку пролегала лагуна. Точные размеры лагуны определить было невозможно, поскольку она терялась в кромешной тьме. Но я ощущал, что она немаленькая.

По обоим концам каменного выступа стояли высокие столбы; на них закрепили пару мощных прожекторов. Хаос из переплетенных коаксиальных кабелей и низко свисающих проводов «забивал» пространство; на заднем плане слышалось ровное гудение генератора, но сам он скрывался за ослепительно яркими лампами. На рельсах стояла грузовая тележка, терпеливо ожидая пассажиров. У проема застыли двое воротил, хотя мне было совершенно непонятно, что именно они могли охранять, будучи повернутыми спиной к единственному входу. Я приблизился к ним и, прежде чем они успели поднять шум, отволок в затемненный уголок обоих.

Архаичный Аптекарь уже начал подготовку. Жертвенный алтарь воздвигли у самой воды; обсидиановые плиты обрамляли возвышение из малахита и серпентина, и всю эту конструкцию покрывала искусная вязь глифов и рун. Кровостоки уходили прямиком в воду. Мисс Смит, обнаженная и бледная, распростертая на камне, являла собой разительнейший контраст с окружающим. Как, впрочем, и Архаичный Аптекарь, закутанный в багровые одежды, с ужасной рогатой маской на лице – это ее он спер в Бразилии. В этом новом образе он выглядел как сущий дьявол. Он затянул торжественный гимн на мерзком архаичном языке; полоска из наточенной стали сверкнула в его руке, когда он взмахнул ею.

Я поспел как раз вовремя.

Должен заметить, я, наверное, выглядел как нечто из дешевого фильма ужасов, когда вывалился на свет и попер на него. Архаичный Аптекарь, похоже, был крайне ошарашен моим повторным появлением, но это не помешало ему попытаться пырнуть меня кинжалом. Пусть даже скованное сейчас окоченением, тело Метателя Молота обладало превосходными рефлексами. Я поймал запястье Архаичного Аптекаря и резко вывернул. Он выронил нож и попытался изобразить пальцами левой руки какой-то знак – тактика, не оставляющая ему шансов. Сквозь прорези рогатой маски блестела испарина; темные искусства – верно, труд выматывающий и неблагодарный. В любом случае, бóльшая часть болевых сигналов глохла, так и не достигнув моей умирающей плоти; я управлял этой махиной чисто по памяти.

Архаичный Аптекарь был чертовски силен. Он вырывался, он боролся, он скрежетал зубами и пинал меня по голеням. Я снял ограничения, отвечающие за удержание телесных нагрузок в безопасных пределах, безжалостный к собственным рвущимся мышцам и плотно натягивающимся сухожилиям, и согнул Архаичного Аптекаря в самую настоящую подкову. От подобной карательной эквилибристики Архаичный Аптекарь завыл дурниной. Его вопли отскакивали от стен.

На кошмарные крики пришел ответ.

Слуха моего коснулся зловещий плеск воды – сперва отдаленный, но быстро-быстро приближающийся. Незримое глазу, но отменно регистрируемое по покалыванию бедной моей кожи, нечто вошло в лагуну. Извилистые языки тумана поползли по воде, поднимаясь уступами, и коснулись алтаря. На краю резко замигавшего света вскипели и вспенились пузыри. Я ощутил направленное на меня великое неудовольствие.

И тогда я швырнул Архаичного Аптекаря в холодную лагуну. Вода сразу же пришла в чудовищное волнение; волны с силой ударили в уступ и окатили меня. Мисс Смит добавила свои собственные крики к общей какофонии.

– Джордж! – закричала она. – О боже мой! Что это? – Она вытаращила глаза, пытаясь разглядеть, что происходит в лагуне. Я знал, что смотреть туда – себе дороже.

– Пойдем, дорогая. Нам лучше убраться отсюда немедленно. – Я схватил ее, загрузил в вагонетку, дернул рычаг до упора. Бедная маленькая тележка, без сомнения, мчалась на предельной скорости. И все равно казалось, что мы еле-еле ползем через тоннель.

Позади, в пещере, погас весь свет.

Если поездка в вагонетке была ужасна, то подъем на лифте походил на восхождение из ада верхом на воздушном потоке. Мисс Смит, рыдая, вцепилась в меня и не отпускала, пока лифт трясся и дергался. Лампочка в плафоне дребезжала и бешено мигала. Механизм жалобно скулил.

Мы добрались до бункера, где царили тишь да гладь – по крайней мере, пока что. Я отыскал для мисс Смит комбинезон и парку и заставил ее надеть их.

Она лепетала, охваченная вполне понятной истерикой:

– О, Джордж, что они сделали с твоим лицом? Ты болен? Какого черта происходит? Кто такой Циклоп?

– Дорогая, я действительно несколько спешу. – Мой язык замерз, так что приходилось говорить медленно, чтобы она понимала. Пол время от времени вибрировал, усиливая мою тревогу. – Все... будет хорошо. Пожалуйста... обувайся, ладно?

– Как ты меня нашел, милый? Посмотри на свое лицо! Ох, какая же я дура, ты ведь не можешь на него посмотреть, да? Этот сумасшедший урод тебя избил? Он поджидал в моем гостиничном номере, когда я вернулась с лекции. Я собиралась тебе позвонить, но с ним был еще один, и они схватили меня, сунули тряпку мне в рот, и...

– Надевай куртку, милая. – Пол дрожал. Может ли отделенный от тела мозг вопить от ужаса? Как понять, что он вопит, когда вопля не слышно? Мне стоило усилий поднять руки. Веки стали похожи на чугунные ставни, готовые навек захлопнуться. Я затянул капюшон на голове мисс Смит и подтолкнул ее к лестнице.

– ...хлороформ, наверное. Первый раз я очнулась в комнате без окон, а сейчас вообще не знаю, где я. Где я, Джордж?

– Ты в безопасности, – заверил я. Мы были на лестнице, поднимались. Я шел первым, держась за перила и транспортируя свой мертвый груз наверх, шажок за шажком. Однажды мне снился такой кошмар – я бегу, бегу, а ноги не двигаются, и монстр уже рядом, прямо за спиной.

Мисс Смит оправилась от шока с поразительной быстротой – любовь к этому парню, Джорджу, вне сомнений, подстегивала ее. Она взяла меня под руку и тянула наверх изо всех своих сил. Снизу и сзади доносился все более громкий шум. Я старался не думать о нем. Лучше думать о том, как одолеть эту бесконечную лестницу, размышлять о таинственном акте перестановки ног – шаг, еще шаг, еще... И вот мы наконец выбрались.

Судя по всему, снаружи царил трескучий дубак – октябрь на севере Аляски иначе и не назовешь. Звезды прожигали в небе яркие дыры. Рассвет царапал край восточного горизонта ногтем. На западе же безмятежные холмы-друмлины, словно стараясь спрятаться от этого великолепия, сливались с валами стылого тумана поверх бугристой шкуры Берингова моря. Земля казалась разнородным гобеленом – камни, алмазные проплешины снега, пучки травы. На снежных участках я заметил следы – надо думать, ужасные хирурги-коротышки, осознав, кто плещется нынче в подземной лагуне, пустились наутек. Я не волновался о них – следы явно указывали на то, что оставившие их уже далеко.

На открытом воздухе мне стало легче; возможно, это была иллюзия. Так или иначе, я нашел силы провести свою спутницу за край россыпи полуразрушенных ангаров из профнастила и через рваные нагромождения ржавой колючей проволоки. Ветер завывал в спицах сигнальной вышки, отнимал у нас дыхание. Мы выбрались, о да. Но станция все еще была слишком близко, чтобы мы могли чувствовать себя в безопасности. Солнце уже всходило, время не ждало.

Идти оставалось недалеко. Я обвел ее вокруг холмистого взгорья к укрытию среди нагромождения сланца и крупных камней; месту, откуда можно было наблюдать восход. Я усадил ее под покров скал и отошел, чтобы изучить взглядом небосвод в его бесстрастном великолепии. Я отслеживал созвездия, как, должно быть, делал и Архаичный Аптекарь. Вот, вот и вот; о да, в геометрии углов сомневаться не приходилось, но мой враг сделал ложный вывод из этой обманчивой конфигурации. Я больше не чувствовал ни одной части своего тела, но меня охватила гордость при виде того, как дикий Альдебаран мерцает в нижней части небесного свода.

Как Архаичный Аптекарь мог быть так неосторожен? Разве можно так промахнуться? Да ведь любой дурак понял бы: Час Циклопа – это не сейчас. Сейчас настало время моего господина, Неназываемого, излиться из расщелин между звезд в ледяном космосе и заявить права на этот жалкий комок грязи.

– Кто ты? – спросила Мисс Смит.

Медленно, очень-очень медленно я повернулся, размазывая по лицу свою мертвенную улыбку, чтобы успокоить и ободрить ее.

– Д-да Джордж я... Д-Джордж. – Я практически лишился дара речи.

Мисс Смит явно не успокоилась и не ободрилась. Ее глаза лихорадочно блестели. Не то помешательство, не то истерика, не то все сразу.

– Я так не думаю. – Она озиралась, как дикий зверь, учуявший невидимых хищников. Возможно, она признала и очертания моего скромного алтаря, посвященного Скользящему-меж-Звезд. А может, ей просто повезло догадаться обо всем.

Бог Архаичного Аптекаря, пожалуй, удовлетворился бы девственницей в качестве подношения. Но не мой господин! Для Него приемлемо лишь двойное жертвоприношение. Я подумал о мозге Метателя Молота, его девственном мозге, покоящемся в своем соляном резервуаре, и о моих товарищах в карнавальных костюмах, с ритуальными ножами наготове, ожидающих того самого мгновения, когда звезды встанут, как надо...

Я вытащил из складок парки изогнутый рифленый нож, держа его прижатым к боку, и, шатаясь, двинулся к съежившейся мисс Смит.

– Все хорошо... дорогая. Позволь мне... согреть тебя...

Не знаю, сколько пуль в меня разрядила Мисс Смит. Вспышки огня прошивали карман ее куртки и плевались мне в грудь кусочками свинца в томпаковой оболочке. По-моему, я даже слышал треск выстрелов... хотя это вполне могли быть трущиеся друг о друга льдины. Или же мои зубы, стучащие в предсмертном оскале. Я понятия не имею, как она раздобыла оружие. Когда мы возились на лестнице? Возможно, возможно...

Неважно. Она швырнула мой револьвер в снег, рыдая и проклиная меня. Она не колебалась – ни малейшей запинки, ни тени раздумий о том, что она стреляла в несчастное подобие того, кого, видимо, считала любимым.

Я, конечно, с интересом наблюдал за ее стремительным спуском с пригорка, пока она не растворилась вдали. Признаю, девушка демонстрировала впечатляющую резвость. Желтая Субстанция № 5 – настоящее чудо, не иначе; печально, как много этого чуда, большая его часть, нынче вытекало в снег подо мной. Мои руки окончательно умерли, ноги дернулись и застыли в немом протесте. Если бы мой мозг мог кричать, он бы, несомненно, надрывался. Но слушать его было бы некому.

Солнечный свет выплеснулся из-за края мира. И я даже не мог закрыть глаза, чтобы этого не видеть.

Череда Имаго

1

Вызывая в памяти Туринскую плащаницу, искаженное нечто на снимке лично мне представлялось лицом кого-то неродившегося. В данном случае – лицом нечеловеческим. Передо мной представал то ли абстрактный дьявол, то ли обзаведшийся черной пастью подсолнух, застигнутый врасплох в самый разгар цветения. Определенно, это был объект, достойный мрачного созерцания; такое впечатление лучше заполировать двойным виски, чтобы согнать мурашки с кожи.

На рождественскую вечеринку Джейкоба Уилсона я пошел, чтобы увидеть последнее приобретение его дяди – ту самую вещь, каковой старику Теодору не довелось насладиться. «Роршах в собственном соку», – так сказал о фотографии Джейкоб. Несколько месяцев она висела в Художественном музее Сиэтла в ожидании окончания выставки. Вызвонив меня за три дня до Рождества, Джейкоб выражался предельно туманно и явно не спешил вдаваться в подробности. Они и не требовались – наживку я проглотил.

Мы не разговаривали с Джейкобом с самых похорон. Несмотря на угрызения совести, я чуть было не пропустил и эту его вечеринку, прекрасно представляя себе публику, что там соберется – худосочные светские львицы с острыми язычками, сухие, как вобла, юристы из старых колониальных семей и язвенники-литераторы, выуженные из местных театральных кружков. Холеные, богатые и ненасытные, все они обитали в сферах, бесконечно далеких от моей. По заведенному обычаю мне там отводилась роль образованного мавра при дворе Джейкоба – дикаря, приодетого для потешной фотосессии в дорогое тряпье и посаженного в уголок корчить разные рожицы, развлекать публику своей грубой харизмой и плебейскими байками. Перспективы, прямо скажем, не сахар. Но все-таки я пошел туда – я всегда хожу на эти дурацкие мероприятия, а когда препираюсь, Кэрол смотрит на меня волком, выглядит так, будто вот-вот призовет тайфуны и расколет твердь земную, топнув по ней ножкой.

Дорога от моего лофта в центре Олимпии дала мне время настроиться на нужный лад. Я выехал на 101-е шоссе на север, свернул на Делфи-роуд и покатил по ней через темный-претемный Лес Капитолия вверх, к Блэк-Хиллз. Кэрол щебетала по мобильнику, не обращая на меня внимания, так что я гнал как сумасшедший. В последнее время я всегда так гонял.

Вечеринка уже была в самом разгаре, когда я подкатил к круговому подъезду особняка и втиснул ржавый четырехдверный «крайслер» в щель между акрами «порше», «ягуаров» и «мерседесов». Тедди Уилсон, может, и лежал в могиле всего пару месяцев, но Джейкоб был тертым калачом по части приемов. Умел привлечь сливки общества, ничего не скажешь.

Передние двери распахнулись под звуки Бинга Кросби с биг-бендом, входившими в раж. Парнишка-подросток в шикарном белом костюме забрал наши пальто. Я машинально придержал рукой кошелек. Голубая кровь тусовалась в гостиной, где грозно главенствовала огненная искусственная елка. Двойники швейцара в таких же белых смокингах сновали с подносами, уставленными шампанским и канапе. Атмосфера царила как на вечеринке по случаю окончания съемок «Касабланки». Иллюзию портил лишь двойник Уэйна Ньютона, развалившийся на скамейке у рояля – его перстень с розовым бриллиантом поблескивал на клавишах. Вряд ли он там играл; у его ноги высилась шаткая пирамида из рюмок, а сам он выглядел, мягко говоря, убитым в хлам.

Гости бродили кругами, запивая веселую пустоту паршивыми мартини. Многие уже набрались достаточно, чтобы отбросить покровы цивилизованности и пойти вразнос. Всем здесь руководил Джейкоб – «под мухой», как говорят кокни, – возлежа перед подданными и подхалимами в византийской роскоши. «Господи боже, – подумал я, – ну и прикид у него». Одеяние его представляло собой шелковую мешанину в кирпичном и горчичном оттенках, дополненную жабо, рубахой с V-образным вырезом, будто стянутой с пирата-португальца, раздувавшимися панталонами и деревянными сандалиями с задранным мыском. Грузную фигуру облекал бело-золотой плащ; он обмахивал себя треугольной шляпой. Хорошо хоть, что он ее потом надел на голову.

Кэрол упорхнула в толпу, бросив меня – и даже не взглянув на прощание. Я постарался не принимать на свой счет. Если бы не неудачное место рождения, она вполне могла бы вращаться в этих кругах.

Тем временем я заметил фотографию размером с афишу на мольберте в центре гостиной. Тяжелая, как черная дыра, она притягивала меня к себе невидимыми нитями. Снимок был черно-белым, на нем детально проступала каменная плита, предположительно подземного происхождения. Из-за отсутствия контекста судить о чем-либо конкретном не представлялось возможным. Тонкости геологии ускользали от меня, но сюрреалистичность этой глазурованной стены с ее покрытыми известью гребнями, паутинообразными спиралями и пузырями завораживала. Клякса в самом ее центре выглядела человекоподобной; голова фигуры была повернута к зрителю. Рассеянный свет создавал нечто вроде нимба или рогов – смотря под каким углом. У этой обезьяноподобной твари был широкий рот, растянутый в неровный эллипс. Жуткий силуэт; бугристый, искореженный и мертвый уже целые эпохи. Хотелось верить, что мертвый. Вокруг формации вились другие сгустки полупроявленной тьмы – осколки, отколовшиеся от ядра. Еще пещерные люди, дьяволы или драконы.

Тут мне вспомнились хозяева. Какой-то коренастый парень в водолазке заметил, что фигура, вообще-то, похожа на чудовищную медузу, застывшую на камне – но, без сомнения, это просто игра цвета. Точно не фигура – ни человеческая, ни какая иная. Он спросил мнения Джейкоба. Джейкоб прищурился и изрек, что видит лишь «всплеск и визг янтаря, обтесанного дочиста и опаленного фотовспышкой». Возможно, это задумывалось как шутка; Джейкоб изрядно потрудился над баром покойного дядюшки и вел себя довольно мерзко. Якобы еще один гость узрел образ Христа на Голгофе.

На коктейльных сборищах Джейкоба я обычно не пил, предпочитая исполнять эту священную обязанность в уединении собственного дома. Но в Рождество я все-таки сделал исключение – и поплатился. В голове у меня застучали стаканы. Меня чуть не вывернуло наизнанку, я едва не выронил бокал, и это резкое ощущение приковало мое внимание к фотографии и ее призрачному лику в камне. Толпа сдулась, задрожала, словно увядающие листья, превратилась в пиктограммы, вырезанные на стене прокопченной пещеры.

В кромешной темноте ночи чадил костер из навоза, а дальше, вдоль стены пещеры, исчерченной палеолитическими знаками, расселина уходила во влажную земную толщу. Жужжали мухи, шныряли тараканы. Тростниковая дудка выводила почти знакомый мотив...

Колени подкосились. На язык будто плеснули щелока.

Мимолетный пузырь отчуждения раздулся и лопнул, вновь явив моему взору полную неяркого света ламп и сигаретного смога гостиную со сборищем угрюмых гуляк. Джейкоб развалился на кожаном диване, разглядывая меня. Выражение его лица вмиг сменилось маской вялого безразличия. Это произошло так незаметно, а я был так потрясен, что даже не придал значения. Кэрол тоже ничего не заметила; она сидела у камина, свернувшись калачиком, и слишком громко смеялась над шутками какого-то типа в норвежском свитере. Ее щеки пылали кирпичным румянцем, и тип, жестикулируя, то и дело проливал выпивку на ковер. Джейкоб помахал мне рукой.

– Хреновый видок у тебя, Марвин. Пошли, у меня в кабинете есть лекарство.

– А ты сам выглядишь как Король-Солнце.

Он рассмеялся.

– Серьезно, там осталась травка. Или викодин, если угодно.

Я не собирался пробовать травку Джейкоба, если она хоть как-то повлияла на его чувство стиля. С другой стороны, викодин мне бы сейчас не помешал.

– Спасибо. Кости просто адски болят. – Тупая боль в спине, как всегда в сезон дождей, обострилась; в меня словно забивали строительный гвоздь. Когда мы оба удалились в библиотеку и налили свежих напитков, я прислонился к книжному шкафу, чтобы ослабить нагрузку на позвоночник.

– Как называется эта хреновина? – поинтересовался я.

Джейкоб прополоскал виски свой желтозубый рот.

– «Параллакс Альфа». Часть триптиха под названием «Череда Имаго». И если б я мог раздобыть «Параллакс Бета» и «Имаго», я бы закатил вечеринку повеселее этой. – Голос его, пусть и сбиваясь на пьяный хрип, сохранял богатые, сочные интонации профессионального оратора, выдержавшего все мыслимые удары, какие только может нанести по его имиджу бутылка солодового.

– Значит, есть еще две?!

– Нравится?

– Наоборот, меня мутит. – Я кое-как собрал нервы в один трепещущий комок – и этого хватило, чтобы изобразить подобие спокойствия.

– Но ты заворожен. – Джейкоб подмигнул мне левым глазом. – Да и я тоже. За одну только возможность увидеть две остальные части я бы на преступление пошел. Они все – как три сестры. Едва уловимые различия в перспективе, разная глубина цветопередачи... но все-таки они очень похожи.

– А у кого они? Может, я кого-то знаю?

– «Параллакс Бета» – в галерее Сан-Франциско по милости коллекционера по имени Ансельм Торнтон. Мажор с трастовым фондом, ставший затворником. Считается, что и «Имаго» у него. Хотя никто точно не уверен. Но об этом позже.

– Джейк... а ты-то что видишь на этом фото?

– Не уверен. Одна моя знакомая из университета Вашингтона делала компьютерный анализ. Без особого успеха. Но, как она выразилась, «что-то тут определенно есть».

– А ну-ка давай, расскажи поподробнее.

– Слышал о Морисе Аммоне?

Я покачал головой.

– Он не особо известеный. Работал фотографом при Королевском институте Лондона в сороковых и пятидесятых. Снимал главным образом для всяких небольших экспедиций на Антильских островах и в Африке. Работы у него выходили добротные, но не такие крутые, чтобы потом ими торговать на «Сотбис». Старик был крепким ремесленником. В художники не лез.

– До тех пор, пока не снял «Череду Имаго»?

– В точку. «Параллакс Альфа», например, выходит за рамки ремесленной фотографии – вот почему дядюшка Тедди был, осмелюсь сказать, одержим этой работой. – Джейкоб хихикнул и прижал стакан к щеке. Его огромный, налитый кровью глаз уставился на меня. – Сесил Итон первым понял, чего добился Аммон. Итон был техасским нефтяным магнатом и преданным другом Аммона. Как и кое-кто еще, он подозревал, что на фото – гоминид. Он купил весь триптих в пятьдесят пятом году. Потом, по-видимому, разорился в пух и прах, и его имущество пустили с молотка. С тех пор «Череда» несколько раз меняла владельцев, по чьим только рукам не бродила. Тедди нашел этот экземпляр в прошлом году на выставке в Сиэтле. Владелец загремел в лечебницу Грэйбл, и семье не терпелось ее продать. Вот Тедди и наложил на нее лапу по-быстренькому.

– Что ты имеешь виду – «одержим»? – Должно быть, я прозвучал обиженно – меня держали в неведении об одном из эксцентричных увлечений Тедди, хотя таковых у него извечно водилось в достатке, – потому как Джейкоб слегка смутился.

– Прости, Марво. Это было не так уж важно... по крайней мере, я так никогда не думал. Но... Тедди охотился за ними с 1987-го. Он спустил, думаю, четверть миллиона на одни только разъезды, следуя слухам и всяким туманным наводкам. Но снимки эти очень уж часто меняли хозяев. Он говорил, с тем же успехом можно искать ветра в поле.

– Кто-нибудь пытался купить всю серию целиком?

– Она с самого начала была разрознена. Аммон продал две распечатки Итону, а последнюю оставил себе – кстати, о финальной фотографии «Имаго» мало что известно, так как Аммон никому ее не показывал, и среди его вещей ее не обнаружили.

– А откуда взялись эти снимки?

– Вот тут-то и кроется вся странность. Аммон держал происхождение фото в секрете. Отказывался говорить, где сделал их, и что на них изображено.

– Что ж... Наверное, хотел подогреть интерес. Общественность любит тайны. – Увы, я успел насмотреться на людей искусства в деле, чтобы разжиться своей долей цинизма. Но Джейкоб пропустил мою шпильку мимо ушей.

– Наш Морис был чудаком. Общался с подозрительными личностями, имел странные привычки. Никто не знает, что у него было на уме.

– Странные привычки? Ну-ка, рассказывай.

– Я не знаю всех подробностей. Он был помешан на примитивной культуре, особенно на малоизвестных языческих религиях – и, конечно, на священных фармацевтических средствах, сопровождающих иные языческие обряды. – Джейкоб изобразил, будто пыхает воображаемой трубкой.

– Ну, видимо, тот еще был тип. И что, жил он долго и счастливо?

– Увы, нет. Он погиб в авиакатастрофе в 57-м. Ну, его самолет пропал над Найроби. Невелика разница. Шишки из университета поизучали его дневники, но те ничего не прояснили. – Джейкоб опрокинул в себя выпивку и понизил голос для драматического эффекта. – Более того, кое-кто из этих ученых мужей намекал, что дневники крайне загадочны. Наводят жуть, как страшилки у костра. Насколько я понял, Аммон сомневался в долгосрочном выживании человечества; не верил, что мы способны адаптироваться к технологическим и социальным изменениям, маячившим на горизонте. Он восхищался рептилиями и насекомыми – просто пунктик у него на них был. Прежде чем «Череду» подвергли серьезному изучению, снимки пылились по частным мелким коллекциям. Эксперты развенчали теорию о гоминиде в один голос. Современники Аммона предполагали, что он был мизантропом-чудаком – и просто создал заковыристый фотомонтаж, «липу», ради замысловатой мистификации. – Что-то в том, как Джейкоб произнес последнюю фразу, заставило меня навострить уши.

– Эксперты удовлетворяют лишь четверых из пятерых клиентов, – заметил я.

Джейкоб изучал свой стакан, растягивая губы в мрачной улыбке.

– Без сомнения. Однако несколько антропологов с именем все же допускали, что фото Аммона могут быть подлинными. Официально они хранили молчание, боясь остракизма со стороны коллег и клейма чокнутых. Но если бы кто-то доказал их правоту...

– Ценность снимков взлетела бы до небес. Их владелец тоже стал бы знаменитостью, полагаю. – Наконец-то мотивы этого пройдохи прояснились.

– Естественно! Представь себе охоту за сокровищами. Всякий хрен с загранпаспортом и лопатой ринулся бы во все отдаленные места, где ступала нога Аммона. А надо сказать, он поколесил изрядно.

Я откинулся назад, прикидывая расклады сквозь усиливающуюся хмельную пелену.

– Те антропологи, что купились на эту теорию, еще живы?

– И даже лучше! У Аммона был ассистент, американский аспирант. После смерти гуру он исчез с радаров. Угадай, кем он оказался? Затворником-коллекционером из Калифорнии. Ансельм Торнтон бросил аспирантуру, оседлал волну контркультуры в Калифорнии – чем, кстати, сводил с ума свою чопорную, помешанную на Дикси ^[81] семью. Если кто и знает правду об этой серии снимков – так это он, держу пари.

– Торнтон – южный джентльмен...

– Он и есть южанин по происхождению. Из Панхандла, штат Техас. Папаша его был скотоводом.

– И кого разводил – техасских лонгхорнов?

– Чарбреев ^[82].

– О, круто. – Я хрустнул льдом, чтобы отвлечься от нарастающего напряжения в спине. – Думаешь, папаша Торнтон был знаком с Сесилом Итоном? Нефтяной магнат и скотовод – прямо-таки две истории подлинного американского успеха. Старатель, дружбан загадочного британского фотографа; фермер, чей сынок стал протеже фотографа. Дальше мы узнаем, что все они – масоны, замышляющие скрыть недостающее звено. Они, случаем, не масоны?

– Деньги тянутся к деньгам. Может, это важно, может, нет. Важно то, что у Торнтона-младшего может быть нужная мне информация.

Я мог и не спрашивать, где он нарыл эти данные. Чак Шепард был личным сыщиком клана Уилсонов. Работал на них из офиса в Сиэтле. Трезвый, как гробовщик, дотошный и деловитый в разговорах по телефону.

– Затворники не очень-то разговорчивы, – заметил я.

– Вот тут-то на сцену и выходишь ты, Марвин Кортес, мой любимый посол. – Джейкоб наклонился достаточно близко, чтобы обдать меня перегаром, и сжал мое плечо. – Разузнай две вещи. Мне нужно местонахождение этого гоминида, если он вообще существует. Его, скорее всего, нет, но ты понимаешь, о чем я. А потом выясни, не связан ли Торнтон с... тем, что случилось с моим дядей.

Я поднял брови.

– Это Шепард так думает?

– Я понятия не имею, что думает Шепард. Я знаю, что Тедди связывался с Торнтоном. Они недолго переписывались. Через несколько недель после последнего письма Тедди не стало.

– Черт, Джейк, это та еще натяжка... но ладно, проехали. Как эти двое вышли друг на друга?

Джейкоб пожал плечами.

– Тедди упомянул об этом вскользь. Я не записывал.

– А сам-то ты звонил Торнтону, пытался выяснить что-нибудь?

– Мы перерыли бумаги Тедди, пробили его звонки. Номера Торнтона мы не нашли, да и физического адреса тоже – все письма отправлялись от галереи «Уэстон», где находится «Параллакс Бета». Директор меня отшил – какой-то жлоб по имени Ренфру. Кстати, говорил как псих. Я написал Торнтону письмо примерно на День благодарения, отправил на адрес галереи. Он не ответил. Я хотел, чтобы полиция вытрясла ответы из тамошнего руководства, но они меня отфутболили. Дело закрыто – поехали, парни, пончики есть!

– Натрави Шепарда. Профи вроде него провернет дельце намного быстрее.

– Быстрее? Мне плевать на скорость. Мне просто нужны ответы. Такие, что получают, задавая вопросы при помощи монтировки. Шеп на такое не способен.

Я представил себе мягкие, розовые руки сыщика. Руки банкира. Мои собственные были широкими, тяжелыми и твердыми, как мрамор. Хваталки мясника.

– Все расходы я тебе покрою, – заверил меня Джейкоб. – И та неурядица с Кингом...

– Рассосется и забудется? – Рудольф Кинг был подрядчиком на Вест-Сайде; помышлял ростовщичеством, держал бильярдную и пару мелких прибыльных бизнесов, подвязанных на местный хиппи-колледж. Я иногда на него работал – выбивал долги. Одна работа пошла не по плану; он отказался платить, и я прищемил ему пальцы картотечным шкафом – грубовато, конечно, но там были замешаны интересы собственности. Джейкоб подмазал кого надо, спас меня от возвращения в тюрягу. До этого я отмотал девять месяцев за нападение с отягчающими – легонько придавил одного наглого сутенера по имени Леон Беренс. Беренс тот лез в чужой монастырь – на территорию помощника шерифа, кстати; поэтому-то я и отделался так легко. Забавно, что после выздоровления Беренс получил место бармена в «Счастливом тигре», престижном баре в подвале «Шератона». Беренс пребывал на седьмом небе от счастья, так как «Счастливый тигр» находился в шикарном месте, в трех кварталах от Капитолия. Обслуживать валютных проституток, тариф пятьсот баксов за ночь, ходящих по тамошним важным дядям – это определенно уверенный шаг вверх по карьерной лесенке. Когда я туда заходил, он угощал меня ужином и выпивкой.

– Именно так. И забудется, и рассосется.

Между нами повисла тишина. Джейкоб притворялся, что разглядывает свой стакан, а я делал вид, будто обдумываю его предложение. Мы оба знали, что я соглашусь. Я все-таки был у Джейкоба в долгу. Все карты были в открытую выложены на стол.

– Ладно, я сделаю пару звонков, – наконец произнес я. – Посмотрю – может, смогу его отследить. Если ты все еще захочешь, чтобы я с ним повидался... ну, тогда еще поговорим. По рукам?

– Конечно. Спасибо тебе, Марвин.

– И еще, я хочу сам посмотреть бумаги Тедди. Заеду на днях.

– Без проблем.

И мы побрели обратно на вечеринку. Труппа из пяти актеров Капитолийского Театра уже готовилась дать мини-представление. Я пошел искать себе еще скотча; когда вернулся, Джейкоба окружила стайка пираний с факультетов свободных искусств. Вся эта братия плавала в облаке дыма от гвоздичных сигарет.

Я слился с интерьером и три часа потягивал «Дьюарс», избегая зрительного контакта с теми, кто выглядел охочим до болтовни. Старался не слишком часто поглядывать на фото. Мог бы и не волноваться на этот счет; к тому времени всем остальным было уже глубоко плевать на этот образец фотографического искусства.

Около полуночи Кэрол рухнула ничком под искусственной елкой. Тип в норвежском свитере переключился на блондинку в платье с блестками. Я упаковал Кэрол в машину и поехал домой, благодарный за то, что еще одна милая рождественская вечеринка Джейкоба Уилсона обошлась без перекраивания чьей-нибудь физиономии.

2

Никто не знал наверняка, мертв ли Теодор Уилсон, но все сошлись на том, что уместнее и удобнее всего будет «выписать» его из живых. Одним холодным до дрожи октябрьским утром радио береговой охраны приняло обрывочный сигнал бедствия с его яхты «Пандора» севернее Сан-Хуана. Он отправился на дневную прогулку к любовнице на остров. Водолазы прочесывали район две недели, а потом свернули поиски. Ни обломков, ни тела не нашли. Однако шансов продержаться больше сорока минут в ледяной воде у человека практически не было. Тедди так и не остепенился, не обзавелся семьей, так что Джейкоб получил на Рождество наследство в тринадцать миллионов. Для меня это тоже мог бы быть неплохой подарочек – я ведь числился закадычным дружком Джейка еще с тех пор, как мы учились в университете штата.

Учеба с Джейкобом тянула на сюжет фильма – мордоворот из рабочей среды дружит с барствующим бездельником. Я прошел, конечно же, по спортивной стипендии. А Джейк был просто толстый богатый мальчик, смекнувший, что высокий финансовый статус не всегда приносит то, чего жаждешь больше всего – обожания. Мы были не разлей вода, жили в одной общаге, мотались в Вегас, торчали на праздники в Уилсон-хаус. В конце концов он уговорил своего дядю-путешественника спонсировать мое участие в Олимпиаде. Это была трудная сделка – старший Уилсон не жаловал современный спорт. Отпрыск новоанглийской знати девятнадцатого века, он предпочитал утонченные занятия: любительскую археологию, древнюю филологию и парусный спорт – но молодой Джейкоб был красноречив и убедителен, так что все состоялось. Не беда, что я был талантом второго сорта, раздутым стероидами и шумихой, и что два моих студенческих титула были куплены толстощекими ирландцами, завтракавшими «бойлермейкерами» ^[83] и считавшими, что греко-римская борьба – шумная возня для плебеев.

Тедди списал меня со счетов больше десяти лет назад. Он потерял уйму денег, изрядно уронил лицо в глазах своего круга, когда я с треском провалился в девяностом году, еще до Олимпийских испытаний. Украинский супертяжеловес, чемпион мира, сломал мне хребет в двух местах во время показательного боя. Звук был такой, будто слон наступил на мокрую щепку. Прощай, мачо-патриотическая карьера. Здравствуйте, выписанные врачом таблетки, дешевый алкоголь и пожизненные мигрени, способные и мула сбить с ног.

По правде говоря, это было чертово облегчение.

Я обзавелся знакомствами с гипсовыми корсетами, шейными бандажами и жалостью. В последнее время горькие остатки сберегательного счета кое-как держали крышу над моей головой и говядину в желудке. Работа на разгрузке фур для пары музеев округа Терстон по срочному контракту удовлетворяла мой небольшой пунктик насчет искусства. Мама в свое время специализировалась на скульптуре и подсадила меня еще мальчишкой. Выбивание долгов для местных «ростовщиков» было, в основном, хобби – точь-в-точь как у моего дражайшего папаши. Я был настоящим человеком эпохи Возрождения.

Я встретил Кэрол, когда вежливо наезжал на ее тогдашнего бойфренда, продавца «БМВ» с пристрастием к конному спорту и безнадежным баскетбольным командам. Кэрол работала специалисткой по данным в департаменте исполнения наказаний. Она находила интрижку с бывшим спортсменом, переквалифицировавшимся в вышибалу, эротичной. Но интрижка умудрилась перерасти в дурную привычку, и теперь я понятия не имел, как избавиться от нее.

На следующий день после вечеринки я спросил, что она думает о снимке у Джейкоба. Она как раз выходила из душа, обернув мокрые волосы полотенцем.

– Ты про какой снимок? – спросила она.

Я уставился на нее. Она не улыбнулась, слишком занятая поисками сережек. Надо полагать, мучилась с похмелья не меньше моего.

– А, эта хреновина, которую его дядя купил у чокнутой бабы в Сиэтле. Мне вообще не зашло. Абсолютная безвкусица. Где мои чертовы серьги?

– Ты вообще на нее смотрела?

– Конечно.

– Ничего необычного не заметила?

– Необычно низкое качество исполнения. А, вот они. – Она извлекла серьги из ковра – они лежали рядом со скомканными колготками. – А что, он пытается втюхать ее тебе? Ради бога, не покупай эту страшилу. Это просто лютейшая дрянь.

– Вряд ли. Джейкоб хочет, чтобы я немного поискал кое-какую информацию.

Кэрол накрасила губы парой профессиональных взмахов тюбиком с помадой, наблюдая за мной в зеркало туалетного столика.

– Поискал, значит?

– Поискал, детка, – повторил я.

– Только не делай ничего слишком глупого. – Она накинула пальто, схватила зонт. На улице лило как из ведра.

– Хорошо, радость моя, – сказал я.

– Умница. И прошу, не покупай эту дурацкую фотографию. – Она чмокнула меня в щеку и ушла, оставив меня чихать в облаке духов и лака для волос.

* * *

Канун Нового года подкрался незаметно. Я перестал тянуть кота за хвост и обзвонил друзей в районе Залива, надеясь выйти на след загадочного мистера Торнтона. Без толку. Но само имя выдало любопытные совпадения в Интернете. Судя по его бывшим соратникам, частично переехавшим в федеральные исправительные учреждения на постоянное место жительства, Торнтон был хиппи; поборником свободной любви, свободного вина и вольной мысли. Ну-ну, как же.

У Шепарда информация была погуще. Бросив аспирантуру, Торнтон в шестидесятых организовал коммуну в Сан-Франциско, строчил какие-то психоделические трактаты о сути веры и божественной космологии, засветился на местном радио и мелькал в документалках. А еще его привлекали к суду за похищение и вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. Недовольные родители обвиняли его в создании культа и промывании мозгов сбежавшим подросткам. Ничего не доказали. Его дом сгорел в 74-м, а коммуна распалась или перекочевала – тут данные расходились.

Торнтон всплыл вновь в 1981-м, чтобы купить «Параллакс Бета» на распродаже имения в Манитобе. С предыдущим владельцем, меховщиком по фамилии Робеспьер, случилось следущее: он мертвецки напился на вечеринке, укатил на своем новеньком итальянском спорткаре и ухнул в ущелье. Власти нашли снесенное ограждение, но ни следа машины, ни пьяного водителя.

Родственники Торнтона либо умерли, либо отказались от него. Какая-то преданная кузина проживала в Кливленде, но дама страдала Альцгеймером, так что искать через семью было бесполезно. Шепард подтвердил, что галерея «Уэстон» выставила глухую стену. Ах, вот и тупик; моя работа здесь закончена.

Если бы не одно но.

Все началось как традиционный новогодний ритуал. Я пил и созерцал свой пупок, размышляя о впустую растраченной молодости. Я пил и созерцал выпотрошенную тушу своих жизненных перспектив. Я пил, созерцая все то, что «Параллакс Альфа» делала с моим душевным покоем.

Поначалу я связывал свое состояние с последствиями многочисленных переломов и поврежденных нервов. Резкие спазмы сжимали мою поясницу, а боль пульсировала, словно дикарский барабанный бой. Я глотал целые пригоршни таблеток, запивая их еще большим количеством крепкого алкоголя, и погружался в мир галлюцинаций. Сон приносил с собой жуткие видения, оставлявшие по утрам темные круги под глазами. Мне являлись ревущие динозавры, полчища тараканов, шуршащих в останках рушащихся небоскребов. На черном небе сияли мертвые звезды. Черепообразные желтушные планеты, будто замершие в янтаре, образовали гигантское, мерцающее ожерелье иссохших костей. И повсюду меня преследовала та тварь с фотографии, готовая впиться в лицо своей пастью-капканом. Подобная дичь становилась все более характерной для моих снов.

Я – человек не из суеверных. Допустим, у серии фотографий была жутковатая история. И да, она становилась тем страннее, чем глубже я копал. Владельцев снимков преследовал злой рок – ранняя смерть, умопомешательства, исчезновения. Та единственная фотография, что я видел, вызывала у меня мурашки. Но я не покупался на паранормальные объяснения. В проклятия я не верил. Я верил в алкоголизм, наркозависимость и параноидальный бред. Встряхни их в шейкере – и рано или поздно рассудок даст слабину.

А потом одним вечером, перебирая личные вещи Тедди – так, для проформы, лишь бы Джейкоб отвязался – я нашел помятую цинковую коробку. Та была набита фотографиями за три десятилетия, хотя большую часть коллекции составляли военные снимки.

Выпивая лишку, Джейкоб охотно распространялся о темных сторонах биографии любимого дядюшки. Святой Тедди не всегда был просто плейбоем-мультимиллионером. О нет, Тедди служил во Вьетнаме офицером разведки; «призраком», как их называли простые рядовые. В общем-то предсказуемо, как налоги – он только что окончил Дартмут, а на дворе была война. «Действия по наведению порядка», если придираться к словам, но все и так понимали.

Снимки были в основном полевой самодеятельностью с войсками. На нескольких из них были запечатлены похождения в Сайгоне во время увольнений. Насколько я мог судить, будучи в тылу, все разведчики одевались как голливудские звезды на прослушивании в игровое шоу: солнцезащитные очки-авиаторы, гавайские рубашки, запотевшие бутылки колы с крошечными зонтиками, по узкоглазой проститутке на каждой руке. Смех, да и только – забавно смотреть, хоть и понимаешь задним умом, что время было невеселое. Один полевой снимок привлек мое внимание и не отпускал. Вот уж его-то я ни при каких натяжках не мог счесть забавным. Выцветшая подпись гласила: «Меконг. Дельта. 1967». Взвод морпехов, тягающих полную боевую выкладку, рты скалятся на оливково-черных лицах. Позади них двое штатских. Я без труда узнал Ансельма Торнтона по досье Шепарда, куда входили газетные вырезки, выпускные альбомы Техасского университета и дерганая видеозапись времен битников. Изображение Торнтона было размытым – пробковый шлем скрывал глаза, через плечо у него висела громоздкая сложенная камера; полумесяцы пота темнели под мышками. Неужто он служил в пресс-корпусе? Нет, все свидетельства в один голос указывают на то, что во вьетнамскую пору Торнтон сидел на ЛСД и охмурял наивных хиппушек где-нибудь в Калифорнии.

Тедди – старый, непомерно тучный, вполне знакомый Тедди, – стоял рядом с ним, непостижимым образом соседствуя с этими вояками. На нем был двубортный костюм, недавно сшитый каким-то южноамериканским портным. Костюм еле сдерживал некогда мощную фигуру, заплывшую жиром. Под выступающим лбом лоснилось пятнистое, цвета слоновой кости лицо; глубокие глазницы напоминали пусковые шахты. Рот радостно разевался – этакое пыльное пятно на бледной паутине. За спинами у морпехов высилось какое-то строение. Проступая сквозь листву, вырисовывалась потрепанная вывеска поверх тентовой крыши; на ней угадывались буквы «АЛ...Д...ИН». Здание стояло под пугающим углом; с крыши валил жирный дым.

Я замер. «Аладдин» был излюбленным местом Тедди, когда он наведывался в Вегас. Именно в подсобке этого священного отеля он однажды пожал руку своему герою, великому Дину Мартину – тот, по его мнению, был лучшей половиной дуэта «Мартин и Льюис» ^[84] – во время игры в покер по-крупному, куда пускали только бывалых игроков. Тедди не дотягивал до «кита», как называли тех простаков, что спускали по полмиллиона за ночь, но свою долю железа за столами оставлял, и у него всегда был нюх на то, где кипит жизнь. Я вглядывался в фотографию, пока глаза не заболели – «Аладдин», без сомнений! Только вот «Аладдин» в таком виде, что и сам Тедди его, поди, не узнал бы. Серые пятна за окнами были лицами, взирающими на выжженные джунгли. Многие из них смеялись или кричали.

Я все никак не мог смекнуть, на что, черт возьми, смотрю. Я рылся в коробке при свете лампы с вязаным абажуром, а за окнами хлестал сильный зимний дождь. Почти три сотни снимков, все какие-то искореженные, многие – так, что я так и не понял до конца, что снято. Более поздние, казалось, содержали медицинские изображения – какую-то хирургическую операцию. Их покрывала рыжеватая патина передержки, безнадежно скрывавшая важные детали: лицо Тедди в потеках крови, пока ему зашивали скальп в почти полной темноте; спирали ахроматического движения и бледные руки с толстыми, будто грязными ногтями; крупный план раны или венчика цветка; белое, розовое и черное. Опознать действие было невозможно.

Я прекратил это занятие и обошел вопрос с Джейкобом стороной, но спросил, как бы невзначай, не мог ли его дядя знавать Торнтона еще в золотые деньки. Джейкоб отнесся скептически; он был уверен, что такой факт непременно всплыл бы во время поисков Тедди. Я не рассказал ему о цинковой коробке; на тот момент мне показалось разумным подержать язык за зубами какое-то время. Либо я схожу с ума, либо происходит что-то другое. Как бы то ни было, вокруг доставшейся Джейкобу по наследству фотографии сплеталась гораздо более тесная сеть, чем я ранее предполагал. История пахла серой, и я мог только гадать, до какой степени эта адская вонь усилится.

3

Я поехал в Белвью на интервью с некоей миссис Флоренс Монсон Чин, предыдущей владелицей «Параллакса Альфа». Cемья поместила ее в «Грейбл», лучшее заведение, какое только можно купить за деньги, причем за очень большие деньги. Свои называли это место «Отелем „Грейбл“» или «Клубом „Грейбл“». В наши дни ее пребывание там было секретом Полишинеля благодаря ненасытной прессе. Но это ничего не значило; больница соблюдала строгую политику секретности и диктовала персоналу жесткие условия – никакой лишней болтовни, если не хотите быть уволенными. Любые новости тут же становились старостями в этих стенах.

Миссис Чин была наследницей состояния натурализовавшегося китайского олигарха, сколотившего свое богатство на разведении макак-резусов для медицинских исследований. Деловые партнеры называли его «Король Обезьян». После того как ее пожилой муж отошел в мир иной, миссис Чин вернулась к дебютантским замашкам: порхала по клубам от Сиэтла до Французской Ривьеры, путалась с тореадорами, боксерами и иностранной знатью, пила абсент и нюхала кокс, скупала абстрактное искусство – чем абстрактнее, тем изысканнее; чем провинциальнее, тем лучше. Специалисты из «Арт Ньюс» не воспринимали ее всерьез как коллекционера, но, судя по всему, черная карта «Американ Экспресс» и крутой норов открывали для нее немало дверей. Она тусовалась на дикой и разгульной стороне высшего света до тех пор, пока у нее окончательно не съехала крыша, и ее не упекли в дурку.

Я был в курсе дел, потому что об этом писали во всех таблоидах. Чего я не знал, так это захочет ли она со мной разговаривать. Джейкоб наладил контакт с ее отцом и раздобыл мне прямую запись в лечебницу. Она предпочла встретиться лично, но ничем не показала, что ей особенно интересно обсуждать «Параллакс Альфа». По телефону она не звучала как законченная психопатка, слава богу.

Грейбл возвышался в конце длинной гравийной аллеи. Массивное, викторианское здание недавно обновили, выкрасив в зеленые и коричневые тона. Территорию окружала стена из полевого камня и спиральный лабиринт садов, парков и заброшенных полей. Я выбрал неудачное время года для визита; все здесь выглядело мертвым и гниющим.

Персонал источал любезность; здесь обслуживали исключительно богатую и знатную клиентуру. Я мог выглядеть как оборванец, но безопаснее было лизать задницу всякому, кто проходил через главные двери. Андрогинный администратор оформил мои данные, выдал бейдж посетителя и сопровождающего по имени Хьюго. Хьюго проводил меня в уютную приемную, обставленную подходящими друг к другу плетеными креслами, антикварными вазами, гравюрами с видами горы Рейнир и Пьюджет-Саунд и потертым арабским ковром. Гравюры, на мой скромный взгляд, были поразительно дешевыми и паршивыми; хотя уж я-то, конечно, далеко не художественный критик. Всегда предпочитал скульптуры картинам. Я побарабанил пальцами по столу и подумал о том, как чудо электросудорожной терапии сменилось кабельным телевидением и книгами по самопомощи. В плетеном кресле затекла шея, так что я начал прохаживаться взад-вперед.

Миссис Чин вплыла в комнату, одетая ни к селу ни к городу в спортивный топ нежно-голубого цвета, подходящую по оттенку бандану и цветные лосины из спандекса. Ее лицо лоснилось, жесткое, как погребальная маска индейца; ее долговязая фигура напомнила мне мумию подростка, очищенную от бинтов. Я читал в «Юэс джорнал», что весной этой даме стукнуло сорок пять; ее тускло-оранжевую кожу покрывали темно-сливовые старческие пятна, образовывавшие скопления и даже целые созвездия. Она пробовала воздух хищными движениями языка.

– Мистер Кортес, вы самый великолепно уродливый мужчина, виденный мной с тех пор, как папа выслал нашего садовника в Аргентину. Должна вам сказать, это была большая потеря для меня.

– Эй, это освещение вас тоже не красит, леди, – парировал я невозмутимо.

Она прошла в свои апартаменты, оставив дверь приоткрытой.

– Чаю? – Она порылась в кухонных ящиках. Зажурчал кран, загудела микроволновка.

– Нет, спасибо. – Я огляделся. Комната походила на приемную, мебели и произведений искусства тут было еще больше – миссис Чин явно ценила О’Кифф ^[85] и Босха. Тут висело множество картин маслом, мне незнакомых; безликие фотографии природы, календарь майя и несколько образцов юго-западной керамики. Из окна открывался весьма приятный вид на территорию. Бегуны трусили по мощеным дорожкам; беседки с пастельными зонтичными крышами напоминали вымахавшие на лужайке исполинские грибы. Это место определенно больше походило на английский загородный клуб, чем на психиатрическую больницу.

– Отличные у вас хоромы, миссис Чин. Удивлен, что вам, психам, дают пользоваться острыми предметами. – Встав возле секретера красного дерева, я нагло поиграл с изогнутым церемониальным ножом, выполнявшим роль пресса для бумаг.

– Я богата. Я делаю, что хочу. – Она вернулась с чашками и пластиковым контейнером с кипятком. – Это не тюрьма, знаете ли. Садитесь.

Я сел напротив нее за маленький столик. В центре стояла вазочка с завядшей геранью и тарелка с одной-единственной перезрелой грушей. Жирная синяя муха ползала по подгнившей мякоти плода.

Миссис Чин раскрошила зеленый чай в фарфоровые чашки, залила горячей водой, затем с отрепетированной грацией добавила мед специальной ложкой-веретеном и вольно откинулась на спинку стула, даже не притрагиваясь к своей чашке.

– Геморрой, мистер Кортес?

– Простите?

– У вас напряженный вид.

– Э-э, нет, это проблемы со спиной. Боли и ломота повсюду от беспутно проведенной молодости.

– Попробуйте акулий хрящ. Сейчас это очень модно. Я принимаю его каждый день.

– Звучит вкусно. Но я, пожалуй, воздержусь. Меня не особо прельщают новомодные оздоровительные системы.

– У акул вырастают новые зубы, – сказала миссис Чин. – Заменители. С зубами у людей проблемы: стоматология помогает, но если вполне здоровому мужчине удалить их все, скажем, из-за слабой эмали, он потеряет десять лет жизни, а может, и больше. Челюсть укорачивается, ротовая полость сжимается, мозг получает обманные сигналы и инициирует общее угасание организма. Насколько счастливее и дольше была бы наша жизнь, обладай мы такой же простой способностью к восстановлению, как акулы. – Речь соскользнула с ее языка, точно закадровый текст из телемагазина.

– Ничего себе. – Я снисходительно улыбнулся ей, осторожно отхлебнул чай. – Вы сюда ничего такого не подмешали?

– Нет, мои запасы слишком дороги, чтобы тратить их на таких, как вы, мистер Кортес. Какое восхитительное имя – вы безжалостный современный конкистадор? Пришли вызнать мои секреты?

– Я просто сукин сын, ищущий свою выгоду, если это что-то для вас значит. Я даже по-испански не говорю. Английский выручает в большинстве мест, и мне этого достаточно. А что, у вас есть какие-то секреты?

– Я нимфоманка.

– Ну, это едва ли секрет, не так ли? – Да, та еще мнимая тайна. Ее похождения были легендарны в мировом андеграунде, как я успел узнать. Ей повезло, что она вообще осталась жива. – И как это лечат, кстати?

– Таблетки, тонны таблеток. Терапия отвлечением. Позитив в обмен на негатив. Ну и за мной строго наблюдают – в этом здании повсюду камеры. Помогает ли лечение? – Тут она театрально подмигнула. – Мне разрешено заниматься спортом, в любой момент, когда только захочется. Я обожаю спорт – эндорфины поддерживают во мне жизнь.

– Печально. Расскажите мне о «Параллаксе Альфа». – Я достал блокнот и ручку.

– Вы так уверены, что я расскажу? – уточнила она с усмешкой.

– Вы одинокая женщина, а я – заинтересованный слушатель. Считайте это бесплатной консультацией у психолога.

– Мило. Очень мило. Папе пришлось продать кое-какие мои вещи, чтобы свести концы с концами. Вы приобрели ту фотографию?

– Мой друг приобрел ее. Он хочет, чтобы я узнал о ней побольше.

– Можете сказать своему другу, чтобы он катился к черту.

– Вот как?

– Вот так. – Она взяла грушу, согнала с нее муху, откусила большой кусок. Сок блестел на зубах, стекал по подбородку. Она промокнула его салфеткой. Очень жеманно. – У вас нет денег, мистер Кортес.

– Я нищий, это правда.

– Уверена, ваш друг находит вам множество применений. Ну что ж, история «Череды Имаго» полна ужасных вещей, происходивших с богатыми людьми. Вас это интересует?

– Я не особо жалую высший класс. Это услуга другу.

– Большая услуга. – Миссис Чин откусила еще один кусок, чтобы подчеркнуть свою мысль. Комок медленно пополз по ее горлу – свинья, исчезающая в анаконде. – Я купила «Параллакс Альфа» смеха ради на паршивом аукционе в Мехико. Это было много лет назад; мой муж дышал на ладан – эмфизема. Табачные компании делают бешеные деньги в Китае. Мне было скучно; один светский знакомый пригласил меня побродить по галереям, зайти на вечеринку. Я не говорила по-испански, но мой кавалер знал посредников и выбил для меня приличную сделку. Посмеялись надо мной, конечно. Моего спутника звали Ансельм Торнтон. Позже я узнала о его связи с этой серией фотографий. Вы в курсе, что он владеет остальными двумя из коллекции?

– В курсе.

– Это наживка. Поэтому он дает их напрокат галереям и поощряет людей с большими и влиятельными кругами общения покупать их и выставлять напоказ.

– Наживка?

– Да, наживка. Фотографии излучают некое очарование; они привлекают людей, как мух. Он всегда охотится за лакомыми кусочками. – Она горько усмехнулась. – Я таким вот лакомым кусочком и оказалась, но недостаточно лакомым, чтобы попасть в утвержденную свиту. Однако «Альфу» я заполучила. Немного погодя я увидела и «Бету». К тому времени реакция, чем бы она ни была, уже запустилась внутри меня, пожирала меня, меняла меня так, как я и мечтать не могла. Мне хотелось большего. Боже, как я умоляла увидеть «Имаго»! Ансельм смеялся – он ржал надо мной, как конь, мистер Кортес. А насмеявшись вдоволь, сказал, что мне еще рано «восполняться». И еще он сказал, что никакого «Имаго» нет. Нет «Имаго», нет Эльдорадо, нет Санта-Клауса. – Миссис Чин злобно прищурила глаза. – Этот ублюдок лжет. «Имаго» существует. Возможно, не как фотография. Но существует.

– А как понимать это его «восполняться», миссис Чин?

– Он не стал вдаваться в подробности. Он сказал: «Мы рождаемся, мы впитываем, нас впитывают. В этом заключается функция всех разумных существ». Это его мантра. Ансельм считал, что мысль зарождается не в мозгу. Наш мозг – это, скорее всего, радиоприемник из жиров и белков. Диковатая концепция, не правда ли? Люди – не более чем сложные датчики, или, может быть, ходячие губки. Таков путь к окончательной, разнузданной анархии. Тогда почему бы не пожить в свое удовольствие, раз из цикла нет выхода – нет шансов избежать окончательного, грязного итога? На самом деле это уже случилось триллион раз. Ледник надвигается, и ничто не сможет его остановить.

Я не потрудился это записывать; я и так был достаточно напуган еще до того, как она начала этот свой сумасшедший монолог.

– Звучит как чертовски удобное оправдание для психопатического поведения, – сказал я. – Он бросил вас после ваших похождений?

– Честно говоря, я везучая девчонка. Ансельм счел, что я буду полезнее на свободе, распространяя его влияние. Я привезла «Параллакс Альфа» в Штаты – такова была сделка, моя роль в великой драме. Жизнь продолжалась.

– Вы познакомились в Мексике?

– Да. На курорте был бал, мероприятие для одиноких, и нас познакомил Рой Фулчер. Фулчер был радикалом, бывшим химиком – насколько помню, из Калтеха. Этакий с концами одичавший натуралист. Одна птичка мне нащебетала, что ЦРУ ведет за ним слежку – он выглядел так, будто вот-вот что-то взорвет или отравит городское водохранилище. Поначалу я подозревала, что Фулчер подбивает под меня клинья с просьбой пожертвовать в казну какого-нибудь левацкого движения. Люди предупреждали меня о нем. Хотя мне и не требовались их советы. В то время за моей юбочкой гонялись целые толпы революционеров с партбилетами наголо. Вскоре одна только мысль о поездках по Латинской Америке начала вызывать у меня отвращение. К черту герилью, к черту республику, я просто хочу выпить пару «Маргарит». Однако Фулчеру нужны были не деньги. Он ведь был ближайшим другом Ансельма. Его учеником.

– Учеником, понял. – Я черкнул строчку в блокноте. – И как же Торнтон называет свое учение? Культовое христианство? Еретический буддизм? Поклонение кристаллам? Что ему по нраву?

Она улыбнулась, потянулась и швырнула остатки своего фрукта в мусорную корзину в форме слоновьей ноги.

– О, Ансельму по нраву утехи. Назвать его «царь сибаритов» – не слишком-то ему польстить. Когда я встретила его, я была в меру порочна. Но он выкрутил мне верньеры до максимума. Если сунуться в его дела, он и не такое может с человеком сделать.

– Ясно. Стало быть, он у нас доморощенный Сатана. И что же он с вами сделал, миссис Чин? Подсадил на наркотики, секс... или на то и другое?

Ее улыбка увяла.

– Сатана, может, и не существует, а Ансельм – точно реален. И наркотики – это чушь. Я всегда могла как подсесть, так и завязать. Точно так же и с блудом. Я говорю о совершенно иных вещах. Есть определенный вид растления, с каким вы, возможно, еще не сталкивались – и он очень отличается по масштабу и интенсивности от того, что мне довелось испытать и наблюдать. – Она сделала паузу, дотошно разглядывая меня. В ее желтых глазах мелькнул огонек. – Или же я заблуждаюсь. Вам доставил удовольствие этот снимок? Интригующее зрелище, не правда ли, этот «Параллакс Альфа»? Это – первый звоночек. Наслаждаться им способен лишь индивид с исключительными качествами. И до этих самых качеств Ансельм страшно охоч.

– Как по мне, миссис Чин, этот ваш «Параллакс» – полное фуфло.

– Ах, он вас напугал. Вы бедняжка. Чего стыдиться? Этот снимок запечатлевает дикую и кошмарную вещь. Там есть чего бояться, знайте. Просветление – не обязательно светлый процесс. Просветление может быть грязным, дегенеративным, опасным. Оно само по себе – и награда, и наказание. Ваши глаза начинают видеть больше, чем нужно. И куда острее видят то, что из себя представляете вы сами.

– Насколько я понимаю, вы встретили Торнтона в конце восьмидесятых? – спросил я. – Ходят слухи, что он затворник. Не особенно светский человек. А вы говорите, в Мексике он разыгрывал роль плейбоя.

– Даже циклокосмии ^[86] порой вылезают из своих норок. Ансельм вращается в кругах, не предающих огласке его перемещения.

– Как мне связаться с ним? Мне бы услышать все из первых уст.

– Мы не общаемся. Но те, кто желают его найти... находят его. Только убедитесь, что действительно хотите его найти, мистер Кортес.

– Ладно. А что насчет Фулчера? Вы знаете, где он?

– О, фу. Жуткий тип. Боюсь, я сделаю вид, что его не существует.

– Спасибо, что уделили время, миссис Чин. И за чай. – Я начал вставать.

– Больше никаких вопросов?

– У меня они закончились, миссис Чин.

– Погодите, прошу вас. Есть еще кое-что, что я хотела бы вам показать. – Она вышла и вернулась с тонким фотоальбомом. Пододвинула его ко мне через стол и наблюдала за мной с улыбкой ящерки – под стать глазам. – Могу ли я доверять вам, мистер Кортес?

Я пожал плечами.

Она заговорила тихо:

– Персонал просматривает мою почту, досматривает вещи. Периодически проводятся проверки. Рецидивов здесь не потерпят. Они не знают об этих снимках. Это с моего отдыха в Мексике; подарок от Ансельма. Фулчер сделал их с балок собора. Давай же, откройте.

Я открыл альбом. Снимков там было всего ничего; пришлось изучать их внимательно, потому что каждый являлся частью чего-то большего. Собор, должно быть, был огромным – его древние своды озаряли факелы и фонари. Очевидно, Фулчер потрудился тут на славу, чтобы выстроить правильную последовательность – миссис Чин велела мне достать восемь фотокарточек из защитного пластика и разложить по порядку на столе. Изображение обрело форму и раскрылось. Странный ковер, окрашенный в розовые и персиковые тона, расползся по теневой, меняющей цвет плитке, обвивая огромные готические колонны и статуи. Ковер блестел и бугрился, словно был живым существом.

– Где-то вот здесь должна быть я. – Миссис Чин постучала по третьей фотокарточке сверху. – Как же восхитительно – принимать личное участие в извивах этого уробороса!

– Господи Иисусе, – пробормотал я. На полу собора совокуплялось по меньшей мере тысячи полторы человек. Эта огромная содрогающаяся масса смазанной маслом плоти была увековечена объективом Фулчера, будучи снятой с невообразимой высоты.

– Зачем вы мне это показываете? – Я отвел взгляд от фотографий и поймал ее улыбку, жесткую, как колючая проволока. Вот он, мой ответ. Лечебница была бессильна искоренить все ее пороки.

– До свидания, мистер Кортес. Прощайте.

Уходя, я заметил в вазе с фруктами еще одну перезрелую грушу – словно миссис Чин заменила ее ловкостью рук. На ней сидела муха, деловито потирая лапки. Ее облик излучал глубочайшее пренебрежение к человечеству; возможно, даже стремление искоренить его с лица Земли, дабы освободить планету для более продвинутых обитателей – двукрылых. Я отчетливо отражался в ее фасеточных глазах.

Мне стало нехорошо.

* * *

Я проснулся в два часа ночи, весь мокрый и дрожащий, от очередного кошмара. Голова гудела от прилива крови. Вставая, я старался не потревожить сон Кэрол; она прикрыла лицо моим потрепанным экземпляром «Государя» Маккиавелли. Доковыляв до кухни, я скушал пригоршню аспирина и запил все это дело холодным молоком. Осталось пиво с ужина, так что я выпил и его. И вот, стоя там, омытый неземным сиянием холодильника, я понял: оргия на фотографиях миссис Чин была поставлена так, чтобы при взгляде сверху свальный грех образовывал весьма определенный узор.

Монументальная живая цепочка была уложена в почти идеальную двойную спираль.

4

В середине января я решил прокатиться до Сан-Франциско и провести там выходные, прощупывая почву.

Я встретился с Джейкобом за ранним ужином на набережной в шикарном гриле под названием «Марлин». В былые времена Тедди угощал нас там, когда был в особо хорошем настроении, хотя он предпочитал торчать в яхт-клубе или летать в Сиэтл, где отирались его кореша. Джейкоб протянул мне визитку галереи Уэстона и пачку наличных на расходы. Мы не обсуждали цифры за успешный допрос Торнтона. Конверт будет толстым, ибо причуды богатого, скучающего парня никогда не иссякнут. Он также не стал допытываться, почему я вдруг так рьяно взялся разыскивать коллекционера-затворника. Хотя он, верно, заметил, какой потрепанный у меня вид – похуже, чем просто после новогоднего загула.

После ужина я поехал за город, на ферму возле Йелма, напиться текилы и покурить сигар с Эрлом Хатчинсоном, моим приятелем еще со школы. Он был мелким, но крепким пареньком из Айовы; так называемая паршивая овца. Выглядел соответственно: зализанные волосы, выкидной нож в носке, сигарета за ухом, и такая манера стоять, от какой так и веяло неприятностями. Хатч ничуть не изменился, только пил чуть больше да во взоре прорезался добавочный металл.

Мы расслаблялись на крыльце; ночка выдалась очень даже, ледяные звезды рассыпались в просветах между туч. Хатч был предпринимателем; пока я учился в колледже, он подался в торговлю оружием – служил в армии артиллеристом, обзавелся связями в темных углах американской военной машины. Скопил внушительный арсенал, пока законы против наступательного оружия не положили конец легальным продажам; дюжины АК-47, М-16 и «Узи» были закопаны на пастбище за его домом. Я помогал ему рыть.

Теперь его страстью стали сторожевые псы. Он тренировал овчарок для охраны и вел неплохой бизнес с местными компаниями. Я заметил, что его вольеры пусты, не считая суки по кличке Герта и пары щенков. Хатч сказал, что спрос бойкий – из-за угрозы терроризма и шаткой экономики. Частота краж со взломом всегда растет в период рецессии. В итоге наш разговор как-то сам собой перекинулся на мою поездку в Калифорнию. Хатч зашел в дом, а вышел с револьвером «Магнум» 357-го калибра и коробкой патронов. Я отсчитал четыре сотни из своей новенькой пачки; смотрел, как он засовывает купюры в нагрудный карман рубашки. Хатч налил еще текилы, мы докурили свои сигары, вспоминая счастливые деньки. В основном врали про всякое, конечно же.

Я поехал домой, собрал свой чемодан, каким-то чудом переживший колледж, пихнул в него самое необходимое – зимнюю одежду, обезболивающие, туалетные принадлежности. Потом полил цветы и оставил краткое сообщение на автоответчике Кэрол. Она улетела в Спокан навестить мать. Обычно она находила благовидный предлог, чтобы смыться в горы, когда я напивался в стельку и бродил по квартире, как медведь с больным зубом. Я сказал ей, что меня не будет несколько дней, попросил не забыть покормить рыбок. А потом поехал на юг.

Я прекрасно понимал, что взялся за эту калифорнийскую работенку, чтобы увидеть остальные составляющие «Череды Имаго». Будто мне знакомства с первой недостаточно! Вдобавок к разгадке исчезновения Тедди я собирался задать Торнтону кое-какие вопросы от себя лично.

Я хотел ехать всю ночь. Тяжеловато – спину свело в согбенной позе за баранкой. Таблетка викодина не помогла. Мне нужен был сон. К сожалению, перспектива сновидений пугала меня до усрачки. Я ехал, пока хватало нервов. Не быстро, но методично, как гвоздь, вгоняемый в сердцевину дерева, врубив радио на полную и слушая «Йеллоуджакетс» ^[87]. Вскоре боль меня дожала-таки. Я свернул на грунтовку и снял номер в мотеле к югу от Реддинга. Попытался вздремнуть пару часов. Идея была так себе.

«Параллакс Альфа» снова пробрался в мои сны.

Потолок в мотеле колыхался – тапиока с пудингом, в чьей глубине вращались звезды. Почерневшая фигура из центра снимка просочилась наружу. Я открыл рот, но мои губы до того зверски искривил спазм, что это было, по сути, бесполезно. Потолок проглотил меня, вместе с костями и всем остальным.

Я сидел на корточках в огромном сводчатом подземелье, продрогший, несмотря на спертую, влажную тьму, давившую на кожу. Вонь забивалась мне в нос и горло. Повсюду меня окружали опарыши, зеленое мясо, гнилые кости. Густые, чавкающие звуки – будто мокрая веревка хлещет по камню – приближались ко мне. Рядом со мной рожала корова, из нее прямо-таки хлестало. Теленок жалобно пищал – слепой, перепуганный. Старая стоячая вода капала мне на темя. Мимо меня промаршировала армия тараканов; батальон червей вспахивал гору требухи; мухи в стеклянной банке бешено гудели; в просвечивающей матке остервенело трепыхался пораженный многочисленными кистами эмбрион.

Я проснулся, мышцы подергивались в такт мелькающим цифрам радиобудильника. С Рождества мой самый долгий период беспрерывного сна составлял три с небольшим часа. Я почти смаковал мысль о том, что у меня в мозгу зреет опухоль – источник всего этого зла. Но этот вариант не катил; слишком уж он прост – и на то указывали мои сжавшиеся яйца и шерсть на загривке, вставшая дыбом. Палеонтологи, антропологи, рукоположенные монахи, или кто там еще, могли спорить о подлинности работы Аммона до посинения. Мои сжатые кишки и аритмичное сердце не сомневались: он заснял кого-то или что-то реально злое. Да, и хуже того – я не мог отделаться от чувства, что миссис Чин была права: это нечто смотрело в ответ на меня. Оно искало меня прямо сейчас.

Я выехал на трассу, оставив за собой красный веер пыли.

Солнце подбиралось к полудню, переползая через горизонт Сан-Франциско, облака цвета джина с тоником громоздились над заливом. Я доехал до адреса на визитке – там было складское помещение напротив мексиканского ресторана и ипотечной конторы, подчистую изрисованной граффити, – и припарковался в переулке. Стеклянный фасад склада скрывал от меня чьи-то синеватые тени. Мне почудилось, что внутри в кадках растут папоротники – да еще и гигантские.

Я взял брошюру из киоска в фойе; глянцевую, разноцветную, с фотками директора и его главных приятелей. Сунул ее в карман пиджака и пошел своей дорогой. Дама за стойкой регистрации была одета в комбинезон тюремно-оранжевого цвета. Волосы у нее были так туго зачесаны назад, что, когда она пожимала мне руку, ей приходилось улыбаться. Я бодро поинтересовался, где мне найти директора, Стэнли Ренфру. Мне ответили, мистер Ренфру нынче в отпуске. Могу ли я поговорить с исполняющим обязанности директора? Жестом дама указала мне пройти за витринные стенды в заднюю часть галереи, где целая бригада мексиканских и вьетнамских поденщиков в поте лица разбирала инсталляцию – городской парк в миниатюре, полный фруктовых деревьев из стеклопластика, скамеек и действующего готического фонтана. Я пробирался через нагромождения брезента, кабелей и оптоволокна. Пылинки плясали в слишком ярком свете софитов. Тевтонская симфония визжала в контрапункте со сварочными аппаратами.

Исполняющий обязанности директора Кларк был долговязым типом с лицом-лопатой. Это был серьезный белый клерк, плевать хотевший на все мои вопросы о Торнтоне или его фотографии. Кларк упивался кайфом от своей новой руководящей должности; я понял, что не смогу даже сунуть ему пару купюр, чтобы смазать шестерни, но решил оставить вариант с разбиванием его головы на крайний случай. Я пустил в ход обаяние, начав с небрежного замечания о гениальности Мориса Аммона. Кларк окинул мою потрепанную, неопрятную тушу оценивающим взглядом.

– Аммон был халтурщиком. – Глаза его слегка косили, и говорил он так, будто печатал на машинке. – Голые туземки, кормящие младенцев, дикари с костями в носу, опирающиеся на копья... Туристическая баланда – вот и вся его специализация.

– Да ну? А я думал, галерея Уэстона занимается демонстрацией только лучших работ.

– Мы выставляем только работы высочайшего уровня. – Кларк сделал паузу, чтобы проорать что-то на испанском пиджине одному из рабочих. Когда он снова взглянул на меня, его ухмылка стала жестче. – Мне вот не нравится «Череда Имаго». Но нельзя отрицать ее... резонанс. Аммону повезло. Но это не перевешивает посредственность всего остального его портфолио.

Нет, эта серия снимков ему решительно не нравилась. Это ясно читалось в его мимолетно расширившихся зрачках. Как у лошади, впервые учуявшей дым. Реакция казалась разумной.

– Автор одного хита, но три раза подряд, – попытался я дружелюбно. Зря старался.

– Вы коп, мистер Кортес?

– А что, похож на копа?

– У большинства гражданских не бывает столько сбитых костяшек. Полагаю, частный детектив?

– Я турист. А вы верите, что Аммон действительно сфотографировал окаменевшего пещерного человека?

– Это абсурд. Его так называемые фигуры – геологические образования. Спросите у экспертов.

– Хотел бы я не иметь других забот в жизни. А вы не верите?

– Теория о реликтовом гоминиде – просто «липа», чтобы раззадорить публику. – Он самодовольно усмехнулся. – Такие мифы привлекают посетителей.

– Значит, Аммону надоели туземные сиськи и он резко переключился на абстрактное искусство? А по мне, так очень похоже на троглодита.

– Ну, простите, но вы ни черта не смыслите в фотографии, и, по-моему, вы здесь по дурному делу. Это мистер Жаба вас подослал?

Я усмехнулся.

– Вы знакомы с Тедди?

– Никогда не имел удовольствия. Видел его в сентябре, он крутился возле фотографии, чуть ли не мочился в штаны от восторга. Решил, наверное, что хочет собрать всю серию. Я скажу вам то же, что Ренфру сказал ему: «Параллакс Бета» не продается, и ее владелец не заинтересован в обсуждении этого вопроса.

– Ренфру так и сказал Тедди, значит? Похоже, я тогда зря трачу время. – Он сказал именно то, что я надеялся услышать. – Кстати, а куда поехал отдыхать Ренфру? Надеюсь, куда-нибудь потеплее.

Ухмылка Кларка стала шире.

– Он в творческом отпуске. – Судя по удовольствию в голосе, он вообще не ждал, что его бывший покровитель вернется.

– Ну, спасибо, что уделили время.

– Адьос, мистер Кортес. Раз уж вы пришли поглазеть на «Параллакс Бета», загляните в отдел естественной истории.

– Благослови Бог вас и ваших детей, герр директор. – Я пошел туда, куда он указал, стараясь выглядеть непринужденно. Перспектива увидеть вторую фотографию наполняла меня одновременно восторгом и ужасом.

Вот она, висит между видом на Гранд-Титон ^[88] и кальдерой дремлющего вулкана Сент-Хеленс.

«Параллакс Бета» оказалась той же фотографией, что и «Альфа», только увеличенной в десять раз. Янтарный фон приобрел более грубую фактуру, сопутствующие сгустки и шрамы стали отчетливее, но при этом еще более неоднозначными. Они застывали, образуя пояса астероидов, колоколообразные космические туманности, вулканические луны. Пасть гоминида, раззявленная в беззвучном вое, занимала бóльшую часть изображения. Казалось, он способен откусить мне голову... пробить мои барабанные перепонки своим гортанным воплем.

Мое зрение сузилось до тоннеля, и я оторвал себя от картины судорожным рефлексом человека, проснувшегося после того, как ему приснилось, что он падает. В ушах у меня уже скулили свирели, лязгали тарелки, грохотали метеоритные дожди. Я слышал рычание псов и блеяние коз, жужжание мух и шорохи червей, копошащихся в сырой земле. Все стихло, когда я отшатнулся, изгнанный с поля боя.

Я добрался до вестибюля, напился из фонтанчика, поплескал себе водой в лицо, пока пол не перестал уходить из-под ног. Дама в комбинезоне восседала за своей стойкой, держа свои хищные когти возле телефона. Она одарила меня еще одной ледяной улыбкой, когда я ретировался из здания под слепящий белый свет.

Одиннадцать утра, а сделано почти ноль, что означало, что я, в принципе, опережаю график. Я был дилетантом, специалистом по выбиванию долгов, а не частным сыщиком. Мои местные связи ограничивались букмекером, спортивным агентом (парень то ли все еще под следствием за отмывание денег, то ли уже отмазался) и владельцем небольшой сети спортзалов. Я удалился в байкерскую забегаловку под названием «Боров», принял на грудь пару сильно разбавленных «Кровавых Мэри» с корзинкой жареных устриц. Кроме меня, на обед заявились два старых перца, потягивающих разливное пиво, чьи тюнингованные под «харлеи» дешевые байки ждали хозяев у бровки тротуара, и здоровенный мужик в майке-алкоголичке, усевшийся на барный табурет и начавший заполнять налоговую декларацию. У бармена в волосы было вбито столько бриолина, что они блестели, как стальной шлем. Пожилые байкеры переругивались насчет предстоящего большого матча за звание чемпиона Национальной футбольной конференции между «Соколами» и «Ковбоями».

Между стаканчиками я одолжил у бармена потрепанный телефонный справочник. Половина страниц там была вырвана, но я нашел строчку для «С. Ренфру», что улучшило мое настроение примерно на три секунды. Попробовал позвонить ему из телефона-автомата у мужского туалета. Записанное сообщение объявило, что номер не обслуживается. Следуя традициям «Борова», я вырвал страницу и припрятал ее на потом.

Я позвонил Джейкобу, заказав разговор за его счет. После того как он принял вызов, я сказал:

– Ты часто виделся с Тедди перед тем, как он пропал?

– Э-э? Мы это уже обсуждали.

– Будь паинькой, я тугодум.

Прошло несколько секунд, наполненных помехами. Затем:

– Ну, не особо. Но Тедди всегда был скрытным.

– Ладно. А в последние несколько недель он был более скрытным или менее?

Он влажно кашлянул – похоже, я выдернул его из праздной дремоты, которую могут себе позволить богатые люди.

– Не знаю, Марв. Я как-то привык к тому, что он везде шнырял. В чем дело?

– Пока не выяснил. Его привычки изменились? Я имею в виду, хоть на йоту.

– Нет... погоди. Он странно одевался. Ага. Ну, если уж придираться, то куда страннее, чем обычно.

– Расскажи мне об этом.

– Погоди-ка секунду... – Джейкоб выругался, сбил что-то с полки, снова выругался. Раздался металлический щелчок, затем – шаркающий звук, где-то совсем близко к динамику трубки. – Итак... Перед тем, как исчезнуть, он повадился носить зимнюю одежду. Да-да, и дома – тоже, в те редкие разы, когда я его видел. Ну, знаешь: вязаная шапочка, бушлат, боты на меху. Выглядел как канадский докер. Говорил, что ему холодно. Но что это доказывает? Тедди половину времени одевался как на сафари. Он был до одури эксцентричен.

– Кровь у него, видать, разжижилась. Слишком долго жил в тропиках, – сказал я.

– У тебя уже что-то есть?

– Нет. Просто пытаюсь подстелить соломки на все случаи жизни. – Я задумался, а не мучила ли дорогого почившего Теодора ночная испарина. Лежал ли он когда-либо в кровати, уставившись в пасть темноты, напоминающую сфинктер, скалящуюся беззубой улыбкой. Интересно, страдал ли чем-то подобным Джейкоб.

– Ты ведь не думаешь, что он впутался в какую-нибудь секту?

– Скорее всего, нет. Он просто сходил с ума, пил по-черному. Со стариками подобное случается. Их находят бродящими по ипподромам или торговым центрам. Каждый день кто-то из них пропадает.

– Все равно копай дальше.

– Перезвоню, когда раскопаю что-то еще. Пока. – Я прервал связь, вытер пот со щеки. Нужно было побриться.

Последний звонок был направлен моему букмекерскому приятелю. Я решил ставить на «Ковбоев» с форой, потому что надеялся перебороть растущее чувство неотвратимости, нависшее над моей головой, как дамоклов меч, только вместо меча – разделочный нож, а я не люблю ножи.

К воскресному вечеру я был должен букмекеру полторы штуки.

5

Дом Стэнли Ренфру впитывал багровый свет уходящего дня. Ничего внушительного; просто один из многих кирпично-деревянных особняков в колониальном стиле, таившихся в окрестных холмах. Выкрашенный в сдержанные тона, он стоял в отдалении от улицы. Ни одно окно не светилось. На подъездной дорожке был припаркован синий седан, до того густо заляпанный какашками чаек, что сразу становилось ясно: машину давно не трогали с места. Полдюжины скатанных в трубочку газет разлагалось на запущенном газоне. Трава на участке вымахала по колено – и продолжала расти.

Мне не хотелось пересекать эту улицу, входить в этот дом.

Внутренности скрутил спазм. Мой встревоженный, прерывистый сон развеял далекий крик. Потом я сообразил, что за крик я принял затихающее вдали тарахтение автобусного мотора. Минутой позже, когда зажглись натриевые фонари, а дом Ренфру оставался темным, я решил, что его хозяин мертв.

Это интуитивное умозаключение невозможно было подтвердить ни пожелтевшими газетами, ни буйной растительностью. Блистательный директор мог, в конце концов, просто спать. Незачем включать свет. Может, его вообще сейчас нет внутри. Может, он в Борнео, обворовывает туземцев. Машину оставил, потому что приятель подбросил его до аэропорта. Забыл отменить доставку газет. Ну и кто-то, нанятый им следить за домом в его отсутствие, забыл подстричь газон. Конечно. Дом напоминал мне труп, еще толком не начавший гнить. Я достал из бардачка фонарик. Тяжелый, стальной, как у копов. Он приятно лежал в руке.

Я вылез из «крайслера» и постоял у дверцы, пока моя шея не расслабилась; повороты головы наконец-то перестали отдаваться фейерверками в глазах. Никто, кажется, не заметил, как я протопал через участок Ренфру, хотя поблизости тявкала мелкая собачонка. Охранная сигнализация оказалась плохонькая – контактная, на размыкание, так что мне нужно было просто разбить кухонное окно и пролезть, не задев раму. Да и эти предосторожности в итоге оказались лишними – электричество отключили, а аварийная батарея сигнализации сдохла.

На кухне воняло, несмотря на стерильный вид. Свет с улицы вытянул мою тень до чудовищных размеров. Лужа воды разрослась у основания холодильника. Грохочущий по близлежащим дорогам транспорт заставлял посуду в буфете дребезжать. Все здесь плотно провоняло плесенью и гнилыми фруктами.

Я включил фонарь, пробираясь вглубь дома. Потолки были низкими. Через несколько шагов я определил, что Ренфру – холостяк. Это меня успокоило. За кухней узкий коридор с панелями темного дерева на стенах поглощал свет от моего фонаря. Убранство не казалось экстраординарным, учитывая, что принадлежало директору художественной галереи – тут тебе и картины маслом от неизвестных мастеров кисти, и антикварные вазы, и керамические скульптуры. Несомненно, по-настоящему дорогие безделушки были припрятаны в сейфе или в какой-нибудь тайной комнате. Но меня они не волновали. Я охотился за именем, почти наверняка мелькавшим в личных записях Ренфру.

Разгромленная гостиная стала ударом по моему самообладанию. Но еще до того, как я вошел туда, у меня внутри все похолодело. Появилось чувство, будто я пробираюсь через диораму, раздавшуюся до натуральной величины. Словно дальние части дома были просто фасадом, не до конца охватывавшим участок.

Едва ли состояние этой комнаты можно было охарактеризовать словами «творческий отпуск». Горы влажной земли были навалены вокруг ямы в центре пола. Вывороченные из крепежей паркетные доски кто-то в беспорядке раскидал по сторонам. Перепиленные балки блестели, как обнаженные ребра. Яма выглядела глубокой и уродливой – сущая каверна. Я отвернулся от нее и изверг из себя поток водки, томатного сока и кусков устриц. Худо-бедно очистившись, я почувствовал себя лучше, чем за все последние дни.

Я обогнул разрушения, поднялся по лестнице на второй этаж. Голые отпечатки ног избороздили ковер, сливаясь в грязную тропу – такой след могла проложить несуразная и грузная звериная туша. Если отпечатки оставил Ренфру, то рост у него – под два метра, вес – ну, скажем, фунтов двести сорок ^[89]. Не прямо-таки великан, но достаточно внушительный тип; я даже порадовался, что сжимаю в руке увесистый фонарь. На лестничной площадке валялось металлическое ведерко. Ванна на львиных лапах треснула, из нее высыпались на кафельный пол комья земли и гвозди. Раковину разбили. Над унитазом, поверх оставшихся от обоев в цветочек лохмотьев, кто-то вывел чем-то вроде дерьма символы – буквы, само собой; все, что я разобрал – «ЧЕР» и «ММОН». Таракан карабкался через эту измаранную стенку, порой срывался с нее, но отправлялся в путь вновь. Его гигантская усатая тень один раз пересекла мою. Я не стал задерживаться.

Я заглянул в хозяйскую спальню – так, для порядка. Она тоже пала жертвой ураганной ярости. Кровать была разобрана, простыни валялись на полу вперемешку с кучами одежды. Дизайнерский чемодан выглядел так, словно его пинали копытами – все молнии и застежки полопались, тщательно упакованные вещи вывалились наружу, как внутренности. Судя по всему, Ренфру взаправду планировал поездку – накануне того, как с ним что-то стряслось.

Спальню для гостей Ренфру переоборудовал в кабинет. Там валялись опрокинутые дубовые картотечные шкафы; все их содержимое было разбросано и истоптано. Наградой мне стал полураздавленный стол, погребенный под целой лавиной бумаг. На боках виднелись выбоины и следы ударов. К счастью, Ренфру не завалил эту комнату землей. Я поискал его «ролодекс» среди этого хаоса, не спуская глаз с двери. Дом был пуст – разумеется, пуст. Ренфру вряд ли прятался в чулане. Вряд ли он, облепленный грязью и кровью, ввалится в кабинет, размахивая мясницким топориком. Но я все равно не спускал глаз с двери.

В картотечном ящике, попавшемся мне под руку, нашлось несколько папок. В папке с буквами «Р-T» лежала картонная карточка, где аккуратными печатными буквами было написано «А. ТОРНТОН (Колония Имаго)». Там же значился адрес в Пардоне и, скорее всего, номер абонентского ящика; плюс список имен, ничего мне не говоривших, и неподписанная аудиокассета. Вообще-то надпись имелась, просто смазанная. И кассету, и карточку я прикарманил; на всякий случай заглянул в раздел «У» – и обнаружил там записи про «Т. УИЛСОНА». На полях его карточки было приписано: «Параллакс Альфа». А ниже, более свежими чернилами: «Кормовая база?»

Что ж, миссия выполнена – мне не терпелось вскочить в седло и убраться к чертовой матери из этого дома-надгробия. Тут луч моего фонаря выхватил край мятой фотографии – игроки в лакросс из Стэнфорда, построившиеся на поле. Старое фото, но я узнал молодого Ренфру; я помнил его лицо по брошюрке, все еще лежащей у меня в кармане. Ренфру стоял на колене в центре первого ряда, щеголяя прической-афро и галстуком-бабочкой. Его глаза и рот казались дырами. Они напомнили мне, как выглядел рот Тедди на его военных фотографиях. А еще они напомнили мне яму, вырытую Ренфру у себя в гостиной. Позади команды, там, где по логике должны были находиться университетские здания, вздымался базальтовый горный хребет – кремнистый позвоночник, окутанный первозданным паром.

Похоже на коллекцию фотографий Тедди, но в другом исполнении. И там было много всяких странностей. К горлу снова подкатила тошнота.

Я уставился на снимок, крутя его так и эдак. Сосредоточиться было трудно – пальцы дрожали. Я снова перебрал бумаги, включая кучу на полу, разглядывая попурри из снимков и открыток, ковыряясь в бардаке. Одни фото в рамках, другие – без. Одни легко уместятся в карман, другие впору какой-нибудь бабуле повесить у себя над каминной полкой. На этот раз я изучил все попристальнее – и узрел закономерность, уже уловленную чисто на уровне подсознания. Каждый снимок был искажен, деформирован. Каждый являлся подделкой – монтажом или мистификацией, призванной выбить зрителя из колеи. Какую еще цель они могли преследовать?

Я искал следы склейки, намеки на фотошоп; будто мой нетренированный глаз мог помочь! Но – ничего, что объяснило бы механику подлога. Местность была неправильной на всех снимках. Очень неправильной. Небо – не совсем то, что мы видим каждый день; на самых странных фотографиях оно выглядело почти вязким, с пузырями и лакунами без внятного цвета. Небо выглядело твердым, смахивало на янтарь. По краям, льнущие к ткани небосвода, парили фигуры, похожие на дирижабли.

С меня хватило этой жуткой чертовщины. Я смылся.

На первом этаже я еще немного задержался у ямы. Направил одинокий луч фонарика в темноту. Глубиной она была футов двенадцать; края осыпались, сочилась грунтовая вода. В моем мозгу тикала одна мерзкая мысль. Где Ренфру? В яме, разумеется.

А может, реально прячется. Засел в засаде.

В любом случае, я не горел желанием его найти. Информация о Торнтоне была у меня в кармане. Если она приведет к чему-то путному, впереди много часов за рулем. Но мерзкая мысль тикала все громче, приближалась. Зачем Ренфру раскопал котлован посреди своего фешенебельного гнездышка? Интересно, не связано ли это решение с его паранормальной коллекцией фотографий? И, может статься, случай имеет отношение к некоей фотографии, выданной напрокат его драгоценной галерее? Интересно, проводил ли он долгие-долгие часы перед этой картинкой, завороженный, забросив все свои обязанности, пока коллеги не сослали его в маленький отпуск? Не звоните нам – мы сами вас наберем...

На дне той ямы было полно мусора. Луч тускнел, потому что батарейки сдавали, и я не мог быть уверен на сто процентов... но я заметил там, внизу, земляной ком. Как раз там, где темнота сгущалась. Ком размером с человека. Там, где должна была находиться «голова» – топкое углубление; и в нем блестит какой-то маленький предмет. Когда я посветил на него, он блеснул в ответ.

Более того, кажется, он мне моргнул.

6

Мне страсть как хотелось развернуться и рвануть домой, к пиву и мультикам; вместо этого я поехал в Пардон. Я был как мастодонт, все больше погружающийся в битумную яму.

Пардон оказался дохлым лесопромышленным городком в нескольких часах езды на северо-восток от Сан-Франциско – жертва расцвета экологического движения в конце 90-х. Горный район, зажатый между национальным парком и индейской резервацией. Сельская глушь, нищая до невозможности. Уйма плантаций марихуаны, никем даже не охраняемых, и заброшенных шахтерских поселков. Все это добро исполосовано несколькими тысячами миль лесовозных дорог, постепенно выводимых из строя подступающей лесополосой. Да, в такие места обычно наведываются, чтобы пропасть, на хрен, без вести.

Последние сто миль мой мозг был отключен.

Я его отключил, потому что устал думать о событиях в доме Ренфру. Устал думать о возможных последствиях. Меня посетила мысль, уже не в первый раз, что я провалился в кроличью нору – и в любой момент проснусь. К несчастью, я прихватил с собой парочку подозрительных фотографий, и они оставались неоспоримо странными. Если сюда же еще присовокупить снимки из архива Тедди – разве не напрашивается сама собой версия о том, что в деле замешаны сверхъестественные силы?

Вот почему я отключаю мозг, когда думаю о подобном.

Лучше сосредоточиться на насущных проблемах. Например, на том, что я тащусь в глушь на поиски человека, виденного только на старых вырезках и в дерганых кинокадрах хроники тридцатилетней давности. Скорее всего, этот человек – псих со справкой, раз уже столько лет владеет полной «Чередой Имаго». Знает ли он, где лежит окаменелый гоминид, или в курсе насчет того, как исчез вполне современный человек, – уже не суть важно. Если что-то и имеет значение, то только найти способ избавиться от кошмаров. А если Торнтон не сможет мне помочь? Лучше пока эту возможность не рассматривать. Я почти ощущал вкус холодного маслянистого ствола револьвера у себя во рту.

Я поставил проигрываться кассету Ренфру. Запись поврежденная, много непонятной тара-

барщины, много пропусков и лакун – щелчки, какие-то глубоководные всхлипывания. В разборчивых фрагментах звучал мужской голос, читавший лекцию:

– ...насыщение – естественная склонность. Можно потратить столетия, утоляя примитивные аппетиты, сея хаос среди врагов и так далее. Но что потом? Это зависит от личности. Думаю, очень немногие стремятся к статусу божества. Такое стремление потребовало бы колоссального воображения, решимости... ресурсов. Кормовая база стала бы большой проблемой. Трудно представить эти чудовищные аппетиты, столько свежей плоти... Нет, большинство удовольствуется праздным гедонизмом...

«Крайслер» взревел, карабкаясь в гору. Ночь побледнела, дождь выродился в мелкую серую морось. Большие холмы, большие деревья, все такое мокрое и туманное. Указатели становились реже, качество дорожного покрытия стремительно ухудшалось. Приходилось быть внимательным, чтобы не слететь в ущелье.

– ...потребление разогнанного мозгового вещества – вот вам один из доказанных катализаторов. Погружение в протильный ^[90] источник

значительно эффективнее, хотя и бесконечно опаснее. Лучше такого избегать.

Смех слушателей. И – новая лакуна: запись затерялась в волнах шипения.

Я добрался до Пардона как раз к церковной службе, но в церковь не пошел – залил полный бак на заправке «Юнион 76» рядом с заброшенным лесопильным заводом, умылся и переоделся в тесной вонючей уборной. В винном магазине купил бутылку дешевого виски. Вот она, моя страховка от всех грядущих кошмаров. Потом я съел жирный завтрак в кафе «Крепкая сковородка». Официанткой – и, вполне возможно, владелицей заведения, – была проницательная русская женщина. В этих краях, как я выяснил, проживает много русских иммигрантов. Моя внешность ей не понравилась, но она подливала мне кофе и помалкивала, пока я смотрел в окно и обдумывал следующий шаг.

Смотреть особо было не на что: узкие улочки, сложенные из покосившихся каркасных домишек образца 1920-х годов. На уйме темных витрин – таблички «Аренда». По тротуарам бродило немного народу, в основном какие-то мужики с похмелья. Казалось, все здесь носят фланелевые рубашки и ездят на помятых пикапах. В большинстве грузовиков за кабиной красовались стойки для ружей.

Я спросил у русской хозяйки, где найти ночлег, и меня направили в мотель «Сосновый дол». Впрочем, ему бы скорее подошло название «Сосновый гроб». Мотель раскинулся на гравийной площадке на окраине города; северное крыло выгорело при недавнем пожаре, и его перегородили забором из оцинкованного профнастила. Моя машина у входа была единственной.

Пожилой мужчина без пары пальцев на правой руке взял у меня деньги и выдал ключ. На его засаленной бейсболке читалось: «ПАРДОНСКИЙ ЛЕСОПИЛЬНЫЙ ЗАВОД: ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ПАТРИОТЫ АМЕРИКИ!». Ради интереса я спросил, знает ли он что-нибудь об Ансельме Торнтоне или «Колонии Имаго», и получил в ответ стеклянный взгляд, после чего мужик трубно высморкался в носовой платок.

Стены номера 32 напоминали бумажные – такая же тонкость и слышимость. Кровать угрожающе скрипела. Клопов я не заметил; счел, что мне повезло, и сорвал пробку с виски. Я добрался почти до самого дна, прежде чем занавес милосердно опустился мне на глаза.

* * *

Муравьи.

Во сне я отправился на пикник с привлекательной женщиной, соединившей в себе черты сразу нескольких смутно мне знакомых; все – красивые распутницы, но не обделенные материнской аурой, то есть этакие Бетти Крокер ^[91], прошедшие современный редизайн. Женщина произносила слова, не имевшие веса, и они улетали прочь с ветерком, оставляя за собой шлейф пыльцы. Продукты были разложены на традиционном клетчатом пледе под цветущим деревом. Светило солнце, зеленела трава, синело небо, птички щебетали... все как полагается, кроме, конечно же, муравьев; я не замечал их до тех пор, пока женщина не поднесла к моим губам ломоть хлеба, и когда я открыл рот, чтобы принять этот дар, я увидел муравья, застрявшего в намазанном на ломоть меде. Увидел, как водится, слишком поздно; прожевал, проглотил, опустил взгляд – и увидел их повсюду на клетчатой скатерти. Все кишело ими. Я вздыбился разъяренным бегемотом и растоптал их всех, взбивая мелкие облачка пыли. Они гибли тысячами, жалуясь тонкими голосами, когда их творения обращались в ничто – их фургончики и караваны, их миниатюрные ипподромы и колизеи, их памятники и игрушечные небоскребы; эта мелочь рушилась, падала и погибала. Я запрокинул голову, чтобы изрыгнуть проклятие, и заметил, что солнце превратилось в точечное отверстие.

Оно открывалось, открывалось, открывалось...

Открылось.

Я уставился в потолок и осознал, что теперь сплю с широко открытыми, застывшими, остекленевшими глазами. Тени быстро скользили по обветшалым обоям номера 32, прочь от мутного сияния солнца, то и дело нырявшего за тучи. Термостат был выставлен на 36 градусов Цельсия – то есть сущая парилка. Я не помнил, чтобы просыпался и настраивал его. Я проспал восемнадцать часов. Восемнадцать! Это просто чудо, черт возьми! Я оделся, стараясь не смотреть в зеркало.

Дальнейшие мои действия могли развиваться сразу по нескольким сценариям, подчас – довольно хитроумным. Но хитрить мне не хотелось. Честно говоря, моя черепушка нынче напоминала горшочек с кашей.

Я показывал местным фотографию Тедди, и на нее наконец-то клюнул один механик на заправке. Он вспомнил, что Тедди был здесь в прошлый сентябрь:

– Здоровый мужик, да. На иномарке, проездом. На север, наверное, ехал, потому что спрашивал, где здесь Маленький Египет. Много проезжих тут. Это же туристы, им палец в рот не клади – дай полазать по шахтам. Только там уже ни хрена не осталось. Я ему тормоза проверил – на здешних дорогах тормоза вечно летят к черту. Он наличными расплатился.

Никаких сюрпризов. Пазл складывался.

Я быстро прошерстил поредевшую пачку наличных и отстегнул часть Роду, почтовому клерку, из-за изобилия прыщей на роже похожему на барсука. Он подобрел сразу, как только я сказал, что работаю на семью, считающую, что их дочь угодила в секту. О, этот потный тип с бакенбардами превратился в настоящего самаритянина, как только зеленые бумажки оказались у него в кармашке. Он выложил мне много всего – имена и описания людей, что регулярно забирали почту из ящика Торнтона. Самого Торнтона он никогда не видел, мало что о нем знал, да и знать не хотел. «Колония Имаго»? Это что вообще такое? У Торнтона, по словам Рода, побывало около сорока человек, хотя кто знает, может, и больше. Сложно их всех подсчитать – с учетом туристического сезона и наплыва посетителей весной. Они заняли какие-то шахты где-то в Маленьком Египте; держатся особняком. Они – мормоны, или типа того. Странные люди, но никто не слышал, чтобы они доставляли неприятности. Он дал мне посмотреть на топографическую карту. Из нее следовало, что Маленький Египет – это, по сути, изрядный кусок земли. Лагерь Торнтона мог находиться на любом из дюжины участков, разбросанных по всей территории. Я сунул Роду еще пятьдесят баксов и попросил помалкивать о нашем разговоре.

Удовлетворенный, я удалился назад в кафе «Крепкая сковородка», откуда открывался беспрепятственный вид на почту; устроился поудобнее и стал ждать, когда объявятся мои хипповые друзья. Русская дама была на седьмом небе от счастья.

Люди Торнтона прибыли только в четверг. Двое здоровенных мужиков в шинелях; они разъезжали по городу на громыхающем двухтонном грузовике с брезентовым верхом. Это была самая настоящая армейская машина, способная катать по самому лютому бездорожью. Звезда армии США была забрызгана грязью.

Я сверился со своим списком. Один из торнтоновцев, рыжий детина, не фигурировал в нем. Другой – среднего роста, с вмятиной на лбу, каменным взором и длинной бородой на зависть самому Фиделю Кастро, – сразу распознался как Рой Фулчер. В жизни этот тип был еще крупнее и уродливее, чем на снимках. Надо же, он все еще играл роль приспешника Торнтона – даже в новом веке. Верный, как пес. Очень мило.

Если кто-то из местных и намекнул им, что я расспрашивал об их хозяйстве, вида они не подали. Они хладнокровно закупали припасы, пока я маячил на заднем плане. К вечеру Фулчер направил грузовик на север, и тот с грохотом укатил, нагруженный сухим пайком, горючим и почтой. Я последовал за ним.

В конце концов грузовик свернул на гравийную дорогу. Прошитый пулями указатель гласил: «ПОВОРОТ К МАЛЕНЬКОМУ ЕГИПТУ». Металлический столб был согнут чуть ли не пополам – жертва неизвестного акта насилия. Края явно суровые; пятна твердого, как бетон, снега поблескивали под чахлыми деревьями. Через несколько миль гравийная дорога обернулась грунтовым большаком, чьи колдобины оказались слишком глубоки для моего «крайслера». Я съехал на обочину, перекинул через плечо рюкзак, купленный в магазине уцененных товаров в Пардоне, и пошел пешком, осторожно выбирая дорогу, пока сумерки не стали мшистыми, а звезды не засверкали, как противогусеничные шипы. Воздух остывал, туман окутывал ветви и колючие кусты.

Склон становился все круче, быстро истощая мои силы. Спина ныла от напряжения. На всякий случай я принял почти весь аспирин, что у меня остался. Я делал частые привалы, отдыхал. На развилке тропы я врубал фонарь, чтобы посмотреть на свежие следы от шин. Ориентироваться было легко – все равно что идти за бульдозером в гору. Я быстро выключал свет, стараясь оставаться незамеченным, и продолжал медленно продвигаться вперед.

Проверив время, чтобы оценить пройденное расстояние, я обнаружил, что часы встали ровно на 6:32 вечера. Позже, когда ноги окончательно отказались меня нести, я рухнул под раскидистой сосной. Облака затянули небо, скрыв звезды.

7

Серый свет наливался, проясняясь; вокруг проступили скалы и кустарник. Ландшафт припорошило снежком в два дюйма глубиной – как лицо покойника.

Спину мне свело. Болело основательно. Как сука, сказал бы мой папаша. Аспирин кончился, виски – тоже. Подъем тела с земли представлялся непосильной задачей. Но как-то я все же поднялся. Перед глазами плясали черные точки, целые моря «чаинок»; летали туда-сюда кометы с серебристыми хвостами. Я поднялся со всхлипом, как бык, влекомый на бойню. У одного особо неказистого деревца я остановился отлить – и обоссал себе мыски ботинок. Тошнота пустила гулять по всему моему телу мелкую дрожь. Мне срочно нужно было опохмелиться.

Дорога уходила вверх витками серпантина. Снег растаял, обратившись в бурую грязь. Я ковылял по обочине, обходя топкие места, но ноги все равно промочил; хватался, чтобы не упасть, за торчащие из земли корни и острые выступы скал. Какая-то птица бранила меня с вышины.

Поднявшись на седловину между холмов, я увидел склон горы в четверти мили. Под скалами ютились лачуги; капель с их ржавых крыш расцвечивала оранжевым цветом снег. Грузовик Фулчера стоял припаркованным рядом с двумя помятыми джипами возле сборно-щитового ангара. Над лагерем мертво парил дымок от нескольких труб. В загоне теснилась кучка грязных хрюшек. Только они во всем пейзаже и двигались.

Мой взгляд упал на три силуэта дальше по склону; они были слишком далеко, чтобы разглядеть подробности. Какие-то каменные столбы, пилоны? Едва заметив их, я небывало встревожился и отвел взгляд. Благоразумие велело мне бежать отсюда. Внутренний голос увещевал: здесь чертовски опасно! Я похлопал по тяжелому револьверу в кармане, и умник затих.

Сделав глубокий вдох, я посетовал на отсутствие бинокля. Ухватившись за ветви кустарника, я начал обходить местность, двигаясь на северо-запад. По мере приближения к загадочным сооружениям, я осознал, что множество их, около дюжины, высится хаотично среди камней. Над вершинами этих конструкций, словно в жутком танце, кружили вороны, мерзко каркая. Необъяснимое чувство глубинной связи, будто что-то, известное мне с самых древних времен, пригвоздило меня к месту. Конструкции оказались сделанными из грубо обработанных бревен, вкопанных под разными углами, и представляли собой гигантские кресты, каждый – вдвое выше человеческого роста. На них были грубо вырезаны какие-то символы. Возможно, латынь? На самой отдаленной из композиций, у самой ее верхотуры, виднелось нечто, похожее на мешок, обмотанный лохмотьями.

– Марвин!

Я обернулся. Человек в развевающемся пончо шагал ко мне от лагеря. Он помахал мне, и я машинально помахал в ответ. Кусты, видимо, не так хорошо меня скрывали. Он шел быстро, этакая фигура в стоп-кадре на зернистой пленке. Дымка создавала эффект спагетти-вестерна – делала его то выше, то ниже, погружала лицо в тень.

– Мистер Торнтон? – сказал я, когда он остановился передо мной. Боже, он был высоким. Я и сам не коротышка, но мне пришлось задирать голову.

– Добро пожаловать в Дворец любви и наслажденья меж вечных льдов и влажных сфер.^[92] Рад, что вы добрались. Мы редко принимаем посетителей в зимний сезон. – У него был британский выговор, и он носил австралийскую широкополую шляпу, надвинутую на выступающие надбровья и весьма рептильного вида глаза. Торнтон был донельзя несуразен – пузатый и широкий в бедрах, но притом долговязый и мускулистый. Объевшийся хищник. Его огромные руки висели плетьми. Тонкогубый рот грозил рассечь надвое широкое, желто-болезненное лицо. Он широко улыбнулся, предъявив частокол кривых, нечищенных зубов. – Оно уже в вас, я вижу. Тикают митохондриальные часики, распускается сверхновая форма жизни. Чудесно, чудесно.

Я уставился на него и решил, что он уж больно прыткий для семидесятипятилетнего старпера. Его движения отличались мощью и скоростью. Гладкая, совсем как у манекена, плоть Торнтона лучилась молодым теплом.

– Кто сказал вам, что я еду? – Я подозревал, что кто-то из галереи Уэстона позвонил и сообщил новость. Здесь вообще есть телефоны?

Торнтон помедлил, словно действительно собирался ответить на вопрос.

– Пойдемте обратно в дом. Здесь земля ненадежная.

– Ненадежная? В каком смысле?

– Не все шахты как следует запечатаны. Тут повсюду дыры. Время от времени кто-то пропадает – суются сюда в поисках ископаемых или золота и... ну, порой одного неверного шага достаточно. Обычно это подростки. Или туристы.

Я кивнул в идиотском молчании, борясь с инстинктами – мой мозг сорил какофонией призрачных призывов: стукнуть этого типа по голове, пока мы далеко от его предполагаемой орды приспешников, поставить на колени, приставить ствол к подбородку и выбить ответы на ворох насущных вопросов – каково, а? Я вспомнил комковатую тень на дне ямы Ренфру, как она содрогалась и тряслась, и моя рука уже скользнула в карман...

– Как там, кстати, Джейкоб? – Торнтон уже повернулся спиной. Может, он ухмылялся. Его сухой, викторианский акцент вибрировал, переходя в старушечий фальцет.

– Джейкоб. – В этой пустынной долине, казалось, темнело с каждой секундой.

– Парень, пославший вас переломать мне ноги и все такое. Он скучает по дяде. Шучу, шучу. А вы скучаете по Тедди? А кто-нибудь вообще по нему скучает? Ну, так, хотя бы из чувства приличия...

– Вы знаете Джейкоба?

– Не особо. Мы с его дядей когда-то дружили. Тедди обитал на периферии моего круга. У меня не сложилось впечатления, что он говорил обо мне с кем-то... непосвященным. Да и Джейкоб не подошел бы для моих целей.

– Я здесь, чтобы выяснить, что случилось с Тедди.

– В самом деле? А я думал, вы пришли из-за «Череды».

– Понимаете, я застрял на теории о курице и яйце. Возьму, что дадут. Так что можете начать выкладывать.

– Тедди пропал. Несчастный случай на лодке, разве нет?

– После того, как побывал у вас.

– Тедди был большим мальчиком. Достаточно большим для нас обоих. Уберите руку с пистолета, Марвин. Причините мне вред – и никогда не получите то, зачем пришли.

Мои легкие горели.

– У меня нет никаких поводов причинять вам вред. Что это за подозрительность?

– Есть такие люди, кому и повода не требуется. Вы это умеете – причинять боль. Вы – пес. Я все о вас знаю, Марвин. Я чую злобу, кипящую в вашей крови. Вижу всю кровь на ваших руках. Я спрашиваю: вы хотите крови от меня – или знаний? Здесь дорога раздваивается – так что делайте выбор.

– Я хочу знать о фотографиях. Мне нужно понять, что со мной происходит. – Я сказал это просто, даже смиренно, и убрал руку от револьвера.

– Это происходит не только с вами. Это происходит со всеми, повсюду. Вы всего лишь настроились на правильную частоту, вот и вся разница. – Торнтон повернул свою неказисто-непропорционально большую голову, чтобы взглянуть на меня, даже не поведя плечом. Его лицо отличалось молочной бледностью. Все его мышцы были излишне подвижны – одна только ухмылка наводила на мысли о серпах, полумесяцах и рогах.

– Давайте прогуляемся – перекусим, поболтаем. Я покажу вам свою галерею. Это, вы уж поверьте, удивительная галерея. Я покажу вам «Имаго». Вам понравится, Марвин. Вы снова будете спать. Спать без кошмаров. – Он зашагал, еще не договорив, поманив меня небрежным движением руки. Его брезентовое пончо струилось следом, словно сложенные за спиной крылья.

Я последовал за ним на деревянных ногах. Вороны каркали нам вослед.

Прогнивший сборный ангар, казалось, пребывал в таком ветхом состоянии, что его пол слипся в монолит из обугленной древесины и комков грязи. Арка в задней части здания зияла в темноту. С балок свисали истлевшие стяги, явно не современные; они тревожно колыхались, проецируя дрожащие тени на длинный стол. Там я, словно в трансе, пережевывал свой бутерброд с ветчиной, запивая его прокисшим пивом, поданным мне Роем Фулчером. Торнтон, оставив меня под присмотром Фулчера, покинул ангар, уверив, что вскоре вернется.

Фулчер наблюдал, как я ем. Обличьем своим он напоминал лиса. Редкая бороденка, обрамлявшая его рот, сплошь порыжела из-за никотина. От него разило за версту. Невдалеке группка местных поселенцев увлеченно играла в настольный теннис. Они бросали на нас насмешливые взгляды и даже позволяли себе коварные недобрые смешки. Их было шестеро – четверо мужчин и две женщины, чей возраст было сложно определить. Тощие, немытые, изможденные.

Еще несколько человек прошли мимо, волоча ноги. Создавалось впечатление, будто это ожившие мертвецы, но с искорками веселья в глазах, самодовольно ухмыляющиеся.

Я осмелился взять слово:

– Вот вопрос на миллион: где зарыт пещерный человек?

– Пещерный человек? Не думаю, что тут есть какой-то пещерный человек. – Акцент Фулчера был простонародным, гнусавым, отдававшим угольным забоем и прокопченными лачугами.

– Столько хлопот – и никакого пещерного человека?

– Обидно, правда?

– Ничего, Джейкоб переживет, – сказал я. – Полагаю, вы не скажете мне, где Аммон сделал снимки для «Череды Имаго»? Если пещерного человека нет, никакого вреда от этого не будет.

Фулчер подался вперед.

– Возьмите ложку и выройте яму у себя в груди. Вот где он делал свои снимки.

Я отодвинул тарелку, вытер губы грязным полотенцем и уставился на него, долго и пристально. Потом сказал:

– Если не хотите говорить об Аммоне, так расскажите о вашем поселке. Мне нравится, что вы сделали с этим местом. Чем вы тут развлекаетесь? – У меня был талант читать людей, оценивать их с первого взгляда, отделять пастухов от овец. Ничего особенного; это базовый навык выживания – но сейчас он дал сбой. Эти люди сбивали меня с толку. Я в коммуне или в укрепленном лагере ополченцев? Это хиппи-культисты, левые анархисты или кто-то еще? Я пристально посмотрел на одного из самых нахальных игроков в настольный теннис – того рыжего, что был с Фулчером в городе. Фулчер называл его Клинтом. Перехватив мой взгляд, Клинт перестал ухмыляться и сосредоточился на игре. Походу, обычный парень.

– Вы и так знаете, чем, – сказал Фулчер.

– Ненавижу словесную эквилибристику, Рой. Она меня из себя выводит.

– Тогда спросите Ансельма.

– Я спрашиваю вас.

– Вы пришли к нам – один из Легиона, кого сюда привело оно. Все еще спрашиваете, какая у нас задача?

– Оно? Если речь о «Череде Имаго», то да, у меня полно вопросов.

– Ансельм ответит на них. Но всему свое время.

– Ну, Рой, проблема в том, что я вроде как туповат. Могу слушать одно и то же много раз подряд.

Выражение лица Фулчера ожесточилось.

– Вы не хотите прозреть. Ну так знайте – уже поздно. Все ваши выдумки, заблуждения и притворства скоро потеряют цену. Самообман разлетится вдребезги. Сомневаюсь, что это принесет хоть малейшую пользу. Вы ведь головорез.

– Такова жизнь. Меня никто не любит. Полагаю, вы могли бы обрисовать для меня суть картины в общих чертах. Сразить меня своим интеллектуальным превосходством.

– Ансельм покажет вам поистине космическую картину, мистер Кортес, – сообщил Рой, внезапно становясь учтивым и вежливым.

– А разве у вас, религиозных фанатиков, не принято разбрасывать брошюрки? Бьюсь об заклад, где-то в этом Тадж-Махале есть печатный станок. Наверняка у вас есть методичка для вербовки новобранцев? И стеклянные бусы? Я люблю бусы.

– Никаких брошюр и новобранцев. Это Колония Имаго. Религия здесь ни при чем.

– О, вот как? А что это за фальшивые римские распятия на дальних полях?

– Распятия? Они подлинные. Ансельм свез их сюда со всего мира.

Я попытался осмыслить эту концепцию. Суть ее ускользала от меня. Тогда я сказал:

– Да бросьте заливать. На хрена ему это?

– Очевидно, забавы ради. У Ансельма особые вкусы. Ему просто нравятся аспекты культурной старины.

– Ага, я слышал. И у него, кажется, пунктик насчет жуков; вроде как у его наставника. Похоже, обычная схема для безумцев. Имаго – это же насекомое, да?

– Это символ.

– О. А я думал, все упирается в жучков.

– Имаго – это не просто насекомое. Это последняя стадия развития насекомого, его высшее воплощение. Еще пива?

– Мне хватило. – Я кивнул в сторону турнира по настольному теннису. – Какая-то уж больно жидкая компашка у нас с вами, Рой... Мне говорили, вас тут человек сорок, если не полсотни.

– Сейчас куда меньше. Естественная текучка.

– Угу.

– Вы приехали в сезон сбора урожая, мистер Кортес. Вот чем мы здесь занимаемся в холодные месяцы. Остальные, те, кто еще здесь, заняты. Весной дела пойдут быстрее. Люди больше стремятся к просветлению в теплую погоду. Пилигримы, любители природы, все эти программисты в отпуске с женами и детишками – у нас тут кого только не бывает.

– А Торнтон что, ушел играть в надсмотрщика на плантации, а? Интересно, что вы тут собираете – мак? Опиум – главный экспорт Афганистана; спросите Талибан, во сколько им обошлась военная техника и счета за свет во дворцах. Климат здесь практически идеальный. Вы были бы миллионерами. У меня есть пара приятелей, могли бы вас быстро вписать, за малую долю...

Фулчер потер вмятину на лбу и улыбнулся.

– Какая чудесная ирония! Мы очень любим кайф. Тут вы меня подловили. Мак, да, это очень забавно... Я почти скучаю по тем денькам. Теперь только сигаретами балуюсь.

– Выкладывайте свою фишку.

– Эволюция.

– В смысле?

– Чего хотят люди? – Фулчер поднял грязную руку, останавливая мой ответ. – Чего люди на самом деле хотят – что заставило бы человека продать душу?

– Нажить здоровья, богатства и ума, – изрек я с легкой иронией. Легкой – потому что, когда я произносил эти слова из детского стишка ^[93], в костях у меня похолодело. Шестеренки у меня в голове предприняли новый оборот.

– Браво, мистер Кортес. Власть, мудрость, бессмертие. – Выражение лица Роя Фулчера изменилось. – Мы нашли кое-что, что дает нам... долголетие, по крайней мере. А с ним, с долголетием, приходит и все остальное.

– Источник вечной молодости? – Перед глазами замелькали образы из моих снов: где-то в недрах горного леса замшелый родник извергал черную воду, и сборища деревенщин в комбинезонах купались в вязком бассейне; костер, чащоба, завесь из невыделанных шкур, колышущихся на ветру; рогатый свирельщик. Я содрогнулся.

– Катализатор. Механизм, сжимающий эоны будущей человеческой эволюции. Хотя «будущее» – понятие относительное.

– Фотографии Аммона. – Все казалось очевидным, чертовски очевидным, только вот комната покачивалась, и я не мог понять, кто до сих пор играет на флейте. То есть, конечно же, на свирели – это все-таки не одно и то же. Высокая, тонкая, диссонирующая музыка скребла по моим мозгам. Но Фулчер игнорировал ее. Он раскраснелся, разгорячившись от желания просветить меня.

– «Череда Имаго» – это спусковой механизм. Если у вас есть нужные гены – возможно, вы уже выиграли в главную лотерею.

Я потер ухо; дудка пробуждала неприятных призраков, заставляла их вновь бормотать. Чудовищный гоминид открывал рот все шире, шире.

– Как эта херня работает?

– Сфотографируйте Бога, повесьте на стену и смотрите, кто ему поклонится. Ключ ко всему – правильная реакция, реакция узнавания. Не важно, что вы понимаете умом – значение имеет только то, что шевелится на клеточном уровне, что пробуждается, узнавая источник творения.

– Не говорите мне, что вы считаете пещерного человека Богом.

– Я же сказал, что нет никакого пещерного человека. Копайте глубже, мистер Кортес. Реальность лежит за поверхностью. Дело не в дьяволе в деталях. Дело в Боге.

– Ага! Вы все-таки кучка христианских культистов.

– Мы существуем отнюдь не для того, чтобы поклоняться непостижимому существу, очевидно, равнодушному к нашему раболепному обожанию.

– В таком случае, вообще непонятно, зачем нужен Бог.

– Скажите, вы не молитесь плутонию? Вы не поете гимны урану? Мы греемся в короне бесчувственного величия. Под его влиянием здесь мы пытаемся заложить фундамент нового города, новой цивилизации. Мы пионеры. Наш фронтир – великая пустошь между Альфой и Омегой.

– Вы превратитесь в существа из чистой энергии и мигрируете на Альфу Центавра?

– Как раз наоборот. Успешные животные организмы – это выносливые организмы. Ну а самые выносливые организмы чрезвычайно просты, донельзя эффективны. Скорпионы. Пауки. Рептилии. Мухи.

– Не забывайте тараканов. Они ведь унаследуют землю. – Я рассмеялся, закашлялся. Комната шаталась. – Значит, Торнтон – это у вас кто? Мессия, помогающий стать лучшим Имаго из возможных?

– Ансельм – Имаго. Мы – личинки. Мы – кормовая база.

– Я понял. Он совершает трансценденцию, а вам достаются объедки.

– Хорошо иметь цель в жизни. Быть неотъемлемой частью великого и ужасного цикла. – Фулчер покачал головой. – Как я служу ему, так он служил Аммону, а Аммон служил тому, кто был до него, и так цепь поклонения уходит в глубину времен, укрытую прахом. «Утоляя аватар Силы, они исполняют свой плотский договор. Лакая из сосцов Возвышенного, всяк достойный да обретет свою награду». Так сказано в книге, куда более древней, чем Библия. Для нас, выживших, все риски приемлемы, если нужно преобразить себя по образу Силы.

– Я смотрю, пастор Джонс снова в деле? Передайте мне виноградный «Кул-Эйд» ^[94].

– Это у вас так истерика проявляется?

– Это у меня так проявляется отставание от вашего поезда. – Я перевел дыхание. – Интересно, однако, что делает человек, достигнув вершины лестницы? Живет в пещере и сочиняет эпическую поэзию? Отгадывает загадки? Берет меч и идет разорять Рим?

– Калигула, вообще-то, был одним из нас.

Я не знал, что на это сказать. Я продолжил:

– Ну так что же?

– Базовым организмам потребны базовые удовольствия.

– Базовые удовольствия? – Холодок взялся за руки с головокружением – и пустился в шотландскую джигу внутри меня. Я был как полая статуэтка в этой огромной комнате.

– Пропитание и совокупление. Вот к чему сводится хорошая жизнь, друг мой. Жрать и трахать. Кого хочешь, что хочешь, когда хочешь.

Рот гоминида открывался, открывался...

– Власть народу. – У меня заплетался язык. Почему у меня заплетается язык?

– Готовы идти? – Фулчер встал, все еще улыбаясь сквозь свалявшуюся рыжую бороду курильщика. Мы прошли через высокую арку. Он слегка сжал мой локоть, поддерживая. Одно пиво – и я пьян, как матрос на третий день увольнения на берег. Коридор расширялся в лучших традициях Эшера ^[95], телескопически убегая в бесконечную тень. Там и тут висели рваные гобелены, обезображенные статуи, под ногами пружинил хорошо утоптанный ковер с астрологическими узорами. Коридор разветвлялся раз за разом у величественных арок, замаранных вековой копотью. На одном из ответвлений на темной цепи висела керосиновая лампа. За массивной железной дверью свирель визжала, затихала, снова визжала. Хриплые крики первобытного полового акта, изможденные рыдания, смех, аплодисменты. Снимки, показанные мне миссис Чин, снова встали перед глазами.

– Мы в галерее, – торжественно объявил Фулчер.

Я узнал исходивший от него мускус, наконец-то. В один ужасный момент я подумал, что мы пройдем через ту дверь. Но мы продолжили путь по другому коридору.

Фулчер привел меня в грязную камеру, освещенную единственной грязной лампочкой в клетке под потолком. В комнате не было окон, и она была пуста, за исключением большого стула из дерева и железа. Стул был оснащен ремнями для рук и кандалами для ног, артефакт времен испанской инквизиции. Нетрудно было представить падших епископов и еретиков-дворян вопящими в его объятиях.

– Пожалуйста, устройтесь поудобнее. – Фулчер подтолкнул меня.

Я рухнул в странное кресло с головой тяжелой, как таран. Я смотрел, как он достает мерзкого вида нож и с хирургической точностью срезает с меня одежду. Когда он наткнулся на револьвер, то вынул патроны из барабана и, не говоря ни слова, засунул оружие за пояс. Он затянул ремни на моих руках и ногах; его пальцы светились, оставляя шлейфы в воздухе, когда регулировали пряжки и ремни. Казалось, у него выросли лишние руки. Я мог только таращиться на этот фантом; я чувствовал себя совершенно послушным.

– Ничего себе, Рой. Что было в моем пиве?

– Вы проглотили несколько сотен миллиграммов синтетического мескалина – достаточно, чтобы запустить носорога на орбиту.

– Нарушение этикета, да еще и на первом свидании. Я думал, вы завязали с дурью.

– Я балуюсь производственной стороной вопроса. Честно говоря, эта метафизическая чушь о том, что галлюциногены положительно влияют на восприятие, – это истории в пользу бедных. Хаксли со своими «Вратами восприятия» – тот еще идиот. – Фулчер отступил на шаг, оглядел свою работу. Удовлетворенно кивнул, стал сворачивать себе самокрутку. Ярко вспыхнул желтый огонек зажигалки; свет упал на лицо Роя, превратив его в харю дьявола. – Ну а вы... вы все-таки особенный. Вы видели «Альфу» и «Бету». Как сказал бы в таком случае мой папаша: «Ходи и оглядывайся, парень, ходи и оглядывайся». – Образ Роя Фулчера расплывался по краям. С каждой затяжкой огонек его сигареты разгорался ярче, становясь красной болячкой на поверхности Юпитера.

Я заметил, что стены были металлическими. По ним вились завитки, зияли ямки и выбоины. Потек конденсат. Из дыма ткались демоны и девушки. Теперь эти стены – будто гобелены на стенах чертога в дьявольском чистилище.

Свирель снова начала завывать, и Торнтон вошел в комнату поступью пришедшего на зов человека. Он толкал перед собой больничную тележку с куполообразной крышкой. Крышка была рифленой, с облупившейся серебристой краской. Бордовый отпечаток ладони размазался по ее изгибу.

– Что-то мне это не нравится, – сказал я.

Торнтон был деловит. Он достал машинку для стрижки волос и частично обрил мою голову налысо. Он вдавил большой палец в сонную артерию и фломастером наметил вены на черепе; по-отечески щипнул меня за нос, после чего сбросил пальто и закатал рукава до локтей. Его кожа блестела, как коралл, отбрасывая слабые блики на стены и потолок. Косяки призрачных рыб разбегались вверху, перестраивались и уплывали в бездну; автострада с бесконечным потоком машин петляла у меня под ногами; она пульсировала и проваливалась в траншею невообразимой глубины.

Я смотрел, как Торнтон достает с подноса неуклюжую конструкцию из зажимов и винтов; колпак для дурачка с воротником. Судя по бурым пятнам, его не чистили после использования. Я хотел закричать, когда он нахлобучил его мне на голову и шею и затянул шурупы в пазах отверткой. Хотел закричать, но только вздохнул.

Рой Фулчер затушил сигарету, достал цифровую камеру размером с ладонь и навел на меня. Он показал Торнтону большой палец.

Торнтон выбрал скальпель из инструментов на подносе, взвесил его в руке.

– Тедди был мне другом – я никогда не использовал бы его как кормовую базу, но и не мог поставить его на путь к Олимпу. В лодке мало места, понимаете. Слабый, генетически ущербный, но славный малый. Сущий джентльмен. Представьте мое разочарование, когда он появился на моем пороге прошлой осенью. Мало того что этот старый козел «Параллакс Альфа» купил, так он еще и видел «Бету». Он требовал показать ему «Имаго». Как будто я мог просто щелкнуть пальцами – и показать. Он не слушал доводов разума, не хотел уезжать домой и тихо разваливаться на части, как хороший мальчик. Так что я просветил его. Все, что после, уже не в моей власти. Теперь – ваша очередь. – Он полоснул меня по лбу и отогнул провисший лоскут кожи. Фулчер закрепил его пластырем.

– Что? – только и смог сказать я. – Что?

Торнтон поднял циркулярную пилу с маслянистой деревянной рукоятью, присоединил ее к гнезду в моем наголовнике.

– Трепанация. Древний метод открытия так называемого Третьего Глаза. Довольно грубый; Аммон научил меня этому, а его научило одно полинезийское племя – он тоже не был хирургом. Он проделал это на себе в опиумном притоне в Бангкоке зазубренным ножом и штопором, пока обдолбанная шлюха держала ему зеркало. К счастью, для этой процедуры медицинский опыт не требуется.

Вмятина на лбу Фулчера притягивала мой взгляд. Я еще разок вздохнул, опечаленный мудростью, приобретенной слишком поздно.

Торнтон дружески похлопал меня по плечу. Его рука задержалась на мне, практически приласкала.

– Не волнуйтесь, это не лоботомия. Вы хотели узреть Имаго – вот способ. До чего же вы необычный экземпляр, Марвин, мой мальчик! Ваше преображение станет прелестным триумфом – такого я не вкушал годами. Я непременно отложу вашу реинтеграцию на долгие восхитительные часы. Я получу компенсацию за вашу дерзость.

– Мистер Торнтон, – выдохнул я, дрожа от усилия, закатывая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. – Миссис Чин сказала, ледник надвигается. Мне это снится каждую ночь; мухи жужжат в мозгу. Это убивает меня. Вот зачем я пришел.

Торнтон кивнул.

– Конечно. Я видел это тысячу раз. Каждый, кто заползал в мое логово, хотел удовлетворить то или иное желание. Что удовлетворит вас, лакомый кусочек? Знание? Понимание? – Он зевнул. – Были бы вы рады выяснить, что есть только один Бог, и что все исходит от Него? Существование бесконечно просто, Марвин – клетки внутри клеток, сны внутри снов, от расплавленного перста всемогущего Бога до усика таракана, на нашей с вами частоте и на каждой из миллиарда последующих. Так все и продолжается, пока цепь не совершит свой оборот вокруг ядра протеичной ^[96] реальности, где обитает разум невероятной мощи... правда, стреноженный, запечатанный в персональный гравитационный колодец. Познание, увы, не цветет в этой безграничной трясине, космическом хранилище информации. Молния Небес низводится до вялых импульсов, что спирально расползаются наружу, ища удовлетворения осмотически и через посредников. Мы все – мешки с нервами и электролитами, хрупкие и слабые, и мы разлагаемся так быстро. В этом и есть цель, самый хитрый замысел. Наш опыт легко усваивается, чтобы служить биологическому императиву слепой, огромной губки. Вас радует такое откровение? Хотите еще?

В кольце зубьев пилы блеснул шип. Торнтон небрежно вдавил этот шип мне в череп, вогнал несколькими ударами резинового молотка. Он приблизил губы к моему уху. Дыхание этого чудовища отдавало медью.

– Пророки возвещают, что конец близок. Я прошепчу вам то, чего они не знают: мир кончился сегодня утром, пока вы спали, полузамерзший на склоне горы. Он кончился эоны назад, прежде чем ваш папаша впрыснул свой генетический материал в вашу мамашу. Он кончится завтра, как кончается каждый день, в то же время, на той же стадии. – Он начал крутить рукоятку.

Вслушиваясь в ритмичное жужжание металла о кость, я был благодарен, что мескалин заморозил мои нервные окончания. Торнтон делился, как клетка, делился раз за разом, пока не заполнил своими двойниками всю комнату. Пробковые шлемы, цилиндры, арктические куртки, хаки, деловые костюмы – каждый клон приодет для особого случая, каждый движим отдельным опытом, но все они улыбались с огромным удовольствием, крутя рукоятку, крутя рукоятку, крутя рукоятку. Их лица сползали – будто тесто вздувалось и лопалось. Под ним было что-то сырое, влажное и темное.

Я мельком увидел лицо будущего – и не смог постичь его формы. Кровь заливала глаза. Свирель рыдала, как сумасшедшая.

8

Мир гибнет каждый день.

Представьте меня, идущего по каменистому саду под низко склоненными ветвями цветущей сакуры. Я люблю камни, и здесь их так много, тяжелых, разбросанных повсюду; оливково-бородатых, вросших в жесткий дерн. Голос Бога отдается эхом, как из гигантского граммофонного рупора, но сходит он мягко со свинцовой пластинки неба, и это не Бог, это Торнтон направляет процесс, вгоняет мне в череп бурав, пока играет музыка. Ну и пусть – об этом ведь можно не думать, можно просто продолжать идти к насыпи вдали...

Никакого Торнтона, бурава, музыки; только Бог, сад и я. Где Бог? Везде, но особенно в земле, в темной, теплой земле, что открывается, как вход в пещеру на склоне холма. Бог зовет из холма голосами трущихся камней и журчащей воды.

Я иду к пещере. Падает изморось, застывшая между жжением и ледяным холодом – точно так же, как застыл некогда я. И это даже не настоящая изморось. Вихрь падающих образов, миллион осколков, отколотых от огромного седого зеркала. Вот я, и я, и я, миллион раз я, разбитый, тающий...

Я иду через Божий каменистый сад, топчу свои собственные воплощения...

* * *

На стене мерцали водянистые изображения. Домашнее кино с приглушенным звуком. Рваное, так как оператор все время поправлял кадр, чтобы заглянуть через плечо высокой фигуры, возившейся с третьим человеком в ужасном кресле – в кресле, где был я. Жертвой, впрочем, был не я – зеркало отражало ложный образ. И это было не совсем кино в строгом смысле; я не заметил ни камеры, ни отверстия проектора. Значит, опять глюки.

Лицо Тедди было заключено в конический шлем. Его ноги скребли по полу и гремели кандалами. Торнтон заслонял весь обзор, локоть ходил вверх-вниз с наработанной за годы легкостью фермерской женушки, сбивающей масло. Где-то кто-то приглушенно смеялся – колко, будто грыз грецкие орехи.

Изображение погасло, но приглушенные звуки продолжались.

Клаустрофобия душила меня. Я все еще был пристегнут к креслу, шлем сжимал мою бедную голову. Голову со свежепроделанной в ней дыркой. Правый глаз залила запекшаяся кровь, и он ничего не видел. Озноб сотрясал меня. Сколько времени прошло? Куда девались Фулчер и Торнтон? Показали ли они мне «Имаго», как обещали? Моя память отказывалась отвечать.

Когда ко мне вернулась способность соображать, страх усилился. Они испортили мою одежду, забрали вещи, пытали меня. Они убьют меня. Но не этого я боялся больше всего – меня пугало все то, что могло предшествовать моему убийству.

Стена засветилась новыми образами. Сперматозоиды извивались на ней, охочие до жизни и быстрые. Оса жалила тарантула раз за разом, вонзая жало все глубже – походило на противоестественное межвидовое совокупление. Мастифы набрасывались на бьющегося оленя, повисали на его рогах, как елочные игрушки. Огненные муравьи кишмя кишели на тыкве, наполовину зарытой в пустынную землю.

Фулчер проплыл сквозь дверь, за ним по пятам – Клинт. Я оставался неподвижным, пока Фулчер бегло осматривал меня; посветил ручным фонариком в мой здоровый глаз, проверил пульс. Он пробормотал что-то своему напарнику и начал отстегивать ремни. Клинт стоял в сторонке – возможно, страховал своего дружка на случай, если я вдруг, в полном согласии со своей агрессивной философией, захочу выяснить отношения. Но выглядел он при этом скучающим, рассеянным.

Я не шевелился, пока Фулчер не освободил

мои руки. Тут до меня дошло, что, кажется, мескалиновый приход меня отпустил – я больше не чувствовал себя тупым и послушным. У меня не имелось плана – разум выпал далеко за черту рационального. Я ткнул Фулчера в лицо – выпад вышел вялый, как у пьяницы. Он отмахнулся от меня. Я предпринял вторую, более настойчивую попытку; ухватил его за бороду, левую руку выбросил вперед, вцепился ему в шею. Фулчер попытался отцепить меня, мотнул головой. У него ничего не вышло, и он в отчаянии уперся ботинком в кресло, попытался оттолкнуться. Его спина выгнулась и перекосилась.

Призрачный паук взгромоздился на жука – и оба сцепились не на жизнь, а на смерть.

Становясь сильнее, целеустремленнее, я рванул его к себе на колени, вырвав большой клок из бороды – но это были еще цветочки. Я сдавил ему горло, и позвонки захрустели; так бывает, когда берешь тяжелого лосося за хвост – гравитация берет свое.

Клинт попытался оттащить Фулчера – он походил на спасателя, вытаскивающего из объятий зыбучего песка незадачливого парня. Не преуспев в этом, Клинт схватил отвертку и ударил меня ею под ребра. Едва ли это меня уязвило – ребра мои успел покрыть солидный слой жира и соединительной ткани. Ударь по говяжьей туше, висящей на крюке, – и глянь, что из этого выйдет, Клин, дубина этакая.

Грузовик мчался наперерез по странному полю, изрытому дырами. Машина виляла и дергалась, клюнула носом в самую большую дыру из всех...

Я уронил Фулчера и, шатаясь, поднялся с кресла. Клинт вонзил отвертку мне в плечо. Я рассмеялся; было почти приятно. Я надавил ему ладонью на лицо, сжал со всей силы. Он укусил меня, по руке побежала густая красная струйка. Потом захрипел, стал захлебываться – меж моих пальцев запузырилась пена. Привстав на цыпочки, я оттащил Клинта к стене и несколько раз приложил головой об опорную балку. Бумс, бумс, бумс, прямо как в мультиках – брызги в стиле Джексона Поллока ложились на деревянный брус. Я остановился, когда кости лица рыжего дурня обмякли и утонули в общем месиве его черепа.

Я возился с винтами своего шлема, но бросил это безнадежное дело. Покинув камеру, я побрел по коридору, ведя одной рукой по шершавым стенам. Люди встречались мне, шли мимо, не узнавая и не интересуясь. Эти люди были моими версиями. Я видел себя молодого, в гавайской рубашке и с девушкой под руку; себя в похоронном костюме и с обрезом в руке; еще одного себя, бледного и в синяках, с подушкой-бубликом на шее, сгорбившегося и с костылями под мышками; еще себя – седого, мертвецки пьяного, с диким, направленным в пустоту взглядом. Увидел я и другие свои версии – слишком много других версий, прущих на меня так быстро, что глаза начали болеть. Они текли вокруг меня, сталкивались, исчезали в глубоком, бездонном горле коридора, и в какой-то момент этот парад вероятностей, слава богу, прекратился.

В недрах «Дворца любви и наслажденья» что-то сместилось – какая-то здешняя, все и вся уравновешивающая ось. Тяжелая дверь распахнулась настежь, и хор воплей проклятых душ разнесся эхом по коридорам. Мышцы между лопатками напряглись. Я прибавил шагу.

Главная зона была пуста, если не считать женщины, сметавшей золу с бочки-печки, и крепкого мужчины в слишком свободном исподнем, ужинавшего за столом. Женщина, хоть и кинула на меня лишенный эмоций взгляд, не стала отвлекаться от своей работы, двигаясь, точно заводная кукла. Мужчина отложил ложку, раздумывая, стоит ли бросать мне вызов. Он так и не решился. Я, шатаясь, выбрался наружу, окровавленный и голый, как в день рождения. Ледяной ветер трепал мою макушку, заставлял рану отдаваться мигренью. Но, наверное, об этом мне сейчас стоило заботиться в последнюю очередь.

Парень покрепче меня поджег бы бочки с соляркой и взорвал бы этот рассадник зла к чертовой матери. Голливудское решение. Но я, не будучи героем боевика, потопал в сторону машин.

Сумерки окутывали долину коконом. Небо – гладкое, как опал. Багровая жилка гневно пульсировала на горизонте – солнце, растянувшееся до предела. Облака неслись откуда-то из невидимых далей, пролетали мимо с неестественной скоростью.

– Не уходи, – предостерег меня Торнтон. Может, шепотом, может, криком.

Я оглянулся.

Он заполнял дверной проем ангара – все отдалявшегося, уже совсем крошечного. Его многие «я» слились воедино, но все еще мерцали из-под кожи, готовые рвануться наружу. Его голос утратил властность – ослабевший, хрупкий, он несся через бездну, чтобы достичь меня.

– Ты открываешь двери, понятия не имея, куда они ведут. Это пустая трата таланта. Боже милостивый, до чего же пустая трата!

Я продолжал идти, прихрамывая.

– Марвин! – Горячий жгут ненависти и вожделения пульсировал в его затухающем голосе. – Передавай привет Тедди! – Он сжался до точки и исчез.

Флотилия грузовиков с брезентовым верхом мерцала на островке в море бархата. Они искажались и текли с пластичностью ртути: калейдоскоп, вращающийся вокруг оригинала. Я выбрал ближайший грузовик и втащил себя внутрь. Ключи болтались в замке зажигания. Шлем был слишком высок для кабины; пришлось вести, пригнув голову. Свежая кровь била мелким фонтанчиком из раны и застилала обзор.

Грузовик дергался и сопротивлялся, когда я переключал передачи, нажимал на газ и пускал его вперед по пересеченной местности. Одна дорога превратилась в три, потом в шесть. Я съехал с полосы – или, возможно, полоса исчезла. Невероятные трансформации меняли ландшафт, искажая мое хрупкое восприятие. Горы удваивались, утраивались, с ними проходили тысячелетние изменения. Один хребет стремительно вырывался вперед, потом округлялся и укорачивался, а другой, наоборот, становился выше и тоньше, увенчанный при этом зубчатой короной. И все это – за считанные секунды. Что и говорить, путешествие мне давалось тяжело.

Я нащупал рычажок зажигания фар как раз вовремя, чтобы осветить обрыв в десятке ярдов впереди. Стремительно расширяющуюся пасть. Я резко затормозил. В кабине воняло жженой резиной. Раздался такой звук, будто консервная банка продавилась под ботинком. Грузовик вильнул, замер на краю и рухнул вниз, уткнувшись носом в землю. Я, не споря с судьбой, вяло перекувыркнулся сквозь лобовое стекло.

К несчастью, я не потерял сознание. Меня изрядно помотало; кости стали ломаться по старым трещинам. Наконец, чудовищной силы удар застопорил меня – я ощутил себя яйцом вкрутую, брошенным на пол пещеры. Хорошо хоть, что махина грузовика не ухнула на меня сверху – машина застряла в узкой расщелине. Двигатель взревел на мгновение, захлебнулся и заглох. Я смотрел вверх на медленно гаснущие фары, пока к телу возвращались остатки чувствительности. Казалось, прошли целые века. Когда я наконец встал на четвереньки, мир погрузился во тьму с багровыми прожилками. Что у меня сломано? Ну, определенно – ребра. И колено распухло так, что в нем отдавался каждый вдох. Возможно, какая-то кость в спине треснула; травма недостаточная, чтобы обездвижить меня, но выпрямиться полностью я не мог. Порезам и ссадинам на лице и руках не было числа. Но боль казалась незначительной, и это меня беспокоило. Почему она не колотит по мне молотом? Я приземлился в глубокий, мягкий мох, меня чуть не засыпало при ударе. Мох засасывал меня, покуда я карабкался к твердой почве.

Мрак не царствовал здесь безгранично. Бледный свет шел от влажных поверхностей, с низкого потолка и из потеющих скальных пор. Когда мои глаза попривыкли, я увидел, что мох покрывал все. Вонючая поросль заполняла расселины и трещины, служила убежищем для жуков и прочих тварей. Мокрая от вечной капели, она хлюпала меж пальцев ног, льнула к лодыжкам. Это была относительно небольшая пещера с единственным выходом, забитым обломками грузовика. Не шахта – моя интуиция была уверена в этом. И не нужно было быть гением, чтобы понять: выбраться отсюда невозможно. Я не мог поднять левую руку выше пояса.

Слабый писк свирели донесся откуда-то снизу. Может, это чей-то голос шепчет мое имя – теперь уж никак не узнать; я слишком жадно глотал воздух, и звук не повторился.

Расселина расколола заднюю стену пещеры надвое; за ней виднелось узкое отвесное жерло. Преодолев внутреннее сопротивление, я двинулся в ту сторону. Прохладный воздух становился теплее, и вскоре сделался влажным, как дыхание. Резкие запахи забили ноздри, глаза слезились. Постепенно проход расширился, открываясь в более просторную пещеру – в каменный зал поистине исполинских размеров. Либо свет усилился, либо глаза мои уже совсем смирились с мраком – ибо части пещеры соединились, как сошлась мозаика снимков оргии в альбоме миссис Чин.

И я увидел Имаго.

Вот он, рубеж Начала и Конца.

Сводов зала я не видел – виднелись лишь кончики гигантских сталактитов, и ничего более. Мох, и вот еще мох, сад, лес мха. Но был ли это мох? Я сомневался. Мох не дрожит, соприкасаясь с плотью, не сокращается, как мышца.

Стены блестели; они горели тем же светом, что и кожа Торнтона. Тени мира обитали в этих стенах. Самые знакомые мне поднимались из глубин, как пузырьки шампанского. Я миновал яхту Тедди по борту; ее очертания довольно хорошо просматривались – вопреки тому, что она была заключена в слизистый кокон. Далее в вышине завис целый гидроплан, частично скрытый мраком. Он висел, окаменелый, похожий на перевернутый крест. Я видел лица – череду жутких зрителей, рассевшихся по несметным ярусам адского амфитеатра. Я отвел взгляд, боясь увидеть, кто еще законсервирован в этом куполе из стеклянистого студня – потому что глубже, в складках породы, что не была породой, виднелись проблески Вещей Грядущих. Дома, луковичные купола и башенки, утопические горизонты, изящные арки мостов, тропические леса и зубчатые хребты – а глубже, еще глубже, – солнечные системы, обремененные планеты и увитые лозовидной скверной мертвые галактики, прогоревшие и остывшие звезды в бесконечной процессии.

Я поймал себя на том, что напеваю «This Is the End» ^[97] группы «Дорз». Стоя на разбитом склоне, я плакал, смеялся и напевал песенку про смерть. Мои мысли, наверное, нисколько не отличались от дум любого низшего примата, столкнувшегося с апокалиптическими силами. К ним я добавил: «Ах ты ж, черт тебя дери, Джейкоб! Засунь эту услугу себе в свою большую, дряблую задницу!» И: «Интересно, кормит ли Кэрол рыбок?»

Передо мной лежала граница пещеры; еще одна полупрозрачная стена. Эта зона была неуловимо иной, она вздувалась мутными рифами сомнительной материи – я представлял ее себе как куль свернутых органов, окаменелые ганглии какого-то библейского колосса. Мертвые корни змеились из бездны, кладущей конец всем безднам – из первобытного моря, отрыгнувшего всю жизнь. Мои уши заложило от внезапного перепада давления. Я уловил движение.

Я попытался бежать, но ноги меня не слушались, словно затекли, и мох сдвинулся под моими онемевшими ступнями, опрокинул меня навзничь. Я покатился вниз по склону – тот, как я понял, уходил в воронку или желоб. Все происходило мучительно медленно, но остановить свой вес, раз уж он пришел в движение, я не мог. Везде, где кожа соприкасалась со мхом, я терял чувствительность – этот мох, совершенно точно не бывший мхом, жалил меня мелкими шипами; жалил, как медуза. Мои ноги, спину, правую руку, затем левую, пока все ниже шеи не онемело.

Оказавшись на дне, словно повинуясь некой пространственной аномалии, я рухнул лицом вниз, распростершись на лекальном выступе стены. Порода поддалась, приобретая неясную, желеобразную консистенцию. Я начал медленно погружаться в нее. Несмотря на «моховую анестезию», здесь ощущался пронизывающий холод, резко контрастирующий с удушливой сыростью джунглей пещеры. Самая настоящая стужа.

Увязая глубже, я осознал: это не стена, а скорее мембрана, полупроницаемая оболочка. Поглощенный мутным, янтарным гелем, я ощутил, как чудовищное давление прессует тело, искажая черты лица. Попытавшись повернуть голову и избежать неминуемой асфиксии, издать пронзительный, звериный вопль одинокой твари, гибнущей в безлюдной пустыне, я заметил вдалеке мерцание, подобное огненному цветку. Затем последовала ослепительная сине-белая вспышка, стремительно расширяющаяся, безмерная, и тут же схлопнувшаяся. Я раскрыл рот, готовясь кричать...

Вторая вспышка вышла куда меньше, куда отдаленнее. Она угасла быстро.

Не знаю, была ли третья.

Содержание

Благодарности (перевод Григория Шокина) 7

Старушка Вирджиния (перевод Григория Шокина) 8

Шива, отверзи око (перевод Григория Шокина) 51

Исхождение Черного Ленивца

(перевод Григория Шокина) 78

Бульдозер (перевод Марии Савиной-Баблоян) 196

Хоботок (перевод Григория Шокина) 254

Галлюцигения (перевод Григория Шокина) 299

Параллакс (перевод Григория Шокина) 426

Королевский зоопарк закрыт

(перевод Григория Шокина) 479

Час Циклопа (перевод Григория Шокина) 505

Череда Имаго (перевод Григория Шокина) 528

Б25

Баррон, Лэрд.

Череда Имаго и другие истории: [рассказы] / Лэрд Баррон; перевод с английского Григория Шокина, Марии Савиной-Баблоян. – Москва: Издательство АСТ: Астрель-СПб, 2026.– 640 с. – (Мастера ужасов).

ISBN 978-5-17-178650-2

Это легендарный сборник Лэрда Баррона, который в свое время произвел настоящую сенсацию в американском хорроре. Это истории о космическом ужасе, о существах, что обитают за пределами нашей Вселенной, но незримо, а порой и вполне явственно присутствуют в повседневности. Частный детектив получает задание выяснить историю таинственной серии фотографий, на которых, возможно, запечатлено нечто внеземное. В ходе правительственного эксперимента по исследованию паранормального военные сталкиваются с настоящим кошмаром. Агент Пинкертона в 1930-х годах гонится за серийным убийцей, но сталкивается с чем-то куда более зловещим. Местный бизнесмен после странного несчастного случая на заброшенной ферме пытается выяснить ее историю, еще не зная, в какую бездну заведет его любопытство. Это истории о разрушающейся реальности, в трещины которой проникает невыразимый ужас. Здесь хаос может подстерегать каждого, а наука – прорезать путь в пространства, чуждые человеку.