Глава 1

Здесь, в земле, холодно. Вокруг лишь невнятно бормочут мертвые. Они мельтешат в темноте, словно воробьи, только в птичьих порхании и щебете заложен хоть какой-то смысл.

Сколько я уже пролежал здесь? Лето с зимой? Или сменилось целое поколение? Те, кто живет над землей, все еще помнят меня. Их либации вином, медом и кровью просачиваются сквозь почву и придают моей тени сил. Точно ли я не буду забыт? Люди называли меня богоподобным Ахиллесом – величайшим воином всех времен. Но богов устают почитать, и их алтари предают забвению. Если такая участь постигнет меня, то те долгие годы, что я промучился на Троянской равнине, сражаясь ради других, прошли зря.

Мы, ахейцы, отдали свои жизни на поле брани, стали пищей для рыщущих в поисках падали псов да терпеливых стервятников. Я шел на Трою не ради наживы. Упрочить репутацию, подтвердить свою доблесть, снискать еще больше уважения в глазах товарищей была моя цель. Вечная слава – единственная достойная награда за гибель на поле брани, единственное имеющее смысл бессмертие. Без нее мы томимся, как забытые призраки, что толкутся возле меня, алча либаций и жертвоприношений, которых не будет.

В юности наставники учили меня, что славнейшие воины получают величайшие почести. На продуваемой ветрами Троянской равнине я понял, что это ложь. Я узнал, что люди завистливы, как боги, которые преследуют слишком высоко забравшихся смертных.

Послушайте, и я спою вам песнь об этом прозаическом прозрении – убийственном и тягостном. Зажгите факел, дайте мне ощутить тепло его пламени. В загробном мире тяжело без света. И что еще хуже – мне придется обходиться без лиры, поскольку никто не подумал сжечь ее вместе с моим телом. Но самым талантливым певцам аккомпанемент не нужен, а я был благословлен музами не меньше, чем богами войны.

Эта песнь создавалась на протяжении долгих лет и соткана из нитей многих историй, переплетающихся с моей собственной. В ней звучат голоса мужчин и женщин, молодых и старых, ахейцев и троянцев. Исполняя ее, они корчились и раскачивались. Хлопали в ладоши и притопывали ногами. Кружились до упаду.

Первый удар кимвала прозвучал за годы до того, как разразилась война. Песнь впервые зазвучала в Трое и началась с царицы.

* * *

Постоянно пребывающая на сносях Гекуба сидела на родильном стуле, вцепившись в плечи поддерживающих ее с обеих сторон женщин. Мало кто из мужчин видел такое зрелище, кроме тех, кого музы избрали для передачи им тайных знаний.

Позабыв о своем драгоценном достоинстве, рожающая царица вскричала:

– Он раздерет меня на части!

– Мужайтесь. Несколько потуг – и у Трои появится еще один маленький царевич, – успокоила ее повитуха.

Царица застонала, вознося короткую молитву Ослабляющей Пояса. Она сосредоточилась на ободряющих колыханиях подбородков повитухи и начала тужиться.

Разрывающая на части мучительная боль ушла, но царица чувствовала, что ребенок еще не показался. Видимо, наконец-то принесли облегчение священные травы. Ей больше не требовалось прилагать никаких усилий. Женщины, похоже, зря суетились. Гекуба улыбнулась, чтобы их успокоить. Открыв рот, царица произнесла:

– Мой сын уже почти здесь.

В комнате стало светло, даже слишком. Гекуба подивилась светящимся коврам и гобеленам: яркие красные, желтые и голубые оттенки. Рисунки изображали сцены материнства, запечатленные в произвольные моменты. Кто из дворцовых ткачих создал их? Надо узнать и возвысить. Толпящиеся вокруг нее женщины, похоже, не замечали лучащихся светом цветов и пульсации воздуха.

Интенсивность проявлений стала запредельной. У Гекубы защипало глаза. Тело иссушал жар. Комната наполнилась ослепительным светом.

Повитуха протянула царице головешку.

– Госпожа, ваш младенец.

Прежде, чем Гекуба успела протянуть руки к пылающей деревяшке, пол у ее ног разверзся. Сквозь щель она увидела Трою: ее башни, особняки и высокие стены. Город голосил, как женщина в родах. Крики становились все громче, множились, превращаясь в голоса сотен и больше людей. Гекуба слушала как завороженная.

Повитуха все еще нянчила пылающую головешку.

– Дай его мне, – потребовала Гекуба.

Повитуха покачала головой. И она была уже не повитуха, а девица с дерзким взглядом и волосами цвета темного вязкого меда, в яркой юбке с позвякивающими золотыми дисками и жилете, открывающем груди, – нескромный наряд ахейских женщин.

Красавица развела руки и выронила головешку в щель.

– Мой ребенок! – вскрикнула Гекуба.

Девушка захлопала в свои прекрасные ладоши и рассмеялась. Она опустилась на колени возле щели и смотрела, как головешка, вращаясь, падает на город. Кончиком пальца она повторила путь смазанного светящегося следа и прошептала:

– Троя горит.

И Троя горела, а беспомощная Гекуба на это смотрела. Город пылал до тех пор, пока от него не остались лишь основания дворца, храмов, мастерских и лачуг. Даже некогда возвышавшиеся над городом внешние стены были уничтожены. Где-то в этом пожаре в пепел обратилась и головешка.

Гекуба заплакала. Она раскачивалась на родильном стуле туда-сюда до тех пор, пока постепенно не осознала, что кто-то сжимает ее плечо. Она вгляделась в круглое сияющее лицо повитухи. Женщина совала Гекубе ребенка, царевича из плоти и крови. Липкого и теплого. Нежного и беспомощного. Гекуба коснулась прилизанных черных волосиков на голове мальчика и прижала сына к груди.

Ее муж, царь Приам, никогда не узнает о видении. Стоит ему рассказать, и он потребует толкований у своего пронырливого предсказателя – нет никого, кто бы так тревожил Гекубу. Приам едва ли слушал ее, принимая решения, но без зазрения совести отдавал себя во власть закатившего глаза ахейца. Этот истолкует все так, что не оберешься беды, наслаждаясь собственной почти безграничной властью.

– Алаксандус, – тихо произнесла Гекуба, и ее чрево снова начало сокращаться. – Мой Алаксандус.

Повитуха присела, чтобы достать послед через отверстие в родильном стуле, и сказала:

– Разве царь не Парисом решил назвать?

Приам, конечно, мог называть малыша как угодно, а Гекуба будет думать о сыне только как об Алаксандусе. Это значит «защитник людей».

Боги показали ей возможное будущее – разрушение, которое надлежит предотвратить, не считаясь с ценой. Должна неусыпно бдеть, охраняя ребенка, воспитать из него сильного и добродетельного человека. Ей нужно сделать так, чтобы Алаксандус был достоин своего имени.

* * *

Успехом попытки Гекубы взрастить из Париса Алаксандуса не увенчались. Мальчик был больше склонен к удовольствию, нежели к битве. Рассказы о его развлечениях достигли ушей матери еще прежде, чем появился первый пушок на его верхней губе. Слуги прищелкивали языками и ухмылялись, шепотом обмусоливая в дворцовых коридорах выходки царевича. Его многочисленные братья и сестры, рожденные Гекубой или отцовскими наложницами, журили его со снисходительным раздражением. Царь Приам, близоруко щурясь и ероша волосы сына, когда супруги не случалось поблизости, предостерегал его от чрезмерности. Парис смущенно склонял голову, обворожительно улыбался и продолжал в точности как прежде.

Дни напролет царевич рыскал по деревням, усеивавшим Скамандрскую равнину, и пребывал в восхищении от немудрящего гостеприимства крестьян и теплых объятий их дочек. Он бездельничал целыми днями, переплетаясь на поле то с одним молодым податливым телом, то с другим. Не многие могли устоять перед безмятежным красавцем с оливковой кожей и улыбающимися очами, заставлявшим вздыхать тех, кто нес бремя потяжелее.

Бесчисленные слезы – цена удовольствий Париса. Но не он проливал их. И намерений навредить, надавать пустых обещаний никогда не имел. Просто так складывалось: его прикосновение, взгляд, слова страсти ранили глубоко. И любовная связь иногда прерывалась слишком поздно.

Гекуба винила друзей Париса, что сбивают сына с пути. Винила его братьев. Его любовниц.

Позже она стала обвинять Елену.

Мы все обвиняли Елену.

* * *

Елена – младшая из дочерей царя Тиндарея из Лакедемона, прелестная и резвая, – любила танцевать, кататься на колеснице и надевать материны юбки и украшения. Царица Леда только снисходительно улыбалась. Елену очаровывали рискованные приключения героев, о которых пели сказители. Но ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем сидеть у ног отца, пока он, гладя ее по волосам, рассказывал истории об их знаменитых предках и рассуждал о ее прекрасном будущем.

Вскоре Тиндарей должен был открыть двери перед ее женихами. Елена убедила отца позволить ей самой выбрать себе мужа – если они с матерью одобрят ее решение. Она уже представляла себе высокого красивого юношу с вьющимися черными волосами и искрящимися глазами. И не сомневалась, что родители примут его. Елена никогда не испытывала разочарования – до тех пор, пока в Лакедемон не прибыли чужеземцы.

Хотя Тиндарей их не приглашал, пир, как того требовало гостеприимство, был устроен. Предводители заняли места за царским столом, воины расселись за маленькими круглыми столами. Присутствовала и Елена, хотя девушке не место на подобном пиру, но Тиндарею пришлось удовлетворить пожелание предводителя чужеземцев. В конце концов, Агамемнон из Микен – самый могущественный царь во всей Ахее. Но Елена верила, что это ненадолго.

Скоро, очень скоро ее отец выступит против Агамемнона и отомстит ему за прошлые злодеяния, мудро выбрав момент, и она насладится унижением микенцев.

А пока можно и развлечься.

Елена поднесла чашу к губам и, оглядев зал в поисках приза, встретилась взглядом с молодым микенским воином. Тот смотрел на нее, и губы у него задрожали, а кадык заходил ходуном. Сдерживая смех, Елена, будто испуганный олень, замеченный ею на охоте, распахнула глаза, а после опустила взгляд с невинностью своих четырнадцати лет. Молодой воин сглотнул и, потянувшись за вином, опрокинул кубок.

Опьяненная дурманящей властью, Елена искала новую цель. Толчок – и чаша выпала из ее пальцев. Агамемнон подхватил ее и сунул рабыне, чтобы та налила еще, а после звучно поставил на стол – пурпурное вино выплеснулось через край.

– Выпей, девочка, – с нажимом произнес царь Микен.

Елена сделала глоток, и ее щеки заалели под слоем мела и румян: вино разбавлено непривычно, как для мужских застолий, и в животе пусто. Жарившиеся в огромном центральном очаге куски говядины и баранины еще даже не нарезаны.

Елена улыбнулась, чтобы подбодрить отца, чье лицо стало пепельно-серым, – сидя во главе стола, он наблюдал за этой сценой. Тиндарей, уводя дочь с женской половины перед началом пира, попрекнул ее за разорение материнской косметики. Елена почти не слушала – ее сердце уже билось в такт крикам и грохоту веселья, – но кивнула, а на ее щеках появились ямочки.

Теперь пальцы Тиндарея с побелевшими костяшками сжали кубок. Царь стукнул им по столу, бронза глухо ударилась о дерево. В зале воцарилась тишина.

– Воины Микен, добро пожаловать в Лакедемон, – произнес он официальное приветствие. – Прежде чем приступить к еде, мы должны вспомнить священный закон ксении^[1].

Агамемнон пожал плечами.

– Почему бы нет?

– Когда мужчины садятся за стол в качестве гостей и хозяев, – продолжал Тиндарей, – они приносят клятву вечной дружбы. Зевс Ксениос, хранитель гостеприимства, покарает того, кто нарушит эту клятву. Ешьте в моем доме, микенцы, и станьте братьями лакедемонянам во веки веков.

Елена во все глаза смотрела на отца. Она не предполагала, что он способен лгать, да еще и так виртуозно.

– Как это верно, – изрек Агамемнон. – И я намерен сделать нашу связь прочной вдвойне, прежде чем покину твой дворец. – Его рука под столом коснулась бедра Елены.

Тиндарей нахмурился. И поднял кубок в знак начала пира.

Застольное поведение Агамемнона оказалось настолько же неприятным, как и его бесцеремонные руки. Елена старалась не слушать, как с изяществом кабана поглощал он похлебку, из кабана же приготовленную. Струйка жира стекала с его тонких губ на жесткую медно-рыжую бороду.

Сидевший напротив микенец, прежде внимания Елены не привлекший, подтолкнул к Агамемнону корзину с лепешками. На ее взгляд, чертами лица он слишком напоминал своего царя, хотя был бледнее и с волосами цвета чечевицы. Словно почувствовав, что Елена наблюдает за ним, микенец покраснел и отвел взгляд.

Агамемнон вытер жирный рот куском лепешки. С его нижней губы свисало мясное волоконце.

– Неплохой пир, Тиндарей. Похоже, у вас меньше угонщиков скота и овец, которые беспокоят ваши стада, чем у нас на Аргивской равнине. Моя цель – сокрушить соседей-воров, которые разрывают на части Ахею.

– Достойная цель, – одобрил Тиндарей.

– Рад, что ты согласен. Ахейцам нужен правитель, который объединит их.

Кубок замер на полпути к губам Тиндарея.

Глаза Агамемнона заблестели.

– Представь, как возвысилась бы Ахея при подобном царе. Держава, достаточно могущественная, чтобы соперничать с Египтом и Ассирией. Соперничать с Землей хатти.

Воодушевление Елены испарилось, как дурманящий аромат духов. Агамемнон хотел, чтобы ее отец поддержал его, помог обрести неслыханную власть? Да он должен унижаться перед Тиндареем, испрашивать прощения за свои преступления против ее семьи, чтобы войска Тиндарея не погнали его из Ахеи, как жадного пса, каким он и является.

– Так вот почему ты здесь? – требовательно спросила Елена. – А не припомнишь ли Тантала?

Агамемнон приподнял густую бровь.

– Твоя дочь говорит без разрешения?

– Тише, дитя, – остановил Елену Тиндарей. Он протянул свой кубок за еще одной порцией вина. Мясо перед ним лежало нетронутым.

Взмахнув рукой, Елена с грохотом опрокинула на стол свою тарелку. Та покатилась и задела локоть воина с волосами цвета чечевицы. Агамемнон недоуменно фыркнул. Тиндарей поморщился.

Родители не говорили с ней о смерти Тантала, но Елена точно знала, как все произошло. Слышала, как слуги шептались об этом в коридорах. Внутри у нее все до сих пор трепетало при воспоминании о том, как в день бракосочетания Тантал застенчиво поглядывал на ее сестру, свою невесту. Но Агамемнон ворвался во дворец царя Тантала, убил его и младенца-наследника. И, не удовольствовавшись узурпацией трона, Агамемнон насильно женился на Елениной сестре, не дожидаясь, пока высохнут ее слезы.

Елена подозревала, что Клитемнестра не станет горевать чрезмерно. Старшая сестра, презрительно посмеиваясь над ее мечтой о черноволосом царевиче с сияющими глазами, вроде Тантала, часто хвасталась, что выйдет замуж за доблестного военачальника.

– Тебе дурно? – обратился к Елене микенец с волосами цвета чечевицы. – Ты ничего не ешь. – Он опустил взгляд, как только она подняла на него свой.

– Я не сомневаюсь, ты пробудишь ее аппетит. Как тебе мой брат, девочка? – Агамемнон толкнул локтем Елену в руку. – Красавец, правда? Менелай – мечта любой девушки.

Елена рассматривала покрасневшего Менелая. Совсем не красавец, и уж точно не ее мечта. Младше Агамемнона, но для нее староват, ему явно за двадцать. Удивительно светлокожий, такими часто бывают ахейские военачальники, луноликий и веснушчатый, – его обрамленное косами лицо выглядело ничуть не привлекательнее, чем будто высеченная из камня физиономия его старшего брата. Телосложением Менелай тоже проигрывал Агамемнону: покатые плечи, мышцы скрыты слоем жирка.

Под пристальным взглядом Елены румянец залил мочки ушей микенца и добрался до линии роста волос. Ее внимание ему явно не нравилось, и, похоже, вовсе не хотелось смотреть на нее. Ну ничего, после ужина дворцовый аэд исполнит свои гимны, воспевающие красоту Елены. И тогда Менелай пожалеет о своей грубости. Одних только гимнов, превозносящих блеск ее глаз, сложено больше, чем принял ванн Агамемнон! А как прекрасны гимны, восхваляющие безупречный цвет ее лица, изящество и пропорциональность фигуры и то, как ее волосы цвета темного меда сверкают на солнце! Ими Елена особенно гордилась – и даже уговорила мать позволить ей отрастить роскошную длинную прядь, сбрив остальное, как и полагалось девочкам.

У жены Менелая, верно, лицо как у лошади, тянущей колесницу. И юные красавицы напоминают ему о его несчастье. Елена хихикнула. Да что ей до того? Очень скоро отец выпроводит его вместе с братом из Лакедемона, если не из самой Ахеи, и снова станет подвластен ее чарам. Пора подыскать ей достойного мужа. Отец никогда не мог устоять перед улыбкой Елены или легкими поцелуями, которые она оставляла на его макушке, там, где редели волосы. Тиндарей представлял приглянувшегося дочери юношу таким же красивым, как Тантал, и таким же добрым, как он сам.

Рабы снимали с треног и уносили пустые котлы, убирали со столов объедки и посуду.

Агамемнон обхватил Елену за плечи мощной рукой.

– Тиндарей, вели аэду пропеть о том, как Тесей соблазняет Ариадну на глазах ее отца. – Его горячее дыхание, пахнущее вином и диким чесноком, коснулось щеки Елены. – Тебе понравится эта песня, девочка.

Когда Тиндарей кивнул с непроницаемым лицом, аэд поднялся с табурета у очага, где просидел весь пир, впитывая причудливые речи окружавших его воинов, снял свою лиру с колышка на стене. Расхаживая по залу, он сплетал историю не столько о соблазнении, сколько о злополучной любви царской дочери Ариадны к Тесею. Агамемнон разочарованно вздохнул, отпустил Елену и забарабанил пальцами по столу.

Серебряный голос аэда зачаровал Елену. Она представила себя Ариадной, прекрасной дочерью критского царя. Околдованная богиней любви царевна отдала свое сердце афинянину Тесею, гостившему у них другу отца. Но того занимало нечто большее, чем любовь: намерение завоевать Крит. Елена даже представить себе не могла выбор тяжелее и мучительней, чем тот, перед которым стояла Ариадна: предать возлюбленного, раскрыв его план, или отца, промолчав.

И Ариадна сделала выбор. Укрыла Тесея в лабиринте под дворцом, вручив ему путеводную нить. Воины ждали предводителя на побережье. По его сигналу вернулись и силой захватили дворец. В пылу сражения они разрушили святилище вечно юного Диониса, и тот потребовал возмещения – Ариадну. Тесей принес ему жертву – оставил спящую царевну на священном острове.

Упиваясь скорбью, внимала Елена словам аэда, тщетно пытаясь предугадать, чем закончится песнь – не каждому капризные музы дарят истину, не каждому хватает мудрости расслышать их шепот, – не замечая взгляда из-под полуприкрытых век, которым мерил ее воин с каштановыми волосами, сидевший за небольшим столиком по соседству; на губах его играла холодная улыбка. Елена представила, как Ариадна приставляет кинжал к своей груди, как сверкает бронза.

Аэд тихим задыхающимся голосом смертельно раненной царевны окончил песнь:

– Мы, смертные, обречены. Сияем краткий миг. На встречу с гибелью любовь меня торопит.

Минута тишины сменилась одобрительным гвалтом. Воины застучали ладонями по столам, затопали. Тиндарей снял с большого пальца кольцо из электрума^[2] и поманил к себе аэда.

– Вполне заслуженно, – произнес Менелай с мечтательным выражением на пухлом лице.

Агамемнон скривил губы.

– Пусто и слащаво.

– И все же тронуло? – Воин с тяжелыми веками за соседним столиком улыбнулся скорее Елене, чем Агамемнону, и повернулся к Тиндарею: – Я Одиссей, царь Итаки. Считаю честью называть себя другом и советником Агамемнона.

Тиндарей рассеянно кивнул.

– Меня осенило, когда я слушал твоего аэда, что даже самые сильные мужчины беспомощны против богини любви. – Одиссей улыбнулся. – Агамемнон, отвоевав трон Микен у своего двоюродного брата Тантала, не в силах был устоять перед твоей прекрасной дочерью Клитемнестрой. Прямо Тесей и Ариадна.

– Если бы богам было не по нраву, что Клитемнестра достанется мне, – с угрозой заговорил Агамемнон, – они пощадили бы этого маленького засранца-узурпатора, Тантала. Я мог бы выгнать ее вон, когда забрал то, что принадлежит мне по праву. Мог продать ее – поле, вспаханное моим врагом. Но она мне нравится. Так что будь благодарен, Тиндарей. Если кто и должен затаить обиду, так это я, а не ты.

Трясущимися руками Тиндарей поднял свой кубок.

– Обиду?

– Ты выдал Клитемнестру замуж за моего родича после того, как он украл трон, который унаследовать должен был я. Я сказал себе, что, наверное, Тиндарея не интересуют дела женихов его дочерей. Или никто не приносит новости в его маленькую крепость на холме в Лаконии. – Агамемнон скрестил руки на своей бочкообразной груди и выставил вперед подбородок. – Менее великодушный человек счел бы тебя своим врагом.

В мерцающем свете установленных в нишах ламп кожа Тиндарея стала казаться серой. Елене до боли хотелось подойти к отцу, положить руки ему на плечи, но тогда его мучители сочли бы его еще слабее.

– Мой великодушный друг Агамемнон сжалился над Клитемнестрой. – Голос Одиссея был беззаботен, а выражение лица – как у заядлого игрока. – Женился на ней и признал своей царицей – царицей Микен. Счастливица. Живет в роскоши и ни в чем не испытывает недостатка. Ни один караван мулов, что идет на полуостров с материка и обратно, не минует сокровищницы Агамемнона. Он создает и разрушает судьбы ахейцев. Ты, конечно, хотел бы такой же блестящей партии для Елены?

Взгляд Елены метнулся к невозмутимому лицу Одиссея. Что ему до ее женитьбы? Не найдя ответа, она снова обратила внимание на отца, чья грудь тяжело вздымалась под белой туникой. Тиндарея всегда огорчала мысль потерять и младшую дочь.

– Довольно любезностей, – изрек Агамемнон. – Менелаю нужна жена. Здоровье и внешность Елены устраивают меня. Она произведет для дома Атрея сильных сыновей.

Елена лишилась дара речи. Менелай – ее жених? Это немыслимо. Она хотела не его, багроволицего тупого вола, а очаровательного Тантала. Ее отец никогда этого не допустит! Или... Елена заметила, как повеселели лица воинов Агамемнона, и глубоко вздохнула. Предложение с привкусом сала и винного перегара.

– Ты будешь наставлять Менелая в управлении Лакедемоном, и, когда придет время... – Трещина кривой ухмылки расколола гранитное лицо Агамемнона между носом и медной бородой, напомнив Елене о том дне, когда Сотрясатель Земли Посейдон разорвал склон красного холма и разрушил часть дворца. Вот и теперь ее мир содрогнулся. – Мудрый возничий всегда знает, когда передать бразды правления.

– Отец! – воскликнула Елена. Почему он молчит, почему еще не отказал им? Тиндарей был похож на одного из слепцов, что бродят из зала в зал, распевая песни, чтобы заработать на кусок лепешки. Их молочно-белые глаза ничего не видят и видят все.

– Я мог бы, если б того захотел, предъявить свои права на Лакедемон, – повысил голос Агамемнон. – Моя жена – твоя старшая дочь, и Одиссей заверил меня, что у тебя по дому не бегают бастарды, которые могли бы заменить тебе сыновей, сгинувших в драке. Но разве я могу находиться сразу везде? Менелай неплохо справится с управлением Лакедемоном. – Он откинулся на спинку стула. – Итак, мы решили за тебя проблему наследования.

– Менелай заплатит прекрасный выкуп за невесту, – добавил Одиссей, чем заслужил недовольный взгляд Агамемнона. – Кладовые в Микенах переполнены драгоценностями и горшками с ароматным маслом. И оружие есть, любое. А какой другой город больше славится своей шерстью?

– Ты думаешь, мой отец обменяет меня на мешок шерсти? – вскричала Елена. Скудоумный чужак с каменным лицом.

Наконец отец взглянул на нее. Она кивнула, чтобы зажечь искру в его полных безнадежной тоски глазах.

– Ей слишком рано, – сказал он.

Агамемнон обшарил Елену взглядом с ног до головы.

– На мой вкус, вполне созрела... для деторождения.

Его воины – гости. Елена заставила себя расправить плечи и поднять подбородок.

– Самый могущественный дом Ахеи выбрал обеих твоих дочерей, – звучно произнес Одиссей. – Радуйся своей великой удаче, Тиндарей. Подумай о богатстве Агамемнона и его обширной армии. Подумай о том, что все воины, собравшиеся здесь, в твоем зале, – ее малая часть. Разве ты не предпочел бы быть его другом в эти смутные времена?

– Отец, нет! – Елена вскочила. Ей до боли захотелось броситься в объятия Тиндарея и прижаться к его груди. Пальцы Агамемнона впились в ее запястье и потянули на место.

Она чуть не заплакала, услышав тихий прерывающийся голос отца:

– Тогда... Я должен согласиться.

Против своей воли она повернулась к Менелаю. Тот заерзал и опустил голову. Отвращение заполнило Елену до краев. Жалкий, ничтожный человечишко.

Одиссей улыбнулся с искренностью раскрашенной статуэтки.

– Менелай просит для меня небольшой награды за то, что я внес вклад в создание этого счастливого союза. Красота и скромность присущи твоей семье, Тиндарей. Слава твоей племянницы Пенелопы гремит повсюду, предвосхищая ее появление на моем острове. Я хотел бы, чтобы она последовала за мной. Ожидают ли меня на этом пути какие-либо препятствия?

Судя по рычанию воинов Агамемнона, они умели преодолевать любые препятствия.

Словно сквозь густой туман, Елена услышала, как ее отец ответил:

– Я... полагаю, нет.

Смех Агамемнона прогремел сквозь туман подобно удару грома.

– Так, так. Вернемся к сути дела. Я планирую расширить стены моей цитадели, Тиндарей. Это дорогостоящее дело, требующее много времени. Я подумал, что в качестве приданого ты мог бы выделить несколько жителей твоей обширной равнины.

– Ты имеешь в виду, отдать моих людей тебе в рабство? – Тиндарей медленно покачал головой. – И я не понимаю, зачем приданое Елены везти в Микены.

– Как скачут твои мысли! Я, конечно, говорю о приданом Клитемнестры. Наш с ней брак был заключен так внезапно, что нам с тобой не удалось обсудить вопрос о приданом, которое она привезла в Микены, выходя замуж за узурпатора.

Тиндарей застонал и уронил подбородок на грудь. Уперся в стол руками, чтобы не повалиться вперед.

Зубы Агамемнона волчьим оскалом зверя, терзающего останки ягненка, сверкнули в бороде.

– Вечер был долгим, родитель. Скоро отпущу на покой. Сегодня уладим вопрос с приданым Клитемнестры, а Еленино подождет до утра.

Глава 2

Никто не мог сравниться с Агамемноном в жадности. Этот урок пришлось усвоить мне, как до этого пришлось усвоить Тиндарею. А еще бесчисленным ахейцам и троянцам, погибшим на Троянской войне во имя Агамемноновых ненасытных амбиций. Теперь земля пухнет от их трупов. Их призраки трепещут в окружающей меня темноте – их привлекает мое пение, хотя слушают они с отсутствующим видом, как те голуби, что лежат на алтаре со свернутыми шеями. Дух Тиндарея держится особняком от остальных, его невесомые плечи опущены.

Его последние дни на земле обернулись пыткой. Шаркающей походкой мерил он коридоры лакедемонского дворца, стараясь не пересекаться с микенцами. Елена брела за ним по пятам, словно голосящая плакальщица в траурной процессии. Стоило ей только начать жаловаться на предстоящее замужество, из-за угла уверенной походкой выходил Агамемнон, и в его маленьких глазках сверкала жажда приданого. Вечно пребывающий у него под боком Одиссей не упускал возможности озадачить Тиндарея коварной смесью льстивых речей и еле скрытых угроз.

В конце концов непрошеным гостям наскучила и их добыча, и дворец. И они отправились на охоту на гору Парнон, поросшую пихтой и черной сосной. Елена поняла, что это ее последний шанс спастись.

– Отец, помнишь, как ты впервые увидел маму во дворце деда? Ты поклялся, что если не женишься на ней, то никогда не возьмешь другую невесту.

Тиндарей рассеянно погладил Елену по голове. Она сидела на подушке у его ног. Все утро отвлекала отца от забот своей болтовней, готовя почву для последующих уговоров.

Извернувшись, Елена посмотрела на отца.

– Я хочу, чтобы меня любили вот так. Разве тебе не хочется того же для...

Обитые бронзой двери зала распахнулись, явился слуга. Тиндарей кивнул, разрешая ему говорить.

– Господин, из Фессалии приехал гонец. Он говорит, что его хозяином является царевич... Царевич... – Не обращая внимания на сердитый вид Елены, объявляющий качнул головой в сторону темной фигуры в вестибюле. – Подрастающий юный царевич Ахиллес.

Рука Тиндарея на голове дочери налилась тяжестью. Чуть ранее Елена рассказывала ему свои любимые истории о героях и чудовищах с фресок на стене. У ахейцев для таких историй возраст никогда не помеха. Но теперь он вздохнул.

– Еще посетители? Наверное, нужно его пригласить. Елена, милая, беги к матери. Она найдет чем тебе заняться.

Елена обняла его за ноги.

– Ох, отец! – Как мог он ожидать, что ей будет какое-то дело до веретена и прялки, когда ее будущее остается неопределенным?

– Тогда посиди тихонько.

В зал вошел покрытый пылью вестник и, вперив взгляд в Елену, заговорил, обращаясь к Тиндарею:

– Приветствую вас, повелитель, от имени наследника великого царства Фессалии, царевича Ахиллеса, сына царя Пелея из Фтии.

На лице Тиндарея застыло недоверчивое выражение.

– Ты проделал долгий путь. Слуги и рабы приготовят ванну и накроют поесть. А после ты сообщишь свои новости.

– Благодарю вас, господин, но царевич Ахиллес настаивал, чтобы я не откладывал ни на миг свою речь. Еще до того, как я отбыл, он мерил шагами пещеру – там он проходит обучение, – с нетерпением дожидаясь моего возвращения. У меня для вас важное известие.

– Вот как?

– Но не подумайте, что Ахиллес пренебрегает обычаями. – Из висящего на поясе кожаного мешочка вестник извлек две вещицы. Одну – толстый золотой браслет – подал Тиндарею. А вторую с широкой улыбкой вручил Елене. – Молю вас принять эти дары в знак дружбы.

Елена вертела в руках свой подарок. Ей еще не доводилось видеть такой белой слоновой кости и такой искусной резьбы, как та, что покрывала стенки и крышку шкатулки. И сюжет прекрасный: подношение Пелее, повелительнице любви. Елена быстро прикинула, что из ее украшений достойно оказаться в подобном хранилище, и взглянула на вестника. К чему бы такой подарок? Мужчинам нравится производить впечатление на равных по положению, но с чего подобной чести удостоилась царская дочь?

– Прекрасно, прекрасно, – Тиндарей устало махнул рукой слуге. – Отправляйся в кладовые. Принеси бронзовый треножник, а еще котел, серебряный, с золотой каракатицей.

– Как любезно с вашей стороны, – поблагодарил гонец. – Мой господин будет в восторге от такой чести. Возможно, вам интересно, господин, почему он послал меня? Вы спрашиваете себя: «Кто этот великодушный юноша, Ахилл?» Будьте уверены, скоро – очень скоро – его имя будет звучать во всех пиршественных залах Ахеи.

– Зачем он послал подарок мне? – потребовала объяснений Елена. Ноги отца, к которым она прислонялась, дрогнули. Она быстро добавила: – Каков он? Сколько ему лет?

– Тише, – шикнул на нее отец.

Гонец улыбнулся.

– У вашей дочери живой ум. Мой господин, подобно ей, образец для подражания. Многие сравнивают его с Пеаном, повелителем песнопения, красивейшим из богов. Как и у Пеана, голос его настолько сладок, что исцелит больного или успокоит разъяренного зверя. Но стоит Ахиллесу взять в руки копье, перед ним трепещут и волк, и лев.

– Великолепно, – сказала Елена. – Я спросила тебя о его возрасте.

Гонец почесал мочку уха.

– Он... твоих лет. Более или менее.

– Мне четырнадцать.

– Его юность не имеет значения. Царевич Ахиллес выше любого и лучше всех владеет оружием. У него задатки блестящего царя-воителя. Позвольте заверить вас, царь Тиндарей, когда придет его время занять фтийский трон, никто не посмеет оспорить его притязаний. Да и к чему его народу желать правителя лучше? И кто может стать лучшим женихом для вашей дочери?

Елена зажала себе рот руками.

– Он, безусловно, вызывает восхищение, – размеренно проговорил Тиндарей. – Если бы только был постарше – слишком юн для брака. И есть ли у него разрешение отца? Не важно, боюсь, ты зря потратил время.

Елена вскочила и сжала руки отца.

– Разве ты не видишь? Это же выход.

Фтийский гонец нахмурился.

– Выход? Так у нее есть жених?

Тиндарей вытянул шею, чтобы видеть за Еленой гонца.

– Менелай, брат Агамемнона из Микен, попросил руки моей дочери. Даже в вашем северном царстве знают о могуществе Агамемнона. Оскорбить отказом его немыслимо.

– Господин, вы недооцениваете желание Ахилла вступить в этот брак. Возможно, вы думаете, что он всего лишь мальчик. Это далеко не так. Он никогда никому не позволит причинить вред его невесте или украсть ее. Он сражался бы за нее во главе воинов своего отца, мирмидонян. А мирмидоняне, – герольд многозначительно произнес эти слова, – радуются битве.

– Он еще не может командовать воинами своего отца. Прошу прощения, вестник, за его разочарование. Я польщен его интересом к моей дочери. И прошу не таить обиды, что не могу принять его предложение. – Тиндарей сжал ладони Елены. – Менелай – хороший человек. Мне приятно знать, что у тебя будет добрый муж.

– Добрый? А мне нужен красивый! Восхитительный!

– Хватит! – Боль в голосе отца заставила Елену замолчать. Горячие слезы застилали ей глаза, от их вида кружилась голова седовласого Тиндарея. Мечты о блестящем браке воздвиглись и рухнули, и Елена услышала, как отец сказал: – Поблагодари Ахилла за его дары, вестник. Напомни ему, что теперь мы связаны дарами. Зевс Филиос наказывает мужчин, разбивающих дружбу.

Елена вырвала свои руки из отцовских и, спотыкаясь, бросилась через весь зал мимо ошеломленного гонца во внутренний двор. Не в силах сдержать слез, она считала руками двери, пока не добралась до той, которая вела в жилые помещения, и бросилась вверх по лестнице, минуя две ступеньки за раз. На верхней площадке Елена чуть не столкнулась с высокой женщиной. Сильные руки придержали ее за плечи, слабый аромат розы окутал. У Елены перехватило дыхание.

– Мама, вразуми его.

– О чем ты говоришь, дитя? И что я тебе говорила о беготне по дворцу?

– Там гонец. Он из Фтии. Его царевич хочет на мне жениться. А отец ему не позволяет.

Прохладные пальцы царицы Леды смахнули слезы со щек Елены.

– Если ты любишь своего отца и страну, где родилась, ты пойдешь к Менелаю, и пойдешь без возражений.

Елена протиснулась мимо Леды. Пролетела по коридору, раскинув руки, добралась до своей спальни, ударила ладонями по двери, чтобы та распахнулась, упала на свою кровать. Натянутая на деревянный каркас воловья шкура затряслась, и державшие ее ремешки едва не лопнули. Уткнувшись лицом в подушки, дочь Леды и Тиндарея дала волю своему горю.

* * *

Елене никогда не пришлось бы плакать, если бы я стал сыном Тиндарея. И женщины Ахеи и Трои не рвали бы на себе волосы и не били себя в грудь в знак траура. Стольких бед можно было бы избежать. Елена горевала о том, что не сбылось, и о том, что неизбежно случится. И пока она лежала в слезах, я ждал в пещере Хирона возвращения моего посланца, полагая, что Тиндарей задержал его на пиру, воздавая почести, чтобы тот явился ко мне довольный.

Но более серьезные вопросы, чем женитьба, занимали мои мысли, когда я осматривал освещенные факелами стены пещеры. Раздавшийся с другого конца стола голос моего прадеда, Хирона, моего наставника, прервал мои размышления:

– Ты устал от нашего общества, юный Ахиллес?

Я не мог солгать и извинился.

Хирон серьезно кивнул, его толстые губы, обрамленные седой бородой, дрогнули. Он зачерпнул из стоящего у него под боком котла еще похлебки и налил себе в миску, а потом возобновил беседу с моим двоюродным братом Патроклом.

Я разогнал рукой поднимающийся от котла пар и подумал, что хорошо было бы так же просто отмахнуться от их болтовни. Для чего тратить время на разговоры и еду? Солнечная колесница золотого Гипериона скоро погрузится в море. Пока свет не угас, я мог бы находиться на склоне горы, совершенствуя свои приемы владения мечом и приближая день своей славы.

Хирон с досадой спросил:

– Какие мечты уносят тебя от нас, радость моего сердца? Возвышенные мысли влекут тебя к небесам? И обители Зевса тебя не удовлетворить.

– Доказать, что я лучший, – вот цель, – парировал я.

– Тогда целься выше. А если потерпишь неудачу, целься еще выше. Но будь осторожен – даже ты, Патрокл. Бросив вызов богам, обретешь их гнев.

Двоюродный брат, сидевший рядом со мной на скамье, похлопал меня по плечу.

– Потренируйся завтра, а нынче вечером отдохни. Как говорит Хирон, мудрые люди стремятся к равновесию и умеренности. Мы не боги, Ахилл.

Я раздраженно пожал плечами.

– Наверное.

Но некоторые мужчины едва не уподобились им.

Мой взгляд блуждал по пещере, по изображениям воинов, смотревших со стен: метатели дротиков и лучники пускали в ход свое оружие; копейщики на колесницах пронзали корчащихся врагов. Но сердце мое заставляли трепетать обладатели острой бронзы, вооруженные мечами воины, оттачивавшие свое смертоносное искусство в ближнем бою.

Разве я не сравнялся с ними, по крайней мере, в непоколебимой доблести? Каждый день потел, получал синяки, чтобы доказать свое мастерство в боевых искусствах, а не в травах, которые предпочитал Патрокл, или в истории древнего мира, ахейских царей или любой другой из бесчисленных мелочей, которым Хирон обучал своих подопечных. Сколько еще мне осталось жить в этом мире, пока я не вдохновлю художников запечатлеть меня на время в фресках и на вечность в песнях?

– Пока ты думаешь о славе и завоеваниях, мы с Патроклом обсуждали твое последнее сочинение, – сообщил Хирон. – Я слышал, как перед завтраком ты напевал фрагменты.

– «Песнь о новых аргонавтах», – напомнил Патрокл, заметив, как я нахмурился. – Хирон хочет, чтобы ты спел ее после ужина. Я сыграю на лире.

– Приятная музыка способствует пищеварению, – сказал Хирон. – Твоя песня звучит прекрасно.

– Да, она великолепна, – согласился я, – но нужно ли? На улице еще светло.

Хирон откинулся на стуле и оценивающе посмотрел на меня из-под белых бровей.

– Ты целый день упражнялся с оружием. Да, я поощряю вас, мальчики, оттачивать свои способности, но разве когда-нибудь советовал проявлять маниакальное упорство? – Он нахмурил косматые брови. – Тот меч с костяной рукоятью? Ты воркуешь над ним, как священный голубь богини любви.

Внутри у меня все скрутило узлом.

– Аякс мечтает о нем.

– И я вручу его тому, который больше всего этого заслуживает – когда он будет готов пробить себе дорогу в жизни, и не раньше. Аякс не украдет его и не отплывет домой на Саламин, пока ты будешь исполнять свою «Песнь о новых аргонавтах». И он не обратится в пыль и не развеется по ветру, если ты не будешь над ним чахнуть. Помни, Ахилл, ты должен стремиться к оружию из арсенала, но пользоваться надлежит деревянными тренировочными мечами, пока я не решу иначе. Призы следует заслужить. Мое доверие – это подарок.

Одна из наших сторожевых собак, ожидавшая под столом объедков, положила голову мне на колени, а после цапнула за пальцы. Я слишком грубо чесал ее за ушами.

– Ладно. Песня не прозвучит достойно, если сердце певца где-то далеко. – Хирон кивнул в сторону двери. – Но завтра вечером исполнение «Новых аргонавтов» обязательно.

Я вскочил со скамейки и уже добрался до ведущего наружу туннеля, когда вспомнил, что нужно попрощаться с Хироном, и крикнул:

– Спасибо, прадедушка. Завтра я буду петь, как сам Пеан.

– Как повелитель песни? Никогда не давай обещаний, которые не в состоянии выполнить.

– Не буду.

На стенах пещеры горели факелы – верные часовые, охраняющие темноту. Я схватил один и пробежал половину коридора до маленькой комнаты, которая вела в оружейную. Войдя туда, вставил факел в держатель и подошел к стойке, где хранились тренировочные мечи. Обхватил пальцами деревянную рукоять и стал ждать, когда мое сердце забьется быстрее, хотя и знал – этого никогда не произойдет. Настоящее оружие хранилось в противоположной части оружейной.

На протяжении многих лет ученики Хирона торжественно, словно участники процессий, направлялись к этим сверкающим полкам, чтобы полюбоваться смертоносными мечами и копьями и вдохнуть тонкий аромат бронзы. Стояли перед ними такие герои, как Ясон, отважный предводитель аргонавтов; Геракл, несравненный силач из Фив; и мой любимый отец, Пелей, повелитель мирмидонян.

Теперь я пошел по их стопам и приблизился к почитаемому оружию. При виде меча с рукоятью из слоновой кости – моего меча – у меня перехватило дыхание. Ежедневно отполированный моей собственной рукой, он сиял ярче, чем сокровища в сундуках микенской царицы.

Я взял его, наслаждаясь идеальной балансировкой, и замер на три трепетных удара сердца. Раз. Кровь хлынула из моего плеча в руку. Два. Из моих пальцев устремилась в рукоять из клыка кабана. Три. Холодный клинок превратился в живое существо из бронзы и плоти, подчиняющееся только тому, кто им обладает.

– Дева-воительница Афина, даруй мне силу вепря. Когда Хирон наградит меня этим мечом, первого, кто будет убит им, я посвящу тебе.

На входе в оружейную появился грациозный Патрокл, похожий на тех стройных черноволосых юношей, что очень любят писать художники и чье совершенство украшает стены дворцов. Его взгляд остановился на мече. Одухотворенное лицо омрачилось.

– Нельзя его трогать.

Не обращая внимания на кольнувшее чувство вины, я занялся изучением висящих на стене щитов.

– Я тренируюсь один. Меч не пострадает. Использовать деревянный надлежит тому, кто еще не готов. Так говорит Хирон. – Выбрав щит, я повесил его через плечо. – Ну, а я уже готов.

* * *

Мы пробрались сквозь заросли плюща, скрывавшие вход в пещеру, и вышли наружу, навстречу раннему вечеру. С вершины горы донесся аромат сосен. Бледная Селена уже начала восхождение по огненным небесам в своей лунной колеснице, и воздух, казалось, потрескивал от обещания.

Я сделал несколько шагов, наслаждаясь силой своих ног. Выставив левую вперед, поднял щит и меч в позиции трехсторонней защиты, затем отвел руку с мечом назад и нанес удар сверху. Мой клинок обрушился на прикрытое щитом плечо невидимого противника. Плавным движением я принял защитную стойку, повернул руку и нанес ему удар в незащищенную правую подмышку.

Я обернулся, чтобы посмотреть, наблюдает ли за мной Патрокл. Как обычно, он сидел с задумчивым видом на широком плоском камне у входа в пещеру. От стыда моя рука с мечом на мгновение замерла. Как неосмотрительно с моей стороны. Каково это – знать, что подобное оружие никогда не будет тебе принадлежать? Мне почти захотелось разжать пальцы и выронить меч. Но я только крепче стиснул костяную рукоять.

Со склона горы донеслись голоса: журчание ручейка и тихий рокот. Благодарный, что удалось отвлечься, я вскинул руку, заслоняясь от неутомимых лучей заходящего солнца, и подождал, пока эти двое поднимутся. Мускулистый, с пифосоподобной грудью Аякс шел впереди. Тевкр, его сводный брат, старался не отставать – блоха, скачущая за львом. Каково ему вечно пребывать в тени своего старшего брата?

– Сыновья Зевса! – прокричал Тевкр, бурля весельем, абсолютно необъяснимым, если учитывать то, как ему приходилось напрягаться.

Я засветился от гордости. Этот эпитет я применил к себе и моим братьям в песне, прославлявшей наши будущие подвиги. Хирон дразнил нас за это, но его ветвь рода не претендовала на происхождение от Повелителя Ярких Небес.

– Мы что, пропустили ужин? – спросил Аякс.

Смущенный его застенчивой улыбкой, я спрятал меч за спину.

– Разумный человек следит за временем. Он добивается равновесия между своими потребностями и желаниями. – Аякс нахмурился, озадаченный моим высказыванием. – По крайней мере, так говорит Хирон, – добавил я.

Патрокл похлопал по камню, приглашая наших двоюродных братьев сесть рядом.

– Да, Аякс, ужин вы пропустили.

Могучие плечи Аякса поникли.

– Опять? Хирон никогда не позволяет нам поесть позже. – Он опустился на камень рядом с Патроклом. Среди нас Аякс был самым старшим и возвышался надо мной на целую голову, хотя по росту я был следующим. Сейчас он походил на юного Посейдона на троне, собственноручно высеченном в горе.

– Мы выполняли одно из заданий Аякса – ходили за мотыльками. – Тевкр с нарочитой скорбью покачал головой.

– За теми, у которых омега-образные к-крылья, похожие на перья, – привычно чуть заикаясь, объяснил Аякс. – Ни одного не нашли, зато видели всяких ящериц, насекомых и... – Он уставился на свои руки. – Тебе, наверное, это н-не интересно.

Эти руки. Позавчера Аякс превзошел меня в борьбе. Хирон наблюдал за нами и объявил его победителем. При воспоминании об этом у меня заныли фиолетовые синяки на руках и ногах.

– Я знаю, что́ будет интересно. Давай устроим поединок. – Я достал из-за спины меч и описал им дугу в воздухе, надеясь, что напоминал в этот момент юного Зевса не меньше, чем Аякс – брата Небесного Отца.

– Ой! – Пристальный взгляд Аякса был прикован к оружию.

– Или бронза вызывает у тебя опасения? – Я взглянул на меч, желая, чтобы в этот миг на него упал луч меркнущего солнца, а потом метнул косой взгляд на Патрокла.

– Нет. Но меч. Мы можем его попортить.

– Это моя забота.

– Плохая идея, – вмешался Тевкр. – Плевать мне на этот дурацкий меч, хоть вы оба и носитесь с ним, как с божественной реликвией, но что, если пострадает Аякс? Помни, Ахиллес, ты пока не воин.

– Ты всего лишь лучник, – бросил я в ответ. Кто он таков, чтобы говорить мне, что я не воин, этот мальчишка, втихую поражающий цели стрелами? Я подавил раздражение. – Аякс, Аякс, разве не обидно? Нам никогда не позволяют биться бронзой. Воины мы или трусы? Предлагаю до первой крови.

Тевкр помотал головой:

– Мне это не нравится. Аякс, не надо.

– Мы знаем и как убивать, и как избежать этого, – возразил я. – Немного крови воина пугать не должно.

– Я не боюсь. – Аякс повернулся к Тевкру. – Я д-должен биться. Ахиллес вызвал меня на бой.

Патрокл поднялся с камня. Хотя он стоял на расстоянии вытянутой руки, казалось, его лицо возникло в этот миг точно перед моим. Голос его был мягок, но слова жалили:

– Это скверная идея, но отговорить тебя мы не сможем. Но, по крайней мере, нам не придется беспокоиться за тебя, Ахиллес, поскольку Аякс – воин, умеющий управлять как своим телом, так и разумом. Ему повезло, что я так внимателен на уроках целительства на тот случай, если ты забудешь вовремя остановиться.

Я ошеломленно уставился на Патрокла. Он, как никто другой, понимал мое стремление проявить себя. Не мог же он позабыть все те долгие ночи, когда мы делились друг с другом секретами. Патрокл доверил мне свой, о нем не знали даже Аякс и Тевкр: причину, по которой отказался от пути воина. И я признался ему в своем сокровенном страхе, том самом страхе, который я видел на лицах больных и раненых горцев, за которыми он ухаживал с таким состраданием под руководством Хирона: страхе быть забытым. Неужели позавидовал мне, зная, что его никогда не запомнят за доблестные подвиги? Но разве я не поклялся сделать наши имена неразделимыми? Моей славы хватит на двоих.

Я возненавидел дрожь в своем голосе:

– Мне следует помнить, что нужно избегать ударов в голову, шею, подмышки и бедра. Я уверен, что Хирон сказал бы, что так человека можно убить, и тебе это известно лучше моего.

Патрокл поморщился. Протяни он мне лезвие, я отрезал бы себе язык.

Я опустил голову.

– Останови поединок, Патрокл, если сочтешь, что никто из нас не способен победить. Тевкр, принеси Аяксу меч и щит.

Взгляд блестящих глаз Тевкра переместился с меня на Аякса, и тот кивнул. Тевкр выпятил узкий подбородок.

– Как будет вам обоим угодно, однако позвольте поделиться с вами усвоенной от Хирона житейской мудростью: разумный человек сражается с луком в руках.

Он с прямой спиной зашагал к входу в пещеру.

Я крикнул ему вслед:

– Других шансов будет немного. Мне и Аяксу нужно выяснить, кто из нас сильнее. Мы должны определить, кому достанется меч.

Тевкр откинул в сторону густой плющ, закрывавший проход, и не дал никакого ответа. Пока мы ждали его возвращения, нас окутала тишина, еще более гнетущая, чем темнеющее небо.

Наконец ее нарушил Аякс:

– Мне не хочется уезжать отсюда.

– Что? Ты серьезно? – ответил я. – Ты же не хочешь испортить себе репутацию?

– Я должен, раз так велит отец.

– А я жду не дождусь.

– Но мне придется вернуться в Саламис, а Саламис – это не гора Пелион. И о-отец тоже не как прадедушка.

– Хирон – лучший учитель, хоть и не знает, когда пора отпускать своих учеников. Как только получу свободу, не сразу поеду домой, даже если к тому времени мы с Еленой заключим брак. Сначала люди узнают мое имя. – Я отважился улыбнуться Патроклу. – Ты ведь поедешь со мной? Ты и я, мы встретимся с миром вместе?

Ответная улыбка Патрокла согрела меня золотым светом, словно на небе не осталось ни единого облачка. Я был прощен.

Листва у входа в пещеру раздвинулась, и появился Тевкр. Молча вооружил старшего брата. Все это время тот смотрел на меч с рукоятью из слоновой кости в моей руке.

Тевкр протянул руку и сжал плечо Аякса.

– Будь осторожен.

Мы с Аяксом закружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами и прикрываясь щитами. Ладони у меня стали влажными. Я тихо проговаривал слова Хирона: «Самое верное оружие воина – это ясный ум». Если я потерплю неудачу, то больше не смогу с честью претендовать на этот меч. На звание воина, взрослого мужчины – тоже.

Я стиснул скользкую рукоять меча, боясь, что он может выскользнуть у меня из рук. По моим запястьям стекали струйки пота. В голове у меня снова и снова звучал наказ Хирона пользоваться деревянными мечами. Он ненавидел неповиновение, ненавидел нечестность. Я сам ненавидел нечестность. Мое сердце виновато забилось. Услышал ли это Аякс? Его лицо оставалось сосредоточенным.

Обезумев от покалывания на влажной коже, я провел рукой с мечом по набедренной повязке и проследил за этим движением глазами. Боль пронзила предплечье. Полотно запятнала кровь. Шок и стыд пронзили меня насквозь.

Аякс улыбнулся и изобразил, что хочет положить свой окровавленный меч на землю. Волна ярости захлестнула меня. Арес, Повелитель Войны, овладел мной. Война, ненавистная; война, источающая ненависть. Она вскинула мою правую руку, она рывком опустила меч с костяной рукоятью, чтобы выбить оружие из руки Аякса. У меня в ушах уже звенело от удара.

Аякс сделал шаг в сторону. Мой меч вспорол воздух.

И потянул меня за собой. Я ткнулся подбородком в траву, извернулся, опершись на левую руку. Щит вонзился в землю. Моя правая рука непроизвольно взметнулась вверх, протягивая меч моему противнику. Аякс, бросив свой, потянулся за ним.

Я с рыком поднял себя на ноги, опершись на край щита, поднял его с земли и, повернувшись вполоборота, с силой впечатал Аяксу в грудь. Этот удар помог мне обрести равновесие, и я наполовину вслепую бросился на противника. За моей спиной раздавались громкие взволнованные голоса. Кто-то потянул меня за левую руку, державшую щит. Я стряхнул его и заорал:

– Прочь!

Аякс смотрел на меня спокойно и беззлобно, предугадывал мои движения и блокировал удары щитом. Внезапно я осознал, как, должно быть, выгляжу со стороны, каким видит меня Афина – дева со щитом, умный боевой стратег, в противоположность свирепому грубияну Аресу – рот перекошен, в глазах безумие, руки нелепо дергаются. И понял, что Афина от меня отвернулась; она направляла Аякса. Богиня благоволит лучшим воинам; Арес же пиявкой присасывается к самым кровожадным.

Я скинул с плеча щит и впервые осознал, что вокруг правой руки боевым браслетом запекается кровь: первая кровь в битве от удара, который нанес мне Аякс. Она капала на траву. Я бросил меч с костяной рукоятью к ногам того, кто меня поверг, и отвернулся.

Глаза щипало от слез пуще, чем от телесной раны. Кровь стучала в ушах так, что я почти не слышал голоса Аякса, бормотавшего слова сочувствия; Тевкр укорял меня.

Единственное, что я услышал четко, был голос Патрокла.

– Оставьте его, – сказал он. – Пусть придет в себя.

Глава 3

А в далекой Лаконии плакала девушка. Не об утраченном мече или долго не наступающем взрослении. Она оплакивала свои разбитые мечты и ушедшее детство, жестокую судьбу, посулившую ей свадьбу с тем, кто вызывал только презрение, меня и тысячу других воображаемых женихов.

Она взглянула в ручное бронзовое зеркальце и с трудом узнала себя в отражении – так опухли глаза. Но выражение их осталось прежним, уверенным и исполненным гордости.

– Я дочь Тиндарея и Леды, – прошептала Елена сама себе и швырнула зеркальце на пол. Уже послезавтра не столько дочь, сколько жена. Пьяные воины Агамемнона уже отпраздновали ее предстоящее замужество. День и ночь пировали во дворе, горланя непристойные песни, которые доносились на женскую половину. Пели они и о златообильных Микенах, куда скоро вернутся без Менелая.

Елена прошла через комнату матери, открыла сундук и принялась вытаскивать оттуда рулоны ткани. А вот и искомое – алебастровый сосуд с мелом! Радостно вскрикнув, она зачерпнула немного. И еще чуть-чуть просыпалось.

Микенцы не должны видеть ее страданий. Елена подняла зеркальце, схватила со стола кисть для пудры и принялась мелом маскировать пятна на лице. Ее сноровка неприятно поразила бы мать, взявшую за правило прятать сосуды с пудрой после пира по случаю прибытия микенцев. Незамужние девушки, говорила она Елене, не должны краситься. Что ж, с подобными ограничениями скоро будет покончено, поскольку Леду волнуют сущие пустяки, а не несчастный брак собственной дочери.

Вполне довольная результатом, оставив комнату матери в беспорядке, Елена вышла на балкон над внутренним двором, и ее вновь обретенная уверенность испарилась. Внизу ее ждали мужчины в грубых туниках и льняных поножах – воины из отряда Агамемнона. Они расхаживали по двору и что-то бормотали, заставляя нервничать крупных, холеных лаконских охотничьих псов. Сторонники Тиндарея, знатные граждане Лакедемона, с мрачным видом стояли под колоннадой.

Сквозь лай собак послышались возгласы «Вот она!» и «Пора!». Казалось, к ней повернулись все лица до единого, кроме отцовского. Тиндарей стоял в центре двора, сгорбленный и бледный, как привидение, словно отрешенный ото всего, что творилось вокруг, от дочери, с которой завтра должен был расстаться. Елену заполнила щемящая пустота, куда более мучительная, чем бурлящие страсти последних недель. После свадьбы не суждено ей сидеть у ног отца и слушать его истории. Она больше не ребенок, и не Тиндарею ее опекать.

Сегодня, если только тому не помешают боги, Менелай докажет, что достоин быть ее женихом. На глазах у лакедемонских и микенских воинов он добудет вепря. Другие, более отважные, могут измотать зверя, но смертельный удар нанесет Менелай тем самым ясеневым копьем, которым герой Лакедемона, предок Елены, завоевал царевну Спарты за много поколений до нее. Так поступил некогда и ее отец. Кровь вепря впитается в землю и удобрит ее, став неоспоримым доказательством мужественности Менелая и обоснованием его притязаний на Елену и ее землю. Из рук Менелая Елена получит окровавленные клыки.

Последние несколько дней Елена пропадала в роще Артемиды за цитаделью, призывая покровительницу зверей защитить все живое в Лакедемоне.

Растолкав сторонников Тиндарея, появился Агамемнон и гневно взглянул на Елену.

– Наконец-то. Пошевеливайся, девочка.

Набедренная повязка цвета марены и янтарные бусы на шее. Явно одет не для охоты. Собирается остаться во дворце? Возможно, повелитель всего живого, суровый брат Артемиды, поразил его стрелой какой-нибудь хвори. Пеан, бог диких живых существ, песни, здоровья и болезни, может подкрасться и к человеку, и к зверю, если у него будет на то желание. Менелай же пока не выказывал никаких признаков недомогания.

У подножия лестницы Агамемнон схватил Елену за руку и повел ее во внутренний двор.

– Сегодня я побуду твоим возничим.

– Так ты не болен? – уточнила она.

Он фыркнул:

– Конечно нет. Я решил составить тебе компанию, раз уж мне не суждено сегодня убить кабана. Придется ждать, пока охотники выгонят добычу. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

Ее кожа покрылась мурашками под пальцами Агамемнона. На переднем дворе Елена сразу догадалась, которая из колесниц принадлежала ему: та, что была украшена пурпурными вставками из слоновой кости, изображавшими охоту на львов в мельчайших подробностях.

Во время ухабистого спуска от цитадели Елена жалась к борту колесницы, стараясь держаться подальше от Агамемнона. Колесницы Тиндарея и Менелая шли за ними в ряд в сопровождении охотничьего отряда, выстроившегося соответственно званиям. Лающие псы тащили за собой замыкавших процессию конюхов и прочих слуг.

Изрытая колесами дорога вела к опушке соснового леса у подножия горы. Там охотники сошли с колесниц и пешком направились в лесную чащу. Отец Елены побрел за ними. Он обернулся всего один раз: ошеломленно моргая, взглянул через плечо в ее сторону. И Елену на жарком солнце пробрал озноб. Когда прежде она следовала за охотой, ее сердце переполняла гордость за отца, всегда готового взглянуть в лицо опасности. Теперь же, когда он, спотыкаясь, углубился в лес, у нее внутри все сжалось от дурного предчувствия.

Голоса охотников и лай собак постепенно стихли вдали; пение птиц и дыхание мужчины рядом – вот и все, что долетало до ее слуха. Елена устремила взгляд на чащу и пожелала удачи кабану.

Из ближайшего подлеска донесся глухой стук, затем шорох. Елена потянулась к поводьям. Агамемнон пресек это движение. Оглядел обступивший опушку лес, выискивая источник шума: потревоженного кабана или отставших охотников. Микенцам он приказал держаться ближе к Менелаю: нельзя допустить, чтобы что-нибудь случилось с драгоценным наследником Лакедемона.

Звуки не повторились и не разрослись. Краем глаза Елена заметила, как расслабился резкий профиль Агамемнона. Он отогнал пчелу, привлеченную ароматным маслом на ее волосах, положил руку ей на плечи.

– Хорошо я тебя оберегаю, да? – Кончики его пальцев коснулись груди Елены.

Она попыталась отстраниться.

Его рука напряглась.

– Не очень-то любезно. А я вправе ожидать хоть немного благодарности за устройство твоего брака. Не будь меня, ты бы, конечно, все еще мечтала о безбородых юнцах. – Она вздрогнула, когда царь Микен, усмехнувшись, потерся бородой о ее щеку. – Ну вот, девочка, наконец-то ты встретила мужчину.

* * *

Недалеко от опушки в чаще спал старый секач. Ничто не нарушало его грез: ни многоголосый птичий хор, ни стрекотанье векш, то сновавших вверх-вниз по стволам, то прятавшихся в густых ветвях, ни, тем более, трепыхание насекомых, угодивших в сети терпеливых пауков.

Залаяла гончая. Маленькие глазки вепря резко открылись.

За долгую жизнь он привык к тому, что люди иногда нарушают безмятежность его леса. Ему удалось перехитрить множество охотников, довольствовавшихся его менее сообразительными собратьями. Но осторожность следует сохранять даже на закате собственных дней.

Гончая умолкла. Сейчас охотники, скорее всего, раскидывают сети между толстыми деревьями. И, если не подрываться с лежки из сосновых игл и мелких веточек, могут и не заметить. Особенно если лесной ветерок принесет запах другой добычи и отвлечет собачью свору.

Охотники начали кричать, возбужденные псы неистово залаяли. Лапы застучали по лесной подстилке. Собачья вонь усилилась, лай стал невыносимым. Щетина на горбатой спине вепря встала дыбом. Сквозь заросли он поймал взгляд широкогрудой суки.

Выскочил из своего укрытия и побежал.

* * *

Губы Агамемнона прижались к волосам Елены. Скользнули к ее уху.

– Перестань притворяться скромницей. Ляг со мной.

Не веря своим ушам, Елена повернулась к нему лицом. Их губы соприкоснулись, и она отпрянула.

– Я выхожу замуж за твоего брата. Завтра!

– Я введу тебя в курс дела.

Тысячи ледяных иголочек пронзили ее позвоночник. Она попыталась подавить нарастающую панику. Вспомнила: иногда, когда рабы или слуги косились на нее, бормоча пошлости, которых, по их мнению, она не понимала, ее презрительный смех заставлял их содрогнуться от стыда. Рассмеялась. Слишком высоко и пронзительно.

– Ты ведь не предашь собственного брата? – Елена отодвинулась от царя Микен. Поручень колесницы впился ей в бедро.

– Я окажу ему услугу. Научу тебя уважению.

Он притянул Елену к себе и прижался промежностью к ее животу. Схватил за подбородок, так что рот скривился. Она оторвала руку микенца от своего лица.

– Оставь меня в покое! Ты принудил мою сестру. А меня не заставишь...

Агамемнон отвесил ей пощечину. Елена вскрикнула.

Он стиснул ей грудь и сунул пальцы под жилет. Как только Елена попыталась закричать, вытащил руку и зажал ей рот, разбивая губы. Обхватил свободной рукой и вытащил из колесницы.

Подол тяжелой юбки запутался в ногах, когда Елена попыталась отпихнуть микенца. Она больно ударилась спиной о землю. Всхлипнула с сухими глазами, когда он задрал на ней юбку. Выгоревшая на солнце трава царапала ей ноги. Агамемнон повалился на нее всем своим весом, выдавив воздух из легких и прижав ее руки к бокам.

Елена зажмурилась. Мать предупреждала об ожидающей ее боли в первую брачную ночь – с Менелаем; рабыни в дворцовых коридорах морщились, перешептываясь о потере девственности.

Ничего не произошло.

Она вывернула шею, чтобы посмотреть, что отвлекло насильника. К ним, прихрамывая, приближался Тиндарей. Льняные поножи в зеленых пятнах и колючках. Руки исцарапаны и перепачканы в крови. Он, должно быть, упал в подлеске, и она даже слышала, когда это произошло. Лицо его было мертвенно-серого цвета.

– Отец! – закричала Елена.

Тиндарей упал на колени среди высоких цветов; с его бледных губ сорвался стон. Он схватился за грудь. Ткнулся лбом в землю и повалился на бок, как поверженный идол, затем перекатился на спину.

Елена выбралась из-под Агамемнона. Сотрясаясь от дрожи, подползла к отцу.

– Он не успел... Я все еще... Сядь прямо, отец. Пожалуйста, сядь прямо.

– Дитя мое...

Елена положила голову Тиндарея себе на колени.

– Посмотри на меня, отец!

Его полные стыда глаза встретились с ее глазами.

– Дитя мое, я подвел тебя... – Она погладила его по липкому лицу. Ее слезы смешались с капельками пота на его лбу. – Как и твою сестру.

– Отец, не говори так.

Дыхание Тиндарея стало прерывистым.

– Ты тоже... должна выйти замуж... в этот кровавый род.

– Нет, пока ты не поправишься. – Умоляя взглядом, она обернулась к Агамемнону: – Помоги ему!

Агамемнон пожал плечами.

– Чего ты от меня хочешь? Он умирает.

– Умирает? – Елена в ужасе уставилась на изможденное лицо отца. – Нет, он... он просто болен. – Тиндарей втянул воздух посиневшими губами, мышцы на его шее напряглись. – Нет, о нет, боги! Отец, сядь, пожалуйста, сядь. Отвези его в цитадель, Агамемнон. Отвези сейчас же, или Арес вырвет тебе кишки!

– Слишком поздно, – повел плечом микенец. – Сколько длится траур в Лакедемоне? Я хочу вернуться в Микены к празднику Новолуния.

Елена постаралась придать своему срывающемуся голосу как можно больше властности.

– Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне.

Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

– Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух.

Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди.

Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена.

– Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались.

– Надо его еще измотать!

– Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь!

– Дочь царя!

Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли.

Самый крупный пес из своры рванулся к горлу вепря. Преследуемый зверь собрал оставшиеся силы и швырнул нападающего на землю. Пес, опьяненный жаждой крови, вскочил на ноги и снова прыгнул. Вепрь опустил свою огромную голову, а затем вонзил клыки в глотку нападавшего. Это был его последний акт неповиновения. Он пошатнулся и повалился на бок.

Охотники отозвали собак. И тут вперед выступил Менелай, сжимая ясеневое копье Лакедемона. С бледным лицом и решительно сжатыми губами он приблизился к громадному раненому зверю и, крякнув от усилия, вонзил копье ему в горло, пробив почти насквозь. А потом выдернул.

Струя крови хлынула на черную мать-землю, щедро пропитывая ее. Охотники возликовали. Тиндарей обмяк на руках Елены.

Глава 4

Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека.

В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона.

Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех, что лежали в палате целителей. Этого места я избегал, меня мутило от одной мысли об обосновавшейся рядом скверне.

За дверью спальни послышались мягкие шаги, по которым я безошибочно узнал Патрокла. Он вошел, отблески света и тени, порожденные лампой, плясали на его серьезном лице. Мне равно хотелось и поделиться с ним своими страхами в надежде получить однозначный, но мягко высказанный совет, и побыть одному.

– Пойдем, – позвал он.

– Что? Ох, Патрокл, какой ужин? У меня булыжник в животе. Как ты думаешь, чем сейчас занят Аякс? Он в отцовском зале, в окружении первейших воинов Саламиса. Рассказывает им, как выиграл свой чудесный меч. Дворцовый сказитель сочиняет песни во славу его первой победы на мечах и увековечивает мою неудачу.

– А может, Аякс учит сказителя твоим «Сыновьям Зевса».

– Мой самый верный друг, ты говоришь неправду. Оставь меня, Патрокл. К тому же у меня нет желания составлять тебе компанию, если ты только что лечил этих грязных горцев.

Колеблющееся пламя Патрокловой лампы успокоилось. Печаль омрачила очи моего кузена.

– Не смотри на меня так. Ты знаешь, я этого не выношу. – Я подтянул к себе колени и обнял свою лиру. – Помогай больным, если должен. Только держи их подальше от меня.

– Твои родители здесь.

Я вскочил и бросил лиру на кровать. Несколькими шагами настиг Патрокла и схватил за руку.

– Что же ты сразу не сказал?

Я повел его к обшарпанному проходу, радостно представляя, как добиралась сюда по каменистым горным дорогам в своей колеснице Фетида, моя высокая и стройная мать.

– Почему они за мной не послали? Я навестил бы их во Фтии.

Я замедлил шаг. Хирон, должно быть, сообщил им о моем непростительном проступке – поединке на мечах с Аяксом, – и моем позорном поражении. Старик застал нас, когда мы тайком возвращались в спальню. И, хотя ничего не сказал, а просто отвел меня в сторону и наложил мне на рану медовую мазь, на следующий день наградил Аякса мечом с костяной рукоятью без всякой церемонии. Еще через день Аякс с Тевкром отбыли в Саламис.

Патрокл сжал мне плечо.

– Твои родители должны тебе кое о чем сообщить. Приготовься, брат мой.

Я обомлел.

Он коснулся моей щеки.

– Сейчас я не буду ничего говорить. Не в этот раз, Ахиллес.

С нарастающим дурным предчувствием я вместе с ним двинулся в противоположном направлении от центральной комнаты, где мы принимали пищу, в сторону лечебной. В широком проходе витал сладкий земляной дух тлеющего тимьяна. Патрокл остановился у низкого прохода. С тошнотворным чувством я зашел в комнату.

Хирон стоял и приглушенным голосом беседовал с маленьким сморщенным незнакомцем, положив свои сильные руки ему на плечи. К своему ужасу, я постепенно осознал, что этот человек – мой отец. Густые каштановые волосы Пелея поредели и поседели. Стоя рядом с Хироном, своим древним дедом, который все еще был высок и полон сил, он походил на какую-то птицу. Разве эта узкая грудь и тонкие руки могли встретить кого-то объятиями, от которых развеивались все мои детские страхи? Пелей всегда производил впечатление очень энергичного человека. В те редкие случаи, когда он возвращался домой из своих приключений, я, бывало, сидел у него на коленях и, распираемый от гордости, слушал его рассказы о путешествиях на борту «Арго» в золотоносную Колхиду и другие дальние страны.

Они с прадедом наполовину закрывали собой пустую кровать. Мамы нигде не было видно. Я выдохнул. Фетида, наверное, где-то в пещере, а не в этой комнате для больных. Видимо, смывает дорожную пыль.

Отец повернулся ко мне и, попытавшись улыбнуться, сделал шаг в мою сторону. Потом резко остановился и обернулся через плечо.

– Только мы втроем, Хирон. Пожалуйста, – проскрипел голос матери.

Хирон посторонился, и я увидел, что узкая кровать вовсе не пуста. Исхудавшая до неузнаваемости, на подушках полулежала моя мать.

– Конечно, Фетида, – ответил Хирон. – Мы с Патроклом пока приготовим тебе снадобье.

Я проскользнул мимо отца и упал на колени возле кровати. Приложив ладонь к щеке матери, я пребывал в ужасе от того, как сильно выпирала ее скула, как запали глаза и каким угловатым казалось под простыней ее тело. За те несколько лет, что мы не виделись, она так состарилась, что больше годилась в жены Хирону, а не моему отцу, хотя Пелей и сам очень постарел.

– Что произошло? Мама, почему ты так выглядишь?

Ее пальцы перебирали мои волосы, и я чувствовал слабое, но все еще узнаваемое прикосновение материнских рук. Голос ее утратил свою мелодичность:

– Я скучала по тебе, сын мой.

Слезы жгли мне глаза. В горле застрял комок страха и возмущения.

– Скучала по мне? Тогда почему не послала за мной? Почему мне не сообщили? И почему ты не излечилась?

Юной невестой мать жила на горе Пелион и с помощью Хирона постигала тайны целителя Пеана. Она знала травы и заклинания. В детстве меня никогда не терзали подолгу недуги, что отняли жизни у многих других.

– Прадедова магия что, сильнее твоей? Поэтому вы здесь? – Мои ноздри дрогнули. От матери исходил какой-то чужеродный запах, который не могли заглушить ни традиционное для нее лавандовое масло, ни тлевшие в расставленных по комнате сосудах растения. Воняло гнилью.

У нее начался приступ удушья. Плечи поднимались и опускались, словно крылья собирающейся взлететь птицы. Она соскользнула с подушек. Мы с отцом снова приподняли ее, хотя отец мог действовать лишь одной рукой.

– Твоя мать говорит, что Хирон умеет делать особое снадобье, мягкого действия. Для тех случаев, когда становится совсем невыносимо, – пояснил он.

– Оно поможет ей выздороветь?

Мать затрясла головой. Ее волосы, когда-то темные и роскошные, мое душистое убежище, куда я так часто зарывался лицом, упали ей на грудь слипшимися завитками.

– Госпожа идет за мной, сынок.

– Нет! – Я скользнул взглядом по лечебной комнате.

Материнский лоб прорезали глубокие морщины.

– Я должна была тебя увидеть, сообщить тебе... – Она умолкла. – С тобой все в порядке, сынок?

– Конечно, – ответил я.

– Ты внимателен на уроках?

– Да. Я стараюсь.

– Ты станешь хорошим человеком, Ахиллес, когда окончательно повзрослеешь.

– Стану. Но что такое случилось с тобой? Что это за болезнь? Вы приехали сюда, чтобы сообщить мне о чем-то.

– Времени очень мало.

– Нет, ты поправишься. Ты должна.

– Я должна рассказать тебе... О будущем... О твоем выборе.

Я взял ее руку, но потом отпустил, боясь, что от моего прикосновения на полупрозрачной плоти останутся синяки.

– Сынок, когда я жила на Пелионе, я поклонялась Пеану и Фемиде в их священной роще здесь, неподалеку.

– Да, я знаю эту рощу. – Я часто ходил туда, просить защиты у целителя Пеана от всякой заразы. Но зачем она мне это рассказывает?

– Ты же ходишь туда? Что ты чувствуешь, когда там находишься?

Что чувствую? Какая разница? Но моя мать спрашивала об этом, и я обязан был проявить внимание. В той тенистой роще я всегда ощущал присутствие обоих богов: Пеана – молодого завоевателя и почтенной Фемиды – богини прорицания, в былые времена имевшей собственную рощу. Казалось, что в шуршании листьев и журчании ручья я слышу бесконечные споры этой парочки.

– Мне кажется, что за мной наблюдают, – ответил я.

Где-то глубоко в груди матери камнепадом зарокотал кашель. Я почувствовал его отголосок в собственной груди.

– Твои слова... Сын мой, от них меня бросает в дрожь. О богиня, дай мне сил. – Богиня, к кому бы она ни обратилась, тут же пришла ей на помощь: мать схватила меня за руку, впившись в нее ногтями. – В этой роще я узнала твою судьбу, когда ты был еще в моем чреве.

К стыду своему, я почувствовал, что, несмотря на тревогу за мать, во мне взыграло любопытство.

Она продолжила:

– Фемида послала мне видение, пока я сидела в тени дуба. Она показала мне свадебный пир, на котором вместо гостей сидели боги. Там был Зевс. Он сказал, что у меня будет сын, высокий и сильный, златокудрый. – Глаза матери бегали из стороны в сторону под закрытыми веками. – Мой ребенок должен стать самым выдающимся из смертных, среди всех поколений.

Она ненадолго умолкла, чтобы отдышаться, а я, наоборот, затаил дыхание.

– Напротив меня сидел Пеан и улыбался так загадочно, до боли прекрасный своей юношеской красотой. В свете факелов его волосы отливали золотом. И мне подумалось: «Может ли этот молодой бог позавидовать похожему на него смертному?»

В моей груди гордость брала верх над чувством вины за то, что я испытываю столь сильное удовольствие в такой момент.

– Так вот кто я!

Лицо матери сморщилось от боли, а возможно, это был страх.

– Далеко глядящий Пеан поднял свой кубок. Он посмотрел мне в глаза. «Кого из смертных женщин боги благословили больше, чем Фетиду? Ее сын не будет знать горя. Болезней. Возле его очага будут собираться многочисленные дети и правнуки. Их смех будет звучать под крышей его дома. И когда наконец придет время ему уснуть навеки, он будет древним стариком. Жизнь, полная радости, выпадет человеку, который избегает войны».

– Избегает?.. – Она, наверное, ослышалась. – А Фемида, она тоже была там?

Мать судорожно вздохнула и долго лежала так смирно, что я подумал, она задремала. Но она заговорила:

– Я пила и пировала. Я танцевала, и голова у меня кружилась от радости. Моему сыну не уготована горькая героическая смерть. Я вышла из пещеры Хирона, чтобы подышать воздухом, и присела на камень. Именно тогда я ее и почувствовала – пророчицу Артемиду. Она сидела рядом со мной. – Мать снова замолчала.

Я больше не мог терпеть:

– Да? А потом?

Простыня, укрывавшая хрупкое тело матери, поднималась и опускалась в такт ее затрудненному дыханию.

– Мудрая богиня сказала мне: «Твой сын мог бы прожить такую жизнь, о которой говорит Пеан, если бы захотел. Но молодые люди – львы, они жаждут славы».

– И какая у меня будет слава?

С ресниц матери скатилась слезинка. Она проползла по выпирающей скуле, а потом остановилась на впалой щеке. Я промокнул ее большим пальцем.

– Если ты изберешь путь воина, то будешь гореть ярче всех смертных – и сгоришь быстро. Ты изопьешь чашу горечи. Твоя репутация станет покровом, который не согреет тебя.

– Мама, нет. Честь и слава – это все, чего я могу желать. Как они могут сделать меня несчастным?

– Бессмертные никогда не лгут, хотя часто запутывают, – сказал отец. Он сделался еще меньше, чем был.

Мать привстала на локтях. Ее бледное лицо засветилось с былым пылом.

– Ахиллес, обещай мне, что будешь воздавать почести Пеану. Приноси ему жертвы почаще. Не делай ничего, что способно его рассердить.

– Клянусь.

– Даже когда страсти будут обуревать тебя сильнее всего, помни, что ни один человек не сравнится с богами. Боги любят подобных себе, но осуждают тех, кто возносится слишком высоко. Поступай так, как велят тебе отец и Хирон, пока не станешь взрослым мужчиной. Да и потом не забывай просить у них совета. Прислушивайся и к своему прежнему наставнику Фениксу. Он хорошо учил тебя, пока ты не уехал на обучение к Хирону.

– Я буду прислушиваться к ним ко всем, – пообещал я. Рана от удара Аякса на предплечье запульсировала болью.

Мать откинулась на подушки.

– Девушка, Елена.

– Откуда ты?.. – Я повернулся к отцу. – Я не мог спросить у вас. Вы бы сказали, что я слишком молод. Вы бы меня остановили. А это ведь правильно, чтобы я женился. У меня должны быть сыновья и дочери...

– Довольно! – Отец схватил меня за плечи, напугав. – Я теряю жену. Неужели моему ребенку тоже так необходимо готовиться к могиле? – Он оттолкнул меня и удержал на расстоянии вытянутой руки. – Твой гонец вернулся во Фтию. Он все нам рассказал. Принести отказ Тиндарея тебе он оказался не в состоянии.

– Отказ?

– Не нужно так удивляться. Даже боги не могут удовлетворить всех своих прихотей.

Отец переключил внимание на маму, еще глубже погрузившуюся в подушки.

Она закашлялась и попыталась улыбнуться. В уголках ее рта виднелась кровь.

– Поцелуй меня, милый Ахиллес. Поговорим... когда я проснусь. Пелей, неси Хироново снадобье.

Все, что я любил и чем жил, от меня ускользало. Кончиком пальца я вытер алые капельки с маминого рта и поцеловал ее губы. Прижался щекой к ее тощей груди, осторожно, опасаясь причинить ей боль, и зажмурил глаза.

Отец похлопал меня по спине. Потом поцеловал мать и укрыл простыней ее плечи.

* * *

Отец забрал нас с Патроклом во Фтию на похороны моей матери. Поначалу меня сковало немое оцепенение, сменившееся невыносимой печалью. Я почти не спал и не ел. Все горести, что я знал еще мальчишкой: проигранные драки и сломанные игрушки, рождение мертвых щенков, понесенные обиды от врагов и, что хуже, от друзей – прежде казались нестерпимыми, настоящими. Но не теперь. Настоящим было то, что у меня больше нет матери.

Она была для меня источником утешения в детстве. Плакал ли я или бушевал от ярости – Пелей где-то странствовал, – успокаивала меня именно мама. А теперь она стала источником моей скорби.

Отец, Патрокл и я старались утешить друг друга, как только могли. Мы рассказывали друг другу истории о Фетиде, стараясь отвлечься. Патрокл не был кровным родственником моей матери, поскольку его отец – дядя моего. Но когда тот прислал сына во Фтию, относилась к нему как к родному. И вот Патрокл платил за всю проявленную моей матерью доброту привязанностью к нам.

Время шло, но ничто не могло облегчить моего горя. Я поднимался в званиях у мирмидонян. Пока не докажу, что достоин и вообще захочу этого, отец не позволял мне командовать ими. Но я стал достоин довольно скоро. Утвердился и в глазах мирмидонян, и наших врагов. Отец поставил меня во главу армии для защиты и обогащения нашей земли, а мне по-прежнему чего-то не хватало.

Однажды вечером мы с Патроклом сидели в отцовском зале и слушали дворцового сказителя, который пел о Тесее – афинском царевиче и друге Пелея, прославившем безвестные Афины своими подвигами. В ту ночь я лежал в кровати без сна, но думал не о спасении Тесея из критского лабиринта или дороге до Афин, которую он избавил от разбойников, а о его неотмщенном убийстве вероломным царем Ликомедом со Скироса. После узурпации афинского трона Ликомед принял Тесея у себя как друга и гостя, а потом, якобы показывая герою остров, столкнул его со скалы. Одни говорят, Ликомед боялся, что скиросцы окажут Тесею слишком большое уважение; другие – что он вступил в сговор с человеком, занявшим впоследствии Тесеев трон.

Я решил, что избранная сказителем песнь – знак для меня, приглашение возвысить свое имя. Ахиллес, сын Пелея, отомстит за смерть великого героя Тесея.

Когда мы с Патроклом прощались с отцом, над нами довлело пророчество моей матери, но мы этого не обсуждали. Ни один уважающий себя человек высокого происхождения не предпочтет длинную заурядную жизнь короткой и славной, если только у него, как у Патрокла, нет на то тайных причин. Мой отец ни за что бы так не поступил, даже если бы его желания, касающиеся меня, были не так определенны. Моя смерть наполнила бы его и скорбью, и гордостью.

К девятнадцати годам моим самым большим достижением стало завоевание Ликомедова острова. Я мог бы предать царя мечу и продать его дочерей в рабство, но пощадил. Разумнее получать ежегодную дань в казну отца, позволив побежденным жить дальше и служить живым доказательством доблести победителя. Выкуп стал моей постоянной практикой, если в дело не примешивалась личная обида.

После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться.

* * *

– Ты вернулся.

– Что? – Я повернулся к Деидамии.

– Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание.

– Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок.

Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний.

– Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил.

– Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили.

– Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел.

Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция.

– И ты был счастлив?

Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью.

– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему.

Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде.

– Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия.

– Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое.

Неоптолем стал плодом бурной мимолетной страсти. Я толком не знал, чего ждать, в первый и единственный раз, когда с одобрения отца Деидамии зашел в ее спальню. Я мало бывал с девушками. Чувствовал лишь лихорадочное томление и стремление удовлетворить желание, к коему меня подвигали ее лицо и тело. Она ничего не сказала, когда я появился у нее на пороге и просто откинул ее покрывала. Я вошел в нее и обнаружил, что стать мужчиной можно не только тем способом, что я думал. Если в ту ночь я сделал ее женщиной, она не подала виду. После мы никогда не вспоминали о той ночи, пока она не послала Пелею весть о том, что они с Ликомедом стали дедами.

Мы с Деидамией немного прошлись по мелкому песку. Наконец я нарушил молчание:

– Остров восстанавливается. И Неоптолем мой наследник. У него ни в чем не будет нужды. Ликомед не достоин милосердия в той мере, в какой я проявил его, когда отомстил ему за Тесея.

– Тесея? Это не тот ли, что хотел заполучить трон моего отца?

– Нет, твой отец убил Тесея – гостившего у него друга.

– Что мне за дело до мужских распрей?

– А должно быть. Убив Тесея, Ликомед нарушил священный закон ксении. Я отомстил за это преступление во имя дружбы Тесея с моим отцом. Они вместе ходили на «Арго». Не сомневайся, Зевс проклянет скиросцев за преступление твоего отца.

– Тогда он проклянет и твоего сына. – Ее взгляд переместился на темноволосую головку Неоптолема, потом заскользил вперед вдоль узкого пляжа и мечтательно застыл на изгибе мыса вдалеке.

У меня внутри все перевернулось. Она права, и я знал это с самого начала, как только впервые взял малыша на руки. И хотя я мало что понимал в младенцах, рожденных женщинами, я наблюдал за всевозможными детенышами и сосунками на горе Пелион, пернатыми, мохнатыми и особенно многочисленными разновидностями тех, кто ползает или летает, прыгает или бегает. Все молодые существа отличались жаждой жизни, а у Неоптолема я ни разу не видел улыбки. Лучше бы я не приезжал на этот остров, покрытый лесом и скалами, лучше бы не ложился в кровать Деидамии.

– Отцу следовало оставить Тесея в живых, – сказала Деидамия. – Какая скиросцам разница, правишь ли ими ты или афинянин.

– Правлю? Разве я отнимал трон у твоего отца? Правит он, с моего позволения. Пусть занимается своими деревьями и козами сколько угодно, пока платит дань. Но если он задумает против меня заговор, я его уничтожу.

Я прикрыл глаза ладонью от пробивающихся сквозь облака солнечных лучей. Неоптолем остановился, склонился над клубком из водорослей и стал тыкать в него пальцем.

– Что это парень делает? – пробормотал я.

При моем приближении мальчик поднял голову, и его лицо расплылось в улыбке. Из его горла вырвались металлические каркающие звуки.

– Что там, сынок? – Я взъерошил ему волосы. Неужели он наконец собрался заговорить? – Нашел сокровище, симпатичный камешек? Отнесем его домой, покажем дедушке Ликомеду? Можем сделать тебе сад из камешков и ракушек.

Неоптолем радостно заскакал.

– Хочу! – потребовал он своим хриплым голосом. – Хочу!

Я откинул в сторону вонючие водоросли, чтобы посмотреть, что так привлекло сына. Наполовину утопленные в песке, там лежали останки чайки. Птица лежала на спине с распростертыми крыльями. Неоптолем бухнулся на колени и двумя пальцами потянулся к впалой птичьей груди.

Я оттолкнул его ручонки.

– Прекрати!

Сын запрокинул голову и уставился на меня. Блеск в его серых глазах потух. Деидамия, все еще смотревшая на море, протянула Неоптолему руку, и он поковылял к ней.

Глава 5

Музы не наделили моего сына красноречием. Здесь, в темноте, тени говорят лучше. Но все же я надеюсь, что однажды он отличится если не в поэтическом, так в боевом искусстве. Правда, только если сумеет обуздать свои странные наклонности.

Одним таким человеком, не сумевшим стать воином и так никогда не научившимся контролировать свои желания, был Парис из Трои, и только посмотрите, куда это всех нас завело. Пока я гулял с сыном по берегу Скироса, Парис увивался за последней из женщин, что привлекла к себе его блуждающий взгляд. Ею оказалась Энона, прелестная дочь виноградаря, обученная искусству исцеления. Несмотря на все усилия Париса, отдаться ему она не спешила.

– Моя мать называет меня Алаксандусом, – сказал он ей однажды утром, когда она сидела над ним в тени каменной ограды, отделявшей друг от друга два поля зреющего ячменя. – Оно означает «защитник». Тебе нужен защитник, Энона?

Она провела длинным стебельком травы по его лбу, затем по скуле и остановила на губах. Парис пришел в возбуждение от такого заигрывания, ведь девушка, несмотря на все его старания, до этого ни разу не осмелилась коснуться его.

– Осторожнее, – сказала она, – а то я решу, что ты ко мне неравнодушен.

Парис рассмеялся и привлек ее к себе, опрокинув на свое распростертое на земле тело. Энона напряглась, и он знал, что так будет. Если бы она начала сопротивляться, он бы ее отпустил, но момент был выбран правильно. Трепещущая Энона лежала на его груди, и Парис потешил себя, представив, что он и в самом деле был защитником этого очаровательного создания. Он потерся носом о мочку ее уха и погладил ее каштановые волосы, а она вздохнула в ответ. Он медленно переместил руки на ее спину и прикоснулся губами к ее шее. Дыхание Эноны участилось. Осмелев, Парис опустил руку ей на бедро, смяв в кулаке ткань ее туники.

Она уклонилась от его прикосновений и привстала на коленях.

– Не думай, что мне не хочется. Просто ты – сын царя Приама, а кто я?

– Спокойно, Энона. – Парис не желал расстраивать ее тем, что легко мог найти себе на вечер другую девушку. Недостатка в женщинах, жаждавших его общества, у него нет. Он и в самом деле был сыном Приама – этот факт скорее привлекал, чем отпугивал большинство его любовниц.

А ему особенно нравились женщины из деревень и предместий, потому что они представляли из себя удачную противоположность дочерям его богатых соседей по троянской цитадели. Дворцовые девицы так оберегали свою репутацию, что их редко удавалось уговорить поднять юбку выше щиколотки. Гораздо проще было, накинув плащ с капюшоном, побродить по залитым лунным светом улочкам ближайшего предместья, где так легко найти самостоятельную женщину, где даже целомудренные уступали чарам самого красивого из всех царских сыновей.

Как раз в предместье Парис впервые и увидел Энону. Она вышла из храма и целеустремленно куда-то зашагала, а на ее щеках играл румянец. Он попытался идти следом, но в лабиринте извилистых улиц свернул не туда. Пришлось расспрашивать в храме. Там Парису сообщили, что девушка – достойная собирательница трав и приходила навестить больную жрицу.

Парис хотел прийти к ней в дом на окраине деревушки, расположенной где-то на равнине, или вызвать к себе во дворец. Но так и не собрался. А потом вышло так, что его брат Гектор получил удар мечом во время тренировки. Рана на ноге так воспалилась, что дворцовые лекари отчаялись спасти зараженную конечность. И Парис вспомнил о прекрасной травнице. Потом наблюдал из-за двери, как Энона обращается с Гектором, восхищаясь ее умелыми руками и утешительными словами. Парис решил заполучить девушку, да побыстрее.

Но пока что держалась она отстраненно, и их встречи неизменно заканчивались ничем. Парис начал думать, что у него так и не получится насладиться ею. Его предвкушение отсроченного блаженства уступало место смирению.

Энона закусила губу и осторожно пригладила падавший ему на глаза локон.

– Тебе все еще хорошо со мной?

Даже с закрытыми глазами Парис чувствовал, как пристально она смотрит.

– Ты мне очень дорога.

Ничего не значащие слова, которые он разными способами произносил десятки раз множеству женщин. Он не собирался сделать травницу несчастной, но, возможно, пришло время действовать. Она так мила и так красива. С легкостью завоюет преданность какого-нибудь деревенского парня. Ей на роду написано выйти замуж, воспитывать детишек и располнеть. Парис ошибся в выборе любовницы, и этим все сказано. Так вышло, и в том нет ничьей вины.

Он посмотрел на Энону из-под полуприкрытых век и потянулся, чтобы обнять на прощание. Она не шевельнулась. Мысли Париса улетели в город, под стену цитадели, к девушкам, которых он знал и которых ему еще только предстояло встретить.

На ее прекрасном, с тонкими чертами лице застыл немой вопрос. Травница и впрямь очаровательна, Париса так и тянуло прикоснуться к ее загорелой коже. Это молодое тело никогда не будет прекраснее, чем сейчас, весной жизни. Неужели так сложно произнести слова, которые она так жаждет услышать, которые позволят ей получить удовольствие? Возможно, им движет не только желание, а какие-то чувства. Прощаться вовсе не обязательно. Он бы пожалел, если бы прервал их не успевшую толком начаться связь, да еще и в такой замечательный день, когда так ласково светит солнце, а трава такая мягкая и душистая.

Парис ответил на ее вопрос:

– Я к тебе неравнодушен, Энона.

Ее щеки порозовели.

– Только ко мне?

– Только к тебе.

– Отец еще не выбрал тебе невесту?

– Ах, нет... Нет... Мой брат Гектор женится на Андромахе. А я? О, нет.

– А кто такая Андромаха? Неважно. Ты в самом деле испытываешь чувство ко мне, Парис? И всегда будешь?

Он заколебался всего на миг.

– Конечно, любовь моя. Моя единственная любовь навечно.

Энона тихо вскрикнула.

Это привело Париса в возбуждение. Он привлек девушку к себе и почувствовал, как она расслабилась; ее губы, касаясь его груди, повторяли его имя снова и снова. Осторожно, сдерживая желание, чтобы не напугать ее, Парис перевернул ее на спину. Долго целовал ее шею и плечи, а потом улыбнулся. Дрожащим пальцем она обвела контуры его лица. Он прижал свои губы к ее и раздвинул их языком.

Тело Эноны выгнулось. Наконец-то девушка, которая так долго держала его на расстоянии, будет принадлежать ему.

* * *

В то время, как Энона обрела блаженство в объятиях любимого, далеко за морем гораздо менее довольная жена сидела подле своего мужа и пыталась пришить к праздничной юбке ряд дисков в форме ячменного зерна. Ее муж с благодушной улыбкой слушал жалобы советников.

Елена приладила золотой диск и с силой вонзила иглу в неподатливую шафраново-желтую ткань. В любой момент Менелай должен был дать заверение, которое давал каждый год.

Услышав его, Елена скорчила гримасу.

– Все будет хорошо.

Лица собравшихся мужчин и женщин – большей частью высших жрецов и жриц из храмов, раскиданных по всей подвластной Менелаю Лаконии, – выражали целую гамму чувств, от натянутой любезности до сдерживаемой досады. Их, чтобы не поощрять высокомерия, называли слугами богов, хотя при этом они входили в число влиятельнейших людей государства.

Высшая жрица Пелеи, богини желания, вышла вперед. В ее ушах позвякивали тяжелые серьги из электрума с подвесками в форме маленьких голубей.

– Тем не менее я предлагаю принять определенные меры предосторожности.

Менелай украдкой бросил стыдливый взгляд на Елену, которая притворилась, что ничего не заметила. Время не избавило его от привычки краснеть и не сделало эту привычку менее раздражающей для его жены.

– Это совсем не обязательно, – ответил он.

В конце зимы им с Еленой предстоит праздник Ложа. При всем народе они представят в лицах священный брак матери Тейи и опоясывающего Землю морями Посейдона – союз, от которого произошло все земное изобилие. Как обычно, у него не получится излить семя, и в результате год снова окажется неурожайным.

Сидевшая на колене Менелая дочь зевнула, потянулась и, не обращая внимания на хмурящую брови Елену, со шлепком босых ног соскользнула на каменный пол. Подергала за праздничную юбку на коленях матери.

– Мама, расскажи мне сказку.

Елена отшвырнула ручонки дочери.

– Тише, Гермиона. Неужели не видишь, что мы заняты? – Зачем Менелай настаивает, чтобы она с ребенком проводили целый день у него в зале? Правда, ее собственный отец тоже разрешал ей сидеть с ним, но она ведь была старше, разве не так? В любом случае Елена вела себя лучше и была менее избалована.

Менелай улыбнулся сначала Гермионе, а потом своим советникам.

– На сегодня достаточно. У нас еще много времени на подготовку. В этом году Матушка и Опоясывающий Землю, несомненно, будут добры к нашему царству.

Слуги богов отсалютовали, ударив себя в грудь, и проследовали через зал к выходу. Вскоре оттуда донеслись звуки более громкие, чем просто отдельные возгласы и ворчание. Менелай, похоже, не обратил на это никакого внимания. Он наклонился к Елене, будто ждал от нее сказки, наравне с Гермионой. Елена проигнорировала мужа и положила рядом с ячменным диском другой, с выпуклым изображением пшеничного зерна.

Гермиона с мольбой на веснушчатом личике снова потянула за желтую юбку:

– Пожалуйста, мамочка, сказку о говорящих львах.

– Если ты будешь мешать, – ответила Елена, – как мама закончит юбку к празднику?

Над бровями Гермионы появились крошечные морщинки. Она наклонила голову.

– К какому празднику?

– Ты прекрасно знаешь. Ой, посмотри-ка.

Гермиона прислонилась к Елениным коленям и потыкала юбку. Она внимательно посмотрела на диск под иглой матери и захихикала.

– Вверх ногами!

– Да, я знаю, – ой, посмотри, что ты натворила!

Желтая ткань была измазана чем-то липким. Елена отняла руки ребенка от юбки и велела служанке принести мокрую тряпку. Но ущерб был нанесен: испачканная юбка невесты не сулила для праздника ничего хорошего.

Девочка сжала губы, силясь не заплакать.

Менелай снова усадил ее себе на колени.

– Говорящие львы, да? Этой сказки я не знаю, но, может, вместо нее я расскажу тебе о слезах небесной царицы?

Гермиона серьезно кивнула.

– Иногда высоко в облаках плачет царица небес. Ты знаешь, куда падают ее слезы?

– Мне на лицо, – прошептал ребенок.

– Да, на лица особенных людей. А во что превращаются эти слезы, девочка? – Пухлый Менелаев палец постучал по веснушкам на носу Гермионы.

– Во львов.

Менелай рассмеялся и ласково погладил дочь по голове, побритой на детский лад, с единственным коротким хвостиком на затылке и завивающимся локоном надо лбом.

– Во львов? Хех! Это и есть сказка, которую рассказывает тебе мама, чтобы ты засыпала?

– Да, отец.

– Ладно, подожди-ка...

Елена вздохнула и бросила иглу на колени. Почему этот ребенок не может тихо наблюдать за приготовлениями, как в таком возрасте это делала она сама? Ну, наверное, вела себя не совсем уж тихо, но хотя бы старалась помочь. Сидела в ногах у матери и сестры, пока те занимались ремонтом юбки невесты, следила за шкатулкой с дисками и подавала золотые зернышки на замену тем, что отлетели за время хранения. Зачарованно представляла, как выглядели в этой юбке предыдущие поколения женщин ее рода, как будет выглядеть в ней она сама.

Проще было удалить грязные отпечатки детских пальцев, чем заново перешивать пшеничный диск. Елена бросила на Гермиону взгляд, полный сожаления. Она резка с дочерью из-за Менелая. Толику уверенности, что он исполнит свой долг на празднике, – и приготовления могли бы снова стать в радость.

Гермиона, опустив глаза, слушала другую сказку Менелая про львов, не ту волшебную, что рассказывали в детстве Елене. Девочка устроилась, прижавшись к отцовской груди, и наконец затихла.

Закончив, Менелай улыбнулся Елене поверх головки дочери.

– Ты слишком убиваешься. Позволь закончить шитье служанке. – Он протянул руку, дотронулся до пары неподходящих друг к другу дисков и усмехнулся, будто Елена сказала что-то смешное. – В конце концов, народ любит тебя за твою красоту, а не за мастерство рукодельницы.

Он задел кончиком пальца высохшую маковую коробочку, и она загремела по полу, а потом исчезла, слившись с желто-красно-синим цветочным узором.

Елена резко выдохнула.

– Мне обязательно работать здесь?

Лоб Менелая сморщился.

– Иначе я тебя и не увижу. Праздничные приготовления занимают так много времени.

– Времени, проведенного с пользой ради обильного урожая.

Он уткнулся лицом в мягкий рыжий ежик на голове Гермионы.

– Твоя юбка будет замечательно выглядеть, моя дорогая.

Как бы тщательно Елена ни прилаживала диски, приличного узора не получалось. Ей хотелось швырнуть юбку на пол.

– Все это неправильно, – заявила она, жалея, что нельзя добавить: «А если бы в Лакедемон не заявились вы, эту юбку до сих пор надевала бы моя мать».

Менелай с Агамемноном погубили ее отца, и ничуть не меньше были повинны в смерти ее матери. Спустя две луны после того, как Тиндарей умер на руках у Елены, сердце Леды разорвалось от горя. Навсегда ушло то последнее, что связывало Елену с ее золотым детством, – ее несравненная мать, ее оплот во время крутых перемен, спровоцированных Агамемноном и Менелаем. Ее семья уничтожена, и заменить ее нечем. Неуклюжие попытки Менелая успокоить Елену только бередили рану. Когда она плакала, он похлопывал ее по руке и извинялся. Говорил, что понимает, какое потрясение и горе испытываешь, если внезапно теряешь мать. Елена не спрашивала у него подробности. Где ему понять, как сильно она презирает мужа за крушение ее детских грез.

Елена взяла из стоящего у ее ног ларца очередной диск в форме мака и попыталась встроить его в кривой цветочный ряд внизу подола.

– На празднике ты будешь красавицей, – сказал Менелай.

– Тогда ты должен попытаться меня полюбить.

У него запылало лицо.

Как так получалось, что, будучи наделенным властью Посейдона, он не в состоянии соединиться с ней в священном браке, но продолжает приставать к ней каждую ночь со своими неловкими тычками? Обычно она неподвижно лежала под ним, подавляя негодование, и ждала, когда его тело изогнется и он повалится в сторону в странном после столь непродолжительных действий изнеможении. Потом Менелай осыпал ее лицо и плечи неловкими поцелуями и благодарил ее за доброту.

Несмотря на старания мужа, Елене пришлось приложить усилия, чтобы забеременеть, а потом и сохранить это состояние.

– Похоже, ты так и не будешь носить мне маленьких, – бранилась Полидора, ее старая нянька.

Елена кричала в ответ:

– Еще одна причина, чтобы вышвырнуть тебя вон, старая ты сука. Какой прок в этом доме от няньки? Ох, Полидора! – Елена прижимала к себе сильные руки старой женщины. – Сжалься. Никого у меня не осталось, одна только ты.

И Полидора отвечала:

– Полно, полно, моя пичужка. Подари Менелаю ребеночка. И больше не будешь страдать.

По совету Полидоры Елена приносила щедрые жертвы матушке Тейе и клала себе в постель букетики мирта, посвященные Пелее. Ела орехи и бобы, в которых, по утверждению Полидоры, иногда могло находиться семя самих богов. Елена поглощала их в огромных количествах и почти ничего больше, пока не почувствовала нездоровье в теле, да и в сердце.

Каждый раз, чувствуя напряжение в чреве, она возносила молитвы Илифии, богине деторождения. По утрам, после того, как унимались приступы тошноты, относила в пещеру богини под цитаделью медовый пирог и помещала его на каменный алтарь. Иногда, после долгой пешей прогулки на пустой желудок пирог оказывался чересчур соблазнительным. Полидора предостерегала Елену, что за это Илифия пошлет ей наказание, когда начнутся родовые боли.

В самом деле, рождение Гермионы длилось от рассвета до заката, а потом еще до следующего утра. Елена, поддерживаемая женщинами, несколько раз приходила в себя и снова теряла сознание в комнате, пропахшей ее телесными выделениями – что-то медное и кислое. Елена кричала, что Илифия сидит в углу, скрестив лодыжки и пальцы, чтобы не дать ей разродиться.

Наконец она произвела на свет ребенка, девочку с поразительно рыжими волосами, бледной кожей и пунцовым румянцем. Дочь Менелая.

– Ваш первый ребенок, – сказала повитуха, опустив: «И, возможно, последний».

Елена отвернулась и заплакала. Эмоции улеглись, когда Полидора вложила в ее руки кричащего младенца. Елена знала, что эта дочь никогда не заполнит зияющую пустоту у нее внутри.

– Ты, кажется, устала, – произнес Менелай.

Вздрогнув, Елена подняла взгляд от неподвижно застывшей иглы.

– Строчки немного... – Он почесал нос. – Я хочу сказать, что, возможно, тебе нужно... или лучше... Ох, да что я понимаю в шитье?

Елена встала и накинула юбку на спинку стула.

– Ты прав: ее может закончить служанка. А я удаляюсь к себе. – Она поколебалась, а потом протянула руку к сидящему на его коленях ребенку. – Почему бы тебе не пойти со мной, Гермиона? Теперь уже мама расскажет тебе сказку о говорящих львах.

* * *

Энона сидела возле ног возлюбленного на полу маленького саманного домика, в котором она жила со своим отцом. Она говорила низким настойчивым голосом, и он прислушивался к нему как к нежным звукам лиры на шумной пирушке. Сейчас он бы скорее предпочел оказаться на такой пирушке, чем завязнуть в столь затруднительном положении.

– Поговори с отцом, – сказала Энона. – Про него рассказывают, что он питает слабость к возлюбленным. Он ведь наверняка не откажет собственному сыну в его желаниях?

– Хм-м? – Парис поглаживал ее по волосам. Он сидел, ссутулившись, на единственном во всем доме стуле, обнаженный, и глядел мимо возлюбленной на выцветший участок стены.

Завернувшаяся в покрывало Энона напряженно смотрела на него, и ее плечи ритмично поднимались и опускались в силу эмоций, о которых Парис предпочитал не думать.

Как же ей сказать? Как лучше объяснить причину своего приезда? Их роман уже сильно затянулся. В этом не было ничьей вины, просто так вышло. С любой другой он бы закончил отношения еще несколько месяцев назад. Энона же оказалась настойчивой. Она начала намекать на свадьбу – абсурдная мысль. Сыновья царя Приама должны жениться на женщинах благородного происхождения. А Энона годилась только в любовницы, и свой срок она уже отслужила.

Но Парис терпеть не мог делать кому-то больно, хоть при этом постоянно кого-то истязал. После первоначальной реакции, состоявшей из слез и обвинений, отвергнутую женщину часто можно было задобрить подарками. Это внушало чувство завершенности. Женщины принимали то, что сам он не мог распоряжаться своим будущим.

Парис поправил каштановые волосы Эноны, размышляя, какой подарок сделать ей.

Она протянула руку к его руке.

– У твоего отца так много жен, и не все они знатные. Он не увидит препятствия в моем происхождении.

– Гекуба – его единственная жена. Остальные – наложницы и любовницы. Он держит их, потому что любил их, когда они были молоды.

Возможно, Эноне понравился бы дорогой сосуд для смешивания мазей и снадобий. Парис глубоко и удовлетворенно вздохнул, впитывая теплый, древесный аромат, постоянно присутствовавший в ее доме. Как хорошо, что у нее есть ее траволечение. Это занятие травничеством и благодарные пациенты поддержат ее. Однажды у нее будет и подходящий муж, и детки. Самое лучше, что он может сделать для нее, это отпустить.

– Я не смогла бы тебя с кем-то делить, Парис. Старомодные способы, способы твоего отца, не для нас.

– Нет, не для нас.

На миг Парис позволил своим мыслям умчаться куда-то далеко. Затруднительное настоящее было слишком уж неприятно, чтобы его растягивать надолго. Из маленького оконца на пол упал луч солнца. Парис представил себе, как он смотрелся бы на смуглом теле его новой возлюбленной. Аниттис была значительно старше Эноны и представляла из себя совершенно другой тип. Если Энона была неопытна в искусстве любви, то Аниттис могла кое-чему поучить самого Париса. Он обещал ей, что придет днем, пока ее муж будет заседать на совете во дворце, но перед этим решил навестить Энону, чтобы сообщить ей печальную новость о том, что они расстаются. Восторг Эноны по поводу его внезапного приезда не позволил ему избежать прощальных объятий. И в итоге день прошел в приятной, хотя и не особенно страстной физической близости, не с той женщиной.

Энона обняла ноги Париса ниже колен.

– Когда женщина имеет для мужчины ценность, он ставит ее выше всех остальных и вместо всех остальных. – В ее милом лице мелькнула ревность.

Парис вздохнул. Он ведь особо и не говорил ничего о свадьбе. Возможно, один или два раза он заявлял, что жизнь без Эноны была бы невыносима и что она была его единственной любовью навечно. Но подобное говорят все любовники. Ласковые слова придавали увлечениям особое очарование. Аниттис это понимала. Ох, Аниттис!

– Какая женщина, – вырвалось у Париса.

Ее еще девчонкой захватили во время набега на прибрежные селения, она прошла через руки нескольких хозяев и только потом оказалась в доме немолодого троянского чиновника. Жизненный опыт научил ее тому, как ублажить мужчину, и она так хорошо ублажала чиновника, что он на ней женился. Аниттис понимала, что жить нужно полной жизнью. Когда интрижка с Парисом закончится, она без сожалений пойдет дальше.

– Так, значит, ты меня любишь? – спросила Энона.

– Конечно. – Парис сжал ее плечо и искренне заверил: – Я хочу, чтобы ты знала, что все это время ты была мне очень дорога.

– Ох, Парис!

– Но, Энона...

– Ты переживаешь о том, что скажет твой отец?

– Не совсе...

– Ты можешь его переубедить. Тебе не обязательно жениться на царевне из чужих земель. Мне стать наложницей, одной из многих?.. Нет. Я хочу, чтобы были просто мы с тобой.

Парис так внезапно вскочил со стула, что Энона покачнулась. Он прошагал к окошку и широко распахнул ставни. Голос Эноны, одуряющий запах трав, маленькая хижина – единственная комната, разделенная занавесками, – все это душило его.

Она шевельнулась, явно стремясь подойти и броситься в его объятия. Лившийся из окна свет обрисовывал контуры тела Париса, точеный силуэт, прекрасный и недосягаемый.

– Знаю, что тяжело, – прошептала она. – Мы должны быть сильными.

Парис пристально смотрел на огородик Эноны и молчал. Почему он выбрал эту травницу – или, раз уж на то пошло, всех их? Он любил стольких женщин, но в памяти едва сохранились их имена и лица, лишь отголоски игривого смеха, воспоминания о нежных бедрах, томной улыбке, дивной формы груди.

Однажды он возьмет себе жену. У отца с матерью есть одна на примете, но стоит ему попросить, и ею удовольствуется кто-то из братьев. Его устроит только та женщина, что затмит всех остальных, и никак иначе. Женщина столь обольстительная, что у него не будет желания куда-то от нее уйти, не наступит пресыщения хорошо изученным телом. Женщина, чья чувственность привяжет его к ней.

Как будет выглядеть этот образец совершенства, Парис сказать не мог. Иногда представлял девушку с блестящими черными волосами и подведенными глазами, иногда – золотоволосую и светлокожую. То высокую и атлетичную, то маленькую и утонченную. Но всегда наделенную прекрасным лицом и магнетическим обаянием. Все будут смотреть на нее.

Только где отыскать такую богиню? Не в Трое, это он знал наверняка.

– Я уезжаю за границу на некоторое время, – сказал Парис.

Энона как раз поднималась на ноги. Теперь она снова опустилась на пол.

– За границу?

Для Париса это заявление было не меньшей неожиданностью, чем для Эноны.

– Да. Отец даст мне корабль и людей. Возможно, отправлюсь в Ахею, чтобы, как его посланец, устранить разногласия между троянцами и ахейцами. – Приам ненавидел ахейцев еще с тех пор, как они разграбили Трою во время правления Парисова деда, убили отца и братьев Приама и поработили его сестру Гесиону.

– Ахейцы злобные, Парис. Не нужно тебе туда ездить. Это слишком опасно. К тому же море кишит пиратами.

– Нападать на посланцев запрещено. Об этом знают даже ахейцы. Сначала поеду в Саламис, узнаю что-нибудь о Гесионе, моей тетке. – А еще у царя Саламиса может оказаться прелестная дочка.

– Не езди, Парис. Пожалуйста, не надо.

Парис уже забыл об Эноне. Он подобрал свою тунику, пояс для меча и оделся.

– Подожди! – Девушка неуверенно поднялась на ноги. – Когда ты уезжаешь? Когда возвращаешься?

Отчаяние в ее голосе вернуло Париса в настоящее.

– Хоть тебе грустно сейчас, скучать по мне ты не будешь. Заботы о работающих в поле крестьянах с их согнутыми спинами да рабах с их сбитыми ступнями заполнят твои дни. Время пролетит так, что ты и не заметишь. – Время и расстояние позволят ей забыть о нем.

С несчастным видом Энона покачала головой. Покрывало соскользнуло с нее, и взгляд Париса устремился на ее грудь прежде, чем он успел себя остановить. Ее губы дрожали; глаза блестели от выступивших слез. Ох уж эта сила женской грусти! Как ни странно, в тот миг травница показалась ему более желанной, чем когда-либо. Или это случилось от предвкушения грядущих приключений?

– Все говорят, что ты лучшая целительница в Трое, – сказал Парис. – А мне это известно доподлинно.

Энона бросилась в его объятия и прижалась всем телом. Между страстными поцелуями он говорил ей то, что она хотела слышать: нет, он ее не забудет; да, обязательно вернется; конечно, будет постоянно думать о ней, а других женщин не замечать. Причинять ей большую боль, чем теперь, нет никакого смысла, тем более что это их последнее свидание. Энона рыдала у него на груди, даже когда ее тело начало откликаться на его прикосновения. Аниттис могла еще подождать.

Глава 6

Река Эврот серебрилась в бледном солнечном свете. Ведомая проводником, Елена без одежды заходила в прохладную воду на отмели. Чуть впереди шел Менелай. Он согнул колени, чтобы спрятать ото всех свои рыхлые ляжки. Елена разглядывала толпу на восточном берегу, выискивая определенное лицо. Каждый праздник Ложа собирал людей со всех окрестных деревень Лаконии, и они, украсив головы венками из сосны и скальной розы, наблюдали за обрядом очищения. В передних рядах стояли молчаливые жрецы и знать, позади перешептывались рабы, а остальные теснились где-то между первыми и вторыми. Елена расправила плечи, чтобы народ по достоинству оценил ее нагое тело, ибо в остальное время на протяжении года ее красота растрачивалась впустую.

Вот он, беспечный черноволосый царевич из Трои, тот, кого ей хотелось увидеть больше всего и увидеть которого она почти боялась. Он виновато улыбался, протискиваясь через ряды знатных горожан, пока не оказался в зоне прямой видимости. Многие в толпе наблюдали за ним, но его взор был устремлен на одну только Елену. Ее кожу покалывало под его взглядом, ласкавшим ее лицо, груди и бедра. А его красота была подобна огню, высасывающему воздух из комнаты без окон.

Жрец Посейдона ожидал царскую чету в реке. Он принял из рук прислужника серебряную чашу и полил искрящейся водой голову Менелая. Елена задрожала от удовольствия, когда настала ее очередь, и вода омыла ей шею и плечи.

Ропот толпы стих, как только Менелай поднял непослушные руки. Он произнес:

– Моя плоть чиста. Я чист.

– Моя плоть чиста, – эхом повторила Елена, стараясь, чтобы ее голос прозвучал звонко, как прозрачная вода. – Я чиста. – Справившись с соблазном потрогать волосы и проверить, не примялись ли от воды тщательно уложенные и заколотые локоны, она проследовала за проводником к илистому берегу.

Толпа зрителей охнула. Менелай поскользнулся и, замахав руками, упал в реку. Жрец Посейдона зашлепал по воде к нему, помог принять вертикальное положение и постарался предотвратить очередное его падение, потащив за собой к берегу, словно неуклюжего тюленя. Пораженная Елена вспомнила, как ритуал омовения совершали ее родители: их высокие величественные силуэты и изящные движения, гордость, которую она испытывала, глядя на них. Ее муж махнул держателю полотенца. В отличие от Тиндарея и Леды, он гнушался обычаем предков обсыхать под лучами солнца.

Коричневатые одеяния, в которых они с Менелаем шли к реке, остались лежать на земле. Держатель платья обернул вокруг царя голубую набедренную повязку и закрепил на волосах золотую налобную диадему. Двое помощниц облачили Елену в шафраново-желтую праздничную юбку и жилет с обнажающим груди вырезом. Вокруг талии ей повязали пояс, а на лоб возложили диадему чуть меньшего размера, чем у мужа. Елена только вчера закончила наблюдать за работой по отпарыванию и перешиванию дисков, украшавших воланы юбки. Волнующая мысль о восхищающемся ею троянском госте и солнечный свет, который падал на украшения и озарял Елену золотым сиянием, помогали ей справиться с задачей.

Менелай вытянул белые руки.

– Я Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – моя.

– Ты Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – твоя, – нараспев вторила ему толпа.

Краска заливала лицо бога-царя до самых веснушчатых плеч.

– Сегодня я увидел богиню, которую хочу сделать своей невестой. Где же матушка Тейя, Повелительница Черной Земли?

Голос толпы стал громче от охватившего ее возбуждения:

– Господин, Повелительница Черной Земли стоит позади тебя.

Елена вперила взгляд в спину Менелая и старалась не думать о смуглых плечах, узкой талии и мягком, очаровательном произношении, о беззастенчивой лести и заразительном смехе троянца. К счастью, слетавшая в тот миг с ее губ реплика не требовала сосредоточенности:

– Я матерь Тейя, Повелительница Черной Земли. Вся плодородная почва – моя. Где же Посейдон, Повелитель Источников, который засеет мое бесплодное поле?

– Повелительница Черной Земли, Повелитель Источников стоит перед тобой, – отвечала толпа.

Троянский царевич держал путь в Ахею. Он ехал с дружественной миссией, направленной на то, чтобы залечить старые раны, нанесенные ахейским набегом на Трою два поколения тому назад, и не особенно распространялся, как собирается этого добиваться. Владыки Трои всегда облагали значительными налогами корабли, что, держа курс в Геллеспонтский пролив, пережидали в их порту непогоду, но для ахейцев плата, взимаемая по приказу царя Приама, была и вовсе непомерна. Кара, постигшая многих за деяния нескольких участников давнего набега. Менелай, радуясь шансу сгладить трения между Троей и Ахеей, приветствовал Париса в Лакедемоне как личного гостя и нового друга.

Он повернулся к Елене и схватил ее за руки.

– Повелительница Черной Земли, я засею твое бесплодное поле.

Безысходность охладила чресла Елены.

– Тогда веди меня к своему ложу, Повелитель Источников.

Скорбный и короткий звук морской раковины привел зрителей в восторг. Звон кимвалов побудил их выстроиться в широкий нестройный ряд. Ощущение, что троянский ксенос, гостящий у них друг, наблюдает за ней из толпы, затуманивало чувства Елены больше, чем шум и суета, чем сотрясающиеся трещотки танцовщиц или плачущие флейты раздувших щеки музыкантов, и больше, чем мычание увитых гирляндами жертвенных быков. Всякий раз, когда она бросала взгляд через плечо, Парис оказывался все ближе. Возле теменоса Храма Двух Цариц и Царя они почти коснулись друг друга.

Служители богов дожидались в теменосе. Они образовали круг перед каменным алтарем под священным дубом матери Тейи. Помощники усадили Елену с Менелаем на деревянные троны, установленные на склоне и развернутые к алтарю, а затем аккуратно в ряд выстроили перед алтарем быков. Елена завидовала благостному спокойствию животных в последний день их жизни. Они погибнут быстро. Не они, а их плоть, из года в год идущая на заклание.

Участники процессии обступили жрецов, образовав широкий и глубокий полукруг. Где-то там стоял и Парис. Из храма Двух Цариц и Царя появилась Гермиона с корзиной ячменя. Ее сопровождала девочка-гидриефора с кувшином для омовения. Тень от корзины падала на лицо дочери, но Елена заметила, что оно сморщилось от волнения. Менелай, как всегда, похоже, ничего не замечал; он лучезарно улыбнулся Гермионе, метнувшей на отца растерянный взгляд. Корзина на голове ребенка зашаталась. Менелай беспокойно заерзал на своем троне.

– Говорила же тебе, она еще мала, – сквозь зубы процедила Елена. Ради зрителей она сохраняла бесстрастное выражение лица. – Она к этому еще не готова.

Менелай затаил дыхание, когда корзина начала соскальзывать с головы Гермионы. Девочка с кувшином – вода плеснула через край – потянулась и остановила падение. Елена стряхнула руку Менелая, обвивающую ее предплечье. Продолжая придерживать корзину Гермионы, гидриефора выровняла свой медный кувшин, чтобы вода перестала выливаться. Мокрый металл скользил в ее тонких пальцах. Елена представила, как кувшин летит на землю, очистительная вода орошает траву, корзина стремительно падает и священный ячмень рассыпается, словно корм для скота.

От алтаря подбежала жрица, ухватила корзину, похлопала Гермиону по локтям, и девочка со сморщенным личиком, вскинув ручки-веточки, вцепилась в свою ношу. Жрица заглянула в кувшин, кивнула и изучила рисунок, образованный на земле пролитой водой.

– Все будет хорошо, – объявила она.

Участники обряда облегченно вздохнули.

Гермиона с гидриефорой обошли по кругу всех участников и жрецов, омывая им руки и установив тем самым невидимую границу. Потом девочка плеснула из кувшина на морды быков, и каждый мотнул головой в знак согласия со своей участью. От царицы такого подтверждения перед ежегодной необходимостью возлечь на брачное ложе не требовалось.

Гидриефора слегка поддела локтем плечо Гермионы. Та затрясла головой и молча уставилась на Менелая.

– Она должна это сделать, – шепнула Елена.

– Давай, – одними губами произнес Менелай.

Бросая долгие взгляды на отца, Гермиона по очереди обходила участников обряда, чтобы каждый мог зачерпнуть из корзинки немного ячменя. Внутри у Елены все затрепетало, когда вперед выступил Парис, собираясь взять несколько зерен. Затем участники по приглашению высшего жреца Посейдона осыпали зерном жертвенных животных. Служители срезали со лба каждого быка по несколько шерстинок и бросили в огонь на алтаре. А высший жрец затянул монотонный гимн, обращаясь к Посейдону и матери Тейе с просьбой щедрого урожая в обмен на бычьи бедренные кости.

Пение смолкло. Одновременно заклатели жертв оглушили обоих быков ударами топора, и на солнце блеснули ножи. Елена старалась не замечать запахов крови и навоза, не слышать последний хрип животных, который не могли заглушить даже громкие рыдания плакальщиц. Заклатели жертв подставляли сосуды под хлещущую из перерезанных глоток кровь и поливали ею алтарь.

Затем пришло время срезать с костей мясо и жарить его. В ожидании пира зрители разбились на группы. Когда все было готово, Елена заставила себя проглотить несколько кусочков, хотя внутренности ее восставали.

– Ты готова? – спросил Менелай, съевший не больше, чем она.

Елена кивнула. Взявшись за руки, они пошли в храм Двух Цариц и Царя.

* * *

Сандалии Менелая раздражающе стучали по каменному полу пристройки, Елена сидела на скамье и, закрыв глаза, мечтала о том, чтобы муж перестал расхаживать. За дверью зала божеств то поднимались, то утихали приглушенные голоса – озабоченные, или так ей казалось. Пока служанки подкрашивали ей лицо и укладывали прическу, она старалась не представлять себе, как ее божественный и царственный муж снова унижает ее перед знатью и высшими жрецами Лакедемона. Перед троянским ксеносом. О троянском ксеносе она старалась не думать вовсе, чтобы не разгневать Посейдона мыслями о смертных мужчинах.

Служанки добавили последние штрихи, нарисовав на Елениных плечах багровые солнца. Она встала и пошла в зал божеств рука об руку с Менелаем. Царевич Парис сделал несколько шагов в ее направлении с таким испуганным лицом, словно это его, а не ее тело должно было стать главной жертвой празднества. Елена смотрела мимо него, радуясь, что ее глаза жирно подведены углем и выражения их особо не видно, а свинцовые белила скрывают ее пылающие щеки.

Самым высоким местом в зале была ступенчатая скамья, и ее занимали три божества: матерь Тейя, опоясывающий Землю Посейдон и их дочь, Повелительница, чье имя никогда не произносят вслух, Та, что правит во чреве ее матери.

– Повелитель Посейдон, – прошептала Елена, не двигая губами, – сделай так, чтобы на этот раз мое бесплодное поле полило дождем.

К Менелаю приблизились две женщины, обнаженные и гибкие, близнецы. Он изумился. Елена не рассказывала мужу о миссии, которую возложила на высшую жрицу Пелеи, богини желания: найти и обучить двух очаровательных красавиц, самых талантливых служительниц Пелеи. Если все пойдет по плану, близнецы смогут сделать так, чтобы Менелай выплеснул свое драгоценное семя. Церемония не обернется бедствием для Лаконии и оскорблением памяти Елениных непогрешимых предков.

Покачивая бедрами, близнецы подвели Елену и Менелая к обложенному подушками ложу. Своими чувственными пальцами сняли с царя набедренную повязку и сандалии. Обнаженный, он попятился и наткнулся на ложе. Елена почти не заметила, как близнецы стаскивают одежду с нее самой, как тяжелая юбка и жилет падают на пол. Она смотрела, как высшая жрица Пелеи, обвив вялую руку вокруг локтя Париса, приникла к его уху и что-то ему тихо вещала. Троянец отмахнулся от нее, как от подлизывающейся гончей, чье присутствие ему безразлично. Казалось, что он следит за пульсом Елены, бьющимся у нее на шее. Елена уловила его учащенное дыхание, услышала его собственными ушами. Его глаза ловили каждое малейшее движение ее тела. Они расширились, когда Елена вспомнила о том, что нужно что-то говорить:

– Я матерь Тейя, Черная Земля, и я умираю от жажды.

– Ай-а-а-ай! – завопили зрители.

– Без воды я бесплодна, – заявила Елена.

– Полей Землю! – последовал ответ. – Услышь нашу мольбу, Посейдон, Повелитель Источников!

Одна из близняшек подхватила прислоненный к столу большой старинный щит из бычьей кожи, почти полностью скрылась за ним и, ухватив пару колотушек, принялась отбивать ритм. Другая близняшка взяла со стола деревянную вертушку, намотала на нее шнур и раскрутила инструмент над головой. И невидимый бык Посейдона, казалось, с грохотом пронесся по воздуху, его рев заполнил каждый уголок зала богов.

– Повелитель Источников, услышь нашу мольбу! – пели зрители. – Повелитель Источников, услышь нашу мольбу!

Елена, загипнотизированная рефреном, ритмом и завыванием вертушки, стояла не мигая. Ее воспаленные сухие глаза головнями прожигали глаза троянца.

– Я пришел! – гаркнул Менелай. – Я дающий жизнь Источник, Удобряющий Землю. – Его рука метнулась к Елене и потащила ее на ложе.

Близнецы отложили свои инструменты. Одна встала на колени перед Менелаем – тот скривился, казалось, вот-вот заплачет, и зажмурился – и принялась целовать и ласкать его. Ее сестра гладила Менелаю плечи и грудь. Елена смотрела вперед, куда-то за спину Париса. Неудачи мужа вынудили ее пойти на унижение – ее нагота не возбуждала его на людях.

По залу пронесся общий вздох, когда Менелай, весь красный, вошел в нее и сотрясся в оргазме. Вскочил с ложа. Елена свела бедра вместе и сжала, чтобы сохранить священное семя.

– Повелитель, подожди! Послушай предсказания! – вскричал главный провидец. Он взял ритон – сосуд для либаций в форме бычьей головы, и торопливо забормотал: – В этом году реки не высохнут. Земля напьется от мужа, и новая жизнь прорастет в изобилии. – Провидец вынул палец из отверстия во рту быка и вылил содержимое сосуда в канавку в полу. – Слава матери Тейе! Слава царю Посейдону!

Потом зрители передавали сосуд друг другу, и каждый делал по глотку.

Когда подошла очередь троянца, он поднял ритон и, обращаясь к статуе Посейдона, пробормотал:

– Милостивый повелитель, как же ты скор, – и сделал утоляющий жажду глоток.

* * *

Когда вся процессия вернулась во дворец, знать и жрецы сели пировать в зале, разместившись парами за маленькими столиками. Менелай настоял на том, чтобы в знак уважения к своему троянскому ксеносу усадить его вместе с Еленой. А сам он со своим главным провидцем занял соседний столик.

На вертелах над очагом жарилось мясо всех сортов. Слуги носили по залу корзинки с хлебом и подавали к столу блюда, полные сыров, фруктов и орехов. Елена ела мало. Аппетита ее лишили предпраздничные переживания, но, не будь их, близость Париса стала бы тому причиной. Тесный жилет с поясом тоже мешали набивать живот, но снять костюм сияющей богини и вновь стать обычной женщиной, которой свойственно ошибаться, Елена просто не могла.

Парис тоже не проявлял интереса к пиру. Удовольствие пульсировало в жилах Елены всякий раз, когда его взгляд скользил от ее глаз к губам или следовал за ее пальцами, скользнувшими к ключице. Поразительно, что она почти забыла о непреодолимом влечении, которое одно человеческое существо может испытывать к другому. Близость Париса напомнила ей о другом пиршестве, о свадьбе ее сестры и прекрасного черноволосого Тантала, юного царя, чей образ она запомнила навсегда, чьи глаза были устремлены только на его невесту.

Парис коснулся под столом ее руки, лежащей на коленях.

– Вина достаточно? Подать знак, чтобы налили еще?

– Да, – обронила она ради того лишь, чтобы притупить чувства. И с болью в сердце убрала руку. Она больше не безрассудная дочь Тиндарея, испытывающая свою силу и мечтающая о любви. Она царица доставшейся от предков земли. Мать. И жена. Женщине ее положения не подобает увлекаться чужеземцем с красивым лицом.

– Не сдерживайся из вежливости, – посоветовал Менелай Парису, разводя руками и показывая на горы всевозможной снеди на столе: ломтики оленины и ягнятины, чаши с оливками, закусками и сушеными фруктами. Потом вылил содержимое соусника на баранью ляжку и снова переключил внимание на главного провидца.

Не поднимаясь с места, Парис придвинул свой стул поближе к Елене, казалось позабыв о ее просьбе подлить вина. Наклонился к ней, и она уловила пьянящий аромат мирры.

– Я знал о тебе еще до того, как приехал сюда, – тихо проговорил он.

Его дыхание щекотало ей ухо.

– Ахейский сказитель пел о тебе прошлой весной в царском зале моего отца. Он объявил тебя прекраснейшей из всех ахейских цариц. Я должен был убедиться в этом лично. – Манящие, черные, как ночь, глаза Париса не оставляли у Елены сомнений, что со сказителем он согласен.

Обрадованная, вопреки здравому смыслу, она ответила:

– Подумать только, обо мне знают в Трое!

Или он придумал это, чтобы польстить ей?

Его пальцы прошлись по ее руке и, задержавшись на мягком изгибе локтя, согрели кожу. Она знала, что должна осадить его – кто-нибудь, и муж в том числе, мог заметить. Его пальцы скользнули к ее запястью, затем отдернулись, оставив на ее коже ощущение покалывания.

– Моего отца ты уже очаровала, – сообщил ей Парис.

– Говорят, царь Приам любит женщин. У него много наложниц.

Выражение лица у Париса было серьезным, как у ребенка.

– Это не в моих правилах. Отец может оставить себе своих египтянок, нубиек и фракиек. Самая красивая женщина находится здесь, в Лакедемоне.

Ей примерещились косые взгляды гостей, их ухмылки и перешептывания? Горячечная суета пира – шум застолья, гул голосов, дым и жар от очага – в сочетании с ее собственным волнением ошеломляла.

– Ты слишком далеко заходишь, – предупредила она.

– Как же я завидую твоему мужу: его жена очаровывает всех, кто ее видит. Я бы согласился только на такую невесту.

– Твой отец наверняка уже кого-то для тебя выбрал? – поинтересовалась Елена, чувствуя при этом необъяснимый укол ревности.

– Никого. Видишь ли, я...

Ее руку накрыла и сжала влажная ладонь – Менелай потянулся к ней через разделявшее их столы небольшое пространство.

– Ты здорова, моя дорогая? Почти ничего не ешь. – Легкая морщинка залегла у него меж бровей.

От неожиданности Елена попыталась прикрыться свободной рукой, но Парис снова увлек ее под стол. Его нежные, настойчивые пальцы переплелись с ее.

Главный провидец что-то говорил Менелаю, и тот отвернулся, восклицая:

– Превосходно, превосходно! И я надеюсь, что мой брат насладится такой же щедростью, на какую мы можем рассчитывать, когда придет время сбора урожая.

– Агамемнон... – произнес Парис. – Знаешь, Елена, я не понимаю, почему он тебе так не нравится. Я, возможно, вовсе не приехал бы в Лакедемон, если бы он не отзывался о тебе так часто и с таким одобрением у себя во дворце. На самом деле теперь я думаю, что именно Агамемнон послал в Трою сказителя, воспевавшего твою красоту.

Елена выдернула свою руку из пальцев Париса и чуть не уронила кубок. Заметив, что Менелай смотрит в ее сторону, она взяла у проходившего мимо слуги кусок хлеба и опустила его в свою пустую миску.

– Сказителя прислал Агамемнон?

– Да, вместе с посланником. Наверное, чтобы очаровать моего отца. Иначе это был бы невыносимо скучный визит.

– И чего же хотел посланник?

– Обсудить разные скучные вещи: права на рыбную ловлю, доступ к морским и сухопутным путям. Мой отец, конечно, отклонил все предложения. Но, полагаю, на самом деле сказитель и посланник стремились похвастаться твоей красотой.

– Сомневаюсь, что кто-то из них вообще меня видел. А что до Агамемнона, так он меня ненавидит.

Парис выгнул бровь.

– Почему ты так говоришь? Он боготворит тебя. Восхвалял все время, пока я был в Микенах. Его сказитель воспевал твою красоту каждую ночь, пока я не сошел с ума от желания увидеть тебя.

Елена проглотила остатки вина, которые, казалось, заполнили ее желудок без остатка.

– Так это Агамемнон надоумил тебя приехать в Лакедемон?

– Да, заверил меня, что у Менелая найдутся блистательные аргументы, чтобы переубедить моего отца и сделать мою миссию успешной.

– Просто абсурд! Менелай и дар убеждения?

– Что такое? – Менелай отвел взгляд от главного провидца.

– Мы обсуждаем, какой ты превосходный хозяин, – ответил Парис.

Превосходный хозяин застенчиво улыбнулся.

– А твоя жена... она... – Улыбка Париса померкла, пока он подбирал подходящие слова. Елена едва заметно качнула головой. Парис продолжил неотрывно смотреть на нее своими блестящими, губящими женщин глазами. – Елена...

Она собрала всю свою силу воли и потянулась за кубком – слуга наконец снова наполнил его. Парис, накрыв ее руку своей, обхватил кубок, придвинул его к себе, поднял и прижался губами к красному пятну, оставленному ее накрашенным ртом.

С колотящимся сердцем Елена повернулась к Менелаю, но тот улыбался одному из предводителей своего войска.

– Нам следует заключать новые союзы, как это делает твой брат, – витийствовал воин, – и поддерживать отношения с нашими соседями. Мы, ахейцы, не должны держаться обособленно.

– Действительно. Агамемнон никогда не ошибается, – согласился Менелай. – Мы поговорим об этом позже. А пока давайте насладимся всем, что у нас есть, в ожидании нового урожая.

* * *

От весенних дождей зазеленели поля, появились дружные всходы, и Елене даже без провидца стало ясно, что матушка Тейя и Посейдон улыбнулись Лаконии. Любовь к родине наполняла ее сердце, когда она наблюдала смену времен года глазами Париса. Они, она – за проводника, он – за возничего, путешествовали по полям и деревням Лаконии, заново открывая те места, где Елена бывала с сестрой. Завидев колесницу своей царицы, лаконийцы радостно приветствовали Елену и ее ксеноса. Земледельцы бросали серпы и провожали их веселыми криками; мальчишки с палками в руках махали им с ветвей оливковых деревьев; старухи выбегали из хижин, чтобы предложить угощение. Все, кто их видел, сходились во мнении, что дочь Тиндарея и приветливый троянец – очаровательная пара.

Кое-кто из простых людей признавал Париса талисманом. А когда дворцовые писцы отметили лучший урожай с золотых времен Елениных родителей, народ решил, что троянец принес в Лаконию легендарное богатство его города, и роптал куда меньше обычного, доставляя во дворец ежегодный натуральный налог.

Поэтому Елена была обескуражена, когда однажды днем пришла по требованию Менелая и увидела, что он развалился на скамье у себя в зале и закрыл лицо пухлыми ладонями.

Елена опустилась на один из стульев напротив скамьи и ждала, что он заговорит. Наконец она не выдержала:

– Менелай...

– Ужасно, – пробормотал он. Ее муж качнул головой. – Может, это правда, что они говорят: мой род проклят. Где Парис?

Елена вздрогнула.

– Я не знаю. С какой стати мне знать?

Сколько раз она готовилась к тому, что он обвинит ее, хотя не сделала ничего дурного. Всякий раз, когда Менелай посылал за ней, она медлила по дороге, но неизменно находила его улыбающимся и засыпающим ее вежливыми вопросами о том, как прошел день.

– Сегодня утром прибыл гонец, – сказал Менелай.

– Да, я его видела. – На ее глазах, пока она стояла на галерее над двором, из зала вышел молодой человек в шапочке, на которой было изображено не что иное, как микенские львицы-двойняшки. – И какие новости он привез?

Прежде чем Менелай успел ответить, приложив для этого видимое усилие, послышались приближающиеся шаги – легкая походка Париса. Елена уловила запах мирры. Под предостерегающим хмурым взглядом улыбка на его лице застыла. Парис поднял руку в формальном приветствии.

Менелай повернулся вполоборота и поприветствовал вошедшего.

– Сядь, Парис. Нам нужно кое-что обсудить. Я получил ужасное известие.

Парис продолжал стоять, растерянно глядя на Менелая.

Елена вскинула подбородок, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Она невинна, что бы там ни заподозрил Менелай. Она позволяла Парису говорить вольности, но не более того. Парис называл ее Пелеей, Повелительницей Любви в человеческом обличье. Возможно, это было непочтительно. Но ему все равно, кто его слышит: боги или стражники. Что, если у Агамемнона во дворце есть шпионы?

Голос Париса прозвучал сдавленно:

– Я уверен, что мы разберемся.

– Если бы все было так просто, – отозвался Менелай.

Разве не бранила Елена Париса за льстивые речи? Беспечно смеялась? Парис не всегда отвечал ей тем же. Порой стремился прижаться плотнее, и тогда Елене приходилось уворачиваться, чтобы не коснуться его губ.

У Париса на лбу почему-то выступили капельки пота.

– Может, ты просто расскажешь нам то, что услышал?

Пожалуй, она сглупила, позволив ему перенять свойственные ей фразочки. Ей казалось, что это просто безобидная игра. Ей нравилось смотреть, как сияет лицо Париса, когда она наставляет и хвалит его.

Менелай поднес рукав своей туники к глазам в ритуальном траурном жесте.

– Кто-то умер! – воскликнула Елена, всплеснув руками. Она улыбнулась, ободряя Париса, но он смотрел на стражников у дверей. – Кто же? – Елена почти не дышала. – Конечно же, это не...

Менелай опустил голову.

– Сколько же горя может свалиться на одну семью? Ох, Елена, умер мой дед. И мы даже не сможем за него отомстить.

Парис опустился на сиденье рядом с Еленой.

Менелай тяжело вздохнул.

– Давным-давно оракул напророчил, что моего деда, царя Крита, убьет его собственный сын, брат моей матери. Дед изгнал его. Но, похоже, на старости лет раскаялся. И поехал к моему дяде на Родос, чтобы предложить ему критский скипетр.

– Вот как! – проговорил Парис. – Умер в пути, верно?

– Если бы так. Уж лучше бы его корабль поглотила нежданно налетевшая волна или какое-нибудь чудовище. Но нет, дед прибыл на Родос в сумерках. Никто не ждал его появления. Пастухи приняли его людей за пиратов. Стали бросать камни. Проломили деду бедную голову.

– Какой ужас! – произнесла Елена. – Но хотя бы пророчество не исполнилось.

Менелай заломил руки.

– Камни его не убили. Мой дядя оказался неподалеку, возвращался с охоты. Услышал лай пастушьих собак и издали заметил своего отца, но не узнал его! Не видел с детства. И убил одним броском копья.

– Убил своего отца... – прошептала Елена.

Менелай застонал:

– Понимаете теперь? Разве мы с Агамемноном сможем отомстить за деда собственному дяде?

Убийство родственника – самое нечестивое из всех преступлений. Только кого это останавливало? Агамемнон убил своего двоюродного брата, черноволосого Тантала. Агамемнон убил отца Тантала. Убил ребенка Тантала, маленького племянника Елены. Что изменит убийство еще одного члена семьи?

И для чего Менелай рассказывает это Парису?

Тут Елена поняла, и сердце ее упало.

– Ты поедешь на похороны?

– Мой дядя привез тело на Крит. Я уезжаю утром.

– И ты хочешь, чтобы я присмотрел за Еленой? – осмелился предположить Парис.

– Если это не слишком обременительно. Тебе, должно быть, не терпится вернуться домой. В Трое тебя наверняка дожидается молодая женщина?

Елена внимательно всматривалась в лицо Париса. Он ответил:

– Никакого обременения.

– Меня не будет какое-то время, и я очень переживаю. Ты был моей жене как брат, как те братья, которых она потеряла еще в юные годы. Я знаю, что ты станешь для нее утешением.

Парис как ее братья? Какой-то шаловливый бог явно отнял у Менелая мозги.

– Буду стараться изо всех сил, – обещал Парис.

– И дождешься моего возвращения? – Менелай наблюдал за струйкой дыма, поднимающейся от очага и уходящей в дымоход высоко наверху. – Как ты сам знаешь, у меня есть право напомнить об оказанном тебе гостеприимстве. Хозяин может рассчитывать на то, что гость и друг ответит ему тем же. Мы с тобой ксенои, Парис, ты и я. Эти отношения священны.

– Ты можешь мною распоряжаться, и твоя жена, конечно, тоже. – Парис поклонился Елене с троянской почтительностью. Он прекрасен, подумала она, как отражение луны в водной ряби Эвротаса. А она всего лишь мошка, кружащая над поверхностью.

– Я не хочу зря пугать вас, но вы должны сохранять бдительность, – продолжил Менелай. – Пошлите за мной при первых признаках любых неприятностей. Мне завидуют очень многие.

– Завидуют? – не поняла Елена.

– Конечно. Ты думаешь, я не замечаю, как на тебя смотрят мужчины, даже моя собственная знать? Даже рабы? Потому-то я и оставляю тебя под ответственность Париса. В отсутствие родственной, между мужчинами нет связи более священной, чем ксения.

– Это правда, – подтвердила Елена, обращаясь к своему ксеносу, который широко улыбнулся ей в ответ.

– Ладно, это меньшее из того, о чем стоит беспокоиться. – Менелай махнул рукой, и к нему подошел раб с ритоном. – Мы совершим возлияние духу моего деда и богам за мое благополучное возвращение.

Глава 7

На родине почившего деда Менелай пробыл много недель. Сначала его задержали обязанности. Затем его корабль не мог покинуть порт Амниса из-за жестоких штормов.

Ветра оказались гораздо благосклоннее к мирмидонянам, непобедимым воинам, которыми ранее командовал Пелей из Фтии, а теперь я. Летние месяцы мы провели, совершая набеги на острова у берегов Западной Азии, и плыли домой с богатствами для наших кладовых. Мое имя звучало в головах покоренных нами народов.

Стражники на крыше Пелеева дворца прокричали приветствия, когда мы с Патроклом подошли к монументальной арке главного входа. Азиатская кампания была самой последней в череде предприятий, удерживавших нас от возвращения домой. Месяцы превратились в год, миновавший с тех пор, как мы в последний раз проходили по гулким колоннадам. Ярко расписанные колонны возвышались над нами, словно вечные боги, насмехающиеся над скоротечностью человеческой жизни.

По каменным плитам на нас надвигалась гомонящая волна слуг.

– Это наши герои! Наши воины!

– Расскажите, где побывали!

– Какие везете новости?

– Какие вам достались трофеи?

Смеясь, я справился с натиском объятий, обрушившихся потом и на Патрокла. Феникс, мой учитель в ранние годы, как почтенный страж, дожидался нас на крыльце, возле отцовского зала. И хотя мне не удавалось расслышать его слова, я прочитал по губам: «Любимые мальчишки, вы дома».

Я поприветствовал старика, вскинув копье. В груди бурлили смешанные чувства. Страх преобладал. Где человек, которого я и хотел, и боялся увидеть? В тени, за спиной Феникса не было видно хрупкой сгорбленной фигуры. Но отец всегда приветствовал нас последним. Феникс нес свою вахту на крыльце с того самого момента, как часовые заметили нас вдалеке; Пелей же остался бы сидеть у очага, пытаясь вернуть своему телу хоть немного жара, свойственного его юности.

Феникс вышел вперед, как всегда живо, хотя был на несколько лет старше отца. Он приложил ладони к моим щекам – знакомое мне с младенчества проявление близких отношений.

– Гекатомбу добрым Ветрам, чье дыхание принесло вас к дому!

Я обхватил его ладони и отступил на шаг назад, чтобы разглядеть его с расстояния вытянутой руки.

– Нас не было так долго, старина? На твоей голове не осталось ни одного черного волоса.

– Не осталось, и я этим горжусь. Вместе с сединой приходит мудрость. Однажды ты сам это узнаешь. А вот и твое второе «я». Патрокл! Мальчики мои, как же мы по вам соскучились. Вы и представить себе не можете.

Патрокл осторожно обнял Феникса в ответ.

– Кое-какое представление имеем, учитель.

По вестибюлю застучали птичьи шажки. На крыльце появилась маленькая фигурка с дрожащим морщинистым лицом. Во дворце никогда не ощущалось никаких перемен, а отец с каждым моим возвращением домой выглядел все хуже и куда старше своего возраста. Он протянул трясущуюся руку, приветствуя нас, и попытался выпрямить спину, по привычке стараясь показаться выше и горделивее, стать аргонавтом, каким был когда-то. Мужем Фетиды. Моим отцом.

Я приветственно поднял свое ясеневое копье. Оно, это оружие, которым когда-то владел мой отец, его подарок мне в качестве компенсации за вожделенный меч с костяной рукоятью, показалось мне до странности тяжелым. Я передал копье слуге, чтобы он отнес его в оружейную, а сам несколькими широкими шагами преодолел разделяющее нас с отцом расстояние и заключил его в объятия.

У старика перехватило дыхание. Глаза наполнились слезами, хотя он улыбался.

– Мой сын, мой сын. Как же я по тебе скучал! Ты должен будешь рассказать мне все о своих приключениях. – Его взгляд переместился на Патрокла. – А вот и ты, сын моего сердца.

Патрокл с Фениксом подошли ближе, и брат наклонился, чтобы Пелей смог его поцеловать.

– И я скучал по тому, кто дорог мне, как отец.

– Почему это мы все такие печальные? – спросил я, с усмешкой изображая упрек. Взял обоих стариков за руки, и так же сделал Патрокл. Мы увлекли их за собой в медленном круговом танце. Смеясь, мы переступали ногами все быстрее и быстрее, как только позволяли ноги старших, пока все четверо не поддались по-детски безудержному, сотрясающему все тело веселью.

– Мальчишки, у меня голова закружилась! – закричал отец.

Я поддержал его, обняв.

– Ох, прости, прости.

– Я так ждал тебя, сынок.

Не выпуская отца, я повел нашу маленькую группу в зал и усадил отца на его трон. Сердце у меня сжалось: он казался воробышком в окружении величественных фресок с грифонами. Патрокл придвинул к помосту стул для Феникса, и мы уселись у ног старших, как дети.

Мы с Патроклом рассказывали о своих приключениях, об увиденных дворцах, о соглашениях, заключенных в залах царей и вождей, о набегах на тех, кому не клялись в дружбе. Отец слушал молча, Феникс осыпал бесчисленными вопросами. Патрокл помнил каждую битву лучше меня, будто сам принимал в них участие. Он не упускал ни единой подробности, способной восхитить наших слушателей.

– Твое ясеневое копье защищало меня, – сказал я отцу. – Я всегда чувствовал твое присутствие.

– Сначала оно принадлежало Хирону. Я хотел бы, чтобы однажды оно перешло к моему внуку. Как там дела у Неоптолема?

Я переключил внимание на яркие фрески на стенах: изображения церемоний, битв и охоты, свирепых хищников и их мирно пасущихся жертв.

– Его успехи поразительны, – ответил я и не соврал. Ребенок не развивался и говорил даже меньше, чем когда был совсем малышом, что и впрямь удивляло меня. Боги явно затуманили разум и ему, и его матери.

– Он, наверное, доставляет своему деду Ликомеду столько радости, – произнес Феникс. – Какое это счастье, когда рядом бегают маленькие.

Я ничего не ответил. Пелей с Фениксом никогда не просили прямо, чтобы Неоптолем жил во Фтии. Я с ужасом думал о такой просьбе. Никогда не привез бы им этого ребенка.

– Скажи мне, какие у него способности? – поинтересовался отец. – Он тоже воин и поэт, как ты? – Его глаза, казалось, увлажнились, будто из-за исходящего от очага дыма.

– У него есть маленький меч, – ответил я. – Он упрашивал Ликомеда наточить его, но я не разрешил. – Неоптолему нравилось водить краем лезвия по лицам прислуживающих ему мальчиков, и только в эти мгновения вспыхивали его блеклые глаза. – И еще у него есть деревянное древко... – Без наконечника, однако даже им его тонкие ручонки умудряются ранить плоть неосторожных существ.

Патрокла передернуло, будто по залу пронесся ледяной ветер. Наши старшие недоуменно посмотрели на него.

– Он станет грозным воином, я не сомневаюсь, – сказал он.

Отец взъерошил Патроклу волосы.

– Конечно станет. У него в жилах течет кровь его отца. И моя тоже. В свое время я неплохо справлялся, правда, Феникс, дружище? Порой сложно поверить, что в наших венах когда-то полыхал огонь. Мы ведь были как Ахиллес?

– Мы же охотились на калидонского вепря, на этого чудовищного зверя, да? – откликнулся Феникс. – А ты ходил в Колхиду на борту «Арго».

– Об этом пели сказители, – удивленно произнес отец.

– И до сих пор поют, – подхватил Патрокл.

Отец с улыбкой кивнул.

– Мальчики, спойте нам сегодня за ужином. Я уверен, что вы могли бы сложить о своих приключениях целую поэму.

– Неплохо, если они и наши достижения припомнят, – добавил Феникс. – А то нехорошо сочинять песню только о себе. А мы с тобой, Пелей, с удовольствием послушаем о своей молодости. Негоже горевать об ушедших годах. Кабы не наша смертность, боги завидовали бы людям в их богоподобных поступках.

Я уставился на пылающий в очаге огонь.

– Богам до смертных дела нет. Даже самый подлый раб никогда не позволит потухнуть огню в очаге; но боги ворошат и великих людей, будто мы угли, и наблюдают за тем, как пляшет и трепещет наше пламя, а потом позволяют ему угаснуть.

– Некоторых из людей никогда не забудут, – возразил отец. – Ты один из них. Об этом были последние слова твоей матери.

Это было не совсем так. Фетида сказала и о другом пути, но мы с отцом никогда этого не упоминали. Он наклонил голову и, казалось, состарился еще больше, в тот миг одряхлел от горя. Я понимал, что он все еще скорбит о матери, любящей жене, которая когда-то сидела с ним рядом и была жемчужиной его зала. Горевал он и обо мне, о моих периодах отсутствия в его жизни, как я в детстве горевал о том, что его не было рядом.

Он поднял голову, и его слезящиеся глаза вспыхнули с неожиданной силой.

– Стань бессмертным, Ахиллес. Стремись к славе, и люди принесут тебе трофеи на выбор. Твоя добыча в боях – доказательство твоих выдающихся способностей, о которых узнает весь мир. Никогда никому не позволяй пятнать свою честь. Яростно защищай свою репутацию, и твоя слава станет несмолкаемой песней.

Комок застрял у меня в горле. Мой отец – царь, искатель приключений, аргонавт, мирмидонянин, брат по оружию героям. Сделал ли он достаточно для того, чтобы стать бессмертным?

– А если мой внук заслужит половину от той репутации, что будет у тебя, то она станет моей дважды, – продолжил отец. – Я буду очень гордиться вами обоими.

– Я должен сказать тебе, что тревожусь за него, за Неоптолема, – признался я. – Мальчику, должно быть, трудно без меня.

Глаза Пелея снова потухли. Он смотрел на струйку дыма, которая вилась от очага, словно бы вознося молитву Небесному Отцу.

– Все будет хорошо, Ахиллес. Ты делаешь то, что подобает хорошему отцу: подаешь пример. Я делал то же самое для тебя, и как солнце затмевает луну, так твой пример затмит мой.

Я прислонился лбом к отцовским коленям, которые когда-то были самым безопасным местом в мире, не сомневаясь в том, что они все еще помнят мои детские тепло и вес.

А мой старый учитель Феникс, как всегда, улучил момент и нанес удар в тот миг, когда жертва ожидала меньше всего:

– Мы с Пелеем говорили о том, чтобы привезти Неоптолема сюда. Для нас не было бы большей радости.

– Вам просто хочется взрастить еще один юный разум, – мягко воспротивился я. – Прости, дружище. Его дом на Скиросе.

– Он еще маленький, он привыкнет, – возразил Феникс.

– Попытайся понять. Он сын своей матери. – Я представил себе, как странный мальчишка украдкой бродит по коридорам отцовского дворца и набрасывается со своим древком на замешкавшихся, ничего не подозревающих жертв. – Больше не проси меня.

Феникс не собирался сдаваться.

– Разве Пелей в меньшей степени является Неоптолему дедом, чем Ликомед?

Я ударил себя ладонью по ляжке.

– Хватит! Не испытывай меня.

– Ахиллес прав, – вздохнул отец. – Для чего вырывать мальца из родных мест?

Феникс фыркнул.

– А может, он считает, что на Скиросе безопаснее, чем во Фтии? Как там пираты, сильно навредили в этом году?

– Ой, я не знаю, – ответил я. – Но уверен, не сумели бы похозяйничать: наши мирмидоняне прекрасно обучили местных воинов.

Поседевшие брови Феникса насупились.

– Одиссей из Итаки заявляет, что нет острова безопаснее, чем его. Говорит, будто перебил всех мародеров на всех направлениях, откуда только может дуть ветер.

– Какой охотник за сокровищами потащится на Одиссееву скалу? – спросил я. – Я никогда не забивал себе ею голову, ни как друг, ни как враг. И как бы то ни было, Одиссей неплохо защищается при помощи своего языка.

– Возможно, мы с твоим отцом зря беспокоимся. Одиссей может преувеличивать. Напуганный народ платит больше налогов, если верит, что их господин хорошо их защищает.

– В наше время некоторым стоило бы больше опасаться собственной родни, чем захватчиков, – сказал отец. – Посмотрите на Агамемнона из Микен. Его дом по самую шею увяз в собственной запекшейся крови. От него держитесь подальше, мальчики. Ни у кого – будь то чужак или родственник – скипетр не задержится надолго, если на него положил глаз Агамемнон.

– За время нашего путешествия, – подал голос Патрокл, и брови у обоих стариков приподнялись, поскольку до того он молчал, – мы узнали, что Агамемнон посылал гонцов за Эгейское море.

– Не сомневаюсь, что для налаживания торговых путей, – добавил я. – У Патрокла возникла какая-то странная идея о том, что Агамемнон сговаривается с Приамом из Трои. Мой брат считает, они подумывают о союзе ради того, чтобы вся Ахея оказалась под властью Агамемнона, а восточные острова отошли Приаму. Ахейцы могли бы вечно враждовать друг с другом, но такой заговор был бы слишком большим предательством даже для Агамемнона.

– Возможно, я ошибаюсь, – тон Патрокла не подразумевал, что он на самом деле так думает, – но этот человек так любит власть, что пойдет на любые другие издержки.

– Маловероятно, – сказал отец. – Приам ненавидит ахейцев до такой степени, что вряд ли будет союзничать с кем-то из нас. А теперь довольно, мальчики. Любой разговор, в котором наши неразлучные Ахиллес и Патрокл не сходятся во мнениях, не стоит продолжения. О боги, Феникс! – Отец поднялся с трона, хрустнув суставами. – Мы не предложили нашим усталым путникам помыться или поесть. Возраст не оправдывает пренебрежения своими обязанностями.

– Отнюдь нет, – согласился Феникс. – И нужно принести жертву в знак благодарности за их возвращение. Негоже забывать богов.

– В самом деле. Пусть бессмертные улыбнутся нам и особенно нашим мальчикам.

Глава 8

Елена вполуха слушала болтовню служанки. Каждый скрип или стук вызывал у нее мурашки по телу. Она дала распоряжение стражнику на лестнице не пускать мужчин в изолированные комнаты, где уединилась вскоре после отъезда Менелая на похороны деда. В тщетной попытке предотвратить распространение слухов, имени Париса она не упоминала, но и стражник, и любой другой понял бы, кого именно избегает хозяйка.

Ее служанка Амата продолжила:

– Кто-то сказал мне, что он штурмует дворец, госпожа. Я побежала вниз, и он там стоял, мой муж, в зале царя Менелая. – При воспоминании о вчерашнем сне ее опущенные веки задрожали, а на лице появилось выражение блаженной скорби. – Он прижал меня к груди и держал, как мне казалось, целую вечность. Он сказал, что пришел забрать меня домой. Что сердце его разбито с того дня, как меня увезли.

Жестокая Пелея. Мучает и служанку, и хозяйку возлюбленными, которые могут прикоснуться к ним лишь во сне. Амата уже не вернется к куче пыли, которая осталась от ее города; она никогда не вернется к мужу, а также к отцу или братьям, которые вместе с остальными горожанами мужского пола пали от копий захватчиков, уничтоживших ее дом.

А мужчина, которого желала Елена, очень даже жив.

– Как хорошо, верно, было ощутить себя в его объятиях, – произнесла Елена.

– Ох, да. А когда он уложил меня, это было так, будто он никогда не овладевал мною, будто с тех пор мною не овладевал ни один мужчина. А потом я проснулась и вспомнила, что он погиб.

Елена коснулась щеки молодой женщины.

– С тобой навсегда останутся воспоминания. – О желанных ласках. О проникновении без насилия.

На лестнице раздался голос, похожий на карканье разгневанной старухи из подземного царства:

– Тебе нельзя со мной! Она нездорова.

Еленино сердце затрепетало. Куда подевался страж? Может, отошел опорожнить мочевой пузырь. Надо не забыть сделать ему выговор за то, что не оставил никого вместо себя.

– Если ей нехорошо, то и мне тоже, – послышался мелодичный голос троянца.

Амата прижала ладони к сердцу.

– Ох, госпожа, послушайте! Это царевич Парис.

– От той же самой болезни, как я погляжу, и я не позволю, чтобы от нее сделалось еще больше вреда, чем уже есть, – ответила старуха, нянька Полидора.

Елена представила себе, как Парис просиял своей самой льстивой улыбкой.

– Ты же не можешь стоять здесь весь день, правда?

– Могу, и тебе придется сбить меня с ног, чтобы пройти. Ты думаешь, ей это понравится? Я вырастила ее, а теперь воспитываю ее дочь. Уж я-то объяснила им обеим разницу между хорошим и плохим.

– Пусть будет по-твоему. – Елена вообразила, как у Париса от разочарования опускаются плечи и задирается подбородок. – Но я ее увижу.

– Он вернется! – вскрикнула Амата.

Елена начала убирать разбросанные по столу фрагменты настольной игры.

– Что там наверняка болтают слуги? – Скорее всего, качают головами, не веря тому, что Менелаю хватило ума оставить жену на попечение соперника, или у них трясутся бока от смеха. Менелай собственноручно распахнул ворота перед захватчиком. Агамемнон бы не смеялся, если бы узнал, как Парис умолял Елену бежать с ним в Трою, пока не вернулся Менелай, – какая безрассудная, соблазнительная фантазия.

– Вы ничего не сделали... пока. – Амата улыбнулась так невинно, что Елена не стала ее ругать.

Лестница заскрипела под знакомой тяжелой поступью Полидоры. Старая женщина вошла в комнату, тяжело дыша, ее двойной подбородок гневно подрагивал.

– Твой муж достоин десятерых таких мальчишек, попомни мое слово.

Елена стукнула тыльной стороной руки по игровой доске.

– Чего тебе нужно?

– Я подумала, тебе захочется провести время с дочерью вместо того, чтобы якшаться с бестолковыми прислужницами.

– Какая забота. Тогда чего же ты ее не привела?

– Просто хотела убедиться, что угадала, поскольку сама ты этого не предлагала.

– Ой, попридержи свой змеиный язык и сходи за Гермионой!

Елена повернулась к Полидоре спиной, дожидаясь, пока ее тяжелые шаги не начнут удаляться. Есть ли ее вина в том, что она иногда забывала про ребенка среди всех забот?

Полидора вернулась, сжимая в своей большой ладони ручонку Гермионы.

– Бедняжка. Она пряталась под лестницей.

– Я должна была об этом знать? Иди сюда, Гермиона.

Ребенок застенчиво прижался к ноге Полидоры.

Нянька слегка подтолкнула девочку.

– Ну же, подойди к маме.

Гермиона повиновалась и неуверенно шагнула к матери, а Елена опустилась на колени и обняла маленькое напряженное тельце. Она ждала появления чувства, того, что испытывают, сжимая своих детей, все женщины, кроме самых странных, самых отвратительных. У ее собственной матери этого чувства было в избытке, Елена в этом ни капли не сомневалась. А на ее долю досталась лишь пустота, которую медленно и неотвратимо заполняло чувство вины.

Она разглядывала ребенка – это маленькое изображение Менелая женского пола – с расстояния вытянутой руки.

– Чем ты сегодня занималась?

Бледные глаза девочки внимательно смотрели на мать.

– Расскажи мне, – добавила Елена мягко, как могла бы сказать Леда.

– Ходила на улицу. Я собирала цветочки. Сорвала один для тебя.

– Где же он?

– Он... он потерялся, но он был красивый. Я положила его, чтобы гоняться за слугами. Всех поймала. Я очень быстро бегаю.

– Ничего страшного.

– Тебе надо посмотреть. Потом мы играли в мячик. Я очень хорошо играю. Потом я пошла к тебе, но на лестнице был царевич Парис.

– Что?

– Царевич Парис, – повторила Полидора, – был на лестнице.

Елена погладила девочку пальцем под подбородком.

– Забудь об этом.

– Он всегда там. Я его вижу, а стражник говорит ему: «Уходи», и он очень расстраивается.

Внутри у Елены все сжалось.

– Ах ты маленькая врунья!

Полидора ахнула. У Гермионы задрожала нижняя губа.

– Если отец услышит подобную ложь, он тебя отшлепает, когда вернется домой. Даже не думай, что будет как-то по-другому. – Испытывая тошнотворное чувство вины, Елена добавила уже ласковее: – Нельзя говорить такие вещи.

Полидора ринулась вперед, вытянув руки, чтобы сгрести ребенка.

Елена остановила ее взглядом и погладила Гермиону по бритой голове.

– Ладно, не плачь. Мама не хотела злиться. Последнее время она проводила с тобой мало времени. Ты должна рассказать ей все, чем занималась и что видела с тех пор, как папа уехал на Крит.

– Бессердечно, – пробормотала Полидора.

– Ты помолчи. Ну же, Гермиона. Что ты делала вчера?

Гермиона понурила голову и шмыгнула носом.

– Играла в догонялки. С Дидеро.

– А кто такой Дидеро?

– Подметальщик.

– Ты говорила Дидеро о своих выдумках с царевичем Парисом на лестнице?

Гермиона закусила губу.

– Понятно. Что ж, ты должна сказать ему, что ошиблась, – продолжила Елена. – Я думаю, ты видела стражника.

– Стыдно, – сказала Полидора. – Ты всегда обманывала и сбивала людей с толку.

Тихо, как только могла, Елена спросила:

– Ты уйдешь сама или мне тебя продать, чтобы ты оставила меня в покое? Но кому ты нужна? Мне нужно вышвырнуть тебя за ухо. Твое брюхо очень удивится ужину нахального нищего.

Полидора положила руки на свои широкие бедра.

– Ты так со мной не поступишь. Ладно, подождите с дочерью здесь, я принесу ее игрушки, и вы поиграете вместе.

– Давай. А потом можешь идти и заняться какой-нибудь полезной работой вместе с прочими рабами.

* * *

Гермиона питала особую любовь к грубо вырезанному животному на колесиках – корове или лошади, Елена понять не могла. Остаток дня девочка таскала игрушку за собой на веревочке, иногда останавливаясь за стулом, откуда смущенно косилась на мать. Когда Гермиона наконец задремала под столом, Елена отнесла ее в смежную спальню. Положила дочь на кушетку и укрыла покрывалом.

Амата подбежала помочь.

– А вы не хотите отдохнуть, госпожа? У вас усталый вид.

Елена покачала головой. Она пододвинула стул к кушетке, села и стала смотреть на своего спящего ребенка. Грудь сдавливало от невыразимых эмоций. Время от времени ее мысли блуждали вокруг Менелая. Вокруг Париса... Парис, Парис. Вокруг Леды. Тиндарея. И себя самой. Внезапно они вернулись к Гермионе. Какая тоска!

В конце концов Елена перестала что-либо чувствовать. Амата коснулась ее локтя, и она поднялась. Стояла не двигаясь, пока служанка ее раздевала. Потом Елена легла на кровать и погрузилась в благословенный беспробудный сон.

Проснулась она резко. В изножье кровати дрожало пламя единственной лампы. Елена не помнила, чтобы зажигала ее. Комнату все еще окутывали серые сумерки.

– Амата, это ты?

Пляшущее пламя приблизилось. Ее волос коснулась чья-то рука. Елена сдержалась, чтобы не вскрикнуть, и почувствовала слабое дуновение миррового масла. Резко сев, заморгала от света. Взгляд двух других блестящих глаз впился в нее.

– Ты не хотела меня видеть, – тихо сказал Парис, – и я сходил с ума.

Ее покрывало соскользнуло на талию. Свет лампы озарил ее тело. Свободная рука Париса опустилась с шеи Елены к ложбинке между грудей, и страстное желание охватило ее. Ладонь троянца остановилась на округлости ее живота.

– Сейчас я рад, что нашел тебя в прекрасном самочувствии.

– Как ты?..

– Подкупил ночного стражника.

Кончиком пальца Парис подцепил покрывало и сбросил его на пол. Елена проследила за взглядом Париса, упиравшимся в ее бедра, и они сами собой раздвинулись.

– Ох, Елена. Ты не разочаровываешь.

Ее охватило желание, дурманящее, лихорадочное. Парис развернул свою набедренную повязку и бросил на пол. Он оказался именно таким, каким она его представляла себе бесконечными ночами, когда лежала без сна и плоть ее была слишком горяча, чтобы укрываться: мускулистые бедра, напряженное тело. Она откинулась на подушки, словно его вес уже прижал ее к кровати.

– Ты так долго меня обделяла, – сказал Парис.

Теперь все стало неважно: ни муж, ни слуги. Важно было чувствовать Париса внутри, наполняясь мучительным, нарастающим желанием. Елена протянула к нему руки; губы любовников соприкоснулись, яростно и жарко, а затем раскрылись. Его пальцы двигались у Елены между ног, ошеломляя ее такими ощущениями, о каких раньше она даже не догадывалась. Волны наслаждения грозили полностью поглотить Елену. Она оттолкнула руку Париса, опасаясь этого, сжала его ягодицы, и он вошел в нее так энергично, что оба вскрикнули.

Он толкнулся один, два, три раза. Содрогнулся в экстазе.

Несколько мгновений Елена просто лежала под ним, потеряв дар речи от удивления. Она прошептала:

– Я сделала что-то не так?

Парис слез с нее и опустился на колени.

– Раньше такого никогда не случалось.

В животе у Елены возникло неприятное, тошнотворное чувство, будто ей изменили.

– Забудь то, что было раньше. Иди ко мне. Мы можем попробовать еще раз, когда ты отдохнешь.

Но Парис только, хмурясь, смотрел на свой поникший орган. После недолгой передышки Елена протянула руку и обхватила пальцами безвольную плоть. Подождала. Ничего не происходило. Она посмотрела на Париса с немой мольбой. Он положил свою ладонь поверх ее руки и начал двигать в спокойном ритме. Его мужское достоинство шевельнулось.

– Я делаю тебе больно? – спросила Елена.

Его тихий вздох успокоил ее. Боли она ему не причиняла.

К ее удовольствию, от ее ласк детородный орган Париса начал увеличиваться. Елена позволила его приоткрытым губам и опущенным векам стать ее проводниками. Она провела ногтями вдоль ствола, а языком – по набухшим венам.

– Медленно, – простонал он.

– Медленно, Парис. У нас вся ночь впереди.

* * *

Пути назад не было. Каждый долгий взгляд через стол за ужином, каждая улыбка, каждое интимное прикосновение во время прогулки по цитадели выдавали тайну влюбленных не меньше, чем звуки, еженощно издаваемые ими в Елениной спальне. Елена видела правду в своем отражении, в своих виноватых, горящих глазах: на нее теперь смотрела уже не жена Менелая.

Дворец казался ей одновременно смутным воспоминанием и живым пространством, наполненным тенями и шпионами. Слишком уж часто Елена наталкивалась на группки шепчущихся рабов, разбегавшихся при ее появлении. Выражения их лиц были равнодушными или того хуже – наглыми. А что до стражников, то ей не то казалось, не то в самом деле они стали приветствовать ее с задержкой? Елена в любой момент ждала внезапного приезда рассерженных ее изменой Менелая или Агамемнона. Никто не поверит, если она изобразит невинность. Менелай может и попритворяться некоторое время, но Агамемнон не потерпит, чтобы она осталась безнаказанной. Какой же подарок она преподнесла своему врагу: оправдала возможность избавления от бесплодной царицы, которая подарила дому Атрея царство, но не сыновей!

Парис был прав – его уговоры, мольбы, предупреждения. Она должна бежать с ним в Трою.

Накануне отъезда Елена, дрожа, несмотря на обнимающую ее плечи руку Париса, стояла перед остывшим очагом в своем тронном зале. Они в заключительный раз проговаривали с его людьми план побега. Еще никогда Елена не позволяла очагу погаснуть, но вынести появление слуг, которые раздули бы угли, не могла. А бедная верная Амата никогда бы и близко не подошла к огню. Рука молодой женщины сильно тряслась, даже если она просто держала лампу. Это стало следствием виденного ею пламени, пожиравшего ее далекий родной город.

Парис недоуменно хмурился, глядя на своих троянцев.

– Я просто не понимаю. Все маленькие девочки любят лошадок.

– Только не Гермиона, – возразила Елена. – Я каждый день водила ее в конюшни. Она орет, будто я бросаю ее на растерзание плотоядным коням Диомеда. А это просто наши лаконские лошади, не ваши огромные троянцы. Завтра, если мы не проявим осторожность, она перебудит весь дворец.

Несколько человек Париса тихо совещались между собой. Елена сложила руки на груди и окинула троянцев надменным взглядом. Она надеялась, что глаза не выдают ее переутомления или чрезмерной тревоги. Все тело ломило от усталости. Елене нестерпимо хотелось упасть на стоящий позади трон, но она не садилась на него с тех пор, как стала любовницей Париса. Несколькими днями ранее Парис бездумно проговорился о том, что его люди опасаются брать ее с Гермионой в Трою, поскольку это было зловещим знаком для предстоящего длительного путешествия по суше и морю.

Парис перестал хмуриться и широко заулыбался.

– Ах, «Подвиги Геракла». Какая песня!

– Что? – не поняла Елена.

– Ну, знаешь, где Геракл усмиряет плотоядных коней Диомеда. Ее пел сказитель Менелая. Надо взять его с собой.

– Украсть сказителя? – переспросила Елена. Порой он был капризнее Гермионы.

– Мне он нравится больше, чем отцовский.

– Должны же мы оставить Менелаю хоть какое-то утешение.

Парис повесил голову, выражая раскаяние.

– Конечно. А вот одна идея: ты могла бы рассказать Гермионе сказку про лошадей. Не плотоядных коней, конечно, а... Ох, я не знаю... О дружелюбной летающей лошадке?

– Дружелюбной летающей?

– Ну да, почему же нет? Она ребенок, любовь моя.

– Если уж ее пугают эти лаконские мешки с костями, то наши троянцы доведут ее до безумия, – морщась, сказал один из людей Париса.

– В Ахее нет лошадей внушительнее наших, – добавил другой.

При виде мечтательной улыбки Париса Елену покинули остатки жизненных сил, словно вино, выбежавшее из опрокинутой фляги.

– Наши кони берут призы по всему миру, – сообщил он ей. – Мой брат Гектор объезжает их на равнине. Я могу весь день сидеть и без устали смотреть на это. Каждому хочется иметь троянца, знаешь ли. Однажды Ахиллес из Фтии угнал под шумок троих.

Ахиллес. При звуке этого имени у Елены до сих пор учащался пульс. Было странно даже представить себе, насколько ее жизнь, жизни вообще всех, были бы другими, не отвергни отец ее поклонника детства.

Парис усмехнулся.

– Может, и у Менелая где-то припрятано несколько троянцев.

– Сомневаюсь, что он стал бы красть лошадей у твоего брата, – возразила Елена.

– Зачем же так раздраженно, любовь моя? – Он привлек ее к своей груди и прошептал на ухо: – Дорогая Елена. Не беспокойся. Все будет хорошо, вот увидишь.

Она позволила себе прижаться к нему. Если бы только его дыхание, его тепло наполнило Елену его легкой уверенностью.

– Мой отец будет нами гордиться, как Гектором, – добавил Парис. – Смех наших детей наполнит его дворец.

Когда-то, давным-давно, этот тронный зал тоже наполнял смех. Елена, Клитемнестра и двое их братьев сидели вокруг очага и рассказывали истории о богах, героях и чудовищах, изображенных на фресках, – эти сценки теперь виделись Елене настолько далекими, что казались чужими. Леда всегда отказывалась судить, кто оказался лучшим рассказчиком, поэтому каждый из детей доказывал свое превосходство. Мальчики хвалились, девочки кричали и плакали злыми слезами. Елена думала тогда, что не существует проигрыша мучительнее, чем в тех соревнованиях возле домашнего очага, в тех жестоких состязаниях. А потом пришла Повелительница, Получающая Многих, Та, Чье Имя не Называют Вслух. Она забрала Елениных братьев. А позже – Тиндарея и Леду. Лишиться всего можно очень легко.

Елена уткнулась лицом Парису в шею и попыталась забыть о присутствии его людей.

– Рассказать Гермионе сказку, говоришь?

Клитемнестра любила истории о матушке Тейе, богине, дающей жизнь. Их братья предпочитали подвиги героя Геракла и рвались однажды пуститься в такие же приключения, как и он. Но чего в итоге добились эти двое, кроме негромкой дурной славы из-за кражи скота у двоюродных братьев и участия в битве без выживших? Клитемнестра тоже будет забыта, как обычная женщина. Может, Елена станет исключением, как жена, чья измена заставила ее бросить вызов могущественному дому Атрея? Она содрогнулась в объятиях Париса.

– Ты слишком сильно тревожишься, – сказал Парис. – Завтра Гермиону никто не услышит, кроме часовых, а им я заплатил за то, чтобы они оказались глухи. Любой здравомыслящий человек будет в это время в постели.

– Слуги встают рано, Парис.

– Не так рано, как встанем мы.

Она высвободилась из его объятий и вгляделась в его самодовольное лицо.

– Ты ничего не забыл? Провизия – ты уверен, что нам хватит? Ты ведь понимаешь, что в Лаконии мы остановиться не сможем? Подданные Менелая могут нас приютить, а потом отказаться отпускать.

– Пусть только попробуют, – огрызнулся один троянец, поглаживая рукоять ножа на поясе.

– Тогда в последний раз проговорим все, – предложил Парис. – У нас уйдет день на то, чтобы убраться из Лаконии. Опасаться стоит только колесниц. Еды у нас хватит на несколько дней, на всех. После этого мы будем рассчитывать на друзей, которых я завел за время своего пребывания в Ахее.

– Ты и впрямь веришь, что твои ксенои ради какого-то чужака станут рисковать тем, чтобы нажить себе врага в лице Агамемнона? – Как мог Парис полагаться на веру в закон ксении, когда сам убегал из Ахеи, прихватив с собой жену своего ксеноса? Елена обвела взглядом его людей, прощупывая гнилые места в плане и стараясь понять, кто из них может дрогнуть. – Неужели никто из вас не боится?

Вокруг нее зарокотали гневные протесты.

Парис взял ее за руки. По крайней мере, сам он напуган не был.

– Мы опередим новости на несколько дней. Агамемнон не узнает о случившемся раньше, чем мы пустимся в плаванье. Посмотри на меня. Ты устала, любовь моя. Поспи немного. Чтобы завтра быть свежее.

– Пожалуй, посплю.

– Прости, что не приду к тебе сегодня ночью. Не будем рисковать, чтобы не привлечь внимания сама знаешь кого.

Даже Гера на своем облачном троне, рыскавшая по земле в поисках неверного мужа Зевса, не могла похвастать более проницательным оком, чем Полидора. Старая нянька до сих пор могла по лицу Елены узнать о каждой тайне, притаившейся в сердце ее подопечной.

Елена вышла из зала с поцелуем Париса на губах.

* * *

Она шла по купающимся в свете факелов и теней коридорам в направлении детской, мимо дверей, знакомых как свои пять пальцев, но теперь чужих и неприветливых, чувствуя себя тенью из ее прошлой жизни.

Когда Елена вошла в детскую, Полидора хмуро посмотрела на нее снизу вверх. Старая женщина сидела возле кроватки Гермионы и чинила одну из туник девочки.

– В твоем тронном зале собрались чужеземцы.

– Ох, тише. Мне нужно, чтобы ты ушла, – сказала Елена.

– Оставила свою маленькую одну?

– Ты слышала, что я сказала. Сегодня ты спишь внизу.

Полидора выпятила подбородок.

– Я не буду ночевать с рабами.

– Ты сама рабыня.

– В твоем распоряжении целый дворец, госпожа. Для чего мне оставлять ребенка на твою милость?

Елена опустилась на стул.

– Только один раз сделай, как я говорю, Полидора. Давай не будем ссориться. Не нужно больше.

Глаза на мясистом лице старухи сузились до размеров булавочной головки.

– Ты что-то задумала. Все таскала Гермиону в конюшни. Для чего тебе это? Теперь ей снятся кошмары. Не то чтобы ты могла это знать. Это ведь я ее успокаиваю, пока ты спишь там, где тебе хочется.

– Ах ты злобная ведьма! – Елена подбежала к няньке, схватила ее за руку и выволокла в коридор. Ее гнев остыл так же быстро. Она прислонилась к дверной раме. – Обещай, что не возненавидишь меня, Поли.

Полидора нахохлилась, потирая руку в том месте, где выступили пять красных отметин, оставленных пальцами Елены.

– Я сделала тебе больно. – Елена попыталась дотронуться до Полидориной руки.

Старая женщина отдернула руку.

– Не больше, чем собираешься. В этом я не сомневаюсь.

– Ты должна любить меня, даже если больно. – Полидора неодобрительно хмыкнула. – Я знаю, ты любишь Гермиону. Но не беспокойся за нее чрезмерно, Поли. И не воображай себе, что я не в состоянии приглядеть за собственным ребенком.

– Я ее нянька.

– А я, – парировала Елена, – ее мать. Убирайся.

Со сжатыми губами и прямой спиной Полидора повернулась и удалилась по коридору. В дальнем конце она пробубнила:

– Я приду проведать ее утром.

– Не раньше середины утра, – прокричала Елена. – Нам с ней нужно проводить больше времени вместе. Ты сама это сказала. Оставь нас с дочерью в покое.

Полидора не ответила. Она пошла вниз по лестнице. Внезапно, когда из виду скрылась ее покачивающаяся из стороны в сторону седая голова, Елена почувствовала подступивший к горлу комок. Она больше никогда не услышит этой тяжелой поступи, сулившей отрезвляющий нагоняй или быстрые, но нежные объятия, прогоняющие прочь все страхи ночи.

Елена стянула покрывало с Гермионы.

Ребенок сонно забормотал:

– Поли.

– Нет, это я. Садись.

– Нет, Поли. – Гермиона зарылась заспанным личиком в подушку. Елена просунула руки девочке под мышки, собираясь поднять. Гермиона застонала и скорчилась, сделавшись в своем сопротивлении тяжелой, как забытая под дождем шерстяная кукла.

– Мама может рассказать тебе какие угодно сказки, прямо как Поли, – сказала Елена.

Парис рассказывал Елене разные истории – странные, о приводящих в замешательство обычаях Трои. Елена спросила его, почему он выбрал своим оружием лук. А он, смеясь, объяснил, что его брат Гектор заставил его пройти древний ритуал взросления. Вручил Парису веретено, прялку и женский головной убор и вынудил сидеть на стуле, пока мимо него не пройдет весь двор. А потом заменил женские вещи луком и стрелами. Парис так обрадовался этому луку из светлой березовой древесины и рога, что решил овладеть искусством лучника.

Ахейцы считали лук оружием не более мужественным, чем веретено, но осторожность Елениного возлюбленного – по крайней мере, в отношении войны – ее успокаивала.

– Давай-ка посмотрим. Однажды жила-была дружелюбная лошадка по имени Вспышка.

– Твоя лошадка, – пролопотала Гермиона.

– Да, и она – самая ласковая в мире. – Если Елене удастся сделать так, чтобы ребенок бодрствовал сейчас, то во время их отъезда он будет спать. – И как-то раз Вспышка со своими друзьями из конюшни пустилась в волшебное путешествие.

– Они летают?

– Летают? Да, они полетели! Высоко над Арголидой, так высоко, что никто внизу не мог их увидеть. – Ни цари, ни вожди, сговорившиеся с Агамемноном. – Они приземлились на берегу, возле сверкающего моря, и там их ждал кораблик, который должен был их увезти. – Кораблик, шедший на Трою, в новый и полный неопределенности мир, где они с Гермионой будут чужими. Но Парис уверял ее, что его родные и народ их полюбят.

Голова Гермионы свесилась набок. Елена отнесла девочку на продавленную, из бычьей кожи кровать Полидоры. Прилегла, держа дочь на руках.

– Постарайся не спать, Гермиона. – Елена подавила зевоту. – Постарайся... ради мамы...

* * *

Сквозь закрытые веки Елены пробивался золотистый свет. Ее голова ведь только на миг коснулась подушки? Она привстала, опершись на локоть, сощурилась и посмотрела на оконную щель. В детскую все еще сочился лунный свет.

Над ней стояла Амата с лампой в руке.

– Пора, госпожа.

Елена откатилась от Гермионы, успокаивая сонно и протестующе застонавшего ребенка. Ребра у нее болели оттого, что она уснула в тесном жилете. Елена принялась возиться с тесьмой под грудью, прохладный воздух холодил каждый открывшийся участок ее тела. Хотя она уже привыкла к тому, что Парис будил ее в ранние часы для занятий любовью, раньше она не замечала неестественной тишины дворца. Он забылся сном, словно сторожевой пес, готовый проснуться в любой момент от звука ее шагов, от скрипа половиц. Елена боялась пошевелиться, пока Амата ее переодевала в шерстяную охотничью тунику. Потом она пошла в другой конец детской и открыла сундук с одеждой Гермионы; при этом его петли взвизгнули, словно раненое животное.

Елена поставила Гермиону на пол. Она поддерживала качающегося сонного ребенка, а Амата натягивала через голову девочки маленькую охотничью тунику.

Внезапно дверь детской распахнулась.

– Госпожа!

В проеме стояла Полидора и глазела на Гермиону, в дремоте привалившуюся к Елениным ногам. Елена лишилась дара речи.

– Этот ребенок с тобой на охоту не поедет, – прогремел голос старой няньки.

– Она поедет всюду, куда я ее повезу, – ответила Елена, хватая дочь за плечи.

Полидора широким шагом ринулась через комнату.

– Давай ее мне.

Елена отшвырнула протянутые руки женщины.

– Ох, уйди. Не вмешивайся.

– Ты меня пугаешь.

– Тише, ты всех перебудишь. И ты, Гермиона, тише, тише. – Сколько бы Елена ни гладила Гермиону по голове, та продолжала хныкать.

– После последнего раза, когда ты брала ее на охоту, ей снились кошмары, – заявила Полидора.

Последний и единственный раз, когда Елена попробовала укрепить свою связь с дочерью таким образом, всему охотничьему отряду пришлось повернуть назад, не доехав до леса. Ей никогда не забыть, как она пыталась унять охваченных паникой лошадей и успокоить Гермиону, чей ор так их перепугал; пыталась утешить Амату, расплакавшуюся из-за того, что девочка ее не слушала.

Вскрик Гермионы заставил Елену немного отпустить плечи ребенка.

– Ох, Полидора, я просто хотела провести немного времени с ней.

– Забавное время ты выбрала.

– У нас с ней будет целый день впереди. Мы с папой обычно выезжали на рассвете, ты разве не помнишь? А твои слова о том, что ей не понравится, – это из-за тебя она боится охоты.

Полидора выпятила нижнюю челюсть.

– Я воспитываю из нее госпожу.

– Сказала бы я, как она воспитана. Она – мой ребенок. Мой. Не твой. И с какой стати я не должна... почему мне не... ох... – Елена схватилась за лоб.

– Госпожа?

– Почему ей нельзя... ехать на охоту? У меня был отец. Да. А у Гермионы есть я. Мы охотились целый день... целый день.

– Ты заговариваешься, моя девочка.

Елена пошатнулась и шагнула вперед. Полидора, вскрикнув, подхватила ее своими сильными руками. Амата в ужасе ахнула.

Полидора пощупала Еленин лоб.

– Так и знала, что-то с тобой не так. У тебя начинается жар. Быстро обратно в кровать. Старая Поли лучше знает, и не нужно забывать об этом. Временами ты бываешь упряма, уж прости за мои слова.

– Осторожно, оу! – Елена врезалась в угол стола, пока Полидора вела ее до кровати. – Как же жарко. – Она снова опустилась на кровать, опустив трепещущие веки.

– Подожди, дитя. Я принесу тряпицу и холодной воды.

Едва дверь со стуком захлопнулась, Елена вскочила. Схватила Гермиону за руку и подала знак Амате. Как только ей показалось, что времени прошло достаточно, она приоткрыла дверь и выглянула наружу. Полидоры видно не было. Две женщины крались по коридору, держась ближе к стенам и ведя за собой свое маленькое сокровище. Их собственные тени преследовали их, будто воришки.

Так они незамеченными выбрались во двор. Троянцы расступились, пропуская их. Парис замер на полушаге, морщинки на его лбу разгладились. Он засмеялся, когда Елена подбежала и бросилась в его объятия.

Он осыпал ее лицо поцелуями.

– Хвала богам. Я решил, что ты передумала.

– Не сейчас. Никогда. Колесницы готовы?

– Все готово. Не будем терять времени. – Несмотря на сказанное, он продолжал держать Елену в объятиях.

– Идем, Парис.

– Да... Но почему ты дрожишь?

Он проследил за Елениным взглядом. За людьми Париса виднелся силуэт Полидоры с гидрией, она неуклюже и неуклонно продвигалась вперед.

– Оставь нас! – крикнула Елена прежде, чем с губ старой женщины успели слететь обвинения.

Парис прижал Елену к своему боку.

– Прекрасный день для охоты, Поли.

– Знаю я, на что ты любишь охотиться, – пропыхтела Полидора. Она остановилась перед ними и повернулась к своей госпоже: – А теперь послушай меня. Я знаю, что вы задумали. Нет, не перебивай меня своим враньем. Я более чем верноподданная, и царь Менелай был добр ко мне. Он был добр к тебе и к этому, этому... – она буквально выплевывала слова, – смазливому троянцу. Наш господин не заслуживает такого: годами переносить твою угрюмость, потом столкнуться с предательством под собственной крышей на виду у рабов. А теперь вы еще похищаете его единственного ребенка?

– Она и мой ребенок тоже.

Полидора издала сквозь зубы какой-то звук.

– Заберете его ребенка – и двух шагов не ступите за порогом дворца. Подкупили стражу, да? Посмотрим, захотят ли они, чтобы хозяин узнал об их предательстве.

– Заприте старуху в чулане, – зарычал какой-то троянец, надвигаясь на Полидору.

– Не смей ее трогать! – крикнула Елена. Гермиона захныкала. Елена пожалела о том, что не дала ребенку снотворного отвара. – Мы едем охотиться, Поли, вот и все.

– А это тогда что? – Полидора показала на сундуки, узлы и сосуды, все еще расставленные по двору и лишь частично скрытые за ногами троянцев. Она с ворчанием распахнула стоящий у ног Париса сундук. Из-под крышки заструилось слегка переливающееся свечение.

И без того упавшее сердце Елены ушло в пятки.

– Драгоценности? Как замечательно! На охоте они вам не нужны. Или это часть данного тебе отцом приданого?

Елена глубоко вздохнула. Она погладила щеку тихо всхлипывающей дочери.

– Очень хорошо, вперед, выдай нас, если так хочешь. – Троянцы во все глаза смотрели на нее. – Но ты должна понимать, что делаешь. Если я останусь, Менелай узнает правду. Я его опозорила. Я опозорила его семью. Ты разве не слышала, как в доме Атрея наказывают неверных жен?

Пронзительные глаза Полидоры расширились.

– Но не мой господин.

– О, Менелай, может, и постарается меня простить, но Агамемнон?.. – Елена позволила содержащемуся в ее словах подтексту повиснуть в воздухе.

Полидора затрясла головой.

– Не нужно было делать этого. Ты вообще не должна была так поступать.

Елена потянулась к руке старой женщины; Полидора ее отдернула.

– Но я сделала, Поли. И теперь этой мой единственный шанс. Разве ты не видишь? Это шанс жить. Менелай с Агамемноном разрушили мое счастье, когда уничтожили мою семью. Они уничтожили семью, о которой я мечтала. Но Повелительница Любви сжалилась надо мной. Она послала мне Париса.

– Она тебя обманула, – прошептала Полидора.

Щеки Париса вспыхнули.

– Мы теряем время.

Елена попыталась ему улыбнуться, выразить благодарность.

– От этого человека у меня родятся дети, Поли, дети, которых богини не дают нам с Менелаем. У Гермионы будут братья и сестры. И у меня снова появятся братья и сестры, поскольку у Париса их много. Еще у меня будут новые мать и отец. Парис говорит, что у него добрые родители. Они станут любить нас с Гермионой. Моя дочь будет расти среди шума, смеха и любви, как и я.

Жалость пропечаталась на жестком лице Полидоры.

– Ты все еще ребенок.

– Достаточно взрослый для того, чтобы дать клятву. Именно это я сделала, когда Парис пришел ко мне в кровать. А Менелаю я ничего не обещала. – Елена схватила Полидору за руку. – Тебе не обязательно расставаться с Гермионой. Поедем с нами.

На этот раз Полидора не отстранилась.

– Да простят меня бессмертные. А вместе с ними наш господин и маленькая. Я не хочу видеть, как тебя будет мучить Агамемнон. До рассвета, наверное, никто не поймет, что вас нет. Я буду молиться, чтобы у тебя было несколько лет счастья прежде, чем ты разглядишь, кто этот мальчик на самом деле. Так поезжай же. Прощай.

– Ох, Поли! Спасибо, спасибо.

– Но ребенка оставь мне.

Елена уставилась на няньку.

– Отдай мне ребенка нашего господина, или до Трои вы не доедете.

У Елены подкосились ноги. Она опустилась на землю перед своей озадаченной дочерью и коснулась ее щеки дрожащей рукой.

– Мама? – Личико девочки сморщилось. – Мама?

Елена уткнулась лицом в волосы Гермионы, в недобритые рыжие пучки, свидетельствовавшие о материнской забывчивости. Ее чувства заглушил аромат, который она редко замечала из-за своих ароматических масел: запах непорочного детства. Она поцеловала падающий на лоб Гермионы завиток. Однажды Гермиона сожжет свой девичий локон во время свадебного жертвоприношения, на котором не будет ее матери. Она передала ошеломленную девочку в руки Полидоры.

– Что ты делаешь? – спросил Парис.

– Уезжаю, – ответила Елена.

Глава 9

Богам следовало ниспослать Елене видение, как они ниспослали Гекубе, троянской царице. Во время родовых мук та увидела ржущих лошадей на пропитанной кровью равнине. Поломанные, изуродованные тела людей. Рыдающих матерей с лишившимися отцов младенцами на руках. Некогда благородных жен, связанных вместе на берегу моря и предназначенных для постелей других мужчин. Охваченный пламенем город. Елена могла бы изменить судьбы ахейцев и троянцев, если бы имела к тому расположение. Она могла бы отвергнуть Париса, головешку, которую Гекубе следовало погасить в Троянском заливе.

Чего бы я ни отдал сейчас, чтобы никогда не слышать зова троянской сирены. Чтобы снова стать мальчишкой и рядом с Патроклом мечтать о славной, уродливой войне. Не то чтобы здесь, в подземном царстве, у меня осталось хоть что-то, что можно было отдать за это. Даже Патрокл для меня потерян. Я ищу его в душном мраке, но он каким-то образом от меня ускользает. Может, он прячется? Может, на меня обижен? А может, он просто еще не нашел дорогу сюда. Я задержал его тень над землей, и теперь он сбился с пути.

При жизни мы ни дня не проводили друг без друга. Когда он впервые прибыл в цитадель моего отца, ему было двенадцать, а мне – девять. Меня разбудила болтовня слуг, готовивших соседнюю спальню, а потом окончательно встряхнул приезд неожиданного гостя. Я умолял их сказать, кто этот незнакомец и почему выбрал для поездки во Фтию столь ненастную и кромешную ночь. Они ответили, что прибыл юный кузен моего отца из Опуса, но зачем он приехал, не знали.

Я помчался через весь дворец, чтобы увидеть этого родича, с которым мне очень хотелось подружиться, как когда-то хотелось познакомиться с нашими кузенами Аяксом и Тевкром. Я столько раз представлял себе лицо Патрокла. Он должен был быть похож на меня, только ниже и тоньше. Мой разум опережал ноги, отбирая среди моих спортивных достижений то, что должно было вызвать его восхищение.

В вестибюле перед отцовским залом я остановился как вкопанный. Сквозь дымную пелену я увидел скорчившегося над очагом и роняющего туда беззвучные слезы мальчишку. Голова его смиренно поникла, а плащ был мокрым насквозь, словно небо плакало по нему одному. Его глаза, как у почуявшего лучника олененка, метнулись из-под спутанных волос на меня.

Я опустил взгляд, опасаясь еще больше расстроить несчастного, но потом не удержался и тут же снова посмотрел на него. Однако Патрокла заворожил огонь, будто между его языков разыгрывалось что-то неведомое и жуткое.

На бортике очага лежала оливковая ветвь, перевитая белой шерстью. Это подтвердило мою догадку: кузен был просителем. Иногда в чем-то провинившиеся люди, бежав из своих земель или будучи отправленными в изгнание, приходили к моему отцу за очищением. В зал набивалось столько народу, сколько могло поместиться, и все они смотрели, как отец окроплял чужеземца кровью, а потом смывал его скверну чистой водой. Этот обряд не позволял скверне распространиться и по нашему царству.

Отец поднял Патрокла на ноги и заметил меня. Сдвинул брови с притворной свирепостью.

– Почему это ты не в кровати, юный воин?

– Я пришел поприветствовать нашего кузена. – Я сделал несколько шагов в направлении очага.

– Для этого еще будет достаточно времени. Ну-ка быстро в постель. – Отец подал знак насквозь мокрому незнакомцу, который стоял тут же. Мужчина двинулся вперед, чтобы забрать у Патрокла плащ, но мальчик вцепился в мокрую одежду. – Не дури, парень, – сказал отец тем ласковым тоном, который я так любил и по которому так скучал во время его отсутствия. – Пусть твой слуга заберет плащ, а то подхватишь простуду.

Содрогнувшись, Патрокл позволил отлепить промокший плащ от своего стройного тела. Я поборол странную застенчивость и приблизился к старшему мальчику. Чем дольше я его изучал, тем большее замечал сходство между его правильными чертами и теми, что были хорошо мне знакомы по отработке воинственных гримас в материном зеркале.

– Ахиллес, что я тебе сказал? – обратился ко мне отец.

Я притворился, что вспоминаю. Он ведь не мог ожидать, что я буду спать, когда мне хотелось столько рассказать Патроклу и столько услышать. К тому же как я мог оставить мальчика, который казался таким одиноким?

Сунув руку в складки туники, которую успел накинуть в спальне, я потянул за плечевой ремень. Его я носил день и ночь, и на нем держался мой кинжал в ножнах. Этот кинжал был подарен отцом после того, как я сочинил свою первую героическую балладу. И хотя металл был недостаточно прочным для заточки, все же это была прекрасная награда. Отец сказал, что когда-то он принадлежал первому царю Миносу на Крите, и я часто представлял себе этого легендарного царя из древних времен: как он торжественно поднимает кинжал, и солнце сверкает, отражаясь от золотых осьминогов с серебряными рыбками в обвитых вокруг лезвия щупальцах. Хорошо отработанным движением я вынул кинжал из ножен и протянул его Патроклу не то в качестве подарка, не то ради того, чтобы услышать его одобрение, я и сам не знал.

Кузен отступил назад, его рот раскрылся, образовав идеальный круг. И его беззвучный крик завибрировал у меня в ушах.

– Нашему гостю нужно отдохнуть, – сказал отец.

С пылающими щеками я сунул отвергнутый кинжал в ножны и на негнущихся, словно сделанных из обожженной глины ногах зашаркал в вестибюль. В дверях я позволил себе последний долгий взгляд на Патрокла. На его лице застыл ужас.

Оказавшись снова в своей спальне, я впал в прерывистую дремоту. Мне снился бегущий в ночи мальчик. В какие-то моменты это был мой кузен, а в иные – я сам. За ним, взывая о мести, гнались взрослые мужчины. Земные боги вопили: «Нечистый! Нечистый!» и «Кровь за кровь!». Проснулся я в поту, весь трясясь и задыхаясь от сухого воздуха, крепко сжимая свой изогнутый кинжал.

Как только в узких окнах забрезжил первый свет, я быстро накинул на себя чистую тунику и отыскал отца. Он сказал мне: «Прости, сын, Патрокл не настроен кого-то принимать», – слова, которые он повторял потом на протяжении многих дней.

Несмотря на это, отец останавливался у порога комнаты Патрокла и рассуждал о чем-нибудь веселом, хотя ответа не получал. Я упрашивал и упрашивал, чтобы мне разрешили зайти. Больно уж не терпелось. Мне казалось, что это несправедливо, поскольку еще никогда в жизни я не был настойчивее. Я пробавлялся тем, что измерял уровень воды в кувшине Патрокла всякий раз, когда служанки забирали его для пополнения. К моему облегчению, мальчик все-таки пил, хотя к еде почти не притрагивался.

В конце концов отец сдался. Когда я впервые зашел в комнату Патрокла, внутри у меня все трепетало. Увидев его, я не смог сдержать изумленного вздоха. Он сидел на кушетке абсолютно прямо, худой и изможденный, как старик, а невидящий взгляд его ввалившихся глаз блуждал по фрескам на стенах.

Я просидел с ним весь тот день и все последующие дни тоже. Феникс, мой учитель, в то время не наказывал меня за пропущенные уроки; он просовывал голову через дверь и превозносил добродетель терпения. Отсутствие тренировок с оружием меня тоже не беспокоило. Для меня было важно лишь получить ответную реакцию – улыбку, представьте себе, – от этого затравленного мальчика.

Я рассказывал Патроклу свои самые интересные истории.

– Мой отец охотился на калидонского вепря с величайшими героями своего времени. Никогда еще не было зверя ужаснее. Клыки как клинки, а остальные зубы острые, будто обсидиановые бритвы. Когда-нибудь мы с тобой вместе добудем такой трофей.

А когда это не сработало:

– Мы построим корабль и поплывем в дальние страны, как наши отцы на борту «Арго». Мы оба будем капитанами, а лучшие люди будут стремиться попасть к нам в команду. Мы откроем места, которых еще не видел ни один человек. Мы будем сражаться в битвах и завоевывать города. И наш корабль вернется, нагруженный золотом, медью и оловом до такой степени, что народ удивится, как это он не затонул.

Патрокл смотрел мимо меня своими бездонными, как Эгейское море, глазами.

Робея, я рассказал ему и о собственных достижениях.

– В этом году я добыл первого оленя – ну, отец, конечно, помог мне удержать лук. Мой олень был благородным зверем. Я думаю, он был согласен на смерть. Разве не хорошо пасть летом своей жизни, в расцвете сил и славы?

– Лучше, чем весной.

Этот внезапный ответ поразил меня, ибо я впервые услышал его голос.

– Что?

– Эан умер весной.

– Ох, Патрокл, я знаю! – Наконец-то он захотел поговорить об этом, рассказать мне свою историю и объяснить, почему он бежал во Фтию. Я взял его за руки, но он отодвинулся подальше.

– Ты не можешь знать. Иначе ты не стал бы добиваться моей дружбы.

– Но я же знаю. – Застенчиво зардевшись, я добавил: – Мой отец мне все рассказывает.

– Что? Он рассказал тебе, как я ударил своего друга? Что для Эана лето никогда не наступит? – Впервые Патрокл устремил взгляд своих черных глаз на меня с силой водоворота Харибды, который однажды чуть не затянул в морскую пучину «Арго».

– Да. Твой слуга рассказал моему отцу, а он – мне. Твой товарищ дурил тебя во время игры в кости. И ты его ударил, всего один раз. Я тоже прихожу в ярость, когда люди ведут себя бесчестно.

– Я размозжил Эану голову каменной игровой доской. За кости!

– Ты ведь не собирался бить его так сильно.

Патрокл поднял ладони, будто увидел на них пятна Эановой крови.

– В тот миг я его ненавидел! Я хотел сделать ему больно.

– А теперь?

К моему удивлению, он соскользнул с кушетки на пол и обхватил мои колени, как принято выражать мольбу.

– Ты должен мне поверить: я бы все отдал, чтобы вернуть друга. Если бы его отец был там, я бы подставил ему свое горло. Но мой отец отослал меня сюда, чтобы избежать кровавой расплаты, после которой я был бы мертв, как Эан.

– Теперь ты мой друг, и я не позволю, чтобы с тобой что-то произошло. Идем со мной. Тебя пора очистить.

Его голова вскинулась.

– Но я никогда не буду чист.

– Феникс говорит, что некоторые смерти не оскверняют: воины отдают свои жизни по собственному желанию, и жертвенные животные кивают прежде, чем опускается топор. Но если человек забирает чью-то жизнь так, как сделал ты, его нужно очистить от этой скверны.

– Или он должен умереть. Моя смерть удовлетворит богов и отца Эана.

– А как насчет моего отца? Как наш дворец и земля снова очистятся, если ты не примешь очищения? Ты ведь наш гость.

Патрокл нахмурился.

– И мы твоя семья, Патрокл. Мы разделяем твою вину.

Плечи его затряслись. Тыльной стороной ладони он смахнул со щек слезы и неуверенно, с моей помощью, встал на ноги.

* * *

После очищения Патрокл то и дело погружался в уныние. Я призвал свое новообретенное терпение и ждал, пока его состояние духа стабилизируется. И наконец мое упорство помогло ему воспрянуть духом.

А потом пришли новости из его города, из Опуса. Ради того, чтобы в отсутствие убийцы семья Эана не отомстила, зарезав кого-нибудь из родных Патрокла, его отец со своими приспешниками глухой ночью отправился в дом Эана. Они подожгли дом, тем самым погубив всех, кто в нем находился. Разделавшись с семьей Эана, в последующие дни они разыскали всех его дальних родственников мужского пола, способных отомстить за это жестокое убийство.

Ужасные вести прилетели в наш дворец быстрее, чем пламя поглотило родителей, братьев и сестер Эана. Несколько дней Патрокл выл, как осиротевший волчонок. А когда рыдания прекратились, погрузился в транс, из которого никто не мог его вывести. Феникс считал, что жалеющий Патрокла бог лишил его разума.

Однако как-то вечером мой кузен покинул свою комнату и пришел в зал, где мы ужинали с Пелеем и мирмидонянскими военачальниками. Он сел за свободный стол, принял миску с рагу из чечевицы и фасоли и съел все до последнего кусочка. Мы с отцом обменялись широкими улыбками.

После того как мирмидоняне насытились и разговор сделался бессвязным, Патрокл ударил своим кубком по столу и заговорил спокойно и четко:

– Благородные мирмидоняне, слушайте мою клятву, которую я даю перед лицом Зевса, Хранителя Клятв. Я, Патрокл, сын Менетия, больше никогда не подниму руку для расправы. Я никогда не буду носить оружия, даже ради собственной защиты. Если я нарушу эту клятву, пусть Зевс поразит меня. Мои мозги растекутся, как это вино.

Мирмидоняне с испугом смотрели, как Патрокл выливает содержимое своего кубка в канавку для либаций.

– Зеленый юнец, – пробормотал Феникс.

Мои глаза защипало от слез. Я мог бы проклясть себя за то, что не предугадал намерение Патрокла, но для того вечера было довольно самобичевания. Он выбрал путь, не суливший ни чести, ни славы. Люди более низкого происхождения будут презирать его. Я подхватил свой кубок и прочистил горло. Глаза отца встревоженно округлились.

Я произнес:

– Я призываю Зевса и мирмидонян засвидетельствовать мою клятву. До тех пор, пока последний вздох не покинет мое тело, я клянусь защищать Патрокла со всей силой, что имею. Если когда-нибудь я подведу его, если кто-то причинит ему вред, пусть моя кровь смешается с его кровью. – Я опрокинул кубок и вылил вино.

Отец опустил голову.

– Да будет так, как должно быть.

* * *

Мы помнили наши клятвы. Воинственные владыки были потрясены отказом Патрокла носить оружие. Те, кто знал о смерти Эана и ее последствиях, поклялись по настоянию Патрокла никогда это не обсуждать. Из-за этого я становился бессилен должным образом оградить его от подозрений в трусости, и это ранило меня в самое сердце. Ни один ахеец никогда не посмеет нарушить клятву, даже ту, что дал в детстве.

Мы с Патроклом находились во Фтии после недолгой кампании в Эпире, когда до нас дошли вести о последнем несчастье, постигшем дом Атрея. Мы в изумлении слушали отчет микенского гонца о побеге жены Менелая. Агамемнон разослал гонцов во все концы Ахеи с приглашением как друзей, так и соперников провести осень в микенском дворце. Несомненно, это было приглашение на военный совет.

Слуга проводил гонца из зала в гостевую. Патрокл смотрел им вслед через колонны на галерее до тех пор, пока они не скрылись из виду. Вовсе не эту войну он предсказывал. Коварный союз Микен и Трои против ахейцев не сложился. Агамемнон желал вести царей Ахеи до самых ворот Трои.

– Это твой шанс по-настоящему показать себя, сын мой, – сказал отец со своего трона. Голос его прозвучал до странности безжизненно.

Я опустился на скамью и откинулся к стене, чувствуя, как расписанная штукатурка холодит затылок. Она могла быть моей, невеста, отвергшая Менелая. Может, боги пощадили меня, передав мое унижение сыновьям Атрея? Нет, все было бы совсем иначе, если бы своим мужем Елена называла меня.

Патрокл сел на скамью со мной рядом. Мечтательно улыбнулся.

– Набег на Трою может сделать тебя самым прославленным воином во всей Ахее.

«А тебя, мое дыхание, кровь моя?» – спросил я его про себя и закрыл глаза, чтобы он ни о чем не догадался.

Отказ биться принесет Патроклу только позор.

Глава 10

Божественный Зефир помог бегству влюбленных, наполнив своими порывами паруса маленького флота Париса и не давая беглецам отклониться от курса, которым нельзя было повернуть вспять. А вот поток Елениных эмоций во время путешествия был не так постоянен. Она переходила от надежды к сожалению, от страха к бурной радости. Волны, бившиеся о борта трех кораблей, были под стать ее настроениям: радостному, неспокойному, радостному, неспокойному. Она покинула родной дом, отказалась от прошлого, оставила дворец, где многое напоминало о матери, отце, братьях и сестре. Она оставила высокие, надежные стены цитадели, поросшие тростником берега реки Эвротас и снежные шапки гор Тайгет и Парнон. Она бросила народ, которым правили ее великодушные предки.

Оставила ребенка.

Взамен она получала неизведанный мир, которого в равной степени жаждала и страшилась. Елена всматривалась в бесконечный горизонт, а ее улыбающийся возлюбленный обнимал ее и снова живописал свои мечты об их общем будущем. Ночью она лежала с ним на ложе с пологом в каюте на корме судна и черпала уверенность от его нетерпеливого тела.

Наконец вдалеке показался широкий Троянский залив, зажатый между двумя высокими мысами.

– Там мы и бросим якорь. Течения в проливах мы не преодолеем, – сообщил ей Парис.

Испытывая дурноту скорее от нервозного ожидания, чем от швыряющих суда ветров, Елена вернулась в каюту, чтобы подготовиться. Амата помогла ей надеть шафраново-желтую с небесно-голубым многослойную юбку с позвякивающими золотыми дисками и малиновый жилет.

Елена старалась сидеть как можно неподвижнее, когда Амата наносила ей на щеки багряную пасту и восхитительно твердой рукой подводила губы. Перед тем как выйти из каюты, она набросила на себя короткую легкую накидку для защиты от солнца и ветра.

Когда Елена снова появилась на палубе, навстречу их флотилии шел на веслах изящный военный корабль. Его нос украшал грациозно выгнувший шею конь с вытянутыми вперед, будто в попытке прыгнуть в море, передними ногами. Елену охватило головокружительное желание броситься вслед за этим существом. Что за мир скрыт под поверхностью этих жемчужно-голубых вод? Подхватит ли ее Владычица Рыб, унесет ли в коралловый дворец и будет ли оберегать вечно?

Человек на носу военного корабля отдал честь.

– Это Эней, – пояснил Парис. – Он командует отцовским флотом. – Парис подтолкнул Елену вперед, словно гордый купец, выставляющий напоказ свои лучшие товары.

Елена заметила, что лицо командующего посуровело, хотя ей не удавалось разглядеть его черты со всей четкостью. Она отступила назад.

Команды флотилии Париса приспустили паруса на своих кораблях, сложили мачты и пошли в залив на веслах, вспенивая воду при каждом гребке.

На берегу собралась толпа народу. Слышались возгласы «царевич Парис» и «госпожа». Елена отвечала им своей нарисованной улыбкой, хотя внутри пребывала в полном смятении.

– Послушай! Они нас любят. – Парис прижал ее к своему боку и жестом приветствовал народ. Толпа взревела с удвоенной силой.

Экипажи побросали в воду у берега якорные камни и попрыгали в воду. Охваченная ледяным ужасом Елена смотрела, как Парис тоже спрыгивает с борта. Она испытала почти до нелепости сильное облегчение, когда стоящий в воде выше колен Парис протянул к ней руки. Моряк из его команды бережно подхватил Елену под мышки и передал царевичу. Когда Парис пошел к берегу, прижимая к груди возлюбленную, возгласы толпы стали почти оглушительными. Те, кто стоял ближе всех, обступили пару, словно вопящие чайки, но, к Елениной гордости, тут же отшатнулись назад по малейшему движению пальцев царевича. Парис поставил Елену на ноги на покрытый морской пеной песок и тут же подхватил, когда у нее подогнулись ноги.

Он прижал губы к ее уху, чтобы она лучше его расслышала.

– Помедленнее, любовь моя. К твердой земле нужно привыкнуть.

Елена прильнула к возлюбленному. Даже во время поездки ее не мутило так сильно.

– Посмотри на них. Как много.

– И все они пришли нас приветствовать.

Эней что-то пролаял на троянском, и его люди образовали вокруг пары заграждение настолько плотное, что Елена не видела даже собственных ног. В просветы между телами сопровождающих заглядывали чьи-то лица. Елена разобрала некоторые из выкрикиваемых людьми слов, такие как «красавица» и «улыбнись нам, богиня». Она часто слышала подобное от Париса. Когда она удостоила людей ответной реакцией, радостные вопли оглушили ее и вывели из равновесия.

Сопровождающие повели их вверх по склону, к краю зеленой низменной равнины, простиравшейся насколько мог видеть глаз.

Парис, хмурясь, повернулся влево, потом вправо. Он спросил у Энея на аккадском, общераспространенном, языке:

– Где колесница? Или хотя бы лошади? – Его собственные колесницы разобрали перед погрузкой на корабль, а лошади потеряли в весе за время долгого путешествия из Лаконии. Ни один питающий уважение к этим животным троянец не подумал бы о том, чтобы запрячь их в таком состоянии.

– Ты же не думаешь, что Елена пойдет пешком?

Эней быстро окинул Елену прохладным взглядом.

– Мы не ожидали, что ты приедешь не один.

– Я вполне способна идти, – сказала Елена, вскидывая подбородок. Каждый год она руководила лаконскими церемониями и празднествами с продолжительными шествиями к священным местам, зачастую по изнуряющей жаре, похуже этой. Грудь ей сдавило от осознания того, что больше она никогда не будет руководить этими церемониями.

Но сегодня тоже намечалось некоторого рода празднование. И это были ее новые люди: толкающиеся, поющие, смеющиеся, переполняемые радостью.

– Слишком далеко, – возразил Парис. – Неужели нельзя смастерить носилки, то есть паланкин?

Елену передернуло от такого высказывания.

– У тебя есть из чего, кузен? – спросил Эней.

– Ну, наверное, нет. Но, Елена, как насчет твоей ванны?

Елена недоверчиво уставилась на Париса. Критский терракотовый ларнакс, который она забрала из своего дворца? Парис решил, что она въедет в Трою в ванне? Нелепая и, более того, зловещая идея – критяне использовали свои ларнаксы в качестве гробов, когда их телам уже не требовалось принимать ванны. Лучше уж заявиться туда на носилках...

– Может, хотя бы часть пути? – Парис ждал ее ответа с горящими глазами, как мальчишка, ожидающий похвалы за проявленную им изобретательность.

– Не говори глупостей, – сказала Елена. – Командующий Эней, веди нас.

За время долгого пути она почти забыла свою гордость. Пот под плотным жилетом скапливался внизу спины. Ноги болели, завязки от сандалий натерли икры. Но она не покажет своей слабости перед троянцами.

Возле узкого брода через Скамандр Парис взял Елену на руки и перенес через реку, к пущему восторгу участников процессии. И теперь она сосредоточила внимание на своем новом доме, на Трое. Сначала Троя была маленьким пятнышком вдалеке, а перед ней лежала холмистая равнина с обширными пастбищами для лошадей. Потом она маячила впереди в виде наклонных стен и уходящих к небесам массивных башен. Из бойниц в парапетах смотрели часовые в шлемах. И это был только «нижний город», просто помост для царского трона. Надо всем этим на каменистом кургане с плоской вершиной, над зубчатыми стенами высились самые высокие здания и Пергам – цитадель троянских царей. Пергам вместе с прилегающим к нему городом и образовывали Трою, по сравнению с которой Лакедемон казался детским замком из песка.

Эти стены, несомненно, строили боги.

– Я думаю, – начала Елена, и Парис приложил ухо к ее губам, – что здесь я буду чувствовать себя в безопасности.

Парис широко улыбнулся и поцеловал ее в нос.

Даже если Трою выстроили и не боги, то люди, обладающие завидным богатством. Несмотря на неумолимое полуденное солнце, по спине Елены пробежали мурашки. Разве сказители не пели о том, что с Троей могут сравниться одни только золотые Микены? Какой лакомый трофей этот соперник. В ее голове раздались глухие удары, подобные стуку кулаков о щиты, обтянутые бычьей шкурой. Елена положила голову Парису на плечо. Его отец, царь Приам, считал великого царя из Хатти своим союзником; Менелай с Агамемноном – нет. Здесь она будет в безопасности. Так сказал Парис.

– Ты полюбишься моим родным, – заверил он ее.

Елена сжала его руку, будто ею руководил кто-то другой. Слова слетели с губ прежде, чем она успела остановиться:

– Мы можем повернуть назад.

Парис продолжал улыбаться. Елена уже сомневалась в том, что вообще что-то произнесла.

«Назад, назад на корабль. Уплыть из Трои. Подальше из Ахеи. Найти новый дом. Жить тайно».

Она выкрутила шею, чтобы посмотреть через плечо. Ее лицо впечаталось в грудь одного из могучих гигантов Энея. Торс этого человека толкнул Елену вперед. Парис заключил ее в объятия. С его губ слетали слова утешения, которых она не слышала.

Они дошли до главных ворот, по бокам от них стояли самые огромные скульптуры, какие когда-либо доводилось видеть Елене. Заметив ее удивление, Парис рассмеялся. Тела этих львов-хранителей были рельефно вырезаны на известняковых блоках, а их головы, плечи и передние лапы выдавались наружу, будто звери стремились вырваться и наброситься на непрошеных гостей. Пасти их были раскрыты, зубы обнажены, языки высунуты.

Стражники на крепостном валу поприветствовали своего царевича: не просто отсалютовали, а склонили головы и преклонили колени. Верхушки их шлемов сверкали на солнце. Елена повернулась к Парису за подсказкой, как следует ответить. Ахейские царевичи содрогнулись бы от такого отношения, поскольку высокомерие вызывает зависть богов. Что дальше? Рабы раскатают перед Парисом бесценные гобелены, чтобы он вытер о них свою грязную обувь?

Парис, казалось, не заметил стражников, поэтому Елена тоже постаралась их игнорировать.

Укатанная колесами и пропеченная солнцем дорога в Трою внутри городских стен превратилась в мощеную широкую улицу. На ее обеих сторонах прибывших приветствовали новые толпы народа. Людская масса стала еще больше за счет пришедших с пляжа по поперечным улицам. Все жители радовались Парису и «госпоже», глядя на них из окон и с плоских крыш. Парис держал одну руку высоко поднятой в приветствии, второй обнимал плечи Елены. Проворные девушки выбегали из толпы и разбрасывали перед парой цветы. Некоторые смотрели на Париса долгим взглядом, а тот улыбался всем, никого не выделяя.

Елена нерешительно подняла руку, чем вызвала оглушительное одобрение толпы. Парис был прав: люди их любили. Она кивала доброжелателям, выражая свою благосклонность наугад. Когда мужчины осыпали похвалами ее красоту, опускала глаза. Женщины превозносили ее скромность, и она торжествовала. Только когда по наущению родителей свои приветствия произносили дети, она притворялась, что не замечает. Ей было страшно увидеть в их черных глазенках осуждение. Она боялась, что их лица превратятся в бледное веснушчатое лицо дочери.

Еще больше стражников кланялось Парису со стен Пергама. У ворот цитадели он приложил ладони к ближайшей из пяти высоких плоских опор, примыкающих к башне. После мгновенного безмолвного соединения он повернулся к толпе.

– Друзья, мы вынуждены вас оставить. – Он утихомирил стоны толпы сияющей улыбкой. – Я должен представить вашу новую царевну царю и царице, но не беспокойтесь: в ближайшие дни вы будете часто ее видеть.

Кто-то спросил:

– Как зовут красавицу?

Парис повернулся к Елене и ободряюще кивнул.

Елена впервые обратилась к этому морю жаждущих лиц:

– Добрые люди, меня зовут Елена.

– Елена, – повторил Парис и поднял ее руку в своей, – из Трои.

Толпа восторженно ахнула. Из леса толкущихся ног выскочил маленький ребенок и встал перед Еленой. На сгибе локтя у малышки примостился какой-то ярко раскрашенный предмет. Девочка пожевала губы, а потом серьезно протянула игрушку Елене, деревянную лошадку на колесиках.

Глаза Елены защипало от слез. Такая, только чуть менее красивая, была у Гермионы. Корова-лошадь. Елена заморгала и попыталась погладить девочку по спутанным каштановым кудряшкам. Но маленькое запрокинутое личико скривилось, устремив на Елену укоризненный взгляд. Ребенок выхватил свое подношение и нырнул обратно в толпу. Казалось, ее никто больше не заметил, мать не позвала ее по имени, и Елена подумала, что это видение, наверное, вызвало ее повинное сердце. Или, возможно, его послала сама Матерь в знак осуждения. Все-таки матушка Тейя не отказывалась от своей дочери Весенней Девы по собственной воле.

– Назад! Назад! – закричал народу стражник на бастионе. Скрипя поперечинами, ворота Пергама открылись изнутри.

Эней хлопнул Париса по плечу.

– Я пойду, кузен. – Он глянул на Елену. – Мне нужно защищать эти берега.

Парис схватил и сжал руку Энея.

– И ты прекрасно делаешь свое дело.

Обратив последний долгий взгляд на толпу, Елена повернулась и прошла вместе с Парисом в ворота.

И вот наконец перед ней предстала цитадель, которую Парис описывал в мельчайших подробностях. Пергам создавали лучшие архитекторы, а город, подобно сорнякам, разрастался сам по себе. Здешние обитатели жили очень скученно, но особняки богачей располагались на широких концентрических террасах под сенью густых деревьев. Широкий Дарданский тракт, прорубленный через эти террасы, плавно поднимался и заканчивался пропилоном с двумя колоннами, очевидно служившим входом во дворец.

– Разве Пергам не прекрасен? – спросил Парис.

Повсюду царила тишина. Куда подевались все люди? Важно фыркающие вельможи, служители богов, посланники и купцы, лепечущие на таких языках, что болят уши? То там, то здесь Елена замечала выглядывающего из-за ставней или молча стоящего на крыше дома жителя цитадели. Ей были слышны только стрекотанье насекомых и птиц или голоса, доносящиеся из нижнего города. В самом ли деле это был тот самый дворец, о котором ее заставил мечтать Парис?

– Почему они нас не приветствуют? – шепотом спросила она.

Парис почесал мочку уха.

– Не переживай. Мы дадим пир, и тебя представят самым высокопоставленным троянцам.

У дворца их не встретили ни сестры, ни братья Париса, только обычно кланяющиеся часовые. На крыше дворца горстка слуг, собиравших в корзины сушеные фрукты, прервала свою работу и тоже поклонилась. Этот странный новый дом являл собой огромное здание из дерева и глинобитного кирпича на известняковом фундаменте. Оно напоминало огромнейшую шкатулку с двумя меньшими по бокам – восточным и западным крылом. Здание выглядело не более и не менее впечатляющим, чем дворцы в Ахее. Это, конечно, был не лабиринтоподобный дворец, достойный критского царя Миноса, хотя именно в такой образ Елену заставили поверить песни сказителей и фантастические рассказы отца.

– Тебе не нравится? – с запинкой спросил Парис.

Его губы разомкнулись от такого же, как у нее, детского разочарования. Елена приложила к ним палец и не убирала до тех пор, пока его глаза не сощурились в улыбке.

– Это наш дом, Парис.

Он слегка прикусил ее палец зубами.

– И ты наконец встретишься со своими новыми родственниками.

Он почти протащил Елену мимо караульной через пропилон, который охранялся двумя сфинксами не изящнее львов у городских ворот. Провел по длинному коридору, в конце которого открылся большой бесцветный двор.

Парис засмеялся, словно вырвавшийся у Елены резкий вздох был от восхищения. Везде, куда бы она ни посмотрела, стены украшали аскетичного вида серые рельефные изображения: боги, иногда богини, возвышающиеся над смертными или стоящие на спинах грозных зверей; цари со скипетрами или сидящие на тронах; стоящие в профиль, вселяющие беспокойство твари с телами людей и головами быков или львов. Пол, наоборот, был лишен декоративности, хотя на нем возвышался огромный ступенчатый алтарь и огромная статуя одетого мужчины в рогатой короне. Елена уставилась на статую. Ей никогда не доводилось видеть скульптуры хотя бы в половину высоты этой.

– Отец моего отца, – пояснил Парис. – Царь Лаомедонт.

Он переключил внимание на балкон над двором. Там проводили время в праздности юноши и женщины. Собравшись маленькими группками, они болтали о своем, не обращая внимания на вновь пришедших.

Парис поднял руку.

– Матери! Сестры! Братья!

Беседующие резко умолкли. Молчание длилось совсем недолго, а потом голоса загомонили: «Приехал!» и «С возвращением домой, Парис!».

Никто не спрашивал его о Елене, хотя предназначенные Парису улыбки перемежались устремленными в ее сторону озадаченными взглядами.

Парис обнял ее одной рукой за талию.

– Сначала я представлю тебя отцу и матери. Только так будет правильно.

Он провел ее мимо ступенчатого алтаря к обитым серебром двойным дверям с гигантскими каменными стражами по бокам.

– Подожди! Мне нужно вымыться и переодеться.

Но стражник – на сей раз живой – уже выпрямился, закончив отвешивать поклоны до пола, и распахнул двери.

* * *

Вокруг помоста, на котором на золотых тронах сидели царь с царицей, толпились придворные. В Еленином воображении царь Приам был высоким и импозантным, а его жена по-матерински нежной. Реальность оказалась совсем другой. Величественная царица Гекуба сидела с прямой спиной. Она оказалась на целую голову выше мужа. Поверх ее заплетенных и собранных в тугой пучок волос был надет головной убор с крылатым солнцем. Приам сидел, поставив ноги на специальную скамеечку в виде лежащего золотого быка. Его головной убор был под стать тому, что у жены, только выше. Он был одним из самых старых людей, что Елена когда-либо видела.

– Царевич Парис, – объявил придверник. – И госпожа... Госпожа... – Разволновавшись, он жестом указал на Елену.

Ответ так и застрял у Елены в горле. Глаза царицы пронзали ее насквозь, словно две сосульки.

Парис взял ее руку.

– Я тебя представлю.

На полпути к помосту он как будто споткнулся, как-то изящно. Его рука повлекла вниз и Елену. Она высвободилась.

– Поднимайся, – шепнула Елена, согнувшись над ним.

– Встань на колени, – произнес Парис, едва двигая губами.

– Встать на колени? – повторила Елена.

Она продолжала стоять, и бородатые придворные в белых одеждах загудели. Маленький царь склонял голову то на один бок, то на другой, как воробей в ожидании крошки. Человек, стоявший по правую руку от Приама, моложавый, геркулесовского телосложения и с суровым лицом, делал то же самое.

Лицо Елены пылало. Эти люди ждали, что она унизится? Ахеец не вставал на колени никогда, кроме как в молитве, и уж тем более этого не делала царица перед равными себе. Парис снова схватил ее за руку и зашипел, чтобы она повиновалась. Придворные ждали. Царская чета ждала. Из помещения словно бы выкачали весь воздух. Глаза Гекубы в форме копейных наконечников смотрели прямо в глаза Елены, заставляя ее медленно опуститься. Еленины колени, скрытые волнистой юбкой, зависли над полом.

– Подойдите, – скомандовал Приам. Он начал подниматься с трона; каким же он был субтильным, этот царь со множеством наложниц. Его коснулась жена, и он снова опустился. – Парис, сын мой! Добро пожаловать, добро пожаловать! – Уже на аккадском он добавил: – И тебя, милая госпожа, я особенно приветствую.

Елена неохотно позволила Парису помочь ей встать.

– Спасибо, царь Приам.

– Ваше величество, – поправила ее Гекуба.

У Елены невольно вырвался смешок. Величество? Царь Трои был богом?

Парис взобрался на ступенчатый помост и обнял царицу. Ее жесткие черты лица смягчились. Гекуба приложила свою сложенную чашечкой узкую ладонь к затылку сына.

– В следующий раз не так долго, Алаксандус.

– Следующего раза не будет, мама. – Царица отпустила его, и он склонился, чтобы царь поцеловал его в лоб. – Отец, я каждый день скучал по тебе.

– Не более, чем я по тебе, сын мой, – задумчиво ответил Приам. – Не более, чем я по тебе.

Парис широко улыбнулся мрачному геркулесоподобному великану.

– Гектор!

Мужчина раскинул свои мускулистые руки, и они с Парисом обнялись. Стало быть, это и есть брат Париса, о котором он так часто и так лестно рассказывал: Гектор – покоритель лошадей и наследник Трои. Довольно красивый, с глубоко посаженными глазами, широким ртом и собранными на затылке темно-каштановыми волосами. По словам Париса, Гектор был любимым сыном Приама, да и народным любимцем тоже, хотя Елена сомневалась, что человек с таким озабоченно-напряженным лицом может в своем очаровании превзойти ее избранника.

И хотя ростом Гектор был выше самого долговязого придворного в зале, говорил он так тихо, что Елена едва расслышала его слова:

– С возвращением домой, братишка.

– Как это мои глаза тебя сразу не разглядели! – воскликнул Парис.

– А мои теперь могут спокойно закрываться по ночам, – ответил Гектор. Елену он одарил вежливым вопросительным взглядом, и у нее свело живот.

– Возможно, мне следовало посылать больше весточек, но тебе не стоило беспокоиться. В Ахее было хорошо. – Парис склонил голову в сторону Елены. – Как видишь.

Сохраняя достоинство изо всех сил, Елена расправила плечи и заставила себя встретиться взглядом с Гекубой. Царица скривила губы, будто оценивая подобранную Парисом в долгих странствиях безвкусную безделушку и отвергая ее.

– Ты должен относиться к своей наложнице с уважением, – спокойно произнес Приам.

– Любовнице, – предположила Гекуба.

– Жене, – поправила Елена.

Гекуба издала громкий вздох. Придворные, казалось, затаили дыхание.

– Жене, – повторил Приам. – Что ж, это все осложняет. Ты должен был испросить моего разрешения, Парис.

Елена заморгала, чтобы не смотреть так пристально на его озадаченное морщинистое лицо. В ее памяти всплыл злополучный дед Менелая, павший от руки собственного наследника. Убитый горем Менелай, сообщающий новости об этом и о своем предстоящем отъезде на Крит. Парис, спрашивающий: «И ты хочешь, чтобы я присмотрел за Еленой?» И несчастный, глупый Менелай, ответивший, что да, ему хотелось бы именно этого.

Надувшись, как получивший отповедь мальчишка, Парис произнес:

– Все уже сделано. И Елена – лучшая жена для меня.

– Елена? – Приам одарил ее отсутствующей улыбкой. – Прелестное имя, моя дорогая. Но, Парис, разве не так зовут жену принимавшего тебя в гостях лаконского царя? Так ведь, Гектор? Этого хозяина звали Менелай... – Руки Приама сжали литые подлокотники трона в виде львиных лап. – Брат Агамемнона... Агамемнона – царя Микен.

– Объяснись, Парис, – тихо попросил Гектор.

Парис пожал плечами.

– Что ж, да. Она больше не жена Менелая.

Приам спросил у него, как у ребенка:

– Как такое может быть, сынок?

– В Авлисе мы провели церемонию. Перед тем, как сбежали из Ахеи.

– Сбежали... Из Ахеи, – как эхо повторил Приам.

– Мы можем объяснить, – сказала Елена.

– Давайте, – отозвалась царица.

На лице Приама было написано злополучное желание поверить ей. В голове у Елены стало пусто.

Гекуба повернулась к Гектору.

– Не может быть. Царь должен посоветоваться с Антенором. Твой отец слишком умен, чтобы не слушать его советов.

– Должен посоветоваться? – Приам сузил глаза, глядя на одного из двух старцев, сидевших у помоста, лысого, с аккуратно подстриженной бородой; тот с явным сосредоточением слушал все, что говорилось.

В Елениной груди затрепетали надежда и страх, когда она заметила второго старца. На нем была юбка, желтая, с бело-голубыми лентами на кайме подола и поясе, и, хотя выглядела она потрепанной и неряшливой, все же была на манер ахейской. Но Приам ведь презирал ахейцев. Он так и не простил им набега на Трою во времена правления отца. Разве ахеец может служить у него при дворе? И при этом являться не кем-нибудь, а советником, допущенным к царю, несмотря на ненавистное происхождение и неопрятный вид. Этот человек должен был быть особенным. Возможно, он мог иметь влияние на беглецов с его родины? Заметив, что Елена смотрит на него во все глаза, он обнажил желтые зубы в ухмылке.

Приам вздохнул.

– Ох, очень хорошо. Говори, Антенор.

Первый старец постучал себя по ухоженному подбородку. Ахеец, словно высмеивая его, вцепился в свою нечесаную паклю. Антенор прочистил горло, и ахеец подчеркнуто отрывисто кашлянул. Царица выразила неодобрение. На лице царевича Гектора от раздражения вздулись желваки.

– Действия вашего сына были опрометчивы, ваше величество, – произнес Антенор.

– Как проницательно. И что же нам теперь делать? – поинтересовался царь.

– Мы должны подходить к делу с осторожностью. На сей раз царевич Парис обидел царей, могущественных.

– На сей раз? – переспросила Елена.

Парис пощелкал языком:

– Каков грубиян.

– Несколько прямолинейно, да, и не вполне отчетливо, – оценил царь. – По счастью, боги послали мне Калхаса.

Второй седобородый снова сверкнул зубами, теперь Антенору. Потом он закатил глаза и застыл. Потом запрокинул голову. Пророчество хлынуло из его глотки словесным потоком на троянском с ахейским выговором.

Лицо Гекубы приняло такой напряженный вид, что поджатые губы почти исчезли. Приам отодвинулся на своем троне поглубже.

Хотя Елена не поняла почти ничего из сказанного ахейцем, свое имя она слышала многократно. Она представила, как выходит из дворца, из цитадели, спускается в город, где в любой лачуге ее встретили бы приветливее, чем в ее новом доме. Она продолжает идти до самого залива и кораблей. А потом поворачивает назад, потому что не может уплыть одна.

Ахеец, наконец замолчав, уронил подбородок на грудь.

Антенор медленно похлопал в ладоши.

– И тебе даже не понадобилось разглядывать бараньи потроха для такого предсказания.

Придворные захихикали.

Голова его соперника вскинулась.

– Ты никак смеешься над богами, Антенор? Над способами, с помощью которых они общаются со своими избранными провидцами? Или, может, завидуешь моему дару предвидения. Ты ведь знаешь, я служу его величеству гораздо лучше тебя.

Антенор не ответил. Его спокойное лицо не дрогнуло.

Калхас повернулся к Парису.

– Вы – расскажите, как закончилась женитьба Менелая. Вы принудили эту женщину?

– Отец, вели своему ахейцу следить за языком! – вскричал Парис. – Елена была к этому совершенно готова.

– Не сомневаюсь, что была, – сказала Гекуба.

– Мама!

Приам, съежившийся на своем троне, сказал:

– Гекуба, моя дорогая, я уверен, что Елена настолько доброде...

Гекуба фыркнула, на время позабыв о своей царственности.

– Да, насколько прекрасна, – закончил Приам.

Онемев от обиды, Елена остановила взгляд на Гекторе, единственном человеке, кто не судил ее свысока. В тот момент для нее было важно, только чтобы этот молчаливый мужчина как-то выразил – неважно, как именно, – что он ее не презирает. Их взгляды пересеклись: его глаза были как два бездонных колодца, полных печали.

– Если можно, ваше величество? – попросил Антенор.

– Если должен, – ответил Приам.

Антенор вежливо покачал своей лысой головой.

– Мы в деликатном положении. Брат царя Менелая – самый могущественный в Ахее. Агамемнон с Менелаем захотят отомстить за нанесенное им оскорбление. Чтобы избежать войны, мы должны предложить щедрую компенсацию, когда вернем госпожу обратно.

– Вернуть Елену? – закричал Парис. – Никогда! – Он поспешил к тому месту возле помоста, где она стояла, и прижал ее к груди с такой силой, что она пошатнулась.

Елена вывернула шею и в немой мольбе посмотрела на царя. Лицо Приама было холодно.

– Царевич Парис ездил в Ахею, – продолжил Антенор, – чтобы улучшить отношения между Ахеей и Троей...

– Это не так, – перебил царь. – Я никогда не прощу ахейцев за то, что они сделали с моим отцом и братьями во время штурма Трои.

Антенор поправил себя:

– Вы думали, что царевич Парис обеспечит возвращение вашей похищенной сестры, царевны Гесионы, что с помощью неопределенных посулов сумеет убедить разных принимавших его у себя царей надавить на захватчика. Но вместо этого нам приходится возмещать нанесенный им ущерб.

Пальцы Париса впились в Еленину руку, сжав ее до синяков.

– Отец, отец, отец...

– Мы знаем, чего хочет от нас Агамемнон. Он достаточно долго посылал своих гонцов, – заключил Антенор. – Ему нужен тот же доступ к проливам, как и другим чужестранцам. Тот же размер налогов для ахейских кораблей, вынужденных дожидаться лучших погодных условий в Колыбельной бухте.

– Дай им это все! – взмолился Парис. – Пусть ждут в наших гаванях, проходят через наши проливы или ловят рыбу в наших водах. Все, что хотят. Мне все равно. Но Елена останется со мной.

Приам сердито посмотрел на Антенора.

– Может быть, ты удосужишься выслушать, что думает твой царь? Что ж, поясню в последний раз. Я никогда, никогда не дам ахейцам то, чего они просят. После всего, что они отняли у меня? Они убили моего отца. Они убили моих братьев, всех до единого. Они похитили мою сестру, поработили ее! И теперь у меня находится то, что принадлежит им. – Он отрывисто хохотнул. – В самый раз.

– Все это сделали их отцы и деды, – возразил Антенор. – Не это поколение.

– Сыновей карают за преступления отцов. За преступления их дедов, прадедов – за всех мужчин их рода. Так велят боги, или ты знаешь лучше? Ты ставишь себя выше богов, Антенор? – Маленький царь нахохлился на своем троне, как распушившая перья птичка. – Я буду наслаждаться унижением Агамемнона и Менелая. Самый могущественный дом в Ахее, дом Атрея, унижен моим сыном. Мной. Их позор станет уроком для всех ахейских мужчин.

Парис вытер капельку пота со лба и выпятил подбородок.

– Да что за разговор вообще? Человека не должны вынуждать отказываться от жены.

Воинственность Приама улетучилась. Он обмяк на троне с золотым львом и снова стал усталым стариком.

– До этого не дойдет. В любом случае не с тобой.

– Она жена Менелая, – напомнила Гекуба.

– Мама, мама, он бы никогда не смог оценить ее по достоинству. Не так, как я. – Парис взял Елену за локоть. – Посмотри на нее. Ты ее полюбишь. Как может быть иначе? – Прежде чем Елена успела опомниться, он повернул ее вокруг себя. – А ты, отец, ты же всегда любил красивых женщин. Видел ли ты когда-нибудь столь прелестную?

Он снял с Елены пыльную дорожную накидку и отступил назад, словно демонстрируя несговорчивым покупателям молодую рабыню. По залу пролетел вздох.

– Стыдно, – пробормотала Гекуба.

– Парис, твоя жена, – произнес Гектор.

Елена скрестила руки, прикрыв груди. Слишком поздно она вспомнила, как упрекала людей Париса за то, что те похотливо разглядывают лаконских женщин в их жилетах с открытым передком, за то, что сравнивают их с изнасилованными вдовами. Матерь Тейя, вскармливающая все живое своей драгоценной черной землей, должна была сразить их за непочтительное отношение к материнству. Елена решила, что сделает так, чтобы жены троянцев подражали ее стилю.

Она повернулась, чтобы забрать у Париса свою накидку. Ее сандалия зацепилась за кисточки на подоле юбки. Елена пошатнулась, дернула ногой, пытаясь освободиться. Завязка сандалии ослабла. Ткань порвалась. В воздухе мелькнул яркий кожаный ремешок.

Падая в невесомости на спину, она услышала, как ее сандалия ударилась о помост.

* * *

Мелодичный голос: «Малышка, не плачь». Чьи-то пальцы нежно гладят Елену по щеке. Леда смотрит на нее сверху вниз.

«Мама. Моя мама».

Ее обнимают сильные руки. «Полно, полно, мой голубочек. Не плачь». Тиндарей поднимает ее. Кончик его бороды щекочет ей лицо.

Полидора раздосадована, но глаза ее ласковы. «Не плачь, моя девочка. Никто не хочет, чтобы ты сама себя жалела».

Чувства Елены затуманил аромат миррового масла – не Полидорин запах свежевымытого тела, не сладкий розовый Ледин, не очагово-дымный, что вечно пропитывал Тиндарея.

Пьянящий аромат Париса.

Елена не открывала глаз. Боль в копчике накатывала волнами. Она закусила губы, чтобы не вскрикнуть. Послышались приближающиеся тихие шаги. Чьи-то мощные руки обхватили ее и подняли с пола. Она спрятала пылающее лицо в углублении между широким плечом и подбородком.

– Я хочу уйти, – прошептала она.

Голос Гекубы хлестал ее слух:

– Это неприлично!

Аромат мирры сменился мускусным конским запахом. Это прибежище теплой шеи, этот пульс, размеренно бьющийся о ее губы, принадлежали не Парису. Мужчиной, что нес ее на руках, был, несомненно, сильный молчаливый Гектор. И хотя она понимала, что должна открыть лицо, закрытые глаза ничего не видели.

– Она займет стул Калхаса, муже, не твой, – произнесла Гекуба.

– Этот мягче, – ответил Приам.

Еленины глаза увлажнились, как только ушибленное место коснулось подушки. Когда она решилась посмотреть, Гектор отступил назад. Приам стоял возле своего места, склонив голову набок, и моргал, напоминая воробья. Царица, словно вырезанная из гранита, сидела рядом с ним, на соседнем троне.

Приам медленно спросил:

– Ты ушиблась, дитя?

Парис, опомнившись от оцепенения, в котором явно пребывал, двумя широкими скачками взбежал на помост. Он нерешительно остановился позади Приама.

– Ты хочешь лечь, любимая? Тебе нужен лекарь?

– Корабль. Мне нужно вернуться обратно, – промямлила Елена.

Улыбка Приама стала натянутой.

– Обратно? Невозможно. Бедная госпожа, ты напугана. Позволь тебя заверить, что тебе рады в Трое и ты здесь в безопасности. Я не собираюсь возвращать тебя ахейцам.

– Тогда ты должен дать клятву, – сказал Парис, – чтобы Елене было спокойнее.

– В самом деле, я это сделаю. Клятву перед лицом Сияющего Тиваза, могучего солнца. Двор также будет присутствовать при этом. – Приам хлопнул в ладоши, подзывая слугу. – Мальчик, принеси масло.

– Осторожнее, муже, – предостерегла его Гекуба. – Ты захочешь посовещаться с Антенором наедине.

– Этого я не хочу. Сегодня я торжественно обещаю Елене свою защиту. Пусть священное масло впитает мои клятвы в мою плоть, если я лгу.

Гекуба привстала с трона.

– Эта женщина не может здесь остаться! Парис должен сейчас же от нее отречься.

На лице Приама сверкнула опасная улыбка.

– Возлюбленная моя, мужчина может отречься от своей жены в любой момент их совместной жизни. Чаще всего, когда он устает от ее постоянного вмешательства. Но я уверен, что никто не может устать от Елены.

Сияющая и ликующая Елена склонила голову.

– Такая скромница, – сказал Приам.

– Тебе виднее, как всегда, мой господин и царь, – процедила Гекуба сквозь зубы. – Очень хорошо. Позволь мне, согласно материнскому долгу, отвести нашу новую дочь к лекарю. Мне страшно и думать о покалеченной невесте.

Приам усмехнулся.

– Конечно, я разрешаю. Чем скорее раны начать лечить, тем скорее они заживут. Будь поласковее с ними обоими, моя дорогая.

Царь с царицей обменялись многозначительными взглядами, значение которых Елена не совсем поняла. Быть поласковее с Парисом? Неужели Приам думал, что Гекуба станет в чем-то обвинять сына? Нет, вся вина ляжет на нее, ахейскую невесту.

Гектор сделал попытку помочь Елене. Парис оттолкнул его и протянул ей свою руку.

Гекуба бросила на Елену испепеляющий взгляд и спустилась с помоста.

– Алаксандус, прикрой уж ее. Кажется, она порвала свой жилет.

Парис накинул на Еленины плечи дорожную накидку, и она с явным отвращением покосилась на прямую, как копье, спину Гекубы. Эту малиновую жилетку надевали два поколения лаконских прародительниц Елены. В ней блистала Леда, и никогда не была так прекрасна, как в тот момент. Парис убедил Елену в том, что ни один другой наряд не будет выглядеть на ней царственнее в день приезда в Трою.

Она проигнорировала руку Париса. Чопорно, как Гекуба, не смотря ни на кого конкретно, поднялась и прошествовала мимо Антенора и Калхаса – двух сидящих старцев.

Ее будто громом поразило от внезапно раздавшегося смеха маленькой девочки. Елена медленно обернулась. Словно видение, откуда-то появилась девчушка с растрепанными кудряшками и вскарабкалась на колено ахейскому провидцу. Елена сразу ее узнала. Плечики ребенка весело подпрыгивали оттого, что девочка катала по воздуху свою деревянную лошадку.

Калхас закатил глаза и запрокинул голову.

– Пожалей гнездо, в которое кукушка подкладывает свое яйцо.

– Ку-ку, ку-ку, – пропело видение.

Хихиканье девочки перешло в визг, когда ахеец всплеснул руками и нараспев произнес еще одно пророчество, на сей раз на аккадском:

– Для Трои две судьбы. Два пути, усыпанных острыми камнями. Две дороги, опутанных цепкими сорняками. Приам, великий царь, внемли человеку, видящему глазами прозорливого Апалиунаса. Внемли своему покорному слуге, который говорит, не думая о собственной выгоде, пока другие пытаются тебя обмануть.

Провидец метнул хитрый взгляд на Гекубу, ответившую ему брезгливо поджатыми губами.

– Лишь только твой преданный слуга проведет тебя по самому верному пути, – продолжал он. – Мудрейший из царей, будешь ли ты слушать его в грядущие дни или очертя голову бросишься навстречу бедствию?

Смуглые щеки Приама над белоснежной бородой посерели.

– Интересно, глазами какого бога смотрит ахейский провидец, – тихо и с иронией проговорил Антенор.

Гекуба отрывисто кивнула старцу. Щелчком пальцев она позвала Елену. Та почти с благодарностью последовала за царицей прочь из тронного зала.

* * *

Темные коридоры, увешанные гобеленами галереи, балконы с беседующими молодыми мужчинами и женщинами, кланяющиеся слуги и салютующие стражники – все проплывало как в тумане. Елена не смогла бы найти дорогу обратно в тронный зал.

Когда Гекуба резко остановилась возле какой-то неприметной двери, Елена едва в нее не врезалась.

Парис отступил на шаг назад.

– Подожди, разве лекарь там? В этой комнате?

– Она там, и я буду рядом с тобой, – ответила его мать.

Парис обхватил ладонями лицо Елены.

– Нам не обязательно туда заходить. На самом деле тебе не очень нужен врач. Это всего лишь падение, и ты смогла дойти так далеко. Я заберу тебя к себе. Ты сможешь прилечь.

Елена отняла его руки от лица и опустила их. Почему он так не хотел заходить в эту комнату? Там был кто-то еще? Если эта часть дворца была женской, то Гекуба почему-то явно не считала присутствие здесь сына неуместным. Елена потребовала бы от него объяснений, если бы за ними не наблюдала его мать.

– Ты уже не мальчик, Алаксандус, – сказала Гекуба. – Взрослые мужчины отвечают за последствия своих действий.

С замиранием сердца Елена распахнула дверь.

Там, откинувшись на спинку кровати и опираясь на подушки, лежала особа женского пола, совсем почти девочка. Своими заострившимися чертами она напоминала Гекубу, только кожа выглядела болезненной. Под покрывалом угадывалось изможденное тело. Она улыбнулась Гекубе и сдвинулась повыше.

– Мама, – произнесла она, и Еленины сомнения рассеялись.

Взгляд недужной безо всякого интереса скользнул по Елене и остановился на Парисе. Ее большие карие глаза – самая выдающаяся ее черта – сделались еще больше. Ладонь метнулась ко рту.

В немом вопросе Елена повернулась к Парису. Он по-прежнему стоял в дверях и изучал пол. Девушка была его сестрой. И он чем-то ее обидел.

– Парис хочет кое-что сказать тебе, – сообщила Гекуба.

Парис медленно, шаркая ногами, как ребенок, вошел в комнату и приблизился к кровати.

Девушка приподнялась на дрожащих руках. Ее бледная кожа покрылась густым румянцем.

– Это правда ты? Ох, Парис, как же я рада! Сейчас ты можешь войти, только один раз, пока твоя мама здесь. Ты же помнишь, что я просила тебя не заходить в мою комнату.

– Кто это? – потребовала объяснения Елена. Она сделала два больших шага в сторону Париса; Гекуба остановила ее, вытянув руку.

– А ты кто? – спросила девушка, наконец-то соизволив заметить Елену. – Ой, да какая разница. Парис, я не буду ругаться. Ты дома, и это все, что имеет значение. Но ты должен был отправить весточку. Твои гонцы ни разу не принесли мне ни одного известия.

Пребывая в неописуемом бешенстве, Елена пыталась заставить Париса посмотреть ей в глаза. Он, похоже, не мог наглядеться на заостренные мысы своих башмаков и приподнимал их так и эдак.

– Тебе будет тяжело это слышать, мое дорогое дитя, – сказала Гекуба девушке, – но придется. Продолжай, Алаксандус.

Парис неопределенно махнул в сторону Елены.

– Это моя жена.

Девушка вскрикнула и откинулась назад. В ее красивых глазах застыл упрек, их заволокло слезами, и Елену будто ударили.

Гекуба погладила Париса по груди.

– Молодец, Алаксандус, – сказала она, будто каким-то невероятным образом в самом деле так думала. Она села на кровать и помассировала узкие плечи девушки. – Твой дом всегда будет здесь, Андромаха. С тех пор, как твой отец отослал тебя к нашему двору, ты стала мне дочерью в не меньшей степени, чем те, что я подарила мужу.

Девушка, Андромаха, в оцепенении покачала головой.

– Что же мне делать? Что же мне делать?

– На тебе женится Гектор. Он планировал так сделать в том случае, если Парис когда-нибудь... – Гекуба не закончила.

Елена с трудом переводила дыхание. В комнате пахло болезнью и предательством.

– Я знала, что кто-то проклял меня, наслав эту болезнь, – пробормотала Андромаха.

– Ты должна быть сильной, – добавила Гекуба. – Что есть, то есть. Ты примешь Гектора и сможешь считать, что тебе повезло.

По щекам Андромахи катились слезы.

– После возвращения Париса я должна была совершить свадебные жертвоприношения. Я его любила, мама. У некоторых женщин нет стыда.

Елена резко повернулась, чтобы уйти.

Ее заставил остановиться чей-то ласковый голос.

– Госпожа, что вас беспокоит?

Но появившаяся из смежной комнатки обладательница этого голоса, молодая женщина с каштановыми волосами, обращалась не к ней. Она протягивала Андромахе чашу, а под мышкой сжимала фигурку поросенка.

– Выплюньте свою болезнь на эту фигурку, царевна. Слюна обратится в мед и масло, такие, как у меня в чаше.

Взгляд молодой травницы переместился с заплаканного лица пациентки на лицо Париса, и чаша выскользнула из ее руки. Она разлетелась на куски. По полу растеклась вязкая жидкость.

– Мама, Андромаха, мы уходим, – сообщил Парис. Он хотел взять Елену за руку, но она ее отдернула. Парис быстро взглянул на целительницу. – А ты, девица, не будь такой растяпой. Тебе нужно лучше заботиться... – Его глаза расширились. – Ах, Энона, так ведь? Энона, присматривай за своей пациенткой.

Глава 11

Астинома, кудрявая дочурка провидца Калхаса, брела по мощеной улице, силясь не расплакаться. Она вгляделась в серебристый небосвод, и все ее мышцы напряглись. Она была готова броситься наутек, как если бы рука Тархунта метнула в нее молнию. Боги не любили тех, кто не держит обещаний, разве нет? А разве это было не обещание, когда она предложила Клеверка прекрасной госпоже в день, когда в Трою приехал Парис? Но лицо госпожи сморщилось от отвращения, и Астинома забрала деревянного конька обратно. Она бы никогда не рассталась с Клеверком, даже если бы прогневались боги.

Но маленький конек этого не знал. Он подумал, что хозяйка его больше не любит – его, Клеверка, свой самый дорогой подарок. Он пробыл с ней некоторое время, до новой луны, а потом уехал на своих желтых колесиках в ночь.

Полная сожаления, Астинома пошла к Дарданским вратам. Отец мог разозлиться, если бы она отправилась в город одна, но вдруг Клеверок укатил именно туда?

– Эй! – окликнула она стражников.

Те ее будто не слышали. Один прислонился к зубцу стены, уронив подбородок на грудь. Остальные, те, что ходили вдоль стен, обмахивали руками раскрасневшиеся лица. Сегодня было очень жарко: Тархунт не послал северный ветер, как обычно. Двое стражников стояли на крыше Дарданской башни и рычали друг на друга, как медведи из рассказов отца.

Может быть, если она предложит наполнить им фляжки у колодца, они скажут ей, не уходил ли Клеверок в город. Астинома сделала маленький шажок, споткнулась, и ее нога угодила в трещину на дороге. В горле образовался болезненный комок. А что, если Клеверок покатился до самой Фригии? Что, если он захотел к другой девочке, которая будет полировать его блестящие бока и играть с ним в любимые игры?

– Ахейцы! – крикнул кто-то в башне.

Привалившийся к зубцу охранник встрепенулся. Он сплюнул на землю, как обычно делают для оберега.

С сильно бьющимся сердцем Астинома метнулась за высокий куст. Что ахейцам делать в Трое? Они ведь живут далеко отсюда, за Эгейским морем, и, говорят, они очень жестоки. Но еще люди зовут ее отца «ахеец Калхас», а папа вовсе не жестокий. Но, значит, он и не троянец.

Если папа был ахейцем, это могло означать, что и она ахейка. Может, стражники кричали про нее? Она затаила дыхание, будучи уверенной, что они станут ее искать. В своих шлемах и нагрудниках, вооруженные луками, стрелами или острыми копьями, они выглядели весьма пугающе.

Сказали, что прекрасная госпожа тоже ахейка. Перед тем как убежал Клеверок, Астинома видела, как эта госпожа и царевич Парис ссорились в цитадели. Госпожа кричала, что царевич должен был жениться на царевне с длинным именем или на красивой травнице, которая часто приходила во дворец.

Царевич говорил быстро и пытался ее обнять. А потом какие-то мальчишки, которые раскладывали на крыше виноград, бросили горшок и заорали: «Ахейская шлюха!» Горшок разбился у ног госпожи, а мальчишки сбежали вниз по лестнице, пока их никто не увидел. Тогда госпожа позволила царевичу себя обнять и поцеловать.

Где-то за спиной у Астиномы чей-то голос пробормотал:

– Старый дурень.

Отец! Астинома повернулась, чтобы посмотреть, и мелкие колючки оцарапали ей щеку. Он шел по главной улице по направлению от дворца к Дарданским вратам. Царь Приам, по-видимому, закончил с ним на сегодня. Отец тряс головой, глядя на камни мостовой.

– У них микенские знаки! – рявкнул часовой на башне.

Отец резко вскинул голову. Он ждал, когда ворота откроют снаружи.

В цитадель вошли двое мужчин. Оба были достаточно старыми, вроде царевича Париса. У них были высокие посохи, а одеты они были в простые кремовые туники, а не в яркие одежды. На шапках вышиты две львицы с таким же солнечным мехом, как колесики у Клеверка. Между львицами имелся алтарь, похожий на алтарь в храме богини Камрусепы.

Папа поднял руку.

– Приветствую вас, микенские посланники! Вы прибыли к моему другу, царю? Я провожу вас.

Астинома выскочила из своего укрытия. Она подбежала к отцу, и тот взял ее за руку.

– Царь в Зелее, – произнес он тихим голосом, когда гости подошли к нему. – Дипломатические дела.

Вот странно. Зелея должна была находиться совсем рядом, поскольку отец только что вышел от царя. Может, кони, которых тренировал царевич Гектор, быстрее Клеверка? Может, они умеют летать.

Астинома чуть не захихикала, глядя на лица гостей. Их рты открывались и закрывались, как у рыб в корзинках в заливе Илиона.

– Часовые на башне об этом не предупреждали, – сказал один из посланников. – А разве царь не посылает с этой целью гонцов?

Отец уже вел их прочь от ворот. Он поднял одну бровь.

– Это не их дело – рассказывать чужим о делах царя. К тому же троянцы заставили бы вас несколько дней дожидаться аудиенции Приама, даже если бы он был здесь. У них другие представления о гостеприимстве, не такие, как у нас, ахейцев.

– Вы ахеец?

– Так и есть, ахеец. И я был бы рад принять вас у себя в доме. Это лучше, чем сидеть в тесной гостевой во дворце. Там Антенор замучает вас своим занудством. – Папа нахмурился: Антенора он не любил.

– Очень любезно с вашей стороны, но, если царя Приама нет, мы могли бы предстать перед царицей.

– Друзья, это вам не Ахея. Приам не обрадуется, если вы передадите его жене сообщение, которое предназначалось ему. Идемте, в моем особняке прохладно, и он совсем рядом. Один из ближайших к дворцу. – Улыбаясь, папа показал зубы. – Побудете у меня до завтра, а там и царь должен вернуться. Я вас научу, как к нему лучше подойти.

Посланцы, нахмурившись, переглянулись.

Папа внезапно стал очень печальным.

– Вот как! Ну, хорошо, поступайте как знаете. – Он развел руки в стороны. – Но тогда хотя бы освежитесь, смойте с себя дорожную грязь. А потом, если уж вам так нужен риск навлечь на себя гнев Приама, можете предстать перед его женой в более подобающем виде.

– Это звучит разумно.

– Прекрасно. Следуйте за мной, господа. Вам несказанно повезло, что вы встретили меня. Я Калхас, царский провидец и его самый доверенный советник, а еще я друг своих земляков. Если хотите сослужить царю Агамемнону хорошую службу, вам не мешало бы запомнить, что Приам не принимает ни одного решения, не посоветовавшись со мной.

Впечатленные посланники одобрительно закудахтали.

– В самом деле, нам улыбается сам Гермес-Проводник.

* * *

Пока отец вел гостей через двор, под их ногами хрустели ракушки, кости и черепки разбитых горшков. Астинома покраснела, представив, как ее дом, должно быть, смотрится в глазах чужаков: неметеные полы, на единственном стуле в мрачном зале порвано сиденье. Хотя отец позволял дочери чинить одежду и постельное белье, он считал, что женские повседневные хлопоты ниже достоинства девочки, которую учат служить богине врачевания Камрусепе. Однажды Астинома станет жрицей Камрусепы и будет обладать тем, что отец называет «положением».

– Тут, конечно, прохладно, – заметил один из гонцов, плюхаясь на шаткий трехногий стул, указанный отцом.

Папа вынул из берестяной сумки обугленную деревяшку, зажег факел, а потом с его помощью – остальные. Он не обратил никакого внимания на холодный пепел в очаге.

– Прошу извинить меня за некоторые неудобства. Мой дом и гостеприимство весьма просты. Человека моего положения занимают куда более важные дела.

– Я и не думал осуждать. Это роскошь после тягот пути.

Сидевший на стуле гонец снял шапку и сдул со лба прядь мягких каштановых волос.

– Я слышал, что Троя – это самый ветреный город в мире, но сегодня ветра берегут свое дыхание.

– В самом деле. В такую жару вы, наверное, умираете от жажды, – ответил папа. – Я схожу за вином.

Пока ждали его возвращения, Астинома обменялась с гостями застенчивой улыбкой. Посетители в их доме были такой редкостью, что она не знала, как должна действовать хозяйка. Надо ли расспросить гонцов об их путешествии? Или расчистить на столе место под чашу для разведения вина?

И тут ее внимание привлек отблеск цвета солнца под столом. Колесико! Она юркнула под стол, пока Клеверок снова не укатил. Астинома подхватила своего непослушного коня и осыпала его поцелуями. Прижав свою мордочку к ее уху, Клеверок сказал, как по ней скучал.

– Что говорит лошадка? – спросил гонец, которому не удалось занять единственный стул. Он уселся на пол перед столом, скрестив ноги, и слушал о приключениях Клеверка во Фригии.

Послышались папины возвращающиеся шаги, и гость взглянул на хозяина снизу вверх.

– У меня дочка совсем как она. Нелегкое это занятие, когда в доме есть детишки. Раньше я никогда не уезжал так далеко от дома.

– Дети – это благословение. В мои годы Астинома стала для меня утешением, а у вас впереди еще долгие годы семейной жизни.

Новый друг Астиномы коснулся висевшей у него на шее подвески в виде бронзового барана.

– Это в руках богов. Все, что мне надо, это увидеть своих девочек замужем за хорошими людьми.

– Астинома никогда не выйдет замуж, хотя я хочу, чтобы у нее было потомство. Я зачал ее от ведьмы, чтобы продолжить свой знаменитый род мудрецов. А в вашем возрасте я был свободен от всяческих забот по взращиванию отпрысков. Я ездил по миру, создавал себе репутацию, а потом осел в Трое. Как же я скучаю по родине! Расскажите же, какие у вас новости для соотечественника?

Гонец на стуле ответил:

– Солнце светит, урожай не уродился, соседи идут войной на соседей – ничего не меняется.

– Колеса боевой колесницы Ареса никогда не останавливаются, – проговорил папа. – Прискорбно. Но ваш хозяин царь Агамемнон поручил вам сломать ей оси, не так ли? Он надеется избежать вражды между Микенами, Лакедемоном и Троей, чтобы благополучно вернуть неверную жену брата?

Дружелюбный гонец погладил под столом деревянный бок Клеверка.

– А лошадка не принесла тебе из Фригии какой-нибудь симпатичный подарок? – спросил он у Астиномы.

Прежде чем девочка успела как-то оправдать забывчивость Клеверка, отец пришел ей на выручку:

– Ох, не думайте, что я сую нос не в свое дело. Сначала вы должны передать сообщение Агамемнона царю Приаму. А потом Приам сразу обратится за советом ко мне. Для вас важно соблюсти порядок, независимо от последствий.

– Последствий? – переспросил друг Астиномы.

– Боги, о боги, какой же я простофиля. Я не хочу говорить плохо о своем благодетеле; но все же, как собрат-ахеец, считаю своим долгом вас предупредить. Приам, как бы это сказать, человек переменчивого нрава. Он ненавидит ахейцев; я сам – исключение, поскольку он пленен моими возможностями. И в равной степени он ненавидит тех, кто приносит ему дурные вести. Вы вряд ли поверите, но в Трое жизни посланников далеки от неприкосновенности.

Дружелюбный гонец опять потрогал свой кулон.

– Троянцы презирают наши священные законы, – сказал папа. – Наши боги им не боги.

– Чужестранцы бывают чудны, – сказал сидящий гонец.

– Все это очень затруднительно, – произнес дружелюбный. – Но вы нас хотя бы подготовили. Мы должны быть благоразумны.

Отец тяжело вздохнул.

– Во всяком случае, я постарался. Ниспосланный свыше дар предвидения – это проклятие. Ночью Гермес являет мне ужасные видения, и днем я скорблю по смертным, пока они еще дышат. – Какое-то рыданье, страшный звук, вылетело из папиного горла. – Простите меня, господа, простите. Пожалуйста, позвольте мне побыть для вас хорошим хозяином то время, что вы находитесь в Трое. Еще вина?

Оба гонца побелели, как творог.

– Да, – ответили они одновременно.

Отец так часто наполнял кувшин, а потом и кубки гонцов, что в чашу для разведения можно было налить одной воды. Посланники сказали ему, что он очень добр; не нужно было давать им столько пить, а свой кубок оставлять пустым.

– Ну, как вишь, тръянцам надо тпраить ее назад, – проговорил дружелюбный гонец. Он потыкал пальцем в воздух и закачался, будто сейчас упадет.

– Не, не, – сказал второй. – Война нзбежна.

– Но если Приам предложит дстатшные репра... репара... дстатшно имущества?

– Мемнон не сгласится меньше, чем на Трою. Все так грят.

– Трою за Елену! Она правда так мила?

– Нет... – сидевший гонец рыгнул. – Трою и Елену.

– Стало быть, Агамемнон намерен воевать несмотря ни на что? – спросил папа. – Я-то надеялся, что положение не столь безрадостно.

Дружелюбный гонец уставился на него, хлопая глазами.

– Слушьте, а у вас есь ще вино? – Он вскочил на ноги и протянул свой кубок.

– Пить хочется? Сейчас исправим, – ответил папа.

Через миг гонец с папиной помощью снова осел на пол, а потом лег на бок. Хотя папина рука закрывала ему рот, темное вино изливалось потоками.

– Отвернись к стене, – велел отец Астиноме.

В кои-то веки она не послушалась. Ее занемогшему, булькающему другу нужна была помощь. Она выбралась из-под стола.

Папа ловко скользнул за спину второго гонца, который стоял и пялился в чашу для разбавления вина. Отец схватил и потянул своего гостя за длинные волосы. В его руке сверкнуло серебро. Священный кинжал? Но он же пользуется им для принесения жертв. Не у себя в зале, а в храме бога Апалиунаса. Для подношения овец, а не...

Астинома вскрикнула, когда что-то чиркнуло ее по ноге. Пальцы ее друга. Только это был уже не ее друг. Это был красный демон с выпученными глазами. Его рот открывался и закрывался над влажным лоскутом кожи на шее. Астинома с трудом переступила через демона и бросилась прочь из зала.

Наверх, в безопасность своей комнаты. Там она бросилась на свою кровать и закричала.

* * *

Позже папа пришел к ней, одетый во все чистое и темное, как дно колодца. Он погладил ее по волосам и приложил к губам чашечку. Напиток был травянистым и горьким на вкус. У Астиномы закрывались глаза, пока отец говорил о том, что нужно слушаться воли богов. Его слова теряли смысл и сливались. Ей казалось, что все это ей снится.

В какой-то момент отец тряхнул Астиному за плечи. К ее удивлению, он спросил, какое из ее немногих платьев нравится ей больше всего. Раньше он никогда не проявлял интереса к подобным вещам. Он сложил ее платья в заплечный мешок и повел ее вниз.

Факелы в зале потухли. Астинома вгляделась во мрак, пытаясь понять, там ли еще гонцы, но их не оказалось. Стул лежал на боку. Астиноме захотелось поднять его, привести комнату в порядок. Но при виде большого темного пятна на полу она с отвращением отшатнулась и прижалась к отцу.

Казалось, что она давным-давно не покидала дом. Тархунт решил снова заставить ветры обдувать пустынные улицы города. Астинома никак не могла унять дрожь.

– Открывайте! – прикрикнул папа на часовых, стоявших на стене возле Дарданских врат.

Стражники, похоже, удивились. Должно быть, было ужасно поздно для того, чтобы куда-то выходить из цитадели. Но задавать вопросы такому важному человеку, как отец, они не осмелились.

Снаружи под мерцающими звездами, словно покрывало, расстилалась равнина. Некоторое время Астинома брела за отцом, но, когда она уже была уверена, что они находятся на полпути к Фригии, он взял ее на руки. И она заплакала, потому что Клеверок так и остался лежать в зале с тенями тех гонцов.

Глава 12

В течение нескольких недель после отбытия провидца Сияющий Тархунт, повелитель небес – он же Зевс – мог с высоты с любопытством наблюдать, как путешественники в изобилии прокладывают себе путь в одно и то же место. Царевичи и вожди плыли вдоль ахейского морского побережья, пересекали холмистые равнины, переходили вброд реки и преодолевали скалистые горные перевалы. А потом им наконец открывался вид на древние золотые Микены.

Цитадель Агамемнона примостилась у подножия холма между двумя крутыми вершинами, словно крадущийся лев, среди городов и деревень, которые усеивали Аргивскую равнину. На склоне холма овцы сбивались в кучки яркими созвездиями, словно указывая путь каждому вновь прибывшему. Патрокл направлял нашу колесницу по изрезанной колесами дороге в сторону маячившей вдалеке крепости, и откуда-то сверху до нас доносились обрывки знакомой песни. В детстве я был бы несказанно рад узнать в ней «Геракла у ворот Трои». В тот вечер она откликалась нам, как никогда раньше, слетая с губ прибывающих ахейских владык.

Время от времени мои мысли возвращались домой, к отцу, который с грустью и гордостью прощался с нами за воротами дворца. Мы с Патроклом заверили его, что, даже если Агамемнону удастся убедить ахейцев пойти на Трою, сначала нужно будет построить корабли, набрать воинов, запастись провизией, а потом ахейцам придется ждать подходящего времени для начала плавания по Эгейскому морю. До отправки у нас будет еще много времени вместе. Мы вернемся из Микен и будем считать дни до начала похода, страстно желая создать себе имя во время второго взятия Трои – хотя, конечно, мне придется оставить своего старенького отца в одиночестве и тоске.

– Полегче, – прикрикнул Патрокл на Балия и Ксанфа, моих троянских коней, впустую перебиравших ногами на каменистой осыпи. На их крупах пенился пот. Возможно, животные уловили смысл разносимой ветром песни, вспомнили свою далекую родину и тренировавших их сыновей Приама.

Древний Илион. Троя. Мой отец мальчишкой принимал участие в разграблении города. Многие из прибывших в Микены владык могли с гордостью сказать то же самое о своих отцах. Неприятности начались, когда царь Лаомедонт из Трои, отец Приама, пообещал жеребца и кобылу любому, кто вызволит его похищенную пиратами дочь. Гераклу из Фив это удалось, но Лаомедонт отказался вознаградить его. Геракл покинул Трою в ярости и позоре. Он вернулся туда уже во главе ахейской коалиции, поднял жадного царя и троянских царевичей на копье, а царевну Гесиону отдал своему товарищу и моему дяде Теламону из Саламиса в качестве рабыни для постельных утех. Спасся только спрятавшийся царевич Приам.

– Назовите имя и по какому делу! – крикнул часовой с бастиона у огромного главного входа в цитадель. Над перемычкой ворот располагалось самое большое рельефное изображение из тех, что мне доводилось видеть во всей Ахее. Это были две львицы, поставившие передние лапы на установленные вплотную друг к другу алтари. Между алтарями была изображена колонна, символизирующая царский дом под защитой львиц. Удовлетворившись нашими ответами, стражник махнул, чтобы мы проезжали.

Отцовский дворец показался мне детским домиком в сравнении с дворцом Агамемнона, который вблизи выглядел еще величественнее, чем во время нашего подъема. Патрокл присвистнул от восхищения. Глядя на меня, он покачал головой, демонстрируя потрясение, и мы радостно засмеялись.

В верхней точке пандуса, поднимавшегося через террасы цитадели, другой часовой направил нас к ограждению, возле которого мальчик принял у нас лошадей и колесницу.

Мы продолжили подъем, теперь уже по грандиозной лестнице, ведущей в широкий двор, пол и стены которого даже при свете факелов поражали разноцветьем. В дальнем конце двора располагалось охраняемое крыльцо с двумя кроваво-красными колоннами. Прежде чем мы смогли войти, к нам подошел слуга и протянул руку за моим ясеневым копьем, подарком отца на мое совершеннолетие.

– В царский зал нельзя с оружием. Получите обратно, когда выйдете.

Я нехотя отдал ему копье, и мы с Патроклом вошли; возле приоткрытого алого занавеса стоял объявляющий.

– Имена, – запросил он.

Мы сообщили ему, и он отдернул занавес.

– Царевич Ахиллес из Фтии, сын Пелея, – объявил он. – Патрокл из Опуса, сын Менетия.

– Идем? – шепнул мне Патрокл, коснувшись губами моего уха и сжав мне руку.

– Ну, раз уж мы здесь...

Бок о бок мы вошли, сменив вечернюю прохладу на жаркий, провонявший потом зал и принялись протискиваться через толпу воинов к нашему кузену Аяксу. Его рыжеватая голова возвышалась над всеми, словно маяк на вершине холма. Нам улыбались знакомые лица, раскрасневшиеся и влажные. Сквозь гущу тел к нам тянулись руки, чтобы пожать наши в знак приветствия.

– Наконец-то! – прогремел чей-то голос. Окутанный дымом и освещенный огнем громадного центрального очага сердито взирал на нас со своего отделанного слоновой костью трона, будто громовержец Зевс, принимающий нас хозяин, великий Агамемнон. – Еще раз приветствую, друзья, тех, кто наслаждался моим гостеприимством на протяжении последних нескольких недель. И приветствую тех, кто, вероятно, встретил больше препятствий на своем пути в Микены. Все же они почтили нас своим присутствием в последний день сборов прежде, чем солнечная колесница погрузилась за море.

Мои руки замерли, обнимая широкие плечи Аякса.

Наш кузен Тевкр, как всегда стоявший рядом с Аяксом, подмигнул:

– А он поэт, не правда ли?

Агамемнон грохнул скипетром по расписному полу, призывая к тишине.

– Вы много это обсуждали между собой, но настало время мне объяснить, зачем именно я вас собрал.

По залу пролетел ропот, не выражающий особой озадаченности.

– Из-за жены Менелая, – сказал Аякс, стараясь сделать это шепотом. – Она...

– Несомненно, – проревел Агамемнон, – все вы наслышаны о беде моего брата. И думаете, какое вам до этого дело. А дело есть, друзья мои. Это касается каждого.

– Но это ведь троянец ее увез! – фыркнул Аякс.

Агамемнон закатил глаза.

– Когда Парис из Трои отнял жену у моего брата, ее законного мужа, это стало не просто преступлением против дома Атрея. Негодяй нарушил священный закон всех ахейцев, закон ксении. Он смеется в лицо Зевсу Ксениосу, который охраняет узы доверия между гостями и хозяевами. Царь Приам послал Париса посмеяться над нами и над алтарями наших богов.

При этих словах брови у многих подпрыгнули. Рыжеволосый человек, который сидел развалившись на стуле справа от трона, – определенно тот самый обманутый муж – поднял голову, щеки его пылали.

– Сохраните ли вы благосклонность Зевса, – вопрошал Агамемнон, – или позволите чужеземцам его оскорбить?

– Напасть на Трою! – с ожидаемым пылом взвыл Идоменей, племянник недавно убитого царя Крита. Невезучий дядя Идоменея приходился Агамемнону дедом – тем самым, на чьи похороны уехал Менелай, оставив Елену на попечение Париса. Судя по слухам, Идоменей искал поддержки Агамемнона в своих притязаниях на опустевший трон.

– Бесстрашные среди вас согласятся с Идоменеем. Мы, ахейцы, можем иногда ссориться между собой... – Агамемнон указал скипетром на разные группы, сердито взирающие друг на друга через душный зал. – Но наши отцы смогли отставить в сторону разногласия, когда разграбили Трою под предводительством Геракла. Сможем и мы. Неужто мы так сильно от них отличаемся? Разве мы сражаемся не так, как они, разве не чтим тех же богов, не соблюдаем те же обычаи? Подумайте о том, чего мы можем добиться сообща. Подумайте, вы, те, кто младше: ты, Ахиллес из Фтии, ты, Аякс из Саламиса. И даже ты, Тевкр, – иногда лучникам удается добыть себе славу.

Тевкр криво усмехнулся мне.

– Вы вступите в альянс с самым могущественным домом в Ахее, – продолжил Агамемнон, – который объединяет эти земли против надвигающейся беды.

– Надвигающейся беды?.. – Вопрос прозвучал со стороны фиванских царевичей, чей город всегда знал одни несчастья с тех самых пор, как на камень в его основании пролилась очищающая кровь жертвенного ягненка.

– Конечно, – подтвердил Агамемнон. – Другие чужеземцы прослышат о том, как Парис отплатил за ахейское гостеприимство. Прямо сейчас он рассказывает своим соседям о ваших женах и дочерях, тех, что поразили его воображение, когда он гостил в ваших дворцах. Разве вы не видели, как он на них смотрел? Чужеземцы подумают, что мы слишком слабы, чтобы отомстить, чересчур разобщены, чтобы объединиться. Что остановит следующего развратника, возжелавшего ваших жен? Зевс Ксениос обязывает нас открывать двери, когда в них стучатся незнакомцы, но доверять нашим гостям больше нельзя.

– Мы живем в темные времена, – вздохнул жилистый седобородый старик, сидевший на стуле с высокой спинкой слева от Агамемнона. Это был царь Нестор из Пилоса, воин необычайно зрелого возраста и весьма интересной судьбы. Боги берегли Нестора в бесчисленных битвах, отводили захватчиков от его неукрепленного дворца и давали ему неизменно хороший урожай льна. Неудивительно, что Агамемнон держал такого счастливчика на своей стороне.

Протесилай, один из моих фессалийских соседей, пробормотал:

– Стены Трои построены богами. Пробить их невозможно.

Агамемнон скривился:

– Нет ничего невозможного, если боги на нашей стороне. Если троянцы не примут бой, мы возьмем их измором. Отрежем их от подвоза провизии. Мы нападем на их неукрепленные города и деревни на территории Троады, будем захватывать скот, овец и женщин тоже. Мужчин перебьем.

– Старый Приам распахнет свои ворота, чтобы избавить нас от труда их вышибать! – крикнул Идоменей с Крита.

Агамемнон обвел зал взглядом, словно хищная птица своими глазами-бусинками, проверяющая, кто из ее птенцов пищит, а кто молчит.

– Царевичи из Фив, я знаю, что вы уже устали воевать. Есть только один способ сделать так, чтобы война больше не возвращалась в наши города: надо сорвать планы наших врагов. Троянцы нанесли первый удар, и он не будет последним. Ненависть старого Приама к ахейцам не знает границ. Преступление сына придало ему смелости. Он бросает жадный взгляд на ваши города, ваших женщин, ваше богатство.

Это нелепое утверждение было встречено радостным ревом. Мое сердце тоже забилось в груди.

Но все же были и те, кто молчал.

– Вы позволите этому случиться? – гаркнул Агамемнон, заглушив крики новообретенных сторонников, голосом, который сам по себе был способен сокрушить городские стены. – Будете ли вы сидеть у очагов и воображать, что ваши жены и дети в безопасности, в то время как Приам посылает войско, чтобы поработить их? Воины вы или бабы? Я спрашиваю вас: что вы будете делать?

Он откинулся назад на своем троне, а боевые кличи, как языки пламени, лизали стены его зала.

Немолодой Нестор из Пилоса выразительно закивал.

– Очень разумный довод. Друзья, Агамемнон не выделил еще один момент: это предприятие будет быстрым. Я посоветовал ему не посылать к Приаму делегацию до тех пор, пока последние из наших кораблей не достигнут его берега. Так у Приама не будет времени, чтобы собрать союзников. Представьте себе ужас троянцев, когда они посмотрят со своих стен и увидят наши приближающиеся корабли. – Он усмехнулся. – Они тут же подчинятся нашим требованиям. И мы все согласны с тем, что это за требования.

Агамемнон поднял палец вверх.

– Полный беспрепятственный доступ к Геллеспонту. – Второй палец. – Полный доступ к сухопутным маршрутам через Троаду. Подумайте только, как мы выиграем в количестве меди, бронзы, золота, серебра, нефрита...

– Если мы хотим этого для себя и своих детей, – перебил Идоменей с Крита, – мы должны сокрушить Трою, а не вести переговоры с Приамом.

– Вы так говорите, будто мы уже согласились объединиться, – сказал я, и ко мне обратилось море лиц. – Половина из вас друг к другу питает гораздо большую враждебность, чем к троянцам. Способны ли мы по-настоящему объединиться против Трои? Геракл тихо повел туда военный отряд. А Агамемнон предлагает вести армию.

Стоящий рядом с Менелаем рыжеволосый мужчина бросил на меня из-под своих нависших век оценивающий взгляд. Он притворялся, что завороженно смотрит на огонь в очаге, а сам исподтишка присматривался к собравшимся. Не единожды эти взгляды падали, словно аккуратные удары топора. Именно тогда я впервые увидел его, хотя уже знал, что это Одиссей из Итаки, про которого говорили, что ни одна ахейская мать еще не производила на свет настолько двуличное создание.

Агамемнон злобно посмотрел на меня.

– Если бы ты прибыл пораньше, ты бы знал, что твой двоюродный брат Аякс свое слово дал, а он человек, которого некоторые называют величайшим воином нашего времени, хотя я бы не возражал против того, чтобы скрестить с ним копье. Так что мы с Менелаем, Аякс, Одиссей, Нестор и критские царевичи – все мы объединились в величайшем походе нашего времени, а ты настолько женоподобен, что останешься дома?

– Ты утверждаешь, что я трус, Агамемнон? Так, пожалуйста, скрести свое копье с моим.

Агамемнон неуверенно усмехнулся.

– Давайте не будем ссориться между собой, да?

Я повернулся к ахейцам.

– Владыки, вот что я думаю. То, что Приам подавляет ахейскую торговлю, – это неразумно. Он ненавидит нас из-за Геракла, хотя разграбление Трои произошло по вине его же отца. Он ненавидит, как бог. Но я верю в то, что истинные боги вдохновили Париса украсть жену Менелая, поэтому мы, ахейцы, можем наказать троянских царевичей за спесь. Мы будем правы, если продолжим с того места, где закончили наши отцы.

По залу прокатился ропот согласия.

Одиссей из Итаки поднял палец, показывая, что намерен что-то сказать.

– Все, что было здесь сказано, заслуживает внимания, однако вы все кое-что упускаете. Набег будет успешен, если город будет взят неожиданно, но у Приама есть дозорные вдоль всего побережья. И не думайте, что Приам капитулирует, как полагает Нестор. Ахиллес прав насчет его упрямства. Если уж мы оставляем свои дома и семьи, то не ради набега, а ради войны.

Стоявший рядом со мной Патрокл встряхнулся. Он верил, и уже очень долго, что на горизонте маячит большая война. Сколько такая война могла продлиться? Возможно, месяцы. А мой отец останется один во Фтии, пока лучшие из его мирмидонян будут сражаться за морем.

Даже сквозь дым очага мне было видно, как вздулись вены на висках Агамемнона.

– Чушь!

Лицо Одиссея оставалось бесстрастным.

– Что бы ни решило собрание, я поддержу, но умоляю вас всех принимать во внимание не только то, что мы можем получить в результате войны, но и то, чего рискуем лишиться. – Он подождал, пока поутихнет свист и шиканье. – Я бы оказал вам дурную услугу, если бы оставил свои опасения при себе.

– Тогда что ты предлагаешь? – спросил я.

– Отправьте в Трою небольшую делегацию, мирную. Я сам с удовольствием поеду. – Он переключил внимание на моих двоюродных братьев Аякса и Тевкра. – Разве царь Приам до сих пор не жаждет вернуть свою сестру, царевну Гесиону? А ваш отец насмехается над его требованиями?

Тевкр напрягся.

– Она счастлива в Саламисе.

– Конечно. Ваша мать – уважаемая наложница, и именно это мы и скажем Приаму. Мы убедим его, что похищение Елены, даже после ее возвращения, станет достаточной местью за его обиды. Отправьте меня в Трою, и я расположу Приама.

– А что, если ты переоцениваешь свои возможности? – спросил я.

– Тогда Елену, за достойное вознаграждение, вызволит отряд самых отважных ахейцев.

Обманутый муж наконец оторвал подбородок от груди и заговорил:

– На это предприятие тоже вызовешься ты? Да, Одиссей?

Старый Нестор из Пилоса нервно усмехнулся.

– Тише, тише, Одиссей только старается помочь. Он воин и дипломат – взаимно уравновешивающее сочетание, которое я очень хорошо понимаю. Я хоть и восхищаюсь сдержанностью нашего друга, но все же сомневаюсь, что он принимает во внимание сущность нашего врага. И с чего бы ему это делать? Он молод. Это я принадлежу к поколению Приама.

– Даже если эти слабаки троянцы будут драться до последнего лучника, наша победа не заставит себя долго ждать! – проревел Агамемнон. – Что может быть проще? А награда? Друзья, представьте себе, если осмелитесь, ахейский город на том месте, где когда-то стояла Троя. Он будет свободно торговать, взимать дань с каждого проходящего через проливы корабля. Сказочная мечта, подумается вам. – Он улыбнулся с притворной скромностью. – Но, если мы сегодня соберемся вместе, завтра мы обнаружим ахейские города вдоль азиатского побережья, а со временем и вдоль всех торговых путей.

Нестор уставился на него, хлопая глазами.

– Я... Я даже не знаю, что сказать. Изумительная дальновидность. – Он потряс головой. – В самом деле изумительная.

– Но, несмотря на все, что я сказал, на самом деле моим первым желанием был мир, – заявил Агамемнон настолько неискренне, что захватывало дух. Он проигнорировал прокатившуюся среди собравшихся мужчин волну смешков. – Я никогда не тешил себя мыслями о выгоде, я думал лишь о возвращении несчастной жены моего брата, пока... пока... – Он прижал ладонь ко лбу. – Пока я не отправил в Трою двоих гонцов с просьбой вернуть Елену к любимому мужу.

Одиссей поднял брови.

– Друзья, познакомьтесь с моим новым слугой, недавно прибывшим из Трои, хоть и ахейцем по рождению. Он не побоялся навлечь на себя гнев Приама, выступив за возвращение Елены. Приам изгнал его с ответом на мой призыв. – Агамемнон дважды хлопнул в ладоши.

Алый занавес на входе отодвинулся в сторону, и в зал вошел человек в накидке. Капюшон скрывал его лицо в тени, но бегающие глаза я разглядел. Костлявыми руками он прижимал к груди маленький деревянный ящичек. Ахейцы расступились, и человек прошел к трону, где упал перед Агамемноном ниц, демонстрируя раболепие. Угольно-черные пряди волос выбились из-под капюшона и подмели обутые в сандалии ноги Агамемнона.

– Калхас был любимым советником Приама, но отказался от своего высокого положения ради меня. – Агамемнон нагнулся и коснулся головы этого человека.

Калхас поднялся и посмотрел на ахейцев. Поднял вверх свой ящичек, чтобы все его увидели.

– Гонцы, которых я послал к Приаму, были еще почти мальчишками, – сказал Агамемнон. – Они должны были попросить это чудовище выслушать мое прошение. И вот что он сделал. – Он сжал губы и помахал рукой в сторону Калхаса.

С большим драматизмом бывший советник Приама открыл ящик. Он показал его содержимое Менелаю, и у него вырвалось ругательство. Потом внутрь заглянул Одиссей. Старый Нестор сказал:

– Убери это, парень. Я не могу – ох!

К кому бы ни подходил Калхас, все отворачивались, изрыгая проклятия. Наконец он добрался и до нашей небольшой группки. Как я и предполагал, в ящике оказались четыре уха, почерневшие и сморщившиеся, но в них вполне можно было узнать человеческие.

– Иноземцы не просто уверовали в то, что можно красть жен от наших очагов после того, как мы предложили им дружбу, – заорал Агамемнон, заглушая возгласы и брань, – они еще и режут наших гонцов, как коз. В тот день, когда носители нашего мнения больше не смогут путешествовать по миру в неприкосновенности, именно тогда и падут наши царства. Итак, друзья мои, кто со мной?

Глава 13

– Смотрите. Она ткет войну.

Елена ничего не ответила на это. Подавив вздох, она передвинула челнок ткацкого станка на нитях основы. Рисунок на полотне ничем не напоминал войну; он вообще не был похож ни на что. Но зачем объяснять Андромахе, что именно она пыталась изобразить? Эта более молодая женщина только приподняла бы одну бровь и ответила что-нибудь вдвойне язвительное.

Андромаха встала у Елены за спиной и, заглянув ей через плечо, провела пальцем по вытканной на полотне фигурке, в которой с трудом можно было узнать человеческую.

– Человек со стрелой в груди.

Еленина рука, державшая челнок, опустилась в сторону.

– Это не стрела. Это...

– Война, – повторила Кассандра, предпоследняя из дочерей Гекубы, не вставая со своей подушки у ног матери. Недлинное словечко, однако, пробормотав его, девочка задохнулась от волнения. Она икнула и со слезами вонзила бронзовую иглу в мужскую юбку, которую чинила для огромной статуи своего бога Апалиунаса в храме.

Каждое утро Елена вырывала себя из блаженства Парисовых объятий и заставляла непослушные ноги нести ее в зал Лилий. Там собирались жены, дочери и внучки Приама, чтобы ткать, расчесывать и прясть шерсть, а заодно разглагольствовать о том, что уготовало им будущее. Елена принуждала себя участвовать в этих занятиях в тщетной надежде завязать дружбу хоть с кем-то из них. Но всякий раз, когда она обращалась к женщинам, ответом ей было молчание.

– Не надо тревожиться, малютка, – утешила девочку Андромаха. – Нам, женщинам, не пристало думать о войне. Ты не должна рассказывать о кошмарах, которые посылает тебе твоя богиня. Об этих колесницах и копьях. О мужчинах со стрелами в груди.

– Мне снятся корабли, – заявила Кассандра, – столько кораблей, что и писцу не сосчитать.

Гекуба погладила Кассандру по щеке.

– Тише, дорогая. Не нужно больше об этом.

В глазах Кассандры еще не появился тот предательский блеск, который присутствовал всегда, когда с детских губ слетали пророческие слова. Девочка постигала пророческое дело, находясь в услужении Апалиунаса. Она извернулась на своей подушке и заглянула Гекубе в лицо.

– Но колесницы приедут, мама.

Андромаха схватила потрепанный шерстяной шарик и сплющила его.

– Мы не должны думать о битвах. Нам нужно быть храбрыми, Кассандра, как бы нас ни запугивали.

Елена ткнула челноком в фигурку на своем полотне.

– Если бы вы поинтересовались, я бы вам объяснила, что у меня на полотне изображен мой муж, а не война. Это не стрела у него в груди – он держит чашу для фруктов. Парис проводит посвящение Деве. – Дева, защитница Трои, была богиней, которой Елена молилась чаще всего. Она напоминала ей Афину, хотя величественный храм Девы в цитадели даже отдаленно не походил на скромный алтарь Афины во дворце Лакедемона. Елена постаралась перехватить взгляд Гекубы. – Я тку его в подарок.

– Царь говорит, что до войны не дойдет. И это все, что нам нужно знать, – произнесла Гекуба, и холодность ее тона не допускала возражений со стороны других женщин. – Даже если ахейцы окажутся настолько глупы, чтобы совершить набег на Трою, мы будем к этому готовы.

– В том-то и дело, – сказала Андромаха. – Нам нет покоя от стука молотков в царских кузницах, а мужчины тренируются без перерыва. Неудивительно, что у нас не получается думать о чем-то, кроме войны. И, конечно же, присутствие ахейки в наших стенах.

Елена опустила голову, чтобы скрыть пылающее лицо. Она почувствовала на себе испуганные и враждебные взгляды.

Кассандра вскочила с подушки.

– Корабли, я вижу очень много кораблей! Даже когда не сплю!

– Ты меня не слушаешься, – предупредила Гекуба.

– Но я их вижу!

– Хватит! – Царица взяла девочку за плечи и снова усадила на пол. – Никто не спорит, что у тебя есть дар, но ты ребенок. Ты должна следовать знакам Апалиунаса. Видения – это тяжкое бремя для несведущих. Они никогда не являются тем, чем кажутся.

– Я ведь понимаю их значение, – прошептала Кассандра.

– Правда? А как же то нелепое заявление, которое ты сделала на днях? Ты сказала, что бог показал твою свадьбу.

Девочка так сжала юбку своего бога, что костяшки ее пальцев побелели.

– Я держусь алтаря Девы.

– Ты же поклялась в вечной верности Апалиунасу, – упрекнула ее мать.

– Ну, ну, малышка, – сказала Андромаха, возвращаясь к своей скамье. Она взяла тунику, которую зашивала для своего нового жениха царевича Гектора. – Когда ты станешь пророчицей Апалиунаса, мужчины будут уважать твои видения, но до этого момента ты имеешь не больше влияния, чем любая другая женщина. Во всяком случае, троянская.

Елена сунула челнок в руки своей служанки. Амата так увлеклась тем, что испепеляла взглядом Андромаху, что челнок выскользнул из ее рук и застучал по полу, разматывая шерсть.

Каждый день в Трое проходил одинаково. Женщины пережевывали одни и те же темы: сначала обыденные вещи, вроде управления прислугой и воспитания детей. В такие моменты Елена позволяла себе мысленно оказаться дома во времена, предшествующие первому приезду сыновей Атрея во дворец ее отца. Монотонное гудение поднималось, как непрекращающиеся, всепроникающие ветра Трои, и возвращало ее назад, в зал Лилий. И когда женщины начинали спорить, нападет ли на их город «ахейский муж», Елена притворялась безразличной.

Кассандра отбросила шитье.

– Никто меня не слушает! Это нечестно! Я вижу больше, чем другие служители Апалиунаса. Я вижу глазами бога. Я слышу его ушами.

– Высокие слова, – посмеялась над ней Гекуба. – Он показывает тебе, но видишь и слышишь ты собственными глазами и ушами.

– Я – его голос.

Глаза царицы укоризненно расширились. Кассандра уступила, и выражение лица Гекубы снова смягчилось. Другие женщины тоже снисходительно усмехнулись, подражая царице.

Когда днем Кассандра удалялась на занятия в храм Апалиунаса, ее сестры и тетки успокаивались. Они нежно улыбались и забывали о том, как девочка их пугала. «Дар больше самого ребенка», – говорили они. Однажды маленькая Кассандра с ее детским нетерпением должна будет стать прекрасной служительницей Апалиунаса.

– Я вижу мужчин, которые идут по развалинам и пеплу, – сказал ребенок. – Они говорят: «Это здесь когда-то стояла Троя?»

– Довольно! Бери вон тот головной убор и зашивай, – прикрикнула на нее мать.

Елена сделала вид, что разглядывает человечка на своем полотне. Кто-то тронул ее за руку: ухмыляющаяся Амата закатила свои черные глаза и затряслась, будто в пророческом трансе. Елена не сдержалась и прыснула со смеху.

– Конечно, некоторым наше положение кажется забавным, – сказала Гекуба.

– Мы знаем, кто нам друг, – отозвалась Андромаха. – Ахейский муж пожалеет о том дне, когда пойдет на Трою. Гектор говорит, что сыновьям Атрея понадобятся союзники, если они желают с нами воевать, но пока они будут за морем, их земли разграбят их же собственные соседи. А мы, троянцы, можем рассчитывать на защиту со стороны Хатти.

– А я слышала другое, – возразила Кассандра. – Армии Великого Царя не смогут нам помочь, потому что сами очень заняты. Понимаете, есть племена, у которых нет своих земель, и они хотят отобрать его земли.

– Если ты думаешь, что Великий Царь не придет нам на выручку, то оскорбляешь своего отца, – заявила Гекуба. – Для этого мы платим дань. Если бы ты понимала, как все устроено в мире, то это было бы тебе известно.

Самая младшая из дочерей Гекубы Поликсена затопала ногами и ткнула Кассандру гребнем для расчесывания шерсти.

– Да ты вообще такая врунья! Не посылает тебе бог никаких снов. Считаешь себя всезнайкой.

– Нехорошо, Поликсена. – Царица успокаивающе погладила Кассандру по голове, но губы девочки все равно задрожали.

– Он правда посылает мне сновидения. Они меня пугают. Если бы ты видела, мама... Корабли с чужими парусами; мои сестры на берегу плачут, потому что после войны у каждой женщины будет другой муж.

Некоторые женщины заерзали на своих скамейках и захихикали.

Взгляд Андромахи посуровел.

– Только шлюха меняет ложе одного мужа на ложе другого. Добродетельная женщина скорее накинет петлю себе на шею.

Елена повесила свой челнок на станок. Сжав руку Аматы, она позволила своей рассерженной служанке вывести ее из зала, а троянки вновь принялись болтать, прясть и ткать.

* * *

В коридоре Елена прислонилась спиной к прохладной оштукатуренной стене и только тогда снова смогла дышать. Ей очень захотелось почувствовать себя в объятиях Париса, услышать его заверения в том, что все будет хорошо.

Она найдет его в спальне. Время от времени Елена подтрунивала над мужем из-за его сонливости. Чем он таким занимался, что так уставал? Парис часто просто спал до полудня или же возвращался к мягкости кровати после того, как с утра упражнялся в стрельбе из лука или тихо сидел на заседании совета. Андромаха никогда не упускала возможности противопоставить его Гектору. Пока Парис дремал, царский наследник обучал воинов или объезжал колесничных коней, прославивших Трою.

На брачном ложе лежало скомканное покрывало. Черные волосы не были разметаны по пухлым подушкам.

– Не волнуйтесь, госпожа, – успокоила Елену Амата. – Вы же слышали смех во дворе? Царевич, наверное, дурачится со своими братьями.

Смех троянских царевичей стих, как только Елена появилась на верхней ступени большой лестницы. Каждый из молодых людей проводил ее взглядом, следя за каждым шагом, пока она спускалась. Париса среди них не оказалось.

Она заговорила тихо, чтобы царевичи не заметили ее волнения:

– Ох, ну где же он может быть, Амата? Сходи поищи его в цитадели.

Когда Елена повернулась, чтобы уйти со двора, на глаза ей попался сидевший в тени террасы Приам. Его голова сонно свешивалась на грудь. Заметив Елену, он поднялся на ноги и заковылял к ней. Руки и ноги его двигались со скрипом.

– Устала от болтовни в женском зале, моя дорогая? Работа с шерстью не для тебя.

Елена улыбнулась ему в ответ.

– Полагаю, что нет. Вы посидите со мной, Приам?

– С радостью. – Он подставил ей локоть, и они вместе вернулись к его скамейке.

– Какие новости из Ахеи? – спросила Елена.

– Пока никаких. Всем известно, что Агамемнон человек гордый, а гордые люди быстро впадают в гнев. Его бездействие утешает.

– Вы думаете, он уже объявил бы войну? А вдруг он планирует набег?

– Он уверен, что его брату нанесена обида. Во имя чести Менелай должен заявить об этом и потребовать возмещения. Но братья находятся в невыгодном положении, чтобы чего-то просить у меня. С одной стороны, они понимают, что не могут тягаться с Троей; с другой – будут опозорены перед всем миром, если ничего не предпримут. Поэтому они не спешат. Они выслушивают советников и стараются понять, на что могут рассчитывать.

– А что будет, когда они выдвинут свои условия?

– Ну-ну. Довольно об этом, моя дорогая. Троянцам бояться нечего. Не нужно переживать.

Елена отвернулась, смущенная его добротой и расстроенная отказом. Разве она не заслужила переживаний? Все остальные члены его семьи считали именно так.

Словно прочитав ее мысли, Приам добавил:

– Я понимаю, почему ты оказалась в Трое, и не виню тебя за это. Немногие могут устоять перед очарованием моего мальчика. Я никогда не мог.

Елена вздохнула.

– Маленькой я представляла себе будущего мужа. Все девочки так делают. Семья – это все, что есть у нас, женщин. Я воображала себе кого-то нежного и доброго. Такого, как первый муж моей сестры. Или как наш отец.

От жалости морщины на лице Приама сделались еще глубже.

– Менелай не был добрым и нежным?

Елена опустила взгляд на свои руки, думая, что ответить. Именно таким Менелай и был.

Приам сам пришел ей на помощь:

– Ах, тебе был нужен тот, кого бы ты любила?

– Глупо, я знаю. Любовь к мужчинам. Они могут выбирать себе любовниц. Некоторые могут выбирать даже жен.

– Любая девочка, выросшая в любящей семье, ждет, что эта любовь будет с ней и дальше. Я стараюсь помочь своим дочерям как могу с их партиями. Мне думается, твой отец был человеком снисходительным, рабом твоих улыбок.

Внезапно у Елены защипало глаза от подступивших слез.

– Я скучаю по нему, Приам. Каждый день. Я скучаю по маме, по братьям и по сестре. Когда я была женой Менелая, мне хотелось иметь такую же семью, какая была у меня. А сейчас я причинила вред вашей семье. Я причинила вред собственной дочери.

Приам взял ее руки в свои, сухие и морщинистые.

– Послушай меня. Парис не собирался уезжать из Лакедемона без тебя. Поэтому ты здесь.

– Вам, наверное, хотелось бы, чтобы он был менее безрассудным, таким, как Гектор.

Старый царь изучал глазами сыновей, все еще слонявшихся по двору и украдкой поглядывавших на Елену. Трудолюбивого Гектора среди них не было.

– Из всех мальчиков Гектор – моя самая большая гордость. Парис? Мы его избаловали. Мы с матерью относились к нему как к вечному ребенку. Но как бы ни было, кто упрекнет его в том, что ему захотелось иметь такую невесту, как ты?

– Никто. Все упрекают меня.

Приам сжал ее руки. Сила была как у ребенка у этого отца крепких сыновей.

Елена сделала над собой усилие, чтобы тон получился небрежным:

– Мне приходилось слышать, что он жил... свободно... до того, как встретил меня. – Она узнала об этом, подслушивая с террасы болтовню его братьев, когда они рассказывали во дворе смешные истории и ухали, как филины.

Приам усмехнулся.

– Видишь ли, мне кажется, эта любовь к женщинам у него от меня, хотя, конечно, я никогда не был столь беспечен. Ох, я хочу сказать... Как бы получше выразиться... – Приам с сожалением покачал головой. – В любом случае, теперь он остепенился. Он будет хорошо к тебе относиться. Он так горд тем, что ты с ним рядом, а я – тем, что ты стала украшением моего двора.

Елена улыбнулась, хотя разговор о слабости Париса ее встревожил.

Царь продолжил:

– Все, что нам нужно для твоего полного счастья, это весть о том, что Менелай взял себе новую невесту. Как только это произойдет, любой троянец будет воспринимать тебя не иначе как настоящую жену Париса.

Мысль, что Менелай найдет себе невесту, казалась Елене сомнительной, хотя что еще ему оставалось? Ему нужен наследник. Впервые с момента приезда в Трою Елена ясно представила себе лицо бывшего мужа: его краснеющие щеки, застенчивые взгляды в ее сторону.

– Мой муж... То есть мой первый муж, он заслуживает счастливой семейной жизни. Он хороший человек, не из тех, кто будет жаждать мести. – Эту мягкость Менелая она всегда считала недостатком. – Я уверена, оправившись от потрясения, он захочет, чтобы я была счастлива. Он... любил меня.

– Необычный человек. Он не обязательно слаб или глуп. Значит, возможно, все так: Менелай, вероятно, остановил своего более воинственного братца. Поэтому у нас и нет никаких новостей.

– Да, да, должно быть, так и есть.

– И посмотри-ка, вот и твой ненаглядный.

По двору шагал сияющий Парис. За ним мчалась Амата. Ее порозовевшие щеки свидетельствовали о том, что поиски царевича были напряженными.

По-стариковски закряхтев, Приам поднялся и похлопал по скамейке.

– Садись, сынок. Нет ничего приятнее, чем смотреть на вас, когда вы вместе.

– Нет, не беспокойся, папа. Мы с Еленой как раз уходим, – ответил Парис.

– В самом деле? – спросила Елена, застигнутая где-то между раздражением и снисхождением. – Амата тебя везде искала, а ты тут фланируешь и думаешь, что я побегу за тобой, как послушный ребенок?

– Перестань жаловаться, женщина. – Парис схватил Елену за руки и попытался оторвать от скамьи, а она со смехом сопротивлялась и требовала объяснить, где он был. – Вопросы, вопросы. Ладно, если не желаешь идти... – Он подхватил ее на руки и перекинул через плечо.

Елена шлепала его и хваталась, чтобы не упасть, а он, пошатываясь, шел через двор. Даже на лестнице Парис отказался поставить ее на землю и убрал руку с ее бедра только для того, чтобы помахать братьям.

В их спальне Парис опустил Елену на кровать, скинул обувь и расстегнул пояс.

– Ты скучала по мне?

Взгляд Елены невольно проследил за его пальцами, застывшими на талии юбки. Ее плоть уже пылала от страстного желания.

– Я распоряжусь, чтобы Амата набрала ванну. У меня есть немного розового масла с Кипра. А после поговорим.

– Тебе в постели нужен цветок или мужчина?

– Ароматный мужчина. Ты вспотел. Я почти верю, что ты честно поработал сегодня.

Парис заставил ее замолчать игривым поцелуем.

– Позовем Амату позже, когда ванна понадобится нам обоим.

Его быстрые руки за пару рывков стянули с Елены троянскую тунику и уложили ее так, как хотелось Парису. Под ее пальцами играли мышцы его спины, теплые и живые. Она прижалась к нему, окутанная его мускусным ароматом.

– Да, Парис. Я по тебе скучала.

Глава 14

– Каждый день отсрочки – это еще один день пребывания Елены в руках этого гнуса, – прошипел Менелай.

Он сердито посмотрел на каждого из нас. Часами он расхаживал по темному шатру Агамемнона, а другие командующие сидели за столом и перебранивались охрипшими от бесконечного перекрикивания бушующих неба и моря голосами. Я большей частью молча наблюдал за ними, оценивая своих новых союзников и то, как они вели себя в этой первой для нас схватке. Менелай навис над стулом Агамемнона, рассвирепев, как калидонский вепрь во время травли. Мне подумалось, что, в конце концов, это даже хорошо, что у него есть личные счеты с Троей. Все сложится, если, конечно, мы когда-нибудь выберемся из продуваемой ветрами гавани Авлиса.

Агамемнон уставился на него.

– Ты меня не слушал, брат? Я же сказал, что учел все.

– Ты так говоришь, а толку мало. И ничего конкретного, чему бы люди поверили. – В кои-то веки багровый румянец на щеках Менелая свидетельствовал не о застенчивости. – Так что же мы им скажем? Какая богиня посылает ветра, что не мешают нам отплыть? Как ты ее умилостивишь?

Агамемнон с явным усилием покачал головой.

– Просто приободрите их, каждый из вас. Скажите им, что я умилостивлю богиню. Штормы утихнут. Мы выйдем на Трою. – Он начал подниматься с места. – На этом совет завершен.

Менелай поставил руки на стол и посмотрел самопровозглашенному главнокомандующему в лицо.

– Приободрить? Это чем же? Им нужны ответы!

Губы Агамемнона стянулись в нитку.

– Посмотри на меня, – сказал Менелай. – На моем лице ты увидишь сомнения каждого воина этой армии, от конюхов до командиров. Они легко могут представить себе, как идут обратно к своим очагам и семьям. А как плывут в Трою? Нет!

Агамемнон грохнул кулаком по столу. Вино выплеснулось из чаши на командующих, сидевших ближе всего. Он придвинул свое лицо вплотную к лицу Менелая.

– Неблагодарный! После всего, что я для тебя сделал, и после всего, что делаю, ты нападаешь, как гадюка, стоило только чуть запнуться?

– Просто скажи нам, почему богиня нас наказывает. Неужто твой великий провидец не знает? Скорее великий обманщик.

Агамемнон злобно посмотрел на Калхаса, который жался в дверях и старался стать как можно незаметнее. Мне было неизвестно, ждал ли Агамемнон помощи от ерзающего провидца. Похоже, этого не понимал и сам Калхас.

Сложности начались, когда в Авлис прибыла первая группа ахейцев. Небеса разверзлись, Анемои – четыре ветра – обрушились на людей со всех сторон, и Повелительница Рыб подняла высокие волны, чтобы никто не смел вторгаться в ее просторы. Шли недели, шатры заливало дождем и рвало на части, палатки сносило в море. Днем пешие воины с трудом могли расслышать команды. Ночью они жались друг к другу, чтобы согреться, костры гасли, не успевая разгореться. Люди роптали, что боги прокляли как их поход, так и сыновей Атрея. Только мои мирмидоняне еще решались петь о битве и вечной славе.

Агамемнон выпятил челюсть.

– Я дал тебе слово, что все учтено. Ты что, обвиняешь меня в клятвопреступлении?

Менелай хрипло вздохнул.

– Боги знают, что ты бы никогда не совершил такого преступления, но, боюсь, люди от нас уйдут. Как ты не понимаешь? Наши ли ахейские боги разговаривают с твоим провидцем, или он слышит тех, кому служил в Трое?

– Господин... – запротестовал Калхас.

Менелай ткнул пальцем в сторону оракула.

– Высунь голову из укрытия, ты, старый скорпион. Любой в Авлисе видит, что происходит на небе, кроме тебя. Оно говорит нам, что мы никуда не идем.

– Он хорошо читает знаки, – пробормотал Агамемнон. – Довольно. Я знаю, что делаю. Совет окончен.

– Едва ли, – произнес я, устав от его уверток. – Почему бы тебе не сказать нам правду?

Он отпихнул стол, загремев нашими кубками.

– У мирмидонянина что, слова никогда не заканчиваются? Еще один возомнивший, что идет во главе похода, а в Авлис притащился последним, хоть и ехать ближе, чем другим.

У меня перехватило дыхание.

Агамемнон пошевелил пальцами.

– Прочь. Расходитесь.

– Я позволю твоей грубости сойти тебе с рук. На этот раз, – сказал я, подпитываясь спокойствием едва заметно кивнувшего мне Патрокла. – Ты, наверное, совсем устал, пока вел свой славный отряд, но сейчас самое время быть с нами откровенным. Похоже, ты зол на своего провидца, а богиня зла на тебя. Почему?

– Главный ведет. Он не объясняет.

– Ты ждешь от нас слепой веры? Мы ничем тебе не обязаны. Ты не царь всех царей.

– А ты вообще не царь. – Агамемнон схватил со стола микенский скипетр с львиной головой и потыкал им в мою сторону, словно копьем. – У этой армии только один главнокомандующий.

Прежде чем я успел ответить в том же духе, вмешался мой кузен Аякс:

– Н-но к-как...

Агамемнон отбивал дробь по столу.

– ...к-как нам успокоить людей?

Губы Агамемнона скривились.

– Кузен заговорил? Могу поклясться, только что он храпел. Или это он лопочет во сне?

Кожа между бровей Аякса сморщилась, пока он переваривал насмешку.

Я вытащил кинжал – единственное оружие, которое разрешалось брать в шатер Агамемнона.

– Сначала ты оскорбляешь меня, потом моего кузена. Выйдем!

– Ахиллес... – тихо произнес Патрокл.

Одиссей из Итаки, который большую часть совета сидел и молча наблюдал, вскинул руки.

– Не спеши, царевич Ахиллес. Агамемнон, ты должен понимать, что их опасения не лишены оснований. Мы не можем ожидать слепой преданности от армии без какой-либо награды. Что ж, командующие, вы можете сказать своим людям, что разгневалась богиня Артемида, Покровительница Зверей. Подчеркните, что наш главнокомандующий в этом не виноват. – Итакиец делал вид, что не замечает направленного на него убийственного взгляда Агамемнона.

– Что сделал Агамемнон на этот раз? – спросил я.

– Несколько лет назад он забыл об обещании. С кем такого не случалось? Он обещал Артемиде первое невинное создание, которое родится той весной, и мы уже послали за ним.

– Когда его привезут?

– Ой, ждать недолго. А пока мы надеемся, что вы не позволите своим людям распуститься. Тренируйте их от рассвета до заката. Пользуйтесь возможностью перенять опыт от других военачальников, пока мы не добрались до Трои. Эта задержка отнюдь не несчастье. Артемида хочет, чтобы мы добились успеха. Пути богов противоречивы.

– Какая-никакая правда в этом есть, – допустил я.

– Благодарю, Ахиллес. А теперь, если все удовлетворены, может быть, вы вернетесь к своим людям и кратко им объясните? Разумнее, чтобы они чувствовали, что вы рядом.

* * *

Мы с Патроклом пробирались вдоль истрепанных ветром палаток, и тут сзади нас нагнал Менелай, пыхтевший громче разбушевавшейся стихии.

Он виновато улыбнулся.

– Можно мне переговорить с тобой? – обратился он к Патроклу.

Чуть ранее в этот же день, пока я гонял мирмидонян по берегу, у них уже состоялся долгий разговор в укрытии Менелая. Хотя Патрокл, несомненно, сохранил все, что доверил ему Менелай, в тайне, я не сомневался, что их разговор касался Елены. Мой кузен пользовался у ахейцев успехом как целитель не только тела, но и духа.

– Конечно, – отозвался Патрокл.

Менелай бросил на меня страдальческий взгляд.

– Прогуляюсь пока по берегу, – сказал я.

– В такую погоду? Ладно, тогда доброй ночи. – Ухватив Патрокла за руку, он повел его прочь.

Патрокл крикнул мне через плечо:

– Что за глупость, Ахиллес. Борей сегодня не в настроении.

Предупреждение было излишне: в Авлисе каждый знал, что Борей – северный ветер – был нашим самым непримиримым врагом среди всех стихий. Свой дурной нрав он демонстрировал с момента прибытия первого отряда.

Я поплотнее завернулся в развевающуюся на ветру накидку.

– Сегодня нам пришлось вытерпеть пустозвонство Агамемнона; так что с Бореем я уж как-нибудь справлюсь.

Словно откликнувшись на упоминание собственного имени, Борей издал протяжный вой, задребезжал дверью шатра Агамемнона и слегка приоткрыл ее. В ответ изнутри раздалось:

– Нет выбора!

Менелай с Патроклом пошли, пригибаясь под напором ветра. А я скрылся за дверью шатра.

В тусклом свете ламп Агамемнон по-прежнему восседал за столом. По обе стороны от него стояли Калхас и Одиссей.

– Ты говоришь о выборе, а сам выбора мне не оставляешь, – пробурчал Агамемнон.

– Выбор есть: умилостивить богиню или вернуться домой, – ответствовал Одиссей.

– О, все мы знаем, как тебе хочется вернуться домой. Не ты ведь опозоришься перед всеми ахейцами. Не ты собирал этот поход. Не тебя будут во всем обвинять. Против меня может предательски подняться даже собственный народ, если я послушаюсь твоего совета. Если ты думаешь, что скоро вернешься в Итаку, то заблуждаешься.

Провидец Калхас угоднически кивал.

– Вам не позавидуешь, господин, но величайшая слава требует величайших жертв.

– Ты смеешься надо мной, провидец? Мне порой кажется, что ты читаешь знаки так, чтобы проверить, как далеко простирается твоя власть. Ты не будешь управлять мной, как управлял Приамом.

Провидец захихикал, как взволнованная служанка.

– Я бы никогда не смел о таком даже подумать! Но даже если бы я оказался настолько дерзок, я ведь не знал о забытой вами клятве. Вы сами связали ее со знамением.

Агамемнон простонал и спрятал лицо в ладонях.

– Знамение... орлы-завоеватели, цари птиц. На кого еще могли указывать боги таким знаком, кроме как не на меня и моего брата?

Орлы-завоеватели? Так вот о каком знамении главнокомандующий не сказал остальным военачальникам. В самом деле, на кого еще могли указывать орлы в армии, где полным-полно других прославленных царей-воителей?

– Не нужно себя распалять, – сказал Калхас, продолжая подобострастно кивать, словно его голову дергали за нитку.

– Беременная зайчиха, – стенал Агамемнон, – разорванная клювами тех орлов, никогда не родит потомства. Ты сказал, что зайчиха была Троей, которую мы с Менелаем уничтожим. Но Повелительница Зверей спросит с нас за нерожденных малышей.

Калхас глянул на Одиссея, словно ища поддержки. Итакиец бесстрастно выжидал.

– И вы, господин, сразу же поняли, какую цену запросила богиня за вашу победу, – дрогнувшим голосом подсказал Калхас. – Вы вспомнили о клятве, которую дали давным-давно, но забыли исполнить. Я человек честный. Если бы я сделал вид, что вы ошиблись, вы никогда бы не отправились в Трою.

– А тебе бы не хотелось, чтобы тот, кто тебе платит, потерпел неудачу, – скривился Агамемнон.

– Я думаю только о вас и о богах. Лишая их чего-либо, вы рискуете навлечь на себя их гнев.

Агамемнон сжал ручки своего кубка.

– Я сжег больше подношений Артемиде, чем растет волос на твоей вонючей голове.

– Но забыли про тот единственный год.

Кубок Агамемнона ударил Калхаса в грудь, и провидец вскрикнул. Красное вино пропитало его грязную белую одежду.

– Запомни одну вещь, – прорычал Агамемнон. – Если мои корабли не выйдут из этой гавани, я тебя уничтожу. Остаток своих дней ты проведешь, ночуя в чужих свинарниках, а твое отродье, твоя дочь, будет продавать себя, чтобы заработать тебе на хлеб.

– С вашего разрешения, господин, – промямлил Калхас. Не дожидаясь разрешения, он поспешно отвесил поклон и заковылял к двери, наступая на подол своего мокрого одеяния.

Я отошел в сторонку, хотя провидец не заметил бы даже целой стаи царственных орлов, пикирующей на него, чтобы разорвать на части. Он, шатаясь, продвигался среди моря микенских палаток, а потом остановился, свирепо глядя на какого-то воина. Тот бежал в направлении ветра с заливающейся смехом маленькой девочкой на плечах. Ребенок раскинул руки, как птица крылья. Волосы девочки разлетались вокруг нее.

Она перестала смеяться, как только увидела Калхаса. Девчушка соскользнула со спины воина, бросив на молодого человека полный ужаса взгляд, и со всех ног кинулась к отцу. Схватив Калхаса за руку, она почти потащила его в их палатку.

* * *

Дни сливались в недели, а ветра продолжали бушевать. Армия ждала, когда Агамемнон объявит о прибытии жертвы. Ждала и ждала.

Потом как-то утром мы проснулись от необычного ощущения – стояла тишина.

Мы с Патроклом вышли из укрытия. Небо сияло лазурью, дождь прекратился, а воздух был кристально чист. Анемои вернулись в свои небесные чертоги – все, кроме Зефира, ласкового западного ветра. Условия наконец стали благоприятными для отплытия в Трою – и мне было доподлинно известно, что сделал Агамемнон ради благосклонности богини.

Простые воины отпраздновали, омыв свой завтрак таким количеством вина, что в кои-то веки никто не жаловался на его недостаток. Зато ви́на с ароматом фиалки, припасенные для командующих, остались почти не тронутыми. В любой момент Агамемнон мог появиться из своего шатра и сообщить, что пора отдавать приказ о начале подготовки кораблей.

Конечно, мы поплывем. Наконец-то Артемида улыбнулась предприятию Агамемнона.

Я уселся на скалу на берегу в небольшом отдалении от того места, где ели и общались между собой мирмидоняне, и одним махом осушил свой кубок. Бросил его на песок. Горло жгло, и не только от неразбавленного вина.

Из ниоткуда передо мной возник шустрый, как чайка, невысокий парень, не из моих, и подхватил кубок. За ним на веревке трусил благодарственный козел со свисающими с позолоченных рогов лентами. С видимой неохотой он протянул кубок мне.

– Оставь себе, – сказал я.

Он облизнул губы.

– Это же серебро.

– От Агамемнона подобной щедрости не жди, даже если мы возьмем сотню Трой.

Человек поспешил прочь, прижимая кубок к груди и волоча за собой блеющего козла.

Я выдернул свой кинжал из песка, куда вогнал его по самую рукоять. Этот древний талисман, подарок детства от любящего отца, дар, который я предложил Патроклу уже очень давно, в ту ночь, когда он приехал во Фтию насквозь промокший, я всегда носил с собой. Но прошлой ночью я его забыл. Взявшись за лезвие, я провернул в песке рукоять. Появился рисунок, но без определенной формы. Багровые пятна на золотом песке Авлиса. Ладонь запульсировала болью. Только воину должна быть ведома боль от клинка.

Если бы богиня не затуманила мой разум и не заставила меня оставить оружие в шатре, прошлой ночью я убил бы этим кинжалом, каким бы тупым он ни был. Но Артемида – заботливая Повелительница Зверей, Защитница Юных, Кровавая Охотница – не позволила мне сорвать ее обряды.

Где-то дальше по берегу прозвучал барабанный бой. Отбиваемый ритм отдавался в ушах болью.

Патрокл стоял в окружении мирмидонян и махал мне.

– Иди к нам! – прокричал он.

Я бы предпочел вернуться во Фтию, чем плыть с Агамемноном в Трою. Защищал бы своего старенького отца, помогал ему править.

Патрокл, проворный, как козлик того парня, скакал по разделяющим нас камням. Он добрался до меня и протянул руки, собираясь поднять на ноги. Я покачал головой.

– Что такое, любовь моя? Наконец пришло твое время. Это предприятие запомнят многие поколения. Твой отец будет тобой так гордиться.

– О да. Заслужить вечную славу, прославить свой дом, своего сына. Для чего еще мне жить?

Патрокл нахмурился и отступил, внимательно меня изучая.

– Неоптолем будет греться в лучах моей славы, сидя рядом и ничего не делая. – Я уставился вдаль, через пролив, на вытянутый гористый остров Эвбею. – Когда мы умрем, люди будут делать возлияния его тени и моей, благодаря мне.

– Если бы я не знал, то решил бы, что тебя подменил собой озорной бог, чтобы подшучивать над командующими. Да, Агамемнон тебя бесит, но Троя – это твой шанс доказать, что ты гораздо лучше его.

Я вытащил из-за ближайшего камня кувшин с вином и приложил горлышко к губам.

Тихое осуждение в голосе Патрокла обжигало сильнее вина, хотя это было ничто по сравнению с тем, что я видел прошлой ночью, – злодеянием, о котором невозможно забыть.

– Я не буду стоять и смотреть, как ты напиваешься, как египтянин, причем именно в этот день.

– Тогда я напьюсь, как кентавр.

– Мудрейший из кентавров, твой прадед, понимал, что излишество делает могучего человека слабым. Оно превращает предводителя в предмет насмешек со стороны его людей.

– А еще Хирон говорил, что вино заставляет людей браться за дела, которые они презирают. Так что я буду пить, причем много.

С микенской стороны лагеря раздались радостные возгласы и быстрой волной пронеслись по всему пляжу. Голоса гудели:

– К кораблям!

Ахейцы приступили к подъему судов. Они, словно какие-то ракообразные, сбились на палубах группами. Одни грузили на борт припасы и поднимали мачты. Другие разбирали шатры и палатки. Вдалеке я увидел стоящего возле своего шатра Агамемнона – леденящее кровь зрелище. Я не мог сказать, было ли на его лице то же выражение жалости к себе, что вчера ночью. При виде этого выражения мне захотелось перерезать Агамемнону горло своим забытым кинжалом. Он наблюдал за тем, как его микенцы пьяно спотыкаются под ношей. Один упал к его ногам и вывалил ему на сандалии и мантию зерно из амфоры, на миг окутавшее Агамемнона облаком золотой пыли. Главнокомандующий рассеянно отряхнул пыль с туники. Его молчаливое внимание было приковано к шатающемуся пьяному на борту одного из стоящих в ряд кораблей. Мужчина стоял и опорожнял в море свой полный вина мочевой пузырь.

Патрокл посмотрел на меня с осуждением.

– Мирмидоняне ждут твоих распоряжений.

Мои люди выстроились возле укрытий. Они стояли в стороне от остальной армии, не обращая внимания на царивший вокруг шум и гам, хотя его, несомненно, слышали даже тени мертвых глубоко под нашими ногами. Воины пели о добыче и завоевании. Жрецы воспевали богов и молились. Люди приносили кровавые жертвы на алтарях и бескровные утопления там, где суша сходится с морем, призывая при этом водных божеств благословить наше предприятие.

Мне четко представился другой алтарь, тот, что стоял на утесе у моря.

– Ох, Патрокл, неужели жертвоприношения никогда не закончатся?

К нам, пошатываясь, направлялся пьяный воин – менее дисциплинированный мирмидонянин. Он обильно исторг на песок содержимое своего желудка.

– Ха, испей-ка этого, Авлис. Это тебе мое последнее подношение. – Опомнившись, он отсалютовал мне и сообщил: – Царевич Ахиллес, ваш шатер разобран, – а потом повернулся и нетвердой походкой зашагал в сторону кораблей.

Я решил наказать его за пьянство. Я бы не потерпел, чтобы мои люди позорили себя, как Агамемноновы микенцы. Воин врезался в другого мирмидонянина, и тот, прорычав непристойность, вмазал пьянице кулаком в челюсть. Прежде чем я успел сделать обоим выговор, Одиссей отделился от ближайшей кучки командующих и устремился к повздорившей парочке.

– Прекратите, или я сломаю палку о ваши спины, чтобы проучить вас, как ослов, какие вы и есть, – заорал итакиец.

Я вскочил на ноги.

– Только посмей тронуть моих людей!

Завидев меня, Одиссей замаскировал свое удивление под приветственный кивок.

Я повернулся к нему спиной, не желая с ним разговаривать.

– Послушай, Патрокл, у нас никогда не было друг от друга секретов, так ведь? Какими бы постыдными они ни были.

Патрокл вскинул брови.

– Конечно нет.

– Прошлой ночью этот подлый Одиссей заставил меня поклясться в молчании. Я скажу тебе почему. Но сначала, брат мой, дыхание мое, ты должен поклясться мне. Поклянись, что не возненавидишь меня. Поклянись, что не отречешься от меня. – Я протянул ему свой кинжал.

Он поморщился, будто от удара.

– Как ты можешь думать такое? Что может заставить меня возненавидеть тебя?

– Отвращение.

Он выхватил у меня кинжал и положил руку на лезвие.

– На этом кинжале я клянусь, что ничто и никогда не заставит меня возненавидеть моего возлюбленного Ахиллеса, сына Пелея. Если я нарушу эту клятву, пусть более острый клинок вонзится мне меж ребер.

Я привлек его к себе и с такой силой прижал к груди, что выжал весь воздух из его легких и из своих. Его пылкий поцелуй придал мне сил, чтобы рассказать эту грязную историю целиком.

Отпустив Патрокла, я показал на высившуюся над пляжем скалу.

– Прошлой ночью вон там стоял алтарь. Сейчас его убрали. Когда-нибудь я освобожусь от клятвы, которую заставил меня дать Одиссей. Когда это время настанет, сказители его врагов будут петь славную песню, хотя его позор должен разделить и я.

Лицо Патрокла выдало охватившее его дурное предчувствие.

– Продолжай.

– Помнишь, как неспокойно нам было прошлой ночью? Ветра завывали не так дико; это взволновало нас обоих. Я ушел от тебя и лег на свою кушетку. Мне кажется, в тихие ночи мне уже никогда не будет спокойно, Патрокл. – Я смотрел на утес, пока у меня не защипало глаза, но я не мог отвести взгляда. – Через какое-то время меня наконец сморило. И где-то между сном и явью я услышал странный звук.

Сейчас что-то похожее на тот звук летело к нам вместе с дыханием Зефира: сладкое чириканье воробышка. До сегодняшнего дня свирепые братья западного ветра заглушали все птичьи песни.

– Смех, Патрокл. Это был девичий смех. Я подумал, что разум, должно быть, сыграл со мной шутку. Военный лагерь не место для чего-то столь невинного. Мне вспомнились юные тетки Неоптолема, которые хихикали в коридорах отцовского дворца, обсуждая поклонников. Я сел прямо, но продолжал слышать этот звук. Тогда я открыл дверь, ожидая увидеть пару мирмидонян с местными девицами, еще слишком юными для того, что было у воинов на уме. Но вместо этого я увидел две маленькие фигурки, которые одни-одинешеньки скакали к дороге, ведущей к утесам. На одной было одеяние, показавшееся мне в темноте черным, словно уголь, но стоило мне приглядеться получше, как я понял, что это был цвет потерявшегося в ночи девичества. На голове девочки была шафрановая вуаль и венок из цветущего мирта.

– Невеста. Но кто бы стал устраивать свадьбу своего ребенка здесь? – спросил пораженный Патрокл.

– А где была ее колесница? Где был ее жених, который должен был идти рядом? Толпа, распевающая свадебный гимн, флейты, лиры? И самое необъяснимое – где была ее гордая мать со свадебным факелом, освещающим дорогу своему чаду?

– Какой необычный сон, Ахиллес!

– Я тоже подумал, что это сон или что я невольно стал свидетелем свадьбы морской нимфы. Иногда смертные видят подобные вещи. Но боги не любят, чтобы на них глазели незваные гости. Кто знает, может, истории об их мести тем, кто увидел то, чего видеть был не должен, правдивы? Я тихонько спустился на песок, чтобы они не заметили, что я за ними слежу.

Они шли быстро, смеясь и болтая. Когда девочки были уже возле утеса, что за нами... – тот самый скалистый утес навсегда отпечатался у меня в глазах, – Борей проснулся и чуть не сорвал венок с головы невесты. Она придержала его одной рукой. Возле алтаря ждали три человека, хотя как можно называть тех дикарей людьми. Девочки приблизились к ним, будто в полуночной свадьбе под открытым небом не было ничего необычного. Сначала невеста повернула свою покрытую вуалью голову к Одиссею, который обходил алтарь с корзиной ячменя и кувшином с очистительной водой и отмечал священное место. Потом она повернулась к Калхасу в одеянии жреца, с развевающимися грязными волосами. Третий стоял к ней спиной. Ветер стих, и я услышал, как она говорит: «Папа, где же мой жених? Где Ахиллес?»

Люди называют меня быстроногим. Быстро?.. Мои ноги приросли к земле. Онемев, я смотрел, как Одиссей льет воду на руки Калхасу, а потом Агамемнону. О да, девочка оказалась дочерью Агамемнона, а не нимфой из моря. Ее звали Ифигенией. Первое чистое создание, появившееся на свет в Микенах весной в год своего рождения, она была непреднамеренно обещана богине собственным отцом. Одиссей снял с нее венок и вуаль. Брызнул ей в лицо водой, и она вздрогнула, что Калхас истолковал как кивок согласия.

А я так ничего и не предпринимал. Стоял, будто связанный. Не мог поверить ни глазам, ни ушам. Таких мерзостей ведь больше не происходит. Это было моим оправданием. Моим единственным оправданием.

Каждый из них зачерпнул по горсти ячменя из корзины Одиссея и осыпал им ребенка, разделяя вину за его убийство. Калхас вынул из корзины жертвенный нож. Агамемнон закрыл лицо мантией и отвернулся.

Слишком поздно я стал обшаривать взглядом утесы. Сплошные камни. Ни одной площадки – я знал это, потому что уже ходил там. Я быстроног, но крыльев у меня нет. Я не мог даже крикнуть – в горле пересохло. Я смотрел и тихо молил богов засвидетельствовать эту дикость, это преступление.

Калхас толкнул девочку к алтарю, положив лицом вниз, и она наконец поняла. Она прижала подбородок к шее. А он схватил ее за косу и рывком запрокинул ее голову назад. Она открыла рот, будто собираясь закричать. А потом – о, прости меня... прости меня, Ифигения, – потом, говорю тебе, она увидела меня. Несмотря на темноту, несмотря на расстояние и ужас, она узнала своего жениха. Прямо перед тем, как нож полоснул ее по горлу, я почувствовал, что ее ужас отступил. Его сменило бесконечное осуждение.

– Ахиллес... – прошептал Патрокл.

– Я не заслуживаю жалости. Пожалей девочку. Хоть какое-то утешение мне принесут лишь муки ее отца. Агамемнон рухнул на землю в бесстыдной жалости к себе, а провидец занимался тем, что выливал всю до последней капли кровь невинной девы на алтарь. Одиссей потер руки: работа сделана на славу. А я стоял на виду у всех, хотя о моем присутствии подозревал один только Одиссей.

Я помчался назад к той тропе, по которой шли девочки, а потом к алтарю, теперь уже достаточно быстро. Калхас с Агамемноном растворились в темноте. Исчезло тело девочки. А также ее несчастная маленькая помощница. Пусть злодеи мучаются вечно, без либаций, которые могли бы облегчить их муки. Я могу только молиться о том, чтобы девочек похоронили достойно. Даже псы забрасывают землей кости, которые не в состоянии съесть.

Одиссей, как всегда невозмутимый, дожидался меня возле алтаря. Поскольку оружия при мне не было, я занес кулак, намереваясь перебить ему трахею и навсегда прекратить поток его лжи. Но он произнес одно-единственное слово: имя моего отца. Я остолбенел. Он сказал мне, что принял меры предосторожности, послав во Фтию головорезов на тот случай, если я узнаю, как меня использовали ради того, чтобы выманить Ифигению из рук матери. Они убьют моего отца, если я задумаю мстить или расскажу воинам о том, что знаю. Любой посланец, которого я отправлю, чтобы предупредить Пелея, будет перехвачен. Я вспомнил, что отец нанял итакийцев вместо находящихся здесь, в Авлисе, мирмидонян. Я осознал опасность.

«Бежать из армии также было бы неразумно, – добавил Одиссей. – Как только мои итакийцы узнают о том, что ты находишься на пути домой, они насадят твоего отца на меч и уйдут».

Какой у меня был выбор, Патрокл? Я положил руку на алтарь, не касаясь крови ребенка. Задыхаясь от ярости, я процедил сквозь зубы продиктованные Одиссеем слова клятвы. Я купил жизнь отца клятвой о молчании.

Патрокл стоял, опустив голову и сжимая челюсть.

– Что ты скажешь, любовь моя? Теперь ты меня ненавидишь?

Его подбородок вздернулся, глаза блестели. Он схватил меня за руки.

– Никогда! Ты сделал то, что должен был. И мне жаль, очень жаль, поскольку на этот раз я не могу дать тебе совета.

– Ты меня не винишь, этого достаточно. А что до меня? Я не в силах ничего предпринять, чтобы исправить совершенное зло. Мирмидоняне могут одолеть в битве микенцев и итакийцев, но у меня нет сомнений в том, что Агамемнон с Одиссеем никогда не согласятся на честный бой. А если я буду мстить лично? Ахейцы обратятся против меня, даже если будут знать правду. Что такое одна мертвая девочка в сравнении с богатствами Трои? Им не нужно видеть Ифигению отмщенной. Я тот, кого она считала своим женихом. Я тот, кого признала бы сыном ее мать.

Краска отлила от лица Патрокла.

– Обещай мне, Ахиллес, никакой кровной мести. Ибо случится именно это, если ты станешь мстить. Одно убийство влечет за собой другое. Каждый акт возмездия должен быть отмщен в свою очередь. Подумай о своем Неоптолеме. Вспомни о моем друге Эане. Ты забыл, как вся его семья утонула в собственной крови?

– Как я могу забыть? Из-за родственников Эана ты приехал ко мне и поклялся больше никогда не поднимать руку для насилия. Пусть тебя утешает клятва, которую ты дал уже столько лет назад. Это значит, что тебе не нужно сражаться ради Агамемнона. Нет, мое дыхание, моя клятва не позволит мне отомстить за Ифигению и обман, которым запятнали мое имя. Но как только не станет моего отца, я буду от нее свободен. Сын Агамемнона узнает все о деяниях отца, об убийстве сестры. – Я поднялся и засунул за пояс кинжал. – Идем, пора. Мирмидонянам надо дать распоряжения.

– Значит, мы плывем?

Все еще с тяжестью на сердце, хотя и с некоторым облегчением после того, что рассказал обо всем человеку, которому доверял больше всех на свете, я дал новую клятву:

– Мы плывем, и я буду сражаться в битве Агамемнона, но не ради него. Клянусь Афиной, я буду одерживать такие победы, что люди будут считать меня величайшим из всех ахейцев, гораздо более великим, чем тот, кто опозорил меня невинной кровью. И, возможно, потомки не станут воспринимать меня как человека, смотревшего, как гибнет его невеста, но запомнят меня как Ахиллеса, героя Трои.

Глава 15

Множество иностранных торговых судов месяцами ждали благоприятного ветра в Колыбельной бухте. Теперь же этот разнородный флот отплыл и шел недалеко от берега, приближаясь к оконечности Троянского мыса, обогнув который продолжил движение через узкие проливы и направился к морю Залпа, известному ахейцам как Негостеприимное море. Старики собрались на городских стенах и скорбно следили за удаляющимися кораблями до тех пор, пока те не исчезли из виду. Торговцы хорошо платили за место стоянки и провизию, а теперь Колыбельная бухта опустела.

Стены, на которых стояли старики, служили некоторой защитой от ветров, наполняющих паруса кораблей. Но все же Елена цеплялась за руку Париса, который вел ее по улицам Пергама. Она скорее чувствовала, чем видела, что соседи глазеют на нее из своих домов через оконные ставни. Парис напевал себе под нос какой-то мотив, не замечая Елениной тревоги; глаза его сияли от гордости. До сего дня он не приглашал Елену смотреть на новый храм, строительство которого контролировал. Елена слышала долетавшие до дворца крики рабочих, но они не вызывали у нее особого любопытства. Теперь звуки стройки стали громче, а улыбка Париса шире. Он закрыл ладонью Еленины глаза.

– Перестань, – запротестовала она и стала смущенно оттягивать его пальцы, но апатия сменилась искоркой любопытства.

Парис резко остановился. Медленно убрал руку от ее глаз.

Они стояли напротив большого двухэтажного дома. Слой глины на глинобитных стенах с деревянными окладами еще не просох. Сами стены поднимались от основания из ровно напиленных известняковых блоков, несколько отличавшихся по оттенку от фундаментов соседних домов. Изнутри доносился стук киянки и скрип пил.

Елена повернулась к Парису. Она не решалась что-нибудь сказать, поскольку боялась, что поняла неправильно.

– Он наш, – сказал Парис.

– Это не храм? Это правда наш дом? – прошептала Елена.

Парис выстроил им собственный дом за пределами дворца. Держал это в тайне.

На лбу у него появилась маленькая морщинка.

– Тебе же нравится?

– Нравится? Да это лучший дом из всех, что я видела!

Просияв, как мальчишка, он увлек ее дальше и ласково погладил известняковый блок.

– Он и его собратья не дадут дому подмокнуть. – Потом указал на стены. – Блоки могут выдержать пожар и землетрясения. А глина защитит стены от любой непогоды. Хорошо я тебя оберегаю, да, Елена? Мы будем здесь очень счастливы.

Елене защипало глаза от слез.

– Оберегаешь, – повторила она. От всего, кроме самой лютой ярости Землетрясца Посейдона. Она спрятала лицо на плече Париса, чтобы не расплакаться. Здесь они смогут начать жить. Елена ударила любимого в грудь в притворном недовольстве. – Ты же сказал, что строишь новый храм.

– Так и есть. Храм богини Елены.

Елена зажала ладонями рот в страхе и восторге от такой нескромности, а потом обвила руками шею Париса. Внутри все затрепетало, когда ее ноги оторвались от земли и он закружил ее. Впервые с момента приезда в Трою Елена смеялась по-настоящему, от всего сердца и с надеждой. Здесь они будут счастливы и защищены от насмешек женщин и пристальных взглядов мужчин.

– Наш дом будет полон детей, – сказал Парис.

– Это все, чего я хочу.

Но у нее уже есть ребенок, разве не так? И она подвела свою дочь. Подумал ли Парис о том же? На Елену нахлынуло неприятное воспоминание о том дне, когда Менелай уехал на Крит, а она заперлась в комнате Гермионы, пытаясь избежать встречи с Парисом. Сказала малышке, что играет с троянским царевичем в прятки. «Здесь он тебя искать никогда не будет, мама!» – засмеялась Гермиона так бесхитростно, что у Елены защемило сердце.

Но Парис все же поискал ее там. И нашел. «Голубиная» богиня Пелея не услышала молитв Елены, не дала ей сил устоять перед Парисом и осталась глуха к ее мольбам научиться любить своего ребенка, как любая другая нормальная мать.

Елена ухватилась за Париса и чуть пошатнулась, когда он поставил ее на землю.

В дверном проеме дома стоял Гектор. Мускулистой рукой он утер пот с вечно нахмуренного лба.

– Брат, – произнес он. – Госпожа.

Парис ткнул Гектора в широкое плечо.

– Мне не терпелось показать Елене наш новый дом. Очаг уже расписали? Двери готовы? Плотники уже сделали кровать?

– Ты бы не спрашивал, если бы проводил здесь больше времени, – ответил Гектор. Его полуулыбка, возможно, чуть смягчила грубоватый ответ, но для Елены он прозвучал подающим сигнал тревоги барабанным боем.

– Ах, я не виноват. Меня отвадили твои грозные взгляды. – Парис повернулся к Елене и примирительно поднял руки. – Ты знаешь, он обвинял меня в том, что я мешаюсь под ногами. Я с самых пеленок не чувствовал себя более бесполезным. Зато я помогал с планировкой. – Он снова погладил известняк. – Я бы сделал для тебя, Елена, все что угодно. Его мне привезли из Ахеи, чтобы ты наконец почувствовала себя дома.

Рабочий из дома прокричал какой-то вопрос. Гектор скрылся внутри, поспешнее, чем было необходимо, и выдал целый набор кратких инструкций.

У Елены закружилась голова. Стук молотков становился оглушительным. Ахейский камень для фундамента дома, выстроенного в Трое? Расставшись с Парисом, она должна будет сходить в храм Девы и упросить Заступницу отвести зло от ее нового жилища и ее новой страны. Елена заставила себя улыбнуться, и Парис ответил ей широкой улыбкой. Ей нужно уговорить богиню снова благословить ее брак. С помощью Заступницы она сможет быть счастлива в Трое. И сделать счастливым Париса. Они докажут всем, что их поступок не был простым капризом.

Спокойно, будто ответ не имел особого значения, Елена спросила:

– А где ты был, когда не наблюдал за строительством своего храма мне?

Парис обхватил ее за талию одной рукой.

– Я тебе покажу! Я нашел идеальное местечко, где можно спрятаться от хмурых взглядов Гектора, милейшую комнату под открытым небом, какую только могла создать природа. Это за пределами цитадели, идти недалеко. Мы ляжем вместе на мягкую золотистую постель, и кузнечики будут петь нам колыбельную. Не то чтобы мы будем много спать. Просто обещай, что не будешь жаловаться, что кто-то ползает у тебя в волосах.

Смеясь, Елена отцепила от себя его пальцы.

– Ты невыносим. Лучше потом. Сначала я должна сходить в храм Девы. Я попрошу богиню приглядывать за нашим новым домом.

– Ты слишком беспокоишься. Боги нас любят. Все-таки они же и привели меня к тебе, разве не так? – Прежде чем Елена успела пожурить Париса за самодовольство, он крикнул: – Гектор, иди посмотри, какой счастливой ты сделал мою жену! Мы должны тебя поблагодарить!

Гектор снова появился в проеме двери.

– Не стоит.

– Конечно, тебе от этого только лучше, – сказал Парис. – Во дворце снова станет спокойно, наши жены теперь будут меньше видеть друг друга. – Щеки Елены вспыхнули. Гектор покачал головой и вздохнул. – Мы-то все равно будем проводить большую часть времени во дворце, – продолжил он, – но атмосфера определенно улучшится.

– Большую часть времени... – повторила Елена.

– Да, родители ожидают именно этого. Но если вы с Андромахой будете проводить вечера порознь, ты начнешь ценить время, которое вы проводите вместе.

– Я несколько в этом сомневаюсь, – выпалила Елена, не успев вовремя остановиться. Сгорая от стыда, она повернулась к Гектору: – Я хотела сказать... что, наверное... и, пожалуй... Ох, Гектор, у вас была такая красивая свадьба. Боги улыбаются вам с Андромахой.

Гектор почесал переносицу грязным пальцем.

– Спасибо.

Елена еле пережила свадьбу Гектора и Андромахи. Вечером накануне торжества она пришла к Андромахе, чтобы пожелать ей удачи. Прекрасные глаза Андромахи блестели от слез и сверкали от ярости. «Как ты смеешь показываться здесь? Шла бы лучше к Гектору. Научи его тому, что должен знать муж».

– Всё обернулось к лучшему, правда? – Парис глубокомысленно кивнул Гектору. – И ты ведь любишь Андромаху, да?

Гектор что-то пробормотал и снова юркнул в дом.

– Ты не мог бы выбирать слова получше? – упрекнула Париса Елена.

Но его внимание уже переключилось. Оно было приковано к бастионам Пергама. Часовые, как муравьи, забегали по проходам. Некоторые показывали в сторону Колыбельной бухты. Через бойницу в крепостной стене было видно вьющуюся вверх струйку дыма. Она поднималась выше, становилась гуще и чернее. Дым шел со стороны острова Тенедос.

Предупреждение.

От леденящего страха по спине у Елены побежали мурашки. Она приказала себе успокоиться. Еще в детстве, когда страх грозил захлестнуть ее, она вспоминала рассказанную братом Кастором историю о ныряльщике за жемчугом в окружении морских чудовищ. Теперь она представила себя этим ныряльщиком, который, закрыв глаза и сохраняя самообладание, медленно и успешно поднимается на поверхность.

– Гектор! – закричал Парис. – Гектор!

Гектор в очередной раз заполнил собой дверной проем. Взгляд его был насторожен, на шее пульсировала жилка.

– Сигнал! Сыновья Атрея идут! – Лицо Париса приобрело болезненный желтоватый оттенок. – Что нам делать? – Он потряс головой, словно пытаясь вынырнуть из ночного кошмара. Он же сам говорил, что этот день никогда не настанет. Пелея, Повелительница Любви, защитит тех, кто ей нравится.

– Эй, ты! – окликнул Гектор мчавшегося ко дворцу стража.

Верхняя часть тела стража остановилась раньше ног, и он едва не опрокинулся назад.

– Ты со стен? Что там видно?

Глаза стража округлились.

– Царевич Гектор, слава богам! Корабли еще далеко. Что прикажете нам делать?

– То, что должны, и спокойно.

Страж расправил плечи и приложил правую руку к сердцу.

– Прежде всего, найди командующего конницей, – велел Гектор. – Напомни ему, что нужно разослать людей по нашим соседям. Самый быстрый наездник пусть скачет к горе Иде, где царевич Эней зажжет сигнальный огонь для наших союзников, которые находятся дальше от моря. После поезжай в караульную и жди распоряжений своего командира. Понятно?

– Понятно, господин.

Прежде чем этот страж заспешил прочь, Гектор взял его за плечи.

– Да благословят тебя боги сегодня, друг. Мудрые дорожат миром, но нет большей чести, чем сражаться за свой город, царя и свою семью.

Страж с благоговением снял огрубевшую руку Гектора со своего плеча и прижал к губам.

Щеки Париса вновь обрели цвет.

– Скажи мне, что делать, брат. Дай мне распоряжения.

Елене хотелось сказать: «Не делай ничего, оставайся в безопасности», но горло перехватило так, что она с трудом могла дышать. Парис не был воином. Не был Гектором. Он не мог рисковать собой, рисковать всем. Но даже если бы она обрела голос, то не посмела бы опозорить любимого перед его доблестным братом.

– Расставь своих лучников на холме у гавани, – произнес Гектор. – Стреляйте вниз, чтобы поразить как можно больше ахейцев еще до того, как их ноги ступят на песок.

Пальцы Париса сжались, будто он уже туго натягивал тетиву лука.

– Сделаю, и сам буду со своими людьми.

– Гектор, Гектор! – К ним бежал младший из сыновей Гекубы, Полит, миниатюрная копия храброго Гектора. – Дай мне копье. Сыновья Атрея идут!

– Нет, брат. Но ты можешь сделать кое-что очень важное для Трои.

– Распоряжайся мной, – поторопил мальчик.

– Сбегай к каждому из храмов и попроси жрецов принести жертвы ради нашей победы.

Лицо Полита потухло.

Гектор наставлял его:

– Ты что же, думаешь, что Тархунт станет маршировать во главе нашей армии и метать молнии, если мы будем пренебрегать его алтарями? Убедись, что жрецы сожгут часть и для Ареса с Афиной. Вражеских богов тоже можно окутать ароматом благовоний и молитвами, если дело правое. А мы сражаемся за свой дом, а не ради грабежа.

Мальчик печально кивнул.

Гектор присел перед Политом на корточки и взял его за узкие плечи.

– Никогда не жажди битвы. Если боги могут отвратить ее от нас, я буду молиться, чтобы так и было. – Он слегка подтолкнул брата. – Поторопись, не подведи меня. – Гектор поднялся и повернулся к Парису: – Пора вооружаться. Твою жену отведем обратно во дворец.

Елена коснулась руки Гектора.

– Нельзя ли мне пойти с Политом? Я бы хотела попросить Деву благословить мой дом. – Она поникла от брошенного на нее нетерпеливого взгляда Гектора. Он ничего ей не ответил.

– Едва ли это важно сейчас, – сказал Парис. – К тому же во дворце тебе будет безопаснее.

Обратный путь прошел как в тумане. Не успев опомниться, Елена уже оказалась возле спальни в объятиях Париса. Он расцеловал ее лоб, нос, губы и велел убедиться, что Амата подготовит к его возвращению горячую ванну.

Елена прижалась к его груди, поднявшись на носочки, чтобы чувствовать, как его сильное, молодое сердце бьется рядом с ее. Он никогда еще не выглядел таким полным страстной горячности, таким живым.

– Парис, – начала она, – ты вернешься?.. – Закончить вопрос она не смогла. Это означало бы альтернативу, которая была просто немыслима.

– Конечно я вернусь домой, любовь моя. – Он с улыбкой выпустил ее из объятий. – Прощай, увидимся.

Глава 16

С моих губ уже рвалась новая песня о разграблении Трои. Песня, которую я буду петь, возвращаясь во Фтию, к восхищению своего отца. Песня, которая заставит наконец моего сына разомкнуть губы в торжествующей улыбке. Я стоял на палубе мирмидонянского флагмана рядом с кормчим, полный жизни, как никогда. Соленый ветер трепал мне волосы и щипал глаза. По венам несся ихор.

Враг будет ждать нас на прилегающей к гавани равнине, спрятавшись в кустах, со стрелами на тетивах.

– Трусы! – крикнул я на пределе возможностей. Троянцы, конечно, не могли меня услышать, а мои гребцы – могли, и издали радостный вопль в диком предвкушении предстоящей битвы. Носы наших кораблей рассекали воду, поднимая вверх пенистые брызги. – Что такое, троянцы? Неужели у вас нет кораблей, чтобы организовать нам достойную встречу? Так скачите по волнам на своих лошадях!

Троя – торговый город, почти не имеющий флота. Если верить поэтам, Приам стал отцом пятидесяти сыновьям, но ни один из них не решился указать ему на его недальновидность.

Корабли моих фессалийских соседей, филакийцев, промчались мимо моего корабля в направлении дугообразной бухты. Мирмидонянские барабанщики задали гребцам темп помедленнее, потому что мы бы все равно не причалили вторыми. Протесилай, предводитель филакийцев, спрыгнул с корабля в море. Вода доходила ему до груди... до талии... до бедер... до колен... до щиколоток. Он нетвердо направился к берегу, ноги его заметно дрожали. С поросших травой дюн, словно стая пикирующих птиц, на него градом обрушились стрелы. Протесилай схватился за горло. Он, корчась, упал на песок, его люди истошно заголосили. Он добился славы: первый ахеец, ступивший на землю Приама. Первый павший.

Мои мирмидоняне тихо молились. Не за умирающего, за меня. Патрокл коснулся висевшего на шее амулета, кулона в форме старинного щита. Старый Феникс, который по настоянию моего отца тоже был с нами в качестве моего советника, прижал подбородок к груди и сплюнул, чтобы отвести зло.

– Это бесполезно, – сказал я. – Если нам, фессалийским царевичам, придется пасть в Трое, значит, так решили боги.

Морской бриз принес невероятный аромат. У меня по затылку побежали мурашки. Это был аромат тлеющего тимьяна. Я услышал голос матери: «Если ты изберешь для себя путь воина, то будешь гореть ярче других смертных и сгоришь быстро». Я крепче сжал свое копье.

Гореть ярче всех? Человек не может снискать славы громче для себя и своей семьи.

Сгореть быстро? Возможно, все-таки предзнаменования и пророчества не всегда оказываются тем, чем кажутся.

* * *

Второго разграбления Трои в тот день не случилось. Петь было не о чем. Обескровив ряды Протесилаевых воинов, троянские лучники пустились наутек, как ловкие олени. Выжившие филакийцы преследовали их по равнине с воплями о мести, но враг скрылся под защитой своих стен.

И каких стен. Массивных. Наклонных. Увенчанных парапетами и бесчисленными сторожевыми башнями. Поэты говорят, что укрепления Трои строили боги. Возможно, боги защищали их до сих пор. Судя по всему, стены Трои были неприступны, но есть ведь и другие способы взять город.

К удивлению других царей, Агамемнон – великий главнокомандующий, который привел нас сюда, – уже отчаялся взять Трою. Это был первый из множества приступов его малодушного пораженчества. Он созвал совет в гавани, предполагаемом месте размещения ахейского лагеря, и угрюмо слушал, как старый Нестор из Пилоса его распекает. Теперь, когда троянцы увидели размер нашей армии, Нестор был уверен, что Приам перевернется на спину, как покорный пес.

Предводители выбрали меня, обманутого Менелая и подлого Одиссея в качестве делегатов для представления Приаму наших требований. Мы вышли тут же, миновали нижний город и вошли в Трою через Скейские ворота, на которые падала тень величественного старого дуба. С десяток троянских стражей вели нас вдоль широкой улицы в сторону дворца. Нас сопровождали враждебные взгляды обитателей цитадели, следивших за нами с крыш домов и храмов или через оконные ставни. Мой слух усиливал каждый стук или звон внутри здания, каждый скрип или движение ветки густых деревьев. Человек никогда не бывает живее, чем в момент, когда ощущает, что смерть маячит у него за спиной.

Судя по виду, дворец мог принадлежать ахейскому царю. Но внутри вместо ярких фресок с изображениями охоты или войны на серых стенах были вырезаны изображения царей, людей в виде животных или человекоподобных зверей. Большую часть двора занимал самый широкий алтарь, какой мне когда-либо доводилось видеть. Статуя сурового царя возвышалась над другими, меньшими по размеру, но тоже впечатляющими изваяниями.

У меня не было времени разглядывать все это. В дальнем конце огромного двора двое придверников, стоявших у ног гигантских каменных стражников, открыли роскошные двустворчатые двери и объявили о нашем приходе.

В темном тронном зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая только редким неестественным покашливанием. На установленном на помост золотом троне восседал старик, и был он куда меньше свирепого троянского царя, нарисованного моим воображением. Его голову венчал убор в виде крылатого солнечного диска, казавшийся чересчур тяжелым для его хилой шеи. В моей голове молнией промелькнула мысль об отце, печально попрощавшемся с нами у ворот фтийской цитадели. Но, в отличие от Пелея, Приам, казалось, не осознавал своей уязвимости. Он взирал на нас презрительно прищуренными глазами без малейшего намека на страх.

По обе стороны от трона стояли двое. В человеке с усталыми глазами и волевым ртом, занявшем место по правую руку от Приама, я узнал наследника Трои, Гектора. И хотя на нашей памяти Троя не участвовала в сражениях, Гектор заработал себе репутацию воина за время тренировок при дворах Хатти. С ним не стыдно было помериться силой. Второй, красивый мальчик, стоял слева от Приама, скрестив на груди загорелые руки, вздернув подбородок и, словно в трансе, вытаращив глаза на Менелая. Это, несомненно, был Парис, муж общей с Менелаем жены.

Гектор ответил на мое приветствие учтивым кивком.

Его менее учтивый отец разомкнул скривленные губы и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Итак?

Многозначительно кашлянув, Одиссей глянул на Менелая. Обманутый муж был всецело поглощен тем, что стоял, замерев, как изготовившийся к атаке пес, и пожирал взглядом Париса. Поэтому представляться ему было недосуг.

Итакийский подлец заговорил сам:

– Приветствую тебя, благородный царь Приам. Я Одиссей, царь Итаки и Западных островов.

– Никогда не слышал, – ответил Приам.

Я встал впереди Одиссея.

– Но слышал об аргонавтах. Мой отец, царь Пелей из Фтии, был среди них. Я царевич Ахиллес, завоеватель Скироса. Мой род происходит от Зевса, правящего на небесах. Все, кто стоит сейчас перед тобой, не простые люди.

Приам презрительно усмехнулся.

– Богоподобные среди нас. Похоже, ахейские женщины чаще рожают от богов, чем от собственных мужей.

Я был потрясен и ничего не ответил. Уголки губ Одиссея дрогнули. Он не был потомком бога. Его настоящим отцом, как говорили, был Сизиф, печально известный вор и мошенник, каких не видывал свет.

– Я тоже потомок Зевса, Хранителя ксении и карателя нарушающих клятвы, – проговорил Менелай. – Арес, бог войны, также числится среди моих праотцов.

На сей раз Приам коротко кивнул.

– Царь Менелай из Лакедемона, ты, конечно же, знаешь моего сына Париса. А это, – он указал на серьезного мужчину справа от себя, – моя копьеносная рука, гордость Трои, царевич Гектор.

– Ты знаешь, для чего мы здесь: возвращение моей жены, – ответил Менелай.

– Елена отреклась от предыдущего брака перед богами, – сказал Приам.

– Перед какими богами? – уточнил Одиссей. – Если она покинула родную землю, то не могла клясться богами, которые свидетельствовали ее брачные обеты Менелаю. Мы не можем принять ее отречение.

– Она вышла замуж за Париса в Авлисе, на ахейской земле, – сообщил Приам. – Ваши боги позволили это.

При этих словах Менелай дернулся. А у меня внутри все перевернулось по другой причине: при воспоминании об ином, еще более отвратительном обряде, совершенном в этом же месте.

– Фиктивная церемония могла произойти в любом городе, – возразил Одиссей; похоже, упоминание об Авлисе не всколыхнуло в нем никаких чувств.

Сидевший слева от Париса лысый старец с аккуратной бородой откашлялся.

– Могу я сказать слово, ваше величество?

– Если должен, – ответил Приам.

– Благородные ахейцы, меня зовут Антенор, я советник царя. Скажите, возвращение госпожи – ваше единственное требование?

Губы у Одиссея гаденько подрагивали.

– Не совсем. Оскорбление, нанесенное дому Атрея, требует значительной компенсации. Мы уйдем с миром, если ты передашь нам всю бронзу, медь и олово: инструменты, оружие, статуи богов и слитки. Также мы требуем предоставить нам выбрать себе лошадей.

– Это, а также полный и беспрепятственный доступ к Геллеспонту, – добавил я.

– Возмутительно! – взревел Приам.

Парис вышел из оцепенения.

– Отец, если им так сильно нужна Елена, пусть платят выкуп. – Он ощетинился, как щенок, который рычит, высунувшись из-за ноги хозяина. – Хотя я никогда не откажусь от нее, даже ради всех женщин Ахеи.

Не обращая на него никакого внимания, я искал на морщинистом лице его отца признаки искренности.

– Вы ведь, конечно, знали, какими будут наши требования? И как вы сможете отказать? Вы в меньшинстве.

– Глупый мальчишка, – сказал Приам – мне, не своему бесценному сыну. – Оставался бы ты дома, играл в ванне в пиратов. У Трои есть союзники по всей Земле Хатти и дальше. Подкрепления никогда не иссякнут. Если осадите наши стены, то будете загнаны в угол, как окруженные волками овцы. Так что убирайтесь, ничтожные божеские отродья, уплывайте на своих кораблях обратно в Ахею.

Гектор шагнул на помост и встал вплотную к Приаму.

Я спокойно ответил:

– Ты излишне надеешься на своих так называемых союзников. Ты забыл, сколько раз ты и твой отец злили великих царей Хатти, укрывая их перебежчиков за взятки и полезную секретную информацию? В твоем заливе нам будет достаточно безопасно, царь Приам. Если твои бывшие друзья станут нам досаждать, мы отплывем и вернемся тогда, когда будет удобно.

Гектор приблизил губы к отцовскому уху. Я уловил некоторые слова: «...держать совет... иначе... переговоры...»

– Эти люди жадные. Тебе нужно отослать их прочь, – вмешался Парис.

Приам качнул головой, обращаясь к Гектору:

– С какой стати я буду переговариваться с ахейцами? После всего, что они со мной сделали? Стража!

– Прошлое застит тебе глаза, – возразил я ему. – Ты горюешь по своим родным, и кто может винить тебя за это? Но виной последнему разграблению Трои стало упрямство твоего отца. Учись на его ошибках. Подумай о тех, кто живет сейчас.

– Что ты знаешь? Мальчишка! Что ты пережил по сравнению со мной?

– Никто из нас троих еще не родился, когда была атакована Троя, – заговорил Одиссей, – но Парис должен сполна ответить за собственное преступление. И это преступление не только против Менелая. Он нарушил священный закон ксении. Зевс Ксениос требует возмещения. Прими наши требования по доброй воле, Приам, или пострадаешь от худших последствий.

На какой-то миг Приаму, казалось, стала ясна серьезность положения. Он согнулся под тяжестью своих бед и головного убора.

– Ваши требования неразумны.

– Верни Елену сейчас же, и мы уговорим ахейцев смягчить требования, – пообещал Менелай. – Я клянусь, что она не пострадает.

– Нет, отец! Она моя жена! – крикнул Парис.

Губы Менелая насмешливо скривились.

– Я никогда не поверю, что Елена бросила ребенка ради этого мальчишки. Если только Парис не взял ее силой или не околдовал. Он околдовал меня. Потому что как иначе я мог доверить ему ее безопасность? Царь Приам, пожми мне руку в знак дружбы и верни Елену законному мужу.

Парис бросился к ногам Приама, униженно и беззастенчиво.

Старик рассеянно погладил мальчишку по его красивым кудрям.

– Царь Менелай, я поклялся Елене, что гарантирую ей защиту. О, я понимаю ксению так же, как ты. Ты осуждаешь моего сына за то, что он нарушил закон, но вынуждаешь меня поступить так же. Вернуть Елену в дом Атрея? Я не палач для женщин.

Менелай нахмурился.

– Палач?

Одиссей вкрадчиво улыбнулся.

– Ей не причинят вреда. Дом Атрея достаточно пострадал. Больше всего Агамемнон хочет воссоединить Елену со своей возлюбленной племянницей, ее дочерью, Гермионой.

Наглое двуличие итакийца ошеломило меня. Агамемнон хотел воссоединить мать и дочь ценой того, что его собственная жена уже никогда не увидит своего ребенка, Ифигению, живой?

Приам тоже не поверил лжи.

– Ты проныра с позолоченным языком. Вам, ахейцам, наплевать на своих женщин, вы печетесь только о своей репутации. Какой же ты дурак, Менелай. Я отдам тебе жену, чтобы она понесла свое наказание, только если ты вернешь мне Гесиону невинной девушкой, какой она была. Верни мне братьев, молодых и сильных, вырванных из дыма их погребальных костров. Верни мне моего отца, моего бедного убитого отца.

Гектор положил руку на плечо Приама. Хороший сын этот малый. А второй продолжал распускать сопли, обнимая отцовские колени.

Заговорил советник Антенор:

– Ваше величество, мы могли бы обеспечить безопасность госпожи, попросив в заложники одного из ахейских царевичей. Так ваша честь не пострадает.

Приам вскочил на ноги, ненамеренно пнув Париса в ногу.

– Предатель! Не смей говорить за меня. Я никогда ее не выдам!

– Очень хорошо. Мы видим, что ты непоколебим, – кивнул Одиссей. – Я вынужден сообщить тебе, что отныне Троя и Ахея находятся в состоянии войны. Я верю, что ты обеспечишь нам безопасный выход из цитадели. Ведь мы все-таки пришли сюда с добрыми намерениями.

– Задержи их! – заорал Парис.

Одиссей, Менелай и я встали спиной к спине, готовые защищаться, хотя наше оружие конфисковали еще у Скейских ворот.

– Наш отец никогда не прислушается к такому позорному совету, – сказал Гектор. – Ахейцы, пожмем друг другу руки. Я ручаюсь за вашу безопасность.

Наследник троянского трона сжал мою руку, и его рукопожатие было настолько надежным, насколько у его брата – предательским. В иной ситуации я бы поклялся этому человеку в дружбе прямо здесь и сейчас.

Антенор поднялся.

– Мы ценим ваши попытки сохранить мир. Я провожу вас до кораблей. Я поплачусь собственной жизнью, если кто-то из троянцев попытается причинить вам вред.

– Мы принимаем твое предложение и запомним твою доброжелательность, – ответил Одиссей.

Проворный старик вывел нас во двор, где на пустых на первый взгляд террасах пели птицы. Когда мы вышли из караульного помещения, ветер донес до нас женские голоса. Я чуть отстал и окинул взглядом окна дворца.

Я увидел их в окне этажом выше, между широко распахнутых ставней. У одной было простое платье и непокрытая голова с нехитрой прической рабыни. Другая была выше, чуть старше, в похожем скромном платье, украшенном яркой декоративной тесьмой. Волосы темного меда, тоже непокрытые, уложены локонами – ахейская манера. Они обрамляли одно из самых очаровательных лиц, какие мне доводилось видеть: загадочные глаза, полные губы и гладкая кожа. Была ли это та самая женщина, что отвергла мое детское предложение о замужестве? Моя собственная рука, взмывшая вверх в приветственном жесте, показалась мне невесомой. Красавица почти незаметно наклонила голову.

Из комнаты ее окликнул мужской голос, и к окну подлетел Парис. Он прижал женщину к себе и увлек прочь от окна.

Я немного подождал, ощущая стук сердца о ребра, но Елена не вернулась. Погруженный в свои мысли, я догнал остальных, по-видимому обо мне забывших. На протяжении всей обратной дороги никто ни разу не нарушил угрюмого молчания.

* * *

По дыму, поднимавшемуся от благодарственных жертвоприношений, провидец Калхас определял, где должна расположиться каждая группа войск. Удобно, что богам оказалось угодно видеть Агамемнона с Менелаем по центру берега. Мои мирмидоняне оказались дальше всех на север, на ветреном мысе, что вполне меня устраивало.

– Ничего, Ахиллес, мы здесь ненадолго, – усмехнулся Идоменей с Крита, указывая на укрытия мирмидонян вдалеке. Он потряс кулаком, словно битва была уже выиграна.

От тлеющих на жаровнях остатков жертв в микенской части лагеря поднимался густой дым. Хотя никакого аппетита у меня не было в помине, меня разозлило, что Агамемнон не озаботился тем, чтобы отложить пир до возвращения нашей делегации. Его микенцы, пребывая в веселом расположении духа, ставили свои палатки вокруг огромного шатра главнокомандующего.

Появившийся на его пороге Агамемнон призывно махнул нам царским скипетром. Мы вошли в его шатер. Там в свете лампы теснились военачальники всех основных частей. Друзья и соперники предпринимали видимые усилия, чтобы не толкаться локтями. Мой кузен Аякс стоял возле стола, напоминавшего рядом с его массивной фигурой детскую мебель. При виде меня его унылое лицо разгладилось и просияло.

Агамемнон сузил глаза, посмотрев на Менелая, Одиссея и, наконец, на меня.

– Ну и?..

Старый Нестор из Пилоса вышел вперед и хлопнул в ладоши.

– Для начала мы должны предложить закуски, а уж потом задавать вопросы. Мы все-таки ахейцы, хоть и в Трое. – Он подал знак слуге. – Принеси вина. Мясо еще осталось?

– Я слишком расстроен, чтобы есть или пить, – сказал Менелай. – Ох, Агамемнон, мы пытались. Мы правда старались.

Агамемнон неодобрительно фыркнул.

– Знаменитое хитроумие подвело Одиссея?

– Что толку в хитроумных словах, когда тот, кто должен слушать, затыкает уши? – проговорил Одиссей.

Агамемнон проигнорировал его.

– Одиссей ловок в речах, говорили вы. Отправь его договориться с Приамом. Отправь еще Менелая – его праведный гнев убедит старика. И если уж доводы разума и справедливости его не убедят, то всегда можно надеяться на звериную свирепость предводителя мирмидонян. Но, похоже, он так же красноречив, как и его кузен Аякс.

Только моя преданность Аяксу заставила меня удержать язык за зубами. Мой кузен вспыхнул, по ошибке приняв издевку Агамемнона за комплимент.

– Наверное, я сам виноват. Послушался совета вместо того, чтобы положиться на собственное чутье. – Агамемнон, как ястреб, высматривал на лицах царей выражение согласия. – Нужно было послать кого-нибудь более проницательного, вроде царя Нестора. Или дерзкого, вроде Идоменея с Крита. Надо было отправиться самому.

Плечи Менелая опустились.

– Мы ведь пытались.

– Да, этого я от вас и ждал.

– Я не понимаю. Приам не захотел принять справедливость наших доводов, – сказал Менелай.

– Он вынуждает нас биться, – добавил я, – поэтому мы будем биться.

– Жаль, что ты не был так храбр в присутствии старика, – съязвил Агамемнон.

Я снова не позволил ему себя спровоцировать.

– На сей раз Одиссей говорит правду: нельзя убедить того, кто не желает слушать.

– Ах! Вот где я ошибся. Отправил заключать мир с врагом двоих склочников, не способных проявить учтивость и в приватной беседе.

– О, не спорьте! – призвал Нестор. – Не забывайте, мы все здесь друзья.

– В таком случае ему самому нужно выражаться поучтивее, – отрезал я. – Решение Приама было принято задолго до того, как мы добрались до его берега, как и решение Агамемнона, как решения каждого из нас. Мы приехали сюда сражаться. Мы приехали за славой, не ради дома Атрея и не потому, что наши заскучавшие жены легли в постель к Парису. Мы тебе ничем не обязаны, Агамемнон. Ты не царь над нами. Мы так же легко можем предложить свои услуги Приаму. Так что не вынуждай меня заходить настолько далеко. Если я не с тобой, то другие варианты найдутся.

Рот этого труса открылся и закрылся. Он вытянул руки.

– Ахиллес... мы, кажется, друг друга не поняли.

Нестор поднял ладони.

– Тише, Ахиллес. Мы все сейчас союзники, независимо от того, кем были раньше. Мы все откликнулись на один призыв. Нет смысла ссориться. Тебе нужно поддерживать дружбу с Агамемноном; это сослужит тебе хорошую службу, когда будешь править во Фтии.

И хотя глаза мне щипало от удушливого дыма сальных ламп, я никак не мог отвести их от усмешки, которая снова появилась на лице Агамемнона. Я бы скорее продался в рабство, чем стал водить дружбу с этим трусливым убийцей собственной плоти.

– Ты слишком быстро выходишь из себя, – продолжил Нестор. – В твоем возрасте я был таким же. Мы знаем, что все вы здесь ради славы. Я, конечно, исключение. Я прибыл сюда, чтобы у вас было преимущество, которое способна дать вам мудрость моих лет. То, что происходит сейчас, напоминает мне времена моей юности, когда...

– Нестор, не хочу проявлять неуважение, – перебил я, – но это не твой спор.

– Не хочешь проявлять неуважение? Стыдно, Ахиллес! А теперь послушай... ах! – Нестор ахнул словно бы от внезапной боли, и его самый младший сын Антилох метнулся к нему и подставил руку. Нестор вцепился в нее и позволил отвести себя к кушетке, ковыляя от внезапно обнаружившейся хромоты. – Помедленнее, сынок, помедленнее. Мои старые члены трепещут.

– Вот как! – произнес Агамемнон, бросая на меня осуждающий взгляд.

С преувеличенной осторожностью крепкий седобородый старик, пыхтя и сопя, опустился на кушетку, а Антилох подсунул ему под спину подушки.

– Ахейцы, посмотрите на морщины на моем лице. Каждая рассказывает об усвоенном уроке. Я не вижу морщин на лице Ахиллеса, да и у Агамемнона их не много. А сейчас не перебивай меня, Ахиллес! Ты меня поразил. Люди говорят, ты почтительно относишься к своему отцу, но ты не уважаешь мои годы.

– Нам столько еще учиться у твоей мудрости, – произнес Агамемнон, ухмыляясь. И в очередной раз я подавил в себе гнев.

– Да, что верно, то верно, – согласился Нестор. – В конце концов, кто из вас ходил на борту «Арго» с Ясоном и Гераклом? Кто охотился на калидонского вепря? Вот уж было чудовище! Кто из вас практически в одиночку разметал ряды эпейцев? – Он усмехнулся. – Никто. Все это делал я! Когда мы молоды, в наших венах огонь. А в старости – прохладная водица. Вы, молодые, должны учиться обуздывать свои страсти. Вы должны обращать свой гнев против врагов, а не против предполагаемых друзей. Ахиллес, улаживай свои разногласия с Агамемноном. Дай клятву братства, иначе я предвижу, что для этой армии грядут черные дни.

– Мудрые слова. Никто не может сказать, что это я игнорирую советы Нестора, – поддакнул Агамемнон.

– Я сказал, что буду сражаться. И этого достаточно. – Пора было возвращаться к мирмидонянам, моим прямым и честным товарищам, и моему невозмутимому Патроклу. Я развернулся и стал пробираться через толпу военачальников к выходу.

Глава 17

Толпы людей хлынули в теменос храма Девы, протискиваясь туда со всех прилегающих улиц, – огромная масса народу, занимавшая пространство до самых стен цитадели и теснившаяся рядами на крепостных стенах и крышах. Еще больше людей давилось у Дарданских врат нижней башни, напоминая Елене день ее приезда в Трою. Но тогда простой народ ликовал и улыбался.

Приам держал ее за руку, и ей приходилось чуть сутулиться.

– Стой прямо, – приказал он ей, задержавшись в тени огромных стражей на входе. – Троя – твой дом и всегда им будет.

В отличие от ахейских богов, которым служат в скромных тесных обителях, пещерах, рощах или на вершинах холмов, троянские боги обладали роскошными храмами. Елена обернулась, когда они проходили между серыми колоннами и каменными стелами в широком зале, залитом светом факелов. За ними, не отставая, шел Парис. А дальше в тишине следовали Гектор с Андромахой и все остальные дети Приама со своими супругами. На каждом представителе царского семейства были разноцветные одежды и расшитые бисером конические головные уборы – регалии, соответствующие посещению Собрания Голосов.

Проходя мимо вельмож, стоявших рядами во внутреннем святилище храма, и чувствуя их неодобрение и осуждение, Елена устремила взгляд вперед. Она чувствовала неодобрение вырезанных на стенах богов и царей. Приам, казалось, ничего этого не замечал. Он повел ее в первый ряд, к знаменитому Девичьему камню, хондритовому подобию защитницы Трои, установленному на постамент за алтарем. Парис встал с ней рядом.

Гекуба, как высшая жрица Девы, возложила на алтарь оливковую ветвь и опустилась на каменный пол, хрустнув коленями под белыми одеждами. Протянула руки к Девичьему камню, и от стен отразился ее голос:

– О Заступница Трои, услышь наши мольбы в трудное для нас время. Ты – наша высокая стена и контрфорс. Ты – наши лук и стрелы. Если дым наших жертв был тебе по нраву, вспомни о нас сейчас.

Она монотонно запела, погрузившись в транс. Елена, завороженная незнакомыми словами древнего троянского языка, забыла о собравшихся за ее спиной людях – людях, возлагавших на нее вину за прибытие ахейских кораблей. Затылок покалывало, взгляд непреодолимо притягивался к Девичьему камню – байтилу, упавшему с небес в стародавние времена на то самое место, где после воздвигли храм. Люди верили, что появление камня служило знаком божьего одобрения для нового города. Елене даже удалось различить в его бугорках подобие глаз, щелочку рта и две маленькие ступни, целомудренно составленные вместе. Приглядевшись по-настоящему, она увидела даже две маленькие ручки, хотя рассмотреть в одной из них прялку и веретено, а во второй копье ей не удалось, потому что это могли видеть только самые просветленные почитатели.

– Если твой взор обращен на нас, нам нечего бояться, – монотонно пропела Гекуба снова на узнаваемом троянском.

У Париса стали закрываться глаза, и он начал клевать носом. Елена его слегка толкнула.

– Ч-что? – пробормотал он, растерянно моргая.

Елена не сдержала нервного смешка. На нее тут же обратились суровые взгляды, даже Приама. Она прочитала их мысли: «Легкомысленная потаскуха, смеется над церемонией, которую пришлось проводить из-за ее распутства. Эгоистичная Елена, завидующая вниманию, обращенному на богиню». Или, возможно, они сочли ее веселость признаком чего-то еще более коварного. Парис, не сводя с нее взгляда, укоризненно покачал головой.

– Дева Трои, скажи своему народу, что нам сделать, чтобы заслужить твою помощь, – вскричала Гекуба.

– Дева Трои, укажи своему народу, чего ты достойна, – откликнулись собравшиеся.

– Богиня, прими дары из меда и ценных масел, – нараспев произнесла царица.

– Богиня, прими наши сладкие фиги и золотой ячмень, – последовала следующая реплика.

Собрание Голосов началось.

За пределами храма толпы народа повторяли каждую реплику, и она волнами расходилась в самые удаленные концы. Елена в силу своего незнания не смогла присоединиться к ним и просто позволила молитве захватить все свои чувства. В ушах гудело, кожу покалывало. Девичий камень, казалось, раздувается и оживает.

– Накажи наших врагов и сломай их шеи.

– Расколи их черепа и парализуй руки.

– Раскроши им зубы и перережь глотки.

– Выколи им глаза и отрежь языки.

Наконец Гекуба со сморщенным от боли лицом поднялась на заметно трясущиеся под одеждами ноги. Чтение молитв прекратилось, и ее голос пронзил тишину:

– Среди нас есть ахейка. Дочь Лаконии, пади ниц перед Защитницей Трои.

Оскорбленная Елена опустила голову и сделала вид, что не слышит. Кровь прилила к ее щекам.

Парис резко шепнул:

– Ты должна.

Елена прильнула к нему, ища поддержки, а он повел ее к алтарю.

– Ахейцы – народ высокомерный, – сказала Гекуба. – Они не унижаются до поклонов даже перед богами, но эта женщина будет смиренна. Защитница Трои требует этого.

Взмахом руки царица велела Парису уйти. Елена боролась с желанием броситься за ним, когда он скользнул обратно в толпу собравшихся.

– Вниз, ахейская женщина, – велела Гекуба. – Ты подвергла опасности город Девы. Моли о пощаде за троянцев.

Елена мечтала о том, чтобы в полу открылся путь к побегу. Словно требуя повиновения от собаки, Гекуба резко хлопнула в ладоши, и Елена согнула колени. Публика удовлетворенно загудела. Елена медленно опустилась. Каменный пол холодил колени через тунику. Холодная рука Гекубы легла ей на шею и с поразительной силой заставила пасть ниц.

– Лицом к земле. Ты останешься в этом положении до заката, – сообщила царица.

Сквозь стук крови в ушах Елена слушала, как покидают храм участники церемонии. Она чувствовала, как они задерживают на ее лежащем ничком теле враждебные взгляды. Когда эти люди вернутся в свои дома, они будут со смаком обсуждать ее унижение, обсуждать ее распущенность, ее вину. Елена услышала, как Гекуба где-то рядом дает распоряжение стражникам больше никого не пускать в храм.

Когда стихли последние шаги, Елена вытерла глаза и встала.

– Не плачь. Ты по-прежнему моя любимая. – От двери ей улыбался Парис.

Все еще не отойдя от унижения, она поспешила к нему и прижалась к его груди.

– Парис, ты остался! Ты подкупил стражу? Ох, я очень тебя люблю. В конце концов, все это того стоило. Я люблю тебя. Это правда.

– Тогда ты должна говорить мне об этом почаще.

– Буду – каждый день, если от этого будет лучше. Но тебе нельзя здесь находиться.

– Я не мог тебя оставить. Даже у каменной богини, наверное, болело сердце за тебя. Поэтому я упросил стражников пустить меня обратно. Ты им понравилась. Так что нет ничего удивительного, что я не решился оставить тебя с ними наедине.

Елена отпрянула от Париса.

– Я рада, что ты здесь. Мы можем умилостивить богиню вместе.

Он взял ее за запястье и провел пальцами по внутренней стороне ее руки.

– Я думал не каменную деву упрашивать.

Елена проигнорировала жаркий всполох в животе.

– Ты ведь не серьезно. Это же священное место.

– Боги отвернулись, когда я забрал тебя у Менелая. – Он потерся носом у нее за ухом, и его рука скользнула к ее груди. – А как еще мы должны провести тут время до заката?

Елена подняла руки, намереваясь оттолкнуть его, но вместо этого сомкнула их, обняв Париса за шею.

– Ты заставила меня побеспокоиться, – усмехнулся Парис. – Я подумал, что ты можешь все-таки предпочесть стражников.

Елена резко опустила руки.

– Это несмешно, когда вся Троя считает меня потаскухой.

– Я просто дразнюсь, любовь моя. О, Елена, ты так прекрасна. Кто может винить меня за то, что я возжелал тебя? Ты должна подарить мне ребеночка! Думаю, именно этого хочет богиня, даровать нам ребенка, зачатого в этом святом месте.

Елена отступила на шаг.

– Ты думаешь, я не беременею специально? Может, пью особую траву, чтобы оставаться бесплодной? Я же должна ненавидеть детей. В конце концов, я ведь бросила своего ребенка. – «Ваш первый ребенок, – сказала повитуха, передавая ей кричащую, с красным личиком Гермиону. – И, возможно, последний».

– Я не это имел...

– Боги наказывают меня, разве ты не видишь? Они прокляли мое чрево. Я уверена, что за все время ты зачал не одного бастарда, так что проблема не в тебе.

– Ты уже доказала, что не бесплодна. Рано делать такие выводы. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя увереннее в своем положении. Я знаю, каково тебе все-таки приходится.

Елена повернулась лицом к алтарю, терзаемая муками совести за свой гнев. Муками совести перед маленькой девочкой в далекой Лаконии. Муками совести перед Троей.

– Прибереги свое беспокойство для города, который мы ввергли в войну.

Она молитвенно подняла руки и встретилась с жестким, бесстрастным взглядом Девичьего камня.

Глава 18

– Он славный мальчик. Однажды станет таким же, как папа. – Кассандра качала на коленке розовощекого малыша и ласкала губами его пушистые волосенки. Немного несмело она улыбнулась через его головку Елене. – Хочешь его подержать?

Андромаха бросилась к ребенку, вытянув руки.

– Дай его мне.

У Елены знакомо защемило в груди при виде того, как малыш устроился на руках матери. Его довольное гуканье ранило ее гораздо больнее, чем бесконечные колкости Андромахи.

Андромаха чмокнула мальчика в нос.

– Мужчин боги награждают победами в битвах, а женщин – здоровыми детьми. Они подарили мне Астианакта, чтобы я его любила и вырастила из него добродетельного человека, как полагается приличной матери.

Кассандра расправила воображаемые складки на юбке.

– Мы никогда не знаем, когда боги ниспошлют на нас свое благословение. – Она бросила застенчивый взгляд на Елену. – Никогда не надо отчаиваться. Пути богов непостижимы.

Елена выдавила из себя слабую благодарную улыбку. Благословение. Кассандра отвернулась. Маленькая начинающая жрица была одной из немногих членов Приамова семейства, кто никогда не относился к Елене с пренебрежением, как бы она при этом ни голосила в страхе за Трою. Порой она смотрела на Елену с такой жалостью, что Елена первой опускала глаза.

– Ты понимаешь их пути лучше, чем большинство людей, Кассандра, – сказала Андромаха. – Иные могли бы сказать, что ты просто ребенок, но именно поэтому твои речи так правдивы. Перед тем как нагрянули ахейцы, твой бог показал тебе нашу прекрасную равнину вытоптанной ногами чужеземцев, омытой кровью. Твои видения – это предупреждения, на которые мы должны обращать внимание. Бог показывает тебе, что худшее еще впереди, да?

– Пожалуйста, Андромаха, мама говорит, я должна слушать тех, кто в таких вещах разбирается. Мне не следует произносить вслух первое объяснение, что приходит в голову.

Андромаха несколько раз рассеянно шагнула, качая на руках Астианакта.

– Бедная маленькая Кассандра, но ты не одна страдаешь. Нет. Я тоже вижу ужасы. Мне кажется, Апалиунас посылает мне видения. – Она остановилась возле скамьи, на которой в одиночестве сидела Елена.

– Да? И что ты видишь?

Взгляд черных глаз Андромахи сделался отстраненным.

– Я вижу Ахею, хищную суку, которая наступает своими украшенными драгоценными камнями сандалиями на наших людей. Почва этой суки родит одни камни, поэтому она жаждет плодов чужого чрева. Ее рот, раззявленная ненасытная дыра, открывается все шире и шире, пока она не проглотит нашу землю.

Елена встала молча и резко и вышла из зала. Рыдание застряло в горле до момента, когда служанка Амата закрыла за ними дверь. Елена заставила себя проглотить его и выругалась.

– Тише, госпожа, они услышат, – сказала Амата. – Не давайте им такой радости.

– Какая разница? Что толку от моей гордости? Мне нечем гордиться.

– У вас есть мужчина, который вас любит.

– А у Андромахи есть Гектор. Все называют его Оплотом Трои. Она растит его ребенка. Люди ее любят. А меня ненавидят.

– Народ любит царевича Париса.

– Любил. Теперь о нем говорят, что он ленив и труслив. Они говорят, что боги прокляли наш союз бесплодием. Андромаха дала им царевича, а я – войну.

Амата погладила Елену по руке.

– Судьба может измениться в мгновенье ока. Нам обеим это известно. Отойдемте от двери, госпожа.

Елена вгляделась в лицо служанки, стараясь понять, пророчит та или ее слова порождены горькими воспоминаниями об убитом муже и разрушенном городе. Второе, решила Елена.

С тех пор как Парис, прижимая ее к себе в кровати, сообщил ей новость о беременности Андромахи, тоска Елены по ощущению жизни у себя внутри стала невыносимой. Ей уже доводилось испытывать подобное, но тогда она была им возмущена. Возмущена своим замужеством. Возмущена крушением своих надежд.

– Идемте. – Пальцы Аматы сжали ее руку.

– Она не разрешает мне даже взять его на руки, не позволяет дотронуться до волос. Она вырывает его у меня, как у вшивой нищенки, но при этом делает так, чтобы мне не удавалось его не видеть. Не позволяет няньке его унести.

Из-за двери послышались голоса:

– ...Жестоко. Она чувствительна к таким вещам.

– Правда, Кассандра? Она же ненавидит детей. Иначе с чего бы тогда бросила своего?

Елена взяла Амату за руку, и они ушли. Нужно найти Париса. Он, верно, спит в их доме. Он всегда так делал днем, пока другие троянские царевичи сражались на равнине между реками Скамандр и Симоис. Он ведь точно может подарить ей здорового ребенка? Их тела подходили друг другу как никакие другие, не то что она и краснолицый пыхтящий Менелай. В Трое у нее уже дважды прекращались ежемесячные кровотечения, но оба раза несколько недель робкой надежды заканчивались несколькими месяцами душераздирающего отчаяния. Елена отворачивалась, когда Парис хотел ее обнять, потому что воспоминания о крови и слезах были еще слишком болезненны.

Но ребенок мог бы стать ее спасением, шансом искупления за все совершенные ошибки. Прекрасный мальчик, как Астианакт, только крупнее и еще красивее. Рожденный сын докажет семье мужа и их народу, что боги все-таки благословили их брак. Мальчик доказал бы это собственной матери.

В это время улицы Пергама были пустынны, даже несмотря на то, что в долине бушевала битва. Женщины сидели по домам, работали, занимались детьми и в страхе ждали возвращения своих мужчин. Седобородые старцы, обычно собиравшиеся на стенах поглядеть на битву, спасались от безжалостного солнца в храмах и домах. Одно только птичье пение и слышалось в Пергаме.

Дверь Елениного дома распахнулась при ее приближении. Она промчалась мимо привратника, поклонившегося ей в этой вызывающей замешательство троянской манере, и поднялась по лестнице во внутренний двор. Спальня оказалась пуста. Возможно, Парис все-таки сражается, отстреливает врагов по одному с помощью лука и стрел, засев на поле боя где-нибудь с краю. Этот способ заставлял Елену испытывать унижение и невыразимое облегчение. По словам Андромахи, которая слышала это от Гектора, ахейцы смеялись над Парисом за то, что он избегает опасности, как девчонка, пока другие мужчины его защищают. Троянцы, добавила Андромаха, поняли, что Парис боится не столько за свою жизнь, сколько за свое прелестное личико.

После беглого осмотра других комнат Елена вернулась во двор, где встретила любимого слугу Париса, красивого парня по имени Илу. Когда она спросила его о местонахождении хозяина, тот с сожалением покачал головой и скрылся, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Неужели Парис в самом деле там, на равнине, с другими мужчинами, где ему и должно находиться? Сражается, защищая их любовь, их поступки? Ей следовало гордиться, но, если она его потеряет... Елена представила, как Парис откладывает в сторону лук и надевает на себя сверкающие латы павшего противника. Наклоняется, разжимает пальцы мертвого врага и забирает у него копье. Теперь он собирается на поединок с Менелаем. С Агамемноном... Ахиллесом. Ох, пусть он окажется не на поле боя!

Вместе с Аматой Елена поспешно вышла из дома и отправилась к Дарданским вратам. Парис в сопровождении охраны мог выйти по какому-то делу в город. Там оказался стрельник, которому Парис благоволил и которого привычнее было видеть во дворце.

– Мой муж здесь не проходил? – спросила она у стражников.

Один из них, находившийся внутри башни, пробурчал:

– Какой из них?

– Да, проходил, царевна, – ответил другой.

– Куда он пошел?

Мужчина ухмыльнулся.

– Мне он о своих подвигах не докладывает.

Елена старалась отдышаться, а стражник тем временем отодвинул перекладину. Теперь она не решалась покидать Пергам. Когда Елена только приехала в Трою, люди кланялись ей, женщины подносили цветы. Сейчас некоторые из них предали своих сыновей, отцов и мужей погребальным кострам ради того, чтобы она могла наслаждаться обществом Париса в постели.

Ворота открылись, и за ними показался ее муж. Одетый не для битвы.

– Где ты был? – сердито спросила она.

Парис наклонил голову, указывая на стражников.

– Прогулка – это не то, о чем должна обязательно знать вся Троя.

– Ты гулял по городу один? Зачем так рисковать? С тем же успехом ты мог бы подставить свою грудь под меч Ахиллеса.

– Ты бы этого не захотела.

– Зато могла бы гордиться.

Парис нахмурился. Он увлек ее подальше от потешавшихся стражников. Амата тактично последовала за ними на расстоянии.

– Мне ведь позволяется иметь немного времени для себя? – пробурчал он.

– Если бы ты проводил больше времени со мной, мне бы приходилось меньше мучиться с твоими родственниками. И у нас уже могла быть своя семья.

– Ты говоришь скорее как нянька, чем как жена. Посмотри на себя, следишь за мной, бегаешь по улицам и привлекаешь к себе внимание.

Елена выдернула у него руку.

– Тебе и нужна нянька! Чем ты занимаешься весь день? Я никогда не знаю, где ты. Что я должна думать?

– А тебе обязательно весь день ко мне липнуть? Я не могу постоянно быть с тобой рядом.

– Понимаю. Мне нужно проводить время, развлекая своих многочисленных подруг.

Парис поморщился.

– Любовь моя... любовь моя, я знаю, что тебе тяжело. Продолжай общаться с моими сестрами. Однажды все изменится к лучшему. Идем, давай вернемся в дом. Я все тебе возмещу, как и всегда.

– Ты думаешь только об этом?

– Ты хочешь ребенка или нет? – Он воздел руки вверх. – Ладно, ладно. Я все равно устал.

– Устал? Так, значит, ты все-таки участвовал в бою? Как твои братья. Как любой другой здоровый мужчина в Трое. Старался искупить вину за наше преступление.

Парис застонал сквозь стиснутые зубы.

– Преступление? Если хочешь увидеть преступника, забирайся на стену. Посмотри на равнину. Сможешь увидеть там своего бывшего мужа.

– Менелая? И что же он сделал не так?

– Женился на тебе, на женщине, которая никогда бы его не полюбила. Женился на самой красивой женщине на свете – вот кто ты для меня, Елена. И он бы никогда не смог дать тебе то, что могу дать я. – Он прижал ее к груди, приложил губы к ее лбу и тихо произнес: – Боги создали тебя для меня, а меня – для тебя.

От ощущения обнимающих ее рук, от исходящего от его кожи аромата, от ласкового голоса напряжение начало медленно отпускать Елену. Руки Париса, нежные, но сильные, гладили ее волосы. Она по-прежнему отказывалась надевать вуаль или шапочку, как другие троянские жены.

– Менелай притащил ахейцев воевать против невинных людей, – сказал Парис. – Из-за его упрямства гибнут мужчины. А женщины и дети могут остаться голодными, если его война скоро не закончится. И все ради того, чтобы он мог навязаться женщине, которой совершенно не нужен.

– Разве ты не сделал бы то же самое, если бы я тебя оставила?

– Если тебя кто-нибудь тронет хотя бы пальцем, я зубами разорву его на части, даже если он будет вооружен мечом и копьем. Я бы разорвал на части Ахиллеса.

– Легко сказать, любовь моя.

– Я это докажу. Завтра я буду на равнине. Наблюдай со стен. Держи голову высоко поднятой, стоя среди троянских жен. Когда они увидят меня на поле боя, они поймут, ради чего мы воюем.

Несмотря на чудовищную жару и тепло Парисовых объятий, Елена содрогнулась от озноба.

– Тебе нельзя соваться в самую гущу боя...

– Ты смажешь мне щит? Сделаешь так, чтобы я сиял?

– Ты ведь будешь с луком? Ты такой прекрасный стрелок. Никто в Трое не сравнится с тобой в дальнем бою.

– Тогда лук, если ты так хочешь. Все, чтобы ты гордилась как можно больше.

– Лук.

– Но все это будет завтра. А мы с тобой должны жить сегодня. – Он приподнял ее подбородок и поцеловал в губы долгим поцелуем. – А теперь идем со мной. Если нам предстоит доказать, что наша любовь стоит того, чтобы за нее сражаться, то мы должны хорошо завершить не только битву.

– Тогда и я не подведу.

Глава 19

Три года и даже больше. Вот во что вылился Агамемнонов быстрый набег на Трою. Мы коротали долгие дни, слоняясь возле своих палаток на продуваемом ветрами морском берегу. Иногда удавалось выманить врага из-за их неприступных стен для тщательно подготовленного сражения.

Мы, мирмидоняне, получали подкрепление из Ахеи. Мы грабили острова вдоль протяженного Эгейского побережья и селения в глубине страны. Мы составляли костяк армии, и этот статус вызывал больше зависти, нежели благодарности со стороны некоторых личностей. Но в силу моей привычки щадить поверженных врагов, если они об этом просили и были не против заплатить приличный выкуп, моя репутация все более укреплялась как среди ахейцев, так и среди азиатов. Побежденные до конца своих дней оставались живым доказательством доблести их победителя.

Мы произвели так много набегов, что все они слились в один. За исключением Лирнесса.

Это был город к востоку от горы Иды. Бывшему царю не удалось укрепить разрушающиеся стены, и мы нанесли удар прежде, чем его преемник успел начать это делать. Я до сих пор помню устремленный на меня застывший взгляд молодого царя. Он не мог поверить в происходящее, когда я порешил его прямо в тронном зале возле вырезанных на стенах богов. Я помню чувство, когда поставил ногу ему на грудь, чтобы выдернуть копье из его шеи. Удивительно, как надолго остаются с нами некоторые воспоминания.

Я оттащил его во двор, где в лужах крови лежали, раскинувшись, как пловцы, трупы его братьев. Воздух провонял мертвечиной. Я ходил от одного мертвого царевича к другому, оценивая стоимость их доспехов. В моих ушах все еще отдавались эхом их крики или, что скорее, то были крики, доносившиеся с верхних этажей, где пилийцы старого царя Нестора должны были вытаскивать попрятавшихся женщин, чтобы потом погрузить их на повозки. Во двор вывалили еще пилийцы под предводительством Антилоха, младшего сына Нестора.

Я снял шлем и взъерошил мокрые волосы. Пот покрывал щеки и шею.

– Все, что еще передвигается на двух ногах, отправляется на повозки, – сказал я пилийцам. – Трофеям вреда не причинять.

Антилох поддержал мой приказ. Он подошел к фонтану в центре двора, где мой колесничий, Автомедон, ополаскивал лицо и голову.

– Автомедон и Антилох, организуйте погребальные обряды для царя. – Вынесите его за стены и убедитесь, что никто его не осквернит.

– А его братьев? – спросил Автомедон.

Я нагнулся и закрыл глаза царевичу.

– Их нужно раздеть, и пусть дворец станет их могилой.

Мои мирмидоняне восприняли это как команду и принялись освобождать трупы от нагрудников тонкой работы, кинжалов и остроконечных мечей. Увидеть эти трофеи после возвращения в Трою им вряд ли пришлось бы. Ахейское собрание наградило бы ими так называемых «лучших людей» – царей, которые никогда не принимали участия в набегах, однако прибывших из самых известных цитаделей. Агамемнон оставит все самое соблазнительное себе, хотя единственное, что он делал, это охранял берег залива от чаек в наше отсутствие. Остатки должны были выставить напоказ перед армией в качестве посула будущих наград, чтобы скучающие по дому люди не подняли мятеж.

Мирмидоняне и пилийцы методично выносили из дворца все ценное и сгоняли на задний двор новоиспеченных рабынь.

– Сегодня вы храбро сражались, – сказал я им и указал на повозки, нагруженные награбленным. – Вы снова доказали, что достойны, и я настаиваю на том, чтобы каждый из вас получил награду. – Я подождал, пока стихнут одобрительные возгласы. – А теперь превратите дворец в огромную могилу, чтобы никто не сказал, что мы бесчестим мертвых.

Работы по доставке дерева и сооружению во дворе погребального костра продлились далеко за полдень. Разоренные залы наполнили всем, что могло хорошо гореть и не представляло никакой ценности: старой одеждой, подушками, циновками, коврами, высушенным навозом. Потом я приказал людям в последний раз осмотреть дворец, не осталось ли там выживших или ценностей, вывести повозки с переднего двора и в довершение велел поджечь дворец.

Воины с головнями в обеих руках сновали по лестницам. Внутри глинобитных стен будет полыхать как в печи. Я вернулся в тронный зал, где убил молодого царя Минеса, и поджег коврик с бурыми пятнами высохшей крови царя. Потом поджег деревянные троны его и царицы. Как недолго просидел здесь Минес. Я представил себе его царицу, как она сидит с ним рядом и смотрит на террасы, где ее женщины стоят, смеясь или слушая, или проходят мимо, направляясь на свидания. Эти самые террасы должны были вскорости обрушиться и образовать могильный курган для придворных, чьи тела лежали по всему залу. Вздохнув, я вышел обратно во двор.

Когда погребальный костер царевичей хорошо разгорелся, я приказал мирмидонянам и пилийцам покинуть дворец.

Автомедон, проходя мимо, слегка ударил меня кулаком.

– От такого костра у Зевса на небесах ноги разогреются! Жители Лирнесса не смогут сказать, что мы плохо с ними обошлись. Заметь, они вообще много сказать не смогут.

Я немного помедлил, завороженный завихрениями пламени погребального костра. Было жаль, что мертвые горят одни, что их женщины не смазали их тела, плакальщицы не оплакали и не принесли жертвоприношений. Хотя плача будет достаточно в повозках, и не только лишь по мертвым.

Когда жар стал невыносимым, я через коридор вышел в передний двор. И только тогда я обратил внимание на громкий рев пламени. Из некоторых окон на верхнем этаже вырывался дым, пламя облизывало оконные конструкции. На какой-то пугающий миг мне показалось, что вместо дворца Минеса от рук Одиссеевых приспешников горит дворец моего отца, в окне стоит Неоптолем, и его бесстрастное лицо озаряется оранжевым сиянием. Рот его открыт. Воздух пронзает крик.

Я услышал крик не детский, а женский. И метнулся обратно в коридор.

Во дворе дым был настолько густым, что мне с трудом удавалось различить очертания галерей наверху. Пламя любовно обвивало колонну у фонтана. Мое внимание привлек кусок желтой материи на краю чаши: вуаль. Я схватил ее, намочил и обернул вокруг лица.

С каждым новым шагом по лестнице непроходимая стена жара грозила преградить мне путь. Я едва добрался до середины, когда терраса на противоположной стороне двора с оглушительным треском рухнула в погребальный костер. На пол повалились тела людей и балки.

На верхнем этаже передо мной предстал ряд раззявленных дверных проемов. Я позвал, но рев пожара заглушил мой голос. Легкие жгло. Для чего я рискую жизнью ради одной чужеземки? Лучше оставить ее наедине с выпавшей ей судьбой.

По балконному поручню навстречу мне быстро подбиралось пламя. Глаза резало, и я, выбрав дверь наугад, ринулся к ней сквозь жар и дым.

В комнате появлялись и исчезали очертания тлеющих предметов: буфет, стол. Я упал на колени и пополз к окну. Мои пальцы запутались в ткани. Подол платья? Я пошарил вокруг. Рука? Щека и ухо.

Женщина лежала на боку. Ее веки подергивались. Сделав последний вдох через уже сухую вуаль, я сорвал ее со своего лица и обернул вокруг ее. Закинув ее безвольное тело на плечи, я, шатаясь, направился к выходу из комнаты.

На лестнице плясали клоки пламени. Ступеньки угрожающе стонали, пока я как можно быстрее пробирался во двор. С моей стороны погребальный костер уже погас; к нам, когда я быстро шел мимо, направляя остатки сил на то, чтобы выбраться из бушующего пламени, тянулись почерневшие руки и ноги.

Глаза резало, в горле першило. Шатаясь, как пьяный, я вывалился в передний двор. Ко мне бросились какие-то фигуры. Ноги подкосились. Я из последних сил положил женщину на землю, а сам рухнул рядом и перекатился на спину.

Надо мной согнулся Патрокл. Он поднял меня в положение сидя, и я лишь смутно осознал, что натужный кашель и рвотные позывы исходят от меня самого. Патрокл смочил водой из фляжки тряпицу. Приложил ее к моим разъедаемым дымом глазам, а к губам поднес фляжку. Я сделал несколько глотков в тщетной попытке смягчить горло.

Убрав тряпицу, я отвел руку Патрокла с фляжкой в сторону женщины.

– Дай ей.

Патрокл убрал вуаль с нижней части ее лица, и в этот миг женщина открыла глаза. В них была искра жизни – слабая, но была. Мое сердце сжалось. На какой-то миг мне показалось, что я услышал исходящий от ее волос аромат тлеющего тимьяна.

Автомедон и Антилох предложили отнести меня к повозке. Ухватившись за сильную руку Автомедона, я поднялся на ноги и что было сил оттолкнул его.

– Я пойду сам, – сказал я. – Мирмидоняне не должны считать своего предводителя слабым.

Мы покинули Лирнесс через разбитые ворота. Патрокл нес женщину, прижав ее к груди. Он подошел к повозке, полной раненых лирнесцев, но женщина извернулась и протянула руки ко мне. Она хрипло произнесла на аккадском:

– Останусь... с ним.

Я окинул взглядом ее измазанное сажей смуглое лицо. С какой стати ей хотелось остаться со мной? Я убил ее царя. Возможно, и мужа тоже. Я разрушил ее город. Если бы у нее была хоть капля здравого рассудка, она бы уползла от меня так быстро, как только могла.

Но куда бы она пошла? И к кому?

– В повозку ее, – велел я Патроклу.

На другой повозке я откопал накидку и набросил ей на плечи. Она смотрела на меня сквозь закрывающиеся веки.

– Ты моя, – сказал я ей. – Я Ахиллес. Как зовут тебя?

Она вздернула поникший подбородок, и глаза ее слабо блеснули.

– Брисеида. Вдова Минеса.

Царица Брисеида. Теперь моя рабыня. Как причудливо вьются и изгибаются дороги судьбы. Взгляд ее покрасневших глаз пересекся с моим, и в груди у меня появилось какое-то особое чувство. Я дал безмолвную клятву: если это будет в моих силах, больше ничего плохого не случится с этой женщиной, этой Брисеидой, у которой волосы пахли тимьяном.

Я вернулся к своей колеснице, и Автомедон взялся за вожжи.

* * *

Брисеида ни разу не спросила, мое ли копье поразило ее мужа. Она избавила нас обоих от мучительных признаний. Ахейское собрание одобрило мои притязания на нее, и она приняла положение, как и должно было быть. Боги непостоянны в своей благосклонности: женщина, которая когда-то отдавала распоряжения сотням рабов, теперь сама целыми днями чистила и мыла, готовила пищу, училась у Патрокла, как обрабатывать небольшие раны и лечить болезни мирмидонян.

Она сблизилась с Ифис, женщиной Патрокла с острова Скирос, которую он обязал отправиться с ним. Мы вчетвером провели вместе множество тихих вечеров в нашем укрытии. Пили, пели или разговаривали с друзьями. Брисеиде повезло больше, чем любой другой женщине в ее положении. Даже бывшие царицы не вольны выбирать себе хозяина, а она пожелала остаться со мной.

Сначала ее, по-видимому, смущала моя близость с Патроклом, но потом она, как и Ифис, поняла: то, что нельзя изменить, нужно принять. И он тоже проявил большое благородство, стараясь не сильно ее возмущать. Он сказал, что после войны я должен буду жениться на Брисеиде и вернуть ей прежнее положение. Скорее всего, я бы так и поступил. Политического влияния она бы мне не добавила, но мне нужна была жена и больше детей, а наши с ней судьбы, как мне казалось, были неразрывно связаны с того самого момента, когда я увидел ее в дыму горящей комнаты. Брисеида делила со мной ложе, давала добрые советы, и мне было приятно называть благородную бывшую царицу Лирнесса своей женщиной.

Женщины, может, и не могут выбирать себе хозяев, и немногим из них позволено выбирать себе мужей, но некоторые из них получают возможность выбрать возлюбленных. По слухам, многие ахейские жены так поступали, пока мы, мужчины, сражались в Трое. Измотанные и мучимые подозрениями мужья уже побежали из армии наводить порядок дома. Однако самый печально известный рогоносец, Менелай, так и не приблизился к своей цели по возвращению Елены. А армия – к контролю над Геллеспонтом.

Но как-то однажды шпион вернулся в наш лагерь с новостью из троянской цитадели – новостью, которая приводила нас в ужас уже давно. Боги явно показали, что они все же благословили Еленину неверность и благоволят Трое.

* * *

В жизни Елены еще не было дня счастливее и желаннее. Необходимее. Женщины подняли ее с родильного стула и медленно подвели к кровати, на которую она и опустилась, ликующая и измученная. Она дождалась, пока они закончат обтирать губками ее липкую кожу, а потом протянула руки, страстно желая снова прижать к груди своего ребенка. Она подержала его совсем недолго, и повитуха, жрица Камрусепы, перерезала глиняным черепком пуповину и забрала младенца, чтобы обмыть, запеленать с головы до ножек и произнести над ним заклинания.

Дверь комнаты открылась, и вошел Парис, спровоцировав возгласы ужаса у женщин.

– Что ты здесь делаешь? Выйди, выйди! – вскричала жрица-повитуха.

Парис одарил ее своей самой обаятельной улыбкой.

– Я здесь уже бывал. Разве ты не помнишь, о мудрая? Ты ведь принимала роды, когда я родился.

– Но ты давно не младенец! Эта комната осквернена. Ты разнесешь скверну по всему дворцу.

Он пригладил упавшую Елене на лоб тонкую прядь волос.

– Тогда лучше останусь здесь.

Эйфорию Елены сменило осознание. Воздух вдруг показался ей чересчур тяжелым. Пахло первоначалом.

– Тебе не следовало приходить сюда.

– Как я мог находиться где-то еще? Наш первенец. – Парис взял ребенка у растерявшейся повитухи и покачал на руках.

Елена с трудом приподнялась на локте, готовая наброситься на него за то, что держал ребенка недостаточно крепко, слишком грубо, чересчур неуклюже, но ей не пришлось. Он взял сына с такой уверенностью, сияя такой гордостью! Елену накрыла волна любви: это ее семья.

– Посмотри на него, – прошептал Парис. – Разве может быть на свете существо божественнее? Кроме его матери. Он твоя копия.

– Ты так думаешь?

– Абсолютно. О, Елена, как же долго мы его ждали.

– Что ж, не заставляй меня ждать еще дольше. Дай его мне!

Парис, смеясь, положил спеленатого младенца Елене на грудь. Она наслаждалась, чувствуя легкое давление младенческого веса, мягкость сморщенных красных щечек под ее пальцами.

– Вот подожди, увидишь, какие у него будут волосики, Парис. Много. Совсем как у тебя. А его крошечные ушки! Он идеален. Если бы я могла подарить тебе сто таких, я бы это сделала.

– У меня красивые, здоровые жена и сын. Чего мне еще желать!

Почти со смущением Елена сказала:

– Я подумала, что ты можешь назвать его Никостратом.

Парис поднял одну бровь.

– Ахейское имя?

– Оно означает «победоносная армия». Боги благословили наш союз. Ахейцы будут удручены, а троянская армия воспрянет духом. Твоя мать одобрит?

– Конечно одобрит. Перестань о ней беспокоиться. Теперь, когда у тебя есть ребенок, она тебе ни единого грубого слова не скажет. Жизнью тебе клянусь. Она не станет рисковать тем, что внук может затаить на нее обиду.

Елена внимательно изучала довольное лицо Париса. В самом ли деле так? Может ли многолетняя враждебность исчезнуть так запросто? Она погладила круглую щечку сына. Он зачмокал губами, и Елена поднесла его к соску.

Гекуба уже смягчилась по отношению к ней. Поскольку предсказатели заявили, что эта беременность сохранится до срока, Гекуба ежедневно справлялась о самочувствии Елены. В зале Лилий всегда проверяла, чтобы у нее были подушки, облегчающие боль в спине. Посылала к ней домой личную травницу со снадобьями от отекания щиколоток и головных болей.

Грудь выскользнула изо рта младенца. Его глазки крепко зажмурились.

– Смотри, смотри! Он зевает! – воскликнула Елена. Она подавила собственный зевок.

– Отдохни немного, любовь моя. Я посижу тихо. Сегодня ты заставила меня гордиться, ты и маленький Нико.

Глаза у Елены уже закрывались сами собой. По телу разливалось тепло, а Парис нагнулся и поцеловал ребенка. Его губы переместились на ее лоб и там задержались. Она удовлетворенно вздохнула. Наконец у нее есть все, о чем она мечтала. Все, чего она всегда хотела, находилось здесь, в этой комнате.

Глава 20

В военном лагере дитя расцвело и превратилось в девицу. Домом Астиноме стало деревянное строение, которое она делила со своим отцом; стояло оно в центре целого моря шатров и палаток, защищенных земляным валом и утыканным кольями рвом. Девочка уже почти не помнила широких улиц Трои и шелестящих листвой деревьев, священных рощ у цитадели, где она поклонялась богам, теперь ставшим для нее иноземными, и высоких трав на заливных лугах, щекотавших ей ноги, когда она собирала полевые цветы. Пока была маленькой, Астинома играла босиком на траве с проплешинами, расположившись возле своего укрытия. Одна. Потому что отец не позволял ей путаться с оборванными детьми лагерных женщин. Иногда ей смутно вспоминался аскетичный особняк в Трое. Она жила там с отцом до тех пор, пока они не сбежали в ночь. Ей не нравилось думать об этом.

Лагерная жизнь могла бы показаться Астиноме одинокой, но воины были добры к ней, и она обучалась священному искусству врачевания у Патрокла и главного армейского лекаря Махаона, а также толкованию примет у отца. Больные и раненые подопечные говорили ей, что она напоминает им их собственных дочерей, которые росли без них. Но теперь, однако, они чаще отмечали ее прелестное личико и нежность рук.

Иногда Астинома страдала от отсутствия матери или подруг. Существовали вещи, которые она не могла обсудить с отцом и о которых она пыталась неловко расспросить у Махаона. Она подслушала, как женщины в лагере шептались о какой-то скверне, которая образовывалась внутри женского тела и выходила из него, и вот она с нею столкнулась. Астинома понятия не имела, какие ритуалы необходимо провести для очищения и предотвращения распространения этой скверны. Махаон от ее вопросов разволновался и посоветовал обсудить это с лагерными женщинами, за что отец ее непременно бы наказал.

Однако отец согласился с необходимостью ее общения с Патроклом, а у Патрокла ей могла представиться возможность переговорить с Брисеидой или Ифис.

– Астинома, очень рад тебя видеть. – Патрокл взял ее за руку, завел в шатер и усадил на кушетку. Если бы с подобной фамильярностью себя повел любой другой мужчина, она бы оскорбилась. – Женщин ты не застала. Они ушли за водой. А Ахиллес, конечно же, на равнине. Сегодня бой какой-то бесконечный.

– Так и есть, – отозвалась Астинома.

– Верно. И что же привело тебя сегодня? Не подумай, что я не рад.

Девушка закусила губу. Она изучала сложенные на коленях руки.

– Да ничего особенного.

Патрокл сел на противоположный край кушетки, склонил голову набок и внимательно на нее посмотрел.

– Ты здорова?

– Я... наверное. – Она разгладила воображаемую складку на тунике. – А твой кузен Аякс? Я встретила его, пока шла сюда. Разве он не поранил вчера лодыжку? Он уже нагружает ее.

– Поранил. Нам остается только радоваться, что это всего лишь растяжение. Ахиллес – наш лучший боец, но Аякс на втором месте. Велю ему несколько дней не вставать.

– Не могу себе представить, чтобы он послушался, – рассмеялась Астинома. Она порой забывала, что этот застенчивый заикающийся гигант – гроза Трои. Уголки ее губ снова опустились. – Вы с Махаоном зашиваете людей, а они продолжают гнаться за смертью.

– Заслужившие репутацию никогда не умирают. Ты ведь знаешь, Астинома? Ахейцы, троянцы – все просто стараются дать сказителям пищу для песен.

– Они предпочитают жить в чужой памяти, чем состариться в кругу семьи. Хорошо хоть ты не воин, Патрокл. Ты станешь таким же старым, как Нестор, и люди будут восхвалять твою мудрость.

Патрокл задумчиво вздохнул.

– Да, но... что бы ни уготовили мне боги, я могу лишь надеяться, что люди, за которыми я ухаживал, меня не забудут. Их благодарные дети будут делать либации моей тени, когда я уйду, так что страдать от жажды мне не придется. Есть ведь что-то стоящее в том, чтобы помогать другим?

– Конечно, хотя я не думаю, что кто-то запомнит мою помощь. – Астинома снова засмеялась безо всякой горечи.

Патрокл на миг замолчал. Потом кашлянул.

– Я тут думал о том, что наверняка девушке приходится нелегко в этом лагере. Я имею в виду, расти... среди мужчин.

Астинома посмотрела ему в глаза и отвернулась.

– Не так уж и плохо.

– Агамемнон занимает все время твоего отца, а мы с Махаоном не всегда рядом. Послушай... мужчины когда-нибудь... тебя беспокоили?

Девушка наклонилась вперед.

– Ох, Патрокл! Не мужчины. Кое-что другое. Я сама. Какая-то скверна, которая приходит и выходит наружу.

Патрокл криво усмехнулся.

– Нет-нет, Астинома. Ты достигла определенной степени взросления. Если бы твоя жизнь сложилась иначе, ты бы отмечала это со своими матерью, тетками и сестрами. Поговори с Ифис и Брисеидой. Они тебе помогут. Но, Астинома, будет лучше, если ты больше не будешь ходить к своим пациентам одна.

Астинома нахмурилась.

– Мне надо оставаться в укрытии, когда... это наступает? Но разве больные уже не осквернены? И это неудобно. Мы, лекари, можем понадобиться, когда с равнины поступает столько раненых.

– Я не то имел в виду. Ты растешь в странном мире, Астинома. Здесь другие правила, и женщине тяжело уклониться от ухаживаний мужчины.

Астинома от удивления приоткрыла рот.

– Я думала, ты лучшего обо мне мнения.

– Ты молодая женщина.

– И я никогда не предам своего бога. Отец отдал меня в услужение к самому врачевателю Пеану. Я никогда не пойду замуж за мужчину.

– Иногда решение принимает мужчина.

Гладкий лоб девушки сморщился. Никакой мужчина ведь не мог сделать ее своей женой без разрешения ее отца? И даже если бы папа передумал насчет партии для нее, он бы наверняка сначала получил согласие царя Агамемнона. Он советовался с Агамемноном во многих вопросах.

– Послушай, я не хотел тебя пугать. Мужчины тебя уважают, но тебе нужно быть осторожной.

Это ведь троянцев нужно бояться? С ахейцами она ведь на одной стороне. Ребенком Астинома представляла себе барахтающихся во рве троянских воинов, насаженных на пики, как гигантские человекорыбы. Ей порой казалось, что среди постоянного завывания ветра она слышит их стоны. Несмотря на свой страх, ей всегда хотелось помочь им, но ей не позволялось выходить за ворота с тремя засовами, за которыми лежала равнина. К тому же за ахейский ров и защитный вал хотели пробраться троянцы. Если бы это им удалось, то обитателей лагеря они бы не пожалели, даже таких невинных, как Астинома.

– Сейчас мне пора на обход, – сказал Патрокл. – Завтра ты сможешь пойти со мной, а после поговоришь с Ифис и Брисеидой. Идем, я провожу тебя к твоему укрытию. Мне все равно придется зайти к Агамемнону.

Астинома внутренне поежилась, как это случалось всегда при упоминании имени вспыльчивого главнокомандующего армией. Но она научилась сохранять бесстрастное выражение лица ради папы.

– У него очередной приступ дурного настроения, – продолжил Патрокл. – Говорит царям, что не считает победу в войне возможной и что нам нужно отплывать домой. Засел в своем шатре. У Махаона не хватает терпения с ним возиться. Он забывает, что Агамемнон не слишком-то терпим ко мне.

Выйдя из укрытия, они чуть не столкнулись с Аяксом Великим, который ковылял туда-сюда между рядами полевых укрытий с забинтованной лодыжкой. Махаон, весь красный, гонялся за ним, браня и увещевая.

– Отдохнуть? В могиле наотдыхаемся! – орал на главного лекаря Аякс.

– Хватит, кузен, – крикнул ему Патрокл. – Чем скорее дашь ноге отдых, тем быстрее она пройдет.

– Но, Патрокл, все сражаются. Ахиллес на равнине, а я все пропущу.

– И как ты собираешься сражаться сейчас? Сделай одолжение, не порти себе репутацию. Подожди, пока снова вернешься в форму.

Аякс прекратил свое неуклюжее передвижение. Вздохнул.

– Наверное, ты прав.

Махаон облегченно улыбнулся Патроклу и увел расстроенного воина прочь.

Патрокл с Астиномой продолжили путь в микенскую часть лагеря. Они мало говорили, и им было хорошо просто молчать. Возле домика Астиномы Патрокл попрощался с девушкой. Приближаясь к дому Агамемнона, он обернулся через плечо и состроил гримасу.

Главнокомандующий появился из-за двери.

– О, это ты, Патрокл. Смотрю, ты проводил время с девчонкой провидца. Я поговорю с ним об этом. Зрелые девицы не должны якшаться с молодыми людьми. А она, подумать только, созрела, да?

Открывая дверь своего домика, Астинома с ужасающей ясностью поняла, что Агамемнон оценивающе на нее пялится.

– Покажи-ка мне свое личико, девица, – велел он ей.

– Простите, господин. Кажется, отец желает меня видеть.

– Я уверен, что не он один, – произнес Агамемнон.

Под звук его раскатистого хохота Астинома поспешно шмыгнула в дом.

* * *

Сложив на груди руки и скривив тонкие губы, Агамемнон слушал рекомендации Патрокла о распорядке дня, состоящем из теплых ванн, сеансов массажа и упражнений на свежем воздухе в качестве лечения от подавленности.

Главнокомандующий презрительно фыркнул.

– Понятно. В следующий раз пришлите Махаона.

Позже тем же вечером он приказал своей наложнице налить ему теплую ванну, а затем сделать массаж. С отвращением и страхом девушка взяла губку и душистое масло. На ее глазах хозяин погрузил свое мохнатое тело в глиняную ванну. Борясь с дурнотой, девушка улыбнулась и подошла ближе.

Глаза Агамемнона сузились.

– Что это у тебя на лице?

– Сурьма, – ответила рабыня, вспомнив новое для себя слово, – и краска для губ. Чтобы быть красивой.

Агамемнон выхватил у нее из рук губку, окунул в ванну и швырнул обратно ей.

– Сотри это. Всё.

Как можно скорее она сделала то, что от нее требовали. Губка царапала нежную кожу под глазами.

– Теперь хорошо?

– Да, да. Мой меня, пока вода не остыла.

Она начала осторожно тереть ему шею. Когда его широкие плечи начали расслабляться, а глаза закрылись, она едва не вскрикнула от облегчения.

Внезапно плечи Агамемнона напряглись, щеки раздулись.

– Чем это воняет? – Повернувшись и вытянув руку, он схватил ее за шею. – Это не для шлюх! Этим душится моя жена.

Он так резко отпустил ее, что вода выплеснулась из ванны, девушка поскользнулась и упала навзничь. Низ позвоночника прострелило болью, от которой у нее из глаз брызнули слезы.

На протяжении нескольких недель у девушки никак не получалось угодить хозяину и понять, что она делает не так. Она была почти ребенком, когда ахейцы напали на ее родной город и нашли ее, трясущуюся, в чулане дома, который занимала ее перерезанная семья. Ее увезли в Трою и определили в услужение к Агамемнону. Долгие месяцы он не мог получить удовольствия из-за леденящего ужаса, который испытывала девушка, хотя он всегда разговаривал с ней ласково и хвалил. Она продолжала чувствовать себя так, словно с каждым толчком он разрывал ее на части, и в какой-то момент поделилась этим с кем-то из лагерных женщин. Они посоветовали ей как-то приспособиться, стараться быть привлекательной, иначе Агамемнон мог от нее отказаться. Женщины предупредили ее, что бывают хозяева и похуже, но ужаснее всего было оказаться лагерной потаскухой, вообще не имеющей постоянного хозяина. Ее научили, как можно ублажать мужчин.

Агамемнон поднялся из ванны весь мокрый.

– Им нужно было оставить тебя гнить в Хрисе.

Несмотря на то что девушка еще продолжала изучать его язык, название родного города она узнала. Она часто заморгала, силясь не расплакаться. Нельзя было сердить его больше, чем она уже рассердила. Девушка подползла к нему, не в силах подняться на ноги, и встала на колени у его ног. Собравшись с силами, она крепко зажмурилась и коснулась губами волосатого бедра Агамемнона.

От удара его ноги она растянулась на полу.

– Грязная шлюха! Мне давно надо было понять! – Он натянул на себя тунику, схватил девушку за волосы и поволок по полу в темноту ночи.

Она спотыкалась, стараясь успеть за ним. Его захват переместился на шею, заставляя несчастную пригибаться. Когда она попыталась поднять голову, чтобы понять, куда они идут, в поле ее зрения попали звезды. Ей удалось рассмотреть сидящих вокруг костра воинов. Низенький человечек стоял в центре и, завладев всеобщим вниманием, что-то вещал напыщенным тоном под гогот публики.

– Эй, ты! Похоже, изображаешь тут кого-то, – крикнул ему Агамемнон, и народ вокруг говорящего тут же притих.

– Господин? – бесхитростно отозвался рассказчик. – Нет, нет. Я просто поднимаю людям настроение.

– Ты же Терсит? Одиссей о тебе рассказывал. Он считает тебя пустобрехом.

– Ни за что, господин!

– Рад это слышать, потому что такое занятие, как распускание языка и высмеивание старших по положению, может довести человека низкого положения до виселицы.

На лбу коротышки выступили бисеринки пота.

– Я ваш преданный слуга, господин.

– Хорошо, потому что я щедр с теми, кто доказывает мне свою преданность. Я награждаю людей, которые пускают в ход свой острый язык мне на благо, и наказываю тех, кто использует его против меня. Ясно? – Он толкнул рабыню к воину. – Как тебе эта девчонка, а, Терсит?

Девушка попыталась прижаться к Агамемнону, но Терсит выпростал руку и обхватил ее вокруг талии.

– Нет, господин! – закричала она. – Оставьте меня! Я останусь с вами!

– Она твоя, – произнес Агамемнон. – Помни мою щедрость.

– Ваша благосклонность будет воспета поколениями, главнокомандующий, – выкрикнул Терсит вслед уходящему Агамемнону. Он понюхал девушку за ухом. – Ах, как же чудесно она пахнет!

Заключенная в объятия нового хозяина, девушка смотрела сквозь пелену слез, как удаляется Агамемнон. Он то и дело останавливался у разных палаток. Заглянув внутрь, он качал головой и двигался дальше.

* * *

Астинома старалась не уснуть, поскольку ей нужно было отпереть дверь, когда вернется отец. Глухой стук заставил ее резко стряхнуть дремоту. Удары по двери раздались снова, уже более настойчиво. Это был не особый отцовский стук. Она зажала уши. Если она не станет отвечать, то пришедшему рано или поздно придется уйти.

По двери чем-то ударили снизу – явно ногой. Дерево застонало; перекладина загремела. Сердце Астиномы сильно билось. Кровь шумела в ушах. Она уронила руки на колени.

– Калхас, впусти меня! – потребовал голос, несомненно принадлежавший хозяину отца, Агамемнону.

Астинома нехотя подкралась к двери на цыпочках. Она произнесла чуть громче шепота:

– Папы нет.

– Открой, милашка. Я подожду его внутри.

Отец запретил ей открывать дверь ночью, когда она была одна, даже Патроклу или Махаону.

– Мне не позволено.

– Ну хватит уже, я ведь хозяин твоего отца, а значит, и твой тоже. Ты можешь идти обратно в постельку, я тихо посижу.

Астинома обхватила себя руками, во рту у нее пересохло. Чего хотел бы от нее отец? Подвергнуться риску оскорбить его хозяина или послушаться Агамемнона? Она подняла перекладину и немного приоткрыла дверь.

Агамемнон тут же толкнул ее, распахнув. В мгновенье ока он оказался в домике. Его цепкий взгляд скользнул по ее распущенным волосам и метнулся на щиколотки под подолом туники.

– Разве ты не прелестна?

Щеки Астиномы запылали, хотя тело заледенело.

– Возможно, папа у Одиссея.

– Одиссей... – Агамемнон сузил глаза, но быстро перестал хмуриться и расплылся в неестественно широкой улыбке. Он подступил к Астиноме, она попятилась. – На самом деле я пришел к тебе, так что встань-ка на свет, хочу рассмотреть получше.

Ноги Астиномы вросли в пол. Агамемнон протиснулся мимо нее и схватил со стола лампу. Она сощурилась от жара, когда он поднес лампу к ее лицу.

– Красивая. Будешь сегодня моей хозяйкой. – Он отставил лампу, взял Астиному за плечи и подтолкнул к кушетке. Усевшись сам, похлопал себя по колену. Его юбка приподнялась, обнажая волосатое бедро.

– Вам нужно травяное снадобье? Я уверена, что Махаон...

– Не то чтобы это. Давай, делай, как тебе говорят. – Он потянул ее за руки и попытался усадить к себе на колени.

Охваченная паникой Астинома извернулась и плюхнулась рядом с ним.

– Ты же робкая малышка? Так и должно быть. Милая, не хочу тебя пугать, но я решил сделать тебя своей любовницей.

Астинома вскрикнула.

Агамемнон осклабился и стиснул ее грудь, будто проверяя плод инжира на зрелость.

– Лучше, чем ты мечтала, а? Ты тут была все это время, а мне до тебя и дела не было. А теперь ты в моих мыслях.

Астинома в отчаянии глянула на дверь, представляя, как ее распахивает отец.

– Ты девица целомудренная, это видно, – сообщил он ей. – Не бойся, я не стану думать о тебе хуже после того, как познаю.

Внезапно его руки стиснули Астиному, он налег на нее всем телом, и его зубы заскребли по ее сжатым губам. Страх придал девушке сил. Она извивалась и вывертывалась. Каким-то образом ей удалось выбраться из-под него и встать на ноги.

Агамемнон удивленно таращился на нее.

– Ты что, не понимаешь, что это для тебя значит? Ты уже доказала свою целомудренность. Я буду хорошо к тебе относиться. Но ты должна подчиниться своему господину.

Отступая, Астинома врезалась в стол. Лампа замигала.

– Пожалуйста, мой отец вот-вот придет.

– Так ты из-за этого волнуешься? Мы пойдем ко мне. Там он нас не побеспокоит.

Агамемнон поднялся и сгреб Астиному. Его руки, казалось, были везде и сразу: щупали ее ягодицы, спину, горло. Когда они ухватились у нее между бедер, она онемела и смогла издать лишь какой-то скулящий звук. Астиноме казалось, что она вышла за пределы собственного тела, когда Агамемнон выволок ее из домика, пыхтя ей на ухо громче извечного троянского ветра, втащил ее в дверь своего шатра.

– Холодно? – спросил он, когда она, дрожа, встала посреди комнаты. – Ты удивишься, насколько быстро можно согреться, если снять одежду. – Он засмеялся своей шутке.

– Пожалуйста, отпустите меня, – прошептала Астинома, держа руками тунику, за которую он потянул.

– Ты очень чистая, но хватит учтивости.

Агамемнон схватился обеими руками за ворот ее туники и разорвал ткань. Получившийся при этом звук шокировал Астиному больше, чем крики с поля боя, которые ей иногда доводилось слышать из-за окружавшего лагерь рва с кольями.

– Стойте! Она отдана богу! – В дверях стоял ее отец с бледным лицом.

Вытянутые пальцы Агамемнона замерли.

– Господин, я обещал свою дочь Пеану, – продолжил ее отец с натянутым почтением. – Я знаю, что вы никогда не оскорбите бога по собственной воле.

Теперь, когда ее никто не держал, Астинома бросилась к отцу и спрятала лицо у него на груди. Он заключил ее в объятия.

– Если вы устали от своей женщины, выбор есть, – сказал отец.

– Твой бог не возражал, когда я забрал ее из вашего домишки, – сказал Агамемнон, овладев собой.

– Господин, она все, что у меня есть.

– Все, что у тебя было. Едва ли ты первый, кто лишился дочери. Твоя за мою, а? Это было бы справедливо.

Объятия отца стали еще крепче.

– У нас не было выбора, вы это знаете.

– Но я хотя бы не сделаю с ней того, что ты сделал с моей. Я буду дарить ей подарки. Ароматы. Красивую одежду. Тебе бы хотелось, правда, девица?

– Такие вещи ее не интересуют. К тому же... к тому же она не готова. Она нечиста.

– Нечиста? – повторил Агамемнон, поднимая голос. – Нечиста? Она мне не сказала, ведьма!

Астинома почувствовала, как отцовская грудь наполнилась глубоким вдохом.

– Полагаю, она не хотела вас оскорбить.

– Забирай ее в свою хибару тогда. Приведешь обратно, когда она очистится. И не смей ослушаться, провидец, иначе плохо будет вам обоим.

Продолжая крепко прижимать к себе Астиному, ее отец попятился к выходу.

Глава 21

Гнев хозяина или насилие над дочерью. Положение Калхаса могло бы вызвать сочувствие, не будь он сам таким гнусным. Любовь к собственному ребенку была его единственной добродетелью, хотя с чужими отпрысками он не считался. Мой ребенок тоже прибыл в Трою по моему велению – не в качестве воина, а ради того, чтобы понаблюдать за битвами и понять, что требуется от мирмидонянского царевича. Когда бы ни бушевала битва на ахейской стороне реки Скамандр, Неоптолем неизменно наблюдал за ней с холма, наслаждаясь божественным видом смертельной схватки. К нему обычно присоединялся Калхас, чтобы читать знамения по происходящему на поле брани и парящим в вышине птицам. Неоптолем презирал скучные прогнозы провидца, но любил таскаться за ним по запекшейся крови после окончания сражения, когда Калхас осматривал раны и вывалившиеся внутренности мертвых и умирающих.

– Ты должен гордиться своим отцом. – Калхас искоса посмотрел на Неоптолема, пока они вдвоем стояли на холме, наблюдая за неразберихой внизу.

Я промелькнул перед ними на равнине, преследуя на своей колеснице Париса. Трусливый лучник спасался бегством – мчался туда, где ряды троянцев были гуще всего. Чуть раньше он стрелял по легким мишеням на краю поля боя, несомненно предвкушая, как расскажет о своей доблести Елене, чтобы ночью их соитие показалось еще сладостнее. Притиснутые друг к другу тела и грохочущие колесницы со взбрыкивающими, ржущими конями поглотили его, и теперь его лук стал бесполезен.

Неоптолем пожал плечами. Мой повод участия в сражениях – идея о ценности чести и репутации, которую я пытался ему внушить, – был моему сыну непонятен. После каждой битвы я заставлял его рассказывать, что он видел в тот день, и, хотя Неоптолем почти не замечал, кто победил или потерпел поражение – союзники или враги, мог всегда в подробностях описать самые страшные зрелища. Пока он жил в Скиросе, отправленный мной туда пожилой наставник обучал его пользоваться оружием в благородном бою. Но сын остался тем же мальчишкой, мучившим слуг игрушечным оружием.

Его внимание было приковано к Парису в ужасной накидке из леопардовой шкуры, которая делала его заметнее. Парис всегда надевал ее в бой. Это украшение принесло ему больше насмешек от своих, чем от ахейцев. Клятвопреступник отчаянно искал путь к спасению, спрятавшись за сражающихся на мечах воинов среди нестройных рядов троянских колесниц.

– Куда подевался Ахиллес? – воскликнул Калхас.

Моя колесница исчезла из виду. Она появилась снова, и в ней стоял только мой колесничий Автомедон.

Неоптолем вытянулся, пытаясь отыскать меня среди драки, которая тем временем становилась все ожесточеннее. Он топнул ногой. Может, я пал среди врагов и никто из мирмидонян не сумел мне помочь? Величайший из ахейцев лежит поверженный в пыли, а он все пропустил?

– Вон он! – заорал Калхас. Другой аристократ, не Парис, распростерся передо мной, в мольбе обнимая за ноги. Провидец усмехнулся. – Лучник сбежал, как девственница во время осады. Если подумать, так ему это, может, и нравится.

– Убей его, – пробормотал Неоптолем, сверля меня взглядом.

По сигналу мой товарищ поднял сдавшегося и увел с поля боя.

Тонкие губы сына скривились. С момента приезда в Трою он видел, что я брал в плен за выкуп больше, чем любой другой ахеец. И ему не приходило в голову, что ни один другой ахеец не поверг столько троянцев – благороднейших троянцев из самых богатых семейств. Мой сын считал, что на меня повлиял Патрокл со своим состраданием, и ему ужасно не нравилось, что наш кузен дожидается в лагере, когда к нему поступят пленники, чтобы заняться их ранами.

Неоптолем вовремя отвлекся от захваченного мной троянца и увидел, как брошенное копье пронзило незащищенную грудь троянского пращника. Пораженный пращник отшатнулся назад и был выпотрошен ахейским мечом.

– На этого я бы взглянул, – произнес Калхас.

– Вперед. Тебе никто не мешает.

Провидец засмеялся.

– Но это все равно не так важно, как ранение в бедро, которое получил накануне его господин, Гектор. Так что теперь он сможет растить только лошадиное потомство.

– Какое мне дело до Гектора или его сопляков?

Калхас вскинул свои косматые брови.

– Разве не понимаешь? Гектор – Оплот Трои. Твой отец жизнь бы отдал за то, чтобы его сразить так же, как Гектор – твоего отца.

– Ахиллес убьет Гектора и скормит псам.

– Кто бы его ни убил, к Гектору отнесутся достойно. Ахейцы его уважают. Они понимают, ради чего он сражается. Когда он падет, прозвучат радостные крики, а воронов не будет.

– Тогда было бы лучше, чтобы умерла Елена. Когда ахейцы ее схватят, она будет делать то, что делают шлюхи. – В безжизненных серых глазах мальчика заплясала искорка. Он уже не видел воинов, схватившихся на равнине не на жизнь, а на смерть. – А потом они полюбят ее своими мечами.

– Ты думаешь, что мы сейчас воюем ради мести какой-то женщине?

Неоптолем не ответил. Его не интересовали ни торговые маршруты или дань, ни погоня за славой или подобные вещи, о каких болтают предводители. Лишь одно вызывало в его венах лихорадочное возбуждение – созерцание смерти. Он отвернулся. Рот его приоткрылся, щеки раскраснелись. Не произнося больше ни слова, Неоптолем отправился в лагерь.

Из нашего домика лилось мелодичное пение. То пела Ифис, подруга Патрокла, которая делала это, только если думала, что рядом никого нет. Дверь была приоткрыта, чтобы в помещение проникал воздух. Неоптолем заглянул в щель. Ифис сидела на стуле и зашивала запасную тунику Патрокла, которую порвал пациент, вцепившийся в лекаря в предсмертной агонии. Мальчик завороженно слушал, представляя, какие еще звуки могут слетать с губ этой тихой женщины.

Он уже перешагнул порог домика, когда услышал совсем рядом короткий лай. Из соседствующей с домиком палатки выскочил тощий пес, уселся и принялся чесать задней лапой мохнатое ухо.

Неоптолем ухмыльнулся.

– Привет, дружище.

Лапа зависла в воздухе. Уши навострились. Слезящиеся глаза пса загорелись, и он побрел к Неоптолему. Плюхнувшись набок, подставил мальчику свой впалый живот.

Неоптолем изучал взглядом своих холодных глаз тощее тело собаки и задержал его на выступающей грудной клетке.

– Умница. Давай-ка посмотрим, как можно утолить это желание.

* * *

Повосхищавшись брызгами и пятнышками на испачканных руках, Неоптолем неохотно их вымыл. Он смотрел, как розовеет вода в глиняной чаше, и в голове у него зрел план. В лагере был только один человек, которого он презирал больше, чем Патрокла, – человек, которого он считал еще более малодушным, – так называемый главный командующий армией, вечно сидевший в своем укрытии, в то время как остальные сражались.

Неоптолем не верил рассказам воинов о воинской доблести Агамемнона. А что до вызывающих трепет, жутких песен, которые пели сказители на Скиросе, о том, как изгнанный Агамемнон отвоевал Микены у отобравших его трон родственников, то теперь их для него не существовало.

По слухам, Агамемнон мог в любой день объявить об окончании войны, поскольку был уверен, что им не победить. Этот занудливый болтун царь Нестор из Пилоса созывал совет командующих, куда Агамемнон обязан был явиться. Несмотря на то что микенская часть войска из-за отсутствия нормального командования сражалась без энтузиазма, мало кому из царей хотелось возвращаться домой, не получив за многолетние тяготы ничего, кроме того, что их дома на долгое время остались без боеспособных мужчин.

Настало время для уклоняющегося от сражений микенского царя узнать, что о нем думает Неоптолем. Совет даст мальчику возможность пробраться в жилище Агамемнона и подложить потроха песика ему под подушку – подходящий подарок для труса, соответствующее наказание за неуважение к величайшему из ахейцев, от чьего семени произошел Неоптолем, отцу, которого однажды Неоптолем намеревался превзойти по части кровопролития. Все его тело сотрясалось от необычной сладостной дрожи, когда он представлял себе шок Агамемнона после обнаружения его подарочка.

Понимая, что Патрокл пристально за ним наблюдает, Неоптолем сгорбился, словно пятящийся к своей ракушке краб, и с нарастающим нетерпением стал дожидаться начала совета.

Когда время пришло, он выскользнул из укрытия и под покровом темноты воровато прокрался к микенской части лагеря. Возле жилища Агамемнона он остановился и приложил ухо к двери.

Внутри оказались мужчина и женщина.

Неоптолем выругался про себя. Разве Агамемнон не избавился от своей рабыни, отдав ее низкорослому простолюдину Терситу? Но характер мужского кряхтения было ни с чем не спутать. Мальчик бесчисленное количество раз слышал подобные звуки возле палаток воинов, и часто они сопровождались приглушенными женскими вскриками.

Он слегка приоткрыл дверь. На кушетке лежала девушка, а между ее бедер был Агамемнон. Одной рукой он зажимал ей рот, а второй шарил по ее телу. Через несколько мгновений Неоптолем узнал искаженное лицо девушки: подруга Патрокла, дочь Калхаса. Он с восхищением наблюдал за происходящим, пока Агамемнон не начал конвульсивно содрогаться.

Нептолем выпустил из рук свой мешок, и тот с влажным хлюпаньем приземлился на вытоптанную траву. Оставив свой план, мальчик вернулся в мирмидонянский конец лагеря. В своем воображении он развлекался насилием над девушкой, только теперь ее потрясенные глаза смотрели не в лицо Агамемнона, а в его.

* * *

Воины качали головами, и провидец с мертвенно-бледным лицом шел дальше.

После возвращения с совета Нестора Калхас обнаружил, что дверь его домика сломана, а его ребенка там нет. Он поспешил к укрытию своего хозяина, по дороге сожалея, что послушался приказа Агамемнона и задержался на совете после того, как микенцы, рассерженные критикой других царей, ушли.

– Здесь ты ее не найдешь, – издевательски усмехнулся Агамемнон, когда Калхас отпихнул раба у двери и потребовал, чтобы ему отдали Астиному. – Можешь и в другую комнату заглянуть, если хочешь, хотя я тебе советую посмотреть лучше у Ахиллесова кузена. Этот вечно отирается рядом с ней.

Отчаянным взглядом провидец окинул спальное помещение. Он подбежал к большому сундуку и поднял скрипучую крышку. Внутри оказались лишь юбки да туники. В бессильной муке он дергал себя за бороду. Мог ли кроткий Патрокл совершить такое преступление?

– Поторапливайся, – глумился Агамемнон вслед торопливо удаляющемуся Калхасу.

По пути к незнакомой части лагеря, где у нас, мирмидонян, была своя компания, Калхас опрашивал каждого, кто попадался на пути, и даже засовывал голову в чужие палатки. Никто не видел его дочери. Понимая его беду, люди тихо выражали провидцу легкое сочувствие, чего с ним еще никогда не случалось прежде, но их волнение в основном касалось пропавшей девушки.

Услышав настойчивый стук, Патрокл открыл дверь.

Провидец раздраженно махнул рукой еще прежде, чем мой кузен успел что-нибудь сказать.

– Это не визит вежливости.

– Но ты ведь сядешь? – предложил Патрокл.

– Нет. Где Астинома?

Патрокл нахмурился.

– Не здесь. Успокойся, дружище. Она пропала? Где ты уже искал ее?

– Везде! – Калхас прожигал взглядом Патрокла, пытаясь узнать правду о ее местонахождении. Он понурился, внезапно сделавшись совсем старым и уставшим. – Ее кто-то забрал.

Я отложил лиру и посмотрел на него с кушетки.

– На кого ты подумал? Разве ты способен на нежные чувства к беззащитной девочке? Убирай свою грязную тушу из моего дома.

– Ахиллес! – укоризненно одернул меня Патрокл.

– Не нужно было пускать сюда этого мерзавца.

Калхас поднял свои заскорузлые руки.

– Я ухожу. Но ты ее видел?

– Нет. Убирайся.

Патрокл положил ладонь на руку Калхаса.

– Я пойду с тобой. Чем больше народу будет ее искать, тем лучше. А ты что, Неоптолем? Поможешь нам?

Сидевший на стуле в углу убежища Неоптолем зевнул и вызывающе медленно потянул свои тонкие руки.

– А мне и не надо. Я знаю, где она.

Калхас бросился через всю комнату и вцепился в его костлявые плечи.

– Где? – Он затряс его. – Отвечай!

Серые глаза моего сына смотрели отстраненно.

– Когда я последний раз ее видел, она была под Агамемноном.

Калхас покачнулся. Патрокл несколькими широкими шагами пересек комнату и подхватил его. Он усадил провидца на вторую кушетку.

– Но я там был, – промямлил Калхас.

– Принеси вина, – велел Патрокл Неоптолему.

Мальчик не шевельнулся. Я с отвращением воззрился на него, и его серые глаза сверкнули.

К Калхасу вернулась его неистовая энергия; он оттолкнул Патрокла и кое-как поднялся на ноги.

– Не надо мне вина. Мальчик пойдет со мной. Он свидетель тому... что бы там ни произошло.

Неоптолем приподнял одну бровь, делая вид, что раздумывает.

Калхас издал сдавленный звук и бросился из дома в темноту ночи, а его спутанные волосы развевались у него за спиной.

– Вставай, – велел я Неоптолему.

Он с ухмылкой подчинился.

Калхас никак не отреагировал, когда мы его догнали. Никто из нас ничего особо не говорил на протяжении долгого пути до жилища Агамемнона. Калхас несколько раз споткнулся в темноте. Он не обращал внимания на подставляемую Патроклом руку и его негромкие слова поддержки.

– Не теряй голову, – предостерег его Патрокл уже на месте.

Дверь нам открыл сам Агамемнон, нагой и улыбающийся. Из-за его плеча была видна Астинома, стоящая рядом с ванной.

– Ты вернулся, Калхас? Разве я не говорил тебе, что ты ее не найдешь? Ты искал не в том сундуке. – Он двинул рукой в сторону маленького сундучка, в котором едва ли мог поместиться связанный ребенок. – Да, я бы тоже там не посмотрел.

Как только Калхас ринулся к девушке, Агамемнон преградил ему дорогу.

Провидец закричал в праведном негодовании:

– Именем Пеана, которому принадлежит моя дочь, отпусти ее!

От его крика тело Астиномы дернулось. Вода выплеснулась из кувшина, который она держала. Лицо девочки было смертельно бледным, несмотря на поднимающийся от ванны горячий пар. Ее похититель, волосатый, как медведь, подобрался к ней и обхватил за едва наметившуюся талию. Ущипнул за щеку. На бледной коже Астиномы осталось багровое пятно.

Дыхание Калхаса участилось.

– Господин, умоляю. Вы ведь разумный человек. Верните ее мне. Она мое единственное дитя.

– Твое единственное дитя? – усмехнулся Агамемнон. – И ты полагаешь, что это делает ее особенной?

– Господин, я умоляю, не наказывайте ее за то, что, по-вашему, сделал я. Я всего лишь истолковал знамения богов.

– Именно. Истолковал.

– Это была воля Великой Артемиды! – воскликнул провидец.

Агамемнон резко дернул Астиному, еще крепче прижав ее к себе. Она чуть не выронила кувшин.

– Ты испытывал на мне свою власть, ты, кусок дерьма. Ты не оставил мне выбора. У меня не было выбора!

Я услышал достаточно.

– О, выбор у тебя был, – сказал я, переступая через порог. – Не думай, что можешь снять с себя вину.

Агамемнон злобно уставился на меня.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Как раз я имею, – ответил я. – Ты омерзителен, Агамемнон. Какую песню о твоих деяниях сложат поэты! Ты подкинул еще больше пищи для отвратительной поэмы о доме Атрея. Ты выбрал Трою – собственный интерес.

Агамемнон метнул взгляд прищуренных глаз на Калхаса.

– Я ничего не рассказывал о той ночи, – сказал провидец.

– Тебе и не нужно было, – ответил я. – Я все видел! Вы вместе совершили злодеяние в ту ночь в Авлисе. Скажи, Агамемнон, ты убил свою дочь сразу, как только она приехала, или провел с ней несколько дней?

Агамемнон уставился на меня, разинув рот.

– Представь себе ее чувства по дороге в Авлис, ее веру в ложь отца. Она с замиранием сердца воображала себе собственную свадьбу. Она думала, что будет моей невестой. Представь себе ее волнение в момент, когда она шла к алтарю, веря, что переступает порог девичества и становится женщиной. Но вместо этого она пересекла черту, отделяющую жизнь и надежду от лютой смерти. Орудовать ножом мог и Калхас, но неужели ты думаешь, что твоя жена когда-нибудь простит тебя, Агамемнон? За то, что теперь тобой безжалостно убиты двое ее детей.

Агамемнон сглатывал поднимающуюся желчь.

– Почему... почему ты ничего не говорил?

– Одиссей пригрозил убийством, если я заговорю.

– Кого он грозился убить, отец? – решительно спросил Неоптолем.

– Моего дорогого отца, и он бы это сделал – и сделает, – как бы я ни пытался ему помешать. Когда я думаю о том, что Пелей один во Фтии, живет, страшась моей смерти, а я здесь, в чужой стране, мщу за оскорбление, нанесенное другому...

Агамемнон вздохнул от жалости к себе.

– Ахиллес, разве ты не видишь? Мы с тобой спрашиваем себя об одном и том же: что мы здесь делаем? Если бы я не относился к своим родным с такой ответственностью, я бы давно отправился домой. Но для чего оставаться тебе?

– А ты бы хотел, чтобы я уплыл домой, да? Не смеши меня! Я сражаюсь за честь – за ту честь, которую ты покрыл позором, когда, прикрывшись моим именем, убил свое невинное дитя.

Агамемнон закрыл глаза и выдавил несколько слезинок.

– Ни один долг перед богами не вызывает большего отвращения, но я не мог отменить поход и опозориться перед всеми ахейцами. Армия могла бы восстать против меня, если бы я отправил всех из Авлиса по домам. Я бы потерял все, что имел, и все, чего хотел добиться. – Глаза его резко открылись. – Почему ты не подбежал к Калхасу в ту ночь? Почему не попытался спасти Ифигению? И еще винишь в этом меня?

– Я себя никогда не прощу. Я вижу ее во сне. И каждый раз подвожу.

– Ахиллес, послушай. Я никогда не давал приказа хоть как-то, в каких-то обстоятельствах навредить твоему отцу. Все это полностью дело Одиссея. Но что касается меня, то Пелей может жить долго, как бессмертные, если ты будешь молчать.

– Некоторые вещи не подвластны даже тебе. Но не беспокойся: я сохраню твою грязную тайну. У меня нет выбора. А что до тебя, то у тебя он есть. Поступи правильно хотя бы раз. Астинома обещана Пеану. Верни ее на попечение отца.

Заморгав, будто и думать о ней забыл, Агамемнон повернулся к девушке. Он убрал руку от ее талии, но она осталась стоять без движения, как ледяная скульптура, и взгляд ее застыл в какой-то точке на стене.

– Бедное измученное дитя, – сказал я. – Ступай к своему отцу, если сможешь терпеть его после услышанного.

Она упала на колени, свернулась в клубок и ударилась лбом об пол.

К Агамемнону постепенно вернулось его самообладание.

– Она остается здесь. Пеану она теперь не нужна. Непорочная жрица? Она не чище, чем мои фекалии. Посмотри на себя, Ахиллес, ты стараешься спасти дочь жреца, потому что не спас мою. Он убил Ифигению и обещал мне возместить ущерб собственной девчонкой, когда придет время. – Он взял Астиному за волосы и заставил подняться на ноги. – Мне наскучила эта болтовня. Убирайтесь отсюда, все.

Моя рука сжалась вокруг рукоятки кинжала, торчавшего из ножен на поясе.

– Давай, отец, убей его! – потребовал Неоптолем. – Он тебя опозорил.

Патрокл схватил меня за запястье.

– Безумие. Подумай о своем отце.

Он был прав, как всегда. И мне нечего было сказать. Разъяренный, я развернулся на пятках и вышел из жилища негодяя, бросив взгляд на Неоптолема, чтобы следовал за мной. Мальчик презрительно ухмыльнулся, но послушался.

Патрокл поддерживал провидца, которого не держали ноги.

– Ты побудешь у нас, – сказал он ему.

– Если переступит порог моего жилища, – сказал я, – я перережу ему глотку, как он перерезал Ифигении.

– Тогда сегодня я останусь с ним.

Пальцы Неоптолема как-то неестественно, словно птичья лапа, сжали мое предплечье.

– Отец, ты должен его убить. Он тебя обесчестил. Он воспользовался твоим именем, чтобы обмануть дочь Агамемнона.

– Он уже несет наказание. До конца своих дней он будет горевать по Астиноме, – ответил я. – Вот тебе предсказание, провидец: твоя дочь уже никогда не украсит твоего очага. Она больше не будет с любовью готовить тебе еду или чинить одежду. В день твоей смерти она не смажет твое тело и не украсит волосы миртом. Она даже не узнает о твоей смерти.

Неоптолем ничего этого не понял.

– Не трать больше одной ночи на сочувствие ему, – сказал я Патроклу. – Прибереги сострадание для Астиномы.

– Спокойной ночи, Ахиллес, – ответил Патрокл, открывая сломанную дверь жилища Калхаса. Я отправился в мирмидонянский конец лагеря, и следом поплелся мой хмурый сын.

В голове у меня засел важный вопрос, который я никак не мог задать Неоптолему: почему он не рассказал об изнасиловании девочки сразу?

Глава 22

Небольшое сходство Никострата с отцом не беспокоило его бабушку. Она отчитывала любого, кто это отмечал. Гекуба любила мальчика до безумия. По ее словам, он обладал «золотой красотой своей матери». И хотя на похвалы Елене она по-прежнему оставалась скупа, весь дворец заметил возвышение Елены и относился к ней с определенной долей сдержанного почтения. Елена же испытала такое облегчение, что почти не обижалась на постоянное вмешательство Гекубы в воспитание Нико. Наблюдая за тем, как царица носится с младшим царевичем Трои, Елена наконец по достоинству оценила выраженный материнский инстинкт, в силу которого Гекуба так возмущалась разладом, спровоцированным Елениным присутствием в Трое.

– Чему ты улыбаешься? Ты рассеянна, – заметила Гекуба. – Где твой платок?

– Я просто подумала, что сегодня такой приятный день. – Елена улыбнулась, глядя на Нико, топавшего между матерью и бабкой и державшего обеих своими маленькими ручонками. Широко раскрытыми от удивления глазами он смотрел на все в цитадели. Он то и дело звонко вскрикивал, радуясь птичке или красивому камешку, и пытался вырваться.

Гекуба щелкнула языком.

– Приятный? Тебе стоило бы забраться на стены цитадели и поглядеть, что творится на равнине. Твое представление могло бы измениться. Ты слишком многое воспринимаешь как должное. Троянцы каждый день благодарят богов за продолжающееся везение, за запасы, которые нам удается пополнять благодаря туннелям, за то, что пережили еще один день и сможем позаботиться о своих младенцах, родителях или раненых.

Внезапно по цитадели пронесся свирепый порыв северного ветра, загрохотал оконными ставнями и рванул одежды женщин. Амата, которая все время шла сзади на почтительном расстоянии, устремилась вперед и обернула Еленины плечи платком с кисточками.

– Надо увести Нико с улицы, – сказала Елена.

– С какой стати? Моим мальчикам никогда не становилось хуже от плохой погоды. Гектор большую часть времени проводил на равнине и учился объезжать лошадей.

– Вы его прекрасно воспитали. Я надеюсь, что смогу у вас поучиться.

– Я горжусь всеми своими сыновьями. Ты слишком нянчишься с Нико. Не превращай его в маменькиного сынка.

Порыв ветра сорвал сухие листья с одного из немногих дубов, еще не вырубленных на дрова. С радостным визгом Нико вывернулся из рук мамы и бабушки и поскакал за летящими листьями, меняющими направление. Он упал, подвернув лодыжку. Его личико сморщилось.

– Ох, малыш! – воскликнула Гекуба. – Ты ударился? Бабушка поможет.

Нико неуклюже поднялся и, невредимый, припустил к бабушке. Еленино сердце наполнилось гордостью. Каким он был храбрым, каким ласковым, прямо как сама она в детстве. Это был ее мальчик, и его рождение позволило ей начать все с начала. Оно также вселило в троянцев уверенность в том, что боги на их стороне. А среди ахейцев оно посеяло сомнения.

Но порой, когда она смотрела на сына, ее радость омрачал стыд. Его щебетание напоминало ей о маленькой девочке с рыжими волосами и печальными глазами и о том, как скучно ей было с ней рядом.

Ветер растрепал кудряшки Нико. Елена защитным жестом положила руку ему на макушку.

– Ты разве не хочешь, чтобы он вырос закаленным? – с упреком спросила Гекуба.

– Конечно хочу.

На губах царицы мелькнула печальная улыбка.

– Я думаю, что и сама баловала своих детей. Парис был моей слабостью. Его братья становились воинами, как только выучивались ходить, а он был другим, постоянно шалил. Мне приходилось его особенно оберегать.

– Маленькие мальчики становятся мужчинами, – чуть резковато заметила Елена.

– Матери никогда не перестают быть матерями.

Елену передернуло, хотя она сомневалась, что Гекуба думала в тот момент об оставшейся за морем девочке.

– Вы проделали прекрасную работу, правда. Ваши дети должны вас очень радовать. Особенно Гектор, Оплот Трои.

Гекуба искоса изучала Елену.

– Ты им восхищаешься? Он не так красив, как Парис.

– О, не в этом смысле...

Гекуба поцокала языком и посмотрела на небо, потемневшее от тяжелых туч.

– Похоже, ты права. Погода и впрямь портится. Нико надо уводить.

– Идите вперед, мама. А я, пожалуй, посмотрю на равнину, как вы советовали. Амата со мной. Если пойдет дождь, мы спрячемся в башне.

– Я говорила не всерьез. Стены не место для женщины. – Гекуба изучала взглядом сноху. – А может, и место. – Она поцеловала Елену в щеку, подхватила на руки Никострата и направилась к дворцу.

* * *

Старцы Пергама, словно престарелые часовые, выглядывали из-за зубцов на стене между оборонительными башнями, как делали всегда, когда их сыновья, внуки и племянники сражались на равнине. Взбираясь по лестнице в примыкающей к стене башне, Елена с волнением думала о том, как старики встретят ее на сей раз. Как обычно, вежливо или с обвинениями и камнями? Мало кто не лишился в этой войне родственника или даже нескольких, однако на советах старцы особенно сильно настаивали на том, чтобы не отдавать Елену ахейцам. Мысль о том, что дорогие им люди погибли напрасно, была для них невыносима.

Елене и ее служанке подъем на лестницу дался легко, но решимости карабкаться туда людей весьма пожилых оставалось лишь подивиться. Когда Еленины голова и плечи высунулись через открытый люк под моросящий дождь, оказалось, что ее ждет Приам. Она как можно осторожнее взялась за его дрожащую руку и в очередной раз обратила внимание на то, как царь постарел с момента ее приезда, стал выглядеть даже старше своих долгих лет. Она обернулась для Приама сомнительной наградой.

Покачивающиеся на ветру седобородые старцы должным образом поприветствовали Елену и отошли в сторонку, пропуская ее и Приама к самому удобному месту наблюдения. Вглядываясь в гущу разворачивающегося совсем недалеко сражения, в колышущуюся массу воинов, союзников и врагов, исполняющих какой-то медленный и запутанный танец, Елена сквозь рев ветра спросила:

– Как у нас дела?

– Ожидаемые подкрепления еще не прибыли, у Хатти хватает своих проблем. Только не надо бояться. В конце концов, помощь Великого Царя может нам и не понадобиться. – Приам обнажил в улыбке ряд стертых зубов. – Мои шпионы сообщили, что Апалиунас бьет по рядам врага отравленными стрелами.

Апалиунас, которого ахейцы называли Пеаном, был богом врачевания. А еще богом моровой язвы.

– Сколько уже заболело? Умер ли кто-нибудь из царей? – Елена не осмелилась спросить напрямую о Менелае.

Словно прочитав ее мысли, Приам сказал:

– Если умрет Менелай, у ахейцев не останется предлога для продолжения войны. Но сегодня его видели на равнине.

– А Ахиллес? Половина армии отплывет домой, если его не станет. Агамемнон тоже жив, я полагаю?

Губы Приама сморщились.

– Оба еще дышат. Агамемнон скрывается у себя в укрытии с тех пор, как боги наслали на него демона отчаяния. А теперь все ахейцы получили моровую язву. Надеюсь, это чувствительный удар. Их лекари не в силах облегчить страдания жертв, а, как мне сказали, мучаются они ужасно. – На его лице отразилось неприятное удовлетворение.

Елена поправила терзаемый ветром платок на плечах.

– Боги непостоянны. Они принимают то одну сторону, то другую. Что же отвратило их на сей раз?

– Ты помнишь, моя дорогая, того ахейского провидца, что оскорбил тебя, когда ты только приехала в Трою? Того, что перебежал к Агамемнону и стал его холуем?

Как же забыть? Она кивнула.

– Агамемнон обратился против него. Такие люди всегда так поступают. Он забрал у Калхаса дочь. Калхас служит богу Апалиунасу, который, как он утверждает, и наслал эту моровую язву в наказание. Она не закончится до тех пор, пока Агамемнон не вернет ему девочку. – Приам коснулся Елениной руки. – Дитя! Что такое?

– О, ничего, ничего. – Елена постаралась отбросить воспоминание о навалившемся на нее теле Агамемнона на ложе из колючей травы на опушке леса. Отец спас ее тогда от бесчестья, от того, что царь Микен сделал с дочкой Калхаса. Перед мысленным взором Елены возник Тиндарей: вот он, пошатываясь, бредет к ней с бледным лицом, в перепачканной травой тунике. Его руки прижаты к груди. Вот он испускает последний вздох. А Агамемнон жив и мучает теперь других отца и дочь.

– Смотри, там Менелай! – воскликнул Приам.

У Елены внутри все затрепетало. Она пыталась понять, на какую из маленьких фигурок внизу показывает царь. Потом из-за черной тучи вышло солнце, и Елена увидела. Соперник сбил с Менелая шлем, блеснули рыжие волосы. Елена никак не могла соотнести в своем сознании этого воина с тем кротким человеком, что сидел на троне ее отца во дворце ее предков с их дочерью на коленях и утешал ее, рассказывая сказки.

– Ты помнишь, как у него со здоровьем? – поинтересовался Приам. – Он может быть подвержен особому риску заболеть моровой язвой?

– Он не такой крепкий, как Агамемнон. – Или это не так? Теперь Менелай казался здоровым телом и духом.

– Если Апалиунас сразит его, то никто не сможет отрицать, что боги благоволят Парису.

Старики на стене одновременно застонали. Менелай рубанул противника по плечу и переключился на другого.

– Агамемнон предостерегал его не лезть в первые ряды, – сказал Приам, – а в лагере держать подле себя охранника. Менелай отказывается.

– Для чего ему охранник? Кто станет вредить Менелаю?

Приам усмехнулся.

– Возможно, он не хочет, чтобы Менелай выглядел храбрее его. Однако представь себе, каково ахейцам быть вдалеке от жен столь долгое время, понимать, что без них растут дети и умирают родители? Менелай настаивает на продолжении войны. Гордость не позволяет ему признать поражение.

То же можно было сказать и о Приаме, подумала Елена.

Сразу несколько старцев начали возбужденно куда-то показывать.

– Смотрите, это Ахиллес! Ахиллес!

Елена сразу меня увидела. Я мчался через равнину на своей колеснице. Автомедон правил лошадьми, и мы летели во главе мирмидонянских боевых колесниц. Мои доспехи сверкали. Султан из конского хвоста на шлеме плясал на ветру.

– Пока он жив, я боюсь за своих сыновей, – сказал Приам.

Меня поджидал троянский копьеносец. Прежде чем он успел атаковать, я занес руку с копьем и ударил его в подмышку. Соскочив с колесницы, я собирался забрать шлем умирающего воина. Появление второго противника не дало мне этого сделать. Я вытащил из ножен меч. Этот троянец сражался как огненная буря, сплошь неистовые удары и увертки с вращением. Недостаток навыков он компенсировал непредсказуемостью. Я выжидал момент и отбивал его атаки, чтобы получить преимущество. Он сделал импульсивный выпад и открылся. Я отрубил ему руку выше локтя.

Раненый осел на колени и, скрежеща зубами, явно силясь сдержать крик, поднял ко мне лицо. Из оставшихся сил он обхватил здоровой рукой мои колени. Задыхаясь, произнес свое имя, какое-то знакомое. Я сделал знак мирмидонянину, чтобы тот подхватил теряющего сознание пленного и утащил с поля боя. Если он выживет, мне достанется выкуп. Я поискал глазами свое следующее завоевание.

Но вместо этого увидел ее.

Она стояла на стенах цитадели, такая же высокая и стройная, какой я видел ее в окне Приамова дворца в тот день, когда мы пытались договориться о ее возвращении, и рядом с низеньким воробьиным царем выглядела даже еще лучше. Но теперь на ней были иностранные одежды: яркий хитон и круглая шапочка. Крики сражающихся и лязг оружия вокруг, казалось, стихли. Я поднял меч, приветствуя ее. Узнала ли меня Елена?

Приам дотронулся до ее руки.

– Дитя, что с тобой? Ты вся оцепенела. Идем, вернемся во дворец. Небеса сейчас разверзнутся по-настоящему, и твоя мать будет меня ругать за то, что мы подхватили простуду.

Елена запрокинула голову, закрыла глаза и позволила крупным прохладным каплям упасть ей на лицо. Заморгала.

– Да, папа, идемте.

Глава 23

Остатки черного цвета покинули волосы Калхаса, свисавшие тонкими грязными космами длиной до самого его пояса. Его некогда бесшумная походка стала шаркающей. Спина согнулась. Но во взгляде по-прежнему таилась хитрость.

Он поднял руки.

– Сын Атрея! Я, как и каждый из присутствующих, молюсь об окончании моровой язвы. Я молюсь за разрушение Трои. Все это будет, но только после того, как ты вернешь мне мою дочь.

Собравшиеся ахейцы взревели в знак поддержки. Они затопали ногами и замолотили воздух поднятыми кулаками. Каждый голос требовал одного: отдать провидцу его девочку.

Агамемнон со зловещим видом стоял перед армией. Он поднял скипетр; золотой орнамент, две микенские львицы блеснули в свете костра. Воины всех племен, откликнувшиеся на мой призыв и пришедшие на это срочное собрание, напряженно ждали почти в полной тишине. Скривив губы, Агамемнон ответил:

– Зря тратишь время, старик.

Его слова были встречены ревом и свистом. Агамемнон, мрачный как туча, ждал, пока стихнет шум.

– Сколько мне повторять? Я никогда не отдам девчонку. Она моя. Ты мой слуга, провидец. Я плачу за каждый кусок, что вы кладете себе в рот, и за каждую нитку, что прикрывает ваши спины.

– Мы вольны пойти туда, куда захотим, – возразил Калхас.

– Ты согласился отдать ее мне, и я взял свое. К тому же она мне нравится. Я буду хорошо с ней обращаться. А когда она мне наскучит, станет прислуживать моей жене. Клитемнестра станет моей наложнице хорошей хозяйкой.

Мои кузены Аякс Великий и Тевкр подбежали к Калхасу, потому что его худые ноги грозили вот-вот подломиться.

Несмотря на опасный настрой всей армии, Агамемнон уже не мог сдержаться в своем безрассудстве, как почуявший кровь жертвы пес.

– Я предполагаю, что Клитемнестра не очень-то обрадуется моим бастардам, заметь. Возможно, я оставлю их на вершине какого-нибудь одинокого холма и позволю богам решать их судьбу, если, конечно, волки не решат ее раньше.

Калхас обмяк, даже несмотря на то, что его поддерживали Аякс с Тевкром. Собранию не нужно было слышать его ответа на Агамемноновы злые насмешки: воины ответили за Калхаса свистом и возмущенными криками.

Я сделал шаг, поднявшись на помост и заняв место рядом с Агамемноном и Одиссеем, поднял руки и ждал, чтобы стих шум.

– Такой любящий отец, как Агамемнон, конечно же, никогда не причинит вреда собственным детям. – К моему удовольствию, эта бесчувственная скотина вздрогнула. – Ахейцы, я не питаю любви к провидцу – и никто не понимает этого лучше, чем те двое, что стоят рядом со мной, – но насильственное удерживание Астиномы оскорбляет Пеана. Агамемнон, скажи храбрым ахейцам, сколько из них должно умереть ради того, чтобы ты продолжал насиловать жрицу бога.

Калхас вырвался из рук моих кузенов, подбежал к ступеням помоста и упал на колени к ногам Агамемнона. Он повернулся так, чтобы собранию было видно его лицо.

– Пеан являлся мне во сне прошлой ночью! Он поклялся, что до возвращения моей дочери ни одна рана, полученная ахейцем, не будет заживать как надо, ни одна болезнь не будет излечена до конца.

– Ты лживый пес! – Агамемнон пнул Калхаса, из-за чего тот растянулся на полу.

Я инстинктивно подался вперед, чтобы помочь провидцу, но спохватился и обратился к собранию:

– Ваш главнокомандующий хочет подвергнуть риску ваши жизни и здоровье ради того, чтобы удовлетворить свое недовольство Калхасом.

Агамемнон резко повернулся ко мне.

– Ты считаешь себя настолько важным, мелкий царевич из бесплодной пустыни в Фессалии, воин, настолько жадный до выкупа, что не можешь убить врага? А кто не захватывал в плен девок? Про свою шлюху ты забыл. Почему у меня одного не должно быть девки?

– Я Брисеиду никогда не принуждал силой. Если бы она сказала, что я ей ненавистен, я бы ее пальцем не тронул. Нет никакой радости в том, чтобы заставлять женщин плакать. Но ты ведь родился в проклятой семье, верно, Агамемнон? Только боль других способна облегчить твою собственную.

Его лицо с резкими чертами побагровело от ярости.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я возглавляю эту армию, если ты не заметил. У меня одного была власть, чтобы приказать ахейским царям участвовать в этой войне. – Он проигнорировал протестующие крики многих предводителей, а Одиссей из-под своих опущенных век быстро окинул взглядом недовольных. – Высший командующий может быть только один, и ни колдун, ни мирмидонянский царевич меня не посрамят. Если я решу бросить Астиному, то потребую вместо нее трофея получше.

– Женщин для дележа больше не осталось. Для этого нужен новый поход, – сказал Одиссей.

– Так долго я ждать не буду. – Агамемнон умолк и пожал плечами. – Знаете, я уже чуть подустал от девчонки провидца. Он может забрать ее, если это посоветует мне кто-нибудь получше Ахиллеса. Я же все понимаю. К тому же я только что решил ее заменить.

После этих слов собравшиеся загудели, а предводители стали вопросительно переглядываться.

– Ты в своем уме? – спросил я. – Ты что, хочешь завладеть другой женщиной так же, как завладел Астиномой? К ахейцам нельзя так относиться. Ты настолько слеп, что не видишь разверзающейся перед тобой пропасти?

– Это ты ничего не видишь, – рявкнул Агамемнон. – Объявляю собрание законченным.

Ахейцы начали медленно расходиться. Одни качали головами, другие мрачно переговаривались. Никто не понимал, удачно ли закончилось собрание или нет. Пеан должен был успокоиться, а чума закончиться, но между двумя могущественнейшими людьми в армии – лучшим воином и самым богатым царем – разразилась ссора.

Мы с Агамемноном остались и стояли на помосте, испепеляя друг друга взглядами. Когда Нестор из Пилоса откашлялся, собравшись заговорить, мы оба крякнули от неожиданности. Если не считать двух подручных Агамемнона, наблюдавших за нами с короткого расстояния, старый Нестор был единственным, кто еще не ушел. Он со свойственной ему бодростью взобрался на помост.

– Агамемнон, ты же знаешь, что мои советы всегда несут тебе благо. Говорю тебе: это к добру не приведет. Мы, ахейцы, должны действовать как братья. Если ты отберешь у своего брата военный трофей, это только повредит делу.

Агамемнон презрительно усмехнулся себе под нос, похожий на птичий клюв, и воззрился на меня. Ему пришлось задрать голову, поскольку я был выше ростом.

– Этот человек никогда не был мне братом. Я заберу трофей у него, а не у друга. Талфибий, Эврибат! Отправляйтесь в его укрытие и приведите его женщину. Если он попытается вас остановить, то пожалеет об этом.

Вместо того, чтобы выполнить приказ Агамемнона, его подручные переместились ближе к помосту. Я стоял, дрожа всем телом. Моя рука оцепенело обхватила рукоять меча, хотя я еще не знал, пущу ли его в ход.

Нестор быстро встал между мной и Агамемноном.

– Не будь дураком, молодой человек! Агамемнон – царь Микен. Его смерть гарантирует тебе собственную.

– Лучше умереть, чем быть обесчещенным, – ответил я, выхватывая меч из ножен. – С дороги, Нестор!

– Не тронь меня! – завопил старик, хотя я не делал ничего подобного. – Это, значит, так ты относишься к старшим? Так ты обращаешься с отцом? Подумай о Пелее, который терпеливо ждет во Фтии твоего возвращения. Разве он предпочел бы встретить твой прах вместо живого сына? А фтийцы, разве им нужна междоусобица с микенцами, обладающими бесконечными запасами? А твой сын, Неоптолем? Его наследием станет пролитая кровь отца.

Издав сдавленный крик, я вонзил меч в деревянную доску у своих ног.

– Мудрое решение, – издевательски усмехнулся Агамемнон.

– Ты трус! – заорал я. – Прячешься за плечами старика! Что ж, я не останусь в Трое ни на миг. С какой стати мне рисковать жизнью, если со мной расплачиваются бесчестьем?

Нестор положил свою крепкую руку на мою.

– Не принимай опрометчивых решений, сынок.

– Опрометчивых? Опрометчивых? Агамемнон поступает со мной точно так же, как Парис поступил с Менелаем. Ни за что!

– Подумай о своей репутации, – посоветовал Нестор.

– Я думаю. Как я буду выглядеть перед армией, если Агамемнон отберет у меня Брисеиду? Мои товарищи позволили мне оставить ее себе в знак уважения, которое они питают ко мне. Как всеобщее доказательство того, что я достоин. Если Агамемнон меня опозорит, я стану ничем.

– Не трать времени на этого предателя, – заявил Агамемнон. – Плевать мне, если он уйдет. На самом деле ему уже пора торопиться к своему любимому престарелому тяте. К отбившейся от стада козе начнут подтягиваться волки.

Я мог бы выдернуть меч из доски и вогнать его в эту мерзкую дыру, что он называл своим ртом. Подавив в себе это желание, я услышал собственный голос, прозвучавший будто со стороны:

– Без меня ахейцы будут падать, как сухие листья. Ты спас их от стрел Пеана, но только для того, чтобы подставить под меч Гектора. И когда ты наконец осознаешь, что дело проиграно, ты вспомнишь, кто вел армию в бой, пока ты насиловал девочек у себя в укрытии. Я поразил больше троянцев, чем любой другой ахеец, и тебе неприятно сознавать это. Клянусь тебе, сегодня же ночью ты пожалеешь.

– Я даже не замечу, что тебя нет.

Я сделал знак Талфибию и Эврибату:

– Чего ждете? Нет смысла откладывать.

Храня мрачное молчание, они шли за мной по лагерю мимо деревянных укрытий, палаток из шкур и вытащенных на сушу кораблей многих ахейских частей. Семь долгих лет борьбы по чужому произволу, и вот – как такое возможно? – я возвращаюсь во Фтию. Домой к Пелею. До войны я не ссорился с Троей и никогда не желал зла троянцам. Почему они должны быть мне врагами? Что они делали такого, кроме защиты собственных дома и семьи? Пусть они восторжествуют. Пусть восстановят свое богатство.

Возле своего жилища я позвал Брисеиду. Я не мог позволить людям Агамемнона зайти и схватить ее. Из-за двери выглянул Патрокл. Его не было на собрании, потому что он только что вернулся после осмотра больных моровой язвой.

Вскинув брови, он отметил присутствие микенцев.

– Добро пожаловать, друзья. Чего-нибудь выпьете?

– Они не с добром, – бросил я. И с нарастающим отвращением рассказал ему, что произошло на собрании.

В глазах Патрокла заблестели слезы. Он протестовал до тех пор, пока не понял, что это бесполезно. Потом вошел в домик.

– Попроси ее надеть фиолетовое платье, – крикнул я ему вслед, – как подобает царице.

Через несколько мгновений я услышал крик Брисеиды. Он разрывал меня на части. Приспешники Агамемнона поморщились. Потом послышался приглушенный разговор: Патрокл пытался успокоить Брисеиду. Ее жуткие рыдания заглушали его слова. В дверях появился раскрасневшийся от возбуждения Неоптолем. Многозначительно посмотрел на меня. Я не мог произнести ни слова. Он снова исчез в домике, где Брисеида уже выкрикивала проклятия в адрес Агамемнона.

Потрясенный, я побрел к морю. Далеко, за черневшей в ночи водой, гораздо дальше, чем видит глаз днем, лежала земля моих предков. Однажды Брисеида пересечет это море, направляясь в Микены, а не в Фессалию, за полмира от Лирнесса, где была царицей, за полмира от Трои, где стала моей женщиной. Зачем ей сожалеть о расставании со мной? Я уничтожил ее город и семью, убил всех ее мужчин и часть женщин, а саму Брисеиду обратил в рабство.

Я опустился на песок и закрыл лицо руками. В этот момент рабы, наверное, готовили ложе, освободившееся от Астиномы, для Брисеиды. Калхас, наверное, уже выводил Астиному из укрытия Агамемнона. Была ли дочь провидца удачливее Брисеиды? Уводившая ее рука полоснула лезвием по горлу дочери ее насильника. Я стонал и сыпал песок себе на голову.

– Ахиллес, не отдавай меня! – Брисеида бежала ко мне, ее черные волосы развевались, руки раскачивались. Патрокл положил руки на грудь Агамемновым подручным, убеждая их пока не гнаться за ней. Брисеида рухнула на песок рядом со мной.

Я упал на нее, закрыв своим телом.

– У меня нет выбора, моя милая.

– Я не могу пойти к нему. Только не к нему! Позволь мне остаться с тобой. Ты обещал меня защищать. Я думала, что не безразлична тебе.

Еще одна женщина, которой я не смог помочь. Еще одна Ифигения, павшая жертвой Агамемнона.

– Я не принес тебе ничего, кроме горя, – сказал я. – У тебя новый хозяин. Разве один завоеватель чем-то лучше любого другого?

– Я убью себя.

Мы лежали, свернувшись в клубок, и рыдали. Вокруг нас плескались волны, вечные и безразличные. Если бы только море могло поглотить нас.

Потом наконец Патрокл начал нас растаскивать и поднял Брисеиду на ноги.

– Держите голову выше, госпожа, – произнес он тихо.

Талфибий и Эврибат стояли уже возле нас. Каждый из них взял Брисеиду под руку, и они поволокли ее прочь. На песке оставался непрерывный след от ее ног. Я отвернулся от этого зрелища. Патрокл обнял меня – Патрокл, который оставался единственной постоянной величиной в моем мире, – и мы побрели по пляжу в противоположном направлении.

Глава 24

Ушел навсегда. Далекое воспоминание. Мучительный сон. Елена свернулась калачиком на кровати. Зажала уши руками и закричала. Плохо уже то, что ей не дали как полагается похоронить его маленькое тельце, но ей не удалось даже собрать прах и ссыпать в блестящую урну. Жестокие ветры Трои подхватили пепел погребального костра и разметали его, будто Нико и вовсе никогда не было на свете. Сможет ли он теперь попасть в загробный мир? Упокоится ли когда-нибудь?

Руки Париса ласкали ее, трясли и пытались отнять ее ладони от ушей.

– Отстань от меня! – закричала Елена, но его непрошеные прикосновения и ласковые слова утешения продолжали вторгаться в ее горе.

Дворцовые лекари ее не послушали. Не вняли ее мольбам применить травы и заклинания, которые не раз спасали жизнь Елене и ее братьям и сестрам в детстве. Вместо этого они пытались вытянуть зло из маленького изможденного тельца Нико с помощью гребней. Каждое поглаживание, по их настоянию, должно было быстро устранить один симптом: пот, озноб, обезвоживание, боли... Но богиня Камрусепа не поделилась своей магией.

Было ли это божественным наказанием Елене с Парисом за то, что они спровоцировали войну? Если так, то кто послал болезнь Нико – троянские боги или ахейские? Возможно, далеко за Эгейским морем Гермиона тоже лежала в ознобе и поту под тонкими льняными простынями. Промокала ли Полидора лоб ребенка? Молились ли дворцовые лекари Пеану? Плакала ли Гермиона из-за мамы, которая ее бросила? Помнила ли девочка вообще Еленин голос, ее лицо?

Елена ногтями царапала себе щеки. С какой стати Гермионе ее помнить? Какое у Елены право этого ожидать? Она резко поднялась. Парис протянул было руки к ее кровоточащему лицу и замер, потому что Елена уставилась на него с откровенной ненавистью.

– Ты заставил меня бросить ее, – обвинила она Париса.

– Ты оставила ее по собственному согласию.

– Я никогда ее не оставляла. – Елена положила руки на сердце. – Не здесь.

Правда ли это? Она пыталась вспомнить, как именно звучал голос Гермионы, какой формы ее маленький носик, ушки, оттенок губ. Сейчас она совсем другая. Стала ли она высокой, как мать, или пухленькой, как отец? Мечтала ли она о героических женихах, о детях, которых воспитает, о родителях, которых лишилась?

Парис фыркнул:

– В мыслях рядом, а так всего лишь за морем. Ее мать решила, что их будет разделять соленая вода... Ах, Елена, мне так жаль! Прости меня, прости.

– Как я могла остаться, когда весь дворец знал о том, что мы сделали?

– Любовь моя, я тоже страдаю. Разве ты не видишь? Давай не будем больше ссориться. Мы нужны друг другу.

– Страдаешь? Ты понятия не имеешь, что такое страдание. Я покажу тебе, как глубоко оно проникает в тебя. – Еленина рука взметнулась вверх, оставив на смуглой щеке Париса след из маленьких красных капелек.

Его глаза выпучились. Он растерянно коснулся царапины. Не говоря ни слова, повернулся и вышел из комнаты.

Елена метнулась к двери со сжатыми кулаками.

– Ты обманул меня! Ты обещал, что мы будем счастливы!

Парис не останавливаясь шагал по коридору.

Елена снова бросилась на кровать в приступе бурных рыданий. Она молотила кулаками подушки. К ней были несправедливы все: сначала Агамемнон, потом Парис, его родственники, народ, сперва осыпавший ее путь цветами, а потом обратившийся против нее. Во всем винили только ее одну, но не тех, кто решал за нее. Троянцы радовались, когда она подарила им маленького царевича. Они приносили жертвы в храмах и плакали от счастья. Потом боги послали смертельную лихорадку, забравшую самое драгоценное дитя Трои. И слуги во дворце стали шептаться, что ахейская шлюха наконец-то поняла, каково быть троянской матерью.

Она отдалась Парису, чьи прикосновения, лицо, слова и даже запах теперь отзывались болью и напоминали о каждой совершенной ею ошибке. Ей больше некого любить. Нико больше нет. Ее дочь и сестра стали чужими в далекой стране. Ее матери, отца и братьев нет в живых. Ее единственный друг – рабыня Амата.

Елена зашлась в новом приступе плача. У нее не было ни сил, ни желания с ним бороться. Когда битье подушек перестало приносить ей удовлетворение, она переключилась на стены. Она проклинала всех, кого только могла обвинить в своих страданиях. Проклинала себя. Елена уже сама не понимала, что выкрикивает.

Сзади ее обхватили чьи-то руки. Она лягалась и извивалась, как попавшийся в ловушку зверь.

– Успокойтесь, госпожа. – Это оказалась Амата. – Царевич Парис попросил царицу к вам прийти. Вы ведь не хотите, чтобы она услышала, как вы поносите ее сына.

– Я и ее поношу!

Амата погладила Елену по волосам.

– Вы только сделаете хуже.

Елена запрокинула голову и расхохоталась.

– Хуже? Выгляни в окно. Моего сына развеял ветер. Моя дочь не помнит, как я выгляжу.

– Вы еще увидите Гермиону.

Смех застрял у Елены в горле. Она схватила Амату за руки.

– Менелай дал о себе знать?

– Я не это имела в виду. Но когда троянцы победят ахейцев, они смогут потребовать Гермиону в обмен на мир.

– Они этого не сделают. Потому что Троя не победит в войне. Боги наказывают зло, которое совершили мы с Парисом. Парис умрет от рук ахейцев, но его смерть, пусть и позорная, будет просто удовольствием по сравнению с моей. – Еленины плечи снова затряслись. Вскоре она начала задыхаться. Перед глазами заплясали круги.

– Прилягте, госпожа, прилягте.

– Ох, Амата, я никогда больше не увижу Гермиону. Никогда не увижу Нико. Мой милый малыш. Кого мне теперь любить?

У двери раздался ледяной голос:

– Какая мать не переживала смерти ребенка? – Гекуба стояла и смотрела на нее, суровая, непреклонная. – Как по-твоему, скольких маленьких, чьих имен даже не упомнит мой муж, я кремировала? Сколько их выжило только ради того, чтобы умереть на проклятой равнине ради тебя?

– Вы хотели смерти Нико, чтобы наказать меня! – выкрикнула Елена, хотя понимала, что это была чудовищная ложь. Она ничего не могла с собой поделать.

Гекуба потерла ладони, будто отмывая их от чего-то. Потом она повернулась и ушла.

В коридоре рыдал Парис.

– Я потерял ее тоже, мама? Я потерял и Елену тоже?

– Забудь о ней, сынок. Верни ее ахейцам. Она не может быть ни матерью, ни женой. Она тебя околдовала. Она навлекла войну на Трою.

– Мама, мама...

– Алаксандус. Мой маленький Алаксандус.

Глава 25

– Кто пал сегодня? – спросил я, принимая добавку вина из рук Ифис.

– Много храбрых, – ответил мой кузен Тевкр. Я выслушал перечисление самых выдающихся имен погибших и тех, кто их убил.

– Мы с Менелаем принесли с поля боя трупы сыновей старого Диокла, – сообщил Антилох, юный сын Нестора. – Менелай чувствует большую ответственность за людей. Он отважный. Рискует. Само собой, Агамемнон с ума сходит от волнения.

– Он сожалеет о своей ошибке? – спросил я.

– Агамемнон? О том, что оскорбил тебя? Он не говорил. – Антилох улыбнулся Ифис, когда она поставила поднос с моллюсками на маленький столик, вокруг которого собрались все мои друзья. – День, когда он осознает, что ты ему нужен, может, и настанет, но я боюсь и думать о том, сколько времени пройдет до того.

После оскорбления Агамемноном я остался в Трое. Пусть лучше приползет, терзаемый угрызениями совести за то, что лишился лучшего воина своей армии. Сначала надо дать ему возможность исправить причиненное мне зло, а уж потом я отбуду домой. Если уеду раньше, он будет чувствовать себя победителем. Поэтому я остался, хотя мои друзья были убеждены в том, что я не смогу сдержаться и не полезть в сражение.

Сразу после приезда в Трою мы с Патроклом оказались в центре тесного кружка. Наши друзья приходили к нам почти каждый вечер, чтобы обсудить события дня, и ничего в этом порядке не поменялось после моего устранения. Самым младшим из нас был Антилох, а самым старшим – наставник моего детства Феникс. А еще Автомедон. Угрюмый колесничий тревожился за мирмидонян, которым не терпелось вернуться к битвам либо отправиться во Фтию. Целыми днями я занимал их тренировками, как делал в Авлисе до принесения в жертву Ифигении. Как и Антилох, мои кузены Аякс Великий и Тевкр держали нас в курсе хода войны. В битве эти двое никогда не отходили далеко друг от друга, и Тевкр был рад прикрыть Аякса своим луком, а Аякс – добыть себе славу копьем.

– Менелай хотя бы ценит тех, кто сражается за его дело, – сказал Антилох. – Сегодня на равнине он превзошел самого себя. Если бы ты только его видел, Ахиллес.

– Я слышал, что не все так хорошо. – Это был Феникс, так и не прикоснувшийся ни к моллюскам, ни к вину. – Говорят, Гектор сражался так яростно, что даже наши лучшие воины дрожали при виде его.

– Но только не Аякс, – вставил Тевкр.

Аякс Великий лежал на кушетке и о чем-то размышлял, положив подбородок на грудь.

– Все на меня рассчитывают. Теперь, когда ты не сражаешься, я – надежда армии, Ахиллес, – пробурчал он.

– Конец уже не за горами, – приободрил его Тевкр. – Троянцы выдохлись побольше нашего.

Колесничий Автомедон усмехнулся.

– Я слышал, что народ у них объедает кору с деревьев, с тех, что не порубили на копья и дрова.

– Какой ты жестокий. Радуешься их мучениям, – поддразнил его Антилох. – Но они получают достаточно запасов. Если бы нам найти их тоннели.

Я не сомневался, что Тевкр прав. Война должна была скоро закончиться, но не потому, что троянцы не смогут держаться дальше. Ахейцы по большей части растеряли свой боевой дух после того, как Агамемнон нанес мне оскорбление. Остатки армии уплывут домой, следом за мной, без добычи и без Елены.

Словно прочитав мои мысли, Аякс сделал жест, отводящий беду.

– Что скажут наши, если мы отправимся домой без победы? Но хотя бы отцов своих защитим. Сейчас старикам нельзя оставаться без сыновей.

– С нашим отцом все будет хорошо, – сказал Тевкр. – Рука у него, может, уже и слаба, но сердитый взгляд способен сокрушить армию.

Беспокойство исчезло с лица Аякса. Кузены тихо посмеялись. Я поднялся из-за стола и подошел к своей кушетке. Их отец пытался разжечь между ними вражду, чтобы сделать сильнее. Он пытался сделать то же с Аяксом и мной, но наше соперничество всегда было дружеским, кроме того случая на горе Пелион, когда мы устроили поединок из-за меча с костяной рукоятью. Брат моего отца был свиреп, и я понимал, кому из двоих придется хуже перед лицом опасности и без сыновней защиты.

Я взял лиру и какое-то время пел, развлекая наших гостей, а потом все разошлись по своим жилищам. Возле моего домика расположился отряд мирмидонян. Мои люди опасались ночных убийц, учитывая то, как бесило Агамемнона мое продолжающееся присутствие в Трое. Я не возражал, чтобы меня охраняли. Так у них было хоть какое-то дело.

Патрокл сел на освобожденную Аяксом кушетку.

– Уводи мирмидонян домой, Ахиллес, или веди в бой.

Я уперся щекой в мягкий подголовник кушетки.

– Если ты ждешь, что этот пустомеля извинится, то ты быстрее поседеешь сильнее Феникса, – добавил он.

– Он жалок!

– Да, и разве ты не выше его?

Я закинул руку назад и пристроил голову на сгибе.

– Он хочет, чтобы я удрал домой, как пес, которого пнули под зад. Представь, насколько оскорбительнее выглядел бы его выпад, если бы я это сделал.

– Даже если бы он предложил тебе все золото Микен, я сомневаюсь, что ты бы его принял.

– Пусть хотя бы предложит.

– Любимый, когда боги посылают засуху, через некоторое время они проявляют милость и почва снова становится плодородной. Неразумно быть безжалостнее бога.

Я выдержал взгляд Патрокла, мысленно призывая его понять меня.

Он вздохнул и ушел к Ифис, в теплую кровать. Тихая, нежная Ифис. Поначалу, когда я завоевал ее родной Скирос и Патрокл впервые проявил к ней интерес, она его опасалась. Но постепенно научилась ему доверять. Женщине из побежденного царства может выпасть куда худшая доля, чем стать избранницей моего милого друга. Гораздо худшая.

Внутри у меня все резко сжалось. Перед глазами возникло лицо Брисеиды. Моей Брисеиды. Моей царицы. Я отложил лиру и пошел к двери.

* * *

Воздух полнился приглушенными звуками: заканчивались посиделки, воины возвращались из укрытий друзей, чтобы устроиться еще на одну ночь на земле Приама. Периодически раздавался чей-то возглас, или взрыв хохота разрывал тишину и снова смолкал. На границе нашей части лагеря меня поприветствовал мирмидонянский патруль. Их дисциплина и целеустремленность не ослабли с тех пор, как мы перестали участвовать в битвах. Я отклонил их предложение приставить ко мне охранника. А до этого не принял подобное от мирмидонян, которые охраняли мое жилище, сказав:

– Нет, друзья. Присматривайте лучше за Патроклом и Неоптолемом, как за своими братьями.

Мне нужно было побыть одному.

Чем дальше я шел по лагерю, тем меньше обращал внимания на отбившихся от своих частей воинов. Меня облаяло несколько собак, вяло протестуя против моего вторжения на их территории. Возле укрытий локрийцев я был окружен компанией шатающихся и дышащих кислятиной пьяных. Они громогласно меня приветствовали и обнимались как с лучшим другом. Я велел им передать мое почтение своему господину, Аяксу Малому, который, несомненно, уже напился до бесчувствия, и пошел дальше. В моей голове эхом отдавались голоса: оскорбления Агамемнона и крики ахейцев. С каждым шагом они становились все громче. Сначала я был слишком занят своими мыслями и не заметил, как из укрытия Агамемнона появились Одиссей и Нестор.

– Тебя нечасто увидишь в этой части лагеря. Чем можем помочь?

Я тряхнул головой, прогоняя образы.

– Нестор? Я... я и сам не знал, куда несут меня ноги.

– Правда? – произнес Одиссей.

Парочка осталась стоять на месте, изучая меня взглядами.

– Не беспокойтесь, я не собирался шмыгнуть в укрытие к Агамемнону и перерезать ему глотку. Не мой стиль.

Одиссей с Нестором переглянулись.

Нестор прочистил горло.

– Знаешь, юный Ахиллес, вчера на собрании главных я говорил за тебя. Не сомневаюсь, что Агамемнон задумается над моими словами.

– Я уверен, что нет, но спасибо тебе, Нестор.

Друзья уже рассказали мне об этом собрании. Не один предводитель потерпел неудачу, пытаясь осудить захват Брисеиды Агамемноном. Мое устранение подняло дух троянцам – мне необходимо возместить урон и убедить вернуться к сражениям. В ответ на эти речи Агамемнон орал на каждого, пока очередь не дошла до Нестора. Его он выслушал молча, а потом дал уклончивый ответ.

Когда попытался высказаться Одиссей, он потерял всякое терпение.

– Кто руководит этим походом? Не ты, Одиссей, и, уж конечно, не этот фессалийский дикарь, что сидит и дуется в своей хижине. Я не буду потворствовать его поведению школяра. Я что, должен сюсюкать с ним, пока он не прекратит истерить? Да его надо выпороть за вероломство.

Этот рассказ принес мне некоторое удовлетворение. Предводители оставались на моей стороне, но, похоже, не могли открыто бросить вызов Агамемнону.

Нестор, Одиссей и я продолжали в упор смотреть друг на друга. Я напрягал слух, стараясь уловить хоть какие-то звуки внутри укрытия Агамемнона. Брисеида, наверное, у него. Возможно, моет или готовит ужин. Или хуже – терпит его омерзительные прикосновения. А возможно, ему не приходится брать ее силой. Она могла и принять его. Как еще выжить рабыне? Ей ведь удалось поменять взгляд на то, что с ней сделал я.

Я устало пожелал Одиссею с Нестором спокойной ночи. Но не успел сделать и пятнадцати шагов и скрыться из поля зрения этой парочки, как понял, что ко мне кто-то бесшумно подкрадывается.

– Разве ты его не убьешь?

Я резко повернулся и оказался нос к носу с Неоптолемом.

– Откуда ты взялся?

Он отмахнулся от вопроса своей тонкой рукой. Его бледное лицо подрагивало от предвкушения.

– Он скоро уснет. Пусть проснется и увидит, что ты стоишь над ним, а твой кинжал у него в кишках. Или он может принимать ванну. Тогда он будет беззащитен. Ты сможешь перерезать ему горло.

– Убить человека, когда он не способен себя защитить? Как ты до такого вообще додумался?

Его лицо сморщилось.

– Так для чего мы тогда здесь?

– Уж точно не для воплощения твоего отвратительного плана, и я не просил тебя составлять мне компанию. Ты, парень, меня опозоришь, если когда-нибудь отберешь чью-то жизнь таким вот способом. Ты больше не будешь мне сыном.

Неприкрытая злоба в его глазах меня напугала.

– Ах, Неоптолем, возможно, ты не виноват. Просто ты еще не понимаешь законов честного боя, вот и все.

Сын пожал плечами.

Я по-отечески погладил его по резко выступающей лопатке.

– Завтра потренируем с тобой метание копья. Идем, я устал. Давай вернемся в укрытие.

– Давай. Мы же не хотим, чтобы Патрокл из-за тебя забеспокоился.

Глава 26

Храм Девы стал еженощным убежищем Елены. Вместо того, чтобы лежать в объятиях мужа, она стояла перед холодным Девичьим камнем, озаряемая мерцающим светом факелов во внутреннем святилище. Ее ладони были молитвенно прижаты к небольшим выступам, напоминающим колени.

Еленина мольба была неизменна, как древний байтил:

– Дева Заступница, разве ты не жаждала взять на руки младенца? Пришли ко мне Гермиону. Позволь мне снова стать матерью.

Она искала на бугристом каменном лице малейший признак сочувствия, который было невозможно углядеть глазам, наполненным отчаянием меньшим, чем у Елены. Может, права была Андромаха и раскаяния ахейской шлюхи недостаточно для того, чтобы растрогать каменную деву?

– Подай мне знак, Заступница.

Елена всматривалась и всматривалась своими сухими, воспаленными глазами. Время ползло медленно. Но для богов и смертных оно течет по-разному.

– Знак, богиня. Хоть что-нибудь. Я клянусь: что бы ни было раньше, я буду любить свою дочь.

Иногда, в исступлении, она, скорчившись на каменном полу храма, покачивалась, как когда-то сама покачивала на руках Никострата. Никто ее не беспокоил и ей не досаждал. Храм оставался только в ее распоряжении; когда бы она ни зашла туда, там не было никого, кроме служительниц и Аматы. Троянцы избегали не только ее. Они верили, что из-за того, что к Деве ходит ахейская разжигательница войны, богиня пребывает в плохом расположении духа и не услышит их просьб.

– Завтра ночью, Дева, – произнесла Елена.

Камень ничего не ответил.

Елена, опечаленная, вернулась в колонный зал, где дожидалась ее Амата. Служанка поправила льняную вуаль, покрывавшую Елену с головы до пят, спасая не столько от троянских ветров, сколько от злобных взглядов. Под коричневатые одежды Елена надела шерстяной хитон. Давным-давно она убрала расшитые золотом юбки, прозрачные кофточки и открывающие грудь жилеты, которые с такой дерзостью надевала в Трое в первые годы. Никто не делал ей замечаний относительно скромности ее одеяния, но она знала, что ей скажут, если она продолжит носить пышные наряды своих прародительниц.

Взявшись за руки, они с Аматой вышли в ночь, миновав сторожащих двери грифонов.

В храмовой зоне Пергама располагались самые элегантные здания Трои, просторные особняки самых важных вельмож, соперничающие в величии с самим храмом и равняющиеся на соседствующий с ними дворец. К этому времени большинство хозяев этих домов уже легли спать. Но Елена все равно торопливо шла вдоль гладких каменных плит Дарданского тракта, не желая сталкиваться с прохожими в той же степени, что и они с ней.

Парис удивится ее раннему возвращению домой. Он, как обычно, будет дожидаться ее в спальне. Теперь они занимались любовью реже, – как она слышала, это обычная история в любом браке, – но она все равно желала его даже после пережитых боли и сожаления. Парис был все так же красив, только слегка поправился в талии и в районе подбородка. Волосы оставались черными, как эбеновое дерево, густыми и кудрявыми и постоянно норовили упасть ему на глаза. В уголках этих глаз теперь появились морщинки. Женщины пожирали его глазами, как и прежде, независимо от того, что они думали о его поведении. К тому же это ведь ахейская жена сбила красавца с пути истинного.

Еленино сердце забилось быстрее, когда она вошла во внутренний двор их дома. Сегодня она хотела мужа, желала обладать им и чтобы обладали ею, без злобы и обвинений, но со страстью, которая никогда их не покидала. Она остановилась возле двери их спальни и положила руку на дверь, позволяя предвкушению усилиться. Ее плоть жаждала.

За дверью послышался голос Париса. Он отдавал приказ, но не соответствующим тоном, а соблазнительным, который она так хорошо знала.

Даже слишком хорошо.

Зазвенел женский смех. Онемев, Елена толкнула дверь. Открыла ее шире. Вошла.

На кровати, оседлав Париса, сидела девушка, одна из служанок. Она увидела Елену и замерла. Парис поднял брови и игриво тряхнул свою партнершу. Проследил за ее взглядом. Его губы разомкнулись. Он изумленно уставился на жену.

Спустя мгновенье, показавшееся бесконечным, шлепнул девушку по бедру.

– Беги, ладно?

Служанка не двинулась с места, и он толкнул ее в плечо. Она спрыгнула с кровати и метнулась мимо Елены, даже не остановившись поднять с пола свой хитон.

Парис беззаботно вытянул руки и подошел к Елене.

– Глупая девчонка поругалась со своим любимым. Пришла сюда и бросилась на меня. Можно подумать, я бы позволил ей тешить свою гордость со мной! Я как раз собирался ее спихнуть.

Он попытался поцеловать Елену в щеку. Она отошла в сторону, и его губы ткнулись в пустоту.

– Ах, не надо все усложнять. Девушка была расстроена. Я старался отделаться от нее поласковее.

У Елены зашумело в ушах. Сквозь шум она услышала собственный голос:

– Я не сомневаюсь, что ты в Трое самый ласковый.

– Разве хозяину запрещается проявлять доброту по отношению к слугам? Ладно, она успела меня поцеловать прежде, чем я опомнился. – Парис оборонительно дернул плечами. – И что такого?

Елена услышала собственный смех, почувствовала, как губы кривятся в насмешливой улыбке.

– Ты знаешь, я ждала этого почти с самого приезда в Трою. Думала, что в этот момент мне захочется тебя убить. А оказалось, что я скорее закричу с крыши, что не моя, а твоя похоть сгубила Трою.

– Я уже все объяснил! Ох, иди сюда.

Он предпринял вялую попытку обнять Елену. Она выставила локти вперед и не далась.

– Разве удивительно, что я смотрю по сторонам? – продолжил Парис. – Когда ты в последний раз ко мне прикасалась? И посмотри на себя! Ты начала одеваться, как на похороны, задолго до смерти Нико. Мне нравились твои ахейские юбки, твои жилеты! Ты говоришь, что горюешь по детям? Что ж, соблазнить тебя и увезти от Гермионы ничего не стоило. Ты сама предпочла дочери меня.

Ладонь Елены иголками пронзила боль от удара по щеке Париса.

Он с вытаращенными глазами дотронулся до оставшейся на его щеке красной отметины.

– Ты обвиняешь меня, но презираешь себя. Ты горюешь не по Гермионе; ты плачешь от стыда за то, что не можешь быть нормальной матерью. Пожалуй, твоим детям в итоге даже повезло.

Елена протянула руку назад, ища на ощупь край стола, чтобы опереться. Он это сделал. Наконец разрушил чары, под действием которых она находилась.

– Теперь я хотя бы знаю, как ты ко мне относишься. Про служанку я вспоминать не буду. Все-таки мужчины есть мужчины, и ты похож на своего отца в самом худшем. Но ты должен сделать для меня одну последнюю вещь.

Парис раздраженно нахмурился.

– Какую?

– Помоги мне забрать дочь.

Он застонал и зажал в кулаках свои черные волосы.

– Я не могу совершить чудо. Если бы я мог, я бы сделал тебе еще ребенка, но боги этого не хотят. Просто прими все как есть.

– Я тебя ненавижу.

Не удостоив ее взглядом, Парис подошел к двери и остановился на пороге.

– Ради тебя я бросил вызов родным. Бросил вызов всей Трое. Я спорил с любым, кто требовал, чтобы я тебя вернул. Теперь все меня презирают.

– Моему отцу нужно было отдать меня за Ахиллеса. Тогда бы ничего этого не произошло, а я стала бы матерью целого выводка. Я бы гордилась своим мужем.

– А я мог бы обрести счастье со своей женой. – Уходя, Парис с силой захлопнул дверь.

Елена опустилась на измятую постель. Одержала ли она победу? Если так, то радости это не принесло. Она уставилась в потолок, зная, что не сможет заставить себя лечь на эту оскверненную кровать. Сюда она больше никогда не ляжет.

В доме была гостевая комната, которой еще ни разу не пользовались. В каком-то оцепенении Елена прошла туда, смахнула руками пыль с ничем не покрытой кушетки, легла, закрыла глаза и стала дожидаться сна.

* * *

Когда она наконец нашла в себе силы поднять голову, солнце было уже высоко и сквозь щели в ставнях проникали его лучи. Амата поприветствовала ее подчеркнуто бодро. С раннего утра служанка суетилась в комнате, шумно показывая, что она что-то чистит и убирает.

– Ну наконец-то, госпожа! Идемте помоемся, да? А потом хорошо бы сходить на чудесную прогулку. Вам не повредит побыть на солнышке.

Елена поморщилась от боли в затекших суставах и при помощи Аматы встала. Тряхнула головой.

– Ненавижу цитадель. Мы пойдем в храм.

У Аматы не получилось сдержать вздох.

– Госпожа, солнце – прекрасный целитель.

– Так же, как и песня. Мы будем петь Деве. Надеюсь, это понравится ей больше, чем мои молитвы.

Остаток дня они провели в храме перед Девичьим камнем, пели хвалы богине, а солнце проглядывало сквозь высокие оконные щели над дверным проемом колонного зала. Через какое-то время Амата начала жаловаться, что у нее дерет горло, да и самой Елене уже хотелось вырваться из серой и пыльной тишины храма.

– Мы немножко погуляем, – сказала она Амате, – если тебе хочется. – Почему бы ей не пройтись по цитадели? С какой стати она должна прятаться и бояться троянцев? Она их царевна.

Да и домой ей возвращаться невыносимо.

– Как думаешь, богине понравились наши песни? – спросила Елена у Аматы, когда они сменили прохладу храма на тепло раннего вечера.

– Кому же не понравятся песни, которые поют ему во славу?

– А представь, что и мне во славу когда-нибудь споют одну.

– Кабы не любовь и война, пели бы вообще когда-нибудь о смертных?

Елена с благодарностью сжала пальцы Аматы. Она и сама не заметила, как рассказала служанке о том, как уличила Париса в неверности, о которой та уже и сама догадывалась. Они продолжали медленно идти под руку вдоль террас, останавливаясь рассмотреть редкие цветы и кустики, которые еще росли в Пергаме, кивая прохожим и получая холодные кивки в ответ. Остановившись, они наблюдали, как солнце садится за стены цитадели в своем угасающем блеске.

Со стороны Дарданских врат раздался сильный грохот. Через них хлынули воины в помятых и окровавленных доспехах. Женщины попытались уйти той же дорогой, что пришли, но их быстро окружили закованные в бронзу тела, то и дело толкавшие их со всех сторон. Хотя Елена старалась не смотреть ни на кого, но все же постоянно ловила себя на том, что разглядывает то одного стонущего, хромающего мужчину, то другого. Позади, несмотря на поддержку друга, споткнулся и схватился за окровавленный бок какой-то юноша. Слева в нее без конца врезался мужчина постарше. Красная грязь, покрывавшая его лицо, напомнила Елене о толстом слое краски, который наносили на лицо ахейские модницы. Губы этого человека постоянно шевелились, что-то бормоча, безжизненные глаза сверкнули, когда он заметил ее, но, похоже, не узнал.

Боясь, что ее сшибут и затопчут, Елена перестала сопротивляться напору толпы и позволила ей нести себя. Воины в латах начали растекаться по своим домам. Те, что были почти голые, направлялись внутрь Дарданских врат со своими крестьянскими орудиями двойного назначения, будто возвращались после работы в полях, виноградниках и оливковых рощах. Однако грязь сражения, запекшаяся на их телах, говорила о другом.

Когда Елена немного успокоилась и смогла здраво размышлять, она решила, что сегодня битва закончилась удачно. На лицах многих воинов она видела выражение мрачного торжества. Было ли это результатом героизма троянцев или отчаяния ахейцев, о котором она была уже наслышана, ей можно было только догадываться.

На протяжении долгих недель Троя балансировала на грани. Ахейцы пали духом, поскольку уже долгие годы жили в палатках на чужом берегу, погрязнув в бесконечной войне. Их главнокомандующий продолжал киснуть в своем жилище, а лучший из воинов наблюдал за сражением с расстояния и дожидался, когда его бывшие товарищи признают поражение. Теперь уже со дня на день от Агамемнона ждали именно этого. Ахейцы уплывут домой с пустыми руками, а для Трои закончатся годы лишений. Троянские жрецы совершали срочные жертвоприношения в храмах, торгуясь со своими богами по поводу кульминации разворачивающихся событий. После каждой битвы женщины и старики устремлялись из своих домов навстречу возвращающимся воинам и взволнованно задавали один и тот же вопрос: мы победили? Но мужчины продолжали уходить на равнину – во всяком случае, те, кому посчастливилось выжить; менее удачливых сжигали на общих погребальных кострах прямо под стенами города.

В этой войне не могло быть настоящих победителей. Троя выживала благодаря союзникам, но не более того. Теперь провизия и оружие поступали нерегулярно, и то, если их не перехватывали ахейские разведчики. Приам не ждал больше полноценной помощи от Великого царя Хатти, который давно точил зуб на народ западной Азии за помощь дезертирам. К тому же у Хатти хватало своих проблем. Разномастные отряды моряков, теснимые местными конфликтами, опустошали побережья Великого царя и предпринимали попытки прорваться вглубь страны.

– Амата! – Елена огляделась, но служанки нигде не было видно.

Сгущались сумерки. Елена пошла по улице, ведущей к храму Девы. Возле каких-то небольших домиков стояли женщины и, вглядываясь во мрак, кого-то звали. Мимо Елены, вытянув руки, проковыляла старуха с бельмами на глазах.

– Купанта! Кто-нибудь видел Купанту? – умоляюще спрашивала женщина. – Кто-то же должен был видеть моего мальчика. – Она вскрикнула, когда ее оттолкнула в сторону промчавшаяся мимо молодая девица.

Елена открыла рот, чтобы отругать грубиянку, но девушка была уже далеко. С развевающейся на бегу юбкой она подскочила к изогнутой веренице возвращающихся защитников. Ее целью был молодой воин. Она схватила его за руки. Елена улыбнулась, позабыв о грубости девушки. Хотя бы одна женщина в Трое будет сегодня счастлива.

Девушка выпустила руки парня. Она оттолкнула его, и тот отшатнулся назад. Ее кулачки замолотили по его груди одновременно с вырвавшимися воплями. Парень попытался ее обнять. Она выскользнула из его рук, как вода сквозь пальцы. А потом затерялась среди растущей толпы измученных мужчин и отчаявшихся женщин.

Елена с отвращением отвернулась. Теперь ей уже не хотелось идти в храм. Ей хотелось домой.

Дорогу ей преградил мужчина, облаченный в латы. Его глаза под бронзовым шлемом впились в Еленины. Она в панике попыталась ретироваться. Воин схватил ее за руку.

– Отпусти меня! – произнесла она, надеясь, что голос не выдал ее страха.

– Я давно искал встречи с вами.

– Ты меня с кем-то перепутал, – ответила Елена.

Незнакомец рассмеялся. Он был невысок и обманчиво худ – руку сжимал до синяков.

– Мне вас описали в мельчайших деталях, царица Елена из Лакедемона, и я часто видел вас на стенах.

– Как тебя зовут... ахеец?

– Синон, и у меня для вас послание от мужа.

Кровь отлила от лица Елены. Земля, казалось, начала тянуть ее вниз. Елена поискала что-нибудь, помимо этого человека, за что можно было бы ухватиться, дабы не упасть. Но рядом ничего не оказалось. Ахеец поймал ее, обхватив за талию.

Почти так же быстро, как сгустился, туман в голове Елены рассеялся.

– Со мной все хорошо. – Она попыталась отстраниться, но ахеец держал крепко. Действительно ли его прислал Менелай? Неужели богиня услышала ее горячие мольбы? В груди шевельнулась надежда.

Но вдруг этого человека подослал кто-то другой, чтобы ее проверить? Гекуба?

– Ты ведь знаешь, что теперь моим мужем стал Парис?

– Доходил такой слух. Где храм Девы? Нам нужно поговорить без посторонних.

* * *

Сняв шлем, Синон изучал Девичий камень, освещаемый дрожащим светом факела во внутреннем святилище.

– Так вот она какая, Защитница Трои. Тут и смотреть-то особо не на что, правда? – Он обнял байтил руками. – Маленькая, по сравнению с другими статуями, которые я видел в Трое.

Елена содрогнулась. Потом нужно будет умилостивить Заступницу за допущенное к ней неуважительное отношение чужака.

– Имей уважение. Говори тише.

– Троянцы до сих пор верят, что без нее их город падет?

– Менелай прислал тебя обсуждать Деву или Гермиону?

Лоб ахейца сморщился, а потом разгладился.

– А, вы о дочери? Ни то и ни другое. Он хочет, чтобы я заверил вас в том, что он до сих пор вам предан. Он держится только благодаря намерению снова увезти вас в Лакедемон. – Острое маленькое личико ахейца расплылось в улыбке. – Он не может дождаться, когда снова вас обнимет.

В сердце Елены робкий проблеск надежды боролся с дурными предчувствиями.

– Он, конечно, хочет мести?

– Троянцам? Разумеется. А вам? Знаете, он выше этого. Он хочет вернуть свою жену, мать Гермионы и царицу Лакедемона.

У Елены перехватило дыхание. Явился ли этот ахеец сюда, чтобы ее похитить? Если она решится, сможет ли добраться до двери прежде, чем Синон ее схватит? Или лучше уступить?

– Агамемнон хочет восстановить меня?

В тусклом свете выражение лица Синона было непроницаемо.

– Когда Троя падет, вам нечего будет бояться. Парис вас заставил – так считают все. Если это было не так, что ж, никогда не нужно недооценивать решимость Агамемнона действовать на благо Менелая.

– А как же честь его дома?

– Для Агамемнона это самое главное. Он страшится, что в дом Атрея придет очередное несчастье. Если Менелай потеряет вас навсегда, Агамемнон опасается, что он лишит себя жизни или кто-нибудь из богов лишит его разума из жалости. Ради Менелая он сохранит вам жизнь.

Возможно ли такое? Елена пристально вглядывалась в выпуклости и впадинки, образующие лицо Девы. Звучало правдоподобно, но не слишком ли хорошо, чтобы на такое надеяться? «Подай мне знак, богиня. Подскажи».

– Госпожа, вы снова увидите своего ребенка, – сказал Синон.

Ноги у Елены подкосились. Ахеец поддержал ее одной рукой, другой погладил по спине, и тело Елены начали сотрясать беззвучные рыдания.

Из кладовой в прилегающем коридоре донеслось бормотание служительницы, составлявшей опись подношений.

Елена глубоко и долго вздохнула, а потом тихо произнесла:

– Это все, чего я хочу... но, я думала... я думала, что Менелай должен меня возненавидеть. Он благородный, но он мужчина, а они гордые. Я думала, он захочет моей смерти.

– Если уж говорить прямо, он ваш раб. Кое-кто мог бы сказать, что он унижается ради женщины. Не мне это обсуждать.

В Елениной голове вихрем проносились бесчисленные мысли.

– Мы уходим сейчас? У меня есть время собраться?

Синон негромко засмеялся.

– Госпожа, не так-то просто выйти из ворот Трои под ручку с царевной Еленой. Мне и одному будет довольно сложно отсюда выбраться. Нет, вы останетесь здесь еще на некоторое время. И поможете нам осуществить план.

Еленина эйфория прошла.

– План?

– Ну конечно. Вы должны будете продемонстрировать нам свою добрую волю. Менелай-то, вероятно, вам доверяет, но почему это должны делать ахейцы? Если преуспеете в том, чтобы нам помочь, после падения Трои получите свободу.

– Это замысел Одиссея? – Этот плут всегда был на стороне Агамемнона или где-то рядом. Знал ли Менелай вообще о том, что Синон здесь находится?

Синон пожал плечами.

– Сначала вы должны доказать свою преданность с помощью небольшой проверки. А потом сможете сыграть свою роль в том, что мы называем Великим Обманом.

– Великим Обманом? Вы думаете, я доверюсь Одиссею – интригану и лжецу?

– Вот, значит, как вы рассуждаете? Похоже, я сказал слишком много. Возможно, вы все-таки преданы Трое и своему любовнику. – Синон снова надел на голову шлем. – Ваш муж будет разочарован. Желаю вам доброй ночи, госпожа.

– Подожди! – вскричала Елена, но ахеец уже размашисто шагал в направлении двери и колонного зала. – Вернись!

Через плечо Синон бросил:

– Вам нужно время на раздумья.

– Когда ты вернешься?

Ответа Елена не получила. Она поспешила к портику храма и вгляделась в темноту. Единственными, кого она увидела, были какие-то шумные троянские вельможи. Они обменивались шуточными тычками и с гоготом обсуждали свое намерение купить в городе женщин.

Глава 27

Наконец и для Агамемнона настало время пасть ниц, и я знал, что так будет. Он не пошел ко мне – трус, старающийся сохранить остатки достоинства, – а прислал депутацию из двоих человек, нежно мною любимых, и одного, мною презираемого.

Презираемый заговорил первым и раскинул руки, показывая огромный размер предлагаемого Агамемноном подкупа: цитадели и рабы, коровы и овцы, любые возможные украшения, оружие и инструменты из бронзы или золота.

– Вдобавок ко всему этому он предлагает тебе в жены свою дочь. Такие богатства станут твоими, если ты вернешься к сражениям.

Я выслушал Одиссея молча, смешивая вино для него и двоих других пришедших. Я мог быть правильным хозяином. Я знал, как вести себя с равными по статусу, даже несмотря на то, что этого не знал Агамемнон. Гости есть гости, званые они или нет.

А от Агамемнонова предложения я отмахнулся:

– Ничего мне от него не надо, а особенно его дочери. Слишком уж легко он от них избавляется. Я поражен, что у него хватило наглости предложить ее мне. Пусть подходящего жениха выбирает ее бедная мать.

Равнодушное лицо Одиссея ничем не выдало понимания, на какой ужас я намекаю. Я наполнил кубки пришедшим и вылил порцию вина на алтарь Зевса в углу комнаты. Ифис подала гостям угощение из рыбы, хлеба и сушеных фруктов до того, как я позволил Одиссею озвучить послание Агамемнона.

– Ахиллес, Ахиллес... не спеши, – начал упрашивать меня второй посланец, мой бывший наставник Феникс. – Обдумай свое решение.

– Не трать советы зря, старый друг. Оно уже принято.

Аякс, сиявший от удовольствия на протяжении всей Одиссеевой речи, нахмурился:

– Но, Ахиллес, троянцы разбили лагерь на равнине. Мы очень обеспокоены.

– Тогда обратитесь к Гектору. Предложите ему условия мира. Скажите, что с вас довольно и вы отплываете домой.

Складки на лбу Аякса сделались глубже.

– Это было бы позорно.

– На этой стадии они мир не примут. После всего, что пережили, они не успокоятся, пока нас не сокрушат, – добавил Одиссей. – Послушай, Ахиллес, Агамемнон понимает, что поступил с тобой неправильно. Посмотри, как плачевно развиваются события войны: вся армия верит, что боги нас оставили из-за того, как он обошелся с нашим величайшим воином. Иди снова в бой вместе с нами или держись в стороне до тех пор, пока не будет убит последний ахеец.

– Я не буду сражаться.

Феникс заломил свои узловатые руки.

– Мальчик мой, выйди из укрытия. Поднимись на смотровую башню. Все так, как говорит Аякс: на равнине светятся сотни костров. В лучшем случае Гектор хочет нас запугать. А в худшем – намеревается вырезать нас во сне.

– Так не засыпайте, – предложил я.

Лицо Аякса затряслось в ужасном смятении.

– Как же это? Ох, Ахиллес, ты бы видел, каким гордым стал Гектор. С тех пор, как ты перестал биться, он думает, что непобедим.

Хотя мне было жаль Аякса, я все же почувствовал растущее удовлетворение.

– Мы тебя умоляем, – попросил Феникс.

– Я не вижу здесь Агамемнона. Пусть падет к моим ногам.

Феникс поморщился.

– А если бы он пал?

Я фыркнул.

– Как же ему было бы приятно, если бы я принял его щедрое предложение. Какая демонстрация его власти и богатства – он смог купить Ахиллеса.

– Он думает иначе, – возразил Одиссей.

В то утро предводители держали совет, на котором обсуждали появление троянского лагеря подле ахейских хлипких стен. И снова Агамемнон предложил плыть домой. Старый Нестор настаивал на том, что на этот шаг Гектор пошел от отчаяния; ахейцам осталось сделать одно существенное усилие, чтобы сломить троянцев.

– Их женщины и дети умирают от голода. Их воины обходятся без пищи, чтобы семья Приама могла питаться. Сколько еще они смогут биться на пустой желудок?

– Что-то их подстегивает, – не соглашался Агамемнон.

Нестор энергично закивал.

– Да! Отсутствие Ахиллеса. Ты можешь себе представить, что Ахиллес появляется в разгар битвы, словно восстав из могилы? Представь себе испуг троянцев. Представь, как воспарит дух наших людей. Когда Ахиллес на поле боя, ахейцы стремятся ему подражать, сравниться с ним в храбрости.

Лицо Агамемнона оставалось каменным.

– Друг мой, ты не первый, кто пал жертвой ошибочного суждения, – продолжил Нестор. – Стыдно лишь не признавать этого. В признании наших ошибок проявляется величие и мудрость, а щедрое возмещение ущерба поднимает престиж.

Агамемнон изучал напряженные лица предводителей. Он пожал плечами.

– Я тут подумывал пригласить мирмидонян снова посражаться за наше дело.

Когда одобрительные возгласы стихли, он отправил свою маленькую делегацию за моим согласием.

Я предложил Одиссею еще вина, но он отказался.

– Агамемнон вероломен, – сказал я ему. – Его рука предлагает дары, а с языка продолжат слетать оскорбления.

Феникс поставил на стол свой нетронутый кубок.

– Его дары – это очевидное для всех признание того, как сильно он в тебе нуждается.

– Награды несложно отобрать – это он мне уже продемонстрировал. Лучших воинов могут посрамить худшие. По его приказу Брисеиду уволокли силой, хотя она плакала и кричала. Ахейцы отошли в сторонку и наблюдали, как все происходило. Для чего мне разменивать жизнь на поле боя, получая взамен оскорбления, на горе своему отцу? Зачем рисковать жизнью ради чужой жены в то время, как Агамемнон отобрал мою? Агамемнон с Менелаем мне не хозяева.

– Больше он не посмеет отобрать у тебя награды, – сказал Феникс.

– А почему бы не настоять на том, чтобы он отправил вознаграждение сразу во Фтию, где с ним ничего не случится? – предложил Одиссей.

– Как ты не понимаешь? Вся эта мишура не имеет значения. Все изменилось, изменились причины для сражения. Все его котлы на треногах, его дочери и овцы не ценнее пыли, что лежит на равнине. И таковой будет моя награда, если я буду сражаться. Уж лучше я вернусь домой и стану возделывать землю, чем окажусь мертвым героем.

Все трое уставились на меня в ужасе, даже Одиссей.

– Ты, н-н-наверное, несерьезно, – сбивчиво пробормотал Аякс.

– Серьезно. Если к храбрецам и трусам отношение одинаковое, то любой здравомыслящий человек предпочтет умереть в кровати.

Одиссей опомнился первым.

– Если ты сейчас сдашься, сказители будут петь о твоем дерзком поступке, а не о славе.

Я пожал плечами.

За моей спиной, создав движение воздуха, открылась входная дверь, и на грудь мне легли сильные руки. Это вернулся с обхода больных и раненых Патрокл.

– Осторожнее, – произнес он. – Ты думаешь, я стану спокойно слушать, как они будут петь про тебя такое?

Я простонал.

– Разве может пустота удержать воина на поле боя? А именно такое чувство я испытываю, когда думаю об этой войне. Какая глупость – сражаться столько времени ради чьей-то женщины. Наши собственные семьи как стада без пастухов. Менелай не единственный, кто разлучен с семьей.

Феникс умоляюще вытянул ко мне руки.

– Мое дитя, разве я когда-нибудь советовал тебе то, что могло повредить твоей репутации? Я поклялся твоему отцу, что буду тебе хорошим советником. Ты мне вместо сына, которого у меня никогда не было. Разве ты забыл свое детство, когда я наставлял и пестовал тебя? Я бинтовал тебе разбитые коленки, осушал твои слезы, вытирал нос.

Я взял его руки.

– Я помню каждую мелочь. Ты был мне вторым отцом, но сейчас пытаешься мной манипулировать, и это нечестно.

Глаза Феникса затуманились.

– Ты нуждался во мне! А сейчас ахейцы нуждаются в тебе. Ты нужен друзьям.

– Не надо использовать наши светлые воспоминания. Разве ахейцы должны беспокоить меня больше собственного отца? А что до Агамемнона, то неужели ты считаешь его моим другом? Тебе бы тоже следовало его ненавидеть ради моего же блага. Возвращайся в свое укрытие, Феникс. И ты, Аякс. Одиссей, уходи.

Никто не двинулся с места.

Одиссей предпринял последнюю попытку:

– А как же твои мирмидоняне? Они кружат возле своих палаток, скучающие, апатичные. Дремлют, приоткрыв один глаз, как львы.

– Ты считаешь, мои люди могут взбунтоваться? Тогда я нерадив. Мы соберемся и отбудем с первым же попутным ветром.

– Хорошо, я вижу, тебя не переубедить, – подвел итог Одиссей. – Это напоминает мне о другой депутации, когда ты и я стояли перед царем Приамом. Мы говорили разумные вещи, но реакция Приама оказалась неразумной. Посмотри на последствия. – Он поднялся и направился к двери, а за ним поплелись удрученный Аякс и Феникс.

* * *

Патрокл вежливо пожелал нашим визитерам доброй ночи и остался стоять в дверном проеме, подставив лицо прохладному ветерку с моря. Сам он уже не раз корил меня за решение не участвовать в войне и боялся, что меня обвинят и другие. Он часто предупреждал меня о том, как я буду несчастен, если стану вести мирную жизнь, подобную той, на которую он обрек себя и о какой не слагают гимны. День за днем он держал на руках раненых воинов, которые плакали, как дети, которыми когда-то были, как дети, что остались у них в Ахее, и, глядя в их глаза, видел в них ужас перед жалким существованием. Он видел, как им страшно остаться в живых, став при этом слабее ребенка и подневольнее женщины, стать обузой для близких. Он боялся, что я стану таким человеком, только сломленным не битвой, а воздержанием от нее.

Патрокл решительно повернулся ко мне.

– Послушай меня...

– Хватит речей. – Я поднял руку. – Я уже услышал все, что хотел.

– Позволь хотя бы мирмидонянам остаться в Трое. Ты можешь не сражаться. Одно наше присутствие здесь поддержит наших друзей. Даст им надежду, что ты еще можешь вступить в войну.

Я снял со своей кушетки пурпурное покрывало, сложил его и положил на мягкую стопку прочих предметов домашней обстановки, сложенных на полу мною же.

– Зачем понапрасну их обнадеживать?

– Ахиллес, возвращайся на поле боя! Троянцы обустроили лагерь вокруг наших жалких стен. Пришла пора сражаться.

– Для чего, если ко мне относятся с пренебрежением? Агамемнон уважает только власть, а у него ее больше, чем у меня, потому что он правит самым богатым городом в Ахее. Он никогда не окажет мне заслуженного уважения, даже если я захвачу тысячу Трой.

– Какая глупость! – Патрокл пнул мою кучу тряпья.

Я удивленно уставился на разлетевшиеся вещи.

– Какая разница, уважает ли тебя человек, которого ты сам презираешь, если все остальные ахейцы стремятся стать тобой? Ты сам себе вредишь. Ты вредишь всем. Ахиллес, нам нельзя уезжать из Трои.

Я нагнулся и подобрал покрывало.

– Так оставайся. Тебе нужно ухаживать за ранеными, особенно теперь, когда нет Астиномы. Я никогда не принуждал тебя следовать за мной по пятам без твоего на то желания, но я уеду, как только позволит ветер. Агамемнон не должен питать иллюзии, что я соглашусь на его подкуп.

– Ты же знаешь, что я всегда буду там, где ты. Но куда заведет нас твоя гордость, упрямый ты мой, кровь моих вен? – Патрокл вздохнул и закрыл глаза. – Я сообщу мирмидонянам о твоих намерениях утром. А сейчас извини меня.

– Куда ты собираешься?

– Посидеть на пляже. В одиночестве. Все-таки мне редко удается посмотреть на море.

Он вышел. Через открытую дверь я видел, как он кивнул двоим стражам снаружи и зашагал прочь прежде, чем они успели спросить у него об успехах делегации.

Глава 28

На следующее утро Патрокл сообщил мирмидонянам о моем решении. Большую часть дня я провел, строя планы по возвращению процветания отцовскому царству, которое однажды должен буду унаследовать и передать своему сыну. На сердце было легче, чем на протяжении долгих недель, его переполняла тихая радость.

Патрокл отправился к пациентам, как всегда. Он находился в жилище фессалийского военачальника Эврипила, когда прозвучало первое предупреждение.

Постанывая от ранения стрелой в бедро, Эврипил пересказывал Патроклу события дня. В начале битвы полегли многие предводители, и люди их были деморализованы. Потом везение быстро переметнулось к ахейцам: Аякс Великий поразил Гектора в горло, метнув большой камень, и троянский царевич упал. На поле боя воцарилась ошеломленная тишина, а потом ближайшие к Гектору ахейцы вопящей массой ринулись к его неподвижному телу. Троянцы обступили своего предводителя и подняли щиты, а ликийские военачальники Сарпедон и Главк незаметно унесли бесчувственного царевича.

Добравшись до реки Скамандр, спасители Гектора положили его на берегу и сбрызнули лицо прохладной водой, но это не привело его в чувства. Тогда, как клянутся ликийцы, сам бог реки поднялся со своего водяного ложа и вдохнул жизнь в Гектора. Сарпедон и Главк смотрели на это с благоговейным страхом, а Оплот Трои вскочил, охваченный боевой яростью, которую вдохнул в него бог. Гектор подхватил копье и помчался по равнине, выкрикивая хвалу Тархунту, Дающему Победу.

Тем временем троянские старейшины, услышав о ранении Гектора и опасаясь худшего, позвали Париса, чтобы он, единственный из царевичей, кто скрывался за стенами города, навел порядок в своем войске. И как раз в тот момент, когда Гектор совершил свое триумфальное возвращение на поле боя, Эврипил пал жертвой стрелы, выпущенной исподтишка младшим царевичем в леопардовой накидке.

Не успел Эврипил закончить свой рассказ Патроклу, как в ахейском лагере трижды прозвучал рог.

– Мой помощник за тобой присмотрит. Нужно узнать, что происходит, – сказал Патрокл.

Эврипил, сморщившись от боли, быстро пожал руку Патрокла.

– Будь осторожен. Ты не воин.

Покинув укрытие, Патрокл погрузился в царившую вокруг неразбериху. Ахейцы ломились в распахнутые ворота. Те, кто еще сохранял самообладание, встали возле вала или распределились на батальоны внутри стен лагеря. С нарастающим страхом Патрокл различил голос Гектора у самых ворот: тот уже не распевал боевой гимн, а отдавал четкие команды. Его возвращение из мертвых послужило тем самым ободрением, в котором так нуждались троянцы, чтобы разгромить обескураженного врага.

Откуда-то со стены кричал командующий этолийцами:

– Этолийцы, стоять насмерть! Защищать стену! Встретить врага копьями!

Патрокл протолкался к стене и взобрался на вал. Внизу ахейские части дрались друг с другом за доступ к воротам, а жаждущие крови троянцы укладывали их одного за одним, будто сбивали с ветки зрелые оливки. Лучники Париса превзошли сами себя.

Как только ликующие троянцы отвлекались, чтобы обыскать тела, Гектор ревел:

– На это будет время потом! Перебить обороняющихся и пробить стены!

Этолийцев продолжали теснить даже под прикрытием ахейских лучников. Люди десятками падали на колья во рву, часть спасалась, убегая к воротам. Троянцы сталкивали трупы в ров и забрасывали их землей и камнями, создавая кровавые дамбы. Они взбирались на глинобитную стену, подсаживая своих товарищей на плечи, и те уже на валу сходились с обороняющимися врукопашную.

Пробравшиеся в лагерь троянцы вопили в леденящем кровь ликовании – захватчики, возвращающие себе родную землю. Обороняющиеся в отчаянной попытке не дать им добраться до кораблей яростно сопротивлялись. Больные и раненые воины ковыляли от своих убежищ, вооружившись тем, что попало под руку. Патрокл чувствовал страх дрожавших в укрытиях женщин.

Всю дорогу до нашего домика он бежал, сердце его бешено колотилось, мышцы болели. Никто не выпрыгнул на него из засады; какой-то бог берег его с определенным жестоким умыслом. В мирмидонянском конце лагеря захватчиков еще не было. Я стоял возле наших кораблей и издалека наблюдал за битвой. Несколько дальних судов уже пылали, а троянские боги как раз послали устойчивый ветер, и он раздувал пламя.

– Не проси, – сказал я задыхающемуся Патроклу.

Он остановился как вкопанный.

– Даже сейчас? Ты нужен нашим друзьям. Отчаянно нужен!

Я ничего не сказал.

– Тогда я пойду к ним! – воскликнул он.

– Что?

– Я пойду вместо тебя в твоих доспехах. Я не буду сражаться. Клятву я не нарушу. Троянцы увидят меня в твоей колеснице, увидят ахейцы, и этого будет достаточно.

Я пришел в ужас.

– Ни в коем случае! Не говори глупостей.

– Сегодня Гектор пал. Почти. Все подумали, что он умер, но он вернулся. Он разгромил ахейцев. Мужество покинуло их. Разве ты не видишь? Его возвращение перевернуло ход сражения, и так же подействует твое.

– Я никогда не позволю тебе совершить подобное.

Патрокл схватил меня за плечи и тряхнул.

– Они подумают, что я – это ты! Этого будет достаточно.

– Позволить тебе пойти в бой? Даже не говори о таком безумии.

Он выдохнул через стиснутые зубы.

– Как скоро пламя доберется до наших кораблей? Нам этого не избежать. Мы с тобой погибнем бесславной смертью.

Его слова были как удар в живот.

– Если они доберутся до наших кораблей, если будут угрожать мирмидонянам, угрожать тебе... конечно, я буду сражаться.

– Как только перебьют всех ахейцев, мирмидоняне останутся наедине с Троей и ее союзниками. Нас уничтожат. Ты должен вступить в бой сейчас.

– Я не вступлю. Я скорее умру, чем из страха встану плечом к плечу с человеком, которого ненавижу больше всех на свете. Мы встретимся с троянцами, когда нужно, без чьей-то помощи. Мы добудем себе славу и останемся жить или добудем славу и умрем. Но ты, Патрокл, тебе не нужно в этом участвовать. Уезжай сейчас же. Возьми корабль. Собери команду из мирмидонян. Ты в своей жизни никогда не сражался.

– И сейчас не буду! Всю жизнь я изучал тактику со стороны и прошел безоружным через столько битв, что и не сосчитать. Я привычен к сражениям. Я знаю, что делать и как уцелеть.

– Ты сам не понимаешь, о чем говоришь!

– Я понимаю то, что ни за что не уплыву домой из трусости, бросив своих друзей. Я иду на поле брани в твоих доспехах или без них. Позволь мне просто выдать себя за Ахиллеса. Позволь изменить ход битвы одним лишь появлением. Если откажешься, мне придется остаться Патроклом и сражаться.

Слезы отчаяния защипали мне глаза. Я смахнул их.

– Бери доспехи! И мирмидонян. Но всегда оставайся среди них. Держись поближе к краю. Не подставляйся под копье Гектора.

Лицо Патрокла озарилось блаженной улыбкой.

– Клянусь тебе.

– Не подвергай себя опасности.

Он бросился мне на шею, но, когда попытался отстраниться, я не позволил.

– Делай, что я говорю, Патрокл. Не смей меня ослушаться.

Патрокл высвободился из объятий.

– Не задерживай меня больше. Наши друзья гибнут!

– Иди, иди, пока я не передумал, но не жди, что я помогу тебе надеть доспехи. Нет, подожди! – Я схватил его за руку прежде, чем он успел умчаться, хотя руки и ноги отказывались повиноваться мне. – Послушай! Сначала покажись во главе мирмидонян, потом отступи назад. Пошли мирмидонян вперед. Они должны зажать троянцев между нашей армией и морем. Не преследуй убегающих врагов – пусть о них позаботятся ахейцы. Патрокл, ты слушаешь? Битва притупляет чувства, как ничто другое. В ее пылу люди забывают обо всем, кроме убийства. Помни о клятве, которую ты дал в зале моего отца. Как только ход битвы изменится, сразу возвращайся ко мне. Не гонись за троянцами до цитадели.

Патрокл с силой прижал меня к себе и задержал в своих объятиях. Его губы прижались к моим в последнем, крепком поцелуе, а потом он меня отпустил. Его улыбка выражала величайшие нетерпение и удовольствие, и она разрывала мне сердце. Не говоря больше ни слова, он побежал надевать доспехи.

* * *

Помогала ему Ифис. Она погасила в нашем укрытии все лампы и сидела, скрючившись, в углу, когда Патрокл позвал ее. Она с трудом поднялась на ноги и бросилась в его объятия.

Ее мокрое лицо прижалось к его щеке.

– Я думала, это троянец! Но ты здесь. Ты здесь.

Он поцеловал ее, а потом осторожно разжал ее объятия.

– Нельзя терять времени. Зажги лампу, дорогая моя девочка. Помоги мне.

Глаза Ифис округлились, потому что Патрокл открыл сундук, в котором хранились мои доспехи.

– Ахиллес сегодня идет в бой?

Он достал бронзовые ножные латы и надел на голени.

– Застегни ремешки, Ифис.

Трясущимися пальцами его изумленная возлюбленная выполнила просьбу.

Раздавшийся снаружи голос – мой голос – заставил ее подскочить:

– Мирмидоняне, вооружайтесь! Вами будет командовать Патрокл. Слушайтесь его во всем и приведите обратно ко мне невредимым, чтобы ни один волос не упал с его головы.

* * *

Бой шел уже возле кораблей филакийцев, чей предводитель Протесилай первым ступил на землю троянцев и погиб ради этой чести. Защищающиеся ахейцы боролись за каждый корабль, стремясь не дать нападающим его поджечь. Молодой сын Нестора Антилох, едва различимый в дыму, схватился с троянцем на корме корабля. На соседнем, принадлежавшем самому Протесилаю, Аякс Великий наносил удары несостоявшимся поджигателям с помощью абордажной пики длиной в два человеческих роста. Опьяненные предвкушением скорой победы троянцы с факелами в руках приплясывали вокруг корпуса корабля. Если корабль Протесилая загорится, ахейцы могут увидеть в этом зловещее предзнаменование.

К кораблю подбежал Гектор с занесенным копьем.

– Посмотри на меня, Аякс! Ты пожалеешь, что пришел на эту землю. Твоя смерть пришла!

Со вздымающейся от напряжения грудью Аякс Великий смахнул струящийся по грязному лбу и заливающий глаза пот.

– Сомневаюсь. – Быстро, словно мечущий молнии Зевс, он выбросил вперед пику, метя Гектору в горло.

Троянец увернулся. Выхватил меч и отсек древко пики. Бронзовый наконечник совершил полет и, не причинив никому вреда, упал на землю среди вопящих троянцев.

Аякс на миг уставился на бесполезную жердь в руке. Отбросил ее прочь и вынул из ножен меч. Головешки градом сыпались с окутанного дымкой неба, с глухими ударами падая вокруг Аякса. На палубе в разных местах появлялись языки пламени.

Немногие опьяненные триумфом и оглушенные битвой троянцы обернулись на звук приближающихся колесниц, а Аякс хрипло хохотнул и крикнул:

– Это кто еще пожалеет об этом дне, Гектор?

Гектор резко обернулся и увидел несущегося на него высокого человека в сияющих доспехах Ахиллеса.

* * *

При виде испуганного Гектора Патрокла охватила радость. Он видел себя так же, как Гектор, сияющим, рядом с колесничим Автомедоном, в моментально узнаваемых доспехах Ахиллеса. Он видел величественных коней, Балия, Ксанфа и пристяжного Педаса. Видел тянувшуюся за ним длинную вереницу колесниц с грозными мирмидонянскими копьеносцами. А за ними – множество пеших мирмидонянских воинов. Патрокл никогда не ощущал всю полноту жизни больше, чем в тот момент.

Он поднял кулак, приветствуя окруженных ахейцев, и те ответили воодушевленными криками и битьем себя в грудь. Они попрыгали с кораблей и навалились на врага с новой силой. Паника среди троянцев распространялась быстрее охватывающего суда пламени. Гектор из кожи вон лез, чтобы восстановить порядок. Его команды «Стоять насмерть!» почти никто не слышал и совсем никто не воспринимал.

Первым, кого поразил Патрокл вопреки моим наставлениям и в нарушение своей давнишней клятвы Зевсу, стал предводитель пеонцев. Патрокл метнул копье, пронзив противнику плечо, а потом соскочил с колесницы, чтобы забрать оружие. Ближайшие к нему ахейцы обратили лица к небу и стали выкрикивать благодарности Зевсу за возвращение Ахиллеса.

Смерть предводителя ошеломила пеонцев. Вместо того чтобы защитить его труп от уничтожения, они заметались в поиске пути к отступлению и поняли, что со всех сторон на них нацелены копья ахейцев.

Они были не одни. Троянцы и их союзники оказались в затруднительном положении, будучи зажатыми между мирмидонянами и остальными ахейцами. В самый разгар резни Гектор прокричал:

– Пробивайтесь, если можете. Это не позорно. Спасайте себя и город! – Он и ближайшие к нему воины предприняли попытку колоть и резать всех и вся, пробивая себе путь к свободе.

Патрокл наблюдал за продвижением Гектора. Тогда он мог бы оставить поле битвы, вернуться к укрытиям мирмидонян, ко мне, и ахейцы бы все равно победили. Но кровь его кипела от возбуждения. Он закинул голову и широко улыбнулся звездам.

– Сегодня я спасу возлюбленного! – торжественно пообещал Патрокл. Он поднял в небо метательное копье. – За Ахиллеса!

Из всех врагов один только предводитель ликийцев Сарпедон сохранял достаточное хладнокровие и понял смысл сказанного Патроклом.

– Правь лошадьми, – гаркнул ликиец своему колесничему. А Патроклу крикнул: – Эй, ты, повернись ко мне лицом!

– Поворачивай, – скомандовал Патрокл Автомедону.

Прежде чем Сарпедон успел что-то предпринять, Патрокл метнул копье в живот ликийскому колесничему. Сарпедон вскрикнул, когда тот тихо повалился вперед. Его перепуганные кони сорвались в галоп, а потом резко встали. Сарпедон спрыгнул с колесницы и метнул копье. В Патрокла он не попал, но оно вонзилось в плечо Педасу. Раненый конь заржал и рухнул на колени. Автомедон перерезал постромки, пока бедное животное не сбило с ног Балия и Ксанфа.

– Кто ты? – потребовал ответа Сарпедон.

В ответ Патрокл метнул еще одно копье. Бронзовый наконечник пробил латы Сарпедона. Ликийский предводитель упал на колени, схватившись за грудь. Патрокл соскочил с колесницы. Он уперся ногой в кирасу Сарпедона и повалил его на спину. Не убирая ноги с груди умирающего, он выдернул обратно свое копье.

– Хочешь знать, кто я? Забери это с собой в могилу: я Патрокл, сын Менетия, и никто не сможет назвать меня ничтожнейшим из ахейцев.

Он наклонился, чтобы забрать у Сарпедона шлем с гребнем из конского волоса, но не успел сорвать его с головы поверженного им воина, как увидел пробивающегося к нему второго предводителя, двоюродного брата Сарпедона Главка с искаженным от горя и ярости лицом.

– Ликийцы! – проревел Главк сквозь шум сражения и лязг оружия. – Спасайте тело Сарпедона, пока Гектор убегает, как маленькая девочка! Позор вам всем, если ахейцы осквернят вашего предводителя!

– Мирмидоняне, задержите ликийцев, а я заберу латы Сарпедона! – крикнул Патрокл.

Ликийцы с криком бросились выполнять команду Главка, а мирмидоняне встали в кольцо вокруг трупа. Борьба стала ожесточеннее, тела и кровь множились, как жертвы вокруг погребального костра, а Патроклу удалось снять с Сарпедона шлем. Скользкими от крови руками он расстегивал его кожаный воинский пояс, и тут помочь ему склонился Эпигей. Это был фессалиец, прибывший во Фтию в схожих с Патроклом обстоятельствах и давший клятву сражаться с мирмидонянами после очищения от кровного греха.

В кольце сражающихся образовался прогал, и воздух рассек летевший в Патрокла булыжник. Эпигей посмотрел вверх и принял всю силу удара на себя: камень размозжил ему голову. Потрясенный Патрокл упал на колени. Кончиками пальцев он закрыл выпученные глаза Эпигея и стал искать глазами нападавшего. В зоне прямой видимости стоял Гектор и зловеще улыбался.

* * *

Ценой тяжелых потерь троянцы выиграли битву за тело Сарпедона. Гектор, которого ликийцы посрамили, обвинив в трусости и неблагодарности, вынужден был прервать свое отступление и после спасения трупа отдал приказ об отступлении во второй раз. Троянцы и их союзники были только рады его исполнить, поскольку все, кого еще не перебили, были зажаты между ахейцами и кораблями.

Патрокл уже нарушил клятву Зевсу, данную им еще мальчишкой, а теперь нарушил еще и обещание, данное мне: он пустился в погоню за врагом. Кровь в его венах пела. Несясь во главе своих товарищей, на пути к цитадели он порубил с дюжину спасающихся бегством врагов.

Когда его колесница, грохоча, остановилась возле Скейских врат, он трижды попытался взобраться на стену в том месте, где камни не так плотно прилегали друг к другу, – безумное, тщетное усилие. И трижды сорвался. Он заколотил своими окровавленными ладонями по камням и стал пинать стену.

– Гектор, перестань прятаться и посмотри мне в лицо! Только ты и я, в поединке!

Из-за ворот долетел плач и причитания. Хор женских голосов умолял Гектора остаться за стенами хотя бы до утра. Старцы настаивали на этом, ведь ахейцы тем вечером вели себя слишком уж уверенно и у обессиленных троянских воинов не было надежды на победу.

А какой-то человек отчитал Гектора:

– Племянник, разве ты не стыдишься оскорблений, что выкрикивает за воротами Ахиллес? Это твой шанс! Выйди с ним на поединок, который решит исход войны. Ахиллес стал опрометчив. Он ошибется. Уничтожь его и прогони тень смерти от нашего города!

Патрокл крикнул:

– Гектор, что подумает о тебе твой народ, если ты прячешься? Сегодня женщины умоляют тебя остаться, но завтра они не поверят, что ты способен защитить их. Для чего твоим воинам и союзникам идти за предводителем, который боится взглянуть мне в лицо?

В цитадели повисло тяжелое молчание. Ахейцы, казалось, тоже затаили дыхание. Время тянулось. Наконец в окошке надвратной башни показался стражник и уныло произнес:

– Царевич Гектор, сын Приама, услышал, что Ахиллес вызывает его на поединок. Царевич Гектор принимает вызов.

Ахейцы взревели, а Скейские ворота с грохотом отворились.

– Дорогу, дорогу! – кричал колесничий Гектора, его единокровный брат Кебрион. За колесницей хлынул поток пеших троянских воинов.

Патрокл крикнул через плечо:

– Назад, ахейцы! Не сметь трогать Гектора. Он мой.

Ахейцы встали широким полукругом, а троянцы замкнули круг, выстроившись у стены цитадели.

Патрокл держал копье в левой руке. Правую он прятал за спиной. Когда колесница Гектора поравнялась с ним, он кинул заостренный камень с криком:

– За Эпигея!

Камень рассек Кебриону лоб. Вожжи выскользнули у него из рук, и он качнулся назад. Чтобы не упасть, ухватился за колесничный поручень и рванулся вперед с такой силой, что перелетел через него.

– Прекрасно исполнено! Ему следовало стать ныряльщиком за устрицами, – высмеял его Патрокл.

Гектор выпрыгнул из колесницы и склонился над неподвижно лежащим братом. Он быстро проверил, есть ли признаки жизни, и устремил взгляд сверкающих глаз на Патрокла. Дрожащим от боли и ярости голосом он произнес:

– Сегодня я убью Ахиллеса.

Ахейцы насмехались, но часть из них с удивлением рассматривала человека в хорошо известных всем доспехах. Они перешептывались, что перед ними не Ахиллес, а если так, то облик мирмидонянского предводителя, несомненно, принял какой-то бог. Это могло означать лишь одно: этим вечером исход войны должен быть решен.

– Ахиллеса тебе не убить, – ответил Патрокл.

Среди наблюдающих снова воцарилась тишина, многозначительная, как готовое разразиться грозой небо. Горожане уныло стояли на стенах в ожидании поединка, который должен был решить их судьбу.

Никто не мог предвидеть, что все закончится так быстро. Но Патрокл не был воином, а Гектор – был.

Приговор, омраченный горем: Гектор достал меч и ударил наудачу. Патрокл увернулся, но лезвие меча пришлось всей плоскостью ему по спине. Гектор нанес еще один звонкий удар и снес с Патрокловой головы украшенный конским хвостом шлем. Голова Патрокла безвольно опустилась. Его волосы были мокры от пота. Гектор все еще не узнавал покрытого грязью и запекшейся кровью лица.

– Ты сражаешься ради славы, – задыхаясь, проговорил Гектор. – А я – за большее. За свой дом. За Трою.

Голова Патрокла качнулась, словно в знак согласия.

Троянцы ликующе завопили. В их рядах кто-то сорвался с места и прежде, чем его успели остановить, метнул копье. Не замедляя шага, он выдернул торчавшее между лопаток Патрокла копье и снова растворился в рядах товарищей.

Рот Патрокла открылся. Он повалился на Гектора. Мучительно повернув голову, он сквозь красную пелену вглядывался туда, откуда раздались первые вскрики пораженных ахейцев. Держа Патрокла, Гектор вонзил свой меч ему в живот. Патрокл осел на колени, словно собираясь молить своего убийцу о пощаде. Ахейцы в ужасе смотрели на падшего героя.

Гектор склонился над Патроклом.

– Убить тебя было для меня честью. Я позволю ахейцам забрать тебя домой для погребения, если они поклянутся покинуть эти берега и никогда не возвращаться. – Нахмурившись, он схватил Патрокла за спутанные волосы. Под покрывавшей его лицо боевой грязью оказалось незнакомое лицо.

Стекленеющие глаза Патрокла уставились на него почти жалостливо.

– Ты думал... ты сможешь убить... Ахиллеса.

Гектор в раздражении выпустил его из рук.

Патрокл тяжело упал на траву лицом вниз. И произнес прямо в землю:

– Твоя смерть... приближается... Умирающие такое видят. Плачь, Троя... Падет твой Оплот.

Гектор вернул меч, с которого капала кровь, на место, не почистив.

– Спасибо, что принес мне доспехи Ахиллеса. Твои останки достанутся птицам и собакам.

Мирмидоняне настолько оцепенели, что даже не подняли воя. Троянские воины неподвижно стояли возле Пергама, а со стен выжидающе глядели жители Трои.

Подлый метатель копья, поразивший Патрокла прежде, чем этой чести удостоился Гектор, снова появился из рядов остолбеневших троянцев. Он помчался к изуродованному телу жертвы. Опомнившись, троянцы перехватили инициативу и обступили Патрокла.

По бездействовавшим рядам ахейцев пронесся леденящий кровь рев Аякса Великого.

– Трусы все вы! Неблагодарные! Скольких из вас Патрокл спас, когда был смиренным? Спасайте его тело!

Менелай взревел и набросился на метателя копья, как разъяренный вепрь, подобный тому, которого он убил накануне своей свадьбы в знак того, что достоин Елены и ее царства. Он пронзил копьем горло этого человека. Ахейцы встали кру́гом на защиту Патрокла, выставили щиты внахлест, а копья наизготовку, в то время как Аякс с Менелаем отбивались от троянцев, желавших унести тело.

Аяксу удалось перекричать стоящий шум:

– Антилох, беги к Ахиллесу. Расскажи, что случилось.

Молодой сын Нестора побледнел и сделал вид, что не услышал.

– Иди, Антилох! Ты умеешь говорить лучше моего.

Пав духом, но не осмелившись перечить Аяксу, в чьих глазах он увидел настоящее горе, Антилох кивнул. Он пошел напрямик, через кровавую бойню, как влекомая инстинктом сомнамбула, избегая ударов копьями и мечами. Запускаемые пращниками снаряды свистели мимо его ушей.

Он нашел меня сидящим на скале возле мирмидонянских кораблей. Я вскочил на ноги. Мы уставились друг на друга. Антилох нерешительно шагнул ко мне и протянул руки. Я все понял.

Прежде чем кто-то из нас двоих успел что-то осознать, гребень его шлема оказался у меня в руке. Его шея не была ничем защищена, и мой кинжал, прижатый к ней, оставил на коже кровавую линию. Его испуганные глаза закатились.

– Ты смеешь?.. – закричал я. – Ты смеешь?..

– Ахиллес, я...

Желание перерезать ему горло почти пересилило. Я отшвырнул его от себя, словно тряпичную куклу. Он упал на песок и оставался там со склоненной головой.

Потом рядом со мной возникла Ифис и начала гладить меня по руке своими нежными пальцами, которые так часто ласкали нашего возлюбленного. Эти пальцы напряглись.

– Патрокл? Патрокл? – повторяла она.

Я не мог произнести ни слова. Ее лицо побелело. Из глаз брызнули слезы. Мы опустились на колени. Антилох подполз к нам.

Я коснулся его лица.

– Кто?

Плечи его ссутулились. Казалось, он снова видит сцену убийства.

– Первый и последний удары нанес Гектор.

Меня затрясло. Ифис вздрогнула.

– Этот пес! Ему нужен был я. Это должен был быть я! – Я сжал кулаки и вперил гневный взгляд в черное небо. – Вот вам подношение, эй, боги! Возьмите меня!

Реальность моей утраты, ее невозможность придавили меня всей своей тяжестью. Я рыл песок, сыпал его пригоршнями себе на голову, копал сырые ямки с мыслью, чтобы земля поглотила меня.

– Прими меня, матерь Тейя! Возьми меня! – Если бы я только мог зарыться в нее, спрятаться до тех пор, пока не проснусь от этого кошмарного сна. – Я подвел тебя, Патрокл! Я послал тебя умирать. Ты принял смерть в моих доспехах. Мой Патрокл! Мое дыхание, моя кровь!

Он умер из-за того, что я держался за свой гнев. Нянчил его, как заботливая мать младенца. Я поставил ненависть к Агамемнону выше любви к Патроклу. Я нарушил клятву, что буду его защищать, которую дал много лет назад мальчишкой в зале своего отца. Ради него я сокрушил бы бога, не говоря уж о Гекторе из Трои.

– Хозяин, где он? – прошептала Ифис. – Я должна подготовить его тело.

– Скоро ты нарыдаешься над ним вволю, – ответил Антилох. – Аякс с Менелаем принесут его с равнины.

Его слова поразили меня, словно молния.

– Ты хочешь сказать, что он все еще там? Ты его оставил? Если хоть один волос на его голове пострадает, я клянусь...

Не окончив свою угрозу, я с трудом поднялся на ноги и побежал.

* * *

Противоборствующие армии слились в единую неразличимую массу на скользкой, пропитанной кровью равнине. Ни у одной из сторон не было преимущества. Люди сражались устало, их конечности, казалось, не подчинялись сознанию. Они двигались, словно куклы в руках скучающих детей. Воины спотыкались о тела. Поскальзывались на грязи, дерьме и крови.

Первые заметившие меня ахейцы узнали не сразу. Вслед мне они со сдержанным восторгом выкрикивали мое имя. И оно передавалось от одного человека к другому.

И внезапно битва прекратилась. Остатки боевого духа покинули троянцев. Слишком уставшие ахейцы не смогли использовать преимущество и позволили им уйти. Мои глаза прожигали спины убегающих врагов. Был только один троянец, которого я жаждал увидеть, и я был разочарован.

– Дорогу, дорогу! – То был Аякс Великий.

Море обессиленных ахейцев расступилось, и в мрачном молчании все смотрели, как Аякс и Менелай несут по образовавшемуся проходу свою бесценную ношу. Некоторые склонили головы или плакали.

Я стоял как вкопанный. Это не мог быть Патрокл. Мой Патрокл. Доспехи сняли с его поруганного тела. Его руки безвольно висели. Он мог бы, верилось где-то внутри, застонать, вывернуться из рук тех, кто его нес, и если не встать, то упереться ногами в землю.

Я отвел от него взгляд лишь однажды, снова разыскивая его убийцу. Гектор стоял на стенах Трои, обозревая результаты своей работы.

Глава 29

Кукольное тельце Кассандры затряслось, щеки ее алели. Она пронзительно закричала:

– Троянцы, внемлите надвигающейся буре! Ужели вы не слышите, как она гремит вашими ставнями? Ужели не чувствуете, как холодный ветер бьется в ваших трубах?

Ее братья и сестры, сидевшие по обе стороны от царского помоста, беспокойно переглядывались, как и седобородые советники. Легкое трепетание юбки царицы говорило о том, что она собирается встать и подойти к Кассандре, которая раскачивалась перед помостом. Но Гекуба осталась сидеть, сжав губы в тонкую линию. Гектор, до этого рассказывавший в подробностях о событиях вечера, вздохнул.

Голос Кассандры стал ниже:

– Слушайте, говорит Апалиунас! О, славный Гектор, сегодня победа была твоей, но грядут дни, когда Троя примет гнев Ахиллеса. Гекуба будет терзать свою грудь, Приам вырвет себе бороду. Троянские матери и отцы будут сожалеть о горе Ахиллеса.

Елена встала со стула.

– Простите, у меня болит голова. – Нетвердой походкой она направилась к дверям тронного зала, ощущая, как ее спину прожигают злобные взгляды. Парис за ней не пошел.

Стражники у двойных дверей преградили ей путь в ожидании, когда царь Приам разрешит ей уйти. Елена повернулась, взывая к нему, и увидела, что Андромаха пересела на освободившийся стул. Они с Парисом переплели ладони за руки.

– Горе детям Трои! – вскричала Кассандра. – Горе маленькому Астианакту, наследнику Гектора, чье царство...

– Хватит! – рявкнул Приам. – Замолчи или уходи!

– Ваше величество, пророчества нельзя прерывать, – вмешался пожилой советник Антенор.

Елена оттолкнула испуганного стражника и поспешила прочь из тронного зала.

Двор, к счастью, был пуст, поскольку все важные люди находились во дворце. На скамейке в тени статуи царя Лаомедонта дремала Амата, где Елена и велела ее дожидаться. Елена опустилась рядом с ней и лихорадочно втянула в себя воздух.

– Похоже, это неизбежно, Амата, – сказала она.

Служанка потерла глаза.

– Что вы будете делать?

Елена уже много раз задавала себе этот вопрос, но ответа у нее до сих пор не находилось.

– Гектор – Оплот Трои. Если кто и может нас спасти, так это он.

– Госпожа, есть... еще варианты. – Теперь уже полностью проснувшись, Амата быстро оглядела двор и заговорила тише: – Человек, с которым вы разговаривали в тот вечер в храме, он просил вас помочь ахейцам.

– Ты действительно думаешь, что ахейцы мне друзья? Они меня никогда не простят. Ты считаешь, что мне нужно предать двоих мужей вместо одного?

– Если не станет Гектора, мужество покинет Трою.

– Тише!

Однако разве это было не так? Если Гектор погибнет, кто спасет Трою? Парис или еще кто-то из его неспособных вдохновить братьев? Кто спасет ахейскую разжигательницу войны? Из всех сыновей Приама Гектор был к Елене добрее прочих. Во всяком случае, обходительнее. И по крайней мере, никогда не обвинял ее вслух. С другой стороны, Гектор и к бродячей собаке отнесся бы по-доброму.

Будет ли Приам по-прежнему считать ее невиновной, если погибнет его любимый наследник, или станет смотреть, как троянцы сбросят ее со стен цитадели?

В тронном зале поднялся шум. Отчаянный крик – царица. Оставленное всеми без внимания Приамово требование тишины.

– Приведите ее сюда! – закричала Гекуба. – Покажите ей, что она сделала с моим ребенком!

Преисполнившись настороженного любопытства и не желая, чтобы ее вели под руки, как преступницу, Елена пошла к дверям тронного зала. Кассандра лежала возле помоста и билась в конвульсиях. Слюна пенилась на ее розовых губах и блестела на подбородке. Ее мелкие зубки заметно стучали. Мертвенно-бледное лицо, мутные белки глаз. Мать стояла над ней.

Елена отступила в сторону, потому что ее отпихнула обезумевшая Андромаха, а за ней заботливо просеменил Парис, метнувший на Елену укоризненный взгляд.

Судороги Кассандры утихали. Гекуба наклонилась и коснулась девочки. Гектор увел ее со словами:

– Оставь ее, мама.

Постанывая, Кассандра поднялась и села со скрещенными ногами. К ужасу Елены, она продолжила свое пророчество:

– Горе ждет нас этой ночью! Горе Трое! Апалиунас говорит. Вы что, не желаете слушать? Бедствие грозит моему народу. Гектор разбудил безумца. А теперь еще и предатель завелся среди вас.

Тронный зал наполнился аханьем. Все бросали друг на друга подозрительные взгляды. Елена опустила голову, уверенная, что привлекала к себе больше проницательных взглядов, чем остальные. Приам сжал львиные лапы на подлокотниках трона, на его лице застыл страх. Как же осунулось его лицо за все эти годы, полные страданий!

– Не доверяй никому, несчастный царь: ни своим советникам, ни подданным, ни родным. Кто-то из близких задумал тебя уничтожить.

* * *

Елена шла к храму, надеясь услышать свою богиню, а ее мысли, подхваченные вихрем вины и сомнений, так и кружились вокруг еще не совершенных поступков. Поравнявшись со сторожкой, она сделала вид, что не замечает, как стражники следят за каждым движением ее тела. Елена убирала волосы под вуаль, как достойные троянские жены высокого происхождения, но это не помогало ей избежать плотоядных мужских взглядов и исполненных отвращения женских; казалось, на ней лежала печать проклятия. А больше всего боли причиняли ей дети, которые съеживались от страха при ее приближении, будто видели перед собой колдунью.

Из-за иссиня-черной тучи выглядывала луна и освещала Елене путь своим серебристым светом. Кабы не завывание ветра, рвавшего на ней платье и вуаль, в Пергаме стояла бы просто сверхъестественная тишина. Сегодня семьи соберутся вокруг очагов, на долю которых в эти дни редко перепадает такая радость, как веселый огонь, и будут обсуждать последний поворот событий.

В пустом храме Девы Елена упала на колени и обняла Девичий камень.

– Повелительница, наставь слугу свою. Подскажи, что мне делать.

Ввалившиеся глаза Девы таращились мимо Елены, в пустоту. Если бы камень не был таким тяжелым, Елена могла бы встряхнуть его.

– Сколько жертв я принесла в твою честь? Разве я не доказала тебе свою преданность? Направь меня! – Елена тут же пожалела о своей дерзости. Она спела богине хвалебный гимн и мысленно пожелала, чтобы беззвучный голос Заступницы зазвучал у нее в голове.

– Ваша служанка опасалась, что вы не придете, – произнес мужской голос.

Елена вскочила. У двери в тусклом свете факелов нечетко вырисовывались два силуэта. Спустя миг она узнала невысокую жилистую фигуру в троянской шерстяной тунике. Это был ахеец Синон.

– Мы с вашей девушкой встречаемся уже много недель подряд, – сообщил он.

Амата сделала шаг вперед и выставила руки в примиряющем жесте.

– Госпожа, я стараюсь помочь. Я не могла рассказать сразу. Нужен был подходящий момент.

– И теперь он подходящий? – Елена постаралась, чтобы тон получился безразличным. Может, это Дева откликнулась на ее мольбу?

– Вам повезло, что у вас есть такая преданная спутница, – сказал Синон. – Преданная Ахее и вам. Я опасаюсь лишь, что она преувеличивает степень вашей надежности.

– В таком случае тебе следовало поговорить со мной, а не заискивать перед слугами. Тебе не узнать, насколько я надежна, пока я не узнаю, чего хочет от меня Одиссей.

– Ваш муж шлет вам свои самые теплые пожелания. Вы удивитесь, если узнаете, сколько ночей он проводит в компании Одиссея, увлеченный обсуждением. И все ради одного: обеспечить ваше освобождение, когда мы возьмем Трою. Никогда не нужно недооценивать упрямство вашего настоящего мужа. Превосходит его в этом один только Приам.

Елена насмешливо фыркнула.

– Синон, знаешь ли ты, как часто я стояла на стенах цитадели и наблюдала за ахейцами на равнине? Из-за меня люди оставили свои семьи. У людей за это время уже могли умереть родители. Собственные дети их не узнают. Их жены завели любовников, которые согревают их одинокие постели. И ты веришь, что Менелаю разрешат меня пощадить?

Синон улыбнулся, сверкнув острыми зубами.

– Некоторая враждебность к вам присутствует, что вы, конечно, учитываете. Вот поэтому ваш муж и Одиссей и придумали Великий Обман, чтобы сокрушить Трою и освободить вас.

– Объясни, в чем он состоит, – попросила Елена.

Синон поднял руку.

– Сначала вы должны доказать свою лояльность одной небольшой проверкой. После мы сможем вам доверить стратегию, с помощью которой собираемся выиграть войну.

Елена выслушала маленького ахейца. Когда он закончил, она сказала:

– Мне нужно это обдумать.

– Очень хорошо. Я вернусь, когда вернусь. Будьте готовы.

Бросив напоследок взгляд на Девичий камень, Елена оставила Синона и Амату в храме. Тучи разошлись, ветер утих. Ослепительно светила луна. Было ли это подсказкой от Девы, показывающей ей путь к спасению? Можно ли доверять Синону с Одиссеем? И вообще, знает ли Менелай об этой их вылазке? Он никогда не был склонен к интригам. Он был слишком честен, слишком бесхитростен. Он скорее стал бы отстаивать идею ее похищения, чем позволил рисковать ее безопасностью, обманывая троянцев.

Стоило ли ей рисковать какой-никакой защитой, которая имелась у нее здесь, в Трое, ради ничтожной возможности, что Синон действительно говорил правду и что такой гордый и жесткосердный человек, как Агамемнон, мог вернуть ее Гермионе, не причинив никакого вреда?

Она пойдет к Парису. Его лицо, голос и взгляд решат все.

Елена позволила себе унестись мыслями в прошлое. Те первые годы с Парисом были благодатью, разве не так? Дни и ночи были наполнены любовью. Ее тело до сих пор ощущало возбуждение. Тогда было проще игнорировать свои опасения. Ей бы и в голову не пришло, что когда-нибудь они с Парисом так отдалятся, что им нечего будет сказать друг другу, разве что формально и холодно. Ей было больно видеть Париса, а сама она вызывала у него раздражение.

Его близкие не приносили ей утешения. Приам оставался вежлив, но чем больше сыновей он терял, тем более отстраненным становился. Гектор не был ей ни обвинителем, ни защитником, а Гекуба ее ненавидела. Хотя бы Андромаха стала меньше насмехаться, как собака, которой надоела старая кость.

Елена с грустью улыбнулась глинобитным стенам своего дома. Ее ленивый муж построил его, чтобы она чувствовала себя спокойно и счастливо. Ставни на окнах были открыты, дверь на улицу распахнута. Нужно отчитать нерадивого слугу, который оставил все нараспашку. Или, возможно, это Парис, усталый за день, проведенный на равнине с луком и стрелами, бросил все как есть.

В доме было тихо. Факелы во дворе потухли. Елена обнаружила, что идет в направлении их с Парисом спальни. Она остановилась у двери. К горлу подкатил горький комок. За этой дверью они с Парисом, отдаваясь друг другу, познали наслаждение. Какие мучительно-сладостные воспоминания. Елена почти слышала любовные стоны. Она опустила голову и немного подождала, пока печаль отступит. Из-за двери раздалось постанывание.

Елена ощутила слабость в ногах. Она нажала на дверь кончиками пальцев, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы увидеть прижавшуюся к стене пару. Андромаха обхватила Париса ногами, а он придерживал ее руками. Ее маленькие груди тыкались ему в грудь при каждом толчке его бедер. Ее губы приоткрылись от испытываемого экстаза. Елене стало интересно, выглядела ли она столь же развратно, когда Парис овладевал ею.

Андромаха не заметила вторжения жены ее любовника, а Парис почувствовал. Его глаза расширились, когда он встретился с Еленой взглядом. Даже в состоянии потрясения он продолжал двигаться – действие для него столь же автоматическое, как дыхание. Елена отвернулась и ушла.

Глава 30

Пришла ночь. Мирмидоняне не спали. Мы смыли с тела Патрокла запекшуюся кровь и натерли его маслом так, что оно блестело. Мы смазали его раны самым ценным благовонным бальзамом, что у меня имелся. Он лежал на носилках, завернутый в льняную простыню, а сверху мы укрыли его мягкой белой мантией.

Я положил ладони на его небьющееся сердце и дал богам клятву: над ним не будет совершено похоронных обрядов, ни одного, до тех пор, пока я не принесу голову его убийцы на своем ясеневом копье.

Остаток ночи мирмидоняне сидели вокруг него, причитая, и рвали волосы и бороды. Я лежал рядом с ним, обняв одной рукой.

Утром я поднял голову с его груди, протер воспаленные глаза и отправился к жилищу Агамемнона.

* * *

Агамемнон поприветствовал Феникса и Аякса Великого холодными кивками, а ради меня сподобился скривить губы. Взмахом руки он пригласил нас в свое укрытие, к кушеткам, усыпанным пухлыми подушками.

– Мы не будем садиться, – сказал я хриплым от рыданий голосом.

– Очень хорошо. Тогда и я постою. – Он поскреб ухо и засмеялся, пребывая в вызывающем отвращение новоявленном состоянии самоосмысления. – Я... я даже не знаю, как объяснить все, что произошло... нашу ссору. Я думаю, меня ослепил какой-то бог. Иначе как я мог позволить произойти такому? Послушай, Ахиллес... – Мое имя проскрежетало, словно ржавая железяка, и застряло у него в горле. Агамемнон сделал вторую попытку, и на этот раз получилось лучше: – Ахиллес, мы должны забыть о прошлом, попытаться стать друзьями.

Я не ответил. Не дружбу водить я сюда пришел.

Его маленькие глазки зыркнули влево и вправо в поисках мысли. Он хлопнул в ладоши, и из-за разделяющей укрытие занавески появилась Брисеида. Она посмотрела на своего хозяина, а потом позволила себе задержать взгляд на мне. Этот взгляд отозвался во мне щемящей болью.

– Вот доказательство моей искренности. Забирай девчонку вместе со всеми богатствами, которые я тебе обещал. – Он, похоже, заметил, что я был не в силах на нее взглянуть. – Клянусь, я ее не трогал. Не мог собраться с... – Он осекся.

Он мог бы залезать на нее по двадцать раз за ночь; это не помешало бы мне забрать ее. Но если бы он не отнял ее у меня, я бы остался в битвах. Патрокл остался бы жив. Если бы я забрал ее сейчас, то всякий раз при взгляде на нее вспоминал о своей самой ужасной ошибке – разрешить Патроклу занять свое место.

Мое молчание Брисеида восприняла с болезненным содроганием. Жестоко, жестоко. Но я не мог найти слов утешения.

Феникс, в чьих мутных глазах потухла искра, коснулся моей руки.

– Закончи вашу с Агамемноном ссору перед возвращением к битве. Нужно, чтобы среди ахейцев было согласие.

– Возьми сокровища, которые он тебе предлагает, – добавил Аякс, выглядевший так, будто не спал много ночей. – Если ты примешь их, это не оскорбит твою честь.

– Он может доставить Брисеиду и сокровища. Или нет. Мне все равно. Я снова воюю. Я буду мстить за Патрокла. Просто отдайте мне полное командование армией, пока я не убью Гектора.

Аякс издал приглушенный торжествующий вопль и вмазал своим кулачищем мне по плечу.

Феникс со вздохом кивнул.

– Да, мой мальчик. Вот и молодец.

Агамемнон стиснул зубы, изобразив улыбку, и обнял меня. Почувствовав, как меня передернуло от отвращения, он отступил.

– Мы друг друга понимаем, – изрек он.

– В самом деле, и мы благодарим тебя за щедрость, Агамемнон, – сказал Феникс. Он стиснул мою руку, и на миг я опешил, решив, что сейчас он заставит меня, как маленького, сказать Агамемнону спасибо.

– Я сообщу людям, что ты готов вести их в бой, – объявил Агамемнон. На сей раз его улыбка была широкой и не вымученной.

Глава 31

С бирюзового неба через окно Елениной спальни струился ясный свет. Елена изучала свое отражение в зеркальце из отполированного серебра, пока Амата укладывала ей волосы. Елена удовлетворенно кивнула. Прошлой ночью, после того, как она оставила своего мужа с любовницей и вернулась во дворец, ей впервые за долгие месяцы хорошо спалось, и это было заметно.

Елена указала на одно ожерелье среди разложенных на столе нескольких ниток из ценных камней.

– Аметистовое. Мама всегда говорила, что оно подходит к моим глазам.

Амата перекинула через голову Елены фиолетовые бусы. Госпожа и служанка улыбнулись друг другу в зеркале. Все утро они обсуждали, как пройти предложенную Синоном проверку. Скоро, очень скоро они поплывут обратно в Ахею. В Лаконию, на землю Тиндарея и Леды. К Гермионе.

– Серьги в виде розочек, Амата. Как же, в самом деле, снаружи шумно.

Через окно Елене были видны широко распахнутые Скейские врата. Воины в забрызганных кровью и помятых доспехах возвращались с равнины. Вокруг них толпились женщины и старики; некоторые дергали воинов за руки и кричали, задавая вопросы; другие отшатывались, закрыв лицо руками. В голос выло несколько растерянных детей.

– Что за война! – пробормотала Елена.

– Только лучше будет ее поскорее закончить. – Амата продела крючки сережек в отверстия на мочках хозяйки. – Идеальный выбор, госпожа.

Под окном раздался вопль. Елена с Аматой выглянули на улицу. На земле без чувств лежала дворцовая служанка, а вокруг нее суетились женщины из числа прислуги. Они подняли ее и понесли во дворец.

– Бедная девочка, – сказала Амата. – Сколько хороших пало, а худшие продолжают возвращаться с поля боя.

Елена энергично кивнула, и в ее ушах звякнули серьги. Сколько бы подношений богам она ни делала, новость о смерти Агамемнона так и не пришла.

Воздух снова разорвало надрывным плачем. У Елены по спине побежали мурашки. Хотя чутье подсказывало ей, что лучше оставаться во дворце, какая-то необъяснимая сила погнала ее на улицу, чтобы узнать новости. Она взяла Амату за руку и повела хмурящуюся служанку в коридор.

Во дворце было подозрительно пусто. Никто из слуг не мел полы; во дворе не болтал никто из Парисовых братьев и сестер; удивительно, но даже стражники покинули свой пост. Женщины вошли в цитадель, и Елена сильнее стиснула руку Аматы.

Начался хаос. Народ хлынул через Скейские и Дарданские врата. Женщины голосили так, словно от их груди оторвали младенцев. Скрючившиеся посреди дороги мужчины посыпали головы пылью, не обращая внимания на то, что их могут затоптать. Слуги на крыше дворца показывали куда-то на равнину. Елена повернула бы обратно, да лавина тел уже несла ее к Скейским вратам. Сбоку в нее под напором толпы с размаху врезалась пожилая женщина.

Елена придержала ее обеими руками.

– Что происходит?

Женщина закрыла глаза и ничего не ответила. По-видимому, она была уже неспособна ничего воспринимать.

Мимо Елены протиснулась женщина помоложе, с каштановыми волосами. Она пробивалась сквозь давку. Ее решительная манера разбудила у Елены смутное давнишнее воспоминание о комнате для больных. Елена поспешила за ней и ухватила ее за предплечье.

– Что случилось? – прокричала она в царившей неразберихе.

Глаза женщины расширились. Она вырвала руку, будто ее укусила змея.

– Извините, царевна. Мне нужно к пациентам.

Мужской голос зарычал Елене в ухо:

– Узнаёшь последней, да? Идем, увидишь, что ты натворила, Елена Ахейская.

К ее ужасу, это оказался Деифоб, один из старших хамоватых братьев Париса в заляпанных кровью латах. Елена поискала глазами Амату, но ее куда-то оттеснили в толпе. Пальцы Деифоба впились в Еленину руку выше локтя. Он расчищал дорогу, работая кулаком и ногами. Елена споткнулась, но он тащил ее вперед.

– Ахейцы ворвались в цитадель? – спросила она, хотя, если бы это было так, он вряд ли тащил бы ее к Скейским вратам.

– Мы пропали, – рявкнул он, – и всё из-за тебя. Но и меня тоже будут считать виновным. Ты должна была остаться в мужниной постели. В постели Менелая!

Елена попыталась высвободить руку. Деифоб держал крепко.

– Лучше б ты утонула, когда плыла сюда через море. Хочешь знать, что случилось? Безумец Ахиллес устроил бойню!

Молчание, которое хранили мужчины и женщины, выстроившиеся на западной стене, неестественно контрастировало с тем, что творилось в толпе внизу. Здесь же все, казалось, затаили дыхание в ожидании. Елена заметила Приама и Гекубу, сложившихся почти вдвое в своих царских одеяниях.

Деифоб толкал ее к башенной лестнице.

– Залезай, сука!

Подол платья путался под ногами. Как только Елена замедляла шаг, чтобы не потерять равновесия, он ее пихал.

– Шевелись! Смотри, что стало с моей семьей из-за твоей распущенности!

Но Елене смотреть не хотелось. Она представила себе, как может выглядеть ее спуск со стены, и ноги почти перестали ее слушаться.

– Если на это приходится смотреть моей матери, то и ты давай. Увидишь Войну, истекающую кровью, Войну с пеной у рта. Сегодня Гектор бежал от Войны. Он бежал!

Елена пыталась собраться с мыслями, старалась не отпускать лестницу.

– Гектор бежал? – Это означало, что надежда еще есть.

– Его преследовал Ахиллес, – вещал Деифоб. – Я первым рванулся к Гектору. Я сказал ему, что мы встретим это чудовище вместе. Гектор тяжело дышал, как собака, но я никогда не забуду, с какой благодарностью он на меня посмотрел.

Деифоб вытолкал ее в открытый люк, а потом дальше вдоль прохода, не обращая внимания на людей, которых они распихивали плечами и локтями. Послеполуденное небо потемнело и приобрело цвет лазурита. Постоянно теснимая Деифобом, Елена врезалась в стражника и упала на колени. Кто-то наступил ей на руку. Деифоб подхватил ее под мышки и поставил на ноги. Глаза у нее щипало от невыплаканных слез.

Голос ее мучителя был безжалостен.

– Я стоял рядом с Гектором. Я видел, как он метнул копье. Щит Ахиллеса отбил его. Потом... потом мои ноги... побежали.

Елена недоверчиво повернулась к нему.

– Ты бросил Гектора?

– Заткнись! Ты понятия не имеешь!!!

Пошатываясь от падения и признаний Деифоба, Елена шла дальше и в какой-то момент обнаружила, что стоит позади Приама с Гекубой. Царь впился взглядом в равнину, его руки были вытянуты и дрожали. Словно почувствовав движение за спиной, царица развернулась, но Деифобу не было нужды загораживать Елене путь к отступлению. Выпученные, полные ужаса, но не узнававшие глаза Гекубы обратили ее в камень.

Потом раздался громоподобный звук: топот копыт и грохот колесничных колес. Наблюдающие на стене завопили.

Деифоб схватил Елену за подбородок. Заставил ее смотреть в бойницу.

– Смотри! Гектор больше не бежит. Теперь он преследует Ахиллеса.

Испугавшись расстояния, отделявшего ее от земли, Елена покачнулась. Грубые руки Деифоба заставили ее стоять прямо.

Вдоль подножия стены взвивалось, приближаясь, облако пыли. Словно окутанный дымом благовоний, появился Арес на своей боевой колеснице. Он хлестал потных коней; колеса колесницы едва не слетали с оси. За колесницей что-то, подпрыгивая, волочилось. Елена вгляделась в поднимающуюся по стене пыльную дымку. И зажала рот рукой.

* * *

Мужество покинуло троянцев в тот миг, когда они увидели, что я мчусь в бой на своей колеснице. Они с самого начала дрались так, будто знали, что проиграют и скоро гора их трупов перекроет реку Скамандр. Я завопил, чтобы Гектор встретился со мной в поединке, но этот трус дал команду к отступлению. Троянец за троянцем нанизывались на мое копье, пока я преследовал убегающего врага. Но тот, чью плоть я был готов рвать зубами, чьей крови жаждал напиться, меня избегал.

Но почти у самых Скейских врат бог, должно быть, вдохнул в него храбрость. Он бросил свою колесницу и ждал меня с кучкой своих людей, стоявших с мечами в ножнах и с неподвижными копьями наизготовку.

– Ты и я! – прокричал он. – Поединок. Никто не вмешивается!

Он, наверное, вспомнил победу, которую одержал накануне ночью, когда зарезал Патрокла. Это придало ему ложное чувство отваги, но мое собственное чувство ложным не было, а мои воспоминания о Патрокле были куда живее, чем его.

– Никто не вмешается. С моей стороны точно. Посмотри мне в глаза, Гектор!

С бастионов старческим, тонким, как у певчей птицы, голосом к нему взывал его отец:

– Иди внутрь, сынок. Сегодня он уже убил двоих твоих братьев. Еще двоих моих мальчиков! Как я могу лишиться тебя? Я не могу. Троя не может потерять тебя. – Приам рыдал, забыв о своем царском достоинстве. Но это была война.

Мать Гектора отогнула передок своего платья.

– Гектор, я кормила тебя младенцем этой самой грудью. Я держала тебя здесь. Я утирала твои слезы. А теперь плачу я. Я потеряла слишком много детей. Ты мой старший, мой лучший.

Закинув голову, Гектор глядел на своих родителей, будто старался насмотреться вдоволь. Я сделал бы то же самое с Патроклом, и даже больше, если бы знал, что с ним сотворит Гектор. Он снова перевел взгляд на меня, храбрый Оплот Трои. Нас разделяло расстояние в пять человеческих ростов. И он снова побежал.

Вопя, как мальчишка, я бросился его догонять. Я отогнал его от Скейских врат, но позволил быть впереди. В детстве я так поступал с Патроклом. То и дело я догонял Гектора и снова отпускал вперед. Я преследовал его, пока мы не оббежали цитадель наполовину, а потом снова погнал к нашим зрителям у Скейских врат. Мы повторили представление. Он устал, я нет.

Скейские врата отворились, и появился его брат Деифоб. Я ждал, пока они закончат шептаться, соприкоснувшись головами и не сводя с меня взглядов. Деифоб стукнул Гектора по плечу.

– Ахиллес, я готов драться! – объявил Гектор. – Давай поклянемся перед лицом Тияза, могучего солнца. Если боги позволят мне убить тебя, я сниму с тебя доспехи, но не стану осквернять тела. Твои люди смогут унести тебя и воздать все почести. Поклянись, что сделаешь то же для меня.

Я засмеялся.

– Львы не заключают договоров с людьми.

Я метнул копье, и оно пролетело над его плечом. Он издал победный крик, уравновесил свое копье и бросил. Я поднял щит, и копье отскочило от его выпуклости в центре.

Не оборачиваясь, Гектор протянул руку.

– Деифоб, твое копье. – Он нахмурился. – Деифоб?

Деифоба рядом не оказалось.

Гектор понял, что брат его бросил. Мне было видно, как ходит его кадык. Он обнажил меч и атаковал.

Я отражал его выпады щитом, но свой меч не доставал. Патрокла он заколол, и мне не хотелось, чтобы они умерли одинаковой смертью. Я томил его, подводя к тому месту, где лежало мое копье, а потом нагнулся и подобрал свое оружие.

Я хорошо знал его доспехи. Иначе и быть не могло. Они были моими, украденными у Патрокла. Мне были известны все уязвимые места. Хотя они хорошо на нем сидели, они не закрывали шею.

– За Патрокла! – крикнул я и вонзил копье в цель.

Наверху и за моей спиной раздались вскрики и вопли.

Гектор согнулся.

– Выкуп... тело, – пробулькал он.

– Выкуп за тебя? Да я сожру тебя живьем и выгажу.

Побелев, он давился словами:

– Ты всегда... берешь выкуп.

– Не в этот раз. Даже если Приам пообещает мне всю Азию. После того, что ты мне сделал? Ты убил человека, который стоил тысячи таких, как ты. Нет, твои мать и жена не будут готовить тебя к погребальному костру. Твой отец тебя не сожжет. У меня на тебя другие планы.

– Боги... карают... святотатство.

– Они вольны делать, что хотят.

Я снял с него доспехи, пока он лежал, подергиваясь. Потом я махнул рукой, и подбежали мои товарищи, вопя от радости, готовые всадить в труп копье.

– Сегодня с ним проще, чем вчера вечером, – пошутил кто-то, пронзая ему бок.

Я крикнул, чтобы принесли ремни из бычьей кожи, и приказал мирмидонянам отойти назад. Стоявшие ближе ко мне притихли, наблюдая за тем, как я привязываю Гектора за ноги к поручню своей колесницы. Я залез в кузов и стегнул лошадей.

Трижды я протащил убийцу Патрокла вокруг всего города. Боги защитили меня от камней, которые бросали в меня те из горожан, что владели собой лучше остальных. А троянцы из цитадели просто смотрели на все и рыдали. Я постоянно оборачивался, чтобы увидеть, как эта гордая, царственная голова пляшет, словно бутон на стебле, превращаясь в месиво, и как выворачивались и покрывались пятнами плечи.

Гекуба сорвала вуаль и рвала на себе волосы. Царь предпринял жалкую попытку перелезть через зубчатые стены.

На втором круге какая-то женщина, явно жена Гектора, выкрикнула его имя и лишилась чувств. Презренный Деифоб боролся с пытавшимся зайти в башню Приамом. Собирался ли старик выбежать мне наперерез и броситься под колесницу, рискуя собственной жизнью ради того, чтобы упросить меня отдать ему тело Гектора? Если он так этого желал, я бы без колебаний помог ему воссоединиться с сыном на третьем круге.

Глава 32

Пусть другие носят унылый траур по Гектору. Елена распахнула сундук с одеждой и вынула оттуда охапку алых, голубых и шафраново-желтых юбок, которые надевались одна на другую. Амата коснулась бахромы с кисточками и восхищенно вздохнула. Потом Елена выбрала алый жилет с голубой вышивкой. С тех пор, как она приехала в Трою, ее драгоценные предметы одежды – семейные реликвии, которые носили предыдущие поколения женщин ее рода, – томились в сундуках, были спрятаны как от восхищенных, так и от завистливых глаз, точно так, как недоверчивым отцом была брошена и заточена в сундук аргосская царевна Даная.

Амата одела Елену, расположив юбки, чтобы они ниспадали слоями и в их окантовке чередовались яркие кисточки и золотые солнечные диски, и разгладила ткань своими проворными руками. Она туго затянула жилет, чтобы он хорошо поддерживал обнаженные груди Елены, расписанные маленькими солнышками. А в том месте, где юбки касались жилета, поверх мягкого ремня Амата наложила рельефный золотой пояс.

Елена напевала ахейскую мелодию, которую любила ее мать, а Амата тем временем втирала ей в волосы ароматное масло и закрепляла локоны в сложную прическу с помощью нитей бус. В самом конце она украсила Елену браслетами, кольцами, изогнутыми критскими серьгами, ожерельями с филигранной нитью и диадемой – все из золота.

Елена взяла со стола ручное зеркало. Сегодня она отдаст дань славе Гектора: золото, как и его эквивалент – солнце, сияет через века, в отличие от других металлов, которые тускнеют. Так и репутация величайшего героя Трои не померкнет никогда. Но троянцы этого ее жеста не поймут. Они сочтут его демонстративным и вызывающим. Но ей больше нет дела до того, что они подумают.

В отражении зеркала, за ее спиной появился Парис и разинул рот.

– Ты не можешь показаться в таком виде!

– О, ты увидишь, что смогу. Прибереги свое праведное возмущение для несчастного поруганного трупа своего брата. – Елена отметила на его подбородке щетину и тени под глазами. – И где ты вообще был, когда Гектор погиб из-за совершенной нами ошибки?

Парис опустил взгляд на свои ноги в кожаных туфлях с приподнятыми носами. Он всегда одевался в самые лучшие вещи, несмотря на то что остальные члены его семьи научились обходиться латаной одеждой, хотя и с меньшим количеством штопки и заплат, чем у остального народа.

Он пошаркал ногами.

– Я спал. Время нелегкое, как ты знаешь. Как только я узнал, в тот же миг бросился во дворец, чтобы утешить родителей.

– Отсиживался с одной из своих любовниц, да? Пока твой брат лежал и умирал?

Он вздрогнул.

– Елена, что с нами происходит?

– Произошло. – Она поправила в ямочке на шее кулон в виде солнца. – Я собираюсь на место гибели Гектора. Хотя вчера он не умер. Его свет продолжит сиять еще очень долгое время после того, как померкнет твой. – Елена поднялась и, купаясь в мерцающем золотом свете, прошла через комнату, сопровождаемая Аматой.

Ахейцы и троянцы накануне договорились о перемирии, чтобы на отдаленных холмах собрать дрова для погребальных костров и избавиться от тел недавно павших. На протяжении двенадцати дней едкий дым будет скрывать мерцающие на равнине костры, но обесчещенное тело Гектора останется в лагере ахейцев. Троя станет городом, погруженным в печаль.

Идя по дворцу, Елена игнорировала возмущенные крики и резкие вдохи. Во дворе она приветствовала нескольких пораженных родственников Париса вежливыми кивками. Только маленький сын Гектора, сидевший на скамье на коленях у матери, одобрил ее наряд. Он радостно захихикал и потянул к блестящим юбкам свои пухлые ручонки.

Елена потрепала его кудряшки.

– Нравится моя одежда, малыш?

Андромаха непроизвольно крепче прижала сына к себе, хотя ее частично скрываемое вуалью лицо ничего не выражало. Вчера, когда она, шатаясь, шла по проходу на стене, ее вуаль слетела и волосы развевались за ее спиной, как у незамужней девицы. Увидев, как тело Гектора волочется по пыли, она прокричала его имя. И прокричала имя их ребенка.

Маленький Астианакт невинно глазел на Елену.

– Тетя Елена шлюха!

Елена пощекотала его нежную шейку.

– Так говорят, мой милый.

В цитадели все до единого окна были закрыты ставнями. Тишина заполняла собой пустынные переулки и извилистые улочки.

Амата шепотом спросила:

– Как вы думаете, Ахиллес отдаст тело Гектора?

– Боги могут проявить милосердие. А Ахиллес? Не знаю.

Победителям, конечно, дозволялись некоторые надругательства над телами жертв, но Повелительница Черной Земли всегда в итоге получала положенное. Над мертвыми должны совершиться необходимые ритуалы, чтобы они попали в подземное царство или остались наверху, заблудшие и несчастные.

Елене было понятно горе троянцев. Если бы колесницей управляла она, то за ее колесницей вокруг Лакедемона волочился бы труп Агамемнона, а рядом с ней стояла бы Клитемнестра.

Стражники Скейских врат не сразу попрятали свои изумленно выпученные глаза при виде Елениного великолепного наряда. Придя в себя, один из них с отвращением плюнул, но отодвинул перекладину безо всяких возражений против ее желания покинуть цитадель. Если на равнине ее похитят ахейцы или она нарвется на шальную стрелу, троянцы сочтут это за благословение богов.

Выжженная и вытоптанная трава за воротами выглядела непривлекательно. Елена сделала несколько шагов, а потом ее сандалия угодила в колею. Щиколотка подвернулась, и Елену мотнуло из стороны в сторону. На Скейской башне кто-то разразился хохотом. Уже не переживая за дорогой наряд, Елена села у стены цитадели и вытянула ноги.

– Посмотри на тот конец равнины, ближе к заливу, – сказала она Амате. – Ахиллес, наверное, совершает похоронные обряды над своим другом. Как думаешь, он плачет?

* * *

Его убийца лишился жизни, но мне все равно была невыносима мысль отдать тело Патрокла матери. Свершив месть, мы с мирмидонянами вернулись в лагерь и трижды прогнали взмыленных лошадей с колесницей вокруг его смертного одра. Поводья дрожали у меня в кулаке, а голова и плечи Гектора подпрыгивали, волочась за колесницей. Я велел остальным ахейцам не приближаться к носилкам. Мне было тошно смотреть на горе этих чужаков, этих чужеземцев, ради которых отдал свою жизнь Патрокл.

По моему сигналу мирмидоняне остановились, а я слез с колесницы. Положил руки на запеленутую грудь Патрокла.

– Тебе будут оказаны такие почести, каких не видывали все ахейские мертвые, вместе взятые. Тебе принесут такие жертвы, каких никто не видывал с незапамятных времен.

Я вернулся к колеснице и перерезал ремни, которыми Гектор был привязан к поручню. Его ноги глухо ударились о землю. Схватив за спутанные волосы, я поволок его труп к носилкам. Когда волосы повырывались, я ухватил его за лодыжку. Возле носилок я его бросил и ногой подтолкнул ближе. Гектор остался лежать в пыли у ног Патрокла. Я не мог отвести взгляда от его изуродованного, словно бы глиняного лица. Глаза защипало; мысли уже вертелись вокруг дальнейших действий по расправе над этим грязным куском мяса.

Тихо, так тихо, что поначалу было сложно понять, что это не волны набегают на берег, зазвучали голоса. Их гул становился громче и громче, пока не стало казаться, что воздух наполнился этим звуком – похоронной песней по Патроклу. Меня затрясло. Я поднял взгляд с Гектора на обернутое простыней тело моего милого и попытался найти слова для плача. Они застряли у меня в горле. Плечи мои затряслись. Я разрыдался.

Когда гимн закончился, я приказал мирмидонянам снять доспехи, ибо не пристало находиться в них на поминальном пиру такого кроткого человека, как Патрокл. Они сидели и смотрели, как слуги забивают овец, коз и быков для пира. Ахейские предводители не возражали против того, что из пустеющих загонов пришлось взять такое количество скота. То была малая толика всего, что я добыл для них за эти годы.

Я повернулся на звук приближающихся шагов. Великий Аякс, Тевкр и Антилох шли через круг скорбящих. Они держали в руках золотые кубки на высоких ножках с отчеканенными витиеватыми узорами.

– Можно его друзьям совершить либации вместе с вами? – спросил Аякс под одобрительные перешептывания мирмидонян. Он привлек меня к своей широкой груди, но его объятия не принесли мне утешения. Он отступил назад, изучая меня.

– Тебе нужно смыть с себя кровь, Ахиллес.

– Только после того, как возведу для него могильный холм.

Повара приступили к жарке мяса жертвенных животных, и аромат скрыл медистый смрад бойни. На время пира я отошел на некоторое расстояние от своих. Они донимали меня уговорами поесть, а мне не хотелось. С тех пор, как погиб Патрокл, во рту у меня не было ни кусочка. Меня наполняло горе, оно камнем лежало у меня в желудке. Я дождался сумерек и дал сигнал к окончанию первого дня похорон. Мирмидоняне разбрелись по своим укрытиям.

Тогда-то я и заметил Агамемнонова гонца Талфибия. Я не видел его с тех пор, как он забрал Брисеиду.

– Царевич Ахиллес, ты не ел, – заметил он. – Агамемнон приглашает тебя присоединиться к нему и другим предводителям на ужин в его укрытии.

– Ты думаешь, что я стану есть вместе с ним, и не когда-нибудь, а именно в этот день?

– Он хочет продолжить ваше примирение.

– Примирение? Он боится, что я уплыву домой во Фтию теперь, когда Гектор мертв.

– А ты уплывешь?

Я пошел прочь, но Аякс поймал меня за руку.

– Кроме Гектора, есть и другие троянцы. Возьмись за наше дело. Тогда смерть Патрокла будет не напрасна.

– Она уже не напрасна, – ответил я. – Он спас ахейцев от беды, которую навлек на них Агамемнон. Ему следовало оставить их гнить возле кораблей.

Глаза Аякса сверкнули неприкрытой болью.

– Он повел нас, как обычно вел ты. Он не питал к нам такой ненависти, как ты.

Валун у меня внутри, казалось, разбух до невозможности.

– Я не питаю ненависти к тебе, кузен. Только не к тебе. Я не пойду к Агамемнону, не сегодня, но передайте ему, что завтра он может послать людей за бревнами для кремации. Так мирмидоняне смогут остаться в лагере и скорбеть. Мы не можем похоронить Патрокла в целости на вражеской земле, но устроим для него такой костер, что будет соперничать с солнцем.

– Это мы сделаем, – согласился Аякс.

Гонец Талфибий кивнул.

* * *

В ту ночь я лежал на пляже, как Патрокл вечером накануне своей смерти, и слушал накаты волн. Разум мой притупился от рыданий. Тело еще болело от напряжения, испытанного на поле боя. Я не думал, что усну, но усталость меня одолела, что так и не удалось сделать Гектору.

Во сне ко мне пришла тень Патрокла. Он выглядел таким живым. Цвет вернулся на его прекрасное лицо. Он стоял, высокий и грациозный, с широкими плечами и сильными руками. На нем была простая туника, которую он любил надевать на обходы больных. Глаза выражали то же страдание, что и в тот день, когда я в последний раз видел его живым.

– Не пытайся задержать меня над землей, любимый. Предай меня огню. Я не смогу вернуться к жизни.

Я был потрясен, когда осознал, что Патрокл узнал о моих намерениях прежде меня самого.

Он грустно мне улыбнулся.

– Мы разлучены совсем ненадолго. Твоя мать сказала правду: ты будешь гореть ярко и быстро, если выберешь путь воина. Мертвые и умирающие знают такие вещи.

Горло перехватило до боли. Мне страстно хотелось протянуть руки и удержать Патрокла, но я боялся, что он выскользнет из моих объятий.

– Как я смогу просыпаться по утрам без тебя? Как стану жить без моего дыхания? Как буду проталкивать в себя пищу и глотать вино, когда все, о чем я могу думать, это как мы с тобой сидели отдельно от остальных, делились друг с другом сокровенным и смеялись над нашими тайными шуточками? Как я могу лежать в кровати и не чувствовать, что твое сердце бьется рядом с моим?

– Ты должен попытаться, Ахиллес. Ты должен попытаться.

– Как? Я никогда не разлучался с тобой с самого детства. Как я могу перестать думать о том напуганном и сломленном, промокшем до нитки мальчике, который дрожал у очага моего отца, онемев от горя? Я знаю твою сущность, Патрокл. А ты знаешь обо мне все, что стоило бы знать, и все, чего не стоило.

– Тогда обещай мне, что не позволишь, чтобы нас разлучили навечно. Когда придет твое время, мирмидоняне должны будут смешать наш прах и поместить в одну урну.

– Конечно, я обещаю!

Я вытянул руки, чтобы обнять его, но, как я и боялся, они загребли лишь воздух, а Патрокл исчез. После него остался едва уловимый шелест, или, наверное, это просто волны набегали на берег.

Я не знал, сколько прорыдал, уронив голову на руки. В какой-то момент кто-то потряс меня за плечо – Автомедон. Из-за облаков над головой лился тусклый свет. Мирмидоняне с затуманенными глазами выходили из своих укрытий, чтобы присоединиться ко мне в оплакивании. У некоторых были факелы. Мы собрались вокруг смертного одра Патрокла, и каждый отрезал у себя прядь волос в качестве подношения. Вскоре Патрокл будто спал под пуховым покровом.

После рассвета Агамемнон послал своих людей к горным отрогам для сбора дров, а мирмидоняне остались с Патроклом. Утро переходило в день, и я стал обшаривать взглядом горизонт в ожидании возвращения дровосеков, волнуясь из-за последних обрядов, которые следовало совершить, чтобы дать Патроклу возможность упокоиться. В равной степени я страшился момента, когда должен буду поджечь погребальный костер. У меня в голове не укладывалось, что лицо Патрокла, его плоть перестанет существовать.

Наконец в поле моего зрения появился первый мул, тащивший бревна.

– Пора, любовь моя, – прошептал я и положил на лицо Патроклу золотую посмертную маску. Черты, высеченные на холодном металле, я знал лучше собственных.

Мои мирмидонянские колесничие выстроились процессией к пятачку на выступе, который я выбрал для могильного кургана Патрокла, а за ними следовали пешие скорбящие из числа мирмидонян и ахейцев. Автомедон, Аякс, Тевкр и я шли в середине, неся погребальные носилки Патрокла. Мы аккуратно опустили их на указанное мной место. Менее осторожно я взял нож и отрезал косичку, которую сохранял с детства, намереваясь отдать ее речному богу Сперхею в день вступления на трон Фтии. Оставлять ее уже не имело смысла. Лезвие задело меня по шее; я почувствовал, как кровь струйкой потекла по спине. Смахнув в сторону чужие волосы на обернутых саваном руках Патрокла, я положил туда свои.

– Сделайте его костер длинным и широким, – велел я мирмидонянам. – Не жалейте сил. Представьте, что делаете это для собственного брата или сына.

Когда погребальный костер был готов, мы пожертвовали овец и быков, смазав их жиром саван Патрокла. По периметру костра, между освежеванными животными мы расставили сосуды с медом и маслом. Мы снабдили Патрокла четырьмя норовистыми, но благородными черными лошадьми, вскинувшими головы, когда лезвия впились в их изящные шеи. Конюх провел по залитой кровью траве двух любимых собак Патрокла.

Псы смотрели на меня своими серьезными темными глазами, а я их гладил.

– Вам не нравилось, что хозяина нет рядом. Он вас баловал, всегда давал самые вкусные кусочки со стола. Отправляйся к нему, Молния. И ты, Пустобрех. Никогда не отходите от него.

Наконец настало время для последних подношений. Единственный, кому я доверил свои планы, был Неоптолем. И теперь я подал ему сигнал привести из укрытия жертв. У него заблестели глаза. Его узкая грудь выпятилась от гордости за то, что я в него верил. Или я внушил себе, что таков его мотив.

Пока мы ждали его возвращения, я обратился к скорбящим:

– Гектор стал бы Патроклу ненадежным рабом, если у теней в подземном царстве они бывают. Но Патрокл не должен остаться без рабов.

Скорбящие начали беспокойно переглядываться.

И вот под неодобрительное бормотание ахейцев вернулся Неоптолем. Вместе с помогавшей ему парой слуг он привел двенадцать троянских юношей благородного происхождения, захваченных мною перед убийством Гектора и теперь связанных вместе по щиколоткам и запястьям. Отупевшие, как быки, скорбящие расступились в стороны, чтобы пленники могли подойти к костру. Неоптолем дрожал мелкой дрожью, глядя на то, как я развязываю первого юношу. Троянец зашатался и осел бы на землю, если бы я его не поддержал. Его рот с кляпом задвигался. Скорее всего, он молил пощадить его.

– Слишком поздно, – произнес я. – Раньше да. Но не сейчас. – Примериваясь, я приложил лезвие к его шее. Мне еще никогда не приходилось убивать человека не в битве. – Ради Патрокла... и Гектора.

Я полоснул ножом по нежному горлу юноши. Это оказалось проще, чем я думал.

Скорбящие изумленно ахнули. Один только Аякс Великий сохранял присутствие духа и вышел вперед. Он заголосил:

– Безумие! Это безумие! – он попытался отобрать у меня нож.

Я отпихнул его.

– Будешь со мной драться?

В его глазах блеснули слезы.

– Кузен, мы все скорбим.

– Не так, как я.

– Это и так понятно. Но Патрокл такого бы не хотел. – Аякс указал на пленников. – Он был кротким. Ты забыл?

– Не говори мне, чего бы он хотел. Он умер так, как желал бы жить. А ты что скажешь, Агамемнон? Ты не возражаешь против человеческих жертвоприношений?

Агамемнон, настоявший на том, чтобы прийти на похороны, стоял чуть в отдалении от меня, чувствуя себя не в своей тарелке среди мирмидонян. Краска отлила от его из без того бледного обветренного лица. Он поднял ладони кверху.

– Главнокомандующий одобряет, поэтому продолжим, – сказал я.

Аякс затряс головой и исчез в толпе скорбящих. Никто больше не вмешался, и остальные одиннадцать пленников пали один за другим. С помощью Неоптолема и своих слуг я разложил их вокруг погребального костра. Облегчение ахейцев было почти осязаемым, когда я поднес факел к костру и дерево начало потрескивать. Огонь занялся быстро. Возможно, богам больше моего хотелось поскорее стереть все это с лица земли.

Всю ночь я ходил вокруг костра, поддувая пламя и делая Патроклу возлияния. Когда у меня уже не получалось не клевать носом, я лег, расположившись ближе к пламени, насколько позволял исходящий от него жар, и то проваливался, то снова выплывал из мутного сна.

Мирмидоняне вернулись на рассвете. Они погасили остатки пламени вином, собрали кости и прах Патрокла, положив их в золотую урну, и выложили камнями широкий круг по контуру погребального костра.

– Возведите подпорную стенку и засыпьте сверху землей, – велел я им. – Получится не очень величественно, но сойдет до момента, когда я к нему присоединюсь. Когда закончится война, смешайте его прах с моим и сделайте курган широким и высоким. Он станет его и моим памятником, навечно.

Глава 33

Хотя он ушел раньше меня, я не вижу его тени здесь, под землей. Вокруг меня проплывают бесчисленные призраки других людей, погибших в Трое; их так много, что всех имен не упомнить. Они почти не узнают своих товарищей, с которыми когда-то были неразлучны, или родителей и детей, по которым тосковали. Даже Гектор меня не узнал. Но как только через почву просачивается либация, тени сбиваются в кучу и подставляют свои бесформенные рты, ловя капли, присаживаются на корточки, чтобы полакать из лужиц. Их разум проясняется, память возвращается. Одни приходят в ярость из-за своей смерти или кручинятся из-за несправедливости, с которой столкнулись при жизни. Другие напрягаются изо всех сил, чтобы услышать словечко сверху, узнать новости о супругах, детях и друзьях. А некоторые испытывают счастье, недолго.

Но Патрокл никогда не подходит, чтобы попить меда или крови. Я боюсь, что он от меня прячется. Даже те, кто при жизни обладал добрым характером, могут после смерти стать неприветливыми, такова уж суровая действительность нашего существования. Может, его оскорбили мои подношения на похоронах? Может, они были недостаточны или, наоборот, чрезмерны? Хотелось ли ему коней серых в яблоках, а не черных? Двух других собак? Но здесь, внизу, нам не нужны ни лошади, ни собаки.

Другое объяснение, которое пугает меня больше всего, это то, что он заблудился по пути к чреву Матери. Если это так, то ему не обрести покоя.

* * *

Тень Гектора тоже была неспокойна в те дни и ночи, когда бродила по лагерю мирмидонян. На ночь я убирал его труп в отдельное сооружение, поскольку запах смущал Брисеиду и Ифис. Каждое утро, с первыми лучами я выволакивал его наружу, привязывал к колеснице и трижды протаскивал вокруг могильного кургана Патрокла, который однажды станет и моим.

Ахейский информатор, подкупленный Приамом, сообщал семье Гектора о судьбе трупа:

– После третьего круга Ахиллес отвязывает Гектора и оставляет его лежать в пыли лицом вниз. А потом... – Информатор осекся и с беспокойством глянул на Приама, который сидел, закрыв лицо руками.

– Продолжай, – промямлил Приам. – Ни о чем не умалчивай.

– Тело Гектора лежит на земле без присмотра, пока рабыня Ифис не наберется мужества подойти к нему с кем-нибудь из мирмидонян. Мирмидонянин заносит Гектора обратно в домик, где женщина омывает его тело. Мирмидоняне боятся, что боги разгневаются, если это святотатство продолжится, но предать Гектора огню не решаются. Они скорее навлекут на себя гнев богов, чем ярость Ахиллеса.

Приам поднял слабую руку. Советник Антенор поднялся и провел информатора в кладовую, чтобы отдать ему заработанное. Царь крепко зажмурился, словно отгораживаясь от этой картины изуродованного трупа сына. Но разразился громким плачем. Гордость и стыд стали роскошью, которая осталась у Приама в прошлом.

Елена опустила взгляд. Сегодня семья ее мужа собралась вместе во дворе дворца, чтобы оплакать Гектора. Братья и сестры Париса со своими супругами большую часть дня изо всех сил старались ничего не говорить и не двигаться, боясь Приамовых взрывов ярости и причитаний. Елена с Кассандрой сидели на скамье отдельно от остальных. Елена размышляла над возможными вариантами для себя. Это они с Парисом навлекли на Трою несчастье, и никакой возможности искупить вину у нее нет. Возможно, она сделает всем одолжение, если поможет ахейцам с их заговором и закончит войну раньше, то есть примет участие в Великом Обмане Синона.

Стоявший в одиночестве в углу двора Парис нерешительно приблизился к Приаму и обнял вздрагивающие плечи старика. Приам оттолкнул его со всей, что была, силой своих трясущихся рук.

– Как ты смеешь касаться меня? Я тебя проклинаю! Лучше бы ты вовсе не родился.

– Отец...

– Ты худший из моих сыновей. Ты принес смерть лучшему. Надо было утопить тебя сразу после рождения.

Братья и сестры Париса сделали вид, что не заметили отцовских оскорблений и страданий брата. Гекуба тоже не взглянула на Париса, хотя на ее впалой щеке дергался нерв. Пунцовый Парис шмыгнул к Елене и Кассандре и сел между ними.

Про себя Елена хохотала, но без радости. Чудесная компашка у них получалась: все те, чье присутствие оказалось нежелательным. Елене страстно хотелось сбежать к себе в спальню, к своим драгоценным вещицам из родных мест: шкатулкам из слоновой кости, доставшимся от прабабушек, которые теперь она, возможно, передаст дочери.

Приам злобно взирал на остальных сыновей.

– Вы ничем не лучше Париса. Бездельники! Трусы! Почему вы до сих пор здесь, когда Гектора больше нет? Он единственный был смел и стоил родовых мук своей матери. И теперь его нет, моего милого Гектора. Моего мальчика, моего дорогого мальчика... – Он снова зарыдал.

– Отец, не вини нас. Пожалуйста... – прошептал Деифоб, брат, бросивший Гектора в момент, когда был нужен больше всего. Елена никогда не сможет слышать его голос, не вспоминая при этом, как он толкал ее к стене цитадели и поносил как единственную виновницу в смерти Гектора.

Приам достаточно овладел собой и усмехнулся:

– Видеть больше не могу никого из вас! – Он, пошатываясь, поднялся на ноги. – Просто сидите здесь дальше, бесполезные мальчишки. Устраивайтесь поудобнее, а я все улажу. Я не позволю, чтобы тело вашего брата и дальше подвергалось надругательствам.

Гекуба положила свою тонкую руку на локоть Приама, стараясь его удержать. Ее голос дрожал от страха:

– Что за безумие?

Не обращая на нее никакого внимания, Приам приказал слуге взять повозку и доверху нагрузить сокровищами – мантиями, туниками, покрывалами, треногами, котлами, чашами, золотыми слитками – и накрыть все это простынями.

– Запряги в повозку пару мулов. И приготовь мою колесницу. Я выкуплю тело Гектора.

Гекуба презрительно усмехнулась.

– Ты думаешь, Ахиллес отнесется с уважением к твоим сединам? Ты рассчитываешь на сострадание со стороны чудовища, убившего нашего сына? Он взглянет на тебя один раз и зарежет. У него нет жалости.

– Мне не нужна жалость. Я хочу похоронить своего мальчика. – Прежде чем Гекуба успела сказать что-то еще, Приам приложил ладонь к ее щеке. – Ты думала, я брошу его после всего, что он сделал для нас? Если я сегодня погибну, то обнимая нашего ребенка. Что я за отец такой, если не попытаюсь сделать для него хотя бы этого?

Гекуба медленно выдохнула. Она закрыла глаза и почти неуловимо кивнула.

Когда мулы были запряжены, а гонец Приама Идей уже сидел на повозке, Гекуба приказала слуге принести Приаму чашу, чтобы он совершил возлияние богам. Царь помолился за успех задачи по возвращению тела Гектора, независимо от того, что станется с его собственным телом. Поцеловав жену на прощание, царь вывел колесницу из дворца в окружении плачущих сыновей и дочерей. Елена с Парисом шли по цитадели позади остальных. У Скейских врат Приам отогнал детей прочь и стегнул лошадей по спинам.

* * *

Боги приглядывали за тем, как Приам с Идеем едут по Скамандрской равнине. Иначе как двое беззащитных стариков смогли бы добраться до вражеского лагеря невредимыми с полной повозкой сокровищ? Приам поднял лицо к появляющимся на небе звездам и на некоторое время забыл о войне, забыл о грохочущих колесах колесниц и топоте человеческих и лошадиных ног, давным-давно вытоптавших всю траву. Его выцветшие глаза увидели погруженную в сумерки землю, и ему показалось, что на ней снова царит мир. Он почувствовал непривычный прилив радостного возбуждения и гнал лошадей все быстрее. Приам повернулся к Идею и засмеялся. Он снова был мальчишкой, младшим сыном царя Лаомедонта, мчавшимся в своей красивой колеснице по царству, которое он и не чаял когда-нибудь унаследовать. Агамемнон еще не привел ахейцев, уничтожающих его сыновей. Геракл еще не привез убийц его отца и братьев.

Приам вспомнил Гектора, и его эйфория ушла.

Ни звука не нарушало тишины во время пути. Только удары копыт о землю, дребезжание колес колесницы и повозки да стук сердец отдавался в ушах стариков, когда они подъехали ближе к наспех отремонтированным ахейским укреплениям. Приам был наполовину уверен, что враг за земляными стенами почует его страх, как гончие зайцев. Они с Идеем оставили свой транспорт недалеко от ворот и дальше пошли пешком.

Испуганный часовой заглянул в щель на деревянных воротах ахейского лагеря.

– Стой! Кто идет?

Приам сунул дрожащие пальцы под мантию и достал кинжал. Он вынул его из ножен и протянул оба предмета часовому.

Тот уставился на иностранные символы на лезвии. Его взгляд переместился на костяную рукоять с золотыми полосками, видневшимися под рукой старика, и на ножны, на которых была выбита сцена львиной охоты. Людям его положения редко доводилось видеть столь ценные предметы.

Стражник облизнул губы.

– Ценная собственность, но зачем ты мне это показываешь? Царь Приам послал тебя меня подкупить?

Голос Приама дрожал:

– Ты можешь оставить этот кинжал себе. Я пришел поговорить с одним из ваших предводителей.

Стражник изучал взглядом Приама и Идея.

– Даже представить сложно, что можно послать таких старых людей во вражеский лагерь! Приам, наверное, до ужаса боится рисковать теми, кто помоложе.

Пот блестел на лбу Приама. Он сделал знак Идею, и тот достал из-под накидки скипетр.

– Ты можешь взять и это, – сказал Приам. – Когда-то он принадлежал царю Ура. Тебе нравится?

Глаза стражника округлились, когда он рассмотрел полоски золотого орнамента, инкрустацию ракушечным перламутром и лазуритом.

– Странно, если бы не понравилось. Твой царь рискнул послать тебя сюда. Стариков я не трону. Позорить себя не стану. Но ступайте назад, пока вас не увидел никто другой.

– Не обязательно кому-то знать о том, что ты меня пропустил. Знать будешь только ты... и Ахиллес, – ответил Приам.

В тот же миг часовой забыл о сокровищах. Его глаза сузились, словно он увидел Приама впервые.

– Кто ты такой? Ты ведь не... Вы ведь не сам Приам?

Идей встал, загородив собой Приама, будто его силенок хватило бы для защиты царя.

Часовой распахнул ворота. Он схватил Приама за руку.

– Глупец! Вы стоите больше всех побрякушек Азии. – Он с сожалением покачал головой. – Ваше величество, разве вы не понимаете, как рискуете?

– Мне нужно тело моего сына.

– Горе всех нас превращает в безумцев.

Приам предпринял слабую попытку освободиться.

– Подожди! Подумай! Что ты заработаешь, если сдашь меня? Какова награда за захват в плен человека, который сам бросился вам в руки? Ты ведь проницательный. Возьми скипетр и кинжал, малую часть того, что я тебе дам. Да, я Приам из Трои, и там у меня стоит повозка, нагруженная выкупом за тело сына. Этот выкуп пойдет Ахиллесу, но он мой враг, а к друзьям я гораздо щедрее.

– А что, если я просто отберу у вас весь груз, а вас отправлю обратно в Трою?

– Я устрою такой переполох, что ты не успеешь и глазом моргнуть, как у тебя отберут все до последней безделушки и отдадут вашим предводителям. Не веришь? Если я буду вынужден уйти без Гектора, моя жизнь для меня не будет стоить ровным счетом ничего. С моим телом можно будет обращаться так же, как с его.

Глаза часового забегали, пока он прикидывал стоимость кинжала и скипетра.

– Когда я получу свою долю целиком?

– Будь на посту завтра.

Часовой пожал плечами.

– Отправляй своего человека за повозкой. Я благополучно проведу вас к укрытию Ахиллеса. А за то, что произойдет дальше, я ручаться не могу.

Приам кивнул Идею.

Как только тот вернулся, стражник повел обоих стариков с повозкой обходным путем к укрытиям мирмидонян. К удивлению Приама, в лагере ощущался не триумф, а печаль, подобная той, что царила у него во дворце. Он уловил обрывки грустных песен и прерывистый собачий лай. Большинство воинов удалились на ночь или, как нетрудно было понять по соответствующим звукам, напивались в укрытиях. Стражник признался, что Агамемнон щедро раздавал вино из последней доставки продовольствия из Ахеи, дабы поддержать боевой дух ахейцев. Всякий раз, когда мимо ковылял какой-нибудь кутила, часовой делал вид, что ругает Приама с Идеем, как ленивых рабов.

Когда они добрались до места, Приам был бледен и его трясло от усталости, страха и напряженного ожидания. Он поблагодарил стражника, уверил его, что тот получит свою награду, и велел Идею ждать снаружи. Прерывисто дыша и вознеся безмолвную молитву богам, он шагнул в мое укрытие.

* * *

Поступь его была тиха, как у птахи. Прежде чем я успел обнаружить присутствие Приама, он преодолел разделявшее нас расстояние и упал на колени перед моей кушеткой, на которой я лежал и рассеянно пощипывал струны лиры. От его внезапного появления – болезненного цвета лица, безумных глаз и стоящих дыбом, словно лепестки одуванчика, белых волос – у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я остолбенел и не признал в нем царя Трои.

Я тряхнул головой, потом еще раз, чтобы она прояснилась, спустил ноги на пол и даже ухитрился поднять руку в знак приветствия. Мои компаньоны – колесничий Автомедон и конюх Алцимус – накрывали поздний ужин, стараясь вывести меня из состояния апатии. Они уставились на Приама в не меньшем удивлении, чем я сам, но прежде, чем они успели потребовать от него объяснений, он обхватил руками мои колени и разразился тирадой, которую явно отрепетировал заранее.

– Ахиллес, посмотри на меня и вспомни собственного седобородого отца. Мы с ним должны быть примерно одного возраста. Мы устали от постоянных тревог...

Я потянулся к его костлявым плечам, намереваясь поднять с колен, но он отпрянул. Я сделал знак Автомедону и Алцимусу, чтобы они оставались там, где находились. Я смог бы справиться с престарелым убийцей и без их помощи, если у него имелись такие намерения.

Когда он продолжил свою речь, голос его дрожал:

– Царь Фтии удачливее меня. Он каждый день страшится получить дурную весть о своем сыне, и когда она не приходит, у него еще остается надежда. У меня надежды уже нет. Все мои самые смелые сыновья мертвы. Гектор, самый храбрый из них, моя самая большая надежда, мертв. Сжалься надо мной, над отцом, целующим руку, убившую его детей.

Он нащупал мою руку, и я позволил ему взять ее. Его губы, легкие и сухие, царапнули мою кожу. Его борода щекотала.

– Ты осмелился прийти сюда? Ты храбрее всех своих сыновей, – сказал я.

– Разве твой отец не сделал бы того же для тебя? Или Гектор для своего сына? Ахиллес, благородный Ахиллес, молю тебя, отдай мне моего мальчика.

Теперь, когда он объявил, зачем пришел, он забыл о своих лукавых доводах и разрыдался. Слезы потоком катились по его щекам. Его грудь вздымалась. Он хватал ртом воздух. Автомедон и Алцимус опустили головы. Я тоже опустил. Казалось, на мои плечи навалился груз. Мысленным взором я увидел Пелея, оплакивающего меня в своем дворце. Увидел свою мать на смертном одре, услышал ее предсмертный хрип. Увидел Патрокла, моего бедного пронзенного Патрокла, и застонал от горя, столь же безутешного, как в тот миг, когда мне сообщили о его гибели. Перед моими глазами пролетело бесчисленное количество других лиц – множества друзей, которых я лишился на этой безжалостной Троянской равнине. Я увидел Патрокла. Патрокла, Патрокла.

В настоящее меня вернуло ощущение того, что Приам сжимает мои ноги. Он повис на мне, будто не столько умоляя, сколько стараясь удержаться и не упасть.

Я взял его руки.

– Если бы только наши слезы могли вернуть их к жизни, они бы уже сидели рядом. Я временами в самом деле думал, что мое горе или моя злость сможет вернуть его, но все, что я делаю, не приносит результата. – От этого осознания, от чувства пустоты внутри у меня все заныло. Конечно, я всегда понимал, хотя в той же степени не хотел в это верить. – Они живут в нашей памяти, пока живы мы сами. А это ведь означает, что мы должны о себе заботиться? Встаньте и сядьте рядом со мной, ваше величество.

– Нет, – отрезал Приам. – Ты думаешь, я смогу спокойно сидеть, пока мой сын лежит облепленный мухами? – Придя в себя, он чуть ссутулился и сдался, приняв мою помощь. Его суставы скрипели и хрустели, когда я помогал ему встать на ноги.

Усадив его на кушетку, я укрыл его трясущиеся ноги покрывалом.

– Я вас ненадолго оставлю, наедине с вашими мыслями.

Автомедон, Алцимус и я вышли из укрытия на свежий ночной воздух, где нас дожидался Приамов гонец с целой повозкой выкупа. Одного взгляда на поклажу было достаточно, чтобы убедиться в том, что Патрокл получит достойную замену телу Гектора.

Я выбрал среди вещей в повозке лучшие мантию и тунику, чтобы обернуть ими Оплот Трои. Приам не должен увидеть его истерзанный труп до тех пор, пока не отъедет подальше. Когда я попросил Брисеиду и Ифис омыть и натереть тело, они заулыбались почти блаженно, хотя работа была ужасной. Когда все было готово, я водрузил завернутый в саван труп на носилки, а мои друзья помогли погрузить их на повозку. Даже приторная пикантность ароматных масел, ладана и мирры не могла заглушить смрада разложения.

Вернувшись в укрытие, я пригласил Приама разделить со мной трапезу. Сегодня наше горе примирило нас, и мы могли начать с ним смиряться. Но завтра троянский царь и я снова должны стать врагами.

Он едва притронулся к холодной баранине, хлебу и вину, которое я сам налил ему. Приам бросил несколько крошек на пол в качестве подношения и тихо проговорил:

– Солнечный Бог Земли, позови дух Гектора есть и пить с тобой вечно.

Его подергивающееся лицо выдавало нетерпение взглянуть на сына, увидеть то, что невозможно будет забыть. Время от времени наши взгляды встречались, и мы вздыхали.

Наконец я сказал:

– В иной ситуации мы могли бы стать друзьями: вы, Гектор и я. Но сейчас значение имеет лишь то, как мы закончим войну.

– Она закончится, и на ее место придет другая печаль. Но меня здесь уже не будет, и я этого уже не увижу. – Приам поднял кубок, приветствуя неизбежность смерти, и я тоже поднял свой. – Ты веришь в богинь, которые прядут нити судьбы, Ахиллес? Что предопределили эти богини, тому и быть. Я надеюсь, что тебе они уготовили возвращение домой, во Фтию, чтобы ты наполнил остаток жизни своего отца радостью. Я уверен, что ты для него значишь то же, что Гектор значил для меня.

Я отвернулся, потому что глаза мне защипало от слез, и смотрел, как Алцимус принес трехногую жаровню и поставил возле Приама. Алцимус раздул тлеющие угли, подняв дымные завихрения.

– Боги послали моему отцу славу, приключения, богатство, трон и лучшую из жен, но всего одного сына, – сказал я. – Когда моя мать умирала, она предсказала, что я проживу короткую жизнь, если выберу путь воина, и стану старым, как вы, если останусь дома. И вот я здесь, в вашем царстве, заставляю страдать вас и ваших детей, хотя должен был заботиться о своем отце на закате его лет.

– Я ручаюсь, он гордится славой, добытой тобою за мой счет, как гордился бы я, если бы мои сыновья заставили плакать твоего отца.

Мы изучали друг друга с новым, беззастенчивым любопытством. До этой ночи я считал Приама глупцом. Теперь я восхищался им и испытывал сожаление.

Перед тем как встать из-за стола, я спросил:

– Сколько времени вам понадобится, чтобы похоронить Гектора?

– Девять дней, чтобы оплакать его тело и насобирать в горах дров. На десятый мы совершим обряды; на одиннадцатый возведем ему курган. – Приам протяжно вздохнул. – На двенадцатый, я полагаю, мы должны возобновить сражения.

Я сжал его правое запястье в знак согласия. И хотя я сделал это осторожно, все же почувствовал каждую тонкую косточку под прозрачной кожей.

– Ахейцы отнесутся к вашей просьбе с уважением. Я за них ручаюсь. А теперь вы с гонцом должны поспать. Женщины приготовили постели. Мой колесничий разбудит вас до рассвета, чтобы вы точно добрались до Трои в целости и сохранности.

– Спасибо тебе, царевич Ахиллес, – ответил Приам.

– Спите хорошо, царь Приам.

Ифис отвела двоих мужчин в маленькую комнатку, где она раньше лежала в объятиях Патрокла. Сегодня она спала на кушетке одна, как делала теперь каждую ночь. Я лег рядом со своей Брисеидой и крепко прижал ее к себе.

Утром, когда Автомедон пошел будить троянцев, Приам и его спутник уже исчезли, так же как и их повозка.

Глава 34

В то время как Приам, опьяненный успехом и ужасом, нахлестывал лошадей, мчась по равнине, Елена спешила по Пергаму на встречу со своим связным. Амата несла факел и освещала хозяйке путь.

На этот раз ахеец Синон будет не один. Той же ночью он послал Елене весточку через Амату с помощью сотрудничающего дворцового раба о том, что Одиссей готов проверить ее верность делу ахейцев.

Одиссей – враг детства с каменным сердцем. Пока Елена прокладывала путь к храму Девы, в ее сознании мелькали горькие воспоминания, те мучительные недели, что Одиссей с микенцами провели во дворце ее отца, их небрежная жестокость к нему, крушение ее романтических надежд. Ей было так больно вспоминать это, будто не отделяли те события от настоящего момента долгие годы. Но все же они прошли и принесли войну. Люди, которые вынудили ее вступить в первый брак, пришли в Трою за ней по пятам, чтобы забрать ее у второго супруга.

Ей нужно подавить свою ненависть, хотя бы ненадолго. Она не может допустить, чтобы Одиссей прочитал это на ее лице.

Как странно было красться в предрассветных сумерках со служанкой по цитадели, где раньше она беззаботно прогуливалась с Парисом. В самом начале он приводил ее к Дарданским вратам послушать волнующие звуки города. Парис с воодушевлением описывал ей винные магазины и уличные кухни, базарные прилавки, где выменивали и покупали разные продукты, ткань и посуду; дома, где женщины предавались пьяному разгулу с чужими мужчинами. Как только где-то раздавались пьяные крики или вспыхивали шумные драки, Парис крепче прижимал ее к своей груди.

Теперь на улицах было тихо, если не считать неумолкающего завывания ветра. Не стало ни деревьев с их скрипящими ветвями и шелестящей листвой, ни молодой поросли. Все ушло на древки для копий и стрелы. Осажденные горожане жгли вместо дров мусор; едкий дым из отверстий в трубах их домов заносило в Пергам.

Елена из-за Париса опаздывала на сегодняшнее свидание. Ахейцы будут расхаживать по сумрачному храму, гадая, откликнется ли она на их краткие призывы. После смерти Гектора Парис настоял на том, чтобы снова спать в одной кровати с Еленой, хотя его попытки физической близости она отвергала и, когда он заговаривал с ней, лежала безучастная, как труп. Сегодня он прилип к ней, плакал по Гектору и в отчаянии терся о ее бедро.

В конце концов он уснул. Елена бесшумно оделась и, встав у изножья кровати, изучала мужа в тусклом свете лампы. Он лежал на спине и тихо похрапывал, не ведая, как всегда, о ее внутреннем смятении. Лицо у него чуть обрюзгло. Давало о себе знать вино. Хотя царевич по-прежнему был красив. Его прекрасные глаза окружала сетка морщин.

Он пошевелился. Его затуманенный взгляд блуждал по полуодетой Елене.

– Елена? Рановато еще. – Под тонкими простынями угадывались признаки полового возбуждения.

– Я хочу сходить к своей богине.

Парис простонал и уткнулся лицом в пухлую подушку. Через несколько мгновений храп возобновился. Елена внимательно посмотрела на его затылок. Как прежде она ценила каждый его волосок! А теперь собиралась предать. Предать второго мужа, покинуть еще одно супружеское ложе. Внутри у нее все затрепетало. Синон не намекнул ей, что это будет за проверка, но обещал, что в случае успеха ей будет гарантировано безопасное возвращение в Лакедемон. Обратно к Гермионе.

– Ахейцы помогут вам, госпожа, – сказала Амата, когда они остановились возле храма Девы. Стражники-грифоны взирали на них, их страшно изогнутые клювы, казалось, стали острее. – Вам всего лишь нужно доказать, что вы расположены к ним в той же степени, что и они к вам.

Раньше в столь ранний час двери храма запирались изнутри. После смерти Гектора Гекуба настояла на том, чтобы у измученных войной троянцев доступ к богине был и днем, и ночью. Стражники охраняли храм, чтобы никакой предатель или лазутчик не смог похитить Девичий камень, но сейчас снаружи охраны не было. Елена выглянула из-за двери, но не увидела, чтобы кто-то ходил с обходом по колонному залу.

Порыв ветра почти заглушил голос Елены:

– Амата, как они решили вопрос со стражниками?

– Об этом нам беспокоиться не нужно.

Подкупили, конечно.

После темноты снаружи Елениным глазам потребовалось чуть привыкнуть к свету пылающих в канделябрах факелов. Она направилась во внутреннее святилище. Лицом к входу стоял Одиссей, – его Елена сразу узнала, хотя не видела без шлема с тех пор, как он вторгся в ее дворец. Его лицо осунулось, в каштановых волосах появилась седина. Второй человек, незнакомый, не Синон, сидел на корточках сбоку от алтаря, и его лицо было поднято словно в безмолвном общении с Девичьим камнем или в задумчивости.

– Ты опоздала, – укорил ее Одиссей.

– Вся семья скорбит, – ответила Елена. – Мы сидим до полуночи. Нужно было позволить им увидеть, что я пошла сюда?

Сидевший на корточках повернулся. Однажды какой-то человек, приехавший откуда-то в Трою, показал Елене свою кошку, гибкое существо из Египта, напоминавшее гораздо более крупных львов – любимцев художников. Животное проснулось от Елениного прикосновения и встало, потягиваясь, – казалось, оно расправляло каждое сухожилие, каждый мускул маленького тела. Этот мужчина, производящего впечатление роста, встал похожим образом. Он излучал звериную ловкость и желание ее использовать.

– Значит, это и есть Елена из Трои, – произнес он.

– А ты?.. – поинтересовалась Елена.

– Диомед, – представился он.

– А где Синон?

– Держится подальше от города, – пояснил Одиссей. – Не хочет привлекать к себе внимания.

Огромный Диомед жестом указал на закупоренный сосуд на столике для подношений.

– Это тебе.

Елена подняла одну бровь.

– Мы что-то празднуем?

В глазах Одиссея не отразилось улыбки.

– В вине, которое внутри, содержится снотворное. Одной чаши будет достаточно, чтобы погрузить в глубокий сон человека среднего размера. Ты возьмешь его с собой во дворец.

– Усыпить их всех! И как я об этом не подумала? Троянцы могли бы избежать смерти в бою, уже хоть что-то.

Диомед сплюнул на пол.

– Мне казалось, Синон сказал, что она нам поможет?

– Не беспокойся, – сказал Одиссей. – Она может нас презирать, но свою выгоду понимает.

Елена изобразила примиряющую улыбку, мысленно ругая себя.

– Вы ведь способны понять мои опасения? Синон ничего не рассказал мне о ваших планах. Что я должна для вас сделать?

– Царь Приам скоро вернется из ахейского лагеря, – сказал Одиссей. – Он подкупил одного из наших часовых, чтобы тот позволил ему встретиться с Ахиллесом, и сегодня ночью отправит ему вознаграждение. Мы хотим, чтобы ты перехватила слугу, которому поручено доставить его.

– И пустила в ход вино?

– Правильно. Снотворное работает быстро. Раб, друг Аматы, возьмет повозку. Он прикатит ее в храм и положит в нее кое-что еще. Стражам на Скейских вратах известно, что из цитадели должен выехать слуга с подкупом Приама, и потому они не станут досматривать повозку. Когда раб окажется на полпути к нашему лагерю, мы заберем у него повозку и отправим назад в Трою. Все очень просто.

В животе у Елены все скрутило от нехорошего предчувствия. Она поняла, что собирается украсть раб по наущению ахейцев: древнее сердце Трои, источник веры и храбрости троянцев – священный байтил. Исчезновение Девы вдобавок к тому, что они лишились своего Оплота, Гектора, может наконец сломить их.

Елена перевела взгляд на Девичий камень, на впадины глаз богини, бесстрастную щель ее рта. Помочь ахейцам, взять на себя ответственность за причинение троянцам такого убытка? Но война должна как-то закончиться. Победители будут даже милосерднее в том случае, если троянцы потеряют волю к борьбе, нежели станут биться до конца.

– Пойми, Елена из Лаконии, – сказал Одиссей. – Если из-за этого Троя падет, твоей крови будут одинаково жаждать как ахейцы, так и троянцы. Но падет именно Троя, не ошибись. Прояви проницательность: покажи ахейцам, что ты вернулась к своему народу. Ты заложишь первые камни в основании моста, который приведет тебя обратно в Ахею, практически без риска и усилий с твоей стороны. А мы будем знать, что ты готова помочь нам с финальным Великим Обманом.

До этого мига Еленины надежды быстро крепли. Теперь они растаяли; она и забыла, что это лишь подготовка к Великому Обману.

– Пока тебе не нужно тревожиться о последней стадии, – добавил Одиссей. – Когда придет время, твоя роль будет такой же простой.

Елена взглянула на сосуд на столике для подношений.

– Слуга Приама просто уснет, и все?

Одиссей улыбнулся.

– Из-за нее погибло столько народу, а она беспокоится за какого-то раба, – усмехнулся Диомед. Его сверкающие глаза следили за тем, как двигается Еленино тело, пока она приближается к столику.

Амата опередила хозяйку и взяла сосуд, закрыв собой алтарь, чтобы та его не увидела. Елена повернулась и пошла к выходу из святилища, не заметив торчащую из-за алтаря ногу. На ней не было обуви. Не заметила она и липкую темную лужу чуть дальше. Она вышла в серый рассвет, миновав грозных грифонов, и снова удивилась, куда же подевались стражники.

* * *

Ветра, задержавшие ахейский флот в Авлисе, точно не бушевали так, как в Трое в первый нескончаемый день плача над трупом Гектора. Или так уж хотелось верить Елене. Троянцы страдальчески выли один громче другого на протяжении всего дня, а после того, как все скорбящие удалились спать, ветра продолжили задувать в дымоходы и грохотать ставнями.

Елена боялась, что Парис не сможет уснуть, хотя его облегчение по поводу того, что престарелый отец осуществил то, чего не смогли сделать царевичи, было почти осязаемым. Но он просто отключился. Елена взяла со столика чашу и вытащила из-за подушки на кушетке сосуд с отравленным вином. Прижав все это к груди, она пошла по продуваемым сквозняками коридорам дворца.

Приам подтвердил близким, что слуга повезет подкуп в ахейский лагерь. Сказал им, когда и откуда тот отправится. Имени гонца он не назвал, но Елена не сомневалась, что легко определит это сама.

Покрытый глазурью сосуд с вином норовил выскользнуть из потных ладоней. На каждом темном повороте Елена боялась столкнуться с Гекубой, Деифобом или кем-то еще из родственников Париса. Что она ответит, если они спросят, куда она идет? Повернет ли она назад и отступится от своей миссии? Но ей нельзя подвести ахейцев. Если она не справится, сколько еще пройдет времени до того, как ее крови начнут жаждать не только половина горожан, но и вельможи Приама? Один только измученный, убитый горем царь рискнет ее защищать. Парис на это не способен.

Двор утопал в темноте. Факелы догорели и погасли. Наверху неслись облака, периодически закрывая луну. Хорошо, что хотя бы стены давали какую-никакую защиту от ветров. Только вчера на этом месте Приам осыпал бранью своих сыновей перед тем, как пуститься в путь к ахейскому лагерю, но даже тогда он не направил свой осуждающий перст на нее. На протяжении всей безжалостной войны он ни разу не обвинил Елену и первым стал защищать ее и свое решение оставить ее в Трое. Но он не сможет спасти ее, если Троя падет.

Она должна сделать то, что должна.

Елена нашла слугу Приама на крытом переднем дворе. Он запрягал мулов в повозку. Почувствовав ее присутствие, удивленно посмотрел на нежданную гостью. Его ясные, окруженные сеточкой морщин глаза, моргая, смотрели на Елену.

– О боги, госпожа. Уже поздно, а вы не спите.

Вымученная улыбка застыла на Елениных губах. Вторую ночь подряд Приам возлагал на пожилого гонца Идея опасную, полную испытаний миссию, а на сей раз и вовсе посылал его одного, в бурю. Вероятно, верил, что возраст Идея и гарантированная должностью неприкосновенность его защитят. А возможно, он не доверял никому другому.

Елена посмотрела на сосуд с вином в своих руках.

– Я... Я не могла уснуть. Трудный был день.

Идей печально кивнул.

– Такой, что я надеялся никогда не увидеть. Старики не должны переживать молодых. Эта война... – Он покачал головой.

– Ужасна, – закончила за него Елена.

– Мы должны постараться запомнить его таким, каким он был, в расцвете своих сил. Хотя, конечно, я помню, когда он был совсем малышом, как сейчас его бедный мальчик, Астианакт. – Идей усмехнулся. – Он любил наблюдать за мной, когда я готовился в дорогу. Любил играть с мулами.

– Он всегда любил лошадей. И, полагаю, мулов тоже.

– Это да. Такой был ласковый, тихий мальчик. Всегда находил правильные слова. Задавал вопросы не по возрасту и обдумывал мои ответы, будто в них имелся какой-то скрытый смысл. Эх, какой царь бы из него получился! – Идей погладил мула по морде.

Елена не могла найти подходящих слов утешения. И пробормотала:

– Хороший царь.

А теперь Гектор лежал на носилках в тронном зале, который должен был унаследовать, и источал зловоние. Приам настоял на том, чтобы выставить там тело сына на девять дней. Обезумевший отец сидел рядом с трупом и сжимал его руку, отчего с нее слезали остатки кожи. Позеленевшие рабы отгоняли мух. Когда опустели емкости паровых дистилляторов для духов, Приам приказал выпороть виновных. Он ругал дочерей за то, что они не справлялись с непосильной задачей приукрасить тело. Семья и слуги Приама были потрясены, но он не желал никого слушать, ополоумев от горя.

До начала второй половины дня во дворец ровным потоком тянулись скорбящие, но ужасная молва, разлетевшись, прекратила поток. Троянцы предпочли запомнить своего героя, как Идей, сильным и живым, своим Оплотом. Они сидели на улицах, рвали на себе волосы, царапали лица, посыпали головы пылью и раздирали одежду, как в момент гибели Гектора.

После того как из оскверненного тронного зала удалились последние горожане, Гекуба, рыдая, села у закрытых дверей и стала призывать мужа сжалиться над матерью, которая вынуждена терпеть смрад от своего мертвого сына, вынуждена лицезреть своего ребенка в столь жутком состоянии. Она умоляла Приама хотя бы накрыть Гектора и хотя бы после смерти придать ему достойный вид.

– Троянцы не желают торжествовать над его разложением, как ахейцы, – молила она. – Наш сын никогда не был чем-то отвратительным.

Двери тронного зала открылись, и Приам упал в объятия жены. Он разрешил слугам положить Гектора в терракотовый ларнакс с изображениями скачущих диких коней. Опуская крышку, слуги не могли скрыть болезненных улыбок.

– Хороший царь, – повторила Елена. Она протянула Идею чашу. – Я... Меня мучила жажда. Теперь я ее утолила, но не пропадать же хорошему вину?

Старик улыбнулся, Елена увидела, что большая часть зубов у него разрушена.

– Вы очень добры, госпожа. Сегодня можно каплю, но, надеюсь, оно не слишком крепкое. В юности от вина я делался смешливым. Теперь оно смеется надо мной. – Идей плеснул несколько капель во славу богов и Гектора. Поднес чашу к губам.

Елена не стала дожидаться и смотреть, выпил ли он все до дна. Она торопливо пожелала Идею доброй ночи и с сильно бьющимся сердцем поспешила обратно в спальню. Легла рядом с Парисом и задремала. Ей привиделась разгневанная богиня и лежащий в продуваемой ветрами цитадели старик, уснувший мертвым сном.

* * *

Служительницы храма обнаружили пропажу на рассвете.

Созванные высшей жрицей подданные Приама толпились в цитадели, в теменосе храма Девы и в самом храме. Высшая жрица, царица Гекуба, стояла на коленях во внутреннем святилище и простирала вытянутые руки к пустому постаменту. Ее вуаль перекосилась, обычно безукоризненно уложенные волосы пребывали в беспорядке. Древний байтил, стоявший на этом месте с тех пор, как возвели стены Трои, исчез.

Гекуба устремила яростный взгляд запавших глаз на собравшихся в святилище троянцев. Голосом, хриплым от всенощных рыданий на полу возле ларнакса своего сына, она приказала:

– Выйди вперед любой, кому что-то известно об этом злодеянии!

Ее требование шепотом передавали по всему храму и дальше на улицы. Ответа не последовало. Троянцев окутала гнетущая тишина. Гекуба разорвала ее своим воплем. Троянцы в храме тяжело вздыхали и покачивались из стороны в сторону.

– Горе Трое! – возопила она. – Горе троянцам! Богиня отворачивается от вас. Предатель заставил ее обратиться в бегство.

Люди в храме вглядывались в лица друг друга. Снаружи они толкались и пихались, завывали и плакали.

– Кому-то известно, кто украл Девичий камень, – вопила Гекуба. – Кто-то знает, кто перерезал горло стражникам храма в ее святилище прямо на виду у богини. Такое злодеяние будет наказано. Дева требует возмездия! – Она оглядела присутствующих столь пронизывающим взглядом, что каждый мужчина и каждая женщина почувствовали себя так, будто их внутренности вывернули наизнанку.

Виновные не выступили вперед, чтобы молить о прощении.

Наконец Гекуба с омерзением подняла ладони. Она разрешила троянцам разойтись.

Елена вышла из святилища, опираясь на руку Аматы. Остальные медленно двинулись за ней следом, перешептываясь и бормоча себе под нос.

Глава 35

Парис, возможно, подозревал, что его жена приложила руку к исчезновению Девичьего камня. Возможно, задумывался над ее постоянными посещениями храма, над тем, что, просыпаясь глубокой ночью, не обнаруживает ее рядом. Опасался, что она тайно договаривается с ахейцами о возвращении к первому мужу.

Но наверняка он знал лишь то, что должен вернуть ее любовь, и вернуть сейчас. И хотя Парис по-прежнему отказывался взять на себя ответственность за то, что привез ее в Трою, ответные действия ахейцев все же причинили зло троянцам. Он должен исправить ошибки, совершив непревзойденный подвиг. Он должен спасти свой народ и тем самым напомнить Елене о том, что когда-то она любила его так сильно, что оставила ради него своего ребенка. Ахейцы вырвали сердце Трои, а теперь Парис вырвет сердце ахейцев.

Он стоял в залитом солнцем дворе своего дома и, подняв руки, восхищался наручами из чеканной бронзы. Они, подаренные Гектору гордым сыном Приама, защищали Оплот Трои на поле боя. Сегодня Парис надел их для внешнего эффекта. Илу, слуга Париса, опустился на колени у его ног и затягивал на его голенях ремни гибких оловянных поножей, которые когда-то прилегали к мускулистым ногам Гектора. Парис будет соответствовать образу, когда с грохотом полетит по равнине на своей колеснице, торжествуя после проделанной за день работы. Он уже видел, как троянцы выбегают из домов приветствовать его, снова провозгласив своим любимым царевичем.

Он улыбнулся, посмотрев вниз на Илу. Помнил ли юноша то время, когда троянцы обожали золотого царевича и снисходительно пожимали плечами, узнав о его неудачах? Сейчас они гневно осуждали его за смерть своего чудесного Гектора. Их надежды льнули к сильным рукам Гектора, а его последний вздох унес эти надежды с собой. Страдания горожан усугубила Дева, переметнувшаяся в своем расположении к ним, прямо как ее приверженка, Елена из Ахеи, Елена из Трои.

Пришла пора Парису запылать, как головня, и расчистить путь для лучших воинов. Осмелевшая Троя все еще способна выиграть войну, несмотря на утрату Оплота и Девы. Парис станет тем героем, который сделает победу возможной.

Илу протянул Парису его накидку из леопардовой шкуры, посмотрел хозяину в глаза и опустил взгляд. Парень был красив, высок и строен, семнадцати лет от роду. Парис насладился им раз или два. Иногда, в подпитии, Парис доверялся симпатичному парню, но сейчас он подавил в себе желание рассказать ему о том, что задумал совершить. Если Илу проболтается, это уменьшит эффект от блестящего возвращения Париса. Елена никогда не желала его больше, чем когда он одевался для участия в бою. Конечно, Парис не рассказал жене о происхождении своей леопардовой накидки – подарка отца Андромахи ко дню их обручения.

Илу поправил накидку, пригладил ее, задержав на ней свои пальцы.

– Вот и все, – сказал Парис. – Хотя подожди.

– Да? – отозвался юноша.

– Передай моей жене сообщение.

Илу повесил голову.

– Попроси ее помолиться за мой успех. Скажи ей, что она будет гордиться мужем.

Парис смотрел, как Илу спешит прочь, недоумевая, что стало причиной угрюмости парня. Никто в Трое не станет надувать губы, когда он войдет в город через Скейские врата со своим военным трофеем. Никто, ни троянец, ни ахеец, уже не назовет его трусом или беспомощным искателем удовольствий.

Парис сунул за пояс кинжал, не имея намерения пускать его в ход. Много лет назад одна знакомая девушка, травница, чье имя он запамятовал, рассказала ему про яд такой силы, что одной маленькой капли было достаточно, чтобы убить даже самого сильного воина. Парис попытался представить себе лицо этой девушки, благодаря ее про себя. Потом он повесил на плечо колчан со специально подготовленными стрелами и снял с колышка в стене верный лук.

В последний день перемирия он будет единственным вооруженным мужчиной. Троянцы насыпали могильный курган Гектору. Приам дополнительно возвел для Гектора шестую колонну у подножия Дарданской башни, чтобы герой продолжал защищать город, который перед ним преклонялся. Приам будет в ярости из-за отсутствия золотого царевича во время проведения обрядов. Парис проезжал через Скейские врата и почти слышал отцовские упреки, разносимые ветром, который трепал его торчащие из-под шлема кудри. Старику было неведомо о чести, которую Парис планировал оказать Гектору.

Дорога до мыса оказалась короче, чем ожидал Парис. Он подогнал лошадей настолько близко к месту назначения, насколько осмелился, а оставшееся расстояние прошел пешком. Сколько дней он провел в этом приятном месте или в тенистой бухте внизу в объятиях той или иной возлюбленной. Там он лежал с травницей – ах, теперь он видел ее, миниатюрную и красивую, с каштановыми волосами. Ахейцы выбрали хорошее место для могилы своего павшего товарища, Патрокла. Парис перевел взгляд на пляж и мерцающее внизу море, а потом снова на свеженасыпанный курган. Скоро землю, насыпанную на обрушившиеся стенки погребального костра Патрокла, укроет зеленый травяной ковер.

Парис присел за курганом на корточки и стал ждать.

* * *

Его ни о чем не подозревающей добычей был я. Я брел по пляжу, смутно различая хруст гальки под подошвами сандалий, и морской бриз холодил мне грудь. После похорон Патрокла я каждое утро проводил возле его могильного кургана, теряясь в воспоминаниях и планах. Сегодня бродил так в последний раз. Завтра перемирие закончится и сражения возобновятся. Мне снова придется вооружиться.

Вечная слава меня больше не волновала. Я больше не стремился стать песней на устах каждого сказителя. Вместо этого я сосредоточу свои усилия на окончании войны, чтобы жертва Патрокла не оказалась напрасной. Уж слишком затянулась эта бойня, горе с обеих сторон и тошнотворная растрата жизней. Мне нужно довериться навыку Автомедона править лошадьми и собственной руке, сжимающей копье, и когда война закончится, Пелею придется назначить для мирмидонян нового предводителя.

Прикрыв глаза от ярко сверкающего на солнце моря, я представил себе, что на горизонте поблескивает Ахея. В последнее время во мне загорелась надежда снова увидеть Фтию – сначала зыбким мерцанием, а потом уверенно пылающим пламенем.

Мне приходило в голову, что еще не поздно сойти с пути воина. Я мог бы вернуться из Трои к длинной мирной жизни, которую пророчила мне мать в том случае, если я откажусь от войны. Мысленным взором я видел дрожащего от радости отца и себя, переступающего порог дворца вместе с Неоптолемом и Фениксом. Что более достойное способен сделать единственный сын, кроме как защитить своего родителя на закате дней? И хотя Пелей ни разу не упрекнул меня в том, что я им пренебрегаю, мы оба знали цену гордости и амбициям.

Я должен лучше наставлять собственного сына. Если фтийцы согласятся, я вскорости приму на себя бразды правления, а Неоптолем станет предводителем мирмидонян.

Вздохнув, я зачерпнул пригоршню песка и позволил ему ускользнуть сквозь пальцы. Песчинок было неисчислимо много, как павших защитников Трои. Неоптолем получал удовольствие от разрушения. Способен ли он когда-нибудь стать достойным одобрения военачальником? Его безжалостную жилку надлежит направить в нужное русло с помощью боевой подготовки, обучение поможет ему если уж не понимать, то хотя бы отличать хорошее от дурного. Да, я должен прилагать все усилия, чтобы учить его, как Феникс и Хирон учили меня.

Я начал взбираться по каменистому склону от пляжа, и меня окутал золотой солнечный свет. Моя плоть, так долго пребывавшая в зябком оцепенении, затрепетала от предвкушения. Я замер, во всей полноте восприятия услышав жужжание насекомых, которые летали между живучими, льнувшими к нависающим над обрывом камням маленькими цветочками. На Патрокловом кургане прихорашивала перышки воробьиха. Заметив мое приближение, она наклонила набок головку и не делала попыток улететь. Патроклу явно должно было нравиться это спокойное место.

Я припал к кургану, положив ладони на островок прорастающей травы.

– Война почти закончилась, – сказал я, обращаясь к Патроклу. – Одиссей... – при упоминании этого имени мне будто уксусу на язык плеснули, – придумал какую-то хитрость, чтобы взять Трою, но войну все равно выигрывают в честном сражении. Если я переживу эти последние дни, то вернусь во Фтию. Не думай, пожалуйста, что я тебя бросил. Пока что мое место среди живых, но придет день, когда мы будем покоиться вместе.

Я был так увлечен, что не услышал звона тетивы. К тому времени, как я почуял чужое присутствие, пущенная не туда стрела застряла у меня в пятке. Я опрокинулся на спину. Воробьиха на кургане встрепенулась и улетела.

– Не давай клятв, которые не можешь выполнить, – произнес появившийся из-за кургана Парис.

Я с отвращением посмотрел на пронзившую мое сухожилие стрелу.

– Мне приходилось видеть маленьких девочек, которые целятся лучше тебя.

В ответ на оскорбление Парис, как всегда приветливый, улыбнулся. Он снял шлем, уронив на один глаз прядь черных волос, и встал надо мной в своей безвкусной леопардовой накидке.

– Тише, Ахиллес. Нет смысла бороться с неизбежным.

– Бросай свой лук, трус, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Подними кулаки. Сейчас мы как нельзя более на равных.

Он засмеялся.

– Ш-ш-ш. Проведи последние мгновения, прощаясь со своим другом, поскольку ты никогда к нему не присоединишься. Ты отправишься со мной в Трою, во всяком случае твой труп. Троянцы вывесят тебя на стенах цитадели – подходящий конец для человека, уничтожившего наш Оплот. А потом мы отдадим твои кости собакам. Твой дух никогда не упокоится. – Он произнес все это без злобы.

Я попытался встать, и он быстро отступил назад. Моя раненая нога подкосилась. Я рухнул на колени.

– Яд?

– О, не надо смотреть так сердито. Твоя смерть могла бы наступить в гораздо менее погожий день. А сейчас солнце светит, ветра нет. Закрывай глазки и отдыхай.

Воробьиха, маленькая посланница богов, уже снова прихорашивалась на кургане. Она с любопытством смотрела на меня. Мне хотелось, чтобы она передала историю вероломного предательства Париса на небеса.

– Выстрелить в безоружного человека во время перемирия. Твой отец будет очень горд. – Пот градом лил по моему лбу. Я хотел смахнуть его, но рука не слушалась. Все тело ныло.

– Я поразил лучшую цель этой войны.

Я попытался тряхнуть головой, чтобы жгучий пот не щипал глаза. Мышцы шеи отказались повиноваться. Каким-то образом я сосредоточил внимание на своем трусливом противнике и с трудом втянул воздух в сжимающиеся легкие.

– Ты не мог... встретиться со мной... как мужчина? Как Гектор... в конце концов.

– Неважно, каков способ. Результат один.

Я с глухим звуком повалился лицом в траву. Усилие, предпринятое, чтобы повернуть голову и лечь щекой на свежую зелень, оказалось почти нечеловеческим.

– Приам не... осквернит меня.

– Почему же это? Ты не можешь ожидать для себя почестей, в которых отказал Гектору. Послушай, у меня нет желания бахвалиться над умирающим. Я же не ты. Однако обнадеживать умирающего напрасной ложью опасно, особенно того, кто не будет похоронен.

– Положите... меня... с Патроклом.

Он не ответил. Водрузив на голову шлем и продолжая смотреть на меня, он уселся ждать. Он то и дело глядел на море и напевал себе под нос мелодию. Когда я наконец перестал дышать, он выждал еще немного, а потом присел на корточки и проверил признаки жизни. Удовлетворившись, он взял меня за ноги и потащил к своей колеснице.

Глава 36

Так я пал. Я – победитель Гектора. Я, сокрушивший бесчисленное количество блестящих героев. Меня, так долго избегавшего смерти, погубил самый презренный трус во всей Трое.

Трижды я налетал на Париса в безумной и тщетной попытке. Трижды я пытался сбить шлем с его головы и схватить за горло. Мои руки проходили сквозь него. Я мог только в ярости смотреть, как он волочит мое тело к своей колеснице, но защитить собственное достоинство после смерти я был, как и Гектор, бессилен.

Обливаясь потом от непривычного напряжения, Парис запихнул меня в колесницу, уложив в позу эмбриона, а рядом пристроился сам. Ехал он осторожно, чтобы мои руки и ноги не свешивались: ему не хотелось попортить свой трофей до приезда в Трою. Он то и дело перекладывал поводья в левую руку, чтобы поправить свои военные браслеты или позаимствованный шлем. Парис сиял улыбкой, представляя себе, какое впечатление произведет на свой народ тем, что устроил для него самое желанное зрелище из всех, что видели опухшие от слез глаза людей с самого начала этой войны.

В бессилии и отвращении я парил впереди собственного трупа, ища способ не дать Парису въехать в цитадель. Я столкнулся лицом к лицу с Еленой. Она смотрела вниз с Дарданской башни на возведенную в честь Гектора колонну. В руке она сжимала обещанное подношение – жеребца из слоновой кости, которого намеревалась положить перед колонной после того, как замешкавшиеся горожане закончат плакать и молиться, а затем уйдут. Часовые на стенах по обе стороны от башни буравили ее убийственными взглядами. Завтра, когда возобновятся бои, женщины и старики снова придут на стены и будут смотреть на смертельные схватки на равнине с участием своих мужчин. Но сегодня большинство из них разошлись по домам, чтобы побыть с мужьями, отцами, сыновьями и братьями, которых они могли больше никогда не увидеть.

Я полетел обратно в нижний город. Ближайшие к южным воротам часовые приставили к глазам ладони, защищаясь от солнца, и указывали на колесницу вдалеке. Колесница, та самая, что ранее покинула город под крики и насмешки людей, подъезжала все ближе.

– Устал, наверное, кататься по пустому полю боя в настоящей боевой колеснице, – съязвил один из стражников.

– Надо бы помочь мальчику вылезти, – поддержал другой.

– Самое время, – рыкнул третий.

А четвертый взревел:

– Давно пора! Пусть заплатит за Гектора!

Стражники орали, чтобы народ выходил из домов. Люди послушно вывалили на улицы. Некоторые в ужасе визжали, думая, что на них внезапно напали нарушившие перемирие ахейцы; другие вооружались камнями, глиняной посудой и всем, что попалось под руку и могло послужить метательным снарядом, и лезли на городские стены.

Их крики долетели до Дарданской башни, с которой колесницу разглядывала Елена.

– Стойте! – закричала она. – Не трогайте его! Приам этого не хочет! – Никто ее не услышал, что, ради ее собственной безопасности, было даже к лучшему.

Часовые открывали городские ворота, выпуская вооруженных горожан встречать Париса. В напряжении, с дрожащими от предвкушения лицами они наблюдали, как кровожадная толпа хлынула на равнину. К их изумлению, Парис не бросил в ужасе поводья и не спрыгнул с колесницы, превратившись в цель преследования для нападающих. Народ толпился вокруг него и ревел, как им показалось, от ликования. Парис исчез в колышущейся человеческой массе. Они не сомневались, что в следующий раз, когда его холеная голова появится над поверхностью, она будет отделена от тела.

– Что они делают? – спросил один из стражников.

Второй ответил:

– Они... танцуют.

Толпа отхлынула от колесницы. Парис спокойно правил своими лошадьми, преследуемый визжащими и скачущими детьми. Женщины посылали ему поцелуи. Пожилые ждали, пока его колесница подкатит ближе, и бросали перед ней цветки первых попавшихся сорняков. Когда колесница подъехала к воротам, часовые увидели в кузове скрюченный труп.

Парис просиял своей самой обаятельной улыбкой, обращенной к кучке мужчин, щипавших его трофей.

– Добрые люди, дайте мне довезти его невредимым до ваших царя и царицы. Я знаю, что многие из вас потеряли сыновей из-за Ахиллеса, но никто не лишился стольких, как Приам и Гекуба.

Троянцы откликнулись одобрительными возгласами, чего не делали в отношении Париса с того дня, как он вернулся в Трою с невестой. У ворот Пергама его поприветствовали часовые. Один плакал от радости. Парис вылез из колесницы и встал перед шестой колонной. Он опустил голову в безмолвном разговоре с братом.

Когда он повернулся к толпе, на его глазах блестели слезы.

– Я должен оставить вас, друзья мои. Но не бойтесь: вы сполна напьетесь поверженным Ахиллесом.

Всеобщий вздох пролетел по толпе горожан, смотревшей, как их царевич заезжает в Пергам и ворота закрываются за его спиной. Наблюдала за ним с Дарданской башни и Елена. Она похолодела.

* * *

У каждого имелось свое представление о том, как поступить с моим трупом. Подвесить на стенах, чтобы мучить ахейцев его разложением. Разрубить на куски и развесить вдоль всей длины стен, чтобы заставить убийцу столь многих троянских сынов, мужей и братьев так же описать круг вдоль стен после смерти, как он заставил описать самого достойного из сынов Трои.

Гекуба, пришедшая в большое возбуждение оттого, что ее смелый мальчик Парис наконец публично оправдал ее родовые муки, попросила Приама разрешить ей проехаться вокруг стен Трои бок о бок с Андромахой, волоча мои останки за колесницей. Она побуждала Приама вспомнить, как я измывался над телом Гектора, будто царь был в силах такое забыть, и подумать о многих троянцах и союзниках, которых я поубивал в битвах.

Решение Приама поразило всех.

В присутствии своего пожилого гонца Идея, советника Антенора и нескольких скромных рабов он ночью кремировал мое тело. Кроме этих людей, ни один троянец не знал, что случилось с моими костями потом. Я, конечно же, наблюдал за всем этим – щедрость Приама оказалась столь велика, что заставила заплакать умершего.

Гекуба отругала его, а потом удалилась в бывшие покои Гектора нянчиться с Андромахой. Встревоженные братья и сестры Оплота Трои шушукались между собой, но пенять отцу не осмеливались. Советники Приама единогласно заявили, что была упущена уникальная возможность сокрушить боевой дух ахейцев. А народ тем временем продолжал надеяться, что их царь придумал разные способы опозорить мои кости: сделал из моего черепа чашу, повесил мою тазовую кость на стене в тронном зале, сделал из костяшек пальцев игральные фишки для сына Гектора Астианакта.

Лишь один человек воспринял снисходительность Приама с облегчением – Парис. Он выполнил задуманное и не имел желания продолжать дальнейшие надругательства. Угрюмость отца, с которой тот встретил преподнесенный труп, сбила Париса с толку, как и реакция Елены. При виде моих останков, которые царь велел положить на носилки в тронном зале, она побледнела. А потом закрылась в спальне. Даже благодарность горожан постепенно уменьшалась. Сначала они приветствовали вышедшего к ним Париса как нового Гектора и осыпали его лестью, но вскоре начали шептаться о том, что он разгневал богов, нарушив перемирие и убив безоружного человека. Настроения на улицах были мрачные, а потом случилось кое-что неожиданное.

Выпученные от удивления глаза Приама разглядывали лица воинов, принесших ему это известие.

– Как же так?

Несколько воинов беспомощно обменялись взглядами. Самый старший из них сказал:

– Это все, что нам известно, ваше величество. Равнина пуста. Мы предположили, что ахейцы сложили оружие из-за траура по Ахиллесу, и подошли к их лагерю, чтобы воспользоваться преимуществом. Мы ожидали услышать плач, но не услышали и не увидели ничего: ни укрытий, ни людей, ни кораблей. Мы решили, что боги над нами шутят.

Приам затряс головой:

– В лагере что, никого нет?

– Его сровняли с землей, крепостной вал разрушен, ров закопан, будто ахейцы никогда и не приходили в Трою. Все, что осталось, это остатки нескольких тлеющих укрытий.

Своей новостью воины, наверное, хотели заработать мгновенное продвижение по службе или хотя бы ценные награды. Но Приам только, нахмурившись, посмотрел на Антенора.

– А если это ловушка? Пошлите за Энеем. Ему понадобится новая лодка. Он должен обогнуть Тенедос: ахейцы могли спрятаться в одной из его бухт.

Советник поднял одну бровь.

– Флот такого размера? Определенно, невозможно. Ахейцы, вероятно, отплыли, пока мы решали, как поступить с Ахиллесом. Его смерть, наверное, их сломила. А если не так, то на материке есть укромные места получше. Нужно послать разведчиков на юг.

Разгорелась полемика, в результате которой все советники согласились, что возле Тенедоса нет бухты, способной вместить весь ахейский флот. Приам решил снарядить разведчиков вдоль побережья и еще один отряд отправить на гору Ида, чтобы они изучили горизонт.

Взмахом пальцев Приам разрешил принесшим новость воинам уйти. Они нерешительно замялись, и Приам раздраженно спросил:

– Что еще?

Старший облизнул губы.

– Тут еще такое дело, ваше величество. Думается, вам лучше увидеть своими глазами.

* * *

Толпа, стоявшая на прогретом солнцем берегу, хранила молчание. Каждая голова была запрокинута назад в созерцании оставленной на песке скульптуры: гигантского деревянного коня.

Конь поднимался в высоту на три добрых человеческих роста и обладал широким туловищем на длинных, крепких ногах, закрепленных на платформе с колесами. По словам Лаокоона, верховного жреца Апалиунаса, изготовлен он был из кизилового дерева, кощунственно вырубленного в священной роще бога, расположенной на нижних склонах Иды. Стоявший в тени огромного животного жрец указал на его заднюю ногу.

Елена уставилась на вырезанные там странные символы. Несмотря на полуденный зной, ее пробрал озноб. Она пожалела, что вышла из своей спальни и, почувствовав изменение настроения во дворце, присоединилась к царской свите. Вырезанные символы напоминали пучки стрел с перевернутыми наконечниками.

– Это общий язык, аккадский, – сказал Лаокоон. – Тут написано: «За свое благополучное возвращение домой ахейцы посвящают это благодарственное подношение Афине».

Два маленьких сына жреца пришли с ним вместе, чтобы посмотреть на коня. Воспользовавшись тем, что отец отвлекся, они украдкой глянули на родителя и незаметно улизнули. Наконец-то дети Трои могли играть на великолепном пляже, о котором они мечтали на протяжении бесконечной оккупации ахейцами.

Стоявшая рядом с Еленой царевна Кассандра тихо произнесла:

– Мне это не нравится. Похоже, это ловушка.

Ловушка и есть, подумала Елена. Великий Обман.

– Несомненно, – поддержал советник Антенор. – Они сделали коня таким огромным, потому что надеются, что мы не затащим его в ворота.

– Тогда для чего они сделали колеса? – спросила Елена.

Антенор поднял брови, будто ответ очевиден:

– Конечно, для собственного удобства. Они наверняка сделали его на равнине, а потом прикатили сюда.

– Почему в форме коня? – не унималась Елена.

– Опять же, это очевидно. Конь – это сухопутный корабль. Ахейцы хотят благополучно добраться до дома, поэтому сделали для своей богини коня. Они рассматривают смерть Ахиллеса правильно: она стала божьим наказанием за похищение Девичьего камня. Эта лошадь – возмещение. Она сделана для того, чтобы умилостивить богиню и обеспечить им ее поддержку во время путешествия. Но они соорудили ее такой большой, сочтя, что это вынудит нас оставить ее на берегу. И за это ярость богини перейдет с них на нас.

По лицам многих собравшихся Елена видела, что Кассандра не единственная, кто сомневается в таком объяснении. Троянцам следовало бы ликовать из-за ухода ахейцев. Плясать, петь и бросаться друг другу на шею. Но все произошло слишком уж внезапно, и это было странно.

– Полно, полно, Кассандра, – сказал Приам. – Наступил день, которого мы все так ждали. День, за который проливало кровь так много людей. Давай не будем его портить. – Он повернулся лицом к толпе: – Добрые люди, похоже, наши враги вместе со своим героем лишились и мужества. Некоторые из вас опасались, что боги разгневаются за то, что Парис нарушил перемирие, но на самом деле они направляли стрелу моего сына. Ахиллес сам был нарушителем. Он не отдавал Повелительнице Черной Земли ее мертвого. Поэтому и не мог рассчитывать на покровительство. Через Париса боги выдворили строптивых ахейцев с нашей земли.

Лица собравшихся повернулись к Антенору. Этот советник считался в Трое мудрейшим человеком и к тому же знатоком ахейцев. Каждый помнил его дипломатические соображения по поводу ахейской делегации перед началом войны, когда он попытался предотвратить беду, посоветовав вернуть Елену.

– Все верно, – согласился Антенор.

Приам жестом указал на Елену.

– А ты, моя дорогая, что думаешь ты, зная ахейцев, как никто другой?

По отеческой улыбке Приама Елена поняла, что для него не столько важно ее мнение, сколько та радость, что он рассчитывал увидеть на ее лице. С колотящимся сердцем Елена сложила руки на животе. Синон и Одиссей должны были подготовить ее к чему бы то ни было. После всего, что она для них сделала, они по-прежнему ей не доверяли. Но с чего бы им доверять? Она и сама себе не доверяла.

– Я... я просто не знаю, что...

– У меня есть предложение, ваше величество, – перебил ее Антенор. – Я за то, чтобы найти способ закатить священного коня в цитадель и установить перед храмом Девы.

В ожидании ответа Приама у Елены от страха перехватило дыхание. За время войны отношения между царем и Антенором охладели, но Приам продолжал полагаться на честность своего самого давнего советника. Антенор всегда искренне высказывал свое мнение, невзирая на последствия для себя. Он был благородным человеком.

– Никогда не доверяйте ахейцам и не принимайте их даров, – вставил Лаокоон. Он хлопнул в ладоши, подзывая сыновей, выпрыгивавших друг на друга из-за ног коня. Жрец прижал мальчиков к себе с обеих сторон, как птица, накрывающая крыльями птенцов.

– Ты разве не видишь? Это дар, и ахейцы не хотят, чтобы он достался нам! – Антенор терял свое хваленое терпение. – Мы что, должны поступить так, как надеется враг: бросить священного коня на берегу? Сжечь на месте? Разобрать на дрова? Может, лучше почитать этот священный предмет, как мы почитали Девичий камень?

– Везите священную лошадь в храм! – завопила какая-то горожанка.

– Сохраните благосклонность богини! – поддержала ее другая.

– Любые другие действия навлекут на наши головы ее гнев, – подхватил другой советник. – Все знают, что, если богиня покинет наши стены, Троя падет. Так вот, это хорошая замена Девичьему камню.

Один за одним большинство старейшин высказались в его поддержку.

– В храме уже стоит новая статуя Девы, – запротестовала Кассандра. – Оставьте коня здесь.

– Троянцы, что с вами? – вопрошая, поднял голос Антенор, когда часть толпы одобрительно загудела в поддержку предложения Кассандры. Его аккуратная маленькая голова раздраженно дернулась. – Вы хотите, чтобы богиня от нас отвернулась? Вы больше доверяете опасениям легковозбудимой девочки, чем мнению доверенных советников царя?

Приам обнял узенькие плечи дочери и зло посмотрел на Антенора. Но прежде, чем он успел осадить прямолинейного советника, толпа зароптала и расступилась.

К царю приближались двое стражников. Они волочили, держа под руки, окровавленного, бессильно обмякшего человека. Что-то в этом несчастном показалось Елене знакомым, несмотря на его грязный и обезображенный вид. Стражники поприветствовали царя.

– Ахеец? – спросил Приам.

– Да, ваше величество, – ответил один из стражников. – Мы нашли его на пляже связанным и без сознания. Эй, ты, встань прямо перед царем!

– Имя? – обратился Приам к пленнику.

Лицо мужчины так опухло, что глаза под фиолетовыми веками превратились в щелочки. Он уставился на ноги Приама и тяжко вздохнул.

– Благородный царь... сжальтесь. Я ваш проситель.

– Твое имя, – повторил Приам.

Пленник открыл рот, обнаружив отколотые и отсутствующие зубы. Его затуманенный взгляд упал на Елену. Она ахнула, узнав этого человека, и только потом опомнилась, а пленник протянул к ней руку и хрипло всхлипнул.

– Госпожа! Милая, добрая госпожа! Хвала богам! Если я сейчас умру, то умру счастливым, потому что снова увидел ваше лицо.

Приам вопросительно поднял одну бровь, глядя на Елену. А она не знала, что и сказать.

– Я знаю, что выгляжу не лучшим образом, – продолжил пленник, Синон, шепелявя из-за поломанных зубов, – но вы ведь не могли забыть своего верного Дардана. Дардана, бросившего вызов узурпатору Менелаю, захватившему трон вашего отца. Дардана, который хотел убить Менелая за насилие над вами. Вот чем был ваш союз – насилием. – Он с отвращением плюнул. Кровавая слюна потекла по его подбородку.

Елена кивнула, с ужасом осознавая, что Приам изучает ее взглядом.

– Ах... Дардан.

– Ваше замужество разбило сердца ваших родителей и убило моих царя и царицу, – продолжил Синон. – Если бы только Менелаю хватило смелости принять мой вызов на поединок, всего этого можно было бы избежать. Но вместо этого Агамемнон выдворил меня из родной Лаконии.

– Это правда? – спросил Приам. – Тогда как так вышло, что ты сражался за них на моей родной земле?

Пленник, казалось, не заметил резкости царского тона. Глаза его глядели из-под распухших лиловых век в никогда не существовавшее прошлое.

– Господин, я годами скитался по всей Ахее, зарабатывая на хлеб батрачеством. В конечном счете я нанялся к Нестору из Пилоса и стал прославленным и незаменимым воином у этого великого человека. Царь Нестор был мне как отец, и когда им с Агамемноном понадобилось, чтобы я принял участие в походе на Трою, Агамемнон пришел ко мне пресмыкаясь. Мой враг предложил мне такое богатство, что – уж простите меня, царица Елена, – будучи безземельным, я не смог отказаться. Но не думайте, что я позабыл об их с Менелаем преступлениях. Я рассудил, что рано или поздно у меня появится шанс.

Приам поднял руку, чтобы Синон замолчал.

– Скажи, Елена, действительно ли этот Дардан тот, за кого себя выдает? Каким-то образом за все эти годы до меня не дошло никаких сведений о его блестящей репутации.

Елена вглядывалась в опухшее лицо пленника, стараясь догадаться, что за хитрость он задумал. Она откашлялась. Великий Обман начался.

Она коснулась скрытой под лохмотьями груди Синона.

– Милый Дардан, ты был мне именно таким добрым другом, как рассказываешь. Подумать только, я едва узнала тебя – столько синяков. – Она гневно глянула на стражников. – Изверги, что вы с ним сделали? Дардан, мне так стыдно.

Стражники заявили, что не виноваты, и чуть отпустили руки Синона. Пленник опустился коленями на песок. Елена присела рядом с ним.

– Подойдите ближе, госпожа, – прошептал Синон достаточно громко, чтобы те, кто стоял рядом, расслышали. – Шпионы могут подслушивать. Мне так страшно. Ахейцы идут за мной.

– Нет, их нет, – ответила Елена.

Синон откинулся назад, на пятки.

– Не может быть. Они собираются, я знаю, но погода им не благоволит. Им нужно, чтобы боги послали попутный ветер. А чтобы это случилось... – он схватил Еленину руку и прижал к своей окровавленной щеке, – госпожа, они собираются принести меня в жертву.

Елена издала негромкий смешок, не вполне понимая, к чему он клонит.

– Дардан, человеческие жертвоприношения не совершают даже ахейцы.

– Совершают! Они сделали это в Авлисе с той бедной девочкой, Ифигенией. Агамемнон принес ее в жертву, собственную дочь... Ох, простите меня! Она ведь была вашей племянницей... Он принес ее в жертву, чтобы боги даровали им правильный ветер для отплытия.

Это заявление поразило Елену. Окружавшие ее троянцы дружно осудили сыновей Атрея. На миг Елена забыла о том, что Синон прирожденный лжец, как и Одиссей.

– Вы ведь не знали, – бормотал он. – Но послушайте, они сделают то же самое со мной. Про девочку я узнал только сейчас. Я проходил мимо жилища Агамемнона и услышал, как они с Одиссеем обсуждали ее убийство. Я был так поражен, что не стал и задумываться. Распахнул дверь и заявил им, что пошлю весть Клитемнестре. Я все-таки присягнул на верность вашим родителям, а это распространяется и на их дочерей. В общем, с тем же успехом я мог бы сразу прыгнуть в собственный погребальный костер. Они связали меня, заткнули рот и заперли в клетке в укрытии Агамемнона.

Елена покачала головой. Неужели это правда? Дочь Клитемнестры, малышка Ифигения умерла за ветер? Умерла ради того, чтобы ахейцы смогли увезти ее беглую тетку из постели Париса? Елена закрыла лицо руками.

Приам движением глаз показал на раны Синона.

– Выходит, это Агамемнон с Одиссеем сотворили с тобой такое?

Пленник вытянул руки, стараясь обнять ноги царя в мольбе. Тычок древком копья в висок опрокинул его.

– Владыка, владыка, я вас умоляю! Не отправляйте меня к ним! – Синон пал ниц и заерзал на животе, уткнувшись лицом в песок. – Они обойдутся со мной еще хуже, гораздо хуже этого. – Он поднял голову, и на его распухшем лбу появилась маленькая черточка. – Но царица Елена говорит, что ахейцев нет. Может ли быть такое?

– Тебе виднее, – ответил Приам.

– Я ничего не знаю, ваше величество. Кроме того, что они решили, что смерть Ахиллеса стала для них посланием богов: ахейское дело проиграно. Их последней надеждой было пожертвовать меня. Не только ради правильного ветра, чтобы пересечь море во второй раз, но и ради моего молчания насчет первого раза. Никто не узнает о преступлении Агамемнона и Одиссея. Если боги, а также вы позволите мне снова встретиться со своими врагами, я отомщу за себя и за Ифигению.

Жрец Лаокоон хмыкнул.

– Однако же сейчас ветер благоприятный, и ахейцы тебя не убили.

– Не убили. И если я проживу достаточно долго, чтобы вернуться домой, я принесу жертву, как полагается, каждому из богов за то, что сохранили мне жизнь.

Юные сыновья Лаокоона забыли о своем расстройстве из-за прерванной игры. Более бойкий из них спросил у пленника, вытаращив глазенки:

– Ты же был в клетке. Как ты выбрался?

Синон просиял своей беззубой улыбкой.

– Разумный вопрос, молодой человек. Плохой царь, Агамемнон, созвал собрание, чтобы объявить ахейцам об окончании войны. Представь себе, каково мне было сидеть в клетке, зная, что собирается сделать со мной Агамемнон, и услышать, как снаружи армия разразилась радостными воплями. Пока все это происходило, в шатер вошли два подручных Агамемнона. Я решил, что мое время пришло. Думал, они убьют меня по-тихому, как Ифигению. Они вытащили меня из клетки, и один прижал к полу, а второй осыпал ударами. Избиение продолжалось долго, пока я не перестал чувствовать. Я потерял сознание. Когда очнулся, то обнаружил, что лежу на пляже, а надо мной стоят эти двое троянских стражников.

Приам медленно кивнул, а потом с уверенностью произнес:

– Что произошло, совершенно очевидно. Ветры изменили направление, и злодеяние в виде второй человеческой жертвы совершать не потребовалось. Но Агамемнон с Одиссеем не могли позволить тебе вернуться в Ахею с тем, что тебе известно. Они приказали тебя забить. Думали, что ты умрешь от ран без помощи или тебя обнаружат и добьют троянцы.

– Вы все прекрасно понимаете.

– Дардан, я помогу тебе, – объявил Приам. – Ты побудешь у меня во дворце, пока не поправишься. А потом корабль отвезет тебя в Ахею. У тебя будут в распоряжении люди, чтобы ты смог отомстить за себя своим врагам и моим.

На сей раз стражники позволили Синону коснуться царя. Он схватил руки Приама и поднес их к своим опухшим, разбитым губам.

– Великодушный царь, у меня не найдется слов, чтобы описать вашу доброту.

Приам содрогнулся и высвободился.

– Тогда скажи мне еще вот что. Что тебе известно об этом? – Он жестом показал на деревянную лошадь, чья черная тень уже подбиралась к ним.

– Ах, конь! Сделан плотником Эпеем. Заслуга Одиссея. Это уловка.

У Елены перехватило дыхание. Синон сознавался в обмане?

– Произошло следующее, – продолжил он. – Похищение вашего Девичьего камня было умышленно подстроено Одиссеем, чтобы осквернить байтил и не дать его вернуть. Он знал, что Дева – Афина, как называем ее мы, – будет в ярости и потребует возмещения. Что ж, так и случилось. Она явилась к Эпею во сне и сообщила, что позволит ахейцам благополучно вернуться домой, только если они построят ей коня: сухопутный корабль, символ Трои. Но она не сказала, какого размера он должен быть и где должен стоять.

– Поэтому они сделали его огромным, – заключил Антенор.

– Именно. Богиня показала Эпею две Трои. Одну, где вы отвергаете защиту святыни, Афина ведет ахейцев обратно в Трою, каждый троянец убит, каждая женщина порабощена, а цитадель сровнена с землей. Во втором видении был показан царь Парис, объединивший всю западную Азию и подчинивший нашего бывшего союзника, Великого Царя Хатти. Парис обращает свой карающий взор за Эгейское море, подчиняет все до единого ахейские царства и объединяет их под своим началом. Он сидит на троне в золотых Микенах и пьет вино из чаши, изготовленной из черепа Агамемнона.

Синон умолк, почувствовав недоверие публики. Елена испугалась, не зашел ли врун слишком далеко.

– Поразительно, – добавил он, – но это то, что Эпею позволила увидеть Дева.

– Мой Парис, – пробормотал Приам. В немом изумлении он взирал на гигантского коня. Постепенно придя в себя, царь произнес: – Дардан, я задержал тебя разговорами чересчур надолго. Тебе нужна мягкая постель и лечение. Ты можешь встать? Стража, донесите моего гостя до колесницы.

Синон позволил, чтобы его приподняли и помогли залезть в колесницу. Он слабо сжал поручень и проверил, насколько хорошо его держат ноги. Приам взял поводья, соблаговолив стать колесничим раненого.

– Антенор, – сказал Приам, – велите каменщикам разобрать перемычку на Илийских вратах и часть стены настолько, насколько будет необходимо. Завезите коня в Пергам во что бы то ни стало.

Советник важно поклонился.

Елена смотрела, как Приам удаляется вместе с ахейским засланцем, и старалась не обращать внимания на бормотание Кассандры, которая стояла в тени коня, конвульсивно содрогаясь.

Глава 37

Первое время троянцы смотрели на огромную фигуру возле ворот их города с подозрением, но задача по ее втискиванию в Пергам вскоре захватила всех горожан, кроме самых недоверчивых. Большинство трудоспособных мужчин с энтузиазмом взялись за разборку древней стены по обе стороны от ворот. Женщины столпились рядом, выкрикивали указания и подбадривали их. Старшие цокали языком, сетуя на отсутствие усердия и находчивости у более молодых.

Позже тем же днем деревянный конь с грохотом вкатился в Пергам на своей платформе с колесами. Троянцев, причем даже недовольных, захлестнуло волной эйфории. Люди во всеуслышание заявляли, что война наконец закончилась. Соседи обнимались. Возлюбленные целовались. Дети плясали перед двигающимся вперед конем и шепеляво распевали гимны.

– Сегодняшний день знаменует собой начало нового славного праздника, – объявила Феано, жрица Девы и жена советника Антенора. – Праздника Спасения Коня. Каждый троянец сможет отмечать его ежегодно начиная с этого дня.

Как только веселье улеглось, народ бросился доставать из сундуков гирлянды из засушенных цветов или мастерить новые из любой сохранившейся зелени. Сыновья и дочери Приама шли по улицам и раздавали запасы вина и сушеных фруктов.

Но праздновали не все. Кассандра продолжала настаивать на том, что ахейцы что-то подстроили. Ее никто не слушал. Разрыдавшись от отчаяния, девушка удалилась к себе в спальню и из окна смотрела на коня, отбрасывающего свою тень на теменос храма Девы и зловещих стражей-грифонов.

Вечером Приам распахнул двери тронного зала для многочисленных представителей знати, советников, жрецов и жриц, вельмож и союзников благородного происхождения, сколько могло поместиться внутри. Столы ломились от рыбы, мяса и дикой птицы. Охота в Трое давно стала роскошью, но во время перемирия царский распорядитель отправил охотников подальше, чтобы они добыли в лесах все, что получится.

Елена сидела за царским столом по левую руку от Приама, а Гекуба – по правую. К Елениному облегчению, Кассандра со своими дурными предчувствиями осталась наверху.

Перекрикивая шум торжества, Приам попросил тишины. В его голосе слышалось волнение:

– Троянцы и благородные союзники, мы столько пережили и так много потеряли, но настал новый день. Наконец-то Дева награждает нас за долготерпение. Радуйтесь нашей восстановленной свободе. Поешьте сегодня вдоволь. Насладитесь вкусом победы.

Эти слова были встречены приглушенными возгласами и тихим похлопыванием ладоней по столам. Не осталось таких, кого война никак не затронула. Она не пошла на пользу ни единому человеку. Каждый потерял из-за ахейцев отца, мужа, брата, племянника или сына, а лишения забрали матерей, жен, дочерей, сестер и племянниц.

У Париса уже раскраснелись щеки от вина. Он поднял свой кубок, приветствуя Елену, но обратился к троянцам:

– Друзья, мы выпроводили ахейцев со своих берегов и сохранили то, за чем они явились.

Елена задохнулась от возмущения его бестактностью. Она закрыла глаза, не в силах вынести стыда от глядящих на нее угрюмых лиц. От воцарившейся жуткой тишины у нее зазвенело в ушах. Елена услышала, как Приам поднял свой кубок, как заиграла арфа. Зады ерзали на сиденьях. Ноги слуг шлепали по полу. Гремели сервировочные блюда.

Гости, долгое время не имевшие возможности проявлять неумеренность, предавались наслаждению и набивали животы до отвала, а Елена ела мало. В воздухе висел пряно-сладкий аромат жарящегося на вертелах мяса, приторных соусов и давно испорченных духов. У Елены вызывали приступы тошноты даже горы хлеба в корзинках. Ей не терпелось поскорее вырваться из этого шума и жара тел, жаровен, факелов и ламп. Но в то же время ей хотелось сидеть здесь вечно, потому что она страшилась дара, который мог заключать в себе конь.

Приам постоянно поворачивался к ней и улыбался. Каждая морщина на его лице напоминала Елене об отдельном пережитом им горе. На войне он потерял больше сыновей, чем любой другой отец или мать, но считал своими детьми всех троянцев: каждую жертву и каждого выжившего. Елена тоже была его ребенком. Ощутив острую боль сожаления, она быстро сжала его руку.

– Милая Елена, Парис прав, – сказал Приам. – Ты все еще с нами.

Ближе к концу пира в дверях появился гонец Идей и неуверенно зашагал к царю, обходя столы и врезаясь в слуг, разносящих блюда с мясом и сосуды с вином. Елена подумала, уж не пьян ли он. Старик поклялся больше никогда не притрагиваться к крепким напиткам после того, как потерял сознание в ночь исчезновения Девичьего камня. Он не заподозрил Елену в том, что она его отравила, но устыдился, что его свалила с ног одна-единственная чаша, и сказал Приаму, что якобы весь вечер топил в вине свою печаль по Гектору. Царь его простил, несмотря на утрату байтила и целой повозки ценностей.

Побелевший Идей что-то нашептывал на ухо Приаму.

Елена расслышала лишь ответ царя:

– Все играет с судьбой, да?

Гонец прошептал что-то еще.

Приам дернулся на своем стуле.

– Мертв?

Идей пробормотал:

– Ваше величество, веревка была для жреца. И он размозжил головы своим сыновьям. – Он закрыл глаза, словно пытаясь стереть увиденное из памяти.

– Тех невинных детей...

– Наверное, это произошло быстро, одним ударом каждого, – пробормотал Идей, унимая дрожь. – Они были еще малышами.

Гекуба слышала все.

– Найди себе место в уголке и сядь, пока у тебя ноги не подкосились. Ничего никому об этом не рассказывай.

Елена поняла, что произошло. Она вспомнила двух маленьких мальчиков, сыновей жреца Лаокоона, не позволявшего им визжать, когда они играли в прятки в ногах деревянного коня. Дети старались не привлекать внимания отца, чтобы не сократить время игры. Теперь уже никто и никогда не услышит их голоса, как и голос ее собственного сына. Елене больно защипало глаза. Она сосредоточила внимание на Гекубе, которая тихо отдавала распоряжения слуге очистить дом жреца и вынести тела. Лаокоона и его сыновей следовало тайно сжечь на равнине. Праздник Спасения Коня не должен омрачиться ужасными действиями жреца.

Приам погрузился в заботы хозяина. Он поощрял гостей заказывать у сказителя гимны и подзывал их к себе по одному или парами, чтобы обменяться любезностями. Убедил Елену пройтись с ним по тронному залу, упирая на то, что ему необходимо размять ноги. Он, как и Парис, стремился продемонстрировать троянцам достигнутое: враг убрался с пустыми руками, а трофей остался в Трое.

Елена больше не чувствовала себя униженной, теперь ее охватило какое-то отстраненное удовлетворение, словно она плыла где-то выше враждебности гостей. Да, трофей остался. Ахейцы и троянцы ее не сломили. Не сломил ее и Парис.

Приам сиял, глядя на нее. Свет ламп сглаживал его морщины. Он выглядел совсем как доверчивый мальчишка. Елена сглотнула и снова почувствовала себя несчастной.

Приам подвел ее к советнику Антенору, поглощенному беседой с женой, жрицей Феано. Великодушно раскинул руки.

– Видишь, дружище? В итоге моя взяла. По-твоему, Троя сейчас уже должна была превратиться в горку пепла, а она стоит.

Ни льющееся рекой вино, ни музыка арфы, ни ожидание выступлений акробатов, рассказчиков, загадывателей загадок и танцоров не смягчили Антенора.

– Да, Троя еще стоит, но должен предупредить, ваше величество: ахейцы, несомненно, вернутся, и, вероятно, очень скоро. Все еще есть время отправить эту госпожу обратно к ее законному мужу. Вы должны действовать быстро.

Елена старалась сохранять бесстрастное выражение лица, но Приам почернел.

– Боги оставили Елену в Трое. Они даровали нам победу. Как ты смеешь? Ты сам настаивал на том, что конь – это доказательство расположения богов!

Не дожидаясь ответа, он повел Елену обратно к своему столу и остановился поприветствовать дочь Креусу и ее мужа Энея, капитана первого флота. Креуса застенчиво улыбнулась Елене, что когда-то стало бы для нее сладким нектаром. Теперь же Елена почти не обратила на это внимания. Она перевела взгляд на Париса, который манил рукой симпатичную служанку. Его рука исчезла за спиной девушки, та густо покраснела и чуть не выронила сосуд с вином. Почувствовав, что жена за ним наблюдает, Парис отпустил намеченную жертву.

Когда Елена вернулась и села рядом с ним, он приобнял ее в точности как ту служанку.

– Моя любовь, отец наслаждается твоим обществом уже долго.

– Приятно было находиться в компании взрослого человека.

– Не злись. Я бы предпочел служанке тебя, если бы ты позволила. Улыбнись гостям. Если подумать, все это в нашу честь. Мы должны показать им, что все было не зря.

К изумлению Елены, Парис поднялся и притянул ее к себе, заключив в объятия. Обернувшись к гостям, он изобразил ухмылку и, казалось, уже был готов подмять ее под себя. Музыка стихла, все в зале испытали потрясение, смешанное со стыдом. Не обращая внимания на Еленины протесты, Парис потащил ее к дверям тронного зала.

– Бесстыдство! – пробормотала Гекуба, посмотрев при этом не на Париса, а на Елену.

Парис вытащил ее во двор, и его улыбка стала отчаянной. Он слегка встряхнул жену.

– Разве не должны мы хотя бы попытаться? О, Елена, неужели ты не помнишь, как было вначале? Мы выбрали друг друга.

– Я стараюсь об этом забыть.

– Не говори так. Это наше новое начало. – Он обхватил ладонями ее лицо и запрокинул ее голову назад.

Елена рывком высвободилась.

– Как ты собираешься меня соблазнять после всего, что было? Убирайся к своим служанкам. Только постарайся найти ту, что пойдет с тобой добровольно.

– Я знаю, что совершал ошибки. Одно не менялось никогда: это мои чувства к тебе, как бы сильно ты меня ни отталкивала.

– Глубина твоих чувств мне известна. Она не больше моей. Ты всколыхнул мои чувства, но сердца так и не тронул.

Парис дернулся, как получивший пинка пес.

– В этом вся правда. Я никогда больше не разделю с тобой ложа. Я скорее лягу с Агамемноном. – Елена ушла, не обернувшись, а он не попытался ее догнать.

* * *

Гуляки запрудили улицы в Пергаме, они пели, плясали и самозабвенно вопили. Елена старалась держаться пустынных переулков, хотя сомневалась, что в этот вечер кто-то может причинить ей зло. Они с Парисом заставили троянцев страдать, но в каком-то жестоком смысле она и впрямь стала символом их победы, троянской власти. Троянцы обладали ею, ахейцы – нет.

Она нашла того, кого искала.

– Возвращайтесь во дворец, – буркнул Синон, небрежно махнув рукой.

– Сначала скажи мне, что задумали ахейцы.

Он не ответил.

– Синон, пожалуйста.

Его разбитое лицо оставалось бесстрастным.

– Вам лучше не знать. Идите в свои покои. Будете в безопасности.

Елена презрительно засмеялась и пошла прочь. Она – и в безопасности? Когда он говорил ей правду, когда вообще сообщал хоть что-то? Ахейцы никогда ей не доверяли.

Напутственные слова Синона донес до нее ветер, так тихо, что она чуть не пропустила их мимо ушей:

– Нарисуйте фигурку коня на двери.

Конь. Она отправилась к храму Девы. Стоящая в теменосе высокая темная скульптура из дерева манила ее. У дверей храма, нетвердо стоя на ногах, распивали вино несколько троянцев. Ощущая на себе их испепеляющие взгляды, Елена с волнением подошла к деревянному коню. Никто ничего ей не сказал.

Она медленно обошла коня по кругу, пристально вглядываясь в его длинную морду и маленькие впалые глазки. Изучила взглядом вырезанные горбики гривы, гирлянду на шее. Стукнула кулаком по его ноге с начертанной на ней стрелоподобными символами надписью: «За свое благополучное возвращение домой ахейцы посвящают это благодарственное подношение Афине». Нога была толстой.

– Что ты такое? – шепотом произнесла она. – Расскажи мне свои тайны.

Ответа не последовало.

Она обошла коня еще раз, думая при этом о двух маленьких сынишках Лаокоона, и представила, что слышит их рыдающие тени. Родной отец размозжил им головы. Хотя, конечно, вряд ли. Елена услышала всего лишь ветер. Правда, ночь была до странности тихой.

* * *

Большинству мужчин в деревянном коне никогда не доводилось слышать голос ненавистной суки, из-за которой они воевали. Мало кто из них задумывался о том, есть ли он у нее вообще или как он мог бы звучать. А голос оказался таким же соблазнительным, как лицо, которое они время от времени видели на стенах Трои, столь же привлекательным, как тело, которое она отдала чужестранцу. Он так и тянул их обнаружить свое присутствие.

Неоптолем едва не поддался искушению открыть люк над головой, выбраться из полого конского нутра на спину скульптуры. Спрыгнуть на землю, задушить Елену. Но он понимал, что его товарищи не станут держать веревку, без которой он не спустится. Ничего. Нынешняя ночь сулит гораздо больше наслаждения, чем смерть всего одной женщины, пусть даже и шлюхи Елены. Можно будет изнасиловать весь город.

Внутри коня воняло потом и испущенными ветрами. Создатель скульптуры, Эпей, положил обшивку так, чтобы внутрь попадала самая малость воздуха, позволявшая спрятавшимся там выжить. Лунный свет просачивался сквозь узкие щели в спине коня в те моменты, когда расходились облака на невидимом небе. Толкавшиеся плечами воины все отчаяннее прижимались лицами к вентиляционным отверстиям и втягивали в себя слабый ветерок. Через крохотные глаза коня свет не проникал вовсе.

Маленький отряд воинов забрался в скульптуру еще до рассвета. Сначала это казалось авантюрой, о которой они будут рассказывать детям и внукам, если выживут в осажденной Трое. Теперь, когда их спины ломило, руки и ноги затекли и неизвестно было, сколько еще придется ждать, они начали опасаться, что Синон их бросил. За день этот мелкий хитрюга прошел мимо коня множество раз, произнося на первый взгляд ничего не значащие фразы, обращенные к снующим вокруг троянцам, значение которых понимали ахейцы: «Погода держится!» Не волнуйтесь, все идет по плану.

Но к этому моменту Синон не приближался к коню уже довольно давно. То ли старался не вызвать подозрений у троянцев, то ли его отсутствие предвещало кое-что похуже. Не выдал ли он ахейцев Приаму? Может, его как раз пытали, чтобы узнать тайну коня? Может, он погиб?

Несколько воинов начали паниковать, а это болезнь заразная. В промежутке между всхлипами Эпей запричитал:

– Он подсунул нас прямо под нос Приаму!

Одиссей зажал плотнику рот ладонью и встряхнул его, чтобы тот умолк.

– Он нас обманул ради собственного богатства! – простонал другой.

Диомед придержал одной рукой голову нытика, а второй его вырубил.

Неоптолем считал Одиссея с Диомедом дураками, раз взяли на задание таких слабаков. Он бы перерезал каждому трусу горло. Хотя в чем-то нытики правы: Синон вполне способен предать. В этот момент Приам мог мучить его, выпытывая правду. О жестокости троянского царя ходили легенды.

А вот как распорядится Приам полученной от Синона информацией? Прямо сейчас вооруженные копьями воины могут окружить коня и ждать приказа царя, чтобы метнуть свое оружие в конское брюхо. Или, например, Приам решит запечатать люк и оставить ахейцев умирать медленной смертью. Или его стражники подожгут коня пылающими факелами, а горожане примутся танцевать и петь вокруг него под крики людей внутри.

У всех окружавших Неоптолема закаленных в боях воинов в головах роились схожие мысли. Они скулили, как дети, но Неоптолему страшно не было. Он найдет способ выбраться, если понадобится. Это будет частью приключения.

К Эпею вернулся голос после встряхивания Одиссеем, и он снова заплакал. Все шипели на него, чтобы заткнулся. Одиссей пихал его локтем под ребра, но Эпей уже разошелся так, что не слышал предостережений. Он раскачивался вперед-назад, обхватив колени и скуля, и бился спиной о Неоптолема.

– Не ной, – прошипел Неоптолем. Он зажал рукой Эпею рот, ухватил его за затылок и резко повернул. Ожидаемого хруста не последовало. Неоптолем вернул голову плотника в первоначальное положение, стиснул зубы и приготовился повторить попытку.

Эпей, опомнившись от шока, стал отбиваться и пронзительно заверещал. Он отодрал ото рта руку Неоптолема и бросился лицом вниз на колени Одиссея.

– Ради всех бессмертных богов! – пробурчал Одиссей, который никогда бы не позволил Неоптолему залезть в коня, если бы на этом не настояли ахейцы. Они утверждали, что сын обязательно должен был взять что-то из отцовских качеств. – Ты и правда ненормальный, малец.

Но уголок его губ приподнялся в улыбке. Когда начнется штурм Трои, Неоптолемову тягу к насилию будет сложно переоценить.

* * *

Елена поежилась на поднимающемся ветру. Она продолжала в одиночестве бродить по улицам Пергама. Многие троянцы оставались на улице, но мало кто из них бодрствовал. Они толпились в дверях в винном оцепенении. Любовники лежали, переплетясь телами, везде, где только удалось найти клочок травы. Елена подумала о том, сколько семени было засеяно в праздник Спасения Коня. Может, появится новое поколение и пополнит запас обмолоченного ахейцами зерна? Вероятно, очередной ребенок родится и от Париса.

Чуть ранее она заходила в свой дом, чтобы собрать кое-что для отъезда в Ахею. Постояла в дверях спальни Париса в ожидании, что муж ее заметит. Когда он оторвал лицо от похожих на подушки грудей своей последней любовницы, Елена сказала ему:

– Сегодня оставайся здесь, Парис. Я буду ночевать во дворце.

Он молча кивнул.

Все это было уже неважно: Парисова неверность, ее обособленность. Ахейцы восстановят ее на своем месте, увезут домой к Гермионе.

Однако на улицах было по-прежнему тихо. Последний раз, когда она видела Синона, тот перешучивался со стражниками у Дарданских врат и отпивал из их кувшина вино. Потом он растворился в ночи.

С разрастающимся ощущением поражения Елена вернулась во дворец. Опустилась на кровать и закрыла глаза, но они отказывались оставаться в таком состоянии. Бессмысленно пытаться уснуть. Елена уставилась в потолок и повторила про себя последний разговор с Синоном, вспоминая его напутствие.

Встала с постели и взяла со стола алабастр с белой краской для лица. Открыв дверь спальни, пальцем намалевала на ней грубый контур коня. Окинула взглядом свое творение. Кто заметит предательский знак первым – друг или враг? И в любом случае, кто из них кто? Она закрыла дверь и вернулась в кровать дожидаться.

* * *

Елена подскочила, поразившись тому, что так незаметно уснула. Сквозь сон она услышала какой-то звук. Что это было? Елена постаралась собраться с силами и сесть. Она ведь позволила векам опуститься всего на миг, только на миг...

Где-то в коридоре закричала женщина.

Елена резко выпрямилась. В коридоре поднялся гам: женский визг, мужские крики, топот ног, стук кулаками в двери. Елена подбежала к своей и с неистово бьющимся сердцем навалилась на нее спиной. Так ли здесь безопасно? Не лучше ли спрятаться? Куда? Или выйти к ахейцам, которые, несомненно, уже ворвались во дворец? Вдруг обычные воины ничего не знают о том, как она облегчила им вторжение? Пот катился по ее спине под облегающим жилетом. Что бы она ни решила, действовать нужно быстро.

Из прилегающей комнаты выбежала Амата с лампой в руке и сияющими глазами.

– Пора!

За дверью раздались пронзительные призывы Гекубы:

– Поднимайтесь, дочери! Быстрее! Враг здесь.

Невзирая на протесты Аматы, Елена приоткрыла дверь. Женщины с побелевшими лицами, некоторые с лампами в руках вереницей шли за Гекубой, и их тени дрожали на стенах, как привидения. Царица остановилась, подняла свой факел и оглядела женщин, как гусыня проверяет гусят.

Елена отступила назад, но ее успели заметить. Гекуба долго в нее всматривалась. Почти незаметно ее гордая, седовласая голова кивнула.

Глаза Елены защипало от слез. Не имея времени задумываться о последствиях, она выскользнула из комнаты и встала в конец очереди. Амата, сморщившись, последовала за ней.

– Куда она нас ведет? – спросила Елена у младшей дочери Гекубы, Поликсены, но та не ответила. Поликсена, похоже, ничего не соображала от страха и вообще ничего не чувствовала. Елена слегка тряхнула девочку за плечо. – Скажи, что происходит!

– Это все конь, – безучастно произнесла Поликсена. – В коне прятались люди.

Прятались в животе огромного идола.

– Я не позволю им причинить тебе вреда, обещаю, – шепнула ей Елена. – Не отходи от меня. Я смогу тебя защитить.

Поликсена отвернулась.

Гекуба повела своих подопечных в служебный проход, вниз по крутым ступеням. Женщины спустились и оказались в лабиринте затхлых узких туннелей, где свет исходил лишь от их ламп и факела Гекубы. Андромаха, сжимавшая руку капризничающего сына, поспешила к началу цепочки. Астианакт встревоженными глазами поглядел на свою бабушку.

Гекуба коснулась щеки внука.

– Будь храбр, маленький мужчина. Ты нужен своей маме как никогда.

Как и остальные, Елена понятия не имела, где они находятся; вскоре и вовсе перестала понимать, насколько далеко они зашли. Она знала, что под дворцом существуют такие проходы. Ими пользовались слуги, и они предназначались для того, чтобы стать убежищем для посвященных в случае вторжения. По слухам, по тайным коридорам можно было добраться до других частей цитадели. Неужели Гекуба вела своих подопечных на улицы, кишащие бесчинствующими ахейцами? Или увлекала их в самое чрево дворца? Елене представилась картина с застрявшими в этих проходах кричащими женщинами и лижущим стены туннелей пламенем.

Наконец пол пошел под уклон и привел к низкому дверному проему. Через него женщины, сгибаясь вдвое, выходили из-за громадной каменной статуи на слепящий свет факелов. Елениным глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть. Она поняла, что находится посреди широкого открытого пространства. Слышались крики и звон металла.

Елена увидела, куда Гекуба привела свой доверчивый выводок.

– Что за глупость? – вскричала она.

Дворцовый двор еще никогда не представлялся менее привлекательным, хотя каждую появляющуюся из-за статуи царя Лаомедонта женщину приветствовали восторженные возгласы. Захватчики были везде и сильно превосходили числом защитников, хотя дворцовым стражам помогали слуги, вооруженные ножами, палками и каменными сосудами.

При появлении царицы и ее дочерей защитники застыли в ужасе. Глаза ахейцев уже кровожадно сверкали, пожирая тела наспех одетых женщин и выбирая трофеи. Несколько человек уставилось на Елену. В выражении их лиц не было ничего утешительного.

Поднялся рев:

– Это Елена! Елена!!!

Гекуба подталкивала охваченных ужасом царевен, словно бессловесные жертвы, к расположенному рядом алтарю Тархунта.

– Падайте перед алтарем, дочери! Плачьтесь богу жалобными голосами! Даже ахейцы не причинят вреда молящимся.

Женщины обрадовались этому проблеску надежды, бросились к большому алтарю, спотыкаясь о ведущие к нему широкие ступени, и тонко заголосили, бормоча молитвы. Ахейцы заухмылялись. Никто не ожидал, что женщины царской крови сами бросятся к ним на колени.

Грозившая жене и дочерям Приама опасность привела потрясенных дворцовых стражников в чувство, и они принялись драться с удвоенной силой, хотя не спали, были неуклюжи и медлительны из-за выпитого во время празднования. Вокруг двор уже устилали их мертвые и умирающие товарищи.

Елена стояла возле статуи Лаомедонта, застыв в нерешительности. Что лучше: бежать к алтарю или назад в темные проходы? Рискнуть сдаться ахейцам? Амата преклонила колени на ступенях алтаря и теперь подавала ей знаки с таким же перепуганным, как у остальных женщин, лицом.

Совсем рядом какой-то мальчишка полоснул по безбородой щеке другого такого же мальчишку. Раненый, дворцовый слуга, выронил свою дубинку и приложил к разрезанной щеке руку. Вытянул пальцы и уставился на стекающую по ним яркую кровь.

Захватчик занес меч для следующего удара.

– Посмотри на меня, троянец! Сейчас я тебя прикончу. Тебя собирается убить Неоптолем, сын Ахиллеса. – Парень улыбнулся. – А потом я умерщвлю суку Елену.

Он перерезал мальчишке горло.

Возможно, возмутившись самонадеянностью юноши, двое ахейцев подбежали к Елене. Ноги почти отказывались ее держать.

– Вы не можете меня тронуть! Я жена Менелая! – закричала она.

– Ты шлюха Париса, – высмеял ее один из нападавших.

Что бы они ни собирались сделать, их внимание отвлекла новая партия защитников, выбежавших на крики во дворе. Прибывшие – оставшиеся сыновья Приама и горстка слуг – успели наведаться в дворцовую оружейную. Их предводитель, Деифоб, зарубил троих захватчиков. Он остановился посмотреть в глаза матери. И в эти несколько мгновений ахеец, чье лицо было скрыто под шлемом, вспорол ему живот.

С необъяснимой внезапной болью в сердце Елена смотрела, как гордый, сердитый Деифоб зажимает руками выпадающие внутренности. Она была не в силах отвернуться, как в тот раз, когда он заставлял ее смотреть со стен Пергама на изуродованное тело Гектора. Остолбенев, Деифоб рухнул на каменный пол двора. Геройская смерть для брата, уж очень боявшегося сражаться рядом с Гектором.

Неоптолем приблизился к корчащемуся Деифобу и полоснул его по носу и щекам. Поставил ногу на шею умирающего и сломал ее.

Полит, один из младших сыновей Гекубы, с криками бросился к умирающему брату. Неоптолем терпеливо ждал, пока юноша, уклоняясь и подныривая, проберется через гущу рукопашной.

Приам ковылял, обходя по краю место боя и направляясь к алтарю Тархунта. Он резко остановился и вытянул руки к Политу.

– Иди ко мне, дитя! Ах, боги, оставьте мне одного сына! – престарелый царь поскользнулся на луже крови и упал на четвереньки.

Елена не дыша смотрела, как он мучительно медленно ползет среди леса ног и в его древнюю плоть грозит вонзиться копье или меч.

Каким-то чудом Приаму удалось добраться до ступеней алтаря. Он положил на них руки и с трудом поднялся. Женщины расступились, и царь, шатаясь, пошел к алтарю. На полпути он обернулся и снова протянул руки к Политу, словно лаская рассыпающиеся пряди волос юноши.

– Осторожнее, сынок! Ты еще не воин, – молил старик, хотя Полит не мог его слышать среди шума.

Ослепленный горем юноша яростно ринулся на Неоптолема. Его противник уходил от атак, легко пританцовывал из стороны в сторону и потихоньку вел Полита к алтарю. Полит дважды оборачивался, бросая взгляд на труп Деифоба, который топтали сражающиеся. Неоптолем мог бы ударить в эти моменты, но он этого не делал.

– Я поступлю с отцом Гектора так же, как мой отец поступил с Гектором, – сказал он Политу, когда они оказались уже почти у алтаря. – Привяжу Приама к своей колеснице и протащу его труп вокруг стен вашего пылающего города.

Взбешенный Полит бросился на своего мучителя, а тот отошел в сторону. Неоптолем взмахнул мечом по дуге и взрезал парнишку от лобка до груди.

Приам с Гекубой издали жуткий вопль. Они оба согнулись, схватившись за собственные животы, будто рану нанесли им.

Неоптолем изучал их с выражением детского любопытства. Он вытянул ногу и столкнул Полита со ступеней.

Несчастный, которого быстро покидали жизненные силы, смог на локтях вползти на первые несколько ступеней. Гекуба подбежала к своему ребенку и обхватила его голову руками. Мимо ее уха пролетело копье, а она гладила мокрые кудри Полита. Приам подобрал копье и неуклюже бросил в Неоптолема.

– Ты уж либо молись, либо воюй, старик. Нельзя делать все сразу, – ядовито усмехнулся Неоптолем. – Похоже, ты определился.

Он поднялся по ступеням алтаря. Под вопли женщин он схватил Приама за редкие растрепанные волосы и потащил по ступеням вниз. Волосы обрывались. Старик упал на колени в лужу крови своего сына. Он царапал ногтями ноги Неоптолема. Пытался обхватить его икры и рвануть.

Неоптолем позволил Приаму измотать себя до предела, а затем поднял ногу и поставил ее царю на шею, распластав его ничком на полу. Потом ухватил старика за щиколотку и поволок к входу. Приам оставлял за собой малиновый след Политовой крови.

У двери Неоптолем поднял Приама и поставил его на колени. Даже при всей его свирепости ему понадобилось несколько ударов мечом, чтобы голова царя Трои покатилась по полу. Неоптолем убрал меч за пояс. Подобрал голову и, держа ее обеими руками, зашагал через весь двор обратно, и в тот момент бой прекратился. Потрясенное лицо каждого было повернуто в его сторону.

Мальчишка поднял свою жуткую добычу выше. Дрожащим голосом он провозгласил:

– Я Неоптолем, сын и достойный наследник Ахиллеса!

Глава 38

В последовавшей за убийством Приама сумятице Елена воспользовалась шансом к спасению и незамеченной проскользнула в служебные проходы. Без освещающего путь факела ей пришлось бежать вслепую, вытянув перед собой руки.

Стены возникали из ниоткуда. Она ругала себя за то, что не обратила внимания, где и как перекрещиваются коридоры, и еще больше за то, что вообще вышла из спальни. Знак коня должен был выделить ее, уберечь. Теперь же любой ахеец может напасть на нее. И любой троянец.

Елена ощупью пробиралась вдоль стены, а потом резко свернула. Она оказалась в другом проходе. Разве раньше здесь не было лестницы, ведущей из верхних коридоров в жилые покои?

Она повернула назад и, пройдя короткий отрезок, пошла налево, передумала, снова повернула обратно. Слезы отчаяния навернулись ей на глаза. Она заставила себя дышать и думать.

Где-то впереди в коридоре эхо разносило голоса, говорили на ахейском. Замерцал факел.

Елена попятилась, а потом продолжила путь по левому коридору. Куда бы он ни вел ее, она отчаянно надеялась, что там можно будет найти убежище.

Немного раньше, пока знать пировала во дворце, а горожане распевали песни на улицах, Кассандра принесла в храм Девы подношения в виде вина и хлеба и осталась коленопреклоненной перед новой деревянной статуей богини на всю ночь, умоляя Деву в молитве и песне сжалиться над Троей.

На протяжении всего вечера поклоняющиеся приходили и уходили. Они помещали на алтарь благодарственные подношения и пытались убедить Кассандру присоединиться к празднованию на улице. Она умоляла их обнять Деву и искать убежища в храме. Люди просто смеялись. Через некоторое время уже никто не приходил поклониться богине. Даже ее опьяневшие жрицы удалились в смежные комнаты отсыпаться. В конце концов Кассандра тоже незаметно уснула прямо на холодном каменном полу.

Ее разбудили жуткие вопли. Они раздавались где-то за пределами храма. Из-под огромных тяжелых дверей, которые Кассандре удалось закрыть только частично, просачивался едва уловимый запах дыма. Ноги у нее так сильно затряслись, что ей с трудом удалось подняться.

– Дева, спаси Трою! Спаси отца! Спаси меня!

Она знала, что происходит снаружи. Апалиунас уже давно рассказал ей об этом: враг убивал, насиловал и грабил; троянцы прятались в домах или истекали кровью на улицах. Для самых малых, самых старых и немощных конец наступит быстро, поскольку они не представляют ценности для ахейцев. Большинство дееспособных мужчин не доживут до утра: кто захочет взять в дом раба, жаждущего мести. Но завтра все половозрелые или сноровистые женщины, вроде Кассандры, будут розданы хозяевам.

По щекам девушки бежали слезы. Еще никогда боги не были такими молчаливыми, а Дева такой далекой. Компанию Кассандре составляли только подношения в виде фигурок людей и животных.

Вопрос времени, когда жадный до грабежа и разрушения враг ворвется в храм. Если бы пришло больше поклоняющихся, Кассандра засвидетельствовала бы это не одна. По ночам сюда часто приходила Елена, – по словам Андромахи, встречалась с каким-то мужчиной. Но в эту ночь резни на улицах она ведь найдет способ отдаться на милость своей богини? Или, возможно, ахейка Елена в защите не нуждается.

Сердце Кассандры замерло. Неужели это скрипнул люк рядом с кладовой? Она старалась подавить в себе ужас, он камнем застрял у нее в горле.

Она ждала и ждала... Люк так и не двинулся. Других звуков не последовало. От облегчения у нее закружилась голова. Горькое разочарование.

Кассандра с трудом подняла трясущиеся руки к позолоченной юбке деревянной Девы.

– Богиня, дай мне смелости.

В мозгу у нее промелькнула последовательность видений, которые являлись ей уже тысячу раз: Елена, бросающая пылающую головешку; ее искры становятся пламенем, сильнейшим пожаром; пожар пожирает Трою; Кассандра бредет по пепелищу и руинам, рыдая над обугленными трупами, некоторые из погибших были ей знакомы, а другие стали неузнаваемы; женщин Трои, как тюки, грузят на ахейские корабли.

Если бы Апалиунас подарил ей еще одно видение, она бы прижималась к Защитнице Трои еще крепче.

* * *

Снаружи в пылающей и вопящей ночи вокруг храма бродил воин. Он поднялся на ступени, остановился и воровато оглянулся через плечо; его безжалостные глаза алчно сверкнули. Его спутники жгли и грабили здания по всей Трое, но здесь находилась сокровищница, которую по приказу Одиссея не трогали.

Из дымной завесы появился другой воин и приблизился к храму.

– Малый Аякс! Это ты?

Малый Аякс, царь Локриды, сердито посмотрел на подошедшего, брата-бастарда его тезки, Аякса Великого, – Тевкра.

Тевкр приподнял шлем и утер лоб черной от сажи рукой.

– Я потерял брата. Ты его не видел?

– На самом деле видел, не так давно, – соврал Аякс Малый. – Он дрался со сворой троянцев возле дворца.

Тевкр не стал дожидаться подробностей. Помчался туда.

Не смущаясь охраняющих двери грифонов, Аякс усмехнулся и проскользнул в храм.

* * *

Кровь застыла в жилах у Кассандры, когда она услышала шаги незваного гостя. Замерла, не дыша, на целую вечность, стараясь найти в себе мужество, чтобы повернуться и посмотреть, кто пришел, друг или враг.

А тот молчал.

Кассандра медленно, не переставая обнимать статую Девы, повернула шею.

От двери на нее смотрел невысокий крепкий воин в простом льняном доспехе, казавшемся в полумраке черным от крови; на голове ахейский шлем с украшением из кабаньих клыков. Его суровые глаза изучали лицо Кассандры, ее одежду. Ее уязвимость. Он почесал пах.

– Что это у нас тут?

Кассандра давилась рыданиями. Ее руки сильнее сжали колени богини. Влажные ладони скользнули по позолоченным юбкам.

– Благородная женщина, – произнес воин.

– Молящаяся. Не подходите ближе.

Воин схватил Кассандру и поволок по полу вместе с идолом. Его поганые руки задрали ей юбку. Мгновеньем позже жгучая боль отрезвила Кассандру; она прервала молитву и уставилась в потолок столь же безучастно, как и деревянная Защитница под ее боком.

Завершив свое мерзкое дело, воин вернул идола на постамент и поднял Кассандру на ноги.

– Как тебя зовут? – Он шлепнул ее по лицу. – Отвечай! Ты совсем идиотка, девица?

– Я Кассандра, – прошептала она.

Ее мучитель закинул голову назад и загоготал.

– Я знал, что ты особенная! Не идиотка, но сумасшедшая. Безумная дочь Приама. Девственница-жрица. – Он снова засмеялся. – Уже не девственница. Теперь я твой хозяин, царевна Кассандра.

Она ничего не ответила, и он, снисходительно посмеиваясь, закинул ее тонкое тело на плечо и вышел из храма.

* * *

Неустойчиво балансируя на деревянной лестнице и напрягая каждую мышцу плеч и шеи, Елена надавила ладонями на крышку люка над головой. Вылезла.

Ее глаза наполнились слезами, когда она увидела, куда привели ее коридоры, подбежала к деревянной Деве и упала на колени.

– Моя Защитница, мое убежище!

Ей в голову пришла неутешительная мысль: ахейцы украли Девичий камень, вряд ли они проявят уважение к его замене и не тронут молящегося. Агамемнону по плечу любое святотатство. Если верить Синону, он убил собственную дочь ради благоприятного ветра.

Елена прошептала короткую молитву Деве и осторожно двинулась через храм.

Она должна найти Менелая. Если Агамемнон и думает о ком-то, кроме себя, так это о брате. Если Менелай и в самом деле намеревался сохранить ей жизнь, шанс еще есть.

Рассудив, что в цитадели сейчас не безопаснее, чем в любой другой момент нынешней ночи, Елена побежала через теменос мимо пустотелого деревянного коня. Ночь пахла огнем и смертью. Воздух разрывали пронзительные крики, мешавшиеся с победными и яростными воплями. Вновь поднявшийся северный ветер раздувал пламя. В кои-то веки Елена была рада его завыванию. Она радовалась даже реву бушующего пламени, поглощающему здания. Всему чему угодно, лишь бы оно заглушало звуки резни. Но производимый эффект тоже был зловещим, поскольку казалось, что не мечи прерывали крики ужаса, а прижатые к лицам жертв подушки.

Елена устремилась к Дарданским вратам – подходящее место, чтобы встретить Менелая. Через них между городом и цитаделью будет проходить множество воинов. Главное, оставаться незамеченной.

Она держалась ближе к зданиям, не охваченным огнем, стараясь, чтобы ее не увидели. Нижнюю часть цитадели пожары затронули меньше. По крайней мере, пока безопасный проход в город сохранился. К удивлению Елены, несколько богатых домов, казалось, совсем не разграбили, притом что возле сломанных дверей более простого жилья валялись кучи разбитой посуды и дешевой ткани. Она пригнулась, пробираясь вдоль стены особняка Антенора. Советник настаивал на ее возвращении к Менелаю, чем заслужил некоторое расположение ахейцев. Если он следил за прохожими через щель между ставнями, мог заметить Елену и обеспечить себе безопасность, подняв тревогу.

Завернув за угол Антенорова дома, Елена наткнулась на ахейца с мечом на бедре и копьем в руке. Он стоял возле двери. Еленино сердце стучало так сильно, что она испугалась, как бы оно не остановилось. Ахеец ее не заметил. Она отпрянула назад.

Выражение лица у ахейца было странным. Угрюмым. Скучающим. Опасаясь вздохнуть, Елена ждала, что раздастся громкий стук ногой в дверь, послышатся вопли Антенора и Феано, шум переворачиваемых вещей. Но вместо этого послышался вздох, удаляющиеся шаги и безошибочно определяемый звук опорожнения мочевого пузыря.

Елена воспользовалась возможностью и метнулась вдоль по улице, бросив быстрый взгляд через плечо. И содрогнулась: на двери Антенора свежей белой краской был нарисован конь.

Теперь она стала замечать и другие дома с нарисованными на дверях конями. Некоторые из их обитателей – советники и жрецы – громче всех призывали завести деревянного коня в Пергам. Они предали свой город, друзей и соседей. Предали бедного погибшего Приама и наследие Гектора. Их двуличие было гораздо хуже, чем ее: ей хотя бы никто и никогда не доверял.

В какой-то безумный миг Елена решила стереть символы. А потом ее осенило: она может сделать кое-что еще, чтобы напоследок смягчить предательства этой ночи для Приама и Гекубы.

Елена остановилась возле своего особняка, на время забыв о грозившей ей опасности. Эмоции, которые она считала давно угасшими, забурлили вновь. Ей вспомнилось, как Парис прикасается губами к ободку чаши в Лакедемоне; как они вдвоем разъезжают по Лаконии на колеснице; как Парис ведет ее из дворца Приама к дому, который построил для нее, и его лицо сияет от мальчишеского желания угодить. Где-то глубоко внутри Елена все еще ощущала тень радости, которую подарили ей те пьянящие дни, когда при виде возлюбленного она слабела, а его объятия придавали ей сил. Она прижалась лбом к двери и постаралась унять боль от воспоминаний, тяготившую ее, как булыжник на сердце.

Парис не запер дверь. Он стоял в тени вестибюля. В его поднятой руке сверкнул металл.

– Стой, это я! – вскрикнула она.

Его меч лязгнул об пол. Парис обнял ее, прижался своей мокрой щекой к ее щеке.

– Моя любовь! Я ждал, что ты придешь. Они тебе ничего не сделали?

Она легонько оттолкнула его.

– Я не останусь. Я просто пришла кое-что забрать.

Парис удрученно выдохнул и пошел за ней в их бывшую спальню, которую уже освободила сегодняшняя любовница. С удивлением он смотрел, как Елена заглядывает в старые сосуды с косметикой. В одном, из слоновой кости, содержимое не высохло.

– Краска... для лица? – не понял Парис.

– Послушай меня. Здесь ты будешь в безопасности, некоторое время, пока ахейцы не начнут проверять, кто прячется в домах предателей. Когда станет потише, ты должен бежать из города, спасаться. Иначе ахейцы найдут тебя после того, как закончится резня.

– Румяна? Для Менелая? Или ты соблазнишь Агамемнона?

Елена вздохнула и отвернулась.

Парис подбежал к двери и встал, загородив выход.

– Не ходи к нему! Останься здесь, со мной! Если мы сегодня умрем, то умрем вместе. Так правильно. Неужели ты не понимаешь? Все это случилось из-за нас. Из-за нас разрушен город. Какое еще доказательство тебе нужно? Так захотели боги.

Елена коснулась его щеки. Он так ничему и не научился и не научится никогда. Он был ребенком в теле взрослого мужчины, а как она могла ненавидеть ребенка? Елена не чувствовала ничего, кроме жалости, видя тоску одиночества и страх в его глазах. Она взяла Париса за руку и оттащила от двери.

– Менелай – моя единственная надежда. Сделай, как я говорю, и, возможно, тебе тоже удастся спастись. Прощай, Парис.

Елена вышла из их общего дома в последний раз. Снаружи она обмакнула пальцы в румяна и несколькими быстрыми штрихами мазнула по двери – силуэт коня. Она купила время сыну Приама и Гекубы, это все, что она могла сделать для царя и царицы Трои в качестве компенсации.

* * *

Из-за завывающего ветра Елена не услышала приближения мужчины и женщины. Они шли ей навстречу, но ее не заметили. Мужчина, Филоктет, фессалийский предводитель и прославленный лучник, пропустил большую часть войны: еще в начале ее отравленная стрела впилась ему в ногу. Теперь фессалийцу не терпелось совершить какой-нибудь выдающийся поступок, способный принести ему вечную славу.

Женщина шагала впереди, то и дело бросая на хромающего спутника нетерпеливые взгляды через плечо. Когда-то эта женщина была желанным военным трофеем, но тайная тоска выела на ее лице глубокие резкие морщины. Ее впалые щеки свидетельствовали о многолетнем пренебрежении собой, как и выбившиеся из-под вуали спутанные и ломкие волосы. Одни только глаза выдавали поддерживающий ее внутренний огонь.

Лицо Филоктета исказилось от внезапной боли, поскольку он старался не отставать от женщины.

– А ты правда его ненавидишь, да?

Она не ответила.

Возле Елениного дома Филоктет нахмурился, увидев грубо намалеванный знак коня на двери.

– Ты уверена, что это здесь?

Женщина презрительно усмехнулась. Стерла рукавом влажную темно-красную краску.

– Это она. Пытается его защитить. Ты ведь не думаешь, что Агамемнон захочет его пощадить?

Она толкнула незапертую дверь. Темно, ни ламп, ни факелов во всем ведущем во двор коридора. Путь к спальне Париса знали многие женщины, но этой он был неизвестен. Прежде чем она успела сунуться в одну из дверей, в конце мрачного коридора возник Парис.

– Ты ко мне вернулась, моя любовь! – Его голос был тихим и беспричинно радостным. – Я знал, что ты вернешься.

Женщину пробила сильная дрожь. Она издала стон.

Парис вытянул руки.

– Мы встретим это вместе. Остальные пусть горят. Всегда были только ты и я. О Елена, любовь моя! Моя единственная любовь.

Женщина зашипела.

Из-за ее спины раздался щелчок и звук, какой получается, когда что-то рассекает воздух.

Парис уставился на пронзившую его ладонь стрелу.

Последовал второй выстрел. Он поразил его в ногу.

– Первая за то, что потянул свои руки к жене Менелая, – сказал Филоктет, скрытый темнотой от выпученных глаз Париса. – Вторая за Ахиллеса. – Он натянул тетиву в третий раз. – Последняя за зло, которое ты причинил этой женщине.

Стрела попала Парису в глаз.

Вопли женщины заглушили бы любой звук, какой способен издать раненый человек. Она подбежала к нему. Парис привалился к стене и сполз на пол.

Филоктет недоверчиво рассмеялся: сумасшедшая обнимала мужчину, которого попросила убить.

– Парис... Ох, Парис. – Слезы женщины смешивались с испариной на лбу Париса. – Моя любовь, моя единственная любовь. Ничего этого не должно было произойти. Тебе нужно было остаться со мной. Зачем ты бросил свою Энону?

В уцелевшем глазу Париса мелькнуло узнавание.

Энона осыпала его не реагирующие губы поцелуями.

– Мы снова вместе. Мой Парис.

– Троянцы! – усмехнулся Филоктет.

Энона промокнула щеку Париса рукавом. Его кровь перемешалась с темно-красной краской.

– Давай быстрее! – рявкнул Филоктет. – Тебе еще нужно рассказать о моем подвиге другим.

– Убийца! – заверещала Энона. – Убирайся!

Лучник поднял руку и шагнул к ней.

– Давай, убей и меня! – накинулась она на него.

Филоктет нагнулся. Энона снова закричала, когда он выдернул из Парисова глаза стрелу, вызвав фонтан крови.

– Это я заберу. – Он заковылял прочь по коридору на улицу.

Энона осыпала лицо Париса поцелуями, перепачкав свое лицо в его крови.

– Вылечи меня, – прохрипел он.

– Даже если бы я могла, ты никогда не стал бы моим.

Она держала его до тех пор, пока его дыхание почти перестало ощущаться. Сунув руку под накидку, Энона вытащила из-за пояса нож. Разорвала горловину своего хитона и вонзила нож себе под грудь один раз, затем второй.

– Солнечная Богиня Земли, возьми нас, – закричала она и ударила себя меж ребер третий раз.

Возвратившийся со свидетелями Филоктет обнаружил лежащую на трупе Париса женщину. Он присвистнул при виде растекающейся лужи крови.

– Кто бы мог подумать, что в нем столько?

Филоктет схватил женщину за волосы вместе с вуалью и закинул ее голову назад. Его взгляд опустился ей на грудь, и он выругался. Энона ухаживала за больными, но так и не смогла исцелить себя; теперь она вздохнула, наконец слабо улыбнулась и умерла.

Глава 39

Горизонт окрасился красным, оранжевым и розовым, будто восходящее солнце черпало свой жар из пылающего города.

Елена припала к земле на Троянской равнине. Легкие жгло, глаза щипало. Голова кружилась от дыма, которым она надышалась, и от непостижимости простирающегося перед ней простора равнины, сильно дисгармонирующего с погруженными в хаос, заваленными обломками городскими улицами. За ее спиной лежали огромные глыбы известняка и сырцового кирпича, оставшиеся после разбора стены и ворот для затаскивания в город лошади, беременной убийственным потомством.

Елена, пошатываясь, встала. Еще одно последнее усилие, последние шаги, и эта кошмарная неопределенность закончится. В бывшем лагере ахейцев она выяснит, какую судьбу уготовил для нее Менелай.

Елене не удалось отыскать его возле Дарданских врат, хотя другие предводители проходили через них, не ведая о том, что она прячется в тени совсем рядом. Отчаявшись, она прокралась обратно в храм Девы и остаток ночи провела, обхватив руками деревянную статую богини. Ахейцы благочестиво обходили храм стороной, возможно не желая гневить Деву еще больше после похищения байтила.

Также под защитой Девы, незамеченной и нетронутой, она должна добраться до Троянского залива. Если бы она только могла так хорошо спрятаться от голодных мужских глаз в своей прежней жизни.

Елена переставляла ноги, одну перед другой, заставляя измученное тело двигаться вперед.

Глава 40

Женщины стояли на пляже со связанными за спиной запястьями. Жестокое полуденное солнце пекло их непокрытые головы. Их разделили на несколько шеренг по росту в порядке убывания и соответственно бывшему положению в обществе, физической привлекательности и навыкам, которыми они владели. Стояла на пляже и одна шеренга мужчин, тоже связанных. Они опустили головы, словно стыдясь смотреть в глаза своим захватчикам и плененным женщинам. Кассандра знала каждого из них. Они служили ее отцу: здесь были кузнецы, врачи, скульпторы, пара архитекторов и гончар. Ее отца, конечно же, среди них не было. Он был мертв, обезглавлен в тронном зале, и она знала, что так произойдет. Если бы только он ее послушался.

Кассандра ни с кем не разговаривала с тех пор, как назвала свое имя своему мучителю в храме. Тот ахеец проникал в нее снова и снова, осквернил ее плоть, но было у нее где-то глубоко внутри то, до чего не могли добраться даже ахейцы. Одна болезненная часть ее сознания присутствовала среди творившегося вокруг разрушения: стоящая рядом с ней ссутулившаяся мать, сестры, несколько плененных мужчин и множество женщин из города и цитадели. Однако с тем же успехом она могла находиться далеко отсюда, на горе Ида, где, как говорили, пребывающие в праздности боги наблюдали за войной с самого высокого пика. Продолжалось ли их наблюдение?

По другую сторону от матери голосила Андромаха.

– Развяжите меня, я приказываю! – прикрикнула Гекуба на охранника. – Дайте мне за ней поухаживать.

Охранник пожал плечами.

– Почему бы и нет, если это поможет заткнуть ей рот? Но знай, старуха, ты не можешь больше никому ничего приказывать. Ты рабыня.

Он развязал Гекубе руки – руки, чью ласку так хорошо знала Кассандра. Сегодня ночью ее будут трогать не так ласково.

Гекуба провалилась коленями в песок и обняла Андромаху. Та с прямой спиной рухнула на колени, закинула голову, открыла рот и кричала.

– Не позволяй им видеть, как тебе больно, – увещевала Гекуба.

Охранник покачал головой.

– А чего, она думала, мы сделаем с ребенком Гектора? Из маленьких мальчиков вырастают жаждущие мести мужчины. Неоптолем сделал то, что был должен. Мальчишке еще повезло, что его сбросили с городских стен.

Кассандра заглушила его слова безмолвным криком. От маленького Астианакта осталось лишь кровавое пятно под стенами Трои. Пятно на ахейцах. Женский плач сливался с монотонным шумом прилива. Кассандра позволила своим мыслям унестись вместе с отступающими волнами.

Ахейцы соорудили на траве несколько палаток, обращенных входами к пляжу. Одна большая хижина отбрасывала на эту свиту зловещую тень. Дверь хижины открылась, и появился мужчина с огненными волосами, коренастый и низкорослый.

Подойдя к шеренге бывших представительниц царского семейства, он хлопнул в ладоши.

– Встаньте ровно, вы все. В красивую линию.

Гекуба подняла Андромаху с песка. Молодая женщина привалилась к бывшей царице. Остальные царевны заметались в замешательстве.

– Женщины, сейчас для вас наступил важный момент. Скоро вы узнаете, кто ваши новые хозяева. – Глаза с опущенными веками собственнически заблестели, обратившись на Гекубу.

– Отдайте меня моему мужу! – завизжала Андромаха. – И моему ребенку!

– Ну-ка, тихо. Вы должны знать свое место. Вы все, кто был выше остальных троянских женщин, теперь равны женщинам самого низкого положения в Ахее. Вот что делает война. – Мужчина вновь сосредоточил внимание на Гекубе. Он не смог скрыть удовлетворенной улыбки. – Гекуба, некогда царица Трои, я Одиссей, твой хозяин. Оставшиеся годы ты проведешь за выполнением несложных обязанностей и в ожидании моей жены.

– О нет, нет! Только не ты! – Гекуба отшатнулась от него, и Андромаха опять соскользнула на песок.

– Все по-честному. Благодаря моей уловке наша армия проникла в ваш город, – заключил Одиссей.

Гекуба сделала видимое усилие, чтобы выпрямить спину. Когда она заговорила вновь, голос ее прозвучал царственно:

– Я скорее стала бы шлюхой Агамемнона, чем рабыней твоей жены. Его тупую грубость я бы пережила, но ты – самая равнодушная, подлая и расчетливая змея среди всех ахейцев.

Одиссей поднял одну бровь. Стоявшему рядом с ним слуге он сказал:

– Веди ее к кораблям с моими трофеями.

Кассандра опустила взгляд, чтобы не видеть, как ее мать уводят, словно призовую корову. По ее телу пробежала судорога.

– Поднимите на ноги вдову Гектора – эта достанется Неоптолему, – отдал распоряжение Одиссей другому слуге.

Андромаха вывернулась из рук слуги с воплем:

– Нет, это чудовище, убившее моего сына!

– Он – сын величайшего воина Ахеи, – сказал Одиссей. – Для женщины твоего положения это честь. К тому же он молод и горяч, а у тебя впереди еще есть несколько лет для деторождения. Будут у тебя еще сыновья.

Неоптолем, стоя неподалеку, изучал шеренгу дворцовых рабынь. Теперь он приблизился к согнувшейся в рвотных потугах вдове, медленно, словно зачарованный ее сложенным вдвое телом. Подойдя, он вцепился пальцами в ее плечо.

Рабыни содрогались, когда он их тыкал и щипал, а Андромаха резко выпрямилась и плюнула ему в лицо. Она бросилась на него всем своим угловатым телом, ударила в грудь и отбросила назад.

Неоптолем восстановил равновесие и метнул злобный взгляд на хихикающего Одиссея и ахнувших женщин. Схватил, зажав в кулаке, волосы Андромахи и отвесил ей звонкую оплеуху. Она осела, а потом ахеец, швырнувший со стены Трои ее ребенка, потащил ее прочь.

– Видите, женщины, как бесполезно сопротивление? – прокомментировал Одиссей. – Перейдем к дочери Приама, жрице, бывшей царевне...

– Украсьте мне голову венком! Я выхожу замуж за Великого Царя! – воскликнула Кассандра.

Одиссеевы глаза с нависшими веками удивленно заморгали.

– Точно сумасшедшая, как и говорили. Эй ты, веди ее в большую хижину.

Слуга взял Кассандру за руку, почти не сжимая, будто боялся, что она заразит его своим безумием. Она с легкостью от него ускакала, и с ее губ слетел смех. Кожу Кассандры покалывало. Ее сердце переполнилось чувством. Обернувшись через плечо, она крикнула своим плененным сестрам:

– Не плачьте, дочери Трои! Пойте свадебную песнь.

Троянки в ужасе уставились на Кассандру, а та кружилась и кружилась со связанными за спиной руками.

– Как хорошо, что его, а не моя, – брякнул Одиссей. – Ты же уведешь ее, да? А то она расстроит других женщин.

Кассандра, одурманенная и необъяснимо радостная, слушала пророчество, которое лилось из ее собственного рта:

– Топор раскачивается над величайшим домом Ахеи. Я радуюсь его лезвию! Со своим мужем я лягу на кровавое ложе. Празднуйте, женщины Трои, ахейцы повержены!

Слуга схватил ее. Он потащил Кассандру к большой хижине и затолкал в дверь, оставив на попечение трех рабынь с вытаращенными от удивления глазами.

* * *

Елену разбудил смех и топот ног. Она заставила себя сесть, поморщившись от колючей боли в плечах и шее. Она не поднялась с пола клетки, в которую ее забросили. Сильно избитая, совсем измученная. Потерпевшая поражение.

Еще какой-то звук: глухой удар. Потом на пол полетели горшки и другие емкости. Рабыни увещевали лепечущую какой-то бред девчонку:

– Успокойся! Тише! – Девочка напевала бессмысленный гимн.

Еленины мутные глаза начали привыкать к тусклому свету ламп внутри лишенной окон хижины. Она потерла их, не веря тому, что видит.

Девушка, сидевшая скрестив ноги возле перевернутого столика, крикнула ей:

– Сестрица, веди меня к свадебной ванне! Приготовь меня для будущего мужа!

– Кассандра? Это ты? – спросила Елена.

По закопченному лицу Кассандры расплылась восторженная улыбка.

– Конечно, и я знала, что ты придешь на мою свадьбу. Подожди, и увидишь: мое замужество будет таким же роковым, как твое!

В груди Елены умерла мимолетная надежда на то, что присутствие Кассандры принесет какое-то утешение.

Елена забрела в ловушку ахейцев вскоре после рассвета. Она вообразила себя в безопасности после того, как по дороге к месту, где раньше стоял лагерь, наткнулась на Синона. Он сердито воззрился на нее.

– Почему вы не остались в спальне, как я сказал? Знак коня гарантировал бы вам безопасность. Людям отдали приказ вас не трогать. А вот как я остановлю жаждущего мести ахейца, чтобы он не прирезал вас, а после не расправился со мной?

При виде ее несчастного лица он смягчил тон:

– Ну ладно. Со мной вы в безопасности, насколько это возможно.

Он повел ее к берегу обходным путем, чтобы их не заметили. Всякий раз, когда вдалеке показывалась чья-то фигура, он заставлял ее пригибаться к земле.

– Я отведу вас в палатку Менелая, – сказал Синон. – Там вас никто обидеть не посмеет. Его рабыни вас вымоют и поставят на ноги.

Елена глянула вниз и поняла, что потеряла сандалии. Ее ноги кровоточили. Но, несмотря на это, на подходе к большой хижине, которая, по словам Синона, принадлежала Менелаю, она ускорила шаг. Возле двери она взяла руки маленького ахейца в свои и поклялась наполнить его кладовые всеми сокровищами, какими он только пожелает, как только она снова станет царицей Лакедемона. Она пообещала никогда не забывать доброту, которую он проявил к ней в тот вечер.

Синон свистнул. Дверь хижины открылась, и чьи-то грубые руки схватили Елену. Она извивалась и лягалась, когда ее затаскивали внутрь. Синон отвернулся.

Два огромных мужлана облапали ее и содрали одежду. Последовал первый удар. К ее стыду, она не смогла проконтролировать свой мочевой пузырь. Ей пришел конец, это было ясно. Эти люди ее растопчут. Покорят шлюху. Прикончат ее. Пусть благословенное забвение придет быстро.

Но грубияны затолкали ее избитое и истекающее кровью тело в клетку и вышли из хижины. Елена плотнее завернулась в свою изорванную, грязную одежду. Синон привел ее навстречу судьбе, пророчимой Дардану – лжецу, которому она помогла, предав Трою.

Кассандра подошла к клетке.

– Мы обе будем невестами Агамемнона? Так быть не может, если только Менелай не умер. – Она повернулась к рабыням, тщетно пытавшимся ее увести: – А вот и певицы! Хорошо, открывайте рты! Присоединяйтесь ко мне в танце!

Она унеслась от женщин прочь и заскакала по комнате.

Открылась дверь, и в хижину просунул голову стражник. Взглянув на Кассандру, он состроил гримасу.

– Вы почему не вымыли троянскую девчонку, рабыни? Она понадобится Агамемнону после церемонии. Хотя нет, сначала займитесь шлюхой.

Женщины улыбнулись с явным облегчением и отперли клетку. Они заворковали, уговаривая Елену выйти, и закудахтали после того, как та ахнула от пронзившей ее боли. Когда женщины принялись ее раздевать, Елена притворилась, что не замечает замешкавшегося в дверях стражника. Где-то на улице раздался оклик. Охранник выругался и убрался.

Елена, морщась, залезла в ванну с теплой водой. Рабыни соскребли с нее кровь и грязь и ополоснули ее саднящее тело водой, но их помощь утешения не приносила. Они вытерли ее и смазали мазью с ароматом роз.

Изумленная Елена смотрела, как они достают из сундука красно-желтую юбку с оборками. Они обернули ее вокруг Елениной талии и дополнили образ до невозможности тесным голубым жилетом. Кассандра распевала гимн, слова которого были не менее беспорядочны, чем несущиеся одна быстрее другой мысли в голове у Елены. Для чего эти женщины ее украшали? Может, ее все-таки поведут к Менелаю?

Они достали из ларца золотые браслеты. Еленино сердце затрепетало от прохладного прикосновения изысканных украшений. Рабыни повесили ей на шею многоярусные сердоликовые бусы, а на пальцы надели эмалированные кольца. Женщины вытащили уцелевшие гребни из ее волос и, расчесав, оставили их свободно ниспадать на плечи, как у незамужней троянской девушки. Наконец они повязали ей на лоб золотую диадему. Все это время ее надежды крепли, и она воспрянула духом.

Рабыни отступили назад, любуясь проделанной работой.

– Красиво, – сказали они.

– Ты всегда была восхитительной невестой, – прошептала Кассандра.

Во всем этом имелся смысл: Агамемнон не смог удержаться от возможности ее наказать битьем и клеткой и помучить ужасом неизвестности.

– Я не невеста, Кассандра. Я возвращаюсь к мужу, который у меня уже есть.

В сопровождении рабынь, по одной с каждой стороны и одной впереди, Елена вышла из хижины.

Солнечный свет ослепил ее. Когда женщины вели ее мимо палаток, она не чувствовала ни собственного веса, ни боли. Плеск волн и крики морских птиц доносились словно издалека. Тяжелые юбки путались в ногах, кисточки раскачивались.

Впереди маячила какая-то темная, неподвижная масса. Елена крепко зажмурила глаза и открыла снова. Моргнула один раз, другой. Масса покачивалась. Она состояла из людей.

Несколько человек отделилось. Через считаные удары сердца они уже оказались рядом с ней. Подошедшие образовали вокруг нее некую свиту. Елена изучала лица этих людей в поисках кого-то знакомого – какого-нибудь друга, если у нее такие имелись. Она не узнала никого.

Елена открыла рот, намереваясь спросить: «Куда вы меня ведете?» Но не поняла даже, прозвучал ли ее голос. Горло напрочь пересохло. Она ничего не пила с самого пира у Приама. Сегодня должен состояться второй день празднования, праздник Освобождения Коня с другими участниками? Агамемнон облачил ее в роскошный наряд для того, чтобы она сидела на праздновании падения Трои рядом с Менелаем?

Свита вела ее к покрытому травой мысу, на котором возвышался могильный курган. Героически пробивающаяся трава и россыпь цветов оживляли свеженасыпанную землю. Отсюда открывался вид на маленькую бухточку, где однажды были они с Парисом. Картина была бы прекрасной и умиротворяющей, если бы не стоявшая рядом с курганом армия.

Елену охватил леденящий ужас. Ноги подкосились. Воин из свиты – конвоир – толкнул ее. Она споткнулась. Если бы другой воин не схватил ее за руку, она бы упала. Его пальцы, грязные и мозолистые, впились в ее плоть поверх рукава кофты.

Не двигая губами, он процедил:

– Продолжай идти.

Перед курганом стоял каменный алтарь. Подле него дожидались двое. Один, холодный и бесстрастный, был хитрец Одиссей. Второй, одетый в белые одежды царя-жреца, широкоплечий и мускулистый, выглядел гораздо старше, чем в тот раз, когда она видела его вблизи в последний раз. Седина тронула медную бороду, царапавшую ее накануне свадьбы с Менелаем, когда тело Агамемнона навалилось на нее против ее воли. Елене вспомнилось ощущение впивающейся ей в ноги колючей травы, щебетание птиц над головой, отец, выползший из зарослей с побелевшим лицом, сгорающий от стыда, умирающий.

Ее конвоиры остановились на небольшом расстоянии от алтаря. Елена отчаянно всматривалась в лица Агамемнона, Одиссея, собравшихся воинов. Их глаза жгли ее насквозь. Рты злобно щерились.

А потом она увидела поблескивающий на алтаре церемониальный нож. Ей показалось, что она слышит вопль – женский, а может быть, детский. Перед глазами мелькнул образ Гермионы: маленькой девочки, бегущей по песчаному берегу бухточки. За ней гонится Никострат на своих коротеньких крепких ножках и никак не может догнать старшую сестру. Их смех раздался в тот момент, когда они, вытянув руки, погрузились в огромное сверкающее море.

Царь-жрец подхватил стоявшую на алтаре золотую урну. Поднял ее над головой Елены. Широкие рукава упали к плечам, открыв покрытые боевыми шрамами руки. Каждый рубец и каждая серебристая отметина на них взывали о мести.

К алтарю приблизился тощий юноша. Елена сглотнула поднявшуюся желчь. Когда она видела его в последний раз, он победно держал на вытянутых руках отрубленную голову Приама. На этот раз Неоптолем сжимал серебряную урну. Дрожа от собственной важности, он передал ее царю-жрецу. Агамемнон поставил ее рядом с золотой.

Воины начали поносить Елену. Некоторые заплакали. Похоже, все знали, чьи останки находятся в урнах. Елена тоже догадывалась. Борясь с подступающей тошнотой, она дожидалась момента, когда станет ясно, зачем ахейцы привели ее на эту церемонию.

Царь-жрец заговорил:

– Я был бы опозорен, если бы позволил бушующим в Трое пожарам сожрать кости Ахиллеса. Наш троянский друг Антенор сообщил мне об их местонахождении, и сегодня я исполню последнюю волю героя. Я смешаю его кости с костями Патрокла. Они вдвоем навсегда останутся в одной урне в кургане, который мы возвели для них.

На несколько коротких мгновений Елена забыла свой страх. Она, как завороженная, смотрела на сосуд, в котором находились кости и пепел ее первого поклонника, лучшего из ахейцев, погибшего от рук худшего из троянцев.

– Подойдите с подношением, – велел Агамемнон.

Еленины конвоиры вытолкнули ее вперед. Из глоток собравшихся ахейцев вырвался низкий звериный рев.

– Ахиллес отдал свою жизнь, пытаясь привлечь к ответственности эту неверную суку, – продолжил Агамемнон. – Ради нее бесчисленное множество ахейцев превратились в пепел на погребальном костре. Ее ждет расплата за похоть.

В глазеющей толпе голос, который она не слышала уже очень давно и такой до боли знакомый, прокричал:

– Нет, Агамемнон! Нельзя этого делать!

Елена зарыдала от ужаса и стыда. От мучительного упования. Она неистово всматривалась в лица воинов – и вот он, Менелай, расталкивая людей в стороны, спотыкаясь, пробивает себе путь через толпу, – такой, каким был всегда, однако навсегда изменившийся. Он протягивает к ней руки.

Одиссей выставил ногу, и Менелай растянулся на песке. Прежде, чем он успел сообразить, Неоптолем бросился на него сверху и прижал его руки коленями. Неоптолему на помощь пришли другие, а Менелай корчился и ревел.

– Брат, ты думал, я не стану мстить за тебя? – спросил Агамемнон. – Никто и никогда не сможет сказать, что сыновья Атрея, как женщины, липнут к тем, кто их унижает.

Менелай напрягся, поднял голову и в ужасе уставился на брата. Его глаза вспыхнули жестоким осознанием.

– Это и был твой план? Елена – за Трою?

Агамемнон взял с алтаря длинный нож.

Одиссей схватил Елену за волосы. Острая боль отдалась в черепе, когда она попыталась вырваться. Подол юбки спутал ноги. Гиканье жаждущих мести воинов стало оглушительным. Все это не могло происходить на самом деле. Люди не совершают подобных вещей.

Ей вспомнилась Ифигения.

Агамемнон пожал плечами.

– Все по совести, брат: одна твоя за одну мою.

Пальцы Одиссея любовно скользнули по Елениным волосам. Он потянул ее назад, нагибая над алтарем. Сухожилия ее плеч и шеи напряглись. Елена заметила, как на курган сел воробышек – бесстрашный и любопытный посланник богов. Небо над головой было до невозможности голубым и безоблачным, не ощущалось ни ветринки.

– Из всех людей, помогавших мне завоевать Трою, – провозгласил Агамемнон, – Ахиллес был по меньшей мере не самым последним. И за это я дам ему невесту.

Взревела тысяча глоток. Сквозь этот шум Елена слышала, как надрывался и отчаянно боролся Менелай. Она видела, как в замедленном движении опускается нож.

Перед ее мысленным взором возникла другая невеста, дожидающаяся другого жениха, – Кассандра. С улыбающихся губ девушки слетело очередное пророчество:

«Скоро победитель будет завидовать побежденному. Ахея пожелает судьбы города Приама. Разорение Трои покажется благословением богов».

Глава 41

Во всяком случае, так мне рассказали музы. Другие споют иную песню.

Музы сообщают мне знания о мире даже в могиле. Сама Елена ничего не рассказывает. Она никогда не приближается ко мне в этом мрачном месте, хотя мы часто смотрим друг на друга из тени.

Она не моя невеста и не хочет ею быть. У нее есть все, что нужно. Сверху поступают питающие ее тень подношения. Женщины совершают возлияния, восхищаясь принятыми ею решениями, такими, на какие они бы никогда не осмелились сами. Лаконцы – и женщины, и мужчины – обильно льют в ее честь мед, вино и масло. Этого требует ее слава. Елена разделяет либации со своими родителями и дорогим Никостратом. Ее знаменитым братьям хватает собственных возлияний. Объятия родных согревают Елену лучше драгоценностей, она наслаждается ими больше, чем могла бы, вернувшись в объятия Менелая. Однажды к их кружку примкнет и Гермиона, но пусть этот день окажется еще далеко.

Я отказался пить обильно хлынувшую кровь Елены – второй Ифигении, связанной с моим именем, – либацию, которой никогда не просил. Я не нуждаюсь в ее компании. У меня есть моя Брисеида и мой Патрокл.

В конце концов он нашел путь сюда.

Мой возлюбленный предпочел задержаться над землей, чтобы присмотреть за нашими друзьями, но понял, что ничем не может им помочь.

– У нас есть вечность, чтобы складывать о них песни, и этого, конечно, достаточно, – говорю я ему. Патрокл улыбается, протягивает ко мне руку, и она сливается с моей.

Самая печальная песнь получилась у Аякса Великого. Подлый Одиссей обманом лишил его наследства – моих доспехов. Взбесившись от стыда и горя, кузен упал на меч, принесший ему столько побед в Трое. Теперь он вместе с нами. Его брат Тевкр, вышедший из тени Аякса, основал город и теперь процветает.

Феникс, наставник детства, чьими мудрыми советами я так часто пренебрегал, во Фтию так и не вернулся. После падения Трои на обратном пути его корабль сменил курс на подземное царство.

Патрокл видел, как произошло все это, но не возвращался ко мне. Он ждал, когда сделает свой последний вздох одинокий старик, а потом проводил его в страну под землей, где тот уже никогда не будет одинок.

Неоптолем жив.

С Патроклом можно вынести и вечность. Мы бродим во мраке, вспоминая прошлое. Мы никогда не устанем от воспоминаний о нашей детской дружбе, о ее медленном расцвете, годах, проведенных в пещере Хирона, приключениях, предшествовавших отплытию в Трою. Мы вспоминаем свои амбиции, которые так лелеяли, страстное желание всего, что должна была принести нам жизнь.

Мы помним, что она принесла нам в действительности: достижения, славу, любовь и утраты, обиды и оскорбления, дружбу и удовольствия. А еще мы знаем, что, какую бы жизнь ни вели мужчины и женщины, жили ли в мире или борьбе, в итоге все они оказываются здесь.

Персонажи трилогии «Дом Атрея»

Боги и смертные

Боги

Апалиунас – бог пророчества; ассоциируется с Пеаном

Анемои – четыре бога ветров

Арес – Повелитель войны; бог войны

Артемида – Охотница; Повелительница тех, кто приручает диких зверей; Защитница юных; богиня охоты и диких животных; заступница всех юных существ

Афина – Защитница; Дева; Дева-воительница; богиня домашнего хозяйства и военной стратегии

Борей – бог северного ветра

Гермес – Проводник; проводник живых и мертвых; защитник гонцов

Гиперион – бог солнца

Две Царицы и Царь – матерь Тейя, ее дочь и Посейдон

Дева – Защитница Трои; ее олицетворением был Девичий камень; ассоциируется с Афиной

Зевс – Хранитель ксении; Хранитель клятв; Хранитель гостеприимства; Повелитель ясного неба; Громовержец; бог небес; ассоциируется с Тархунтом

Зефир – бог западного ветра

Илифия – Повелительница родов; богиня деторождения и повивального искусства

Камрусепа – богиня врачевания, магии и повивального искусства; Повелительница рыб; морская богиня

Матерь Тейя – Повелительница Черной Земли; Матерь; дочь матери Тейи (чье имя не произносят вслух): богиня земли и подземного мира, она является Той, кто правит во чреве свой матери, и Госпожой, получающей многих; над землей она же – Весенняя Дева, богиня весны

Музы – богини, вдохновившие Ахиллеса на песнь, рассказывающую историю Троянской войны

Пеан – Врачеватель; Повелитель песни; Повелитель зверей; бог исцеления, болезни, пророчества и песни; ассоциируется с Апалиунасом

Пелея – Повелительница любви; богиня желания; ассоциируется с голубями

Посейдон – Опоясывающий Землю; Землетрясец; Повелитель источников; бог воды, штормов и землетрясений; ассоциируется с быками

Селена – богиня луны

Тархунт – Повелитель небес; Дарующий победу; верили, что он шел впереди троянской армии; бог погоды; ассоциируется с Зевсом

Тиваз – Солнечный бог Земли; бог солнца и клятв; также ассоциируется с Зевсом

Харибда – чудовищный водоворот

Фемида – Прорицательница; древняя богиня пророчеств

Юный бог – возлюбленный смертной Ариадны

Смертные

Ахейцы

Автомедон – колесничий Ахиллеса

Агамемнон – царь Микен; брат Менелая; муж Клитемнестры

Алцимус – мирмидонянский воин; друг Ахиллеса

Амата – служанка Елены

Антилох – младший сын Нестора; близкий друг Ахиллеса

Ариадна – бывшая царевна Крита

Атрей – бывший царь Микен; отец Агамемнона и Менелая

Ахиллес – царевич Фтии; предводитель мирмидонян

Аякс из Саламиса – Аякс Великий; кузен Ахиллеса; сын Теламона

Аякс из Локриды – Аякс Малый; царевич-воитель

Геракл – прежний герой из Фив; вел первый ахейский союз против Трои

Гермиона – дочь Елены и Менелая

Дардан – вымышленное имя, которым воспользовался Синон

Деидамия – дочь Ликомеда; мать Неоптолема, рожденного от Ахиллеса

Диомед – царь Аргоса

Елена – царица Лакедемона; жена Менелая, а позже Париса

Идоменей – воин с Крита; кузен Агамемнона и Менелая

Ифигения – племянница Елены; дочь Агамемнона и Клитемнестры

Ифис – возлюбленная Патрокла

Клитемнестра – царица Микен; сестра Елены; жена Агамемнона

Леда – царица Лакедемона; мать Елены

Ликомед – царь Скироса; дед Неоптолема

Махаон – главный целитель в ахейской армии

Менелай – первый муж Елены; брат Агамемнона

Менетий – отец Патрокла; двоюродный дед Ахиллеса

Неоптолем – сын Ахиллеса и Деидамии

Нестор – царь Пилоса; доверенное лицо Агамемнона

Одиссей – царь Итаки; доверенное лицо Агамемнона

Патрокл – кузен и возлюбленный Ахиллеса; целитель

Пелей – царь Фтии; отец Ахиллеса

Пенелопа – царица Итаки; жена Одиссея; кузина Елены

Полидора – нянька Елены, а позже Гермионы

Протесилай – предводитель филакийцев; первый ахеец, ступивший на землю Трои и погибший на ней

Сизиф – известный мошенник и, по слухам, отец Одиссея

Синон – также Дардан; ахейский воин

Талфибий – подручный Агамемнона

Тантал – первый муж Клитемнестры

Тевкр – младший единокровный брат Аякса; сын Гесионы и Теламона

Теламон – царь Саламиса; отец Аякса Великого и Тевкра; захватчик Гесионы

Терсит – ахейский воин-подстрекатель

Тесей – бывший царь Афин

Тиндарей – царь Лакедемона; отец Елены

Фетида – царица Фтии; мать Ахиллеса

Феникс – наставник Ахиллеса в детстве

Филоктет – фессалийский предводитель; прославленный лучник

Хирон – прадед Ахиллеса; преподаватель многих искусств

Эан – друг детства Патрокла

Эврибат – подручный Агамемнона

Эврипил – фессалийский вождь

Эпигей – фессалийский воин в мирмидонянской армии

Эпей – мастер плотницких дел; ахейский воин

Троянцы

Алаксандус – особое имя, данное Парису его матерью, Гекубой

Андромаха – жена Гектора

Аниттис – любовница Париса

Антенор – советник Приама

Астианакт – сын Гектора и Андромахи

Астинома – дочь Калхаса; ученица, будущая жрица богини Камрусепы, а позже Пеана; целительница

Брисеида – вдова царя Минеса; пленница Ахиллеса

Главк – ликийский предводитель, второй в армии после своего кузена Сарпедона

Гектор – самый старший сын и наследник Приама; брат Париса; Оплот Трои

Гекуба – царица Трои; мать Париса

Гесиона – сестра Приама; пленница Теламона; мать Тевкра

Деифоб – брат Париса

Идей – пожилой гонец Приама

Илу – слуга Париса

Калхас – ахейский советник на службе у Приама; позже главный провидец в ахейской армии

Кассандра – предпоследняя младшая дочь Приама и Гекубы; обучалась, чтобы стать жрицей Апалиунаса; провидица

Кебрион – единокровный брат и колесничий Гектора

Креуза – сестра Париса; жена Энея

Лаокоон – высший жрец Апалиунаса

Лаомедонт – бывший царь Трои; дед Париса; отец Приама

Минес – царь Лирнесса

Никострат – сын Елены и Париса

Парис – он же Алаксандус; второй муж Елены; сын Приама и Гекубы

Поликсена – самая младшая дочь Приама и Гекубы

Полит – самый младший сын Приама и Гекубы

Приам – царь Трои; отец Париса

Сарпедон – ликийский предводитель; кузен Главка

Феано – жена Антенора; жрица Девы

Эан – командующий флотом царя Приама; муж Креусы

Энона – возлюбленная Париса; целительница