Алессандра де Амальфи

Шрамы седьмого чародея

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Иллюстрация на переплете ДАФАО (DAFAQ)

© Алессандра де Амальфи, 2026

© fcnjt art, внутренние иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Глава 1

В носу застыл запах крови. Пальцы сводило от воспоминаний о том, как отчаянно я хватался за напитавшуюся силой фигуру короля.

Я не смог освободить Фабиана от груза божественной магии и бесславно пал, когда силы покинули тело – произошло это весьма скоро. Впрочем, этого хватило, чтобы крупицы разума и узнавания заплясали в ледяных глазах короля, и его – на самом-то деле чуткое – сердце преисполнилось переживаний о моем самочувствии. Вив долго смеялась, рассказывая об этом. Я был не в состоянии даже улыбнуться, но приятно удивился скорой реакции Фабиана.

Вероятно, не будь ее, не было бы и меня.

Говорили, я дышал, но в сознание не приходил, пока не вернулись на Фадрейн. Точнее, пока кто-то не догадался как следует искупать меня, чтобы избавить от крупиц проклятой пыльцы. С тех пор дух и силы потихоньку возвращались в конечности, но лишь для того, чтобы напомнить о боли и истощении, к которому я стремительно пришел за время под крылом виконта Дюваля. Что и говорить, хозяин из него негостеприимный.

Фабиан распорядился, чтобы меня поселили в старых покоях: если вдруг понадобятся слуги или лекарь, туда попасть намного проще.

– Отдыхай сколько нужно. – Поднять веки полностью оказалось сложно, но даже с закрытыми глазами я знал, что король носился по комнате, пытаясь все организовать, загладить вину. Хотя я сомневался, кто из нас виноват больше. – Я обо всем позабочусь. Подумал, захочешь побыть один. Тут никто не побеспокоит. А если что-то понадобится... знаю, тебе тяжело говорить, но постарайся сказать, и все тут же...

– Спасибо, – прошептал я.

Было интересно, как он отреагировал. Тепло улыбнулся? Или нахмурился? В ответ ничего не прозвучало, только шаги.

Покой мне правда обеспечили, но от обещанного одиночества осталось лишь название. Да, в комнате почти всегда было тихо, ведь если я не спал, то делал вид, будто это так, однако рядом постоянно кто-нибудь находился: слышались шаги, вздохи и шорох одежд. Служанки обтирали меня мокрыми тряпками – после этого становилось жутко холодно, – стражники заходили проведать и узнать, дышу ли я, а лекари чем-то мазали мое тело. Я понятия не имел, насколько серьезными были раны, но жжение ощущал весьма отчетливо.

Жалкое существование. Под стать тому, кто его влачил.

Иногда со мной разговаривали, и я начал осознавать, как приятно просто слушать – без желания и возможности перебить, что-то вставить, поддеть. Люди открывались совершенно иным образом, когда думали, что их не слышат. Для них я был вроде алтаря мертвого бога, у которого можно исповедаться без страха понести наказание.

– Знаешь, в детстве мне говорили, что самое главное – удачно выйти замуж. Но я всегда знала, что это бредни. Иветт вон вышла, и глянь, что с ней стало! – устало усмехнулась Вив, в очередной раз расположившись рядом с постелью. Она часто скрашивала мои молчаливые дни своим присутствием. – Бредни, да... Эй, ты чего так тяжело вздохнул? Если хочешь поспорить, даже не смей. Что мне, сидеть дома и поедать пирожные? Я же со скуки помру! Да и сладкое не люблю, если честно...

Разумеется, дышал я ровно, как и всегда, но юная наемница со звучным именем Вивиан – ну точно ягоду во рту перекатываешь! – умела читать между строк. Хотя... Нет, точно умела. Не обучившись грамоте, вряд ли можно снискать популярность у знати; письма для них что воздух, и все дела они предпочитали решать через них. Ненадежно, и все же дань традиции.

– Ты, наверное, тоже жениться не хотел. Иветт-то довольна была, несмотря ни на что, но на тебя в те дни украдкой посмотришь – а ты белее морской пены, взгляд тяжелый. А я часто смотрю. Когда не знаешь, что за тобой наблюдают, ты... другой. И когда пьяный – тоже. Как вспомню ту нашу попойку, со смеху живот сводит. – Вив устроила голову на кровати, чуть стянув с меня одеяло, но как только заметила, тут же его поправила. – Признаться, встретив тебя впервые, я жутко испугалась. Столько историй слышала, а тут ты – во плоти! Но все оказалось не так уж и плохо, а, гаденыш? Натерпелись мы из-за тебя в последнее время, не поспоришь. Но без тебя тут как-то... грустно.

Внутри кольнуло. Что это за чувство?

– Зато теперь есть время поболтать. Так забавно: ты просто посапываешь, пока я говорю, а кажется, будто отвечаешь. Вообще я болтливая. Плохое качество для наемницы, может отвлечь и все испортить... вот и прихожу к тебе вечерами. И представляешь, при этом даже не отлыниваю от работы! Он всегда где-то тут. Даже сейчас за дверью стоит, так что и я рядом. Просыпайся, дорогуша. Твой сон... затянулся.

В ее голосе слышалось беспокойство – кажется, искреннее, – и хотя прежде обвинять Вив в бесчувственности не было повода, я отчего-то удивился. Да, я заставал ее за наблюдением – в основном на улице, где она могла затеряться в толпе людей и исчезнуть, растворившись в дорожной пыли, – но считал, что она просто выполняла поручение короля. Проверять меня время от времени и правда стоило, такая уж работа. Не воображать же, что она по какой-то причине волновалась о... друге?

Еще один человек, считавший меня другом, бывал подле моей постели чаще других. Глаза я открывал лишь изредка, но о его присутствии всегда сообщала атмосфера невозможной усталости и отчаяния. Он двигался тяжело, едва поднимая ноги, на стул падал, будто вдруг лишался сил, а вздыхал так, что, казалось, весь замок вздыхал вслед за ним. Пару раз все же подняв веки, я заставал Фабиана за столом, зарывшимся в кипы бумаг, а однажды он и вовсе заснул, сидя на полу возле прикроватной тумбы. Как-то мне даже почудилось, что я видел его лицо на соседней подушке, и его дыхание, частое и горячее, щекотало мне щеку, оставляя на ней вуаль испарины, но с утра я понял, что это было частью сна в бреду.

Волосы Фабиана все еще были черны как смоль, и я полагал, что так божественное наследие заявляло о правах на его тело.

В один из дней входная дверь скрипнула, и я нашел в себе силы заговорить. Они проснулись вместе со звериным голодом и ноющим требованием мышц вспомнить, каково это – ступать по земле по собственной воле.

– Давно не виделись, – прошептал я, медленно поворачивая голову.

Фабиан застыл и подавился вдохом, но спустя секунду уже кинулся ко мне. Я чувствовал себя стариком, чьей смерти одновременно не могли дождаться и страшились – предстояло не то делить наследство, не то разгребать проблемы.

– Прости, – тут же запричитал Фабиан каким-то не своим, тонким и тихим голосом, будто боялся спугнуть вновь вспыхнувшую во мне жизнь. – Прости, я не знал, что совсем потеряю рассудок и сотворю... такое.

– Какое?

Он гулко сглотнул. Я не осматривал себя, да и лежал до этого дня почти неподвижно. Что бы ни происходило с телом, сейчас я все равно не мог ему помочь.

Фабиан мучался, пытаясь подобрать слова.

– Что с Дювалем? – попытался я сменить тему.

Вышло дурно: на этот вопрос он тоже не сразу нашел ответ.

– Сам знаешь.

– Я... не то имел в виду.

Фабиан поднес к кровати стул, рухнул на него и спрятал лицо в ладонях. Вид чистой кожи на его пальцах чуть успокоил ту часть меня, которая, как оказалось, внимательно осматривала его, пытаясь отыскать следы магии. Я чуть слышно выдохнул.

– Гептагон отослал ноксианским королям официальную бумагу, в которой осудил действия виконта. Они решили откупиться, чтобы привлечь к делу как можно меньше внимания, – пояснил наконец Фабиан. – Так что у Ателлы теперь есть горы денег на развитие школы, а виконта Дюваля нет. Как будто и не существовало.

– Как ты?..

– Птичка. Появлялась тут, а я как раз заходил. Сказала, кто-то просил тебе передать.

– А его жена?

– Оу... – Фабиан резко выпрямился, на лице застыло недоумение. Совершенно непривычное для него выражение, даже забавное. – Я о ней, признаться, не подумал, да и Иветт не спрашивала. Бежала, полагаю.

О своей жене я спрашивать уже не стал: слышал от Вив и слуг, что она осталась в замке в качестве пленницы. Бежать не пыталась, так что ограничились тем, что приставили к ней стражников. Иллюзии насчет того, что она не представляет опасности, развеялись, но без поддержки отца ее возможности потеряют прежний размах. Фамильное имя Дюваль из пропуска в каждую дверь превратилось в гниющее клеймо на лбу. Податься ей было, в общем-то, некуда.

– Ладно. – Я попытался приподняться, но безуспешно: голову тут же потянуло к подушке, и я умудрился удариться затылком об изголовье. Фабиан не сдержал смешка. – Посмейтесь где-нибудь за дверью, ваше величество. Я из-за вас чуть не сгинул, а теперь еще и затылком голым...

– Спасибо, – выдохнул он, будто давно сдерживал желание это сделать. – Не было возможности сказать. Вернее, была, но хотелось, чтобы ты точно услышал. Спасибо.

Я собирался ответить, что за деньги, которые мне платили, сделал бы ради него и не такое, но слова застряли в горле. Фабиан улыбнулся – мимолетно, опустив взгляд, – и я сглотнул, чтобы не выпустить несказанное наружу.

– Что чувствуешь? Она... подчиняется? – осторожно спросил я вместо этого. – Как ты живешь без снадобья?

– С трудом, – признался он. – Но держусь. Сейчас все ощущается... иначе. Раньше она была, словно буря, шторм, необузданная и необъяснимая, а теперь я ее... понимаю? Могу с ней говорить. Уговорить. Интересно, чародеи ощущают нечто похожее?

– Не совсем. Наши силы зависят только от нас и рождаются из наших намерений. У них нет собственной воли.

– Что ж, мне достался строптивый питомец...

Фабиан горько усмехнулся и поправил волосы, используя жест как повод отвести взгляд. О собственном строптивом питомце я тоже помнил – и горевал, что нет сил увидеться. Ниррити изнывала в одиночестве, думая, что у нее вновь кого-то отобрали. Злость в ней кипела и готовилась вылиться на любого, кто зайдет в ее жилище, и благо, что никто не додумался посетить виверну в мое отсутствие. Почувствовав же, что связь восстанавливается, она воспряла духом – пожалуй, это наполнило энергией и меня.

– Что местные говорят по поводу волос? – поинтересовался я, отчаянно желая снять с лица Фабиана вуаль вины: она не красит королей. – Не хочется признавать, но так выглядит лучше. Седина тебя все-таки старила.

– Сказал, ты подсобил. Им даже понравилось. – Он почему-то смутился. – Болтают, что будь я таким пару месяцев назад, ты бы невесту у меня не увел.

– Ну-ну, не увлекайтесь, ваше величество. Во всем надо знать меру.

– Очнулся!

Вивиан влетела в комнату под аккомпанемент нашего неуверенного смеха и запрыгнула на кровать, устраиваясь на моих ногах, как кошка, готовящаяся ко сну. Конечности заныли, но я стерпел. Неподдельная радость на лице Вив все еще удивляла.

– Скучала?

– Не делай вид, что мой голос не вел тебя к свету все эти дни.

– Да, – протянул я. – Он не затихал.

Вив улыбнулась, но, наконец разглядев во фразе издевку, ущипнула меня. Я шумно втянул воздух, пытаясь не показать, насколько было больно – тело все еще оставалось чрезмерно чувствительным, хоть я и пришел в себя. Вивиан коснулась пояса, полного ножей, и многозначительно вскинула брови.

– Скажи спасибо, что в этот раз я воспользовалась руками.

– Вивиан, тебе следует...

Но она либо не услышала Фабиана, либо намеренно перебила его – он, признаться, позволял ей слишком многое, а она была рада наконец сократить дистанцию, которую обычно держала с заказчиками. Произошедшее, вероятно, сильно сблизило их. Все же они оба рванули на чужие острова, чтобы достать из темницы одного лишенного сил неудачника, и вернулись невредимыми после того, что даже Верховного приковало к постели.

Пальцы Вив нащупали что-то за поясом и ловко вытащили неаккуратно свернутый кусок бумаги.

– Вот. – Вив протянула его мне, но, чуть подумав, сунула послание под подушку. – Тобиас передал. Я говорила, что ты, скорее всего, прочтешь нескоро. Он ответил, что сделал все, что мог.

Фабиан бросил на меня неожиданно спокойный взгляд. Отчего-то по спине пробежали мурашки.

– Я... просил его об услуге. – Мне и самому не сразу удалось вспомнить, о чем речь; тот разговор с Тобиасом казался таким далеким, словно однажды приснился. – Он сказал что-нибудь еще?

– Нет, мы разговорились о чем-то другом, и он...

– О-о-о, вот как?

– Даже не думай! – Вив пригрозила мне пальцем, который так и тянуло назвать изящным, но грубая кожа и мозоли на нем не позволяли этого сделать. – Еще хоть слово, и тебе...

– Никакой свадьбы, я понял.

За дверью послышался шум, и спустя секунду в образовавшейся щели возникло лицо стражника. Вив не дала ему заговорить.

– Точно! – воскликнула она, вскакивая с постели, и махнула рукой стражнику, мол, дальше разберется сама. – Там же... этот... в общем, герцог просил вас об аудиенции, помните? Вы уже два раза переносили встречу. Полагаю, можно перестать испытывать его терпение, раз Эгельдор проснулся.

– Встреть герцога, – кивнул Фабиан. – Я скоро буду.

Раздался тихий скрип, и комната утонула в тишине. Король молчал. Я не знал, что сказать. Вопросов накопилось столько, что никак не удавалось понять, есть ли среди них и правда важные. Сколько бы времени я ни провел в постели, кажется, я упустил слишком много. Все вышло из-под контроля, ничто не поддавалось объяснению. Гордая божественная сила Фабиана оттолкнула меня, не позволив себя вобрать, чтобы облегчить его ношу, так почему же ему стало легче? Почему он обрел над ней власть? И что мешало сделать это в прошлых мирах? Впрочем, на эти вопросы он ответить не мог.

– Прочтешь?

Фабиан указал на торчащее из-под подушки послание. Я коротко кивнул. В следующую секунду он уже развернул лист и подал мне.

– Мне стоит знать?

– Пожалуй, – признался я. Их общее прошлое теперь ставило под угрозу всю затею. Больше не хотелось выводить Фабиана из себя... да и не нужно было. – Могу я попросить о назначении Тобиаса моим личным стражником?

Фабиан чуть потряс головой, как будто это могло помочь ему что-то осознать.

– Есть и более опытные.

– И все же?

Он думал лишь пару секунд, будто ради приличия, а затем пожал плечами и кивнул.

– Как пожелаешь. – С моих губ сорвался шумный выдох. – А что... а, ты же стал свидетелем его пьяной выходки. – Фабиан хмыкнул, поглаживая подбородок. – Признаться, я на него не злюсь. Уже нет. Все это произошло так давно и было так глупо, что сейчас мне стыдно за свое поведение. Просто из-за... ты сам знаешь, из-за моих... сил сложно было сдерживать эмоции. Давно стоило вернуть ему место. Он хороший воин. А когда-то и другом был неплохим.

– Ты слишком строг, – улыбнулся я. – К вам обоим.

– Этого требует трон.

Что ж, справедливое замечание. Держать подле себя тех, кто может подвести, чревато переворотами, бунтами и обеднением казны. А королей мало кто способен держать в узде – редкие советники и жены могут похвастаться хоть каким-то на них влиянием.

Значило ли это, что отныне все... предотвращено? Повсеместный ужас, разрушения, смерти – все, что я видел и от чего бежал? Лейфт не сумел поразить его сердце красотой Иветт, а Редрами не подбила развязать войну ради мести. Краарис не обольстила возможностью забрать тысячи жизней, а волны Нетрикс не помогли потопить прибрежные города. Все, казалось, встало на свои места.

И все же предзнаменование будущих бед витало в воздухе, словно само будущее замирало, ожидая моего следующего шага.

Восемь звезд все еще красовались на чьем-то гербе.

Глава 2

Землю уже три дня как окутало снежной вуалью, когда я наконец сумел встать без страха, что ноги подогнутся и на лице появится еще один постыдный синяк. В Тэлфорде редко бывало так холодно, и в какой-то миг, стоя перед окном, я замер, посчитав, что остров плотным ковром устлал пепел... пока дети на дороге не начали играть в снежки.

Слуги перенесли в мое временное пристанище часть моих вещей, так что при первой же возможности я скинул пропитавшийся лечебной мазью халат и принялся переодеваться. Старался при этом не слишком рассматривать покрытое увечьями тело, чтобы не понять, какую боль должен испытывать. Магия частично вернулась и притупила ощущения, поэтому я предпочитал думать, что здоров – если не полностью, то хотя бы физически, – а значит, могу действовать решительно и самостоятельно.

Вот только король, по-видимому, так не считал.

– Ваше сиятельство, приказа выпускать вас из покоев я не получал, – отчеканил стражник, дежуривший у двери. Голос из-под забрала и сам казался металлическим.

– Попросите его величество впредь различать пленников и гостей. – Я отмахнулся, попытался пройти, но путь тут же преградили скрещенные копья. Хватило одного взгляда, чтобы доспехи стражника зазвенели, забившись друг о друга, и он опустил оружие. Второй дежурный, чуть подумав, поступил так же. – Премного благодарен.

Я накинул капюшон и постарался поскорее убраться оттуда, но в ногах загудело; пришлось замедлиться. Сколько же той гадости попало внутрь меня, раз требуется так много времени, чтобы вновь стать собой?

– Говорил же, что он жуткий, – раздался позади тот же скрежет.

– Да ты затрясся еще до того, как он тебе слово сказал.

– А ты чего язык в жопу засунул, раз такой смелый? Поговорил бы сам!

Чудо, что хотя бы нужное впечатление я все еще производил.

После тщательно протопленных покоев коридоры показались ледяной тюрьмой, но все слуги, что встретились мне на пути, выглядели в разы счастливее, чем прежде. Неудивительно: жители замка редко покидали его в такой мороз, поэтому дел у работников оставалось мало – принести еду да искупать. Последнее некоторые, конечно, могли бы делать сами, но это лишило бы их основной доли развлечений в столь скучные дни.

Отыскать место, где держали Иветт, оказалось в разы проще, чем я полагал, – достаточно было прийти туда, где мы делили постель, или обратить внимание на дверь, около которой толпилось больше всего стражи.

– Думаете, двое ее не удержат? – усмехнулся я.

Стражники, поначалу вальяжно оглянувшиеся, вдруг выпрямились и ударили об пол древками копий.

– Никто не знает, чего от нее ждать, ваше сиятельство! – отчитался тот, что был выше. Неужто они выбирали главного по росту? – Рады видеть вас в добром здравии!

– Добром, как же... Позволите?

Я кивнул на дверь, и все тут же расступились, освобождая дорогу. Эти оказались посообразительнее.

В комнате Иветт пахло пряным маслом и чем-то горьким. Я ожидал, что увижу вместо цветущей юной девы ее убитую горем, потускневшую тень, но на пуфе перед зеркалом сидела прежняя леди Дюваль – розовощекая, почти светящаяся. Когда она заметила меня в отражении и широко улыбнулась, дыхание на секунду сперло, будто легкие снова наполнились пыльцой.

– Эгельдор!

Расческа выпала из рук, задела какую-то из многочисленных баночек на полке, и та с грохотом разбилась. Иветт даже не дрогнула: неподвижно смотрела на меня с тем самым блеском в глазах, от которого хотелось скрыться.

– Ты... поправился?

– Если можно так сказать, – пожал я плечами, прижимаясь спиной к стене. Я не сделал шаг навстречу, и она, собиравшаяся броситься в мои объятия, тоже замерла. – Стоит поблагодарить тебя за столь увлекательное путешествие. Признаться, дорогая, я давно не испытывал подобного. Для того мы и живем, чтобы испытывать что-то новое, верно? Ты оказалась щедра на подарки.

– Эгельдор, – почти по слогам произнесла она. Я не любил, когда она делала это, но Иветт звала меня по имени часто, при любой удобной возможности, будто желала напомнить о том, кто я и почему выбрал этот путь. – Мне жаль.

Я прищурился. Ожидал, что за этим словами последуют мольбы о прощении и заготовленный, складный, тщательно выученный рассказ о причинах, заставивших ее так поступить. Но она молчала.

– И все? – не поверил я.

– А что ты хочешь услышать?

– Все, что обычно говорят, когда едва не лишают мужа жизни. «Прости», «ты все не так понял», «я не нарочно»...

– Тогда беседа окончена.

– Ты не перестаешь удивлять, – протянул я лукаво. – Сколько еще потрясений меня ждет?

Иветт тут же смягчилась в лице. На ее губах, обнажив зубы, расцвела улыбка, и я хотел бы, чтобы она походила на оскал, но нет.

– Не похоже, что ты раскаиваешься.

– Я не раскаиваюсь, скорее... сожалею, – объяснила Иветт. – Не хотелось, чтобы ты пережил все то, на что я обрекла тебя, но иначе быть не могло. Слишком многое находится не в моей власти, понимаешь?

– Ты даже не представляешь, насколько.

Я тщательно принюхался, пытаясь уловить в покоях кислые ноты, но не нашел следов фрёкона и сделал несколько решительных шагов к Иветт. Она терпеливо ждала, пока я приближусь, но первой протянула руку. Я позволил дотронуться до своего запястья. Холодные пальцы пробежались по коже.

– Ты готова?

– К чему? – встрепенулась Иветт, отдергивая руку.

– Аннулируем брак, – пояснил я. – Избавим себя от оков и исполним заветное желание твоего отца. Правда, только частично. Выдать тебя за короля я уже не смогу, ведь...

– Нет.

Иветт так сжала челюсти, что заскрипели зубы и в глазах что-то вспыхнуло. Не огонь, скорее звезды – зажглись и сразу потухли. Она хотела злиться и стоять на своем, но запала не хватило.

– Я не расторгну брак, – отрезала Иветт. – Ты тоже виновен в том, что произошло. С твоей подачи Фабиан передумал, так пожинай плоды. Я не собираюсь жить в позоре.

– Ты в нем по уши, – напомнил я и чуть поежился от того, с каким удовольствием произнес это. – Тебе рассказать, что говорят о виконте Дювале, или знаешь сама?

– Знаю. Я отвратная дочь чудовищного отца, которой боги не подарили дитя, потому что на роль матери она не годится. Но не отбирай у меня роль жены, Эгельдор. Я хочу ею остаться. Больше у меня ничего нет.

Относиться к ней с прежней беспечностью, конечно, не стоило, только, в сущности, чем ее присутствие грозило? Не убивать же Иветт из-за того, что мне больше не требуется ее компания! Хотя... я мог бы. Но от моей души остались лишь лохмотья, а вот Фабиану... ему такой подход не понравится. Что ж, формальный статус – плата малая.

– Но ты остаешься здесь, – поставил я условие. – Под стражей, как и сейчас.

Иветт присела в благодарном поклоне, и я не сдержал смешка.

– Не думай, будто я так добр, что следую воле всех членов вашей семьи. Это... временная мера.

– Тогда буду пользоваться твоей обманчивой добротой, пока у тебя есть нужда ее проявлять. – Она снова приблизилась, и ее горячие губы оставили на моей щеке влажный след. Я не стал бороться с желанием стереть его и тут же провел по лицу тыльной стороной ладони. – Ох, какой обидчивый. Что же, будешь теперь отмываться от каждого моего касания?

– Как и прежде.

Брови Иветт тут же сдвинулись к переносице, взгляд ожесточился. Я уже замечал ее удивительную способность кардинально менять настрой, но теперь это особенно бросалось в глаза. Пугало, что ни в нежности и кротости, ни в резких выражениях Иветт не чувствовалось фальши. Она не притворялась, просто металась – туда-сюда, туда-сюда.

– Каков страдалец! Фабиан бы жаждал моих ласк, не встань ты у нас на пути, так что избавь меня от жалоб и терпи, раз уж дал слово. Как там было?.. «Жена, будь к мужу нежна. Муж, будь справедлив», – вспомнила она слова священника. – Свою часть договора я выполняю.

– Считаешь, ты заслужила все это? – беззлобно поинтересовался я, указывая на комнату. – Пока бедняки на улицах умирают от небывалого холода, ты греешься в королевских покоях и ешь то, что они выращивают, а ведь ни один из них не ставил под угрозу сразу несколько жизней. Ты желала власти над островами так сильно, что всю жизнь готовилась к моменту, когда ляжешь под короля. А оказавшись в шаге от мечты – вот беда, – увлеклась кем-то другим и все разрушила. Так что... как ты сказала?.. пожинай плоды.

– Ты зря не читаешь поэзию и истории о любви. – Иветт вернулась к расчесыванию волос, вновь расположившись на пуфе напротив зеркала и всем видом показывая, что больше не желает меня слушать. – Иначе знал бы, что не каждое сердце такое черствое и черное, как твое, а чувства порой значат больше планов.

Ох, об этом я знал куда лучше, чем она могла представить.

– Я найду способ все исправить, – отрезала она. – Просто не мешай.

– Читай побольше поэм, милая. Верь в силу любви. Может, когда-нибудь Лейфт сжалится и даст тебе написать собственную историю. Держи. – Я исполнил несложное заклинание, и на плечо Иветт медленно опустилась бабочка, черная с оранжевыми прожилками, подобная раскаленному углю. Мне не впервой создавать таких ради ее развлечения. – Прощальный подарок.

Иветт вздрогнула, взглянув на пылающие крылья, и в зеркале отразилось ее скорчившееся в отвращении лицо. Резким движением она стряхнула с себя бабочку, и иллюзия тотчас рассеялась.

– Может, мне поможет другое божество.

Прозвучало весомо – это Иветт точно репетировала, – и я решил не отвечать. Что-то с ней было не так, но оно ускользало от меня, просачивалось сквозь пальцы, виделось только краем глаза, чтобы исчезнуть, когда я наконец решусь повернуться.

Небеса в ее глазах необъятны, но взор узок.

* * *

Ателла, 816 год от Седьмого Вознесения

В тот год Ателла не могла похвастаться большим набором учеников – во всем мире сироты будто исчезли, а дети пьяниц и игроков обрели благополучные семьи, избежав участи пойти на эксперименты Гептагона. Впрочем, схема работала четко, и никакого простора для настоящих экспериментов не предоставлялось ни мне, ни другим Верховным.

И все же несколько несчастных нашлось. Первичный отбор прошли все из них, а это значило, что настала пора обряда посвящения. Чудовищного ритуала пробуждения силы, чтобы боги, судьба или подавленные животные инстинкты решили, кому суждено остаться в живых и веками развлекать толпу, а кому – гнить, так и не отомстив нерадивой родне.

Моя задача в этом представлении – подготовить зелье.

Аромат оно имело отвратный, и потому я всегда дожидался, когда Лорелея придет с требованием ускориться. Но и меру знал – не доводил до крайности, чтобы не заманивать в мое тихое логово разгневанную Кьяру.

– Эгельдор, – позвала Лорелея, спускаясь по лестнице. Она всегда так делала, будто я занимался в лаборатории чем-то непристойным, а она давала мне возможность замести следы. – Смею снова указать тебе на то, что... Вижу, в этот раз ты подготовился.

Я, полный гордости, указал на заставленный ингредиентами стол и торжественно объявил:

– Ваше любимое орудие пыток почти готово! Остались последние штрихи.

Бледные щеки Лорелеи чуть заалели. Она никогда не грубила, даже не прятала злость за сладкими речами – всегда оправдывалась.

– Полагаю, тебе известно, что их страдания не доставляют мне удовольствия, – возразила она тихо. – Но ты знаешь, что без обряда им не обрести силу.

– Нужна ли она им? Ты никогда не думала о том, что наше существование... противоестественно? – рассуждал я непринужденно, разливая зелье по крошечным бутылькам. – И таким же противоестественным образом мы плодимся, будто собак для охоты разводим. Да и охота та больше на шутовство похожа.

– Мир был бы иным без чародеев, ты это знаешь. То, что мы сильнее обычных людей, заставляет их бояться – иначе говоря, чуть дольше думать, прежде чем что-то сделать.

– И побуждает собрать побольше золота, чтобы это что-то мы сделали за них, верно?

– Я... не об этом пришла поговорить. – Лорелея провела ладонью по идеально зачесанным волосам, как будто оттуда хоть раз в жизни выбивалась прядка. – Ты часто откладываешь приготовление зелья, так что я надеялась, что застану тебя в процессе. Нужно внести изменения.

Состав не менялся столетиями, и потому удивление весьма явно отразилось на моем лице. Лорелея не спешила с ответом – переступала с ноги на ногу, будто не решаясь сказать правду, – и я, чтобы не мучиться в ожидании, взялся толочь засушенные травы.

– Когда будешь накладывать проклятье для трансформации, позови меня. Два заклинания подряд зелье не примет. Придется делать это одновременно.

– И что, позволь узнать, ты хочешь добавить?

– Забвение.

– Ну уж нет!

Я вскипел мгновенно. Ступка не выдержала силы, с которой я вдавил в нее пестик, и с тихим треском раскололась. Они не могли этого сделать. Не должны были.

– Решение принято на совете Гептагона и дальнейшему обсуждению не подлежит, – заученно отчеканила Лорелея. В голосе появились стальные нотки, обычно свойственные Кьяре.

– На каком совете?

– Одном из тех, на которые ты не явился.

– Вы не имели права, – напомнил я. Неукоснительное подчинение правилам, конечно, мне не присуще, но остальные относились к ним куда трепетнее. – Для подобных решений нужно присутствие всех живых на момент совета Верховных.

– Если вопрос поднимается на трех встречах подряд, а потерянный член Гептагона не реагирует даже на письменные приглашения, на четвертый раз любое решение можно принимать без его участия.

– Я ничего не получал.

Лорелея чуть наклонилась вбок, разглядывая кучу писем на дальнем столе, и выставила вперед руку. Откуда-то из горы бумаг выбрался конверт с печатью в виде семиугольника.

– Ты ничего не читал.

Я широким шагом преодолел половину комнаты и резко схватил письмо. Такие приходили часто – неудивительно, что я положил его на стол и забыл, как обо всех прочих, – но если обычно они имели характер гневный и нетерпеливый, то это было полно скуки. Кьяра не ждала, что я его прочту. Может, и не хотела.

– Лорелея, – почти взмолился я, – почему вы за это проголосовали?

– Чтобы облегчить их участь, – сложив руки на животе, нежно произнесла она. – Ты же не желал их страданий. Считай, твое мнение мы тоже учли.

– Спустя столько лет тот день – все еще один из самых страшных, что я переживал. Но зато я знаю, какой ценой досталась мне сила, и это едва ли не единственное, что меня сдерживает. Я знаю, что если увижу в чьих-то глазах те же боль и ужас, что в ночь посвящения, я смогу остановиться. Разве это не важно? Разве ты хотела бы... забыть?

Лорелея посмотрела на меня – долго, пронзительно. Момента большей близости за все годы знакомства у нас не случалось. Вечная доброта и учтивость сделали особенно ярким миг, когда Лорелея наконец упрекнула меня, позволив толикам неприязни выглянуть из-за высокой стены, которой она обнесла истинные эмоции. Она испытывала ко мне отвращение. Как и все в чародейской башне.

– Остановишься, даже если подписал контракт?

– Многие закрывают глаза.

Тяжелый выдох. Я не сразу понял, что он принадлежит мне.

– Ты закончил? – Лорелея указала на бутыльки, которым не хватало только затычек. – Раз уж так совпало, давай сделаем все сейчас.

И я кивнул в ответ. Даже если бы я не был героем собственного прошлого, Кьяра весьма старательно следовала правилам – особенно если те были ей на руку, – и идею с забвением все равно приняли бы. Не существовало людей, чей дар убеждения хоть немного походил на тот, каким обладала Кьяра, и я пришел бы в ярость, рвал и метал, но сказал бы «да». Потому что даже Тристрам – ох, чистая душа – убедился бы в том, что все делается на благо детей. А кто я такой, чтобы заставлять их хранить в памяти нестерпимые муки? Лишь человек, сам лелеющий воспоминания о них, чтобы не забыть, каково это – чувствовать по-настоящему. Чувствовать сердцем, что бьется горячо и быстро, пока разум пуст и лишь стук этой проклятой мышцы ведет тебя по жизни.

Зелью следовало отстояться неделю – так проклятье наберется силы и наверняка сотворит с детским разумом свое мерзкое дело. Я испытывал к обряду жгучую ненависть, но не жалел, что прошел через него – иначе умер бы где-нибудь на болоте. Не отомстив за мать, не познав хорошей жизни и не узнав, что такое сила, которую страшно даже представить. Но другим я этого не желал. Впрочем, может, во мне взыграло разросшееся эго – амбициозные юнцы, мечтающие занять мое место, не нравились мне заранее, и это точно что-то обо мне говорило.

Когда необходимый срок подошел к концу, я решил избавиться от зелья. Собрал бутыльки, поставил на старый деревянный поднос, открыл небольшой портал в кабинет главы Гептагона и, как обычно, оставил их в дальнем углу на комоде. Казалось, Кьяра специально не занимала его ничем, кроме двух свечей, – это позволяло нам реже встречаться. Выигрывали от этого и мы сами, и все, кого утомляли наши бесконечные споры.

Разлом стал затягиваться, и в тот же миг по ту сторону послышался хлопок двери и знакомый голос:

– Но что, если он прав? К тому же нам и правда следовало узнать его мнение. Можно было просто спуститься в лабораторию и...

– Чем он заслужил твою заботу? – почти фыркнула Кьяра. – Что сделал, чтобы считаться с ним?

Ох, я всегда мечтал подслушать, как меня обсуждают! Сплетни, не переработанные сотней посредников, – чем не лакомый кусочек?

Лорелея промолчала почти минуту, прежде чем ответить.

– То же, что и все. Что и я. – Так твердо, что у меня холодок по спине пробежал. Обычно в присутствии матери ее даже слушать не приходилось – все знали, что ее мнение ничуть не отличается от мнения главы, что бы та ни предлагала. – Он прошел отбор. Боги дали добро, а мы должны уважать их выбор.

– Не сравнивай его с собой.

В голосе Кьяры почти слышалась боль, и я даже устыдился того, что остановил закрытие портала. Но лишь на мгновение.

– В тебе столько силы, Лорелея, столько особенного... Только подумай: больше истории неизвестны случаи, когда у получивших силу родителей рождались чародеи! Не представляешь, сколькие пытались! И вдруг появилась ты. Истинное чудо. Единственная в своем роде.

– Матушка, мы не о том... – устало обронила Лорелея.

Видно, Кьяра часто мучила ее подобными речами.

– Тебе нет подобных, – не обратив внимания, продолжила она. – Быть может, в тебе проснулась сила божества, а мы с твоим отцом приписали заслуги себе... впрочем, его сложно назвать отцом. Сомневаюсь, что его род наделил тебя хоть чем-то полезным.

– А он чем заслужил твою ненависть?

Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как злится Лорелея – а она, судя по голосу, начала закипать.

– Он ужасный человек.

– И все же ты полюбила его настолько, что принесла в мир его дитя. Разве от посредственного союза родился бы такой удивительный, по твоим словам, ребенок? Половина во мне – от него.

Кьяра вздохнула – тяжело, обреченно, – и о стол что-то тихо ударилось, будто она опустила на него бокал.

– Не будь к нему так добра.

– Почему же? – Я изнывал от любопытства настолько, что воображение представляло взору самые разные картины: и горящие огнем глаза, и полчища теней, танцующих вокруг Лорелеи, и шипящие змеи, в которых обратились ее пряди. А что, если волосы от злости растрепались, и строгая прическа обернулась неряшливой копной? Впрочем, последний вариант был самым маловероятным. – Знаешь, если взглянуть повнимательнее, вы до невозможности похожи. Если бы моим воспитанием занимался он, уверена, я выполняла бы ту же роль, что и сейчас. Вам обоим нужно только одно – вести за собой других. Такова ваша натура. Может, я занималась бы иной работой, но...

– Какая муха тебя укусила? – произнесла Кьяра строже, будто ругала дочь за то, что та испачкала новое платье, – совершенно буднично. – Если тебе близки его методы, можешь занять место его ученицы, пока оно свободно.

– Ты меня не слышишь. Как и всегда. – Лорелея, судя по звуку, сделала пару шагов и открыла дверь, но так и не ушла. – Потому-то тебе и не нравится Эгельдор. Его ты тоже никогда не слушаешь. Потому что он, как и я, слишком похож на вас двоих, но его тебе не удалось приручить.

Дверь закрылась. Кьяра тихо выругалась и скинула что-то со стола. Я вздрогнул и, воспользовавшись моментом, незаметно закрыл портал. Никогда раньше я не слышал от Лорелеи чего-то подобного – где-то в середине разговора хотелось даже присвистнуть и поаплодировать. К тому же я впервые получил намек на то, кем был ее отец. Думал, о нем не говорили потому, что тот давно сгинул – такую дочурку пережить сможет не каждый. Но теперь я точно знал, кто он.

И – да простят меня Семеро – это уморительно.

Глава 3

В тело вонзались сотни и тысячи взглядов, желавших разорвать меня на куски. Я стоял посреди площади, привязанный к позорному столбу – дикарство, к которому давно не прибегали, – раздетый, трясущийся. Прохожие бросались гнилыми овощами и сырым мясом, которое, долетая до цели, шипело и дымилось, будто даже ему претило меня касаться. Воздух стал густым, смрадным. Я знал, что это сон: не узнавал место, не мог разглядеть лица, плохо слышал слова. Знал, что исчезнет страх перед разъяренной толпой – появится и дорога, что уведет меня прочь, и дверь, что поможет скрыться.

Но я боялся. Так сильно, что забывал дышать.

Глашатай – палач, судья? – что-то крикнул, народ взревел, пошел волной. Чьи-то руки упали на грудь, схватили меня за лохмотья и затрясли. Голова моталась из стороны в сторону. Пейзаж закрутился, стало дурно. Я пытался пробудить хоть толику магии, взвывал к ней со всем отчаянием, которым был напитан, но она покинула меня. А если и осталась, то не желала помогать.

Что-то больно прошлось по ладони, хватка веревок ослабла, и я понял: кто-то разрезал путы. Следовало обернуться и отблагодарить спасителя, попытаться рассмотреть его черты, спросить имя, но распаленный страхом инстинкт заставил наброситься на ближайшего обидчика и сдавить руками его шею. Все кошмары заканчивались этим. Худший способ убийства, к которому может прибегнуть чародей. Прямое доказательство его беспомощности.

Жертва захрипела, задергалась, а затем... ударила меня в грудь так, что я отлетел. Перед глазами был уже потолок, не небо. В воздухе висел запах воска и поленьев из камина, а еще шалфея, которым одна из служанок якобы тайно окуривала мои покои – пыталась помочь, и я позволял, вот только мою душу шалфей не возьмет.

А где-то в стороне кто-то надрывно кашлял.

– Больше те...бя бу...дить не бу...ду, – проблеял Тобиас, и я тут же сел, чтобы подтвердить догадки. Он потирал шею руками.

– Мы окончательно перешли на «ты»? – попытался отшутиться я.

– После такого-то?

– Ты прав... Живой?

Тобиас усмехнулся и снова зашелся кашлем.

– Ладно, я понял, – изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, подытожил я. Одеваясь, иногда посматривал на него. Тобиас застыл у зеркала и растирал покрасневшую кожу. – Выглядишь удивленным. Неужто за столько лет войны приближенного к королю воина ни разу не пытались придушить?

– Трижды, – ничуть не удивившись вопросу, бросил он. – Коленом, древком лука и собственно руками. Но никто из нападавших не был голым или спящим.

Тобиас обернулся, дождался, пока я на него взгляну, и совершенно серьезно добавил:

– Больше так не делай.

Я не смог ему пообещать – отмахнулся, сделал вид, что это глупость. По спине все еще бегали мурашки, пальцы ног казались замерзшими. Сознание играло со мной. Прежде провести границу между сном и явью удавалось проще, эмоции не были подлинными, я их контролировал.

Но не теперь. После того обилия фрёкона, что проникло, казалось, в каждую клетку моего тела, я мог никогда не восстановиться до конца. Вновь обрести силы внешние, но не внутренние. Слабый зверек, что больно кусается.

– Чем обязан? – наконец спросил я, разбираясь с последней пуговицей. Она все выскальзывала из пальцев, и на фоне общего раздражения я едва сдерживался, чтобы не оторвать и не обратить ее в пепел. Тяжело вздохнув, Тобиас в два широких шага оказался рядом и с первого раза разобрался с самой строптивой частью моего одеяния. – Это было лишним.

– Как дитя... – прошептал он, опустив на меня взгляд. Прежде мы не бывали так близки – в прямом смысле слова, – и я не замечал, что ростом Тобиас ничуть не уступал королю, но был худее и у́же. – Меня без тебя в архивы не пустят, принцесса. Все со мной и говорить боятся: помнят, что мы с Фабианом в ссоре, думают, проявят любезность – нарвутся на его немилость.

– Но что-то же ты нашел?

– Расскажу по пути.

Я кивнул, и Тобиас, с издевкой указав на дверь – все-таки дам положено пропускать вперед, – со знанием дела повел меня по коридорам. Ориентировался он хорошо, сразу видно, что не просто много раз бывал в замке – жил в нем, а уехав, в подробностях вспоминал, чтобы ушедшие годы не казались слишком далекими. Любезная улыбка ему шла. Он безошибочно определял статус проходящих мимо людей и всегда знал, что сказать. В стенах королевской обители даже шрам над его бровью стал пикантным дополнением, а не следом былой войны, и женщины, в особенности служанки, отмечали это, загадочно улыбаясь.

Кроме Вивиан. Она нервно засмеялась, столкнувшись с нами, когда выходила из-за угла. Взгляд ее был направлен исключительно на меня.

– Приветствую, госпожа Моро, – произнес Тобиас, чуть поклонившись.

Губы Вив дрогнули, но это не заставило ее посмотреть на моего спутника.

– Не госпожа, – отрезала она. – Чего бродите?

Я пару мгновений стоял молча, сопоставляя факты, и рот почти сам открылся в предвкушении изумленного возгласа.

– Так я был прав!..

На ее лице тут же блеснуло понимание.

– Короля убить не хотите же? Вот и хорошо, – поторопила Вив, многозначительно поправляя висящие на поясе ножи. – Идите-идите куда шли, не смею задерживать. И рты позакрывайте, а то, знаете ли, муху тут недавно видела...

Несколько рывков, и вот Вив уже очутилась позади, чтобы ударить меня по пояснице, точно хотела подогнать коня – целилась, конечно, ниже, но из-за переживаний рука дрогнула. Тобиас совершенно ничего не понял и, даже не оглянувшись, продолжил путь. И многое потерял – столь красноречивого молчания от наемницы не слышали даже ее жертвы.

– Можешь приступать к рассказу, – напомнил я.

Тобиас ойкнул, снова потер шею – излюбленный жест или следствие моей утренней выходки? – и забормотал что-то, будто не знал, с чего начать.

– Что ж, насколько я понял, это не герб какой-нибудь известной семьи, – наконец произнес он, – но и какой-либо организации он тоже не принадлежит. Остается не так много вариантов: знатные семьи помельче, о которых упоминания днем с огнем не сыщешь, если только их не удостаивали аудиенции, религиозные группы или союзы заговорщиков. Последнее, кстати, весьма вероятно.

– Но если в архивах найдутся упоминания о заговорщиках, значит, с ними давным-давно расправились.

– Это не значит, что у тех людей не осталось детей и внуков, которые годами взращивали в себе семя бунта. Особенно учитывая, на кого они напали.

Пришлось согласиться – весьма весомый довод.

Архив оказался крошечным, но под завязку заполненным помещением с почти невозможным количеством пыли. Вдыхаешь – и горло раздирает легион яростных песчинок, а желание выбежать на свежий воздух становится нестерпимым. Я не стал дожидаться, пока Тобиас закончит орудовать прихваченной тряпкой, и прогнал следы прошедших лет магией. В ушах почти прозвучал тяжелый вздох Кьяры, а спиной я ощутил взгляд, как бы говорящий: «Зачем тебе руки, если не умеешь ими пользоваться?»

– Хм, а сможешь и с записями так же разобраться? – с надеждой спросил Тобиас, уже держащий в руках первую книгу.

– А за что тогда я отдал тебе те деньги?

– Знал, что ты так скажешь. – Он пожал плечами. – Но попробовать стоило.

Я мог бы попытаться, только не знал, что именно искать. Да, если представить тот герб, чтобы обнаружить его рисунок на страницах, что-то могло всплыть, но в подобных записях не всегда делали зарисовки – чаще все описывалось словами, чтобы знания не потеряли актуальность спустя десятки изменений, внесенных неаккуратными художниками и невнимательными портными. А потерпеть неудачу в таком мелком деле, особенно в чьем-то присутствии, не виделось заманчивым.

– И что же, ты собираешься прочитать каждую страницу с этих полок, пока не отыщешь что-то похожее?

– Вроде того, – смиренно подтвердил Тобиас.

– В таком случае моя часть договора выполнена. Попрошу стражу, чтобы не выгоняли тебя и в следующий раз не вставали на пути.

– И если пошлют сюда кого-то, чтобы проверить, пусть это будет госпожа Моро. Хоть так побываю в женском обществе. На стенах, знаешь ли, дам не водится. – Он хихикнул так, словно бросил что-то до жути неприличное. Я вскинул брови, и Тобиасу, похоже, показалось, что я оскорблен. – Нет-нет, не подумай, я пошу...

– Она за такие шутки может и отрезать что-нибудь.

– Боги, в замке все так жестоки!

– А на стенах добры? – уточнил я.

– Там только великодушный и учтивый я и ветер в моих волосах.

Меня позабавило созвучие его описания с прозвищем Великий и Ужасный, но я спрятал улыбку, повернувшись, чтобы покинуть архив. Не хватало еще, чтобы Тобиас посчитал, будто веселит меня. Впрочем, когда он заявился к королю выяснять отношения, я этого не скрывал. Но тогда Тобиасу не было дела до чужих улыбок.

Вернувшись в ту часть замка, где не пахло чем-то старым и затхлым, я встретил удивительно много воодушевленных лиц. Люди шептались, бросали за спину взволнованные взгляды, показывали на меня пальцем. И хотя некоторые приветствовали меня полными фальшивой радости речами, в этот раз причиной восторга стал совсем не я.

От Лорелеи почти исходило свечение – с такими благородством и внутренней силой она стояла перед принимающей ее делегацией. Занявшие почти весь холл первого этажа люди нетерпеливо переступали с ноги на ногу, желая рассмотреть Верховную, толкались и почти ссорились, если их пытались сдвинуть с места. Я обошел толпу сбоку, чтобы подойти к старой знакомой со спины – там, разумеется, никто не стоял. Все знали: если Верховный почувствует угрозу, он имеет право защищаться. Любыми методами. А взгляд в спину никому не доставлял удовольствия.

– Ваше величество, я прибыла, чтобы от лица Гептагона от всей души поблагодарить вас за спасение Верховного. Примите этот скромный дар. – Лорелея протянула королю шкатулку, обитую небесно-голубым бархатом, и, я уверен, томно заглянула ему в глаза. Иного объяснения смущению, промелькнувшему на лице Фабиана, не нашлось. – Надеемся, он больше не доставит вам неудобств.

Ее великолепие ослепило всех, и даже король совсем меня не замечал, хотя я отчетливо видел мельчайшие морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался этой безгрешной фее. Оскорбление почти душило. «Неудобств»?

– Он пострадал и из-за меня в том числе, – не очень-то горячо возразил Фабиан, отдавая подарок Гептагона в руки первому попавшемуся слуге. – Это был мой долг.

Лорелея медленно выдохнула, положила ладонь на его грудь и выдержала чересчур драматичную паузу.

– У вас доброе сердце. Редкое качество для короля.

– И для чародея, – вставил я беззастенчиво.

В холле мигом помрачнело, будто само солнце стыдливо прикрылось, услышав мой выпад. Лорелею он ничуть не тронул – она тепло улыбнулась, заставив остальных расслабиться, и убрала руку от Фабиана, но оборачиваться не стала.

– Если позволите, мы поговорим. Многое нужно обсудить, – продолжила она, будто ей требовалось разрешение. – Прошу, если возникнут сложности...

– Не стоит, – уже тверже заговорил Фабиан. – Мы в силах разобраться с ними сами.

– Тогда не смею задерживать, ваше величество. Да хранят вас Семеро. – Лорелея уже повернулась ко мне, но взгляда от короля не отвела. – Прекрасно выглядите. Похоже, вы в добром здравии.

Он быстро кивнул и с важным видом ринулся прочь. Не заметил, глупый, что она на самом деле сказала, на что обратила внимание.

Черные как ночь волосы через миг исчезли за ближайшим поворотом.

– Об этом ты не отчитывался, – процедила Лорелея, подхватывая меня под руку и уводя от глазеющих зевак, будто знала, куда идти. Выглядели мы, верно, подобно брату с сестрой: высокие, молодые, светловолосые, худые и безжизненные, точно иссохшие ветки, качающиеся на ветру. И с одинаковой тяжестью во взгляде. – Мать будет в ярости, когда узнает.

– Ты правда так ее боишься? – с насмешкой выдохнул я.

– Тебе тоже стоило бы. Ни одна мать не делает для детей столько, сколько она сделала для нас. И мы обязаны ей...

– Дети должны родителям лишь две вещи: есть их хлеб и разбивать их сердца. Я со всем справился и чувствую себя свободным от любых перед Кьярой обязательств.

Бездумная прогулка привела нас к выходу в то, что придворные нарекли садом, но Лорелею наверняка хватил бы удар, узнай она, какой беспорядок тут называли этим прекрасным словом. Мы молча переступили через порог, почти одновременно вскинули руки, чтобы закрыться от резко ударивших в лицо лучей, а затем в том же безмолвном согласии свернули к храму, привычно прятавшемуся в тени замка.

– Нам известно, что произошло, и я о многом хочу узнать, но прежде... Как ты мог это допустить?

Если не вслушиваться в слова – а прохожие, как правило, ловили интонации и лишь почуяв скандал напрягали слух, – наша беседа выглядела приятно и легкомысленно. Тем временем внутри меня сжималась и готовилась к действию каждая мышца. Лорелея вложила в сладкие речи угрозу такой силы, на которую, казалось, не была способна.

– А у вас имелись сведения о том, что виконт Дюваль обладает самыми большими запасами фрёкона во всех семи мирах? Что ж, в таком случае вам следовало предупредить меня. Тогда я непременно был бы готов к нападению.

– Ты ступил на ложный путь в тот день, когда отобрал у короля невесту, и с тех пор заводишь нас в самые страшные углы мироздания, – обреченно прошептала она, потирая переносицу. – Переполох, которому ты стал причиной, куда грандиознее, чем может показаться. Сколько государств собирают армии, услышав о том, что ты взял под контроль солианскую виверну, сколько чародеев ринулись к королевским дворам, чтобы попытаться сделать то же, и сколько из них погибли... Даже в Тэлфорде полно слухов о том, что ты готовишь переворот, втираясь в доверие к королю.

– Что ж, по сути...

– Даже не смей произносить это!

– Но разве это не так, Лорелея? Не о том ли твоя праведная, – я произнес это с издевкой, – матушка меня просила?

– Ты вызвался сам, – прищурившись, напомнила она.

– Но это ей нужны отчеты.

Лорелея могла сколь угодно делать вид, что покорно выполняет приказы Кьяры и не задает вопросов, но то, что она знала о делах матери гораздо больше других Верховных, не вызывало сомнений. Она даже лгала об этом как-то лениво. Не знаю, догадывалась ли она, что если начать разговор с обвинений, это не сделает меня более открытым и словоохотливым, но все ее дальнейшие вопросы бились о мое упрямство, как о стены, прячущие Тэлфорд от проплывающих мимо кораблей. На остров уже опускались сумерки, а пальцы не коченели только благодаря текущей по венам магии, когда наша встреча наконец подошла к логичному завершению.

– Король в полном порядке, – заверял я, наверное, в сотый раз. – Никаких всплесков силы или безумия, о которых ты желаешь услышать.

– Если мы узнаем, что ты скрыл это...

– Да-да, помню. – Я устало махнул рукой. – Трибунал.

– Звучит так, будто ты каждый день ходишь туда перед завтраком.

Я подмигнул, Лорелея скривилась – все оставалось на своих местах. Трибуналом мне угрожали так часто, что я давно перестал его бояться. К тому же судьями выступали члены Гептагона, и меня как его часть ни разу не решились так опозорить, иначе тень моих деяний неминуемо падет на Кьяру, а она этого не вынесет. Странно, что Лорелея не знала: любые угрозы теряют силу, если не претворять их в жизнь.

Вероятно, поэтому слава Маркуса и его спутников всегда их опережала.

Показательно поклонившись Лорелее на прощание, я нарочно задел ее платье – ткань пошла рябью, задергалась, потеряла плотность, и сквозь нее проступили очертания стоящих позади деревьев.

– Все же заметил, – с разочарованием протянула Лорелея.

– Ты была хороша. Лучше, чем когда-либо, должен признать. – Сдержать самодовольную улыбку не вышло. – Но зачем взяла меня под руку?

По ее лицу снова пошла рябь, исказившая черты, которые я знал наизусть, до неузнаваемости – точнее, неуловимо напомнив кого-то совсем другого.

– Проверяла, – едва слышно произнесла она, растворяясь в воздухе.

Стоило чуть ослабить хватку – и все в этом мире принялись со мной играть. Неудивительно, что прежде я никого к себе не подпускал. В другой жизни я мог за себя постоять – сила магии не уступала силе характера, а тело подпитывалось их мощью, – но теперь я походил на старую рубаху, переставшую годиться даже на роль половой тряпки. И не приходилось сомневаться: все это учуяли. Среди чародеев слабым стоило опасаться сильных – даже животные не душили больных детенышей с той же охотой.

– Эгельдор!

Голос Вив обрушился на меня лавиной. Я решительно исчерпал силы на разговоры. После долгого молчания некогда любимое дело отнимало столько энергии, что пора было составлять график приема желающих. Сплетников, конечно, пускал бы без очереди – их нужно только слушать, – но почти все желали услышать нечто равноценное взамен, а недели в постели не способствовали осведомленности о жизни в замке и уж тем более за его пределами.

Пока я тонул в раздумьях, Вив успела запыхаться по пути и встать передо мной, деловито скрестив руки на груди.

– Оглох?

– Будь снисходительнее, дорогуша. Посмотрел бы я на тебя после...

– О горе Семерым! Причитаешь, как старик, – буркнула она, все же не сдержав улыбки. Прежде чем направиться обратно к замку, пальцами Вив крепко вцепилась в рукав моей накидки. – Пошли, тебе надо кое-где быть.

– Это обязательно? – почти взвыл я, словно больной пес. – Мне бы лучше в постель.

– Неужто не хочешь послушать, как тебя поливают грязью?

Я не знал, насколько длинной должна быть пауза, чтобы не выглядеть чересчур воодушевленным предстоящим зрелищем, но не выдержал и пары секунд.

– Куда идем?

Глава 4

Недовольство в голосах собравшихся я услышал гораздо раньше, чем добрался до зала совета, – шагов за сорок, стоило только повернуть в нужный коридор. Люди кричали и что-то били – я бы хотел, чтобы сытые морды друг друга, но это был звук удара кулака о стол. Пока я не дошел до двери, оставалось лишь представлять, с каким лицом на это представление взирал уцелевший потомок Краарис.

– Вы не представляете, что... О, а вот и виновник торжества! – воскликнул тучный мужчина, которого прежде я видел подле короля. Такое количество камней и драгоценных металлов неизбежно бросается в глаза.

Вив пропустила меня, шепнув, что мест нам, конечно же, не выделили – придется встать за спиной Фабиана.

– Можете пить в мою честь, когда меня нет рядом. Я не против.

– Скоро на Фадрейне нечего будет пить! И все из-за вас!

Все прочие одобрительно загудели, словно рой надоедливых пчел. Я бросил взгляд на Фабиана и с необъяснимым удовольствием подумал, что ничего не изменилось: полуопущенные веки, прислоненная к щеке ладонь, безразличие во взгляде. О чем бы они ни спорили, мнение совета мало волновало главу островов.

– Казна обеднела, ваше величество.

– Продайте парочку камней со своих пальцев, и, уверен, мы восполним образовавшуюся дыру, – холодно бросил Фабиан.

– Но ведь не по моей вине она там взялась! – сбивчиво продолжил толстосум, покраснев от возмущения. – Взыщите с него! За ним же вы бросились через моря... а срочный корабль стоит страшных денег, как и матросы, которых мы едва отыскали!

– Ваше величество, – уверенно вступил другой мужчина, уже полностью седой, но все еще крепкий и полный сил. – Не сочтите за упрек, но все беды начались, как только он, – на меня бросили короткий взгляд, – ступил на нашу пристань. Вашу женитьбу на леди Дюваль планировали много месяцев, если не лет, а затем явился он, и все пошло прахом.

– Я принял решение сам, – отрезал Фабиан.

– Но это не значит, что на вас ничто не повлияло.

Внутри что-то защекотало, и я принял это чувство за то самое веселье, которое ощущал, выслушивая подобные речи. Относился бы к ним иначе – давно жил бы в пещере где-нибудь на краю света под боком у злющей виверны. Взрослея в Ателле и служа Маркусу, к такому рано или поздно привыкаешь. Выбирать приходится лишь выражение лица и ответные реплики: я всегда улыбался, но слова сочились ядом, а вот Лорелея, к примеру, расстраивалась, но проявляла выдающееся милосердие.

Вивиан ткнула в меня пальцем и указала на спину Фабиана. Из-под смоляных волос ручьями текла тьма – густая, почти пузырящаяся. Я подавил желание шагнуть вперед и перегородить ему обзор. Это сочли бы самодурством. Вместо этого принюхался, напряг чутье – воздух был спокоен. Фабиан дышал ровно, размеренно. Справлялся?

– Виконт Дюваль оказался крайне недобропорядочным человеком. Вы желали вести с ним дела, так радуйтесь, что этот гнойник вскрылся до того, как вы его коснулись. – Фабиан медленно встал, положил ладони на стол, склонился – и будто тенью навис над комнатой, разросся, дуновением ветра смел с лиц собравшихся злость и уверенность в своей правоте. Впитал их. – Верховный чародей чуть не поплатился своей жизнью, чтобы спасти ваши. Часто ли вас защищает кто-то настолько великий?

– Не ради нас он старался, – шепнул старина Гидеон, вечно трясущийся при виде правителя. – Не ради нас...

– Всем, кто недоволен моим правлением, рекомендую покинуть острова. – Голос Фабиана почти резал, и я старательно высматривал, не проступит ли на чьем-нибудь лице кровавая полоса. – Или затаиться на самом забытом из них. Начнете собирать заговорщиков – я узнаю. Поднимете восстание – казню. Помните: сеять смуту смертельно опасно. А если желаете рискнуть – попытайтесь свергнуть меня сейчас. Сразимся и узнаем, на чьей стороне боги.

Казалось, все знали ответ, не стоило и спрашивать. Два десятка мужчин за столом сохраняли молчание. Мелькнула мысль, что среди них решительно не хватало женщин. Проведя большую часть жизни в Ателле, я привык, что во главе стоят дамы: их суждения, как правило, куда разумнее и расчетливее, чем у кучки мужчин, чуть что бросающихся в драку. К тому же в присутствии юбок и корсетов многие думают куда дольше, прежде чем что-то сказать, то ли из-за нежелания показаться невежливым, то ли потому, что мысли занимает совсем не предмет разговора. Впрочем, меня они никогда не сдерживали.

– Чудесно, – подытожил Фабиан, не увидев отклика. – Все свободны.

Он развернулся, встретился со мной взглядом – и улыбнулся. Будь я в столь скверном настроении, ни за что не заставил бы губы растянуться ради приветствия, но Фабиана, казалось, происходящее хоть и злило, однако не задевало. Истина на его стороне: он поступил по совести, вызволив меня из замка семьи Дюваль, и даже божественная сила поддалась его воле; не значило ли это, что он на своем месте?

Так думали не все.

Я не успел ничего сделать. Только бросился вперед, собрал импульс, чтобы выпустить вместе с магией, – и меня тут же откинуло. Лицо Фабиана перекосило. Улыбка переросла в оскал, в глазах заплескалось ледяное пламя. Но кожу не украсило крадущееся по венам проклятье – оно выбралось за пределы тела, окутало его клубами черного дыма, как коконом. Летевший в короля клинок, будто испугавшись возникшей преграды, сменил траекторию и со звоном упал на пол в пяти шагах левее цели.

Вив среагировала быстрее – вскочила, попыталась подойти, но закашлялась и сделала два шага назад. Я и со своего места чуял, что дым пахнет гарью и кровью. Вивиан схватила меня за плечо, затрясла, широко распахнув глаза, но ничего не произнесла.

– Ты знаешь, что было, когда я полез в прошлый раз, – возразил я, уводя ее в сторону, к стене. – Он разберется.

– Ты уверен?..

Не был. Но это бы ее не утешило.

Крепкий седой мужчина, явно один из военачальников, в бессилии хватался за воздух, и все отшатывались, словно участь предателя передается через прикосновения. Небольшие ножны на его поясе пустовали. Фабиан ничего не делал, только смотрел. Взгляд вонзался в бунтовщика, истязал его, мучил подобно самой страшной пытке. Воин бился в агонии, на какую никого не обрекал мечом, пока не упал замертво. Некогда сторонники взглянули на него с отвращением, как на зловонную кучу, почему-то оставленную посреди замка.

Все они были не лучше Дюваля: никто не заботился о народе, не шел за идеей – думали, с их столов пропадет заморский сыр да дичь, вот и вскипела их жадная кровь.

С Фабиана будто схлынула пелена. Он перестал казаться ужасающе огромным, дым потихоньку рассеялся, запах смерти исчез. Взгляд его забегал по комнате, пока наконец не вцепился в меня. Я поджал губы, выждал мгновение, кивнул.

Я рядом. Если не справишься, помогу.

Он рухнул на стул, зажал пальцами переносицу. Нужно сделать ему снадобье от боли – подавлять магию теперь опасно. Она осознала истинную силу, распробовала чужой страх, нашла слабые места тела, в котором обитала. Ей не понравится, что какой-то жалкий маг пытается решать, жить ей в полную силу или ютиться в темном уголке сознания.

Старик-казначей дернулся, и Вив тут же оказалась рядом, прижав нож к его горлу. Едва ли он мог навредить королю, но ей нужно было исполнять роль защитницы, особенно когда количество недовольных тем, как Фабиан ведет дела, могло заметно увеличиться.

– Это зверство! – крикнул Гидеон, брызгая слюной.

– Не согласен, – почти прошептал Фабиан. – Я просто проявил взаимность. И оказался чуть удачливее.

– Вы же сами говорили, нельзя всех несогласных!..

– Я отметил, что это вариант, пусть и не самый удачный. И один – не все.

– Сначала один, потом...

– В ваших интересах не вступать в его ряды, – устало отрезал Фабиан. – А теперь прочь.

Члены совета застыли на местах, изредка поглядывая на мертвое тело и тут же стыдливо отворачиваясь. Я махнул рукой – каждая дверь, которая вела в зал, приглашающе распахнулась – и даже поклонился, чтобы еще больше всех смутить:

– Вас проводить, господа? Могу скрасить путь интересной беседой.

– Не стоит, – скривился толстосум.

– Тогда поспешите. И несогласных, – я не стал смотреть на бледную тень воина, – заберите.

Как только в зале нас осталось трое, я захлопнул двери. Вивиан уже присела напротив Фабиана, чуть развернув его стул к себе, и я в очередной раз поразился, как стерлась меж ними грань приличий. Даже будь она юношей, эту вольность сочли бы недопустимой. Что уж говорить о том, что Вивиан сделала дальше.

– Приходи в себя, дорогуша, – строго приказала она, хлопая короля по щекам. – Посмотри на меня! Давай-давай, смотри, не то я тебе задницу...

– Не надо задницу, – усмехнулся Фабиан, с заметным усилием поднимая голову. Усталый, серый, хотя щеки и начинали розоветь. – Ну и выдумщица же ты. Каждый день что-то новое.

– Так не выкидывай такое, я и не буду выдумывать! – Вив схватила его за подбородок, подняла, осмотрела шею. – Вроде отступило.

– Вымотан? – наконец вымолвил я.

– Она с утра беснуется, а я давлю, давлю...

– Не она, а они, – встряла Вив, поворачиваясь ко мне. – Столько терпели, а сегодня утром заявились прямо в покои, представляешь? Одного-двух, может, трех я бы и остановила, но они пришли толпой, ворвались, стали осыпать его претензиями, угрожать! Я говорила, что надо ответить грубостью на грубость, а он...

– Я так и сделал.

– Но много позже.

Вивиан так искренне переживала за человека едва ли не вдвое ее старше и уж точно вдвое больше, так старательно отчитывала его, что это не могло не вызвать улыбку. Любой другой знатный муж оскорбился бы и отказался от услуг такой наемницы, но Фабиану хватало мужества принимать ее заботу.

– Что ж, было весьма... доходчиво, – подытожил я, неуверенно улыбнувшись.

– Ты бы и сам объяснил не хуже, приди чуть раньше.

– Не думаю. – Я пожал плечами и огляделся. – Их слова меня не тронули.

Вив прокашлялась.

– Да они тут над твоей горелой залысиной потешались...

Фабиан разразился смехом, и его лицо окончательно вернуло здоровый цвет.

* * *

Лодинген, 840 год от Седьмого Вознесения

Добраться до портового города стоило неописуемых стараний: остатки сил я сгребал, чтобы хоть как-то срезать путь через порталы, а в перерывах выискивал чародеев и лекарей, которые, впрочем, лишь приглушали симптомы – никто не знал, как вывести из крови яд виверны. Надежда оставалась лишь на то, что в Лодингене, через который каждый день проходят десятки кораблей, найдется кто-то, способный помочь. Но сначала сделка.

Повезло, что в паре дней пути от цели мне случайно встретилась Птичка, сжалившаяся над старым знакомым и впихнувшая его в портал. Уж ей-то в Лодингене бывать приходилось часто, так что место она выбрала удачно – прямо за поворотом от нужной лавки.

Открыв крепкую дверь, я едва не рухнул на пол, но в последний миг совладал с силами. Хитрые темные глаза оценивающе взглянули на гостя. Несколько секунд в лавке царила полная тишина, а затем хозяин раскатисто засмеялся и, широко раскинув руки, бросился меня обнимать – такие уж тут традиции. Я выдержал эту пытку лишь для того, чтобы поскорее перейти к делу:

– Как быстро найдешь покупателя? Некоторые обстоятельства, – я отодвинул руку от бока, из которого не переставала сочиться тягучая темная кровь, – не позволят мне ждать долго.

– Он уже здесь, – ничуть не удивился торговец. – Проходи в дальний зал.

Мы всегда встречались с любителями артефактов там, но на этот раз сопровождать меня, казалось, не желали: торговец вернулся на рабочее место и принялся в тысячный раз протирать любимую вазу.

– Не пойдешь? – удивился я.

– Не мое дело.

– Еще раз пошлешь меня на смерть – будет твое.

– Не могу, такова моя участь. Но ты ведь можешь и не ходить, о Верховный, – язвительно протянул он. – Разве я, презренный червь, смею тебе указывать?

Я только фыркнул в ответ. Бок пронзительно заныл, и я поспешил к месту, где ждал покупатель, – в одном из углов там стоял потрясающе мягкий пуф, чьи объятия мне были жизненно необходимы.

Человек, готовый заплатить огромную сумму за безделушку, по воле случая оказавшуюся на краю света и обросшую легендами, скрывался в непроглядной тени. Торговец украшал потолки залов тканями, и в определенное время дня они тщательно укутывали тьмой покупателей, не желавших показываться – а таких было большинство. Значит, я подоспел вовремя.

– Знаете, я давно ждал этого момента, – вдруг заговорил он, не дав мне времени устроиться на пуфе: это оказалось не так просто, учитывая ранение. – Но даже не представлял, что боги будут так благосклонны и сведут меня с вами.

– Я должен быть польщен?

– Пожалуй. – Он положил ногу на ногу, хмыкнул. Самодовольство сквозило в каждом слове. – Позволите взглянуть?

Так хотелось отказать, что я скривился, но растягивать беседу ради ссор неразумно. Яд пробирался глубже с каждым мигом, что я жил без снадобий, а потому я вытащил кинжал из ножен за самый край рукояти и вытянул руку вперед.

– Смотрите оттуда. Я чуть не сгинул, пока его добывал. Не отдам же я его до того, как получу деньги?

– Вы предусмотрительны, господин Верховный.

– Я жаден, болен и чудовищно голоден. Но вы смотрите, наслаждайтесь.

Он и вправду получал удовольствие, но я не мог сказать точно, от чего именно: от предвкушения обладать тем, о чем давно мечтал, или от того, как дрожала моя рука, слишком долго держащая кинжал на весу. В любом случае, мы провели в молчании невозможно много времени, и мне пришлось сдаться.

– Вы не первый, кто отправился на его поиски, но, как понимаете, первый, кто вернулся, и я поражен. – Он почти вышел из тени, однако вовремя передумал, откинувшись на спинку кресла. – Должно быть, кинжал воистину столь волшебен, как о нем говорят. И совершенно точно столь же красив.

Я крепче сжал рукоять, в сотый раз прислушался – ничего. Не было в этом кинжале ни капли магии, ни намека на то, что слухи правдивы, а место, в котором его предали забвению, не зря обросло легендами и поверьями. Пустота, гулко отзывающаяся в моей собственной, оболочка, только и всего. Разве что моя не привлекала восторженных взглядов.

– Несомненно. Но что именно вы о нем слышали? – поинтересовался я. – Всюду говорят разное.

– Считают, что он впитывает силу тех, чья кровь окажется на его лезвии. По крайней мере, это я слышал чаще всего.

– Что ж, это далеко не все...

Я выдал впечатляющую тираду о несуществующих свойствах кинжала, бывшего скорее красивой детской игрушкой, нежели настоящим оружием, и так увлекся, что едва не захотел оставить его себе – чего мне стоило привирать время от времени, чтобы привлечь к себе внимание? Кинжал висел бы себе на поясе, светился на солнце, заманивал воров в ловушку...

Заметив, как склонились чаши моих весов, покупатель занервничал – то, что нужно.

– Ваше время истекает, – бросил он неожиданно, – а мое дорого стоит. Вы выполняете работу – я плачу. Вы получаете деньги – я получаю кинжал. Поправьте, если я в чем-то ошибся.

– Все верно.

– В таком случае... – Он щелкнул пальцами, и из-за многочисленных складок штор появились двое с внушительными и, судя по всему, до ужаса тяжелыми мешками. – Что, думали, я болтаю с вами без охраны? По-моему, все честно. При вас оружие, при мне люди.

– ...с оружием, – дополнил я. – А я ранен так, что хожу с трудом.

– Безопасность превыше всего, господин Верховный.

– Ваша – непременно.

Мешки опустились на пол передо мной, и стражники в легких доспехах отошли ровно на два шага, позволяя проверить содержимое. Золото. Я пощупал, осмотрел, даже прикусил, как делали моряки, – качество не вызывало вопросов.

– И чей на них профиль?

– Мой, – беззастенчиво заявил покупатель. – Раньше их звали доннами, но мы постепенно учим людей звать их иначе.

– Это меня уже не интересует.

Он подавился воздухом, но возмущаться не стал – не время. Я в последний раз взглянул на кинжал, будто его вид не впечатался в мой разум навеки, и протянул его стражникам. Расставаться было не жаль. Я думал лишь о том, что впредь сумеет так же взбудоражить меня, что еще заставит пройтись по границе между жизнью и смертью и подразнить Краарис, чтобы в итоге все равно сбежать.

Я закрыл глаза, устроился поудобнее.

– Можете уходить, не скрывая лица, – прошептал я, зная, что меня наверняка услышат: покупатель рассматривал товар в полной восторга тишине. – Мне оно ни к чему. Я не смотрю.

Позже оказалось, что я почти сразу уснул. Повезло, что никто не решился стащить деньги. Птичка ждала меня у выхода из лавки, хоть я и не просил, и когда к закату я не показался, заставила торговца провести ее к моему, как она думала, бездыханному телу. Ей пришлось отыскать Тристрама, чтобы не надорваться, затаскивая меня в портал. Утром я обнаружил себя в Ателле с ранами, из которых пахло уже не смертью, а травами, и с чуть опустевшими мешками. Тристрам отплатил Птичке за доброту, которую она, впрочем, не проявляла, если рядом не слышался звон монет. Лучшая моя ученица. Единственная, кого я мог так назвать.

Глава 5

– Хочу тебе кое-что показать, – таинственно прошептал Фабиан, положив руку мне на плечо, но спустя миг спешно ее убрав. – Вив, можешь подождать нас наверху.

– Вы уверены? – прищурилась она.

– От мертвецов уж как-нибудь отобьемся.

Я последовал за королем, догадываясь, куда он меня ведет. Его все чаще тянуло к воспоминаниям о матери. Несколько раз он говорил о ней у моей постели, когда думал, что я не слышу, а потом усмехался так горько и тоскливо, что даже мое пустое сердце сочувственно сжималось.

– Слухи летят быстрее виверн, – тихо заговорил я, как только мы оказались наедине, окутанные тьмой коридоров подземелий. – О твоей силе прознали на материке, и... дитя Краарис пугает людей. А когда они боятся, они нападают.

– Дитя Краарис... – Он запустил руку в волосы, чуть взъерошил их. – Бредни и сказки.

– Никто не рождается с силой. Никто кроме тех, в чьих венах течет кровь божества.

Фабиан замедлил шаг, чтобы мы сравнялись, и посмотрел на меня – напряженно, недоверчиво. Я приврал, пусть и ненамеренно. Постоянно забывал, что удивительное было так близко.

– А ты видел других потомков?

– Не приходилось, – признался я. – Но наслышан.

– О тебе я тоже слышал много дурного, – уже тверже отметил он.

Дальше шли молча. Проходя мимо жилища Ниррити, я, не думая, дернулся к двери, чтобы проведать любимицу, и почувствовал, как она пошла навстречу, но не свернул с пути. Фабиан шел так уверенно, так целеустремленно, что его сила невидимыми щупальцами цеплялась за меня и тащила за собой – ни шага в сторону, ни секунды задержки. Дорога вышла долгой: нужная дверь оказалась одной из самых дальних, но почти такой же крепкой и добротной, как та, за которой скрывалась виверна. Хранившееся здесь было для короля очень ценно.

Фабиан достал ключ, чуть помедлил и распахнул дверь. Из помещения пахнуло пылью и холодом.

– Здравствуй, матушка, – еле слышно шепнул он.

Я здороваться не стал: все-таки нас друг другу еще не представили.

Все вокруг было отделано камнем, и кем-то заблаговременно зажженный факел отбрасывал на стены причудливые тени. Место насквозь пропиталось одиночеством и тоской маленького Фабиана, сидевшего у изваяния, до жути походившего на реального человека. Сменить статуе цвет кожи – и не отличить. В свое время Ариэлла Миррин была одной из невест, за которых дрались насмерть, но рано или поздно все мужчины отказывались от намерения жениться на ней. Теперь я догадался почему: не ощутить мощь, скрытую в ней, должно быть, мог лишь полный идиот. И поэтому же я понял, как из целого мира в мужья Ариэлла выбрала именно члена династии Миррин.

– Она прекрасна, – осторожно произнес я, замерев напротив статуи. Мы были одного роста, и оттого казалось, будто смотрим друг другу в глаза. Захотелось повести плечами. – Но почему она стоит не под солнцем, где-нибудь у храма, чтобы люди и боги могли любоваться ею?

– Отец не хотел. Спрятал здесь, будто стыдился, что был ее мужем. – Фабиан скривился. – А я слишком привык, что могу побыть с ней один, чтобы после его смерти соорудить подобающий склеп. Еще с детства казалось, что только тут я могу быть собой, ничего не скрывать... – Он протянул ладонь, и сотканное из тьмы облачко закружилось над кожей. Я невольно сдвинул брови к переносице. Увидев это, Фабиан поймал тьму в кулак и поглотил ее. – ...А теперь оказалось, что у нас гораздо больше общего. Отец был бестолковым ослом. Если это передалось мне от кого-то из родителей, то точно от матери.

– Полагаю, что так, – согласился я.

– Как она все скрывала? Что делала, чтобы подавить?

Фабиан произносил это, но не верил, что Ариэлла могла ощущать то же, что и он: бесконечную боль, когда нечто внутри разрастается и давит, норовя разорвать. Я видел это во всем: в его взгляде, движениях, в том, как струны его терпения натягивались и звенели, следовало ему заговорить о магии. Даже видя проявления силы, Фабиан отрицал ее существование и выдумывал оправдания. Слишком пугающей была правда, слишком тяжелой – ответственность.

Момента лучше нельзя и придумать.

– Сколько ей было, когда...

– Тридцать три, – отрезал Фабиан.

– Возможно, сила ждет, когда тело перешагнет границу лет. Ты старше, чем она тогда.

– А мои братья и сестры...

– Могли быть неподходящими сосудами, – скорбно подтвердил я. – Только в тебе они сумели ужиться.

Фабиан насторожился, встал рядом со статуей матери и прижался к ней плечом, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Откуда тебе знать?

– Это лишь догадки.

– Тогда о чем еще ты догадываешься?

– Ты должен взять ее под полный контроль. Иначе мир, который мы знаем...

Фабиан выставил руку, жестом прося замолчать, будто слова клеймом касались его груди, пытались очернить. В действительности он и не представлял, насколько страшные вещи я о нем знал. Сколько торжества видел в его глазах, когда десятки людей гибли с каждым его вздохом.

– Что ты...

Я шагнул вперед, приблизился почти вплотную. Пришлось задрать голову – хорошо, что на такие порывы тело больше не отзывалось болью. Но реакция Фабиана тут же ударила наотмашь – он отпрянул, вжался спиной в холодную стену. На лицо легла тень, словно сила богини смерти питалась его сомнениями, разрасталась и поглощала его. Я почти взмолился:

– Послушай и прислушайся, а я буду честен. Если не научишься подавлять то, что бушует в тебе, и скрывать, что обладаешь столь разрушительной силой, мир – не один остров, целый мир – восстанет против тебя. Такой бунт нам двоим уже не подавить.

– Но какое им дело...

– Да послушай же! Неужели тебе не страшно? – с нажимом произнес я. – Не кажется, что лишаешься рассудка, когда тьма выбирается наружу? Не чувствуешь, как нечто захватывает власть над телом, стоит разозлиться?

– Если ты про то, что случилось на совете... – Он опустил взгляд, снова взъерошил волосы. – Я защищал тебя. Разве я сделал что-то не так?

– Не знаю, когда именно, но все так или иначе идет не так.

Фабиан прищурился, обошел меня, долго сверлил взглядом. Я ощущал это затылком: как будто что-то холодное заползает внутрь, селится там, заставляет дрожать, как от мороза, только никакие костры и одеяла не способны избавить от этого чувства. Фабиан прокашлялся, намекая, что мне следует обернуться, но я застыл.

– Раз уж обещал быть честным, оставайся им до конца. Что тебе известно?

Что будет, если я во всем признаюсь? Пожалуй, пришла пора проверить.

– Я это видел. – Я гулко сглотнул, подбирая слова. – Тебя, безумного и покрытого кровью невинных. Людей, которые в страхе бежали по суше и морю, лишь бы отсрочить смерть. То, как рушится крыша над моей головой, потому что ты добрался до Ателлы.

– Но я этого не делал, – надрывно произнес Фабиан, выделив последние слова. – Как ты мог видеть то, чего никогда не было, то, на что я никогда бы не пошел?

– Еще не было. Должно начаться где-то через полгода, может, год, зависит от многих вещей. В этом мире все развивается иначе, но одно происходит всегда, из раза в раз – магия сводит тебя с ума, Фабиан. Раньше из-за того, что случалось с Иветт, теперь...

– Иветт? – с усмешкой переспросил он. – При чем тут она?

– В других мирах ты был безумно в нее влюблен, – ответил я с той же усмешкой. – Уж не знаю, что подливали тебе в вино, но... Ее убивали, дитя в ее чреве не выживало, и ты сворачивал шеи всем в попытках отомстить. Каждый раз. Но ты же знаешь, мести всегда мало. Боль не утихает, дыра в душе становится лишь больше, а жестокость увлекает на дурной путь.

– Ты же знаешь... – задумчиво повторил он.

– Я знаю, – подтвердил я, оборачиваясь. – И потому в этот раз Гептагон отправил меня.

Фабиан отошел на несколько шагов, но, не найдя опоры, остановился и сложил руки на груди.

– Ты приехал сюда, чтобы... расстроить свадьбу?

– В Ателле полагали, что силы пробудились именно из-за случая с Иветт. Хотя, как видишь, дело совсем не в ней. Дело в тебе.

– Выходит, они были правы. Боги, неужели я был так глуп, так слеп?..

Он шумно выдохнул и посмотрел вперед, но не на меня, а будто сквозь. Я даже оглянулся проверить, не возник ли кто за моей спиной, но, разумеется, никого не увидел.

Все разрушилось. Все, что тонкой нитью связывало нас, – симпатия, которой Фабиан проникся ко мне, а с ней и то, что я считал чувством долга, – вспыхнуло, стало пеплом и развеялось по ветру. Я ждал гнева, нового взрыва сил – того, чем смог бы оправдать действия, на которые давно не осмеливался, – но Фабиан только опустошенно разглядывал серые стены. Это ранило куда сильнее.

Так и должно было случиться. То, что это причиняло мне боль, – следствие моей ошибки. Нельзя так проникаться к объекту слежки. Я знал это и уже пожинал плоды несоблюдения правил, только почему-то все равно позволял этому произойти.

– Я не собирался причинять тебе вред, – твердо произнес я. – Но и дать причинить вред другим тоже не мог. Поэтому прибыл сюда. Для твоего же блага.

– Разве может кто-то управлять другим, не преследуя собственных целей? – еле слышно выдавил Фабиан.

– Это не значит, что мои цели не сходятся с твоими. Столько времени я жил с тобой под одной крышей... Ты спас меня! Меня, человека, в честь смерти которого скорее устроят пир, нежели объявят траур. Ты не из тех, кто стал бы...

– Не смей говорить так, будто знаешь меня!

Руки Фабиана задрожали. Я ненавидел этот момент, но предпочитал видеть, как на меня злятся, а не как я лишаюсь чьего-то доверия. Маркус заставлял смотреть на это слишком часто – смаковал момент, говорил, что так я закаляюсь, становлюсь устойчивее. И все же это не помогало. Раз за разом становилось лишь больнее.

Я рванул вперед, быстро огляделся в поисках оружия – до ножен Фабиана не дотянулся бы, так что вариант остался лишь один.

Я помнил, что он говорил о статуе матери: орудие ее убийства покоилось с ней же, в ее руках – чудовищное напоминание о худшем дне в жизни юного принца. Не глядя схватив кинжал, я шагнул вперед и протянул его.

– Не веришь в мои намерения – вот, выполни свой долг, – вкрадчиво произнес я. – Защити себя и свои драгоценные острова, Фабиан. Накажи изменника и предателя. Убей меня.

Фабиан наконец посмотрел мне в глаза. Стало холодно, почти нестерпимо. Челюсти он сжал плотно, задышал часто, но клинок принимать не спешил. Может, и не увидел его вовсе. А затем все же двинулся – чтобы врезать мне по лицу. Король славился тяжелой рукой.

Я невольно потянулся, чтобы стереть кровь, и испачкал в ней кинжал. И лишь тогда, увидев его вблизи, наконец разглядел: тот клинок...

В мыслях мелькнула безумная идея, но действовать надо было быстро.

Исказив губы в кривой улыбке, я бросился на короля. Он не ожидал такого рвения, да и свой порыв, видно, еще пытался обдумать, а потому и защититься не успел. Лезвие прильнуло к его шее.

– В тебе столько силы... – Я чуть надавил, и несколько горячих капель скатились по коже Фабиана. – Тогда почему ты так слаб?

– Ты мог все объяснить мне. Сказать как есть, и я... не знаю... отменил бы свадьбу? Мы бы объединили усилия, чтобы обуздать силу?

Губы его дрожали.

– И ты бы поверил?

– Почему ты думаешь, будто все, кроме тебя, лишены даже намеков на разум? – Фабиан легко оттолкнул меня, ощутив, что я ослабил хватку. Я завел кинжал за спину, чтобы вытереть кровь об одежду, и бросил его на пол. – Мы могли поговорить, понимаешь? Обсудить все. Ты бы рассказал, откуда у меня эти странные чувства, и к первому проявлению силы я был бы готов, а значит, справлялся бы лучше и лучше с каждым разом. Но нет, разумеется, вместо этого надо было играть в любителя золота и вина, который случайно заехал поглазеть на забавы солианцев! – Фабиан говорил все быстрее и быстрее, губы едва поспевали за мыслями, однако в словах не было гнева, только разочарование. – И теперь ты удивляешься, что я недоволен? Ты играл со мной! Со всеми нами. Как я могу доверить тебе свою жизнь, судьбу своего народа, если не могу просто верить тебе?

– Не стану извиняться, – выдавил я. Хотелось и вовсе промолчать, но внимательный взгляд короля требовал ответа. – Не я один принял решение держать это в секрете. Помни, я член Гептагона, и...

– Даже не думай, что я поверю, будто тебе есть дело до их приказов, – отмахнулся Фабиан. – Хоть капля желания – и ты бы поступил по-своему. Просто не привык решать дела честно, да?

Он тяжело вздохнул, обеими руками зачесал волосы, сделал несколько медленных шагов к двери и распахнул ее. Я продолжал стоять на месте, сцепив руки за спиной. Ладони болели от впившихся в них ногтей.

– Ты свое дело сделал. – Фабиан прислонился спиной к стене, провел пальцами по оставленной мной ране и взглянул на капли крови. – Свадьбы не случилось. Теперь можешь идти. Я хочу, чтобы к утру ты покинул Тэлфорд.

Сердце забилось где-то внизу живота, ноги отказались двигаться. Фабиан поднял на меня взгляд – полуопущенные веки, усталое выражение, перекатывающиеся под кожей мышцы. Он смотрел так на казначея, бесполезных членов совета, бунтовщиков, но никогда на Вивиан и – прежде – меня.

– А...

– Да, конечно, – перебил он тут же, едва я успел набрать в грудь воздуха. – Оплату за твой, несомненно, непростой труд принесут в твои покои. Я распоряжусь.

Плевать мне было на монеты.

– Уходи. Пожалуйста, уходи.

Я молча шагнул за дверь.

Его реакция была предсказуема и понятна, но почему меня разрывало на части? Почему хотелось кричать от несправедливости, пытаться убедить Фабиана в том, что он неверно все истолковал? Бессмысленно, бессмысленно, Эгельдор, возьми себя в руки и уйди достойно, будто сам на это решился.

Послышался тихий вой. Разъяренно вышагивая по коридорам, я почти пропустил его мимо ушей. Затем он прозвучал снова, еще раз... и прямо за ближайшей дверью. Обитель Ниррити. Бедная девочка. Я передавал ей свои чувства, сам того не осознавая, и теперь она изнывала от тоски. Знала, что я собираюсь уйти и снова оставить ее.

Я миновал тяжелую дверь и наощупь, не успев привыкнуть к полной темноте, бросился к виверне. Прижался лицом к ее морде, горячей и колючей. По спине Ниррити тут же пробежали искорки, нечто под толстой кожей засветилось, словно там покоились раскаленные угли. Что они сделают с ней?.. Как будут обращаться?..

«Забери», – вдруг пронеслось в голове. Я отпрянул, уставился в умные глаза. Мне и прежде удавалось понимать ее чувства и мысли, но так отчетливо – никогда.

– Как ты?..

«Слушала», – просто ответила она.

Ниррити ткнулась носом в мое плечо, торопя с ответом, но я глубоко задумался. С ней мне не скрыться. Виверну не оставишь в конюшне и не накормишь овсом, а если вернусь под крыло Гептагона, Кьяра не пустит ее на свою территорию. «Ей тут не место. Ателла – оплот надежды и мира, виверна – оружие войны», – наверняка скажет она. А я ответил бы, что в каждом доме должна быть только одна огнедышащая дама, вдвоем им не ужиться.

«Стой», – звучала она по-женски, хотя и низко, почти рычала. Умница, все схватывала на лету. Конечно, заговорить, как человек, не сможет, но рядом со мной обрела бы голос – и о такой паре ходили бы легенды, пели песни, слагали стихи. Только уж больно заметна спутница, а я... хотел спрятаться. И ничего у него не красть.

Я с усилием сделал шаг назад и повернулся к Ниррити спиной. Виверна со вздохом опустилась на землю.

Вслед донеслось тихое: «Скучать».

* * *

Вивиан вошла в комнату без стука, когда я безразлично рассматривал висящие в шкафу вещи. Забирать их не было нужды, да и ничего другого в этих покоях меня не держало, но я не преминул остаться в замке чуть дольше, чтобы обдумать дальнейшие действия. Получалось плохо.

– И куда это ты собрался? – буднично поинтересовалась Вив.

– Он меня прогнал.

– Пф, остынет, передумает! Ты же его...

– Не остынет, – мрачно перебил я.

Она подавилась воздухом, закашлялась. По лицу скользнула тень испуга. Вивиан несколько раз оглянулась, будто искала, за что зацепиться, но комната уже выглядела так, будто никто в ней и не жил, а потому оставаться здесь было незачем.

– Только твое хрупкое плечо не дает ему упасть, дорогуша, – произнесла она шепотом, словно от неловкости. – Что бы стало с ним без твоей помощи?

– Узнаем, когда у него закончится зелье.

Вив напряглась, ее ноздри раздулись. Золотые узоры засверкали на темной коже.

– И все? Вот так просто уйдешь? А как же...

– Пока не забыл, – перебил я намеренно, боясь услышать от нее что-то, что убедит меня в желании остаться. – Передай Тобиасу, чтобы прекращал поиски. В его помощи я больше не нуждаюсь.

Повисла долгая, тяжелая тишина. Вив нахмурилась, сложила руки на груди, будто ожидая, что я продолжу, а затем тихо спросила:

– Ты действительно ни к кому не привязываешься?

– Никогда.

Лжец, подлец и обманщик.

Я открыл портал прямо в шкафу и, перебравшись на ту сторону, потянул за собой одну из дверей. Послышался звук вонзившегося в дерево клинка. Вив всегда тянулась к поясу, когда злилась.

И почему жизнь чародея, не имевшего потребности даже касаться холодного оружия, была так тесно с ним переплетена?

Когда-то клинок с древними письменами и розоватыми отблесками на рукояти свел меня с семьей Миррин. Не зря Фабиан столь нелестно отзывался о дедушке. Тому хватило наглости лично прийти за оружием, которое он планировал вонзить в грудь Ариэллы, жены его сына, матери его внука. Старик мечтал о ее силе, думал, та убережет его от старости и гадкой смерти, а волшебный клинок позволит не иметь посредников – за продление жизни чародеи часто просили больше от года к году. Но тот был безделушкой, красивым кинжалом с богатой историей, и всего-то.

Однако в умелых руках и он мог быть полезен. Если обмен кровью сработал с виверной, почему бы ему не сработать с потомком богини – существом не менее редким и особенным, верно? Это я и намеревался проверить, находясь как можно дальше от Солианских островов и их вспыльчивого короля.

Глава 6

Постоялый двор в пригороде Лодингена не радовал вкусной едой или мягкой постелью, но всегда был переполнен. Затеряться в толпе там проще простого. Правда, от пойла, которое местные называли вином, меня чуть не стошнило.

Три ночи я провел в ожидании после того, как нашел человека, с которым регулярно связывалась Птичка, – надеялся, она подкинет хоть какой-нибудь контракт тем же вечером. Но либо она сочла их недостойными моего внимания, либо работы у чародеев в последнее время заметно поубавилось, и три ночи я слушал, как кто-то наигранно стонал за стеной, и мучился от запаха жареной рыбы.

Три ночи мне снился Маркус.

– Ты снова все разрушил, – шептал он прямо над моим ухом. – Когда-нибудь ты поймешь, что мир не виноват в твоих бедах. Беды там, где ты. Не наоборот.

Я знал это. Признавал даже вслух, тогда, у храма. Во снах я почти не видел одним глазом и ощущал себя огромным, неуклюжим чудищем, каким и вырос на самом деле. Разбивал все зеркала, мимо которых проходил, слыша отовсюду раскатистый смех Маркуса.

– Разрушай, – подначивал он, – делай то, что умеешь лучше всего.

Он напоминал обо всех, кого я оставил позади, обо всех, кого – осознанно или в глубине души – желал спасти, но не сумел. Я видел себя подсыпающим яд в напиток графа Ориелла и пишущим записку, которую потом найдут рядом с его бездыханным телом, пусть и знал, что не делал этого. Злость съедала меня изнутри, но я был бессилен. Так же, верно, чувствовал себя Фабиан, когда я рассказал о том, что видел. Даже груз вины порой не так тяжел, как бремя невиновности.

Когда Птичка все же появилась на моем пороге, я молча выхватил у нее письмо и отблагодарил монетой. Взглянув на меня, она едва заметно скривилась.

Офлен. Родное болото, возвращаться в которое не хотелось, но вид которого все равно оказался приятнее, чем мысли о лицах Верховных, узнавших, что я бросил попытки контролировать солианского короля. Дельце оказалось простым, зато прибыльным – всего-то внушить сыну богача, что разгульный образ жизни совершенно ему не подходит, а девица, которая понесла от него дитя, придумала эту историю, чтобы озолотиться. Люди там остались прежними: глупыми, скучными, до жути приставучими. Каждый второй спрашивал, почему я не снял капюшон накидки, когда вошел в дом, и пытался рассмотреть, что именно я прятал под тканью. Угрожать, что это будет последним, что они увидят, не приходилось – наверное, взгляд был больно красноречив.

Тратить силы на исправление внешности в ближайшем будущем я не собирался, да оно и не стоило того – чего стараться, раз изнутри все равно тянуло гнилью? Да и новая прическа почти перестала казаться мне нелепой.

Я потерял всякую охоту общаться с людьми и вести праздный образ жизни. Отчего-то тянуло забраться в ближайшую нору и проспать там до весны, чтобы, когда открою глаза, вместе со снегами ушли обиды и тревоги. Но так я лишь покажу Гептагону, что сдался без боя – а там наверняка быстро узнают о моем провале. И примутся искать. Кьяра не потерпит такого позора.

Вместо норы следовало отправиться на городскую площадь – туда, где меня не увидит только слепой, не жадный до свежих слухов – и всем видом показывать, что все идет так, как задумано.

В конце концов... почему право на ошибку было у всех, кроме меня? Если подумать, с этой задачей не справились не только пятеро Верховных, но даже их предводитель. Чего они ожидали от чародея, который и так едва вписывался в их добропорядочное общество? Пусть засунут свои ожидания себе же в задницу. Не должен я им ничего. И хотя объединить усилия этим полудуркам даже в голову не пришло, мне все равно их помощь была не нужна. Всем Верховным из века в век не хватало одного лишь качества – цельности. Все они считали себя частью целого, но никто не догадывался, что обладать силой Верховного и существовать самому по себе не только можно, но и нужно. В этом я их опередил. И больше пресмыкаться перед кем-то вроде Кьяры или Маркуса не собирался.

Даже если мир сгинет – значит, я так пожелал.

* * *

Ателла, 840 год от Седьмого Вознесения

Хоть поначалу и казалось, будто Тристраму удалось изгнать яд виверны из моего тела, спустя пару недель выяснилось, что мы ошибались.

Меня беспокоил запах. Гнилостный, сладковатый, повсюду ходящий следом и становившийся особенно нестерпимым ночью, когда я неподвижно лежал в постели, пытаясь не тревожить с трудом заживающие раны. Постепенно в боку стало тихонько покалывать, но и на это я умудрился не обратить должного внимания. А потом не смог сжать руку в кулак.

То нечто, пронзившее тело, было булавой с шипами, обмазанными ядом. Не я один оказался так безрассуден, что сунулся на Снеодан в поисках знаменитого кинжала. Других авантюристов останавливала полуживая виверна, вовремя не покинувшая остров и теперь медленно погибавшая от недостатка еды – редкие путешественники помогали ей жить. Мне она, впрочем, была не страшна. Вот только кто-то вовремя сообразил, что можно упростить себе путь: пошел за мной по пятам, дождался, пока я разберусь с виверной и найду кинжал, а затем захотел забрать добычу. Дальнейшие действия он, видно, не продумал. И зря.

Пальцы дрожали, ладонь сводило судорогой, стоило за что-нибудь схватиться. Затем боль пошла выше по предплечью, и еще неделю спустя локоть почти перестал сгибаться, а кончики пальцев потеряли чувствительность. Рана, с виду затянувшаяся, на деле горела так, будто булава вновь и вновь разрывала кожу с каждым моим вздохом. Все это время мы искали и пробовали снадобья, подбирали заклинания, я даже наложил на рану крошечное проклятье – извращенной шутки ради, – но все средства были бессильны. Прежде мне удавалось исцелять людей от древнего яда, но во мне он пустил глубокие корни: сказывались упущенные недели и необычность моего тела в целом.

Я сообщил о недуге только тому, кто пытался меня от него оградить, да не смог.

– У меня есть идея, – пробормотал Тристрам, с почти закрытыми глазами листая страницы очередной книги. – Но не знаю, сработает ли.

– Варианта два: попробовать или оставить как есть, чтобы через месяц ходить под себя и пускать пену изо рта, – буркнул я в ответ, сделал глоток терпкого красного вина, хоть как-то поддерживающего мое желание существовать, и продолжил: – Да, ты прав, второй привлекает куда больше.

Тристрам усмехнулся, почесал макушку и бросил попытки что-то отыскать. Я сделал это еще полчаса назад и теперь лежал на краю кровати, держа бокал с вином над головой и направив его на свет, чтобы как следует насладиться оттенками. Вторая рука почти мертвым грузом лежала рядом.

– Смотри, – спустя несколько минут молчания наконец начал Тристрам. – Если яд распространяется по телу, значит, он проник в ткани и кости, верно?

Я приподнял брови, не посчитав нужным отвечать.

– А что, если... ткани и кости будут другими?

Он встал с места, подошел, схватил мою ладонь и принялся разминать. Я ничего не почувствовал.

– Ты же знаешь, как это происходит? – продолжал он. – Тело начинает... переписывать себя. Каждая частичка сгорает, чтобы на ее месте тут же появилась новая. Это, безусловно, больно, а результат не всегда предсказуем, но теоретически...

– Цена велика, – задумчиво протянул я, покачивая бокал и наблюдая за бордовыми волнами. – Часть сил и часть разума. Меняться надо сильно, значит, и отберет трансформация много. Ты бы рискнул?

– Кто-то делает это ради забавы, знаешь ли. Просто чтобы нравиться себе и людям. Волосы длиннее, губы пухлее, талия у́же, плечи шире и все вот это. К тому же ты своим умом всех донимаешь – не помешает стать проще. Да и потеря части сил...

– Лучше, чем сдохнуть.

– Да, – поморщился Тристрам, пытавшийся подобрать выражение помягче. – Все лучше, чем сдохнуть.

– Тогда сделаем это.

Он помог мне встать, и я направился к заваленному записями столу. Где лежало нужное заклинание, я примерно знал, но по пути к нему пришлось перебрать сотни других, отдаленно или частично похожих, просто потому, что ту часть комнаты я предпочитал не трогать, даже несмотря на настойчивую любовь к порядку. Уголок хаоса, который я позволял себе устроить, чтобы окончательно не забыть: ничто в этом мире, кроме книг и колб, мне не подвластно.

Для ритуала требовался только один ингредиент – белладонна. Гадкая вещь, но в сложившейся ситуации она ничуть не пугала. Яда во мне и так было предостаточно. Сок ее ягод втирался в кожу по всему телу, следом читалось заклинание на давно забытом языке, а потом требовалось... ждать. Силы, которыми полнится чародейское существо, делали все сами.

Переписывали. Перебирали. Поднимали из недр памяти каждое воспоминание, чтобы расщепить на пылинки и вновь сложить во что-то похожее. Ломали каждую кость, рвали каждую мышцу, вырывали каждый волос, из прежнего тебя собирая кого-то нового. Те, кто менялся с определенной целью, может, и знали, кого после увидят в зеркале, но я, даже если бы и хотел, не мог удержать в мыслях образ – их заполняла только нестерпимая боль. Перед глазами проносились чьи-то лица, словно разум подбирал подходящее, и все они казались одинаково размытыми и непримечательными. Запомнились только одни глаза – красные, блестящие хитро и зло, и четкие, словно никаких других я не знал. Чуть ярче тех, с какими я очнулся после последнего испытания на место Верховного. Одновременно похожие на мои и непохожие на чьи-либо.

Хотелось кричать. От каждой попытки сделать это внутри что-то вспыхивало с новой силой.

Когда впервые удалось вздохнуть, казалось, будто меня окатили ледяной водой. Я лежал на постели, закутанный, как младенец, и трясущийся, словно меня выкинули голым на мороз. Тристрам ходил неподалеку, бормоча что-то под нос.

– Ну как? – прохрипел я.

Он тут же подбежал со стаканом воды и настойчиво приставил его к моим пересохшим губам. Я поддался.

– Думал, не проснешься, – выдохнул Тристрам.

Я догадывался, как это выглядело со стороны. Не в деталях, конечно. Но, наверное, ужасающе.

Медленно подняв руку, которую недавно едва ли ощущал своей, я взглянул на нее. Тонкие пальцы, светлая кожа, узкое запястье – непривычное зрелище. Потянулся к лицу, прикоснулся. Чувствую. Дыхание сперло, я закашлялся, и Тристрам взволнованно спросил:

– Сработало?

– Ты мне скажи.

Лицо худое, без растительности. Я несколько раз моргнул.

– Иди взгляни.

Одеяла не хотели выпускать меня из объятий, и на то, чтобы выпутаться, ушло немало времени. Как и на то, чтобы найти зеркало – обычно я их не жаловал. Я даже вздрогнул, когда с той стороны на меня кто-то взглянул. По рукам пробежали мурашки.

Я стал ниже, худее и у́же. На плоском животе виднелся чуть заметный рельеф и ни единого шрама. Тристрам кинул в меня вещи, молча прося одеться. У меня и раньше была привычка ходить по дому нагим, но к тому зрелищу он уже привык, а это, новое, еще заставляло смущаться.

– Я рад, что все получилось, – произнес он, отвернувшись. – Как ощущения?

– Пока не разобрался, – почти честно ответил я. Многое ощущалось иначе. – Но боли больше нет.

Тристрам подошел, потрепал меня по волосам, словно ребенка, которого, впрочем, уже не мог во мне видеть.

– Я не скажу Кьяре, что ты помогал. Иди, – кивнул я в сторону лестницы. – Тебя, должно быть, давно ищут.

Он ушел, ворча что-то вроде «мог бы и сказать, я перед ними отчитываться не должен», пока не хлопнул дверью. Разумеется, он не всерьез. Кьяра бы всю душу из него вытрясла за то, что подал дурной пример. Ученики любили его и следовали за ним, принимая каждое слово за истину, а поступок – за выверенный и тщательно обдуманный шаг. Уж если можно Тристраму, можно и им – так в далеком прошлом решил бы и я. К сожалению или к счастью, прежде он не дружил с кем-то столь печально известным.

Оставшись в одиночестве, я перебирал воспоминания – проверял, все ли осталось на местах. Рассматривал себя в зеркале и думал, чьи черты украл. Таких длинных белых волос, казалось, не видел ни у кого, но это и беспокоило – вероятно, я попросту об этом забыл.

Внутри зияла пустота. Я потерял что-то важное, но пока не знал, что именно. Недостаток сил придется ощутить, когда придет пора их использовать, а вот умершие части души не дадут о себе знать, и это тревожило. Впрочем, помимо выживания, было у нового образа и еще одно преимущество – красивым людям доверяют с большей охотой, а в моем деле это имеет значение.

В отражении я видел человека, которому предстоит иная жизнь, непохожая на ту, что я видел прежде. Сладкие речи из его уст не прозвучат чужеродно, от его прикосновения не вздрогнет прекрасная дама, ему будут рады на торжествах и празднествах. На меня смотрел молодой, светлый, подающий надежды юнец, хоть выражение лица и выдавало, как много лет он измотан. Смотрел кроваво-красными глазами, чтобы миловидное личико не позволило забыть: я убийца и лжец, и нутро мое не спрятать ни за какой маской.

* * *

Своему плану я следовал: без конца посещал людные места, натягивал улыбку и беззаботно болтал с той знатью, что не боялась подойти, несмотря на мои недавние выходки. Волосы подстриг с помощью одной неравнодушной служанки и теперь мог даже смотреть в зеркало без снисходительного смешка. Без видимых изъянов общаться с людьми значительно легче.

Не думать, что происходит на Солианских островах, точнее, в конкретных комнатах замка Тэлфорда, оказалось сложнее, чем я предполагал. То и дело вспоминалось лицо Фабиана, разочарованное и опустошенное, и злость раздирала меня изнутри – не только потому, что меня выгнали, как бродячего пса, воспользовавшегося незапертой дверью, но и потому, что я не мог прекратить эту муку. Разум не слушался, подкидывая все новые образы того, как кожа Фабиана чернеет, божественное наследие подавляет его волю, и замок тонет в синем пламени, знаменуя начало конца. Спалось после такого плохо.

Я злился, что не заслужил доверие, которого желал по-настоящему.

И оставил Ниррити ютиться в тесной камере, зная, как она желает летать.

Чтобы отвлечься, по ночам я вспоминал занятия с Томико, в особенности технику отделения разума от тела, которая позволяла ненадолго покидать физическую оболочку и незаметно для других летать неподалеку. Подслушивал неинтересные разговоры, проникал в места, куда в обычных условиях вход был заказан, проверял, на сколько часов таких путешествий хватает моих сил. А в последнюю из ночей в доме, что так любезно меня приютил – хотя убежища я просил в таком настроении, что хозяева едва ли могли отказать, – мне и вовсе устроили целое представление.

Некто в темном одеянии перебежками пробирался к концу коридора. Постоянно оглядывался, что-то шептал, крепко задумывался, будто пытаясь вспомнить дорогу, но продвигался к цели, оставаясь незамеченным даже гуляющей по этажу кошкой – а эта нарушительница спокойствия не упускала из виду ни одного ночного гостя. Я все гадал, к кому хочет пробраться незнакомец. Неподалеку находились покои сразу трех молодых дам, двух – до неприличия престарелых, и еще одна комната, в которую попасть ему было не суждено. Как я думал.

Именно к ней он и подкрался спустя пару минут таинственной игры. Я устало вздохнул, уже собираясь уронить на его лысоватую голову тяжелый подсвечник, висящий на стене, но вдруг внимание привлек легкий блеск. Из простеньких ножен выскользнул стилет – популярное в местных краях оружие, – и в отражении начищенного клинка показалась звезда. Сначала одна, потом вторая. Я пролетел чуть дальше и спустился к земле, чтобы получше рассмотреть человека, с которым вот-вот встречусь, если любопытство не помешает вовремя вернуться в тело. На коротком шнурке, обвивавшем его шею, висел круглый кулон с изображением незнакомого созвездия. Восемь звезд.

Меня тут же отбросило обратно в тело. Мысли ненадолго смешались, но я успел встать и запахнуть халат к моменту, когда нежданный гость ворвался в комнату.

– Допрыгалась, ведьмочка, – довольно произнес он. Свет, едва отражавшийся в шелке одежд, видно, ввел его в заблуждение. Да и инструкции его нанимателя, надо полагать, не изобиловали подробностями. – Давай, иди к папочке.

Недолго думая, я потянул за пояс, который только начал завязывать, и наглядно, пусть и молча, объяснил, в чем ошибся жадный наемник. Да, юркий, незаметный, может, даже умелый, но жадный, потому что услышал о крупной сумме и сорвался в путь, не потрудившись рассчитать силы. Каким бы ни был чародей, на которого он собирался охотиться, его шансы на победу стремились к нулю. Чтобы еще больше сбить его с толку, я щелкнул пальцами – и остальные свечи тут же вспыхнули, озаряя комнату.

– Не баба... – пораженно обронил наемник.

– Ну что, еще хочешь быть моим папочкой?

Я собирался использовать магию, но увидев, что рука со стилетом опустилась и соперник потерял концентрацию, шагнул навстречу и ударил его в лицо. По руке разлилось тепло. Так вот чего мне хотелось? Кулаки чесались? Я вспомнил удовольствие, с которым иногда нападал на Холдена, чтобы избавиться от напряжения, но теперь что-то было иначе – не искра, а бушующее пламя. Я наносил удары один за другим, но хотелось лишь больше, будто ярость подпитывала меня, распаляла гнев, таившийся внутри все это время. Я схватил наемника за ворот, притянул к себе, прошипел ему в лицо что-то нечленораздельное и уже собирался содрать кулон с его шеи, как вдруг в отражении увидел тень – широкоплечую, лохматую, с занесенной рукой.

Я отскочил, потянув веревку, и та порвалась. Кулон я отбросил, надеясь вернуться к нему позже. Удар второго ночного гостя обрушился на первого, выведя того из строя. Громила растерялся, и этих мгновений хватило, чтобы направить на него заклинание – силы моей костлявой руки явно не хватило бы, чтобы впечатлить такого противника. Ударившись головой о комод, он упал лицом вниз и тихо замычал.

Хотели бы меня поймать – послали бы Вивиан или кого-то вроде нее. А так только разозлили.

Отпускать наемников или уходить сам я был не намерен. Раз уж пришли, можно и поболтать – так сказать, скрасить вечер прекрасной дамы, которую они ожидали увидеть, интересной беседой.

Связав пребывающие в беспамятстве тела невидимыми путами, я преспокойно переоделся, налил в бокал вина, устроился в кресле поудобнее и принялся ждать, пока редкие мысли закопошатся в том крысином логове, что наемники называли головой. Громила очнулся первым, но ничего связного так и не выдал – верно, вообще слова в предложения складывать не умел, хотя понимал, что говорят другие, раз пробрался сюда. Пришлось слушать бесполезное мычание до тех пор, пока это не замучило даже его лысеющего напарника и тот не перестал притворяться, что сладко и беззаботно спит.

– Да замолчи ты, полудурок...

– Почему же «полу»? – поинтересовался я.

– Отец его правда дурак был. А этот на целого не тянет.

Связанные за спиной руки почти не мешали наемнику. Он без проблем сел, прислонился к стене и бесстрашно взглянул на меня, будто совсем не переживал. Я изогнул правую бровь.

– Раз не убил, значит, хочешь что-то узнать, – подытожил он после недолгого молчания. – Спрашивай.

– Кто вас послал?

Наемник пожал плечами и хмыкнул.

– Не знаю.

– Вот и поговорили... – протянул я, выставляя ладонь, над которой заискрилась магия. Собеседник гулко сглотнул. Кулон, сорванный с его шеи, поднялся с пола и упал прямо мне в руку. – А это чье?

– Мое?

– Ты спрашиваешь?

– Ну, теперь он у тебя, и я не знаю...

Я тяжело вздохнул, дав понять, что не желаю слушать, если он собирается говорить нечто подобное. Поднес кулон ближе. Рассмотрел в мельчайших деталях. Обычный, даже скверного качества, похожий на расплющенную монету с обновленной гравировкой. Восемь звезд, расположенные так же, как на кинжале, который должны были вонзить в сердце Иветт, и платке, который ее отец хранил во внутреннем кармане.

– Кто тебе его дал?

– Да вот этот, – наемник кивнул на неразговорчивого друга. – С письмом вместе. Таких много было по городу, серебро дали как обещание, что заплатят.

– Почему тогда вас всего двое?

– Тут охрана хорошая, я один пробрался. А этот увязался следом, я и взял с собой... безмозглый совсем, жалко его.

Громила что-то грозно промычал и попытался боднуть напарника, но тот ловко увернулся, и он ударился лбом об пол. Я усмехнулся. Да уж, убивать намеренно – одно, обрекать немощных на погибель – совсем иное. Благодаря этому всегда можно отличить того, кто на смерти лишь зарабатывает, от того, кто получает от нее удовольствие. Я чаще всего ходил на грани.

– И нет идей, кому я понадобился?

– Ну как же, я поспрашивал! Иначе-то никак, а то мало ли, вдруг на какого гада соглашусь работать, он потом власть захватит, жизнь людям попортит, а я в норе своей спрячусь и буду горевать, что помог! Нет уж...

– Поразительное благородство.

– Я, может, и прост мордой, да не дурак!

– Ты меня за женщину принял, – напомнил я.

– Так там ясно написано было: Эгельдора. Бабское ж имя!

Желая скорее перейти к делу, я не стал намекать, что ему стоит подтянуть навык чтения.

– И что выспросил?

– Ой, да там все про разное говорили, никто не знал, откуда письма взялись, но ходили слухи, что какой-то мужик на постоялом дворе объявился, любопытный донельзя, у всех спрашивал что-то, работу для чародея искал...

Я сжал челюсти, напрягся, но прерывать не стал.

– Невысокий вроде, говорили, светлый, как с севера приехал, и нос поломанный у него, хотя девчонки в таверне так хихикали, понравился им...

– Холден... – тихо обронил я.

– А? Не-не, там как-то по-другому было... Ат... Ателье...... От... Отелло, во!

– Ателла?

– А, ну да, или так. И у него бабское имя, да что ж это такое!

Я расхохотался. Громко, раскатисто. Наемник подумал, что его шутка удалась, и прерывисто хихикнул, но веселило меня, разумеется, иное. Птенчик покинул теплое гнездышко, чтобы насолить мне? Набрал кучу неумех – и одного полудурка, – чтобы пощекотать мне нервы? Едва ли. Долгие годы взаимного отвращения не мешали мне знать, что он за человек: он бы и пальцем о палец не ударил, если бы это могло показать, что он все еще видит во мне соперника. Холден считает себя лучшим чародеем, лучшим членом Верховного совета, лучшим учителем и человеком. Это я мог ворваться на его пир и затеять ссору. Он горазд только на колкие фразы и неловкие угрозы в стенах Ателлы. Говорит – не делает.

Или делает, когда я не вижу.

– Стой... – Вино закончилось, и я опустил бокал на пол, почувствовав, как по руке пробегает дрожь. – Это он раздал кулоны?

– Не знаю, говорю ж, он так, просто неподалеку был, неместный, вот и запомнили, а конверты утром в деревне нашли...

Он болтал и болтал без умолку, будто за это ему заплатили еще больше, чем за проникновение в мои покои. Я перестал слушать. Если герб с восемью звездами принадлежал Холдену, в этом не было ничего удивительного. Убить Иветт, чтобы выставить меня неумелым Верховным, провалившим задание, которое даже не успел начать. Поделиться с виконтом Дювалем фрёконом, чтобы тот сумел схватить и удержать меня, а потом выставить слабым и безответственным. Подослать наемников, чтобы...

– Даже видь я пятый сон, вам бы все равно не удалось меня убить, – закончил я мысль вслух. Голос прозвучал куда более озадаченно, чем ожидалось. – Да и чем это ему поможет?..

Дети, которые становились чародеями, не знали семей друг друга, потому что у большинства из нас их не было. Или их не желали вспоминать. У нас не было домов, где нас ждали, денег, чтобы жить за пределами башни, и уж точно – семейных гербов. Поэтому восьми звезд не встретить в учетных книгах. Тобиас зря искал, ведь если герб существует только для того, чтобы ставить им подпись на контрактах, куда совестно вписать имя, его наследием никто не заинтересуется.

– Так нам и не надо тебя убивать, – удивленно вставил наемник. – Не было в письме такого.

Я, в раздумьях уставившийся в окно, резко повернул голову и кашлянул, чтобы скрыть удивление.

– А что было?

– Забрать да притащить на пристань, – просто объяснил он. – Еще мешочек какой-то дали с пылью, но я его об ветку порвал. Так воняла, жуть!

Повторяешься, Холден. Однажды фрёкон уже не помог. Глупо полагаться на него снова.

– Считай, ты работу выполнил. – Я встал с кресла, сделал несколько шагов к наемникам и бросил лысоватому его кулон. – Только путь немного сокращу. В последнее время на волнах мне дурнеет.

Глава 7

Я ворвался в спальню Холдена, не дожидаясь утра, но обнаружил лишь пустую постель. Сел на нее, осмотрелся, закинул ногу на ногу. Безрадостное зрелище: в комнате жило безликое нечто, а не чародей, который должен был обзавестись памятными мелочами и хоть чем-то, что указывало бы на его характер. Тень без зачатков мысли и воли.

У него на это были годы. Даже десятки лет. Но он оставался тем, кем был всегда: человеком, который больше хотел казаться, нежели быть. Яркие перья снаружи и холодная пустота внутри.

О том, что в этом мы похожи, я упорно старался не думать.

Я принялся ждать. Рано или поздно Холден вернется из таверны или где там его боги носили – не лично же он хотел встретить меня в порту! Я страстно желал распять его за наглость и отдать его дрянное тело на съедение свиньям, но разумное начало подавило ярость. Нам следовало наконец поговорить. Серьезно, без издевок и шуток. Это зашло слишком далеко. Настало время, когда вставлять палки друг другу в колеса стало не просто злой забавой – это могло повлиять на выживание всего сущего.

Сначала я вслушивался в каждый шаг, звучавший за дверью, но прозвенел колокол, и ученики заполнили коридоры, спеша на занятия и переговариваясь. Шум превратился в нестерпимый гул. Я спрятал лицо в ладонях. Мне не удавалось придумать, как начать разговор. Сказать: «Слушай, кажется, мы не с того начали»? Или: «Пора положить конец вражде»? Смешно. Да и увидев его рожу, я, скорее всего, захочу размазать ее по ближайшей стене, не более. Благие намерения не всегда заканчивались благими делами.

Плеча что-то коснулось. Я подавился вдохом, но тут же вскочил, делая вид, что услышал, как скрипнула дверь и половицы.

Тристрам смотрел на меня широко распахнутыми глазами.

– Ч-ч-что ты тут делаешь? – пробормотал он. – Нет, не так... ч-ч-что ты с ним сделал?

– Видишь кровь? Чувствуешь запах магии? – спросил я и невольно фыркнул, когда ноздри Тристрама едва заметно расширились. – Нет его тут. И не было.

– Он не явился на занятие, так что я пришел... Ты что тут забыл?

Голос стал строже. Тристрам напрягся, будто на самом деле в чем-то меня заподозрил. Брови сдвинулись к переносице, руки он убрал за спину. Даже ветер за окном завыл, чтобы стало еще неуютнее.

– Искал, как и ты. Кьяра на месте?

Я ответил отстраненно, уже смотря в сторону двери. Верный пес редко действовал сам. Возможно, хозяйка дала команду.

– На месте, – помрачнев, кивнул Тристрам.

Что-то тянуло спросить, в чем дело, но я проигнорировал это чувство и вырвался в коридор. Магия пульсировала на кончиках пальцев, готовясь к удару, словно тело знало больше, чем разум, и предчувствовало опасность, но вокруг были лишь стены, двери, окна и редкие ученики младших курсов, не занятые учебой в столь раннее время. Остановившись перед входом в кабинет главы Гептагона, я глубоко вздохнул. Еще раз. Еще. С первой Верховной можно спорить, но заявляться в гневе опасно – она сильнее, глупо это отрицать.

Дверь открылась, словно приглашая войти.

– Не стой на пороге, – холодно бросила Кьяра.

Я сделал два шага, все еще борясь с неуверенностью. И откуда она взялась? Дурное, дурное чувство. Я чуть прокашлялся, заговорил:

– Хотелось бы прояснить...

И рухнул на пол.

Не смог и головы поднять: сверху придавило чем-то тяжелым, обжигающим даже через одежду. Шрамы на спине отозвались ноющей болью. Жжение в пальцах, напротив, пропало. Совсем.

Я вспомнил, о чем спросил Тристрама, и тут же принюхался.

– Фрёкон слишком опасен для нас самих, поэтому применять его на тебе мы бы не стали, – послышался нежный голос Лорелеи. Пугающее несоответствие интонаций и смысла. – С возвращением, Эгельдор.

Колкие слова возникали в уме одно за другим, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Шаги первой пары ног, второй, третьей... Меня встречали всем Гептагоном?

– Оставим его тут. Не хватало еще, чтобы дети увидели этот позор. – Судя по звукам, Кьяра медленно отошла от стола и замерла совсем рядом со мной. Узнаю ее из тысячи: запах пыли и чернил, тянущиеся шлейфом детский ужас и непреклонность. – Откройте, – скомандовала она, и нечто вроде покрывала слетело, перестав давить на плечи. Я жадно вздохнул, огляделся: вокруг оказалась своего рода плетеная клетка, хрупкая с виду, но зловещая. Кьяра присела – прежде я пошутил бы, что в ее возрасте колени за такое не благодарят, но теперь потерял дар речи, глядя в холодные бледно-голубые глаза. Я будто вернулся в детство. Слабый. Загнанный в угол. Потерявший всякую решимость из-за презрения на ее лице. – Я всегда говорила тебе думать, прежде чем делать. Размышлять о последствиях. И ты долго от них бежал, но знаешь, Эгельдор... пришла пора ответить.

Снова из ее рта лились обвинения и упреки, а я превращался в мальчика, чья неуверенность так велика, что давила на ребра. Но я молчал. Как и много лет назад, госпоже директору не составило труда лишить меня охоты болтать – хватило строгого взгляда, как бы я ни храбрился.

Теперь она действовала не одна, хотя ей наверняка не сразу удалось убедить Гептагон, что для всего этого есть основания. Верховного еще никогда не задерживали ему подобные. Или Кьяра тщательно это скрывала.

Буднично переговариваясь, они уходили. Я не смотрел им вслед, но спиной чувствовал их взгляды. Ключ провернулся в замочной скважине лишь спустя пару минут, сразу после того, как из-за двери прозвучало печальное, тихое:

– Прости.

Даже ты, Тристрам. Я надеялся, ты на это не пойдешь.

* * *

Ателла, 852 год от Седьмого Вознесения

– Мы скоро закончим?

Собрание Гептагона затянулось, и я, пришедший лишь потому, что Тристрам пообещал выпить со мной после, не скрывал скуки.

– Осталось последнее письмо, – певуче протянула Лорелея, раскрывая сложенный лист бумаги. – Борингем, которого мы два года назад отправили ко двору Тэлфорда, чтобы набраться опыта, умоляет принять его назад и сообщает, что местный король... погиб.

Что-то в ней словно оборвалось: голос потерял краски, тонкие пальцы на миг отпустили письмо, но тут же вновь за него ухватились. Лорелея подняла на мать вопросительный взгляд, и та коротко кивнула. В воздухе повисло напряжение, хотя причин для этого не было: короли умирают повсюду, часто от рук ближайших соратников, а молодые чародеи нередко не выдерживают характер капризных придворных, привыкнув к обществу себе подобных – куда более образованных и менее праздных, если повезет.

– Умоляет? – не выдержал тишины я. – И чем же плох Тэлфорд без короля? Слышал, он был еще тем...

– Наследный принц недоволен работой Борингема, – продолжила Лорелея, пробегая взглядом по строчкам. – Он лишает должностей почти всех, кого назначил отец, и заявляет, что помощь чародеев в ближайшем будущем ему не понадобится.

Холден возмущенно фыркнул. По виду казалось, будто оскорбление он принял на свой счет.

– Разве можно пренебрегать таким вниманием со стороны Верховных? – выпалил он. – Ведь ради принца Борингем туда и отправился. После слухов о его связях следует быть осторожным.

– Каких связях? – уточнил Тристрам, наклонившись вперед. – Не помню, чтобы мы это обсуждали.

– Да я же говорю, так, просто слухи...

Кьяра резко подняла руку. Дрессировка с малых лет не прошла даром – все мгновенно притихли, дав главе совета возможность встать и в полной тишине ознакомиться с содержанием письма юного чародея. Из учеников последних лет в Борингема она верила больше прочих, но вера эта, казалось, только что пошатнулась. Он сдался, а Кьяра ненавидела проявления слабости.

– Пусть остается, – вдруг твердо заявила она. Морщинистая рука потянулась к лицу, пальцы прижались к виску – так Кьяра намекала, что наша компания ее утомила. Я тут же встал и, схватив Тристрама за край рубашки, потянул его за собой. Уголки губ Кьяры дрогнули. – Радует, что хоть какой-то из моих приказов ты всегда выполняешь.

Я обернулся и низко поклонился. Конечно, она и не мечтала о том, что я буду слепо следовать за ней, куда бы ни повела, – такое соседство не скрасило бы ей путь.

После пары шагов по коридору Тристрам протянул руку и преградил мне дорогу. Прочие Верховные разбредались по своим покоям и кабинетам, но Лорелея не покинула мать. Дверь прикрылась, оставив узкую щель – привычка директора, которую повсюду мучила духота, – и по ту сторону зазвучали тихие голоса.

Тристрам, прищурившись, пытался прислушаться.

– Что за связи?

– Связи? – переспросил я, прислоняясь к стене спиной.

– У солианского принца. Что за связи сподвигли отправить туда чародея?

– Боги, неужели ты ни разу не встречался с такими, как он? Королевские библиотеки пухнут не потому, что там много научных трудов, а из-за свитков с обещаниями должников когда-нибудь отплатить услугой за услугу. Или врагов. Что, в общем-то, одно и то же.

– Да нет же, там... что-то другое.

Я редко видел его таким встревоженным. Обычно он казался примерным учителем – тихим, исполнительным, заинтересованным в успехах детей, – пусть и не радовался работе с бумагами и не активничал на собраниях. Жизнь богачей и знатных родов была для Тристрама далекой и незнакомой, и исправлять это он не желал. Детство в борделе научило его ненавидеть деньги и тех, кто ими кичился. Чудо, что после такого он вообще терпел чьи-либо касания.

Я бы даже видеть людей не пожелал.

Тристрам тихо приблизился к двери, и меня потянуло следом. По ту сторону пронзительно заскрипел стул, на который госпожа директор с тяжелым вздохом опустилась.

– Опасно оставлять его одного, – обронила она.

– Не можем же мы насильно приглядывать за ним? Особенно когда он гонит всех из замка. – Судя по звукам, Лорелея переставляла книги с места на место. Возражать ее матери, смотря в глаза, и правда бывало непросто. – Следует позволить Борингему уйти, чтобы не вызвать подозрений.

– Может, и так, но... они могут проснуться в любой момент.

Тристрама вдруг задушил приступ кашля. Он подавил порыв, но тот возник снова. Пришлось сделать несколько широких шагов, чтобы не выдать себя. Тристрам в панике замахал руками, призывая меня пойти следом, и пару мгновений я метался.

– Король оказался пустышкой, – прозвучал голос Кьяры, – но надежда на принца еще не угасла...

Дверь захлопнулась. Я вздрогнул. Внизу живота появилось щекочущее ощущение – не то страх, не то предвкушение, – но никто не вышел, чтобы разоблачить меня, а значит, и обвинить никто не сумеет. Скука. Они упустили такую возможность уличить Верховного в неподобающем поведении в стенах школы, что даже мне стало жаль.

Поспешив за Тристрамом – мы направлялись в лабораторию, часть которой по совместительству служила винным погребом, – я пытался размышлять о том, что за интриги плела эта семейка. Династия чародеев, верно, чувствовала себя равной королевской, вот и уподоблялась им, когда появлялась возможность. Кьяра такую, должно быть, ждала не одно столетие. Впрочем, какое мне дело? Я наигрался в эти игры еще с Маркусом. Если дело коснется Гептагона и школы, совесть все равно не позволит Кьяре решать все в одиночку. И у совести этой было имя – звучное, мягкое, как поток сбегающей по склонам воды: Лорелея.

Тристрам пытался отмахнуться от навязчивых мыслей, но даже бокал моего любимого вина не помог разгладить морщину, залегшую меж его бровей.

– Часто ты так подглядываешь за Верховными? – поддел я, уже чувствуя внутри долгожданное тепло.

– Да разве же...

– А за мной?

– Вот уж на тебя я за свои годы нагляделся, – отмахнулся Тристрам. – Не оставляешь ни капли места для воображения. Даришь тебе одежду, намекаешь, а все без толку – носишь одни перчатки!

Я взглянул на изделие из тончайшей коричневой кожи и отметил, что черный все же шел мне больше, но потешить самолюбие Тристрама, преподнесшего подарок, было не лишним. Теперь он улыбался всякий раз, глядя на мои руки, а я не упускал возможности их продемонстрировать.

– Не могу же я лишить тебя этого удовольствия? – Я провел пальцами по пуговицам, грозясь расстегнуть рубашку. – Не то буду как Зария: неясный кусок материи, укутанный в еще один кусок, и еще...

– Значит, то, что за ними прячется, так поразительно, что не каждые глаза достойны это увидеть. – Тристрам поиграл бровями, делая очередной глоток. Он наконец расслабился: это стало понятно по свободной позе, чуть раскрасневшемуся лицу и медленно опускающимся векам. Я нечасто затаскивал его выпить, но выучить его реакции и с первого раза не составило труда. – Поразительная женщина.

– Ты хотел сказать: «Поразительно жестокая и безумная»?

– Ну, у всех нас бывают плохие дни... особенно когда ты сидишь среди учеников.

Я заскулил. Пусть Тристрам и относился ко мне лучше прочих, он обожал напоминать, каким несносным я бывал.

– Как сейчас помню, – в тысячный раз заявил он, – как Зария вопила, что выгонит тебя из Ателлы. Мне приходилось проводить целые ночи, успокаивая ее, а не то...

– Звучит так, будто вы... – прервал я, скривившись. – Даже думать об этом не хочу.

Тристрам ухмыльнулся, опустошил бокал и отставил его, а затем, чуть подумав, опустился на пол. Так он справлялся с нахлынувшим опьянением. Впрочем, это еще ни разу не помогло ему протрезветь. Обычно в такие моменты он принимался философствовать, словно мысли вырывались наружу, заскучав в кудрявой голове, но в этот раз только повернул ко мне чуть сонное лицо и страстно выпалил:

– Ты, Эгельдор, гадкий малый. Дальше носа своего не видишь. Вредный, жадный, чужого мнения не приемлешь, не достучаться до тебя, если сам того не захочешь. И все равно, представляешь, прибить тебя, – он притворно замахнулся, – хочется лишь изредка.

– Вот это да! – расхохотался я, решив улечься рядом. Холод пола приятно контрастировал с жаром тела. – Столько комплиментов! У меня что, день рождения?

Тристрам притих, задумавшись. Тоска окрасила его вечно светящийся взгляд.

– А ты знаешь, когда он? – прошептал он. – Я свой так и не вспомнил.

Бедняки и бастарды не закатывали пиров, чтобы отметить прожитый год. В особенности когда ты гордый носитель обоих этих статусов. Пару раз матушка делала ужины вкуснее обычного, но отследить даты не получалось – все зависело скорее от щедрости клиентов, нежели от ее желания. Чародеи не рождались в знатных родах, не знали праздников, кроме городских, и подарков – разве что болезни, которыми шлюхи одаривали всех без разбору. Зато умели выполнять приказы и, обретая контроль над своей жизнью, часто вскоре его теряли: с непривычки ноша оказывалась слишком тяжелой.

Тристрам верно расценил мое молчание.

– Тогда поздравляю, Эгельдор, член Верховного совета чародеев и главная заноза в заднице этой школы. Отныне будем считать, что ты родился в тринадцатый день поры бога правосудия. И я предлагаю это отметить! – Он использовал силу, чтобы придвинуть бутылку вина и бокал, но переборщил, и спустя миг ароматная бордовая жидкость оказалась на моем лице. Тристрам даже не стал делать вид, что ему жаль. Напротив, столько удовольствия на его лице бывало нечасто. – Ха! Похоже, Коддар не очень-то хочет быть твоим покровителем – показывает, сколько на твоих руках крови...

Я слизывал капли с губ. Глупо было бы упрекать Тристрама в том, что он говорит правду. Никаких иллюзий насчет себя во мне не таилось.

– Помолчи лучше и сходи за другой бутылкой, – буркнул я. – Иначе искупаюсь еще и в твоей.

* * *

Жизнь кипела. Где-то за стенами все текло своим чередом, шумело и затихало, засыпало и просыпалось, пока я сидел под плетеным навесом. К нему не удавалось приблизиться – перчатки истлели после первого же касания, и проверять реакцию кожи не захотелось, – а потому сидеть приходилось сильно согнувшись, отчего спина невыносима ныла. Фрёкон выматывал физически, но эта вещица давила... иначе. На вторую ночь я раскопал глубоко внутри остатки магии – бесполезной, глубоко спящей, и все же живой. Оставалось напрячься, разбудить, выплеснуть, и свобода у меня в кармане – всего-то. Но я... не желал ее.

Не хотел сбегать.

Все порывы быстро сходили на нет, будто слабое пламя гасило дуновением ветра.

Покидая Солианские острова, я не попрощался. Знал, что вернусь, хотел, чтобы меня потянуло обратно, – оставил там свою кровь и веру в то, что придуманный на ходу ритуал сработает. Ждал три ночи на постоялом дворе, еще четыре – в теплой постели, в которой совсем не спалось, надеясь почувствовать хоть толику связи.

Прождал еще пять. Гнетущее безмолвие.

Когда Зария вошла в комнату, стук ее каблуков оглушил, а плотный древесно-цветочный аромат вызвал приступ тошноты. На смуглом лице, к моему удивлению, не оказалось триумфа или злорадства. Она присела на корточки чуть поодаль, вжала голову в плечи, верно, пытаясь меня разглядеть, но я спрятал лицо меж коленей. Чувствовал себя паршиво и выглядел так же – не на что тут смотреть.

Слова лезвием прошлись по уху.

– Больно не будет.

Ее голос дрогнул?

Наверное, показалось.

Глава 8

Голоса... нестерпимый шум множества голосов превратился в ужасающую пытку и заставил выбраться из неспокойного сна. Если это вообще был сон – я не помнил, как и когда заснул.

Веки слиплись и высохли, пришлось почти отдирать их друг от друга, чтобы взглянуть на присутствующих. Но я и до этого знал, где мы. Большое помещение, ветер в котором холодил кожу, запах старых бумаг и трав, прыгающий от стены до стены звук. Это логово того, кого на верхних этажах предпочитали видеть нечасто. В полном составе Гептагон спускался сюда редко, и те давние случаи не имели ничего общего с нынешним положением дел. Подходил разве что один вариант.

Подземелье изредка служило Верховным залом суда.

– Тш-ш! – прошипел кто-то низко. – Он очнулся.

Я выпрямил спину и, не уперевшись головой в какое-либо препятствие, огляделся. Клетки больше не было. Внутри бушевало что-то мощное, наконец очнувшееся, но запястья, от которых к стене шла увесистая цепь, обвивали знакомые прутья. Даже не касаясь кожи, через толстый слой железа, их присутствие отзывалось неприятной ломотой в костяшках пальцев. Забрать у чародея руки – все равно что лишить воина меча и лука.

– Поглумились? – скрипуче прошептал я. – Может, хватит?

– Ты больше не вправе выдвигать предложения, – бросил Холден. – Молчи и слушай.

– Ты же знаешь, обиженный. Не умею.

В горло будто песка насыпали, с каждым словом становилось больнее – я закашлялся так, что, казалось, выплюну внутренности. Тристрам стоял почти напротив, чуть сбоку, и смотрел пристально, сжав губы в тонкую полоску, пока наконец не бросил попытки и, пробормотав что-то вроде: «Совсем из ума выжили, да это же смешно!», подошел ко мне с графином воды. Сначала она причиняла лишь больше боли, но потом все же утолила жажду и разлилась по телу теплом. Тристрам молча вернулся на свое место, не дождавшись благодарности.

Подземелье имело неправильную форму, особенно с учетом захламленных стеллажей, раскиданных по углам, но походило на овал, с двух полюсов которого открывался отличный вид на все помещение. На одном из них, словно воришка или изменник, звенел цепями я. На другом, в окружении пятерых Верховных, со стула с торжествующим выражением на лице встала Кьяра.

– Итак, особое собрание Гептагона объявляется открытым, – звучно произнесла она, смакуя каждое слово и даже не пытаясь скрыть удовольствие. – Причина, по которой мы оказались в этом богами забытом месте Ателлы, заключается в том, что седьмой Верховный, Эгельдор, предал доверие Верховного совета, нанес непоправимый вред его репутации и поставил под угрозу собратьев, школу и всех ее учеников. Сегодня нам предстоит осудить его и сообща выбрать наказание, соответствующее тяжести его проступков.

В руках Кьяры вдруг оказалась небольшая стопка конвертов. Она небрежно просмотрела их, будто хотела убедиться, что все на месте, затем подошла к Томико, занимавшей крайнее место в ряду участников заседания, и вручила ей.

– Все должны ознакомиться с первым доказательством вины. Прошу, передавайте дальше, когда просмотрите сами. Перед вами письма Эгельдора, хоть он и набрался наглости называть их отчетами, которые я приказала писать мне по мере наблюдения за солианским королем. О нем ходит множество слухов, которые требовалось подтвердить или опровергнуть, раз уж выдалась возможность. От этого зависит безопасность многих невинных, а в наши обязанности входит их защищать.

Я не сумел сдержать смешка.

– И много невинных вы спасли, госпожа директор?

Кьяра не отреагировала ни словом, ни даже взглядом, невозмутимо продолжив речь:

– Следовало ожидать, что он не выполнит мою просьбу в полной мере – боги послали нам испытание в лице Эгельдора, пытаясь пошатнуть веру мира в Гептагон и его членов, но прежде с этой проблемой удавалось справляться. Я предполагала, что он будет пить и развлекаться, пропускать мимо ушей важные сведения, разозлит каких-нибудь знатных особ и вскоре уедет из Тэлфорда, не сделав ничего полезного. Но он поступил хуже, куда хуже: он солгал.

Вчитываясь в одно из моих писем, Тристрам нахмурился и, когда Холден нетерпеливо вырвал несчастную бумагу у него из рук, поднял озадаченный взгляд на главу Верховных.

– И в чем же заключается его ложь? – поинтересовался Тристрам. – Судя по этим отчетам, он поработал как никогда честно.

– Он скрыл... – начала Кьяра, но я тут же ее перебил:

– Умолчать не значит солгать.

– ...что кровь божества все же течет в венах солианского короля, и она не просто проснулась – она плохо поддается контролю.

– И что он успел натворить? – продолжал Тристрам.

– Мы судим Эгельдора, а не солианского короля, – встрял Холден.

Из их уст это звучало так пренебрежительно, что я не выдержал и напомнил:

– У него есть имя.

Никто снова не обратил на меня внимания. Только Лорелея бросила короткий взгляд – и, как только я поймал его, смущенно отвернулась.

– Но это имеет значение, – настаивал Тристрам, разглядывая последнее письмо. Я силился вспомнить, о чем писал в те дни, однако в голове было пусто. – Если Эгельдор совершил непростительную ошибку, не сказав нам о происходящем, значит, это принесло вред, не так ли? И я хочу знать, какой.

– Ты же слышал о том, на что способны потомки богов, Тристрам. И не смей отрицать – я сама тебя учила. Сам факт того, что об опасности не сообщили, уже смертельно опасен. Для всех нас.

Перед глазами пронеслись образы из мира, который я покинул, надеясь избежать погибели. Ритуал Вуарре мог раскрошить нас на пылинки и оставить беспечно летать меж бесконечным множеством миров. Тогда Кьяра, наблюдая за бесчинствами Фабиана и его жестокой местью за разбитое сердце, безусловно, боялась за свою жизнь. Но чего страшилась теперь?

– Он столько лет ослушивался вас, делал все те ужасные вещи, убивал и предавал. Столько лет боги прощали его, позволяли ему жить, чтобы затем сделать одним из Верховных. Почему... сейчас?

Вопрос Зарии поразил меня, без преувеличений. Как и ее несмелый взгляд, и робкий тон, и прижавшееся в поисках поддержки к Тристаму плечо. Но еще больше – ответ.

– Потому что прежде он губил себя. А теперь – всех.

– Ты знаешь... – выдохнул я. – Даю Коддару клятву, ты знаешь!

Кьяра наконец обернулась. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни капли испуга не промелькнуло в глазах – ни на миг она не сомневалась в своей безоговорочной правоте.

– Не тебе давать ему клятвы, – презрительно отчеканила она. – Твои слова ничего не стоят.

Холден усмехнулся, посчитав ответ главы совета остроумным, но это выражение тут же сменилось замешательством: Тристрам вскочил с места, напряженный, как струна. Его взгляд наконец скользнул по мне, но, верно, зрелище оказалось невыносимым, так что обратился он все же к Кьяре:

– О чем он говорит?

– Как вы поняли по письмам, его словам верить нельзя. Можно подумать, что Эгельдор сдружился с солианским королем и желает его защитить, но это глупо. Вы и сами поймете, если покопаетесь в собственных воспоминаниях, – все вы знаете, что Эгельдор за человек. Хотя человек ли...

– Тогда и мы все нелюди, – горько заметил Тристрам.

– Так чем же грозит нам его ошибка? – произнесла Томико. Как всегда негромко, задумчиво, будто витала в облаках. – Почему бы сейчас не явиться в Тэлфорд и не объяснить королю, что гораздо лучше сотрудничать с нами, чем противостоять нам?

– Потому что он не согласится.

И почему только я замечал, какими странными были ответы Кьяры? Никто не задался вопросом, почему она звучала так решительно, почему ее вера в то, как все закончится, была так непоколебима. Томико пожала плечами, приняв к сведению мнение Кьяры, и Холден кивнул.

– Хватит туманных аргументов, – раздраженно протянул я. – Скажи им правду. Не то скажу я.

Кьяра приблизилась, пылая от гнева всем своим существом. Неужто думала, что я не пойму? Считала, что, напугавшись, послушно спрячу язык за зубами? Костлявые пальцы схватили меня за подбородок, приподняли, но посмотреть в глаза Кьяре не удалось – она отвернула мое лицо. Тонкие губы застыли прямо у моего уха.

– Как же я ошиблась, допустив, что ты сгодишься... – Ее дыхание холодило кожу, будто мертвец нашептывал сказки: так Кьяра называла ложь, когда я был младше. Ведь истиной зовут лишь то, о чем рассказывают выжившие. – Испортил все тогда, когда и портить-то было нечего. Снова хочешь увидеть, что случилось в прошлый раз? Хочешь смотреть, как все погибают? Ты ведь понимаешь, что если допустишь это, не останется никого, кто сможет платить за твои мерзкие делишки?

– А ты понимаешь, что тебе не пробраться в Эмеррейн, если убьешь божественное дитя?

Кьяра отпрянула, скривилась.

– И за сколькими из нас ты отправлялась? – продолжил я. – За каждым? И каждого ли судила, если не удавалось осуществить задуманное, а? Что-то я не припомню ни одного суда.

– Они пытались честно, ничего не скрывая. И благодаря их честности у нас получалось вернуться, чтобы попытаться вновь.

– А почему не вышло у тебя? – Я вдруг захохотал: эмоции переполняли. Осознание того, насколько абсурдным было это представление, захлестнуло с головой. – Ведь сначала пошла ты! Почему у величайшей из Верховных, первой и единственной главы Ателлы, не получилось умертвить этого мальчишку в утробе, чтобы избежать бед, которые он принес? Почему?! – Я закричал и дернулся, заставив цепи оглушительно зазвенеть, и Кьяра сделала шаг назад. – Почему все гибнут, а ты скачешь между мирами, пытаясь претворить свой паршивый план в жизнь?!

– А ну закрой... – вскочил Холден, но Тристрам резко усадил его обратно.

– Кьяра? – позвал Тристрам. Окликни он так строго меня, я скорее бросился бы прочь, нежели обернулся. – Пока не объяснишь, в чем дело, я не собираюсь участвовать в этом цирке.

На посеревшем с годами лице выступили вены, в глазах разлились кровавые реки. Кьяра не чувствовала обязанности объясниться – это ниже ее достоинства, – но, если не прогнуться и не услужить подопечным, помощи от них она не дождется. Если уж ей так нравилось все контролировать, следовало не допускать нашего с Тристрамом сближения: с каждым годом это приносило ей все больше неприятностей. Он любил убогих и необычных, ничего не поделаешь; в его годы с привычками бороться слишком поздно.

– Расскажи им, многоуважаемая госпожа, борец за справедливость и спасительница сего бренного мира, – с издевкой тянул я, – расскажи, как посылала их в Тэлфорд, как они погибали, а потом возрождались, и так по кругу, пока...

– Кьяра, – низко повторил Тристрам. Зария, верно, почувствовав его уверенность, выпрямилась и гордо встала рядом. – Мы ждем.

Однако Кьяра молчала. Одно неверное слово могло выставить ее тщеславной, эгоистичной, честолюбивой лгуньей, и потому, прежде чем начать, рассказ следовало продумать до мелочей. Но она избрала другой путь.

– В моем поступке нет ничего дурного. Я глава магического сообщества, и если бы я не взяла все под свой контроль, у нас не осталось бы и малейшего шанса что-то изменить. Это то, что я должна делать: защищать. Или хотя бы пытаться защитить. Я делала это в ваших интересах.

Разумеется, она была в этом уверена. С ее губ слетала лишь истина, ее руки творили лишь благо, причем влияющее на все материки и острова, а может, даже на небеса и подземелья. Когда Кьяра слышала свое имя, она мысленно добавляла «великая», а потом, наверное, вздрагивала и придумывала нечто иное, отличное от всем известных регалий Маркуса, чтобы оставаться единственной и неповторимой, первой и не просто Верховной – Высочайшей. Я не сомневался, что именно так она о себе думала. А если нет, то я, похоже, ничего не понимал в людях.

– Выходит, солианский король не выдержал груза божественных сил? Помутился рассудок? – уточнила Томико и в ответ снова получила кивок, теперь от Кьяры.

Холден тем временем смотрел лишь на главу совета, а Лорелея виновато прожигала взглядом пол. Оба знали, кто бы сомневался.

– Тогда почему вы нам не рассказали? – Зария схватилась за сердце, пытаясь унять не то волнение, не то гнев. – Общими усилиями мы не только выносим приговоры. Объединив столько умов, могли бы придумать способ...

– Проще всего было бы его убить, – заметил Тристрам с таким лицом, будто сам не верил, что произносит это. – До того, как все началось.

– Это неинтересно.

Все обернулись ко мне. Громкое заявление сработало, и я наконец-то сумел привлечь их внимание.

– Разумеется, не для меня: я бы и так вдоволь повеселился, – объяснил я спешно, – но у госпожи Благородной Души, кажется, были иные планы. Не так ли? Лорелея... – Она вздрогнула, когда я произнес ее имя, и несмело откликнулась, не обратившись к Кьяре за разрешением. – Покажи, что за кулон ты прячешь под тканью платья.

Дрожащими руками она схватилась за цепочку и вытащила украшение. Я прищурился, но разглядеть детали не сумел.

– Тристрам, не поможешь? – попросил я. – Что там?

– Звезды? – неуверенно выдавил он.

– Восемь?

– Кажется... да. Да, восемь.

Кьяра смотрела на дочь со злостью, несвойственной даже ей: как бы то ни было, к Лорелее она всегда питала нежные чувства и, даже будучи строгой и холодной матерью, прощала ей необдуманные поступки.

Я прокашлялся и, вспомнив, как заводят рассказ театральные мастера, громко и нараспев произнес:

– Господа, позвольте поведать вам небольшую историю, частью которой мы все невольно стали. Как вы уже знаете, я вызвался поработать при дворе короля Солианских островов, Фабиана Миррина, потому что он просил помощи – не мог усмирить пойманную виверну. Но дело вовсе не в том, что во мне проснулась любовь к животным. Так уж вышло, что я на два года старше, чем вы думаете. Я видел, как на вас падает сгоревшая крыша чародейской башни, видел вас в пыли и крови, с ужасом в глазах, отдающих последние силы на то, чтобы получить возможность все исправить. Каждый из вас – по крайней мере, в этом меня когда-то заверил Холден – уже пытался разлучить Фабиана с его невестой, но их связь лишь крепла. А потом ее убивали. В итоге мы всегда оказывались на стороне проигравших.

Кьяра стояла, словно статуя, с идеально ровной осанкой и неподвижным взглядом, направленным куда-то вдаль. Прочие Верховные иногда посматривали на нее, но она не просто не реагировала – казалось, даже не дышала. И все же перебить меня не пыталась, хотя заткнуть мне рот коротким заклинанием – дело мгновения. Верно, надеялась, что рассказ покажется всем бредом.

Я снова прокашлялся, перед тем как продолжить. Тристрам метнул взгляд на кувшин с водой, но я, покачав головой, отказался.

– Так как благородство – несвойственный мне порок, возможность спасти ваши жалкие задницы я получил в последнюю очередь. И, как видите, даже попытался! – По лицу Холдена скользнула кривая улыбка, и на секунду это меня отвлекло. – Я разлучил короля с невестой, раз уж в ней заключалась причина его безумия. В этом выходка госпожи директора мне даже помогла... Но чем ты думала, когда дала наемнику свой кинжал?

– Головой, – съязвила Кьяра, не отрывая отсутствующего взгляда от стены. – Через кинжал я могла управлять им. Но его все равно убили, и я поняла, что судьба противится изменениям. Боги не хотели ее смерти.

– Я передам Вив, что ты назвала ее богиней, ей понравится, – усмехнулся я, вновь поворачиваясь к Тристраму и Зарии. Казалось, слушали только они. Холдену и Лорелее поздно было читать нотации, а Томико не проявляла и толики интереса, рассматривая свои ладони. – Так вот, я женился на Иветт, чтобы разорвать неизменную цепочку событий. Но – о неожиданность! – это не заставило божественные силы в Фабиане заснуть.

– Ты давал ему подавляющее снадобье? – недоверчиво спросил Тристрам.

– Да, но вскоре его потребовалось столько, что он не отнимал губ от бутылька. А затем я чудесным образом оказался на Ноксианских островах, где меня любезно принял господин Дюваль. Любезно – это, с ноксианского, с горами фрёкона за пазухой. И платком с вышитыми восемью звездами – там же.

Тристрам, и так нервно переступавший с ноги на ногу, все же сорвался с места и подбежал к Кьяре, схватил ее за плечи, затряс. Та смотрела на него так же безразлично, как на стену. Нижняя губа его затряслась, голос задребезжал:

– Что ты наделала?!

– То, что было нужно.

Холден, верный пес, отчего-то не уследил и с опозданием оттащил Тристрама от главы Гептагона. Тот вырвался и дернулся обратно к Кьяре, но замер – ударить ее он не смел, как бы ни злился, а иначе приближаться в гневе незачем.

– Зачем лгать? – почти взвыл Тристрам. Недоверие обижало его, но плетущиеся под носом интриги ранили в самое сердце.

– Это малая плата за безопасность.

– Или за вознесение? – прищурился я.

Кьяра подлетела в мгновение ока. Я даже моргнуть не успел – и вот ее тонкие пальцы уже сдавили мое горло. Сухая фигура напряглась, сделав ее похожей на кошку, готовящуюся к прыжку. Ноздри расширились, тяжело втягивали воздух. От рук текло тепло, которое не просто грело кожу, а пробиралось куда-то внутрь, давило на сердце.

– И ты звала меня... тщеславным? Меня... упрекала...

– Я видела их. Видела почти всех, кто вознесся, – шептала она почти сквозь зубы. Ее лицо плыло перед глазами, слезы выступали против воли, жгли лицо. – Не были их души прекрасны, а действия – справедливы. Я столько сделала для этого мира, стольким поганцам вроде тебя помогла выжить, дала силы, чтобы существовать вечно. Так почему же мне нет там места?

– Потому что... т-т-ты... хочешь туда... попасть, – еле выдавил я. – А им... н-н-не было... до этого... дела.

– Дорогу осилит идущий.

Кьяра впечатала мою голову в стену, и меня затошнило. Пытаясь подавить порыв, накатывающий волнами, я крепко зажмуривался и почти не дышал. И оттого еще лучше слышал их слова.

– Выходит, вы хотели, чтобы король сошел с ума от ярости, – медленно произносила Зария, – чтобы затем остановить его? Стать великой спасительницей, не допустившей конца мироздания?

Кьяра молчала. Лорелея тихо всхлипывала. Впрочем, это могла быть и не она, но кто еще, если подумать, проронил бы слезу, как не дочь, преданно следующая за матерью даже в самые темные моменты ее безумия.

– Сколько невинных погибнет, пока вы не выполните задуманное? – спросил Тристрам с нажимом. – Тех самых, что вы клялись защищать? Отвечайте!

– Неужели ты веришь этому... изуверу? Тристрам, подумай, сколько раз он врал, преследуя свои цели. Как можно ставить его слова выше слов главы Гептагона? – Холден говорил спокойно, вкрадчиво, будто его, как всех прочих, не выставили идиотом, и тем самым беспощадно себя выдавал. – Он просто хочет избежать суда.

– А ты? – не унимался Тристрам. – Ты ничего не хочешь сказать? Что это несправедливо по отношению к тем, кто пострадает, случайно попав под руку? Что планировать собственное вознесение неправильно? Что нельзя обманывать доверие людей и заставлять их помогать тебе на пути к личной цели?

– Меня никто не обманывал.

– Ну и союзника же ты выбрала, – произнес я, приоткрыв глаза. Единственное я видел ясно: Кьяра восседала на своем законном месте, в середине ряда, во главе суда, положив руки на подлокотники, и улыбалась. – Его с тобой в Эмеррейн не пустят.

– Мне и не надо, – фыркнул Холден.

– Он увидит твою славу, и зависть сожрет его точно так же, как в детстве, когда он не выносил даже мысли, что кто-то сможет его затмить. И ты не учла еще один момент.

Тристрам привлек мое внимание, ударив себя по бедру и кивнув на Зарию. Та тоже кивнула. Я даже проморгался, не поверив первой возникшей мысли. Или этим двоим нравится заигрывать в неподходящих для этого местах? Но Тристрам еще раз пошевелил пальцами, пристально глядя на меня, и показал последовательность пассов. Чудно.

Вот только у меня не было магии.

Кьяра медленно приподняла подбородок.

– Удиви меня.

– Чтобы вознестись, нужно умереть.

Зария подняла руки. Я невольно пригнулся, вжав голову в плечи. Нечто горячее обвило запястья, зашипело и... упало вместе с путами – и железными, и теми, что сдерживали меня по-настоящему. Я вскочил, воскликнул что-то неясное, но полное энтузиазма, и расправил плечи. Сила с приятным давлением наполняла каждую клеточку тела. Тристрам тем временем защищал от Холдена Зарию, уже успевшую попасть под удар, а Лорелея смотрела на происходящее сквозь пальцы – в прямом смысле. Она закрыла лицо ладонями, словно дитя, иногда выглядывая и снова прячась, а плечи ее подрагивали, будто она рыдала от охватившего ее страха.

Кьяра не сдвинулась с места, не изменила надменного выражения лица, только чуть приподняла руку, чтобы небрежно махнуть, и сказала:

– Хватит. Пусть идут.

Тристрам, воспользовавшись мгновениями милосердия и зная, что они могут продлиться недолго, подхватил Зарию. Обычно громоздкая, громкая и грубая, она казалась такой... слабой и маленькой. В руках добродушного медведя теперь лежал не ядовитый скорпион – лишь безобидная змейка, разве что иногда обнажающая клыки. Тристрам создал портал и, прежде чем исчезнуть, одними лишь губами прошептал: «Беги».

Сделать это оказалось не так легко: силы возвращались, и возвращались стремительно, но использовать их все еще удавалось с трудом, а портал, несмотря на свою простоту, требовал много энергии. Я старался тщательно представить, куда хочу попасть, но мысли путались и сбивались в кучу, тем более я совсем не знал, куда бежать. Секунды, прошедшие между побегом Тристрама и открытием пространственного разлома, показались вечностью.

– Беги, – повторила Кьяра совет Тристрама. – И можешь не переживать о своей дорогой жене. Судя по тому, что произошло в доме Дювалей, она теперь не представляет никакого интереса.

Лорелея вынырнула из-за ладоней, всхлипнула, посмотрела на мать с неприязнью и страхом.

– Не приближайся к нему, – отчеканил я, медленно отступая на ту сторону разлома.

– Болевые точки не всегда находятся там, где ожидаешь. – Кьяра улыбнулась одним уголком губ, но глаза ее остались холодными. – И его – это ты.

Глава 9

Сначала я не понял, куда попал: узкое пространство, пыль, тяжелая ткань, упавшая на плечо, – будто забрался в набитый хламом чулан. Но сбоку потянуло холодом, и, когда глаза привыкли к темноте, я разглядел тусклые блики луны на оконном стекле. Что ж, вдруг выйти из-за шторы – весьма эффектный способ появиться. Если, конечно, есть наблюдатели.

Жильцам оказалось совершенно не до измученного чародея, вылезшего из очередной передряги. Около кровати горела свеча, пятна света иногда касались пары, но характер их действий и без того легко угадывался. Причмокивания, тихие стоны, редкий скрип. Не став вглядываться, я отстраненно подумал, что их отношениям недостает страсти, и на цыпочках проследовал к двери. Она оказалась в лучшем состоянии, чем постель, и бесшумно открылась, позволив мне незаметно осмотреть коридор.

– Вив?! – выпалил я во весь голос.

Наемница, стоявшая у стены и, казалось, чуть задремавшая, широко распахнула глаза.

– Ты?! – еще громче воскликнула она. – Ну держись, дорогуша, сейчас...

Я схватился за ручку двери и потянул ее на себя, скрываясь в покоях.

– ...ты у меня получишь! Слышишь?!

Улыбка непроизвольно возникла на лице, и я сжал губы, чтобы подавить порыв. Живот скрутило, как бывает, когда получаешь нечто долгожданное, добиваешься заветной цели. Вив! Боги, я и не знал, что буду так скучать по этой вредной девчонке. Получить удар кинжалом, даже из самых теплых чувств, однако, не хотелось, и я воспользовался магией, чтобы запереть дверь на ключ.

– Эгельдор?..

В тот же миг, как прозвучал этот голос, все сложилось. Похоже, я видел все куда отчетливей, чем хотел признавать: знал, кто лежит на этой кровати, знал, в чьих покоях висят эти шторы, и, наверное, даже догадывался, куда приведет меня тревога.

Я крутанулся на пятках, сложил руки в замок за спиной и, чуть покачиваясь, сделал несколько шагов вперед. Они так и замерли, обнаженные, растерянные. Лежащий на спине Фабиан и сидящая на нем Иветт. Фабиан одним движением – весьма небрежно – скинул ее с себя, и она тут же бросилась заматываться в лежащий неподалеку шелковый халат.

– Что ж, получается, круг замкнулся... – протянул я, неловко оглядываясь. Вив все еще кричала что-то из-за двери и изредка стучалась. – Ну, понимаешь, сначала я украл у тебя невесту, потом ты... В общем, квиты?

Фабиан будто не знал, как себя вести: сначала улыбнулся, потом взглянул на Иветт, затем, так и не ответив, начал зажигать свечи. Впрочем, очевидно было, что он не держал на меня зла, иначе первым делом схватился бы за меч.

Повезло, что Иветт не носила с собой клинки.

Разъяренная, раскрасневшаяся – это объяснялось не только гневом, – она подлетела ко мне и занесла руку для удара. Стоило только допустить, что бить она не станет, как по лицу обжигающим прикосновением скользнула ладонь.

– Почему ты не мог просто уйти и не возвращаться? – прошипела Иветт чужим голосом.

– Разве так встречают мужа, заставшего тебя в постели с другим? – усмехнулся я, потирая щеку.

– Так встречают мужа, который не достоин им называться.

– Видели, ваше величество? Вы стали поводом для семейной ссоры!

Фабиан, уже одевшийся и зажегший столько огней, словно мы на празднике урожая, почесал затылок и нахмурился. Иветт приблизилась к нему, протянула руки, но он сделал вид, что не заметил, – отвернулся, забрал меч, приставленный к стене, и пошел к двери.

– Вам уже лучше? – поинтересовалась Иветт у короля.

Но он обратился ко мне:

– Нужно поговорить. Следуй за мной.

Шторы зашевелились. Я в панике подумал, что не закрыл портал, только оттуда никто не появился. Будто подул ветер – из плотно закрытых на зиму окон. Никто, кроме меня, казалось, этого не заметил.

Фабиан тем временем вставил ключ в замочную скважину, но не провернул: отпрыгнул с криком боли и в замешательстве повернулся, демонстрируя обожженные пальцы.

– Вам не о чем говорить, – эхом пронеслось по комнате. Я смотрел на Иветт – ее губы двигались, но звук шел откуда-то извне. Кожа, юная и светящаяся, будто забурлила, а затем стала... стекать. – Ты опять все испортил, Эгельдор. Нужно было всего лишь не высовываться.

– Это что-то новенькое... – только и сумел пробормотать я, отступая.

Одежды тлели, расплавленная кожа, падая на пол, чернела и густела, словно смола. Поначалу казалось, в Иветт ничего не меняется – появляются все те же светлые волосы и голубые глаза. По отдельности детали ни о чем мне не говорили. Но, сложившись в единое целое, выбили из легких воздух.

Когда я спиной уперся в Фабиана, наблюдающего за происходящим у самой стены, понял – придется облизать пересохшие губы и заговорить, пока у нее еще есть возможность ответить.

– И каково это, когда мать делает из тебя орудие для достижения своих целей? – ядовито выдал я. – Ничего страшного, если она посылает тебя договориться или очаровать, но класть дочь в чужую постель...

– Цель оправдывает средства, – невозмутимо ответила она, подвязывая волосы. Так и правда гораздо привычнее. – В большинстве случаев.

От тела Лорелеи исходил черный дым – едкий, плотный, душащий. Он окружал нас и сдавливал, будто стены сошли с мест. Фабиан бросился к окну, наверное, в надежде глотнуть свежего воздуха, однако дым окутал его, поднял над землей и поднес аккурат к чародейке, которая так бесцеремонно пользовалась чужой личиной. Но как...

– ...как давно? – закончил я вслух.

Лорелея хищно улыбнулась в ответ. Клубы дыма превратились в щупальца, обвивающие шею Фабиана. Он пытался выбраться, беспомощно болтая ногами в воздухе. Учитывая его крупную фигуру, казалось, задохнется он через считаные секунды. Но Лорелея не пыталась его убить – нет, ни в коем случае. Фабиан еще не сыграл свою роль. Она хотела его забрать.

Поборов желание задержать дыхание, чтобы сохранить в легких хоть немного чистого воздуха, я вздохнул полной грудью. Еще раз. И еще. Дым вокруг рассеялся, тяжесть отступила, подарив неописуемую легкость и ощущение, что я преодолею нужное расстояние в полпрыжка. Лорелея хмыкнула.

– Мой промах, – признал я. – Забыл, что обычно ты обходишься без настоящей боли.

Иллюзии теряют силу, как только пропадает страх. Страх исчезает, когда перестаешь верить в то, что его причина реальна.

Но Лорелея не собиралась ждать, пока до того же додумается Фабиан. Сбоку от нее разверзся пространственный разлом, и она, игриво помахав мне, почти упала в него. Я не позволил – ударил ее в плечо, чтобы выбить Фабиана из рук, подбежал и повалил наземь, схватив запястья, прижав их к полу и нависнув над ее лицом. Я не узнавал в ней ту, кого знал всю жизнь, кого считал самой светлой частью проклятого семейства. Единственная чародейка, родившаяся с магией в сердце, чьи доброта и невинность оказались явно не заслугой родителей. Точнее, похоже, они не были присущи и ей – мастерица иллюзий воистину искусно заставляла всех видеть то, чего никогда не существовало.

Лорелея оттолкнула меня, попыталась встать. Я схватил ее за подол, откинул – и так по кругу, в разных вариациях. Мы порхали по комнате в сражении, но силы были неравны – то, что доставляло ей лишь секундное неудобство, выбивало меня из колеи. Я дрался из последних сил, каждый раз поднимаясь на ноги с неописуемым усилием. Не отреагировал достаточно быстро – и вот Лорелея уже шла прямиком к королю, отчего-то застывшему в углу комнаты.

– Сейчас самое время вспомнить, чей вы потомок! – выкрикнул я между стонами боли.

Но Фабиан молчал. Если его разум не боролся с иллюзиями Лорелеи, лишь боги знали, за какие ниточки его души она могла подергать, о каких страданиях напомнить, в чем обвинить. Любая вещь, когда-то заставлявшая сердце сжиматься, пригождалась в такие моменты. А уж если она сумела возлечь с ним, видно, они неплохо сдружились с тех пор, как я покинул острова.

Я наконец сумел подняться на ноги, но глаза застлала пелена. Пахнущая железом, тягучая.

Что-то покатилось по полу, спустя секунду раздался глухой стук.

– Это я зря, да?

Сердце забилось чаще.

Стерев кровь с лица, я взглянул на Вив: меч Фабиана твердо лежал в ее руке, и, несмотря на вопрос, держалась она более чем уверенно. Распахнутая дверь впустила в комнату небольшой ветерок.

– Решение опрометчивое, – подтвердил наконец я. – Но другого выхода не было.

Я жадно дышал, наблюдая за королем, не спускающим взгляда с отрубленной головы Лорелеи. Он походил вокруг нее, поразглядывал, а затем посмотрел по сторонам. Нельзя сказать, что он был напуган, скорее... заинтересован?

Внешне Фабиан почти не изменился, что неудивительно – отсутствовал я не так уж долго, – но что-то в нем цепляло взор. Едва покинувший постель, которую делил с Иветт, он, казалось, совсем не удивился тому, что в ее теле ютился кто-то другой. Впрочем, я надеялся, что Фабиан не так глуп и не пал в ее объятия зализывать раны, как только я ступил за порог. И уж тем более – не чтобы мне отомстить.

Фабиан оглядывался, и я, устав за этим наблюдать, подтвердил:

– Все, что она показывала, ушло вместе с ней.

– Отрадно.

– Отчего же не воспользовались силами? – Я не хотел вкладывать в слова осуждение, но именно так они и прозвучали. – Прежде вам удавалось быстро вспыхивать и долго остывать, а не наоборот.

Фабиан схватился за ворот, оттянул, затем сжал рубаху в области сердца, будто что-то давило ему на грудь и мешало дышать.

– Не смог. Они как будто там, но так глубоко, что не могу достать...

– Раздевайтесь, – тут же строго приказал я.

Вивиан прыснула от смеха.

– Может, еще и станцевать, раз все закончилось благополучно? – прищурился король.

– Я не шучу. Меня удерживали в Ателле, потому что нашли способ заблокировать мои силы. И я сомневаюсь, что им хватило смекалки выдумать что-то новое лично для вас. – Подойдя к Фабиану, я одним взглядом спросил разрешения и, дождавшись тяжелого вздоха и медленного кивка, принялся водить ладонью по ткани его одежд. Упустить то, что искал, не получилось бы даже при большом желании: как только пальцы оказались над нужным местом, в руке появились неприятные ощущения. – Снимайте и вытряхивайте.

Послушно выполнив приказ, Фабиан обнаружил на полу нечто связанное в узел – не то веточку, не то стебель – и потянулся к нему, но я коротким движением уничтожил то, что едва не стало причиной нашей погибели.

– Теперь вам лучше? – уточнил я, заметив, как король расправил плечи.

– Почему снова на «вы»? – поинтересовался он, видно, посчитав, что ответ очевиден.

– Вы изгнали меня, а я снова заявился, да еще и прямо в ваши покои, прервав единение с дамой. Посчитал, что хоть в чем-то нужно оставаться... кхм... тактичным.

Фабиан подавился вдохом и прикрыл рот, пытаясь скрыть смех.

– Брось, это мне стоит быть тактичнее. Ты снова меня спас. Спасибо.

Вивиан помахала мечом, намекая, что без нее ничего бы не вышло. На этот раз я не стал сдерживать улыбку.

– И тебе, малышка. – Фабиан приобнял наемницу и потрепал по волосам. Она, заворчав, вырвалась и принялась приглаживать непослушные кудри. – Но как ты упустила его из виду?

– А как вышло, что ты спал с... с... – Вив замялась. – А с кем, собственно?

– Расскажу позже, – встрял я, глядя на бездыханное тело на полу. – А пока прикажи развести костер.

* * *

Языки пламени устремлялись в ночное небо. Запах горелой плоти, хорошо знакомый мне со времен выходки Ниррити, уже не казался таким невыносимым, как прежде, но Вив и Фабиан уговорили меня встать подальше от огня. Наблюдать следовало, пока не погаснет последний уголек, чтобы знать наверняка.

Вивиан не переживала из-за содеянного: убивать – ее суть. Она тень, которая пробирается в дом после заката и стоит над тобой, пока закрыты глаза. За этим Фабиан ее и нанял. Но вздыхал он так тяжело, а мои челюсти, видно, так сжимались при взгляде на костер, что она понимала – произошло дурное.

В этой части острова, противоположной пристани, не стояли дома, не было дорог – только холмы и редкие кустарники. Как-то Фабиан признался, что его мать хотела разбить там большой, красивый, настоящий королевский сад. Но после ее смерти отец был «слишком занят, чтобы копаться в земле», а Фабиан угрожал сброситься со стены, если там построят что-то иное, вот место и пустовало. Пригодилось. Стражники со стены поначалу наставили на нас луки, но Фабиан прикрикнул на них в свойственной ему манере – этот голос на острове знал каждый. И вот мы завороженно наблюдали за тем, как сгорают наши надежды на беззаботное будущее и уходит последняя тихая ночь.

Нас трое – чародей, наемница и король. Три убийцы, что вершили судьбы по зову долга, ради денег и из желания ощутить контроль. Израненные снаружи и изнутри. Постоянно ранящие других. И без иллюзий, что это когда-нибудь прекратится.

– Нам от этого не отмыться, – безрадостно предупредил я.

Фабиан кивнул и усмехнулся.

– А я как раз размышлял о ванне...

Вивиан тоже засмеялась – звонко, надрывисто, будто перемежала смех плачем. Ноги ее дрожали.

– Ты можешь вернуться внутрь, – напомнил я, заглядывая в ее лицо. – Я за всем прослежу.

Не заставив онемевшие губы ответить, она обняла себя за плечи и двинулась в сторону замка. Мы оба смотрели ей вслед, пока силуэт не растворился в темноте. Фабиан в сотый раз переступил с ноги на ногу, но примеру наемницы не последовал. Я сразу поведал ему обо всем, что увидел, и о том, что Иветт и Лорелея, вероятно, на какое-то время менялись телами, из-за чего ее поведение тоже менялось, но с тех пор, как мы вытащили тело Лорелеи из замка, он не задал ни одного вопроса.

– Неужели тебе... не интересно?

– О чем ты? – безразлично уточнил Фабиан.

– Об Иветт. Обо мне. О том, что Кьяра...

– Нет нужды обсуждать то, что уже произошло. Лучше сосредоточиться на том, что делать дальше, Эгельдор, иначе мы будем в дерьме по самые уши.

– Но если все так, как я предполагаю... Иветт сейчас в Ателле.

– Пусть там и остается, – отмахнулся он. – На этих землях ей никогда не были по-настоящему рады.

Глава 10

Остаток ночи я проторчал в лаборатории. Ингредиентов для усиления заклинания не хватало, а выбираться за стены Тэлфорда было опасно – поджидать могли за любым углом. Кьяра еще не знала, что произошло с Лорелеей, но однажды новость до нее дойдет – полагаю, в момент, когда дочь не вернется в свое тело к положенному сроку. Материнское сердце будет разбито. Даже такое окаменевшее, черное и честолюбивое, как ее.

А затем она начнет мстить.

Следовало защитить Тэлфорд как можно скорее, оградить от любых нападок и попыток проникновения, но на это требовались силы. Моих могло не хватить.

– А могу я как-то... поделиться? – робко предложил Фабиан, разглядывая собственные ладони – чистые, без следов убийственной магии.

– Можешь попытаться. Но для начала мне все равно придется себя истощить.

Мы стояли на пристани, с которой заблаговременно выгнали зевак, прямо перед городскими воротами. Они, как и стены, все еще ужасали размерами, но теперь по другой причине – я боялся, что не сумею их обхватить, не хватит навыка или мощи. И все же отступать было некуда. Либо войти в беззащитный город, либо раскинуть руки и упасть, чтобы меня приняли владения Нетрикс.

Я зажег нужные травы, прочел заклинание, глубоко вдохнул и принялся выпускать магию: она сочилась из груди, стекала с кончиков пальцев, выходила с каждым выдохом, забирая с собой крупицы жизненной силы. Магия окутывала остров барьером, который не позволит колдовать. Это значительно снизит шансы, что нас застигнут врасплох. Но остров был слишком большим. Когда из ушей и носа потекли горячие струйки крови, а на глаза упала пелена, барьер начал рассеиваться, а силы – возвращаться: ни одна магия добровольно не покинет тело, в котором растет и теплится. Я попытался перекрыть пути отступления, но магия хитра, а тело не желает умирать, и порой разум их победить не в силах.

Тогда-то по спине в области сердца вдруг разлилось тепло.

Оно нарастало, и магия не просто перестала возвращаться – она ринулась дальше, окутала остров, плотным слоем закрыв небо и запечатавшись на воротах, там, откуда начала свой путь. Я часто задышал и недоверчиво уставился на стены.

– Получилось? – с надеждой спросил Фабиан.

– Можешь отпускать, – кивнул я.

Его ладонь ослабила нажим, и в груди снова похолодело.

Он даже не представлял, сколько в нем сил. На лице не читалось усилий, ни капли румянца не пропало с щек – а я был в ужасе от того, что ощутил. И в восторге. То, что давалось ему легко и естественно, чародеи осваивали десятилетиями, если вообще выживали в процессе. И все равно получали лишь толику того, что жило в теле мужчины, до недавнего времени считавшего себя обычным воином и правителем.

– Теперь войти в город можно только через ворота, – подытожил я, вырывая себя из мыслей. – Это немного облегчит нам жизнь.

– Но ненадолго, да? – Фабиан провел рукой по затылку. Смоляные локоны блеснули, отразив солнечные лучи.

Ответ и так был ясен. Я промолчал.

Перспектива передвигаться повсюду пешком не радовала: это долго, непривычно и тратило время. А еще – давало неприлично много времени на мысли. Я не мог перестать воображать, что же стало с Тристрамом и Зарией, так неожиданно вступившимися за меня и восставшими против Кьяры. Они сбежали, но едва ли у них есть источник такой же мощи, как у меня, да и тратить силы на какой-то город они вряд ли стали бы – значит, скитаются. И я, о местоположении которого нетрудно догадаться, перекрыл все пути, по которым со мной можно связаться. Я был обязан им если не жизнью, то, пожалуй, чем-то почти столь же дорогим, и они имели право потребовать вернуть долг.

А помощь им наверняка понадобится.

Как бы мы ни были встревожены, усталость валила с ног, так что Фабиан отправил меня спать, пообещав, что тоже хорошенько выспится, а вечером наведается ко мне с хорошим вином и будет готов все обсудить. Заснуть получилось не сразу – постель еще немного пахла мазями, которыми обтирали мое обессиленное тело, – но вскоре тьма без сновидений затащила меня в свои владения.

Проснулся я около полуночи и до прихода короля успел как следует вымыться и прибраться. Кое-что в комнате изменилось с тех пор, как я ее – думал, навсегда – покинул. И что-то из этого доставляло дискомфорт, но я так и не выяснил, что именно.

Когда внесли подносы с жареным мясом, тушеными овощами и даже выпечкой, я подумал, что из-за еды не разгляжу на другой стороне стола Фабиана, но предположение не подтвердилось – все же его плечи не спрятать и за горами. Вивиан к нам не присоединилась. Фабиан отпустил ее на некое таинственное дело, заверив, что мне о нем знать не стоит – не заинтересует.

Я пытался поговорить о чем-нибудь отстраненном, хоть на миг забыть о произошедшем, пока есть возможность, но он сводил усилия на нет.

– Так ли действия Кьяры... противоречат здравому смыслу? – нахмурился Фабиан. – Да, методы и цели вызывают вопросы, но в общем... Если все повторяется раз за разом, я согласен на смерть – неважно, приведет это к вознесению Кьяры или нет. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадали люди, столько людей. Слышать это от кровавого завоевателя, конечно, смешно, но пойми, я не желаю...

– Даже не думай об этом, – отрезал я. – Ты не понимаешь, к чему приведет такая жертва. Представляешь, до каких размеров раздуются амбиции Кьяры? Если твое убийство не вознесет ее, она пойдет дальше. А раз о других, подобных тебе, ничего не известно, значит, и тех, кто смог бы ее остановить, нет.

Фабиан прочистил горло, сделал глоток вина и прищурился, глядя на мое напряженное лицо.

– Ладно, не смотри так, а то кусок в горло не лезет. Сделаем по-твоему. Хочешь, расскажу, куда сбежала Вив?

– А вы, ваше величество, сплетник!

– Я же просил... – вздохнул он.

– Да ладно, обожаю сплетни, – улыбнулся я, почувствовав себя так, словно вернулся на несколько месяцев назад. На минуту душу укутало спокойствие. – Но, скорее всего, уже знаю, что ты хочешь сказать.

– И что же?

– Что она сбегает к мальчишке из дома, который Ниррити по неосторожности сожгла. Тому, которого ты отправил служить на стены.

Фабиан поджал губы, будто оценил мою наблюдательность.

– Вообще она грозится меня прирезать, когда я спрашиваю о том, что между ними, но...

– Она всегда так делает, когда не знает, что ответить, – закончил я. Фабиан кивнул на мой бокал, но я покачал головой: пить не особо хотелось. – И наверняка уверена, что отлично скрывает свои чувства.

Он рассмеялся – тепло, заливисто. Их с Вивиан связь становилась крепче день ото дня, и если поначалу отношения оставались рабочими, а потом – приятельскими, теперь казалось, будто он видит в ней младшую сестру, почти дочь. С таким теплом говорит о ее выходках, так открыто обнимает, такой гордостью светятся его глаза. Быть может, робкая девочка, попавшая в руки недобропорядочного господина, рано научившаяся защищать себя и наказывать злодеев, наконец получит любовь и защиту, которых заслуживает. Если позволит себе их принять. Несмотря на то, что платят ей за обратное.

А что с нашей связью? Я до сих пор не знал, сумел ли ее установить. При виде Фабиана что-то во мне щелкнуло, будто утерянный кусочек картины встал на свое место, но лишь оттого, что я хотел вернуться. Знал, что вернусь и что должен его защитить – пусть он сильнее меня в разы, он не знает, что с этой силой делать.

Впрочем, теперь в ней не было нужды. Обстоятельства связали нас друг с другом без всякой магии.

– Не хочешь прогуляться? – вдруг выдал я. Шеки запылали.

Фабиан с оглушительным скрежетом отодвинул стул и, встав, рукой указал на дверь. Я схватил с вешалки меховую накидку, с полки ниже – теплые перчатки и вылетел из замка.

Стояла безветренная ночь. Снег падал крупными хлопьями и хрустел под ногами, напоминая о детстве. Обычно зимой я старался отсиживаться в тепле: зачем выходить, если между зданиями и континентами можно перемещаться, ни разу не надев накидки? Но теперь морозец приятно холодил кожу, и я, приоткрыв рот, часто дышал, чтобы полюбоваться клубами пара. Когда знаешь, что не можешь воспользоваться магией, жизнь выглядит... иначе. Вдруг начинаешь замечать погоду. Следишь за словами, чтобы не сказать лишнего, иначе не отобьешься. Чувствуешь, как смерть зловонно дышит над ухом, нашептывая угрозы, хотя привык ее не бояться. Ощущаешь себя пустым – и одновременно столько вещей вдруг стремятся наполнить тебя, что не знаешь, как для всех найти место.

Забавно, сколько забытых чувств может проснуться за считаные часы.

Сначала мы направились к засаженной вишнями аллее, но услышали знакомый смех и, переглянувшись, решили не смущать совсем-не-тем-занятую наемницу. Подшутить над ней успеем позже – пусть насладится моментом, пока дела окончательно не пошли путем мрака и безнадежности.

Мы сделали небольшой круг, занятые разговором и не особенно следившие за тем, куда ступают ноги, и вышли к храму. Почтить память богов в последние дни, верно, приходили немногие: нетронутые сугробы блистали в свете звезд, пушистые, манящие. Я без раздумий упал в один из них и едва не потонул, но парой размашистых движений очистил пространство вокруг. Взглянул в сторону: Фабиан сделал то же самое.

– Не валялся в снегу с детства, – заметил он без удовольствия, ерзая.

– Приятно, – возразил я.

Фабиан затих. Казалось, даже не дышал, словно набирался смелости.

– Ты ей не завидуешь? – нарушил тишину он.

– М-м-м?

– Вивиан. Среди всей этой неразберихи она нашла кого-то, кто заставляет ее улыбаться, и... – Фабиан прочистил горло, пока подбирал слова. – Мне кажется это безумным, но, думаю, это даже здорово. И поможет невредимой выбраться из того, в чем мы увязли.

– Не мне судить, – пожал плечами я.

Фабиан сел, сгорбившись, и уставился на меня.

– Ты кого-нибудь любил?

– Что за вопросы, ваше величество? – усмехнулся я, хоть и не считал его интерес неприличным. – Нет. Никогда.

Он махнул рукой, будто и не собирался верить, а затем издал протяжное: «А-а-а...» Я взглянул на него, нахмурившись, но он уже улегся обратно на снег и не заметил моего недоумения.

– Понял. Если больно вспоминать, можешь не рассказывать.

Так вот о чем он подумал.

– Я честен, – произнес я, но, ожидая – весьма справедливых – упреков, тут же добавил: – По крайней мере в этот раз. Для больших сил и длинной жизни любовь – скверный спутник.

– Почему же?

– Все просто: чем длиннее жизнь и сильнее магия, тем больше боли и страхов идут за тобой следом. Хотел бы ты видеть, как дама сердца иссыхает и болеет, мучаясь от всех прелестей старости, а затем испускает дух? Хотел бы знать, что каждая совместно проведенная минута повышает риск, что любимую изловят, как зверя, и четвертуют, чтобы отомстить тебе за неосторожно брошенное слово или нечестно заработанную монету? Куда проще запретить себе любить, когда в красках вообразишь, к чему может привести иное.

– И ни одна женщина, как ни старалась, не сумела пробудить в тебе интерес?

– Ни одна.

Фабиан гулко сглотнул и вздохнул – отчего-то так горько, что мне стало стыдно за сказанное.

– Может, и к лучшему. – Он поднялся и, встав напротив, протянул мне руку. – Пойдем? Знаешь, чем меньше сил, тем короче жизнь и выше шанс отморозить себе конечности...

Мы рассмеялись. Я принял его руку, отряхнулся от снега, а затем почти побежал, чтобы успеть за быстрым шагом короля. Руки и ноги и впрямь заледенели.

– А какой сегодня день? – вдруг спросил я, остановившись на ступеньках у входа в замок.

– Кажется... – Фабиан, ничуть не удивившись, присмотрелся к звездам и положению луны, задумался. – Тринадцатый день поры Коддара уже наступил.

Я едва заметно приподнял уголки губ. Очередной год, которым я потерял счет. И все же моменты вроде этого держал в надежном месте, в непробиваемой броне. Моменты, когда казалось, что сердце по-настоящему бьется – или когда хотелось, чтобы это было так.

– Что ж... с днем рождения меня.

Глава 11

Ателла, 864 год от Седьмого Вознесения. Любой из шести миров. Вечер перед собранием, на котором зачитают письмо короля Солианских островов

Приближалось еще одно посвящение. Зелье раз за разом не получалось, я злился и проклинал Гептагон за дикарский обряд, но пытался снова и снова, не понимая, что мешает. Я давно воспылал ненавистью к тому, как сироты и нелюбимые дети приобретали почетный статус молодых чародеев, но прежде зелье всегда получалось: шаг за шагом следуя указаниям из книги, мне удавалось победить упрямство и отплатить Ателле за позволение жить в ее подземелье.

Верно говорят: как ни ограждайся от дурных мыслей, они найдут к тебе путь. Любой забор, возведенный вокруг дома, однажды покосится. Любая одежда – прохудится. Вот и мои заверения, что я делаю все верно, ведь посвящение – лишь способ сделать детей сильнее, потеряли силу. Дети умирали. Большинство из них. А те, кто забывал, через что прошел, не ценили свои жизни и полученные способности так, как следовало бы, потому что не знали, в каких муках гибли те, кому повезло чуть меньше.

Когда содержимое колбы задымилось и, вспенившись, вылилось на стол, я плюнул на все и решил бежать. Порылся в памяти, нашел забытую богами таверну на окраине Бранхолла, где никому и в голову не придет меня искать, нырнул в портал и тут же едва не захлебнулся запахом жирной пищи и перебродившего эля. Все в радиусе десяти шагов оказались настолько пьяны, что даже не обратили внимания на то, как пространство в темном углу разверзлось, впуская нового посетителя. На то и был расчет.

Я пил. Много, не чувствуя вкуса, пытаясь заглушить противный голос совести, твердящий, что я должен не бежать от Гептагона, а возглавить его, если желал что-то изменить. Только с волей Кьяры тягаться нет смысла, а терпеть поражение раз за разом, понимая, что силы тратятся впустую, – перспектива непривлекательная. Я смотрел на людей вокруг. Грязные, вонючие, но довольные, с улыбками до ушей – казалось, их ничто не заботит. Разве что хватит ли в карманах монет на еще несколько пинт.

Подозвав бегающего между столами парнишку с подносом, я хотел попросить еще пинту и для себя, но не успел сказать и слова.

– Простите, но господин вон за тем столом, – он показал на противоположный конец зала, – очень просит вас к нему подойти.

– Откуда в этом месте взялся такой вежливый работник? – хмыкнул я.

– Мне только что хорошо заплатили, – честно признался парень, чуть кланяясь.

– Тогда придется вернуть деньги. Подходить к твоему господину я не собираюсь.

Он спорить не стал – снова откланялся и ушел. Я пристально вгляделся в того, кто так жаждал знакомства, но его черты расплывались. Виднелся только красный мундир, будто у представителя элитного войска, и странной формы шляпа. Когда пинта со стуком опустилась на стол, я вздрогнул: несколько капель эля попали мне в глаз.

– От господина, – бросил парень, исчезая в толпе.

Я молча принялся пить, надеясь, что мое равнодушие отпугнет заглянувшего в эту дыру богача. Постоянные гости таверны не пропустят мимо рта ни капли, что уж говорить о том, чтобы подарить кому-то целую пинту. Значит, ему что-то нужно. А я не хотел в это влезать.

Когда от вида движущихся объектов – а в таверне никто не сидел на месте – начало мутить, я уставился на свой стол. Казалось, собранные вместе доски разъезжаются, и, в какой-то момент правда испугавшись этого, я схватился за его края, пытаясь удержать все на своих местах.

– Ваше сиятельство, вы в порядке? – прозвучало над головой. – Позвольте представиться: барон...

– Баронам тут не место, – буркнул я, не поднимая глаз.

– Признаться, я ждал вас. Слышал, вы сюда захаживаете. У меня есть проблема весьма... деликатного характера, как раз из тех, с которыми вы обычно имеете дело.

– Если нужно убить дитя в чьем-то чреве...

– Вы проницательны!

– А вы отвратительны! – выкрикнул я низко, будто прежним, уже почти забытым голосом, и вскочил с места. – Попридержите то, что у вас в штанах, если не хотите, чтобы девка понесла! Неужели это так сложно?

Барон оторопел, стал оглядываться по сторонам, будто кто-то из присутствующих в силах был его осудить. Никто и ухом не повел – разговоры в таком тоне случались здесь так часто, что превратились в привычный шум.

– Это ваша работа, – процедил он сквозь зубы, – и вам за нее очень щедро платят.

– Моя работа – детей воспитывать, а не убивать. Я один из Верховных, забыли?

– Вы и сами забываете об этом в моменты нужды.

Я разразился криком – бесцельным, отчаянным. Он был прав: ради денег, которые, впрочем, вовсе мне не нужны, ради спасения от скуки, ради... ради чего на самом деле? Ощущения, что я кому-то нужен? Что кто-то помнит обо мне, ищет встречи, считает, что лишь я способен его спасти? Мерзость. Низость. Многие жизни в обмен на ту, что все равно не обретет смысла.

Я рванул с места, прошел через стойку с бутылками, схватил что-то крепкое и, еле сконцентрировавшись, юркнул в разлом, чтобы оказаться в родном подземелье. Холодные стены встретили привычным равнодушием. Уютное, но неприветливое место, стоит покинуть его хоть на миг, остывает и теряет жизненные силы. Впрочем, как и его хозяин.

Пойло в бутылке быстро кончилось, и я взял из запасов еще. К горлу подступало, но я упорно продолжал, пока это чувство и остальные не исчезли. Все вокруг кружилось и качалось, но тело онемело. Я лежал без движения и без сна, который почему-то опаздывал на долгожданную встречу, и взгляд как раз падал на лестницу, когда на ней появилась Лорелея. Она прикрыла ладонью нос, прокашлялась и, увидев бардак на столе, тяжело вздохнула.

– Зелье, как я понимаю, не готово, – произнесла она.

– Я не... кхм... мог...

– Боги, да ты так говорить разучишься!

Лорелея сделала ко мне несколько шагов, видно, собираясь убедиться, что я в отвратительном состоянии, но на полпути остановилась и сморщилась.

– Неудивительно, что мать в тебе разочарована... – протянула она не то злорадно, не то жалостливо: разбирать оттенки голоса в тот момент я был неспособен.

И смог выдавить в ответ лишь:

– Плевать.

Мне она матерью не была. Отчего же считаться с ее мнением?

– Счастье, что твоя мать этого не застала. Ты бы разбил ей сердце.

Разбил бы, без сомнений. И продолжал разбивать – сотням другим матерей.

– Уходи. – Голос дрожал, эхом отдавался от стен. – И не суди.

– Не то что?

– Не то найдется причина осудить тебя.

Лорелея хмыкнула и растворилась в воздухе – излюбленный прием этой семейки. Еще пару минут я тихо посмеивался, пытаясь вообразить их семьей на самом деле: как они пьют чай за одним столом, как Кьяра режет свежеиспеченный пирог, как Лорелею прижимают к груди и хвалят за успехи... Что ж, небылицы хорошо помогают заснуть.

Проснувшись, я долго не поднимал век, а сделав это, какое-то время не мог ничего разглядеть. Перед глазами стояла мутная пелена. Впрочем, учитывая все, что прошлым вечером оказалось в моем желудке, не стоило удивляться, если зрение испортилось навеки. К сожалению, вскоре пелена схлынула. Я опустил ногу на пол, задел одну из оставленных там бутылок, и она с оглушительным звоном упала. В голове загудело, к горлу подступил ком – из узкого горлышка вылились остатки вина, вызвавшие нехарактерную для меня реакцию. Усилий воли хватало только на то, чтобы сдержать порыв и не захлебнуться в собственном позоре.

Дверь хлопнула, тяжелые шаги звучали все ближе, пока надо мной не нависло крупное лицо, обрамленное каштановыми волосами. Брови сдвинуты к переносице, взгляд недовольный. Он мог выпить со мной, но всегда злился, обнаружив меня в таком состоянии.

– Через несколько минут начнется совет, – как бы невзначай произнес Тристрам.

– И какое мне дело?

– Ты в совете.

– Я в дерьме, – отчеканил я по слогам. – Не знаю, может, и в прямом смысле... Тебе как, не пахнет?

Желваки на щетинистых щеках заходили. Тристрам тяжело вздохнул и на всякий случай отошел в сторону.

– Тебе обязательно это делать?

– Что именно? – невинно уточнил я, садясь. – Напиваться вусмерть или не желать убивать детей?

– Не...

– Обязательно.

Я был уверен – Тристраму эта тема дастся нелегко. Он старался избегать ее, отпугивать даже малейшие мысли о ней, чтобы не чувствовать вины. «Таковы правила, и мы должны им подчиняться. Так сложилось. Иначе им не обрести силу».

– Мне это тоже не нравится, – вдруг выдал он. Я распахнул глаза от неожиданности и тут же ощутил боль в висках. – И я думаю, как с этим бороться, правда. Но такие вещи не случаются в одночасье. Нужно найти другой путь.

Воодушевление тут же улетучилось. Если собственные редкие порывы к восстановлению справедливости я считал резко проснувшейся совестью, то Тристрам был для меня ее телесным воплощением, сутью Гептагона, образом великодушного волшебника из детских сказок. Тем, на кого в мечтах о честной жизни я и не думал равняться.

И он тоже мирился с порядком вещей.

– У нас было много лет, Тристрам. И мы все еще не сдвинулись с мертвой точки.

Он потупил взгляд, запустил руку в волосы. Следующие слова прозвучали так, словно Тристрам спросил ради приличия, уже зная ответ – и потому же он произнес их уже на лестнице, сделав несколько шагов наверх.

– Ты идешь?

– Поспеши, не то опоздаешь, – бросил я, вновь ложась на спину. – И передай, что зелье будет к вечеру.

Хорошо. Раз так, я попробую вести себя как прежде, хоть все и утверждали, что это неправильно и вредит всему сущему.

Прошлым вечером я дал слабину. Снял маску, которая, как думал, давно ко мне приросла. Но жить с ней гораздо проще, поэтому впредь я постараюсь туже привязывать ее к лицу. Не стоит слишком переживать о других, если тебе самому от этого только хуже.

* * *

Стражник ворвался в комнату без стука и с характерным лязгом лат. Я не стал оборачиваться. Стоял у окна, разглядывая освободившийся от снега Тэлфорд, и на самом-то деле ждал, когда кто-нибудь придет: стекшиеся к воротам люди и пар из-за городских стен возвещали о нежданных гостях.

– Ваше сиятельство, прошу простить! – Стражник еле дышал. – На пристань прибыли мужчина и женщина, но они не желают входить в город, пока вы с ними не поговорите.

– Я? – Я нахмурился, предполагая, кого могу увидеть на причале. – Почему не его величество?

– Сказали... сказали... О Семеро, мне обязательно повторять?

Я обернулся. Стражник переступал с ноги на ногу, смотрел в сторону, прятал руки за спину. Любопытство снедало меня.

– Обязательно.

– Сказали... – он замялся, – что им нужен заносчивый старик без единой морщины, а не юнец с седой головой.

Улыбку сдержать не вышло. Я тут же схватил одежду, укутался в меховую накидку и выбежал в коридор. За спиной звучало тяжелое дыхание и шарканье ног по полу.

– Королю это не передавай, – бросил я через плечо. – Но про гостей расскажи.

Больше за мной никто не следовал.

В разгар зимы ни единой снежинки. Тэлфорд наконец вспомнил, что находится южнее материка, и земли напитались влагой, а люди снова вышли на улицы, перестав бояться холодной гибели. Дорога казалась бесконечной, хотя ворота виднелись из любой точки моего пути. Огромные, чуть приоткрытые, обещающие что-то либо воодушевляющее, либо смертельно опасное – и все равно желанное.

Перед лицом вдруг выросла фигура – крепкая, с мечом наперевес и нагловатой улыбкой.

– Куда бежишь, принцесса?

– Уйди, настырный, сшибу.

– Силенок не хватит, – ухмыльнулся Тобиас, но все же сделал шаг в сторону.

– Я и без магии могу тебе навалять.

Ни на миг не возникло сомнений, что он увяжется за мной – так и случилось. Поначалу шагал молча, подстроившись под мой ритм, хотя его ноги явно были длиннее, а шаг – шире; потом стал тяжело вздыхать, будто жеманная дама. Я решил, что больше не выдержу его тщетных попыток придумать тему для разговора.

– Ты, кстати, где шляешься? – Сощурившись, я повернул к нему голову. – Помнится, ты значишься моим личным стражником.

– Помнится, ты передал, что больше в моей помощи не нуждаешься, – не растерялся он.

– После отказа Вив ты так же быстро сдался?

Тобиас запнулся, закашлялся, едва устоял на ногах и, держась за грудь, попытался сделать вид, что вопрос ничуть его не тронул.

– Нет, – наконец вымолвил он, – с женщинами я и правда настырный.

– Только не напоминай об этом королю. Похоже, они сдружились.

Он поджал губы, будто уже не раз думал об этом. Но я не считал, что ситуация с невестой Фабиана повторится – видов на Вивиан, насколько мог судить, король не имел. Скорее хотел защитить, уберечь. И, похоже, рад был видеть ее счастливой – а если причиной тому стал Тобиас, поводов переживать нет. Но смущать его все же оказалось забавно.

Стражники у ворот чуть поклонились, приветствуя меня, и жестом указали в сторону пирса. Меня ждут. Они постоянно переговаривались и оглядывались, пытаясь выяснить, что происходит по ту сторону ворот, но я приказал закрыть их и ни за что не открывать, пока не постучу трижды. Тобиас хотел проследовать за мной, но я и ему запретил.

– Найди короля и попроси ждать в переговорной. Не приду к заходу солнца – значит, мертв.

Испуг сверкнул в его глазах – Тобиас понял, что все гораздо серьезнее, чем могло показаться. Он сломя голову помчался в замок, исчезнув из виду.

Ворота захлопнулись. Две фигуры в длинных темных плащах и капюшонах, скрывающих лица, ждали на пирсе. Если это кто-то из сторонников Кьяры, я мог погибнуть в любой момент. И пусть с каждым шагом, отдаляющим меня от городских стен, я чувствовал взрывы сил в разных участках тела, истосковавшегося по ощущению своего превосходства, этого могло не хватить, чтобы противостоять сразу двум Верховным. Силы наши почти равны, но развивали мы их в разных направлениях, поэтому и боль доставлять умели разную.

Я двигался медленно, пытаясь магией дотянуться до гостей столичного острова и понять, с кем имею дело. Но как только невидимые щупальца приблизились к накидке, мужские – а затем и женские – руки поднялись к капюшону, чтобы скинуть завесу тайны.

Тристрам улыбался виновато, будто сквозь боль. Не медведь – щенок, с неискоренимой любовью смотрящий на ладонь обидчика. Я тут же бросил попытки проверить его, предугадать намерения и, быстро преодолев разделявшее нас расстояние, бросился в объятия его могучих рук. Кожей к его коже я не притронулся, так что отгонять неожиданный порыв не стал.

– Ты прав, – похлопывая меня по спине, шептал Тристрам, – ты всегда был прав.

По груди разлилось тепло. Он увидел то, что видел я: ни капли благородства, которое Кьяра так отчаянно пыталась воспитать в учениках, не нашлось в ее собственной душе. Она упивалась тем же, чем и другие тираны, – властью. И хотела того же – большего могущества.

Зария почти фыркнула.

– Меня можешь не обнимать.

– Он и не собирался, – ответил за меня Тристрам.

Я сделал два шага назад. Мы с Зарией обменялись сдержанными кивками. Как Тристраму удалось заставить эту женщину прибыть мне на помощь – вопрос, ответ на который слышать, скорее всего, не захочется. Но, пожалуй, я впервые был по-настоящему рад видеть Зарию. Даже лицо ее не казалось таким пренебрежительно строгим, каким я привык видеть его на заседаниях совета.

Удивительные настали времена.

Она внимательно всматривалась в городские стены за моей спиной, словно пытаясь что-то отыскать.

– Ты окружил остров барьером? Весь?

– Пришлось.

– Нет, это нам пришлось тащиться сюда на корабле, вместо того чтобы быстро и незаметно улизнуть. А ты... Боги, как тебе удалось?

Я усмехнулся и промолчал, наверняка заставив ее воображать самые страшные вещи, которыми можно усилить магию. В то, что жертвоприношения богам имеют смысл, я не верил, но в родных землях Зарии их ставили превыше всего.

Я махнул рукой, призывая чародеев проследовать к воротам.

– Ты примешь нас тут? – неуверенно спросил Тристрам.

– Это следует спросить у короля, – пожал плечами я. – Он уже ждет.

– Нет... ты примешь нас?

Я замедлил шаг.

– Мы поступили... скверно. – Он с трудом подбирал слова. – Не следовало слепо верить Кьяре. Конечно, я понимал, что она не всегда права, но думал, что действует только в интересах Гептагона, и...

– Он хочет сказать, что мы были неправы, жалеем и хотим все исправить, – не выдержала Зария.

Отчего-то я испытал странное, давно не свойственное мне чувство – смущение. И вместо благодарности выдал:

– Полагаю, непросто было оставить учеников.

– С ними она ничего не сделает. Хотя, конечно, перепугает, если снова будет бегать по школе с криками, что ей нужно найти Лорелею, хотя та бежит следом.

Тристрам врезался в мою спину. Внутри я весь съежился, пытаясь представить, как рассказать о том, что произошло после моего освобождения. Как бы Зария и Тристрам ни злились на Кьяру, мой поступок непростителен: жизнь Верховного за жизнь какого-то там короля – обмен неравноценный, почти преступная глупость. И по голове меня за это не погладят.

– Да... – Чуть дрожащей рукой почесывая шею, я возобновил шаг и постарался уйти вперед, чтобы оттянуть момент, когда увижу их лица. – По дороге мне нужно кое-что вам рассказать.

* * *

Фабиан ожидал нас, кругами ходя по переговорной, и как только мы вошли, низко поклонился гостям. Они растерялись – нечасто короли встречали их с таким почтением.

– Я доставил вам много неудобств... когда-то, – нахмурившись, обронил Фабиан. – Прошу простить.

Тристрам взглянул на Зарию, затем снова на короля.

– Разве?

– Об этом я еще не успел рассказать, – объяснил я им обоим.

– Оу... – Фабиан выпрямился, пригладил смявшуюся одежду и занял свое место во главе круглого стола. – Что ж, извинения все равно пригодятся. Присаживайтесь.

Я огляделся. Там стояло всего три стула – видно, король, уже восседавший на одном из них, редко использовал переговорную по назначению. Ко второму направился Тристрам. Я поспешил занять третий, но, едва отодвинув его, ощутил на плече властный нажим знакомой руки.

– Не уступишь даме место?

– Мне больше нравилось, когда ты притворялась мужчиной.

– Яйца у меня и сейчас побольше твоих.

Вив, стоящая за спиной короля, где я уже почти перестал ее замечать, присвистнула:

– А она мне нравится!

Я отодвинул стул, чтобы помочь Зарии сесть, и она, словно не заметив в действиях издевки, приняла жест. Фабиан беззастенчиво разглядывал Верховных, они так же требовательно изучали его. Я встал напротив короля, положив ладони на стол, и принялся за рассказ с самого начала: с того, что, по словам Холдена, случалось с миром раньше и из-за чего повторялось, а также признался, что в этот раз все происходило иначе. Причин этого я не знал – мог лишь предполагать, что ненароком запустил цепочку событий, которые привели к изменениям.

– Я все еще не понимаю, как прежде моя любовь к Иветт могла быть так сильна, – сокрушался Фабиан. – Это всегда был расчет.

– Если Лорелея изредка подменяла Иветт, это все объясняет. – Тристраму разговор давался непросто. Мысль о том, что его соратница, та самая невинная и воздушная Лорелея, могла ввязаться в нечто подобное, верно, не укладывалась в голове. – Когда кто-то из Гептагона пытался выяснить, не внушают ли вам, ваше величество, чувства, Лорелея попросту возвращалась в свое тело, а Иветт преспокойно проходила проверку. Они контролировали ситуацию с обеих сторон. Но зачем...

– Вы не замечали странностей в ее поведении?

– Не сказал бы.

– Замечала, – вмешалась Зария решительно. – Несколько месяцев назад она отказалась проводить занятие, сослалась на плохое самочувствие.

Фабиан поднял на меня взгляд, и я поспешил объяснить:

– Чародеи вроде нас не болеют. Если кто-то и прикован к постели, это следствие ран или магического воздействия.

– А потом я встретила ее в коридоре, поздоровалась, а она... прошла мимо, – продолжала Зария. – И взгляд у нее иногда был какой-то пустой, юный. Думала, что схожу с ума, раз вижу там то детское озорство, то тоску. В глазах Лорелеи вековой опыт, выдержка.

– Ты так... внимательна. – Тристрам тяжело вдохнул, поправил густые кудри. – Мне и в голову не приходило. Я так привык ко всему, что перестал оглядываться. Дальше носа своего не видел.

Не выдержав, я хмыкнул:

– Гадкий малый.

Но, озабоченные насущными проблемами, они, к счастью, не заметили. Была одна деталь, которая объяснила бы все, и я уточнил:

– Несколько месяцев назад – это когда?

– После того как ты уехал. – В голосе Зарии зазвенели хорошо знакомые мне нотки гнева. – Помню, я подумала, что атмосфера в школе поменялась, но решила, это из-за твоего отъезда.

– Скучала?

– Дышать стало легче, – съязвила она.

Я глянул на Вив. Она еле сдерживала смех и, поймав мой взгляд, отвернулась. Король покачал головой, будто говоря не обращать внимания. Даже если когда-то я захотел бы проучить наемницу за насмешку, те времена остались в прошлом.

– Это... мерзко. – Тристрам почти выплюнул эти слова. В глазах блестела влага. Казалось, все его убеждения в одночасье рухнули, и он чувствовал себя обманутым, покинутым. – Она заставила собственную дочь раз за разом соблазнять мужчину...

– Если смотреть на вещи так, этим занимается большинство матерей, – тихо вставил Фабиан. Но Тристрам продолжал:

– ...чтобы разрушить мир до основания. И ради чего? Ради призрачной надежды спасти хоть кого-то и прослыть героиней?

Фабиан гулко сглотнул. Взгляд затуманился, будто перед ним пронеслись воображаемые сцены его бесчинств. Я помнил их отчетливо, но уже перестал считать настоящими – не верил, что человек, сидящий на троне Солианских островов, способен на подобное. Даже после того, что я видел в этом мире, после всплесков силы и случившегося с Дювалем. Минутные слабости, порывы защитить – не то же самое, что ненависть ко всему живому. В тех же грехах можно было бы обвинить меня, причем стократно. Но использовать этот аргумент в защиту Фабиана мешала одна деталь – в отличие от него, у меня попросту не хватило бы сил, чтобы уничтожить целый мир.

– Неважно, что заставило ее так поступить. – Я шел вдоль стола, пока не занял место возле короля. – Нужно ее остановить.

– Тебя совсем не трогает, что ты жил во лжи? – обронил потускневший Тристрам.

– Для меня истинная суть Кьяры никогда не была секретом.

Он потер виски и опустил голову, стукнувшись лбом о гладкое дерево. Зария невзначай придвинулась, как бы устраиваясь удобнее, и, кажется, коснулась его колена – я отвернулся, будто увидел нечто неприличное, вроде поцелуя тех, кто прежде казался непорочным.

– Ему непросто это дается, – негромко произнесла Зария, глядя почему-то на Фабиана, а не на меня.

– Я тоже еще не свыкся с тем, что узнал. Но верю Эгельдору.

– И я. – Она опустила голову. – По какой-то причине.

Тристрам заерзал и вдруг вскочил на ноги. Глаза его покраснели, губы сжались в тонкую линию, но поза кричала, что он полон решимости и готов на подвиги. Не смог избавиться от образа храброго великодушного чародея и дать себе хоть минуту для сожалений на виду у других. Он измучит себя позже – в темноте, оставшись наедине с собой, чтобы никому и в голову не пришло, что он способен на подобные ошибки. По крайней мере, это было бы в его характере.

– Нужно составить подробный план, обсудить возможные действия Кьяры и придумать, как разумно на них отреагировать, – проголосил Тристрам. – Она любит заставать врасплох. То, что мы жили с ней бок о бок столько лет, должно помочь.

– Они тоже жили с нами. И у них преимущество – они знали, что им надо наблюдать, знали, к чему именно присмотреться.

– Но мы с ними никогда не воевали, – вставила Зария, и уголки ее губ невольно дрогнули. – Им неизвестно, на что мы способны, если прижать нас к стене.

Вивиан сняла с пояса кинжал и показательно поигралась с ним, крутя и подкидывая. Фабиан обратил на нее взгляд, улыбнулся почти по-отечески, с теплом, которое редко вспыхивало в его ледяных глазах. Даже залом меж бровей, ставший привычной частью его образа, почти разгладился.

– Ты можешь идти, – сказал он ей, пока Тристрам и Зария отвлеклись друг на друга. – Разговор предстоит долгий. Тобиас, должно быть, заждался.

Вивиан обиженно фыркнула, задирая подбородок и складывая руки на груди.

– Нет-нет, я останусь. – И добавила с ноткой не то насмешки, не то восхищения: – Никогда не видела столько заучек разом.

Глава 12

Ниррити едва не сорвалась с цепи, стоило мне переступить порог, и Зария в сердцах выругалась. Ужасающая морда, ставшая родной, пыталась потереться о мое лицо, чтобы выразить, как истосковалась по ласке. Тристрам изучал виверну жадным взглядом, почти препарировал, отчего в ней зародилась настороженность, но я поспешил ее успокоить, позволив ощутить доверие, которое испытывал к этому человеку. Спустя несколько минут она даже потянулась к нему, чтобы как следует обнюхать, и Тристрам едва не запищал от восторга. Зария продолжала стоять в дверях, не желая приближаться.

– Сожрет, – пренебрежительно бросила она.

Я ухмыльнулся.

– Только если я прикажу.

– И ты... летаешь? – выдохнул Тристрам, осматривая хитроумное седло на спине виверны.

Я взобрался на верную спутницу, собравшись показать, вместо того чтобы озвучивать ответ, но вспомнил, что открыть люк издалека не удастся. Жизнь в Тэлфорде теперь утомляла: приходилось выполнять бытовые мелочи собственноручно.

– Не откроешь люк? – попросил я Тристрама. – Слезать долго.

Вскоре мы с Ниррити разгоняли облака над Солианскими островами. Взлетать было непросто – холодный ветер врезался в кожу осколками льда, пальцы мгновенно онемели и стали неподвижными. Но Ниррити быстро вынесла нас за пределы магического барьера, и я смог создать вокруг себя теплый воздушный пузырь, делающий полет комфортным и увлекательным. Я не знал, чье воодушевление чувствую – свое или виверны, – но при виде острова с высоты сердце наполнилось восторгом и чем-то щемящим.

Вдоволь размявшись, я направил Ниррити вниз, но, несмотря на ее порыв вернуться в подвальное жилище, свернул к месту, где держали кое-кого еще. Она не то учуяла запах, не то считала мое намерение – рванула сломя голову так, что щеки обожгло, стоило пересечь границу магического купола, а волосы от резкого перепада температур покрылись ледяной коркой.

«Погреть», – пронеслось в голове голосом Ниррити.

– Ты однажды уже погрела. – Я повел плечами, проверяя, не болит ли больше спина. – Вышло так себе.

Назвать отпрысков Ниррити детенышами уже язык не поворачивался – с нашей прошлой встречи они выросли раза в четыре. Их окончательно одомашнили, о чем свидетельствовала тонкая цепь, едва удержавшая бы желавшую улететь виверну, и абсолютное спокойствие в тесном амбаре. Ниррити не была так учтива: не дав мне слезть, она рванула к детям, которые едва ее помнили, принялась обнюхивать, тереться мордой о черные тела, покрытые шрамами и волдырями. С ними обращались, наверное, куда хуже, чем с ней: попытки дрессировать Ниррити давно прекратили, а с ними продолжали работать ежедневно.

Я еле выбрался из плена трогательной семейной встречи и вышел из амбара, чтобы встретить Тристрама и Зарию. Они уже ждали за воротами.

– Думаешь, мы сможем полететь на них? – скривился Тристрам. – Они же не станут нас слушать!

– Они тренированные, – возразил я, – иначе давно выкосили бы полгорода. Если хочешь наверняка оградиться от неудач – свяжи себя с ней. Но это насовсем.

– Ты?..

– Да, Ниррити – чудесная собеседница. – Я тепло улыбнулся, глядя на то, как огромная виверна валяется на спине, а чудища поменьше восторженно пищат, прыгая вокруг. Ее счастье переполняло меня, хотелось отрастить крылья и взмыть в воздух, чтобы все узнали о моей радости. Но у меня самого тоже нашелся повод для воодушевления – даже то, что Тэлфорд вычистили от магии, не смогло разрушить нашу связь, и это важно. – Она отлично умеет слушать.

– А ты болтать, – хмыкнула Зария. – Все сложилось как нельзя лучше.

Тристрам прищурился, разглядывая крылатое семейство.

– Их четверо. Вместе с матерью. Кто четвертый? Король? Или наемница?

– Точно не Вив, – отрезал я, не дав себе и секунды на размышления. – Она проворна, умна, в какой-то степени даже сильна, но этого будет мало. Она просто человек.

– Тогда его высочеству придется потренироваться вместе с нами. Полагаю, он прежде не летал на вивернах?

– Не уверен, что и ему там место...

Зария наклонила голову, всматриваясь в выражение моего лица, и я совершил почти героическое усилие, чтобы не сравнить ее с собакой.

– Не уверен, что его следует выпускать из-под купола, – объяснил я. – На Снеодане живых душ – единицы, так что обнаружить его не составит труда. Пустыня выдаст его с потрохами.

– И нас, – добавила Зария.

– Мы ей не так уж и интересны. Чего ради убивать нас где-то на краю света без позорного столба и громкого обвинительного приговора? Так никто из инакомыслящих не усвоит урок. Если смерть случается где-то, куда не дотягивается взор, она не страшна.

Тристрам покачал головой, поджав губы. Долгий разговор, случившийся после их прибытия, открыл ему глаза на множество вещей, и все же причина, по которой люди могли быть так черны внутри, оставалась для него загадкой. По пути к покоям, в ночной тиши спящего замка, он даже спросил меня об этом, но я промолчал. Хотя знал ответ – просто не готов был его озвучить.

Все из-за страха.

Что тебя не оценят. Не полюбят. Не запомнят.

Что оставят за бортом мироздания, пока другие купаются во внимании и благах.

Что оставят.

Уж лучше быть одному по собственной воле.

И когда никто не слышит, я могу признать, что мучаюсь от боли.

Появившиеся наездники молодых виверн застыли в ужасе, завидев Ниррити. Я жестом приказал им остановиться, повел плечами, стряхнув внезапно нахлынувшие чувства, и мысленно окликнул питомицу. Она обижалась, когда я так ее называл, и заупрямилась, но вскоре все же поддалась и тяжелыми шагами вышла из амбара.

– Тренируйтесь, – кивнул я Верховным, взобравшись в седло. – Эти храбрые мужи уже приняли на себя удар, вам осталось лишь пожинать плоды их...

Ниррити не дала мне договорить – взлетела, чтобы не передумать и не ворваться к детишкам, уже начав по ним тосковать.

– Не бойся, красивая, – прижался я к мощной шее. – Больше их у тебя не отберут.

Пешком пробираясь по бесконечным подземным тоннелям обратно к замку, я размышлял, как мы провернем то, что задумали. Первый этап казался относительно безопасным, но после... Что, если Кьяра перейдет в наступление? Сколько стран, городов и деревень придется разрушить? Чем она готова пожертвовать? И на что готовы мы?

Если Семеро решат над нами подшутить, я снова увижу знакомую картину: покрытые пеплом земли, и Фабиан, потерявший контроль. Не так важно, как именно все к этому придет – может, на этот раз богам надоело смотреть один и тот же спектакль.

Фабиан ждал в моих покоях. Я понял это по Вивиан, дежурившей у двери, и Тобиасу, с которым – совершенно случайно – столкнулся в коридоре неподалеку.

Король стоял у окна, разглядывая знакомый пейзаж. Снег растаял, дороги превратились в грязевые болота, небо затянули тучи – едва ли приятное зрелище, – но, подойдя вплотную, я увидел в глазах Фабиана безграничную нежность. Он любил свои земли, сомневаться не приходилось. Даже о завоевании соседних островов, казалось, жалел – теперь надо распыляться, подпитывать их, смотря, как из родного острова утекают жизнь и ресурсы.

– Не хочу, чтобы они погибли, – горько обронил король.

– Разумеется.

– Ты всегда можешь забрать мои силы, ведь так? – Он повернулся, застыл, обнаружив мое лицо в нескольких сантиметрах от своего. Взгляды встретились. Фабиан сделал шаг назад, протянул ко мне руку. – Ты уже помогал ее усмирить, уже впитывал, ты знаешь ее.

– И она меня пугает.

Фабиан принялся стаскивать перчатку с моей кисти, но я остановил его свободной рукой.

– Насколько тебе неприятно, когда приходится меня касаться?

– До дрожи. Как и со всеми прочими.

Я солгал. Пусть боится разгневать меня – будет осторожнее.

Фабиан отступил, на лице появилась решимость, непреклонность. Он сел на мою постель и, чуть подумав, пожал плечами.

– Придется потерпеть. Иначе силы не забрать.

– Пока что и забирать нечего. Под куполом они не проснутся, чтобы перебраться ко мне под кожу, только за пределами Тэлфорда. А там могут тебе понадобиться.

Фабиан прищурился, беззастенчиво меня разглядывая, и я прислонился спиной к стене, позволяя ему это. Разве что голову повернул – полюбоваться на тот же безрадостный пейзаж, который недавно утопал в любви своего хозяина. Прежде я, наверное, ощутил бы, как магия внутри встрепенулась, в испуге сжимаясь под натиском силы потомка Краарис, но сейчас меня обволакивала тишина. Никогда мне не было так тихо.

– Знаешь, – спустя время заговорил Фабиан, – когда ты перестаешь следить за тем, как себя подаешь, мне кажется, что сквозь новую кожу проглядывают старые шрамы. И левый глаз будто... мутнеет.

– Ты насмотрелся картинок в тех проклятых книжках, которые учат детей не водиться с плохими чародеями.

Фабиан, совершенно серьезный, покачал головой.

– Нет. Просто ты все тот же человек, что и прежде, и новое тело не в силах это скрыть.

Я не смог сдержать усмешку, но сложил руки на груди – хотелось закрыться, спрятаться. Не любил, когда кто-то пытался заглянуть в меня. Люди слишком хорошо разбирались в том, что внутри у других, хотя им следовало решать собственные проблемы – стремление лезть в чужие души не говорило ни о чем хорошем. Поэтому я всю жизнь вмешивался в чьи-то судьбы.

Заметив перемену в моем настроении, Фабиан сменил расслабленную позу на более сдержанную и сомкнул руки перед собой в замок.

– Ты не думал обратиться за помощью к Маркусу? Знаю, вы не очень ладите, и все же.

– Думал, но... – Я сглотнул, представив реакцию Великого и Ужасного на то, что я сделал после освобождения из чародейского суда. – Он скорее оторвет мне голову.

– Неужели давно мечтает о смерти? – хмыкнул Фабиан. – Долгая жизнь утомляет, полагаю.

– Мы убили его дочь.

Несколько секунд он не реагировал, а затем уставился на меня с таким неподдельным ужасом, что я пожалел, что не поделился этим раньше. Казалось, у Фабиана даже руки задрожали.

– Что, думал, никто не заметит? – попытался пошутить я.

Его глаза бегали по комнате, пока в мыслях тщательно сводились в единую картину многочисленные детали. Он спрятал лицо в ладонях, просидел так около получаса, а затем, неопределенно махнув рукой, покинул меня.

Я долго думал о том, зачем король приходил в мои покои, и хотя у нас было множество серьезных причин для беседы, все же решил, что ему просто не хотелось находиться одному. Особенно перестав ощущать поддержку – к магии непростительно быстро привыкаешь. Страх съедал нас всех, сочился из стен, витал в воздухе. Именно поэтому я и решил поторопиться.

Тристрам и Зария заверили, что освоить мастерство наездника им не составило труда и к полетам они были готовы с той минуты, как забрались в седло. Я вернулся к Ниррити, попросил ее сбавить воодушевление и быть внимательной – на ее опыт самостоятельного выживания в полете я полагался больше всего, – и еще до рассвета мы вылетели за пределы купола.

Но до этого я попытался оставить записку. За руку меня поймала сверкающая золотом Тень.

Ее шепот сотряс замок:

– В этот раз ты без меня не уйдешь.

Глава 13

Смех Тристрама разливался по небу, рассеиваясь ветром и оседая на облаках. Он заливисто хохотал, переполненный энтузиазмом, и я, как ни сопротивлялся, вскоре поддержал его в этом. Скучавшее по магии тело наполнилось силой, заискрилось изнутри. В тот момент казалось, что победить Кьяру нашему отряду не составит труда, даже если мы встретим ее прямо посреди облаков. Но вскоре восторг сменился настороженностью: под потоками воздуха показались очертания большой земли, и мы поняли, что без потери времени обогнуть Ателлу не получится – придется пролететь совсем рядом, попав в поле зрения старейшей из чародеек.

Вивиан всю дорогу испуганно жалась к седлу. Я поглядывал на нее лишь изредка, пытаясь сдержать ругательства, но то, что она отважилась на подобное, говорило о ее искренней верности Фабиану, и при мысли об этом я смягчался.

– И зачем увязалась... – вздохнул я в очередной раз. – Не хочу краснеть перед королем и Тобиасом, если ты пострадаешь.

– Дорогуша, ты что, – дрожащим голосом выдавила она, – способен краснеть?

Маленькая язва. Ее тело иногда проявляло слабость, но даже если колени тряслись, а дыхание спирало, дух оставался тверд и непоколебим.

– Это... фигура речи.

Полные губы Вив изогнулись в мимолетной улыбке, но руки крепче вцепились в шею виверны. Воздушный пузырь вокруг слегка колебался, преломляя солнечный свет – так я проверял, все ли с ним в порядке.

– Почему вы не перебрались туда через эти свои штуки? – сетовала Вив, верно, подразумевая порталы. – Так же быстрее!

– Виверны – дополнительное средство защиты и способ сэкономить силы. Лучше припасти энергию для портала на обратном пути или иметь возможность вернуться без него. Да и посмотри на Тристрама, – кивнул я в сторону чародея, который вновь испытывал безграничное счастье, позабыв о заботах. – Он едва не сдался. Зато теперь...

– Его воодушевление может и помешать, – мрачно заметила Зария. – В такие моменты он теряет бдительность.

– Ты всегда можешь дернуть его за поводок, – подмигнул я.

Зария скривилась и устремила взгляд вниз.

– Приближаемся!

Гиблые пески Снеодана показались из-за облаков. В холодное время года солнце касалось этих земель редко и недолго, из-за чего от них веяло холодом и погибелью. Тусклые горы песка, торчащие из-под них коряги, кости виверн и неудачливых охотников за древними сокровищами, руины, руины, руины... Когда-то процветающий край сгубила алчность и глупость. Узнав, что местные безмерно богаты, жители других королевств бежали на край света, чтобы грабить и убивать. От несметных сокровищ по сей день находились лишь крупицы – и кто знает, может, это все, что здесь когда-либо было. Мир полнился слухами да выдумками.

Приземлившись, мы сняли защищавшие нас шары воздуха и тут же протяжно закашлялись. Воздух оказался сухой, затхлый и полный мелких песчинок. Снеодан не ведал, что в других землях бушевали вьюги и замерзали реки, здесь будто стояла прохладная летняя ночь. Мы скинули теплые накидки.

– Это тот самый Снеодан, который виверны сровняли с землей? – уточнила Вив, оглядываясь. Рука ее по привычке потянулась к кинжалам на поясе. – Непохоже, что тут было за что сражаться.

– Виверны тогда и сами перегрызлись. – Зария погладила свое животное, как бы обещая, что с ним не произойдет того же. – Все, кто прибывал сюда, уже не возвращались.

Вив подавилась вдохом и обратила на меня полные ужаса глаза. Я подался вперед и потрепал ее по кудрям, окружавшим лицо упругими кольцами. Она, к удивлению, стерпела.

– Все те виверны были дикими, а путники прибывали по морю. У нас преимущество.

– У нас проблемы, – вставил Тристрам.

– Не без этого.

– Нет, дорогуша, – Вивиан схватила меня за плечи и подтолкнула, разворачивая, – у нас правда проблемы.

Из-за ближайших руин, некогда бывших зданием, вышли трое человек в плотных кожаных доспехах. Ухмылки на их лицах, без сомнения, были полны безумия – такой огонь в глазах при виде виверн мог вспыхнуть лишь у того, кто не знал, чем ему это грозит. Наших спутников приучили не выпускать огонь из пасти без прямого приказа, но гости Снеодана об этом не знали. И то, что виверны не вызвали у них и капли страха, заставило меня призвать магию к кончикам пальцев.

Послышался рев, внутри все сжалось. В горле Ниррити заклокотала раскаленная лава. Я узнал об этом не только потому, что стоял рядом – у меня самого во рту нестерпимо зажгло, из нутра поднялось яростное желание биться.

Нет, не биться – защищаться.

– Придется драться? – почти взвыл Тристрам.

– Виверн оставьте. – Я посмотрел в глаза Ниррити, мысленно умоляя ее не вступать в противостояние, прикрыть детенышей и дождаться, пока мы разберемся. Она тут же сделала шаг назад. – Не пригодятся.

Вивиан без приказа – впрочем, едва ли она воспринимала меня или кого-то другого как главного в этой вылазке – метнула в противников нож. Здоровяк со шрамом на лице коротким движением отбил его в сантиметрах от цели. В его наручах, верно, скрывались пластины металла. Зария выпустила разряд огненной энергии, целясь в главаря – ни металл, ни кожа от ее удара не спасут, – но вперед выскочил самый мелкий из их группы, едва достающий здоровяку до плеча, и... поглотил энергию, ничуть от нее не пострадав.

Мы переглянулись. С ними чародей, причем необычный. Томико учила нас впитывать чужие силы через телесный контакт, и я пользовался этим знанием. Однако другой способ мог оказаться опасным. Одно неверное движение – и ты труп. А в процессе обучения почти все движения неверны.

– Это плохо, да? – Вив приняла боевую стойку, хватаясь за следующий нож.

– Он один, нас трое. Никаких проблем.

Спутники чародея взяли в руки мечи, и те запылали всевозможными цветами, переливаясь, будто капли воды на солнце. Парнишка при этом казался безучастным.

– Уверен? – голос Вив задрожал. – Может, и не один.

Я прищурился. Противников накрыла густая тень, которая все разрасталась, пока над головой не раздался звук, похожий на взмах крыла. Она задвигалась по кругу.

Я оглянулся. Ниррити с детенышами были на месте.

Вив простонала:

– Нам конец.

И тут же бросилась вперед.

В груди похолодело, но ноги среагировали быстрее ума. Мы кинулись следом. Разумеется, на Вивиан нацелились в первую очередь – ее выдал испуг. Теперь противники понимали, что она слабее. Вот только не обладай они магией, она не дала бы им и шанса. Даже сейчас почти справлялась: уворачивалась от меча, ускользала от магических приемов, хитрила и обманывала, чтобы нанести удар первой. Еще одна тень, что была едва ли не так же опасна, как виверна в небе. Но и оставить без присмотра ее я не мог – то и дело оборачивался, ставил барьеры, создавал противникам преграды, – хотя пару раз именно Вивиан пришлось меня спасать.

Тристрам бился, как разъяренный медведь. Так и не скажешь, что не желал влезать в драку! Впервые я видел на его лице ярость. А вот лицо Зарии выражало только безразличие, граничащее с ужасающим спокойствием. На ее кожу падали капли крови, а она даже не морщилась, лишь продолжала колдовать, уворачиваться и цепким взглядом оценивать ситуацию. Ее вечно холодный ум сейчас пришелся кстати.

Я схватил мелкорослого чародея за шею, сдавил. Он улыбался – так, что по спине побежали мурашки. Вспомнилось лицо отца. Я повел плечами, пытаясь скинуть наваждение, и понял, что виной этому чародей – он не смог влезть ко мне в голову, но заставил тело сжаться от страха и омерзения, вот в мысли и пролезли образы, которые обычно держались за стенами сознания. Я сжал его сильнее, поднес свободную руку ко рту, зацепил перчатку зубами и стянул. Достаточно было прикоснуться к его лбу – и чародей упал замертво. Щит ему пришлось снять. Я уже проник за его пределы, а он отнимал силы – хотел выжить любой ценой. Его беда, что он не знал Верховных в лицо.

Виверна начала стремительно снижаться, издавая душераздирающий вопль. Хотелось думать, что Ниррити так же вступилась бы за хозяина, и совсем не хотелось убивать ей подобных на ее же глазах, но секунда промедления стоила бы мне жизни. Я вдохнул что было сил, сконцентрировался, направил руки на тень в небесах и...

В рот и глаза попал песок. Я вскочил, несколько раз моргнул, превозмогая боль, и оцепенел. Вив стояла на моем месте, вытянув руки с мечом, который отобрала у убитого противника и по самую рукоять вогнала в пасть виверны. Единственное место, не покрытое броней.

Животное потускнело, выдохнуло, опалив волоски на руках Вив, и рухнуло. Только тогда она оглянулась, чуть улыбнулась мне – хотя губы, наверное, дрогнули без намерения хозяйки – и выронила меч, чтобы тот тут же исчез под песками. Послышался мужской крик и ругательства: Зария не оставила последнему выжившему ни единого шанса.

Глаза Вив остекленели.

– Ты как?

– Всего лишь... – пробормотала она, вытягивая руку, чтобы показать рану. Я стиснул челюсти: кровь ее дымилась. – ...Царапина.

Я едва успел подхватить обмякшую Вивиан, иначе в рану набился бы песок – не хватало еще унести эту погибель с собой. Затем аккуратно положил ее на землю и оторвал от накидки кусок, чтобы обмотать след от клыка. Ткань начало медленно разъедать.

– Только не говори, что... – начал Тристрам.

– Яд виверны, да. Нужно поторопиться.

Зария опустилась на колени и положила на них голову Вивиан. Приставила пальцы к ее шее, напряженно всматриваясь в повязку на ране. Я создал крошечный портал, куда едва пролезла рука – силы следовало беречь, – и принялся копаться на полках в лаборатории. Благо все бутыльки заучил наизусть. Средство, способное спасти от такого разрушительного яда, не хранилось и часа, поэтому никаких запасов у меня, разумеется, не было, но рану следовало хотя бы промыть, а оазисов поблизости не наблюдалось.

– Вот. – Я протянул Зарии две склянки. Заметил, что руки дрожат. – Этой, прозрачной, промой. А этим надо смазать края раны и, насколько возможно, внутри.

Она покорно кивнула, хотя я ожидал сопротивления – простыми лекарями становились только самые слабые чародеи, более умелых сравнение с ними задевало. Даже я, изготавливая лекарства, редко сам кого-то лечил.

– Поспешите, – только обронила Зария. – И сначала обыщите этих. Может, они раньше нас нашли то, что нужно.

Поиски успехом не увенчались, и мы с Тристрамом направились к руинам. Занятно, что в это же время тут оказался кто-то еще. Место было не самым известным на острове. Ни одной истории о сокровищах или древностях – лишь коренья, которые редко пригождались кому-то из лекарей и даже чародеев. Но мы пришли именно за ними.

Фрёкон способен ослабить. Клетка, которой воспользовались в Ателле, могла сдержать. Но по-настоящему лишить могущественного чародея магии под силу только одному зелью, и местный корень – главный ингредиент.

Кьяра недостойна смерти. Все считали, так было бы безопаснее, и это правда, но я хотел, чтобы она испытала истинную муку. Не момент страха и отчаяния, когда жизнь покидает тело, а вечность беспомощности и ненависти к себе. Хотел, чтобы минуты ее жалкого существования тянулись часами. Чтобы она вспомнила, каково жить без могущества, без ощущения превосходства. Пусть побирается и тонет в грязи. Этого я ей желал.

И никогда не попасть в Эмеррейн.

Тристрам потрогал очередную корягу, чтобы убедиться, что снова не нашел нужную.

– Интересно, кто это был...

– О Семеро! – Я ударил себя по лбу. – Забыл спросить.

– Что, если их прислала Кьяра? Не один ты знаешь про это снадобье.

– Но ни у кого больше нет рецепта.

Тристрам прищурился и, отряхнувшись, выпрямился. Он молчал, будто ждал, что я продолжу, но меня гораздо больше интересовали поиски. Шансы Вив выжить снижались с каждой минутой.

Я вырвал ту самую корягу с корнем и проверил, чтобы в округе не осталось ни единой похожей.

– Это я его придумал, – наконец признался я.

Тристрам округлил глаза.

– И с чего ты решил, что оно подействует?

– Я делал его для Маркуса. Он однажды и проверил.

– Всего лишь однажды? – Тристрам задышал быстро, прерывисто, схватил меня за плечо и заставил повернуться к нему. – С чего ты взял, что оно подействует на Кьяру?

Я посмотрел на него, через силу приподнял уголки губ, пожал плечами:

– Ни с чего. Только предполагаю.

И ускорил шаг, пытаясь разглядеть Вив за широкой спиной Зарии. Некогда было думать о битве, день которой еще не назначен, если смерть уже мчалась по нашему следу. Предполагать состояние наемницы, выросшей в самых жарких краях нашего мира, оказалось непросто: из-за оттенка кожи нельзя было сказать, побледнела она, покраснела или позеленела, тошнило ее или знобило. Приходилось догадываться по ритму дыхания и частоте, с которой она находила силы поднять веки.

– Она не перенесет полет, – произнесла Зария. – Но и прохождение через портал до Тэлфорда тоже не выдержит.

Я надеялся услышать что угодно, кроме этого. Перемещение через разлом неподготовленным людям дается с трудом, вызывает ломоту в конечностях, головокружение и рвоту. В состоянии Вивиан это просто опасно, тем более на таком расстоянии от цели. Но если бы оно было меньше...

– Вы вдвоем сопроводите ее до ближайшего портового города на материке. – Я ходил кругами и время от времени раздраженно отряхивался, когда песок забивался в ботинки и прилипал к штанам. – Я расскажу, что нужно купить для снадобья, оно задержит распространение яда. Мы уже делали его, помнишь?

Тристрам, нахмурившись, кивнул.

– Рывками доберетесь до Лодингена, после каждого перемещения ей нужна будет новая порция лекарства. За это время мы с вивернами успеем прилететь в порт.

– Думаешь, управишься с ними один? – Тристрам вскинул брови. Зария тем временем перевязывала рану новым куском ткани – старый почти истлел.

– Ниррити подчиняется мне, а они – ей. Как-нибудь разберемся.

– Если до Лодингена мы ее и дотащим, дальше она точно не жилец. – Зария вздохнула, оглядывая почерневшие края раны. – Не выдержит.

– Там я смогу сделать ей лекарство получше. Пару дней на корабле протянет.

Зария покачала головой, едва ли веря в мой план, но бросить бедняжку ей, похоже, не позволяла совесть. Она открывалась для меня иначе – верно, именно с этой стороны на нее всегда смотрел Тристрам.

Я подробно объяснил им, что нужно купить и в каких пропорциях смешать, чтобы продлить жизнь Вивиан как можно больше, и пытался не смотреть на нее. Стыд пожирал изнутри. Нужно было вырубить ее, оставить в замке, пусть бы позлилась – не впервой. Она же совсем ребенок. Да, смертоносный и неугомонный. Но Вив чересчур юна и умна, чтобы умереть, защищая кого-то вроде меня.

Спины Зарии и Тристрама почти исчезли на той стороне пространственного разлома, однако я крикнул:

– И вина возьми! – Тристрам едва успел обернуться, когда края портала стянулись, оставив меня один на один с пустыней. – Крепленого. Мне надо выпить.

Глава 14

В порту для виверны не нашлось бы места, поэтому приземлиться пришлось в паре часов езды от него, потоптав чье-то незасеянное поле. Я указал Ниррити направление и попросил следить за нашей связью – полагал, пока мы разбираемся с кораблем, летающее семейство доберется, чтобы нас сопроводить, – а затем ускользнул в портал под недовольное бурчание наполненной огнем глотки.

Очутился я посреди улицы: сбил с ног торговку, искупался в ругательствах. Все же лучше, чем по колено в воде – погода не располагала к купанию. Ветер на побережье гулял колючий, порывистый; пришлось укутаться получше, чтобы дойти до пристани и не лишиться ушей на полпути.

Но сначала – в знакомые лавки.

Я обошел все ближайшие, набрал трав и готовых мазей – люди и без магии научились спасаться от заражения, – даже выхватил у старика из рук последнюю банку пиявок. В холодную пору найти их непросто, нельзя упускать шанс.

Встретив спутников на причале, я сразу кинулся разглядывать Вив. Меня замутило – не от ее внешнего вида, хотя и он не доставлял радости: рука почернела почти полностью. Просто от тревоги органы будто сжались и поменялись местами и горло свело. Хотелось на кого-нибудь накричать, выплеснуть въевшуюся в язык горечь, вот только обвинять было некого. По крайней мере, пока не доберусь до зеркала.

– Один капитан согласился взять нас на борт, – рассказывал Тристрам по дороге. – Узнал Вивиан, сказал: «Неужели допрыгалась?»

– Кажется, я понимаю, о ком ты.

Закаменевшие от мозолей ладони затягивали тугой узел. Завидев нас, капитан улыбнулся, обнажив гнилые зубы, но в глазах блеснула влага. Он помахал нам, приглашая занять места, и как бы невзначай провел по лицу тыльной стороной ладони.

Мы расположились и уложили Вивиан в постель. Я открыл банку с пиявками – хотел пустить дурную кровь, прежде чем использовать снадобье, да и порция Тристрама закончилась, следовало сделать новую. Оставив девушек, мы поднялись на палубу, по пути захватив бутылку с вином, которую Тристрам все же любезно для меня захватил. В груди крепло чувство, будто что-то потерянное возвращается, и я вздохнул спокойно лишь после того, как разглядел крылатые силуэты на горизонте.

– Ты предупредил капитана?

– О чем? – рассеянно уточнил Тристрам.

Я сделал большой глоток.

– О представлении.

Среди пассажиров возникло волнение: шепот, беспорядочные передвижения, сбор едва разложенных вещей. Тристрам озирался, наивный, не понимая, в чем причина. Но с приближением четырех пар крыльев я становился сильнее и увереннее, а шум на корабле – громче. Из-за пролетевшей слишком низко Ниррити о палубу разбилось несколько лбов: верно, люди думали, что она схватит их за плечи и утащит в пещеру, где будет долго и мучительно поедать их внутренности. На пристань повалил народ. Со стороны корабля – чтобы оказаться подальше от виверн, со стороны города – чтобы получше их рассмотреть.

– Они... полетят следом за нами? – задрав голову к небу, спросил полный восхищения Тристрам. Его воля – не растения бы изучал, а животных. Жаль, чародейской школе это ни к чему. Я кивнул. – С теми людьми как-то... неловко вышло.

Я сунул руку под накидку, нащупал нужный мешочек и окликнул капитана. Он смотрел на удаляющихся пассажиров с улыбкой, сложив руки на груди, но на летящий в него предмет среагировал мгновенно – поймал, погремел, спрятал за пазуху.

– За неудобства, – объяснил я.

– Какие ж тут неудобства? – хохотнул моряк. – Деньги за места уплочены, а рож важных не будет. Ходите со мной в море почаще!

* * *

Тэлфорд встретил нас беспросветным ливнем и опустошением – ступив за ворота, мы растеряли все силы, и усталость прошедших дней навалилась невыносимым грузом. Мы с Тристрамом отправились прямиком в лабораторию: он занимался перевязкой и промыванием раны, я – составлением лекарства. К счастью, я додумался немного поколдовать над ингредиентами заранее, раз уж не смог бы сделать этого с готовым снадобьем. Оставалось лишь надеяться, что все сработает.

Зария тем временем узнавала, где находятся покои Вивиан, и готовила их к прибытию хозяйки.

Из раны смердело так, будто виверна не просто задела кожу краем зуба, а уменьшилась, залезла в порез и сдохла там всем назло. Дурное животное не могло и помыслить, что от него не останется и следа, когда на песках Снеодана появится крошечная Тень, и отблеск золота на ее лице станет последним, что виверна увидит в своей долгой жизни.

Дурной чародей не мог и помыслить, что Тень бросится его долгую жизнь спасать.

Пальцы дрожали.

– Она не умрет, – твердо произнес Тристрам.

Я обвел взглядом угольного цвета руку и потрескавшиеся приоткрытые губы.

– Да, конечно.

Нести ее в постель поручил Тристраму – пусть удержать тельце Вив под силу любому, я не хотел нанести ей еще хоть толику вреда, если колени подогнутся. Ее жизнь отныне была в руках небожителей. Всю дорогу по подземельям и коридорам я молился Лейфту. Хотя он сам отдал жизнь и потому едва ли годился в защитники, ему следовало отплатить Вив за долгие годы преданного поклонения.

Тобиас ждал у двери в ее покои. Стоило нам выйти из-за угла, как он вскочил на ноги и вытер лицо рукавом, но опухшие глаза и покрасневшие щеки этим не спрятать. Он не проявил излишней заинтересованности, ничего не спросил – просто отступил, освобождая дорогу, и, как только я вышел, последовал за мной.

– Ты куда? – растерялся я.

– Сопровождаю, – тихо обронил Тобиас. – Личному стражнику подобает всюду сопровождать господина.

Ну да, самое время об этом вспомнить.

– Останься. Эти двое рано или поздно уйдут. Пролезь внутрь и побудь с ней.

Тобиас смотрел на меня так, будто я схватил его ребра и раздвинул в стороны, делая кровоточащее сердце достоянием общественности.

– Побудь настырным еще немного. Ей это нужно.

Он гулко сглотнул, поклонился и засеменил обратно.

Я почти свернул к себе, но, несмотря на отчаянные мечты о сне, все же проследовал к другой двери. Та странно шатнулась, пропуская меня в комнату, и вскоре я понял почему. Жженые шторы. Разломанный стол. Валяющийся у окна стул. Беспорядок, припорошенный пеплом, а в центре – само пламя с налившимися тьмой венами. Никакой купол не в силах держать эту мощь под контролем.

– Что... – начал я, но прервался, чтобы увернуться от части осыпающегося потолка; один из кусков все же больно ударил меня по плечу, – ...стряслось?

Фабиан вздрогнул: видно, не услышал, как я зашел. Глаза его заполнила беспроглядная ночь, но в метнувшемся взгляде блеснуло что-то светлое.

– А, это... – Он уперся ладонями в бока, оглядываясь. – Был немного зол на тебя.

– Тогда поговорим утром.

– Нет, просто... – Фабиан рванулся вперед, но остановился, схватившись за затылок. Не находил себе места. – Больше так не делай. Да, ты волен уходить когда захочешь, но... пожалуйста.

– Придется остаться, – усмехнулся я, – иначе ты и камешка от замка не оставишь.

– Не знаю, что на меня нашло.

Зато я прекрасно знал.

– Позови кого-нибудь здесь убраться, и... прогуляемся? Тебе нужно на воздух.

Фабиан кивнул, спустя несколько мгновений собрался и отдал нужные распоряжения. По пути я рассказывал ему обо всем, что произошло, и он так погрузился, что даже уточнил, какие травы я использовал для лечения Вив, будто это могло быть хоть немного ему полезно. Короля мало волновал исход будущей битвы – здоровье верной спутницы казалось важнее.

И очень зря.

Остановившись возле храма, мы не могли отвести взгляд от горизонта. На закате небу положено окрашиваться в желтый, оранжевый, красный, иногда – розовый и фиолетовый, но никогда – черный. Облака густого дыма надвигались откуда-то издалека, собираясь в пугающие образы: зубастые пасти, бушующее пламя, бегущие в страхе люди, руины и ураганы, сносящие все на своем пути. Я тряхнул головой. Да уж, если воображение разыгралось, его не остановить.

Фабиан поджал губы. У меня не нашлось слов, чтобы его успокоить. Под куполом мы оставались в безопасности, но надолго ли? И был ли в этом смысл, если за его пределами происходило то, что заставляло нас прятаться, как подвальных крыс? Я лишь следил, чтобы кожа короля не начала чернеть так же стремительно, как небесный свод, и лихорадочно перебирал варианты ответных действий. Кьяра ступила на тропу войны, это очевидно. Вот только как далеко она готова...

– Эгельдор? – нерешительно произнес кто-то за нашими спинами. Мы мгновенно обернулись. – О, ваше величество... прошу простить.

Перед нами стояла Птичка: запыхавшаяся, вспотевшая, темные волосы прилипли ко лбу. Она согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Заметив мою реакцию – Птичка приносила лишь контракты и дурные новости, – Фабиан насторожился.

– До вас теперь не добраться, – сетовала она. – Долго не могла понять, почему не выходит пробиться.

– Что она сделала? – не выдержал я. Птичка нахмурилась и опустила взгляд. – Все равно ведь скажешь. Незачем тянуть.

– Тристрам и Зария с тобой? – Она оглянулась, будто надеялась увидеть их поблизости. – Их я тоже искала, но...

– Говори!

Никогда прежде я не кричал на Птичку. Бедное дитя, не счесть, сколько она моталась по миру из-за моих поручений. И я всегда щедро за это платил – потому что принимал ее за взрослую, несмотря на то что знал ее еще с тех пор, когда она не могла самостоятельно высморкаться и боялась крови. Теперь Птичка вновь казалась мне маленькой. Девочкой, которая боялась попадаться на глаза Кьяре из-за того, что не получалось очередное заклинание: госпожа директор требовала от всех одинаковых успехов, без оглядки на то, кто в чем силен. Птичка не хотела говорить, чтобы не снискать гнев Кьяры, но я готов был вытрясти из нее слова, если они не прозвучат в следующее же мгновение.

– Она... в ярости. Говорят, что горюет по дочери, хотя я слышала, что она же ее и убила, прямо там, в Ателле. – Птичка постоянно запиналась, подбирая слова и, как мне показалось, тихонько всхлипывая. – Детей... их теперь учат запрещенным заклинаниям из старых Гримуаров. Не выпускают из башни, морят голодом. Эта тьма... – она посмотрела вдаль, – окутала Ателлу и поглощает все близлежащие селения. Ты ведь сможешь? Сможешь что-то сделать?

Фабиан обратил ко мне полное истинного испуга лицо, как бы спрашивая о том же.

– Хотелось бы верить.

– Они погибают, учитель. – Птичка давно так ко мне не обращалась. Я съежился. – Отрабатывают заклинания друг на друге и гибнут.

– А как ты об этом узнала? – Фабиан прищурился, сделал несколько шагов вперед, нависнув над Птичкой ужасающей тенью. Рядом с ним она казалась совсем беспомощной: невинным ребенком, когда-то жившим в стенах чародейской школы и отправившимся работать с гнилью и чернью этого мира. – Если Гептагон держит всех взаперти, кто пустил эти слухи?

– Я была там. Пришла вместе с Маркусом, но он велел спрятаться. Ушла я уже одна.

Хохочущее лицо с выбившейся из хвоста красной прядью мелькнуло в памяти. Он оставил ее там, старый ублюдок. Зачем вообще было вести за собой?

– Надеюсь, он там сгинул, – бросил я.

Птичка сжалась, но Фабиан отступил, и спустя минуту она решилась вновь расправить плечи. В глазах блестела влага, губы подрагивали.

– Он хотел помочь Кьяре. Ты бы видел его, на нем в последние дни лица не было! Хотел разделить свое горе.

– Ты знаешь? – удивился я. – Не думал, что он кому-то расскажет.

– Теперь знаю. Кьяра кричала, что их дочь мертва по его вине, поэтому ему тоже жить не дозволено.

Я подавился вдохом. Он позволил ей. Ни при каких условиях он не сдался бы без боя, не проиграл бы Кьяре, особенно с таким грузом на сердце – свою боль Маркус глушил чужой. Значит, хотел перейти на сторону сильнейшего, как только узнал о том, что стоит на кону. А когда не вышло, решил не выбирать вообще.

Повисло гнетущее молчание. Птичка вздрогнула: Фабиан снова к ней приблизился. Но он только набросил на ее плечи свою накидку и за мгновение справился с завязкой на шее. Птичка задрала голову, чтобы взглянуть в лицо того, о ком ходили столь страшные истории, и... заплакала, уткнувшись в его грудь. Фабиан не отпрянул. Погладил ее по волосам и прошептал что-то очень тихо, нежно – таким его голос я никогда не слышал, – а затем, уже громче, добавил:

– Останьтесь на ночь. Слуги найдут для вас постель, горячую ванну и ужин.

Птичка быстро закивала и поспешила воспользоваться гостеприимством короля.

Я вновь засмотрелся на тьму, расползающуюся по небосводу. Подобно этой картине, растерянность внутри уступала место обиде и злости. Я уже знал, к чему Кьяра собирается призывать простых людей, чародеев и королей: спасти свои земли от захватчика-безумца, остановить бесконтрольно растущую мощь, чтобы потом не остаться ни с чем. Пообещает им жизнь в достатке и без страха. Не согласятся на ее условия – правитель Солианских островов придет по их души. Но нужны они были только ей – чтобы поверить в ее правоту, бескорыстность и величие. Боги не возносятся сами и не возносят друг друга. Лишь народ способен сотворить идола.

И я считал, что лик Кьяры должен кануть в небытие. Забыться.

– У меня есть идея, – произнес Фабиан. Нос и щеки его покраснели. Я совсем не подумал предложить ему свою накидку. Признаться, я и сам дрожал от холода. – Давай вернемся.

Тристрама и Зарию мы нашли на кухне: они отказались пировать, как следовало гостям короля, и сидели за небольшим столиком рядом с кухарками, которые мыли посуду после ужина. Фабиан поздоровался, сдержанно выслушал вздохи и благодарности за возможность жить при дворе, схватил первую попавшуюся тарелку – на ней лежало вяленое мясо – и попросил слуг покинуть кухню, заперев за собой дверь.

Он смотрел на меня с нерешительностью, на Тристрама и Зарию – так, будто искал поддержки, но не произносил ни слова. Я перебирал в голове варианты того, что он мог предложить, но всегда упирался в стену: Кьяра наверняка собирала армию, о которой мы не могли и помыслить. Чародеи, вышедшие из-под ее крыла, испуганные студенты, не желающие лишиться милости жители близлежащих королевств – все они вступят в ее ряды, ни на миг не задумавшись, стоит ли помогать. Ей нужны зрители.

– Что, если я встречусь с главой Гептагона один на один? – предложил Фабиан, набравшись смелости.

– Исключено, – отрезал я.

Тристрам и Зария переглянулись и промолчали. Я уже открыл рот, чтобы отчитать их, как вдруг Фабиан продолжил:

– Чем сталкивать друг с другом народы, лучше, если на переговорах будет присутствовать... узкий круг. Я стану наживкой, чтобы приманить ее на нейтральной территории или даже в Ателле, а если не удастся привести ее в чувство, ты сможешь помочь.

– Какое еще чувство? – От вспыхнувшего негодования к лицу прилила кровь, кожа горела. – Отныне она знает лишь два – отчаяние и гнев. Ни одно из них не поможет тебе выжить.

– Так, быть может, стоит просто... сдаться?

Я, сам того не ожидая, схватил Фабиана за грудки и затряс что было сил. Превосходящий меня в размерах король едва колыхнулся.

– Умереть задумал?

– Это может решить проблему, – холодно выдала Зария. Тристрам как-то нехотя покачал головой в знак согласия. – Если она получит желаемое и – простите, ваше величество – убьет потомка Краарис, возможно, все прекратится.

– Ты совсем ее не знаешь, да? – Я опустил веки и потер глаза, на миг пожелав бросить все на произвол судьбы и позволить им сделать, что они задумали, чтобы, если ничего не выйдет, разгребали сами. Но тут же взял себя в руки. Я не мог знать, был ли их вариант провальным, а мой, еще не придуманный, выигрышным, но то, что они предлагали, все равно казалось безумием. – Если после смерти Фабиана она в тот же миг не окажется в Эмеррейне, она найдет кого-то другого, кто поможет ей это сделать. Ее не волнуют средства, только цель.

– А если я смогу противостоять ей? – Фабиан серьезно намеревался принять удар на себя, чтобы не пострадали другие, и любой похвалил бы его за это, но я ощущал лишь тяжесть. В пустой смерти нет благородства. – Ты говорил, что моя сила огромна, и если она даже под куполом иногда дает о себе знать, выходит...

– Выходит, ты совершенно не умеешь ее контролировать. Как победишь умелую чародейку, если не знаешь, как управлять собственной силой?

Фабиан со вздохом отодвинул тарелку. Мой тон был слишком резким, но я желал пресечь подобные идеи на корню, чтобы дурные мысли не переросли в дурные поступки. Жаль, поддержать в этом меня никто не стремился.

– Даже если это не удовлетворит ее, то хотя бы отвлечет и ослабит внимание, – с горечью признал Тристрам, потупившись, – а значит, у нас будет время, чтобы ее убить.

– Мы не убиваем Кьяру, забыл?

– Убьем, если зелье не сработает.

– Все равно это слишком опасно.

– Мы хотя бы пытаемся что-то предложить, Эгельдор. – Зария стучала пальцами по столу. – Пока ты живешь мечтой, что все решится само собой, нам приходится искать варианты, чтобы мир не сгинул раньше времени.

– Все и так происходит раньше времени.

– Вот именно. Ты пытаешься тормозить историю, но она упрямо прет вперед, прорываясь через твои преграды. Все они – просто кусок мяса для льва, понимаешь? Только подгоняют, возбуждают аппетит.

– Предлагаешь позволить ей растоптать нас?

– Нет, – пожала плечами Зария. – Просто нужно ее обездвижить, а не ставить ей подножки. Я прошу решительных действий. Чем дольше мы сидим тут, тем дольше пребываем в неведении, и при встрече с Кьярой это не сыграет нам на руку.

Я завел пальцы в волосы и сжимал их, пока боль не стала нестерпимой. Думай, Эгельдор, думай! Сообрази хоть что-нибудь, мягкотелый ты ублюдок! Маркус был прав: нельзя привязываться к людям. Они так часто ошибаются, доставляют неприятности, уходят, причиняют боль... умирают. Раз за разом. Молодыми, старыми, детьми. Если будешь держаться за каждого человека, посчитавшего тебя не просто сосудом магии с полезными умениями, наполнишь страданиями всю свою долгую жизнь. Слышишь, Эгельдор? Ты даже свой внутренний голос слушать перестал, только и делаешь, что пытаешься удержать жизнь в их слабых телах. Люди не могут жить вечно, а ты – да. Убить могут и их, и тебя, но гораздо обиднее потерять века приключений и достатка, чем десятилетия, не правда ли? Позаботься о себе, не о них. Никто, кроме тебя, этого не сделает.

Зария, будто уловив сомнения, зародившиеся в моей голове, ударила ладонью по столу и встала.

– Тогда решено, – заявила она. – Подробности обсудим завтра. Ваше величество.

Меня все еще удивляло, что она кланялась Фабиану, но это всегда происходило так естественно, что никто другой, казалось, не считал это странным. Зария уже была в коридоре, когда Тристрам, последовавший за ней, наклонился к моему уху:

– Никто не видел того, что видел ты. Я прошу об одном: не позволь этому случиться снова.

По спине пробежали мурашки. Тристрам невозмутимо продолжил путь, оставив меня придавленным грузом воспоминаний, и хлопнул дверью сильнее, чем следовало, будто хотел привести меня в чувство.

О Семеро, ну почему это должен быть я?!

– Все они однажды уже не справились, – ответил Фабиан, хотя я был уверен, что не произносил вопрос вслух. – Вот и давят на тебя. Хотят выбраться из замкнутого круга.

– Они прекрасно знают, что я горазд затягивать петли, а не резать веревки.

– Может, они о тебе куда лучшего мнения, чем ты сам.

Я спрятал лицо в ладонях. Если бы не позволил Лорелее умереть в чужом теле и не разгневал Кьяру, мы могли бы общими усилиями отправить Зарию или Тристрама в прошлое еще раз, и еще – обладая нужными знаниями с самого начала, одержать победу возможно. Вот только они не поверили бы мне, не раскрой я тайну Кьяры на суде, и тогда все пошло бы по старому пути: я проснулся бы пьяным, не пошел бы на собрание, не узнал бы, что происходит в чародейской башне на самом деле, а Фабиан потонул бы в любви к жене. Петля затягивалась, мешала дышать. Сердце забилось, будто пытаясь вырваться из груди, в ушах застучало, мир перед глазами потемнел. Паника охватила меня, не оставив в покое даже кончики пальцев.

– Есть еще один вариант, – тихо произнес Фабиан.

Я распахнул глаза и повернулся к нему всем телом. Еще никогда я так сильно не желал, чтобы кто-нибудь забрал дело из моих рук и решил все без моей помощи. Он зажмурился, сжал губы в линию, напрягся. По его рукам побежали тонкие, едва заметные струйки тьмы.

– Сделай это, – протянул он ладонь, – забери. Ты прав, я вряд ли смогу верно направить их. Но если сложить наши силы, это точно поможет одолеть главу Гептагона. Хочу отдать их.

Я покачал головой. Фабиан не называл имени Кьяры, будто боялся, что это призовет ее плоть и кровь. Так же, как сначала я избегал и его имени.

– Ты умрешь.

– Пусть. Забери и мою жизнь, если это поможет.

– Не стану.

– Пожалуйста, Эгельдор.

Казалось, я обрел дом, а Фабиан взял кувалду и принялся безжалостно крушить его. Вив дала бы королю подзатыльник, услышь его речи. Своему королю. Нам не требовалась присяга, не нужны были слова вообще, чтобы поклясться ему в верности, но по той же причине он мог отвергнуть нас – никакие узы нас не связывали.

В ледяных глазах не промелькнуло ни капли страха.

– Если это будешь ты, я не против. Я доверяю тебе.

А не следовало бы. Учили тебя в детстве: не водись с чародеями, и что теперь? Вверяешь ему свою судьбу, словно не обманывал он и не предавал.

– Не смей даже просить меня о таком, – выдавил я и, встав, стал ходить по кухне кругами.

Фабиан положил голову на ладони и смотрел на меня с явно неуместным умилением, будто его пес вдруг выучил новый трюк.

– Я уже большой мальчик, Эгельдор. Нельзя вечно слушаться своего чародея. Наступает пора, когда нужно взбунтоваться, – усмехнулся он, но в словах слышалось нечто большее, или я хотел так думать. – Так что я посмею. Прошу, молю... если хочешь, опущусь на колени. Ты должен это сделать.

Я поставил ладони на стол и сгорбился, как делал Фабиан, когда злился в зале совета, но не чтобы казаться грозным – руки дрожали не то от тревоги, не то от злости, и я пытался это скрыть.

– Я никому и ничего не должен, – произнес я медленно, почти по слогам. – Не был и не буду. Тем более тебе. Разговор окончен.

Каким бы непреклонным ни был мой тон, Фабиана это ничуть не тронуло. Когда я уходил, он с легкой улыбкой смотрел мне вслед – так, будто ждал, что я вернусь уже через минуту. И я хотел. Чтобы сбить это выражение с его лица.

Но не мог поставить их с Холденом в одну линию. С королем Солианских островов недомолвки следовало решать иначе.

К тому же Фабиан отбился бы от меня одним движением, как от назойливой мухи, которой почему-то предоставил кров.

Глава 15

Лицо Вивиан наконец-то стало казаться живым, ее перестало лихорадить, пот больше не выступал крупными каплями. После прибытия в Тэлфорд я заходил к ней трижды, но так и не смог просидеть подле постели больше минуты. Теперь же, когда смерть наконец выпустила юную наемницу из цепких лап – верно, вспомнив, что та служила ей верой и правдой, – я заставил себя задержаться. В комнате пахло травами и болезнью.

Краарис следовало учесть и другую заслугу Вив: благодаря ей идея напасть на короля приходила в голову немногим, да и те по пути к замку передумывали.

Хотя простому народу Фабиан нравился, благородное население Солианских островов не испытывало искренней симпатии к своему правителю. Он мог запугивать их и сдерживать, но в заточении вырастали самые ядовитые цветы. Добрые идеи способны жить лишь на свободе. Как только недовольство достигло предела, Фабиану понадобился защитник. И в этом деле Тени не было равных – она всюду следовала за хозяином, даже если тот об этом не догадывался. Или за жертвой. Смотря за что платили.

Вот только цена оказалась слишком высока, и на этот раз платить пришлось самой Тени.

Я погладил Вив по распушившимся непослушным волосам, которые торчали в разные стороны. Смешные. Они пружинили, будто отталкивая руку, и я не стал настаивать.

– Ты ведь не посмеешь умереть, да? – прошептал я вслух, вглядываясь в бесстрастное лицо. – Еще совсем дитя...

Пухлые губы дрогнули. Внутри колыхнулось предчувствие, и я продолжил:

– Ты была ко мне добра, а я не отплатил тем же.

– Да, мог бы и поболтать со мной ради приличия, – ответил хриплый голос. Глаза Вив распахнулись, она с укором уставилась на меня. – Я только и делала, что развлекала тебя, пока ты лежал без чувств. А ты...

– А я спас тебя от неминуемой смерти.

– И я тебя.

– Квиты?

– Договорились.

Отвечать приходилось молниеносно. Пусть Вив не приставляла к моему горлу нож, казалось, в следующую же секунду она вытащит один из них из-под одеяла и метнет мне в глаз. Мы рассмеялись, но Вивиан была еще слишком слаба и закашлялась, почему-то с головой забравшись под одеяло.

– Зачем прячешься?

– Хочешь схватить мою заразу?

– Это яд, глупая, – хмыкнул я. – Кровью же мы не делимся.

Вив глянула на меня, и я заметил, что в ее глазах плескалась тревога. Я тут же раскрыл ее, почуяв неладное. Красные капли на темно-зеленой ткани едва виднелись бы, будь их несколько. Но ими оказался усыпан весь край одеяла – словно россыпь бисера выложили в причудливый восточный узор.

– Давно?

– Как очнулась. – Я взглянул на Вив с такой строгостью, что она вжала голову в плечи и спешно добавила: – Я проснулась где-то в середине ночи.

Потерев виски, я попытался успокоиться. Прежде такое уже бывало, и я знал, какие снадобья следует принимать. Восстановиться после длительного отравления непросто, но отчего-то во мне теплилась надежда, что Вивиан пройдет этот путь быстро и легко. Молодость прощала многие ошибки, почему бы ей не закрыть глаза и на эту?

Я покачал головой:

– Меня все равно не заразишь. – Вивиан прищурилась, но не стала спрашивать, в чем причина моей уверенности. Я почти скулил, хотя пытался ее отругать: – Зачем ты полезла, а? Пусть подох бы, если так суждено. Может, давно пора.

– Правда думаешь, что боги решают, когда тебе умереть? – Она приподняла одну бровь, сделав тон исключительно снисходительным. – И кто из нас глупый? Вера нужна, чтобы жить и видеть смысл и цель. Чтобы компас внутренний работал исправно. А смерть мы находим сами.

– Или нам помогают другие, – уточнил я.

Вив поджала губы. Пальцы крепче ухватились за одеяло и вновь подтянули его до лица. Я никогда не отличался любовью к детям и уж тем более к подросткам – проклятый возраст, вытаскивающий наружу худшее, – но при взгляде на Вив ощущал что-то теплое и почти отеческое. Может, так ощущалась благодарность.

– Прости, – прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Непривычное, почти забытое слово слетело с губ с трудом, будто цепляясь за них. – Я должен был настоять, чтобы ты осталась, и не подвергать тебя опасности.

– Смеешься? – Казалось, Вив была оскорблена. – Откажи ты, я бы все равно нашла способ увязаться следом. Не рассказывай мне об опасностях, Эг. Обычно мир пугают мной, а не наоборот.

Я невольно выдвинул голову вперед.

– Как... как ты меня назвала?

Вивиан замялась и подняла взгляд к потолку, будто вспоминая, что только что сказала.

– А, это... Да я все никак не могу выдумать, как бы звать тебя покороче, а то на полном имени язык заплетается – и это на трезвую голову! Эг, Гели, Дори... не могу выбрать.

– Какая пошлость, – скривился я. – Лучше просто «многоуважаемый господин».

– Ага, щас! – Вив поднялась на локтях и вздернула подбородок. – Может, «многозаносчивая задница»?

– А Вив – это сокращение от «виверны»?

Будто позабыв о болезни, она рывком села и метнула в меня подушку. Я мысленно поблагодарил тех, кто отнял у нее ножи, но увернуться не успел. В нос ударил запах лечебных мазей. Вив улыбалась так широко, что сухие губы треснули и крошечная бусина крови упала на подбородок.

– Ну все, не переусердствуй. – Я вернул подушку на место и чуть надавил на плечо Вивиан, чтобы уложить ее в постель. – Называй как хочешь.

– До...

– Кроме Дори. И Гели.

– «Эй, ты» подойдет? – уточнила она, поиграв бровями.

Я кивнул, приготовив снадобье и поднеся его ко рту Вив. Она послушно выпила густую жидкость и, судя по всему, подавила рвотный позыв. Меня еще в детстве научили: чем действеннее лекарство, тем более мерзкое оно на вкус, и этот принцип почему-то был непоколебимее, чем любое другое знание в моей жизни.

Дождавшись, когда Вивиан уснет и перестанет бормотать всякую чушь, я вышел из ее покоев.

– Чего улыбаешься?

Я вздрогнул и прикрыл рот ладонью. Улыбался? С чего бы?

– Напугал? – неверно истолковал мою реакцию Тобиас. Он держал руки за спиной и чуть наклонился, пытаясь то ли извиниться, то ли заглянуть мне в лицо. – Думал, это я глух на одно ухо, а не ты.

Мои глаза невольно распахнулись от изумления. Вот почему он так себя вел! Почему не слышал меня на стене, когда я подкрадывался со спины. Почему стражники...

– Во время битвы за острова?

– Еще в детстве, – пожал плечами Тоб. – Но на войне получил по голове пару десятков раз, и стало хуже.

– Поэтому ты такой настырный?

– Ты каждый раз произносишь это по-разному, и я никак не пойму, хорошее это качество или нет.

Я тоже не понимал. Тобиас вызывал во мне странные чувства: поначалу хотелось использовать его, чтобы выведать секреты короля, потом я просто смирился с его присутствием, а теперь будто желал, чтобы его лицо мелькало поблизости, хотя и не нуждался в его помощи или присутствии. Стражник, который меня не защищал. Помощник, не принесший ни одной полезной вести. Один из многих людей, живущих на Солианских островах, но единственный, кто – по нелепой случайности – знал, что мои попытки курить табак всегда проваливались. Тот, кто связал нас, хотя не был исключительным. Впрочем, может, смысл именно в этом: король, чародей и наемница – и без того слишком пестрое общество. Оно нуждалось в ком-то, кто сделает все проще и приземленнее, напомнит, чем живут обычные люди. Конфликт, пустивший корни в далекой чародейской школе, Тобиаса не затрагивал, но все равно волновал. Он готов был биться, чтобы престарелые родители обрели крышу над головой, а сам он перестал жить в позоре, который по глупости на себя навлек, и вновь обрел друга.

Мы не в Эмеррейне. Вокруг нас люди, не боги. Бессильные перед магией и заговорами, но страдающие от них больше прочих. В первую очередь об этом следовало помнить Фабиану, затем – мне.

А уж вместе мы напомним остальным.

– Не скучаешь по стене?

Тобиас фыркнул так, что коридор едва не затрясся.

– А что, нравилось ко мне приходить?

– Знаешь, при первой встрече я подумал, что ты придурок, – пошутил я.

– И?..

– Да все, – пожал я плечами. – Так и думаю.

Тобиас с размаху ударил себя в грудь и рухнул на колени, изображая самый страстный поклон, что я видел.

– Я тронут, ваше сиятельство! Вы так добры ко мне, право, не стоит!

– Вы чем там занимаетесь? – послышался крик из-за двери.

Тобиас вскочил, приоткрыл ее и просунул голову в образовавшуюся щель. Что бы он ни сказал или изобразил, Вив в ответ со свистом вздохнула – не то от возмущения, не то от удивления, – и Тобиас с ехидным видом выскользнул в коридор, закрыв за собой дверь.

– Ты с ней поаккуратнее, – посоветовал я. – Всадит нож меж глаз и не поморщится.

Неожиданно мечтательная улыбка озарила его лицо, и мысли о Вив, казалось, унесли Тобиаса далеко от тэлфордского замка.

– Не боишься?

– Ну, скорее... – протянул он, дернувшись, чтобы посмотреть за плечо, но дверь оставалась неподвижной. – Знаешь, я прошел столько битв, а все равно кажется, что эта мелкая во сто крат сильнее. Я как неоперившийся птенец рядом с орлицей – по сути то же, но не могу прыгнуть выше головы.

Он почесал затылок и опустил взгляд, будто понял, что поделился чем-то лишним. Я и сам едва не отвернулся в поисках того, за что можно было бы зацепить взгляд: откровенность Тобиаса если не смущала, то уж точно сбивала с толку. Но люди так делают – говорят о чувствах. А под куполом мы с ним были равны – просто люди, встретившиеся у двери той, за кого переживали. Тобиас лишь по привычке ощущал мое превосходство; протяни он руку, я не увернусь, а пожелай ударить, может, и всю дурь из меня вышибет.

– Это нормально, – выдохнул я тихо. – Признаться, рядом с ней я чувствую себя так же.

Тобиас нерешительно поднял взгляд, но промолчал.

– Быть может, ты сможешь напомнить ей, что иногда стоит ослабить хватку. – Я подошел к Тобиасу, положил руку на его плечо и чуть задрал голову. В светло-зеленых глазах застыло отражение красных радужек. – Сможешь показать, что она не только Тень, но и Свет. Одно не существует без другого.

Тобиас смущенно улыбнулся.

– Она и без того сияет ярче солнца.

Я усмехнулся. Да видят Семеро, я желал им добра. Без сомнений, они увяжутся за нами, как только наметится встреча с Кьярой. От желания усадить их под замок пришлось отмахнуться – они прорубят себе путь наружу даже в пещере. А потом голову мне проломят за дерзость.

Той ночью тьма, клубившаяся в небесах над материком, добралась, быть может, не до Тэлфорда, но до моих снов.

В окутанной мраком комнате стояло кресло из красного дерева. Я такое уже видел – каждый день на него опускался тот, чьего одобрения я жаждал и на кого хотел равняться, полагая, что всеобщий страх означает его независимость от других. Но я ошибался.

Маркус зависел от людей больше, чем кто-либо. Ему важно было, чтобы о нем помнили и говорили, чтобы его боялись и им восхищались. А если этого не происходило, он делал все, чтобы это исправить. Поначалу я желал обратного, но вскоре невольно перенял привычки Мастера и начал пугать людей забавы ради. Это делало меня хуже в их глазах, но лучше в собственных – так я думал, опускаясь все ниже и ниже, пока не достиг дна, от которого сумел оттолкнуться.

Великий и Ужасный, Маркус Азиор – два имени, звучавших для меня одинаково. Второе произносили куда реже, да и сам Маркус старался его избегать, будто оно напоминало о чем-то, что он желал забыть. Но в минуты гнева я кричал его что было мочи, срывая голос до хрипа. Самого Мастера в эти моменты рядом, как правило, не было.

Вот и теперь он восседал в любимом кресле, глядя на меня с нескрываемым разочарованием. За годы я привык к нему, но не перестал невольно вжимать голову в плечи.

– Я говорил, – начал он; голос эхом разнесся по невидимой комнате, – что нельзя к нему привязываться. В прошлый раз я оградил тебя, но в этот... надеялся, хоть теперь ты справишься сам.

Пока я искал слова, чтобы упрекнуть Маркуса в перекладывании вины, он продолжил:

– Из-за того, что ты размяк, моя дочь теперь мертва.

– Она сама пошла на риск, подчинившись матери, – ответил я. Голос дрогнул, перешел на шепот. – Уверен, она давно поняла, что у Кьяры нет благих намерений.

– Ты знаешь ее. – Маркус звучал так, будто в этот самый момент его сердце разорвалось на мириады частиц. – Она не поняла.

– Тогда эта участь все равно должна была ее постигнуть.

Он оскалился, поднял руку с тростью, которую тьма вложила ему в руку, и с силой ударил ею об пол. Пошла рябь, зашатались предметы, очертания которых я и так едва улавливал, меня потянуло к земле, словно сами небеса давили на плечи, заставляя опуститься перед Мастером на колени. Но я еще держался.

– Ты смеешь улыбаться, пока ее пепел гуляет по миру, а душа не может упокоиться! – рычал Маркус. – Ты обрек ее на муки!

Мне с трудом удавалось сохранять самообладание, но желание устоять перед натиском Мастера было так велико, что я держался из последних сил.

– Если она и правда не отказала матери ни в одной просьбе, уверен, ей приходилось делать вещи и похуже.

– Ты обрек на погибель меня.

Я нахмурился и склонил голову набок.

– Ты делал так сотни раз.

– Я учил тебя.

– И я, как видишь, научился.

Из груди Маркуса начали вылезать похожие на щупальца тени. Они клубились, будто искали цель, которую желали поглотить, пока наконец не уставились на меня.

– Разве я просил тебя идти к Кьяре или совершал поступки, которые делали вашу встречу неизбежной? – уточнил я уже увереннее. – Это ты пошел к женщине, от любви к которой сгораешь веками, зная, что ей противен даже звук твоего имени. Ты открылся той, кто ненавидит тебя всей душой и, верно, поэтому пользовалась вашим ребенком как оружием. Я не приводил тебя в Ателлу и не стучал за тебя в дверь. Научись брать ответственность за свои ошибки.

– Моя главная ошибка – взять в ученики тебя.

Внутри похолодело. Я не питал иллюзий, что Маркус любил меня как родное дитя, не думал, что он считал меня самым способным своим учеником, – просто я был достаточно разбит, чтобы он мог собрать из осколков ту картину, которая его устроила бы. И все же от его слов мысли на миг затуманились.

– И умереть, – добавил я, пытаясь натянуть на лицо наглую ухмылку. – Как там, на той стороне? В Эмеррейн тебя, похоже, не взяли.

Маркус вскинул подбородок.

– Скоро узнаешь.

Я проснулся в поту, задыхаясь, и впервые за долгие годы заставил себя надеть что-нибудь для сна – боялся замерзнуть насмерть. Тело била крупная дрожь, я перестал чувствовать собственные пальцы, и провалиться хотя бы в легкую дрему оказалось непосильной задачей. Пришлось собраться, надеть самые теплые вещи, завалявшиеся в шкафу, и спуститься в лабораторию – там среди ночи хотя бы было чем заняться.

К удивлению, скоротать время в лабиринтах подземелья пришло в голову не только мне: на заваленном книгами и свитками столе Тристрам пытался отыскать что-то, судя по его виду, невероятно важное. Зария стояла рядом с пером в руке, в любой момент готовая записывать.

– Чем заняты? – поинтересовался я, плотнее кутаясь в накидку. Тристрам вздрогнул и заметался, будто его застали за чем-то непристойным. – Это не худшее, что вы делали на моем рабочем месте. В этот раз тебе не о чем беспокоиться.

Он громко выдохнул и усмехнулся. Зария на мое появление не отреагировала.

– Мы нашли неточность в твоих записях, – с укором заметила она. – Если допустить ее, все пойдет насмарку.

– И какую, позволь узнать?

Зария протянула мне лист, на котором я совсем недавно описал приготовление зелья, которое делал однажды для Маркуса. Писал по памяти – все снадобья держал в голове, чтобы не провоцировать воришек и не облениться самому. И прежде она меня не подводила.

– Не вижу проблемы, – произнес я, пробежавшись взглядом по знакомым строчкам.

– Здесь. – Зария ткнула в название растения обратной стороной пера. – Это слово очень старое и означает сразу несколько трав из одного семейства. Ты помнишь, какую именно использовал?

Я открыл рот, чтобы ответить, но с языка не слетело ни слова. Не помнил. Казалось, впервые я засомневался в том, на что способен мой разум, и впервые цена ошибки оказалась так высока, что я не желал делать вид, будто в этом нет моей вины.

Пришлось затолкать гордость поглубже и присоединиться к Тристраму. Зария вскинула брови, заметив мое рвение, но уже через мгновение вернулась к делу и не стала тратить время на замечания. Во времена учебы в Ателле я был бы благодарен ей за такой подход. Мы – Верховный, преподававший ботанику, и Верховный, считавшийся лучшим зельеваром – изучали свойства трав (известных со времен, когда почти все боги ходили по земле на своих двоих) так, будто видели их впервые. Тристраму потребовались часы, чтобы найти в замке солианского короля нужные книги, и еще больше времени предстояло провести, просматривая их страницы.

Мы разучились быть людьми. Забыли, что от чтения в полумраке глаза устают, а от отсутствия сна сильно ломит тело. К утру от прежнего запала осталось лишь воспоминание, и мы с трудом держали глаза открытыми – что уж говорить о внимательности и скорости.

– Вот оно! – не веря прошептал Тристрам, а затем повторил громче: – Вот оно! Я нашел!

Мы бросились к нему и горящими глазами уставились на находку. Я ощутил прилив сил, и пусть продлился он недолго, этого хватило, чтобы отыскать нужный бутылек на полках. Я внимательно рассмотрел травы, ради которых мы так рисковали, отправившись на Снеодан, и мысленно поблагодарил Семерых, что не ошибся в записях – значит, Вив пострадала не напрасно.

– Тут хватит на две порции, – подытожил я спустя потраченное на расчеты время. – Начнем сейчас или передохнем?

Зария взглянула на меня почти обиженно и принялась освобождать стол для дальнейшей работы. Раньше я скривился бы от отвращения, узнав, что придется объединить усилия с ней, но теперь это не вызывало отторжения – более того, ее помощь оказалась даже более полезной, нежели Тристрама. Дело в собранности: там, где он задумается и засомневается, Зария будет действовать решительно и точно.

– Ты прирожденная помощница, – не сдержался я.

– Будешь много болтать – зашью рот, – тут же отрезала Зария. – Уже по горло сыта твоими шутками.

– Вообще-то я совершенно искренне.

Я чуть поклонился, выражая почтение. Зария толкнула меня в плечо, чтобы вывести из равновесия, но я все равно заметил, как дрогнул краешек ее губ.

Лишь к середине дня – хотя как высоко было солнце, я мог лишь предполагать – мы разлили зелье по бутылькам. Неоднородная темно-зеленая жидкость переливалась и пузырилась, будто готовясь вот-вот вытолкнуть пробку и выбраться наружу.

Мы переглянулись. Столь многое ощущалось в этом моменте: страх перед встречей с Кьярой, усталость после бессонной ночи, удовлетворение из-за решения очередной, пусть и крошечной, проблемы. Но ярче всего – предвкушение того, что справедливость наконец восторжествует. Хотя никто не знал наверняка, на чьей стороне правда.

– Радует, что у нас есть право на ошибку, – произнес Тристрам, укладывая бутыльки по двум разным сумкам.

– Но вторую ошибку она нам не простит.

Глава 16

Ателла, 866 год от Седьмого Вознесения. Любой из шести миров. За три дня до того, как Эгельдор отправится в мир седьмой

Все летело в бездну.

Стены Ателлы стояли крепко, и в небе почти не виднелось дыма и тьмы, но мы понимали, что он идет. Больше нечего было рушить – я не знал ни одного рынка или порта, до которого обезумевший король еще не добрался. Почему-то оставив чародейскую школу напоследок, он с наслаждением проходился по мелким городам и деревням в округе, пока те не становились похожи на пепелища. Подобная жестокость даже мне была чужда.

Ярость Фабиана из династии Миррин не затронула только Тэлфорд – остров, на котором он родился и вырос и который перешел ему по наследству вместе с амбициями отца. Даже то, что остальные одиннадцать Солианских островов давно находились в его власти, короля не остановило – видно, они были лишь очередными клочками земли, которым суждено погибнуть от его руки.

Разбитое сердце кровоточит пуще раненого. Ни один меч или яд не приносит той боли, что потеря любимых. Я не знал – слышал, что говорят, будто личное горе способно уничтожить не только человека, но и все вокруг него, если ударить в нужный момент. Но меня били столько раз, что я совсем разучился понимать разницу. Так, впрочем, проще.

И все же замечать чужую боль я продолжал.

Дети боялись. Старшие студенты защищали младших, помогали, но в их глазах я видел, казалось, лишь больше страха – они понимали, к чему все идет. Ведь если не устоит Ателла, надежды на остальных рассеются, как прах наших братьев и сестер, которым не повезло встретиться королю чуть раньше.

Я шел в кабинет Томико. Она должна была составить список зелий, которые мне следовало приготовить, если найдутся ингредиенты, и передать предназначенный Тристраму список припасов, которые требовалось отнести в убежище, где прятались юные чародеи. На улице и в здании царила удушающая тишина. Как перед грозой – знаешь, что рядом вот-вот сверкнет молния, а на землю упадут крупные капли, но пытаешься ухватиться за последние мгновения спокойствия.

Лорелея сидела на полу у стены, спрятав лицо в коленях, и тихо всхлипывала. Из-за спешки я поначалу не обратил внимания, затем решил, что не стану останавливаться, но спустя еще пару шагов замер. Странное предчувствие потянуло меня назад. Лорелея не стала бы рыдать у всех на виду – быть может, в гордом одиночестве и за сотней дверей, но не там, где ее легко обнаружить. Не стала бы показывать, что она слаба. Мать учила ее демонстрировать силу, а сама Лорелея добавляла – лучилась добротой и участием. Публичное унижение? Ни за что.

Я навис над ней в молчании. Что ж, если подумать, перемены в характере в нашей ситуации – меньшая из странностей. С такой матерью, как у нее, Лорелея должна была давным-давно обезуметь и развлекать зевак в бродячем цирке, а не преподавать мастерство иллюзий. На ее месте я бы даже выбрал безумие. Но, к счастью, моя мать была милейшей женщиной, которая, к сожалению, не могла поддерживать в себе жизнь веками, поэтому ушла преждевременно и в мучениях.

– Мне страшно, – прошептала Лорелея не своим голосом. Я вздрогнул и даже оглянулся, чтобы отыскать другой источник звука. – Я такая дура...

Я не мог совладать с лицом: брови взлетели, потом сдвинулись у переносицы, ехидная улыбка сменилась приоткрытым в безмолвном удивлении ртом, я щурился и распахивал глаза – столько эмоций разом вызвало ее признание.

– Кьяра говорила, что все будет иначе, – продолжала Лорелея. Знала, что кто-то рядом, но, наверное, не догадывалась, что именно я решил сыграть роль неравнодушного. – Что теперь делать? Я так виновата, так виновата, ни за что Семеро не простят мне... Его надо остановить, что-то сделать... Боги... Молю, пожалуйста...

– И давно ты зовешь мать по имени? – насторожился я.

Лорелея вскинула голову и посмотрела на меня полными ужаса... и абсолютно незнакомыми мне глазами. Я невольно опустился перед ней на колени, вглядываясь в лицо, которое видел так много раз, что заучил до каждой веснушки, но от него веяло холодом и страхом. На миг наша общая проблема отошла на второй план – столь разительная перемена не могла не вызывать любопытства.

Она не отвечала. По щекам текли слезы, похожие на кристаллы льда, но Лорелея затихла – может, и правда не слышала моих шагов, а теперь застыла в тисках стыда, обдумывая, какое оправдание прозвучит лучше. Даже двигаться перестала. Я не мог отмахнуться от странных ощущений при взгляде на Верховную, не в этой ситуации; внутри все кричало, чтобы я выяснил правду, иначе пожалею. Предчувствие, разумеется, обманывало меня прежде, но, пожалуй, никогда не было так сильно.

Я медленно стянул с руки перчатку, отбросил и потянулся к лицу Лорелеи, холодной и недвижимой, подобно статуе. Чем ближе я становился, тем менее знакомой она казалась – глаза слегка меняли разрез, мелькали чужие губы, пряди выбивались из аккуратной прически. Я без остановки моргал, чтобы понять, чудится ли мне, но при соприкосновении с кожей Лорелеи руку как огнем обожгло, и я отпрянул. Взглянул снова – все в порядке. Просто Лорелея, которая, верно, перестала себя сдерживать, думая, что ее никто не видит.

Все мы безумцы. Не мне ее осуждать.

К тому же были дела поважнее.

Я поднялся на ноги и уже повернулся, чтобы уйти, оставив ее наедине с непростыми чувствами, как вдруг Лорелея вновь заговорила:

– Не верю, что он делает это из-за жены.

Столько горечи и боли прозвучало в этих словах – похоже на нее. Сострадать и горевать по несчастным ей свойственно.

– Почему же?

– Он не любит ее и никогда не любил, – еще тише пояснила Верховная. – При взгляде на нее его глаза всегда холодны, даже если она просыпается в его жарких объятиях.

Я хмыкнул.

– Говоришь так, будто сама с ним спишь.

Лорелея резко подняла взгляд. Теперь уже она огляделась, точно хотела убедиться, что мы одни, а затем попыталась изобразить безразличие и отмахнулась от моих слов.

– Просто... фантазии.

– Хоть тебе и нет равных в иллюзиях, не замечал такой страсти к выдумкам. Чудо, что спустя столько лет ты все еще можешь меня удивить.

– Все мы только и делаем, что выдумываем. И поклоняемся ложным идолам. – Лорелея потерла глаза и, оттолкнувшись руками от пола, поднялась. Голос ее стал тверже и увереннее. – Пока не поймем, что нас обманули.

– Забыла, что говорится в Семиглавии?

Лорелея гордо расправила плечи, хотя губы ее все еще дрожали.

– Я знаю его наизусть.

– Тогда что насчет «прежде веры в Семерых обрети веру в себя и близких»? – Я начинал злиться. Пока она придумывала поводы для самобичевания, мы все работали в поте лица, чтобы хоть кто-то сумел уцелеть. К моменту, когда он доберется до Ателлы, нам стоило быть готовыми к обороне башни, а в таком состоянии Лорелея едва ли могла внести достойный вклад. – Если все же забыла, пойди к маменьке. Она быстро найдет кнут, чтобы напомнить, в кого тут нужно верить.

Кто-то приближался размашистым, тяжелым шагом – в тишине опустевшей башни звуки больно били по ушам, пробуждая задремавшую в груди тревогу. Я попытался успокоиться, заверив себя, что бродить по коридорам мог только Тристрам, но по-настоящему выдохнул, лишь услышав его голос. Он прозвучал чуть раньше, чем длинные русые кудри вынырнули из-за угла.

– Долго будешь возиться?

Я взглянул на Лорелею с нескрываемым пренебрежением, но Тристрам, верно, этого не заметил – скользнул по нам взглядом и пропал в своих мыслях. Губы его едва заметно двигались, словно он что-то подсчитывал. Я и правда задержался, потратив самое ценное, то, чего у нас почти не осталось, – время.

Молча последовав за Тристрамом, который призывно махнул рукой и уже исчез за поворотом, я запретил себе оборачиваться, но невольно прислушался. Шорох платья Лорелеи, сбивчивый шепот. Казалось, она вновь прислонилась к стене и сползла на пол. В самый последний момент, когда еще чуть-чуть, и я совсем потерял бы возможность снова на нее взглянуть, я едва повернул голову – и краем глаза увидел, что Лорелея сдавила собственную голову пальцами, будто хотела ее раздавить.

– Дура, – уже отчетливее прошептала она, и пропитанные ненавистью слова разрезали воздух: – Лучше бы я и правда умерла.

* * *

Мы собирались отправиться в Ателлу этим вечером.

Обсудили все до мельчайших деталей, хотя знали: что-нибудь наверняка пойдет не по плану. Разобрали варианты развития событий, которые приходили в голову. Приготовили яд для кинжалов, снадобья для восстановления сил, деньги для побега и даже бутылек с зельем для пробуждения магии Фабиана – на крайний случай.

И все равно с самого утра не могли найти себе места.

Наш визит не станет для Кьяры неожиданностью, не застанет ее врасплох, не даст нам преимущества, но его нельзя было избежать, иначе однажды она потеряла бы терпение и заявилась в обитель Фабиана. Жаль, что ученики чародейской башни могли пострадать, но их были десятки, а жителей островов – тысячи.

Нам придется заявиться в обитель главы Гептагона и сделать вид, что при виде нее у нас не трясутся колени.

И плюнуть в морду лицемера Холдена.

Хотя какое уж тут «придется» – это я очень даже с удовольствием.

Единственное, насчет чего у нас даже не было предположений, – чью сторону приняла Томико. Преподавательница телесных и внетелесных практик могла стать серьезной преградой на пути к нашей победе и с тем же успехом могла ей поспособствовать. Такая союзница – преимущество. Вот только ее лицо всегда непроницаемо, голос ровен, а суждения до омерзения объективны, и оттого не получалось предположить, были ли в ней зачатки совести и чувства справедливости.

Вивиан, под чутким присмотром Тристрама, успела оправиться от полученной раны и храбрилась, ежедневно изнуряя себя тренировками. Никто не сумел ее остановить, даже король. В день отъезда я нашел ее лишь после полудня, насквозь мокрую и жадно хватающую ртом воздух. Где-то неподалеку при этом всегда ждал Тобиас с тряпками, кувшинами с водой и снаряжением, которые могли бы понадобиться наемнице. Он смущался, чувствуя на себе мой взгляд, но выдерживал натиск и не двигался с места, напряженно следя за каждым движением Вивиан. Когда меч выпал из ее руки из-за внезапной судороги, он тихо выругался и дернулся, чтобы броситься на помощь, но я успел задержать его.

– Дай ей минуту.

Вивиан с усилием сжала пальцы в кулак, чуть слышно застонала от боли, разжала и повторила с десяток раз, пока мышцы не перестали беспорядочно сокращаться, а затем подняла с пола меч и продолжила поединок. Полминуты – и противник лежал на лопатках.

– И как я должен жить, зная, что в самый неподходящий момент может произойти это? – вспылил Тобиас, выталкивая слова через зубы. Щеки раскраснелись, дыхание стало горячим, почти обжигающим. – Мне нужно к его величеству.

– Тоб...

Он не дал договорить: рванул в коридор, бросив все, что держал, мне под ноги. Длина его ног значительно превосходила мою, так что догнать Тобиаса мне удалось только у дверей короля, и то лишь потому, что стражники не сразу пустили его к самому важному человеку в замке, снова зарывшемуся в гору бумаг.

Ледяные глаза сверкнули как-то тепло, с добротой, несмотря на бесцеремонное появление некогда разжалованного воина. Казалось, Фабиан совсем не удивился и даже обрадовался нашему прибытию, хотя я не видел в этом и капли логики – на остальных напряжение из-за предстоящего дела влияло иначе.

– Я иду с вами, – твердо заявил Тобиас.

Стражников побеспокоил тон гостя, но Фабиан приказал им покинуть пост и слегка улыбнулся, покачав головой.

– Ты остаешься.

– Я столько битв с тобой прошел! Думаешь, не выдержу еще одной? Подведу тебя? – не унимался Тобиас. – Я верен своему правителю со дня клятвы. Жизнь отдам, чтобы его защитить. И место мое – там, где ему грозит опасность.

– Потому я и прошу тебя остаться.

Фабиан встал с кресла, медленно обошел стол, будто наслаждаясь недоумевающим взглядом старого друга, и протянул ему большой конверт с замысловатой сургучной печатью. Тобиас не спешил принимать его, ожидая объяснений.

– Возьми.

– Что это?

Видно, Фабиан надеялся, что не придется произносить этого вслух, а потому сломал печать и, достав из конверта указ, показал Тобиасу. Хотя «показал» – мягко сказано. Скорее прижал исписанный лист к его носу, чтобы тот не сумел отвертеться.

– Он хоть читать-то умеет? – вставил я.

Фабиан взглянул на меня с укором, но улыбнулся.

Глаза Тобиаса бегали по строчкам, казалось, уже в сотый раз, когда он наконец подал признаки жизни, почти беззвучно прошептав: «Ни за что». Король положил руку на плечо старого друга и сжал, заставив того поднять взгляд.

– Ты нужен мне тут, – уже тверже произнес Фабиан.

Тобиас скривился, будто к носу поднесли что-то тухлое.

– Ты безумец.

– Послушай...

– Как тебе это только в голову пришло? Ни за что! – Тоб скинул с себя тяжелую ладонь и сделал два шага назад, но я остановил его выставленной вперед ногой. – Я не посмею.

– Я же не предлагаю тебе взять трон силой, – усмехнулся Фабиан. – Видишь, тут есть подписи всех членов совета. И моя.

Потребовалось время, чтобы Тобиас привел мысли в порядок. До тех пор он кругами ходил по комнате, что-то нашептывая, с ужасом в глазах и сжатыми до побелевших костяшек пальцами. Да и очнулся лишь потому, что в дверях появилась Вив, тяжело дышавшая из-за переживаний и спешки.

Когда Фабиан озвучил желание сделать Тобиаса королем, совет в полном составе рассмеялся ему в лицо. Но нынешнему правителю было что ответить: никто из них, как он считал, не заслужил этого места. Ни один из них не бился с ним бок о бок на любом из одиннадцати островов – лишь пожинал плоды разросшейся казны. Никто не жил среди простых людей, вынужденных выращивать еду, чтобы не умереть с голоду, – они покупали яства из-за морей потому, что местные отборное мясо и лучшее вино успели им наскучить. И уж точно никто не смирился бы, лиши король их звания и жалованья, – подняли бы бунт, желая залатать раненое самолюбие.

Фабиан не покинул зал – и не дал другим, – пока не убедился, что совет понял его мотивы. И пока каждый присутствующий не поклялся поддержать нового правителя, если тому суждено взойти на трон.

Он понимал, что клятвы весили легче пера. Но местные богачи не знали о куполе, который защищал Тэлфорд, и не представляли, что я лишен своих сил, – это позволило разыграть небольшую сценку, заставившую их считать, что невыполнение обязанностей обернется страшным проклятием. Я обещал им отсыхание некоторых органов, уродливое потомство и неудачи во всех делах – судя по испуганным лицам, этого было достаточно.

До первого смельчака, который решит проверить, конечно.

Тобиас несколько раз открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Вив, наблюдавшая за немой картиной со сдвинутыми бровями и закушенной губой, решила взять все в свои руки: в несколько шагов она преодолела разделявшее их расстояние и набросилась на Тобиаса с крепким поцелуем. Для этого ей пришлось прыгнуть и обвить ногами его талию – разница в росте мешала спонтанному проявлению чувств. Мы с Фабианом невольно переглянулись, ощутив неловкость и желание оставить их наедине.

– Это не потому, что тебя могут назвать королем, – объяснила Вив, прервав поцелуй. – За нынешнего я еще поборюсь.

Тобиас аккуратно опустил ее на землю, теперь, казалось, и вовсе сходя с ума от переизбытка эмоций.

– Не воспринимай все так серьезно, – попытался успокоить его Фабиан. – Это не значит, что ты завтра же сядешь на трон. Я все же надеюсь вернуться живым.

– Однако сделал это, – Тобиас указал на лист в руках короля. – Значит, боишься, что можешь отправиться к Семерым.

– Мы рисковали сделать это тысячу раз, Тоб. Вместе и порознь. Разница лишь в том, что теперь я переживаю не только за себя, но и за всех, кто живет на островах, и не хочу, чтобы они стали жертвами междоусобных войн. Выход один – преемник. Раз уж боги не дали мне сына, тебе придется исполнить его роль.

– Только слюни не пускай, – взмолился я. – А то стоит Вив войти в комнату, ты...

Но Тобиас меня не слышал. Он упал на колени, обхватил ноги Вивиан и торопливо зашептал:

– О Семеро, прошу, пусть у нее получится защитить короля, а он не подвергнет ее такой опасности, из-за которой мое сердце навеки укроет тьма! Пусть острова не лишатся законного хозяина и мне не придется посвятить жизнь служению народу, целиком и полностью зависящему от меня. Прошу, верните их и помогите им справиться с любой бедой, что может встретиться на пути.

– Спасибо, что не забыл позаботиться обо мне, – буркнул я.

Тонкие пальцы Вивиан коснулись подбородка Тобиаса, приподняли. Его взгляд засиял. Может, таким влюбленным другие Верховные видели Фабиана, когда в Тэлфорд прибывала Иветт, может, он так же крепко обнимал ее и так же часто справлялся о ее здоровье, но в моем мире Тобиас стал первым, кто показал, каково это.

Оттого находиться в их компании с каждой минутой становилось лишь невыносимее.

– Я бы попросил твоей руки... – заговорил Тобиас, но Вив не дала договорить.

– Но тогда я отрублю твою. Быстро учишься, щеночек.

Я хмыкнул. Не «дорогуша» – это что-то да значит.

Мы с Фабианом молча выскользнули в коридор, больше не в силах выдерживать атмосферу, царившую между этими двумя, и разошлись, чтобы завершить последние приготовления, условившись встретиться на пристани. Зария и Тристрам знали, что мы будем ждать там. Возможно, это были их последние минуты наедине.

Когда солнце потянулось к горизонту, я был уже на полпути к городским воротам. Хотел подольше посмотреть на море в одиночестве или не желал оставаться в стенах замка, где меня обуревало столько мыслей, что я едва справлялся с головной болью, – я не знал. Просто шел туда, куда вели ноги, внимательно всматриваясь в обычную жизнь Тэлфорда. Детей, игравших с бродячей собакой, матерей в грязных фартуках и стариков, перемывавших кости тем, кого давно не было в нашем мире. В почти высохшие лужи, отражавшие тусклое подобие неба. В то, как ветер трепал сухие ветви деревьев. Тишина, прерываемая смехом и редкой руганью работяг, и спокойствие, которое так редко доводилось наблюдать.

Хотел бы я, чтобы так все и оставалось.

Шум волн убаюкивал.

Бескрайние владения Нетрикс часто вселяли в меня беспокойство – слишком своенравные и непредсказуемые. С ними нельзя договориться, от них не убежать, их не задобрить. Нетрикс не принимала жертв; ее добыча – падаль, и чем больше гнили внутри, тем лучше.

С другими богами было проще. Лейфту хватало любви к человеку или делу, Оросу – напетой под нос песенки или нескольких ударов по струнам, Коддару – честности хоть в чем-то. Почтить Миохра помогал вкусный ужин или политый цветок. Редрами и Краарис питались кровью и ненавистью.

Нетрикс наказывала тех, кто относился к ее владениям без уважения. Любовь и внимание со стороны графа когда-то испортили Нетрикс жизнь – после смерти она тем более в них не нуждалась.

– Завораживает, да?

Фабиан прошептал это на выдохе, поравнявшись со мной. На нем были доспехи с выдавленным на груди солнцем с двенадцатью лучами, за спиной висели одни ножны, на поясе – вторые. Так его фигура на моем фоне казалась попросту громадной, будто взрослый воин взял в поход хилого сына-заучку. Если не ошибаюсь, так Вив нас называла.

– А ты куда набрал столько мечей? – Я изогнул бровь. – Только мешаться будут.

– Мне так спокойнее. Я не привык сражаться иначе.

– Виконт Дюваль бы поспорил.

Губы Фабиана дрогнули в горькой усмешке. Возможно, жестоко напоминать ему о том дне, но не следовало забывать, насколько разрушительны божественные силы и как легко потерять над ними власть.

– Завораживает, – все же ответил я. – Даже немного жалею, что, может, больше этого не увижу.

– Тебе не кажется, что мы слишком усердно готовимся к смерти?

Сзади прозвучал сердитый свист – прежде я не думал, что он таким бывает – и приказ, больше похожий на угрозу:

– Отставить плохой настрой! – Вивиан насупилась и занесла руку для удара. Я знал, что достанется мне. Облаченному в железо королю он не доставил бы неудобств, только повредил бы и без того больную руку Вив. – На вашей стороне лучшая наемница в мире, а вы!..

Удивительно тяжелый кулак встретился с моим плечом, и я взвыл от боли.

– И скромная, – усмехнулся Фабиан.

– Скорее честная, – исправила Вив. – Незачем скрывать правду.

Я растирал место удара, все еще поражаясь силе, которая скрывалась в ее маленьком тельце, но Вив лишь довольно приподняла уголок губ, умудряясь смотреть на меня сверху вниз, хотя была ниже на голову. Вдалеке за ее спиной появились Тристрам и Зария: они держались за руки кончиками пальцев и сделали полшага вбок, как только поймали мой взгляд. Захотелось отругать их, но теперь по иной причине, нежели прежде. Проклятье, разве им правда было дело до того, что я скажу? Глупые.

Мне следовало меньше навязывать людям свое ненужное мнение.

– Пока есть минутка... – Фабиан оглянулся, будто оценивая расстояние между нами и приближающимися союзниками, а затем снова взглянул на меня. – Позволишь мне небольшую вольность?

Я кивнул, даже не успев расслышать вопрос, – неловкий порыв тела под началом взволнованного разума. Фабиан медленно взял мою ладонь, едва касаясь, подцепил перчатку и стянул ее. Когда он делал это в прошлый раз, я знал, что следует его остановить, а он робел, боясь перейти границы, но теперь мы оба не испытывали сомнений. Когда стоишь перед обрывом, а ветер толкает в спину, переживать о подгоревшем хлебе не приходится – так же и я, предвкушая потери, был рад секундам единения без страха.

Большая и теплая ладонь Фабиана обхватила мою в крепком рукопожатии.

– Спасибо, – по слогам проговорил он. – Хоть я и не помню предыдущие разы, спасибо, что в этот ты был со мной. И остался.

В глазах едва ощутимо защипало.

– Прости, что не смог все предотвратить.

Фабиан быстро задышал, сжал мою руку сильнее, а затем резко притянул меня к себе и обнял.

Вдруг нестерпимо захотелось жить. И еще сотни раз взглянуть на море – то, что шумело за стенами, окружавшими Тэлфорд, и то, что плескалось в глазах его короля.

– Не извиняйся за то, в чем нет твоей вины.

Вив водила ногой по мокрому песку побережья, кашляя все громче: верно, по мере того как к нам приближалась пара Верховных.

– Ну неужели, недотрога, – улыбнувшись, пробормотала она себе под нос.

Я устремил взгляд к горизонту, хотя мысли остались прикованы к пристани, и вслушивался в шаги, пока справа не возник Тристрам. Он согнул колени, чтобы толкнуть меня плечом. В тот день мой рост явно доставлял всем неудобства. И чего это вокруг все такие великаны?

– Готовы? – чересчур весело поинтересовался он.

– Нет, – признался я.

Фабиан и Вив промолчали. Зария хмыкнула, не выразив энтузиазма.

– Тогда пора отправляться.

Глубоко вздохнув, Тристрам принялся за создание портала. Давалось ему это непросто: сделать пространственный разрыв таким, чтобы он перенес пятерых на большое расстояние, требовало мастерства и времени. Я не влезал – Тристрам достаточно умел, чтобы справиться, – но в какой-то момент все же с беспокойством взглянул на Зарию, подумав, что помощь не была бы лишней. Она покачала головой, отговаривая меня от вмешательства.

Фиолетовые искры отпрыгивали от краев разлома. На той стороне ничего не виднелось – Тристрам выбрал укромное место, из которого все мы сможем разойтись по позициям и ждать обговоренного сигнала, оставшись незамеченными.

Секунды шли, силы портала иссякали.

– Возьмитесь за руки, – приказал Тристрам. – Лучше, чтобы наши жизни были связаны, чтобы портал не посмел нас разъединить.

– Предупреждаю, – добавила Зария, наклонившись, чтобы посмотреть на Фабиана и Вив, – будет тошнить.

– Мы живем с Эгельдором под одной крышей, – отмахнулась Вив. – Хуже уже некуда.

Все рассмеялись. Возможно, громче и ярче, чем следовало, но из-за страха, что это наш последний повод для улыбки, шутка казалась невероятно остроумной.

Фабиан протянул мне перчатку, которую все это время держал в руке. Я бросил ее на песок перед собой, и ее утянуло под воду с первой же волной.

По какой-то причине Кьяра не боялась этого человека, а выводила его из себя раз за разом, хоть и знала, что неспособна его победить. Ей следовало бежать и не оглядываться, потому что потомок седьмой богини не уничтожит мир в седьмой раз – его сердце больше не полнилось злобой и болью.

И потому что седьмой чародей теперь был на его стороне.

Глава 17

Нашим временным убежищем и местом для встреч стала полузаброшенная лачуга на окраине Кетрингтона. Оказалось, Тристрам и Зария творили непотребства не только в укромных уголках Ателлы. Некая старушка за небольшие деньги следила за этим жалким домом, а за большие – держала в тайне личность его владельца. Впрочем, это объясняло, почему я поймал их лишь раз, а остальные и не догадывались о столь необычном союзе.

В Кетрингтоне с радушием принимали чародеев. Иначе им было не выжить: Ателла располагалась совсем рядом, и именно сюда стекались студенты старших курсов, желающие развлечься или подзаработать. Чародеи постарше и даже Верховные тоже часто заглядывали в местные таверны и лавки, а у фермеров и вовсе были многолетние договоренности о поставке еды в чародейскую башню. Кто-то из местных работал в Ателле на кухне и прибирался в комнатах: приходилось пользоваться их услугами, поскольку даже худшие чародеи слишком горделивы, чтобы выполнять такую работу.

Неудивительно, что горожане свято верили Гептагону. В наше отсутствие они могли смотреть на происходящее лишь глазами Кьяры, но нам повезло, что старейшая Верховная не считала достойным опускаться до уровня простых деревенщин. К тому же тьма, не пускающая в город солнечный свет, перестала рассеиваться – плотным облаком висела над Ателлой и Кетрингтоном, заставляя людей сомневаться в том, насколько Кьяра справлялась с охраной их поселения.

Общался с ними преимущественно Тристрам, а Зарию – по теперь уже известным причинам – изредка видели гуляющей по городу, и потому мы могли быть уверены, что люди нам доверятся.

Тристрам отправился к ним с неоднозначной просьбой и тяжелым мешком монет. Слухи распространились бы и без оплаты – кто не любил сплетни? – но мы должны были удостовериться, что все произойдет быстро и с должным шумом.

Из уст в уста начали гулять истории о том, что король Солианских островов обезумел из-за пропажи жены и направлялся в Ателлу, разрушая все на своем пути. Некоторые не на шутку перепугались, а несколько семей в тот же день отправились на север с минимумом припасов. Я поймал себя на мысли, что в предыдущие разы было точно так же – только я смотрел на бегущих в страхе людей с высоты башни, не имея ни малейшего понятия, что ждало нас всех на самом деле.

Видимость надвигающихся несчастий создавала Зария: несколько пустых ранней весной полей, заброшенных домиков за пределами города и пожертвованных нам запасов сена сожгли, чтобы дым на горизонте заставил Кьяру понервничать. Огонь было непросто контролировать из-за сильного ветра и обилия костров, но Зарии не пришлось делать это в одиночку – Тристрам быстро справился со своей задачей и поспешил на помощь.

Вивиан приступила к делу следующей: нашла у ближайшего фермера несколько крупных свиней и щедро заплатила за то, чтобы он забил их, разрезал мясо на мелкие куски так, чтобы казалось, будто их порвал дикий зверь, и слил кровь в сосуд. Мясо она раскидала преимущественно у городских ворот, а вот кровь вскоре оказалась повсюду: на топорах и мечах, хаотично разбросанных по дороге, деревьях, дорогах и даже домах. И если идея с кровью показалась отличной мне, использовать мясо было личной инициативой Вив. Она призналась, что подобное зверство испугало бы ее больше всего.

Я не знал, что случалось с ней в мирах, которые сгинули под лавиной горя Фабиана. Где ее настигла гибель? Держалась ли она за жизнь так, как теперь, или магия короля догнала ее прежде, чем Вив бросилась бежать? До того как встретил ее на корабле, я почти не вспоминал о нашем знакомстве, а теперь страшился даже представить, как безжалостно Семеро раз за разом с ней поступали.

Пока Зария демонстрировала лучший из своих навыков и забиралась в головы местных жителей, приказывая им собраться в домах у городской площади и внимательно наблюдать за происходящим, я вернулся в нашу лачугу, где от ощущения бесполезности изнывал один очень совестливый король.

– Может, кому-то все же нужна моя помощь? – без всякой надежды уточнил Фабиан.

Я не стал отвечать. Он и сам знал, что ему не следовало покидать убежище, иначе слухам придет конец – Зария хоть и зачаровывала местных, но не лишала их свободы воли, а вид у Фабиана был такой, что его скорее хотелось накормить и напоить, нежели прогнать.

– Тебе самому-то не... скучно?

Фабиан замялся, поняв, что неверно подобрал слово, но я решил подыграть:

– О, веселье уже начинается.

Когда мы с Тристрамом и Зарией решали, как будем связываться друг с другом, мы вспомнили об одном из своих преимуществ – и в то же время наказаний. Мы стали членами Гептагона и восседали в Верховном совете не потому, что сами так хотели, и наше место не мог занять кто-то другой лишь потому, что был богаче или сильнее. Даже если Эмеррейн не существовал, а Семеро не вознеслись и их души сгинули точно так же, как все остальные, кто-то неведомый все же помогал формировать Гептагон. Кто-то выбирал нас. И наделял способностями, которые недоступны остальным.

Связь, существовавшая между нами, позволяла общаться на любом расстоянии, но пользовались ею редко – все мы были гордецами, тщательно охраняющими свой разум и жутко злящимися, когда в него врывались без спроса. Впрочем, сейчас ситуация была из ряда вон, но в минуты тишины в голове не звучало голосов. Прежде купол над Тэлфордом защищал нас. Теперь врата в мое сознание были открыты, а Кьяра не пыталась в них даже заглянуть.

Я отрыл в памяти лица Холдена, Томико и Кьяры; как оказалось, мелочи уже позабылись. Сумел настроиться на них без труда – никаких запретов и преград. И принялся кричать.

Мысленно, конечно.

Бросал в них охапки бессвязных мыслей, полных боли и страха, закусанных до крови губ и ноющих до звона в ушах мышц. Молил о спасении, разбивал лоб о воображаемый пол, прося простить глупца, последовавшего не за той силой, поверившего в ложного идола и слишком поздно осознавшего ошибку. Показывал образы пыток и издевательств, пережитых нами благодаря королю Солианских островов. Мы были мятежниками, едва не откусившими кормящую руку, и теперь совесть грызла нас, отступая, лишь чтобы амбиции Фабиана могли добить наши полуживые тела.

Ну, так нас наверняка видела Кьяра. И хотя она понимала, что я и в агонии не признаюсь, что был неправ, следовало сделать вид, что мы жалеем о своем выборе. И показать, что мы рядом.

Что-то коснулось моего лба и толкнуло, заставив пошатнуться.

Я тут же распахнул глаза, обрывая связь.

– Живой... – озадаченно протянул Фабиан, пряча руку за спину. – Ты не двигался четверть часа.

– Но дышал же?

– Это я и хотел проверить.

Я запустил ладонь в волосы. Они отросли совсем немного, но уже смотрелись сносно. И все же, вспоминая о прежней прическе, я чувствовал себя обнаженным гораздо больше, чем расхаживая по покоям без одежды.

– Будем надеяться, гадалка не соврала.

Фабиан нахмурился, намекнув, что не имел ни малейшего понятия, о чем это я.

– Мне обещали удачу, ваше величество, и хотелось бы верить, что нам достанутся хотя бы крупицы.

– Удача ходит за вами по пятам, ваше сиятельство, – съязвил он. – Ей не сбежать.

Но голос Маркуса отдавался эхом где-то внутри: отпрыгнул от ребер и застрял в грудной клетке. «Мир не виноват в твоих бедах. Беды там, где ты. Не наоборот».

Никакой удачи для чудовищ – простейшее правило мироздания. У чудовищ и без того достаточно сил.

– Беды там, где ты.

Я почти закрыл уши руками, хотя и знал, что этот голос заглушить не выйдет, но остановился на полпути, заметив, как Фабиан озирается по сторонам.

– Ты это слышал?

– Звук идет снаружи, – ответил он, прижимаясь ухом к заколоченному досками окну. – Звучит, будто он здесь, да, но не спрашивай, откуда я...

– Просто чувствуешь, – понял я.

– Просто чувствую.

Будь я один, не отличил бы собственные кошмары от реальности, полной кошмаров для всех прочих.

Гремя доспехами, Фабиан распахнул дверь и ринулся на площадь. Я не стал торопиться и чуть выждал, прежде чем последовать за ним. Но пошел другой дорогой – прятался за домами и поилками для лошадей, тавернами и тюками с сеном, пока не вышел к главной площади. Фабиан стоял спиной ко мне, так, будто готовился принять удар прямиком в закованную железом грудь, а напротив...

– Иветт... – сорвалось с губ.

Я не думал, что когда-нибудь еще встречу ее, и уж точно не ожидал испытать облегчение, увидев ее живой. Впрочем, жизни в ней было мало: впалые щеки, посеревшая кожа, тусклый взгляд. Она протягивала к Фабиану руки, словно просила помочь ей, но при этом мотала головой из стороны в сторону.

– Уходи, – всхлипывала она так, что я едва расслышал. – Зачем пришел, уходи!

– Да ладно тебе, не выгоняй гостя, – звучно произнесла фигура за ее спиной. – Похвально, что явился.

Холден вышагивал размеренно, полный уверенности – и в своих силах, и в том, что он на правильной стороне. Пусть все в Ателле ругали за расчетливость и хитрость меня, именно он стал моим первым учителем в этом нелегком деле. Никто так четко не считывал, какой толпе нужен лидер, и не выбирал наиболее выигрышную позицию, чтобы казаться лучше других. Кто бы мог подумать, что к десяти годам ребенок способен стать образцовым лицемером, правда? Но Холден справился безупречно. И хотя с годами навык его перестал расти – верно, уперся в потолок, – он не перестал тянуться вверх. Ведь если нельзя дотронуться до власти, всегда можно коснуться ее обладателя.

– Глава Гептагона не соизволила встретить меня лично и отправила сторожевого пса? – поинтересовался Фабиан.

Верхняя губа Холдена дрогнула, но он быстро вернул самообладание.

– Госпожа директор не желала мешать трогательной сцене воссоединения некогда невесты и жениха. Дала вам время. Великодушно, не правда ли?

– Великодушно было бы не отправлять дочь в постель к мужчине, который мог ее убить. – Фабиан вытащил меч из ножен и, показательно покрутив им, встал в стойку. – И убил.

За моей спиной кто-то зашипел, и я бы набросился, посчитав, что на меня вот-вот нападут, если бы не понял: только Тень могла так подкрасться. Ей было совестно, что Фабиан брал на себя ответственность за смерть Лорелеи, но это был единственный логичный ход – так мы контролировали гнев Кьяры. Когда он сосредоточен на Фабиане, мы знали, куда она будет бить, могли предположить, чего ждать. У нас и без того было слишком много слабых мест.

Одно из них – в заложниках у Гептагона.

– Эту милую леди нельзя было оставлять в живых, – тягуче произносил Холден, одной рукой по-хозяйски держа Иветт за талию, а второй водя пальцами по ее щеке. – Но я настоял. Как бы ты ни был жесток, все же о даме, которую втянул в свою жизнь и все это, наверняка позаботишься. Я не прав?

– Я даже не знаю, когда говорил с ней, а когда – с чародейкой, прятавшейся за ее лицом. Она не представляет для меня никакой ценности.

Иветт поникла. Потухла последняя искра, едва теплившаяся в глазах. Вряд ли она верила, будто Фабиан испытывал к ней нежные чувства, но – если я правильно понимал, когда встречался с ней настоящей – не могла на это не надеяться. Пусть поначалу я не знал, в чем дело, теперь женщин, деливших одно тело, несложно было различать. Иветт, которая любила поэзию и восторгалась при виде бабочек, стояла сейчас посреди площади; ее мечты, семья, будущее – все оказалось развеяно по ветру. А та, которая должна была помочь ей разрушить все, кроме собственного благополучия, осела пеплом на земли Тэлфорда и просторы Нетрикс. Теперь я вспоминал грубости Иветт с усмешкой. Страшно представить, насколько Лорелее отвратительно было притворяться моей женой.

Наверное, так же, как и мне – чьим-то мужем.

– Не разочаровывайте меня, ваше величество. – Звук, казалось, шел отовсюду: налетал со всех сторон, пробирался из-под земли и падал с небес. – Будьте благородным воином, каким вас все считают. Или это слухи?

Голос явился раньше тела, но вскоре Кьяра вышла из клубов дыма, возникших в нескольких шагах позади Холдена. Я ожидал, что она будет демонстрировать свое величие, появится с гордо поднятым подбородком и окинет Фабиана презрительным взглядом. Но она будто проговаривала заученный текст, спутав эмоции, заложенные автором пьесы. Издевка сменилась горечью разочарования. Презрение – первородной яростью, которой даже я в ее глазах прежде не видел.

– Выходи, Эгельдор, – скривилась Кьяра. – Тобой тут повсюду пахнет.

Я не стал сопротивляться: ухмыльнулся и расслабленно подошел к Фабиану. Вдалеке за спиной Кьяры появилась Томико и с абсолютным безразличием на лице приблизилась к союзникам. В голове мелькнула мысль, что о двух других Верховных Кьяра не сказала ни слова. Знала ли она, что они здесь?

При виде меня губы Иветт задрожали, а плечи задергались, но она не проронила ни слезы.

– Давно не виделись, Ив, – тихо произнес я.

Отчего-то совсем не хотелось злорадствовать. Теперь я знал, что все уроки родителей прошли даром, а ее юность и наивность оказались сильнее расчета и жадности. Она правда могла влюбиться в короля лишь по его письмам, правда поверила в то, что я буду рад иметь с ней дитя, и потому же наверняка страдала, когда я стал пропадать по ночам. Ее питало все прекрасное и возвышенное, и она стремилась взлететь, чтобы поймать желанное.

Такими людьми очень легко управлять.

– Я не хотела, чтобы все обернулось этим, – шептала она, иногда заикаясь. – Если бы...

– Знаю.

Иветт попыталась улыбнуться, но пальцы Холдена сильнее сжали ее бок, и она рухнула наземь. Едва ли можно сделать человеку так больно одним лишь касанием.

Кьяра перешагнула через нее, даже не удостоив взглядом.

Если бы лик Лорелеи не пропал, может, с Иветт обращались бы совсем иначе... но редкая магия не рассеивается после смерти владельца.

– Ты правда считаешь, что поступаешь верно? – ровно произнесла Кьяра. Это с трудом можно было назвать вопросом, да и едва ли ее интересовал ответ. – Могут ли люди жить спокойно, пока потомок Краарис ходит с ними по одной земле?

– И чем же я им мешаю? – вмешался Фабиан.

Но Кьяра смотрела только на меня – прямо в глаза.

– Думаешь, боги наконец полюбят тебя?

Я пожал плечами и постарался принять беззаботный вид.

– Не замечал, что они ко мне неблагосклонны. Это вам, госпожа директор, вечно не хватает их любви.

Пальцы Кьяры сжались в кулак, и она все же скользнула по Фабиану взглядом. Для нее ни он, ни я не были людьми. Лишь преградой на пути, неудачным – по крайней мере в этот раз – стечением обстоятельств.

– Хочешь кусок чужой славы? Безумец.

– Или герой?

Кьяра рассмеялась так открыто и громко, что даже Холден, казалось, вздрогнул. Он наверняка ее боялся, но трусость была одним из его пороков, а потому даже в самых смелых мечтах он не покинул бы Кьяру – слишком страшился ее гнева и, что самое важное, разочарования. Лучший ученик, самый верный последователь и самый рьяный защитник, как мог такой бросить госпожу?

– Неужто ты так несведущ в легендах? – слова Холдена сочились ядом. – Ты всегда был один, а герои не действуют в одиночку.

Я почувствовал упершийся в спину взгляд, чье-то твердое намерение, пронзившее пространство стрелой, и обернулся. Вивиан шла, играясь с ножами, которые сняла с пояса, а следом за ней двигались две высокие фигуры в накидках. Их капюшоны как по команде слетели, открыв взору нахмурившиеся лица. Может, Кьяра и была довольна Холденом, но старшие, глубокоуважаемые товарищи смотрели на него с нескрываемым отвращением.

Холден отступил.

– Больше нет, – пожал плечами я, возвращаясь к Кьяре. Она, в отличие от приспешника, не удивилась, но и радости от долгожданной встречи с утерянными соратниками не выразила. – Теперь ты в меньшинстве.

– Глупцы, глупцы... Боги дали бы вам сгинуть давным-давно, но я открыла для вас врата Ателлы – и посмотрите, где вы сейчас! – Кьяра словно устала без перерыва твердить одно и то же. Она часто вздыхала, постукивала пальцами по бедру. – Без меня из вас не вышло бы не то что чародеев, даже приличных людей! И где ваша благодарность?

– Я стала чародейкой без вашей помощи, – напомнила Зария.

– Но тебя гнали отовсюду. И почему? Потому что не могли примириться, что у женщины сил может быть больше, чем у мужчины!

– На Востоке все иначе.

– Нет, это в моей школе все иначе. – Кьяра напряглась, будто готовилась к прыжку. – Если бы не Ателла, чародеек так и продолжили бы звать ведьмами, считать низшими существами, сжигать на кострах и предавать суду за простую помощь с урожаем или разведением огня. Я была первой, перед кем мужчина-чародей преклонил колено!

– И потому ты должна стать покровительницей магии, восьмой небожительницей? – уточнил я, прищурившись. А затем, вспомнив о платке в руках Дюваля, шепотом добавил: – Восьмой звездой на карте Эмеррейна.

– Разве это не логично?

– Почему же, вполне. – Зария вышла вперед, встав так близко к Кьяре, что той в любой момент не составило бы труда вырвать ей сердце. Я заметил, как Тристрам потянулся, чтобы схватить Зарию за запястье, предостеречь, но не решился: она бы не простила ему попытку ограничить свободу воли. – Только ты забываешь, что боги становились богами не потому, что заслужили. А потому, что люди их вознесли.

Кьяра задрала подбородок и ухмыльнулась – недобро, так, что пальцы сами сжались в кулак. Ее улыбка секла наотмашь, била больнее всякой плети. Мы с детства впитывали значение каждого ее движения и взгляда, и этот означал, что она считает тебя жалким. Бесполезным, недостойным не только объяснений – даже мимолетного «прочь».

– Они узнают, что я защитила их от потомка Краарис, ветра смерти и разрушений, и примут верное решение.

– Думаешь? Давай спросим у них самих.

Зария щелкнула пальцами, и с крыш домов будто сошла лавина, которую не увидеть, если не присмотреться. Простая магия не привлекла внимания: каждый ждал чего-то мощного, какой-то сложной ловушки. Всегда проще упустить из виду то, что лежит прямо под носом.

Люди начали выходить из домов и выглядывать из окон. В широко распахнутых глазах читались страх и что-то еще, похожее на... сожаление? Они верили Кьяре и нежились в тепле ее тени, убежденные, что добрая чародейка, спасавшая заблудшие души и нежеланных детей, ничего не просила взамен.

Но люди всегда чего-то хотят. Просто не всегда требуют плату сразу.

Кьяре нужны были зрители – и мы их привели.

Она поджала губы, будто сдерживала ругательства, а руки спрятала за спину – так ее поза оставалась открытой, и рядом с грозной Зарией и закованным в железо гигантом Фабианом Кьяра выглядела скорее жертвой, нежели хищником. Как можно поверить, что худощавая женщина с серебром в волосах, воспитавшая много поколений чародеев, способна угрожать воспитанникам и чужеземному королю?

Стоило всего лишь дождаться, пока она откроет рот.

Кьяра не стала останавливать людей силой, когда они толпами рванули прочь. Хватали детей и стариков, спотыкались, но бежали – знали, что ничем хорошим встреча на крошечной площади не кончится, и близлежащие здания вполне могло задеть отголосками чьей-то силы. Холден потер лоб и скривился – лишь тогда я заметил, что Иветт продолжала лежать на земле не по собственной воле. Он поставил ботинок на ее спину.

– Тебе жалко девчонку? Чудеса. – Кьяра проследила за моим взглядом и вскинула брови. – Если бы не перемены в твоем характере, может, все удалось бы, как и прежде.

– Если бы прежде вам все удалось, – не преминул напомнить я, – седьмой мир был бы вам ни к чему.

– Ты думаешь, что все знаешь, Эгельдор. Что можешь доверять ему. Что он лучше нас, ведь никогда тебе не лгал. – Кьяра не обернулась к соратникам и не увидела, как Томико, услышав «нас», заходила кругами. – Но спроси своего короля, как умерла его мать.

Я взглянул на Фабиана. Он занервничал, крепко сжал челюсти.

– Нет нужды.

– Спроси, – настаивала Кьяра.

Фабиан смотрел на нее неотрывно, жестко, из-под полуопущенных век – я давно не видел этого выражения на его лице, – но на меня взглянул так, словно в спину ему вонзили нож.

– Это я убил ее.

Все затихли. Я не видел лиц Тристрама и Зарии, но в тот миг зерно сомнения пустило в них ростки, и я почувствовал, будто земля подо мной дрожит. Но я не боялся того, что Фабиан мог сделать. Не мне, отцеубийце, его упрекать. К тому же я видел, с каким трепетом он относился к воспоминаниям о матери – дорожил ими и прятал их, страшась потерять больше, чем трон или золото.

Я попросил у Фабиана разрешения одним кивком – и он понял, ответив тем же, – а затем положил указательные пальцы на его виски, почему-то краем глаза заметив, как Вив убирает нож обратно на пояс. Пробить защиту удалось не сразу. Божественная магия не хотела вмешательства, отталкивала меня, но Фабиану удалось ее подавить и распахнуть двери в лабиринты своего разума. Они оказались даже более запутанными, чем подземелье его замка: комнаты открывались в хаотичном порядке, мелькали незнакомые лица и места, пока я не увидел то, за что смог зацепиться – сталь над розоватой рукоятью в руках пожилого человека, чей голос определенно был мне знаком.

– Красивый, правда? – спросил он в третий раз, глядя на застывшего в восторге черноволосого мальчика. – Кое-кто очень рисковал, чтобы достать его.

– К-к-красивый, – еле вымолвил мальчик.

– Тебе уже десять, Фабиан, совсем скоро ты станешь мужчиной, – сказал человек уже строже и, когда мальчик потянул к кинжалу руку, хлестко ударил его по пальцам. – Тебе должны нравиться другие клинки. Веди себя подобающе.

Мальчик потупился и принялся переступать с ноги на ногу.

– Прости, дедушка.

Мужчина потрепал внука по макушке.

Покупатель, сокрытый в тенях бесконечных штор и ковров, тот, кто одним из последних видел мое прежнее лицо и заплатил бесконечно огромную сумму за то, чтобы достать со Снеодана очередную безделушку. Человек, о котором собственный внук с улыбкой отзывался как о корме для червей.

Линтон Миррин. Ужасный человек, отличный винодел.

Мне доводилось встречаться с ним и за пределами той лавки. Солианские острова я не посещал, но Линтон, похоже, был заядлым путешественником. А еще умелым оратором: я всегда заставал его либо в процессе переговоров, либо уже на этапе благодарностей за уделенное внимание. Мы обменивались приветствиями, пару раз разговаривали, но недолго. Взгляд его был липким и цепким. Казалось, еще немного – и он непременно измажет меня в грязи, от которой я ни за что не отмоюсь.

Я вошел в следующую дверь и застал Фабиана в горьких слезах.

Тельце его дрожало от рыданий, но он зажимал рот рукой и изредка выглядывал из-за какой-то шторы, чтобы взглянуть на мать, которая и спрятала его там – не могла позволить нежданному гостю обнаружить сына.

В глазах Ариэллы не было страха. Она твердо смотрела на того, кого уже привыкла называть отцом – пусть даже со скрипом, заставляя одеревеневшие челюсти двигаться. Линтон приближался к ней, напротив, расслабленной походкой и гуляя взглядом по комнате. Едва не стоивший мне жизни клинок болтался на поясе, грозясь вот-вот оторвать державший его ремешок.

– Подумайте о сыне, – призвала Ариэлла. – О внуке. Я знаю, что вы хотите сделать, но все еще не могу поверить, что вас так легко оказалось убедить в подобной глупости.

– Сын уже вырос и нежится в объятиях фаворитки, о нем мне незачем беспокоиться. А внуку давно пора повзрослеть. Ты его разбаловала.

– Я его любила. – Ариэлла едва не дернулась, чтобы взглянуть вправо, но побоялась выдать Фабиана и сдержалась. – Пусть и помню, что в вашей семье это не принято.

– Любовь развращает мужчину.

– А жадность убивает душу.

Линтон рассмеялся – хрипло, раскатисто. Фабиан сжался, обхватил себя руками. Казалось, смех деда пугал его куда сильнее угроз.

– Душа нужна, только если потом ее примут в Эмеррейне, – поучительно произнес Линтон и махнул рукой. – И раз уж это так маловероятно, зачем о ней переживать?

Он сделал шаг вперед, и Ариэлла отпрянула, но по резкому выдоху и сжатым губам стало понятно – тут же об этом пожалела. Линтон медленно снял с пояса кинжал и вытянул руку, чтобы помахать им перед лицом невестки, но когда Ариэлла попыталась выхватить оружие, ловко притянул его к себе.

– Если отдашь силу по собственной воле, я не стану причинять тебе вред, – спокойно напомнил Линтон. Казалось, уже в сотый раз.

– У меня нет никакой силы.

– Снова ты о своем... Хорошо. Но помни, что ты сама выбрала этот путь.

Линтон присвистнул, и дверь за его спиной приоткрылась, впуская невысокого стражника в легких кожаных доспехах. Он быстро принял предложенный кинжал и с неуверенностью взглянул на Линтона. Тот кивнул. Но стражник едва успел сделать полшага, как шторы заколыхались, из-за них выскочил Фабиан, и его крик: «Нет!» заполнил комнату.

Линтон схватил стражника за локоть, останавливая, и попытался не разозлиться. Пока Фабиан загораживал мать, его дед за секунды совладал с собой и радушно улыбнулся, раскинув руки, словно приглашал внука обняться.

– Ну ты чего, Фаб? Не рад меня видеть?

Но Фабиан смотрел только на стражника, в чьих руках поблескивал клинок.

– Уйди, – бросил он чужим голосом.

Ариэлла наклонилась к сыну и быстро, взволнованно зашептала:

– Дорогой, не глупи, просто иди к себе в комнату, и мама...

Линтон не имел привычки терпеть, когда кто-то вставал на его пути, даже если это были ближайшие родственники, поэтому взял все в свои руки: наклонился, схватил внука за край рукава и потянул, чтобы прижать к себе. Пока Фабиан вырывался и выкрикивал ругательства, совсем не свойственные ребенку его возраста, Линтон кивнул стражнику. Сглотнув, тот последовал безмолвному приказу.

По коже маленького Фабиана поползло что-то черное – едва выглянуло из-под рукава и мелькнуло у ворота рубашки. Я знал эти следы так хорошо и настолько отчетливо помнил, какое чувство при этом возникает, что не упустил бы их из виду даже в полной темноте. А вот Линтону наполняющиеся божественной тьмой жилы были незнакомы, как бы сильно он ни жаждал этими силами завладеть. Потому-то он и упустил момент, когда мог все изменить.

Впрочем, знай Фабиан, что произойдет дальше, и сам захотел бы, чтобы все произошло иначе.

Линтон отлетел от него, сбитый с ног невидимой волной ярости, и врезался в комод, с которого тут же попадала куча всевозможных вещиц. Ариэлла воспользовалась секундным замешательством потенциального убийцы и выбила кинжал из его рук. Стражника Линтон выбрал, верно, не подумав. Хотя... не стоило отметать версию, что ни один из служителей короны не оказался достаточно верен королю, чтобы выполнять его приказы, несмотря ни на что. Он заколебался, оставшись без оружия, а когда увидел лежащего на полу Линтона, вовсе потерял контроль над эмоциями и просто... выбежал в коридор.

Фабиан дышал тяжело, часто, и тьма питалась его гневом, степенно расползаясь по коже. Встревоженная Ариэлла подбежала и прижала сына к груди, пытаясь успокоить, но на лице застыла гримаса боли: верно, находиться рядом с ним было непросто. Она не задавала вопросов, не боялась неизвестного недуга – значит, знала, в чем дело.

Это заметил и Линтон.

– Грязные лгуны, – выплюнул он вместе со сгустком крови, поднимаясь на ноги. – И ты, шлюха, и твой бестолковый сын. Пригрелись, пиявки, и ждали момента, когда...

– Не трогай маму! – предупредил Фабиан.

Линтон на миг отшатнулся, не узнав голос внука, а затем выпрямился и продолжил путь. Взгляд его был прикован к оружию в руках Ариэллы, и не зря – он верил, что безделушка способна вытянуть силу, которой он сможет воспользоваться. Без клинка нападать было бы глупо. Но не он один в этой комнате желал нанести удар.

Фабиан извернулся, высвободился из объятий матери и выхватил кинжал так, словно держал в руках сотни видов оружия. Поначалу Линтон улыбнулся – уж не знаю, что было у него на уме, – но, когда Фабиан двинулся в его сторону, занеся руку для удара, принялся отступать.

– Только попробуй, сосунок, – бормотал он. – Только попробуй!

Линтон мог хоть угрожать, хоть читать стихи о любви – Фабиан все равно его не слышал. В его ушах звучал только гулкий стук сердца о ребра, взбесившегося из-за переполнявшей мальчика магии. Он искрил от жажды растерзать собственного деда, зубы скрежетали, а пальцы сжимали кинжал с такой силой, что рука занемела, но он шел – твердо и уверенно, вложив в эти секунды годы ненависти из-за несправедливости, которую так явно ощущал.

Глаза его полностью заволокло тьмой. Фабиан прицелился в сердце старика и вложил в удар всю силу, как вдруг перед ним возникло лицо мамы – румяное, заплаканное, но все равно сияющее. Он всегда видел свет в ней, даже если вокруг все казались мрачными и недоброжелательными. Фабиан попытался сбиться с курса, повернуться, разжать пальцы, но ничего не вышло: намерение, подпитанное божественной магией, всегда обращалось в действие.

Острое лезвие вошло в плоть Ариэллы мягко, не встретив сопротивления, и попало точно между ребер. Они оба налетели на Линтона, но тот поспешил выбраться из-под тяжести их тел и отполз в сторону, наблюдая за тем, как из Ариэллы утекает жизнь, а из ее сына – вера в то, что все когда-нибудь наладится.

Похолодевшая рука матери коснулась щеки Фабиана.

– Все хорошо, мой мальчик, – шептала она, прерываясь на кашель. – Не плачь...

Но он рыдал что было сил, ведь был не так уж и мал – понимал, что натворил.

– Зачем ты это сделала, мама? Зачем?

– Чтобы когда-нибудь у Тэлфорда был нормальный король.

Бледные губы сомкнулись, и Ариэлла, боровшаяся с желанием закрыть глаза, наконец опустила веки.

– Мама? – тряс ее за плечи Фабиан. – Мама, очнись! МАМА!

Линтон, судя по бегающим глазам, пытался придумать, как действовать дальше. Он планировал смерть Ариэллы, в этом не возникало сомнений, и не хотел сам пачкать руки ее кровью, но убитый горем ребенок должен был появиться на сцене гораздо позже. Подойдя к Фабиану, Линтон аккуратно коснулся его плеча.

– Эй, Фаб, ты меня слышишь? – Ответа не последовало, но он продолжил: – Мы никому не скажем, что ты сделал. Если ты не скажешь, что я тут был.

Фабиан обернулся молниеносно, вперив в деда многозначительный взгляд, но промолчал. Линтон терпел примерно минуту, прежде чем посчитал это наглостью, вцепился во внука и затряс его, крикнув:

– Убогий ты мальчишка, слушай сюда!

– Это ты слушай, старик. – Голос Фабиана обволакивал комнату. Это был рык, идущий из стен, которые сжимались, загоняя Линтона в ловушку. Он чувствовал это телом, не умом, как животные знают, что пора бежать, еще до того как увидят угрозу. И замер, глядя на того, кто никогда не представлял для него опасности, со смесью страха и шока. Пальцы сами разжались, лишь бы не притрагиваться к внуку. – Тронешь меня еще раз – разорву на части. Произнесешь своими грязными губами имя матери – тоже. А теперь прочь.

Это были слова не мальчика, едва ставшего подростком и боявшегося сказать лишнего в присутствии деда. Это были ее слова – силы, жившей в нем, и возраст не стал ей помехой. Она защищала хозяина. Фабиан был на грани срыва.

– Ты, маленький поганец...

– Прочь, – повторил он громче, и на этот раз Линтон понял, что следует повиноваться. Вытащив кинжал из груди матери, Фабиан бросил его спешившему к двери деду и холодно бросил: – И зубочистку свою забери.

Боль заполнила сосуд. Большего он выдержать не смог бы – все еще ребенок.

И если из сосуда выпала лишь капля, из тела Фабиана вырвалось море магии. Вышло за берега, затопило все ближайшие дома, накрыло поля и дороги. Смотря на то, что натворил с собственной матерью, он кричал, и стены вокруг тряслись – казалось, вот-вот упадут. Кричал до изнеможения, до тех пор, пока вместе с голосом не лишился жизненных сил, но и это его не остановило – он выплеснул и божественные. Те, что бурлили в его крови с рождения. Магия вытекала по чуть-чуть, иссушивая тело юного наследника престола, и забрала с собой не только чернильные линии на коже, но даже тьму из волос и глаз.

Серебряные локоны и бледно-голубые, почти бесцветные глаза позже так поразили Линтона, что он даже не сумел выдумать небылицу, чтобы объяснить это сыну. Благо на помощь подоспела некая дама, сказав, что такое бывает из-за сильного потрясения, и ей все охотно поверили. Фабиан прежде видел ее при дворе – она всегда стояла подле Линтона, что-то нашептывая, – но не вглядывался в ее лицо. У деда было много женщин – шлюхи, ведьмы, воительницы, – нет нужды запоминать каждую. Фабиан лишь помнил, что она носила накидку с рисунком из звезд. Красивую, длинную, цвета ночного неба.

Отец на годы махнул на Фабиана рукой, посчитав его впечатлительным слабаком, не сумевшим пережить утрату матери. Он хотел вырастить воина, но какой воин боится смерти?

Вот только Фабиан ее не боялся. Он сам в каком-то смысле был смертью.

За другой из дверей нашлось еще одно воспоминание – короткое, но важное, хотя и нечеткое, будто почти забытое.

Ариэлла сидела на кровати, расчесывая длинные волосы, и в сотый раз рассказывала сыну о тех его братьях и сестрах, что он знал и что не застал. В глазах ее стояли слезы.

– Повезло, что седьмым родился ты, дорогой, – ласково произнесла она, проводя рукой по волосам сына. – Ты стал любимцем богов.

– Я предпочел бы не быть им, если бы это всех вернуло.

Да, он всегда оставался чересчур серьезным.

– Дело не в тебе, а в нашей с... семье, – запнулась Ариэлла. – У тебя тоже будет один ребенок.

– Откуда ты знаешь? – прищурился Фабиан.

– Так уж заведено.

Я вошел в следующую дверь. Знакомый зал, знакомые лица, будто все случилось уже при мне, но нет. Как выяснилось, несколько раньше.

Члены совета окружили сидящего в кресле Фабиана, нависли над ним, трясли бумажками и пером, с которого капали чернила.

– Ваше величество, нужно написать ответ!

– Вам нужно, – исправил он. – Вы и пишите.

– Но это же вам на ней жениться! Неужели не хотите узнать ее получше?

Не хотел. Фабиану было плевать настолько, что он даже не желал знать ее имени, но оно постоянно мелькало где-то вокруг – не получалось сбежать. Ему не нужна была жена, и детей он заводить не собирался – зачем тогда ему брак? Передал бы правление тому, кого счел достойным, и дело с концом. Если такого кандидата, конечно, получится найти.

С тех пор как магия, казалось, покинула его тело, он жил с надеждой, что она не вернется, но после тридцати стал ощущать внутри что-то странное. Голова начала болеть и полниться жуткими мыслями. Он не мог обрекать кого-то на столь же жалкое существование, полное сомнений и страхов, ограничений и давления. Все вокруг мечтали хоть о какой-нибудь силе, а он мечтал не иметь ее вовсе.

Людям никогда не бывает достаточно.

Я отпрянул, выныривая из омута воспоминаний, и увидел, как Вив застегивает ремешок на ноже. Прошли секунды с тех пор, как я коснулся Фабиана, но голова едва не пухла от мыслей, а руки тряслись от осознания. Он не хотел передавать силу своему ребенку. Его удивляло, что мать оказалась так жестока и пыталась сделать это, пока наконец не родила его. Но Фабиан понимал, почему она так поступила. Этот груз был ей не по силам. Фабиан скорбел по Ариэлле, и частые визиты в ее гробницу напоминали о его позоре, вине и боли. Он мог притупить эти чувства, но хотел помнить о важности своего решения.

Он защищал всех, кроме себя.

И этого человека Кьяра обвиняла в том, что он опасен?

Оскорбления зажгли горло, но я не успел заговорить.

– А ты отправила на погибель собственную дочь. Намеренно. В логово того, кого считала зверем, убийцей и проклятьем мира. – Голос Тристрама прозвучал впервые. Полный тяжести и горечи, он был тихим, но никто, уверен, не пропустил слова мимо ушей. – Чем ты лучше него?

– Лорелея была согласна на риск ради высшей цели, – тут же парировала Кьяра.

– Не ври. Ты не давала ей выбора.

Что-то мелькнуло за спиной Фабиана, и я невольно посмотрел туда, подумав, что зря дернулся так резко – казалось, даже о воздух сейчас можно высечь искру, из-за которой вспыхнет разрушительное пламя. Вивиан обходила площадь по внешнему краю, отдалившись от нас, и двигалась в сторону, с которой пришли Кьяра и Холден. Не скрывалась, не подкрадывалась – просто шла, ровно и размеренно, будто маршируя.

– Вив? – позвал я, делая несколько шагов в ее сторону.

Она не отреагировала. Тогда я попытался дотянуться до нее магией, однако попытку тут же пресекли – словно оплеуху отвесили. Тем временем Вив уже добралась до Томико и встала рядом с ней, совсем близко, неотрывно глядя в ее лицо. В тот миг даже Кьяра не смогла сделать вид, что все идет по плану. Холден, отвлекшись, наконец ослабил хватку, позволив Иветт освободиться и отбежать, чтобы спрятаться за колодцем у ближайшего дома. Все взгляды были прикованы к ним – полным противоположностям. Кожа белая, как фарфор, и темная, как шоколад, слились в рукопожатии, и я, предчувствуя дурное, задержал дыхание. Томико аккуратно обхватила ладонь Вив пальцами и приложила к своей груди, а затем ее глаза вспыхнули – всего на миг – и обратились к нам.

– Я устала, – почти прошептала она, ничуть не изменив бесстрастного выражения лица. – Все это не по мне.

И завороженная Вив, вдруг обретя нечеловеческую силу, одним ударом пробила ребра Томико, чтобы торжествующе поднять ее сердце над головой.

Тело Верховной рухнуло наземь. В ту же секунду Вив очнулась, взглянула на то, что сотворила, и отбросила сердце подальше – она не работала так грязно, не обращалась с людьми как со скотом. Подобные вещи вызывали у нее тошноту.

Томико всегда казалась мне отстраненной, однако я думал, что она искренне и глубоко погружена в работу Гептагона. Я сам был от нее далек, но никого, кроме меня, не называли язвой на славном имени Ателлы, поэтому вполне логично предполагал, что знаю чужие роли в нем. Хотя, если посмотреть на прошлые события более внимательно, ей и правда не было дела до Гептагона.

Так же, как всем – до ее смерти.

Пока Вив откашливалась, Кьяра обернулась, взглянула на Холдена, и оба кивнули.

– Разговоры ни к чему не приведут, да? – спросила Кьяра, нетерпеливо отбивая пальцами ритм по складкам накидки. – Тогда по старинке.

Глава 18

– Чтобы биться по старинке, вас... маловато, – нахмурился я, нахально оглядывая соперников. Всего трое – теперь двое, – да девчонка в заложниках. Эта мысль терзала меня с первой минуты встречи, и сейчас момент для вопроса оказался подходящим. Я тянул время, чтобы Вив пришла в себя и не осталась в стороне. – Я думал, ты соберешь если уж не войско, то хотя бы скромный отряд. Где же все?

Кьяра устало вздохнула и поджала губы, будто разговоры со мной утомляли ее больше всего на свете. Но она не собиралась уходить от ответа – казалось, именно этого она и ждала.

– У нас есть неисчерпаемый источник сил.

И тогда связь Верховных заработала по-настоящему. Когда все разумы открываются для нее, это непередаваемое чувство единения и бесконечности. Внимая чужим мыслям, чувствуешь, сколько за ними скрывается пространства, сколь огромна сеть знаний, которую способна эта связь создать. Жаль, члены Гептагона никогда не думали о том, чтобы использовать эту способность во благо – ей нашлись бы тысячи применений.

Вместо этого Кьяра показывала нам то, чего мы боялись.

Десятки – нет, сотни совсем юных чародеев сидели запертыми в подземелье, когда-то бывшем моим убежищем. Никто из них, даже самые талантливые, не сумели бы открыть дверь, запечатанную заклинанием Кьяры, так что и пытаться, думаю, закончили быстро – если вообще начинали.

Испуганные, голодные, замерзшие. Если Кьяра с Холденом каким-то образом подпитывались их силами, Ателлу следовало разобрать до последнего камешка и на всякий случай выжечь землю, на которой она стояла, чтобы навсегда исключить возможность того, что они снова возьмутся за свое. Как бы я ни относился к детям и с каким отвращением ни вспоминал бы время, проведенное в качестве учителя по зельеварению, это было недопустимо.

Ученики держались вместе, многие прижимались друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла, но один из углов почти пустовал; там, в тени стеллажа, скрывалась фигура, ничуть не походившая на детскую. Именно этому человеку дети отдали один из немногих стульев, почему-то предпочтя ютиться на холодном полу. Сухим голосом он что-то проскрежетал, и мне не с первого раза удалось разобрать слова: «Убей меня».

Маркус. Жив. Зачем Птичке лгать? Дважды. Возможно, наставник из меня вышел дурной, и работу я подыскал ей нелегкую, местами опасную, неблагодарную, но мы оставались в добрых отношениях. В этом не было смысла. Если, конечно, она сама знала хоть толику правды.

Помножив свои знания на способности Маркуса и учеников, Кьяра могла обладать огромной силой, почти невозможной, и мне даже не хотелось воображать, как она решит ее использовать. Холден виделся слабой помехой. Я был почти уверен, она не станет делиться с ним могуществом.

Когда пелена навязчивых видений спала, я тут же пожалел о своем предположении.

Холден, верно, свободный от ниспосланных Кьярой наваждений, заставил воду выходить из кожи Тристрама. Выбрал прием, которым владел лучше всего. Ударил, пока тот был беззащитен и, я полагаю, до безумия испуган, увидев измученных детей. Он улыбался, глядя, как его старый друг и соратник иссыхал и сжимался, оседая на землю, но... не до него одного чары Кьяры не дотянулись. Были среди нас и те, кто к Верховным отношения не имел, поэтому Холден больше не двигался – Фабиан держал его за горло, и чернильные змейки переползали с ладоней на шею противника.

Оттого улыбка Холдена становилась лишь более жуткой.

Фабиан смотрел так, будто спрашивал разрешения убить его, а затем в голове прозвучало отчетливое: «Можно?» Я вздрогнул. Голос будто принадлежал не ему, и все же... Неужели связь между нами тогда, в подземелье у статуи Ариэллы, все же установилась? Мысль об этом придала мне решимости, пусть и совсем немного.

Кьяра смотрела на проявление сил потомка седьмой богини с нескрываемым восхищением. Казалось, ей было совершенно безразлично, что союзник находится в руках врага и вот-вот может погибнуть – все это меркло на фоне божественной магии. Зрелище завораживающее, без сомнений, но даже я, всю жизнь мечтавший увидеть страдания Холдена, не посчитал этот момент подходящим для любования. Она чуть наклонила голову, как делают животные, когда пытаются что-то расслышать, посмотрела в небо, наполненное клубящейся тьмой, а затем... провалилась под землю. В прямом смысле.

Портал быстро стянулся, но я успел увидеть на той стороне знакомые вещицы и быстро переместился следом – в кабинет ботаники. Кьяра смеялась над нами. Громко, обволакивая скрипучим эхом и запахом полыни. Перебегала из кабинета в кабинет, мелькала где-то вдалеке и по бокам, так, что заметить ее можно было только краем глаза, и я бежал за ней, хотя не знал, как ей удается перемещаться так быстро. Она хотела вымотать меня, безусловно, ведь я не мог подпитаться чужой силой – точнее, мог, но не желал и не был к этому готов. Вспыхивала мимолетным видением то там, то тут, издеваясь и приводя меня в ярость. Пару раз мне даже показалось, что вместо нее я вижу Лорелею – более светлую и тонкую версию матери, почти полупрозрачную, неуловимую и... несуществующую.

В кармане о ткань едва слышно бился бутылек с зельем – один я забрал себе, другой хранился у Тристрама. Оставалось лишь надеяться, что фокус Холдена не превратил содержимое в пыль.

Иногда я успевал увидеть, куда сбегала Кьяра, иногда оказывался в местах, где ее следа не чувствовалось вовсе, а порой кончиками пальцев ощущал остатки витающей в воздухе магии. Погоня измотала меня, я потерял счет времени. Казалось, мы долгие часы кружим по коридорам школы, еще немного – и я брошу эту затею, вернусь на площадь, с которой она меня по какой-то причине вытащила, а затем... Ощутимый след потянул меня вниз, к холодному полу и опустевшим стеллажам.

Кьяра стояла за спинкой стула, на котором ссутулившись сидел Маркус, и держала руки на его шее. Подпитывалась. Мне доводилось видеть и, что еще важнее, чувствовать, какой мощью обладал Великий и Ужасный, но, похоже, он этого прозвища больше не заслуживал.

– Даже смерть дочери вас не примирила? – поинтересовался я, и Маркус тут же поднял на меня взгляд, пустой, безразличный. – С какой жестокостью ты разбил ей сердце, раз она столько лет держит на тебя обиду?

– Это она, – усмехнулся Маркус, большим пальцем вытирая капли крови в уголках губ. – Она разбила мне сердце.

Если он пытался пошутить, то шутка не удалась.

Я медленно приближался к Кьяре, стараясь не оглядываться и не прислушиваться – толпы испуганных детских лиц точно пошатнули бы решимость нападать несмотря ни на что, не жалея и не сомневаясь. Она не защищалась магическим щитом или барьером, но всюду вокруг я чувствовал отголоски ее силы. Прощупывала, контролировала.

– Убей меня, – взмолился Маркус, поднимая голову, чтобы посмотреть на некогда любимую женщину. – Я все тебе отдал. И силы, и дочь, и школу...

– Школу? – остановился я. – Ателлу создал ты?

– Неважно, кто ее создал, – без тени смущения влезла Кьяра, закрывая глаза. – Важно, кто сделал ее великой.

Ее жизнь с самого начала строилась на лжи и предательстве. Первая Верховная, древнейшая чародейка, матерь всех потерянных душ и едва ли не строитель, заложивший первый камень в основание школы, – все это было выдумкой, чтобы у остальных нашелся иллюзорный повод подчиняться ей. Быть может, я чувствовал фальшь и раньше, когда пытался вырваться из-под гнета ее влияния, но все эти истории веками приживались в умах людей – любой, кто вообще знал о существовании магии, рождался с убеждением, что нет никого честнее и мудрее главы Гептагона.

Дрянь. Ни слова правды за жизнь не произнесла, я в этом уверен.

Губы Маркуса шевелились, но он не издавал звуков. Я думал, что, увидя его в агонии, захочу насладиться зрелищем, но вместо этого впервые испытал к нему жалость. Красная прядь, напоминающая о страстном поклонении Маркуса богине войны, Редрами, стремительно выцветала по мере того, как силы перетекали в новый сосуд.

Я подобрался достаточно близко, чтобы что-то сделать, и поддался инстинкту: рванул вперед и оттащил Маркуса вбок, где в ту же секунду как раз открылся портал. Мы упали в грязь, и безвольное, потяжелевшее тело Маркуса придавило меня. Хотелось вздохнуть полной грудью, ощутить, что душные коридоры сменились свежестью улицы, но вместо этого горло обожгло, ноздри заполнил пар. Я, снова повинуясь предчувствию, скинул с себя Маркуса, перевернулся и прижался к земле.

Стало жарко, невыносимо жарко, но лишь на пару секунд – и волна схлынула. Вот тогда я почувствовал запах, который ни с чем не спутать.

Тяжелая рука схватила меня за плечо и заставила обратить взгляд к небу. Лицо, окруженное русыми кудрями, выглядело встревоженным, даже когда Тристрам внимательно оглядел меня и убедился, что я в порядке.

– Ты потратил зелье? – уже смирившись с этой мыслью, уточнил я.

– Я... я... увидел седые волосы, и... зачем тебе Маркус?

– Кто бы знал, – вздохнул я. – Когда я уходил, ты был похож на изюм.

Улыбка на короткий миг тронула его губы.

– Да, а теперь снова виноград. Лучше скажи, это ты ее позвал?

Я едва успел встать, но снова чуть не рухнул на колени. Не хотелось спрашивать, о ком он, но я уже знал ответ. С тех пор как почувствовал жжение, как услышал тот голос в голове – он не принадлежал Фабиану, как бы я ни желал обратного. Она примчалась следом за нами, сама, повинуясь собственной воле.

Подняв глаза к небу, я услышал нерешительное, но отчего-то насмешливое: «Живой?» Ее силуэт едва различался на полном тьмы небе, но я узнал бы ее и будучи слепым. Ниррити. Умная девочка. Верная.

Маркуса мы решили оттащить в сторону и вручили заботу о нем Иветт, постоянно наблюдавшей за нами из укрытия. Ее пристальное внимание отвлекало, ведь когда сосредотачиваешься на том, чтобы отыскать кого-то, замечаешь буквально все: каждый вздох, мельчайшее движение, скользнувший взгляд. Она не знала, что за мужчину мы бросили к ее ногам, но не возразила. Только схватила меня за руку... и тут же отпустила, когда я всем телом содрогнулся, ощутив тепло ее кожи.

– Что с Холденом? – наконец спросил я, пытаясь скорее отвлечься.

– Зария и Фабиан сдерживают его. – Тристрам прозвучал как-то неуверенно, и я взглядом потребовал объяснений, но у него не нашлось слов. – Лучше посмотри сам.

Я проследовал за ним по дорожке, ведущей за дома, к конюшне, и обнаружил сидящего на сене Холдена и двух нависших над ним, почти скучающих дам. Не ощутил ни капли магического воздействия – только строгий взгляд Зарии, который и без того надежно прижимал людей к земле.

– И все? – хмыкнул я.

– Он даже не пытался бороться, – презрительно заметила Вив, а затем вдруг смягчилась и кивнула мне. – О, ты!

– Не радуйся раньше времени. А где...

Все поняли, о ком я, но никто не знал ответа. Груда мышц в железном панцире с двенадцатиконечной звездой нигде не виднелась.

Я тут же помчался на поиски. Дурное предчувствие росло в груди и сжимало ребра, не давая вздохнуть. Ниррити кружила над площадью, готовая окатить ее новой волной огня, но я мысленно пресек ее намерение. Пусть Тристрам и успел совладать с пламенем, дома местных жителей могли мгновенно истлеть под ее мощью, ко всему прочему оставив их без крова.

Я просил помощи, пытался объяснить, как Ниррити может показать мне, где искать, но для нее это оказалось слишком сложно. Слишком по-человечески. Тогда она просто сказала: «Смотри», – и я остановился как вкопанный, совершенно потерявшись в пространстве. Я увидел себя – мелкую точку на рисунке площади, усеянной домами, пронизанной дорогами, украшенной редкими лужами. Ниррити позволила мне взглянуть на мир ее глазами, с высоты ее полета. И хотя благодаря ей я уже бывал там, за облаками, оказалось, виверны видят все совершенно иначе. Пятнами. Понадобилось время, чтобы я понял: цвета соответствовали определенной температуре. Чем краснее объект, тем он теплее. Так искать людей среди бесконечных построек действительно проще.

Итак, большое скопление вдалеке – горожане. Вот эти три – Холден, Зария и Вив, а Тристрам – чуть в стороне, видимо, на всякий случай осматривает окрестности. Двое рядом с колодцем, чуть тусклее – Иветт и Маркус. Но где еще две? Ищи, Ниррити, помогай...

Конечно же, они были рядом.

Словно знали, как я их ищу: скрывались под тлеющей крышей одного из домов, из-за чего сверху их тепло заметить не вышло. Повезло, что Ниррити, почувствовав мое отчаяние, приземлилась рядом и огляделась, прижав голову к земле. Я отдал виверне несколько распоряжений, взяв обещание, что она в точности им повинуется, если возникнет необходимость, и бросился к дому, в котором увидел пятна тепла.

Дверь толкнул так, что она слетела с петель, но моего появления никто не заметил. Стены трещали, будто готовые вот-вот рухнуть из-за переполнявшего комнату запаха самой настоящей тьмы – и теперь я не был уверен, от кого именно он исходил. Его сложно описать: смесь смерти, страха, тошнотворно сладких цветов и холодного ветра. Одно я знал точно – запах мне знаком.

По шее Фабиана к спине ручьями стекала тьма.

– Хочешь меня убить? – звучало эхо, а не голос. Я не видел его лица и боялся представить, что с ним стало; предчувствие во весь голос кричало, что божественное наследие стремительно берет над ним верх. – Или хочешь мою силу?

Кьяра прохрипела что-то в ответ, и я обошел Фабиана так, чтобы его спина не мешала зрелищу. Кьяра – нет, скорее едва знакомая мне зависшая в воздухе старушка, выглядывающая из-за его плеча – вонзила в меня ледяной взгляд. Ни отблеска прежней спеси, ни маски добродушной благотворительницы. Просто женщина с испещренным морщинами лицом, ломкими седыми волосами и торчащими ключицами, обнаженными из-за спавшей теплой накидки.

Пусть играет немощную леди сколько хочет. Это подействует на других, но не на меня и не на Фабиана, пока его разумом целиком и полностью владеет всепоглощающая злость и обида.

Мы не станем ее жалеть. Не теперь.

– Кто ты такая, чтобы играть с моей жизнью? – Теперь я видел, что губы Фабиана не двигались, но слова витали в воздухе, пробираясь всюду теми же путями, что потоки ветра. – Было бы суждено уничтожить все – тебя убил бы в первую очередь. Поэтому прячешься в башне? Потому что я видел тебя. В ту ночь, в замке. Если бы я раньше знал, что ты мечтаешь стать восьмой звездой на небосклоне, избавился бы от тебя, едва оправился после смерти матери. Тогда ты забрала у меня силы. Но вот незадача – они так хотели к хозяину...

Я ощутил, что он на грани. Еще немного – и я увижу то же, что в замке Дюваля, увижу, как он отпускает божественное наследие на волю, подавив голос разума. Я не мог сказать, что Фабиана вынуждали быть жестоким. Не будь в его душе посеяны нужные семена – не цвели бы поля ярости и безжалостности, которые он время от времени щедро поливал. Но он не был плохим человеком. И боролся с темной стороной, какой бы большой ни была дыра в его груди.

Я коснулся его спины. Металл доспехов приятно холодил кожу. Фабиан не вздрогнул, не повернулся, но его голос стал нормальным, пусть и звучал низко, предостерегающе.

– Доставай зелье.

Не став медлить, я потянулся к карману – такого шанса могло больше не представиться. Уже предвкушал, как разочаруется Кьяра, когда не добьется своего и – о ужас! – поймет, что магия, веками обитавшая в ее теле, улетучилась, будто ее никогда и не было. Засунул руку в карман и... ничего не нашел.

– Эгельдор?

Фабиан не оборачивался, но это к лучшему, иначе он в деталях запомнил бы мой позор. Я ошарашенно бил себя по карманам, потеряв им счет, но бутылька по-прежнему нигде не было. Горло саднило, будто кто-то сжал его крепкой рукой.

– Я... его потерял.

В который раз в присутствии Кьяры я почувствовал себя провинившимся школьником. Если бы принести зелье поручила она, через секунду после признания меня бы выпороли – она не терпела подобных выходок. Такое, по ее мнению, не бывало случайностью – лишь следствием того, каким безответственным и рассеянным человеком я был и какие глупые решения принимал.

Фабиан, оставшийся без контроля с моей стороны, вновь зазвучал будто первозданное эхо.

– Тогда убьем ее.

– Для начала приди в себя, – предостерег я, подходя ближе и двумя пальцами аккуратно касаясь открытого участка его шеи. – Тебе не понравится то, что ты сделаешь с ней в таком состоянии.

Я не успел выстроить барьер, отчего-то не подумав о нем, и впустил в себя его силу. Реки тьмы влились в вены, заполнили разум. Кости будто окрепли, мышцы напрягались и расслаблялись с неведомой скоростью, заставляя меня трястись, как в припадке. Может, дело было только во внешних различиях: мое тело тонкое и изящное, как у актера или танцора, его же больше походило на бугристую скалу, недвижимую и безразличную. Может, в том, что во мне магия появилась лишь по несчастливому стечению обстоятельств, а его рождения ждала. Итог один – я не справлялся и с частью божественного наследия, жившего в Фабине все эти годы. Как наивен я был – да и все Верховные, – полагая, что сумею обуздать его силу!

Пришлось отдернуть руку. В прошлый раз, в особняке Дюваля, мне тоже пришлось тяжело, но не настолько. Неужели с каждым днем и месяцем сила Фабиана росла и крепла? Тогда успехи в контроле, которых ему удалось достичь, могли быть лишь иллюзией. Такое невозможно сдерживать вечно. Оно вырвется, обретя сознание или захватив чужое, чтобы делать то, к чему его тянет. А богиня смерти, при жизни бывшая палачом, наверняка хочет одного – погибели.

– Отпусти, – прохрипел я, не совладав с голосом. – Оставь ее мне.

– Не хочешь делить победу?

Фабиан усмехнулся, но прозвучало так, будто он готов вырвать добычу у меня из зубов, если я посмею ее отобрать.

– Не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь корил себя, идиот.

Он резко повернул голову и посмотрел на меня. Тьма в тот же миг испарилась из глаз, уступив бледному отражению утреннего неба в спокойной морской глади. Кьяра с глухим стуком упала на пол, похожая на тряпичную куклу, и, казалось, не двигалась.

Фабиан, уже обычным голосом, тихо спросил:

– Я перешел черту?

– Не успел.

– Спасибо, что не позволил мне.

Я не ответил, потому что на самом деле ничего для этого не сделал. Едва ли мастерство Верховного не справилось, а пара слов из моих уст смогли утихомирить бушующую магию. Оставалось лишь принять благодарность и с ужасом подумать о том, во что эта проблема может вылиться, но этим я планировал заняться чуть позже.

Подойдя к лежащему на полу телу, я внимательно оглядел его. Протянул руки, пытаясь уловить магию кончиками пальцев. Тихо. Кьяра была без сознания. Кровоподтеки на лице и шее оказались необычного серого цвета, но и то, что стало их причиной, совсем не походило на кулак, так что я не заострил на этом внимания. Неважно, как он ее покалечил. Главное, что это сработало.

Я положил Кьяру на спину, чтобы открыть доступ к грудной клетке – раз уж зелья не было, оставался лишь один вариант, – как вдруг дыхание сперло, а горло зажгло. Я почувствовал желание броситься на защиту чего-то родного и дорогого, загородить это собственной грудью и бороться, пока не иссякнут силы. Поблизости только одно существо могло так поддаться зову инстинктов.

Крохи света, попадавшие в дом из окна, растворились во тьме.

Вырвавшись наружу, я едва не врезался в колючую шкуру Ниррити. Она стояла, заслонив собой дом, напряженная, будто струна, и готовилась к нападению. Пришлось пригнуться, чтобы пролезть под ее крылом и понять, почему она так разгневана.

«Стой».

И я замер бы, ведь в нескольких шагах от Ниррити стоял Холден. Но он был не один.

– Нет!

Шквал огня обрушился на площадь. Никогда прежде я не подумал бы, что обрадуюсь, что у Холдена хватило сил сопротивляться огню виверны; он ответил ей тем же – пламенем, и горящие потоки столкнулись на полпути. Перед собой он держал истекающую кровью Зарию.

Если он даст слабину, у него есть живой щит.

Тристрам – проклятый ботаник! – лежал на земле чуть поодаль, и до него пламя тоже могло дотянуться. Вивиан нигде не было видно, но мне и думать не хотелось о том, насколько изобретательным мог быть Холден в моменты, подобные этому. Глупая девчонка, глупая, глупая... С чего они решили, что Холден сдастся без боя? Этот гордец! Он выжидал, пока не подвернется удачный момент, а я не предупредил их, что это в его стиле. Думал, Зария знает его не хуже меня. Ошибся.

Я схватил Ниррити за крыло и потянул, чтобы обратить на себя внимание, но ей было плевать. Она почувствовала грозившую опасность и напала первой – с ее точки зрения, все было проще некуда, и причин прекращать атаку она не видела. Тогда я сделал единственную вещь, способную ее остановить, – занял место рядом с врагом.

Холден смотрел на меня как на умалишенного, и в этом была доля истины, но объясняться я не собирался. Он начал отступать, видно, подумав, что я собираюсь попросту забрать Зарию из его цепких лап – впрочем, это тоже входило в мои планы, – и чуть потерял концентрацию. Поток с его стороны сначала дрогнул, затем уменьшился и, спустя несколько кратких мгновений, полностью исчез под давлением Ниррити. Я едва успел прыгнуть, чтобы схватить Зарию и повалить ее наземь. Огонь поглотил Холдена. Даже его крики звучали словно из-под толщи воды.

Отдышавшись, я понял, что навис над Зарией в весьма недвусмысленной позе. Как хорошо, что она этого не вспомнит.

Понадобилось время, чтобы убедиться, что Холден не представляет опасности. Я огляделся, стараясь не задерживать взгляд на изуродованном теле – некогда злорадствовать, – встал и коротким движением отряхнулся. Убедился, что Зария дышит, пусть и неровно, а раны ее не смертельны – лишь временное неудобство, с которым ботаник справится с помощью трав. Если он, конечно, жив. Это тоже стоило проверить. Как раз для этого я и сделал шаг в сторону, когда увидел, как что-то, похожее на доспехи, мелькнуло за спиной Ниррити, а затем тут же исчезло со звонким стуком железа о дерево.

– Он же не мог споткнуться, верно? – зачем-то вслух спросил я.

Ниррити заворчала, шумно втягивая воздух.

– Нравится запах?

«Вкусно», – пронеслось в голове.

– Тогда отужинай. И больше никого не подпали.

Тяжелыми шагами виверна поплелась к жертве, а я пригнулся, чтобы она не снесла меня крылом, и помчался в дом, из которого совсем недавно вышел. Создавалось впечатление, будто я взял на себя роль многодетного отца: дети разбегались и творили глупости, а я метался из стороны в сторону, то разнимая одних, то собирая в кучу других. Дела обстояли не совсем так, конечно, но мне уж очень хотелось разорваться на несколько маленьких Эгельдоров, чтобы оказаться в нескольких местах одновременно.

Войдя в дом, я не сразу заметил тех, кого искал. Фабиан сидел на коленях подле Кьяры, нависая над ней. Я не видел их лиц, но голоса слышал отчетливо.

– Все равно я их заберу, – произнесла Кьяра хрипло, злорадно. – С твоей жизнью или без – не имеет значения.

Все во мне похолодело, но тело отреагировало мгновенно: я рванул вперед и оттолкнул Фабиана, угодив на его место. Тонкие пальцы сомкнулись вокруг моего горла. Боль пронзила. Внутри меня все ежесекундно сжималось и разрывалось, напоминая о худших мгновениях жизни. Она выкачивала из меня магию. Вот куда делось зелье – эта старая дрянь стащила его, а теперь заставляла меня вспоминать все дни, когда я ощущал себя немощным: бедное детство и измученную мать, издевательства в Ателле, предательства, многие из которых совершал я сам, брошенные не по моей воле люди, ставшие дороже других. Моменты заточения в замке Дюваля. День, когда я смотрел на улыбку Фабиана, готового пожертвовать жизнью ради всеобщего счастья, и понимал, что вряд ли сумею его переубедить.

Я слышал смех. Кьяра смеялась, но я не понимал, какая именно – та, что еще минуты назад притворялась мертвой, или та, которая вгоняла маленького меня в оцепенение. Воспоминания перемешались с реальностью. Я буквально смотрел на себя со стороны в разные моменты жизни, находящегося в разных уголках мира, носящего разные лица и наряды. Почему-то цвета были блеклыми, изображения – размытыми, а другие люди лишь мелькали в них. Только фигура Кьяры оставалась четкой – темной и превосходящей других по размеру. Она гналась за мной до тех пор, пока воспоминания не стали яркими и теплыми и солнце, вечно греющее Солианские острова, не прогнало ее тень.

По затылку чем-то ударили. С трудом подняв веки, я увидел лишь доски – ни отблеска прошлых событий, ни отзвука некогда сказанных слов. Тело прижало к полу, но я приподнялся на локтях и, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через упавшую на глаза пелену, услышал треск.

Фабиан вновь стоял около Кьяры, но теперь двумя руками держал ее за плечи и прижимал к стене. С ее губ, растянутых в улыбке, падали алые капли. Закругленный кинжал пролетел чуть левее них, вонзившись в стену, и Фабиан с треском выдрал его из доски, по которой тут же поползли трещины.

– Что делать? – крикнул он, явно обращаясь ко мне.

Но решила ответить Кьяра:

– Сделай то, что велит твое черное сердце. – Речь ее больше походила на клокотание. Говорила она медленно, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, и я воспользовался заминкой, чтобы встать на ноги. Кьяра, выглядывая из-за плеча Фабиана, смотрела прямиком мне в глаза. – Убьешь – все останется по-старому. Беды там, где ты.

Я нашел силы подняться и приблизился. Не хотелось кричать, ярость не пылала в груди, и даже на обиду сил не нашлось – во мне зияла огромная дыра. Слабый ветерок, залетавший в дом с площади вместе с запахом горелого мяса, бередил края раны и посвистывал в ее просторах. Пустота. Морщинистое лицо Кьяры не вызывало у меня никаких чувств, и даже жуткая кровавая улыбка не заставляла съежиться от страха. Когда Кьяра плюнула мне в лицо, я лишь поморщился, боясь, что кровь затечет в глаз.

Я хотел, чтобы она мучилась. Представлял, какой она будет жалкой без своей силы, как загнется без могущества и славы, – и сам получил то, чего желал ей. Чувство отвратное. Разочаровывающее. Но почему-то мне совсем не хотелось махнуть на себя рукой. Хотелось жить, и даже куда сильнее прежнего. Жить, чтобы дни перестали быть просто чередой смен дня и ночи. Ценить только то, что имеет свойство заканчиваться, очень по-человечески – я всегда боялся ощутить это на себе.

Судьи решают, кто недостоин свободы, а палачи забирают жизнь у тех, кому уготована смерть. Кьяре не повезло, что в одной комнате с ней оказались двое: родившийся в пору Коддара и носивший бремя рода Краарис.

– Больше нет, – тихо ответил я, опустив веки. – Ведь ты больше не пойдешь за мной по пятам.

Звук, с которым лезвие входит в плоть, ни с чем не спутать. Тело сползло и рухнуло на пол, но я не открывал глаз. Прислушивался. Лелеял последнюю надежду на то, что во мне осталось хоть что-то, за что получится зацепиться. В чем удастся найти искру. Что можно раздуть до полноценного пламени. Но внутри, как и снаружи, была тишина.

Кьяра проиграла не потому, что оказалась слабее меня, Зарии или Тристрама: она хитрее – не зря меня обыграла. Не потому, что Холден – плохой помощник: он бился за нее до последнего. Не потому, что на нашей стороне была виверна: Кьяра вряд ли боялась огня. Но она, долгие годы упрекавшая меня в горделивости, жадности и отсутствии командного духа, напрасно понадеялась, что справится со всем в одиночку. Так уж вышло, что у Семерых на этой арене нашелся другой любимчик.

Фабиану всегда везло – единственный выживший ребенок в семье, первый властитель всех Солианских островов, образец невозможной выдержки. Краарис выстилала его путь кровавыми коврами, чтобы он не сбивался с пути и всегда достигал целей.

И никогда еще богиня смерти, пожалуй, так не старалась сохранить чью-то жизнь.

– Ее следует сжечь, – произнес я после долгого молчания.

Фабиан не ответил. Лишь поднял тело, перед этим еще раз прислушавшись к сердцебиению, и вынес его на улицу, а спустя несколько минут вернулся и схватил меня за плечи.

– Посмотри на меня, – раз за разом упрашивал он.

Я смотрел, но не видел. Лишь спустя время примерные очертания его лица начали обретать четкость и глубину, и я стал замечать каждый крошечный шрам на его коже, мелкие движения глаз, то, как расширяются крылья его носа при вдохе. И все же не видел так, как прежде. Просто не мог. Теперь Фабиан казался жалкой копией того, что я знал прежде, пустой оболочкой, лицом на портрете, которые висят на стенах и каким-то образом всегда следят за тобой.

– Эй, вы!..

Вивиан влетела в дом подобно кинжалу, который прислала на подмогу ранее. Я невольно задумался, с какого расстояния она могла метнуть его, раз только добралась до нас, но бросил попытки просчитать – мысли неохотно плелись с одного конца черепа до другого, без остатка рассеиваясь по пути. Своим хрупким плечом она как-то оттолкнула Фабиана и крепко обняла меня за талию, уткнувшись головой в грудь. Ребра заныли от боли.

– Говорил, это я зря сюда тащусь, а сам... – почти всхлипывала Вивиан.

– Можешь добить меня, если хочешь.

Проворчав что-то неразборчивое, она отстранилась и легонько ударила меня кулаком в грудь.

– Ты и так убогий, куда уж хуже.

Я обхватил ее руками и прижал к себе, склонив голову так, чтобы спрятать лицо в ее кудрях. Под кожей не пробежала орава мурашек, не возникло желания отпрыгнуть и отмыться. Стало тепло – скорее внутри, чем снаружи. Вив почти перестала дышать, верно, испугавшись моего порыва, но во мне что-то затрепетало, и я не хотел лишаться этого чувства так скоро.

– Эй, ты чего?

Она вынырнула из моих объятий и, взяв мое лицо в ладони, пальцем провела по щеке. Я не сразу понял, что случилось, пока не ощутил холодок от размазанной по коже влаги.

– Оу... волосы. У тебя колючие волосы, – придумал я оправдание. – В глаза попали.

Вивиан улыбнулась так широко, что, казалось, я увидел все ее зубы до единого.

– Пойдемте, – позвал Фабиан, застывший в дверях. – Их нужно проводить в последний путь.

Прозвучало грустнее, чем ожидалось. Я и сам не испытывал ни радости, ни облегчения, как будто поступился принципами ради дела, в итоге которого оказался не уверен. Впрочем, все это наверняка было следствием обиды. Но если желаешь получить большее, приходится потерять многое. Я уяснил это однажды и, верно, должен был уяснить снова.

В середине площади нас ждало кострище, в которое Тристрам и Маркус, уже чуть оживившийся, подкидывали доски, явно отломанные от чьего-то дома. Тела лежали неподалеку – ждали своей очереди. Проследив, куда смотрит Тристрам, который без конца взволнованно оглядывался, я обнаружил и Зарию: она сидела с перевязанной раной, прислонившись спиной к колодцу. Возле нее хлопотала Иветт, которая как-то виновато улыбнулась, поймав мой взгляд.

Ниррити я увидел в небе, разгоняющей темные облака, чтобы расчистить путь утреннему свету. Смотря на внушительное животное, я больше не чувствовал связи с ним, не ощущал внутри его мощи. Наоборот, захотелось съежиться и спрятаться, чтобы не попасть под раздачу, если она случайно выдохнет столб пламени или неаккуратно махнет крылом, – я боялся за жизнь, которой осталось так мало. Следовало дорожить отведенным мне временем, которое к тому же могло сократиться, если я останусь таким же безрассудным и вспыльчивым, каким был всегда.

Интересно, Ниррити продолжит меня слушаться? Хотя... теперь у нее нет для этого причин.

Тела Кьяры и Холдена бросили в костер, и мне показалось, что на миг пламя стало зеленым. Постыдная смерть для тех, кто так жаждал славы. Нельзя сказать, что мир после их ухода мгновенно преобразился – лишь наполнился сладковатым запахом, от которого тошнота подкатывала к горлу. Ателла долго будет оправляться от этой потери. Из семерых Верховных осталось двое – они не справятся ни с управлением, ни с преподаванием, пока не найдут достойную подмогу. А скольким королям и чародеям придется объяснять, что произошло... Впрочем, если все эти люди хоть немного знали Кьяру, они сумеют поверить в то, что Тристрам и Зария им скажут. И на освободившиеся в Гептагоне места наверняка найдется множество кандидатов: ни один чародей, имеющий хоть толику амбиций, не упустит такой возможности.

– Даже не знаю, что чувствовать. – Тристрам вздохнул и почесал глаза. От дыма и вправду хотелось зажмуриться. – Как-то... тяжело.

Фабиан прокашлялся и, несколько раз сбившись на первом же слове, все же произнес:

– Вы уверены, что... не оставили злодея в живых?

Искоса глянув на него, я усмехнулся.

– Не тянешь ты на злодея, Фаб.

– Теперь у тебя нет выбора, – добавил Тристрам и вновь взглянул на раненую Зарию. Было видно, что ему не терпелось бежать из этого проклятого городишки, чтобы скорее взяться за ее лечение, но он единственный мог контролировать пламя, поэтому должен был задержаться, пока от Кьяры и Холдена не останется лишь горстка пепла. – В этой истории тебе придется нести бремя героя.

– И оно тяжелее, чем у чьего-то там потомка.

Фабиан сложил руки на груди и опустил взгляд. Я понимал его беспокойство. Теперь у меня не получится остановить его, если понадобится, а внимание к нему лишь возрастет – не принесет ли это дурных последствий? Я был уверен: принесет. Еще сотни раз его замучают расспросами, десятки раз он станет целью заговоров и покушений, и ни один прохожий не преминет обсудить его со своими приятелями. Но теперь он знал о себе и других гораздо больше, чем прежде, и наверняка придумает, как поступить.

– Ее вы... ее... вы так же сожгли? – неуверенно, робко спросил Маркус, встав слева от меня. – Лорелею. Вы сожгли ее?

Я кивнул. Он закусил дрожащую губу. Без магии он выглядел так же серо, как, наверное, и я, а возраст и вовсе делал из него измученного старика, готового вот-вот броситься в костер по собственной воле. Даже красная прядь у лба стала блеклой. И вправду, какая ему теперь война? Он и богиню-то в свое время потерял, пусть и несостоявшуюся.

– Тебе нужна дочь? – вдруг спросил я.

Маркус нахмурился, но даже не стал на меня смотреть.

– Еще раз спрашиваю: тебе нужна дочь?

– Я свой шанс упустил, – с горечью прошептал он.

– Семеро дают тебе еще один. Видишь? – Я указал на Иветт, которая пыталась помочь Зарии подняться, хотя та явно не хотела принимать чью-либо помощь. – Старикам нужна поддержка.

– Ты и ее отца убил?

Я взглянул на Маркуса, чуть наклонив голову.

– Он пичкал меня фрёконом и держал в клетке, как зверя. Как ты учил поступать в таких случаях?

Маркус хмыкнул и улыбнулся, несколько раз кивнув. Великий и Ужасный лишился звания – не думал, что доживу до этого момента: я скорее сгинул бы от скуки, чем он по собственной воле отошел бы от дел. Чувств, к которым давно привык, я к нему больше не испытывал – ни гнева, ни осуждения. Все будто притупилось.

Только есть хотелось. До жути.

Глава 19

Мы отправились в Ателлу по нескольким причинам. Во-первых, Зарии требовалась срочная помощь с ранами, а в школе наверняка имелось все необходимое. Во-вторых, только туда мы могли добраться на позаимствованных лошадях или своих двоих, чтобы зазря не расходовать силы Тристрама, который подхватил Зарию и умчался еще до того, как мы успели его о чем-то попросить. В-третьих, запертых в подземелье детей следовало как можно скорее освободить, накормить и позволить поспать в своих постелях. Да и мы сами хотели на несколько часов обо всем забыть.

Мы с Маркусом, едва переставляя ноги, словно два калеки, плелись позади, пока Вивиан и Фабиан постоянно убегали вперед и изредка замедлялись, чтобы совсем не потерять нас из виду. Иветт уехала на лошади – сказала, что знает дорогу, и обещала Зарии, что поможет им в Ателле. И хотя я сомневался, что они сумели о чем-то договориться, девчонка не представляла опасности. Ей просто не хотелось неловко молчать в нашем присутствии и требовалось занять чем-то беспокойные руки.

Ниррити исчезла из виду. Может, вернулась в Тэлфорд, может, ждала нас где-то неподалеку – теперь я не мог этого знать. Как и того, доведется ли мне еще хоть раз забраться в седло на ее спине. Оставалось надеяться, что она будет покладистой по доброй памяти о нашей связи и я смогу заботиться о ней и дальше хотя бы как рядовой наездник, а затем – передать заботу о ней кому-то, кто будет относиться к ней подобающе.

Завтрак в тот день был вкуснее, чем за все годы моей долгой жизни, хотя в хлебе, сыре и яйцах не было ничего, что прежде сумело бы меня удивить. Даже бокала вина не нашлось. Верно, Кьяра разгромила погреб на случай, если я когда-нибудь смогу до него добраться. Или, может, боялась, что дети от голода дойдут до него первыми?

Заталкивая в рот третий кусок хлеба, я услышал звон железа. Фабиан, сидевший напротив, придвинул ко мне тарелку с почти нетронутой едой и глотнул травяной напиток, которым Тристрам отчаянно нас отпаивал.

– Возьми, – кивнул он в ответ на мой взгляд.

– В тебя влезло бы пять таких. – Руками я очертил вокруг себя силуэт широких плеч, чтобы объяснить, что не просто так считаю его обжорой. – Ешь сам.

– Тебе нужнее.

– Я вашу тушу, ваше величество, до Тэлфорда на себе тащить не смогу. Даже если Вив поможет.

– Вив и без тебя справится, – улыбнулся он. – Съешь, иначе я все это в тебя затолкаю.

Представив это зрелище, я решил не сопротивляться.

Прогуливаться по коридорам Ателлы, не чувствуя совершенно ничего, оказалось странно. Эти стены были пропитаны магией, на каждом шагу здесь однажды кто-то колдовал, а я видел лишь здание, ничего больше. За каждой дверью скрывались десятки воспоминаний, которые я разделил с обитателями школы, но мне они, казалось, больше не принадлежали. Может, так разум хотел отделить прошлое, причинявшее боль, от будущего, в котором я был совсем иным и оттого жизнь могла сложиться иначе. А может, люди без зачатков сил просто не могли ощущать то, что я привык считывать одним взглядом.

Зайдя в кабинет Тристрама, где тот трудился над очередным лекарством, я задержал взгляд на своем отражении – полупрозрачный фантом смотрел на меня с оконного стекла, бледный и осунувшийся, и глаза его...

– Какого цвета мои глаза? – спросил я, подбегая к Тристраму. Пришлось наклониться, чтобы попасть в поле его зрения – уж очень он был увлечен отбором трав. – Какого?

– В смысле? Крас... – Тристрам поднял взгляд и прервался на полуслове. Склонил голову набок, прищурился, огляделся, посмотрел еще раз. – Не красные.

Я резко выдохнул и поджал губы.

– А какие?

– Карие?

– Это вопрос?

Тристрам отодвинул тряпку, на которой раскладывал бережно высушенные стебельки и листочки, и придвинулся ближе. Я поддался инстинкту и отшатнулся.

– Карие, – увереннее сказал он. – С красноватым отливом, но карие.

Это была плохая новость. Иветт снова стала собой после смерти Лорелеи, Маркус заметно постарел, потеряв магию. Неужели и с меня сползет маска? Я ведь не только лицо ею прикрывал, но и все тело. Стал ниже, у́же, поменял цвет волос и голос. Если я вдруг начну превращаться в то, что прежде видел в зеркале, на это впору собирать зрителей – зрелище интереснее, чем в бродячем цирке. Я уже видел надписи над входом в шатер: «Рождение урода. Только сегодня! Вход бесплатный!»

– А лицо?

– Лицо как лицо, – фыркнул Тристрам. – Ты чего прибежал? Думаешь, раз теперь помогать не можешь, то разрешено отвлекать? Теперь...

– Да-да, теперь мое место не в Гептагоне, а среди пахарей и фермеров, и вообще...

– Теперь у меня работы впятеро больше. – Тристрам выпрямился. Я бы сказал, что он выглядел обиженным. – Я не прогоняю тебя. Как и любой чародей, когда-то тут воспитанный, ты имеешь право искать в Ателле убежища и оставаться сколько потребуется, если найдутся свободные комнаты – а ты знаешь, что здесь их полно.

– Во мне от чародея – что в тебе от шлюхи, – усмехнулся я, почему-то совсем не печально, хотя ожидал от себя иного. – Несостоявшийся или разжалованный – есть ли разница?

– У тебя годы опыта в практической магии, у меня – женщин столько, что пальцев одной руки с лихвой хватит. Хочешь помериться?

– Оу, так Зария не первая!

Тристрам состроил недовольное лицо, но определенно не злился на меня за невинную шутку. А если бы и злился, по этому поводу не стоило переживать – его сердце настолько огромно, что вместит и тысячу непослушных детей, пытающихся испортить жизнь всем вокруг, каким когда-то сюда вошел и я.

– Ты будешь отличной главой Ателлы, Трам-Трам, – произнес я нарочито мечтательным тоном. – Точнее, Ателлу как школу лучше закрыть, не думаешь? Я уверен, ты отменишь дикарскую традицию посвящения, а значит, новые чародеи не смогут появляться искусственно – в будущем тебе просто некого будет обучать. Зато список задач Гептагона можно увеличить. Например, ввести способ учета чародеев, проверку...

– Как ты меня назвал? – вдруг опомнился Тристрам. – А ну-ка повтори!

Я выбежал в коридор быстрее, чем он придумал, как меня остановить, и в дверь с той стороны прилетело что-то маленькое и тяжелое. Следует поменьше болтать и побольше думать – слишком часто в меня начали летать попавшиеся под руку предметы.

Но все-таки я очень любил доставать людей. Аж подпрыгивать хотелось от удовольствия.

Следующей жертвой должна была стать Вивиан, но я встретил в коридоре Иветт, и хорошее настроение улетучилось так же быстро, как появилось. Столько вины и стыда было в ее взгляде, что не хотелось ни улыбаться, ни злорадствовать. Раньше я видел в ней благородную даму, не знавшую лишений и страданий, мечтавшую править если не миром, то землями столь огромными, что и представить сложно, а теперь передо мной стоял ребенок – еще один, которого Кьяра использовала в своих целях.

Иветт замерла, увидев меня, и принялась перебирать пальцами подол платья – совсем не подходящего ей, скромного, старого, явно позаимствованного у кого-то из старших студенток. Даже взгляд поднять не решалась. Но заговорить смогла.

– Я должна просить у тебя прощения за деяния отца, – шептала она, – но мои слова не исправят прошлое. Мне жаль.

– И мне. Я отнял у тебя члена семьи.

– Отец заслужил это.

– Ни один ребенок в самом деле не считает смерть родителей справедливым наказанием за их грехи. – Я отчеканил это уверенно и быстро, а затем вспомнил воспоминания Фабиана, в которых не увидел и толики тоски по отцу и деду. – Впрочем, все бывает впервые. Надеюсь, ты сумеешь найти мать?

– Сомневаюсь, что она захочет вспоминать о моем существовании. Я не оправдала ее ожиданий.

– Она так мечтала о короле в своей родословной?

– А получила чародея, – протянула Иветт, все-таки перестав рассматривать пол.

– Выходит, и с ним промах. Да, ты совершенно точно разочарование семьи.

Она улыбнулась, и я облегченно выдохнул. Ее вины в произошедшем было мало, и нести груз ответственности за то, что она не делала, не было нужды. Я бы на ее месте этого не хотел.

– Сможешь ли ты... – Иветт сделала шаг вперед. – Сможешь ли ты просто быть моим мужем? Если ты теперь человек, почему бы...

Я глубоко вздохнул. Сделал несколько шагов навстречу, взял ее за плечи, благо платье любой студентки Ателлы было закрытым и из плотной ткани, ибо Кьяра не прощала пошлости и страсти к богатству.

– Я не дам тебе того, чего ты хочешь.

Иветт приоткрыла рот, но я не позволил возразить. Коснулся губами ее лба, чуть соленого и холодного, заодно проверив, распространяется ли моя терпимость к прикосновениям и на нее. Меня почти затошнило.

– Если переживаешь о нашем браке и богах, они поймут, – заверил я, отступая. – Та церемония – лишь слова. Лейфт милосерден и проницателен. Ты же знаешь Семиглавие.

– «Да получит каждый влюбленный любовь в ответ, ибо в пустой любви нету силы».

Пришлось ограничиться кивком и покинуть Иветт. Казалось, она хочет убежать, чтобы не расплакаться у меня на глазах, и я решил хоть раз побыть с ней учтивым. Прежде я бесцеремонно пользовался своим положением, и хотя ни капли об этом не жалел, ничто не мешало теперь вести себя иначе. Отныне мы равны. Просто мужчина и женщина.

На минуту я задумался, правильно ли поступил, отказав ей.

* * *

Разобравшись с кучей мелких дел, которые одно за другим наваливались и не желали кончаться, я смертельно устал. Хотел лечь в свою постель, которая каким-то чудом уцелела, но оказалось, что в подвале очень холодно – ни о каком сне речи не шло, не говоря уже о том, чтобы залезть под одеяло нагим. Неудивительно, что дети так прижимались друг к другу в попытке согреться – управление собственным кровообращением все еще требовало сил, которые у них едва ли нашлись бы.

Пришлось занять чью-то комнату и на всякий случай остаться в одежде.

Как оказалось, я проспал больше суток. Тело очевидно находилось не в лучшем состоянии, к тому же пока не разобралось, как работать без прежних источников энергии. Теперь приходилось больше есть – я почти всегда был голоден и жевал все, что попадалось под руку, – и о подушке, даже после такого впечатляющего длиной сна, я мечтал едва ли не ежеминутно.

Зария, уже заметно оправившаяся, присоединилась к нам за столом. Был не то обед, не то ужин – я прибежал в столовую, едва услышал о еде, даже не поинтересовавшись, который час.

Вино на этот раз нашлось, и я, бережно разлив ярко-красную жидкость по бокалам, поднес один из них к носу. Аромат вишни и клюквы, изредка прерываемый нотками дуба и специй, нежно коснулся носа. Да, обоняние тоже уже не то, но удовольствие от первого глотка я испытал ни с чем не сравнимое.

– Как ты пьешь эту кислятину... – заедая напиток куском мяса, бормотала Вив.

– Я же не спрашиваю, как ты отрезаешь головы. Каждому свое.

– Я их тоже не отрезаю.

– Так и вино не кислое, – подмигнул я. – Кислое – это когда испорченное. А это, – я чуть раскачал бокал, демонстрируя красоту вина, – особенности сорта.

Вив скривилась, как будто не верила ни единому моему слову, и Фабиан рассмеялся.

– О Семеро, вы как дети.

Тристрам усиленно зажевал, чтобы поскорее вступить в разговор.

– Если бы ты знал, каким он был ребенком, сейчас благодарил бы богов за его прилежное поведение.

– Теперь этот ребенок на вашей совести, ваше величество, – вставила Зария серьезно, чуть поморщившись от неаккуратного движения. – Мы достаточно его терпели.

– Терпели... – Я произнес это медленно, пробуя на вкус, как только что пробовал и вино. – Я могу и обидеться.

Зария фыркнула.

– Как будто мне есть дело.

Улыбка на лице Вивиан засияла ярче золотых узоров. Наши перепалки страшно ее забавляли. Фабиан похлопал меня по спине в утешающем жесте, но и по нему было видно, что шутку он оценил.

На миг я почувствовал что-то, от чего перехватило дыхание. Будто все улыбки – даже та, которую Зария пыталась скрыть – слились в единый ком света и озарили комнату, зазвенев в ушах отголосками смеха. Я трепетал. Всего мгновение – его не хватило, чтобы испугаться, но и чтобы понять, что это было, тоже.

– Я повинен в том, что он теперь немощен и скоро состарится, так что придется выделить для него какой-нибудь скромный уголок на этаже с прислугой, – добил меня Фабиан.

Я не стал отвечать колкостью на колкость, слишком погруженный в свои мысли, и Тристрама это, по всей видимости, побеспокоило. Он долго всматривался в мое лицо, почти не моргая. Сначала я не обратил на это внимание, но затем резко принялся ощупывать нос, губы и щеки, пытаясь понять, что показалось ему таким странным.

– Изменилось? – прошептал я почти сквозь зубы. – Что? Что с ним?

– Ну, знаешь, людям это свойственно. Обычно с годами они...

– Боги, да что там?

– ...ожесточаются. А ты вдруг смягчился. Не знаю, приложили ли к этому руку боги, но это определенно чудо.

Я зажмурился и сжал пальцы, как бы показывая, что хочу сделать с ним за такие шутки.

– А, нет, – улыбнулся Тристрам, устраиваясь поудобнее. – Показалось.

Наверное, в столовой Ателлы еще никогда не царила столь располагающая атмосфера. В любой другой момент собрание всех присутствующих в этих стенах означало бы близкую беду, но сейчас два разжалованных чародея, два измученных Верховных, король далекого государства, его несостоявшаяся невеста, бывшая марионеткой для разрушения всеобщего блага, и наемница, отчего-то донельзя счастливая, смотрели друг на друга без тени вражды. Даже Маркус, казалось, подобрел – щеки раскраснелись, уголки губ то и дело неловко поднимались, пока он не возвращал привычное выражение лица, чтобы помнить о том, какой образ веками бережно хранил. Но как бы ни поменялось его поведение, сейчас его вряд ли стоило подозревать в недобром; полагаю, пока что он просто радовался, что сумел выжить. Смерти боялся каждый. И каждый из нас – особенно.

– Госпожа Дюваль, – позвал Фабиан, до того надолго задумавшийся, и наклонился, чтобы увидеть Иветт. – Прошу простить, если сейчас вы услышите то, что причинит вам боль. Уверяю, это не было моей целью. Я прекрасно понимаю, что вы ни в чем не виноваты.

Иветт прижала руку к груди и чуть сжала ткань, будто пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

– После всего, что я натворила и чему позволила случиться, вы имеете право говорить все, что пожелаете, ваше величество.

Получив разрешение, Фабиан стал заметно спокойнее. Учтивый аристократ просыпался в нем время от времени, и чаще всего это происходило в периоды затишья магии – когда его не беспокоили ни головные боли, ни приступы агрессии, ни потеря контроля. В том, как справляться с силой впредь, ему еще предстояло разобраться.

– Почему я все же... лишался рассудка? – с трудом подобрал выражение Фабиан. – Если происходящее в мирах так сильно отличается, как все приходит к одному итогу?

– Оно всегда одинаково, если не вмешивается кто-то извне, – просто ответила Зария.

– Тогда я ничего не понимаю. Я не был влюблен в госпожу Дюваль ни до ее прибытия в Тэлфорд, ни после.

Иветт опустила взгляд, чтобы ее лица никто не увидел. Если бы я действительно чувствовал себя ее мужем, непременно счел бы это поводом для ревности.

– Насколько я понимаю, – заговорил помрачневший Тристрам, – когда Лорелея менялась с Иветт... ничего, что по имени?.. телами, она магией заставляла вас поверить в то, что вы влюблены. В этот раз Эгельдор помог вам разобраться с унаследованными силами, почувствовать их и осознать. Но прежде у вас такого помощника не было.

– Поэтому я поддавался внушению, – понял Фабиан.

– Убедив вас, что вы счастливы, она... они наделили себя властью. И воспользовались ею, чтобы отобрать у вас самое дорогое.

– Кто бы мог подумать, что Лорелея на такое пойдет... – тихо произнес Маркус.

– Зачем тогда Кьяра позволила мне отправиться в Тэлфорд? – спросил я, хотя и не планировал произносить вопрос вслух. Все лица обратились ко мне, и ни в одном я не нашел понимания. – Посудите сами. Хорошо, отправлять Лорелею нельзя – она должна вселяться в тело Иветт, у нее иная задача. Но почему раз за разом не посылать Холдена, пока он не добьется нужного результата?

– У него не хватало смекалки, – поморщилась Зария. – Придумать он мог только как кого-то оскорбить, напиться и обесчестить какую-нибудь бедняжку в очередной таверне. Он был силен, – она дотронулась до своей раны, – но мог действовать только по четкому плану.

– К тому же если план состоял именно в том, чтобы свести Фабиана с ума, – добавил Тристрам, – ты идеально для этого подходил.

Я изобразил нестерпимое страдание и глубоко вздохнул.

– Ты когда-нибудь перестанешь напоминать, что я – бесконечно саднящая заноза в твоей заднице?

– Никогда.

Вив трижды ударила вилкой по бокалу, чтобы привлечь к себе внимание. Поначалу она просто поднялась на ноги, но затем, оглядев присутствующих, поняла, что выглядит недостаточно внушительно, и забралась на стул, чтобы смотреть на всех свысока.

– Давайте выпьем за то, что мы уцелели, – звучно заявила она, поднимая бокал над головой. – И пусть в наши задницы впиваются занозы и чьи-то пальцы, если это значит, что мы все еще живы!

Мы еще на середине фразы хором прокричали что-то вроде «ура!», но я так и не смог сделать глоток – рассмеялся и чуть не захлебнулся в собственном бокале. Скверная была бы смерть.

– Мелкая ты негодница.

Она подмигнула мне и, усевшись обратно, высунула язык.

– Старикан.

Зария изъявила желание отправиться в свои покои, и мы дали Тристраму время, чтобы проводить ее, пообещав, что дождемся его на вершине башни. Я хотел показать это место Фабиану и Вив. И сам желал взглянуть на него – вполне возможно, в последний раз. Вообще-то туда допускались только Верховные, даже студентам Ателлы вход в заветную комнату был заказан, ведь там хранилась главная реликвия Гептагона – вещь слишком дорогая и опасная, чтобы позволять всем желающим на нее глазеть.

Маркус сказал, что оставит нас: нога, из-за которой он ходил с тростью даже будучи чародеем, не позволила бы преодолеть столько ступеней на пути к вершине. Иветт вызвалась ему помочь.

С вершины башни всегда открывался прекрасный вид, особенно когда солнце вставало или заходило за горизонт. Поблизости не было замков или башен, ничто не мешало любоваться силуэтами гор и облаками, лениво плывущими по огромному небу. Но при взгляде на чарующие просторы лишь ярче ощущалась пустота, которой дышала комната за спиной, и никакие книги и мебель не заполняли это безжизненное пространство. Ателла потеряла хозяина. И отчаянно нуждалась в новом.

– Совсем не похоже на Тэлфорд, – вздохнул Фабиан, уже несколько минут завороженно смотрящий на пейзаж за окном.

– Гептагону не нужны стены, чтобы защитить себя.

– Тэлфорду они тоже, впрочем, не нужны, – улыбнулся он, на мгновение взглянув на меня. – У нас теперь целое семейство виверн. Вряд ли кто-то решится сунуться на главный остров.

За нашими спинами послышался скрип, будто кто-то отодвинул стул, и я обернулся.

– А что это...

Вив потянулась к древней книге, лежащей на середине стола. Я не стал даже пытаться предостеречь ее словами – сразу ринулся вперед, схватил за руку и оттащил, пока она не успела ее коснуться. Гримуар не терпел чужаков. Под его обложкой, казалось бы, потрепанной и рассыпающейся, хранились знания тысяч чародеев, которые веками вносили в него записи и оттого заключали там частички своих душ. Все мы очень ревностно относимся к своей силе – даже за крупицы готовы драться насмерть.

Все они. Я больше не входил в их число.

Вивиан вырвалась из моей хватки и зачем-то отряхнулась, оскорбленная до глубины души.

– Что, нельзя?

– Следовало предупредить заранее, – признал я. – Не стоит его трогать.

– А что там внутри? – прищурилась Вив.

– Ты не поймешь ни слова.

– Эй, я умею читать!

Она занесла руку, чтобы отвесить мне оплеуху, но в последний момент будто задумалась, не сломаюсь ли я пополам от ее удара, и просто разрезала ею воздух. Нельзя было отрицать, что все так и случилось бы – судя по слабости в теле, я мог пострадать и от меньшего, – но эта осторожность с ее стороны заставляла меня почувствовать себя стариком.

Тристрам вошел в зал сияющий, словно натертая золотая ваза, за которой любители волшебных игрушек несколько раз посылали меня на Восток – верили, что внутри сидит некто, исполняющий любые желания, – и развел руками, будто хотел обнять весь мир. Я удивился тому, как быстро он оправился, но знал, что он мог мастерски прятать настоящие чувства. Пока он верит, что боролся за правое дело, будет держаться – и ни минутой дольше.

– Ну что, ваше величество, какие планы? – заголосил Тристрам. Непривычно оказалось слышать столь радостные интонации в этом месте. Обычно тут говорила лишь Кьяра, и тон ее был приказным или упрекающим, а все, кто отвечал, чаще оправдывались или робко предлагали варианты. – Возвращаетесь домой?

– Пожалуй, пора. Тобиас там, наверное, с ума сходит от ожидания.

– Он храбрый малый, – возразил Тристрам. – Справится.

Я вспомнил, как однажды напугал Тоба на стене, появившись за его спиной, и не сдержал смешка. Легко быть храбрым, когда не слышишь одним ухом – меньше поводов для беспокойства.

– А какие планы у вас, господин директор? – поинтересовался я. Как и ожидалось, Тристрам мгновенно смутился. – Готовы браться за восстановление Кетрингтона? Их доверие придется завоевывать с нуля.

– Не называй меня так.

– Почему же? Не думаю, что ты заставишь Зарию руководить школой. Иных вариантов не остается.

– Справляться с тем, что мы натворили, придется годы, если не десятилетия, – вздохнул он, поправляя непослушные кудри. Его волосы почти отросли до той прически, с которой я в последний раз видел его в мире, откуда пришел, и по которой все это время так скучал. – Мы, конечно, чародеи, но отстроить столько домов вдвоем без рабочей силы...

– Так найми ее.

– У меня нет сбережений, – слегка стыдливо признал Тристрам.

– Зато есть у меня. И теперь они твои.

Вив широко раскрыла рот, чтобы продемонстрировать удивление, хотя это, конечно, было игрой. Именно она напомнила мне о том, что Кетрингтон вообще надлежит восстанавливать – я бы о таком просто не подумал. Обычно я делал все, что от меня требовалось, получал деньги и исчезал, возлагая последствия, какими бы страшными они ни были, на плечи заказчиков. Они просили о помощи – им и расхлебывать.

– Ты не должен, – закачал головой Тристрам, сделав два маленьких шага назад, будто моя неожиданная щедрость заразна.

– Я и за всю жизнь их не потрачу. Времени мало. – Произносить это вслух приходилось, чтобы самому наконец осознать, но пока что отсутствие магии казалось временным неудобством, нелепой шуткой, которую я повторял, ожидая, что кто-нибудь наконец рассмеется. – Тем более я сам до них ни за что не доберусь, – добавил я, поднимая руки; кончики пальцев не отозвались покалыванием или жжением. – Но ты сможешь снять заклинание. Там ничего сложного.

Фабиан прокашлялся.

– Я до сих пор едва ли помогал островам, которые завоевал, но...

Тристрам заставил его замолчать – и я не уверен, что магия сама не соскользнула с его пальцев, воспользовавшись волнением хозяина.

– Даже не смейте, ваше величество! Если я правильно понимаю, сколько Эгельдор брал за контракты, его сбережений нам хватит с лихвой, – бормотал он. – Хотя, скорее всего, я преуменьшаю его аппетиты.

Я приблизился к Тристраму и протянул ему руку. Тот, секунду поколебавшись, пожал ее. Я снова ничего не почувствовал... проклятье.

– А ты?..

– Я где-нибудь спрячусь, – предугадал вопрос я. – Только хочу тебя кое о чем попросить.

Тристрам чуть прищурился и медленно кивнул.

– Я подумал, и... жители Кетрингтона все видели своими глазами, но вы ведь можете это исправить, да? Переложи бремя злодея на меня. Если все узнают, что Кьяра веками обманывала целые народы и страны, это сильно пошатнет доверие к Ателле и чародеям в целом.

– Говоришь как Кьяра... – шепнул Тристрам.

Я знал это, и это было смешнее всего.

– Все знают, что единственный, кто покушался на доброе имя Ателлы, – я. Позволь всем считать так и дальше. Пусть думают, что я возжелал большего и убил Кьяру, Холдена и Томико, но не смог одолеть тебя и Зарию, а потому сбежал и спрятался, чтобы подкопить силы. Так не придется бороться за то, чтобы Гептагону снова начали доверять. Одна гнилая доска – не прогнивший пол. Но если рассыпется фундамент, дом придется сносить.

– Ты хоть раз в жизни гвоздь в доску забил? – не сдержался Тристрам.

– От Тобиаса услышал, когда тот отстраивал дом, который Ниррити сожгла. – От упоминания виверны в груди на миг стало тесно. Здесь она тоже многих лишила дома. – Решил, что должно пригодиться – и вот момент настал.

Тристраму было до безумия неловко. Он не знал, куда деть руки, что почесать и потрогать, чтобы избавиться от этого чувства, – то зачесывал волосы, то одергивал одежду, то начинал ходить кругами. Мы с Вив и Фабианом переглянулись. Пора.

– Не хочешь прощаться? – предположил я.

В тот же миг Тристрам сорвался с места и обхватил меня огромными руками, сжав так, что я мысленно простился с жизнью. Медвежьей фигуре медвежья хватка – чего я ожидал?

– Я не смогу оклеветать тебя, – дрожащим голосом выдавил Тристрам. – Разве можно говорить такое о друзьях?

Улыбнувшись, я закрыл глаза. От него пахло теплом и травами, как и всегда. Меня грела мысль, что мы обязательно встретимся снова, если он не забудет, как короток мой век, и додумается навестить... ведь в Ателлу я точно больше не вернусь.

– А ты попробуй. Может, тебе даже понравится.

Глава 20

Я не был уверен, что мне следует возвращаться в Тэлфорд, но Фабиан и Вив в один голос твердили, что это просто необходимо – нужно и Ниррити проведать, и с лабораторией разобраться, и посмотреть на то, как Тобиас зальется слезами счастья, когда все мы ступим на порог замка. Последнее из их уст прозвучало наиболее убедительно, так что долго сопротивляться я не сумел.

Впрочем, зрелище я упустил – в замок меня доставили не собственные ноги, а носилки, на которых я в беспамятстве трясся от лихорадки. Опустевшее от магии тело оказалось чрезвычайно слабым, поэтому на корабле я словил какую-то заразу. Уже подумал, честно признаться, что богиня морей решила наказать меня за какое-то из моих злодеяний, но ее волны не потревожили корабль – напротив, капитан признался, что давно не видел такого чудного попутного ветра.

Две недели я тщетно пытался оправиться, пока с соседнего острова не приехал известный в этих краях лекарь. Он ничем, правда, не помог, но зато оказалось, что у него есть связи с Птичкой, а та смогла достучаться до Тристрама – так наша следующая встреча произошла гораздо скорее, чем я предполагал. Хотя для меня ее не было – я ничего не запомнил.

Когда впервые открыл глаза с полным осознанием того, что делаю, комната была пуста. Мне дали другие покои. Похожие на те, в которых я некоторое время играл роль мужа Иветт, но с одним заметным отличием – на стене напротив кровати висело длинное зеркало, и отраженный в нем человек порядком меня напугал. Из-под одеяла выбирался некто похожий на меня, но еще худее, бледнее, лохматый и вспотевший так, что на рубашке остались следы, которые вряд ли когда-либо отстираются. Не сдержав любопытства и подойдя ближе, я увидел на лице шрам – он шел от середины щеки до середины лба, прямо через глаз, но тот все еще был цел. Старые черты продолжали возвращаться – пока лишь в мелочах, но кто знает, может, вскоре я проснусь и обнаружу, что прежняя одежда стала мне мала.

У двери стояла стража, и я на мгновение выглянул в коридор, чтобы попросить прислать служанку с тазом воды. Потом еще раз. И еще. Отмыться от следов столь продолжительной болезни оказалось непросто, но в итоге я даже сумел избавиться от колтунов и увидел на щеках здоровый румянец.

Открыл окно. Оттуда пахнуло жизнью.

Набухли почки на деревьях, растаяли остатки снега, ветер стал теплым, а воздух хотелось вдыхать полной грудью. Наступила пора Редрами, первой известной нам богини. С нее все началось, как начиналось каждой весной. Кровь уходила под землю и давала семенам прорасти. Ради того Редрами – уже оттуда, из небесных просторов Эмеррейна – и затевала войны: чтобы один жил, другой должен умереть.

Воодушевившись видом преобразившегося Тэлфорда, я решил выйти на прогулку, но приставленный к покоям стражник остановил меня, схватив за плечо закованной в латы перчаткой.

– Его величество просил сообщить, когда вы придете в себя, и оставаться в постели до его прибытия.

– И вы сообщили?

– Да. Ожидайте, – строго отчеканил он, но, заметив выражение моего лица, уже мягче добавил: – Пожалуйста.

– Пусть ищет меня у храма.

И я ушел. Бедняга стражник аж заикаться начал, пытаясь меня остановить, но я не собирался слушать его доводы – даже будь один из них достаточно убедительным, гордость не позволила бы мне поменять решение, – а сделать это силой он все же не решался.

Я прошелся по уже знакомым дорожкам, осмотрелся. Солнце, казалось, слепило ярче прежнего, но и птицы пели громче, и люди звучали радостнее – видно, за недели в постели я просто отвык от света и чьих-либо голосов. Мне все хотелось отыскать плюсы своего нынешнего состояния, но как только я начинал убеждать себя, что чувствую невероятную легкость, тут же ощущал боль в животе или першение в горле, и желание притворяться улетучивалось. К этому придется долго привыкать.

В храме звучала музыка. Вообще-то я не собирался входить – думал дождаться Фабиана снаружи, но она лилась так маняще, что я сам не заметил, как застыл в проходе меж бесконечных скамеек. Девушка в балахоне жрицы сидела у алтаря за большим инструментом и перебирала струны, заставляя воздух вокруг себя искриться.

– Это...

– Арфа, – подсказал голос из-за спины.

– Хотел сказать «прекрасно», – бросил я, оборачиваясь. – Я отлично знаю, как выглядит арфа.

Фабиан стоял, сложив руки на могучей груди, и смеялся, ничуть не стесняясь того, что эхо от его хохота почти перекрывало звуки арфы.

– Ты ведь презираешь искусство.

– Поэзию – да, но в музыке нет слов. Она не лжет.

Королю Солианских островов время шло лишь на пользу – он ведь даже после того как поседел, умудрился снова обрести смоляные локоны. Вот и теперь мне казалось, что мышцы его раздались вширь, сделав и без того мощную фигуру почти невообразимо большой. Впрочем, может, это я уменьшился. Вполне вероятно.

Смотря на его лучезарную улыбку, смешно было вспоминать, каким страшным человеком я считал Фабиана, едва ступив на местную пристань.

Хотя с тех пор он, наверное, стал лишь страшнее. Просто я перестал бояться.

– Хорошо, что мы встретились тут, – вздохнул Фабиан, а затем махнул рукой жрице, чтобы та покинула храм. – Я как раз хотел кое о чем поговорить.

– Что, не с кем обсудить Семиглавие?

– А ты хоть строчку знаешь?

– Если решил, что теперь имеешь право цепляться ко мне, вспомни, сколько мне лет, и подумай еще раз.

Мы прошли к ближайшей к алтарю скамье и сели полубоком, лицом друг к другу. Несмотря на хорошее настроение, Фабиан очевидно нервничал. И если дело было во мне, то, возможно, не такой уж и безнадежной моя оставшаяся жизнь могла оказаться – пока люди помнят прежнего меня, я все еще им оставался. Даже если глаза потеряли цвет, а кожа покрылась рубцами прошлых поражений.

Я невольно потер ладонь, на которой во время прогулки обнаружил еще один старый шрам.

– Что ты собираешься делать с... ней? – начал я, чтобы не утонуть в беспокойных мыслях.

– Об этом я и хотел поговорить.

– Я думал, и... Тебе нужно дитя, чтобы освободиться. – Я заметил, как сжались челюсти Фабиана, но продолжил: – Заплатишь щедро какой-нибудь служанке... любая из них сойдет с ума от счастья, узнав, что ей доверили такое дело. Потом отправишь ее подальше, а ребенка, как убедишься в том, что он унаследовал силы, убьешь.

Фабиан выдохнул и посмотрел на меня с обескураживающим разочарованием в глазах.

– Правда считаешь, что я на такое способен?

– Нет, но способен я. Поручишь это дело мне.

Он зачесал волосы, встал с места и прошел к окну, чтобы я не мог видеть, как он борется с помехами своего морального компаса. Эта вещица часто сбоит, заставляя людей делать больше, чем они привыкли себе позволять, и нередко безвозвратно ломает их. Так, что к самой вещице они обращаться перестают.

Но Фабиана не сломали ни войны, ни божественные силы, ни интриги. И в этот раз он сдаваться отказался.

– Нет. Мы поступим иначе, – спустя несколько минут молчания заговорил он и вернулся на место напротив меня. – Я попробую жить как жил всегда, сдерживая силы. Сначала мне нужны были твои зелья, но теперь же я как-то справляюсь, да? Можем попросить Тристрама сделать несколько бутыльков на крайний случай, но вообще я способен их подчинить. Ты же видел, я не тронул Кьяру.

– Видел, – нехотя подтвердил я; тот случай казался погрешностью, случайным везением, хотя Фабиану об этом знать необязательно. – Но если все выйдет из-под контроля?

– Просто убьешь меня.

Я выдохнул так резко, что закашлялся и, казалось, едва не задохнулся. Не знал – смеяться, ведь он наверняка пошутил, или рыдать, что правитель тринадцати островов так наивен.

– Правда считаешь, что я смогу это сделать? – передразнил я, продышавшись, но спустя секунду понял, что неточно передал фразу, и попытался сгладить это, добавив: – Я и раньше с трудом тебя в чувства приводил. А теперь?

– Ну, прирежешь во сне, – пожал плечами Фабиан. – Что тут сложного?

Мне вспомнился Седрик, в мучениях погибший в собственной постели, и то, как долго я пытался смириться с мыслью, что позволил этому случиться.

Фабиан помахал передо мной ладонью, заметив, что я давно смотрю сквозь него.

– Я надеюсь на тебя.

– А если ты все же захочешь жениться? – опомнился я. Не следовало забывать, что он все еще просто мужчина, которому к тому же никто не греет постель. – Соврешь, что во время битвы...

– Не захочу.

– Не будь так уверен.

– Ты же сам говорил, что чем длиннее жизнь и сильнее магия... – усмехнулся он, но меня ничуть не успокоил этот довод. – Серьезно, Эгельдор. Я понимаю риски и хочу унести это бремя с собой в могилу. Никто не должен пережить того же, что я. Если бы ты знал, что творится у меня в голове. Каждую минуту...

Я боялся и представить. Каждый раз, когда прикасался к божественной магии, она едва не лишала меня рассудка. Удерживать ее внутри себя – бесконечная боль на грани сумасшествия, и оттого каждый приступ гнева Фабиана заставлял меня умолять богов о милосердии и благоразумии. Пока что помогало. Я надеялся, поможет и впредь.

– Поэтому ты должен пообещать. – Фабиан протянул руку; слишком часто он стал пользоваться тем, что я терплю его касания. – Ты убьешь меня, если я не сумею справиться сам.

Я пожал его руку и съежился от количества влаги, пусть и не знал, пот на чьей именно ладони выдал сложность этого решения.

– Обещаю.

Это случалось не в первый раз. Мне не было стыдно прежде, не было и теперь – я делал это из эгоистичных соображений, надеясь облегчить себе жизнь и не терзаться из-за того, что задел чьи-то чувства, ведь с последствиями придется разбираться не сразу, а когда-нибудь потом – может, не доживу.

Боги не осудят меня, даже засвидетельствовав наше рукопожатие. Нет смысла и пытаться. Мне не хватит сил, чтобы остановить его: ни физических, ни душевных. К тому же за спиной я держал скрещенные пальцы, которые прятал, прислонившись плечом к спинке скамьи, – говорили, так надежнее.

Иначе говоря, я солгал Фабиану.

И солгал бы, будь я хоть в сотню раз сильнее него.

* * *

Долго жить в замке я не мог – поползут слухи. Мое лицо хоть и примелькалось придворным, но вскоре до них дойдут вести из Ателлы, и реагировать на мое присутствие начнут иначе. Следовало покинуть обитель королей. Едва придя в чувства, я принялся рассматривать варианты, но Фабиан, как оказалось, решил все еще задолго до этого.

Так я стал обладателем домика на окраине Тэлфорда с прилегающими к нему виноградниками.

Прежнего владельца не стало прошлым летом, однако никто не хотел занимать его место – денег на столь богатое хозяйство у простого народа не было, а те, кто состоятельнее, не желали тратить силы на поддержание порядка на винодельне. Это наверняка было непросто, но я воодушевился, узнав о том, что смогу производить собственное вино. Дело с ягодами и бутылками я уже имел, изменятся только объемы.

Пожалел об этом решении я уже через пару недель, когда во время уборки у меня заболела спина. Разогнуться не мог! Пожаловался Тобиасу, который по просьбе короля забежал узнать, не нужно ли прислать кого-то на помощь, и бедняге пришлось тащить меня к лекарю.

– Неужели я так быстро старею? – ворчал я, еле переставляя ноги. Каждый шаг отдавался прострелом в пояснице. – Такими темпами еще пара лет, и сгину.

– Да вообще-то у людей постоянно что-то болит, – без эмоций ответил Тоб. – У меня вот ухо не слышит. Вив мучается с коленом. А его величеству как-то сломали нос, и теперь...

– Отвратительно.

– Что, тяжело? – усмехнулся он. – Привыкай.

– Надо было сдаться Кьяре и сдохнуть.

Тобиас остановился и посмотрел грозно. С учетом разницы в росте и полусогнутого положения выглядело, будто я съежился, ожидая не то удара, не то выговора, поэтому я попытался выпрямиться – и тут же задохнулся от боли.

– Перестань обижаться на жизнь, – посоветовал Тобиас строго. – Может, тогда она будет к тебе добрее.

Нельзя сказать, что он был прав. Если подумать, боги уже были ко мне благосклонны. Я жил в уединении, наслаждался роскошными видами, совершенствовал рецептуру вина – то же зельеварение, только гораздо более приятное и требующее больше времени. Изредка приглашал слуг для тяжелой работы; только первое время приказы им раздавал Тобиас, чтобы мне не приходилось показывать свое лицо. Но время шло, сменялись месяцы и годы.

И я менялся вместе с ними.

Лицо чуть ожесточилось и потеряло свежесть, проявилось еще несколько шрамов и неровностей кожи, волосы перестали блестеть. Фигура стала немного шире и крепче – сказалась ежедневная физическая нагрузка, которая помогала сбежать от ненужных мыслей. Я мог страдать об утраченной мощи сколь угодно, но это занятие не помогало вернуть и толику силы, поэтому вскоре мне надоело. Дел и без того было по горло.

Года через полтора я перестал скрываться от слуг, через два – начал без тревоги заявляться в замок в качестве любимого королевского винодела, которого в благодарность приглашали на ужины в обществе правителя. Разумеется, я бывал в замке едва ли не каждую неделю, но теперь отпала нужда надевать капюшон и пробираться через подземелье. Лабиринты благодаря этому я наконец-то изучил, и все же ходить по поверхности острова мне нравилось гораздо больше – я так привык к солнцу, что начинал быстро по нему тосковать. Может, дело в том, что жар магии давно не грел меня изнутри. Приходилось спасаться иначе.

И хотя я любил бывать один, как только вечер, который мы провели в малой столовой, заканчивался, я начинал ждать следующего.

Тобиас вновь завоевал доверие старого друга и наконец-то занял пустующую должность десницы. Фабиан мог не беспокоиться о том, что главный приближенный затеет заговор и свергнет его, ведь у Тобиаса была совсем иная цель. И приблизиться по большей части он хотел совсем не к правителю Солианских островов.

Вив сияла с каждым днем лишь больше, даже если после бурной ночи забывала нанести на лицо узоры. Она становилась старше, из юной девы, познавшей много невзгод и еще больше бед принесшей другим, превращалась в женщину, которую окружили любовью и вниманием. И пусть на людях она чаще отбивалась от заботливого Тобиаса, скрыть ее чувства оказалось невозможно. Заботу Фабиана она теперь принимала – позволяла и ругать себя, и хвалить, и беспокоиться о ней, – а мою обычно выпрашивала, зная, как я не люблю ее проявлять.

Вивиан Моро больше не заключала контракты со всеми, кто мог ей заплатить, – она стала верной подданной солианского короля. Но это не значит, что бросила свое ремесло.

А еще она начала разбираться в винах. И это, не буду скрывать, моя личная заслуга.

– Эй, глядите! – Запыхавшийся Тобиас примчался, когда мы все уже устроились за столом и принялись обсуждать нелепость, случившуюся с Фабианом во время совета. – Урвал у мальчишки в городе.

Он бросил на стол россыпь одинаковых листов, похожих на те, которые обычно используют для пересказа последних новостей. Только так они доходят до простых горожан, не имеющих ни порталов, ни собственных Птичек, – и, как правило, в виде, совершенно не отражающем реальность.

Я поморщился, стирая с листовки соус, в который она упала.

– Тебе понравится, – заверил Фабиан, с улыбкой разглядывающий рисунки и надписи. – Такого ты о себе еще не слышал.

О том, что весть принесут обо мне, я не мог и помыслить. Как-то очень тихо прошло мое исчезновение: никто не бросился искать меня и мстить, никто не объявлял награды за поимку, лишь я сам осторожничал, пытаясь не попадаться на глаза. Взглянув на Фабиана, в нетерпении затрясшего листовкой, я допустил короткую мысль, что это он не позволял мне знать о свежих слухах. Что ж, подобное было в его власти.

Я внимательно рассмотрел намокший лист. Талантливо нарисованная виверна парила над горными вершинами, гордо задрав морду, а на ее спине красовался молодой и... почти голый мужчина с длинными волосами. Над нахмуренным лицом огромными буквами написали: «Великий и Ужасный однажды вернется». Я еще раз присмотрелся к чертам, и хотя рисунок выполнили тушью и пером, мог поклясться, что в волосах не было красной пряди.

– Только не говорите Маркусу, что я отобрал у него прозвище, – усмехнулся я.

– Старику пора понять: он уже не тот, что прежде, – возразила Вив. – Да и до Ноксианских островов эти страшилки наверняка добрались раньше, чем до нас.

– Еще и в одних штанах... Сиди я там в таком виде, точно не смог бы вернуться.

– Где тот бунтующий чародей, одежда на котором появлялась лишь на официальных приемах? – поддразнивал Фабиан. – Я тебя не узнаю.

Я взглянул на него с укором, пусть и знал, что он едва ли собирался меня задеть.

– Сиди дома, мерзляк, – тут же махнул рукой он. – Не нужно никуда возвращаться.

За окном защебетали птицы. Это стало неотъемлемой частью моего дня – я порядком привык просыпаться под их чарующие песни и иногда часами лежал, вслушиваясь в звуки природы и смотря в небо, где изредка появлялись фигуры Ниррити и ее подросших детишек. Виверна не забыла меня. Иногда она прилетала поздороваться и топтала мой виноград, но сколько бы я ее ни ругал, в следующий раз все повторялось. Я понимал почему – она не знала, что я пытаюсь ей втолковать. Больше мы не могли общаться без слов. Ее доброта – лишь призрак прошлого, награда за то, что и я когда-то был к ней добр. Впрочем, мне и этого оказалось достаточно. Какой еще винодел мог похвастаться дружбой с виверной?

Пришлось замедлиться. Перестать догонять собственную славу, драться за ненужные деньги, заставлять кого-то меня бояться. Отныне никому, кроме нескольких неравнодушных, не было до меня дела, и это странным образом успокаивало. Может, в старости я заскучаю по годам, когда у моих ног лежал целый мир, но сейчас там были только виноградники, погибающие из-за малейшей непогоды. Слишком много забот, чтобы успевать думать о прошлом.

Я дома. И наконец-то я понял, что это значит.