Дмитрий Кириллов

Чертова дюжина

© Кириллов Д., текст, 2022

© «Геликон Плюс», макет, 2022

Две жизни Сержа Алёхина

Рассвет, белёсый, будто скисшее молоко, лениво пожирал ночную тьму. Наступал новый день. Новый день, новая история, по сути, новой Земли. Земли, где жалкие остатки некогда многочисленного биологического вида доживали свою историю. Вида великого в своих свершениях и бесконечно нелепого в своих ошибках. Вида под гордым названием «Человек разумный».

Сергей открыл глаза. В комнате царил привычный полумрак. Из-за плотно закрытых стальных ставней доносились обычные звуки просыпающегося города: голоса людей, гудение машин. С тяжёлым металлическим грохотом проехал труповоз: собирал останки тех, кому не довелось пережить эту ночь. Хрипло залаяла собака. Хлопнула дверь «магазина жизни», что располагался внизу, рядом с домом, в котором жил Сергей. Он не вставал какое-то время, прислушиваясь к мелодиям родного города, затем потянулся, последовательно напрягая все мышцы своего сильного, поджарого тела, и резко, одним движением встал с постели. Походил немного по комнате, разминая кисти рук и локти, затем упал вперёд на кулаки и сделал обычную свою утреннюю сотню отжиманий. Из положения «упор лёжа» Сергей плавно перешёл в положение «стойка на руках». Постояв попеременно то на левой, то на правой руке, не меняя позы, он отправился бродить по комнате, болтая в воздухе ногами и шлёпая ладонями по полу. Дойдя до висящего в углу боксёрского мешка, атлет вскочил на ноги. Приняв боевую стойку, он стал выбивать из мешка пыль ударами кулаков, отрабатывая боксёрские серии. После принялся нещадно лупить спортивный снаряд ногами. Завершал утреннюю гимнастику поперечный шпагат между двух стульев. Покачиваясь меж двух точек опоры вверх-вниз, дабы лучше растянуть связки, Сергей задумчиво прихлёбывал из пакета белково-витаминный коктейль.

После разминки мужчина наспех заправил кровать и достал из-под подушки внушительный автоматический пистолет модели «ВЛ-9». Проверив предохранитель и бережно протерев оружие краем майки цвета хаки, Сергей положил пистолет на тумбочку и отправился в душ.

Стоя под горячими, обжигающими струями воды, он смотрел в никуда, в пространство, будто прокручивая в голове предстоящий день. Во внешности Сергея будто странным образом соединились, дополняя друг друга, два человека. Сильное бугрящееся мускулатурой тело спортсмена и совершенно негероическое лицо: утиный, расширяющий книзу нос, небольшой и тонкогубый насмешливый рот... Только вот глаза. Светло-серые внимательные глаза. В них чувствовались уверенность и сила.

Выйдя из душа, Сергей до красноты растёрся жёстким полотенцем и быстро оделся. Уже спустя три минуты, проглатывая на ходу остатки белково-витаминного коктейля и застёгивая на груди защитный комбинезон, он грохотал каблуками вниз по лестнице. Сергей Алёхин, он же Серж, он же – старший стрелок ОИВ отряда истребителей вампиров.

ОИВ... От первого случая нападения, произошедшего в экваториальной Африке, на юге Камеруна, до создания отряда истребителей вампиров прошло шесть лет. Возможно, самых ужасных за всю историю человечества. Смерть несчастного камерунца, чей обескровленный труп с крупной колотой раной на шее обнаружили в лесу, неподалеку от родной деревни, стала первой в длинной череде смертей. Обрушивались режимы, бежали в ужасе целые армии, утопали в крови города. Зародившаяся однажды в Африке новая форма жизни, бесконечно мутируя и стремительно размножаясь, завоёвывала планету. Европа, Азия, Америка и, наконец, Австралия и Новая Зеландия – все уголки Земли поразила эта жуткая раковая опухоль. Малочувствительные к ядам и радиации, невероятно быстрые и сильные, вампиры неотвратимо приближали конец человечества. Вампиры зверовидные, птицевидные, насекомовидные. Ученые всего мира бились над созданием средства, которое если не истребит, то хотя бы остановит эту напасть. И вот, два года назад весь мир узнал о Иване Семёнове, кандидате биологических наук из Саратова...

Выйдя на улицу, Серж направился было в штаб отряда, чтобы получить маршрут патрулирования на день, узнать информацию по количеству нападений за ночь, а также пополнить запас патронов, но вдруг почувствовал, как отчаянно завибрировал датчик на левом плече, показывающий уровень содержания вещества «А» в крови. Уровень был критически низок. Сергей поморщился – очень не любил опаздывать, но делать было нечего: развернувшись, он пошёл прямиком в «магазин жизни». Толкнув тяжёлую скрипучую дверь с ручкой в форме львиной лапы, Серж вошёл внутрь. Два ряда столиков, тусклый свет люстры, обильно засиженной мухами... Все столики были заняты. За каждым сидели и пили, причём за каждым – разное: от виски до сухого вина, от портвейна до пива. Пили мужчины и женщины, седые старики и безусые подростки. Старший стрелок Серж подошёл к стойке и сухо произнёс:

– Водки. Сто граммов.

* * *

Водка была тёплой. Алёхин пил её через силу, словно противное, но полезное лекарство. Допив, он поморщился, подавил отрыжку, чей вкус был отвратительнее даже, чем у только что принятого «лекарства». Лекарства, именно лекарства! Лекарства от вампиров.

«Уважаемые зрители! Начинаем передачу „Интересные встречи“», – заговорил внезапно доселе молчавший телевизор, стоявший на внушительном холодильнике с пивом и прохладительными напитками. Сергей взглянул на экран: двое мужчин, оба в очках и бородатые. Один из бородачей, представляя второго, произнёс: «Сегодня у нас в гостях в студии известный публицист, автор нашумевшей книги „Спасённая Земля – горькая, хмельная судьба“ Леопольд Чёрный. Прежде чем Леопольд Иванович расскажет о том, как рождалась его книга, а вы зададите по телефону свои вопросы, наш всеми любимый артист Борис Мискин прочтёт отрывок из „Спасённой Земли“».

Алёхин читал эту книгу, и не раз, потому слушал поначалу вполуха, но потом невольно увлёкся.

«Суть концепции Семёнова, как назовут его идею позже, – чуть грассируя, нараспев, будто наслаждаясь звуком собственного голоса, ворковал с экрана Мискин, – сводится к следующему: Иван Петрович, изучая и анализируя особенности тех немногочисленных лиц, которым удалось остаться в живых после встречи с вампирами, пришёл к одному, совершенно революционному выводу. Все выжившие находились в разной стадии алкогольного опьянения. Уже на следующий день во всех городах Земли начали открываться пункты, где каждый совершенно бесплатно мог получить внутривенно инъекцию новейшего алкоголесодержащего препарата алкосин, именуемого ещё веществом «А». Или же специальные а-капсулы, принимаемые орально и не требующие запивания водой. Одновременно повсеместно распахнули свои двери «магазины жизни»: сети дешёвых магазинов, в которых за символическую сумму каждый, вне зависимости от пола и возраста, мог принять дозу алкоголя более традиционным способом. Согласно концепции Семёнова, уровень алкоголя в крови в размере всего одного промилле уже давал полную защиту от кровососов. Вампиры чуяли алкоголь, и обладатель такой «отравленной» крови становился им совершенно неинтересен...

Странные времена настали на Земле... Кровавую гладиаторскую арену, где каждый день в муках гибли сотни, сменило шапито, в котором все – от силачей до лилипутов – пребывают в состоянии вялотекущего пьяного безумия. Человечество спаслось, но... Цирроз печени, рак желудка и алкогольный психоз стали такой же частью жизни, как недавно – обычная простуда. Десятилетние дети-алкоголики, девятилетние, восьмилетние. Многие родители пытаются уберечь своих чад от пагубной привычки, держа в четырёх стенах, но такие дети не живут долго: оголодавшие вампиры всё чаще пробираются в дома. Относительно взрослых трезвенников ходят туманные слухи, что они где-то сохранились. Но слухи эти больше напоминают легенды.

Тотальное истребление человечеству уже не грозит, но вампиры все так же опасны. Длинная цепь мутаций привела к появлению формы, странным образом сочетающей в себе особенности внешнего и внутреннего строения рукокрылых и птиц. Эта гигантская клювоголовая летучая мышь с мощными когтистыми лапами, подобными орлиным, обладает всеми свойствами характерного вампира: быстротой реакции, способностью к эхолокации, как у обычных летучих мышей, колюще-сосущим типом ротового аппарата. Но главное – у этого кровососа в наличии все признаки зачатков разума: при выслеживании и преследовании жертвы новые вампиры проявляют большую изобретательность. Все чаще фиксируются случаи совместной охоты целой группы особей, причём группы очень организованной, подобно волчьей стае. Новая форма вампиров стала большой угрозой. Именно поэтому и возникла острая необходимость в службе, которая взяла бы на себя роль, с которой не могли справиться ни полиция, ни армия: роль квалифицированных, высокопрофессиональных защитников людей от вампиров всех видов и форм. Был объявлен первый в истории набор молодых сотрудников в ОИВ – отряд истребителей вампиров. Требования к кандидатам были следующие: высокая стрессоустойчивость, способность быстро принимать решения, хороший уровень физической подготовки, а также навыки владения огнестрельным и холодным оружием. Главное же – каждый сотрудник должен стрелять, преследовать вампиров бегом и на служебном транспорте, применять приёмы рукопашного боя в лёгкой степени алкогольного опьянения».

– Витя! – Серж оторвался от телевизора и обратился к «продавцу жизни» за стойкой. – Какой у тебя сок повкуснее?

– Грейпфрут, апельсин, зелёное яблоко. Рекомендую морковный. Ваши ребята его частенько заказывают, – заискивающе улыбнулся бармен Витюша, весь аккуратненький, прилизанный, с усиками бабочкой. Одет он был в розовую шёлковую рубашку, клетчатую жилетку и брючки исключительно актуального цвета «море перед грозой». Перстень на левом мизинце сверкал всеми алмазами вселенной. Бармен Витя был, возможно, последним человеком в городе, кто следил за модой.

– А капустного нет, часом? – неловко пошутил старший стрелок ОИВ. – Ладно, давай апельсиновый.

Сергей пил ярко-оранжевую прохладную жидкость, ощущая, как исчезает мерзкий вкус во рту, уступая место кисловатой оскомине.

– Отлично. – Серж поставил стакан на стойку. – Налей ещё, Вить.

Сегодня он, обычно крайне пунктуальный и болезненно требовательный к себе, будто специально выискивал повод, чтобы задержаться в «магазине жизни» подольше. Было в этом месте что-то уютное, полузабытое. И ни мухи на люстрах, ни грязноватые лужицы разлитого пойла на стойке, ни опухшие от беспробудного пьянства физиономии посетителей не могли испортить давних приятных ассоциаций...

«Ну как же!» – вспомнил Алёхин. Точно такие же стойка и люстры были в том баре, куда он захаживал в юности, будучи молодым, подтянутым и весьма спортивным студентом строительного техникума. Как давно это было. Лет десять уже прошло... Другой он, другая страна, другая Земля. И – никаких кровососов... «Так, отставить! – резко встряхнул головой Сергей, чтобы разом отогнать расслабляющие мысли. – Что это за вечер воспоминаний? Вернее – утро».

Чтобы отвлечься, Серж начал разглядывать посетителей, стараясь делать это незаметно. Хотя такая предосторожность была излишней: большинство из них пребывали уже не в том состоянии, чтобы обращать внимание на чьи-то взгляды. К тому же форма стрелка ОИВ вызывала у большинства граждан благоговение и лёгкий трепет: если бы кто-то и заметил на себе взгляд любопытствующего защитника человечества, то возмущаться и конфликтовать с ним не стал. Внимание Алёхина привлекли двое за крайним столиком: они сидели достаточно близко для того, чтобы Серж мог не только хорошо рассмотреть их, но и услышать, о чем они говорят.

Один – коренастый лысый мужчина лет сорока – громко рассказывал что-то своему соседу, активно жестикулируя грубыми, мозолистыми руками, широкими, будто лопаты.

– Ох и надоел мне ваш город этот, слушай... Содом с Гоморрой вместе взятые! Шумно, людно, и упыри эти поганые жрут народ не меньше, чем у нас. Чуть прохлопал время, стакан не принял – так и всё, утащили! Назад поеду, в деревню, – коренастый громко рыгнул и утёр рот тыльной стороной ладони. Рядом с коренастым стоял графин горькой настойки «Вырви глаз» и гранёный стакан. Графин был наполовину пуст.

Его сосед, бледный худощавый юноша в чёрном балахоне, по виду студент, сделал маленький глоток неразбавленного абсента и промолчал. Его определённо тяготило общество нечаянного собутыльника. Ценитель сельской жизни же не унимался. Панибратски хлопнув юношу по плечу, отчего тот едва не свалился со стула, коренастый заговорил, а вернее – заорал:

– Слушай... Я тут чо вспомнил! Я ж про упырей этих кино глядел. Давно, лет двадцать назад. Сразу после армии. Там, в кине этом, вампиры тоже людей грызли. Только так: некоторых – наглухо, насмерть, а других, баб красивых в основном – так нет, не насмерть. Укусит кровосос такую бабу за шею, кровушки попьёт. И, глядь, она тоже упырём становится. Не сразу, конечно. И я чо подумал... – коренастый на некоторое время замолчал, видимо, пытаясь облечь в некую словесную форму «чо он именно подумал». – Я чо подумал... Наши-то упыри нас просто жрут. Без всяких там. Никто ни в кого не превращается. Почему так?

– Потому что... – произнёс юноша тихим, меланхоличным голосом, – потому что нет никакой мистики. Есть нормальный естественный отбор. Есть эффективный хищник и удобная жертва. Вернее, даже не жертва. Жертва – это слишком высокий стиль... Есть хищник и его корм. И этот корм – мы. Мы... Просто... Корм. – И он вымученно, неестественно рассмеялся.

Коренастый дико вытаращил глаза, так, будто его неслыханно удивило словосочетание «естественный отбор». Затем рыгнул, ещё громче, чем в первый раз. Посидел минуты две тихо, будто напряжённо думая о чём-то... А затем резко согнулся пополам, опустив голову между коленей.

– Увэ-э-э-э-э... – в воздухе повис и медленно пополз над столами кислый, мерзкий запах рвоты.

– Чёрт тебя побери! Скотина! Скотина ты! – истерично заверещал за стойкой Витюша, поминутно поглядывая на Сергея, словно ища заступника и поддержку. – Я тебе сейчас тряпку дам, сам всё убирать будешь, хамло деревенское!!!

– Да пошёл ты, сопля в жилетке... – коренастый поднялся из-за стола, опрокинув стул и, пошатываясь, направился к выходу, весело и крайне немузыкально распевая:

Через минуту с улицы донеслось уже знакомое «Увэ-э-э-э...».

Бармен Витя поглядел на старшего стрелка негодующе и жалобно одновременно, по-детски сопя носом, словно обиженный карапуз. Усики бабочкой при сопении комично шевелись.

– И не смотри на меня так, Виктор. Не надо на меня так смотреть, – проговорил Алёхин тоном, которым терпеливый учитель обращается к бестолковому ученику. – Ты пойми: моё дело – кровососы. С твоими пьяными фермерами пусть полиция разбирается. Какой ты говорил? Морковный? Ну пусть будет морковный.

Датчик на плече Сергея более не вибрировал, а светился спокойным зелёным светом, показывая, что вещество «А» в его крови пришло в абсолютную норму. Пора идти в штаб отряда. Там, помимо новостей, патронов и маршрута патрулирования, его ожидали два молодых стажёра, воспитание которых поручили ему как старшему стрелку. Неплохие ребята. Первый, Рустам, правда, все время лез на рожон. Во время первого выхода на улицы их группы, при нападении на пожилого мужчину зверовидного вампира, стажёр попытался разобраться с кровососом без помощи оружия, голыми руками, хотя ситуация вполне позволяла его просто пристрелить. Мощный парень, профессиональный борец, он, видимо, решил, что его силы и реакции вполне достаточно, чтобы вот так, в первом же бою опереться лишь на них. А не на оружие, не на своего товарища, а главное – не на непосредственного командира, старшего стрелка Сержа. Вампир легко вывернулся из железного, как казалось, захвата борца и попытался отгрызть ему руку. Подоспевший Алёхин не дал кровососу такой возможности: всадил ему в голову три пули.

Второй стажёр, Ваня, потомственный сибиряк, нравился Сержу больше: вёл себя скромнее, слушал объяснения старшего стрелка внимательнее. Да и стрелял просто отлично: спасибо отцу-охотнику, что с малолетства таскал сына всюду с собой и научил его обращаться со всеми видами охотничьего и боевого оружия.

– Помогите!!! – внезапно донёсся с улицы истошный женский вопль. Он перешёл в надрывный визг, который внезапно оборвался. Витюша выронил стакан, который секунду назад бережно протирал салфеткой. Посетители повскакивали с мест. Те, что были в состоянии, конечно. Алёхин бросился к выходу, на бегу вытаскивая из кобуры пистолет и вызывая по рации подкрепление.

Люди неслись по улице навстречу бегущему стрелку, словно стадо перепуганных оленей. Нет, скорее, подобно стаду перепуганных баранов: испуганно вытаращив глаза, сшибая друг друга, спотыкаясь, падая. Более удачливые продолжали бежать, топча ногами поверженных. Те же, в свою очередь, старались ухватить более удачливых за ноги. Они падали, моментально превращаясь в поверженных. Ситуацию усугубляло то, что все эти «бараны» были в той или иной степени пьяны.

– Кретины! – прорычал Серж, прорубаясь сквозь толпу. – С дороги!

Выскочив на Музейную площадь, он быстро осмотрелся: тумба с пожелтевшими афишами, несколько скамеек, засохшая цветочная клумба, а возле неё – высокое дерево. Некогда, до нашествия, тут располагался музей истории ХХ века. Музей закрыли, а название осталось. Посреди площади на асфальте лежала девушка – молодая блондинка в красном платье.

– Роскошная девица, – пронеслась в голове у старшего стрелка ОИВ вопиюще непрофессиональная мысль. – Грудь, ноги...

Кожа у девушки была нежная, будто лепесток. На щеках – юный румянец. Глаза широко открыты. В них не было ужаса. Скорее – изумление. Она определённо была не из тех, кто регулярно посещает «магазин жизни». Скорее всего, забыла вовремя сделать инъекцию алкосина или принять а-капсулу. На шее блондинки кровоточила открытая колотая рана. И тут Серж увидел вампиров. Их было двое. Один – ловко, будто обезьяна, спрыгнул с дерева, в кроне которого прятался. Второй – медленно вышел из-за афишной тумбы. Крупные, странно напоминающие гигантских летучих мышей и в то же время птицу твари. Тёмный мех, перепончатые крылья, острый клюв, а в маленьких глазках, помимо обычной жажды крови... Сергей мог поклясться чем угодно! В их глазах светились искры разума. Кровососы одновременно оттолкнулись от земли и беззвучно поднялись в воздух.

– Н-да, подкрепления мне, пожалуй, сегодня не дождаться... – подумал Алёхин, похлопывая по левому карману комбинезона. Запасная обойма была на месте.

Вампиры напали практически одновременно. Того, что спикировал слева, Сергей сразил с первого выстрела, прострелив ему голову. Второй оказался хитрее. Видя, какая участь постигла его собрата, сообразительный кровосос сделал вид, что готов улететь. Быстро махая крыльями, он поднимался все выше и выше. Алёхин выстрелил в него два раза. Мимо. Выстрелил третий раз. Щелчок, осечка. В ту же секунду вампир совершил стремительный разворот и ринулся вниз, будто коршун, атакующий цыплёнка. Времени менять обойму уже не было. Одним движением затолкнув в кобуру пистолет и выхватив из-за пояса боевой тесак, Серж приготовился к рукопашной. Когда между противниками оставалось не более метров двух, стрелок нырнул вперёд, перекувырнулся через голову, уйдя с линии атаки, и тут же вскочил на ноги, держа наизготове оружие. Вампир плюхнулся на то место, где секунду назад был человек, грузно и неловко, будто курица. И в тот же миг Сергей одним ударом тесака отсёк ему левое крыло. Кровосос завертелся на месте и заверещал истошно, будто целая дюжина поросят на бойне. Воспользовавшись этой заминкой врага, Серж вторым сильным и точным ударом сбоку отсёк кровососу голову. И тут случилось то, чего старший стрелок ОИВ не ожидал вовсе: со спины на него обрушился третий вампир, которого он, на свою беду, не заметил сразу. Вампир вонзил Сергею между лопаток острые, как ножи, когти, разрывая в клочья крепкую ткань комбинезона, будто кухонную салфетку. Превозмогая дикую боль, Алёхин попытался, изогнувшись, словно йог, дотянуться до вампира руками. Ему это не удалось. К тому же он выронил тесак, который, звонко ударившись об асфальт, отлетел далеко в сторону. Серж резко упал на спину, изо всех сил давя мерзкую тварь собственным весом. Вампир глухо хрюкнул, внутри него что-то щёлкнуло, и кровосос ослабил хватку. Тут же Алёхин рванулся изо всех сил, чувствуя, как когти-ножи нещадно полосуют мышцы на его спине, и, оставив в лапах хищника добрый кусок своей плоти, не давая врагу опомниться, насел на него сверху. Наступив коленом на перепончатое крыло, стрелок начал нещадно молотить кулаками вампира по голове. Хрустнул и повис на тонкой ниточке острый, будто стилет, клюв кровососа. Под нелепо повисшим клювом открывалась и закрывалась широкая, полная острых зубов пасть. Из пасти жутко смердело. Но Сергей не замечал этого. Истекая кровью, медленно теряя силы, он всё бил, бил, бил... И кричал, брызжа слюной пополам с кровью:

– Сдохни, тварь! Не сдавайся, воин! Живи и славься, народ Земли!

В этот момент рация зашипела, затрещала, а затем заговорила голосом одного из стажёров, Ивана, сына охотника.

– Первый, Первый, где вы? Вызывает Второй, вызывает Второй...

А Сергей, будто не слыша рацию, все бил и кричал:

– Сдохни, тварь! Не сдавайся, воин! Живи и славься, народ Земли!

* * *

Пациент Сергей Алёхин, алкоголик с пятнадцатилетним стажем, очнулся на больничной койке под капельницей. В наркологическое отделение областного психоневрологического диспансера Алёхин был доставлен три дня назад в состоянии первой стадии алкогольной комы. Медленно разлепив припухшие веки, Серёга осторожно осмотрелся. Казённая кровать, белые стены... Все знакомое, почти родное. На всякий случай Алёхин осмотрел и себя: впалая грудь, толстый, похожий на дряблый пузырь живот, подобно холму возвышающийся под одеялом, тощие руки. Внешний облик тоже вполне привычный. Из холла доносился звук работающего телевизора: судя по приглушённым воплям – визгам, пациенты смотрели второразрядную фантастику про нашествие вампиров, зомби или ещё каких-нибудь душегубов. Сергею вдруг стало грустно. Длинно, с оттяжкой шмыгнув своим утиным, расширяющимся книзу носом, покрытым целой сетью фиолетовых прожилок, он пробормотал:

– Это что? Это как? Просто сон, что ли?

Он снова огляделся по сторонам. Кровать, стены, капельница.

– Ну и... – добавил он матерно.

Алёхин отчаянно, до боли зажмурил глаза, словно пытаясь вернуться в этот свой сон, где он был отважным молодым героем-трезвенником среди беспробудно пьющего человечества. А когда он их снова открыл, то...

– Господи! Грехи мои тяжкие!!!

На полу посреди палаты сидело жуткое существо, похожее одновременно на летучую мышь и птицу. Беззвучно открывая широкую зубастую пасть, существо начало медленно, на четвереньках, опираясь на сложенные пополам кожистые крылья, приближаться к кровати, на которой лежал Алёхин.

– Не... Не... – заикаясь, затараторил Серёга. – Не надо!!!

И тут перед его глазами ясно встал тот странный алкогольный сон. А ещё – он сам, вернее – другой он, намного лучше его, настоящего. Сильный, быстрый, отважный.

Серёга вскочил с кровати, путаясь в одеяле, и истошно завопил:

– Сдохни, тварь! Не сдавайся, воин! Живи и славься, народ Земли!

Схватив штатив капельницы, будто копьё, Алёхин ринулся на врага.

И уж пал он на пол, придавленный навалившимися санитарами. И уж вырвали из слабеющих рук его фальшивое копьё. А он все кричал и кричал:

– Сдохни, тварь! Не сдавайся, воин! Живи и славься, народ Земли!

Странно, но в какую-то секунду перед глазами Серёги мелькнуло странное видение. Будто он видит себя со стороны и лежащим не на полу палаты, а посреди площади. Или не себя, а кого-то очень похожего, но куда более молодого и сильного, одетого в странную форму, то ли военную, то ли полицейскую. Того себя, из алкогольного сна. Неподалёку корчится, подыхая, крылатый монстр. Валяется окровавленный тесак.

Видение мелькнуло и растаяло.

– Живи и славься... – чуть слышно просипел Сергей Алёхин в последний раз и потерял сознание...

Злая, добрая и шутница

– А я вот... больше наши, русские, сериалы люблю! – с вызовом произнесла Генриетта Ильинична, гордо выпрямив спину, много лет мучимую жестоким радикулитом. – Чтоб про наших людей, чтоб всё понятно. Чтоб без развратов всяких там заморских! Наши, родные.

– Да ты у нас, дорогуша, патриотка... – хихикнула Роксолана Владленовна, встряхнув кудрявой шевелюрой, некогда огненно-рыжей. Но уловив в движении густых чёрных бровей подруги признаки надвигающейся бури, торопливо добавила: – Да я и сама такая, всё наше люблю, а не заморское! Хотя, конечно, иногда хочется на жизнь заморскую поглядеть. На пальмы, пляжи, дворцы. – Роксолана театрально закатила свои зелёные, с хитрым бесёнком в глубине, глаза. – На красивых мужчин. Загорелых, мускулистых... Ах!

– Не спорьте, девочки, – примирительно проворковала Матрёна Егоровна своим бархатистым контральто. – На вкус и цвет, как говорится... Каждому – своё. Вы лучше поглядите, вечер какой!

Вечер был расчудесным. В палисаднике благоухала буйно цветущая вишня. Лёгкий тёплый ветерок отгонял первых несмелых майских комаров. Три старушки, три верные подруги, сидели на лавочке у подъезда. Помимо сериалов, подружки успели обсудить цены в магазинах, неизменно растущие. Политиков, неизменно ворующих. А также дюжину других, не менее интересных, вопросов и тем. Пора было, кажется, и расходиться. Но, хотя Матрёну Егоровну ждали дома внуки, Генриетту Ильиничну – ленивый и голодный муж, а Роксолану Владленов-ну – три кота, старушки продолжали сидеть на скамейке как приклеенные.

– Ну, девчонки, похулиганим? – подмигнула некогда рыжая Роксолана подругам и принялась разминать кисти рук, словно фокусник перед выступлением.

– А похулиганим! Почему бы и нет? – энергично кивнула Матрёна Егоровна, и её полное румяное лицо озарила добродушная улыбка.

Генриетта же, напротив, сделала прекислую мину, ворча что-то про мужа, который даже пельмени в микроволновке сам себе разогреть не может. При этом тоже энергично разминала руки. Палец за пальцем.

Когда коллективная разминка закончилась, Роксолана Владленовна негромко произнесла, обращаясь к подругам:

– Ну, кто сегодня начинает? Кто первая колдует, злая, добрая или Шутница?

Старушки много лет состояли в колдовском ордене ЦФО на правах потомственных ведьм. Причём каждая имела своего рода особый рабочий почерк, напрямую связанный с характером колдуньи. Генриетта – классическая злая, или чёрная. Матрёна – добрая. Роксолана сочетала в себе черты обеих, любила дурить «клиентам» головы и устраивать различные каверзы. В колдовском сообществе Владленовну называли Шутницей.

– Как пойдёт, сестрица, как пойдёт... – проговорила Генриетта Ильинична, зорко вглядываясь в дымчатые весенние сумерки чёрными глазами, странно сочетающимися с седыми, почти белыми волосами. – О! Полная боевая готовность! Кто-то едет.

И правда, к подъезду, тихо шурша толстыми шинами, подъехал джип «Гранд Чероки». Немилосердно смяв маленькую вишню, автомобиль заехал передними колёсами прямиком на газон. Из припаркованного таким образом джипа вылез, подтягивая на ходу сползающие с упитанного зада джинсы, невысокий субъект. Проходя мимо сидящих на скамейке старушек, незнакомец выронил ключи, громко и грязно выругался.

– Мой клиент, – тихонько прошептала Роксолана Владленовна. – Будем учить матершинника.

Когда хозяин джипа нагнулся, чтобы подобрать ключи, джинсы с треском разошлись на его внушительной «пятой точке».

Субъект, даже не распрямляясь, разразился такой длинной нецензурной тирадой, что старушки невольно поёжились.

– Что же вы так некрасиво ругаетесь, молодой человек, – с мягким укором проговорила Матрёна Егоровна. – Порвались штаны – не беда. Я рядом тут живу. Хотите, зашью вам брюки.

– Да пошла ты, старая ведьма! – грубо отмахнулся хозяин джипа и, прикрывая ладонью дырку на штанах, поднялся по ступенькам подъезда и принялся набирать код на домофоне.

– Не только твой клиент, Владленовна, но и мой, – сквозь зубы проговорила Генриетта Ильинична, буравя широкую спину субъекта недобрым взглядом. – Это он к Катьке Хрупцовой приехал, не иначе. В девяносто восьмую квартиру.

– Что за Катька? – поинтересовалась Роксолана.

– Да та ещё... – неприязненно поёжилась Генриетта. – Клейма негде ставить. Не учится, не работает. Зато – глазки, губки. Ноги от ушей да дойки – ни в какой бюстгальтер не влазят. Модель, одним словом.

Домофон долго и назойливо пиликал, но никто так и не отозвался.

– Дома, что ли, нет, – процедил автомобилист сквозь зубы. – Вот коза! Договаривались ведь. Ладно, хрен с тобой. Тёлок в городе много.

И, громко сплюнув, хозяин джипа вразвалку пошёл к своему «железному коню».

– Только ты не очень его, ладно? – сказала Матрёна Егоровна. – Молодой ещё, глупый. Может, ещё изменится.

– Никто на этом свете не меняется, дорогая моя, – проговорила Генриетта, не сводя с парня, который уже успел сесть в машину, напряжённого взгляда. – Ничего с ним не случится с этим откормышем, не волнуйся.

Джип медленно съехал с газона, оставляя глубокие следы протекторов на помятой траве, и покатил к выезду со двора. Машина уже скрылась из виду, когда внезапно с улицы раздался скрип шин и душераздирающий грохот.

– Столб? – по-кошачьи жмурясь, спросила Роксолана Владленовна. – Как банально...

Но Генриетта будто и внимания не обратила на очередную «шпильку» подруги.

– Что там такое на улице, Виталик? – спросила старушка у проходящего мимо парня, студента, снимающего комнату на втором этаже.

– Добрый вечер! – вежливо поздоровался Виталий со всеми. – Да джип в столб врезался. Честно говоря, даже не понятно почему. Видно, водитель пьяный.

– Ох уж эти мне пьяные за рулём! – заохала Роксолана, слегка прикрыв глаза.

– Цел водитель-то, Виталь? – взволнованно спросила Матрёна Егоровна.

– Да, живой, – ответил студент. – Бегал вокруг машины и орал дико. Его, наверное, во всём квартале слышно было. Всё какую-то тёлку проклинал или козу. Я не разобрал.

– Из деревни, наверное, – без тени улыбки на худом, смугловатом лице сказала Генриетта Ильинична. – Фермер.

Парень засмеялся и уже готов был уйти, когда вдруг вспомнил:

– Ой, да! Что ещё спросить хотел: вы тут щенка во дворе не видели? Белый такой, с чёрными пятнами. Томом зовут. Соседка моя, Люська, потеряла. Плакала очень. Жалко...

– Нет, не видели, сынок, – покачала головой Матрёна Егоровна. – Найдётся щенок, найдётся. Побегает да вернётся.

– Не знаю. Они с матерью весь день щенка искали, да так и не нашли. Ну, будем надеяться на лучшее, – ответил студент и поспешил домой.

Матрёна Егоровна достала из кармана вязаной безразмерной розовой кофты щепотку сероватого, похожего на табак порошка и маленький пузырёк. Положив порошок на ладонь, добрая ведьма капнула на него каплю прозрачной жидкости из пузырька. Струйка синеватого, терпко пахнущего дыма заструилась вверх. А на ладони вместо странного порошка осталось несколько крошечных, как песчинки, угольков.

Прошло несколько минут.

– Может, ещё раз попробуешь? – спросила подругу Роксолана Владленовна.

В кустах неподалёку раздалось явственное шуршание.

– Тихо! – подняла палец к тонким, строгим губам Генриетта Ильинична. – Я что-то слышала.

Шуршание повторилось. Через секунду-другую из кустов на асфальт выкатился маленький чёрно-белый клубок.

– Том, Том, Томушка... – позвала Матрёна Егоровна. – Иди сюда!

Щенок, чумазый и весь в репьях, подкатился к ногам старушки, обутым в уютные синие с серебряным узором тапочки. Матрёна Егоровна осторожно взяла потеряшку на руки.

– Томушка... – добродушно ворковала добрая ведьма. – Намаялся, бедняжка?

Дверь подъезда распахнулась. Показались светловолосая девочка лет десяти и высокая женщина в очках. Несмотря на сгущающиеся сумерки, было видно, что глаза у девочки распухли от слёз.

– Мама, я понимаю, что уже поздно. Но я всё равно буду искать, – тихо, но твёрдо проговорила Люся. – Ты же меня бы не бросила! Вот и я Тома не брошу.

– Девочка Люся, не твоё сокровище? – окликнула Люську Роксолана.

– Ой, мама... – девочка слегка пошатнулась. От счастья у неё даже голова закружилась. – Томка!!! – звонко вскрикнула Люся и со всех ног бросилась к скамейке. Взяв из рук Матрёны Егоровны щенка, девочка крепко прижала его к груди. Поблагодарив добрых старушек, Люся с мамой отправились домой. Злая, добрая и Шутница остались сидеть на лавочке, на своём своеобразном посту.

– Вот, девочки! – сияя от удовольствия, будто медный самовар, сказала Матрёна Егоровна, победоносно поглядев на подруг. – Теперь вы понимаете, почему я выбрала сторону добра?

– Ну, дорогая моя! – немедленно отозвалась Генриетта Ильинична. – Твоя сторона добра потому и возможна, что существует моя сторона, противоположная. Хотя... Скажем, наказывая подлецов, зло ли я совершаю?

– Без моей стороны тоже никак, – вставила свои «пять копеек» неугомонная Роксолана Владленовна. – Как же без бесшабашного веселья-то? Со скуки помрёшь с вашими суровой справедливостью да доброй правильностью!

– Да уж, – тут же парировала Генриетта Ильинична, дабы подруга не слишком задавалась. – С тобой скорее со смеху помрёшь!

– Девочки, девочки... – затараторила вдруг Матрёна Егоровна. – Кто-то идёт!

На сей раз это была девушка. Полная, невысокая. С добрым, чуть печальным лицом.

– Здравствуйте! Какой вечер, правда?

– Вечер прекрасный, – отозвалась Генриетта Ильинична и, чуть подвинувшись, предложила: – Присаживайся, Соня.

– Правда, Сонечка, посиди с нами! – поддержала подружку Матрёна Егоровна. – Расскажи, как твои дела.

– Ну как могут быть мои дела? – грустновато улыбнулась девушка, присаживаясь на скамейку между двумя пожилыми ведьмами. – По-прежнему учусь заочно на педагогическом, работаю.

– Доброе дело – педагогический, – весомо и авторитетно молвила Генриетта Ильинична. – Из тебя отличная учительница получится! Начальная школа?

– Да, буду с малышами работать. Люблю я их.

– А с личным как? – осторожно спросила Матрёна Егоровна.

– Да, с личным как, расскажи, расскажи! – энергично подхватила Роксолана Владленовна и тут же получила незаметный, но очень болезненный тычок локтем от сидящей рядом Генриетты.

– Да ну вас, зануды старые! – прошипела сквозь зубы зеленоглазая ведьма, потирая ушибленный бок. – Ничего уж и спросить нельзя!

– Да никак с личным! – просто, безо всякого стеснения сказала Соня. – Не нравлюсь я парням. Им нравятся совсем другие.

– Ну да, – кивнула Генриетта. – Типа Катьки этой, из девяносто восьмой, да? Да дураки парни эти, вот что я тебе скажу! А ты ещё встретишь своего принца, вот... Ты меня слушай, Соня! Встретишь, точно!

Матрёна и Роксолана дружно закивали, подтверждая слова подруги.

– Обещаете? – улыбнулась девушка. – Тогда – ладно.

– Нехорошо смеяться над старыми женщинами, – нарочито скрипуче проговорила Роксолана Владленовна.

– Что вы! – замахала руками Соня. – Я не над вами совсем смеюсь! Я над собой скорей.

– А над собой – тем более не надо, – сказала Генриетта. – Спешишь уже?

– Да, мне ещё учить на завтра нужно кучу всего, – ответила девушка, порываясь встать.

– А ты подожди, – властно сказала Генриетта Ильинична, взяв девушку за руку. – Подожди.

Послышались шаги. Молодой худощавый парень в очках, держа в одной руке коробку с тортом, а в другой – цветы, приближался к подъезду. Поднявшись по ступенькам, он нажал на домофоне те же кнопки, что и упитанный хозяин джипа: «девять» и «восемь». Раздалось пиликанье.

– Аллё! – ответил недовольный голос.

– Катя, здравствуй, это Никита.

– Какой ещё Никита? – недовольства в голосе заметно прибавилось. – Никит – вагон.

Катя была права. Носить имя Никита для парня, рождённого в конце девяностых в обычном русском городе, значило практически не носить никакого. Худощавый очкарик вздохнул. Когда он оканчивал школу, в классе из десяти парней трое – были Никитами, ещё трое – Данилами. Остальным же повезло, они носили менее популярные имена.

– Ну... Мы с тобой по интернету переписывались, – робко пытался объяснить молодой человек. – Потом в кафе были ещё.

– А, этот... – в голосе зазвучало ещё и разочарование.

– Ты меня приглашала, Кать.

– А... Ну да. Но, понимаешь, тут такое дело. Короче, я не могу сегодня.

– Может, тогда на выходных.

– И на выходных – тоже. Слушай, занята я, короче. Давай, пока.

– Пока.

Молодой человек медленно спустился с крыльца. На его бледном лице бродила тень смятения. Казалось, парню очень хочется громко закричать, выругаться, но он не мог. Мешало присутствие Сони и трёх старух, сидящих в рядок на лавочке.

– Действуй, ну! – прошипела Генриетта, покосившись на Роксолану.

– Не командуй. Без тебя знаю, – ответила Шутница и щёлкнула пальцами.

Парень, взяв ненужные уже букет и торт в одну руку, полез другой в карман. Достав платок, он принялся вытирать пот со лба, не глядя под ноги. Споткнувшись об невесть откуда взявшийся на дороге камень, парень пошатнулся. Некоторое время он отчаянно размахивал руками, пытаясь сохранить равновесие. И ему это почти удалось, когда зеленоглазая ведьма щёлкнула пальцами второй раз. Бедняга рухнул на землю, угодив одним локтем прямиком в злосчастный торт.

– Ой, мамочки! – вскрикнула Соня. Вскочив со скамейки, она подбежала к лежащему на земле незнакомцу. – Вы целы? – взволнованно спросила девушка, помогая ему подняться. – Ничего себе не сломали?

– Не сломал, – проворчал парень, поднимаясь на ноги. – Раздавил только. Торт. – И невольно расплылся в простодушной, детской улыбке.

– Ой! – всплеснула руками Соня. – Да вы пиджак весь перепачкали и рубашку.

– А, ерунда! – ответил парень. – В темноте не видно.

– Какая же ерунда? – не согласилась девушка. – Никакая даже не ерунда! Вы такой красивый были в этом костюме, с цветами... А теперь – весь в торте. Пойдёмте, я застираю. Это недолго. А пока вещи сохнут, чаю попьём. Пойдёмте? Родители дома, но они у меня добрые и очень гостеприимные. Пойдёмте?

– Да неудобно как-то... – пробубнил молодой человек, критически оглядывая свою одежду.

– Вот это и правда – ерунда! – заявила Соня и, крепко взяв незнакомца за руку, повлекла за собой.

– Да, ладно, ладно... – усмехнулся парень. – Иду я уже сам, иду! – И, взглянув на чуть помятый букет роз, с поклоном протянул его девушке. – А это тогда – вам! Кстати, Никита.

– Кстати – Софья, – рассмеялась Соня.

И, взявшись за руки, молодые люди поспешили туда, где ждал горячий чай, а также – родители... Хоть и гостеприимные, но очень удивлённые.

– Так чья сторона, говорите, самая важная, а? – подбоченясь, изрекла Роксолана Владленовна, нарочито высокомерно взглянув на своих подруг. – Так чья, говорите?

Миновал год. На Землю снова пришла колдовская ночь, именуемая от седых веков Вальпургиевой. Три старые многоопытные ведьмы, оседлав метлы, летели сквозь звёздный мрак, спеша на шабаш. Лысая гора далека, долог путь. Следом за своими почтенными подругами, стараясь не отстать, летела четвёртая ведьма, совсем молодая.

– Слышь, Матрёна! – прокричала сквозь свист ветра Генриетта. – Бери-ка ты Софью себе в ученицы. Она прирождённая добрая ведьма.

– Возьму, с удовольствием! – отозвалась Матрёна Егоровна.

– Пусть учится! – весело крикнула Роксолана и демонически расхохоталась. Её седые с рыжиной волосы развевались на ветру, а глаза горели зелёным огнём. – Умение колдовать ей на кухне ой как пригодится! Мужа-то, Никитку, откармливать надо, а то вон какой худенький.

А ночь Вальпургиева, цвета давленой черники, всё больше и больше входила в свои права. На небосклоне звёзд – не счесть. Да таких ярких, что казалось – вот-вот, и тьма отступит. Но тьма не отступала, а напротив, топила в себе, словно в бездонном омуте, горы и долины, деревья и дома. Мир исчезал, остались лишь звёзды, рогатый полумесяц да четыре ведьмы, несущиеся на мётлах по небесам. Туда, где масляно поблёскивала во тьме каменной плешью Лысая гора.

Африканские сны Антона Чехова

Невероятная эта история началась в крошечной деревеньке на юго-востоке Эфиопии, близ границы Сомали. Главный герой нашего рассказа родился именно здесь и, вероятно, прожил бы в трудах и бедности здесь всю жизнь. Но госпожа Судьба распорядилась так, что его жизненный путь был иным, более насыщенным событиями и необычным.

Врач общей практики из представительства «Российского Красного Креста» Павел Иванович Чехов взял со столика стакан воды и залпом осушил.

– Тёплая! Гадость...

В радиусе километров ста, кажется, вообще не осталось ничего холодного и даже прохладного. Раскалённый песок, горячие камни, выцветшее от солнца, бледно-голубое, дышащее жаром небо. Стены хижины, в которой помещалось некое подобие смотрового кабинета, тоже были горячими. Чехов вёл приём с раннего утра, через его руки прошла уже добрая половина больных, причём не только из этой деревни, но и из окрестных. Прознав о приезде белого доктора, аборигены не могли упустить такого случая. Врач в этих краях – словно спустившийся на землю Бог. Ведь только Бог может вернуть мучимому хворью человеку жизнь и здоровье. Все пациенты принадлежали к племени хамер. Как, кстати, и средний медицинский персонал: в лице мужчины и женщины, Леона и Лиллу. Открытые и общительные, как и все местные, они с удовольствием рассказывали Чехову о себе. Оказалось, Леон и Лиллу женаты, вместе учились в медицинском колледже в Аддис-Абебе. Отучившись, они вернулись на малую родину, в деревню. У пары есть пятилетний сын Энтони.

– А ведь когда-то я любил солнце, жару... – Павел достал из стола бутылку с водой, смочил в тёплой жидкости платок и, чуть отжав, положил на голову. – Хотя это у нас, на Кубани – жара, а это уже не жара. Это – ад кромешный!

Вспомнив родную Кубань, станицу Екатерининскую, Чехов улыбнулся, закрыл глаза и погрузился в детские грёзы. Батя, знатный агроном и потомственный казак, говорящий густым басом и смолящий ядрёные самокрутки. Мама, фельдшер в районной больнице, спокойная, добрая. Но стоило маме нахмурить брови, по струнке ходили все: и знатный агроном, и маленький Пашка, и его старший брат Васька. С братом они любили совершать набеги на колхозную бахчу с оравой таких же босоногих казачат. Поймает сторож дед Тарас – терпи, хворостина крепка, да задница – крепче. Не беда, поболит да пройдёт. А не поймает... Сладкий арбуз, потрескивающий от напора внутренних медовых соков – да об свою голову! Тресь... И у тебя в руках – две арбузовы половины. Одна слаще другой. И ты откусываешь от обеих по очереди. А потом вместе с братом Васькой и со всей ватагой – на реку купаться. Бежишь, а рубашка – твёрдая от арбузного сока – фанерой постукивает по груди. Стук-стук. Стук-стук-стук. А на губах – вкус свежей, живой арбузной мякоти. Не открывая глаз, Павел Иванович облизал губы. Стук-стук... Стук-стук! Стук-стук! Недовольно морщась, Чехов открыл глаза. Ему так не хотелось возвращаться с Кубани в опостылевшую Африку.

– Стук-стук!

Леон и Лиллу, оба молодые, высокие, стройные, словно выточенные из чёрного дерева, стояли у входа в хижину. Деликатность помешала супругам зайти внутрь, пока русский доктор спал. Увидев, что Чехов проснулся, супруги засверкали белозубыми улыбками.

– Добрый день, мистер Пол! Извините, что разбудили, мистер Пол!

– Ничего, нормально всё... – скрипучим со сна голосом отозвался Павел Иванович.

Эфиопы так и не научились воспроизводить имя и отчество русского друга, хотя отчаянно старались. Незаметно к нему прилипло капиталистическое «мистер Пол». Чехов не препятствовал: стать тёзкой не кого-то, а одного из «битлов» – это же замечательно! Когда-то в молодости Чехов был изрядным битломаном.

Супруги пришли с «бесплатным приложением». Мальчонка лет пяти, испуганно тараща на Чехова чёрные смышлёные глазёнки, выглядывал из-за спины Лиллу.

– Мистер Пол, можно Энтони тут побудет? – извиняющимся тоном проговорил Леон.

– Ну пусть побудет... – помедлив, ответил Чехов. – Сын? Хороший хлопчик.

– Спасибо, мистер Пол. – Если бы чернокожие могли краснеть, Лиллу залилась бы краской до ушей. – Первенец наш.

Энтони оказался послушным, спокойным мальчиком. Чехов усадил его на свой стул и вручил журнал «Мир путешествий», целиком посвящённый знаменитым мореплавателям, который поглотил мальчугана с головой. Осторожно, почти трепетно перелистывая глянцевые страницы, Энтони увлечённо разглядывал корветы, фрегаты и бригантины. А его родители надели белые халаты и принялись возиться с препаратами и небогатым оборудованием. Внезапно в хижину вбежал, запыхавшись, какой-то парень. Леон тут же вышел с ним из хижины, извинившись предварительно перед «мистером Полом». Минуты две они о чём-то оживлённо шептались, потом незнакомый парень умчался, а Леон вернулся в «медицинский кабинет». На лице африканца не осталось и тени улыбки. Напротив, он был очень серьёзен.

– В чём дело, Леон? – спросил Чехов.

Африканец, не глядя в глазу врачу, тихо и словно нехотя произнёс:

– Террористы, мистер Пол. Исламисты.

– Откуда взялись? Из Сомали?

– Точно не знаю, мистер Пол. Может, и так...

Павел нахмурился. Тихая, солнечная жизнь на Кубани показалась ему сейчас не просто далёким воспоминанием, а чем-то сказочным, добрым и – абсолютно нереальным. А реальным было всё это: Африка, жара и – террористы.

* * *

Для потомственного казака, врача общей практики Павла Ивановича Чехова все события и явления в жизни делились на важные, значимые и пустяшные, сиюминутные. К последним он относил большинство событий и явлений подлунного мира. К значимым – совесть, честь и чувство долга. Незыблемыми были для Павла Ивановича эти понятия, железобетонными. Он – врач, и его дело – спасать жизни человеческие. И пусть в это время вокруг рвутся бомбы, извергаются вулканы, а инопланетный десант высаживается на Землю. Когда на улице раздались истошные крики, а затем – выстрелы, Чехов даже бровью не повёл. Закончив накладывать швы охотнику, которого сильно ранил лев-одиночка, Павел Иванович вымыл руки и спокойным голосом, не повышая тона, велел своим помощникам открыть задние двери медицинской хижины. Всего в десяти-пятнадцати метрах от чёрного входа начинался густой буш, высокие заросли кустарника, в которых можно было укрыться.

– Леон, посмотри, там чисто? – скомандовал Чехов.

Чернокожий помощник осторожно выглянул наружу и громко прошептал:

– Никого нет, мистер Пол!

– Хорошо. Первым ты пойдёшь, потом – твоя жена с сыном...

Чехов указал на дрожащую всем телом Лиллу, судорожно прижимающую к груди маленького Энтони.

– Мы с охотником – замыкающие. Не сможет идти, на себе его понесу. Вопросы?

– Нет, мистер Пол, – отозвался Леон.

– Тогда вперёд, ребятки. Тихо и быстро.

Внезапно у порога главного входа раздались тяжёлые шаги. Кто-то рванул брезентовый полог. В прямоугольном проёме возник силуэт человека, обрамлённый ярким светом африканского солнца. Лица было не разобрать. Одет по-военному, а в руках держит вездесущий АК. Человек без лица поднял автомат. Все в хижине: Чехов, Леон и даже с трудом держащийся на ногах охотник – одновременно инстинктивно повернулись к незнакомцу. И лишь Лиллу одним отчаянным движением развернулась спиной к нему, закрывая собой маленького сына. Раздалась автоматная очередь, короткая и злая. Русский доктор почувствовал, что падает куда-то далеко, далеко... Левый бок и грудь нещадно жгло. Чехову вдруг вспомнилось детство. Он с друзьями, такой же пацанвой, плавит свинец для биты, чтобы играть в пуговицы. Капля расплавленного металла случайно попала ему на чумазую ладошку и жжёт, жжёт... Павел Иванович медленно открыл глаза. Полумрак. Совсем рядом что-то гремело и взрывалось, кто-то надрывно кричал. Чехов осторожно коснулся груди: липко, кровь. Вокруг лежали люди, мёртвые. Ближе всего – Лиллу, с застывшей гримасой отчаяния на красивом лице. Маленький Энтони беззвучно плакал, вцепившись ручонками в залитый кровью ситцевый саронг матери.

– Энтони... – тихонько позвал Павел Иванович. – Слышишь, Антошка, эй!

Чернокожий мальчик поднял на русского врача заплаканные глаза. Чехов был первым белым человеком, которого видел Энтони за свою короткую жизнь. Странный пришелец. Почти марсианин. Но ребёнок медленно разжал кулачки и потянулся руками к Чехову.

– Ну иди ко мне, малыш. – Чехов прижал мальчонку к груди. – Ты поплачь, поплачь... По матери плакать не стыдно. Даже – мужику.

Выстрелы и крики снаружи внезапно стихли. Послышались шаги. В хижину, грохоча военными ботинками, вошли трое в форме. Старший, бегло осмотревшись и увидев на полу окровавленного русского врача с ребёнком на руках, громко крикнул, обращаясь к кому-то снаружи:

– Двое выживших, один – тяжелораненый. Медика и носилки, быстро.

Прошло два месяца. Вдоволь навалявшись по африканским военным госпиталям, Павел Иванович наконец вышел «на волю». Ему предстоял долгий путь на родину, в Россию. Но до этого – утомительная бумажная волокита, связанная с процедурой усыновления. Чехов решил забрать сироту-африканца с собой в далёкий Верхневолжск. Чехов уже успел и с женой Ириной обсудить этот вопрос по телефону. Разговор получился недолгий.

– Ну пойми, Ир! – горячился потомственный казак. – У хлопца ведь никого! Родителей на моих глазах убили, а больше – никого! Мы ж с тобой одни... Ну не получилось своих детей. Может, приёмный со временем своим станет, а?

– Может, и станет, – холодно и как-то безразлично отвечала супруга. – Для тебя. Развожусь я с тобой, Павел.

– Как... разводишься? Я не понял, почему?!

– Слушай, давай не будем мучить друг друга долгими объяснениями. Развожусь, и всё. А ты уж себе кого хочешь заводи. Хошь – негритёнка, а хошь – обезьянку.

– Дура! – вспылил в ответ Чехов.

– Это ты – идиот, – спокойно парировала Ирина. – Другие по заграницам за деньгами ездят. Только ты – за негритятами. Кретин!!!

Супруга швырнула трубку. Раздались гудки. Павел Иванович сидел в кабинке международного переговорного пункта, погрузившись в думы.

– Как странно... – размышлял про себя Чехов. – В одну минуту потерял жену и приобрёл сына. Странно.

Долгая бумажная волокита завершилась победой воли русского доктора над африканским бюрократизмом. Скоро самолёт «боинг» с Павлом Чеховым и его приёмным сыном Антоном Чеховым на борту, рассекая воздух серебристыми крыльями, летел в далёкую Россию.

* * *

Антошка оказался смышлёным мальчуганом, быстро и жадно учился, подобно губке впитывая всё, чем окружил его новый странный мир под названием Россия. В шесть лет маленький эфиоп свободно говорил по-русски, пробовал читать. Особенно полюбились мальчику волшебные истории о бесстрашных героях и необыкновенных путешествиях. В первый класс Антон Чехов пошёл, умея читать, писать и считать до ста. О школе мальчишка начал мечтать ещё летом: он, как и его ровесники, узнает много нового о планете Земля, людях, что живут на ней. Будет заниматься науками, станет взрослым и очень умным. А главное, у него появится много друзей, его ровесников, таких же мальчишек, как он сам. Пока единственными друзьями Антона были папа Павел и Кузя, рыжий щенок неопределённой породы, которого они с отцом купили весной на птичьем рынке. Потом, много лет спустя, Антон Чехов, вспоминая тот, самый первый год в России, скажет, что он был самым счастливым в жизни. А ещё – что это и было детство: истинное, беззаботное и солнечное, которое закончилось, когда Антон пошёл в школу.

С самого первого дня негритёнка приняли в штыки все: одноклассники, ребята постарше и даже – учителя. Вначале Антошка никак не мог понять, чем так не угодил всем вокруг. Не мог понять и принять тот факт, что дело всего лишь в цвете его кожи. Общаясь со своим приёмным отцом, Антон быстро перестал замечать, насколько по-разному они выглядят. Мальчик ощущал себя русским. Да и как иначе! Его отец – русский врач и русский казак. Он, Антон Чехов, говорит и даже думает по-русски. Кто он? Русский, конечно! Ну смугловат немного... Вот мальчишки из его двора, постарше Антона года на два-три, за лето загорели на речке так, что ничуть от негритят не отличались. И что с того? Антошка попытался объяснить это своим одноклассникам, но – тщетно. Никто его не захотел слушать. И через некоторое время тычки, пинки и обзывательства сделали своё дело. Из открытого, общительного и весёлого мальчика Чехов превратился в замкнутого и угрюмого. Отцу Антон не жаловался. Наоборот, гордый мальчишка отчаянно скрывал от Павла Ивановича, что в школе над ним издеваются. Что унижают и бьют каждый божий день.

Так продолжалось весь год. Начались летние каникулы. Но Антона не радовали ни тёплые деньки, ни игры во дворе. С тяжёлым сердцем мальчик ждал следующего учебного года. Снова пинки, обидные прозвища, плевки в спину. И сын жаркой Африки принял решение: он больше никому и никогда не позволит вытирать о себя ноги.

Утром в воскресенье отец и приёмный сын встали пораньше. В планах была поездка к Ивановым, давним друзьям Павла. На плите яростно шипела яичница, а чайник, подобно старинному паровозу, с пыхтением раздувал пары.

– Бать, просьба у меня к тебе, – по-взрослому серьёзно обратился Антон к отцу. – Запиши меня в секцию бокса.

Павел, склонный прислушиваться к мнению сына, а не навязывать своё, аккуратно спросил:

– А не рано, сынок, на бокс? Да и зачем тебе мордобой-то! Может, футбол, а? Я в твои годы вовсю гонял мяч.

– Нет, бокс, – твёрдо произнёс Антон. – Там справка нужна из поликлиники. Ты написать должен, что не возражаешь, всё такое...

– Ладно, сходим в поликлинику за справкой. И напишу тебе... «Всё такое!» – отец улыбнулся и слегка покачал головой. – Давай-ка ты, сынок, избавляйся от слов-паразитов. Цени мой родной, великий и могучий русский язык! Он ведь теперь и твой родной.

– О’кей... Ой, тьфу ты! В смысле ладно, бать! – пообещал Антон. – Буду ценить!

С того разговора минуло шесть лет. Юных, зелёных, а потому – стремительных. Чем они были наполнены, эти годы? Всё смешалось, словно яркие, разноцветные стёклышки в калейдоскопе. Антон старательно и упорно учился, особенно налегая на математику и физику. Выступал за свою, шестьдесят третью, школу на городских олимпиадах. Выступал успешно, как правило, входил в тройку лучших. Регулярно занимался боксом. Тренер Судариков, к которому десять лет назад русский врач привёл своего африканского сына, был очень доволен воспитанником. Антон Чехов участвовал в городских и областных турнирах по боксу. Заслужил звание кандидата в мастера спорта и уважение в спортивном мире. Но драться чернокожему парню приходилось, конечно, не только на ринге. Со второго по пятый класс Чехов дрался в школе. Вернее – за школой, после уроков. К шестому классу «русский Тайсон» твёрдо убедил всех, включая старшеклассников, что его нужно оставить в покое. Потом Антон перешёл на «районный уровень»: дрался с «фашиками», дрался с обычными, заурядными гопниками. Дрался, защищая своих друзей. А таковых у разборчивого африканца было только двое: Саша Рублёв и Майя Хлябич.

Саша, он же – Саня, он же – Шурик, худенький, бледный и очень болезненный мальчик, учился с Антоном в одном классе. В тот самый первый день в школе Рублёв был единственным, кто не смеялся над маленьким негритёнком, не дразнил его. Саша даже пытался робко, как мог, защищать Антона. У Сашки был талант: он был на ты с любой техникой, словно «чувствовал» механизмы. Мог с закрытыми глазами разобрать и собрать любой. Юный механик чинил часы, утюги и телевизоры не только дома, но и всему подъезду. Совершенно бесплатно. После школы Саня собирался поступать в политехнический. Помимо техники, Рублёв был страстным аквариумистом и шахматистом. Аквариумами с экзотическими рыбками у Рублёвых была заставлена вся квартира: отец Сашки тоже держал рыб и передал своё увлечение сыну. В шахматы же Саша играл несколько лет. Успешно выступал на первенстве района, города и даже области.

Майя жила в одном подъезде с Антоном, а училась в другой школе, двадцать первой. Кроме того, Хлябич посещала ещё и музыкальную. Антон не обращал на свою юную соседку ни малейшего внимания, даже имени её не знал. Но однажды произошёл случай, после которого русский эфиоп и еврейка стали лучшими друзьями...

* * *

Чехов возвращался с тренировки, выжатый словно лимон, думая лишь о том, как побыстрее добраться до дома, принять душ и завалиться спать, когда его внимание привлекли крики:

– Эй ты, жидовская морда! А ну, стоять!

Душ, сытный ужин и здоровый сон, похоже, откладывались. Антон поспешил на крики. Невысокая темноволосая девушка в очках, инстинктивно выставив вперёд нотную папку, пыталась заслониться от двух бритоголовых субъектов года на два старше Антона. Один, достав изо рта недокуренную сигарету, затушил её о нотную папку, потом вырвал её из хрупких, музыкальных рук девушки и швырнул в лужу. Антон перешёл с быстрого шага на энергичную рысь.

– Эй, бойцы! – крикнул он, подбегая. – Какие-то проблемы?

«Скины» обернулись. Один, пониже ростом, грузный, довольно оскалившись, изрёк:

– Гы... Глянь, Лысый, тут у нас ещё и ниггер!

– Негров на косухи! – крикнул второй, высокий и широкоплечий, потрясая в воздухе большими кулаками.

– Я к вам по какому вопросу, пацаны...

Чехов подошёл к «скинам» поближе, добродушно улыбаясь. Широкая спина чернокожего юноши заслонила собой миниатюрную еврейку.

– Я спросить хотел, пацаны! – продолжая улыбаться, проговорил юный боксёр. – Вопрос задам, ладно?

– Типа, это... Как пройти в библиотеку? – продемонстрировал знание советского кино высокий «скин».

– Да не... – протянул Антон. – Про библиотеку я и так в курсе. Другое: вот почему ты, – юноша ткнул пальцем в грузного, – его Лысым назвал? Вы ж оба лысые! Как отличить-то, блин! Не путаетесь сами?

Лица «фашей» посерьёзнели.

– Не, не путаемся, – глядя исподлобья на африканца, процедил грузный. – Потому что я – Череп. Он – Лысый, а я – Череп. Усёк, гнида черномазая? Ты с нами, типа, шутки пошутить решил? Клоуны мы, типа? Тогда ты у нас, ниггер, в нашем цирке обезьяной будешь!

Сказав это, Череп двинулся на Антона. Лысый последовал за товарищем.

– Дуй домой, пианистка! – тихонько прошипел Антон, чуть повернув голову. – Давай, только по-тихому, пока они не прочухали.

– Я вас не брошу с ними одного! – тоном героини-комсомолки заявила пианистка.

– Ну ты и... – Антон хотел сказать «дура», но не успел. Завязалась драка. Чехов, тогда ещё перворазрядник, действовал хладнокровно и жёстко. Джеб, финт левой, прямой правый в корпус, отскок назад, снова джеб...

Скрипнули тормоза. Метрах в ста от дерущихся остановился милицейский газик.

– Валим, Череп, валим! – хлюпая разбитым носом, заорал Лысый. И, рывком подняв с земли совершенно дезориентированного после коронной «двойки» Чехова второго скина, поволок его за собой в соседний проходной двор.

В милиции Майя долго и пылко говорила что-то о бандитах с большой дороги, о странствующих рыцарях, которых так не хватает в наши дни. Молодой лейтенант слушал Майю и откровенно скучал. Страж порядка постарше, седоватый, с капитанскими погонами, прихлёбывал горячий чай из стакана и девушку, кажется, не слушал вовсе. Когда потерпевшая пианистка наконец замолчала, лейтенант перевёл взгляд на Антона и спросил:

– Приметы особые у нападавших были?

– Лысые. Один повыше, другой пониже.

– Ты издеваешься? – вскипел лейтенант. – Особые, говорю, приметы!

– У одного нос, возможно, сломан, – добавил Чехов. – Мной.

Когда потерпевшая и свидетель ушли и стражи порядка остались в кабинете одни, молодой лейтенант посмотрел на своего старшего коллегу и проговорил:

– Не перестаю охреневать от этой жизни, Николаич. Всякое видел, но негра по фамилии Чехов, да ещё Антона Палыча – в первый раз.

– Александр Пушкин было бы круче, – ответил второй милиционер, видимо, более образованный. И, видя полнейшее непонимание в глазах коллеги, пояснил: – У Пушкина тоже предки из Африки были. По отцовской линии.

Антон провожал девушку в первый раз. Было странно и интересно. Чехов больше слушал, а Майя больше говорила. Рассказывала о музыке, о великих композиторах. О педагогах музыкальной школы.

– Они – удивительные люди! – восторженно говорила Майя, жестикулируя своими изящными, тонкими руками. Антон смотрел на эти руки и чувствовал, как у него отчего-то начинает кружиться голова. Как после нокдауна.

– Удивительные, знаешь... Наверное, если бы не Марина Петровна, мой педагог, я бы никогда не поняла, что скрипка – живая!

– Живая? – спросил Чехов, не переставая смотреть на руки Майи. – Как это?

– Она петь может. Как птица. И заставить её петь может лишь человек, обладающий особым талантом... А его, талант, ещё надо суметь раскрыть! Словно бутон, спящий бутон. Это и делают педагоги, раскрывают в нас бутоны.

– Интересно, – сказал Антон. – Я как-то раньше вот так, серьёзно, не задумывался.... О музыке.

– А ты сам что любишь? – спросила Майя. – Погоди, угадаю: наверное – джаз, да? Ну или что-то более современное. Рэп, да?

– А, ну да! Если чёрный, то сразу – рэп, – проворчал Чехов, бросив на девушку недобрый взгляд исподлобья.

– Антон, я совсем не в этом смысле... – затараторила Майя, густо покраснев до ушей. – Я в том смысле...

– Да ладно! Проехали, – буркнул Антон и махнул рукой так, будто муху отгонял. – Нормально всё. Рок я люблю. Наш, русский. Не новые группы, а стариков больше. Во время пробежек в наушниках «Арию» слушаю. Ну или просто, с утра, чтобы взбодриться. Она меня энергией заряжает. А вечерами – под настроение – «ДДТ».

Море смысла в их песнях. Шевчук – это просто... Толстой в музыке! Крутой человек. Настоящий философ.

Незаметно ребята дошли до своего дома. Антону отчего-то очень не хотелось расставаться.

– Май, может, ещё погуляем, а?

– Хорошо, давай. – И девушка улыбнулась Антону. У Чехова снова закружилась голова. Как после нокдауна.

Ночью Антону Чехову приснился странный сон. Он спал на раскладушке на балконе: вычитал о такой системе закаливания в интернете. Было прохладно, он откровенно мёрз под толстым шерстяным одеялом. И всё равно, несмотря на холод, подросток незаметно для себя заснул. Словно в омут нырнул. После свидания, самого первого в жизни, ему, наверное, должна была присниться Майя. Ну... или скрипка, музыка. А приснилось Антону, что он идёт по огромному, до самого горизонта, морю травы. Странные большие деревья подпирают макушками бледно-голубое небо. Вдали пасутся какие-то животные. Целые стада животных: рогатых, полосатых... Разных. И солнце... Много солнца. Им словно пропитано всё вокруг. Солнце греет кожу. Просто обжигает, как летом, на пляже.

– Уф, жарко! – Антон, не открывая глаз, отбросил одеяло. Холодный, пронизывающий русский ветерок быстро вернул Чехова в реальность. Недовольно морщась, парень встал. Подобрал с пола одеяло, завернулся в него с головой и отправился, зевая, досыпать в комнату.

* * *

– Сань, знаешь, а я в космонавты намылился после школы... Ну, вернее, хочу в училище лётное поступить, на факультет космодесанта.

С момента описанных событий, драки со скинхедами, минуло без малого три года. В июне – выпускные экзамены, и прощай, школа, каждый по своей дорожке. И Чехов выбрал, видимо, самую странную, ведущую прямиком в космос.

Саша Рублёв, услышав такую новость, даже чаем поперхнулся. Они с Антоном сидели на кухне у Чеховых и старались не шуметь, чтобы не разбудить отца.

– Чего?! – забыв о «режиме тишины», невольно вскрикнул Сашка. – На какой факультет?!

– Да тихо ты! – зашипел Антон. – Отец отдыхает после работы! На факультет космодесанта. Новый факультет. Говорят, его открыли в связи с обнаружением за последние пять лет большого количества землеподобных экзопланет. Ну... Не то чтобы большого. С десяток примерно. А к двум из них в 2033 году планируют отправить экспедиции.

– И что? Ты лететь туда собрался? – Александр задумался, почесал лоб. – Говорят, что во второй половине двадцатого века все школьники о космосе мечтали. Но тогда все романтиками были. На дворе – 2025 год, Тох, непрактично всё это как-то. Да и рискованно. На кого ты отца оставишь? Нет, что тебя примут в это самое училище, я даже не сомневаюсь! Ты – способный, начитанный. Учишься хорошо. Да и ФИЗО у тебя – на высшем уровне. А главное – упёртый как баран! Так что – поступишь...

Антон нахмурился. Он не раз думал о том, каково будет отцу без него. Вначале – учёба под Москвой, потом – полёты. Нет, отец поймёт! Он всегда его понимал, как никто. И всё равно кошки на душе скребли.

– Отец меня поймёт, – произнёс Чехов вслух.

– А Майка? – осторожно спросил Сашка. – С ней говорил?

– Нет ещё. Но и она поймёт, уверен. Да куда ей деваться, в конце концов!

Вот в том, что Майя Хлябич отнесётся к его решению посвятить себя космосу с пониманием, Антон уверен не был. Парень боялся себе в этом признаться, но он побаивался разговора с Майкой. Он! «Русский Тайсон», жёсткий рубака и стопроцентный нокаутёр! Боялся...

– Слушай, я это... – неуверенно, с трудом подбирая слова, пробубнил Антон. – Сань, ты со мной не сходишь, а?

– Куда это ещё? – приподнял бровь Рублёв. – Поступать? Нет уж, извини, я в космонавты не хочу! Меня ждёт с нетерпением родной политехнический.

– Да нет! – сердито, словно непонятливость друга его раздражала, сказал Чехов. – К Майке. У тебя подход к людям есть. Поможешь мне её убедить, а?

– Вот уж нет! – Сашка даже руками на Антона замахал. – Сами разбирайтесь!

Послышались шаркающие шаги. Заскрипела дверь. Взъерошенный, с помятым после сна лицом, на кухню вошёл Чехов-старший.

– Добрый вечер, Павел Иванович! – вежливо поздоровался Саша.

– Извини, бать! – сказал Антон. – Разбудили тебя.

– Нормально всё. Я сам вставать собирался. – Павел Иванович, старательно прикрывая рот ладонью, громко и протяжно зевнул. – Вы тут только чаи гоняли? Ну, Антошка... Хозяин, тоже мне! Давайте ужинать. Давайте ужинать, парни. Сейчас пельмени сварим... Вот, тут сыр в холодильнике... – захлопотал Чехов-старший.

– Да не, бать... Сейчас времени нет, позже, – ответил Антон. И, понизив голос до свистящего шёпота, добавил: – В последний раз прошу, пойдёшь со мной?

– Блин, вот зануда! – тоже вполголоса отозвался Сашка. – Да, пойду! Куда я денусь.

Ребята встали и отправились в прихожую.

– Куда вы на ночь глядя? – забеспокоился отец.

– Мы до Майки сгоняем, бать, – ответил Антон. – Мы недолго. Полчаса максимум. А уже потом – пельмени.

Майя открыла дверь сразу. Будто ждала.

– Кто там, Майечка? – послышался из глубины квартиры голос матери.

– Это Антон с Сашей, мам! – крикнула через плечо девушка. – Они уроки узнать на завтра. Это недолго, мы тут, в подъезде.

Взгляд у Майки был вопросительно-смеющимся. Антон отчего-то всегда робел, стоило ему заглянуть в глубину её глаз. Ни у кого и никогда Чехов не видел таких глаз.

– Говори, ну! – нещадно ткнул Антон локтем Сашку в бок.

Но обычно весьма разговорчивый и общительный Саня смешался.

– Тут, это, Антон сказать тебе хотел... – пробубнил Рублёв, глядя себе под ноги.

– Так пускай скажет, если хотел. У него язык есть, наверное? – с лёгкой издёвкой произнесла Хлябич. – Или вы оба сегодня языки прикусили, теперь только мямлить можете?

Слово «мямлить» отчего-то жутко не понравилось Чехову. Он вскинул на Майку глаза и выпалил:

– Я в космонавты иду. Захочешь – ждать меня будешь, а не захочешь – не надо!

* * *

За двухстворчатой дверью из сплава стали с титаном бесновались люди. Вначале они дрались друг с другом, потом, как по команде, замерли и посмотрели в сторону длинного коридора, где располагался вход на капитанский мостик. И снова – как по команде, нестройными рядами двинулись туда. Безумцы... Совсем недавно они были экипажем и пассажирами корабля класса «М» «Алексей Леонов», который стартовал с космодрома Байконур 1 сентября 2033 года. Корабль-тёзка знаменитого советского космонавта должен был финишировать через девять земных лет на орбите планеты KOI-3284.08, именуемой также Лучия. С борта «Алексея Леонова» на поверхность планеты отправятся два челнока с экипажем из шести человек. После исследовательской миссии, примерно спустя 74 земных часа, оба челнока должны вернуться на материнский корабль. Но... Провидению было угодно сделать так, чтобы «Алексей Леонов» никогда не достиг планеты Лучия.

Вскоре после того как корабль вышел за пределы Солнечной системы, с экипажем стали происходить странные вещи. Многие, включая бортинженера, учёных космобиологов и гумапсихологов, а также молодых стажёров, выпускников факультета космодесанта, жаловались на сильные головные боли. Они сопровождались рвотой, потерей ориентации, некоторые падали в обморок. Медотсек быстро переполнился. Корабельный врач и его помощники не могли выявить причины данного состояния. Медики без конца пичкали людей болеутоляющими. А когда медицинские работники оказались в роли пациентов, ситуация стала критической. А потом произошёл первый случай немотивированной агрессии. Космодесантник бросился с кулаками на фельдшера, когда тот попытался взять у него порцию крови для анализа. Дальше – больше. Бортинжинер, обычно вежливый до неприличия, нецензурно обругал своего помощника. Тот же в ответ с диким криком накинулся на обидчика и, подобно собаке, вцепился зубами в плечо. Некоторое время благодаря мудрости капитана и его умению держать себя и подчинённых в руках на корабле удавалось сохранять некое подобие человеческого общества. Но когда количество заболевших вдвое превысило число здоровых, все рухнуло как карточный домик. На корабле утвердилось право сильного. Первыми пали женщины и физически слабые люди. Власть перешла в руки космодесантников – самых ловких и владеющих навыками рукопашного боя. Дальше произошло невообразимое. Если вначале разбросанные повсюду трупы просто медленно разлагались, то теперь убитых частично съедали. Подобие порядка недолго продержалось и в группе десантников. Вскоре члены стаи принялись нападать друг на друга. Впрочем, на корабле был один человек, коего не коснулась эпидемия безумия. Возможно, это было связано с тем, что он единственный из всех не принадлежал к европейской расе. Невидимые враги, если это были они, не смогли учесть этого, когда программировали своё жуткое, непонятное оружие. А может, этого не учла Её Величество Вселенная, которая не хотела, чтобы нахальные людишки осваивали иные миры. Неизвестно. Зато известно, что выпускник факультета космодесанта московского лётного училища, русский африканец Антон Чехов странным образом сохранил рассудок. Запершись на капитанском мостике, он отправил сообщение на Землю о том, что все члены экипажа и пассажиры, кроме него, подверглись некому воздействию, приведшему к буйному помешательству.

Снаружи дико кричали бывшие товарищи Антона, силясь сломать металлическую дверь. Судя по тому, что кулаков и ног космодесантники не жалели, скоро преграда рухнет.

– Чёрт! Зараза... – выругался Антон. – Чего им тут надо-то? Трупов повсюду полно, жри не хочу... Не я ж один такой вкусный! Шоколадный заяц, блин! Ё-моё... Им же надо к управлению кораблём прорваться!

Чехов ненадолго задумался. Всё происходящее изрядно напоминало фантастический фильм ужасов. В космическом антураже. Такие фильмы были некогда популярны. Если предположить, что всё это не просто болезнь, а ими кто-то управляет. Тогда этот кто-то или что-то хочет не просто уничтожить корабль, для этого рубка не нужна. Взорви пару-тройку торпед, и готово. А вот если, скажем, кто-то или что-то хочет наш корабль обратно на Землю послать. В качестве эдакого снаряда...

Дверь пошатнулась. Упорство и крепость кулаков космодесантников сделали своё дело.

– «Это есть наш последний и решительный бой!» – всплыли вдруг откуда-то из глубин подсознания Чехова старинные строки.

Дверь рухнула. Люди, подобно живой лавине, ворвались на мостик. Наверное, Антон и подумать не мог, что ему придётся вот так драться. Насмерть. Со своими бывшими товарищами. На душе было мерзко, в глазах – слёзы, а Антон всё бил и бил. Уворачивался, нырял, отскакивал, а затем снова – бил, бил... Бил до тех пор, пока не оказался на мостике единственным, кто стоял на своих ногах.

– Ну вот и хорошо... – тихо проговорил Чехов.

Посмотрел на свои кулаки: каша, кровавая каша. Из своей и чужой крови.

– Ну вот и хорошо... – повторил Антон. В этот момент раздался взрыв. Космическое судно содрогнулось. Пол ушёл из-под ног. Барахтаясь и извиваясь, африканец подполз к пульту управления.

– Герметизация! – заорал он не своим голосом и глубоко вдавил синюю кнопку на пульте. Дверь, ведущая в отсек, которую, к счастью, не сломали озверевшие безумцы, захлопнулась. Громко чпокнули прокладки, предваряя полную герметизацию.

Корабль же разваливался на части. Медленно и неотвратимо. Видимо, один из сумасшедших, бывший инженер, заранее прилепил к одной из торпед взрывное устройство. Обломок, несущий в себе отважного космодесантника, ещё долгое время парил в космосе. Почти все системы жизнеобеспечения отключились. Кислорода не хватало. А главное – холод, холод космической бездны, неминуемо проникал внутрь обломка корабля.

Антон, забравшись в спальный мешок, отчаянно трясясь всем телом, рассказывал себе вслух анекдоты, чтобы скрасить последние часы. Кончики пальцев на руках покалывало, словно электрическим током. Ног Антон уже почти не чувствовал. Хотелось спать. Просто жутко хотелось.

– Не спи – замёрзнешь! – улыбнулся космодесантник в пустоту. – Хотя... Смерть во сне – не самая худшая.

Чехову хотелось увидеть во сне всех, кого он оставил на Земле. Жену Майю, сынишку Павлика. Отца увидеть, конечно. Саньку ещё неплохо бы...

Сон тяжёлой холодной волной навалился на веки. Но что это? Он снова видит южные пейзажи: море травы, солнце. Зебры и антилопы пасутся вдали. И – солнце. Тёплое, щедрое солнце той, первой родины, которую он никогда не вспоминал.

– Прощай, мир! Ухожу в вечность! – прошептал тихонько сквозь сон русский африканец Антон Чехов.

А обломок корабля «Алексей Леонов» продолжал свой путь, двигаясь туда, куда и стремились самоотверженные покорители космоса – к планете Лучия.

Паутина в углу

«Всё же я заставлю себя это сделать! Заставлю! Написать статью для столичных фирмачей и убраться в квартире, написать и убраться, убраться и написать...» – бормотал Сева Коркин, вольный провинциальный фрилансер, стоя посреди единственной комнаты своей крошечной квартирки на первом этаже. Бормотал горячо, решительно. Сей бормотательный бестолковый период продолжался уже третьи сутки. Коркин поглощал литрами чёрный кофе, курил сигареты одну за одной, не без труда заталкивая окурки в переполненную консервную банку, стоявшую на кухонном подоконнике, и вдохновенно резался в любимый «Dead Space». Секунды просачивались в минуты, минуты проливались в часы, часы протекали в сутки. Время шло, а рекламная статья о подмосковном мясокомбинате «Весёлкино», заказанная одним весьма солидным господином, так и лежала в виде некого уродливого литэмбриона из четырёх коротких предложений. Росли груды грязной посуды в кухонной раковине и горы пыли по углам. А ещё – паутина... Откуда, скажите, откуда в обычной городской квартире могло взяться столько пауков?! Небывалый взрыв численности? Массовая паучья миграция из тёплых стран? Коркин знал ответ. Не так давно в «комнате философских мыслей и неожиданных идей» (так он называл туалет) Сева обнаружил паучий кокон, полный крошечных паучков. Рядом с коконом сидела грозная восьминогая мамаша. Надо сказать, что мамашу Коркин знал давно. Некогда, ещё небольшим паучком, она проникла в туалетную комнату и поселилась в углу, свив паутину. Поначалу паучиха вела себя исключительно застенчиво. Большую часть дня она пряталась в своём углу, лишь иногда появляясь на свет, чтобы заняться ремонтом паутины. Заметно оживлялась восьминогая хищница тогда, когда в тенеты опрометчиво влетала какая-нибудь мелкая тварь, вроде моли. Судьба твари была предрешена и незавидна: опутанная паутиной, полностью обездвиженная, висела она, ожидая своей участи, до той поры, пока паучиха не проголодается. Коркин окрестил паучиху Ариадной. Гораздо уместнее было назвать её в честь героини другого древнегреческого мифа, искусной ткачихи, прародительницы всех пауков – Арахной, но мятежное подсознание вольного провинциального фрилансера исторгло из себя именно Ариадну. Возможно, потому, что Сева в глубине души очень нуждался в том, кто протянет для него сквозь беспросветный мрак жизненных неурядиц путеводную нить. Увы, в свои тридцать Сева был космически одинок. С женщинами ему решительно не везло, и он никак не мог взять в толк почему. Последняя потенциальная пассия перестала отвечать на его звонки, когда Сева, узнав при последней встрече, что их отношения могут быть только дружескими, всего лишь попросил вернуть ему половину денег за кафе и кино.

Предпоследний его роман носил лёгкий сексуальный оттенок, но проходил исключительно в чате одного из сайтов знакомств и внезапно закончился, едва Коркин, через год виртуальных отношений, предложил встретиться в «реале». До этого... Даже вспоминать не хочется! До этого были отношения с однокурсницами. Со всеми. Полные страстей и неприкрытого разврата. И существовали эти отношения исключительно в воспалённом воображении Коркина. Однокурсницы же... Нельзя сказать, что они не замечали его. Замечали. И он был им решительно неприятен во всех своих чертах и проявлениях: нескладная фигура, вечно слюнявые губы, редкие сальные пряди волос. Светло-серые прозрачные глаза, в странном взгляде которых женской половине курса виделось нечто жуткое.

– Ты, Коркин, точно будущий маньяк! – заявила как-то после лекции Веселова, староста их группы. – Причём маньяк – исключительно несексуальный! – добавила она под дружное гоготание дюжины молодых глоток.

– Зато у меня предостаточно времени для творчества! – громко произнёс Сева, вынырнув из пучины собственных мыслей и снова оказавшись в суровой неприбранной реальности. – И вообще, Фортуна – тётка непредсказуемая! – добавил он и пнул ногой пустую банку из-под «быстросупа», валявшуюся на полу. Прокатившись через всю комнату, банка замерла в углу, возле пары скомканных грязных носков.

– А пока... – добавил Коркин, вздохнув, – надо писать рекламу свинобойни. Только сначала надо покурить!

Захлопнув крышку унитаза, Сева приземлился на неё, зажёг сигарету и медленно затянулся. Краем глаза он уловил чуть заметное шевеление в затянутом паутиной углу.

– Ариадна, привет! – помахал он паучихе, будто старой доброй приятельнице. – Как жизнь, Адусик?

Паучиха выбралась из своего угла, быстро подбежала к Севе и остановилась у его босых ног. Коркин невольно поёжился и поджал пальцы.

Только сейчас он заметил, как сильно выросла Ариадна за последнюю неделю. Не мирное домашнее членистоногое, а прямо тарантул какой-то!

– Жаль, что пауки не дрессируются... – пробормотал Сева. – Стали бы мы с тобой, Ада, звёздами «Ютуба». Да и совсем не обязательно «Ютуба»! Такой эксклюзив... Денег бы заработали...

Коркин помолчал некоторое время, пуская кольца дыма. Ада сидела на полу неподвижно, словно окаменев, очень напоминая муляж паука из «Магазинчика ужасов». Такие муляжи хулиганы и лоботрясы очень любят подкладывать в портфели отличницам.

– А ведь пауки, кажется, животные древние, – не без усилия попытался вспомнить школьный курс зоологии Коркин. – И малоизученные, кажется. Живут себе в своём странном мире, и человек, венец творения, им до лампочки. А если попытаться наладить контакт между мной, мыслящим высшим созданием, и глупым древним животным? Она ведь не боится меня, привыкла совсем.

Сева выпустил еще три колечка дыма и произнёс громко и твёрдо, внутренне совершенно не веря в успех сего предприятия:

– Ада, подними одновременно две лапы!

Паучиха продолжала сидеть в оцепенении.

– Ну я и придурок! – невесело засмеялся Коркин. – И о чём я только думаю? Всё, надо идти писать статью, а иначе мне этот туз московский ни копейки не заплатит.

В этот момент Ариадна медленно подняла две лапы и застыла в этом положении. Коркин закашлялся и уронил на пол недокуренную сигарету.

* * *

– Ну, у тебя готово наконец, Фил? Свет нормальный, можно снимать? Снимать можно уже? Я тебя спрашиваю!

Высокий, чуть с присвистом, голос Натальи Мериновой, популярной ведущей развлекательных программ городского канала «Сити+», звучал раздраженно. Раскомплексованная, предельно самоуверенная Меринова, крупная, перманентно худеющая шатенка, привыкшая всегда и везде чувствовать себя «стреляным воробьём, оказавшимся в своей тарелке», заметно нервничала. Никогда ещё тема передачи не была так ей неприятна. До отвращения! Из животных теледива признавала лишь «йорков» и персидских кошек. Тут же... Гадость!!! Наталья морщилась, поёживалась и вздрагивала всем телом, внушительные формы коего были безжалостно утянуты вдоль и поперёк ядовито-жёлтым модным платьем. Казалось, лишь статус «звезды областного масштаба» и профессионализм, помноженный на неистребимый карьеризм, мешали ей вскочить и выйти вон. Бессменный оператор Мериновой Филипп Бабадура, давно привыкший к нелёгкому нраву звезды, не спеша возился с камерой. Филипп был человеком размеренным, ироничным и – отчаянным антифеминистом. Последнее его качество весьма гармонировало с фамилией.

– Готово. Снимаем, – сухо бросил Фил, и ведущая немедленно натянула на лицо свою коронную улыбку.

– Здравствуйте, дорогие друзья! В нашем городе нет уже, наверное, человека, который не слышал бы о нём. С лёгкой руки блогеров за ним закрепилось прозвище «русский человек-паук». Итак, знакомьтесь, Всеволод Коркин и его питомцы, жуткие и симпатичные!

Коркин, одетый в свою любимую розовую рубашку, натужно улыбнулся в камеру и громко произнёс заранее приготовленную фразу:

– Всем привет! Меня зовут Всеволод. Для друзей – просто Сева. Человек – царь природы. И сегодня я продемонстрирую вам, как приятно ощущать себя таким царём, которому подчиняются даже столь загадочные, странные существа, как пауки. Ариадна, ко мне!

С того дня как Коркин открыл в себе нежданные способности укротителя паукообразных, минуло три месяца. Паучиха Ада выросла вдвое, став размером с мяч для большого тенниса. Она выходила из укрытия по первому зову хозяина, брала из рук кусочки сырого мяса. Паучиха освоила ряд несложных трюков, которые исполняла легко и даже с каким-то удовольствием. По команде она стремительно взбиралась на стену и начинала носиться по ней, следуя указаниям хозяина, взад и вперёд, словно маленький гоночный автомобиль, участвующий в гонках по вертикали. По хлопку в ладоши прыгала вверх, делала сальто и приземлялась на то же место, на все ходильные ноги. Но любимой командой Ады была «апорт»: Сева бросал шарик от пинг-понга, а паучиха бежала за ним и приносила к ногам хозяина. Повсюду в квартире были натянуты паучьи сети. Коркин бродил среди них, словно рыбак среди рыболовных сетей, развешанных на просушку. Дети Ариадны подросли, некоторые были размером с небольшого тарантула. Сева прочёл две толстые книги по зоологии беспозвоночных и без труда манипулировал такими понятиями, как «хелицеры», «педипальпы» и «головогрудь». К примеру, точно знал, что хелицеры – это ротовые придатки пауков, напоминающие клешни, с ядовитыми протоками внутри, и никогда не перепутал бы их с педипальпами или ходильными ногами. Сева стал даже всерьёз задумываться, а не поступить ли ему на биофак университета. На сайте любителей пауков его знали под ником «Fакир». Двое завсегдатаев этого сайта побывали у Севы дома. Снятые ими на мобильный телефон ролики об укротителе пауков Севе Коркине и его верной Ариадне моментально попали в Интернет и набрали неслыханное количество «лайков».

Коркин стал довольно популярен в местных богемных кругах, вхож во многие тусовки. С некоторых пор он появлялся там лишь при наличии бесплатной выпивки и достаточного количества свободных, во всех смыслах, молодых девиц, падких на узнаваемых и популярных персонажей. Вечерами Сева любил посидеть перед телевизором, глядя какой-нибудь боевик покровавее или фильм из категории «18+», прихлёбывая из бутылки крепкое пиво. Пауки в такие моменты сбегались отовсюду, покрывая своего хозяина и диван, на котором он сидел, живым, шевелящимся ковром. В такие минуты Сева ощущал себя особенным, даже – избранным... Ну, мы немного отвлеклись.

– Ариадна, ко мне! – повторил Коркин громко, с нажимом. – Ко мне, я кому сказал!!!

Но огромная паучиха не появлялась. Более того, её дети тоже опрометью разбегались во все стороны, испуганные и разозлённые ослепительным светом ламп, что приволокли с собой телевизионщики. Паучата поменьше забирались в недра покинутых ранее родных коконов, остальные – прятались за шкафы, холодильник, под диван.

– Так... – Улыбка сползла с кукольного лика звезды экрана. – Молодой человек, вы издеваетесь? У нас на сегодня запланирована съёмка ещё двух сюжетов. Мы же предупредили вас заранее! Не могли подготовиться?

– Подождите, подождите... Я сейчас её найду... – забормотал Сева умоляющим, срывающимся на блеяние голосом. Жизнь рушилась. Мир рушился. Слава, деньги... Бабы!!! Всё хорошее, чем должна была наполниться очень скоро жизнь Коркина, таяло, будто раскисший снег в марте, превращалось в мираж, в зыбкое воспоминание.

– Ада, Адочка! – Сева бросился обшаривать всю квартиру, закоулок за закоулком. Ариадны не было. Зато один из её детёнышей, скрывавшийся доселе под столом, испугался не на шутку. Выскочив из укрытия, паук промчался по прихожей, стремительно проскочив между ног Коркина. На первой космической скорости он ворвался в комнату и забрался под стул, на котором восседала Меринова. Телезвезда пронзительно завизжала, словно её режут, и неожиданно ловко запрыгнула с ногами на стул.

– Коркин! Уберите немедленно это чудовище! – верещала она, стоя на стуле. – Фил! Помоги мне! И собирай оборудование, быстро! Мы уходим.

– Так помочь тебе слезть, долбануть чем-нибудь этого паука или собирать оборудование? Ты определись уже как-нибудь, – издевательски осведомился Бабадура. Вооружившись штативом для камеры, Филипп изгнал из-под стула восьминогое чудовище. Потом протянул руку Мериновой и помог спуститься. Упаковав камеру, штатив и лампы, он, вслед за телеведущей, направился к выходу.

Хлопнула входная дверь. Коркин бросился было вслед за взбешённой теледивой и её верным Бабадурой, но быстро вернулся. Остановившись посреди комнаты, он стоял так какое-то время, глядя в пространство невидящими глазами. Руки то складывал на груди, то засовывал в карманы, будто не зная, куда их деть. Бледные губы его что-то беззвучно бормотали. Затем взгляд обрёл ясность, а на лице появилось жёсткое, даже хищное выражение.

– Пауки... – проговорил Коркин тихо, с недоброй улыбкой. – Идите сюда, мои хорошие...

Долго, очень долго, будто обезумев, Сева метался по квартире, гоняясь за пауками. Шумно пыхтя, ползал по полу, вооружившись своим левым ботинком. Заглядывал во все углы, забирался под столы, стулья, безжалостно давя каждого подвернувшегося потомка Ариадны. Отчаянно матерясь, Коркин попытался протиснуться в щель под диваном, силясь дотянуться своим «оружием» до двух небольших пауков, забившихся в самый дальний угол. В результате один из восьминогих, защищаясь, изловчился и цапнул Севу за палец. «Венец творения» и «повелитель природы» взвыл, словно оборотень в лунную ночь. Пробкой вылетел из-под дивана, врезавшись задом в компьютерный стол. Системный блок покачнулся и, увлекая за собой монитор, с грохотом рухнул на пол. На несколько секунд в комнате установилась полная тишина. Было слышно, как шуршат лапки бесчисленных пауков, спасающихся бегством. Сева поглядел на груду вдребезги разбитого компьютера. Затем – на порванный рукав любимой розовой рубашки, добрый клок которой оставался на маленьком коварном гвоздике, торчащем в днище дивана. Отшвырнул в сторону измазанный давленными пауками ботинок, медленно взял в руки стул, подержал какой-то время, будто взвешивая, и с диким, нечеловеческим воплем начал крушить всё вокруг. Вначале Сева, конечно, метил в пауков. Но хитрые членистоногие переместились к тому времени повыше, на стены, и стали гораздо осторожнее. Пауки ловко уворачивались от страшных ударов Коркина, спрыгивали вниз или, наоборот, бежали вверх, на потолок. Видя это, Сева обратил всю ярость на собственную мебель: безумный фрилансер дубасил по дивану стулом до тех пор, пока последний не разлетелся в щепки. Тогда Сева схватил второй стул и принялся за шкаф...

Обессилев, Коркин вытащил пачку сигарет и огляделся. Не обнаружив ни одного целого стула, он зашёл в туалет, опустил крышку унитаза и в изнеможении плюхнулся сверху. Под самым потолком ему почудилось какое-то движение. Сева посмотрел наверх. Паучиха Ариадна, неумолимая и страшная, как сама смерть, медленно и аккуратно, одну за одной, подбирала под себя волосатые ноги, готовясь к прыжку.

– А-а-ада-а-а, не-е-ет!!! – истошно завопил Коркин и уронил сигарету на пол. Но безжалостная и бесстрастная, будто киборг, огромная паучиха не обратила на крик бывшего хозяина никакого внимания. Она камнем бросилась вниз, прямо на голову Коркину, и вцепилась мощными, словно клещи, хелицерами в его лицо. Сева ухватил паучиху за тучное тело, пытаясь отодрать от себя, но тщетно. Отчаянно засучив ногами, он с силой ударил в дверь туалета. Выдранная «с мясом» задвижка отлетела в сторону, дверь распахнулась, и армада разнокалиберных детёнышей Ады, уцелевших после недавней бойни, бурным потоком хлынула в образовавшийся проём. Пауки облепили Коркина с ног до головы, безжалостно кусая и впрыскивая яд. Сева жалобно замычал, дёрнулся в последний раз и затих. А пауки уже принялись за дело: каждый из них выпустил по серебристой нити, тонкой, но прочной.

Спустя три дня слесарь домоуправления без особого труда открыл простенький замок на входной двери Всеволода Коркина, и в квартиру вошли двое полицейских. Повсюду горел свет. Квартира имела такой вид, будто через неё пробежало войско Мамая. Повсюду свисала лохмотьями паутина, но ни одного паучка, даже самого маленького, не было видно. В туалете горел свет. Дверь была распахнута настежь. На крышке унитаза, словно на троне, восседало нечто, похожее на египетскую мумию и исполинский паучий кокон одновременно. Под толстым слоем паутины угадывались очертания человеческого тела.

– Н-да... И кому теперь звонить будем? – саркастически спросил один из служителей закона, усатый чернявый крепыш. – В ФСБ, спецам-биологам или сразу Фоксу Малдеру?

* * *

Прошло два года. В доме, в котором некогда проживал злосчастный фрилансер Коркин, историю про страшных пауков-людоедов и мумию в туалете почти забыли. В маленькой квартирке на первом этаже проживала другая жилица, менеджер строительной фирмы с птичьей фамилией Лебедева. Она не так давно перебралась в город из родного села Бураши, чему была несказанно рада. Лебедева, втайне мечтавшая о месте заведующего отделом, старалась отличиться на работе, а посему задерживалась допоздна. Свободного времени с трудом хватало на вечерний кофе перед телевизором и вялые блуждания по сайтам знакомств.

В один из вечеров, придя с работы около девяти, Лебедева рассеянно варила кофе на кухне. У неё очень болела голова, хотелось спать, и даже восхитительный, бодрящий запах кофе...

– О, шит! – взвизгнула новоиспеченная горожанка, а затем, моментально позабыв все модно-гламурные слова и выражения, добавила привычное, исконное, родное: – Пошёл вон, чума болотная!

Огромный таракан, длиной не менее пяти сантиметров, сидел посередине кухонного стола и вызывающе шевелил усами.

Молодая женщина громко топнула ногой и замахнулась на таракана подвернувшейся под руку поварёшкой. Насекомое не выказало ни страха, ни малейшего волнения.

– Сволочь такая... – произнесла менеджер, но уже не столь агрессивно. – Ладно, хоть какая-то компания... Жрать хочешь?

Исполинский таракан одобрительно пошевелил усами.

Третье желание кота Филимона

Жил-был на свете кот Филимон персидской породы. Белый, словно первый снег, и такой же пушистый. И поймал как-то кот Филимон золотую рыбку. Не в море-окияне поймал, а в аквариуме, что стоял на столе у хозяина. Кот долго ждал своего часа. И вот однажды хозяин ушёл на работу, и Филимон остался дома совершенно один. Теперь никто не мог помешать усатому хищнику порыбачить. Без особого труда изловив упитанную, блестящую рыбку, кот собрался пообедать в тишине. Но не тут-то было! Вредная рыбёха решительно не желала быть съеденной. По примеру знаменитой сказочной предшественницы она взмолилась человеческим голосом:

– Не ешь меня, о славный кот, могучий Филимон! Отпусти меня обратно, в воду, и я исполню любые твои три желания!

Не совсем готовый к такому повороту дела, кот призадумался.

– Вот, поди ж ты! – ворчал Филимон, почёсывая лапой за левым ухом. – Хотел тихо, спокойно перекусить, пока этот деспот и тиран на работе, так нет! Теперь надо мозгами ворочать, выдумывать, выбирать. Три желания, три желания... Может, килограмм сосисок? Нет, к дьяволу собачьему килограмм! Тонну сосисок!

Филимон перестал скрести за ухом и уставился в пространство комнаты жёлтыми глазами, похожими на фары машины хозяина.

«Тонна эта и в квартиру не влезет. А влезет – так протухнет через день. Я же – обожрусь, да от заворота кишок кошачьему богу душу отдам. Нет! Не так прост кот Филимон знатных, персидских кровей, чтобы искушать судьбу за сосиски».

Кот нагнулся к пойманной рыбке, коснувшись её усами, отчего та затрепетала от ужаса, и тихонько, будто кто-то мог его услышать, проговорил:

– Слышь, ты, дитя пресных вод, а можешь изменить меня самого?

– Могу, наверное. А как именно ты хочешь измениться?

– Понимаешь... Я – перс. Белых персидских котов было принято держать лет десять назад. Сейчас мода изменилась. И хозяин меня уже не любит так сильно, как прежде. Может прикрикнуть, а то и тапком треснуть. Понимаешь?

– Понимаю.

– Да чего ты там можешь понимать! Ты ж рыба. Ладно. Короче: можешь превратить меня в сфинкса?

– В кого?

– Господи же боже мой... Да в такого же кота, но без шерсти!

– Могу.

Филимону внезапно стало холодно. Очень холодно, будто промозглой осенью на балконе. Кот осторожно осмотрел себя. Шерсти не было. Совсем. Кот поморщился.

– И как такое может нравиться? Жуть! Ладно... Три, ты говорила? Второе желание такое: меня тут соседский пёс страшно достал. Этот, как его, английский бультерьер. Страшный, как крысиный выродок. И сильный, зараза, как полсотни котов! Ты бы могла сделать так, чтобы он не ненавидел меня так сильно, а... Не знаю... Чтоб любил, что ли?

– Могу.

Кот пошатнулся и чуть не свалился со стола, на котором сидел. Обычное кошачье идеальное чувство равновесия будто изменило ему. Лапы... Да у него же собачьи лапы! И хвост. И... Чёрт, я же даже не кобель!!! Что ты со мной сотворила, зараза?!

– Ты же просил: чтобы любил. Теперь соседский пёс больше никогда не будет пытаться тебя сожрать. Напротив: всегда будет при виде тебя радостно хвостом махать. И прочее...

– И прочее. Кошмар!

Филимон с омерзением осмотрел себя.

– И как меня теперь зовут? Филимона? Филимония? Ладно. Так. Нужно успокоиться, и потратить третье желание с умом. Так...

Бывший кот, а теперь – белая бультерьерша, поскрёб себя за левым ухом.

– Так. Сделай так, чтобы... Чтобы... Чтобы мой хозяин стал новым русским, вот!

– А что такое – новый русский? – спросила золотая рыбка.

– Это мужик такой, у которого всё есть. Крутой, в общем.

– Крутой? Как варёное яйцо, да?

– Да чтоб тебя... В общем, давай так: пускай мой хозяин станет новым русским... А не жалким охранником в магазине, как сейчас! Пускай его «Нива» превратится в навороченный «джип». А конура эта, которую он домом называет, пусть станет огромной и страшно современной.

– Поняла. Пускай меня в воду.

– Ладно, как обещано.

Бультерьерша попыталась подцепить рыбку лапой. Не вышло. Собачья лапа вовсе не годилась для этого. Тогда Филимония осторожно взяла золотую рыбку за хвост своими большущими зубами и, перевесившись через край аквариума, разжала челюсти. Рыбка плюхнулась в воду. В ту же секунду скромное жилище хозяина кота Филимона превратилось в огромную суперсовременную квартиру. А хозяева таких квартир, как правило, в аквариумах держат отнюдь не золотых рыбок. Увидев вместо золотой рыбки в аквариуме огромную зубастую пиранью, Филимония страшно перепугалась. Потеряв от неожиданности равновесие, собака шумно плюхнулась в аквариум.

Вернувшись с работы в свою маленькую квартиру, скромный охранник магазина не обнаружил любимого персидского кота Филимона. Лишь заметно потолстевшая золотая рыбка весело резвилась в аквариуме, задорно поглядывая через стекло на хозяина.

– Эх... И куда делся кот? – вздохнул охранник. – В форточку, что ли, убёг? Потом посмотрел на золотую рыбку и добавил: – Вот если бы ты умела выполнять желания. Как в сказке. Первым делом бы я машину сменил. Потом квартиру. И, конечно, вернул бы своего Филимона! Но ты просто рыба. Эх...

И, почёсывая живот, хозяин Филимона отправился на кухню заваривать китайскую лапшу быстрого приготовления. А золотая рыбка плескалась в аквариуме. Весело, беззаботно. И никак нельзя было подумать, глядя на эту красивую глупую рыбку, что она хранит какую-то тайну.

Капище в огне

Поезд, энергично постукивая колёсами, катился по равнине. Мелькали деревни, поля, перелески. Россия. Коренная, настоящая, исходная. Неяркая и задумчивая.

– Так-да-так... – старательно выговаривали колёса. – Так-да-так.

Снова: деревни, поля, перелески... Деревня Андрейково, деревня Хосты, деревня Мишурино. Дома, домики, домишки... Колодцы и верзилы-журавли, склонившиеся над ними. Огороды, огороды... И снова – поля, перелески.

– Свет, слушай, я тоже люблю природу! – сердито насупя густые брови, проговорил Дмитрий Данилов, студент третьего курса стоматологического факультета, долговязый русоволосый парень лет двадцати. – Но ведь сессия! Что, не могли подождать месяц-другой? Ну поехали бы в августе! Не сгорела бы, поди, за это время, твоя малая родина!

– Ну, Данилов, ну не бурчи... – вкрадчивым, примирительным тоном ответила Светлана. Обычно вспыльчивая и резковатая, сегодня рыжеволосая красавица была настроена дипломатично. – Тебе там точно понравится! Лес, речка... На рыбалку с дядей Михеем сходишь! Клубника с грядки, огурчики малосольные из погреба... Ну, Данилов! – Света шутливо ткнула кулачком в жёсткое, будто дерево, мускулистое плечо своего парня.

– Провалю из-за твоей деревни сессию, Кудряшенко, пойду в армию, поняла? – буркнул Димка. – И писать тебе оттуда не буду!

– Я тебе писать буду, Димочка, я буду... – проворковала Светлана. А потом, сменив тон на более привычный, добавила: – Данилов, не мели чушь! Сдашь ты всё да ещё лучше всех! Ты ж у меня умный.

На самом деле Дмитрий поехал со Светой сам, безо всяких уговоров с её стороны. У Светланы Кудряшенко, студентки четвёртого курса филфака, в деревне Островцы Чкаловского района скончался дальний родственник, Викентий Остапович. Настолько дальний, что Света практически с ним не общалась. И очень удивилась, узнав о завещании. Уходя в мир иной, девяностолетний дядя Викентий оставил свой двухэтажный бревенчатый дом ей, Светлане Кудряшенко, своей четвероюродной племяннице. Якобы Светлана поразительно похожа на свою тёзку, тётю Свету, старшую сестру Викентия, которая умерла ещё до её рождения. Дядя Витя очень любил свою сестру, потому в память о ней записал дом на «её молодую копию». Узнав, что Света собралась ехать одна-одинёшенька в деревню, до которой два часа поездом, да ещё час автобусом, верный и заботливый Димка заявил, что поедет с ней. Обычно неуступчивая, Светлана согласилась. У неё на душе было как-то неспокойно, тревожно. Дядю Викентия она видела в последний раз десять лет назад, когда, закончив пятый класс, ездила в Островцы на каникулах.

Лето тогда выдалось дождливое и холодное. Целые дни напролёт Светка проводила на печке, завернувшись в байковое одеяло, с томиком Жюля Верна в руках. Когда чтение надоедало, школьница слушала разговоры взрослых, неспешные и негромкие. К дяде Викентию постоянно приходили гости. Чаще всего – набожные тётки неопределённого возраста в немодных платьях и вечных шерстяных носках под калошами. Светка про себя насмешливо называла их дядькиными невестами. Заходил в гости и дядя Михей, крепкий коренастый мужик, с хитроватой улыбкой, прячущейся в густой бороде, и серыми смеющимися глазами. Этот гость нравился Светке больше прочих. Дядя Михей был добр с ней, всегда приносил с собой гостинцы: то пряники, то конфеты. Как-то, увидев в руках у Светы книгу, принялся расспрашивать, о чём она, откуда родом этот самый Верн, из какой страны. Говорил он с девчонкой на равных, без обычного противного взрослого сюсюканья, ответы выслушивал внимательно и серьёзно.

Викентий с Михеем часами пили крепчайший чай без сахара, курили «Приму» или «Беломор». Дым от папирос поднимался к потолку и подолгу, не рассеиваясь, висел там маленьким серым облачком. Светка смотрела на это облачко, и ей казалось, будто из него вот-вот пойдёт дождь, и в доме станет так же холодно и мокро, как на улице. К счастью, этого не происходило, и в комнате всегда было тепло и уютно.

Говорили взрослые о разном. Чаще о совсем обычном и скучном: о ценах на сахар и хлеб в сельпо, о том, будет ли в этом году нормальное лето, о методах лечения радикулита. Иногда же – о странном и интересном: о леших, домовых и о какой-то страдалице ведьме. Про ведьму Свете было особенно интересно: что ж это за колдунья такая? И почему – страдалица? Конечно же, хорошистка и пионерка Света Кудряшенко, закончившая пятый класс без единой «тройки», понимала, что ведьмы, лешие и домовые – выдумка из детских сказок. Но такая влекущая и интересная...

– Островцы! Приехали! – громко пробасил усатый и чернобровый шофёр автобуса. Пассажиры, сопя и толкаясь, поспешили к выходу.

– Свет! Ау... – Димка крепко взял свою девушку за руку. – Ты что, спишь... Островцы твои, пошли на выход.

* * *

– Ну, с приездом, Светка-конфетка!

Дядя Михей, кажется, вообще не изменился. Всё та же улыбка в мохнатых недрах бороды, всё тот же весёлый, задорный взгляд.

– Почему конфетка-то, дядя Михей? – смущённо спросила Светлана. Рядом с этим человеком из далёкого детства она снова почувствовала себя двенадцатилетней девчонкой, долговязой и немного нескладной.

– А кто ж ты? – Дядя Михей так искренне удивился, что даже всплеснул руками. – Помнишь, поди, как конфеты эти самые в детстве любила? Весь «сельпешник» на тебя в то лето работал! Твой? – Мужчина указал на Димку.

– Мой, – кивнула Света.

– Жених?

– Да нет... Ну, не жених... Парень мой.

– Приехал с тобой в такую даль – значит, жених, – категорично заявил дядя Михей. – Ну, здорово, жених! – добавил он и протянул Дмитрию руку.

«Словно клещи, – подумал Димка, пожимая руку Михею. – Интересно, он руками подковы не гнёт?»

– Могу и подкову согнуть, хлопец. Да только нужды нет... – сказал дядя Михей.

Дмитрий с изумлением посмотрел на аборигена, перевёл взгляд на Свету.

«Как это он? – пронеслось в голове у Димки. – Я же просто подумал, вслух не произносил!»

– Ладно, ребятки. Пошли ко мне. Нюра моя обед сготовила. Поедите, отдохнёте, а там и дом пойдём смотреть.

И дядя Михей, не без труда отобрав у сопротивляющегося Димки набитую вещами и гостинцами сумку, первым зашагал вперёд по пыльной дороге, прочь от автобусной остановки. Туда, где виднелась зелёная крыша его старого, но добротного деревянного дома.

Нюра, а точнее Анна Ильинична, супруга дяди Михея, встретила гостей во дворе, у калитки. Чистенькая, ухоженная, сухенькая женщина была искренне рада прибывшим.

– Светочка, хорошая моя... Ну наконец-то. – Анна крепко обняла девушку и звонко чмокнула в щёку. – Как же я рада тебе! Хоть немного создашь видимость нашего, бабьего преимущества! А то с хрычом моим, Михеем Ивановичем, совсем сладу не стало на старости лет. Седина в бороду, сама знаешь...

– Не получится преимущества, тётя Нюра! – улыбнулась Света. – Я же не одна, а с Димкой.

– Ну вот! – притворно нахмурилась Анна Ильинична и, всплеснув руками, добавила: – Что ж ты так подвела-то меня, Свет? Теперь – всё, проиграем мы мужикам войну! Ей-ей, проиграем...

Не выдержав правил провинциальной актёрской игры, тётя Нюра весело рассмеялась. А вслед за ней и дядя Михей. И даже Димка заулыбался во весь рот. Светлана же подумала: «Странно, никогда раньше не слышала, чтобы кто-то называл дядю Михея по отчеству. Надо же: Иванович...»

А ещё Света вдруг почувствовала, что ей очень хорошо тут, среди этих простых, добрых, бесхитростных людей.

– Жених? – указав на Димку, подмигнула тётя Нюра.

Света ничего не стала отвечать. Просто молча кивнула.

– Дима, – вежливо поклонившись, представился Дмитрий.

– Ну а я – тётя Нюра, – приветливо улыбнулась Анна Ильинична. – Хорошо, что приехал, Димочка.

Обращаясь ко всем, хозяйка громко добавила:

– Проходите в дом, гости дорогие. Уже всё на столе.

* * *

Героически съев по тарелке борща, по внушительному куску свинины с жареной картошкой и малосольными огурчиками, а потом «добив» всё вышесъеденное огромной грудой оладий с малиновым вареньем, ребята наконец получили от радушных хозяев разрешение выйти из-за стола. Прогуляться немного перед чаем. Переваливаясь, будто утки, объевшиеся студенты поковыляли во двор, где приземлились на стоящую у забора скамейку.

– Слушай, Свет, как они столько едят – и не толстеют? – спросил Дима.

– Глупый ты, Димка... – медленно проговорила Светлана. – Хоть и умный. Это они для нас расстарались. Надо будет потом продуктов закупить побольше в сельпо да тихонько им оставить. Если напрямую сказать: берите, мол, они точно не возьмут.

– Не вопрос! – кивнул Димка. – Купим!

– А потом, знаешь, это же тебе не город. Тут люди пашут с рассвета до заката. Не растолстеешь особо.

Словно подтверждая слова Светы, Анна Ильинична шустрой змейкой выскользнула из дома. Со скрипом открыв дощатую крышку внушительного, будто подземное убежище на случай войны, земляного погреба, тётя Нюра спустилась внутрь. Уже через пару минут, стуча каблуками, она поднялась, держа в руках две банки варенья: земляничного и вишнёвого, а также – завёрнутый в чистую тряпицу большой шмат сала.

– Я тебе, как вернёмся, абонемент куплю. На степ-аэробику, – задумчиво произнёс Димка, глядя, как неутомимая тётя Нюра тащит гастрономические вкусности домой. – А себе – в тренажёрный зал.

– Мне тоже – в тренажёрный. На аэробику не пойду. Там бабы, сплетни... Не люблю.

Помолчали. В тяжёлом, предгрозовом воздухе нудно и назойливо пищали комары. На небе, чуть выше горизонта, образовалась тёмная курчавая тучка, похожая на отбившуюся от отары овцу. Потом тучка принялась расти, расти, и скоро закрыла собой едва не половину неба.

– Сейчас ливанёт, – высоко задрав острый подбородок, Света пристально глядела в небо, словно пыталась прочитать там что-то. – Минуты через две-три. Пойдём в дом, а то – промокнем.

– И как ты только так точно угадываешь, а? – в который раз удивился Димка невероятному чутью своей девушки. – Не сию секунду, не через четверть часа, а именно через две-три! Вот как, а?

– Просто угадываю, и всё... Не знаю! Деревенские корни. Близость к земле. Пошли в дом уже!

– Подожди минуту, Свет. Я спросить хотел... Слушай, а кто они? Ну, дядя Михей с тётей Нюрой?

– В смысле кто?

– Ну не знаю... По профессии!

– Ой, слушай, Дим, зачем тебе лишняя информация? – нахмурилась Светлана. – Дядя Михей когда-то работал учителем истории. Потом его попёрли... Выпивал он одно время крепко, вот и попёрли. Потом уж на счетовода выучился и работал у нас в совхозе. Он, вообще, знаешь, хороший мужик. Умный, читает много. Историю нашего края хорошо знает, рассказывает классно. Хороший он... Только – слабохарактерный.

– А тётя Нюра?

– Она – при муже. И жена, и нянька, и оруженосец. На ней весь дом держится. Так, пошли уже, любопытная Варвара! Бегом!

Схватив своего нерасторопного парня за руку, Светлана потащила его за собой. Громко топоча и смеясь, они вбежали на веранду. В ту же секунду первые тяжёлые капли дождя, поднимая фонтанчики пыли, пали на землю. Раз, два, три... И вот уже забарабанило всюду, зажурчало, забулькало.

– Держись в жизни за меня, Данилов, а то или утонешь, или простудишься! – чуть насмешливо проговорила Светлана. Она была сейчас необыкновенно красива: рыжие волосы спадали на лицо, словно огненные волны. А зелёные глаза светились бесовским, развесёлым огнём. Димка привлёк девушку к себе и поцеловал в губы.

– Но, но! Без глупостей! – шутливо сопротивляясь, Света оттолкнула своего, вдруг ставшего настойчивым и решительным, кавалера. – Старики увидят, неудобно.

И тут же, как по заказу, из комнаты послышался голос Анны Ильиничны:

– Ребята, вы дома? Не промокли там? Идите чай пить.

* * *

Сияющий, будто солнце в июльский полдень, самовар пыхтел и посвистывал, раздувая пары.

– Димочка, тебе покрепче? Сахару сколько ложек? – хлопотала Анна Ильинична.

– Тётя Нюря, он уже большой мальчик! – попыталась прекратить это хлопотание Светка. – Сам всё возьмёт! Всё ж – на столе.

– Не права ты, Светка-конфетка, – попыхивая папироской, не отрывая глаз от газеты «Местное время», проговорил Михей Иванович. – За мужиком ходить надо, опекать да холить. А то, гляди, пойдёт туда, где теплее.

– От меня не пойдёт! – заявила Светлана. – И вообще, двадцать первый век на дворе, хватит домострой рекламировать!

Но взяла Димкину чашку, налила чаю, положила три ложки сахару, хорошенько перемешала. А затем снова поставила перед Дмитрием.

– Печенье, пряники? – спросила Света.

– Пряники... – смущённо пробурчал Димка. Парень сидел красный как рак. Ему было странно это: забота, возня с ним. Такой Светы Дмитрий ещё не видел. Чтобы прогнать неловкость, повисшую в воздухе, будущий врач обратился к Михею.

– Михей Иванович! Мне Света рассказывала, что вы учителем были, историком...

– Было такое дело, – перекинув папироску в угол рта, ответил Михей. – Вот ты хочешь людей лечить, как выучишься, а я хотел учить. А ещё больше хотел на кафедре остаться, о науке большой мечтал.

– А чем именно вы занимались как историк?

– Меня закат русского язычества интересовал, Дима. Знаешь, то время, когда язычество сменялось христианством. А ещё меня очень увлекало... ну это не совсем уже история. Это скорее культурология... В общем, интересовали мифы язычников. Вернее, не совсем даже и мифы. Ну, знаешь: лешие, ведьмы...

Тётя Нюра громко закашляла, сделав вид, что поперхнулась чаем. На самом деле – определённо подавая знак своему дражайшему супругу, чтобы закрывал эту нелепую, глупую тему. Но дядя Михей был подобен гусеничному вездеходу, попавшему в любимую, знакомую до камушка, борозду... И дядю Михея было уже не остановить.

– Тут у нас, Димка, места такие... – захлёбываясь от переполняющих грудь эмоций, быстро заговорил Михей Иванович. – Прямо клад, а не места! Ты про Горючий Пятачок слыхал?

– Горючий Пятачок? – Данилов на секунду задумался. – Нет, никогда не слышал. А что это – Горючий Пятачок?

– И про ведьму-страдалицу не слыхал? – В голосе дяди Михея послышалось удивление пополам с разочарованием. Переведя взгляд на Свету, он сердито проговорил, нахмурив брови: – Ты что же, Светка, жениху самого интересного не рассказала, а? Чем вы там вообще в городе занимаетесь?

– Не поверите, дядя Михей, учёбой! – съязвила Светлана. – Не до сказок!

– «Не до сказок»... – передразнил гостью Михей. – Сказки – важная штука, Конфетка. Да и сказки это или не сказки, тут ещё бабушка надвое сказала.

– Ну что ты пристал к детям со своей ерундой, пень бородатый! – прикрикнула на мужа тётя Нюра, шутливо хлопнув по плечу полотенцем.

– Встревать команды не было, женщина, – ответил Михей, даже не удостоив жену взглядом. – Хлеба лучше ещё нарежь, кончился же!

– Михей Иванович, а что за ведьма и Пятачок? Расскажите! – Димке отчего-то стало очень интересно. Какое-то прямо мальчишеское любопытство проснулось вдруг в обычно серьёзном и рациональном парне. Тут, в деревне, всё было иначе. Даже время текло иначе. Медленнее. Забывался город с его хлопотами, с диким ритмом жизни. И появлялось время на долгие разговоры, всякие пустяки – на мальчишеское, живое любопытство.

– Интересно? – хитро подмигнул левым глазом дядя Михей. – Ну, тогда слушай...

* * *

– Начну свой рассказ, Митяй, я аж с десятого века. Ты парень образованный, про Владимира Красное Солнышко и про крещение Руси, конечно, читал. Так вот. В те времена, как известно, начались гонения на язычников. Не очень-то жаловали новоиспечённые христиане своих, так сказать, оппонентов. Так вот. Согласно летописям, поселение на месте наших Островцов существовало уже тогда. Вернее, поселение было немного севернее, примерно в километре отсюда. А буквально метрах в ста от дома, где мы сейчас чаи гоняем, было языческое капище с идолами. По легенде, поблизости, в лесу, жила в хижине ведьма. Зла она людям здешним не чинила, напротив – лечила травами да заговорами и злых духов отгоняла. Но так уж вышло, что именно эта добрая женщина и пострадала от «охотников на ведьм». В те времена, как ты понимаешь, «охота на ведьм» было явлением отнюдь не условным...

Вся власть в наших местах тогда была в руках князя Владислава. Жесток был князь и вспыльчив без меры, за что и заслужил прозвище «Кровавый». Став христианином, Владислав принялся чинить расправу над бывшими единоверцами. А более прочих язычников ненавидел князь колдунов и ведьм. Якобы некая ведьма сглазила князя во младенчестве, отчего тот заболел и едва не умер. Ведьма была или нет, неизвестно. Про инфекционные заболевания люди тех времён не ведали, а потому во всех хворях винили ведьм, сглаз да злых духов. Потому, сменив своего отца Владислава Светлого, молодой князь обратил свой гнев, принесённый из детских лет, на местных знахарей и шаманов. «Колдуны» горели на кострах и улетали пеплом в небеса, а князь не унимался, всё больше входя во вкус. Дошла очередь и до лесной ведьмы. Подручные князя вытащили женщину из хижины, приволокли на капище и, привязав несчастную к деревянному идолу, долго пытали. Потом положили к ногам женщины вязанку хвороста и подожгли. Огонь быстро охватил всё капище. Лесная ведьма, добрая и сердобольная женщина, никогда не чинившая до той поры зла, обезумела от боли. Широко распахнув свои зелёные очи, принялась шептать она заклинания. И случилось то, чего её мучители, что стояли поодаль, наблюдая, как горит капище, совсем не ожидали. Словно бочонок пороха взорвался внутри пламени. Стена огня, взметнувшись вверх, понеслась, будто табун диких лошадей, на перепуганных княжеских подручных. Только один из палачей выжил, но сильно обгорел и лишился зрения. Он и рассказал всё князю, когда чудом сумел выбраться из леса. А ещё поведал, что слышал своими ушами, как ведьма прокричала, умирая: «Проклинаю вас, нелюди! И пусть в память об этом проклятье вечно пылает огнём место это!» Князь не отнёсся к рассказу обожжённого слепца серьёзно. Однако вскоре был отравлен своим младшим братом. Слепец умер. Возможно, это всё лишь сказка. Но я думаю, что начало истории, которую я тебе, Митрий, решил рассказать, было именно таким. Кстати: про ведьму эту лесную, сгоревшую на костре, знают многие в наших краях. Это сказание передают из поколения в поколение. Только зовут её у нас уже не лесной ведьмой, а ведьмой-страдалицей.

Дядя Михей на некоторое время замолчал, достал из пачки новую папиросу и закурил, пуская облака дыма. Потом обвёл взглядом своих слушателей. А слушали Михея Ивановича действительно все – и внимательно слушали. И тётя Нюра, которая, определённо, слышала эту историю уже не в первый раз, и Света.

– А дальше? – нетерпеливо спросил Данилов. – Вы сказали, что это начало истории. А дальше что было?

– Что, интересно? – Дядя Михей, насмешливо прищурив глаз, взглянул на Дмитрия из-под густых бровей. – А давайте, ребятишки, вначале прогуляемся. Знаете же, в любой науке не только теория должна быть, но и практика.

– Какая ещё «практика»? – воскликнула Анна Ильинична. – Ты что же, на Горючий Пятачок их потащишь, что ли? В дождь? Совсем с ума сбрендил?!

– Ну не сейчас, положим. А как дождь поутихнет, – спокойно, но с ноткой лёгкого раздражения в голосе проговорил Михей Иванович.

С Анной Ильиничной они спорили по любому поводу едва ли не сразу после свадьбы. И продолжалось это все без малого тридцать лет. Любили друг друга без памяти, жить друг без дружки не могли, но никогда в этом не признавались. А напротив, вечно спорили и ругались.

– Скоро дождь кончится, Нюр. Минут пятнадцать, и всё. Так ведь, Свет? – Дядя Михей внимательно посмотрел на свою молодую родственницу. – Минут пятнадцать?

– Я-то откуда знаю? – удивлённо ответила Света, пожав плечами. – Пятнадцать или двадцать...

– Ну, не знаешь так не знаешь! – махнул рукой дядя Михей. – Надо бы самовар подогреть, а, Нюр? Перед выходом ещё по кружке чаю дёрнуть. А, как считаете, молодёжь?

* * *

Дождь кончился, и выглянувшее из-за серых туч солнце немедленно принялось выпаривать из земли подаренную небом воду. Воздух стал тяжёлым, будто ватная подушка, и противно-удушливым. Бесчисленный рой комаров-кровососов с воинственным писком атаковал путников. Последние дома и огороды остались позади, и по обе стороны дороги потянулись зеленеющие луга. Димка со Светой поспешали за дядей Михеем, стараясь не отстать. Да куда там... Молодые люди обливались потом, посекундно отбиваясь от приставучих комаров и поскальзываясь на размытой дождём дороге. Михей Иванович же, лёгкий, бодрый и свежий, словно советский инженер после отпуска на море, насвистывая развесёлый мотивчик, быстро семенил впереди.

– Не отставайте, ребятишки! – громко произнёс Михей, не оборачиваясь. – А то комары сожрут.

– Да уже сожрали. – Дмитрий с остервенением залепил себе звонкую пощёчину, тут же превратив добрых полсотни комаров в кровавую чёрную кляксу. – Не отставайте, как же... Не деревенский мужик, а олимпийский чемпион по ходьбе какой-то! – добавил Димка уже шёпотом.

– Чемпион не чемпион, а тебе, Митяй, фору легко дам, – усмехнулся дядя Михей. – Делай зарядку по утрам, студент, и не будешь отставать. Как я, под радио.

– И как он услышал-то? – так тихо, как только мог, прошептал Димка, обращаясь к Свете. – Вот ушастый, а...

– Ну, как-то услышал, – ответила Светка. – А про зарядку он прав, между прочим!

Луга закончились, и дорога змеёй нырнула в лес. В начале – сорный, мелколиственный, а потом – сосновый, корабельный. Где-то поблизости молотил-колотил по стволу дятел. Попискивали пеночки, гадюка шуршала в траве. И громко, на все лады, базарно ругались сойки, будто недовольные появлением чужаков.

Дорога постепенно измельчала и обратилась поросшей кислицей и подорожником тропой.

– Пришли, ребятки! – голосом циркового конферансье произнёс дядя Михей. И тут же, словно кто-то быстро поднял зелёный занавес, лес кончился, и перед ними открылась большая, залитая солнцем поляна. Сопровождаемые своим лесным проводником Михеем, ребята осторожно вышли на поросшую короткой, колючей травой пустошь. Странная, ватная тишина окутывала всё вокруг. Ни голосов птиц, ни шума ветра. Словно некий невидимый барьер ограждал поляну от звуков окружающего леса. Посреди поляны безобразной грудой высились обугленные останки деревянного строения, чем-то отдалённо напоминающего древнерусский терем.

– Что это, дядя Михей? – отчего-то шёпотом, ёжась и озираясь, произнесла Светлана. Беспокойно ей было тут, маетно. Видя это, Димка подошёл к девушке и крепко взял за руку.

– А это, ребятишки, Горючий Пятачок. Тот самый. Впрочем, – покручивая левый ус, сказал Михей Иванович, – давайте по порядку. На чём мы с вами остановились-то? Помните, товарищи студенты?

– На князе Владиславе, что воспользовался конфликтом между христианами и язычниками, и на ведьме-страдалице, которую сожгли подручные князя, – словно отличник-пионер, отвечающий домашнее задание, отчеканил Дима. – Мы на десятом веке остановились.

– Ну что же... Пойдём дальше. На месте этом, бывшем капище, возвели деревянную церковь. И все, конечно, скоро позабыли и о сожжённой ведьме, и об её проклятии. Потянулись годы, затем – века. В тринадцатом веке пришла на Русь беда, которой раньше не ведали: нашествие татаро-монгольское. Именно тогда и вспомнили жители этих мест о Горючем Пятачке, когда церковь деревянная, построенная на месте капища, сгорела от зажжённой стрелы, пущенной из лука кочевника. Сгорела вместе с настоятелем и дюжиной баб и детишек, что прятались от монголов в храме. Тогда тут, на месте этого леса, было селение Большие Островцы. Потом селение исчезло, на его месте вырос лес, а село Малые Островцы, что располагалось неподалёку, постепенно стали называть просто Островцами.

Теперь, ребятки, опустим без малого семьсот лет. Ни в архивах, ни в народных легендах нет ни единого упоминания о Горючем Пятачке. А снова всплывает проклятое место это уже в двадцатом веке. Здесь лет двести никто не жил. Потом вырос хутор. Принадлежал он местному богатею, или, как тогда говорили, кулаку. Добротный домище, бревно к бревну, несколько коров. Дом после революции реквизировали. Местные активисты сделали в нём музей атеизма. Который...

– Тоже сгорел, – задумчиво проговорила Светлана.

– Точно. Вместе со сторожем. В поджоге тогда подозревали бывшего хозяина хутора, кулака, сбежавшего из-под стражи. Дом тогда сгорел не до основания, его смогли отстроить. Да только простоял он недолго. В войну в нём располагался партизанский штаб. Немецкий самолёт сбросил бомбу и...

Дядя Михей замолчал и принялся раскуривать папиросу. Света с Димкой терпеливо ждали, пока он продолжит свой рассказ.

– А дальше было так. В девяностые годы приехал бизнесмен один. Толяном звали. Ну как бизнесмен? Бандит отъявленный! Денег у этого самого Толяна была уйма. Чего он тут только не устраивал: и охоты с собаками, и бани с девками. А потом решил бизнесмен Толян построить на этом месте дом, точную копию древнерусского терема. В общем...

Дядя Михей сплюнул на ладонь, затушил в слюне папиросу.

– В общем, сгорел он через неделю, терем этот. И То-лян вместе с ним. Милиция тогда приезжала, то-сё. Только не шибко старательно они искали, потому как были уверены, что сожгли Толяна прежние кореша, с которыми тот не поделился.

– Похоже на правду. Для девяностых – обычная история, – сказал Дмитрий.

– Так-то оно так, только вот какое дело. У Толяна ходил в «шестёрках» один местный парень, Сёмка. Поручения разные мелкие выполнял. Так вот: Сёма этот тоже был в доме, когда тот загорелся. И сумел чудом сбежать. Только вот никаких поджигателей он не видел. Зато видел женщину рыжеволосую. И была она, женщина эта, будто из дыма, а не из плоти и крови. Полупрозрачная вся. Якобы про какое-то проклятие кричала, кулаком грозя. Такие вот дела, ребятки.

* * *

– Свет... Спишь?

Димка осторожно прикоснулся к плечу девушки. Она, конечно же, сразу проснулась, но некоторое время упорно не желала открывать глаза.

– Спишь, а?

– Данилов, ты анекдот такой знаешь, а? Про двух зеков: «Спишь?! Спишь?! А, ну спи, спи...», – произнесла Света скрипучим со сна голосом и распахнула наконец свои зелёные очи. Выражение очей было весьма недовольным. Сердитым даже.

– Извини, я просто сказать хотел... – принялся шёпотом оправдываться Дмитрий.

– Что ты меня любишь, надеюсь? А иначе, Данилов... – Света поднесла к носу Димки свой маленький костистый кулачок. – Иначе, Данилов!

– Нет, ну это – конечно, люблю! – спешно, словно обвиняемый на допросе, заговорил Дима. – Но я про другое. Я выйти хотел. Вот и разбудил тебя, чтобы сказать.

– Куда выйти? В туалет? И разбудил меня, чтобы это сообщить?

– Да нет. Туда. Ну где мы были. Мне, знаешь, что-то покоя не даёт всё это: духи всякие там, ведьмы. Нет, я не верю, конечно! Не научно, и вообще... Но всё же захотелось взглянуть ещё раз. Прям перед рассветом. Я читал где-то, что всякая нечистая сила в это время активизируется...

Света всё же исполнила свою угрозу: с силой ткнула своему парню кулачком в бок. От неожиданности Димка ойкнул, схватился за бок и чуть не свалился со скрипучей двуспальной кровати, которую им со Светой выделили хозяева. Поначалу тётя Нюра недовольно морщилась: не венчаны, мол, и даже не расписаны, но под нажимом Михея Ивановича сдалась и застелила стоявшую на обширной веранде «двуспалку» чистым бельём.

– Ты чего, Кудряшенко, совсем озверела? – возмущённо зашипел Дмитрий. – Там вообще-то печень! Хотя куда тебе, бывшей троечнице, такое знать...

– Это кто тут троечница?! – настала очередь возмутиться Светке.

– Да ты, кто ещё. Поди, по биологии и химии выше тройки никогда не было.

– Так, Данилов, я сейчас ещё раз двину!

– Правду никто не любит, – значительно произнёс Димка, а потом расплылся в улыбке и добавил: – Ладно, Свет, извини. Пошутил я.

Осторожно, стараясь поменьше скрипеть, Дмитрий спустил ноги на пол, встал и пошлёпал в полутьме туда, где висела его одежда.

Света прикусила губу, помедлила несколько секунд, раздумывая, а затем сказала:

– Погоди, я с тобой.

– Так и думал, что ты так скажешь! – ворчливо отозвался из полутьмы Димка. – Ладно, одевайся. Жду тебя на улице.

Дорога до Горючего Пятачка показалась молодым людям маленьким приключением. Ночь всё окрашивает в иные цвета. Знакомое становится незнакомым. В обычном видится невероятное. Ночной чудак козодой, вспорхнув с земли, парил над путниками, будто сопровождая. Огни светляков мерцали в казавшейся иссиня-чёрной траве. Заунывный голос ушастой совы доносился из придорожных кустов.

Когда Дмитрий и Светлана вошли в лес, их с головой окутала тьма. Они словно попали в тёмный туннель, и дальнейший путь до Пятачка проделали едва не на ощупь. Но стоило им выйти на поляну, белый холодный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Подобно двум молодым, неопытным актёрам, впервые вышедшим на сцену, ребята стояли, держась за руки, не решаясь идти дальше.

– Ну что? Пошли, что ли? – неуверенно произнёс Димка и первым двинулся вперёд. Света, не отпуская Димину руку, последовала за ним, поминутно оглядываясь. Нехорошее предчувствие, тяготившее Светлану с момента выхода из дома, усилилось. Девушка никак не могла понять, что это было за ощущение. Что-то совершенно иррациональное и незнакомое.

– Дим, погоди... – Света с силой сжала Димкину ладонь в руке. – Не ходи дальше!

– Почему? – с удивлением взглянул Дмитрий на свою девушку.

В ту же секунду развалины, бывшие когда-то домом горе-бизнесмена Толяна, вспыхнули, словно подожжённый спичкой сухой трут. Языки пламени заплясали, запрыгали, будто полоумный шут на деревенском празднике. Дмитрий и Светлана невольно отступили назад. Огонь был столь жарким, что обжигал кожу на лице.

– Димка, пойдём отсюда! Пойдём, быстро!!!

Светлана изо всех сил рванула Дмитрия за руку, увлекая за собой, вон с поляны. Парень пытался сопротивляться, но куда там, откуда у хрупкой девушки только такая сила взялась. Спасительная стена леса была уже близко, но случилось невероятное. На пути у ребят воздух внезапно начал сгущаться, образуя нечто похожее на фигуру человека. Секунда, другая, и прямо перед ними, покачиваясь, будто зыбкое, полупрозрачное облако, возникла фигура рыжеволосой девушки. Рост, черты лица, глаза... Было в ней что-то очень знакомое.

– Света, это же ты... – бесцветным голосом произнёс Димка.

Света не ответила. Она молча стояла и глядела на полупрозрачный образ и видела в нём себя. Словно в зеркале. Девушке стало страшно. Всё происходящее напоминало кошмарный сон, и Светлане безумно хотелось проснуться.

Раскалённый воздух искрился и пульсировал. А фигура двойника Светланы становилась всё более осязаемой и реальной. Секунда-другая, и перед изумлёнными студентами предстала точная копия Светы, только одетая не в современную одежду, а в бесформенную серую хламиду. Девушка открыла рот и заговорила, но слов не было слышно. Она только беззвучно шевелила губами.

– Проклятие, – неожиданно для себя озвучила Светлана слова своего средневекового двойника. – Все умрут. Так было и будет.

Рыжеволосая незнакомка подняла тонкие, худые руки и хлопнула в ладоши. Хлопок получился беззвучным, словно в немом кино, однако вслед за ним раздался нарастающий гул, и языки пламени, словно огненные волки, соскочив с груды останков бывшего дворца Толяна, помчались прямо на ребят.

– Осторожно! – крикнул Димка, заслонив собой Свету.

Но пламя было уже повсюду. Стеной, подобно смертоносному горячему кольцу, оно окружило Дмитрия, Свету и её странного двойника.

– Данилов, я тебя люблю! – вдруг громко произнесла Светлана, одним движением вырвала свою руку из руки Димы, а затем в два быстрых шага приблизилась вплотную к своему двойнику. Чуть помедлив, девушка шагнула вперёд. Её фигура на мгновение соединилась со средневековым призраком. Зыбкое изображение окружило девушку со всех сторон, а потом вдруг, в одно мгновение, растаяло. Светлана замерла на месте, закрыв глаза, недвижимая, словно статуя.

– Света... – осторожно позвал Дмитрий свою девушку. – Свет!

Огонь был всё ближе, всё горячее. Готовый вот-вот сожрать заживо двух людей, попавших в смертельную петлю.

– Свет... – ещё раз позвал Дмитрий. Подойдя к девушке, он осторожно положил руку ей на плечо. Оно было холодное, будто лёд.

– Да что же это... Свет!

Внезапно девушка распахнула глаза. Мертвенная бледность сошла с её лица, сменившись обычным молодым румянцем.

– Всё будет хорошо, Дим, – сказала Светлана. И, вскинув руки, словно крылья, как птица, готовая взлететь, каким-то совершенно незнакомым властным и звучным голосом произнесла: – Сгинь, огонь! Минуй, проклятье!

И тут же высокая стена огня, что окружала парня и девушку, стала опускаться всё ниже и ниже, пока не исчезла совсем.

– Данилов, пойдём домой.

Это снова была нормальная, обычная Света.

– Там дядя Михей с тётей Нюрой нас уже, наверное, потеряли.

* * *

Словно день, пролетела неделя. И ранним ясным утром дядя Михей отправился провожать гостей на автобус. Димку и Свету ждала в городе летняя сессия, хлопоты, друзья... Словом – обычная студенческая жизнь.

Тётя Нюра отчаянно не желала так быстро отпускать «Светочку, родную нашу девочку» и уговаривала её вместе с Димой задержаться на денёк-другой. Даже всплакнула немного. Но дядя Михей прикрикнул на супругу, насупив густые брови:

– А ну! Хватит сырость в избе разводить! Что они тебе, дети малые, чтобы у твоей юбки тут киснуть? Ребята взрослые, серьёзные, студенты. Сказано же тебе – сессия! А сессия – это тебе не хухры-мухры! Знаете, как в моей молодости пели? – добавил Михей Иванович, уже с улыбкой: – «От сессии до сессии студент обычно весел». А чтобы быть весёлым, надо всё сдать на пятёрки. Верно я говорю?

– Совершенно верно! – энергично кивнул Димка.

– Ну... – Анна Ильинична, всхлипнув, утёрла слёзы краешком платка. – Тогда ты, Светочка, в августе приезжай. И ты, Димочка, тоже. Обязательно! У нас тут грибы пойдут, знаете какие? Большое лукошко за пятнадцать минут собрать можно!

– Посмотрим, тётя Нюра, – улыбнулась Светлана и покосилась на Дмитрия. – А, Дим?

– Посмотрим, – ответил Данилов. – Вообще, конечно, грибы – дело хорошее.

На остановке было безлюдно. Лишь июньское жёлтое солнце царило повсюду, раскрашивая дорожную пыль и жухлую траву на обочине в радостные цвета. По пустынной дороге, подобно олимпийскому спринтеру, носилась взад-вперёд неутомимая белая трясогузка.

– Уф... Надеюсь, не опоздали. А то с моей женой да её слезами-рыданиями опоздать – плёвое дело, – проговорил Михей Иванович. Кряхтя, опустил на скамью сумку, набитую банками солений-варений. Затем поднял руку и, поддёрнув вверх истёртый рукав видавшего виды пиджачишки, посмотрел на часы.

– Не! Слава богу, успели! – с удовлетворением в голосе сообщил Светлане и Диме дядя Михей. И, будто опомнившись, добавил: – Не, я-то только рад был бы, если бы вы ещё на денёк остались! А жена моя – тем паче! Но вы сами сказали: дела, мол, в городе...

– Говорили, дядя Михей, конечно! – уловив нечаянную неловкость в речи Михея Ивановича, сказала с улыбкой Света. – Мы ещё приедем, честное слово, как обещали, в конце августа.

– Ой, Димитрий! – вдруг воскликнул дядя Михей и с досадой сплюнул в дорожную пыль. – Фирменное варенье тёти Нюры забыли, землянично-клубничное! Придётся тебе, Дима, сбегать до дому, иначе жена мне потом житья не даст.

– Да вы смеётесь, Михей Иванович, что ли! – Перспектива бежать за какой-то банкой обратно Данилова вовсе не обрадовала. – Тут и так варенья – на всю Светину университетскую группу и на мою тоже.

– Да, Дим, сбегай... – подключилась Света. – Что тебе – трудно?

– А автобус? – продолжал упорствовать будущий врач.

– Да не волнуйся, Димитрий! – хлопнул студента по плечу дядя Михей. – Подержим мы автобус!

– Ладно... – согласился наконец Димка. И, казавшийся на бегу ещё более долговязым, потрусил туда, где виднелась зелёная крыша дома дядя Михея.

– Поговорить мне с тобой надо, Светка-конфетка, – произнёс Михей Иванович, внимательно глядя на девушку из-под своих густых бровей.

– Это о чём ещё? – неумело изобразив удивление, спросила Света, хотя прекрасно знала, о чём пойдёт речь.

– А о том, Светка-конфетка, для чего вы ночью на Горючий Пятачок ходили, что там с вами произошло.

Светлана хотела было ответить, но в этот момент, нескладно ковыляя на трёх ногах, из кустов, что росли по другую сторону дороги, выбежала большая серая дворняга. Миновав дорогу, собака осторожно приблизилась к людям и, взглянув Светлане прямо в глаза, тихонько заскулила. Повинуясь внезапному порыву, девушка присела перед дворнягой на корточки и осторожно прикоснулась руками к искалеченной лапе.

– Давай же, лесная ведьма, действуй! – решительно и властно проговорил Михей Иванович. – Давай же!

– Как вы меня назвали? – со смесью удивления и возмущения сказала Света. И хотела добавить что-то ещё, как вдруг почувствовала, как переломанные собачьи кости под её ладонями начинают обретать форму и твёрдость. Ещё минута, и кости срослись окончательно. Дворняга, не вынимая из ладоней девушки своей, уже здоровой, лапы, шумно облизала спасительнице лицо. После этого собака бодро вскочила на ноги и на всех четырёх унеслась в деревню. Светлана медленно поднялась с земли и, глядя куда-то в пространство, медленно проговорила:

– Как же такое может быть, дядя Михей?

– Чего только не бывает под луной, Светка-конфетка. Только вот дар твоего дальнего предка, ведьмы-страдалицы – теперь у тебя. А как жить с ним, отказаться или принять – это уж твоё дело. Я так думаю, что врач и целительница – хорошая пара, так ведь? Кстати, вон он, твой суженый-ряженый, врач будущий, бежит. Варенье несёт.

Пыхтя и кашляя, подкатил оранжевый «ПАЗик». Димка, крепко пожав Михею руку, потащил сумки в автобус. Светлана же задержалась на секунду, чтобы чмокнуть Михея Ивановича в колючую щёку.

– Решай сама, Светка-конфетка, решай сама, как быть, – снова произнёс Михей Иванович. – Главное – живи долго и счастливо, лесная ведьма!

Дирижёр

– Чёрт бы побрал умников, что дозволяют вот таким... – сердито пробасил капитан корабля и ткнул толстым, как сарделька, пальцем в Старосельцева. – Вот таким лететь в космос! Чёрт бы побрал!

– Я всё исправлю, правда, – робко пролепетал Игорь, глядя в пол. – Исправлю. Я очень виноват, я же понимаю...

Собрав в кулак всю свою волю, молодой человек поднял глаза, дабы посмотреть на Николая Ивановича прямо, по-мужски. Но увидел лишь удаляющуюся широкую спину.

Николай Иванович Пафнутьев, командир космического транспортного корабля «Красноярск» класса «А-17», был не единственным, кто посылал проклятья в адрес специалистов-теоретиков из ВКЦ, Всемирного космического центра. Эти самые теоретики вынесли примерно год назад, в сентябре 2040-го, на обсуждение большого совета вопрос о «необходимости смягчения требований к кандидатам в космонавты-стажёры». Определённая логика в этом, конечно, была. Космический флот Земли раздут до предела, словно пузырь, готовый лопнуть, а с верфей сходили всё новые и новые суда различных классов. Ещё бы! Делать корабли выгодно: минимум налогов, высокий деловой статус. Поэтому частные компании с большой охотой брались за господряды на строительство космических судов. Плюс – колонии на Марсе и астероидах очень нуждались в рабочих руках. Такая необходимость была и у первой колонии на ледяном спутнике Юпитера, Европе. Существовало «европейское» поселение пока только на бумаге, номинально. Ибо пионеры, те, кому предстояло построить купол и жить под ним, пока только летели сквозь космическое пространство на корабле «Красноярск» под предводительством бравого капитана Пафнутьева. Николай Иванович был истинным асом в своём деле, суровым космическим волчищей. И ему, как и всем прочим опытным капитанам, было невыносимо наблюдать за толпами безруких, бестолковых салаг-новобранцев, что целыми стадами бродили по коридорам и толклись на палубах. Одним из самых невыносимых новобранцев был, безусловно, Старосельцев.

– Исправлю, правда! – повторил Игорь ещё раз и присел на корточки рядом с пузатым, неуклюжим утилизатором. Нехитрый громоздкий агрегат сей служил для переработки продуктов выделения (а проще говоря – кала и мочи) из вакуумных туалетов. После механической, химической и биологической фильтрации, отстаивания в специальном баке, усушки и прочих операций на выходе получалось комплексное удобрение «МИАН-1», используемое в гидропонном саду. Старосельцев надеялся, будучи только кандидатом в стажёры, попасть именно в судовую оранжерею, но отбор не прошёл. Единственная работа, на которую, после недолгого обучения, мог претендовать на корабле молодой дирижёр, выпускник музыкальной академии, было изготовление удобрений. Прикусив губу, Игорь в очередной раз принялся прилаживать на место конец шланга. Лёгкий хомут из сплава лунного железа, соскочив, полоснул острым, как бритва, концом по пальцу.

– О третья симфония Рахманинова! – горестно взвыл дирижёр и полез в маленькую аптечку, висящую на поясе, за биоклеем. Прыснув на ранку из баллончика, Игорь подождал, пока клей затвердеет, и снова с ожесточением вцепился тонкими, музыкальными пальцами в ненавистный шланг. В пылу битвы коварный утилизатор умудрился дважды облить Старосельцева своим жидким содержимым. Но, даже задыхаясь от отвратительной вони, Игорь не ослабил хватки. Наконец раздался долгожданный щелчок, и шланг встал на место. Брезгливо вытирая ладони о форменный синий комбинезон, Старосельцев поплёлся в свою каюту номер «13» на нижней палубе. Душ, горячий душ. И – плевать на перерасход воды!

Каюту Старосельцев делил с Веней Прошкиным и Кешей Мусиным. Собственно, Кешей и Веней этих невысоких кругленьких, до смешного похожих между собой ребят, на судне никто не звал. С самого первого дня полёта за Прошкиным и Мусиным прочно утвердилось прозвище «Пауэры». Почему? Никто точно не мог сказать. Видимо, благодаря их невероятной энергичности. Веня и Кеша числились на «Красноярске» штатными рядовыми ремонтниками. То есть стояли в табеле о рангах куда выше, чем «какашечник» Старосельцев. Но Пауэры не задавались, вели себя просто. Они, конечно, несколько раздражали Старосельцева своей бесцеремонностью, нахальством даже. Но постепенно Игорь, обычно нелюдимый и необщительный, привык к шумным соседям. Друзьями они не стали. Приятелями, пожалуй, тоже. Но если бы Прошкин и Мусин исчезли внезапно, канув в какую нибудь чёрную космическую дыру, Старосельцеву стало бы пусто и скучновато одному в каюте.

– Привет, дирижёр Какашкин! – Кеша весело и дружелюбно помахал рукой вошедшему соседу. Ладонь у Мусина была широкая и вечно потная, а пальцы – короткие, словно обрубки. – С почином тебя! Как дерьмо нынче, тёплое?

Веня, Пауэр номер два, возлегающий на верхней полке, задрав к тускло светящемуся потолку каюты выпуклый, круглый живот, немедленно перекатился на бок, дабы полюбоваться перепачканным с ног до головы Игорем. Вполне довольный увиденным, Прошкин утробно захрюкал, колыхаясь всем телом. Впервые услышав это хрюканье, в самый первый день пребывания на борту «Красноярска», Старосельцев подумал, что у толстяка астма. Позже оказалось, что странный звук этот – всего лишь Венин смех.

– Да пошли вы... Бегемоты! – беззлобно огрызнулся Старосельцев и, скинув обувь у порога, пошлёпал в душ. Но как ни старался Игорь двигаться аккуратно, внушительный шмат густых нечистот, отделившись от рукава комбинезона, плюхнулся на пол.

– Фу... – хором заголосили Пауэры. – Весь пол изгадил, свин космический!

Не успели смолкнуть причитания друзей-толстяков, как маленький робот-уборщик с мягким шуршанием выкатился из-под стола и принялся за работу. Через несколько секунд от вонючего безобразия не осталось и следа, и пол снова сиял чистотой.

– И всё равно – свин! – Кеша всегда оставлял последнее слово за собой. Говоря это, Мусин поднял к потолку свой короткий толстый палец. Ни дать ни взять – перст указующий.

Игорь не слушал Пауэров. С наслаждением стоя под душем, молодой человек насвистывал сюиту ре минор своего любимого композитора Рахманинова. Смыв мыльную пену, Игорь вышел из-под горячего, обжигающего дождя, довольно фыркая, словно пони. Подумав секунду-другую, Старосельцев повторно намылился апельсиновым гелем с ног до головы и вернулся под душ.

* * *

Пока Игорь совершал омовение, рабочая шестичасовая смена закончилась. И сменщик Василий Петровский занял его место. Вася – художник, то есть такой же никчёмный член экипажа, как и дирижёр Старосельцев.

Поэтому ему, как и Игорю, могла достаться только самая грязная работа.

– Взгреет ведь тебя отец Пафнутий-то, Игорян! – Кеша вытаращил глаза и сделал испуганную гримасу, словно увидел разъярённого капитана, схватившего Старосельцева за грудки своими лапами. – Нет, ёлки, Игорян, тут ты уже сам виноват! Второй прогул уже, а это тебе, извини, не музыкальная школа.

Второй Пауэр, Веня, энергично закивал, соглашаясь с другом.

– Да знаю я, парни, ну... – поморщился Игорь. – Я неправ, а капитан прав. Ломает меня от этой тупой работы! Дико ломает. Потому и не выходит ничего. Всё будто из рук валится!

Старосельцев нервно заходил по каюте, как по коридору перед экзаменом.

– Слушай, Игорян... – осторожно спросил Веня, переглянувшись с Мусиным. – Мы у тебя с Прошкиным давно узнать хотели: нахрена ты вообще в космос попёрся?

Старосельцев поднял глаза к потолку, словно раздумывая, что ответить. Пауэры терпеливо ждали.

Зачем попёрся? В смысле – полетел. Зачем он, Игорь Старосельцев, тихий и замкнутый выпускник дирижёрского факультета Российской академии музыки имени Гнесиных, полетел в космос? Почему так рвался в этот полёт, так боялся не попасть?

Чтобы понять причину, нужно представить жизнь Игоря до полёта. Окончив с отличием академию, Старосельцев был вынужден вернуться в родные Кимры, маленький городок на Волге. Бабушка, воспитавшая Игоря, единственный по-настоящему близкий для него человек, умерла несколько лет назад, оставив после себя крошечную, убогую комнатушку в коммуналке. Других родственников у Старосельцева в городе не было. Впрочем, как и друзей. Одинаковые дни сменяли друг друга. Дом, музыкальная школа, где молодой человек работал, снова дом. Хроническое безденежье, скука, и – осень: дождливая, холодная, беспросветная. Наверное, именно эта самая осень и стала последним дюймом, последней каплей. Тем, после чего человек решает круто поменять свою жизнь. Зарегистрировавшись на официальном сайте «ВКЦ», Игорь подал заявку. Примерно через месяц Старосельцеву пришёл ответ, и молодой дирижёр помчался на поезде в Москву. Пройдя медицинскую комиссию и сдав огромную кучу тестов, Игорь Старосельцев был принят в состав экипажа космического корабля «Красноярск» класса «А-17». Впереди – космос, встреча с неведомым...

– Чего попёрся, спрашиваете? – усмехнулся Игорь, глядя на Пауэров, которые даже рты пораскрывали от любопытства. – Гитаристу одному в карты желание проиграл. Пришлось лететь!

Пафнутьев Игоря почти не ругал. Капитан был хмур и сосредоточен, даже более обычного, и определённо думал о чём-то своём. Робкие оправдания Старосельцева он явно пропустил мимо ушей. Внутренне готовый к тому, что его будут распекать почём зря, молодой человек растерялся.

– Разрешите идти, господин капитан? – спросил Игорь.

– Иди, – не оборачиваясь, ответил Николай Иванович. – Чтобы завтра – без опозданий! А то... – Капитан всё же обернулся и смерил дирижёра сердитым, тяжёлым взглядом. – А то я тебя высеку, понял?

– Как... В каком смысле? – пролепетал Старосельцев, бледнея и невольно делая шаг назад.

– В педагогическом. В воспитательном. Розгами. – И вполне довольный первым эффектом такой педагогики, решив, что со слабосильного оболтуса пока достаточно, Пафнутьев буркнул: – Свободен!

Старосельцев еле дождался, когда с мягким, чмокающим звуком отворятся двери, чтобы выскочить в коридор. Слово «розги» родило в душе некий странный отзвук, нечто полузабытое, из тьмы лохматых веков. Прямо холодок по коже! Игорь поёжился.

Делать было решительно нечего. Возвращаться в каюту, под прицел плоских острот насмешливых Пауэров, молодому дирижёру не хотелось. И Игорь побрёл туда, куда уходил всегда, когда выдавался свободный час. В своё спасительное место. В свой маленький рай. Туда, где не было сурового капитана, его требовательного, злобного, будто цепной пёс, старшего помощника. Где не было весёлых дураков Пауэров.

Это место Игорь обнаружил примерно две недели назад. Бродя по верхней палубе, Старосельцев услыхал голос старшего помощника капитана Богдана Гончара. Невысокий черноусый Гончар был правой рукой Пафнутьева. Рукой, что проникала всюду и хватала за шкирку болтающегося без дела лодыря, дабы утащить туда, где простаивала работа. Игорь старпома ненавидел и смертельно боялся. Услышав его голос, Старосельцев весь покрылся холодным потом. Дрожа всем телом, Игорь лихорадочно завертел головой в поисках выхода. Длинный, бесконечно длинный коридор, с двумя рядами плотно закрытых дверей по обе стороны. Бежать некуда. Молодой дирижёр и сам не смог бы объяснить, откуда, из каких космических глубин прилетела и угодила прямиком ему в голову идея – всунуть в пазы магнитного замка двери с табличкой «Ч-4» ключ от каюты «13». Раздался тихий щелчок. Дверь отворилась. Послышались шаги и голоса. Они приближались. Старпом что-то сердито выговаривал второму инженеру. Больше времени на размышления не было. Старосельцев мышью юркнул в дверной проём, дверь тут же тихонько затворилась.

Игорь огляделся. Мягкий голубоватый свет озарял всё вокруг. Совсем не такой, как в коридорах и его каюте, раздражающий и белёсый. Стены полукругом уходили вперёд, где под прозрачным колпаком из сверхпрочного пластика темнел огромный аппарат. Старосельцев подошёл поближе. Это был челнок, один из четырёх. Игорь слышал от всезнающих Пауэров, что когда «Красноярск» окажется поблизости от цели своего путешествия, Европы, челноки с малыми отрядами стартуют с корабля. Приземлившись, а вернее – приевропившись на спутник, отряды, в каждый из которых войдёт по шесть человек, покинут челноки. С этого момента и начнётся Великая миссия освоения Европы. Экспедиции к спутникам Юпитера отправляли и ранее. Но впервые люди летели, чтобы остаться. Возвести на поверхности ледяного щита Европы купол и начать освоение недр.

«Освоение недр. Главное, чтобы в результате с Европой не произошло то, что с Землёй!» – Игорь вздохнул и машинально положил на поверхность пластикового колпака неожиданно тёплую ладонь. Прозрачный пластик слегка завибрировал. Игорь отдёрнул руку, отступил на шаг назад. Пластиковый колпак, который подобно панцирю накрывал сверху космический челнок, с шипением пополз куда-то вверх и назад. Спустя пару минут миниатюрный космический кораблик предстал перед изумлённым дирижёром. С таким же тихим шипением на левом боку челнока открылся небольшой круглый люк. Немного помедлив, молодой человек нырнул внутрь.

Это было удивительное ощущение. Игорь словно был капитаном маленького космического корабля. Он же был инженером и даже – старпомом. Похоже на игру, как в детстве, когда мальчишки представляют себя героями – капитанами, возясь с машинками и моделями кораблей. Хотя... Детство Старосельцева было иным. Оно, собственно, и детством как таковым не было. Детство – это бесконечные, нескончаемые игры. А у маленького Игоря была лишь одна игра – на скрипке. Вначале заставляли родители, потом сам себя. Мечта стать дирижёром огромного симфонического оркестра. А путь к этой мечте – трудный, до пота. Тут уж не до игр! И теперь он, Игорь Старосельцев, взрослый человек, словно доигрывал то недоигранное своё детство.

Игорь стал приходить сюда регулярно, как только выдавалось свободное время. Тихонько прокрадывался на верхнюю палубу. Ждал, прислушивался, не идёт ли кто. И лишь затем, открыв дверь фальшивым ключом, нырял в страну детства, которого у него не было.

* * *

– Пятиминутная готовность! – грянуло, словно выстрел, пронзив мозг. Игорь проснулся, вскочил и нелепо заметался в тесном пространстве своего «кораблика». – Малым отрядам приготовиться к посадке в челноки, согласно плану.

– Чёрт... – Старосельцев, схватившись за голову, с ужасом смотрел на открытый люк, в пустом пространстве которого через минуту-другую возникнет фигура в скафандре. – Они же сейчас садиться в челнок будут, а тут – я! И какого дьявола я сюда именно сегодня попёрся... Пафнутьев меня теперь точно убьёт. В космос выкинет. Без скафандра. Может, хоть из челнока в «предбанник» вылезти? Сделаю вид, что впервые сюда попал...

Игорь бросился было к люку, но споткнулся о предательский ремень безопасности и растянулся на полу. Падая, молодой человек пребольно ударился обо что-то локтем. В тут же секунду люк мягко, с тихим шипением, затворился, а челнок принялся мелко вибрировать. На приборной панели зажглись и замигали сотни огоньков, а бархатистый контральто робота-пилота проговорил:

– Займите места согласно предписанию. Приготовьтесь к взлёту. Конечная точка маршрута – район «34» на поверхности Европы.

– Нет, только не это... – прошептал Игорь, чувствуя, как тело тяжелеет и с небывалой силой вжимается в спинку пилотского кресла. Перед глазами замелькали цветные точки, которые постепенно слились в полосы. А потом всё внезапно изменилось. Появились лёгкость, ощущение полёта. Небывалой свободы. Игорь осторожно повернул голову и посмотрел через стекло кабины пилота. Космос. Он видел эту страшную и манящую тьму и раньше, но никогда не ощущал вот так, всем телом. Он плыл в космическом мраке, будто в море. Вдали осталась махина «Красноярска», а поверхность Европы, похожая на глыбу льда, исчерченную разноцветными полосками, напротив, приближалась всё быстрее и быстрее.

Удар! Челнок плавно подлетел вверх, а затем снова упал на лёд, нескладно завалившись на бок.

– Это всё происходит не со мной, – прошептал Игорь и потерял сознание.

Между тем на высоте более двухсот километров, на борту космического корабля «Красноярск» капитан Пафнутьев распекал своих подчинённых. Выстроившись в рядок, потупив взгляды, словно провинившиеся школьники, старпом, зам по безопасности и командир группы десанта молча слушали, как извергается потоками трёхэтажной брани грозный вулкан по имени Николай Иванович Пафнутьев. В какой-то момент зам по безопасности, или попросту – ЗПБ, лысоватый толстяк неопределённого возраста с малосимпатичной фамилией Козлов, открыл было рот, однако старпом незаметно, но очень больно саданул коллегу локтем в бок. ЗПБ рот тут же закрыл. Гончар знал капитана много лет: Пафнутьеву надо было дать вволю погрохотать. А потом, переждав стихийное бедствие, можно было обсуждать сложившуюся ситуацию спокойно и конструктивно. Пафнутьев замолчал, дабы перевести дух. Это было хорошим знаком. Опытный старпом повторно ткнул ЗПБ локтем. Тот, вежливо кашлянув пару раз в кулак, заговорил:

– Капитан, мы вовсе не снимаем с себя ответственности...

– Ещё бы вы снимали, – ответил Пафнутьев, обведя тяжёлым взглядом подчинённых. Глаза у капитана были уставшие, почти больные. – Ответите ещё и за то, что на космическом корабле какой-то сопляк с низшим уровнем доступа забрался в шлюз челнока. И не в первый раз, видимо, забрался! И за то, что челнок был оставлен в режиме полной готовности, без всяких кодов. За всё ответите. Но – потом. А сейчас: мнения. Слушаю вас.

– О колонизации потом думать будем, Николай Иванович. Сперва искать мальчишку надо! – чуть понизив голос, доверительно проговорил Богдан Гончар. – Нас с вами за это дело... Сами знаете! Сколько лет в одной упряжке. Спишут по выслуге, и всего делов! Возраст-то что у вас, что у меня... Да и дурошлёпа этого жалко. Кем он там был, скрипачом?

– Дирижёром, – ответил капитан. А потом внимательно взглянул на своего старпома и добавил: – Прежде всего – мальчишку жалко, Богдан! Прежде всего! Ты чего, а?

– Так. Ну шо Богдан, шо! – когда Гончар волновался, в его речи проскакивали слова из родного украинского языка. – Мыкола, ты тоже... Не робий из меня гада-то! У меня трое сыновей вообще-то! Таких же вот, как этот музыкант, балбесов. Всё никак в жизни не определятся. Робит гада из меня... Нашёл, понимаешь, тоже...

– Ну! – Капитан дружески хлопнул старинного приятеля по плечу. – Что и следовало доказать! Старший помощник тоже считает, что прежде всего нужно искать нашего потеряшку. А выпрут нас с тобой, Богдаша, на пенсию раньше срока... – добавил капитан, чуть понизив голос. – Приеду к тебе на хутор – пчёлок выращивать.

– Разрешите высказать мнение, господин капитан? – громко отчеканил командир группы десанта Тимур Ахметов, смуглый мускулистый мужчина лет тридцати.

– Разрешаю. Излагайте, – кивнул Пафнутьев.

– Мы вполне можем делать это одновременно: высадить первые три группы и искать... – Ахметов запнулся.

– Старосельцева, – подсказал старпом.

– Так точно, Старосельцева. Каждая группа возьмёт по портативному биосканеру, настроенному на волновой диапазон человека. Мы же примерно знаем район посадки челнока, так? В тот же район сядем и мы. А вы с корабля, опустившись на предельно допустимую высоту, будете ощупывать поверхность Европы в заданном районе лучом корабельного биосканера. Так мы найдём Старосельцева гораздо быстрее.

– Дело говорит десантура, а, Мыкола? – Гончар чуть заметно подмигнул старому товарищу. Верно же, а?

– Не мельтеши, Богдан! – раздражённо отмахнулся Пафнутьев. – Дай подумать момент.

На мостике повисла ватная тишина. Словно в пустой химической лаборатории. Капитан задумчиво теребил левую бровь. Остальные – молча ждали. Наконец Пафнутьев нарушил молчание:

– Добро. Ахметов, готовьте ваши группы. Вы, Гончар, помогите Козлову в организации работ по сканированию поверхности Европы. Всё, за работу! Свободны!

* * *

– Не может быть. Я сплю, или... Нет, сплю! Сейчас открою глаза и увижу потолок своей каюты. Раз, два, три!

Потолка не было, ибо не было самой каюты. Было тесное пространство челнока, которое после падения его на бок стало ещё теснее. Игорь, опираясь на локти, подполз поближе к стеклу пилотской кабины и выглянул наружу.

Когда-то, ещё на Земле, Старосельцев немного читал в интернете об этом ледяном спутнике Юпитера. Открыта Европа была Галилео Галилеем. Размером этот спутник Юпитера меньше Луны. Поверхность изо льда, почти нет кратеров...

Кратеров поблизости не было. Зато были огромные трещины, пересекающие вдоль и поперёк гладкий синеватый лёд. Словно морщины лицо столетнего старика. Бесконечная ледяная пустыня. Будто на Северном полюсе. Или в Антарктиде. Дикая и прекрасная.

Игорю вдруг невозможно захотелось выбраться наружу, побродить по этим вековым льдам. Надо смотреть на ситуацию трезво и по-мужски. Его ведь вряд ли будут искать. А если и будут – маловероятно, что найдут. Или найдут, но уже превратившегося в ледяную мумию, жалко скрючившуюся в кабине челнока. Жалко... Так же жалко, как он проживал всю предыдущую жизнь. Планы, ожидания, надежды. Несостоявшийся музыкант, несостоявшийся дирижёр. Ни семьи, ни друзей. А ведь сейчас он может стать кем-то настоящим! Тем, кто первым ступит на поверхность Европы. Ведь тех американцев, что в незапамятные времена прогулялись по Луне, помнят и сейчас. Может, и его будут помнить?

Так... Прежде всего: что там, снаружи? Разрежённая атмосфера, очень много кислорода. Холодно. Очень холодно! Минус 171 градус Цельсия: полнейший кошмар! Неверный, наверняка очень скользкий грунт. Коварные трещины, в которые легко провалиться. Но! Если он облачится в десантный скафандр «С-5» и пристегнёт себя длинным тросом к борту челнока, то отчего бы не прогуляться? Игорь усмехнулся: «Круиз по Европе пешеходный. Горячие предложения».

Трос змеился по голубому льду, а Игорь медленно шёл, с каждым шагом всё больше и больше удаляясь от челнока. И странное дело, страх, сжимающий душу в комок, в скором времени сменился чувством невероятного освобождения. Игорю хотелось кричать во всё горло, петь, но при первой же попытке сделать это у него сильно, до боли, заложило уши. Свобода, свобода... Но вскоре у этой свободы наметились чёткие границы: путь Старосельцеву преградила огромная, не менее ста метров шириной, трещина. Глубину разлома в поверхности спутника, очень похожего на след от исполинского топора, даже представить было трудно. Преодолевая страх, Игорь осторожно опустился на корточки и заглянул в ледяную бездну. Стены разлома были странно гладкими, словно отполированными, и переливались всем оттенками синего, зелёного и фиолетового. Далеко внизу, на самой глубине, тонкой ниткой струился нескончаемый золотой поток.

– Золото? Здесь?!

Игорь осторожно лёг на живот, подполз к краю обрыва. Так, что его голова свесилась над бездной.

«Хорошая штука „С-5“, – подумал вдруг Старосельцев. – Не то что какой-нибудь банальный „С-1“ или „С-2“!»

Скафандр и правда был невероятно удобным: лёгким, тонким и предельно функциональным. А ещё у «С-5» было одно интересное свойство: тактильная проводимость. Любой предмет и поверхность космический десантник чувствовал, словно голой кожей. Игорь, лёжа на животе у самого края бездны, ощущал поверхность под собой во всех мельчайших деталях: лёд был слегка шершавым, бугристым. Любое агрессивное механическое, термическое или химическое воздействие внутренние системы «С-5» моментально блокировали. Лучшие умы Земли работали над созданием этого чудо-скафандра, и результат вполне оправдал все ожидания.

Золотой поток внизу вдруг причудливо изогнулся и стал подниматься вверх. Он словно отталкивался от стен разлома, бросая себя вверх, всё выше и выше. Будто живой. Более того – казалось, он обладал неким подобием разума. Золотой поток определённо стремился вверх не случайно. Он двигался к нему, Игорю.

«Бежать... Надо бежать...» – медленно и лениво проползло в сознании молодого дирижёра. Река жидкого золота внизу будто влекла его к себе. А может, и не золота, но всё равно притягательно прекрасная. Игорю вдруг захотелось нырнуть в это переливающееся нечто, как в настоящую земную реку. Нырнуть и раствориться без остатка. Или же – растворить это нечто в себе. С пронзительной ясностью Старосельцев ощутил, что прежняя жизнь закончилась. И возврата нет.

– Ну и пусть! – мысленно махнул рукой Игорь. – Вот только оркестр... Большой, симфонический. Никогда он не будет послушно повиноваться взмахам моих рук. А жаль, очень жаль.

Крупная слеза медленно сползла по щеке молодого дирижёра, на секунду отразив в себе приближающийся золотой поток.

* * *

На борту космического корабля «Красноярск» был объявлен чрезвычайный режим. Только что с поверхности Европы поступил странный, обрывистый сигнал: треск, шипение, отчаянный крик ужаса, а потом – тишина. Полное радиомолчание. Все попытки выйти на связь с челноками ничего не дали.

– Николай Иванович! – свистящим шёпотом произнёс старпом, обращаясь к капитану. – Объявлять по судну боевую готовность номер один?

– Подожди, Богдан. – Капитан, близоруко прищурившись, нагнулся ближе к обзорному монитору, словно пытаясь на нём что-то разглядеть. – А это что, сынок? Что ж ты! Я своими старыми глазами вижу, а ты молодыми – нет...

– Точно! – невольно вскрикнул дежурный связист, совсем юный мальчишка, голубоглазый и светловолосый. – Есть... То есть, извините, господин капитан... То есть – есть движение! Челнок отделился от поверхности спутника. Скорость – средняя. Зигзагом движется, словно вслепую.

– Только один? – спросил зам по безопасности, вытирая платком пот с полного лица. – Почему один?

– А вот сейчас прилетит, и спросим, – ответил Гончар. А потом, нажав кнопку связи, скомандовал: – Готовим шлюз номер три!

Оказывается, даже лишившись глаз, десантник способен выполнить задачу. Даже когда у него сломаны почти все кости и обожжена добрая половина кожи. Иван Лемешев, самый молодой в группе Ахметова, продолжал упорно жить, чтобы выполнить поставленную перед ним командиром задачу. Он сумел довести челнок, третий, единственный уцелевший из четырёх, до «Красноярска» и пришвартоваться к шлюзу. Лежа на операционном столе в медотсеке, Ваня потребовал капитана. А когда Пафнутьев пришёл и склонился над ним, десантник заговорил, время от времени облизывая запёкшиеся, окровавленные губы.

– Капитан! Я не псих, поверьте! Она – живая, Европа – она живая... Мы, когда высадились, мы это... До трещины дошли, а оттуда что-то поднялось, золотое такое. К нам двигаться начало. И командир велел... Предупредительный огонь, короче. А она, штука эта, она словно сама оружием стала! Резала всех, словно ножами огромными, словно мечами. На куски... прямо. А меня это... Ударило и обожгло сильно. Я упал, а потом к челноку пополз. Скафандр разгерметизиро... но я... всё равно... Улетайте! Оно живое! Оно не даст нам там ничего де... Уле...

Иван умер. На его юном лице застыла странная, почти детская, удивлённая улыбка. Детская... будто и не он, проявляя нечеловеческое мужество, летел, чтобы предупредить своих.

– Почему у него связь не работала? – спросил капитан. Он всё глядел на мёртвую улыбку Вани, не мог оторвать взгляда.

– Да оплавлено там всё, Николай Иванович! – ответил старпом. – А вот двигатель – в полном порядке. Странно.

– А они хотели, чтобы он улетел, – сказал капитан. Сделав усилие, он смог наконец отвести взгляд от лица мёртвого мальчишки. – Хотели, понимаешь?

– Кто? – не понял Гончар.

– Они, – ответил Пафнутьев. – Они.

В медотсек вдруг кубарем влетел дежурный связист. Красный как рак и изрядно перепуганный.

– Господин капитан! – закричал связист. – Там от Европы стрелы какие-то отделились! Золотые! И в нашу сторону движутся!

– Объявить по всем отсекам, – сухо и чётко произнёс Пафнутьев, – немедленно улетаем. Быстро! По всем отсекам, я сказал!

С тех пор миновало без малого тридцать лет. Все уже и забыли о бесславном полёте судна класса «А-17» с таёжным названием «Красноярск».

За все эти годы к Европе не приближался ни один корабль. Экспедицию считали погибшей, а новые полёты на спутник Юпитера были признаны нерациональными и опасными. Вопрос о «необходимости смягчения требований к кандидатам в космонавты-стажёры» пересмотрели на собрании большого совета почти сразу после возвращения «Красноярска». Активный набор зелёных рекрутов с очень приблизительными данными для космических полётов был прекращён. Требования были снова ужесточены.

Капитан Пафнутьев и старпом Гончар вышли в отставку сразу по возвращении судна «Красноярск» на Байконур. Тело десантника Ивана Лемешева доставили на малую родину, в Тверь, и с почестями предали земле.

Лишь в 2071 году на мёрзлый грунт Европы снова опустился земной челнок, принадлежащий кораблю ВКЦ «Велес». Группа исследователей отправилась в свободный поиск. То, что увидели изумлённые космонавты, отойдя от челнока примерно на полкилометра, было настолько невероятным, что не вписывалось ни в одну из систем и теорий, придуманных человечеством за долгие тысячи тысяч лет своей истории. За невысоким хребтом, у подножия одинокого кратера стоял город. Он был удивительно и странно похож на земной. Только всё в этом городе состояло не из камня или дерева, а из субстанции, напоминающей золото. Расплавленное, жидкое, легко трансформирующееся золото. В центре города находился парк с большой летней сценой. И удивительные звуки музыки неслись со сцены. Лёгкие, воздушные. Поют трубы, гремят барабаны, постанывают виолончели. Скрипки заливаются майскими соловьями. Золотые трубы, золотые скрипки, золотые виолончели... И музыканты, что совершенно поразительно, тоже из золота. Дирижёр же, худощавый и седой, – единственный реальный, живой человек в этом странном, искусственном мире. Прикрыв глаза, словно во сне, он поднял руки... Взмах! Словно крыльями. И золотой оркестр зазвучал с новой силой.

Забытая дверь

Александр Иванович Васильев, мешковатый пятидесятилетний мужчина, задумчиво бродил по пустым комнатам дома номер пять по улице Соляная. Всё вокруг: выцветшие обои, висящие на стенах чёрно-белые фотографии и календари двадцатилетней давности, старые вещи, разбросанные то там, то сям, – казалось ему знакомым и незнакомым одновременно. Странное чувство... А ведь это был его родной дом. Дом, в котором он вырос. Родовое гнездо, так сказать. И гнездо это доживало последние свои часы. Дом готовят к сносу. Обойдя комнаты, Васильев вышел на веранду. Тут царили ещё большая разруха и запустение. Внезапно Александр Иванович вспомнил о маленьком чемоданчике, который в детстве ему казался едва ли не ларцом с сокровищами. В чемоданчике этом хранились рыболовные крючки всех размеров, леска, разноцветные поплавки: отец ещё в молодости привёз их из Варшавы. Александру Ивановичу отчего-то страшно захотелось разыскать чемоданчик, о котором он много лет даже не вспоминал. Только для этого придётся разобрать целую груду вещей. Основательно вспотев и задыхаясь от пыли, мужчина увидел наконец в углу покрытый паутиной заветный чемоданчик. Тут внимание Александра Ивановича привлекла выкрашенная бледно-голубой краской дверь, ведущая прямиком во двор. Дверью не пользовались уже очень и очень давно. Отец забил её гвоздями, когда Саша был в армии. Со временем про дверь эту все забыли, а угол веранды был превращён в склад вещей, что «сейчас, может, и не нужны, но когда-то могут и пригодиться». Оттащив в сторону заржавевший от времени велосипед «Школьник», на котором он гонял по улицам и пустырям до восьмого класса, Васильев положил на дверь ладонь. Голубая краска пристала к коже, и он рассеянно отряхнул руки. Затем, повинуясь неожиданному порыву, надавил на дверь плечом.

«А хорошо бы сейчас, как много лет назад, широко распахнуть эту старую дверь. А потом сбежать, грохоча каблуками, по скрипучему крылечку во двор», – подумал Александр Иванович, улыбнувшись своим неожиданным, весёлым, глупым мыслям.

Посреди двора росла огромная, старая, раскидистая яблоня. С одной из её толстых ветвей свисали самодельные качели, на которых маленький Шурик так любил раскачиваться взад-вперёд, болтая ногами и весело распевая песенку из мультфильма про кота Леопольда.

Пыхтя от натуги, мужчина вновь навалился на дверь. Из щели между дверью и косяком посыпался различный мелкий мусор. Несколько насмерть перепуганных пауков умчались прочь.

– Ну давай же! – рычал, словно медведь, Александр Иванович. – Раз, ещё раз!

Наконец ржавые гвозди не выдержали, и дверь распахнулась. Васильев едва ли не кубарем скатился по крыльцу и...

Качели тихонько покачивались под дуновением ветерка на прежнем месте. Пёс Трезор, лениво виляя хвостом, выбрался из будки, щурясь на солнце, и тихонько гавкнул, словно здороваясь. Александр Иванович вздрогнул. Ему захотелось ущипнуть самого себя, чтобы проснуться. Трезора не было в живых уже много лет. Он околел от старости, когда Саша заканчивал школу. Отец закопал труп верного Трезора как раз под этой вот яблоней.

– Стоп! – громко сказал Васильев сам себе. – Что-то не так! И вокруг, и со мной. Мужчина осторожно поглядел вниз, потом осмотрел себя. Короткие штанишки, футболка с волком из «Ну, погоди!». На ногах – сандалии. А на голове, вместо маслянисто лоснящейся лысины, копна светлых волнистых волос, вечно взъерошенных и не признающих власть никакой расчески. Человек посмотрел вниз: земля как будто стала гораздо ближе. Поднёс к лицу руки: маленькие, все в ссадинах и пятнах чернил.

– Не может быть! Нет, нет... Это – бред!

Васильев попятился, быстро поднялся по крыльцу и захлопнул за собой дверь. Куча хлама на полу, у стены – ржавый велосипед, лучи солнца, что, пробиваясь сквозь пыльные стёкла веранды, освещают всё это «великолепие». Александр осторожно провёл ладонью по лицу, затем – по голове: трёхдневная щетина на подбородке, лысина. Всё – на месте! Но не могло же это просто померещиться! Ему, взрослому осторожному человеку, предельно здравомыслящему и непьющему.

Мужчина снова осторожно, с тихим скрипом отворил дверь. Медленно спустился во двор. Качелей уже не было, Трезора – тоже. Тихо зудели комары. Веяло прохладой. Вечер. Тихий летний вечер. Александр сделал шаг, другой. Идти отчего-то было очень легко. Шаг лёгкий, пружинистый. Будто и не было груза прожитых лет. А живот, что подобно большому безобразному шару двигался всегда несколько впереди своего хозяина, сейчас отчего-то совсем не давил на брючный ремень. Васильев снова был прежним Шуркой: ловким, сильным, поджарым.

– Саша... – произнёс где-то совсем близко знакомый голос.

Маринка! Этого же быть не может! Она ведь уехала в другой город много лет назад, не оставив ни адреса, ни номера телефона. Они с Мариной тогда поссорились, жутко поссорились из-за каких-то пустяков. Впрочем, чаще люди и ссорятся из-за пустяков. Маленьких, ничтожных. И делают глупости. Большие, часто – непоправимые.

– Марина? – осторожно позвал он.

Девушка стояла за невысоким штакетником, положив на него свои тонкие, изящные руки. На ней было то самое белое платье, как в тот день, когда они виделись в последний раз. Александр подошёл к штакетнику и тоже положил на него руки. Рядом с Мариниными.

– Это ты... – произнёс он. И, словно не веря, громко повторил: – Это – ты!

– Я, – сказала Марина и, слегка нахмурив густые чёрные брови, добавила: – Васильев, а кого ты тут ещё собирался увидеть?

– Я всегда хотел видеть только тебя, – сказал Александр. И он сказал это так по-особенному искренне, что девушка покраснела.

– Ты идёшь, Саш? – спросила Марина, опустив глаза. – Мы ведь на реку собирались, помнишь?

Александру отчего-то стало вдруг страшно.

«А вдруг эта Марина – вовсе и не Марина, а призрак, привидение! – подумал Васильев, от волнения у него застучало в висках. – Вдруг это мой предсмертный бред? На самом деле я лежу сейчас на полу, на веранде, среди дурацкого хлама, и помираю от сердечного приступа. А это всё – миражи из прошлого, что являются перед смертью».

Александру страшно захотелось очнуться и оказаться в нормальной, привычной жизни.

– Марин, я сейчас... – сказал он, медленно пятясь в сторону двери.

– Саш, ты куда? Что с тобой? – голос у девушки звучал взволнованно.

– Я скоро. Взять надо... Вещь одну!

Быстро взбежав по ступенькам, Александр хлопнул дверью. Некоторое время, зажмурившись, держал её за ручку изнутри. Словно боялся, что существо, притворяющееся Мариной, единственной девушкой, которую он любил в жизни, войдёт вслед за ним. Потом, устыдившись своего глупого страха, Александр отпустил ручку двери.

– От чего я бегу? От собственного детства, от юности? От времени, когда я был счастлив? И куда я бегу? В некое «сейчас». А что в этом «сейчас» у меня есть? Нелюбимые жена и работа, взрослые дети, которым я не нужен... Нет! Я не хочу этого «сейчас»!

И Александр снова распахнул дверь и шагнул на крыльцо. Но... Тут всё снова изменилось. Не зудели комары, не веяло прохладой. И – Марина. Её не было. На том месте, где ещё совсем недавно стояла девушка, опершись на штакетник могучими ручищами, возвышался огромный детина в зелёной бейсболке и зелёной же спецовке. Вид у детины был угрюмый и откровенно скучающий. Завидев Александра, тип заметно оживился.

– Эй, хозяин! Ну ты где ходишь? – недовольно осведомился детина. – Вообще, знаешь, так дела не делаются! Ты мне что сказал? Ты мне сказал, что тебе там книжки какие-то посмотреть надо, фотографии... Я в положение вошёл, хоть у меня сегодня ещё два объекта на снос. Техника простаивает...

Здоровяк махнул ручищей в сторону могучего, под стать хозяину, гусеничного крана, чем-то напоминающего помесь слона и динозавра. На конце стрелы огромной машины, на тросе, мерно покачивался большой чугунный шар. Словно маятник, который отмерял последние минуты жизни дома. Последние минуты существования удивительной двери в светлые дни, в прошлое, в которое Александру Васильеву больше не будет дано заглянуть даже на мгновение и по которому он будет отчаянно скучать до конца своей жизни.

Удар молнии

Дождь лил с утра. Как вчера, позавчера и два дня назад. Унылый дождь, скучный и ледяной, словно молоко в холодильнике. Стас Нестеровский, сутуловатый подросток четырнадцати лет, коротавший время у подъезда, на секунду выглянул из-под спасительного бетонного козырька и посмотрел наверх. Небо темнело от туч. Совершенно беспросветное небо.

– Не лето, а хрень какая-то! – пробормотал Станислав и с отвращением плюнул в лужу на асфальте.

– Опять у подъезда отираешься, бездельник!

Бабушка имела препротивную шпионскую привычку бесшумно подходить. Стас знал это, но в очередной раз вздрогнул от неожиданности.

– Не отираюсь. Просто людей жду. Что ты, вечно... – раздражённо отмахнулся Стас.

– Людей... – протянула бабушка. – Знаю я твоих людей! Прыщавый недомерок да девка, что от парня не отличишь. Шла из магазина, они у ларька торчали, обсуждали что-то. Как увидала их – сразу поняла: к моему внуку-балбесу направляются, больше не к кому. Ох, Стасик, Стасик... Шёл бы ты уроки делать лучше!

– Пойду щас. Да там уже делать нечего. Сделал всё. Ну почти всё, – привычно, скороговоркой, солгал подросток. – Слушай, иди уже сама домой, достала!

– Стасик, Стасик, – покачала головой старушка и зашла в подъезд.

Нестеровский достал из кармана помятую пачку «Лаки страйк» и, оглянувшись предварительно, не глядит ли в окно бабушка, закурил. Щуря свои тёмные, глубоко сидящие глаза, подросток пускал дым вверх, и там он расползался по грязному бетонному брюху козырька. Глаза у Стаса были совершенно особенные. Изменчивые. Когда рядом был кто-то из взрослых – учителя или родители, – глаза подростка выражали внимание, робость и даже какую-то трогательную доверчивость. А вот когда Нестеровский был один, выражение было совсем иным. Хищным, злым и – подловатым.

– Привет, Стасон!

Лихо перепрыгивая через лужи, к месту намеченной встречи, четвёртому подъезду дома номер девять, приближался Руслан Моталов. Он был именно таким, как описала бабушка Нестеровского: прыщавым недомерком. Романтики родители, придумывая имя первенцу, вероятно, всерьёз полагали, что он вырастет высоким и красивым человеком. Выросло же то, что выросло. Правда, Руслан был весьма неглуп, для своей среды – даже очень неглуп. Начитан. Вернее, он единственный из своей компании, кто вообще читал книги. Моталов прилично закончил девятый класс и собирался поступать в кооперативный техникум, учиться на бухгалтера. Как он выражался: к деньгам поближе.

Следом за Русланом, вразвалку, неторопливо шла Гемма, в миру – Наташа Геманова. Но так эту нагловатую и грубую девицу, что действительно больше походила на парня, уже давно никто не называл. Прозвище «Гемма» происходило отнюдь не от ювелирного украшения. Корни его лежали в нездоровом увлечении Натальи тёмным оккультизмом и в её пугающей кровавой жестокости. Живодёрка за короткое время перебила едва ли не половину мелких животных в округе: голубей, крыс, кошек. Над своими жертвами Наташа любила изрядно поиздеваться, прежде чем убить. Содрать заживо шкуру, отрубить по очереди лапы... Кровью жертв Геманова рисовала на своём грубом, топорном лице различные знаки, которые помогали ей, как говорила девица, связываться с тёмным миром. Ритуалам Наташа предавалась в тёмное время суток, в подвале своего девятиэтажного дома. На выходе из этого подвала её, вымазанную кровью, как-то и застукал сосед, будущий медик. Решив, что девушка разбила лицо, он предложил свою помощь. Но Наталья, буркнув что-то неразборчивое, оттолкнула студента и поспешила прочь. Вероятно, именно этот учёный сосед и окрестил после этого случая Геманову «Гемофилией». Со временем труднопроизносимое прозвище, подхваченное прочими соседями, сократилось до более лёгкого «Гемма». А сократившись, намертво приросло к своей обладательнице.

Станислав приветливо помахал рукой. С Русом, что был старше его на год, Нестеровский дружил. Семнадцатилетней Геммы обычно сторонился, впрочем – как и все жители района. Но для дела, ради которого Стас собирал народ, Гемма могла очень даже пригодиться. Она была сильнее физически Стаса и Руса вместе взятых. Некогда девушка занималась самбо, и вполне успешно. Пока тренер не прознал о её «странных увлечениях» и не выгнал с треском.

Парни поздоровались, пожав друг другу руки. С некоторым колебанием, несмело Стас протянул руку и Гемме.

– Хай, малой! – сказала девица и приветственно шлёпнула мозолистой ладонью по мягкой узкой ладони Нестеровского. Стас выругался и отдёрнул ушибленную руку. Гемма самодовольно усмехнулась.

– Чо звал, говори. Мне дружбан твой... – Геманова ткнула толстым пальцем в сторону Руслана, – что-то плёл, но я ни фига не въехала. Излагай ты.

– Короче так... – начал Нестеровский, – жвачку хотите?

Парень достал из кармана пачку «Орбита», открыл и забросил одну подушечку в рот. После протянул открытую пачку остальным.

– Ха! Какие мы любезные! Может, ещё и пивом угостишь до кучи? Ладно, шучу. Можно и «Орбитом» закинуться. – Гемма выгребла из пачки сразу несколько подушечек и затолкала в рот. – Орбитом без сахара, блин! – прочавкала она и тут же надула здоровенный пузырь.

– Спасибо, братан! – вежливо проговорил Руслан и взял оставшуюся единственную подушечку.

– Дело говори, – напомнила Гемма.

– Ну дело такое... – начал было Стас, но жвачка мешала ему в полной мере проявить ораторские способности. Достав изрядно изжёванную резинку изо рта, Нестеров прилепил её на доску объявлений. Поверх рекламы парикмахерского салона для собак.

– Вы, это, Зубатого знаете? – спросил Станислав. – Ну, того, что сейчас в депутаты идёт?

Гемма кивнула, а Моталов выразительно пожал плечами: мол, кто у нас в городе Зубатого не знает?

– Вот, дело такое, – повторил Стас. – Меня тут Костян Лохматый отловил на днях. Ему Зубатый велел...

– Сам, что ли? – удивился Руслан. – Велел тебя отловить?

– Да какое – сам! Будет он с такими, как Лохматый, сам говорить. Да ещё про меня. С Костяном мужик говорил какой-то, помощник Зубатого. Так вот, у Зубатого, типа, хобби есть: любит он чучела делать. Ну из животных всяких там. Говорят, что он в девяностые, когда молодым был, из одного упёртого барыги чучело сделал. Хрен его знает, правда или нет. Говорят.

– Зубатый может, – задумчиво проговорила Гемма, ковыряя мизинцем в левом ухе.

– Так вот, – продолжал Станислав, – из барыг-то он чучела больше не делает, а вот из животных – только в путь. У него там, в хоромах его за рекой, и медведь есть, и волк. Зайцы там всякие... Лебедя у него нет.

– А мы при чём? – спросил Руслан.

– Из тебя, блин, лебедя сделает! – хохотнула Гемма. – Будешь у него там павшую звезду качать. На пруду. Ему там звёзд этих павших каждый вечер привозят из сауны.

– Да народ, в натуре! Дайте уже рассказать! – эмоционально всплеснув руками, вскрикнул Стас. – Короче, нам велено лебедя достать. Дохлого, живого – не суть. Этот самый помощник зубатовский, конечно, к охотникам бы обратился. Но то ли время поджимает, то ли просто западло. Потому – мы. Сразу скажу: на природе лебедя ловить – вообще не вариант. Вариант – в зоопарке. Я уж тут вечером репу почесал посидел. Ночью надо будет пойти, чтоб на рассвете ловить. Там забор в одном месте такой... В общем, вполне реально перелезть. Пруд, где птицы всякие, он в самом центре. Подойдём тихонько и поймаем.

– Как ты его ловить-то будешь? – прищурился Руслан. – Нырять нам предлагаешь за ним, что ли? Да иди ты знаешь куда? Я вообще плавать не умею. Ты с Лохматым тёр насчёт лебедей, с тебя и спросят.

Гемма медленно повернулась и посмотрела на Моталова. На её простом, грубом лице промелькнула тень отвращения.

– Ну ты и лох позорный, – негромко проговорила она. – На ходу друга продал.

– Да я это, не продал, – принялся оправдываться Руслан. – Я – это...

– Про то, как будем ловить, всё уже продумано, – успокоил своего осторожного друга Нестеровский. – Не писай, Руслик, плавать тебе не придётся. Поплыву я, если что. А ловить будем как рыбу, на крючок. Батя мой так уток ловил на Волге по молодости, рассказывал как-то. Утка наживку глотает, ты тащишь, и готово дело – мясо доставлено! Сейчас ночи светлые, думаю, что птицы на воде будут плавать, а не у себя в домиках сидеть. Ну а если в домиках – поплыву, как сказал. Единственное, я что думаю... Лебедь, он здоровый вроде? Выдержит леска?

– Большая птица, сильная, – авторитетно произнёс начитанный Моталов. – Вместо лески можно струну взять гитарную. У меня брательник старший на электрогитаре лабает. Она у него в гараже. Могу снять струны по-тихому.

– Да ты, смотрю, исправляешься! Вроде и не лох вовсе, а почти что правильный пацан! – одобрительно сказала Гемма и хлопнула Руслана по плечу. – Во, ты ещё фамилию свою оправдываешь, прикольно: мотануло Моталова! – со смехом добавила она. От удара бывшей самбистки Руслана и правда сильно качнуло в сторону. Все, включая «не лоха, а почти правильного пацана», дружно захохотали. Живодёрка Гемма умела грубовато разрядить обстановку.

– Слушай, Стасон... – отсмеявшись, поинтересовался будущий бухгалтер Моталов. – А бабок сколько дадут?

– Зубатый – человек серьёзный, – ответил Нестеровский. – Сказал, деньгами не обидит – значит, так и будет.

– А всё-таки? – не унимался Руслан.

– Скажем так, про бабосы на пиво, сигареты и новые компьютерные игрушки можно будет долго не думать.

– Ну тогда всё о'кей, – успокоился Моталов.

– А я-то вам на фига? – внезапно спросила Гемма. – Вдвоём не управитесь?

– С лебедем – да, со сторожем – нет. Там ботан какой-то дежурит по ночам, студент очкастый. Ну или дед. Они по очереди, через день, за деньги спят в сторожке. Вдруг вылезет сторож. В сортир приспичит, скажем. Вылезет, а там – мы. Так ты, Гемм, сторожа одной левой. Ты ж крутая! А если не вылезет сторож, тебе же лучше: напрягаться не надо. Прогуляешься, свежим воздухом подышишь. Свою долю бабла по-любому получишь.

– Встречаемся когда? – Гемма достала изо рта жвачку и прилепила на доску объявлений, рядом со Стасовой.

– Этой ночью, в два часа, у кафе на углу. Я из дома вечером смотаюсь: родакам наплёл про поход. Они твоим родакам, кстати, позвонить могут, Рус! Так что ты тоже своим лапши навешай заранее, о'кей?

– О'кей. Я тогда тоже пораньше свалю из дома, чтобы не запалиться. К Никитосу с тобой завалимся. Его-то родаки в Турции. А ты, Гемма? Чо, как?

– А я, масенький, уже большая девочка! Мне у мамки разрешения спрашивать не надо, – ухмыльнулась девица. – Ладно, забились. Покемарю вечером у себя на хате, а к двум ночи подгребу к кафе. Покеда.

И, засунув руки в карманы, Гемма, как всегда – слегка вразвалочку, отправилась восвояси.

– Забились, – вторя Гемме, проговорил Руслан Моталов и, достав изо рта жвачку, прилепил её рядом с двумя другими.

* * *

Ночь была душная, предгрозовая. С миллионами комаров и потрескиванием атмосферного электричества. Странная ночь. Именно в такие ночи случается что-то очень плохое или совершенно невероятное.

Гемма опоздала на полчаса. Даже она следовала извечной привычке всех девушек планеты Земля. Стас открыл было рот, чтобы сделать ей замечание, но тут же закрыл, вовремя передумав. Дорога до зоопарка заняла не более пятнадцати минут. И вскоре, без особого труда преодолев скользкую от многодневного дождя ограду, Стас, Рус и Гемма уже шли по территории зоопарка. Сперва юные преступники осторожничали и старались шагать потише. Но, поняв, что звук шагов совершенно теряется в какофонии голосов обитателей зоопарка, расслабились и стали вполголоса разговаривать между собой. Заветный пруд был уже поблизости, когда совсем рядом, в зыбкой полутьме майской ночи, вдруг раздался грозный рык. Нестеровский слегка поёжился от старательно скрываемого страха. Руслан же, по-девичьи пронзительно взвизгнув, начал озираться по сторонам.

– Это тигр, а? – спросил он Гемму тоном испуганного ребёнка, который обращается к взрослому, ища поддержки.

– Горилла, самец. Там, за кустами, обезьянник, – уверенно и спокойно сказала Геманова, а потом вдруг резко отпихнула от себя Руслана. – Хватит около меня отираться, я тебе не мамка. Не люблю этого!

– Да не отираюсь я... – оправдывался Моталов. Даже в полумраке было явственно видно, что он покраснел. – А ты хорошо животных знаешь, – попытался перевести разговор Руслан. – Ты это... не думала там... Не знаю... На биолога пойти учиться.

– Думала. На биофак. Не взяли меня, – безо всякого выражения ответила Гемма. – А жаль, я люблю зверюшек всяких... Резать.

Самец гориллы ещё громче прежнего взревел во тьме. Словно ликуя от того, что Гемму не приняли на биофак и никогда ряды научных сотрудников зоопарка не пополнятся молодой специалисткой Натальей Гемановой. Рёв могучего примата подхватили шимпанзе, завизжав на все лады и заухав. Затем защебетала, вторя человекообразным, какая-то обезьянья мелюзга, вроде мартышек.

– Пошли быстрее, народ, – сказал Нестеровский. В его голосе слышалась тревога. – Орут они больно. Вдруг сторожа разбудят?

– Не разбудят, не дёргайся, – успокоила Гемма. – Он под эти панковские вопли каждую ночь дрыхнет. Сто пудов – не проснётся.

Впереди замаячило, матово поблёскивая в свете первых, робких солнечных лучей, чудом пробившихся через набухшие дождём тучи, тёмное зеркало воды. Троица ускорила шаг. Остановившись у кромки воды, молодые люди огляделись. Птиц практически не было видно. Только пара небольших уток с красноватыми головками поочерёдно ныряла в центре пруда. Пробыв под водой некоторое время, первый отважный красноголовик лёгким поплавком выскакивал на поверхность, а второй нырял. Через минуту они менялись ролями.

– Нырки, – проговорила знающая Гемма. – А вон твои бабки плывут. – И, подняв руку, она указала вдаль. Медленно отделившись от противоположного берега, на зеркальную гладь пруда белым пароходом выплыла большая красноносая птица.

– Шипун! – почему-то громким шёпотом произнёс Руслан. – Ну чо? Как ловить будем? План «А».

Нестеровский энергично поскрёб пятернёй затылок.

– Короче, так, – скомандовал он. – Я поближе подойду, один. А то подойдём толпой – он шуганётся. Прикормлю потихоньку. Как пойму, что всё нормально, вам знак сделаю, поближе подойдёте. А там уж будем ловить. Подмогнёте мне тащить, если что.

Всё вышло так, как говорил Стас. Птица оказалась доверчивой, практически ручной. Лебедь брал хлеб едва ли не из рук. Завидев это, безо всякого знака со стороны Нестеровского, Гемма и Рус подошли и встали со Стасом рядом. Всё складывалось как нельзя лучше. Всё, кроме дождя, что пролился вдруг из висящих над городом туч. Дождь лил всё сильнее. Где-то, очень высоко, сердито проворчал гром.

– Да доставай ты уже всю эту хрень! – трагически взвыл Моталов, самое «слабое звено» команды. – Да лови этого грёбаного лебедя! Не хватало ещё воспаление лёгких с вами схватить...

Гемма, не глядя, отвесила нытику мощный подзатыльник, от которого тот чуть не улетел в пруд. А Стас лишь недовольно проворчал что-то, не оборачиваясь, затем достал моток струны с намертво привязанными на конце внушительных размеров крючками «на сома». Выше крючков к леске крепился поплавок: пробка от шампанского. Насадив на крючки кусок хлеба, Нестеровский размахнулся и закинул импровизированную удочку. Лебедь подплыл и, изогнув длинную шею, потянулся к покачивающейся на волнах наживке. А потом произошло нечто совершенно невероятное. Молния, блеснув золотом, ударила в берег. Как раз в том месте, где происходила охота на шипуна. Гемма и Руслан сразу рухнули как подкошенные. Стас не упал, а вытянулся во весь рост, широко разевая рот и бесшумно крича от страшной боли. Нестеровского колотила крупная дрожь. Он извивался всем телом, будто уж на сковородке. Во все стороны сыпались ослепительно-жёлтые искры. Лебедь, отчаянно хлопая крыльями, трепыхался в воде. Ток, пройдя через мокрую землю, сквозь тело незадачливого охотника, пробежал по металлической струне и поразил попавшуюся на крючок птицу. Всё продолжалось не более секунды. Странная картина распалась. Искры перестали сыпаться. Стас безвольно отпустил конец струны и рухнул на берег рядом со своими подельниками. Лебедь безвольно вытянулся на поверхности воды, не подавая не малейших признаков жизни. Над прудом повисла звенящая тишина. Потянулись секунды, казавшиеся минутами. Потянулись минуты, казавшиеся часами. А потом раздался крик, моментально разбивший вдребезги эту странную тишину:

– Что здесь происходит?! Скорую надо вызывать, полицию... А, чёрт!!! Мобильник в сторожке оставил.

И, сверкая очками на худом лице, молодой сторож, а по совместительству будущий зоолог, помчался обратно, в свою бытовку.

Солнце изливало на землю потоки доброго тепла. Стас лежал на спине и смотрел в ясное голубое небо. От туч не осталось и следа. Они словно растаяли в воздухе по мановению волшебной палочки.

– Красиво как... – подумал подросток, глядя, как большая чайка, величаво взмахивая крыльями, летит сквозь небесную синеву. – Классно, наверное, птицам: куда хотят, туда летят... Стоп! – внезапно оборвал сам себя Нестеровский. – Чо за бред?! Меня молнией шибануло, а я тут лежу, на небо смотрю, как полный лох! Или как полный псих. Надо попробовать хотя бы сесть.

Попробовал. Попытка не увенчалась успехом. Стас не плакал с пятилетнего возраста, но сейчас ему жутко захотелось это сделать. В носу защипало, а горячие слёзы сами собой полились из глаз. А ещё ему не хотелось сейчас быть одному. Гемма, Рус. Они же где-то рядом, лежат в траве, беспомощные, как он сам. Нестеровский открыл рот, чтобы позвать своих подельников:

– Эй, народ...

Но из пересохшего горла вместо слов вырвался лишь странный клёкот. Медленно, опираясь ладонями о землю, подросток поднялся и сделал несколько шагов. Мир вокруг покачивался из стороны в сторону, словно в танце. Подавив рвотный позыв, Стас осторожно огляделся. Гемма и Руслан лежали рядом, в нелепых позах, словно большие поломанные куклы, брошенные кем-то. Нетвёрдой походкой Станислав подошёл к кромке воды. Опустившись на колени, он зачерпнул ладонями зеленоватую воду и умылся. Затем, не обращая внимания на запах тины и болота, принялся жадно пить, временами захлёбываясь и надрывно кашляя. Лебедь, живой и невредимый, плавал неподалёку и разглядывал человека со странным, совершенно осмысленным выражением. Словно птица была либо очень удивлена чем-то, либо пыталась отчаянно вспомнить что-то.

– Эй! Третий здесь, у пруда!

Подросток медленно обернулся на голос. Это был сторож – студент, высокий парень в очках. На сей раз не один, а в компании милиционера и медиков: врача и молодого коренастого фельдшера. Станислав хотел было по старой привычке сказать что-то вроде: «Я тут случайно». Или, например: «Заблудился, дяденьки. Не виноват, честное слово!» Но вместо слов прозвучал тот же нелепый клёкот.

«На гусиный крик похож. Или – лебединый», – подумал Стас и рухнул на мокрый песок.

* * *

Прошло лето, миновала осень. Наступила зима. Затрещали ранние морозы. Станислава Нестеровского, последнего из троих подростков, которых в тяжёлом состоянии доставили в конце июля в областную больницу, наконец отпустили домой. Моталов и Геманова вышли из больницы ещё в ноябре. За время пребывания «троицы из зоопарка» (как за глаза называли подростков молодые врачи-практиканты) в клинике было созвано два медицинских консилиума. Были использованы самые новые, революционные методы лечения. Но даже после этого опытнейшие врачи, психиатры и невропатологи, лишь разводили руками. «Троица» оказалась медицинской загадкой. Медики смогли лишь стабилизировать состояние Нестеровского, Моталова и Гемановой. Не более. Юных пациентов отправили домой, по месту жительства, при условии постоянного наблюдения всех троих участковыми врачами. А также обязательного прохождения раз в полгода курса восстановительной терапии в клинике. Родные каждого из подростков были, конечно же, рады возвращению милых чад домой. Но все, как один, твердили, что их дети стали другими. Странными, словно чужими.

Руслану роковой удар молнии принёс сходящееся косоглазие и сильное заикание. Остаток жизни Моталов прожил одиноким затворником. Закончив заочно техникум и став бухгалтером, работал надомно, на полставки. Не пил, бросил курить. Со старыми знакомыми избегал общаться даже по телефону. Со временем о Моталове все забыли, и след его потерялся во времени. Но, по слухам, Руслан так и не женился. И умер, не дожив до своего сорокалетия два дня. Причины смерти Моталова так и не были установлены.

Наталья Геманова, вторая из «троицы», вела себя ещё более странно, чем Руслан. Она, как говорится, окончательно съехала с катушек. Собственно, психически нормальным человеком Геманова определённо не являлась и раньше, но новая «ненормальность» была совсем иного рода. В бледной, с ввалившимися глазами, худой девушке было невозможно узнать ту злобную и сильную особь женского пола, что измывалась над животными и писала на стенах подъездов пресловутое «число зверя». У Натальи Гемановой прогрессировала зоофобия. Гемма, которая отправила на тот свет столько невинных тварей, менялась теперь в лице при виде крошечной букашки. Еженедельные походы к психиатру результата не дали. И после того, как Наталья устроила безобразную сцену в продуктовом магазине, наткнувшись на проживающую там безобидную кошку, девушку отправили на принудительное лечение в психлечебницу. Там она и пребывает по сей день, в отделении для буйных помешанных.

Но более всех удивил своих родных Стас Нестеровский. Он не стал агрессивным психопатом или пугливым затворником. Напротив, Станислав превратился в доброго, совестливого парня. Нестеровский без напоминаний делал всю работу по дому, ходил в магазин. Не позволял маме и бабушке поднимать тяжёлое, а отцом гордился так, будто тот был первым космонавтом. Родители и бабушка, вначале шокированные этими изменениями, не могли нарадоваться на такого сына и внука. Девушка Стаса – Нина, с которой он случайно познакомился, когда ходил в аптеку за лекарствами для бабушки, души не чаяла в своём парне. Как только Станиславу Нестеровскому исполнилось восемнадцать, он сделал Нине предложение. Через год у молодожёнов родился сын, Станислав Станиславович.

Одно только угнетало близких Стаса – его странное, преждевременное старение. Нестеровский будто проживал век, назначенный человеку, за впятеро меньший срок. В двадцать лет парень выглядел на все сорок пять. В двадцать пять, стремительно, неотвратимо состарившись, умер, оставив молодую жену и сына-первоклассника на попечение родителей, которые накануне смерти Нестеровского уже более походили внешне на его детей.

Загадочный «серьёзный человек», подручный которого через мелкого хулигана Лохматого подбил подростков на преступление, вскоре после вышеописанных событий в зоопарке, сел. Причём уже в третий раз. Говорят, когда полиция забирала «серьёзного человека» (он же – Семён Булицкий по кличке «Буйвол») из дома, тот отчаянно поносил лебедей. Де, проклятые птицы принесли ему несчастье. Позже выяснилось, что Булицкий неоднократно, через своих подручных, «подписывал» несовершеннолетних на различные преступления. В том числе тяжкие.

У этой истории есть и ещё один герой – пернатый. Лебедь, благополучно пришедший в себя после удара молнии, тянул в одиночестве свой век. Долгий, будто человеческий, а не птичий. Характер у птицы испортился основательно. Шипуна будто подменили: сварливый, злой, жестокий. Как-то остальные птицы, объединившись, отлупили пернатого хама. Лишь однажды к шипуну вернулось хорошее настроение, когда на земле, возле ограды, отделявшей птичий пруд от двуногих посетителей, лебедь нашёл окурок сигареты. Чинарик ещё дымился. На боку недокуренной сигареты явственно читалось название марки «Лаки страйк». Шипун, дрожа от вожделения, осторожно взял клювом окурок, поднял... А затем, по привычке всех лапчатых, опустил в воду и начал полоскать его там, будто кусочек хлеба. Окурок моментально потух, размяк и утонул. А к лебедю вернулось его обычное отвратительное настроение.

Учёные долго изучали удивительную птицу. Взвешивали лебедя, измеряли и даже просвечивали. Брали соскобы с кожи, пробы крови и свежий помёт для анализа. И без того неласковый лебедь буквально осатанел от этого назойливого внимания. Но учёные прощали птице болезненные щипки и удары крыльями. За короткое время двое из молодых сотрудников зоопарка стали кандидатами биологических наук, а один – доктором, впоследствии очень известным в мире орнитологом. Его книга «Крылатый интеллектуал. Лебедь, мыслящий по-человечески» стала популярна даже среди людей, далёких от зоологии. Прошло долгих тридцать лет. О странной птице уже стали забывать, когда зоопарк посетил Станислав Нестеровский – младший, ставший к тому времени известным учёным, авторитетнейшим зоопсихологом. «Жёлтые» издания не раз писали о Нестеровском, называя его «человеком, что понимает язык животных». Станислав Станиславович в окружении многочисленной околонаучной свиты подошёл к вольеру, в котором проживал в одиночестве странный лебедь. Шипун плавал в персональном пруду. Завидев посетителей, обычно крайне неприветливый лебедь вылез на берег и, шлёпая перепончатыми лапами, подошёл к ограде. Не обращая внимания на свиту, птица приблизилась к Нестеровскому почти вплотную. Лебедя и человека отделяла только металлическая сетка. Лебедь громко и протяжно закричал. На лице у Станислава Станиславовича, до этого момента рассматривающего птицу с сугубо профессиональным любопытством, вдруг мелькнула тень смятения. Будто он понял, что произнесла птица. Что-то совершенно невероятное, даже – невозможное и неприемлемое. Быстро развернувшись, учёный зашагал прочь. Ничего не понимающая свита поспешила за ним. Лебедь же долго ещё стоял, глядя вслед Нестеровскому-младшему.

Закончил свою жизнь пернатый раритет весьма бесславно: спустя несколько лет бродячая собака, невесть как попавшая на территорию зоопарка, убила и сожрала странного лебедя. Умирая в муках, птица очень хотела обругать отборным матом мерзкую дворнягу. Но... Птичий голосовой аппарат устроен совсем не так, как человеческий. Из лебединого горла вырвался лишь гортанный клёкот.

Вопрос Веры

Случилось это не так давно. Всего каких-то пару миллионов лет назад. На планете Гала, той, что неподалеку от созвездия Козерога. В густых лесах близ экватора жили-поживали два племени: Аво и Имо. Они издревле соседствовали, но не было на планете Гала существ столь непохожих друг на друга, как Аво и Имо.

Авоанцы – древесные создания. Они способны перепрыгивать с дерева на дерево, ловко хватаясь за ветви цепкими конечностями и не менее цепким длинным хвостом. Размером авоанцы примерно с мартышку, да и общим обликом своим весьма напоминают земных обезьянок. Только вот глаза у этих ловких древолазов вовсе не обезьяньи, а как у стрекоз или пчёл: огромные и фасеточные. Каждая частичка внушительного ока авоанца, по сути, отдельный маленький глазок. Зрение у древолазов такое острое, что они способны разглядеть даже малейшее движение в кронах. Глаза занимают больше половины лица этих древесных существ, рот и нос же у авоанцев, напротив, совсем крошечные. Худое, поджарое тело проворных верхолазов покрывает длинная косматая шерсть, такая же зелёная, как и листва их родных деревьев. Активны эти существа исключительно днём. Вечером все члены племени забираются в юси – большую круглую хижину из прутьев, затыкают изнутри единственный вход пучком веток и засыпают, сбившись в тесную кучу. Авоанцы вполне миролюбивы, питаются исключительно растительной пищей: фруктами, ягодами и молодыми листьями. Но при возникновении любой внешней агрессии способны постоять за себя. Авоанцы – непревзойдённые лучники и копьеметатели. Оружие своё: луки, стрелы, копья – они изготовляют из древесных материалов. Даже тетиву луков плетут из коры. В племени Аво царит строжайший матриархат. После смерти вождя-матриарха место занимает старшая из её дочерей.

Племя Имо – подземные жители. Активны имоиты преимущественно в сумерках и ночью. Эти покрытые плотной костяной бронёй, неуклюжие четвероногие увальни – великолепные землекопы. Передние лапы сильные, когтистые и похожи по форме на ковши. Надо заметить, что габаритами и общими очертаниями землерои с планеты Гала весьма напоминают земных девятипоясных броненосцев, жителей аргентинских пампасов. Вырытые имоитами разветвлённые ходы, соединяясь между собой, образуют глубоко под землёй целые города. В них есть и широкие проходы – улицы, и округлые пустоты – площади. Квартирами же жителям этого подземного города служат короткие тупиковые ходы – отнорки. Ориентируются имоиты на ощупь и по слуху. И не только потому, что под землёй царит вечный мрак. Существа эти совершенно слепы. Зато у них великолепно развиты слух, обоняние, осязание. Перемещаясь под землёй, имоиты постоянно шевелят из стороны в сторону своим длинным, похожим на хоботок носом, принюхиваясь, а также ощупывают стены и пол длинными вибриссами. Как и верхолазы из племени Аво, землекопы очень общительны и живут большими, строго организованными группами. Но матриархата у этого племени нет и в помине. Каждый лунный год племя на общем собрании выбирает одного из своих членов, обычно опытного и мудрого отца семейства, на роль вождя. Избранник правит до наступления следующего лунного года, а остальные члены племени ему всецело подчиняются. На следующем общем собрании вождя переизбирают. Ни один из членов племени не вправе занимать место вождя дважды.

Много-много веков племена Аво и Имо враждуют между собой. Когда началось это противостояние, сказать очень сложно. Дважды, примерно четыреста и триста лет назад по земному летоисчислению, между авоанцами и имоитами вспыхивали войны. Короткие, но очень кровопролитные. В ходе сражений обе стороны несли огромные потери. Но сколько ни бились меж собой два племени, сколько ни проливалось крови, не могли древолазы одолеть землекопов, а землекопы – древолазов. Тогда лидеры авоанцев и имоитов заключили меж собой некое подобие перемирия. Но прошли века, а два племени так и не перестали враждовать друг с другом. Авоанцы с младых ногтей учились ненавидеть имоитов. А те, в свою очередь, внушали своим отпрыскам, что верхолазы Аво – чудовища, которым нельзя доверять. Уже не раз имоиты нарочно подрывали корни любимых деревьев авоанцев. В результате зелёные гиганты гибли, засыхая, а то и падали, круша всё на своём пути. Авоанцы не оставались в долгу. Стоило какому-нибудь имоиту неосторожно выглянуть из своей норы при свете дня, он тут же превращался в мишень. Любой авоанец, оказавшийся поблизости, считал своим долгом швырнуть в недруга плодом или орехом. А то и выпустить стрелу из лука. Серьёзного вреда бронированному имоиту такой обстрел нанести не мог, но пугал слепого землекопа изрядно.

Одно лишь объединяло племена: вера в Высшего и Разумного. Абсолютная, фанатичная. Но даже в Него, Высшего и Разумного, они верили по-разному. Племя Аво пребывало в убеждённости, что мир вокруг создал Агамин, живущий на самом высоком дереве в долине и умеющий, помимо всего прочего, летать. Существа же, принадлежащие к племени Имо, были абсолютно уверены, что мир сотворил Нимага, живущий под землёй. Нимага – грозный Бог, в гневе он способен сотрясать землю, и настолько неуязвим, что может плавать в кипящей лаве.

Возможно, что именно этот, значимый для обоих племён вопрос веры: представление о Боге, каков он есть, – и сделал невозможным сближение Аво и Имо. Не различия сугубо внешние и анатомические, не разные языки и традиции, а именно вопрос веры. Когда-то, говорят старейшины племени Имо, некий авоанец кощунственно отзывался о Великом Нимаге, живущем под землёй. За что и был убит полными праведного гнева имоитами. Именно этот вопиющий случай и послужил причиной начала первой межплеменной войны. Старейшины же племени Аво утверждают совсем иное. Якобы тот несчастный авоанец вовсе не был ни в чём виноват. Совсем даже наоборот: это грубые и неотёсанные землекопы, сидя у входа в нору, непочтительно говорили о Великом Агамине. Безымянный герой, молодой авоанец, слышавший это, спустился с дерева и, подойдя к мужланам, сказал им всё, что думает о них самих и их нелепых, грязных норах. Подлые имоиты, пользуясь численным превосходством, убили героя. Две версии, два племени. Рассудить авоанцев и имоитов сможет, наверное, только время. Или невероятный случай.

А теперь, дорогие читатели, когда вы познакомились в общих чертах с племенами Аво и Имо, пора перейти к главным героям. И будут это вовсе не лучшие стрелки Аво, не силачи Имо, способные вырыть проход даже в каменистой, твёрдой почве. И не мудрейшие старейшины обоих племён. Нет. Главные герои рассказа – это Мису и Гравлик, девочка из племени Аво и мальчик-имоит.

* * *

В то, самое обыкновенное, утро шёл проливной дождь. Самый обыкновенный, привычный для душных экваториальных лесов. Начался дождь ещё до рассвета и, кажется, решительно не хотел заканчиваться. Мису отчаянно скучала. Маленькой егозе было неимоверно трудно усидеть на месте даже минуту, а тут – целые часы, долгие и томительные. Тяжёлые капли воды непрестанно барабанили по сплетённой из прутьев крыше юси, спасительного убежища, в котором всё племя Аво, помимо дежурных стражей, укрывалось от дождя. Взрослые авоанцы дремали, обхватив плечи длинными руками и подобрав под себя ноги. А малыши маялись от скуки. Им отчаянно хотелось туда, наружу. Но стоило какому-нибудь детёнышу сделать хоть шаг в сторону выхода из юси, ближайший к сорванцу взрослый, даже не открывая глаз, ловко хватал маленького бунтаря за хвост и возвращал на место.

Дождь стал стучать пореже. Сквозь плетёные стены убежища просочились первые, робкие лучи солнца. Но никто из авоанцев и не думал шевелиться. Пока матриарх не скажет своего слова, всё племя остаётся внутри юси. Малышка Мису осторожно покосилась на свою мать: та, кажется, крепко спала. Осторожно освободившись от тёплых, мягких материнских рук, маленькая авоанка подползла к стенке убежища. Мису точно знала, что в одном месте прутья можно раздвинуть настолько, чтобы протиснулась голова. А пройдёт голова, пройдёт и всё остальное. Ещё раз взглянув на спящую мать, Мису осторожно просунула свои длинные пальцы в щель между прутьями. И в два приёма оказалась снаружи.

Дождь перестал. Матриарх с минуты на минуты скажет своё слово, и авоанцы начнут выскакивать из юси один за другим, словно личинки полосатого губыря из своих норок. Необходимо было действовать. Ухватившись за ближайшую ветку, Мису оттолкнулась ногами, и... Крошечное сердце сжималось в груди у авоанки от сладкого ужаса. Она летела сквозь пространство, лишь на мгновение хватаясь за очередную ветку. Упругая ветвь, сильно качнувшись вниз, выпрямлялась, подкидывая Мису в воздух, и малышка летела дальше, к следующей ветке. Вскоре Мису оказалась так далеко от дома, как никогда раньше. От непривычного ощущения полной свободы у неё закружилась голова.

«А что там, внизу?» – мелькнула в голове Мису мятежная мысль.

И юная авоанка принялась спускаться, перепрыгивая с ветки на ветку всё ниже и ниже, и оказалась там, где никаких веток вовсе и не было. Только стволы деревьев-исполинов стояли стройными рядами, словно безмолвная армия. Всю свою короткую жизнь Мису провела в зелёных шевелюрах таких же воинов, даже не думая о том, что такое «нижний мир». Соскользнув по стволу, Мису очутилась у раскинувшихся могучих корней исполина. Какое-то время она сидела среди корней, озираясь по сторонам, готовая в любой момент взлететь по стволу наверх, туда, где находился привычный ей «верхний мир». Но вскоре любопытство взяло верх над страхом. Осторожно ступая тонкими трёхпалыми ногами по пружинистому пушистому мху, юная путешественница отправилась изучать странный «нижний мир». Постепенно деревья расступились, и Мису оказалась на ярко освещённой солнцем поляне. Сколько ярких красок, странных звуков и чудных запахов обрушилось на неё! Бесчисленные алые, оранжевые, голубые, траурно-чёрные и ослепительно-белые цветы благоухали так сильно, будто состязались меж собой, поспорив, чей аромат прекрасней. Форма цветков была столь же разнообразна, как и их окраска: шарообразные, напоминающие кувшин или звезду, а то и вовсе кубические. Крошечные розовые создания, похожие на земных землероек, но с ярко-розовым мехом и с четырьмя полупрозрачными крылышками, порхали с цветка на цветок, слизывая длинным язычком нектар и одновременно опыляя. Некоторые, что похитрее, прогрызали своими острыми зубками цветки у основания и лакали выступающую медовую влагу, не заботясь об опылении. Мису, неожиданно для себя, вдруг весело рассмеялась и, высоко подпрыгивая, помчалась по поляне. Целый рой розовых крылатых «землероек», перепуганных резвящейся авоанкой, поднялся в воздух, возмущённо гудя. Но Мису не обращала на них никакого внимания. Набегавшись всласть, она перекувырнулась через голову и нырнула, словно в реку, в гущу разноцветных цветов. Опрокинувшись на спину, Мису улеглась на мягкой траве и стала смотреть в небо. И ей казалось сейчас, что даже небо пахнет цветам. И солнце. Жёлтое, лучистое. Яркое, как никогда...

Но не одна Мису любовалась в этот момент солнцем на поляне. Гравлик, малыш-имоит, тайком от взрослых покинул родное подземелье, поднявшись наверх по одному из бесчисленных ходов. Сидя среди цветов и задрав вверх треугольную голову, имоит смотрел на солнце, единственное, что могли различить его слепые глаза. Светило виделось ему ярко-жёлтым кругом на чёрном, пустом и мёртвом, фоне. Чувствительный хоботок Гравлика поворачивался из стороны в сторону, ловя самые незначительные, самые тонкие запахи. Ароматы тысяч цветов кружили голову юному имоиту, наполняя сердце радостью. Ему, как и Мису, казалось, что солнце пахнет цветами.

«А может, солнце и есть цветок? – подумал Гравлик. – Огромный небесный цветок. Эх, если бы я мог рассмотреть солнце как следует! Были бы у меня глаза, как у наших врагов, древолазов из племени Аво...»

Юный имоит, посекундно принюхиваясь и ощупывая окружающие предметы длинными вибриссами, медленно побрёл по поляне. Уткнувшись носом в небольшую кочку, Гравлик принялся карабкаться наверх. Очутившись на вершине, имоит встал на задние лапы и потянулся вверх. Гравлику казалось, что ещё немного, и он коснётся солнца. Но вместо этого, потеряв равновесие, маленький имоит кубарем скатился вниз, в самую гущу цветов, и ткнулся своим чувствительным носом во что-то живое и тёплое. Оно, это живое и тёплое, подпрыгнуло вверх и испуганно заверещало. Пронзительный ультразвук так нещадно резанул по ушам Гравлика, что у него заболела голова. Настолько сильно, что юный имоит ненадолго потерял сознание. Когда он пришёл в себя, первое что почувствовал – это тёплые руки, нежные и почти невесомые, которые гладили его по голове.

– Тебе больно? – спросил незнакомый голос со странным акцентом, с каким-то присвистом в конце каждого слова. – Как тебя зовут?

– Гравлик... – юный имоит с пыхтением поднялся, но у него снова заболела голова, и он сел на траву. – А тебя?

– Мису, – ответил странный голос.

* * *

Оказалось, что слепота – совсем не препятствие для игры в догонялки, когда в распоряжении игрока имеются великолепный слух, осязание и нюх. И в прятки. А уж тем более в жмурки. Конечно, все эти игры на планете Гала зовутся иначе, но зачем обременять читателя сложной инопланетной терминологией?

Набегавшись и наигравшись, дети враждебных племён дружно повалились на траву.

– Ты ведь имоит, да? – осторожно, словно боясь обидеть, спросила своего нового друга Мису.

– Угу... – отозвался Гравлик. – Ну а ты ведь, это... авоанка?

– Авоанка. Просто авоанка, – улыбнулась своим маленьким ртом Мису. – Без «это».

– Ну... Я, того, этого... В том смысле, что – да, без «это», – с трудом подбирая слова, пробубнил Гравлик. Имоиты никогда не были хорошими ораторами.

Помолчали. Гравлик смущённо ковырял когтями землю. Мису задумчиво смотрела в небо своими огромными фасеточными глазами. Розовая крылатая «землеройка» подлетела к детёнышам, на несколько секунд зависла в воздухе рядом с ними и полетела дальше, по своим делам.

– А знаешь, что я думаю? – нарушила тишину юная авоанка.

– Чего? – осторожно спросил Гравлик.

– А думаю я, что тухлый эвю всё это, кто из какого племени! – горячо заявила Мису и стукнула изящным, но твёрдым кулачком по земле.

– Ага! – энергично закивал имоит. – Согласен!

Плод дерева эвю был знаком и его племени. Он и свежий-то пах не очень, а уж подгнивший... Поэтому «тухлый эвю» и стало с незапамятных времён распространённым ругательством на всей территории единственного материка планеты Гала.

– Ой! – вскрикнула вдруг Мису, словно кто её ужалил. – Мне бежать надо, Гравлик! Очень быстро бежать! Меня уж там хватились давно, ищут, наверное.

– Слушай, и меня! – опомнился юный землекоп. – Ну... Это...

– Мне тоже было приятно познакомиться! – рассмеялась авоанка. – Всё, я полетела...

– Кому лететь, а кому копать, – отозвался Гравлик. – Стой! – крикнул он вдруг.

Мису, которая уже успела добежать до ближайшего к полянке дерева и подняться по стволу, отозвалась из гущи ветвей:

– Что?

– Мы увидимся ещё? – прокричал имоит. В его голосе звучала надежда.

– Так... – задумалась на мгновение энергичная авоанка. – Давай через три солнца. В День Высшего и Разумного. Тут же.

– Ага, точно! – обрадовался юный землекоп. – Все будут заняты приготовлением к празднику. Можно будет улизнуть. Никто всё равно не заметит.

День Высшего и Разумного праздновался племенами Аво и Имо едва ли не с самого начала времён. По крайней мере с появления авоанцев и имоитов в виде двух отдельных организованных сообществ. Отмечали День Высшего и Разумного традиционно раз в год. Год на Гале, к сведению уважаемых читателей, длился семьдесят четыре земных дня. Сопровождался праздник обильным застольем, традиционными состязаниями и выпивкой.

У авоанцев плетёная из веток платформа, или маси, размещённая в кроне дерева, обязательно – цветущего, играла роль праздничного стола, который ломился от обилия фруктов и ягод. Каждый желающий мог взять со стола всё, что пожелает. Конечно, в порядке очереди. Вначале фрукты и ягоды вкушала сама матриарх. Затем – её ближайшие подруги. А уж потом – все остальные. Лучники на празднике состязались в меткости. Мишенью служил белый или жёлтый цветок, прикреплённый к ветке соседнего дерева. Пили же авоанцы цветочное вино, лёгкое и игристое. Вдоволь наевшись, напившись и настрелявшись, племя в полном составе отправлялось к священной скале, расположенной в самой чаще девственного леса. Путь был долог. Не менее двух или трёх земных часов, перепрыгивая с дерева на дерево, продвигались авоанцы к своей святыне. При этом каждый авоанец нёс, зажав в руке, орех, заранее сорванный в лесу. Достигнув скалы, они пели гимны Высшему и Разумному. Долгие, заунывные, но вполне мелодичные. Потом авоанцы поднимались на скалу, на самую её верхушку. Там, в центре небольшой каменной площадки, возвышался каменный идол. Глядя в мир огромными пустыми глазницами и растянув в загадочной улыбке маленький рот, идол – земное воплощение Высшего и Разумного Агамина – стоял тут тысячи и тысячи лет. Трудно было не заметить сходство в чертах лица идола с чертами лица авоанца. Любой член племени, даже самый незначительный, взглянув на каменное лицо Агамина, видел в нём себя.

Матриарх подошла к идолу, положила ладони на его каменное лицо и застыла, недвижимая, на несколько минут. Будто бы сама обратилась в камень. Затем к идолу по очереди подходили подруги матриарха и остальные авоанцы. Теперь можно было начинать самую значимую, самую серьёзную часть праздника – жертвоприношение. Выстроившись в ряд, авоанцы по очереди швыряли вниз со скалы принесённые с собой орехи, символизирующие их врагов – землекопов. После этого племя спускалось вниз, и, перепрыгивая с дерева на дерево, авоанцы отправлялись домой.

Когда-то, во времена войн между двумя племенами, суровые лучники-древолазы сбрасывали в пропасть вовсе не орехи, а связанных пленников-имоитов. Но пришли иные времена. Мирные и немного скучноватые.

У имоитов День Высшего и Разумного проходил не менее торжественно. Только, конечно же, под землёй. Как и авоанцы, имоиты много ели и пили в этот день. Столом служил маши: огромный плоский камень, на котором горой лежали коренья, моллюски и личинки насекомых. Состязались силачи из племени в борьбе имото, отдалённо напоминающей земную вольную борьбу. Пили имоиты крепкую земляную водку, настоянную на местных тараканах. Как и авоанцы, после еды до отвала, состязаний и выпивки, бронированные землекопы, все, включая вождя, отправлялись в особенное место. Каждый нёс с собой, засунув в кожаную складку на волосатом брюхе, два заранее припасённых камня. Особенным местом для племени Имо служила священная пещера. Имоиты попадали туда после долгого пути по подземным тоннелям. В центре пещеры возвышался огромный каменный идол – земное воплощение Высшего и Разумного Ни-маги. Верхняя часть статуи вросла в каменный потолок, словно продолжаясь куда-то, в некую верхнюю пещеру, путь в которую был неизвестен даже самым мудрым из старейшин. Лицо идола, безглазое, слепое, было спокойно и преисполнено мудрости. Длинный нос, очень похожий на хобот, скручен в улитку. Идол стоял, опершись на мощные каменные лапы, вонзив каменные когти в пол пещеры. Непоколебимый, мощный, незыблемый Нимага. Если бы имоиты на секунду прозрели, сердца их тут же наполнили гордость и счастье. Ведь они увидели бы, что их лица, лица простых землекопов, очень похожи на лик Великого и Разумного Нимаги.

Оказавшись в священной пещере, всё племя выстраивалось по кругу вокруг идола. Так, чтобы каждый следующий имоит смотрел в затылок предыдущему. Затем каждый бронированный землекоп начинал стучать передними лапами по панцирю своего соседа. Через некоторое время всё пространство пещеры заполнял звук гулкого барабанного боя. Потом, не переставая барабанить, имоиты начинали двигаться вокруг каменного изваяния по кругу, притопывая на ходу. Это ритмическое музыкально-танцевальное представление продолжалось довольно долго. Потом вдруг землекопы останавливались и прекращали стучать. Под сводами священной пещеры воцарялась тишина. В этой благоговейной тишине имоиты доставали принесённые с собой камни. Один клали на пол, второй – крепко сжимали в передних лапах. По команде вождя имоиты с силой били вторым камнем по первому. Затем племя по подземным тоннелям возвращалось домой.

Когда-то, во времена войн между двумя племенами, суровые борцы землекопы разбивали таким вот образом головы пленников – древолазов. Но пришли иные времена. Мирные и немного скучноватые.

* * *

Настал День Высшего и Разумного. Солнце с утра сияло так ярко, словно тоже славило Его. Наши герои, Мису и Гравлик, рассчитали правильно: взрослые были столь заняты приготовлением к торжеству, что совершенно забыли о них, детях. Когда юная авоанка спустилась с дерева и вышла на полянку, новый друг уже терпеливо ждал её, периодически поводя из стороны в сторону сверхчувствительным хоботком-носом. Почуяв Мису, имоит радостно хрюкнул и пошёл по траве навстречу, на звук её шагов.

– Рада тебя видеть! – сказала юная авоанка и пошлёпала мягкими ладонями своего друга по бронированным плечам. Так в её племени было принято здороваться с самыми близкими.

– Я... – имоит хотел было сказать, что тоже рад видеть Мису, но вовремя осёкся. – Я тоже рад тебе!

– Ну... Не можешь ты видеть... – авоанка слегка приобняла Гравлика. – Зато как ты запахи чувствуешь! И как дрожь земли ощущаешь! Даже самую крохотную. Ты будто сам часть земли!

– А ты – кусочек леса, – проговорил юный имоит смущённо. – Самый лучший кусочек и самый красивый.

– Откуда знаешь, что красивый-то? – рассмеялась Мису. – Может, я страшная и противная. Как личинки, что в гнилых деревьях живут.

– Нет – красивая! – буркнул Гравлик и упрямо засопел. – Я знаю!

– Ладно, коль ты так уверен – ладно. Я – красивая, – великодушно согласилась Мису. – Смотреть, кстати, я могу за нас двоих. – И авоанка вытаращила свои и без того огромные, «стрекозиные» глаза. – А ты... – добавила она, – за нас двоих нюхать! Ну что? Пойдём на ягодник?

Ягодником авоанцы и имоиты называли огромный низинный луг, поросший густой тёмно-фиолетовой травой. Среди этой травы было не счесть ягод жимуши: больших, оранжевых и невероятно вкусных.

– Пойдём! – охотно согласился Гравлик. – А ты мне по пути про цвета расскажешь?

– Я попробую... – с неуверенностью в голосе проговорила Мису. Она уже пыталась объяснить своему слепому другу, что такое цвета радуги, но представить он в результате смог лишь жёлтый: цвет солнечного диска, каким имоит его видел. Ну и ещё чёрный: цвет всего остального, помимо солнца, в мире юного землекопа. Цвет вечной тьмы, в которой он жил и к которой привык, ибо не знал ничего иного.

Путь к ягоднику лежал через полосу густого леса, захламлённого и заросшего колючим кустарником.

– Ты иди внизу, а я пойду верхней дорогой, – сказала Мису. – Слушай мой голос. Я буду тебе сверху указывать путь.

За считаные секунды вскарабкавшись на самую верхушку ближайшего дерева, авоанка прыгнула. Оказавшись на ветке следующего дерева, она прокричала:

– Слушай мой голос! – И тут же снова прыгнула.

Неповоротливый землекоп, так быстро, как только мог, поспешил следом. Руководствуясь великолепными чутьём и осязанием, юный имоит продирался сквозь заросли, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться. Тонкий голос авоанки звенел где-то далеко впереди. Колючки кустов, твёрдые, будто железо, нещадно царапали панцирь Гравлика. Страшно представить, что бы они сделали с имоитом, если бы не его броня! Вероятно, просто разодрали его на мелкие кусочки.

– Ох... – простонал про себя Гравлик. – И когда же этот лес кончится?

И тут, словно благодаря вмешательству великодушного Нимаги, колючие заросли отступили. Имоит пробкой вылетел из кустов и встал словно вкопанный, весь обратившись в обоняние и слух. Пахло приятно, чем-то сладким и очень вкусным.

– Ягодник, – догадался Гравлик. – Я дошёл. Но где же...

Что-то мягкое внезапно ткнулось прямо в кончик чувствительного хоботка имоита. Мягкое и пахучее.

– На, попробуй. Для тебя собрала!

Мису, невесть как сумев подкрасться к чуткому землекопу, поднесла ему под нос ладонь, полную ягод жимуши.

– Спасибо, – проговорил Гравлик, ещё раз обнюхал ароматное лакомство, словно пытаясь продлить удовольствие, и принялся жадно уплетать собранные авоанкой ягоды. При этом юный землекоп громко чавкал, забрызгав оранжевым соком не только себя, но и всё вокруг, включая Мису. Но авоанка не обиделась. Её отчего-то не раздражало в новом друге ничего, даже его ужасные манеры.

– Руку мне не откуси только! – улыбнулась Мису. – Вкусно?

– Угу... – пробубнил Гравлик с полным ртом. – Очень!

Потом друзья ещё долго угощались ягодами жимуши. До тех пор, пока животы их не раздулись, словно пузыри.

– Пойдём, поглядим, что тут ещё есть, – предложила более инициативная авоанка. – Интересно ведь. Никогда даже не думала, что сюда попаду!

– Я тоже, – кивнул имоит. – Ну пойдём.

По лугу друзья перемещались, как и по лесу: зоркая авоанка служила поводырём для слепого товарища. Луг был огромен, трава на нём – мягка и приятна на ощупь, а ягоды, что лопались под ногами, пахли неимоверно вкусно. Потрясающе вкусно, оглушительно вкусно. Мису и Гравлику было невыносимо жаль, что их животы так малы и не могут вместить уже ни одной ягодки. А потом... Потом друзья встретили шестирога. Огромное чудище, размером едва ли не с гору, паслось меж двух холмов, набивая своё исполинское брюхо сочными ягодами. Объём желудка шестирога, в отличие от желудков юных путешественников, видимо, был бесконечен.

– Гравлик, стой! – громким шёпотом скомандовала авоанка. – Шестирог!!! Ложись в траву, быстро!

Имоит беспрекословно послушался и тут же, поджав под себя когтистые лапы, распластался в траве, став похожим на маленькую кочку. Мису тихонько легла рядом.

Сердца у обоих бешено колотились, выстукивая быстрый нестройный ритм.

– Может, не заметит? – желая ободрить перепуганную насмерть подругу, тихонько прошептал Гравлик.

Но шестирог их заметил. А вернее – почуял. Лёгкий предательский ветерок донёс до его похожих на дупла ноздрей запах чужаков. Шестирог со свистом втянул воздух, словно проверяя, не показалось ли ему. Маленькие глазки чудища, все восемь, налились кровью. Шестирог взревел и, опустив вниз свою тяжёлую безобразную голову, тяжело топоча, направился туда, где скрывался невидимый враг.

– Ой, мама... – испуганно прошептала Мису, неожиданно вспомнив про свою мать, что была сейчас так далеко.

– Беги! – вдруг сказал Гравлик каким-то очень взрослым, решительным голосом. – Я его отвлеку.

– Нет уж! – характер победил тревогу, и к Мису вернулась её обычная решительность. – Я тебя не брошу!

* * *

Ненадолго оставим наших героев в той непростой ситуации, в которой они оказались. Что же это за создание, шестирог? Представьте себе жутковатого вида бурую свинью размером со слона, на голове которой красуются целых шесть рогов. Собственно, рога эти – и не рога вовсе, а огромные клыки, что проросли сквозь кости верхней челюсти и вышли наружу. Нрав у шестирога вспыльчивый и упрямый, а сила – невероятная. Врага своего, коим моментально становится любой, кто нарочно или случайно потревожил покой гиганта, шестирог преследует до тех пор, пока не убьёт. Немногим удалось выжить после такой встречи, да и то только потому, что чудищу надоело гоняться за чужаком.

Но монстр, который встретился нашим героям, был не из таких. Он явно был решительно настроен покончить с нахальной мелюзгой, что осмелилась проникнуть в его владения. Громко и свирепо фыркнув, шестирог сорвался с места, словно гоночный автомобиль, и помчался туда, где прятались в траве Мису и Гравлик.

– Держись за мой хвост, – скомандовала юная авоанка. – Ну, быстро!

– Нет. Беги одна, – упрямо сопя, заявил имоит.

– Вот правильно про вас говорят... – крикнула Мису и обвила шею землекопа своим гибким хвостом. – Тупые, словно камни, которые ворочаете. И такие же упрямые!

«Я не тупой!» – хотел было возмутиться Гравлик, но не успел. Авоанка поволокла его за собой, словно ковбой – телёнка на аркане. Трава путалась в ногах, мешая Мису бежать. Да и неважные бегуны авоанцы. Стремительные и ловкие в кроне, по земле они передвигаются не столь быстро. Расстояние между беглецами и преследующим их шестирогим монстром начало быстро сокращаться. Впереди замаячили спасительные деревья. Мису побежала так быстро, как только могла, чувствуя, как трещат, готовые лопнуть, её неокрепшие ещё мышцы и сухожилия. Гравлик, как мог, помогал своей отважной подруге, перебирая лапами-лопатами. Ещё, ещё одно усилие, и... Мису вцепилась пальцами в шершавую кору ближайшего дерева. Попыталась подтянуться, но Гравлик был слишком тяжёлым. А громкий топот приближающегося шестирога был всё ближе.

– Лезь одна, – сказал имоит.

– Ты опять... – задыхаясь от усталости, проговорила Мису.

– Да нет... – торопливо ответил Гравлик, экономя бесценные секунды. – Там, дальше, земля под уклон идёт? Посмотри.

– Да, под уклон. Скатиться кубарем можно, если под ноги не глядеть.

– Я это и сделаю. А ты – беги наверх.

Авоанка неохотно послушалась и принялась подниматься по стволу вверх. Имоит же, сделав ещё несколько шагов, свернулся клубком и, превратившись в твёрдый, бронированный шар, покатился вниз по склону. Подоспевший шестирог с яростью ударил по стволу «коварное» дерево, давшее спасительный приют авоанке, и помчался дальше, преследуя Гравлика. Словно тяжеловесный футболист, чудище мчалось по склону всё быстрее, силясь догнать ускользающий бронированный мяч. Ломались, словно спички, молодые деревца. Летели из-под ног валуны, подобно мелкой речной гальке. Шестирог был готов, кажется, сокрушить весь мир, чтобы расправиться с нахальным имоитом. Но перед законами физики бессильны даже чудовища: свернувшийся клубком Гравлик катился всё быстрее и быстрее. Огромный монстр же потихоньку начал уставать.

«Только бы не застрять где-нибудь, – лихорадочно думал про себя имоит. – Только бы за корень какой не зацепиться». Шуршала трава, осыпалась земля, сзади тяжеловесно топал шестирог. И тут внезапно сквозь шум юный землекоп услышал знакомый голос.

– Гравлик, я тут, наверху. Бегу по веткам. Там скала впереди, большая. Тебе нужно будет в сторону повернуть. Я скажу, жди. И... Сейчас!

Повинуясь команде, имоит накренил ось вращения, и бронированный мяч, подпрыгнув, покатился влево. Преследующий же Гравлика монстр с грохотом врезался головой в скалу, круша своей тяжёлой рогатой головой тысячелетний камень, словно сахарный замок. Грохот, треск, клубы пыли, поднимающиеся в небеса... Подобно переспелому арбузу, скала продольно разломилась пополам. И одна из многотонных половин, тяжело ухнув, накрыла собой шестирога.

– Гравлик, слава деревьям! – радостно закричала Мису, раскачиваясь на ветвях. – Мы победили!

* * *

– Ну, о чём вам сегодня рассказать, дети? Какую историю хотели бы вы услышать?

Старик-имоит, древний настолько, что панцирь его местами порос лишайником, кряхтя, опустился на подушку из мха и прислонился бронированной спиной к каменной стене пещеры. Маленькие авоанцы и имоиты, расположившиеся полукругом вокруг наставника, загалдели:

– Дедушка Брамо, расскажи про Первый День! Расскажи, пожалуйста...

– Дети, я же вам уже не раз о нём рассказывал. Может, про что-нибудь другое? – улыбнулся старик, глядя в полумрак пещеры слепыми глазами. – Про могучего борца, что не боялся никого, или про меткого лучника, что попал стрелой в звезду на небе.

– Не... Ну, дедушка... – заныли на все лады дети. – Про Первый День, ну пожалуйста...

– Ладно, ладно, не скулите! – шутливо-сердито нахмурил брови наставник. – Расскажу. Случилось это очень давно, во времена, когда я был таким же маленьким и глупым, как вы. Моё родное племя Имо готовилось славить Высшего и Разумного, имя которого тогда было Нимага. Мы все, даже самые маленькие, собрались в пещере вокруг изваяния Разумного, когда раздался гром. Жуткий гром, оглушительный. Сверху посыпались камни, много камней. Взрослые закрывали собой детей...

Старик ненадолго замолчал и, насколько мог незаметно, смахнул набежавшую непрошенную слезу. Но маленькие слушатели даже не заметили этого. Они все, и авоанцы, и имоиты, сидели, раскрыв рот и целиком превратившись в слух.

– Каменное небо раскололось над головой. Ослепительный солнечный свет хлынул в подземелье. Мы все бросились бежать, пытаясь попасть в один из боковых ходов, по которому пришли в зал поклонения Высшему и Разумному Нимаге. А потом каменный дождь прекратился. И мы с изумлением и страхом обнаружили, что в зале уже не одни. Среди нас были авоанцы, которые упали сверху вместе с камнями и чудом остались живы... Наши бывшие враги были так же растеряны, как и мы. Но у них было то, чего не было у нас – зрение.

«Не может быть! – воскликнул один из авоанцев, почтенный старейшина. – Я не верю... Не верю!» Огромный идол, возвышавшийся посреди бывшего зала поклонения, был куда больше, чем мы полагали. И у идола было два лика. Один, привычный нам, – лик Нимаги, Высшего и Разумного. Второй же, расположенный много выше...

«Агамин, Великий Агамин! – голосили авоанцы на все лады так громко, что у нас, привычных к тишине имоитов, звенело в ушах. – У Агамина два лица».

И в тот миг все мы, и зрячие, и слепые, и верхолазы, и землекопы, осознали, что Высший и Разумный – един. Просто говорит он с племенами по-разному. Когда обращается к Аво, они видят его верхний лик, когда говорит с Имо – лик нижний. Но слова, по сути, одни и те же! И Высший и Разумный – один!

– Дедушка... – осторожно перебила рассказчика малышка-авоанка. – А Мису и Гравлик, почему они потом не стали мужем и женой?

Мальчишки, имоит и авоанец, сидевшие неподалёку от юной мечтательницы, противно захихикали.

– Понимаешь, Иту, – наставник снова нахмурил брови, на сей раз – не шутливо, и хихиканье тут же прекратилось. – Понимаешь, Иту... – повторил старик, обращаясь к маленькой авоанке. – Их дружба, она была больше, чем любовь. Мису и Гравлик абсолютно верили друг другу. И – друг в друга. Они повзрослели, возглавили свои племена. А потом, со временем, и родилось единое, великое племя – Авоимо.

– А дальше? – нетерпеливо спросила неугомонная Иту. – Что же было дальше?

– Дальше... – на мгновение старик задумался. – Дальше прошли годы. Долгие годы. Такие долгие, что вы пока даже вообразить не сможете. Мису и Гравлик постарели. Но их детская дружба не растворилась в круговерти лет, а наоборот – стала крепче. Простые аво и имо видели это. И сами, вторя вождям, стали больше общаться между собой. Аво учили своих новых друзей понимать язык деревьев и цветов, разбираться в плодах и ягодах. Учили их карабкаться по стволам и веткам. Имо снабжали аво различными минералами, кусками металлических руд. Вскоре на стрелах луков древолазов аво появились железные наконечники. На закате жизни Мису и Гравлика, Первых Вождей, как их будут называть, случилось событие, ставшее поворотным для всех имо и аво. Молодой землекоп имо, влюбившись в очаровательную юную аво, предложил ей стать его женой.

– Значит, любовь всё же была, – тихонько проговорила Иту с исключительным удовлетворением в голосе. – Хоть и не у Мису с Гравликом.

– Дедушка! – окликнул старика один из двух смешливых мальчишек, маленький имоит. – А когда мы сможем посмотреть на статую Высшего и Разумного?

– Завтра, как и обещал, – ответил старик. – Шуметь и шалить – запрещаю. Вопросы – можно. Кстати, дети, обязательно обратите внимание на шесть рогов, что торчат из земли у подножия статуи. Это бивни того самого шестирога, что преследовал юных Мису и Гравлика, чтобы убить. Но вместо того – невольно пролил свет правды на веру двух племён. Скалу, придавившую зверя, подняли. Бивни достали из гниющей плоти, почистили, отшлифовали и покрыли резьбой. А потом – воткнули в пол у подножия изваяния Высшего и Разумного, отдав честь глупому, злому чудовищу, которому имоиты и авоанцы будут благодарны до скончания времён. Сложно устроен этот мир, дети. Не сбежали бы Мису и Гравлик от взрослых, не пошли бы на тот ягодник, не погнался бы за ними шестирог... Возможно, и не было славного племени Авоимо!

«А что же дальше?» – спросите уже вы, дорогие читатели. А дальше – потекли века, а за ними – тысячелетия. Одно за другим. Одно за другим. Нет уже давно и в помине славного народа Авоимо, родившегося от союза двух племён. Народа многочисленного и подлинно великого. Кости последних авоимо давно покоятся в земле. А огромные каменные города, плоды фантазии и огромного труда зодчих народа Авоимо, превратились в руины. Но легенды об этом славном народе и теперь путешествуют по миру. Нет места, где не слышали этих легенд. В ближнем космосе, в дальнем. На обитаемых планетах. На космических станциях. Даже на тех, что дрейфуют в холодной вечности очень далеко от планеты Гала и от созвездия Козерога.

Странный зверёк долгопят

Случилась эта странная, загадочная история давно, в середине девяностых годов двадцатого века. Жил-поживал да добра наживал в областном центре Малинине преуспевающий бизнесмен Владимир Евдохин. Впрочем, Владимиром, несмотря на вполне солидный сорокалетний возраст его называли крайне редко. Друзья Евдохина, все сплошь тоже преуспевающие бизнесмены, по старой привычке звали его исключительно Вованом. Дела у Вована привычно и по накатанной шли в гору, но в последнее время его съедала смертная скука. Надоели сауны, надоели девицы разной степени лёгкости поведения. Надоели Турция и Египет. Испания и та успела изрядно надоесть! Надоел дорогой алкоголь, да и дешёвый, напоминающий о годах молодых, голодных, но весёлых, уже не грел душу. И вот, как-то глядя по одному из кабельных каналов программу «Шик-блеск. Специально для новых русских», Владимир Евдохин услыхал о новой моде: содержание дома редких экзотических животных. Призадумался Вова... Надо сказать, многие правильные пацаны уже давно завели дома что-то такое-разэтакое, чего и в зоопарке не каждом увидишь. Санёк-Ниссанчик купил себе удава. Удав этот ползает взад-вперёд по его стометровой хате, гостей пугает. Гости – в панике, Саньку – радость. Башка на вилле своей зебру завёл. К слову сказать, на вилле у него можно не только зебру, но и слона спокойно разместить. Это и понятно: Башка – человек серьёзный, два коньячных заводика где-то на югах. Круче же всех Гиви-грузин себе зверюгу приобрёл! У него дома шимпанзе живёт. Реальный шимпанзе, в натуре! Волосатый весь, сволочь, глаза – маленькие и злющие. Короче, вылитый Гиви! Сходство это, понятное дело, сразу все пацаны заметили, кого Гиви своего дикого обезьяна смотреть приглашал, но никто вслух не сказал. Уж очень нервный он парень, Гиви-грузин, горячий.

Пораскинул Вован мозгами и решил завести зверя смирного, маленького, но очень редкого. Чтобы подобной животины не было ни у кого из его знакомых и даже – знакомых его знакомых. Так и описал желаемое торговцу редкими экзотическими животными с «чёрного рынка». Барыга, тоже пораскинув мозгами, спустя некоторое время доставил ему долгопята: странного маленького зверька с огромными глазами, длинным хвостом и руками, будто у человека. Прямиком из Юго-Восточной Азии. Вовану так понравился смешной, немного нелепый с виду зверёк, что он заплатил торговцу даже сверх запрошенной суммы, и тот, весьма довольный, удалился. Что-то в облике экзотической зверюшки показалось Вове очень знакомым, просто – до боли. И было это что-то родом из очень далёкого прошлого. Не сразу, но Вован вспомнил: долгопят напоминал его соседа по парте, Веню Крупицина. Такие же тонкие ручонки-ножонки. А огромные глаза – на Венькины очки похожи.

– Похож, реально похож! – скалил крепкие, белые зубы Вова. – Ну тогда и над погонялом мозг особо долго плющить не надо: будешь ты, дурик глазастый, Венькой!

Евдохина посадили к Вене в пятом классе: в порядке педагогического эксперимента. Классная руководительница надеялась, что отличник Крупицин будет положительно влиять на своего одноклассника-двоечника. С того самого момента в жизни Крупицина начались чёрные дни. Евдохин был мальчиком физически крепким, но малоизобретательным. Посему он издевался над физически слабым, чудаковатым Веней, которого сразу переименовал в Веника, просто и обыкновенно. Безо всяких там «интеллигентских заумностей», как выражался Вовин батя, электрик с пятнадцатилетним стажем, а в прошлом – армейский прапорщик. Для начала Евдохин поставил соседа перед фактом, что ему, Вове, принадлежит теперь ровно две трети территории парты. У него, Вовы, плечи шире. И сам он – больше. Потому это будет справедливо. Когда Веник попытался что-то возразить, сразу получил чувствительный тычок кулаком в бок. Затем Евдохин сообщил Крупицину, что тот теперь должен будет делиться с ним в столовой. Нет, не всей едой, конечно! Только самым вкусным: сардельками, булочками. Почему? А всё потому же: Вова – он больше, сильнее. А сильному и большому человеку нужно больше еды. Что же касается помощи в учёбе, о которой говорила учительница, тут и разговора нет: придётся, Веник, помогать товарищу. Ему. Вове то есть. Как? Делать за него домашние задания и давать списывать. Веник было открыл рот, чтобы попытаться объяснить соседу, что тот не совсем прав, но получил второй тычок кулаком, вдвое сильнее предыдущего, и замолчал, стиснув зубы от боли, чтобы не заплакать.

В шестом классе Евдохин проволок Веню за шиворот на потеху «уважаемой публике» по всему классу.

– Коль ты Веник, буду тобой полы подметать, – громко и нарочито пискляво, словно рыжий клоун в цирке, кричал Вова. – А станешь сильно дрыгаться, я тобой и в тубзике пол подмету, понял? – добавил он, понизив голос.

Крупицин отчаянно пытался вырваться из могучих лап сына прапорщика и электрика, но тщетно. Очки с толстыми стёклами, похожие немного на пароходные иллюминаторы, слетели с лица мальчика и упали на пол. Вован, словно бы случайно, наступил на них. Раздался треск ломающихся стёкол и дужек.

– Ой! – притворно удивился Вова. – Я, кажись, твои перископы поломал. Ну, извини, Веник, я не нарочно. Бывает. Ты же на меня не обижаешься, а, Веник?

Веня молчал. Сидя на полу, он собирал в ладонь обломки сломанных очков.

В седьмом классе Веня, набравшись смелости, наотрез отказался делать за Евдохина контрольную по физике, за что тут же получил жестокий удар под дых. Дело было на перемене. Учителя в классе не было. Одноклассники, что остались в кабинете, чтобы подготовиться к уроку, повскакивали со своих мест. Двое или трое прибежали из коридора. Ребята обступили Веню, который сидел на корточках в проходе между партами и, держась за живот, хватал ртом воздух. По лицу Вени двумя ручейками текли слёзы. Кто-то из мальчишек смеялся, показывая на нелепо скорчившегося на полу слабака Веника пальцем. Кто-то просто таращился, словно в цирке. Девочки жалели Крупицина и предлагали позвать учителя или медсестру.

Потом Веню всё же отправили к врачу, и он попал в больницу на долгие две недели. Вован очень жалел о своей несдержанности: за время отсутствия соседа по парте его успеваемость сильно упала, и он вновь скатился на двойки. Пока Крупицин лежал в больнице, в школу приходила его мама: худенькая, хрупкая женщина в очках. Почти одновременно с ней в школу явился отец Вована. Оба родителя вместе зашли в кабинет директора. Битый час из-за закрытой двери доносился приглушённый хор голосов. Чаще других было слышно голос Евдохинастаршего: грубый, громкий, хрипловатый.

– Мужик должен быть мужиком! – гремел, словно гром в ясном небе, бывший прапорщик. – А не девкой красной. Ну подрались пацаны... Чего из-за ерунды шум поднимать?

Иногда, когда Евдохин-старший замолкал, видимо, чтобы перевести дух, можно было расслышать и тихий голос мамы Вени Крупицина.

– Вы не правы... Поймите, у моего сына больная печень...

– Больной должен лечиться! – переведя дух, продолжал гнуть свою линию отец Вована. – Пусть дома сидит, если такой хрупкий! Тут школа для нормальных детей, а не для больных!

Так и не придя к единому мнению, родители покинули кабинет директора. Первым вышел багровый, пышущий жаром, будто вулкан, Евдохин-старший, а за ним – смертельно бледная мама Вени Крупицина с мокрыми от слёз глазами. Через несколько дней Веня вернулся в школу. Его пересадили за другую парту. Педагогический эксперимент был завершён.

После восьмого класса Евдохин ушёл из школы, чтобы продолжить обучение в ПТУ № 2. А Веня, закончив десятый класс, успешно сдал вступительные экзамены в университет, на математический факультет. После вуза Вениамин Крупицин поступил в аспирантуру. Евдохин же, отслужив в армии, занялся бизнесом: гонял машины из Германии, торговал водкой, лесом. Дела у Вована ладились, он весьма преуспел, как говорили тогда – поднялся. Построил огромный коттедж за городом, обзавёлся «мерседесом» популярного в среде деловых и солидных цвета «мокрый асфальт» и женой-фотомоделью баскетбольного роста. С женой Вован потом расстался, а вот «мерседес» и коттедж – остались. Долгое время Владимир Евдохин проживал в большущем пустом доме один. Теперь же компанию ему будет составлять редкий зверь из джунглей далёкого острова Калимантана – долгопят.

Зверёк оказался покладистым: давал себя погладить, не кусался, охотно брал из рук своё любимое лакомство – крупных тропических тараканов – и поедал их с аппетитным хрустом, словно живые сухари. Евдохин не мог нарадоваться на питомца. Приезжая вечером с работы, наблюдал, как он вылезает, потягиваясь, из своего домика и прытко носится по клетке. Этот спектакль мог продолжаться долгие часы: благо долгопят – зверёк ночной.

А неделю спустя с Вованом стали происходить странные вещи. Он часами ворочался в постели, никак не мог уснуть. А уснув – мучился кошмарами. Как-то проснувшись среди ночи, Евдохин включил ночник и увидел, что долгопят, сидя на полу клетки, не мигая, смотрит на него своими огромными глазами. Бизнесмену даже показалось, что глаза зверька светятся в темноте, будто два фонаря. Под гипнотическим взглядом животного Вован оцепенел, как муха на холоде. Оно был словно здесь и не здесь. Время перестало существовать. Будто кто-то остановил время. Сколько именно он пребывал в этом пограничном состоянии, Евдохин не знал. Помнил лишь, что слышал очень странные звуки. Звенели цикады, заливались на все лады лягушки. А ещё – удары: гулкие, ритмичные, словно туземный шаман бил в бубен под сводами древних деревьев. Затем диковинная какофония стихла так же неожиданно, как и возникла, и Вован обнаружил себя в своей комнате, валяющимся на кровати поверх одеяла, в распахнутом махровом халате и трусах «Кельвин Кляйн» смелого ядовито-розового цвета. Вове стало по-настоящему страшно. Он встал, запахнул халат, пошёл на кухню, не закусывая, в четыре приёма осушил бутылку виски... После, вернувшись в комнату, коммерсант рухнул в постель и мгновенно заснул мёртвым сном. Днём, проснувшись со страшной головной болью, Вова не поехал в офис, а весь день провалялся в кровати. На следующую ночь повторилась та же странная галлюцинация. Но к звукам шаманского бубна теперь присоединился потусторонний, жуткий хор: словно злобные колдуны и колдуньи, собравшись на шабаш, голосили вокруг костра. Вскочив с постели в холодном поту, Вован в ужасе бросился на кухню, спотыкаясь и теряя на ходу любимые домашние тапочки с рисунком в виде маленьких эмблем фирмы «Мерседес». Вытащив из холодильника ледяную бутылку водки, Вован осушил её в три приёма прямо из «горла». Потом повторилась вчерашняя история: мертвецкий сон, головная боль и прочее. Бизнесмену отчаянно хотелось свернуть ненавистному долгопяту шею. Но останавливала весьма солидная сумма, заплаченная торговцу за эту заморскую пучеглазую гадость. А потом... Вован поймал себя на мысли, что боится долгопята. Он, Вован! Бывший боксёр и уличный задира, который никого и никогда не боялся, страшился маленькой зверушки. Сказать кому – не поверят!

Третья ночь была самой страшной: на сей раз несчастный бизнесмен слышал не только звуки. Перед его глазами вставали картины, зыбкие, полупрозрачные, будто дым. Казалось, посильнее дунешь на них – растают, рассыплются на мелкие кусочки. Но Вован не мог дунуть. Он даже дышать как следует не мог. Коммерсант распластался на кровати, раскинув руки и ноги, и не мог пошевелиться. Словно кто-то, решив зло пошутить, пришил его заживо к матрасу суровыми нитками. Вован лежал и чувствовал, как по телу струится холодный пот. А прямо над его выпуклым, круглым, будто арбуз, волосатым животом плясали странные тени. Вначале Вова видел только деревья. Огромные, похожие на сказочных великанов, густо обвитые толстыми, гибкими лианами. По деревьям скакали обезьяны, раскачивая ветви и осыпая вниз листву. Невидимая птица истошно кричала поблизости, будто человек хохотал. Причём – не просто человек, а безумец, мучимый внутренними демонами, жуткими и безжалостными. Потом Вован увидел среди деревьев высокую фигуру. Незнакомец приближался. Он был с ног до головы закутан в нечто вроде длинного плаща. Незнакомец, по сути, даже не шёл, а плыл невысоко над землёй, словно столб густого дыма от лесного костра, в который кинули охапку свежих листьев. У Вована даже запершило в горле и защипало в носу. Когда фигура приблизилась настолько, что Евдохин мог рассмотреть складки на зеленовато-серой хламиде, произошло нечто совершенно ужасное. Незнакомец поднял костлявые руки и сбросил с головы капюшон. Под ним вместо человеческой головы был голый обезьяний череп, с крупными оскаленными зубами и мощными надбровными дугами, матово поблёскивающий в лунном свете. Иссохшая, покрытая серой шерстью кожа на черепе сохранилась лишь местами и свисала небрежными клочьями. Из глазниц существа постоянно сочилась кровь пополам с гноем, оставляя на кости широкие тёмные дорожки. Лесное страшилище будто бы рыдало в два ручья обильными покаянными слезами, сожалея то ли о своих, то ли о чужих дурных, злых поступках. В пустых глазницах же... Нет, этого просто не может быть! В пустых глазницах чудовища бизнесмен увидел картины собственной жизни. Короткие, словно клипы или отрывки фильма. И, судя по картинам этим, жизнь Вован прожил не самую достойную. Вот он, состоявшийся уже делец, вышвыривает на улицу своего однокашника, с кем вместе начинали бизнес. Вот – прилюдно унижает свою бывшую жену. А вот – одиннадцатилетний Вова измывается над худым и болезненным мальчиком в очках, своим соседом по парте Веней Крупициным. И ещё картины, ещё...

– Не надо... – промычал Вован, с трудом разомкнув челюсти. – Я всё понял...

И тут же зыбкие тени растаяли. А Вован уснул сладким, спокойным сном ребёнка. Задремал и долгопят, забравшись в свой домик, свернувшись калачиком и накрывшись хвостом.

Наутро, быстро одевшись и залпом выпив чашку крепчайшего кофе, Вован запрыгнул в «мерседес» и поехал прямиком в старый центр города, на улицу Пушкина. На ней располагался НИИ, в котором уже более десяти лет трудился старшим научным сотрудником Вениамин Крупицин. Вова узнал о том, где работает Крупицин, совершенно случайно. Пару лет назад у Евдохина случился скоротечный романчик с бывшей одноклассницей Наташкой Гудковой, особой в равной мере как раскомплексованной, так и недалёкой. Гудкова и рассказала своему «сладкому котику», что видела как-то очкастого Веника около НИИ на Пушкина...

А вот и тот самый институт... Евдохин наскоро припарковался и с невероятной для его телосложения скоростью взлетел вверх по лестнице, рванул на себя тяжёлую, дубовую дверь с медной ручкой.

Вахтёр внизу решительно не хотел пускать в институт бритого наголо субъекта в малиновом пиджаке, с болтающейся на бычьей шее золотой цепочкой в палец толщиной.

– Пропуск! – рыкнул на коммерсанта из своей будки вахтёр. – Нету? Тогда – не пущу! Не положено!

Вахтёр, видимо, был «из бывших»: не по годам крепкий и жилистый, с военной выправкой и пролетарским классовым самосознанием в глазах.

– Батя! – взмолился Вован. – Но я ж по-нормальному тебя прошу, по-человечески. Не быкую тут перед тобой. Пропусти, бать!

Ошарашенный старик, менее всего ожидавший от бритого жлоба таких жалостных речей, дрогнул.

– Ладно уж, проходи... сынок! – проскрипел дед и дал Вове пройти.

Поднявшись на третий этаж, Евдохин не без труда отыскал комнату номер 313 и, набрав полные лёгкие воздуха, распахнул дверь. Вениамин, столь же худой, как и много лет назад, с сединой в волосах, с глубокими морщинами на лбу, посмотрел на бизнесмена поверх очков. Внимательно и, как показалось Вове, без особого удивления. Одет старший научный сотрудник Крупицин был в коричневый свитер с заплатами на рукавах и поношенные брюки, купленные, видимо, ещё в восьмидесятых.

– Здравствуй, Владимир... – вежливо поздоровался Веник Крупицин.

Они разговаривали долго и обо всём. Вова больше говорил, а Веня – слушал. Вован рассказал Вене и о бизнесе, и о неудачном браке, и о том, как решил завести дома экзотического зверя. А потом, вытирая пот с лысой головы носовым платком, шмыгая носом и смущённо глядя в пол, верзила-бизнесмен попросил у худощавого очкарика прощения. Даже слезу проронил, скупую, пацанскую... Вениамин вежливо выслушал бывшего одноклассника до конца, не перебивая, и, выдержав небольшую паузу, сказал, что извинения его – принимает. Прощаясь, Вован сунул в руки Вене небольшую картонную коробку.

– Что это? – удивился Крупицин.

– Не боись. Не бомба! – успокоил Евдохин Вениамина. – Долгопят. Зверёк такой. Ручной, не кусается, тараканов ест. Он с этого, с Калимантана. Это в Африке где-то.

– Калимантан – в Юго-Восточной Азии! – поправил бывший отличник бывшего двоечника.

– Да один хрен! – поморщился Вован. – Ты, короче, возьми его себе, Вень! А не понравится – продай. Штуку зелени поднимешь, не меньше. Это тебе, считай, моральная компенсация будет за школьные годы совместные. Ладно, бывай!

Пожав Вене руку, Вова ушёл.

Крупицин аккуратно положил коробку на стол, прошёлся по кабинету взад-вперёд. Затем поднял трубку телефона и быстро набрал знакомый номер.

– Алло, Костя! Это я.

– Здорово, Вениамин! Как дела? – спросил бодрый мужской голос на другом конце провода.

– Дела – нормально. Костя, твоя схема сработала. Не понимаю как, но сработала.

– Поздравляю. Классно, что сработала. Он приходил?

– Приходил. И долгопята принёс. Могу завезти тебе в любое удобное время.

– Это сейчас не к спеху. Видишь ли... Переплелось всё в этой истории, совпало. Странно совпало. Торгаша этого, живодёра, который таскал через границу редких животных, наша служба уже давно «пасла». Что он повезёт из Азии долгопята – знали давно. Решили его на этом брать. А когда взяли, торгаш раскололся, для кого именно вёз этого редкого ночного примата. Я как услышал – Владимир Евдохин, бизнесмен, сразу вспомнил наш давнишний разговор на рыбалке. Ты ещё тогда сказал, что детские обиды сидят в нас всю жизнь, словно раскалённые гвозди, и жгут живую плоть изнутри. И я тебе пообещал, что Вован твой когда-нибудь пожалеет обо всём и даже попросит у тебя прощения.

– Ну да! Ты пошутил ещё, что если вы во время рейда изымете, скажем, королевскую кобру, то она совершенно случайно может заползти в коттедж к Вовану. И он, вися на люстре, с полными штанами неожиданности, вспомнит, какой сволочью когда-то был, и покается с перепугу. Но мало ли разного говорится на рыбалке, Кость? Особенно – под лёгкую закуску! А вот когда мне на днях лаборантка Анечка короткую записку от тебя передала: «Вован обзавёлся редким зверьком – долгопятом», вспомнил я наш разговор на реке Тишинке и понял, что не шутил ты тогда вовсе. Только я двух вещей понять не могу.

– Это каких ещё?

– Ну, во-первых, что такого в этой зверюшке? Маленькая, слабая, смешная даже. Почему Евдохин так испугался?

– Понимаешь, Вень, долгопяты – зверьки не совсем обычные. На Калимантане племя живёт, а-поо. Маленькое племя, первобытное. Живут они в самом сердце острова, в непроходимом лесу. Охотятся на птиц и лягушек, собирают коренья. Племя это, кстати, обнаружили всего лет десять назад, совершенно случайно. Группа учёных-орнитологов вышла тогда прямиком на их деревню, которая, естественно, не обозначена ни на каких картах. Так вот, для народа а-поо долгопяты – священные животные, объект поклонения. Шаманы используют их в языческих ритуалах. Люди племени а-поо считают, что взгляд долгопята обладает некой непостижимой силой, освобождающей самые потаённые страхи и переживания человека. Но чтобы эта сила подействовала, необходимо, чтобы человек либо спал, либо находился в трансе, в который шаман вводит своего «клиента» особыми заговорами, похожими на заунывные песни, и ритмичным постукиванием в ритуальный бубен. Долгопят, что оказался у твоего одноклассника, когда-то принадлежал Великому шаману О-шаа, и тоже, естественно, использовался им в различных магических ритуалах. Якобы часть силы шамана передалась каким-то образом долгопяту. Это, конечно, всё дремучий мистицизм, но... Так ли много мы знаем о странном мире в котором живём, если разобраться?

– Немного. Соглашусь с тобой и как математик, и просто как человек. Да, ещё: мне Евдохин сказал, что с торговцем редкими животными лично встречался. Мол, он сам к Вовану приехал и привёз долгопята. Вы что, торгаша этого завербовали?

– Ну зачем так сложно... Они же, твой лысый гопник и барыга с рынка, раньше никогда лично не встречались. Пришлось мне немного поработать. Проявить, так сказать, актёрские способности. Помнишь, я рассказывал, что в школе занимался в драмкружке? А то всё оперативная работа да писанина, скука смертная!

– Спасибо тебе, Костя! Огромное спасибо!

– Ладно, сочтёмся. Ты со своими киндерами в зоопарк идёшь в воскресенье?

– А как же? Обещал им уже. Конечно, иду!

– Ну и я своего Антоху тогда возьму на буксир, и мы к вам присоединимся. Не против?

– Будем только рады!

– И ещё – возьми с собой долгопята. Отдадим его в отдел ночных животных. Ведь свою задачу он уже выполнил.

Вован мчался по странно пустому загородному шоссе, нещадно погоняя своего «железного коня». Случившееся уже казалось Евдохину сном. Дурным, нелепым и каким-то детским. Скользкий, противный страх, что жил три дня в его сердце, выскользнул, будто уж из дырявой котомки. Вове было хорошо. Прекрасно ему было. Он снова был самим собой.

– Сегодня же в сауну! Смою с себя всё это дерьмо. А то что-то совсем плохой стал! Сомнения какие-то, раскаяния... Будто у тухлого, вшивого интеллигента, а не нормального пацана! В общем, отмоюсь как надо, до скрипа, а потом – с Машкой... Не, лучше с Наташкой... А, чего там – взять обеих: и Маху, и Натаху, а ещё, до кучи, Эллку-молдаванку цапануть! И – в номера...

Вован поймал себя на мысли, что ему очень хочется круто развернуть машину и помчаться туда, где совсем недавно он унижался перед этим, этим... Вова со злости громко выругался матом, невольно крутанул руль влево, отчего машина чуть не слетела с дороги в кювет. С трудом выровняв машину, Евдохин продолжил внутренний монолог: «Я как последний чмошник... унижался перед этим уродом очкастым! Перед глистой этой учёной! Я!!! Нет, такое так просто оставлять нельзя... Надо вернуться. А то, в натуре, сам себя уважать перестану».

Вован представил, как зайдёт в холл и для начала отоварит как следует того старпёра – вахтёра. Чтоб знал в следующий раз, холуй поганый, как серьёзных людей правильно встречать надо. Неторопливо поднимется наверх, ударом ноги откроет дверь в каморку Веника и заставит его, поганца, вспомнить детство золотое! Возьмёт за шкварник и протащит, как кота помойного, по всем коридорам института ихнего. А то там, поди, полы редко подметают! Нет, этого мало, пожалуй... Вован заставит его себе ботинки языком чистить! И шнурки зубами завязывать! Да чтоб аккуратно, бантиком. А потом...

Вдруг Вова почувствовал, что по левому плечу у него кто-то ползёт. Крошечные холодные лапки коснулись его шеи. Вован, вспотев от страха, осторожно покосился влево. На его могучем плече, тараща огромные глазища, сидел долгопят.

– Твою мать! – взвизгнул Вова.

Коммерсант попытался стряхнуть с себя заморскую тварь, но – тщетно: долгопят только крепче уцепился за одежду, пронзительно заверещал и оскалил крошечные зубки. Пытаясь избавиться от назойливого зверька, Вован совершенно перестал следить за дорогой. Когда же, отодрав наконец от себя долгопята, поглядел вперёд, то застучал зубами от страха так, что прикусил язык. Посередине дороги стояло жуткое пугало из его ночного кошмара, в зеленовато-сером плаще с капюшоном. Вова ударил по тормозам. Незнакомец медленно пошёл к машине. Снова, как и во сне, Евдохину показалось, что существо не идёт, а будто плывёт над землёй. Обливаясь холодным потом, Вован лихорадочно соображал, что лучше: попытаться раздавить жуткое создание машиной или удрать, дав задний ход. Приблизившись к евдохинскому «мерсу» чуть ли не вплотную, незнакомец медленно поднял костлявые руки и сбросил с головы капюшон. Вова длинно, протяжно икнул и чрезвычайно громко испортил воздух, как после трёх бутылок шампанского «Вдова Клико» натощак. У чудища было лицо Веника Крупицина, только – неестественного, синевато-белого цвета, будто у покойника. Вместо глаз зияли чёрные провалы. Взревев, будто бык, почуявший скотобойню, Вова рванул с места так, что новые фирменные покрышки едва не задымились. Вначале Евдохин резко сдал назад, а потом погнал своего «железного мерина» вперёд, норовя в крутом вираже объехать жуткое препятствие, но – не справился с управлением. Машина с силой врезалась в дорожное ограждение, сминая бампер, будто фольгу от шоколадки. Вова, подобно большому и тяжёлому снаряду, вылетел через лобовое стекло, пробив его головой. Бесформенным мешком покатился он в кювет и, плюхнувшись в придорожную грязь, остался лежать там, среди битых бутылок, обрывков старых газет и прочего хлама. Большой, несуразный, раздутый, будто бурдюк. Существо ещё какое-то время стояло на дороге, глядя пустыми глазницами туда, где лежало в грязи то, что ещё недавно было удачливым бизнесменом. Лицо призрака уже ничем не напоминало Венино. Это была жуткая обезьянья маска: лысый череп с крупными жёлтыми зубами и мощными надбровными дугами, матово поблёскивающий на солнце. Ошмётки сухой, покрытой серой шерстью кожи шуршали на ветру. Тёмная мерзость сочилась из глазниц. Послышался тихий писк. Долгопят, слегка прихрамывая, подбежал к ожившему воплощению вовановских кошмаров и, ловко цепляясь за складки балахона, вскарабкался к нему на плечо. Создание погладило зверька костлявой рукой, взглянуло в последний раз на лежащее в грязи тело бизнесмена Евдохина и медленно растаяло в воздухе, унося странного зверька долгопята в таинственный, зыбкий мир духов.

Лесной дух и Новый Год

Зимняя стужа сковала лес. Застыли, по колено в снегу, великаны-деревья. Застыл воздух, готовый, кажется, зазвенеть от малейшего ветерка, будто хрусталь, и осыпаться вниз в один миг миллионами прозрачных осколков. Застыли полуночные звезды и рогатый месяц на тёмном небосклоне. Застыл, пленённый холодом, в каких-то двух шагах от нового года, весь мир...

– Фо-о-ор-р-рх! – Иссиня-чёрный, будто сама ночь, тетерев взмыл ракетой, взорвав изнутри глубокий сугроб, в белоснежных недрах которого ночевал, скрываясь от безжалостной стужи и недобрых, жадных глаз ночных охотников. Взлетел, казалось, к самым звёздам, но потом, будто одумавшись, вернулся и опустился на верхушку высокой березы, одиноко белеющей посреди густого, мрачноватого ельника.

– Чуфырк! – буркнул старый косач неодобрительно и поглядел вниз. Лисица, одетая по последней лесной моде в пышную шубу, остановилась на мгновение возле развороченной снежной постели, ещё хранившей вкусный птичий запах. Понюхав снег, лиса, даже не взглянув на тетерева, потрусила дальше, оставляя за собой ровную цепочку аккуратных следов. Казалось, будто Патрикеевна и не охотится вовсе, а просто прогуливается перед сном.

– Чуфырк! – ещё раз произнёс тетерев, когда рыжий хвост в последний раз мелькнул среди ёлок в тусклом лунном свете. Произнёс громко, с достоинством. И даже – с каким-то вызовом.

– У-у-у... Разбудили, дурачьё лесное, неприкаянное! – хриплый, зычный голос, родившийся, кажется, в самых недрах древней, замшелой суковатой сосны, стоящей особняком на маленькой полянке, серым волком промчался по лесу, чёрным вороном поднялся над деревьями, сотню сотен раз отразился от стволов всех деревьев. Тетерев, покрутив встревоженно головой, недолго думая, нырнул, сложив крылья, вниз. От греха, как говорится. В тот же самый сугроб, из которого изгнала его лиса.

– Э-хе-хе... И не заснуть ведь теперь... – добавил тот же голос. Уже гораздо тише. В глубине толстого древесного ствола послышалось кряхтение, затем – какая-то возня, царапание. Из большого дупла выглянула взъерошенная голова. Добродушное лицо, покрытое сеткой глубоких морщин, большие глаза, мудрые и меж тем – совершенно детские. Длинные пушистые уши вполне подошли бы лосю или оленю, а рыжая бородка клинышком – иному профессору. Странное создание, жмурясь от удовольствия, сделало глубокий вдох, набрав полную грудь морозного, чистого воздуха. Затем с присвистом выдохнуло и принялось выбираться из дупла, хватаясь за мёрзлую кору цепкими, напоминающими обезьяньи, лапами. Не без труда вытащив наконец из деревянного убежища своё довольно упитанное тело, покрытое густым тёмно-серым мехом, существо соскользнуло по стволу вниз. Выбравшись из сугроба, обитатель дупла по-собачьи отряхнулся, встал на задние ноги, выпрямившись во весь рост, и зашагал по лесу, помахивая длинным лохматым хвостом. Проходя мимо кузницы дятла, остановился, поглядел, много ли шишек оприходовал за день неутомимый пернатый трудяга. У зарослей маленьких ёлочек тоже постоял немного, раскачиваясь из стороны в сторону и тихонько насвистывая. В гуще колючих зелёных ветвей устроилась на ночлег целая стайка желтоголовых корольков. Крошечные птички, что весь день сновали то тут, то сям по лесным опушкам, среди деревьев, теперь крепко спали, уютно прижавшись друг к другу.

– Фьють... – ответила сквозь сон лохматому и хвостатому чуду-юду одна из птичек.

– Спят мои малыши... – пробормотал житель дупла и зашагал дальше, направляясь прямиком к границе леса. Шёл он долго, не менее часа, в низинах медленнее, утопая по пояс в снегу, небольшие же горушки и песчаные косы преодолевал почти бегом. Дойдя до опушки, обитатель дупла остановился. Вдалеке, за полем, блестели огни города. Странные огни, манящие и отталкивающие одновременно.

Аука жил в этом лесу очень давно. Много раз весёлые молодые ветра играли свою радостную песнь на дудке весны, а грустные осенние – перебирали струны арфы дождей и листопадов. Аука – добрый дух, страж леса, охранитель птичьих гнёзд, защитник маленьких зайчат и бельчат, гроза короедов и прочих вредителей. Добрый проводник в лесу для заблудившихся детишек. Жуткий призрак для алчных охотников и тех, кто в развесёлой компании (да под огненную воду) любит пожечь костры на полянах.

Мало, очень мало осталось подобных существ в наши дни. Повымерли все. Сиротами стоят леса. Без должной заботы гниют на корню. А реки быстрые, что раньше чисты были, аки слеза, ряской затянуло, тиной вонючей запрудило. Сиротой горе мыкает весь живой мир. А когда плохо миру живому, разве может быть в нем хорошо людям-человекам?

Аука... А ведь когда-то у него было другое имя. Человеческое. И совсем иная жизнь. Он отчаянно хотел забыть и то имя, и ту жизнь. Но – не мог. Человек и лесной дух боролись в его диковинном теле. И, когда Ауке становилось совсем невмоготу, он приходил сюда, на опушку. Смотрел на огни далёкого города. Размышлял, вспоминал...

В былое время в городе, в самом его центре, на улице с вкусным названием Пироговая, жил человек. Звали его Никита. Очень обыкновенно. Как многих его ровесников вокруг. Удачлив он был необычайно. Молод был, богат. Любим... По крайней мере, так ему тогда казалось. Впрочем, об успешности в делах и о развлечениях Никита думал гораздо чаще, чем о какой-то там любви! Из развлечений всем прочим он предпочитал охоту. Никите нравилось в этом занятии всё: сборы, дорога и, конечно же, сама охота. Нравилось одним метким выстрелом свалить могучего лося или кабана. Или же – словно опрокинув небеса, уронить из голубой выси, бабахнув из ружья, птицу, прервав её гордый полёт.

А потом – всё изменилось. Однажды, под самый Новый год, случилось так, что Никита потерял все. Работу, вокруг которой вертелась колесом вся его жизнь. Женщину, которая готова была любить его вечно, но исключительно успешным, богатым и непринуждённо-весёлым. Что же делать с ним, павшим духом, без гроша в кармане и озлобленно-унылым, она попросту не знала. Да и знать не хотела. Улетучились, словно пар, многочисленные друзья-приятели. Были проданы «с молотка» машина, дом... Никита потерял всё! И тогда он отправился туда, где был по-настоящему счастлив. Ноги сами понесли его из города. Туда, где высились бесконечные сосны и ели. Понесли в лес. Никита плакал, обнимая деревья. Пил огромными глотками жгучую горечь из бутылки, что засунул в рюкзак, покидая город. Палил в воздух из ружья, из обоих стволов разом, словно салютуя над могилой павшего... себя. Павшего в неравном бою с реальностью. И в какой-то момент, сквозь стыдную жалость к себе, начала пробиваться другая жалость. Более честная. Исконная, как в детстве, когда до жарких, горючих слез жалко сбитую на дороге собаку. Жалость к тем пернатым и четвероногим, которых он убил. Походя, с улыбкой. И взвыл вчерашний охотник, и с треском разбил о сосновый ствол ставшее вдруг таким ненавистным ружьё. А потом вдруг почувствовал, будто мир переворачивается с ног на голову. Закружилось всё перед глазами. Никита рухнул на колени, на четвереньках пополз в чащу леса, в самый бурелом, будто пытаясь скрыться там от всего: от жутких проблем, от навалившегося вдруг чувства вины. Он полз и чувствовал безо всякого страха, скорее – с удивлением, как тело его покрывается длинной косматой шерстью. Полз, с наслаждением избавляясь от душащей, давящей и теперь – совершенно ненужной одежды. Человек уходил. Рождался Аука, лесной дух, удивительное существо, защитник леса. Наказание за боль и ужас смерти бесчисленных пернатых и четвероногих? Наказание, а может, напротив, спасение?

Аука набрал полную грудь студёного воздуха и посмотрел в небо, на зимние холодные звёзды.

– Ни-ки-та, – произнёс он по складам. – Ни-ки-та.

Нет, не нравилось ему его прежнее имя. Оно словно было всегда отдельно от него, человека, что имя это носил. Никак его не выражало. Никак не подчёркивало его отличия от других, ни в нраве, ни в облике. То ли дело – Аука...

– Аука! – сказал лесной дух громко. Сказал и улыбнулся. Широко-широко, во весь свой большой, губастый рот. Но вдруг улыбка сползла с физиономии Ауки, будто раскисшая карнавальная маска.

– А ведь сегодняшняя ночь не простая. Новогодняя ночь! – вспомнил вдруг лесной дух. Именно в такую ночь, новогоднюю, морозную, и сбежал он много лет назад из мира людей. Сбежал из мира, где всегда старался делать только то, что имело смысл, и где ничего, как понял позже, не имело смысла. Сбежал туда, где смог обрести смысл. Истинный, настоящий. Только... В этом чистом и свободном мире, наполненном смыслом до края, он был один. Совершенно. Нет, мир этот, конечно же, был живой. Рядом с Аукой жили самые разнообразные создания: птицы, звери. Он заботился о них, они любили своего защитника, были ему благодарны. И всё же тоска и чувство одиночества всё чаще посещали лесного духа. А сегодня Ауке, впервые за долгие годы, нестерпимо захотелось назад. К людям.

– Сегодня ведь не просто ночь, – бормотал лесной дух, – волшебная ночь, новогодняя! Ночь, когда возможно всё! Ночь, когда исполняются самые сокровенные желания... – И, немного помолчав, он добавил: – Хочу домой!

Аука сказал это так громко, что снежинки, словно конфетти, посыпались с кроны сосны, возле которой он стоял. Тот, кто когда-то звался Никитой, захотел увидеть свой дом, бывших друзей, что когда-то так легко и небрежно отвернулись от него. А более всего бывшему Никите захотелось увидеть её. Её, женщину, которая, как казалось Никите тогда, бесконечно давно, до всех обрушившихся разом на голову несчастий, любила его. Женщину, которую, как он понимает сейчас, когда-то любил сам. И Аука, опустившись на четвереньки, помчался, поднимая клубы снежной, искрящейся пыли. На четырёх ногах лесной дух бегал ещё быстрее, чем на двух. В неверном свете луны и звёзд его запросто можно было принять за какое-нибудь крупное лесное животное или за обычную собаку. Что весьма кстати, когда живёшь ты не в дальней тайге, а в пригородном лесу, где люди – обычные гости. Лесной дух мчался по лесу. Обжигающий, ледяной ветер свистел в ушах. Мелькали в полутьме стволы деревьев. Аука не думал о том, как когда-то близкие ему люди отнесутся к появлению перед ними косматого лесного чудища. В голове у него звенела одна радостная мысль: «Волшебная ночь, новогодняя! Ночь чудес! Вдруг мне повезёт? Вдруг я снова стану человеком?»

Добежав до городской окраины, Аука стал осторожнее. Он старался избегать освещённых улиц, прокладывая свой путь по самым тёмным дворам. В одном из таких дворов лесной страж столкнулся нос к носу с котом. Кот был белый, пушистый и невероятно раскормленный.

Видимо, хозяйка кота (Ауке подумалось отчего-то, что именно хозяйка, не хозяин) трепетно любила кису. Кот на секунду замер, тараща на Ауку свои зелёные, круглые, будто пуговицы, глаза, а затем стремительно унёсся во тьму, петляя среди сугробов, белых, как он сам. Судя по всему, изнеженное домашнее животное и понятия не имело о лесных духах, стражах... В общем, о тех, о ком в лесу известно последнему мышонку, кого с малолетства чтит все лесное зверьё. Аука постоял несколько секунд, задумчиво глядя вслед улепётывающему коту, а затем продолжил прерванный путь. Вот и её дом... Лесной дух без особого труда вскарабкался по стене, цепляясь за малейшие неровности, словно заправский альпинист, и осторожно заглянул в окно. Форточка была чуть приоткрыта, и чуткий Аука мог видеть всё, что происходит в комнате. Женщина лет пятидесяти сидела в кресле-качалке у самого окна и вязала. Дело спорилось. Спицы сверкали и тихо постукивали в её умелых руках. Вязала она, судя по всему, мужской свитер.

– Она... Это не может быть она! Скорее, это её мать. Нет, всё же... Она!!! Как такое возможно?! – Потрясённый Аука изо всех сил вцепился в карниз окна, чтобы не сорваться вниз. – Сколько же лет прошло?

В этот момент в комнату вошёл мужчина. Лесной страж не без труда узнал в этом грузном лысом человеке своего лучшего друга.

– Дорогая, когда мы будем ужинать? – спросил мужчина тоном обиженного ребёнка, которому никак не отдадут обещанную конфету.

Аука вдруг почувствовал... Нет, не гнев. И даже не обиду. Он почувствовал тепло к этим стареющим, немного неуклюжим людям, которые когда-то так много значили для него. Тепло и жалость. Аука осторожно спустился по стене вниз. Постоял во дворе, зачарованно глядя на освещённые окна. Он прощался с этим городом навсегда. Прощался с любовью, кусочек которой, он это точно знал, сохранит навсегда в глубине сердца. Глаза нестерпимо защипало, и Аука поднял руку, чтобы вытереть слёзы, такие непривычные и такие человеческие. Рука!!! Не грубая обезьянья лапа, а человеческая ладонь была перед его глазами. Лесной дух поднял вторую руку, с тем же изумлением посмотрел на неё. Провёл руками по лицу, по голове: шерсть сыпалась с него обильными клоками, будто во время весенней линьки. «Чудесная новогодняя ночь! Исполнение любых желаний! – пронеслось у него в голове. – Только вот как понять, чего ты по-настоящему желаешь?» Ему вдруг смертельно захотелось назад, в лес. Захотелось туда, где он по-настоящему счастлив. Аука опустился на четвереньки и помчался обратно вдвое быстрее прежнего. Он бежал, бежал... Пока не оказался возле своего старого дуплистого дерева. Аука сильно зажмурился, затем – осторожно раскрыл глаза и посмотрел на свои руки. Грубые обезьяньи лапы. Сильные и цепкие. Ими так удобно откапывать коренья, корешки. С такими лапами так удобно карабкаться по стволу его любимой старой сосны...

Прежде чем подняться к себе в «спальню», Аука поднял голову и посмотрел наверх.

– И звёзды у нас в лесу намного красивее, чем в городе. С Новым годом тебя, лесной дух Аука! С новым годом счастливой жизни!

Он представил, как завтра, на рассвете, разбудят его своей мелодичной, нежной перекличкой гаички и корольки. Как весело заискрит в лучах зимнего солнца снег на еловых лапах. Представил, сколько тысяч и тысяч рассветов ждёт его впереди... И широко улыбнулся своим большим, губастым ртом.

Тишка, самый маленький тигр

Нефантастический рассказ про фантастически геройского кота

Утро на орловском рынке было чудесным. Солнечные зайчики весело скакали по прилавкам, ласково целуя в румяные щёчки сочные сентябрьские яблоки. Зычно перекликались торговки. Гудела тысячей голосов, словно огромный пчелиный рой, нескончаемая толпа покупателей. Было в этом утре, этом рынке, этой толпе и даже – в этих зайчиках нечто вечное, надёжное, настоящее. Будто всё было так и двести, и пятьсот лет назад. Такая же толпа, хоть и иначе одетая. Такие же яблоки, крики торговок, зайчики. Кстати, о яблоках: если тебе, дорогой читатель, случится побывать в Орловке, то, помимо краеведческого музея и набережной, куда всегда идут все приезжие, не пожалей полчаса своего времени, загляни на рынок. Таких чудных яблок, как на орловском рынке, поверь, нигде не купишь. Но... мы отвлеклись!

Аделаида Ковальская, для близких и немногочисленных друзей – просто Лида, долговязая, худая, несколько нескладная десятиклассница задумчиво брела сквозь шумное скопление продающих и покупающих, направляясь к фруктовым рядам. Лида прижимала к груди маленькую плетёную корзинку и заметно сутулилась: девушка, благодаря своему росту, возвышалась над толпой на добрых два вершка и отчаянно стеснялась этого. Аделаида вообще была вся какая-то «не отсюда»: жёлтый плащ необычного фасона, черты лица, кои увидишь скорее у жительницы Амстердама или Берлина, чем у коренной обитательницы патриархальной русской Орловки. А уж эта манера поминутно извиняться перед каждым человеком, которого она нечаянно задевала, идя через толпу... И даже перед тем, кто задевал её саму!

А вот и фруктовые ряды. Лида сунула корзинку под мышку и начала искать в бездонных карманах своего плаща кошелёк. Очень быстро она поняла, что, во-первых – напрочь забыла, яблоки какого именно сорта наказывала купить её матушка Маргарита Петровна, женщина властная и, в отличие от дочери, отнюдь не рассеянная; во-вторых – оставила дома деньги. Тяжело вздохнув, Аделаида пошла обратно, к выходу с рынка. Мимо неё быстро проплыли лотки, с которых торговали всякой всячиной: от висячих замков до радиодеталей. Потом поплыли, уже куда медленней, прилавки «птички». Клетки с курами, попугаями, канарейками... Аквариумы. Лида остановилась возле изысканных, похожих на полумесяц скалярий. Эти своеобразные рыбы напомнили девушке её саму: такие же медлительные, словно постоянно размышляющие о чём-то. Никому, кроме них самих, не интересном... Так и одному человеку уже полгода решительно не интересно, что она, Аделаида, думает о нём, скучает, когда не видит. Что удивительно: они уже десять лет учатся в одном классе, и лишь тогда, прошлой весной... Она помнит даже день – тринадцатое марта. Только тогда, тринадцатого марта, Лида по-настоящему рассмотрела его. Словно увидела иными глазами. Роман. Рома. Ромочка...

– Мяу... – произнёс кто-то совсем рядом, тихо и застенчиво.

Лида открыла глаза. Оказывается, она уже некоторое время стояла возле аквариума со скаляриями, сомкнув веки. Рыбий продавец был удивлён, но не слишком: «Мало ли тут ходит всяких разных».

– Мяу! – прозвучало снова. Но уже увереннее, с каким-то даже небольшим нажимом.

Лида почувствовала, что кто-то настойчиво тянет за корзинку, словно пытаясь выдернуть её из рук. Аделаида, с малолетства напуганная историями о рыночных и вокзальных ворах, побледнела и резко обернулась. Первое, что она увидела, это была стоящая на грязном асфальте картонная коробка, вроде тех, что используют на почте. В коробке были котята, то ли пять, то ли шесть, не более четырёх недель от роду. Большинство мирно спали, прижавшись друг к другу. Один же, бойкий малыш, серый и полосатый, не спал. Привстав на задние лапы, когтями передних он прочно уцепился за дно Лидиной корзинки.

– Мяу, – произнёс котёнок вновь. Словно констатировал некий, ему одному ведомый факт.

– А он вас выбрал, девушка. Сам выбрал! – сказала хозяйка котят, девочка лет двенадцати. – Возьмите его, пожалуйста. Совершенно бесплатно!

Девчушка шмыгнула конопатым носом и с надеждой посмотрела на Аделаиду. Глаза у девчонки были небесного ярко-голубого цвета, совсем как у её мяукающих питомцев.

* * *

Котёнку было страшно. Так страшно, что ныло в животе и отчаянно дрожали неокрепшие лапы. Не помогало даже присутствие тех, кого он знал всю свою коротенькую жизнь: двух братьев и двух сестёр, таких же серых и полосатых, как и он сам. И – таких же напуганных. Тот мир, где котята оказались, был ужасен: огромен, полон бесчисленных запахов и звуков, чуть ощутимых и резких, бьющих в нос; совсем тихих и громких, пронзительных. Свет в этом мире лился откуда-то сверху и был таким резким, что у котёнка болели глаза, и он постоянно жмурился. Мир этот заселяли странные гиганты, ходящие на двух лапах. Гиганты были повсюду, бродили большими стадами. Раньше котёнок знал только двух таких существ и подумать не мог, что когда-то увидит столько гигантов одновременно. Те двое, они были добры и к нему, и к его братьям и сёстрам. Гигант, что поменьше ростом, часто играл с ними, гладил. Второй же – редко обращал на котят внимание. Он был совсем старым и, видимо, больным. Мама-кошка говорила, что эти странные двуногие создания зовутся «люди» и существуют в мире для того, чтобы кормить их, кошек, и защищать от злейших врагов – собак. Ещё она говорила, что иногда люди заболевают бешенством, и тогда они ведут себя странно: не только не желают ухаживать за кошками, но и мучают их и даже (тут котёнку стало ещё страшнее) убивают. А ещё мама-кошка говорила... Мама. На самом деле именно мама и была центром того тёплого, родного мира, заполняя его своей любовью и заботой полностью. Мира (котёнок мелко задрожал), в который они с братьями и сёстрами уже никогда не вернутся. Котёнок понял это. А его мама поняла это ещё раньше, и когда сегодня утром младший из людей запер её в той части жилища, что называлась «кухня», кошка начала отчаянно мяукать и царапать дверь, пытаясь её открыть. Но тщетно: младший из людей вытащил котят из уютного убежища под столом, посадил в коробку, крикнул: «Бабушка, я на рынок», а затем принёс сюда, в ужасный, новый, чужой мир.

Миновал час, как котят принесли на рынок. Ими решительно никто не интересовался. Видимо, у каждого посетителя рынка уже имелся дома свой, персональный кот. Четверо котят спали, крепко прижавшись друг к другу, и лишь наш маленький герой никак не мог угомониться. Он разглядывал проходящих мимо людей со страхом и любопытством, принюхивался к запахам, прислушивался к звукам и без конца перемещался по коробке, будто заводная игрушка. В какой-то момент он попытался выбраться на асфальт, но был немедленно водворён на место. А люди всё шли и шли мимо. Неожиданно один из них в длинной яркой одежде остановился прямо возле коробки. Котёнку показалось, что было в этом человеке что-то отличное от других. От него будто исходили волны доброты. А на свете было лишь одно-единственное создание, от которого исходили такие же волны, – его мама. Котёнок испугался, что человек сейчас уйдёт и унесёт с собой это особенное тепло. Будущий кот привстал на задние лапы, а передними попытался покрепче уцепиться за предмет, который человек держал в руке.

– Мяу! – громко позвал котёнок.

* * *

Время детским мячиком катилось к полудню. Лида шла, звонко цокая каблуками, по набережной реки Орлик. День был ярок и наряден, словно костюм средневекового Арлекина: ослепительно-жёлтое солнце играло лучами на ослепительно-голубом небе. Ярко-оранжевые листья падали, кружась, с деревьев. Упав, они оставались лежать на сером асфальте тротуара, подобные броским экзотическим островкам посреди бескрайней глади свинцовых вод северных морей. А торопливо семенящие по асфальту толстяки-сизари весьма походили на большие пароходы, проплывающие меж этих островков. «Купленный даром» котёнок дремал в корзинке, висевшей на сгибе локтя девушки, приятно согревая новой хозяйке бок. Дремал тихо-тихо, будто боялся спугнуть своё нечаянное счастье. И имя для котёнка родилось как-то само собой: Тихон, Тиша, Тишка. Девушка шла, выпрямившись во весь рост, и улыбалась этому дню, листьям, котячьему теплу. Аделаиду даже почти перестал тревожить предстоящий разговор с матерью на предмет взаимозаменяемости яблок и котят в качестве практичной рыночной покупки...

– Хэлло, Лидон! Как жизнь?

Лида остановилась как вкопанная. От звука этого голоса ей стало вначале жарко, потом холодно, потом снова жарко. Сердце девушки забилось отчаянно, будто пойманная птичка в клетке птицелова. Заливаясь краской, алой, словно маков цвет, Аделаида посмотрела направо. Внизу, на песке городского пляжа, прямо у самой воды стоял Роман. Стоял в обычной своей позе, глубоко засунув руки в карманы, чуть приподняв подбородок, и глядел на Аделаиду своими выразительными тёмно-карими глазами. Чудесными, как казалось Лиде. Бесстыжими, как считала её мама.

– Погоди пару сек, Лидон, я щас! – Он быстро поднялся по травянистому склону и вышел на асфальтовую дорожку к Лиде.

– Как дела, где была? – протараторил Роман и, не дав Аделаиде и рта раскрыть, продолжил: – Слушай, ты задачи по алгебре решила, те самые, что Окулярыч нам давал на прошлом уроке? Дашь списать?

– Конечно, о чём ты говоришь, конечно, – пробормотала Лида. – Может, дойдём вместе до моего дома? Знаешь, а я тут котёнка...

– Не, Лидон, извини! Не могу. Я не один тут. Давай так: я завтра вечерком заскочу, oк? И ты мне вынесешь. Натаха! – завопил он вдруг, безо всякой паузы. – Ну тебя долго ждать, а?

– Да иду я, не ори! – раздался неподалёку голос, тоже очень знакомый. А спустя минуту из-за кустов, огораживающих пешеходную часть набережной, появилась и его обладательница, Зверькова, невысокая брюнетка, что училась вместе с Лидой и Романом до десятого класса. Наталья славилась любовью к тусовкам и нелюбовью «к разным там закомплексованным ботаникам», как она выражалась.

– А, это ты, Ковальская? – бросила небрежно Наталья, увидев Аделаиду. – Хай! – И уже обращаясь к Роме, она быстро заговорила: – Значит так, Макунин, слушай сюда: бабки – есть, сейчас – за билетами, а в выходные – в «Сити». Ты же не хочешь все выходные зависать в нашем колхозе. А там классно будет. Классно!!! – закричала она вдруг, восторженно вытаращив глаза и скача на месте, будто ошпаренная коза. Затем Наталья вдруг крепко обняла Романа за шею и долго, киношно поцеловала в губы. А спустя минуту она уже тащила парня за руку вдоль набережной, в сторону центра. Лида же осталась стоять на месте, со своей корзинкой, в своём ярком плаще. Бледная, будто из её вен и артерий в одночасье откачали всю кровь. Постояв некоторое время, Аделаида побрела, ссутулившись, в сторону дома. Раздражённо щурясь от солнца и поминутно наступая на опавшие листья, сухие, будто кладбищенские цветы.

Аделаида не заметила, как очутилась в родном дворе. Следовало бы придумать, что говорить матери, как объяснить тот факт, что в корзинке вместо ожидаемых яблок находится маленький пушистый комочек. Причём у этого комочка уже есть имя. В голову ничего не желало приходить. Решительно. Ни одного разумного оправдания. Лида постояла во дворе какое-то время, глядя на свои окна на первом этаже. Белый тюль кухонного окна чуть шевельнулся – видимо, Маргарита Петровна была «на посту» и уже давно с нетерпением ждала дочь. Девушка открыла корзинку, ещё раз посмотрела на сладко и безмятежно спящего Тишку. Затем глубоко вздохнула, прижала корзинку к груди покрепче, словно пытаясь защитить спящего котёнка, и нырнула в полумрак знакомого с детства подъезда.

Маргарита Петровна не разговаривала с дочерью весь день и вечер. И утром следующего дня они обе собирались в школу в гнетущей тишине (Маргарита Петровна была завучем школы, в которой училась Лида). Молчали они и всю дорогу. И лишь у школьного крыльца мать остановилась, строго посмотрела на Лиду и сказала вполголоса, чтобы не услышали другие ученики, спешившие на занятия:

– Знаешь, дорогая моя, – Маргарита Петровна говорила так, будто продолжала свою внутреннюю тираду, – дело ведь вовсе не в яблоках. И не в котёнке. Животное ничем не виновато. Пусть остаётся. Только уж изволь, пожалуйста, не забывать за ним ухаживать! Дело в тебе, Лида. Нельзя так жить! Пора уже вытащить голову из облаков! Я не буду рядом всегда. Изволь уже повзрослеть. Так... – Маргарита Петровна поглядела на часы. – Я уже опаздываю. И ты, кстати, тоже.

День пролетел незаметно, в обычных рутинных заботах-хлопотах. Вечером, когда Маргарита Петровна расположилась у телевизора, дабы смотреть итоговый выпуск новостей, а Лида, накормив котёнка и уложив спать на своё детское байковое одеяло, сложенное вчетверо, читала на кухне, в дверь позвонили.

– Привет, Лидон! – широко улыбался Роман Макунин, стоя на пороге. – Я пройду? У вас еще не спят, надеюсь? – Сбросив в прихожей кроссовки, он босиком прошлёпал в комнату (в квартире Ковальских мужских домашних тапочек не водилось). – О, здрасьте, Маргарита Петровна. Вы не волнуйтесь, я на пару минут! Лидон, ну что там с задачами?

Удивительно, как по-разному ведут себя люди в различных обстоятельствах, какие противоречивые и странные они носят маски. Макунин, обычно несколько иронично-снисходительный в общении, сегодня был лёгок и прост. Они проговорили на кухне битый час: сначала о злополучных математических задачах, потом о планах на следующее лето, когда школа останется позади, а впереди будет такая сложная и такая невыносимо скучная взрослая жизнь. После немного поболтали о музыке. Как выяснилось, музыкальные вкусы Романа и Лиды не так уж и различались.

– Слушай, я заскочу к тебе через выходные, oк? А то на эти уже планы... Хорошо? – спросил Рома.

– Да, конечно, только сейчас ты иди, а то мама уж больно красноречиво кашляет в комнате. – И Лида улыбнулась своей особенной, тихой, чуть грустной улыбкой. – Только не обижайся, хорошо?

– Какие обиды? Всё, я погнал. Не провожай. – Роман пошлёпал обратно в прихожую, обуваться. – Спокойной ночи, Маргарита Петровна!

Хлопнула дверь. Барабанной дробью простучали шаги по лестнице. Маргарита Петровна, выключив телевизор, начала с весьма красноречивым грохотом разбирать диван. Спустя пару минут она погасила свет. Лида взяла на руки сонного Тишку и тихонько, на цыпочках прошла в свою комнату.

* * *

Осыпалась разноцветными листьями осень, допела свою заунывную снежную песню старуха-зима. И вот уж первые робкие звуки капели, предвестники большой талой воды, зазвучали за окном.

Тихон, сидя на кухонном подоконнике, жадно вслушивался в эти звуки своей первой весны. За зиму он изрядно вырос, окреп. В своей роскошной усатости-полосатости он всё больше походил на миниатюрного тигра. Лида его так частенько и называла: «Мой тигрёнок, Тишка, самый маленький тигр». Молодую хозяйку кот обожал безмерно, скучал, когда Аделаида где-то задерживалась. Последнее же случалось всё чаще, и всегда было связано с одним именем: Роман. Домой к Ковальским Макунин, как правило, не заходил: Маргарита Петровна была очень недовольна выбором дочери и этого не скрывала. Как была недовольна до сих пор, к слову, и появлением в доме хвостатого «источника грязи и блох». Это, впрочем, не мешало Лидиной маме регулярно покупать для Тишки сырые куриные крылышки, свежее молоко и прочие вкусности.

Вечерами Лида любила, уютно устроившись на диване, рассказывать верному Тишке о том, как прошёл день.

Вплоть до незначительных мелочей. Кот садился рядом и, внимательно глядя на хозяйку своими гипнотическими глазами, слушал. Тишкины глаза, ярко-голубые во младенчестве, с возрастом приобрели дивный изумрудный цвет.

– Знаешь, Тиша, у нас на окраине города есть сосновая роща. Её ещё Бобылёвской называют. Там удивительно красиво весной. Я раньше и представить не могла насколько! А как удивительно пахнет сосновой корой и талым снегом... Мы с Ромой долго бродили по тропинкам, оба промочили ноги, но нам было совсем не холодно при этом. А ещё мы целовались. В первый раз в жизни. Ну, вернее, у меня это было впервые. А он... Он же – мужчина. Так, Тихон, ты совершенно напрасно вот так щуришь левый глаз! Да, он встречался со Зверьковой. До меня. Но они давно расстались. Рома сам мне это сказал.

И она ещё долго говорила и говорила, рассказывая своему коту, будто лучшей подружке, всевозможную любовную ерунду. А Тишка слушал и слушал. Он мог сидеть так часами. Правда, что такое роща, а тем паче – Бобылёвская, он решительно не понял. Будучи, как и все коты, немного философом, Тихон предположил, что это другой мир. Куда можно попасть, если идти долго-долго. Некий пятый мир. Почему пятый? Первым и лучшим из миров Тишка считал тот, где он жил вместе с братьями, сёстрами и мамой-кошкой. Второй – жуткий, шумный мир, где он встретил Лиду, свою любимую хозяйку. Третий – тот мир, где они находятся сейчас. Этот мир стал для Тихона вторым родным миром. Четвёртый мир можно увидеть прямо в окно. Он совсем рядом. Если раскрыть окно, одним прыжком допрыгнуть можно. В этом мире кот побывал недавно, умудрившись просочиться через входную дверь. Тишке там не понравилось: холодно, да и голуби, такие вкусные на вид, улетали при малейшей попытке к ним подкрасться. К тому же Тише крепко досталось от чёрного кота, здоровенного верзилы из соседнего подъезда. А пятый мир – это, значит, Бо-бы-лё... В общем, это роща. Там много места, много деревьев. И там его Аделаида (его, а не чья-то там ещё) гуляла с этим противным человеком.

– Ясно... – мяукнул кот про себя по-кошачьи, улёгся под бок к хозяйке и громко замурлыкал.

Шло время. Дни становились всё длиннее, а лужи во дворе всё глубже. По утрам в лужах энергично барахтались, смывая чердачную пыль, голуби и воробьи. Днём лужи оказывались в сфере внимания шумных ватаг мальчишек: малолетние флибустьеры пускали в этих дворовых «морях» кораблики или просто увлечённо мерили глубину студёных вод. Побеждал, конечно же, самый мокрый.

В начале апреля Маргарита Петровна от своей школы должна была ехать на педагогический семинар, который проходил в областном центре. Уезжала она на два дня, с ночёвкой. Предварительно Ковальская-старшая прочитала дочери небольшую лекцию, в ходе которой два раза повторила, чтобы Аделаида не болталась допоздна по улицам, три раза – чтобы не забывала вовремя кормить кота, четыре – чтобы Макунина не было не только дома, но даже во дворе. Категорически!

Аделаида проводила мать до автобусной остановки и вернулась домой. Вскоре в дверь позвонили. Конечно же, это был Макунин. Рома плотно и с аппетитом пообедал на кухне. При этом, двигая стул, он умудрился опрокинуть Тишкину мисочку. Сидевший, по своему обыкновению, на подоконнике кот посмотрел на гостя долгим, тяжёлым взглядом.

– Лидон, кота убери. А то сидит пялится на меня, подавиться можно! – буркнул Макунин.

– Тиша, пойдём в мамину комнату, хорошо? – заговорила Лида извиняющимся тоном, обращаясь к коту. – Там тебе удобней будет.

Тихон ещё раз взглянул на Лидиного ухажёра тем же долгим, тяжёлым взглядом, затем спрыгнул с подоконника на пол и потрусил вслед за хозяйкой. Лида постелила на кровать матери котовое байковое одеяло и посадила на него Тишку. Представив на секунду выражение лица Маргариты Петровны, Аделаида невольно вздрогнула. Затем она прикрыла двери и вернулась на кухню, к Роману.

Рома уже доел второе. Не вставая со стула и даже не глядя на девушку, он протянул руку, привлёк к себе Лиду и одним рывком усадил к себе на колени. Лида попыталась встать, но Макунин держал её крепко.

– Ну, Лидон, чем заниматься будем?

– Не знаю. Не называй меня так, я же просила! Давай сходим куда-нибудь.

– А давай в магазин сходим. За вином. Ты как?

– Я не пью, ты же знаешь.

– Слушай, хватит включать правильную! Твоя мамаша всего на два дня укатила. Когда мы ещё вот так вот, по-взрослому, отдохнуть сможем? Ну, Лидусь... Ну ты же знаешь, как я к тебе отношусь...

Этой ночью Тихон впервые ночевал не в комнате своей хозяйки. С трудом отворив посреди ночи дверь в спальню Маргариты Петровны, кот вышел в коридор и прислушался. Затем прошёлся, подняв трубой хвост по прихожей, с омерзением понюхал мужские кроссовки, стоящие у входа в квартиру, и отправился на кухню. Запрыгнув на подоконник, Тихон выглянул в окно. Звёзды на небе четвёртого мира были прекрасны, сверкающие и манящие, словно кошачьи глаза.

– Может, на небе четвёртого мира тоже живут коты и кошки? – подумал Тишка. Ему захотелось туда, к ним, на ночное небо. Там бы ему, наверное, никогда не было бы так одиноко...

* * *

Минуло более трёх лет. Дом Ковальских, двор и вся провинциальная Орловка продолжали жить своей тихой, полной всяческих обыкновенных мелочей жизнью. Роман женился на Зверьковой и проживал теперь с молодой женой где-то в областном центре. Маргарита Петровна стала директором школы. Аделаида поступила в колледж культуры, на библиотечное отделение, но вскоре была вынуждена уйти в декретный отпуск, ибо родила маленького Еремея. Из роддома бледную, измученную Лиду с душераздирающе кричащим свёртком в руках встретила мама. Тихон превратился в матёрого, мудрого кота, с сединой на кончиках усов и ушей. Он всё так же обожал Лиду и дипломатично уважал Маргариту Петровну. Карапуза – Ерёму же – любил. Да и как можно было не любить того, кто был частью его, Тихона, хозяйки! Любил, но держал в строгости: кот терпеть не мог, когда этот очаровательный детёныш тискал его за живот и норовил ткнуть пальцем в глаз.

Как-то, в жаркий летний день, Тихон прохлаждался, возлегая на подоконнике раскрытого настежь кухонного окна, лениво наблюдая, как мать его хозяйки остановилась поговорить во дворе с соседкой. Маленький Еремей играл неподалёку. Тут Тишка услышал... Да что услышал – почувствовал! Почувствовал всем своим кошачьим телом – от кончиков вибрисс до хвоста – целую какофонию опасных, враждебных звуков: грузный топот лап по асфальту, цокот когтей, тяжёлое хриплое дыхание. Тишка пружинисто вскочил на все четыре лапы и выглянул во двор. Здоровенный стаффордшир был уже метрах в десяти от безмятежно играющего в песке ребенка. И направлялся стафф прямиком к нему. Еремей поднялся с корточек, выронил из рук ярко-жёлтый пластмассовый совочек и испуганно закричал. Тихон вдохнул, набрав в грудь побольше воздуха, словно ныряльщик перед прыжком со скалы в воду и, оттолкнувшись изо всех своих кошачьих сил от подоконника, прыгнул вниз, во двор. Прыгнул в четвёртый мир. Уже в полете, длившемся, как показалось коту, не мгновение, а минуты три, а может – все четыре, Тихон услыхал, как закричали-запричитали мать его хозяйки и болтливая соседка. Женщины бросились к ребёнку, пытаясь отогнать собаку. Но маленький тигр Тишка успел раньше. Шипя, будто целый серпентарий змей, и вздыбив всю шерсть, дабы казаться больше и страшнее, кот ринулся на врага. Вцепившись в жуткую, оскаленную морду стаффордшира, Тихон повис на ней, будто клещ, когтями задних лап пытаясь содрать с неё шкуру. Собака резко тряхнула головой. Маленький тигр, словно мячик, отлетел в сторону. Тишка вскочил и снова бросился на собаку. На сей раз стафф уже был готов: одним движением он прижал кота к земле, и жуткие челюсти сомкнулись поперёк маленького пушистого тела. Но последнее, что услышал кот, был не хруст его ломаемых костей, а отчаянный рёв Еремея, которого бабушка на руках тащила домой:

– Тишка-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Если тебе, дорогой читатель, случится побывать в Орловке, то помимо набережной, музея и прочих популярных у туристов мест, не пожалей немного своего времени, побывай в нашей роще. Её все Бобылёвской зовут, отчего – уже никто и не помнит. Она на самой окраине городка находится, с восточной стороны. Автобусом от центра – минут пятнадцать. Пешком, конечно, чуть дольше. Воздух там чудный, свежий, смолой пахнет. Тишина, сосны, будто мачты, до неба, бабочки порхают разноцветные. В роще этой, метрах в тридцати от детской площадки, есть камень. Возле камня – непременный букет цветов. То одуванчики, то подснежники, а иногда и гвоздики случаются. Говорят, их детишки, что с мамами своими в роще гуляют, приносят. А на камне написано: «Тут лежит наш любимый Тишка, самый маленький тигр».