Андрей Булатов

Янкылма. Мистика уральских деревень

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

© Андрей Булатов, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Янкылма

Меня зовут Виктор Чернецов. Мне тридцать лет, не женат, детей нет. Живу в Екатеринбурге, работаю программистом в одной из IT-компаний. На учете не состоял, к ответственности не привлекался, психических заболеваний не имею. Это так, на всякий случай – все эти подробности никак не относятся к моей истории. Я не любитель писать мемуары, но считаю необходимым рассказать о некоторых событиях в моей жизни, которые начались четверть века назад и обрели неожиданное продолжение в прошлом году.

Начать стоит с самого детства. Я родился в Свердловске во второй половине восьмидесятых годов, в разгар перестройки. Рос слабым и болезненным ребенком – обычная простуда могла загнать меня в постель на месяц, а то и больше. Родители намучились со мной изрядно: постоянно таскали по врачам, мама неоднократно ложилась со мной в больницу, отец где-то доставал импортные лекарства, стоившие половину его скромной зарплаты, но пользы от этого было мало. Вылечившись, через какое-то время я неизменно заболевал снова. Врачи все как один говорили, что мне нужно укреплять иммунитет и больше бывать на свежем воздухе, желательно пожить какое-то время на природе, в месте с хорошей экологией, которой бывший город Свердловск, только что ставший Екатеринбургом, похвастаться никак не мог. Рекомендовали отправить меня в деревню. Но увы, отправлять было некуда: дачи у нас не имелось, деревенских бабушек и дедушек – тоже, а купить или хотя бы арендовать где-то дом мои родители, классические советские инженеры, напрочь лишенные предпринимательской жилки и с трудом приспосабливающиеся к новым временам, позволить себе не могли. Так что вся природа, которую я видел, ограничивалась побережьем озера Шарташ на окраине города, куда мама водила меня гулять. Неизвестно, чем бы все это закончилось: возможно, в городе, отравленном заводским дымом и смогом, я вообще не дожил бы до своего восемнадцатилетия, но ситуация сложилась по-иному.

У отца внезапно обнаружилась дальняя родственница – то ли двоюродная тетка, то ли кто-то еще, живущая в глухой деревне где-то на Северном Урале. Не знаю, почему они не общались раньше и при каких обстоятельствах встретились тогда, но так или иначе она предложила мне пожить у нее. Родители, особенно мама, поначалу были категорически против – глушь, медвежий угол, врачей нет, ближайший телефон в соседнем поселке, до которого черт знает сколько километров, да и родственницу эту они толком не знают. Но она оказалась настойчивой – говорила, что на чистом лесном воздухе и натуральных продуктах я быстро пойду на поправку, что она разбирается в медицине и от легких болезней сама вылечит меня за пару дней, а в случае чего-то серьезного сосед на «уазике» мигом отвезет меня в больницу. Мой лечащий врач тоже советовал маме соглашаться, говоря, что уехать из города мне просто необходимо, и в конце концов родители уступили. Так я оказался у бабушки Клавы в деревне со странным названием Янкылма, где в дальнейшем и прошла значительная часть моего детства. Было мне тогда всего шесть лет.

Отец был занят на работе, и к бабушке Клаве со мной поехала мама. Дорога в Янкылму стала одним из тех ярких эпизодов, которые почему-то запомнились мне лучше всего. Стоял июнь. Добирались долго – на поезде с несколькими пересадками до безымянного полустанка, затерянного в североуральской тайге, где нас и встретила бабушка Клава, а также тот самый сосед с «уазиком» – дядя Коля.

Бабушка оказалась маленькой, но подвижной старушкой, похожей на Бабу-ягу, с длинным горбатым носом и бородавкой на щеке. Ее лицо при виде меня расплылось в улыбке, но все равно поначалу я ее побаивался. А вот дядя Коля, пожилой, но еще не старый мужик, заросший густой бородой, сразу расположил меня к себе. Он все время, пока вел машину по разбитой проселочной дороге, шутил и рассказывал про охоту в здешних лесах, что мне было чрезвычайно интересно – настоящий лес и диких зверей я раньше разве что на картинке видел, меня даже в зоопарк не водили. Я слушал, развесив уши, мама же хмурилась – теперь она своими глазами видела, в какую глушь отправляет меня, и это не могло ее не беспокоить. Дорога, которая поначалу была довольно широкой, хоть и неровной, привела нас к развилке, где дядя Коля свернул направо, и дальше мы уже ехали по узкой колее, так плотно зажатой между двумя стенами леса, что, если бы навстречу попалась другая машина, кому-то пришлось бы давать задний ход – разъехаться возможности не было. Но за весь путь от полустанка до деревни мы не встретили ни одной машины и ни одного человека.

Янкылма оказалась совсем маленькой деревней, домов в двадцать от силы, со всех сторон окруженной лесом. Дом бабушки Клавы стоял на самой окраине, точь-в-точь как избушка Бабы-яги – «к лесу задом, ко мне передом», только курьих ножек не хватало. В наступивших вечерних сумерках мне сразу вспомнились страшные сказки про злую старуху с костяной ногой, засовывающую детей в печь на лопате. Помню, я тогда плакал и кричал, что не хочу в этот страшный дом, а мама уговаривала и успокаивала меня, хотя ей самой явно было неспокойно. Бабушка Клава молча стояла на пороге и ждала, и хоть она и улыбалась, это пугало меня еще больше. Ситуацию спас дядя Коля, который, посмеиваясь в бороду, сказал, что я уже большой и не должен ничего бояться, а если в доме и спряталась злая ведьма или кто-то еще, то у него есть ружье, которое он немедленно и продемонстрировал, вынув из багажника. Мама при виде ружья округлила глаза, а я, напротив, как-то сразу успокоился. Подумалось, что в присутствии этого дядьки с ружьем, пусть и похожего на лешего, никакая Баба-яга действительно и носа не высунет. Мы вошли в дом. Что было дальше, я не помню – сильно устал в дороге и немедленно заснул.

Так и началась моя деревенская жизнь. Детские воспоминания всегда расплывчаты и туманны, временами похожи на сказку. Иногда сложно бывает понять, что из этого действительно было, а что вы придумали или увидели во сне. Я постараюсь вспомнить и воспроизвести все так, как было на самом деле, хотя и не могу ручаться за достоверность – все-таки два с лишним десятилетия прошло с той поры. Некоторые эпизоды действительно больше напоминают сон – иногда светлый и радостный, а иногда такой, о котором хочется поскорее забыть. И таких эпизодов было немало... Но давайте обо всем по порядку.

Первое время мама провела со мной, но в конце концов ей нужно было уезжать – у нее тоже была работа, которую она не могла оставлять надолго. И опять я рыдал в три ручья и просил не оставлять меня тут с бабушкой Клавой, которую я про себя так и называл Бабой-ягой. И опять успокоился только тогда, когда пришел дядя Коля с ружьем. Он, похоже, даже в туалет с ним ходил. Как я позже узнал, не просто так – здесь мог и медведь из леса выйти, а могли встретиться и беглые заключенные из разбросанных тут и там колоний. Такие случаи бывали. С этим ружьем, убранным в багажник, дядя Коля и повез маму все на тот же полустанок, а я остался совсем один, как мне тогда казалось.

Впрочем, грустил я недолго. Бабушка Клава только с виду была похожа на лесную колдунью, а на деле оказалась добрейшей старушкой, заботившейся обо мне, словно о родном внуке. Очень скоро я к ней привык. Она, конечно, могла и отругать, и пригрозить ремнем, хоть ни разу его и не применила, если я забирался куда не следует, например, убегал к лесному озеру или залезал на крышу дома. Но при этом она разрешала мне то, что обычно запрещали родители: есть много сладкого (а готовила она отлично), поздно ложиться спать, гулять одному по деревне. В общем, мне с ней нравилось.

Дом у бабушки Клавы был большой, просторный, из толстенных бревен, с огромной русской печью. А вот окна были маленькие, плохо пропускающие свет, из-за чего в доме всегда царил полумрак. На стенах – ковры и старые фотографии, под потолком – пучки каких-то трав, которые еще больше убеждали меня в том, что моя приемная бабушка – колдунья, только уже не злая, а добрая. Во дворе дома стояла баня и два сарая, в одном из которых хранился всякий хлам, а в другом блеяли козы и хрюкал поросенок. Рядом – огород. Никакого забора вокруг дома не было, как и вокруг других деревенских домов, только небольшие ограждения вокруг грядок, чтобы скотина не попортила.

Телевизора в доме не имелось. Часто случались перебои с электричеством, иногда даже на несколько дней, и тогда бабушка Клава с наступлением сумерек зажигала свечи, от которых по углам разбегались жутковатые тени. Мне казалось, что в темноте кто-то есть, кто-то скребется, шуршит в темных закутках, и по вечерам я не отходил от бабушки ни на шаг, да и днем боялся оставаться в доме один, предпочитая проводить время на улице. Бабушка Клава то ли в шутку, то ли серьезно рассказывала мне про домового, который живет в подполье (в голбце, как здесь говорили) и которому она каждый вечер ставит туда блюдце молока. Утром блюдце действительно оказывалось пустым. Вероятно, молоко выпивал кот, огромный серый разбойник с порванным ухом, но тогда я действительно верил в домового, боялся его и одновременно хотел с ним встретиться. Несколько раз мне казалось, что я видел какую-то тень, пробирающуюся вдоль стены или выглядывающую из-за печи, но детали я не рассматривал – сразу же с криком бежал к бабушке.

В деревне я оказался единственным ребенком, да и вообще там жили одни старики – пятидесятипятилетний дядя Коля был самым молодым. Но меня это особо не беспокоило. Со стариками мне было интересно, а им, в свою очередь, было интересно со мной – своих внуков у большинства из них не было, а если и были, то жили далеко. Я быстро со всеми перезнакомился и каждый день ходил от одного дома к другому. Меня никто не прогонял: либо, сказав пару слов, они возвращались к своим делам и не обращали внимания на мои игры, либо поили чаем и рассказывали какие-нибудь истории. Бабушка Клава не возражала – в деревне все друг друга знали, и я постоянно был под присмотром.

Самыми старыми в деревне были супруги Бобылевы, дед Матвей и бабка Глафира, родившиеся еще при царе. Лет им обоим было за девяносто, но держались они на удивление бодро – управлялись с немаленьким хозяйством, с огородом и домашней живностью, ходили в лес. Правда, спали до обеда, в отличие от своих поднимающихся с рассветом соседей, из дома выбирались ближе к вечеру и ложились поздно. Дед Матвей иногда до утра сидел на завалинке перед домом и курил трубку с самосадом, до того крепким, что я начинал кашлять, едва приблизившись к деду. Впрочем, при мне он старался не курить.

Бабка Глафира со мной особо не разговаривала, да и с другими деревенскими жителями тоже, она вообще была довольно молчаливой. А вот дед Матвей, напротив, любил пообщаться, сам звал меня в дом и всегда рассказывал что-нибудь интересное о своей бурной молодости или об окрестных лесах. В его доме, правда, я бывать не любил – там было как-то сыро, затхло, пахло плесенью и гнилью, хотя с виду все сияло идеальной чистотой – бабка Глафира мыла пол по два раза в день. Обычно с наступлением вечерних сумерек мы с дедом устраивались снаружи, на упомянутой завалинке, и он начинал одну из своих историй.

Рассказал он мне, в частности, и о странном названии деревни. Оказалось, что раньше тут жили манси, или вогулы. На вопрос, кто это такие, дед Матвей отвечал коротко – лесные люди. Дед когда-то имел знакомых среди них, даже говорил немного по-мансийски. Жили они не в самой деревне, а просто где-то в здешних местах, деревню построили уже русские, а вот название «Янкылма» – болото, заболоченная местность – осталось. Я удивлялся – никаких болот тут не было, они где-то дальше, за рекой, как говорил дядя Коля, охотившийся там. Тем не менее, по словам деда Матвея, манси называли это место именно так, и название прижилось.

Была у Бобылевых еще одна особенность, которая тогда, впрочем, не казалась мне чем-то особо необычным или страшным – они ели сырое мясо. И пили кровь. Нет, не человеческую – на вампиров они были похожи мало, но как-то раз я своими глазами видел, как бабка Глафира, удивительно сильная и крепкая для своего возраста и комплекции старушка, держит за рога козу, а дед Матвей одним движением перерезает животному горло длинным узким ножом и тут же подставляет кружку под струю дымящейся крови, выпивает залпом, снова наполняет кружку и передает бабке, которая делает то же самое. Дед говорил, что это полезно для здоровья и что манси-оленеводы тоже пьют оленью кровь, благодаря чему никогда не болеют. Мне было интересно попробовать, но когда я как-то раз спросил деда об этом, тот только головой покачал:

– Мал ты еще. Незачем тебе.

И то правда, необходимости лечиться кровью у меня не возникало. В деревне я быстро пошел на поправку: болел только один раз, да и то бабушка Клава быстро поставила меня на ноги своими травяными отварами. Она вообще поила меня какими-то травами каждый день, а иногда брала плошку с горячими углями, кидала на них что-то сильно пахнущее лесом, рекой и влажной землей, окуривала этим весь дом и меня заодно. Говорила, чтобы лихоманки не пристали. За те несколько лет, что я провел в Янкылме, я окреп настолько, что и в дальнейшем больше никакие болезни меня практически не беспокоили.

Вообще же деревенская жизнь была на редкость спокойной, монотонной и однообразной – каждый новый день как две капли воды походил на предыдущий, менялись только времена года. Мне, ребенку, это не казалось проблемой, я всегда находил, чем себя развлечь, а взрослые занимались своими нехитрыми деревенскими делами: летом работали в огороде, пасли коз и овец, косили сено, чинили обветшалые стены домов, зимой вообще большую часть времени спали – старики все-таки, разве что дядя Коля иногда ходил на охоту. Я же почти всегда проводил время на открытом воздухе: играл на задворках изб, на лесной опушке, ходил за грибами с бабушкой Клавой и на рыбалку с дядей Колей. Иногда убегал купаться на безымянное лесное озеро, хоть бабушка и не разрешала – заблудиться в лесу ничего не стоило. Однако я знал ближайшие леса как свои пять пальцев, а в дальние не ходил – рассказы о волках, медведях и особенно леших (менквах, как называл их дед Матвей) прочно засели в голове.

Про озеро, правда, старик тоже рассказывал, будто там живет Вит-куль, водяной черт, и когда-то давно манси каждый год топили в озере молодого оленя ему в жертву. Несмотря на это, солнечным летним днем на озере, добраться до которого можно было за полчаса по ведущей из деревни тропинке, было совершенно не страшно, и я посещал его регулярно, когда бабушка была слишком занята, чтобы следить за мной. Искупавшись, я обычно ложился на большой плоский камень на берегу, смотрел на верхушки деревьев и проплывающие над ними облака, слушал шум леса и был совершенно счастлив, как могут быть счастливы только маленькие дети и сумасшедшие.

Однако не все мои детские воспоминания были столь безоблачными. Пару раз, например, я все-таки заблудился в лесу. Впервые – недалеко от деревни, когда еще толком не знал окрестности. Меня быстро нашли, но испугаться я успел изрядно. Соответственно бабушка Клава мне всыпала и еще долго потом не отпускала одного даже на опушку.

Второй раз был серьезнее. Мне приспичило сходить к дальней реке, куда дядя Коля водил меня ловить рыбу. Я думал, что знаю дорогу, но во время одинокой прогулки лес вдруг стал выглядеть совсем не так, как с дядей Колей. Я обнаружил, что не понимаю, куда идти. Пытался какое-то время упрямо двигаться вперед, потом повернул назад, но к знакомым местам выйти так и не смог. Между тем уже смеркалось, а в лесу под огромными разлапистыми елями вскоре стало совсем темно. Вот тут я испугался по-настоящему. Сумеречный лес жил своей жизнью, и в каждом шорохе мне чудились шаги подкрадывающихся чудовищ. Старый обгорелый пень представился мне менквом – остроголовым мансийским лешим из рассказов деда Матвея. Показалось, что пень зашевелился, и я в ужасе бросился бежать. Но убежал недалеко – впереди оказался овраг, и со дна этого оврага в моем детском воображении поднималось что-то большое, темное и такое страшное, что я хотел было закричать, но не смог издать ни звука. Не в силах больше стоять на ногах, я упал на четвереньки и пополз прочь от этого ужасного места, потом все-таки поднялся и помчался сквозь заросли папоротника. Бежать, однако, было некуда – окончательно стемнело и чудища мерещились повсюду. Я забился под корень поваленного дерева и сидел там, плача и дрожа от страха, пока не провалился в забытье.

Нашел меня дед Матвей. Он, несмотря на возраст, прекрасно ходил по лесу даже ночью. Я смутно помню, как передо мной бесшумно возникла высокая темная фигура, протянула руку, показавшуюся пугающе холодной, и знакомым голосом произнесла:

– Пошли! Нагулялся, бродяга.

Обратная дорога выпала из моей памяти. Следующее воспоминание – я уже дома, лежу в постели в своем углу за печью, а дед Матвей и баба Клава о чем-то шепчутся на кухне. Возможно, мне это приснилось или просто показалось, но, по-моему, говорили они не по-русски, а в их разговоре несколько раз прозвучали слова «менкв» и «савынкан».

Савынканом, опять же, на мансийский манер называлось деревенское кладбище. С ним у меня тоже связаны не самые приятные воспоминания – оно всегда пугало меня. Бабушка Клава ходила на кладбище регулярно и часто брала меня с собой. После каждого такого похода я несколько дней не мог нормально спать.

Про кладбище стоит рассказать особо. Оно располагалось не на краю деревни, а в стороне, довольно далеко в лесу. Идти нужно было часа три, поход туда и обратно занимал целый день, так что после этих прогулок я буквально валился с ног от усталости, несмотря на то, что привык много ходить. Узкая тропинка долго петляла через самую чащу леса, потом деревья расступались, и взору открывалась окруженная вековыми елями поляна, по которой то тут, то там были разбросаны невысокие продолговатые деревянные домики с двускатными крытыми корой крышами такого размера, чтобы внутри мог поместиться лежащий взрослый человек и еще осталось немного места. Это и был савынкан.

До этого я никогда не бывал на кладбищах и не знал, как они должны выглядеть, так что не удивлялся отсутствию крестов, памятников и оградок. Бабушка Клава рассказывала, что кладбище изначально было мансийским, а когда пришли русские, они тоже стали хоронить своих умерших по обычаю манси. Она показывала мне мансийские могилы в дальнем конце савынкана – древние, поросшие мхом, с провалившимися крышами, но еще стоящие. Много позже, уже будучи взрослым, я специально читал о погребальных традициях манси: оказалось, они кладут умерших без гробов в неглубокую яму или даже прямо на землю, а потом строят над ними такие вот домики – сопам. Также упоминалось, что к настоящему времени этот обычай уже почти не практикуется и большинство манси перешли на захоронение по русскому обряду. В Янкылме, выходит, все было наоборот.

Тогда, конечно, я всего этого не знал. Бабушка говорила, что в этих домиках, которые в деревне называли по-русски «домовинами», живут мертвые. Я не понимал, как так «живут», если они мертвые? Но бабушка Клава действительно обращалась с ними как с живыми. Несмотря на то, что на домовинах не было никаких надписей, она знала почти всех умерших по именам, знала, кто где лежит (живет?), даже могла вспомнить некоторых манси, хотя они, по ее словам, умерли еще до ее рождения. Приходя на кладбище, она всегда здоровалась с ними, разговаривала с каждым покойником, мимо могилы которого проходила, и иногда мне казалось, что они ей отвечают шумом ветра в кронах деревьев, карканьем ворон, а то и едва различимым шепотом на грани слышимости, который будто звучал прямо из домовин. Можно представить, какое впечатление на меня все это производило.

Бабушка Клава прибиралась на могилах, иногда поправляла какую-нибудь покосившуюся доску, а потом начиналось основное действие – кормление мертвых. В каждой домовине сбоку было небольшое окошко, закрытое какой-нибудь деревяшкой, а то и просто заткнутое старой тряпкой. Бабушка открывала эти окошки и ставила внутрь еду: хлеб, пироги, молоко в чашках. Эти чашки она предварительно оттуда и вынимала, протирала пучком травы, наполняла молоком из банки и ставила обратно. Делала она это не со всеми могилами, а только с некоторыми – у других умерших, как объясняла она мне, есть своя родня, которая делает то же самое.

Впечатлительное детское воображение рисовало жуткие картины: вот мертвец приподнимается в своем тесном жилище, хрустит высохшими костями, нащупывает в потемках истлевшей рукой кусок хлеба или пирога и начинает есть. Мне казалось, что я действительно слышу шорох внутри домовин, голодное урчание и обрывки невнятных слов. Я разрывался между желанием убежать подальше и боязнью отойти от бабушки больше чем на два шага. Впрочем, имелась и доля любопытства – как-то раз я, преодолевая страх, подошел к одной из домовин вплотную и заглянул в незакрытое окошко. Внутри было темно и ничего не видно, но даже сейчас, вспоминая царивший в могиле мрак, такой глубокий и неживой, я готов поклясться, что оттуда на меня кто-то смотрел. Я не мог увидеть его, а вот он меня видел.

Бабушка Клава оттащила меня от домовины за шиворот и сказала, что, если я еще раз суну туда нос, она набьет мне полные штаны крапивы. Впрочем, жгучее проклятие всех маленьких мальчиков не понадобилось – желания повторить эксперимент у меня больше не возникало.

Однажды на савынкане появилась новая домовина.

– Бабушка Аксинья сюда переехала, – сказала Клавдия Никифоровна. – Теперь и ей еду носить будем.

Я помнил Аксинью Ивановну, жившую по соседству с дядей Колей. Она еще пасла коз на лесной опушке и регулярно угощала меня свежим козьим молоком. А теперь она здесь, и я больше никогда ее не увижу, только свежеоструганные доски ее нового жилища. Жилища-нежилища. Так я впервые столкнулся со смертью.

Обратно шли обычно уже в потемках. Бабушка заблудиться не боялась, лес она знала получше иного охотника. Шелестели деревья, перекликались ночные птицы, шуршали в опавшей хвое какие-то мелкие зверьки, а мне все чудилось, что это ползут за нами мертвецы, прячутся в густых тенях, глядят из-под широких листьев папоротника. Но ближе к дому страх отпускал, да и усталость брала свое, и едва добравшись до постели, я проваливался в сон.

Однако зловещие образы настигали меня и в сновидениях. Непосредственно после походов на кладбище я слишком уставал и, как правило, спал без снов, но вот потом... Иногда савынкан являлся мне в самых настоящих кошмарах, всегда с одним и тем же повторяющимся сюжетом. В них мы снова шли на кладбище, но уже всей деревней, ночью с фонарями и факелами. Возглавляли процессию Бобылевы – дед Матвей вел на веревке козу, а бабка Глафира несла большую корзину, накрытую тряпкой. За ними уже шли все остальные. В лесу завывал ветер, трещали под чьими-то ногами ветки, что-то большое и темное бродило в стороне, вздыхало и ворчало. Фигуры людей, безмолвно идущих вереницей по лесной тропе, сами больше походили на поднявшихся из могил мертвецов, чем на живых.

На савынкане теперь не было и намека на умиротворяющую кладбищенскую тишину. Мертвые в домовинах хрипели, стонали, скребли ногтями по стенам и крышам, просовывали сквозь щели руки, пытаясь ухватить меня за одежду. Пришедшие, не обращая внимания на жуткую потустороннюю какофонию, становились около могил своих родственников, зажигали свечи. Дед Матвей вытаскивал приведенную козу в самый центр савынкана и так же, как тогда во дворе своего дома, перерезал ей горло. Остальные по очереди подходили к ней, наполняли козьей кровью маленькие чашечки и просовывали их в окошки домовин. Оттуда доносилось довольное урчание и чавканье. Затем козу разделывали, буквально разрывали на куски в считанные минуты, и ошметки парного мяса отправлялись туда же. Пирующие мертвецы уже не хрипели, а выли, словно стая бешеных волков, живые что-то пели вразнобой на непонятном языке, а дед Матвей с бабкой Глафирой жадно обгладывали оставшиеся от убитой козы кости.

После таких снов я просыпался в холодном поту, меня трясло, и я еще долго не мог успокоиться. Бабушка Клава утешала меня, отпаивала травами, и со временем я приходил в себя, разве что еще несколько дней старался не ходить к деду Матвею. К счастью, эти кошмары снились мне нечасто, но раз пять-шесть точно случались, повторяясь во всем, кроме незначительных деталей, например, вместо козы была овца. Страшнее всего было, когда однажды это оказался человек – какой-то незнакомый мужик со связанными за спиной руками, которого дед Матвей точно так же тащил на веревке, а сзади шел дядя Коля и пихал его в спину стволом ружья. Этот сон, в отличие от остальных, оборвался раньше, и, что стало с тем человеком, я так и не увидел, но был уверен – его вели на савынкан, чтобы как козу убить, разделать и скормить мертвецам.

Но так или иначе, с наступлением нового дня ночные кошмары рассеивались, и я быстро забывал о них, убегая на опушку играть с моими воображаемыми лесными друзьями. Много ли ребенку для счастья надо? Дни шли за днями, родители периодически навещали меня. Первые два года я практически безвылазно провел в Янкылме, потом в возрасте восьми лет я пошел в школу и стал приезжать только на лето, а в дальнейшем и эти поездки прекратились – родители стали зарабатывать больше и отправляли меня отдыхать то в лагерь, то в санаторий, то еще куда-нибудь. Постепенно деревенское детство стиралось из памяти, и воспоминания о нем сменялись новыми впечатлениями из совсем другой реальности, в которой не было места ни шепоту вековой тайги, ни бабушкиным пирогам с клюквой, ни страшноватым сказкам деда Матвея. И уж, конечно, кошмарам про оживающих мертвецов.

Дальше рассказывать особо нечего – моя жизнь почти ничем не отличалась от жизни миллионов моих сверстников. Учился в школе, потом поступил в университет, получил диплом, пошел работать в какой-то офис. Особо много денег не зарабатывал, но на жизнь хватало, даже машину смог купить. Когда мне было двадцать пять, родители погибли в авиакатастрофе – полетели в отпуск в Египет, и самолет упал в море. Это, конечно, было тяжелым ударом для меня. Я начал пить, один раз попал в больницу после пьяной драки, но со временем оправился и даже постепенно научился снова радоваться жизни. Вот только личная жизнь как-то не сложилась – ни с одной девушкой не встречался дольше полугода. Впрочем, об этом я не беспокоился, считая, что еще успею наверстать упущенное. В Янкылму я больше никогда не ездил и бабушку Клаву не видел, да и не вспоминал о ней почти. До тех пор, пока однажды почти забытое детство не ворвалось в мою жизнь снова.

Примерно год назад дождливым сентябрьским вечером у меня раздался телефонный звонок. Номер был незнакомым.

– Здравствуй, Витя. Не знаю, вспомнишь ты меня или нет... Это Боровецкий Николай Степанович. Из Янкылмы.

* * *

Приглашать к себе домой человека, которого не видел почти двадцать лет, я все же не решился, да он и не настаивал, так что мы встретились в одном из городских кафе. Дядя Коля изменился: сильно постарел, сбрил бороду и сменил камуфляжный охотничий костюм на старомодный пиджак. И еще он перестал улыбаться – выглядел не то чтобы хмурым, но каким-то озабоченным и неуверенным. Я списал это на непривычную для него атмосферу большого города, ведь он всю жизнь прожил среди лесов.

Мы пили чай и вспоминали былые времена, деревню, соседей. Воровато оглядываясь, словно делает что-то неприличное, дядя Коля заказал водки. Я подумал и сделал то же самое – не пить же ему одному.

– И все же как вы... Как ты нашел меня? – спросил я, когда мы выпили за встречу.

– Ну, это было несложно, – впервые улыбнулся дядя Коля. – У меня тут племянница в паспортном столе работает. И потом Клавдия Никифоровна... Бабушка Клава переписывалась с твоим отцом, пока он был жив.

– Так ты знаешь? – удивился я. – Ну, в смысле про родителей?

– Конечно, – кивнул дядя Коля. – Я же говорю, они переписывались. И по телевизору тогда про этот самолет все время передавали. Да, Витька, нелегко тебе было...

Мы помолчали. Николай Степанович снова наполнил рюмки. Выпили, не чокаясь. Я подумал, что отец никогда не говорил мне ни о каких письмах от бабушки Клавы. Хотя, может, не считал это важным.

– Так вот, собственно, я чего приехал-то, – продолжил разговор дядя Коля, – Клавдия Никифоровна месяц тому ушла на савынкан.

Полузабытое слово резануло уши. Я вздрогнул. Как настоящие предстали передо мной поросшие мхом древние домовины...

– Что... В смысле умерла?

– А, да, да... Просто у нас не говорят «умереть», я привык...

Я сделал скорбное лицо. На самом деле никаких особых эмоций я не испытал, ведь бабушку Клаву почти не помнил. Только удивился про себя, как долго она прожила, ведь лет ей должно было быть не меньше, а то и больше, чем тогда было деду Матвею. Они там в Янкылме что, все такие долгожители?

Дядя Коля между тем продолжал:

– Вы с отцом были у нее единственными живыми родственниками. А теперь только ты остался. Так что свой дом она завещала тебе.

Вот тут я задумался. Дом – это, конечно, хорошо, только что с ним делать? Никакого желания переезжать в Янкылму у меня не было, да и как на дачу туда ездить – тоже, уж очень далеко и неудобно. А пытаться продать старый дом в полузаброшенной деревне, куда даже транспорт не ходит – дело не особо перспективное. Там вообще хоть живет еще кто-то?

Последний вопрос я задал вслух.

– А как же? Живем помаленьку. Кто-то уходит, кто-то приходит, – туманно ответил дядя Коля. – Ты, Витек, вот что. Я понимаю, что свалился тут как снег на голову, а ты молодой, у тебя своя жизнь, девки, то-се. Но ты все же приезжай к нам в Янкылму. Посмотришь дом, поживешь с недельку, вспомнишь детство, а там и решишь, что дальше делать. Захочешь продать – продашь, покупателя найдем. А захочешь остаться – останешься. Самому, поди, город-то надоел уже. Ну, давай еще по одной.

Я не очень поверил ему насчет покупателя, но сама идея вырваться из города хоть ненадолго показалась мне интересной. Этим летом я так и не был в отпуске – накопилось очень много работы. А сейчас как раз неожиданно образовалось относительное затишье, и выбить у шефа неделю-другую было вполне реально. Погода стояла пока еще теплая, машина у меня была, так что сутки трястись в поезде не пришлось бы. Не откладывая дела в долгий ящик, на следующее утро я позвонил дяде Коле, остановившемуся у племянницы, и сказал, что согласен.

А стоило бы отключить телефон и сменить место жительства, желательно уехать в другой город, чтобы он никогда меня не нашел.

* * *

От идеи ехать на машине пришлось отказаться – дядя Коля сразу сказал, что мой «Хендай» там не пройдет, ведь дороги за двадцать лет лучше не стали. Сам он, как оказалось, приехал на поезде, причем от деревни до станции шел пешком – его старый «уазик» давно уже был не на ходу, а новую машину он так и не купил. Я представил себе, как почти восьмидесятилетний старик ковыляет двадцать с лишним километров по размытой осенними дождями проселочной дороге, и мой энтузиазм относительно поездки резко утих. Но отступать не хотелось, тем более насчет отпуска я уже договорился. В итоге мы, как и в первый раз с мамой, отправились на поезде.

Ехали долго. Дядя Коля большую часть времени спал, а я смотрел в окно и вспоминал все, что мог извлечь из глубин памяти о том отрезке моей жизни, который, казалось, безвозвратно канул в пучину времени. За окном проплывали леса: сначала березовые и смешанные, уже одевшиеся в золотой осенний наряд, потом в основном хвойные, темно-зеленые, среди которых лишь изредка желтели облетающие на зиму лиственницы. Чем дальше, тем меньше было остановок, реже попадались деревни и гуще становилась тайга. Мы въехали на Северный Урал, древнюю землю народа манси, ныне малочисленного и почти смешавшегося с русскими. Но здешние озера, реки и горы помнили прошлое этой земли – почти все они носили мансийские названия: Ворья, Ялпынтур, Ойка-сяхыл... И Янкылма.

Неожиданные сюрпризы между тем продолжались – вскоре выяснилось, что на нужную станцию мы прибудем ночью. Дядю Колю, похоже, абсолютно не смущала перспектива несколько часов идти через лес в полной темноте, а вот я, мягко говоря, слегка напрягся. Предложил было выйти раньше и переночевать в какой-нибудь деревне, а потом доехать днем на другом поезде, потому что на полустанке «какой-то-там-километр», где нам предстояло выходить, не было ничего, кроме столбика с указанием этого самого километра. Но дядя Коля сказал, что другого поезда не будет – по этой ветке ходит только один. В следующий раз пойдет через сутки в то же самое время. В свою очередь, он предложил переночевать прямо в лесу, похлопав себя по рюкзаку и сказав, что там есть все, что нужно. Других вариантов не наблюдалось, и я вынужден был согласиться.

Рюкзак у дяди Коли действительно был внушительный. Казалось, в нем может поместиться еще один дядя Коля. И как только он его таскает? Было у него при себе и ружье, которое он незадолго до остановки расчехлил и повесил на плечо. Я предложил помочь понести рюкзак, но старый охотник только отмахнулся.

Мы вышли на полустанок. Поезд прогудел на прощание и умчался, и мы остались в полной темноте. Стук колес был слышен еще долго, но, когда он исчез, навалилась тишина не то чтобы полная, но для меня, городского жителя, к тому же только что вышедшего из трясущегося и громыхающего вагона, показавшаяся гробовой. Только ветер шумел в лесу. Ночью стало довольно холодно, и я зябко поежился. Хорошо хоть дождя не было, да и вообще здесь в это время может уже и снег пойти.

Дядя Коля, казалось, видел в темноте, как кошка. Потаращившись в ночь минут пять, «чтоб глаза привыкли», он отправился в лес за дровами. Заночевать мы решили прямо здесь, у дороги, ведь все равно разницы особой не было. Через полчаса языки пламени уже весело лизали нещадно дымившие поленья, а мы устраивались на ночлег. Я следил за костром, развел который, конечно же, дядя Коля – мне этого ни разу не приходилось делать, а мой спутник ломал еловый лапник и сооружал из него удобные лежанки.

– Костер до утра придется жечь, а то замерзнем. Хоть и не зима, а все равно. Сейчас еще навес сделаю. Хотя дождь вроде не собирается, но мало ли, – пыхтел дядя Коля. Было видно, что несмотря на браваду, работа дается ему тяжело. Мне хотелось помочь, но, увы, все, что я мог сделать, это не мешать и вовремя подбрасывать дрова в огонь. Турист из меня еще тот. Это в детстве я из леса не вылезал, а сейчас прирос к офисному креслу, как гриб-паразит к трухлявому пню.

Закончив свои дела, старик уселся рядом со мной, протянул руки к огню. Я достал фляжку коньяка, мы выпили. Спать не хотелось, разговаривать – тоже, и мы молча слушали ночь. Вот зашуршало что-то в траве, вот захлопали крылья крупной птицы. Где-то в лесу угукала сова. Далеко-далеко, на грани слышимости, раздался протяжный трубный звук.

– Лось, – сказал дядя Коля. – У них как раз сейчас гон начинается. Знаешь, кстати, что лось – самый опасный зверь в тайге? Медведь, если не шатун и не подранок, первым на человека не полезет, волки тоже боятся, разве что совсем оголодают, а лось, чуть что ему не понравится, бьет копытом. А копыто у него такое, что тому же волку череп раскроить может с одного удара.

Я с опаской посмотрел в сторону, с которой прилетел звук, как будто можно было что-то разглядеть.

– Да не бойся, – усмехнулся охотник, поймав мой взгляд, – это там, за рекой. Сюда он не придет, у него свои дела. Лосиху-то хочется.

Мы посмеялись, выпили еще. Ночь обещала быть долгой.

Поднялись с рассветом. Наскоро позавтракали консервами, собрали вещи и отправились в путь. За ночь небо затянуло тучами, похолодало еще больше, стал накрапывать мелкий дождь, из низин поднялся туман. Дорога и впрямь оказалась хуже некуда: глубокие лужи, ямы, выбоины, а после поворота на Янкылму стали попадаться лежащие поперек колеи поваленные стволы деревьев. Было видно, что здесь давно уже никто не ездил. Я быстро выбился из сил, а дядя Коля шагал и шагал, как заведенный, только лицо его с каждым пройденным километром все больше мрачнело. Он почти не разговаривал, а на мои реплики отзывался невнятным хмыканьем. Большую часть пути мы прошли молча. Спустя несколько часов деревья, наконец, расступились, и показалась цель нашего путешествия.

Янкылма совсем не изменилась за прошедшие годы: все те же почерневшие от времени деревянные избы, вытянувшиеся вдоль единственной улицы, та же тайга, как будто зажимающая деревню в клещи, то же тотальное отсутствие заборов и изгородей. Разве что дома стали еще более ветхими и замшелыми, будто вросшими в землю. И тишина. Не блеяли козы, не кудахтали куры, не лаяли собаки, да и людей не было видно. Деревня казалась вымершей. Только шумел ветер в лесу да шелестели капли дождя.

– Дядя Коля, а где все? – не удержавшись, спросил я.

– Да кто их знает, – чуть помедлив, ответил мой спутник и почему-то отвел глаза. – Спят, наверное, старые же. Рано еще.

Рано?! Время уже за полдень! А в деревнях встают с первыми петухами. Впрочем, не похоже, чтобы здесь были петухи.

Пройдя через всю деревню и так никого и не встретив, мы остановились перед домом Клавдии Никифоровны. Странно, но помнился он мне совсем другим – огромным, словно средневековый замок, загадочным и таинственным. Впрочем, в детстве все кажется больше и значительнее. Теперь же передо мной стояла обычная деревенская изба, такая же приземистая и покосившаяся, как и другие деревенские строения, заросшая лишайником, с крошечными оконцами, закрытыми ставнями.

Дом-домовина.

– Ты это, Витек, – подал голос дядя Коля, – вот тебе ключи, располагайся, обустраивайся, в общем. Если света нет, там керосинка в сенях, сразу за дверью. А я до дому, надо мне там... Вечером зайдем с соседями, познакомишься. И сам заходи, если что, мой дом во-о-он тот, где фонарь стоит. Ну, бывай.

И направился в сторону своей избы. Я же с некоторым содроганием отпер антикварного вида висячий замок и вошел.

К счастью, электричество было, но единственная лампочка под потолком светила слишком тускло, поэтому первым делом я раскрыл настежь все окна, впуская внутрь хоть немного света, а заодно выпуская затхлый сырой воздух, неизбежно присутствующий в любом давно не жилом помещении, и лишь затем осмотрелся.

Обыкновенный деревенский дом, не такой уж просторный, и печь не такая уж большая. Стол, лавки, кровать, ковер на стене и, в общем-то, все. Только под потолком по-прежнему висели связки трав, которые бабушка Клава, помнится, собирала каждое лето, иногда даже ночью, уходя за ними в лес. Я протянул руку, сорвал пучок, растер между пальцев и вдохнул горьковатый запах таежных трав. Раньше я тоже так делал, только приходилось взбираться на табуретку, чтобы дотянуться до связок.

Это нехитрое действие неожиданно вернуло меня в детство. На миг показалось, что мне снова лет девять-десять, я снова приехал на каникулы и вот сейчас в сенях скрипнет дверь, послышатся шаркающие шаги, и в избу войдет улыбающаяся баба Клава с корзиной грибов или ягод.

Дверь в сенях действительно скрипнула, раздался тихий шорох. Мое сердце ушло в пятки. Я мгновенно вспомнил, где (а точнее, когда) и при каких обстоятельствах нахожусь. Мне уже не девять, а двадцать девять. Клавдия Никифоровна умерла. И то, что сейчас возится за стеной, никак не может быть моей бабушкой.

Или может?

Дверь приоткрылась, и в избу пробрался большой серый кот. Я вздохнул с облегчением:

– Напугал, скотина мохнатая!

Тот фыркнул, всем своим видом показывая презрение к непрошенному гостю, и скрылся за печью. Видимо, так тут и жил после смерти хозяйки. Похоже, бабушка Клава принципиально держала только серых котов. А ведь как напоминает того старого, даже ухо порвано! Если бы не прошло двадцать лет, подумал бы, что это он и есть.

Но, конечно, такого не бывает.

После дальней дороги хотелось отдохнуть, но в доме было грязно, пыльно и к тому же откровенно холодно, поэтому первым делом пришлось прибираться и топить печь. С уборкой я еще кое-как справился, а вот с печью возиться пришлось долго. Были и сухие дрова, и растопка, но я совершенно не умел со всем этим обращаться, так что к тому моменту, когда огонь наконец заплясал за чугунной дверцей, жадно облизывая сосновые поленья, на улице уже начинало темнеть. Наскоро поужинав все теми же консервами и отложив немного в блюдце коту, который, впрочем, больше не появлялся, я выбрался на крыльцо подышать свежим воздухом, а заодно и допить остатки коньяка.

Дождь перестал, ветер стих, но небо по-прежнему было затянуто тяжелыми плотными тучами, в сумерках еще более мрачными и давящими. Я уселся прямо на мокрые ступени и уставился на все такую же безмолвную деревню, периодически отхлебывая из фляжки. За этот проведенный на ногах день я с непривычки очень устал, а настроение было под стать погоде. К тому моменту я уже окончательно решил, что задерживаться в Янкылме не собираюсь. И как я жил здесь в детстве? Полумертвая деревня, где из благ цивилизации только регулярно пропадающее электричество. Телефон не ловит, об интернете, понятно, и речи не идет, нормальной дороги нет, магазина нет. Где они тут, интересно, продукты берут, неужели только с огородов питаются? К тому же летом наверняка полно клещей и гнуса. Хорошо хоть, что осенью приехал. И эта гнетущая атмосфера депрессии и безнадежности, я бы даже сказал безжизненности. Дряхлые старики, уныло доживающие свой век в таких же дряхлых домишках, ни детей, ни внуков, никто не приедет навестить, не расскажет новости из большого мира. Изо дня в день, из года в год одно и то же, своего рода растянутый во времени процесс умирания... Мне вдруг нестерпимо захотелось домой.

Между тем, с наступлением темноты деревня, кажется, понемногу оживала. Послышалось хлопанье дверей, какие-то стуки, лязг чего-то железного, негромкие голоса. Где-то в стороне раздалось блеяние козы, собака залаяла хрипло, надрывно, будто старый курильщик закашлялся. Здесь, похоже, и домашние животные под стать хозяевам. Что там говорил дядя Коля? Что вечером нужно ждать гостей?

И гости действительно пришли.

Когда на улице окончательно стемнело, зажглись фонари – один рядом с моим крыльцом, другой – возле избы дяди Коли. Он, видимо, их и включал. На всю деревню это были единственные источники освещения, не считая нескольких окон. И в свете дальнего фонаря я увидел, как в мою сторону направляется целая процессия из человек десяти, по пути к которым присоединялись новые темные фигуры. Шли они медленно, тяжело переставляя ноги, покачиваясь и переваливаясь из стороны в сторону, словно пьяные или зомби из третьесортного фильма ужасов. От этого зрелища мне стало слегка не по себе.

Процессия приближалась. Они уже вошли в круг света от «моего» фонаря, и я смог разглядеть их лица. Одни старухи, на вид древние, как сама тайга, все как одна в платках и овчинных полушубках. Правильно, здесь и раньше мужчин почти не было. Вон дядя Коля идет сзади, на плече неизменное ружье. Я поежился и невольно обернулся в сторону леса, вспомнив, почему он всегда носит его с собой. Встретившись со мной взглядом, охотник кивнул и опять отвел глаза, словно чувствовал себя виноватым. Впрочем, теперь я его понимал.

Ночные визитеры остановились передо мной, образовав полукруг. Дядя Коля остался позади. Никто не проронил ни слова, они просто стояли и смотрели на меня. Напряженная пауза затягивалась.

– Здравствуйте! – обратился я к старухам. Они никак не прореагировали. – А я, вот, родственник Клавдии Никифоровны. Николай Степанович про меня вам рассказывал, наверное. Вот, приехал к вам в гости...

Внезапно женщины расступились, и вперед вышел старик. Как я его раньше не заметил? Высокий, худой как скелет, с длинными седыми волосами и бородой, достающей почти до пояса, одетый во что-то вроде куртки из шкуры медведя, явно добытой им самим в молодости. Кожа его обтягивала череп так, что делала старца похожим на ожившую мумию, а глаза, казалось, светились потусторонним светом. Или это просто отражался свет фонаря?

– Ну, здорово, Витька! Приехал все-таки? А мы уж заждались. Э, да ты не признал меня, что ли?

Конечно, я узнал этого старика, хоть раньше его волосы и борода не были такими длинными, а сам он не так сильно напоминал труп. Сложно было не узнать того, кто одним своим взглядом пробудил во мне забытые детские страхи, вызванные его же историями, рассказанными при лунном свете на завалинке старой избы. Но, черт побери, этого не может быть! Люди столько просто не живут.

– Дед... Матвей?

– Да уж не внук! А ты думал, я помер? – всплеснул руками дед Матвей и расхохотался, весело, как молодой, запрокинув голову и хлопая себя по впалому животу. Смех его напоминал карканье ворона.

И тут же загомонили старухи, обступили меня, выражая бурную радость по случаю моего приезда и заваливая вопросами о жизни и здоровье, на которые я не мог ответить, потому что не успевал вставить ни слова. Некоторых из них я узнал: вот Степанида Захаровна, вот баба Катя, отчества которой я не помнил, а вот... На миг в водовороте старушечьих лиц как будто промелькнул образ давно умершей Аксиньи Ивановны. Нет, конечно, показалось. Похоже, аномальное долголетие в Янкылме – обычное дело.

– Слушай, Витька, – снова обратился ко мне дед Матвей, когда поток приветствий иссяк, – ты хорошо, что приехал. Никифоровна, бабка твоя, на савынкане теперь обитает. Надо бы сходить, проведать.

– Конечно, вот завтра прямо и схожу, – кивнул я.

– Да тут видишь, какое дело, – старик почесал бороду, – сегодня идти надо. Мы собрались уже.

Этого я не ожидал.

– Сейчас? Ночью?

– Да, – тряхнул головой дед, – сегодня сороковины. И потом, ты же видишь, мы тут на подъем тяжелые, из кроватей только к ночи выползаем. Если завтра идти, так тоже по темноте придется, а время уйдет. Один ты дорогу все равно не найдешь. Давай, Витька. Она тебя, считай, вырастила, уважь старушку.

Делать нечего, пришлось соглашаться. Отдых откладывался на неопределенный срок.

Я с трудом представлял, как еле живые старики пойдут через ночной лес, однако для них, похоже, никакой проблемы в этом не было. Шли медленно, но уверенно: впереди дед Матвей, за ним старухи, и, наконец, мы с дядей Колей, который нес единственный на всю колонну факел. Шедшим впереди, похоже, свет вообще не требовался. От усталости я уже еле передвигал ноги, и старый охотник это заметил.

– Умаялся, поди? На, вот, глотни, – протянул он мне какую-то бутылку. Я отпил большой глоток. Внутри оказалась не водка, как я поначалу подумал, а что-то вроде чая из трав с сильным запахом хвои и грибов.

– Что это?

– Да отвар травяной. Я его пил, когда к тебе ездил, шибко помогает, когда сил не стает. Глафира, бабка Матвеева, готовит. Помнишь Глафиру-то?

Я помнил. Глафира Бобылева, супруга Матвея, любительница выпить козлиной крови. Тоже, наверное, лет под сто двадцать. Почему-то я уже не удивлялся.

Через некоторое время отвар действительно подействовал. Нет, крылья у меня не выросли, но, по крайней мере, теперь я мог нормально идти. Отставать от столетних старух – это уж слишком.

Однако давление на психику никуда не делось. Я будто посмотрел на себя со стороны. Что я делаю? Иду посреди ночи на затерянное в тайге кладбище, в сотне километров от цивилизации. Вокруг лес, в котором и медведи, и волки, и, может, кто еще похуже. Всюду какие-то шорохи, скрипы. Кто знает, вот эта ветка в стороне сейчас хрустнула просто так или под чьей-то ногой? Или лапой? Да и компания подобралась та еще – полусумасшедшие ходячие мощи и мужик с ружьем. Конечно, никто из них мне никогда ничего плохого не делал, но мало ли что... Как тут не вспомнить детские кошмары о точно таких же ночных походах на кладбище? Нет, на савынкан! Савынкан, савынкан, савынкан... Что за слово такое? Что за дикие, первобытные обычаи в этих краях? Бродят ночью по лесам, пьют кровь, кормят мертвецов. Да и сами выглядят как мертвецы.

А, может, они и есть мертвецы?

Занятый такими не слишком жизнеутверждающими мыслями, я не заметил, как мы пришли. Внезапно процессия остановилась. Разом вспыхнули факелы (когда только их успели приготовить?), и в красноватом мерцающем свете передо мной открылся старый лесной погост, усеянный двускатными крышами домовин, как болото – кочками. Я направился вперед, к деду Матвею. Добро пожаловать в свои страшные сны, господин Чернецов! Вон там, слева, не костлявая ли рука мертвеца высовывается из окошка в дощатой стене чьего-то последнего пристанища? Не скрежет ли зубов раздается из-под усеянной прошлогодней хвоей земли? И где тут та коза, которую сейчас должны разорвать на части и отдать на откуп усопшим? Или в этот раз будет не коза?

Старухи разбрелись по кладбищу, завозились у могил. Дед Матвей стоял в дальнем конце, у мансийских захоронений, а рядом с ним – еще один старик, которого я раньше не видел. Невысокий, в рваной полуистлевшей оленьей куртке с капюшоном, скрывающим лицо, явно не моложе самого Бобылева.

– Это Бахтияр, – сказал Матвей, заметив меня. – Он здешний, из манси.

Я кивнул. Бахтияр никак не отреагировал, продолжая стоять абсолютно неподвижно, словно статуя.

– Бабка твоя вон там, – продолжал между тем дед, указав на противоположный конец кладбища. – Иди, поздоровайся. Да вот, молока ей отнеси, любит она его. Там чашка в домовине... Да разберешься, поди, не в первый раз на савынкане.

Взяв банку с молоком, я направился к указанной могиле. Вот, значит, где теперь твой дом, баба Клава. Кормила ты меня, поила, спать укладывала, а теперь сама здесь лежишь, спишь-почиваешь вечным сном. А я тебе тут молочка парного принес. Правда, губы твои истлели и желудок уже, наверное, сгнил совсем, как ты его пить-то будешь? Ну да ладно, справишься как-нибудь. Другие же справляются – те, которым ты сама когда-то молоко да пироги с капустой носила. Они-то еще раньше умерли, еще дольше в земле пролежали, одни скелеты от них и остались, однако же ели как-то. Вот и ты попей-поешь. Сейчас, где тут окно в твоей домовине открывается? Ага, вот оно. Сейчас...

– Ну, здравствуй, что ли, внучек.

Из домовины на меня смотрело мертвое лицо бабушки Клавы.

Я отметил про себя, что она совсем не подверглась разложению. Только скулы заострились еще больше, да кожа на губах лопнула, обнажив беззубые челюсти. Белесые водянистые глаза были расфокусированы, как у слепого, но каким-то образом она меня видела. Странно, но я совершенно не испытывал страха, словно был заранее готов к чему-то подобному. Да, собственно, и был, пожалуй. Дорога сюда сместила мой разум в совершенно иные сферы, и некий психологический лимит был уже исчерпан. В конце концов, чего я хотел после всего того, что произошло со мной накануне? Говорящий труп бабушки – вполне закономерный итог этого путешествия.

Бабушка-бабуля, зачем тебе такие большие глаза? Ты же мертвая, на кого тебе там, в могиле, смотреть?

– Вот хорошо, вот молодец, что пришел проведать старую, – продолжала между тем баба Клава бесцветным, шелестящим, будто песок сыплется, голосом. – Как живешь-то хоть? Я вот, видишь, померла... А, ты и молочка принес? Вот молодец! Давай его сюда, а то я совсем тут оголодала.

Чашка не понадобилась – протянув иссохшую руку через окошко, старуха забрала у меня бутылку и, судя по звукам, жадно присосалась к ней.

– Ох, хорошо! А мяса, мяса ты принес?

– Мяса?

– Да, мяса, сочного, парного! Мы тут мясо ох как любим! Как же на сороковины – да без мяса? Али нет у тебя?

– Не боись, бабка, привели мы мясо! Всем хватит, – гаркнул подошедший неслышно сзади дед Матвей. – Сейчас, разделаем только.

Старик достал из-под полы большой охотничий нож. Стоявший рядом дядя Коля снял с плеча двустволку, взвел курки.

Я попятился назад.

– Так вы... Что же... Вы меня... Им?

Матвей снова рассмеялся своим каркающим, безжизненным смехом.

– Нет, Витька, ты как был дурачком, так и остался. Нешто мы звери какие? Я ж тебя вот таким вот знал. Да и Никифоровна кости твои глодать не будет, хоть и не родной ты ей. Даже Бахтияр и тот тебя помнит. Сам-то, небось, забыл уже, как в домовину к нему нос совал, а? Давай, Степаныч, веди, – повернулся он к дяде Коле.

Дядя Коля скрылся в лесу, но буквально через минуту вернулся. И не один. Его спутником был мужчина лет сорока одетый как обыкновенный турист или рыбак. Только одежда его была разорвана и перемазана в грязи, а лицо залито кровью, губы разбиты, на скуле огромная гематома, похоже, след от удара прикладом. Он не пытался бежать или сопротивляться, просто шел, медленно переставляя ноги и уставившись в землю. Стоит ли упоминать о том, что его руки были связаны, а в спину упирался ствол ружья? Кажется, все это уже было... Во сне? Или нет? Конечно, я уже знал, что именно сейчас произойдет.

Старухи оставили свои дела и столпились вокруг нас, в центре образовавшегося круга оказалась могила бабы Клавы. К деду Матвею подошел Бахтияр, они обменялись несколькими фразами по-мансийски. Дядя Коля с силой толкнул пленника, вынуждая того встать на колени. Дед Матвей с проворством кошки оказался рядом, одним движением перерезал незнакомцу горло, а манси подставил под струю крови большую медную чашу, из которой, как только она наполнилась, первым же и отпил, а затем передал Матвею. Старухи, у каждой из которых вдруг оказалось в руках по ножу, как по команде бросились к трупу и принялись разделывать его, как тушу свиньи или коровы. Некоторые из них не пользовались даже ножами, вырывая куски плоти с помощью ногтей и зубов.

Между тем моя приемная бабушка была не единственной, кому на этом кладбище не лежалось спокойно. Почуяв кровь, мертвецы подняли ужасный шум: стонали, хрипели, скребли ногтями по стенам своих убежищ, некоторые даже выкрикивали вполне членораздельные слова. Руки теперь тянулись почти из каждой домовины, одна из них даже рухнула от сильного удара изнутри, и ее обитатель неуклюже шевелился среди обломков, будто гигантский червяк или опрокинутый на спину жук.

Расчленявшие труп старухи старались не для себя – отрезанные и оторванные куски отправлялись в домовины, где их хватали и жадно поглощали с отвратительными чавкающими звуками. Досталось всем, никто не был обделен. Потрошительницы действовали так быстро, что уже через минуту от тела осталась лишь груда окровавленных костей и ошметков, которые теперь с видимым удовольствием доедали мои бывшие соседи. В пиршестве не принимал участия лишь дядя Коля, стоявший в стороне спиной к савынкану и всматривавшийся в ночной лес. На происходящее позади он старался не глядеть.

– Вот спасибо, внучек, вкусное было мясо! – раздалось снизу. Баба Клава высунула голову из окошка и широко улыбалась окровавленным ртом. От такой гримасы высохшая кожа на ее лице треснула еще в нескольких местах.

Чья-то мумифицированная рука, неизвестно откуда взявшаяся, вдруг схватила меня за штаны. Я рванулся, споткнулся о могилу бабушки и полетел кувырком прямо через крышу домовины. Удар головой обо что-то твердое отправил меня в спасительное забвение.

* * *

Когда я пришел в себя, прямо в лицо мне светило неяркое осеннее солнце, проникшее через так и оставшееся открытым окно. Я лежал на кровати в доме покойной Клавдии Никифоровны прямо в грязной одежде и ботинках. Все тело гудело и ныло, сильно болела голова – похоже, сотрясение, хотя и не слишком сильное. Судя по всему, было уже довольно поздно, почти полдень. От дождя и туч не осталось и следа, и при веселом солнечном свете ничто в окружающей обстановке уже не напоминало о вчерашнем шизофреническом кошмаре, однако соблазну списать все на сон или галлюцинации от переутомления и подозрительного травяного настоя я не поддался. Хватит, слишком долго я успокаивал себя ложными воспоминаниями, обманом зрения и шалящими нервами. Ведь достаточно было просто немного подумать и сопоставить факты, чтобы сразу все понять... Мне просто не хотелось верить. Да и мог ли я в моей прежней жизни вообще допустить существование чего-то подобного? Была, конечно, еще одна лазейка – предположить, что я просто сошел с ума. Но почему-то убедить себя в этом тоже никак не удавалось.

Не обращая внимания на головную боль, я встал, быстро собрал свои немногочисленные вещи, упаковал рюкзак. Не запирая дом на замок, оставил ключи прямо на обеденном столе и направился к выходу. У стены за печью почудилось какое-то движение, но я не стал оборачиваться. Обошел по большой дуге сидевшего на траве перед домом кота. Тот повернул голову в мою сторону, раскрыл пасть, но вместо привычного кошачьего мява из нее вылетел какой-то сдавленный хрип. К счастью, со своего места тварь не сдвинулась.

Я не зашел ни к дяде Коле, ни тем более к деду Матвею. Даже через саму деревню, снова не подававшую никаких признаков жизни, не пошел – обогнул ее лесом и вышел на ведущую к станции дорогу уже на приличном расстоянии от домов, провожавших меня гробовым молчанием. Прощай, Янкылма. На этот раз навсегда.

Я опасался, что кто-нибудь попытается меня остановить, озирался по сторонам, поминутно ожидая шагов за спиной или даже выстрела из зарослей молодых елей, но ничего не произошло. Несколько часов спустя я благополучно добрался до полустанка и только тут осознал, что понятия не имею, когда должен подойти поезд. Если он проходил недавно, то придется ждать почти сутки, а еще одной ночи здесь я не вынесу. Если и не поеду крышей, то банально замерзну – вряд ли у меня получится развести полноценный костер, да и мало ли кто может выйти из леса на свет. Вернуться в деревню? Ни за что! Лучше пешком по рельсам – куда-нибудь да приведут.

Едва я принял такое решение, как за поворотом послышался гудок тепловоза. Однако сколь бурной была моя радость, столь же жестоким оказалось разочарование – за локомотивом с черепашьей скоростью тащился бесконечно длинный товарный состав. Отойдя в сторону, чтобы пропустить его, я сошел с невысокой поросшей крапивой насыпи и остановился на опушке леса.

– Ты вернешься, Витька, – перекрывая стук колес, раздался за спиной скрипучий голос деда Матвея. Я резко обернулся. Престарелый убийца и людоед стоял прямо передо мной, уткнув мне в грудь иссохший костлявый палец с длинным желтым ногтем. – Придет время, и ты вернешься. К нам всегда возвращаются, – прохрипел он, обдавая меня запахом тухлого мяса.

Я рванулся вверх по насыпи, едва не попав под поезд. У одного из вагонов сбоку была металлическая лестница. Я прыгнул, в акробатическом пируэте вцепился в нее всеми частями тела и повис как обезьяна. Никакая сила в этот момент не заставила бы меня разжать пальцы, даже без сознания, наверное, не отпустил бы спасительную железяку. Состав шел медленно, но все же быстрее бегущего человека, тем более стодвадцатилетнего деда, хотя конкретно от этого деда и можно было ожидать чего угодно. Впрочем, Матвей не пытался преследовать поезд. Он просто стоял и смотрел мне вслед своим немигающим взглядом, который я продолжал чувствовать спиной даже тогда, когда полустанок с оставшимся на нем чудовищем в относительно человеческом облике давно уже скрылся за деревьями.

В таком висячем положении я проехал до следующей станции. Не знаю, как мне это удалось – товарняк полз часа два. Деревенька размером не намного больше Янкылмы, но стоящая прямо на железной дороге, а не в лесной глуши, и населенная обычными ничем не примечательными людьми, не похожими на египетские мумии, показалась мне центром цивилизации. Да к тому же мимо проходила пусть и не слишком оживленная, но все же трасса, на которой уже в темноте мне удалось поймать попутный лесовоз и даже немного поспать в кабине. Водитель, здоровый небритый мужик с тюремными наколками, раньше не вызвал бы у меня никакого доверия, но сейчас я обрадовался ему как лучшему другу. Ни о какой опасности я не думал, да и что у меня было брать? Я сам выглядел, наверное, как беглый зек. Так я и доехал до ближайшего относительно крупного населенного пункта, где пересел на электричку. К счастью, деньги по дороге не потерял и благополучно добрался до дома.

С тех пор прошел примерно год. Странно, что я не спился и не загремел в психушку, а мои многострадальные мозги все-таки выдержали. Правда, теперь я стараюсь держаться как можно дальше от любых деревень, лесов, кладбищ и людей старше семидесяти лет. Но это уже мелочи. Я втянулся в свой прежний ритм жизни, вернулся на работу, пытался даже встречаться с девушками, правда, без особого энтузиазма. Как бы ни хотелось, я не мог разом все забыть и перестать думать о том, что увидел там, в северной лесной глуши. Я осмыслил произошедшее, сделал выводы. И эти выводы, увы, камня на камне не оставляли от моей прежней картины мира, в которой ходить, есть и говорить могли только живые, а мертвые лежали неподвижно под двухметровым слоем земли.

Матвей и Глафира Бобылевы, судя по всему, были мертвы еще тогда, во времена моего детства. Потом один за другим умерли все остальные, а последней – моя приемная бабушка Клавдия Никифоровна. Единственным живым человеком в Янкылме оставался дядя Коля. Кого-то из умерших хоронили, а кто-то оставался в деревне и продолжал жить так, как будто ничего не произошло. С поправкой на свой новый статус, конечно. Кроме того, дорога на савынкан, похоже, не была дорогой в один конец – уверен, мне не показалось, и похороненную два десятка лет назад бабку Аксинью я действительно видел среди прочих старух. Кроме того, этот Бахтияр, явно пролежавший в могиле лет сто, благополучно ходил и даже разговаривал.

Что именно возвращало умерших стариков к их странному подобию жизни? Я не знаю. Я не специалист ни по оккультным наукам, ни по медицине, однако не думаю, что дело в каком-то древнем проклятии или таинственном мансийском колдовстве. Я никогда не верил в такие вещи, не верю и сейчас, несмотря на все то, с чем мне довелось столкнуться. Блуждающие по тайге лешие-менквы, спящие на дне болот демоны-кули и летающие по небу шаманы – все это персонажи из области мифологии, а в реальности я видел просто мертвых людей, у которых по непонятным причинам продолжал функционировать мозг, нервная система и даже органы пищеварения, но при этом отсутствовали кровообращение и дыхание. Как это возможно – вопрос не ко мне, я даже не буду высказывать предположений. А вот насчет того, почему это происходит, у меня есть одна мысль, которая уже давно не дает мне покоя. Пусть она отдает шизофренией, но все описанное мной ранее и без того выглядит как бред сумасшедшего, так что я все же выскажу ее.

Они просто забывали умирать. Вернее, не замечали собственной смерти, не обращали на нее никакого внимания. Их жизнь была настолько монотонной и размеренной, в ней было настолько мало каких-либо значительных и выдающихся событий, что наступившая однажды смерть благополучно вписывалась в повседневную рутину, не становясь поводом для изменения сложившихся за многие десятилетия привычек. Ну и что, что не бьется больше сердце, не течет из царапины на морщинистой руке кровь? Живой ты или мертвый – все равно будет так же шуметь лес за околицей, так же будут гудеть надоедливые комары, так же утром над тайгой взойдет солнце, а вечером – луна, да и к тому же огород не полот, скотина не кормлена, когда ж тут помирать? А что вместо пирогов с капустой теперь крови да мяса парного хочется – что поделать, старость не радость, это только в молодости все нипочем. Полезно для стариковского-то здоровья. А устанешь поутру старые кости из постели вытаскивать да за козами ходить, всегда можно на савынкан уйти, отдохнуть, сил набраться. Все равно родня не забудет: придут, накормят, напоят, домовину подправят, если надо. Знают ведь, что им тоже тут лежать, многим уже и не в первый раз.

Так что не в колдовстве тут дело, не в колдовстве... Просто жизнь такая. А смерть такая же, как жизнь. И самое страшное – для того, чтобы разделить судьбу обитателей Янкылмы, вовсе не обязательно быть всеми забытым пенсионером из полузаброшенной лесной деревни. Ведь у большинства людей жизнь только кажется насыщенной событиями, а на самом деле состоит из столь же монотонно повторяющихся действий, только вместо избы, огорода и леса – квартира, офис и продуктовый магазин. И, как знать, заметят ли они свою смерть, которая однажды неизбежно наступит, или продолжат по утрам надевать галстук и ходить на работу, невзирая на отсутствие сердцебиения, необходимость маскировать тональным кремом трупные пятна и внезапно проснувшуюся любовь к карпаччо? И не стану ли когда-нибудь я сам, не осознавая этого, точно таким же живым мертвецом?

* * *

Я пишу эти строки, сидя в зале ожидания аэропорта «Кольцово». Дело в том, что сегодня я ездил по работе в соседний город и вечером, уже по темноте возвращаясь обратно, увидел на трассе дядю Колю. Он шел пешком в направлении Екатеринбурга и выглядел так, как будто проделал таким манером весь путь от самой Янкылмы – грязный, оборванный, все с тем же огромным рюкзаком за плечами. Двигался дядя Коля тяжело, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, однако у меня не возникло даже мысли остановиться и подвезти старика. Напротив, я резким движением вдавил педаль газа в пол, молясь о том, чтобы он не узнал мою машину. Потому что одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять – он был мертв. И он шел за мной.

Я не стал ждать, пока непрошеный гость появится перед дверью моей квартиры, ведь мой домашний адрес был ему известен. Доехав до дома, я собрал самые необходимые вещи, скинул эсэмэску шефу и уже через час был в аэропорту, благо кое-какие сбережения на случай непредвиденных обстоятельств у меня имелись. Мой рейс должен быть через полчаса: сначала вылетаю в Москву, а дальше как получится. Хотелось бы перебраться за границу, в идеале – за океан, в Америку, как можно дальше от проклятого всеми богами Урала, где умершим не лежится спокойно в своих могилах. Изо всех сил я пытаюсь думать только о будущем, о новой жизни, которая ждет меня вдали от родины, но в голове, заглушая шум взлетающих самолетов, снова и снова звучат последние слова мертвого деда Матвея.

«Ты вернешься. К нам всегда возвращаются».

Странный день. Интерлюдия

Странный день. Не знаю почему, но с самого утра в воздухе что-то не то. Какое-то ощущение нереальности, как будто не проснулся до конца и, бодрствуя, продолжаешь видеть сон. Звуки приглушены. Обычно шум машин за окном, грохот трамвайных колес и крики соседей-алкоголиков бьют по ушам, а сейчас доносятся словно из-под воды. Еще туман этот на улице... В общем-то обычное дело для октября, но он какой-то неправильный, с зеленоватым оттенком, напоминающий стоячую болотную воду. И ветер с востока. Екатеринбург стоит на восточном склоне Урала, и если двигаться дальше в этом направлении, то уместнее будет говорить не об Уральских горах, а об Уральском болоте – оно там на многие километры тянется, переходя в Западносибирскую низменность, где вообще сухого места не найти. Вот оттуда и ветер. Никак не могу перестать думать об этих болотах. Кажется, что мы живем на границе между миром людей и древней хтонической пустошью, принадлежащей совсем другим существам, и однажды эта граница может быть прорвана с противоположной стороны. И тогда от всей нашей реальности камня на камне не останется.

В общем, странный день, и мысли в голове соответствующие. Хорошо хоть выходной и идти никуда не надо. Пожалуй, стоит немного расслабиться. Позвал бы за компанию соседа, Витьку Чернецова, да только пропал он куда-то неделю назад.

Вот, кстати, тоже странность – упомянутое исчезновение соседа. Нет, конечно, мало ли какие у человека могут быть дела, да только его машина всю эту неделю так и стоит у подъезда, и какие-то добрые люди уже благополучно отвинтили от нее дворники и зеркала. Странно, что еще колеса не сняли – район у нас не самый спокойный, хотя вроде бы и оживленная улица. Не знаю, будь у меня машина, я бы ее вот так не бросил, но, видимо, у Чернецова нашлись более важные дела. Готов поспорить, что «раздел» его транспортное средство тот самый бомж, который накануне ломился к нему в квартиру. Долго ломился, не меньше часа, а потом еще сидел всю ночь на лестничной площадке и пялился таким характерным стеклянным взглядом в одну точку. Никто из соседей связываться с ним не стал, даже ментов не вызвали. Здешнему народу все глубоко по барабану, да и у самих наверняка рыльце в пушку, чтобы лишний раз иметь дело с правоохранителями. Я с ними, в общем-то, солидарен – мне тоже особо светиться не стоит, да только бомж был какой-то... Стремный. Вот – самое подходящее слово. Честно говоря, он меня даже несколько напугал, но не знаю, чем именно. Грязный неимоверно, лицо такое осунувшееся, глазницы впалые, нос заостренный, еще и воняло от него на весь подъезд. Нет, конечно, бомжи всегда не элитным парфюмом пахнут, но тут стояла такая смесь ароматов мокрой земли, затхлой воды и чего-то гниющего, что я было подумал, что у нас в доме канализацию прорвало. Принюхиваться, уж простите, не стал, обошел его по большой дуге и домой. Да, однако, интересные у Чернецова друзья.

Пока моя голова была занята мыслями о таинственных бомжах, руки проводили привычные манипуляции с кальяном, и вот уже поплыл по комнате ароматный сизый дым. Звуки стали еще более приглушенными, туман за окном еще гуще, а преследовавшее меня с утра состояние полусна трансформировалось в полноценное сновидение наяву. День больше не выглядел странным. Казалось, что все так и должно быть, так и было с самого начала запланировано Создателем Миров, но только какая-то смутная фоновая тревога засела в подсознании, давила низкочастотным гулом на грани слышимости, и мой спутанный разум никак не мог найти ее источник, чтобы, подобно Люциферу, вынести его на свет и сделать своим союзником. Я умею спокойно созерцать проявления своих подсознательных страхов, но это было что-то слишком глубокое, словно покоящееся с начала времен на самом дне черно-зеленых болотных топей и протягивающее оттуда свои холодные щупальца к моему мозгу. Нет, все-таки странный день.

Так, секундочку, а это что, глюк? Вон то пятно на стене – его вроде бы раньше не было. Или было? Нет, даже если оно и было, оно вряд ли двигалось и меняло форму. Чушь какая-то, не может от этого дела быть глюков. Или, может быть, у меня со зрением что-то? Ладно, все равно я сейчас ничего не соображаю, остается только расслабиться и получать удовольствие.

Пятно между тем потемнело и приняло вид тени, отдаленно напоминающей человеческий силуэт. Постень – всплыло в голове слышанное когда-то давно и столь же давно забытое слово. Тень, стена, тень ползет по стене – постень. Кажется, я уже видел что-то подобное в далеком детстве, проведенном у многочисленных родственников в уральских деревнях. Живая тень, которую видно в лунном свете, но не видно того, кто ее отбрасывает, потому что его нет – тень живет сама по себе. Как в том эпизоде из «Носферату», где граф Орлок поднимается по лестнице, но сам в кадре не появляется, виден лишь его искаженный непропорциональный силуэт на стене. Ну, привет, полтергейст. Зачем пришел? Сейчас же даже не ночь, да и я уже не ребенок и в сказки не верю.

Тень увеличилась в размерах и окончательно приняла форму человека, только с длинными заостренными ушами... Или рогами? Вытянула руку, погрозила кривым когтистым пальцем. Казалось, она улыбается. Смотреть на нее стало неприятно, и я закрыл глаза, погружаясь в зеленый туман. Он клубился в моей голове, вызывая расплывчатые образы, плавно перетекающие один в другой, сквозь его толщу доносились какие-то шумы, будто размытые фленджером и многократной реверберацией. Шумы трансформировались в холодный булькающий голос, монотонно бубнящий что-то на непонятном языке: «Тунра сяхыл экваг ойкаг олэг, акв янк хулах оньсег, кол титпал нупыл акв мус вит, ма атим, ойка кона ат квалы, коны ма матхурип ат вагтэ...» Я был уверен, что он говорит что-то очень важное, фундаментальное, повествует о великой тайне Вселенной, о том, как на самом деле был создан наш мир, и порой мне казалось, что я почти понял всю суть, но каждый раз смысл незнакомых слов вновь ускользал от меня. В какой-то момент среди тумана я увидел отчетливый образ белого ворона, клюющего человеческое тело. Стоило ему проглотить несколько кусочков плоти, как перья его изменили цвет на черный. После этого голос стал стихать, а туман рассеиваться.

Я вновь открыл глаза. Никакого пятна на стене, разумеется, не было, она сияла девственной белизной. За окном начинало темнеть, болотно-зеленый оттенок исчез, уступив место обычной осенней серости, уличные звуки постепенно возвращались, этажом выше привычно заголосил алкаш Семеныч. Казалось, только сейчас я проснулся по-настоящему. Интересно, что же мне снилось минувшей ночью, что после этого сна был такой странный день? Никак не могу вспомнить...

Янкылма: к нам всегда возвращаются

Вот уже три года прошло с тех пор, как пропал мой сосед Виктор Чернецов. Не то чтобы мы были друзьями, скорее, так, приятелями-собутыльниками, но тем не менее регулярно общались, и мне показалось довольно странным, когда однажды он просто взял и исчез, не оставив никаких контактов. Телефон отключил, аккаунты в социальных сетях удалил, даже машину бросил. Она так и стояла под окнами нашей пятиэтажки, пока ее окончательно не разобрали на части местные люмпен-пролетарии. При этом, похоже, до Чернецова никому, кроме меня, дела не было – он жил один, о каких-либо родственниках ни разу не упоминал. Я уже собрался было пойти написать заявление об исчезновении соседа, когда через пару недель увидел на двери подъезда объявление о продаже его квартиры. Позвонил по указанному телефону, представившись потенциальным покупателем. Мне ответил риелтор, у которого удалось узнать, что собственник продает жилплощадь в связи со срочным переездом.

Ну, что ж, значит, все-таки уехал. По крайней мере, он жив и мне не придется общаться с полицией, и то хорошо. В конце концов, мало ли какие причины могут побудить человека все бросить и скрыться в неизвестном направлении, чтобы начать новую жизнь на новом месте. У меня и у самого порой возникает такое желание. Тем более, как уже упоминалось, особо близкой дружбы между нами не было – у каждого своя жизнь, свои дела, так что я не слишком беспокоился. А через какое-то время в квартиру Виктора въехали новые жильцы, пенсионеры, которые почти не выходили из дома. Жизнь потекла своим чередом, и вся эта загадочная ситуация постепенно забылась.

И вот, спустя три года, сонным ноябрьским вечером я сидел перед монитором и читал его историю, абсолютно случайно обнаруженную на одном из ресурсов, где публикуют рассказы хоррор-тематики. Конечно, на первый взгляд это была просто очередная крипипаста, каких множество, но почему-то у меня не возникло сомнений в том, что ее автор – действительно мой бывший сосед или, по крайней мере, кто-то, кто очень хорошо его знал. Так же, как и в том, что за фантастическим сюжетом скрываются какие-то реальные события, потому что слишком уж много в нем было странных совпадений с обстоятельствами, в действительности имевшими место в жизни Виктора. В ходячих мертвецов-каннибалов, конечно, верилось с трудом, но, может быть, Чернецов в такой иносказательной форме изобразил что-то другое, что-то очень опасное, от чего ему пришлось срочно бежать и прятаться. Или он просто сошел с ума. Я бы не удивился, учитывая трагическую гибель его родителей и затворнический образ жизни. А может быть, справедливы оба варианта, и Виктор спасался от собственного безумия, от гротескных фантомов, рожденных каким-то неизвестным событием в далеком прошлом и вскормленных его же собственным искаженным разумом. Как знать. Но, так или иначе, он бежал, и что-то его преследовало.

С некоторым содроганием я вспомнил того бомжа, который пытался попасть в квартиру Чернецова вскоре после его исчезновения. Это и был тот, кто гнался за ним? Что такого страшного в обычном бродяге, пусть даже невменяемом? Спустили бы вдвоем его с лестницы, и дело с концом. А может быть, он и не собирался делать ничего плохого, и ему самому нужна была помощь. Что за история связывала моего соседа с этим маргиналом? Может быть, это был тот самый дядя Коля, которого Виктор, если верить его повествованию, видел на дороге в день своего побега? Если так, то я не удивлен, что он принял того за покойника – выглядел ночной визитер не лучшим образом.

В общем, в тот вечер у меня, как говорится, засвербило в одном месте – вообразил себя Шерлоком Холмсом и решил докопаться до истины. Первым делом я попытался связаться с автором истории, чтобы убедиться, что это действительно мой старый приятель, но попытка не увенчалась успехом – на указанную в контактах электронную почту никто не отвечал. Параллельно я искал в сети любую информацию о деревне Янкылма, но ее как будто не существовало – ни одного упоминания ни на картах, ни на специализированных сайтах. Да и само слово попалось мне только один раз, в словаре мансийского языка 1958 года: «Яӈкылма – болотистое место с чахлым лесом». Скорее всего, Чернецов это название просто выдумал.

Тогда я взялся за изучение традиций манси. Вот тут все оказалось именно так, как писал Виктор: культ умерших, савынканы с домовинами, блуждающие по лесам менквы и таящиеся на дне озер кули. А уж легенд об оживающих мертвецах в мансийском фольклоре было более чем достаточно. В одной из книг мне попалась, например, вот такая: «Один человек в Ялп-Ус поехал. По пути заехал к матери своей жены. Она больна. Когда он поехал дальше, мать жены говорит:

– Назад поедешь, буду ли больна, буду ли здорова, заезжай.

На обратном пути заехал. В дом вошел – гроб стоит. Сходил к лодке, принес еды. Бутылку вина взял, в дом вошел.

– Мать моей жены, когда жива была, хорошей пищей меня кормила, хорошим вином поила. Поставлю бутылку вина.

Поставил. Гроб открыт. Мертвая женщина поверх пологом прикрыта. Мать жены поднялась, села, полог сорвала.

– А, зятек пришел?

Зять вином ее поит. Пьет, наконец захмелела, пошатываться стала. Теперь человек думает: "Эта меня этой ночью убьет. Там еще дом есть, к тестю моему пойду". Вскочил, побежал в дом своего тестя. Пришел к нему. В дом вошел, в передний угол глянул: тесть его тонким сукном затянут.

– Вот беда какая. Эта ночь – моя последняя ночь. Ну, подожди, хоть огонь здесь разведу.

Развел огонь. Огонь разгорелся, человек присел. Мать жены его, слышно, по улице идет, гонится за ним. В дом вот-вот войдет. В это время тесть его в переднем углу с шумом поднялся. Тот человек в это время совсем сознание потерял. Свет из глаз ушел, затем упал. Что потом было, не знает.

Наутро очнулся: как на лавке сидел, так ничком тогда и повалился. В передний угол смотрит – никакого тестя его нет. Из дома вышел, мать жены его лежит, по лопатки надвое разорвана.

Он думал, тесть его в переднем углу лежит, а это был Старик Священного Городка, предок его. Это он его жизнь удержал».

Подобных историй я находил множество. Это все было, конечно, очень интересно, однако к разгадке никак не приближало. Либо Чернецов очень интересовался этнографией (что вряд ли – он был типичным технарем), либо действительно сталкивался в жизни с чем-то подобным, от чего у него и поехала крыша. Я стал буквально одержим своим импровизированным «расследованием» и не мог думать ни о чем другом, но, к сожалению, уже больше месяца топтался на месте без каких-либо результатов.

Тем временем наступил новый год. Я не особенно котировал этот заезженный мещанский праздник и отмечал его как всегда в гордом одиночестве, заранее поздравив друзей и родственников и отмазавшись от их приглашений напиться советского шампанского под «Иронию Судьбы». Компанию мне составлял лишь старый добрый кальян. Нет, я не часто так делаю, просто люблю иногда попутешествовать по астральным мирам, пообщаться с духами и провести самому себе психоаналитический сеанс. Без фанатизма, конечно.

Именно той долгой ночью в окружении клубов призрачного зеленоватого дыма и сонмов пляшущих на стенах теней меня и посетила неожиданная мысль: а что, если поискать улики в бывшей квартире Чернецова? Да, там уже три года живут совсем другие люди, но Виктор съезжал поспешно и наверняка оставил какие-то свои вещи, может быть, даже записи. Вдруг сохранилось что-то, что наведет на след? Сложность была лишь в том, что с той пожилой парой, что стали новыми владельцами жилплощади, мы были практически не знакомы – так, здоровались при редких встречах в подъезде, вот и все общение. Как напроситься к ним в гости? Сколько я ни пытался обмозговать эту идею, ничего подходящего в голову не приходило. Зато примерно через неделю внезапно пришел сам сосед.

Новогодние праздники подходили к концу, и скоро уже нужно было выходить на работу, чего мне не очень-то хотелось, так что я отсыпался впрок и поднимался с постели обычно не раньше полудня. Настойчивый звонок в дверь, раздавшийся в полдевятого утра, вырвал меня из необычайно яркого сновидения с участием обнаженных полуженщин-полумухоморов и заставил помянуть звонившего по матушке. Никаких гостей я не ждал. К двери подходил настороженно – мой дом стоял в не самом благополучном районе, населенном в основном потомственными алкоголиками, и наверняка сейчас кто-нибудь из них опять пришел клянчить денег на опохмел.

– Кто там?

– Здорово, сосед! Это Палыч из восемьдесят четвертой. Нам тут со старухой немного того... помощь нужна. А ты, наверное, единственный в нашем подъезде, кто сейчас не в запое.

Имя (или, вероятно, все-таки отчество) Палыч мне ни о чем не говорило, но я понял, кто это – восемьдесят четвертая квартира была той самой, бывшей квартирой моего приятеля. Сон мигом слетел – когда еще представится такая возможность!

– Да-да, сейчас открою... Входите!

На пороге действительно стоял тот самый пенсионер, одетый в домашний халат и тапочки. Я отметил про себя, что даже приблизительно не могу понять, сколько ему лет – с равной долей вероятности могло быть и шестьдесят, и девяносто. Худой, седоволосый, все лицо в глубоких морщинах, его и без того небольшие водянистые глаза, казалось, тонули в них. Но при этом он был высоким и каким-то жилистым, крепким, несмотря на худобу, не было ни следа старческой немощи. Подумалось, что такой может без особых затруднений начистить морду и кому-нибудь вдвое моложе себя.

– Здравствуйте, что случилось? – обратился я к неожиданному гостю.

– Да нет, ничего такого, ты не думай, – поспешно ответил тот, заметив, видимо, мое волнение. – Просто у нас этот... как его... комплютер сломался. Вчера все нормально работало, а сегодня раз – и не включается, гудит только. А тут как раз одно письмо ждем на почту электронную. Не посмотришь? Вы же, молодые, в этом разбираетесь. А я тебя чаем напою!

В другой ситуации я бы послал деда куда подальше, ну, может, не прямым текстом, но точно придумал бы какую-нибудь отговорку. Из личного опыта знаю, что оказывать такого рода помощь по знакомству – себе дороже, потом на шею сядут и будут дергать по каждому поводу, а при отказе или намеке на оплату работы смертельно обидятся и пойдут всем вокруг рассказывать, какой я плохой. Но сейчас это было именно то, что нужно, лучшего повода попасть домой к соседям просто не придумать.

– Конечно, не проблема, посмотрю, – кивнул я. – Хоть прямо сейчас.

– Вот это спасибо, соседушка, – улыбнулся старик. – В таком случае прошу за мной. Зовут-то тебя как?

– Игорь, а вас?

– Да так дедом Палычем и зови. Можно еще Елыпалычем, как бабка моя, хе-хе. И давай на «ты», чай не чужие люди, три года уже рядом живем.

Заперев дверь, я направился вслед за новым знакомым. Мы прошли через темную прихожую, в которой толком не удалось ничего разглядеть, и оказались в большой комнате, где у Чернецова когда-то располагалась одновременно спальня, гостиная и рабочий кабинет. Другой комнатой, принадлежавшей ранее его покойным родителям, он почти не пользовался и сваливал туда всякий хлам.

– Ну, Игорек, ты располагайся пока, а я пойду чайник поставлю да супружницу свою проведаю, а то опять расхворалась она, лежит. Старость-то не радость.

Палыч скрылся в коридоре. Я осмотрелся, комната сильно изменилась с тех пор, как мне доводилось бывать здесь в последний раз. Старая и обшарпанная при прежнем хозяине, который был весьма непритязателен в быту и порой даже мусор забывал выносить (как, впрочем, и я), теперь она стала просто шикарной по местным меркам: натяжные потолки, ламинат, дорогие кожаные кресла, а на стене настоящая медвежья шкура и два охотничьих ружья. Да, такое на среднюю российскую пенсию явно не купишь. Интересно, чем занимались мои соседи в молодости? Конечно, скорее всего, это подарки от детей и внуков, но тем не менее.

Впрочем, остались и некоторые вещи Чернецова: например, внушительных габаритов шкаф, который, по словам Виктора, стоял здесь еще с дремучих советских времен. Видимо, его просто не смогли вынести, а может быть, решили сохранить как антиквариат. Или люстра, тоже советская, медная с вензелями. Или вон там, в углу на столе... Не может быть! Знакомый монитор с наклейкой в виде стилизованного Ктулху. Если и сам комп сохранился, если ему не форматнули жесткий диск... Уж там-то наверняка найдется что-то, способное пролить свет на всю эту историю.

– Да, вот эта самая машинка. Еще от старого хозяина осталась, – подтвердил мою догадку вернувшийся сосед. – Сколько стояла у нас, ни разу не подводила, а вот поди ж ты, – сокрушенно вздохнул он.

– Ничего, сейчас попробую что-нибудь сделать, – поспешил я успокоить пенсионера, – отвертку только мне дайте. А еще пылесос, если есть, и кисточку какую-нибудь.

Проблема на самом деле оказалась пустяковой, как я и предполагал: системник за все эти годы ни разу не чистили и в нем скопились горы пыли. Я справился за двадцать минут и успешно включил компьютер под одобрительные возгласы деда Палыча. Хотел было предложить проверить на вирусы и под этим предлогом покопаться в файлах, но обрадованный старик потащил меня на кухню пить чай, а отказываться было неудобно. Тут к нам ненадолго присоединилась и его жена. Она представилась как Афанасьевна, поблагодарила меня за помощь, с загадочной улыбкой выставила на стол теплые оладьи с вареньем (когда только успела приготовить?) и какую-то бутылку с явно домашней настойкой и удалилась обратно к себе, сославшись на недомогание.

Кухня была под стать комнате: сияла недавним ремонтом и была идеально чистой, никаких гор грязной посуды, которой, помнится, тут все было завалено в прежние времена. Вот только в воздухе стоял какой-то неприятный запах, резко контрастирующий с окружающей обстановкой, не то чтобы сильный, но тем не менее ощутимый, и не только на кухне – я почувствовал его сразу же, как только мы вошли в квартиру. Сырость, плесень и еще что-то приторно-сладковатое. Им бы сантехника вызвать, наверняка проблемы с канализацией.

– Ну что, давай, что ли, за знакомство... – Палыч разлил по чашкам чай и нацедил в каждую немного настойки из бутылки. – Не бойся, не сивуха, чистейший продукт, на травах!

Мы выпили, поговорили немного на малозначимые темы: о погоде, политике и о том, кто из соседей накануне опять словил белочку и не давал спать всему подъезду. О себе мой собеседник рассказывал мало, все больше расспрашивал меня. Когда чашки опустели, он, ухмыляясь, налил в них уже одной только настойки без чая, потянулся к стоявшему у стены холодильнику и вытащил оттуда... большой шмат замороженного сырого мяса.

– Ты как, строганину уважаешь? Мы вот с Афанасьевной любим. Я, когда в молодости на Таймыре служил, так только ей и спасался, армейская еда в те годы, сам понимаешь... – Старик достал большой широкий нож и шустро нарезал мясо тонкими ломтиками, а затем насыпал в небольшую деревянную плошку соли и перца. С некоторой опаской я попробовал кусочек – а ничего, в принципе неплохо, вкус, скорее, нейтральный, но с приправами и под ядреную дедову настойку в самый раз.

Так мы просидели довольно долго и успели изрядно напиться. Вернее, напился я – Палыча, казалось, хмель не брал вообще. Зато он наконец разговорился и начал травить байки из своей в прошлом весьма насыщенной событиями жизни. Про Чернецова, увы, сосед ничего не рассказал. Они с женой покупали квартиру через агентство и собственника жилья даже не видели. В старом компьютере мне тоже удалось покопаться, но и там ждало разочарование – жесткий диск был почти пуст, за исключением нескольких папок с какими-то безынтересными документами. Расстались мы с дедом друзьями, и, несмотря на то, что ничего способного помочь разгадать мучившую меня загадку узнать не удалось, я тем не менее был рад новому знакомству. После отъезда Виктора среди моих запойных соседей не оставалось никого, с кем можно было бы нормально общаться, а тут наконец появились адекватные люди, пусть и втрое старше меня.

Дальше жизнь покатилась своим чередом. Праздники закончились и нужно было разбираться с накопившимися делами, а визит в соседскую квартиру, на который я возлагал столько напрасных надежд, существенно охладил мой пыл исследователя, и интерес к той мистической истории постепенно угас. В конце концов, мало ли какие бывают совпадения. Может быть, Виктор просто баловался графоманией и с его исчезновением сюжет «Янкылмы» никак не связан. А может, он специально решил напустить тумана и создал такую легенду о себе, чтобы подшутить над друзьями и знакомыми. Конечно, это было на него не похоже и вообще казалось слишком сложным для такого приземленного человека, но мало ли, ведь, если подумать, на самом деле я и не особенно-то хорошо его знал.

С соседями, Палычем и Афанасьевной, которые, кстати, так и не представились полными именами, мы периодически встречались, заходили друг к другу на чай, а иногда и на что покрепче. Их дети и внуки давно уехали из России и жили где-то в Канаде, и старикам катастрофически не хватало общения, во всяком случае, деду, а его супруга была более сдержанна и довольно молчалива, хотя всегда вежлива и приветлива. Палыч все так же угощал меня строганиной, которая была его любимым блюдом (где только мясо берет в таких количествах?). Странный запах в их квартире тоже никуда не девался, и я постепенно привык к нему. Очень скоро я стал воспринимать эту пожилую пару чуть ли не как близких родственников, и казалось странным, что мы так долго прожили по соседству и не познакомились раньше. Впрочем, наверное, всему свое время.

* * *

Так прошло полгода. Наступило лето, то самое коронавирусное лето 2020-го. Мне выпало сомнительное удовольствие быть одним из первых зараженных и переболеть еще весной, так что теперь я сидел на удаленке, редко выходил из дома и пессимистично подсчитывал оставшиеся деньги: доходы резко упали. Работы было мало, пойти особо некуда и заняться тоже нечем, поэтому внезапному звонку Олега, моего не самого близкого друга, но все же старого знакомого еще со школьных времен, с которым мы, правда, с возрастом виделись все реже и реже, а еще по совместительству психонавта с большим стажем, я обрадовался. Хоть какое-то разнообразие.

– Здорово, братан, че как, не помер еще от новой чумы? – Олег, как всегда, просто источал оптимизм. Впрочем, он был из тех людей, кто даже на похоронах может начать отпускать шутки про покойника.

– Шалом, да вроде жив пока твоими молитвами. А сам как?

– Да что мне сделается, зараза к заразе не липнет, гы-гы. У меня тут к тебе есть концептуальное предложение...

– Даже не мечтай, в новый стартап вкладываться не буду. У тебя одна история восхитительнее другой.

Приятель раньше неоднократно пытался обращаться ко мне со своими сумасшедшими бизнес-планами, такими, например, как разведение рыб-слоников или изготовление дизайнерских вилок ручной работы.

– Пошел ты, – делано оскорбился Олег, – офисному планктону никогда не понять весь размах моего коммерческого гения. Да я не об этом вообще. Слушай, тут один знакомый офигенную тему предлагает. Вот только я без средств сейчас.

Я задумался. С одной стороны, денег жалко, да и Олегу веры нет – его «офигенная тема» запросто может оказаться какой-нибудь дрянью. С другой, делать-то все равно нечего, а так хотя бы что-то интересное произойдет. Сидеть на карантине уже надоело до смерти.

– Ну ладно, заинтриговал. Сколько тебе денег скинуть?

Мы встретились на следующий день в Основинском парке. Это место было своего рода легендой среди городских любителей увеселений. По слухам, здесь, в паре десятков метров от жилых домов, когда-то в огромных количествах собирали грибы. Впрочем, ни мне, ни кому-либо из моих знакомых они там ни разу не попадались, да и вообще все эти истории относились к дремучим девяностым, когда мы еще ходили в начальную школу, а сам парк был в три раза больше, и в нем регулярно проходили бандитские разборки – трупы в здешних кустах, в отличие от грибов, были вполне себе обыденным явлением той сумрачной эпохи. Теперь, когда большая часть парка застроена, а то, что осталось, превратилось в место для прогулок с детьми, в подобное верится с трудом, однако атмосфера, особенно в вечернее время, там и сейчас довольно специфическая – тревожная и слегка диссоциативная, смещающая восприятие куда-то в темноту. Именно поэтому я его и любил.

Олег выглядел не очень: бледный, с запавшими глазами, прихрамывающей походкой и нервным бегающим взглядом, а вдобавок со свежей царапиной через пол-лица. Причина такого его состояния выяснилась быстро. Как оказалось, он закупился еще вчера и отправился на увлекательную прогулку в лес, где провел бессонную ночь, заблудился, провалился в какую-то яму и растянул ногу, а теперь мечтал лишь поскорее оказаться в постели, так что наша встреча продлилась недолго. Я внимательно рассмотрел очень странной формы корешок неизвестного растения.

– Ты же говорил о другом? – подозрительно уставился я на горе-туриста.

– С тем облом, – виновато развел руками Олег, – не успел. Кто-то другой все скупил. Правда, понятия не имею, что это за фигня. Мне говорили, да я не запомнил. Что-то средневековое, на латыни, пикус-пакус-алипакус какой-то.

– Ага, корень мандрагоры, – усмехнулся я. – Он часом не кричал, когда ты его ел, нет? Судя по виду, это что-то из манускрипта Войнича, не иначе. Ну ладно, если ты до сих пор среди живых, то и я, надеюсь, не помру.

– Да не, тебе понравится, очень шаманская тема, для настоящих космонавтов. А мандрагору я, кстати, пробовал, говно редкостное. Ну ладно, бывай, а то меня уже спать вырубает, сейчас прямо здесь отключусь. – Олег протянул мне на прощание слегка трясущуюся руку и, пошатываясь, направился в сторону своего дома, а я – в сторону ближайшего магазина за минералкой и сигаретами.

Посовещавшись со своим подсознанием, я решил отложить это на вечер – яркий свет плохо способствует глубокому погружению. Темноты, конечно, ждать не стал, в июне она все равно наступит только глубокой ночью, а там и до рассвета недалеко. Между прочим, сегодня день летнего солнцестояния – магическая дата, Лита, как называют ее виккане, да еще и новолуние в придачу. Вот и отпразднуем.

Едва только склонившееся к закату солнце окрасило стены домов жизнерадостным оранжевым цветом, как я, уже запершись в квартире, задернув шторы и отключив телефон, положил таинственный корень в рот и медленно разжевал. Он был горьким, но умеренно, во всяком случае, не сравнится с убийственной горечью корня аира, с которым я сталкивался всего один раз, но его омерзительный вкус преследовал меня в кошмарах еще много лет. На сей раз вполне терпимо, и на том спасибо.

Я включил свой любимый блэк эмбиент, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Настенные часы медленно отсчитывали минуты, прошло уже полчаса, час. Интересно, сколько еще времени придется ждать? Эх, надо было расспросить Олега поподробнее. А вдруг пустышка? Или, что еще хуже, какая-нибудь отрава наподобие семян дурмана, эффект от которых больше всего напоминает белую горячку. Мало ли что он там видел, помнится, он когда-то всерьез утверждал, что пробовал волчьи ягоды. А они, на секунду, содержат кумарины и могут вызвать летальный исход. Что, если эта корявая изжелта-белая фигня из той же серии?

Ну вот, блин, так и знал. Внезапно острой болью пронзило живот, горло сдавил спазм, резко усилился пульс и, судя по ощущениям, подскочило давление. Перед глазами поплыли зеленые пятна – признаки приближающегося обморока. Твою мать, только бы не сдохнуть. Может быть, пойти проблеваться? Ну, Олег, ну, скотина. Если выживу, выбью ему пару зубов за такое удовольствие. Что делать-то: звонить в скорую, стучать к соседям? К соседям... Точно. Дед Палыч! Он и не такое видел, он мне поможет и ментам не сдаст. Не хочется, конечно, заявляться к нему в таком состоянии, как какой-то наркоман, но деваться некуда. Сейчас, только встану с дивана...

Встать не удалось, ноги подкосились, и я грохнулся на пыльный ковер – хорошо хоть успел выставить руки и не разбил себе нос. Сердце выскакивало из груди, судороги скрутили все тело, комната плыла перед глазами, предметы в поле зрения двоились, троились и вращались в каком-то безумном хороводе. Не в силах подняться и с трудом соображая, что делаю, я пополз в направлении входной двери. Там снаружи люди, они увидят и спасут меня, там жизнь, а здесь, во внезапно ставшей чужой квартире – смерть, мучительная смерть от отравления неизвестной гадостью. Считанные метры, отделявшие мою истерзанную тушку от желанного выхода, я преодолевал, казалось, целую вечность, извиваясь подобно дождевому червяку на мокром дорожном асфальте. В конце пути, скрючившись на полу прихожей среди грязной обуви и даже не надеясь суметь самостоятельно подняться и повернуть ручку дверного замка, я набрал воздуха в грудь, чтобы закричать и позвать на помощь в надежде, что хоть кто-нибудь откликнется... И внезапно осознал, что все закончилось.

Не было больше ни боли, ни тахикардии, не кружилась голова, да и координация вроде бы вернулась ко мне, во всяком случае, подняться на ноги удалось без особых усилий. Причем, судя по всему, симптомы прошли уже давно: физические ощущения длились не больше пары минут, но разум, искренне убежденный в том, что тело умирает, осознал изменения только сейчас. Паническая атака, это была просто паническая атака, обычное и весьма распространенное явление. Впервые в жизни я уже мысленно прощался с жизнью.

В тот момент я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Я не умру, я буду жить, и не придется даже обращаться к врачу! Определенно высшие силы дали мне второй шанс, и уж теперь-то я точно воспользуюсь им – с завтрашнего же дня начну... Не знаю, что начну, но после такого определенно все станет по-другому, иначе и быть не может. И на Олега злиться не буду, ведь он же мой друг. Да и вообще все люди – мои друзья, а еще животные и растения, и вещи, и даже вот эти ободранные обои на стенах я просто обожаю, как только раньше этого не понимал? Нет, точно, завтра же... А, собственно, зачем ждать следующего дня, когда уже сейчас можно сделать что-нибудь хорошее и полезное. Например, пойти прогуляться по лесу, ведь природа – это прекрасно!

Недолго думая, я отыскал телефон и вызвал такси до берега озера Шарташ. В обычной ситуации перспектива в одиночку и даже без пива ночевать в лесу меня вряд ли вдохновила бы, но теперь это казалось удивительным приключением, а по совместительству идеальным началом новой жизни. Тогда я был уверен, что все действие загадочного корешка прекратилось вместе с болезненными ощущениями, но, разумеется, это было не так.

Тем временем небо затянулось тучами, похолодало, и озеро встретило меня резво бегущими по поверхности барашками волн почему-то фиолетового оттенка, а также мелко накрапывающим дождем. Таксист умчался, резко газанув с места, а других машин, как, впрочем, и людей, поблизости не было видно. Странно, ведь здесь же любимое место отдыха горожан. Видимо, их всех распугала неожиданно испортившаяся погода, да и время уже позднее. Только два ворона неспешно прогуливались у воды, выискивая что-то в песке. Один из них был белым.

Я направился вдоль берега на восток, пиная валявшиеся повсюду крышки от бутылок. Прибрежные кафе, в которых летом обычно круглосуточно кипит жизнь, сейчас лишь слепо таращились на меня темными окнами. На открытой веранде одного из них бросалась в глаза неубранная посуда и стаканы с недопитым пивом, как будто все посетители внезапно встали и покинули заведение. Периодически попадались брошенные велосипеды, рюкзаки и удочки, казалось, их хозяева просто отошли в кусты и сейчас вернутся, но ни одного человека мне так и не довелось увидеть, лишь стрижи и чайки носились над водой, да еще утки крякали где-то поблизости. Со стороны леса доносился какой-то низкий ритмичный гул, не столько слышимый, сколько ощущаемый всем телом от пяток до макушки. В сочетании с шумом ветра, плеском волн и криками птиц он создавал эффект своеобразной музыки, дикой, шаманской и безумно древней, будто сама Земля пульсировала гигантским барабаном, что звучал с начала времен и будет звучать еще долго после исчезновения последних людей.

Обогнув лодочную станцию, такую же пустую и безжизненную, я свернул по узкой тропинке в лес. Давным-давно знакомый и сотни раз исхоженный, сейчас он выглядел совершенно иначе: деревья будто сгустились, превратившись в глухую чащу по обеим сторонам дорожки, вместо привычных берез и сосен меня окружали вековые неохватные ели и лиственницы, которых тут никогда не было ни на моей памяти, ни на памяти моих бабушек и дедушек – первозданную тайгу здесь вырубили еще лет триста назад. Кудлатые еловые лапы, с которых свисала паутина мха, сомкнулись над головой, полностью закрыв темно-серое дождливое небо, на землю не упало ни капли воды, ковер желтой хвои под ногами был абсолютно сухим. Торчавшие то тут, то там пеньки и выворотни в сумерках принимали причудливые формы, напоминавшие диковинных животных, а то и каких-то совсем уж невообразимых существ, наподобие тех, что можно увидеть на древних артефактах пермского звериного стиля. И я бы не поручился, что все они стояли неподвижно.

Местами по краям тропы возвышались гигантские мухоморы, доходившие высотой почти до колена. Помнится, это удивило меня даже больше, чем изменившийся до неузнаваемости лес, ведь еще не сезон, и в наших широтах они должны появиться не раньше, чем через месяц. На одном из грибов, особенно высоченном с широкой плоской шляпкой, сидела большая, зеленовато-бурая с черными пятнами лягушка. Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть ее. Вопреки ожиданиям, амфибия не испугалась, а, напротив, повернулась в мою сторону, уставившись мне прямо в глаза. Размерами она не уступала южноамериканской жабе-аге.

Через некоторое время деревья немного расступились, и тропинка вывела меня на более широкую дорогу, уходящую в перпендикулярном направлении. Что характерно, в обратную сторону дороги не было, она как будто выходила прямо из густой чащи и вела дальше в глушь, петляя среди лохматых елей. Место по-прежнему оставалось незнакомым. Эйфория начала понемногу отпускать, и я впервые задумался о том, что вокруг происходит что-то странное. Смутная тревога зашевелилась где-то на краю подсознания, однако разум все еще находился под действием наркотика и воспринимал это ощущение слишком отстраненно, чтобы действительно испугаться. Я двинулся вперед, и, обогнув очередное исполинское дерево, загораживающее обзор, резко встал как вкопанный, покрывшись холодным потом – прямо передо мной посреди дороги лежал мертвец.

С виду это был молодой парень в грязных джинсах и рваной, заляпанной кровью футболке. Он, будто выброшенный кем-то ворох старой одежды, валялся на земле лицом вниз. Сомневаться в его смерти не приходилось – несмотря на то, что за прошедшее время в лесу еще больше стемнело, я тем не менее отлично разглядел, что на месте затылка несчастного была сплошная кровавая каша, а вокруг головы расплылось большое уже засохшее темное пятно. Череп явно проломили чем-то тяжелым. А в довершение картины на трупе сидел белый ворон и увлеченно дегустировал выступающий из страшной раны мозг.

Вот теперь страх по-настоящему заключил меня в свои ледяные объятия, сковав руки и ноги пронзительным холодом, но вместе с тем пришло и мощнейшее чувство дежавю. Я уже видел все это: и мрачный ночной лес, и покойника с пробитой головой, и белого ворона, клюющего его плоть. Три с половиной года назад после исчезновения Чернецова, когда сидел на своем диване и странствовал с закрытыми глазами по миру видений. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Тогда, кажется, ворон поменял цвет после того, как проглотил кусок человеческого мяса. А сейчас? Я моргнул, и, действительно, птица была уже обычного черного цвета и почти сливалась с окружающей темнотой. Все как в тот раз. Вот бы и сейчас закрыть глаза, а открыть их уже дома, в уютной и безопасной комнате, слыша веселый уличный шум и «Ой, мороз, мороз» соседских алкоголиков. Увы, что-то мне очень настойчиво подсказывало, что сегодня это не сработает.

Ворон недовольно покосился на меня, так неожиданно помешавшего его трапезе, захлопал крыльями и скрылся во мраке. Желание продолжать затянувшуюся прогулку совершенно пропало. Неподвижно лежащее тело притягивало взгляд, и я поймал себя на мысли, что абсолютно не удивлюсь, если оно сейчас пошевелится и встанет. Нет, нет, что за бред, ходячие мертвецы бывают только в фильмах ужасов... Так ведь? А вот тот, кто его убил, вполне может еще бродить где-то поблизости. Не исключено, что он прямо сейчас прячется в окрестных кустах и уже выслеживает меня. Надо убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Однако, повернув назад, я обнаружил, что не могу найти ту мухоморную тропинку, которая привела меня в это место – она как будто растворилась в зарослях папоротника. Дорога с одной стороны упиралась в кучу бурелома, а по бокам была зажата сплошными стенами колючего непролазного ельника. Путь был свободен только в сторону покойника, но никакая сила не смогла бы заставить меня пойти туда. Нет уж, лучше буду напролом пробираться через лес, я ведь приблизительно помню, откуда пришел. И вообще, у меня же есть телефон, сейчас включу геолокацию, посмотрю карту... Ну конечно – нет сети. Кто бы сомневался. Ладно, здесь оставаться все равно нельзя, пойду куда глаза глядят.

Идти через тайгу было непросто: ноги путались в корнях и проваливались в ямы, ветви деревьев хлестали по лицу, к щекам липла паутина, а на голову постоянно приземлялись ее хозяева. Лесные пауки – совсем не то же самое, что обычные домашние, они порой бывают размером со спичечный коробок, и постоянно стряхивать их с себя – сомнительное удовольствие. Хоть не кусаются, и то хорошо. Еще один положительный момент – небо очистилось от облаков и стало немного светлее, правда, из-за густого леса видно было все равно не дальше нескольких метров. Вокруг постоянно раздавались какие-то скрипы и шорохи, шелест опавшей хвои и треск ломающихся веток, казавшиеся особенно громкими в ночной тишине. Время от времени возникало ощущение чужого недоброго взгляда в спину, вынуждающее постоянно думать о том, что (или кто) остался там, позади.

Внезапно я обнаружил, что вернулся тот странный гул, который слышался на берегу озера, только теперь он стал более близким и отчетливым, и в нем ясно различались отдельные резкие удары, а доносился он как раз с той стороны, куда я шел. Может быть, наконец приближается город, и это отзвуки какого-нибудь концерта, или просто долбят басы у кого-то в машине? Окрыленный этой мыслью, я почти побежал, не обращая уже внимания на корни и пауков.

Вскоре деревья действительно начали редеть, но двигаться стало тяжелее – под ногами зачавкало, тут и там попадались кочки и лужицы черной воды. Провалившись по щиколотку в жидкую грязь, я окончательно убедился, что влез в болото. Просто потрясающе: впереди топь, позади мертвец и, возможно, блуждающий в тумане убийца, справа и слева – глухая тайга, за один день выросшая на месте пригородного лесопарка. Что ж мне так везет-то, а? Гулкий пульсирующий ритм по-прежнему раздавался где-то впереди, и сейчас уже было понятно, что это, скорее всего, грохот барабана или бубна. Вот только кто будет бить в бубен ночью среди зловонных, поросших осокой зыбунов? Кто бы это ни был, встречаться с ним мне не хотелось. Совсем не хотелось. Помявшись немного, я повернул налево – попытаюсь обойти топкое место.

– Эй! – раздался вдруг с противоположной стороны глухой булькающий голос. – Эй, кто там, ау! Прохожий! Помоги мне, я в мочажину провалился!

Я резко обернулся. Неподалеку, среди чахлых и скрюченных болотных деревьев действительно виднелся силуэт почти по пояс погрузившегося в жижу человека, отчаянно размахивающего руками. Откуда он здесь взялся? Готов поклясться, что минуту назад там никого не было, хотя, может быть, я просто поначалу не отличил его фигуру от очередного искореженного пня. Черт, что же делать, как ему помочь? Трясина коварна, она может затянуть неудачливого путника с головой в считанные минуты, так что нужно действовать быстро. Я попытался осторожно приблизиться к незнакомцу, но зыбкая почва предательски зашаталась, лишив меня равновесия, и мне пришлось поспешно отступить на несколько шагов, едва не плюхнувшись между кочек. Не хватало только вместе с ним тут застрять. Эх, читал ведь когда-то книжки по выживанию в экстремальных ситуациях, как там было? Нарубить каких-нибудь палок, кинуть под ноги, по ним ползком подобраться к утопающему, бросить ему веревку. Вот только рубить нечем, да и веревки нет. Ну твою же мать...

Полуночный бродяга, видимо, понял, что толку от меня не будет.

– Стой, куда прешь, как кабан! Сейчас сам еще завязнешь, будем тут вдвоем куковать. Видишь, вон, гать. Беги по ней, там моя хата рядом. Скажи, мол, застрял я!

Действительно, по правую руку от меня куда-то в сторону уходил полусгнивший настил из тонких бревен. В обычной ситуации я вряд ли решился бы идти по такой сомнительной дороге, но сейчас думать было некогда. Настолько быстро, насколько это возможно я поковылял вперед, поминутно поскальзываясь на влажной древесине. Идти пришлось недолго, и вскоре гать закончилась, перейдя в нормальную сухую тропу, а еще через несколько сотен метров я выбрался на поляну, посреди которой стояла настоящая деревенская изба, как будто сошедшая с картин художников девятнадцатого века, только необычно широкая и какая-то приземистая. Не успел я постучать в дверь, как та уже сама отворилась, и из проема показалась женщина лет пятидесяти, очень высокого роста и крупного, пожалуй, даже богатырского телосложения, в потрепанной меховой одежде и остроконечной шапке. На руках она держала запеленутого в какие-то тряпки ребенка.

– Помогите! – задыхаясь от быстрого бега, выкрикнул я. – Там человек в болоте застрял, сказал к вам идти!

– А^́нквын нон! – проговорила хозяйка с такой интонацией, что и без перевода было понятно – ничего хорошего эти слова не означают. – Опять этот о́ссам хум куда-то влез. На, вот, подержи, – сунула она мне ребенка и огромными прыжками, сделавшими бы честь профессиональному легкоатлету, помчалась в темноту, а я остался стоять перед домом с дитем на руках, недоумевающе глядя ей вслед. Да уж, есть женщины в уральских селениях... Такая, пожалуй, не только мужика из трясины вытащит, но еще и весь окрестный лес выкорчует и само болото осушит в придачу.

Младенец тем временем проснулся и захныкал, и я начал качать его, пытаясь успокоить, благо, какой-никакой опыт имелся – приходилось когда-то возиться с новорожденным племянником. К слову, этот ребенок был под стать матери (или кем там она ему приходится) – тоже каким-то слишком крупным и тяжелым для того возраста, в котором детей принято пеленать. Из вороха ткани виднелось только его лицо. Вроде бы обычный годовасик-тугосеря со слегка смуглой кожей и большими миндалевидными глазами. Вот уже и успокоился, передумал плакать, лежит себе и улыбается во весь рот... Какого черта?! Да у него же зубы, полный набор, как у взрослого человека, и по размеру тоже не уступают моим собственным. У малыша таких зубов точно быть не может, если он не мутант, конечно. Или это вообще не ребенок, а какой-нибудь карлик с синдромом Дауна. Странные какие-то люди тут живут. Может, стоит отнести его в дом и оставить там, а самому убраться отсюда, пока не поздно? Да и труп в лесу, опять же. Часом не имеет ли к нему отношения эта семейка?

Стоило мне только сформулировать эту мысль и сделать шаг в направлении порога, как из леса за домом раздался протяжный заунывный вой, похожий на волчий, но только более низкий и гортанный с хрипящими и рычащими обертонами. Вместе с тем возобновились и притихшие было удары бубна, однако теперь они звучали гораздо ближе. Я аж присел от неожиданности и еще быстрее поспешил в избу. К черту, буду дожидаться возвращения хозяев за крепкими стенами. Та огромная женщина хотя бы живой человек... Скорее всего. А вот насчет того, кто воет таким голосом и при этом бьет в бубен, я не совсем уверен.

Жилище лесных отшельников оказалось полуземлянкой – за дверью обнаружилась круто уходящая вниз лестница. Удивительно, что кто-то такие до сих пор строит, это же средневековье какое-то, да еще и на краю болота. Как его весной не затапливает? Внутри, однако, было сухо и просторно: всего одна комната, сверху бревенчатая, а снизу выложенная диким камнем, пол целиком укрыт звериными шкурами, у противоположной от входа стены потрескивал горящий очаг, дым от которого свободно поднимался к потолку, и, видимо, сам должен был искать себе выход. Стол, лавки, кровати, детская люлька – все деревянное, грубое и очень массивное, явно смастеренное хозяевами вручную с индивидуальным дизайнерским подходом а-ля неандерталец. Полное отсутствие окон и никаких признаков электричества, из источников освещения только огонь того самого очага да несколько воткнутых прямо в стены лучин. И тяжелый звериный запах, как в зоопарке у клеток с хищниками, хотя вроде бы никаких животных в доме не наблюдалось. Вспомнилась старая сказка про заблудившуюся в лесу девочку Машу. «Кто ел из моей чашки?» Живи антропоморфные медведи в реальности, их берлога, вероятно, выглядела бы примерно так. Можно еще представить себе подобное где-нибудь в забытой богами сибирской глухомани, где на недели пути вокруг ни одной живой души, но здесь, в нескольких километрах от Екатеринбурга?

Ребенок тем временем начал щелкать зубами и бормотать что-то нечленораздельное, и от греха подальше я положил его в колыбель, где тот немедленно завозился, пытаясь размотать свои импровизированные пеленки. Ну и ладно, люлька глубокая, авось не выберется. Устав за день стоять на ногах, я осторожно присел на ближайшую лавку. Она была высотой как барный стул, ступни не доставали до пола. Что ж, подождем, заодно и отдохнем немного.

Ждать пришлось недолго. Вскоре снаружи послышался топот и голоса, мужской и женский. Слов было не разобрать, однако, судя по тому, что речь периодически прерывалась громогласным ухающим хохотом, спасательная операция прошла благополучно, не вызвав каких-либо затруднений ни у одной из сторон. Заскрипела дверь, и довольно ухмыляющиеся и перемазанные болотной тиной хозяева шумно ввалились в избу.

– Ну, спасибо, ру́ма-о́йка, вовремя ты бабу мою привел, а то я бы еще долго в болотине прохлаждался, ха-ха-ха, – обратился ко мне несостоявшийся утопленник. Был он под стать своей супруге: огромный, с пудовыми кулаками, тоже одетый в какую-то грязную меховую рванину, перемазанную тиной, и с высокой шапкой на голове. Лицо его укрывала густая всклокоченная борода до самых глаз, в которой застряли еловые иголки и целые пучки мха, а зубы, торчащие из растянутого в широкой улыбке рта, больше напоминали лошадиные, нежели человеческие.

– Так это, не за что, – растерянно промямлил я, невольно представив, что со мной будет, если этот мамонт вдруг из-за чего-нибудь разозлится. – Я просто в лесу заблудился, а тут вы закричали.

– Значит, удачно заблудился, – оскалился великан. – Ну, теперь уже до утра тебя не отпустим. На болотах сегодня у́тщи охотятся, а им сам Торум не указ – сожрут и не поперхнутся. Слыхал, как воют? Повезло тебе, что на них не нарвался.

– Кто охотится? – я вздрогнул, вспомнив мертвеца на дороге и жуткие завывания в чаще.

– Утщи. Народ такой. Да не бойся, сюда не сунутся, мы с ними вроде как родня. Ну ладно, сейчас жена на стол соберет, поужинаешь с нами, переночуешь, а завтра уже пойдешь куда тебе надо. В общем, располагайся, а я пойду пока трубку выкурю, – кивнул он в сторону выхода.

Мне тоже вдруг резко захотелось курить. С самого утра не курил, но сигареты с собой были. Может быть, хоть это позволит немного привести в порядок хаотично скачущие мысли, когда вокруг творится что-то откровенно паранормальное. В одиночку я ни за что не решился бы выйти за порог, туда, где бродят по тайге какие-то неведомые твари, но в такой компании бояться было особо нечего, кроме, разве что самого спутника, похожего на медведя. Впрочем, если он решит меня убить, то с равным успехом может сделать это и снаружи, и внутри, так что терять нечего.

Мы поднялись по широким ступеням и вышли в ночь. К счастью, никаких посторонних звуков больше не доносилось: свистела какая-то ночная птица, шелестела хвоя, а в остальном стояла практически полная тишина. На небе переливались тысячи звезд, был отчетливо виден даже Млечный Путь, призрачное мерцание которого настраивало на умиротворяющий лад. В мегаполисе такого не увидишь, там слишком много света. Световое загрязнение – так, кажется, это называют астрономы. Вспомнилось детство, проведенное на юге Украины, где ночи гораздо темнее и подобную картину можно наблюдать постоянно. Эх, было время... Я закурил сигарету, хозяин дома неспешно набивал табаком брутального вида трубку. Пожалуй, настало время немного с ним пообщаться.

– Скажите, – обратился я к мужчине, – а как отсюда к городу выйти?

– К городу? К какому? – удивленно поднял он густые брови.

– Ну... Как к какому? К Екатеринбургу.

– Хм... – задумался собеседник, – не знаю такого. Да и нет тут никаких городов в окрестностях. Есть за рекой деревня одна, Янкылма. Завтра покажу дорогу.

От такой новости я аж подскочил на месте, крупная дрожь пробрала меня до костей. Пропажа Чернецова, его жуткая история, деревня, населенная живыми мертвецами, мои попытки расследовать те непонятные события – все это уже почти вылетело из головы за прошедшие месяцы, а тут мало того, что родной город исчез, так еще и...

– Как? Как вы сказали? – во все глаза я уставился на невозмутимо пыхающего трубкой отшельника.

– А что тебя так удивило, Игорь? – усмехнулся тот. – Ты же сам хотел ее найти.

Своего имени я ему совершенно точно не говорил.

– Что... Откуда вы знаете? Кто вы такой? – почти закричал я, сбившись к середине фразы на сдавленный шепот. Повышать голос в этом лесу совершенно не было желания.

– А сам-то как думаешь? – щелкнул зубами лесовик и стянул с головы шапку. Признаться, я уже был готов к тому, что под ней обнаружатся козлиные рога, а их обладатель окажется самим Сатаной, явившимся утащить меня прямо в ад, но рогов не увидел. А вот форма черепа была совершенно не человеческой – вытянутой, заостренной, примерно как у гориллы, и даже, пожалуй, еще длиннее. Она в точности повторяла контур его конусообразного головного убора.

– Менквы мы. Слыхал? – существо уже откровенно веселилось, наблюдая за моей реакцией.

Ну, конечно, вот так все просто, чему тут удивляться. Кто же еще мог встретиться мне в потусторонней чащобе, которой по всем физическим законам просто не должно было существовать. Менквы. Как раз читал о них прошлой зимой. Лесные чудовища из мансийских легенд, первые творения небесного бога Нуми-Торума, жившие на Земле задолго до наступления эпохи людей. Огромного роста, остроголовые, воинственные и склонные к людоедству. На ужин он, значит, приглашает...

– Да не съедим тебя, успокойся, – будто прочитал мои мысли менкв. – Ты ведь мне помог как-никак, да к тому же тебя сам Куль-О^́тыр бережет. А про Янкылму я тебе так скажу: плохое там для вас, людей, место. Злое. Не надо было тебе во все это лезть, да только теперь поздно, не отпустит она уже. Ты же знаешь, что значит это слово? – вопросительно взглянул он на меня.

– Болото, – кивнул я, пытаясь унять бегущие по спине мурашки.

– То-то и оно, что болото, – продолжал великан. – Только нет там болот, они все здесь, по нашу сторону реки. Не поэтому ее так назвали. Янкылма – она затягивает, как трясина. Вот как я сегодня завяз, так и все, кто в ее сторону хоть краем глаза глянет, так там и остаются. Даже если уйдешь, потом все равно обратно вернешься, иначе со́рум – смерть. И набирает она силу, крепнет, растет, тянется все дальше. Вот и до тебя дотянулась, хоть ты там даже и не был ни разу. Так что все равно идти придется хочешь не хочешь, а не то еще хуже будет.

Менкв замолчал, выпустив большое облако горько пахнущего почему-то лиственницей дыма. Я не знал, что вообще можно ответить на такое, поэтому тоже стоял молча, пытаясь переварить то, что услышал, пока сигарета не обожгла пальцы. Тут же трясущимися руками я закурил следующую. В голове образовалась странная пустота, никаких мыслей уже не приходило, видимо, их ресурс на сегодня был исчерпан. Так прошло, наверное, несколько минут.

– Ну ладно, пойдем уже в дом, а то э́ква моя ворчать будет, – первым нарушил тишину лесной человек. Я лишь все так же молча кивнул и направился вслед за хозяином. Что будет дальше, было уже почти все равно.

В доме меня немедленно усадили за стол. Он у менквов оказался неожиданно богатым: ягоды, грибы разных сортов, жареная лесная дичь, копченые щуки, какие-то окорока величиной с руку. В один из этих окороков я с наслаждением запустил зубы. Есть хотелось неимоверно, только сейчас это понял, и все остальное сразу отошло на второй план. Хозяева не отставали – одну за другой даже не жуя глотали небольших целиком запеченных птиц вместе с костями. Ребенок прямо в колыбели обгладывал крупную рыбину, довольно чавкая. Он окончательно освободился от своих тряпок, и теперь я разглядел, что все его тело покрыто густым коротким мехом, напоминающим беличий и делающим его похожим на что-то среднее между медвежонком и шимпанзе. Голова детеныша была такой же заостренной, как и у его родителей.

Наелся я быстро, мясо оказалось очень вкусным, хотя пахло довольно странно чем-то сладковатым, и при этом было достаточно жестким, аж десны заболели. После еды немедленно потянуло в сон. Как оказалось, постель для меня была уже готова – в углу на широкой лавке, укрытой сразу несколькими волчьими и медвежьими шкурами, очень хорошо выделанными и мягкими. Завернувшись в них, я практически сразу отключился, нимало не беспокоясь о том, что нахожусь в жилище мифических монстров, негромко переговаривающихся на своем непонятном языке буквально в шаге от меня. Последней мыслью перед тем, как провалиться в обволакивающую сонную темноту, было то, что эти менквы на самом деле вовсе не такие страшные, какими их рисуют в мифах, и что у них, пожалуй, можно много чему научиться современным людям, понапрасну мнящим себя уже давно открывшими и познавшими все тайны бесконечной Вселенной.

* * *

Проснулся я от бившего прямо в лицо солнечного света, сильного холода и противной ноющей боли во всем теле, как будто меня вчера колотил как минимум мастер спорта по боксу. Разлепить глаза удалось не сразу, веки словно налились свинцом, но когда я все же это сделал, то не увидел ни приютивших меня менквов, ни их жилища, в котором засыпал. Перед глазами колыхались листья папоротника, по ним ползали всякие мелкие букашки, одна из которых подозрительно напоминала клеща, а где-то наверху шумели деревья и трещали сороки. Я лежал прямо на земле, в мокрой лесной траве под облепленным паутиной выворотнем. Одежда насквозь пропиталась влагой, конечности затекли и отказывались слушаться. Да... Это ж надо было так вырубиться посреди леса. Да еще и с такими реалистичными видениями.

Матерясь про себя, я кое-как поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Никакой древней замшелой тайги вокруг, разумеется, не было. Обычный пригородный лес с березами, осинами, соснами и кустами рябинника. Откуда-то с юга даже доносится еле слышный шум машин, вероятно, трасса на ТЭЦ. Скорее всего, я нахожусь где-то в небезызвестном Свердловском Треугольнике, как наши местные любители паранормальщины называют участок леса к востоку от Шарташа знаменитый тем, что на этом в общем-то небольшом пятачке постоянно теряются незадачливые туристы. Они порой сутками блуждают, хотя если двигаться по прямой, то можно из любой точки выйти к цивилизации за полчаса. Ничего, как-нибудь выберусь, не раз уже тут бывал.

Я сунул руку во внутренний карман ветровки за телефоном, чтобы посмотреть карту, но не обнаружил его там. Не было привычного аксессуара и в других карманах. Вот черт, неужели выронил? Обидно, ведь недавно же покупал, придется теперь снова со старым кирпичом ходить. Надо осмотреться, вдруг валяется где-то поблизости? Маловероятно, но все же. Вон там, под кустом... Нет, это смятая сигаретная пачка. Даже тут все мусором завалено. Еще и трава густая, ничего толком не видно. Здесь... Тоже не то. Нет, похоже, бесполезно. Чаща большая – мог оставить где угодно, все равно ведь не вспомню, по какому маршруту вчера шел. Так, стоп, вот еще что-то белеет в зарослях крапивы... Твою мать!

В крапивных джунглях на подушке из прелых листьев покоилась отрубленная человеческая рука. Даже не отрубленная, а, скорее, оторванная, с торчащим осколком кости и измочаленными лохмотьями кожи и мышц. Покрытая гематомами и запекшейся кровью, с выгнутыми под неестественным углом пальцами, двух из которых недоставало, она казалась скорее реквизитом из фильма ужасов, но резко ударивший в нос запах развеял последние остатки надежды на безобидный исход. Что хуже всего – рука была обглодана, и, судя по характерным следам зубов, обглодана не зверем. Человеком. Причем относительно недавно.

От увиденного у меня закружилась голова, и я чуть было не опустошил желудок прямо на мертвую плоть. Ночной кошмар, казалось бы, безвозвратно канувший в Лету, неожиданно вернулся при ясном дневном свете и трезвом рассудке. Как эта проклятая хрень сюда попала? Кому она принадлежала, и, главное, кто сотворил такое? Неужели... Я осмотрел свою одежду. Она была неимоверно грязной, вся в земле, листьях, тине и многочисленных пятнах, одни из которых, зеленые, были скорее всего оставлены травой, послужившей мне постелью, а о происхождении других, ржаво-коричневых, думать совершенно не хотелось. Нет, такого не может быть, я не мог... Да и вообще никто не мог бы вот так запросто оторвать человеку руку, это же какую силу надо иметь. К черту! Сваливаю отсюда, хватит уже, все остальное меня не касается. Только бы следов поменьше оставить...

Я снял безнадежно загаженную ветровку и свернул ее в комок, намереваясь выбросить в ближайшую помойную кучу где-нибудь на окраине леса, ближе к Кировскому рынку. Там мусора столько, что в этих постапокалиптических завалах никто ничего не заметит. Штаны и кроссовки выглядели не лучше, но не идти же по улицам голым. Хотя потом все равно нужно будет избавиться от всей одежды и желательно где-нибудь вдали от дома. Больше всего беспокоил потерянный телефон, ведь если полиция найдет его вблизи от места преступления, будет очень сложно доказать свою непричастность. Но обшаривать сейчас каждый квадратный метр окрестностей в поисках пропажи как минимум бессмысленно, а как максимум опасно, так что остается только надеяться на удачу.

Выбраться действительно оказалось несложно. Ориентируясь на шум трассы, я вскоре вышел на знакомую тропу, облюбованную велосипедистами, и по ней уже добрался до озера. В то, что не далее как вчера здесь было пусто и безлюдно, верилось с трудом. Теперь побережье как обычно кишело разномастным отдыхающим народом. Конечно, погода накануне была не очень, но лето на Урале короткое и с времяпровождением на природе нужно торопиться, поэтому жителей Екатеринбурга, как правило, не останавливают никакие дожди. Сейчас такая толпа оказалась мне только на руку. Затерявшись среди шашлычников и рыбаков, я без приключений проделал весь путь вдоль берега до автобусной остановки и отправился, наконец, домой, игнорируя косые взгляды других пассажиров, наверняка принимавших меня за бомжа.

Следующие несколько дней я безвылазно просидел в квартире, вздрагивая от любого шума в подъезде – все казалось, что это либо идут меня арестовывать, либо подбирается убийца, желающий избавиться от ненужного свидетеля. Версия о том, что я сам в невменяемом состоянии голыми руками разорвал кого-то на части и забыл об этом, представлялась все-таки не слишком правдоподобной по сравнению с другими. Маньяк, криминальные разборки, да все что угодно. Я просто оказался не в то время не в том месте да еще вдобавок не в том состоянии. Обглодать руку могли и звери, хотя бы бродячие собаки – их в районе Шарташа полно. Мало ли какие там следы зубов, я же не эксперт-патологоанатом, чтобы точно их идентифицировать. В конце концов, на человека мог напасть медведь. За последние годы в новостях неоднократно попадались истории о том, как медведи заходят в города, роются в мусорках, а иногда даже разрывают могилы на кладбищах. Может быть, это как раз такой случай, и никакого убийства вовсе не было, а оторванная конечность изначально принадлежала мертвецу.

Успокаивая себя такими мыслями, я постепенно пришел в более-менее нормальное состояние и даже перестал ловить флешбэки, заключавшиеся, помимо навязчивого желания куда-нибудь убежать и спрятаться, в периодически появлявшемся ощущении чужого присутствия и мелькающих на периферии зрения тенях. Нет уж, никогда больше не буду экспериментировать, хватит с меня и старого доброго пива. Я даже хотел было навестить Олега, чтобы подробнее расспросить о его собственных приключениях, но передумал, тогда ведь и мне придется делиться опытом и рассказывать о той сумасшедшей ночи, а делать этого по понятным причинам совершенно не было желания. Так я и торчал дома, коротая время за просмотром сериалов и очередным перепрохождением третьего Ведьмака. Но стоило только жизни начать вроде бы входить в привычное русло, как последовал новый удар – умер дед Палыч.

О смерти старика я узнал от его супруги, которую встретил на лестничной площадке, возвращаясь с пакетами из ближайшего продуктового магазина, примерно через неделю после описанных событий. Помрачневшая старушка поведала, что ее муж вот уже три дня как отправился в лучший мир, а сегодня его тело увезли в родную деревню, чтобы похоронить рядом с могилами предков. Сама она тоже собиралась уезжать, так что эта наша встреча была, скорее всего, последней. Держалась женщина на удивление спокойно. «Не печалься, Игорек. Все там будем, не впервой», – сказала она на прощание, скрываясь в темноте своей опустевшей квартиры.

Эх, Палыч, Палыч... Совсем недавно же сидели у него на кухне, пили самогон и обсуждали ловлю щуки на живца. И он ведь так и не сказал своего полного имени. Только сейчас я понял, как успел привязаться к этому старику, пусть странноватому, но, несмотря на разницу в возрасте, ставшему мне за прошедшие полгода почти что лучшим другом. Точно так же я когда-то потерял родного деда, потом бабушку, а теперь и его. Когда-нибудь я и сам буду лежать в земле, и найдется ли тогда хоть один человек, который навестит мою могилу, поправит оградку, сметет мусор с плиты? Будет ли у меня вообще эта плита? Если уж на то пошло, я бы предпочел посмертие в стиле Чернецовского савынкана: лежишь себе в доме-домовине посреди леса, отдыхаешь, а тебе добрые соседи несут молоко и мясо. Как в сказке. Пусть и в страшной. Интересно, а Палычу будут носить? Что-то мне подсказывает, что да.

Чтобы отвлечься от депрессивных мыслей и хоть чем-нибудь занять себя, я решил приготовить ужин, но все в буквальном смысле валилось из рук: яичница на сковороде сгорела, любимая тарелка разбилась, при чистке картошки лезвие соскользнуло и резануло по пальцу, а кусок говядины, из которого я думал приготовить стейк, так и лежал нетронутый на столе. Вспомнилась строганина, которой потчевал покойный сосед. Наверное, никогда больше такого не попробовать. Интересно, как он ее делал – просто замораживал? Я, конечно, могу сейчас засунуть свой несостоявшийся кулинарный шедевр в морозилку, но ведь все равно без деда это будет не то, совсем не то...

Сочащееся кровью сырое мясо притягивало взгляд. Я неожиданно сильно почувствовал его густой приторный запах, хотя вроде бы никогда не отличался обостренным обонянием, к тому же до сих пор не восстановившимся полностью после перенесенного весной ковида. Под языком начала обильно выделяться слюна. Не знаю, что на меня нашло, но я взял кухонный нож, отрезал небольшой кусочек того, что было когда-то живым, положил в рот и начал медленно жевать. О, боги, да ничего вкуснее мне с самого рождения есть не доводилось! Разум будто помутился: я набросился на мясо и начал пожирать его словно дикий зверь, урча и слизывая с пальцев вытекающую из холодной влажной плоти красную жижу. Отрывая крупные куски зубами и помогая себе ножом, я даже не думал останавливаться, пока в считанные минуты не прикончил все, что было, и лишь тогда удовлетворенно откинулся на спинку стула.

После такого варварского обеда на меня опустилось странное спокойствие. Перспектива обвинения в убийстве, смерть деда Палыча и навязчивые мысли о будущем теперь казались просто каким-то фоновым шумом, не заслуживающим особого внимания. Да, грустно, да, есть проблемы, ну и что? Я будто отстранился от мира, стал зрителем, лишь наблюдающим за ним, как за сюжетом давно знакомого кино, и не имеющим никакого отношения к происходящим событиям. Хотелось просто сидеть неподвижно и ни о чем не думать. И не потому что нет сил или желания что-то делать, а потому что и так хорошо. Подобное неживое времяпровождение сейчас представлялось мне лучшим из всего, что вообще доступно человеку. Именно так я и провел остаток дня, даже не убрав с пола осколки разбитой тарелки.

Соседка уехала на следующий день. Еще через пару дней грузчики вывезли из квартиры вещи и мебель, а вскоре на двери подъезда вновь появилось объявление о продаже, как и несколько лет назад. Я же тем временем продолжал вести растительный образ жизни, забив на работу и нимало не беспокоясь о том, что денег осталось буквально на две-три недели. В желании иногда поесть сырого мяса я тоже себе не отказывал. Один раз даже поймал во дворе голубя, оторвал ему голову и пытался выпить кровь, которой, увы, в тщедушном тельце оказалось буквально несколько капель. А потом мне приснился этот сон.

Я стоял на поляне, окруженной непроницаемой стеной густого хвойного леса и сплошь утыканной маленькими продолговатыми деревянными домиками с поросшими лишайником крышами. Домики были могилами, а само место, должно быть, тем самым савынканом, о котором писал когда-то мой бесследно сгинувший приятель. По периметру кладбища горели факелы на высоких подставках, а в середине прямо передо мной стояла целая толпа людей, древних стариков и старух. Я откуда-то знал, что все они мертвы. Рты их беззвучно открывались и закрывались, как у вытащенной из воды рыбы, а мутные остекленевшие глаза не выражали абсолютно ничего. Был среди призраков и Палыч, изжелта-бледный, с заострившимся носом и ввалившимися щеками, державший под руку бабку Афанасьевну, тоже не выглядевшую живой. Немного в стороне топталась небольшая группа молодых людей: две девушки, два парня и один мужчина чуть постарше. Он сделал шаг в мою сторону, и я увидел, что это был Чернецов.

– Пора, – прозвучал в моей голове его глухой монотонный голос, и ночной ветер подхватил слова, усилив их многократно повторяющимся шепчущим эхом, – Янкылма ждет. Менкв покажет дорогу.

Картинка поплыла перед глазами, и я подскочил на постели весь мокрый, пытаясь сдержать словно отбойный молоток колотящееся сердце. Но едва только удалось успокоиться и снова заснуть, как вернулось то же самое видение, повторяющееся во всех деталях. Только на сей раз со мной заговорил дед Палыч.

– Слушай внимательно, – произнес старик, распространяя вокруг себя даже во сне ощутимый смрад разверстой могилы. – Ты должен совершить йир, жертвоприношение. Поезжай на рынок, по пути ни с кем не говори. Купи двух петухов. Потом отправляйся в лес, ты знаешь куда. Одного отдай Куль-Отыру, хозяину мертвых, – зарежь и утопи в болоте. Затем отыщи семиглавую лиственницу. Зарежь второго, окропи дерево кровью и жди. Дальше поймешь, что делать.

Сказав это, мертвец отступил и растворился в темноте, а вслед за ним исчезли и остальные тени, уступив место бесформенным клубам фиолетового тумана, пронзившего все мое существо мириадами тонких ледяных игл, и в тот момент я увидел, как выглядит смерть. Она укутывала меня черной шубой и шелестела вокруг хрустальными совиными крыльями, шепча на ухо незнакомые, но понятные слова: «Со́рум па́тум ма́хум хон ма, со́рум па́тум ма́хум хон ма, со́рум па́тум ма́хум хон ма...»

Увидев во сне что-то подобное на пару месяцев раньше, я бы, скорее всего, временно бросил пить и начал принимать на ночь успокоительные. Но та прогулка по лесу вкупе с последующими событиями существенно изменила мой образ мышления, и теперь я был уже совсем не тем беззаботным раздолбаем, которым прожил большую часть своей жизни. Аккомпанементом к моему текущему состоянию была лишь звенящая пустота в голове, сопровождаемая низкочастотным вибрирующим гулом откуда-то из-под земли, из самой глубины бесконечно древних Уральских гор, гулом, который был здесь всегда, но лишь сейчас я смог в полной мере ощутить его. Видимо, именно так и сходят с ума. Но, так или иначе, в том, чтобы в точности последовать совету приснившегося покойника, для меня сейчас не было ничего необычного. Напротив, это казалось совершенно естественным, словно так надлежит поступать любому здравомыслящему человеку, так что вскоре после пробуждения я уже трясся в трамвае, идущем в сторону птичьего рынка.

Мне повезло, что была суббота: в будний день торговцев разнообразной сельскохозяйственной живностью, скорее всего, застать бы уже не удалось – они, как правило, приезжают с самого раннего утра на несколько часов. Неуверенно толкаясь около грузовиков с клетками, я пытался понять, что же брать, ведь никогда раньше совершать подобные покупки мне не приходилось, а весь мой опыт обращения с животными ограничивался аквариумными рыбками, да и то в детстве. Наконец мне повезло – какая-то женщина поинтересовалась, что я ищу, подозвала своего коллегу, а тот раскрыл в кузове «Газели» целый вольер с курами, помог выбрать двух небольших черных петушков и даже денег взял сравнительно немного. В обнимку с коробкой, из которой доносилось недовольное квохтанье, я направился обратно к остановке.

Ехать в переполненном салоне с орущими, гадящими и пытающимися вырваться на свободу птицами было тем еще удовольствием, но так или иначе спустя час я наконец выбрался из трамвая около Каменных Палаток, древних скальных останцев, что встречают вас на входе в Шарташский лесопарк. Согласно исследованиям археологов, много тысяч лет назад, в эпоху неолита, здесь было древнее языческое капище какого-то неизвестного народа. Где-то на вершине даже сохранилась выдолбленная в камне круглая чаша, предназначенная для жертвенной крови, а в некоторых местах еще недавно можно было разглядеть первобытные наскальные рисунки, сейчас, к сожалению, практические уничтоженные вандалами. Атмосфера этого места очень хорошо чувствуется зимними ночами, в безлюдье и при свете полной луны, но сейчас стояло лето, вокруг сновали толпы гуляющих горожан, а мне нужно было двигаться дальше.

Мертвый старик сказал правду: я действительно знал, куда идти, да тут и не было особого выбора. Болота, на которых следовало принести первую жертву, находились далеко на востоке. Были еще на юге, в окрестностях полузаросшего озера Малый Шарташ, но там, менее чем в двух километрах от гаражных комплексов и торговых центров, таились совсем уж непроходимые топи, посещать которые мне ни разу не доводилось, так что лучше уж было выбрать более знакомый маршрут. Путь предстоял неблизкий, и, перехватив поудобнее свою кудахтающую ношу, я зашагал по пыльной дороге мимо мамаш с колясками и молодежи с пивом.

Наконец зона отдыха осталась позади, стихла гремящая из автомобильных колонок музыка, и теперь лишь бегуны и велосипедисты периодически попадались мне навстречу. Вскоре не стало и их. Этот дальний участок леса мало кто посещал, и даже сейчас здесь можно было встретить максимум одного-двух случайно забредших туристов. Пройдя через заросшую березняком старую гарь, я свернул с тропы и углубился в лес – если мне не изменяет память, где-то здесь уже через пару сотен метров должно начаться болото.

Так оно и было. Вскоре моему взору открылась ровная и гладкая, почти лишенная деревьев поляна, посреди которой местами темнели пятна открытой воды. Опасное место: вроде бы так и манит пробежаться по сочной траве после козлиных прыжков по завалам корявого валежника, однако слой растительности, маскирующий собой бездонную топь, очень тонок. Белка или куница по нему еще проскочет, а вот человек – нет, сразу же ухнет в булькающую черную жижу, где чистой воды от силы по пояс, а дальше густой вязкий ил. И пусть вас не вводит в заблуждение его обманчивая мягкость – стальными щупальцами он опутает ваши ноги и в считанные минуты утянет туда, куда никогда не проникает солнечный свет. И лишь через тысячу лет, быть может, люди далекого будущего обнаружат в трясине почти нетронутую разложением мумию и выставят ее в каком-нибудь музее древней истории как артефакт давно минувших эпох. Но, скорее всего, вы останетесь здесь навсегда.

Резать домашнюю птицу мне никогда раньше не приходилось, но справиться с этим удалось без особых затруднений. На берегу болота как раз нашелся подходящий плоский валун, как будто специально для подобных целей принесенный сюда. На нем даже различались какие-то наполовину стершиеся символы, не нарисованные, а вырезанные или выбитые прямо в камне, однако идентифицировать их уже было невозможно. Пара резких движений острым охотничьим ножом, подаренным мне когда-то отцом и наконец пригодившимся – и вот уже по импровизированному алтарю растеклась небольшая лужица густой темной крови, а голова отчаянно завопившей напоследок птицы отделилась от тела. Тушку пришлось прижимать руками еще почти минуту, прежде чем она перестала трепыхаться, иначе кровавые брызги окатили бы меня с ног до головы. Наверное, надо было сказать какие-то слова, заклинания, обращения к духам, но я их не знал. Я вообще слабо понимал, для чего все это делаю.

С утоплением жертвы в болоте оказалось сложнее – подобраться к воде было невозможно. Пришлось проковырять дыру в пружинящем моховом ковре и кое-как затолкнуть тушку под него. Провозился я не меньше получаса, перепачкался в черной болотной грязи и чуть было не провалился сам, однако в итоге все же добился цели, чувствуя себя серийным убийцей, прячущим в трясине очередное тело. О проведенном ритуале теперь напоминало только уже подсохшее пятно куриной крови на камне. Ладно, следующий шаг – найти семиглавую лиственницу... Как это вообще должно выглядеть? Да и не росли здесь лиственницы никогда. Придется положиться на интуицию и брести куда глаза глядят.

Подхватив коробку со вторым петухом, я направился в чащу и вскоре обнаружил, что иду уже знакомой дорогой – именно этим путем пришлось выбираться из леса в тот памятный день, когда я проснулся с раскалывающейся головой в зарослях папоротника. Похоже, что-то (или кто-то) всерьез решило вывести меня к тому самому месту. Интересно, лежит ли там до сих пор эта рука? Точнее, то, что от нее осталось, ведь почти месяц прошел. Может быть, лесные муравьи уже успели обточить ее до костей. А может, и не муравьи. Страх, о самом существовании которого я успел позабыть, вновь шевельнулся где-то глубоко внутри, ледяной змеей скользнув от низа живота к горлу. Оказывается, он никуда не делся, он лишь дремал там все это время, свернувшись Уроборосом во тьме бессознательного, а сейчас проснулся и, вероятно, скоро проголодается. Какую же часть моего разума предстоит скормить ему на этот раз?

Я не ошибся – вскоре среди берез замаячил выворотень, под которым мне довелось не так давно провести ночь. Здесь ничего не изменилось, во всяком случае, не было никаких следов недавнего пребывания человека. Проверять кусты жгучей крапивы, в которых тогда скрывалась жуткая находка, я не решился, тем более что в этот раз мое внимание привлекла другая, не замеченная ранее деталь – неподалеку, чуть в стороне, возвышались вплотную друг к другу сразу семь старых покореженных пней, оставшихся, по всей видимости, от одного дерева. На вершине каждого из них виднелись следы топора, многие годы назад с неизвестной целью придавшего мертвым бревнам заостренную форму. На миг мне показалось, что я различаю на облупившейся коре ухмыляющиеся лица, напоминавшие чету менквов, жилище которых стояло на этом самом месте в моем наркотическом видении. Как там сказал Чернецов: «Менкв покажет дорогу»? Ну да, в общем-то, логично, что лесные тропы сегодня привели меня именно сюда. Понятия не имею, к какой породе деревьев относились эти пеньки, но будем считать их искомой лиственницей. Все равно я уже больше никуда не пойду, слишком устал.

На сей раз никаких камней поблизости не оказалось – резать птицу пришлось прямо на земле, это было ужасно неудобно и грязно. Побрызгав кровью на замшелую древесину, я подстелил под себя куртку, уселся на нее и приготовился к долгому ожиданию какого-нибудь мистического откровения или чего-то вроде того. Но все оказалось гораздо проще: пробежавшись глазами по окрестностям с нового ракурса, я внезапно заметил в траве под ближайшим деревом какой-то сверток полуистлевшей ткани, не похожий на обычный мусор – слишком уж аккуратно он был уложен. При попытке развернуть его меня передернуло от отвращения – старая заплесневелая тряпка буквально расползалась в руках, источая миазмы давно не чищеной выгребной ямы. Из нее сыпались насекомые, и я уже был морально готов к тому, что внутри обнаружится что-нибудь вроде дохлой крысы, однако в тряпье была завернута небольшая продолговатая фанерная шкатулка, явно выглядевшая более новой, чем ее омерзительная упаковка. Шкатулку запирал крошечный декоративный замок, сорвать который удалось двумя пальцами, а увидев ее содержимое, я вновь почувствовал в животе склизкое шевеление ужаса – в миниатюрном ящичке лежал мой потерянный телефон.

В тот момент я, пожалуй, окончательно уверился в собственном сумасшествии. Предыдущим событиям еще можно было с натяжкой дать какое-то разумное объяснение, но это... Разве что я сам в беспамятстве спрятал его здесь, что, впрочем, только подтвердило бы версию о необратимом нарушении работы мозга после отравления неизвестным растением. Аппарат, конечно же, был разряжен и не включался, однако под ним обнаружилось и еще кое-что – сложенный в несколько раз лист обычной офисной бумаги, совершенно сухой и чистый, будто только что вышедший из принтера. Если бы он пролежал здесь, в мокрой траве, несколько недель, защищенный от дождя и росы лишь совершенно не герметичной коробкой, то, скорее всего, расползся бы на части. Да и телефон, и сама шкатулка не несли никаких следов долгого пребывания под открытым небом.

Лист оказался самодельной картой – простой распечаткой со спутниковых снимков. Среди пестрящей всеми оттенками зеленого палитры леса угадывались контуры рек, озер, линии дорог, но совершенно не были обозначены географические названия. Зато в самом центре красовалась жирная красная точка, подписанная от руки одним-единственным словом – Янкылма.

Что ж, не знаю, как, но, похоже, ритуал сработал. Больше в лесу делать было нечего, и я отправился домой, где провел следующие несколько дней за изучением гугл-карт и сверкой их с распечаткой. Хоть мне и было примерно известно, где искать, но Северный Урал – огромная территория, так что повозиться пришлось изрядно. Наконец где-то на северо-востоке Свердловской области нашлось подходящее место, совпадающее с имеющимися ориентирами. Да уж, ну и глушь. Чернецов писал, что доезжал на поезде до какого-то безымянного полустанка, а дальше шел пешком по проселочной дороге около двадцати километров, но, судя по карте, до ближайшей станции было километров пятьдесят, и никаких дорог оттуда не вело. Зато, по крайней мере, Янкылма действительно существовала – при максимальном приближении снимка в отмеченной точке можно было разглядеть небольшой безлесный участок и какие-то строения на нем, хотя они вполне могли быть и просто старыми развалинами – заброшенных селений на уральской земле хватает.

Никаких идей относительно того, как добраться туда, у меня не было. Полсотни верст в одиночку по тайге я бы точно не прошел. Весь мой туристический опыт ограничивался непродолжительными прогулками по пригородным лесам, испещренным пешеходными тропинками, где в какую сторону ни пойди – все равно через пару километров выберешься к людям. К тому же нужны деньги на дорогу, снаряжение и припасы, неплохо бы еще и на какое-нибудь оружие на всякий случай, а мой бюджет изрядно прохудился за это лето. Да и вообще, дикие места, тучи комаров, клещи, медведи, зоны кругом. А уж что может ждать в самой деревне... Об этом лучше даже не думать. Какие-то остатки рационального мышления на тот момент у меня все же еще сохранялись, и они категорически не позволяли сломя голову броситься в подобную авантюру.

Но Янкылма звала. Теперь она стала сниться мне каждую ночь. В этих видениях меня окружала древняя нескончаемая тайга, и я как наяву ощущал запах хвои и мягкие прикосновения мохнатых еловых лап. Я присутствовал на шаманских камланиях перед огромными деревянными идолами с окропленными жертвенной кровью губами, а иногда и сам бил в бубен, извиваясь в экстатическом танце у пылающего костра. Прекрасные мис-нэ протягивали ко мне руки и звали с собой в глухую чащу, обещая подарить забвение в своих жарких объятиях на ложе из болотного хвоща. Я лежал в домовине на савынкане, и кто-то подавал мне кусок парного мяса, в которое я жадно вгрызался, а потом вставал, разбивая замшелую деревянную крышу, и шел в деревню в окружении веселящихся и радующихся моему пробуждению теней. Я блуждал по ночному лесу с менквами и охотился вместе с утщи, с рычанием и воем загоняя добычу и пожирая сладкую плоть, погружался в темные воды бездонных озер и плавал там со скользкими чешуйчатыми вит-ку́лями и змееподобными с мамонтовыми бивнями ви́ткась, напоминавшими чудовищные порождения безумной фантазии Лавкрафта. И все это сопровождалось варварским первобытным ритмом того самого пульсирующего гула из недр Земли, не утихавшего больше в моей голове ни ночью, ни днем.

Однажды утром, после очередного такого сна, я был уже практически готов плюнуть на все и прямо сейчас отправиться на железнодорожный вокзал, сесть на первый же поезд северного направления, а там будь что будет. Я даже начал уже собирать рюкзак, когда телефон, исправно работавший несмотря на то, что несколько недель провалялся неизвестно где, внезапно завибрировал. Пришло сообщение от моего старого знакомого Сергея, большого фаната дикого туризма, каждое лето отправлявшегося в спонтанное путешествие то в Абхазию, то на Алтай, то еще куда-нибудь, а по совместительству также черного копателя и охотника за антиквариатом, предпочитавшего именовать себя археологом-любителем. Мы созвонились, и, пока он в своей привычной манере пересказывал подробности личной жизни родственников и жаловался на то, что в этом году из-за эпидемии не смог никуда поехать, а ведь намечался такой интересный могильничек в Таджикистане, я вдруг понял: вот он, мой шанс. Этот человек пересекал пустыню Кызылкум, а значит, родные уральские чащобы ему уж точно нипочем, а с таким спутником и я, пожалуй, не пропаду. Нужно было только как-то заинтересовать его.

Не помню уже, что я ему тогда наплел, вроде бы что-то про заброшенную деревню старообрядцев, из которой была якобы родом моя двоюродная бабушка, хранившая у себя в доме редчайшую икону святого Христофора с собачьей головой. На самом деле она была убежденной атеисткой, большую часть жизни состояла в КПСС и люто ненавидела попов, однако Сергей об этом не знал. Так или иначе он купился. Заброшенные поселения и старинные иконы были его слабостью, приносившей ему, к слову, немало денег, поэтому он и был готов отправиться в дорогу хоть завтра, благо прошлой зимой как раз приобрел подходящий для подобных экстремальных туров транспорт – новенький внедорожник отечественного производства, да еще и установил на него какие-то дополнительные апгрейды для лучшей проходимости. Правда, он настоял на том, чтобы с нами поехали еще двое его друзей и коллег по ремеслу, опытных походников, потому что вдвоем, учитывая почти полное отсутствие у меня туристической практики, мы, как сказал приятель, по тайге далеко не уйдем. Мне не особенно понравилась эта идея, но выбирать не приходилось.

Встретились мы через трое суток неподалеку от центра города, пожали друг другу руки и загрузились во внушительный вездеход. Спутники Сергея оказались весьма неприятными типами гоповатого вида, в разговоре через слово вставлявшими мат и воровской жаргон, разве что радио «Шансон» не включили. Сам Серый, конечно, тоже не был интеллигентом в пятом поколении, да и я, в общем-то, не читаю Шекспира в оригинале, но те двое держались так, словно только что вышли из тюрьмы или, по крайней мере, настойчиво пытались казаться таковыми. Нет, безусловно, мне с ними не детей воспитывать и дружить необязательно. Вот только как они отреагируют, когда, прибыв на место, не обнаружат того, что искали?

Сергей, видимо, заметил мои косые взгляды:

– Чувак, не парься насчет Михи с Костяном, – сказал он, когда те решили зайти за пивом в придорожный магазин, и мы остались в автомобиле вдвоем. – Они нормальные мужики, не блатные какие-нибудь, просто стиль общения у них такой дурацкий. Зато по лесу ходить умеют и в нашем деле шарят.

– В каком деле, в разграблении могил? – усмехнувшись, поддел я «археолога-любителя».

– Ой, отвали, – отмахнулся тот, – сам прекрасно знаешь, что копаем мы по уму, культурный слой не дербаним, в раскопе не гадим, кости не трогаем. А что до барахла, которое собираем по деревням, так где, по-твоему, ему лучше – в халупе с дырявой крышей, где оно просто сгниет и все, или в частных коллекциях богатых людей?

– Я тебе мораль читать не собираюсь, – поспешил я успокоить приятеля, готового уже произнести целую тираду в защиту своих увлечений. – Скажи лучше, ты этих парней хорошо знаешь? Насколько им можно доверять? Надеюсь, не вчера познакомился, как ты любишь?

– Да нормально знаю, не ссы. Они братья, кстати. А, вон уже возвращаются. Эй, алконавты, куда столько пива, мы же не бухать едем?!

Пива (конечно же, «Жигулевского») алконавты действительно набрали с запасом и тут же на ходу в машине принялись его употреблять. Предложили и мне, и я не отказался: с подобными персонажами лучше попытаться сойти за своего. Не пил только сидевший за рулем Сергей – он сосредоточенно крутил баранку и все нахваливал железного коня, обещая, что тот при необходимости пройдет хоть по болоту. В скором времени нам предстояло это проверить.

Ехали долго, почти без остановок: сначала по Серовскому тракту, затем по трассе Серов-Ивдель, а дальше повернули на северо-восток в сторону Югорска. Где-то на полпути между этими двумя захолустными городками нам предстояло съехать с асфальта и искать путь по проселкам, если, конечно, они там были. В данной части плана я рассчитывал на Сергея, который за прошедшие дни изучил присланные мной координаты и составил примерный маршрут. Преодолев к вечеру более пятисот километров, мы наконец остановились на ночевку и разбили палатку на относительно сухой поляне, окруженной с трех сторон хилым из-за заболоченной почвы ельником, а с четвертой – дорогой, по которой лишь изредка проносились одинокие фуры и лесовозы.

Огонь разводить не стали – Костян и Миха успели изрядно напиться и теперь мучились похмельем, так что сразу же завалились в палатку, укутавшись в спальные мешки. Впрочем, костер и не требовался. Было пока еще довольно тепло, хотя здесь, на севере, уже чувствовалось скорое приближение осени, и прохладный ветерок то и дело пробирался за шиворот. А вот комаров и мелкой кусачей мошкары кружились тучи, никакие репелленты не помогали, так что мы с Сергеем укрылись в машине, благо на двоих там места более чем хватало, и улеглись спать.

В эту ночь Янкылма мне не снилась, а снился покойный дед Палыч, жаривший мясо на своей кухне. Он ловко подбрасывал на сковороде небольшие овальной формы куски с обрубками костей в середине. Держал недолго, лишь до появления румяной корочки, а потом вытряхивал получающиеся таким образом стейки минимальной прожарки на тарелку. От их вида у меня даже во сне потекли слюни. Старик подмигнул мне, жестом предложил угощаться и полез в холодильник за новой порцией. Покопавшись там немного с натужным кряхтением, он выложил на стол ту самую руку, обнаруженную мной в лесу, только теперь от нее оставалось не больше половины. В несколько секунд покромсав остатки конечности топором, мертвец вывалил их на шкварчащую сковородку и принялся так же их обжаривать.

– Вот молодец, внучек, не только сам приехал, но и мяса привез, нам теперь надолго хватит! – приговаривал он, переворачивая шумовкой дымящиеся обрубки. – Завтра уже вместе будем обедать. Ты только смотри, осторожнее – живот береги.

Я вырвался из сна, хрипя и судорожно хватая ртом воздух. Отдышаться никак не получалось – в салоне было ужасно душно. Мало того, что мы закрыли все окна, спасаясь от гнуса, так еще и печку включили. К тому же мочевой пузырь настойчиво напоминал о выпитом накануне пиве, поэтому, распахнув дверь и попутно приложившись об нее лбом, я буквально выкатился наружу, на ходу расстегивая штаны.

Комаров, как ни странно, стало меньше, удавалось даже отмахиваться от них одной рукой. Виной тому, вероятно, был усилившийся ветер, к тому же похолодало – по ощущениям было градусов десять от силы. Из палатки доносился громкий храп. Братьев, похоже, ночная прохлада ничуть не беспокоила. На дороге стояла полная тишина, ни одной машины не было слышно даже вдалеке, лишь шелестели деревья да перекрикивались ночные птицы. Сделав свои дела, я щелкнул зажигалкой и закурил, пристально вглядываясь в ночную темноту, словно надеялся увидеть там что-то важное, способное разъяснить, как я вообще дошел до такой жизни. Интересно ведь получается: поехал куда глаза глядят в компании непонятных людей, торчу теперь посреди леса в сотнях километров от дома, а все из-за прочитанной когда-то крипипасты, глюков и сновидений. Что я вообще собираюсь найти в этой Янкылме, бродячих зомби? Вот у Сергея и его подельников есть конкретная цель – старинные ценные вещи, которые можно отыскать в заброшенной деревне и дорого продать. А у меня? Пожалуй, только желание подтвердить или опровергнуть реальность Чернецовской истории, а заодно и проверить, насколько серьезно у меня протекла крыша. Хотя что там проверять. И так понятно, что, расскажи я психиатру о том, как резал петухов на болоте и ел голубей, меня ждет диета из аминазина с галоперидолом в уютной палате.

С рассветом мы снова отправились в путь. На сей раз уже никто не пил, да и разговоры стихли – приближалась цель нашего путешествия. Сергей напряженно вглядывался в придорожные кусты, периодически сверяясь с картой, и спустя час наконец затормозил около поворота на грунтовку, уходящую куда-то вглубь лесной чащи.

– Вроде сюда, – неуверенно сказал он, вертя карту в руках так и этак, словно это могло помочь определиться с маршрутом. – Игореха, ты сам-то бывал тут хоть раз?

– Да откуда? – почти не соврал я. – Так, только по семейным легендам знаю.

– Ну, смотри, надеюсь, не врут твои легенды, – пробормотал хмурый Костян, выбираясь из машины и закуривая. На самом деле он употребил, конечно, совсем другое слово, и его интонация мне очень сильно не понравилась.

После перекура мы свернули с тракта и двинулись дальше по проселку, подпрыгивая на ямах и колдобинах. Дорогу размыло прошедшим несколько дней назад дождем, но автомобиль пока что вполне оправдывал ожидания своего хозяина и успешно преодолевал препятствия, хотя скорость, конечно, сильно упала. Деревья, довольно чахлые вдоль трассы, по мере удаления от нее становились все выше, а лес – гуще, тут и там громоздились кучи бурелома. Один раз буквально в нескольких метрах от бампера с обочины взлетел, суматошно хлопая крыльями, здоровенный черный глухарь. Пару раз дорога разветвлялась, но Сергей каким-то образом ухитрялся выбирать нужное направление. С ориентированием на местности у него никогда не было проблем, по крайней мере, мне хотелось в это верить.

Через несколько часов такого движения все-таки пришлось остановиться и выйти из машины: колея окончательно терялась в зарослях хвоща, дальше пути не было.

– Ну что, Сусанины, – покосился на нас с Сергеем Миха, – куда теперь-то хилять?

– Ну... – водитель задумчиво почесал подбородок. – Да вроде почти на месте уже. Дальше пешком дойдем. Вон тропа какая-то, и как раз, похоже, в нужную сторону. Неохота, конечно, тачку бросать...

– Да кто на нее тут позарится, медведь разве? – заржал Костян.

– Может, и медведь, – кивнул Миха на тянущуюся вдоль колеи цепочку следов, и все сразу притихли, испуганно озираясь по сторонам. Следы можно было бы принять за человеческие, если бы не отчетливо пропечатавшиеся в размокшей глине огромные когти.

– Старые вроде, но все равно нечего тут хлебалом щелкать. Короче, достаем стволы, идем без кипиша.

Братья вытащили из багажника по карабину и повесили на плечи, Сергей прицепил к поясу кобуру с травматом, а вот у меня из средств самообороны имелись только нож и газовый баллончик – весьма печальная перспектива против дикого зверя... Или вооруженного человека. Однако, как ни крути, отступать все равно уже было некуда.

Навьючившись рюкзаками, мы вереницей двинулись по малозаметной дорожке, то и дело преграждаемой поваленными стволами. Громада тайги давила, нарастало чувство непонятной тревоги, и, судя по нервным движениям моих спутников, не у меня одного. Конечно, сказывалось опасение встретить недавно бродившего здесь косолапого, но все же дело было не только в этом – сам лес выглядел каким-то неестественным, чужим, и никак не удавалось отделаться от ощущения постороннего взгляда. Вместе с тем место казалось смутно знакомым, словно я уже ходил когда-то давно по этой узкой, петлявшей среди кудлатых елей тропе. Может быть, во сне, в каком-нибудь из постоянно преследовавших меня видений, или тогда, в ночь солнцестояния, во время прогулки на Шарташе. Вот сейчас деревья расступятся, а там избушка менквов или ужасный савынкан, где в домовинах живут мертвые.

Примерно так и произошло: чаща вскоре действительно расступилась, и перед нами открылась небольшая деревенька из пары десятков изб. Шедший впереди Сергей поднял руку, призывая остановиться, и наша небольшая компания замерла на месте, словно не решаясь переступить невидимую черту. Все-таки добрались. Правда, пока непонятно куда.

Если это действительно была Янкылма, то она вызвала у меня лишь разочарование, хотя на самом деле я и сам не знал, чего от нее ожидать. Селение выглядело нежилым: полная тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и нашим собственным пыхтением, скособоченные домишки, не видевшие ремонта со времен Горбачева, а построенные, скорее всего, и вовсе при Ленине, и ни малейших признаков людей. Однако и такие характерные признаки заброшенности, как провалившиеся крыши и заросли бурьяна в человеческий рост, тоже отсутствовали, даже оконные стекла сохранились в целости, а ведь покинутые человеком жилища лишаются их в первую очередь, да и вообще долго не стоят, разрушаясь в считанные годы. Из подобной, хоть и стоявшей в далеких отсюда краях деревни был родом мой дед – еще в девяностые там доживали свои годы последние старики, а сейчас, четверть века спустя, на месте их хат остался лишь ровный и гладкий пустырь.

Мы медленно шли по пустынной улице, настороженно оглядываясь. Вроде бы бояться особо нечего, но все равно в таких местах нервы сдают.

– Эй, есть тут кто? – заорал было Сергей, но ту же получил увесистый подзатыльник от топавшего следом Костяна.

– Тихо! Мало ли, что там.

Пострадавший не стал возмущаться: здесь и впрямь любые громкие звуки казались совершенно неуместными. Однако на его крик никто не отозвался. Окружающее пространство по-прежнему хранило гробовое молчание, словно хищник, таящийся в засаде, и только воздух казался будто наэлектризованным каким-то непонятным напряжением. Наша процессия остановилась около одного из домов, самого большого и наименее покосившегося из всех.

– Все, привал, – скомандовал все тот же Костян, как-то незаметно взявший на себя роль лидера. – Ща глянем, че тут есть козырного.

Он с размаху долбанул в стену грязным ботинком, постоял несколько секунд, прислушиваясь, не донесутся ли изнутри подозрительные звуки, а затем потянул на себя ручку беспрепятственно открывшейся двери и шагнул вперед, стянув с плеча свою «Сайгу». За братом последовал Миха, потом в низкий проем нырнул и Сергей, а я оказался последним. Что-то удерживало меня от того, чтобы вот так просто вломиться в чужое, пусть и необитаемое жилище. Помедлив несколько секунд на пороге, я поклонился в темноту и прошептал:

– Хозяин, дозволь в избу войти. Я тебе зла не причиню.

– Серый, там твой кореш, по ходу, молится, – раздался где-то впереди веселый голос Михи. – Он что, тоже из этих сектантов, как бабка его?

Мне вдруг резко захотелось дать говоруну по морде.

Внутри на первый взгляд не было ничего особенно примечательного – обычный сельский дом с единственной комнатой, только какой-то уж очень несовременный и, пожалуй, бедный даже по деревенским меркам. Большая печь с облупившейся побелкой, несколько лавок и стульев, кухонный стол с керосиновой лампой, пара шкафчиков, развешанная вдоль стен старая одежда и стоявшие на полу ящики с каким-то хламом, – вот, пожалуй, и все. Повсюду толстый слой пыли. Видимо, здесь и в самом деле уже давно никто не жил. Мое внимание привлекла подвешенная у входа жуткого вида тряпичная кукла, свернутая из множества слоев черной и серой ткани. Голова-узелок, белая безглазая личина, ног тоже нет, один только импровизированный кафтан и болтающиеся из-под него многочисленные лоскуты. Однако при всей своей простоте фигурка казалась неестественно живой, будто сейчас неторопливо повернется вокруг своей оси, выпростает из пустых рукавов тонкие ручки и откинет изъеденный молью капюшон. Интересно, для чего она предназначалась? На детскую игрушку она уж точно не похожа.

Мои спутники между тем уже вовсю рылись в немногочисленных вещах бывших хозяев, даже Сергей, охваченный азартом, ничуть не отставал от своих приятелей. Судя по сплошному потоку разочарованных матерных возгласов, ничего интересного они пока не нашли. Но вот Костян отдернул грязную занавеску, скрывавшую что-то в противоположном от двери конце комнаты, посветил туда фонарем:

– Э, пацаны, канайте сюда, тут иконы!

На обнаружившейся за шторой полке действительно стояли потускневшие от времени образа в растрескавшихся окладах с облупившейся позолотой. Их было всего два, кому именно они были посвящены, я не знал – никогда особенно не интересовался религией. На лицах святых, в районе губ, темнели странного вида бесформенные бурые пятна с подтеками. Рядом с иконами покоились также несколько деревянных статуэток с грубо вырезанными чертами, завернутых в расшитые бусинами обрезки меха, и их рты тоже были чем-то перепачканы.

– Так, – Сергей как знаток антиквариата быстро оседлал любимого конька, – очень необычные изображения, явно неканонические. Вроде классический византийский стиль, но что-то не то, орнамент какой-то странный, и вообще...

– Да не трави ты баланду, – не выдержал Миха. – Ценные они или фуфло?

– Ну... Не Христофор, конечно, но думаю, нормальных денег стоят. – Сергей сосредоточенно поскреб макушку. – Навскидку век восемнадцатый. Реставрировать надо, конечно, но в целом наша поездка уже неплохо так окупилась.

Братьев такой вердикт обрадовал. Они споро принялись укладывать находки в рюкзаки, покидав туда же заодно и все остальное, что нашлось на полке. В процессе Костян, как и я, тоже обратил внимание на подозрительные пятна:

– А это что за хрень, кровь, что ли?

– Может, и так, – кивнул Сергей. – Тут как раз ничего удивительного. Когда русские миссионеры приходили на север крестить инородцев, те принимали новую веру без проблем, но понимали ее совсем не так, как хотелось церковникам. Для них Христос и все святые были просто дополнительными духами-покровителями, они вешали иконы рядом со своими идолами, точно так же камлали перед ними и приносили им жертвы. Мазали губы святых кровью и жиром. Это, похоже, как раз из той серии.

– Во шизанутые, – хохотнул Костян, а Миха присоединился к нему совершенно поросячьим сдавленным хрюканьем. – Игореха, а ты тоже так делаешь, да? Нас хоть не порешишь тут, гы-гы-гы? Нам наш жир еще пригодится.

Я предпочел промолчать, от этих товарищей все равно ничего умного ждать не приходилось, да и вступать в перепалку с ними было себе дороже. К тому же я никак не мог отделаться от ощущения, что в избе что-то не так. Что-то изменилось, и эти изменения никак не были связаны с устроенным доморощенными кладоискателями бардаком.

Точно. Кукла. Теперь она висела под другим углом и слегка покачивалась, как будто кто-то, проходя мимо, случайно задел ее. Но мы все стояли далеко, к двери ни один из нас за последние пять минут не приближался. Ветер? Откуда ему было взяться в доме, ведь даже на улице стоял почти полный штиль? Ничего не понимаю... Ладно, все равно пора отсюда уходить.

В следующем доме ничего ценного не нашлось, как и в двух других. А вот в четвертом обнаружилась ведущая на чердак трухлявая лестница. Путь преграждала крышка люка, запертая на проржавевший навесной замок, но Миха справился с ним в два счета с помощью подвернувшегося под руку ломика, и мы осторожно, опасаясь сломать шаткую конструкцию, поднялись наверх. Там, среди гор пыли и птичьего помета, стояли два древних сундука, доверху забитых тряпьем и ссохшимися полуистлевшими шкурками каких-то пушных зверей, пролежавших здесь явно не меньше полувека. В одном из них удалось найти старый бубен с треснувшей по всей ширине кожей, послуживший поводом для очередной порции шуток про сектантов, а в другом – завернутые в черно-красное покрывало сразу три серебряных блюда с изображениями всадников на конях. Сергей, увидев их, аж подпрыгнул на месте:

– Ничего себе! А вот этим штукам лет под тысячу, если не больше! – Глаза его возбужденно забегали, руки затряслись, словно у пьяницы. – Персидская работа, через булгарских купцов сюда шли... У местных народов был культ коня, за такие вещи здесь хорошо платили. А я-то думал, они все уже давно найдены. Да еще в таком отличном состоянии, как из музея... Короче, наш предыдущий хабар по сравнению с этим – дешевка. Поздравляю, господа.

– Екарный бабай! – в своей привычной манере высказался Миха, а Костян, нервно дернувшись, вдруг резко вырвал драгоценности из рук приятеля.

– Харэ сиськи мять! Тут халуп еще до дури, на всех чердаки есть, может, там таких цацек еще больше. Все, шевелите ластами, пока не стемнело.

– Так, я не понял, ты какого... – начал было Сергей, но внезапно откуда-то снизу, из жилого помещения, которое мы даже не успели еще осмотреть, раздался дикий грохот, как будто опрокинулась целая гора металлических ведер. Все разом вскинулись, забыв о разногласиях, и уставились на пыльные доски чердачного перекрытия, будто пытаясь прямо сквозь них увидеть источник неожиданного шума.

– Зверье какое-нибудь забралось, шуганем сейчас, – процедил сквозь зубы Костян, направляясь к открытому люку. Блюда, к неудовольствию остальных, он успел-таки засунуть к себе в рюкзак, но Сергей, видимо, решил отложить выяснение отношений на потом, Миха явно привык во всем полагаться на брата, а мне вообще было плевать на этот хлам, сколько бы он там ни стоил. Я сюда приехал не за тем.

В комнату входили с ружьями наперевес, но предосторожности оказались излишними. На полу действительно валялось несколько старых ковшиков и кастрюль, звук падения которых, видимо, нас и напугал, однако не было никаких признаков присутствия ни зверя, ни человека. Обстановка ничем не отличалась от предыдущих жилищ – то же скудное убранство и пыль повсюду, и даже висела такая же кукла из черных лоскутов, только на сей раз не у входа, а в стороне, около печи. Там же возвышался грубый деревянный стол, на котором белел расшитый угловатыми орнаментами рушник, на вид слишком чистый для вещи, пролежавшей в нежилом доме много лет. Под рушником что-то было.

Пока мои спутники, вяло переругиваясь, шарили в противоположных углах, я подошел к столу, откинул тряпку и в первый миг даже не понял, что именно увидел, – настолько обыденными и в то же время неуместными в пустой безлюдной деревне были обнаруженные предметы. На занозистой столешнице покоился пышный душистый каравай, будто только что вытащенный из печки, а рядом – кувшин парного молока, сразу ударившего в нос одуряющим запахом далекого детства, когда бабушка каждое утро приносила мне от соседки, державшей двух коров, точно такую же крынку, и я выпивал ее до дна, хвастаясь потом перед старушкой белыми пенными усами.

– Парни, идите сюда, – почти прошептал я упавшим голосом, но меня услышали.

– Че, похавать тут решил? – заржал было Миха, однако тут же осекся, осознав всю неестественность происходящего. Остальные сразу уставились на ничем не примечательные продукты, словно на привидение.

– Теплый, – коснулся Сергей хлебного круга и тут же почему-то испуганно отдернул руку.

– Ты, что ли, приволок? – подозрительно вперился в меня буравящим взглядом Костян.

– Точно, – с истеричным смешком всплеснул я руками, – корову с собой привез и подоил ее, пока никто не видел. Вы что, не понимаете? Мы здесь не одни! Деревня не заброшенная, здесь кто-то живет, и мы его обокрали!

– Обокрали... А ты, значит, крыса? – прошипел Костян, придвинувшись ко мне вплотную. Карабин он перехватил так, чтобы было удобнее врезать прикладом, и я начал нащупывать в кармане нож, хотя понимал, что шансов у меня нет никаких. – Так вот, фраерок, мне насрать, кто тут живет, но я отсюда пустым не уйду, и, если кто-нибудь сейчас попытается соскочить, замочу лично. Тебя, Серый, тоже касается. Усекли?

– Усекли, усекли, – зачастил Сергей, пытаясь успокоить подельника. – Никто сливаться не собирается, правда, Игорь? – он выразительно посмотрел на меня. – Давайте лучше по-быстрому остальные дома проверим, выгребем что есть и свалим отсюда.

– Ага, – кивнул Костян, – только вы с корешем вперед шлепайте, чтобы на глазах были. И это говно на столе не трогать, мало ли, вдруг отравлено. Ну, че встали?

Желающих спорить с ним не нашлось. Вслед за помрачневшим приятелем я направился к выходу, братья шумно топали за нами. Кукла на стене на прощание помахала лохмотьями, шевелившимися, словно паучьи лапы. Что-то мне подсказывало, что вооруженные гопники – еще не самая большая угроза в этом месте.

Мы даже не успели дойти до следующего дома, как в избе напротив вдруг резко хлопнула дверь и раздались быстрые легкие шаги, как будто ребенок пробежал, а затем послышалось хриплое сдавленное хихиканье. Это уж точно не мог быть зверь.

– Эй, кто там? Выходи! – не выдержал Миха и пальнул в сторону шума. Выстрел долбанул по ушам. Его эхо еще несколько секунд перекатывалось в вершинах деревьев, а когда наконец стихло, из леса, откуда-то с севера, отчетливо донеслись гулкие ритмичные удары бубна, прямо как тогда на Шарташе. Словно в ответ, в противоположной стороне, на юге, отрывисто и почти членораздельно заревел медведь, а с запада и востока кто-то хрипло завыл – не волки, а, скорее, люди, вроде бы пытающиеся подражать волчьему вою, но выдающие нечто лишь отдаленно похожее. А в следующий миг где-то уже совсем рядом затрещали кусты, ломающиеся под напором чего-то большого и тяжелого, стремительно движущегося к деревне.

– Назад в хату, живо! – скомандовал Костян и первым бросился к только что покинутому нами строению. – Из окон будем отстреливаться, пусть попробуют сунуться, падлы!

Но план не сработал – заскорузлая деревянная дверь сама собой затворилась прямо перед носом охотника за драгоценностями, лязгнул тяжелый засов, а чей-то глухой голос надсадно прокряхтел:

– Ты серебро-то брось. Чужое же оно.

– Ага, щас! – Костян выстрелил дважды прямо сквозь доски, однако из дома не долетело ни звука, пули будто ушли в пустоту. А вот шум из леса между тем приближался.

– Костя, – дрожащим голосом проговорил Сергей, – Костя, друг... Отдай им. Черт с ним, с барахлом, они же нас в живых не оставят. Это же не люди, это другие...

– Какие, к черту, другие?! – в ярости развернулся гопник, уперев ствол карабина в грудь спутника. – Я тебя сам в живых не оставлю, если еще что-нибудь вякнешь, понял?!

Сложно сказать, как именно случилось дальнейшее – то ли обезумевший Костян уже не контролировал себя и впал в состояние аффекта, то ли у него случайно дрогнул палец, лежавший на спусковом курке, то ли он изначально это планировал и ждал подходящего повода. Но, так или иначе, ружье в его руках с грохотом дернулось, отвесив мощную оплеуху самому стрелку, а Сергей отлетел назад на несколько шагов и, широко раскинув руки, опрокинулся на спину, будто сломанная кукла. Повисла звенящая тишина, стихли близкие шорохи в кустах, и даже инфернальная какофония за околицей, казалось, отдалилась и сделалась нереальной, никак не относящейся к происходящему здесь и сейчас.

– Ты чего наделал-то? – как-то неожиданно высоко, по-детски завизжал Миха, в ужасе уставившись на брата.

Тот и сам после такого исхода поначалу застыл столбом, однако быстро пришел в себя:

– Сейчас второго завалим, а потом от этих отобьемся и дернем отсюда. Я на зону не вернусь.

В этот момент мой мозг наконец вышел из того безучастного оцепенения, в которое впал, как только началась пальба, но было уже поздно. Пуля ударила в живот, заставив резко пошатнуться и отступить. Почему-то я не упал, а лишь, глупо хлопая глазами, уставился вниз, туда, где должен был расцвести кровавый цветок и зародиться всепоглощающая боль, влекущая за собой стремительно расползающийся по уже бесполезному телу холод подступающей смерти. Однако не было ни боли, ни крови. Только аккуратная дыра на куртке свидетельствовала о том, что свинцовая посланница безносой не пролетела мимо.

– Да сдохни ты уже! – видя, что я продолжаю стоять, снова выстрелил Костян. Вторая пуля, ввинтившись куда-то под ребра рядом с первой, возымела ровно столько же эффекта. Убийца безрезультатно продолжал давить на курок, лишь сухо щелкавший в ответ: патроны в магазине «Сайги» закончились.

– Миха, твою мать, гаси его!

Тот неуверенно вскинул было свое оружие, но не успел ничего сделать. Мой разум застелила багровая пелена, а тело налилось какой-то звериной силой, будто и не было двух кусков металла во внутренностях. Я испытывал лишь одно чувство, и это был не страх, не паника, не ярость и даже не гнев по отношению к гадам, только что убившим единственного нормального человека в этой компании, а потом пытавшимся убить и меня. Это был голод, только голод и ничего больше, и он полностью захватил все мое существо, не оставив ни одной мысли. В последний миг перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью, я ощутил, как мой рот наполняется чужой горячей кровью, а ногти и зубы с влажным чавканьем впиваются в податливую плоть врагов... Хотя нет, они не были врагами. Они были просто мясом.

* * *

Восприятие действительности постепенно возвращалось. Первым, что пришло мне в голову, когда вновь появилась возможность думать, было: «Черт возьми, почему так неудобно?» Я лежал на спине на какой-то очень твердой поверхности и не мог пошевелиться, однако это оказалось, пожалуй, единственным источником дискомфорта в теле. Несмотря на все приключения, ничего нигде не болело, даже хроническая боль в суставах, постоянно донимавшая с двадцати лет, куда-то исчезла. Кроме того, в меня же стреляли, и такие ранения по всем законам логики должны были быть если не смертельными, то как минимум очень серьезными, но тем не менее они абсолютно не беспокоили. Может быть, стрелявший просто промахнулся? А что тогда было дальше? Последующие события совершенно вылетели из памяти.

Затем частично вернулся слух. Удалось различить шум ветра, крики птиц и многочисленные лесные шорохи, свидетельствовавшие о том, что я нахожусь где-то на открытом воздухе. Долетали и запахи: сырого дерева, земли, мха и, кажется, костра. А вот со зрением возникла проблема. Когда спустя некоторое время я наконец с титаническим усилием сумел приподнять веки, то увидел перед собой лишь темноту. Неужели ослеп? Или сейчас ночь? Но летними ночами никогда не бывает такого густого непроглядного мрака. Хотя, если присмотреться, какой-то свет все же достигал моих глаз, правда, был настолько тусклым, что рассмотреть все равно ничего не удавалось.

Я решил положиться на осязание. Еще несколько минут, а может быть, и часов ушло на то, чтобы просто пошевелить одним пальцем. Потом удалось пошевелить двумя, тремя, а затем, наконец, приподнять почти не слушающиеся руки и на ощупь исследовать окружающее пространство, насколько это представлялось возможным. Подо мной была, похоже, какая-то грубая ткань наподобие мешковины, постеленная прямо на землю, по бокам – сочащиеся смолой доски, а сверху – сколоченная, видимо, из того же материала двускатная крыша, расположенная столь низко, что в этом непонятном убежище нельзя было даже сесть, максимум перевернуться с боку на бок и приподняться на локтях. Страшное подозрение быстро переросло в уверенность: я лежал в могиле. Точнее, в со́пам на савынкане.

Быть погребенным заживо в мои планы не входило. Слава богам, что здесь хоронили таким необычным способом – в традиционном месте упокоения, под землей на двухметровой глубине, я бы давно уже задохнулся, а даже если и нет, все равно выбраться оттуда не было бы ни малейшей возможности. Здесь же достаточно сломать или расшатать не особенно прочную деревянную конструкцию – и я на свободе. Правда, ресурсов на такие подвиги не было совершенно: тело казалось словно чужим и тяжелым, как камень, напрочь отказывалось подчиняться командам мозга, но я не сдавался и раз за разом наносил по доскам слабые тычки кулаками, ногами и даже головой.

Между тем снаружи, кажется, начало что-то происходить, или просто слух наконец восстановился полностью и стал воспринимать более широкий спектр звуков. Послышались чьи-то мягкие шаги, тихие неразборчивые разговоры, треск огня и, кажется, козье блеяние. Я попытался позвать на помощь, но из моего горла, к сожалению, вылетел лишь сдавленный сип, немногим громче мышиного писка.

Вдруг где-то совсем рядом ударил бубен, еще и еще. Бум, бум, бум-бум, бум, бум, бум-бум. Темп нарастал, на заднем плане зазвучал сухой костяной перестук, к нему присоединилась атональная мелодия флейты и чьи-то гортанные выкрики, подхваченные многоголосым хором, затянувшим монотонную ритмичную песню на чужом языке, в котором периодически попадались смутно знакомые слова. Заскрежетало железо о железо, словно очень медленно затачивали нож, взвизгнуло и захрипело в предсмертной агонии какое-то живое существо, а затем внезапно что-то прошуршало по крыше и в глухую тьму моего тесного узилища ворвался свет, показавшийся с непривычки ослепительно ярким. Это отворилось незамеченное ранее крохотное окошко в дощатой стене, и протиснувшаяся в него человеческая рука протянула мне кусок чего-то влажного, липкого и умопомрачительно пахнущего свежей кровью:

– Ешь, друг, поправляйся. Вставать пора.

Я вцепился в мясо зубами, словно голодный пес, и с каждым движением челюстей чувствовал себя все лучше и лучше. Силы стремительно возвращались ко мне, и даже не жуя проглотив последний кусок вместе с костью и кожей, я с легкостью отшвырнул прочь показавшуюся не тяжелее листа фанеры деревянную крышу, которая на самом деле даже не была как следует закреплена, и сел, ошалело вращая головой и оглядываясь по сторонам. Тут действительно было на что посмотреть.

Все было точно так, как в моих снах: освещенная множеством факелов поляна посреди леса, окруженная величественными кудлатыми елями и усеянная домовинами наподобие той, из которой я только что выбрался. Только моя была новой, а большинство остальных – замшелыми и прогнившими, однако кое-где желтели пятна таких же свежих сосновых досок, а в некоторых местах среди них угадывалось чье-то шевеление. Неподалеку из земли торчал кол с насаженной на него отрубленной головой, в искаженных чертах которой я с содроганием узнал Миху, а немного в стороне горел большой костер, освещавший группу людей, столпившихся вокруг него и приплясывающих под звуки бубна, в который бил высокий худощавый старик в меховом одеянии. Еще с полтора десятка фигур, возившихся с могилами, виднелось в разных концах савынкана, а прямо передо мной стоял, улыбаясь во весь рот, давно сгинувший приятель – Виктор Чернецов.

– Ну, здрав буди, Игорь Батькович. А я все ждал, когда ты наконец к нам в Янкылму пожалуешь.

– П-привет, – заплетающимся языком пробормотал я, с трудом восстанавливая функции речи, и попытался было резко вскочить на ноги, но переоценил свои возможности и неуклюже шлепнулся обратно.

– Осторожнее, – предупредительно вскинул руку Виктор, – бегать и прыгать ты сможешь не сразу. Все-таки больше месяца тут пролежал.

– Что?! Как больше месяца? – у меня аж отвисла челюсть, к такому повороту я не был готов.

– А что нам было делать? – виновато развел руками собеседник. – Ты тогда... Ну... В общем, перестарался немного. Съел сразу столько, что впал во что-то вроде, хм, гибернации. У нас такое случается иногда. Ну, мы с Матвеем тебя в домовину и положили.

– Ничего не понимаю, – схватился я за голову, – что съел? С каким Матвеем? Как так в домовину?

– Что-что, – проворчал, приблизившись к нам, тот самый камлавший у костра старик, – дружка ты своего съел, этого, с ружжом, который тебе дырку в пузе сделал. Так разорвал, что иной медведь позавидует. В домовину положили, чтобы отлежался, передохнул, мы все там отдыхаем время от времени. А Матвей – это я, стало быть. Бобылев Матвей Павлович, собственной, так сказать, персоной. Мы же с тобой соседями были, запамятовал уже, что ли?

Он откинул с головы расшитый многочисленными металлическими украшениями капюшон, и я узнал деда Палыча. Вот, значит, как его звали на самом деле.

– Палыч! Так ты не умер?

– Умер, – кивнул дед, словно это было само собой разумеющимся. – Я уж и не помню, сколь годов прошло с тех пор, вроде еще при Хрущеве первый раз было. Так ведь и ты, Игорек, умер.

– Что... Что ты имеешь в виду? – прошептал я, похолодев не столько от самих слов, сколько от того, что он говорил об этом совершенно обыденно, как будто речь шла о погоде на прошлой неделе.

– Ну, помнишь, в июне корня какого-то наелся и в лес убежал? – ухмыльнулся старик. – Вот тогда и отмучился – отравился, видать. По лесу-то ты уже мертвый шарахался.

– Ага... – глубокомысленно протянул я, изображая мыслительную деятельность, хотя под черепом вновь воцарилась знакомая космическая пустота. На самом деле, давно уже было понятно, что со мной что-то не так. Одно из двух – либо я сейчас лежу в психбольнице, привязанный к кровати, и пускаю слюни, а все происходящее вокруг существует лишь в моей голове, либо действительно уже покинул этот свет. По крайней мере, это объяснило бы всю сюрреалистичность событий прошедшего лета, а заодно и мое пробуждение на кладбище.

– Так что же, это и есть загробный мир? – спустя пару минут молчания наконец проговорил я, кивнув на окружавшие нас домовины, темные деревья, воткнутые в землю факелы и маячившие за ними силуэты.

– А, – махнул рукой Матвей, – загробный, не загробный – какая разница? Мир, внучек, один и тот же – что для живых, что для мертвых. Только видят его все по-разному и живут как умеют. Ладно, заболтались мы с тобой что-то. Давай вставай помаленьку, да домой пойдем.

– Домой? – грустно усмехнулся я. – А где он сейчас, мой дом?

– Как это где? – удивился дед. – В Янкылме, вестимо. Ты же наш теперь, куда тебе еще деваться? Мы вот со старухой, вишь, решили было податься в город для разнообразия, так совсем там невмоготу стало. Теперь снова у родных могил кости греем. Витька, вон, тоже недолго бегал – вернулся.

– Ага, – кивнул Чернецов, – я, как помер, так сразу сюда. Верно ты мне, Матвей, тогда сказал – к вам всегда возвращаются.

– А то! – хохотнул старик. – Ну все, хватит лясы точить, идти пора – путь-то неблизкий. Эй, соседи! – зычно крикнул он, и множество людских фигур с разных концов кладбища двинулось в нашу сторону. – Давайте, собирайтесь, а то скоро уже светать начнет. Да и с Игорем хоть поздоровайтесь, что ли.

– Да, – согласился я, – нужно познакомиться. А потом домой. Янкылма ждет.

Эпилог

Мы с Виктором сидели на кое-как расчищенной от снега куче бревен на окраине Янкылмы и пили душистый, пахнущий лесными травами самогон, сваренный, конечно же, Глафирой Афанасьевной, супругой деда Матвея, которого я все так же по старинке звал Палычем. Приближался Новый год. Его здесь особо не отмечали, и уж, конечно, никому не пришло бы в голову рубить елки, тем более что их вокруг росло в избытке и при желании можно было нарядить любую прямо в лесу. Именно так мы и поступили, и теперь наш взгляд радовала возвышавшаяся у околицы трехметровая красавица, увешанная за неимением магазинных игрушек причудливыми деревянными фигурками, изображавшими менквов, утщи и разнообразных кулей. Вырезал их Николай Боровецкий, тот самый дядя Коля, напугавший меня когда-то в подъезде. При жизни он вроде бы ничем подобным не занимался, а вот после смерти неожиданно открыл в себе талант.

Сугробов в этом году, по словам старожилов, было еще относительно немного, но все равно гораздо больше, чем бывает в городе, так что постоянно приходилось прокапывать дорожки от одной избы к другой, чтобы деревню совсем не замело. Морозы тоже особо не беспокоили, несмотря на суровый северный климат. Все равно даже приблизительно не получалось узнать, сколько на улице градусов, потому что работающего термометра ни в одном доме не имелось, а субъективные ощущения ни о чем не говорили. Это было еще одно преимущество нового состояния: холод практически не чувствовался. Правда, и делать в такую погоду тоже ничего не хотелось, разве что завалиться на лавку, укрыться одеялом из козьих шкур и спать беспробудным сном. Я превратился в нечто вроде рептилии, активной в тепле, но впадающей в анабиоз при похолодании – кровь-то не греет.

Та же проблема была, собственно, у всех жителей Янкылмы, и решали они ее очень просто – в зимнее время спали по двадцать часов в сутки, выбираясь из постелей лишь за тем, чтобы затопить печь, проведать домашнюю живность, закинуть в рот пару кусков строганины и улечься обратно. Большинство из них умерли уже в пожилом возрасте, и такой образ существования не казался им чем-то непривычным и некомфортным, да и вообще для них с наступлением смерти мало что изменилось. А вот тем, кто был моложе, эта спячка успевала изрядно надоесть за долгие месяцы холодов.

Однако все же существовало два способа повысить тонус наших организмов в этот непростой период. Первый – сожрать что-нибудь живое, пусть даже курицу или зайца. Теплая кровь и парное мясо бодрили лучше любых стимуляторов. Минус заключался лишь в том, что куриц столько не запасешь, а за зайцами надо еще побегать. Вторым же способом был тот, которым мы пользовались прямо сейчас, – хоть алкоголь почти и не вызывал опьянения, но в сочетании с травяными экстрактами бабки Глафиры прекрасно прогонял сонливость.

– Витян, а как ты умер, кстати? – нарушил я затянувшуюся тишину. – Так ведь и не рассказал.

– Да я не помню, – пожал плечами собутыльник. – Просто проснулся однажды и понял, что надо ехать в Янкылму. Я ведь в Москве неплохо устроился, думал дальше двинуть в Германию, а тут раз – все бросил и сюда. Только здесь уже разобрался наконец, кто я теперь.

– А эти? Тоже как-то не догадался спросить, – кивнул я в сторону одного из домов, резко выделявшегося на фоне остальных новыми свежесрубленными стенами. В нем обитала веселая компания молодежи лет двадцати-двадцати пяти на вид, появившаяся здесь за полгода до меня.

– А, любители крипипаст? – ухмыльнулся Виктор. – Тоже, как ты, начитались моей писанины, поехали искать нашу деревню и замерзли в лесу. Дядя Коля их привел.

– Зимой поехали? – удивился я. – Вот экстремалы.

– Это точно, – кивнул Чернецов и приложился к берестяному стакану. – Ну, зато они нашли то, что хотели. Вроде им нравится.

Мы вновь замолчали, каждый думал о своем. Вокруг практически ничего не происходило, мир словно застыл и напоминал старую черно-белую фотографию. Лишь из леса доносилось воронье карканье и тихий пересвист снегирей, да где-то вдалеке переливисто завыл волк, на сей раз настоящий. Этих хищников в округе водилось немало. Из печной трубы в доме «любителей крипипаст» вертикальным столбом поднимался дым. Проснулись, похоже. Наверняка скоро присоединятся к нам, самогона на всех хватит. Надо напомнить им, чтобы не забыли поставить рюмку Са́мсай-О^́йке – духу-хранителю дома и по совместительству одному из хозяев мира мертвых, тряпичное изображение которого здесь по традиции вешали у входа в каждое жилище. С местными богами надо дружить, все-таки это их земля. А старшее поколение как обычно поднимется и займется домашними делами только ближе к ночи, не раньше.

– Я к менквам ходил, – сказал вдруг Виктор, раскуривая самодельную трубку. С сигаретами здесь была напряженка.

– Да? – заинтересовался я. – И что говорят?

– Говорят, еще трое к нам собираются, – пыхнул табачным дымом приятель. – И знаешь, кто? Твой кореш Олег, который тебя той дрянью накормил, а с ним еще один парень с подружкой, такие же любители этой фигни. Заинтересовались твоей пропажей, что-то там им явилось, и понеслась. Даже дорогу как-то узнали, теперь сидят, весны ждут.

– Да ладно? – хлопнул я себя по коленям. – И что, он тоже того? Или живой еще?

– Да вроде живой. Он-то тогда эту дурь не ел на самом деле, все тебе продал.

– Вот скотина! – захохотал я на всю округу. – Так и знал ведь! Ну, сегодня влезу к нему в сон и устрою веселую ночь. Зря, что ли, Палыч меня учил этим фокусам?

– А я тебе помогу, – скорчил страшную рожу Чернецов, – заодно намекнем, пусть пару-тройку каких-нибудь попутчиков с собой прихватит, чтобы за мясом далеко не бегать.

– Это да, это дело нужное, – согласился я. – Между тем и в самом деле зов начинают слышать все больше людей.

– Ага, – кивнул Виктор, – так, глядишь, у нас тут целый город вырастет.

– Не-не, только без городов, – замахал я руками, – нам и в деревне хорошо.

– Пока да, но, может, лет через двести передумаем, – мертвец скатал снежок и запустил им в сторону леса. – Ну что, давай еще по одной? За нашу Янкылму.

– За Янкылму! – отсалютовал я стаканом. Ветер понемногу разгонял облака, обещая ясную морозную ночь, а к одинокому волчьему голосу в сонной тайге присоединились еще несколько. Где-то там, в полузабытом уже мире живых, прямо сейчас бушевали очередные войны, эпидемии и кризисы, которых в наступающем году, скорее всего, станет только больше, но я был мертв и я был дома. Все остальное не имело значения.

Туман над Янкылмой

Длинная бело-синяя моторная лодка пару раз чихнула двигателем и заглохла, ткнувшись носом в обкатанную быстрым речным течением прибрежную гальку. На сушу поочередно выбрались трое мужчин, одетых в одинаковые камуфляжные куртки из тех, что пользуются популярностью у рыбаков и охотников. Такой же расцветки были штаны и резиновые сапоги. Один из них, в годах, с косматой растрепанной бородой с заметной проседью и иссеченным морщинами обветренным лицом человека, проводящего много времени на открытом воздухе, тут же достал сигарету и закурил, прохаживаясь вдоль берега и пристально всматриваясь в подступающий почти вплотную к воде мрачный темнохвойный лес, а двое других, моложе и несколько более городского вида, принялись выгружать на камни тяжелые походные рюкзаки и зачехленные ружья, перебрасываясь шутками по поводу затекших от долгого сидения на одном месте задниц.

– Степаныч, а, Степаныч, – окликнул бородатого один из его спутников, – а лодку-то куда девать будем?

– Да вон в кусты загоним и там оставим, некому тут на нее зариться, – махнул рукой тот, – здесь людей нет. Манси сюда не ходят – они это место то ли проклятым, то ли, наоборот, священным считают, а больше здесь и не живет никто. До Елового полсотни с лишком километров, да и то лесом по бездорожью.

– Ты же вроде говорил, что тут еще какая-то деревня есть? – шлепнул себя по бритому затылку собеседник, отгоняя назойливого комара, несмотря на осеннюю пору все равно стремящегося напиться теплой человеческой крови напоследок.

– Янкылма? – усмехнулся пожилой. – Так до нее тоже не близко. И живет там полторы старухи, им эта лодка никуда не уперлась. Не дрейфь, Леха, ничего с твоей красавицей не случится, дождется нас в лучшем виде!

– Будем надеяться, – подключился к разговору третий, невысокий широкоплечий и с густой шевелюрой мужчина, выглядящий словно полная противоположность тощему и лысому Лехе, – а то если пешком отсюда выбираться придется, то это то еще веселье будет.

– Не придется, Антон, не придется, – успокоил приятеля Степаныч. – Ладно, хватит лясы точить, давайте делом заниматься. Надо дотемна до заимки дойти, а то вон, небо хмарное какое, того и гляди дождь польет.

Кое-как укрыв плавсредство в прибрежном кустарнике и привязав его к выступающим из воды ивовым корням, путешественники навьючились рюкзаками, расчехлили и на всякий случай сразу зарядили оружие – мало ли какой зверь попадется в глухой тайге – и вереницей, ступая след в след, направились в глубь лесной чащобы. Вел процессию Степаныч одному ему видимой тропой. Опытный таежник, он уже не раз бывал в здешних местах и знал дорогу, по его собственным словам, как младенец мамкину титьку. Антон и Леха тоже были охотниками со стажем, но, скорее, любителями. Жили они в городе и в лес пострелять выезжали лишь время от времени, а так далеко на север вообще забрались в первый раз, так что во всем полагались на проводника, уверенно шагающего впереди и каким-то образом находящего путь среди густого подлеска, через который на первый взгляд с трудом могла бы пробраться даже собака, не говоря уже о взрослом мужчине, идущем к тому же отнюдь не налегке.

Внезапно буквально из-под ног у них вылетела крупная черная птица и скрылась среди ветвей, шумно хлопая крыльями. Антон запоздало вскинул ружье, но целиться было уже не в кого.

– Эх, черт, проворонил, – разочарованно пробормотал он.

– Ты ж картечью заряжал, ты как ей глухаря бить собрался, олух? – не оборачиваясь, расхохотался Степаныч. – Погодите, успеете еще душу отвести. Я же говорю, дичи здесь немерено, сама под выстрел бежит. Глухарь, косач, рябчик, лось, медведь – все есть. Вы такой охоты еще не видели!

– Ну, медведя нам не надо, – ухмыльнулся Леха. – Все равно мы его на себе не утащим. Разве что прямо здесь съедим.

– А мы на медведя и не пойдем, – хмыкнул проводник. – На медведя надо к Михайловке идти, это вообще в другую сторону. Если только случайно нарвемся, да и то лучше не стрелять без крайней необходимости. Медведь – хозяин, зверь серьезный, с ним не пошутишь.

– А что за Михайловка? – заинтересовался Антон, уже успокоившись после неудачи с упущенной добычей.

– Да была тут такая деревня неподалеку, – немного помолчав, ответил старый охотник. – Лет сорок уже как заброшена, но дома до сих пор стоят, хоть и не все, конечно. Крепко раньше строили, однако, не то что сейчас. Так там в округе медведи чуть ли не стадами ходят. Всегда удивлялся – косолапый, он же один живет, всегда свою территорию охраняет и других не пускает к себе, а встретятся два зверя, так смертным боем дерутся. А там уживаются как-то, бродят по двое, по трое – чудеса, да и только.

– Ага, идешь себе по лесу, никого не трогаешь, и тут тебе навстречу три медведя, – снова хохотнул Леха. – Не-не, спасибо, мы лучше по глухарям.

– Ну, уж глухарей-то на всех хватит, – обнадежил Степаныч.

Дальше шли молча. Погода постепенно все больше портилась – стало холоднее, с неба посыпался моросящий дождь, стремительно усиливающийся и, наконец, переросший в полноценный ливень, который, судя по плотным тяжелым облакам, явно не собирался заканчиваться в ближайшие часы. Палатки охотники не взяли, потому что и так были тяжело нагружены, и рассчитывали ночевать в заимке, к которой их обещал привести проводник. Поэтому все, что им сейчас оставалось – это угрюмо топать вперед и мокнуть, согревая себя мыслями о предстоящем отдыхе под крышей у теплой печи со стаканчиком разведенного спирта в руке.

До нужного места добрались как раз вовремя – уже начинало темнеть, и через каких-нибудь полчаса идти по тайге стало бы возможно разве что на ощупь. Та самая заимка оказалась маленькой охотничьей избушкой с узкими окнами-щелями, больше напоминавшими бойницы, рядом с которой пристроился лабаз на высоких сваях для хранения припасов. Замка на двери не было, вместо этого ее подпирал простой деревянный кол, чтобы звери не забрались. Запираться от людей здесь было не принято, да и незачем. Если кто и зайдет, так только такие же охотники пару раз за сезон.

Убрав подпорку, Степаныч не без труда распахнул заклинившую от сырости дверь, но не вошел сразу, а постоял перед входом немного, словно прислушиваясь, а потом поклонился дому в пояс и что-то зашептал. Антон и Леха переглянулись и молча пожали плечами – к странностям этого диковатого мужика, всю жизнь прожившего в лесу, они уже успели привыкнуть за время их недолгого путешествия. Тот мог, например, в любой момент остановиться поговорить с ближайшим деревом или с сидящей на ветке вороной как с человеком, бросал в воду хлеб, чтобы задобрить реку, оставлял в лесу пряники и конфеты, а иногда, под настроение, пускался в долгие рассказы о каких-то «других хозяевах», которые, если верить ему, обитали в глухих непролазных чащобах, в омутах черных лесных озер, в болотных топях, а особенно вот в таких вот таежных избушках, значительную часть года стоящих пустыми и больше принадлежащих им, нежели построившим когда-то эти временные жилища людям.

После такого нехитрого ритуала путешественники наконец смогли войти внутрь, снять с плеч ружья и сбросить на усыпанный сухой хвоей пол надоевшие рюкзаки. В ноздри бросилась затхлая, какая-то кисловатая вонь, к которой примешивался совершенно неуместный здесь смутно знакомый запах, напоминавший растворитель для краски. Электричества, понятное дело, не было, но Степаныч быстро нашарил на полке пару толстых хозяйственных свечей, установленных в пустые консервные банки вместо подсвечников, и в их свете стало возможным рассмотреть спартанское внутреннее убранство, состоявшее из печи, колченогого стола и нескольких широких лавок, укрытых звериными шкурами и старыми овчинными тулупами, служившими здесь, видимо, вместо постельного белья. Дальний угол избы почему-то был занавешен тканью, полностью скрывавшей его от посторонних глаз.

Первым делом мужчины решили хорошо протопить печь, чтобы высушить мокрую одежду и приготовить еду, благо запас сухих дров вместе с берестой для растопки имелся в самом доме и был аккуратно сложен под одной из скамей. Этим вызвался заниматься Антон, в то время как остальные перебирали снаряжение и проверяли, не промокли ли патроны. Снаружи между тем разыгралась настоящая буря – ливень усилился еще больше и бешеной дробью барабанил по крыше, а резко поднявшийся ветер завывал, словно оркестр сумасшедших флейтистов, вразнобой играющих пронзительную атональную какофонию, и с легкостью гнул вековые лиственницы как полевую траву. Внезапно за окном сверкнула молния, в тот же момент оглушительно громыхнуло, а затем откуда-то из глубины леса послышался треск падающего дерева.

– Ого... – аж присел от неожиданно громкого звука Леха. – Не поздновато ли для грозы? Осень ведь на дворе.

– Здесь такое бывает иногда, – ответил Степаныч, аккуратно полируя тряпкой ружейный ствол, – даже зимой порой гремит. Манси говорят, что здесь земля Куль-Отыра, хозяина загробного царства, а Нуми-Торум, небесный бог, с ним враждует и поэтому часто бьет сюда молниями.

– Загробного царства? Так вот ты куда нас привел, Степаныч-Хароныч, – усмехнулся возившийся с дровами Антон. – А я все думал, что это за места такие, которых даже на карте нет. И реку как раз на лодке переплывали, разве что монеты тебе не дали.

– А мне монеты без надобности, мне купюры лучше, и желательно американские, – осклабился тот, – а то времена нынче такие, нашему деревянному рублю веры нет. Объявит Ельцин дехволт какой-нибудь, и поминай как звали. При коммунистах-то поспокойнее было.

– При коммунистах тебя с этими американскими купюрами тут же и посадили бы, – хмыкнул Антон.

– Ой, давайте только не о политике, – застонал Леха. – Мне и дома все уши прожужжали этими путчами и девальвациями, дайте хоть в лесу отдохнуть. Степаныч, скажи лучше, что за занавеска у тебя там в углу? Сейф с долларами и золотом прячешь, что ли?

– А я знаю? – отмахнулся охотник. – Я здесь года два уже не был, с тех пор наверняка заходил кто-нибудь, они и повесили. Сходи да посмотри.

Не заставив себя долго ждать, Леха зажег еще одну свечу, подошел к загадочной занавеске, откинул ее, как-то странно дернулся и хрипло выругался:

– Твою-то мать... Мужики, тут покойник лежит.

Забыв про все свои дела, Степаныч с Антоном бросились в отгороженную прежде часть избы. Там стояла такая же, как и в передней части, широкая скамья-нары, а на ней, по пояс укрытый изъеденным молью полушубком, лежал мертвец. Глубокий старик с длинными волосами и бородой цвета паутины, одетый в полуистлевшую меховую куртку, он, судя по всему, находился здесь уже достаточно давно и почти превратился в мумию. Изжелта-коричневая кожа плотно обтягивала его заостренные скулы, обнажая десны и зубы, руки со скрюченными в агонии костлявыми пальцами были скрещены на груди, а глаза плотно закрыты. В правой руке он сжимал что-то вроде безликой куклы из деревяшек и лоскутов шкур.

– Обалдеть можно... – пробормотал Леха и даже неумело перекрестился. – По ходу, прилег дед отдохнуть, да тут его Кондратий и хватил во сне.

– Странно, – почесал затылок Антон, – дверь-то снаружи была закрыта. И ни вещей его нигде нет, ни ружья. Он же не с пустыми руками по тайге ходил? Значит, забрал кто-то, а почему не похоронили тогда?

– А может, они его и придушили по-тихому? – встревожился Леха. – Так-то милицию бы надо...

Молчавший до этого Степаныч чиркнул спичкой и закурил прямо в доме, не утруждая себя выходом на улицу, где по-прежнему сплошной стеной хлестал дождь.

– Ага, так менты сюда и попрутся, – фыркнул он. – Ближайший участок в райцентре, до него полторы сотни километров, да и там они уже полгода без бензина сидят, даже в соседние деревни не выезжают. Тут, па́ря, закон один – тайга, а медведь – прокурор. Да и пролежал он здесь уже черт знает сколько. Завтра сами похороним, я за печкой лопату видел, а сейчас давайте спать собираться. Не отдохнем – никакой охоты не будет.

– Спать? Ты что, предлагаешь в избе с мертвяком ночевать? – округлил глаза Леха. – Да ну нафиг, я здесь не лягу!

Степаныч глубоко затянулся папиросой:

– Ну, можешь в лес пойти, под елкой расположиться. Можно подумать, у нас выбор есть? В такую погоду все равно не уйдем никуда, так чего себе нервы мотать лишний раз.

– Давайте хоть наружу его вынесем, – предложил Антон, – а то мне тоже как-то... Стремно от всего этого. А ему уже все равно, где лежать.

– Ну да, хотя бы так, – поддержал приятеля Леха.

На этом и остановились. Прикасаться к покойнику, конечно, никому не хотелось, но ложиться спать под одной крышей с ним даже невозмутимому с виду Степанычу хотелось еще меньше. Кое-как завернув иссохшее тело в тряпье, охотники подхватили его за плечи и за ноги, выволокли из дома и оставили лежать на траве буквально в паре шагов от стены – отойти дальше не было возможности из-за темноты и ливня. За минуту, проведенную под открытым небом, они успели вымокнуть до костей, однако печь была уже растоплена, и вскоре мокрая одежда благополучно сушилась на растянутых около нее веревках. В избе стало тепло и даже жарко, а усталые путешественники сидели в одних трусах на расстеленных прямо на полу волчьих шкурах и ужинали тушенкой с гречневой кашей, то и дело исподтишка бросая настороженные взгляды в сторону черных провалов окон, изредка освещаемых очередной вспышкой молнии, и закрытой на тяжелый деревянный засов двери. Разговоров о жуткой находке старались избегать, лишь строили планы на предстоящий промысел да травили байки. Перед сном Степаныч плеснул каждому по пятьдесят граммов медицинского спирта из своей походной фляжки, чтобы расслабиться. Разбавив его водой, все трое выпили, не чокаясь, покурили в открытое окошко и улеглись спать на скамьях, накрывшись тяжелыми пыльными тулупами.

Почти не пьющий Леха под действием крепкого алкоголя с непривычки быстро отключился, Степаныч тоже вскоре захрапел, а вот Антону не спалось. Он никак не мог перестать думать о мертвеце, лежащем сейчас буквально в нескольких метрах от него и отделенном лишь бревенчатой стеной старого таежного домика. Кем был при жизни этот ветхий дед? Скорее всего, таким же охотником, из местных, возможно, манси, хотя, конечно, определить по плохо сохранившимся останкам его происхождение было бы сложно, да и они со спутниками особо не присматривались. От чего он умер? Почему его оставили лежать здесь? Наконец, почему в таком сыром климате тело не разложилось, а мумифицировалось, словно какой-нибудь египетский фараон? Слишком много вопросов и ни одного ответа...

В шуме дождя за стенами Антону чудились чьи-то шаги, тяжелые вздохи и царапание когтей. Мужчина вдруг вспомнил, что они находятся в такой глуши, куда ни ему, ни его приятелю еще ни разу не доводилось забираться во время их охотничьих экспедиций, ограничивавшихся обычно стрельбой по уткам и тетеревам в нескольких часах езды от мегаполиса. Никто из них, кроме проводника, ни разу не видел в дикой природе ни медведя, ни лося, разве что на кабана ходили как-то раз, да и то неудачно. А здесь косолапый – обычное дело, и остановит ли его засов на двери, если он решит вдруг проверить, чем это так вкусно пахнет из хлипкой лесной избушки?

С крыши внезапно послышался глухой удар, что-то прошуршало по ней и громко шлепнулось на влажную землю. Антон вздрогнул и потянулся было к припрятанному под лавкой ружью, но сообразил, что это, скорее всего, просто упала большая ветка, сорванная порывом ветра с одного из ближайших деревьев. Стараясь не думать о том, что шум прозвучал как раз с той стороны, где они оставили мертвое тело, охотник перевернулся на другой бок и вновь закрыл глаза. Он категорически не хотел признаваться себе, что основная причина его тревоги – вовсе не удаленность от цивилизации и не блуждающие по лесу дикие звери, а этот самый труп, хотя, казалось бы, бояться надо живых, а кучка высохших мощей никакого вреда причинить не может. Мертвые встают из могил только в низкопробных фильмах ужасов, в изобилии показываемых в последние годы в отечественном кинопрокате.

– А-а-а! Уйдиотсюдатварь! – истошно заорал вдруг спящий Леха и с грохотом свалился со скамьи, и, судя по приглушенному костяному стуку, еще и крепко приложился при этом головой об твердые лиственничные доски. Только начавший было погружаться в дрему Антон и давно уже сопевший лицом к стенке Степаныч резко вскочили со своих мест, в панике озираясь и безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Несколько напряженных секунд спустя кто-то из них зажег карманный фонарь, и луч его света, белесым пятном метнувшийся по избе, выхватил из мрака искаженное болезненной гримасой лицо кричавшего, который уже сидел на полу и тер кулаком стремительно набухающую на лбу шишку.

– Ты чего это, а? – глупо спросил Антон, глядя на бледную физиономию неожиданно разбудившего всех приятеля.

– Да блин, – натужно прохрипел тот, – фигня какая-то приснилась. Что этот... Ну, который тут был... Что он, короче, жрет меня! Навалился сверху и морду мне грызет, прикиньте! И бормочет еще такой, мол, мясо, мясо пришло.

– Ну ты, блин, даешь, – хмыкнул Степаныч. – По ходу, не надо было тебе пить-то на ночь. А то еще лунатить начнешь, в лес убежишь и лови тебя потом.

– Да вообще капец, – нервно хихикнул Леха, поднимаясь. – Извиняйте, мужики, накладка вышла, совсем кукуха ни к черту. Постараюсь больше так не делать.

– Да уж постарайся, постарайся, – потряс головой Антон, отгоняя воспоминания о том, что и ему, кажется, в полусне начинало видеться что-то похожее.

* * *

Проснулись рано, в лесу еще только начинал заниматься рассвет. Ночная мгла отступала неохотно, света через узкие окна пробивалось мало, и темнота еще долго клубилась бесплотным черным зверем в углах избы, превращая очертания обычных бытовых предметов в искаженные фантасмагорические образы. Дождь наконец-то прекратился, вой ветра умолк и снаружи воцарилась непривычная после ночной бури тишина, нарушаемая лишь звуками падающих с мокрой крыши капель воды да приглушенными криками таежных птиц. Наскоро позавтракав теми же консервами, охотники еще долго молча сидели у заново протопленной печи и пили крепкий черный чай, в который Степаныч накидал пахучих сухих трав, большими пучками развешанных на толстой рыбацкой леске под потолком. Выходить из дома никому не хотелось – давила мрачная погода, тревожная ночь, а больше всего то, что им сейчас предстояло сделать, прежде чем отправляться дальше. Но время уходило, и в конце концов проводник поднялся на ноги, стянул с веревки высохшую куртку и штаны, достал из запечья старую проржавевшую лопату и мотнул головой:

– Ну, идем, что ли.

Переодевшись, охотники вышли за порог. Лес, обступивший избушку со всех сторон сплошной темнохвойной стеной, встретил их густым промозглым туманом, клубящимся над землей и ткущим из самого себя переменчивые призрачные фигуры за каждым кустом, а еще каким-то неживым безмолвием, словно на головы людей опустилось тяжелое ватное одеяло. Солнце, должно быть, уже поднялось над горизонтом, но бело-серая мгла скрывала его полностью, снижая видимость до какого-нибудь десятка шагов. В такую погоду хорошо сидеть с удочкой на берегу реки, поплавок видно – и ладно, большего не требуется, рыба тоже плохо видит и теряет осторожность, легко попадаясь на крючок. А вот ходить по тайге – удовольствие сомнительное. Равно как и рыть могилы в размытой холодной дождевой водой полужидкой грязи.

Место для последнего пристанища безымянного старика выбрали чуть в стороне, там, где не было деревьев, корни которых могли бы создать серьезное препятствие для ветхого лезвия изношенной лопаты. Копали по очереди, быстро выбиваясь из сил – сырая почва, и без того с трудом поддающаяся из-за обилия камней, от влаги отяжелела еще больше и каждый вывороченный ком давался с большим трудом, не уступающим по приложенным усилиям поднятию пудовой чугунной гири. На глубине чуть больше метра уже пошел сплошной гранит и дальше продолжать работу стало невозможно, от чего невольные могильщики вздохнули с облегчением: они сделали все, что могли. Оставалось только уложить покойного в яму, забросать его землей и придавить сверху камнями, чтобы не добралось зверье. Перекурив и собравшись с силами, троица направилась к тому месту, где вчера вечером оставила мертвеца.

– Э-э-э... А где? – встал как столб и захлопал глазами шедший впереди Антон. Остальные тоже остановились, в недоумении глядя на примятую траву и валяющиеся на ней обрывки перепачканных грязью тряпок. Тела не было.

– А мы его точно сюда клали? – завертел головой Леха, пытаясь разглядеть в тумане хоть какие-то признаки пропажи.

– Да, точно, вон, тряпье валяется, в которое заворачивали, – кивнул Степаныч. – Медведь, наверное, утащил. Или росомаха – эта и не такое может. И следов сейчас не найти, все дождем смыло. Плохо дело, если зверь мертвечину попробует...

– Что он там есть-то собрался? – удивился Антон, опасливо озираясь по сторонам. – Дед же высох совсем, как вобла вяленая, кожа да кости.

– А ему и так сойдет, – немного помолчав, ответил проводник, пристально всматривающийся в траву в надежде заметить хоть какое-то подобие следа. – Давайте за ружьями, и без них теперь не ходить, мало ли что.

Помрачневшие путешественники вернулись в избу, так и оставив свежевыкопанную могилу пустой – пригодится, чтобы потом зарыть в нее мусор и банки из-под консервов, раз уж не была использована по назначению. Ни о какой охоте в таком тумане, понятно, речи не шло, и мужчины так до самого вечера и просидели в доме: снова пили чай, без азарта играли в подкидного и по двое и с заряженными ружьями выходили только до родника за водой. Все трое чувствовали себя неуютно, хмурился даже Степаныч, не говоря уже о Лехе с Антоном, ведь одно дело – беспокоиться из-за гипотетических угроз, из-за гнетущей погоды и удаленности от цивилизации, да даже из-за найденного в тайге трупа, который лежит себе и лежит, никого не трогает, разве что пугает во сне, и совсем другое – когда в округе бродит вполне реальный хищник-людоед, который, может быть, уже давно наблюдает за ними из чащи, невидимый для человеческих глаз.

Ночь прошла относительно тихо, не считая разве что тревожных мрачных сновидений, то и дело вырывавших из дремоты то одного, то другого, заставляя с колотящимся сердцем подскакивать на жестких импровизированных постелях и напряженно вслушиваться в шепоты и шорохи никогда не засыпающей тайги, что бесконечным темно-зеленым морем невидимо колыхалась за бревенчатой стеной. Погода на следующий день не особенно улучшилась: на небе по-прежнему не было никаких признаков солнца, а по лесу все так же медленно перекатывались клубы тумана, который стал хотя бы не таким густым и позволял видеть достаточно далеко, чтобы рассмотреть сидящую на ближнем дереве птицу или пробегающего неподалеку зайца. Так что охотники, посовещавшись, решили все-таки немного пройтись по окрестностям, ведь не для того же они ехали за тридевять земель, чтобы протирать штаны в избе, да и обедать консервами уже изрядно надоело.

– Сегодня в урочище Сэмылворынпа́л пойдем, – на ходу рассказывал Степаныч. – Это рядом, топать всего ничего, а рябчика там тьма – ему самый сезон сейчас. На манок хорошо идет.

– Да уж, ну и названия здесь, язык сломать можно, – протянул Леха, поправляя ружье на плече. – Как ты их запоминаешь вообще?

– Так я тут всю жизнь живу и всем советую, – усмехнулся в бороду проводник. – Это по-мансийски «Сторона черного леса». Помню, еще пацаном туда с берданкой бегал аж из самой Янкылмы – бешеной собаке семь верст не крюк. Ружжо толком держать не умел, а все равно пустой не уходил, щедрый там лесной-то батюшка. Только я ж тоже не дурак, я ж знал, что к нему с подарками надо – хлеба, там, каравай положить, водки рюмку поставить – вот он и помогал мне. И вам, кстати, тоже того... Надо ему дать что-нибудь. А то обидится, завертит, закружит, и поминай как звали, вовек из чащобы не выберетесь.

– Так у нас ни хлеба, ни водки, а спирт только, – пожал плечами Антон. – Да, интересная у тебя, конечно, жизнь, Степаныч...

Он по-хорошему завидовал старому лесовику. Вот так вот мирно и спокойно жить посреди тайги вдали от всех треволнений большой земли, бродя по бескрайним северным просторам, разговаривая с лешими и лишь благодаря древнему радиоприемнику узнавая новости о том, как уже который год трясет и лихорадит распавшийся Союз и появившуюся на его месте Россию. И на волне всех этих событий он не только не спился и не пошел ко дну, как многие соотечественники, особенно старшего поколения, но и устроил себе неплохой бизнес в виде организации полулегальных охотничьих туров для таких, как они с Лехой, зарабатывая на этом хорошие по нынешним меркам деньги. Это все для вечно уставшего Антона, крутящегося в городе как белка в колесе и крайне редко способного позволить себе полноценный отдых, являлось, пожалуй, заветной и недостижимой мечтой. Пусть у Степаныча и не было квартиры со всеми удобствами на центральном проспекте, дорогого импортного автомобиля в гараже и обилия разнообразных магазинов, баров и ресторанов в шаговой доступности, зато у него был лес, кровавые закаты над верхушками столетних кедров, безмолвные утренние зори на туманных берегах таежных озер и полное отсутствие забот по поводу падения курса рубля, процветающего повсюду рэкета, растущей безработицы и прочих экономических и политических кризисов.

Пока Антон предавался размышлениям, проводник вдруг резко остановился, приложил палец к губам и указал рукой куда-то влево, где среди деревьев внезапно метнулось по усыпанной хвоей земле какое-то размытое пестрое пятно. Сам он стрелять не стал, потому что зарядил свой ТОЗ крупной картечью на случай непредвиденной встречи с хищным зверем, а вот Леха успел вовремя вскинуть двустволку. Грянул выстрел, пятно кувырнулось на месте, ткнулось во влажную лесную подстилку и превратилось в крупного зайца-беляка, так и не успевшего до конца принять светлый зимний окрас.

– Ну, с почином, стало быть, – одобрительно кивнул Степаныч, когда довольный стрелок поднял тушку за уши и продемонстрировал ее спутникам. – Метко бьешь. Надо бы...

Он вдруг осекся на полуслове и замер, уставившись куда-то в кусты. Встревоженные неожиданной переменой в поведении проводника Антон и Леха перехватили ружья наизготовку и попытались проследить за его взглядом, ожидая увидеть что-то вроде неторопливо бредущего им навстречу медведя или как минимум его следов, но не увидели ничего. Лишь когда старый охотник вытянул руку, указывая на то, что привлекло его внимание, они разглядели старый трухлявый пень неподалеку от того места, где упал подстреленный косой. На пне, аккуратно прислоненная к выступающему сучку, стояла та самая кукла без лица, которая была в кулаке у найденного на заимке покойника.

– Что за... Это же того деда... А чего она здесь, а? – растерянно пробормотал Леха, переводя взгляд то на фигурку, то на вытянувшиеся в таком же недоумении лица спутников.

– Фигня какая-то... – тряхнул головой Антон. – Может, это другая? Не росомаха же ее на пенек посадила. Степаныч, ты ж по-любому все эти местные шаманские обычаи знаешь, это что за штука вообще?

– Иттырма́, – коротко проговорил тот, нервно барабаня пальцами по цевью двустволки, – кукла мертвых.

– Иттыр... Че? – недоуменно переспросил Леха. – Для чего она?

– Такие куклы делают, когда кто-то умирает, – после небольшой паузы ответил нахмурившийся проводник. – Только они в доме обычно хранятся, а не в лесу. Куль его знает, может, другая, а может, и нет... А вы чего встали-то, как два столба? Давайте-ка отсюда, нечего тут.

И в самом деле, задерживаться в этом месте больше никому не хотелось. Даже злосчастного зайца Леха подвешивал к поясу с каким-то суеверным сомнением, с трудом заглушая внутренний голос, принадлежащий словно бы не горожанину с высшим техническим образованием, а напуганному первобытному дикарю, не знающему железа. Голос настойчиво шептал о том, что не надо оттуда ничего уносить и лучше оставить добычу на откуп другим, невидимым хозяевам. Антон, ускоряя шаг, думал примерно о том же самом, а о чем думал помрачневший Степаныч, будто разом растерявший всю свою невозмутимую уверенность бывалого таежника, никто из них сказать не мог. Беседы и шутки прекратились, охотники шли молча, стараясь не оборачиваться и не вспоминать больше о том, что только что видели.

Погода между тем снова начала портиться. В воздухе появилась мелкая противная морось, полчищем холодных невесомых многоножек пробирающаяся за шиворот и заставляющая поминутно ежиться от впитывающейся в кожу промозглой сырости. Туман опять сгустился, видимость упала, и молочно-белые клубы постепенно поглощали и небо, и землю, и деревья, и спины впереди идущих. Сколько бы вокруг ни было дичи, стрелять в такой мгле все равно пришлось бы почти наугад, а шансы попасть в цель стремились к нулю. Но, посовещавшись, путешественники решили все-таки не поворачивать назад, а попытать счастья и двигаться дальше, благо до нужного им урочища оставалось уже совсем немного.

– Сейчас на гору поднимемся, там, авось, развиднеется чуток, – пыхтел на ходу проводник. – Это мы в низине сейчас, вот тут туман и собирается. Дальше уж не пойдем, там опять лог за логом, а рябчика и на горе хватает.

Антон в ответ лишь неразборчиво угукнул, пытаясь экономить силы и не растрачивать их на лишние разговоры. Обычно общительный Леха и вовсе промолчал – ему, в отличие от еще сохранявшего остатки энтузиазма приятеля, с детства одержимого таежной романтикой, уже начинала надоедать эта охота, приносящая больше нервотрепки, нежели удовольствия; и даже первая в сезоне добыча не особо его радовала. Стреляли бы себе уток где-нибудь на ближних озерах, пили после вечерней зорьки водку под шашлык и не знали бы бед, а вместо этого повелись на рассказы малознакомого деревенского мужика об охотничьем Клондайке на Северном Урале и укатили за немалые, между прочим, деньги в дикую глушь, где собачий холод, по лесам валяются трупы, и вообще происходит какая-то чертовщина.

Занятый такими невеселыми раздумьями, Леха шел, угрюмо глядя себе под ноги, и не заметил, как начал отставать от остальных. Спохватился он лишь тогда, когда силуэты спутников окончательно скрылись в тумане, а звуки их шагов растворились в шелесте деревьев и шлепках срывающихся с ветвей капель воды. Мужчина ускорил шаг, надеясь нагнать группу, потом перешел на бег, но уже через минуту остановился, потому что понял, что совершенно не представляет, в какую сторону они шли. Лес вокруг выглядел абсолютно одинаковым, и никаких признаков тропы на земле не было.

– Эге-гей! Ау-у! Анто-о-ха-а! Степа-а-ныч! – заорал Леха во всю глотку.

– А-а-ны-ы... – отозвалось приглушенное эхо, невидимым колесом прокатившееся по кудлатым верхушкам елей. Никакого другого ответа не было. Охотник сорвал с плеча ружье и выстрелил в воздух, но и это не принесло результата, как бы напряженно он ни вслушивался в давящую лесную тишину. Постепенно приходило осознание, что он оказался один посреди тайги в десятках километров от ближайшего жилья и понятия не имеет, куда идти. Это ему совсем не понравилось.

Леха прислонился к ближайшему стволу, усеянному мелкими каплями вездесущей воды, и закурил, пытаясь привести в порядок хаотично скачущие напуганными зайцами мысли. Он не мог понять, как его спутники за совсем короткое время ушли так далеко, что не услышали даже выстрела. И вообще, не могли же они до сих пор не заметить, что его нет? Наверняка уже начали искать, а значит, тоже будут стрелять. Надо внимательно слушать и идти на звук. И самому тоже время от времени подавать сигналы, благо патронов достаточно.

Докурив, мужчина выстрелил снова. На этот раз он все же получил ответ, но совсем не такой, как хотелось бы. В зарослях неподалеку громко хрустнул валежник и послышалось глухое утробное ворчание, перемежавшееся недовольным фырканьем. Там, в тумане, определенно двигалось что-то большое, и оно двигалось ему навстречу.

Леха моментально взмок, хотя в такую погоду, казалось, сложно стать еще более мокрым. Попытавшись было взобраться на дерево, он тут же оставил эту идею – влажная кора была настолько скользкой, что уцепиться за нее никак не получалось, а толстые сучья располагались слишком высоко. Трясущимися пальцами охотник перезарядил двустволку, вставив патроны с картечью, и отступил на несколько шагов назад, напряженно водя стволом из стороны в сторону. Медленные тяжелые шаги приближались, он слышал, как под лапами невидимого зверя ломаются сучья и чавкает раскисшая почва, однако целиться пока было некуда. Густая мгла надежно скрывала незваного гостя. Сомнений не оставалось – это мог быть только медведь.

Никаких иллюзий относительно своего оружия Леха не питал. На медведя нужно ходить с крупнокалиберным нарезным карабином, заряженным пулей, а картечью велик шанс только ранить его и разозлить, поэтому хищника стоило подпустить как можно ближе и лишь тогда стрелять. Кроме того, была еще надежда, что зверь не собирается нападать и ему просто любопытно – посмотрит и уйдет, если его не спровоцировать. В любом случае оставалось только ждать. Каждый миг такого ожидания растягивался для путешественника на целую вечность, секунды сменяли друг друга со скоростью ползущих улиток, а хозяин лесов все так же не спешил показываться на глаза.

Наконец буквально в десятке метров среди елей на фоне тумана проступила расплывчатая темная фигура. Виднелся только силуэт, однако с ним явно было что-то не так – он был слишком высоким для зверя, как будто тот шел на задних лапах, но при этом слишком худым – медведь выглядел бы куда массивнее. Фигура сделала еще несколько шагов, и Леха с облегчением опустил ружье, поняв, что это человек.

– Эй, кто там? Степаныч, это ты? Антон? – крикнул он.

– Анто-он... – глухим, каким-то незнакомым голосом пробурчал пришелец, непривычно растягивая гласные. Дальше он почему-то не пошел, остановившись на границе видимости.

– Ну слава богу, наконец-то, – глубоко вздохнул охотник, пытаясь унять дрожь в коленях. – А чего молчал-то? Я уж думал – медведь, хорошо хоть не выстрелил. Идешь, пыхтишь себе под нос, ну вылитый косолапый. А Степаныч где?

– Где-где, – все так же невнятно пробормотал Антон и отступил на шаг, призывно махнув рукой. Леха закинул двустволку за плечо и направился ему навстречу, но тот не стал дожидаться приятеля, а развернулся и торопливо зашагал вглубь чащи.

– Да погоди ты, куда так втопил? – закричал мужчина вслед удаляющейся спине в плохо различимой среди туманной дымки камуфляжной куртке и пошел быстрее, а потом почти побежал, боясь снова отстать и оказаться в одиночестве. Однако несмотря на это, расстояние между идущими вообще не сокращалось. Как бы Леха ни спешил, фигура провожатого по-прежнему маячила где-то впереди. Время от времени он вообще пропадал из виду, но тут же появлялся опять, разворачивался, снова жестами звал следовать за собой и двигался дальше, не произнося ни слова.

Решив догнать спутника во что бы то ни стало, Леха перешел на полноценный бег трусцой, дававшийся ему довольно тяжело из-за душного влажного воздуха. Вскоре катастрофически стало не хватать кислорода, да и спортивная подготовка малоподвижного горожанина оставляла желать лучшего. А вот Антон, казалось, вовсе не чувствовал усталости и тоже ускорился, козленком перепрыгивая через груды бурелома и полностью игнорируя многочисленные ямы, которыми была испещрена неровная лесная почва.

– Антоха, блин, не могу больше, дай отдышаться, – из последних сил выкрикнул охотник, затормозил и уперся руками в колени, пытаясь перевести дух. Мелькнула предательская мысль, что сумасбродный бегун и сейчас не остановится, благополучно бросит его здесь и скроется в зарослях, но, к счастью, тот все же так не поступил. Он повернулся и медленно двинулся навстречу отставшему, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и сильно хромая, словно это не он только что без каких-либо затруднений бежал полноценный кросс по пересеченной местности, сделавший бы честь бойцу спецподразделений.

В этот момент Леха наконец смог рассмотреть приятеля вблизи. Выглядел тот странно: его куртка была почему-то вывернута наизнанку, фуражка надета козырьком назад, как у какого-нибудь американского рэпера, при нем не было ни ружья, ни рюкзака, и в довершение всего он был бос, даже без носков. На фоне нервного напряжения последних часов эта совершенно фантасмагоричная для тайги картина вдруг невероятно рассмешила Леху, и он буквально согнулся в приступе удушающего хохота, выплескивая наружу накопившиеся эмоции:

– Ха-ха-ха-ха-ха! Ты где сапоги-то потерял, чудила? У Степаныча на спирт выменял, что ли? А ствол медведю подарил? И кепку-то, кепку зачем так надел, ты что, самый модный в лесу теперь, ха-ха-ха! Ой, я не могу...

– Могу... Ха-ха-ха! Мо-огу-у! Чудила-а! – заулыбался в ответ Антон, запрокинув голову под неестественным углом и растянув рот чуть ли не до ушей. – Сапоги-то медведю наде-ел!

– Че? Ничего не понимаю, говори нормально уже, – выдохнул постепенно приходящий в себя Леха. – Ты чего в таком виде и куда мы так несемся вообще?

– Куда-куда? – попугаем повторил тот и интенсивно затряс головой вперед-назад, словно пытаясь сбросить ее с плеч, а потом опять помахал рукой и поковылял обратно в лес, то еле двигаясь и подволакивая ногу как инвалид, то одним резким прыжком покрывая расстояние в пару метров.

– Да ты задолбал... – натужно простонал охотник, все больше осознавая пугающую неправильность происходящего. Антон был явно неадекватен – в армии Леха насмотрелся на подобных персонажей. Примерно так вели себя деды из его роты, изнывавшие от скуки во время бесконечно долгой и однообразной службы в удаленной части, затерянной в степях Казахстана, и развлекавшиеся поеданием просроченных противорадиационных таблеток из старых аптечек, от которых наглухо сносило крышу. Вот только здесь не армия, таблеток нет. Надо его догнать и привести в чувство, а потом уже думать, как возвращаться. Вдвоем будет проще, да и Степаныч наверняка их ищет.

Делать было нечего, пришлось очертя голову ломиться дальше сквозь кусты в надежде, что доморощенный спринтер наконец выдохнется. Тот больше не оборачивался и не останавливался, чтобы дождаться попутчика, а целеустремленно скакал вперед и вперед, периодически бормоча себе под нос что-то неразборчивое. Вскоре лес поредел, попадающиеся на пути деревья на глазах стали хиреть и скручиваться под немыслимыми углами, а под ногами захлюпала жижа. Перепрыгивая с кочки на кочку, увлеченный погоней Леха оступился и с размаху полетел лицом вниз на зыбкий травяной ковер. Вовремя выставленные вперед руки прорвали слой мха и чуть ли не по самые плечи погрузились в густую, как кисель, ледяную болотную воду.

– А-а, гад, драть тебя за ногу через гузно, – выругался он, барахтаясь в моментально пропитавшей всю одежду жидкой грязи. – В трясину завел, падла! Ну, погоди, дай только выбраться, грибоед чертов!

С трудом выпростав немеющие от холода конечности из вязкого плена, охотник, не решаясь встать на ноги из страха окончательно провалиться, кое-как дополз на животе до ближайшего сухого места – крошечного островка, за который из последних сил цеплялась корнями одна-единственная искореженная сосенка, никак не желающая сдаваться в битве с болотом, годами подмывающим ее пристанище. Привалившись спиной к ее стволу, он огляделся по сторонам. Картина открывалась удручающая: куда ни глянь, вокруг простиралась одна и та же гиблая топь, где такие вот островки с хилыми деревцами, разбросанные на приличном расстоянии друг от друга, чередовались с торчащими из черной воды кочками и изумрудно-зелеными пятнами еланей, похожих с виду на обычные лесные поляны, но только ступи на них – и тут же ухнешь по шею в бездонную пучину. Все остальное скрывал туман, немного поредевший, но определенно не собирающийся отступать окончательно. Что же касается бесноватого Антона, то тот исчез, словно его и не было, не давая больше о себе знать ни голосом, ни звуком шагов. Виски́ заплутавшего путника резко сдавила оглушающая неживая тишина.

* * *

– Ну все, кажись, пришли. Привал! – наконец остановившись, крикнул ушедший далеко вперед проводник плетущимся позади спутникам. Скинув на мокрую траву рюкзак и прислонив ружье к стволу ближайшей лиственницы, он уселся на валяющееся на земле бревно и выудил из нагрудного кармана пачку неизменного «Беломора». Изрядно запыхавшийся Антон в который раз удивился выносливости пожилого охотника, даже не сбившего дыхание во время долгого подъема на гору:

– Ну ты спортсмен, конечно, Степаныч, тебе бы марафоны бегать! А говорил, недалеко. Мы сколько шли, часа три?

– Так это разве долго? – усмехнулся тот. – Мы ж на севере, тут десяток километров – не расстояние. А Леха, кстати, куда пропал?

Антон растерянно огляделся. Туман на горе действительно стал не таким густым, как в низине, но приятеля все равно нигде не было видно.

– Леха-а! – сложив ладони на манер рупора, прокричал он. – Иди сюда!

– Сюда-сюда, – послышался неподалеку приглушенный голос. Через пару минут отставший с треском вывалился из зарослей молодого ельника почему-то не с той стороны, с которой они пришли, а откуда-то слева. Его одежда была вся облеплена мокрой хвоей, бурыми опавшими листьями и паутиной, лицо измазано грязью, а на губах застыла широкая и какая-то глуповатая, на грани дебильности, улыбка.

– Гадить, что ли, ходил? – хохотнул Антон. – Мы тут тебя заждались уже.

Леха ничего не ответил, а только помахал сразу обеими руками и встал под деревом, продолжая все так же пластмассово улыбаться. Что-то в его облике показалось Антону неправильным, кардинально изменившимся за прошедшие полчаса. И это были не испачканная одежда и не странное выражение физиономии, это было что-то еще, но что именно он понять не мог. Смотреть на спутника почему-то стало неприятно и даже слегка тревожно, и мужчина непроизвольно отвел взгляд, уставившись в серое свинцовое небо, откуда доносилась далекая перекличка невидимых глазу перелетных птиц, спешно покидавших холодные уральские просторы до следующей весны. Некоторое время все трое молчали, рассеянно слушая многоголосый шепот постепенно готовящейся к долгому снежному сну осенней тайги.

– Тс-с... Слышите? – нарушил тишину Степаныч. – Рябчик свистит. Да не один, похоже. Давайте, что ли, пока дождь снова не пошел, да и темнеть уже скоро начнет, некогда прохлаждаться.

– Свистит, некогда, – с силой тряхнул головой Леха и снова взмахнул руками.

Антон согласно кивнул, краем глаза покосившись на приятеля. Проводник между тем, поднявшись на ноги, раздал им деревянные манки́, правильно дуть в которые долго учил еще вчера вечером. Охотники условились разойтись на небольшое расстояние, чтобы не мешать друг другу стрелять, но не слишком далеко, чтобы молодежь, как выразился старший, не заблудилась в незнакомом лесу. Сигналом к сбору должен был стать звук рожка, висевшего у Степаныча на боку, а местом – эта самая поляна, где они остановились. Проверив снаряжение и пожелав друг другу ни пуха ни пера, троица направилась кто куда – Степаныч направо, Антон налево, а Леха, по-прежнему скалящий зубы и монотонно бормочущий себе под нос: «Ни пуха, ни пуха», скрылся в тех же кустах, из которых вышел.

Антон брел довольно долго, выбирая подходящее место. Он напряженно прислушивался к окружающим звукам, пытаясь обнаружить потенциальную добычу, но ничего похожего на характерный писк рябчика уловить ему не удавалось. Кроме того мешали сосредоточиться навязчивые мысли о странном поведении компаньона. Он читал когда-то о необычном явлении человеческой психики под названием «эффект зловещей долины» – феномене страха перед чем-то, что внешне похоже на человека, но человеком не является, например, перед куклой или манекеном. Там, на поляне, Леха почему-то вызвал у него именно такие ассоциации, как будто это был не старый знакомый, а кто-то или что-то, идеально скопировавшее его внешность, но при этом не очень умело пытающееся изображать обычные человеческие действия.

Наконец чуткое ухо охотника засекло то самое характерное «пи-и-и, пи-и-и, пи-и-и», с которым рябчики пересвистываются по осени, собираясь в небольшие стайки накануне зимовки. Антон остановился, снял с плеча двустволку, вынул из кармана манок и дунул в него, отвечая на зов лесной птицы. Писк стал ближе, пернатые клюнули на приманку и теперь перелетали с ветки на ветку где-то в ближайших зарослях, надеясь обнаружить собрата неподалеку. Мужчина посвистел снова и вскинул ружье, держа на прицеле движение серо-бурых силуэтов среди хвои. Послышалось хлопанье крыльев, и рябчик приземлился на сук кедра прямо напротив стрелка, по-куриному наклонив голову и подслеповато высматривая источник звука. Антон поймал его на мушку, положил палец на спусковой крючок, привычно задержал дыхание...

Руки. Он понял, что такого вопиюще противоестественного было в облике Лехи: его руки, которыми он так активно размахивал. Левая на месте правой, а правая на месте левой. Как в зеркале.

Не он сам, а только его отражение.

Грохнул выстрел, напуганная птица сорвалась с ветки и с истошным свистом умчалась в глубь лесной чащи. Заряд дроби ушел в «молоко». Антон ощутил внезапную слабость в ногах и головокружение, его повело, и он тяжело осел на землю прямо там, где стоял. В голове образовалась странная пустота. Он словно вернулся лет на тридцать назад, почувствовал себя зареванным ребенком, которого оставили одного дома, за окном уже стемнело, а из шкафа тем временем начали доноситься подозрительные шорохи. В детстве маленький Антошка, выросший в захолустном ПГТ, заслушивался историями бабки и деда о домовых и чертях, а став подростком, зачитывался начавшими к тому времени появляться в желтой прессе статьями про пришельцев и полтергейсты, да и позже продолжал интересоваться этой темой, в тайне мечтая когда-нибудь встретиться с чем-то необъяснимым. Поэтому его так и цепляли таежные байки Степаныча, в которые он, взрослый образованный человек и успешный коммерсант, конечно же, не верил, но подсознательно желал, чтобы они оказались правдой, потому что они воскрешали в нем давно забытое детское ощущение чуда и волшебной сказки, так контрастирующее с унылой обыденностью. Вот только сейчас, в реальности столкнувшись с тем, чего просто физически не может существовать в этом мире, он вспомнил, что сказки бывают страшными, и что тогда, в те далекие годы, после очередной дедовой былички бессонными ночами прислушиваясь к каждому скрипу, натягивая одеяло на голову и до боли зажмуривая глаза, лишь бы не увидеть ничего в темноте, он вовсе не хотел в них верить.

Из леса долетело далекое уханье неясыти, словно смеющейся над беспомощным путешественником, оказавшимся лицом к лицу с запредельным посреди бескрайней, хищной и бесконечно чуждой разуму городского человека тайги. Голос ночной птицы, такой неуместный среди дня, звучал растянуто и прерывался помехами как на зажеванной пленке магнитофона. Откуда-то сверху медленно упала большая кедровая шишка, невыносимо долго летевшая вниз, ударилась о землю, плавно подскочила и откатилась в сторону, скрывшись в траве. Над деревьями пронесся гулкий, многократно повторяющийся рокот. Антон не сразу понял, что слышит эхо от собственного выстрела, почему-то запоздавшее на... На сколько? Время вообще еще существует?

Послышавшиеся в зарослях приближающиеся шаги вернули испуганного мужчину в действительность. Внезапно он осознал, что где-то неподалеку все еще бродит это, и всем нутром почувствовал, что если сейчас еще раз увидит его, то окончательно сойдет с ума. Антон вскочил на ноги, начал озираться по сторонам, словно затравленный собаками заяц, подхватил ружье и опрометью бросился в противоположную от звука сторону, не разбирая дороги.

Он бежал и бежал, покуда совсем не выбился из сил. В лесу между тем уже начинало темнеть, а туман снова окружил беглеца густой стеной, стоило тому только спуститься с горы. Различать путь становилось все тяжелее, окружающее пространство сливалось в один сплошной монохромный фон, и в какой-то момент Антон споткнулся. Земля резко ушла из-под ног, мелькнули перед глазами вдруг закружившиеся каруселью еловые лапы, и охотник, сам теперь чувствующий себя загнанной дичью, кубарем покатился на дно незамеченного в полумраке оврага.

К счастью, падение было недолгим, овраг оказался лишь неглубокой ложбиной. Но приземлился Антон крайне неудачно: напоролся на острый сучок, в кровь разодрав щеку и чудом не лишившись глаза, а в довершение крепко приложился голенью о выступающий из земли камень. Ногу пронзила противная гудящая боль, резко усиливающаяся при любой попытке пошевелиться.

Не обращая внимания на кровь, раненый в первую очередь кое-как ощупал поврежденную конечность – пригодились изученные когда-то навыки оказания экстренной помощи. Перелома, похоже, не было, но был как минимум сильный ушиб и, возможно, даже трещина. Ощущения подсказывали, что бегать и прыгать с такой травмой он в ближайшее время точно не сможет, в лучшем случае медленно по-стариковски ковылять, опираясь на палку. Положение складывалось незавидное, особенно учитывая, что наступала ночь, стремительно холодало, и вокруг на сотни километров раскинулась глухая тайга, где бродили какие-то непонятные твари, притворяющиеся людьми, да и о диких зверях забывать не стоило. Но, по крайней мере, боль и наличие понятной физической, а не мистической опасности вернули Антона к действительности, иррациональный страх отошел куда-то на задний план, а на его место пришла решимость выжить.

Первым делом он развел костер прямо там, в овраге, чтобы пламя не было заметно издалека и не привлекало лишнего внимания, благо дров вокруг хватало, а потом в свете огня занялся обработкой ран и наложил на распухшую ногу импровизированную шину из палок. Никакой еды у него с собой не было, но есть пока и не хотелось, зато хотелось пить, а содержимое единственной фляжки следовало экономить. Хоть все вокруг и оставалось пропитанным влагой после дождя, но все же конденсат на деревьях и камнях, как и грязная жижа в лужах, были не лучшими источниками питьевой воды.

Когда огонь как следует разошелся, Антон подкинул в него большое сучковатое бревно – такое будет гореть долго и сохранит тепло до самого утра. Наломав лапника, он попытался улечься спать, но сон не шел, напряженные до предела нервы заставляли уши фиксировать каждый шорох, а мозг – анализировать его на предмет потенциальной угрозы. Охотник думал о том, что делать дальше, прокручивая в голове недавние события. Зря он, конечно, так ломанулся, не разбирая дороги. Как теперь найти спутников? Надо было бежать назад, к заимке, а теперь он понятия не имеет, в какой она вообще стороне, в какой стороне река, на которой они оставили лодку, и как выбираться отсюда. Поохотились, блин... Между тем старый друг Леха – настоящий Леха, а не этот, притворившийся им, надевший на себя его облик, как карнавальную маску, – сейчас, наверное, тоже где-то один в лесу, и, скорее всего, ему нужна помощь. Это если еще не предполагать самое худшее. А что теперь может Антон с такой ногой? Если он сам не загнется здесь, это будет удача.

Безмолвие ночной тайги вдруг нарушила треснувшая где-то неподалеку ветка. Мужчина насторожился, подтянул к себе поближе ружье и замер, вслушиваясь в тишину. Вскоре треск раздался снова, гораздо ближе, а вслед за ним до ушей донеслось неразборчивое бормотание и покашливание. По лесу кто-то шел, и это определенно было не животное. Леха? Степаныч? Другой случайный охотник? Или тот, чужой, который не настоящий? Ведь человеку вряд ли пришло бы в голову бродить по чащобе в непроглядной темноте. И что теперь делать? Подать голос или, наоборот, затаиться, сделать вид, что здесь никого нет? Но шум слышался уже совсем близко, и чужак наверняка успел заметить отблески костра. Антон в окружающем густом мраке ничего не разглядит, а вот его самого у огня будет прекрасно видно, стоит пришельцу только приблизиться к краю ложбины. А может быть, тому и вовсе не надо ничего видеть, он и так знает, где прячется потенциальная добыча?

Поддавшись панике, Антон вскинул двустволку и шарахнул дуплетом в сторону звука, тут же принявшись перезаряжаться, благо патронташ был наготове. Пусть вражина знает, что он не беспомощный кролик, он будет защищаться до последнего, а если проклятую тварь не берет свинец, то у него еще есть надежный охотничий нож длиной в полторы ладони, выкованный знакомым умельцем из лучшей углеродистой стали, который в опытных руках может покромсать на ленты хоть человека, хоть зверя, хоть черта лысого.

В ответ на выстрел тьма разразилась отборной руганью:

– Екарный бабай твою через седло, грабли из жопы! Ты куда палишь, дубото́л?! Убери свое громыхало, спускаться буду.

Голос был знакомым.

– Степаныч, ты, что ли? Покажись! – недоверчиво прохрипел Антон надтреснутым голосом, по-прежнему не опуская ружье. Если полуночный гость сейчас начнет повторять за ним слова и по-идиотски улыбаться, то он, не задумываясь, разрядит в него оба ствола.

– Да я это, не боись. Сейчас на свет выйду, стрелять не будешь? – отозвалось из черно-серого переплетения клубящихся теней. Зашуршала сухая хвоя, скатывающаяся по склону под сапогами, и вскоре на краю освещенного пространства материализовалась фигура проводника, медленно, не делая резких движений, ступающего вперед.

– Стой! – выдохнул Антон. – Руки покажи!

Пришелец плавно поднял вверх обе ладони, находившиеся на этот раз на положенных местах – левая слева, правая справа. Мужчина немного успокоился, но все равно не был до конца уверен, что видит перед собой настоящего Степаныча, а как еще его проверить, он не знал.

– Перекрестись! – неожиданно пришло в голову.

– Тьфу ты, глуподырый, – сплюнул тот, однако все же перекрестился – размашисто, по-староверчески, двумя перстами. – Думаешь, они креста боятся? Да они даже не знают, что это такое. А вот говорить нормально не умеют, тем более материться. Самый верный знак, черт его возьми!

Тут он завернул еще более длинную и заковыристую матерную тираду, а потом, насмешливо прищурившись, спросил:

– Ну что, убедился теперь?

Антон убедился. Он отложил в сторону оружие и жестом пригласил гостя к костру:

– Ну слава богу! А я уж думал, что... Как бы объяснить...

– Да знаю я, что ты думал, – устало хмыкнул Степаныч, с кряхтением усаживаясь у огня и протягивая к нему задубевшие пальцы. – Тоже ку́ля видел? То-то и оно... Да я и сам, дурень, сразу-то не признал его, потом только докумекал. У него все шиворот-навыворот, одежка наизнанку, право-лево перепутано, не как у людей. Прикинется знакомым, заморочит, заведет в глушь и пиши пропало. Ну да ладно, сейчас он уж не сунется, понял, что раскусили его. Давай спать, что ли, утро вечера мудренее.

– Леху бы поискать надо, – помрачнел Антон, уняв наконец противную дрожь в коленях, – а я сейчас не ходок особо, лодыжкой треснулся, болит капец, не уйду далеко.

– О-о, ну дела, – протянул проводник, обративший внимание на стянутую деревяшками ногу спутника. Со знанием дела пробежавшись по ней пальцами, он вынес вердикт:

– Кхм, да, ближайшую неделю тебе лучше бы полежать. Тогда вот что, утром в Янкылму пойдем, тут уж недалече, дотащу как-нибудь. У меня там дом есть. Отлежишься, старухи за тобой приглядят, а мы пока с Матвеем, соседом моим, по лесам пройдемся, может, и жив еще дружок твой.

– Ну хорошо... Что ж, в Янкылму так в Янкылму, – согласно кивнул собеседник. – Да уж, спасибо тебе, если б ты меня не нашел, я бы точно пропал – дороги не знаю, идти толком не могу, кирдык, да и только.

– Да чего там... – буркнул Степаныч, выуживая из нагрудного кармана почти пустую пачку сигарет.

Антон помолчал немного, задумчиво глядя в пляшущие языки пламени, что жадно облизывали почерневшую древесину в костровище, а потом спросил невпопад:

– Слушай, а как тебя звать-то по имени? А то все Степаныч да Степаныч, сколько дней уж вместе бродим, а ты так и не говорил, все молчишь, как партизан.

– Николай я, – усмехнулся тот и дурашливо поклонился, – Боровецкий Николай Степанович, из Янкылмы. Прошу любить и жаловать, стало быть.

* * *

Леха замерзал. С наступлением темноты на болоте стало ощутимо холоднее, а висящая в воздухе влажная взвесь, облепляющая лицо бесчисленными микроскопическими каплями и пропитывающая сыростью и без того промокшую после падения в грязь одежду, превращала ночной осенний холодок практически в полноценный мороз. Едва живое пламя слабенького костерка, разведенного из сырой древесины той злосчастной кривой сосны, почти не давало ни света, ни тепла, но и такой символический огонь охотнику удалось разжечь с огромным трудом. Все его попытки выбраться из топи закончились провалом. Стоило сделать лишь несколько шагов в любом направлении, как зыбкая почва, состоящая из тонкого слоя перегнивших и спрессованных корней растений пополам с илом, тут же начинала проседать, пузыриться и уходить из-под ног. Он пробовал даже ползком, но только окончательно промочил куртку и штаны, едва не завязнув снова и чудом сумев вернуться обратно к островку. Каким образом и по какой такой невидимой тропе ему удалось несколько часов назад в спринтерском темпе добежать до этого места, вообще не глядя на дорогу, и при этом ни разу не провалиться, оставалось для Лехи неразрешимой загадкой. А о том, куда подевался тот, кто его сюда привел, мужчина предпочитал не думать совсем. Он уже давно смирился с неестественностью происходящего и перестал успокаивать себя мыслью, что Антон, должно быть, просто сошел с ума, наевшись не тех грибов или ягод.

Вокруг царила глухая, как в погребе, тишина, не нарушаемая ни криками птиц, ни шумом ветра. Только с шипением потрескивали мокрые дрова да изредка кашлял сам Леха от лезущего в нос и глаза чадящего дыма. Поначалу он пытался стрелять в воздух, надеясь позвать на помощь, благо хотя бы герметично упакованные патроны не промокли. Но, когда в ответ на очередной выстрел из тумана донесся заливистый детский смех, перешедший в грубый ухающий хохот с подвыванием, тут же бросил эту затею и теперь старался вообще издавать как можно меньше звуков, совершенно не желая лишний раз привлекать внимание того, что может так смеяться посреди непроходимых трясин. Он только матерился про себя да крепче стискивал побелевшими пальцами приклад ружья.

Тем временем с болота вдруг послышался вязкий чавкающий шлепок, как будто крупная лягушка прыгнула с кочки в раскисшую грязь. Что-то склизко хлюпнуло, зашуршало очень тихо, но все равно было явно различимо на фоне окружающего гробового безмолвия. Через несколько секунд звук повторился снова, потом опять, а после уже не умолкал дольше, чем на пару мгновений, постепенно становясь все громче и отчетливее. Шлеп... Шурх... Шлеп... Шурх... Медленно, ритмично и неотвратимо из темноты что-то приближалось.

Меньше всего Леха хотел знать, что там движется. Воображение рисовало гигантскую гусеницу, неторопливо переваливающуюся по гниющему моховому ковру и пожирающую все на своем пути, а, может быть, огромного опарыша или двухметровую многоногую сколопендру. Он до последнего надеялся, что источник омерзительного шума пройдет мимо, но тот, похоже, двигался прямо на него. Не выдержав, охотник рванул из-за пояса мощный армейский фонарь, воспользоваться которым не решался до последнего, и трясущейся рукой направил его в сторону звука. Щелкнул выключатель. Ослепительно яркий с непривычки луч лезвием ножа прорезал густую плотную черноту, и Леха закричал, всего в нескольких метрах от себя увидев того, кто производил эти шорохи и шлепки. По-змеиному извиваясь всем телом и подтягиваясь на скрюченных руках, по болоту к нему полз мертвец.

Он сразу узнал обнаруженного их компанией на таежной заимке позапрошлой ночью, а потом сгинувшего неведомо куда старика, хоть тот и заметно изменился – стал менее иссохшим, словно впитал в себя пару ведер вездесущей воды, и теперь его желто-коричневая кожа не так туго обтягивала выпирающие кости, нарастившие на себе даже какое-то подобие плоти. Глаза его, пустые бельма с тусклыми матовыми зрачками, не отражающими свет, которые прежде были закрыты, теперь были широко распахнуты и отчаянно вращались в глазницах. Голова при каждом шевелении болталась из стороны в сторону, периодически тыкаясь в мох отвисшей нижней челюстью и клацая крупными лошадиными зубами. Оживший труп двигался неуклюже, но целеустремленно, ни на сантиметр не отклоняясь от курса, конечной целью которого был он, Леха.

Выронив фонарь, который, к счастью, упал так, что продолжал освещать довольно много пространства перед собой, мужчина вскинул ружье и, не целясь, выстрелил сразу из обоих стволов. Он не промахнулся, но заряд крупной картечи, способный с такого расстояния свалить и лося, лишь отбросил мертвеца в сторону. Тот перекувыркнулся на спину, конвульсивно дернулся, затряс в воздухе конечностями, словно огромный жук, но уже через миг резким полупрыжком встал на четвереньки, помотал головой, прохрипев что-то нечленораздельное, и неожиданно резво по-собачьи бросился вперед.

Леха отшвырнул бесполезное оружие и со всех ног помчался прочь, забыв о том, что вокруг раскинулась бездонная топь. На этот раз ему удалось отбежать достаточно далеко, намного дальше, чем во время всех его предыдущих попыток покинуть проклятое болото. Страх заставил забыть об осторожности и довериться инстинкту, позволив телу самому выбирать, на какую кочку в следующий момент поставить ногу. Если бы не темнота, то, возможно, ему и удалось бы повторить свой недавний путь и выбраться на твердую землю, но удача была слишком кратковременна и в конце концов отвернулась от беглеца – внезапно потеряв опору под подошвой сапога, он провалился в холодную жижу сразу по пояс.

Охотник рванулся изо всех сил, но трясина держала крепко, а ухватиться было не за что. Он истошно замолотил руками по тине, цепляясь за скользкие пучки травы и чувствуя, что с каждой секундой погружается все глубже. Пытаясь нащупать хоть какую-то опору, он лег на живот прямо на воду и широко раскинул руки, но под пальцы попадалась только грязь, мох и сгнившие корни. Внезапно ладонь наткнулась на что-то твердое, и это что-то крепко сжало его запястье.

– Да погоди ты, не тони, – проскрипел совсем рядом глухой деревянный голос. – Успеешь еще.

– Пусти, сволочь! – заорал Леха, сообразив, кто именно его держит. В ответ раздались хриплые булькающие звуки, вызвавшие ассоциации одновременно со спаривающимися жабами и блюющей кошкой. Едва различимый во мраке собеседник смеялся.

– Ну пущу, и чо? – сквозь смех заскрежетал он. – Пиявкам на корм хочешь пойти, так они спят уже. А так хоть мне сослужишь.

– Чего... Чего тебе от меня надо? – выдохнул мужчина.

– А сам-то как разумеешь? – щелкнул челюстью покойник. – Я ж в той избе треклятой с прошлого лета лежал, а до того на савынкане еще сколь годов прохлаждался, вон, высох весь. Как встал в том году, так только туда и дошел, не жрамши. Дальше ноги не несли уж с непривычки-то, так снова и помер там. Хорошо хоть вы с дружками догадались меня под дождь вытащить, отмок немного, теперь хоть ползать могу. А сейчас мяса-то поем и совсем хорошо станет. Хотел я тебя задушить сначала, а потом уж жрать, да ты мне ружьишком-то своим знатно бок продырявил, теперь без юшки горячей никак, так что извиняй – живьем придется.

Мертвец подался вперед и второй конечностью схватил Леху за шею. Тот было дернулся, но только глубже увяз в мочажине, погрузившись уже почти по самую грудь. Нападавший подтянул его к себе, и в скудном свете фосфоресцирующих гнилушек охотник разглядел его перекошенную в голодной гримасе морду буквально на расстоянии ладони. Замахнувшись свободной рукой, он попытался ударить кулаком в оскаленную пасть, но нежить мотнула головой и вцепилась в его руку зубами. Кровь хлынула ручьем, и покойник, едва проглотив первые капли, сжал челюсти с удесятеренной силой так, что послышался треск ломающихся костей. Леха закричал от невыносимой боли, а мертвец, оторвав и проглотив большой кусок плоти с его предплечья, рывком вгрызся ему в горло. И наступила тишина.

* * *

Дорога в Янкылму заняла весь день. Идти Антону оказалось даже тяжелее, чем он предполагал. Наступать на травмированную ногу было больно, поэтому почти весь путь он проделал, опираясь на плечо Степаныча, который тоже был изрядно вымотан от такой нагрузки. Двигались они медленно, часто устраивали привалы, и когда лес наконец расступился, а впереди замаячили редкие огоньки окон, вокруг уже совсем стемнело. Других источников освещения в деревне не было, и пробираться по единственной улице, испещренной колдобинами и лужами, пришлось почти на ощупь. Однако несмотря на поздний час, темень и дурную погоду все с тем же туманом и мелким моросящим дождем, пролившимся-таки под вечер из густого покрывала облаков, Янкылма показалась Антону довольно людной для такого маленького селения. За весь путь от опушки до дома Степаныча, на который ушло от силы минут пять, им одна за другой встретились сразу несколько одинаковых безликих фигур, с ног до головы укутанных в платки, телогрейки и прочее затрапезного вида тряпье. Проводник безмолвно приветствовал прохожих кивком головы, они отвечали ему тем же, а потом останавливались и долго смотрели вслед идущим. Где-то хлопали калитки, лязгала колодезная цепь, блеяли козы, слышались приглушенные неразборчивые разговоры, на завалинке одного из домов сидел и курил кто-то невидимый – во мраке виднелся лишь красноватый огонек, тянуло крепкой, явно самосадной махоркой, и до ушей доносилось старческое покашливание. Словом, обычная сельская жизнь, если не принимать во внимание тот факт, что на дворе стояла глубокая ночь.

Жилище Степаныча выглядело так, словно сошло со страниц Тургенева – по убранству не казалось возможным даже определить, какой сейчас век, то ли конец двадцатого, то ли середина девятнадцатого. Единственными атрибутами современности были припаркованный под навесом видавший виды «Уазик» и наличие электрического освещения, а в остальном изба старого охотника, жившего бирюком, могла представлять из себя точно такое же зрелище и сто лет назад. Проконопаченные мхом бревенчатые стены, огромная русская печь, несколько лавок, колченогий самодельный стол, накрытый медвежьей шкурой топчан и висящие на стене лосиные рога – вот и весь интерьер.

Наскоро поужинав вареной картошкой и сушеной рыбой под рюмку домашней настойки, усталые путешественники улеглись спать. Степаныч уступил гостю свою постель, а сам устроился на лавке. Спалось Антону плохо – противно ныла ушибленная нога, отчего не удавалось полноценно отдохнуть. Он все время выныривал из сна и, лежа в полудреме, пытался прогнать из головы навязчивые образы то ухмыляющегося Лехи с острыми волчьими ушами на бритой голове, глумливо крестившегося перевернутым крестом и звавшего приятеля с собой в лес, то мертвеца с заимки, который теперь был вполне живым, сидел за столом, вооружившись ножом и вилкой, и предлагал Антону отрубить себе ногу, чтобы он мог ее съесть, коль скоро та все равно нормально не работает. Во время одного из таких пробуждений мужчина то ли во сне, то ли наяву услышал откуда-то со стороны сеней негромко переговаривающиеся голоса.

– Двое их было, – говорил один, похоже, принадлежавший Степанычу. – Одного-то куль в распадок под горой завел, недалече, а второго, поди, в болото угнал, там его и искать надобно.

– Поздно искать, – отвечал второй голос, незнакомый, глухой и хриплый. – Его ужо Бахтияр к рукам прибрал, разбудили вы его. Повезло тебе, он спросонья сам не свой, ничего не соображает, мог и на тебя кинуться. Ну да ладно, на наше дело и одного хватит. Аксинья-то готова уж, со дня на день отойдет.

– Так это Бахтияр был? Там, в заимке? – ахнул первый. – А я еще думал, кто такой, неужто он? Я ж его не видел раньше-то, ни разу он на моей памяти не вставал, пока о прошлом годе с савынкана не ушел.

– Он голодный ушел, дурень старый, – хмыкнул собеседник. – Нет, чтоб праздника дождаться. Я ж говорю, ничего не соображает по первости, вот и проходил недолго. Сейчас, поди, обожрется с непривычки да опять завалится, надо его назад отвести, пока ходит еще, а то ищи потом. Завтра за ним и пойду.

– А ты-то, Матвей, откуда узнал? – удивленно отозвался голос Степаныча.

– Так мы ж чуем друг друга, – усмехнулся тот, кого назвали Матвеем. – Кто на савынкане лежал, все меж собой повязаны. Молодой ты еще, Коля, вот помрешь – сам поймешь, как оно.

Из сеней послышались удаляющиеся шаги, которые в сонном мозгу Антона смешались с шагами материализовавшегося перед внутренним взором покойника, бредущего по туманной предрассветной тайге и волокущего на спине тяжелый гроб без крышки, в котором лежал Леха, мертвый, обглоданный и улыбающийся. Фантастические сновидения снова приняли охотника в свои объятия, на сей раз милостиво позволив ему больше не вскакивать каждые полчаса, а погрузиться в пусть и тревожное, но все же несущее отдых забытье до самого утра.

Следующие несколько дней прошли довольно однообразно. Степаныч снова ушел в лес, сказав, что вернется к концу недели, и большую часть времени Антон сидел в избе один, изнывая от скуки и тревожась за Леху. Полноценно ходить он не мог – после марш-броска через тайгу нога разболелась так, что даже вставать с постели было тяжело, так что в основном он просто лежал, листая старые советские журналы, которых в углу избы была свалена целая стопка, да изредка подбрасывал в печь пару поленьев. По вечерам к нему заходила соседка Глафира – древняя старуха, похожая на мумию и помнившая, наверное, еще царя Николая, однако очень крепкая и подвижная для своих лет, без труда таскавшая на плечах коромысло с двумя полными ведрами. Она приносила сытную и обильную домашнюю еду, откармливая постояльца словно на убой, какой-то горький травяной отвар и мазь для больной конечности. Антон понятия не имел, по каким рецептам бабуля готовит свои снадобья, но мазь действительно унимала боль, а отвар улучшал самочувствие – от него становилось хорошо и спокойно, тревоги отступали на задний план, а голова делалась легкой и пустой: ни мыслей, ни переживаний, ни кошмарных снов. Кроме того, женщина каждый день топила баню и заставляла ходить париться, утверждая, что нужно выгнать всю скверну из тела, мол мало ли, чего он там из города своего понавез. Но вот разговорчивостью соседка не отличалась, все их общение за вечер сводилось к нескольким бытовым фразам, а на просьбы рассказать что-нибудь о здешней жизни Глафира лишь бурчала себе под нос:

– А че рассказывать-то... Живем себе, живем, каждый как может.

Сама она тоже ни о чем не расспрашивала, и это казалось непривычным – деревенские жители обычно словоохотливы, ведь сельский быт довольно однообразен и любой новый человек вызывает у них живой интерес, а уж известия из большого мира, особенно про политику, они всегда готовы послушать и обсудить с видом знатоков. Но эта старушка, похоже, просто не умела или не хотела поддерживать беседу, что, впрочем, тоже можно было понять – отвыкла, наверное, от людей в своей глуши.

Иногда Антон все же выбирался на улицу, но далеко от дома не отходил, в основном сидел на крыльце и курил «Беломор» из запасов Степаныча. Ядреный, обжигающий глотку вкус дешевых сигарет вызывал кашель, но свои у него уже давно закончились, а подымить хотелось, да и поглядеть на окрестности тоже. Впрочем, глядеть было особо не на что, кроме разве что поросших седым лишайником покосившихся изб да темнеющей за ними черно-зеленой кромки ельника. В деревне почти ничего не происходило. Днем она выглядела практически вымершей, лишь возилась на огородах пара старушек, копошились в пыли куры, да время от времени пробегал мимо пацан лет восьми-девяти, недоверчиво косившийся на чужака. Выглядел он диковато и явно не привык к незнакомцам, но однажды все же решился заговорить.

В очередной раз завидев мальчишку, Антон приветственно помахал ему рукой. Вместо того, чтобы как обычно отвернуться и спешить дальше по своим делам, тот вдруг остановился, подошел ближе и кивнул головой:

– Здрасте... А где дядя Коля?

– Дядя Коля? – не понял поначалу Антон. – А, Николай Степанович? Он в тайгу ушел, скоро вернется. Тебя как звать-то?

– Меня? Витя, – ответил паренек, теребя пальцами пояс своих видавших виды холщовых штанов. – А вы кто?

– Меня Антон зовут, – представился мужчина и протянул пацану руку, которую тот с серьезным видом пожал. – Мы с дядей Колей охотились вместе, но я ногу ушиб и ходить теперь не могу, а мой друг в лесу потерялся, вот он и пошел его искать.

– Потерялся? Это плохо, – сочувственно вздохнул мальчик. – У нас леса глухие, медведи, волки, менквы бродят. Я тоже как-то раз заблудился, чуть не съели меня. Если бы не деда Матвей, так бы и пропал.

– Матвей? – вздрогнул Антон, тут же вспомнив нечаянно подслушанную беседу, которая, как он считал, привиделась ему во сне.

– Да, дедушка Матвей. Он с бабушкой Глафирой живет, во-он в том доме, – возбужденно подпрыгнул Витя. – Он у нас в Янкылме самый старый, он вообще все знает! Такие интересные сказки рассказывает, что ни в одной книжке нет, а я книжек много читал! Сходите к нему, он и вам расскажет! А еще... – паренек понизил голос, – а еще он кровь пьет! Его эти научили, здешние, как их... Ня́йты, вот. Только вы никому не говорите, не любит он этого.

– Ого, – недоверчиво хмыкнул охотник, – пьет кровь? Он что, вампир, что ли?

– Вам... Кто? – удивился мальчик. – Да нет, говорю же, Матвеем его кличут. А еще он как-то на савынкане...

– Витька, ты чего там делаешь? Давай домой шуруй, неслух, огород не по́лотый! – послышался слева недовольный старушечий оклик. Антон обернулся. Неподалеку стояла сурового вида бабка в цветастой косынке и призывно махала рукой пацану, который, судя по всему, был ее внуком.

– Иду, ба, – бросился Витя на зов, забыв попрощаться. Старуха развернулась и поковыляла прочь, не обратив на Антона никакого внимания, словно его и не было.

Мужчина снова закурил, задумчиво глядя в сторону дома, на который указывал мальчишка. Интересно, конечно, кто такой этот таинственный дед? Степаныч тогда в лесу тоже упоминал некоего соседа Матвея. Должно быть, это он и есть. Пьет кровь, надо же! Чего только эта ребятня не придумает... Надо, наверное, с ним познакомиться, раз уж пришлось застрять в этой странной деревне. Вот только дождется возвращения проводника, они же с ним вроде бы должны были вместе уйти на поиски. Лишь бы только нашли Леху живым...

Думать о странном ночном разговоре не хотелось, а тем более не хотелось предполагать, что он имел место быть в действительности. Это явно была какая-то бессвязная чушь из тех, что порождает перегруженный впечатлениями мозг на зыбкой грани между сном и бодрствованием. Да и вообще, в ту первую ночь в Янкылме чего Антону только не снилось. Смущала только одна деталь – слово «савынкан», произнесенное пацаном напоследок. Его-то он точно раньше нигде не слышал и понятия не имел, что это значит, но в том сне оно определенно звучало.

Вечером гость задал этот вопрос пришедшей по обыкновению соседке:

– Скажите, бабушка Глафира... А что такое савынкан?

Старуха недовольно покосилась на него и поджала губы, но, помолчав немного, все же ответила:

– Кладбище это наше. Тебе кто рассказал, Колька, что ли?

– А? Да, слышал краем уха, – кивнул Антон, решив не упоминать о беседе с мальчиком Витей. Здешний народ и так не слишком-то приветливый, мало ли, как они отреагируют на общение чужака с ребенком. – А почему название такое странное? Мансийское, что ли?

– Много будешь знать... – буркнула Глафира и отвернулась. Больше ничего добиться от нее не удалось.

* * *

На следующий день вернулся Степаныч, уставший, молчаливый и напряженный. Один, без Лехи. На вопросы Антона он только покачал головой, уселся на лавку и закурил прямо в избе, неподвижно уставившись в стену, а потом снова куда-то ушел и появился только под вечер.

– Вот что, Антоха, – начал проводник прямо с порога, не глядя на собеседника, – тут такое дело... Похороны у нас сегодня.

– Похороны? Что случилось? – встревожился гость, задремавший на топчане и теперь с трудом продирающий глаза.

– Бабка Аксинья на погост собралась, – медленно ответил Степаныч, опершись о дверной косяк. – Давно к тому шло, да вот вчера упокоилась наконец. По нашему обычаю, эту ночь всей родне и соседям нужно с ней в доме провести. А раз ты у меня пока квартируешь, то тоже должен прийти.

– Я? Зачем? Какая бабка? Я ж даже не знал ее, – выпучил глаза Антон, нервно дернув плечом. По коже поползли противные мурашки. Он не любил бывать на похоронах и даже немного побаивался их – не мог отделаться от навязчивого суеверного напряжения, вызываемого погребальными атрибутами. Все эти венки, цветы, траурные ленты и обитые красным бархатом гробы вызывали у него чувство не то чтобы страха, а, скорее, какой-то брезгливости, как от крысы или мухи, словно соприкоснувшись с ними, можно было заразиться чем-то мерзким, опасным и неизлечимым. Заразиться смертью.

– Надо, – твердо сказал старый охотник. – У нас здесь народ порядков крепко держится, не поймут тебя, если не пойдешь. А я за тебя вроде как отвечаю, так что и на меня косо глядеть станут. Да не боись, зато накормят, выпить дадут, Глафира специально свою настойку приготовила, а завтра днем уж отоспишься.

Антон неохотно приподнялся и сел, свесив ноги на пол. Голова спросонья слегка кружилась, мысли спутывались в кашу, а где-то в животе волнами шевелилось вязкое беспокойство. Внезапно захотелось старухиного отвара, который он уже привык ежедневно пить на ночь. Сегодня соседка не приходила, и без ее снадобий мужчина чувствовал себя как-то неуютно, словно пьяница без опохмельной рюмки водки, хотя алкоголя, судя по вкусу, там не было ни капли. Ну что ж, может быть, эта ее особая поминальная настойка действует не хуже, а даже если нет, то и просто стакан спиртного ему сейчас не помешает.

– Ладно, что делать, идем, – кивнул гость и принялся натягивать штаны. – А там хоть уйти раньше можно будет, если совсем в сон клонить начнет? До утра-то я не уверен, что досижу.

– Ты приди главное, чтобы тебя увидели, – невесело усмехнулся Степаныч, – потом уж на месте решим.

Спутники вышли за ворота и направились в сторону избы новопреставленной покойницы. На деревню уже опустилась ночь, небо все так же было укрыто непроглядными тучами. Окна на сей раз почти не светились, из-за чего видимость была практически нулевой, но Степаныч повернул какой-то рубильник на сделанном из не ошкуренного соснового бревна столбе, возвышавшемся около его крыльца, и тут же над их головами ярко вспыхнул уличный фонарь, разгоняя неистребимый туман. Где-то на другом конце селения, немного помигав, загорелся еще один.

Шагать пришлось недолго, и у Антона даже не успела заболеть нога. Нужное место находилось всего в паре домов. У калитки новоприбывших встретил высокий худощавый старик с длинной седой бородой, такими же длинными волосами и морщинистым скуластым лицом. Вид его в отблесках желтоватого света вызывал неприятные ассоциации с тем бесследно пропавшим трупом из леса. Должно быть, это и был тот самый дед Матвей.

– Привел? – полуутвердительно обратился он к Степанычу, даже не взглянув на его постояльца. – В избу проходите, уже все собрались, сейчас начинать будем.

Проводник кивнул, призывно махнул рукой и первым скрылся в черном дверном проеме. Антону ничего не оставалось, кроме как нырнуть следом в еще более густую, чем полумрак снаружи, темноту деревенских сеней. Он вдруг обратил внимание, что на плече идущего впереди охотника по-прежнему висела двустволка, которую тот, кажется, так и таскал с собой с самого возвращения из леса. Зачем она ему на похоронах, в кого он там собрался стрелять?

– Ну, чего ме́шкотный такой, шагай давай, – шедший последним старик грубо толкнул Антона в спину.

– Да иду я... – раздраженно буркнул горожанин, уже пожалевший, что согласился на посещение сомнительной церемонии с такими негостеприимными хозяевами. Было желание прокомментировать такую бесцеремонность парой матерных выражений, но он все же сдержался – как-никак траурный день, да и мало ли кем приходилась деду умершая, может, горе у него, оттого и на нервах.

В избе было многолюдно, похоже, здесь действительно собралась едва ли не вся деревня, набившись в тесную залу, словно сельди в бочку. Единственными присутствующими мужского пола оказались сам Антон, Степаныч и Матвей, остальные же – сплошь ветхие старухи, сидевшие кольцом вдоль стен: кто на лавках, а кто прямо на полу на поеденных молью звериных шкурах. Всю мебель, кроме тех лавок, из дома, видимо, вынесли, чтобы освободить место. Лампочка под потолком не светилась, вместо нее горело множество расставленных тут и там толстых хозяйственных свечей и даже несколько лучин, воткнутых прямо в щели меж бревнами. Как только пожара не боятся? Лица у сидящих неподвижными истуканами женщин были закутаны черными платками на манер арабской паранджи так, что видимыми оставались только сверкающие в отблесках огня глаза. Мужчины, за исключением Антона, войдя в комнату, тоже намотали себе на головы какие-то тряпки, однако ему сделать то же самое никто не предложил.

Впрочем, он был не единственным здесь с открытым лицом. Точно так же оно не было спрятано от посторонних глаз и у той, ради которой они все и явились сюда в полночную пору. Покойница лежала на полу в центре избы, без гроба, просто на каких-то белых тряпках, подстеленных под уже начавшее источать характерный сладковато-кислый запах тело. Сверху она была накрыта черной меховой шубой, из-под которой виднелась лишь голова с подвязанной платком челюстью и медными монетами на глазах, плечи в серой кофте, в которой Аксинья, скорее всего, и отошла в мир иной, сложенные на груди тощие руки с узловатыми пальцами и ноги почему-то в изношенных стоптанных валенках, один из которых имел к тому же дыру на подошве.

Антону и раньше приходилось видеть мертвецов, но все они, за исключением мумифицированного старика из охотничьей избушки, больше напоминавшего экспонат музея египтологии, нежели человека, представали перед ним уже прошедшими через морг и побывавшими в опытных руках посмертных гримеров, которые с помощью килограммов косметики придавали им одинаковый кукольно-восковой облик, в котором порой не с первого раза удавалось распознать знакомые черты. Здесь же все было иначе: изжелта-бледная кожа провисла складками и покрылась темными пятнами, лицо асимметрично перекосилось и только повязка удерживала его от окончательного превращения в жуткую гримасу, а пальцы скукожились и впились ногтями в свалявшуюся шерсть импровизированного покрывала, словно пытаясь разорвать его на клочки. По щеке трупа медленно ползла невесть откуда взявшаяся осенью жирная волосатая гусеница.

От созерцания обезображенного смертью тела гостя отвлек несильный тычок под локоть:

– Вон туда садись, – хриплым полушепотом проговорил Степаныч, указав на свободное место у стены. – Пока посиди просто, потом тебе скажут, что делать.

Чувствуя себя совершенно неуместным, словно ребенок на не понятном, но очень серьезном взрослом мероприятии, Антон уселся, скрестив ноги, на жесткую овчинную шкуру, небрежно брошенную на пол. Его спутники тоже сели кто куда, не произнося больше ни слова, и вскоре в избе воцарилась тишина, которую, пожалуй, в самом прямом смысле можно было назвать гробовой. На ее фоне громким казался даже треск горящих свечей, свист дыхания множества легких и обычные ночные шорохи, присущие любому старому деревенскому дому. Мужчина и сам, поддавшись общей атмосфере, старался не шевелить лишний раз и фалангой мизинца, словно боясь даже таким незначительным движением нарушить мрачную торжественность момента.

Через некоторое время одна из женщин поднялась с места. Антон не столько узнал, сколько угадал в ней Глафиру, манера движения которой стала уже знакомой ему за прошедшие дни. Скрывшись ненадолго в сенях, она вскоре вынесла оттуда большую чугунную кастрюлю, наполненную какой-то жидкостью, и принялась обходить собравшихся по кругу, безмолвно зачерпывая содержимое поварешкой и протягивая им. Выпили почти все, включая Степаныча, однако Антону, как и своему супругу Матвею, старуха неведомого варева не предложила. Для них предназначалась другая кастрюля, поменьше, из которой Глафира сначала отпила сама, потом поднесла мужу, а затем и гостю. Напиток был густым, маслянистым и напоминал солоноватый бульон с отчетливым привкусом земли и еще чего-то, отдававшего плесенью. Поморщившись, охотник с трудом сглотнул вязкую жижу, которая немедленно обожгла глотку и разлилась по телу знакомым алкогольным теплом. Похоже, градусов в ней все-таки было немало, однако вкус был слишком мерзким, и проглотить все не получилось, поэтому часть он незаметно сплюнул прямо на пол.

Покончив с угощением всех присутствующих, женщина направилась к покойнице, отвязала от ее челюсти платок, снова зачерпнула из посудины и влила немного прямо в полуоткрытый рот. Антон невольно передернул плечами при виде такой сцены, но порадовался, что это по крайней мере произошло в самом конце – при мысли о том, что в противном случае пришлось бы пить из поварешки, только что прикасавшейся к посиневшим мертвым губам, его пробила нервная дрожь.

Все по-прежнему происходило в полном молчании. Убрав посуду, Глафира уселась обратно, застыла, глядя в одну точку, и пространство вновь заполнилось тяжелой, физически давящей тишиной. Однако постепенно в нее начал вплетаться какой-то низкий вибрирующий гул, поначалу тихий и едва уловимый, на грани слышимости, но с каждым мгновением становящийся все громче, увереннее и ощутимее. Антон не сразу сообразил, что это поют старухи – без слов, без мелодии, просто заунывно выводя одну и ту же гудящую ноту и почти не разжимая при этом губ, будто медитирующие тибетские монахи. Вскоре к пению прибавился атональный шипящий свист, отдаленно напоминающий звуки флейты – это Глафира поднесла ко рту большую берцовую кость, о происхождении которой совершенно не хотелось задумываться, и дула в нее, перебирая пальцами по просверленным в чудовищном инструменте отверстиям. У Матвея же в руках появился обтянутый коричневой кожей бубен с нанесенными на нем замысловатыми рисунками, и по комнате поплыли ритмичные глухие удары колотушки.

Первобытная музыка гипнотизировала, вводя в колдовской транс, а необычная обстановка и выпитое опьяняющее варево довершали дело – мужчина чувствовал, как на него волнами накатывает затягивающее ощущение нереальности происходящего, все глубже погружая разум в зыбкое промежуточное состояние на кромке между бодрствованием и сном. Он и сам не заметил, как начал раскачиваться вперед-назад, обхватив руками плечи, и тянуть вполголоса монотонное «м-м-м», присоединившись к общему хору. В голове не осталось ни одной мысли, там была только пустота, до краев заполненная рокочущим гудением, а перед глазами мелькал расплывающийся калейдоскоп из сидящих вокруг безликих человеческих фигур, колеблющихся вразнобой огоньков свечей, стен и потолка избы, и, конечно, покоящегося на полу бездыханного тела. Теперь он понимал – это правильно, что Аксинья лежит без гроба, зачем он ей? Ведь этот дом – сам по себе домовина, в которой они все похоронены заживо вместе с усопшей. А может, и не заживо, может, они тоже давно мертвы, и он, Антон, мертв, просто по какому-то недоразумению продолжает считать себя живым.

Внезапно все звуки резко смолкли, словно кто-то нажал на кнопку остановки магнитофонной записи. Неожиданно наступившая тишина оглушила не хуже удара грома. Антон вздрогнул, закашлялся и чуть было не потерял равновесие, хоть и находился в сидячем положении. Мир вокруг остановился: застыли в неподвижности темные силуэты людей, Глафира будто окоченела со своей костяной дудкой в руках, Матвей замер с занесенной в воздухе колотушкой, и даже свечное пламя, казалось, перестало приплясывать и горело идеально ровно, а взгляды всех собравшихся были прикованы к лежащей в центре круга покойнице. И в этот момент пальцы умершей старухи дернулись.

Послышался приглушенный звон – это скатились с ее лица закрывавшие глаза монеты. Труп неуклюже пошевелил головой, натужно поворачивая ее из стороны в сторону, клацнули сведенные судорогой челюсти, заскребли по шубе сухие руки с отросшими ногтями. Медленно, очень медленно затылок Аксиньи оторвался от пола на несколько сантиметров и тут же опустился обратно с глухим деревянным стуком, однако мертвая не оставляла попыток. Согнув верхние конечности и опираясь на них, она смогла немного приподняться на локтях, широко раззявила черный рот и издала скрипучий сдавленный стон, напоминающий скрежет ржавого напильника по листу железа. Это действие словно придало ей сил, и покойница села, выворачивая шею под каким-то невообразимым углом и время от времени вздрагивая крупной дрожью, как если бы через ее тело проходили разряды электричества. Щелкнув зубами, старуха распахнула глаза.

С видимым напряжением вращая корпусом, она обвела неподвижным мутным взглядом всю избу, подолгу задерживаясь на каждом из присутствующих, но никак на них не реагируя, во всяком случае, выражение перекошенной физиономии ожившего трупа при этом совершенно не менялось. Те, на кого глядела мертвая, становились при этом, казалось, еще более неподвижными и даже не шевелили ноздрями, превращаясь в каменные статуи на манер жертв Медузы Горгоны, и лишь когда ее матовые желтые бельма поворачивались к следующему, сидящие снова начинали дышать. Так было до тех пор, пока она не добралась до Антона. В его ничем не прикрытое лицо пустой взор Аксиньи впился, будто таежный клещ в кожу беспечного путника. Костлявая рука медленно поднялась и вытянулась в его сторону, в глазах на долю секунды блеснуло что-то вроде осмысленности, бескровные губы зашевелились, разъезжаясь в стороны в хищном оскале, обнажающем гнилостно-серые резцы, и из глотки покойницы со свистом вырвалось одно-единственное слово, после которого она резко откинулась назад, упала на спину и вновь замерла, не подавая больше никаких признаков жизни. Слово это было «мясо».

В этот миг охотника запоздало настиг вихрь всепоглощающего животного ужаса. Он попытался было вскочить и броситься бежать, расталкивая всех на своем пути, без разницы куда, лишь бы подальше от этого проклятого места, где смешались в одну кучу жизнь и смерть, но тело вдруг почему-то перестало подчиняться ему. Нет, он не был парализован и прекрасно чувствовал свои конечности, чувствовал каждый клочок кожи и каждую клетку организма, и даже, пожалуй, острее, чем обычно, но при этом не мог ни на шаг сдвинуться с места, хотя его ничто не удерживало. Он просто забыл, как это делается, из его мозга начисто стерлось понимание управления туловищем, и самое незначительное шевеление представлялось ему таким же сложным и непонятным, как какие-нибудь формулы из учебника квантовой физики или тексты на древнекитайском языке. Все, что ему оставалось – это сидеть и хлопать глазами, содрогаясь в немом крике и беспомощно наблюдая за происходящим вокруг.

В доме между тем началось оживление. Старухи, кряхтя, одна за другой поднимались со своих мест и выходили за дверь, негромко переругиваясь и жалуясь друг другу, как у кого затекла спина от долгого сидения, но ни слова не говоря о том, что только что произошло, как будто встающие на собственных похоронах мертвецы были здесь в порядке вещей. Матвей с Глафирой, отложив свои инструменты, споро уложили тело бабки Аксиньи на самодельные носилки, накрыли его все той же шубой и вынесли прочь. Вскоре из местных в избе остался лишь Степаныч, не принимавший участия в общей суете и все это время по-прежнему сидевший на своем месте, смоля папиросу, которую сунул в рот сразу как все закончилось. Докурив, он достал из-за пояса свою походную фляжку, в которой носил спирт, и, даже не поморщившись, сделал большой глоток прямо из горлышка, а затем поднялся на ноги, подошел к обездвиженному Антону, протянул ему руку, и глядя куда-то поверх его макушки, тихо произнес:

– Пойдем. На савынкан пора.

Только после этого горожанин наконец вспомнил, как двигаться, и кое-как сумел встать, однако радость была преждевременной – тело по-прежнему не слушалось и шло словно само по себе. Вместо того, чтобы опрометью броситься куда глаза глядят или хотя бы спросить, что здесь вообще происходит, он спокойно и неторопливо в полном молчании двинулся следом за проводником, не отставая ни на шаг, потому что в тот момент это было единственным понятным ему действием. Захоти он сейчас остановиться или сесть обратно, пожалуй, тоже не сообразил бы, какие мышцы нужно для этого использовать.

Один за другим они вышли на улицу. Остальные участники безумного похоронного ритуала к тому времени уже успели зажечь заранее приготовленные факелы и теперь вереницей брели с ними в руках куда-то в сторону леса. Разговоры смолкли, тишину нарушало лишь жалобное блеяние козы, которую одна из старух вела за собой на привязи. Степаныч скрутил спутнику руки за спиной куском грубой веревки – не туго, чисто символически – и направился следом за удаляющейся процессией, то и дело прикладываясь к фляжке и даже не оборачиваясь, в полной уверенности, что связанный никуда не денется. Так оно и было. Антон, в спутанном сознании которого панический страх к тому времени уже сменился состоянием отрешенности, все так же топал на три шага позади, больше не помышляя о побеге, да и о чем-либо другом тоже.

В лесу проводник зажег фонарь, выхвативший из темноты узкую извилистую тропу, терявшуюся среди елей и лиственниц, за которыми где-то впереди мелькали дрожащие огни факелов. Наверное, в другой ситуации идти по такой дороге ночью было бы тяжело и даже небезопасно из-за выпирающих тут и там корней да еще и с так и не зажившей до конца ногой, но сейчас Антон чувствовал себя своего рода пассажиром в собственном теле, которое само выбирало, куда поставить стопу, и двигалось на полном автопилоте. Один раз, правда, оно все же подвело – травмированная конечность подвернулась, скользнула по грязи, и пленник, нелепо взмахнув руками, грохнулся навзничь спиной вперед, ощутимо треснувшись нижней частью затылка об очередной корень. В шее что-то противно хрустнуло, череп пронзила яркая вспышка, однако Глафирино зелье полностью заглушало чувство боли. Он тут же поднялся на ноги и пошел дальше, не обращая внимания на то, что его голова была теперь как-то странно повернута на бок.

Между тем уже изрядно напившийся Степаныч, в очередной раз глотнув спирта и закурив прямо на ходу, решил вдруг нарушить царившее до этого меж идущими гробовое молчание:

– Вот ты, Антоха, думаешь, что я злодей какой, да? – пьяно икнул он, покачнувшись и едва не выронив фонарь. – Душегуб, мол, колдун, опоил чем-то и веду теперь на убой? А мне легко, что ли? Каково, по-твоему, вас таких по лесам собирать, чаи с вами гонять, на охоту водить, байки вам травить, а потом кости ваши обглоданные закапывать? Я ж простой мужик, все ж мы люди, понимаешь? Да только чо мне делать-то? Эти ж... Они жрать хотят. Жрать да мясо им подавай. А как не дать, когда сам с ними на савынкане лежать буду, как время придет. Против обычая-то не попрешь. В тайге свои законы: или ты съел, или тебя, иначе никак.

Антон ничего не ответил, да и не мог – по-прежнему не помнил, как говорить. Его собеседник закашлялся, слишком глубоко затянувшись сигаретой, и, прочистив горло, заплетающимся языком продолжил свой монолог:

– Ну, ты это... Ты не боись. Быстро помрешь – глотку перережут и все. Даже не почувствуешь ничего, ты ж мертвецкой браги выпил, сам, почитай, одной ногой уже там. И с приятелем своим в Йо́ли-Ма скоро свидишься. Годом позже, годом раньше – какая разница. Смертушка-то ко всем приходит. Сегодня живем, а завтра, глядишь, и в домовине отдыхаем, да...

– Степаныч, ты где там? – послышался из темноты оклик деда Матвея – Ты что, пьяный, что ли? Хватит с мясом трепаться, помоги лучше Аксинью тащить, Глафира устала уже.

– Добро, – отозвался проводник, и повернувшись к пленнику, махнул рукой в сторону маячившего ближе всех огня. – Это... Вон бабка Степанида идет, давай за ней и не отставай, долго еще шкандыба́ть.

Антон послушно поплелся в указанном направлении и пристроился в хвосте вереницы старух, полностью игнорировавших его присутствие. Путь и в самом деле оказался неблизким: лес все не кончался и не кончался, и шли они довольно медленно. Разглядеть что-то по сторонам, кроме норовящих хлестнуть по лицу еловых лап, в обступавшей тропу кромешной тьме было невозможно, еще и близкий свет факелов слепил глаза, лишая ночного зрения, зато всякого рода шумов и шорохов в тайге раздавалось предостаточно. Вот над головой прошелестели крылья какой-то птицы, вот совсем близко хрустнул ломающийся валежник, словно кто-то большой и тяжелый брел за кустами параллельно похоронной процессии, оставаясь невидимым, а вот где-то вдалеке послышался заунывный волчий вой. В голову мужчины пришла совершенно неуместная мысль об охоте на волков с флажками: как так получается, что хитрые и умные звери, выстраивающие в своих стаях сложную иерархию, умеющие действовать сообща и обычно без труда обходящие ловушки, становятся беспомощными перед какими-то тряпками, растянутыми на тонкой проволоке меж деревьев, и не могут пересечь воображаемую черту, которая не причиняет им на практике никакого вреда? Что за непонятный страх удерживает серых от такого простого и очевидного поступка, способного спасти им жизнь? Может быть, это явление такой же природы, что и тот незримый внутренний барьер, который мешает ему сейчас перестать следовать чужим приказам и побороться за себя, вместо того чтобы, подобно жертвенному барашку, добровольно идти на заклание?

Внезапное озарение ударило словно мешком по голове – мысль! Первая разумная мысль с того самого момента, как его сознание, одурманенное каким-то пойлом, унесло в бездну во время дикого ритуала в избе умершей. Он снова может думать!

И в самом деле, мозги Антона постепенно прояснялись, тупое оцепенение отступало, и, хотя он по-прежнему чувствовал себя словно разобранным на кусочки, это уже не было полным отсутствием контроля над действительностью как раньше. А если так, то, может быть, и тело, ставшее чужим, теперь снова будет повиноваться ему?

Антон попытался пошевелить пальцами связанных рук и у него, пусть и с трудом, но получилось. Каждое следующее движение давалось легче предыдущего, и через несколько минут он уже мог свободно вращать глазами, двигать плечами, менять темп ходьбы, открывать и закрывать рот – огромное достижение по сравнению с той беспомощностью, которую пленник испытывал до этого. Правда, шея по-прежнему не поворачивалась, но это были уже мелочи. Видимо, действие проклятой отравы заканчивалось. Слава всем богам, что он тогда не выпил эту гадость полностью и выплюнул часть, из-за чего она подействовала слабее и эффект прошел раньше, чем рассчитывали деревенские. Стоило, пожалуй, поблагодарить бабку Глафиру за то, что она приготовила свое варево максимально мерзким и тошнотворным, не заботясь о его вкусовых качествах.

Первым порывом охотника было избавиться от слабо затянутой веревки и в спринтерском темпе рвануть в лес, однако он быстро отбросил эту затею – в темноте, хромой и не знающий дороги, к тому же еще не окончательно пришедший в себя, он далеко не убежит, а те, кто будут его преследовать, наверняка лучше ориентируются в здешних местах. А вот если завладеть ружьем... Единственным вооруженным человеком в этой чертовой компании, похоже, был пьяный Степаныч, во всяком случае, больше ни у кого Антон стволов не заметил, у Матвея так точно, а дышащие на ладан старухи тем более вряд ли носят при себе оружие. Это существенно изменило бы расклад в его пользу, а с учетом того, что таежные психопаты пока что не подозревали о вернувшемся к нему разуме, план выглядел вполне реальным.

Очень осторожно, стараясь не привлекать к себе лишних взглядов, Антон начал постепенно ускорять шаг. Через некоторое время он поравнялся со Степанидой, а потом и с шедшими перед ней женщинами, обогнал их и приблизился к головной части колонны, где Матвей и Степаныч тащили тело покойной Аксиньи. На него по-прежнему не обращали внимания, будучи, видимо, в полной уверенности, что одурманенный пленник никуда не денется. Заветная двустволка маняще болталась за спиной бывшего проводника, который шел очень удачно вторым в колонне, ухватив обеими ладонями рукояти носилок и глядя прямо перед собой, в спину своему напарнику, а позади в непосредственной близости никого не было. Так... Нужно только незаметно подойти к нему сзади, сорвать оружие с его плеча, заставив выронить ношу, благо руки уже почти свободны от пут, а потом оглушить его прикладом и взять на прицел Матвея, желательно прислонившись спиной к дереву, чтобы старухи не подобрались сзади, а то мало ли чего от них можно ожидать. Только бы тело не подвело, ведь возможность снова управлять им вернулась совсем недавно, а полноценно проверить навыки возможности нет... Но и выбора тоже нет – другого шанса может не быть. Придется рисковать.

Пошевелив кистями, мужчина окончательно избавился от веревки, но руки по-прежнему держал сведенными сзади, чтобы раньше времени не раскрыть себя. Вот он уже был в паре метров от Степаныча, приноравливаясь к его шагу и даже стараясь дышать с ним в унисон. Охотничьи навыки и рефлексы, наработанные за годы пусть и не частых, но регулярных путешествий по лесам, вновь активизировались, пробуждая древние первобытные инстинкты хищника, преследующего добычу. Вот только добыча в этот раз была куда крупнее и опаснее привычных уток, зайцев и куликов, а под указательным пальцем отсутствовал надежный спусковой крючок ружья, своим металлическим холодом вселявший уверенность в гарантированном превосходстве над жертвой. Никогда еще Антону не приходилось сталкиваться с другим человеком в противостоянии, ставкой в котором была бы его собственная жизнь, не считая разве что пары уличных драк с пьяными гопниками, но те были грозными лишь на словах, и дальше разбитых носов в таких ситуациях дело не заходило. Что ж, все когда-то бывает впервые, так будет и теперь. Нужно только сосредоточиться и немного успокоить бешено колотящееся сердце. Еще один миг – и пора. Сейчас... Вот сейчас...

Степаныч с Матвеем вдруг резко остановились так, что охотник, сделавший по инерции еще несколько шагов, чуть было не впечатался лицом в затылок намеченного противника. Затормозили и прочие участники процессии, постепенно нагонявшие передних. Лес закончился, деревья расступились, и в мерцающем свете факелов взору открылась конечная цель их долгого путешествия сквозь темноту, еловые колючки и цепляющиеся за ноги корни. Савынкан, доселе знакомый Антону лишь по случайно подслушанным разговорам, теперь предстал перед ним во всей своей красе.

Впрочем, особого впечатления кладбище на путника не произвело – погост как погост, только очень старый, и вместо могильных холмиков – замшелые деревянные домовины с двускатными крышами, наподобие тех, что ему доводилось когда-то видеть в деревне под Архангельском, где жили его дальние родственники. Только там эти домовины были увенчаны восьмиконечными старообрядческими крестами с навершиями, а здесь никаких крестов не было и в помине. Какой-нибудь этнограф или фольклорист при виде этого кладбища, наверное, пришел бы в восторг от такого свидетельства дремучей древности, в идеальном состоянии сохранившегося до наших дней, однако Антону было не до того – его больше заботило, как в изменившейся обстановке воплотить в жизнь задуманный план побега.

Носильщики тем временем опустили свой груз на землю и теперь с натугой поводили плечами, разминая затекшие конечности. Прибывающие одна за другой старухи, не задерживаясь, разбредались по кладбищу, втыкали факелы в размокшую от затяжных дождей землю и принимались копошиться у могил, занимаясь там какими-то им одним понятными делами. Привязанная к дереву коза беспокойно топталась на месте, била по земле копытами и оглушала округу своим дребезжащим «ме-е-е». Матвей вскоре отошел куда-то в сторону, скрывшись во мраке, а Степаныч, воспользовавшись передышкой, первым делом потянулся к фляге, допил из нее остатки и только после этого, наконец, обратил внимание на пленника. Антон к тому моменту уже вытащил руки из-за спины, зажал в кулаке тут же подобранный на земле камень и приготовился к броску, надеясь, что пьяный проводник этого не заметит. Однако тот, вопреки ожиданиям, даже в таком состоянии не утратил бдительности.

– Э, па́ря, ты как развязался? – воскликнул он и рванул с плеча двустволку. Медлить больше было нельзя, и Антон рывком бросился вперед, врезавшись всей своей массой в сухощавую фигуру Степаныча. Тот не успел увернуться, потерял равновесие и с размаху шлепнулся на спину, а нападавший повалился на него сверху, одновременно пытаясь выхватить у него ружье и нанести удар камнем по голове. Проблемы с координацией были у обоих – у одного от алкоголя, у другого от отравления, и соперники неуклюже завозились в грязи, подобно борцам каких-нибудь боев без правил, рыча, матерясь и молотя друг друга кулаками.

Антон был моложе, имел неплохую спортивную подготовку и крепкие мускулы, но на стороне Степаныча оставались выносливость и опыт старого таежника, бывавшего еще и не в таких передрягах. Кроме того, в его пользу играло время – их стычка не могла остаться незамеченной, и вот-вот к проводнику должна была подоспеть подмога. Счет шел на секунды, и Антон, собрав все оставшиеся силы и чудом уклонившись от летевшего в висок приклада, оттолкнул врага обеими руками, перехватил его оружие за цевье, уперся ногами в землю и откинулся назад, вырвав-таки двустволку из дрогнувших пальцев противника и откатившись вместе с ней вбок. Тот попытался вскочить и ринуться в контратаку, но опьянение все же замедляло его. Степаныч замешкался на мгновение, и этого мгновения бывшему пленнику хватило, чтобы подняться на ноги и выставить ружье в его сторону.

– Сидеть, падла, – натужно выдохнул запыхавшийся Антон, – патроны кидай сюда, быстро!

Проводник заскрипел зубами, но подчинился: снял с пояса патронташ и швырнул его в сторону несостоявшейся жертвы. Антон ловко, не сводя мушки с цели, подобрал трофей и взвел курки.

– Так, слушай сюда... Вы все слушайте! – заорал он, обведя беглым взглядом кладбище и столпившихся на нем старух, бездвижными фигурами застывших около домовин и вперивших в него невидимые в темноте глаза. – Я сейчас уйду отсюда, и любая сволочь, которая пойдет за мной, тут же получит картечью в пузо! Хоть дед, хоть бабка, хоть сраный зомби, ясно вам?!

– Ясно, ясно, что ж тут неясного, – послышался в стороне негромкий хриплый голос, – только про зомбей ты это зря завернул. Нет у нас такой пакости, тут тебе не Африка.

В круге света показался Матвей, ковылявший по-старчески медленно и тяжело, но эта медлительность явно была показной, наигранной, причем не очень-то старательно. Антон всем телом чувствовал исходящую от внешне расслабленного деда смертельную опасность, словно от зверя, приготовившегося к броску. Руки того были пусты, у него не было даже ножа, но при этом он совершенно не боялся направленного в его сторону ружья и двигался прямо навстречу чернеющему напротив его груди дулу, словно был совершенно уверен в собственной неуязвимости. Во взгляде его читался нескрываемый волчий голод.

– Стой, кому говорю! Стрелять буду! – снова выкрикнул мужчина. Он не особенно рассчитывал на результат от угрозы и уже готовился нажать на спусковой крючок, но старик действительно остановился в нескольких метрах от Антона. Он слегка наклонил голову, с любопытством рассматривая стоявшего напротив, словно видел его впервые, немного сгорбился, опустил плечи, став в такой позе похожим на обезьяну, а потом вдруг оскалил зубы и стремительно прыгнул вперед.

Ни один человек, даже самый натренированный легкоатлет, не мог бы с места, без разбега преодолеть по воздуху такое расстояние, но Матвей смог. Вернее, почти смог – Антон выстрелил совершенно случайно, даже не успев ни принять решение, ни послать телу нужный импульс. Он просто вздрогнул от неожиданности и палец дернулся сам по себе. И столь же случайно он попал в цель. Заряд картечи зацепил атакующего в прыжке, сбив с траектории и заставив грохнуться на землю. Другой на его месте, скорее всего, уже не встал бы после такого попадания, но дед, похоже, отделался лишь легкой контузией и через секунду уже вставал на ноги с глумливым кашляющим смехом:

– Убить меня вздумал, дурачина? Так ты опоздал, я ужо лет двадцать как помер! А сейчас и твой черед будет.

Антон не стал ждать, пока неведомая тварь в человеческом обличии исполнит свою угрозу, и выстрелил снова. Он уже понял, что прикончить такого врага так просто не получится, и выбрал другую тактику, прицелившись тому в колено. Это действительно возымело больше эффекта – нога Матвея подломилась, он упал на четвереньки, тут же попытался вскочить, но не смог и лишь бессильно завалился на бок.

– Вот, гад, теперь неделю хромать из-за тебя! – в ярости зарычал старик и стукнул кулаком по стенке ближайшей домовины. – Эй! Поднимайтесь давайте, а то сбежит сейчас, без мяса останетесь!

Охотник подумал, что тот обращается к маячившим в темноте старухам и Степанычу, по-прежнему сидевшему на земле и тершему ладонью рассеченную бровь, и отступил на несколько шагов, лихорадочно пытаясь перезарядить двустволку. Конечно, дряхлые бабки вряд ли представляют серьезную угрозу, но их много, и если навалятся всей толпой... Что с них взять, они же сумасшедшие, да еще и наркотой какой-то упились – лучше поостеречься.

Встав так, чтобы между ним и предполагаемыми противниками оказались сразу две могилы, способные послужить препятствием, если кто-то бросится на него прямо сейчас, и еще одна предохраняла от нападения со спины, Антон наконец сумел трясущимися пальцами всунуть патроны в патронник. За это время никто не сдвинулся с места, не проронил ни звука и не попытался броситься. Даже напротив – все деревенские замерли, не шевелясь, словно затаились и чего-то ждали. Как тогда, на похоронной церемонии в избе Аксиньи, перед тем, как она...

Домовина, за которой укрывался Антон, вдруг содрогнулась всей конструкцией от мощного глухого удара изнутри. Ветхие доски треснули, раскололись, куски гнилого дерева разлетелись в стороны, и сквозь дыру в поросшей серым лишайником крыше высунулась тощая костлявая рука с длинными ногтями. Паучьи пальцы заскребли по древесине, разламывая ее и расширяя отверстие. Через миг к руке присоединилась вторая, следом за ней показалась обтянутая пергаментной кожей безволосая голова, и из могилы медленно поднялся древний иссохший мертвец. Облаченный в полуистлевшие обноски, бывшие когда-то погребальным саваном, перепачканный землей и облепленный прелой хвоей, он широко разинул рот, издав тонкий свистящий сип, хрустнул плечами, подслеповато огляделся по сторонам и принялся выбираться из обломков своего разрушенного пристанища.

Охотник в ужасе отшатнулся назад, однако и за спиной тоже раздались треск и грохот ломающихся досок, затем откуда-то слева, потом справа, и вскоре шум доносился уже со всех сторон. Савынкан оживал. Покойники вставали повсюду, разбивая свои домовины и вырываясь на свободу, хрипели ссохшимися легкими, гортанно завывали, клацали челюстями и целеустремленно двигались к Антону. Одни из них были не в состоянии подняться на ноги и только ползли, вырывая скрюченными пальцами комья сырой почвы, другие ковыляли, согнувшись в три погибели, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, а некоторые оказывались вполне резвыми и не уступали в скорости живому человеку. Где-то в лесу гулко ударил бубен, еще раз и еще. Над головой словно в ответ ему грянул гром и по земле хлестнули тяжелые капли дождя, усиливающегося с каждой секундой и заливающего факелы, постепенно погружая кладбище в кромешную тьму. В последних отблесках света можно было разглядеть, как мертвецы подставляют потокам воды свои перекошенные посмертными масками лица, и их скелетоподобные мумифицированные тела с каждой попадающей на них каплей словно обрастают плотью, напитываясь жидкостью, подобно губкам.

Не целясь, Антон выпалил в темноту сразу из обоих стволов, перехватил ружье на манер дубины и бросился бежать, исступленно размахивая бесполезным оружием над головой, но было уже поздно – на его ляжках повисли сразу две твари, успевшие подползти вплотную. Оказавшись неожиданно сильными для полуистлевших ходячих мощей, они тут же повалили охотника на раскисшую землю, вцепились жесткими суставчатыми пальцами в одежду, сковывая движения и не давая подняться. Вслед за этими двумя подоспели и новые, кучей наваливаясь сверху, ледяной хваткой стискивая запястья и лодыжки, кусаясь, царапаясь и раздирая кожу. Одним из нападавших оказался уже знакомый старик с заимки, восставший из мертвых и теперь скрипевший зубами в полуметре от лица Антона. Его оскаленную морду удалось отчетливо разглядеть в ослепительной вспышке близко ударившей молнии, расколовшей черное небо напополам. Разорвав острыми ногтями куртку упавшего, мертвец, словно гротескная пародия на одержимого страстью любовника, одним движением приник к нему вплотную, обнажил клыки, с остервенением впился в плечо жертвы – и вдруг резко отпрянул.

– Х-с-с-с, хо́лам невыль, – разочарованно прошипел он и сплюнул. – Тьфу на тебя.

Остальные выходцы из могил тоже отступили, один за другим выпуская несостоявшуюся добычу из своих смертельных объятий и оставляя ее в покое. Ливень стал слабее, раскаты грома удалялись, где-то неподалеку вспыхнули в чьих-то руках несколько электрических фонариков, зажженных вместо погасших факелов. В их мечущемся туда-сюда свете Антон разглядел, с трудом приподнявшись на локтях, как чуть было не разорвавшие его на части покойники теперь медленно разбредались и расползались по кладбищу, потеряв к его плоти всякий интерес.

– Вот, значит, как, – хмыкнул где-то рядом дед Матвей, судя по звукам, все же поднимающийся на ноги, несмотря на ранение. – И когда только успел, шлы́нда. Ну и пес с ним, сегодня козой обойдемся, а к сороковинам еще кого отыщем.

– Отыщем, ага, – проворчал неподалеку голос Степаныча. – Опять мне всю работу делать, хоть бы раз помог, пень старый.

– Да помогу, не боись, в этот раз вместе пойдем, а то поди снова все мясо проворонишь, особливо если выпимши будешь, – хохотнул Матвей, и, опираясь на какую-то сучковатую палку, тяжело проковылял мимо Антона, кинув на него пристальный оценивающий взгляд, однако не проронив при этом больше ни слова.

К лежащему подошел грязный как черт Степаныч, прижимающий опустевшую флягу к заплывшему от удара глазу.

– Ружжо мое отдай, – буркнул он, подбирая с земли выроненные охотником в суматохе двустволку и патронташ. – Твое, уж извиняй, у меня в избе пока побудет, оно тебе теперь без надобности, тебе ужо бояться нечего. А теперича давай канай отсюда, пока отпускают. Нечего тебе тут сегодня. А там, глядишь, может, и свидимся когда еще, от нас насовсем-то не уходят, да...

– Ага, я пойду, а ты мне картечью в спину? – недоверчиво пробормотал постепенно приходящий в себя Антон, осоловело вращая глазами и пытаясь встать.

– Вот же ж дурень, – невесело усмехнулся Степаныч, – Ей-богу, дурень.

Проводник закинул ружье за плечо, отвернулся и направился вглубь савынкана, в центральную его часть, где уже снова горели факелы и начиналась какая-то непонятная суета. Туда же понемногу стекались и мертвецы, поначалу бездумно топтавшиеся на месте или шарахавшиеся то туда, то сюда, но сейчас опять обнаружившие для себя какую-то неведомую цель. Вскоре Антон остался в полном одиночестве, и компанию ему теперь составлял лишь постепенно стихающий дождь да раскуроченные пустые могилы.

Мужчина не стал дожидаться, пока им снова заинтересуется какая-нибудь нечисть, равно как не стал и забивать себе голову мыслями о том, что здесь только что произошло. Он поднялся, удивившись про себя, что тело после такой трепки остается способным без особых затруднений двигаться, в нем даже почти ничего не болит и беспокоит разве что закоченевшая после недавнего падения шея, вынуждающая держать голову в неудобном положении; затем огляделся, убеждаясь, что его точно никто не преследует, поправил на плечах остатки разодранной в лоскуты куртки, и, не оборачиваясь больше, побрел в сторону леса. Савынкан проводил беглеца шелестом последних дождевых капель, замедляющейся дробью пробарабанивших по изломанным доскам домовин, заунывным горловым пением, доносившимся со стороны набирающего обороты погостного шабаша да булькающим предсмертным криком злосчастной козы, призванной теперь заменить человека в качестве мяса.

* * *

Идти сквозь ночную тайгу было легче, чем ожидал путник: темнота оказалась не такой густой, как выглядела поначалу. Глаза его вскоре привыкли и начали различать стволы деревьев, позволяя хотя бы не врезаться в них лбом, а через некоторое время и весь окружающий монохромный пейзаж в деталях проступил перед взором, словно изображение на постепенно прогревающемся экране старого черно-белого телевизора. Усталость тоже особенно не мешала, она просто существовала где-то в фоновом режиме и не отвлекала на себя внимание, хотя вроде бы после всех пережитых событий он должен был теперь буквально валиться с ног. Он не чувствовал ни страха, ни адреналина после стычки с потусторонними тварями, ни тревоги за свою дальнейшую судьбу. Не думал он и о том, как выбираться из этой глуши. Только могильное спокойствие и безразличие ко всему. Антон все шел и шел, как заведенный, и в таком состоянии, казалось, был готов дойти хоть на край света без остановок.

Лес между тем отнюдь не безмолвствовал, он словно жил какой-то чужой, противоестественной жизнью, обычно не видимой человеческому глазу, но теперь, шаг за шагом, все ярче открывающейся невольному свидетелю. В зарослях снова кто-то бродил, хрустел сучьями, на деревьях с ветки на ветку перескакивали черные бесформенные тени, из белесых клубов тумана, напоминающих размытые призрачные силуэты гигантских лосей и мамонтов, доносились чьи-то неразборчивые крики, уханье и смех, а косматые замшелые ели раскачивались безо всякого ветра и на периферии зрения будто бы даже сами собой переходили с места на место, с треском вырывая из земли свои узловатые корни, напоминающие щупальца неведомых морских чудовищ. Антону, впрочем, было плевать. Когда откуда-то сверху свесилась тонкая, как плеть, трехметровая шерстистая лапа и попыталась дернуть его за волосы, он лишь раздраженно отмахнулся:

– Да твою мать! Задрали уже!

– Задрали-задрали! Мать! Мать задрали! – раздался совсем рядом знакомый до боли голос. Из тени вышел Леха, улыбаясь растянутым едва не до самого затылка ртом и приветственно размахивая левой ладонью, расположившейся с противоположной стороны тела на правой руке. Его вывернутая наизнанку одежда была вся перепачкана кровью и облеплена болотной тиной, шея обглодана так, что от нее оставались чуть ли не одни позвонки со свисающими с костей ошметками плоти, на месте носа зияла черная дыра, а из глаз прорастали молодые побеги хвоща. Трижды подпрыгнув на одной ноге, он мелкими семенящими шагами забежал вперед и встал на пути у Антона, широко раскинув руки, словно намереваясь обнять приятеля.

– Пошел к черту, – не останавливаясь, бросил охотник, и, добавив еще несколько откровенно непечатных ругательств, с силой оттолкнул в сторону внезапное препятствие. Оказавшийся неожиданно легким куль отлетел сразу на несколько метров, обиженно хрюкнул, завертелся на месте волчком и растворился в воздухе.

Дальнейший путь проходил без особых приключений. Остановился Антон лишь тогда, когда над тайгой забрезжил рассвет, да и то не столько от утомления, сколько от внезапного чувства голода, болезненным спазмом скрутившего живот, что, впрочем, было неудивительно – он ничего не ел уже почти сутки. Пить, как ни странно, не хотелось, а вот мысли о еде заполняли собой буквально все пространство черепной коробки, причем вспоминались почему-то не пельмени и салат оливье, и даже не какие-нибудь там шашлыки, а исключительно полусырые кровоточащие говяжьи стейки минимальной прожарки. Вот только без ружья добыть что-либо все равно не представлялось возможным, поэтому пришлось ограничиться кедровыми орехами, вылущенными из валявшихся тут и там шишек, как раз успевших созреть к осени. Насыщения они не приносили, лишь дразнили желудок, к тому же сам процесс их извлечения из твердой скорлупы был нелегким. Так что вскоре путник, вымотавшись от этого муторного занятия больше, чем от ходьбы, махнул на все рукой, тяжело плюхнулся прямо на землю, устало привалился спиной к шершавому стволу дерева и в полузабытьи прикрыл глаза, погружаясь в бездонное царство неспокойных призрачных грез.

Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, но, видимо, довольно много, судя по тому, что вокруг окончательно развиднелось, и сквозь облака даже начали проглядывать робкие солнечные лучи, первые с того дня, когда одинокая лодка с троицей охотников на борту отчалила от пристани захолустного уральского поселка. Казалось, это было в какой-то другой жизни. В сознание Антона вернул внезапно ворвавшийся в дрему звук хлопающих крыльев и показавшееся странно чужеродным посреди леса фыркающее, почти куриное кудахтанье. С трудом разлепив глаза, он увидел буквально в метре от себя крупного черного тетерева, который, видимо, принял неподвижного человека за пенек или корягу и теперь беззаботно клевал с земли оброненные им орехи, нисколько не беспокоясь о возможной опасности.

Голод вдруг вернулся с утроенной силой, ноющей болью разорвав все нутро и до предела обострив чувства. Пища была так близко – теплая, жирная, под завязку наполненная струящейся по жилам алой кровью и манящая к себе. Живая. Антон жадно облизнул пересохшие губы, провел кончиком языка по острой кромке передних зубов, весь подобрался и стремительно, словно распрямившаяся пружина, бросился вперед.

Чуткая птица, славящаяся своей осторожностью, на сей раз не успела даже повернуть голову – пальцы охотника сомкнулись на тонкой шее раньше, чем волна предчувствия внезапной угрозы прокатилась по нервной системе жертвы. Не обращая внимания на суматошное биение еще почти минуту содрогавшейся в конвульсиях тушки, двуногий хищник сходу вгрызся в податливую плоть и принялся одержимо отрывать и глотать крупные куски кровавого мяса вместе с перьями, даже не вспоминая о том, что добычу можно цивилизованно ощипать, выпотрошить и приготовить на костре.

Покончив с варварским обедом, Антон удовлетворенно откинулся на спину и во весь рост растянулся на земле, уставившись в посветлевшее небо. Вместе с чувством сытости постепенно возвращалась и способность более-менее здраво мыслить, и в этот момент он впервые задумался о том, почему совсем не чувствует холода, лежа на сырой, подернутой инеем осенней траве. Ведь на дворе не июль месяц, температура воздуха наверняка всего на несколько градусов выше нуля, а он всю ночь и утро провел в промозглом лесу без всяких источников тепла – так и пневмонию подхватить недолго. Может быть, прежде, в состоянии шока это было просто незаметно, а теперь конечности уже настолько задубели, что потеряли чувствительность? Однако тогда он вряд ли был бы способен на молниеносный прыжок за дичью, который недавно совершил. Странно... Но в любом случае лежать сейчас нельзя, нужно подвигаться, разогреть мышцы, расшевелить сердце, чтобы быстрее качало кровь, чтобы пульс прямо зашкаливал, как после напряженной спортивной тренировки, а дыхание стало глубоким и частым. Это важно, это поможет не замерзнуть, хоть пока и кажется, что и без того тепло, но это обязательно надо сделать. Только что же тогда его смущает в таком простом плане?

– Пульс... – вслух пробормотал Антон. – Дыхание... Вот оно что...

Резко вскочив на ноги, мужчина ухватился за свое запястье и крепко сдавил его на несколько показавшихся вечностью секунд, потом проделал то же самое с другой рукой, а потом судорожно прижал пальцы к яремной вене, пытаясь почувствовать хоть какое-то движение. Не обнаружив ничего, он принялся напряженно ощупывать все тело, прыгать на месте, дергать себя за уши, хлестать по щекам, прижимать ко рту сложенные вместе ладони и дуть в них, и в конце концов подобрал с земли острый угловатый камень и с силой рубанул себя по предплечью. Он тупо таращился на глубоко рассеченную кожу, из которой не вытекло ни капли крови. Простояв так еще минуту, он тяжело опустился обратно на землю, вцепился скрюченными пальцами в лицо, задрал голову настолько, насколько позволяла негнущаяся шея, и люто, бешено взвыл, захлебываясь собственным оглушительным криком, всполошившим стайку упитанных красногрудых снегирей, которые увлеченно клевали ягоды в зарослях рябины неподалеку.

Теперь все встало на свои места. Антон вспомнил свое неуклюжее падение на лесной тропе, странный хруст позвоночника и запрокинувшуюся на бок голову. Он понял, из-за чего у него появился противоестественный аппетит к сырому мясу, откуда взялась способность видеть в темноте, куда пропало ощущение холода и почему его не тронули мертвецы на савынкане. Ответ на эти вопросы казался безумным, невозможным в реальном мире, но за прошедшие дни он повидал уже достаточно невозможных вещей, чтобы позволить себе наконец перестать отрицать очевидное. Те существа, те... мертвые люди, они питались живой плотью и кровью. Именно живой. А раз так, то зачем им тот, чье сердце не бьется, в ком больше нет дыхания, кто теперь ничем не отличается от них самих? Да, он по-прежнему может ходить, говорить, думать, но и они тоже могут, хоть и не живы. Все просто, предельно просто. Ничего особенного с ним не случилось, подумаешь, с кем не бывает.

Он просто был мертв – только и всего.

Медвежий праздник

На кладбище застрелили медведя. Он уже недели две как повадился туда ходить: таскал скудные гостинцы, оставляемые умершим, пугал старушек, что имели привычку едва ли не ежедневно навещать своих покойников, а на днях даже раскопал могилу недавно умершей бабки Ефимовны, сломал гроб и обглодал ее тело. В конце концов мужики – дед Кузьма и одноглазый дядя Егор, последние оставшиеся в Михайловке опытные охотники – решили устроить на него засаду, и сегодня под утро их попытка увенчалась успехом. Сперва со стороны погоста донеслись звуки выстрелов, переполошившие деревенских собак, а с рассветом усталые добытчики с помощью Тольки, шестнадцатилетнего племянника Егора, и его друга Степки приволокли к избам огромную лохматую тушу.

Когда Сашка, с трудом продрав глаза после бессонной ночи, под ворчание возившейся со сковородками матери выбежал на улицу, там уже столпилась вся сельская детвора, и взрослые тоже не отставали – всем хотелось поглазеть на хозяина тайги. До этого Сашка видел его только на картинках в книжках со сказками, но там он был изображен совсем по-другому: плоскомордый, добродушный, больше похожий на домашнего кота, чем на лесного зверя. У настоящего же медведя морда оказалась узкой и хищной, ухмылка окровавленной пасти с клыками размером с палец вовсе не выглядела доброй, а когти на мощных лапах наводили мальчика на мысли о том, что если бы этой ночью на погосте оказались не охотники с ружьями, а, допустим, он сам или его мама, то все могло бы закончиться очень, очень плохо.

Медведь лежал на телеге, впрягаться в которую мужикам пришлось самим – лошадь, учуяв звериный запах, перепугалась, начала вырывать из рук поводья, и ее даже близко не удавалось подвести к месту добычи. Ребятишки, Сашкины сверстники, тоже поначалу боялись, но вскоре осмелели, окружили телегу и принялись дергать свалявшуюся бурую шерсть, стараясь выхватить пучок побольше, тыкать пальцами в звериную морду и заглядывать в полуоткрытую пасть. Степка – даром что уже большой парень, скоро в армию идти – вскарабкался на медведя верхом и с криками «Но! Пошла, родимая!» делал вид, что скачет на коне. Многие взрослые тоже пребывали в возбужденном состоянии, особенно дядя Егор: размахивая руками, он раз за разом пересказывал подробности ночной засады, тыкал мертвого зверя кулаком, щелкал по носу и выкрикивал при этом слова, за которые Сашку как минимум огрели бы мокрой тряпкой по лицу, вздумай он их повторить.

Собравшиеся вокруг сельчане между тем спорили, что же делать с тушей. Одни, главным образом старики, заявляли, что есть медведя нельзя – он же мертвечину жрал. Другие, напротив, твердили, что в голодные годы – а этот год был именно таким, как, впрочем, и все предыдущие в недолгой Сашкиной жизни – выбрасывать целую гору мяса, которой можно накормить всю деревню и еще на зиму запасов наделать, будет только полный дурак. Вторых было явно больше, чем первых.

Сам Сашка между тем стоял в стороне, лишь один раз осторожно дотронувшись до кривого желтого когтя и тут же испуганно отдернув руку. Ему отчего-то казалось неправильным всеобщее веселье, было жалко зверя, и как-то неспокойно, тревожно на душе. Вспомнилось, как дедушка рассказывал, что раньше, в старые времена, если добывали медведя, то всегда устраивали в его честь праздник с песнями и танцами. Это делалось для того, чтобы когда убитый хищник вернется с того света на землю живых – а он обязательно вернется – то не держал бы зла на охотников и их родню, не начал бы им мстить за непочтительное отношение к себе. Медведь, хоть и мертвый, он все видит, все слышит и оскорбления не потерпит, поэтому во время праздника его потчевали как дорогого гостя, уговаривали не сердиться и убеждали, что убийство совершили какие-то совсем другие люди, чужаки, а сами охотники тут ни при чем.

Деда говорил, что этот обычай михайловские когда-то переняли от манси. От них вообще много чего переняли – жизнь в тайге требует соблюдения своих, особых правил. В прежние годы бывало, что утром деревенские мужики, манси и русские, шли в церковь в соседнее село помолиться Христу, Богоматери и Николаю Угоднику, а вечером – в лес, на священную гору, чтобы зарезать петуха для лесного бога Чохрынь-Ойки, чтобы тот даровал охотничью удачу и уберег от подстерегающих в чащобе опасностей. Но то было раньше, а теперь уже никто ни в богов, ни в чертей не верит, все больше в партию – шибко ученые стали. Думают, что ничего нету, один коммунизм. А тайга-матушка ведь что во времена прадедов была, что сейчас та же самая стоит, кормит, поит, одевает и к себе уважения требует. Так что лично он, дед Спиридон, плевал с высокой колокольни «и на партию, и на Ленина, и на Джугашвили – беса усатого, чтоб он сдох поскорее».

Такие речи старик заводил только когда выпивал и когда поблизости не было никого из соседей. Сашка, хоть и рос смышленым пареньком – как-никак, читать еще совсем маленьким выучился, – все равно не понимал половину. Вот, например, что за усатый бес такой? Или почему дедушка ругает Ленина? Все ведь знают, что он был добрым и мудрым, любил детей – так в книжках написано, а советские издательства неправду печатать не стали бы. Впрочем, спорить мальчик не решался, и лишь когда разговор становился совсем уж скучным, просил:

– Деда, а, деда, расскажи лучше про медвежий праздник! Как его отмечали? А ты что делал? Ты тогда молодой был, как Толька со Степкой? Или вообще, как я?

И дедушка охотно рассказывал.

Если убивали медведя, то праздник длился целых пять дней, если медведицу – четыре. Собирались всей деревней, обычно в просторном доме покойного деда Микита, где теперь сельсовет. Со зверя снимали шкуру, но голову не трогали, оставляли целиком. Получалась шкура с головой. Ее укладывали на большой стол в переднем углу избы так, чтобы морда лежала на передних лапах. Глаза медведю закрывали серебряными монетами, на когти надевали блестящие кольца, спину укрывали шелковым халатом. Все вошедшие кланялись медведю, целовали его прямо в оскаленную пасть и подносили ему чашки с угощением: хлебом, кашей, вылепленными из теста фигурками зверей и птиц. Также клали табак и ставили чарки со спиртным – медведь сам был когда-то человеком и от этих маленьких человеческих слабостей тоже не откажется. А с наступлением ночи начиналось самое интересное – приходили ряженые.

Сашка с радостью отдал бы все свои игрушки за то, чтобы хоть раз посмотреть на это действо, – настолько красочно дедушка его описывал. Все жители деревни, включая маленьких детей, должны были хоть раз станцевать перед медведем, выказывая тому свое почтение, при этом плясать нужно было обязательно с закрытым лицом. В самый разгар празднества дверь отворялась, и в избу вваливались похожие на медведей ряженые в берестяных личинах и вывернутых наизнанку тулупах. Все тут же расступались, освобождая для них место, и начиналось представление: мужики в масках разыгрывали сюжеты из жизни далеких предков, изображали сцены охоты и рыбной ловли, порой рычали, выли и бегали на четвереньках, подражая зверям. Некоторые из них наряжались духами и исполняли дикие, безумные танцы так искусно, что, по словам дедушки, ему и другим присутствующим казалось, будто это действительно настоящие обитатели иного мира вышли из тайги и решили заглянуть к людям на огонек.

Такие действа устраивались каждую ночь на протяжении всех дней праздника, и только потом, когда медведь, как считалось, наконец удовлетворялся устроенными в его честь торжествами, его мясо можно было варить и есть. Если же сделать это раньше или провести праздник недостаточно хорошо, то зверь обидится и непременно отомстит. И сейчас, глядя на огромные клыки и когти, Сашка прекрасно понимал, почему в те далекие времена дедушкиной юности медведя боялись даже мертвого и почему никто никогда не решился бы нарушить неписаные правила колдовской игры, рискуя навлечь на себя его гнев.

– Сашка, Сашка! Где ты, постреленок?! – вырвал мальчика из раздумий послышавшийся за спиной окрик матери.

– Тут я, мама! – отозвался он и немедленно начал протискиваться назад сквозь толпу. Маму, школьную учительницу, которую дети постарше уважительно называли Антониной Спиридоновной, лучше не злить – она строгая, того и гляди перетянет по заднему месту ивовым прутом. Сашке этого совсем не хотелось.

– Куда опять ускакал без шапки? Чай не июль месяц! – Мать крепко ухватила отпрыска за руку. – Вот простынешь, подхватишь воспаление легких, увезут тебя в райцентр в больницу и будут три раза в день уколы ставить.

– Так не холодно же, – оправдывался тот. Осень и в самом деле выдалась теплой, в прошлом году к этому времени уже давно замерзла речка и лежал снег.

– Я тебе дам не холодно! Быстро домой, завтракать. Я кому оладьи пекла?

При мысли об оладьях Сашка повеселел:

– Иду, иду! Извини, я больше так не буду.

– Не будет он, как же... – усмехнулась Антонина и споро зашагала к избе, таща сына за собой, словно собачонку на веревке. Она всегда ходила быстро, будто не чувствуя усталости, а семилетний Сашка вечно отставал и начинал канючить. Сейчас, впрочем, пройти нужно было не больше пары сотен шагов, Михайловка – деревня маленькая.

– Ма... – потеребил паренек мать за рукав, – мам, а медвежий праздник будет?

– Какой еще праздник? – недовольно передернула плечами женщина. – Что, опять дед свои небылицы рассказывал? Люди раньше были темные, верили во что попало, вот и занимались всякими непотребствами, а сейчас уж двадцатый век на дворе, скоро в космос полетим. Ты же октябренок, сам понимать должен.

Сашка действительно уже был октябренком – приняли недавно, дали значок. Верить в нечистую силу ему никак не полагалось, но как тут не верить, если тайга – вот она, за околицей, бескрайняя, страшная, и чего там только нет. Мама говорит, что всему есть научное объяснение, но когда ночью шебуршит что-то в сенях, постукивает в окно, выходящее в сторону леса, когда слышатся чьи-то легкие шаги на чердаке, то поневоле вспоминаются истории о чертях, домовых и леших, которые шепотом пересказывает друг другу деревенская ребятня, а порой и взрослые. Вот хотя бы деда. Кому же доверять – ему или матери? На этот вопрос у мальчика не было ответа.

Дома Сашку немедленно погнали мыть руки и садиться за стол. Во время завтрака он незаметно припрятал одну оладью, чтобы отнести ее медведю – хотя бы так почтить его. Ну а что, носят же на кладбище разные угощения покойной родне, а медведь – он ведь почти человек, как говорит дедушка. Но после еды мама отправила заниматься домашними делами: прибрать в избе, натаскать воды из колодца, подбросить сена козам и зерна курам. Так что когда мальчику удалось наконец выбраться на улицу с остывшей лепешкой за пазухой, тушу зверя на прежнем месте он уже не обнаружил – ее освежевали, разделали, а мясо хозяйки унесли по домам готовить. Лишь мохнатая шкура осталась висеть на заборе около дома дяди Егора. Возле нее уже никого не было, все интересное осталось позади, и теперь даже детвора разбежалась кто куда. Оглядываясь по сторонам, Сашка подкрался к соседскому забору, и, не придумав ничего лучше, положил свое подношение прямо в сухую траву около шкуры, свисавшей до самой земли с покосившейся дощатой ограды. Хотел было как-то обратится к медведю, поговорить с ним, но никакие слова в голову не приходили, а тут еще раздались за поворотом чьи-то шаги и голоса, и паренек, почему-то испугавшись, опрометью бросился в сторону своей избы, пока никто не застал его за совершением этих суеверных действий, совершенно не приличествующих советскому без пяти минут школьнику.

Спать все домашние улеглись рано – умаялись за день, да и в предыдущую ночь толком не отдохнули, ни свет ни заря разбуженные выстрелами и собачьим лаем. Однако Сашка еще долго ворочался с боку на бок – чувство смутной тревоги никак не покидало его. Что, если старые сказки не врут, и рассерженный дух мертвого медведя действительно бродит где-то поблизости? Вот что-то зашуршало за окном. Может, соседский пес пробежал, а может, и нет. И вот это что за шум? Неужто рычит кто-то? А, нет, это дедушка захрапел. И тут же проскреблось что-то по наружной стене избы, словно когтями провели по бревнам. Деревенский дом всегда полон самых разнообразных звуков, особенно ясно слышимых в ночной тишине, и всегда кажется, что это кто-то ходит, крадется, подбирается незаметно, чтобы схватить тебя и утащить в темноту. Вздрогнув, Сашка натянул на голову одеяло и так и лежал неподвижно, закрыв уши ладонями и боясь пошевелиться, чтобы ненароком не привлечь внимание того, что скрывается в густом непроглядном мраке осенней ночи.

Антонине тоже не спалось: вспомнился вдруг покойный муж Тимофей, Сашкин отец, так и не вернувшийся с войны. Под самый конец, уже в Германии, настигла его шальная пуля. Там, на чужой земле, и похоронили – даже на могилку не прийти, не поплакать. Сашка, родившийся в сорок четвертом, после того как Тимофей, получив ранение и медаль «За отвагу», приезжал домой на побывку, отца даже ни разу не видел. А потом, через три года, простудился и в несколько дней сгорел от лихорадки старший сын, вслед за которым умерла и бабушка, мать Антонины. Женщина очень надеялась, что на этом череда смертей в их семье закончится и можно будет наконец пожить спокойно, вырастить хотя бы младшего, благо и страна начала наконец понемногу восстанавливаться после разрушительной бойни. Сашка рос крепким и здоровым да умен был не по годам, но все же иногда, такими вот тихими бессонными ночами, накатывал на Антонину страх – что, если не справится и не убережет? Один ведь он у нее остался, не считая отца, а тому уже под восемьдесят. Долго ли ему еще? Эх, был бы муж рядом...

Не спал и дед Спиридон – только вроде провалится в неглубокую беспокойную дрему, даже храпеть начнет, как тут же словно что-то вырывает его обратно, не дает по-настоящему сомкнуть глаз. Старик как обычно вспоминал молодость, когда он был лучшим охотником на деревне и в сезон буквально жил в лесу, приходя домой лишь раз в пару недель – приволочь добычу, попариться в бане и уйти обратно. У деда был хороший учитель – тот самый Микит, родом из манси, в избе которого собирались в старые времена на медвежий праздник. Он научил Спиридона не только ходить по звериным тропам и выслеживать добычу, но и договариваться с хозяевами леса, с духами-пупыг, с менквами и мис-хумами, приносить им правильные жертвы в правильное время и замечать посылаемые ими знаки. Вот уже лет сорок как сгинул Микит в тайге. Манси говорили, что его позвала мис-нэ, лесная дева, и он ушел в чащобу, чтобы остаться там с ней навсегда. Может быть, сам стал мис-хумом, лесным человеком, и живет со своей супругой по сей день где-то в глуши, куда никогда не ступает людская нога, а, может, давно уж растащили кости старого охотника лисы да росомахи. Спиридон верил, что когда-нибудь, когда настанет его черед отправляться в Йоли-Пала, страну мертвых, он это узнает.

Утро принесло тревожные вести: все, кто накануне ел медвежатину, внезапно расхворались. Едва ли не половина деревни разом слегла в горячке, как при гриппе, только еще с тошнотой и болями в животе. Некоторые вообще не смогли подняться с постели и начали бредить. Сашка подслушал разговор мамы с перепуганной теткой Агафьей, Степкиной матерью – сама она мясо не ела, а вот сын наворачивал за обе щеки, и ночью ему поплохело, да так, что к утру, по словам Агафьи, он даже перестал ее узнавать, все твердил про каких-то чертей, бормотал что-то невнятное и был горячий, как печка.

В Михайловке не было ни своего врача, ни даже телефона, и нужно было посылать кого-то за помощью в райцентр, а это километров сорок по размытой осенними дождями дороге. Машин тоже не было, так что либо на телеге, либо верхом. Да и кого отправлять – мужиков в деревне раз, два и обчелся, большинство забрала война, а кто пережил ее, те, как один, и слегли сегодня. Остались старики, дети да бабы. Так и вышло, что ехать выпало Антонине – она еще молодая, крепкая, умеет и в седле держаться, и с ружьем обращаться. Без ружья никак нельзя – в лесу волки бродят. Хоть и не зима еще, и не успели они пока оголодать, но мало ли что.

Женщина наскоро собрала нехитрые припасы в дорогу, переоделась в мужскую одежду, чтобы сподручнее было сидеть верхом, потрепала Сашку по рыжей, в отца, шевелюре, поцеловала на прощание и ловко взобралась на гнедую Егорову кобылу.

– Мама, не уезжай! – в который раз захныкал мальчишка. – А вдруг звери? Страшно...

– А это на что? – улыбнулась мать и кивнула на висевшую за плечами двустволку, заряженную крупной картечью. – Скоро вернусь, и соскучиться не успеешь. Давай слушайся дедушку и со двора ни на шаг, понял?

– Понял... – всхлипнул Сашка и утер грязным кулачком выступившие на глазах слезы. Он еще долго смотрел вслед удалявшейся фигуре наездницы, пока та не скрылась за поворотом на соседнюю улицу, а потом медленно побрел в избу. Мама могла и не запрещать выходить, все равно гулять и играть сегодня совершенно не хотелось, и вообще деревня как будто вымерла – все сидели по домам со своими больными. На пороге стоял дедушка. В холодное время года он редко выбирался наружу, только летом иногда ходил на рыбалку, а чаще просто сидел на лавочке у забора и курил трубку.

– Деда, а когда мама вернется? – спросил паренек, тяжело вздохнув.

– Ну-у-у... – пошамкав губами, протянул старик, – раньше завтрашнего вечера не жди, чай, не ближний свет. Да ты не боись, внучек, мамка у тебя боевая. Когда в девках ходила, на охоту с парнями бегала и, веришь или нет, била белке в глаз. Не каждый мужик так сможет. Ух, фулюганкой была, сладу не найти. Как-то пристал к ней один пьяница из соседнего села, так она его коромыслом так огрела, что неделю потом встать не мог. Куда там волкам, не по зубам она им. Ну, чего тут рассусоливать, пошли лучше чай пить.

Остаток дня Сашка просто валялся на кровати и читал книжку про индейцев, а дедушка, затопив печь и нажарив картошки на ужин, слушал радио, по которому как всегда передавали какую-то скучную тягомотину про повышение надоев. Темнело, ходики на стене отсчитывали часы, а с улицы по-прежнему не доносилось ни звука, не считая лая собак и далекого мычания чьей-то коровы. Перед сном деда пришел рассказать сказку – сказки у него были совсем не такие, как в книгах, каждый раз новые и очень интересные, но в этот раз Сашка, не выспавшийся прошлой ночью, провалился в дремоту уже на середине истории про мужика из соседней деревни, заблудившегося в лесу и повстречавшегося с лешим. Старый Спиридон, поправив внуку одеяло, тоже отправился спать.

Сны мальчику снились беспокойные, пугающие. Вот они с мамой идут по лесу солнечным летним днем и собирают грибы, но внезапно погода портится, небо затягивается темными тучами, из которых сыплются крупные хлопья мокрого снега. В кустах неподалеку раздается утробное звериное рычание и треск ломающихся веток – кто-то идет к ним. Сашка кричит: «Мама, мама! Бежим отсюда, там медведь!» Но мама только улыбается, садится верхом на неизвестно откуда взявшуюся лошадь и скрывается в темноте, оставив сына наедине с тем, что рычит в кустах уже совсем близко. И вот показался медведь. Он огромный, идет почему-то на задних лапах, а глаза у него человеческие. Зверь окидывает мальчишку пристальным взглядом, проходит мимо, опускается на четвереньки и устремляется в погоню за уехавшей матерью, а через несколько секунд из чащи раздается истошный женский крик.

Сашка вскинулся, больно ударившись головой о железную спинку кровати. Его била крупная дрожь, в ушах до сих пор стоял полный смертельного ужаса вопль. Паренек хотел было заплакать и позвать дедушку, но почему-то стало стыдно: не маленький ведь уже, скоро в школу пойдет, нечего ему пугаться каких-то там кошмаров, как трехлетке. С мамой все в порядке, она наверняка уже приехала в райцентр, а там много людей, там милиция, и никакой медведь туда не сунется. Переночует и завтра вернется с доктором. Просто плохой глупый сон, надо поскорее его забыть и все.

В этот момент крик раздался снова.

На сей раз это уже точно было не во сне. Кричали где-то за окном, в стороне соседских изб. Резко хлопнул выстрел, и по улице промчалось что-то большое, тяжелое, громко топающее и фыркающее на ходу. Снова кто-то завопил, послышались переполошенные голоса и детский плач, а потом вдруг разом по всей деревне завыли собаки – тоскливо, по-волчьи. Сашка не мог больше сдерживаться и уже собрался было заорать, но его рот внезапно зажала холодная морщинистая рука:

– Тсс, тихо, тихо, малой. Я здесь, не бойся, – прошептал дедушка. – Ты только не кричи, не надо. Не будешь кричать?

Трясущийся мальчик отрицательно помотал головой, и старик убрал руку, присев на край кровати. Сашка тут же испуганно прижался к нему:

– Деда... Что это? Что случилось?

– Не знаю, – мрачно вздохнул тот, – но главное – не шуметь, и никто к нам не полезет. А если полезет, я его ужо угощу свинцом-то.

Выстрелов больше не было слышно, но встревоженные перекрикивания односельчан не утихали. Вскоре кто-то подошел к их дому, светя в окошко керосиновой лампой:

– Спиридон! Эй, Спиридон! Вы как там с внуком, живые? – послышался голос соседки, тети Кати. Дедушка махнул ей в окно и поковылял к двери, набросив на плечи свой поношенный армяк. Сашка сунулся было следом, но старик лишь шикнул на него:

– А ты куда? В избе сиди. Чую я, там не для ребячьих ушей речи.

Подслушать беседу не удалось: говорили слишком тихо. Минут через десять дед вернулся с ружьем, которое принес из сеней:

– Давай спать ложись, а я посторожу. Сейчас уж ничего не будет, все тихо.

– Это был медведь, да? – тихо спросил Сашка. – Ему не устроили праздник, и он пришел? Он нас всех съест теперь?

– Тьфу, скажешь тоже, – отмахнулся дедушка, но голос его заметно дрогнул. – К Селиверстовым волк забрался, порося задрал. Ну, шуганули его.

– А кричал кто?

– Так хряк и визжал, наверное, – старик почему-то отвернулся. – Ладно, не забивай голову, иди спи. Завтра уже мать приедет.

Сашка подумал, что существо, пробежавшее под окнами, было уж точно крупнее волка, а голос кричавшего совершенно не походил на поросячий визг, но промолчал. Все равно дедушка больше ничего не скажет. Лучше и в самом деле попытаться заснуть. Мальчик улегся в кровать, и несмотря на пережитый страх, недосыпание на протяжении вот уже трех ночей вскоре взяло свое.

Спиридон сидел у окна с ружьем на коленях, прислушиваясь к дыханию внука. В который раз он уже порадовался, что в их семье никто проклятое мясо не ел. Самому ему приходилось пробовать медвежатину не раз и не два, никогда ничего плохого от нее не случалось, а уж о таком, чтобы свежей убоиной разом отравилось полдеревни, дед вообще в жизни не слышал. Что-то тут было нечисто... События же этой ночи вообще ни в какие рамки не шли.

Разумеется, не было никакого волка, старик придумал это на ходу, чтобы хоть как-то успокоить перепуганного мальца. Егор Селиверстов, тот, что накануне ходил на медведя на пару с лысым Кузьмой, вчера тоже слег, и ему, пожалуй, пришлось тяжелее всех. Думали уже, что до утра не доживет, а его, видать, ночью-то отпустило, да только не совсем – бесовская хвороба отняла у мужика разум. Зарубил топором жену и сына, а потом попытался вломиться к соседям. Там его встретил дед Евграф, даром что по избе еле ходит, а ружжо руки еще держат. Пальнул он картечью, вроде даже попал, но не убил – убежал душегубец в лес. Вот и караулил теперь Спиридон – вдруг вернется окаянный.

Не шли из головы слова внука о медвежьем празднике: вдруг и вправду обозлился зверь? Но ведь он первый пришел к людям и пришел не с добром. Разрывать могилы – где это видано? Для таких праздник редко устраивали даже в старые времена, напротив, зачастую их всячески ругали, поносили, а иногда и нарочно разбрасывали кости по округе, чтобы медведь-разбойник не мог больше возродиться. А может, это и не медведь вовсе был, а злой пауль-йорут или куль явился в его облике? Или даже сам Куль-Отыр, бог смерти? Вот был бы жив сейчас Микит, он бы точно разобрался, в чем дело. Он и духов видел, и с бубном-койпом камлать умел, даже без панха, священного гриба-мухомора. Не зря родичи называли его няйтом, колдуном по-русски. Эх, плохо Спиридон учился у старого манси, плохо...

* * *

Выбравшись на разбитую лесную дорогу, с обеих сторон окруженную стеной темнохвойного леса, Антонина сперва ехала шагом, но потом, подумав, что осенний день короток, а ночевать на обочине совсем не хочется, крепко обхватила ногами покатые кобыльи бока и пустила лошадь рысью. Упасть она не боялась – держаться в седле умела, пожалуй, получше многих, даром что скакала в юности наперегонки с парнями и неизменно одерживала верх. То замедляясь, чтобы гнедая немного передохнула, то снова увеличивая скорость, женщина провела в пути уже часа три, однако до захолустного городка, который считался административным центром их огромного района, оставалось еще долго. Нужно было спешить.

Похолодало, и хмурое небо всем своим видом напоминало о том, что вот-вот наступит суровая северная зима. Закутанная в шаль и овчинный полушубок наездница поежилась и в который раз пихнула кобылу пятками, понуждая прибавить шагу. Лес безмолвствовал. Тишину нарушал только цокот копыт, завывания ветра в кронах вековых елей да пересвист снегирей. Усталость и монотонное однообразие окружающего пространства брали свое – Антонина начала проваливаться не то чтобы в дрему, но в какое-то мечтательное, отрешенное от действительности состояние. Снова полезли в голову воспоминания о погибшем муже: как они познакомились на танцах в сельском клубе, как первый раз поцеловались, как любили друг друга в стоге свежего сена теплой июльской ночью и как их после этого застигла гроза, промочив до нитки. Как Тимофей ласково обращался к ней с той завораживающей интонацией, с какой умел говорить только он один: Тоня, Тонечка...

– Тонечка!

Антонина вскинулась, резко рванув поводья, от чего лошадь обиженно заржала и встала как вкопанная. Оклик прозвучал, казалось, совсем близко, буквально в двух шагах. Что это? Неужто заснула на ходу? Этого еще не хватало, так и на землю грохнуться недолго.

– Тоня! Любимая! Постой! – раздалось откуда-то справа, из густой заваленной буреломом чащи. Тот самый до боли знакомый голос, низкий, с легкой хрипотцой, вскруживший когда-то голову молодой девчонке, он мог принадлежать лишь одному человеку. Мертвому человеку.

Холодная дрожь пробрала женщину до костей, и, несмотря на то, что в бога она никогда не верила, Антонина вскинула руку и неумело перекрестилась. Хотелось немедленно выслать гнедую в галоп и унестись прочь от проклятого места, однако против своей воли насмерть перепуганная путница оставалась на месте, напряженно вглядываясь в придорожные заросли. И там, в паре десятков метров, наполовину скрывшись за поросшим седым лишайником деревом, действительно кто-то стоял. Страх внезапно сменился злостью – никак пошутить над ней решили, черти окаянные! Наверняка из соседнего села кто-нибудь, из Елового, там те еще архаровцы живут. Антонина сдернула с плеча ружье:

– Эй, ты, крикун! А ну выходи, не то продырявлю тебе пузо-то!

Темная фигура сделала шаг вперед, затем другой, третий. Все та же запомнившаяся в последнюю встречу прихрамывающая походка – муж был ранен в ногу. И даже форма вроде солдатская, знакомый зеленый китель. Нет, не может быть...

– Тонечка! Я это, Тимофей! Не убили меня, вернулся я. К тебе вернулся! – снова воскликнул человек и почти побежал вперед, широко раскинув руки. Правда, черты его так и не удавалось рассмотреть за мохнатыми еловыми лапами, но Антонине этого уже и не требовалось.

– Тимоша, родной! Живой! – закричала женщина на весь лес, резво спрыгнула с почему-то затрясшейся, как осиновый лист, лошади и помчалась навстречу тому, кого похоронила много лет назад, роняя слезы и зацепляясь за торчавшие из земли корни. И только в последний миг перед тем, как заключить давно оплаканного супруга в объятия, она наконец увидела, что на месте его лица была оскаленная медвежья морда.

* * *

Утром резко похолодало, небо затянуло хмурыми тучами, из которых посыпались первые белые хлопья – поначалу робко, а потом все сильнее и сильнее, полностью укрывая собой промерзшую черную землю и остатки сухой травы. Раньше Сашка всегда радовался наступлению зимы, ведь можно было кататься с горки в овраге за деревней, лепить снеговиков и играть с другими ребятами в снежную войнушку: когда одна группа обороняет «крепость» – старый заброшенный сарай деда Кузьмы, – а вторая атакует, обстреливая первую снежками.

Однако сейчас было не до того. Над Михайловкой повисла мрачная тишина, в которой был отчетливо слышен шорох падающего снега, поглощавшего, казалось, все прочие звуки. Дедушка строго-настрого запретил выходить на улицу и сам сидел дома, приглядывая в окошко за внуком, невесело играющим во дворе. Соседи тоже не подавали признаков жизни. Только раз мимо ограды прошла группа из четырех женщин и одного старика – молчаливые, насупленные и с ружьями за плечами. Они показались какими-то чужими, несмотря на то, что всех их Сашка знал. Эх, скорее бы мама вернулась...

Играть в одиночку быстро наскучило, возвращаться в избу тоже не хотелось, и Сашка, обнаружив, что деда куда-то отошел от окна и не смотрит за ним, залез на забор – не гулять, так хоть поглядеть на пустынную улицу, пусть там и не было ничего интересного, кроме все того же снега да пары ворон, клюющих что-то около дома тетки Агафьи. Мальчик заметил, что над некоторыми избами не поднимается дым – неужели их жильцы не мерзнут? Дедушка еще с самого утра печку затопил и теперь время от времени ходил подбрасывать в нее дрова, чтобы прогрелась получше. Нет, сейчас, конечно, еще не январь, тогда-то вообще морозы будут стоять такие, что топить придется три раза в день, но все равно не жарко.

– Привет, – раздалось вдруг откуда-то снизу так неожиданно, что Сашка чуть было не свалился с забора. На улице стоял незнакомый парнишка примерно его возраста, очень тощий и бледный, одетый в серую школьную форму с широким ремнем – первоклассник, наверное. Он слегка улыбался уголками губ, отчего улыбка выходила какой-то грустной, и переминался с ноги на ногу, словно в чем-то провинился и теперь чувствовал себя неуверенно.

– Здравствуй, – чуть помедлив, ответил на приветствие Сашка. – А ты кто?

– Мишка я, – ткнул тот себя пальцем в грудь, как будто показывая, что Мишка – это именно он, а не кто-то другой. – А ты Саня, я помню. Пойдем поиграем?

– Нельзя, – вздохнул Сашка, – дедушка не разрешает со двора уходить. А ты из соседней деревни, да? Из Елового? Или из Янкылмы? Я тут в Михайловке всех знаю, а тебя ни разу не видел.

– Нет, я здешний, – Мишка опустил глаза и ковырнул снег носком ботинка, – и ты меня видел, просто не помнишь, а я помню.

– Ну нет, я бы не забыл, – надулся Сашка, всегда считавший свою память очень хорошей. – Ты врун!

– Я никогда не вру! – в свою очередь обиделся гость. – Сам такой! Я и твою маму знаю, ее Антонина Спиридоновна зовут, и дедушку Спиридона знаю. А папу твоего звали Тимофей. Теперь веришь?

– Верю, верю, – Сашка поспешно закивал, поймав себя на мысли, что обижать таинственного Мишку, несмотря на тщедушный вид пацана, ему почему-то совсем не хочется. Это было как будто дразнить соседского пса Мухтара. Тот был вроде и добрый, но когда глупый Толька однажды в шутку ударил его палкой по спине, кобель не залаял и не завизжал – он просто слегка мотнул головой, щелкнул зубами, и хоть с тех пор прошло уже два года, шрам на полруки у Тольки до сих пор.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Мишка, передумав сердиться. – А я вообще много знаю. Почти все! Хочешь, спроси что-нибудь?

– Ну, тогда... – задумался Сашка, – если много знаешь, тогда скажи, что ночью в деревне случилось? И когда мама вернется?

– А сам-то как думаешь? – хмыкнул тот. – Медведь приходил. А дедушка тебя обманул, сказал, что волк. Но он не со зла, просто не хотел, чтобы ты пугался.

– А я и не испугался! Не боюсь я медведя! – мальчишка хотел было топнуть ногой, но вовремя вспомнил, что сидит на заборе, и ограничился ударом кулака по мокрой деревяшке. – А что он хотел? Праздник?

– Праздник он теперь сам себе устроит, – Мишка заговорил тише, непривычно растягивая слова. Голос его стал каким-то невыразительным, монотонным. – Но ты правильно делаешь, что не боишься. Он тебя не тронет, ведь ты один его покормил. А мама придет на пятый день, сегодня не жди.

– До-олго... – расстроился Сашка. Он теперь уже безоговорочно верил всем словам этого странного паренька в легкой школьной рубашке, слишком легкой для такой промозглой погоды.

– Мишка, а тебе не холодно? Вон, бледный весь уже.

– Мне не бывает холодно, – все таким же бесцветным голосом протянул гость. – Так что, хочешь играть?

– Говорю же, дедушка не отпускает, – Сашка махнул рукой. – А может, ты к нам зайдешь? Погреешься в избе заодно.

– А что, можно? – оживился вдруг Мишка. – Приглашаешь?

Не успел мальчик ничего ответить, как позади раздался недовольный крик дедушки:

– Сашка, остолоп! Ну-ка слезай оттуда, доски сырые, шею себе свернешь!

– Да я только поглядеть, – начал оправдываться тот, ужом соскользнув на землю.

– Я тебе погляжу! Вот же непослушный... Ты с кем там разговаривал, кстати? – нахмурился Спиридон.

– С Мишкой, – дернул плечами внук и потупил взгляд. Он знал, что дедушка его не накажет, но все равно чувствовал себя виноватым – залезать на высокий, занозистый забор с то тут, то там торчавшими ржавыми гвоздями было опасно, об этом Сашке говорили не раз и не два.

– С каким еще Мишкой? – не понял старик. – Со Степкиным дедом, что ли? Так он тебе не Мишка, а Михал Иваныч. Ишь, совсем распоясались, мальцы!

– Да нет же, – рассмеялся Сашка и затараторил, – он пацан, как я! Даже похож немного, тоже рыжий. Никогда, правда, его не видел, но он меня знает. И тебя, и маму, и даже папу, всех по именам назвал! Да вон он, за воротами стоит. Можно его в гости пригласить? Ну пожалуйста!

Дедушка вдруг побледнел, губы его мелко затряслись. Стальной хваткой вцепился он в плечо внука, больно сжав его, и поволок за собой:

– А ну в дом, живо!

Не успел Сашка оглянуться, как был усажен на лавку около печи, где и остался, не решаясь даже пошевелиться – настолько напугала его перемена в поведении обычно спокойного и добродушного деда. А тот, оказавшись в избе, первым делом запер на засов дверь, зашторил все окна, а затем, кряхтя, полез по приставной лестнице на чердак и минут десять там копошился. Спустился же он и вовсе в странном виде: в какой-то до невозможности пыльной шубе мехом наружу, с черной тряпкой на лице, а в руках держал глиняную плошку, из которой поднимался густой терпкий дым.

– Деда! – испуганно пискнул было мальчишка, но старик лишь злобно шикнул на него.

– Сиди! И чтоб ни звука!

Бормоча что-то непонятное и размахивая дымящейся посудиной, дедушка начал обходить избу по кругу. Чадящие клубы, горько пахнущие хвоей, быстро заполнили все помещение. В горле запершило, заслезились глаза, но дрожащий Сашка изо всех сил сдерживал рвущийся наружу кашель. Внезапно снаружи в стену что-то ударило, да так, что затрещал весь дом и зазвенели тарелки в шкафу.

– Пошел в песью сраку, екарный бабай твою через коромысло! – не своим голосом зарычал дед. – А не то разрою могилу да кости разбросаю, будешь знать!

Жуткой силы удар раздался снова, только теперь уже с другой стороны, а затем вдруг послышались быстрые легкие шаги прямо по бревнам, как будто кто-то, наплевав на закон земного притяжения, знанием которого хвастались старшие ребята, учившиеся в школе, пробежал вертикально по стене от земли до самой крыши. Тут уж Сашка не выдержал и расплакался, как маленький, во всю глотку, роняя слюни и захлебываясь соплями. От этого крика ему неожиданно полегчало, а потом и вовсе окружающий мир вместе со всеми его страхами стал удаляться куда-то на задний план, уступая место тихой и безмятежной пустоте беспамятства. Лишь однажды сквозь зеленовато-черную пелену проступил образ дедушки уже в нормальной одежде, с привычной улыбкой на лице и кружкой в руке:

– Ну все, все уже, не реви. Ушел он. На-ка вот, выпей.

Паренек послушно сделал несколько больших глотков обжигающего варева и провалился обратно в темноту.

Очнулся Сашка только на следующее утро в своей постели. Вчерашние события вспоминались смутно, будто происходили во сне, а не наяву, и вообще состояние было какое-то непонятное, спутанное, а голова тяжелая, как после высокой температуры. Хотелось выйти на улицу, размяться, подышать свежим воздухом, но дедушка на сей раз не выпустил внука даже во двор:

– Лучше книжку, вон, почитай, грамотный ведь. Вот вырастешь, тоже учителем станешь, как матушка, а может, и прохвессором каким, – потрепал Спиридон мальчишку по лохматой копне рыжих волос и направился к двери. – А я пока баню истоплю, мыться сегодня пойдем.

Баней обычно занималась мама: деду было уже тяжело носить здоровенные ведра с водой от дальнего колодца, находившегося на соседней улице. Имелся, правда, еще и ближний – прямо за домом, в зарослях смородины, но он давно зарос тиной и служил теперь пристанищем лягушкам, выводившим в нем по весне своих головастиков, так что брать оттуда воду желающих не находилось. Ходить париться Сашка всегда любил: можно было брызгаться водой, плескать ею на раскаленную каменку, отчего та шипела, словно огромная кошка, и выпускала целые клубы пара, а еще заглядывать под полок – вдруг удастся увидеть банника или другую нечистую силу, которая, как рассказывали старики, там обитает. Правда, будет это все не раньше вечера, растопка – дело не быстрое.

Читать получалось плохо, буквы прыгали со строчки на строчку, никак не желая складываться в слова. Осилив пару страниц «Робинзона Крузо», мальчик отложил книгу и просто уставился в потолок, по которому медленно ползла невесть откуда взявшаяся поздней осенью муха. Давила тишина. Вот уже второй день деревня не издавала ни звука, будто все люди внезапно собрались и куда-то ушли. Или не ушли, а умерли от той неведомой болезни и лежат теперь мертвые в своих избах так же, как он сейчас, пялясь в потолок невидящими глазами. Приедет мама с доктором, а лечить уже и некого. Если вообще приедет... Нет, нет, конечно, приедет. Надо гнать подальше эти трусливые мысли, ведь деда же сказал, что бояться нечего. Мама справится, ей не впервой. Да и Мишка тоже говорил.

Мишка... Этот бледный пацаненок, умеющий бегать по стенам, конечно, напугал Сашку до полусмерти, точнее, больше напугало поведение деда, который никогда раньше не делал таких странных вещей. Но сам незваный гость ведь никому вреда не причинил, наоборот, звал поиграть, а еще пообещал, что мама придет на пятый день, уже завтра, и Сашка почему-то ему верил. Эх, скорее бы... Надоело уже бояться.

* * *

Спиридон между тем, умаявшись таскать воду, присел немного передохнуть на лавку у ворот. Да, отвык он от такой работы – всего несколько раз сходил, а уже заломило спину, закружилась голова. Ну ничего, в бане попарится и все пройдет. Не это сейчас беспокоило старика: за все время он не увидел и не услышал на улице ни одного человека, и даже вездесущие собаки куда-то пропали. Лишь одиноко мычала в чьем-то хлеву не доеная корова. И печи почти никто не топил – дымили всего одна или две трубы. Надо зайти к соседям, проверить, как они там, может, помощь какая нужна. Хотя чем он сейчас может помочь, ему за внуком бы уследить да самому не свалиться, и то хорошо.

Кряхтя и ругаясь про себя, Спиридон поднялся и поковылял к дому соседки Катерины, что навещала их с Сашкой той первой ночью. Она вроде должна быть здорова, может, хоть расскажет, что приключилось в деревне за эти дни.

Калитка оказалась не заперта и даже более того – слегка приоткрыта, словно приглашая войти. Нехороший знак... Кто в такое время, когда где-то неподалеку бродит сумасшедший с топором, да и вообще происходит что-то непонятное и страшное, стал бы оставлять ворота распахнутыми? Настороженно оглядевшись по сторонам и прислушавшись, но не заметив ничего подозрительного, старик шагнул во двор.

Первое, что бросилось в глаза, – пустая собачья будка. Цепь, на которой сидел раньше молчаливый кудлатый Мухтар, теперь валялась на земле, заканчиваясь разорванным напополам ошейником, а рядом лежала большая обглоданная кость, на которой еще виднелись остатки мяса, видимо, того самого злополучного медведя. Все это было уже припорошено тонким слоем свежевыпавшего снега, на котором не виднелось никаких следов. Значит, по крайней мере, сегодня из дома никто не выходил. Спиридон внезапно вспомнил, что и на улице по дороге к колодцу снежный покров всюду оставался нетронутым, не считая разве что отпечатков его собственных валенок.

Старик хотел было постучать и окликнуть соседку, но что-то удержало его от этих, казалось бы, простых и естественных в подобной ситуации действий. Долгие годы, проведенные в тайге, приучили Спиридона доверять своему чутью, и сейчас это чутье подсказывало, что не стоит шуметь и привлекать к себе внимание. Поэтому он просто осторожно потянул на себя тяжелую дверь избы, уже не удивившись тому, что та тоже оказалась не заперта, недовольно сморщился от ее скрипа, хоть он и был совсем тихим, и стараясь ступать как можно аккуратнее, вошел в темные, негостеприимные сени, словно в логово неизвестного, но очень опасного зверя.

Он сразу же услышал пение – негромкое, монотонное, оно доносилось из жилой части дома, от которой деда сейчас отделяло почти неосвещенное пространство сеней, загроможденных всяким хламом. Голос был сухой, надтреснутый, высокий, но вроде бы мужской. Он явно не принадлежал ни Катерине, ни кому-то из тех односельчан, что могли бы зайти навестить ее, однако казался при этом смутно знакомым, будто бы слышанным когда-то очень давно, но сейчас уже почти забытым. Именно это не до конца оформившееся ощущение узнавания настолько захватило Спиридона, что он мигом забыл и об изначальной цели своего визита, и об ощущении непонятной опасности. Он изо всех сил напряг слух, пытаясь понять, о чем песня – почему-то это казалось очень важным. Получалось плохо, разобрать удалось только одну постоянно повторяющуюся строчку: «Уйкве, санкамлэн, уйкве, кеньсямлэн...» Пели по-мансийски, и мотив тоже был знаком.

Неожиданно накатила волна слабости, поплыли пятна перед глазами, заколотилось изношенное сердце. Да, теперь он вспомнил. Он знал, что однажды это произойдет, ждал этой встречи и страшился ее. Что ж, значит, настало время. Надо собрать последние оставшиеся силы и идти вперед, навстречу неизбежной судьбе. Шаг, другой, третий... Вот и все.

Открывая последнюю внутреннюю дверь, Спиридон уже не сомневался, кого за ней увидит. Так и случилось. Микит сидел за столом и при тусклом свете чадящей керосинки оборачивал разноцветными меховыми лоскутами какую-то деревяшку, напевая себе под нос всеми давно забытую песню из тех, что доводилось когда-то в далекой юности слышать на медвежьем празднике. Он совсем не постарел за прошедшие четыре десятилетия и даже одет был так же, как в тот день, когда ушел на охоту в последний раз. Изменились только глаза. Хоть Спиридон и не помнил уже, какого цвета они были у старого няйта раньше, но был совершенно уверен – точно не такие. У человека таких быть не может.

– Паща олэн, Спиридон-ойка, – не отрываясь от работы, поприветствовал вошедшего бывший наставник.

– Здрав будь, Микит, – медленно проговорил старик, поймав вдруг себя на мысли, что больше не испытывает никакой боязни. – Вот и встретились. Так что... Пора?

– Пора, – кивнул манси. – Вот, видишь, иттырма тебе делаю.

Спиридон тяжело опустился на лавку, достал из-за пазухи свою видавшую виды лиственничную трубку, неспешно набил ее махоркой и закурил. В Михайловке много лет уже не делали иттырма, но в некоторых домах они еще хранились с прежних времен – пыльные, обветшалые, поеденные молью, всем своим видом напоминавшие о неизбежности смерти. Иттырма – это кукла, изображающая умершего человека. В ней поселяется частица его души, а когда тело уносят на кладбище, кукла остается в доме и должна пробыть там столько лет, сколько покойный прожил на земле. У Микита иттырма не было, ведь он просто пропал, и никто не видел его мертвым. А вот у Спиридона, значит, будет...

Оба молчали. Торопиться им было некуда: один готовился покинуть мир людей, а другой уже давно не имел к нему никакого отношения.

– Ну, пора так пора, – наконец нарушил звенящую тишину первый. – Я уж пожил свое, теперь и помереть не грех. А Сашка как же?

– О нем не беспокойся, за ним уж скоро мать придет, – улыбнулся Микит, обнажив кривые желтые зубы размером вдвое больше обычного, и махнул рукой в сторону свисающей до пола цветастой тряпки, отгораживающей дальнюю часть избы. – Иди-ко, приляг лучше, я тебе там по вашему русскому обычаю все приготовил. Отдохнуть тебе надо перед дорогой.

Только после этих слов Спиридон почувствовал, насколько сильно он действительно устал. Веки слипались, пальцы дрожали, непослушные ноги отказывались держать налившееся вдруг свинцовой тяжестью тело, однако старик все же пересилил себя, кое-как поднялся и отодвинул скрывающую невидимое доселе помещение занавеску.

Посреди импровизированной комнаты на нескольких составленных вместе скамьях возвышался массивный, долбленый из цельного куска дерева гроб. Больше ничего не было – все нехитрое убранство Катерининого жилища куда-то исчезло, и только в изголовье стояла небольшая потемневшая от времени икона, перед которой горела единственная свеча. Что было на ней изображено, рассмотреть не удавалось, потому что в полумраке образ терял форму, расплывался и больше всего напоминал силуэт поднявшегося на задние лапы медведя. Гроб был открыт и пуст, и эта его зияющая пустота словно говорила: «Ну что же ты, дед, все стоишь как неродной? Настоялся уже за жизнь, можно и полежать теперь».

– Можно и полежать... – глухо, с трудом ворочая отнимающимся уже языком, пробормотал Спиридон, неловко укладываясь в сочащуюся свежей смолой домовину. Жесткое занозистое дерево показалось мягче пухового одеяла, сами собой сложились руки на груди, закрылись насмотревшиеся всякого непотребства за последние дни глаза, расслабились напряженные мышцы, и вскоре прерывистое, натужное дыхание прокуренных старческих легких окончательно остановилось.

* * *

В ожидании обещанного похода в баню Сашка сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, за окном уже стемнело. В избе свет тоже не горел, и только пробивающиеся через окошко отблески луны позволяли разглядеть хоть что-то вокруг. Впрочем, разглядывать было особо нечего, да и не хотелось, если честно. В ночном полумраке призрачные силуэты печи, комода, небрежно брошенного на стул покрывала с кровати и других, в дневное время привычных и по-своему уютных окружающих предметов, становились какими-то чужими, враждебными, словно превращались во что-то другое, не принадлежащее этому миру. Вот, например, старая дедушкина шуба на стене. Как будто это уже и не шуба вовсе, а что-то большое, мохнатое и живое, и оно не висит себе спокойно на крючке, как полагается одежде, а стоит на невидимых ногах, прислонившись плечом к побуревшим от времени бревнам, смотрит на тебя и ждет, когда ты уже выдашь себя, покажешь, что не спишь. Ведь хватать и утаскивать в подполье спящую бесчувственную жертву куда менее интересно, чем полностью осознавшую происходящее, кричащую и умирающую от страха.

Так, но где же дедушка? Тоже лег в постель? Тогда почему не разбудил, не позвал в парилку, да и на ужин, в конце концов? Сашка ничего не ел с самого утра и теперь чувствовал, как пустой живот предательски бурчит. Не считая этого звука да еще тиканья часов, в доме стояла полная тишина. Если бы деда спал, наверняка было бы слышно его храп или хотя бы сопение, но ничего подобного уши мальчика уловить не могли, как бы он их не напрягал. Может быть, ушел мыться, не дожидаясь внука? Так ведь ночью в баню ходить нельзя, банник может задавить. Интересно, сколько сейчас времени? Надо бы встать и посмотреть, однако тогда придется вылезать из-под одеяла и в темноте пробираться к выключателю через всю избу, а тем, кто, вполне возможно, прячется там сейчас и притворяется бытовой утварью, наверняка только этого и нужно.

Стоило только Сашке подумать об этом, как ходики негромко звякнули – должно быть, минутная стрелка достигла своего верхнего положения. Когда-то они издавали настоящий громогласный бой, от которого, если подойти вплотную, аж уши закладывало, но дядя Егор подкрутил в них что-то, и с тех пор звук стал гораздо тише, по крайней мере, домашние перестали просыпаться от него по ночам.

– Раз, два, три... – еле слышным шепотом считал паренек. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать. Пробила полночь, а это значило, что наступил пятый день – день, когда должна была приехать мама. Вот только сейчас Сашка не мог порадоваться этой мысли, потому что отчетливо понял – если в такое время дедушки нет дома, значит, случилось что-то нехорошее.

Стук...

Мальчик даже поначалу не понял, что это было. Глухой деревянный удар, тихий, но отчетливо слышимый. Пауза в несколько долгих секунд, наполненных тягучим безмолвием. И снова стук, стук, стук... Кто-то осторожно, словно боясь привлечь лишнее внимание, стучал во входную дверь. Дедушка или мама не стали бы так делать, а вошли бы сразу. Получается, кто-то чужой. Соседи? Тетя Катя? Но почему ночью? А может... Может, это те, из дедовых сказок, что как раз в такое время и приходят за маленькими детьми, которые не слушаются родителей и слишком поздно ложатся спать? Говорят, они не могут войти сами, если им не открыть, но могут обмануть, заморочить, пообещать сладостей и игрушек, притвориться кем-нибудь знакомым, и тогда, сам не задумываясь, выбежишь к ним навстречу, а потом тебя уже больше никто никогда не увидит.

Сашка схватил толстое стеганое одеяло, которое валялось скомканным у стены, и мигом нырнул под него с головой. Нет уж, ничто не заставит его сейчас встать и подойти к двери. Он лучше спрячется, сделается незаметным, закроет глаза, заткнет уши и пролежит так до самого утра, а там, с восходом солнца, незваные гости уйдут, и вернется мама, и дедушка тоже. Не нужно будет больше ничего бояться, и все станет хорошо... Ведь станет же?

Стук раздался вновь, хорошо различимый даже сквозь одеяло, и на сей раз куда более уверенный и настойчивый. А потом постучали в окно, не закрытое ставнями и находящееся в паре шагов от Сашкиной кровати. Только поверни голову и встретишься взглядом с тем, кто стоит там, смотрит черными провалами нечеловеческих глаз и ждет, когда его впустят. Он не костяшками пальцев стучит, а когтем, длинным и желтым, совсем как у мертвого медведя, ухмыляется, обнажая острые иглы хищных зубов, проводит по ним своим синюшным языком. Он прекрасно видит в темноте, видит Сашку, испуганно скорчившегося в своей постели, и знает, что тот тоже знает о нем. А может быть, сказки врут и ему вообще не нужно приглашение в дом, он просто играет, как кошка с мышью, и в любой момент, когда эта игра ему надоест, протянет к добыче свои наполовину паучьи, наполовину медвежьи лапы прямо сквозь стену.

– Сашенька, сынок! – мамин голос прозвучал совсем рядом. – Ты чего испугался? Это же я.

Мальчик вздрогнул и закашлялся, поперхнувшись собственным радостным криком, готовым уже было вырваться из глотки, но сорвавшимся на сдавленный сип. Вернулась, наконец! Или... Или это тот, другой, который за окном? Заманивает...

– Сашка, хватит дрыхнуть, вставай давай! – послышался хриплый дедушкин бас.

– Все самое интересное проспишь, выходи! – А это, похоже, Мишка. Он-то что здесь делает среди ночи?

– Саша, не бойся, ты же большой уже! Пойдем, а то опоздаешь! – Еще один голос, на сей раз незнакомый мужской. И опять стук в стекло, громкий и требовательный.

– Пойдем-пойдем, там уже начинают! Ты же сам посмотреть хотел, трусишка! – снова сказала мама. Нет, это точно она, у того, другого, не получилось бы так хорошо ее изобразить. Наверняка не получилось бы. Скорее всего. А, леший с ним, будь что будет уже...

Собрав в кулак всю свою оставшуюся храбрость, Сашка откинул спасительное одеяло, резко вскочил с кровати, повернулся на пятках в сторону окошка и только тогда открыл глаза. Он вполне уже был готов к тому, чтобы увидеть ощеренную морду с окровавленными клыками, но увидел лишь засыпанный снегом пустой двор. Снаружи никого не было. Зато вновь забарабанили в дверь, и голоса, ставшие вдруг приглушенными и неразборчивыми, как и должно быть, когда говорящие на улице, а ты за толстыми бревенчатыми стенами дома, раздались уже оттуда.

Отступать было поздно. Паренек, стараясь не смотреть в шевелящуюся мглу, опрометью бросился к выходу через просторную залу избы, а затем через совсем уж непроглядно темные сени, чудом не споткнувшись там и не разбив себе голову о высокий порог. Там было хуже всего, потому что пришлось останавливаться, чтобы быстро сорвать со стены полушубок и натянуть валенки, но никто не схватил его, не впился зубами в лодыжку и не потащил за собой. Теперь осталось только отворить дверь, за которой резко стихли всякие звуки сразу же, как только Сашка остановился перед ней в нерешительности. Как знать, кто на самом деле его там ждет? Но оставаться одному в темноте все равно было страшнее, и мальчик дрожащей рукой потянулся к старой проржавевшей щеколде, очень тугой и всегда тяжело отодвигавшейся. Однако на этот раз отодвигать и не понадобилось – дверь была не заперта. Сашка осторожно потянул ее на себя, та поначалу не подалась, и тогда он рванул скособоченную ручку изо всех сил.

Он сразу же увидел их. Небо, очистившееся от туч, устилали тысячи звезд во главе с мертвенно-бледным диском полной луны. На фоне белого снега было почти светло. Четыре неподвижные фигуры стояли посреди двора: одна в маминой одежде, вторая в дедушкиной, третья, маленького роста, в школьной форме, наверное, это Мишка, и четвертая, незнакомая, в солдатском кителе. Лица у всех были закрыты берестяными масками-личинами.

– Ну наконец-то, засоня ты этакий, – проговорила та, что была одета, как мама. – Опять шапку забыл. Ну да ладно, пора уже, идем скорее.

– А... Куда? – пробормотал сбитый с толку пацаненок.

– Как куда? На медвежий праздник, конечно! – весело воскликнул Мишка. – Вся деревня уже собралась, только тебя ждут. Ты – почетный гость. Медведь будет рад тебя видеть.

Словно во сне, Сашка сделал шаг вперед. Мамина фигура подалась навстречу, взяла его за руку – какая же холодная у нее рука, замерзла стоять, наверное, – и они все вместе вышли за ворота.

* * *

Мишка хоть и говорил, что никогда не врет, в этот раз, похоже, несколько преувеличил – далеко не все население Михайловки уже было в сборе. По улицам шло множество людей, все в ту же сторону, куда вели Сашку его спутники. Хлопали двери домов, один за другим выходили соседи, но никого из них мальчик не узнавал: они так же скрывали лица, кто масками, а кто просто обмотанным вокруг головы тряпьем, причем в этих тряпках не всегда были даже прорези для глаз, но тем не менее их обладатели как-то ориентировались в окружающем пространстве. Многие были одеты не по погоде, слишком легко: кто-то в одних ночных рубашках, а один раз мимо проковылял вообще совершенно голый человек, у которого был только кусок облезлой козьей шкуры на лице, наспех примотанной к голове грубыми веревками. Все его тело было покрыто какими-то пятнами и кровоподтеками, а спину пересекали пять свежих сочащихся шрамов, как будто от удара граблями или когтями.

Поначалу паренек подумал, что они пойдут к бывшей Микитовой избе, в которой, по дедушкиным рассказам, устраивали медвежьи празднества в старые времена, однако вскоре вся процессия свернула к околице и через несколько минут оказалась на заснеженном пустыре, что раскинулся между крайними избами и грозно возвышающейся впереди черной стеной тайги. Там уже горели десятки костров, танцующие всполохи пламени которых взлетали, казалось, до самого неба. Вокруг топились люди – много, очень много людей, явно больше, чем жило во всей Михайловке, и к ним постоянно присоединялись новые. Они ничего не делали: большинство из них, подойдя к огню, просто замирали на месте, словно мансийские деревянные истуканы – одного такого Сашка видел как-то раз, когда ездил с матерью за сеном на дальний покос. Лишь некоторые монотонно раскачивались вперед-назад и бубнили себе под нос что-то неразборчивое, время от времени неуклюже подпрыгивая и приплясывая. А в самой середине пустыря, окруженный огненным кольцом, на задних лапах стоял медведь.

Он был огромен – голова взрослого мужчины находилась бы где-то на уровне его живота. Густой темно-бурый мех переливался, отражая отблески огня, и от этого казалось, что зверь сам светится каким-то потусторонним сиянием. Медведь слегка поворачивал голову из стороны в сторону, оглядывая собравшиеся перед ним человеческие фигуры, шумно втягивал ноздрями воздух и периодически издавал низкое утробное ворчание, в котором, как показалось Сашке, можно было разобрать вполне членораздельные слова на каком-то незнакомом языке. А глаза... Глаза у медведя, как в том сне в первую ночь после маминого отъезда, были человеческими и очень знакомыми – именно их мальчик видел каждый день в мутном поцарапанном зеркале, висевшем над умывальником в углу избы. Его, Сашки глаза, только больше в несколько раз.

– Иди, поздоровайся, – медленно проговорил дедушка, слегка подтолкнув внука в спину. С трудом преодолевая ставшее вдруг каким-то плотным и вязким пространство, паренек на негнущихся ногах приблизился почти вплотную к зверю и остановился, снизу вверх глядя на возвышающуюся над ним живую мохнатую гору. Страха он не чувствовал – только напряженность и волнение, от которых мелко дрожали пальцы и ком поднимался к горлу. Как-то его примет косолапый, что будет делать?

Медведь фыркнул, опустился на четыре лапы, наклонил голову и вплотную приблизил морду к лицу мальчика, обдав того горячим смрадным дыханием. Резко пахнуло падалью, как пахло в овраге за деревней прошлым летом, когда там несколько дней пролежала чья-то дохлая овца. Сашка уставился себе под ноги, не решаясь встретиться взглядом с хозяином тайги. Он часто слышал и от дедушки, и от других стариков, что опасному хищнику ни в коем случае нельзя глядеть в глаза, ему это не понравится: он может воспринять это как угрозу и напасть. Но медведь, кажется, придерживался противоположного мнения: он требовательно рыкнул, по-собачьи ткнулся в Сашкину макушку мокрым носом размером с чайное блюдце и сделал шаг назад, словно бы приглашая: «Ну, давай, чего ты ждешь, посмотри на меня». «Посмотри на него!» – разом зашептали за спиной чьи-то незнакомые голоса, и Сашка решил, что лучше будет послушаться.

И в тот же миг мир как будто развернулся на сто восемьдесят градусов – перед мальчиком вместо лохматого исполина на фоне темного леса и горящих костров внезапно оказались маячившие раньше где-то за спиной силуэты деревенских изб, фигуры людей, неподвижно застывшие мама, дедушка и Мишка, а ближе всех стоял он сам, испуганный, дрожащий и очень маленький. Да и вообще все вокруг стало гораздо меньше... Или, наоборот, это он стал больше. Сашка понял, что видит все глазами медведя.

В следующий момент пришло ощущение звериного тела, и разум буквально захлестнула переполнявшая его мощь. Сашка-медведь поднялся на дыбы и взревел так, что задрожала сама земля, а некоторые из тех смешных человечков с закутанными лицами, которые еще недавно представлялись ему большими и сильными взрослыми, даже попадали с ног. Казалось, он теперь может все: одним движением с корнем вырвать самую высокую сосну, допрыгнуть от земли до луны, по бревнышкам раскатать всю их Михайловку, а заодно и соседние села. А уж бояться ему точно некого – это его теперь будут бояться даже самые жуткие ночные чудовища.

Трясущийся побледневший пацаненок, бывший когда-то Сашкой, так и маячил на прежнем месте где-то там, внизу. Неужели это тщедушное тельце и впрямь принадлежало ему? Такое уязвимое, неудивительно, что его обладателя могло напугать все что угодно. Его же только коснись, оно и сломается. Не удержавшись от накатившего любопытства, Сашка дотронулся до него, совсем легонько, лишь слегка задев лапой его голову, но телу этого хватило – оно покачнулось и пластом рухнуло наземь, широко раскинув руки-спички, выгнувшиеся под неестественным углом, а вокруг головы расплылось по снегу большое темное пятно.

Безмолвно стоявшие до этого сельчане вдруг взвыли все разом, словно стая голодных псов, и один за другим начали срывать с себя маски. Но лиц под ними не оказалось – только какие-то бесформенные шевелящиеся клубки плоти и шерсти, которые постепенно вытягивались и превращались в медвежьи морды. Бывшие люди падали на четвереньки, рычали, их руки и ноги становились лапами, на пальцах вытягивались когти, голая кожа клочками покрывалась шерстью, и только глаза не менялись, по-прежнему оставаясь человеческими. Последней обернулась Антонина. Неловко пошатываясь из стороны в сторону, словно не привыкнув еще к новому облику, необычного светлого окраса медведица подошла к распростертому телу своего сына-человека, ненужному больше его прежнему хозяину, ухватила зубами за плечо, закинула на спину и медленно потрусила в сторону леса, а вслед за ней постепенно двинулись и остальные.

Замыкал процессию Сашка-медведь, так и оставшийся самым крупным и сильным из всех. Он знал, куда они идут. Наступила зима, а зимой медведям полагается спать мертвым сном в берлогах, как покойникам в гробах, до самой весны, покуда не разбудят их талые апрельские воды. Сейчас они найдут подходящие места в лесной чаще, а те, кто не найдет, вернутся в деревню и обустроятся в своих бывших избах. Их покой никто не потревожит, Сашка об этом позаботится, ведь он теперь хозяин, главный над всей этой землей, и ему, в отличие от прочих, не до сна. Ему не требуются ни пища, ни отдых. Он так и будет бродить по тайге и присматривать за порядком в ней до тех пор, пока не заскучает и не позволит какому-нибудь охотнику застрелить себя, чтобы снова родиться человеком, а свой облик, свое могущество и свои владения передаст кому-нибудь другому, скорее всего, такому же маленькому ребенку, каким был он сам. Но это будет уже совсем другая история.

Мертвое лето

– Так Дунька-то, даром что под девяносто лет старухе, с постели только в уборную вставала, а тут аж на крыльцо выползла. Перекосило ее всю, рожа крива, что у лешачихи какой. Ишь чо, говорит, избу мою делить удумали, ироды! Я, говорит, еще вас всех переживу, не видать вам домовины моей, так и знайте! Клюкой замахнулася да с крыльца-то и грохнулась, не держали ноги ужо, видать. На третий день и схоронили, Господи, спаси. Вот така наша жись-то деревенска, Максимка, седни живем, а завтра помрем. Ты кушай шанежку, кушай, я сейчас еще молочка тебе налью.

– Спасибо, бабуль, – улыбнулся Макс и потянулся за еще одним пирогом. Он действительно проголодался с дороги да утомился изрядно: в Заложье давно перестали ходить автобусы и добираться пришлось на попутках, а последние несколько километров и вовсе пешком по грунтовой дороге через поле. Благо погода стояла сухая и колею не размыло дождями, а то вообще без болотных сапог было бы не пройти. Бабушка же, давно не видевшая внука и явно не избалованная общением в своей глухомани, все говорила и говорила, одну за другой пересказывая деревенские новости, заключавшиеся в основном в том, кто из односельчан когда и при каких обстоятельствах умер.

– Сколь годов-то ты уж не приезжал, а, Максимка? – бабушка поставила перед внуком пузатую чашку с молоком объемом, наверное, не меньше литра. – А то я совсем старая стала, ничего не помню, а тут, вишь, у нас каждый день одно и то же, время не считаем.

– Ну... Десять лет будет, получается, – задумался парень, отметив про себя, что Зинаида Григорьевна действительно сильно сдала за прошедшие годы. Видно, что управляться с хозяйством ей уже непросто, потому он, собственно, и приехал этим летом в родную деревню, где не был с самого окончания школы, чтобы помочь старушке привести дела в порядок.

– Десять лет, надо же, – бабушка покосилась на висевший на стене календарь за позапрошлый год, на котором какой-то районный депутат с лицом забулдыги торжественно обещал поднимать пенсии и строить новые дороги, – а будто вчера еще к пруду рыбачить бегал в дырявых штанах. То-то я смотрю, как вырос-то – уезжал пацан пацаном, кожа да кости, а сейчас вон, мужик здоровый, как пельмень. Такие, как ты, девкам нравятся!

– Да ладно, ба, какой я здоровый, – рассмеялся Макс. – Ты скажи лучше, чего там у тебя с крышей? Течет где-то, говорила? Может, я сейчас и слазаю, посмотрю?

– Гляди, чего удумал, – всплеснула руками баба Зина. – Куда ночью-то!

– Так ведь светло еще... – попытался было возразить внук.

– Ну и что? Сейчас, почитай, чуть не до утра светло будет, русалья неделя на дворе, – лицо бабушки приняло то самое выражение, при котором даже ее ныне покойный муж, дед Макса, Микулай Авлеевич, не решался с ней спорить. – Время-то одиннадцатый час. Давай лучше доедай да спать ложись, утро вечера мудренее. Я тебе в маленькой комнате постелила уже.

– Ладно, и то правда, – согласился парень, чувствуя, что усталость и в самом деле берет свое. – Завтра тогда.

– Вот и славно, – удовлетворенно кивнула Зинаида Григорьевна и пододвинула к внуку тарелку с шаньгами. – А ты, кстати, Федьку Симохина помнишь, который у околицы со стороны поля жил? Так вот, евойная жена о прошлом годе...

* * *

Уснуть на новом месте с непривычки было непросто. Знакомый с детства и уже полузабытый ныне дом теперь казался Максу чужим. В его слегка влажноватом, пахнущем землей и деревом воздухе вместе с ночной тишиной разливалось какое-то напряжение, словно бы изба тоже забыла своего давнишнего жильца и теперь настороженно присматривалась и принюхивалась к нему, как огромный деревянный зверь, пытающийся понять, кто же такой внезапно пробрался в его утробу.

Когда-то в этом доме жила вся большая семья Анчутиных: сам Макс, его старшая сестра Марина, их родители и бабушка с дедушкой – самая обычная, ничем не примечательная деревенская ячейка общества. Но судьба сложилась так, что вот уже несколько лет баба Зина обитала здесь одна. Сначала отец, запойный алкоголик, зарезал по пьяни случайного собутыльника и сгинул где-то в северных лагерях – то ли сам повесился в камере, то ли помогли. Потом Марина сразу после школы уехала учиться в Екатеринбург и больше в Заложье не появлялась, только звонила иногда. Макс скучал по сестре: у них были на редкость хорошие отношения, но он и не думал уговаривать ее остаться. даже будучи школьником, прекрасно понимал, что из той дыры, которую представляла из себя их деревня, нужно вырываться как можно скорее, и сам при первой же возможности планировал сделать то же самое.

Следующей семейное гнездо покинула мать. Молодая в общем-то еще женщина, она неведомо где познакомилась с каким-то заезжим китайцем и отправилась строить личную жизнь в далекую провинцию Хубэй, оставив сына на попечение деда и бабки. Те хоть и любили внука, но тоже понимали, что единственная перспектива для него здесь – это пойти по стопам отца, поэтому поддержали его в намерении поступить в университет в Петербурге и даже неплохо помогали деньгами первое время. А потом умер дедушка, и Зинаида Григорьевна осталась один на один с нелегкой сельской жизнью, слишком большим для нее одной домом и солидным приусадебным хозяйством, к текущему моменту, конечно, пришедшим в полный упадок. Макс же, оказавшийся в большом незнакомом городе за полторы тысячи километров, тоже жил совсем не в тепличных условиях и только сейчас смог более-менее наладить свои дела, чтобы выбраться на родину на месяц-другой.

Погрузившись в воспоминания, парень начал понемногу дремать, не засыпая пока что полностью, но уже постепенно теряя связь с действительностью и смешивая мысли в голове с обрывками подкрадывающихся из темноты сновидений. Вот всплыл перед закрытыми глазами образ отца, валяющегося в обнимку с пустой бутылкой на траве у забора, вот промелькнула картина школьного урока у их совсем маленького, состоявшего всего из нескольких пацанов и девчонок, девятого «А», и крупным планом – сидящая за первой партой одноклассница с редким именем Аида, в которую Макс в те годы был тайно влюблен. Ее длинные угольно-черные волосы почему-то были мокрыми. Вот будто дедушка появился в дальнем углу комнаты, в какой-то старомодной долгополой белой рубахе, постоял немного, глядя на спящего внука, попыхтел своей неизменной беломориной и ушел в стену. А вот откуда-то издалека, со стороны пруда, через распахнутое из-за духоты окно долетели обрывки песни, заунывно выводимой хором высоких женских голосов. Что они пели, было не разобрать, кроме постоянно повторяющихся «бай да люли», но песня навевала щемящую тоску и одновременно спокойствие, окутывала с ног до головы, словно болотной тиной, утягивала куда-то в черно-зеленую бездну и подавляла всякое желание сопротивляться сну. Под эту странную колыбельную Макс не заметил, как окончательно провалился в мир грез.

Утро встретило яркими солнечными лучами, бьющими прямо в окно, рассеивая ночные мороки и обещая очередной ясный и жаркий день. После завтрака бабушка отправилась пропалывать грядки, несмотря на ранний сезон уже зарастающие сорняками, а Макс пошел осматривать предстоящий фронт работ, пока не ударило дневное пекло. В этом году лето было ранним: жара пришла еще в начале мая, а сейчас, месяц спустя, и вовсе полностью вступила в свои права. Дождей не было, а из-за засухи огород требовал постоянного полива, но таскать здоровенную лейку бабе Зине было тяжело, и внук хотел протянуть ей шланг от скважины, чтобы упростить процесс. Кроме того, он планировал залатать крышу, починить забор, поколоть дрова и перетаскать их с улицы в пристройку... В общем, дел было более чем достаточно.

Двор оставлял гнетущее впечатление: новенькие когда-то бревна и доски потускнели и поросли лишайником, ограда покосилась, калитка не закрывалась до конца и болталась на одной петле, хлев, в котором когда-то блеяли козы, мычала корова и доживал свой век старый дедов конь по кличке Чуд, теперь стоял пустым и был весь затянут таким толстым слоем многолетней паутины, что в ней, казалось, могла запутаться не только муха, но даже и какая-нибудь из бабушкиных кур – единственная живность, еще остававшаяся у нее. Сам дом выглядел не лучше: Зинаида Григорьевна пользовалась только двумя комнатами, а в остальные даже почти не заходила – там царили пыль, плесень и горы старых ненужных вещей. В бывшей комнате родителей, теперь превращенной в кладовку, Максу привиделось в полутьме какое-то движение, будто куча хлама из одного угла быстро перебежала в другой. Проверять, что это было, ему почему-то не захотелось.

Парень думал было залезть на крышу, но с этим возникла проблема – старая приставная лестница совсем сгнила и грозилась обломиться под его весом, так что он решил сколотить новую, благо подходящих для этого деревяшек во дворе хватало, и инструменты были под рукой. За этим занятием его и застала вернувшаяся с огорода бабушка.

– Вот молодец, Максимка, уже делом занят. А ты чего рубаху-то с длинным рукавом напялил? Жарища ж така стоит, сопреешь. Возьми, вон, тельняшку дедову, аккурат будет.

– Да не, бабуль, мне не жарко, – украдкой смахнул пот со лба внук. – Я так, чтоб заноз не насажать.

– А, ну сам смотри тады. А я суп гоношить пошла, как готово будет, кликну. – Баба Зина скрылась в избе и вскоре загремела кастрюлями.

На самом деле Максу действительно было жарко в его клетчатой рубашке в стиле канадского лесоруба, ведь столбик термометра, висящего на крыльце, уже почти дополз до тридцати градусов. Но все же он не хотел, чтобы бабушка видела уродливые розовые шрамы, толстыми гусеницами пересекающие его запястья, зажившие, но все еще бросающиеся в глаза. Совершенная полтора года назад пьяная попытка суицида на фоне тяжелой депрессии, чудом успевший вовремя вызвать скорую приятель, шутки санитаров, кативших истекающее кровью тело на больничной каталке по бесконечно длинному коридору, лечение в психиатрической клинике и сильнодействующие препараты, которые Макс должен был постоянно принимать, чтобы не вернуться обратно к тому же состоянию, – это явно не то, о чем следовало знать и без того слабой здоровьем пожилой женщине. Лучше уж он потерпит жару.

Остаток дня прошел незаметно. Тяжелая работа и сытная бабушкина еда сделали свое дело: на сей раз Макс уснул почти сразу, едва коснувшись головой подушки, и никакие гипнагогические видения его больше не посещали. Правда, засыпая, он снова услышал пение, такое же, как и вчера, только как будто более близкое. На сей раз удалось даже разобрать больше слов, что-то вроде «тебе сделаем гробок из осиновых досок, поплачем, повоем, в могилу зароем». «Интересно, снится мне это или правда кто-то где-то поет?» – успел подумать парень и в следующую секунду вновь погрузился в густой болотно-зеленый туман дремы.

Наутро никаких особо срочных дел не было, и Макс решил немного прогуляться по окрестностям, вспомнить детство. Позавчера он толком не успел рассмотреть деревню, а вчера вообще со двора не выходил.

– Токмо в лес не суйся, – напутствовала его бабушка, – клещей прорва. И по полям не броди долго, лучше до полудня возвращайся, а то напечет голову. Вишь, солнце-то как жарит, не дают дожжа покойнички.

– Ага, – кивнул тот. – Слушай, ба, а что, тут у вас праздник какой-то? Я вроде слышал, девки ночью песни пели.

– Да каки́ тут девки, – махнула рукой баба Зина и почему-то отвернулась, уставившись в сторону видневшейся за огородами ивовой рощи, – все разъехались, одни старухи да алкаши остались. Почудилось тебе, наверное, али радио кто-то включил.

– Ну да, наверное, – согласился парень и толкнул расхлябанную калитку, выбираясь на залитую утренним солнцем деревенскую улицу.

Заложье, и раньше не бурлившее жизнью, десять лет спустя и вовсе представляло собой печальное зрелище. Как вскоре выяснилось, подворье Зинаиды Григорьевны было далеко не самым запущенным здесь – половина домов стояла заброшенной, зияя пустыми глазницами выбитых окон и снятых с петель дверей. Макс всегда удивлялся, как быстро разрушаются жилища, оставшиеся без хозяев. Как-то раз во время поездки по Карелии ему довелось бывать в месте, где еще два десятка лет назад жили люди, а сейчас там оставалось лишь поросшее бурьяном поле без каких-либо следов строений. Вот и здесь, скорее всего, когда-нибудь будет так же.

Первым пунктом в составленной для самого себя экскурсионной программе по местным достопримечательностям у Макса значилась его бывшая школа, благо идти до нее было совсем недалеко. Не то чтобы он питал к ней какие-то особенно теплые чувства, скорее, даже наоборот, потому что учиться в подобном месте весьма непросто, когда ты типичный гик-ботаник, насколько это возможно для села, а твои одноклассники – столь же типичные гопники, да и учителя немногим лучше. Однако школа закрылась несколько лет назад, когда в ней совсем не осталось учеников, и теперь давнишний выпускник испытывал нечто вроде удовлетворения при мысли о том, что на месте проклятой богадельни, как он ее называл тогда, он увидит лишь голые стены.

Впрочем, позлорадствовать не получилось. Опустевшее здание, скорее, навевало тоску своим облупившимся фасадом, отвалившимися кусками шифера, в изобилии валявшимися вокруг битыми стеклами и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь далеким собачьим лаем да гудением насекомых. Скособоченная деревянная дверь была распахнута настежь. Поднявшись по выщербленным ступеням и войдя внутрь – тихо, осторожно, словно в комнату, где лежал покойник, – Макс понял, что больше не испытывает ненависти ни к школе, ни к бывшим соученикам, хоть среди них и попадались порой настоящие гады. Тот этап его жизни закончился давным-давно и больше никогда не вернется. Видимо, чтобы осознать этот факт, ему действительно нужно было приехать сюда и встретиться с прошлым лицом к лицу. И кроме того, было же в той реальности и что-то хорошее тоже. Вот Аида, например.

Внутри ждала примерно такая же картина, что и снаружи: предприимчивые односельчане вынесли все, что не приколочено, а остальное попортили. Антураж мертвого храма знаний состоял в основном из сломанных парт и гор пустых бутылок из-под водки. Добравшись до помещения, бывшего когда-то кабинетом биологии, а ныне напоминающего постапокалиптические руины из какого-нибудь «Фоллаута», Макс уселся на подоконник – единственное более-менее чистое место – и с наслаждением закурил. Раньше он дымил не переставая, но после психбольницы, где за сигареты нужно было мыть полы и выносить утки за обмочившимися стариками с деменцией, почти бросил, лишь изредка ради эстетики позволяя себе расслабиться подобным образом.

Именно в этом кабинете Максу время от времени удавалось сесть с Аидой за одну парту, иногда соприкасаясь с ней коленями во время урока и каждый раз вздрагивая от этого. В принципе они иногда общались в школе и даже за ее пределами, пару раз пили пиво вместе, но никакого романтического интереса девушка к нему не проявляла, а сам он не решался признаться в своих чувствах. А незадолго до выпуска она начала встречаться с Вовкой Лопатиным, откровенным уркой на пять лет старше, которому ничего не стоило бы ткнуть конкурента заточкой, узнай он о чем-то подобном, так что вся история любви закончилась, не успев начаться. Позже, уже в Питере, Макс пытался найти одноклассницу в социальных сетях, но поиски ни к чему не привели, а с другими выходцами из Заложинской школы он контакт не поддерживал и узнать у них ничего не мог.

Задумавшись, парень затянулся слишком глубоко и закашлялся, с непривычки даже закружилась голова. Поплывшее зрение на секунду придало облаку сигаретного дыма зеленоватый оттенок, и сквозь него проступило лицо Аиды с широко распахнутыми глазами и раскрытым в немом крике ртом, размытое и словно находящееся за толстым полупрозрачным стеклом или под слоем мутной воды. Поморгав немного, Макс избавился от наваждения, продышался, затушил бычок о подошву кроссовка и направился к выходу – желание находиться здесь резко пропало, этот гештальт можно было считать закрытым.

От разрушенной школы новоиспеченный деревенский сталкер, так и не встретив по пути ни одного человека, спустился по узкому проулку к почему-то не имевшему названия пруду – большому, километра полтора в ширину и втрое больше в длину, а в самом глубоком месте он достигал около двадцати метров. Местные жители называли его просто прудом, даже скорее с большой буквы «Пруд». С одной стороны к водоему в этом месте почти вплотную примыкали огороды, в основном брошенные хозяевами и заросшие бурьяном, а на другом берегу раскинулась густая роща, из которой доносились крики куковавших наперебой кукушек и трели каких-то более мелких птиц, в изобилии гнездившихся там. Сюда Макс в детстве ходил на рыбалку – сначала с отцом, пока тот еще не окончательно спился, потом с дедом, а дальше все чаще один. Рыбы тут было много, но в основном карпы, выраставшие порой до огромных размеров. Юный рыбак однажды лично видел, как сосед вытащил этакого поросенка килограммов на пятнадцать, а по слухам, где-то в глубине и вовсе обитали чудовища в человеческий рост. Дедушка говорил, что здешний карп на самом деле хищник и отъедается до таких габаритов, пожирая собственных мальков, а иногда и обгладывая тела утопленников.

Внезапно со стороны ближайших ивовых зарослей, далеко вдающихся в воду и касающихся ее кончиками ветвей, в нескольких метрах от берега раздался громкий всплеск, как будто в воду упало что-то тяжелое, и послышалось гнусавое булькающее хихиканье. Парень вздрогнул от неожиданности и непроизвольно выругался, поскользнувшись на все еще влажной от утренней росы траве. Что-то он, кажется, немного перенервничал после всех этих флешбэков, которых за сегодня уже успел наловить целую гору. Должно быть, это просто крупная рыба нерестится где-то поблизости, сейчас ведь как раз сезон, а звук, похожий на смех, издает самка кукушки, откликающаяся на призыв самца. Это Макс знал, он ведь все-таки вырос в деревне и неплохо разбирался в местной живности. Но все же на обратном пути, удаляясь от берега, он старался не оборачиваться – почему-то никак не хотело пропадать возникшее вдруг ощущение чужого взгляда в спину, а в голову навязчиво лезли мысли о том, что кукушка кричит по-другому, а этот хохот был слишком уж похож на человеческий.

От пруда пыльная дорога, петлявшая среди посеревших от времени изб и огибавшая развалины местного дома культуры, заброшенного еще в девяностые годы, привела путника к деревенскому кладбищу – Макс хотел посетить могилу деда. Он был искренне привязан к старику и очень жалел, что так ни разу и не успел приехать повидаться с ним. Известие о смерти пришло, как всегда, в самый неожиданный момент, когда казалось, что впереди еще много времени и уж в следующем-то году обязательно получится. Так что теперь оставалось только прийти почтить память старшего родственника да поставить к его надгробию рюмку специально для этого купленной еще в городе водки.

Кладбище располагалось чуть в стороне от домов, в березовой роще на пригорке. При взгляде на него парню вспомнились дедушкины рассказы о священных рощах – кереметях, в деревьях которых, по преданиям, обитали души еще не родившихся и уже умерших людей. Было оно совсем небольшим: на то, чтобы обойти весь погост по периметру неспешным шагом, понадобилось бы минут пятнадцать от силы. Даже казалось, будто кладбище стало еще меньше с тех пор, как Макс был здесь в последний раз. Удивляло почти полное отсутствие свежих захоронений, ведь, судя по рассказам бабы Зины, за прошедшее десятилетие в Заложье перемерла куча народу, а большинство надгробных памятников выглядело так, словно стоит здесь давным-давно. Вот могила деда Серафима, бабушкиного двоюродного брата, на похоронах которого довелось побывать десятилетнему Максимке, вот покосившийся деревянный крест соседки Алевтины Семеновны, тоже умершей в те годы, вот еще знакомые с давних лет имена и проржавевшие овалы с черно-белыми фотографиями. Табличек с более-менее поздними датами среди них было от силы несколько штук.

Через несколько минут Макс добрался по заросшей лопухами тропинке до закрепленного за их семьей участка, где, скорее всего, и должен был быть похоронен дедушка. Но его там не было. Там вообще ничего не изменилось за время отсутствия внука, разве что еще больше поросла мхом старая скамейка, да облупилась синяя краска с деревянного столика, на котором бабушка оставляла на Радуницу кашу и вареные яйца для покойников. Прадед, прабабка и прочие родственники, отошедшие в мир иной еще до рождения стоявшего сейчас у их могил потомка, оставались на прежнем месте, да и некуда им, собственно, было деваться оттуда. А вот дед, похоже, нашел свое последнее пристанище где-то еще. На всякий случай Макс дважды прошелся по всему погосту, заглянув даже в самые дальние его закоулки с захоронениями двадцатых-тридцатых годов, но поиски оказались безуспешными. Пришлось возвращаться ни с чем.

Обратный путь он решил срезать: Заложье располагалось буквой Г, и от кладбища можно было напрямик добраться почти до самого бабушкиного дома через поля. Солнце к этому времени уже почти вошло в зенит и изрядно припекало. Близился полдень. Идти стало тяжелее из-за жары и надоедливых слепней, нещадно атаковавших открытые части тела, так что пришлось сорвать ветку полыни и беспрестанно отмахиваться от жужжащих кровопийц. В густой траве, вымахавшей уже выше колена, тут и там пиликали перепелки, в небе кружил большой черный коршун, дорогу перебегали мыши-полевки, гудели мохнатые, похожие на медвежат шмели, кто-то от кого-то прятался, кто-то кого-то ел. Поле жило своей жизнью. И вдруг резко наступила тишина.

Погрузившийся в раздумья Макс не заметил, в какой именно момент это произошло. Просто где-то на середине пути он внезапно понял, что не слышит больше ничего, кроме собственных шагов и собственного же дыхания: ни птиц, ни насекомых, ни приглушенных расстоянием петушиных криков со стороны деревни, даже вездесущие оводы куда-то пропали. Слабый ветерок, вяло шелестевший до этого верхушками трав, теперь стих полностью, и даже самые тонкие былинки застыли в неподвижности, словно нарисованные на фоне нестерпимо яркого неба, в котором больше не было ни коршунов, ни облаков, а только раскаленное пульсирующее солнце, которое, казалось, с каждой секундой все больше увеличивалось в размерах.

Чувство неясной, но очень навязчивой тревоги зашевелилось где-то под ребрами, заставив парня ускорить шаг. Через минуту он уже почти бежал, подгоняемый волнами ощущения нереальности происходящего, словно смотрел кино с собой в главной роли и не мог понять, кто он на самом деле: тот, кто сейчас неуклюже ковыляет по узкой разбитой колее посреди полуденного поля, или тот, кто наблюдает за ковыляющим откуда-то со стороны, скорее, даже сразу со всех сторон, с неба и из-под земли одновременно. Он все еще Максим Анчутин, бывший студент СПбГУ, приехавший на лето к бабушке в деревню, или, может быть, он – вот это самое поле? Или это солнце? А может быть, он просто спит, и ему все это снится? Если так, то надо проснуться, тогда все станет понятно...

Макс резко затормозил и влепил себе хлесткую пощечину, потом еще одну и еще. Проснуться не получилось, но дереализация немного отступила. Вокруг все так же царила давящая неподвижная тишина, а деревня будто не приблизилась ни на шаг – ближайшие дома по-прежнему маячили примерно в километре впереди. Сердце бешено колотилось в груди, словно собираясь выпрыгнуть наружу и улететь, перед глазами плыли разноцветные бесформенные пятна. В траве слева от дороги вдруг что-то зашуршало, словно там пробежал кто-то маленький и легкий, а следом похожий шелестящий звук, казавшийся совершенно неуместным в окружающем безмолвии, раздался прямо за спиной. Обернувшись, парень увидел, что сзади, со стороны кладбища, к нему медленно движется вращающийся вихрем пылевой столб высотой почти с человека. Одновременно откуда-то сбоку послышался звонкий смех, как тогда на берегу пруда, только в этот раз на крик кукушки он уже не походил совершенно.

Не выдержав, Макс сорвался с места и припустил к Заложью со всех ног. Воздух вокруг стал густым и плотным, словно вода. Продираться через него было буквально физически тяжело, а земля под ногами, напротив, размякла, превратившись в зыбучий песок, в котором кроссовки так и норовили завязнуть. Расстояние до изб и огородов сокращалось невыносимо медленно, но все же сокращалось, и, когда обливающийся потом беглец пулей влетел на пустынную деревенскую улицу и остановился перевести дыхание, ему казалось, что прошло уже не меньше часа, хотя на деле преодоление такого расстояния должно было занять от силы несколько минут.

Однако и среди людских жилищ привычные звуки окружающего мира не спешили возвращаться. Не в силах больше бежать, парень медленно побрел в сторону дома, стараясь не думать о том, что будет, если и там вместо кудахчущих в сарае кур, растянувшегося на крыльце кота и суетящейся по хозяйству бабушки его встретит лишь ослепляющая, выжженная хищным солнцем неподвижность и пустота, в которой за спиной ехидно рассмеется кто-то невидимый. Чужая реальность отступала неохотно, с сожалением выпуская жертву из своих мертвых объятий. Сначала вновь налетели слепни, один из которых жадно вцепился путнику прямо в щеку, но сейчас Макс был рад даже такому столь неприятному доказательству наличия жизни в округе. Потом зачирикали воробьи в кустах, заблеяла где-то коза, растрепал волосы резкий порыв ветра, а когда навстречу попался первый за весь день живой человек – кое-как стоящий на ногах матерящийся пьяница, – тогда Макс в полной мере убедился, что находится в настоящем мире, а не в том, полуденном.

К счастью, дома у бабы Зины все оказалось в порядке, как обычно. Тревога отступила и стала казаться чем-то выдуманным. Парень даже удивлялся, что могло его так напугать ясным днем. А вот физическое самочувствие оставляло желать лучшего: похоже, он все-таки перегрелся и схватил тепловой удар. Тошнило, голова раскалывалась от боли, сил совершенно не было, так что Макс под причитания бабушки отправился отлеживаться в кровати. Ни о какой работе речи уже не шло. Лишь ближе к вечеру, более-менее придя в себя, он смог встать, чтобы натаскать воды и растопить баню – помыться после такого дня не помешало бы. А после посещения парной, за ужином, уже окончательно оклемавшись и с аппетитом уплетая вареную курицу со свежей огородной зеленью, решил наконец задать Зинаиде Григорьевне давно мучивший его вопрос.

– Ба... А где дедушка похоронен? Я что-то все кладбище облазил, так и не нашел его.

– Ты что, на погост ходил? – всплеснула руками бабушка. – Тьху, дурень, клещей, поди, нахватал. Осмотрелся хоть в бане-то? Они страсть как злые сейчас. А деда твоего там, знамо дело, нет. Кто ж его на кладбище хоронить-то будет, он же руки на себя наложил.

– Чего?! – Макс аж поперхнулся курятиной. – Он... Что сделал?

– А ты не знал, что ли? – баба Зина сочувственно покачала головой. – Мать-то не рассказывала? Она ж даже на поминки приезжала из Китая этого своего, я думала, скажет тебе. Ну, слухай тады.

– Вот же ж... – ничего не понимая, пробормотал парень себе под нос. Бабушка между тем продолжала:

– Микулай, царствие ему небесное, в последние годы немного того... Умом тронулся. Голоса какие-то стал слышать, видеть чо-то там. Ну и выпивать стал крепко под это дело. Не могу, говорит, без стакана заснуть, лезут и лезут в башку. Так по пьянке-то повздорил как-то раз с дружком своим, Генкой Кутеповым, тот тоже от бутылки не отлипал. Не знаю уж, чего они там не поделили, но крепко разругались. Месяц они не разговаривали, а потом встретились как-то на улице, оба глаза залимши, и опять понеслась: сначала лаялись, а потом давай друг друга мутузить, что угланы какие. Генка-то покрепче будет, ну и накостылял Микулашке. Тот приперся вечером домой, злющий как собака. Нет, чтоб спать лечь – все ходит из угла в угол да дружка бывшего костерит. Вот, говорит, сухую беду ему сделаю, тогда попляшет, шуйттан. Я думала, как всегда, побузит, проспится да успокоится, а он и правда ночью пошел да на воротах у Кутепова и удавился. Утром только сняли, уж синий весь был. Вот его в лесу-то и схоронили, нельзя ж самоубивцев на кладбище. А Генка после этого тоже долго не зажился: пожар у него был, так вместе с домом и сгорел. Ходят теперь оба, маются, поди, и на том свете друг дружке глотки рвут.

– Вот же... – только и смог ответить ошарашенный внук. Зинаида Григорьевна, обычно на дух не переносившая матерной ругани, в этот раз сделала вид, что ничего не слышала. На некоторое время в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных ходиков.

– А что за сухая беда? – полушепотом спросил Макс, когда к нему наконец вернулась способность формулировать мысли.

– Ну, говорят у нас так, – баба Зина рассеянно помешала остывший чай в кружке. – Ежели кто на воде плохой смертью сгинул, то это мокрая беда, а на земле – сухая. Что так, что так – все одно беда.

Заканчивали ужин молча: бабушка погрузилась куда-то в свои воспоминания, вытащенные из дальних закоулков памяти неожиданным вопросом внука, а тот пытался переварить полученную информацию. Получалось не очень. Когда молчание стало совсем уж неловким, Макс решил сменить тему:

– Бабуль, а вот еще хотел спросить. Может, помнишь Аиду Темирову, которая со мной в одном классе училась? Не знаешь случайно, как у нее дела?

Зинаида Григорьевна глубоко вздохнула, встала из-за стола, открыла дверцу висевшего у окна маленького настенного шкафчика и вытащила оттуда пузатую бутылку без этикетки с беловато-мутной жидкостью. Плеснув по половине рюмки себе и внуку, уселась обратно, залпом выпила свою порцию, не закусывая, и только тогда ответила, глядя куда-то в стену:

– Айка-то? Утопла она.

Еще не пришедший в себя после новостей о дедушке, парень вздрогнул, словно от удара током. Внезапно стало тяжело дышать, закружилась голова, да так, что пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть.

– Как это? – глупо спросил он, пытаясь не потерять связь с действительностью окончательно.

– Да как... – снова вздохнула уже слегка захмелевшая баба Зина. – Хахаль ее, Вовка-то, говнюк тот еще был, прости господи. Пил, гулял, руки распускал, а она все одно хвостиком за ним бегала, дура. Любила его, да вот он-то ее не любил, он токмо водку любил да морду кому-нибудь начистить. Обрюхатил ее, да и бросил. Сказал, мол, не нужна ты мне, да и вообще не от меня ребенок, нагуляла, поди, потаскуха. Айка неделю смурная ходила, слезы лила, а потом и вовсе сгинула, три дня найти не могли. На четвертый только в пруду выловили всю в пиявках, на том берегу, у рощи, где омут. Глубоко там, не вынырнешь, еще и ключи холодные бьют. Ох, беда, беда... На Вовку вся деревня волком глядела, в милицию его таскали, да ничего не добились – пропал он. В город сбежал, наверное, к дружкам своим тюремным, только его и видели, подлеца. Вот така история, внучек.

Когда-то Макс имел серьезные проблемы с алкоголем, но сейчас уже давно не пил даже пива – с выписанными ему антидепрессантами и нейролептиками спиртное было категорически противопоказано. Однако в этот момент выпить захотелось нестерпимо, и противиться этому совершенно не было желания. Самогон оказался очень крепким: обжег глотку, в ушах сразу зашумело. Но разливающееся по телу приятное тепло немного расслабило и вывело из состояния прострации. В голову закралась мысль о том, что неплохо было бы опрокинуть еще пару-тройку таких рюмок, на сей раз полных.

– И что, – нервно хихикнув, проговорил он, – ее тоже... В лесу, как собаку, закопали?

– А как еще-то? – даже удивилась бабушка. – Ты, Максимка, видать, совсем городской стал, совсем жись нашу не помнишь. У нас же тут, в Заложье-то, да и в других селах окрест, испокон веков было так заведено: тех, кто не своей смертью помер, на кладбище не хоронить, а то беда будет. Они ж свой срок не отжили, не берут их на небо, и земля не принимает, не лежится им. Куда таких на погост? В чащобе прикопают да ветками заложат, от того и Заложье. Пусть там, по лесу бродят, а к людям не суются. А вот как забыли обычай этот, стали всех вместе класть, так вишь, что с деревней-то стало? Вымирает деревня. Осерчали родители, не хотят под одним крестом с самоубивцами да опойцами лежать. Нельзя, нельзя так делать, грех это.

Зинаида Григорьевна перекрестилась на висевшую в переднем углу икону, настолько потемневшую от старости, что невозможно уже было распознать, какой именно святой на ней изображен.

– Так что, Максимка, смотри, – продолжала она, – пока русалья неделя не пройдет, в лес ни-ни. А лучше вообще до Иванова дня подожди и за деревню не ходи никуда. Им сейчас самое раздолье по земле-то бродить, шутовкам да упырям.

– Это дедушка, что ли, упырь? – Макс решительно не мог взять в толк, о чем баба Зина вообще говорит, мысли путались, переворачивались с ног на голову и отказывались выстраиваться в понятную картину.

– Тьфу ты, Господи. Типун тебе! – всплеснула руками бабушка. – Ты чего несешь-то? И я тоже, дура старая, к ночи такое поминаю. Все, давай закругляться да спать ложиться, время позднее ужо. Развели тут балаган с тобой...

Внук не нашелся что ответить.

* * *

Этой ночью Макс снова долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок под ставшее уже почти привычным заунывное пение, которое все-таки определенно существовало наяву, а не во сне. Видимо, и в самом деле кто-то из соседей включал по ночам странноватую музыку. По крайней мере, так хотелось думать. Навеянные бабушкиными рассказами, в голове один за другим всплывали фрагменты забытых детских воспоминаний. Он действительно слышал когда-то о могилах в лесу и даже видел их сам – одинаковые простенькие надгробия из металлических прутьев, стоящие у обочин полузаросших лесных дорог, часто без имен и фотографий, выкрашенные неизменной голубой краской. Такие можно порой встретить и вдоль больших оживленных трасс, только там это, как правило, просто кенотафы – памятники, установленные в местах, где кто-нибудь погиб в аварии. А здесь, выходит, настоящие захоронения. Маловероятно, что на узкой колее среди елок, где машины ездят раз в неделю, мог кто-то разбиться. Вот, значит, откуда они там взялись...

Парень был шокирован известием о сумасшествии и самоубийстве деда, которого всегда считал едва ли не эталоном здравомыслия, в отличие от непутевых отца с матерью. Но, по крайней мере, с его смерти уже прошли годы, и чувство потери было давно пережито. А вот Аида... Конечно, они никогда не были по-настоящему близки: он для нее был просто одноклассником, в лучшем случае приятелем, а одна для него – объектом банальной подростковой влюбленности, канувшей в далекое прошлое. Однако сейчас Макса просто душила жалость к так бессмысленно погибшей девушке и злость на гада Лопатина, испортившего ей жизнь. Не выдержав, в конце концов он встал с кровати, прокрался на цыпочках на кухню, стараясь не разбудить бабушку, и влил в себя сразу целый стакан самогона, а потом еще и покурил в распахнутое окно, рассеянно вслушиваясь в бесконечное «бай люли бай, хоть сейчас помирай». Только после этого удалось наконец погрузиться в беспокойный хмельной сон.

Наутро работа не спорилась: сначала Макс саданул себе молотком по пальцу, потом разодрал коленку о ржавый гвоздь, а потом чуть не провалился в выгребную яму в туалете, шарахнувшись от свалившегося прямо на голову жирного паука. Отвыкший от алкоголя организм мучило похмелье, мысли постоянно возвращались к выпивке, и даже возможные последствия от сочетания с таблетками уже особо не пугали. Но в открытую пить при Зинаиде Григорьевне среди дня, да еще из ее же запасов, ему было крайне неловко. Однако в его старом походном рюкзаке все еще лежала та самая предназначенная для поминок деда бутылка водки, так и не оставленная на кладбище и до сих пор не открытая. Так что, промаявшись кое-как до обеда и все же решившись, парень прихватил рюкзак с собой, намотал на голову на манер банданы какую-то белую тряпку, чтобы снова не напекло солнцем, клятвенно пообещал бабе Зине «в лес ни-ни» и вышел за ворота.

На самом деле, как раз именно в лес он и собирался. Вчерашние бабушкины рассказы, особенно то, каким будничным тоном она говорила о встающих из могил мертвецах, словно о какой-то неприятной, но вполне обыденной напасти вроде засухи или вспышки энцефалита, пробудили в нем некоторое любопытство. Бабушка, конечно, всегда была суеверной: кормила домового, оставляла в чаще на пеньке кусок пирога для лешего, выполняла прочие нехитрые деревенские ритуалы. Но делала она это, скорее, просто потому что так принято и так делали когда-то ее родители, а не потому что действительно верила, что кто-то кроме птиц или мышей съедает ее угощения. Однако в данной ситуации, похоже, все было более серьезно, и, кроме того, к этому явно имели отношение и другие жители Заложья. Не одна же баба Зина копала в лесу могилы и хоронила всех умерших «плохой» смертью односельчан.

Добираться предстояло довольно долго: деревню с трех сторон окружали поля, а с четвертой – вода, и нужно было либо обходить пруд, за которым располагались тут и там разбросанные по холмам разных размеров рощи и рощицы, либо топать в противоположную сторону по полевым дорогам примерно в том же направлении, что и к кладбищу, только севернее. Там, километрах в трех, стоял уже настоящий густой лес, сначала в основном березовый, а дальше появлялось все больше хвойных, и постепенно начиналась глухая тайга. Макс выбрал второй вариант.

До опушки путешественник дошел почти без приключений, только однажды ему попалась навстречу странного вида незнакомая бабка, вся какая-то скособоченная, горбатая, и несмотря на жаркую погоду, укутанная в толстую грязно-серую шаль по самые глаза. На его приветствие она никак не отреагировала, да и вообще, похоже, была немного не в себе и постоянно бормотала речитативом что-то неразборчивое, будто молилась или читала стихи, коверкая при этом слова до неузнаваемости. «Стахом глышьте вих, вих, лахом кнышьте лих, лих, вехом гошьте хынь, хынь, брехом збожьте крынь, крынь», – донеслось до ушей Макса, когда старуха проковыляла мимо него. Голос у нее был низкий, почти мужской, и от нее ощутимо пахло землей и грибами.

В лесу стало немного прохладнее, кроны деревьев давали какую-никакую тень, к тому же поднялся довольно сильный ветер, сдувающий надоедливых насекомых, а по небу забегали первые за несколько дней редкие облака. Понадеявшись на то, что все клещи попрятались от жары, Макс уселся прямо в траву, скинул рюкзак, вытащил из него бутылку, и, поморщившись, сделал большой глоток. Теплая водка была отвратительной на вкус, не то что настоянный на травах бабушкин самогон, но свою задачу выполнила – изнурительное похмелье постепенно отступило, стало легче думать, тревоги отошли куда-то на задний план, а еще через пару глотков опьяневший и осмелевший парень решил, что полностью готов к исследованию лесной чащи и поиску скрытых в ней тайн, хоть и понятия не имел, что именно собирается искать.

Неловко поднявшись – от долгого сидения на твердой земле затекли ноги – Макс направился дальше по дороге в глубь леса, слегка пошатываясь и насвистывая себе под нос привязавшийся мотив той жутковатой колыбельной, которую слышал теперь каждую ночь. Заблудиться он не боялся, полагаясь на компас – в любой момент достаточно было повернуть на юг, чтобы рано или поздно выйти в поля, а там уже мимо деревни не пройдешь. Колея петляла между деревьями, разветвлялась и постепенно все больше сужалась, превращаясь из худо-бедно проезжей, пусть и не для всякого транспорта, дороги в обычную пешеходную тропу. Лес тоже становился гуще и темнее, березы и осины чередовались с разлапистыми замшелыми елями, постепенно вытягивающимися все выше и активно вытесняющими своих лиственных собратьев. Свернув пару раз на другие тропы, путник вскоре уже не мог сказать, с какой стороны он пришел, и двигался наугад, периодически останавливаясь, чтобы покурить и приложиться к бутылке. Когда в той оставалось уже не больше половины, солнце начало клониться к закату, а парень стал подумывать о возвращении, слева от дороги он увидел могилу.

Заметить ее было непросто. Она не бросалась в глаза, ведь на ней не было даже надгробия – просто холмик земли наподобие грядки в огороде, обложенный по периметру камнями и укрытый сверху пожелтевшим еловым лапником. Если бы не дешевый венок с грязно-белыми искусственными цветами, лежавший поверх всего этого, то случайный прохожий, скорее всего, сразу и не догадался бы, что перед ним чье-то последнее пристанище. Могила выглядела заброшенной и непосещаемой, но не слишком старой, судя по сохранности венка и веток. Рядом с холмиком валялся треснутый граненый стакан, полузасыпанный опавшей хвоей, а к дереву по соседству была привязана какая-то выцветшая тряпка с вышивкой.

Макс присел на корточки, зачем-то протянул руку и потрогал пластмассовый цветок, словно убеждаясь, что тот существует на самом деле. Только сейчас он, пожалуй, до конца поверил в эти дикие истории о похоронах в лесу. Хмель стремительно улетучивался из головы, на смену пьяной браваде под кожу вновь проникали тонкие иглы затаившейся тревожности, а в мозгу один за другим всплывали вопросы, на которые не было ответов. Кто лежит здесь? Может быть, дедушка? Или Аида? Или кто-нибудь из соседей? Сколько еще таких безымянных могил разбросано в окрестных ельниках и березняках? Это же просто кладбище какое-то, а не лес. Почему в Заложье до сих пор в ходу обычаи неграмотных крестьян семнадцатого века? И эта волна самоубийств и нелепых случайных смертей, выкосившая, если верить бабушке, едва ли не половину населения за последние годы. Не слишком ли много для маленькой деревни? Конечно, тяжелая жизнь в депрессивном регионе без каких-либо перспектив на будущее в принципе располагает к чему-то подобному, но не в таких же масштабах...

С березы, на которой висела странная тряпка, сорвался пожелтевший от засухи лист и плавно, словно в замедленной съемке, опустился на могилу, падая, казалось, не меньше минуты. Внезапно Макс понял, что вокруг снова наступила такая же неестественная тишина, как тогда в поле. Этот лист был единственным видимым глазу движением замершего в неподвижности мира. Как в прошлый раз стих ветер, смолкли пернатые, окружающее пространство не издавало ни звука, и только солнце, наполовину скрытое за деревьями, было не таким огромным и палило не так яростно. По спине парня пробежали холодные мурашки, и, пожалуй, лишь притупивший реакции алкоголь не дал ему сходу впасть в панику и броситься бежать куда глаза глядят. Сориентировавшись по компасу, он быстро, насколько позволяла пересеченная местность с густой травой, валежником и колдобинами, зашагал в нужном направлении напрямик через лес, не тратя времени на поиски нужной тропы. Выбраться из резко ставшей негостеприимной чащи хотелось как можно скорее.

Откуда-то сзади раздался отчетливо слышимый женский смех, усиленный лесным эхом. Путник не стал оборачиваться, а только ускорил шаг.

– Птицы, – настойчиво, но безуспешно пытался он вслух убедить себя, – всего лишь птицы.

Смех прозвучал снова, на сей раз где-то над головой, в кронах елей, а потом справа, у самой земли, под корнями. В стороне, за густыми кустами рябины, затрещали сухие ветки, ломающиеся под весом кого-то или чего-то невидимого, но очень тяжелого. «Хынь, хынь!» – прокричал прокуренный хриплый бас прямо в ухо. С дерева упал под ноги обрывок грубой измочаленной веревки, завязанный скользящей петлей. Макс ни на что не обращал внимания, он все шел и шел, стараясь не смотреть по сторонам и не замечать мелькающие на периферии зрения тени. Он только сверялся периодически с компасом – единственным осколком реального мира, способным сейчас вывести его из творившегося вокруг безумия.

Наконец впереди между стволами забрезжили просветы. Преследователи, кем бы они ни были, кажется, отстали, и, выбравшись на опушку, измотанный парень наконец смог вздохнуть свободно, даже несмотря на то, что окружающая действительность по-прежнему оставалась мертвенно-неподвижной. Лучи закатного солнца ударили в правый глаз, подтверждая, что он вышел туда, куда нужно. Теперь оставалось только пройти немного вперед и подняться на холм, чтобы увидеть деревню, а там уже до дома рукой подать.

– Ну привет, Анчутин! – послышавшийся вдруг совсем близко звонкий девичий голос заставил Макса дернуться от неожиданности и задрожать. Голос был знакомым. Он часто слышал его в той, прежней жизни, давным-давно, хотя сейчас уже почти забыл. Звучал он со стороны большого дуплистого черемухового дерева, привольно раскинувшего свои изогнутые под немыслимыми углами ветви на открытом пространстве опушки, где никакая другая растительность не мешала ему разрастаться вширь. На одной из этих ветвей, болтая босыми ногами, сидела Аида.

Она совсем не изменилась за прошедшее время: выглядела все так же на семнадцать и даже одета была в то же короткое белое платье, в котором бывший одноклассник видел ее в последний раз, словно и не было долгих десяти лет, разделяющих настоящий момент с тем далеким и в то же время близким прошлым. Роскошные черные волосы, предмет зависти всех местных девчонок, все так же струились по ее плечам, достигая чуть ли не пояса, а на губах играла все та же немного насмешливая улыбка, в которую Макс когда-то влюбился без памяти. И с волос, и с платья девушки тонкими ручейками стекала вода.

– П-привет, – проговорил парень трясущимися обескровленными губами и даже сделал робкий шаг вперед, хотя все его существо буквально кричало о том, что нужно бежать в противоположную сторону сломя голову. Спасительная мысль о том, что, возможно, бабушка что-то напутала и на самом деле Аида жива, что все это какой-то розыгрыш, растаяла, не успев возникнуть, стоило ему только увидеть эти капли воды, медленно сползающие прозрачными слизнями по ее бледным как снег щиколоткам, и так же медленно падающие и с оглушительным грохотом разбивающиеся об иссушенную жарким дневным солнцем землю. Кап... Кап... Кап...

– Да расслабься ты, – расхохоталась между тем девушка и тряхнула волосами, рассеяв вокруг себя облако переливающихся радугой брызг. – Тебя не глючит с перепоя, я настоящая. Можешь даже потрогать, хи-хи. Давай смелее, чего стоишь, как столб?

Будто загипнотизированный, Макс на негнущихся ногах медленно приблизился к дереву, на котором она сидела, и прикоснулся кончиками пальцев к болтающейся прямо напротив его лица обнаженной ступне. Та была мягкой, влажной и холодной. Очень-очень холодной.

– Рада тебя видеть, – весело продолжала Аида, глядя на него сверху вниз. – Я скучала, все ждала, когда появишься наконец. А ты? Ты скучал по мне? Скучал же, признавайся, дурачок! И не отпирайся, от меня не скроешь, я тебя насквозь вижу!

– Но... Но как? – еле слышно прошептал Макс. – Как ты...

– А ты приходи завтра в полдень к старой иве у омута и узнаешь, – одноклассница вытянула ногу и слегка пощекотала пальцами его шею, от чего та немедленно занемела, словно перетянутая удавкой. – Все расскажу и покажу, тебе понравится. Только обязательно приходи, буду ждать! А сейчас прости, пора мне.

Девушка бесшумно соскользнула с ветки, оставив на коре мокрый след от платья, застенчиво улыбнулась на прощание, зашла за широкий черемуховый ствол и больше не вышла оттуда. Макс простоял неподвижно еще несколько минут не в силах шелохнуться, а потом осторожно, по большой дуге, обошел дерево. За ним никого не было, и это вызвало у парня вздох облегчения. Неважно, куда пропала Аида, и неважно, что на открытой поляне ей деться было особо некуда, она никак не могла добраться незамеченной до леса и скрыться в зарослях, но если бы он увидел, что она стоит там, обворожительно красивая, улыбающаяся и мертвая, он бы, наверное, окончательно сошел с ума. Однако лесная опушка была пуста, и о страшной встрече не напоминало больше ничего, кроме подсыхающей на земле под деревом лужицы воды. Глядя прямо перед собой, совершенно опустошенный путник медленно побрел в сторону деревни под постепенно возвращающиеся привычные звуки, движения и запахи тихого летнего вечера.

По дороге Макс прямо на ходу залпом допил оставшуюся водку, которой было еще немало, и к дому Зинаиды Григорьевны приплелся совершенно никакой, что, конечно, не укрылось от бабушкиных глаз:

– Тьфу ты, нечистый, и этот туда же! Помяни мое слово, Максимка, будешь пить – кончишь, как отец с дедом! И где только успел, дурья твоя голова?

– Да я так, немного... – заплетающимся языком пробормотал тот, стаскивая заляпанные грязью кроссовки. – Я, наверное, спать пойду, бабуль...

– Да уж пойди, пойди. Вижу, что толку от тебя сегодня как от козла молока, так проспись хоть.

Продолжая недовольно ворчать себе под нос, баба Зина отправилась готовить ужин, а Макс кое-как добрался до своей комнаты, не раздеваясь, плюхнулся на кровать и тут же отключился.

Наутро вставать совершенно не хотелось: беспокойный пьяный сон с кошмарами и мерзким чувством удушья, когда словно кто-то тяжелый, холодный и страшный наваливается сверху и давит на грудь, выжимая из легких остатки кислорода, не принес ни капли отдыха. С трудом заставив себя подняться, парень выбрался во двор, преодолевая накатывающие приступы головокружения, и поморщился от бившего в глаза слишком яркого света. Солнце стояло уже высоко. Бабушки нигде не было видно. Решив воспользоваться ее отсутствием, он вернулся в дом, выпил на кухне полстакана самогона, а потом долго сидел на крыльце, курил и смотрел в одну точку, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок, но те все не хотели структурироваться и постоянно куда-то ускользали, подобно текучим струйкам воды на мраморной коже мертвой, но живой Аиды. В голове боролись противоположные желания: с одной стороны, хотелось прямо сейчас собрать вещи, навсегда покинуть ставший вдруг чужим и враждебным дом детства, вернуться в город и прямиком отправиться к уже знакомому психиатру, а с другой... «Приходи завтра в полдень к старой иве у омута и узнаешь».

Старая ива – огромная, раскидистая, испещренная дуплами, помнившая, наверное, еще восстание Пугачева – росла на противоположном берегу пруда. Подростком Макс любил приходить туда иногда в компании кого-то из немногочисленных приятелей, а чаще – в одиночестве. Он мог часами сидеть на толстенных ветвях, грызть семечки и предаваться мечтам о счастливой взрослой жизни, которая обязательно начнется, стоит только покинуть опостылевшее село. Пользовалась ива популярностью и у влюбленных парочек, устраивавших под ней свидания, и у всякого рода любителей пощекотать себе нервы из числа молодежи. А вот люди старшего поколения то место избегали. Про омут, над которым возвышалось могучее дерево, рассказывали всякое... Аида была не первой, кто утонул в нем.

– В полдень, – задумчиво сказал Макс самому себе, глядя на безоблачное июньское небо, вновь предвещавшее жару и сушь. – И почему мне всегда казалось, что такие вещи должны происходить ночью? Надо идти, пожалуй. Все равно ведь уже все решил, нечего время тянуть.

Хлебнув для храбрости еще самогона и быстро собравшись, он совершенно не удивился, когда за воротами его снова встретила уже знакомая безжизненная тишина и неподвижный, словно нарисованный мир. Панического ужаса это больше не вызывало, видимо, его лимит был исчерпан еще вчера, только с силой надавила на сердце какая-то унылая, скребущая по нервным окончаниям тоска, вызывающая ассоциации с похоронами, а само Заложье представилось вдруг огромным погостом с домами вместо надгробий. Сунув в зубы предпоследнюю сигарету, парень показал средний палец глумливо ухмыляющемуся солнцу и зашагал по пыльным деревенским улицам в обход пруда. Путь предстоял неблизкий.

В самой деревне ему не встретилось ни человека, ни зверя, ни даже воробья, а вот у берега за околицей по мере приближения к роще начало появляться все больше странных вещей. Со стороны воды доносились смех и плеск, звучащие как-то ненатурально, с задержкой, будто обработанные аудиоэффектами, при этом поверхность водоема оставалась безмятежно спокойной. Где-то впереди невидимый хор, решив, похоже, больше не дожидаться ночи, вновь выводил ту же самую колыбельную про сон-смерть. Один раз мимо путника само по себе прокатилось старое растрескавшееся тележное колесо, вихляющее и подпрыгивающее на каждой выбоине, но тем не менее не останавливающее своего противоестественного движения. А потом торчавшая у обочины болотная кочка, невесть откуда взявшаяся на сухом месте, резко подпрыгнула и укатилась куда-то в траву. Макс не обращал внимания: не трогают – и ладно. Лишь на опушке, уже входя в саму рощу, он впервые за день почувствовал сжимающую внутренности болезненную хватку страха – на одном из деревьев болталась петля висельника, слегка покачивающаяся, несмотря на полный штиль, а под ней на земле стояли старые изношенные резиновые сапоги камуфляжной расцветки с прилипшими к ним рыбьими чешуйками, и валялась грязная темно-синяя фуражка, украшенная аляповатым логотипом какой-то давно забытой фирмы из девяностых. Такую же обувь и головной убор носил дед Микулай.

Дальше идти стало тяжелее: пришлось пробираться сквозь густые заросли ивняка по узкой едва заметной тропинке, которой, похоже, давно уже пользовались разве что собаки да лисицы. Но и преодолеть оставалось уже совсем небольшое расстояние. Сбиться с пути здесь было невозможно, и минут через двадцать парень вышел к искомому месту, надежно скрытому от посторонних глаз непролазными прибрежными кустами, к той самой иве у омута, где ему накануне назначила встречу та, кого не должно было существовать в этой реальности.

Да, она была уже здесь – сидела в развилке неохватного ивового ствола, почти горизонтально простиравшегося над безмолвным зеркалом воды, обняв колени и положив на них голову, все так же босая, в мокром платье, открывавшем взору ее бледные, перепачканные тиной ноги, и вполголоса напевала какую-то монотонную песню на непонятном языке. Завидев гостя, певунья встрепенулась, резким, слишком быстрым для человека движением откинула закрывавшие лицо волосы и приветственно помахала ему рукой.

– О, пришел все-таки! А я уже и не надеялась. – Губы Аиды тронула печальная полуулыбка. – Сегодня последний день русальей недели, опоздал бы – и не встретиться нам больше. Мне было грустно одной. Правда, я очень хотела тебя увидеть.

Макс устало скинул рюкзак и опустился на торчавший из прибрежного песка взгорбленный древесный корень.

– Ты обещала все рассказать, – треснувшим голосом проговорил он, стараясь не глядеть на собеседницу. – Кто ты такая? Что тут вообще происходит?

Аида залилась веселым заразительным смехом, а потом встала на четвереньки и по-звериному перепрыгнула на соседнюю ветку, прогнувшуюся под ее тяжестью, где уселась в позе горгульи.

– А ты что, уже забыл, кто я? Не верю! Я ведь помню, как ты смотрел на меня тогда, в школе. Такие вещи так просто не забываются, уж я-то знаю.

– Но ты же умерла! – почти закричал Макс, и сам поразился тому, что только что сказал. Эта простая фраза как будто подводила итог всем происходившим накануне событиям, наконец-то называя вещи своими именами. Умерла. Но сейчас сидит на дереве и разговаривает с ним. Подумаешь, ничего особенного, дело житейское.

– Ну да, – согласилась девушка, – захотела и умерла, что с того? Здесь все хотят умереть. Ты сам-то разве не хотел тогда, позапрошлой зимой, когда руки себе резал?

Макс хотел было что-то ответить, но не успел – в пруду вдруг послышался плеск, показавшийся оглушительно громким на фоне царившей вокруг липкой неживой тишины. Повернувшись в сторону источника звука, он увидел фантасмагорическую картину: на большой плоский камень, торчавший из воды неподалеку от берега, неуклюже выползало странное существо. Раздутое, словно жаба, с белесой безволосой кожей, оно было определенно антропоморфным, но двигалось скорее как гусеница, с переменным успехом пытаясь помогать себе короткими негнущимися передними лапами, выглядевшими так, будто человеку ампутировали руки по локоть, а на место предплечий пришили рыбьи плавники. Приглядевшись, парень понял, что так оно и было – запястья твари пересекали грубые стежки, из которых торчали обрывки толстых, с детский мизинец, ниток.

Нижние конечности существа напоминали лягушачьи, только сросшиеся или связанные между собой выше колена – развести их оно не могло и действовало ими, как хвостом. Короткая, вся в складках шея была увенчана яйцеобразной, словно у киношного инопланетянина, лысой головой, на которой красовалось совершенно человеческое, и, более того, знакомое лицо – лицо Вовки Лопатина, бесцветное, мертвое и ничего не выражающее, с пустыми глазами без зрачков. На спине твари сидел верхом абсолютно голый старик с редкими длинными волосами болотно-зеленого цвета, облеплявшими костлявые плечи, и такого же оттенка густой бородой, в которой в изобилии копошились иссиня-черные жуки-плавунцы и их многоногие личинки.

Когда существо полностью выволокло из воды свое деформированное тело и распласталось на камне на манер освежеванной свиной туши, старик с мерзким хлюпающим звуком скатился с его спины обратно в пруд и скрылся под слоем ряски.

– О, а вот и Вова к нам пожаловал! – вновь рассмеялась раскачивающаяся на ветке Аида. – Представляешь, он ведь сбежать от меня хотел, дурачок. Правда, недолго бегал – заскучал, прискакал и сам в омут ко мне бросился. Теперь уж никуда не денется.

Перекувыркнувшись спиной вперед, мертвячка соскользнула с дерева и с головой погрузилась в воду, но уже через секунду вынырнула рядом с камнем, где лежал тот, кто был когда-то Лопатиным, и игриво провела длинным черным ногтем по вздувшемуся брюху утопленника. Тот по-рыбьи зашлепал губами, выпуская изо рта потоки мутной жижи, и потянулся всем телом в ее сторону.

– Что, Вовочка, хочешь меня поцеловать? Ну иди сюда, малыш, – девушка обняла бывшего возлюбленного за шею и приблизила свое лицо к его рту, однако в последний момент резко увернулась, подпрыгнула, свечкой взвившись из воды вверх, приземлилась на спину несчастного и впилась зубами в его плечо, вырвав крупный кусок податливой плоти. Тот взвыл каким-то глухим булькающим воем и боком опрокинулся с камня назад в мутную бездну омута, подняв целый фонтан брызг, а хохочущая Аида заняла его место и улеглась на живот, болтая ногами в воздухе.

– Видишь, какая незадача, – вновь обратилась она к Максу, накручивая на палец локон мокрых волос, – не нужен он мне больше. Некрасивый стал, да и скучный, слова из него не вытянешь. Служит теперь лошадью у водяного, хоть какая-то от него польза. А вот ты – другое дело. Ты совсем не такой, как он. Скажи, я все еще тебе нравлюсь, да? Хочешь остаться со мной здесь?

Макс обессиленно сполз с корня, на котором сидел, и привалился к нему затылком, вытянувшись на песке. У него сильно кружилась голова, мир вокруг двоился, троился и танцевал какой-то безумный танец, в круговороте которого смешались и небо с ощеренной раскаленной пастью полуденного солнца, и земля, и деревья, и Аида, которая уже успела выбраться на берег и теперь стояла прямо над ним в полный рост, слегка наклонив голову и капая водой с волос ему на лицо. Вот она присела на корточки, и парень крупным планом рассмотрел ее покрытые трупными пятнами колени, глубоко запавшие глаза, словно бы подведенные готическим макияжем, заостренные скулы, лиловые губы и прилепившуюся около уха жирную черную пиявку. С трудом подняв ослабевшую руку, он осторожно дотронулся до ледяной кожи покойницы и улыбнулся. Да, она нравилась ему даже такой.

А потом перед внутренним взором вереницей побежали воспоминания. Пьяный отец, бьющий кулаком в глаз за плохую оценку в дневнике. Безразличная мать, кидающая на стол вместо ужина пачку лапши быстрого приготовления и уходящая куда-то на ночь глядя. Одноклассники, с гоготом разбивающие об стену дорогой планшет, подарок от деда. Тяжелый нервный срыв во время вступительных экзаменов в университет, подорвавший и без того слабое здоровье и едва не приведший к сердечному приступу. Грязная, кишащая тараканами комната в коммуналке на окраине Питера, куда пришлось переехать после заваленной сессии и пинка под зад из общаги. Работа грузчиком на неотапливаемом складе зимой, хроническая простуда и постоянно обмороженные пальцы. Бесконечные пьянки со случайными собутыльниками на чьих-то прокуренных кухнях и пробуждения с чугунной головой в луже собственной блевотины. Розовая жижа в пожелтевшей щербатой ванне и расходящаяся в стороны кожа на разрезанных запястьях, обнажающая мышцы и сухожилия. Психбольница с переполненными палатами без дверей, неистребимый запах мочи и побои от санитаров. Таблетки, пожирающие большую часть скромного дохода фрилансера, которого после дурки уже не брали даже обратно на склад. И возвращение в родную умирающую деревню под предлогом помощи бабушке, в слепой отчаянной надежде найти здесь... Что? Может быть, смерть?

Здесь все хотят умереть...

Аида наклонилась еще ниже, ее спутанные, облепленные ряской волосы коснулись лица парня. От этого прикосновения стало щекотно, и он непроизвольно хихикнул, брызнув слюной и почему-то очень смутившись. Утопленница нежно провела тыльной стороной ладони по его небритой щеке, а потом ловко расстегнула ему рубашку и быстро-быстро, по-паучьи, пробежалась кончиками пальцев по обнаженной груди, вызвав новую волну щекотки, гораздо более ощутимую. Не в силах больше сдерживаться, Макс расхохотался во весь голос, как одержимый, выгибаясь в конвульсиях, исступленно колотя руками по песку и закатывая глаза. Мертвая девушка ловко оседлала его, прижала коленями его локти к земле и принялась щекотать с удвоенной силой, запрокинув голову и сама заливаясь звонким смехом, а он все так же хохотал и хохотал вместе с ней, беспорядочно дрыгая ногами и пуская пену изо рта, до тех пор, пока горячий ослепляющий полдень мертвого лета не сменился уютной и прохладной черно-зеленой темнотой.