Name: Пузырь
Author: Чо Ыно
ISBN: 978-5-17-177208-6

Чо Ыно
Пузырь

Город Центр – место, где людям запрещено прикасаться друг к другу и даже находиться близко. Каждый живет внутри собственного пузыря – личного, стерильного, безопасного. Здесь не бывает разногласий, ссор и тепла.

В Центре живет восемнадцатилетняя Ли Онён. Она никогда не произносит свое имя вслух: здесь ее зовут Номер 07. Однажды на работу к ней приходит юноша из Внешнего города и предлагает выбор: остаться в привычной безопасности или покинуть пузырь и отправиться в мир, где люди могут общаться и не скрывать своих чувств.

Сможет ли Онён преодолеть страх, научиться жить за пределами Центра и обрести то, чего здесь никогда не существовало, – настоящую связь с другим человеком?

버블 by 조은오

BUBBLE by Zoe Eunoh-Young

This translated edition was published by arrangement with Changbi Publishers, Inc. through Shinwon

Agency Co., Ltd.

Пролог

По улице мы всегда шли не ближе двух метров друг от друга. Таков закон сообщества. Даже звук шагов тонул в покрытии, гасившем удары подошв. Улицы были безмолвны. Совершенная тишина. Здесь не заговоришь с прохожим. Здесь никто ни с кем не сближается.

Совершенный город делал меня одинокой. И в конце концов я решила покинуть его.

Я все ближе подходила к высокой стене – границе. Место выглядело чужим, но я оказалась тут не впервые. Я знала, что когда‐то опекун привел меня в город из-за стены, но я была слишком маленькой, чтобы запомнить детали. И все же в этой стене осталась часть моей памяти... Такое странное чувство! Я обернулась и открыла глаза. В городе это запрещено, но я хотела в последний раз взглянуть на Центр.

Я увидела ровные ряды куполообразных строений, похожих на плоды, свисающие с ветки. В каждом куполе кто‐то жил. Конечно, в одиночестве. Люди, которые никогда не встречались друг с другом. Абсолютно все – одинокие, но здесь было самое безопасное место на Земле. Мне вдруг показалось, что я совершаю большую ошибку, но я продолжала идти к границе города.

– Ноль седьмая!

Я обернулась на голос. Среди выстроившейся у выхода охраны я увидела знакомое лицо. 126‐й махал мне рукой.

– Сожалеешь? – спросил он.

Я не смогла ответить. Мы познакомились совсем недавно – он пришел из другого мира, непохожего на мой. Уйти из города вместе с ним я решила всего неделю назад. Правильно ли? Я сглотнула.

– Вспомни, почему ты захотела уйти. Может, поможет.

126‐й говорил твердо. Внимательно глядя на него, я последовала совету. Он был причиной моего решения, и теперь я укрепилась в своем намерении.

– Я больше не хочу быть одинокой. Даже если потом пожалею.

Он отвел взгляд и подал охране знак. Один из них опустил рычаг, установленный рядом с воротами. Тяжелый металл, будто пробуждаясь после долгого сна, со скрежетом разошелся в стороны. За дверью была темнота.

– Идем?

Я глубоко вдохнула и шагнула в темный коридор. Чужие пальцы едва заметно коснулись тыльной стороны моей ладони. Я сосредоточилась на этом тепле и, набравшись храбрости, пошла вперед. Темнота оказалась туннелем. Постепенно стало светлеть и наконец открылось новое пространство. С губ сорвался дрожащий выдох.

Вот я и по ту сторону.

Глава 1

– Я еще вернусь, – произнесла я, оглядывая пустой дом.

Дом, окруженный круглым пузырем, будто прощался со мной, помахивая невидимой рукой. Стоит только ступить за порог, как дорога подхватит меня и притянет за магнитные подошвы. Я уже знала, куда должна идти.

[Проверить входящие.]

[Входящих нет.]

По привычке перед выходом я проверила почту на специальном устройстве – дистансере. Разумеется, там снова пусто. С тех пор как я стала жить самостоятельно, опекун ни разу не дал о себе знать. Мне странно было даже называть дистансер средством связи – настолько бессмысленным он оказался в этой роли. Но наверное, странная тут только я, раз все еще цепляюсь за надежду после года молчания. Впрочем, винить опекуна глупо. Здесь, в Центре, так заведено.

Здесь верят, что человек счастлив лишь тогда, когда существует как самодостаточная личность. Чем меньше ты раскрываешься другим, тем меньше получаешь осуждения. Чем меньше знаешь о ближнем, тем меньше поводов для конфликта. Иными словами, чем дальше друг от друга – тем безопаснее. На этой вере наше общество выживало и процветало сотни лет.

Я давно живу в Центре. И все равно мне порой хочется, чтобы однажды опекун вошел в мой пузырь и обнял меня.

[Отправляемся?]

Дистансер прислал уведомление: настало время идти на работу. Я сунула устройство в карман и закрыла глаза. С первого же шага электромагнитная дорога потянула меня вперед, направляя.

На улицах все сохраняют двухметровую дистанцию. Стоит кому‐то оказаться слишком близко, и дистансер издаст предупреждающий сигнал. За пределами личного пространства все принадлежит всем и должно быть одинаковым для каждого.

Работать на благо общества – значит постоянно трудиться. Когда ты один, ты можешь быть личностью, но среди других нужно оставаться частью сообщества. В нашем мире простые правила: не прикасаться без разрешения, не выплескивать эмоции, уважать независимость каждого. Создатели правил не верили в силу человеческого самоконтроля, и потому мы обязаны доказывать свою «пригодность» снова и снова.

Такова моя жизнь, день за днем. Мое рабочее место – двухэтажное здание Оценочного центра.

Дорога сама вывела меня к нему. Подойдя к пузырю, я почувствовала, как датчик у входа уловил вибрацию моего служебного жетона. Пузырь дрогнул, подернулся рябью и раздвинулся, как занавес. Я прошла мимо сотрудника за стойкой регистрации: он сидел неподвижно и молчал, как того требуют правила.

Моя задача – проверять, соблюдают ли жители Центра предписанные нормы.

В своем кабинете я села за стол, и тут же заговорил окружающий меня пузырь:

[Начать рабочий день?]

Пузырь – не просто перегородка, разделяющая пространство. Он снабжен искусственным интеллектом, может выводить изображения, напоминания, по команде становиться абсолютно прозрачным или непрозрачным.

– Начать, – ответила я.

Стены кабинета тихо задрожали и потемнели, снижая прозрачность. Теперь никто не мог заглянуть внутрь. Я была совершенно одна. Безопасно. И пузырь наконец позволил мне открыть глаза по-настоящему.

«Закрой глаза».

Первое правило, которому учат детей, когда они вырастают достаточно, чтобы понимать, что такое правила: общаясь с другими, закрывай глаза. Потому что взгляд позволяет нам отличить друга от врага. А если различий нет, то и повода для ссоры не будет. Настолько логично, что даже страшно.

Я моргнула. Потихоньку зрение прояснилось, и все вокруг снова стало четким. Я положила ладони на стол – и на поверхности проявился экран. Система уже вывела на него досье жителей, которых мне сегодня предстояло оценить.

Женщина, выращивающая овощи в теплице. Работник электростанции. Сотрудница текстильной фабрики. Жители Центра честно трудились и вели скромную жизнь.

Мне, честно говоря, досталась довольно легкая работа.

[Закройте глаза.] – приказал пузырь.

Я послушалась. В тот же миг вошел первый житель и сел напротив.

«Я ни за что не открою глаза».

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Стоит начать разговор, и тут же появится страх и желание увидеть собеседника. Поэтому я снова и снова обещала себе: как бы ни было страшно, глаза останутся закрытыми. Лишь тогда я смогу заговорить.

– Назовите ваш специальный номер.

– Смотритель центральной электростанции, номер двести сорок девять.

– Сколько раз в неделю вы участвуете в собраниях с целью социального взаимодействия?

– Я в них не участвую.

Я легко стукнула указательным пальцем по столу – один балл. Ответь он «один» или более – получил бы ноль. Социальных встреч без абсолютной необходимости следует избегать.

– Сколько жителей обмениваются с вами словами во время работы?

– Один.

Один или меньше – это один балл. Двое и больше – ноль. Я снова щёлкнула пальцем по поверхности стола.

– Сколько человек в вашей семье?

– Я живу отдельно.

Я заметила, что его ответы становятся все быстрее. Сердце дрогнуло. Он просто хочет поскорее закончить? Или я сказала что‐то не то, вызвала раздражение? Разговор уже тянется слишком долго.

«Если бы только можно было видеть его лицо...»

Веки дрогнули. Мучительно хотелось понять: он действительно злится или просто волнуется? Но глаза, конечно, остались закрытыми. Если это злость, значит ли она, что я ему неприятна? Невероятно хотелось взглянуть, кто сидит напротив. Любопытство и страх переплелись так туго, что перехватило дыхание. Это чувство я носила в себе всегда – моя хроническая тревога.

Я поспешно выставила ему баллы за «независимость» и «тип семьи» – по одному. Хотелось поскорее со всем этим покончить.

– Поддерживаете ли вы связь с семьей, с которой жили до обретения самостоятельности?

– Да.

– Сколько раз в год? Учитывайте и письма, и визиты.

Житель на секунду замялся, протянул «э-э...», а затем ответил:

– Дважды.

Общается с семьей дважды в год... Что ж, ему повезло. Хотя бы одно письмо – и я бы прыгала от счастья. Но я все еще не могла выбросить из головы тот день, когда опекун сказал: «Поздравляю с обретением самостоятельности» – и сразу же развернулся, чтобы уйти. Вот так и оборвалась связь с человеком, который воспитывал меня семнадцать лет. Прощание оказалось до обидного коротким, и у меня ком встал в горле. Я тогда украдкой, щурясь, следила за его удаляющейся спиной и лишь потом решилась сама выйти за дверь в свой собственный, отдельный дом.

Опекун не грустил о моем уходе. По той же причине, по которой, пока мы жили вместе, он никогда не отвечал на мое ежедневное «спокойной ночи». Странная здесь я, а не он. В Центре все должно быть именно так.

Как бы там ни было, четыре контакта в год или меньше дают один балл. Этот житель набрал все пять из пяти возможных – образцовый гражданин Центра, не то что я.

– В какой сектор вы хотите быть распределены?

– Я хотел бы остаться в своем нынешнем пузыре.

Я провела ладонью по столу. В одной точке откликнулась теплая вибрация. Туда я положила обе руки и внесла пожелание жителя: «Проживание в Центре. Оставить свой пузырь». На этом моя работа с ним была окончена.

– Оценка завершена. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь к своим обязанностям.

Житель резко поднялся. Слышно было, как он почти бегом двинулся от стола. Я быстро отодвинула стул и коснулась ладонью ближайшей стены.

– Разрешить выход.

Пузырь дрогнул и раскрыл проход ровно настолько, чтобы мужчина, пригибаясь, успел проскользнуть наружу. Я шумно выдохнула и наконец разлепила веки. Тут же раздалось:

[Закройте глаза.]

– Но ведь оценка еще не началась, – пробормотала я сквозь зубы и упрямо раскрыла глаза еще шире. В помещении никого не было, так что же я должна скрывать?

Не сближаешься – не ссоришься.

Такова главная мудрость.

Надо признать, в нашу эпоху не стало войн, да и бытовые ссоры почти исчезли. Работай исправно, и тебе гарантированы достаток и покой.

В школе нас учили, что закрытые глаза – залог мира. Но для меня темнота никогда не означала покой. Только тревогу. Я чувствовала, что не имею права знать даже цвет глаз своего собственного опекуна. Но все остальные так легко следуют правилам! Почему же мне одной так трудно? Может, я сломана? Порой одиночество накатывало с такой силой, что по спине бежал холод, а затылок немел.

Я снова закрыла глаза. В кабинет вошел второй житель.

– Здравствуйте, – вежливо сказал он.

Я не ответила. Не потому, что приветствия запрещены. Просто слова застряли в горле от изумления и неожиданности.

Я узнала этот голос.

«Почему он здесь?»

Он был одним из тех, кто регулярно приходил в Оценочный центр. За все время моей службы ее однообразный распорядок не менялся ни на йоту. Он стал первой трещиной в рутине. И первым человеком, на которого я осмелилась взглянуть.

Это случилось в один из дней, когда я, закончив утренние проверки, откинулась на спинку дивана.

[Желаете ли, чтобы во время отдыха был обеспечен комфорт?] – спросил пузырь.

Резкий взмах руки отключил его голос. Невозможно терпеть это навязчивое бормотание. Я подкралась вплотную к двери оценочной и, постукивая носком по полу, начала отсчет: один, два, три, четыре, пять.

Как и всегда, стоило главному входу разойтись мягкой рябью, в проеме появлялся он – 126‐й. Одетый не в обязательную для всех униформу Центра цвета индиго, всегда во что‐то другое. Убирал с лица вьющиеся волосы, закрывал огромные круглые глаза – спокойно, размеренно. Его шаг был широк, и уже через десять шагов он оказывался у стойки, где неизменно произносил одну и ту же фразу:

– Здравствуйте. Я пришел за записями.

Дежурные кивали, будто заранее зная, кто окажется перед ними, и провожали внутрь, в административные помещения за пределами оценочных комнат. Именно там обрабатывались отчеты, которые я подавала после проверок.

Я отогнала воспоминания и сосредоточилась на том, кто стоял сейчас передо мной.

– Мне садиться сюда? – спросил он.

Голос звучал взрослым, но, если прислушаться, чувствовалась легкая неокрепшая нота. Конечно, это был он. Я слышала от него только одну фразу: «Здравствуйте. Я пришел за записями». Но сомнений быть не могло.

– Да, садитесь.

Послышался легкий шелест ткани о поверхность стула. Другой материал. Такой звук не мог издать стандартный костюм центра.

– Здравствуйте, – снова сказал он.

Я растерялась и замолчала. Со мной так никогда еще не здоровались. В фильмах – запрещенных, подпольных фильмах – люди обменивались приветствиями. Но я не думала, что это когданибудь произойдет в моей жизни.

Я собралась с духом. Пора начинать.

– Назовите ваш специальный номер.

– А можно я расскажу о работе позже? Я хотел бы поговорить.

Я замерла.

– Пер... персональные разговоры между оценщиком и проверяемым запрещены, – заикаясь, напомнила я.

Он ответил спокойно и сдержанно, будто хотел меня защитить:

– Я пришел не для оценки. Я пришел встретиться с вами, оценщик номер ноль семь. Я из Внешнего города.

– Внешнего? – вырвалось у меня.

И все‐таки голос прозвучал удивительно ровно. Странно. Да, я вздрогнула от внезапности его слов, но страха не было. Может, потому, что я уже знала, как он выглядит? Или потому, что сказанное прозвучало с мягкой уверенностью?

– Да, с Окраины, – подтвердил он. – Вы ведь слышали? Огромная территория за стенами центра города. В школе учили: там выживают на подаянии из Центра. Вот оттуда я и пришел.

Я прикусила нижнюю губу. Мне было слишком любопытно. Кровь пульсировала в висках, хотелось открыть глаза. Внешний мир... место, куда свозили излишки из Центра, чтобы там могли выживать. Звучит безобидно, но там нет законов сообщества. Там никто не закрывает глаза.

В школе нас учили, что именно там рождаются «конфликты». Как в древние времена, когда люди воевали только потому, что их лица были непохожи, а страны мечтали сжечь друг друга из-за различий. Такие люди жили во Внешнем секторе.

– У меня для вас предложение, – сказал он.

– Я... что‐то нарушила?

Собственное хладнокровие все еще удивляло меня. Человек с Окраины, пришедший прямо ко мне на работу, едва ли мог означать что‐то хорошее.

– Нет, – по-прежнему мягко ответил он. – Я пришел дать вам выбор.

– Выбор?

– Да. Выбор, – повторил он с доброжелательной настойчивостью.

Я замолчала, ожидая продолжения.

– Разве вы никогда не хотели уйти на Окраину? – спросил он.

Я усмехнулась почти рефлекторно:

– С какой стати?

– Разве здесь, в Центре, вам не бывало одиноко? Не бывало страшно? Разве никогда не хотелось поздороваться с прохожим?

Я не нашлась что ответить. Губы сжались сами собой. А он продолжил все так же тепло:

– Жизнь в Центре не для всех. Если захотите переселиться во Внешний, я смогу вас туда провести. Каждый раз, проходя по этому коридору и слыша ваши шаги за дверью, я думал: «Может быть, она хочет уйти?»

Сердце бешено забилось. «Слышал ли он, как колотится мое сердце? Уйти на Окраину?» Мысли помчались одна за другой: «А если я правда решусь?» – и тут же: «А вдруг он врет?»

«Хочу увидеть его лицо», – внезапно мелькнуло в голове.

Может ли он и вправду отвести меня туда? Он ведь первый, кто увидел во мне не идеального гражданина Центра, а кого‐то испуганного и одинокого.

Если взглянуть на его лицо, я смогу понять. Смогу узнать, говорит ли он искренне. Неоправданная уверенность... Но я была убеждена, что стоит приоткрыть глаза – и я все пойму.

«А вдруг ничего страшного не произойдет?»

Я ведь уже украдкой видела его сквозь безопасный пузырь. И все это время разговор с ним не пугал меня.

Я знала правило: чем ближе люди, тем неизбежнее ссоры. Но может, бывают исключения? Ведь передо мной тот, кто впервые не вызвал во мне ужаса. Мне хотелось сократить дистанцию, хоть чуть-чуть.

«Может, и правда ничего не случится...»

Я с трудом сдерживала дрожь в руках. Меня распирало любопытство: как он выглядит вблизи – человек, нарушивший однообразное течение моей жизни?

Я медленно подняла веки.

И встретилась с ним взглядом.

Глава 2

Я слегка вскрикнула от удивления и прижалась к стене. Он тоже вытаращился и зажал рот ладонью.

– Почему у тебя глаза открыты?

– Это я должен спросить. В Центре ведь запрещено так делать, верно?

Он вскочил. Первое, что привлекало внимание, – мягко ниспадающие волосы и круглые глаза. Если бы он не был так напуган, облик дополнили бы ровные, в нитку, брови. Я так удивилась, что он заговорил со мной на равных, что возражение само сорвалось с губ:

– Я-то знаю правила! Но и у тебя глаза открыты!

– Извини. – Он поднял обе руки.

– И ты меня прости. Закрой глаза, – скомандовала я, сжимая кулаки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Он замялся и осторожно предложил:

– Может, просто оставить открытыми?

– Разве так можно?

– Наверное, нельзя. Что будем делать?

[Закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал глухо, почти неразличимо. А я была слишком занята: я рассматривала.

Он специально выбрал одежду так, чтобы цвет волос и глаз казался мягче. А еще он смотрел на меня и наверняка что‐то думал о моей одежде. Но я‐то была уверена, что никто меня не увидит, и не стала заморачиваться.

Мне вдруг стало страшно.

– О чем ты подумал? – заикаясь, спросила я.

Он посмотрел непонимающе:

– Подумал?

– Ты смотрел на меня. Что‐то же ты подумал? Я плохо одета? Странно выгляжу?

– Ничего я не думал.

– Это невозможно.

– В Центре всегда сначала нападают? – Он удивленно приподнял брови.

Он был прав. Как только кто‐то открывает глаза, люди начинают опасаться всего, что может в них проявиться. Все, что видно другим, считается слабым местом.

– А на Окраине не так?

– Не так.

– Тогда что вы делаете?

– Здороваемся. Узнаем, как лучше друг друга называть.

Он протянул руку. Было ясно, что он хочет сгладить ситуацию, и неожиданно мне стало легко. Это всего лишь приветствие. Наверное, не стоит бояться.

– Привет. Я сто двадцать шестой, – сказал он.

У меня вырвался дрожащий смешок. Я осторожно вложила свою ладонь в его и слегка сжала. Его пальцы, немного длиннее моих, мягко обхватили руку в ответ.

– Привет. А я ноль седьмая.

Сердце билось сильно и часто. Тыльную сторону ладони согревало прикосновение 126‐го. В детстве я иногда подходила к опекуну, стоявшему на кухне, и обнимала его – вернее, цеплялась за ногу, слишком маленькой я была. Но все равно щекой ощущала тепло. В памяти живо всплыло ощущение влажности рук опекуна, шершавая грубая ткань и спокойствие, которое приходило, когда я прижималась к нему. Сообщество учило избегать прикосновений, но тепло кожи обладало силой куда большей, чем слова.

– Привет. Больше ничего не хочешь сказать или спросить? – улыбнувшись глазами, спросил он.

Я растерялась. Теперь моя очередь говорить? Я училась разговорам для работы оценщиком, но не дружеским беседам. Тогда как он, приехавший с Окраины, явно был привычен к разговору. Я хотела поддержать диалог, чтобы не показаться странной. Правила сообщества, время оценки – все это мгновенно исчезло из мыслей.

– После приветствия... что нужно делать?

– Нужно выбрать, что спросить. Хочешь, я начну?

– Буду благодарна.

Я чуть отступила, а он издал задумчивый звук и вдруг прямо посмотрел на меня.

– Какое у тебя хобби?

– Э... кино смотреть? – Ответ вырвался быстрее, чем я успела прижать ладонь к губам. Просмотр фильмов был запрещен. Большинство даже не могло достать видеозаписи. У меня сохранились старые кассеты опекуна, но официального разрешения смотреть их не было. А 126‐й спокойно продолжил:

– Любишь кино?

Кажется, он не счел мое хобби странным. Может, на Окраине говорить о фильмах – обычное дело, ничего странного? Я набралась смелости и ответила:

– Пожалуй, да.

– Почему?

Почему? Если выйти на улицу с закрытыми глазами, лица людей оказываются пустыми. Все и всегда. Это давило. Но когда я смотрела кино, пустота исчезала, экран был полон ясных, выразительных эмоций. Кино давало четкие ответы – единственная возможность перевести дух.

– Потому что становится легче на душе.

– И у меня так. Когда смотрю фильмы, на душе спокойно. Значит, у нас есть общее.

Неожиданный поворот разговора заставил меня покраснеть, и я упустила момент для ответа. Наступила неловкая пауза, и тогда он заговорил снова:

– Наверное, теперь твоя очередь спросить.

– Моя?

– Несправедливо, если только я задаю вопросы.

Я не знала, с чего начать, и губы никак не размыкались. Какую тему выбрать? Спросить о нем? Или сначала рассказать о себе и потом перейти к вопросам? А если он ответит односложно? Хотя... я же сама только что ответила слишком кратко... Мысли путались, голова кружилась, но тяжести почему‐то не было. Наоборот, с каждой минутой становилось все легче.

– Так вот что такое просто говорить с кем‐то? Пока сложновато. – Я, сама того не замечая, улыбнулась и попросила помощи.

Он тоже широко улыбнулся и ответил:

– Обычно нет. Сейчас получается скорее интервью, чем беседа.

– Прости. Я не умею поддерживать такие разговоры.

– Извиняться не за что. – Все еще улыбаясь, он махнул рукой.

– Тогда давай начнем с интервью. Если повезет, в конце концов интервью превратится в разговор, не так ли?

Губы растянулись в улыбке, несмотря на все напряжение, и, как только я улыбнулась, оно исчезло. Я очень давно не могла так естественно улыбаться.

– Ну, начинай допрос, – сказал он тихо и замер, выжидая.

Я долго думала, какой вопрос задать, и наконец определилась:

– Ты знаешь, что обмен личной информацией в Центре запрещен?

Он на мгновение замер, будто растерявшись, а потом расхохотался, обнажая ровные зубы. Глаза у него округлились, брови приподнялись, сделав улыбку такой, что при виде нее хотелось смеяться. Впервые я так близко разглядывала чужое лицо. И вдруг мне пришло в голову желание коснуться его щеки.

– Знаю. Но все же давай поговорим. Неужели ничего не любопытно?

– Любопытно... – прошептала я. Мне и правда хотелось знать. – Как там, на Окраине?

– Хорошо.

Я вспомнила школу: каждая парта была окружена пузырем. Там я впервые увидела фотографии Окраины: разбитые тротуары, семьи, живущие в тесных комнатах, странные на вид продукты.

В Центре нас учили: все живущие здесь должны помогать Окраине. Даже если там действуют другие правила, даже если город сильно отстал, они такие же люди. Работать достаточно усердно, чтобы помочь Окраине, – моральный долг жителей безопасного города.

– Почему тебе нравится жить на Окраине?

Мне было любопытно узнать причину.

– Э... трудно объяснить. Там спокойнее.

– То есть жить на Окраине спокойно?

Выходило как с кино: я смотрю фильмы, потому что так спокойнее. Вот и он живет на Окраине, потому что там ему спокойно. Но если на Окраине окажусь я, будет ли и со мной так же? Беспокойство из-за того, что я не знаю, все ли правильно делаю, оценивая жителей; раздражение оттого, что не могу выглянуть наружу ночью; горечь от запрета взять за руку соседа за стенкой – всего этого не будет? От одной лишь мысли сердце наполнялось восторгом.

– Я тоже хочу кое-что спросить. Можно?

– Что?

– Надумала? Хочешь переехать на Окраину?

Он как будто прочитал мои мысли. Я замялась, хотя уже все ясно понимала, но губы сами озвучили ответ:

– Хочу.

Мы удивились одновременно. Я торопливо добавила:

– Нет... не хочу. Не могу.

– Если ты отказываешься, потому что Окраина непривычна, учти, что возможность переехать туда ежегодно предоставляют двадцати людям из Центра и всем помогают адаптироваться. Ты не будешь одинока. Разве тебе не хочется жить с другими?

Мое сердце затрепетало. Именно этого я и хотела. Я отвела взгляд, а 126‐й тихо посмотрел на меня, опустил глаза и кивнул. То ли он успокоился, то ли огорчился. Кулаки сжались так, что ногти впились в кожу.

«Может, на Окраине лучше, чем в Центре?»

Я резко мотнула головой, отгоняя внезапную мысль. Здесь хорошее место, и у меня есть все, что нужно для жизни. Нет причин покидать безопасный, обеспеченный Центр.

Прозвучал сигнал об окончании оценки, и 126‐й поднялся с места. Я спокойно открыла пузырь, и он просто ушел! Я еще мгновение смотрела туда, где он растворился, а затем вернулась к своему креслу.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Я упрямо распахнула глаза шире.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Безупречно одинаковый голос пузыря повторил безупречно одинаковую фразу. Я вспомнила теплую уверенность, которую ощущала рядом со 126‐м. Пустая комната для оценок безразлично рассматривала меня.

Беседа не ради оценки – такое со мной случилось впервые почти за год. Мы, оценщики, не из тех, кому приходится с кем‐то делить рабочее помещение, и даже обязательные для всех плановые проверки нам назначают куда реже прочих.

Сегодняшний день – сбой в распорядке. И то, что посреди этого сбоя мне было приятно и легко общаться, – еще один сбой. Наверное, мне так никогда и не удастся поговорить хоть с кем‐то по-настоящему. Неожиданно мне стало одиноко.

«Я не хочу быть одна. Но если я не одна – значит, буду ссориться».

Я изо всех сил зажмурилась. Веки дрожали. Казалось, лопнули швы, всю жизнь стягивавшие их. И все из-за крошечной возможности. Мы со 126‐м разговаривали с открытыми глазами и не ругались, напротив, спокойно улыбались.

«Неужели нельзя быть рядом и не ссориться?»

Наивный вопрос всплыл сам собой. Я уже скучала по 126‐му, которого встретила только сегодня, и от этой тоски слегка покалывало около сердца. Рядом с ним мне не было ни тревожно, ни одиноко.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал снова. Я вдохнула, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Я так больше не могла. Это он рассказал мне, как выбраться из Центра. Упущу 126‐го сейчас – и, возможно, уже никогда не стану свободной. Я распахнула глаза и в следующую секунду уже бежала по коридору, обшитому мягким амортизирующим материалом.

Я остановилась прямо перед 126‐м, который как раз собирался выйти.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

– Нет.

Я и сама толком не понимала, зачем его остановила и что хочу сказать. Ошеломленный, 126‐й открыл глаза, и в миг, когда наши взгляды встретились, все прояснилось.

– Я тоже пойду.

Слова прозвучали неожиданно твердо. Делать вид, будто мне и так хорошо, было бы ложью. Я никогда не хотела быть одна. Теперь я пыталась ухватиться за шанс.

Пока решимость не ослабла, я сказала:

– Я уйду на Окраину. Я хочу открыть глаза.

126‐й пристально, словно собираясь с духом, посмотрел на меня и ровно произнес:

– Если через неделю ты не передумаешь, встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать.

Я отчаянно быстро кивнула. Не думала ни о том, придет ли он действительно за мной, ни о том, хватит ли моей решимости не передумать. В голове стучало одно: «Хватайся за шанс».

Глава 3

Настал шестой день с того момента, как 126‐й предложил мне перебраться на Окраину. Прошедшие пять суток прошли в суматохе. Я подала все необходимые документы для переселения, уволилась из Оценочного центра, прошла медобследование и домашнюю проверку, оформила заявление о смене места жительства у представителя сообщества и дала ответственному отделу полный доступ ко всем своим файлам.

Сообщество хотело знать обо мне все. Граница между Центром и Окраиной предельно строга, проверка должна была быть доскональной. И все время этого утомительного процесса я без конца задавалась вопросом: «Что же я творю?»

Каждый раз, когда я подписывала очередную бумагу, меня охватывал страх. В последнее мгновение я замирала, почти раздавленная мыслью, что собираюсь уйти на Окраину. Уйти... Какая нелепая затея. Ошибка. Я это понимала. Каждый раз, когда рассудок хватал меня за подол и тянул назад, я не могла не колебаться.

Тогда я начала по-своему раскладывать то, что удерживало меня в Центре.

Работа в Оценочном центре? Я смогу найти достойное дело и на Окраине, если постараюсь.

Стабильность и безопасность Центра? Там будет меньше удобств, но возможность жить с открытыми глазами стоит жертв.

Чем меньше оставалось аргументов за, тем крепче становилась моя решимость.

Сейчас я шла разобраться с последней, самой важной причиной. Моим опекуном. Он жил в пузыре недалеко от меня. Когда я переберусь на Окраину, мы больше не встретимся, и я хотела повидаться хотя бы раз, прежде чем уйти.

Я собралась с духом и коснулась ладонью входа в его пузырь. Я долго ждала, но он не открылся. Смутившись, я приложила руку еще раз, и тогда завибрировал мой дистансер. Впервые с тех пор, как я начала жить самостоятельно. С замиранием сердца я посмотрела на экран.

[Предварительное согласие на визит обязательно.]

Я долго разглядывала эту короткую фразу, потом развернулась и пошла прочь. Мне нужно было домой. Предстоял последний этап.

Собеседование о причине переселения.

Сегодня ко мне должен был прийти уполномоченный. Впервые в мой дом войдет посторонний. Надо было подготовиться. Голова приказывала двигаться, но ноги будто вросли в землю. Мне не хотелось идти. Ни домой, ни на Окраину. Мне не хотелось ничего. В груди зияло маленькое пустое место, дыра, словно кто‐то вырезал кусок изнутри. Я считала его главной причиной того, что не смогла ужиться в Центре. Вот ведь парадокс: как можно чувствовать боль в пустоте?

«Домой. Иди домой!» – приказала я ногам. И вдруг возникло странное ощущение – я словно услышала голос 126‐го: «Я буду ждать». В моем воображении он прозвучал так ясно, что ноги сами двинулись вперед. Это обещание стало моей опорой. 126‐й сказал, что поможет. Его слова подтолкнули меня, и я наконец пошла, упираясь носками в пол. Все то время, что я готовилась к уходу, мной двигала лишь одна мысль: «Сейчас или никогда».

И вот я добралась до дома. Из груди вырвался облегченный вздох. Я опустилась на пол, прислонившись к двери, и огляделась.

Мой пузырь. Пространство, которое было только моим.

В сообществе молодые жители получают собственное жилье, как только становятся способны справляться и с домашними обязанностями, и с полезным трудом. Двухэтажный дом, передний и задний двор, и все это окружено прозрачным защитным куполом – пузырем. Войти можно только с разрешения хозяина.

Выйдя из-под опеки, я смогла ставить и класть вещи туда, куда хочу. Я меняла их местами снова и снова, пока не почувствовала: это действительно мое место. Сейчас мой пузырь почти идеально соответствовал моему вкусу. Почти. Единственным исключением была рама с правилами сообщества, висящая в центре стены в гостиной.

На том, чтобы повесить ее здесь, настоял опекун. Он всегда говорил: раз уж у меня есть сомнения, лучше держать правила поближе. Под «сомнениями» он подразумевал мое неумение послушно закрывать глаза.

Итак, правила Сообщества Второго Человечества:

1. Ограничивай количество информации, которой делишься с другими.

2. Живи в пузыре минимально возможной единицей.

3. Вне пузыря закрывай глаза.

Рама с правилами безжалостно колола совесть. Сколько бы усилий ни прилагал мой опекун, я все равно выросла взрослой, которая то и дело открывает глаза. И все же я не убирала ее – хотя бы в память о нем.

Второй этаж занимала моя спальня, ванная, кабинет и гостевая комната. Я тайком держала ее в порядке, будто опекун мог когда‐нибудь захотеть пожить у меня, хотя прекрасно знала, что он образцовый член сообщества и никогда не позволит себе подобного.

[К вам посетитель.]

Вибрация пузыря заставила меня вздрогнуть. Я рывком поднялась с пола, переплела дрожащие пальцы, сделала глубокий вдох. С закрытыми глазами, стараясь выглядеть спокойной, я открыла дверь.

– Можно войти? – раздался знакомый голос.

Это был тот самый голос, который звучал во всех пузырях и который любой член сообщества узнавал мгновенно. Если бы он звучал вокруг, а не так близко, я бы решила, что со мной говорит пузырь.

– Вам ведь уже объясняли порядок? Я прибыл для собеседования, – сказал уполномоченный представитель сообщества, стоявший на пороге с папкой в руках.

Я, замерев, пропустила его в гостиную. Представитель сел и негромко произнес:

– Не могли бы вы ненадолго открыть глаза?

Я заколебалась, но отказать в просьбе представителю было бы странно. Я подняла веки. Он тоже неторопливо открыл глаза. Передо мной оказался мужчина средних лет с иссиня-черными волосами, уложенными в аккуратный тугой узел. На его лице почти не было следов времени, но его сдержанная, уравновешенная манера напоминала о возрасте моего опекуна. Я смутилась и отвела взгляд.

– Желающих переселиться на Окраину немного. Поэтому по правилам я обязан спросить о причинах. Почему вы хотите покинуть Центр?

Я снова замялась. Слова «потому что я хочу жить с открытыми глазами», особенно теперь, когда представитель пришел в мой дом, казались слишком детским оправданием. Но никакой другой причины я придумать не могла.

– Я хочу открыть глаза.

Представитель не дрогнул ни одним мускулом.

– Всем переселяющимся мы обязаны показать видео. Оно напоминает, что даже на Окраине необходимо уважать законы сообщества и правила Центра. Хотите взглянуть?

Я кивнула. Он достал из папки дистансер. Устройство в ладони засветилось, распознав отпечаток пальца, и выпустило в воздух квадратное мерцание, сложившееся в голограмму. Перед нами предстал человек с гладко зачесанными назад волосами, снятый по пояс. Лицо его показалось мне знакомым. Первый Президент, тот, кто привел Второе Человечество к расцвету.

Он заговорил:

[Граждане Объединенных Наций, здравствуйте.]

Двести лет назад, когда люди на этой планете называли себя «гражданами Объединенных Наций», численность населения была настолько мала, что эти слова звучали почти насмешкой. Столетия войн лишили человечество даже права называть себя разными странами, и так возникло единое государство.

[Мы тот один процент человечества, что сумел выжить. И теперь я сообщаю вам, что многолетние исследования, которые мы вели ради будущего, завершены.]

Раздался восторженный шум. Жители с надеждой вглядывались в суровые черты президента, в его густые брови, затаив дыхание в ожидании продолжения. Президент, будто колеблясь, прикусил нижнюю губу и продолжил:

[Мы должны стать независимыми друг от друга.]

В зале, где слушали его речь, воцарилась мертвая тишина.

[Известные археологи, исследуя руины древних городов, обнаружили артефакты прежнего человечества.]

Президент осторожно поднял из-под стекла бережно хранимую реликвию – клочок бумаги. Он уже истлел почти наполовину, и разобрать текст на нем было трудно.

[После долгих исследований мы пришли к выводу, что несколько столетий назад люди выживали, разделяя общение на уровни и строго ограничивая контакты. Мы решили вновь положиться на этот метод.]

Президент бережно опустил бумагу, и камера сместилась к самому документу. Достаточно надолго, чтобы все увидели – это таблица.

[Мы должны свести контакты к минимуму. Нужно устранить все, что порождало ненависть между людьми. Цвет кожи и волос, голос, выдающий происхождение, религиозные обряды, демонстрация богатства – все должно быть скрыто. Но...]

Гул возмущения прокатился по толпе. Президент на мгновение умолк и, лишь дождавшись тишины, продолжил:

[Ограничения будут действовать лишь за пределами жилища. Правительство Объединенных Наций предоставит каждой семье отдельное жилье и пузырь, скрывающий внутреннее пространство. То, что мы делаем внутри, не увидит никто снаружи.]

Он устало сжал пальцами переносицу.

[Слишком долго человечество воевало. Мы знали, что рано или поздно война приведет к нашему вымиранию, и все равно не могли остановиться. Может быть, сама жизнь рядом друг с другом и была причиной этих войн.]

В зале снова стало тихо. Низкий голос разнесся в тишине:

[Со следующего месяца эти правила вступают в силу. Они наша надежда.]

Он произнес «надежда», но прозвучало оно почти как «обет». Решение, принятое с отчаянной твердостью. Наверное, если бы умерший президент знал, что его метод действительно позволил Второму Человечеству выжить и существовать до сих пор, он бы радовался. А если бы он узнал, что я принадлежу к тем немногим, кто хочет нарушить его правила? Осудил бы?

Представитель выключил дистансер и посмотрел прямо на меня.

– На Окраине до сих пор случаются конфликты. Из-за внешности, из-за еды, из-за одежды... из-за того, о чем в Центре мы и помыслить не можем. Там жизнь во многих отношениях суровее. Чтобы привыкнуть, придется приложить усилия, пройти проверку и получить подтверждение, что вы способны жить в таких условиях. Для вас, ноль седьмой, выросшей среди элиты Центра, это будет неблагоприятная среда. И еще... – Он сделал выразительную паузу и предостерегающе добавил: – Вернуться невозможно.

Я дрогнула. Все, чего я достигла: служба, достойный пузырь, приятные увлечения, мой опекун... Если я уйду на Окраину, этого будет не вернуть.

– Вы все еще хотите переселиться?

Я сглотнула. 126‐й тоже предупреждал меня. Но я знала наверняка, что больше не выдержу в белых комнатах центра. Я не хотела снова мучиться, не видя выражений лиц собеседников. К тому же у меня есть тот, кто поддержит. Я вспомнила глаза 126‐го, когда он предлагал мне уйти.

– Да. Я хочу.

Услышав ответ, представитель протянул мне папку. В ней лежало разрешение на переселение и предписание явиться в Институт оценки Окраины.

– Завтра день вашего переселения? – уточнил он.

Я кивнула. На его лице появилось недовольство.

– У вас все еще есть шанс передумать. Если завтра вы не выйдете к воротам, мы сочтем, что вы отказались, и вернем вам прежнюю жизнь.

Эти слова больно задели меня. «Прежняя жизнь»... Я сжала губы, как он, и ответила:

– Я не передумаю. Я дала обещание.

– Обещание? – переспросил он, не понимая.

Я не стала объяснять, лишь неловко улыбнулась.

Когда представитель ушел, оставив бумаги, я вдруг обнаружила странный уголок своей души.

«Встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать».

Одна лишь мысль о том, что 126‐й ждет меня, укрепила мою решимость. Решение уйти из Центра принадлежало мне. Но то, что я не сорвалась, – заслуга нашей договоренности.

На следующее утро я сдержала слово. И он тоже.

Глава 4

Открыть глаза оказалось почти неприличным удовольствием – особенно ради такого вида. Я жадно впитывала взглядом далекие горизонты Окраины.

Узкие улочки между пестрыми домами были переполнены людьми. Они шли так близко, переговариваясь на ходу, что сталкивались плечами. Шум накатывал плотной стеной, заглушая даже собственные мысли. Человеческие голоса. Переплетенные взгляды, от которых внутри поднималась тревога. Здесь каждый день ощущается именно так?

Я вспомнила детство. Когда‐то учитель пришел к нам домой, и я неожиданно распахнула глаза. И сразу сказала:

– Учитель, у вас светлые волосы. А у меня темные, как стол. Мы выглядим по-разному.

Учитель отшатнулся, прервал урок и вызвал опекуна. Сквозь полуприкрытые ресницы я видела, как его лицо постепенно мрачнело.

В тот вечер я пообещала, что больше никогда никому не скажу о том, что мы разные. Но теперь я понимала, что мы с учителем были весьма похожи, а вот люди на Окраине выглядели и правда разнообразно.

Каждое здание имело свой цвет: выцветший красный, облупившийся белый, чередующаяся серо-белая плитка. Глаза слепили ярко-желтые и насыщенно-синие фасады. Попадались дома с треснувшими стеклами, с окнами, вставленными кое‐как. В Центре же можно было увидеть только белые здания и матово-голубые поверхности пузырей.

– Проходим! – резко крикнул кто‐то рядом.

Я вздрогнула и невольно съежилась. Двое в одинаковой форме вели третьего и двигались в противоположную сторону – к Центру. Этот третий и одет был в зеленоватый костюм Центра. Сердце радостно дрогнуло: свой! Я поискала его взгляд – и поймала.

Но едва наши глаза встретились, его плечи дернулись. На лице вспыхнула такая ярость, что мне стало не по себе. Настоящее чувство – не за экраном, а здесь, передо мной. Стоило вспомнить, что Окраина – это не только красота.

Я застыла. Сопровождающие заметили меня и замешкались. Один спросил:

– Вы направляетесь в Институт оценки?

– Что?.. – испуганно переспросила я.

Он огляделся, заметил 126‐го и поманил его. Тот быстро подошел и встал между ними и мной.

– Пойдем, – сказал 126‐й и потянул меня за собой.

Я все оборачивалась, пока он увлекал меня прочь. Трое уходили все дальше в сторону Центра.

– Ноль седьмая! – повысил голос 126‐й. – Ты слышала, что я только что сказал?

Что же он сказал?.. Я пыталась вспомнить, отгоняя образ человека, которого мы только что встретили.

– Мы идем в Институт оценки Окраины?

– Верно. Там решат, сможешь ли ты жить здесь. – Он расталкивал плечами толпу, прокладывая путь.

В Центре достаточно было закрыть глаза и шагнуть: магнит сам вел в нужном направлении. Здесь же приходилось выбирать дорогу самостоятельно. Я то и дело сталкивалась с прохожими, торопясь за 126‐м.

Голова кружилась от запахов. Они исходили от зданий, уличных прилавков, от самих людей. В Центре все пахли одинаково – слабой отдушкой моющего средства из пайка. Все и все, даже здания и дороги. Здесь же было совершенно иначе.

Незнакомые ароматы били в ноздри. Волнение и тревога распирали грудь. Мы шли так долго, что у меня начали ныть икры. Наконец 126‐й остановился перед огромным зданием.

– Добро пожаловать в Институт оценки Окраины.

Здание было столь массивным, что я с трудом представила его полную высоту и ширину. Судя по рядам окон, этажей здесь было семь. Семь! В Центре здания никогда не поднимались выше двух!

«Как же они это построили?..»

Я лишь по книгам знала об институте – дочерней организации Центра, где работала сама. Но если в нашем Центре служащих было не так уж много, считая оценщиков, то это учреждение поражало своими масштабами.

– Чище, чем я думала, – невольно пробормотала я.

Готовясь к переезду, я и правда ожидала худшего, так что, увидев здание аккуратнее, чем в Центре, испытала одновременно и облегчение, и легкое сомнение.

– Это ведь Институт оценки, – безразлично бросил 126‐й.

Объяснение казалось обрывочным, но я решила, что со временем все пойму.

Вестибюль бувально гудел. Людей в нем можно было разделить на три группы: первые – в строгих костюмах и рубашках, с золотыми значками на лацканах; вторые – в жестких синих рабочих комбинезонах с металлическими бейджами; третьи – в одежде нейтральных тонов, но с вышитыми крошечными золотыми знаками и с бейджами с синей полоской на шее.

Я сразу поняла: все они принадлежат этому месту. В Центре старались скрывать признаки принадлежности, но здесь... Приходилось признать: различать людей по их роли с первого взгляда было удивительно удобно.

126‐й уверенно шел вперед, приветливо здороваясь в основном с теми, кто был в костюмах. Но люди всех трех групп свободно перемешивались, обменивались приветствиями, переговаривались. О чем же они говорили? Я невольно прислушалась.

– Опоздать боялся, вот и пропустил завтрак.

– Сегодня жарковато, да? Похоже, я не то надел.

– Здесь слишком много лестниц. Все общежития на верхних этажах.

– Поужинаем вместе? Тут неподалеку есть хорошее место.

Обычные фразы про еду, одежду, дорогу на работу, планы на вечер. Я растерялась: ни одну из этих тем я бы не смогла поддержать.

– Ноль седьмая! – позвал меня 126‐й от стойки регистрации.

Я поспешила к нему, сжимаясь от смущения. Он разговаривал с сотрудницей, волосы которой были туго стянуты в хвост.

– Наш новичок, – сказал он.

На ее лице мелькнуло удивление.

– Но в этом месяце все новички уже распределены.

– Я оформил ее отдельно на свое имя. Господин главный оценщик утвердил заявку.

– Ах, да, вижу подтверждение.

Она перелистнула список, сделала пометку и принесла из подсобки коробку, которую и протянула мне.

– Сначала переоденьтесь, ладно?

На ближайшей двери висела табличка «Раздевалка». Я переоделась и вернулась, 126‐й ждал меня на том же месте. Я неловко потерла пальцами новую ткань брюк и прижала к груди сверток со старой одеждой.

Мы поднялись на этаж выше, и шум заметно стих. 126‐й открыл вторую же дверь в коридоре. Кабинет оказался пестрым и слегка захламленным – никакого сравнения с моим прежним рабочим местом, стерильным и пустым. 126‐й привычно уселся за стол оценщика и кивнул мне на место напротив.

– Так ты тоже оценщик? – спросила я недоверчиво.

126‐й улыбнулся и протянул мне что‐то вроде кулона – небольшой бейдж, который следовало носить. На нем уже было напечатано: «Институт оценки. Кандидат в жители Окраины № 07. Куратор – оценщик № 126».

– Слушай... – начала я, и он поднял голову.

– Что?

– Здесь, на Окраине, людей по имени не называют? Только по номерам?

– Верно. В пределах института пока используют номера. Когда перестанешь быть кандидаткой и официально станешь жительницей, сможешь носить имя. Но... – он понизил голос до шепота, – тайком можно звать и по имени.

Я приоткрыла рот и тут же закрыла его. Мое имя, которое не произносили даже родителиопекуны, было только моим. Отбросив все достижения, накопленные в Центре под служебным номером, я сохранила лишь одно – свое имя. Это была сама моя сущность. Я еще не была готова отдать ее 126‐му.

126‐й понимающе кивнул:

– Когда захочешь довериться – скажешь. Тогда и я свое назову.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я широко улыбнулась. Во всей ситуации было что‐то забавное. Всего неделю назад я объясняла ему правила Центра.

– Наоборот, – сказала я.

126‐й, торопливо разгребавший бумаги на столе, поднял голову:

– Что?

– Наоборот. Мы поменялись местами.

126‐й рассмеялся, с интересом поглядывая на меня.

– Верно. Совсем недавно ты была оценщицей.

Центр оценки, оценщица № 07. Это была моя работа. Всего неделю назад 126‐й был гостем в Центре, и я ловила себя на том, что пристально смотрю на него всякий раз, когда он проходит мимо. Внимание привлекали его глаза: длинные ресницы отбрасывали тень, веко было слегка складчатым. Я догадывалась, что если он полностью раскроет глаза, то они окажутся круглыми и появится двойное веко.

«Прогноз оказался верен», – подумала я, глядя в глаза 126‐му. У него и правда были мягкие округлые глаза с двойным веком.

Он протянул руку, показывая, что хочет взять у меня коробку. Я передала, и он достал оттуда информационный буклет – таблицу, густо заполненную мелким текстом.

– Что это?

– Расписание, – пояснил 126‐й, показывая пальцем на первую ячейку. – Неделя первая. Под ней – вторая, третья, четвертая. Ты пробудешь здесь четыре недели. Будешь учиться всему, что нужно для жизни на Окраине.

– Это учебный центр? Но ты говорил, что это Институт оценки.

– Верно. Но ты кандидатка в жители, значит, проходишь особую оценку.

Он заговорил чуть мягче:

– Цель этой оценки – не выставить тебе баллы, а проследить, насколько хорошо ты учишься и что еще нужно подтянуть.

– Значит, если не получится сразу идеально – ничего страшного?

126‐й с улыбкой кивнул. Я облегченно вздохнула. Но долго радоваться он мне не дал и снова ткнул в таблицу. Первая неделя начиналась с понедельника.

– В понедельник будет общее занятие. Со вторника по четверг – учеба со мной. А в пятницу... о пятнице поговорим потом.

Меня зацепило одно слово.

– Общее занятие?

– Я вроде бы говорил, что, кроме тебя, есть еще двадцать человек.

Двадцать. Двадцать человек вместе на занятии. У меня закружилась голова. В Центре обучение шло только через экран.

Я снова уставилась на расписание. По понедельникам там значились в основном «навыки общения». Уже от этих слов по коже пробежал холодок. Остальные дни – индивидуальные занятия с куратором. Но в графе «пятница» среди плотного текста выделялось всего несколько букв.

«Полевое занятие». Меня передернуло.

– Здесь написано...

– Потом об этом поговорим, – успокаивающе сказал 126‐й и улыбнулся. Но спокойнее мне не стало.

– Смотри наверх. Видишь?

Я подняла глаза.

– «Диагностическая оценка»?

– Помнишь, я говорил: людям, переходящим из Центра на Окраину, нужно время, чтобы адаптироваться. Эта диагностика покажет, какая именно помощь тебе потребуется.

Я выпрямилась. Оценки – это ведь моя специализация. Может, будет не так уж трудно.

– А теперь смотри в самый низ.

Там стояло: «Выпускной экзамен».

– Он определит, сможешь ли ты жить на Окраине без проблем. Баллы за полевые занятия каждую пятницу складываются с итогом выпускного экзамена. Общая сумма – твой финальный результат. Если наберешь высокий балл, получишь широкий выбор профессий в учебном институте.

– А если низкий?

– Выбор будет меньше. Но главное другое. Порог.

126‐й указал на мелкий шрифт внизу:

– На выпускном есть проходной минимум. Если провалишься, можно пересдать. Но если завалишь повторно – придется вернуться в Центр.

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

– Что? – выдохнула я.

Я с таким трудом собралась с духом и вышла из Центра... На мой потрясенный возглас 126‐й поднял обе ладони, будто успокаивая:

– На Окраине приходится жить рядом со множеством людей.

– И что?

– Риск конфликтов куда выше, чем в Центре. Если ты не умеешь уживаться с другими, разве это не опасно для всех?

Я откинулась на спинку стула. В его словах была правда. Как ни крути, даже на Окраине для сообщества важнее всего профилактика конфликтов. Человеку, который будет днем и ночью лезть в ссору, нельзя позволить жить там, где правила мягче.

– Поэтому на Окраине строго оценивают пригодность к проживанию.

– Но ты же говорил, что в Центр не возвращают.

– Это касается тех, кто уже стал полноправным жителем Окраины.

А я‐то думала, что, раз Окраина беднее Центра, попасть туда будет проще!

– Не переживай. Будешь соблюдать правила и добросовестно учиться – выпустишься без проблем.

– Но ты сам сказал, что меня могут отправить обратно. Как тут не переживать?

– Я сделаю все, чтобы помочь. – Глаза 126‐го сверкнули решимостью, он расправил плечи. – Я подал заявку стать твоим куратором, и ее одобрили. Так что дальше работаем вместе.

Во мне боролись две мысли. С одной стороны, я хотела опираться на помощь 126‐го. Но с другой мне хотелось, не проходя никаких «периодов адаптации», прямо сейчас быть брошенной в жизнь Окраины. Люди пугали меня, но одновременно я отчаянно жаждала встреч с ними.

– Диагностическая оценка на Окраине проходит в формате практических заданий, – сказал 126‐й, вставая и зажимом защелкивая бланк в планшете. – Пойдем?

Я глубоко вдохнула и поднялась.

Глава 5

126‐й первым покинул кабинет. Мы миновали коридор, затем по лестнице спустились на два этажа вниз и оказались в огромном помещении, кажется, во всю ширину здания. Там кипела жизнь, люди сидели группами – словно рои голов над столами. Похоже, это была столовая.

– Вон там выдают еду, – сказал 126‐й.

В конце длинной очереди сотрудники наполняли подносы из больших емкостей. Взяв их, люди садились кучками за свободные столы. И все – с открытыми глазами. Меня охватил страх. Слишком многие смотрели! Взгляд сам собой метнулся в угол, затем – в другой. 126‐й протянул мне плоский поднос:

– Пойдем.

– Сейчас?

– Ага.

– Сейчас?! – переспросила я, не веря. – Но ведь ты мне еще ничего не объяснил!

– Строго говоря, это же диагностическая оценка. Делать нужно без подсказок.

Моя попытка возразить тут же потерпела неудачу. Он был прав.

126‐й метнул быстрый взгляд по сторонам.

– Кое-что скажу, хоть это и подсказка.

Я вскинула глаза, жадно ловя его слова.

– Улыбайся, – коротко сказал он и сам слегка улыбнулся. – Ну что, идем?

Это прозвучало как стартовый сигнал. Я ждала, что 126‐й пойдет впереди, но он нарочно копался, перекладывая столовые приборы. Тем временем за нами уже выстраивалась очередь. Мне хотелось разреветься прямо там. Но я заставила себя шагнуть вперед, сжимая поднос и ложку.

Впереди люди болтали о какой‐то столовой, открывшейся рядом с институтом. Со всех сторон доносились непрерывные разговоры. Я стояла молча, опустив голову, и чувствовала на себе косые взгляды. Ладони вспотели так, что поднос начал скользить. В Центре, где температура и влажность были под строгим контролем, а ситуаций, вызывающих напряжение, попросту не существовало, я никогда такого не испытывала. Даже не знала, что мои ладони могут стать влажными от нервов.

«Соберись», – мысленно приказала я себе.

Очередь свернула вглубь зала. Сжимая руки, я внимательно наблюдала за тем, что делают впереди. Люди протягивали подносы, получая еду, и каждый раз благодарили сотрудника.

Так. Кажется, поняла.

Я протянула поднос. Работник положил порцию, и вес резко прибавился. Я вцепилась сильнее, чтобы не выронить. Стараясь выглядеть естественно, я снова и снова повторяла:

– Спасибо.

С каждым заполненным отделением подноса сердце билось все сильнее. Почти все...

– А, подождите, пожалуйста.

Один из сотрудников неожиданно придержал мой поднос. Я похолодела. Что я сделала не так? Сейчас начнется ссора? Правда будет драка? Но работник просто поправил щипцами неровно уложенную еду.

– А то все рассыплется, – сказал он.

– Спасибо... – выдавила я, и мой голос прозвучал скорее как стон, чем как благодарность.

Поднос был заполнен. Значит, очередь пройдена. Я повернулась, ноги едва держали меня, голова, кажется, опустела. Куда теперь идти, за какой стол?

Первым делом я заметила группу ребят примерно моего возраста, одетых как обычные сотрудники. Но в центральном секторе возраст ничего не значил: закончил школу, прошел профобучение – и сразу самостоятельность. Так что внешнее сходство по возрасту вовсе не делало их моей группой.

Может, лучше присоединиться к группе оценщиков? Но... я‐то уже не оценщица. Я даже понятия не имела, что существует какая‐то «диагностическая оценка».

В голову ударила еще более неприятная мысль: можно ли вообще вот так просто подойти к компании и поздороваться? И даже если можно, то смогу ли я?

Я ведь и «спасибо» говорила так тихо, что некоторые сотрудники не ответили дежурным «приятного аппетита». Если даже слова до конца непонятны, выходит, надо еще и кричать? Что если меня окружат люди, которые попросту не расслышат?

Я застыла на месте. 126‐й аккуратно подтолкнул меня в сторону, чтобы я не мешала движению очереди. Люди, удивленные задержкой, скользнули взглядом по моему бейджу и тут же пошли дальше, будто ничего особенного не случилось.

Я отчаянно посмотрела на 126‐го, но он только покачал головой, мол, помогать не будет. Если бы я села с ним, то неважно было бы, к какой группе примкнуть. Но он явно не собирался двигаться первым.

Я подумала о последнем варианте: уйти в угол и сесть одной. Мне так было бы спокойнее, но там, где требовалось «уживаться с людьми», такой шаг стал бы провалом. Но если иного выхода не найдется, выбора у меня не будет.

Я собрала остатки внимания и обвела взглядом столовую. И тут заметила ее – девушку примерно моего возраста. Она сидела одна и пристально смотрела в сторону, через весь зал, на одного из оценщиков.

Говорили, что отобрали двадцать человек...

Я быстро оглядела себя. Серые брюки и футболка с золотым шевроном. Потом снова окинула взглядом зал. Да, есть еще несколько человек в такой же форме. Все они выглядели ровесниками. Я решила довериться интуиции. С трудом переставляя ноги, я направилась к той девушке.

– Здравствуйте, – сказала я как можно вежливее.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза. Судя по ее реакции, я угадала: она тоже из Центра и тоже проходит оценку, как и я.

– Можно с вами пообедать? – решилась я на следующий вопрос.

Девушка смущенно кивнула, и я, собрав всю смелость, мотнула подбородком в сторону ближайшего свободного стола.

– Может, присядем туда вместе?

В этот момент я уловила взгляд юноши, с тревогой наблюдающего за нами. Было очевидно, что это еще один из «будущих жителей», и он делал вид, будто мы его не интересуем, хотя украдкой нас изучал. Но пока девушка колебалась, он подошел и сел прямо напротив нас. Его бейджик качался на груди, и среди дрожащих цифр я отчетливо прочла номер.

– Здравствуйте, – сказал он, словно выжимая последние капли смелости.

Я так ясно почувствовала, как ему трудно, что невольно улыбнулась. Мы уселись треугольником, лицом друг к другу.

Хорошо. Трое – это уже можно назвать группой.

А что теперь? По происходящему вокруг понятно: надо разговаривать. В памяти всплыли обрывки бесед, которые я подслушала по дороге. При самых разных темах все их объединял один принцип: люди говорили о том, что было у них общего.

Я подняла ложку, стараясь не задеть локтем сидящую рядом девушку, и вдруг поняла: у нас ведь тоже есть общее. Мы в одинаковой ситуации.

– Не думала, что придется снова проходить оценку, – сказала я.

Оба моих соседа ответили нервным смешком, как будто в унисон.

– В Центре было куда проще, – продолжила я. – Вопросы, ответы, и скажи, куда хочешь пойти.

– Верно... А здесь смотрят гораздо строже. Оценщик с меня глаз не сводит, – сказала девушка.

Реплика ей далась непросто. Теперь снова была моя очередь. Я сжала кулак под столом, судорожно перебирая мысли. Надо зацепиться за то, что мы только что говорили. Общая тема – «оценка». А ведь это была моя работа.

– Точно. Я же в Центре сама была оценщицей. Но здесь все настолько другое, что я совсем не могу привыкнуть.

В их глазах мелькнуло любопытство. Такое выражение я прежде видела только в зеркале.

– Оценщицей? – спросили они разом.

Я коротко рассказала о своей прежней работе и с тревогой посмотрела на обоих – ответят ли? Девушка решительно заговорила:

– Я работала производителем сельхозкультур.

Значит, в теплице. В Центре стояли огромные прозрачные оранжереи. Я была там однажды, еще до выбора профессии. Красота поразила меня тогда, зелень ярус за ярусом, и сразу стало ясно: вот отсюда и поступает пища, которую мы едим.

– Я занималась рисом. Там каждый отдел закреплен за своей культурой, и еще у каждого работника свой участок. Работаешь с открытыми глазами только в своей зоне. Нас учили справляться в одиночку, без встреч с другими людьми.

– То есть вы делали все, от проращивания до упаковки?

– Именно. У меня была собственная секция и в теплице, и в цеху.

Я подхватила рассказ, вспомнив, как в учебном центре мне предлагали работу исследовательницы агротехнологий. Мы довольно долго болтали о теплицах, пока наконец не спросили юношу о его работе.

Он помедлил, но ответил:

– Я занимался распределением ресурсов. Получал утром продукты из разных отделов и развозил по пузырям. Для этого есть отдельные дороги, чтобы не пересекаться с пешеходами.

– Ух ты! Вы водили машину? – удивленно воскликнула девушка.

Автомобили были слишком расточительными и разрешались только важнейшим службам. Все остальные жили рядом с работой и ходили пешком.

– А... вы когда‐нибудь возили продукты во внешний сектор? – осторожно спросила я.

В школе Центра нас учили, что все, что остается после потребления, отправляется за стену: там производство слабее, и жители нуждаются в поддержке. Люди Центра поэтому работали больше и старательнее, чем требовалось для самих себя. Мне всегда нравилась искренняя добросовестность, царившая в Центре: жить по строгим правилам, усердно трудиться и охотно делиться плодами своего труда. Для жителей безопасного города это было и правом, и обязанностью. Теперь и я жила за счет их стараний.

– Иногда, – ответил юноша. – Сам я за стену не выезжал, но бывал на складе, куда свозили грузы для Окраины. А уж забирали их люди оттуда.

Потом он рассказал, как перевозил упакованный рис, тот самый, что выращивала девушка. Белые сияющие зерна засыпались в пакеты, на них ставили логотип Центра, а юноша складывал их в ящики и развозил по городу. Чем увлекательнее становился разговор, тем медленнее исчезала еда с наших подносов.

Когда все было съедено, нужно было решить, куда девать посуду. Мы поднялись и стали наблюдать за другими. В этом у выходцев из Центра было преимущество: мы не привыкли следить за чужими взглядами, зато умели быстро подмечать и, уловив закономерность, действовать без колебаний.

– Кажется, туда, – сказала девочка.

Мы отнесли подносы к противоположной стене, а выйдя обратно, увидели трех оценщиков. 126‐й поднял вверх большой палец – молодцы. Я даже не успела задуматься, как расплылась в широкой улыбке. Остальные двое оценщиков никак не отреагировали, но потом заметили его жест, и их лица тоже просветлели.

Я ощутила между нами троими нечто осязаемое, пусть и невидимое. Всего лишь совместный обед, а мы уже стали ближе. Я неловко махнула им рукой и последовала за 126‐м по лестнице. Они тоже пошли каждый в свою сторону, сопровождаемые оценщиками, но до последнего махали мне вслед.

– Ты говорила, что пришла на Окраину, потому что не хотела быть одинокой? – спросил 126‐й.

Я кивнула.

– Ну и как? Ты уже познакомилась с людьми. Чувствуешь себя одинокой?

– Нет, не совсем. Наоборот... они хорошие, правда?

– По одному виду не поймешь, кто хороший, – сказал он и достал планшет с закрепленными листами.

Я тут же спросила:

– И что мне делать?

– Учись видеть дальше, чем просто глазами.

– Но я не знаю, как это... Этому тоже можно научиться?

– Конечно.

126‐й с улыбкой склонил голову и сделал пометку в листе оценки. Я почему‐то была уверена, что это что‐то хорошее. Я всегда знала, что не подхожу Центру. Может, я зато отлично подойду Окраине. От этой мысли губы сами собой изогнулись в улыбке, полной надежды.

Глава 6

Правила для кандидатов в жители были просты: входить только в места, соответствующие твоему статусу, и после семи вечера не покидать общежитие. 126‐й добавил свое: не знаешь, что делать, – улыбайся. Вещи настолько элементарные, что объяснения закончились еще до того, как я успела осмотреть новое жилье.

126‐й предложил жить с ним в одной квартире. Израсходовав в столовой весь запас храбрости и сил, я согласилась. Надо было отказаться.

126‐й жил спокойно, размеренно, но время от времени давал странные задания. Сегодня утром, например, он велел подойти к первому встречному и поздороваться. Я сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели, но выполнила задание. В целом получилось неплохо, если не считать того, что человек, которому я сказала «здравствуйте», наверняка решил, что я собираюсь ударить его.

Теперь же 126‐й, похоже, готовил для меня испытание куда страшнее.

– Сегодня у нас будет практическое занятие.

Я выронила свежее полотенце, не успев убрать его в шкаф. Челюсть тоже чуть не упала на пол. С того самого момента, как я увидела расписание, я мечтала, чтобы пятница никогда не наступила. И чем сильнее я ждала этого дня, тем тревожнее становилось.

– Придется снова выйти на улицу. – 126‐й кивнул на дверь.

Я посмотрела на него с отчаянным укором. Я знала: он не пытается специально меня мучить... или все же пытается?

В понедельник у нас было первое занятие по «основам общения». Я просидела его в углу, дрожа, как пугливое травоядное, и почти все пропустила мимо ушей. Уверена, что урок толком никто не запомнил.

Самым трудным для меня оказалось начать разговор. 126‐й использовал любой предлог, чтобы отправить меня к стойке ресепшена. А там сидел огромный сотрудник с серебряными кольцами, сплошь обвивавшими уши. Вид у него был суровый, даже грозный. Нас учили, что по лицу нельзя судить о человеке, но при виде кого‐то, кто мог бы поднять тебя одной рукой и швырнуть, колени сами подгибались от страха.

И все же нынешнее предложение 126‐го казалось страшнее даже этого сотрудника.

– Мы и правда выйдем? – спросила я неуверенно.

– Ты же говорила, что хочешь видеть мир своими глазами, но пока ничего толком не видела. Одни занятия да тренировки – скука. Вот я и предлагаю практику: место, где ты сможешь применить то, чему училась на этой неделе.

– Но вдруг я еще не готова?

– Не волнуйся. Начнем с того места, которого ты точно не испугаешься.

Единственное место, где мне было спокойно, – моя комната в учебном центре. Но рано или поздно все равно пришлось бы выйти. 126‐й небрежно бросил полотенце в корзину для стирки и, не обращая внимания на мою панику, потащил меня к выходу.

Народу снаружи оказалось невероятно много. Даже в здании Центра толпа казалась ужасно плотной, но улица была в разы хуже. 126‐й учил меня ориентироваться в потоке: всегда держаться правой стороны, переходить дорогу, только когда на ржавых фонарях загорается зеленый свет. В центральной зоне правило было одно: иди, куда ведут ноги, – а здесь все выглядело пугающе сложным.

В этой толпе глаза разбегались. Смотреть по сторонам и одновременно следить за дорогой – задача невыполнимая! К тому же люди не замолкали ни на секунду, их голоса и смех резали уши. Было страшно... но вместе с тем странно приятно. Будто я снова жива.

– Куда идем?

– Развлекаться. – 126‐й улыбнулся и показал вперед.

Перед нами высилось огромное здание непонятного назначения. Потоки людей непрерывно входили и выходили, этажи поднимались один над другим, будто бесконечные. Лишь внутри я поняла, куда он меня привел. Это был кинотеатр. Я невольно захлопала в ладоши от восторга.

– Практическое занятие в кинотеатре?

– Ты же говорила, что любишь фильмы.

– Так вот почему мы всю неделю только их и смотрели?

Последние несколько дней 126‐й постоянно включал кино и то анализировал сцены, то разбирал диалоги как примеры. Я и не догадывалась, что он делает это ради меня. На душе стало тепло, будто кто‐то налил горячей воды.

– Спасибо.

– Пустяки.

126‐й слегка кивнул, и прядь волос упала ему на лоб. Я слишком долго смотрела на изящную линию, по которой она легла, и он, заметив мой взгляд, быстро убрал волосы. Спохватившись, я отвернулась.

– Первым делом надо купить билеты.

– Хорошо.

Я торжественно кивнула. 126‐й, сдерживая улыбку, пошел со мной к кассе. Девушка-кассир встретила нас широкой улыбкой:

– Здравствуйте.

«Здравствуйте»? Если бы кинотеатр был в Центре, она бы сразу спросила: «На какой фильм вам билет?» – четко, по делу. Но здесь все было иначе.

Я с трудом сумела повернуть разговор к тому, чтобы попросить билет. Девушка уточнила название фильма. И тут до меня дошло: я вообще не знаю, как работает кинотеатр! Нужно просто назвать фильм? Наугад выкрикнула первое, что пришло в голову.

К счастью, кассир снова улыбнулась. Но этим все не закончилось, она засыпала меня новыми вопросами: о местах, о чем‐то еще... Я уже не помнила, что отвечала, как вдруг в руках у меня оказался билет. Все еще в прострации, я вернулась к 126‐му.

– Получилось. Вот билет.

Он отложил планшет с формой оценки и посмотрел на меня.

– Ну как?

– Это я должна спросить! Я справилась? Что ты там написал?

Он только усмехнулся и прижал планшет к груди, пряча записи.

– Секрет. Но ты молодец.

– Фух, хорошо хоть так.

Шея от напряжения затекла и ныла. И все же я решилась спросить, пусть и с опозданием:

– Здесь можно смотреть любое кино в любое время?

– Да. Говорят, когда‐то показывали только новинки. Но ведь мы ничего нового не снимаем, так что включают старые фильмы по запросу. Этот очень известный, почти всегда находится кто‐то, кто хочет его увидеть.

Зал номер одиннадцать, сдвоенные кресла. Мы добрались до него по движущимся дорожкам и эскалаторам и вошли. Огромный экран занимал всю стену, напротив ярусами тянулись десятки небольших кабин.

– Почему именно этот фильм? Тебе он нравится?

– Очень. Я его раз сто смотрела.

– Правда? – 126‐й удивленно распахнул глаза.

– Правда. Наверное, поэтому я и назвала его первым.

– «Наверное»? Ты же сама брала билет!

– Брала‐то я. Только не помню, почему выбрала именно этот фильм.

– Не помнишь?

– Ну что такого? Я же нервничала!

126‐й расхохотался. Его улыбка на миг приковала мой взгляд.

Мы вошли в одну из двухместных кабин зала, заперли за собой дверь и сели. Через прозрачный пузырь напротив открывался вид на экран, система сразу же вывела звук. Ни шепота, ни кашля – никаких посторонних звуков. Только мы и фильм.

– Слушай, а как вообще построили все это на Окраине?

– Это же зона оценщиков.

126‐й ответил коротко, но, заметив мой ожидающий взгляд, все же добавил:

– Говорят, этот уровень специально сделали таким, чтобы выходцам из Центра было проще привыкать.

– А я‐то думала, что на Окраине настоящая нищета... и все чуть ли не голодают, – пробормотала я, разглядывая свои ладони. Одной из причин, по которой я решилась уйти сюда, были именно слова 126‐го: раз ему здесь нравилось, значит, жить можно. И правда – не такая уж это бедность. Я была рада.

Прозвучал сигнал о начале фильма. Одновременно с ним на стенке пузыря всплыло окно с подсказкой. В отличие от центральной зоны, здесь система не озвучивала ее – читать нужно было самой.

[Хотите смотреть вместе?]

126‐й взглянул на надпись и подмигнул мне. Я растерянно пожала плечами. Немного подумав, он выбрал вариант «вместе».

– А если смотреть вместе, что будет? – запоздало спросила я.

126‐й приложил палец к губам. В тот же миг в наушниках раздались чужие голоса.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте.

– А вы сколько раз уже видели этот фильм?

Боковой пузырь вспыхнул и показал сетку – на ней загорелась ячейка, где сидел заговоривший. Сразу ответил кто‐то другой, и его место тоже засветилось.

– А я сегодня впервые!

– Правда? Везет вам. Первый раз всегда интереснее.

– А там есть какой‐то неожиданный поворот?

– Эй, так нельзя! Это же спойлер!

Раздался веселый смех, и я тоже невольно рассмеялась вместе со всеми.

126‐й отключил голосовой ввод нашего пузыря и спросил:

– Ну как? Лиц не видно, и получается совсем не то же самое, что говорить прямо перед человеком. Так немного легче?

– Чуть-чуть. А разговаривать можно прямо во время фильма?

– Конечно. Если не хочешь, чтобы мешали, выключаешь. А если хочется обсудить или реагировать вместе с другими – включаешь.

– Я попробую, – сказала я и сжала кулак.

– Попробуешь? – переспросил 126‐й.

Я медленно кивнула. Остальные зрители все еще обсуждали, кто сколько раз смотрел фильм. Как раз этому я училась почти всю неделю – выбирать тему для разговора. Лучше всего подходят общие предметы, например само кино. Но стоило собраться с мыслями – и в голове стало пусто. С чего начать?

К счастью, 126‐й пришел на помощь:

– Моя спутница говорит, что видела его уже сотню раз.

Сетка на пузыре вспыхнула вся разом, и раздалось восторженное:

– У-у-ува-а-а!

Сразу столько голосов хором! У меня загорелись уши, хотя передо мной даже не было настоящих людей. И тут же одна из ячеек засветилась, и без предупреждения последовал вопрос:

– А что там такого, что можно сто раз смотреть?

– Подождите! – раздался торопливый возглас, и ячейка зрителя, говорившего, что смотрит впервые, погасла. Видимо, он выключил звук, чтобы не услышать спойлеров.

Я осторожно подбирала слова:

– Мне нравится, что главный герой не умеет лгать.

126‐й поглядел на меня с каким‐то загадочным выражением лица, и я шепнула ему:

– Что?

Но он лишь покачал головой с той самой неопределенной, труднообъяснимой гримасой. Не слишком ли в духе Центра это прозвучало? Слишком формально? Или словно я все знаю? За два произнесенных предложения в голове пронеслись сразу три тревожные мысли.

К счастью, вскоре раздался смех.

– Верно. Когда люди начинают тянуть одеяло на себя и врать, смотреть становится утомительно.

– Я тоже видела это кино больше двадцати раз.

Еще несколько голосов поддакнули. Тем временем 126‐й уже что‐то записывал на планшете. Когда фильм наконец начался и экран загорелся, люди обменялись парой фраз типа «приятного просмотра» и замолчали.

Следующие два часа боковые ячейки пузыря мерцали непрерывно. На забавных сценах со всех сторон раздавался смех, и я смеялась вместе со всеми. В финале кто‐то тихо всхлипнул. Я видела этот эпизод десятки раз и должна была привыкнуть, но и у меня глаза наполнились слезами.

Выходя из зала, я чувствовала непривычную легкость. 126‐й тоже, казалось, был в приподнятом настроении, хотя фильм, похоже, его тронул – он вытер слезу тайком. Я подтолкнула его локтем:

– Ты что, плакал? Правда?

– Нет, – отрезал он.

126‐й никогда не позволял себе слез при мне. Я наклонилась ближе, но он упрямо отвел взгляд.

– Да что тут такого? Я тоже чуть не расплакалась.

– Говорю же, не плакал!

Теперь я понимала, зачем жители Окраины вообще приходят в кинотеатр. Пока идешь туда – предвкушаешь. Пока смотришь – делишься эмоциями с другими. А потом, выйдя, можно обсудить фильм, и он становится общей темой. Много усилий, но приятно.

126‐й предложил заглянуть в чайную рядом с кинотеатром. Когда мы сели, оказалось, что столики слишком близко друг к другу и разговор соседей слышен слово в слово. Я было потянула стул подальше, но 126‐й прижал ладонь к столу и активировал пузырь.

– Закрыть, – скомандовал он.

Пузырь вокруг столика стал непрозрачноматовым. Я ощутила облегчение. Среди всех этих людей я ни за что не смогла бы вымолвить хоть слово.

– Ну что, давай поговорим? – сказал 126‐й, доставая планшет.

Он так старательно записывал все мои разговоры с незнакомцами – конечно, теперь хотел, чтобы я побеседовала и с ним. Настал мой черед задавать тему и поддерживать разговор.

Я вспомнила, что выбирать нужно что‐то интересное обоим. Фильм, который мы только что посмотрели, казался самым очевидным вариантом.

– Ты вообще часто смотришь кино?

126‐й кивнул, будто похвалил меня за вопрос.

– В кинотеатр хожу редко. Чаще дома смотрю.

– Почему? Тебе что‐то не нравится?

– Слишком много людей. Я такое не люблю. Странно, да?

– Ну, я‐то людей просто боюсь. На таком фоне совсем не странно.

– Тоже верно.

126‐й усмехнулся. В этот момент сотрудник постучал по пузырю и, когда я его открыла, протянул поднос с чашками, широко улыбаясь.

– Приятного аппетита.

Я окаменела от неожиданности, но 126‐й просто ответил:

– Спасибо.

Мне стало неловко за заминку, щеки покраснели. Я поспешно захлопнула пузырь.

– А ты часто смотришь кино? – спросил 126‐й, протягивая мне чашку.

Теперь была моя очередь отвечать.

– Ну, да... довольно часто. Тайком.

– Правда? – переспросил он с удивлением, будто рассчитывал на объяснение.

– В Центре нельзя.

Все фильмы, которые мы видели, были из прошлого. Разумеется, это не считалось рекомендуемым времяпрепровождением. 126‐й кивнул и уточнил:

– А ты‐то как смотрела?

– У опекуна были видеокассеты. Четыре штуки.

– Четыре? – повторил он, словно не был уверен, правильно ли услышал.

– Много, правда? Даже странно, как он их спрятал.

Наверное, привез с собой, когда переезжал с Окраины в Центр: вещи, которые прятал мой опекун, в Центре было невозможно достать. Я начала подозревать, что он и правда родом с Окраины, и вскоре он сам подтвердил догадку.

– Ты всегда называешь его опекуном? – осторожно спросил 126‐й.

Я кивнула. Конечно, у него было имя, но я не помню, чтобы хоть раз его назвала. В Центре не верили в имена. Важна была не личность, а функция, которую человек выполнял для общества. До тех пор пока мне не назначили профессию, меня называли просто «ноль седьмая безработная». Больше того, я слышала, что дети, рожденные в Центре, вообще не получают имен. У меня было имя, данное еще на Окраине, но я им никогда не пользовалась.

Подумав об опекуне, я вдруг остро захотела его увидеть. Интересно, какое у него будет лицо, если я скажу, что сходила в кино? Впрочем, может, он и внимания не обратит... От этой мысли почему‐то стало обидно.

126‐й наклонил голову, ловя мой взгляд. Я натянуто улыбнулась и сменила тему:

– Ладно, в общем, я посмотрела четыре фильма.

– Необязательно улыбаться нарочно, – ответил 126‐й.

Я озадаченно нахмурилась:

– Но ты же сам сказал, что надо улыбаться.

– Я?

– Ну да. Ты говорил, что на Окраине самый главный закон: в обычном разговоре всегда нужно улыбаться – это правило вежливости.

– Но у нас ведь не «обычные отношения», правда? – 126‐й как будто ждал моего ответа.

– Разве? – растерянно переспросила я.

126‐й долго жил на Окраине и успел построить множество связей, а у меня, кроме него, никого пока не было. Я не могла понять, что «обычно», а что нет. И похоже, 126‐й сам только что заметил эту слабину.

– Я хоть и знаю тебя недолго, но среди всех моих связей эта – довольно близкая. То есть... можно сказать, мы с тобой друзья.

– Наверное, я тоже чувствую... Значит, мы друзья? – неуверенно протянула я, словно проверяя фразу на прочность.

126‐й тихо рассмеялся:

– Давай решим прямо сейчас. Я считаю, что мы друзья. А ты?

– Я тоже думаю, что мы друзья, – сказала я и кивнула.

126‐й кивнул в ответ. Его эмоции были такими же понятными, как чувства актеров на экране. На душе стало невероятно радостно.

Мы вернули поднос и вышли. Стоило оказаться на людной улице, как спина тут же онемела от напряжения. Казалось, дорога обратно тоже будет непростой. 126‐й заговорил со мной, стараясь немного отвлечь:

– Ну как, какие впечатления от первой учебной практики?

Я оглянулась на кинотеатр и снова пережила те необычайно сильные и яркие ощущения. Казалось, я получила именно то, ради чего стремилась попасть на Окраину. Мне было уютно и спокойно. Я хотела было сказать, что мне понравилось, как вдруг в разговор вмешался незнакомый голос с противоположной стороны улицы:

– Сто двадцать шестой!

Я чуть повернула голову и посмотрела через толпу.

– Оценщик номер сто двадцать шесть!

У 126‐го тоже была компания ровесников. По его словам, составляли ее в основном оценщикиновички, а он устроился на работу рано, как и я. Возможно, поэтому он иногда чувствовал себя чужим, но коллеги, похоже, не обращали на это внимания. Когда он шел на занятия или выполнял отдельные задания, они обычно подходили и заговаривали с ним. Вот и сейчас один из них радостно махал нам рукой.

– Похоже, это твои друзья.

– Друзья?

Выражение лица 126‐го заметно потускнело. Он даже не посмотрел туда, куда я указала, и коротко выдохнул сквозь сжатые зубы. Я-то ожидала, что он обрадуется встрече с коллегами, которых забросил, проводя все время со мной. Но, присмотревшись внимательнее, я поняла, что он был совсем не рад этой встрече.

– Разве они не друзья?

– Мы примерно одного возраста, но это не друзья, а коллеги.

– Вот как... не знала...

Обычно 126‐й весь день проводил со мной или разбирал материалы для оценки. Вечерним временем оценщики могли распоряжаться как угодно, но он редко куда‐то выходил. Если я не звала его спуститься в столовую, еду ему приносили прямо в комнату. Похоже, он просто не очень любил людей.

– Даже к лучшему. Настоящая практика. Смотри внимательно.

126‐й сказал это тихо, так, чтобы слышала только я, и резко развернулся. В ту же секунду на его лице появилась приветливая улыбка. Коллеги как раз подошли, и один из них радостно похлопал 126‐го по плечу.

– Давненько не виделись!

– Что вас сюда привело?

– Учебная практика, – натянуто ответил 126‐й.

Взгляды сразу же устремились ко мне. Я машинально сделала шаг назад. Со мной они заговорили официальным тоном, явно осторожничая:

– А, вы та самая подопечная.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Я оценщик номер сто восемнадцать.

118‐й представил мне остальных троих, те по очереди помахали рукой. Номера были слишком сложными, поэтому я их не запомнила, но все лица были мне знакомы. Один из них обратился ко мне:

– Обычно эксперт номер сто двадцать шесть уходит домой строго по расписанию, а в последнее время, говорят, поселился в центре. Нам было интересно, кого же он взял под опеку.

– Правда?

Я с сомнением посмотрела на 126‐го. Он отвел взгляд.

– Да он даже редко выходит. Вот непонятно, чем ему так нравится столовская еда.

– А другие оценщики обычно едят не в центре?

– Если не нужно проводить диагностическую оценку – конечно.

Я задумалась. Значит, 126‐й задерживается в центре чаще других. Еще один из коллег продолжил, с интересом глядя на меня:

– Вы быстро адаптировались. Всего неделя, а уже так свободно общаетесь!

– Это все потому, что эксперт мне помогает, – ответила я.

– Вы же та, кого спасли в последний момент, верно?

– Да.

126‐й поспешил ответить вместо меня, и только тогда я поняла, что «та, кого спасли в последний момент» – это обо мне. Но ведь я сама выбрала тяжелую жизнь на Окраине... Разве это можно назвать спасением? Но я не решилась перебить их и озвучить свое сомнение.

– Вот почему их двадцать один. Когда при экстренном спасении число превышает двадцать, мне приходится брать еще одного. Вы привели ее по собственному решению?

– Да, об этом доложено и главному оценщику.

– Если бы кто‐то другой поступил так самовольно, вышла бы большая неприятность.

Улыбка 126‐го стала натянутой. Один из собеседников едва заметно кивнул в его сторону:

– У оценщика номер сто двадцать шесть с главным экспертом, как-никак, особое взаимопонимание.

– О привилегиях не идет и речи.

– Но все же благодаря этому спасению вы прилично закрыли рабочие часы, верно?

126‐й приоткрыл рот, но застыл: вроде нужно было ответить, но слов найти он не мог.

– Вы, случайно, не начали всерьез готовиться к повышению?

– Нет, даже не думал о таком.

126‐й покачал головой, и на его лице снова появилась вымученная улыбка.

– Да что вы, достаточно посмотреть, как главный оценщик благоволит сто двадцать шестому.

Они как будто хвалили 126‐го, но выражение его лица все сильнее увядало.

Подтекст.

Мы проходили его на этой неделе: у слов есть внешний смысл и скрытый, и они могут не совпадать. Похоже, сейчас как раз не совпадали. Скрытый смысл ранил 126‐го. Я прищурилась и подавила досаду. Умей я читать подтекст лучше, смогла бы помочь. Но я пока не научилась.

Зато основы разговора с прошлого урока я помнила хорошо. Беседа завершается, когда одна из сторон дает знак, что хочет ее прекратить. 126‐й явно хотел остановиться. Я легонько подтолкнула его локтем. Он вопросительно посмотрел на меня, а я беззвучно шевельнула губами: «Скажи, что не хочешь».

126‐й покачал головой.

«Если не хочешь говорить – так и скажи».

Я не выдержала и произнесла это вслух, но он снова мотнул головой. Странно: меня‐то он учил, как завершать разговор, а сам... Сдержанный и напряженный, он продолжал натужно улыбаться коллегам.

«Сказал бы честно – и все...»

Разве не в этом суть Внешнего? Мы ведь уже живем с открытыми глазами. Как бы то ни было, если 126‐й не хочет говорить прямо, я попробую взять ситуацию в свои руки. Один из экспертов как раз повернулся ко мне:

– Тогда вы, ноль седьмая...

Я отвела взгляд, глубоко вдохнула и отступила назад. Эксперты, привыкшие к поведению людей из Центра, тотчас понимающе кивнули.

– Похоже, мы слишком долго разговариваем. Тяжело вам, да?

Поймав момент, я спряталась за плечом 126‐го.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я не ответила. Эксперты сразу попрощались и отошли.

– Все в порядке? Что случилось?

– Если что и случилось, то у тебя.

Я подняла голову с невозмутимым видом. 126‐й растерянно переспросил:

– Что?

– Как что? Ты сам говорил, что закончить беседу может любая сторона. Почему тогда сам так не делаешь?

Прежде чем спросить, я убедилась, что наши собеседники превратились в крошечные точки вдали.

– Они тебе не очень нравятся, да?

126‐й распахнул глаза от удивления. Я подумала, что сказала что‐то не то, и неловко потерла локоть.

– Просто показалось, будто у тебя настроение испортилось. Я-то думала, все оценщики хорошие люди.

126‐й все так же смотрел на меня, широко раскрыв глаза, а потом неожиданно рассмеялся.

– Ты чего смеешься? – смутилась я.

Однако теперь это был настоящий смех, а не натянутая улыбка, когда уголки губ подрагивают. 126‐й смеялся так звонко и открыто, что прохожие оборачивались. Казалось, с его души свалился тяжелый груз.

– Прости, слишком рассмешило, – сказал он, все еще посмеиваясь.

– Ничего страшного.

– Ты права. Не все хорошие. Одного желания мало, нельзя просто так верить любому. Внешний сектор весь такой, а эти люди особенно...

126‐й зашевелил пальцами, будто подбирая слова.

– Ты поняла, о чем они только что говорили?

О том, что 126‐й хорошо работает. О том, что его прочат в главные оценщики. Скрытого смысла я не уловила, но то, что лежало на поверхности, казалось довольно ясным.

– Хвалили? – спросила я осторожно.

126‐й резко покачал головой:

– Нет. Звучало похоже на похвалу, но это не так.

Он разобрал разговор на части, объясняя каждую реплику. Поддевка – мол, тот, кто обычно сразу после работы сбегает, вдруг зачем‐то остался в офисе; обвинение – раз главный оценщик благоволит 126‐му, то ему дозволено больше, чем остальным; и наконец – недовольный намек, будто он старается пробиться в кресло главного оценщика.

Я остановилась как вкопанная, с раскрытым ртом.

– Они вот это имели в виду?!

– Окраина полна лицемерия. Все обязаны вести себя вежливо и приветливо, но за добрыми словами всегда скрывается что‐то другое.

– И тебе это не нравится?

126‐й задумался на мгновение и кивнул.

– Думаю, да. Может быть, и ты потом начнешь это ненавидеть. Внешний сектор в каком‐то смысле не умеет быть искренним. Ты скоро сама поймешь: иногда лучше не подпускать людей по-настоящему близко, даже если делаешь вид, что сблизилась с ними.

– Кажется, понимаю. Ты про то самое «всегда улыбаться»?

126‐й тяжело вздохнул и пожал плечами.

– Утомительно, но так проще для всех.

Для меня это звучало странно. Если 126‐й устал, можно ли говорить, что это «проще для всех»? Наверное, я пока не понимаю, но скоро пойму.

Хотя кое-что хотелось прояснить прямо сейчас, и я подошла ближе.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно, – сказал 126‐й, скользнув взглядом по моему лицу.

– Что значит «спасение»?

– Ах это... – начал он, но вдруг показал рукой вперед: надо было переходить дорогу. Уже на середине проезжей части он заговорил снова: – Я говорил, что обычно центр выбирает двадцать человек. Так вот, помимо этого, у каждого оценщика есть личное право. Обычно тщательно проверяют, сможет ли человек приспособиться здесь, и только после этого предлагают переселение. Но тебя я забрал по собственному решению, без соблюдения процедуры. Для других оценщиков это может выглядеть немного странно.

– Я слышала, что моим одногруппникам присылали официальное уведомление с предложением переселения и только за теми, кто соглашался, приезжал оценщик.

– Верно. Чаще всего так бывает с людьми, которые по роду службы все равно часто контактируют с другими или живут недалеко от Внешнего. А ты была в управлении. Так что оценщики думают, что тебе будет куда тяжелее привыкнуть к жизни здесь, чем остальным.

– Ну да, они были заняты в основном физическим трудом. Девяносто пятый – в распределительном отделе, шестидесятая – в теплице... А остальные... где же? Кажется, на бумажной фабрике? В общем, тяжелой работы хватало.

126‐й вдруг остановился.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мы же вместе на занятиях. Разговорились, и они рассказали, как сюда попали.

– Вы между собой разговариваете?

– Иногда... – Я почти оправдывалась, не понимая, почему он реагирует так резко.

126‐й отвернулся, будто пытаясь скрыть замешательство. Я украдкой посмотрела на него и продолжила:

– Получается, забрать меня решил именно ты? Изначально я не должна была попасть сюда, меня добавили в последний момент и из-за этого студентов сейчас не двадцать, а двадцать один?

Я вцепилась в суть, не давая мысли ускользнуть. 126‐й поднял руку, останавливая машину, и кивнул.

– Почему ты решил, что должен забрать именно меня?

– Честно говоря... сам пока толком не знаю.

– Не знаешь?

– Когда я впервые встретил тебя... просто почувствовал, что должен тебя забрать. Вот и все. Когда пойму наверняка, расскажу и тебе.

Наверное, это было похоже на то, что испытывала я: никакого ясного объяснения, только отчетливое чувство, что надо уйти во внешний сектор.

Вопросов было много, но вместо того, чтобы засыпать 126‐го ими, я шагнула, показывая, что пора идти дальше.

Глава 7

– Доброе утро. Я оценщик номер пятьдесят один.

Седовласый преподаватель этой недели уже стоял у кафедры. Закатав рукава, он поправил очки и начал перекличку.

– Занятие уже началось?

– Нет еще! Он только здоровается, – запыхавшись после бега, бросила я на ходу.

Рядом 126‐й поднял большой палец: «Успели, все нормально» – говорил его жест.

– Учись прилежно. Потом увидимся.

Я в ответ тоже показала ему большой палец и юркнула в приоткрытую дверь аудитории. Кажется, оценщик № 51 заметил мое появление, потому что повторил вслух:

– Мы начинаем курс «Общение и выражение эмоций». Разбиваемся по парам. Обязательно по двое!

Он пробежался взглядом по списку с нашими номерами и профессиями.

– Ах да, в этом месяце есть внеплановый новичок. Значит, получается нечетное количество?

Он без колебаний усадил троих за первую парту.

«А мне‐то куда?» – мелькнуло у меня в голове, но тут кто‐то помахал рукой. Это оказался парень, с которым я сидела на прошлой неделе. Я быстро устроилась рядом и задумалась: какой у него номер? В столовой я точно видела его бейдж!

К счастью, он представился сам:

– Я номер девяносто пять. Помните?

– Конечно. Здравствуйте.

Я не успела ничего добавить, когда оценщик № 51 уже задал вопрос. Я с облегчением выдохнула и натянула улыбку.

– Что мы изучали на прошлом занятии?

В аудитории раздался гул нестройных ответов.

– Верно. Мы говорили об основах диалога. А теперь посмотрим видео и подумаем, чему будем учиться сегодня.

Оценщик № 51 коснулся сферы-экрана на кафедре. Та вспыхнула, свет в комнате погас, и начался показ. Одна за другой появлялись сцены, где разговаривали двое или больше людей.

«И чему это нас должно научить?» – гадала я, но смысла пока не улавливала.

Когда свет снова зажегся, 51‐й спросил:

– Как думаете, чему сегодня будем учиться?

Неожиданно руку поднял 95‐й. На прошлой лекции и в столовой он не казался смелым: не столько уверенность, сколько чистое увлечение темой, будто он забывал обо всех вокруг.

«Он и вправду любит учиться», – подумала я. Сейчас в нем было что‐то новое.

– Раз вы вызвались, отвечайте.

– Думаю, мы будем учиться здороваться.

Стоило ему договорить, как по классу волной прокатилось понимающее «а-а-а», будто все разом догадались. Точно, ведь видео показывало разные формы приветствия!

В Центре никто никогда не здоровался. Ни с коллегами, ни с соседями, ни даже с одноклассниками. Детям, живущим с опекунами, разрешались короткие фразы вроде «Я вернулся» или «Я ухожу», и то как уведомление о входе или выходе. В ролике же звучали разные варианты приветствия. Но как к этому относиться? Похоже, не я одна растерялась.

– Отлично, – сказал 51‐й. – Сегодня мы разберем разные способы приветствия – первого шага к знакомству. После этого перейдем к выражению эмоций, а затем научимся понимать чувства, скрытые в разговоре.

Он выключил экран, поднял с кафедры учебник и показал его нам.

– Откройте оглавление и найдите раздел «Вторая неделя».

Едва я раскрыла учебник, с моих губ сорвался невольный вздох. Снова неподъемный объем материала! Я украдкой скосила глаза на 95‐го, и рот сам собой приоткрылся: он едва сдерживал улыбку, будто готов был лопнуть от нетерпения. Нет, мне тоже было интересно, даже радостно, но не настолько, чтобы так сиять. Затылок тронул холодок неприятного предчувствия.

Неужели я выбрала не ту пару?

К концу занятия слабое сомнение превратилось в уверенность: да, я ошиблась. Не выдержав, я спросила:

– Вам не тяжело?

95‐й посмотрел так, будто не понял вопроса. Ему все это было привычно: он с детства смотрел фильмы и работал в оценочном отделе. А мне уроки казались не только увлекательными, но и ужасно изнурительными. Хотелось просто рухнуть на парту. Но, вопреки усталости, у меня вырвалась искренняя похвала:

– Вы правда очень хорошо справляетесь.

– Что вы, совсем нет, – смутился он.

Я горячо возразила:

– Да как же «нет»!

Всего за несколько минут он разложил десяток форм приветствия по категориям и вывел общий принцип. От него я впервые услышала, что любая реплика в начале диалога может выполнять функцию приветствия. А в упражнении с «карточками эмоций» он легко различал вербальные, невербальные и паравербальные способы выражения. Я же беспомощно путалась между первыми двумя и никак не могла разобраться.

– Как вы так быстро все схватываете?

– Ничего особенного. Это вы, ноль седьмая, отлично справляетесь.

Я поспешно прикрыла рукой экран с тестом, где зияли целые полосы ошибок. Что я буду делать на выпускном экзамене...

– Все равно спасибо, приятно слышать.

– Я серьезно. Я видел, как вы в прошлую пятницу брали билеты в кинотеатре.

– Вы меня видели?

– Конечно. У вас это ловко вышло.

Я невольно расплылась в улыбке. Радость от похвалы было невозможно скрыть, мне на самом деле было приятно. Я судорожно вспоминала все, что мы учили о выражении эмоций: мимика, интонация, слова.

– Спасибо.

– Вот видите? Отлично справились, – засмеялся он.

Я понимала, что выгляжу, скорее всего, нелепо, но 95‐й оказался добрым и терпеливым.

– А вы тоже на практику ходили в кинотеатр?

– Нет, нашей целью было соседнее кафе.

– Я тоже там была!

– Правда? Разве оно не чудесное?

– Точно! – радостно воскликнула я.

По правде говоря, интерьер я почти не запомнила – нам ведь пришлось все время держать пузырь закрытым. Но находить общие темы для разговора было приятно, и я решила, что кафе и вправду стоит назвать красивым. Кажется, и 95‐й оживился.

– В Центре ведь все одинаковое, уныло-синее. А там столько ярких, сочных цветов! Никогда бы не подумал. Интересно, по всей Окраине так? Жалко, не удалось заглянуть в запретные зоны.

– Запретные зоны? – Я была заинтригована.

95‐й очертил пальцем круг в воздухе:

– Здесь проходит черта, которую нам запрещено пересекать. Я проверял, ее внутреннюю часть называют Зоной оценки или Внутренним кругом. Это специальный район для таких, как мы. Пока не сдашь выпускной экзамен, наружу не выйти. Поэтому внешнюю часть зовут Ограничительным сектором.

Выходит, то самое «место, соответствующее статусу кандидата в жители», о котором говорилось в правилах, и есть Зона оценки. Только сейчас до меня дошло, что правило «не выходить в Ограничительный сектор» означало именно это.

– А что же там, снаружи?

– Не знаю. Я ведь тоже еще не выпустился. – В голосе 95‐го прозвучала легкая нотка сожаления, но он тут же добавил: – В Центре не любят, когда кто‐то проявляет слишком сильное любопытство. А на окраинах полно всего интересного. Мне это нравится.

– Мне тоже! – ответила я, не скрывая изумления.

Впервые я встретила человека, который думал так же, как я. Или, пожалуй, второго, если считать 126‐го. Почему‐то казалось, будто я сижу гораздо ближе к 95‐му, чем на самом деле.

– А есть что‐то, что вы особенно хотите увидеть? – спросила я. У меня‐то было.

– М-м... ночное небо, – после короткой паузы сказал он.

Я округлила глаза. Совпадение было полным. Как такое возможно? Неужели только потому, что мы жили в одном месте? Будто невидимая нить связала меня с 95‐м и потянула к нему. И я совсем не возражала.

– Я тоже! – воскликнула я.

– Ночью пузырь нашего жилого сектора закрывается, верно? – продолжил он. – Ни выйти, ни увидеть. А мне всегда хотелось узнать, как выглядит небо, когда темнеет.

Я только засмеялась и покачала головой. Я тоже. В фильмах ночное небо казалось слишком прекрасным: не голубое, а черное, усыпанное белыми искрами, похожими на люминесцентные лампы. Раз уж я добралась до Окраины, я просто обязана была это увидеть.

Мне хотелось продолжить разговор, но 51‐й хлопнул в ладоши, призывая к вниманию.

– Так, подведем итоги.

На центральном экране-пузыре появились ключевые моменты урока.

– Насколько хорошо вы усвоили материал? Покажите пальцами.

95‐й уверенно поднял все пять. Я же вместо того, чтобы поднять руку, спряталась за спину впереди сидящего, совершенно не находя в себе уверенности. На прошлой неделе мы ходили в кинотеатр, чтобы практиковаться в основах общения. Что же приготовил 126‐й на этот раз? Я ощущала и легкую тревогу, и предвкушение.

– Вы, наверное, знаете, что через две недели, на четвертой по счету, вам предстоит применить все, чему вы научились за предыдущие три. Это будет трудный этап – самый важный для выпускного экзамена. Поэтому обязательно повторите материал сегодняшнего урока.

Меня кольнуло острое сожаление. Надо было слушать внимательнее. Я старалась изо всех сил, но все равно... надо было лучше стараться! Выпускной экзамен пугал меня до дрожи. А тот факт, что я отставала от 95‐го, тревожил еще сильнее.

– На этом второй недельный модуль завершен, – заключил 51‐й.

Когда экран-пузырь погас, я вышла из аудитории и увидела, что меня ждет 126‐й.

– Слушала внимательно?

– Как же иначе.

Он одобрительно улыбнулся и хотел еще что‐то спросить, но его подозвал взглядом 51‐й, как раз выходивший из класса. Пока они беседовали, меня заметил 95‐й – он выходил последним и сразу подошел ко мне.

– Что делаете?

– Жду. Мой оценщик разговаривает.

– Мой тоже, – кивнул 95‐й.

Похоже, он был подопечным 51‐го. Я слышала, что тот считался старшим по рангу. Может, именно поэтому 95‐й так выделялся среди учеников?

– Интересно, о чем они беседуют? – рассеянно спросила я.

95‐й улыбнулся с легкой хитринкой:

– Хотите, расскажу?

– Вы подслушали?

В моих глазах вспыхнул неподдельный и почти неуместный интерес. Мне ужасно хотелось узнать, о чем говорит 126‐й, когда я не слышу. 95‐й наклонился ближе и понизил голос:

– Мой оценщик хвалил вас. Помните, во время диагностического теста вы нашли меня и шестидесятую в столовой?

– Это было не так уж сложно. – Я смущенно потянулась к затылку.

60‐я была той самой девушкой из оранжереи, с которой мы обедали.

– А вы знали, что большинство из тех, кто сидел за столами, – персонал, помогающий проводить тесты?

– Правда? – Я снова округлила глаза.

– Говорят, там все специально спроектировали так, чтобы с любым соседом беседа складывалась удачно.

– Чувствую себя так, будто меня обманули, – пробормотала я.

95‐й рассмеялся:

– Обычно садятся либо к тем, кто в форме оценщика, либо за пустой стол. Чтобы разглядеть такого же кандидата, как ты сам, нужна наблюдательность. А в Центре ее сложно развить. Так что ваш случай назвали уникальным.

– Да уж, за нами следят внимательно. – Я невольно посмотрела на 51‐го. И на 126‐го, который был лет на тридцать младше, но выполнял ту же работу.

– Кстати, я слышал, что вы – «особый случай». Но при этом показываете отличные результаты. Знаете, что это значит?

Прозвучало как‐то двусмысленно. Снова намек на то, что меня «спасли в последний момент»? Я уже собиралась ответить, но из аудитории вышли 126‐й и 51‐й. Увидев нас за оживленной беседой, они на мгновение задержали взгляд, словно оценивая ситуацию.

Вспомнив сегодняшний урок, я вежливо кивнула 51‐му в знак приветствия. Он ответил мне четким, почти парадным кивком и удалился в противоположную сторону. Перед уходом 51‐й едва заметно кивнул 95‐му, и тот мгновенно ответил. Я только потом сообразила, что этот обмен знаками означал: «Продолжим разговор позже». Меня впечатлило, как быстро 95‐й уловил скрытый смысл.

Он вежливо наклонил голову в сторону 126‐го, и тот ответил легким поклоном. Это уже было формальное приветствие. Я напряглась: как их общая знакомая, я должна была представить их друг другу.

Так... как же правильно это делать? Мы ведь проходили это на прошлой неделе... но в памяти все расплывалось.

– Нужно объяснить, как вы познакомились, – тихо подсказал 95‐й.

Я ломала голову, кого представить первым. Надо было, наверное, исходить из того, какие у меня отношения с каждым. 126‐й – мой наставник. 95‐й – ровесник, скорее коллега. Значит, логично начать с него. Я уверенно повернулась к 126‐му, но вдруг застыла. Может, все‐таки сначала 126‐го? Ведь с ним у меня настоящая дружба, а с 95‐м отношения скорее формальные, деловые... В голове снова образовалась пустота. 126‐й тихо кашлянул и едва заметно указал на себя. Я посмотрела на него с благодарностью и повернулась к 95‐му.

– Это мой оценщик. Его служебный номер – сто двадцать шесть.

И тут я запнулась. Что еще я могу о нем сказать? Что он высокий? Но 95‐й и сам это видит. Что он любит кино? Какое ему до этого дело?

В итоге я замялась и вовсе умолкла. 126‐й легко и естественно протянул руку для рукопожатия. 95‐й немного скованно пожал ее. 126‐й снова взглянул на меня, и я торопливо выпалила все, что знала о 95‐м, в том порядке, в каком это приходило в голову.

– А с ним я занимаюсь на курсах. Номер девяносто пять. Мы пришли одновременно, на прошлой неделе. Он очень здорово общается! Сегодня его даже похвалили. И он видел нас тогда в кинотеатре.

Прозвучало хаотично, но слова уже сорвались с языка, и было поздно что‐то менять. Нас не зря учили, что общение – как мгновение... Но 126‐й подхватил мою неловкую попытку и вежливо улыбнулся 95‐му.

– Очень приятно. Рад, что вы подружились. Что думаете насчет совместной практики в четверг?

– В четверг? – переспросил 95‐й, слегка склонив голову набок.

– В пятницу у нас полевая практика. А накануне мы хотим провести тренировку, чтобы отработать то, с чем предстоит столкнуться. Я только что спросил вашего оценщика, и он сказал, что все зависит от вашего согласия.

– Ух ты, практика! – Лицо 95‐го озарилось улыбкой.

Они улыбались одинаково – свободно и открыто, уголки губ поднимались почти синхронно. Стоя лицом к лицу, они казались зеркальным отражением друг друга.

– Отлично! Здорово придумано. Ноль седьмая, а вы как?

– Э-э... Я согласна, – ответила я почти машинально.

С чего я вдруг согласилась? Мне и с одним 126‐м непросто. Но было уже поздно. Как и всегда: общение – как мгновение. Слова сказаны, и назад их уже не забрать.

95‐й попрощался безупречно, строго по всем правилам, которым нас учили. Я кое‐как ответила и осталась стоять в легком оцепенении.

– Ну что, жалеешь? – спросил 126‐й, и в его голосе слышался сдержанный смех.

– Это все ты виноват! – скорчив обиженную гримасу, бросила я.

Он рассмеялся в полный голос:

– Я же хотел как лучше.

Всю дорогу я ворчала и отпускала колкости в его сторону, но он только смеялся, и все мои старания были напрасны. Уже в своей комнате, положив учебники на стол, я задумалась. В сущности, это было правильное решение. Для учебы мне действительно нужен был такой друг, как 95‐й. Где‐то в глубине души кольнула беспричинная обида, но я решила списать ее на воображение.

Глава 8

С подносом и столовыми приборами в руках я встала в очередь. Голоса со всех сторон сливались в непрерывный гул. Я молча смотрела перед собой, но и без того никто не обращал на меня внимания, как будто я окончательно стала частью общей суеты.

Когда очередь наконец дошла до меня, я протянула поднос уже знакомым сотрудникам и поздоровалась.

– О, сегодня одна? А то обычно с оценщиком, – заметил работник, накладывая еду. Я напрягла руку, удерживая тяжелеющий поднос.

– У них сегодня корпоративная встреча.

– Вот как... Значит, все обедают сами по себе? – В его голосе послышалась легкая жалость.

Я широко улыбнулась:

– Нет, мы собрались своей компанией.

Поднос был полон. Я развернулась – теперь точно зная, куда идти.

– Ноль седьмая! – позвал меня 95‐й, помахав рукой.

Вокруг него сидели все наши «однокурсники», включая 60‐ю. Мы и раньше собирались по двое-трое, но чтобы все сразу, двадцать один человек, – такого еще не было. Благодаря тому, что оценщики сегодня обедали отдельно, нам выпал редкий шанс.

Я быстро оглядела компанию. Все смотрели на меня живыми, радостными глазами. Я сама не заметила, как улыбнулась в ответ, устраиваясь рядом с 95‐м, с которым чаще всего делила трапезу.

– Привет. Что‐то все такие веселые?

Мы уже договорились перейти на ты – ведь сверстники обычно не разговаривают друг с другом настолько вежливо и официально, нас этому специально учили. Остальные дружно улыбнулись, лица их светились ожиданием.

– Естественно. Сегодня же пятница, – ответил 95‐й.

Пятница. День полевой практики. День, когда мы выйдем за рамки правил и прикоснемся к безграничной Окраине. На прошлой неделе мы все страшно нервничали и держались скованно, а сегодня наконец предстояло насладиться практикой по-настоящему. У меня было ощущение, будто я вернулась в тот возраст, когда хочется бунтовать против всего мира.

– А ты куда пойдешь? – спросила 60‐я, сидевшая напротив.

Я повторила то, что вчера сказал 126‐й:

– Это секрет. А ты?

– Я – в мэрию.

– А ты, 95‐й?

Тот пожал плечами:

– Мне сказали только, что мы выйдем «наружу».

Звучало расплывчато, но тревоги не возникло. Наверное, у старшего оценщика есть свой план... И вдруг я осознала: то немногое, что я о нем знала, почему‐то вызывало у меня доверие. Такое странное чувство. Я его практически не знала, но доверяла.

– А чему там учат, в мэрии?

– Понятия не имею. Я ведь никогда там не была.

– Ни разу? – удивленный возглас вырвался сам собой.

Я когда‐то ездила в командировку в мэрию, чтобы проводить оценку особого резидента. Особые резиденты – это те, кто особенно не любит процедуры и ведет себя грубо. В мэрии работало множество сотрудников. Я никогда не задумывалась серьезно, просто всегда считала, что все так или иначе приезжают по делам в мэрию.

Спохватившись, я увела разговор в сторону. Мы все были заперты в одинаковых рамках. Мне не хотелось создавать впечатление, будто я чем‐то отличаюсь.

– А вы? – 60‐я посмотрела на остальных за столом.

Все покачали головами.

– Пешком до мэрии не дойти. Даже на машине было бы долго. Мэрия же в самой глубине Центра, – заметил 95‐й.

Меня охватило странное чувство. Будто я не разделяю чего‐то общего для всех остальных. 126‐й уже говорил об этом: я отличаюсь.

– А где вы жили? – осторожно спросила я.

Однокурсники наперебой начали называть номера своих пузырей. Все они располагались ближе к стенам, далеко от административной части Центра.

Я знала, что в школе более высокие профессиональные баллы получали те, кто лучше всего усваивал и соблюдал правила сообщества. Тот факт, что я, любопытный ребенок, получила высокий балл, был исключительно заслугой моего опекуна. До самого выпуска он неустанно наставлял меня: «Никогда не открывай глаза». С того дня, как я упомянула цвет волос учителя, меня больше ни разу не упрекнули, что я их открыла.

Тем, у кого был высокий профессиональный балл, предлагали работу ближе к управленческим должностям. А вместе с такой должностью появлялась и возможность поселиться в пузыре рядом с местом работы – так, как это было у меня.

Я ссутулилась и стала молча слушать. Одногруппники делились историями о Центре – но не о глубинной части с административными учреждениями, которую я знала, а о внешнем его поясе, который я лишь торопливо пересекла, когда ехала сюда.

95‐й жил почти у самой стены. Там на каждом углу стояли патрули. Ему приходилось вставать очень рано, дорога до склада с припасами занимала около часа, а заканчивался рабочий день лишь после захода солнца. 60‐я занимала пузырь неподалеку. До теплицы, расположенной ближе к моему пузырю, ей нужно было идти полчаса, но хотя бы работа у нее заканчивалась днем. Иногда она щурилась и кивала коллегам при встрече, и тогда ее одергивали патрульные.

– Ноль седьмая!

Голос 126‐го донесся до меня глухо, как из-под воды. Я вздрогнула, будто проснувшись, и увидела, как он машет мне рукой с другой стороны столовой. Я коротко попрощалась с одногруппниками, стараясь не помешать их общению, и ушла. Говоря откровенно, это все равно был не тот разговор, который я хотела продолжать. Чем дольше я слушала, тем сильнее ощущала разницу между нами. Я знала их профессии, а они даже не представляли, что в центральной зоне существует столько разных должностей. Наверное, потому, что у меня, как у управляющей-оценщицы, был доступ к конфиденциальным данным. Но неприятное чувство, что между мной и людьми, к которым я тянулась, пролегает непреодолимая граница, не отпускало меня.

– Вкусно поела? – спросил 126‐й.

– Ага. С друзьями.

– Ты теперь называешь их друзьями? – приподнял он брови.

Я вспомнила его слова в первый день практики: даже ровесники-оценщики были для него не друзьями, а лишь коллегами. А мне нравились люди, с которыми я училась. Пусть у нас было мало общего, но мы проходили через одно и то же, поддерживали друг друга, и между нами возникла привязанность. Я действительно могла назвать их друзьями.

– В какой‐то мере.

– Ну хорошо, – улыбнулся 126‐й.

Но улыбка была неискренней. Голос звучал бодро, слова были правильными, а вот выражение лица получилось натянутым. Хорошо, что я столько училась и теперь умела это распознавать.

Я невольно проследила за его взглядом. Сотрудники столовой наблюдали за нашим шумным столиком, где мои одногруппники все еще оживленно болтали и смеялись, с каким‐то смущением.

– Слушай, когда я в прошлый раз сказала, что мы подружились, ты тоже странно посмотрел. Нам что, нельзя дружить?

– Нет, почему же. Просто... люди из Центра обычно не сближаются так быстро. Думаю, поэтому все удивляются.

– А что плохого в дружбе? Благодаря девяносто пятому все неплохо освоились.

Глаза 126‐го чуть потемнели. Я вздрогнула.

– Девяносто пятый? При чем здесь он?

– Да все с ним дружат.

– Он что, любит заводить знакомства?

– Наверное. Но, думаю, дело в другом. Ты ведь назначил девяносто пятого моим партнером на практике. Он учился со мной, тренировался в разговорах, и у него отлично получается находить общий язык с людьми. Вот все и собрались вокруг него.

С понедельника 95‐й был моим партнером. Во вторник и среду мы обменивались написанными диалогами и разыгрывали их. В четверг в выделенной наставниками свободной аудитории тренировались в приветствиях и обычных разговорах.

С 95‐м учеба пошла быстрее. Он умел объяснять так, что мне становилось понятно. 126‐й был отличным наставником, но его примеры чаще всего касались жизни в Центре, и он не всегда понимал, где я запуталась. 126‐й называл наши занятия «равным обучением». В любом случае именно благодаря 95‐му сегодняшний практикум уже не казался мне страшным.

Однако лицо 126‐го так и не прояснилось, хотя, казалось бы, стоило радоваться тому, насколько талантливым учеником оказался 95‐й. Я уже хотела спросить, почему он так помрачнел, но вспомнила, что навязчивость – это невежливо, и решила сменить тему.

– А куда мы сегодня идем?

Настроение 126‐го немного улучшилось. Он явно колебался, но выражение лица говорило: «Наверное, все будет в порядке».

– И правда, пора собираться. Сегодня путь будет длиннее, чем в прошлый раз.

Глава 9

Местом, куда мы пришли, оказалась библиотека около Института оценки. 126‐й сказал, что отпустит меня «на свободу».

– Ты уверен? Мы ведь на практике должны были... – Я приподняла брови, пытаясь выиграть время.

126‐й пожал плечами. Была у него такая привычка, несущая сотню оттенков: «не знаю», «может быть», «зачем», «я не помогу»... Как я и ожидала, ничего определенного.

– Разве меня не должны были нагружать? – уточнила я.

126‐й рассмеялся. Губы красиво разошлись, глаза изогнулись в улыбке. Он сказал, что я могу идти, куда захочу.

Я замерла, не зная, куда направиться, и взглянула на план этажей у входа. Здание состояло из рабочих залов и залов для собраний.

Пол под ногами казался непривычно твердым. Добравшись до тихого читального зала, я ощутила запах бумаги и увидела множество людей, сидящих с опущенными глазами. На миг мне показалось, что я вернулась в Центр. Выходит, 126‐й специально привел меня сюда, чтобы воссоздать знакомую атмосферу? Сегодняшний день был подарком, своего рода выходным? Уловив, что я разгадала его намерение, он снова пожал плечами. Я ответила благодарной улыбкой.

Весь день я провела за столом, то погружаясь в книги, которые любила читать еще в Центре, то наблюдая за 126‐м, то просто наслаждаясь тишиной. Беззвучное правило, как и дома, оказалось успокаивающим.

Только когда время работы библиотеки подошло к концу, 126‐й поднял голову. Я тоже захлопнула книгу. Он пошел к выходу, и я последовала за ним, но внезапно с размаху врезалась в кого‐то и упала.

Голова резко дернулась, мир закружился. Это был мой первый опыт столкновения с другим человеком. Теперь я знала, что, если мое и чужое направление движения пересекутся, можно ощутить боль во всем теле. Но думать об этом было некогда. Главное в такой ситуации – поскорее вскочить и извиниться.

– Простите!

Я подняла глаза и увидела знакомое лицо. Это был 51‐й – главный оценщик, который читал нам лекцию на этой неделе. Его очки сползли и давили на переносицу, отчего он выглядел уставшим, но вместо того, чтобы поправить их, он подал мне руку и помог подняться.

– Ах... здравствуйте, – пробормотала я.

51‐й не ответил на приветствие. Он нахмурился, и, хотя он не злился, у меня слегка задрожали колени.

– Простите. Вы не ушиблись?

– Все в порядке.

В этот момент 126‐й заметил, что я не иду за ним, и поспешно обернулся. Наши взгляды встретились. И тогда 51‐й пробормотал тихо, почти шепотом, но я все равно услышала:

– Так вот оно какое, «спасение»...

Я онемела и уставилась на него. 51‐й смотрел прямо на 126‐го. Тот в панике подбежал и встал между нами.

– Здравствуйте!..

– Вы ведь знаете, что я очень доверяю вашим способностям?

– Искренне благодарен за это.

– Будьте осторожны. Надеюсь, вы не потеряете столь далеко идущую перспективу.

51‐й поправил очки, слегка поклонился нам и исчез в противоположном направлении. Мы медленно двинулись дальше.

Я снова и снова прокручивала в голове то, как 126‐й вел себя с 51‐м. Я впервые видела, чтобы он так явно оглядывался на кого‐то. Однако, сопоставив их должности и сказанные слова, я смогла догадаться об их отношениях.

– Он твой начальник, да?

– Да.

126‐й остановился, наклонился и отряхнул мой локоть от кирпичной пыли: должно быть, я где‐то задела стену.

– Чем начальник отличается?

– Ну, у него кабинет побольше. Он дает указания, ведет собрания оценщиков. И представляет всех оценщиков на общих собраниях института. Его влияние на действительно важные решения очень велико.

– Тяжело, наверное. Потом ты займешь его место?

126‐й скривился, явно не испытывая энтузиазма.

– Тебе это не слишком нравится, да?

– Ага.

Его настроение явно ухудшилось. Он свернул за угол, сверяясь с номером здания.

– На такой должности недостаточно хорошо работать. Чем выше ранг, тем больше обязанностей, приходится учитывать слишком многое. Даже сейчас слишком много людей, за которыми нужно следить, – признался 126‐й.

Я ждала продолжения, но он сделал вид, что отвлекся, оглядываясь на здания. Только пройдя целый квартал зданий из красного кирпича, он снова заговорил:

– В центре у вас не было начальников?

– Мне вообще не нужно было ни с кем встречаться. Только с жителями, которых я оценивала.

– Кстати, хотел спросить, – оживился 126‐й, хлопнув ладонью по ладони, будто внезапно вспомнил. – Почему ты вообще стала оценщиком?

Я замедлила шаг, оттягивая ответ. Прошло не так много времени с того момента, как я сделала этот выбор, но казалось, что это было в другой жизни.

– Среди направлений, которые мне предложили в училище, это показалось самым близким.

126‐й заинтересованно ускорял шаг, и мне становилось труднее поспевать за ним.

– «Предложили»? Какие именно направления?

– Ну, во‐первых, оценщик. Еще – исследование агротехники и управление персональными данными. И последнее – обслуживание библиотек. Нужно было попробовать все, а потом выбрать.

– Вау! Мне кажется, все эти профессии тебе очень подходят.

– Я тоже так думаю.

После окончания школы в профучилище каждому предлагают несколько вариантов работы с учетом его склонностей, интересов и нужд сообщества. Сначала осваиваются основы каждой профессии, а потом выбирается то, что ближе. Я колебалась между исследователем агротехники и оценщиком, но в итоге остановилась на втором.

– Почему? – тут же спросил 126‐й, не делая паузы.

Мне пришлось схватить его за рукав.

– Пойдешь чуть медленнее – расскажу. А то мне дышать нечем.

126‐й резко остановился и смущенно улыбнулся.

– Прости.

Я глубоко вздохнула, стараясь восстановить дыхание.

– Правила поддерживают порядок. Я часто их нарушала, но понимала, что они важны. Мой опекун придавал им огромное значение. – Я снова тяжело вздохнула и еще замедлила шаг, немного отойдя от дороги. – Мне хотелось вносить вклад в поддержание порядка. Ты же знаешь, я не очень подходила для Центра. Наверное, я хотела компенсировать то, что часто нарушала правила.

– Круто. Звучит так, будто ты уверена в своем выборе.

– Можно и так сказать.

Но, говоря это, я почувствовала, что кое-что не дает мне покоя. Я колебалась, спрашивать или нет, и уже собиралась уйти в сторону, когда 126‐й резко схватил меня за рукав. Стоило его пальцам коснуться ткани, как вопрос сам сорвался с моих губ:

– Ты ведь тоже оценщик. Регулярные оценки ты не проводишь?

– Я занимаюсь специальными проверками, так что обычные и правда провожу нечасто. Но иногда помогаю, если человека не назначили, или в сезон регулярных оценок. Под конец месяца работы всегда больше.

– Тебе, наверное, специальные оценки больше нравятся?

– Почему ты так думаешь? – 126‐й внимательно посмотрел на меня.

– Потому что у тебя хорошо получается.

126‐й покраснел и неловко потер затылок. Оказывается, он плохо переносил похвалу.

– А в Центре кто решает, хорошо ли человек работает? Ведь, чтобы распределить жилье, нужно всех оценить.

Он явно хотел перевести разговор, и я решила подыграть.

– Думаю, учитывают все вместе: мои отчеты, профессиональную деятельность в целом. Но куда именно попадают результаты оценки, нам не говорят.

– Значит, ради хорошего дома не нужно угождать или подсиживать других?

– Именно. В Центре все равны. Главное – слушать представителя и сотрудников охраны.

– Красиво звучит.

Я тоже так считала. Нас учили, что в Центре все равны. Пусть пузыри распределяли в зависимости от вклада в сообщество, но пайки у всех были одинаковыми. Это скучное равенство было по-своему удобным.

– Но здесь, когда смотришь, как кто‐то становится начальником, это кажется даже интересным.

– Отлично. У тебя и на Окраине все получится.

Настроение 126‐го вроде бы улучшилось, но он все равно был расстроен встречей с 51‐м. Я впервые видела его таким. Меня это тревожило. Стоило его бровям чуть дрогнуть, как у меня внутри все сжималось. Может, самое время попробовать пошутить, хоть опыта у меня и нет?

– Знаешь, если тебе так уж не нравится быть главным оценщиком, можешь уступить это место мне.

– Тебе?

126‐й прищурился и тепло улыбнулся. Я тоже не удержалась от улыбки.

– А что? Я все умею. И с ролью окраинного оценщика справлюсь.

К счастью, я заранее проштудировала главу учебника про эмоции. В правом нижнем углу было слово «уверенность» и определение к нему: слегка задранный подбородок, голос выше обычного, брови приподняты, взгляд сверху вниз, улыбка набок. Я попыталась изобразить все это. Мое корявое «выражение уверенности» рассмешило 126‐го до коликов. Сквозь смех он спросил:

– Ты и правда хочешь стать оценщиком на Окраине?

– Никогда не думала об этом. Но если речь о том, чтобы быть твоим начальником, – почему бы и нет? Тогда тебе не придется ломать голову, кого представлять первым. Ведь я всегда буду последней. А еще я стану для тебя самым главным человеком!

Чем больше я болтала, тем шире улыбался 126‐й. Потом он сложил руки, будто в шутливом поклоне, и посмотрел на меня.

– Будете ли вы хорошим начальником, уважаемый главный оценщик ноль семь?

– Пожалуй.

126‐й приложил ладонь ко рту и склонился передо мной.

– Тогда отведите мне кабинет где‐нибудь в углу. Чтобы я ни с кем не встречался.

– Э-э... это похоже на привилегию.

– Но я же хорошо работаю! Мои подопечные это подтвердили!

– Правда? Ну ладно, в таком случае я подумаю.

Я кивнула в сторону дороги, намекая, что пора идти. 126‐й наконец‐то смеялся в полный голос, и у меня тоже возникло такое желание, совершенно непреодолимое. На этот раз я не сдержалась и смеялась вместе с ним до слез. «Всегда улыбаться».

Это правило оказалось проще, чем я думала. Когда я запрокинула голову, за плечами кирпичных домов показалось здание института. Сегодня оно казалось особенно похожим на дом.

Глава 10

– Прошу прощения.

Я осторожно коснулась плеча проходящего мимо человека, но он никак не отреагировал. Решиться на такой шаг для меня было целым испытанием. Он же по-прежнему смотрел прямо перед собой и что‐то оживленно обсуждал со своими спутниками. Я уже набрала воздуха, чтобы повторить попытку, но вместо него ответил 126‐й:

– Это ненастоящий человек.

Оценщик стоял, прислонившись к стене.

– Но он же выглядит совсем как живой.

Я ткнула прохожего пальцем. Улыбнувшись, 126‐й оттолкнулся от стены плечом и подошел ближе.

– Что ты делаешь?

– Проверяю, вдруг не перепутала.

Неожиданно 126‐й протянул руку, и его ладонь прошла сквозь прохожего, спокойно продолжавшего свой разговор. Только я вскрикнула от неожиданности:

– Эй!

– Это всего лишь видео. Я же говорил, что включу, чтобы ты потренировалась искать дорогу.

– Но если тренировка должна быть как настоящая, то почему нельзя с ними поговорить?! – пробурчала я недовольно.

126‐й, смеясь, ответил:

– Нельзя. Ты должна уметь справляться сама.

Я вздохнула и пошла вперед. Пейзаж двигался так, будто я и правда шла по улице Окраины, хотя на самом деле я топталась на месте в симуляционной комнате на верхнем этаже учебного корпуса. Вспомнились недавние лекции, где нас учили разбираться в устройстве Окраины и пользоваться ее объектами. Преподаватель разложил на полу огромные карты, убрал парты, и двадцать один человек сидели на корточках, делая пометки ручками и изучая разные здания и службы. Пока что мы осваивали только район оценщиков, но после выпуска в училище нас обещали пустить и в зоны с ограниченным доступом.

– Я же сказал, не иди наугад, сначала определи направление.

– А если я чуть-чуть просто пройдусь?

– Нельзя.

126‐й улыбнулся и кивнул на листок в моей руке – конспект, который я зубрила лишь день назад.

Похоже, он считал умение находить дорогу главным. Сегодня, в среду, симулятор показывал «улицу», и я тренировалась ориентироваться. 126‐й заботливо напомнил:

– Вспомни, что мы учили вчера. Как определяем направление?

Район оценщиков был построен по четкой сетке: пятьдесят зданий по горизонтали, десять по вертикали. От здания 100—01, где находилась Экзаменационная служба, до 150—10 – торгового квартала. Если переходишь дорогу, увеличивается первая часть номера, если идешь вдоль улицы – вторая. Даже без магнитных дорожек можно понять, где находишься, если примерно представлять, как все устроено.

– Нужно смотреть на номера домов.

– Правильно. Ну что, попробуем найти кинотеатр?

– Сначала надо найти здание, у которого второй номер – восемь.

– Правда?

– Э-э... нет. Сперва дойти до улицы 116.

126‐й махнул рукой, предлагая идти. Я нехотя шагнула на незнакомую улицу. Но чем ближе мы подходили к 116‐й, тем более узнаваемой становилась местность.

– Мы ведь уже бывали здесь, да?

– Не знаю.

126‐й отвел взгляд и пожал плечами. Конечно бывали. Ясно, что места он выбирал не наугад. Я хихикнула и остановилась перед восьмым зданием. Перед нами возвышался кинотеатр.

– Так 116—08 – кинотеатр? Даже не знала!

126‐й с притворной серьезностью улыбнулся. Пока я безуспешно пыталась потрогать виртуальных прохожих, он уже поднял планшет и сделал отметку в отчете. А потом протянул мне второй лист с адресом: 137—02. Я была почти уверена, что это библиотека, и попыталась выяснить хотя бы обиняками.

– Мы идем читать книги?

– Кто знает.

Он снова пожал плечами. Я сделала вид, что ничего не понимаю, и снова пошла первой. Внимательно разглядывая здания, мы и правда дошли до библиотеки. Ноги уже начинали ныть. И разумеется, 126‐й достал из планшета третий лист, словно не замечая моего укоризненного взгляда.

На этот раз идти было ближе: 149—08. Если пересечь 150‐й ряд или выйти за десятую линию по вертикали – это уже граница района оценщиков. Значит, этот адрес – последняя цель. Или предпоследняя. К тому же он дальше предыдущих. Мысли о близком финале придали мне сил, и я пошла быстрее. После прошлых тренировок это давалось легче.

– Вот и пришли! – воскликнула я, увидев здание 149—08.

Это оказался небольшой угловой магазинчик, старое строение из белого кирпича. Мы проверили его и перешли улицу к ряду 150. Там желтой краской была проведена полоса.

«Значит, отсюда начинается зона с ограниченным доступом».

Мы стояли на границе: за спиной – район оценщиков, впереди – запретная зона. За зданием 150— 10 все было затянуто мутно-серым туманом. Кандидатам в жители вход туда строго воспрещался.

– А что там?

– Жилые дома и разные необходимые объекты.

– А разве нельзя показать, как там все устроено? – осторожно спросила я.

– Остановить просмотр улиц. Оценщик номер сто двадцать шесть.

Он покачал головой и отдал команду. В тот же миг пузырь погас. Серые кварталы и старые дома растворились, и снова проявился симуляционный зал с зеленой полосой вдоль нижней кромки стен.

– Смотри под ноги. Сейчас будет трясти, – предупредил 126‐й.

Пол задрожал и замер. Крошечные металлические плитки перестали двигаться и сцепились друг с другом. Теперь можно было идти вперед, не оставаясь на месте.

– Ого!

– Круто, правда?

Когда я восхищенно выдохнула, 126‐й довольно усмехнулся. Видимо, Окраина была не такой уж убогой, как я привыкла думать. Конечно, за пределами зоны оценщиков все выглядело именно так, как учили в центре: треснувший асфальт, шум, хаос. Но вот она оказалась вполне сопоставимой с центральным районом.

Мы вышли через дверь, и люди, ожидавшие своей очереди, тут же поднялись. Один был в костюме, другой – в форме с золотым знаком оценщика. Когда дверь закрылась, я услышала команду:

– Запуск симуляции. Оценщик номер двадцать три.

Раздался скрежет движущегося пола и испуганные крики. Я отвернулась, чтобы не рассмеяться, но встретилась глазами со 126‐м и увидела точно такое же выражение лица. Мы оба не выдержали и рассмеялись. Прохожие изумленно обернулись, и 126‐й тут же сделал вид, будто он ни при чем.

– Эй, зачем смеяться? Нельзя издеваться над другими.

– Ты тоже смеялся!

Он моментально спрятал улыбку.

– Когда это?

– Да ладно! Тебе актером надо быть, а не оценщиком.

– А неплохая мысль. Я вообще все умею. И актером тоже был бы отличным.

126‐й попытался состроить надменное лицо, но гримаса вышла скорее капризной, чем гордой. Препираясь и смеясь, мы не заметили, как вернулись в квартиру. У меня уже появились знакомые, которых можно было назвать друзьями, но со 126‐м все было по-другому. С ним всегда было легко и спокойно. Эту разницу я пока не знала, как объяснить.

Выходные мы провели, бездельничая и перекидываясь пустяковыми шутками. Он не любил людей, я боялась людей, но разговор почему‐то не прерывался. Конечно, мне не хватало опыта, чтобы делать выводы о людях, но в одном я уже не сомневалась: 126‐й был не таким, как все.

После очередного дня усердных тренировок я рухнула на кровать. Ноги, измученные за день, болели так, что хотелось завыть. Если бы не грохот из гостиной, я бы заснула прямо в одежде.

– Что ты там опять уронил?

– Планшет... подожди.

Голос звучал отрывисто, будто он делал паузу после каждого слова. Что‐то случилось. Я вышла и увидела, как 126‐й торопливо роется в карманах брюк. Завидев меня, он тут же спросил:

– Который час?

Он явно искал часы, хотя настенные висели прямо перед ним. Похоже, он и правда растерялся.

– Без пяти три, – сказала я, кивнув на стену.

126‐й взглянул туда и резко вскочил.

– Что случилось?

– В три часа собрание оценщиков. Совсем вылетело из головы.

– Вдруг? Но раньше ведь такого не было?

– Раз в месяц бывает. Где мое пальто?

– Ты же в нем. – Я едва не рассмеялась.

Он растерянно опустил взгляд и только тогда обнаружил, что я права. Тогда он крепко зажмурился, словно пытаясь собраться, потом распахнул глаза и пробормотал:

– Совсем голова кругом.

– Успокойся. Что еще нужно?

– Эм... мой планшет для записей.

Я вспомнила, что он оставил его на кухонном столе рядом с бутылкой воды. Пока я ходила за ним, 126‐й носился по комнате, прижимая к себе какието бумаги, – казалось, вот-вот выбежит за дверь. И вдруг он снова принялся искать на столе ручку. Сегодня собраться для него было тем еще испытанием.

– Я поздно вернусь. Сможешь поесть одна?

– Почему поздно?

Я подняла ручку, лежавшую прямо у него под носом, и закрепила ее на планшете с бумагами. Он неловко усмехнулся, перехватывая его удобнее.

– Спасибо. После собрания мы идем ужинать все вместе.

– С другими оценщиками?

– Ага. Даже главный придет.

– Ну, звучит весело, правда?

126‐й, уже укладывая вещи в сумку, вдруг замер.

– Весело?

– Ну... для меня это было бы пыткой. Там ведь восемь человек, а я теряюсь, когда людей слишком много. Но для тебя это, наверное, хорошая компания?

Он резко нахмурился:

– Ничего подобного. Там будут те, кто в прошлый раз цеплялся ко мне. А если они опять начнут обсуждать выбор преемника главного оценщика, я, боюсь, не смогу сдержать эмоций. С чего ты решила, что это весело?

– Да так... Ладно, иди уже.

Хотелось сказать больше, но я только махнула рукой. 126‐й уже взялся за дверную ручку, но вдруг отпустил ее.

– Ты ведь что‐то хотела сказать, да?

– У тебя времени нет.

Часы показывали без минуты три. Но 126‐й решительно поставил сумку и кивнул на диван.

– Нет. Если хочешь – скажи.

– А если ты опоздаешь?

– Скажу, что был занят. Даже лучше, если потеряю пару очков и меня не выберут главным оценщиком.

В его словах мне виделся намек. Я мысленно перебрала все, что хотела сказать, но слова казались слишком спутанными и тяжелыми, чтобы вот так просто произнести их.

– Ну же, смелее.

– Я тогда просто скажу как есть. Может, выйдет сумбурно. Не уверена, что смогу объяснить нормально.

– Ничего страшного.

– Я... не хочу, чтобы ты уходил.

– Почему?

Я погладила ткань дивана, пытаясь подобрать слова.

– Я ведь не самый интересный собеседник. Ты все время проводишь только со мной и, наверное, уже устал. Сегодня ты встретишься с обычными людьми, там тебе будет весело, а потом тебе больше не захочется быть рядом со мной. От этого мне тревожно и грустно.

126‐й выглядел смущенным. Может, зря я это сказала? Но ведь он сам попросил... И, раз начала, нужно было закончить.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Значит, должна сказать: «Иди». Но все равно не хочу, чтобы ты уходил. Хм... глупый вывод. Прости.

– За такое короткое время ты успела так много надумать.

126‐й отвернулся, вжалcя в спинку дивана и закрыл лицо ладонями. Но вспыхнувшие щеки все равно выдали его.

– Можно спросить кое-что? – произнес он, не опуская рук.

– Спроси.

– У тебя есть друзья, с которыми ты обедаешь. Думаешь, я от них отличаюсь?

– Отличаешься.

– Чем?

– Когда я жила в Центре, нас учили, что, если не хочешь ссориться, нельзя сближаться и поэтому нельзя смотреть друг другу в глаза. Говорили, что открытый взгляд вызывает тревогу и в итоге приводит к ссоре.

126‐й кивнул.

– Но когда я впервые посмотрела на тебя, я не ощутила тревоги. Наоборот, мне стало спокойно. Я впервые почувствовала, что смотреть прямо в глаза может быть приятно. Странно, правда? Взглянуть открыто и вместо страха ощутить легкость.

Я снова вспомнила тот первый миг, когда наши взгляды встретились. Тогда я словно утонула в его глазах. Они были не совсем черными, в радужке проступал золотистый оттенок. И его внешность удивительно сочеталась с голосом. Когда 126‐й улыбнулся, сердце забилось чаще, но и это не было неприятным чувством.

– Даже сейчас, когда я смотрю на тебя, мне спокойно. С другими друзьями, если разговор обрывается, становится ужасно неловко. А с тобой – естественно. Как будто все занимает свое место. Ты другой.

126‐й наконец убрал руки от лица. Его щеки горели, и становилось ясно, как много эмоций он сейчас переживает. Мне стало неуютно, я машинально почесала затылок.

– Слишком запутанно? Я сама не до конца понимаю, что чувствую.

– Нет. Вполне ясно.

Я не поняла, где он увидел ясность. Для меня это был сплошной клубок чувств, но для 126‐го все выглядело очевидным. Он прижал пальцы к губам, задумался, потом медленно опустил руку.

– Думаю, совсем скоро ты и сама сможешь разобраться.

– Правда?

Мой голос сразу зазвучал увереннее. Плечи расправились, сердце наполнилось ожиданием.

– Правда, – ответил он, перебирая что‐то в сумке.

– Вау...

Я тихо выдохнула. 126‐й никогда не бросал меня на произвол судьбы. Если я хотела двигаться в каком‐то направлении, он не мешал, но и не упускал меня из виду. Если бы я не поняла, как ориентироваться на местности, он не позволил бы мне блуждать в симуляционной комнате одной. Он был осторожным, но чутким человеком. Если он уверен, что я смогу сама разобраться в своих чувствах, значит, у меня и правда получится. В груди шевельнулась давно забытая уверенность.

– Ты ведь училась анализировать чужие эмоции?

– Да, – кивнула я.

– Тогда попробуй подумать так же о том, что рассказала мне. То, что это твои собственные чувства, не делает задачу особенной.

– Но мне все равно трудно. Ты уверен, что я справлюсь?

126‐й отвел взгляд, будто смутился.

– По-другому никак. Я не могу объяснить это за тебя.

– Почему?

– Потому что это было бы нечестно.

Я нахмурилась, но он больше ничего не добавил. Закрыл сумку, поднялся и уже в коридоре, перед тем как захлопнуть за собой дверь, виновато бросил:

– Я должен пойти.

Его шаги постепенно стихли.

Я резко поднялась и ушла к себе. Схватила учебник и с размаху бросила его на стол.

«Пустяки. 126‐й сказал, что я справлюсь».

До сих пор, когда я училась распознавать эмоции, все сводилось к изображениям на экране и описаниям выражений лица. Я подчеркивала маркером важные места, искала характерные признаки и по ним угадывала, о каком чувстве идет речь, а потом мы вместе со 126‐м листали учебник и сверяли ответы.

«Если просто записать, должно получиться».

Так же, как я только что объясняла ему. Тогда я смогу взглянуть на все со стороны.

Я придвинула стул ближе к столу – его скрежет по полу прозвучал почти торжественно. Среди привычного беспорядка я отыскала ручку, крепко сжала ее и без колебаний начала писать.

Глава 11

– Кажется, здесь.

Я выбралась почти наугад, подгадав конец вечернего собрания 126‐го, и, конечно, умудрилась заблудиться. Он говорил, что подождет у выхода из здания. Если я правильно его поняла, где‐то здесь уже должен быть виден выход... Но передо мной тянулась глухая стена.

Похоже, мою растерянность заметили, и к стойке подошел сотрудник. Тот же, с которым я столкнулась в день прибытия. Теперь, вечером, его волосы, собранные в хвост, растрепались, и некоторые пряди выбились.

– Разве вы не знаете, что в семь начинается комендантский час? Что‐то ищете?

– Выход.

– Выход? – переспросил он, прищурив один глаз. Голос прозвучал холодно, и по спине пробежала неприятная дрожь.

– Где ваш куратор? – продолжил допытываться он.

– Мы договорились встретиться у выхода. Вот... разрешение на выход за пределами обычного времени, выданное куратором. Подскажете, куда идти?

– Ах вот оно что. – Сотрудник чуть приподнял подбородок, показывая, что понял. Я облегченно выдохнула. – Идите прямо по коридору. Увидите картину – сверните направо, а потом откройте дверь слева.

– Спасибо вам огромное!

Его помощь казалась настоящим спасением. Я торопливо поклонилась, и он вежливо кивнул в ответ. Хвост рассыпался, и волосы мягко упали ему на плечо. Я свернула в синий коридор и двинулась по его указаниям. Наконец я толкнула плечом дверь и через небольшой тамбур увидела 126‐го.

– Заблудилась? – обеспокоенно спросил он. В обеих руках у него были бумажные стаканчики с пластиковыми крышками. Почувствовав мой взгляд, он протянул один.

– Что это?

– Возьми и узнаешь.

Стоило мне обхватить ладонями стакан, как по пальцам разлилось приятное тепло. Из маленького отверстия в крышке тянулся сладкий фруктовый аромат – похоже на фрукты в сиропе. Такой же чай я пила в чайной возле кинотеатра.

– Я купил, чтобы руки не мерзли, но он уже почти остыл.

– Прости. Я и правда заблудилась.

– Это мне надо извиниться, – пробормотал он и чуть отступил в сторону. Передо мной открылся двор – просторная площадка размером почти с аудиторию, покрытая толстым слоем земли, словно ковром.

– Земля! – слишком громко воскликнула я.

– Ты что, никогда не видела? – удивился 126‐й.

– Нет, конечно. В Центре все выложено плиткой.

– А твой двор?

– Там была искусственная трава. Даже в центральной зоне никто не станет насыпать землю для каждого дома.

Я осторожно зачерпнула горсть. Влажная прохладная земля казалась чудом. Настоящая! Та самая, в которой могут расти растения! Я знала, что в теплицах делают прозрачные купола для солнца, но сама видела это лишь раз. А вот так – вообще впервые. Интересно, если наступить, нога провалится? К счастью, по двору шла дорожка, выложенная плоскими камнями.

– Тут всего‐то одно дерево и скамейка. А ты так впечатлилась, – сказал 126‐й. – Да и места не так уж и много.

– Тебе не нравится?

– Нет... дело не в этом, – пробормотал он, глядя на свой стакан, и добавил чуть тише: – Знал бы, что тебе так понравится, давно бы привел.

– Так можно и завтра прийти, – улыбнулась я, осторожно ступая по каменным плиткам: мне хотелось дойти до скамейки, и я балансировала на дорожке, стараясь не оступиться.

Справа, почти в центре двора, росло большое дерево, гораздо выше 126‐го. Вокруг его ствола теснились кусты, усыпанные белыми цветами. Ветки торчали беспорядочно и казались неухоженными, но буйное цветение сглаживало все неровности. Теперь я поняла, откуда доносился аромат, порой проникавший сквозь окна общежития.

Лишь теперь я заметила, что маленький парк накрыт огромным куполом. Из окна моей комнаты я иногда видела полусферу во дворе института, а теперь я оказалась внутри. Над головой тянулся мутно-голубой потолок.

– Как прошло собрание? – спросила я.

– Скука смертная.

– А еда? Что ели, где?

– Так, неподалеку перекусили. Вкусно было, но, кажется, слегка переел. – 126‐й скривился.

– Ты молодец. Нелегко, наверное, – сказала я с сочувствием.

– Уже нормально. – Он махнул рукой.

До скамейки оставалось всего несколько шагов. Я устроилась ближе к дереву, 126‐й – на противоположном краю. Он опустил руки на колени и уставился в купол.

– Уже три недели пролетели, – произнес он.

– И не говори, – кивнула я и тоже поставила стакан рядом.

– Ты совсем скоро выпустишься.

– А вдруг я завалю экзамен?

– Ты? Да ты отлично справляешься. Я серьезно, – сказал он без намека на шутку.

– Спасибо.

Я запрокинула голову: тревога, что грызла меня с того самого момента, как я узнала о выпускном экзамене, вдруг ослабла. 126‐й слишком хорошо понимал, что я умею и чего стою. Если он говорит, что все будет в порядке, значит, я и правда справлюсь.

126‐й немного помолчал, потом качнул ногой и слегка задел мое колено.

– Слушай... хотел спросить.

– Что?

– Как ты сюда пришла?

– Сотрудник проводил.

Я ответила легко, болтая носком ботинка, а 126‐й улыбнулся и слегка прищурился.

– Не прямо сюда. В целом. Почему ты решилась переселиться? У тебя ведь в Центре было многое.

– Ну... неплохо было, не спорю.

Мне и самой было интересно: как я вообще смогла решиться оставить все в один миг? И место оценщика, на котором все прекрасно складывалось, и дом – самый дорогой для меня. Я чуть-чуть потянула время, прочистив горло.

– В Центре было непросто расти. Детям запрещено привязываться даже к опекунам. Но как жить рядом с человеком и не полюбить его? У других, кажется, проблем не возникало, а я... не знаю, почему только я была такой странной. Так или иначе, я любила своего опекуна.

126‐й шевельнул губами, опустив взгляд на носки ботинок, но ни звука не произнес. Я продолжала:

– Мне хотелось каждый день смотреть ему в глаза. Хотелось убедиться, что в его взгляде ко мне есть любовь. Без этой уверенности я все время тревожилась. Наверное, это и было моим несовершенством. Мне хотелось верить, что тот, кто смотрит на меня, искренен. Поэтому я и ушла на Окраину.

126‐й крепче сжал свой стакан.

– Хотелось бы, чтобы причина была не только в этом.

– Почему?

– Я не хочу, чтобы ты доверяла людям только ради самого доверия. Слишком легко обжечься.

Сейчас, после трех недель учебы, я уже понимала большую часть разговоров, но слова 126‐го все еще иногда оставались для меня туманными. Я выдавила ответ наугад, внимательно рассматривая его стакан:

– Все нормально. Раз я учусь у тебя, значит, и разбираться научусь.

Стакан казался странным. Через отверстие в крышке полагается пить? Или оно нужно только для выхода пара, а пить следует, снимая крышку? В Центре все было проще: простые пластиковые стаканы, один на семью. А здесь даже стакан превращался в головоломку.

«Ладно, как‐нибудь получится».

Я осторожно поднесла его к губам. Теплый пар коснулся кожи. Я обожгусь, если наклоню сильнее? Затаив дыхание, я проделала это, и чай мягко потек по внутренней стороне губы. Вкус оказался удивительно приятным.

– Я ведь собирался уйти в Центр.

От неожиданности я дернулась, и чай плеснул слишком резко, обжигая губы. А ведь у меня почти получилось пить нормально... Жаль. Я резко наклонилась вперед, чтобы не пролить, и, поставив стакан, повернулась к 126‐му.

– Зачем?

Прозвучало слишком серьезно. В умении вести разговоры у 126‐го не было ни малейших изъянов, в отличие от меня. Почему же тогда он хотел уйти в Центр? Разве жизнь на Окраине и вправду настолько тяжела? Увидев мое изумление, он пояснил:

– Я думал, что Окраина – ненастоящая.

– Но здесь можно смотреть в глаза. Можно разговаривать друг с другом.

– Это еще не значит, что собеседник будет искренен. Помнишь, мы уже это обсуждали?

Загадочно... Но ведь, глядя в глаза, можно увидеть чувства – весь мой опыт говорил об этом. Вот как сейчас метался взгляд 126‐го и в нем ясно читалось беспокойство.

– Здесь слишком заботятся о том, что снаружи. Важно, как выглядишь. Все должны улыбаться, чтобы произвести хорошее впечатление. Постепенно начинаешь сомневаться: может, тебе улыбаются только ради вида? И в итоге живешь с ощущением обмана. Получается, что здесь ты знаешь о людях не больше, чем в Центре.

– Поэтому ты хотел туда?

– Да. По крайней мере, там не нужно пробиваться сквозь чужие улыбки. Слышал, что есть и другие, кто возвращается именно по этой причине. Я и сам не был уверен, смогу ли выдержать жизнь на Окраине...

Сердце мое забилось так сильно, что стало трудно дышать. А если 126‐й действительно уйдет в Центр? Я одна не справлюсь, пусть я и учусь быть самостоятельной. Одна мысль об этом вызывала тревогу. Я вцепилась в край скамейки.

– Ты все еще хочешь вернуться в Центр?

– Нет. Благодаря тебе.

126‐й внезапно повернулся ко мне. Он был так близко, что и на моих щеках проступил румянец. Мы сидели совсем рядом, и я следила за каждым его движением.

– Теперь мне уже не кажется, что все это обман. По крайней мере, не всегда.

– Не всегда?

В теле поднялась волна жара. Ладони вспотели, пальцы ног слегка свело, я даже приоткрыла рот, но ничего не сказала. В животе защекотало, плечи невольно дрогнули. Без сомнений, это было то самое чувство, которое я днем пыталась описать на бумаге. Я вытаскивала из головы спутанные эмоции, сверяла их со справочником и наконец нашла название. И когда поняла, действительно стало легче.

– Я впервые так себя чувствую и точно не знаю, что это. Но рядом с тобой мне никогда не бывает тяжело или неуютно. Я всегда благодарен тебе. – 126‐й смущенно улыбнулся. – Наверное, это потому, что мы похожи. Люди, которые хотят верить другим, верят друг другу.

Сказав это, он покраснел и неловко прикрыл лицо ладонью. Волосы упали на лицо. Мне тоже захотелось сказать правду. Я вспомнила, что, выражая чувства, нужно смотреть в глаза. Вытянула шею и встретилась с его взглядом.

– Ты мне доверяешь?

– Конечно.

– А я? Могу ли я доверять тебе?

– Не знаю. Я пока не совсем откровенен с тобой.

126‐й отвел взгляд. Я кивнула.

– Ничего. Мне просто пока не хватает понимания. Я буду стараться. – Я сделала паузу и добавила: – Чтобы я тоже могла доверять тебе.

126‐й усмехнулся, но как‐то криво, словно с легкой горечью, хотя от его обычной открытой улыбки было почти не отличить. Но именно эта улыбка показалась мне настоящей. Не скрывая смущения, он спросил:

– Можно узнать твой возраст?

– Мне восемнадцать.

– И мне!

Уголки моих губ невольно дрогнули. Ровесники. У нас появилось еще одно общее. Я невольно улыбнулась от радости.

– Ах, точно.

126‐й обошел скамейку и, подойдя к выходу из купола, приложил ладонь к панели.

– Отключить.

Купол задрожал, будто сопротивляясь, затем внезапно исчез. Холодный воздух хлынул со всех сторон. Воцарилась кромешная темнота и тишина.

Я втянула голову в плечи, отчаянно моргая. Нахлынул страх, казалось, мы вернулись в Центр. Ногти впились в ладони. Но вскоре тут и там начали появляться маленькие огоньки.

«Что это?»

Сердце забилось быстрее. Я опустила взгляд к земле, перевела дыхание и снова подняла глаза. Передо мной раскинулось ночное небо – глубокое, черное, усеянное бесчисленными звездами.

Мне стало страшно, но ощущение свободы перевесило. Казалось, что небо вот-вот обрушится на меня, и вместе с тем – что я вот-вот оторвусь от земли и улечу. Головокружительная дрожь, легкий чистый воздух, бесконечные звезды... В фильмах ночное небо всегда казалось тусклым и черным. А здесь оно было живым.

– Небо такое сейчас, потому что среда восстановилась, – произнес 126‐й.

Он стоял прямо позади меня. Из-за отключенного купола его лица почти не было видно. Он оперся обеими ладонями о спинку скамейки, выпрямил руки и наклонил голову, глядя сверху вниз на меня. Наши взгляды встретились. Или мне так показалось?

– Привет, – неловко поздоровался 126‐й.

Я подалась вперед, продолжая смотреть на небо. Останься я в той же позе, моя щека коснулась бы его руки. Хотелось верить, что 126‐й не заметил, как сильно я вспыхнула.

В кармане зашуршал клочок бумаги, на котором было записано слово, что я выудила из справочника эмоций. Именно оно дало название моим чувствам к 126‐му. Он был особенным. Я верила ему.

И я тихо, но твердо решила: сегодня я сдержу обещание, данное в наш первый выход за пределы Центра.

– Привет, – повторила я и повернулась к нему. – Меня зовут Ли Онён.

Я открыла ему то, чего не знал никто. Все звуки стали невероятно громкими. Каждая клетка была напряжена в ожидании его ответа.

Какое‐то время 126‐й молчал. Лишь слабый звук дыхания выдавал, что в мыслях он повторяет мое имя. Я закусила нижнюю губу.

– Привет. Меня зовут Пак Хангёль, – наконец произнес он.

126‐й... назвал свое имя? В тот же миг оно осело в груди и пустило корни.

Мы были не в защищенном пузыре, но я ощущала такую же безопасность, что и в комнате, несмотря даже на темноту, скрывающую его лицо. Удивительно. Такое я могла почувствовать только с ним, теперь я была уверена. Рядом с ним всегда было спокойно. Словно мы находились в прозрачном округлом пространстве – нашем общем пузыре.

Глава 12

«Дождя вроде не обещали...»

Но тучи сгущались, и вдруг хлынул дождь. Хангёль поспешно активировал защитный купол, но было поздно – вымокшие волосы прилипли к лицу. Любоваться ночным небом не осталось никакой возможности.

– Ах, я забыл стакан, – пробормотал Хангёль, открывая дверь в здание. Даже отсюда его было видно на скамейке.

– Сейчас принесу. Подожди немного.

Он проводил меня внутрь, в коридор, а сам вернулся. Я решила не торопиться и постараться запомнить дорогу – тогда я смогу прийти сюда одна. Достаточно заучить путь от стойки регистрации. Дверь осталась за спиной, и я медленно пошла назад по коридору. Сделала несколько шагов, свернула возле картины... Вот и стойка! Я сжала кулак и тихо, торжествующе хмыкнула.

«Кажется, у меня и правда хорошая память!»

Воодушевленная, я уже направилась к лестнице, как вдруг ощутила на себе чужие взгляды. В воздухе повисло странное напряжение. Я медленно повернула голову. В холле стояли трое: сотрудник стойки регистрации с небрежно собранными волосами, работник общежития с тележкой и кто‐то третий с большой сумкой через плечо, видимо только что закончивший смену на шестом этаже. Все они были в синей униформе и смотрели на меня холодно, почти враждебно.

«Что же делать?..»

Ноги сами сделали шаг назад в тот же момент, когда сотрудник с шестого этажа повернулся ко мне. Плечи невольно дернулись и поднялись. Но тут я почувствовала за спиной тепло: там стоял Хангёль и ладонью смахивал с лица капли дождя. Совершенно спокойный, как и всегда.

Я поняла, что должна что‐то сказать, объяснить произошедшее, но, обернувшись в холл, заметила, что все вернулось к обычному состоянию. Сотрудник с шестого этажа поправил сумку, помахал нам рукой и направился к главным дверям. Работник с тележкой толкнул ее вперед, колеса заскрипели. Я так и не нашла слов. Сотрудник регистрации тем временем улыбнулся и обратился к Хангёлю:

– Оценщик, можно ваш пропуск?

– Прошу прощения. – Хангёль достал из внутреннего кармана пиджака значок.

Я с любопытством вгляделась. Так вот почему их взгляды были настороженными. Они не видели его пропуска.

– Пожалуйста, всегда сопровождайте закрепленного за вами жителя.

Хангёль коротко кивнул, словно речь шла о ерунде. Все как обычно. Может, мне померещилось? Но сотрудник с шестого этажа сделал шаг в мою сторону, и тележка тоже остановилась.

«Нет, это не игра воображения».

Все трое смотрели на меня резко, в упор. Их взгляды ясно говорили: «Тебе здесь не место».

Мы пошли дальше. Хангёль торопил меня, мол, холодно. Но я все еще слышала скрип колес тележки позади. По коже пробежала дрожь.

Я затылком ощущала их взгляды. Знакомое чувство. Точно такое же, как в Центре, когда за жителями следили сотрудники безопасности. Я прожила всю жизнь в городе, скрытом завесой тайны. Я устала от секретов. И меньше всего хотела подозревать людей тут.

– О чем ты так задумалась? – спросил Хангёль, закрывая дверь квартиры.

Я вздрогнула. Оказывается, мы уже прошли по коридору и вошли в общежитие. Холод и напряжение сделали меня слишком чувствительной.

«Ничего особенного», – с нажимом сказала я себе.

Сложив плащ, я опустила его в корзину для белья. Получится ли завтра спокойно протянуть ее сотруднику, не показывая страха? Я резко покачала головой. Хватит думать о сотрудниках.

Хангёль протянул мне полотенце и прищурился. Судя по взгляду, он пытался понять, все ли со мной в порядке. Я сделала вид, что все нормально.

– Почему ты так смотришь?

– Послезавтра учебная экскурсия. Решаю, куда пойдем. Скажу тебе заранее.

– Ах да, точно. Скоро же пятница.

Хангёль понимающе улыбнулся. Я обернула мокрые волосы полотенцем и осторожно спросила:

– Хорошо. А какие варианты?

Глава 13

Вопреки обещанию, Хангёль так и не сказал, куда мы идем. Он говорил, что хочет сохранить это в тайне, чтобы момент неожиданности, когда я увижу все своими глазами, был приятнее. С самого утра он суетился, подгонял меня, но упорно молчал о месте назначения.

– Пришли.

– Пришли? – удивленно переспросила я.

Красный кирпичный дом выглядел как какое‐то учреждение, где обычно полно людей. Но место было слишком тихим и аккуратным и не тянуло на экскурсионный объект.

– Поднимайся.

Я ухватилась за черные металлические перила и поднялась по бетонным ступеням к входу с застекленной дверью. Рядом с ручкой висела медная табличка с номером: «126—02».

Хангёль вставил ключ в замок, дверь тихо щелкнула и распахнулась. Я округлила глаза и коснулась таблички. Это был его дом.

– Подожди, я включу свет, – сказал он.

Он нащупал выключатель. Две люминесцентные лампы моргнули пару раз и загорелись. Стены казались только что оштукатуренными, как будто ремонт еще не закончился. В коротком коридоре три двери вели в кабинет, кладовку и ванную, а заканчивался он гостиной, объединенной с кухней.

– Ну как?

– Что «как»?

– Мой дом. Нравится?

Я никогда не училась, как вести себя в чужом доме, но знала, что ответить «ничего особенного» – невежливо.

– Да... красивый.

Дом Хангёля и правда был уютным и опрятным. Кремово-белые обои, мебель из светлого дерева, аккуратно расставленная посуда, белые скатерти на столах – все говорило о порядке и заботе.

– Минутку, я только вещи уберу, – сказал Хангёль и направился в кладовку.

– Ага, не спеши, – ответила я, оглядывая кухню.

И вдруг замерла. Мой взгляд зацепился за знакомый пакет с ярлыком – мешок риса, который выдавали в Центре каждые три дня. Иногда, если случались перебои с поставками, вместо риса выдавали пшеницу или заменители, но чаще всего попадался именно рис.

Похоже, Хангёль принес его из Центра. Я подняла мешок – привычные вес и форма внушали спокойствие. С тех пор как я оказалась за пределами Центра, у меня не было случая готовить, и видеть настоящий сырой рис было особенно трогательно.

Я с ностальгией повертела мешок в руках и положила на место. Но тотчас же взгляд зацепился за ящик внизу. Я приподняла крышку – внутри оказались такие же мешки, уложенные слоями.

В памяти всплыл рассказ 95‐го: 60‐я фасует рис по мешкам и наклеивает ярлыки, 95‐й перевозит ящики с готовыми мешками. Я легонько подтолкнула ящик и увидела логотип Центра на задней стенке. По спине пробежал холодок.

Звук закрывающейся двери показался мне грохотом. Я резко оттолкнула ящик и почти машинально выпалила:

– Так это и есть место экскурсии?

– Что? Нет, конечно, – удивленно распахнул глаза Хангёль. – Мы просто зашли ненадолго. Место, куда я хотел тебя сводить, здесь рядом, а заодно я занес вещи.

Он показал сумку. Оказывается, официально он жил в центре, а сюда приходил лишь время от времени, так что в итоге мотался туда-сюда. Я остро почувствовала, сколько времени он тратит на меня. Интересно, всех ли он опекает так же...

Пока Хангёль снова зашел в кладовку, я украдкой осмотрела дом. По сравнению с двухэтажными зданиями Центра здесь все казалось крошечным. Но это было пространство, где жил Хангёль. В каждой мелочи чувствовалось его присутствие. И пусть дом был маленьким, в нем царило спокойствие.

– Здесь спальня, – сказал вернувшийся Хангёль и открыл дверь в комнату, отделенную от гостиной.

Внутри оказалась кровать с пушистым, словно облако, одеялом и тумбочка, заваленная книгами. Но по-настоящему меня поразил вид за распахнутым окном: раскинулся целый городской квартал.

– Ух ты! – вскрикнула я, подбежала и уцепилась за подоконник.

Хангёль встал рядом и тоже положил руку на раму.

– Знал, что тебе понравится. В оценочном институте окна маленькие, тесно, правда?

– Так это он? – Я показала на огромное белое здание.

– Да.

– А вон там?

– Магазины. Тут весь квартал торговый и несколько госучреждений.

– А где люди живут?

Хангёль кивнул в противоположную сторону от центра:

– Еще дальше, на окраине.

– Ах да, запретная зона... Но тогда почему ты живешь здесь?

– По правилам, во время службы оценщики должны жить поблизости.

Я с интересом наблюдала за шумной толпой на узкой улочке внизу.

– Значит, обычно ты живешь все‐таки в другом месте?

– У нас есть и другое служебное жилье. Но этот дом – мой настоящий.

– А где оно?

– В запретной зоне. Закончу работу – покажу.

Я кивнула.

Мысли крутились вокруг одного: как удобно, что торговый квартал под рукой! В Центре ценили дома рядом с работой, а здесь, на Окраине, наверное, важно еще, чтобы магазины были поблизости, ведь за продуктами и вещами ходить приходится самому.

– Если и работа, и магазины совсем рядом, это, наверное, удобно? – заметила я.

Хангёль слегка прищурился и улыбнулся:

– Не знаю. Выйдем – сама посмотришь.

Он резко отпустил подоконник.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Хангёль открыл шкаф напротив кровати и достал зеленый свитер и черные брюки.

– Переоденешься?

– Зачем? И так нормально.

– Ты же в форме Центра.

Я опустила взгляд на золотую метку – знак, что я пока всего лишь кандидат в жители. В памяти всплыли правила, которые сотрудник на стойке шестого этажа перечислил мне при подаче заявки на выездное обучение.

– Но ведь снимать форму нельзя.

– Кто сказал?

– Сотрудник с шестого этажа. Предупредил, что нельзя снимать форму вне института, чтобы всегда можно было определить, где я.

Хангёль отвел взгляд и отмахнулся.

– По правилам так, да. Но если ты выйдешь в моей одежде – будет интереснее.

– Почему?

– В форме люди сразу принимают тебя за сотрудника института. Если никто не будет знать, что ты всего лишь кандидат, с тобой будут вести себя более естественно.

Спорить с этим было трудно.

Хангёль оставил меня в комнате одну, чтобы я могла переодеться. Я сняла серую футболку с нашивкой института и натянула свитер. В памяти всплыл разговор с 95‐м, когда мы после учебы спустились в столовую.

– Слушай... а ваши кураторы тоже постоянно за вами ходят? – тихо спросила 60‐я.

95‐й взглядом попросил уточнить.

– У меня ощущение, что он все время рядом. Прямо преследует.

– Но это же их работа, – ответила я.

– Нет. У вас куратор закреплен за каждым отдельно. А у нас один сразу на четверых. И если мы рассредотачиваемся, он нервничает и старается собрать всех в одном месте, чтобы мы были на виду.

– Наверное, боится, что кто‐нибудь потеряется.

Я тогда не придала этому значения. Хангёль никогда не мешал мне, даже если я сидела одна в комнате.

– Я тоже ощущал что‐то похожее, – сказал 95‐й, задумчиво постукивая пальцами по столу.

Что‐то сдвинулось в моем понимании. 95‐й был умен и внимателен, в учебе обгонял остальных и к жизни на Окраине привык быстрее всех. У него было больше всего друзей, и, когда он поддержал 60‐ю, их слова вместе прозвучали весомее.

«Значит, 95‐й все‐таки ошибался», – подумала я, подтягивая пояс брюк. Если бы пристальное наблюдение за мной было действительно необходимо, Хангёль ни за что не позволил бы мне снять форму.

Он был выше ростом – пришлось подгибать рукава и штанины. Цвет, который на нем выглядел мягко и естественно, на мне казался чужим. Все, что раньше, дома, казалось нормальным, сейчас бросалось в глаза. Мне снова стало неловко.

Хангёль ждал меня, облокотившись на стол и что‐то вертя в руках. Я ждала замечаний, но он лишь кивнул на дверь. И стоило открыть ее, как в лицо мне хлынул шум улицы. Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя, – эту привычку, когда голова идет кругом, я тоже подцепила от Хангёля.

А он легко взял меня за рукав и повел.

– Пойдем дальше. Просто держись рядом.

Я молча кивнула. Хангёль шагал быстрее, чем обычно, уходя все дальше от института. Чтобы поспеть за его длинными ногами, мне пришлось почти бежать. «Помедленнее...» – но слова застряли в горле вместе с одышкой, когда я увидела прямо перед собой желтую черту – маркер зоны ограниченного доступа.

Кажется, я поняла. Те, кто живет в особых районах возле института, как бы подстраиваются под нас, новичков. Говорят медленнее, объясняют подробнее, делают шаг назад, если видят страх, пропускают и подсказывают, если мы чего‐то не понимаем.

– Когда закончим обучение, мы сможем пойти и туда, да? – спросила я.

– Конечно. Но сегодня начнем с торгового сектора. Знаешь, что это такое? Мы на этой неделе проходили.

– Внешняя зона делится на административный, жилой и торговый районы.

– Верно. Слушала внимательно, молодец.

Административный и жилой районы почти ничем не отличались от Центра. А вот торговый был другим. В Центре все устроено просто. Если тебе нужны вещи, подаешь заявку и распределительный отдел доставляет их прямо в твой пузырь. Во внешней зоне все иначе. Там использовали то, что оставалось после потребления в Центре. Никакой службы распределения не существовало, каждый должен был приходить сам. При этом товары не были одинаковыми для всех: сотрудники торгового сектора предлагали их и помогали сделать выбор.

– Вот мы и пришли.

Когда Хангёль остановился, мое сердце радостно забилось. Он заметил мое волнение и кивком дал понять: «Смотри, сколько хочешь». Я, словно отпущенная пружина, рванулась вперед и нырнула в узкий переулок.

Глава 14

В отличие от районов Института оценки с идеальной геометрией улиц, торговый квартал представлял собой настоящий хаос: магазинчики тесно лепились друг к другу, навесные прилавки торчали прямо из стен, а кое-где вторые этажи, самовольно надстроенные хозяевами, нависали так низко, что стоило зазеваться – и обязательно ударишься головой.

Щекой я задела флажок с нарисованной посудой, качавшийся под вывеской, и с облегчением подумала: хорошо хоть я не одна, в этом лабиринте слишком легко заблудиться.

– Ну как тебе? – спросил Хангёль, ловко увернувшись от пролетевшего мимо велосипеда. – Так себе, да?

– Тут людей просто тьма! – крикнула я, перекрывая шум вокруг.

– Надо потренироваться, чтобы ты и одна могла сюда приходить, – отозвался он.

Мы петляли по запутанным улочкам, и вскоре у меня заныли ноги. Казалось, мы довольно далеко забрались от института.

– Пришли! – наконец сказал Хангёль.

Перед нами оказалась маленькая лавка на углу старого белокирпичного здания. Взгляд сам собой упал на номер: 149—08. Именно этот адрес я когда‐то видела в симуляции. Хангёль с широкой улыбкой распахнул дверь, и на меня обрушился водопад красок: вокруг висела, лежала и переливалась всевозможная одежда. Пожалуй, самыми привлекательными во внешней зоне были именно цвета. Казалось, каждому оттенку принадлежит своя эмоция.

– Мы пришли выбирать одежду? – спросила я.

– Конечно. Тебе ведь скоро придется сдать форму оценочного института. Нужна хотя бы одна вещь, которая будет только твоей.

Я неловко огляделась. Никогда раньше я не бывала в таком месте. На уроках мы изучали, что такое «магазин», но это казалось чем‐то абстрактным. Я все гадала: зачем выставлять на витрины то, что и так выдается в единственном экземпляре?

Теперь я поняла, что во внешней зоне товаров было множество. Может, потому, что здесь разрешалось то, что в Центре под строгим запретом? Или потому, что сюда стекались все излишки со всех сторон? Так или иначе, что‐то в этом казалось неправильным. С тех пор как я услышала истории 95‐го и 60‐й, сомнения пустили во мне корни.

Хангёль стоял рядом, изучая витрины и вешалки. Он ведь жил именно здесь, во Внешней зоне. Если мне нужно что‐то знать – он бы рассказал...

– Как тебе вот это? – спросил он, держа в руках свитер.

Почти такие же вещи я видела у него в шкафу, и все же Хангёль смотрел очень серьезно. Мне вдруг показалось, что, если я спрошу, чем этот свитер отличается от надетого сейчас, он расстроится.

– Тебе идет, – кивнула я и натянуто улыбнулась.

Я сказала что подходит – значит, словесное выражение выбрано удачно. Я улыбнулась – значит, невербальное сопровождение в порядке. Но интонация подвела: голос в конце фразы предательски поднялся.

Две из трех составляющих совпали – может, прокатит? Но нет, Хангёль сразу состроил обиженное лицо. Я растерялась, а он расхохотался. Он меня дразнил! И я так легко попалась – обидно до злости!

– А это? – протянул он другой свитер, темнокоричневый. – У тебя в шкафу такого еще нет.

– Цвет точно как у моих волос.

– Верно. Думаю, будет неплохо смотреться.

– Я буду выглядеть так, будто с головы до пят покрыта волосами!

– Я же выбирал для тебя, а тебе, похоже, не нравится?

Я состроила обиженное лицо, и Хангёль смутился. Но потом я снова расслабилась, и он наконец рассмеялся и достал светло-серое пальто.

– Как тебе?

– Силуэт красивый. А почему именно это?

– Из-за твоих пристрастий. – Хангёль кивнул на свитер, который был на мне. – Мне показалось, тебе не нравятся слишком яркие вещи – судя по тому, какие ты выбираешь ручки, какие‐то повседневные вещи. У тебя все бледное или совсем бесцветное.

Он был прав. Когда я надевала или брала вещи слишком насыщенных оттенков, силы как будто покидали меня. Пестрое выглядело красиво, но, пока я еще «укоренялась», мне нравились спокойные тона.

Оказывается, Хангёль так внимательно за мной наблюдал... Я провела рукой по пальто, ладонь приятно и легко скользила по ткани. Хангёль тихо спросил:

– Нравится?

– Угу.

– Тогда, может, хочешь подать заявку на вещь? Нужно будет назвать мой номер.

Сотрудник уже ждал, глядя на меня. Это был ровно тот диалог, который мы репетировали вчера. Один из них. Мы продумывали разные ситуации, писали сценарии и даже разыгрывали их вместе с 95‐м.

«Не нервничай», – сказала я себе, подошла к сотруднику и для начала улыбнулась.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

– Я хочу получить вещь по распределению.

Нужно было сразу назвать то, что я хотела получить. Но я зацепилась за сценарий, механически повторила его и ошиблась. Чтобы выкрутиться, я показала принесенную одежду, и, к счастью, меня поняли.

– Продиктуете, пожалуйста, номер?

– Да.

Я ответила слишком коротко, и сотрудник на мгновение растерялся. Ах да, ведь «продиктуете?» означает не «скажете ли вообще», а просьбу – «скажите прямо сейчас». Я ненавидела такие расхождения между буквальным и скрытым смыслом. Я быстро опустила взгляд на руки, тянула время, чтобы мое короткое «да» из отговорки превратилось в «подождите чуть-чуть, пока я собираюсь с мыслями». Хотелось убежать к Хангёлю, но я упрямо осталась на месте.

– Оценщик номер сто двадцать шесть.

Я краем глаза заметила, как Хангёль, уже собравшийся вмешаться, выдохнул с облегчением. Значит, я справилась.

– Вот, пожалуйста. Хорошего вам дня.

– Спасибо.

Я немного наклонила голову и обернулась. Хангёль нетерпеливо приподнимался на носках.

– Ну как?

– Это я у тебя должна спросить. Я хорошо справилась?

– Ну конечно хорошо. Тебе понравилось?

Я удивилась. Я ведь пришла сюда, чтобы научиться разговаривать с людьми и не быть одинокой?

– Да. Было интересно, – ответила я с широкой улыбкой.

До этого я все время пыталась разложить происходящее по полочкам и превратить в учебу. Внешний сектор постепенно стал для меня не открытием, а заданием. А Хангёль, может быть неосознанно, вернул меня к первым впечатлениям. Я не знала, планировал ли он это, но чем больше мне нравилось происходящее, тем сильнее я чувствовала благодарность. Хангёль оказался превосходным экзаменатором.

– Хочешь еще куда‐нибудь сходить?

Я сразу кивнула и всего через три часа отчаянно пожалела об этом. Мы обошли кучу мест, и лишь тогда я наконец позволила себе прислониться к стене очередного магазина. Ноги болели так, что я была готова уйти обратно даже одна.

И все же, когда я остановилась, взгляд сам собой обежал окружающее. Светильники, ярко сияющие в каждом углу, гирлянды, протянутые между лавками, запах горячей еды, звонкие колокольчики на дверях, сухой и слегка пряный воздух, журчание воды где‐то в ресторане... Настало время обеда, и улицы наполнились людьми.

Я машинально уставилась на сумку в руках прохожего. Тот заметил мой взгляд, смутился и поспешил отвернуться. Я тут же попыталась вспомнить, что нам рассказывали на занятиях на этой неделе. Вежливость запрещает разглядывать незнакомых людей без причины, особенно на улице.

– А, точно! – Хангёль вдруг что‐то вспомнил.

– Что такое?

– Подожди немного, я скоро вернусь.

– Хорошо.

Я кивнула и теснее вжалась в стену. Время тянулось медленно. Постукивая носком ботинка по земле, я заметила яркую черту, ту самую линию, которую уже видела издалека, – границу сектора оценщиков. За ней ничего не было видно, все скрывал пузырь.

«Улица 150, пересечение 10».

Именно здесь две линии сходились под прямым углом, обозначая край сектора. Я посмотрела налево, потом прямо. Налево – улица 150, прямо – улица 10.

Оказалось, что, бесцельно бродя, мы вышли прямо к краю запретной зоны. Все равно что дойти до конца огромного зала. Я поколебалась, а потом осторожно протянула руку и слегка коснулась пузыря. Раздалось тихое «дзынь», кожу защекотало, и палец неожиданно прошел насквозь, оказавшись по ту сторону.

«Так можно?..»

Сердце бешено забилось. С того момента, как я попала во внешний сектор, я только слушала лекции и проходила проверки. Лишь сегодня Хангёль дал мне почувствовать настоящий вкус этого места. Что плохого в том, чтобы получше изучить пространство, где предстоит жить всю жизнь?

«А если и правда попробовать?»

Внезапное безрассудство охватило меня. Я пошевелила рукой, погладила пузырь ладонью и сунула сквозь его стенку уже руку по локоть. Все получилось. Я оглянулась туда, куда ушел Хангёль, но его и следа не было.

«Всего на минутку...»

Если побежать, то я успею сделать сотню шагов за чертой прежде, чем он вернется.

Взгляд заметался между двумя линиями: прямо или налево? Я колебалась, не зная, что меня там ждет. Но чем больше я медлила, тем меньше оставалось шагов. Вновь оглянувшись, я наконец решилась и перемахнула через черту.

В тот момент, когда ступня пересекла линию, по пальцам ног пробежала колючая дрожь, потом – по ноге и руке. Я зажмурилась, когда вибрация прокатилась по лицу. Голоса, которые во внешнем секторе без конца били в уши, вдруг исчезли. Остался лишь ритмичный механический гул, ровный, как удары сердца. Сектор 150—11 – запретная зона.

Я шумно выдохнула и медленно открыла глаза.

Глава 15

Передо мной возникло огромное сооружение. Слово «здание» ему не подходило – это была целая махина, как будто вместившая в себя несколько зданий. Внутри, в прямоугольном одноэтажном пространстве, непрерывно двигались конвейерные ленты. Я затаила дыхание, всматриваясь. Людей внутри не было, только машины.

– Ух ты... – вырвалось у меня.

Центр отправлял остатки ресурсов на Окраину. Несомненно, место, куда я попала, было воротами, через которые проходили все эти грузы. В тот же момент мимо меня проехал знакомый голубой ящик – стандартный контейнер из Центра, доверху набитый мешками с рисом.

По залу сновали машины с зажимами, подхватывая мешки и раскладывая их по полупрозрачным ящикам с логотипом Центра. Такой ящик я видела в доме Хангёля. К рису машины аккуратно добавляли овощи, консервы, сахар, соль, масло и другие продукты. Упакованные ящики ставили на ярко-зеленую ленту, и они уплывали дальше. Каждый раз, когда ящик опускался на конвейер, на пузыре вспыхивали цифры: 168— 29, 232—45... очевидно, номера секторов и адреса домов на Окраине.

Я завороженно следила за конвейером и машинами, но потом нахмурилась. Все происходило слишком быстро. За считаные минуты десятки ящиков уходили в недра сооружения. А ведь каждый из них вмещал больше еды, чем я могла бы съесть за неделю.

«Может, потому что на Окраине в одном доме живет сразу несколько человек?» – мелькнула мысль. Нет, что‐то не сходится. Даже если в семье четверо, житель Окраины получал явно больше, чем человек в Центре.

– Как‐то нелогично... – пробормотала я себе под нос.

Нам постоянно говорили, что Центр помогает Окраине. Логично было бы, если бы на Окраине все было беднее, питание – хуже. Но я вспомнила полные прилавки в торговом секторе, еду в столовой... выглядело куда обильнее, чем в Центре. Картинки, которые я пыталась гнать из головы, ожили снова, и с ними вернулись сомнения. Они множились и росли, пока не превратились в тяжелую давящую груду, заставлявшую пересматривать все, что я знала об Окраине.

И тут я вспомнила, что Хангёль может вернуться в любую минуту. Я поспешно коснулась пузыря, через который вошла, и он мягко поддался, открывая выход. Я оглянулась напоследок на шумный цех и шагнула вперед. В следующее мгновение торговый сектор снова оглушил меня.

Я вернулась на прежнее место, пытаясь привести мысли в порядок. И тут вдали появился Хангёль. Сердце забилось сильнее: еще чуть-чуть и он застал бы меня снаружи!

Но он подошел, ничего не подозревая, и протянул бумажный пакет. Внутри оказалось несколько комплектов одежды.

– Это подарок.

Я искренне поблагодарила его, но в голове уже зрел вопрос, который я не могла не задать.

– Обещаю сказать как есть, только не злись.

– Что там еще?

– Дай слово, что не рассердишься, – настаивала я. – Тогда скажу.

Хангёль усмехнулся:

– Хорошо, не рассержусь.

– Я... я только что туда заходила. Что‐то увидела, но сама до конца не понимаю, что именно. – Я показала рукой в сторону сооружения за пузырем.

Брови Хангёля взлетели, потом сдвинулись, дрогнули и снова приняли ровное положение.

– Ну и как? – спросил он, глядя на меня выжидающе.

Я сглотнула и выдавила:

– Что же это такое – Окраина?

Глава 16

Хангёль тогда мне так и не ответил. Он несколько раз открывал рот, но так и не решился ничего сказать и просто ушел с виноватым лицом. Я попыталась остановить его, выспросить хоть что‐то, но – бесполезно. Решила дождаться вечера, когда мы обычно разговаривали в нашей квартире в оценочном институте, и выяснить все там. Но похоже, он ушел к себе домой. Я опустила голову и, будто в полусне, поплелась в столовую одна.

– Ноль седьмая! – 95‐й радостно поднял руку. Он тоже ужинал без оценщика. 60‐я, сидевшая со своим наставником, извинилась и пересела к нам.

Мои друзья оживленно разговаривали, а я молча пережевывала ужин. Не ожидала, что Хангёль станет избегать меня или моих вопросов. Сердце сдавила знакомая тревога – та самая, что жила со мной в Центре, где я не могла открыть глаза. Привычное одиночество.

Можно ли ему верить?

Окраина должна была быть местом свободы, местом, где можно видеть чувства на лицах других и доверять им!

Я украдкой посмотрела на 95‐го и 60‐ю. А им можно доверять? 95‐й – второй после Хангёля человек, с кем я была близка. Он работал в отделе распределения, мог что‐то знать о складах. Но если я расскажу, что выходила в запретную зону, сохранит ли он секрет? Интуиция подсказывала, что да, ему можно довериться. Но еще пару часов назад мне казалось, что и Хангёль заслуживает доверия.

Я крепко сжала губы и ссутулилась, словно прячась в пузыре. Все снова было похоже на Центр.

– Серьезно? Ты и правда бывал на Окраине? – вдруг спросила 60‐я, и я насторожилась.

95‐й кивнул.

– О чем вы? – спросила я.

– 60‐я жила на Окраине, пока не попала в Центр.

– Откуда ты знаешь? – Я удивленно посмотрела на них.

– Слабо помню, я была совсем ребенком. Меня опекун перевез. Я тогда спросила, зачем мы переезжаем, и он ответил, что получил повышение.

– А я тоже раньше жил на Окраине, и меня тоже перевезли в детстве. Говорили, что опекун подал заявку на переселение и нам повезло, что ее приняли.

Я вспомнила слова своего опекуна: «Мы пришли с Окраины. Но теперь живем в Центре, так что больше не спрашивай». Коротко, но смысл был тот же. Все мы оказались детьми, которых опекуны вывезли в Центр и которые потом вернулись на Окраину.

– А остальные? Тоже сначала жили на Окраине?

– Насколько знаю, да. Хочешь, спрошу? – предложила 60‐я.

95‐й с любопытством посмотрел на меня, и я с трудом удержалась от вопроса: «А это не опасно?» Тем временем 60‐я прошлась по столам, перешептываясь с другими, и вернулась.

– Так и есть. Похоже, все мы родились на Окраине.

– Вот это да... – 95‐й удивленно рассмеялся.

Но я не смогла улыбнуться. Выходит, что при отборе главным условием было рождение на Окраине. Нас не «выбрали», чтобы мы попали сюда, а «позволили вернуться».

Что, если мои догадки верны?

Мы все одного возраста. Что, если мы оказались здесь по выбору кого‐то, кто все это время наблюдает за нами? В памяти всплыли напряженные взгляды оценщиков и строгие правила и запреты. В голову закралось неизбежное сомнение.

Хангёль не мог мне солгать.

Я резко мотнула головой. Хангёль всегда говорил: «Не доверяй только потому, что хочешь доверять. Сначала убедись сама, проверь, а потом решай».

Теперь я наконец приняла во внимание его совет и постаралась для начала привести мысли в порядок. Возможно, Хангёль действительно лгал.

Глава 17

Хангёль так и не вернулся в общежитие в выходные. Получалось, что все это время он жил со мной вовсе не по долгу службы, а исключительно из доброты. Даже обижаться теперь толком не получалось.

Но чувства чувствами, а лекции все равно нужно посещать. Перед дверью аудитории я украдкой глянула в сторону противоположного коридора. Я уже выучила здешнюю планировку. Все аудитории и кабинеты экзаменаторов располагались на одном этаже. Значит, в каких‐то нескольких десятках метров отсюда должен быть и кабинет Хангёля. Раньше он каждый день провожал меня до самой двери... А теперь был так близко, но даже мельком не появился.

Я потянула на себя дверь аудитории и замерла. Столы снова переставили. Сегодня они образовывали большой треугольник, по семь парт на каждой стороне. И в самом центре стояла кафедра.

Я несколько минут раздумывала, куда сесть, и в итоге выбрала место рядом с 95‐м, как раз посередине стороны, выходящей лицом к кафедре.

– Привет. Забыл спросить, как твоя практика? Хорошо?

– Угу. А твоя?

– Отлично! Мы же были в мэрии. А ты куда ходила?

– В торговый район.

– Ого!

Глаза 95‐го загорелись. Мне очень хотелось рассказать ему, что я видела в запретной зоне. Но я настолько была не уверена в увиденном, что распространяться показалось мне неразумным.

Чтобы отвлечься, я стала бездумно листать учебник, стараясь взять себя в руки. Сегодняшнее занятие обещало быть особенно важным: говорили, что оно напрямую связано с выпускным экзаменом и требует применения всего, чему мы учились раньше. Я молчала, погрузившись в мысли, так что 95‐й решил, что я занята повторением, и больше не отвлекал меня. Его тактичное молчание оказалось невероятно кстати. Но стоило мне увидеть входящего в класс лектора, как между бровей тут же пролегла морщинка.

– Здравствуйте. Я экзаменатор номер сто двадцать шесть, и я проведу четвертую неделю занятий. – Хангёль вышел на кафедру и низко поклонился.

95‐й в удивлении толкнул меня локтем:

– Ты знала?

– Нет, он ничего не говорил.

– Круто! Я слышал, четвертую неделю ведет самый сильный экзаменатор.

– Вот уж повезло... – В моих словах, обращенных к 95‐му, не было ни грамма искренности.

– Сегодняшнее занятие действительно очень важно. Можно сказать, от него зависят ваши итоговые результаты на выпускном экзамене. Но я бы хотел, чтобы вы думали не столько об оценке, сколько о более значимых вещах, – сказал Хангёль.

Взгляды, полные любопытства, устремились на него. Но он не смутился и уверенно продолжил:

– Сегодня мы будем говорить о реальной жизни за пределами центра. До сих пор вы осваивали базовые навыки общения. Но чтобы жить среди людей, нужно уметь гораздо больше.

Его тон был очень серьезным, почти предостерегающим, и лицо 95‐го тоже стало сосредоточенным.

– Сегодня вы попробуете себя в ситуациях, которые не решить простой беседой.

После этой многозначительной фразы Хангёль сделал короткую паузу. В аудитории повисла тишина. Но почти сразу он улыбнулся, словно говорил не всерьез.

– Начнем с практики. – Он достал из пластиковой корзины матерчатый мешочек, внутри которого что‐то мелко позвякивало. – Вытаскивайте по одному.

В мешочке оказались пластиковые фигурки разных форм, три вида. Я уже начала догадываться, что это значит. Хангёль шел между рядами, пока не остановился передо мной.

– Теперь мы? – с нетерпением спросил 95‐й.

Он первым сунул руку в мешочек и достал квадратный жетон. Я опустила руку медленнее, нащупывая фигурки на дне. Если это командное задание, то выгоднее всего было вытянуть такую же фигуру, как у 95‐го.

Хангёль, словно читая мои мысли, едва заметно наклонил мешочек в ту сторону, где лежало больше квадратов. Значит, он все‐таки не злится на меня за ту вылазку? Или я ошибаюсь?

Грудь сдавила знакомая удушливая тяжесть, словно я снова столкнулась с человеком, чьи намерения не могу распознать. Впервые с тех пор, как я оказалась за пределами Центра!

– Те, у кого одинаковые фигурки, садитесь вместе, – скомандовал он.

Я пошла следом за 95‐м к противоположной стороне треугольника. Хангёль сделал вид, будто не замечает меня. Его спокойное выражение лица вызвало у меня прилив злости, щеки вспыхнули жаром.

«Почему ты ничего не объясняешь? Ты же сам говорил, что хочешь быть честным!»

Сомнения, и без того укоренившиеся в сердце после того, как я наткнулась на склад, разрослись сильнее, когда Хангёль начал меня избегать. Если бы он объяснил сразу, я бы, наверное, поверила ему. Но теперь было слишком поздно.

Мы с 95‐м заняли свои новые места. Из-за столов напротив нам махала рукой 60‐я, оказавшаяся в другой группе. Я неловко улыбнулась в ответ. Хангёль достал из корзины пачку бумаг, разделенных скрепками на блоки по десять листов.

– Тема сегодняшнего урока – «Как избегать конфликтов».

95‐й передал мне один лист, и я едва не ахнула, увидев знакомый до боли формат. Это был бланк оценки – тот самый стандартный бланк, который мы обязаны были заучить наизусть, чтобы потом заполнять с закрытыми глазами. Никто ничего не понимал, и все с недоумением смотрели на Хангёля.

– Это стандартная проверка, которую жители Окраины проходят каждый месяц. Сейчас мы прочитаем вопросы вслух по очереди. – И он наугад указал на кого‐то.

Следя глазами за текстом, я заметила, что вопросов в нем больше, чем в бланках, к которым привыкла я.

– Умеете ли вы договариваться с собеседником в ходе диалога?

– Можете ли вы сохранять самообладание в неприятном разговоре?

– Справляетесь ли вы с ситуацией, когда нужно обсуждать проблему, у которой нет правильного решения?

– Умеете ли вы слушать внимательно, когда рядом несколько человек?

– Попробуйте высказать свое мнение по теме, которую предложит экзаменатор.

Этих пяти вопросов точно не было в анкетах центра.

– На Окраине особенно ценят умение общаться без конфликтов, – четко пояснил Хангёль. – Поэтому мы проверяем, умеет ли человек взаимодействовать с окружающими и насколько уместно он использует эти навыки.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

– Сегодня мы будем учиться правильному поведению в подобных ситуациях. Пригодится все, чему вы уже обучались в диалогах. Оцениваться будет как работа в рамках команды, так и взаимодействие с другими группами. Эти пять вопросов станут критериями вашей оценки.

Я мысленно порадовалась, что попала в команду с 95‐м. В отличие от многих других, заметно побледневших при упоминании о дискуссиях, 95‐й выглядел воодушевленным, листал учебник и вспоминал пройденное.

– А теперь перейдем к теме. – Хангёль постучал пальцами по кафедре.

На экране вспыхнули буквы: «Выберите место для групповой практической выездной работы на этой неделе. Команда должна прийти к единому мнению».

Прочитав задание вслух, Хангёль положил ладонь на кафедру, и между столиками тут же возникли прозрачные перегородки, отделяющие группы друг от друга, – сигнал к началу работы. Я бросила на него недовольный взгляд, а 95‐й тем временем заговорил с ребятами за соседними столами. Пришлось и мне выдавить пару приветствий, чтобы не выглядеть слишком молчаливой.

– Какое место мы выберем? – прозвучал чей‐то вопрос.

Я посмотрела на маленький флажок в центре стола. На нем была цифра «3». Значит, мы – третья группа. Нас семеро: я, 95‐й и еще пятеро, чьи лица я уже смутно узнавала. Похоже, остальные тоже хорошо знали способности 95‐го, потому что лидерство он взял на себя незаметно и никто не возражал.

– Наверное, место должно соответствовать теме урока? – сказал он, скорее предлагая, чем спрашивая, но все закивали.

– А чему конкретно мы учимся на этой неделе? – осторожно поинтересовался кто‐то еще.

Тишина повисла мгновенно. Занятие только началось, как можно выбрать место до лекции? Получалось немного... бессмысленно? Я снова открыла учебник, но и там оказалось пусто: только заголовок «Неделя 4», а дальше – белые страницы.

Что же от нас требуется?

И тут в голове всплыло слово, которое недавно упоминал Хангёль.

– Совещание, – пробормотала я.

95‐й тут же повернулся ко мне, а вслед за ним на меня уставились и остальные. Щеки вспыхнули от смущения, но под настойчивыми взглядами я вынуждена была продолжить:

– В учебнике нет текста. Видимо, нужно самим обсуждать и записывать.

Я раскрыла тетрадь.

– Раз уж тема занятия – «Как избегать конфликтов» и нам уже дали критерии, скорее всего, мы должны научиться обсуждать и приходить к согласию без ссор.

95‐й улыбнулся уголками губ и слегка нахмурился. Знала я это выражение – оно появлялось, когда он наконец понимал суть после долгого раздумья. И правда, остальные закивали, соглашаясь.

– Отлично. Тогда нам нужно место, которое как‐то связано с избеганием конфликтов, – воодушевился 95‐й и схватил ручку. – А как будем выбирать?

– Может, сначала вспомним, где мы уже были за эти три недели?

Идея оказалась удачной. Каждый по очереди начал перечислять. На первой неделе все беседовали со своими кураторами лицом к лицу. На второй наблюдали за людьми. Третья неделя включала бесконечные прогулки на свежем воздухе. Как же это отличалось от моих собственных заданий!

– А вы... Ноль седьмая, где вы побывали?

95‐й перешел на уважительную речь – в официальной обстановке полагалось говорить максимально вежливо даже с близкими. Я рассказала по порядку: кинотеатр, библиотека, торговый район. Обо всех трех понадобились пояснения – похоже, эти места не были обычным вариантом. За удивленным «вау» последовал поток вопросов.

– Такие необычные места!

– Здесь есть кинотеатр?

– И библиотека тоже?

– Наверное, было интересно. Кто ваш куратор?

Я помедлила, но решила ответить только на последний вопрос. Не поворачивая головы, я большим пальцем указала на кафедру. В тот же миг устремленные на меня взгляды наполнились завистью.

Впрочем, радости это не принесло. Хангёль сейчас был для меня не престижным наставником, которым все восхищались, а другом, который от меня отвернулся.

95‐й заметил мое выражение лица и щелкнул ручкой, привлекая внимание.

– Подытожим: в основном мы побывали в чайной, на перекрестке у института оценщиков и в мэрии.

– Кажется, ничего не подходит...

Один из соучеников тяжело вздохнул, но другой поднял руку и возразил:

– Думаю, чайная вполне подойдет. В разговоре же может возникнуть конфликт, правда? Сможем потренироваться избегать его и в такой обстановке.

– Да ну, в чайной‐то кто станет ссориться? Все спокойно общаются.

– Потому что все уже знают, как избегать конфликтов. А мы только учимся. По-моему, вполне подходящее место для практики.

– Не согласен.

К спору подключились новые голоса, разговоры смешались. Несколько человек повысили голос, и взгляд 95‐го, который записывал мнения, слегка дрогнул.

– А вы сами что думаете?

Тот, кто предложил чайную, вернул вопрос. Было заметно, что он обижен. Пока спорщики приводили один довод за другим, я наблюдала за выражениями лиц. Все, кто уже высказался, заметно помрачнели. У меня появилось плохое предчувствие.

Я быстро обернулась и заметила, что Хангёль наблюдает за нами и прежде всего – за теми, чьи лица изменились. Он улыбался, но, присмотревшись, можно было понять, что улыбка фальшивая. Точно такая же, как когда я говорила глупости, не понимая объяснений.

Когда он поднял ручку, чтобы что‐то записать, у меня невольно вырвалось:

– Я думаю...

Рука Хангёля замерла. К счастью, я никого не перебила и все тут же внимательно посмотрели на меня.

– Думаю, правильного ответа просто нет. Важно только то, как мы обсуждаем и насколько внимательно следим за чувствами друг друга.

Я старалась не смотреть в сторону Хангёля. Использовать его привычки было бы нечестно. Но сразу, как я закончила, 95‐й обернулся, увидел, что экзаменатор замер с ручкой в руке, и вскочил.

– Верно. Чуть не забыли об оценочных критериях. Предлагаю высказываться по очереди. Один говорит – остальные либо молчат, либо выражают согласие.

Оглядевшись, 95‐й взял со стола флажок с цифрой и передал его соседу справа.

– Чья очередь – тот держит флажок. Так не будет перепалок.

Предложение оказалось удачным, и лица тех, кто минуту назад, казалось, не мог сдержать эмоций, снова приняли спокойное выражение. Тот, кто получил флажок, поднял его на уровень плеча и заговорил. Все молча слушали. Кому‐то это явно не понравилось, но возражать он не стал.

Хангёль провел ручкой по уголку рта, будто скрывая улыбку. На мгновение мне стало тепло от нахлынувшей нежности, но, стоило вспомнить, как он от меня сбежал, все исчезло. Осталась только обида вперемешку с упрямством.

«Ладно. Делай как хочешь. Я тоже поступлю по-своему».

Если Хангёль не собирается объяснять, я все выясню сама. Я запомнила, как из склада вывозили ящики. Если проследить, куда их доставляют, многое станет понятнее. А для этого нужно снова попасть в запретную зону.

Ситуация складывалась удачно. Нам дали право выбрать место для практики, и здесь Хангёль просчитался. Теперь главное – чтобы выбрали локацию поближе к запретной зоне, тогда у меня будет шанс ускользнуть.

«Придется убедить всех, все двадцать человек... хотя, может, и нет. Если хватит хитрости, достаточно уговорить только одного – самого главного».

– Действительно отличная идея.

95‐й сияюще улыбнулся тому, кто только что высказался. С тех пор как Хангёль отвлекся от нас, он неустанно выказывал согласие, дополняя слова идеальной мимикой – вербально, невербально и паравербально. В нем чувствовалось твердое намерение ни за что не спорить, но какое‐то очень неискреннее. Мне же нужно было, чтобы он согласился по-настоящему.

– Теперь вы, ноль седьмая. Выскажите свое мнение, пожалуйста. – Сосед вежливо передал мне флажок.

Я приняла его обеими руками, вдохнула и медленно выдохнула.

– Я бы хотела сходить в библиотеку.

Глаза 95‐го вспыхнули. Хороший признак!

– Во-первых, в библиотеке много книг, вокруг которых можно развернуть дискуссию. Мы могли бы выбрать одну, прочитать ее и затем обсудить – выглядит как неплохая практика по предотвращению конфликтов.

А еще можно было сделать вид, что читаешь, и незаметно выйти наружу. К счастью, 95‐го уже распирало от нетерпения.

– Во-вторых, в библиотеке есть специальные комнаты для обсуждений. Если заранее попросить, то нам выделят одну и мы сможем зайти туда все вместе. Даже если мы поспорим, то не помешаем другим, будет не так опасно для сообщества.

Конечно, самая важная из моих причин заключалась в том, что в библиотеке легко укрыться от взгляда оценщиков и до запретной зоны оттуда рукой подать. От 137—02 – всего десять минут бегом. Но эту мысль я поспешила проглотить.

Закончив объяснение, я передала право слова следующему – 95‐му. Он немного поколебался, а потом отодвинул в сторону тщательно сделанные заметки.

– Мне тоже кажется, что библиотека – хороший вариант.

Я торжествующе улыбнулась про себя. Место для выездного занятия было выбрано, причем обоснования 95‐го прозвучали куда убедительнее, чем моя наскоро придуманная отговорка. Судя по тому, как завороженно кивали остальные, обсуждать стало нечего.

– Я последний, да? Тогда решаем? – 95‐й поставил флажок в центр стола. – Сколько вариантов у нас получилось?

– Так много, что я уже запуталась.

– Но ведь были совпадающие предложения? Их стоит считать за одно?

Члены группы зашуршали тетрадями, каждый вглядывался в свои записи. 95‐й все время что‐то тщательно фиксировал, но, пока готовил собственное выступление, кое-что все же пропустил и теперь путался.

Я незаметно придвинула к нему свои записи, и он одарил меня искренней улыбкой благодарности. Меня кольнула вина. Только теперь я поняла, что действую слишком естественно и слишком умело лгу.

95‐й зачитал получившийся список. Если убрать повторы, оставалось пять.

– Тогда что выберем?

– Мне плохо видно.

– Я сейчас перепишу крупно и положу в центр.

– Я тоже запишу.

По ходу разговора становилось ясно, что выбирать будем только из этих мест.

– Как же нам голосовать?

– Давайте подсчитаем, сколько человек хочет каждое.

– Но ведь если большинство за, это еще не значит, что место действительно подходит.

– Зато если кто‐то категорически против, это точно неподходящее место.

– Не думаю, что все так просто.

Разговор снова постепенно накалялся. Мне тоже захотелось вмешаться – выбор большинства и правда не всегда оказывается правильным. Конечно, мне выгодно было держаться за 95‐го и выступать за голосование, но с логической точки зрения это решение совсем не выглядело безупречным.

Я хотела возразить, но вовремя вспомнила критерии оценивания и сжала губы. «Умеете ли вы внимательно слушать других?» Если возражаешь – это уже не то. Из всех выражений, что мы учили, для таких ситуаций подходило только одно – «согласие». Нужно проявлять положительные эмоции или соглашаться. Окраина – место для улыбок.

95‐й поднял обе руки, словно призывая к порядку.

– В нынешней ситуации, наверное, самым справедливым будет просто посчитать, кто за что?

Авторитет 95‐го был так велик, что даже те, кто собирался возразить против голосования, в итоге отступили.

– Как будем считать?

– Хм... можно так: все сидим, а когда назовут место, которое нравится, встаем.

– Или рисуем кружок напротив выбранного варианта.

– А если поднять руки?

– Поднять руки – удобнее всего.

«А мне – неудобно», – подумала я про себя. Я так и не сказала ни слова, кроме тех двух раз, когда заметила Хангёля и когда нужно было внести предложение. Я не хотела повышать голос. Мне было страшно, что все посмотрят на меня. И еще страшнее – что кто‐то сочтет мои слова глупыми и станет спорить.

«Как у других получается так легко говорить?..»

Я украдкой оглядела товарищей. Мы сидели в кругу, но говорили только трое, включая 95‐го. Остальные молчали, как и я. Кажется, это было похоже на недовольство. Такое мы не проходили, но догадаться было несложно. Значит, мы с ними одного поля ягоды не любим высказываться и выдвигать идеи. Я вспомнила, что и голоса у этих ребят, когда они все же решались что‐то сказать, звучали тише. Наверное, им, как и мне, было бы куда спокойнее, если бы в обсуждении можно было обойтись без личных высказываний. А вдруг можно придумать такой способ?

Пока 95‐й распределял, в каком порядке называть варианты, я, сама того не замечая, начала поспешно искать глазами что‐то, за что можно зацепиться, откуда взять идею. И взгляд остановился на мешочке для жребиев, который Хангёль оставил под кафедрой, когда незаметно, без всяких споров, сумел разделить нас на три команды.

– Эй... – сказала я торжественно, но так тихо, что услышал только 95‐й, сидевший рядом.

– Хотите что‐то сказать?.. – Он спросил сначала неловко, на вы, а потом сам же рассмеялся. И это придало мне смелости.

– А что, если вместо поднятых рук мы будем писать?

95‐й сразу понял, о чем речь, но остальные посмотрели с недоумением.

– Вот так. Берем страницу из учебника... – Я вырвала один лист. – Каждый пишет, какое место выбирает. – Я взяла ручку и показала, будто пишу. – А потом... ну... складываем все вот сюда.

Я не могла без разрешения взять мешочек Хангёля и указала на сумку 95‐го. Тот, уловив мою мысль, принялся ее опустошать. На пол с шумом посыпались книги.

– Когда все опустят листки, мы раскроем их одновременно и проверим вместе.

Возгласы одобрения не раздались. Зато лица посветлели, в некоторых взглядах появилась легкость. Даже те, кто предпочитал молчать, похоже, одобрили. В прозвучавших словах сомнений было больше. Несколько человек заговорили сразу, я уловила не все, но смысл был примерно один: «Зачем такие сложности?»

«Потому что, когда все на виду, страшно», – хотела ответить я, но прикусила язык. Разве не обратного я добивалась, приехав на Окраину? Выходит, теперь я сама себе противоречила? За меня вмешался 95‐й, положивший сумку на стол:

– Так будет справедливее. Не придется ловить взгляды друг друга. Ведь бывает, что сосед предложил что‐то, а ты руку не поднял – и на душе уже неловко.

– Вот как... Никогда так не думала.

– Ну что ж, сгодится. От обычного голосования почти не отличается.

Я облегченно вздохнула. Позволила себе откинуться на спинку стула и тут же стукнулась затылком об кого‐то сзади. Кого‐то невероятно теплого.

Хангёль. Давно ли он стоит за моей спиной? Я по привычке хотела посмотреть ему в глаза, но резко опустила голову.

Спустя пару секунд он протянул 95‐му мешочек.

– Жребий. Воспользуйтесь. Анонимное голосование – проверенный способ избежать конфликта.

Когда он ушел, лица товарищей моментально прояснились. Он нас похвалил. Значит, мы справляемся. Голосование началось, и, пока все возбужденно переговаривались, время вышло.

– Теперь послушаем каждую группу: что вы решили и как пришли к общему мнению. А затем выберем место, которое устроит всех.

Хангёль дал нам передышку и вышел из аудитории. Я уткнулась лбом в стол, так и не разобравшись, чувствую я облегчение или опустошение. На душе словно кошки скребли, голова казалась чудовищно тяжелой. Мысль о том, что я использовала 95‐го, не давала покоя.

– Слушай, – раздался голос прям рядом.

Я вздрогнула и подняла глаза. 95‐й сидел в той же позе, что и я, уткнувшись лбом в стол.

– Что?

– Зачем ты предложила библиотеку?

Спасибо ему за этот вопрос. Я уже задыхалась от тяжелой злости на себя.

– На самом деле есть одно место, куда я хочу сходить.

– Так и сказала бы, пошли туда.

– Да ты что. – Я безрадостно рассмеялась. – Я хотела пойти одна. Думала, украдкой загляну. Это рядом с библиотекой.

– А, вот оно что. Я так и думал.

– Думал? – Я насторожилась.

95‐й принялся устраиваться поудобнее.

– Мне показалось, что у тебя другое на уме. Ты ведь сама не веришь, что библиотека – лучший вариант?

– Прости, соврала. Хотелось, чтобы ты поддержал меня. – Я снова уткнулась лбом в стол, и 95‐й принял извинение.

– Теперь скажи честно. Какое место, по твоему мнению, действительно подходит?

Он наклонился ближе и последнюю фразу почти прошептал. Я мельком осмотрелась и тоже приглушила голос.

– Это.

– Это место? Здесь?

95‐й удивленно распахнул глаза. Похоже, он ждал другого ответа.

– Мы ведь в Оценочном центре. Да, для нас это в основном учебное заведение, но на самом деле‐то это специализированный институт, просто мы легко забываем об этом. Думаю, сто двадцать шестой не просто так напомнил о критериях оценки. Он дал нам подсказку.

95‐й понимающе кивнул, из-за чего его лоб слегка ударился о край стола.

– Тогда... чему здесь можно учиться?

– Нужно проходить регулярные оценки. Можно наблюдать, как оценивают обычных жителей. Думаю, здесь лучше и проще всего учиться избегать конфликтов.

95‐й закатил глаза, обдумывая мои слова.

– Верно. Действительно хорошая мысль.

Он тихо улыбнулся, на этот раз – искренне. Мне вдруг стало грустно. А что, если 95‐й так свыкнется с жизнью на Окраине, что научится идеально притворяться? Наверное, я почувствую себя обманутой. И я осторожно спросила о том, что давно мучило меня:

– Тебя не раздражает, что нужно только соглашаться?

95‐й вопросительно приподнял бровь.

– Я думала, что лучшие идеи рождаются, когда люди делятся друг с другом мнениями. А мы весь разговор боялись лишнее слово сказать, толковых мыслей не высказали и не услышали и вдобавок еле-еле избежали ссоры.

– Но ведь мы и правда не ссорились. Разве этого мало для жизни на Окраине?

– Всегда и всем говорить, что «это хорошая мысль», – ложь. Иногда мне кажется...

Я замялась, потом все же закончила:

– Мне кажется, так нет никакой разницы с Центром. Мы по-прежнему ничего друг о друге не знаем. Но я разговариваю с тобой именно потому, что хочу знать, что ты на самом деле думаешь.

– Ты имеешь в виду, что ненавидишь, когда все скрывают?

– Да.

95‐й задумчиво постукивал ногой по полу.

– Хм... А мне кажется, необязательно знать правду.

– Необязательно?

Я резко выпрямилась, стараясь сдержать удивление.

– Даже если я злюсь на тебя, но не скажу об этом, а просто буду улыбаться, в этом же нет ничего такого?

– Ну... Если я об этом не узнаю – какая разница?

Значит, главное – не ссориться? Даже если все слова – ложь, а улыбки – маска? Рассуждение ощущалось как совершенно чуждое. «Если я не знаю – все в порядке...» Разве не в поисках настоящего мы ушли из пузыря в Центре? А 95‐й, выходит, так и прячется в своем собственном «пузыре». Никому не верит, довольствуется видимостью доверия...

Я осторожно, почти с опаской, переспросила:

– А если я совру тебе о чем‐то очень важном, это тоже будет нормально?

– Если я не почувствую разницы... возможно, да.

Я не выдержала и нахмурилась. Это ненормально, неестественно, так не должно быть! Перед глазами встали правила Центра, которые мы так ненавидели. Там запрещали разговаривать друг с другом, а здесь разрешали говорить лишь о том, с чем все могут согласиться. Там следовало ходить с закрытыми глазами, а здесь нельзя было смотреть в глаза тому, кто сам не хотел разговора. И что толку? Мы по-прежнему сидим каждый в своем «пузыре» и даже не пытаемся войти в пространство друг друга.

Почему же я решила доверять Хангёлю? Был ли хоть один настоящий момент искренней близости между нами? Я вдруг почувствовала, что все, чему нас учили, рушится и оборачивается сплошным сомнением.

«Зачем я вообще пришла сюда?..»

Я снова и снова задавала себе этот вопрос. Я искала иную жизнь, чем в центральном округе. Если здесь все то же самое, какой смысл оставаться? Но и уйти я тоже не могла. Пока я не отыщу правду, ноги меня отсюда не унесут.

«Справлюсь ли я одна?..»

Я нахмурилась и прижала ладонь к горячему лбу, прикидывая, сколько времени мне понадобится, чтобы добежать от библиотеки до запретной зоны. Сколько мне позволят там пробыть.

«Слишком опасно».

Я не могла даже вспомнить точный маршрут. К тому же нужен был способ выбраться обратно, иначе все закончится катастрофой.

Слишком большой риск. Одна я не справлюсь.

С кем‐то вместе еще можно было попытаться. Но Хангёль... Он никогда не станет мне помогать.

Тогда кто? Кто еще способен?

Я медленно отвела руку от лица и выпрямилась. 95‐й выпрямился тоже, словно отражая каждое мое движение. Его глаза сузились, он пытался прочесть выражение, застывшее на моем лице, угадать, что я скрываю.

Мой друг. Такой же пленник чужих иллюзий, как и я.

Можно ли ему доверять?

В мыслях мелькнула тень сомнения. Воспоминание о предательстве Хангёля будто вспыхивало яркими буквами: «Ты снова обожжешься!» И все же на Окраину я пришла по собственной воле. Я ушла из дома потому, что поверила Хангёлю, и именно это доверие привело меня к порогу тайны. Значит, в конце концов то решение было правильным.

Я сделала выбор.

Попробую еще раз.

Дам 95‐му шанс.

Доверюсь ему.

Из противоположного угла аудитории раздался дружный смех. Однокурсники уже успели немного отдохнуть. Даже не глядя на часы, я понимала, что перемена подходит к концу.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – выдохнула я.

95‐й тут же обернулся ко мне, будто этого и ждал. Я не хотела снова обжечься. Но если не рискну – никогда не узнаю правды.

– Что именно?

– Ты должен сохранить это в тайне. Согласен?

Он ни секунды не колебался:

– Конечно.

«Похоже, ему можно доверять», – мелькнуло у меня в голове. Я уткнулась лбом в парту и жестом велела 95‐му тоже наклониться.

– Так о чем речь?

Я глубоко вдохнула, сняла прозрачную оболочку, которая до сих пор оберегала меня от всего мира, и решилась броситься в неизвестность его реакции. Примет ли он меня? Или оттолкнет, как Хангёль, и я снова окажусь на полу, раненая и униженная? Отступать было бессмысленно. Мне нужно было узнать его настоящего.

Я придвинула учебник и на углу страницы крупно написала: «Я была в запретной зоне».

Глаза 95‐го широко распахнулись, и в них мелькнул испуг. Сдерживая рвущиеся с губ вопросы, он вывел под моими словами: «Что ты там увидела?»

Я стиснула ручку и только тогда смогла продолжить: «Пока не до конца понимаю. Хочу туда вернуться».

Потом я все же коротко описала то, что нашла на складе. Лицо 95‐го помрачнело, будто он мысленно возвращался туда же. Я без конца крутила это в голове, но он начал сомневаться задолго до меня, значит, и вывод сделает быстрее и точнее.

Прикрываясь распущенными волосами, чтобы не привлекать внимания, я ждала, пока он осознает сказанное. Наконец 95‐й, нахмурившись, отодвинул мои пряди и мелко написал: «Но как ты туда попадешь?»

– В день практики прокрадусь, – прошептала я.

95‐й раскрыл рот от удивления. Его сбивчивый выдох обжег мне тыльную сторону ладони.

«А дорогу ты знаешь?»

«Найду. Если ты поможешь – точно смогу».

Место на странице закончилось. Мы медленно выпрямились. 95‐й ловко прикрыл мой учебник своим и незаметно вырвал исписанный листок. Я быстро сунула его в карман. В общежитии нужно будет сразу размочить бумагу в раковине.

– Что думаешь? – спросила я почти шепотом.

95‐й с тревогой на лице теребил уголок учебника. Какое‐то время он беззвучно шевелил губами, словно слова застревали в горле, но наконец произнес:

– Ладно. Спасибо, что доверилась мне.

По телу разлилось тепло, плечи задрожали от облегчения. Я доверилась ему. Он поверил мне. Мы были в безопасности. Я словно вошла в его невидимый «пузырь», и он укрыл меня.

95‐й перевернул страницу, указал пальцем на чистое место и наклонил тетрадь так, чтобы увидеть могла только я.

– Теперь мы доверяем друг другу, – сказал он.

Я не отрываясь следила за движением его руки, и вот на кончике его ручки возникло имя: Чжон Сонхо.

Я ждала, пока оно осядет во мне, пока утонет в глубине сердца, и лишь потом подняла ручку сама: Ли Онён.

На лице Сонхо мелькнуло странное выражение, словно он едва удержался от улыбки. Я знала это чувство – будто что‐то щекочет изнутри, и так и тянет сжаться. Хангёль больше не был единственным. Наконец я ощутила, что обеими ногами стою на земле и готова бежать вперед.

– Сегодня вечером... сможешь сказать, что у нас договоренность по практике? – Я, как и раньше, большим пальцем указала на кафедру.

Сонхо прищурился:

– Сегодня вечером? Что ты собираешься делать?

– Пойду на разведку.

Он серьезно кивнул. В его взгляде я увидела нечто родственное – это был взгляд человека, которому нужно во что бы то ни стало докопаться до правды, даже рискуя.

Сонхо выступал в общем обсуждении от имени нашей группы, уже зная мою цель. В другой команде тоже кто‐то догадался о намерении Хангёля. Их доводы о том, что испытательный центр лучше всего подходит для практики, были безупречно логичны, но опровергнуть нашу идею они так и не смогли. Зато Сонхо, понимая, что Хангёль намекал именно на центр, успел подготовить возражения. Его речь была настолько убедительной, что даже я на мгновение поверила, что библиотека – действительно лучший вариант. Хангёль невольно кивнул, соглашаясь.

В итоге сошлись именно на библиотеке. Расправив плечи, Сонхо вернулся к нам, и я среди восторженных одногруппников чуть склонила голову ему навстречу.

«Спасибо».

Он ответил тем же легким движением.

«Не за что».

Глава 18

Едва закончился урок, Хангёль исчез – будто испарился. Наверняка заперся либо дома, либо в своем кабинете. Можно было бы пойти к нему и постучаться, но я решила оставить все как есть. Его упрямое нежелание что‐то объяснять было слишком очевидным.

Я сидела в гостиной, грызла ногти и ждала, пока наступит комендантский час. Мысли наползали одна на другую, закручивались в тугой клубок. Окраина оказалась совсем не такой, какой ее показывали нам оценщики. Слишком уж безупречно ухоженные проверяющие, навязчивая скрытность, если речь заходила о запретных зонах, и эти бесконечные склады...

«Как я могла не заметить этого раньше?»

«Запретная зона – изнанка Окраины?»

Но бросаться напролом было нельзя. Одно неверное движение – и начнут давить. Достаточно было вспомнить тот миг в холле, когда все взгляды сотрудников разом вонзились в меня. Мороз по коже! Если я и хотела сбежать, нужно было просчитать все до мелочей.

Сегодняшний план был почти безупречен благодаря Сонхо, который через своего оценщика передал Хангёлю мою ложь. Теперь Хангёль и остальные проверяющие были уверены, что я в общежитии готовлюсь к экзамену вместе с Сонхо. Хотя тот и впрямь был в моей комнате, создавая безупречное алиби.

– Семь часов, – заметно волнуясь, сказал он.

Сонхо сидел на диване, где всегда устраивался Хангёль, и это выглядело странно. 51‐й разрешил ему остаться на ночь при условии, что за ним будет присматривать экзаменатор. К счастью, Хангёль даже начальству ничего не сообщил, просто сбежал в свой пузырь. Нас ничто не удерживало. Пришло время действовать.

– Ладно. Пора идти. – Я глубоко вдохнула.

Часы показывали ровно семь. Оценщики возвращались домой, будущие жители расходились по общежитиям, из сотрудников оставались только дежурные. Я прижалась ухом к двери. Тишина. Только шаги администраторов, собравшихся и уходящих с работы.

– Тебе идет, – с натянутой улыбкой сказал Сонхо.

Я надела костюм, оставленный Хангёлем в квартире на случай непредвиденной опасности. В плечах и груди он был мне велик, рукава закрывали пальцы, но издали я вполне могла сойти за оценщика.

«Я справлюсь».

Я крепко сжала край рукава в кулаке и повернула дверную ручку.

Щелк.

Я растерялась и обеими руками снова дернула ручку. Щелк. Щелк.

Лицо Сонхо побелело. Дверь заперта. Усиленный комендантский час! Да, верно, говорили, что на четвертой неделе его ужесточают. Но чтобы дверь действительно запирали на замок... Я и представить такого не могла. Слишком важную деталь я упустила.

– Как теперь выйти? – спросил Сонхо.

Как же выбраться наружу? Я сжала кулаки, стараясь восстановить в памяти детали.

– Что будем делать? – Сонхо дрожащей рукой тоже толкнул ручку двери.

– Для начала отпусти ее. Все равно бесполезно.

Сонхо торопливо отдернул руку, будто обжегся.

Чем сегодняшний выход отличается от прежних?

Я бросила взгляд на ручку, потом на Сонхо, который нервно перебирал пальцами. Дело было в спутнике.

С Хангёлем мы спокойно проходили через любые двери. Да, комендантский час действовал, но нередко практика затягивалась, и мы выходили ужинать позже положенного. И еще я видела, как рассеянный Хангёль ночью ходил в офис за забытыми вещами. У оценщиков был свободный доступ, это очевидно. И никаких особых действий Хангёль не предпринимал.

Наверное, у него всегда было что‐то с собой...

В памяти вспыхнула сцена, как сотрудник у стойки попросил у него пропуск. Что же тогда протянул Хангёль?

Я рывком распахнула шкаф, где висел его костюм.

– Помнишь, как выглядели те значки у оценщиков?

– Конечно. – Сонхо тут же присел рядом и принялся рыться в ящиках.

Минуты тянулись мучительно, пока вдруг Сонхо не воскликнул:

– Нашел!

Он протянул мне значок – булавку на лацкан в форме эмблемы Института оценки. К счастью, в ящике оставалось несколько таких, все – с выгравированным номером «126». Кажется, именно их сотрудники называли пропусками.

Я сжала булавку и подошла к двери. На этот раз ручка повернулась мягко, без сопротивления.

– Открылась.

– Открылась!

Мы прошептали это слово в унисон. Должно быть, дверь распознавала, когда рядом оказывался значок.

Я уже собиралась проскользнуть в открывшуюся щель, но ноги отказались двигаться.

Ведь я собираюсь устроить настоящую авантюру. Если я раскрою тайну этого сообщества, меня могут начать запугивать или хуже. Может, даже Хангёль не сумеет помочь мне выпутаться. Я собираюсь выведать то, что он от меня скрывает. Значит, скорее всего, он и не будет помогать.

И все это касалось не только меня одной. На кону стояли и отношения с куратором. Но останавливаться было уже слишком поздно. Я зажмурилась и шагнула в коридор. Сонхо тихо пожелал мне удачи и закрыл за мной дверь.

– Свет... – вырвалось у меня.

Коридор, еще недавно освещенный ярко, до боли в глазах, теперь погрузился во мрак. Когда первое замешательство схлынуло, меня охватило странное чувство. Неужели они и правда думают, что этим смогут меня остановить? Что мы настолько привыкли к контролю?

Я уверенно зашагала по темному коридору. Отсчитав приблизительно нужное число шагов, резко повернула к двери на лестницу. Воздух стал плотнее, ощущалось, что он движется иначе. Ступени тоже тонули во тьме, но я без колебаний бросилась вниз.

Тьма не могла помешать мне. Магнитные подошвы, напротив, помогали, но главным было другое – годы жизни в Центре, где приходилось ходить по улицам и проспектам вслепую, выработали во мне почти нечеловеческое чувство равновесия. И ни патруля, ни тревожной сирены, вообще ничего.

Сердце гулко билось, словно пытаясь вырваться из груди. А что будет, если все раскроется? Я даже не успела обдумать худший исход. Я нарушаю правила института, значит, меня отправят обратно в Центр? Это будет равносильно провалу выпускного экзамена. Скорее всего, это истолкуют как доказательство моей непригодности для жизни в сообществе Окраины. Я отмела эти мысли и упрямо двинулась дальше.

Нужная дверь оказалась не заперта. Видимо, они были слишком самоуверенны, считая, что никто из нас не сможет прийти сюда один. И именно эта самоуверенность подарила мне ключевой элемент плана.

Я крепко сжала в ладони значок и осипшим голосом произнесла:

– Запуск «Роуд-вью». Проверка доступа: оценщик номер сто двадцать шесть.

Пол под ногами дрогнул, раздалось тихое жужжание, и пространство постепенно ожило. Пришло время отправиться на разведку.

Глава 19

Утренний воздух пах пустотой. Было как‐то неловко нарушать его спокойствие теплым паром от дыхания. «Похоже, день будет ясным».

С этой мыслью я распахнула стеклянную дверь и вышла в небольшой дворик. Именно отсюда, как говорил Хангёль в понедельник, должно было начаться выездное занятие.

Никого еще не было. Может, кто‐то всю ночь собирался в дорогу, но приходить на час раньше смысла не имело.

Я подошла к флагу и на мгновение коснулась его рукой. Если организаторы уже здесь, они наверняка где‐то рядом.

Может быть, если я буду первой – это запомнится?

С этими мыслями я присела на низкий бордюр неподалеку.

Мысленно я снова и снова прокручивала план на день: места, которые рассматривала на «Роуд-вью», время, маршрут. Но стоило появиться Хангёлю, как мысли мгновенно рассыпались.

«До сбора еще полчаса...»

Одет он был почти как обычно: белая рубашка, пиджак, аккуратные туфли, черная сумка через плечо, а еще светло-серое пальто и галстук в тон. Причины перемен, впрочем, лежали на поверхности. Во-первых, похолодало, во‐вторых, выход за пределы центра – официальное мероприятие. Ну и работать было нужно не только со мной, но и с коллегами, значит, вежливость и деловой стиль необходимы.

И если я хоть немного знаю Хангёля – а я его знаю, – он учел все.

Мы встретились взглядами. Он замедлил шаг видимо, хотел поздороваться. Я в ответ посмотрела вызывающе. Он отвел глаза и исчез за стеклянной дверью.

Через минуту он вернулся, прижимая к груди планшет с бумагами.

Мы молча ждали.

Часть меня хотела, чтобы он просто ушел, другая – чтобы подошел и все объяснил. Но спрашивать было больше нельзя. Я уже давала ему шанс сказать правду, и он от него отказался. Теперь пришло время принимать последствия. Обоим.

Дворик постепенно наполнялся людьми. Двадцать один кандидат в жители и восемь кураторов. Те, кто совмещал эту работу с преподаванием, брали по одному ученику. Остальные – по четыре. Один из кураторов взял пятерых – тот самый, что окликнул Хангёля после кино. Рядом с ним, как ни странно, казалось проще убежать. Хотя и риск попасться был выше. Стоит хотя бы одному человеку понять, что меня нет, и все рухнет. Грудь сдавило от напряжения.

– Ну что, выдвигаемся? – Хангёль улыбнулся и сделал приглашающий жест.

Те, кто стоял ближе, без лишних слов двинулись следом за ним. Сотрудники, выстроившиеся у входа, махали нам на прощание. Кое-кто из самых общительных кандидатов, вроде Сонхо, отвечал им приветствиями.

Для большинства сотрудников день выезда – почти праздник. Логично: все ушли, забот меньше.

По пятницам в холле и столовой всегда оживленно, кто‐то даже раньше уходит с работы. Даже если я вызову подозрения, реакция последует не сразу, а значит, у меня останется шанс выкрутиться.

Когда мы вышли из переулка возле института на широкую улицу, наши шаги начали сливаться в единый ритм. Мы как‐то естественно подстраивались друг под друга.

– Пальто красивое. – Сонхо подошел вплотную, плечом коснувшись моего.

– Спасибо.

– Где взяла?

– Мы с Хангёлем были в торговом квартале, и я... воспользовалась его номером.

Я сказала как есть, и Сонхо прыснул от смеха.

– Ну, тебе повезло. Сегодня‐то как раз холодно.

За последнюю пару дней температура резко упала, и в институте один за другим начали простужаться. Хотя большинство по-прежнему ходили в форменных куртках, те, кому удалось раздобыть дополнительную верхнюю одежду, не упустили шанс и надели все теплое, что было.

Мое пальто, оставленное у входа в библиотеку, могло послужить неплохим алиби.

– Давай немного отойдем друг от друга? – прошептала я Сонхо, наклонившись чуть ближе. Если будет казаться, будто мы все время вместе, это может насторожить кого‐то, а если потом, увидев его, меня не найдут рядом, скорее всего, начнут искать.

– Сейчас, только... вот, это тебе.

Вместо того чтобы сразу отступить, он сунул руку мне в карман. Я почувствовала его сухую ладонь и что‐то металлическое.

– Что это?

– Значок оценщика. Номер сто двадцать шесть, – ответил он просто.

– И зачем он мне?

– Ты же говорила, что идешь в запретную зону. Я подумал, мало ли, вдруг тот, что у тебя был, не подойдет. Взял с запасом. Я и себе хотел один оставить, но не знаю... твой куратор, наверное, будет в бешенстве?

Я крепко зажмурилась, сдерживая улыбку. Сонхо повернулся ко мне с притворно-невинным выражением лица.

– Если у него есть хоть капля совести – не будет. Спасибо.

– Удачи, – кивнул он и отошел.

Я немного отстала от группы и зашагала в одиночестве. До библиотеки было недалеко.

– Это список рекомендованных книг, – громко сказал один из оценщиков у входа в библиотеку и протянул Хангёлю бумаги, явно намекая, чтобы тот раздал списки нам.

Такой жест выглядел очевидной попыткой перехватить инициативу. Даже мне стало неловко – настолько это было мелко и дешево. Другие кураторы тоже нахмурились. Но Хангёль не подал виду, лишь спокойно взял листы и начал раздавать, а потом просто отошел в сторону и встал у стены. Но большинство ребят все равно обратили взгляды к нему, рассчитывая на объяснения.

Хангёль был похож на Сонхо: оба обладали той самой невидимой притягательностью, способностью собирать вокруг себя людей. Он не навязывался, а просто умел быть центром.

Для меня это было плохой новостью.

Он мог использовать ту же самую харизму, чтобы скрыть ложь и сделать это убедительно. Если он заметит мое исчезновение, то легко привлечет других к поискам.

Сейчас он колебался, но, не выдержав напряжения, начал объяснять. Кратко.

Суть была проста: рекомендованные книги уже подготовлены, библиотекарь их выдаст. После чтения следует подняться на второй этаж, в конференц-зал. На все – один час. Меньше, чем я ожидала. Придется спешить.

Я быстро сняла пальто и повесила его на вешалку у входа. Если кто‐то решит проверить, все будет выглядеть естественно.

Ученики, которые уже получили книги, начали расходиться. Кто‐то устроился в креслах между стеллажами, кто‐то на диванах или прямо на мягком ковре в углу. Я направилась в самый конец библиотеки, где в прошлый раз заметила маленькое кресло, почти спрятанное между полками. Но главное – оттуда было ближе всего к служебному входу в архив, откуда я планировала перебраться в коридор, а затем к туалетам. На другом краю зала я увидела Сонхо: он тоже прятался между стеллажами, видимо понимая, что, если Хангёль заметит его рядом со мной, связь станет очевидной.

Сейчас он лишь едва заметно кивнул мне на прощание своеобразный немой знак поддержки.

Я встала.

Кураторы за нами не наблюдали. Большинство ушли в конференц-зал готовить следующее задание, а те, кто остался, сидели с книгами, не отрывая глаз от страниц.

«Если бы мы вышли в торговую зону, с нас бы глаз не спускали», – мелькнула отстраненная мысль. Но с библиотекой, конечно, все обстояло иначе. Один охранник, общая комната, четкие задания с ограниченным временем. Теплый желтый свет, ровный шелест страниц и шорох дыхания. Обстановка, в которой даже самые строгие кураторы начинали терять бдительность.

Я приоткрыла дверь и скользнула в коридор.

В первой же кабинке туалета я переоделась. Стоило увидеть футболку под курткой, как сердце сжалось от противоречивых чувств. Вина и злость навалились разом. В прошлую пятницу Хангёль протянул мне бумажный пакет со словами, что это подарок. Внутри была черная футболка и светлые брюки. Сегодня я надела и то и другое. Украдкой, будто это само по себе было преступлением.

Хангёль... Он словно был смесью нежности и обмана. Достаточно близкий, чтобы дарить мне одежду. Слишком чужой, чтобы открыть мне правду.

В итоге на мне было два слоя: форма института и то, что досталось в подарок. Пока я шла, стало жарко, под одеждой выступил пот. Теперь я аккуратно свернула форму, так плотно, как могла, и спрятала под раковиной, обмотав курткой. Выйдя обратно в коридор, я старалась идти естественно. Не слишком медленно, но и не торопясь. Через библиотеку я прошла не задерживаясь.

Дальше путь был прост: повернуться спиной к центру и прямо вперед. «Сто сороковой...» – Я сверялась с номерами улиц, выстраивая маршрут. Вход в пузырь безопасности не всегда открыт. Лучше всего вернуться туда, где я уже бывала.

149—08.

Вот этот переулок.

Я быстро оглядела себя. «Переоделась – галочка. Значок оценщика – при мне. Формы Центра нет. Проверить карманы...»

Когда пальцы наткнулись на носки, сердце рухнуло. Черт. Носки ведь тоже были форменными. Прислонившись к стене, я разулась, собираясь стянуть их, но тут заметила золотой значок Института оценки на коже ботинок.

«Если кто‐то увидит – все, конец».

Ладно, носки можно снять, штанины прикроют щиколотки. Но ботинки... Их не спрячешь. Идти в запретную зону в обуви с эмблемой института равносильно тому, чтобы выйти с плакатом: «Арестуйте меня». Почему я раньше об этом не подумала?!

Я снова натянула ботинки и выпрямилась. Не время для паники. Нужно было что‐то решать, и быстро. Вокруг торговый квартал. Здесь можно найти обувь.

Взгляд зацепился за витрину. Магазин одежды. Тот самый, куда я заходила с Хангёлем. Если не ошибаюсь, там в углу были кроссовки. Я шагнула было вперед – и застыла.

«Нет. Не хочу туда. Не сейчас».

Но выбора не было. Время бежало неумолимо. Я зажмурилась, будто так могла развеять сомнения.

«Нельзя терять ни секунды».

Сделав над собой усилие, я подошла к двери и толкнула ее.

– Добро пожаловать.

Сотрудница, бросив на меня приветливый взгляд, тут же вернулась к раскладке обуви на полке, решив, что помощь мне не нужна. Я незаметно подтянула брючину, прикрывая верх носка, расшитого золотистой нитью.

Надо было выбрать подходящую пару и уйти как можно скорее. Но резкость могла вызвать подозрения.

Я медленно огляделась. Там, где раньше я подбирала пальто, должен быть сектор одежды, а напротив были плотные ряды обуви. Я взяла первую попавшуюся пару.

«Главное – естественность», – напомнила я себе, стискивая зубы.

– Вам помочь с подбором?

– Да, спасибо.

Прямо просить о помощи считалось дурным тоном. А отвечать следовало вежливо, но нейтрально. К счастью, сотрудница не стала задавать вопросы и просто взяла туфлю у меня из рук.

– Ваш номер?

– Оценщик номер сто двадцать шесть.

– Проверяю... Подобрать обувь по зарегистрированному размеру?

– Да.

«Зарегистрированный размер...» У Хангёля он точно был другим. Но как сказать: «Если я надену эти туфли, то через три шага упаду носом в пол»? Я лишь кивнула и натянуто улыбнулась. Пусть лучше решит, что у меня стопа великовата для моего роста.

– Будете примерять?

Она чуть приподнялась на носках, чтобы заглянуть за стойку и увидеть мою обувь. Я тут же спрятала ближнюю ногу за другую, сердце болезненно сбилось, в ушах зазвенело.

– Все в порядке. Я возьму с собой.

Улыбка далась с трудом. Надеюсь, проверяла она не из подозрения. Чтобы скрыть дрожь, я сунула руки в карманы. Но к счастью, больше вопросов не последовало.

Я приняла из ее рук бумажный пакет. Самый опасный момент – прощание. Именно здесь чаще всего срываются. Нужно подобрать правильную фразу, обычную, без оттенка близости. Я перебрала десяток вариантов и выбрала, как мне казалось, самое нейтральное.

– Благодарю вас.

– Всего доброго, – ответила она и вернулась к полкам, даже не дождавшись, пока я дойду до двери.

Ноги почти не слушались. Я буквально заставляла себя идти. У глухой стены я присела, стянула старые туфли и носки и втолкнула ноги в новые ботинки, зашнуровав их до предела. Они все равно болтались, словно вися на шнурках. Я заковыляла дальше. Пакет некуда было спрятать, поэтому пришлось держать его в руке. Едва переставляя ноги, добралась до запретной зоны...

Зажмурилась и шагнула через пузырь.

Глава 20

Рядом со знакомым складом тянулся лесок. Сквозь ряды стволов угадывалась другая его сторона. Я провела пальцами по пустоте: пространство едва ощутимо вибрировало. Пузырь. Невидимая стена пузыря вдоль всей линии, чтобы скрыть эту зону от посторонних глаз.

Но зачем столько усилий? Разве Окраина не прямо там?

Я шагнула в лесок. Здесь почти никто не ходил, поэтому путь был трудным. Ветки хлестали по лицу, колючки цеплялись за одежду. Каждый шаг давался с трудом. Лес оказался небольшим, но, выбравшись из него, я задыхалась так, будто пробежала длинную дистанцию. И вот тогда я наконец увидела.

На мгновение показалось, что прямо передо мной вспыхнул гигантский источник света. Я зажмурилась, прикрыла глаза рукой, но упрямо продолжала всматриваться сквозь щель между пальцами. Облако заслонило яркий диск в небе, и очертания стали различимы. Мое дыхание сбилось, рот сам собой приоткрылся.

За широким полем тянулась дорога – просторная, незнакомая. Машины мчались так быстро, что глаз едва поспевал за их движением. По обе стороны теснились здания, примыкая друг к другу плотной стеной. Их фасады сверкали отраженным светом, превращая город в ослепительный мираж. Казалось, это дрожат сами небеса. На огромных экранах, встроенных в стены, непрерывно сменялись изображения, лица, движения, предметы.

Все выглядело настолько нереальным, что я почти ожидала очнуться у себя в комнате, уткнувшись в подушку.

Что это? Откуда тут все это?

Учебники не говорили об этом ничего. Но в памяти всплыло слово из старых материалов Центра: мегаполис. Так в прошлом называли поселения подобного типа – сияющие города, где жизнь не гаснет ни днем, ни ночью.

Но зачем он здесь? Откуда?

Наш сектор всегда считался изолированной частью Окраины. На дополнительных занятиях нам внушали, что вокруг нас лишь такие же, как мы, «неполноценные». А значит, обычные люди живут здесь, в этом сверкающем мире.

Почему?

Ноги сами понесли меня вперед. Я ступила на траву – настоящую, густую, живую. Ее запах напомнил мне о маленьком парке в оценочном секторе. Земля. Настоящая земля под всей этой территорией. Я сжала кулаки, будто пытаясь ухватиться за это единственное знакомое ощущение. Но все, что открывалось моим глазам, не имело объяснения. Я не должна была этого видеть.

– Иди, – приказала я себе и ускорила шаг.

Люди были повсюду. Кто‐то прогуливался, кто‐то бежал, другие сидели на скамейках и разговаривали. На расстеленных пледах играли дети. Мир казался слишком живым, слишком обычным – и оттого еще более пугающим.

Вскоре я оказалась в центре города. Все вокруг перечеркивало прежние знания. Я замерла у края дороги, не решаясь ступить на темное покрытие. Только заметив белые линии перехода и людей, ждущих у светофора, я смогла понять, что это для пешеходов.

Я подняла глаза. Люди вокруг были одеты в ослепительно-яркие ткани. Кто‐то держал за руку спутника, кто‐то вел на поводке животных. Ни Центр, ни уроки об Окраине не могли объяснить даже половину того, что я сейчас видела.

Светофор щелкнул. Звуковой сигнал прорезал гул города. И в памяти вспыхнули два слова: «синяя лента».

Я медленно обвела взглядом улицу в поисках ленты, которую заметила у логистического склада. Ее нигде не было. Но тут меня осенило, и я подняла голову. Над дорогой действительно тянулся прозрачный тоннель, опоясанный синей полосой, а по нему двигались непрозрачные контейнеры с грузами.

Один из них приближался. Большая коробка, доверху заполненная чем‐то тяжелым. Я машинально пошла следом, стараясь двигаться непринужденно, хотя меня и терзал вопрос, все ли я делаю достаточно «обычно». Наверняка мои движения выдавали напряжение. Я слишком часто оглядывалась по сторонам. Все вокруг выглядело знакомым и в то же время чужим. Магазины выглядели точно так же, как в нашем секторе, только больше, богаче, ярче. Фасады утопали в витиеватом декоре, витрины сияли мягким светом. Тут было все, что только можно вообразить.

И люди... Их одежда казалась невозможной: фасоны, ткани, длина, которые я даже назвать не могла. Ничего общего с рабочей униформой или серыми пальто Центра. Все это было создано для удовольствия, а не для труда.

Контейнер исчез в здании. Сосчитав окна, я поняла, куда он отправился. На пятый этаж. Я сглотнула и вошла внутрь.

Со мной зашел мужчина в ослепительно-белом пальто. Его прическа выглядела столь же вычурно, как и костюм. Перед небольшой дверью он жестом пригласил меня проходить первой. Я неловко улыбнулась и шагнула в тесную капсулу.

Я понятия не имела, как здесь себя вести. Мужчина нажал на кнопку «8». Я, стараясь не выдать своей растерянности, коснулась цифры «5». Она вспыхнула золотистым светом. Дверцы закрылись, пол дернулся, и я едва не вскрикнула.

– Пятый этаж? – раздалось у меня за спиной.

Значит, цифры действительно означали этажи. Судя по табло, мой был уже близко. Я выдавила улыбку.

– Да. Нужно заглянуть ненадолго.

– Уверены, что все в порядке? – Его тон был вежливым, но внимательным.

Я настороженно посмотрела на него. Мужчина указал на мои ноги.

– Обувь. Кажется, вам не по размеру.

Я судорожно соображала, что ответить. Усложнять было нельзя. Лучше согласиться.

– Да, мои любимые порвались. Долгая история. – Я приподняла бумажный пакет и покачала головой.

Он коротко рассмеялся.

Динг! – звякнул сигнал. Пятый этаж.

– Хорошего дня.

– И вам, – бросила я и почти выскочила из капсулы.

В коридоре меня настиг оглушительный смех. Я схватилась за грудь и отступила.

За стеклянной стеной сидели люди. Они ели. Блюда выглядели столь изысканно, что я даже не была уверена, еда ли это. Но люди смеялись, люди явно наслаждались, будто сама жизнь была пиром. Теперь я понимала, куда уходили поставки.

В Центре пищу почти не готовили. На Окраине, как правило, выдавали пайки. Я вспомнила, как дразнили Хангёля вопросами о «вкусе еды оценщика». Он смеялся, но теперь я знала, что в той шутке было больше правды, чем казалось.

И вдруг со мной случилось прозрение.

Окраина не была отсталой и нищей. Она купалась в богатстве. Центр лгал. Все, кого я знала, лгали.

У меня закружилась голова. Я уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Люди за стеклом начали замечать меня, их взгляды становились все более цепкими. Я развернулась и поспешила прочь.

– Простите! – окликнул кто‐то сзади.

Я резко остановилась, изо всех сил стараясь выглядеть естественно.

– Да?

Ко мне приближался один из тех, кто сидел за стеклом. Его взгляд уперся в мои ботинки.

– Простите, можно взглянуть на ваше удостоверение личности?

Я сжала кулаки в карманах. Если я сейчас спрошу: «А что такое удостоверение личности?» – все кончено. Может, прокатит, если показать значок Хангёля? Но если нет... подозрения только возрастут. В магазине я уже назвала его номер. Если что‐то сорвется, в опасности окажется он, но ведь все это – только мой выбор, моя ошибка. Я не имела права его втягивать.

– Эй, вы!

О нет. Внутри все сжалось. Я молчала слишком долго. Нужно было ответить сразу. Человек, шедший ко мне, смотрел все подозрительнее. Его глаза сузились.

– У вас все в порядке? – осторожно спросил он.

Что? Просто вежливость? Или проверка? Я должна отвечать как жительница Окраины. Но как? Я не понимала. И с губ слетело первое, что пришло в голову:

– Да. Погода хорошая.

На его лице мелькнуло изумление. Я мгновенно поняла, что допустила ужасную ошибку. Настоящая местная возмутилась бы: «Вы что, проверяете, не из Центра ли я?» – а я выбрала пустую фразу, но было уже слишком поздно.

Я натянула капюшон и бросилась бежать. Спустилась вниз, в толпу. Никто меня не преследовал. На улице я замедлила шаг, слилась с людским потоком. Перешла улицу, ориентируясь по сигналам. И только потом заметила, что из того здания высыпали люди, в панике зовя охрану.

Я натянула капюшон глубже и низко опустила голову. Ноги тащили меня через поле. Сердце колотилось, но никто за мной не гнался. Главное – уйти, а о последствиях я подумаю потом. Что будет, если выяснится, что кандидат сбежал из сектора оценки?

Страх и ярость поднимались во мне.

«Зачем? Почему все это скрывали?»

Богатство Окраины несправедливо, но я не завидовала. Не жалела о жизни в Центре. Бесило другое. Я никак не могла поверить, что все, кого я знала, врали мне столько лет. От злости я швырнула свой пакет на землю.

Оглядевшись, я заметила, что поле кончилось. Передо мной тянулась невысокая стена из красного кирпича, резко выделяющаяся на фоне зелени. Глазам открывался не просто двор, а довольно‐таки большое пространство, похожее на поле, и посреди него – здание, напоминающее дворец. И, в отличие от стерильной серости коммерческих кварталов, здесь все дышало теплом.

Я прижалась к дереву, разглядывая людей – довольно молодых, на вид примерно одного возраста. Школа? Похоже на то. Учитель что‐то объяснял, указывая на нескольких ребят, и те расходились в разные стороны, отпуская руки друзей. И тогда я поняла, что это действительно школа.

Резкий свисток разорвал воздух. В ответ двор взорвался ревом – радостным, безудержным. Ученики бросились вперед, с криками, смехом, сталкивались, падали, бежали за мячом. Никто не извинялся. Им это было привычно. Им это было позволено. Они были свободны.

Меня охватило странное чувство. Все увиденное до этого давило, будто мне на плечи взгромоздили камень. Но сейчас этот груз как будто свалился, оставив пустоту внутри. Я вдруг поняла, чего мне всегда не хватало.

С детства я хотела кричать вместе с ними. Хотела бегать, падать, толкаться. Хотела, чтобы кто‐то схватил меня за руку и не отпускал.

Горечь подступила к горлу. Я отшатнулась, словно меня оттолкнули, и ушла прочь.

Не помню, как я дошла до оценочного сектора. Переобулась в форменные туфли, а новые спрятала обратно в бумажный пакет и оставила у двери 126—02. Когда я, запыхавшись, вышла из туалета, навстречу попался один из оценщиков. Лицо его было бледным.

– Вы ноль седьмая? – уточнил он.

Я мгновенно сообразила, что меня уже начали искать. Теперь все зависело от того, насколько убедительно у меня получится сыграть.

– Простите. – Я распахнула глаза, как испуганная девочка. – Мне сказали, можно отойти в туалет... Что‐то случилось?

Оценщик с облегчением выдохнул и повел меня обратно. На лестнице я заметила Сонхо. Его тоже вели, только с другого этажа. Он подмигнул мне значит, сумел вовремя скрыть мое исчезновение, когда нас начали считать. Я ответила ему благодарным взглядом.

Дискуссию я почти не слушала, мысли все еще крутились вокруг случившегося. Но на обратном пути я увидела, как Хангёль остановился у своей двери. Он поднял пакет, заглянул внутрь, а потом посмотрел прямо на меня. По его взгляду я сразу поняла, что разговор неизбежен.

И действительно, вечером он пришел ко мне.

– Ты ходила в запретную зону? – спросил он, едва закрылась дверь.

– Нет, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Не ходила?

– Не ходила.

Ложь сорвалась с губ сама собой. Конечно, он понял. Но ведь он тоже лгал мне, разве я не имею права отплатить тем же? Его нахмуренные брови подтвердили: он догадался.

– А то, о чем ты спрашивала раньше? Ты сказала, будто что‐то видела. На этот раз – тоже?

Вина кольнула сердце, но я упрямо продолжила ту же линию:

– Нет. Я все выдумала.

Хангёль сжал губы, сдерживая эмоции. В его взгляде смешались разочарование и усталость. Ни следа доверия.

Он опустил пакет на пол. Одна туфля выскользнула наружу. Этот спокойный жест говорил громче любых криков. Именно так выглядело подавленное раздражение.

– Ладно, ясно, – сухо произнес Хангёль.

Он хотел уйти, но это только сильнее задело меня.

– И все? – выпалила я резко.

На его лице мелькнуло выражение, которого я раньше не видела. Я сжала кулаки.

– Да, я солгала! Но первым это сделал ты! Ты отлично знаешь, о чем речь. Зачем ты продолжаешь притворяться?

Хангёль молчал. Уголок его губ дернулся, словно он боролся с желанием ответить. Я сунула руку в карман, пальцы наткнулись на истрепанный клочок бумаги. Мой тайный оберег, моя записка о нем и о чувствах, которые я когда‐то назвала доверием.

– Если ты собирался врать, зачем заставил меня поверить, что мы друзья? – Голос предательски дрогнул. – Зачем?..

Я прикусила язык, чтобы не сказать больше, и вместо этого бросила на стол записку – как доказательство того, что верить ему я больше не могу.

– Я даю тебе шанс сказать правду. Последний.

Эти слова мне наконец удалось произнести твердо. Хангёль прикусил губу. В итоге он выбрал молчание.

Тогда я схватила пакет и почти швырнула его ему в руки.

– Спасибо за обувь. Уходи.

Глава 21

Я захлопнула за собой дверь и, спустившись на пятый этаж, яростно постучалась в самую дальнюю квартиру. Сонхо поспешно открыл.

Меня распирало от желания рассказать ему обо всем, что я видела. Почувствовав мое нетерпение, он быстро впустил меня и сразу спросил:

– Что случилось? Что ты увидела?

Я уже начала превращать образы в памяти в слова, когда раздался стук в дверь.

– Наверное, сотрудник. – Сонхо напрягся.

Я вскочила и юркнула в соседнюю комнату. Он сделал знак рукой, чтобы я спряталась, закрыла дверь. Я оставила крошечную щелочку и увидела, как Сонхо открывает. Человек на пороге, даже не поздоровавшись, спросил:

– Номер девяносто пять?

Голос был мне незнаком, хотя я уже запомнила голоса примерно тридцати сотрудников института. Неужели это кто‐то со стороны? Сонхо тоже выглядел озадаченным, его ответ прозвучал натянуто:

– Да, это я.

– Не могли бы вы пройти с нами?

Я не могла представить, кто и зачем мог вызвать Сонхо. Все еще в замешательстве, он послушно пошел за сотрудниками. Я же дождалась, пока шаги стихнут, осторожно вышла и вернулась в свою комнату. Но едва я повернула дверную ручку, как изнутри выскочил Хангёль.

– Ты меня напугал!

– Ты...

Хангёль осекся на полуслове, втянул меня в комнату и прижал к стене.

– Где ты была?

Меня охватила такая ярость, что я отбросила его руку.

– А тебе какое дело? Я сказала тебе убираться.

– Выслушай меня. – Голос Хангёля стал низким, серьезным.

Я нахмурилась, не понимая, в чем дело. В этот момент снова щелкнула дверная ручка. Я в ужасе расширила глаза и уставилась на дверь.

– Номер ноль семь, вы на месте?

За дверью стоял тот же самый человек, что приходил за Сонхо. Значит, собирали всех кандидатов. В голове тут же вспыхнула мысль: «Они ищут того, кто проник в запретную зону!»

Жар страха расползался по телу. Я ничего не могла сделать, только притворяться. Хангёль что‐то шепнул мне, пытаясь помочь, – наверняка он понимал больше, чем я. Мне отчаянно хотелось с ним поговорить.

– Не могли бы вы пройти с нами?

– Зачем?.. Почему?.. – Слова застряли у меня в горле.

Один из сотрудников скривил губы, глядя на меня сверху вниз. Презрение. Для них реакция вроде моей явно была привычной.

Я вдруг поняла, что Сонхо тоже растерялся, когда за ним пришли. Остальные, наверное, и вовсе ничего не понимали. Им требовалось время, чтобы собраться. Время, чтобы оценщик успел успокоить своего кандидата. Я отвела взгляд, глубоко вдохнула и отступила на шаг. Там стоял Хангёль, и сотрудники жестом предложили ему помочь мне.

Он наклонился, взял меня за плечи и заглянул в глаза, так что наши лица оказались закрыты от чужого взгляда. И так, чтобы все слышали, спросил:

– Все хорошо? Что‐то произошло?

– Это у тебя что‐то произошло, – напряженно шепнула я.

Хангёль слегка улыбнулся и так же тихо прошептал:

– У тебя моя вещь?

Я кивком показала на карман. Там лежал его значок, который я все это время носила при себе. Но если я достану его сейчас, сотрудники заметят! Хангёль понял без слов. Со стороны выглядело, словно он пытается меня успокоить. Он же едва заметно отсчитал: «Раз, два, три». Я уловила намек и, когда он сдвинулся, прикрыв мою руку, вытащила значок и незаметно уронила за спину. Теперь настала моя очередь отвлекать внимание.

– Куда мы идем? – Я шагнула вперед.

Взгляды мгновенно прилипли ко мне. Тем временем Хангёль незаметно наступил на значок и встал у меня за спиной.

– Пока не могу сказать. Пройдемте.

– А можно, я пойду с ними? – вдруг спросил Хангёль.

Я вздрогнула. Если он уберет ногу, значок обнаружат. Но его голос звучал так, будто он действительно хочет пойти. Получилось чересчур настойчиво, и сотрудники уловили это.

– Нет. Оценщики подождут. Спу́ститесь, как вызовут, – резко оборвал один из них.

Хангёль кивнул, будто смирившись. Умно. Если бы он молча стоял, как камень, подозрения только усилились бы.

Когда меня уводили, я успела в последний раз взглянуть сквозь закрывающуюся дверь. Хангёль носком ботинка подцепил значок и закатил его под диван.

«Ты знал все это время», – мелькнула мысль.

Я почти видела его нарочито невинное лицо.

– Пожалуйста, подождите здесь.

Сотрудник проводил меня в зал, где проходили занятия и где на четвертой неделе мы слушали лекции Хангёля. Я оказалась последней. Рядом с Сонхо оставалось свободное место. Остальные переговаривались, сосредоточенные и напряженные.

– Вот именно, я не понимаю, зачем нас вели по одному. Можно было связаться с оценщиками и собрать всех сразу, как раньше. Значит, была причина? – сказала № 60.

Я знала, что она права. Сотрудники хотели убедиться, что никто не спрятал пропуск, испугавшись неожиданного вызова. Я молчала и старалась быть незаметной.

Как я и ожидала, дверь закрылась за мной. В зал вошли двое сотрудников и старший оценщик – 51‐й, – за ними подтянулись остальные. Их лица были непроницаемы. Хангёль тоже сохранял холодную сдержанность, но, встретившись со мной взглядом, едва заметно подмигнул. Жест был почти незаметным, но для меня это значило больше, чем кто‐либо мог вообразить. Он словно говорил: «Я пришел. Все хорошо. Я рядом».

Внутри отчего‐то стало тепло, слегка защемило сердце. Внезапно захотелось расплакаться. Я злилась на него, и все равно он был мне дорог. Но я все‐таки зажмурилась: пока я не была готова его простить.

– Здравствуйте.

Голос 51‐го прозвучал настолько сурово, что обычное приветствие показалось приговором. В напряженной тишине кто‐то тихо всхлипнул. Я натянула на лицо испуганную маску.

– Поступило сообщение, что один из кандидатов в жители самовольно покидал территорию института. Сейчас сотрудники службы безопасности проверят каждого из вас. Ваши комнаты также обыщут.

Я выдохнула. Подозрения не должны пасть на меня. Теперь, когда у меня нет значка, и подавно.

– Для проверки мы используем этот прибор. Он безопасен, можете не волноваться, – продолжил 51‐й.

Охранник поднял устройство, похожее на жезл. Я узнала сканер для пропусков.

– Все поднимитесь.

Я встала нарочито спокойно. В аудитории поднялось шуршание. Только Сонхо остался сидеть, белый, как полотно. Я уже хотела подтолкнуть его, но вдруг поняла: что, если он взял не один значок? Если он припрятал еще?

Сонхо все‐таки поднялся, но с трудом. Его лицо было мертвенно-бледным, и я невольно посмотрела на Хангёля.

Его взгляд метнулся от меня к 95‐му, губы сжались. Он все понял. Мне хотелось броситься к нему, умолять о помощи, но Хангёль отвернулся, уставился в угол и едва заметно покачал головой, как бы требуя, чтобы я не предпринимала ничего сама.

Пальцы задрожали, я сцепила руки в замок.

Из-за меня...

Чем я лучше жителей Окраины, которые обманывали Центр? Я такая же, я пользуюсь чужой добротой, прячу тайны, лгу.

Охранник поднес сканер к Сонхо.

Это я прошла!

Губы дрогнули. Хангёль резко покачал головой: молчи.

Но слова рвались наружу.

Это я прошла...

Сонхо застыл, не отрывая глаз от прибора.

Пиииип!

Писк прибора рассек тишину. Все в аудитории оцепенели. Я не закричала, лишь крепко зажмурилась.

Глава 22

Сонхо с охранниками исчез за дверью. Я так и не смогла еще раз взглянуть на него.

Оценщик № 51, державшийся как главный, прочистил горло. Он явно был потрясен, но, немного придя в себя, заговорил:

– Завтра состоится допрос девяносто пятого, чтобы прояснить ситуацию. Каждого из вас я также приглашу к себе в кабинет. Прошу завтра оставаться у себя в ожидании вызова и не покидать общежитие без необходимости. Вы еще не полностью адаптированные жители внешнего сектора, но я надеюсь на ваше сотрудничество.

Охранники и оценщики смотрели на меня так, будто я не сообщница, а друг Сонхо, арест которого стал для меня ударом. № 51 даже похлопал меня и Хангёля по плечу, что было почти равносильно официальному признанию. Видимо, подозрения с нас были сняты.

Оценщики проводили нас в общежитие. В переполненных коридорах стояла оглушительная тишина. Двери открывались, мы проходили внутрь, опустив головы, словно под конвоем.

Едва щелкнул замок нашей двери, я слегка выдохнула.

– А если меня тоже разоблачат?

– Нет, – отрезал Хангёль. – С тобой все в порядке. Я все предусмотрел.

– Ты знал, что Сонхо арестуют?

– Сонхо... Вы назвали друг другу настоящие имена? – Он вдруг замялся, уводя разговор в сторону, глаза забегали, но тут же он спохватился и продолжил: – Донос в Институт оценки поступил всего за двадцать минут до вызова. Как только я услышал, я все бросил и помчался к тебе. Даже зная, что девяносто пятый, то есть Сонхо, украл мой пропуск... разве у меня оставалось время думать о чем‐то еще?

Значит, он не знал. Хангёль тяжело опустился на стул и закрыл лицо ладонями.

– Что теперь будет с Сонхо?

– Его отправят в центральный сектор. Если повезет, он сумеет доказать, что сделал это не злонамеренно.

– Если докажет? А если нет?

Хангёль осекся. Он мог не продолжать, я и так поняла. Он проговорился. Сказал больше, чем следовало, о том, чего я знать не должна.

Я уже выяснила, что центральный сектор существует ради внешнего. Но если смотреть с другой стороны... что же на самом деле собой представляет центр?

Всплыл в памяти первый день здесь и человек с перекошенным, злым лицом, которого вели под руки два охранника... Он оказался в том же положении, что и Сонхо теперь? Эта догадка казалась слишком похожей на правду.

– Значит, если он докажет невиновность, все ограничится возвращением в Центр? Только таким наказанием? А если окажется что‐то еще?..

Впервые я вслух назвала возвращение в Центр наказанием. Лицо Хангёля исказилось, он разрывался между возражениями и ложью. Я с силой ударила ладонью по столу. Хангёль дернулся, его плечи вздрогнули.

– Хватит! Я и так вижу, как все устроено. Так и не скажешь сам?

Зачем я его торопила, если все уже видела собственными глазами? Мне нужно было именно его подтверждение? Или я жаждала, чтобы он оправдался, сказал, что соврал ради меня, попросил понять...

Я хотела верить. Даже сейчас я хотела верить Хангёлю, но он молчал, и во мне закипала ярость. Я доверяла ему больше, чем кому бы то ни было, и теперь чувствовала, как предательство обжигает меня изнутри.

– Если не хочешь говорить правду, смотри, как меня выгонят, и сиди сложа руки!

Я выскочила в коридор, оставив Хангёля позади. Он резко поднялся со стула, но не пошел за мной. Когда я вернусь, его, скорее всего, уже не будет. Он тоже потерял равновесие.

В глубине души я понимала, что Хангёль был близок и с Сонхо. Потеряв его, он страдал так же, как и я, и, наверное, мне стоило утешить его, но сейчас мне было не до утешений. Я горела. Гнев и обида застилали глаза красным туманом.

Я бродила взад-вперед по коридору, пытаясь успокоиться, но становилось только хуже. В висках билась единственная мысль: что же будет с Сонхо? И так, пока меня не остановила 60‐я. Мы встретились взглядами, крепко сжали руки друг друга и, тяжело дыша, отошли к стене.

– Ты уже слышала про девяносто пятого? – спросила она.

– Ты знаешь, где он сейчас?

Мы заговорили одновременно. И в тот же миг наши лица омрачились.

60‐я первой взяла себя в руки и осторожно произнесла:

– Ты... правда не думаешь вернуться?

– Что?

– В центральный сектор. Говорят, девяносто пятого могут не в Центр отправить, а вовсе изгнать из сообщества.

– Из... сообщества?

Мой голос сорвался на визг. Я замерла, не в силах переварить услышанное. За стенами сообщества – пустота. Никакого жилья, никакой пищи. Все равно что бросить человека умирать.

60‐я приложила палец к губам и перешла на шепот:

– С тебя не сняли подозрений. А еще многие думают, что лучше самому вернуться в Центр, чем притянуть лишние взгляды и быть изгнанным.

– Откуда ты знаешь?

– Мой оценщик отвечает сразу за четверых. От них и услышала, по цепочке. На самом деле мы договорились держать язык за зубами... но тебе я обязана сказать. Ты ведь одна учишься. И с девяносто пятым ты подружилась именно потому, что он такой же одинокий.

60‐я замялась, потом уточнила:

– Мы ведь тоже друзья, да?

Ее слова пронзили меня, будто она встала передо мной на колени. Конечно, я считала ее другом. Не так, как Сонхо, которому я доверяла безоговорочно, и не так, как Хангёля, мысли о котором теперь причиняли боль. Но и она была для меня важна. В ее взгляде мелькнула тень сомнения: а вдруг мы вовсе не друзья? Дыхание перехватило. В зеркале я увидела саму себя – ту, что жила в Центре, никому не верила и пряталась в своей пузырчатой скорлупе.

– Конечно. Мы друзья, – сказала я искренне и крепко сжала ее руку.

В глазах девушки осталась только уверенность и спокойствие, и мое сердце тоже согрелось. Я почувствовала, что вошла в ее «пузырь».

– Спасибо, что тогда в столовой заговорила со мной.

Не дав опомниться, 60‐я распахнула руки и крепко обняла меня. Я на миг застыла как истукан, но успела прижать ее к себе прежде, чем в ней успела зародиться неловкость.

– С девяносто пятым все будет хорошо, – твердо сказала она. – Давай верить в это. Все равно мы ничего сделать не можем.

Я кивнула. И она с чуть более спокойным лицом скрылась в дальнем конце коридора.

На короткое мгновение я ощутила безопасность. Я была частью группы из двадцати одного ровесника, мы были одинаковы настолько, что нас почти невозможно становилось отличить. Если бы я могла раствориться среди них, меня никто бы не тронул.

Но это было невозможно. И 60‐я только что подсказала мне, в чем дело. Она помогала именно потому, что я одна. Без группы. Без поддержки.

Сонхо тоже один, и он мой самый близкий друг. Если не я, то кто ему поможет? У него здесь нет никого. Никто не понимает его «пузыря». Никто не знает, что он рискует изгнанием лишь за то, что хотел помочь мне. Даже его оценщик, № 51, вряд ли поступит как Хангёль и нарушит правила. По слухам, 51‐й был человеком до крайности принципиальным и до неловкого честным.

Вывод был очевиден: если я ничего не сделаю, Сонхо останется один и его навсегда вышвырнут из сообщества просто из-за его доброты ко мне.

Теперь помогать Сонхо должна была я.

Но 60‐я была права, я действительно ничего не могла противопоставить целому внешнему сектору. У меня оставался только один путь, и требовалось лишь решиться.

Я смахнула волосы со лба и, тяжело ступая, вернулась в комнату. За столом все еще сидел Хангёль. Наши взгляды встретились. Я устало выдохнула:

– Просто уйди. Я же сказала, просто уйди.

Хангёль открыл рот, будто хотел возразить – редкость для последних дней, – но я опередила его:

– Ничего не говори. Делай, как хочешь, а я сделаю по-своему.

Хангёль вскочил:

– По-своему? Что это значит?

– Это значит, что я пойду к главному оценщику и скажу, что была в запретной зоне. Раз охрана до сих пор сюда не явилась, значит, Сонхо меня не выдал. Он попался из-за меня, но молчал. Я не могу сидеть сложа руки. Сонхо – мой друг.

Я схватила пальто. На этаже, где располагались кабинеты оценщиков, коридоры в часы без лекций были промозглыми. Но я и половину гостиной пройти не успела, как Хангёль преградил дорогу.

– Онён! – резко окликнул он и схватил меня за ворот. – Мы знаем его всего месяц. Да, он твой друг. Но если ты признаешься, тебя вышвырнут за стены сообщества. Подумай! Просто останься здесь!

– Просто остаться? – зло переспросила я. – Мы знакомы всего месяц, значит, его можно предать? Пусть он расплачивается за мою вину, а я сделаю вид, будто ничего не случилось? Удобно устроюсь во внешнем секторе и буду лгать всю жизнь? Точно так же, как ты?

Слезы, сдерживаемые с того момента, как увели Сонхо, хлынули потоком.

– Живи так, если хочешь. Я не могу.

Пальцы Хангёля разжались, мой рукав выскользнул из его руки. Я уже подумала, что он снова сбежит, но он резко сжал кулаки и сказал:

– Нет. Я тоже так жить не стану. Только не уходи. Выслушай меня.

Он сделал знак следовать за ним, зашел в свою спальню и открыл дверь в ванную. Я настороженно замерла на пороге.

– Что ты творишь?

Хангёль бросал быстрые взгляды по сторонам, будто чего‐то опасался. Потом его лицо стало серьезным, и он наконец решился заговорить:

– На всякий случай. Слишком много глаз следят.

Сначала я не поняла, но потом догадалась.

– Кто следит? – спросила я.

– Пузыри. Здесь, в институте, все записывается, – тихо пояснил Хангёль.

– Записывается? – Я вытаращила глаза.

Он покачал головой, словно заранее знал, что я спрошу.

– Ты думала, никто не узнает, как ты сбежала из комнаты? Или как я нарушил комендантский час своим значком? Тот файл я стер. Полностью.

– ...Спасибо. – Мой голос дрогнул.

Хангёль оперся на умывальник, будто собираясь с духом. Я догадывалась, что он собирается сказать, и решила дать ему время. Он начал медленно, но твердо:

– Ты уже поняла, что центральный сектор существует ради внешнего. Там живут рабочие, которым выделяют минимум ресурсов. Жесткий контроль нужен, чтобы они и близко не узнали правды. Принцип «без контактов», изоляция, контроль над взаимодействиями...

– Ты о правилах сообщества? – перебила я. – О том, что якобы общение ограничено ради мира? Хочешь сказать, это ложь?

Я моргала, пытаясь уложить все в голове.

– Но зачем?

– Та же логика, что и здесь, во внешнем секторе. Оценщики боятся, когда вы начинаете дружить. Пока каждый существовал отдельно, сам по себе, вы молчали. Но как только стали общаться, делиться впечатлениями – появились подозрения. Вы смогли представить себе Окраину целиком. И даже решились действовать, чтобы узнать правду.

Он чуть заметным кивком указал на меня.

Я поняла, что именно поэтому нас рассаживали порознь. Именно поэтому внешний мир отрезал Центр.

– Они боялись, что мы вместе сложим мозаику, – сказала я.

Хангёль кивнул.

Значит, они боялись нашей сплоченности. Боялись, что мы начнем видеть и говорить. То, что я считала ненормальным, – тоска, гнетущее одиночество в Центре – было самым обычным чувством. Я действительно была заперта. И все остальные, наверное, тоже задыхались, просто не решались признаться.

Значит... я всегда была нормальной?

Сколько лет я считала себя «неправильной», втискивала себя в чужие правила. Ужас охватил меня, когда я представила целый город, полный таких же, как я.

– А ты ведь даже работать не обязан, – сказала я, указывая на Хангёля.

– Верно.

– Но тогда кто такие эти ваши оценщики? У них же у всех есть работа.

– Мы добровольцы. Каждый пытается делать то, что считает правильным. И не все во Внешнем – чудовища. Многие ненавидят сам факт эксплуатации Центра, протестуют, спорят. Потому‐то и создали оценочный институт.

– Поэтому они забирают только восемнадцатилетних, пришедших из Внешнего? Тех, кого отправили в центр как «подопечных», но кто все еще имеет права здесь? Они пытаются облегчить свою совесть за наш счет?

– Да. Своеобразный способ заглушить недовольство. И он работает. Это минимум, которого добились те, кто не мог мириться с несправедливостью. Конечно, многие со временем забыли, зачем пришли, и увязли в правилах. И если ты упрекнешь меня в этом, я не стану возражать: ты будешь права.

Я долго молчала, и Хангёль снова заговорил:

– Позволь, я объясню иначе...

– Тогда... – перебила я его.

Шок прошел, оставив единственную мысль, но куда сильнее прежних. И дело было даже не в том, что меня всю жизнь обманывали, а в том, что теперь все встало на свои места.

– Мы можем сближаться. Нам можно.

Хангёль вроде бы едва заметно кивнул. Я не подняла на него глаз. В этот миг весь мой прежний мир рухнул, разбившись на миллионы маленьких осколков.

– Меня учили: чтобы не ссориться, нельзя сближаться. Надо прятаться в своем «пузыре» и не пытаться заглянуть в чужой. У каждого свой «пузырь» – таков принцип, да? – Я раскрыла ладони, будто показывая невидимые стены. – Конечно, мы можем поссориться. Но даже после этого останемся близкими. Как мы с тобой. Если говорить и слушать друг друга, можно стать куда ближе, чем люди, которые никогда не спорили.

Я хлопнула в ладоши. Гулкий звук разнесся по ванной, а между сомкнутыми руками стало тепло.

– Правда?

Я ждала подтверждения. Хангёль приоткрыл рот, моргнул, будто не сразу понял, что я закончила говорить, но, когда я снова распахнула глаза, подталкивая его к ответу, он наконец кивнул:

– Да. Ты права. Совершенно права.

– Отлично. Тогда у меня есть дело. И у тебя тоже.

Он растерянно замотал головой, явно не понимая. Я рывком обняла его, словно хватаясь за последнюю надежду, и выскочила из ванной.

Стоило спуститься на этаж, как я заметила в конце коридора 60‐ю. Она ходила туда-сюда, а увидев меня, смущенно махнула рукой.

Я смотрела так долго, что она даже сделала шаг в мою сторону. Маленький человек в такой же форме, как у меня. Как у Сонхо. Если бы она не знала Сонхо, ей не было бы смысла помогать. А если бы 60‐я узнала нашу с ним тайну? Если бы поняла, ради чего Сонхо рисковал, помогая мне?

Чем больше союзников – тем лучше. Я перевела взгляд. По коридору уже двигались другие ребята в одинаковой форме.

Еще раз. Попытаться еще раз.

Я сжала кулаки. Может быть, я и правда привыкла прыгать с разбега в чужие «пузыри», но сейчас я верила ей и могла говорить.

– Привет. Меня зовут Ли Онён, и у меня есть просьба.

Глава 23

– Не могу поверить, – пробормотал Хангёль. – Просто не могу поверить.

Он повторил это, кажется, уже раз двадцать. Мое терпение лопнуло, и я с грохотом ударила по столу в гостиной.

– Хватит, уже ничего не изменить. Мы решили солгать.

Я рассказала 60‐й, нет, Чхэвон все, что произошло за последние дни. Она была потрясена и долго молчала, но, когда я спросила, готова ли она помочь Сонхо, ни секунды не колебалась.

У Чхэвон было трое близких друзей, все они учились у одного оценщика и жили рядом друг с другом. Она собрала их у себя и пересказала услышанное, а те передали своим друзьям. Не прошло и часа, как двадцать человек знали правду об Окраине. Реакции были разными – от ярости до паники. И на вопрос, готовы ли они помочь Сонхо, тоже отвечали по-разному.

Больше всех рисковали пятеро его ближайших друзей, включая Чхэвон.

Мы собрались в моей комнате на шестом этаже, чтобы отрепетировать ответы. После ареста Сонхо никого не удивляло, что ученики сбиваются в кучки и делятся тревогами. Настоящий экзамен ждал нас на индивидуальных допросах.

Мы заучили все нужные фразы.

«Нет, 95‐й никогда не говорил, что хочет пойти в запретную зону».

«Нет, 95‐й никогда не утверждал, что сотрудники центра следят за нами».

«Нет, 95‐й не объяснял, как распределяются ресурсы в центральном секторе».

«95‐й – самый обычный, добрый человек».

Доказательств того, что Сонхо покидал центр, не было. Если его друзья единогласно подтвердят, что он не способен на подобное, его не смогут просто так выслать. Особенно здесь, в оценочном институте, где собрались люди, радеющие за права жителей Центра.

Я снова посмотрела на Хангёля.

– Ну? Что думаешь?

Теперь он уже не отмахивался. Серьезность вернулась в его взгляд.

Обмануть охрану будет нелегко, и это было понятно сразу. Мы еще даже выпускные испытания не прошли. Для большинства жителей Окраины мы все еще «прозрачные», читаемые насквозь. Нужен был кто‐то по-настоящему надежный, но пока все наши связи ограничивались сотрудниками центра. Ни с кем из них мы не были близки. А после того, как 51‐й так холодно обошелся с Сонхо, доверие к оценщикам и вовсе исчезло.

У всех, кроме меня.

Так Хангёль и оказался у меня в комнате вместе с Чхэвон. Услышав план целиком, он только схватился за голову.

– Ты понимаешь, насколько это опасно?

– Понимаю. Достаточно одному из нас проколоться или отказаться врать. Список попадет к охране, и конец нам всем.

– И, зная это, ты рассказала правду двадцати людям? Так явно, что любой поймет, кто зачинщица?

– Да. Сонхо – мой друг. Я доверяю друзьям. Все пятеро были близки с ним и имеют право знать правду. Ты знаешь людей Окраины, я – людей Центра. Мы все пришли сюда ради одного: хоть раз в жизни поверить и полюбить. Нас учили, что это ошибка, но теперь мы знаем, что нет.

Хангёль дрогнул, и я наклонилась ближе.

– Ты сам говорил, что такой же. Тогда поверь и мне.

Он закрыл глаза. Я знала этот жест: он перестал считать риски и решил идти за своими убеждениями.

– Ладно. Сделаем так.

Хангёль сел прямо, серьезный как никогда. Мы с Чхэвон затаили дыхание.

– У вас есть список вопросов? – спросил он.

Чхэвон протянула лист.

– Да. Вот.

– Давайте без формальностей. Мы ровесники, – неловко улыбнулся он.

Чхэвон фыркнула, но промолчала. Хангёль зажал лист на планшете, добавил пару пунктов и резко обернулся к ней.

– Девяносто пятый когда‐нибудь проявлял интерес к запретной зоне?

– Нет, никогда! – Чхэвон почти взвизгнула и тут же попыталась улыбнуться, но стало только хуже.

– Ну как? – Хангёль посмотрел на нас.

Я ответила первой:

– Не нужно стараться говорить «как житель Окраины». Все знают, что ты из Центра. Слишком правильная речь только насторожит их.

– Тогда попроси уточнить или объяснить иначе, – добавил Хангёль. – Пусть думают, что ты из тех, кто не умеет лгать.

Чхэвон торопливо записывала советы. Хангёль повернулся ко мне:

– Девяносто пятый когда‐нибудь интересовался Советом или жизнью на Окраине?

– Жизнью на Окраине? – переспросила я, расслабив плечи и приподняв брови, будто не понимая.

Он одобрительно улыбнулся: «Так держать».

– Говорил ли он что‐то странное?

– Нет, ничего подобного...

Хангёль внимательно всмотрелся в мое лицо, потом осторожно коснулся кончиком пальца кожи в уголке глаза. От этого едва ощутимого тепла я вспыхнула, и он сам тут же смутился, отдернув руку, будто обжегся.

– Прости, – пробормотал он. – Ты слишком напряжена. Попробуй расслабиться. Перенеси зажим куда‐то в другое место, куда взгляд не дотянется. В пальцы ног, например. Или в кончики пальцев рук.

Я уперлась носками в пол и действительно почувствовала, как лицо смягчилось. Хангёль что‐то отметил на листе и продолжил:

– На этот вопрос лучше отвечать по-разному. Странно получится, если будущий житель Окраины никогда о ней не говорил, верно?

– Верно, – кивнула я. – Но ближе всех к Сонхо были мы. Значит, нам и рассказывать то, что он доверил бы только самым близким.

Хангёль одобрительно кивнул и задал следующий вопрос:

– Девяносто пятый говорил что‐нибудь об Окраине?

– Да, – ответила я без колебаний. – Он рассказывал, что в детстве жил там с опекуном, поэтому мы и подружились. Я ведь тоже провела часть детства на Окраине. Это редкость, вот у нас и возникло что‐то вроде родства.

– Отлично, – заключил Хангёль. – Пусть думают, что вы даже не знаете условий приема в Центр.

Он выпрямился, явно довольный результатом.

Чхэвон уже готовилась к своей очереди: выровняла дыхание, расслабила лицо. Я заметила, как у нее нервно подрагивают пальцы ног.

– Девяносто пятый рассказывал вам о своей жизни в Центре? – спросила она, заранее примеряясь к ответу.

– Остальные должны будут сказать «нет», – добавила я. – А я сейчас попробую подобрать свою версию.

Хангёль поднял взгляд, словно подталкивая: «Говори».

– Что значит «жизнь в Центре»? – уточнила Чхэвон.

– Говорил ли он, – пояснил Хангёль, – как жил там, какую роль исполнял?

Мы оба чуть подались вперед, следя за Чхэвон.

– Он упоминал, что занимался распределением ресурсов, – произнесла она. – Без подробностей, но он говорил, что водил машину.

Эту деталь знали только мы двое – Сонхо проговорился на диагностическом собеседовании, так что ее слова прозвучали естественно, без тени сомнения.

– По-моему, звучит убедительно, – первой сказала я.

Хангёль согласился коротким кивком.

Повисла напряженная пауза. Мы понимали, что теперь все зависит от того, как каждый из нас будет держаться. Нужно было вложить в эти собеседования все, чему мы научились тут за четыре недели. Никто не имел права дать слабину.

Чхэвон посмотрела на меня с тревогой. В ее взгляде смешались страх и вера, та самая вера, с которой мы когда‐то глядели друг на друга. Я раскрыла объятия, будто делала это сотни раз, и мы крепко обнялись. Решимость, как вода, наполнила нас.

– Ну что, пора, – сказала я, глядя на Хангёля.

Он кивнул, словно одобрил.

И мы с торжественной решимостью вышли из комнаты. Впереди нас ждало слишком много дел.

Глава 24

Я вцепилась в ручку и закрыла за собой дверь. В комнате было тепло и привычно – ощущение убежища. Напряжение мгновенно спало, ноги отказали, и я села у входа, глупо улыбаясь.

– Онён!

Хангёль, ждавший в гостиной, пока длился мой допрос, подскочил и помог мне подняться.

– Что с тобой? Что случилось?

– Случилось – у тебя, – усмехнулась я. Тело предательски тянулось к полу.

Нас собрали в аудитории под присмотром сотрудников и по очереди вызывали на допрос. Каждый раз, когда вставал тот, кто обещал лгать, воздух звенел, как струна. Но если он возвращался с натянутой, но все же улыбкой, напряжение спадало. Время шло, и тревога сменялась облегчением. Когда настала моя очередь, сил волноваться почти не осталось.

Случайно вышло, что я оказалась лучшей лгуньей в центре. Даже захотелось похвастаться перед 51‐м, который уверял, что после спасения у меня нет ни капли таланта.

Я спросила его:

– С девяносто пятым все в порядке? Он сможет прийти на выпускной экзамен?

С первого взгляда было видно: двадцать один допрос утомил его до предела. Он почесал в затылке, отложил планшет и ответил:

– Ну... жить во Внешнем он не сможет. Увы, ваш друг возвращается в Центр.

Я низко склонила голову и спрятала лицо в ладонях, изо всех сил сдерживая улыбку. Когда он похлопал меня по плечу и вышел первым, я беззвучно ликовала.

В Центре оценщики были источником ужаса. Ребенок, которому трудно закрывать глаза, не мог не бояться их, а я – я смогла их перехитрить. Ради тех, кто дорог мне, я была готова нарушить любые правила.

Мы тренировались всю ночь напролет. Вопреки опасениям Хангёля, никто не дрогнул, никто не предал. Даже корявая ложь не выдала нас. Значит, я не ошиблась и нам нужно было это испытание доверия.

Я вспомнила пятый этаж того здания во Внешнем.

Тогда я вертела в руках значок, но так и не смогла протянуть его.

Я знала почему: Хангёль был мне слишком дорог.

Он скрыл от меня правду, а я втянула его в неприятности. И, несмотря ни на что, он был мне дорог. А главное – теперь я могла не сомневаться, что и я дорога ему.

Я посмотрела ему в глаза и наконец поняла, что во Внешнем я получила намного больше, чем думала. Я научилась разбивать «пузыри». Даже жители Внешнего не знали этой тайны. И пока я размышляла, его настороженное лицо постепенно смягчалось.

– Я была последней, – сказала я.

– Ну? Как прошло? – тревожно спросил он.

Я глубоко вдохнула и ответила:

– Сонхо отправляют обратно в Центр.

Хангёль издал нервный смешок, а выслушав все, с облегчением сжал мое плечо. Сонхо в безопасности. Мы – тоже. Теперь я знала все, что хотела.

Но настоящие вопросы только начинались, и ответить на них мог лишь Хангёль. Я снова опустилась на коврик у входа. Он сел напротив, уже с другим выражением лица, и посмотрел на меня. Мы наконец были готовы поговорить.

– Я думала, ты одинокий человек.

– Да, – подтвердил он. – Одинокий.

Я кивнула. Центр был одиноким местом. Я не выносила одиночества, но, веря в законы сообщества, боялась людей. И в итоге чувствовала себя в ловушке.

– Я думал, если поселить кого‐то рядом с собой, то станешь счастливее. Поэтому и привел тебя на Окраину.

– Но ведь я на самом деле хотела не этого.

– Да. Не этого, – согласился Хангёль. – Живя рядом с тобой, я понял, что ты – человек, который хочет верить в лучшее. Ты жаждешь настоящей связи, в которой можно быть уверенной. Я считал, что смогу дать тебе такую связь. Я ведь и сам хотел ее.

– Но у тебя не получилось.

– Верно. Я думал, если мы сможем попасть в «пузыри» друг к другу, то оба будем счастливы. Я упустил из виду тайну Окраины, которую вынужден скрывать. Не знаю, как я надеялся заслужить твое доверие с этой постоянной ложью.

Хангёль говорил решительно, словно выбирая для правды самый серьезный тон, но выражение лица и голос оставались мягкими. Сейчас передо мной сидел человек, который просил прощения.

– Прости, что не сказал тебе раньше. Я понимаю, как ты рисковала, выясняя все сама. В этом, безусловно, есть моя вина. Мне не хватило смелости рассказать тебе.

Я внимательно всмотрелась в его лицо. Решиться принять извинения оказалось легко.

– Все в порядке. Спасибо, что извинился. И прости, что доставила тебе трудности. Спасибо, что привел меня на Окраину и показал, что можно доверять другим. Спасибо, что все это время помогал и оберегал меня.

– Спаси... бо? – с недоверием переспросил Хангёль.

Я ответила спокойно:

– Я вернусь в Центр.

Стоило произнести это вслух, как на сердце стало легче. Но Хангёль выглядел так, будто я нанесла ему удар. Он снова спросил:

– Это из-за меня?

– Что? Нет. Я возвращаюсь не одна. Мы решили вместе – нас шестеро. То, что случилось, лишь доказало, что мы ничего не знаем об Окраине. Так что решение далось легко.

После допроса я не сразу пошла к себе. Сначала нужно было встретиться с друзьями, сказать, что я возвращаюсь в Центр. И тогда мы единодушно решили – возвращаемся все.

– Но ведь вы уже что‐то знаете об Окраине. Почему тогда хотите уйти?

– Именно потому, что знаем. Я жила в Центре. Я знаю, как люди там честно трудятся, как стараются жить достойно. И пользоваться этими благами, оставаясь на Окраине... я не смогу. Мне будет нечем дышать.

– В Центре снова придется жить взаперти. Ты правда готова к этому?

– Переезд на Окраину не уничтожает «пузырь». Настоящий пузырь, который сковывает меня физически, не настолько опасен, как невидимый. Все зависит от того, что я сама чувствую и как все воспринимаю. Так что даже в Центре, полном пузырей, я смогу стать свободной. А кроме того... – Я замолчала и прикрыла глаза. – Теперь я знаю, как их разрушать. Я обязана вернуться. В Центре нужен кто‐то, кто знает этот способ.

– А я? – Голос Хангёля дрогнул.

Я посмотрела на него, будто впервые видела чужака.

– Ты была нужна мне не меньше, чем я тебе. С тех пор как ты появилась здесь, Окраина перестала казаться фальшивкой. Без тебя... я не знаю, как смогу тут жить.

Хангёль, который всегда казался крепче меня – помогал, лгал, защищал, – вдруг оказался совсем иным.

Он рассыпа́лся.

Передо мной впервые открылось его спрятанное, уязвимое «я». Я почувствовала, что теперь вижу его целиком. И только тогда позволила себе расслабиться и обняла его.

Он вздрогнул и замер, не сразу осознав, что произошло. Но я все услышала отчетливо.

Если он сам не мог распознать свои чувства, ему стоило взглянуть на это со стороны – как на чужую историю.

Я хотела, чтобы он сел за стол, без колебаний записал все на бумаге, а потом раскрыл учебник эмоций. Чтобы носил с собой смятый листочек с названием чувства, пока края не обтреплются, и всякий раз вспоминал обо мне.

Это не заняло бы много времени. Хангёль, который сумел назвать все чувства, что я знала, обязательно нашел бы ответ и на этот вопрос.

Я поднялась и потянула его за руку, заставив тоже встать. Пришло время собирать вещи. И тогда я произнесла заготовленное прощание:

– Спасибо, что разрушил мой «пузырь». Без тебя я бы так и осталась в клетке.

Я крепко сжала его ладонь. В его глазах стоял страх – страх остаться одному. Но я не могла помочь. Хангёль должен был сам принять решение.

– Когда ты будешь готов выйти из «пузыря», на этот раз я подожду тебя снаружи.

Я посмотрела ему прямо в глаза и отпустила его руку.

Глава 25

На улице мы шли в двух метрах друг от друга. Таков закон сообщества. Даже звук шагов тонул в покрытии, гасившем удары подошв. Улицы были безмолвны.

Совершенная тишина. Здесь не заговоришь с прохожим. Здесь никто ни с кем не сближается. Совершенный город делал меня одинокой.

Я вернулась в этот город.

После выпускного экзамена в Институте оценки Окраины наступают две недели, за которые нужно принять правду и определиться. Большинство кандидатов выбирают удобную жизнь на Окраине, а тех, кто не справляется, отправляют обратно в Центр до того, как они полностью осознают жизнь во внешнем секторе. Если кто‐то во время испытания впадал в панику и уж тем более едва не сходил с ума, его тоже отправляли назад. Слова о том, что вернуться невозможно, тоже оказались ложью.

Я снова получила работу в Центре оценки. Как и раньше, в мои обязанности входило проверять, сторонятся ли жители друг друга. Но теперь причина работать здесь была иной. Если Центр – глаза сообщества, то именно здесь скрывался способ ускользнуть от пристального взгляда.

Я достала почту из ящика и вошла в дом. Перед возвращением в Центр Хангёль показал мне, как отключать работу пузыря, обходя слежку. Теперь мой дом был вне поля зрения.

На пороге стоял ящик с продуктами. Я подняла голову, ища того, кто его принес.

– Пришла? – прозвучал знакомый голос с дивана. Это был Сонхо.

Сидящая у стола Чхэвон радостно вскочила и обняла меня. Она зашла после работы, а Сонхо оформил последнюю доставку на мой пузырь и вошел вместе с грузом.

У моей должности оценщика был еще один плюс: чем глубже в Центре ты жил, тем меньше за тобой наблюдали. В районе Сонхо и Чхэвон патрули стояли на каждом углу, но возле моего дома охрана была куда слабее. Стоило лишь решиться, и можно было проскользнуть внутрь моего пузыря. Возможно, потому что я так долго жила по правилам Второго человечества, я и не подозревала, что внутренние рубежи так слабо защищены.

– Как ты? – широко улыбаясь, спросила Чхэвон, не отпуская меня.

– А ты? Остальные?

Сонхо, которого вернули в Центр, и мы, вернувшиеся из института вместе, не отпускали друг друга. Центр знал, что мы особый случай – те, кто побывал за его пределами. Даже если нас вернули раньше выпускного экзамена, считалось, что мы все равно предпочли Центр. Мы тайком открывали глаза, общались, старательно избегая взгляда Центра. Незаметно собирались в моем пузыре. Эти редкие встречи приносили радость, и этого было достаточно.

Иногда в машине, доставлявшей продукты, оказывалось и что‐то еще. Или кто‐то. В мешке с рисом могла лежать записка от Чхэвон. Как оценщик, я подсказывала друзьям, как пройти регулярную проверку и не раскрыть наши отношения. Слухи стали способом рассказывать о местах, где можно было встретиться, не попавшись на глаза сообществу.

Центр не изменился, но изменилась я. Изменились и те, кто вернулся со мной. Для меня Центр стал совсем другим местом – как и я стала другим человеком. Теперь я могла понять Центр.

И это оказалось важнее, чем я думала. Когда я узнала причины появления правил, которые раньше казались абсурдными, передо мной открылось его истинное лицо. Даже чувства опекуна, который растил меня, заставляя соблюдать нелепые законы, стали понятны. А раз я это поняла, значит, пришло время поговорить.

Вчера, прежде чем навестить опекуна, я попросила разрешения через дистанционный канал. Он позволил. Мы встретились в доме моего детства, где я давно не бывала, и, открыв глаза, начали разговор.

Он рассказал, что за ним следили, чтобы убедиться, воспитывает ли он меня достойной жительницей Центра. Он всегда знал, что однажды я смогу вернуться на Окраину, и хотел, чтобы я не цеплялась за Центр, а шагнула дальше, не оглядываясь. Все это чувствовалось где‐то в глубине его слов.

Как и в ту неделю, когда я готовилась покинуть Окраину, я начала собирать рациональные доводы, заполняя пустоту в груди, откуда то и дело просачивалась тревога. Когда его рассказ подошел к концу, я ощутила, что пространство внутри меня наполнилось жесткими, но упорядоченными фразами.

Он ждал ответа. Я опустила голову и сказала:

– Вот как...

На его лице отразилось волнение: точно так же он смотрел, когда я в школе попадала в неприятности или случайно открывала глаза на улице. С возрастом наши взгляды встречались все реже, и я уже почти его забыла. Но сейчас оно казалось мне куда более искренним.

– Теперь я понимаю, – произнесла я.

Брови опекуна приподнялись, губы слегка разошлись. Я знала, что это был знак облегчения и надежды. Если бы я осталась прежней, как до Окраины, я бы подумала, что это всего лишь привычная жесткая маска.

Но я поступила так, как научилась на Окраине, – широко улыбнулась ему. И когда он улыбнулся в ответ, я ощутила уверенность, что теперь между нами могла установиться совсем другая связь. Теплое чувство, похожее на любовь, разлилось там, где только что топорщились холодные фразы. Грудь распирало, плечи расслабились, шаги стали легкими.

Я попрощалась с опекуном и покинула пузырь детства. Уверенной походкой я шла домой – туда, где меня ждали друзья. Теперь Центр не казался мне одиноким. Да, он все еще был тюрьмой, но я больше не боялась остаться одна. Я знала, что могу действовать. Я знала, что есть люди, готовые помочь.

– Ужинать будем вместе? – спросила Чхэвон, привычно возившаяся на моей кухне.

Я отогнала воспоминания о вчерашнем разговоре и сосредоточилась на друзьях. Случай был редкий, и я хотела провести этот вечер как можно лучше.

– А я как раз собирался включить фильм, – с легкой грустью заметил Сонхо.

Из моих четырех кассет он выбрал фильм, который любил больше всего. Я решила предложить компромисс.

– Давайте накроем на стол и поужинаем за фильмом. Удобно и приятно, – согласился Сонхо и взял у Чхэвон мешок с рисом.

– Вы ведь останетесь ночевать? Мне приготовить спальню наверху? – спросила я со второго этажа. Оба ответили согласием.

Когда я привела комнату в порядок и спустилась, на кухне уже пахло едой. Я даже не представляла, что с ограниченным набором продуктов Центра можно готовить так разнообразно. Я поставила на стол три стакана с водой.

Мирный вечер прервало дрожание пузыря.

– Кажется, кто‐то пришел, – сказала Чхэвон, высунувшись из кухни.

В ее руке блестел нож. Сонхо вынимал продукты из холодильника. Я поспешно подняла руку, останавливая их.

– Я сама выйду.

В доме все чаще появлялись вещи Чхэвон и Сонхо. Кое-что они присылали через распределительный пункт, потому что нести было тяжело. Я решила, что это одна из таких доставок, закрыла глаза и открыла пузырь. Послышались шаги.

– Кто там? – спросила я.

Ответа не последовало. Я повторила:

– Можно оставить у двери.

Теперь я почувствовала колебание, будто гость замер, не решаясь войти. С закрытыми глазами я не могла видеть его лица, и легкая тревога кольнула меня.

– Мне нужно расписаться? – спросила я.

Вместо гостя ответил пузырь:

[Закройте глаза.]

Но я и так держала глаза закрытыми. Значит, приказ адресовался посетителю. Кто осмелился войти в мой пузырь с открытыми глазами? Таких людей было совсем немного, и двое уже сидели у меня в доме. Я ждала последнего.

Я медленно подняла веки. Наши взгляды встретились.

– Привет, – сказал Хангёль и протянул руку. Его лицо было спокойным, и он улыбался. – Я наконец вышел из «пузыря».

Улыбка стала еще шире. Я не смогла удержаться и рассмеялась, разглядывая его после долгой разлуки. Вместо строгой формы оценщика Окраины на нем была сероватая униформа Центра, но выглядел он счастливым.

– И что теперь будем делать? – спросил Хангёль.

Я задумалась всего на мгновение. Нужно было пригласить его в дом, расспросить, как он устроился в Центре, показать, как мы поддерживаем связь, рассказать о плане, по которому восемь посвященных перевернут весь Центр с ног на голову, но первой мыслью оказалось совсем другое.

– Давай познакомимся заново, – сказала я и протянула ему руку.

Он сам говорил, что именно так полагается – сперва понять, как называть того, кто стоит перед тобой. Хангёль охотно пожал мою руку, хотя его пальцы едва коснулись моих, словно боясь задеть. Мы знали, что впереди нас ждет риск и возможные неприятности, но на душе было удивительно легко.

Передо мной стоял Хангёль. Я знала его, а он знал меня.

Я крепче сжала его руку. Хангёль рассмеялся и сделал то же самое. Наши ладони соединились, тепло разлилось между пальцами.

– Привет. Я Пак Хангёль, – сказал он с сияющей улыбкой.

Я искренне рассмеялась и мягко покачала его руку вверх-вниз.

– Привет. Я Ли Онён. Надеюсь, теперь мы будем вместе.

Послесловие автора

Спасибо, что прочли книгу до последней страницы.

История, которая была ближе всего моему сердцу, родилась как замысел в 2019 году, завершилась в 2020-м и только в 2024 году отправилась к вам, читателям.

Отношения между людьми требуют куда больше усилий, чем мы обычно думаем, но я верю, что эти усилия всегда оправданы. В «Пузыре» я попыталась показать, как бережно и деликатно переплетаются человеческие связи, словно тонкие нити. Мне бы хотелось, чтобы наш мир ценил человеческие отношения выше, чем одиночество и замкнутость в собственной уютной оболочке, пусть даже для этого придется принять неизбежность конфликтов.

«Пузырь» – моя первая встреча с вами, читателями. Сначала кто‐то заметил мой текст, потом мне предложили опубликоваться, и я, дрожа от волнения, шаг за шагом осваивалась в новом, неизведанном мире. Каждый раз, перелистывая страницы книги и встречая на них главную героиню, познающую себя и мир, я ощущала родство с ней, с ее тревогами. Я могу писать это послесловие только благодаря людям, ставшим для меня поддержкой и опорой.

Я благодарю Квон Чонын, продюсера «Kyobo Book Centre», за возможность реализовать задуманное. Благодарю писательницу Ли Чонсан, которая помогла мне собраться с силами и двигаться вперед. Благодарю издательство «Чанби. Подростковая литература» и редактора Ку Бонсыль за то, что показали мне жизнь вне Центра.

Спасибо друзьям, которые поддерживали еще безымянную рукопись, и моим близким, которые пока не знают всех моих приключений. Я уверена, что, даже если однажды я неожиданно постучусь в их двери, они откроют их мне с любовью и теплом. Я обязательно наберусь смелости и приду к ним.

И наконец, еще раз благодарю вас, моих читателей.

Весна 2024 г.

Чо Ыно

Чо ЫноПузырь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Послесловие автора

Чо Ыно
Пузырь