Name: Вечная погибель
Author: Тигест Гирма
ISBN: 978-5-389-33170-9

Тигест Гирма
Вечная погибель

Когда-то, в незапамятные времена, вампиры связали себя Тремя Запретами, ограничивающими их силу, и заключили мир с представителями человечества. Годы спустя в сердце союза между вампирами и людьми зародился Укслей: закрытый от внешнего мира университет, где смертные и бессмертные учатся сосуществовать друг с другом.

Кидан Адане больше не одна – университет Укслей принял ее как свою, раскрыв перед ней темные каменные объятия. И в этом семестре Кидан придется еще сложнее, ведь перед ней стоит задача овладеть законом дома, чтобы помочь всем, кто в этом нуждается, и отомстить тем, кто заставил ее страдать.

Тайны продолжают опутывать Кидан, будто сетью: секреты знаменитых артефактов, запечатывающих Запреты, мифы о мудрецах и древних вампирах, словно до сих пор рыскающих за воротами, слухи о гибели ее родителей. Но теперь у Кидан есть и другие приоритеты: она хочет жить, чтобы беречь тех, кто ей дорог. И никто не знает, кого ей придется предать, чтобы воплотить свои планы в реальность.

Tigest Girma

ETERNAL RUIN

Дизайн обложки by Jenny Kimura

ООО «Издательство АЗБУКА»®, 2026

* * *

ЧЕРНОКОЖИМ ДЕВУШКАМ, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ВСЕЙ ДУШОЙ И ЗАСЛУЖИВАЮТ ВЗАИМНОСТИ.

ДЕВУШКАМ ХАБЕША, КОТОРЫЕ МЕЧТАЮТ О ДОМЕ.

ЛЮБОВЬ – ПЕРВЫЙ ВРАГ.

СМЕРТЬ ПРИТАИЛАСЬ ВТОРЫМ.

Перевод из амхарского текста, уничтоженного в Пожаре Бездны. Страна происхождения – Эфиопия

Уроки Последнего Мудреца

О происхождении вампиров

Как и все разрушительное, он явился из бездны.

Бездна простирается между двумя горами – ее ошибочно принимают за неподвижное скопление темных облаков. Но жителям этих гор известны две истины.

Истина первая – то, что падает в бездну, никогда не возвращается. У подножия скал не находят даже следов костей. Человеческие тела исчезают, словно теряясь в складках вселенной, чтобы никогда боле не вернуться на свет.

Истина вторая – в ночь затмения из бездны вышел человек с кожей темной, как ночь, и волосами цвета пылающей звездной белизны. Сам шаг его нес смерть – под его ногами увядала каждая травинка и гнила земля.

До появления этого человека главными хищниками тех гор были львы, но даже звери могли истечь кровью, будучи ранеными – только не это существо. Ни оружие, ни стрела, ни копье не могли пронзить его железную шкуру. Туземцы бежали, но почерневшая земля сковывала им ноги, лишая сил, когда существо открывало зияющую пасть, обнажало клыки и высасывало кровь под их крики.

Его прозвали Варос, Ночной Лев.

Первый Вампир.

Спустя годы крови и смерти бездна породила еще одну душу. Этот человек носил сияющую маску и красное кольцо, а к телу его были прилажены серебряные орудия. Подошвы его ног светились, как солнечные шары – там, куда он ступал, земля исцелялась, и гниль мгновенно исчезала, превращаясь в сочную зелень.

Туземцы падали на колени и плакали. Наконец, явилось их спасение.

Они назвали его Йонас, Солнечная Птица.

Первый Мудрец.

* Из «Традиционных мифов Абиссинии», страницы 3–6.

1
Кидан

Смерть затаилась в доме Кидан Адане, и сегодня вечером она пожалеет о своем присутствии.

Заперевшись в одной из комнат мастерской по дереву и металлу в здании факультета искусств, Кидан закончила перечитывать «Орудия тьмы» и взяла предмет, способный убивать вампиров.

Рог импалы.

Сегодня вечером Самсон Сагад умрет.

И Кидан наконец воспользуется адским пламенем, чтобы освободить сестру из его хватки.

При мыслях о Джун ее пальцы задрожали и начертили на столе знакомый квадрат. Кидан покачала головой, поправила защитные очки и сосредоточилась.

Сначала должен умереть Самсон.

Пальцы Кидан пахли пеплом сигар, но даже призраку Мамы Аноэт здесь до нее не добраться. Каждый день Кидан приходила на три часа в комнату на четвертом этаже, выходившую на кладбище Ахнд, запиралась и точила о камень изогнутый рог импалы, превращая его в стружку. Тяжелая работа, но сам процесс деконструкции объекта – даже такого, как этот – приносил покой. Иногда она представляла, как разбивает что-то голыми руками. Несколько дней назад, когда на пороге появились Джун и чертов Самсон, это чуть не случилось. Металлическая дверная ручка погнулась под пальцами Кидан. С тех пор она снова искала эту вспышку силы, желая разрушать все одним прикосновением. Но, похоже, подобную силу пробуждал лишь ее гнев на Джун.

Приложив руку к краю стола, Кидан соскребла стружку на ладонь и пересыпала в маленькую черную чашку. Потянувшись к паяльной лампе и паре толстых перчаток, она замерла и глянула на пустой стол напротив.

Ее поглотило воспоминание: Сузеньос склонился над разбитыми ею артефактами и, нахмурив прямые брови, учил ее восстанавливать разбитые предметы.

Последний раз они разговаривали четыре дня назад, в начале зимних каникул – в тот день, когда на ее пороге появилась Джун. Они стали союзниками и договорились вместе работать над Домом. Так почему же он вдруг ушел?

Просто велел дожидаться его возвращения, и был таков.

Рука Кидан скользнула к шее – она вспомнила страстный укус в ванной Аровы. Его твердое тело под мокрой рубашкой – невыносимо близко. Кидан покачала головой, пытаясь прогнать эти образы. Но чем дольше он отсутствовал, тем чаще она возвращалась к их прошлым разговорам и обжигающим прикосновениям, рассматривала их под микроскопом, пыталась найти объяснение происходящему.

Он сказал, что не винит ее в утрате бессмертия в Доме Адане. Но с тех пор к ней не прикасался.

В самые темные моменты Кидан подозревала, что он ее бросил. Сузеньос от чего-то бежал. От опасности, о которой отказывался рассказывать. Она так беспокоила родителей Кидан, что те установили для Сузеньоса карающий закон, запрещающий покидать Укслей. Но страх перед законом Дома Адане не мог удерживать Сузеньоса вечно.

Теперь он стал человеком.

Во всех комнатах Дома Адане.

Рука Кидан слегка дрожала, трескучее синее пламя паяльника искрило, как маленькое копье, освещая ее лицо.

«Ничего без меня не предпринимай», – сказал он.

Терпение не было сильной стороной Кидан.

Она поднесла огонь ко дну чашки, наблюдая, как извивается стружка, пытаясь спастись от жара, прежде чем превратиться в пепел.

От усилий на лбу проступил пот. Одни и те же движения – срезать, сжечь, собрать пепел – помогали мыслям угаснуть. Ей нужно много пепла из рога импалы. Как минимум, целый мешок.

И сегодня все будет готово.

Дальше – самая сложная часть.

Кидан растянула черный воздушный шар и засыпала внутрь пепел. Завязала и с улыбкой подняла вверх. Теперь у нее семь шаров, наполненных пеплом из рога импалы.

Протерев стол дезинфицирующим средством, Кидан вышла из комнаты, сжимая в руке веревочки от шаров.

Кампус Укслея превратился в город-призрак. Большинство студентов уехали на каникулы в Африку, к дальним родственникам. Но Слен и Юсеф были здесь и ждали сигнала Кидан.

Она снова глянула на часы. Самсон, Арин и Уорд, бывшие отщепенцы, по-прежнему ежедневно посещали трехчасовые обязательные консультации. Кидан была готова разрыдаться от счастья перед профессором Андреасом за подаренную свободу.

К югу от башен Арата дом Адане казался бесполезным, измученным существом. У нее не возникало желания спалить его дотла, как дом ее детства. Несомненно, он таил в себе больше зла, чем маленький домик Мамы Аноэт, и мучил ее кошмарными видениями. Но все же бывали редкие дни, когда солнце заливало старые деревянные панели и дом казался вечным. Этот дом простоял в Укслее много поколений – единственное доставшееся ей осязаемое наследство от предков, – и казалось правильным, если он переживет и ее.

К тому же Кидан надеялась: при почтительном отношении дом позволит ей собой управлять.

Этете с улыбкой открыла входную дверь. Похоже, она что-то пекла: пятна муки на темных локтях, брейды обрамляют лицо короткой короной. Плечи Кидан мгновенно расслабились. Ее встретил пьянящий аромат свежего хлеба.

Кидан судорожно сглотнула, желудок сжался. Она посмотрела на узкую лестницу, ведущую наверх.

– Она здесь?

Этете сразу поняла, что Кидан говорит о Джун.

– Нет, все еще у декана.

Кидан вздохнула с облегчением: тугой узел страха в животе ослаб. Сразу после появления Джун декан Фэрис позвала ее в кабинет – несомненно, требуя объяснений, где ее носило и каковы ее намерения. Кидан тоже хотела узнать, но не могла думать о Джун, пока не разберется с Самсоном. В интересах сестры, чтобы хоть часть гнева Кидан выплеснулась наружу, прежде чем они начнут говорить.

Отбросив эти мысли, Кидан обхватила дверную ручку и попыталась повернуть, как обычно.

«Ну же, еще немного».

Ручка не поддавалась, не говоря о том, чтобы повернуться.

Кидан сжала зубы и предприняла еще несколько попыток, прежде чем сдаться. Вот тебе и хорошие отношения с домом. Придется попробовать еще раз. А сейчас нужно поработать.

Она пересекла коридор и поставила стул на середину гостиной. В ящике стола Сузеньоса лежал скотч, и Кидан оторвала кусок зубами, прежде чем залезть на стул. Она прикрепила воздушные шары к потолку, на равном расстоянии друг от друга.

Ее прервали мягкие движения Этете.

– Тебе следует дождаться дранаика Сузеньоса.

– Он может не вернуться, – сказала Кидан, продолжая работу.

Она почувствовала, как ее прожигает встревоженный взгляд Этете. И как в доме мерцает синевой ее собственная печаль. Кидан не стала обращать внимания.

Оставалось только дождаться возвращения Самсона. При этой мысли ноги Кидан лизнул огонь – гостиная усиливала новообретенную ярость. Да, нужно обуздать ее.

– Тебе письмо, – сказала Этете. В руках кухарки был черный конверт.

Кидан слезла со стула и медленно взяла его. Сузеньос всегда любил письма, и на мгновение сердце забилось быстрее – послание могло быть от него. Кидан еще хранила его последнее письмо. Но на конверте были незнакомые символы – белый цветок с пятью лепестками, клыкастая пантера, парящий орел, одинокий орикс и синий драгоценный камень. Они украшали основание высокой, зловещей башни. Кидан пронзила тупая боль. С внезапным уколом тревоги Кидан поняла, что ждет его. Следовало радоваться, что его, высокомерного и требовательного, здесь нет. И она действительно рада. Даже испытывает облегчение. Кидан раздраженно выдохнула и сорвала печать.

Поздравляем вас со сдачей дранактии. Мы восхищены вашими успехами.

Мы снова сердечно приглашаем вас в Башню Арканов, чтобы начать знакомства. Неважно, стремитесь ли вы к Бездне или любуетесь парящим Орлом, предпочитаете Пантеру могучему Ориксу или просто восхищаетесь Синим Камнем, башня открывает перед вами двери.

Знакомства начинаются седьмого числа каждого месяца.

Мы ждем вашего ответа.

Искренне ваши,

Тайные общества

Кидан нахмурилась и принялась крутить письмо в поисках ответа.

– Что это?

– Предложение выйти замуж, – ответила Этете. – Они зовут тебя найти мужа. Давняя традиция Укслея.

Что... Кидан вытаращила глаза. Ей всего девятнадцать, и замужество – последнее, что ее интересует.

Видимо, это какая-то шутка.

Этете усмехнулась и улыбнулась Кидан, как улыбаются бабушки – тепло и терпеливо. Кидан отвела взгляд, откашлявшись. Ей не нравились напоминания о семье, которой у нее никогда не было. Но именно таким напоминанием и стал этот конверт. Мысль о браке невыносимо перекликалась с воспоминаниями о родителях: как они держались за руки, как обещали любить Кидан и Джун до самой смерти.

И как погибли, прежде чем их детям исполнилось шесть. Прозвучит иррационально, но, если бы родители действительно любили Кидан и Джун, их бы не остановила такая простая вещь, как смерть. Кидан она бы не удержала.

Глубоко вдохнув, Кидан загнала воспоминания в темный угол разума, пока их не успел захватить дом. Возвращаться к тому периоду жизни бессмысленно.

– Там написано «снова», – нахмурилась Кидан. – Но я впервые получила это письмо.

Взгляд Этете скользнул в сторону, к лестнице на второй этаж. Когда она повернулась к Кидан, на ее лице играла таинственная улыбка.

– Первое выбросил дранаик Сузеньос.

Кидан ожидала разных объяснений. Оно затерялось в почте. Этете забыла его отдать. Но мысли о Сузеньосе приходили в голову в последнюю очередь.

– Правда? – спокойно переспросила она, пытаясь скрыть удивление. – Когда?

– Кажется, в тот вечер, когда ты вырвала ему клыки.

На этот раз слова Этете сопровождал многозначительный взгляд. Кидан отвела глаза, подавив желание извиниться.

– Интересно, почему он его не отдал, – сказала она вместо этого, с легкой улыбкой разглядывая письмо.

Этете глянула на нее с усмешкой. Кидан тут же выпрямилась, закашлявшись.

– Впрочем, неважно. Честно говоря, мне рано думать о замужестве.

– Выше нос. Твоя мать считала так же, пока не встретила Амана.

Кидан задумалась. Она слышала, что подобные ей акторы заключают браки только с представителями Тайных обществ – группы обычных людей из внешнего мира. Но сомневалась, что люди, готовые оказаться в обществе вампиров, нормальны. Впрочем, должно быть, ее отец, Аман, был из Тайных обществ.

Кидан неохотно поинтересовалась.

– Ты знаешь что-нибудь об этих обществах?

– Знаю? – Этете захихикала, наморщив обветренное лицо. – Я оттуда вышла.

– Погоди, вышла?

– Ты видела, чтобы кто-то пил мою кровь? – Она подняла седую бровь. – Я не актор. Меня привело в ваш университет замужество.

Кидан удивленно покачала головой. В прошлом семестре ее так поглотили поиски Джун, что она не обращала внимания ни на что другое. Не могла себе позволить.

– Я была членом Ордена Орла, – глухо сказала Этете, и ее взгляд скользнул по символу Орла под башней. – А Орел всегда заключает браки с домами Аджтафов, Мэкэри или Деларусов. Я развелась, но твоя бабушка нашла лазейку, которая позволила мне остаться. Я стала работать здесь кухаркой – и работаю до сих пор.

Бабушка казалась Кидан далекой, как и мать. Они умерли прежде, чем Кидан смогла запомнить их любовь. Мысли о семье переполняли и выливались из угла ее сознания. Они напоминали жидкость в мозгу, поток черной воды, густой от потерь – с отражением Кидан, которая часто улыбалась, потому что люди, которых она любила больше всего, любили ее достаточно, чтобы остаться в ее жизни.

«Сосредоточься на настоящем, – твердо приказала она себе. – На тех, кто жив».

Смотреть на мертвых – все равно что стоять на месте, позволяя кому-то наносить тебе удар за ударом. Кидан предпочитала двигаться с пистолетом в руке. Она смяла письмо.

– Тебе следует уйти, пока он не вернулся, – сказала Кидан Этете, а потом не удержалась и добавила: – Пожалуйста.

Женщина вздохнула, и плечи Кидан слегка опустились. Она ненавидела расстраивать повариху. Но Этете убралась на кухне, сменила головной убор и ушла.

Кидан чуть не окликнула ее, осознав, что остается в доме одна. Ковер размяк, словно грязь, и тянул ее за лодыжки, когда она устроилась на холодном диване. Камин не горел. Обычно его разжигал Сузеньос, и она не удосужилась научиться. Один из ее карманов был набит кнопками, в другом лежал пистолет.

Было на удивление спокойно.

Достаточно, чтобы она осторожно выдохнула.

Это оказалось ошибкой.

Темная мебель и дорогие подушки исчезли, и ворвались три видения – каждое пронзало ее грудь острым лезвием.

Мертвое тело Джи Кея.

Последнее видео Джун.

Отсутствие Сузеньоса.

Кидан все глубже и глубже проваливалась в диван – пока ей не показалось, что снизу ничего нет. Если никто не вытащит ее, она задохнется.

Но она должна испытывать боль в обсерватории. Не здесь. Она попыталась пошевелиться, но ее тело заполнила вода. Тяжелым был только разум. Все из-за Сузеньоса. С тех пор, как он ушел, в доме воцарился хаос – одни эмоции перетекали в другие. Играя с ее ощущением реальности.

Где ты?

Когда ее кости начали растворяться, на крыльце послышались шаги. Дом предостерегающе задрожал.

Видения рассеялись, как рой насекомых.

Ноги Кидан коснулись пола. Твердого и пылающего.

Она сделала несколько резких вдохов и наклонилась. Гостиная всегда подпитывала ее ярость, и она вернулась – обвилась вокруг ног, словно драконий хвост.

Кидан медленно выпрямилась и крепче сжала пистолет дрожащей рукой.

Самсон явился.

2
Кидан

Кидан погладила кресло, в котором сидела, успокаивая себя и дом.

Половицы взволнованно заскрипели от шагов Самсона, забарабанив, как сильный дождь, когда он вбежал в кабинет, служивший гостиной. Взгляд черных глаз остановился на Кидан, и его лицо исказилось. Между ними были старый ковер и овальный стеклянный столик – любимые сокровища Сузеньоса, которые вот-вот снова станут сопутствующим ущербом. Шелковый ковер покроют пятна крови, а прекрасный стол, ценимый им за мерцающее красное морское стекло, разобьется вдребезги.

Кидан едва не покачала головой. Думать о сокровищах Сузеньоса вместо того, чтобы рубить их топором, – нечто новое и опасное, и она не желала углубляться в эти мысли.

Самсон двинулся вперед, его ботинки пачкали грязью ковер. Кидан сжала зубы. Вампир-Нефрази мог быть братом Сузеньоса, хотя биологическими родственниками они не были. Кожа одного оттенка – темно-коричневая, неестественно гладкая, почти блестящая под прямыми солнечными лучами, – и прямой нос. Но на этом сходство заканчивалось. Волосы Самсона были коротко подстрижены и открывали длинный шрам, который начинался у уха и исчезал на плече. Будто кто-то пытался разрубить его голову топором, но промахнулся.

А жаль.

Его беззвездные глаза с отвращением пробежались по скудным украшениям. Воздушные шары окружили люстру со свечами, отбрасывая на потолок длинные тени, словно семеро мужчин в плащах у костра.

– Что это? – рявкнул он.

– У моей подруги день рождения. – Голос Кидан звучал совершенно нейтрально – она заранее знала, как это его взбесит. И была в восторге. – Хочешь торт...

– Убери, – приказал он. – И принеси мою кровь.

Кидан глубоко вдохнула, крепче сжимая в кармане пистолет. Его кровь. Кровь, текущую по ее венам. Будто ее тело больше ей не принадлежит. Эта часть сделки унижала сильнее всего.

Он протянул металлическую руку – еще одно отличие от Сузеньоса. Все левое предплечье было закрыто. Кидан с большим трудом поднялась и налила полный бокал своей крови. Она замерла, дожидаясь, чтобы он подошел ближе, прямо под шарики.

Самсон прошел по ковру и взял бокал. Он пил так, словно впервые попробовал воду. Когда он вытер розовые губы, его кожа слепила, словно солнце. Недобрые глаза покраснели, и он глубоко вздохнул с тошнотворным удовлетворением.

Резкая волна ненависти захлестнула Кидан, и она чуть не застрелила его на месте.

Когда он попросил крови в первый раз, она отказала.

Его влажные глаза загорелись, как у голодного волка, а рука обхватила ее горло, сдавливая трахею. Металлическая перчатка была такой ледяной, что у нее похолодели ступни. Потом он перерезал ей когтем шею, вылил кровь в бокал, будто она винная бочка, и отшвырнул ее прочь.

Из ее тела он пить не стал. Не пожелал впускать в свой искаженный разум – Кидан сочла это маленькой милостью.

Поэтому Кидан, как и все выпускники, отправилась на пункт сбора крови в укслейскую больницу Роджитов, сдала кровь и принесла сюда.

– Твоя единственная задача, наследница, – добыть мне маску и рассказать про закон дома, – сказал он, вытирая с губ кровь.

Ее взгляд скользнул по пустому бокалу. Когда-то она боялась, что эта кошмарная участь настигнет Джун.

«Никто не пил мою кровь».

Так сказала ее сестра. Потому что Джун никого не лишала жизни, она не убийца. А от акторов, которые не убивали, пить кровь нельзя. Как в детстве – когда над ними издевались, Джун закрывала глаза и забивалась в угол, предоставляя Кидан решать проблему.

Кидан ответила, не поднимая взгляда.

– Я же говорила тысячу раз. Чтобы прочитать закон, нужно время. Чтобы научиться управлять законами дома – еще больше времени. Занятия начинаются в четверг. А пока тебе придется потерпеть.

Из-за ее тона Самсон обнажил клыки, и Кидан вздрогнула. Невольно вспомнила силу его рук, когда он ударил ее головой о скамью в заброшенном зале, и по телу пробежали мурашки. Он был готов сделать нечто гораздо худшее, и сделал бы, если бы не подсказка Сузеньоса, которая спасла ей жизнь.

Самсон был беспощаден, и внутри у него всегда бурлила ярость.

Впрочем, как и у нее.

Проскользнув под шары, Кидан засунула обе руки в карманы.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

Словно волк, влекомый к мясу, Самсон приблизился к ней.

– Ты смеешь мне приказывать?

– Я пригласила гостей. – Она небрежно глянула на шары. – Не хочу, чтобы они видели, кто пьет мою кровь. Как-то неловко.

Как она и ожидала, его лицо исказилось от гнева. Ногти вытянулись в чудовищные когти с черными кончиками. Один взмах, и он может перерезать ей горло. Сердце заколотилось, как барабан. Рука Кидан привычно потянулась к запястью, черпая силу из браслета-бабочки. Синяя таблетка помогала ей быть непобедимой, не бояться смерти.

Без нее она становилась слишком человечной, думала о неудобных вещах – например, выживании.

Самсон взмыл к потолку – воплощение мускулистой силы – и рубанул по шарам.

Раздалось три резких хлопка – дикий звук, освободивший эмоцию, на которую она считала себя неспособной. Эмоцию, говорившую только одно: «Беги». Кидан начертила в кармане четыре угла квадрата – символа страха. Тело предавало ее. Против воли запирало в осознании грозившей опасности. Осознании, что теперь Кидан есть что терять, ради чего жить.

Она не может умереть здесь. На их лица опустился пепел от взрыва. Если она облажается, то умрет.

Бежать. Бежать.

«Нет, нарисуй треугольник. Сейчас же».

Она с огромным усилием повиновалась, обратившись к необузданной ярости. Глоток свежего воздуха.

Пепел падал медленно, почти красиво, подарив ей время прийти в себя. Разъяренное отвращение на лице Самсона сменилось замешательством, когда черные частицы попали ему в глаза. Потом в нос. Потом в рот.

– Что... – Задыхаясь, он потер глаза тыльной стороной ладони. Отступил на шаг, пытаясь откашляться.

«Давай, – приказала себе Кидан. – Убей его».

Сработало. Она быстро подбросила горсть булавок, уничтожив оставшиеся шары, и потолок взорвался. Серо-черный воздух отравлял вампира. Глаза Кидан горели и слезились, но у нее не было времени плакать. Порой она боялась, что если начнет плакать, то уже никогда не остановится. Вместо этого она дважды кашлянула, проглотив пепел импалы. Он спустился в горло, попал в желудок. Может, это защитит ее изнутри. Сделает ядовитой.

Она вытащила пистолет – уверенно, без дрожи – и подождала, пока Самсон откроет окровавленный глаз.

– Я ждала этого момента, – заявила она и выстрелила ему в живот. Отдача ударила в плечо, но она была к этому готова. В жилах стучало чистое удовлетворение.

Не было места страху.

– Проклятье! – крикнул он и повалился на спину, пытаясь уползти.

Это за ним она охотилась. Не за Сузеньосом. Его тень явилась в сад ее старого дома и разрушила ее жизнь.

– Я тебя уничтожу, – она едва узнавала собственный голос, пропитанный ядом.

Он выругался на амхарском, быстро и резко.

– Твой друг умрет!

Джи Кей.

Словно сотворенный из воздуха, дом сморщился от его костяной цепи и мягких теплых глаз, всегда предупреждавших ее о смертельной опасности.

Пузырь ярости Кидан грозил лопнуть, пальцы дрожали на пистолете. Ей казалось, она парит вне собственного тела и смотрит на себя с отвращением, как смотрел бы Джи Кей.

«Убийца», – сказал бы он с ужасом. Рука смерти, которая уничтожает все хорошее и доброе. Но Кидан никогда не хотела разрушать. Только защищать. Маме Аноэт пришлось умереть, чтобы Джун была в безопасности. Джи Кею – стать вампиром, чтобы выжить. Джи Кей поймет. Он снова увидит в ней добро. Нужно только снова завоевать его доверие. Вернуть ему человечность.

«А если он никогда тебя не простит? – прошептала жестокая часть дома, ускоряя ее пульс. Что тогда?»

Глаза Самсона торжествующе вспыхнули. Он слышал бешеный стук ее сердца.

«Сосредоточься».

– Я найду Джи Кея, – выпалила Кидан с надеждой. – После того, как отправлю тебя в ад, подальше от Джун.

Он попытался рассмеяться, но застонал.

– Джун выбрала меня.

От этих слов Кидан на секунду замешкалась – его фигура то появлялась, то исчезала. Самсон рванул вперед, прежде чем она успела сориентироваться. Он пнул ее по ногам, и она упала лицом на пол. Висок пронзила боль. Кидан пыталась подняться. Металлическая рука Самсона вонзилась ей в плечо, заставив вскрикнуть. Кидан извернулась и снова выстрелила ему в плечо – он отшатнулся. Она села на него сверху и приложила ствол к его груди – в теле пульсировал адреналин.

– Она – моя сестра. – Зрение Кидан затуманилось, голос дрожал от ярости. – Ты отнял ее у меня.

Ничто не помешает ей его убить. Она направила пистолет на левую сторону его груди. Точно туда, где должно быть сердце. Начала давить на курок. На секунду в черных глазах Самсона промелькнул страх. Казалось, он бесконтрольно вспыхивал и гас – как у нее раньше. Похоже, ему тоже было ради чего жить, а это могло значить только одно. Он любил кого-то, или кто-то любил его.

Кидан нагнулась, вглядываясь в кромешную тьму его взгляда. Что за бедная душа стала жертвой его внимания? Может, стоит помучить его, отобрать возлюбленную.

Страх Самсона исчез слишком быстро, лишив Кидан возможности увидеть что-то еще. Девушка нахмурилась, когда он слабо улыбнулся.

– Идеальный момент, wendem.

Кидан резко подняла голову – в дверях показалась высокая фигура. Она не услышала, как открылась дверь. Несмотря на утраченную с бессмертием скрытность, ее спутник-вампир передвигался беззвучно. Кидан забыла закрыть рот. Слишком странно было наконец видеть его в этом доме. Сердце билось все сильнее.

Он вернулся.

– Птичка, – сказал Сузеньос, разглядывая ее покрытое пеплом лицо и рассыпавшиеся брейды. В его голосе мелькнуло подобие улыбки. – Я почти ревную. Меня ты тоже держала на мушке.

3
Кидан

Сузеньос Сагад молча стоял перед Кидан, освещенный сбоку огромным окном. От его внезапного появления у нее перехватило дыхание.

Он бросил взгляд на Самсона, потом на нее, и дом ожил, питаясь соединением их разумов. Огонь окутал Кидан, словно вторая кожа – успокаивая, а не обжигая. Уголок ее губ приподнялся от неподдельного облегчения.

В темных глазах Сузеньоса мелькнул свет, и дранаик тоже слегка улыбнулся. Без улыбки он был грозен, окутан похищенной красотой затмения. Но в редкие моменты, подобные этим, он излучал тепло. Кидан почувствовала легкую гордость, понимая, что раскрыла его иную сторону.

Жгучая ненависть к нему – к себе – исчезла, и теперь Кидан не понимала, что между ними осталось. Некая сила, сгусток концентрированной энергии магнетизма, грозивший взорваться, когда они оказывались в непосредственной близости. Но иногда она становилось мягче, как сейчас – вытаскивала ее из бездны словно рука, протянутая над обрывом.

Существо между ее ног попыталось пошевелиться, разогнав туман.

Кидан глянула вниз и еще глубже вогнала пулю в плечо Самсона, заставив его взвыть.

Его исказившееся от муки лицо завораживало. Будто физическая боль могла искупить его злодеяния. Кидан разрывалась между желаниями продлить пытку и убить его сразу.

Она всадила пистолет в его рану, как в перезрелый плод. Самсон не сдержал отчаянного крика, и на ее пальцы хлынула кровь, пахнущая солью и металлом. Пристальный взгляд Сузеньоса отвлекал – Кидан чувствовала, как он задерживается на разных частях ее тела, спускаясь к раздвинутым бедрам. Ее бросило в жар.

– Так и будешь стоять? – она быстро подняла взгляд.

– Не посмею прерывать работу гения. – Его голос был тих, но в нем таилось нечто темное – она не могла распознать, что именно. – Покажи, как ты обрываешь жизнь, маленькая птичка.

Когда-то эти слова могли ее ужаснуть, но теперь лишь наполняли восхитительной энергией.

– Если ты убьешь меня, – прорычал Самсон, тяжело дыша, – мечи будут утрачены.

Кидан улыбнулась его попытке выжить.

– Нам плевать.

Артефакты Мудреца могли хоть сквозь землю провалиться – Кидан все равно. Но Сузеньос шагнул вперед.

– Место нахождения артефакта должны знать трое – на случай непредвиденных обстоятельств. Таков обычай Нефрази.

– Это по-твоему, – выплюнул Самсон, и в уголке его губ застыла темная кровь. – Убьете меня сегодня, и ты никогда не найдешь мечи.

По слухам, три артефакта – солнца, воды и смерти – освобождали вампиров от Запретов.

Лицо Сузеньоса исказилось. Но панельные стены не горели – они дрожали, размякнув, как занавески. Признаки беспокойства. Эти артефакты обладают над ним властью. Они всегда будут его главным приоритетом. У Кидан пересохло в горле.

– Не слушай его, – сказал она, тяжело дыша.

– Ты... потратишь... еще столетие... на их поиски. – Самсон пытался сформулировать фразу – ослабший и разъяренный. – А если... Лусидио обнаружит их раньше тебя, что тогда?

Его бессвязный лепет не волновал Кидан.

– Хватит.

Но Сузеньос резко замер, услышав имя. Заметные только им черные, извивающиеся щупальца – явно проявление ужаса – опутали его ноги. Они погасили пламя Кидан и метнулись к ней, как угри. Обвились вокруг лодыжек и обожгли, подобно огненным муравьям. В груди Кидан родилась паника. Она ждала, что Сузеньос заговорит, даст ей подсказку – как раньше, когда дом слишком усиливал эмоции. Но вампир застыл. Он едва ее замечал. Она видела, как образы прошлого терзали его в обсерватории, но сейчас было нечто большее. Особенно пугало, что он не сопротивлялся.

Он всегда сопротивлялся.

– Йос, – позвала Кидан, надеясь встряхнуть его.

Он не ответил.

Кидан крепче сжала пистолет, призывая свою ярость рисованием треугольника на Самсоне. Красное пламя спустилось с крыши, и она охотно приветствовала его, позволяя наполнить легкие. Прогнать пальцы тени.

Сузеньос выдохнул и удивленно уставился на исчезающие черные щупальца.

Самсон слабо дернул плечами.

Сейчас или никогда.

– Увидимся в аду.

Кидан нажала на курок, но ее толкнули. Обе руки сбились с прицела. Пуля попала в ножку стула, и все взорвалось. Пистолет выскочил из рук и полетел по полу, вращаясь, прежде чем замереть. Кидан схватила его ровно в тот момент, когда какая-то фигура перевернула ее на спину и прижала к полу.

Сузеньос... склонился над ней с суровым лицом.

– Какого черта ты творишь? – крикнула она, и вокруг закружилось огненное торнадо.

Он мрачно бросил полный ненависти взгляд на Самсона. По-прежнему живого.

– Он прав. Сначала мне нужен артефакт.

Это какая-то шутка.

Кидан извивалась под ним, ругаясь до боли в легких.

– Мы должны немедленно его убить. Это наш шанс! Клянусь Богом, Йос, если ты отпустишь его, я тебя прикончу. Он убьет Джи Кея!

Сузеньос посмотрел на нее покорно, но решительно. Постепенно Кидан сдалась – ее охватило жестокое разочарование. Они наконец достигли взаимопонимания, смогли работать и убивать вместе. Сузеньос не может предать ее сейчас.

– Не делай этого, – прошептала она, недовольная мягкостью собственного тона.

Он на мгновение опустил глаза, но в голосе не прозвучало эмоций.

– Мы никогда не были так близки к тому, чтобы собрать все артефакты.

Кидан закричала на Сузеньоса, но вампир не ослабил хватки. А потом медленно отпустил ее. Сбитая с толку Кидан на мгновение замерла и поползла к пистолету.

Но его поднял кто-то другой.

Над Кидан навис крупный мужчина – почти вдвое выше ее ростом. Его руки напоминали стволы деревьев, а лицо внушало ужас. Уорд, один из последователей Самсона.

Кидан отпрянула.

За ним робко стояла Джун.

У Кидан потемнело перед глазами.

Мягкий взгляд сестры нашел ее. Удивительно, какой властью он обладал, крепко сжимая сердце Кидан.

Гостиная снова преобразилась – теперь под стать глубокой синеве океанского дна. Внутри зашевелилось столь глубокое чувство потери, что Кидан не смогла задержаться на нем надолго. Она зажмурилась, пытаясь пробудить мысли о чем-то другом – о том, что не наполняло ее подобной болью.

Но дом усиливал любые эмоции. А Кидан чувствовала одиночество и страх. И нуждалась в сестре. Она открыла глаза, пытаясь обрести смелость.

«Иди ко мне», – безмолвно умоляла она.

Сестра нахмурилась, осмысляя происходящее. Самсон пытался встать – он впился когтями в кожаный диван в попытке удержать равновесие. Ткань порвалась, и вампир повалился на спину, хватаясь за рану. Джун бросила встревоженный взгляд на Кидан.

Кидан затаила дыхание, приподняв руку.

«Пожалуйста, иди ко мне».

Джун направилась к Кидан, оказываясь все ближе и ближе, почти вплотную... и прошла мимо.

Их плечи соприкоснулись, нежно и грубо, как лист касается мчащегося поезда.

Кидан безмолвно ахнула, у нее почти подогнулись колени.

Ее сестра наклонилась, поддержав Самсона.

– Ты в порядке?

Кидан поморщилась от сладкого голоса Джун – и от того, как она по нему скучала. И что даже сейчас ее главной мыслью было: сестра жива.

Она в безопасности.

– Переживу, – проворчал Самсон, вытаскивая одну из пуль.

Как и при первом появлении Джун – с длинными завитыми брейдами и сияющим наивным лицом – у Кидан во рту появился кислый привкус предательства. Кидан потратила на поиски Джун больше года, она убила Маму Аноэт, а теперь ее сестра поддерживает вампира, который хочет обратить мир в хаос. Кидан не узнавала эту испорченную версию Джун, столь холодную и расчетливую по отношению к Кидан. Кидан сомневалась, что сможет простить Джун за побег. А когда Джун узнает, что Кидан убила их приемную мать, Джун тоже не простит.

Ей хотелось закричать на Джун, спросить почему, почему, почему...

И у нее не осталось сил ждать.

Самсон выпрямился с помощью Джун, кряхтя от боли. У него в животе по-прежнему оставалась пуля.

– Уорд, – с трудом выдохнул Самсон.

Гигант прошел мимо Кидан, его тень упала ей на лицо. У него на шее постукивала толстая костяная цепь. Знакомый звук привлек внимание Кидан, и она обернулась, разглядывая тихого вампира, без усилий поднявшего Самсона.

Он мот зебейя, как Джи Кей? Только они носят цепи из фаланг пальцев.

Джун последовала за Самсоном наверх, даже не взглянув на Кидан. Грудь Кидан горела, пальцы сжались. Обернувшись, она обнаружила: за ней наблюдал Сузеньос.

За его плечами плясали золотые нити, сплетаясь в завораживающе прекрасные буквы.

ЕСЛИ СУЗЕНЬОС САГАД ПОСТАВИТ ПОД УДАР ДОМ АДАНЕ, ДОМ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УКРАДЕТ У НЕГО ЧТО-ТО РАВНОЙ ЦЕННОСТИ.

Его взгляд мельком скользнул по надписи, но лицо оставалось беспристрастным. Как потенциальные хозяева дома, прочитать ее могли только они вдвоем.

По крайней мере, пока. Интересно, сколько времени потребуется Джун.

Возможно, Сузеньос подумал о том же.

Кидан могла поверить, что он в порядке, если бы не слышала в стенах медленный, жуткий стук боевых барабанов. В этом доме Сузеньос был человеком, столь же уязвимым и смертным, как Кидан.

И Кидан на него ужасно злилась.

– Кто такой Лусидио?

Из-за этого имени он ее предал.

Дом содрогнулся от ее вопроса.

По полу и стенам пробежали трещины – словно черные лозы. Кидан отшатнулась, вытаращив глаза.

Эта эмоция... раньше Кидан никогда в нем ее не ощущала. Ярость – да. Но такой холодный, словно кристаллизованный страх – никогда.

Сузеньос сжал зубы, посмотрев на реакцию дома, и бросил взгляд на дверь.

– Позже, – хрипло сказал он.

Он поспешно направился к выходу. Кидан на мгновение замерла. Потом подошла к окну у вешалки, раздвинула шторы и увидела Сузеньоса у калитки – его плечи поднимались и опускались.

Дом действовал на него все сильнее. Кидан был знаком избыток эмоций, но казалось, тут нечто большее. Словно порой расчетливый ум Сузеньоса сосредоточен не только на Самсоне, но и на Кидан. И она стала неожиданной проблемой, которую он пытался поскорее решить.

4
Кидан

Кидан металась по гостиной в ожидании Джун, окутанная языками красного пламени. Чем больше она думала о сестре наверху, тем жарче горела кожа. Даже когда наконец ушел Уорд, Джун осталась с Самсоном.

Это стало последней каплей.

«К черту».

Кидан взбежала по лестнице к бывшей комнате Сузеньоса, в ушах стучала кровь. Она пинком распахнула дверь. Самсон лежал на кровати без рубашки, его тело изуродовали дыры от пуль. Левая рука, свободная от металлической перчатки и покрытая чем-то, похожим на листья, была в ладонях Джун. Та мягко улыбалась, словно военная медсестра у койки раненого солдата. В глазах Джун сияла неподдельная радость, когда она лечила это чудовище.

Кидан болела редко, но, когда болела, именно Джун готовила ей суп. Кислый, травяной, настоящее издевательство для вкусовых рецепторов – но он всегда срабатывал. Джун прижимала тыльную сторону ладони ко лбу Кидан, приговаривая: «Ненавижу, когда ты болеешь».

В горле встал ком, но Кидан его прогнала.

Рванула к кровати и резко потянула Джун за руку, несмотря на пронзительный писк сестры.

– Кидан! – воспротивилась Джун, наконец обретя голос. – Отпусти!

Кидан лишь сильнее сжала пальцы. До боли. Джун захныкала. От этого звука запах свитков сменился дешевыми сигарами и спертым воздухом. Мама Аноэт часто хватала их за руки – ее мозолистые пальцы впивались в кости и вытаскивали их из ванной всякий раз, когда они мыли волосы слишком часто, впустую растрачивая воду. Джун дрожала и хныкала, широко раскрыв глаза.

И теперь она смотрела на Кидан с тем же дрожащим страхом.

У Кидан пересохло во рту – огромной волной нарастало желание извиниться.

«Прости, Джун. Я не хотела причинить тебе боль. Я не такая, как она. Я просто хочу поговорить...»

Самсон приподнялся на кровати, прижимая руку к раненому животу. Тень в ночи. Монстр, которого предпочла ей Джун.

Чувство вины полностью испарилось.

– Не трогай ее, наследница, – прорычал он, но голос был напряженным, слабым.

У Кидан в жилах застыла кровь. Не говоря ни слова, она затащила Джун в свою спальню, швырнула внутрь и заперла дверь, тяжело дыша.

Ее лицо пылало опасным гневом – каждая жилка. Когда она обернулась, Джун смотрела на нее, вытаращив глаза, вцепившись ей в руку. На какой-то миг она напомнила Рамин Аджтаф – хрупкую, обреченную на гибель. Которую нужно защищать. Кидан очистила разум, пожелав наконец увидеть истинную природу вещей. Зло как зло. Добро как добро.

Кидан не Мама Аноэт. Джун не Рамин Аджтаф.

И она готова узнать, кто ее сестра на самом деле.

– Говори. Сейчас же.

5
Кидан

Кидан и Джун Адане, единственные выжившие наследницы своего дома, смотрели друг на друга так долго, что комната стала водой.

Легкие Кидан наполнились жидкостью – она желала, чтобы время ускорилось, и с нетерпением ждала, когда сестра заговорит и вытащит ее на берег. Кидан с легкостью могла это представить. Как они справятся.

Нужно совсем немного. Простое извинение. Долгое объятие.

Они ссорились и прежде. Так сильно, как сейчас – никогда, но они могут помириться, если захотят. Кидан предпочла бы попытаться простить сестру, а не ненавидеть.

Джун оставалось лишь извиниться. Признать ошибку. Сказать Кидан, что еще любит ее.

Им будет совсем не сложно вернуться к прошлым отношениям. Достаточно лишь одного – правдивого объяснения.

Но первыми словами Джун стали:

– Маска у тебя?

Это прозвучало тихо, с обычной для Джун робостью, но оказалось острее любого ножа и разорвало последнюю нить между ними.

Колючая проволока душила сердце, и с каждым вдохом грудь Кидан наполняла боль.

Артефакт.

Причина всех заговоров и предательств между Сузеньосом и Самсоном, а теперь – между Кидан и Джун. Охота за артефактами Последнего Мудреца – маской, кольцом и двумя мечами. Когда все они будут найдены, оковы вампиров разрушатся. Они смогут пить кровь любого человека, размножаться, не убивая себя, и получат доступ к подавленным силам.

Самсон Сагад владел артефактом воды – двумя клинками. Дом Адане хранил в своих стенах артефакт солнца – маску.

Артефакт смерти, рубиновое кольцо, по-прежнему было затеряно во времени.

И вот они столкнулись, словно дети из-за игрушек. Кидан хотелось закричать.

В ее голосе звенел гнев.

– Ты предала меня ради артефакта?

Джун сжалась еще сильнее.

– Так нужно Самсону.

У Кидан все поплыло перед глазами, ноздри раздулись.

– Вот так просто? Вы с ним вместе?

Она почувствовала легкий укол удовольствия, когда сестра вздрогнула от стыда.

Джун моргнула.

– Не в этом смысле. – Редкий приступ гнева ожесточил ее голос. – Я помогаю ему.

– Ты бросила меня! – взорвалась Кидан, и стены комнаты вспыхнули, пропитавшись энергией. Все, что Кидан сдерживала, вырвалось наружу.

Джун не осознавала, насколько она близка к смерти от удушения.

– Ты знаешь, через что я прошла, разыскивая тебя? Я не могла дышать, не могла спать. Я думала, тебя пытают, тобой кормятся, и – и – бог знает что еще. – Голос Кидан разлетелся на куски. – Как ты могла меня бросить?

Лицо Джун исказилось, словно ей было больно это слышать. Джун всегда плохо переносила боль окружающих, даже плакала над песнями о разбитых сердцах. Отлично, этого Кидан и добивалась. Чтобы сестра поняла, через какой ад она прошла. Потому что, боже, как она могла не подумать, что станет с Кидан? Когда-то они понимали друг друга с полуслова, но теперь между ними повисла маска.

Кидан схватила нежные руки сестры, пристально вгляделась в знакомые медовые глаза. Она отчаянно пыталась сократить разрыв.

– Твои слова в том видео... неправда. Ты бы не бросила меня без причины.

По стенам поползли синие пятна – печаль от воспоминаний разбивала ярость, словно стекло.

– Я назвала тебе причину, – ответила Джун голосом мягким, как лепестки, глядя на сцепленные руки. – Мне нужно было почувствовать себя в безопасности, и Нефрази помогли мне. Теперь я должна помочь им.

Холодный сапфировый ветер закружился вокруг, опустошая Кидан. Снова эти ядовитые слова.

– В безопасности, – ровным голосом повторила она. – Ты ушла, потому что я тебя не уберегла?

Ответом послужило молчание Джун, нахмуренные брови и нежелание встречаться с Кидан взглядом.

– Потому что я не поверила, что за тобой следят?

Кидан удалила то видео, но оно крутилось в доме несколько ночей, напоминая ей об ошибке. И теперь не давало ей покоя. Джун не отвечала, ее взгляд был устремлен куда угодно, но не на Кидан.

– Я пыталась все исправить, Джун. Я искала тебя.

– Я не хотела, чтобы ты искала меня, – наконец сказала ее сестра.

Нет, какой-то бред. Джун умеет прощать. Джун добра. Она бы не ушла без причины.

– Скажи, что я сделала не так, – взмолилась Кидан, понимая, что ей следует остановиться. – Скажи, как исправить. Вернуть. Я готова на все.

Отчаяние в ее голосе прозвучало жалко. Но это ее сестра. Единственная на свете душа, кто горевал с ней о потере родителей и жил под опекой Мамы Аноэт.

Она должна попытаться. Сразиться хотя бы раз.

Словно почувствовав ее мысли, Джун разорвала контакт. Отступила назад. У Кидан в ушах взревел океан. Этот жест оказался яснее тысячи слов. Сделанный Кидан браслет – бабочка с трехконечным шармом – по-прежнему сиял на запястье Джун. Кидан предпочла бы, чтобы сестра сняла его. Он напоминал о самых сокровенных воспоминаниях. Как каждую ночь Кидан словно колыбельную шептала истории о Трех Запретах, чтобы облегчить кошмары Джун.

Первый Запрет: вампиры могут питаться только кровью восьмидесяти семей акторов.

Второй Запрет: вампиры потеряли силу и могущество.

Третий Запрет: вампир может обратить тебя только ценой своей жизни.

«Мы в безопасности, Джун. Все в порядке. Последний Мудрец позаботился об этом. Возвращайся в постель».

Очевидно, этого оказалось недостаточно. После долгого молчания Джун вздернула подбородок. Ее взгляд наполнила твердая решимость.

– Маска у тебя?

Кидан почувствовала, как разбивается вдребезги. Предмет. Все девятнадцать лет, которые они провели вместе – ходили в школу, прятались от Мамы Аноэт, праздновали дни рождения раньше срока, – превратились в чертов предмет. Какая-то бессмыслица. Полная бессмыслица.

– Вот чего ты хочешь? – прошептала Кидан, вытирая щеки. – Маска сделает тебя счастливой?

Джун замялась, ерзая.

– Да.

Кидан сглотнула желчь, ее голос хрипел.

– А когда ты ее получишь?

Легкое сомнение, а затем:

– Мы уйдем.

Руки Кидан сжались в кулаки, сдержанные слезы жгли глаза. Она задыхалась от жестокости Джун. Ожидала ее, но каждый раз снова чувствовала боль.

– Ты снова уйдешь?

«Перестань умолять, – приказала себе Кидан. – Ты выглядишь жалко».

Когда Джун заговорила, ее тон был смиренным, побежденным. Будто связь между ними разорвалась безвозвратно.

– У тебя своя жизнь, Кидан. А у меня своя.

Джун прошла мимо, и сердце Кидан заколотилось от паники. Она больно вцепилась в запястье сестры.

– Если это все, чего ты хочешь, ты ничего не получишь. – Голос Кидан понизился до чистой злобы. – Я сделаю все, чтобы она никогда тебе не досталась, Джун. Клянусь.

Ее сестра замерла. Кидан надеялась ее встряхнуть. Надеялась, страх заставит Джун извиниться. Вернуться.

Но на изящном лице не было испуга. А в словах – тем более.

– Тогда я достану ее сама.

Кидан моргнула, глубоко потрясенная, а потом прошипела:

– Я – наследница. Единственный путь унаследовать этот дом и получить маску – моя смерть.

Громкие барабаны отдавались эхом с каждой секундой молчания ее сестры. Кидан осознала смысл этого молчания. Джун, которая ненавидела смерть и плакала даже при мысли о раздавленном насекомом, глазом не моргнула при упоминании смерти Кидан.

Как она могла промолчать?

Джун отвернулась, и комната погрузилась в волны безжалостного океана.

– Декан спросила, знаю ли я закон дома Адане. Ты же его знаешь?

Кидан промолчала.

– Понятно. Это мне тоже придется узнать самой.

Джун ушла.

Кидан повалилась на кровать и взяла телефон, пытаясь найти видео, записанные Джун в четырнадцать лет.

«Привет, ребята. Снова случилось нечто постыдное. Мы были на вечеринке, и я чуть не упала. Но рядом оказалась Кидан, она всегда обо мне заботится».

Напряженно дыша, Кидан пыталась распознать скрытые эмоции, определить, когда именно сестра решила от нее избавиться.

В видео этого не ощущалось. Не было холодной, непреодолимой дистанции. Джун любила ее. Кидан слышала это в воспоминаниях. Единственное, что пересиливало любовь Джун к Кидан, – страх перед постоянными кошмарами. С каждым видео Джун становилась все более замкнутой, ее взгляд – пустым. Потом было видео, где Кидан заставляла Джун пить таблетки, не веря, что за ней следят.

Видимо, именно тогда. В тот момент Джун решила: с нее довольно.

Кидан больше не могла ей помочь. Даже у нее не было сил проникнуть в чужое сознание и прогнать демонов.

И когда Кидан единственный раз потерпела неудачу, Джун... бросила ее.

Сердце сжалось. Она попыталась унять панику, заставить пространство сдвинуться, но ничего не получалось. Навалились тревога и ужас, и нужно было выйти из комнаты, чтобы снова нормально вдохнуть. Но дверь оказалась очень далеко, и она дышала слишком часто. Колени дрожали – она наклонилась, коснувшись косами пола.

Дыши, – зазвенел в голове чужой голос, ее напугав. Вставай и иди.

Кидан ухватилась за край кровати и поднялась на дрожащие ноги. А потом двинулась вперед, морщась с каждым шагом.

Коридор превратился в лесную поляну с опьяняюще чистым воздухом. Странный знакомый голос исчез, как только она оказалась в безопасности.

Кидан прислонилась к стене, и ее взгляд метнулся к комнате Сузеньоса. Сердце снова пронзила горькая боль. Как только он получит артефакт, он тоже уйдет, чтобы продолжить охоту за третьим.

Ее достало, что все бросают ее. Семья всегда должна оставаться рядом. Близкий человек должен обещать остаться.

Кидан стиснула зубы, вытирая подступающие слезы. Преданности не существует – важно лишь то, что она может предложить. Кидан поняла: есть только один способ убедиться, что ее никогда не отвергнут.

«Надо привязать их». Теперь это был ее собственный голос, полный злобы, выворачивающей душу. «Заставить их нуждаться в тебе. Всегда».

Сузеньос говорил, ее истинная сила – способность устанавливать любые законы в собственном доме, и только теперь она поняла всю ее глубину.

Кидан станет хозяйкой этого дома. Установит свои законы. Ее пальцы чертили на полу фигуры: треугольник, квадрат.

Три закона. Ей нужно лишь три закона.

1. Заставить Самсона вырвать собственное чертово сердце.

2. Снова сделать Джи Кея человеком.

Ее тайная надежда. Всякий раз, когда она мечтала об этом, внутри пульсировала тревожная энергия. Дом сделал человеком Сузеньоса, почему бы не повторить с Джи Кеем? Если она предложит ему такое, он ее простит. Поймет, почему она заставила его стать вампиром: чтобы спасти его жизнь.

На стене перед ней появились испуганные глаза обманутого Джи Кея, когда она заперла его в склепе Укслея. Кидан покачала головой, цепляясь за новый план. Да, ей нужно стать хозяйкой дома, прежде чем приводить сюда Джи Кея. Он снова станет вампиром, как только покинет дом... Но хоть в какие-то моменты будет прежним. Сможет постепенно привыкнуть к вампиризму. А если он захочет оставаться в доме все время, то пусть.

Кидан не против жить здесь с друзьями. На самом деле, это может оказаться довольно приятно. Наполнять тишину по вечерам звонким смехом Юсефа или скрипкой Слен.

И наконец – последний закон. Из-за него ей отчаянно хотелось немедленно побежать к профессору Андреасу и умолять рассказать ей все секреты владения домом – потому что она, черт подери, не может ждать.

3. Заставить Джун почувствовать боль прошлого года.

6
Кидан

Кидан проснулась в коридоре.

Ей снова снился Джи Кей и стук его костяной цепи. В последнее время он снился ей часто. Пытался что-то сказать, но Кидан никак не могла разобрать, что именно.

Она помнила только его холодные глаза – глаза преданного ею человека. Мягкие карие зрачки принимали золотистый оттенок красного дерева. Из пальцев вырастали когти. Кидан старалась на этом не зацикливаться – от воспоминаний об истекающем кровью теле и перевоплощении становилось нехорошо.

Всю ночь раздавались тихие стоны Джун – этот звук сопровождал Кидан всю жизнь. Именно поэтому она переоделась и вернулась в коридор. Чтобы быть рядом. Кошмары Джун не прекращались. Страшные сны сжимали ее тело и заставляли корчиться, пока ее не будила Кидан – каждую ночь... И сейчас словно ничего не изменилось. Только на этот раз Кидан к ней не пошла. Вместо этого она стиснула зубы и читала под мерцающей лампочкой книгу, пока Джун не затихла и Кидан снова не смогла заснуть.

Ей никак не давал покоя вопрос: как, черт возьми, они к такому пришли? Кидан до сих пор не могла поверить в происходящее. Джун хотела захватить этот дом. Сколько пройдет времени, прежде чем дранактия подтолкнет ее лишить Кидан жизни?

Кидан потянулась и зевнула. Все стихло. Слабые лучи плясали по ковру, согревая ее тело. И вдруг она кое-что заметила. На нее накинули одеяло.

Она недоуменно нахмурилась и потянулась к потрепанной книге, которую безотрывно читала.

«Традиционные мифы Абиссинии».

Кидан посмотрела на пометку Джи Кея – обведенное имя Нефари, единственное число от Нефрази. С помощью этой книги он помог ей раскрыть секрет Сузеньоса, и на высохших страницах таилось еще немало. Она долистала до раздела под названием «Три Запрета и Три Артефакта». Нужно узнать, как именно разрушить эти запреты. Какого черта Джун и Самсон так отчаянно гоняются за артефактом маской?

Но в разделе почти ничего не говорилось. Между страницами виднелся небольшой провал, словно некоторые были вырваны. Но номеров на них не было.

Если верить Слен, когда-то экземпляров этой книги было много. Потом они начали исчезать. Последний оригинал хранится в Доме Адане. «Традиционные мифы Абиссинии» были упрощенной версией «Йе Абисси Тарик». По рассказам, Абиссиния – загадочное место между двумя затмевающими небо горами – породила первого Мудреца и первого Дранаика. Никто не знал мифов из «Йе Абисси Тарик» целиком – каждая страница была написана на своем африканском языке.

Кидан провела пальцем по неровности в книге – почти гладкой, если не знать, где искать. Сузеньос не желал давать ей эту книгу. По ее предположению – потому что там раскрывается происхождение Нефрази. Но похоже, он хотел утаить и нечто еще.

Настолько, что вырвал листы, прежде чем отдать ей книгу.

Пальцы Кидан инстинктивно потянулись к запястью. Но браслет-бабочка с синей таблеткой внутри исчез. Его отобрал Сузеньос. Иногда к Кидан возвращалось желание умереть. Мысль мимолетная, как оттенок неба или ее любимая цитата из «Безумных любовников» – но дом ее ловил и преумножал. В такие моменты она лезла в карман и доставала сложенный листок бумаги, как сейчас.

Идеальный почерк – забота и тепло в каждом предложении.

От первой строчки у нее всегда екало сердце.

Моя дорогая Кидан,

В этом мире много нелепейшего зла. Можешь мне поверить, я сталкивался со всеми его видами. Но страшнейшее из зол живет в разуме.

Это была ее самая сокровенная тайна. Она перечитывала письмо каждый раз, когда мир давил со всех сторон и ей требовалось напоминание.

Он хочет, чтобы она жила.

«Ведь ты сможешь достать ему артефакт», – прошептал жестокий голос.

Кидан отбросила письмо, прижав кулаки к глазам. Нет, неправда. Неужели?

– Я смотрю, коридоры по-прежнему затягивают тебя, – глубокий низкий голос нарушил тишину утра.

Кидан отпрянула – у нее чуть не выскочило сердце. Сузеньос поднялся по лестнице и облокотился на перила, его глаза сияли.

– Я думал, ты их победила?

Она напряженно глянула на дверь его старой комнаты – теперь там жил Самсон. Ожидая, что тот выйдет с минуты на минуту.

Сузеньос проследил за ее взглядом.

– Его здесь нет. Он занял мою комнату, да? Как предсказуемо.

Кидан по-прежнему сжимала в руке письмо и быстро сунула его под одеяло.

– Сейчас можно говорить свободно, – сказал он. – Твоя сестра тоже ушла.

Немного расслабившись, Кидан принялась разглядывать Сузеньоса. Он выглядел все так же – высокий, худощавый, с возмутительно чистой коричневой кожей и точеным подбородком. И глазами цвета угля. Он по-прежнему напоминал потерянного короля, достойного запечатления на холсте. Непозволительная красота, хранящая слишком много тайн.

От ее ног метнулось пламя, облизав подошвы его ботинок, и он скривил губы.

– Почему ты пылаешь, маленькая птичка?

– Из-за тебя я потеряла оружие, – сказала она, ненавидя дом за предательство.

– Я достану тебе новое, – пообещал он. – Итак, когда мы убьем ее?

– Кого? – моргнула Кидан.

– Твою предательницу-сестру. Окажешь ей честь сама или доверишь дело мне?

На несколько секунд у Кидан отвисла челюсть. Потом дернулась мышца.

– Мы не станем ее убивать.

Он поднял брови, почти забавляясь.

– Она угрожает твоему положению наследницы, бросает тебя без причины, а мы должны оставить ее в покое?

Кидан открыла и закрыла рот – в груди разлилась волна боли. С Сузеньосом так легко быть честной – хоть это и опасно.

– Я ее ненавижу, – наконец призналась она.

Его улыбка стала шире. Обычно она казалась Кидан красивой. Сейчас ей хотелось его ударить.

– Но я не стану убивать сестру.

Он вздохнул, и она ощетинилась.

– Ты помешал мне убить Самсона. Он наш враг.

Он прищурился.

– Я сохранил ему жизнь лишь потому, что нам нужен артефакт – мечи. В чем ценность твоей сестры?

Кидан покачала головой, не в силах осознать его жестокие слова.

Ценность.

А в чем тогда ценность Кидан? Поэтому он оставил ее в живых? И что он сделает, если она перестанет быть ценной?

Он проследил за ее темными глазами.

– Что это за взгляд? Ты ведь не станешь осуждать меня снова, правда, yené Роана?

– Ты хочешь убить Джун не ради меня, – осторожно проговорила она. – Ты боишься, что она прочтет закон дома. Узнает, что он о тебе.

Он встретил ее взгляд с равной долей гнева.

– У меня может быть больше одной причины убить, маленькая птичка. Для тебя у меня когда-то было пять.

Кидан почти улыбнулась, но не позволила ему отвлечь себя.

– Если Джун прочтет закон, то расскажет Самсону, верно? Не говори, что это не приходило тебе в голову.

От улыбки не осталось и следа. У Кидан по спине побежали мурашки от холода, моментально сковавшего лицо Сузеньоса.

– Я этого не допущу.

– Ты не тронешь Джун, – медленно сказала Кидан и поднялась с пола, откинув одеяло. – Я с ней разберусь. Подчиню дом и заставлю ее заплатить.

Кидан ожидала от Сузеньоса гнева, но его взгляд скользнул по ее голым ногам медленно и осторожно – словно это примечательное зрелище. Она забыла, что по-прежнему в шортах и огромной рубашке. У нее запылали щеки, когда коридор окутал легкий туман. Их плечи окутали знакомые, пьянящие ароматы ванной Аровы.

Это ее желание или его?

Она ждала его обычного игривого замечания, которое спровоцирует прикосновение или удар, но он молчал. И просто обнял Кидан, словно наслаждался временем с ней, как с произведением искусства.

Ее кожа порозовела от столь пристального внимания. Он словно знал – у нее внутри много всего, что можно исследовать и чем наслаждаться. Ужасные, порочные вещи. Но и нежные сны. То, о чем она никогда никому не расскажет – только ему. Она потеряла голову, увидев себя в его сверкающем взгляде.

Туман сгустился, наполнив рот слюной.

Сузеньос наклонился, и она замерла, отслеживая каждое движение. Он поднял книгу мифов, и его пальцы коснулись ее ноги. Настолько нежно, что она бы не почувствовала, если бы не следила. Она набрала в грудь воздуха и задержала дыхание, не зная, умышленно ли касание.

«Сосредоточься на книге».

Откашлявшись, она заговорила.

– Нескольких страниц не хватает. О Трех Артефактах и Трех Запретах.

Кидан всматривалась в его лицо, выискивая хоть какой-то ответ.

– Об артефактах ходит столько мифов, что недолго сойти с ума.

Слова прозвучали разумно, но он был осторожен – от слов до напряженной позы.

Они замерли в шаге друг от друга – достаточно близко, чтобы обняться – но книга и утраченные знания стали холодным напоминанием о расстоянии, которое предстоит преодолеть.

Взгляд Кидан упал на потрескавшийся кожаный корешок.

– «То, что я лгал тебе, Кидан, не идет ни в какое сравнение со зверствами, которые я совершил». Ты сказал мне это однажды. И что ты всегда, в любом случае будешь хранить знания об артефактах.

Он не стал отрицать – и как ни странно, она это ценила. Как два мошенника, они могли позволить себе открыто говорить о секретах.

– Знание – не всегда сила. Это еще и тюрьма, – ответил он. – Студенты, изучающие дранактию, каждый семестр легко и беззаботно входят в башню отделения философии, пока не узнают, что им на самом деле придется сделать. Они никогда не смогут отказаться от этого знания, как и вы. Это само по себе проклятие.

Без вампиризма насыщенный блеск кожи Сузеньоса смягчился, и на его стало легче смотреть. Дом изменил его, стер беспечность бессмертия и наполнил меланхолией.

– Я не помню, кем был до того, как узнал об артефактах, – продолжил он тихо, и в черных зрачках горела жгучая жажда. – Я мечтаю о них, я поклоняюсь им, и я провел бессчетные годы в погоне за ними. Вот что делает знание. Оно не приближает, оно отдаляет. Топит в одиночестве.

Кидан захотелось прогнать его строгость.

– Но если ты расскажешь, я составлю тебе компанию. Разве мы не поклялись?

Она отчетливо помнила церемонию посвящения. Ее слова, прежде чем клыки вонзились ей в горло:

«Клянусь относиться к тебе как к равному и требовать от тебя не больше, чем требовала бы от родных».

Когда Сузеньос промолчал, Кидан осмелилась придвинуться ближе – достаточно близко, чтобы пересчитать его ресницы. Он внимательно смотрел на нее, но не отстранялся.

Туман вокруг сгустился. И в нем открылась губительная истина – Кидан больше не могла ее отрицать. Этот дом невыносим без него. Холодный, как скорлупа, безжизненный, как ее старая квартира. Без скрипа его ручки или простой возможности поднять взгляд и увидеть его у камина, сосредоточенного на книге или артефакте, все лишалось солнечного света. Только без него Кидан осознала, насколько пугающе важно ей было его присутствие рядом.

Ее бросали всю жизнь – это стало привычным языком взаимодействия с другими. Поэтому Джун и Джи Кей сейчас занимали в ее мыслях столько места. И Кидан молилась ничего не почувствовать после ухода Сузеньоса – не так быстро, не из-за него. Но промелькнул привкус чего-то притягательного. Не такого сложного, как любовь, и не такого простого, как влечение – тревожная потребность быть рядом.

Неважно, как это называется.

Вся глубина чувств настигнет ее, только если он снова уйдет. И она отказывалась испытать их в тот момент, когда он ее бросит.

Поэтому он должен остаться.

В этом доме.

С ней.

Кидан разглядывала изгиб его губ – полных, мягких и обманчивых. Невозможно поверить, что под ними скрываются столь чудовищные клыки. Но кожа помнила их острые кончики, словно два ядовитых шипа – быстрые, болезненные и лишающие рассудка. Интересно, каково это – почувствовать эти губы на своих губах? Способны ли они на нежность – такую же осторожную, как его пальцы в ее жестких волосах.

«Не позволяй мне тебя целовать. Это будет последним, что ты запомнишь».

Затылок горел, мышцы внизу живота сжимались. Может, именно поэтому он остановил ее в День Коссии – боялся порезать ее язык на куски. Но удержаться становилось все сложнее.

Она жаждала доказательств, что по-прежнему нужна ему, когда не нужна больше никому.

В этом коридоре, прямо сейчас, он человек. Его поцелуй не должен причинить боли.

Кидан коснулась его щеки, не в силах сдержаться. Он окаменел. Осмелев, она провела пальцами вниз, к подбородку. И ожидала увидеть его торжествующую улыбку в ответ на проявленную инициативу.

Но он вздрогнул. Словно она сделана из шипов, не из плоти.

Она отдернула руку.

Лицо Сузеньоса исказилось, словно ее прикосновение было греховным, хотя он делал гораздо большее бесчисленное количество раз. Она не понимала правил их отношений.

Кидан собралась с духом, пытаясь скрыть пылающие щеки. Поглотившая их тишина стала невыносимой – гуще дыма.

Сузеньос сжал зубы и отвернулся.

– Декан Фэрис хочет с нами поговорить. Одевайся.

Он уже направился к лестнице.

– А Лусидио? – сердито спросила Кидан. – Ты мне расскажешь?

Сузеньос замер и медленно повернулся – словно ожидал этого вопроса. Что же таит это имя?

Сладкий пар исчез. По полу в коридоре начали извиваться черные лозы. Сузеньос посмотрел на них и стиснул зубы. Этот сковывающий страх был инстинктивным, твердым. Он тревожил ее.

– Кто такой Лусидио? – повторила Кидан.

Пугающе неподвижный взгляд Сузеньоса дрогнул. А потом он сделал то, чего Кидан никогда прежде не видела.

Дважды моргнул. Быстро.

Да, прежде он закрывал глаза. В моменты покоя, чтобы избавиться от эмоций. Но никогда – столь непроизвольно, столь по-человечески. Предательский знак страха.

– Вампир-отщепенец, – отрывисто бросил он. Разговор оборвался, не начавшись. – Молись никогда не встречаться с этой душой.

– И?

– И все.

Нет, в его взгляде скрывалось что-то еще. Слишком много темного прошлого.

– Это он сделал что-то с твоими придворными? – Она всматривалась в его лицо. – От него ты бежал?

Как и в прошлый раз, когда она спросила об опасности, которая грозила Нефрази, он ничего не ответил. Отказывался говорить даже под дулом пистолета.

Будто служил еще одному закону.

Он скользнул по ней холодным, безразличным взглядом.

– Снова осуждаешь, птичка?

– Если ты скажешь правду, не буду.

– Сомневаюсь. Осуждение у тебя в крови. Однажды оно настроило тебя против меня – не спеши повторяться. – Он повернулся к ней спиной. – Одевайся. Мы опаздываем.

Кидан смотрела ему вслед и думала о еще одном законе, который она установит.

4. Заставить Сузеньоса рассказать ей правду – обо всем.

7
Кидан

С тех пор, как Кидан забрала корону Сузеньоса, он медленно раздевал ее, забирая по одному предметы одежды – их новая игра. Кидан размышляла об этом, пока переодевалась в коричневые брюки и серый свитер и завязывала галстук университета Укслей. Сузеньос так и не вернул галстук, который забрал в прошлом семестре. Как и изумрудную заколку с Праздника акторов. Но окончательным победителем станет заполучивший маску.

Кидан вышла во двор, где ее ждал Сузеньос с золотой флягой в руке. Он скользнул взглядом по ее галстуку, и на губах промелькнула улыбка. Кидан подавила желание поправить галстук и пошла дальше. Казалось, взгляд Сузеньоса непрестанно прожигает ее – и она не знала, что с этим делать.

Ветер трепал одежду, пока они шли по тропинке к дому Фэрисов, и в воздухе витал аромат мокрых от дождя листьев и земли. Кидан почувствовала его запах – ноты горящей древесины.

Когда их плечи мельком соприкоснулись, Сузеньос резко вздохнул – его лицо исказилось, словно от боли, и он сделал шаг в сторону. Кидан старалась не обращать на это внимания. Он ей не враг, но это не значит, что он хочет большего.

Хотя в День Коссии он определенно испытывал интерес.

Сузеньос сделал глоток из золотой фляги, слегка нахмурился и убрал ее. Кровь тети Силии. Удивительно, что она еще не закончилась.

– Зачем декану с нами встречаться? – спросила она, недоумевая, почему он не просит ее крови.

– Без сомнения, она хочет обсудить статус Дома Адане. Как мы оба сможем его унаследовать. Будет заседание Совета Домов. Присутствуют все двенадцать.

Его глаза вспыхнули, напоенные кровью. Он решительно сжал зубы, угловатое лицо исказила жажда власти.

Кидан вспомнила его слова, отчаянные и честные.

«Потому что если я потерплю неудачу – а я через ад пройду, чтобы этого не случилось, – будешь готова ты. Ты изменишь нынешний закон дома и введешь новый, который вернет куда больше, чем я потерял».

Кидан хотела, чтобы Сузеньос вернул бессмертие, хотела смерти Самсона, но это не значило, что он на ее стороне. Ведь если он преуспеет и получит дом, зачем она ему нужна?

Он уже начал отталкивать ее.

– Двух наследников быть не может. Это только разрушит дом, – медленно проговорила она. – Отдай его мне.

Уголки губ Сузеньоса изогнулись в жестокой улыбке.

– Прости?

Если он уступит ей дом, докажет, что Кидан для него важнее артефакта или закона, она сможет полностью ему довериться.

Они остановились. Их отражения показались на фонарном столбе со львом – его отполировал дождь.

– Я никому не отдам Дом Адане, – твердо заявил он.

– Я не кто-то. Это наследие моей семьи.

– Боюсь, наследие твоей семьи – умереть до сорока лет. Я не позволю тебе унести Дом Адане в могилу.

Кидан затаила дыхание. Он сейчас заявил, что она все равно скоро умрет?

Какого черта?

– Ты правда считаешь, что Дом Адане должен стать твоим? – голос Кидан дрогнул. – Даже если живы двое потомков?

Он не колебался.

– Да.

Хотелось выбить из него высокомерие ударом кулака в челюсть. Сузеньос снова сделал глоток из фляги. С такой кислой миной, словно там был яд.

– Что такое? – спросила она. Когда он последний раз просил ее крови?

– Ничего. Пошли.

Сглотнув досаду, Кидан резко развернулась. За последние четыре дня изменилось что-то еще, и она не могла понять, что именно.

Как и перед другими домами, перед домом Фэрисов высился ряд раскидистых деревьев – импровизированная стена, отделявшая его от мощеной дороги к университету. Но дом Фэрис всегда смотрелся надежнее прочих. Их встретили высокие колонны и несколько балконов из белого и черного мрамора. Деревянный дом Адане казался хлипким, едва способным пережить ненастную ночь. Кидан впервые почувствовала желание укрепить его сталью. Расчистить сад. Посадить новые растения. Родителей не было – все зависело от нее. И забота о Джун тоже.

Сердце пронзила острая боль. Тяжело рассуждать о том, какой стала бы Кидан, будь родители живы. Она не помнила себя ребенком. Разумеется, она им была. Когда-то. Но казалось, в какой-то момент она вдруг в мгновение ока стала осторожной, жестокой и одинокой. Что-то случилось с ее разумом. Очевидные, простые вещи стали сложными. Ей придется заново научиться беззаботно радоваться, заводить друзей, даже извиняться. Возвращаться домой и закрывать глаза, чувствуя себя в безопасности.

Армированной стали тут недостаточно. Ей нужна сила законов, чтобы создать настоящий дом. Вернуть хоть толику того, что она потеряла.

Шаги Сузеньоса у нее за спиной замедлились. Она отвела взгляд от дома, надеясь, что он не заметил тоски в ее глазах.

– Декан попытается вытянуть из нас правду, – предупредил он. – Мы заходим в ее дом, с ее законами. Будь очень осторожна.

Она отвернулась от него.

– Кидан.

Она с негодованием почувствовала, что у нее перехватило дыхание, когда он произнес ее имя.

Темные листья у ног перекликались с оттенком его глаз.

– Последний раз декан созвала Совет Домов в ночь убийства твоих родителей. Я был с Силией. Ничего хорошего не жди. Будь начеку.

Она расправила плечи, на ладонях выступил пот.

Убийства.

Кидан не просила подробностей. Незнание безопаснее. Лучше. Зловещий дневник тети Силии всплыл в памяти спустя много недель – «Укслей обернулся против Дома Адане». Подсказки Кидан привели ее только к «Тринадцатым». Может, один из них убил ее родителей?

«Оставь эти мысли», – приказала она себе и отвернулась от Сузеньоса.

У входа в Дом Фэрис два сициона проверили их на наличие серебра. Сузеньос протянул руки, позволяя себя обыскать. На его губах играла загадочная улыбка. Никто не проверял нёбо. Скрытый серебряный гвоздь.

Потом они прошли по устланному коврами коридору, украшенному большими зеркалами и портретами, в фойе с высоким потолком. За дверью цвета кедра, за гигантским столом в форме африканского континента сидели одиннадцать человек. За ними гордо стояли их спутники-вампиры – как сторожевые башни.

За деканом Фэрис и ее спутником сидели на возвышении седеющие мужчины и женщины. Их бесформенные одежды были опоясаны длинными цепями из фаланг, отполированными добела.

Кидан узнала мот зебейю слева – она видела его на церемонии, когда Сару Мэкэри превращали в вампира. Он подошел к ним с Джи Кеем, предложив ей погадать.

Ей вспомнились слова Джи Кея и защипало глаза.

«Гадание она не хочет, но я за ней присматриваю».

И хотя Кидан не знала, где он, она чувствовала: Джи Кей по-прежнему за ней присматривает. Каждый раз, услышав обрывки его голоса и стук фаланг, она понимала: он наблюдает за ней, дожидаясь, когда она приведет его домой и сделает человеком.

Кидан подошла к пустому резному креслу и села. Оно оказалось неудобным и мгновенно поглотило ее целиком. Она подползла к краю и выпрямилась, а главы Домов Деларусов и Мэкэри презрительно усмехнулись. Юсеф и Слен тоже пришли. Кидан с облегчением увидела знакомые лица.

Слен заняла кресло Дома Кваросов, а Юсеф стоял рядом с двоюродной бабушкой, как следующий в очереди. Плечи Кидан немного расслабились. Слен слегка кивнула ей, а Юсеф широко улыбнулся.

На столе перед Кидан была вырезана карта Эфиопии. Вокруг блестели красным страны, откуда произошли первые двенадцать Домов. Сузеньос подошел и порезал себе запястье – кровь хлынула в деревянные выемки. Когда они наполнились, он отступил.

– Уважаемые главы, – твердо начала декан. На ней был пин Дома Фэрис – черная птица с серебряным глазом. – Спасибо всем, что пришли. Я также благодарю мот зебей, стражей смерти, хранителей наших законов, за обеспечение честности и справедливости этого собрания.

Застучали кости, и пожилые мот зебейя склонили головы. Взятые в монастырь еще детьми, они были свободны от политики домов и не связаны семейной верностью. Незаменимы для Укслея, но сколь ужасная, одинокая судьба! Джи Кей не просто пережил отсутствие кровных родственников, он вырос добрым и несокрушимым. Кидан задумалась: возможно, причина ее боли и гнева в том, что она познала семейную любовь. И не умела жить иначе.

– Наши заседания проходят с абсолютной честностью, – продолжила декан. – Если кто-то возражает против правды, пожалуйста, встаньте.

Кидан вопросительно посмотрела на Сузеньоса, но тот лишь стиснул зубы. Несмотря на очевидную неловкость, никто из членов комиссии не поднялся с мест.

– Отлично, – объявила декан и махнула рукой.

Профессор Андреас, как всегда в коже цвета красного дерева и с заплетенными волосами, широкими шагами обошел стол и поставил перед каждым членом Совета небольшую деревянную коробочку. Судя по гримасам на лицах, внутри был какой-то яд.

– Добавьте смесь в кровь вашего дранаика, – сказал он.

Кидан взяла и открыла коробочку. В ноздри ударил травяной запах, и она отпрянула. Пахло странным травяным сбором Джун, который, как она уверяла, помогал от мигрени. Джун втирала его Кидан в виски, и уже через час та уже могла без боли открыть глаза. Кидан выдохнула, позволяя воспоминанию спокойно уйти. А потом взболтала порошок и высыпала в кровь Сузеньоса.

Декан подождала, пока все сделают то же самое.

– Если кто-то в этой комнате солжет, смесь его Дома почернеет. Таков закон, установленный сейчас в моем доме.

Кидан резко повернулась к Сузеньосу, но он с непроницаемым видом уставился вперед. Она посмотрела на смесь, и внутри все сжалось.

Быть начеку – это мягко сказано. Здесь нет места лжи.

Двоюродная бабушка Юсефа была самой старшей из присутствующих. Ее жесткие седые волосы лежали на покрытых шалью плечах. Символ Дома искусств – женщина, охваченная синим пламенем, – сверкал на темном шарфе.

Юсра Умил говорила медленно, с акцентом:

– Кто умер на сей раз? Обычно собрания созывают из-за этого.

– Это не единственная проблема. За столом дети. – Хорошо одетый мужчина из Дома Луросов бросил взгляд на Слен, потом на Кидан и Юсефа. – Что они здесь делают?

– Корил Кварос ждет официального слушания. Слен сдала дранактию и по праву является следующим наследником. Юсра попросила Юсефа присутствовать.

Декан Фэрис говорила спокойно, но ее тон не допускал возражений.

Слен холодно смотрела перед собой, и Кидан почувствовала удовлетворение, когда мужчина с янтарными глазами отвел взгляд.

Декан продолжила: – А Кидан Адане остается единственной выпускницей своего Дома. Пока.

Нестерпимо захотелось спрятаться – их пронзительные взгляды пристально изучали Кидан, явно считая ее недостойной. Некоторые сразу с усмешкой отвернулись. Некоторые продолжили внимательно ее рассматривать – женщина с острым лицом из Дома Пиранов и мускулистый мужчина из Дома Темо. Михаил Темо – самый быстрый атлет в Укслее, его серьезное лицо красовалось на баннерах вдоль спортивного поля. Ему явно не больше пятидесяти, как и женщине, сидящей с ним рядом, Аджоа Пиран. Кидан знала о главе Дома Пиран лишь один смутный слух. Она не замужем и бездетна, а значит, ее положение наследницы под угрозой.

Аджоа сидела прямо, аккуратно сложив на коленях руки, и ее густые кудри лежали, словно корона. Ее взгляд был сосредоточен исключительно на Сузеньосе, и в черных глазах мелькнула тень гнева, прежде чем они переметнулись к Кидан.

Тогда в них появилась жалость, даже печаль.

– Слухи ходили годами. – Внимание Кидан привлекла декан Фэрис. – Заговоры с целью разрушить всеобщий закон Укслея, эгоистичные амбиции, угрожающие миру и безопасностии, которыми мы наслаждались на протяжении поколений. Сегодня «Тринадцатые» наконец решились высказаться. У меня в руках их официальное предложение.

Брови Кидан взлетели вверх. Она быстро обвела взглядом комнату. На противоположном конце стола появился призрак Тэмола Аджтафа с жестокой улыбкой. У Кидан в жилах застыла кровь. Отправив Тэмола в кому, она надеялась что «Тринадцатые» развалятся, но группа оправилась и выбрала нового лидера. Рядом с ней замер Сузеньос. Ничего хорошего ждать не стоит.

– «Тринадцатые»? – Аджоа Пиран наклонилась вперед, ее локоны подпрыгнули на темном лбу. – Они хотят разрушить Укслей! А мы рассматриваем их предложение?

Кидан обрадовалась, что кто-то оказался достаточно умен, чтобы высказать ее мысли. Когда Кидан разбила машину с Тэмолом на пассажирском сиденье, его ненависть к Домам Адане и Фэрис – двум Домам-основателям – была непреодолима.

«Нового порядка наследования, новых прав собственности». – Сказал он, сверкая зелеными глазами. «Возможности устанавливать собственные законы в домах, как у Домов-основателей».

Это мечта пограничных Домов. Они больше не хотят соблюдать всеобщий закон, делающий Укслей невидимым.

– Их лидер предлагает другое, – сказала декан.

– Кто? – требовал ответа Михаил Темо. – Кто их лидер?

Кидан тоже хотела знать.

– Они предпочитают хранить анонимность.

На одном конце стола пронеслась волна возмущения – послышались крики и удары кулаков – в то время как Аджтафы, Мэкэри и Деларусы сидели с жадным, самодовольным видом.

– Итак, послушаем? – Юсра Умил махнула морщинистой рукой.

Декан подняла предложение.

Кидан затаила дыхание, почему-то волнуясь. Когда-то похожая стопка бумаг изменила ей жизнь. Декан Фэрис вручила Кидан завещание родителей, назначившее Сузеньоса наследником. Остро ощущался тошнотворный привкус предательства. И Кидан снова чувствовала, как он подступает к горлу, словно гниль.

Декан Фэрис начала читать.

8
Кидан

– «Тринадцатые» не желают разрушить всеобщий закон Укслея и оставить его без защиты. Мы хотим лишить Дома-основатели безграничной, неудержимой власти. – Голос декана звучал на удивление невозмутимо. – Срединным Домам Фэрисов и Адане позволено принимать любые законы, а на пограничные Дома наложены ограничения. Вопиющая несправедливость. «Тринадцатые» требуют сделать деканство доступным для всех домов – как и срединную позицию. Мы считаем, только декан должен иметь доступ к таким полномочиям. «Тринадцатые» требуют немедленного отстранения Дома Адане от срединной позиции в Укслее. Сейчас там нет ни декана, ни магистра – поэтому он должен стать пограничным домом.

Услышанное обрушилось на Кидан, словно кулак – стремительно и безжалостно.

Резкий вдох. Ушла секунда, прежде чем Кидан поняла: этот звук произнесла она. Тело отреагировало прежде, чем разум успел осознать последствия.

Ей на плечо легла нежная рука, подарив тепло. Прогнала океанский рев и заставила почувствовать под собой стол и стул.

Сузеньос. Его бессмертие. Джи Кей. Джун. Ее четыре закона. Все разваливалось.

Он быстро убрал руку, но этого оказалось достаточно, чтобы Кидан пришла в себя. Темные глаза Юсефа были широко раскрыты. Слен внимательно слушала декана, взгляд Юсефа почти сиял. У Кидан внутри все сжалось. Амбиции Слен – зверь в клетке, жаждущий искушения, от которого не в силах отказаться. Но она уже выбирала Кидан. Выбирала воскресить Джи Кея после убийства. Слен снова встанет на ее сторону. Проблема в остальных.

Восторг на широком лице Аджтафа был невыносим. Он напоминал сына: светло-коричневая кожа и мягкие зеленые глаза, но без теплоты, как у Рамин.

Кидан опустила кулак, ее лицо вспыхнуло. Кровь со стола брызнула по сторонам.

– Так нельзя. Мне нужно установить законы в моем доме.

Декан бросила на нее резкий взгляд.

– Каждый в Укслее хочет установить собственный закон, но мы здесь не потакаем личной жадности. В нашем сообществе должны быть пограничные Дома и сильные срединные Дома.

Кидан прикусила губу, сжав кулаки. Неподвижность Сузеньоса выдавала его ярость. В отличие от нее, он хорошо скрывал эмоции.

Но похоже, даже он достиг предела и безрадостно выдохнул.

– Если дать пограничным Домам шанс на срединное положение, Укслей раскалится от яростной борьбы за власть. Дома-основатели должны оставаться во главе, как было всегда. Деканом должен стать либо Фэрис, либо Адане.

Казалось, каждый спокойно обдумывает предложение.

Паника билась в груди Кидан тысячей птиц. Без Дома Адане у нее не останется ничего. Она станет никем. Ненужной ни Джун, ни Сузеньосу. А Джи Кей... Джи Кей умрет в тот же миг, как Самсон об этом узнает.

– Вы не можете так поступить, – почти взмолилась Кидан, подавшись вперед. – Мои предки основали Укслей. И имеют право на срединное место как основатели.

На лицах не отразилось ни тени эмоций.

Мэкэри откинулся на спинку кресла, пригладив пальцами седые сальные волосы.

– Вы говорите о традициях, но ваши родители нарушили их в тот день, когда назначили наследником дома дранаика.

Губы Деларуса согласно скривились. Его дорогой костюм украшала роза.

Кидан моргнула – в ушах стучала барабанная дробь. Все уставились на Сузеньоса, их недовольство сгущалось, словно тучи. Сколько бы они ни препирались, их объединяло недоверие к вампирам. Они скорее позволят Дому Адане раствориться в тенях, чем отдадут его вампиру.

Взгляд Сузеньоса острым лезвием устремился к декану, а губы сжались в тонкую линию. В любом другом месте, он, наверное, ее бы убил.

– Это не проблема, – заверила Кидан, пытаясь унять дрожь в голосе. – Сузеньос согласился передать Дом Адане мне.

Он застыл, и его пронзительный взгляд обжигающей волной прошел по ее затылку. Сердце Кидан забилось быстрее, но она не опустила подбородок.

И разумеется, поскольку это была ложь, жидкость перед ней окрасилась в черный цвет.

Проклятье.

9
Кидан

– Зачем ты лжешь? – рассмеялся Деларус. – Вот что бывает, когда за стол пускают детей.

Несколько человек обменялись взглядами – некоторые заинтригованными, некоторые настороженными. Все смотрели на черную жидкость перед Кидан.

Лицо Кидан горело, но она выдавила:

– Я имела в виду, он перепишет дом на меня.

Как ни странно, несмотря на исходящую волну темной энергии, Сузеньос молчал.

– С чего бы Сузеньосу отказываться от такого дара? – заговорила глава дома Роджитов, одноглазая женщина.

– Потому что он четырнадцать лет пытался подчинить дом и потерпел неудачу, – продолжила Кидан, чувствуя, как сжимается живот. Но выбора нет.

Она должна показать им зубы.

Трое – Аджтаф, Мэкэри и Деларус – усмехнулись. Кидан постаралась запомнить их лица.

– Дикий Сузеньос, – Мэкэри почти мурлыкал от удовольствия, – не в состоянии укротить дом.

– Возможно, мне стоило привязать его, как твоих одиннадцать жен, – резко ответил Сузеньос. – Но у тебя что-то не сработало.

Мужчина так закашлялся, что его глаза чуть не вылезли из орбит.

– Как ты смеешь! Нелепые обвинения. Мой дранаик прикончит тебя в День Коссии...

– Зачем ждать? – бросил Сузеньос, готовясь к бою.

Вампир Мэкэри тоже выпустил длинные черные когти. У Кидан встали дыбом волосы. Здесь нельзя драться. Это против закона...

Профессор Андреас испарился со своего конца стола, словно дым. Стопка бумаг взлетела вихрем белых перьев. В мгновение ока он оказался между двумя вампирами. У Кидан екнуло сердце. Он быстрее всех вампиров, кого она видела.

– Сузеньос, – тихо, осторожно произнес профессор. – Назад.

С огромным усилием Сузеньос вернулся к креслу Кидан. Мэкэри фыркнул и сердито на него посмотрел.

На несколько мгновений повисла тишина. У Кидан бежали мурашки от суровых взглядов – их власть пробирала до костей. В горле зародился крик. Она злилась на декана, ведь та втянула ее в новую ссору с сестрой, а теперь еще это – очередные стервятники, жаждущие отобрать ее семейное наследие.

Как ни странно, заговорила Аджоа Пиран.

– Это предложение, верно? Так когда голосование?

Кидан бросила на нее недоверчивый взгляд. Пронзительный взгляд темных глаз Аджоа заставил Кидан насторожиться. Женщина в ней что-то искала.

– Традиции – краеугольный камень Укслея, – заявила Аджоа. – Мы обязаны Дому Адане, не следует торопиться с таким решением.

– Как здорово ты заступаешься за Адане, – Михаил Темо напряг свои толстые руки. В его взгляде тоже читалось сострадание к Кидан, но он стал жестче, когда обратился к Пиран. – Их призраки тебе благодарны.

Аджоа помрачнела и бросила на Михаила убийственный взгляд.

– Ну вот, опять. – Мужчина из Дома Луросов зевнул. На его шее и пальцах сверкнули драгоценные камни. – Декан Фэрис, мы можем закончить?

– Мот зебейя, как вы предлагаете поступить? – спросила декан Фэрис, разрядив напряжение. Она склонила голову перед молчаливыми мот зебейями, наблюдавшим без единого движения. Столь неподвижно, что Кидан забыла про их присутствие.

Знакомый ей пожилой монах поморщился, вставая. Его голос был нетороплив, и медленный темп рассеивал напряженность.

– Каждый Дом явится с дранаиками в суд мот зебейя, чтобы обсудить и объявить решение. Мы будем принимать по одному Дому каждую неделю, в четверг – день, когда Последний Мудрец и Демасус создали Три Запрета, день Согласия и Мира. – Он обвел всех задумчивым взглядом. – Начнем с дома Аджтафов, с наибольшим количеством дранаиков, и закончим домом Адане, с наименьшим количеством дранаиков. Да пребудет с вами мудрость Последнего Мудреца.

Когда все закончилось, они еще какое-то время сидели в тишине. Мудрость? Есть ли ей место за этим столом, где все боролись за власть? Кидан медленно поднялась, по-прежнему дрожа от гнева. Юсеф ободряюще кивнул ей, выходя и поддерживая тетю за руку. Слен на мгновение остановилась у двери, выразительно посмотрев на Сузеньоса.

Казалось, ее взгляд говорил: «осторожно».

У Кидан волосы встали дыбом, но она не обернулась. Гнев Сузеньоса ждал своего часа, следуя за ней по пятам, когда они вышли на улицу.

«Ты наконец отняла у него дом, – прошептал голос в голове. Конечно, он тебя ненавидит».

Но Кидан прогнала панику. Сузеньос не унаследует дом. Он нуждается в ней, а значит, он не уйдет.

На поясницу легла твердая рука, словно он слышал ее мысли. Кидан тут же напряглась – все вылетело из головы.

– Следуй за мной.

Он говорил тихо, прямо ей на ухо, опасным голосом.

Его рука задержалась еще на минуту, заставляя сердце биться быстрее. Пальцы сжались, и Кидан могла поклясться, что почувствовала кончики когтей, прежде чем он убрал их.

Как он однажды сказал?

«Когти часто означают, что мы позволили естеству овладеть нами полностью, стали чудовищами больше, чем людьми».

Кидан последовала за ним, пытаясь успокоиться.

10
Сузеньос

Однажды Сузеньос Сагад чувствовал, как ломаются все его кости, уходил туда, где сладкая агония встречается с небытием, и все равно предпочитал это человеческой жизни. Именно поэтому он запомнил точную границу между домом Адане и Укслеем – место, где лишался бессмертия. И никогда не пересекал ее без крайней необходимости.

– Стой, – приказал он, глядя на землю.

Сузеньос остановился за три шага до Кидан, в поросшем сорняками саду дома Адане, тяжело дыша. Он слышал, как скрипит на ветру старая дверь. Как Этете тихо пекла его любимый хлеб – амбашу.

Но главное, его слух не уловил присутствия старого друга. Самсона здесь не было.

Они пришли несколько минут назад, и все тихо. Хорошо.

Он не хотел, чтобы подслушали его замыслы.

Кидан остановилась и повернулась к нему. Вечернее солнце за ее спиной окрашивало смуглую кожу и туманило контуры решительных глаз. Почему он обречен видеть красоту в самых губительных вещах?

Впрочем, сейчас – неподходящий момент, чтобы оценивать красоту спутницы.

Сузеньос стремительно прижал Кидан к древней плакучей иве – длинные ветви скрывали их от внешнего мира. Его рука сомкнулась на ее горле, на галстуке, и перед глазами вспыхнул красный круг. От внезапного прикосновения у нее перехватило дыхание.

– Всего неделя, а ты уже играешь против меня. Может, убить тебя прямо здесь?

Сузеньос знал запах ее страха – он почувствовал его в день, когда вырвал Титу Левину позвоночник. Кислый, с привкусом пепла. Сузеньос ждал его с предвкушением и тревогой, почти ожидая, что Кидан бросится бежать.

Кидан вела себя осторожно, но в ее взгляде было слишком много храбрости. Чем дольше он оставался неподвижным, тем ярче ее глаза искрились уверенностью, почти доверием. Доверием, что он не причинит ей боли, а за ним скрывалось... Невысказанное желание. И помоги господь – ему это нравилось.

Он слишком долго был объектом ее ненависти. Какое-то время это поддерживало его, обжигая, как океанский лед. Но сейчас он жаждал чего-то опасного, чего она не предлагала никому.

– Ты верна мне, – проговорил Сузеньос, стараясь не вдыхать ее головокружительный аромат – ночной дуб и абиссинская роза. – Скажи это.

У Кидан загорелись глаза.

– Но это ты во мне нуждаешься.

Он зарычал, чувствуя ее стремление к власти.

– Я не отдам тебе дом.

– Дом мой по праву.

– Разве? – возразил он. – Твоя семья выбрала меня. Ты застала меня врасплох. Следовало сперва все обсудить.

– Я пыталась. Ты сказал нет.

Он усмехнулся.

– И ты решила за меня?

Кидан на секунду умолкла, опустив ресницы.

– У меня не было другого выбора. Они собирались проголосовать и сделать Дом Адане пограничным.

Сузеньос раздул ноздри. Декан Фэрис – расчетливая ведьма. Но его расстраивало не это. А слова Кидан, то, как они пытались его пленить.

«Но это ты во мне нуждаешься».

– Мне никто не нужен, – сказал Сузеньос, хотя его клыки пульсировали от голода. Чем больше времени он проводил в ее присутствии, тем сложнее становилось себе в ней отказать. – Но я скажу тебе, чего хочу. Я хочу доверять тебе. Прожить неделю, не считая тебя врагом. Я хочу уничтожить тех, кто нам угрожает, чтобы при этом нас не погубили твои импульсивные поступки. Я хочу, чтобы ты поступила, как велено, и изменила закон дома. Верни мне украденное. Будь хорошей птичкой. Договорились?

Как он и ожидал, в ее взгляде вспыхнуло священное пламя.

– Ты закончил? – огрызнулась она. – Могу я сказать, чего хочу я?

Сузеньос почти улыбнулся, изучая ее опасные губы, пока она рвала его на части. Во-первых – отправиться в ад. Во-вторых – вернуть ей оружие. В-третьих – помочь ей убить Самсона.

Неужели они провели в разлуке всего несколько дней? Сузеньос редко чувствовал удушающий ход времени. Он давно избавился от этого неудобства, но всю прошлую неделю ощущал каждую секунду. Словно снова стал человеком, привязанным к часам и минутам. Поистине обескураживающая мысль. И поиски оказались тщетными.

– Ты слушаешь? – нахмурившись, спросила она. – Почему ты улыбаешься...

Он коснулся ее там, где желал сильнее всего – коснулся ее губ. Она запнулась, словесный поток душил ее, грудь вздымалась и опускалась. Сузеньос прижал большой палец к ее губам, впитывая их тепло. Он поднял взгляд, уловив, как тревога и желание сменяют друг друга на ее лице. По смуглой коже Кидан разлился легкий румянец. Кровяные сосуды под тонкой поверхностью губ пульсировали.

«Именно, – подумал он. – Именно так должно быть, когда мы соприкасаемся. Электричество во всем».

Когда она коснулась его щеки в коридоре, все вышло неправильно. И онемение, и ужасная агрессия. Словно он – оголенный нерв, открытые кости и мышцы.

Он не мог позволить ей прикасаться к себе как к человеку. Он этого недостоин.

Зато он мог прикоснуться к ней сейчас. Мог сделать все что угодно.

Прочитав его намерение, она сглотнула.

Ее глаза следили за ним, говоря на каком-то особом языке. В нем бывала ее пронзительная ненависть и глубокое горе. Ее восхитительная ярость. Но то, как она смотрела на него сейчас – открыто, с явным желанием, – заставило его забыть, что в ее мизинце таится больше коварства, чем в обнаженном оружии злейшего врага.

– Что ты делаешь? – выдохнула она.

Что он делает?

Он планировал вообще к ней не прикасаться – ни в доме, ни на улице. Но как же быстро он нарушал собственные правила, когда дело касалось Кидан!

«Она опасна».

Сузеньос попытался сосредоточиться на собственных словах, а не на сбивчивом дыхании Кидан у его большого пальца.

– Ты оскорбила меня перед Советом. Что мне с тобой делать?

Клыки расширились, и ему ничего не оставалось, кроме как разжать зубы. Чаще всего клыки пробуждала свежая рана. Но сейчас порезов не было – абсолютно необъяснимо, почему он так быстро утратил контроль, и его губы приблизились к ее шее.

«Хватит». Он пытался успокоить себя.

Но его клыки приближались, а большой палец продолжал играть с ее нижней губой. Сузеньос мог думать лишь об одном: о потоке горячей крови. Он потянул Кидан за галстук – красно-черный, с надписью «Укслей» и двумя золотыми львами – снял его и с улыбкой засунул в задний карман. Ее прекрасную шею защищала лишь тонкая ткань. Он откинул ее косы, расстегнул воротник.

Между ее бровей пролегла морщина, вихрь желания утих от недоумения. Интересно.

Она рассмотрела его клыки, и ее голос прозвучал отстраненно.

– Ты хочешь моей крови.

Даже его голос был сух.

– Всегда.

Видимо, дело в жажде.

– Тогда пей.

Он мог почувствовать в ее тоне что-то неладное, но проклятое слово всегда лишало способности связно мыслить. И прямо сейчас клыки думали за него. Он наклонил голову, прижавшись к нежной коже кончиком носа.

Сузеньос чувствовал вены, все три, две из которых сходились в одну – и чем дольше он стоял неподвижно, тем быстрее бежала кровь. Его губы путешествовали по ее шее. Не укус, а почти поцелуй. Он вдохнул ее.

Пальцы Кидан сжались на его руках – достаточно сильно, чтобы ущипнуть кожу.

– Ну давай уже.

В словах тоже слышался голод.

Он улыбнулся.

– Тебе это не нравится, верно, птичка?

Сузеньос продолжал прижиматься губами к ее коже. Возможно, она победила в игре за дом, но он не позволит ей командовать своим естеством.

Он переключился на ее длинные косы в своей руке. Словно ветви деревьев в Фарахе, мерцающие на солнце. Вокруг шелестели листья – заросли отгораживали их от мира.

– Скажи, что мне сделать? – прошептал он ей на ухо. – Поцеловать тебя?

Он вспомнил, как нежно и жадно она прижала его голову к своему плечу в День Коссии. Он оказался бессилен, полностью отдавшись власти происходящего и ее тела, достойного преклонения. А потом она произнесла те проклятые слова. С такой сладкой невинностью попросила его напиться.

Он попытался утолить терзавшую клыки жажду, лениво целуя ее шею, нежно царапая зубами мочку уха.

Он не станет пить... пока она не захочет.

– Мы уже это проходили. Скажи, где ты хочешь мои губы.

У Кидан вырвался сдавленный стон, и Сузеньоса наполнило наслаждение. Она не признавалась. Даже в День Коссии ему пришлось выдавливать из нее три эти прекрасных слова. Поэтому он удивился, когда их щеки соприкоснулись, и она запечатлела гневные, пылкие поцелуи – скорее зубами, чем губами – вдоль линии его подбородка. Кидан придвинулась ближе, и они оказались вплотную друг к другу. Сузеньос растворился в пылком мгновении, скользя рукой по ее талии, бедрам и ягодицам. Он любил ее такую – смелую и бесстрашную. Любил, когда она просто брала желаемое.

Ее настойчивость взволновала его, заставив на мгновение замереть.

Кидан тоже застыла. К ним подкралась жестокая, стремительная реальность.

Голос Кидан прозвучал гневно.

– Я же сказала, давай уже.

Сузеньос чуть не расхохотался.

– Теперь я виноват, что ты хочешь меня поцеловать?

Она медленно отстранилась – щеки раскраснелись, взгляд затуманился.

– Этого больше не повторится.

– Если желаешь поцелуя – просто попроси, хотя я откажу.

Она слегка приоткрыла рот, и он самодовольно ухмыльнулся. Освободившись из его хватки, Кидан быстро застегнула воротник.

– Потому что это станет последним, что я сделаю в жизни?

– Да, – ответил он, наслаждаясь неровным ритмом ее сердца.

Она явно злилась, но любопытство одержало верх.

– Почему?

– Потому что, когда вампир целует человека, его потом часто приходится хоронить.

Кидан замерла.

– Правда?

– К сожалению, да. Укус вампира пробуждает воспоминания, и иногда они настолько эйфоричны, что мы не можем остановиться. Удовольствие может быстро обернуться трагедией, так что постарайся не целовать меня, птичка.

Она чуть прищурилась, но в темных глазах мелькнуло разочарование. Это чуть не вызвало у него новую улыбку.

Но холодный рассудок одержал верх – Сузеньос осторожно отступил назад. Нельзя позволить ей завладеть домом и стать источником его голода и желания.

Несмотря на боль в клыках, Сузеньос увеличил дистанцию. Нужно посетить кровавый соблазн и взять себя в руки.

– Значит, ты перепишешь на меня дом?

Кидан с явным вызовом вздернула подбородок. Она испытывала его, это очевидно. Проблема в том, что Сузеньос никому ничего не любил доказывать.

Ненависть Кидан к вампирам и ее подозрения выставляли его жестоким и ненадежным. Возможно, он действительно жесток, но ни разу ее не подводил. Доверие между ними омыто кровью, и все же, по какой-то причине, она настояла на испытании их хрупкой связи.

Взгляд карих глаз оставался непроницаем, но в ее груди колотилось сердце. Тяжело, глухо. Знакомый ритм паники, знакомый Сузеньосу еще по ванне Аровы, когда она попросила его остаться.

Он склонил голову, прислушиваясь к бешеному ритму.

Декан Фэрис с блеском выиграла этот раунд. Она не отрицала его прав в завещании, а значит, спровоцировать вампиров Укслея на бунт он не мог. Она просто выдвинула предложение оттеснить дом Адане к границе.

Коварная, как любой истинный правитель. Его отцу она бы понравилась.

– Хорошо, – услышал он собственный голос, не скрывая раздражения. – Я отдам тебе дом. Но я покоряюсь тебе в последний раз.

Ее зрачки расширились, подчеркнув линии радужной оболочки. Собственные слова сразили его, словно омытое в крови серебро.

Четырнадцать лет.

И он потерпел неудачу.

Сможет ли Кидан по-настоящему подчинить дом до голосования Совета? Сможет ли он доверить ей такие драгоценности, как свой вампиризм или артефакты, за которыми гонялся больше века?

«У тебя нет выбора», – прошептал голос. И он ненавидел отсутствие выбора.

Телефон завибрировал, прогнав мысли. Сообщение от Арин. Смертоносной, как черный шип. Вампирши, которая помогла его обратить.

Профессор Андреас не давал трем мерзавцам скучать, но Арин наконец готова к разговору. Наконец он может приступить к планам.

Кидан с любопытством наблюдала, как он убрал телефон в карман.

– Я найду мечи, – сказал он. – Ищи маску.

– Значит, ты уходишь? – в ее голосе прозвучало нечто еще, но он не смог разобрать, что именно.

– Да, я скоро вернусь.

– А потом? Когда мы получим артефакты?

Он вспомнил, как она заснула в коридоре, пытаясь прочитать уничтоженные им страницы «Мифов Абиссинии». Сузеньос посмотрел на зловещего зверя, дом Адане, и на человеческую девушку, которая могла его усмирить.

– Один из нас сдастся, – ответил он.

И будь Сузеньос проклят, если это окажется он.

11
Сузеньос

Сузеньос не отправился бы на встречу с Арин Тавендио безоружным.

Он отправился за оружием к Южному Состу – зданию из красного песчаника. Прекрасный образец архитектуры – каждый сантиметр отполирован и сверкает, не в пример дому Адане, который, казалось, всегда покрыт слоем пыли. Обычно Сузеньосу нравилась опасная роскошь Соста. Звуки наслаждений в коридорах, запах крови из зала кровавого соблазна. Но сейчас он чувствовал себя неуютно.

Проходя по позолоченным залам, он пытался выбросить из головы нежные карие глаза, напоминавшие сумерки в пустыне. Но прикосновение Кидан отпечаталось на коже – ее кровь взывала к нему. И его терзал не только голод.

Сузеньоса мучили черные гнилые видения.

Всему виной это имя.

Три шрама на пояснице отзывались болью в позвоночнике.

Лусидио.

Он десятилетиями не слышал этого имени. А потом оно сорвалось с ее губ – вопрос в ее взгляде, таком любопытном и невинном, столкнувший два мира, которые, как он надеялся, никогда не встретятся. Кидан принадлежала Укслею, безопасности. Сузеньос надеялся, что величайшей угрозой, с которой она столкнется, станут кровожадные люди.

А Лусидио пусть остается ему – этот адский кошмар, созданный для бездушных. На этот раз Сузеньос готов. Он не дрогнет, не станет колебаться. Он вернет свой народ и вооружится артефактами для войны, которая уже не за горами. И помочь ему в этом сможет только лучший солдат.

Арин.

Кожа оживала и согревалась от одной мысли о воссоединении со своим народом. Все в его руках. Похожее чувство посещало его в ночь перед коронацией: мир готов покориться и полон обещаний.

Нефрази безжалостны и умны, но прежде всего они – его народ. Не Самсона.

Мысль казалась бы смехотворной, не будь он столь взбешен.

Сузеньос делил их на три группы: воины, стратеги и любовники. Воины сражались, любовники их вдохновляли, а стратеги определяли, какие пути выбирать, каких избегать и как привлечь деньги. Именно их коллективное мышление помогло отыскать артефакт воды – мечи – в Атлантическом море, неподалеку от небольшого острова Куку.

Когда ему пришлось выбирать, кого обратить в вампиров, заперевшись в тронном зале отца, на прохладном горном воздухе Годжама, Арин велела составить список.

– Только триста. Не больше, – отрезала она.

Сузеньос хотел выбрать всех. Садовника, которого каждый день встречал в юности по дороге на уроки чтения, друзей и их семьи, смотрителя своих львов, своего друга Самсона. Почему не спасти от смерти их всех?

Этот список истязал его. Когда Лусидио уничтожил его людей – убил окончательно.

Он добрался до своих покоев и замер.

Дверь приоткрыта.

Пространство было общим, но все равно считалось невежливым врываться без приглашения на занятую территорию. Сузеньос медленно вошел. Отчасти надеялся, что это мерзкий дранаик из Дома Мэкэри с собрания. Явился закончить начатое.

Даже закон Укслея не накажет его, если на него нападут первыми.

И поскольку день действительно выдался адский, ангелы наконец решили ему улыбнуться. Это оказался не дранаик Мэкэри. На сером диване, подперев металлической рукой подбородок, сидел Самсон Узурпатор.

– Значит, профессор Андреас уже обучил тебя, когда кусать, а когда лаять, – сказал Сузеньос, прислушиваясь, нет ли рядом Арин или Уорда.

Никого не было.

– Вот... – с отвращением бросил Самсон. – Вот где ты решил спрятаться. В месте с бессмысленными законами и ограничениями, которые делают из нас псов.

– В Укслее есть ограничения, но есть и польза. Но вряд ли ты так пристально смотришь на меня поэтому.

Самсон зарычал.

– Ты нас бросил.

Да. Шестьдесят лет назад он оставил Самсона и свой народ в пыточных камерах Лусидио. И уже и не ждал, что когда-нибудь его настигнет расплата.

– У меня не было иного выбора, – холодно и ровно отрезал Сузеньос, давно выучив ответ.

Самсон вскочил со стула, бросился к нему и занес металлический кулак со всей вампирской силой. Сузеньос не уклонился. Он встретил удар прямо. Череп зазвенел, когда его отбросило на стол, а затем – на стену. Невыносимая боль – но он наслаждался ею, позволяя жечь и согревать лицо. Скоро она утихнет. В этом прелесть бессмертия. Он способен выдержать тысячу ударов и выжить. Пусть Самсон увидит: его нелегко сломать.

Ему и самому не помешает об этом вспомнить.

С рассеченной кожи на рубашку закапала кровь, и Сузеньос нахмурился. Еще одна заказанная у Деларусов рубашка безвозвратно испорчена. Он не против крови, но она портит столь прекрасные наряды!

Сузеньос нащупал языком серебряный гвоздь, пронзавший небо. Желание вонзить его в грудь Самсона было почти невыносимым. Но придется сохранять ублюдку жизнь, пока не удастся захватить мечи.

Самсон исчез.

У Сузеньоса перед глазами блеснул металл. Он оттолкнулся от стены, схватил руку в металлической перчатке, летевшую ему в лицо, и с силой ударил Самсона об стену, наслаждаясь его стоном.

Нужно было проверить одну теорию.

Он сдернул левую перчатку Самсона и вскрикнул от радости. Все пальцы Самсона почернели. Вены, когда-то зеленые, стали угольно-черными и неестественно толстыми – они пульсировали, пока инфекция ползала по нему, словно червь. Единственное, что изменилось с прошлого раза, – две полосы странных листьев, обвивающие руку.

Черная гниль. Видения, которые преследовали его в Доме Адане. Болезнь, убившая его невесту.

– Ты стоять на ногах не должен, не то что сражаться, – нахмурился Сузеньос. – Полдня. Это был твой предел. Но я слышал, ты на ногах всю неделю.

Черная гниль пожирала все, к чему прикасалась – растения, животных, людей. Для вампиров она была словно пиявка, непрерывно сосущая вечную энергию.

Лекарства не было.

И у Самсона не должно быть сил сражаться в это время дня.

Самсон поднял ногу и пнул Сузеньоса – хрустнули ребра, и он повалился на диван. Он знал, что эта драка рано или поздно случился. И лучше здесь, чем в Доме Адане.

– Как ты справляешься с болью? – спросил Сузеньос, тяжело дыша.

В глазах его врага сияло торжество победы.

– Думал, повторится наша прошлая схватка? Все изменилось, wendem.

Во время их прошлой битвы, под бесконечным проливным дождем замка Годжам, дважды ударила молния. Сам Господь наблюдал, выбирая победителя, и решил изгнать их обоих в подземный мир, где им и место.

Той ночью оба потерпели неудачу. Лужи покраснели от их крови, и они разрушили замок покойной императрицы – матери Сузеньоса. Нанося удары громче раскатов грома. И все же не убили друг друга. Их схватка стала почти позорной.

Окровавленное серебро Сузеньоса постоянно промахивалось мимо жизненно важной артерии, а когти впивались в каждый сантиметр плоти Самсона, кроме сердца. Его противник потерпел такую же неудачу. Судя по сжатым челюстям Самсона, он тоже вспоминал грязную траву и их прерывистое дыхание.

– Если все изменилось, – медленно заговорил Сузеньос, – почему бы тебе не ударить в сердце прямо сейчас? Или ты не способен убить меня?

Сузеньос выпустил когти, приготовившись к бою. Приманка не сработает, а жаль. Если Самсон нанесет удар в сердце, Сузеньос найдет в себе силы окончательно уничтожить друга детства.

Когда Кидан направила пистолет в сердце Самсона, Сузеньос бросился вперед, чтобы остановить ее или помочь – задолго до того, как услышал имя Лусидио.

– В ту ночь я кое-что понял, – ответил Самсон, и в его сдавленном голосе прозвучало странное спокойствие. – Твоя смерть не принесет мне радости. Мне нужны твои страдания. Ты их заслужил, и я их тебе обеспечу.

Сузеньос зарычал.

– Твое существование причиняет мне достаточно страданий.

Самсон мрачно усмехнулся.

– Нет. Страдание – терять людей, которые знают тебя лучше всех в мире. Когда собственный двор называет тебя трусом. Эгоистичным, избалованным принцем.

– Императором, – прорычал Сузеньос.

– Ты перестал быть для них императором в день, когда отдал их Лусидио. Но я вывел их из этого ада. Вернул к свету.

По венам побежал гнев. Самсон – отражение худших воспоминаний, и он всегда будет преследовать Сузеньоса, возвращать к слабости, если не убить его прямо сейчас.

Когда до Сузеньоса дошла информация о группе исследователей из Укслея, которые близки к обнаружению второго артефакта – маски, – он решил бежать от пыток Лусидио с Инико и Таджем и найти маску самостоятельно. Эгоистичное решение – бросить свой народ.

Но у него не было выбора.

Артефакты всегда важнее всего.

По крайней мере, так он себе твердил. Один год сменялся другим, а он продолжал играть роль обитателя университета. Исследуя поселение Последнего Мудреца в Аксуме вместе с Йодит Адане, предыдущим деканом Укслея.

Это было... спокойно. А потом – постыдно.

Это было до того, как он услышал о Великом пожаре Сан-Эра, и солнце сверглось с небес.

– Двадцать лет назад, – медленно проговорил Сузеньос, чувствуя, как срастаются и заживают ребра. – Мне сказали, что вы все погибли в Великом пожаре Сан-Эра. Я пришел вас искать.

За долгую жизнь Сузеньос пережил множество страданий, но ни одно не сравнится с рухнувшим на него горем, безграничным и мучительным. Он помнил момент, когда услышал эту новость: читал Ebid Fiker в Саду Ханны, и на редкой черной розе сидела пчела. Ему рассказала Инико с искаженным от гнева и печали лицом. Между Лусидио и Нефрази разразилась страшная война, и Нефрази оказались повержены.

Сожжены в священном огне.

Тадж и Инико отправились с ним на поиски двора Нефрази, но следов не осталось. Ни одного выжившего. Хотя Сузеньос подозревал, что кто-то выжить должен. Инико пять лет хранила молчание в память о своем павшем народе. Тадж топил горе в крови. А Сузеньос... Сузеньос заперся в хранилище артефактов Дома Адане, полируя каждую вещь своего народа. Храня их поблизости, словно библиотекарь-призрак.

В прошлом семестре, когда Тит Левин упомянул Нефрази, его посетила опасная надежда.

Надежда, что он наконец сможет исправить ошибки.

– Вы использовали пожар, чтобы инсценировать собственную гибель и сбежать от Лусидио, – продолжил Сузеньос, не в силах скрыть восхищение. – Молодцы.

– Мне не нужно твое одобрение, – выплюнул Самсон. – Считаешь, мы должны наградить тебя, раз пришел посмотреть на наши обугленные кости? А как насчет предыдущих сорока лет? Когда с нас сдирали кожу, вырывали клыки и пытали? Что ты сделал, wendem?

Он вскинул руки, указывая на покрытые коврами стены.

– Томился в скрытом раю, как все избалованные принцы.

Сузеньос понимал: не стоит выказывать раздражения, когда его называют избалованным принцем. Но от рычания и интонаций – в устах Самсона слово прозвучало как обвинение, как некогда у его отца – в нем закипала кровь.

К черту законы Укслея. Он убьет Самсона.

Но Тадж спас Сузеньоса от резни, которую тот собрался устроить. Его друг постучал в открытую дверь, просунув голову внутрь.

– Простите, что прерываю, но сюда идут сиционы. Может, оставите милое воссоединение на другой раз?

Самсон двинулся к Таджу, склонив голову и прорычав:

– Ты ничтожество, ты в курсе?

Тадж выдавил улыбку.

– Твои слова глубоко ранят меня, но чем-то даже нравятся.

– Ты считаешь себя особенным, потому что он взял тебя с собой.

– Я особенный. Более особенный, чем ты, – пробормотал Тадж.

Самсон зашипел, схватил Таджа за рубашку и притянул к себе.

– Скоро он тебя бросит.

Бросив на Сузеньоса последний сердитый взгляд, Самсон вышел из комнаты, надевая на ходу металлическую перчатку. Тадж присвистнул, тряхнув волосами.

– Он по-прежнему одержим тобой.

Сузеньос стиснул зубы и подошел к шкафу, доставая свое серебряное оружие. Волнообразный край был острым на ощупь.

– Я встречусь с Арин. А потом заберу у Самсона свой народ.

Тадж медленно кивнул, уловив в тоне Сузеньоса опасность.

– Скажи нам, что делать.

Сузеньос вложил оружие в потайной шов пальто, сшитого у Деларусов. Клинок расположился рядом с Ebid Fiker Чиманда Ализо. «Безумные любовники». Он обвел пальцем край разрезанного грейпфрута на твердой обложке, приводя мысли в порядок. В каждый бой он брал эту книгу и драконьи ножи.

Если он умрет – хотя подобных планов у Сузеньоса не было, – он хочет быть похороненным вместе с этой книгой. Так он снова увидит ее – мудреца, спасшего ему жизнь. По-настоящему узнает, реальна она или нет.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ АДЖТАФОВ

237 ДРАНАИКОВ

ДОМ АДЖТАФОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 8-го числа.

Университет Укслей

Второй семестр

Студент: Кидан Адане

Дом: Дом Адане, факультет археологии и истории

Список предметов

Амхарский язык среднего уровня, отделение языков и лингвистики

Закон дома: мастерство владения, факультет философии

Работы по металлу и дереву, факультет искусств

Список обязательной литературы

Абеба Дебалке, «Фидель: Слоговая азбука»

Демасус, Последний Мудрец «Освоение культуры до закона»

Демасус, Последний Мудрец «Освоение власти до закона»

Рон Хэйл, «Деконструкция объектов»

12
Кидан

Кидан Адане не обманывалась красотой университета Укслей.

Кампус сверкал – потоки воды сбегали по старым камням, превращая их в зеркальное стекло. Башня отделения философии недаром всегда была мокрой от дождя, словно смывая с себя кровь студентов. Черная фигура на шпиле исчезла в разбухших облаках, но ее сгорбленные плечи угадывались безошибочно. Кидан чувствовала то же самое. Погребенная под тяжестью своих поступков, она вспоминала две жизни, которыми помогла накормить это прожорливое заведение. Она поправила шарф, пытаясь спрятать уши от пронзительного холода. Шарф по-прежнему пах персиками. Как Рамин. Она полезла в карман и нащупала дневник Джи Кея. Кидан почувствовала укол совести, но ей нравилось носить с собой шарф и дневник как напоминания о Рамин и Джи Кее – словно она взяла их с собой в первый день занятий, вместе с идущими рядом Слен и Юсефом. В память об их изначальной компании.

На мгновение Кидан представила, как огонь, запертый в фонарных столбах со львами, разгорается, стекает, словно лава, и ползет по коридорам в Большую библиотеку, в здания вампиров, очищая место от всех страданий.

Убить все зло.

Искоренить все зло.

В глубине души Кидан пылала желанием ответить на древний зов – что-то глубоко внутри ждало пробуждения, ведь она создана очистить этот мир от чего-то.

Но от чего?

Однажды Кидан уже неверно истолковала послание. Считала себя великим злом, которое следует уничтожить – а потом Укслей открыл позолоченные ворота, поклоняясь убийцам вроде нее. Но если она стоит спасения, что должно умереть? Что-то точно должно, потому что Кидан по-прежнему не свободна. Да, цепь вокруг лодыжки ослаблена, но нечто удерживает ее на земле. Сжимает грудь, словно обруч.

Она должна что-то уничтожить.

И она активно это искала.

Юсеф натянул на уши теплую шерстяную шапку, с явным подозрением разглядывая каждого проходившего мимо ученика.

– Прекрати, – пробормотала Слен, дыша в большой воротник.

– Как? – прошептал он. Из стакана в его руке пахло миндалем и горячим шоколадом. – Членом «Тринадцатых» может оказаться любой. Мы крепко влипли.

Кидан не хотела соглашаться и усиливать тревогу. Сражаясь с Самсоном и сестрой, она почти забыла про другую угрозу. Вместо этого она спросила:

– Как твой отец?

Юсеф замер и почесал щеку.

– Э-э, не навещал его. Я часто прихожу в Драстфорт, но не решаюсь зайти. – Он выдохнул. – Что сказать? «Привет, пап, я всю жизнь считал тебя хладнокровным убийцей и игнорировал твои письма, но теперь, когда я сам убил человека, я, кажется, понял. Знаю, дело в чертовом университете...»

Он осекся, заметив, что Слен и Кидан остановились, оставшись на пару шагов позади.

– Может, я просто нервничаю.

Кидан мягко улыбнулась.

– Мы сходим с тобой.

Он выдохнул, выпустив облако пара.

– Спасибо.

Кидан тоже вглядывалась в проходящих мимо студентов, но по другой причине. Джун не было дома с самого утра. В гостевой спальне, которую заняла ее сестра, были разбросаны длинные юбки и толстые свитера – словно их примеряли.

Слен украдкой глянула на нее – проницательный разум работал слишком быстро.

– Она будет со своим гидом. Дранактия начнется только на следующей неделе.

Кидан попыталась не отводить горящего взгляда от башни отделения философии.

– Ей здесь не место. Она что, рассчитывает пройти дранактию и овладеть домом раньше меня?

– Ты удивишься, на что способны люди при достаточной мотивации, – сказала Слен. – Сосредоточься.

Вот, опять. Странное напряжение между ними, которое появлялось, когда дело касалось учебы.

Дранактия разрушила их души, и, чего бы ни потребовали уроки по овладению законом дома, Кидан была готова заплатить эту цену. Она боялась, что Слен настроена также.

– Я сосредоточена. Я овладею домом и верну Джи Кея.

При упоминании этого имени время замедлилось. Обнажилась рана. Юсеф помрачнел.

– С чего начнем поиски?

– Здесь не место для подобных бесед, – сказала Слен, наблюдая за проходящими студентами и вампирами. – Сначала нужно овладеть домами. Только тогда мы сможем вести частные расследования с помощью наших дранаиков.

Кидан понимала стратегию Слен, но она ей не слишком нравилась. Они не могли использовать сиционов – все зависело только от них. Технически, когда Кидан наберет больше спутников в Дом Адане, она сможет приказать им прочесать страну в поисках Джи Кея.

– А Сузеньос? – спросил Юсеф. – Он не может помочь?

Кидан сердито уставилась себе под ноги.

– Он помешал мне убить сами-знаете-кого.

Слен нахмурилась.

– Почему?

«Из-за дурацкого артефакта».

– Не знаю.

Кидан немного беспокоило, что Сузеньосу плевать на Джи Кея. Он не входил в список приоритетов дранаика.

Слен замялась, в ее глазах читался вопрос.

– Кстати, это ведь неправда?

– Что неправда?

– То, что ты сказала Самсону в прошлом семестре. Что он может получить доступ к твоему дому и артефакту. – Она сосредоточенно замерла. – В доме Адане нет артефактов. Убийство твоих родителей – просто слух, верно?

Юсеф тоже остановился послушать.

Кидан заставила себя успокоиться. Если по Укслею снова поползут слухи об артефакте, Кидан и Джун могут не выжить.

«Перестань беспокоиться о Джун».

Сама толком не понимая, почему лжет, она сказала:

– Это неправда.

Какое-то время все молчали. Но на ней задержался проницательный взгляд Слен – достаточно острый, чтобы заметить любой изъян. Любую ложь. У Кидан пересохло во рту, но глаз она не отвела. Выражение лица Слен оставалось настороженным, скрывая истинные мысли. Кидан надеялась когда-нибудь сорвать железную маску Слен и заглянуть ей в душу.

Нечто похожее происходило во время их вечерних встреч в башне отделения философии, на занятиях амхарским. Слен слегка улыбалась, когда Кидан коверкала слова, и предлагала попробовать еще раз. Язык по-прежнему напоминал скалы, твердые и резкие, без мягких волн между ними. Но Кидан начинала нравиться его конструкция. Как пазл – освоив достаточно частей, можно довольно легко составить новое слово.

В последнее время любимым словом Кидан стало dem. Сузеньос часто говорил его, когда думал, что она не слышит.

Кровь.

Со Слен было приятно возвращать себе увлечения, отравленные мыслями о родителях. И порой в той жуткой башне Слен выглядела... менее напряженной, почти спокойной.

Обманывая сейчас, Кидан надеялась уберечь Слен и Юсефа от новой dem.

Но глубоко внутри из пепла предательства Джун вырастала отвратительная мысль. Если родная сестра предала ее ради безопасности, ради власти, то кто не предаст?

13
Кидан

Кидан Адане смотрела на свое отражение в залитом дождем окне кабинета философии.

Шарф прикрывал подбородок, но сухие губы изгибались, а в темных глазах теплилась жизнь. Словно в фильме о медленном возрождении. Ей хотелось наклониться к стеклу и спросить: кто ты теперь?

Потому что еще несколько месяцев назад этой девушки не было и в помине. Вампиры способны хранить в себе сотни лиц, сотни эмоций, но таковы и девушки. Не потому, что бессмертны, а потому, что преображаются при малейших переменах. Бабочки, как говорила Мама Аноэт.

Кидан коснулась своего запястья, невыносимо пустого. Не заполненного ничем, кроме ее долгой жизни.

«Моя жизнь, – сказала она в той башне Сузеньосу. – И я буду распоряжаться ею, как пожелаю».

Она всегда подозревала, что, когда девушка умирает, она забирает с собой несколько жизней, но теперь стала в этом уверена. Казалось, ее телу не хватает эластичности, чтобы вместить всех, кем она могла стать.

«Но жизнь так опасна, – подумала она. – Я не знаю, кем стану».

Она покачала головой и снова сосредоточилась на экране. Новые удостоверения выпускников давали больше доступа к истории Укслея. Они ждали профессора Андреаса. Кидан ввела логин, и черная страница открылась сама собой – строку поиска обрамляли золотые львы Укслея.

ПОРТАЛ ВЫПУСКНИКОВ

Разум превыше крови, а если

кровь пролита, используй ее как чернила.

Добро пожаловать, Кидан Адане.

Она вздохнула, осознав, что ее интересует только одно имя.

Лусидио.

Появился только один результат.

Лусидио, также известный как Железная Рука и Зубы Дьявола. Народ Северной Эфиопии, откуда он родом, называет его Чирак.

Когда она попыталась узнать больше, появилось предупреждение.

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН

– Странно, – пробормотала Кидан, привлекая внимание друзей.

Слен тоже нахмурилась.

– Портал выпускников должен давать полный доступ. Зачем скрывать информацию о вампире-отщепенце?

– Может, он слишком опасен, – предположила Кидан, уставившись на имя.

Юсеф достал альбом и три разных угольных карандаша и разложил их на столе, как хирургические инструменты.

– Может, не будем искать опасных отщепенцев? В прошлый раз они в итоге стали нашими компаньонами.

Юсеф уже снял бинты, но шрам остался. Он напоминал крошечный взрыв посреди ладони, протянувшийся вдоль пальцев. У Кидан внутри все сжалось, когда начался болезненный ритуал. Юсеф потянулся за карандашом, но пальцы едва сжимались. Сосредоточенно нахмурился, прижав грифель к бумаге. Попытался рисовать. Когда-то безупречные штрихи извивались, словно под землей пробежала дрожь.

Руки Юсефа навсегда повреждены огнем. В жилах у Кидан закипела кровь при воспоминании о злобной улыбке Арин, когда она подожгла их с Джи Кеем руки. Извращенная игра Самсона, традиция Нефрази. Цена за воскрешение Джи Кея. Кидан прогнала остатки воспоминаний. Они договорились говорить о Джи Кее только в склепе, где он умер. Он останется их тайной, пока они не найдут способ вернуть его домой.

Резкий рывок – Юсеф скомкал бумагу и выбросил прочь. Из ярких глаз исчезла вся радость; Кидан всегда удивляло, как быстро он меняется. Юсеф становился другим человеком после того, как брал в руки карандаш.

– У кузины сегодня начинается ориентация. Она попросила сделать набросок. Но наверное, лучше нам не встречаться. – Он разглядывал онемевшую руку. – Даже не знаю, что говорить. Ну, когда люди спрашивают, почему я больше не могу рисовать... Уж лучше бинты.

Их поглотила пронзительная тишина.

Слен мрачно наблюдала за страданиями Юсефа. Потом сняла перчатку без пальцев и потянулась к его руке. Он замер, широко раскрыв карие глаза. Кидан тоже удивленно моргнула. Слен редко к кому-то прикасалась.

Вид у нее был невозмутимый. Будто это абсолютно естественно. Она осторожно надела перчатку на онемевшие пальцы Юсефа.

– Не нужно ничего говорить, – просто сказала она. – Что бы ты ни сказал, они поверят. Тебе решать.

Юсеф немного оторопел.

– Например? – в его тоне промелькнула искра света. – Я обжегся, пока жарил тыквенные семечки?

Слен хлопнула ресницами.

– Почему нет.

– Нет, погоди. Я спас ребенка из горящего здания. Настоящий герой.

Слен отстранилась, обнажив правую ладонь и демонстрируя свои шрамы.

– Герои трагически погибают. Придумай что-то поинтереснее.

На этот раз он улыбнулся так широко, что Кидан тоже невольно лучезарно улыбнулась Слен.

– Хватит, – проворчала Слен, кутаясь в свою огромную куртку и возвращаясь к чтению. – Читайте дальше.

Кидан усмехнулась, покачав головой. Она не в первый раз почувствовала благодарность этим двоим.

Юсеф с улыбкой провел пальцем по перчатке.

– Спасибо.

Слен снова скользнула по нему взглядом. Кивнула.

Между ними что-то промелькнуло – слишком слабое, чтобы разобрать.

В коридоре эхом прозвучали шаги профессора, и дверь распахнулась.

– Добро пожаловать на курс «Закон дома: мастерство владения».

Слова разнеслись по ужасно пустой комнате. В прошлом семестре ее наполняли взволнованные студенты. Теперь их осталось всего трое.

Кидан чувствовала себя ничтожной под его испытующим взглядом – древние глаза и лицо цвета красного дерева создавали ощущение ожившей картины.

– Гордитесь, что вы здесь. У меня никогда не было столько студентов на этом курсе. – Он пристально посмотрел на каждого. – Я учил ваших родителей в этой же аудитории. Омар Умил, художник. Корил Кварос, музыкант. Махлет Адане, историк.

Имена их родителей повисли тяжестью. Кидан склонила голову. Услышав имя матери, она испытала странное ощущение – словно надела слишком тесную одежду или попыталась втиснуться в слишком маленькое пальто.

Слен посуровела при упоминании о своем жестоком отце, а Юсеф просто выглядел виноватым.

Если профессор и заметил их реакцию, то промолчал.

– Акторы, в прошлом семестре вы могли свободно перемещаться по Укслею, изучая дранактию, но с этого года станете объектом охоты. Это цена за отнятые жизни – вы позволяете отнять и свою. Разумеется, вы можете защищаться, как считаете нужным. Вряд ли кто-то из студентов сдаст дранактию в этом году. Я их еще не встречал, но сомневаюсь, что они будут столь многообещающими, как вы.

Многообещающими. Профессор умеет повеселить.

– Ну, кто может сказать, зачем нужен дом?

Он устроился на углу своего широкого стола.

– Чтобы овладеть им, – сразу ответила Слен.

– Нет, чтобы овладеть собой, – поправил профессор, и она нахмурилась. – Последний Мудрец создал дома, чтобы научить людей самообладанию. Он годами медитировал один в пещерах и постиг, как важно подчинить разум и тело. Поэтому между домом и его хозяином нет никакой разницы. Они едины. Дом отражает разум, разделяет тело и проявляет волю. Овладейте собой, и овладеете домом.

«Дом отражает разум, разделяет тело и проявляет волю».

Кидан напечатала эти слова, жадно впитывая слова профессора. Она слышала это не в первый раз. Что дом и его хозяин не отдельные сущности, а единое целое. Ее очень интересовало, как это работает.

И основная задача – постичь этот курс.

– Дома подчиняются единственному закону – только одному. Чтобы установить закон, нужно усвоить три важных критерия. Мы рассмотрим их на уроке «Овладение законом дома». Но сначала нужно обсудить две темы: освоение культуры и освоение власти.

Пальцы Кидан покалывало, она наклонилась вперед.

– Вам задали чтение на каникулы. Что вы узнали из книги «Освоение культуры до закона»?

Как всегда, начала Слен.

– В переводе на ааракский говорится: «Культура определяет закон». Нельзя установить закон, не зная культуры.

– Все согласны с этим утверждением?

Они кивнули.

– Тогда поделитесь источником.

Кидан достала записи.

– Небольшая деревня в горах Эфиопии живет по иным законам, чем город. В сельской местности люди могут убивать стариков, чтобы избавить от болезни, но в большинстве стран за такой поступок отправят в тюрьму.

Профессор кивнул.

– Дом ничем не отличается от деревни или страны. Он перенимает культуру хозяина и создает закон. Если вы потребуете изменить законы, словно в какой-нибудь стране, как думаете, он позволит?

Кидан нахмурилась. Ответ очевиден: нет. Профессор Андреас замолчал, позволяя им осознать всю сложность курса. Как и с дранактией, ничего не будет просто и понятно.

– Сначала нужно постичь культуру хозяина, – сказал Юсеф, рассматривая свою новую перчатку. – Предложить закон, соответствующий традициям.

Слен изучала свои записи – неразборчивый, быстрый почерк.

– Он прав.

Юсеф слегка улыбнулся.

Кидан не улыбалась. Несмотря на смерть, нынешней хозяйкой дома Адане оставалась ее мать.

Чтобы установить закон, Кидан должна постичь культуру Махлет Адане. Она судорожно сглотнула.

Профессор говорил на ааракском – он напоминал Кидан шум бурной, извилистой реки.

Слен уже перевела слова и внесла в конспект.

«Чтобы овладеть домом, нужно видеть всеми четырьмя глазами его культуры – или закрыть их навсегда».

Согласно их прочтениям, четырьмя «глазами», или факторами культуры, были язык, вера, политические взгляды и ценности. В тексте было четыре соответствующих вопроса.

На каком языке мечтает хозяин дома?

Верит ли хозяин дома, что творение исходит от Последнего Мудреца или от Демасуса, Клыкастого Льва?

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

– Вы должны сами ответить на эти вопросы и сравнить свои ответы с ответами предыдущих хозяев. А потом решить: унаследовать культуру или разрушить ее.

Кидан навострила уши.

– Разрушить?

– Слушайте внимательно. Чтобы унаследовать культуру, нужно мечтать на том же языке, разделять веру, политические взгляды и ценности. Все четыре пункта должны совпадать. Чтобы разрушить, все четыре пункта должны различаться.

Кидан моргнула.

– Но как такое возможно? Я могу разделять веру моей... матери. – Она быстро справилась с першением в горле. Мысли о потерянной семье рвали на куски. – Но иметь другие политические взгляды. Это невозможно всобрать воедино.

Слен постучала ручкой в знак согласия.

– Культуру нельзя разделить на черное и белое. Между ребенком и родителем всегда будут различия и сходства.

Профессор слушал, склонив голову к окну – его угловатое лицо казалось безупречным, нестареющим, как написанные слова.

– Именно поэтому наследование дома – трудная задача. Достичь полной гармонии с предыдущим хозяином практически невозможно, если не проводить с ним много времени. Поэтому овладение домом часто легче дается ребенку из той же семьи. Невозможно обманом убедить дом, что вы принадлежите к одной культуре. Он связан с вашим разумом и намерениями. Этого нельзя достичь за семестр и даже за год, если вы не исключение. В среднем уходит лет семь. Махлет Адане понадобилось четыре года. Омару Умилу – шесть. Корилу Кваросу – три.

У Кидан внутри все упало. Семь лет...

Она прогнала нарастающую панику и покачала головой.

– Декан Фэрис сказала, что овладела домом в двадцать лет.

В гранитных глазах профессора вспыхнул огонек.

– Как я и сказал, бывают исключительные студенты. Декан Фэрис – редкость. У нее выдающийся ум. Вопрос – сможете ли вы трое сохранить легендарный статус и тоже стать исключительными?

В его голосе прозвучала насмешка, но и интерес. Словно он великан, изучающий муравьев.

В комнате потемнело от тяжести поставленной задачи. Слен сжала зубы, ее взгляд стал прямым, как стрела. Ее исключительность сомнений не вызывала.

Юсеф потер руку, тихо размышляя. Кидан дернула ногами. Она готова к любой другой задаче. Но исследовать мертвых? Она уже чувствовала боль по всему телу, словно от ударов.

Почему бы снова не заняться убийствами? Кидан с удовольствием навестила бы Аджтафа или Мэкэри.

– Хорошенько подумайте, прежде чем принимать решение, – серьезно продолжил профессор. – Разберитесь в себе и поймите, с чем сможете расстаться. Разрушение культуры равносильно ампутации конечности. Но наследование сравнивают с петлей на шее. Решать вам.

В любом случае, задача казалась им неразрешимой.

Но только не Юсефу. Он улыбался.

– Что? – спросил он, почувствовав их пристальные взгляды. – Наследование – самый простой ответ.

Кидан и Слен обменялись быстрыми взглядами. Как здорово иметь такую уверенность, принадлежать лону семьи, разделять языки и верования. В отличие от них, Юсефа могла направлять двоюродная бабушка – нынешняя хозяйка дома Умилов. У Кидан не было даже сестры.

– Третьего варианта нет? – настаивала Кидан. – Все четыре пункта должны обязательно совпадать или полностью отличаться?

– Приведу известный пример, – сказал профессор, и по его лицу скользнула тень улыбки. – Сузеньос Сагад.

Кидан удивленно вздернула подбородок.

– Дом Адане достался ему четырнадцать лет назад. По закону Укслея он не может официально вступить во владение домом, пока не проживет там один двадцать восемь дней подряд. Но это всего лишь закон Укслея. С тех пор, как Махлет Адане назначила его наследником, дом позволял ему попытаться собой овладеть. Так почему же постоянно терпел неудачи?

Кидан вспомнила Сузеньоса в обсерватории – как он стоял на коленях под луной, ночь за ночью пытаясь справиться с болью. Отчаянно желая изменить закон дома. Внутри собиралась кислота, пока она размышляла над четырьмя вопросами.

Скорее всего, его ценности не совпадают с ценностями Махлет.

– Сузеньос не смог ни полностью отделить свою культуру от дома Адане, ни унаследовать ее, поэтому он застрял.

Слово «застрял» обрушилось кувалдой. Но Кидан недостаточно хорошо знала мать, чтобы понять, что у них общего.

Унаследовать или разрушить? Она понятия не имела.

И не желала знать. Ей удалось избежать каких-либо сведений про Махлет, чтобы уберечься от новых потерь, но вот она снова истекает кровью за Укслей.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.

– Хорошо, начинайте исследовать культуру вашего дома...

Профессор резко осекся и достал из кармана телефон.

Что-то прочитал и поднял голову. Его темные глаза остановились на ноутбуке Кидан.

– Декан хочет поговорить с вами тремя.

– Зачем? – спросил Юсеф.

Профессор Андреас так долго разглядывал Кидан, что она выпрямилась.

– Ваш интерес к Лусидио будет удовлетворен.

14
Сузеньос

Сузеньос стоял на опушке леса, окружавшего Укслей.

Его привела сюда записка Арин. К каменным домам, некогда служившим форпостом в глубине леса. На одном из разрушенных укрытий виднелся символ серебряного монстра – Нефари. Сузеньос назвал свой народ в честь чудовища – Нефрази. Этот символ должен был вселять ужас, шептать о скорой расплате, и они умело использовали его, помечая территорию. Если он нарисован красным, это значит смерть.

Сейчас символ был покрыт свежей кровью.

Сузеньос улыбнулся, хотя знал – отметка посвящена ему. Он осторожно зашел в одно из каменных зданий, чутко ступая по неровным доскам.

Тишина.

Особая способность Арин – растворяться в любой обстановке. Сузеньос не мог почувствовать ее даже своим обостренным слухом.

– Эй! – крикнул он.

Ошибка.

Половицы взорвались, и кулак чуть не снес ему подбородок. Его глаза вспыхнули, встретившись с кошачьим взглядом Арин. Лишь полсекунды – но достаточно, чтобы они друг друга поняли. Она извернулась, схватила его за плечи, вонзив когти так глубоко, что он застонал, и с нечеловеческой силой швырнула в дыру, из которой вылезла.

Там оказалось глубже, чем он ожидал – Сузеньос безуспешно попытался ухватиться за гладкие стены. Он падал какое-то время, а потом земля ушла у него из-под ног.

Колодец, построенный прямо под небольшим укрытием.

Он поднял взгляд и увидел очертания Арин – ее глаза горели красным. Сузеньос часто дышал.

– Можно вести себя цивилизованно? – крикнул он, утирая слезы.

Это вызвало у нее улыбку – теплую, как сосулька.

Кожаный костюм Арин сливался с обсидиановой кожей, и было трудно определить, где он заканчивается – не считая многочисленных узлов на высоких сапогах и фальшивых серебряных украшений в носу и на ключице. В Укслее ей пришлось отказаться от настоящего серебра. И это ей точно не понравилось.

Сузеньос коснулся серебряного гвоздя в небе. Несомненно, Арин тоже носит спрятанное серебро.

– Как наша армия? – спросил он с напускной беспечностью.

– У нас была армия. Ты ее бросил.

Она говорила по-амхарски с резким акцентом, словно колола черные камни.

– Помоги мне снова их возглавить, – сказал Сузеньос, размышляя, как выпрыгнуть из ямы. – Мы с тобой всегда были у руля. Самсон безрассуден и мелочен. Он не может их вести. Помоги мне отобрать у него артефакты. Ты же знаешь, где он хранит мечи.

Арин ничем себя не выдала. И все же что-то подсказало Сузеньосу: она знает. Арин не любила оставаться в неведении.

Вместо ответа она улыбнулась, обнажив клыки. Зрелище по-прежнему казалось ему ужасающим – столь же жестоким, как когда он увидел это, будучи человеческим юношей.

В первую встречу за пределами замка его отца она сказала ему: «У тебя мускулы мыши».

Не вытерпев унижения, Сузеньос вызвал ее на бой и моментально увидел небо в алмазах. Он знал, как выглядят ангелы – один его когда-то спас. Но когда над ним парила Арин, с львиной пастью за сочными губами, с глазами, горящими, как угли, он увидел настоящий, неоспоримый ад. Несколько минут он лежал, побежденный, сжимая от стыда кулаки, а потом погнался за ней и попросил сделать его сильнее.

Сделать его способным защитить свой народ от армии дранаиков, которая вот-вот обрушится на страну.

И она согласилась.

– Самсон никогда не сдавался, – бросила Арин. – Он бился до конца. Нефрази выберут сильного. Я выберу сильного. Итак, почему ты бежал, как кошка с отрубленным хвостом?

Сузеньос попытался отступить подальше от острых слов, вонзавшихся в его плоть, но она настигала его на каждом шагу.

– Почему ты бежал, как слабак?

Его клыки удлинились, как у его отца.

– И главное, зачем ты взял Инико и Таджа? Какова их задача?

Он нахмурился.

– Они стали хорошим щитом во время побега.

Накрашенные губы Арин растянулись в улыбке, но взгляд оставался ледяным.

– Камера Самсона была рядом с твоей. Как и камера твоего кузена. Но ты выбрал этих двоих, и я выясню, почему. А потом убью их.

Дыхание Сузеньоса чуть изменилось: лишь невольный вдох, заглушенный легким ветерком – но глаза Арин загорелись. Проклятье, ее слух.

– Начать с Таджа? – томно спросила она. – Ты же знаешь, как он болтлив. С Инико, может, и посложнее, но, думаю, я смогу развязать ей язык.

Когда вампиры Лусидио напали из засады, им понадобилась сотня воинов с их окропленным кровью серебром, чтобы немного поцарапать челюсть Арин. В других обстоятельствах Сузеньос остановился бы, изучая ее смертоносные движения – как черные когти с идеальной точностью пронзают артерии. Его люди могли пару недель выдерживать этот ужасающий град, истребляя одного вампира за другим, но последователи Лусидио, словно бешеные псы, были бесконечны.

Ему было больно произносить следующую фразу, но выбора не осталось.

– Я докажу свою преданность Нефрази.

«А потом заставлю тебя рассказать, где мечи».

Арин кружила вокруг него, словно луна вокруг Земли.

– Ты заявлял, что император выше подобных вещей. Что ты не доказываешь преданность никому, кроме ангелов.

Сузеньос уставился в стену, пытаясь отогнать воспоминания о жестокости отца. Он подвергался испытаниям почти всю жизнь, был вынужден оправдываться снова и снова, но терпел неудачу.

Подобные проверки сжигали душу.

Но слова Кидан поразили его – непрошено проникли в душу и задержались, словно стойкий запах.

«Это же видно по всему дому, – сказала она, глядя на него своими проклятыми глазищами. – Ты скучаешь по ним, Йос, и это тебя убивает».

– Хорошо, – согласилась Арин. Ее кошачьи глаза сияли. – Но сперва – наказание.

Прежде чем его передернуло от сладкой ярости услышанных слов, Арин обрушила свой железный кулак.

Послышался жуткий треск.

Колодец разлетелся вдребезги, сотрясая кости Сузеньоса. Он попытался прыгнуть, но было слишком высоко, и несколько валунов понеслись прямо на него. Он выругался и приземлился обратно, закрыв лицо – его погребла под собой куча камней. Конечности придавило намертво, треснутые кости стонали в агонии.

Уши наполнил рев океана – и наступила тишина.

Он задыхался: его поглотила тьма.

Конечности онемели, и нахлынула волна ужаса.

Арин не в первый раз хоронила Сузеньоса заживо. Она мастерски исправляла недостатки своих вампиров, и было бы неловко, если бы предводитель Нефрази, император провинции Годжам, боялся тесных и темных мест.

Сырость мокрого камня пробудила давно подавленные воспоминания. Гниль расползается по коже, разливаясь по венам обжигающим жаром. И крик его невесты, Талаы.

Сузеньос пытался бороться с наваждением. Думал о солнце, божественном свете, омывающем нежными волнами. Думал о Доме Адане, о портрете мудреца, который его спас. И о девушке с глазами, подобными ночной пустыне, которая хотела его уничтожить. А потом поцеловать.

Кидан.

Его компаньон.

Губы Сузеньоса тронула улыбка. Он задержался в этих мыслях: вспоминал их встречу у очага в саду, маленькую птичку в ее руках – и смерть, витавшую рядом, словно неотступная тень.

Время утратило смысл, и он опустился на пол, расчистив себе место. Тогда он увидел ее – Мудреца из своих снов, почувствовал прямо перед глазами.

Ты в безопасности, – прошептала она, и ее голос исцелял. Я не позволю тебе умереть.

Сузеньос поверил ей. Позволил отвлечь себя от удушающей хватки камней, сжимавших тело, от жажды крови, которая довела его до такого отчаяния, что он вырвал клыки.

«Скоро они придут».

Когда тело начало мучительный процесс пожирания самого себя, Сузеньос услышал стук сдвигающихся камней. Слава богу. Он смог пошевелить пальцем.

Мгновение спустя свет ударил ему прямо в лицо, и он закрыл глаза. Воздействие оказалось чрезмерным – каждая пылинка и луч пронзали роговицу.

– Выглядишь абсолютно мертвым, – усмехнулся Тадж, глядя на него сверху вниз. – Но живым.

Сузеньосу даже не хватило сил отругать его за промедление. Он лишь поднял освобожденную руку.

Тадж бросил пакет с кровью.

Он поймал, и от этого зрелища удлинились клыки, хотя желудок свело. Сузеньос все равно поднес жидкость ко рту.

И сразу выплюнул.

Вкус должен был вызвать восторг. Божественное осознание каждого атома внутри его тела и снаружи, вплоть до небес. Исцеление.

Наверху появилась Инико. Ее викторианский наряд с высоким воротником всегда выглядел неуместно. Дело рук Арин: проигранное пари. Два столетия спустя Инико по-прежнему верна слову и носит одежду, которую когда-то презирала.

– Что случилось? – спросила Инико.

– Отвратительный вкус. Как грязь. Я же просил принести свежую кровь, Тадж.

– О чем ты? Ее взяли сегодня. Не говори, что ты пьешь только теплую кровь. С церемонии посвящения ты сам не свой.

Сузеньос нахмурился, выбрался из камней и схватился за веревку, брошенную Инико.

Оказавшись на земле, он отряхнул твисты от щебня и пыли и бросил мешок Таджу.

– Она испорчена.

Тадж легко поймал его и попробовал, карие глаза вспыхнули красным.

– Свежая.

Инико тоже отпила и приподняла бровь.

– Все в порядке, Йос.

– Или тебе подходит только кровь Кидан?

Ухмылка Таджа исчезла, когда Сузеньос напрягся при упоминании ее имени.

Его клыки бесконтрольно пронзили плоть. Он вспоминал ее аромат – ночного дуба и розы – и зрение затуманилось.

Инико застыла.

– Ты питался еще от кого-нибудь после церемонии?

Он пытался, но все имело гнилостный привкус. Даже кровь Силии.

Похоже, Таджу страдания Сузеньоса доставляли огромное удовольствие.

– Как традиционно, Йос. Я думал, моногамия крови – выдумка.

Сузеньос нахмурил брови, медленно осознавая, о чем речь.

– Нет, – выдохнул он.

Инико пристально посмотрела на него, изучая кровь, к которой он отказывался прикасаться.

– Это единственное объяснение.

Сердце колотилось в груди, отдаваясь океанским эхом. Ему стало дурно.

Инико произнесла проклятые слова:

– Смертный обет.

Мир обрушился на него резким толчком.

Когда он в последний раз слышал эти слова? Десятилетия назад. Когда его приняли в Укслей, с ним говорил Андреас. Последний Мудрец не хотел, чтобы вампиры пили кровь нескольких акторов. Он хотел постоянных пар. Укслей пытался это ввести, но попытка с треском провалилась. В вампирах было слишком много голода, слишком много желаний – поэтому разрешили кровавый соблазн.

Возможность попробовать кровь акторов других домов.

Тадж рассмеялся. Громко и чисто.

Обычно Сузеньос любил этот звук, но не сейчас.

– Когда... как? – едва вымолвил он.

Радость Таджа резко оборвалась.

– Ты не знаешь, как? Хочешь сказать, это не твой выбор?

– Это произошло неосознанно? – спросила Инико.

– Неужели такое случится и со мной? Боже, нет. Подумай, Йос, – настаивал Тадж, поправляя золотую повязку на лбу. – Ты наверняка что-то сделал.

Он думал.

Он никогда такого не выбирал. И никогда не выберет.

Образ Таджа расплылся – он тряс Сузеньоса за плечи, и в его глазах читалась паника.

– Ты что, выпил слишком много ее крови? Укусил в определенную часть тела? Я всегда выбираю шею. Может, поменять место? Плечи...

Сузеньос с рыком его оттолкнул.

– Не знаю.

Инико достала телефон и полезла в огромную базу знаний Укслея.

– Успокойтесь оба. Это легко проверить... вот. «Смертный обет – связь, которая образуется, когда человек готов отдать больше, чем кровь. Когда он истинно отрекается от жизни, а вампир готов его охранять. Поэтому, когда человек умирает, вампир выбирает умереть вместе с ним. Смертный обет для бессмертного. Только его кровь становится пригодна для питья вампиром».

Наступила тишина. Сузеньос выхватил телефон и перечитал проклятые слова.

Это случилось в ванной Аровы? Когда он впервые укусил Кидан за шею? Потрясающий опыт, темный и эйфорический, когда он увидел ее отсутствие желаний, увидел, насколько она близка к отказу от всего – от своей драгоценной жизни.

Больше всего на свете ему хотелось вытащить ее из опасной пропасти.

Но это... Боже, нет.

– Это можно как-нибудь отменить? – напряженно спросил он.

Инико нахмурилась.

– Не вижу ничего подобного.

Тадж тихо выругался. На этот раз без тени юмора.

Сузеньос недоверчиво вздохнул. Как можно быть столь беспечным? Теперь понятно, почему он не выносит ее присутствия. Почему мысль о прикосновении к Кидан одновременно пугает и возбуждает. Он не мог прогнать абсолютно неуместные мысли о мягком контуре ее губ, ее изгибах под своими ладонями, о случившемся между ними в День Коссии.

В него яростно впивался голод, но он не обращал внимания.

«Игнорируй. Нельзя позволить ей управлять тобой больше, чем сейчас».

Он приказал абсолютно серьезным тоном:

– Никому ни слова.

– Конечно, – ответили оба. Сузеньос потер подбородок, кивнув.

– Тадж, подберись поближе к сестре. Она должна знать, где находится убежище Нефрази. Должно быть, именно там Самсон спрятал мечи...

Тадж поднял руки.

– Нет, с меня хватит.

– Что?

– Ты велел мне подобраться к Кидан. Я подобрался. А потом ты запретил давать ей одежду на Празднике акторов...

Сузеньос прищурился.

– Ты хотел отдать ей рубашку.

– Это мой лучший подкат. И он бы сработал.

Сузеньос пристально посмотрел на друга и поднял бровь, уловив скрытые нотки разочарования.

– Все потому, что Кидан не выбрала тебя компаньоном?

Тадж повернул голову и выдохнул.

– Мне все равно. Мне не нравится, что ты передумал.

Очевидно, дело было именно в этом.

Таджа редко волновало, кто выбирал его в компаньоны. Он был единственным вампиром в Укслее, кто без конфликтов успел послужить во всех двенадцати Домах. Он редко привязывался к одному Дому надолго. Еще реже – просил о компаньонстве в каком-то конкретном Доме.

– Слушай внимательно. Мне плевать на Джун Адане. Сделай все необходимое, вотрись в доверие. Я не передумаю.

Тадж какое-то время изучающе смотрел на него, а потом широко улыбнулся.

– Отлично.

Сузеньос потер подбородок, возвращаясь к тревожному открытию. Если он проклят и может питаться только кровью Кидан, что, черт возьми, ему делать?

Похороны от Арин – пустяки. Вот его истинное наказание.

15
Кидан

Декан приняла Кидан и ее друзей в комнате для чаепитий.

Одетая в элегантный зеленый блейзер, она разлила всем чай с лемонграссом.

Каждый взял по чашке. Кидан и Слен пить не стали. Юсеф наслаждался напитком и потянулся за маленькими пирожными с орехами. Губы декана слегка изогнулись.

Она начала с извинений.

– Я всегда стараюсь быть первой, кто доносит информацию о Лусидио. Вы получите доступ после разговора.

Лусидио... Видимо, когда Кидан начала искать про него информацию, сигнал тревоги был отправлен сиционам – элитной армии Укслея. Кидан обменялась взглядами со Слен. Обеим было любопытно, но таинственность и внезапное приглашение щекотали нервы.

– Во-первых, как вы думаете, почему я устраиваю чаепитие в этой комнате? – спросила декан. – Что вы знаете о Доме Фэрисов?

Кидан знала немного. Но разум Слен, похоже, активно работал. Ее взгляд метнулся к лицу декана, а потом обвел комнату, собирая информацию. Занавески засвистели, и Кидан могла поклясться, что услышала шепот. Словно здесь обитали призраки. Она поежилась.

Бронзовая кожа декана Фэрис казалась молодой в свете люстры со свечами, но никакой мягкости в хозяйке не ощущалось. Она была бдительна, насторожена. Казалось, даже дрозд, приколотый к дорогому блейзеру, смотрел на них маслянистым зрачком, и крылья лоснились, отражая пламя.

– Отец рассказывал мне, что случилось в Доме Фэрисов, – глухо сказала Слен. Упоминание об отце всегда лишало ее голос жизни.

– Продолжай, – сказала декан.

– Вампир потерял контроль. Он убил трех ваших детей – первокурсников Укслея. Он был отщепенцем.

Дом погрузился в неумолимый холод. Возможно, только Кидан чувствовала, как половицы покрываются льдом и древний мороз разливается по позвоночнику, а затем – по затылку. Она не могла представить столь душераздирающей потери.

Юсеф заговорил тихо, морщась.

– Я слышал... это была провокация. Отщепенцы пытались развязать войну.

– Да. Этот вампир служил под началом Лусидио, – сказала декан. – Лусидио приказал атаковать.

В глазах у Кидан вспыхнуло пламя – словно она похитила свет у свечей, висевших над головой.

– Вы пошли на войну? – спросила она, не узнавая резкость собственного тона.

Декан пристально на нее посмотрела, отпивая чай.

– Нет. Если бы я проглотила приманку, мы потеряли бы много жизней.

Кидан поджала губы.

– Значит, вы ничего не сделали?

– А что бы сделала ты?

– У вас есть армия вампиров. Используйте их.

Кидан не замечала, что почти кричит, пока Юсеф не положил ей на плечо руку. Она выдохнула, пытаясь успокоиться.

– Вампиры – не бездумные инструменты. Они не оружие. Они нам равны.

Декан Фэрис прищурила ястребиные глаза.

Кидан попыталась остыть, сжав руки в кулаки. Это напомнило ей о собственных родителях. Убитых и неотомщенных. Судя по невозмутимому взгляду, Слен была согласна с деканом.

– Трое детей... Не один. – Внезапная вспышка боли тронула слова Кидан. – Вам следовало отомстить за них.

Чашка в правой руке декана задрожала, но в остальном она оставалась спокойной.

– Каждая душа в Укслее – чей-то ребенок. Они тоже под моей защитой. Мне следовало бросить их ради мести?

Кидан покачала головой, брейды ударили по плечам. Ею овладел безумный гнев – она не могла разжать челюсти. Кидан была готова ради близких на все, и она не понимала, как декан при ее могуществе могла оставить такое безнаказанным. Лусидио следовало уничтожить. Должно быть, именно это и пытался сделать Сузеньос.

Юсеф с тихой печалью смотрел на стол. Слен же рассматривала декана, словно интересную идею.

Декан говорила осторожно.

– Теперь вы выпускники, и вам пора узнать о вампирах-отщепенцах. Большинство предпочитает жить в одиночку. Но есть и общины. Самую большую возглавляет тиран Лусидио. Он – наша величайшая угроза, даже в таком защищенном месте, как Укслей.

По чаю Кидан пробежала рябь, словно содрогнулся сам дом. В Укслее уже несколько поколений существовал универсальный закон – никто посторонний, будь то человек или вампир, не мог его отыскать.

Кидан наморщила лоб.

– Но вам нужны акторы, чтобы формировать пограничный закон. Хозяева пограничных домов.

– Да. Когда-то было восемьдесят родов акторов. Двенадцать в Укслее. Тридцать один – у Лусидио.

Все вытаращили глаза. Кидан затаила дыхание, гнев ее покинул.

– Так много? Зачем семьям акторов вообще с ним связываться... – голос Слен дрогнул, и ее лицо потемнело от осознания.

Декан подтвердила ее догадки.

– Некоторые решают сами – считают, нашим обществом должны управлять вампиры. А некоторые вынуждены. Они – кровные рабы.

На этом слове ее тон стал жестче, и в особняке зашелестели занавески. Когда-то декан отчитала Кидан за это слово. Потому что Кидан использовала его в отношении Укслея, а не по назначению. Теперь ее передернуло от этого отвратительного слова. Самсон – еще не самое худшее существо на свете.

«А если Лусидио обнаружит мечи раньше тебя?»

Именно из-за этих слов Сузеньос помешал ей убить Самсона. Кидан поставила чашку на стол.

Юсеф содрогнулся.

– Значит, все детские страшилки – правда?

Декан мрачно кивнула.

– Только выпускники, такие как вы, знают истинные масштабы происходящего снаружи. Мы делаем все возможное, чтобы защитить акторов. Лусидио создал всеобщий закон, используя тридцать один Дом вместе со своими вампирами, и насильно кормится от акторов.

– Какой кошмар. – Губы Слен изогнулись.

Наконец, подумала Кидан. Слен тоже ужаснулась.

– По вашей просьбе Укслей недавно раскрыл двери для Самсона Сагада, Арин Тавендио и Уорда Уесфина – ваших новых компаньонов.

Они замерли, ожидая продолжения. Знает ли декан, почему они заключили сделку с Нефрази?

Кидан почти слышала мысли Слен.

«Успокойся».

– Интересно, – продолжил декан, – вы знали, что Нефрази когда-то были под командованием Лусидио?

В гранитных глазах Слен засияло удивление. Кидан, наоборот, застыла.

В воспоминаниях Сузеньоса она мельком видела тьму, длинные черные пальцы теней, ужасные крики и бесконечные пытки. И задавалась вопросом, что это такое.

– Многие вампиры страдают от пыток Лусидио. Но лишь немногим избранным удалось вырваться из его хватки и найти убежище в Укслее. Двое твоих спутников, Кидан, когда-то служили зверю, который приказал убить моих детей. Если я решу отомстить за них, как ты говоришь, что мне сделать с Сузеньосом и Самсоном Сагадом?

Рот Кидан открылся и закрылся.

– Я... я не знаю.

Декан посмотрела на нее долгим взглядом.

– Не позволяй ярости брать над тобой верх.

Слен медленно произнесла:

– Как убийц вообще пустили в Укслей?

– Хороший вопрос. Бабушка Кидан, предыдущий декан, предоставляла убежище всем, кто страдает. Восьми отщепенцам разрешили войти, в их числе былис Сузеньос, Тадж и Инико. Некоторые из них сейчас для нас бесценны. Разумеется, после нападения на мою семью я хотела их убрать.

Декан замолчала, и ее взгляд скользнул по портрету на дальней стене. Картина маслом – три серьезных молодых студента. Ее написал Омар Умил.

– Тем, кто проявил себя, позволили остаться. И новым Нефрази придется доказать свою преданность, прежде чем Укслей сможет принять их по-настоящему. Мой компаньон уже провел с ними много времени. Но если вы скажете, что они явились навредить Укслею, я прикажу сиционам уничтожить их сегодня же.

Юсеф теребил край горчичного свитера. В покер ему играть не стоит. Впрочем, Кидан тоже недалеко ушла. Ее нервировали подробности о прошлом Сузеньоса. Тем не менее она старалась не терять лицо.

Им нужно думать о Джи Кее.

А признание, что они сознательно привели опасных отщепенцев, могло закончиться судом мот зебейя. И все же Кидан чувствовала необъяснимое желание сказать правду. Что-то в груди рвалось наружу против ее воли.

К счастью, заговорила Слен:

– Отщепенцы сказали, что пришли присоединиться к Укслею, а не навредить ему.

Повисла долгая пауза. Потом декан Фэрис сделала глоток своего горького чая.

– Хорошо. Тогда вернемся к первому вопросу. Почему я провожу здесь большую часть времени?

Слен окинула взглядом занавески цвета слоновой кости – за ними виднелись крыши Укслея и башни Арата. И на мгновение замерла.

– Все произошло в этой комнате?

Декан поставила чашку.

– Да, здесь живет моя боль. И хранятся мои худшие воспоминания. Вампир усадил меня туда, где сидите вы, и убил всех моих детей. Он передал мне послание Лусидио. Что Укслей падет. Что моя власть – скверна, и вампиры освободятся от Запретов.

Кидан представила образ – злобное лицо, чудовищные клыки, кожа, пропитанная детской кровью. Она закрыла глаза, горюя за лидера Укслея.

А открыв, увидела декана Фэрис в новом, ужасающем свете. Несокрушимую, как железо.

– Тем не менее вы всегда пьете чай в этой комнате, – сказала Кидан.

– Именно. Это уровень самоконтроля, необходимый для управления домом. Чтобы запечатлеть свою волю и унаследовать культуру предков. Вы начали обучение, и я хочу, чтобы вы это запомнили. Жертвы, ожидаемые от вас как от членов Укслея.

Казалось, все набрали в рот кислоты. Но декан, похоже, и добивалась такой реакции. Хотела, чтобы они были осторожны, бдительны.

– Ты достаточно долго живешь в доме Адане, Кидан. Каков его установленный закон?

Кидан не ожидала столь внезапной смены темы. Декан ждала ответа. И снова возникло желание доверить ей это знание. Кидан впилась пальцами в бедро.

О законе нельзя рассказывать никому.

Удивительно, но ее голос не дрогнул.

– Он мне еще не открылся.

Тень улыбки скользнула по лицу декана. Она не поверила.

– Понятно. Возможно, твоя сестра добьется большего успеха.

Кидан опустила взгляд на сверкающий чайник. Если Джун прочтет закон, как скоро она расскажет Самсону или декану?

– Мы можем идти? – спросила Кидан. От крепкого чая с лемонграссом кружилась голова.

– Да, удачи с учебой.

Кидан не отрывала взгляда от пола, пока они выходили. Лишь взмах темно-зеленой юбки заставил ее поднять глаза.

Джун, которая удивилась не меньше. Они столкнулись в узком коридоре.

Юсеф прочистил горло.

– Ты, наверное, Джун. Я Юсеф...

– Юсеф, – твердо сказала Слен. Он замолчал.

Джун окинула их взглядом, словно пытаясь понять, кто они.

– Джун, – позвала декан. – Заходи.

Джун прошла мимо них. Кидан снова отреагировала, не раздумывая. Схватила сестру за руку и притянула к себе.

– Осторожнее с тем, что ей говоришь, – ледяным тоном предупредила она.

Ее сестра смотрела прямо перед собой, не издавая ни звука. Красный шарф Укслея, новый и без запаха, был обернут вокруг ее шеи. Она действительно планирует стать студенткой.

Руки Слен и Юсефа заставили Кидан ее отпустить. Джун вошла и закрыла за собой дверь. Кидан почувствовала на себе другой взгляд и обернулась – за ней наблюдал Уорд. Цепь из костей на толстой шее. Неужели Самсон приказал ему сопровождать Джун?

Когда Кидан проходила мимо, Уорд едва заметно кивнул, и послышался стук костей.

16
Кидан

От бесконечных часов в Большой библиотеке Соломона у Кидан разболелись глаза. Она отнеслась к словам профессора Андреаса всерьез и уже закончила читать один из заданных текстов. Слен и Юсеф собирали философские тексты об управлении домом, ждали переводы и даже выбрали несколько вымышленных книг. Загадка владения домом не давала Кидан покоя. Она успокоится, только когда точно выяснит, как это сделать – больше никаких расплывчатых толкований. Кидан взяла в историческом архиве Адане большую часть исследований и личных дневников Махлет. К счастью, не все было написано на амхарском, но в бумагах царил хаос. Никаких дат. Невозможно узнать, что означают случайные наброски львов. Или число двадцать один.

Кидан была одержима символами – особенно фигурами. Ее мать разделяла тенденцию, но с числами. Одно число появлялось на полях снова и снова – словно она никак не могла выбросить его из головы.

21. 21. 21. 21. 21. 21. 21. 21. 21. 21.

Кидан обвела число пальцем – протанцевала вдоль кривой двойки и по прямой линии единицы. Это шифр? Или Махлет использовала его, чтобы упорядочить эмоции, как Кидан? Каждая новая деталь о матери помогала восстанавливать нити утраченной связи. Словно Кидан могла вернуть ее к жизни, узнав больше.

Когда Кидан не сходила с ума, она искала новые мифы о работе артефактов и Запретов, но все они очень отличались. Одни утверждали, что поджигание артефактов освободит демона, другие гласили, что Запреты никогда не разрушатся.

Кидан просмотрела очередную книгу, добавила ее в стопку и зевнула. Было больше двух часов ночи, и Юсеф тихо посапывал, положив голову на край стола. Слен потянулась и пошла в уборную.

Перейдя к другому стеллажу, Кидан поискала «Трансгрессивную психологию» – по просьбе Слен. Обнаружив толстый том, вернулась на место. И замерла, заметив в своей стопке книгу с неровным краем – ту, которую не приносила. На обложке и корешке названия не оказалось. На первой потрепанной странице было выведено курсивом «Асерактия». Подзаголовок гласил: «Подчинение и контроль – овладеешь домом, овладеешь всем».

Кидан огляделась по сторонам и даже прошлась по проходам, гадая, кто ее подложил. Мимо проехала тележка, которую толкал работник библиотеки, и несколько усталых учеников зевали под лампами в форме львов. Скорее всего, новые студенты с курса дранактии – одноклассники Джун. Кидан отогнала непрошеные мысли.

Внутри оказалась записка. «Используй, чтобы быстро овладеть домом. Никому не говори».

По спине пробежал холодок. Может, это Самсон или опять ее покойная тетя Силия? Она говорила, у нее есть надежный контакт в Укслее. Кто бы это ни был, он хотел ей тайно помочь. Зачем? Когда Слен вернулась и спросила, что она нашла, Кидан промолчала. Если «Асерактия» действительно может помочь овладеть домом, она должна стать первой. Кидан это не нравилось, но между ними царило негласное соперничество. Это не дранактия. Они не нуждаются друг в друге, чтобы овладеть домом. Преуспевший первым задаст тон дружбы. И это должна быть Кидан. Взгляд Слен задержался, но настаивать она не стала.

Кидан воспользовалась возможностью вернуться к книге, стараясь не раскрывать содержания.

«Урок первый: дранактия учит, что дом отражает душу, разум и тело. Овладей ими, и овладеешь домом. Глупое, непостижимое заявление. На это уходят годы. Ты не общаешься с домом. Ты в него вламываешься».

По затылку Кидан пробежал холодок, хотя работали обогреватели. В библиотеке всегда царил теплый свет – безопасное убежище от холода, типичного для старых, каменных зданий. Кидан потерялась в мрачных заголовках, быстро перелистывая страницы. «Три столпа потребностей. Запирание домов. Иерархия вампиров, домов и людей. Воссоздание». Все это казалось неправильным, но невероятно сильным – словно надевать на дракона намордник, чтобы взмыть в небеса.

Асерактия была... философией. Как дранактия, но темнее, если такое вообще возможно.

Завибрировали телефоны, и Кидан подпрыгнула, с шумом захлопнув книгу.

«Успокойся», – приказала она себе.

Слен подняла бровь. Юсеф проснулся. Он потер глаза, щурясь на телефон.

– Черт, – пробормотал он, выпрямляясь.

Кидан потянулась за телефоном. Сообщение от мот зебейя.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ФЭРИСОВ

124 ДРАНАИКА

ДОМ ФЭРИСОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 15-го числа.

Кидан медленно положила телефон. В ушах раздался ровный, угрожающий стук. Декан Фэрис... проголосовала за лишение Дома Адане возможности устанавливать собственные законы. Может, она наказала Кидан за то, что та не рассказала о действующем законе? Какого черта она поддержала деканство для всех домов, если ей выгоднее сохранить все как есть? Сочувствие Кидан быстро улетучилось.

Юсеф выпалил:

– Это не значит, что другие не проголосуют за тебя. Всего один голос. Не принимай близко к сердцу.

– Это Дом декана, – сказала Слен отрывистым голосом. – У него больше власти.

Юсеф бросил на нее тяжелый взгляд, но если Слен его и заметила, то не отреагировала. Кидан захотелось задать Слен опасный вопрос, вопрос о преданности. Слова подступили к горлу и застряли на языке, кислые, как кровь. Вдруг ответ Слен станет отражением ответа Джун? Кидан не сможет этого вынести. Ее пальцы обхватили том «Асерактии», вцепившись, как за спасательный плот. Одна цитата из книги ей уже нравилась. Там говорилось, что преданность для голодающих детей и слепых мужчин – те, кто может видеть и сыт, никогда о ней не беспокоятся.

Дом-основатель проголосовал против нее. Кидан пора открыть глаза и, черт подери, перестать голодать.

17
Сузеньос

Сузеньос был в агонии.

Ему требовалась кровь.

Это напоминало мучительные циклы голода, в которые Нефрази впадали примерно каждые десять лет, когда их акторы умирали или уходили. Арин не делала новых попыток напасть – скорее всего, из-за его ужасного вида. Но Сузеньос знал, как воздействовать на нее еще сильнее.

Единственным, в чем, помимо мести, Нефрази нуждались всегда, была кровь. Сиционы бдительно поддерживали абсолютный контроль над оборотом крови. Одна ошибка, и весь кампус ждет изоляция.

Поэтому Сузеньос совершил обмен.

Три пакета крови стоили ему драгоценной коллекции первоизданий книг, двух месяцев службы в больнице Роджитов – то есть придется предоставить свое тело науке, чтобы его тыкали и терзали, как кусок мяса, – и договора с робким вампиром Деларусов о сражении с его соперниками в День Коссии.

Вместе с Таджем и Инико Сузеньос ждал Арин в захудалом мотеле, приготовив холодильник с пакетами крови.

– А если мы попытаемся убить Арин? И сразу получим Нефрази, – предложил Тадж, подбрасывая карманный нож. – Под «мы» я имею в виду вас двоих. А я подам оружие.

Сузеньос опирался на подоконник и пил кофе с алкоголем, чтобы утолить жажду, но это почти не помогало. Он провел весь день в зданиях Южного Соста, слоняясь по залу для кровавого соблазна, где все пропахло кровью. Запах чуть не сбил его с ног, но никто не проявил к нему интереса.

Свирепый Сузеньос – только для смельчаков.

Но даже если бы они согласились, Сузеньос знал: он не сможет принять их кровь. Он потер ноющую челюсть. Он не знал, сколько еще сможет выдержать вдали от Кидан. От его взгляда не укрылся опустевший бокал в доме Адане, покрытый изнутри красной жидкостью. Знание, что Самсон питается ею, приводило его в неописуемую ярость. Но убить его он мог лишь после того, как завладеет мечами. Взгляд Инико был прикован к двери.

– Арин слишком сильна. Нам нужно минимум двадцать лучших воинов, чтобы ее хотя бы поцарапать.

Он поморщился, кивнув.

– Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть Нефрази.

Как только он получит назад свой народ, он разберется с Арин.

– Хорошо, что мы наконец это делаем, – сказала Инико, пристально его рассматривая. – Я...

Размытое пятно кожи появилось прежде, чем Инико успела закончить фразу – она отлетела назад и ударилась об стену.

Сузеньос и Тадж выпрямились, потянувшись за серебряным оружием.

На контейнер с кровью встал высокий каблук.

– Простите за опоздание, – сказала Арин, рассматривая свои когти. – Андреас любит поболтать. О, давно не виделись, Инико.

Инико выпрямилась и отряхнула пыль с пальто – из порезанной щеки шла кровь.

Эта сцена напомнила Сузеньосу о первом столкновении их троих с Арин. Тогда они были людьми. Проиграли всухую, но Арин оценила их храбрость и сохранила жизнь. В этом вся Арин. Она уважает жертвенность и верность – поэтому проступок Сузеньос непростителен.

Следом за ней вошли два вампира.

Сузеньос удивленно поднял подбородок. Бирук и Хенок. Они водили в его компанию гурманов. Ненасытные. Жаждущие попробовать все и вся. Идеально.

Первым вошел Хенок, высокий и долговязый. Сузеньос внезапно вспомнил парочку при своем дворе – как они воровали тарелки жареного мяса со стола его отца и их пороли плетками из львиных шкур.

Несмотря на боль во всем теле, Сузеньос улыбнулся.

У обоих отвисли челюсти.

– Й-Йос? – Бирук, казалось, не верил своим глазам. – Арин сказала, что ты жив, но...

– Бирук, – резко бросил Хенок, отступая назад и оценивающе глядя на Таджа и Инико. – Не говори с ним.

Хенок снял серебряную серьгу в форме кинжала и быстро порезал себе язык. Инико отреагировала мгновенно: выхватила обоюдоострый нож и пустила себе кровь, приложив его к предплечью.

Сузеньоса пронзила резкая боль, но он не обращал внимания.

Вместо этого он обрушил гнев на Арин, которая отслеживала его каждое движение. Это еще одно испытание. Она демонстрировала ему, что он сделал со своим народом. Настроил их друг против друга.

– Инико, – сказал Сузеньос.

Она опустила оружие.

– Мы пришли не сражаться, – напомнил Сузеньос.

В вопросительных взглядах читалось недоумение.

– Я думал, вы мертвы, – сказал Сузеньос. – Мы искали вас... потом.

– Мы жалели, что не умерли. – Было непривычно слышать мрачный тон Хенока. Прошедшие шестьдесят лет погасили в нем игривую легкость.

– Ты обещал, что мы захватим мир. – Голос Бирука стал тише, лицо постоянно выдавало все его чувства.

От очевидной боли Сузеньос почувствовал себя виноватым и отвел взгляд. Тадж и Инико уставились в пол.

– И мы сделаем это, – серьезно сказал Сузеньос. – Я выполню обещание. Уничтожу Лусидио.

Арин смотрела настороженно; Сузеньос провел с ней два столетия, но так и не смог понять, какую игру она затеяла.

– Зачем мы здесь? – спросила Арин.

– Мы принесли вам кровь, – сказал Тадж, кивнув головой.

В глазах Бирука вспыхнула искра, мгновенно окрасив их в красный цвет.

У Нефрази было четыре актора: семидесятилетний мужчина из умирающего дома Абеля, беглые муж и жена из домов Луросов и Сада и студент из дома Чамо, сбежавший от Лусидио.

Они принимали по паре капель от доступных акторов, надеясь найти еще. И это была пытка.

Он знал: самые голодные из его людей, Бирук и Хенок, страдают сильнее всех. Даже будучи человеческими детьми, они съедали на двоих целую овцу с почти ужасающим аппетитом.

Арин распахнула контейнер и увидела пакеты с кровью.

– Нам нужны акторы. А не свернувшаяся кровь в пакете, – нахмурилась она.

Тадж усмехнулся.

– Вы хотите, чтобы мы умерли?

В глазах у Сузеньоса покраснело, когти рвались наружу. Актора добыть нелегко.

– Ты предан Нефрази? – холодно спросила Арин.

Ему хотелось ее прикончить.

– Да, – процедил он.

– Тогда это ничего не значит. Самсон обещал им живых акторов в ближайшее время. Всех в Укслее. Либо они предложат сами, либо он возьмет силой.

Пальцы Сузеньоса сжались в кулаки – сдерживаться становилось все сложнее.

– Мы не принуждаем акторов. – Сузеньос удивился резкости собственного тона. – Мы не Лусидио.

Арин внимательно посмотрела на него, и на мгновение в ее взгляде что-то изменилось.

– Нефрази должны питаться, чтобы стать сильной армией. Приведите новых акторов. Хотя бы четырех.

Тадж отчаянно покачал головой.

– Это самоубийство. Мы можем добыть только пакеты с кровью.

Сузеньос бросил на Арин тяжелый взгляд.

– Даже если я приведу живых акторов – ты никогда не пила из плоти. Почему сейчас?

У Арин была черная фляга. Однажды Сузеньос к ней прикоснулся, и она сломала ему руку. Она не делилась кровью и никогда не пила при нем от людей.

– Ты говорил, пакеты с кровью для тараканов. Мы что, насекомые? – холодно произнесла Арин, разглядывая черные когти.

Сузеньос пожалел о собственных словах. Он понимал, откуда в глазах Хенока непокорность и гордость. Десятилетия назад их прекрасно поддерживали многочисленные акторы – они питались, как короли.

– Достать акторов будет нелегко. Андреас хорошо обучил сиционов, – сказал Сузеньос.

К его удивлению, Арин улыбнулась. Не леденящей душу улыбкой, которая появлялась, прежде чем она разрубала кого-то пополам, а словно услышав шутку.

– Андреас. Имя скромного пастуха. Значит, он правит Укслеем?

– Он компаньон декана. – Арин помрачнела, но Сузеньос продолжил: – Он стар. Возможно, старше тебя. Я бы не связывался.

– Ты потерял уверенность вместе с преданностью.

Он сжал зубы.

– В Укслее есть законы.

– С каких пор они нами правят?

Он поднял взгляд к потолку, стараясь набраться терпения. Законы Укслея висели у него на шее петлей, и защищать их было невыносимо.

– Если этот Андреас так стар, он может знать, где находится артефакт смерти, – сказала она с опасной интонацией.

– Легче пустить кровь камню. Если он почувствует в тебе угрозу Укслею, он тебя уничтожит.

В ее взгляде вспыхнуло пламя.

– Ты уже пытался.

За последние два столетия Сузеньос пытался убить Арин пять раз. Она всегда выживала. И у него было предчувствие, что в этом году он попытается снова.

– Ладно, – услышал он собственный голос, игнорируя удивленный возглас Таджа. – Я приведу новых акторов, чтобы прокормить Нефрази – тех, кто готов и хочет. Но мы никогда не станем такими, как Лусидио. Никогда.

Арин чуть улыбнулась, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

– Возможно, твое решение спрятаться в этом жалком кампусе наконец сослужило хорошую службу.

– Сначала я хочу со всеми поговорить, – потребовал он. – Где убежище Нефрази?

– Сперва полностью докажи свою преданность. – Она посмотрела на него свысока, мастерски демонстрируя его незначительность. Сузеньос похвалил себя, что сдержался и не вцепился ей в глотку.

Тем не менее он не отвел гневного взгляда, пока все трое не растворились в тени. Потом Сузеньос тяжело оперся на подоконник – у него на лбу выступил пот.

Клыки стали слишком чувствительны даже к собственному языку.

– Тебе нужно выпить ее крови, – твердо сказала Инико.

Сузеньос горько рассмеялся.

– Я погубил себя.

От него не ускользнула ирония происходящего. Он охотился за артефактами, чтобы обрести власть и освободиться от Лусидио, а теперь связал себя с девушкой, которая когда-то хотела его убить. И возможно, хочет до сих пор.

Сузеньос не помнил, как вернулся в свои покои – возможно, Инико и Тадж его туда отнесли. Он снял рубашку и скользнул в постель, уставившись в потолок. Было слишком тихо. Звуконепроницаемые стены построили, когда вампиры начали жаловаться на нескончаемый шум воды в ванной Аровы, ночные вечеринки и пиры. Но он искал одно сердцебиение – ее.

От тоски ныли клыки. Сузеньос не мог нормально спать с того дня, как покинул дом Адане. Он не думал, что можно одновременно скучать по месту и ненавидеть его. И все же дом Адане вызывал именно эти эмоции. Он скучал по комнате, которую сам себе обустроил, по солнцу, проникавшему туда, словно персты богини, чтобы пробудить его от глубокого сна. Большинство ненавидело пронзительные лучи утреннего солнца, но Сузеньос обожал его. Лежал полуобнаженным, позволяя им пронзать себя, словно белым лезвиям. Только в это время суток он чувствовал ее. Мудреца, которого видел на пороге смерти. Он протягивал руку к теплу, солнечный свет струился сквозь пальцы – Сузеньос тянулся и пытался поймать то, чего поймать не мог.

Беги и живи, – преследовал его ее тихий голос. – Найди свою силу.

Потом его нежно окутывал запах чернил и бумаги со свитков. И он ненадолго терялся среди тех, кого не бросал. Тех, ради кого был силен.

Но больше всего он скучал по кабинету, где мог читать у камина «Письма бессмертному», поднимать взгляд и видеть раздраженное лицо Кидан, которая билась над дранактией, рисуя странные фигуры. Она без разрешения стала частью его дома, частью его разума, и он больше не мог представить без нее эту комнату.

Только теперь все побледнело. Боль и потеря вампиризма лишили солнце в его комнате тепла, запах писем выдохся, а Кидан выскользнула из его рук. Сузеньос преклонил колени перед своим отцом-королем всего столетие назад, но этот дом снова поставил его на колени. Он чувствовал себя, как тогда. Слабым ребенком, умоляющим о смягчении наказания.

А еще его преследовал страх – знакомый, сбивающий с ног, – что Самсон раскроет тайну и вырвет ему сердце.

Он полезнее снаружи. Сильнее.

Когда он засыпал, его всегда посещал один и тот же сон. Он начинался с леса, умирающей девушки и зараженной черной земли.

Сегодня все было иначе.

Ему снилась Кидан. Гибкость ее кожи, то, как ее изгибы идеально ложились в ладони, пока в него лился ее голос. Сузеньос представлял, как выходит из своих комнат и следует за ее пьянящим ароматом. Он легко находил его среди коридоров и поворотов: сломанный дуб и нотка раздавленной розы. Пьянящее создание, посланное пытать его. Она спала в углу библиотеки, уткнув в книги нежное лицо, и тоже избегала дома. Он не чувствовал пола, скользя к ней. Его уже отросшие когти раздвигали ее косы.

В нем извивался голод.

Бесконечный.

18
Кидан

Кидан Адане сидела в тесной, сырой камере.

В воздухе витал запах гнили, густой, как ядовитый туман. Она сдерживала дыхание, чтобы не вдохнуть. Желудок сжимался от голода, рот и язык потрескались и пересохли, как соляные шахты. Она умирала от голода.

Голод всегда был неприятным, но никогда – мучительным. Она чувствовала, как тело пожирает себя, используя последние запасы жира, поглощая мышцы и ткани.

Еда. Мне нужна еда.

Но даже еда не могла утолить сводящее с ума желание. Она хотела чего-то красного и жидкого – чтобы оно скользнуло по саднящему горлу и утолило жажду.

Кровь. Да, кровь.

На этом слове к ней вернулся осколок сознания. Она спала.

Она протянула руки в кромешной тьме, и с коричневых ладоней свисала цепь из фаланг пальцев.

Джи Кей... Она снова видела его во сне. В четвертый раз с момента его смерти. Она так и не увидела его лица – только руки и цепь из фаланг.

Звяк, стук.

Воспоминание об их утренних прогулках растворило склеп.

Земля была безлюдна, и туман еще целовал аккуратно подстриженную траву. Кидан всегда бросало в дрожь от абсолютной пустоты утра, без суетливых студентов, аромата кофе и сладкой выпечки в воздухе. Она ненавидела тишину одиночества. Стук цепи Джи Кея сопровождал их, наигрывая жутковатую мелодию, когда они пошли по заросшей тропинке за кампусом и он показал ей монастырь в горах. Как мот зебейя, Джи Кей наслаждался нарастающей тишиной, но Кидан всегда беспокойно суетилась, задавая ему вопросы, чтобы удушающие мысли не сожрали ее целиком.

– Так как, по-твоему, звали Последнего Мудреца?

Глаза Джи Кея загорались всякий раз, когда он делился верой, а Кидан расспрашивала его о Последнем Мудреце и Демасусе, Клыкастом Льве, и о том, как они сотворили дранактию.

Ветер путался в его цепях, черный воротник водолазки скрывал часть подбородка.

– Никто, кроме Демасуса, не знает. В этом и прелесть. Старейшины учат, что имена сами по себе – крепкие узы, нерушимые, как любой закон. Последний Мудрец тоже дал Демасусу новое имя. В конце концов, они научились понимать друг друга без слов.

Она бросила на него красноречивый взгляд.

– Ты ведь не веришь во все это на самом деле, правда?

– Конечно, верю.

– Юсеф назвал тебя Гиоргисом. – Она улыбнулась. – Полагаю, ты с ним как-то связан.

Джи Кей нервно рассмеялся.

– Не желай мне такого.

Она подняла взгляд к ясному небу и улыбнулась.

– Лично я не думаю, что ты Гиоргис. Я читала о мифическом персонаже, который навещает сирот и оставляет им кусочек своего пера, чтобы они могли поговорить с ним в любое время. Ты напоминаешь мне его.

Джи Кей нежно улыбнулся.

– Как его звали?

– Касайн.

Кидан распахнула глаза, сердце бешено колотилось о ребра. Она не сразу пришла в себя от голоса Джи Кея в ушах, такого яркого и близкого.

Она уснула, читая его дневник. И никак не могла выбросить из головы одну страницу. С ее символами – треугольником, квадратом и кругом, в петле бесконечности. Иногда они образовывали другие сложные узоры.

Это могло быть совпадением. Но что-то подсказывало ей: тут нечто большее.

Объяснение их странной связи.

Кидан.

У нее в голове раздался страдающий голос. Кидан напряглась, зажмурила глаза, а затем их снова открыла. Похоже на голос Джи Кея, только страдающего. Волосы встали дыбом.

– Это дом, – произнесла она вслух дрожащим голосом.

Но дом манипулировал видениями, играл с внешним миром. А это ощущалось в ее душе – необъяснимый зов.

Прикусив до боли губу, она крикнула:

– Джи Кей?

Ничего. Абсолютно ничего. Кидан тихо рассмеялась и попыталась снова заснуть. Раздался едва заметный шорох. Фаланги пальцев. Или скрип старого дома.

«Боже, не дай мне сойти с ума».

Но какая-то ее часть шептала: уже слишком поздно.

19
Кидан

Тюрьма Драстфорт была самым нелюбимым местом Кидан. Кирпичные крепостные стены, постоянные обыски и пристальное внимание вызывали мурашки. К тому же в воздухе витал запах бетона и перегара – как в тюремной камере, где она дожидалась суда, пока декан Фэрис не внесла за нее залог.

Кидан и Слен топтались возле стены, стараясь не мешать Юсефу общаться с отцом. Тишина затянулась, и Кидан заерзала, теребя воротник свитера. Юсеф никогда не молчал. Его природа – трещать и издавать звуки, похожие на хруст жареных семечек. Прекрасный оттенок его карих глаз затуманился – почти как в тот вечер, когда Слен тащила его через дом Адане, перепачканного кровью.

В тот вечер, когда он убил.

Как только они прошли проверки, взгляд Омара Умила упал на раненую руку Юсефа. На то, как он ее держит. Потом поднялся выше, остановившись на новом серебряном пине с изображением дома, которую носили все выпускники. Кидан еще не привыкла к своему – к светлой и темной горам, подмигивающим с рукава.

– Кто? – спросил Омар хриплым, непривычным голосом.

Юсеф вздрогнул, услышав этот звук, потом проследил за взглядом отца и коснулся серебряного значка на груди.

– Руфиал Мэкэри, – тихо сказал он.

Омар напряженно обвел взглядом их серебряные значки – не мигая, словно лев на ночной охоте. Слен посмотрела на Кидан, которая едва дышала. Наконец, Омар... улыбнулся.

– Мой мальчик.

Юсеф недоверчиво вскинул голову. Кидан тоже выдохнула.

Юсефу по-прежнему требовалось непривычно много времени, чтобы подобрать слова.

– Ты... ты не сердишься?

Этот вопрос охватывал все.

– Паразиты Мэкэри преследовали нас десятилетиями. Пытались уничтожить и присвоить наш дом. Заточили меня. Ты уничтожил одного из них. Злиться? Я горжусь тобой.

Кидан не видела лица Юсефа, но он вытер рукавом глаза. От эмоций в его словах что-то сжалось в груди.

– Прости, что бросил тебя здесь, – сказал он. – Я все исправлю. «Тринадцатые» заплатят. Я вытащу тебя, папа. Обещаю.

Пока они говорили, Кидан и Слен отступили к дальней стене. Слен внимательно изучала их, нахмурившись.

– Я не понимаю, – сказала она такие редкие для себя слова, что Кидан повернулась к ней. – Омара арестовали, потому что Юсеф дал против него показания. За четырнадцать лет он ни разу его не навестил. Юсеф игнорировал все письма, все попытки привести его сюда. Это непростительные ошибки. Омар должен его ненавидеть.

– Некоторым детям везет, – сказала Кидан, думая о Махлет Адане.

Простила бы она подобное?

Слен погрузилась в мысли, устремив кофейные глаза на Юсефа, который широко улыбался. В ее глазах промелькнула тень эмоций, почти тоска, щелчок зажигалки – а потом вернулся холодный тон.

– Мой брат ушел, – сказала Слен.

– В смысле «ушел»?

– Он бросил Укслей и не вернется.

Кидан услышала слова из-под сотни слоев каменной брони, гудящей от эмоций.

«Он бросил меня».

Руки Кидан сжались в кулаки.

– После всего, что ты для него сделала.

Ее гнев был словно сталь – Слен пристально на нее посмотрела.

Джун была именно такой. Беспечной. Эгоистичной.

На этот раз голос Слен гудел от решимости.

– В глубине души я всегда беспокоилась, что однажды мне придется сражаться с собственным братом за наследство дома Кваросов. Задумывалась, не встанет ли Дом между нами, как между моим отцом и его братьями и сестрами. Это был единственный сценарий, на который я не знала, как отреагирую. Теперь знаю.

Слен шевелила пальцами, словно перебирая струны скрипки. Она умело скрывала эмоции, но из-за маленьких знаков ее слова звучали фальшиво или обретали другой смысл, и Кидан приходилось переводить.

– А другие члены твоей семьи? – спросила Кидан. – Они не станут вмешиваться?

Только в Доме Кидан осталось всего два живых представителя. Для остальных правила наследования были сложнее. Кидан сомневалась, что Корил Кварос упомянул в завещании свою дочь.

– После ареста отца нужно временно назначить нового наследника, – объяснила Слен. – Скоро моя семья примет решение. Выберет между мной и моим дядей.

Она говорила спокойно, но на мгновение опустила взгляд.

– У тебя есть план?

Она кивнула.

– Мой дед сменил нашу профессию с сельского хозяйства на музыку. Он уважает прогресс и развитие. Мне просто нужно доказать, что у меня большие планы на Дом Кваросов. Они меня поддержат.

Вот он, снова – проблеск желания, за которым должна следить Кидан. Каким бы ни был план, он определенно грандиозен.

Она всегда знала, что нужно опасаться амбиций Слен, но теперь она их откровенно боялась. Из-за них умер Джи Кей, и, если Слен им поддастся, что с ними будет?

«Ей нельзя доверять, – прошептал на ухо голос. Цитата из «Асерактии». – Верность – только для тех, кто голодает».

– А семья Юсефа? – спросила Кидан, пытаясь отвлечься.

– Семейное голосование не нужно – двоюродная бабушка назначила его наследником, когда ему было семь.

Слен на мгновение сжала зубы.

Похоже, технически на дом мог претендовать любой потомок, соответствующий устоявшейся культуре или ее разрушающий.

Даже Джун могла отобрать дом у Кидан.

Но в Укслее существовали законы внутри законов. Они требовали сначала завершить курс дранактии и составить завещание о наследовании.

– Ты собираешься наследовать или разрушать? – спросила Слен.

Кидан нарисовала на бедре квадрат слегка дрожащей рукой.

– Я пока слишком мало знаю о матери. – Ее голос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось – легкая тоска ослабляла его. – А ты?

– Наследовать.

Кидан подскочила.

– Что? От Корила? Ты шутишь.

В равнодушном взгляде Слен читалось смирение.

– Я получила от отца письмо. Там была всего одна строчка: «Ткачи. Музыканты. Кем ты сделаешь нас теперь?» У нас с отцом больше общего, чем различий. Я могу продолжить его четыре фактора культуры. Это самый простой путь.

Их отвлек громкий хохот Юсефа. Он пронзил Кидан сердце, ввергая ее в тоску. Будь у нее хотя бы один родитель, который бы помог и направил, все сложилось бы иначе.

– Я подожду снаружи, – сказала Слен.

Видимо, ее терпение тоже иссякло.

Кидан последовала за ней, заметив короткий кивок Омара Умила. Казалось, он сказал то же, что и в прошлый визит. «Защити моего сына».

Когда Юсеф закончил, они молча направились в кофейню «Ист корнер». Юсеф задумчиво опустил взгляд.

Кидан толкнула его в плечо.

– Ты в порядке?

– Четырнадцать лет тюрьмы. – В его глазах вспыхнули новые чувства. – Он не должен провести здесь больше ни дня. Я обязан его вытащить.

Если бы ее родители были живы и сидели в тюрьме, она бы сожгла ее дотла, чтобы их освободить. Опавшие листья под ногами взмыли вверх, и ее наполнили свежий воздух и жизнь. Кидан глубоко выдохнула. Больше нельзя избегать знакомства с родителями.

Как только они нашли место в кофейне «Ист корнер», Кидан достала телефон и ввела свой новый ID. Глубоко вздохнула и впервые набрала имя матери.

Она избегала воспоминаний о родителях всю жизнь и хорошо освоила этот навык.

Они мертвы. Какой теперь смысл? Она не хотела знать подробностей, которые могли их сблизить.

Ее волновала исключительно Джун.

До сих пор.

Теперь Джун казалась дальше, чем в прошлом году. А Кидан стала выпускницей, а не девушкой, терзаемой чувством вины за содеянное с мамой Аноэт.

У нее есть друзья. Будущее.

И ей предстоит решить, принять ли свое наследие или уничтожить его.

Она бездумно просматривала результаты – награды и почести, фотографии с Праздника актров, – когда наткнулась на заголовок, от которого перехватило дыхание.

«УБИЙСТВО МАХЛЕТ АДАНЕ И АМАНА ЙИСАКА».

20
Кидан

Палец Кидан замер над заголовком. Слово подпрыгнуло и размылось. Сердце с бешеной скоростью билось о ребра.

«Ты знаешь, что они мертвы», – твердо сказала она себе.

Но совсем другое дело – узнать подробности. До сегодняшнего дня они были далекими и малозначимыми, но если она продолжит читать, то притянет их к себе, признает украденной частью себя.

Кидан плохо переносила, когда у нее что-то отнимали.

«Успокойся. Продолжай листать».

Она снова оказалась в кромешной тьме – пятилетняя девочка под пристальным взглядом монстра, чью шею щекочет жуткое теплое дыхание. Кидан зажмурилась и пожелала, чтобы Джун была рядом, держала ее за руку, пока они читают о родителях. Наверное, ее большие глаза наполнились бы слезами. Кидан нахмурилась. Ей не следует защищать Джун. Теперь она сама по себе.

Ей потребовалось несколько вдохов, чтобы прочитать статью.

Шокирующие смерти не раз случались в стенах Укслея, но ни одна не потрясла кампус так жестоко, как зверское убийство молодых родителей Махлет Адане и Амана Йисака прямо за обеденным столом – и все, кроме их сердец, осталось нетронутым. Говорят, дыры было настолько широкими, что можно было смотреть прямо сквозь них.

Кидан отшатнулась, чувствуя, как выпитый кофе поднимается к горлу.

Они вынули... их сердца. Оставив сидеть за обеденным столом. Их лица, увиденные ею на портрете в доме, превратились в разинутые рты и бездушные глаза.

Дранаики Дома Адане Сузеньос Сагад и Таси Лонар обнаружили место преступления.

Убийца с характерным прозвищем Дарик Жестокий провел шесть недель в тюрьме Драстфорт, а потом был обнаружен мертвым. Его сердце тоже пропало.

Убийцу не нашли.

Сердца Адане так и не обнаружили.

– Сайт захоронений Укслея

Описание смертей всех членов

2009 год

Пальцы Кидан вновь и вновь рисовали на столе квадраты и треугольники – страх и гнев.

Она дрожащей рукой потянулась за телефоном и написала сообщение единственному, кто мог дать ответы. Сузеньосу.

Нам нужно поговорить.

Кидан почти не видела его после заседания Совета Домов и их не случившегося поцелуя у ивы. Сузеньос наверняка ищет артефакт, но сейчас он ей нужен.

Кидан нашла изображения Дарика – высокого, мускулистого вампира, который часто улыбался на фотографиях. Ее палец начертил на столешнице треугольник, кровь бурно пульсировала.

Она узнала человека с ним рядом: юная Аджоа Пиран на Празднике акторов, в элегантном платье и с сияющим взглядом.

Дарик был вампиром, присягнувшим Дому Пиранов. И он убил ее родителей.

А потом кто-то убил его.

Кидан смотрела на фотографию матери, на темные глаза, и пыталась заглянуть ей в душу. Махлет Адане должна была получить образование, чтобы стать хозяйкой дома и установить закон, а значит, она отняла жизнь.

Так, может, жестокость Кидан – от матери, а не от вампиров? Кого ее мать убила во время изучения дранактии? Двигала ли ею творческая зависть и месть, как у Юсефа, или холодный расчет, как у Слен? Или ее мотивы были похожи на мотивы Кидан – ревущее желание кого-то защитить, белый гнев, заполонивший душу? Вопросы кружились и гудели в ее голове, пока Укслей не растворился в небытии.

Кидан должна узнать.

Все.

В базе данных Укслея хранилось несколько статей ее матери на амхарском, сложность и глубину которого Кидан никогда не постичь.

Меж ребер разлилась пустота, когда она достала «Четыре фактора культуры» и ответила на первый вопрос о матери.

На каком языке мечтает хозяин дома?

Амхарский.

Верит ли хозяин дома, что творение исходит от Последнего Мудреца или от Демасуса, Клыкастого Льва?

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

Кидан оказалась права насчет родного языка. Он казался мостом ко всем вопросам о себе. Дорогой к корням. Миф ли она или реальность, может ли ее род достучаться до нее посланием или знаком. Но сколько лет ей потребуется, чтобы выучить этот язык? «Мечтать» на нем?

«Разрушить» уже казалось проще, хотя от этой мысли пересохло во рту.

Слен и Юсеф открыли книги по «Освоению власти до закона» на столике в кафе и спорили об Арин, но она почти их не слушала.

– Я избегаю ее как могу, – говорил Юсеф. – Если она меня не трогает, значит, ей неинтересно. Профессор Андреас не дает ей скучать. Клянусь, я видел, как он улыбался Арин в своем кабинете.

– Профессор не улыбается, – сказала Слен.

– Именно. Это было странно.

Деревья вокруг площади Савы закачались от сильного ветра, трепавшего студенческие тетради и книги.

Взгляд Кидан зацепился за красивую девушку в длинной юбке, поправлявшую вьющиеся на концах брейды.

Все резко замерло.

Окруженная компанией студентов Джун широко улыбалась. Совершенно непринужденно. Так она и шла по жизни, не заботясь о тех, кого сжигает. В Укслее были места, которые Кидан хотела показать Джун – мерцающий фонтан или посыпанные сахарной пудрой пончики из пекарни «Сладкожорка», – но теперь она не хотела ее здесь видеть. И вспоминать, сколь эгоистична ее сестра.

«У тебя своя жизнь, Кидан. А у меня своя».

– Довольно учебы. – Кидан со стуком захлопнула ноутбук и убрала его в сумку. – Давайте немного повеселимся.

Юсеф с ухмылкой встал.

– Никогда не надоест.

Слен вздохнула, явно желая возразить, но потом проследила за взглядом Кидан. Видимо, боль в ее глазах была очевидна – Слен медленно кивнула и закрыла ноутбук. Кидан с сосредоточенным видом вышла с ними во двор.

Она без извинений вторглась в компанию Джун и уселась на скамейку. Джун тихонько возмущенно охнула, когда ботинок Кидан опрокинул ее стаканчик с кофе. Джун поправила ее с испуганным видом.

По венам Кидан разлилось злое удовлетворение.

– Привет, – широко улыбнулась Кидан. Слен и Юсеф присоединились к ней с двух сторон. – Я Кидан. Недавно сдала дранактию. Это Слен и Юсеф. Кто хочет позадавать нам вопросы?

21
Кидан

Хулиган Ноэль Эндрю терроризировал Джун при любой возможности – швырял на ее стол книги, чтобы разбудить, называл ее наркоманкой, зомби и однажды пытался поцеловать Джун, когда она заснула на его вечеринке.

Кидан затащила его в спальню и избила до полусмерти под ликующие крики других учеников. Потом, когда они поняли, что она не остановится, зазвучали отчаянные призывы прекратить.

Желудок Кидан провалился в бездну. Она ждала, пока исчезнет и остальное. И все же Кидан оставалась в кошмаре, где страх перед самыми отвратительными вещами в мире был теперь направлен на нее.

Когда Джун проснулась, она не узнала, что сделал Ноэль. Он просто перестал ее беспокоить.

Все эти истории о спасении Джун, защите Джун... все это в итоге не имело никакого значения.

Компания, куда вторглась Кидан, смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Они оказались достаточно вежливы, чтобы не прогонять ее, а некоторые даже подошли ближе. Кидан узнала нескольких студентов с прошлого семестра, снова пытающих счастье в дранактии и закаленных неудачами. Их голодные взгляды упали на ее серебряный пин.

Зависть – ужасный мотиватор.

– Как вы это сделали? – спросила через мгновение какая-то девушка. Ее белый свитер украшал бронзовый пин Дома Роджитов – папоротник. – Профессор Андреас сказал, выпускается только один.

Студенты обменялись напряженными взглядами – между ними зарождались соперничество и конкуренция. Все это часть дранактии. Кидан скривила губы. Между ними сеяли недоверие, подталкивая к убийству, а они даже не подозревали.

Она почувствовала постыдный порыв увести Джун из этого места.

Джун не убийца. Она едва выносила вид простуженной Мамы Аноэт. Что она скажет, когда узнает, что Кидан ее убила? Джун осудит ее, возненавидит еще сильнее. Чем дольше Кидан игнорировала защитный инстинкт, тем сильнее он тонул в бушующей ярости, сжигая ее изнутри. Если она не выпустит его наружу, будет плохо.

Юсеф на мгновение замешкался – по его лицу пробежала тень, прежде чем вернулась небрежная улыбка.

– Я проваливал дважды. Моя лучшая стратегия? Найди самую умную девчонку в группе и делай, как она.

Слен глянула на него, прищурившись, а потом повернулась к девушке из Дома Роджитов.

– Найди цель. Причина получить диплом должна перевешивать страхи и недостатки.

Девушка энергично закивала.

– Наверное, поэтому нас и сделали партнерами, исходя из ответов.

Разумеется, первым заданием профессора стали Весы Совейна. И Кидан принесла в жертву Рамин Аджтаф.

Рядом с Джун сидела девушка в очках с золотой оправой и мягкими круглыми щеками. Кидан кивнула в ее сторону.

– Это твоя партнерша?

Ее сестра выпрямилась от удивления, но не ответила. Ответила сама девушка, и во вздернутом подбородке сквозил вызов.

– Да, я Кара Умил.

Должно быть, это кузина Юсефа.

Кидан боролась с образом Рамин, который просился на место Кары. Сладкий аромат персиков от шарфа Рамин щекотал ноздри. Осмелится ли Джун предать Кару?

– Позвольте рассказать вам еще одну историю, которая поможет понять Совейна Эзарию, – ледяным голосом начала Кидан. – Лидера, который страдал от двух умов и двух душ.

Теперь приблизились все, горя желанием узнать.

Слен и Юсеф откинулись назад, позволяя ей выйти на сцену.

– Эта история о двух сестрах, которые когда-то были очень близки. Ни дня не проводили порознь еще с материнской утробы. А потом, в один роковой день, прекрасную сестру похитили, и она бесследно исчезла. Пуф. – Кидан щелкнула пальцами. Остальные ловили каждое ее слово. – А старшая сестра была очень глупой и сходила с ума, пытаясь найти потерянную сестру.

Повисла напряженная тишина, разбухая, как серые облака.

Кидан старалась не смотреть на Джун. Ее сестра наблюдала.

На губах Кидан появилась кривая ухмылка.

– Глупая сестра не прекращала поиски. Четырнадцать месяцев и двадцать дней. Но сейчас начнется самое интересное. Прекрасную сестру не похитили. Она решила уйти сама. Нашла новую семью, которая помогла ей... как там она сказала? Почувствовать себя в безопасности.

Ее слова сочились ядом. Несколько человек отвели глаза.

Кидан было плевать.

– Подождите, я запуталась, – сказала Кара. – Она ушла, не сказав сестре?

– Именно, – бросила Кидан с сухим смешком.

Некоторые студенты неловко переминались с ноги на ногу и теребили рукава, но это не имело значения. Наконец, она пристально посмотрела на Джун.

– Итак, почему красивая сестра бросила своего близнеца?

Джун опустила голову. Она всегда так делала, когда пыталась сдержать слезы.

Кидан снова обратилась к студентам, чувствуя себя их профессором.

– Чем это напоминает историю Совейна?

Девушка из дома Аджтафов с золотой башней на пине вертела в руках книгу.

– Совейну Эзарии пришлось отказаться от доброго сердца, чтобы править стратегически. Он стал хитрым, холодным лидером. Может, в этом и заключается урок? Некоторые выбирают власть вместо любви, вместо семьи.

Слен подалась вперед, в ее взгляде читалось одобрение.

– Как тебя зовут?

Девушка с короткими волосами просияла.

– Тал Аджтаф.

– Ты мне нравишься, – сказала Кидан, и Тал застенчиво улыбнулась.

– А может, – заговорила Кара Умил с жесткостью во взгляде, – она сбежала, потому что ее сестра была не очень хорошим человеком.

Кидан спрыгнула со скамейки, пристально глядя на Кару.

Девушка откинулась на спинку, поправляя очки. Кидан подкралась еще ближе. К невинным карим глазам Кары. Дранактия скоро их затуманит. Атмосфера переменилась, и у Кидан внутри нарастал гул, подпитываемый исходящим от учеников страхом.

Они боялись ее, хотя она почти ничего не сделала.

Она старалась не улыбаться.

– Возможно, ты права, – сказала Кидан. Кто-то громко вздохнул. – Это единственное объяснение, верно? Наверное, глупая сестра была жестокой, ужасной, отвратительной. Видимо, красивая сестра чувствовала себя в ловушке.

Кара медленно кивнула, ее ресницы затрепетали.

Кидан смотрела сверху вниз.

– Слышишь, Джун? Твоя партнерша думает, что ты поступила правильно.

Кара резко повернулась к Джун, широко раскрыв глаза. Все взгляды устремились к Джун, словно стрелы. Ее сестра, никогда не любившая пристального внимания, задрожала. Кидан смотрела на нее сверху вниз без тени сочувствия. Это ерунда. Абсолютная ерунда по сравнению с тем, через что ее заставила пройти Джун.

Медовые глаза остекленели, но Джун не плакала. Кидан стало бы лучше, если бы она заплакала. Вместо этого Джун схватила вещи и поспешила прочь. Кара, сердито нахмурившись, последовала за ней.

Всплыло еще одно воспоминание. Джун пряталась от школьных хулиганов и приходила к Кидан в столярную. Рассказывала, что никогда не заведет друзей, никогда не впишется в коллектив. И это тоже быстро растворилось в настоящем, оставив ее холодной и отстраненной.

Юсеф глянул на Кидан с опаской. Хотя возможно, ей почудилось: он повернулся с непринужденной улыбкой.

– Ну, удачи всем. Ступайте.

Студенты встали и направились к башне отделения философии. Измученная Кидан откинулась на спинку скамейки.

– У меня есть время на еще один урок амхарского, – сказала Слен, пристально ее изучая. – Встретимся в третьей аудитории через час.

Кидан кивнула, едва расслышав слова. В ушах шумело, и обиженное лицо Джун то появлялось перед глазами, то исчезало. Она чувствовала удовлетворение, но ее тошнило.

Юсеф не сводил с нее взгляда, и от этого бежали мурашки.

– Рядом с ней ты становишься другим человеком.

Кидан медленно выдохнула.

– Мне нужно пройтись, – сказала она, схватив сумку.

Во время прогулок она особенно скучала по Джи Кею. По тому, как он всегда наблюдал за толпой, высматривая опасность, чтобы она могла расслабиться. Как звенела его костяная цепь.

Все это неправильно. Добрая улыбка и теплые глаза Джун служили Кидан якорем – каждый сантиметр мира мог сгореть дотла, но с ней все было бы хорошо, пока рядом сестра. Они не могли дойти до такого.

Кидан свернула в коридор, примыкающий к зданию отделения искусств, и наткнулась на портрет первого декана Укслея и профессора Андреаса. Картина маслом, написанная всего тремя цветами: черный, коричневый и вкрапление пылающего золота для символа Дома, прикрепленного к их груди. Светлая и темная горы Дома Адане. Рахель Адане, предок Кидан, сидела прямо. Профессор совсем не изменился: твисты и темно-коричневая кожа ему очень шли.

Интересно, предки Кидан сражались со своими братьями и сестрами? Неужели Махлет и тетя Силия когда-то боролись за Дом Адане и позволили ему их разлучить?

За углом мелькнула тень, заставив Кидан отшатнуться от картины. На секунду Кидан понадеялась, что это Сузеньос. Она искала утешения в его знакомом лице. Но блеснула металлическая рука. В мрачном выражении лица Самсона проглядывал новый интерес. Отсюда он видел всю площадь Савы и ее разговор с Джун.

Кидан напряглась, по венам разливался гнев. Поэтому он выглядит таким довольным?

Раз в день Самсон требовал ее крови, а в остальное время либо сидел на обязательных лекциях профессора Андреаса, либо ускользал из Укслея, словно не выносил конформизма местных дранаиков. Было странно видеть его посреди кампуса.

Как и тень улыбки на его губах.

22
Кидан

В хриплом голосе Самсона скрипел песок.

– Мелкие обиды дают мимолетное удовлетворение, но оно слишком быстро исчезает.

Он предстал перед ней – высокая тень, сотканная из металла и ярости.

– Я тебя слышал, – продолжил он, и его голос дрогнул. – Когда ты говорила с Джун. Сколько в тебе таится боли.

Значит, он наблюдал.

Кидан смерила его взглядом – от изуродованного лица до начищенных ботинок – и сказала:

– Отвали.

Его улыбка расползалась медленно, изгибаясь, словно змея.

– Как ты думаешь, зачем я привел Джун? Зная, что она с тобой сделала.

– Потому что отчаянно жаждешь внимания. Так сказал Сузеньос.

Его улыбка переросла в угрожающее рычание, а рука сжалась в кулак. Кидан осторожно отступила, бросив взгляд на студентов, болтающих в конце коридора. Он же не наделает глупостей на людях, правда?

Самсон отвернулся, обращаясь к зданию. Так-то лучше. От его взгляда чесалась кожа.

– Когда твоя приемная мать сообщила, где вы живете, я захотел, чтобы Дом Адане унаследовали близнецы, – сказал он, и она навострила уши. – Но Джун настояла, чтобы мы забрали ее одну. Прямо умоляла, правда. В ее глазах было почти отчаянное желание исчезнуть. Я не хотел вас разлучать, но она желала свободы. Желала сбежать.

Пальцы Кидан сжимались и разжимались, ее решимость иссякла. Сколько раз она сможет услышать это, прежде чем сломается?

– А ты выместила боль на приемной матери и сожгла ее заживо.

Кидан вздрогнула, охваченная чувством вины.

– Да-да, я знаю, – продолжил он с улыбкой. – Но милая Джун – нет. Потому что ее единственной просьбой было, чтобы я никогда не упоминал тебя и – как ее там звали? Маму Аноэт. Она хотела все забыть.

Кидан стиснула зубы. Он явно наслаждался происходящим. Нельзя показывать, что она вот-вот закричит – Кидан не желала доставлять ему подобного удовольствия.

Его взгляд метнулся к ее сжатой в кулак руке.

– Я помогу тебе наказать Джун.

Кидан замерла, сомневаясь, что правильно расслышала.

– Я думала, она с тобой, – сказала она с притворным спокойствием.

– Да. Честно говоря, она моя любимица.

Он повернулся к лужайке. Студенты сидели по краям, согнувшись над книгами, пока другие лежали на траве, подперев головы.

– Но любой, кто бросил семью, должен быть наказан. Это мое единственное правило, и даже Джун не исключение.

Судя по блеску беззвездных глаз, он говорил правду. И все же Кидан было неприятно слышать, как он говорит о ее сестре – с гневом или с любовью. Она вообще не хотела, чтобы он упоминал Джун.

– Потеря сестры, – сказал он, пристально посмотрев ей в глаза, – совсем другая боль.

Кидан вспомнила рассказ Сузеньоса. Как в его пятнадцатый день рождения сестру его друга убили мародеры, и они отправились в погоню, чтобы отомстить. Теперь она не сомневалась – он говорил о Самсоне.

Взгляд Самсона скользнул мимо нее, к Сузеньосу и Инико, идущим по мощеной дорожке к черным железным воротам зданий Южного Соста. Кидан выпрямилась, сделала шаг вперед и остановилась.

Получил ли он ее сообщение? Почему не отвечает?

Лицо Самсона мгновенно исказилось багровой яростью.

– Их беззаботность сводит с ума.

Речь шла не о ней или Джун.

«Брошенный» – он был жертвой этого слова, как и она.

Кидан почувствовала какую-то гнетущую тяжесть. Она не хотела понимать ненависть Самсона, хотя сейчас он говорил с ней на одном языке, плавал в таком же яростном вареве.

Его взгляд метнулся к ней, почти с кровожадностью.

– Скажи, что причинит ему наибольшую боль, и я скажу, как причинить боль Джун.

Между ними вдруг возникло что-то зловещее и отвратительное.

«Что ты делаешь?» Кидан отогнала чары Самсона. Она уже собиралась уйти, но какой-то нежный и тихий звук заставил ее остановиться. Ее сестра и Кара Умил: их смех в конце коридора прорезал пространство, словно задорная песня. Попытка ее унизить провалилась.

Сокрытая тенью, Кидан наблюдала.

Голос Самсона раздался у ее уха.

– Больно, правда? – прошептал он. – Видеть, как она улыбается? Это тонкая грань. Ты не желаешь ей смерти, потому что отчасти нуждаешься в ее существовании, но тебе нужно, чтобы она познала твою боль. Потому что, пока она не познает, покоя не будет.

Кидан надеялась, что выражение ее лица не выдаст, насколько точно он описал ее мысли. Пальцы задвигались, рисуя на бедре квадрат, но боялась она не его, а себя. Если Кидан к нему прислушается, то переступит черту.

Прикусив изнутри щеку, она оттолкнула Самсона и пошла прочь.

– Ладно. Начнем с меня, наследница, – крикнул он ей вслед, кружась на месте от чрезмерного возбуждения.

Кидан заставляла себя идти, но резкий хохот сестры был совсем близко. Окружал ее. Издевался над ней. Она замедлила шаг.

Самсон заурчал, как довольный добычей волк. Она сдалась.

– Уорд.

Она обернулась, подняв брови. Лицо горело от ненависти.

– За последний год я много раз видел, как плачет Джун. Оплакивает больных, раненых, мертвых. Но я никогда не видел ее такой сломленной, как после похищения Уорда. Она не ела, не говорила. В ее глазах читался истинный ужас. Мы не смогли его найти. И она каким-то образом отправилась в логово отщепенцев сама, чтобы его спасти. И вышла оттуда невредимой. – Он нахмурился, словно не мог поверить. – Уорд дает ей силу, и мне сложно это понять, но у них сильная связь. Я привел его в Укслей только ради нее – иначе она не пошла бы.

Кидан обернулась и увидела огромного вампира возле дерева неподалеку – он не спускал взгляда с Джун.

Всегда был рядом и наблюдал. Иногда он напоминал ей Джи Кея, иногда – ее саму. Бдительный к шепоту опасности, готовый спасти Джун.

Самсон подскочил к ней, оказавшись слишком близко. Она вздрогнула, но не отвела взгляда от его угольно-черных глаз.

– Я могу отдать тебе Уорда.

Ее сердце сначала остановилось, а потом забилось быстрее. Их тени удлинились – одна высокая, другая короче – и все же слились друг с другом, словно пролитые на бумагу чернила. Кидан попыталась осознать его слова. Ее сестра страдает из-за незнакомца... отказывается есть и говорить. Кидан провела так больше года. Чем Уорд заслужил любовь Джун?

Он стал заменой Кидан?

Она не узнавала собственный голос.

– Ты собираешься убить его?

– Нет, настоящую боль причиняет только надежда. Надежда на воссоединение. – Казалось, он разговаривал сам с собой. – Как у тебя с тем набожным юношей. Именно надежда снова его увидеть причиняет тебе страдания.

Ее зубы зазвенели от ярости.

– Ты отвратителен.

– Слыхал оскорбления и похуже. Я могу убрать Уорда. Увидишь, что случится с твоей сестрой. – Его голос сулил опасность. – И буду ждать твоего ответа насчет Сузеньоса в ближайшее время.

У нее по спине пробежали мурашки.

– С чего ты взял, что мне известно, как причинить ему боль? Ты знаешь его дольше.

Он одарил ее сдержанной улыбкой.

– Да, но сейчас я его не знаю. Чем он дорожит, что ненавидит, чего боится. Мне нужно знать, чтобы все тщательно спланировать.

С этими словами он растворился, превратившись в размытую тень. Взгляд Кидан снова скользнул к Джун – она сосредоточила ярость на сестре, чтобы успокоиться из-за Сузеньоса.

Она быстро вытащила телефон. Сузеньос по-прежнему не отвечал. Ее охватила пустота.

Какого черта он ее игнорирует?

Кидан разрывалась: пойти в здания Южного Соста и потребовать у Сузеньоса ответ или спасти свою гордость. Возможно, это только ее воображение, но у нее возникло предчувствие: тот, кто первым разыщет другого, проиграет в этой игре за власть, которая началась, когда он отказался от дома. Но Кидан не знала, как долго сможет это выдерживать.

«Он не нужен тебе. Это ты нужна ему».

Кидан твердила эти слова вновь и вновь, но с каждым разом они звучали все фальшивее.

23
Джун

За Джун Адане следили.

Уорд молча шел рядом, звеня цепью мот зебейи, но, казалось, не чувствовал угрозы. Но Джун была уверена: за ними следят. Каждый раз, когда она оборачивалась, в тени зданий или деревьев мелькала золотая лента.

Она много знала о лентах. Они бывали непослушными и хитрыми и часто застревали. Ее собственная постоянно путалась в косах, но она нравилась Джун как напоминание. Преследователям Джун следует выбирать менее броскую одежду, если они не хотят быть замечены.

Когда-то Джун почти не могла спать и ходить по улицам в одиночку из-за ужасного страха вампиров – теней, которые появлялись в коридорах школы. Но с тех пор, как она встретила Нефрази и Уорда, поводов бояться не осталось.

Она выдохнула и снова посмотрела на свое расписание. Никто не испортит ей учебу. Это ее последний шанс испытать все, что только возможно. Она станет блестящей ученицей. Подружится с людьми. Испытает первый поцелуй. Влюбится.

Университет Укслей

Первый семестр

Студент: Джун Адане

Дом: Дом Адане, факультет археологии и истории

Список предметов

Пищевая химия и микробиология, отделение пищеведения

Традиционные африканские медицинские практики, отделение медицины

Введение в дранактию, факультет философии

Список обязательной литературы

Антон Горо, «Пищевые паразиты»

Ваду Роджит, «От корней к листьям»

Демасус, Последний Мудрец, «Введение в дранактию»

Сначала Джун отправилась в лабораторию – ей не терпелось попробовать новые травы для заживления шрама. Нужно раздобыть листья сауага для раненой руки Самсона. Черная гниль причиняла ему боль, особенно ночью. Он слушал Джун, только когда она его лечила. Нужно успокоить Самсона, напомнить ему, что действительно важно.

Охранять маску.

«Никогда нельзя прикасаться к артефактам, связанным с Запретами».

Это был первый урок для Джун – ей вдалбливали его почти каждый день. Кидан тоже нельзя прикасаться к артефактам. Джун поморщилась, стараясь не думать о сестре. В прошлом году она в этом преуспела. Иногда она позволяла себе забыться, желать бесполезных вещей. Но кошмары всегда напоминали: обратного пути нет.

Золотая лента вернулась. Она отражалась на залитом солнцем полу. Кто-то на другом конце здания сидел на крыше... наблюдая за ней.

Уорд на скамейке напротив закрыл глаза. Реальной угрозы по-прежнему не было. Иначе Уорд бы насторожился.

Джун нахмурилась, продолжая работать над варевом.

Она никогда не следила за временем и терпеть не могла часы. Неудивительно, что лишь золотистое сияние заходящего солнца подсказало ей, насколько она опаздывает на введение в дранактию.

– Уорд! – воскликнула она, опуская миску. – Мне нужно идти.

Он безропотно встал и открыл глаза.

Тебе стоит носить часы, сказал Уорд.

Надену их, когда попробуешь мои пончики, ответила Джун.

Мот зебейи не балуют себя сладким.

Джун разлила отвары по бутылкам, поспешно скинула лабораторный халат, схватила сумку и закрыла за собой дверь. На полпути в коридоре Джун глянула в большое окно и мельком увидела движущуюся фигуру. Молниеносную. Определенно, вампир. Сердце забилось быстрее. Самсону не понравится ее беспечность. Это не их старый дом, здесь много врагов.

Но она разберется позже.

Джун бросилась через двор и проскользнула в зловещую башню отделения философии. Она пришла последней. Пробралась сквозь взволнованных студентов, которые, казалось, были на грани рвоты или слез, и села в последнем ряду, то и дело заправляя вьющиеся косы за ухо.

– Весы Совейна. – Древний голос профессора дрогнул. – Что вы узнали о принце Эзарии?

Джун сложила руки на парте и опустила голову. Ее глаза начали... закрываться.

Нет, нет.

Аудитория исчезала, зеленея и превращаясь в широкое холмистое поле с каменной колонной – она покидала этот мир, переходя в другой...

– Джун Адане, – рявкнул профессор.

Джун резко выпрямилась, как от удара током. Она испуганно обвела глазами помещение, полное глазеющих на нее студентов, втянула плечи и прижала к груди подбородок, опустив взгляд на парту.

Она что, уснула?

Боже, нет.

– Я вам наскучил? – голос профессора Андреаса напоминал осколки льда.

Она яростно замотала головой – вьющиеся косы обвили испуганное лицо, словно шарф.

– Объяснитесь, пока я вас не исключил, – приказал он.

Все взгляды обратились к ней. Джун словно вернулась в старшую школу, к жестоким шуткам о том, что она зомби или наркоманка. Она поджала губы.

Профессор Андреас коротко кивнул.

– Хорошо, вы свободны. Собирайтесь и...

– Простите, профессор, – перебил взволнованный голос.

Профессор резко повернулся к Каре Умил, партнерше Джун. Симпатичной девушке с коричневой кожей и в очках с золотой оправой. Она поникла под его пристальным взглядом, и Джун ее не винила.

– Мы с Джун... учились до поздней ночи. Мы обе очень устали.

Джун удивленно подняла голову – ее взгляд излучал благодарность.

– Учились, – пропел профессор. – Очень хорошо. Тогда продемонстрируйте – преуспели ли вы в своем начинании или зря потратили время.

– Я... я не понимаю, – пробормотала Джун.

– Я задам вопрос. Если вы не ответите, вас с подругой отчислят. Возможно, дополнительный семестр поспособствует вашей учебе.

Кара открыла было рот, чтобы возразить, но увидела вызов в глазах профессора и быстро его закрыла.

Профессор повернулся к Джун, и она могла поклясться, что вокруг потемнело, и каждую из них озарил свет, хотя они оставались на противоположных концах аудитории. Она не может потерпеть неудачу.

Она должна унаследовать дом.

Достать маску, пока не поздно, и решить, что с ней делать.

– Вы готовы?

Джун украдкой глянула на Кару, кусающую губу, и кивнула.

– Д-да.

– Кто такие Шесть Кровавых Грив?

Студенты в панике переглянулись, испугавшись, что вопрос переадресуют им.

Но Джун не отрывала взгляда от деревянного стола. Тишина растянулась на целую минуту. Кара с печальным видом начала собирать вещи. Джун знала, почему профессор выглядит столь самодовольно. Знания о Шести Гривах можно найти только в «Йе Абисси Тарик» – книге, составленной из сотен языков. Первокурснику это узнать невозможно.

Кара встала, чтобы уйти.

– Демасус, Клыкастый Лев. – Голос Джун звучал глухо. – Варос, Ночной Лев, Ралонар, Ядовитый Лев, Лидия, Львица с Раздвоенным Языком, Хеленик, Рогатая Львица, и Нира, Безмолвная Львица. Шесть Кровавых Грив.

Она едва дышала. И почти не видела глазеющих на нее студентов.

Профессор Андреас выпрямился. В его глазах плясали удивление и любопытство, и Джун показалось, он смотрит ей прямо в душу.

– Сядьте, Кара, – наконец сказал профессор Андреас. – Вы нас задерживаете.

Кара опустилась на стул так быстро, что тот заскрипел. Она беззвучно поблагодарила Джун, которая слегка улыбнулась в ответ.

Сердце Джун разрывалось от осознания, что скоро она предстанет перед профессором и предаст новую подругу.

Каре Умил придется потерпеть неудачу. Этого требуют Весы Совейна.

Их дружба усложняла ситуацию, но у Джун не было выбора.

У Джун оставалось слишком мало времени. Она скоро умрет – прежде, чем ей исполнится двадцать один. Большинство людей не знают день своей смерти, но Джун знала. И это каким-то странным образом ее успокаивало. Ничего не поделаешь. Она спрятала лицо за затемненным стеклом – солнце изо всех сил пыталось добраться до нее даже в этой темной комнате. Она улыбнулась. А мощный голос внутри нее ревел и громыхал: Ты не умрешь.

Она умрет.

Джун знала это с пяти лет. В ее сердце скрыта тикающая бомба, и скоро она взорвется.

Но в ее списке оставалось несколько вещей, которые она хотела успеть. Влюбленность. Первый поцелуй. Друзья. Не много, всего несколько.

Еще одна золотая вспышка отразилась в окне. Джун быстро обернулась и увидела удаляющуюся фигуру.

«Кто ты? – подумала она. – Чего от меня хочешь?»

Уроки Последнего Мудреца

О Шести Кровавых Гривах

Выйдя из бездны, Варос Ночной Лев и Йонас Первый Мудрец сразились, пропитав землю кровью и небо дымом. Равные по силе, ни один не мог одолеть другого. В конце концов, их разлучила старость. Смертный Первый Мудрец умер, но успел передать свои учения и волю своему бетесебу и мот зебейям.

Но Варос жил дальше. Век за веком. Пятно на теле мира, Варос породил армию вампиров и превратил пятерых в истинных бессмертных, таких же, как он. Они стали Шестью Кровавыми Гривами. Они не просто вампиры – обратите внимание и запомните. Они бессмертны по своей природе. Ни обезглавливание, ни запятнанное кровью серебро, ни изъятие сердца не убьют их, как обычных дранаиков.

Ничто не может убить Шесть Кровавых Грив

Вот их имена:

Демасус, Клыкастый Лев

Ралонар, Ядовитый Лев

Лидия, Львица с Раздвоенным Языком

Хеленик, Рогатая Львица

Нира, Безмолвная Львица

Сегодня известна только одна Кровавая Грива – Демасус, Клыкастый Лев. Настолько, что большинство считает, будто Демасус, а не Варос, породил вампиров. Остальные так хорошо скрываются, что растворились в мифах.

Демасус стал третьим творением Вароса – тем, кто в конце концов его предал, сотрудничал с Последним Мудрецом и создал Три Запрета. Наша единственная цель – гарантировать, что эти Запреты никогда не разрушатся. Убедиться, что воля Йонаса передается от ребенка к ребенку. И что цену за подобную силу продолжают платить.

* Согласно мифу, найденному в «Йе Абисси Тарик», страницы 35–37.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ МЭКЭРИ

100 ДРАНАИКОВ

ДОМ МЭКЭРИ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 22-го числа.

24
Кидан

Кидан боролась со сном в библиотеке, переключаясь между двумя темами. Она узнавала больше о матери и пыталась отыскать новые мифы об артефактах и их работе. Кроме того, изнурительный процесс помогал отвлечься от предложения Самсона. Ей удалось ответить на второй вопрос о матери в «Четырех факторах культуры».

Религия.

В Укслее существовали две основные религии: приверженцы первой – например, мот зебейи, называвшие себя Стражами Смерти – поклонялись Последнему Мудрецу; приверженцы второй – Демасусу, Клыкастому Льву. В личных дневниках ее матери попадались наброски рогов импалы и костяных цепей, которые использовались для восхваления Последнего Мудреца. Он напоминал дневник Джи Кея, медитации о тишине и покое.

Молитва, которая твердила: «От потери одного пальца должно быть так же больно, как если бы отрезали всю кисть».

Кидан откинулась на спинку стула, разглядывая результат.

Махлет Адане

На каком языке мечтает хозяин дома?

Амхарский.

Верит ли хозяин дома, что творение исходит от Последнего Мудреца или от Демасуса, Клыкастого Льва?

От Последнего Мудреца.

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

Кидан не верила ни в Последнего Мудреца, ни в Демасуса. Возможно, она смогла бы практиковать веру матери, постепенно продвигаясь к наследованию, но ее по-прежнему тревожил вопрос языка. И она не знала, как ответить на два других вопроса.

Она снова подумала про их убийство.

Нелепое и жестокое.

По коже бежали мурашки от ощущения, что за ней кто-то следит. Она пыталась не обращать внимания, но оно не исчезало – мощное, всепоглощающее присутствие. Кидан подняла голову.

Сердце замерло от испуга.

Перед ней стоял Сузеньос. Без рубашки, с распущенными волосами, обрамляющими пронзительный, твердый взгляд. Несколько припозднившихся студентов замерли, увидев его.

В его пристальном внимании было что-то пугающее. Сузеньос молниеносно приблизился к ней. Молча протянул руку и помог подняться на ноги. Кидан послушалась, сердце колотилось. Черный цвет его зрачков сменился красновато-золотым. Рука обхватила ее за шею – твердая и неподвижная.

Кидан сглотнула.

– Йос?

Он едва ее слышал – глаза были покрыты дымкой. Меж губ Сузеньоса появились клыки. Они казались острее, чем прежде – словно кончики сверкающих ножей на темной блестящей коже. У Кидан внутри зародился вихрь предвкушения и желания. Сузеньос приник к ее горлу – его волосы пахли эвкалиптом и розовым маслом. Пульс Кидан ускорился. Он ведь не собирается кусать ее прямо здесь? На глазах у людей...

Острая боль пронзила шею, и Кидан ахнула.

Это не просто укол, чтобы выпустить кровь. Его клыки вонзились глубже, полные настойчивого желания. Застонав от удовольствия, он обрушился на нее всем весом. Скоро они потеряются в воспоминаниях друг о друге, но они не одни.

«Они не одни, и он не просил разрешения».

Этих мыслей оказалось достаточно, чтобы пробудить в ней немного здравого смысла.

– Подожди, подожди. – Кидан быстро похлопала по нему рукой, ее голос срывался.

Сузеньос отстранился, Кидан вздрогнула и схватилась за шею. Он пристально разглядывал ее широко раскрытые глаза и вздымающуюся грудь. Ее щеки горели, пылая под его ладонью.

Когда кумар рассеялся, Сузеньос выглядел удивленным и немного потерянным. Кидан никогда его таким не видела. Растрепанным, готовым наплевать на правила Укслея. Но главное – он всегда просил позволения на ее кровь.

Что-то не так.

Кидан протянула руку и коснулась его плеча. Быстрый, словно гадюка, он схватил ее за запястье и резко остановил. Зловещие черные когти вырвались наружу, впиваясь в кожу. У Кидан екнуло сердце. Пылающие глаза встретилась с ее взглядом, и от их ярости в жилах застыла кровь.

Казалось, Сузеньос хотел ее сожрать... Его когти появлялись лишь в крайних случаях. Пульс забился в знакомом ритме. На несколько секунд ее пронзил острый страх, посетила давняя потребность уничтожить всех вампиров за злобную сущность – а потом, постепенно, она с нежностью вспомнила добрые дела, которые он делал со столь чудовищным лицом. Обнимал ее в ванной Аровы, спасая от нее самой.

Его рука сомкнулась на месте браслета-бабочки. Когда-то смерть целовала ее запястье – пока Сузеньос не снял его.

Так она поняла, что он не причинит ей вреда.

– Йос, – тихо сказала она. – Отпусти.

Ее голос смог прорваться к нему, растворить голодную страсть в реальности. Он отпустил ее. Она ждала, что он заговорит. Но Сузеньос только смотрел на нее растерянным взглядом – и тогда Кидан быстро собрала книги, в том числе «Асерактию».

– Пойдем, – сказала она.

Он кивнул. Кидан вышла, игнорируя шепот студентов. Его шаги раздавались за спиной.

Некоторое время они шли тихо. Ночь наполняли прохлада и тишина. Дом Адане ждал их без света – спящий гигант, который проснулся, только когда они вошли.

Сузеньос остановился перед крыльцом. Ботинок не было. Штаны перепачкались в траве. Казалось, прогулка сделала свое дело. Он выглядел прежним, более собранным.

Он пришел из своих покоев? Скорее всего – поэтому и не надел обувь. Он проследил за ее взглядом и, наконец, заговорил.

– Меня ранили. Нужно было немного крови. Прости, птичка. Не хотел тебя напугать.

Его голос прозвучал довольно беспечно, и она бы поверила, если бы не мрачное выражение его лица.

– Ты меня не напугал. Я просто удивилась.

Она изо всех сил старалась не замечать, что он полуголый. Ключ от комнаты с артефактами висел у него на груди. Он пристально уставился на ее шею – достаточно долго, чтобы Кидан ощупала ее рукой. Там осталось немного крови.

И... глаза. В его зрачке зарождалось ярко-красное солнце – то вспыхивало, то гасло. Этот голод ощущался иначе. Опаснее, лишенным желания и полным потребности.

«Каждый нерв в моем теле будет жаждать крови моего компаньона».

– Мне взять плоскогубцы?

Ее голос прозвучал на удивление обыденно – она пыталась разрядить обстановку.

Он попытался рассмеяться, но получилось прерывисто и слабо.

– Собралась пытать меня?

– Если захочешь.

Сузеньос тихо выругался и отвернулся, чтобы потереть подбородок.

– Тебе понравится, как в прошлый раз?

– Конечно.

По его лицу расплылась улыбка, и на них опустилось облако спокойствия.

– Я писала тебе, – сказала она. – Ты так и не ответил.

– Я была занят, – неопределенно бросил он.

– Ты избегал меня. – У нее сжалось сердце. – Злишься, что пришлось отдать мне дом?

– Меня больше злит жестокость судьбы.

Расплывчатый ответ.

– Я знаю, кто такой Лусидио, – осторожно сказала Кидан. – И почему ты не хочешь, чтобы он получил артефакт.

Сузеньос снова напрягся, услышав это имя.

– Декан Фэрис, я полагаю.

– Именно.

Он выдохнул.

– Враг за воротами Укслея, и враг внутри. Кого уничтожить первым?

– Ты следишь за голосованием? – спросила она.

Он помрачнел.

– Я ожидал, что Мэкэри и Аджтафы проголосуют против, но не ожидал подобного от декана. Вечно плетут интриги.

– Я думала, если убрать тебя, это возымеет эффект. Ну, во всяком случае, дальше Дом Кваросов. Слен проголосует за меня.

Сузеньос скользнул по ней насмешливым взглядом.

– Все еще доверяешь своим маленьким друзьям?

– Не начинай. Я знаю, Слен тебе не нравится.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Если бы она преуспела, я был бы сейчас в Драстфорте.

«Пожертвуй Сузеньосом», – так сказала ей Слен в прошлом семестре, под контролем «Тринадцатых». Но теперь все иначе. Сузеньос пристально на нее посмотрел.

– О чем ты хотела поговорить?

Кидан выдохнула:

– О родителях.

Она чуть не запнулась на слове «родители». Сузеньос замер, явно удивленный.

– Это ведь ты его прикончил? Вампира, который убил моих родителей?

Кидан хотела говорить спокойно, но губы дрожали. Он был там. Видел их тела.

Сузеньос помрачнел.

– Это далеко в прошлом. Там и оставь.

– Где сердце Дарика?

На гладком лбу Сузеньоса пролегла морщина.

– Я хочу его.

– Кидан.

– Ты убил его, верно? – настаивала она.

Сузеньос не колебался. Вдоль его челюсти пролегла длинная складка.

– Да.

– Тогда скажи, где его сердце.

Кидан вздрогнула, и взгляд Сузеньоса упал на ее дрожащий палец, невольно рисующий символы на бедре. Его рука дернулась, но остановилась. Они смотрели на свои руки, в нескольких сантиметрах друг от друга. Одна – неистовая, коричневая, как земля, а другая – неподвижная, как смерть, почти ониксовая. Она видела, как его длинные пальцы тянутся к зазубренному клинку или к перу. Как его переполняет желание выплеснуть навязчивые слова или кровь. И прямо сейчас, на мгновение, он также потянулся к ней. Словно инстинктивно, словно она принадлежала ему. Она всегда хотела быть частью чьего-то инстинкта, подсознания. Пустить надежные корни. Но она не могла стать частью Сузеньоса. По крайней мере, безопасно. Чтобы он не забрал у нее гораздо больше.

– Йос, – сказала Кидан уже тверже. – Мне нужно знать.

Сузеньос пристально всмотрелся в ее зрачки – возможно, надеясь, что она передумает, – а потом сказал:

– Под домом Адане. Я закопал его сердце под столовой.

Ее рот открылся от изумления. Ну конечно.

Что он когда-то сказал о Самсоне? Мы вырвем его сердце и закопаем под нашим домом.

– Аджоа Пиран. – Это имя даже звучало ядовито. – Она приказала ему это сделать?

– Суд признал ее невиновной. Я не знаю мотивов Дарика.

Кидан посмотрела ему в глаза и увидела только правду. Она кивнула, опустив плечи.

– Почему?

– Жадность. – Голос Сузеньоса звенел от ярости. – Ходили слухи. Кто-то их предал. Говорили, Дом Адане обнаружил поселение Последнего Мудреца в Аксуме, и Укслей обратился против твоих родителей. На них напали собственные вампиры. К счастью, Бог дал нам День Коссии, чтобы разобраться с недостойными.

Кидан вытаращила глаза, вспомнив список жертв Сузеньоса, обнаруженный в библиотеке в прошлом семестре. Как он заслужил прозвище Дикий Сузеньос. Почему стал единственным дранаиком, оставшимся в Доме Адане.

– Ты убил их... одного за другим.

В зрачках Сузеньоса не было жалости – один из твистов закрыл его глаз, словно смертоносный клинок.

– Конечно.

В такие моменты Кидан казалось, что никто в мире не понимает ее так, как он. Она бы сделала то же самое. Сделала то же самое для Джун. Убила любого, кто предаст семью.

И все же Кидан знала: это не единственный его мотив.

Отсутствие других дранаиков означает отсутствие соперников на пути к артефакту-маске. Кидан не винила его за скрытые мотивы, но хотела понимать, что первично: преданность Дому Адане или артефакты Мудреца.

Они стояли в тишине, под стрекот сверчков и порывы сильного ветра, и смотрели на двор. Сегодня ночью обещали грозу. Хорошо. Будет крепче спаться. Косы Кидан плясали на ветру, касаясь плеча Сузеньоса. Он сделал вдох и, казалось, затаил дыхание. Его лицо исказила тревога, и, глядя на его метания, Кидан вспомнила пятую страницу «Асерактии».

Каждый действует из корысти, и даже мученик заслуживает похвалу над своей могилой. Даже щедрый благодарен своему статусу, пьедесталу, с которого может раздавать монеты. Каждая душа поклоняется трем столпам потребностей: убегать, править, быть любимым.

Узнай столп вампира и встань перед ним, и он покорится тебе, будет служить или поклоняться. Ты не сможешь командовать домом, если не можешь командовать другими.

– Если хочешь моей крови, можешь выпить.

Она не договорила – он коснулся ее шеи и с глубоким вдохом притянул к себе. Кидан ахнула от удивления. Дыхание Сузеньоса было хриплым, терялось в голоде, взывало к ней. Его грудь была твердой и жилистой от мышц. Кидан быстро поймала его руку, отводя ее от своей воспаленной кожи. Держать его за руку по-прежнему было слишком тяжело, но она заставила себя сосредоточиться.

Он достаточно оправился, чтобы выдавить темный смешок.

– Почему я чувствую какой-то подвох?

Она почти улыбнулась, отметив, как хорошо он ее понимает.

– Только сначала расскажи, как работают артефакты.

Сузеньос уставился на нее, а потом ошеломленно вздохнул.

– Ты злодейка, yené Роана. – У нее по спине пробежала дрожь от огня в его голосе. – Но я не стану торговаться с тобой за артефакты.

Кидан захлопала ресницами – его головокружительный аромат манил и притягивал.

– Тогда, боюсь, я ничем не могу тебе помочь. К сожалению, другой компаньон забрал всю мою доступную кровь. Возможно, ты сумеешь заполучить его флягу.

Его глаза вспыхнули опасным огнем.

– Это легко исправить. Но ты давала ему не только кровь, верно? Ты с ним говорила.

Кидан замерла.

– Ты за мной следил?

– У меня есть несколько человек, которые за тобой следят. Так зачем? Собираешься предать меня? – Он посмотрел на нее с легкой усмешкой, но взгляд был настороженным, ищущим. – О чем вы говорили?

Кидан поджала губы. Чем дольше она молчала, тем мрачнее становилось его лицо. Хорошо. Если он хочет доверия, ему придется поделиться секретами. Он наморщил лоб, словно прочитав ее мысли.

– Расскажи, как работают артефакты, – резко потребовала она.

Он мельком глянул на дверь, на его лице промелькнуло нечитаемое выражение, а потом... улыбнулся.

Кидан моргнула, сбитая с толку внезапной переменой.

– Пусть решение примет дом, – сказал он, направившись к крыльцу.

Кидан медленно повернулась.

– Что?

– Пойдем.

Она в замешательстве последовала за ним. На пороге Сузеньос глубоко вздохнул, словно перед прыжком в холодную воду, а потом напряженно зашагал по коридору. Кидан пришлось ускориться, чтобы не отставать. На этот раз Сузеньос не повел ее в обсерваторию, чтобы утонуть в общей боли; вместо этого он повернул к коридору, ведущему в сад. Но они не вышли наружу, как она ожидала.

Сузеньос остановился возле узкой двери – настолько маленькой, что раньше Кидан никогда не обращала на нее внимания. Внутри хранились ведра, метлы, швабры и моющее средство.

– Если мы чувствуем боль в одной и той же комнате, то у радости должен быть свой уголок, – сказал Сузеньос. – А радости свойственно развязывать языки.

Кидан посмотрела в его сияющие глаза и поморщилась.

– Это чулан для метел.

К ее удивлению, глаза Сузеньоса засияли. Карие. Ни следа недавнего жгучего голода. Когти и клыки тоже исчезли. Возможно, Кидан впервые ясно увидела разницу между Йосом-человеком и Сузеньосом-вампиром. Они действительно казались двумя разными людьми.

– Пожалуйста, немного доверия. После тебя.

Кидан не сдвинулась с места.

Радость? В чулане для метел?

– Думаешь, я так обрадуюсь, что расскажу все свои секреты? – медленно спросила она, пытаясь понять.

– Может быть.

– Почему ты так долго ждал?

Она встретилась взглядом с его темными глазами.

– Потому что я не знаю, как это на меня повлияет.

Кидан сглотнула, ее ладони промокли.

– Я думала, ты избегаешь дом Адане любой ценой.

– Да. Каждая комната в этом доме – словно раскаленная адская печь. А в обсерватории можно утонуть на несколько часов.

Глаза Кидан расширились, когда ожили знакомые черные лозы. Неужели он снова думает о Лусидио?

– Но я хочу испытать себя. И мне интересно, есть ли безопасное убежище. Уголок этого дома, который не был отравлен. Где можно чувствовать что-то, кроме боли, когда я в таком состоянии.

Когда он человек.

– Почему бы и нет, – сказала Кидан.

Его полные губы растянулись в улыбке.

– Давай выясним?

Кидан настороженно оглядела темные очертания швабр в ведрах. После всех боли и гнева, приумноженных этим домом, радость не должна вызывать опасений. Что они могут сделать? Засмеять друг друга до смерти? Признаться в секретах? Звучит глупо. Сузеньос с вызовом поднял бровь, дожидаясь ответа. Кидан стиснула зубы и зашла в душную комнату.

25
Кидан

Сузеньос захлопнул дверь, и они остались внутри. В самой крошечной комнате дома было тесно. Если бы Кидан вытянула руки, кончики ее пальцев коснулись бы противоположных стен. Они стояли друг перед другом и ничего не могли сделать, не соприкоснувшись. Его запах ошеломил Кидан. Она старалась не вдыхать глубоко.

Слабая лампочка над головой отбрасывала тени под глазами и носом Сузеньоса.

– Закрой глаза, – велел он.

– Нет.

Он улыбнулся. Подождал.

Через мгновение она закрыла глаза.

– Что ты чувствуешь? – прошептал он.

– Тебя. Ты на меня дышишь.

Он снова рассмеялся, обдувая ее новым дыханием.

– Сосредоточься.

Она расслабилась и погрузилась в комнату. Сырость, отвратительный запах швабр и паутина исчезли. Вокруг них появилось нечто совершенно иное. Аромат дикой природы и теплого хлеба, смех близких и свет факелов в темноте. Барабаны и струны.

– Ты слышишь музыку? – прошептала Кидан, открывая глаза.

– Да.

Музыка становилась все громче, затягивая в знакомый ритм. Пробежала по всем углам и проникла в ее грудь. Сузеньос не смог сдержать улыбки, заметив, как ее ноги задвигались в такт.

– Почему я хочу танцевать? – возмущенно прищурилась она. Сузеньос оборонительно поднял руки.

– Это тело. Оно не знает, что делать с радостной энергией, струящейся сквозь него. Кто-то бегает, кто-то прыгает, кто-то танцует. В любом случае, энергию нужно выпустить.

Видимо, он испытывал похожее желание, иначе как можно было описать это настолько точно? У Кидан внутри нарастало и поднималось головокружительное тепло, и нужно было отдаться ему – иначе она бы взорвалась. Нечто внезапное и глупое, родом из далекого детства. Кидан охватило изумление.

Но она сопротивлялась.

– Что предложил тебе Самсон? – спросил Сузеньос, и его голос смешивался с музыкой. Это нарушило ритм, вернуло ее в реальность.

«Сосредоточься. Вы здесь для этого. Вытянуть друг из друга секреты».

Кидан старалась говорить спокойно. Глядя ему в глаза.

– Встать на его сторону.

– Ты не согласишься, – выпалил он.

Кидан молилась именно об этом.

– Убей его. Если ты не хочешь, чтобы я встала на его сторону, убей его.

В ее голосе прозвучало неуместное нетерпение.

В его зрачках мелькнуло удивление.

– Ты чувствуешь соблазн.

Не вопрос, а утверждение. Кидан отвела глаза, ее пронзил стыд.

– Почему ты такая переменчивая? – спросил он. Мерцающий свет упал на гладкие плоскости его груди. – Неужели так трудно подарить мне преданность? Если бы ты отдала мне хоть каплю преданности, которую тратишь на предательницу-сестру или коварных друзей, мы бы стали непобедимы.

Опасные слова – она отчаянно хотела поддаться, но они трансформировались в глубине сознания Кидан, обнажая нечто сокрытое, и ее грудь пронзила вспышка гнева.

Ее преданность?

– Ты бросил свой народ. – Кидан толкнула его в грудь, но он едва двинулся, словно высеченный из камня. – Что ты знаешь о преданности? Об ощущении, когда тебя бросают?

Вот тебе и радость. Музыка и барабаны стихли. Расползался холод.

В такие моменты ей хотелось обладать физической силой. Швырнуть его через сад и заставить почувствовать боль. Выражение его лица изменилось.

– Ты судишь меня за ошибку шестидесятилетней давности? Отринув все, что мы пережили?

Разочарование в его глазах было невыносимо. Как непривычно – быть настроенной на его боль, на сигнал, который она чувствовать не желала. Но слова Самсона задели ее всерьез.

«Любой, кто бросил семью, должен быть наказан. Это мое единственное правило».

«Нет, не слушай его», – сердито приказала она себе. Но в голове крутилось столько голосов, и они терзали.

Сузеньос посмотрел в ее усталые глаза и сказал:

– Сосредоточься на этой комнате, птичка. Впусти радость.

Комната сжимала ее грудь, пытаясь вытащить уязвимость.

– Просто убей его. Пожалуйста.

Сузеньос посмотрел на нее долгим взглядом, и она гадала, что он видит. Достойную наследницу? Равную? Или просто очередную Адане, которую скоро забудут?

– Хорошо, птичка. Я от него избавлюсь.

С ее губ сорвался выдох облегчения.

– Я прослежу, чтобы он не приближался к тебе, – пообещал он, и она поверила.

Хотела довериться ему полностью.

Из груди вырвалась золотая струйка чего-то теплого и светлого. Музыка зазвучала громче, настойчивее, нетерпеливее, побуждая двигаться. Их окутала радость – захватила сердца и потребовала танцев.

– Я не буду. – Кидан скрестила руки на груди, ее пальцы отбивали ритм в такт барабанам. – Не буду.

Сузеньос усмехнулся.

– Как пожелаешь, а я себе отказывать не стану. Я пытался, но в этой комнате трудно не быть счастливым.

Кидан с изумлением наблюдала, как он двигался взад-вперед и из стороны в сторону, танцуя в тесноте. У нее отвисла челюсть.

– Ты выглядишь совершенно нелепо, – прошептала она.

– Так говорят лишь те, кто боится радости.

Она подняла бровь, разгадав его замысел.

– Я не боюсь.

– Докажи.

Глядя в его яркие глаза, она поддалась зову комнаты. Позволила их умам объединиться и усилить проявления счастья. Перед глазами вспыхнули светлячки. Сузеньос потянулся к ее руке, и искры замерли между ними. Кидан осторожно взяла его ладонь. Такой же температуры, как у нее, такую же наощупь. Они начали медленный танец, сохраняя дистанцию. Это было как «Баллада взглядов» наоборот: их взгляды были прикованы друг к другу, и они не могли скрыть ни единой эмоции. Зазвучали инструменты, послышались аплодисменты, ликующие крики. Ноги Кидан двигались все быстрее, подстраиваясь под его ритм. Она чувствовала опьянение и полет. Кидан запрокинула голову и рассмеялась. Они перенеслись в другую вселенную. Комнату, пространство наполнял такой свет, что казалось, ничто не способно навредить ей. Им. Когда Кидан подняла ресницы, Сузеньос смотрел на нее с неподдельным восхищением, жаждой, словно она солнце, и он спешил запечатлеть ее красоту.

Должно быть, они танцевали несколько часов и начали касаться друг друга, сами того не замечая, покатываясь в бессмысленном смехе, опрокидывая метлы и ведра, а когда ноги слушаться отказались, рухнули на пол – касаясь головами стены и неловко согнув ноги, чтобы втиснуться в комнату.

– Я не хочу покидать эту комнату никогда, – призналась Кидан, не в силах сдерживать смех. Всякий раз, когда она смеялась, он следил за изгибом ее губ, убеждаясь, что звук действительно исходит от нее. Это подстегивало ее хохотать снова и снова. Они глубоко дышали в унисон, и дом выдыхал вместе с ними. Музыка проникала под кожу, даря эйфорию.

Такая крошечная комната – проблеск того, как могло бы быть. Если бы они смогли сделать таким весь дом, какой была бы их жизнь?

– Поразительно... все это время радость была заперта в чулане для метел, – изумленно выдохнула Кидан. В глубине души она понимала, что это не по-настоящему, но не желала обращать внимания.

Сузеньос лениво улыбнулся, опьяненный происходящим.

– Здесь лежать гораздо лучше, чем в коридоре, правда?

Она горячо закивала.

– Люди хлопали и кричали, и музыка... все это перенесло меня обратно в Фарах. Там Нефрази были счастливее всего.

– Кажется, ты по ним скучаешь, – тихо сказала она. – По Нефрази.

– Сильнее, чем мог представить. – Он печально улыбнулся. – Знаешь ли, это редкость.

– Что?

– Обычно для каждого комнаты представляют что-то свое, но наши слились воедино. Ты чувствуешь радость там, где чувствую радость я. Боль – там, где ее чувствую я. Это редкость.

– Ты повторяешь это снова и снова.

Она прижалась щекой к каменному полу. Холода не ощущалось. В этой комнате не было ничего холодного.

– Потому что это правда.

Он нахмурился, пытаясь понять почему. Здесь он чувствовал себя не древним чудовищем, а просто мальчишкой, застрявшим во времени. Он стряхнул с лица вьющиеся волосы, чтобы лучше ее рассмотреть. При желании Кидан могла протянуть руку и погладить его по щеке. Это ощущалось так же естественно, как дышать.

Она хотела говорить, что думает, не беспокоясь о последствиях. Хотела быть свободной, как в День Коссии.

Кидан любовалась его длинными ресницами и чистой смуглой кожей.

– Может, дело в комнате, но, кажется, ты прекрасен, – прошептала она, и в его темных глазах замерцала вселенная.

Сузеньос широко улыбнулся, осветив потолок.

– Дело в комнате.

Она довольно вздохнула и откинулась на спину, любуясь мерцанием маленьких светлячков.

– Я красива в этой комнате? – спросила она, потянувшись к жужжащим насекомым, которые таяли на ладони.

Сузеньос приподнялся, встретился с ней взглядом и сказал с глубоким сожалением:

– Боюсь, для меня ты красива в каждой комнате.

Губы Кидан изогнулись – он следил за ними с жадностью.

– Даже там, где я пыталась тебя убить?

– Особенно там. Смерть никогда не была столь прекрасна, как в твоих руках.

В ушах гудели светлячки, а в животе разливался жар. Что с ее телом? В глубине души она понимала: надо бежать. Эта легкость – ненастоящая и долго не продлится.

«Но... всего несколько мгновений».

Кидан села, и они оказались почти вплотную друг к другу. Ей нужно еще несколько минут в этом мире.

– Знаешь, – начала она, сама не понимая, к чему клонит. – Я все думаю, почему ты больше ко мне не прикасаешься. Чаще, чем мне хотелось бы.

Глаза Кидан расширились от собственного признания, и она открыла рот, чтобы забрать слова обратно, но... Он одарил ее такой широкой, обворожительной улыбкой, что она невольно лучезарно улыбнулась в ответ. Эйфория, царившая в комнате, уничтожала неловкость.

Ее пальцы медленно скользнули к его теплой груди. Он замер, неровно дыша. Она ждала, что он отстранится, чувствуя, как сжимается все внутри.

Но он этого не сделал. Видимо, смущения в этой комнате тоже не существовало.

– Я думаю о Дне Коссии. О том, что мы сделали.

Он резко вдохнул.

– Кидан...

В глубине души Кидан понимала: это нереально – столько радости, запертой в одном маленьком пространстве, собранной из всех остальных... Это не может продлиться долго. Но ей было все равно.

Она выпьет ее до последней капли.

Улыбка не сходила с ее лица, пока она покрывала его бицепсы медленными, томными поцелуями, позволяя себе исследовать каждый миллиметр его тела. Его дыхание стало прерывистым. Она никогда не видела его таким... эмоциональным. Каждый атом в ее теле пылал.

Она вспомнила его покрытое кровью тело, драконьи ножи, занесенные для удара, капли влаги в ванной Аровы, полотенце на торсе – почти точное повторение картины на потолке.

Тело, созданное и для войны, и для мира. Она отстранилась. Сердце билось, как бешеное.

Его глаза были полуприкрыты, взгляд – полон желания.

– Твой взгляд провоцирует меня на такие дрянные вещи.

Прежде чем Кидан успела согласиться или отказать, Сузеньос положил ее на спину. Схватил и задрал рубашку. Она приоткрыла рот. И вздрогнула, когда его губы настойчиво коснулись ее обнаженного живота. По позвоночнику пробежал ток, когда он поднялся к изгибу ее груди, к шраму в форме полумесяца, под бюстгальтер, прижался губами и пробормотал:

– Ты идеальна – такая мягкая, абсолютно божественная.

У Кидан закружилась голова – она обезумела от его нежного преклонения, от легких прикосновений языка. Однажды он уже ее туда укусил. Но сейчас все ощущалось так нежно, проникновенно, что ей хотелось плакать. Как он мог одновременно быть и тем и другим – загадка, но она действительно жаждала и того и другого.

На потолке запылали новые вспышки, пока она качалась между желанием и блаженством.

Но было нечто еще. Под бешено бьющимся сердцем затаилась грусть. Не та, что способна сломить до такой степени, что не выносишь собственного отражения, а щепотка горечи от того, что она никогда не позволяла себе такой близости. Кидан горевала за девушку, которой была за пределами этой комнаты. Как она жаждала любви и на какие нечестивые поступки была готова ради нее. Но сейчас... Ее так сильно любили, хотя она совершенно ничего не делала. Она не могла вспомнить, когда такое случалось в последний раз.

Это заставляло говорить безумные вещи.

– Обещай, что не оставишь меня, – выдохнула она. – Когда получишь желаемое – артефакт, бессмертие, – обещай, что не уйдешь.

Едва слова сорвались с губ, Кидан почувствовала ее, словно удар в живот. Горькую правду. Преклонение Сузеньоса прекратилось – пылкие поцелуи сменились холодом. Ей потребовалась минута, чтобы собраться с духом. Вот и все. Он разгадан: от длинных волос до открытого взгляда. Страшно заглядывать кому-то прямо в душу.

Казалось, они обнажены, хоть и в одежде – радость делала их безрассудными.

Неужели она сказала лишнее?

Вместо этого он откинулся назад и вытер ладонью губы.

– Какая опасная комната.

Она села и коснулась его лица. Он закрыл глаза, прижавшись к ее ладони. Касаться его так часто, как захочет, когда захочет... какая еще может быть радость?

– Я бы не смог оставить тебя, даже если бы захотел. – Он схватил ее руку и поцеловал ладонь. Принялся нежно покусывать кончики пальцев, пока она не захихикала. – Я обещан тебе навсегда.

– Обещан?

Ей нравилось, как это звучит. Нравилось, каким откровенным он становился в этом месте.

Его волосы рассыпались черными завитками, и она накручивала их на палец, наслаждаясь грубой текстурой.

– Твоя кровь. – Сузеньос продолжал покусывать ее пальцы, посылая волны удовольствия по всему телу. – Ты привязала меня к себе и даже об этом не знаешь. Я проклят вечно жаждать тебя.

Он говорит о церемонии компаньонства?

– Тогда перестань пить кровь других. Пей только мою, – сказала она, зная, что он по-прежнему посещает кровавый соблазн, и от этой мысли внутри все сжалось.

Он рассмеялся и отстранился. В его глазах мерцал такой яркий свет, что у нее закружилась голова. Но потом они постепенно потемнели, превратившись в бездонные колодцы.

– Что? – прошептала она.

Он на мгновение замолчал. Мир замер в ожидании его слов.

– Ты позволишь мне пить от тебя всегда? – спросил он.

Она быстро кивнула.

– Даже когда на меня злишься?

– Я на тебя не злюсь.

– В этой комнате. Сейчас. Но снаружи – будешь злиться. Часто.

Она слегка опустила взгляд.

Он приподнял ее за подбородок и с нежностью заглянул в глаза.

– Я не хочу, чтобы нами управляла твоя кровь. Не хочу преданности поневоле. – Он провел пальцем по ее верхней губе. – Я хочу, чтобы ты приходила и уходила, когда пожелаешь. И того же – для себя. Или мы возненавидим друг друга, yené Кидан.

Ей нравилось, когда он произносил ее имя, но не сейчас. Он выглядел слишком несчастным.

– Нет.

Она хотела убедить его, что все будет хорошо. Пока они здесь, в чулане для метел, у них все будет хорошо.

– Эта клятва... Как бы я ни жаждал твоей крови, мне важнее свобода.

Он говорит о клятве Матира и Роаны? Если он больше не хочет играть эти роли, то и не нужно.

Ее ресницы взлетели вверх.

– Ты свободен, Йос.

– Нет, – прошептал он, прижимаясь лбом к ее лбу.

Он снова помрачнел, и ей это не понравилось. Неужели он больше не хочет быть ее компаньоном? Но они подходят друг другу, словно Луна и Земля, которые вращаются среди пылающих звезд.

– Я раб многих вещей, – признался Сузеньос, и свет в его взгляде погас.

Энергия комнаты дрогнула и рассеялась. Их взгляды метнулись к дверной щели, и внутрь хлынула синяя океанская волна.

Кидан уклонилась от нее и бросилась к Сузеньосу, желая коснуться его губ и прогнать холод.

Но Сузеньос отстранился, и его улыбка больше не была широкой. Прежде чем Кидан успела что-то сказать, он вскочил на ноги.

– Не... – Она осеклась, смущенная слабостью в собственном голосе.

«Не уходи», – хотела сказать она.

На лице у Сузеньоса появилось отстраненное выражение и, возможно, жалость.

– Приводить тебя сюда – эгоистично с моей стороны. Следовало отправить тебя одну.

Ее охватило холодное разочарование. Кидан уставилась себе под ноги. Она не хотела смотреть ему вслед. Через мгновение за ним закрылась дверь.

Уходя, он забрал весь свет, до последнего светлячка. Кидан поджала колени и опустила на них подбородок – печаль и гнев закружились в ней маленьким торнадо.

Эгоистично – показывать ей столь запретные вещи, а потом лишать их.

Она его ненавидела. В тот же миг комнату охватил такой жар, что в жилах вскипела кровь. Кидан едва дышала.

Нет, она хотела его возвращения. Воздух сгустился от страсти и тумана, ревущее пламя превратилось в сладкий кумар.

Даже если он это сделает, она навсегда останется позади. Комната растаяла, окутывая ее мокрым цементом, холодным и бесконечным.

Ее пальцы вцепились в косы. Заболела голова – давление нарастало прямо за глазами. Кидан не могла выносить шум этого дома, гудение всех эмоций.

«Тишина. Мне нужна тишина! Пожалуйста».

Как всегда, дом продолжал реветь, словно бескрайний океан, пока не остался лишь один выход, единственный способ обрести покой.

26
Кидан

Позднее тем же вечером, пока вокруг скрипел и стонал дом Адане, Кидан чувствовала вспышки вины и гнева, читая «Асерактию».

Этете нашла ее в чулане для метел – она качалась на месте – и помогла выбраться, не сказав ни слова. Приготовила тарелку теплого сига фирфир – кусочков сушеной инджеры, вымоченных в тушеном мясе со специями – и уложила спать. Только заснуть Кидан не могла.

Чтобы овладеть домом, нужно контролировать все эмоции. Тело удерживает эмоции в разных местах.

Вампирский укус в шею высвобождает желание. В грудь – жестокость. В запястье – воспоминания о детстве. Так и разные комнаты дома отражают желания, жестокость, детство.

Но если вы запрете собственное тело, то сможете обрести контроль над всеми комнатами, всеми эмоциями.

Для этого нарисуйте восемь разных символов на своем теле собственной кровью. Потом нарисуйте соответствующие символы в доме. Спрячьте их хорошенько. Тогда эмоции отступят, и вы сможете контролировать ситуацию.

Этот процесс называется Запиранием Дома.

– «Обряды кровопития и Запирания дома»,

«Асерактия»

Кидан дрожала, лежа на кровати. Кем она станет без своих эмоций?

Мимо тонкой полоски света возле двери промелькнула тень. Шорох юбок.

Джун.

Ее сестра старалась перемещаться по дому, когда Кидан была в своей комнате. Но сегодня послышался легкий стук. Уже больше часа ночи.

Глаза Джун покраснели, щеки опухли от слез. В голове у Кидан пронеслись миллионы мыслей. Джун кого-то убила. Увидела нечто ужасное. В конце концов, это Укслей.

Кидан вскочила с кровати и бросилась к сестре.

– Что случилось?

Джун судорожно сглотнула и моргнула, смахивая дымку с медовых глаз.

– Прости. Мне не следовало приходить. Мне приснился кошмар. Хотела проверить, все ли...

«Она пришла ко мне».

Кидан почувствовала болезненное облегчение.

В глубине души она этого ждала. Подглядывала за Джун в коридорах, гадая, когда дом заставит ее почувствовать невыносимые эмоции, но сестра лишь прижимала руку к стене, улыбалась и уходила. Обсерватория не терзала ее, как Кидан и Сузеньоса. Джун даже любила читать в обсерватории, мирно перелистывая под палящим солнцем «Введение в дранактию». Книга была написана на ааракском – языке, которого Джун знать не должна. Иногда Джун пробиралась в комнату с артефактами, останавливалась в конце длинных полок и просто смотрела на портрет Мудреца, и ее лента горела красной полосой среди сверкающего металла.

В последнее время Джун даже не ходила по дому Адане, а грациозно парила.

Возможно, дому и не требовалось причинять дополнительную боль, ведь Джун привыкла страдать задолго до приезда в Укслей. Или, может, дом решил, что его должна унаследовать Джун.

– Ты сказала, твои кошмары прекратились, – сказала Кидан. – Что ты чувствуешь себя в безопасности с Самсоном и Нефрази.

– Так и было.

Вживую было легче понять, когда Джун лжет. Ее пальцы теребили браслет-бабочку, вращая трехконечный амулет. Когда-то Кидан взяла серебряную звезду из коллекции Мамы Аноэт и расплавила два кончика. И Джун все еще не знала о смерти их приемной матери. И если у них есть хоть какая-то надежда, может не узнать никогда.

– Хочешь, расскажу тебе историю? – медленно спросила Кидан. Она сама не знала, зачем предлагает – ведь Джун предала ее и почти не шла на контакт с тех пор, как приехала в Укслей. – Про Запреты?

Это всегда помогало ей победить страх перед вампирами.

В какой-то миг ее сестра почти улыбнулась.

– Вряд ли это поможет.

– Ладно, тогда хочешь посидеть...

– Нет, мне пора. Самсону нужно...

– Что именно нужно Самсону? – Кидан старалась не шипеть. Но было тяжело слышать, как сестра беспокоится о монстре. – Ты вообще знаешь, что он сделал? Или просто слепо следуешь за ним?

По лицу Джун пробежал проблеск сомнения.

– О чем ты?

– Джи Кей, – выпалила Кидан, и океанское сияние затопило пространство. – Он мой друг, и Самсон забрал его. Я сделаю все возможное, чтобы вернуть его, но ты можешь помочь. Скажи, где он его держит.

Шанс для Джун все исправить. Но, судя по изумлению на ее лице, она не знала.

Джун сделала шаг назад, вытаращив глаза.

– Нет, я не могу.

Что-то внутри Кидан увяло и умерло. Вдалеке загрохотали грозовые тучи, холод пробирался сквозь занавески и расползался по полу.

– Просто убирайся, – процедила Кидан.

Джун посмотрела на дверь, потом снова на Кидан. Достаточно долго, чтобы у Кидан появились глупые желания. Она хотела, чтобы Джун осталась, наконец выбрала ее. Но Джун поспешила прочь.

Кидан захлопнула за ней дверь. Занавески подпрыгнули, и хлынул дождь – толстые струи безжалостно били в окно.

Закон дома полз по стене за туалетным столиком, переключив ее внимание на реальность. Кидан бросилась к нему, вглядываясь в золотые нити.

«Пожалуйста, пусть у меня получится овладеть домом».

Буквы неподвижно смотрели на нее. Кидан ударила по стене с такой силой, что пошла кровь, и подавила стон. Когда ярость в комнате начала разъедать ей кожу, она вывалилась в коридор и сползла на пол.

Здесь Кидан поджидал голос Джи Кея, готовый утопить ее в самом ужасном страхе.

В его голосе звучал горячий упрек.

Она сделала тебя убийцей, а ты превратила меня в монстра. Как я могу тебя простить?

Кидан сделала резкий вдох – голос звучал слишком реально. Словно они снова оказались в том склепе, и он бормотал молитвы, чтобы победить ее, словно она дьявол.

Она чувствовала его ненависть, вдыхала ее, как осколки стекла – каждый раз, когда Джун проходила мимо. Каждый раз, когда Кидан думала: «Моя жизнь разрушена из-за тебя».

Джи Кей думал то же самое о Кидан.

Кидан обманывала себя, возомнив, будто способна помочь Джи Кею принять его новую ипостась. Как ядовитая змея, обучающая искусству целительства.

Как Кидан может помочь ему обрести человечность, если ее собственная разорвана в клочья?

Стыдно об этом даже думать. Стыдно встречаться с ним, не предлагая того, что он желал сильнее всего. Шанса снова стать человеком.

Кидан продолжала думать о нем, когда ее веки сомкнулись и тьма погрузила ее в беспокойный сон. На этот раз ей приснилась бескрайняя зеленая равнина – бесконечные стебли травы царапали лодыжки. Вдалеке показалась девушка, стоящая перед высокой каменной колонной. Странная девушка разговаривала с колонной – вернее, с фигурой, сидящей на ее вершине. Но прежде чем Кидан успела разглядеть что-то еще, трава превратилась в шепчущие залы Укслея, земля ушла у нее из-под ног, и ее посетило ужасное ощущение – будто ее низвергли с небес прямо в ад.

27
Сузеньос

В тот же вечер в покоях Инико Сузеньос планировал убийство. Если «Тринадцатые» голосуют слишком дерзко, лучше предостеречь остальные дома. Но это не единственная проблема. Нужно оградить Кидан от Самсона и его ядовитых слов – он никак не мог выкинуть из головы ее мольбу: «Если ты не хочешь, чтобы я встала на его сторону, убей его». И Сузеньосу по-прежнему требовалась ее кровь.

Даже сейчас он чувствовал ее вкус – как тогда, в библиотеке, вязкий, словно мед. Она была мучительно сладкой. Раньше голод никогда им не управлял, и это тревожило. Сузеньос всегда мог его предвидеть и подчинить, но теперь впервые потерял контроль над собственным телом – воспоминание пробирало до костей.

Чулан подарил приятное облегчение, но уже через несколько мгновений его человеческая кожа начала зудеть, а прикосновение Кидан ощущалось, как и прежде – ужасно неудобным. Ему предстояло либо встретиться со своими демонами, как человеку, либо страдать от голода, как вампиру. Сузеньос выбрал третий путь.

Если он преуспеет сегодня, все проблемы будут решены.

– Принесла? – хриплым голосом спросил он у Инико.

Та достала из-под парчового жилета шприц с кровью.

Кровь Тесасуса Аджтафа – отца Рамин Аджтаф.

– Будь осторожен, – сказала она. – Достаточно одной капли, и сиционы откроют охоту на тебя.

Он кивнул.

– Когда ты собираешься это сделать?

– Самсон придет ко мне. – Сузеньос позволил себе улыбнуться. – Я оставил ему сообщение.

Письмо от Талаы, его невесты. Талаа писала Сузеньосу всего три раза: дважды – чтобы попрактиковаться в неподобающих даме оскорблениях, и один раз – чтобы признаться в чувствах. Трудно вспоминать ее, не представляя разлагающегося тела и извивающихся черных лоз. Шрамы на пояснице снова ожили, обжигая.

Сузеньос глубоко вздохнул, отдаваясь боли.

Вошел Тадж и повалился на кровать Инико.

– Ну? – спросил Сузеньос.

– Джун знает, кто такие Шесть Грив. – В ярких глазах Таджа мелькнула тревога. – Она ответила на вопрос Андреаса, даже не моргнув. Черт, я впечатлен. Профессор тоже.

Загадка Джун Адане не интересовала Сузеньоса, но его беспокоило, что она преуспевает так быстро.

– Как думаешь, она сдаст первое задание? – спросил он у Таджа.

Тадж кивнул.

– Она хорошо читает на ааракском. И на амхарском.

Сузеньос понял это по видео с Джун. Похоже, Нефрази хорошо ее обучили.

– Ты уже говорил с ней?

Тадж покачал головой.

– Пока нет.

– Дай знать, когда это случится.

С этими словами Сузеньос направился в комнату, которую занимал в здании, предназначенном исключительно для вампиров. Окно было прорезано высоко – лучи солнца едва в него попадали. Сузеньосу это не нравилось. Прятаться в тени – удел отвратительных тварей, и он давно понял: его место на свету.

Дверь за спиной открылась, и показалась высокая тень.

– Итак, ты наконец явился. – Сузеньос снял пальто и закатал рукава. – Хорошо. Я уже начал скучать.

Самсон стиснул зубы.

– Это письмо – ложь.

– Прочти мне его.

Металлическая рука смяла бумагу.

– Она никогда не говорила тебе этих слов. Она не любила тебя...

Сузеньос отломал ножку деревянного стула, бросился вперед и вонзил ее глубоко в живот Самсона, смакуя беззвучный выдох.

Вытаращенные глаза.

Он похлопал Самсона по щеке, вглядываясь в бездушные зрачки.

– Вечно попадаешься на эту уловку.

Сузеньос сломал ему шею – внезапно и безжалостно. Самсон рухнул на спину, с грохотом ударившись об пол, словно камень. Из него по-прежнему торчала ножка стула.

Сузеньос вздохнул, разглядывая пятна крови. Бессмысленно пытаться склонить Самсона на свою сторону. Да, на троне Нефрази восседает он – но его власть исходит от Арин. Прежде всего, они уважают ее силу.

Сузеньос достал шприц с кровью Аджтафа и вернулся к своему несчастному другу. Открыл Самсону рот, оттянул губу и обнажил удлиненные клыки. Приставил иглу к деснам над ними и надавил, опустошив шприц.

Пить кровь чужого компаньона незаконно. Если только об этом нет записи в зале для кровавого соблазна. Профессор Андреас будет разочарован, что ежедневные уроки прошли впустую.

Сузеньос не любил подставлять врагов. Он предпочитал вырезать их сердца серебром. Но Самсон искусно подставил его с исчезновением Джун и смертью Рамин. Это породило между ними с Кидан такую пропасть недоверия, что ее по-прежнему невозможно преодолеть.

Сузеньос мстил.

Он водил руками по груди Самсона, пока не нащупал что-то твердое, и вытащил флягу.

Она была наполовину полна.

Сузеньос прикрыл от облегчения глаза, а потом открутил крышку и сделал глубокий вдох. Пахло сладкими фруктами накануне весны.

Кровь Кидан.

Сузеньос нерешительно позволил себе небольшой, мучительный глоток. Электричество пронзило каждый нерв и мгновенно исчезло, оставив опустошение.

– Черт.

Застонав, он сделал еще глоток. Когти чуть не пронзили металл, и его самообладания чудом хватило, чтобы не допить все сразу.

Он дрожащей рукой закрутил крышку, хотя чудовище внутри с криком требовало еще.

«Сколько ты сможешь так продержаться?» – прошептал голос где-то на периферии сознания. – «Рано или поздно тебе придется ею питаться, и тогда молись ее не убить».

28
Кидан

Кидан была с друзьями в склепе, когда пришла новость на телефон.

Склеп стал для них новым местом памяти о Джи Кее. Возможно, Кидан сходила с ума, но здесь она чувствовала его лучше всего. Язык пересох – она испытывала жажду и невероятную злость. Возможно, здесь обитал его призрак, но никто из них не жаловался. Какое бы наказание ни выбрал Джи Кей, они его примут.

Слен курила, кутаясь в огромную куртку, чтобы защититься от холода, а Юсеф держал пачку жареных тыквенных семечек. Каждый занял свой угол, передавая друг другу закуски и кофе, и только когда животы согрелись, они принялись ковырять рану, оставленную Джи Кеем.

Кидан пролистала его дневник, разглядывая нарисованные на полях артефакты Мудреца.

Юсеф начал рассказывать, как планирует загладить вину.

– Ему очень нравилась пахлава, которую мы ели в городе. Я принесу.

Слен возразила безжизненным голосом:

– Он вампир. Его интересуют не сладости, а кровь.

Оба поморщились. Кидан обычно молчала, думая об упреке в глазах Джи Кея и как помочь ему понять и принять новую судьбу.

Она не стала рассказывать Слен и Юсефу о своем плане. Что хочет сделать Джи Кея человеком в доме Адане.

И об асерактии тоже не стала.

Планы останутся хрупкими мечтами, пока она не воплотит их в реальность.

– Я хочу нарисовать ему горы Семайн, – сказал Юсеф. – Он постоянно твердит, как туда хочет.

Юсеф снова начал рисовать левой рукой. Каждый раз, когда линия получалась слишком широкой или не изгибалась так, как ему хотелось, на его лице появлялась гримаса разочарования, но с ним занимался Омар. И хотя он всегда возвращался из тюрьмы с улыбкой, его лицо преображалось всякий раз, когда он брал в руки карандаш. Его банка от Слен, предназначенная для «деструктивно-креативной чуши», наполнялась уже во второй раз.

К сожалению, у Кидан тоже появилась своя банка с надписью «Разговоры о Джун».

Кидан не обрадовалась, получив ее от Слен и Юсефа. Она не так уж много говорила о Джун. Но предательская банка продолжала наполняться, пока Кидан не замолчала, уставившись на проклятую стекляшку.

Она немного одержима? Возможно. Но у нее есть на это право.

Слен почти улыбнулась, словно услышав ее внутренний монолог.

– Просто подумай, сколько бы ты всего переделала, если бы перестала на ней циклиться.

Телефон завибрировал, и Кидан поморщилась, вспомнив про очередное сообщение от суда мот зебейя. Но... Четверг завтра. И голосовать будет дом Слен. А значит, сообщение будет иным.

Это были новости Укслея: заголовок об убийстве. Кидан так долго пялилась в экран, что Юсеф прочитал текст через ее плечо.

– Что, Тезу Аджтаф мертв? – Он чуть не подавился семечками.

Это было настоящее имя отца Рамин. Из-за множества жен его прозвали Тесасусом, в честь короля XVII века. А теперь... он мертв.

Слен схватила телефон и прочитала продолжение.

– Там говорится, в его смерти подозревают Самсона. Он арестован, ждет предъявления обвинений.

Сузеньос сдержал слово. Кидан чуть не запрыгала от радости. Самсона больше нет, как и лидера «Тринадцатых». Она начала улыбаться, но серьезное выражение лица Слен вынудило ее спросить:

– Что такое?

– Вам не следовало этого делать.

– Аджтаф – лидер «Тринадцатых».

– Откуда ты знаешь?

Ее реакция застала Кидан врасплох. Она не понимала, что расстроило Слен – что ее не посвятили в план или что пострадали «Тринадцатые». Кидан прищурилась.

– В смысле? Тэмол в коме, и его отец взял управление на себя.

Слен покачала головой.

– Неважно. Мы опаздываем на урок.

Кидан нахмурилась, но все равно поднялась на ноги.

Юсеф шел между ними на тропинке к Башням Арата, рассеивая неловкое напряжение.

– Как дела с наследованием? – спросил он у Слен.

– У нас с отцом есть какое-то различие. Только я не знаю, какое.

Жестокость, подумала Кидан, но промолчала. Она еще надеялась, что Слен решится разрушить.

– У нас одинаковые язык и вера, но ценности определить сложно. – В голосе Слен прозвучало раздражение. – Дранактия мне нравилась больше.

Юсеф поднял бровь.

– Правда? А по-моему, вполне приятная перемена. Надеюсь, нам больше не придется никого убивать.

Когда они приблизились к центру кампуса, в воздухе повисла прохлада. С площади Резара доносились крики. Кидан услышала стук, и ее позвал по имени голос Джи Кея, прежде чем раствориться в толпе. Она покачала головой и свернула за угол.

Сотни протестующих набились на зеленую лужайку, словно сардины, и яростно выкрикивали две фразы.

– Мы хотим перемен! Смерть Домам-основателям!

Кидан не успела оценить размер толпы или разглядеть людей – Юсеф схватил ее за руку, и они поспешили к башне отделения философии. Ему пришлось растолкать нескольких студентов, которые, увидев Кидан, завизжали, будто она убийца. Сердце ушло в пятки: она следовала за Юсефом, слыша голос Джи Кея.

Ты не в безопасности.

С каждым шагом тучи темнели и разрастались, предвещая ливень. Она укрылась в здании, слегка дрожа.

– Ты в порядке? – спросила Слен, разглядывая толпу сквозь стекло.

– Их так... много.

Кидан недооценила численность «Тринадцатых». Казалось, туда входил весь Укслей.

– Декан с этим разберется, – твердо сказала Слен. – Как всегда.

Профессор Андреас ждал их в прохладной комнате цвета умбры.

Они уселись, и он обвел их взглядом.

– Ну, кто-нибудь смог овладеть домом?

Кидан слишком занимали мысли о протестах внизу – она не сразу осознала сказанное. А когда поняла смысл его слов, то сжала зубы. Он издевался над ними.

– Мы только начали занятия, – сказала она. – Как мы вообще узнаем, что овладели?

– Такое пропустить невозможно. Сейчас вы можете читать закон дома на стенах или мебели. Когда дом сочтет вас достойными, его закон будет написан на ваших ладонях. Это называется Поглощение. Вы сможете приказать закону измениться, только когда он станет частью вас.

Кидан уставилась на свои руки, и от нетерпения перехватило дыхание.

Частью вас.

– Владение силой – отдельная тема. Что вы узнали из книг?

Кидан попыталась заглушить шум внизу.

– Есть три типа силы. Межличностная, физическая и магическая.

– Да, как главы домов, вы должны понимать, когда и какую силу использовать. Вспомним Последнего Мудреца и Демасуса. Кто, по-вашему, могущественнее?

– Последний Мудрец, – сказала Кидан. – Он создал Три Запрета.

– А я думаю, Демасус, – возразил Юсеф, опасно покачиваясь на стуле. – Я где-то читал, как он превратил в пыль целый город. Если говорить о физической силе, то он.

На лице профессора мелькнула тень улыбки, но он промолчал и повернулся к Слен.

– Я думаю, Последний Мудрец, – сказала она, убирая с глаз короткую косичку. – Но не потому, что создал Три Запрета.

Все повернулись, чтобы послушать ее объяснение.

– У Демасуса было много причин отказаться. Он мог продолжать войну еще десятилетия. Но Последний Мудрец что-то про него понял и смог склонить к мирному соглашению.

Слова Слен напомнили Кидан об асерактии.

«Ты не сможешь командовать домом, если не можешь командовать другими».

– Верный ход мыслей, Кварос, – похвалил профессор.

В голове мелькнула странная мысль. Вдруг это Слен оставила ей книгу? Нет, не может быть. Видимо, она долго пялилась на Слен – та повернулась, вопросительно кивнув. Кидан хотела полностью ей доверять, но постоянно напоминала себе, насколько неравны их познания. Кидан чувствовала: Слен всегда будет на шаг впереди и оставит Кидан за спиной, если та не сможет ее догнать.

– Изучите свое влияние, – сказал профессор Андреас, привлекая ее внимание. – Его сильные и слабые стороны. Как вы влияете на людей? Своими знаниями? Обаянием? Социальным положением? Если вы не осознаете механизма собственной власти, сила домов будет потрачена впустую. Кроме того, подумайте, кто влияет на вас сильнее всего. К чьим словам вы прислушиваетесь? Или даже скорее, чье одобрение желаете заслужить сильнее всего? Как вы ради него изменились или от чего отказались? Запишите имя.

Наступила тишина. Здание тряслось от бессильной ярости собравшихся внизу.

Слен первой взяла листок бумаги, слегка прикрыв его рукой. Кидан медленно открыла блокнот, глубоко вздохнула и написала очень мелким почерком четыре буквы. Юсеф повернулся налево и сделал то же самое.

Через несколько минут по ним скользнул ледяной взгляд профессора, полный вековых знаний.

– Вы скрываете имена, потому что в них – ваша слабость. Но вам не скрыть их от своих домов. Как мы уже говорили, дом – ваше воплощение, и если имя управляет вами, то управляет и вашим домом.

Кидан вырвала страницу с именем Джун.

Никто не влиял на нее сильнее собственной сестры. Кидан подумала, сколько часов она провела, просто беспокоясь о Джун, и ее захлестнул немыслимый гнев.

«Как мне остановиться? – спросила она себя. – Как освободиться от ее влияния?»

Протестующие внизу скандировали все громче. Казалось, задрожали тонированные стекла. Профессор нахмурился.

– Укслей представил нам яркий пример борьбы за власть. Давайте обсудим, почему возник конфликт между Домами-основателями и пограничными Домами.

Кидан невольно съежилась, когда взгляды метнулись в ее сторону.

– Большинство считает, что Дома-основатели могут устанавливать любые законы. Это бы сделало их богами, верно?

Кидан яростно заморгала.

– Но мы можем устанавливать любые законы. Декан может.

Профессор Андреас сунул руки в карманы.

– Подумай, актор. Последний Мудрец создал дома, чтобы дисциплинировать и защищать людей. Неужели он бы даровал им абсолютную власть?

Кидан сжалась от ужаса.

– Закон дома всегда должен соответствовать трем критериям. Приготовьтесь записывать. Это будет первый урок по освоению законов.

Они приготовились.

– Критерий первый, акторы. Закон дома может преумножать, дублировать или уничтожать только то, что уже существует в его пределах.

Наконец, какая-то внятная информация о возможностях дома.

Слен тоже навострила уши.

Кидан размышляла, как соотнести это с Джи Кеем. Следует ли ей установить закон по «уничтожению» его вампиризма или «преумножению» человечности? Уничтожение бессмертия звучит логичнее. Но нужно быть очень осторожной со словами.

– Конечно, – сказала Слен. – Иначе это бы приблизилось к божественной силе.

– Именно, Кварос. Если бы дома могли устанавливать любые законы, каковы были бы последствия?

– Катастрофические.

– За гранью воображения. Но сначала давайте обсудим дома и границы. У отдельно стоящего дома очень узкие границы для воплощения единственного закона. Это может быть крыльцо, сад или, возможно, сарай. – Он посмотрел на Кидан, и у нее по спине пробежал холодок, прежде чем он переключился на других. – Но что происходит, когда рядом оказывается другой дом? Что происходит с границей?

Как и следовало ожидать, ответила Слен.

– Главы двух домов могут договориться о расширении границ, если установят одинаковые законы.

– Источник?

– «Границы дома Последнего Мудреца» и «Универсальный Закон Укслея».

Кидан мысленно отметила, что нужно почитать об этом сегодня вечером.

– Верно. – Он глянул в окно. – Это очень серьезное решение, которое принимается главами домов. Десять пограничных Домов окружают Укслей. С каждым новым домом граница расширяется. Именно благодаря их долгу и преданности всеобщий закон продолжает нас защищать. Коллективное мышление, единое мышление. Эти ценности Последний Мудрец отстаивал прежде всего. – В его голосе сквозила тьма. – И все же жадность разделила Дома акторов. И только двенадцать из восьмидесяти Домов составляют Укслей.

Кидан обдумывала услышанное. Чем больше она об этом размышляла, тем лучше понимала «Тринадцатых». Защита Укслея довольно противоестественна и обрекает дома на жертвы.

Кидан задавалась вопросом, почему Последний Мудрец дал акторам возможность управлять собственным домом, если хотел, чтобы они соблюдали единый закон и существовали как сообщество.

– Получается, пограничные Дома сильнее Домов-основателей, если судить по размерам территории, на которой они могут устанавливать закон. Тогда почему у нас есть дома-изгои? Почему у нас не восемьдесят домов акторов, сильных своим единством? Невероятно могущественных? И почему протесты внизу становятся громче с каждым днем?

Кидан заговорила тихо, опустив взгляд на мятую бумагу. Ясность разъедала, просачиваясь, как кислотный дождь.

– Потому что столпы потребностей у всех акторов разные. Одни хотят защищать, другие уничтожать. Одни – быть любимыми, другие – править.

Холодный взгляд древнего вампира пронзил ее насквозь.

– Источник?

Она не хотела упоминать асерактию. По какой-то причине она сомневалась, что профессор согласится с этой философией. Поэтому Кидан откашлялась и сказала:

– «Теория психического управления».

Взгляд профессора задержался достаточно долго, чтобы заставить ее слегка поерзать.

– Расколотые столпы, – сказал он. – Крушение цивилизованного общества.

Кидан размышляла о столпе потребности ее матери. А главное – начала осознавать собственный и никак не могла выбрать что-то одно. Кидан хотела защищать, быть любимой и править. Она хотела всего, а значит, обречена на стагнацию, как Сузеньос, если не выберет и не сосредоточит все внимание на чем-то одном.

Возможно, ей стоит последовать примеру сестры и бросить семью ради настоящей, безграничной власти. Может, тогда Кидан тоже почувствует себя «в безопасности».

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ КВАРОСОВ

98 ДРАНАИКОВ

ДОМ КВАРОСОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 29-го числа.

29
Кидан

Кидан дрожала, глядя на экран телефона.

Дом Кваросов – нет, Слен – проголосовала против нее.

Юсеф, который рисовал напротив в траве, тоже замер. Каждый нерв в теле Кидан вывернулся наизнанку. В ушах оглушительно ревела река. Наверное, она еще дома, потерялась в видениях – ведь Слен бы ее не предала.

Она не могла.

Не как Джун.

Медленный выдох Юсефа помог осознать, что это не сон.

– Ты знал? – Она едва могла говорить.

Юсеф удивленно поднял голову. В потемневших глазах читалась боль.

– Нет, конечно нет.

Через несколько минут со стороны двора мот зебейя появилась Слен. Ее косы вились до подбородка, густые и аккуратные. На жакете, напоминающем черный доспех, красовался серебряный значок. Ее одежда всегда была одинаковой, вплоть до армейских ботинок – тщательно подобранной. Идеальный образ контроля. Единственная оплошность – отсутствие перчатки на правой руке, потому что она отдала ее Юсефу.

Кидан вскочила на ноги. Ее взгляд горел.

– Осторожно, – предупредил Юсеф. Его голос унес ветер.

Слен подошла к ним. Она засунула руки в карманы и высоко подняла подбородок. Кидан невольно восхитилась ее отвагой. Ни капли стыда.

– Ничего личного. Я просто исследую свое влияние, – сказала Слен, словно они должны понять, что это значит.

– Что ты, черт подери, несешь? – резко бросила Кидан, безуспешно пытаясь говорить тихо.

– Я не написала имя отца. – Взгляд Слен оставался темным и прямым. – Вчера, на упражнении про силу. Я написала вас. Вы влияете на меня сильнее всего.

Юсеф удивленно поднял взгляд.

– И? – резко спросила Кидан. – Что это должно значить?

– Это значит, что вы для меня – самые опасные люди.

У Кидан в жилах забурлила кровь – так громко, что она едва слышала собственное дыхание. Она рванула вперед, отчаянно желая вразумить Слен, но Юсеф преградил ей путь.

– Отойди...

– Я тоже злюсь, – сказал он, подняв руку. Его дыхание сбилось, ноздри раздулись. – Но это ничего не решит.

– Я не согласна. Я могу вразумить ее ударом.

– Этого она и добивается, – выпалил он, и до нее наконец дошло. – Прислушайся к ней. Она проверяет собственное влияние на тебя.

Слен смотрела на них молча, с подчеркнутым равнодушием. Но явно наблюдала, принимала к сведению. Кидан была готова взорваться. Спокойствие Юсефа просто поражало.

Он не сводил с Кидан терпеливого взгляда, пока та не успокоилась, а потом повернулся и ухмыльнулся.

– Ты правда написала мое имя? – спросил он, и в голосе прозвучала нотка восторга.

Слен напряглась, когда он направился к ней, со змеиной бдительностью следя за каждым его движением. Он приобнял ее и тихо сказал:

– Я тоже написал твое имя.

Это длилось всего секунду – вспышка, редкий шок, нарушивший отрешенность Слен. Она моргнула.

Юсеф отпустил ее и протянул ладони, теплые карие глаза сияли.

– Хочешь власти? Возьми.

– Так не работает. – Слен напряглась. – Ты отдаешь ее мне, значит, она у тебя.

– Прости, – быстро сказал он. – Тогда отдай ее мне.

Между ними повисла долгая пауза. Обаяние. Профессор Андреас упоминал его как один из способов проявления власти. Наконец, Слен прервала паузу, стряхнула его руку и поправила куртку.

– Не усложняйте, – сказала она. – Вы оба должны проголосовать за это предложение. Это компромисс для обеих сторон. Разумное решение.

Разумное решение.

Очень в духе Слен.

В голове Кидан щелкнуло нечто ужасное. Но это неправильно. Должно быть.

– Ты помогала им составить это предложение?

Ответа не требовалось. Затянувшееся молчание казалось убийственным.

Юсеф резко повернулся к Слен.

– Это ведь неправда, да?

Слен мельком коснулась его правой руки – той, что без перчатки – и продолжила.

– Если бы я не предложила лишить власти Дома-основатели, пограничные Дома оставили бы Укслей беззащитным, покинув общество.

У Кидан закипела кровь.

– О, да ты чертов герой.

Слен прищурилась.

– Я же сказала тебе в прошлом семестре. Из «Тринадцатых» не уходят. Туда входит больше половины Укслея.

– Не верю.

Их лица сблизились до опасной точки, когда слов было недостаточно и конфликт могли разрешить только кулаки. Кидан осенило: видимо, Слен планировала это давно. Пока учила Кидан амхарскому? Пока они пили кофе и занимались? Пока руки Слен были в груди Джи Кея и удерживали его сердце, чтобы он проснулся вампиром? Столпом потребности Слен всегда была власть. И только Кидан оказалась настолько глупа, что поверила, будто она изменилась.

Юсеф влез между ними, положив руки им на плечи.

– Погодите минутку. Обсудим все спокойно.

Слен выскользнула из его объятий, словно почувствовав боль. Ее упорный взгляд метался взад-вперед.

– Ты же сам понимаешь, что так правильнее.

Юсеф выдохнул, когда Слен ушла – резкая черная тень среди зеленых листьев и старого камня. Если Юсеф хотел показать Слен, как нелепо звучат ее слова, план сработал. Кидан пришлось сжать пальцы, чтобы на нее не напасть.

Юсеф прислонился к дереву, его взгляд потемнел. От очарования не осталось и следа.

– Нельзя показывать ей, что ты на взводе. Она хочет, чтобы мы ее ненавидели.

– У нее получается, я и впрямь ее ненавижу, – прорычала Кидан. – Она хочет переместить Дом Кваросов в середину. Все остальное – чушь. Почему ты так спокоен?

– Она работает на людей, которые арестовали моего отца, Кидан. Значит, выбрала это намеренно. Она считает нас своей слабостью, и это правда – она принимала ради нас решения, которые поставили под угрозу ее положение в Укслее.

– Я думала, она изменилась!

Плечи Юсефа поникли.

– Дело в ее семье. Она отличается от наших. Они не поддержали бы ее как наследницу, если бы она не усилила положение Дома Кварос.

Наследницу.

Кидан замолчала. Слен сказала, что пойдет по стопам Корила.

«Ткачи. Музыканты. Кем ты сделаешь нас теперь? У нас с отцом больше общего, чем различий».

– Пойдем, – сказал Юсеф. – Навестим моего отца. Он может помочь.

Кидан нужно было чем-то себя занять, и она оцепенело последовала за ним, обдумывая слова Слен. Следует быть с ней осторожнее. Но ведь они собирались оставить соперничество в прошлом.

Асерактия завладела ее разумом, повторяя: дура, дура, дура.

Когда они пришли в Драстфорт, Юсеф рассказал Омару про голосование Совета Домов и о предложении «Тринадцатых». Кидан поморщилась. «Тринадцатые». Слен. Теперь они – одно целое.

С каждым словом выражение лица Омара становилось все яростнее – у Кидан похолодела кровь.

– Они смеют свергать Дом Адане? – процедил он сквозь зубы.

Ногти Кидан впились в ладони.

– Как убедить остальных проголосовать за меня?

Омар откинулся на спину, его взгляд был необычно сосредоточен. Когда он наконец заговорил, в тоне звучала горечь.

– В Укслее всегда был один верный способ заключать союзы. Самый быстрый способ повлиять на Дома – выйти замуж за представителя их ордера.

Кидан резко склонила голову. Ордеры. Она смутно помнила письмо, полученное в начале семестра.

Неважно, стремитесь ли вы к Бездне или любуетесь парящим Орлом, предпочитаете Пантеру могучему Ориксу или просто восхищаетесь Синим Камнем, башня открывает перед вами двери.

Знакомства начинаются седьмого числа каждого месяца.

Мы ждем вашего ответа.

Омар с мрачным видом повернулся к Юсефу.

– Ты тоже должен пойти.

Юсеф с нервным смешком запустил руку в непослушные кудри.

– Я не планировал остепеняться...

– Дело не в любви, – перебил Омар. – Твоя двоюродная бабушка слабеет. Если ты хочешь, чтобы Дом Умилов увидел в тебе наследника, следует закрепить положение браком с представителем нашего ордена – Бездны.

Юсеф сглотнул, слегка наклонив голову. Он не хотел спорить или соглашаться. Кидан тоже стало немного не по себе.

Застывшее лицо Омара не дрогнуло.

– Истинная сила любого дома – в детях. Наследниках и наследницах. Кровь акторов должна постоянно течь, чтобы питать дранаиков. Они смеют обсуждать устранение Дома Адане, потому что ваш род близок к исчезновению. Выходите скорее замуж, рожайте детей, упрочняйте свое положение. Таков язык нашего общества.

Им было всего по девятнадцать. Ее мать чувствовала то же самое? А бабушка? Казалось, груз ответственности в Укслее растет с каждым днем, подавляя законами и ожиданиями. Кидан хотела быть свободной – не скованной древними традициями, без принуждения к браку. Но она была слишком слаба, слишком напугана.

Чтобы пережить следующий месяц, ей нужен ясный ум. Больше нельзя позволять себе отвлекаться. Вернувшись домой, она замерла в коридоре, дожидаясь, пока острая боль в сердце не превратится во что-то твердое и непреклонное.

Потом достала «Асерактию» и открыла раздел «Запирание дома».

Тело удерживает эмоции в разных местах. Но если вы запрете собственное тело, то сможете обрести контроль над всеми комнатами, всеми эмоциями.

Разные комнаты дома представляли восемь основных эмоций: страх, гнев, радость, печаль, любовь, боль, доверие и предвкушение. Горо, Дом Пищи, добился успеха, обнаружив, что разная пища помогает быстрее устанавливать связь с эмоциями. Сладкий сахарный тростник вызывал радость, лимон – отвращение, а процесс кормления – особое доверие. Деларусы, Дом Моды, часто использовали для пробуждения эмоций ткани. Прикосновение шелка усиливало радость, черные одежды – грусть, веревки на запястьях – гнев.

Кидан быстро составила список своих эмоций. Иллюзии, которые она уже видела: красное пламя – гнев, синяя вода – печаль, бой барабанов – страх, шелест бумаги – доверие, ароматы розового масла и эвкалипта...

Она долго пялилась на бумагу, не в силах написать слово, а потом перешла к следующему. Образы Джун и Мамы Аноэт в обсерватории – боль. Она выбрала для каждой эмоции символ – квадрат для страха, круг для радости, треугольник для гнева.

Всю жизнь Кидан никакие другие символы не могли лучше обозначить ее эмоции. Она начала с чулана для метел – нарисовала кровью круг под ведром. Потом начертила еще один круг на шее, чтобы запечатать эмоцию.

Не надо, сказал голос, и послышался стук костей.

Кидан обернулась и на мгновение увидела мягкие карие глаза Джи Кея.

Будет больно. Твоя мать бы не стала.

– Как ты это делаешь? – спросила Кидан вслух.

Он исчез слишком быстро. Игры ее разума.

По спине пробежали мурашки.

Казалось, призрак матери стоял у нее за плечом, разочарованно наблюдая. Кидан устала рыться в потрепанных тетрадях, пытаясь понять, что делать. Они казались просто собранием беспорядочных, обрывочных мыслей, а на одной странице столько раз повторялось число двадцать один, что получилась пугающая мозаичная картина. Еще были наброски львов – шесть штук – они с угрожающим видом выглядывали из-за уголков страниц. Изображения Демасуса, Клыкастого Льва, предположила Кидан.

Но одной относительно чистой странице, написанной аккуратным почерком, ее мать упомянула запирание дома.

Если дом способен подавлять эмоции с помощью запирания, может ли он подавлять и эмоции посетителей? Ужасающая перспектива.

Но вдруг усиление может давать такой же эффект? Вдруг я смогу усилить не только собственные эмоции, но и эмоции других?

Я уже делала это однажды – манипулировала эмоциями посетителя. Заполонила комнату собственной печалью, наполнила тело таким количеством горя, что у него на глазах выступили слезы. Думаю, пока фрагмент эмоции остается в сознании посетителя, я могу усилить ее до эпических масштабов.

Вот в чем предназначение дома – просвещать и расширять, а не сжимать.

Профессор Андреас говорит, мы можем давать названия техникам, которые изобретаем сами.

Думаю, я назову ее «обскулион».

Процесс заглядывания в чужую душу.

Может, именно поэтому ее мать была исключительной. Она позволила себе почувствовать все до краев, а потом протянула пальцы к чужой душе и заставила сделать то же самое. Кидан устала чувствовать.

С отрезвляющим вздохом она дорисовала на шее влажный круг. Она не хотела преувеличивать свои эмоции, ей хотелось ясности.

Призрак матери исчез, как зажженная спичка на воющем маяке.

Сначала было тихо.

Потом она споткнулась из-за ужасного спазма в животе. Ее чуть не стошнило. Словно сама душа раскалывалась надвое. Со слезами на глазах она почувствовала, как тускнеет чулан для метел, как сгорают дотла светлячки. Радость угасла, убежала в другое место, сжалась еще сильнее, возможно, теперь до размеров коробки, прежде чем... исчезнуть совсем.

Кидан коснулась шеи – мягкая плоть, слабая эластичность кожи затвердели. Кристаллизовались.

Она отломила кусок от старой метлы и поднесла острый конец к шее. Чувствовалось давление, но не боль. Она вообще не чувствовала укола.

Кидан с удивлением посмотрела на палку. Она испытала такой же прилив сил, когда на пороге дома появилась Джун. Тогда она помяла дверную ручку – рука стала твердой, словно бетон. Дом защищал ее тело.

Стиснув зубы, она продолжила наносить символы – квадрат в коридоре, крест в обсерватории – и каждый из них укреплял части ее тела, блокируя эмоции, пока оно не превратилось в броню. Твердую и несокрушимую.

Разум Кидан охватило блаженное спокойствие. Она смогла ясно мыслить, видела необходимые шаги, чтобы получить голоса. Осталась только логика. Никаких колебаний, никаких сомнений.

И ей это нравилось.

Кидан встала, не чувствуя под ногами пола, и пошла в кабинет. Схватила учебники амхарского, которые одолжила у Слен, и выбросила в мусорку. Унаследовать культуру этого дома невозможно. Она знала это всегда. Настало время разрушать – сделать так, чтобы различались все четыре фактора культуры. Оставалось лишь убедиться, что вера, политические взгляды и язык Кидан не совпадают с верой, политическими взглядами и языком Махлет Адане.

30
Кидан

Кидан в одиночестве читала «Асерактию» перед потухшим камином. Без огня все в доме казалось пустой оболочкой – даже она сама. Философия асерактии лишила ее всех эмоций, и воцарилась блаженная тишина. Тепло осталось только на страницах руководства: в каждой строке скрывалось решение ее проблемы, в каждой фразе – мантра, которая помогала привязать все к себе.

После ареста Самсона в доме больше не ощущалось угрозы. Никто не требовал ее крови.

«Так должно было быть всегда, – подумала она. – Контроль всего вокруг».

Наконец, пришла Этете – размытое пятно из длинного платья и шали – и оставила на столе тарелку с инджерой и вотом.

– Что-то ты зачиталась, – сказала она. – Стоит отдохнуть.

– Я в порядке. – Кидан не подняла взгляда.

– Здесь холодно. Разожги огонь.

– Мне не холодно.

В доспехах дома ее плоть не чувствовала даже перелистывания страниц. Это сбивало с толку, но она научится использовать силу, дарованную домом. Кидан молчала, и Этете со вздохом исчезла во тьме.

Кидан продолжала читать: новое откровение.

Кости служат вратами между живыми и мертвыми. Для историков они – ценные артефакты. Для набожных – символ веры. А для дома – останки хозяина. Чтобы унаследовать или разрушить, нужно хорошо знать разум хозяина. Убейте его, заберите кости, и они откроют всю правду. Этот процесс называется воссозданием.

Кидан подняла взгляд – что-то запертое у нее внутри шевельнулось. Асерактия учила убивать хозяев домов. Но ее родители уже мертвы. Это значительно облегчает задачу.

Она попыталась улыбнуться, но лицо не смогло выразить эмоций.

Дом предупреждающе вздрогнул – открылась входная дверь. Кидан едва успела спрятать «Асерактию» под другую книгу и выпрямиться, когда появился Сузеньос.

Она увидела его впервые с тех пор, как он бросил ее в чулане для метел. И боялась, что комната наполнится желанием или гневом.

Но ничего не случилось.

Она расслабилась.

Он рассмотрел ее, скользнул взглядом по незажженным дровам.

– Здесь холодно.

– Все нормально.

– Почему я больше тебя не чувствую? – спросил он через мгновение.

Похоже, Сузеньос ощутил перемену сразу. Когда дом запечатался, их связь раскололась. Они перестали видеть эмоции друг друга.

– Я начинаю овладевать домом, – ответила она.

Его взгляд потускнел, в глазах застыл вопрос.

«Асерактию» советовали держать в тайне, и Кидан поняла почему. Если бы все узнали короткий путь к овладению домом, скольких бы убили людей? Сузеньос тоже мог бы этим воспользоваться. Наконец, спустя четырнадцать лет он бы захватил дом.

Его взгляд упал на статую клыкастого льва на каминной полке. Кидан поставила ее туда сегодня утром. Основы религии Демасуса – сила и лидерство, и у каждого последователя была статуя льва, которую он гладил для обретения силы. Казалось странным вдохновляться Демасусом, вампиром, но Кидан всегда впечатляли его военные стратегии.

Мот зебейи, последователи Последнего Мудреца, украшали монастырь изображением гибкой антилопы, дающей рог импалы. Как и ее мать, они верили в защиту и жертвенность.

Если Кидан собиралась следовать по пути разрушения, ей следует восхвалять другую сущность. Следовать этой религии оказалось несложно. Каждый седьмой день Демасус принимал каплю крови от прихожан. Каждую субботу они собирались в общем зале, и кощунственным казалось только одно.

Статуя импалы, которая, как говорили, сжигала кожу Демасуса.

– Силу дают не статуи, птичка. – Сузеньос посмотрел на гриву льва. – Ты ищешь не в том месте.

– Ты поклоняешься маске, двум мечам и кольцу. Может, мне стоит поискать там?

Он слегка прищурился, почти улыбнувшись.

– Ты права. Так что будем делать с твоей подругой?

Слен.

Видимо, он явился поэтому.

Он бывал суровым и беспощадным, когда хотел. Сузеньос предупреждал ее насчет Слен и оказался прав.

Приказать ему убить Слен очень легко. И он бы повиновался.

И все же Кидан задумчиво погладила темный корешок книги. Главное – холодная голова.

– Ее убийство только сильнее разозлит пограничные Дома.

Сузеньос наклонил голову – умные глаза пытались ее прочесть. Но читать было нечего. Дом хорошо скрывал эмоции. Он помогал ей.

– Ты так небрежно рассуждаешь о ее убийстве, – медленно проговорил он. – Безусловно, это воодушевляет, но почему вдруг?

Кидан посмотрела ему в глаза. В доме они становились другими – скорее темно-коричневыми, чем чернильными.

– Ты знаешь, что такое воссоздание? – спросила она холодным, как комната, голосом.

В его напряженной позе почувствовалась осторожность.

– В Укслее воссоздание запрещено.

Неудивительно.

– Что ты об этом знаешь?

– Дома убивают хозяев, забирают их кости и копаются в воспоминаниях. Жуткая тенденция. – В его взгляде появилось любопытство. – Откуда ты узнала про воссоздание?

Кидан не утруждала себя ответами на его вопросы.

– Кости моей матери на кладбище, верно?

По крайней мере, у Кидан появился шанс увидеть воспоминания матери, наконец ответить на два последних вопроса – о политических взглядах и ценностях – и сравнить их со своими.

Ответ Сузеньоса прозвучал торжественно.

– Дарик Жестокий кремировал их тела. Ничего не осталось.

Кидан пронзила боль, но дом уловил ее и поглотил целиком.

– Он вырвал их сердца, – сказала она почти в трансе. – А потом уничтожил кости.

Сузеньос подошел и положил руку ей на плечо, посылая потоки тепла, словно ударные волны. Они угрожали вдребезги разбить новообретенные доспехи. Кидан вскочила и отошла. Он нахмурился из-за ее реакции, но приближаться не стал.

– Воссоздание распространено среди домов-изгоев, – осторожно сказал Сузеньос. – Где ты про него узнала?

Его беспокойство ее удивило.

– Если бы их кости были на кладбище, ты бы ими воспользовался?

Его взгляд мгновенно потемнел.

– Нет.

Неважно, говорил ли он правду. Кидан знала: он бы это сделал. Чтобы получить артефакт – маску. Сделал бы все что угодно.

«Узнай столп вампира и встань перед ним, и он покорится тебе, будет служить или поклоняться».

– Я собираюсь сходить на знакомства в Башне Арканов, – небрежно бросила Кидан, словно собралась в магазин за продуктами. – Омар Умил сказал, Дома проголосуют за меня, если я выйду замуж за представителя их ордена.

Сузеньос явно этого не ожидал – он пошатнулся от изумления.

– О чем ты?

– О браке. О защите дома Адане.

На его лице отразилось полное недоумение.

– Ты шутишь.

– Почему?

– Почему? – Его голос повысился на октаву, а потом он издал нервный смешок. – Потому что это не игрушки. Брак не игрушки.

Она ничего не ответила. Он разжимал и сжимал кулаки. Почему-то было приятно вывести его из равновесия. Маленькая месть за последние три недели.

– Хочешь сказать, это тебя совершенно не волнует? – Он приблизился к ней, но недостаточно, чтобы коснуться. – Ты выйдешь замуж за незнакомца, приведешь его в свой дом, позволишь разделить с тобой постель.

Ее пальцы затанцевали по бедру – они метались между гневом и страхом. Существовало только железо. Сила.

– Ты хочешь, чтобы я овладела домом, верно? Любым возможным путем? – спросила она. – Вернула твое бессмертие? Маску?

Он нахмурился и какое-то время молчал, а потом выдавил:

– Да.

Она не обратила внимание на то, как екнуло сердце.

– Тогда ты должен быть счастлив.

– Но ты не можешь желать подобного будущего. Брак без любви – всего лишь сделка. – Он говорил тихим, настойчивым голосом. – Мы сгораем ради тех, кого любим. И брак должен быть величайшей страстью. Нелегко нарушить брачный обет.

Кидан перевела взгляд на семейный портрет. Ее мать и отец. И множество мертвецов вокруг. Преданные из-за предметов, в погоне за властью. Если бы ее родители это поняли, возможно, были бы еще живы.

– Почему бы и нет? Это будет просто контракт. – Она повернулась к Сузеньосу, собственный голос по-прежнему казался ей незнакомым. – В семьях Укслея постоянно предают и убивают друг друга. Взгляни на отца Слен и братьев Рамин. Мою родную сестру. Либо у тебя отнимут семью, либо она бросит тебя сама. Не лучше ли выбрать того, кого я не люблю? Того, кто сможет помочь. Кого я смогу использовать и...

– Заменить в любой момент? – перебил он, сверкнув глазами. Она ничего не ответила, и его губы сжались в тонкую линию. – Ты и правда можешь быть такой хладнокровной? Бесчувственной?

– Ты стал отличным учителем, – невольно огрызнулась она.

Вместо гнева в его темных глазах вспыхнули искры. Словно ее крик стал первым, что доставило ему удовольствие.

– Значит, ты ничего не чувствуешь. Я волен уйти, обменять тебя на компаньона поспокойнее?

У нее перехватило дыхание – подступила знакомая паника, которая вспыхивала при мыслях о Джун. Она отвернулась и прикоснулась к запястью, где начертала символ страха.

Обвела его.

Взяла под контроль.

В ее голосе остался только огонь.

– Пока маска у меня, ты не уйдешь.

Тень Сузеньоса замерла. Когда она оглянулась, его зрачки вспыхнули. Будь они по-прежнему связаны, комната утонула бы в огне.

Проклятая маска давала ей власть, нравилось ему это или нет. И если она найдет столп будущего мужа и перед ним встанет, они смогут неплохо жить.

Через некоторое время он сказал:

– Тебе не нужно выходить замуж.

– Мне нужны Дома...

– Ты пойдешь в Башню Арканов и объявишь о намерении выйти замуж, – перебил он, и в карих глазах промелькнула борьба. Сердце Кидан екнуло в предательской надежде, но она его осадила. Она пыталась понять, чего хочет Сузеньос.

– Каждый Дом начнет ухаживать за тобой, надеясь, что ты вступишь в их орден. Твоя задача – дать им надежду на неуловимое место в срединном Доме.

Кидан начала понимать его стратегию. Непроизнесенные слова.

Сузеньос кивнул. Занавески раздвинулись, и на ковер упали солнечные лучи. Он потер усталые глаза.

– Когда ты овладеешь этим домом, все будет не зря.

Это был не вопрос. Хотя прозвучало как вопрос. Он оглядел ее, поймав прямой, немигающий взгляд. На секунду замешкался и добавил:

– Я буду сопровождать тебя.

– Сопровождать?

– Разумеется. – Его лицо было совершенно бесстрастным, хотя голос выдавал напряжение. – Как компаньон, я стану твоим советчиком по поводу будущего мужа. В конце концов, мне тоже с ним жить.

При словах «будущий муж» у Кидан зазвенело в ушах. Особенно из уст Сузеньоса. Ее поразило, как небрежно это прозвучало. Будто уже свершившийся факт.

К сожалению, Башня Арканов далеко от Укслея, а как только Кидан выйдет за дверь, эмоции налипнут на нее, словно голодные пиявки.

31
Джун

– Как подтолкнуть кого-то к убийству, – прочитал тихий голос за плечом Джун.

Джун вздрогнула, уронила маркер и захлопнула книгу. Чья-то рука приподняла свисающую ветку, и появилась высокая фигура. Первое, что заметила Джун, – его улыбку. Он не хотел ее напугать. От этого стало чуть легче. Кожа незнакомца была красивого бронзового оттенка – оттенка осени. На угловатом лице не было ни единого пятнышка. И он не моргал. Судя по всем этим признакам, он был дранаиком.

Но главное – золотая повязка на лбу. Именно она привлекла ее пристальное внимание.

– Ты, – удивилась Джун.

– Мы уже встречались? – Даже в его вопросе чувствовалась улыбка.

– Твоя повязка. – Джун рассмотрела длинные ленты в его волосах. – Ты следил за мной.

– Ах, я еще не представился. Я Тадж Зури.

Джун вспомнила это имя – его часто шептали в поместье Нефрази. Некоторые вампиры говорили о нем с улыбкой, вспоминая глупые выходки. Другие считали его предателем, наряду с Сузеньосом Сагадом и Инико Обу.

Если он здесь, то явно не к добру.

В голове раздался знакомый стук костей. Уорд был на занятиях у профессора Андреаса, но почувствовал ее тревогу и заговорил, словно находился рядом. Прямо в ее голове.

Мне подойти? – спросил он.

Глаза Таджа оставались открыты. Они не были темными и опасными, как у Кидан, или дикими, как у Самсона.

Нет, – ответила Джун через мгновение. – Все в порядке.

Будь осторожна. Не доверяй ему.

Не буду.

Тадж с любопытством поднял бровь, когда между ними повисла тишина. А потом уселся с ней рядом, вытянув длинные ноги. Джун отодвинулась в сторону, вызвав у него улыбку. На нем была слишком тесная рубашка, которая подчеркивала очертания мускулистого живота. Джун захотелось принести ему куртку и не отрывать взгляда от ботинок.

Они сидели под деревом ваври – оно пахло мятой и гвоздикой, и его сок использовался для приготовления отвара от головной боли. Джун пришла сюда, не переставая изумляться, что Укслей украшают нетипичные для этой страны растения. Она могла без устали бродить по садам, делая записи в дневнике. Это отвлекало от мыслей о Каре Умил. Как разбилось вдребезги ее лицо, когда она узнала, что провалила дранактию в этом семестре. Джун так терзалась чувством вины, что подумывала бросить учебу.

Но ей придется остаться, пока она не разберется, что делать с Кидан и маской.

Нельзя позволить ей прикоснуться к маске.

На этот раз голос был не Уорда. Он никогда не приказывал ей, не вызывал желания зарыться и спрятаться под землю. В голове у Джун постоянно звучали два голоса. К счастью, она часто заглушала тот, что не принадлежал Уорду.

– Итак, твоя книга. – Взгляд Таджа снова скользнул вниз. Книга называлась «Мораль души». – Там говорится, как подтолкнуть кого-то к убийству? Расскажешь?

Джун напряглась. Думай. Думай.

– Это для... Дранактии.

Он слегка потух.

– А.

– Это все теория, – поспешила добавить Джун.

– Конечно.

Повисло неловкое молчание – Джун изучала его ботинки, зашнурованные до щиколоток. Чего он хочет?

– А знаешь, я могу помочь. – Тадж легко улыбнулся. – С дранактией.

У Джун родилось подозрение.

– Ты друг Сузеньоса.

– И этим горжусь.

– А он меня ненавидит.

Тадж откинул голову на ладони и уставился в голубое небо.

– К счастью, Йос обычно передает тех, кого ненавидит, мне.

Джун сглотнула, готовясь обратиться к Уорду.

– Зачем? Убивать?

– Нет, по этой части у нас Инико.

Видимо, Джун издала какой-то звук, потому что он хихикнул.

– Шутка. На самом деле, Инико довольно нежная.

Вероятно, Инико Обу нежна, как львица. Благодаря Нефрази Джун узнала, что Инико была любимым бойцом Арин, а значит, могла убить одним когтем.

– Полезно водить знакомство с вампиром, – продолжил Тадж. – Скоро тебя ждет интересное задание.

Это правда.

– Добыть предмет одежды вампира? – спросила Джун.

Тадж наклонил голову, ореховые глаза поймали солнечный луч.

– Обычно профессор не объявляет задание до последнего.

Осторожно, – снова предупредил Уорд, и Джун прикусила губу. Именно поэтому Джун избегала разговоров с дранаиками в Укслее. Они знали, что должен и чего не должен знать человек в возрасте Джун. А делать вид, будто она ничего не знает, – настоящее испытание.

Через мгновение Тадж добавил:

– Жаль, что ты пошла на дранактию именно сейчас. В этом сезоне Праздника акторов не будет, но это все равно мое любимое задание. Если хочешь, я могу приберечь для тебя предмет одежды.

Джун подняла ресницы. Тадж пристально смотрел на нее, словно запоминая каждую деталь. Она быстро отвела взгляд.

Более чем очевидно: Таджу Зури что-то от нее нужно – вероятно, местонахождение убежища Нефрази. Джун не предательница, но это не значит, что Тадж не сможет ей помочь. Похоже, он довольно болтлив.

– Хорошо.

Губы Таджа растянулись в обворожительной улыбке, и она задумалась, чем заслужила такую реакцию.

– А взамен? – осторожно спросила она. – Чего ты хочешь?

– У меня есть вопросы.

– Я не могу рассказать тебе, где убежище Нефрази.

Тадж не утратил самообладания. Хотя она ждала этого, затаив дыхание. Иногда Самсон делал вид, что невозмутим, а потом пронзал чью-нибудь грудь металлической рукой.

Но Тадж просто приподнял густую бровь, отчего повязка поползла вверх. Он быстро ее поправил.

– Все в порядке. Расскажи мне про эту книгу.

У книги было ляссе, и Джун нервно его теребила.

– Мне интересно, что заставляет людей убивать.

– Жуть. Думаешь кого-то убить? – игриво поинтересовался он.

Ее передернуло от небрежности его тона.

– Нет конечно.

Тадж пристально вгляделся в ее лицо. Джун надеялась, что оно остается бесстрастным. Она ненавидела, как лицо выдавало все ее чувства, и от серьезного вида сводило челюсть. Улыбка казалась естественнее.

– Что может заставить убить тебя? – спросила она, переключив внимание на него. Тадж ненадолго умолк.

– Сложно сказать. Я никогда не отнимал жизнь.

– Никогда?

– Никогда.

– Но ты же вампир.

– Никудышный, если верить Арин. – Тадж улыбнулся, но иначе, чем прежде. Улыбка казалась немного натянутой. – Я не убиваю.

Ветер обдувал щеки Джун и трепал юбку: подол целовал лодыжки. Джун открывала и закрывала рот. Она не могла подобрать слов.

Тадж мог лгать, но в нем чувствовалась какая-то нежность. В том, как он приветливо улыбался, стараясь ее не напугать, как не пытался застращать ее или вытянуть информацию. А еще, наверное, он очень сильный. Прожить так долго, не отнимая чужих жизней. Через мгновение Джун сказала:

– Я рада. Значит, ты живешь по заветам Последнего Мудреца. Берешь кровь, но не убиваешь.

Плечо Таджа было на несколько сантиметров выше ее, почти касалось короткого рукава. Он опустил голову, карие глаза расширились.

– Что ты знаешь о Последнем Мудреце?

От внезапной близости по спине у Джун пробежали мурашки, но она заставила себя успокоиться.

– То же, что и все.

– Хм.

Вблизи глаза Таджа выглядели жидкими, почти прозрачными, впитывая заходящее солнце. Он был прекрасен, но Джун тянуло к нему что-то другое. Он производил впечатление того, кто чутко реагирует на чужую боль и не желает усугублять ее.

Джун быстро отвела взгляд. Шпили башен Арата пронзали вдали пурпурно-красное небо. В углу сада цвела гроздь кальерии. Масло из темных листьев полезно для чувствительных к солнцу вампиров, таких как Арин. Скоро Джун придется сделать новую порцию.

Она осмелилась задать еще один вопрос.

– А если убийство одного человека положит конец страданиям многих других? Разве это не подтолкнет к убийству?

– Нравственная философия – настоящий ад, правда?

Джун кивнула. Тадж глубоко вздохнул.

– Зависит от...

– От чего?

– Люблю ли я этого человека.

Джун коснулась браслета-бабочки. Слезы грозили затуманить ей зрение.

– Любишь. По-настоящему любишь.

Тадж Зури ничего не ответил. Глубокая морщина залегла меж его бровей, и он задумчиво молчал. На этот вопрос не было простого ответа. Иначе Джун бы никогда не сбежала. Никогда бы не бросила сестру.

И ее бы перестали терзать кошмары, и его голос внутри ее головы.

КАЖДОМУ ДОМУ НУЖЕН ОРДЕН.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БАШНЮ АРКАНОВ

Орден Орла

СРЕДИ ТЕМНЫХ НЕБЕС

Дом Аджтафов | Дом Мэкэри | Дом Деларусов

Орден Бездны

ПОД ПЕЩЕРАМИ, ЧЕРЕЗ СОЛНЦЕ И НОЧНЫЕ ГОРЫ

Дом Горо | Дом Адане | Дом Умилов | Дом Фэрисов

Орден Синего Камня

СЕРДЦЕ КРАСОТЫ

Дом Луросов

Орден Пантеры

СИЛА НА ПРОСТОРАХ

Дом Темо | Дом Роджитов | Дом Пиранов

Орден Орикса

МОГУЩЕСТВО ПУСТЫНИ

Дом Кваросов

32
Кидан

Тайные общества интриговали Кидан.

Приглашения отправляли выдающимся чернокожим студентам всех университетов мира. Они должны были иметь африканские корни и, прежде всего, верить в сверхъестественное. Перед этим тщательно исследовались их религиозные и политические взгляды, чтобы перспектива жизни среди вампиров не повергла их в ужас.

Сузеньос вел машину – на нем был элегантный костюм с любимым узором из красного и золотого. Видимо, сшитый на заказ. Они ехали с открытыми окнами, и ночной бриз играл с красным платьем Кидан – происходящее ощущалось до странного нормальным. Словно два студента едут на вечеринку, а не в старинное здание, чтобы найти Кидан мужа.

Сузеньос то и дело поглядывал на Кидан, рассматривая платье, задерживаясь взглядом на алых губах. Потом его взгляд потемнел – он заметил на шее ожерелье из своей золотой короны. Прекрасные рубиновые кресты обжигали холодом горло, словно кинжалы, но благодаря его горячим взглядам она чувствовала себя драгоценным сокровищем.

За пределами дома Адане эмоции вырывались наружу и отвлекали. Кидан сглотнула, борясь с желанием прикоснуться к ожерелью.

Сузеньос высунул голову навстречу резкому ветру, словно ему не хватало воздуха. Завитки его твистов мерцали, как шелк. На рукаве виднелся символ Дома Адане с изображением гор. Серебряный, как и у Кидан. Как только она овладеет домом, оба будут носить золото. Ветер постоянно сдувал брейды на глаза, и она заправила их за ухо.

– Орденами управляют влиятельные человеческие семьи из всех областей мира, начиная мировой торговлей и заканчивая военными, – объяснил он немного хриплым голосом. – Это активы, к которым может обратиться Укслей. А они, в свою очередь, просят прислать дранаиков для решения определенных задач. Переломить ход гражданской войны, спасти похищенного политика... Баланс столь же тонкий, как между дранаиками и акторами. Укслей не может существовать без Орденов. Без них не родится новое поколение. Ордена набирают студентов из определенных университетов по всему миру. У них своеобразные контракты. Например, Орден Бездны сотрудничает в основном с университетами Восточной Африки. Твой отец принадлежал к Бездне, которая финансирует раскопки Аксума.

– Они расскажут мне об отце? – спросила Кидан.

– Ордена предпочитают держать информацию о выпускниках в тайне, но да.

Значит, придется навестить Орден Бездны. Интересно, что еще она сможет выяснить. Даже если она собирается разрушать культуру, необходимо узнать, какими людьми были ее родители.

Сузеньос продолжал свой экскурс.

– Орден Орла – прибежище подлых гадюк. Держись подальше.

– Этете оттуда.

Он прищурился.

– Она – исключение. Одна на миллион.

Губы Кидан тронула тень улыбки. Ей нравилось, когда Сузеньос говорил об Этете. Это открывало более мягкую, человечную сторону его натуры.

– Почему ты не отдал мне письмо из Башни в прошлом семестре?

Вопрос застал его врасплох, и ей это понравилось. Он быстро взял себя в руки и посмотрел на дорогу.

– Я получаю много писем. Иные непременно теряются.

– Я знаю, ты его выбросил.

Он улыбнулся.

– Меньше всего я хотел, чтобы ты объявила о помолвке и осталась в Укслее навсегда. Помни, птичка, я хотел, чтобы ты уехала.

Она посмотрела на него долгим взглядом, сама не понимая, чего ищет.

– А потом, когда захотел, чтобы я осталась – почему не сказал?

В нее впился его темный взгляд, на мгновение метнувшись к губам.

– Должно быть, вылетело из головы.

Ее щеки запылали от безудержного жара в его взгляде, и в животе расцвело наслаждение. Возможно, Кидан – не единственная, кто плохо контролирует эмоции.

Откашлявшись, она отряхнула платье.

– Возможно, сегодня мне повезет. Найду себе славного человеческого парня.

– Я слышал, они довольно безобидные. Как кролики. – Черные, немигающие глаза. – Ты заскучаешь.

Кидан учуяла запах розового масла и эвкалипта. Аромат, по которому она ужасно скучала. Видимо, он принимал ванну.

Ее взгляд невольно скользнул к груди, видневшейся из-под расстегнутого воротника – на ней по-прежнему висел золотой ключ.

– Заскучаю?

– Тебе нравятся вампиры.

– Но от вампиров детей не бывает, правда?

Его глаза блеснули.

– Поэтому мы прикладываем так много усилий в процессе.

Губы Кидан дрогнули, взгляд задержался на его неподвижной груди. Она могла поклясться, что он затаил дыхание. Словно распался бы на части, если бы осмелился вдохнуть. Ей хотелось положить руку ему на грудь, разбить сдержанность на тысячу осколков.

Он все еще смотрел на нее.

– Смотри лучше на дорогу.

Сузеньос поднял бровь.

– Говорит девушка, которая разбила мою машину в лесу. Нарочно.

Кидан сдалась: она улыбнулась. Трудно не улыбаться, когда они вдвоем, вдали от Укслея, от дома, от маски.

– Я узнала, что есть лучшие способы избавиться от врагов.

Когда он перевел взгляд на дорогу, в зрачках мелькнул блеск. Сузеньос изысканно смотрелся в свете дорожных фонарей – идеально уложенные волосы, безупречная коричневая кожа. Неужели в чулане для метел она действительно сказала ему, как он прекрасен? И он ответил что-то похожее – фразу, которую она хотела забыть, но постоянно вспоминала снова и снова.

«Смерть никогда не была столь прекрасна, как в твоих руках».

– Тогда надеюсь, меня в твоем списке нет.

Она отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку.

Башня Арканов была полна винтовых лестниц и свечей. Они стояли перед высокой тенью, и в резных окнах мерцал синий свет. У Кидан по спине побежали мурашки. На входе висела плотная портьера с красными языками пламени.

Сузеньос держался в нескольких шагах от нее. Акторы заходили со своими компаньонами.

– Ты не возьмешь меня за руку? – спросила Кидан, стараясь не выдать разочарования.

– Не хочу спугнуть твоего будущего мужа. Иди. Я подожду Инико.

Она нахмурилась, уходя вперед. Но настроение улучшилось, когда возле стоянки к ней присоединился красивый юноша в красном пиджаке. Общества Арканов требовали, чтобы акторы одевались в красное – точнее, «сияли, как роза».

– Ты пришел, – удивленно сказала она Юсефу.

– Не мог остаться в стороне. Ведь это мой долг, да?

Его слова прозвучали легкомысленно, хотя на башню они посматривали с тревогой.

– Ненавижу это слово, – сказала Кидан. – «Долг».

– Я тоже. – Вблизи лицо Юсефа выглядело измученным, под глазами – усталые круги. – Не могу не задаваться вопросом – если бы Корил Кварос был мертв, Слен бы не связывали «Тринадцатые»?

Кидан скользнула по нему осторожным взглядом, изучая боль в его глазах.

– Интересно, что бы он об этом подумал. О том, что с нами стало, – сказал Юсеф.

Она не сразу поняла, кого он имеет в виду. И отвела взгляд, чувствуя, как хрустят ветви. Призрак Джи Кея наблюдал за ними.

– Знаешь, я все думаю про его дневник. Некоторые вещи я раньше не понимал, но теперь они обретают смысл. Например, почему он всегда молчал, позволяя мне без умолку болтать. Соглашался на глупые просьбы. То, как он всегда ставил на первое место других, почти раздражало. Черт, он почти не сопротивлялся, когда я вонзил тот нож... – Юсефа содрогнулся. И покачал головой, словно пытаясь избавиться от навязчивого образа. – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать таким же бескорыстным, но я хочу стать лучше. Мы должны стать лучше, правда? Просто обязаны, ради него.

Кидан зажмурилась, вспоминая лицо Джи Кея среди надгробий при первой встрече – теплые глаза и странные формальные фразы.

«Защищать нужно любую жизнь, и, если ты в опасности, мой долг – тебя защитить».

Ее пальцы нарисовали круг на теплом плече Юсефа. Он единственный из их компании не изменился.

– Ты снова рисуешь символы.

– Что?

Юсеф изучал ее палец.

– Если ты не теребила браслет, ты рисовала эти символы. Я размышлял, как нарисовать твою руку для выставки. Что они значат?

Она покачала головой, опустив руку.

– Ничего.

Он посмотрел на нее с любопытством, а потом кивнул. Кидан хотела спросить у Джи Кея, что означают символы в его дневнике.

Юсеф прикрепил на красный пиджак серебряный пин Дома Умилов, устремив взгляд вперед.

Башня Арканов озарилась синим пламенем – его свет был настолько сильным, что окрашивал даже холодную траву под ногами. В голосе Юсефа сквозило отчаяние.

– Готова поиграть в изощренные игры наследников?

Кидан оглядела толпу в поисках Слен, но ее не было. Вскоре Юсеф и Кидан прошли сквозь красные портьеры и начали подниматься по винтовой лестнице.

– Погоди. Что нам делать, когда войдем? – спросил он.

– Каждый этаж принадлежит определенному Ордену, – вспомнила Кидан слова Сузеньоса. – Чтобы остаться на этаже, нужно принять участие в церемониях. Приветственное посвящение, демонстрация компаньонства с вампирами и чтение Кодекса Арканов. Потом начинают проявлять интерес потенциальные женихи и невесты. Приняв перчатку, вы заявляете о намерении встречаться. Не принимай ничего. Крыша – общее пространство, и именно там делаются заявления.

Они достигли первой двери, освещенной двумя статуями львов с синими свечами в пастях. Кидан погладила львиную гриву, чтобы набраться сил.

Юсеф приподнял бровь, но промолчал. Просьбы о силе – часть религии Демасуса, и Кидан все еще к этому привыкала.

Добро пожаловать в Орден Бездны.

На двери красовался белый цветок с пятью лепестками. Абиссинская роза. Единственная роза родом из Эфиопии.

Они зашли в тускло освещенную круглую комнату – все люди там были одеты в мантии, похожие на выпускные, но укороченные до бедер. В комнате воцарилась тишина. Ладони Кидан вспотели, ей на глаза попалось несколько человек в красных одеждах. Она не единственная искала здесь пару.

К ней подошел пожилой мужчина в мантии с серебряной лентой.

– Имя?

– Кидан Адане.

Его зрачки расширились, а взгляд засиял.

– Адане. Мы ждали.

Она пожала его мягкие руки, думая о матери и бабушке. Одетых в красное и принесенных в жертву башне, словно девы.

Выйти замуж. Родить.

Передать наследие крови. Все это так архаично.

Через мгновение в комнату проскользнули Сузеньос и Инико. Члены ордена встретили вампиров с явным благоговением и восторгом.

Толстые свечи с синим пламенем отбрасывали на стены длинные тени. Потом появилась кровь. Потекла концентрическими кругами по древнему стеклянному полу.

– Чтобы порадовать и впечатлить любопытствующих участников, пожалуйста, покажите, что вы настоящие акторы, – сказал ведущий.

– Простите? – не поняла Кидан.

По залу прокатился тихий шепот. Ведущий подошел ближе, понизив голос.

– Ваш вампир должен испить вашей крови.

Теперь на лицах выпускников явно читалось нетерпение. В их глазах это было доказательством прочитанного в учебниках. Вампиры и семьи, обреченные их кормить, реальны.

Она посмотрела на Сузеньоса.

Он твердо покачал головой.

От затянувшегося молчания запылали щеки, а потом раздался голос, жесткий и полный жалости:

– Ей не нужно выступать перед вами. У вас есть информация. Она сдала дранактию. – Аджоа Пиран распахнула мантию, под которой было струящееся красное платье. – Оставьте ее в покое.

Ведущий хмуро посмотрел на нее, но промолчал.

У Кидан закипела кровь – она смотрела на ту, которая когда-то улыбалась рядом с Дариком Жестоким. С Аджоа тоже был вампир-компаньон – Сакро Тар. Кидан смутно припомнила, что видела его на каком-то собрании, когда расследовали убийство Рамин. Помог ли он вырвать сердца ее родителям?

Зверское убийство прямо за обеденным столом – и все, кроме их сердец, осталось нетронутым. Говорят, дыры было настолько широкими, что можно было смотреть прямо сквозь них.

Желание вырвать Аджоа сердце казалось неодолимым, и похоже, ненависть Кидан была очевидна – перед ней возник Сузеньос, размытая тень. Его голос был тих.

– Не здесь, yené Роана.

Она покачала головой, повернувшись к ведущему. Он попросил ее прочитать темным фигурам Кодекс Арканов.

Ее голос был груб и отрывист, словно она пыталась защититься от взгляда Аджоа.

– Брак – башня из слоновой кости, и лишь божественное может взойти по ее ступеням. Это соединение двух умов: как сложить вместе две разные книги и позволить чернилам перетечь друг в друга. Меня зовут Кидан Адане, и я надеюсь, мой Дом присоединится к вашему ордену.

Закончив, Кидан огляделась в поисках Аджоа, но та уже покинула этаж Бездны. Она выругалась, резко повернулась и наткнулась на нервного парня с бокалом шампанского. Пузырящийся, липкий напиток пролился ей на руку.

– Прости! – воскликнул он, бросившись за салфеткой.

– Не беспокойся.

Кидан поискала взглядом Сузеньоса и обнаружила его с незнакомой девушкой-актором. Она поджала губы, когда вампир наклонил голову и прошептал собеседнице нечто интимное. Юсеф сразу направился к бару за алкоголем.

– Я Рахин, – продолжил парень. – Окончил Университет Аддис-Абебы. Первый год в Ордене Бездны.

Кидан рассмотрела его. Красив, одного с ней роста, с шелковой перчаткой, заправленной под мантию – готов сделать предложение. Она представила отца, стоящего в подобном образе перед ее матерью. Разве так должна начинаться история любви? Пора перестать думать о родителях, но казалось, все вокруг пробуждало воспоминания, призывая копать дальше.

– Рахин, мне нужна помощь.

Он расправил плечи.

– Все что угодно.

От подобного рвения Кидан смягчилась.

– Мой отец был членом вашего Ордена. Не знаешь, где я могу узнать о нем больше?

Рахин поник.

– К сожалению, нет. В первый год у членов есть доступ только к диссертациям и работам выпускников. Никакой личной информации.

Она улыбнулась, видя его искреннее расстройство. А потом заметила кое-что еще. На нее пристально смотрел Сузеньос – без тени игривого веселья. Так сердито, словно она снова публично вырвала ему клыки. Кидан просияла. Он пялится на них. На Рахина и на нее.

Он ревнует?

Это не должно было вызывать у нее столь широкой улыбки, но вызывало.

Девушка-актор, с которой болтал Сузеньос, вернулась и сказала ему несколько слов. На ее красном платье сверкал серебряный пин с синим самоцветом – значит, она из Дома Луросов. Сузеньос повел незнакомку за дверь, положив руку ей на спину. Улыбка Кидан сразу померкла. Он что, собирается пить ее кровь?

Кидан стало не по себе.

«Ну и что? Ты же отказала ему в своей крови».

– Что такое? – Рахин проследил за ее взглядом.

– Ничего. – Ее ответ прозвучал слишком расстроенно. – Тогда можешь показать его диссертацию? У тебя есть доступ? Его звали Аман Йисак.

Рахин кивнул, доставая мобильный. Кидан дождалась, пока он введет свои данные, и взяла телефон.

Йисак, Аман. «Психология заключенных: исследование ассимиляции и проблем возвращения в общество». Магистерская диссертация, Университет Аддис-Абебы, 1992 г.

Аннотация:

Было проведено 98 интервью с бывшими заключенными разного пола, национальности и возраста. Кроме того, учитывался культурный и исторический контекст стран, где проходило заключение. За двенадцатью бывшими заключенными регулярно велись наблюдения на работе и дома в течение шести месяцев. В этом исследовании анализируются межличностные отношения, трудовая стабильность и самореализация испытуемых.

Прилагался список двенадцати испытуемых, и от последнего имени у нее перехватило дыхание.

Махлет Адане, двадцать два года, один год заключения.

Кидан заморгала. Тюрьма? Ее мать сидела в тюрьме?

– Нашла? – нервно спросил Рахин.

– Да, – прошептала она, возвращая ему телефон. – Спасибо.

– Не проблема. Я...

Кидан повернулась и выскользнула наружу, захлопнув дверь и оставив за спиной жужжащий разговор и идущего к ней парня. Сгорая от нетерпения, она достала свой телефон.

Зашла на портал выпускников и набрала: Махлет Адане, заключение в Драстфорте.

И выдохнула с облегчением, когда в результатах поиска появилось всего три статьи.

ЗАКОН ОБ УБИЙСТВЕ ПО ДОБРОЙ ВОЛЕ

Правонарушение 1 категории в соответствии с Законом о назначении наказания 1979 года

Примечание: сообщение начинающему актору о цене, заплаченной на дранактии, является преступлением. Если будет нарушена добрая воля к убийству, их кровь никогда не станет пригодной для употребления. Это не только влияет на них, но и серьезно нарушает экосистему между дранаиками и акторами. Один здоровый человек может кормить за жизнь сотни вампиров, внести значительный вклад в укрепление обороны и культуры Укслея и стать хозяином дома. Лишиться такого наследия из-за несдержанного языка – непростительная потеря.

Ответственность за разглашение дранактии

Актору, осужденному за разглашение дранактии,

назначается наказание:

(а) тюремное заключение (пожизненное)

(б) тюремное заключение (на определенный срок)

Дранаику, осужденному за разглашение дранактии,

назначается наказание:

(a) обмен (пожизненное)

(b) тюремное заключение (на определенный срок)

Преступники, осужденные за разглашение дранактии

На сегодняшний день

Сакро Тар, дранаик (тюремное заключение на три года)

Махлет Адане, актор, двадцать два года (тюремное заключение на один год)

В голове Кидан закрутилось еще больше вопросов.

Разглашение дранактии... Кому ее мать рассказала правду? Похоже на глупую ошибку – провести целый год в тюрьме, потому что она не смогла сдержаться...

Мысли путались.

Это совсем не глупо. Особенно если ее мать предостерегала кого-то от совершения убийства.

Она открыла, просмотрела дело и нашла человека, которому ее мать раскрыла правду.

Аджоа Пиран.

Телефон Кидан чуть не треснул в ее руках. Казалось, все вело к этой женщине. И сегодня вечером она не уйдет без ответов.

33
Сузеньос

Сузеньос и Инико искали на этаже Ордена Бездны акторов определенного типа. Замкнутые, скрытые в тенях, мечтающие оказаться где угодно, только не здесь. Такие станут лучшим подношением.

Мысль, что Кидан ищет потенциального мужа всего в нескольких метрах от него, раздражала Сузеньоса даже больше, чем предательница Кварос. Но Башня Арканов давала редкую возможность поговорить с акторами за пределами Укслея.

Переманить их.

Несомненно, Сузеньос жалел, что привел сюда компаньона, но он не мог не думать о преимуществах.

Терпение Арин лопнуло, и она дала ему срок до вечера, требуя предоставить четырех акторов, а завоевать Нефрази без ее поддержки невозможно. И тогда артефакт окажется еще дальше.

Арест Самсона дал некоторые преимущества. Арин всегда ценила силу и хитрость, но время поджимало.

Сузеньос смешал остатки крови Кидан с алкоголем, стараясь растянуть ее на подольше. Везти ее сюда было почти невыносимо – так пьянил аромат. А еще это платье – оно развевалось в темноте, словно вращалась красная монета. Он чуть не съехал с дороги, заглядевшись на ее тело, на ниспадающие на спину косы. Даже сейчас – каждый раз, когда он закрывал глаза, она появлялась и исчезала из его поля зрения, как красное пламя, дразнящее, почти принадлежащее ему, но не совсем.

Сузеньос сделал глоток, поморщившись при мыслях о неизбежности предстоящего испытания. Он сосредоточился на цели. Выпускница Дома Луросов со страдающим видом опустила подбородок на согнутую руку.

– Знаешь, – начал Сузеньос, придвигаясь ближе.

Она напряглась, как напрягались все акторы, когда узнавали, кто он. В ее больших глазах замелькали ужасные истории. Дикий Сузеньос, убийца вампиров своего дома. Дикий Сузеньос, обманом заставивший людей подписать завещание. Много лет это раздражало, но теперь он привык. Он не хотел новых компаньонов.

Пока не появилась она.

Краем глаза он наблюдал, как Кидан болтает с человеческим юношей. Скоро ей станет скучно.

– Тебе положено участвовать в знакомствах, – небрежно заметил он. – Здесь много красивых мужчин.

Взгляд Лары Лурос скользнул по толпе – она продолжала держать дистанцию.

– Вижу.

Удрученный тон.

Брошенный в левую часть комнаты мимолетный взгляд. На молодого парня-актора из Дома Деларусов. Сузеньос пригляделся к нему, и от него не укрылась исходящая от мальчика ревность.

Идеально.

Запретная любовь.

Некоторые акторы становились любовниками – законы Укслея запрещали им жениться, ибо так они рисковали прервать род и произвести на свет нечестивых детей-выродков. Другие хотели уйти просто из-за мятежных настроений. Были и те, кого изгнали. При достойном вознаграждении любой актор с радостью покинет Укслей и присоединится к Нефрази.

Сузеньос называл потенциальных предателей «зеленым виноградом». Фруктом, еще не давшим вина.

Проблема в том, что изъятие такого большого количества акторов из Укслея могли расценить как сговор. Это противоречило Седьмому Закону Укслея и каралось принудительным обменом жизнями. Декан Фэрис натравит на Нефрази своих сиционов, и эти дикие убийцы всех уничтожат.

Нет, нужно выбрать идеальный момент.

Собирать «зеленый виноград» понемногу, чтобы Укслей ничего не заподозрил.

– Тебе от этого не противно? – продолжил он, позволяя голосу плясать. – Необходимость приходить сюда и выбирать мужа. Любовь не должна быть по принуждению.

Лицо Лары Лурос ожесточилось.

– Что ты знаешь о любви?

– Я? Много. Я любил когда-то. Она была воплощением темной красоты. Вечно злилась на меня. Одни шипы, кроме алых губ. Под моими пальцами они были нежнее лепестков. Но она предназначалась не мне. Нас разлучили звезды. И я по сей день жалею, что не сбежал с ней.

Он видел, как лед на ее лице тает, оставляя лишь огромные глаза и сострадание. Словно океанский прилив, он притянул ее к себе.

– Я вижу, как твой возлюбленный смотрит на нас... на тебя. Ты напоминаешь мне об упущенном счастье, – тихо прошептал он.

Она напряглась, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Я не понимаю, о чем ты.

Деларус сердито глянул в их сторону. Трудно было не ухмыльнуться.

– Наверное, это настоящая пытка. Притворяться, что тебе безразличен единственный человек, которого ты желаешь.

Она выпрямилась и ушла, закончив разговор, но взгляд Сузеньоса был прикован к Кидан. Она... улыбалась.

Почему она улыбается?

Парнишка рядом с ней потирал шею – нервный и жалкий. И ей это нравилось? Такая слабость?

Почувствовав взгляд Сузеньоса, она улыбнулась шире, и у него заныли клыки.

Он осмелился сделать еще один глоток. Лишь временное решение – как перекусывать фруктами, чтобы отвлечься от мяса.

Скоро ему понадобится еда.

– Что случилось с девушкой, которую ты любил? – Лара Лурос вернулась, снова привлекая его внимание.

Она переступила с ноги на ногу, кусая губу.

– Я сомневался. Ждал слишком долго. Не повторяй моих ошибок.

Ее голос стал жестким.

– И отказаться от всего? От дома, от наследства?

Декан называла это законом любви акторов. Актор мог завести любовника из другого дома, но они должны были отказаться от всего и уехать из Укслея. Ни один дом не мог помогать им во внешнем мире – иначе их ждало наказание. Состояние Укслея должно тратиться на будущее Укслея – акторов, которые вступали в браки с членами орденов и рождали детей, не прерывая род. Некоторые считали это жестоким, но Сузеньосу такая система нравилась.

Бывали и худшие способы обеспечивать воспроизводство акторов. По спине пробежала дрожь, и он загнал воспоминания о лагере Лусидио в угол разума, который поглощал все темные мысли.

Он опустил голову, почти коснувшись уха девушки.

– Все можно изменить. Есть одно место. Там, снаружи. Там такие люди, как ты и он, могут быть счастливы. Даже богаты.

Она недоверчиво подняла ресницы.

– А цена?

Он протянул руку.

– Если позволишь.

Она явно сомневалась, но любопытство в конце концов победило. Он вывел ее, поддерживая за спину. Как и ожидалось, любовник Лары быстро последовал за ними.

Сузеньос проводил Лару Лурос и ее возлюбленного, Рафа Деларуса, в здание театра за Башней Арканов. Скоро Инико приведет туда Арин.

Пара нервничала – они сидели в зрительном зале, держались за руки и перешептывались. Раф явно волновался и был готов сбежать.

– Я никому не позволю причинить вам вред, – сказал Сузеньос, сидя на краю пустой сцены. – Все будет как на кровавом соблазне. Мои друзья просто хотят попробовать вашу кровь.

Лара сглотнула – Сузеньос слышал, как колотится ее сердце.

– Мы хотим дом подальше от Укслея. Ежемесячное содержание, и давать кровь только раз в неделю.

Ему понравилось, как она вела переговоры. Она напомнила ему упрямую Лайю Чамо. Та сбежала из лагеря Лусидио, появилась у них на пороге, избитая с головы до ног, и потребовала плату за свою кровь. Он восхищался ее мужеством, и они целый год ее прятали, прежде чем к ней приблизиться. Он до сих пор скрежетал зубами, вспоминая акторов в лагере Лусидио. Их было два вида: те, кто служил Лусидио с болезненным чувством преклонения, и те, кого держали в цепях и морили голодом. Большинство относилось к последней группе. Несмотря на все ссоры и интриги Домов Укслея, это безопасное убежище по сравнению с внешним миром.

Открылась боковая дверь, и Раф Деларус подпрыгнул от страха.

– Спокойно, – сказал Сузеньос.

Сапоги Арин зацокали по полу, Бирук и Хенок шли по бокам. Их глаза покраснели, а ногти превратились в черные когти.

Голос Хенока звучал неровно, прерывисто. Угрожающе.

– Зачем мы здесь?

– У меня есть для вас акторы.

Они резко повернулись к рядам сидений, их клыки удлинились. Сузеньос встал и жестом подозвал Лару – она подошла неуверенно, словно навстречу смерти.

Сузеньос взял девушку за руку, восхитившись, что она почти не дрожит.

– Шея или запястье? – спросил он.

Ее накрашенные ногти коснулись горла. Сузеньос откинул локоны с ее смуглой кожи, обнажив длинную шею. Это зрелище пробудило в нем жажду – все естество пронзила мучительная потребность.

Но если он не сможет сдержаться, ничего хорошего не выйдет.

– Хенок, иди сюда.

Хенок замешкался. Сузеньос отреагировал мгновенно: уколол нежную кожу, и показалась красная капля. Манящий аромат крови сулил наслаждение.

Хенок бросился к ним. Сузеньос крепко схватил его за плечо.

– Полегче.

Хенок кивнул. Когда Сузеньос отступил, Хенок запрокинул ее голову и укусил. Лара тихо охнула.

Раф Деларус вскочил на ноги.

– Осторожнее с ней.

Сузеньос повернулся к парню, жестом приглашая Бирука следовать за ним.

– Шея или запястье?

Раф посмотрел на него с ненавистью, подходящей для сделки с демонами. И нехотя протянул запястье. Бирук мгновенно вцепился в него, словно волк в добычу.

Сузеньос почувствовал гордость, что кормит свой народ. Он скучал по этому. Инико кивнула ему с другого конца зала, не сводя пристального взгляда с Арин.

– Достаточно, – объявил он, когда они отдались восхитительному чувству насыщения. – Исцелите их.

Лара пошатнулась, но Хенок помог ей прийти в себя, напоив своей кровью.

Когда акторы ушли, Сузеньос подозвал Арин, которая сидела на сцене, скрестив ноги, и молча наблюдала.

– Видишь? – сказал он. – Мы можем пить кровь спокойно и безопасно, не прибегая к варварским методам.

– Впечатляет. Но тебе по-прежнему не хватает двух акторов.

– Я найду еще. Осторожно.

– Осторожно, – Арин склонила голову, и ее голос изогнулся, словно коса. – Безопасно. Как по-человечески ты рассуждаешь.

Сузеньос старался не зарычать. Арин прекрасно знала, как ему ненавистны напоминания о бессильном мальчишке, которым он был когда-то.

– Может, теперь навестим Нефрази? – предложил он. – Познакомим с новыми акторами?

Не спрашивать о мечах стоило усилий... но следует проявить терпение.

Взгляд Арин медленно скользнул по нему, выискивая хоть молекулу слабости, и зацепился за рукав.

Пин Дома Адане. Ее губы скривились, свет в угольных глазах погас. Сузеньос шире расставил ноги, почувствовав внезапную перемену.

– У тебя есть еще один шанс проявить себя. – Ее слова были отточены, как острие клинка. – Жертвоприношение.

Сузеньос приготовился.

– Докажи, что Нефрази значат для тебя больше, чем этот университетский фарс.

– Это мой народ. Разумеется.

Арин улыбнулась, обнажив белоснежные клыки, словно львица. Образ был настолько похож на увиденный в их первую встречу, что Сузеньос понял: следующие слова станут его погибелью.

– Убей ее. Старшую сестру Адане. Твоего компаньона.

Сузеньос не осмелился показать удивление. Он натренировался за десятилетия, но Арин склонила голову, прислушиваясь к биению его сердца. Если что-то и могло его выдать, то этот жалкий орган. Она не раз использовала его против Сузеньоса. На тренировках и в иных делах.

Не сейчас.

И все же глубоко внутри внезапными приливами нарастала паника – и стихала. В глубине души он этого боялся. Понимал, что однажды выбор настигнет его – по мере того, как Кидан проникала в его жизнь.

Либо Кидан, либо артефакт.

34
Кидан

Ночной воздух обжигал кожу Кидан, когда она вышла из Башни Арканов в поисках Аджоа Пиран. Призрак матери шел с ней рядом – молодое лицо обрамляли густые и мягкие локоны. Взгляд был полон тихой решимости. Аджоа Пиран ждала на скамейке, свет уличного фонаря окутывал ее, словно одеяло. Эта женщина убила мать и отца Кидан. Казалось, гладкая земля треснула у Кидан прямо под ногами, из трещин зашипел дым, чистая лава вытекала наружу прямо из ада – под стать кипящей внутри ярости. Кидан замедлилась за несколько шагов до скамейки. Попыталась успокоиться. Нарядно одетый вампир, Сакро Тар, выпрямился и предостерегающе шагнул ей навстречу.

Кидан ощетинилась от резкого движения. Она хотела, чтобы он что-нибудь сделал.

– Все в порядке, – голос Аджоа был мелодичным, слишком спокойным. – Я этого ожидала. Но здесь говорить не безопасно.

Сакро слегка поклонился и отступил назад.

Аджоа встала и направилась в близлежащий лес, жестом позвав Кидан за собой. Кидан с опаской их осмотрела и повернулась к башне в поисках Сузеньоса.

Лучше подождать его. В любом случае, рядом с ним она будет чувствовать себя увереннее.

– Он не может сопровождать тебя, – сказала Аджоа, слегка прищурившись.

– Почему?

– Ему нельзя доверять.

Кидан чуть не рассмеялась.

– Я доверяю ему больше, чем тебе.

– Правда? – Аджоа наклонила голову. – Ты знаешь, чем он сейчас занят? Или с кем разговаривает?

Кидан ничего не ответила, и Аджоа продолжила:

– Он встречается с отщепенкой, которую ты привела, Арин Тавендио.

Арин... Кидан ее почти не знала. Жестокая вампирша, которая обожгла руку Юсефа и проводила большую часть времени с профессором Андреасом.

О чем Сузеньос с ней говорит?

Кидан постаралась не выдать удивления и резко спросила:

– Почему ты следишь за ним?

Аджоа расправила квадратные плечи и холодно ответила:

– Он убил вампира из моего дома.

Хорошо, собиралась ответить Кидан, когда Аджоа направилась в лес, а ее вампир пошел следом.

Мысленно чертыхаясь, Кидан пошла по тропинке среди тонких деревьев. Следовало захватить пальто – ветви резали руки. Они шли долго – настолько долго, чтобы ее опасения достигли предела.

– Эй! – крикнула Кидан, пытаясь ее догнать. – Дальше я не пойду.

Аджоа остановилась на небольшой поляне и посмотрела на своего вампира. По сигналу Сакро обошел пространство – раз, другой, высматривая угрозу.

– Все чисто, – объявил он. Аджоа спрятала руки под длинное меховое красное пальто – его воротник напоминал толстую кошку.

– Знаешь, а ты похожа на нее. На Махлет. Кроме волос.

Раньше Кидан почувствовала бы себя неловко, но сейчас она расправила плечи. Ей надоело жить в тени ее легендарных родителей.

Взгляд Аджоа скользнул по серебряному значку дома на груди Кидан. Горы-близнецы мерцали на фоне красного моря.

Ее лицо затмила глубокая печаль.

– Мне жаль, что ты носишь серебряный пин.

– Большинство людей сказали бы «поздравляю», – выплюнула Кидан.

– Да? – Взгляд Аджоа затуманился. – Разве твой поступок – повод для радости?

Аджоа сжала собственный значок. Золотой символ короны.

– Кто бы мог подумать, что из всех нас преуспеет именно Силия.

Кидан подумала, что ослышалась.

– Моя тетя?

– Она забрала из Укслея тебя и твою сестру. Дала вам шанс на нормальную жизнь.

Аджоа понятия не имела о жизни Кидан. В третьем классе Джун и Кидан часами сидели в парке после школы. Мама Аноэт возвращалась домой в шесть, и им не разрешалось заходить одним. Поэтому они ждали на сломанной скамейке, с тугими рюкзаками на плечах, наблюдая, как другие родители забирают детей. Некоторые оставались в парке, позволяя детям поиграть, а другие едва останавливали машину, громко сигналя в спешке. Кидан не осуждала разгневанных. По крайней мере, они приезжали. Когда садилось солнце и становилось ясно, что Мама Аноэт забыла их забрать, Джун засыпала – что-то бормотала и отбивалась от кошмаров. Кидан медленно шла домой, неся ее на спине.

Это не нормальная жизнь. Смерть родителей им ничего не дала, только навредила. И от любого намека на хорошую жизнь у нее сводило зубы.

Кидан перешла к делу, заговорив ледяным тоном.

– Вы приказали своему вампиру убить моих родителей?

Аджоа раздула ноздри, изменившись в лице.

– Твоя мать была моей подругой.

– Их убил вампир из вашего дома.

У Кидан зазвенело в ушах от гнева, пока поднявшийся ветер шевелил листву под ногами.

– Пожалуйста, – мягко заговорил Сакро. – Потерпи, и она все тебе объяснит. Ей нелегко.

– Нелегко?

Видимо, Аджоа почувствовала, что Кидан вот-вот схлестнется с вампиром, и сделала шаг вперед.

– Давай. Задавай вопросы.

С чего начать? Кидан выдыхала небольшие облака пара.

– Зачем моя мать рисковала свободой, рассказав тебе правду о дранактии?

Аджоа неспеша оторвала взгляд от своего пина.

– Я не была первой, кому она рассказала. Сдав дранактию, Махлет осудила учреждение, подталкивающее студентов к убийствам. Она хотела найти лучший путь. Не могла смириться, что актор должен совершить добровольное убийство, чтобы делиться собственной кровью. Она осознавала риски, но каждый год рассказывала об этом избранным студентам, предостерегая. Она дала мне выбор: присоединиться к ее обществу и бороться за создание лучшей системы или покинуть Укслей. Но в моем случае она опоздала на один день. Я уже отняла жизнь, и меня не следовало щадить.

В ее голосе звучала истинная печаль.

У Махлет было свое общество... которое выступало против дранактии.

Такого Кидан не ожидала.

– Мой отец узнал, что она мне рассказала, и ее арестовали за разглашение дранактии.

Вина в голосе Аджоа затмила лунный свет, льющийся на поляну. Она вытащила из кармана фотографию и протянула Кидан, которая нерешительно ее приняла. На выцветшем снимке была компания веселых студентов у бара – человека пятнадцать. Был среди них и отец Кидан – в очках и университетском свитере с надписью «Аддис-Абеба». Он выглядел почти смущенным. Ее мать с широкой улыбкой поднимала бокал – ее густые волосы лежали свободными локонами. Кидан узнала троих учеников. Сейчас они уже стали взрослыми – из Домов Темо, Роджитов и Пиранов. Аджоа тоже была там. Все молодые, с ясными взглядами.

«Землекопы», 1994 год.

– Это была моя первая встреча, – пояснила Аджоа. Ветви отбрасывали на ее лицо длинные тени. – У твоей матери была опасная идея. Она хотела найти мифические артефакты Мудреца. Разрушить вампирские Запреты, в частности Второй Запрет – тот, что заставляет вампиров питаться только от восьмидесяти домов акторов.

Кидан резко подняла голову. Тогда уроки дранактии утратят смысл. Больше не придется никого убивать.

– Это...

Она не смогла закончить.

– Амбициозно? – предположила Аджоа. – Большинство уходили, посчитав это бессмысленными мечтами. Артефакты были утеряны, и искать их были готовы немногие.

Кидан никак не могла осмыслить услышанное. Отказаться от дранактии? Разрушить Запреты?

В глазах Аджоа мелькнуло сожаление – разбитая надежда, осколок слишком большой мечты.

Но мечта стала реальностью. Мать Кидан действительно нашла артефакт, маску. И спрятала его в доме Адане.

Почему она не рассказала «Землекопам»? Почему сразу не разорвала оковы? Неужели ждала, пока соберет все три?

Кидан снова прикоснулась к фотографии. Ее мать была... героем для этих людей. От этого открытия внутри все сжалось, хотя она не понимала, почему. Махлет Адане не позволила убийству поглотить себя. И возложила на себя миссию помочь другим не поддаться его власти.

Кидан не герой. Если потребуется, она убьет снова. Ответ на третий вопрос о Четырех Факторах Культуры стал очевиден.

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

От общества.

Связь между ними начала меркнуть, словно угасающий свет, и у Кидан екнуло сердце.

Она подняла взгляд от фотографии.

– А вы знаете, как разрушить Запреты? Говорят, в «Йе Абисси Тарик» есть миф. Знаете?

Светлые глаза Сакро скользнули к Аджоа. Между ними произошел молчаливый диалог.

– Нет, мы не достигли этого уровня знаний.

Явная ложь. Терпение Кидан иссякало.

– Почему Дарик убил ее? – спросила Кидан, и ей не понравилось, что она услышала в собственном тоне больше скорби, чем гнева. – Почему?

Взгляд Аджоа стал пустым.

– Эта загадка преследует меня до сих пор. Я не знаю. Надеюсь, ты сможешь узнать правду.

Кидан не знала, чему верить.

Ее зрение затуманилось. Изображение «Землекопов» то появлялось, то исчезало. Мечтательные дураки. Но мать оставила ей хоть что-то хорошее. Союзников. Дома с правом голоса.

Она на мгновение замерла, справляясь с горем. Сейчас не время теряться.

– Я хочу поговорить с «Землекопами», – выпалила Кидан. – Мне нужны ваши голоса.

35
Сузеньос

Убей своего компаньона.

Если Арин приняла решение, переубедить ее практически невозможно. Инико замерла в углу.

Сузеньос убедился, что его не подводит голос.

– Кидан полезна.

– Я видела, как ты поймал значок на церемонии. Какая преданность, – слова Арин сочились ядом. – Нефрази поклялись тебе. Единственное, что тебе следует носить, – наше серебро.

Она мгновенно возникла перед ним – гибкая фигура, таящая в себе невообразимую силу.

– Мое высшее достижение.

Опасное спокойствие в ее голосе заставило его выпрямиться.

– Я вижу вены на твоем виске, слышу биение твоего сердца и чувствую твое желание сбежать.

Ее рука в считанные секунды сжала его челюсть – мощные когти вырвались, готовые пронзить кожу. Темные глаза вонзились прямо в душу.

– Ты оставил нас Лусидио – пытать, калечить, использовать. Я сделала тебя сильным, а не трусом. – Она с отвращением окинула взглядом его лицо. – Не для того, чтобы ты стал рабом дома акторов.

Он старался не шевелиться и не трогать пин Дома Адане. Горы были перевернуты, и это его беспокоило. Но холодный и жестокий взгляд Арин замечал любую деталь – как взгляд его отца.

Она с силой выдернула значок, оторвав кусок рукава.

У Сузеньоса покраснело перед глазами, но он не поднял кулаки.

– Кто станет тебе такому кланяться? – продолжала она на резком амхарском. – Кому ты такой нужен?

Глубокие шрамы в нижней части спины запылали стыдом – проклятие, запечатленное в его душе. Почти такое же жестокое, как когти на челюсти. Он схватил ее руку и с огромным усилием оторвал от лица, хотя и не подал виду. Возможно, сила Арин превосходила его, потому что она старше, но Сузеньос быстро выходил из себя. Он отвел ее руку так далеко назад, что любой человек бы взвыл.

Но Арин выглядела скучающей, хотя казалось, рука вот-вот выскочит из сустава.

– Лусидио умрет. Никто на свете не ненавидит его так, как я. Он отнял у меня больше, чем кто-либо.

Зрачки Арин засияли, утратив смоляную ненависть.

– По крайней мере, ты не растерял амбиции. Значит, убить ее будет легко.

Сузеньос изо всех сил сдерживал сердце. Оно билось медленно, равномерно.

– Она – единственная, кто может овладеть домом и вернуть маску, – холодно сказал он.

Арин подалась назад, и он отпустил ее, сжав кулаки.

– Джун справится. Она за нас.

Сузеньос снова почувствовал ненависть к девушке. Если Кидан просто убьет ее...

– Убей Кидан. Покажи свою силу, и я поговорю с Нефрази. Ты возглавишь их снова. Хватит препирательств.

Она ушла, закончив разговор.

– Арин, – сказал он через мгновение. – Мой значок.

Стук ее каблуков остановился, и она оглянулась, сверкнув рассеченной скулой. Скривила губы и швырнула ему пин. Сузеньос спешно поймал его, чтобы он не коснулся пола.

– Твоя преданность распыляется, и ты не сможешь возглавить нас, пока он не коснется земли.

Он сжал значок сильнее, глядя ей вслед и понимая: она права. Инико поймала его взгляд и слегка кивнула. Она поспешила за Арин, чтобы ее отвлечь и обеспечить ему время для разговора с Бируком и Хеноком. Оба растянулись на креслах, разомлев от выпитой крови – кончики их твистов еще пылали. Инико вернет Арин утраченное шестьдесят лет назад – нарукавник из древнего серебра. Сузеньос надеялся, что это хоть немного смягчит обиду.

Лица Бирука и Хенока светились от сытости, когда они встали, чтобы уйти.

– Подождите, – сказал Сузеньос. Пошарил в кармане, вытащил золотое кольцо и протянул Бируку. У его старого друга перехватило дыхание, зрачки расширились.

– Прости, на нем скол. – Сузеньос провел большим пальцем по трещине, оставленной топором Кидан Адане. Кусочек оказался слишком мал, чтобы его найти. – Я живу с жестокой девчонкой.

Бирук осторожно протянул руку, его глаза наполнились слезами. Кольцо принадлежало его матери, которая умерла при родах.

– Спасибо, – прошептал он.

Сузеньос кивнул, слегка улыбнувшись. Наконец вернуть своему народу вещи – настоящее облегчение. Десятки лет он ухаживал за их артефактами, считая всех погибшими, – и представить не мог, что снова окажется перед ними.

– Эта жестокая девчонка, – сказал Бирук через мгновение, – уничтожила что-нибудь еще?

Сузеньос задумался.

– Она превратила мою корону в ожерелье.

Он ахнул.

– Значит, она мертва?

Лоб Сузеньоса прорезала морщина.

– Должна быть, верно?

– Почему нет?

Сузеньос замолчал, вспоминая, как ехал сюда на машине. Его корону на прекрасной шее Кидан.

– Оно ей очень идет.

Бирук усмехнулся, покачав головой.

– Нас кровью и сокровищами не купишь. – Хенок скрестил на груди мускулистые руки.

Сузеньос полез в другой карман и достал деревянный гребень в форме морского конька.

Хенок с удивлением взял его и тихо выругался. А потом нахмурился, глядя на трещину на шее существа.

– Снова эта девчонка?

Сузеньос виновато кивнул.

Хенок пристально посмотрел на него, и Сузеньос напрягся.

– А мы-то думали, ты живешь в раю. Мои соболезнования.

Сузеньос выдохнул. Он хотел именно этого. Знакомых разговоров и общих шуток. Хотел просидеть всю ночь, пересказывая события последних шести десятилетий, но время ускользало.

– Мечи, – медленно проговорил Сузеньос, понизив голос. – Про их местонахождение всегда знали трое. Знаете, кому рассказал Самсон?

Бирук отвел взгляд.

– Нет.

– То есть ты мне не скажешь?

– Только Самсон знает, где они. – Хенок вздохнул, вставляя гребень в густые кудри. Он выглядел точно как в тот день, когда купил его у аксумского торговца.

– Как вы могли такое допустить? – Челюсти Сузеньоса сжались. – После всех наших поисков? А если он умрет?

– Он спас нас.

Сузеньос отвернулся, стараясь сдержать слова, о которых потом пожалеет. Снаружи раздался хрип Инико. Видимо, Арин отвергла ее дар.

– Скажите, где вы прячетесь, – выпалил Сузеньос, схватив их за плечи. Их лица исказились от боли, но местонахождение они не выдали. Он нетерпеливо тряс их, прожигая взглядом. Ни один не открыл рта. Сузеньос медленно отпустил их. Это его вина. Он должен был страдать в камере Лусидио вместе со своим народом. Но они столь многого не могли понять. Что их ждало. Следы на спине вновь запылали.

Когда Хенока и Бирука позвала Арин, они бросили на него сокрушенные взгляды и ушли.

Хромая, зашла Инико. Сузеньос выругался и бросился к ней.

– Я в порядке.

Однажды Инико угодила ногой в львиную ловушку и сказала ровно те же слова. Обнаружить ее раны всегда было трудно – она прекрасно скрывала боль.

Сузеньос помог ей сесть на сцену и прислонился к стене – его внезапно накрыла волна изнеможения.

Инико осмотрела его, темные глаза наполнились беспокойством.

– Ты умираешь с голоду.

Медленно. Но да.

Инико достала из парчового жилета бронзовую флягу и сделала большой глоток. Гладкая темная кожа засияла, кончики гладких волос покраснели.

Сузеньос покачал головой, морщась от внезапной боли в деснах.

– Я отказываюсь быть связанным ее кровью. Никто не посмеет мной командовать.

Инико молча на него посмотрела.

Только они с Таджем действительно понимали, почему нужно убить Лусидио. Освободиться от его власти.

Инико коснулась воротника, где под дорогой тканью скрывался след от трех когтей. Тадж прятал клеймо под повязкой.

Наконец, Инико заговорила убитым голосом.

– Какой компаньон позволит своему вампиру страдать?

– Оставь ее в покое.

– Станет только хуже. Твоя реакция замедлится, чувства притупятся. Отбрось гордость и попроси ее. – В темных глазах мелькнул холод. – Или послушай Арин и убей ее. Верни свой народ.

Сузеньос закрыл глаза. Головная боль нарастала. Он не мог ясно мыслить без крови.

Внизу, из кустов, донесся шорох.

Они метнулись к окну. Во всяком случае, Инико. Даже после побоев она восстанавливалась быстрее. Сузеньос споткнулся на полпути.

Инико нахмурилась.

Он отмахнулся, глядя сквозь стекло.

Там кто-то поддерживал очень пьяного человека. Юсеф Умил явно ни в чем себе не отказывал, а Слен Кварос о нем заботилась. Сцена очень напоминала момент, когда они ворвались в его дом после убийства.

Только теперь Сузеньос хотел убить девушку. Его всегда беспокоили ее глаза, их гранитная суровость. Казалось, они говорили: если у Слен Кварос появится шанс, она не только возглавит Укслей, но и без колебаний его убьет. Она унаследовала амбиции деда и жестокость отца, и со временем все это лишь закалялось.

Юсеф игриво улыбнулся Слен, хотя на его лице затаилась тень.

– Ты же знаешь, что я не перестану спрашивать, верно?

– Заткнись. – Девушка из Дома Кваросов заставила его выпить воды. – Нас могут услышать.

– Ты пришла, – сказал Юсеф.

– Я пришла забрать тебя домой.

Он проглотил несколько капель и вытер губы.

– Я хочу исследовать мир. Снова научиться рисовать. Ты могла бы играть во всех великих консерваториях. Почему нет?

Сузеньоса всегда забавляли мечты смертных. Как они старались наполнить жизнь смыслом, сражаясь со смертью.

Слен говорила с пламенной решимостью.

– Мы так близки к тому, чтобы овладеть домами. После всего пережитого, ты хочешь просто уйти?

Пьяный Юсеф был весьма отважен.

– Думаешь, унаследовав Дом Умилов, я получу желаемое? Это просто очередное бремя.

Голос Слен мог разрезать лед.

– Ты боишься трудностей.

– Трудности уже были! – внезапно выкрикнул он. – У всех нас! И к чему это привело? К убийству собственного друга.

Губы Сузеньоса изогнулись. Дранактия не давала людям спрятаться за ложной добротой. Она вытаскивала на поверхность их темные желания и приближала к вампирам.

Она сблизила его с Кидан, разве нет? Бедному набожному Джи Кею пришлось за это заплатить. Сузеньос сомневался, что он еще жив.

Слен зажала Юсефу рот.

– Не здесь.

Юсеф оттолкнул ее.

– Пока мы здесь, мы либо будем убивать, либо будем убиты. Или попадем в тюрьму. Разве ты не хочешь покоя?

Юсеф пристально посмотрел ей в глаза – так долго, что почувствовалась близость. Инико и Сузеньос обменялись взглядами.

Интересно.

Слен заговорила сдавленным голосом.

– Я не хочу покоя ценой отказа от наследия.

Сузеньос всегда подозревал, что у Слен Кварос острый ум и стальное сердце. Как у великого воина. Займи она сторону Кидан, они бы стали непобедимы.

Юсеф растянулся на тротуаре, прижимая к глазам кулаки.

Инико забралась на окно. Тихая, как тень.

– Сегодня нам повезло. Еще один актор для Нефрази.

– Нет.

Она нахмурилась.

– Его будет легко завербовать.

– Да, – согласился Сузеньос, наблюдая за жалким мальчишкой. – Но он ей нужен. Они оба.

Инико пронзила его взглядом.

– Кидан?

Вопрос был полон неодобрения.

– Надо было позволить тебе вырвать ей сердце на Празднике акторов, – сказала Инико, и это было шуткой лишь отчасти.

– Какая была бы трагедия. – Его губы дернулись. – Спасибо, что успокоила.

Инико выдохнула.

– Успокаивает тебя Тадж. А я – воодушевляю.

– Раз воодушевляешь, скажи, что мне делать?

Ее острые скулы напряглись.

– Узнай, можно ли ей по-настоящему доверять.

– А если нет? – честно спросил он, тяжело опираясь на стену.

Он улыбнулся, когда Инико повторила то, что однажды сказала на поле боя, столкнувшись с существом с белыми волосами.

– Тогда будем танцевать с клинками и надеяться, что наша кровь не прольется.

Компаньонства не существует. Равенство невозможно, если одному суждено быть ягненком, а другому – львом.

Единственная истинная сила акторов – их дома. В своих стенах они не ягнята, а драконы. А дракон не отдает свою кровь просто так.

Существует иерархия древнее самого времени: человек служит вампиру, а вампир – хозяину дома. Любое отклонение ведет к катастрофе.

Истинное испытание хозяина дома – сколько законов он может одолеть. Насколько легко может поставить вампиров на колени. Как его воля повелевает всеми прочими.

Ты хозяин дома или вампир? Если ты человек, ты уже мертв.

– «Об иерархии вампиров, домов и людей»,

«Асерактия»

36
Кидан

Кидан постучалась в покои Сузеньоса, держа в руке пакет собственной крови.

Его комната была под номером 28, в конце коридора с прекрасными изысканными картинами. Она больше не содрогалась от жутких портретов, а чувствовала себя желанной гостьей. Это обитель ужасающего и прекрасного, золотой дворец бессмертных. Она найдет здесь свое место, и ничто не заставит ее испугаться и убежать. Проходя мимо зала для кровавого соблазна, она невольно коснулась плеча. Почувствовала его укус.

Она не хотела посещать это место из-за живущих здесь воспоминаний. Кидан не раз позволяла Сузеньосу увидеть ту часть себя, которую не видел больше никто. Уязвимость в ванной Аровы, на коленях перед другими дранаиками, близость в День Коссии.

Единственная причина идти к нему сейчас – желание вернуть себе немного контроля.

Джун активно избегала ее: спешно проходила мимо, покидала дом в тот же миг, как входила Кидан, снова оставляя ее в полном одиночестве. Иногда Кидан задавалась вопросом – как все стало бы легко, если бы в ее жизни не было Джун. Вот бы полностью забыть ее. Она не раз брала в руки телефон, чтобы удалить старые видео с Джун. Но не могла этого сделать. Они – единственное доказательство. Она не выдумала любовь сестры.

В этом – главная проблема Кидан. Она переоценивала любовь и преданность. Но все изменилось.

Комната Сузеньоса ничем не отличалась от других. Кидан постучала. Не получив ответа, дернула ручку. Не заперто.

Покачав головой, Кидан вошла. Пожалуй, вампиру бояться нечего.

Комната была обставлена темной мебелью и украшена портретами в позолоченных рамах. Темно-красные шторы обрамляли стены. Окна отсутствовали, и было слишком темно. Сузеньос всегда купался в солнечных лучах, его свитки и кровать заливал свет из огромного окна. Это на него не похоже.

Глаза Кидан расширились, когда она увидела, что кровать не пуста.

Сузеньос спал. Хотя день уже клонился к вечеру.

Спал без рубашки, лежа на животе, и одеяло сползло с его голой спины. Кидан наклонила голову, любуясь мощным изгибом лопаток, и у нее внезапно пересохло во рту. Единственным изъяном на черной коже был красный след. Она подошла к кровати и медленно, нервно потянула за одеяло, обнажив три... шрама.

Кожа вампиров напоминала отполированный камень, достаточно твердый и гладкий, чтобы отражать свет, и кожа Сузеньоса не была исключением.

На ней не оставалось шрамов. Никогда.

Но три неровные красные линии впивались в плоть, став незаживающим напоминанием. О чем? Получил ли он их, будучи человеком или вампиром?

Кровь Кидан закипела от гнева. Кто-то причинил ему боль. И рана почему-то не заживала.

Она ожидала, что он проснется и застанет ее врасплох. Но этого не случилось. Кровать прогнулась под тяжестью Кидан. Она осмелилась прикоснуться к нему еще раз. Ее пальцы дотронулись до его твистов – он зарылся щекой в подушку. На лбу Сузеньоса пролегла морщина, словно ему снился неприятный сон. Кидан видела его без сознания, но спящим – никогда. Он всегда был на ногах, слишком бодрый для обычного сна.

Она потрясла его за теплое плечо.

– Сузеньос.

Он пошевелился и перевернулся на спину, обнажившись еще сильнее.

– Дай отдохнуть, Инико.

Она отвела взгляд, щеки горели.

– Это Кидан.

Он медленно открыл глаза. Они были угольно-черными – Кидан увидела свое отражение. И вдруг в них вспыхнула яркая, дикая алая искра, полностью поглотив зрачки. У Кидан екнуло сердце. Он резко отпрянул и перевернулся на другой бок.

Его плечи дрожали от прерывистого дыхания.

– Что ты здесь делаешь?

– Прости... ты меня не слышал?

Он помолчал, а потом заговорил хриплым голосом.

– У меня была долгая ночь.

Кидан представила, какой могла быть такая ночь. Он привел сюда девушку? Может, актора, с которой разговаривал в Башне Арканов. Образы возникли против ее воли. Его лицо, его руки, звуки, которые он мог издавать...

Хватит.

Она смотрела в пол, пока не остыли щеки.

– Куда ты пошел после Башни Арканов? Очевидно, ты потратил много сил.

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Она открыла рот, готовая рассказать о «Землекопах», но прикусила язык. Не стоит раскрывать все карты. Он-то доверял ей недостаточно, чтобы рассказывать про свои дела с Арин или теми акторами из башни.

В «Асерактии» упоминалось, что все вампиры – рабы крови. Но она поверила в этом только сегодня утром, после разговора с Инико.

Кидан принесла пакет собственной крови – проверить теорию. Она обошла кровать и показала его Сузеньосу.

Грудь вампира замерла, взгляд был прикован к красному пакету.

– Я хочу кое-что проверить, – сказал Кидан.

Его зрачки светились, кончики волос пылали.

– Мне это не нужно.

В его голосе явно слышалось отчаяние.

– Ты уверен?

Он прищурился.

– Что ты хочешь проверить?

«Насколько велика моя власть над тобой».

Комната потемнела вместе с его настроением, словно он мог читать ее мысли.

– Со мной говорила Инико. Напомнила о моих обязанностях компаньона.

Он вскочил, словно зверь, и она выронила пакет. У Кидан перехватило дыхание – таким жестоким и беспощадным стало его лицо.

– Что она сказала? – Слова прозвучали, как рык.

У Кидан пересохло во рту. Этот взгляд... Она давно не видела его таким разъяренным. Как в тот вечер, когда она продемонстрировала всем его клыки.

– Кидан, – рявкнул он, и она вздрогнула. – Что сказала Инико?

Ее голос был тихим, растерянным.

– Она сказала, вампиры предпочитают кровь компаньонов. Она вкуснее. Это правда?

Он отвел взгляд – ярость поутихла, но полностью не исчезла.

– Ты поэтому так раздражен? Потому что предпочитаешь мою кровь?

Ее сердце колотилось в тишине.

– Поэтому ты почти не можешь находиться рядом со мной?

В подтверждение своих слов она осмелилась приблизиться на еще один шаг. Подняла дрожащую руку и прижала к его неподвижной груди. Сузеньос резко выпрямился.

– Почему ты не дышишь рядом со мной?

Его красные зрачки сузились, и показались выросшие клыки. Было ясно: он голодает, но гордость не позволяет ему признаться.

Кидан потянулась за пакетом. Сузеньос упрямо покачал головой.

– Пей, – настояла она. – Пока не взорвался.

Последнее слово окончательно лишило его самообладания. Его взгляд словно целую вечность метался между кровью и глазами Кидан, заставляя ее сердце бешено биться.

Он потянулся за пакетом.

Кидан держала его вне досягаемости, и на ее лице медленно расползалась улыбка.

– Сначала скажи, о чем ты говорил с Арин.

Его глаза сверкнули, клыки обнажились.

– Кидан.

– Йос.

– Я голоден, – прорычал он, и волосы у нее на затылке встали дыбом.

– Знаю. Говори скорее.

Она ничего не могла с собой поделать. Она больше никогда не увидит его таким уязвимым.

Из его уст вырвалось нечто среднее между недоверчивым смешком и проклятием. Через несколько мгновений он процедил:

– Арин может помочь вернуть мой народ.

Улыбка Кидан исчезла.

– Нефрази?

– Я верну их, – произнес он с яростной решимостью.

В груди Кидан разлилась надежда – все стало яснее, ярче.

Вот чем он занят? Возвращает свой народ?

– Не смотри на меня так, – осторожно сказал он, проследив за ее взглядом.

– Что? Зачем ты это скрывал? – спросила она. – Это же хорошо. Тогда мы найдем Джи Кея. Спасем его...

Сузеньос покачал головой, расхаживая взад-вперед.

– Именно затем... Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. А ты мне только мешаешь, Кидан. С твоей бездной требований. Спасать тебя и твоих друзей-предателей – цена, которую я больше не могу себе позволить.

Рука Кидан обмякла. Во рту пересохло, и в груди вспыхнуло негодование.

– Прости, что спасение моей жизни стало столь тяжким бременем.

– О, даже тяжелее, чем ты думаешь, – так же сердито огрызнулся он. – Это ежедневная битва.

Их поглотила тишина темной комнаты. Кидан видела в глазах Сузеньоса: он говорит искренне. Живот болезненно скрутило прямо за пупком: ее страх подтвердился. Он действительно жалеет, что ее спас. От синей таблетки, от башни, от Самсона.

Сузеньос смотрел на нее с непроницаемым видом. Две пары их глаз – одна черная, как ночной океан, другая цвета темного песка – встретились на побережье. Они не смогли бы оказаться ближе или дальше, даже если бы попытались. Морской холод охватил Кидан, когда Сузеньос поплыл прочь.

– Триста двенадцать, – произнес он незнакомым тоном, ледяным, словно могила. – Я принес в жертву триста двенадцать человек. Людей, которых считал самыми близкими. Людей, которых так любил, что навязал им вечную жизнь, чтобы никогда не расставаться. Что такое еще одна душа?

Он говорит о Джи Кее или о ней?

У Кидан внутри ревело пламя, расползаясь, словно усики виноградной лозы.

– Я должен покинуть тебя прежде, чем ты предашь меня.

Он прошептал это, словно исход неизбежен.

Она сглотнула, и его взгляд упал ее стройную шею, воспламеняя кожу. Кидан посмотрел на дверь. Она должна уйти, сберечь гордость. Спрятаться в доме Адане.

– Но ты нужна мне, – по-настоящему уставшим тоном сказал Сузеньос.

Он преодолел расстояние между ними, медленно и осторожно. Приближение хищника вынудило Кидан сделать шаг назад, а потом еще один. Пока ее спина не коснулась стены, а глаза не расширились.

– Твоя кровь... Я никогда не пробовал ничего столь божественного. Ты когда-нибудь чувствовала такой безумный голод? Ты вообще горишь чем-нибудь столь неистово? – Его пальцы легли на ее шею, почти обжигая, и приподняли подбородок. – Я пытался сопротивляться, но оно повсюду. В цвете твоих губ, в словах моей книги, в аромате спелого грейпфрута. Мне не скрыться. Все, о чем я думаю – твоя кожа под моими клыками. Что мне не следовало останавливаться. Мне больно даже приближаться к тебе. Ты терзаешь меня.

Рот Кидан приоткрылся, но она не издала ни звука. Пригвожденная пламенем в его зрачках, она поняла, что он скрывал все это время.

Пронзительный, неуемный голод.

Когда он был в подобном состоянии в прошлый раз, он мог убить ее, если бы она не вырвала ему клыки. Теперь он контролировал ситуацию, и это... уничтожало его. Он одновременно хотел спасти ее и поглотить без остатка. И Кидан этого желала. Ей нравилась собственная опьяняющая сила.

Она медленно открутила пробку на пластиковом пакете. Он вздрогнул от последнего щелчка.

Поднеся короткую трубочку к его губам, она тихо сказала:

– Пей.

Он был неподвижен, как камень.

До первого осторожного глотка.

А потом ожил – его окутала устрашающая бронза. Кидан в мгновение ока оказалась зажатой между стеной и его крепким телом. Его рука сомкнулась на ее ладони, настойчиво сжимая пакет. Впилась глубоко. Костяшки пальцев протестующе заныли, но сильнее всего тревожила его близость. Сердце Кидан колотилось об грудь Сузеньоса. Она оттолкнула его плечо, хватая ртом воздух, но он схватил ее левую руку и прижал к стене – их пальцы переплелись.

Когти пронзили гобелен у них над головами.

Их лица оказались еще ближе. Кидан издала тихий звук – возможно, стон. Теперь ей было некуда бежать, некуда смотреть – только на него. Черные зрачки захватили ее, покрываясь золотистым жаром, растворяясь в великолепном красном оттенке. Она затаила дыхание, наблюдая, как он отдается своей природе.

И не испытала ни следа отвращения. Ни капли ненависти, даже когда попыталась отыскать хоть частицу. Никакой защиты. Вместо этого внутри шевельнулось ужасное желание, слабое и головокружительное.

Каждый раз, когда соприкасалась их кожа, тело предавало ее ужасной потребностью.

Пакет мгновенно опустел. Между ними остался лишь комок пластика. Соломинка выскользнула из его рта с влажным хлопком. Сузеньос тяжело дышал, зажав ее собственным телом. Его взгляд – мягкий, затуманенный эйфорией – был направлен на Кидан.

– Ты погубила меня, ты знаешь?

Его голос был пропитан лихорадочным сном.

Тон казался неправдоподобно плавным, но Кидан хотелось завернуться в него. Хотелось, чтобы он придвинулся ближе и шептал ей в губы. Она чувствовала, как взглядом умоляет его избавить их от страданий.

Может, если он прикоснется к ней, по-настоящему прикоснется, она сможет найти в себе ненависть.

Может, если они поцелуются, она снова захочет его убить.

Она винила во всем его. Это его желание перетекало в нее, делая ненасытной, и если они поглотят друг друга – так тому и быть.

Смятый пластиковый пакет упал на пол, но он продолжал держать ее за руку. Кидан сглотнула, прижав ладонь к его ладони. Длинные пальцы, острые и почерневшие на кончиках ногти. Кидан подняла голову и увидела на стене пять отметин. И представила на мгновение, как ощущается их касание к чему-то мягкому.

– Что я увижу, если ты укусишь меня за палец? – спросила она.

Его черные глаза горели, словно пылающие нефтяные пятна.

– Доброту.

– Правда?

Она ожидала чего-то страшного. Они оказывались в воспоминаниях похуже – грех, насилие, страсть. И все же ей ужасно этого захотелось.

Заглянуть в его сердце. Хоть мельком увидеть его доброту. Кусочек света во тьме, куда они, казалось, обречены падать вечно.

Кидан поднесла руку к его полным губам. Давая разрешение исследовать глубже.

Не отрывая взгляда, он поцеловал ее большой палец. Надавил клыком.

Помедлил, читая ее намерения.

Мягко проколол подушечку. Она вздрогнула, когда появилась капелька крови.

– Не осуждай меня, yené Роана. – Он отстранился и слегка улыбнулся. – Не знаю, что ты там найдешь.

Когда его язык показался и слизнул каплю, она ахнула.

В глазах закружились разноцветные оттенки, по венам разлился теплый поток, и она оказалась в другом месте.

Воспоминание из прошлого семестра. Первый раз, когда Сузеньос разжег камин вместо Этете.

Он возился с дровами, когда Кидан открыла дверь. Ее нос покраснел от безжалостного ветра, и она будет шмыгать всю ночь, если быстро не согреется. Он сдержал улыбку, когда она сбросила ботинки и шарф и неохотно устроилась рядом.

Он никогда не позволял зажигать в доме Адане свечи. С трудом выносил этот позолоченный камин. Но Этете постоянно его топила. Без него она дрожала по вечерам и кашляла в шарф. И все же открытый огонь каждый раз наполнял его разум ужасом – криками его людей, которые исчезали из этого мира один за другим.

Великий пожар Сан-Эра пылал в его видениях, терзая чувством вины.

В их первую встречу, гуляя по территории кампуса тем туманным утром, он наткнулся на Кидан, гревшую руки у садового очага.

Она остановилась у единственного источника тепла в мертвом мире, и он увидел в пламени возле смуглой кожи нечто иное, нежели жуткий конец.

Начало.

На следующий день Сузеньос сам разжег камин и сел перед ним.

Если ее и получится выманить из комнаты, то только огнем. Но она не пришла – ни в первый день, ни на следующий.

И все же он храбро смотрел на пламя, противостоя стихии, лишившей его покоя. Надеясь.

Лишь спустя несколько недель она согласилась сесть с ним рядом. Согреть свои руки рядом с его руками.

Слишком скоро реальность позвала ее обратно. Кидан пыталась задержаться в новом откровении, но образ Сузеньоса и потрескивающего огня исчез.

Они дышали в унисон, когда он оторвался от ее руки. Их взгляды встретились.

Кидан было трудно отвести глаза.

– Камин. Ты каждый раз разжигал его... для меня? Даже когда меня ненавидел?

Его глаза покраснели еще сильнее.

– Так вот что ты увидела.

– Но всякий раз, когда я приходила домой... Ты был у камина. Я думала, он тебе нравится.

В его глазах кружилось столько тайн.

– Я готовился. Этете хвалила меня. К тому же я не хотел, чтобы ты видела, как я вздрагиваю. Если бы ты узнала, наверняка подожгла бы дом.

– Наверное, – прошептал Кидан, и оба слегка улыбнулись. – Спасибо.

Его лицо смягчилось, глаза ярко засияли.

Между ними повисла тишина. Кидан напряженно ждала его слов.

Не зная, когда проявляла к нему доброту, если проявляла вообще.

Что он увидел в ее голове?

Словно прочитав ее мысли, он тихо сказал:

– Ты хотела, чтобы я ушел.

– Что?

– Когда я потерял бессмертие, ты хотела, чтобы я покинул Дом Адане. – Его брови на секунду сдвинулись, а потом разошлись. – Я думал, потому что я ослаб, стал для тебя бесполезен, но ты хотела защитить меня.

От его неподдельного удивления защемило в груди.

Им пора перестать думать друг о друге самое худшее.

– Мы можем быть добрыми, правда? – спросила она.

Губы Сузеньоса изогнулись, и он нежно коснулся ее щеки.

– Можем.

– Так почему ведем себя иначе?

Этот вопрос терзал ее давно. Она задавалась им не в первый раз. И не в последний.

– Доброта требует самоотречения, и мы не получили за нее ничего хорошего.

Ее лицо тронула печальная улыбка. Джун. Кидан всегда была добра только к сестре, и это оказалось разрушено.

Сузеньос смотрел на нее влажными глазами, по-прежнему опьяненный ее кровью.

Кидан всегда знала – ее власть над ним заключена только в крови, но не могла не желать большего. Их отношения превратились исключительно в обмен выгодами.

Они прокляты играть эти роли вечно, пока что-то не изменится. Дранаик и актор.

«Я не хочу, чтобы нами управляла твоя кровь. Не хочу преданности поневоле», – сказал он.

Кидан тоже этого не хотела.

Но ясно одно: Кидан не готова сдаваться. Ни ее сердце, ни ее дом.

Пока она не сможет установить законы, которые накажут ее сестру и снова сделают Джи Кея человеком.

37
Джун

Джун смешала семена ваври с желтым садовым цветком – средством от голода – дожидаясь, когда Тадж Зури явится в лабораторию. Нефрази всегда не хватало крови, и весь последний год Джун давала им это лекарство, особенно Хеноку и Бируку.

Сегодня она уже навестила Самсона в тюрьме Драстфорт и сменила листья сауага на зараженной руке, но теперь никак не могла выбросить из головы выражение его лица. Он не произнес ни слова, даже когда Джун пыталась его успокоить, убеждая не причинять вреда Кидан, ведь она им еще пригодится. На его лице застыла безмолвная месть. Если Кидан не отдаст маску к моменту, как он выйдет на свободу... Джун вздрогнула. Самсон неумолим в наказаниях.

Она подняла взгляд от желтой смеси, пахнущей фосфором. Таджа по-прежнему нет.

Профессор Андреас дал четкие указания. Они выполняли задание не на ежегодном Празднике акторов – большое разочарование для Джун. Было бы здорово посетить пару роскошных вечеринок до того, как ей исполнится двадцать один. Но по крайней мере, теперь не придется предавать близкого друга, как в первом задании. Джун нужно лишь познакомиться с дранаиками в жутких зданиях Южного Соста и вернуться в башню отделения философии с подарком, который она должна получить до полуночи.

К счастью, Тадж Зури предложил свою кандидатуру. Но Джун боялась, что он опоздает.

Поскольку Джун не носила часов, она всегда спрашивала время у Уорда. Он был в монастыре мот зебейя, за северо-восточными воротами – искал покой вдали от постоянной суеты Укслея.

Сколько у меня осталось?

Тридцать минут.

Когда Уорд говорил с ней, его голос всегда звучал мягко, успокаивающе, как тень от палящего солнца.

Где он?

Возьми мои часы, сказал Уорд. Чтобы следить за временем и пройти этот глупый тест.

Профессор Андреас запретил вам с Арин участвовать в задании. А часам я предпочла бы грязный носок.

Она почувствовала ворчание. По законам Укслея Самсон, Арин и Уорд должны провести здесь не меньше двух лет, прежде чем смогут поменять компаньонов. А пока им следует хранить верность Кидан, Слен и Юсефу.

Он здесь...

– Прости, прости, я опоздал.

Дверь распахнулась, и Джун чуть не выронила мензурку.

Тадж ворвался внутрь без рубашки, ботинок и ремня. Щеки Джун моментально вспыхнули. Она еще никогда не видела полуголого парня.

– Что...

– Ко мне проявляли интерес и другие студенты, – усмехнулся Тадж, почесав кудрявую голову.

Джун сняла лабораторный халат и быстро подошла к нему. Она протянула руку, глядя на холодильник, а потом – на потолок.

– Надень.

Тадж взял его, но не надел. Когда Джун повернулась к нему, он нежно улыбнулся.

– Дорогая, мне это не подойдет.

Джун невольно скользнула взглядом по его широким плечам. Как он может вести себя так уверенно? Его бронзовые глаза не отрывались от ее лица, исследуя с искрящимся интересом.

– Просто накинь на одно плечо.

– Как скажешь.

Она услышала в его голосе нотки веселья. Он что, над ней смеется? Джун расправила плечи. Если кто-то и должен смущаться, то он.

– Ты раздаешь одежду всем, кто попросит? – спросила Джун, немного смутившись.

– Обычно да.

– Почему?

– Обычно для студентов это последняя возможность развлечься. Потом все снова становится серьезно. Мне нравится участвовать в веселье.

Джун начала его понимать. В прошлый раз он сказал, что никого не убивал. Но дело было не только в этом. Похоже, он не хотел, чтобы рядом кто-то страдал. Если Джун попросит его отнести ее домой на руках, потому что у нее болят ноги, вероятно, он согласится.

У нее на губах расплылась улыбка.

У Таджа заблестели глаза.

– Что?

Джун отвернулась, убирая рабочее место.

– Ничего. Так какой ты мне приготовил подарок?

– Луну. Она сегодня близко к Земле.

Джун снова улыбнулась.

– Я серьезно.

– Значит, звезды? Но мне понадобится время, чтобы их собрать.

– Я не такая жадная. Достаточно одной, – легкомысленно ответила Джун, забыв про осторожность.

Смех Таджа был звонким и музыкальным: она взглянула на него по-новому. Его повязка отражала сияющий лунный свет из высоких окон. Материал действительно был красивым и редким. Судя по всему, шелк сауи.

– Тогда твоя повязка, – сказала Джун. – Можно мне взять ее?

Тадж одарил ее улыбкой и поправил повязку.

– Боюсь, нет. Она прикрывает уродливый шрам.

Шрам. Смесь алоэ вера и розового масла должна помочь.

– Возможно, я смогу помочь.

Тадж моргнул. Возможно, он не ожидал от нее такой самоуверенности. Но Джун могла справиться с любой раной. Могла создать любое лекарство, чтобы облегчить боль, если не вылечить. Это единственное, в чем она хороша.

Самсону потребовались месяцы, чтобы поговорить с ней после ее прибытия, показать ей свою гниющую руку. Тогда Джун ушла в себя, в бескрайние зеленые земли, где свободно бродили знания и кошмары, чтобы попросить о лекарстве. Она узнала, что редкие листья сауга могут временно облегчить черную гниль. Как и все Нефрази, Самсон восхищался ее разумом, спрашивая, где она научилась лечить редкие болезни.

Книги, отвечала она. Я все узнала из книг.

Другого объяснения не было, и ей поверили.

– Ты не обязан показывать, если не хочешь, – мягко сказала Джун.

Руки Таджа напряглись, схватившись за концы повязки. Впервые с момента их знакомства Тадж выглядел взволнованно, и это нервировало Джун. Узел на его затылке ослаб. Он потянул мягкий шелк, не отрывая взгляда от Джун.

На лбу у Таджа пылали три горизонтальных шрама. Красные и уродливые.

Джун дернулась, почти сделала к нему шаг, но ее рука застыла, прижавшись ко рту. Тадж уставился на золотую ткань, сжав губы в твердую линию.

– Ужасно, правда?

Джун его едва слышала – она дрожала всем телом и не могла с собой справиться. Такие шрамы ей неподвластны. Неподвластны никому.

– Джун, – он мягко позвал ее по имени. – Не так уж ужасно, правда?

Он улыбался, а она – нет. Сердце Джун колотилось как бешеное, она не верила собственным глазам. Неужели Тадж встретил... Вароса? Существо, которое преследовало ее в кошмарах?

Невозможно.

Она вытаращила глаза, прикрыв рот согнутым пальцем.

Тадж схватил ее за плечи, и она тихонько пискнула.

– Джун, – сказал он тверже, и ее испуганный взгляд заплясал между его лбом и губами. – Почему ты дрожишь?

– Я... я не дрожу.

– Дрожишь, – возразил он, пытаясь поймать ее взгляд. – Почему?

Джун видела, как он лихорадочно соображает. Его глаза скользили по ее телу, пальцы вцепились в плечи.

– Мне больно, – выдавила она.

В голове взревел Уорд.

Я иду.

Нет, быстро ответила Джун. Все хорошо.

Тадж тут же замер и отскочил так далеко, что чуть не снес полку с мензурками и пробирками.

– Прости, – Тадж зарылся пальцами в волосы.

– Все хорошо. – В голос Джун вернулась сила, и она расправила плечи. – Извини. Я просто никогда не видела такого шрама.

Уорд оставался рядом, звеня костяной цепью.

Рука Таджа замерла в волосах.

– Но ты...

Джун улыбнулась ему, надеясь, что улыбка получилась красивой, пусть и вымученной.

– Я где-то читала, что красные шрамы могут содержать бактерии, из-за чего и меняют цвет. А значит, могут быть очень заразными.

Тадж недоуменно застыл.

– Заразными... Джун, это смешно.

Она усмехнулась и слегка наклонила голову – Джун делала так, когда смущалась. Сердце колотилось в груди.

– Знаю. Наверное, не стоит верить всему, что написано.

Тадж снова поймал ее взгляд, скользнувший по его лбу, и напрягся. Схватил брошенную повязку, отвернулся и крепко завязал ее. Повисло неловкое молчание. Она ведь не могла объяснить, откуда узнала, что означают эти знаки?

Деста, нет.

Джун замерла.

Голос в ее голове. Это не Уорд. А кто-то древний. Голос, которого она боялась с пяти лет. Голос, который предрек ей смерть в двадцать один год. Велел спрятать артефакты Мудреца и никогда, никогда к ним не прикасаться.

Ты не должна раскрывать себя, приказал он, и у нее заскулили кости.

Как по расписанию, веки Джун начали опускаться, почувствовав сигнал ко сну, прочь из этого мира.

– Ты в порядке? – взволнованно подскочил к ней Тадж.

Джун напряженно кивнула, пытаясь не заснуть.

– У меня иногда кружится голова. Минутку.

Отвернувшись, Джун потянулась к маленькому пузырьку с нюхательной солью, который всегда носила с собой. Осторожно приоткрыла крышку и вдохнула острую, едкую соль. Почувствовала жжение в ноздрях и выпрямила спину. Но отвратительный привкус всегда справлялся с задачей. Не давал Джун заснуть. Держал ее подальше от кошмаров. Подальше от него.

Тень Таджа осталась – вероятно, он гадал, что с ней такое. Скорее всего, благодаря вампирским способностями он учуял запах соли задолго до того, как она открыла пузырек.

– Мне нужно в башню отделения философии. Профессор ждет нас, – сказала она, не оборачиваясь.

– Да, – медленно и растерянно отозвался он. – Вот. Я заметил, ты вечно куда-то опаздываешь.

Джун обернулась – к счастью, вьющиеся косы прикрывали часть лица.

Подарок Таджа лежал на стальном столе. Часы.

Джун усмехнулась. Меж бровей Таджа мелькнул вопрос. Как бы Джун ни пыталась избежать роковой гибели, часы всегда смотрели на нее, отсчитывая минуты до неизбежного конца Кидан и Джун.

Время истекало.

И Джун предстояло либо убить, либо быть убитой.

Уроки Последнего Мудреца

О принуждении

Мудрец властвует над всеми мот зебейями, а Варос – над всеми дранаиками.

Варос, как истинный бессмертный, обладает способностью подчинять всех вампиров.

Он отмечает жертв одним приказом, используя клыки или когти. Принуждение проявляется на теле в виде трех глубоких красных линий и исчезает лишь после исполнения. Часто вампиру запрещается делиться знаниями о существовании Вароса. Что он – не миф, затерянный во времени, а вполне реален и по сей день.

Вампиры с такими метками ненадежны, у них связаны языки и их следует быстро убивать. Они подчинены чужой воле. Большинство дранаиков скрывают такие метки. Если вы столкнетесь с таким вампиром, убейте его немедленно.

* Не обнаружено в «Йе Абисси Тарик» или любом другом известном тексте. Любая душа под принуждением умирает прежде, чем она успевает поднять перо, чтобы написать такое о Варосе, Ночном Льве.

38
Кидан

Кидан ждала «Землекопов» в баре за пределами Укслея. В воздухе витал густой запах пива и мятного освежителя воздуха. Бар «Ритас» казался заброшенным и старым – тусклый свет и стулья напоминали бар 90-х, где изначально собирались «Землекопы».

Она сосредоточилась на плане, противоборствующих сторонах Укслея:

«Землекопы» – Пираны, Темо, Роджиты – меняют Дранактию.

Их внешняя поддержка: Орден Пантеры.

«Тринадцатые» – Мэкэри, Аджтафы, Деларусы, Кваросы и неизвестно кто еще – открывают деканство всем пограничным домам и поочередно занимают промежуточную позицию. Устраняют Дом Адане.

Их внешняя поддержка: Ордены Орла и Орикса.

Она пока не могла сказать, как проголосуют Горо, Луросы и Умилы, но решала проблемы по мере поступления. Она надеялась, Юсеф сможет склонить свою семью на ее сторону. Но уверенности не было.

Завтра Дом Темо явится в суд мот зебейи и отдаст свой голос, а значит, сегодня Кидан не может проиграть. Нет никакого смысла пытаться разрушить культуру матери, если через пару недель Дом Адане понизят до пограничного Дома и разрешат установить единственный закон – «Ни одна душа не может войти в Укслей». Кидан как никогда прежде цеплялась за свои три закона: заставить Джун заплатить, сделать Джи Кея человеком, заставить Сузеньоса рассказать ей правду об артефактах.

У нее не было ничего, кроме этих законов, и с помощью всевышнего она их установит.

Раздался дверной звонок, и зашли трое людей в длинных пальто. Они направились к назначенному месту, точно как на фотографии из 90-х с ее матерью и отцом.

Рядом с Аджоа стояли чернокожая женщина без одного глаза и темнокожий мускулистый мужчина в толстом шарфе.

У Осы Роджит на глазу была темно-зеленая повязка с папоротником по краям. Символ Дома Роджитов. Кидан слышала много историй о том, как Оса потеряла глаз. По слухам, это произошло во время беспорядков после убийства родителей Кидан. Но Слен рассказывала о доме Роджитов кое-что пострашнее. Как они любили экспериментировать с медициной. Пришивать людям вампирские конечности, доводить пациентов до гибели.

Михаил Темо занял почти все пространство за столиком, положив толстую руку на спинку сиденья. Глядя на его габариты, было непросто поверить, что когда-то его признали самым быстрым спортсменом в Укслее. Достаточно безумным, чтобы соревноваться с дранаиками.

«Землекопы».

Самые близкие друзья ее матери.

– Спасибо, что пришли. – Кидан расправила плечи, вливая в голос силу. – Я здесь, чтобы рассказать, почему вы должны проголосовать за сохранение срединной позиции для дома Адане.

Они молчали – их лица ожесточили годы учебы и политики.

Кидан очень тщательно продумала речь.

– Вы считаете, что моя мать не смогла найти артефакт, но это не так.

Она глубоко вдохнула и подняла поддельное письмо, словно приз.

– Я получу артефакт – маску, – когда мне исполнится двадцать один. Моя мать доверила ее кому-то за пределами Укслея.

Кидан положила письмо на стол. Никто не протянул руку, чтобы прочитать.

Вдруг в ушах застучали барабаны.

Она выбрала этот возраст, потому что число двадцать один было нацарапано во всех книгах ее матери и не давало ей покоя.

Кидан решила не говорить им, что артефакт находится в доме Адане – они могли просто убить ее на месте и забрать маску.

Кидан почти поверила в собственную историю.

– Почему Махлет не сказала мне? – спросил Темо. Кидан напряглась из-за того, как он назвал ее мать по имени. В ней проснулся защитный инстинкт. Какое право эти незнакомцы имели сближаться с ее матерью, если у нее самой такой возможности не было?

Ее указательный палец нарисовал на деревянном столе треугольник.

– Сказала тебе? – Голос Аджоа разил, словно кинжал. – С чего бы ей тебе доверять?

Его крупное лицо потемнело.

– Я был верен до конца. Я сообщил о поступке Дарика. Я выполнил свой долг.

Кидан знала, о чем речь, из статей. В ночь убийства родителей Кидан Михаил Темо отправился в дом Адане доставить какие-то документы. Он видел все в окно и поднял тревогу.

А потом дал показания в суде.

Дарика арестовали сразу после того, как он вырвал сердца. Шесть недель спустя его убили. Никто не знал, кто это сделал. Сузеньос отомстил тихо.

– Что ты там делал? В такое время? – Холодный тон Аджоа вернул Кидан в реальность. – У тебя было больше причин убить ее родителей, чем у Дарика.

Кидан вопросительно вскинула голову.

Аджоа моргнула, понимая, что сболтнула лишнего. Но глаза ее были словно высечены из камня.

– Брат Михаила погиб из-за дранактии. Нам не позволяется раскрывать, кто кого убил, но не секрет, что в год выпуска твоей матери произошла только одна смерть. Звездный спортсмен Рашиль Темо.

Кидан резко втянула воздух. Она хотела узнать, кого убила ее мать – и вот. Обычный студент, у которого был брат, семья.

Ее мать – убийца.

Искоренить все зло.

Слова болью пронзили череп. После стольких недель они по-прежнему ощущались невероятно верными. Священный приказ, которому она могла следовать. Но Кидан больше не знала, что такое зло. Она лишилась компаса, плыла по течению, и теперь поняла, почему. Это ее наследие. Их корни пропитаны кровью, и каждое поколение следует ритуалу. Она надеялась, что они спасители, мученики, но, возможно, они монстры. Преследовали ли эти три слова ее мать? Похоже на то – поэтому она столь отчаянно боролась с дранактией.

Кидан рисовала квадраты, символы страха. Ее охватило такое же одиночество, как в мрачные месяцы до Укслея, когда ее жизнь состояла из поисков Джун и поеданием холодной лапши в душной квартире.

Аджоа пристально смотрела на Кидан, выражение ее лица изменилось. Почти на сочувственное.

– Темо нельзя доверять.

Напитки задрожали от удара кулака. На толстой руке Михаила Темо вздулись вены.

– Я давно простил Махлет за содеянное. Не порочь нашу дружбу. Она была чиста. Мы оба понимали, что дранактия – зло. Она не должна становиться образом жизни. Не для наших детей. То, что сделал Дарик...

– Он этого не делал! – к всеобщему изумлению, Аджоа вскочила на ноги и закричала. – В нем не было ни капли жестокости. Он не был предателем.

Ее голос прозвенел на весь бар. И тут Кидан впервые осознала одну вещь. Аджоа спокойна и собрана почти всегда – но не когда речь заходит о Дарике. В «Асерактии» компаньонство называли дьявольской ловушкой – и Кидан начинала соглашаться.

– Я видел его, Аджоа, – повторил Михаил. – Я видел, как он вырезал им сердца.

– Дарик уже предавал, – заговорила Оса Роджит, окутанная седыми кудрями, словно облаком. Она обратилась к Кидан. – Когда он был человеком и заболел, то получил обмен жизни от одного из вампиров моего дома. Он поклялся служить Дому Роджитов. Но что он сделал, едва получив вампиризм? Поклялся в верности Дому Пиранов.

Дарик был... человеком. Кидан удивилась. Наверное, выслуживался перед дранаиками, как и Рамин, надеясь на обмен жизни, и получил его.

На угловатом лице Аджоа отразилась ярость, и оно стало еще рельефнее.

– Это был спонтанный поступок. Почему ты всегда припоминаешь?

– Потому что каждый вампир, утраченный Домом Роджитов, оказывается в твоем Доме, – лицо Осы ожесточилось. – Ты нас грабишь.

– Подождите, – перебила Кидан. – Когда Дарик был актором, какому дому он принадлежал?

В базе данных Укслея значилось только его имя.

Повисло молчание.

Оса ответила:

– Он был из дома Темо.

Михаил Темо сжал зубы и отвел взгляд.

– Он был моим младшим братом. Рашиль – старшим.

Шок сменился горьким пониманием. Если Махлет убила Рашиля Темо, вероятно, Дарик убил ее из мести.

Тонкие пальцы Аджоа сжались.

– Ты предал своего брата. Не дал ему ни единого шанса объясниться.

Михаил глубоко вздохнул.

– Я видел его, Аджоа. Собственными глазами. Он их убил.

Рот Кидан наполнила горечь. Она больше не хотела этого слушать.

Стул Аджоа скрипнул, ее голос дрожал от гнева.

– «Землекопов» возродить невозможно. Тут одни предатели.

Она повернулась и ушла. Кидан вскочила и поспешила за ней. План не может провалиться. Все зашло слишком далеко.

Дверь звякнула, и ее обдал вечерний ветерок.

– Подожди!

Кидан перебежала мощеную улицу, чуть не угодив под машину. Аджоа шла вдоль парка, засунув руки в карманы.

Она выдыхала облачка пара. Кидан нагнала ее.

– Если ты не хотела, чтобы я возродила «Землекопов», зачем рассказала мне о родителях?

Капли дождя застряли в ее кудрях.

– Ты заслуживаешь знать про их наследие.

– Тогда помоги мне. Ты же знаешь, что «Тринадцатые» хотят отобрать мое место. Три Дома уже проголосовали против меня. Я не справлюсь с ними в одиночку. Мне нужны ваши голоса. Почему вы не можете оставить вражду?

В свете фонаря на каменном лице Аджоа проступили эмоции.

– Ты была в Башне Арканов. Тебе полагается искать любовь, но твой взгляд направлен только на него. Ты вечно ищешь Сузеньоса.

Кидан смущенно переступила с ноги на ногу.

– Не понимаю, о чем ты.

На ее губах появилась печальная улыбка – и сразу исчезла.

– Мне знакома любовь к вампирам. Она губительна.

Кидан вспомнила фотографию Дарика и юной Аджоа на портале выпускников. Они широко улыбались, не прикасаясь друг к другу, но между ними чувствовалось... что-то. То, как Дарик повернулся к Аджоа, чтобы защитить, прижался, словно она – его главный источник тепла. Безмолвная близость.

– Вы с Дариком... были вместе, – сказала Кидан, подтверждая свои подозрения.

Взгляд Аджоа ожесточился – она словно не видела Кидан, пока рассказывала.

– Я любила его. Я знала: мне не следует этого делать. Знала, что выбрать его – значит отказаться от своего наследия, покинуть Укслей.

Ее печаль наполнила все вокруг, неожиданно проникнув и в Кидан.

– Но я не могла покинуть свой единственный дом. Свою семью, братьев и сестер. Поэтому я пыталась. Год за годом я возвращалась в Башню Арканов и пыталась влюбиться в человеческого юношу. И я все еще пытаюсь, потому что брак и ребенок – единственный способ сохранить наследие.

Кидан опустила глаза. Она не хотела близости с этими людьми. Ей нужна просто сделка. Контракт.

Но защитные стены Укслея не в первый раз превратились в золотую клетку. Она задавалась вопросом: если все акторы столь несчастны, почему они остаются?

Например, ее мать?

– Твоя мать тогда спасла меня. Встретила с теплой улыбкой. Дала надежду. Мы хотели уничтожить Запрет, чтобы вампиры смогли пить кровь всех людей. С нас бы сняли ответственность за рождение детей, которыми могут питаться вампиры. У Осы и Михаила нашлись свои причины присоединиться.

В этих словах сквозила ностальгия.

– Вы были друзьями, – сказала Кидан.

– Конечно, были. – Она покачала головой. – Я до сих пор прокручиваю в голове тот вечер. Каждую секунду, каждое мгновение, пытаясь понять, что пошло не так. Дарик отвел меня в оркестр. И проводил обратно, мы шли под фонарями. Он проводил меня в мою комнату и сказал: «Скоро увидимся». Я уснула. А через два часа раздался сигнал тревоги. Еще до того, как я узнала о случившемся, тело отказывалось подниматься с кровати. Сигнализация звенела, а я звала его, желая, чтобы все стихло. Он не ответил. Потом пришла новость об убийстве. Но я знала его сердце, он никогда бы так не поступил.

Кидан долго не могла вымолвить ни слова, чувствуя ее боль. Клубок паутины, опутавший семьи, исключал доверие. Их история была слишком глубока, ее пропитало слишком много предательств, которые невозможно исцелить.

«Помоги мне, – Кидан впервые невольно обратилась к матери. – Как мне все исправить?»

– Что бы сделала моя мать? – спросила Кидан, глядя Аджоа в глаза. – Как бы решила задачу?

Аджоа долго смотрела на нее умными янтарными глазами, а потом отвела взгляд.

– Ответ тебе не понравится.

– Все в порядке.

– Брак в любом случае создаст связь. Доверие утрачено, но дело есть дело.

– Я не понимаю.

Аджоа серьезно на нее посмотрела.

– Если ты выйдешь замуж за представителя Ордена Пантеры, у нас не будет иного выбора, кроме как поддержать тебя.

Кидан глубоко вздохнула.

– И тот, за кого я выйду, получит доступ к моему дому и неограниченной законодательной власти.

Аджоа кивнула.

– Орден Пантеры вознаградит нас в ответ. Окажет помощь во внешнем мире. Укслей не может действовать независимо.

Кидан осторожно обдумала ее слова.

– И вы упустите шанс занять место декана и промежуточное положение?

– Укслей поколениями выживал с Домами Фэрисов и Адане на посту декана. Это никогда не было проблемой. Всеми движет алчность. И единственный способ борьбы – стратегия. Декан Фэрис проголосовала за предложение «Тринадцатых», чтобы защитить свой имидж. Она хочет казаться справедливым лидером, но поверь: она надеется, что предложение провалится, как и ты.

Возможно. Но пока декан Фэрис защищала имидж, Кидан сражалась в одиночку.

Призрак ее матери стоял у Аджоа за плечом. И казалось, она кивнула.

– Если я выберу Орден Пантеры, то отвергну другие дома.

Аджоа медленно кивнула.

– Знаю. Дом Горо всегда был верен Дому Адане из-за твоей бабушки. А Юсра Умил – сторонница традиций. Она проголосует за тебя. Получается, шесть за и шесть против. Ничья – твой лучший вариант. Пройдет еще три года, прежде чем предложение выдвинут снова. Достаточно времени – тебе исполнится двадцать один, и ты успеешь получить артефакт.

Аджоа всмотрелась в ее лицо, словно пытаясь уловить ложь, но Кидан расправила плечи. Лгать не сложно. И Кидан с радостью согласится на год или три.

Кидан начинала ценить поддержку Аджоа. Хотя при мысли о браке, пусть даже в будущем, по коже бежали мурашки.

Она коснулась кармана, где лежало письмо Сузеньоса. И отпустила его.

Другого выхода не было.

– Хорошо.

Они вместе вернулись в бар «Ритас».

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ТЕМО

97 ДРАНАИКОВ

ДОМ ТЕМО ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ДОМАМ-ОСНОВАТЕЛЯМ СЛЕДУЕТ ОСТАТЬСЯ ЕДИНСТВЕННЫМИ ПРЕЕМНИКАМИ ДЕКАНСТВА. ДОМ АДАНЕ НЕ СЛЕДУЕТ ОТСТРАНЯТЬ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 7-го числа.

39
Сузеньос

Когда дом Адане пустовал, Сузеньос бродил по комнатам в поисках собственного бессмертия. Он никак не мог отыскать его, отчасти восхищаясь силой, превосходящей его разумение, отчасти проклиная свою судьбу.

Он отправлялся в обсерваторию и преклонял колени на мраморном полу, приветствуя палящее полуденное солнце, а позже – одинокие звезды. В этой комнате небеса наблюдали, как он становится человеком, и он боролся с ними годами, отказываясь принять столь мягкие сердце и плоть.

Как он мог?

Он был императором. Его звали Сузеньос Малак Сагад. Перед ним преклонялись ангелы. Как мог он снова стать мальчишкой, которым был когда-то – без короны и власти?

В обсерватории его безжалостно наказывали видения его придворных. Он слышал надрывный крик Самсона, когда Сузеньос вышел из леса один. Видел Талау в лесу, погибшую от черной гнили. Он слышал, как кричат Хенок и Бирук, закованные в цепи Лусидио.

Как Инико и Таджа клеймят вместе с ним.

Огонь, священный и беспощадный, сжигал дотла здания и превращал его людей в пепел.

Воспоминания о каждой неудаче терзали его, ведомые могучим мечом отца. Слабак.

Ультиматум Арин – убей своего компаньона.

Все это царапало когтями разум, лишая покоя.

Задыхаясь, он бросился вперед – капля пота упала на сверкающий мрамор. Зрение затуманилось. Он помнил, сколько провел здесь часов – должно быть, не меньше пяти.

Йос-человек никогда не смог бы возглавить армию. Он едва смог спасти собственную мать и невесту. И если он хочет вернуть свое могущество и людей, он должен убить единственное хорошее, что есть в его жизни.

Кидан.

У него вырвался тяжелый вздох – беспощадная пытка комнаты внезапно усилилась.

Она не появлялась, пока он не оказывался на пороге смерти. Пока едва не терял сознание.

Хватит, Йос. Голос Мудреца звучал как греховное утешение, звенел подобно колоколам в священном храме. Выйди из этой комнаты.

Впервые он услышал ее голос в девятнадцать лет, в лесу с черными лозами и гнилыми корнями. Могучая, как солнце, с двумя мечами, кроваво-красным кольцом и деревянной маской с золотыми вставками. С тех пор он видел ее пятьсот четырнадцать раз, и всегда – на пороге смерти. Он проштудировал все книги и поговорил со всеми учеными, пытаясь понять, почему продолжает слышать ее, когда боится сильнее всего. Но все их ответы сводились к глубокой детской травме, механизму преодоления самого сильного страха.

На пороге смерти все ищут утешения.

Возможно, она нереальна, но она – часть его души. Его богиня. Его защита от смерти.

Я справлюсь, процедил он в своем разуме. Еще немного.

Если ты продолжишь, твое сердце остановится.

Он рухнул лицом вперед – мир замерцал, а потом померк.

Его разбудили грубые пальцы и запах свежего хлеба.

– Пойдем.

Сузеньос встал и вышел из своей пыточной, едва держась на ногах – как делал уже много раз, – и глубоко вдохнул воздух в коридоре.

– Один день, – устало сказала Этете, осторожно опуская его на пол. – Все, о чем я прошу, – хоть один день не находить тебя лежащим на спине.

Несмотря на боль в каждой мышце, Сузеньос слегка улыбнулся.

– Спасибо.

Она залила в его пересохшее горло стакан воды.

Глядя на Этете, сложно было поверить, что она родом из такого гадюшника, как Орден Орла.

– Как твои дети? – спросил он.

Она слегка улыбнулась.

– Сыты.

Этете несколько раз в неделю навещала сирот-акторов в свободной от вампиров школе-интернате. Она считала их своими детьми. Мать без детей. Сама забота.

Сузеньос встретил ее тридцать лет назад и попытался захлопнуть перед ней дверь. Дому Адане не нужен был очередной потенциальный предатель. Тем более из Ордена Орла. А теперь его беспокоило, что ее клетки умирают, движения замедляются, а боль в запястье усиливается с каждым годом.

Сузеньос отказывался смотрел, как умирают те, кто ему дорог. Он сказал ей это однажды, и она ответила:

– Ну, я постараюсь уехать в город и умереть там.

Этете посмотрела на него, и нежные глаза стали строгими. Он выпрямился, готовясь к выволочке. Что же он натворил?

– Ты к ней добр? – спросила она.

Он немного расслабился.

– Она... отстраняется.

– Хм. По крайней мере, ты закончил глупые игры.

Сузеньос возмущенно фыркнул. Этете не оценила, когда Сузеньос вытащил Кидан на крышу или облил ее комнату красной краской. Ему эти выходки казались блестящими.

– Ей же ничего не грозило, – пробормотал он.

Этете оглядела коридор, мерцающую лампочку. И тяжело вздохнула.

– А твои люди? Ты забрал кольцо Бирука и гребень Хенока. Ты с ними виделся?

Он улыбнулся. Этете знала каждый артефакт Нефрази и кому он принадлежал и тоже о них заботилась.

– Да.

– Каково было увидеть их снова?

Его улыбка стала широкой, гордой.

– Лучше, чем я представлял.

Коридор преобразился, наполнившись привкусом артефактов и силой.

– Но возможно, мне придется кое-что сделать, – сказал он, не в силах встретиться с ее глубоким взглядом. – Возможно, мне придется оставить Дом Адане, чтобы их вернуть.

Этете на мгновение задумалась. Сузеньос гадал, поняла ли она, что он имеет ввиду.

Жизнь Кидан может вернуть ему все, потерянное шестьдесят лет назад.

Ее он знает всего несколько месяцев. Нефрази с ним двести лет. Казалось логичным немедленно отдать ее Арин. Без Кидан Сузеньос перестанет страдать от голода, не будет связан Смертным обетом. Или он проклянет себя? Умрет вместе с ней?

Он так и не нашел способа освободиться от этой связи.

Сузеньос полез в задний карман и достал письмо без подписи.

Думаю, я родилась, чтобы умереть. Все, что я делаю, кажется бессмысленным или, чего пуще, вредит окружающим. Даже помыслы, кажущиеся благими, оборачиваются кровожадностью. Во мне живет что-то чужое. Что-то твердое и острое, рвущееся на свободу. Оно хочет ломать, крушить и перестраивать мир, громить его мне на утеху. Чем больше я борюсь с тем голодом, тем больше проигрываю. Он овладевает моими телом, душой и разумом. Терпеть его не могу. Хочу мира и покоя. Я должна покончить с этим голодом прежде, чем он одержит победу. Пожалуйста, скажите, как все это вынести.

Этете осторожно взяла и прочитала письмо – с каждым словом ее печаль становилась глубже.

– Она потеряна, но и ты тоже. Ты поклялся быть ее компаньоном перед всем Укслеем, не покидай ее сейчас.

Сузеньоса переполняло чувство вины. Но выбора не оставалось. Арин не станет долго ждать. Он провел рукой по лицу.

– Я боялась, что ты убьешь ее в ту ночь, когда дом забрал остаток твоего бессмертия. – Этете бросила взгляд на дыру в стене, след от мечей Нефрази, которыми яростно размахивал Сузеньос. – Но ты сделал то, чего я раньше не видела. Увидел ее боль прежде своей. И если ты проявишь терпение, она начнет делать то же самое для тебя.

Сузеньос наклонил голову, и его губы тронула улыбка. Этете всегда была голосом разума. Всегда слишком хорошей.

– Спасибо, – сказал он. – Не только сейчас, но и всегда... спасибо, что ты мой друг.

Этете немного помолчала, а потом тихо рассмеялась. Так, что слегка подпрыгнули седые афрокосы.

– Друг? Да, действительно, ты мой друг. Думаю, я должна поблагодарить тебя, что позволил мне остаться в этом мире.

Он слышал в ее голосе восхищение – Укслеем, вампирами.

– Почему бы тебе не стать одной из нас? Я устрою для тебя обмен жизни. Если захочешь, сегодня же...

Она покачала головой, и он осекся.

– Жить вечно страшно. Быть человеком – значит принять смерть своим компаньоном. Мне вполне нравится смерть. Я иду с ней рука об руку. Она ждет меня, как вечно преданный слуга. Ты ведь меня у нее не заберешь?

Сузеньос такого не понимал. Смерть – враг. С ней нужно бороться изо всех сил, ведь она приходит, чтобы унести тебя и твоих любимых в небытие.

Запах гниющей земли обжигал ноздри, его невеста кричала. Тело матери привлекало туннельных пауков, пока он держал его на руках.

Смерть всегда будет врагом.

Этете тихо вздохнула. Возможно, она в нем разочаровалась. Кожу Сузеньоса покалывало, как при разговоре с отцом, но упрека не последовало.

Вместо этого она, как всегда, попросила:

– Расскажи мне о городе Фарахе.

Сузеньос слегка оживился.

– О войне?

– Нет. О том, что было после. Расскажи, как ты заботился о своих людях, когда они потеряли близких.

Губы Сузеньоса печально изогнулись. Это и его любимая история. Не потому, что в ней рассказывалось об их великой победе, одержанной необузданной грубой силой, а потому, что она хотела послушать о временах, когда Сузеньос не нуждался в посторонней помощи для завоевания сердец своего народа.

40
Кидан

Деконструкция объектов стала любимым предметом Кидан по одной-единственной причине: там можно было разбивать вещи самыми прекрасными способами. Кидан могла часами колотить молотком по куску металла, и никто не считал ее сумасшедшей. И последние несколько дней она безжалостно выплескивала гнев.

– Ломать объекты – тонкое искусство, – говорила ее профессор, татуированная женщина из Дома Луросов.

Секрет заключался в том, чтобы избегать давления в середине, аккуратно откалывая края. Кидан это казалось самым сложным – она нередко полностью разрушала предметы. Но в некоторых вещах она преуспевала.

Например, в ювелирном деле. Кидан сделала амулет для Юсефа и карманные часы для Джи Кея. Для Слен она сделала маленькую масенко – однострунную лютню, узнав на уроках про эфиопские инструменты. Это было до... всего.

Она создавала вещи и для Сузеньоса. Только никогда их ему не отдаст. Маленькое злобное существо. Кольца для его твистов. Сейчас она работала над широкой маской из сломанного деревянного стола. Вырезала в доске отверстия, вглядываясь во что-то древнее и могущественнее. Казалось, так она хоть немного приблизилась к проклятому артефакту.

Немыслимо, что Последний Мудрец выбрал столь обыденные предметы, чтобы связать вампиров могущественными запретами. Но иногда она смотрела на кусок металла и думала: единственное, что оставляют после себя люди, – предметы. В каждом таится история, воспоминания и воля.

До башни отделения философии было недалеко, но тучи темнели и разрастались с каждым шагом, предвещая ливень. С тех пор, как прошел Совет Домов, протесты в Укслее усилились. Кидан приходилось пересекать двор быстрым шагом – иначе ее окружат, а если кто-нибудь ее тронет, она может сделать то, о чем пожалеет. Происходящее слишком напоминало ей осаду журналистов, сидевших в машинах возле ее квартиры – стервятников, жаждущих сделать из нее чудовище.

Когда Кидан пришла на занятие по овладению законом дома, Слен уже сидела в аудитории, завернувшись в свою огромную куртку. В глубине души Кидан надеялась, что все смоется, как грязь с оконного стекла, и, возможно, на занятии они снова вспомнят о прежней дружбе. Слен бросила на нее равнодушный взгляд – у Кидан перехватило дыхание – и повернулась к доске. Кидан сглотнула подступивший к горлу огонь и села подальше от Слен. Почти у самой стены.

Через несколько секунд вошел Юсеф, засунув руку в волосы и тяжело дыша.

– Простите, сэр. Мне пришлось бежать из Драстфорта.

Профессор сидел за столом, не сводя взгляда с противоположной башни в окне. На широком столе никогда не было книг. Каждый урок и каждую цитату профессор извлекал из бесконечной базы знаний в своей голове.

Юсеф вышел на середину аудитории и замер. Он провел линию между противоположными концами, заметив напряженные плечи Кидан и Слен. И с удрученным видом уселся между ними.

Профессор Андреас несколько минут поглаживал свой гладкий подбородок, прежде чем встать. Его тень на сером полу удлинилась, и он поднял двумя длинными пальцами золотой пин.

Кидан выпрямилась. Ручка, которой ритмично стучала по столу Слен, замерла.

– Меня сложно удивить, – сказал профессор. – Но возможно, стоит перестать недооценивать вашу компанию. Я не ожидал, что кто-то из вас овладеет домом прежде, чем мы закончим курс.

Кидан вытаращила глаза и резко повернулась к Слен.

Она смогла? Уже?

Слен смотрела прямо перед собой, не удостоив ее взглядом. Пальцы Кидан сжались. Что теперь делать...

– Умил, – сказал профессор Андреас. – Заберите свой последний пин.

Рот Кидан приоткрылся – она подумала, что ослышалась. Юсеф смущенно почесал голову, поднялся со стула и направился к профессору. По напряженной позе Слен стало ясно: она тоже не знала.

Юсеф преобразился, пока шел за золотым пином – словно стал шире в плечах, опустил руку с шеи и высоко поднял подбородок.

Он снял серебряный пин Дома Умилов и прикрепил к рукаву золотой.

– Спасибо, сэр.

Даже его голос утратил привычную веселость. Наконец, он повернулся к ним. Все такой же красивый и знакомый, но обновленный.

«Власть может быть молчанием, обаянием, улыбкой».

Повисла гнетущая тишина. Сердце Кидан билось медленно – отчасти она испытывала гордость, но вместе с тем пыталась осмыслить произошедшее.

Как это скажется на ней.

Потому что она больше не может рассчитывать на голос Юсры Умил. И Юсеф будет разрываться между ней и преданностью Слен.

Профессор не изменил себе и озвучил неудобную правду:

– Интересно, куда склонится твой голос, Умил.

Лицо Юсефа исказилось от дурного предчувствия. Кидан опустила взгляд на чернильное пятно на своем столе. Неприязнь к профессору вернулась. Джи Кей говорил, что профессору нравится исследовать реакцию на жестокость, и это правда.

Но если Кидан знала, что тетя Юсефа поддержит традиции... За кого проголосует Юсеф, который убил Джи Кея по просьбе Слен?

Кидан следовало это предвидеть. Разумеется, он легко унаследовал культуру Юсры и овладел домом. Кидан видела, как они медленно гуляли по саду – Юсеф держал пожилую женщину под руку, обсуждая архитектуру. Кидан наблюдала за ними с улыбкой и ноткой зависти. Они гуляли почти каждый день, по часу. А еще отец – он простил Юсефа и снова научил рисовать.

Наверное, все это сыграло роль.

Зрачки Слен слегка расширились – точно так же, как когда Юсеф признался, что записал ее имя в упражнении про силу. То, что она не смогла скрыть удивления, – уже событие.

– Дома Кварос и Адане остаются непокоренными.

Разочарование профессора прокатилось по аудитории, пронзив Кидан насквозь. Тонкие пальцы Слен сжались в кулак.

Ужасное чувство – чувствовать себя значимой в один миг и ничтожной в следующий. Даже если бы Кидан всю жизнь посвятила текстам, ей никогда не достичь уровня познаний профессора. Она приходила на занятия голодной, а уходила еще голоднее.

Юсеф бросил на нее виноватый взгляд и вернулся на место.

– Перейдем ко второму критерию создания законов? – спросил профессор, сунув руку в карман пальто. Кидан потянулась за ручкой. Первый критерий гласил: закон дома может преумножать, дублировать или уничтожать только то, что уже существует в его пределах.

– Критерий второй, акторы. Закон всегда должен быть связан с условием.

Кидан обдумала эти слова, сразу вспомнив закон дома Адане.

«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».

Здесь условием стала угроза.

– Например, нельзя создать закон, который гласит: «Никто не может войти в Укслей». Почему?

На этот раз ответила Кидан, пристально глядя на профессора.

– Потому что термин «никто» не относится ни к какому условию. А вот «Ни одно постороннее лицо или ни одна душа без приглашения» создает конкретные условия, и закон работает.

– Да. Закон всегда должен быть связан с событием, действием или объектом. За что-то закреплен.

Она склонила голову с легкой гордостью. Ей вспомнились слова декана Фэрис: «В этом доме чашки не выпускают из рук». Тогда условием стал дом Фэрисов.

Если она хочет сделать Джи Кея человеком, это должно прозвучать примерно так: «Как только Джи Кей зайдет в Дом Адане, он станет человеком».

Ее охватило нетерпение. Потребовалось время, но она уже близка.

– Перейдем к физической составляющей вашего задания. Мы обсудили разные виды силы. – Блеск в глазах профессора померк, и слабый луч солнца упал ему на плечи. – Но вы должны испытать и нечто противоположное – полную беспомощность.

Кидан это заранее не понравилось.

– Чтобы осознать, как важно правильно устанавливать законы, вы на полдня окажетесь физически связаны со своим компаньоном. Будете всюду за ним ходить. Подчиняться любым приказам. Это задание называется «Красная нить».

Наступила полная тишина. А потом все разразились вопросами и комментариями.

– Физически связаны? – переспросила Кидан. – Буквально связаны?

– Сэр, при всем уважении, это безумие, – добавил Юсеф.

– Какой длины нить? – уточнила Слен.

Кидан повернулась к ней.

– Ты серьезно?

Слен не ответила, и Кидан ощетинилась.

Профессор Андреас дал им договорить.

– Задача ваших дранаиков – вас проверить. В это время вы должны выполнять любые наложенные ими законы. Это упражнение предложил сам Последний Мудрец в «Принципах дранактии». Он использовал его, чтобы научить людей состраданию, помочь им понять, насколько строги наложенные на вампиров Запреты, и научить никогда не злоупотреблять силой, если они унаследуют дом.

Забавно, подумала Кидан. Злоупотребление силой – основной принцип работы Укслея. Наверное, Последний Мудрец захотел бы уничтожить это место.

– Но, сэр... а если силой злоупотребят вампиры? Прикажут нам делать ужасные вещи? – у Кидан пересохло во рту.

– Тогда вы усвоите этот урок еще лучше.

Ее рот слегка приоткрылся.

– Дранаики не ваши слуги – они ваши компаньоны, ваши тени. Подумайте, каким хозяином дома ты станете. Добрым или эгоистичным? Разрушительным? Они должны счесть вас достойным такой должности.

Юсеф с торжествующей улыбкой откинулся на спинку стула.

– Сэр, мне ведь не нужно этого делать? Я же овладел домом.

Профессор слегка прищурился.

– Нужно. Сдача курса обязательна независимо от статуса.

Юсеф поник. У Кидан невольно дрогнули уголки губ.

Профессор Андреас достал из ящика стола красную веревку с двумя браслетами. Посередине был черный зажим – веревка разматывалась из него почти на два метра и сматывалась обратно.

– Как только вас застегнут, запустится таймер. Шесть часов. Если вы или дранаик разорвете красную нить до истечения времени, задание будет провалено. При игре в законы свободы не существует. Время на выполнение – до следующего занятия.

У Кидан на ладонях выступил холодный пот. Оказаться связанной с Сузеньосом... на полдня. Неизвестно, чем это обернется. А как же Самсон? Подступила тошнота.

Слен перебирала пальцами – искала то ли сигарету, то ли смычок для скрипки.

Профессор Андреас обвел всех троих взглядом.

– Слушайте внимательно, акторы. – Аудитория задрожала от его властного голоса. – Не каждому актору суждено унаследовать дом. Как только я открою третий и последний критерий, вы уже не сможете просто все бросить и уйти. Подумайте хорошенько, подходит ли вам такая жизнь. Даже ты, Умил. Возможно, ты захочешь передать дом кому-то из своей семьи.

Юсеф молча провел пальцем по золотому пину. Если дранактия казалась сложной, то «Овладение законом дома», казалось, было создано сломить их решимость, открывая все новые препятствия.

И все же никто не отступился.

– Очень хорошо, – сказал профессор. – Помните: вы должны принимать их указания как закон. Нести его бремя и ограничения. Понять, каково приходится дранаикам каждый день. Они могут питаться только от акторов, их сила уменьшена вдвое, и они вынуждены умирать, когда обращают другую душу.

Кидан сосредоточилась на Юсефе. Первым делом нужно заполучить его голос. Но с другого конца просторной аудитории за ним уже наблюдала Слен.

Мысли сходятся.

Нужно торопиться.

41
Кидан

Получив от профессора Андреаса красную веревку, Кидан догнала Юсефа. Тот сидел на выступе перед зданием Южного Соста и сосредоточенно смотрел в альбом, рисуя левой рукой. В ушах его были наушники. Наверняка Нина Симон.

Когда Кидан запрыгнула на выступ, он вздрогнул и выругался.

Увидев, что это она, Юсеф сдернул наушники, и его губы изогнулись в понимающей улыбке.

– Я все думал, когда же ты придешь поболтать.

День выдался прекрасный, солнце заливало все яркими лучами. Освещение казалось почти волшебным, подчеркивая зелень неестественно ровной травы. Все оттенки красного – от малинового до ржавого – отражались в песчанике. Кидан вспомнила, как здесь медитировали Джи Кей и Юсеф. У нее сжалось сердце. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Может, Юсеф тоже пришел сюда вспомнить Джи Кея.

– Как ты будешь голосовать? – спросила она, глядя Юсефу в глаза.

– Вау, даже не попыталась завести светскую беседу. Хотя бы попробуй меня очаровать.

Самое простое – свести все в шутку, погрузиться в привычную рутину, и Кидан об этом мечтала. Но каждый раз, едва она находила в себе проблеск радости, мир с наслаждением разбивал его вдребезги. Ей пришлось стать той, кем она быть не хотела – встревоженной, вечно осторожной.

– Ты очень красив, – с каменным лицом сказала Кидан. – За кого будешь голосовать?

Он слегка улыбнулся.

– Уже лучше. Знаешь, для враждующих сторон, у вас со Слен весьма похожий подход.

Кидан огляделась в поисках знакомой куртки.

– Она приходила?

Он кивнул.

Черт, как быстро.

– Что она сказала?

– Что я красив и напоминаю ей молодого Пикассо.

– Юсеф.

Его улыбка смягчилась, голос понизился.

– Она хочет, чтобы я отдал за нее свой голос.

Кидан старалась сохранять невозмутимый вид, впиваясь пальцами в камень.

– И?

Вдалеке собрались вокруг скамейки несколько протестующих. Взгляд Юсефа задержался на них.

– Я понимаю, почему вы обе хотите победить. И одна из вас победит. Но как насчет них? Чем ваша победа поможет им?

Кидан узнала несколько лиц с прошлого семестра. Большинство из них были выпускниками, провалившими дранактию.

– Ты бывала в университетском общежитии после закрытия? – неожиданно спросил Юсеф.

Кидан покачала головой.

– Если провалишь дранактию трижды, тебе больше нельзя жить в своем доме. Придется переехать в общежитие, или, как говорят, «яму отверженных». Полный бред, правда? Отстранять человека от семьи, потому что он не понимает какую-то дурацкую философию? Я ходил туда каждый день, шутил, что скоро к ним присоединюсь, пока... не сдал экзамен. Теперь они считают меня героем. Они почти не спят, большинство пьяны и молят меня о помощи. А мне что делать? Я несу всякий бред, как и любой выпускник. «Усердно учитесь», «ищите глубже». Потому что правду мы им сказать не можем, ведь так?

Кидан молчала, впитывая его слова. Она увидела его в новом свете, с бременем во взгляде. Неужели овладение домом погасило его беспечность? Когда Юсеф осознал ответственность своего положения?

– Укслей разделяет семьи, Кидан. Разрушает отношения. Знаешь, чего я хочу теперь, овладев домом? Я хочу, чтобы мои дети никогда сюда не попали. Я не позволю им стать убийцами. И не хочу, чтобы их наказывали за то, что они ими не являются. Не хочу, чтобы они боролись за власть над домами. Я желаю им свободы.

Кидан моргнула, отметив его сжатые зубы. Глаза, словно сделанные из стали.

Ее первой мыслью было: Джи Кей бы гордился этим Юсефом. В ее сознание вернулся стук костей – казалось, Джи Кей совсем рядом, наблюдает за ними. Возможно, Кидан его разочаровала, но хотя бы Юсеф действовал, как хотел Джи Кей. Держался подальше от тьмы.

– Пустые мечты.

Слова донеслись из-за толстой колонны, равнодушные и холодные, как ледяная корка.

Кидан удивленно вздрогнула, но потом по ее венам разлился гнев. И давно Слен здесь стоит?

Взгляд Юсефа потускнел, хотя уголки его губ дрогнули.

– Ты уже говорила это, когда я сказал, что овладею домом раньше тебя.

В темных глазах Слен вспыхнуло раздражение.

– Единственный способ вырваться из Укслея – отдать свой дом декану и уехать. Иначе это просто мечты.

– Думаешь, я не уеду? – с вызовом спросил Юсеф.

Губы Слен сжались в тонкую линию.

Даже Кидан изумленно переспросила:

– И все бросишь? После всего?

– Джи Кей бросил. – Юсеф опустил взгляд в блокнот.

Кидан мельком увидела набросок – теплые, задумчивые глаза и водолазка на подбородке. Слен бросила на него взгляд и стиснула зубы.

– У Джи Кея ничего не было, – сказала она. – Ему не пришлось жертвовать ни семьей, ни наследием. Ему было легко покинуть Укслей.

У Кидан каждый раз закипала кровь, когда Слен говорила о нем в подобном тоне.

– Неправда, – возразил Юсеф, раздувая ноздри. – Он считал нас своей семьей.

– Он хотел посадить нас в тюрьму.

– Он хотел освободить нас от дранактии, – возразил Юсеф. – А мы...

Он осекся и отвернулся.

Во взгляде Слен запылал пожар – больше никакого льда.

– Ничто не освободит нас от дранактии. Ты должен убить, чтобы накормить вампира. Это факт.

Повисла тишина, подчеркнув ее раздражение.

– Хотите мира? – спросила Слен, глянув на Кидан, а потом на Юсефа. – Больше никаких протестов? Голосуйте, чтобы деканство было доступно всем пограничным Домам. Уберите основателей.

– Я почти поверила. – Голос Кидан сочился ядом. – Ты ратуешь за мир. А хочешь одного – чтобы Дом Кваросов поднялся на срединную позицию. Как твой отец.

Слен моргнула и погасила невольно вспыхнувшее пламя эмоций. Ее левая рука потянулась к шрамам на обнаженной правой. Кидан тут же пожалела о сказанном, но не могла взять слова обратно. В прошлом семестре Слен нехотя рассказала ей о жестоком отце в редкий момент доверия, и сравнение с ним причиняло ей боль. Такую же боль испытывала Кидан, замечая в себе проблески жестокости Мамы Аноэт. Их родителей уже нет в живых, но наследие осталось в крови, хотят они того или нет. У Кидан пересохло во рту. Иногда она боялась, что уже унаследовала культуру. Только неправильную – Мамы Аноэт.

Вероятно, Слен осознала то же насчет отца.

Юсеф со вздохом встал.

– У меня назначена встреча с отцом. Пожалуйста, не переубивайте друг друга.

Они смотрели ему вслед – за ним следовала темная тень. Юсефу не избежать участи хозяина дома. Ему придется выбирать.

– Ты получила ответ? – ледяным тоном спросила Кидан. – Кто из нас сильнее? Ты ведь так ведешь себя из-за этого? Чтобы доказать нам, что мы на тебя не влияем.

Отчасти Кидан винила учебу. На занятиях профессора Андреаса их заставляли вырывать душу, рассматривать все гнилые части и запихивать их обратно. Единственная проблема – Слен решила вырвать из своего сердца именно Юсефа и Кидан.

Слен прислонилась к резной каменной стене, вытащила сигарету, закурила, глубоко затянулась и выдохнула.

– Нет. Сила крутится между нами тремя.

В ее голосе слышалось беспокойство. Будто ей было сложно формулировать слова.

– Так прекрати это, – не выдержала Кидан. – Пока кто-то не пострадал.

На лице Слен не осталось света, ее фигура почти слилась с тенью колонны.

– Кто-то должен пострадать. Это неизбежно. Знаешь – после смерти Последнего Мудреца Демасус мог снова начать сеять хаос. Но он не только сдержал обещание насчет дранактии, но и начал обучать ей других, как завещал Последний Мудрец.

– К чему ты клонишь?

– Подумай, Кидан. Смерть Последнего Мудреца стала причиной доброты Демасуса. Думаю, так мы и узнаем, у кого больше власти. Все зависит от того, как мы отреагируем на смерть друг друга.

Кидан почувствовала на языке привкус дыма. Пепел их будущих битв.

– Ты понимаешь, как все это ужасно?

Слен склонила голову.

– Однажды это уже случилось.

Между ними вспыхнули искры.

Кидан на секунду нахмурилась, а потом недоверчиво рассмеялась.

– Джи Кей?

Слен кивнула с абсолютно серьезным видом.

– Его смерть вызвала цепную реакцию. Заставила нас действовать иначе, чем обычно. Я убила его, но мне захотелось его воскресить. – Она нахмурилась. – Я осознавала риски, вероятность исключения за проведение перевоплощения смерти, и все же... все это оказалось неважно. Я это сделала.

Кидан всегда думала, что Джи Кей не преследует Слен, как преследует ее и Юсефа. Но, возможно, она ошибалась. Слен носила Джи Кея где-то в глубине сознания, пытаясь понять, почему помогла его воскресить.

Кидан покачала головой.

– То, что ты передумала, не слабость, Слен. Ты спасла его.

– Но спасала я не его. – Ее тон изменился, стал задумчивым и медленным. – Меня поразило твое видение нашей дружбы. Когда ты приставила нож к моему горлу в том склепе, на мгновение мне захотелось стать твоим другом.

Слен вышла на свет – в такую погоду ее черная куртка казалось совершенно неуместной. Кидан не могла подобрать нужных слов, в голове роились тысячи мыслей и эмоций.

– А теперь? – спросила Кидан, немного боясь ответа.

– Я понимаю, что дружба с тобой обойдется мне дороже, чем я думала.

Возразить было нечего. Честно, хоть и жестоко. Это их кара за содеянное с Джи Кеем. Теперь они страдают в аду из-за эгоистичного решения.

Когда Слен отправилась прочь, Кидан прижалась к выступу, закрыв глаза. Эмоции разрывали на части, но она зашагала к дому Адане. По крайней мере, там можно обрести хоть каплю покоя.

Смерть рядом, Кидан. Не возвращайся домой.

Кидан замерла.

Приказ отозвался в черепе громким эхом. Она резко повернулась, ожидая увидеть за спиной мягкие карие глаза Джи Кея. По тропинке просто прошла какая-то парочка.

Кидан покачала головой и пошла дальше.

Не возвращайся домой.

Все тело напряглось.

Это не воображение. Это реальность. Джи Кей у нее в голове. Она закружилась и чуть не упала, пытаясь уловить шуршащий звук в качающихся деревьях и темных облаках.

Не ходи домой, Кидан.

– Как? – крикнула она. – Как ты это делаешь?

Кидан повернулась на северо-восток, к кладбищу Анд и монастырю мот зебейя, ждущему наверху, в тысяче ступенек. Ей захотелось пойти по тропе. Возможно, в монастыре голос Джи Кея зазвучит отчетливее. Но там Кидан переполнит чувство вины – она увидит, что у него отняла.

Кидан покачала головой и пошла под фонарями к крыльцу. Достала ключ.

Не входи!

Кидан ворвалась внутрь, ее ботинки испачкали грязью коридор. Вся боль утихла. Как и мучительные, неприятные ощущения. Она глубоко вдохнула и поблагодарила дом, заходя в безопасное убежище. Ее тело стало просто доспехом.

Чувство вины выходило из-под контроля. Как она могла подумать, что ее действительно предупреждает Джи Кей? В доме Адане нет никакой угрозы. Благодаря асерактии пространство дарило облегчение. Будь на то воля Кидан, она бы никогда не покинула это место, свободное от тревоги, сомнений и боли.

Ее мысли прервали голоса, доносившиеся из кухни.

Видимо, дома Сузеньос.

Джи Кей едва слышно попытался до нее докричаться.

Ты в опасности.

Асерактия заглушила его голос, как только Кидан этого пожелала.

42
Кидан

Из кухни доносились знакомый смех и запах теплого хлеба. Этете убиралась на рабочем месте. Сузеньос ел грейпфрут, открыв «Безумных любовников». Судя по тому, как оба замолчали, они обсуждали Кидан.

Если бы она не подавила эмоции, то позавидовала бы их близости. Но она совершенно ничего не чувствовала.

Кидан и Сузеньос не разговаривали с тех пор, как она дала ему свою кровь, но хорошо, что он здесь.

– Я слышал, ты выбрала Орден Пантеры. – Сузеньос наклонил голову, его лицо наполовину скрылось в тенях.

– Они за меня проголосуют.

Взгляд Кидан блуждал по кухне, фиксируя каждую деталь. Как же тихо без видений. Ясно.

– Дом Пиранов убил твоих родителей.

В его голосе послышалась резкость, но это не задело Кидан. Как такое возможно? Она – сама сталь.

– Неважно, – сказала она. – Аджоа хочет меня поддержать. Мы сработаемся.

Он нахмурился.

– С теми, кто причинил боль любимым, не работают. Их убивают. Черт, ты сотню раз пыталась меня убить, потому что думала, что я забрал Джун. И теперь работаешь с убийцами твоих родителей?

Он повысил голос, и во взгляде Этете мелькнула тревога.

Но Кидан не волновалась.

– Я буду работать с кем угодно, если это упрочнит мое положение, – ответила Кидан. Сердце не колотилось – она не нервничала.

Сузеньос удивленно нахмурился. Повернулся к Этете, словно не веря своим ушам, а потом снова к Кидан.

– Когда ты снова встречаешься с Аджоа Пиран? Я пойду с тобой.

– Боюсь, ты ей не очень нравишься.

Кидан достала из кармана красную веревку.

– Профессор Андреас сказал, я должна провести полдня со своим компаньоном. Исполняя любой приказ.

Сузеньос посмотрел на веревку, и в его взгляде вспыхнула искра.

– Выполнять все мои приказы? «Красная нить»?

Она почувствовала, что он пытается ее разозлить, но отреагировала нейтрально.

– Да. На полдня.

Он взял у нее веревку, провел рукой по устройству и положил в карман.

– Не в этом доме.

Ей было плевать, где. Это просто задание.

Через мгновение он поднял голову, ища что-то взглядом.

– Почему я не чувствую твоего пламени? – спросил он. – Доспехи дома работают иначе. Как ты разделила наши души?

Этете бросила на нее многозначительный взгляд, словно побуждая рассказать об асерактии. Будто понимала, что это связано с книгой.

Но Кидан проигнорировала их и вышла в гостиную. Горел камин. Должно быть, его развел Сузеньос. Кидан села перед ним, не ощущая тепла. Ее пальцы тянулись все ближе, проверяя пределы защиты дома.

Пока рука полностью не оказалась в огне.

И она по-прежнему ничего не почувствовала.

Кидан улыбнулась.

Закон Адане скользнул по кирпичам возле камина. Золотой и мерцающий. Кидан мысленно пересмотрела свои факторы культуры – «Землекопы» и новые подробности помогли убедиться, что каждый из них отличается от материнских.

Язык снов:

английский.

Вера в Последнего Мудреца или Демасуса, Клыкастого Льва:

В Демасуса.

Политические взгляды:

Власть должна принадлежать отдельным личностям.

Ценности:

Месть.

Она стерла из этого дома все следы влияния матери, разорвала все связи. Отделилась от предков, как гнилой отросток.

Пора.

Кидан коснулась закона кончиком пальца, вспомнив слова профессора о Поглощении – закон дома будет написан на ваших ладонях. Буквы поползли по ее пальцам, достигая ладони. Сердце забилось быстрее, когда она прочитала закон, медленно скользящий по коже:

ЕСЛИ СУЗЕНЬОС САГАД ПОСТАВИТ ПОД УДАР ДОМ АДАНЕ, ДОМ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УКРАДЕТ У НЕГО ЧТО-ТО РАВНОЙ ЦЕННОСТИ.

Когда закон станет частью ее, она сможет его изменить. Наконец вернуть Джи Кея домой и сделать его человеком, наказать Джун и заставить Сузеньоса рассказать ей правду об артефактах.

Ее рука дрожала – из букв сочилась жгучая боль. Взгляд Кидан метнулся к картине над камином. Дерзкие, решительные глаза ее матери. В горле встал ком, но Кидан сглотнула его, не сдвинувшись с места.

Она разрушит культуру и овладеет этим домом.

Хвост закона цеплялся за кирпичную стену, отказываясь перемещаться на кожу. Как веревка между двумя душами, двумя версиями Кидан – и она тянула, повторяя ответы снова и снова.

«Английский. Демасус. Власть должна принадлежать отдельным личностям. Месть.

Я не моя мать. Я не ее дочь. Я не моя мать. Я не ее дочь».

Закон отскочил, как резинка, и прилип к стене.

– Нет, – прошептала она, наклонившись к камину. Горело что-то отвратительное. Как резина.

Но ей было плевать. Она искала единственную нить между собой и матерью. Видимо, у них осталось что-то общее – она должна отыскать это и уничтожить, иначе дом ей не подчинится.

Чья-то рука выдернула ее из пламени. Зрачки Сузеньоса расширились, он изумленно окинул ее взглядом.

– Боже, твои волосы.

Его ладони захлопали по кончикам ее кос – с такой силой, что она повалилась на ковер.

Так вот что горело.

Сузеньос помог ей встать, стиснув зубы и дожидаясь ее слов. Возможно, объяснений. Не дождавшись ответа, он потянулся за книгой, которую уронил на ковер.

Оказалось, он сжимал в руке «Асерактию».

Кидан перевела взгляд на Этете, которая выбежала из кухни и смотрела на них, вытаращив глаза.

– Ты сказала ему?

– Прости, – с искренним сожалением произнесла Этете. – Но ты сама не своя с тех пор, как принесла сюда эту книгу.

Кидан вспомнила физическое ощущение предательства – тугой узел в животе и глубокую тошноту.

Но никакого узла не было.

Она повернулась к огню. Если она дотянется, то сможет разбить все, что осталось от матери.

Мама Аноэт сгорела в огне, проклиная Кидан. Может, ей стоит положить туда и Махлет. Ее взгляд упал на портрет. Выглядит не слишком тяжелым.

Да, она сожжет его.

– Этете, – напряженно сказал Сузеньос. – Дай нам минутку.

Этете тихонько ушла.

– Черт подери, Кидан, что это такое? – спросил он.

– «Асерактия». Книга о...

– Я знаю, о чем эта книга. Какого дьявола ты ее читаешь?

Она нахмурилась из-за его резкости, но ответила:

– Она помогает овладеть домом.

Помимо прочего.

– Пойдем на улицу. Сейчас же.

Кидан встала, но никуда не пошла. Она потянулась за портретом, желая избавиться от осуждающего взгляда матери, но кто-то вывернул ей запястье. Сузеньос протащил ее по коридорам и вывел в сад, где солнечные лучи заливали густую траву и плакучую иву.

Едва Кидан переступила порог, разум заполонила боль. Ее плоть и душа соединились. Задрожав всем телом, она бросилась к белой двери, но Сузеньос преградил ей путь.

– Ты вообще знаешь, кто ее написал? – спросил он убийственно тихим голосом.

– Пусти!

Ее внутренности сжались, плоть стала мягкой, сердце – уязвимым. Кидан был бессмертна в Доме Адане и слишком человечна за его пределами.

Чистое отвращение в глазах Сузеньоса приковало ее к земле. В яростном порыве Сузеньос разорвал 700-страничную книгу пополам.

– Черт подери, что с тобой такое? – бросила Кидан. У нее перед глазами зарябили страницы.

Он едва говорил.

– Эта философия запрещена в Укслее. Где ты ее достала?

Она слишком разозлилась, чтобы ответить. Хорошо, гнев ей знаком. Он не дает иголкам царапать сердце.

Ее лицо вспыхнуло при виде изуродованной книги.

– Я нашла ее в библиотеке.

Зрачки Сузеньоса стали золотисто-красными.

– Я никогда не считал тебя дурой. – Он наступал, словно лев, оттесняя ее все дальше на траву. – Эта книга была написана как антитеза дранактии. Она учит разрушать все узы компаньонства и порабощать дранаиков, овладев домом. Убивать родных и использовать их кости для воссоздания. – Он умолк, и тут его осенило. – Так вот где ты об этом прочла. Ты даже не знаешь, кто ее написал, верно? Это слова Лусидио, Кидан. Ты читала слова Лусидио!

У нее пересохло в горле – она засомневалась, правильно ли расслышала.

– Что-что?

– Почему тобой так легко манипулировать? – продолжил он, раздувая ноздри. – Акторы под командованием Лусидио используют асерактию, чтобы овладевать домами.

Она не понимала, как у нее оказалась книга Лусидио, но еще тяжелее было выносить выговор Сузеньоса.

– Если ты знал, что асерактия поможет овладеть домом, почему ею не воспользовался? – крикнула она в ответ. – Ты потратил столько лет!

Он недоверчиво вздохнул.

– Потому что я скорее умру, чем обрету власть его методами. Лучше моя душа расколется на тысячу осколков, чем я потеряю себя. Я не могу стать тем, кого стремлюсь уничтожить.

Его слова хлестнули ее по коже. Пропитанные ядом ее собственных мыслей об истинным зле, мыслей, которые она похоронила. Она правильно скрывала это от Сузеньоса. Он всегда будет ее разоблачать.

– Чем асерактия отличается от «Безумных любовников»? – Она с вызовом вздернула подбородок. – «Безумные любовники» тоже несут безумие и тьму. Но ты читаешь их каждый день.

Она увидела в его взгляде проблеск разочарования, и у нее закипела кровь.

– Если ты не видишь разницы, ты действительно погибла.

Она сжала зубы, отчаянно желая стереть с его лица мрачное выражение. Сузеньос вытащил свою любимую книгу с кровоточащим грейпфрутом и вложил в ее онемевшие руки. Перелистнул страницы и остановился на одной. Поля покрывали его неразборчивые пометки на амхарском, но одно слово было обведено ярко-красными чернилами.

Кидан с трудом прочла его, мысленно соединяя буквы и их звучание.

– Teyik, – тихо произнес он.

– «Спросить»?

Теперь она узнала это слово. Он впился в нее взглядом.

– В этом и разница. Асерактия не позволяет спрашивать, она приказывает, вынуждает тебя... – На этом слове его голос дрогнул. – Спросить – вот разница между войной и любовью. Между покорностью и верностью. Бездной и тьмой. Это единственный мост, который имеет значение, единственная граница, которую нельзя пересечь. Наш закон, наша клятва.

Пальцы Кидан дрожали – сад исчезал, и оставалось лишь его напряженное лицо. В его глазах, в затаенном дыхании возникло новое чувство – страх. Будто любой ее ответ весомее всего мира, важнее населяющих его душ.

Ее взгляд упал на разорванные обрывки. Неважно, уничтожил ли он «Асерактию» – она помнит каждое слово.

И по-прежнему нуждается в книге, чтобы сохранять контроль.

– Думаю, тебе пора.

Он ошеломленно вздохнул.

– Что?

Она встретила его взгляд, не дрогнув.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

Из его горла вырвался неприятный смешок, и он низко поклонился.

– Как прикажешь.

Едва он умчался, Кидан бросилась внутрь, поморщившись, когда дом очистил ее от эмоций.

«Дыши, – сказала она себе. – Ты будешь использовать асерактию, только пока не овладеешь домом».

Ветер хлестал садовую дверь взад и вперед, и из-за листьев высокого дерева появилась фигура. У Кидан екнуло сердце. Сузеньос останется рядом, как и поклялся.

Но эта тень шла иначе – не так плавно и слишком прямо, и на ее руке блестел металл.

Кидан сделал шаг назад, в безопасность, к холодной силе дома. Гнев на Сузеньоса затих, а сердце застыло в железных оковах.

В нее впилась пара грозных глаз. Помятый, словно выбрался из могилы, с безумным блеском во взгляде.

Самсон освободился из заключения и явился сюда.

– Наследница, скажи, что маска у тебя, пока я не разорвал тебе горло.

43
Кидан

Кидан, кричал Джи Кей у нее в голове. Уходи. Сейчас же!

Но идти было некуда. Кидан отступила глубже, под защиту дома.

Порочные слова из «Асерактии» заключили ее в каменные объятия, отрезвляя разум.

– Как ты выбрался? – спросила она, не моргнув глазом.

Самсон ворвался в коридор деревянной походкой, из пальцев его левой руки выросли когти. Она понимала: он жесток, но, если сказать правильные слова, можно пережить его гнев.

Он едва владел собой, слова вырывались сквозь стиснутые зубы.

– Маска.

– У меня пока ее нет.

Самсон замахнулся, но она выпалила:

– Я могу дать тебе кое-что еще.

Его зрачки вспыхнули.

– Все, что мне нужно, – маска и Сузеньос на коленях. Скажи, как причинить ему боль.

Его смертоносный черный коготь приподнял ее подбородок, и она заглянула в его беззвездные глаза. Абсолютно лишенные света. Должно быть, его душу разрушила какая-то трагедия.

– Мне нужен ответ, или я сегодня же принесу тебе голову набожного юноши.

Голос Джи Кея снова исчез, и без его руководства Кидан все глубже проваливалась в небытие.

Сзади тихо зашелестели юбки. Запах теплого хлеба напомнил ей о натруженных руках и добрых словах.

В коридоре стояла Этете.

– Отпусти ее.

Слова Этете прозвучали твердо, но ее дыхание было неровным. Она боялась, но хотела защитить Кидан. Внутри у Кидан что-то зашевелилось. Мама Аноэт ушла, Махлет тоже, и осталась только эта женщина – она готовила для нее и давала советы, которые Кидан игнорировала.

Кто она, если не мать?

Нет. Джи Кей вернулся, сокрушительно пробиваясь сквозь запертый асерактией дом, переходя на крик. Не делай этого.

Наверное, это последняя связь с матерью, которую ей предстоит разрушить.

Кидан скрылась за стеной внутри себя – подняла ее высоко, обороняя сердце.

Она отвернулась от Этете.

– Этете, – сказала Кидан Самсону чужим голосом, глядя во тьму. – Она дорога Сузеньосу.

Самсон склонил голову, рассматривая Этете через плечо Кидан. Он скривил губы.

– Думаешь, я поверю, что так можно причинить ему боль?

– Она здесь уже много лет. Спроси ее.

Кидан услышала за спиной тихий вздох, но не обернулась. Не могла.

– Если ты лжешь, наследница, я без колебаний убью тебя.

Самсон убрал коготь из-под ее подбородка и направился к Этете.

Узкий проход по-прежнему вел в сад, к свету. Казалось, он сжимался с каждым мгновением, пока Самсон исчезал из ее поля зрения. Кидан не отрывала взгляда от травы, когда крик Этете пронзил ей спину, словно стрела.

Он не вызвал никаких эмоций, но долго звенел в ушах.

Кидан коснулась стены, чувствуя, как внутри таится бездонная сила. Ей не придется сжигать портрет матери. Вот жертва, которую от нее требовали.

Даже когда внутри что-то корчилось, Кидан не свернула с пути отсутствия привязанностей.

Они ждали Сузеньоса в гостиной, под треск камина. Он пришел через час – быстро зашагал по ковру, выкрикнув имя Кидан.

– Нам нужно поговорить. Тебе нельзя использовать асера...

Он вышел из-за угла и резко замер. Кидан заметила, как расширились его зрачки, когда он увидел на диване Самсона. На его лице промелькнула тревога. Сейчас Сузеньос был уязвимым человеком, а она – самой сутью земли. Несокрушимой.

Как часто они менялись ролями.

Этете с разбитой головой стояла между ними на ковре, на коленях.

Взгляд Сузеньоса метнулся к Кидан – словно искал чего-то, хотя она не знала, что именно. К его чести, он довольно быстро взял себя в руки, заговорив равнодушным тоном.

– Стражи порядка в Укслее работают слабовато. – Сузеньос перевел взгляд на Самсона. – Как ты выбрался?

Самсон просто встал, подошел к Этете и грубо потянул ее за руку. Сузеньос следил за происходящим, продолжая стоять возле стены коридора.

Этете испуганно ахнула и вцепились в рубашку Самсона перепачканными мукой руками.

– Отпусти меня.

Самсона посмотрел на Сузеньоса, и его глаза засияли – словно морские скалы под луной.

– Кто для тебя эта женщина?

– Повариха. У меня особый вкус к изысканным блюдам. – Сузеньос скрестил руки на груди и прислонился к стене. – А что? Ты голоден?

Должно быть, Самсон сжал пальцы, потому что Этете вскрикнула, бессильная перед его хваткой. Кидан наблюдала за происходящим отстраненно, словно зритель, анализирующий фигуры на шахматной доске.

Пальцы Сузеньоса сжались, но он лишь вытащил «Безумных любовников» и ручку. Сердце Кидан не забилось быстрее. Оно не билось вообще. Какая-то часть сознания подсказывала ей встать и помочь Этете, но тело оставалось неподвижным. В безопасности.

– Мы успели поговорить, пока тебя не было. Рут. Из Ордена Орла, – объявил Самсон. – Десятилетиями работала поваром в Доме Адане. Это восхитительно. Должно быть, Йос тебя действительно ценит, раз ты проработала здесь так долго.

Взгляд Этете метнулся к Кидан – изумленный, испуганный и убитый горем. В нем была не обида, а печаль. О ней. Кидан мысленно искала объяснение в асерактии. Почему в момент неминуемой смерти Этете горевала по ней?

В голове пронеслись тысячи слов и цитат, но ни одна не смогла решить проблему.

Самсон заставил Этете опуститься на колени. Она вскрикнула, чуть не споткнувшись об длинное узорчатое платье. Его руки – одна из металла, другая из плоти – легли на ее седую голову.

Медленный, слабый бой барабанов застучал в охваченном паникой доме, отбивая ритмы войны. Это не ее эмоции. Это Сузеньос пробивался сквозь стальную броню Кидан, пытаясь проникнуть внутрь. Он боялся.

– Я сверну ей шею, как ты свернул мне.

Какие жестокие слова.

И все же сердце Кидан билось в нормальном ритме. Она вспомнила день, когда Этете научила ее готовить инжеру и сказала, что еда – язык, который ей нужно выучить, чтобы сблизиться с домом.

Сузеньос продолжил помечать что-то в книге.

– Угрозы на меня не действуют, wendem.

Этете взвизгнула, когда Самсон схватил ее за лицо и дернул, вынуждая смотреть только на Сузеньоса.

– Вы с Арин что-то замышляете, да? Она ни разу не навестила меня в Драстфорте. Что за яд ты влил в ее уши?

Из-за ярости Самсона комната ослабела, и Кидан ослабела вместе с ней. Всплыло еще одно воспоминание. После ссоры с Сузеньосом Кидан крикнула Этете, чтобы та что-нибудь сделала.

Помогла ей избавиться от него. Но Этете просто медленно подошла к ней и мягко обняла. Кидан застыла, как столб. К ней так прикоснулись впервые за почти два года.

Доспехи чуть треснули.

Шея Этете начала выворачиваться, как винт. Она достигла естественного предела, но Самсон продолжал давить – Этете закричала и выпучила глаза.

«Хватит, – донесся шепот из уголка сознания Кидан. – Прикажи ему остановиться. Сражайся с ним».

Но она не могла пошевелиться.

Неужели она заточила себя в собственном теле?

«Давай же. Сделай что-нибудь».

Но асерактия считала, что сейчас она в безопасности, и не позволяла сделать ничего рискованного.

У Самсона горели глаза.

– Признай, что она дорога тебе.

Сузеньос прислонил книгу к бедру, словно уставший читатель, которому все время мешают.

– Неважно, что я скажу. Ты убьешь ее, ведь, по твоему мнению, она для меня что-то значит.

Взгляд Кидан метался между ними.

«Спаси ее. Спаси ее. Спаси ее...»

Указание стучалось ей в кости, но...

Самсон омерзительно улыбнулся.

– Мы слишком хорошо друг друга знаем.

Этете нежно протянула к Сузеньосу руку. На стене образовалась небольшая трещина, и голубой свет разбился на миллион осколков – лишь крошечное окно в охватившую его мучительную боль.

Кидан моргнула, и оно исчезло.

– Помни, ее боль прежде твоей. – Голос Этете был хрупок, возвещая о конце, но ее губы изогнулись в улыбку. Она закрыла глаза.

Сузеньос хотел что-то сказать, словно передумал...

Шея Этете неестественно вывернулась.

Трещина расколола стены. Тело Этете покачнулось и повалилось набок.

Кидан вскочила на ноги. Она не издала ни звука, но в ее душе зияла пропасть.

Сузеньос смотрел, не мигая, так и не успев закрыть рот.

Самсон угрожающе ухмыльнулся.

– Чувствуешь? Чувствуешь боль, которую я тебе обещал? Можешь сколько угодно изображать этот скучающий взгляд. Я знаю твою душу, wendem, и она кричит.

Но внутри у Кидан ничего не кричало.

Смерть, особенно смерть тех, кого она любила, должна была обжигать, как собственная.

Самсон схватил Кидан за руку и вытащил ее из гостиной. Сузеньос не отрывал зачарованного взгляда от безжизненного тела Этете.

Самсон запер дверь.

– Что ты делаешь? – спросила она, не узнавая собственный голос.

– Он оттуда не выйдет. – Самсон уставился на нее. – Передай Джун, пусть заглянет ко мне, как только придет.

Он поморщился, потер металлическую руку, и направился наверх.

И снова его слова не вызвали в ней никакого отвращения. Никакой ненависти.

Кидан споткнулась и посмотрелась в зеркало над кухонной плитой. Ее лицо... Ужасная пустота – огонь в глазах погас, загар померк, губы онемели.

Она попыталась улыбнуться, нахмуриться, но не смогла. Открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука.

Из всех вариантов, кем она могла стать – почему именно этот? Она жива, но ничем не отличается от трупа. Она где-то ошиблась. Конечно, ошиблась. Без браслета, без маленькой синей таблетки божественного конца быть не может. Ничто не спасало Кидан от собственной хрупкости или порочности ее сердца, которые не давали спать по ночам. Бесконечные вероятности тянулись и извивались, а она трусливо избегала каждой версии себя. Может, она желала всего сразу, эгоистично и невозможно, или хотела того, чего у нее не будет никогда – сестры, друзей, – и это ранило сильнее ножа в легких, было слишком мучительно, слишком громко.

Но теперь не осталось ничего. Ее сердце словно остановилось.

«Да, – сказал жуткий голос внутри нее. – Ты наконец-то убила себя».

В конце концов, умереть можно разными способами.

Кидан пошла на кухню и открыла ящик, где хранились запасные ключи. Ей нужно увидеть тело Этете, осознать случившееся, чтобы что-то почувствовать.

Медный ключ повернулся в замке гостиной. Внутри потрескивали дрова, искры тихонько взмывали в воздух. Никого не было. На мгновение ее охватило подобие облегчения.

Это просто видение, порождение дома. Кидан сделала несколько шагов, пока под ногами что-то не хлюпнуло.

Кровь Этете пропитала ковер – прямо там, где ей сломали шею. Дверь в комнату с артефактами была слегка приоткрыта, красный гобелен со львом висел криво.

У Кидан по спине пробежали мурашки. Она не знала про этот проход. Но капли крови вели туда, исчезая за выдвижной полкой.

Похоже, Сузеньос перенес Этете туда.

Кидан закрыла глаза, и очередная слеза пронзила ее доспехи. Она разваливалась, и было лишь два варианта: усилить контроль над домом или отпустить и столкнуться с последствиями.

Кидан невесомой походкой двинулась вдоль ряда полок к портрету богини – заказу Сузеньоса. Женщина-мудрец в маске, с мечами на спине и кольцом на среднем пальце.

От нее исходила сила, и Кидан невольно задалась вопросом – как ей это удается? Как она обрела силу, не разъедающую душу? Где равновесие?

Из-за портрета доносилось протяжное женское пение. Кидан нахмурилась, пытаясь понять, откуда исходит звук. Холст был порван, но пронзительный взгляд Мудреца не утратил своей остроты.

Раздались осторожные, мягкие шаги – их дикое эхо прозвучало в металлической комнате. Полевые цветы – запах ее сестры. Кидан глубоко вдохнула, уносясь далеко из этого дома, во времена, когда она знала, кто она.

Старшая сестра.

Защитница.

Зашуршали юбки – Джун подошла и встала с ней рядом, глядя на могучую фигуру.

Асерактия зашипела внутри Кидан, словно змея.

«Убей ее. Она – последняя, кого тебе придется убить».

Уроки Последнего Мудреца

О появлении дранактии

– Как понять, что ты хороший? – спросил Демасус Клыкастый Лев.

– Когда потеря одной души ранит так же глубоко, как потеря десяти других, – ответил Последний Мудрец.

– Нельзя быть хорошим и быть компаньоном вампира. Ты должен убить, чтобы разделить со мной тьму.

– Я убивал, – сказал Последний Мудрец. – Я убил своего брата. Не для того, чтобы разделить с тобой тьму, а чтобы познать боль, которую должен исцелить. Любовь – первый враг. Она мутирует в разрушение.

– Значит, ты согласен. Лишать жизни необходимо.

* Разговор в пещерах под горами Семайн.

Не найдено ни в одном тексте или записи.

44
Кидан

Щеки Джун пылали от ветра, в карих глазах плясал свет. Тонкая красная лента перевязывала длинные вьющиеся косы. Порой Кидан поражалась, как они могли появиться на свет из одной утробы, но такими разными. Может, будь они одинаковыми снаружи, были бы похожими и внутри. Джун понятия не имела, что случилось несколько минут назад. Что она, вероятно, стоит на крови Этете.

– Что с ней случилось? – Палец Джун коснулся пореза на холсте.

– Я пришла сюда с топором, – сказала Кидан. – Искала тебя.

На мягком лице Джун мелькнуло удивление. Но ее черты быстро разгладились, снова обрели красоту и отстраненность.

Между ними снова повисла тишина. Профессор Андреас сказал однажды, что молчание – смерть, и теперь Кидан поняла почему. Это самый быстрый способ что-то убить – дружбу, сестринство, любую любовь. Невысказанные слова терзали их неделями, и вот они уже почти чужие.

– Все ради маски, – бросила Кидан. – Стоит ли она того?

Лицо Джун было прочитать непросто. Она заговорила знакомым, невинным тоном – совсем как на видео.

– Разве не из-за нее ты хочешь овладеть домом?

– Мне плевать на маску, – фыркнула Кидан. – Я хочу спасти Джи Кея.

Джун нахмурилась.

– Спасти от Самсона?

Не только.

– Я превратила его в вампира, – спокойно ответила Кидан. – И должна снова сделать человеком. Как мот зебейя, он ненавидит...

– Не знала, что ты знакома с мот зебейей. – Джун резко повернулась к ней. Казалось, это привлекло ее внимание сильнее всего.

– А ты ничего не знаешь о моей жизни, – натянуто сказала Кидан.

– Наверное. – Джун повернулась к портрету. – Но тебе стоит отыскать маску.

– Зачем?

Она ответила тихим, потерянным голосом:

– Разрушить артефакты и уничтожить Три Запрета.

Кидан склонила голову набок.

– Знаю. Но тебе-то какое дело? Ты хочешь освободить вампиров?

Сестра всматривалась в ее лицо, что-то выискивая.

– Он не сказал тебе.

У Кидан закололо затылок.

– Кто?

– Твой компаньон. – сдавленно сказала Джун и повернулась к портрету. – Самсон и Сузеньос неслучайно потратили столько лет на поиски артефактов. Ими движет грандиозная цель, согласно мифу из «Йе Абисси Тарик».

Та самая книга.

Кидан спрашивала про нее у Аджоа Пиран и получила уклончивый ответ. Ей не хотелось доставлять Джун удовольствие расспросами, но сестре удалось ее заинтриговать. Спустя несколько секунд любопытство победило.

– Что за миф?

В медовых глазах Джун промелькнула задумчивость.

– Тот, кто уничтожит артефакты, уничтожит Три Запрета. Но, прежде всего, обретет силу Мудреца. Они жаждут этой силы.

Кидан сделала шаг назад. Она подозревала, что там кроется нечто большее, но это... Ее взгляд метнулся к портрету. Глаза за маской словно насмехались над ней за незнание. Они не хотят собирать артефакты, они хотят их уничтожить?

Жажда власти Сузеньоса не должна удивлять. Конечно, он хотел быть непобедимым, но она всегда считала Мудрецов недостижимыми, божественными существами. Значит, Мудрецом может стать кто угодно? А она?

– Если мне придется унаследовать этот дом, чтобы получить маску, я это сделаю, – донесся до нее сквозь грохот в ушах голос Джун, далекий и слишком резкий. – Если ты меня не остановишь.

Именно тогда она заметила в руке сестры нож, торчащий из длинного рукава.

Броня дома треснула, внезапный осколок пронзил холодом живот, леденя изнутри.

– Ты пришла меня убить?

Неизбежный вопрос замер меж двумя древними горами.

Джун опустила взгляд и прошептала:

– Да.

Жестокий удар под дых, быстрый и неожиданный, освободил из Кидан неправильный звук – смех. Низкий, ошеломленный смех – во всем ее теле, кроме глаз.

Из-за того, что сделала ее сестра.

Она продолжала выбирать власть вместо семьи, вместо родной крови. И теперь Кидан сделает то же самое.

Зрачки Джун расширялись с каждым смешком, взгляд метался по сторонам.

Ее сестра вздрогнула, но через несколько секунд подняла подбородок, и в ее взгляде появилась ужасающая решимость. Как отражение слов Мамы Аноэт: «В тебе живет зло, Кидан».

Джун сделала шаг вперед.

И зашла слишком далеко.

Трещина в эмоциях Кидан превратилась в пропасть.

Она бросилась к сестре. Джун вскрикнула, когда они повалили друг друга на пол, а следом полетел нож. Они так долго балансировали на грани гибели и теперь сорвались с обрыва, падая во тьму. С полок посыпалась посуда, разлетаясь на острые осколки.

Спустя недели подавления эмоций Кидан стала рабой малейшей вспышки гнева. Вполне логично, что именно Джун наконец выпустила его на волю.

Дом пытался предупредить ее. Подготовить. Несколько месяцев назад Джун убивала ее во многих комнатах – выплевывала ядовитые слова в коридорах, скармливала ей синюю таблетку в обсерватории – но Кидан отказывалась это принять.

Ее сестра была хорошей. Единственным хорошим существом в этом мире. Пока не предала ее.

Кидан с легкостью одолела Джун и забралась сверху, рыча, как зверь.

Проклятье, где они свернули не туда?

Джун тянулась к чему-то на полу – серебряная искра, нож.

По крови Кидан растекся лед. Это не видение. Никто не придет на помощь. И здесь нет добра. Только зло.

Искоренить все зло.

Кидан схватила запястья Джун и прижала к полу. Ее сестра застонала.

Нож выпал из ее руки, вьющиеся косы разлетелись вокруг.

– Ты хочешь убить меня? – закричала Кидан, полностью отдавшись эмоциям. – После всего, что я для тебя сделала!

На нее смотрели те же холодные, бесчувственные глаза. Кидан разобьет эту маску. Это непостижимое существо. Кидан посмотрела на нож, представила его в своих руках.

– Искоренить все зло, – прошептала Джун.

Кидан замерла.

– Что ты сказала?

Джун молчала. Кидан замахнулась, чтобы ее ударить, сжала пальцы в кулак со всей силой дома. Ее сестра вздрогнула и отвернулась, закрыв глаза. Образ вызвал воспоминание – девушка под Кидан исчезла, и вместо нее появилась другая: моложе, с испуганным глазами и дрожащими конечностями. Кидан удерживала ее подобным образом, пока кошмары не прекращались, пока Джун не возвращалась из того места, в котором тонула. Иногда это длилось несколько минут, иногда дольше, но Кидан ждала.

Очевидно, ее сестра снова попала в ловушку, потерялась в кошмаре. Вдали от реального мира.

«Она может вернуться».

Раздался слабый голос из ее прошлого.

«Она всегда возвращается».

– Нет, – прошептала Джун и медленно открыла глаза, когда кулак Кидан замер. – Сделай это.

Рука Кидан дрожала. Глаза горели от слез. Когда Кидан плакала, Джун всегда была рядом, и ее зрачки затуманивались.

– Сделай это, Кидан. – Голос Джун дрожал, черты исказились. – Или я убью тебя.

В рот Кидан хлынула кровь – она прокусила нижнюю губу. Она разжала кулак.

И потянулась к ножу.

Глаза Джун заблестели, в них промелькнуло облегчение. Казалось, она улыбнулась. Первый признак возвращения сестры, которую она знала.

Кидан зажала между ними нож.

Ее темные глаза, вновь охваченные чудовищным пламенем, отразились в холодной стали. Если Кидан это сделает, она уничтожит часть себя. Запятнает дом чудовищным поступком и останется в нем жить. Она мельком увидела портрет Мудреца; глаза скрыты маской, но за нее говорила царственная, властная осанка.

Сделай это.

Но какой ценой?

Браслет Джун соскользнул к локтю – сверкающий амулет и бабочка. Бабочки напоминают, что мы постоянно меняемся. И Кидан должна измениться снова, разорвать кокон и вырваться наружу.

Ее пламя угасло, превратившись в воду. Она прерывисто выдохнула.

– Я не могу... не тебя.

Кидан схватила правую руку Джун, вложила в нее рукоять и направила клинок к своему сердцу. Джун дернулась, пытаясь вырваться, но Кидан держала крепко.

И в этот момент дом передал ей истинную, необузданную силу. Эта сила была не вырвана, не контролируема, но дарована. Кидан почувствовала, как затвердели пальцы, почувствовала неуязвимость своего тела.

– Бесполезно. – У Кидан вырвался короткий стон. На этот раз он был теплым. – Что бы ты ни делала, как бы глубоко меня ни ранила, я не могу причинить тебе боль. И не позволю превратить меня в монстра.

Чем дольше она говорила, тем сильнее дом окутывал ее сталью.

– Хочешь маску, хочешь этот дом? Забирай. Убей меня и забирай, Джун.

Взгляд Джун метался между ножом и лицом Кидан. В ней бурлил ураган эмоций, но гнев победил. Джун рванулась вперед, нож оказался в сантиметре от груди Кидан. Кидан продолжала стоять на коленях, не сопротивляясь, выбирая, на чем сосредоточиться в последние мгновения.

Из глаз Джун текли слезы, в ее голосе звучала боль.

– Сопротивляйся.

– Я сопротивляюсь, – прошептала Кидан, закрывая глаза. – Сильнее, чем ты думаешь. Я сопротивляюсь.

В ту секунду в Кидан поднялась новая волна ненависти к дранактии. Философия пустила корни в ее сестре, превращая ненависть в невыразимую тьму.

Ее мать хотела все изменить. Она создала «Землекопов», чтобы сестры не убивали друг друга, чтобы не умер ни один брат. Она хотела спасать души. Разорвать этот круг боли.

«Понимаю, – смутно пронеслось в голове у Кидан. – Теперь я понимаю».

Нож вонзился резко и беззвучно – и как всегда, брызнула кровь. Он нарочно промахнулся мимо груди и попал в ладонь – кожу разорвала обжигающая боль.

Джун отпрянула, ее глаза превратились в огромные озера.

– Все в порядке. – Кидан стиснула зубы. – Джун...

Ее сестра выбежала из комнаты, врезаясь в мебель, ее юбки хлестали по лодыжкам. Кидан выругалась, встала и последовала за ней. Когда она добралась до гостиной, сестра уже исчезла.

Кидан закрыла глаза, сжав горящую ладонь в кулак. И, пошатываясь, побрела по коридору к чулану для метел. Она не осознавала собственных действий, пока не опустилась на колени и не отодвинула ведро, чтобы открыть символ – тонкий круг, нарисованный ее кровью. Нащупала пальцами тряпку и моющее средство и принялась тереть. Круг размазался, а со следующим взмахом исчез. Она вытерла шею. Точку желаний и радости.

Чистый, нефильтрованный свет омыл ее, согревая кожу. Наконец, прогнал онемение. У Кидан на глазах выступили слезы, она тяжело дышала.

Спотыкаясь, она выбралась из чулана, нашла потертый ковер в коридоре, откинула его и увидела кровавый квадрат. Стерла и его. Свет замерцал, и ковер превратился в воду – леденящий до костей, живительный страх.

Кидан поплелась в обсерваторию и со слезами отодвинула угловую вазу. Колени ударились о мрамор, и она с глубоким вздохом стерла пятиугольник, отдаваясь боли.

Но она была не одна.

Ее ждал столб черного дыма, а в нем – скорбь Сузеньоса. Она еще долго витала по дому после его ухода. Боевые барабаны гремели все громче, возвещая о присутствии чего-то, сокрушающего душу. Дом эхом отражал истину. Его разбитое сердце.

Боль Сузеньоса разлилась повсюду – бесконечным гнетущим звуком, скорбным напевом. Кидан свернулась калачиком, по ее щеке скатилась одинокая слеза.

Тридцать лет. Он знал Этете тридцать лет. Это она всегда спасала его из обсерватории, и Кидан зарыдала из-за нее. Единственной, кто заботилась о Кидан. Она не сдерживалась, не скрывала ни единого звука. Кидан кричала от горя – оно пульсировало в каждом сантиметре дома, вырастая до точки невозврата. Все лампочки погасли, шторы закрылись одна за другой, а стеклянный купол задрожал, словно вот-вот лопнет.

Наверное, это и был обскулион – когда переживаешь каждую эмоцию и позволяешь им затапливать тело. Противоположность запиранию дома, как написано в дневнике ее матери. На мгновение появился призрак Махлет – более отчетливый, чем когда-либо, мягкий. Казалось, она помогла Кидан подняться на ноги, преодолеть коридор и выйти наружу.

Кидан пошатнулась и вытерла нос.

Она должна увидеть его. Попросить прощения. Она покинула дом словно в трансе, не чувствуя под собой земли. Когда она шла по кампусу, все смотрели на нее и шептались о ее руке, но у Кидан была только одна цель.

Вампиры зашипели на нее, когда она вошла в позолоченные коридоры зданий Южного Соста, мимо жутких шипов, и повернула дважды.

Кидан постучала в дверь покоев Сузеньоса, и ей открыл расстроенный Тадж.

– Сейчас не время.

– Пожалуйста. – Ее голос дрогнул.

Тадж окинул ее взглядом карих глаз и отступил в сторону.

Сузеньос сидел на краю кровати, опустив голову. Инико с грозным видом стояла возле окна.

– Прости, – выдохнула Кидан. – Мне так жаль. Это моя вина. Я сказала ему. Сказала причинить боль Этете.

Сузеньос медленно поднял голову, его черты исказила печаль. Он скользнул взглядом по ее руке. Порез Джун еще кровоточил, но казался пустяком по сравнению с раскаянием. Он сжал зубы, посмотрев ей в глаза. Сердце Кидан разбилось вдребезги. Сузеньос подошел к ней – каждая его черта выражала безжалостность. Пробудилась знакомая паника, во рту пересохло.

Вот он – момент, когда Сузеньос окончательно ее отвергнет. Кидан боялась его сильнее всего, и он наступил. Ее глаза отчаянно всматривались в него, но прощения не было.

Сузеньос потянулся к полке и взял длинную красную веревку.

Не просто веревку. Повязку для задания «Красная нить».

С каменным, абсолютно непроницаемым лицом он взял Кидан за запястье и надел повязку. А потом другую – на свою руку. Горло саднило, будто она наглоталась иголок.

– Йос? – заговорила она.

– Молчи.

Месть – единственное, что она смогла прочесть в наступившей тишине.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ДЕЛАРУСОВ

81 ДРАНАИК

ДОМ ДЕЛАРУСОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 14-го числа.

45
Кидан

Сузеньос провел Кидан сквозь позолоченные северо-западные ворота Укслея. Перед ними открылся густой, плотный лес, полный решимости поглотить кампус целиком.

Кидан надеялась, он что-нибудь скажет, как-то намекнет на свои намерения, но он целеустремленно нырнул в листву. Она поморщилась – ветки царапали ей свитер, а какой-то прут ударил по щеке.

Сглотнув жжение в горле, она тихо спросила:

– Куда мы идем?

Тишина.

Когда Кидан попыталась замедлить шаг, веревка между ними натянулась. Сузеньос дернул ее так, что Кидан споткнулась. Внутри захлопали крылья тревоги.

В Укслее Сузеньос был осторожен, действовал согласно законам и правилам. Но здесь, в одиночестве, проявил силу – словно дракон, вырвавшийся из клетки.

– Прости, что сказала ему, – повторила Кидан, пытаясь заставить его повернуться. Ее слова застряли под кронами деревьев. – Я ошиблась, Йос. А теперь Этете мертва, и я...

Он остановился.

Сердце стучало в ушах, словно копыта. Они оказались на небольшой поляне, окруженной несколькими каменными домами. Один рухнул, словно кто-то разодрал его изнутри.

Сузеньос подошел к ней, и сталь в его взгляде вынудила ее сделать шаг назад.

– Я хочу, чтобы ты оставалась на месте, – приказал он.

От его обычного веселья не осталось и следа.

– Йос...

– Молчи.

Она чуть не вздрогнула от резкого тона, от нахмуренных бровей.

– Компаньонства не существует. Равенство невозможно, если одному суждено быть ягненком, а другому – львом, – сказал он, пристально глядя на Кидан, но вместо привычного тепла она чувствовала: он видит ее насквозь – лицо, сердце и скрытый стыд.

Он цитировал «Асерактию». Резкие морщины исказили его лицо – в них переплелись горе и гнев.

– Единственная истинная сила акторов – их дома. В своих стенах они не ягнята, а драконы. А дракон не отдает свою кровь просто так. Существует иерархия древнее самого времени: человек служит вампиру, а вампир – хозяину...

– Что ты...

– Любое отклонение ведет к катастрофе. Истинное испытание хозяина дома – сколько законов он может одолеть. Насколько легко может поставить вампиров на колени. Как его воля повелевает всеми прочими.

– Йос, пожалуйста...

– Ты хозяин дома или вампир? – Он заговорил громче, жестче. – Если ты человек, ты уже мертв.

Холодный камень вонзился Кидан в живот. Теперь она поняла, насколько опасны книги. Как легко они могут соединить две души – ее манили поэзия и порочная страсть «Безумных любовников» – но как порой бывают вкрадчивы, коварны, разрушают отношения и все хорошие поступки, как это сделала «Асерактия». В обоих случаях она не понимала, насколько сильно изменилась, пока не стало слишком поздно. Пока она не перелистнула последнюю страницу.

Но другого пути Кидан не знала. Она должна поглотить все – и гнилое, и хорошее – чтобы завоевать место в этом мире, который однажды ее уже отверг.

– Ты хотел, чтобы я жила, – сказала она, удерживая его взгляд. – Ты приказал мне жить.

И вот что из этого получилось.

Из ее жизни.

Она полна ошибок, но видит бог – Кидан пыталась.

Сузеньос нахмурился, когда она полезла в карман и достала мятый листок. Ее рука дрожала, по-прежнему связанная веревкой с его рукой. Она не могла поднять головы и посмотреть ему в глаза.

И сказать, что это.

Кидан держала письмо, как реликвию прошлого, магический артефакт, способный вернуть их к исцеляющим и добрым словам.

Сузеньос не коснулся листка. Он отпрянул, словно это могло его ослабить. Но это его слова проглядывали сквозь бумагу, как сквозь полупрозрачную кожу. Он должен их помнить.

Кидан хотела, чтобы он что-нибудь сказал.

Вместо этого Сузеньос посмотрел в сторону.

– Наконец-то.

Кидан резко повернулась, пытаясь понять, с кем он говорит.

Самая прекрасная женщина, каких она когда-либо видела. Она сидела на крыше каменного домика – кожа темная и гладкая, как обсидиан, и длинные ноги в сапогах.

Арин Тавендио.

Кидан сглотнула, увидев разрушенные камни справа. Из всех известных ей вампиров только Арин могла разбивать бетон кулаком.

Вампирша криво улыбнулась Кидан, ее взгляд был жесток. Арин достала черную флягу и сделала глоток – ее темно-коричневое лицо засияло. Кончики волос окрасились в глубокий алый цвет.

В Кидан медленно пробудился страх, и она спросила:

– Зачем ты меня привел?

Сузеньос бросил на нее тяжелый взгляд, повернулся к Арин и потребовал:

– Давай завершим последнее испытание. Говори, где находится убежище Нефрази.

Испытание?

Ее мгновенно охватила паника.

Сузеньос же не собирается приносить ее в жертву? Кидан дернула за веревку, но если Сузеньос это и почувствовал, то виду не показал. Никак не рассеял ее опасения.

Кидан оглядела поляну. Их всего трое. Если придется бежать обратно в Укслей, она даже не знает, в каком направлении двигаться. Они пришли с востока, через те сломанные ветви, она уверена...

Что-то злобно схватило Кидан за подбородок, вырывая ее из мыслей. Она ахнула, изумленная быстротой Арин. Ее скорость... просто невероятно. Как у профессора Андреаса, может, даже быстрее.

В носу вампирши блестело фальшивое серебро, отчего ее кошачьи золотисто-черные глаза почти светились. В них было больно смотреть.

– Твой компаньон. – Арин выплюнула это слово, словно оно прогнило. – Скольким ее предкам ты служил?

– Слишком многим.

Кидан замычала, но не смогла сдвинуться ни на миллиметр.

– Тогда покажи мне свою силу. – Арин изящно склонила голову, ее рука продолжала сжимать подбородок Кидан. – Напомни, почему я выбрала тебя.

Послышался лязг – Сузеньос достал оружие. Краем глаза Кидан увидела, как он шагнул ей за спину, разгневанный, словно в нем таилась буря.

Его драконьи ножи – те самые, которыми он защищал ее в День Коссии – вонзились ей в спину. На глаза навернулись слезы.

Острие одного из клинков скользнуло по позвоночнику, и внутри все скорчилось. Страх разросся и вылился в единственное, что могло ее спасти, – гнев.

Она не хотела умирать, глядя на незнакомца. Если Сузеньос решил ее убить, пусть хотя бы смотрит в глаза.

– Трус, – выдавила она, но прозвучало это как «ус».

Арин улыбнулась, не ослабляя хватки.

– Что?

Сузеньос ответил, обдав шею Кидан теплым дыханием.

– Трус.

Нож вылетел вперед, оставив на боку Кидан тонкий, болезненный порез, и вонзился в другое тело – Арин.

Раздался отвратительный звук – плоть встретилась с металлом.

Вампирша замерла, ее рука отпустила Кидан.

Сузеньос обхватил Кидан за живот и быстро прижал к себе, глубже вонзая нож.

Арин застонала, ее глаза расширились. Она удивленно коснулась зазубренного лезвия.

Кидан замерла в крепкой хватке Сузеньоса, пытаясь дышать сквозь жгучую боль в боку.

На точеном лице Арин не проявилось ни намека на боль. Она стиснула зубы и отступила назад – в ее глазах вспыхнула ярость.

Клинок вырвал куски ее плоти, хлынул фонтан крови. Кидан задрожала от ужаса.

У ее человеческой кожи в подобной битве никаких шансов.

– Ты же знаешь, этого мало. – Голос Арин звучал вымученно, но ее глаза горели огнем, почти приторно-сладким.

Сузеньос не дрогнул.

– Знаю.

Из-за деревьев появилась вампирша в парчовом жилете с кроваво-красным цветочным воротником – Инико. Слева взмахнул изогнутым клинком Тадж – на голове развевалась золотая повязка, черная рубашка подчеркивала поджарые мускулы.

От облегчения у Кидан подогнулись колени.

Арин посмотрела на них и рассмеялась.

– Опять?

Тадж ухмыльнулся.

– Восьмой раз – алмаз, верно?

Сердце Кидан забилось быстрее.

Восьмой?

Сузеньос спрятал Кидан за спину и достал из-под пальто второй нож.

– На этот раз мы не подведем, – сказал он, и, хотя Кидан не видела его лица, она не сомневалась: его пронзила молния.

Накрашенные губы Арин выпрямились.

– Ну, тогда вперед. Сражайтесь.

Колени Кидан дрожали. В Арин таилось нечто непредсказуемое – опасность, которая усиливалась тем, что она скорее забавлялась, чем боялась.

Инико заговорила первой, подходя ближе.

– В первый раз мы узнали, что нам не одолеть тебя в поединке.

Тадж подошел с другой стороны.

– Во второй раз... ну, мы узнали то же самое. – Он улыбнулся и покачал головой. – А вот в третий... Мы сделали два смертельных выстрела. Потому что ты выпила галлон тысячелетнего вина.

Арин обвела их взглядом угольных глаз.

– Так это ваш грандиозный план? Напоить меня?

Тадж опустил взгляд.

– Нет, к сожалению, такую бутылку достать непросто. На этот раз мы выбрали кое-что подраматичнее.

Арин двинулась к нему с убийственной решимостью, и Тадж поднял руки, вытаращив от страха глаза.

– Ты не дашь мне договорить?

Арин выругалась и споткнулась. Кидан изумленно наблюдала, как вампирша стиснула зубы, пытаясь двигаться прямо.

Сузеньос стер кровь Арин с края пальто. И тогда Кидан заметила: кончик его клинка почти черный, измазан кровью, как... пепел.

Порошок рога импалы.

Взгляд Кидан засиял.

– В четвертый раз ты научила меня, что хороший боец должен чувствовать каждый ненанесенный удар, умирать каждый раз, когда просчитался, и запоминать каждое поражение, пока не научится находить победу в своих неудачах.

– Ты отравил меня? – Удивление Арин было неподдельным.

Пылающий взгляд Сузеньоса скользнул по Кидан, и у нее перехватило дыхание.

– Раньше я считал яд оружием слабаков. Очень человеческим способом убийства. Но я увидел, насколько он бывает смертоносным, если использовать его правильно.

Кидан вспомнила, когда он сказал ей эти слова. Готовый убить ее, пока она не заставила его помочь ей получить обмен жизни, который вовсе не был ей нужен.

Из горла Арин вырвался злобный рык.

– Отравлена я или нет, вам меня не одолеть.

– Ты не слушаешь, – сказал Сузеньос, присев и потянувшись к горсти земли и листьев. – Я извлек урок из своих поражений. Поэтому я не стану сражаться с тобой, Арин. Я тебя похороню.

Тадж и Инико тоже присели на корточки и зарылись руками в листья. Сузеньос потянул за веревку или цепь одновременно с Инико и Таджем, и земля под ними обрушилась.

Арин провалилась в небытие.

Сердце Кидан ушло в пятки, когда Арин скрылась из вида.

Все стихло.

Ровно на три минуты. Сузеньос медленно дышал, расправив плечи. Оставаясь начеку.

Он присел на корточки у самого края ямы.

К Сузеньосу метнулась рука, и он быстро отскочил назад. Арин уцепилась за толстый корень на краю зияющей черной дыры. Сузеньос снова ударил ее кинжалом. Она застонала от боли и нащупала красную веревку, свисавшую с запястья Сузеньоса.

Кидан в панике попыталась освободиться, но было слишком поздно.

Арин дернула за веревку.

Кидан упала, ударившись подбородком об землю. В рот брызнула кровь. Кидан медленно потащили в яму. Арин намотала веревку на руку и тянула с чудовищной силой, угрожающе глядя в глаза.

За секунду до того, как нога Кидан провалилась за край, ее схватили за лодыжку.

– Держись! – настойчиво приказал Сузеньос.

Арин улыбалась – ее коготь впился Кидан в запястье, и та закричала. Ее словно пронзили металлом.

Кидан такого не пережить.

Она просто развалится на куски.

Изо рта и запястья Кидан брызнула кровь, проливаясь на Арин красным дождем. Злобная улыбка вампирши исказилась, когда капли упали ей на губы, а потом в глаза. Яму наполнило низкое шипение. Арин с отвращением терла лицо и рот. Но Кидан продолжала истекать кровью.

Кошачий взгляд Арин изменился – белки ее глаз полностью покраснели. Кидан извивалась, пытаясь вырваться. Она никогда не видела столь жуткого зрелища. В горле застрял крик, когда в нее впились окровавленные глаза Арин. Что-то злое и древнее приковало ее к месту. Но секунду спустя хватка Сузеньоса на ее талии усилилась, и он потянул. Рука Арин соскользнула: она полетела вниз.

Арин падала с легкой улыбкой – словно она не угодила в челюсти смерти, а возвращалась туда с визитом.

– Давайте! – крикнул Сузеньос, прижимая Кидан к груди, где бешено билось сердце.

Наверху, среди толстых ветвей, висели мешки с валунами – словно раздутые воздушные шары. Тадж и Инико быстро срубали их, засыпая яму градом камней.

Лавина с грохотом пронеслась по поляне, и каждый камень заставлял Кидан поморщиться.

Арин с окровавленными глазами исчезла.

46
Сузеньос

Арин была похоронена.

Жива, но похоронена.

Сузеньос задыхался, не в силах выпустить Кидан из объятий. Она тоже тяжело дышала, прижавшись лицом к его груди.

Из-за него Кидан чуть не лишилась жизни.

Когда она исчезла в яме, его охватил острый ужас – он и представить не мог, что способен испытывать такой сильный страх.

Арин могла убить ее. Чтобы досадить ему, преподать свой любимый урок, она могла отсечь Кидан руку или разорвать горло. С ужасающей легкостью, играючи.

Все потому, что он хотел наказать Кидан, припугнуть ее. Смерть Этете ножом пронзала грудь, причиняя боль при каждом вздохе. Этого не должно было случиться. Не так. Даже сейчас наворачивались слезы при одной мысли о возвращении в дом Адане, лишенный ее теплой улыбки и прищуренных глаз.

Она была последним добром, матерью для всех, и она умерла.

– Прости меня, – прошептали ему. Его рубашка промокла от слез. Сузеньос замер, удивленный, что Кидан позволила ему увидеть себя в таком состоянии. Ее плач производил ужасный эффект – Сузеньос был готов простить ей любое преступление.

Он обнял ее еще крепче, но через пару секунд утешение превратилось в голод. Кидан истекала кровью, вся покрытая царапинами и порезами – у него начали зудеть клыки. Он опустился вместе с ней на землю. Она широко раскрыла покрасневшие глаза цвета ночной пустыни. Мучительно захотелось притянуть ее обратно к себе.

– Инико, – позвал Сузеньос и отвернулся. – Приведи ее в порядок.

Он не мог исцелить ее, не прикасаясь к коже, и Сузеньос не сомневался: если он это сделает, то отчаянно выпьет ее.

Инико бросилась к ним. Вскоре Кидан встала. Ее свитер и брюки были в грязи.

Красную веревку перерезали когти Арин. Хорошо. Профессор Андреас не сможет упрекнуть Кидан, если задание прервал посторонний.

– Чуть ниже есть ручей, – сказала Инико твердым голосом.

По мере того, как удалялась Кидан, Сузеньосу становилось все легче дышать – пелена голода рассеивалась. Он подошел к Таджу, стоящему на краю ямы с камнями.

– Мне грустно. Это странно? – спросил Тадж.

Сузеньос положил руку ему на плечо.

– Нет. Я тоже этого не хотел. Она – часть Нефрази.

Тадж вздохнул.

– Кроме того, что найти без нее убежище Нефрази будет практически невозможно.

Он это понимал. Без поддержки Арин его люди вряд ли захотят его слушать.

И Арин понадобится, если он надеется когда-нибудь победить Лусидио. И найти мечи.

– Как Джун? – спросил Сузеньос, раскладывая ветки, чтобы спрятать камни.

– Хм, интересно.

Голос Таджа изменился, и Сузеньос замер. Его друг отводил глаза всякий раз, когда что-то скрывал.

– Что ты выяснил?

– Кажется, Джун читала «Йе Абисси Тарик».

Сузеньос замер на полуслове и покачал головой.

– Читала? Не может такого быть.

Тадж бросил на него серьезный взгляд – достаточно редкий, чтобы привлечь внимание Сузеньоса.

– Я тоже так думал, Йос. Книга написана на стольких языках, что даже я не смог прочитать огромные главы. Но клянусь, Йос, она умница. Может назвать любое растение и умеет готовить редкие снадобья. И кажется, знает о метках принуждения, – тихо добавил он.

Сузеньос уронил листья. Тадж не улыбался, и все вокруг слегка потемнело. Тучи набухли, и редкое щебетание птиц окончательно стихло.

– Я показал ей свои шрамы, Йос, и она посмотрела на меня со... страхом. Будто знала, что со мной сделали. С нами.

Сузеньос сжал зубы. Три шрама на пояснице обдало новым жаром.

Необходимость следовать приказу и проклятие умереть, как только они произнесут его вслух.

Эта тайна много лет связывала их троих. Знание, которое не должно открыться ни единой иной душе. Тем более Джун, человеческой девушке.

– А еще Уорд, – продолжил Тадж. – Он всегда следует за ней по пятам.

Сузеньос тоже это заметил. После пыток Лусидио Уорд Уэсфин не произнес ни слова. Но и прежде был мот зебеей, кроткой душой, к которой всегда относились предвзято из-за гигантского размера. Он кланялся каждый раз, когда Сузеньос проходил мимо, но насколько он предан – неизвестно.

– Продолжай следить за ней, – сказал Сузеньос, чувствуя, как по шее бегут мурашки. – Разузнай наверняка.

Тадж кивнул и бросил ветку.

Когда они почти закончили, Сузеньос отправился на поиски Кидан.

Она сидела у ручья, умывая лицо и споласкивая шею.

Ее окутало послеполуденное солнце, подсветив темную кожу и затуманив полный решимости взгляд. Она больше не плакала.

Инико беззвучно появилась у него за спиной – не считая шелеста листьев.

– Пойду, помогу Таджу.

Сузеньос на мгновение замешкался, сделал еще один глоток воздуха, свободного от опьяняющей крови Кидан, и двинулся дальше. Он наступил на ветку, и она настороженно вскинула голову.

Они посмотрели друг на друга в тишине и покое.

– Я знаю, – мягко сказала она, и в чуть покрасневших глазах засияла новая решимость. – Знаю, зачем тебе маска. Теперь я поняла.

– Что ты знаешь?

Рядом неторопливо журчал ручей – единственный звук в лесной чащобе.

Кидан на мгновение замешкалась, а потом встала.

– Артефакты разрушат Три Запрета, но это не все, верно? Тот, кто уничтожит артефакты, обретет силу Мудреца.

У Сузеньоса загудело в ушах. Он услышал эти слова столетия назад и стал их рабом. Да, именно поэтому Сузеньос рисковал всем и всеми в погоне за артефактами.

Этой правдой он не делился никогда – она была не только опасной, но и проклятой.

Теперь, когда Кидан узнала, ничто не будет как прежде.

Его голос прозвучал резко.

– Кто тебе сказал?

Ее брови слегка приподнялись.

– Так она права? Ты действительно хочешь стать Мудрецом?

– Кто прав?

Кидан покачала головой, прижав руку к голове.

– Джун. Она знает. Она мне сказала.

Он поджал губы.

– Я уже говорил, что не люблю твою сестру? Не могу не думать, насколько легче бы нам жилось без нее.

Обычно Кидан ругала его за такие слова. Но сейчас она с отсутствующим взглядом коснулась пальцем ладони. Сузеньос кое-что вспомнил.

– Почему ты истекала кровью? – спросил он, переходя через ручей. – Недавно, когда пришла ко мне в покои?

Она сжала кулаки.

– Джун пыталась меня убить. Из-за дранактии.

Сузеньос поднял брови. Он задавался вопросом, схлестнутся ли когда-нибудь эти двое, и, наконец, это случилось.

– И?

– И что?

– Она же мертва, да?

– Йос. – Кидан выдохнула его имя, словно улыбнулась, не шевеля губами. Сузеньос расслабился.

Ее лицо отражалось в воде, покрытое рябью.

– Наконец все начинает обретать смысл, – сказала Кидан. – Моя мать постоянно рисовала в дневнике непонятные знаки. Например, число двадцать один. Шесть львов. Но я поняла, почему она хотела изменить дранактию. И как она планировала это сделать. Она хотела уничтожить артефакты, сломать запреты и стать Мудрецом.

Сузеньос не мог даже предположить, чего хотела Махлет Адане. Она надежно хранила свои секреты и крепко держала оборону, чтобы он никогда не смог унаследовать или разрушить культуру ее разума.

Но сейчас он видел ее в Кидан – она проявлялась непостижимым образом.

– Ты тоже этого хочешь? – осторожно спросил он. – Чтобы акторам больше не пришлось убивать?

Ее взгляд скользнул по направлению к Укслею. Она долго не отвечала.

– Если возможно избавить остальных от прожитой нами боли, разве не следует это сделать? Рамин, Джи Кей, а теперь и моя сестра. Все они жертвы дранактии. – Ее темные глаза нашли его. – Но зачем тебе силы Мудреца?

Сузеньос глубоко вздохнул и сказал ей всю правду, которую смог.

– Убить Лусидио.

Она медленно кивнула.

– Мы ведь можем сделать и то, и другое? Освободить акторов от необходимости убивать и избавиться от монстра.

– Амбициозно. И кому выпадет честь уничтожить артефакты?

Она преодолела расстояние между ними, хлюпая ногами по мелководью. Сузеньос затаил дыхание, пытаясь не утонуть в ее соблазнительном аромате.

– Ты справишься, – просто сказала она.

Сузеньос выдохнул от изумления, отдаваясь аромату ночного дуба и абиссинской розы. Сузеньос всегда любил запах роз. Он напоминал о цветах, растущих в лесу за пределами его замка. О тяжелой жизни и божественной красоте. Именно поэтому он часами нежился в розовых маслах в ванне Аровы. Но аромат Кидан ощущался чище, устойчивее – те самые ноты, которые он пытался уловить столько лет.

– Просто так? – его голос прозвучал недоверчиво и становился все грубее. – Ты отдашь мне самый могущественный предмет, известный человечеству?

– Да.

– Почему?

Быстрый взмах ее ресниц, словно вороньих перьев на солнце, они всегда сводили его с ума. Словно мельчайшая соринка в темных глазах могла ей навредить. А сейчас она моргала снова и снова. Сузеньос задался вопросом, как человеческая девушка, не способная противостоять пыльной буре, может сравниться с ним. Какой яд способен ее отравить, какой клинок – порезать, какая неосторожная машина – сломать ее прекрасные кости. А когда ему особенно хотелось себя помучить, он думал о том серебряном браслете. Который он хранил в коробке с вещами Кидан, рядом с галстуками. О ее решении пожертвовать собственной жизнью. Словно она не была величайшей драгоценностью на этой проклятой земле.

– Потому что я видела, на что способна власть, – честно сказала она, и в ее глазах застыло оцепенение. – Я позволила ей себя поглотить. Я могу в ней потеряться. Но не ты. Ты знаешь, как сохранить человечность.

– Птичка, – прошептал он, сражаясь с желанием подойти поближе. – Что я говорил насчет того слова?

По ее губам скользнула улыбка. Верхняя губа была заметно темнее покрасневшей нижней – словно буря, обрушенная на розу. Это мой компаньон, подумал он. Иногда – нежный цветок, иногда – сила, с которой приходится считаться.

– Иногда в тебе больше человеческого, чем во мне, – сказала она.

Он не смог сдержаться... Сузеньос приложил палец к ее губам. Он хотел просто помешать ей называть его человеком, но не смог отстраниться. Она прерывисто вздохнула. Он рассматривал ее мягкие черты, пытаясь разобраться в мыслях.

– Когда ты чуть не упала в ту яму, я думал, что вижу тебя живой в последний раз, – признался он, и его тело снова окаменело от воспоминаний о когтях Арин. – Я редко чего-то боюсь, но твоя смерть приводит меня в ужас, yené Кидан. Она обладает надо мной исключительной властью.

Сузеньос редко чувствовал, как бьется его вампирское сердце, но сейчас оно стучало. Медленно и неровно, словно вспоминая, как тяжело волноваться о человеке, который всегда на волосок от смерти.

Кидан прищурилась. Сперва он подумал, она сейчас заплачет, но это было облегчение. Словно она очень давно хотела это услышать.

– Я думала, спасение моей жизни – слишком дорогая цена для тебя, – серьезно сказала Кидан, но глаза ее плясали, отражая солнце.

– Нет, – серьезно ответил Сузеньос. – Твоя жизнь не цена и не бремя. Ты мой компаньон. А значит, быть рядом и тебя защищать – не только долг, но и честь для меня. И прости, что я так долго это осознавал.

На этот раз ее зрачки расширились, наполнившись светом. Сузеньос откинул свободной рукой ее косы и обхватил лицо. Щеки Кидан пылали в его ладони.

Ее взгляд опустился ему на грудь и скользнул в сторону – знак того, что разум куда-то уносится. Опасный разум, в который он хотел заглянуть.

– О чем ты думаешь? – прошептал он, уже потерявшись в ней. Зрачки Кидан снова сфокусировались на нем, и прежний блеск сменился темным огнем.

– Я добуду тебе все, что захочешь. Артефакт. Местонахождение Нефрази. Просто доверься мне еще раз, пожалуйста.

Решимость в ее голосе почему-то заставила его... ей поверить. Он знал, насколько она смертоносна, когда чего-то хочет. И все же не мог ясно мыслить.

Он боролся с собой, чтобы не спросить: «А ты? Что мне сделать, чтобы заполучить тебя?»

Ее грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к его груди, и он старался не думать, какая она мягкая даже через слои одежды. Зрачки Кидан расширились сильнее, чем он когда-либо видел, впуская как можно больше света, чтобы его рассмотреть. Она посмотрела на его губы и вопросительно подняла взгляд.

– Если я поцелую тебя, то не смогу остановиться, – признался он.

Кидан медленно улыбнулась – изгиб ее губ притягивал, как священный клинок. Сузеньос хотел быть им пронзенным и слизывать каждую подаренную каплю крови.

Боролся из последних сил.

Она хрипло дышала, разделяя с ним один воздух.

– Значит, не останавливайся.

Он сдался. Кидан понятия не имела, что сейчас произойдет, и Сузеньос попытался объяснить. Прижавшись лбом к ее лбу.

– Укус в язык... Освобождает воспоминания об удовольствии. Если я укушу твой язык, я не смогу остановиться.

Ее глаза расширились.

Ручей омывал их лодыжки, мирный пейзаж освещали слабые лучи солнца.

Поэтому он не поцеловал ее в День Коссии. Не потому, что не хотел почувствовать ее губы – он просто не мог.

Но она сказала лишь:

– Все равно поцелуй.

Последним усилием воли он вытащил языком серебряный гвоздь и выплюнул его, словно пулю. Серебро бросилось на поиски своих целей – Таджа и Инико, ведомое его кровью, его волей.

– Зачем ты... – начала она.

– Чтобы как следует тебя почувствовать. – Сузеньос прикоснулся губами к ее губам, и его тело заныло. – И чтобы они остановили нас, если я не смогу. Боже, надеюсь, они нас остановят.

Потом он поцеловал ее.

47
Сузеньос

Их губы одновременно приоткрылись и слились в тихом, нежном вздохе. Они застыли на краю пропасти мучительной страсти. Сузеньос хотел остаться там навсегда, растянуть момент до дрожи в каждой кости и мускуле. Они дышали тяжело, быстро, сбивчиво. Кидан застонала и начала сползать вниз, но он поддержал ее, обняв за талию. Бросился к ближайшему дереву и бережно прислонил Кидан к нему спиной.

– Пожалуйста.

Он не знал, кто это сказал. Это не имело значения. Их губы встретились, и они рухнули в пропасть, вместе. Ее руки зарывались в его волосы, обхватывали шею, крепко обнимали. Его сломал даже не поцелуй, а ощущение ее языка. С каждым его касанием Сузеньос погружался в безумные волны удовольствия. Должно быть, он издал какой-то звук – она повторила движение, головокружительный вихрь вокруг его левого клыка, потом правого.

Над ночной пустыней взорвались звезды, и он утонул в океане, и был потерян.

Отдался бесконечному, сводящему с ума голоду.

– Ты нужна мне, – порывисто прошептал он. – Я так долго боролся, но бесполезно. Ты нужна мне сегодня. Я...

Его клыки удлинились и пронзили ее язык прежде, чем он успел закончить. Кидан зашипела, и Сузеньос проглотил звук вместе с тонкой струйкой крови. Она увлажнила пересохшее горло и скатилась в желудок, словно золото, божественная жидкость.

Потом он погрузился в ее разум. Воспоминания о наслаждении.

На него обрушилось все, что когда-либо опьяняло ее пять чувств – прикосновение к его твердому животу под шелковой рубашкой, его прозвища, произнесенные страстным шепотом, интимные и греховные, острая боль от клыков, пронзающих кожу, полет его серебряных клинков, покрытых вражеской кровью, темные глаза, вспыхивающие золотым огнем.

Везде... он.

Повсюду в ее теле и разуме, в каждом миллиметре ее наслаждения.

Боже.

Кидан стонала вместе с ним, столь же потерянная. Он знал: она увидит в его мыслях себя и наконец поймет, как сильно он ее жаждет.

Его клыки зацепились за нить, источник еще более эйфоричной крови. Он освободил ее и с жадностью проглотил. И оказался в облаках, среди звезд. Они кружились в иной вселенной, и ничто не имело значения, кроме них, вместе.

Но слишком скоро что-то попыталось вернуть их на землю. Он сопротивлялся, игнорируя знакомые голоса – Таджа и Инико.

«Оставьте нас в покое», – прорычал он в круговороте мыслей.

Мощный рывок оторвал его от Кидан. Сбросил с небес. Инико и Тадж удерживали его за плечи. Сузеньос сопротивлялся, желая снова подняться.

– Йос! – закричал Тадж. В его глазах была паника. – Хватит!

На Сузеньоса обрушилась реальность.

Образ Кидан обрел очертания. Она прислонилась к дереву – губы в крови, и кровь стекает по подбородку, скапливаясь в ложбинке между грудей.

Глаза закрыты, а на истерзанных губах играет безумная улыбка. Прежде громкое биение сердца стихло до слабого пульса.

Ударило один раз.

Второй.

И вовсе исчезло.

Она соскользнула вниз.

– Кидан! – крикнул он, и паника смыла все следы удовольствия. Тадж удержал его.

Инико поймала ее и уложила на землю. Прижала ухо к груди Кидан и быстро выпрямилась. На ее лице застыла тревога.

– У нее остановилось сердце. Должно быть, ты перерезал одну из язычных артерий.

Тадж наконец отпустил, но Сузеньос не мог пошевелиться.

Нет...

Он пил всего несколько секунд. Это было ничто. Ничто. Но похоже, он ошибался. Она не могла потерять столько крови за несколько минут.

Лес наполнило громкое жужжание. Все казалось нереальным. Он снова потерялся в кошмаре.

Инико выпустила коготь и разрезала свитер Кидан. Рассекла гладкую коричневую кожу, обнажая грудину и сердце. Плоть разделялась легко, как масло под горячим ножом, и на Сузеньоса обрушилась правда, которую он пытался игнорировать.

Кидан – человек.

Неважно, как она ведет себя, насколько жестока и сильна – она в человеческом теле, слабейшем из всех.

И он выпил ее кровь.

– Боже, – прошептал он, опускаясь рядом. – Боже.

Только крепкая рука Таджа на плече не дала ему повалиться на землю. Он цеплялся за доверие к Инико, надеясь, что та вернет Кидан к жизни.

«Пожалуйста, верни ее».

Инико подняла над раной кулак и влила в тело собственную кровь. Она текла непрерывно, скользила по грудине и впитывалась в мышцы.

Они ждали.

Сузеньос привык к ее медленному, пульсирующему ритму. Мягкому ритму, который успокаивал беспорядочные мысли. Первые несколько недель ее жизни в Укслее эта непрошеная пульсация в голове проникала даже сквозь прижатые к ушам подушки. Он хотел, чтобы звук прекратился, хотел запустить ей в грудь пальцы и вырвать сердце.

За время их шаткого союза пульсация выровнялась до приемлемого ритма, и в день, когда он узнал, что она собирается покончить с собой, он не смог заснуть. Лежал, отсчитывая удары ее сердца – хрупкий звук должен был продолжаться, оповещая, что она жива и цела. С приступом тошноты он понял, что, возможно, больше не сможет спать, потому что не услышит его.

Сузеньос резко выдохнул, когда вампирская кровь оживила замершее сердце. Она медленно стянула обнаженную плоть, не оставив даже шрамов – кроме полученного в детстве.

Вот за что он всегда будет благодарен своей природе. Способность исцелять, поднимать из мертвых – какой еще нужен дар?

Он закрыл лицо ладонями.

– Спасибо, Инико.

– Боже, – наконец раздался напряженный голос Таджа. – Ты чуть не убил ее.

– Целоваться – безрассудство.

Тон Инико был подобен граниту, и ее неодобрение усиливало чувство вины.

Он опустил руку, наблюдая за мягкими движениями груди Кидан.

Жива. Жива. Жива.

С ней не произойдет того, что с Талаой. Он не подведет ее, как Талау.

Кидан будет жить.

Когда Кидан лениво открыла глаза, Сузеньос накинул свое пальто поверх ее порезанной одежды. Он положил ее голову себе на колени. Ее щеки по-прежнему горели под его пальцами, пылая от эндорфинов, струящихся по телу. Почувствовав прикосновение, она тихо вздохнула и потянулась к нему.

Это вызвало новую волну желания, и он быстро отстранился.

– Это был наш последний поцелуй.

Она протестующе застонала, просыпаясь.

– Категорически не согласна.

Его губы тронула печальная улыбка.

– У тебя остановилось сердце.

– Правда? – Он не услышал в ее голосе тревоги. – Хм-м.

– Хм-м?

– Я думала, таблетки – наименее болезненный способ умереть. Кто знал, что достаточно поцеловать тебя?

Он прищурился.

– Кидан.

В косах Кидан запутались листья, и Сузеньос их вытащил.

На ее губах заиграла застенчивая, легкая улыбка.

– Даже не чмокнешь?

– Даже не чмокну, – серьезно ответил он.

Кидан надула губы и посмотрела на ветви, закрывающие пурпурно-оранжевое небо.

– По крайней мере, ты поцеловал меня, прежде чем я рассказала тебе свой план.

Он встревоженно замер.

– Какой план?

Кидан помолчала, моргая, пока полностью не проснулась. Прикусила на несколько секунд покрасневшую губу и посмотрела на него своими карими глазами.

– Я скажу Самсону, что в доме Адане ты становишься человеком.

Уроки Последнего Мудреца

О компаньонстве

Компаньонство с вампирами – явление тонкое и хрупкое.

Оно держится на законах, предметах и крови акторов и дранаиков. Первые два фактора можно нарушить, но кровь сочится и течет, бесконечная, словно бездна.

Вампирам всегда будут нужны люди. И потребовалось немало времени, чтобы понять: людям тоже нужны вампиры.

Накормить кого-то – акт доброты. Но быть съеденным? Это значит, быть любимым.

Именно поэтому мы не можем уничтожить дранаиков, а должны жить бок о бок с ними. Путь к миру всегда лежит через компаньонство.

* Соответствует размышлениям Первого Мудреца, изложенным в «Йе Абисси Тарик», страницы 356–57

48
Кидан

На обратной дороге в кампус Кидан объяснила Сузеньосу, что такое обскулион. Он сжал зубы и не раздвигал ветки на пути, а безжалостно их рубил. Каждый раз, когда уши пронзал свистящий звук, Кидан морщилась.

Конечно, разговоры об утраченном бессмертии давались непросто – не говоря о том, чтобы сообщать об нем врагу.

– Обскулион, процесс усиления эмоций у посетителей, – спокойно сказал он. – Я читал в дневнике Махлет.

Полная противоположность запиранию дома. Ее губы тронула облегченная улыбка. Возможно, это их шанс.

– Да. Я знаю, мы не можем его убить, но, вероятно, дом поможет мне вытянуть из него правду. О том, где находятся убежище Нефрази и мечи. Но сперва нужно посеять семена эмоций. Самсон недостаточно доверяет мне, но начинает...

Голос Кидан дрогнул: ее затопила мучительная скорбь. Смерть Этете сыграла свою роль, но ее недостаточно, чтобы завоевать доверие такой осторожной натуры, как Самсон.

Внезапно Сузеньос остановился, как вкопанный.

– Ты правда хочешь рассказать ему, что я потерял бессмертие?

– Да.

Его лицо преобразилось – он насторожился.

– Может, тогда просто вырежешь и отдашь ему мое сердце?

Его слова грозили заставить ее отступить, но она продолжила.

– Он хочет наказать тебя. Не убить. За то, что ты с ним сделал, он хочет тебя ослабить.

– Я не слаб. – Зрачки Сузеньоса сузились – дьявольски красные, с золотым блеском.

– Пусть думает, что победил, Йос. Пусть почувствует себя сильным день или неделю, чтобы ты получил все, что пожелаешь.

Тадж и Инико отстали на несколько шагов, предвкушая схватку и не желая попасть под горячую руку.

– Никогда, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

– Так мы заставим его потерять бдительность!

Наконец они смогут избавиться от Самсона и вернуть все, как прежде. Но главное – они смогут найти Джи Кея. Кидан больше не могла ждать овладения домом. Она найдет его таким, какой он есть, и примет последствия. Все это время она трусила, боялась признать содеянное, искала выход. Хватит.

– Нет.

Кидан покачала головой.

– Понимаю, ты недоволен, но это хороший план.

– Хороший план не оставит меня абсолютно беззащитным.

Он посмотрел на серебряный пин на рукаве, на темные горы, испачканные кровью. Кидан не винила его. Конечно, он ей не доверяет. Наверное, думает, что она снова предаст его. Нужно сказать ему о своих чувствах. Хватит скрываться.

Она преодолела себя и заговорила серьезно.

– Каждый раз, когда я думаю, что могу тебя потерять, у меня сжимается сердце. Резко, как от укуса. Мне становится физически плохо.

Его взгляд упал на грудь, где лежала ее рука, и она продолжила.

– Так я понимаю, что кому-то преданна. Когда не могу дышать при мысли о его смерти.

Сузеньос смотрел на нее молча. Это придало ей решимости говорить правду, пусть даже она стоит на земле, где, если она дрогнет – не жди пощады.

– Ты хотел моей преданности – что же, получи. Я предлагаю ее тебе, Йос, такую вот сломанную. Опасную. Не каждый способен понять или пожелать ее. Я даже не понимаю, почему ее желаешь ты. Поэтому слушай внимательно: я не позволю тебе умереть. Не позволю Самсону причинить тебе вред. Не позволю. Но только так мы получим желаемое.

Кидан тяжело дышала, ее плечи поднимались и опускались.

Листья шелестели от ее слов. Выражение лица Сузеньоса изменилось, но казалось, его приковали к месту опасения.

– Мое терпение не безгранично, Кидан. Мне надоело видеть тебя тайным врагом.

– Я не враг. Я больше никогда не стану твоим врагом.

Сузеньос долго ее рассматривал, а потом повернулся к друзьям вдалеке. Инико насторожилась. Тадж широко улыбался, его глаза блестели.

Сузеньос провел рукой по лицу и пробормотал что-то по-амхарски, а потом поднял взгляд к небу.

– Если не получится, в худшем случае я умру. Но, если получится, я получу все, чего когда-либо желал. – Он покачал головой, встретившись с ней взглядом. Сердце Кидан забилось быстрее. Сузеньос глянул на Инико, а потом снова посмотрел на нее. – Тогда давай танцевать с клинками и надеяться, что наша кровь не прольется.

49
Кидан

До завершения голосования Совета Домов оставалось пять недель, и Укслей оказался в подвешенном состоянии. Первоначальное возбуждение сменялось беспокойством по мере того, как высказывалось все больше Домов. Аджтафы, Фэрисы, Кваросы, Мэкэри и Деларусы проголосовали против Кидан.

Слен объявила о намерении выйти замуж за представителя Ордена Синего Камня – вероятно, это обеспечит ей голоса претенциозного Дома Луросов. Дом Горо склонялся к Дому Адане, судя по подарку от хозяйки – банановому хлебу. Кидан уже получила голос от «Землекопов».

Значит, колебался только один Дом – Умилов.

И Кидан знала, как заполучить Юсефа.

На следующем собрании «Землекопов» Кидан наблюдала, как главы домов препираются, словно дети. В пятницу вечером бар «Ритас» пустовал. Их угловой столик тускло освещался гирляндами, отбрасывающими тени на лица. Но взгляд Кидан был прикован к двери.

– Я слышал, «Тринадцатые» склоняют Дом Горо на свою сторону, – сказал Михаил Темо, потирая бровь.

– Нет, Нари верна Дому Адане. – Оса Роджит отпила из своего бокала. – По-моему, нам следует беспокоиться о девчонке Кварос. Возможно, от нее стоит избавиться. Объявление о браке с представителем ордена Синего Камня – продуманный ход.

Аджоа медленно кивнула, слегка нахмурившись.

– Да, возможно, выбора нет. Если мы уберем ее, Дом Луросов можно будет купить.

– Что? – резко спросила Кидан. – Нет.

Они говорят об убийстве Слен?

Темные глаза Аджоа посуровели.

– Ты же хочешь получить голоса?

– Не так, – твердо возразила она. – Никто из вас не причинит вреда Слен, понятно?

Им вряд ли понравился подобный тон от девятнадцатилетней девушки, но Кидан было плевать. Оса склонила голову и устало улыбнулось.

– Как скажете, капитан.

Кидан повернулась к остальным и убедилась, что они согласны, прежде чем расслабиться.

Через мгновение раздался звон, и вошел Юсеф, стряхивая с плеч капли дождя.

Кидан быстро встала и вышла ему навстречу. Она проводила его к бару, чтобы сначала поговорить наедине.

Он устроился в плюшевом кресле, рассматривая небольшое заведение.

– Гораздо спокойнее, чем в зале заседаний «Тринадцатых». Мне нравится.

Кидан подозревала, что «Тринадцатые» попытаются заручиться его поддержкой, но ее кольнула обида. Ей не нравилось, когда Слен и Юсеф встречались у нее за спиной.

– Давно не видела Слен, – медленно проговорила Кидан. – Как она?

Юсеф заказал мятный напиток.

– О, ты ее знаешь. Переводит тексты, пьет слишком много кофе, ворчит.

Кидан внимательно на него посмотрела. Усталые морщины под глазами, слишком натянутая улыбка.

– Еще не решил, да?

– Да.

– Что они предложили?

Юсеф сделал глоток и холодно улыбнулся.

– Не думаю, что стоит об этом говорить.

Она почти гордилась им за умение хранить секреты.

Но сейчас, как никогда раньше, Дому Адане нужно сохранить срединную позицию. Кидан требуется как можно больше времени, чтобы унаследовать культуру матери и установить закон, который откроет маску.

– Ты сказал, что хочешь перемен, – медленно начала она. – Чтобы твои дети никогда не стали убийцами. И я наконец поняла, Юсеф. Дранактия – корень проблем. Вот что нужно изменить.

Перед ней возник образ дрожащей Джун с ножом, мучительно решающей, убивать ее или нет. Ее милая сестра в таком состоянии – больше, чем просто тревожный звонок.

– Это из-за дранактии мы потеряли Джи Кея, – Кидан прикусила внутреннюю сторону щеки. – Это она порождает вражду между домами. Представь – а если бы акторам не приходилось убивать, чтобы делиться кровью с вампирами?

Юсеф медленно поставил напиток, слегка расширив глаза.

– Я слушаю.

Сердце Кидан пронзила надежда, и она посмотрела в угол, где сидели «Землекопы». Юсеф проследил за ее взглядом и наконец их заметил. Острый взгляд Аджоа был сосредоточен на нем – как и у Осы, и у Михаила. Они давно перестали ссориться и с подозрением разглядывали Юсефа. Юсеф помахал им рукой и прошептал Кидан уголком губ:

– Почему они так на меня смотрят?

Кидан улыбнулась.

– Потому что сейчас я расскажу тебе слухи об артефактах Мудреца. Только это правда.

Позднее Юсеф сидел с Кидан в Доме Адане и готовился стать подопытным для обскулиона. Самсон как обычно отправился к профессору Андреасу на инструктаж, и времени было мало.

Но до прибытия Самсона сюда придет Сузеньос и позволит связать его. Кидан нервно сглотнула, надеясь, что все пройдет по плану – Самсон не впадет в ярость и не убьет Сузеньоса на месте. Ее пальцы дрожали, рисуя слабый квадрат.

Каждые несколько минут взгляд Юсефа пробегал по коридорам – как когда-то у его отца, который высматривал паутину.

– Она правда здесь? – спросил он. – Где-то в этом доме скрыт артефакт Последнего Мудреца?

Кидан кивнула, и он тихо выругался от восхищения.

Она рассказала все, и надо отдать Юсефу должное: он перебил ее всего пять раз.

– Есть кое-что еще, – добавила она, чувствуя, как кровь несется по венам. – Я хочу узнать у Самсона, где убежище Нефрази, и привести сюда Джи Кея. И однажды, с помощью закона, снова сделать его человеком.

Юсеф уставился в пустоту над ее головой, открыв рот, но потом в его взгляде замерцал слабый свет.

– Ты гений.

Кидан громко выдохнула. Она знала: Юсеф поддержит план, а вот Слен, возможно, сочла бы его наивным.

На коленях у Кидан лежал листок бумаги со всей собранной информацией о матери.

Махлет Адане

На каком языке мечтает хозяин дома?

Амхарский.

Верит ли хозяин дома, что творение исходит от Последнего Мудреца или от Демасуса, Клыкастого Льва?

От Последнего Мудреца.

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

От общества.

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

В ответственность.

– Смотри. – Кидан показала Юсефу ответы. – Мне кажется, по последним двум пунктам мы теперь совпадаем, но моя главная проблема – язык. Я никогда не овладею амхарским на ее уровне.

Кидан уже убрала с каминной полки статую льва и поставила фигурку импалы – символ религии мот зебейя.

У Юсефа загорелись глаза.

– Думаешь, я говорю по-сомалийски, как моя тетя? Она каждый день смеется над моим произношением.

Кидан выпрямилась.

– Тогда как вы мечтаете на одном языке?

Они сидели на ковре, скрестив ноги, и он придвинулся ближе.

– Она подсказала мне одну вещь. Речь про «мечты на одном языке». Не про уровень знаний. Мечтать на языке – значит быть одержимым им. Когда слышишь, как на нем говорят, и тебя охватывает тоска. Когда видишь буквы и немного ненавидишь себя, что не понимаешь их значения. Ты постепенно окружаешь себя языком – песнями, фильмами, книгами, – пока он не станет частью тебя.

Юсеф улыбнулся.

Кидан медленно улыбнулась в ответ. Чувство полной оторванности немного отступило. Конечно, Кидан мечтала на амхарском. С тех пор, как потеряла его по настоянию Мамы Аноэт.

– Спасибо. Ты очень помог.

Юсеф кивнул.

– Хорошо, я готов. Обску... как там его.

Судя по записям, Махлет использовала исторические артефакты – прикасалась к определенным предметам, чтобы разжечь эмоцию и усилить ее в других. Но Кидан всегда проживала эмоции с помощью геометрических форм.

Она решила начать с этого.

Глубоко вдохнув, медленно нарисовала на полу круг, наполняя легкие детской радостью. Ее кожа мгновенно согрелась – захотелось прыгать или танцевать. Прямо как в чулане для метел.

Она направила эмоции на Юсефа, сосредоточившись на его встревоженном взгляде. Кидан почувствовала искорку его радости и попросила дом раздуть ее.

Сначала реакции не было, но потом он поддался, разразившись смехом.

– Ого! Чувствую веселье.

Кидан торжествующе улыбнулась. Она согнула пальцы и нарисовала символ доверия. Грудь Юсефа пронзили два золотых сгустка, видимых только ей.

Его взгляд остекленел.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Кидан.

– В тепле, в безопасности.

Его голос был почти чрезмерно расслабленным, сонным.

Кидан постаралась не слишком радоваться и сменила эмоции.

– Расскажи мне что-нибудь, чего больше никто не знает.

Стены вокруг них то появлялись, то исчезали, жесткие углы мебели смягчились – само окружение отражало безопасность.

– Ты спрашивала, почему я так поступил с Джи Кеем, помнишь? – медленно сказал он, меняя тон. – Он был моим другом. Самым добрым человеком, кого я знал. – Юсеф глубоко вздохнул, собираясь с силами. – Но я взял нож из ее руки и... – Кидан выпрямилась, наблюдая за страданием на его лице.

– Все в порядке, – поддержала она.

– Я сделал это, потому что Слен попросила. – Юсеф пристально посмотрел ей в глаза. – Вот так просто и ужасно. Я готов сделать все, что она попросит. Ты знаешь, как это страшно? Отдать кому-то такой контроль над собственной жизнью? Я опасен для себя, для всех, пока ее слушаю. – На его лице по-прежнему отражалась вина. – Но я ничего не могу поделать. Все, чего я хочу – видеть ее счастливой... и я не доверяю себе с ней рядом.

Он сжал кулаки, и Кидан сглотнула – до нее наконец дошло.

«Землекопы» были правы, переживая из-за голоса Юсефа. Даже Кидан не могла предсказать его выбор.

Она почувствовала укол стыда за нарушение личного пространства, но план сработал. Она сможет использовать обскулион на Самсоне и вытянуть из него информацию. Просто не нужно бояться чувствовать. Все.

Сколько раз эту технику использовала ее мать?

Сила домов пугала. По ковру полз закон, золотой и мерцающий. Кидан попыталась впитать его. Ее пронзил холодный укол разочарования: ладонь осталась пустой.

Тихий щелчок входной двери развеял наваждение.

Юсеф моргнул и отвел глаза.

– Не знаю, зачем я тебе это рассказал.

Кидан хотела что-то ответить, но в дверях гостиной появился Сузеньос: красивый, в длинном пальто. Юсеф быстро собрался и направился к двери.

– Удачи, – пожелал он.

Кидан кивнула, и он исчез.

Когда они остались наедине, Сузеньос улыбнулся мягкой, ленивой улыбкой. Это вернуло ее в лес. К тому дереву. Она грезила об их поцелуе. И если бы так не волновалась о воплощении плана, то не задумываясь бы его повторила.

Потому что Кидан никогда не испытывала ничего подобного. Каждое нервное окончание в ее теле еще восстанавливалось, подергиваясь от волн наслаждения. Его воспоминания были наполнены его взглядом, его губами, его телом. Он опьянял ее. Она боялась, что уже ничто в жизни не подарит столь прекрасного вкуса или ощущения.

Ей даже почти захотелось отказаться от плана. Еще недолго побыть в этом островке покоя. Но поворачивать назад было слишком поздно.

Похоже, Сузеньос тоже это осознал – дом наполнился смрадом гнилого леса, стены потрескались от почерневших корней.

«Что это?» – подумала Кидан, пытаясь прочесть его взгляд. «Почему его преследует этот образ?»

Его гладкое лицо исказилось от тревоги. Но он быстро взял себя в руки.

– Куда мне идти, птичка?

50
Джи кей

Без крови тело вампира входит в состояние самопоглощения. Оно не умирает, но пожирает себя в непрерывном мучительном цикле, пока хозяин не покончит с собой.

Джи Кей не питался два месяца – с того дня, как стал вампиром. Его похитители – они называли себя Нефрази – держали его в бетонной камере где-то рядом со своей обителью.

Первые несколько дней ему предлагали кровь. Он отказывался. Потом его оставили в одиночестве. Любая другая душа уже положила бы этому конец – он не сомневался. Но в обязанности мот зебейи входили долгие медитации в абсолютной тишине среди гор. Джи Кей познал жестокое одиночество и утонул в нем.

В своем сознании он всегда будет стоять на коленях в склепе кладбища Анд. Ему сказали ждать. Он потянулся к груди и левому ребру, словно втирая в раны осколки, и коснулся теперь уже зажившей кожи. Они дважды ударили его ножом. Юсеф и Слен – один дрожал, другая была спокойна, как безмолвная буря, когда они отделяли его душу от тела.

Джи Кей не кричал. Не сопротивлялся.

Голос велел ему сидеть смирно.

Ее голос. И он повиновался – словно зверь, привязанный к хозяину.

Кидан Адане.

Джи Кей сильнее сжал костяную цепь. Она – длань самой смерти, и она пугала его. Он не в первый раз пожалел, что их встретил.

Юсефа с тыквенными семечками, Слен с холодными глазами и израненными ладонями, и печальную Кидан, которая искала сестру.

«Интересно, она нашла ее?»

Джи Кей попытался поскорее прогнать эту мысль. Кидан не нуждается в его заботе, ей нужен его гнев.

И все же она преследовала его в кромешной тьме. Ее лицо. Темные глаза, предвещающие гибель. И опасность, кружащая над ней, враги, теснящиеся вокруг. Костяная цепь предостерегающе дрожала, и он резко вскакивал, отчаянно пытаясь предупредить ее, говоря вслух, словно безумец: «Смерть рядом, Кидан. Не возвращайся домой. Ты в опасности». Жалкие попытки спасти ее жизнь. Но почему? Он больше не мот зебейя, страж смерти, а тварь, мерзость.

Они убили, а потом оживили его в эгоистичном стремлении исправить сломанное, и похитили у него еще и покой. Теперь он никто.

Ни набожный мот зебейя, ни полноценный вампир.

Те, кто возрождается после смерти, как он, ненасытно убивают всех, у кого пьют кровь – поэтому Джи Кей пить кровь отказался. День за днем он страдал от боли в каждой молекуле и задавался вопросом, когда это закончится.

Дверь открылась, и раздались тихие шаги. Было темно – так темно, что он забыл о существовании солнца.

Мелькнул свет лампочки из коридора, и он зашипел, закрыв глаза. По-прежнему было нелегко глушить обостренные чувства.

Он слышал сверху голоса, смех и топот сотен шагов. Но постепенно приучил тело концентрироваться на одном звуке – капании воды внутри стен. Он вцепился в него – считал и считал, теряя себя.

– Пей, – сказал тихий девичий голос, и что-то поставили на пол. Несмотря на ласковый тон, звук голоса пронзил череп мучительной болью. Чувства слишком обострены.

Но самое ужасное: Джи Кей слышал кровь в ее венах – бурлящую, словно река. Она – человек. Его охватили голодные спазмы.

Что она здесь делает? Неужели ее тоже похитили Нефрази?

Он забился в угол.

– Это не кровь, – сказала девушка, заставив его зажать уши. – Это лекарство. Оно поможет утолить голод.

Джи Кей медленно опустил руки, посмотрел на бутылку перед собой и осторожно за ней потянулся. Лекарство...

Но он не болен. Разве вампиры могут болеть?

Его новый нос чувствовал запахи сквозь стены, и Джи Кей закашлялся от одного вдоха этой смеси. Какая-то гниль.

Девушка тихо рассмеялась.

– Лекарство не должно быть вкусным. Выпей, пожалуйста. Оно поможет.

Он морщился от каждого слова – она говорила чертовски громко. Сквозь головную боль его взгляд различил длинные вьющиеся косы и сжатые пальцы. Джи Кей потянулся за вонючей жидкостью. Что угодно, лишь бы остановить кровотечение из ушей. Он ощутил вкус каждой частицы лекарства – смеси трав со жгучим эффектом. Оно воспалило пищевод, и горло заболело еще сильнее.

Но через несколько секунд его тело словно наконец нашло воду после десятилетий блужданий по пустыне. Джи Кей откинулся на спину и закрыл глаза. Он не желал этих чувств – освобождения, легкости. Теперь будет сложнее вернуться к самопоглощению.

Но пожалуй, он согласен похитить несколько минут спокойствия.

Девушка не уходила. Ее сердце колотилось, и Джи Кею казалось, будто его голова находится внутри ее тела – настолько громко оно стучало.

– Моя сестра волнуется о тебе, – сказала девушка, опускаясь напротив него на пол.

Он повернул голову и увидел медовые глаза и мягкое, круглое лицо.

Кидан.

– Кто?.. – Он не смог закончить вопрос. Говорить оказалось мучительно, как проглатывать иголки.

Джи Кей сжался – его терзала новая, прежде неведомая боль.

Кидан, девушка, которая, как он когда-то думал, нуждалась в его помощи и защите, убила собственную приемную мать. Заперла Джи Кея в склепе и позволила Юсефу и Слен убить его. А это... ее сестра.

– Уходи, – выдавил он, чувствуя, как на висках выступает пот.

Эта девушка... он вспомнил разговоры с Кидан. Кажется, ее зовут Джун. Значит, Кидан наконец нашла ее? Вся радость Джи Кея была отравлена природой Кидан. Как он мог не видеть, кто они такие? Проучиться с ними столько месяцев, не осознавая.

Он был таким глупцом.

– Уходи, – снова прохрипел он. Жажда ее крови начала возвращаться и вскоре станет единственной мыслью. – Пока я не навредил тебе.

– Тебе нужно выпить крови, – тихо проговорила Джун Адане. – Я помогу справиться с жаждой, но ты должен выпить хотя бы несколько капель.

Джи Кей покачал головой, отодвигая бутылку.

– Нет... уходи.

Невозможно контролировать жажду крови после перевоплощения смерти, и он не собирался рисковать.

Она вызывающе вздернула подбородок.

– Тогда я буду приходить каждый день, пока ты не выпьешь крови.

Эти слова смутили его, и он выдавил:

– П-почему?

Джун молчала достаточно долго, чтобы Джи Кей успел представить, как прокалывает клыками ее плоть и высасывает кровь, словно насекомое. Клыки зудели, и казалось, будто он связан. Они умоляли освободить их. Он схватился за живот, почувствовав новый спазм.

Когда Джун заговорила, в ее голосе послышалась стальная решимость.

– Потому что ты скоро понадобишься Кидан.

51
Кидан

Позднее тем же вечером, когда в комнату вошел Самсон, Кидан читала у потрескивающего огня, налив в бокал свою кровь. Только теперь от печного жара у нее на шее выступал пот. Она чувствовала каждый шорох, каждое дуновение ветерка, солнце снаружи, заливающее свитки Сузеньоса, бьющиеся об окно ветви. Стены дома ничем не отличались от ее кожи.

Самсон зашел прямо в грязных ботинках и молча осушил бокал. Он был наполнен лишь наполовину – умышленно.

Прежде чем Самсон успел потребовать больше, Кидан сказала:

– У меня есть задание, и нужна твоя помощь.

На деревянном столе лежала длинная красная веревка, которая связывала ее с Сузеньосом. Кидан кратко пересказала Самсону инструкции, стараясь говорить равнодушно.

– Подчиняться компаньону шесть часов? – Он с предвкушением окинул ее беззвездным взглядом. – Наконец-то тебя учат истинному служению.

Он медленно подошел к веревке и закрепил ее на своем запястье. Кидан поднялась, подавив тошноту, и сделала то же самое.

Вместо обычной ярости Кидан попыталась убаюкать комнату, создать теплую и безопасную атмосферу, рисуя на бедре круги. Она попыталась обернуть Самсона этим чувством и представила летящий на него поток света, который стремительно... разрушился, как карточный домик. Она нахмурилась, когда эмоция отпружинила, словно оборванная нить. Вокруг него был щит, сотканный из тьмы.

Круги не сработали, и она перешла к следующему символу. Треугольник. Ярость.

В тот же миг бокал вылетел из его руки и разбился о стену. Черт. Не стоит разжигать это чувство.

– Арин пропала, – прорычал он. – Ты ее видела?

Паника пронзила Кидан до костей, но она и глазом не моргнула.

– Нет.

Под темно-коричневой кожей Самсона проступили светло-зеленые вены.

– А Сузеньоса?

– Я знаю, где он.

Он бросился к ней, сжав зубы.

– Где?

Кидан медленно нарисовала на бедре символ доверия. Уговаривая дом вытянуть его из Самсона, но это напоминало поиск воды в пустом колодце. Конечно, Самсон ей не доверяет.

Обскулиону нужны семена настоящих эмоций.

– Я расскажу тебе, как его наказать, – медленно проговорила она.

В глазах Самсона вспыхнула легкая искорка – осторожная, но любопытная.

Семя, которое она искала.

– Но тогда ты должен освободить Джи Кея.

В ее ушах и под ногами взорвались барабаны. Главная проблема с эмоциями – то, насколько они отвлекают.

– Скажи.

Беззвездные глаза Самсона блуждали по ее лицу. Желание убежать прочь росло, но Кидан заставила себя встретить его голодный взгляд. Из Самсона тянулось все больше нитей, и она знала, что нужно сделать, чтобы открыть его разум.

– Ты спрашивал про нынешний закон дома Адане, – сказала она, борясь с трепетом внутри. – Я наконец узнала его. Речь о Сузеньосе. Дом лишил его вампиризма.

Самсон склонил голову, приподняв брови, и в ониксовых зрачках раздвинулось крошечное окошко.

– Лучше бы это оказалось правдой, наследница.

– Я не лгу. Я покажу тебе.

Она повернулась, чтобы уйти, но резко дернул веревку, остановив ее. Через мгновение он позволил отвести себя вниз, в подвал.

Кидан едва не задушила его.

Она отвела взгляд, надеясь, что не заметит отвращения на ее лице. Когда они спустились, ее пронзил ледяной холод.

– Он здесь.

Вспыхнул свет.

В темноте засверкали бутылки красного вина и ликера. Затхлый, густой запах пластика шел от старых циновок.

А в углу стоял прикованный цепями Сузеньос.

От этого зрелища у Кидан закипела кровь. Она пыталась подготовить к этому Сузеньоса, но не подготовилась сама. Она боялась, что не продержится и часа.

«Я тебе доверяю».

Он произнес эти слова, глядя из-за прутьев, когда она заперла его.

Они значили для Кидан все.

И утвердили что-то между ними.

Самодовольное лицо Самсона оживилось, когда он подошел ближе. И рассмотрел цепи жадными, блестящими глазами.

– Рай в аду.

Прутья загорелись, почти расплавившись.

«Дыши», – приказала она себе.

Огонь отступил.

Сузеньос отложил книгу, которую читал, словно к нему пришли гости. Он молчал – настоящий мастер скрывать эмоции.

52
Кидан

– Как ты его одолела? – с благоговением спросил Самсон.

– Подсыпала кое-что в вино. – Голос не подвел Кидан. – Попросила выпить. Это было несложно.

Ухмылка Самсона стала волчьей.

– Она предлагает тебе яд и ты добровольно пьешь?

– Она мастерица обманывать, – спокойно сказал Сузеньос. – Как змея.

Кидан выпятила нижнюю губу.

– Ты меня тоже там запирал.

– Правда, – отозвался Сузеньос, – действительно запирал. Прошу прощения.

Она настороженно подняла бровь.

– Серьезно?

Удивительно, как легко снова стать врагами. По-настоящему опасно. Эти их версии ждали за тонкими занавесками, готовые в любой момент выйти на сцену. Кидан не могла сказать, что именно было фарсом – их союз или их ненависть. Смотря с какой стороны посмотреть.

«Нужно быть осторожнее», – подумала она. «Слишком легко вернуться к старым ролям».

Сузеньос подобрался к ней ближе, и луч осветил на его лице истинный гнев.

– Прости, что не убил тебя тогда.

Кидан чуть отступила, и между ними протянулась линия синего пламени. Его гнев был сильнее, сжигал ее и поглощал подвал.

О, он был зол. Но ярость была направлена не на Кидан. Она горела на ее макушке и спускалась по плечам, как защитное пламя.

Они добудут у Самсона информацию, а потом его уничтожат.

Она едва сдержала улыбку.

Самсон издал каркающий смешок.

– Не бойся его, наследница. Пойдем. Я научу тебя наказывать тех, кто бросает друзей.

У Кидан зашумело в ушах, и дом наполнился барабанным боем, предвещающим скорую погибель. Внутри все протестовало, но она приказала себе успокоиться.

Самсон с силой дернул цепь Сузеньоса, и раздался отвратительный хруст костей. Сузеньос сдавленно застонал и повалился на пол, сжимая вывихнутое плечо.

Кидан резко шагнула к нему и остановилась.

Самсон повернулся и пристально посмотрел на Кидан, ища проблеск эмоций. Но она стерла их с лица.

Дом их отлично скрывал.

– Хорошо, наследница. – Самсон медленно обошел ее, склонив голову. Их руки соединила красная линия смерти. – Начнем.

Следующие несколько часов Самсон заставлял ее держать зажженную свечу, пока он читал свитки Сузеньоса.

– Письмо Бессмертному, – начал он с усмешкой. – Моя жизнь разорвана в клочья. Я потеряла в пожаре дом, как и мужа. Пожалуйста, окажите мне любую возможную помощь. Талия Рэндл. Вирджиния, 2014.

Он скормил письмо огню, наблюдая, как оно съеживается. Кидан дернулась. От подобного зрелища ей стало нехорошо. Она тоже сжигала письмо, формируя с Самсоном нежелательную связь.

«В этом и смысл», – напомнила она себе.

Сузеньос смотрел на них из угла подвала, сжимая плечо и тяжело дыша. Молчаливый и беспощадный. Он так хорошо притворялся, что Кидан постоянно приходилось напоминать себе, что это просто игра.

– Все эти женщины... обращаются к тебя, просят защиты. Тебе от этого легче?

Самсон рычал, подобно дикой собаке. Он развернул другой свиток, прочитал его и разорвал пополам. От дикого, жестокого звука у Кидан по спине побежали мурашки.

– Спаси одну женщину, wendem. Спаси тысячу. Это никогда не искупит твоего поступка.

Сузеньос посмотрел на разбросанные обрывки, и вокруг мелькнул проблеск синей печали, но потом его взгляд стал тверже.

– Тебе тоже следовало мне написать, – сказал он, и его голос сочился высокомерием. – Возможно, тогда я уделил бы тебе внимание, которого ты столь отчаянно жаждешь.

Губы Кидан дрогнули при виде ярости, охватившей Самсона.

– Наследница. Поднеси этот огонь к его коже.

Она вздрогнула.

– Что?

– Сожги его.

Она нарисовала дрожащими пальцами символ доверия, визуализируя золотую нить связи с Самсоном. Она стала толще и длиннее после того, как Кидан предала Сузеньоса, но продолжала ускользать, по-прежнему нуждаясь в доказательствах.

– Немедленно.

Он слегка прищурился, и нить замерцала, грозя полностью исчезнуть.

Кидан поспешила к Сузеньосу, заметив, как он вжался в стену. Это зрелище в ней что-то сломало.

Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Она упорно думала об этом, пытаясь удержать его взгляд. Его зрачки расширились – темно-карие, а не черные. Когда она дрожащими пальцами поднесла к его коже огонь, он бросился на нее, сбив свечу.

Мгновенно накинул цепь ей на шею, и их лица оказались в опасной близости.

Из легких Кидан вышел весь воздух. Удушение не было тугим, но выглядело убедительно. Его щека испачкалась в грязи. В обращенном к ней тяжелом, частом дыхании ощущалась искренняя мольба. Мольба вытащить его как можно скорее.

Цепь звякнула о каменный пол, и Кидан закашлялась, схватившись за горло. Самсон ударил Сузеньоса в живот, и тот согнулся.

– Вот ты какой, wendem. Нападаешь на беззащитных девушек.

Комнату наполнил низкий смех Сузеньоса.

– Все ради того, чтобы занять мое место. Мой двор никогда тебя не признает.

Самсон замер.

– Теперь это мой двор.

– Правда? Тогда почему Арин тебя ни во что не ставит? Почему Уорд кланяется, проходя мимо меня? Они помнят своего императора.

Самсон занес металлическую руку. Один мощный удар, и Сузеньос может действительно умереть.

Кидан призвала защиту дома и приготовилась к прыжку. Сердце заколотилось быстрее.

– Но тебе ведь нравится за мной подбирать, верно? – Сузеньос прислонился головой к стене, у него изо рта шла кровь. – Сначала Талаа...

– Не смей произносить ее имя.

Плечи Самсона поднимались и опускались, как у монстра. Не испугавшись, Сузеньос сразил его окончательно.

– Сначала Талаа, потом моя корона, мои люди. Черт, Кидан Адане моя, и вот ты здесь, молишь о ней на коленях. Все мое должно стать твоим. – Он вытер рот и сплюнул темную кровь. – Ты жалок.

Все тело Самсона завибрировало от ледяной ярости. Он рванулся вперед, но Кидан успела встать между ними. Она достала спрятанный в рукаве свитера серебряный кинжал.

– Что ты делаешь? – Взгляд Самсона потемнел.

Комнату заполонили сияющие эмоции – утешение и доверие. В глазах Сузеньоса закружились невысказанные слова. Его взгляд на мгновение опустился к кинжалу и снова поднялся. У Кидан сжалось сердце – она с горечью поняла намек.

– Посмотри на нее, – продолжил Сузеньос почти гордо, высокомерно. – Видишь, она моя.

Кидан вдохнула.

Выдохнула.

Резко повернулась и полоснула Сузеньоса по щеке.

Его голова покачнулась, и у Кидан скрутило живот. Порез получился неглубокий, но драматично брызнула кровь. Сузеньос коснулся лица, словно не веря, что она нанесла удар, а потом раздул ноздри.

Кидан поднесла нож к его глазу и бросила:

– Я никогда не была твоей.

Она вся дрожала, хотя в комнате не появилось ни капли ярости.

Его доверие было всепоглощающим. Оно улыбалось.

Их всегда связывало насилие – злое, тайное или нежное. Пока оно у них есть – а его предостаточно – они никогда не расстанутся. Это их собственная красная веревка, которую она разрывать не желала.

Когда Кидан отступила, губы Самсона неожиданно изогнулись в широкую улыбку. У Кидан встали дыбом волосы.

– Мне плевать, что с вами случится, – сказала она, и в ее голосе слышалась только сталь. – Я только хочу вернуть друга.

Казалось, они провели в этой маленькой темной комнате вечность – оба смотрели на нее с легким интересом и осторожностью.

Металлическая рука Самсона опустила оружие Кидан.

– Пойдем, я хочу вкусить этой огненной крови.

Она старалась не сопротивляться. Кидан с огромным усилием опустила руку и поднялась по лестнице, вытирая с кинжала кровь Йоса.

«Прости меня».

Рука Сузеньоса свисала из-за прутьев, и она могла поклясться, что он улыбается в темноте.

Наверху сквозь большие окна струился утренний свет – странный контраст с тьмой, бушующей под домом. Джун не переступала порога дома с тех пор, как попыталась убить Кидан. Отчасти, это радовало. Так проще, но Кидан не могла избавиться от растущей с каждым днем тревоги. Ее терзали ужасные мысли. Вдруг другой студент убил Джун и похоронил за пределами Укслея? Дранактия превращает в монстров даже самых невинных.

«Перестань о ней думать. Отпусти ее».

Самсон подошел и протянул ей бокал, куда она обычно наливала кровь.

– Давай.

Кидан положила нож на стол и предложила ему шею. Он старался не подпускать ее к своим мыслям и воспоминаниям, но это – самый быстрый способ укрепить связь. Кидан старалась не выдать отвращения.

В его зрачках мелькнули опасения. Кидан усилила естественное тепло комнаты, придавая оттенок покоя. Потянула за нити.

– Я не против, – сказала она, глядя ему в глаза. – А ты?

Самсон медленно приблизился к ней, в его взгляде мелькнули голод и недоумение. Символ на ее бедре нагрелся.

Он не стал кусать ее за шею, лишив возможности увидеть свои желания. Вместо этого Самсон поднял ее запястье и провел по нему металлическим пальцем – Кидан бросило в дрожь. Показались его клыки, белея на фоне темного подбородка, и Кидан вздрогнула, когда он их вонзил.

Комната закружилась и исказилась, превращаясь в иное время и место.

Детские воспоминания... Сузеньос в царственном наряде, с короной на густых волосах – той самой, из которой Кидан сделала ожерелье. Пара сидела снаружи, в поле за замком. Мимо прошла девушка с безупречной смуглой кожей, и Самсон вырвал пучок травы, избегая ее взгляда. Сузеньос затрясся от смеха. Им было по шестнадцать, может, по семнадцать лет.

– Если продолжишь пялиться на мою невесту, я вырву тебе глаза, – сказал Сузеньос, и в его взгляде заплясало озорство.

– Ты даже не любишь ее.

– И что? Мы должны пожениться.

– У тебя еще борода не выросла, чтобы жениться, – резко ответил Самсон.

Сузеньос схватил его за горло, и они начали бороться, привлекая внимание девушки. Талаа бросилась к ним, у нее за спиной ярко светило солнце.

– Что вы делаете?

– Сражаемся за твою руку и сердце, – широко улыбнулся Сузеньос.

– Я не выйду ни за одного из вас, – заявила она. – Потому что вы не дадите мне, чего я хочу.

Мальчики перестали бороться.

– Но ты станешь императрицей, и получишь все, что пожелаешь, – расправил плечи Сузеньос.

Самсон нахмурился.

– Я буду каждый день собирать для тебя цветы. Я знаю, ты любишь вплетать их в волосы.

– Какая девушка предпочтет цветы короне? – рассмеялся Сузеньос. Самсон прищурился.

Талаа устроилась между ними, ее платье развевалось на ветру.

– Мне все это не нужно.

Завороженные ее красотой, они не сразу спросили:

– Так чего же ты хочешь?

– Я хочу быть бессмертной.

Картинка растворилась в реальности, и Кидан резко вдохнула, когда Самсон отдернул клыки.

По его подбородку текла кровь, зрачки стали яркими, красно-золотыми.

– Что ты видела?

Кидан моргнула, прогоняя головокружение.

– Талау.

– Он должен был защитить ее.

Кидан приготовилась говорить мягче, чтобы узнать больше, но сработал таймер устройства.

Оба глянули на красную веревку. Самсон расстегнул ее, пытаясь избавиться от тумана во взгляде.

– Оставайся здесь.

Она старалась не наседать.

– Что ты собираешься делать?

Ничего не ответив, он отправился вниз.

53
Сузеньос

Сузеньос улыбался во тьме, касаясь ноющей щеки.

В том, что он сдался клинку Кидан, ощущалось какое-то странное облегчение – даже если дом делал его уязвимее, чем пытки Лусидио. От этой мысли заныли шрамы на пояснице. Теперь он не мог видеть сквозь тьму, и человеческие уши не слышали происходящего наверху. Самсон выдавал свои секреты или терял самообладание? Дыхание то учащалось, то затихало. Ощущение каменного пола под ногами притупилось. Он больше не чувствовал ни одной занозы, ни единой пылинки. Словно погрузился под воду.

По крайней мере, здесь нет зеркала. Не видно, насколько низко он пал.

Долго так не протянешь. Сузеньос выдерживал не дольше семи часов, стоя на коленях в обсерватории.

Когда дверь подвала снова открылась, в глазах Самсона не было света. Сузеньос не знал, куда пропало всегда окружавшее его мальчишеское сияние. Иногда воспоминания подшучивали над ним, превращая друга, которого он знал с семи лет, в призрака замка, какую-то выдуманную историю. Слишком много ролей они сыграли за эти годы.

Слуга и принц – когда-то. Стражник и император. Теперь – вампир и человек.

– Ты наконец победил. – Голос ни разу не подводил Сузеньоса, даже если сбивалось сердце. – И увидишь поверженного императора. Я правда впечатлен твоей решимостью разрушить мою жизнь. Все так, как ты представлял?

Шрам на шее Самсона дергался каждый раз, когда улыбался Сузеньос – и поэтому улыбался он часто. Казалось, любая его радость – даже поверхностная улыбка – по-настоящему задевала Самсона. Ухмылка Сузеньоса стала шире, лицо Самсона омрачилось еще сильнее.

– Ты продолжаешь, – рявкнул Самсон. – Говоришь так, будто мир должен склониться перед тобой.

– Не забывай про ангелов.

– Избалованный предатель-принц! – прорычал Самсон. – Твой отец был зверем, но по крайней мере держал свое слово.

Улыбка Сузеньоса дрогнула, и Самсон, словно гончая, сразу учуял и ухватился за ничтожную обиду, которую нанес. В этом главная проблема старой дружбы. Друзья никогда не забывают, что в тебе исцелили, и способны разбередить старую рану одной царапиной. Именно поэтому нужно поскорее избавиться от Самсона. Сузеньос никогда не станет для него достойным, закаленным и сильным противником, как сейчас. Для Самсона он навсегда останется человеческим мальчишкой, боящимся отца.

И этот мальчишка никогда не сможет победить.

– Отец всегда советовал высечь тебя кнутом, – ответил Сузеньос ледяным тоном. – Я не такой, как он.

Взгляд Самсона изумленно скользнул по его лицу.

– Ты думаешь, что спас меня?

– Я спас тебя.

Металлическая рука звякнула – согнулись пальцы.

– Когда? Тебе не показалось странным, что я перестал бегать по дворам? Я знал, ты следил за мной, завидовал моей скорости с тех пор, как я опозорил тебя на празднике Ганны. Ты не задавался вопросом, почему несколько месяцев я еле носил еду на твои пикники?

Сузеньос прищурился.

– На тебе не было ни шрама.

– Мои ноги, – прорычал Самсон, и его красные зрачки сверкнули у прутьев, – были разорваны в клочья. Стражники твоего отца сказали, это из-за того, что я носился и мешал отдыхать. Но все знали истинную причину. Следующую гонку ты выиграл – злорадствовал мне и лучезарно смотрел на отца, словно покорил гору. Ты знал о его поступке, но не сделал ничего. Потому что ты всегда был трусом. Всегда.

Сузеньос не посчитал нужным скрывать ярость – невыносимый холод ушел, и стены плавились, как лава.

– Но она заметила. – Зрачки Самсона слегка потускнели.

Сузеньос понял, о ком речь: голос Самсона стал мягкой землей, где глубоко зарыто семя его прежнего «я».

– Талаа пришла исцелить мои горящие ноги, пока ты торжествовал.

Воспоминания то появлялись, то исчезали – Сузеньос помнил только ликование своего народа, прилив адреналина. Он не обернулся посмотреть, куда делся Самсон. И его невеста. Ему было все равно. Отец наконец похвалил его после обвинений в смерти матери и нескольких месяцев молчания, и он хотел как можно дольше греться в лучах одобрения.

Самсон фыркнул, его голос снова окаменел.

– Ты знал, что не сможешь защитить ее. Ни от отца. Ни от того леса.

– Тогда я был человеком.

Самсон в мгновение ока влетел в камеру и схватил Сузеньоса за воротник – лицо вампира оказалось совсем близко.

– Можешь цепляться за это оправдание до конца своей жалкой жизни. Но никакое бессмертие, никакая сила не сотрут содеянного тобой в том лесу.

С того дня, как умерла Талаа, его старый друг ни разу искренне не улыбался и не смеялся. Самсон не только винил Сузеньоса в ее смерти, но и не мог простить радости, обретенной после Талаы.

Он не успокоится, пока не убедится, что Сузеньос больше никогда не сможет смеяться.

Самсон – его порождение, друг, которого нужно убить раз и навсегда. Но даже сейчас он видел несуществующий проблеск старого друга, с которым они вместе убивали разбойников и напивались до головокружения. С бессмертием появилась надежда, что годы вернут утраченное, растопят ненависть и помогут Самсону его простить.

Глупость.

Самсон верил только в общую боль, общее горе, общие муки. Даже в детстве Сузеньос замечал расчетливую жестокость Самсона. Деревенский мальчишка, обрызгавший его сточной водой, молил о пощаде, но Самсон окунул голову парня в мочу и держал, пока тот ее не проглотил. Когда лорд соблазнил и бросил его сестру, Самсон два года строил козни, плел интриги и разбил сердца трех сестер этого лорда. Он стал жесток, одержим идеальными, справедливыми наказаниями. Желанием восстановить равновесие. И никто в этом мире не причинил Самсону больше боли, чем Сузеньос.

Наказание Сузеньоса не прекратится, и оно будет беспощадным, как кнут.

Поэтому он был готов к случившемуся дальше. Он готовился десятилетиями. Удары кулаков о плоть – острое осознание собственной слабости вколачивалось в него снова, и снова, и снова. Самсон может избить его до переломов, но Сузеньос никогда не доставит ему удовольствия криком. Он всегда умел абстрагироваться от физической боли, уходить в безопасное место в глубинах сознания.

В первый раз он сделал это в тринадцать лет, цепляясь за мертвое тело матери. Ассасины обошли охрану и пробрались в главный замок. Мать схватила его за руку и спрятала в туннелях, но нападавшие тоже знали о тайных ходах. Мать приняла предназначенный ему клинок в свою грудь. Он никогда не забудет этот звук – словно давят кулаком масло. Он держал ее в том заросшем паутиной туннеле, стряхивая пауков с ее тела. Несколько утонули в крови.

Отец так и не простил ему, что он выжил.

В следующий раз ему было девятнадцать, и он заблудился в лесу с Талаой. Там была гниль, черная и узловатая, как скрученные корни, – та самая гниль, которая вытекала из ноздрей и струилась по венам, пока душу не забирала смерть.

И снова появилась она – Мудрец. Его мечта о спасении.

Беги, – сказала она могучим, хрипловатым голосом, и из-за краев маски струился свет. Беги и живи.

Сузеньос цеплялся за жизнь, принимая кулак за кулаком, и внутри все кричало от боли – и тогда он снова почувствовал ее, идущую к нему на краю смерти.

Он не убьет тебя, – заверила она легким голосом, и он почувствовал аромат роз. Ты не умрешь.

Как и всегда, он ей верил.

54
Кидан

Золотые нити на груди Самсона росли с каждым часом истязаний Сузеньоса. Кидан пыталась заглушить его боль, так похожую на пытки в обсерватории, и обедала с Самсоном в тишине.

Обычно Кидан избегала столовой. Эта комната осталась с прежних времен, предназначенная для большой семьи, которой больше не существовало. Все пространство занимали два огромных стола, красный и белый – для ангелов и дьяволов. За белым столом стояло пять стульев, а на нем – пять чашек, и на каждой из пяти тарелок значилось имя. Кайс Давит. Йодит Адане. Силия Адане. Махлет Адане. Аман Йисак.

Самсон устроился за красным столом, а Кидан – на его противоположном конце. Здесь стояло пятнадцать стульев, пятнадцать металлических кубков и ни одной тарелки. Имена на кубках были древнее: Рут. Дарик. Бениам. Сузеньос. Кидан глянула на кубок Сузеньоса и представила, как он сидит среди остальных, смеется и пьет. Среди дранаиков, которые поклялись в верности ее семье. А потом он их всех убил.

Приготовленное ею мясо было безвкусным, и она вспомнила сига ват со специями от Этете.

Кидан боялась торопить события, но начинала терять терпение. Она не могла спокойно спать, пока Сузеньос томится в подвале. Не могла выбросить из головы его стоны.

Медленно пережевав кусок стейка, она спросила:

– Куда ты все время уходишь?

Самсон опустил вилку и посмотрел на нее. Ее пальцы под скатертью продолжали рисовать пятиугольник – символ доверия, – наполняя комнату сверкающим золотом. Маленькие искорки опустились Самсону на плечо, проникая внутрь.

Он махнул рукой, жестом подзывая ее к себе. Кидан отодвинула стул и встала. Его прищуренные глаза впервые скользнули по ее телу. На ней было платье, обнажающее руки и шею. Для удобства доступа.

Самсон быстро поднялся на ноги и запрокинул ее шею. У Кидан заколотилось сердце. Он наконец нацелился на шею. Острые как бритва клыки встретились с ее горлом. Желания Самсона были физически ощутимы, удушливы. Он представлял себя в роли императора: как он стоит перед двором Сузеньоса и держит в руках самые желанные ими сокровища – три артефакта... И девушку с оленьей кожей и заливистым смехом, с кольцом на пальце.

Талау.

Сцена сменилась изображением Самсона в одиночестве. С артефактами. Знаменитые мечи, серебряные и длинные, были подобны поверхности воды – один взмах мог рассечь тончайший волос ребенка. Самсон пытался их сломать. Согласно мифам, тот, кто сломает все три артефакта, станет Мудрецом. И все же... Даже сверхъестественная сила не справлялась. Он упорно напрягал каждый мускул. Когда это не сработало, Самсон обратился к огню. Но никакой жар не мог расплавить мечи. Даже когда он бросил их в вулканический пепел, они вернулись нетронутыми.

Кидан увидела все это в резких, обрывочных вспышках. За десятилетия Самсон пытался сломать артефакты всеми возможными способами. Это оказалось невозможно.

Его страх был ядовитым драконом, и желание победить наполняло каждый сантиметр его тела.

Когда он отпустил ее, Кидан села в кресло и медленно вернулась в реальность. Самсон пристально на нее смотрел.

Она потерла маленькие проколы на шее, пытаясь осознать увиденное. Не местонахождение Нефрази или артефакта, а нечто еще более запутанное.

– Ты... не можешь сломать мечи, да? – сказала она. – Ты боишься, что спустя столько лет, даже если ты соберешь все артефакты, у тебя не получится их сломать.

Самсон молчал, продолжая разглядывать ее с недоумением и гневом. Кидан неловко поерзала на месте. До нее быстро дошло: видимо, Самсон увидел ее желания. Что же он увидел?

– Я чувствую в тебе его вкус. – Его глаза сузились. – Ты хочешь освободить его.

Проклятье.

– Он спас меня. Однажды. – Она взяла себя в руки и выбрала честность. – Я чувствую, что я у него в долгу.

– В его духе. Выбирать, кто достоин жить, а кто нет. Играть в бога. Если он спас тебя, значит, это ему ничего не стоило.

Нити доверия дрогнули, но не исчезли, и она рискнула.

– Что с ней произошло? С Талаой.

Его лицо исказилось от боли.

– Он убил ее.

– Что?

В глазах Самсона бушевала чистая ненависть – Кидан невольно вжалась в спинку кресла.

– Наследница, ты знаешь, каково это – потерять единственного человека, который тебя понимал? Без нее в мире не осталось света. Не может быть больше никакого света. Никакого смеха. И как только я стану Мудрецом, я покажу миру истинную тьму.

Кидан не выдыхала, пока он не надел пальто, не взглянул на часы и не сказал:

– Мне нужно встретиться с вашим дурацким профессором. Не спускайся вниз.

Самсон вышел из дома. Над головой Кидан замелькал свет, и стены предостерегающе содрогнулись вместе с ее сердцем. Она никогда не видела столь абсолютной погибели и ненависти в чьей-то душе. Столь самоотверженного стремления к возмездию.

Кидан вскочила на ноги, схватила миску с водой и направилась к Сузеньосу. Она попыталась прогнать холод от слов Самсона, но он преследовал, пронзая до костей. Она представила мир, подчиненный правилам и законам нового Мудреца. Выбор между спасением и уничтожением на чьей-то ладони – это ужасало. Восхищало.

Инико и Тадж должны были находиться где-то поблизости и следить за Самсоном – поэтому она держала телефон под рукой.

Она открыла подвал и подошла к Сузеньосу. Он читал в углу «Безумных любовников» при свете тусклой лампочки и делал какие-то заметки на полях. Кидан слегка улыбнулась. Их окружил тихий гул, словно песнь сирены.

На его щеке запеклась темно-красная кровь, руки и лицо покрылись грязью. Разумеется, были и синяки, но окровавленная рубашка их скрывала. Кидан опустилась перед ним на колени, объятая обжигающим гневом.

– Ты...

Сузеньос поморщился, отложив книгу.

– Я в порядке.

У нее перехватило дыхание от желания, чтобы все поскорее закончилось.

Она принялась осторожно отмывать его лицо. Там, где порезала кинжалом. Он наблюдал и тихо шипел, когда становилось больно.

– Пластырем заклеить не получится, – сказала она, не отрывая взгляда от его глаз. – Он узнает.

– Все нормально.

Она опустила тряпку обратно в миску и прополоскала.

– Спасибо... за все. Я знаю, как это опасно.

– Это правда. Особенно твоя меткость. Ты чуть глаз мне не выбила.

Губы Кидан изогнулись. Так приятно чувствовать его рядом. Ей не хотелось портить их краткий миг облегчения.

Но она будет с ним честна.

– Я кое-что выяснила. Он не может их сломать, – сказала она.

– Хм? – пробормотал Сузеньос.

– Самсон не может сломать мечи. За эти годы он перепробовал все.

Сузеньос чуть отстранился и моргнул.

– Он не может...

Кидан кивнула, глубоко вздохнула и откинулась спиной на бетон. Было не холодно – их согревал дом.

– Я видела собственными глазами. Если артефакты невозможно сломать, значит, все это ложь. Никто не может стать Мудрецом, никто не может разрушить Запреты.

Он нахмурился, а потом покачал головой.

– Нет. Мы просто еще не нашли способ.

Их поглотила тишина. Сузеньос пялился в пустоту. Казалось, этот удар подкосил его сильнее побоев.

– Мы что-то упускаем, – повторил он.

– Я выясню.

Сузеньос скользнул по ней взглядом. Похоже, он никогда не прекратит поисков.

– Я видела кое-что еще, – сказала она, и в ее голосе прозвучала тревога. – Если он не получит Талау, он все разрушит. Уничтожит мир.

Ее взгляд скользнул по символу на полу.

– Интересно, каково это. Выплеснуть наружу всю свою ненависть, такую огромную, что облегчение можно получить, только если все остальные станут столь же несчастны, как ты.

Сузеньос промолчал, и она подняла глаза. Ее встретил тяжелый, серьезный взгляд.

– Я слышу в твоих словах восхищение, а не страх.

Она нахмурилась.

– Мне отвратительно.

– Осторожнее, yené Роана, не задерживайся во тьме слишком надолго.

Комната смягчилась, и Кидан почувствовала, как барьер между ними растворился вновь. Ей хотелось стать еще ближе, но она осталась на месте.

– Я думала, тебе нравятся девушки, которые мечтают во тьме.

Сузеньос был не встревожен, но осторожен – словно рассматривал этот путь раньше и знал о подстерегающих опасностях.

– Мечтают во тьме, да. Но знай – у тьмы тоже есть мечты, она хочет унести нас в небытие. А мне очень нравится существовать. И я хочу, чтобы существовала ты. Поэтому мы повелеваем тьмой и никогда не позволим ей нами овладеть.

Очень зыбкая грань. И она не понаслышке знала, как легко поддаться искушению.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ РОДЖИТОВ

65 ДРАНАИКОВ

ДОМ РОДЖИТОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ДОМАМ-ОСНОВАТЕЛЯМ СЛЕДУЕТ ОСТАТЬСЯ ЕДИНСТВЕННЫМИ ПРЕЕМНИКАМИ ДЕКАНСТВА. ДОМ АДАНЕ НЕ СЛЕДУЕТ ОТСТРАНЯТЬ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 21-го числа.

55
Кидан

Перед началом каникул профессор позвал их, чтобы расспросить о «красной нити». Юсеф не смог найти Арин, чтобы выполнить задание.

Профессор Андреас отчитал его.

– Ты должен знать, где твой компаньон, Умил.

Юсеф потер шею.

– Она сама по себе.

Да, подумала Кидан. Реакция Арин на кровь Кидан – покрасневшие белки ее глаз, когда она падала в яму – по-прежнему стояла перед глазами. По крайней мере, ее похоронили.

Слен уже выполнила задание – провела шесть часов с Таджем. И охарактеризовала это словом «легко». Но Уорд, как и Арин, имел обыкновение исчезать. Кидан задумалась. Значит, Джун тоже с ним?

– В этом проблема изгоев. – Губы профессора сжались в тонкую линию. – Они не уважают Укслей. Надеюсь, впредь вы будете мудрее в выборе компаньонов.

Мягко сказано.

Когда Кидан сообщила, что у нее с компаньонами все в порядке, профессор поднял бровь.

– Как вам это удалось?

«Хитростью и пытками».

– Общение и доверие, – сказала она. – Путь Последнего Мудреца.

Юсеф спрятал смешок, а Слен посмотрела на нее с удивлением.

– Общение и доверие, – повторил профессор Андреас, окинув их взглядом. – Вы смеетесь, но это единственный путь. Одно из ваших главных заблуждений – что Последний Мудрец далек от вас, словно древний миф. Но если я скажу, что вы практикуете его учение, управляя домами – будет ли это ложью?

Они переглянулись.

Во взгляде профессора появилась легкая усмешка.

– Меня беспокоит, как мало вы понимаете даже на этом этапе обучения. Вы читаете невнимательно и видите не больше одного смысла.

Его слова задели Кидан, но она промолчала. В древних глазах профессора Андреаса они явно выглядели некомпетентными, и признание этого – первый шаг к обучению.

Профессор осторожно заговорил.

– Три Запрета. Вы слышали этот термин с детства. Но никто из вас не возвращался к нему и не анализировал сквозь призму новых знаний. Давайте, взгляните на него заново. Какие параллели вы можете провести?

Слен сосредоточенно нахмурилась. Как и Юсеф. Кидан тоже растерялась.

– Синоним, aкторы. – Тон профессора стал жестче. – Сообразите хотя бы это. Синоним к слову «запреты».

– О. Оковы? – предположил Юсеф.

– Ограничения? – продолжила Кидан.

– Нет. – Взгляд Слен был устремлен вперед, на доску. – Законы.

Кидан сразу поняла – она права. Профессор Андреас буквально все для них разжевал и потому не впечатлился ответом.

– Три Запрета или Три Закона. Разницы нет. Изучая Законы Дома, вы тоже постигали искусство Мудреца. Все взаимосвязано. Мудрец – душа, скованная многими законами. Хозяин дома – душа, скованная одним законом.

«Скованная» – интересный выбор слова.

Кидан подумала, что «свобода» подошло бы лучше. Будь у нее возможность устанавливать любой закон, она бы точно почувствовала себя весьма свободной.

Она взглянула на свои конспекты. Последний Мудрец даровал акторам часть своего могущества – власть над собственными домами. Но его законы простирались по всей земле, без ограничений. Кидан восхищалась подобной силой. Интересно, что он мог сотворить? Она всегда считала Последнего Мудреца слабым, потому что он наложил на вампиров ограничения, хотя следовало их просто убить. Но у его силы должен быть предел. Иначе он бы ничем не отличался от бога.

Кидан осмелилась задать вопрос.

– А Три Запрета правда можно разрушить?

Брови Юсефа подскочили вверх, а Слен выпрямила спину. У Кидан зашумело в ушах. Возможно, не стоило спрашивать так прямолинейно. Слухи об открытии поселения Последнего Мудреца привели к гибели ее родителей, и Кидан не хотела давать Слен или профессору поводов думать, что это правда.

Профессор Андреас какое-то время наблюдал за ее реакцией.

– В чем сила Мудреца? Можно ли разрушить Запреты? Как работают знаменитые артефакты? Укслей всегда будет возвращаться к этим вопросам, витающим над нами загадкам.

Этого недостаточно. Ее достали загадки.

– Но ведь ответы есть в книге «Йе Абисси Тарик»? – возразила Кидан, не в силах остановиться. – Вы же знаете. Наверняка вы ее читали.

Профессор был старейшим вампиром в Укслее, и не было книги, которой он бы не знал наизусть.

Их поглотила напряженная тишина.

Юсеф бросил на Кидан выразительный взгляд, но она его проигнорировала.

Профессор не казался рассерженным, скорее удивленным.

– Секреты этой книги требуют долгих лет изучения. Знания языка и философии. На данный момент никто из вас не способен ее понять, а значит, вы не готовы.

Кидан устала от высокомерного тона.

– Зачем все так усложнять?

Зрачки вампира почернели, превратившись в пугающие колодцы.

– Мифы сотканы из тысяч источников. Они передаются из поколения в поколение и каждый раз преображаются. Их невозможно уловить, в них трудно отличить правду от лжи. А вы хотите простых ответов. Простых историй. Но истоки мироздания редко бывают простыми. Неужели дранактия ничему вас не научила? Пока вы не бросите себе вызов и не откроете разум для парадоксов, пока не разрушите все свои знания и не соберете их заново, вам не понять происхождения дранаиков, акторов и мудрецов.

Кидан опустила взгляд, стиснув зубы. Она искала, штудировала книги. В голове крутились мифы, прочитанные за последние недели, – истории о Демасусе.

От сжатых губ профессора захотелось залезть под парту.

– Кстати, любопытно, – сказал он. – Почему твоя сестра знакома с «Йе Абисси Тарик» лучше, чем ты? Я очень разочаровался, узнав, что она покинула курс.

Кидан резко подняла голову.

– Покинула?

Неужели на Джун так повлияла попытка убийства Кидан? Если ее сестра бросила учебу, где она сейчас?

Профессор наклонил голову, прочитав что-то на ее лице.

– Твоя сестра превзошла все ожидания. Когда я хочу отчислить студента, то задаю один вопрос. Вопрос о Шести Кровавых Гривах – ни один мой студент моложе пятидесяти не смог на него ответить. До Джун.

Кидан похолодела. Она не знала, кто или что такое Кровавые Гривы.

И тут ее осенило. Дневники ее матери. Изображения шести львов с разным серебряным оружием. Так это они?

Пристальный взгляд профессора метнулся к Слен и Юсефу, и Кидан облегченно выдохнула. Похоже, никто из них не знал.

– «Йе Абисси Тарик» начинается с Шести Кровавых Грив. С Вароса, Ночного Льва, первого вампира.

Слен нахмурилась.

– Я думала, первым был Демасус. Клыкастый Лев.

В глазах профессора мелькнуло нечитаемое выражение – нечто среднее между насмешкой и разочарованием.

– Демасус – первый, кто принес мир. Варос – первый, кто принес войну.

В комнате потемнело. Его древний взгляд скользнул к Кидан, и она почувствовала ледяной холод. Он что-то искал в ее разуме.

– Очень жаль, что мы потеряли ум твоей сестры. Думаю, она знает ответы на большинство твоих вопросов.

Остальное Кидан пропустила мимо ушей – ее мысли заняла Джун. Если она смогла впечатлить профессора, возникает вопрос: когда Джун успела всему научиться? Они провели в разлуке не так много времени. Неужели она успела освоить совершенно новый язык, например ааракский, и обрести глубоко сокрытые знания?

Варос, Ночной Лев.

Это имя обжигало затылок холодным дыханием – словно воплощенный кошмар. Кидан вздрогнула, жалея, что его услышала. И беспокоилась за сестру, узнавшую о существах куда более ужасающих, чем Нефрази.

56
Кидан

Самсон раскрыл новую истину в их третий совместный вечер. Он насытился кровью Кидан, и в темных чертах появилась нетипичная легкость. Когда-то он казался закаленным железом, но теперь стал податлив, как размятая глина – Кидан могла лепить все, что пожелает.

– Куда ты все время уходишь? – повторила она.

Они сидели на диване – там, где она когда-то приклеивала к потолку воздушные шары с пеплом импалы.

На этот раз во взгляде Самсона не было ни недоверия, ни барьеров. Признание вырвалось со вздохом, кончики его волос стали красновато-золотыми.

– Лусидио.

Кидан скрыла удивление.

– Почему?

– Он зовет, и я отвечаю, – его голос звучал измученно. – Он требует, и я исполняю.

– Но ты свободен. Все Нефрази свободны.

Черные глаза засияли, почти промокнув. Его окутала золотая нить доверия.

– Да. Они думают, я их спас.

Ее охватил ужас.

– Ты заключил сделку, чтобы их освободить.

Он запрокинул голову назад. Линию подбородка покрывали шрамы.

– Это был единственный выход. Мы не выдерживали пыток. Никто не выдерживал.

В доме раздался грохот кувалды.

– Чего он хочет?

– Того же, что и все мы. Разрушить Три Запрета.

В ее жилах застыла кровь. Наконец, она слышит правду.

– Где мечи?

Он повернулся, и она затаила дыхание.

– Я похоронил их вместе с ней.

– С ней... С Талаой?

– Зачем я тебе все это рассказываю? – пробормотал он, протянув металлические пальцы к ее лицу. – Ты как сестра.

Кидан напряглась.

– Джун?

– Ей тоже нужен артефакт. Думаю, она добра ко мне только из-за него. – Его веки закрылись, и он снова откинул голову. – Мне нужно отдохнуть. Впереди долгое путешествие.

Зачем Джун артефакт?

Кидан всегда считала, что Джун старается ради Самсона. Хочет отдать ему артефакт в знак преданности.

– Куда ты поедешь?

– К Лусидио.

– Где Джун?

– Дома.

Кидан напряглась.

– У Нефрази?

Самсон кивнул и провалился в сон. Кидан отвела взгляд. Во сне все всегда выглядит менее чудовищно.

И все же, какой незавидный удел. Безумная охота без каких-либо гарантий.

57
Сузеньос

– Мне нужно кое-что вам рассказать, – заявила Кидан, стоя перед Инико в гостиной.

Самсон снова покинул Укслей, и у Сузеньоса было около часа, чтобы все обсудить и размять ноги. Похоже, новости и правда серьезные, раз Кидан позвала и его друзей. Он потер запястье там, где была цепь, стараясь не думать о тюрьме Лусидио.

– Где Тадж? – поинтересовался он.

– Хандрит, – ответила Инико, поймав его взгляд. Сузеньос подозревал, что дело во внезапном исчезновении Джун. Тадж играл вдолгую и всегда располагал к себе нужных Сузеньосу людей. Он никогда не подводил. Возможно, кроме как с Джун.

Он переключился на Кидан.

– Что ты хочешь нам рассказать?

– Самсон по-прежнему работает с Лусидио, – сказала она с тревогой.

Воцарилась тишина.

Инико сжала кулак.

– Теперь понятно, почему с тех пор Лусидио ни разу не нападал на Нефрази.

– Наверное, ты неправильно поняла, – предположил Сузеньос. – Самсон ненавидит Лусидио так же сильно, как и я – если не больше. Лусидио убил так много наших...

Он покачал головой – разум затуманился.

Сузеньосу никогда не забыть терзаний его народа, когда их захватили. Как теряли надежду влюбленные, медленно и мучительно, словно солнце, заходящее за горизонт, как стояли на коленях воины, бессильные против орды Лусидио, как корили себя стратеги, потерпевшие сокрушительное поражение в планах, – больше подобного зрелища он не вынесет.

И, если слова Кидан правдивы, все это было иллюзией.

– Они думают, что свободны. – Сузеньос мерил шагами комнату, разглядывая кровавое пятно на ковре. – Думают, он их спас.

– Вероятно, он заключил сделку в одиночку, – сказала Инико, и от него не укрылось, как дрогнул ее голос. – Арин никогда бы не стала работать с Лусидио. После того, что он сделал с ее девочками.

Сузеньос поморщился. Девочки Арин. Шесть одаренных девушек, которых она отобрала лично и вылепила из них невероятных воительниц. Лусидио зверски убил пятерых. Инико, шестая – единственная, кто выжил.

Инико коснулась своего огромного воротника там, где скрывались на шее три отметины. Ее взгляд пылал серой и огнем.

– Отлично, – медленно проговорил Сузеньос. – Так мы и склоним Нефрази на нашу сторону. Разоблачим, что Самсон работает с Лусидио.

Инико кивнула, исполненная столь же пламенной решимостью.

– И еще кое-что. Артефакт... – Кидан откашлялась. – Он сказал, что закопал мечи вместе с ней.

Глаза Сузеньоса расширились.

– Он правда это сказал?

Она кивнула.

Ему захотелось расцеловать ее.

– Инико, – сказал он вместо этого.

Все знали, где похоронена Талаа.

– Я пошла.

Инико направилась к двери. Сузеньос по-прежнему пытался осмыслить два ценных факта. Она выполняла обещание. Давала ему все, что он хочет. Воистину, ему повезло, что Кидан на его стороне. Когда она обращала свой опасный ум на врагов, он хотел стоять рядом, а не выступать против.

Больше никогда.

На ее запястье остались капли крови, и он по привычке задержал дыхание – как раньше, когда ее присутствие сводило с ума.

Кидан моргнула, заметив неподвижность его груди.

– Ты в порядке?

Сузеньос осторожно выдохнул, почти ожидая появления клыков, но этого не произошло. Он нахмурился. И впервые почти обрадовался частичной утрате вампиризма.

Он с восхищением рассматривал ее проколотое запястье, блестящие капельки красной крови.

– Странно, – признался он, прищурив глаза, – видеть, как ты истекаешь кровью и не чувствовать голода.

Она долго наблюдала за ним из-под густых ресниц, и его пульс ускорился. Еще одна странность человеческого тела.

– Хочешь сказать, в том, чтобы быть столь ничтожным созданием, как я, есть какие-то преимущества? – ухмыльнулась она, снимая напряжение.

Он почти улыбнулся.

– Я скорее умру, чем это признаю.

Ее лицо осветил тихий смешок, и Сузеньос насторожился. Странное дело – сердце забилось чаще. Мир в этом доме перевернулся, и он ироничным образом застрял во времени. Снова стал мальчишкой из замка и узнавал все заново.

Кидан подошла к бару, схватила бутылку, открыла, сделала глоток и скривилась.

– Скорее бы все это закончилось. Хочешь? – предложила она, вытирая с подбородка капли. Его охватило дикое, пугающее желание их слизнуть. На мгновение Сузеньос подумал, что в нем пробудилась вампирская сущность, но это был иной голод. Ему просто стало любопытно, насколько изменился ее вкус.

Кидан скользнула по нему взглядом, покраснела и отвела глаза.

– Что? – спросил он.

– Твои глаза, – сказала она, крутя в пальцах бутылку. – Раньше я не могла читать их, а теперь могу. И в комнате пахнет, как в ванной Аровы.

И тут он заметил – сладкий туман окутал их, словно облака.

– О.

От ее тихого смеха запылали уши. Он прежде никогда подобного не испытывал. А может испытывал, когда был человеком, но забыл.

– Какой кошмар, – искренне ужаснулся он.

Коричневое лицо Кидан сияло.

– Теперь ты знаешь, каково мне пришлось в прошлый раз, когда ты почувствовал мои... мысли.

– Меня беспокоит не то, что ты ощущаешь, – медленно проговорил он, пытаясь объяснить всю сложность происходящего в своей голове. – Меня беспокоит... мое смущение. – Он прищурился. – Я никогда не смущаюсь.

– Я заметила. Даже когда действительно стоит.

– Даже когда стоит, – серьезно согласился он.

Она широко улыбнулась, и он чуть не моргнул.

– Ну, вот каково быть человеком. Быть застенчивым. Полный отстой.

Сузеньос помрачнел. Он никогда не осознавал, что некоторые эмоции – смущение, неуверенность, застенчивость – исчезли, когда он стал бессмертным. Это только усилило его желание нарушить закон Дома.

Кидан серьезно на него посмотрела.

– Ты говоришь мне принять мою тьму, а сам ненавидишь свою человечность. Так не получится. Нельзя любить себя лишь наполовину.

Сузеньос растерялся. Слова наполнили неожиданным теплом и достигли той части его натуры, которую он пытался уничтожить. И все же они причиняли боль – словно дар, которого он не заслужил. Он нахмурился, вгляделся в себя. Он ждал, что его человеческое «я» докажет собственную ценность, чтобы заслужить простую доброту, но не оказывал такого давления на бессмертное «я». Как жестоко, подумал он. Как жестоко – обрекать себя на такой провал. Раньше он жалел людей, попавших в подобную ловушку, но сейчас оказался в ней сам.

Его терзало раздражение – медленно и презрительно. Он хотел отложить эти эмоции и вернуться к ним в более подходящий момент. Быть человеком – сплошное неудобство, квинтэссенция жалких переживаний и сомнений в себе.

Так он ей и сказал.

Как ни странно, уголки губ Кидан слегка дрогнули.

– Ты улыбаешься?

Она пробормотала:

– Я только что поняла – мне нравится испытывать неудобство из-за тебя. Чего не скажешь о многих других.

Его рот приоткрылся, потом закрылся, темно-карие глаза заблестели.

– Осторожнее – возможно, это признание в любви достойно состязаться с великими.

Взгляд Сузеньоса блуждал по ее лицу, пытаясь уловить нерешительность. Он не чувствовал ни малейшего намека на ложь. Когда это случилось? Когда она сочла его достойным своего времени и внимания?

– Жаль, что ты вообще узнала о существовании этой части меня. – Он вздохнул, взял бутылку и проглотил обжигающий напиток. – Зачем я тебе такой нужен?

Кидан нахмурилась. Ее глаза стали подобны темной пустыне с пылающим пожаром посередине.

Она провела пальцем по запястью.

– Помнишь мой браслет? Я часто вспоминаю ту ночь. Нас на башне... Как я хотела отпустить.

Он ничего не ответил – кровь застыла от воспоминаний.

– Ты хотел, чтобы я жила. Спасал меня, даже когда я не осознавала, что тону. – Она снова коснулась своего запястья, где по-прежнему оставался слабый отпечаток браслета. Ее честность продолжала удивлять, и Сузеньосу хотелось большего – хотелось как можно ближе подобраться к сердцу, которое она скрывала. – Теперь, когда я касаюсь запястья, я вспоминаю только твой голос. Как ты спросил, по какой причине я продолжаю существовать.

Он смущенно переступил с ноги на ногу.

– Кидан...

– Нет, все в порядке. – Она тряхнула длинными косами. – Хороший вопрос. Ты помнишь, что я ответила?

Морщины у него на лбу немного разгладились.

– Ты хочешь жить – поэтому будешь. Это твоя жизнь, и ты будешь распоряжаться ею, как пожелаешь.

Она снова улыбнулась, на этот раз шире.

– Так желай, Йос. Существуй без причины, не принося пользы. Каким ты был создан – человеком или вампиром.

Комнату затопил невероятный оттенок золотого заката. Ее зрачки расширились, впитывая проявление переполнявшей их радости.

По всему телу разлилась предательская надежда. Неужели он действительно нужен ей даже таким?

Сузеньос улыбнулся и потянулся за своей потрепанной книгой – вынул ручку и открыл на странице 27, строке 4. Слова Матира.

Я жажду ее, словно болезни, зная, что она исцелит каждую частичку меня. Она охотится за всеми моими слабостями. Поэтому я смываю с ее лица кровь и несу ее в постель. Она может убить меня, но, боюсь, даже тогда я буду наслаждаться прикосновением ее рук.

Он подчеркнул цитату и нацарапал пометку.

– Что ты отмечаешь? – спросила она, разглядывая страницу.

Сузеньос захлопнул книгу.

– Ничего.

– Подожди. Вернись на ту страницу. Кажется, я что-то видела.

– Да – мои сокровенные, тайные мысли. Хорошая попытка.

Между ее очаровательных бровей появилась морщинка, когда он спрятал книгу за спиной.

– Ты читал эту книгу тысячу раз.

Сузеньос протянул большой палец и разгладил складку на ее коже. Она замерла, и он слишком поздно осознал, что делает это снова. Прикасается к ней, будто это самая естественная вещь на свете. Сузеньос позволил себе помедлить, насладиться ее реакцией. Жаль, он не слышал биения ее сердца. Интересно, оно бьется так же быстро, как его собственное?

– И каждый раз нахожу что-то новое, – ответил он хриплым голосом. – Она словно написана специально для меня. Словно направляет меня.

– Я никогда не спрашивала. Когда ты впервые ее прочитал?

– Мне было девятнадцать. Я нашел ее в лесу, в день, когда чуть не умер.

– В лесу?

– Да, мне нравится думать, что ее оставила мне богиня.

Кидан скептически подняла бровь и поджала губы.

– Ладно, не хочешь – не говори.

Сузеньос улыбнулся. Кидан думает, он лжет. Он потянулся к руке девушки и приложил ее к своей щеке, закрыв глаза от сперва нерешительной, а потом нежной ласки.

Его окутал аромат розового масла – ее желание так идеально совпало с его собственным, что он боялся ее целовать. Как соединить два искрящих провода.

Казалось, она тоже перепугалась, осознав, какой они обладают друг над другом властью – их связь никогда не была столь сильной, такой интимной.

Он наклонил голову. Сердце колотилось, как бешеное. Сквозь туман эхом разнесся бой барабанов. Страх и желание закружились в танце.

– Вполне уместно, – пробормотал он. – Кажется, я сейчас умру.

Кидан согласно вздохнула.

Они нервничали, как никогда. Сузеньос нежно-нежно провел языком по ее губам, и почувствовал, как каждая косточка стонет от наслаждения. Кидан слегка приоткрыла рот, и он скользнул внутрь, совсем чуть-чуть, коснувшись ее языка. Низ живота пронзили тысячи разрядов. У нее божественный вкус.

Он сжал зубами ее нижнюю губу, и Кидан ахнула. Сузеньос надавил сильнее, превратив удивление в тихий стон, и ощупал нежную кожу, наслаждаясь отсутствием клыков. Ему не нужно проявлять осторожность. Больше не нужно.

– Я могу укусить тебя, не теряя контроля, – сказал Сузеньос, отпустив Кидан, словно только что это понял.

Легкий след на распухшей губе исчез за считанные секунды.

Затуманенные глаза Кидан сияли. Ее слова были резкими, но дыхание – трепетным.

– Или ты мог вообще меня не кусать.

Его взгляд засветился от удовольствия. Она нетерпеливо подняла голову, чтобы их губы соприкоснулись. Где-то в глубине души, он облегченно выдохнул.

Наконец-то.

Кидана обняла его за шею. Он скользнул рукой к ее талии и притянул к себе – она поднялась на цыпочки, прижавшись грудью к его крепкому телу.

Он по-прежнему медлил, и она его подтолкнула.

– Давай, я не умру, если ты меня поцелуешь.

Какая смелость.

– Возможно, умру я, – ответил он.

Когда она улыбнулась, Сузеньос припал к ее губам с жаждой, недоступной ни одному монстру. Овладел ими и раздвинул с такой настойчивостью, что потемнело в глазах. Кружилась голова, и он чувствовал себя абсолютно живым.

Они оторвались друг от друга и выдохнули – слишком быстро. Их взгляды встретились. В них читалось изумление. Будто оба подозревали, что будет хорошо, но не подозревали, насколько.

Он поднял ее, и она обхватила его ногами. Краем глаза Сузеньос заметил, как замерцала и взорвалась лампочка. Она торопливо сняла с него куртку и отбросила в сторону. Удивительно, что она вообще могла что-то сделать – он стремительно терял такую способность.

Его губы пьянил огонь, и они добрались до лестницы, но спальни по-прежнему были невыносимо далеко.

– Помнишь, – сказал он, задыхаясь от страсти, – я говорил, когда захочу видеть тебя в своей постели?

Он слышал лишь тяжелое дыхание – все ее тело вздымалось и опускалось. Между ними не осталось воздуха.

Ее взгляд пылал.

– В день, когда я перестану тебя судить.

Сузеньос хотел, чтобы Кидан поняла: это не игра. Все по-настоящему, иначе, чем прежде.

– Он настал, – прошептал он, вглядываясь в ее глаза. Она не видела в нем монстра или воплощение зла, которое нужно уничтожить. Человека, которого можно отвергнуть, или власть, которую можно захватить. Между ними установилось нежное понимание: ни один не лучше другого. Они несовершенны, импульсивны и полны ошибок, но не осуждения.

Он целовал ее до остановки дыхания. А потом еще.

58
Кидан

Сердце Кидан колотилось о ребра. Сузеньос опустил ее на кровать, и его очертания обрели форму в рассеянном свете: волевой подбородок, изгибы мускулов.

Она любовалась им, как ожившей картиной. Его глаза отражали солнце – больше не ошеломляюще блестящие черные оливки, но по-прежнему прекрасные, человеческие, цвета земли. Волосы стали волнистыми, непослушными, утратив гладкую неподвижность.

Он нащупал край своей рубашки, не разрывая зрительного контакта. И стянул ее одним взмахом. Кидан моргнула, увидев твердый голый живот.

Она переместилась к краю кровати, чтобы рассмотреть повнимательнее. Он исхудал, но она не ожидала увидеть таких синяков – черных и фиолетовых, по всей его темной коже. Кидан нежно провела пальцами по подтянутому животу, вдоль особенно большого пятна, и он вздрогнул.

– Знаешь, хочется его убить, – сказала она с неожиданной резкостью. – Они еще болят?

Сузеньос насмешливо улыбнулся. Он провел пальцами по щеке Кидан, и по коже побежали мурашки.

– Да.

Кидан поцеловала его чуть ниже пупка, и он вздрогнул.

– Может, я смогу помочь.

Он закрыл глаза, изогнув в улыбке губы.

– Чуть выше.

Кидан стояла на коленях на кровати и слушала его указания, покрывая легкими поцелуями грудь, сердце, напряженную шею. Она чувствовала привкус кожи и цитрусовых – он отличался от прежнего землистого дымного аромата.

– Выше, – приказал он.

Их взгляды встретились.

Она замерла возле его губ.

– Болит?

– Очень, – выдохнул он.

И снова поцеловал ее. Неважно, что она собиралась сказать. Уже ничто не имело значения. Они растворились в происходящем, меняя темп, словно в балладе – быстро и интенсивно, медленно и томно – погружались друг в друга, смеялись и прерывались, когда челюсти, языки и губы начинали болеть. Кидан никогда не была столь восприимчива к каждому прикосновению и одновременно настолько отстранена.

Она обвила его длинную ногу своей ногой, наслаждаясь теплом его тела и чувствуя отчаянное желание сбросить одежду.

Внезапно Сузеньос остановился и приложил голову к ее груди, прижавшись ухом к сердцу. Кидан растерянно замерла. Но чувствовала, как ее сердце колотится в каждой комнате. Его рука скользнула ей за спину и обняла, полностью окутав.

У него вырвался довольный выдох.

– Мой самый любимый на свете звук.

Она уставилась на его твисты.

– Мое сердцебиение?

– Ты, живая.

Ее пальцы осторожно проникли в завитки его волос. Он одобрительно сжал ее, побуждая продолжить. Она выводила на его голове круги, пытаясь сдержать свет, разрывающий ее изнутри. Но кругов оказалось недостаточно, и она нарисовала его уникальный знак – петлю бесконечности, рассеченную тремя линиями.

Он нежно провел рукой по позвоночнику Кидан, а потом снял с нее рубашку. И какое-то время рассматривал бюстгальтер. Кидан прикусила губу, немного смутившись.

– Прекрасна, – прошептал он и прижался губами к ее обнаженному плечу. – Невероятна.

Она расслабилась, вспомнив, когда его зубы касались ее плеча в прошлый раз.

– В День Коссии ты укусил меня за плечо. – Она выгнулась под его губами. – Какие воспоминания раскрывают плечи?

Он замер.

– Ты действительно хочешь знать?

Тогда она не была готова, но сейчас... да.

Его взгляд потемнел, и он нарочито пристально посмотрел на ее ключицу.

– Плечи раскрывают одержимость. Того, кто сводит тебя с ума.

Кидан вспомнила ту дикую ночь.

– Я видела в твоих мыслях себя – у тебя на коленях, со спущенным до пояса платьем.

Он театрально выдохнул, признавая поражение.

– Тогда я принадлежал тебе и принадлежу до сих пор.

Ее взгляд сверкнул.

– Что ты видел в моем сознании?

Сузеньос поднял ресницы, на его лице появилась кривая ухмылка.

– Видел себя, покрытого кровью – я убивал каждого дранаика, который посмел к тебе прикоснуться.

Она скользнула взглядом по его голому животу.

– Похоже на правду.

Сузеньос рассмеялся, и у Кидан по коже побежали мурашки. Ей захотелось почувствовать его рот на своих губах.

– Я провел в зданиях Южного Соста годы, пил кровь сотен акторов, и они всегда думали о других, были одержимы своими возлюбленными. Никто ни разу не видел в таком свете меня. Ты первая. Я чуть не поцеловал тебя.

Он вздрогнул.

– И следовало бы.

– Это опасно, – мрачно и серьезно ответил он. – Если твой язык приблизится к моим клыкам, я не смогу себя контролировать. Мы видели последствия.

Эти слова лишь разожгли в ней желание попробовать. Вне дома – может, под золотыми львиными кранами Аровы – она хотела снова испытать этот рай.

Даже если она немного умрет – что с того?

Кидан перевернулась, оказавшись сверху. Он ухмыльнулся и закинул руки за голову. Его плечи напоминали волны темного океана – ей хотелось провести по ним губами. Подниматься по изгибам и целовать впадины. Перекинув косы через плечо, Кидан покрывала поцелуями его израненную грудь. Ее внимание было приковано к его лицу – Йос-человек не мог скрывать эмоций от ее прикосновений. У него вырвался неповторимый звук, нечто среднее между ее именем и стоном, когда язык Кидан слизнул соль и цитрусовые с его живота. Она поняла, что он предпочел бы сдержать этот звук, когда он закрыл глаза и прошептал:

– Что ты творишь?

Кидан хотела услышать это снова. Поэтому она лизнула его опять, наслаждаясь реакцией.

– Ты не представляешь, сколько раз я представлял твой язык под своими клыками, – снова признался он.

Кидан села, проведя пальцами по линии его брюк.

– Ну, он может оказаться и в других местах.

Зрачки Сузеньоса расширились от волнения, наполняясь жаром... Боже, она на небесах.

Ее улыбка стала шире.

– Конечно, если тебе подобное нравится. Говорят, людям нравится...

Он резко сел, сокращая расстояние между ними.

– Я счастлив, что вообще могу целовать тебя. Здесь и сейчас. Давай не будем искушать судьбу, – он подтвердил свои слова головокружительным поцелуем, и Кидан забыла обо всем. Они падали друг в друга, подстраиваясь и уступая, чтобы освободить место. Это ощущалось настолько естественно, что Кидан поразилась, как она жила столько лет без этой части своей души – столь совершенной, созданной именно для нее.

Он создан для нее.

Сузеньос отстранился и резко выдохнул. Он казался сосредоточенным, словно пытался решить какую-то проблему.

Он посмотрел на Кидан с немыслимой силой. Подобно звезде, что раскололась надвое, явив миру новые галактики. И в его взгляде таилось нечто еще – нечто отвергнутое ими, ибо оно гораздо опаснее артефактов, разрушающих мир.

– Мне почти нравится... быть человеком с тобой.

Она растаяла, когда он потянулся к застежке бюстгальтера. Его пальцы медлили, ожидая ее реакции. Она кивнула.

Их дыхание стало прерывистым, отчаянным. Его нежные губы оставляли на ее плече поцелуи.

– Обожаю, когда ты мне отдаешься, – прошептал он.

Она осторожно попробовала это слово на вкус, боясь, что ее стошнит. Но оно оказалось сладким, как нектар. Как хрупкое начало чего-то.

«Доброта требует самоотречения», – сказал он когда-то. А на самом деле имел в виду: «Мне нравится, когда ты добра ко мне».

Она хотела узнать, как далеко они могут зайти, насколько уязвимыми могут стать друг для друга.

Кидан. Внезапно послышался стук костей. Джи Кей. Ты в опасности.

По руке пробежала дрожь, и она почувствовался щипок. Кидан не обратила внимания. Но ощущение вернулось – словно ее укусила тысяча муравьев.

Она положила руку Сузеньосу на грудь. Он сразу остановился.

Ты в опасности, – уже громче повторил голос Джи Кея.

– Что такое? – спросил Сузеньос.

Кидан подняла левую руку, ее лицо исказилось от боли. С ней не случилось ничего страшного, но она горела, как ото льда.

Кидан зашипела.

– Какого черта? Моя рука горит, как... ах!

К горлу подступила желчь, когда ее смуглая кожа начала менять цвет, темнея до черного пепла. Вены пронзили черные, чернильные нити. Как в видениях Сузеньоса. Только теперь они воздействовали на нее физически.

Сузеньос застыл, его голос охрип от ужаса.

– Боже.

Боль сжигала изнутри. Кидан подняла руку выше, стараясь не кричать.

Она не понимала, что происходит.

Потому что рука гнила. Прямо на глазах.

От страха у Сузеньоса перехватило дыхание.

– Йос? – спросила она. От боли наворачивались слезы. – Что происходит?

59
Сузеньос

Все происходило как в замедленной съемке.

Кончики пальцев Кидан окрасились в черный цвет, и он начал растекаться по венам. Она снова закричала, и Сузеньос наконец вышел из ступора. Он положил руку ей на лоб, пытаясь успокоить судороги.

– Что со мной происходит? – у нее выступили слезы.

Боль в ее голосе рвала на части.

– Попробуй обратиться к силе дома, Кидан. Немедленно.

Она зажмурилась, и он затаил дыхание. Когда Кидан закричала снова, он понял: дело плохо.

Как Кидан могла заразиться черной гнилью, если на полу нет никаких следов? Самсон – единственный, кто живет с инфекцией: болезнь питалась его вечной энергией. А Самсон заразился, коснувшись земли, где лежало тело Талаы. Эта болезнь не передается от кожи к коже.

Сузеньос нащупал телефон и позвонил Таджу, приказав спешить. Кровь вампира исцелит ее. Должна исцелить.

Он снова надел на Кидан рубашку и мог лишь держать ее за руку, позволяя вдавливать в себя боль, пока они ждали.

Ему следовало быть сильным, но в мысли врезалась одна сокрушительная фраза:

«Она заражена, как Талаа. Ты увидишь и ее смерть».

На висках Кидан выступил пот. Ее бросило в жар. Чернильные вены тянулись к плечам, распространяясь быстрее обычного.

Ворвался Тадж.

– Черт возьми, что... О черт.

Сузеньос лежал с Кидан в постели, пытаясь чем-то помочь, но безуспешно. Она застонала у него на груди, и его сердце сжалось.

– Скорее! – закричал Сузеньос. – Твоя кровь.

Тадж подскочил, разрезал запястье и поднес к ее бледным губам. Они с ужасом наблюдали, как Кидан выкашливает вампирскую кровь.

– Она отвергает мою... кровь.

Сердце Сузеньоса разбилось вдребезги.

– Давай еще. Не может быть.

Тадж сжал извивающуюся руку Кидан и осмотрел вены. А потом с серьезным видом поднял глаза.

– Йос.

– Нет, – рявкнул Сузеньос с такой яростью, что Кидан вздрогнула. – Посмотри на пол. Черная гниль исходит от земли, и заражаются только те, кто на нее ступает. Бред. Это не...

– Это она, – перебил его Тадж с каменным лицом. – Мы где угодно узнаем эту заразу. Это она. Не знаю, как Кидан ее подхватила, но она больна.

Кидан извивалась на кровати, сражаясь с черными венами, дошедшими до локтей. В голове Сузеньоса мелькали картины ее гибели и гремели боевые барабаны – бам, бам, бам. Тадж ждал приказа. Но какое может быть лекарство?

Если бы лекарство существовало, Талаа бы выжила.

«Превратить ее в вампира».

Есть только одно лекарство. Единственная причина, почему Самсон еще жив.

– Йос...

Губы Кидан потрескались. Ее кожа внезапно пожелтела, изменив оттенок всего за несколько минут – жуткое зрелище.

– Я здесь. – Он схватил ее за руку. Та стала скользкой от пота.

– Йос, мне больно.

Она заплакала в подушку.

Глаза Сузеньоса наполнились болью.

Он обхватил руками ее лицо, и она затряслась, будто ей и холодно и жарко одновременно.

– Я умираю? – прошептала она, стуча зубами. – Похоже на то.

– Нет, – прорычал он. – Ты больна. И все.

Она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса.

– Может, смерть хочет забрать меня сейчас.

– Я хочу тебя. Ты нужна мне, и я скорее подожгу этот дом, чем позволю тебе умереть, – с убийственной решимостью процедил он.

Ее коричневая кожа побледнела, но глаза остались темно-карими и смотрели на него с огромной теплотой. Невыносимо.

На лице Кидан мелькнула обреченность.

– Джун... мы так и не поговорили.

– Нет. – Он стиснул зубы. – Ни за что.

– Йос... – начал Тадж, но яростный взгляд Сузеньоса заставил его умолкнуть.

Очевидно, боль стала невыносимой – Кидан обмякла, теряя сознание. В ушах Сузеньоса шумело бурное море.

Он застыл, не в силах понять, дышит ли Кидан.

Сузеньос снова оказался в туннелях с матерью, в лесу с Талаой. Он молился, чтобы на этот раз все было иначе. Он не хотел терять еще одного дорогого человека.

Повисла долгая тишина. Она разрывала на миллионы кусочков.

Потом он услышал тихий звук. Биение птичьего сердца. Хрупкое и слабое... Но все же... он слышал.

Раз, два, раз, два.

Он заметил на запястье Кидан невидимые прежде линии, мог определить, где браслет с бабочкой слегка натер ее кожу. Мог пересчитать каждую прядь волос, заплетенных в гладкие косы, и почувствовать различные ноты ее тела – аромат розы на одежде, аромат цитрусовых на губах и запах дрожжей от гниющей руки.

Но главное, вернулась безумная жажда ее крови.

Сузеньос снова... стал вампиром.

В доме Адане.

Почему дом вернул ему бессмертие именно сейчас?

Взгляд Сузеньоса метнулся к стене, и на его лице отразились золотые нити, а глаза привычно заскользили по строчке. Его черты затмил ужас.

ЕСЛИ СУЗЕНЬОС САГАД ПОСТАВИТ ПОД УДАР ДОМ АДАНЕ, ДОМ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УКРАДЕТ У НЕГО ЧТО-ТО РАВНОЙ ЦЕННОСТИ.

– Нет, – прошептал он.

Сузеньос пошатнулся, и его подхватил Тадж.

– Что случилось? – взволнованное лицо Таджа то появлялось, то исчезало.

С помощью друга Сузеньос взял себя в руки.

– Это все я, – прошептал Сузеньос. Он посмотрел на свои ладони, покрытые невидимой кровью, а потом на безжизненное тело Кидан. – Это сделал я.

Тадж схватил его за плечи.

– О чем ты?

– Оно изменилось. – Сузеньос с ужасом посмотрел на друга. – То, что я ценю, изменилось.

Смятение Таджа не отступало, пока он снова не сжал Сузеньоса, почувствовав возвращение бессмертной силы. А потом посмотрел на Кидан – она едва дышала. Тадж выругался.

– Дом забирает у тебя ее.

60
Кидан

Придя в себя, Кидан услышала слова Сузеньоса:

– Нужно вывести ее из дома.

Она почувствовала его руки под коленями и за спиной. Он прижал ее к груди и облегченно выдохнул, когда она дернулась.

– Вот так.

Тело Кидан погрузилось в глубокое, болезненное онемение, как от долгого пребывания в одной позе.

Ничто не шевелилось. Ни пальцы, ни тем более шея. А потом ее правое запястье пронзила яростная, невыносимая боль. Оно пылало. Кидан попыталась позвать на помощь, но рот не открывался. С ней случилось что-то серьезное.

– Прости, Кидан. Это закон дома. Я снова вампир. Все из-за меня.

Она не понимала, о чем он. Не чувствовала ничего, кроме боли.

– Правда? – новый голос прорезал воздух, словно топор. Сузеньос напрягся и крепче ее обнял.

Кидан заставила себя присмотреться. В дверях стоял Самсон. Перед Сузеньосом и Кидан мелькнула какая-то фигура. Паника утихла – она узнала золотую повязку.

– Тадж, – усмехнулся Самсон. – Джун внизу. Хочет с тобой поговорить.

Ее охватило облегчение. Джун вернулась? Тадж замер.

– Где она...

Тадж не договорил. Тень бросилась на него и схватила за шею. Сузеньос закричал, но было слишком поздно.

Раздался отвратительный треск.

Шея Таджа резко дернулась, как у Этете. Его тело мешком повалилось на пол. Самсон отряхнул руки и впился в них дьявольским взглядом. К горлу Кидан подступил ужас, сковав язык.

– Как жаль, что ты снова вампир. – Самсон вошел в комнату, сгибая металлическую руку. – Мне нравилось тобой командовать. Бедный человеческий принц. Я столько для тебя запланировал.

– Держись, Кидан.

Сузеньос дрожал от ярости, глядя на перекрытую Самсоном дверь и на окно за спиной.

– Помнишь эту штучку? – В руке Самсона лежал серебряный шар, его глаза стали ярко-красными.

Зрение Кидан то включалось, то отключалось, мешая сосредоточиться. Кто-то тихо выругался.

– Как ты его назвал? Шар смерти? – Самсон порезал ладонь и залил серебряную сферу кровью. А потом поднял взгляд и сказал: – Лови.

Сузеньос снова выругался и отбросил Кидан в сторону. Она взлетела в воздух и рухнула на кровать, и в тот же миг раздался оглушительный звон. От удара потрескались стены и потолок – все закончилось, не успев начаться. Шипы, похожие на осколки стекла, вонзились в потолок и в оконные рамы, задев даже край кровати. Кидан не понимала, что произошло, пока тело Сузеньоса не повалилось на пол.

Его грудь пронзили тысячи крошечных серебряных шипов.

От шока Кидан пришла в себя.

Закричала.

Кидан попыталась к нему подползти, но кто-то толкнул ее обратно на кровать. Сквозь панику ей вспомнились слова Йоса: «Я снова вампир».

Он больше не человек. Он сможет исцелиться, если не повреждено сердце. Если кровь Самсона не достигнет жизненно важных органов. Кидан всхлипнула от облегчения. И с ненавистью посмотрела на Самсона.

– Все не так плохо. – Его взгляд был прикован к ее гниющей руке. – Боль станет частью тебя. Хочешь посмотреть?

Кидан попыталась сесть, но спазм в руке не давал пошевелиться. Страх затмил все чувства. Над ней возвышался Самсон. Он медленно расстегнул пуговицы на металлической перчатке. Кидан сдержала крик. Все его предплечье покрывали черные вены, которые двигались, словно волны. И напоминали чернильные вены на ее теле.

– Как...

– Я просил его позволить мне умереть. – Глаза Самсона наполнились красной яростью. – Просил позволить мне умереть вместе с ней. Он отказал. Превратил меня во второго вампира Нефрази. Черная гниль осталась в моей руке – она не распространяется, но причиняет страдания. Знаешь, каково это – постоянно испытывать боль?

Кидан могла лишь смотреть на него полными ужаса глазами.

– Твоя сестра, – продолжил Самсон с непроницаемым видом, – варит лекарство из листьев сауга. По вечерам она опорожняет мои вены и наносит лечебную мазь. Лишь она приносит хоть какое-то облегчение.

Джун... что?

Стиснув зубы, Кидан начертила символ доверия, пытаясь переплавить его гнев во что-то податливое. Это оказалось непросто. Ее грудь наполняла лишь паника, но она заставила себя подумать о Сузеньосе, пробудив проблеск доверия, и разнесла его по всей комнате. Золотистые искры вернулись, окружив Самсона сиянием.

Когда Самсон посмотрел на нее снова, взгляд был затуманен, словно он не мог сообразить, кто она такая. Хорошо. Еще.

Самсон с отсутствующим видом взял и погладил ее гниющую руку.

– Только я не буду бояться касаться или обнимать тебя.

Она вздрогнула, когда он потянулся к ней.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал он, нахмурившись. – Я здесь, чтобы утешить.

– Ты только и делал, что причинял мне вред. – Она попыталась вздохнуть, расслабиться.

– Ты встала у меня на пути. И ты важна для него.

Она осторожно подбирала слова.

– Я важна для него и поэтому ты причинишь мне боль?

Самсон коснулся ее щеки своей металлической рукой. Кидан замерла – его ласка пронзила ледяным холодом.

– Думаешь, ты знаешь, кто такой Сузеньос? – Он скривил губы. – Я тебе покажу.

Самсон задрал ее рубашку, обнажив скользкий от пота живот. Кидан попыталась сопротивляться, размахивая руками. Укус в живот показывал боль, а ей больше не хотелось боли. Клыки вонзились ей в бок, прямо в ребра.

Кидан вскрикнула, и все закружилось – время обернулось вспять против ее воли.

Самсон с двумя человеческими руками работал у ворот замка.

К нему выскочил из леса покрытый грязью Сузеньос, дрожа всем телом.

– Зовите стражу! – приказал Самсон, схватил меч и поспешил к принцу.

Самсон схватил его за плечи.

– Что случилось?

– Чудовище, – пробормотал Сузеньос. Его щеки блестели от слез. – Смерть. Боже, Талаа.

В землю ударили тысячи молний.

– Где она? – спросил Самсон.

Сузеньос лишь покачал головой.

– Я пытался... Пытался ее спасти.

– Ты ее бросил? – рявкнул Самсон.

– Ее нельзя трогать. Она заражена. Слишком поздно...

Самсон с отвращением отстранился и бросился в лес, выкрикивая ее имя, пока не порвались голосовые связки. Он искал не меньше часа, оборачиваясь на малейшую тень, высматривая ее платье и украшения среди бесконечной зелени.

Он нашел сгнившую землю и лишь потом увидел ее. Что-то разъедало подошвы его сандалий, словно угли, но его волновала только она.

Прекрасную смуглую кожу Талаы изрезали черные вены, розовые губы покрылись синяками, словно черникой, невидящие глаза побелели.

– Нет. – Самсон упал рядом с ней, и черное пламя обожгло его колени и руки. – Нет.

Он обнял ее и закричал. В небо взлетела стая птиц.

Сердечная боль сводила с ума. Кидан корчилась, пытаясь освободиться от воспоминаний, но не могла.

Самсон принес Талау обратно в замок – его ноги покрылись волдырями, а руки горели. Что-то гнило, но ему было плевать. У ворот его остановила дюжина стражников.

Появился Сузеньос, на этот раз без слез, с короной на голове. Его отец стоял сзади и наблюдал.

– Нужно сжечь тело, – приказал Сузеньос.

– Что? – прорычал Самсон. – Мы ее похороним.

– Это чума. Все умрут.

Самсон плюнул Сузеньосу под ноги, и в воздухе засвистели обнаженные мечи. Сузеньос поднял руку, и стража остановилась.

– Положи ее. – Лицо Сузеньоса превратилось в ужасающую маску его отца.

Самсон никому не позволил к ней прикоснуться. Он повернулся спиной к королю и его сыну, ожидая, что ее пронзят пять стрел, и направился в лес. Никто не выпустил не единой стрелы.

Самсон похоронил Талау сам. Несколько часов спустя он снова пришел к воротам – его левая рука и предплечье почернели от гнили.

– Тебе придется убить и меня. – Самсон, задыхаясь, рухнул.

Сузеньос стиснул зубы.

– Я же говорил, что это чума.

Самсон поднял руку, терзаясь от острой боли. Она чувствовала такое по всему телу?

– Скоро я буду с ней.

– Заведите его внутрь.

Его схватили трое мужчин в перчатках.

– Нет! – закричал Самсон. – Дайте мне умереть.

Его бросили в камеру. Сузеньос схватил голову бьющегося Самсона рукой в перчатке, заставив его успокоиться.

– Я не позволю тебе умереть.

В тюрьме Самсон перепробовал все, чтобы унять боль. Он замахивался и с криком ослепляющей агонии опускал кулак на твердую землю. Снова и снова. Но боль не утихала, расползаясь по предплечью, намереваясь поглотить его целиком.

В следующий раз Сузеньос пришел превратить его в вампира. Самсон был слишком слаб, чтобы отказываться – в нем едва теплилась жизнь. Пробуждение оказалось жестоким. Двор был заполнен спящими телами, застрявшими в переходе между жизнью и смертью. Черная гниль остановилась. Но теперь она непрерывно питалась им, высасывая энергию – он никогда не сможет достичь полной силы.

Он поднял глаза и увидел Сузеньоса, недавно перевоплощенного, нестареющего. И темнокожую девушку с древними кошачьими глазами. Как он вскоре узнал – Арин Тавендио.

Кидан закричала – ее собственная рука горела вместе с его рукой. Видение растворилось, и теперь она боролась с гравитацией. Сузеньос и Тадж по-прежнему были без сознания.

«Пожалуйста, проснитесь», – взмолилась она про себя.

Самсон вытер с губ ее кровь.

– Больно, да?

Она продолжала корчиться, пытаясь стереть свои чувства.

– Ты тоже испытала свою долю боли, – сказал он, прищурившись от нечитаемых эмоций. – Убийство собственной матери... Шрам, который не заживет никогда. Потом – предательство сестры. Оно разрушило часть твоей души. Я чувствую. Ты потеряла слишком много, чтобы двигаться дальше. И за это ты должна пустить миру кровь.

Слова Самсона еще сильнее раскрыли его потребность быть услышанным, понятым. Всепроникающую, почти отчаянную. Кидан смутно понимала – нужно использовать эту возможность. Вытянуть как можно больше информации.

– Мне жаль, что он обошелся так с ней и с тобой, – прошептала она, дрожа от отвращения. – Это... жестоко.

Самсон выстроил от нее тысячу стен, но постепенно смягчался. Ни одна из них не могла выстоять против влияния дома. Но палец онемел, больше не в силах чертить символ.

Еще немного.

Палец замер, отказываясь рисовать. Нет. Искры вокруг Самсона исчезли.

– Куда тебя кусал Сузеньос? – прохрипел он, моргнув и очнувшись.

– Что?

Гнев вернулся, еще более яростный, чем когда-либо. Глаза Самсона почернели.

– Куда?

Кидан не потребовалось притворяться, что ее голос дрогнул.

– В... в плечо.

Взгляд Самсона метнулся к ее плечу – с таким гневом, что задрожали колени. Но его голос оставался спокойным.

– Куда еще?

Сердце Кидан ушло в пятки.

– Все.

– Он не святой. – Самсон цокнул языком. – Я знаю, было еще. Скажи сама, или я предположу худшее.

Она не хотела говорить про грудь, поэтому ответила:

– Бедра.

Самсона сжал кулаки, демонстрируя власть и угрозу.

Он опустил взгляд и грубо схватил ее за ноги – Кидан не сомневалась, что останутся синяки.

– Бедра... ты заглянула в его грехи. Что ты видела? Видела, как он бросил ее, словно животное? – допрашивал он с почти маниакальным отчаянием.

– Нет, я видела, как он превратил вас всех в вампиров и бросил.

Он вздрогнул, словно получив пощечину.

– И это он считает своим худшим грехом? Бросить нас? – Кидан вздрогнула от его крика. – Мы были вампирами, мы могли выжить. Она была простой девушкой! Человеческой девушкой, которую он оставил!

Кидан отползла от него. Самсон мерил шагами комнату, что-то бормоча на амхарском и ругаясь.

Он остановился, скользнув по ней темным взглядом. Тадж и Сузеньос должны скоро проснуться.

Если они не...

– Она была такой же, как ты, и он погубил ее. Я не позволю погубить и тебя.

Жестокая клятва, предвещающая погибель.

Прежде чем Кидан успела что-либо понять, Самсон схватил ее и поспешил вниз. Стремительность происходящего лишила ее шанса на протест – мир моментально разлетелся на куски и собрался вновь, когда ей в спину врезался твердый диван. Она вскрикнула – к горлу подступила кровь.

Тусклые отблески пламени подсказали, что они в гостиной.

Кидан не хотела здесь находиться. Это было их с Сузеньосом место, наполненное общими воспоминаниями.

Дом словно вторил ее мыслям. По спине пробежала дрожь и растеклась, словно пятно.

Самсон схватил кочергу и принялся раздувать угли, разжигая пламя.

Прикусив губу, Кидан пошевелила почерневшими пальцами.

«Еще раз».

Ей пришлось снова нарисовать символ, чтобы укрепить его доверие. Палец настолько онемел, что она боялась его сломать. На глаза навернулись слезы, но она завершила пятиугольник. Золотые нити вернулись.

Кидан осторожно начала:

– Йос сказал мне...

– Проклятье, не называй его так. Будто он тебе дорог.

Она вздрогнула от яда в его словах, но взяла себя в руки.

– Ты прав. Прости.

Его плечи расслабились.

«Ты говоришь, как Джун», – пронеслось у нее в голове.

– Сузеньос сказал, вы вместе нашли мечи. Значит, ты простил его после того случая...

Самсон резко повернулся, заставив ее вжаться в диван.

– Никогда. Я бы простил его, если бы он сдержал обещание, но ты его знаешь. Извивается, как гадюка.

– О-обещание?

– Найти все артефакты и стать Мудрецом. Только Мудрец достаточно силен, чтобы сделать необходимое.

Необходимое.

– Что?

Он посмотрел Кидан в глаза, а потом опустил взгляд на ее почерневшую руку. Она старалась не смотреть – боялась, что боль усилится.

– Вернуть Талау.

У Кидан зазвенело в ушах. Она засомневалась, что правильно расслышала.

– Разве Талаа не мертва?

Повисла тишина, а потом он заговорил низким, резким голосом.

– Мудрец способен не только разрушать Запреты, но и устанавливать новые. Я смогу вернуть ее, когда им стану.

Кидан задумалась. Его никогда не интересовала истинная власть.

Он действовал во имя... любви. Трагической, безумной любви.

Она сосредоточилась на золотых искрах на его груди.

– Джун все еще у Нефрази? – спросила она самым нежным тоном.

– Да, – ответил он.

Она закрыла глаза и, помедлив, спросила:

– И где это?

Самсон напрягся, крепко сжав кочергу. Он рассматривал ее с загадочным видом. Потом переключил внимание на черные щупальца, ползущие по ее руке. Кидан туда не смотрела. Она использовала все силы, чтобы не дрожать от боли. Он долго не отводил взгляда.

– Где убежище Нефрази? – спросила она, умоляя его каждой клеткой. – Где Джи Кей, прошу?

Дом вокруг померк, создавая безопасность и уют для откровенного разговора.

У нее перехватило дыхание. Хотелось закричать, но она держалась за нужную эмоцию, черпая силы в словах Сузеньоса.

«Я тебе доверяю».

Все терпимо, пока есть хотя бы одна душа, с которой можно разделить бремя. Этому ее научил Сузеньос. Кидан направила это чувство на Самсона, стирая все следы одиночества, пока он не посмотрел на нее спокойными черными глазами.

– В поместье в Драммонд-Норт.

Наконец-то. Драммонд находился примерно в двух часах езды от города Заф-Хейвен. Кидан заплакала от облегчения.

– Спасибо, – прошептала она и поникла.

Ее концентрация ослабла. Вены расползлись по руке, полностью ее обездвижив.

«Я закончила».

Комната резко вернулась в нормальное состояние, освободившись от пятиугольника.

Самсон повернулся к ней с кочергой. И Кидан наконец поняла, чем он занимался все это время. Кончик железа устрашающе пылал ярким оранжевым светом.

– Я помогу тебе от него освободиться.

Желудок Кидан сжался.

– Нет, мне не нужна помощь.

Самсон наклонил голову, скривив губы, и провел рукой по ее телу. Она задрожала.

– Плечо и бедра. Где еще он тебя трогал?

Внутри все сжалось, когда она поняла, что он имеет в виду.

– Больше нигде. Но даже это – пустяки.

Охваченная паникой, она посмотрела в сторону лестницы.

Господи, хоть бы очнулся Йос. Услышит ли он, если она его позовет?

– Если бы его укусы и прикосновения были пустяками, – голос Самсона опустился до земной тверди, – ты бы его сейчас не искала. Не надеялась бы, что он спасет тебя. Он не придет.

Он произнес последние слова с такой самодовольной жестокостью, что у Кидан ослабли колени. Самсон бросился вперед и схватил ее за руку. Кочерга впилась в кожу, обжигая ухо и щеку.

Ее крик сотряс весь дом. Послышался запах чего-то горелого, тошнотворного и близкого.

Раскаленная кочерга в плече пригвоздила ее к кушетке.

Кидан корчилась в агонии. Изо рта Самсона брызнула слюна.

– Я должен тебя от него очистить. Разве не это ты сделала со своей бедной матерью? Очистила ее от грехов сигарами?

Обжигающий металл прошел сквозь плоть, достигнув кости. Когда у Кидан закатились глаза, Самсон убрал кочергу. Она могла лишь бормотать, умоляя.

– Пожалуйста... хватит. Прошу.

Взгляд Кидан метнулся к садовой двери. Очевидно, ее затуманенный разум искал облегчения – она увидела в саду мерцающий свет и ужас на нежном лице сестры. Кидан потянулась к ней, но лампа снова замерцала, и призрак Джун исчез.

У Кидан из глаз хлынули слезы.

– Так нужно, – крик Самсона прозвучал поистине чудовищно. – Нам обоим нужно от него освободиться.

Он снова поднес кочергу – на этот раз между ее ног, к бедру, куда, как она сказала, ее укусил Йос.

Она с силой сжала колени.

– Нет!

Балансируя на грани сознания, Кидан просила у дома силы – такой, как она обрела в момент, когда на крыльце появилась Джун. Под половицами нарастал мощный гул – все вокруг задрожало. Кидан собрала в себе всю оставшуюся силу матери, моля о защите.

Потом Кидан схватила другой рукой кочергу и с силой вырвала ее у Самсона. Его зрачки расширились. Кидан пнула его в грудь, и он отлетел прямо в камин.

Она направилась к нему. Кровь кипела от ярости.

– Следовало еще тогда всадить тебе пулю в грудь, – выплюнула Кидан и железной хваткой сжала горло Самсона, без раздумий сунув его голову в огонь.

Самсон закричал.

Доспехи Кидан слабели, она вспотела – но совсем не так, как он. Его кожа шипела и горела, и пламя собиралось охватить все тело.

«За все, что он сделал с Джи Кеем и с Йосом, за то, что собирался сделать со мной, я его уничтожу».

Кидан игнорировала крики Самсона и держала его в огне, стиснув зубы. Но по венам разливалась слишком сильная боль, ослабляя ее.

Нет, еще рано.

Самсон ударил ее в грудь, выбив весь воздух.

Она упала на колени.

Самсон выполз, пытаясь потушить пламя на своей одежде, с искаженным от ужаса лицом.

Его рука моментально сжала ее горло, и Кидан сразу поняла: он убьет ее. Лишенная сил, она закрыла глаза. Она больше не могла бороться.

В свои последние мгновения Кидан вспомнила девушку, которой была, когда впервые сюда попала. Эта девушка принимала жизнь как должное, была готова отшвырнуть ее прочь. Кислород покидал Кидан короткими, болезненными рывками. Зрение затуманилось. Она думала, как сильно хочет жить, как заслуживает жизни. Именно поэтому она боролась так долго. Даже когда легче было сдаться.

Дверь распахнулась. Самсон отпустил ее шею, и Кидан согнулась пополам, хватая ртом воздух. В комнате потемнело, но она увидела толпу вампиров и девушку.

Девушку в огромной куртке, бегущую вперед.

Сжав губы, Кидан смотрела на яростное лицо Слен – напряженную челюсть, беспокойство во взгляде.

«Она пришла за... мной».

Это стало ее последней мыслью перед погружением в темноту.

61
Кидан

Кидан проснулась в чистой, жесткой постели. Бесконечные отголоски воспоминаний были сдержаны и подавлены. Она не в Доме Адане. Постепенно нос защекотал запах смоляного воска и полированного дерева. Слева стояла коллекция из одиннадцати скрипок, расставленных, словно деревянные игрушки. Она бывала здесь раньше, когда-то давно.

Дом Кваросов. Это спальня Слен.

Приподнявшись, Кидан первым делом заметила отсутствие боли. Ее рука... обрела свой обычный коричневый цвет, по ладони не тянулись разъедающие кости черные нити. Кидан окутала глубокая печаль. Она больше не сможет вернуться в Дом Адане. Пока не изменится закон насчет Йоса.

«Это из-за меня. Я снова вампир».

Что это значит?

Кидан глянула на свое отражение в зеркале, висящем напротив. Синяк на шее – отпечаток металлических пальцев Самсона – постепенно проходил. Она поморщилась и потянулась к плечу, но рана зажила, оставив небольшой шрам. Кидан опустила руку. Боль ушла, но внутри словно что-то разбилось, и она не знала, как это исцелить.

В карих глазах читалась обреченность, и это ей не понравилось. Когда она была в этом доме в последний раз, Рамин Аджтаф была жива, и ее жутко запугал Корил Кварос.

«Теперь ты похожа на нее».

Дверь приоткрылась. Кидан резко схватила с тумбочки ближайший предмет – расческу.

– Кидан?

Слен.

Кидан сунула расческу под одеяло, не выпуская из рук.

Тусклый свет разгорелся, осветив их ярче. Слен была полностью одета, в зашнурованных ботинках и своей фирменной куртке, а Кидан впервые почувствовала себя маленькой и хрупкой. Кидан быстро встала с кровати. Поднявшись на ноги, она почувствовала себя сильнее.

Взгляд Слен упал на расческу в ее руке.

– О, – проронила Кидан, и у нее вспыхнули щеки. Она положила расческу обратно на столик.

– Самсон уехал, – сообщила Слен, не обращая внимания на неловкость ситуации. – Сомневаюсь, что он вернется в Укслей, учитывая, сколько свидетелей оказалось у его поступка.

Кидан сглотнула. Значит, он наконец ушел. В Драммонд-Норт. В поместье Нефрази.

Слен немного помолчала.

– Сузеньос скоро придет. Сиционы извлекают из его тела серебряные иглы.

Кидан мельком опустила взгляд, стараясь взять себя в руки. Она снова и снова прокручивала в голове ту сцену, анализируя каждый ракурс. Тело Сузеньоса падает, словно камень, его грудь усеяна серебром.

– А Тадж? – спросила она.

– Он тоже пришел в себя.

Хорошо.

– Как ты узнала? – спросила Кидан. – Что мне нужна помощь.

Слен подошла к своим скрипкам и провела рукой по струнам. Прозвучал аккорд.

– Дом Мэкэри добивался досрочного освобождения Самсона из Драстфорта. Они хотели отвлечь тебя от голосования.

У Кидан зазвенело в ушах.

Отвлечь ее... Самсон убил Этете, пытал Сузеньоса и чуть не прикончил Кидан. Это не просто отвлечение, а настоящий, сущий ад.

Должно быть, на лице Кидан отразилась обида, потому что Слен отвела взгляд.

– Я узнала только сегодня.

– Что-то не верится, – прищурилась Кидан. – Мне казалось, «Тринадцатые» подчиняются тебе.

У Слен на лбу вздулась вена. У нее на лице, возле подбородка, виднелся свежий синяк. Темно-фиолетовый – ему максимум пара дней.

Почувствовав вопросительный взгляд Кидан, Слен заговорила:

– Два дня назад на меня напал вампир из Дома Роджитов. Твоих сторонников.

– Что? – Кидан повысила голос, почувствовав упрек. – Я не просила их...

– Я тебе верю, – ответила Слен. Ее тусклые глаза были полны решимости. – Я тоже не просила «Тринадцатых» освобождать Самсона.

Рот Кидан закрылся так же быстро, как и открылся.

Похоже, у «Тринадцатых» и у «Землекопов» свой взгляд на ситуацию, и, если их не контролировать, они лишь усугубят хаос.

– Я с ними поговорю, – твердо сказала Кидан. – Они не причинят тебе вреда.

В гранитных глазах Слен мелькнул свет, но потом она моргнула, и вернулась тьма.

– Это сильнее нас.

– Да, я начинаю понимать.

Кидан подошла к окну, раздвинула шторы и увидела, что наступила ночь.

Неужели она проспала весь день?

В оконном стекле появился призрак. Теплые карие глаза и красивое лицо. Стук костей. Невероятная доброта. С помощью огня она расплавила бесчисленное количество предметов, выковав из них оружие – и проделала то же самое с Джи Кеем, взяв его мертвое тело и наполнив кровью вампира.

Но теперь она сможет все исправить. Поскольку в случившемся было и нечто хорошее.

Убежище Нефрази – поместье в Драммонд-Норт.

Джи Кей где-то там, и, если Самсон уехал, у них мало времени.

– Я знаю, где Джи Кей, – медленно сказала Кидан. – Я верну его.

Она ожидала молчания Слен, но оно все равно причиняло боль.

– Пойдем со мной, – не удержалась Кидан.

Отражение Слен взобралось на подоконник. Оно смотрело на нее так долго, что встали дыбом волосы.

– Ты же знаешь, я не могу, – сказала Слен. – И Юсефу не говори. Самсон знает твою слабость. Он использует нас против тебя, как в прошлый раз.

Губы Кидан тронула печальная улыбка. Возможно, Слен еще не совсем пропала. В глубине души ей не все равно. Иначе зачем она спасла Кидан от Самсона? Сегодняшний день открыл им обеим нечто новое. Мелкие склоки на уроках и среди Домов не имеют никакого значения, если они не в безопасности. И как быстро они подвергают себя риску, забывая, что они люди, играющие в пасти львов. Кидан ставила Слен выше Укслея с того дня, как они сидели на уединенной лестнице и делились убийствами. И Кидан чувствовала: сегодня Слен сделала похожий выбор.

Это осталось невысказанным. То, чего им не простит древний университет. То, что Кидан хранила глубоко внутри, тайную надежду.

«Может, прежде всего мы станем защищать друг друга. Не Укслей».

Слен тихо ушла, дав ей возможность отдохнуть. Но Кидан не могла заснуть. Когда Сузеньос вышел от сиционов, Кидан уже привела себя в порядок и собралась. Зайдя в комнату, он быстро скользнул взглядом по ее фигуре, и беспокойство сменилось облегчением.

Он молча обнял ее, и она вдохнула его аромат, украв мгновение покоя, прежде чем отстраниться.

– Самсон, – процедил Сузеньос сквозь зубы. – Он причинил тебе боль?

Плечо горело, а шея вздрогнула при напоминании о змеиной хватке.

Но Кидан покачала головой.

– Потом.

Время для мести настанет потом. Казалось, Сузеньос хотел сказать больше. Возможно, о законе доме и причине его изменения. Но дранаик просто кивнул.

Были более срочные вопросы. Кидан рассказала о поместье Нефрази.

– Драммонд-Норт? – Он замер. – Ты нашла их?

– Да.

Он посмотрел на нее, качая головой, и поцеловал в лоб.

– Я уже говорил, как люблю твой ум?

У Кидан запылали щеки, когда он с решительным видом отстранился.

– Инико встретится с нами по дороге. Она звонила. Могила Талаы пуста. Никаких следов артефакта. Скоро он уведет и Нефрази.

У Кидан внутри все упало от разочарования из-за мечей, но она взяла себя в руки.

– Нужно торопиться.

Она не хотела снова потерять Джи Кея.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ПИРАНОВ

55 ДРАНАИКОВ

ДОМ ПИРАНОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ДОМАМ-ОСНОВАТЕЛЯМ СЛЕДУЕТ ОСТАТЬСЯ ЕДИНСТВЕННЫМИ ПРЕЕМНИКАМИ ДЕКАНСТВА. ДОМ АДАНЕ НЕ СЛЕДУЕТ ОТСТРАНЯТЬ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 28-го числа.

62
Джун

Джун подумала, что неправильно расслышала Уорда.

«Твоя сестра здесь, с Сузеньосом. В тронном зале».

Она промчалась сквозь поместье Нефрази, чуть не врезавшись в глиняную вазу семнадцатого века. И замерла у исполинских дверей, полностью поглощенная их тенью. Джун ненавидела все, что выше нее, – день, когда она поняла, что таковым является почти все, стал поистине ужасным. Крохотные создания вроде нее могли выжить лишь одним способом: оставаясь милыми и тихими.

Но по ту сторону этой двери ее сестра. И если должно было когда-нибудь прийти время поговорить, то оно настало сейчас.

Закусив для храбрости губу, Джун открыла дверь и проскользнула внутрь. Никто не обратил на нее внимания. Все лица были обращены к Самсону, восседавшему на своем импровизированном троне. Обтянутое звериной шкурой кресло с резными подлокотниками в виде раскрытых львиных пастей. Чуть раньше возле этого кресла она лечила зараженную руку Самсона, осторожно расстегнув серебряную перчатку.

Они были вдвоем, и Самсона что-то тревожило – он говорил об эвакуации Нефрази.

А теперь вокруг него воцарилась гнетущая тьма. Настоящий темный король. Его острый взгляд был устремлен на боковую дверь.

Мгновение спустя она открылась, и появился Сузеньос Сагад.

Джун тихо ахнула. Он действительно явился.

Опальный лидер уверенно двинулся вперед, за его спиной виднелись два изогнутых клинка. Атмосфера переменилась, словно вспыхнул пепел войны. Все расправили плечи – даже Джун – словно солдаты по стойке смирно. Джун слышала, как Нефрази оскорбляли Сузеньоса всеми возможными словами, оплакивая своего храброго императора, потерявшего мужество у ног Лусидио. Слушая рассказы о победах Сузеньоса, она чувствовала себя особенно ничтожной – насекомым в пустыне.

И сегодня она своими глазами увидела, что значит править.

У нее перехватило дыхание, когда вошел Тадж вместе с... Кидан. Ее сестра оглядела толпу, ища кого-то взглядом. Джун быстро отступила, спрятавшись за плечами грозного воина Тилахуна. Он легко закрыл ее собой, уступая ростом лишь непревзойденному Уорду.

Последний раз она видела Кидан в Доме Адане, перед портретом Мудреца, и между ними был нож. Она молилась, чтобы Кидан возненавидела ее окончательно и избавила их от страданий, выбрав власть маски. Но ничего не сработало.

Джун почувствовала жжение в сердце.

Тебе нужно убить ее, пока не слишком поздно, – прозвучал в ее разуме древний голос.

Джун зажмурилась и прогнала его.

– Ты пришел поклониться? – рявкнул Самсон.

Джун содрогнулась.

По огромному залу прогремел голос Сузеньоса.

– Я пришел вернуть свой народ.

Вокруг послышался шепот. Она медленно осмотрелась, пытаясь разглядеть трон.

Самсон спустился по короткой лестнице.

– Ты смеешь являться сюда через столько лет и требовать их внимания?

В глазах Сузеньоса бушевала ночная буря. Он всматривался в толпу, сосредоточившись на каждом лице.

– Вы думаете, что свободны... что он освободил вас. Он вас одурачил. – Сузеньос говорил со спокойствием надвигающегося торнадо. Его взгляд был дик. – Вы знаете, что ваш узурпатор по-прежнему работает на Лусидио?

Над их головами прогремел гром, и Джун вздрогнула, услышав это имя.

– Того самого вампира, который нас истязал! Вы знаете, что Самсон преклоняется ему – а значит, преклоняетесь вы все?

Все головы резко повернулись к Самсону. Шрам на его шее дернулся, как молния, но в остальном он остался неподвижен.

Пол ушел у Джун из-под ног. Она держалась за героизм Самсона, бессчетное количество раз просила его рассказать историю о Великом пожаре Сан-Эра, о спасении его народа от узурпатора. Она восхищалась истинным героизмом. Пока в этом мире есть такие, как Самсон, Лусидио и все злодеи будут повержены.

Но... неужели все это оказалось ложью? Самсон не стал ничего отрицать, его зрачки покраснели. У Джун заледенела кровь. Вокруг тронного зала выросли невидимые прутья, заперев их в позолоченной тюрьме.

Как долго ты будешь прятаться? Голос, древний и могущественный, пронзил ее разум. Я ведь говорил тебе? Безопасности нет.

Джун вздрогнула и крепко зажмурилась, пока не смогла сосредоточиться на реальности – на ярости Нефрази, чьи оскалы перерастали в тихое шипение.

– Вы в ярости! – крикнул Сузеньос и повернулся, широко раскинув руки. – Я тоже! Лусидио взяли нас в плен, пытали и убивали наших любимых. Они наши враги!

Дверь с грохотом распахнулась, и Джун подпрыгнула. Вошла Инико. Она тащила за собой вампира в серебряных цепях с шипами. Влажные красные глаза и черные клыки выдавали в нем человека, перевоплощенного после смерти – явно сторонника Лусидио. Джун сделала шаг назад, наступив кому-то на ногу.

– Прости... – начала она.

– Твоя сестра преподнесла нам дар.

Джун вздрогнула от смертоносного голоса за плечом.

Губы Арин изогнулись в улыбке, кошачьи глаза сканировали Джун. Джун боялась дышать. Арин появилась неделю назад, покрытая кровью и серой пылью, без всяких объяснений. Иногда Джун казалось, что Арин видит ее насквозь, оценивая каждую слабость и каждую силу.

И ее тайну.

Спокойно. Ничего не делай.

Арин прошла мимо, стуча каблуками, и Джун чуть не осела на пол.

Толпа расступилась перед Арин, как море. Все затихли.

Настолько, что Джун осмелилась глянуть на происходящее.

Сузеньос и его друзья замерли, наблюдая за появлением Арин. В широко раскрытых глазах Кидан отражался шок.

Казалось, они видели то, чего не видел никто другой – как Джун, когда ее мучили кошмары. На их лицах отпечатался тихий ужас.

Арин улыбнулась, словно пантера, увидевшая добычу.

– Я ждала.

63
Сузеньос

Пришла Арин.

Живая и явно в прекрасном самочувствии.

Сузеньос отступил поближе к Кидан, защищая ее от пронзительных стрел гнева.

– Боже, – пробормотал Тадж. – Настоящая дьяволица.

Инико шире расставила ноги и сжала зубы, готовая атаковать.

Дыхание Кидан у него за спиной участилось и потяжелело.

– Как?

Он не знал. Сузеньос осмотрел выходы: один за спиной и один сбоку. Если он схватит Кидан за руку и бросится наутек, то сможет спастись, найдет способ выжить.

Снова сбежишь? Прозвучал у него в голове насмешливый голос Арин. Давай, трус.

Ее черные зрачки прицелились, как кинжалы. Но она не двигалась. Не атаковала.

Она ждала, когда он сделает первый шаг.

Точно так же, как когда он был человеком и умолял сделать его сильным.

Если он сейчас сбежит, то потеряет последние остатки уважения своего народа. Арин не просто убьет его, а будет истязать десятилетиями.

А Кидан... что, черт возьми, она сделает с Кидан?

Вариант оставался только один: следовать первоначальному плану. Он сжал зубы и обменялся взглядами с Инико. А потом взял у нее цепь, которая удерживала вампира Лусидио.

Дважды обернув цепь вокруг руки, Сузеньос с силой швырнул вампира на пол. Его тело стремительно прокатилось по залу, пока Арин не поставила каблук на рычащую голову.

– Отличная добыча, – голос Арин был гладким, словно осколок стекла. – Что это должно доказать?

Сузеньос пристально на нее посмотрел.

– Сколько людей Лусидио ты убила с тех пор, как сбежала?

Стиснутые зубы Нефрази стали красноречивым ответом.

– Самсон велел вам спрятаться, и вы спрятались. Он велел не убивать людей Лусидио, и вы послушались. Интересно, если бы он сказал вам напоить их своей кровью, вы бы подставили шеи?

Коллективный взмах сверкающих серебряных лезвий заставил его расправить плечи. Гордость – важнейшее качество Нефрази, и Сузеньос знал, как заставить их реветь от ярости.

– Бирук. – Сузеньос нашел слева коричневое лицо Бирука. – Что люди Лусидио сделали с твоей сестрой?

Бирук поморщился, склонив голову, но через мгновение ответил:

– Насадили ее голову на пику.

Взгляд Сузеньоса затуманился от воспоминаний, как его друг зашелся в ужасающем крике.

– Хенок, – продолжил Сузеньос. – Что случилось с Асиром?

Во взгляде Хенока мерцал лед.

– Они скормили его львам.

Наконец Сузеньос повернулся к Арин и холодно спросил:

– А где твои девочки?

Черные зрачки Арин покраснели, и несколько Нефрази отступили назад. Она была таким же лидером, как Сузеньос, и, если она прикажет убить его, им всем конец.

Осторожно, говорил взгляд Инико. Не дави слишком сильно.

Но было уже поздно.

Сузеньос привел их в ловушку и теперь должен оттуда вытащить.

– Вы забыли свою истинную цель – уничтожить Лусидио! – заявил Сузеньос так громогласно, что содрогнулся даже ад. – Где ваша месть?

Все выпустили когти – с металлическим скрежетом, словно достали ножи.

Арин подняла руку, и в ту же секунду воцарилась тишина. У Сузеньоса зашумело в ушах. Он крепче сжал свой драконий нож. Возможно, ему не победить такого старого вампира, как Арин, но он будет биться до последнего. Инико и Тадж успеют увести Кидан. Он поймал взгляд Таджа, и как много раз до этого – в славные Дни Коссии и на кровавых полях сражений – между ними произошел молчаливый диалог.

Его друг скользнул взглядом по Кидан и слегка наклонил голову. Он понял.

– Самсон. – Каблук Арин оставался на вампире Лусидио. – Объяснись.

Мышцы шеи Самсона напряглись. Между их взглядами прогремела тысяча битв, и ненависть нарастала.

В его бездушных глазах горела ярость.

– Я вас спас.

– Так это правда? – спросил Бирук, и в его голосе сквозило разочарование.

Самсон не ответил, бросив на Кидан тяжелый взгляд. Сузеньос дернул плечом, переключая внимание на себя.

Голос Арин разорвал тишину.

– Значит, у нас есть трус, который бросил свой народ, и лжец, который его использовал. Кого оставим в живых?

Она с притворным сожалением покачала головой – так, что запрыгали афропучки. Им не удалось похоронить Арин заживо. А значит, заходя в эти двери, Сузеньос уже был мертв. Это все лишь игра, демонстрация ее силы.

Он глянул на Кидан – та смотрела на Арин тяжелым взглядом. Сузеньос улыбнулся ее отваге. Она пробудила человеческую храбрость и в нем.

Раз Сузеньос все равно умрет, он покинет мир, открыв последнюю правду.

Он сожалел только о Кидан. Он хотел провести с ней больше времени, на много лет больше. Тадж и Инико позаботятся о ее безопасности, но он не хотел расставаться вот так.

Почувствовав его намерение, друзья нахмурились. Тадж решительно покачал головой.

Сузеньос глубоко вздохнул и оглядел толпу – сотни знакомых лиц, с которыми он хотел посидеть и поболтать, вернуть им наряды и украшения шестидесятилетней давности. Сказать, что он никогда о них не забывал. Ни на секунду. Он был так близко.

Но другого выхода нет. Арин наконец получит свою жертву.

Пора сбросить оковы.

– Я расскажу вам, почему ушел шестьдесят лет назад, – заявил он, чувствуя, как спину жгут следы от когтей. – Правду. И тогда вы решите.

И Тадж, и Инико прорычали:

– Нет.

Но Сузеньос принял решение. Хватит бежать.

64
Джун

«Правду».

Джун протиснулась в первые ряды, пытаясь рассмотреть поближе. Она слишком поздно вспомнила, что пряталась – взгляд Кидан устремился на нее. На лице ее сестры отразился шок, а потом мелькнуло облегчение. Оно мгновенно исчезло – почти рефлекс, – но Джун эгоистично за него уцепилась. Кидан по-прежнему за нее переживает. Беспокоится.

Ты только усложняешь ситуацию, вернулся голос. Тебе следовало ее убить.

Джун покачала головой, сжав кулаки.

Подняв взгляд, она нашла осенние глаза Таджа. Он быстро моргнул – в его взгляде закружились теплые оттенки. Его обидело, что она ушла, не попрощавшись? Он теперь тоже ее ненавидит? Джун поспешно отвернулась.

Сузеньос поднял рубашку и повернулся, обнажив поясницу. Три темно-красных шрама от когтей уродовали смуглую кожу.

– Вот почему я ушел, – выдохнул он.

Метки принуждения... Нет.

Тадж развязал повязку, открыв такие же шрамы. У Джун зазвенело в ушах.

Медленный гул опасности.

«У меня уродливый шрам», – сказал он тогда, но тут нечто большее.

Тадж создан для этого мира, для золотого солнечного света Укслея, а не для глубин ее кошмаров. Но он переступил порог, увидел нечто невыразимое и ужасно от этого страдал. Сердце Джун сжалось при виде легкой улыбки на его лице. Его покорности судьбе.

Не существует ни мази, ни средства, способного это исцелить. У Джун задрожали колени.

Инико что-то пробормотала, потянула за воротник и обнажила изящную шею, изуродованную шрамами.

На каждом из них.

Ее сестра пристально смотрела на шрамы, в ее взгляде читалось явное замешательство. Кидан никогда не умела скрывать любовь. Она таилась в складках ее бровей, в резких морщинках на лбу, в очертаниях фигуры. Даже сейчас она сгруппировалась, готовая броситься навстречу любой угрозе. Словно в глубине души знала, что в ее жизни нет ничего безопасного.

На сердце Джун лег тяжелый камень.

– Я бросил вас, потому что...

– Он бросил вас, потому что... – вмешался Тадж, сделав шаг вперед. Глаза Сузеньоса расширились.

По телу Джун пробежала дрожь.

Сузеньос бросился к Таджу, схватив его за рубашку.

– Не смей. Это моя жертва.

– Йос? – спросила Кидан с легкой тревогой в голосе. Сузеньос замер, не оглянувшись. На его лице отразилась борьба, а потом взгляд ожесточился.

Лусидио наносит метки принуждения, чтобы скрыть свою истинную личность.

Они умрут, если о нем расскажут.

Джун записала эти слова много лет назад, стоя на коленях перед каменной колонной. Ее пальцы пачкались чернилами, иногда слезами. Всю свою жизнь она писала и слушала.

Но какой прок от ее знаний, если она ими не делится?

Тадж бросил на друзей прощальный, душераздирающий взгляд и повернулся к трону. На мгновение его теплые глаза нашли Джун. Между ними пробежала нежность – диалог двух душ. Он собрался умирать. Без прощания, без единой жалобы. Она знала Таджа недолго, но ощущала с ним странную связь. Все остальные исчезли, превратившись в размытые пятна, когда она уловила в его взгляде тоску, желание прожить еще один день или час. И все же там не было ни гнева, ни обиды. Он хотел подставить грудь под все ножи, принять всю боль и сохранить ее в себе.

Джун перестала дышать от пронзительной мысли.

«Также умру и я. Не сказав правды, скрытой глубоко внутри».

И Джун впервые пронзил гнев – до самых костей. Он накатывал внезапными, незнакомыми волнами, пробуждая желание дать отпор. Украсть еще один день или час. Сколько бы времени ни оставалось, она хотела сражаться.

Не оставив себе времени на раздумья, Джун бросилась вперед – шаг, второй, третий, – пока не оказалась в самом центре.

Все, включая Кидан, повернулись к Джун. На нее устремились удивленные глаза Таджа. Спина горела от взглядов Самсона и Арин, но она заставила себя заговорить.

– Я расскажу вам, что значат эти шрамы. – Ее голос разнесся по залу. «Не думай, – приказала она себе. – Просто говори быстрее». – Лусидио не такой вампир, как вы. Его настоящее имя – Варос, Ночной Лев, Первый Бессмертный, Неубиваемый.

Сердце Джун стучало, как лапы бегущих по лесу волков. Ладони покрылись потом. Она уставилась в дальнюю стену, сжав кулаки.

Не смей выдавать себя, воскликнул яростный голос, но ее тайна не стоила их жизней.

– Шесть Кровавых Грив реальны, – продолжила она, чувствуя себя, словно вернулась в аудиторию и отвечает на вопросы профессора. – Они живут и прячутся среди нас. Варос накладывает такие метки принуждения на всех, кто узнает его истинную личность. Если они расскажут о нем, то умрут. Именно так он смог оставаться мифом столь долго.

Слова оседали медленно, словно туман над болотом, и каждой секундой становились все более зловещими.

Большинство Нефрази вспомнили миф из «Йе Абисси Тарик». Шесть Кровавых Грив стали настоящим бедствием. Особенно Варос. Чтобы поддерживать бессмертие, он питался не только человеческой кровью, но и всем живым – растениями, животными и самой землей.

Абсолютная, оглушительная тишина.

Рот Кидан слегка приоткрылся.

– Джун, – послышался за спиной голос Самсона, и в нем прозвучала боль. – Что ты...

Джун слегка покачнулась – у нее пересохло во рту, но она заставила себя стоять неподвижно. Внимательно рассматривать гобелен на стене, считать кисточки по краям.

– Хватит, Джун, – продолжил Самсон, уже гневно. – Ты не знаешь, что говоришь...

– Дай ей закончить, – быстро перебила Арин. Ее гулкие шаги приблизились, и волосы на затылке у Джун встали дыбом. – Интересно послушать, откуда она это узнала.

Джун поморщилась.

Видишь? Ты себя выдала!

Она посмотрела на Таджа – на его лице отражался неподдельный шок. Шрамы на его лбу. Точно такая же тюрьма, как у нее. Она черпала в нем мужество.

– Раси, – сказала она, вспомнив недавно умершего вампира. Он отказался от бессмертия ради молодой медсестры, и Джун помогала с перерождением, держала его за руку. – Он тоже хранил обет, но рассказал мне перед смертью. Он знал правду о Варосе.

Раси был самым кротким из всех, и ей ужасно претило так использовать его память.

Кидан смотрела на Джун с изумлением, и ее лицо впервые озарилось новым светом.

В глазах Сузеньоса сияло уважение.

– Спасибо, Джун, – сказал он изменившимся голосом. – Я твой должник.

Кидан резко повернулась к нему.

– Так это правда?

Джун опустила голову – по залу пронесся шепот.

Она вздрогнула от внезапного крика Самсона.

– Ложь. Джун, они тебе угрожали?

– Нет, – прошептала она.

Самсон бросился к ней, и она сжалась в ожидании его болезненной хватки. Но буквально через два шага ему преградил путь Уорд, стукнув костями. Джун всегда удивлялась, как быстро Уорд оказывается рядом, когда она в опасности. Самсон зарычал, требуя его пропустить. Уорд стоял горой и двигаться отказался.

Он слушался только Джун.

Я в порядке, мысленно сказала она.

Взгляд Арин устремился к ней через плечо Уорда. Уголок губ дранайки изогнулся.

– Чему же нам верить?

– Верьте в силу Мудреца. – Решительно бросил Сузеньос, прорезав густую тишину. – Я воспользуюсь ею, чтобы победить Лусидио и вернуть нам величие. Ты слышала, что нас ждет.

Джун опустила взгляд – уверенность мгновенно ее покинула.

– И как ты собираешься стать Мудрецом? – спросила Арин, оглядев толпу. – Мы слышали мифы и пустые обещания, но ведет нас только одно. Лишь одно непоколебимо и истинно.

Сузеньос кивнул и со свистом обнажил два зазубренных клинка.

– Я докажу свою силу. Сражусь с любым, кто бросит мне вызов.

Арин улыбнулась, словно этого и ждала.

Нет... Джун хотела другого.

Уорд оттащил ее в сторону, когда вперед выступил Самсон. Он повернул шестеренку на левом предплечье, и на серебряной руке появилось четыре острых шипа. А потом порезал себе язык, отравив их собственной кровью.

Сердце Джун ушло в пятки. Она не хотела смотреть на сражение. В зале стало небезопасно. Джун попыталась схватить Кидан за рукав и выйти, но сестра вырвалась. Серебряный пин Дома Адане выскользнул из рук Джун, и в груди провернулся нож. Кидан ничего не сказала, лишь посмотрела на Джун долгим, полным вопросов взглядом и повернулась к Сузеньосу, давая понять, что остается. В ее глазах вспыхнула искра, чистое пламя. Она хотела увидеть предстоящую жестокость.

Джун отшатнулась, пытаясь прогнать этот образ.

Посмотри на голод в ее глазах.

– Начинайте.

Арин поднялась по лестнице и села на кресло.

Когда в плоть воткнулся клинок и комнату пронзил крик, Джун развернулась, прорвалась сквозь толпу и выбежала через боковую дверь.

Это ничто по сравнению с грядущим насилием, сказал мужчина в ее голове, опять разъяренный. Ты только тратишь время.

65
Кидан

Кидан исцелялась каждый раз, когда Самсон вскрикивал от боли. Сузеньос сделал выпад и сломал еще одну кость – на этот раз плечо, – и вопль Самсона стал скорее звериным, чем человеческим. Он подпитывал ее ярость, словно дрова в печи.

Ее палец двинулся к горловине свитера и провел по обожженной коже. Жар кочерги чуть не расплавил ей кости. Но Кидан желала возмездия не за физическую боль. Самсон оставил ей шрамы задолго до этого – два года назад, когда пришел и похитил Джун из их сада. Джун была лишь пешкой в его борьбе с Сузеньосом, на пути к Дому Адане.

Его покорной слугой.

До сегодняшнего дня.

Сегодня Джун каким-то образом вырвалась из хватки Самсона. Шок и обида на его лице были восхитительны – он обнаружил, что Джун принадлежит себе, как и все остальные. И знает вещи, недоступные пониманию Кидан.

Метки принуждения.

Истинная личность Лусидио.

Варос, Ночной Лев.

Снова оно, это шипящее имя, словно ледяное дыхание на коже. Полное зла. Кидан повела плечами, пытаясь стряхнуть новый порыв холода.

И это не все. Есть еще пятеро. Шесть Кровавых Грив. Если они неубиваемы и живут по сей день, как сказала Джун, то, черт подери, где они?

Сердце колотилось, и зрение то размывалось, то прояснялось. Сузеньос скользил по просторному залу в стремительном танце, уклоняясь от шипастой руки Самсона. В ударах Самсона таилось слишком много неконтролируемой силы, ревущей ярости, а Йос был спокоен, сосредоточен.

Арин наблюдала с трона, ее зрачки сияли красным золотом. Она заняла место, когда никто не обращал внимания. Ее сила была безмолвной, сдержанной, растекалась вокруг нее, как темное пламя. Вампирша наклонила голову, заметив взгляд Кидан. Серебряные украшения в носу и ключице сверкали, как звезды на коже цвета ночного неба. Кидан хотелось прочитать ее мысли. В Арин было нечто, вселяющее ужас – не в ее силе, а в ее сдержанности. Зачем позволять кому-то править Нефрази, если они без сомнений подчинятся ей?

Инико стояла рядом с Кидан и наблюдала.

– Ты тоже это видишь.

– Чего... она хочет?

Арин улыбнулась.

Разумеется, она слышала Кидан. Даже сквозь удары клинков.

Губы Арин шевельнулись – она ответила. Кидан ничего не услышала, но лицо Инико потемнело. Раздался звук свистящего удара – Сузеньос полоснул Самсона по коленям зазубренным клинком. Нефрази наблюдали – круг солдат, ожидающих, кто из предводителей одержит победу.

Глаза Сузеньоса не покраснели. Он не поддавался ярости, и его омытое кровью серебро избегало серьезных ударов по шее или груди.

Самсон споткнулся и упал к ногам Кидан, зарычал и выплюнул сгусток крови. Он едва стоял на ногах, одежда изорвалась в клочья, но он не сдавался, заставляя себя подняться на трясущиеся руки.

Кидан наступила ему на пальцы, наслаждаясь утробным рычанием.

Один его глаз был полностью закрыт от сокрушительного удара.

Сузеньос подошел к ним, тяжело дыша. Его лицо было забрызгано кровью, но он улыбался.

У Кидан внутри разгорелось пламя. Он нравился ей таким – победоносным.

Сузеньос поднял шатающегося Самсона и повернулся к Арин.

– Достаточно ли этого доказательства?

Некоторые Нефрази обнажили клыки, другие – внимательно наблюдали.

– Ты знаешь правила. – Арин опустила подбородок на сжатый кулак. – Он должен сдаться.

– Я никогда тебе не сдамся, – выплюнул Самсон. Его лицо было залито кровью. – Никогда.

– Знаю. – Сузеньос вздохнул и похлопал его по щеке. – Позволь помочь тебе.

Кидан почувствовала в нем опасную перемену. Непринужденное погружение в беспросветную тьму – зрачки Сузеньоса покраснели. Несколько дранаиков рядом с ней отступили назад, и Кидан почувствовала такой же порыв, как в День Коссии, – бежать, кланяться.

Тадж смотрел на нее. Он успокоил ее смятенное сердце.

Словно сказал: «Его гнев – для тебя».

– Открой рот, – спокойно приказал Сузеньос.

Самсон зашипел от ярости.

– Какого черта...

Сузеньос схватил его за подбородок, просунул внутрь руку и вырвал язык. Брызги крови ударили Кидан в лицо, и она заморгала.

Самсон на мгновение замер, продолжая говорить, а потом завыл, и во все стороны хлынула кровь. В груди Кидан шевельнулся страх – она не сводила взгляда с темных мышц на обнаженных руках Сузеньоса. Невообразимая сила. Он так хорошо сдерживался, что порой она забывала, как выглядит его нетерпение. Сузеньос одарил ее долгим взглядом, напомнив, что с ним она в безопасности, и Кидан выдохнула.

Сузеньос посмотрел на трон.

– Теперь он не может сдаться.

Арин спустилась по лестнице. Ее улыбка напоминала хвост скорпиона. Кидан напряглась, на мгновение испугавшись, что Арин нападет на Сузеньоса. Он крепче сжал зазубренный клинок – значит, тоже не был уверен.

Арин нахмурилась, глядя на Самсона, а потом пристально рассмотрела их, обдумывая и принимая решение. Наконец, она спросила:

– Кто-нибудь еще хочет бросить вызов?

Вокруг кипели эмоции. Прошла минута. Другая. Кидан почувствовала, что вот-вот взорвется в напряженной тишине.

Из толпы вышла татуированная женщина с длинными черными волосами. У нее были ярко-зеленые глаза.

– Если наш лидер не Самсон, то я больше не Нефрази.

По залу разнесся ропот.

В толпе послышались шаги тех, кто пожелал примкнуть к татуированной вампирше. Как минимум двадцать дранаиков. Сузеньос не выказал удивления. Он ожидал этого, хотя в его глазах все равно теплилась боль.

Спустя, как показалось, целую вечность, Арин сказала ледяным тоном:

– Если вы покинете Нефрази, каждый заплатит высокую цену за возвращение.

Последователи Самсона не дрогнули, их взгляды ожесточились, стали почти гранитными. Непреклонными.

– Отдайте его нам, – сказала другая вампирша с копной фиолетовых волос.

– Не сейчас, – ответила Арин, склонив голову. – Нам от него кое-что нужно. Остальные могут идти.

«Наверное, она говорит об артефакте», – подумала Кидан.

Последователи Самсона ушли не сразу, на их лицах была смертоносная ярость. Но их было меньше, и по непонятной Кидан причине они достаточно уважали Арин, чтобы выполнить ее приказ.

– Ты наконец вернулся, Малак Сагад, которому поклоняются ангелы. – Кошачьи глаза Арин окинули его от макушки до окровавленных ботинок. – Сильнее, чем прежде.

Он кивнул.

Клинок в руке Сузеньоса дрогнул. Небольшое облегчение.

Все медленно начали скандировать, и высокий мужчина с серыми глазами дважды ударил его в грудь. В устах каждого Нефрази гремело и эхом разносилось слово: «Сагад»! Сагад! До самой крыши.

Кидан помнила эту преданность из воспоминаний Сузеньоса – любовь, которой он жаждал сильнее всего на свете. Он повернулся, подняв руку – его лицо сияло. Кидан не сдержала улыбки. Его место здесь. Не в Укслее, среди законов и компаньонов, а на троне императора, спасшего придворных от смерти.

Самсон застонал, заставив всех опустить взгляды на лужу крови, где он лежал с потемневшим от боли лицом.

– Отведите его в подземелье, – приказала Арин, и несколько Нефрази потащили Самсона прочь.

Слово «подземелье» вывело Кидан из оцепенения.

– Джи Кей, – выпалила она. – Где он?

Арин угрожающе прищурилась. И бросила взгляд на Сузеньоса.

Кидан вспомнила смертельную хватку на своем запястье. Арин могла убить ее, но не стала. И кое-что еще... Ее кошачьи глаза полностью покраснели – были отравлены.

– Я отведу тебя к нему, – сказала Арин.

Кидан издала сдавленный звук.

Значит, он жив.

Слава богу, он жив.

Сузеньос встал перед Кидан. Арин пристально на него посмотрела.

– Ты мне не доверяешь?

Оставшаяся толпа наблюдала – если бы Сузеньос выступил против Арин, то потерял бы новообретенную поддержку.

Кидан положила руку на его теплое плечо.

– Все в порядке.

– Возьми Инико, – сказал Сузеньос. – Будь осторожна.

Кидан кивнула, посмотрев на его залитое кровью лицо. У нее тысяча вопросов, но придется подождать. Приближалась длинная очередь Нефрази, желающих с ним поговорить.

А Кидан наконец увидит Джи Кея.

66
Кидан

Нефрази выбрали прекрасный особняк с отделкой и мебелью в стиле, как подозревала Кидан, напоминающем Фарах – любимый город Сузеньоса. Роскошные темные шторы, вместо лампочек – свечи. Обстановка напоминала лихорадочный сон об ином мире.

По шее бежали мурашки – Кидан казалось, что за ней наблюдают. Несколько вампиров Нефрази бросали на нее угрожающие взгляды. Она поспешила уйти, следуя за Арин и Инико в уединенный сад с колоннами.

Воздух наполнился весенним дождем, и Кидан глубоко вдохнула, позволив ему целовать свое лицо. Послышался тихий стук костей, и сердце Кидан забилось быстрее. Джи Кей близко. Она чувствовала. В саду, прямо за кустами, спускалась к двери каменная лестница.

Инико не отрывала от Арин пристального взгляда.

– Расслабься. – Улыбка Арин стала менее угрожающей. – Я тебя не убью.

– Вероятно, ты задумала кое-что похуже.

Арин не стала спорить. Ее накрашенные губы изогнулись.

Кидан заволновалась сильнее.

– Почему ты мне помогаешь?

Когда они спустились вниз, Арин дернула рычаг, чтобы открыть каменную дверь. Помещение было темным и сырым. Зловещим.

Инико остановила Кидан, протянув руку.

– Ответь на вопрос, – потребовала Инико.

Арин подняла идеальную бровь, на темной коже блестели капли дождя.

– Зачем я веду ее к вампиру, который не ел несколько месяцев? Ну же, Инико. Не позорь меня.

По лицу Арин расплылась лукавая улыбка. Обе встали в боевую стойку, синхронно, словно искусные танцоры. Инико и Арин схватили ее одновременно. Кидан ахнула, когда в ее плоть впились когти. Ее раздирали на части, но в итоге левая рука, за которую держалась Арин, поддалась рывку. Толчок в грудь выбил из легких воздух, затуманив зрение. Пол выскользнул из-под ног, и Кидан полетела в камеру. Не успела она коснуться бетона, как дверь с щелчком захлопнулась.

Кидан медленно поднялась на ноги, стараясь не паниковать. Через крошечное окошко проникал свет, и пол мочил непрерывный дождь, но в основном вокруг царила темнота.

– Джи Кей? – крикнула Кидан во тьму. Ее голос разнесся эхом – значит, помещение довольно большое. Сморгнув с ресниц воду, она заметила под окном фигуру.

И резко замерла.

Там сидел мокрый парень в черной одежде, и с его пальцев свисала цепь из фаланг. Потухшие темные глаза смотрели прямо на нее.

Кидан чуть не упала, пытаясь отделить реальность от сна. Он сидел абсолютно неподвижно, и по нему бил косой проливной дождь.

Джи Кей.

Она резко шагнула к нему и сжала пальцы, сдерживая порыв обнять. В ушах зашумело.

– Ты настоящая? – Его голос был хриплым, сухим, как кость. – Или твой образ продолжает меня преследовать?

Глаза Кидан защипали слезы. Она опустилась на колени, вглядываясь в тени над впалыми щеками.

– Я настоящая, – прошептала она. – Я здесь.

Его перевоплощенные, потусторонние глаза дрогнули, и она увидела все – грубую силу в зрачках, ненависть, погасившую человечность.

– Кидан. – В холодном голосе прозвучали гнев и обида. – Как ты могла, Кидан?

Ее пальцы начертили на бедре квадрат. Но спасения не было. Губы Кидан сжались от ненависти в глазах Джи Кея. Он смотрел похожим взглядом, когда обвинил ее в убийстве приемной матери.

Она опустила голову.

– Я так сожалею.

Он застучал цепью.

Этот звук. Она так по нему скучала.

Джи Кей медленно встал, опираясь на стену, и, пошатываясь, подошел к Кидан. Она не двигалась. Он возвышался над ней – статуя ангела с лицом дьявола.

Кидан покачала головой, отчаянно желая вернуть его лицу столь знакомую доброту. По ее щекам покатились слезы.

– Прости за все. Слен с Юсефом совершили ошибку. Мы были не в себе. «Тринадцатые», дранактия, все это повлияло. Когда я узнала, я... Я чуть не убила их. Ты был к нам так добр, Джи Кей. Ко мне. Им не следовало...

– Меня уничтожили не они, – ответил он, сразив ее наповал, с каждой секундой набираясь сил. – Мы сидели в суде мот зебейя, и я говорил тебе. Говорил, какое зло – посмертное перевоплощение. Какими проклятыми мы становимся, какими кровожадными, какими жестокими. Ты знала... и все же сделала меня таким.

Кидан сжала кулаки и дала волю слезам. Они смешались с каплями дождя, падавшими на пол.

– Посмотри на меня.

Она медленно подняла взгляд.

Коричневое лицо Джи Кея стало еще прекраснее – бессмертие прояснило его черты. Красота часто приходила с перевоплощением в вампира – как и окутавший его всепоглощающий гнев.

– Ты приказала мне сидеть и ждать. – Голос Джи Кея изменился, стал уверенным и жестким в отличие от прежнего, тихого и робкого. – Ты приказала мне сидеть и ждать в том склепе, и я послушался. Даже когда мне вонзили нож в живот, я сидел и ждал.

Кидан моргнула, ее дыхание сбилось.

– Я... я не понимаю.

Джи Кей склонил голову и посмотрел на нее тяжелым взглядом.

– Ты лжешь? Это какой-то фокус?

– Что? Нет.

– Тогда ответь, почему я не мог пошевелиться. – Он не повышал голоса, но она вздрогнула, как от укуса. – Ответь, почему я сидел здесь месяцами и чувствовал, как ты царапаешь мой разум.

Она ахнула.

– Ты чувствовал меня?

Значит, она была права? Джи Кей говорил с ней через ее разум?

Он нахмурился, и у него дернулся мускул на подбородке.

– Не пойму, лжешь ли ты.

– Нет! – взорвалась она. – Понятия не имею, о чем ты. Знаю только, что мне снилась твоя камера, и я чувствовала твой голод, когда была в Доме Адане. И слышала твой голос, предостерегавший меня от смерти. Я думала, это иллюзия, но... – Она покачала головой, прикусив губу. – Ерунда какая-то. Почему ты?

Он смотрел на нее не мигая.

– Я задаюсь тем же вопросом. Почему ты, Кидан? Почему я чувствую с тобой необъяснимую связь?

В его словах прозвучало обвинение, словно она нарочно его к себе приковала.

– Этот голод, эта ненависть, они хуже смерти, – продолжил он. – Ты должна положить этому конец.

– Я все исправлю. – Кидан потерла ладонью щеку. – Я все исправлю, Джи Кей.

– Да. – На его лице отразилось смирение. – Ты должна убить меня, прежде чем я отниму чью-то жизнь. Сам я не могу. Последний Мудрец запрещает нам, но ты можешь.

Сразу стало нечем дышать. Кидан подскочила, запрокинула голову, и встретила взгляд его багровых глаз.

– Что? Нет. Давай вернемся в Укслей. В Дом Адане...

– Я никогда не смогу вернуться в свой монастырь! – Его вопль напугал ее, как и красная вспышка в глазах. – Перевоплощение смерти – это осквернение. Я не просто голоден, Кидан. Я ненасытен. Каждую секунду каждого дня. Ты обрекла меня на судьбу гораздо страшнее смерти. У меня никогда не будет компаньонов, потому что я не могу питаться не убивая. Я – мерзость для всего, во что я верю.

Повисла тишина, его пустые слова окутали Кидан безнадежностью. Боже, как такое исправить?

– Тебе следовало позволить мне умереть, – сказал он с неподдельной болью. – Ты лишь оттянула мою гибель.

Невозможно. Она не хотела терять никого, кто ей дорог.

– Ты станешь моим компаньоном, – сказала Кидан. Сердце бешено колотилось. Она повторила эти слова и схватила его за руку поверх костяной цепи.

Его кожа оказалась такой горячей, что Кидан вытаращила глаза. Она пылала, словно у него жар. Собственные руки показались ей холодными, и она прижала ладонь к ладони Джи Кея, надеясь остудить его, заставить увидеть какой-то путь.

Он посмотрел на их соединенные руки с неподдельным страхом.

Потом у него появились клыки – черные, как уголь. Кидан ахнула: тьма в его глазах появлялась и исчезала, отражая внутреннюю борьбу, но потом там появились красные кольца, мерцающие, как тлеющие угли.

Черные клыки... как у Лусидио. Признак вампиров, обращенных после смерти.

– Джи Кей?

Кидан сделала шаг назад, но он усилил хватку. Сжал крепче. Руку Кидан словно сковал металлический обруч.

Испуганное сердце Кидан сжалось. Она потянула.

– Отпусти, Джи Кей.

Когда он этого не сделал, она стала вырываться сильнее. Черные клыки приблизились к ее щеке. Сердце чуть не выскочило из груди, и она уже собиралась позвать на помощь, когда он резко встряхнул ее, заставив взять себя в руки.

– Тихо.

Его приказ настолько удивил ее, что она захлопнула рот.

Цепь, обвивавшая их пальцы, гудела.

Он пристально посмотрел ей в глаза, сосредоточенно наклонив голову. Потом его зрачки стали полностью алыми. Кидан почувствовала слабость.

– Три... нет, четыре, – пробормотал он.

– Что? – пропищала она.

– Четверо Нефрази. Они планируют убить тебя.

– Здесь... никого нет.

Джи Кей поднял костяную цепь – она дрожала, как вареная змея.

– Теперь все так ясно. Точно.

Кидан едва дышала.

– Что точно?

– Смерть, – сказал он отсутствующим, бесстрастным голосом. – Я могу сказать, когда она за тобой придет.

Паника немного отступила. Он изменился, но инстинкт защищать других сохранился. Затвердел и кристаллизовался, как окаменелость.

Его первыми словами, обращенными к Кидан, были: «Если ты в опасности, мой долг – тебя защитить».

Сердцебиение постепенно успокоилось.

– Пожалуйста, поедем со мной в Укслей. Я помогу тебе.

Она ждала, затаив дыхание, пытаясь запомнить его новые черты и их значение.

– Я не могу никого убить, – сказал он, и в его взгляде пылала истинная погибель. – Я никому не причиню вреда. Я не покину эту камеру. Никогда.

Ее сердце разбилось. Очевидно – Джи Кей по-прежнему хочет помогать другим. И любая смерть, даже вражеская, причинит ему боль.

«От потери одного пальца должно быть так же больно, как если бы отрезали всю кисть».

– Тебе не придется, – честно ответила Кидан, не отрывая от него взгляда. – Я помогу.

Глаза Джи Кея поймали солнечный луч из окна, и на мгновение стали такими же задумчивыми, как и в человеческом воплощении.

– Кидан Адане должна жить, – произнес он нечитаемым тоном.

– Что?

– Эти кости. Вот что они говорят. Говорили всегда.

Их взгляды упали на сцепленные руки, на поющие кости. Джи Кея и Кидан объединяла не просто дружба – их судьбы связывало нечто древнее и могущественное.

Джи Кей медленно опустился на мокрый пол, отсоединяя и раскладывая кости. Кидан сглотнула, вспомнив, как впервые увидела его за этим занятием на кладбище Анд.

Он... гадал.

Джи Кей сложил кости в три фигуры. Квадрат. Круг. Треугольник. Прямо как в своих дневниках.

– Эти символы. Что они означают?

– Артефакты Мудреца. Треугольник – мечи. Квадрат – кольцо. Круг – маска.

Кидан уставилась на него, не веря своим ушам. Она вспомнила, как ее пальцы выводили эти символы снова и снова с самого детства.

Откуда она их узнала? Может, где-то увидела? Ей было известно лишь, что они важны, жизненно необходимы и помогают ее разуму сосредоточиться, когда он потерян.

Джи Кей продолжал гадание, не заметив ее изумления.

– Значит, ты собираешься предсказать мою смерть? – тихо спросила Кидан.

Он не ответил, но было очевидно: так и есть.

Отчасти Кидан по-прежнему хотелось отказаться, но она устала убегать. Кидан пережила столько всего – и переживет новое откровение. Может, им придется делать это всегда, чтобы познать свою связь.

Он помрачнел – в его быстрых движениях сквозила иная жажда, жажда истины.

– Знаешь, откуда мот зебейи берут костяные цепи? Кости каждого умершего в Укслее отвозят в монастырь. Их привязывают к скалам, и они бьются о камни, почти поют. Иногда они звучат громче. Умерев, кости познают смерть и могут предупреждать нас о ее приближении. Так учит Последний Мудрец. – Он переместил круг внутрь квадрата, а потом в треугольник. Кидан затаила дыхание, вновь завороженная фигурами. Сокрытыми в них тайнами. – Когда нам исполняется пять, нас отводят на ту скалу, чтобы выбрать цепь. Я так боялся, что плакал всю дорогу. Но потом я услышал женщину – ее голос говорил со мной и привел к этим костям. Когда я прикоснулся к ним, страх меня покинул. Я познал свое предназначение и веру.

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Красный и черный слились в новый оттенок. Вера мот зебей была глубока и порой прекрасна, но Кидан никак не могла простить, что они забирали детей из семей. Последний Мудрец утверждал, что так они учились объективности, освобождались от эгоистичных уз. Но Кидан видела в этом лишь жестокость. Ей было столько же лет, сколько Джи Кею – едва исполнилось пять, – когда она потеряла обоих родителей, и это ввергло ее в бесконечную тоску по семье.

Джи Кей выжидательно протянул руки, выпуская и втягивая когти. Кидан сделала резкий вдох и вложила свои дрожащие ладони. Он по-прежнему пылал жаром, но сдерживал голод.

Он заговорил на ааракском – прочитал молитву, которую она раньше слышала от него во время занятий. Глядя, как он сидит, закрыв глаза, она почти представила, что они снова в башне отделения философии, а рядом хохочут над пустяками Слен и Юсеф.

«Когда-нибудь», – пообещала она себе. «Мы к этому вернемся».

В темной комнате раздался шепот, и Кидан думала, что Джи Кей откроет глаза, но он продолжал молиться, нахмурив брови. Когда он остановился, дрожащие кости замерли.

Его рука выскользнула из ее руки.

Коричневое лицо Джи Кея было мрачным, измученным.

У Кидан по спине пробежали мурашки.

– И что?

– Двадцать один, – растерянно сказал он. – Кости предсказывают, что ты умрешь, когда тебе будет двадцать один. Так... конкретно.

Рот Кидан приоткрылся, потом закрылся. Она оцепенела. Ей хотелось рассмеяться, чтобы разрядить обстановку, но горло сжалось.

– Это просто предсказание, да?

Джи Кей собрал кости и нанизал их на цепь.

Он был серьезен, на его ресницы падал дождь.

– На этот раз я услышал ее имя. Услышал, чьи это кости.

Кидан затаила дыхание, боясь ответа.

Джи Кей снова потрогал цепь.

– Они принадлежали твоей матери, Кидан. Махлет... Адане.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ГОРО

33 ДРАНАИКА

ДОМ ГОРО ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ДОМАМ-ОСНОВАТЕЛЯМ СЛЕДУЕТ ОСТАТЬСЯ ЕДИНСТВЕННЫМИ ПРЕЕМНИКАМИ ДЕКАНСТВА. ДОМ АДАНЕ НЕ СЛЕДУЕТ ОТСТРАНЯТЬ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 4-го числа.

67
Джун

– Ты спасла мне жизнь, – послышался голос из темноты, теплый и безопасный. – Знай: я абсолютно очарован.

Джун застыла в саду. Ее только что вырвало в кусты, и она молилась, чтобы никто не заметил. Сама виновата. Ей не следовало возвращаться в зал, смотреть, как Сузеньос вырывает Самсону язык.

Джун медленно повернулась, вытирая губы. Тадж снова затянул повязку на голове.

– Я знал, что ты скрываешь секреты, но это нечто особенное.

Ее руки и ноги дрожали.

– У меня нет секретов.

Тадж улыбнулся, его глаза засияли.

– Ты вообще понимаешь, что сделала? Шестьдесят лет мы не могли рассказать того, что знаем. Ты нас освободила.

Джун чувствовала жуткую усталость во всем теле, но все равно слегка улыбнулась. Приятно использовать свои знания во благо.

Она вдруг осознала, как тихо и пустынно в саду и какое тепло исходит от Таджа даже в этот холодный вечер. Она расправила юбку, пытаясь подобрать слова.

В голове раздался голос Уорда: Скажи ему уйти.

Джун улыбнулась и покачала головой.

Особняк окружали восемь садов, и Джун полюбила каждый. Тадж сел на увитую плющом скамейку, и она, немного помедлив, присоединилась.

Даже отсюда Джун слышала слабые стоны боли, пронзающие тьму, и содрогалась от этих звуков. Как Кидан все это выдерживала?

В ее сестре таилась какая-то тьма. То, чего Джун изо всех сил старалась не замечать.

– Кидан... Она не выйдет, да?

– Некоторым людям, – медленно проговорил Тадж, – насилие необходимо. После всего, что у них отняли, это единственный способ обрести себя.

Джун повернулась к Таджу, рассматривая его фигуру, гладкие черты коричневого лица.

– Ты тоже здесь.

– У меня иные намерения. – Он одарил Джун обворожительной улыбкой и искоса ее оглядел. – Раси не подвергали принуждению.

Джун сжала в кулак подол своей сиреневой юбки.

Тадж тряхнул длинными локонами.

– Однажды, Джун, ты расскажешь мне, как узнала то, чего знать не должна.

– Может, я просто мудрая, – глухо проговорила она, опустив взгляд. Тадж тихо рассмеялся.

– Может быть. Может, мы все дураки и недооцениваем тебя.

От его пристального взгляда покалывало лицо.

На колени упал мертвый лист, и Джун пристально рассматривала прожилки.

– Можно, я тебе кое-что скажу? – спросила она.

– Конечно.

– Я знаю, что пережили Нефрази из-за Вароса. Знаю каждого по именам. Знаю, почему некоторые не могут спать, есть или пить. Почему некоторые хотят убивать, почему не переносят солнце или голод. Я пытаюсь помочь каждому из них своими лекарствами. Помочь им забыть о пережитых мучениях, но ты... – Джун сделала паузу, и Тадж поднял подбородок, заставив ее втянуть воздух. – Я не встречала таких Нефрази, как ты.

Он одарил ее улыбкой.

– Таких красивых?

Джун вспыхнула, но в ее голосе прозвучало нечто непонятное ей самой.

– Кого не коснулись прожитые страдания. Я не нужна тебе.

«...чтобы быть хорошим».

Джун тут же пожалела о своих словах, испугавшись, что сказала лишнее.

Тадж медленно вздохнул и отвел взгляд – это выглядело странно, потому что раньше он никогда так не делал.

– Иногда мне кажется, со мной что-то всерьез не так. – Он обратился к звездному небу, подняв подбородок. – Я пережил все: войны, пытки Лусидио, смерть, и это было ужасно. – Его пробрала дрожь. – Большинство Нефрази думают, что я ничего не воспринимаю всерьез. Даже во время войны в Фарахе я переходил из палатки в палатку в ужасной грязи, от которой слипались волосы, и пытался их рассмешить. Если хоть кто-то смеялся, я чувствовал... облегчение. – Он коснулся своей груди. – Мне нужно слышать смех, Джун. Похоже, кое-что мне от тебя все-таки нужно.

С каждым словом улыбка Джун становилась шире. Ее грудь снова сжалась – иначе, чем прежде.

Он другой.

Джун тряхнула вьющимися косичками, и в ее глазах вспыхнул озорной блеск.

– Прости, это слишком. Я не клоун.

Тадж приподнял бровь и придвинулся к Джун. Она замерла. Теперь их плечи оказались совсем близко, и каждое соприкосновение разжигало новые ощущения. Словно искры в бутылке. Интересно, он чувствует тоже самое?

– Ты права, – сказал он.

Она быстро моргнула.

– Да?

– Конечно, мне придется заслужить твой смех.

– О. Хочешь рассказать анекдот?

– Нет.

Тадж взял ее за руки, обхватив пальцами запястья. Она смотрела на их сцепленные руки. Чувствовал ли он подушечками ее ускоренный пульс?

Он отвлек ее прикосновениями – зажал запястья одной рукой, а другую протянул к животу, быстро забарабанив пальцами по ребрам – Тадж беспощадно щекотал ее.

Джун пискнула и попыталась освободиться, но он держал крепко. Из ее губ вырвалось хихиканье, глаза широко раскрылись.

Тадж одарил ее улыбкой.

– Восхитительный звук. Я уже чувствую себя исцеленным.

Он удвоил усилия – его пальцы затанцевали по тонкой талии Джун, и он притянул ее еще ближе, пока она почти не оказалась у него на коленях.

Джун извивалась, отбиваясь от безжалостной атаки, и из нее вырывались волны смеха.

– Хватит... Тадж... я... не могу!

В уголках ее глаз клокотали слезы, когда она молила о пощаде между смешками.

Он постепенно позволил ей успокоиться. Убрал руки. Джун обхватила себя и строго посмотрела на Таджа. Это сработало бы лучше, если бы она не улыбалась.

– Никогда больше так не делай, – приказала она.

– Как скажешь.

Он засунул руки в карманы, словно пытаясь себя удержать.

Они ненадолго затихли, пока затихающее эхо ее хохота заглушало далекие звуки пыток в особняке.

Джун украдкой глянула на его угловатое лицо с золотой повязкой на голове – он уставился в землю. На мгновение она позволила себе задуматься – смог бы Тадж Зури принять ее правду? Как он отреагирует, если Джун расскажет, что последние два года ее единственной целью было уберечь артефакты Мудреца. И чтобы ни Кидан, ни Джун никогда к ним не прикасались.

Первый артефакт был у Самсона.

Второй хранился в доме Адане.

А про кольцо Джун узнала еще прежде, чем научилась кататься на велосипеде.

Но Джун отбросила эти мысли. В кармане ее юбки лежали подаренные Таджем дорогие часы. Она их сломала: минутная и часовая стрелки больше не двигались. Сейчас, под этим небом, она была просто девушкой, сидящей рядом с парнем. Они могли просто немного побыть вдвоем.

– Спасибо, – прошептала она.

Он посмотрел на нее с удивлением.

– Но я ничего не сделал.

– Ты меня рассмешил. Мне это тоже нужно.

Тадж широко улыбнулся, и ее сердце забилось быстрее.

– Обращайся.

68
Кидан

Кидан смотрела на фаланги пальцев своей матери, словно на редкий артефакт, не в силах осознать свое открытие.

– Но кости моих родителей были уничтожены – кремированы.

Джи Кей смотрел на нее молча. Кидан рассказала ему, что узнала за последние несколько недель. О тайнах вокруг убийства ее родителей. О том, как унаследовать культуру дома. И прежде всего, о воссоздании.

Он говорил с растущей тревогой.

– Ты хотела использовать кости матери, чтобы увидеть ее воспоминания?

Кидан не винила его за недоверие. Воссоздание – техника асерактии. Созданная Лусидио... нет, Варосом.

– Я знаю, как это звучит. Но если я загляну в ее воспоминания, то сумею лучше ее понять. Получу маску и смогу установить любой закон. Закон, который сделает тебя человеком.

Он на мгновение замер, ошеломленно осознавая ее слова. Его лицо растворилось во тьме.

– Нет.

– Нет?

– Я стану лишь пленником в твоем доме.

У Кидан сжалось сердце, когда она увидела сокрытую за его гневом боль.

– Я... я больше не смогла ничего придумать.

Джи Кей поднял цепь, подставив под крошечные частицы света, схватил Кидан за руку и вложил кости в ее ладонь. Дождь прекратился, и время остановилось – черты его лица разгладились.

– Если мот зебейя больше не может следовать учению Мудреца, он должен сдать свою костяную цепь. – Теперь он заговорил своим прежним голосом, до боли знакомым, убитым горем. – Я больше не смогу тебя сопровождать.

Кидан задрожала от промозглой сырости холодного камня – у нее застучали кости и зубы.

– Ты говорил, нужно защищать любую жизнь, и, если я в опасности, твой долг – защитить меня. – В ее словах была лишь печаль от мысли, что она снова его теряет. В прошлом семестре она бы могла его отпустить. Но теперь Кидан поняла – всегда можно жить дальше, даже в худшие времена. Джи Кею просто нужно за что-то держаться – или за кого-то. – Это была ложь?

Он сжал губы.

– Конечно нет. Но я не могу так жить и сохранять веру.

Кидан покачала головой. Все не должно закончиться вот так. Она вернула его к жизни и обещала помочь, и она поможет. Потому что его место – с ней рядом.

– Нет, можешь, – возразила она. Ее глаза горели.

– Кидан.

– Я помогу тебе. Я все исправлю, – твердо заявила она.

Джи Кей ничего не ответил – его молчание наполнилось смирением. Холодной, невыносимой обреченностью. Кидан было больно смотреть, как он борется с самим собой. Видеть самую кроткую душу, которую знала, потерянную в глубинах.

Дверь со скрипом отворилась, и внутрь хлынул поток света. Кидан вскочила на ноги, сжав кости матери. Они завибрировали, придавая ей сил.

Она ожидала увидеть Инико или Арин, но это оказалась... Джун.

Она принесла какой-то напиток.

У нее за спиной перегородила выход крупная фигура с черными, вселяющими ужас глазами.

Уорд.

Вокруг Джун струился теплый свет, подчеркнутый длинной струящейся юбкой и облегающей рубашкой. Она посмотрела на Джи Кея и Кидан, и в ее взгляд наполнился странным облегчением.

– Ты нашла его.

Кидан застыла, не находя слов, когда Джун поставила перед Джи Кеем напиток. Ее юбка темно-фиолетовых и черных оттенков веером легла вокруг.

– Что ты делаешь? – наконец спросила Кидан.

Джун на мгновение замерла, потом оглянулась.

– Это лекарство. Помогает утолить голод.

Джи Кей выпил напиток и поморщился. Как от яда.

– Мы слышали ваш разговор, – тихо сказала ему Джун. – Я знаю, твоя жизнь кажется невозможной, но это не так.

Кидан насторожилась, пытаясь понять намерения Джун. Она уже бывала у Джи Кея? Он ничуть не удивился, ее увидев.

– Уорд, покажи ему, – попросила Джун.

Уорд сделал шаг вперед. Кидан попятилась. Он был невероятно огромным – почти вдвое выше Джун. Вампир засунул руку под рубашку и вытащил белую цепь – переплетенные фаланги пальцев.

Джи Кей удивленно вскинул голову.

– Ты мот зебейя?

Уорд слегка кивнул.

Лицо Джун озарила настолько искренняя улыбка, что стало больно.

– Он может помочь.

Взгляд Джи Кея скользнул к окну, в его глазах мелькнул проблеск надежды. Кидан тоже осмелилась надеяться. Он посмотрел на нее, и в его лице что-то изменилось – там появилась искра.

Джун подошла к двери и взволнованно спросила:

– Кид, мы можем поговорить?

Это прозвище стало болезненным напоминанием. Кидан собралась с духом, ободряюще кивнула Джи Кею и сказала:

– Я вернусь.

Не услышав ответа, она последовала за сестрой. В витых косах Джун, всегда аккуратных и красивых, путеводной звездой виднелась лента.

Джун провела ее в просторный коридор, достойный дворца, и открыла ключом дверь.

Когда Кидан поняла, где оказалось, к горлу подступил ком.

Видимо, это комната Джун.

Кидан замешкалась, не желая видеть место, где сестра прожила почти два года. Вдали от нее.

Джун нахмурилась, дожидаясь на пороге. Кидан крепче сжала цепь из фаланг пальцев ее матери и вошла в нарядную комнату.

Здесь пахло Джун – аромат полевых цветов, смешанный с запахом сладкой выпечки. Все свободное пространство занимали растения, поглощая каждый уголок. Можно было подумать, что они оказались в теплице или в тропическом лесу. У Кидан даже нос зачесался от пыльцы и ароматов.

Сперва ей захотелось разбить цветочные горшки и раскидать аккуратно разложенные юбки. Но потом она увидела полароидный снимок: Кидан и Джун в день семнадцатилетия. Доказательство, что Джун по-прежнему не все равно, что она хранит частичку Кидан. Они всегда отмечали дни рождения на пять дней раньше – Джун придумала эту традицию, желая снять напряжение с самого дня. Праздник получился простым, но запоминающимся – они отмечали его в общественном месте, в прекрасном ресторане с разумными ценами. Кидан вспомнила, как подпевали незнакомцы, когда им несли маленький торт. Лица Джун и Кидан осветило сияние свечей, и они на мгновение почувствовали любовь большой семьи. Кидан не сомневалась: тогда с ними были и родители, и тетя Силия, и бабушка с дедушкой.

Это был последний день рождения, который они отметили вместе. Знала ли Джун тогда? Знала ли, пока лучезарно улыбалась Кидан, что уйдет до их восемнадцатилетия?

Кидан смотрела на фото, гадая, отпразднуют ли они еще какой-нибудь день рождения так же весело. Восемнадцатилетие прошло кошмарно, а девятнадцатилетие Кидан встретила в тесной квартире с лапшой и кипами бумаг, разыскивая Укслей.

Скоро им исполнится двадцать. А в двадцать один...

Ей снова вспомнились слова Джи Кея. Откуда такая точность? Почему эта цифра преследовала ее мать – настолько, что та писала ее в дневниках? И если это правда, и Кидан действительно умрет, то... Джун останется одна.

«Ну и что? Пусть побудет одна. Узнает, каково это».

Но эти мысли быстро утратили силу. Узнать от сестры правду было гораздо важнее мести.

Кидан оглядела каминную полку на предмет другой фотографии – и с замиранием сердца нашла. Улыбающаяся женщина, обнимающая крупными руками двух девочек.

Мама Аноэт. Ее сразу окутал запах жженой кожи и сигар. Кидан быстро опустила снимок лицом вниз, пытаясь успокоить дыхание.

Она откашлялась.

– Понимаю, почему ты ушла. Это место... тебе подходит. Красивое.

Джун удивленно нахмурилась.

– Я ушла не потому, что здесь красиво.

Кидан была не в настроении спорить. Откровенно говоря, она с ног валилась от усталости. И не понимала, что происходит.

– Откуда ты знаешь о метках принуждения? – спросила она, пристально посмотрев на сестру. – О Варосе?

Джун сжала пальцы.

– Раси. Он рассказал мне.

– Вампир рассказал тебе все это перед смертью?

Джун напряженно кивнула.

– Почему ты вообще помогла Сузеньосу? Разве ты не с Самсоном?

На ее лице мелькнуло разочарование.

– Потому что не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Кидан резко и неожиданно фыркнула – не смогла сдержаться.

Джун опустила глаза.

– Я обошлась с тобой жестоко, Кидан. Этому нет оправдания, и мне жаль.

Вот они.

Кидан жаждала услышать эти слова. Единственное, чего она желала почти два года, – чтобы Джун вернулась домой, сказала именно эти слова, обняла ее. Кидан пришлось отпустить эту мечту. Даже если это ее убивало. Однажды Кидан сражалась с Сузеньосом, много раз – с Самсоном, но именно родная сестра сделала ее абсолютно беспомощной.

– Это жестоко, Джун. То, как ты сейчас поступаешь. – Голос Кидан дрогнул от резкой боли. – Не делай этого, если собираешься снова уйти.

Джун бросилась к Кидан и схватила ее за руки. Они словно покрылись черной гнилью – горячие, воспаленные. Глаза Джун превратились в два озера страданий. У Кидан сжалось сердце. Ее сестра всегда так плакала от беспомощности – когда Мама Аноэт кричала на нее или болезненно дергала за волосы, заплетая косы. Страдала молча, боясь, что любое слово лишь усугубит ситуацию.

– Ты пыталась убить меня, – сказала Кидан, пытаясь вырваться. – Так сильно ненавидела, что желала моей смерти.

Джун сжала ее сильнее и покачала головой – во все стороны полетели слезы.

– Нет, я была не в себе. Это ошибка.

Дранактия – вот что довело их конфликт до точки кипения. Погоня за властью – за артефактами. Кидан в итоге выбрала семью, а вот ее сестре доверять нельзя.

– Ты хочешь маску, да? – спросила Кидан. – Сильнее всего на свете?

Она не могла выносить ни слез сестры, ни перерыва в рыданиях.

– Она нужна нам.

– Зачем? – крикнула Кидан, и их руки разъединились. – Почему ты так отчаянно ее хочешь?

Джун молчала, обхватив себя руками. На ее ресницах сверкали крошечные капли.

Кидан выдохнула, покачав головой. Ее взгляд упал на лежащую фотографию Мамы Аноэт.

– Я хотела умереть, Джун. Когда ты ушла, я хотела умереть.

Джун медленно подняла глаза.

Кидан продолжила.

– Я купила у Мэтью из школы таблетку и спрятала ее в бабочку на браслете. Я собиралась принять ее, когда найду тебя.

Лицо ее сестры исказилось от ужаса.

– Я не знала... Я никогда этого не хотела.

Кидан отвернулась. От подобных откровений в горле встал ком, но ей нужно было выговориться. Она смотрела в потолок, пытаясь сдержать слезы.

– Каждый день я была уверена, что становлюсь такой, как они – вампиры, убивающие без зазрения совести. Не было черты, которую я не пересекла бы ради тебя. Значит, мне следовало и умереть. Чтобы сделать мир безопаснее для таких, как ты.

Одна эмоция на лице Джун сменяла другую.

– Я уже не могу ничего исправить? Слишком поздно?

Кидан внутренне содрогнулась от отчаяния в ее голосе. Она удивлялась, как можно испытывать подобную боль и при этом не желать ни тени боли тому, кто тебе ее причинил.

Наверное, это любовь. Но долгие месяцы разлуки закалили их, обратив доверие в пыль. Кидан мечтала вернуться в прошлое. Ведь даже если они исцелятся, ничего никогда не станет, как прежде. Кидан должна наконец отпустить прежнюю Джун – ту, что была до Укслея.

– Скажи, как это исправить, – настаивала Джун. Ее теплые глаза горели.

– Я не знаю, – прошептала Кидан, пристально изучая лицо сестры. – Я не понимаю, почему ты меня бросила, и, пока не пойму, не смогу доверять тебе снова.

Джун медленно кивнула, попытавшись улыбнуться сквозь слезы.

– Тогда я подожду. Буду рядом, пока ты снова не научишься мне доверять.

Крошечный, хрупкий шажок. Возможно, наивный.

В овальном зеркале на стене отражалась спина Джун, ее зеленая рубашка слегка промокла. Посередине загорелой спины виднелся шрам в форме полумесяца – такой же, как на груди у Кидан.

У акторов не бывает шрамов. И если следы когтей на Сузеньосе что-то значат, возможно, эти шрамы тоже?

– Джун, – нахмурилась она, – ты помнишь, откуда у нас эти шрамы?

Рука Джун потянулась к браслету, задержалась там на мгновение и упала.

– Нет.

Кидан кивнула и направилась прочь.

– Пойду к Сузеньосу.

Джун медленно кивнула. Кидан шла по отполированным плитам к Сузеньосу и размышляла, почему ее сестра так занервничала – словно лгала.

69
Джун

С тех пор, как Джун исполнилось пять, она перемещалась между двумя мирами.

В одном она бодрствовала, там жили ее сестра и Мама Аноэт. Другой – она остроумно называла его Травянистой страной – появлялся, когда она засыпала.

В это место не мог проникнуть никто, кроме Джун.

Хотя нет. «Проникнуть» – не то слово. У Джун не было выбора. Ее каждый день затаскивали туда, словно марионетку на ниточке – вырывали из реального мира и сбрасывали с голубого неба в бескрайнее зеленое поле.

Беспощадно зеленое, за исключением высокой каменной колонны посередине.

Вскоре после ухода Кидан веки Джун отяжелели. Она не успела достать пузырек с нюхательной солью и отключилась. Ее глаза открылись в ином мире – она лежала среди сочной травы высотой по колено. Кожа Джун больше не раздражалась от острых краев растения.

Она застонала и села.

В нескольких шагах, на расчищенной площадке, лежали на плоском камне открытая книга и ручка. Колонну хаотично покрывали символы. Треугольники. Квадраты. Круги. Они переплетались, образуя новые фигуры, рассказывая истории, старые легенды.

Обычно Джун садилась перед символами, брала ручку и готовилась писать. Но сегодня она встала, сжала кулаки и направилась к колонне, запрокинув голову.

– Ты обещал подарить мне одну ночь! – крикнула она.

Ее слова разнеслись по просторам.

– Твое обучение должно продолжиться. Ты еще многого не знаешь, – прогремел с небес могучий голос.

По крайней мере, раньше Джун считала его ангелом.

– Одну ночь! – крикнула Джун мужчине, балансирующему на высокой колонне и одетому в плотный хлопковый наряд, габи.

Второй по могуществу из когда-либо живущих. Создатель Трех Запретов и личного ада Джун.

Последний Мудрец.

Он скрестил перед собой ноги, на его лице бушевала безмолвная буря.

– У нас мало времени.

Время.

Опять.

Джун раздраженно отвернулась. Ее красивый наряд исчез, сменившись традиционной одеждой народа Амхара – расшитый кемис ее предков ниспадал с плеч до лодыжек, стянутый широким поясом на талии.

– Давай, Деста, – приказал Последний Мудрец древним, могучим голосом.

– Это не мое имя, – бросила Джун.

– Ты заслужишь еще много имен. Но твоя мать назвала тебя Дестой, а потому и я называю тебя Дестой. Она изменила имя, лишь чтобы спрятать тебя.

Деста. Та, кто приносит радость.

– Давай не будем больше терять время. Сегодня мы должны обсудить мот зебей.

Вот оно, любимое слово Последнего Мудреца: «время».

Джун встретила его еще в детстве, и с самого первого дня он твердил, что оно на исходе. Грядет разрушение мира, артефакты нужно прятать, а Джун должна поторопиться и успеть убить своего самого любимого человека до двадцать первого дня рождения.

Джун изо всех сил старалась не обращать на время внимания. Даже их с Кидан дни рождения придумала праздновать пораньше, похитив у времени все, что можно.

Сжав кулаки, Джун плюхнулась перед камнем и уставилась сквозь туман в глазах на книгу, исписанную ее собственным почерком. Взяла дрожащими пальцами ручку и начала новую запись.

Уроки Последнего Мудреца

О мот зебейях

Она ждала, глядя на страницу так долго, что та начала расплываться.

Последний Мудрец заговорил, и ее рука задвигалась в привычном ритме, записывая его слова. «Чем больше потенциальный Мудрец проводит времени с мот зебеей, тем крепче становится их связь. У зебейи растет потребность защищать и отдавать свою жизнь, а Мудрец, в свою очередь, получает защиту, и может выполнять свой долг. Подобно тому, как Варос, Ночной Лев, связан узами крови со своими вампирами и может их подчинять, Мудрец связан узами света со своей армией мот зебей и может отдавать им приказы. Эта связь возникает, только когда один называет другого по имени. Обмен именами – могущественный обет. Мот зебейи, благословленные такой верой, обитают в Семейнских горах».

Губы Джун сжались в тонкую линию – она почувствовала, к чему он клонит.

– Я не пойду.

Она слушала про эти проклятые горы всю свою жизнь и ненавидела из-за них значки Дома Адане. Каждый раз, когда серебристые хребты сверкали на рукаве, в горле у Джун вставал ком. Между этими горами ждала бездна.

Налетели набухшие, темные тучи. Легкий ветерок превратился в ледяные порывы. Страницы книги Джун беспомощно шелестели. Она отважно приготовилась принять гнев Последнего Мудреца.

– Тебе следовало уйти в горы много лет назад!

Небо раскололось от грома, и она вздрогнула.

– Нет. – Джун заправила за ухо развевающиеся косы. – Я не пойду!

Равнина содрогнулась, чуть не расколовшись пополам. Джун изо всех сил вцепилась в каменный стол, стуча зубами. Но она не сдавалась. Не сдавалась почти пятнадцать лет и не сдастся сейчас.

Потому что перед уходом в горы ей следовало кое-что сделать.

Собрав в дрожащем теле все силы, Джун закричала в пронзенное молниями небо:

– Я не стану убивать сестру!

По ней эхом ударило недовольство Последнего Мудреца – яростное, пробирающее до костей.

У Джун задрожала нижняя губа, но она стиснула зубы.

– Почему ты вообще выбрал меня? – прошептала Джун, а потом крикнула, громко и гневно: – Надо было выбирать Кидан!

Молнии и ураганный ветер мгновенно стихли. Океан превратился в спокойное озеро. Джун напряглась. Иногда Последний Мудрец игнорировал ее вопросы, утверждая, что она не готова. Но какой теперь смысл в секретах?

Скоро их двадцать первый день рождения, а значит – ужасный выбор.

Каждое поколение из восьмидесяти домов акторов выбирается пара братьев или сестер, чтобы принести жертву и исполнить волю Первого Мудреца, Йонаса, Солнечной Птицы. Джун и Кидан, сестры из Дома Адане, стали нынешними проводниками его воли.

Это стало самым первым уроком Джун, и с тех пор знание преследовало ее каждую секунду.

Голос Последнего Мудреца вернулся с озарившем ее солнечным светом. Его лицо было сокрыто из-за огромной высоты колонны, но иногда, если не слепило солнце, Джун смутно различала очертания прямого носа и темных глаз.

– Мудрец должен ненавидеть насилие и изгонять тьму, – ответил Последний Мудрец. – У тебя, Джун, чистое сердце. Кидан Адане оказалась недостойной.

Джун поджала колени к груди. Вырвала пучок травы и пустила его по ветру.

– Ты хочешь, чтобы я убила ее.

– Я убил своего брата, чтобы исполнить волю Йонаса, – голос Последнего Мудреца ожесточился. – Наше бремя – идти по жизни в одиночку. Первый Мудрец понимал: любовь, сосредоточенная на единственном человеке, – корень зла. Мерзость, подобная Варосу, Ночному Льву, появилась из-за любви его брата – такой сильной, что он забрал жизни всех растений и всех людей, чтобы его оживить. Он нарушил все законы ради одной души и был наказан. Мудреца никогда не ослепит один человек. Поэтому – да, ты должна убить ту, с кем пришла в этот мир, отбросив эгоизм. Принять незнакомца, ребенка, женщину, мужчину как свою семью. Понять: от потери одного пальца должно быть так же больно, как если бы отрезали всю кисть, и защищать все живое. Ты должна понять и пережить истинную потерю, и не поддаться ей. Именно это отличает тебя от Шести Кровавых Грив. Благодаря этой единственной жертве сила Мудреца продолжает существовать на земле. Именно она поможет тебе искоренить все зло.

Искоренить все зло.

Он мог повторить хоть тысячу раз, неважно. Она никогда не убьет Кидан.

Джун яростно замотала головой.

– Я не могу.

– Глупая девчонка! – взревел он, и она охнула. – Если ты не исполнишь свой долг, наша связь исчезнет. Род Мудрецов прервется. Варос и Гривы превратят эту землю в пепел!

Джун задрожала. Земля под ногами покрылась снегом. Она упорно мотала головой.

«Я не могу. Я не могу».

– Глупая девчонка. Ты должна увидеть.

– Нет, – содрогнулась Джун. – Нет, я не хочу. Пожалуйста.

Она погрузилась в воспоминания Последнего Мудреца об ужасной войне между дранаиками и людьми – густой черный дым забил ноздри и рот. Джун ахнула и упала лицом вниз, на ладони. Трава исчезла, сменившись пеплом и кровью. Вокруг раздавались мучительные крики людей и свист оружия.

«Это не реально. Не по-настоящему».

Бесполезно. В реальности или нет, от такого количества боли вокруг у Джун внутри все сжималось и скулило. Она вскочила на ноги и побежала, спотыкаясь о раненые тела и хватаясь за руки, пытаясь отыскать солнце и тепло.

На горизонте появилась фигура в плаще, высокая и безликая, с длинными, словно ножи, когтями.

Из-под темного капюшона смотрели два красных глаза.

Варос, Ночной Лев.

Сердце Джун ушло в пятки. Он никогда не приходил один. Рядом с ним появилось еще четыре тени, каждая со своим серебряным оружием.

Ралонар, Ядовитый Лев.

Лидия, Львица с Раздвоенным Языком.

Хеленик, Рогатая Львица.

Нира, Безмолвная Львица.

Рядом с Джун был только один дранаик. Демасус, Клыкастый Лев, встречал надвигающуюся смерть двумя серебряными клинками.

Их лица всегда были скрыты размытыми тенями и масками. Последний Мудрец намеренно прятал их от Джун – чтобы скрыть ее от их гнева, и потому что она еще не заслужила их видеть. Лишь когда она убьет Кидан и станет преемницей учения Мудреца, он откроет их лица.

– Потому что с того момента ты станешь видеть только их, – сказал он. – До самой смерти. И если ты сделаешь какую-нибудь глупость, например начнешь их искать, ты умрешь. И все будет потеряно.

Джун знала только, что у Демасуса кожа цвета красного дерева. Он с невероятной скоростью ворвался в орду дранаиков и растворился в дыму. Оставшись одна, Джун упала на колени. Трава увяла, оставив лишь черную гниль. По телу пробежала зловещая сила – Джун не видела ее, но ощущала, словно пот на коже. Варос хотел полностью поглотить ее, сломить разум и дух.

Наконец, Джун закричала.

– Вот что нас ждет, если ты не исполнишь свой долг! – прогремел Последний Мудрец. – Ты должна убить без злобы, ради добра. Ради нашего наследия.

Джун кричала и кричала, пока фигура в плаще царапала ее плоть и разум.

– Прошу, пожалуйста, хватит.

Но это не прекращалось.

Вампиры были армией Вароса, порождениями тьмы и крови. У Последнего Мудреца тоже было свое войско: мужчины и женщины, вооруженные лишь рогами импалы и доспехами – мот зебейи.

Ужасы не прекращались, удар за ударом, жертва за жертвой, и Джун тоже могла умереть в любой момент – но потом иллюзия разлетелась вдребезги, словно разбитое камнем стекло.

Джун резко вернулась в реальный мир, оказавшись одна на полу своей комнаты. По ее щекам струились слезы.

Она на дрожащих ногах подошла к туалетному столику. Кожа стала липкой от пота, во рту по-прежнему ощущался привкус пепла войны. Джун медленно повернулась и слегка оттянула топ, чтобы увидеть шрам на спине.

Если бы только получилось вытащить артефакт – камень рубинового кольца – из своего тела. Но артефакт Первого Мудреца скрывался не только в ней. Другая половина, золотое кольцо, находилась внутри у Кидан. Согласно убийственному закону, кольцо Йонаса будет держать их в плену, пока они не выполнят его волю.

Джун протянула руку к спине – так сильно, что поморщилась. Надавила и вскрикнула, когда ногти пронзили кожу и хлынула кровь. Не получится. Артефакт глубоко в ее сердце, и его может вытащить только один человек.

Кидан должна убить Джун, или Джун должна убить Кидан.

Кольцо должно стать целым. Две половины должны достаться одной душе прежде, чем им исполнится двадцать один. Почему именно в этом возрасте? Ответа на эту загадку Последний Мудрец пока не дал. Джун знала лишь одно: если они с Кидан потерпят неудачу, то обе умрут. И учение Мудреца, что жило веками и скрепляло множество законов, будет жестоко уничтожено.

Воцарится Варос.

Джун вскрикнула и одним ударом руки разметала свою прекрасную коллекцию духов и украшений.

А потом опустилась на пол, продолжая разрывать себе спину, с искаженным от мук лицом.

Хватит, Деста.

Это был Уорд – его голос сопровождался стуком костей. Единственный, кто тоже знал, что ее ждет.

Ненавижу его, сказала она, потирая щеку.

Ты должна спасти нас от грядущего.

Джун медленно опустила руки, не обращая внимания на боль в спине.

Как там Джи Кей?

Его душа изранена, но он может исцелиться. Он любопытен, и скоро это приведет его к истине.

Хорошо.

Он нужен для безопасности Кидан.

Нужно забрать у Самсона мечи. Он не отдаст их Сузеньосу или Арин, – сказала Джун.

Что мне сделать?

Джун немного подумала, а потом сказала:

Вытащи его и отведи в дом цвета слоновой кости.

Уорд засомневался, но возражать не стал. Она была благодарна дранаику за поддержку.

Потому что как только Кидан получит маску, все станет ясно.

«Никогда не прикасайтесь к артефактам, связанным с Запретами», всю жизнь твердил ей Последний Мудрец.

В мифах, за которыми гонялись все акторы и дранаики, скрывалась доля истины. Чтобы стать Мудрецом, нужно получить все артефакты. Поглотить. Уничтожить. Но на это способны не все. Так же как дом наследуется только потомками или тем, кто указан в завещании, артефакты предназначены только Джун и Кидан. Отпечатаны прямо в их сердцах. Кольцо у них внутри несет душу, культуру и волю Первого Мудреца. Оно может разрушать законы и создавать их. Может править.

Деста!

Предостережение Последнего Мудреца прорвалось наружу, но Джун быстро установила ментальный щит. Во время бодрствования ему до нее не добраться – если только она не позволит.

Ее медовые глаза в зеркале были влажными, но решительными. Она устала бояться. Устала слушать приказы.

Да, Джун возвеличит свою сестру как Мудреца и будет сражаться с ней рядом. А если ничего не выйдет, умрет от ее руки.

Самсон,

я никогда не хотела ничего подобного. Мне невыносимы твои страдания. Уорд освободит тебя и отведет в дом цвета слоновой кости, где мы бывали. Помнишь? Там умер актор Нефрази. И когда я плакала, потому что не смогла его спасти, я видела и твои слезы. Лишь мельком, но теперь я не сомневаюсь. Знаю, ты зол. Ты всегда злишься.

Но еще я знаю – ты искренне заботишься о Нефрази.

Уорд запрет тебя в доме цвета слоновой кости, и пожалуйста, не пытайся с ним драться. Ты проиграешь.

Жди меня там. Я слушалась тебя во всем с той ночи, как ты появился в моем саду, и будет справедливо, если теперь ты послушаешь меня.

Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, ты хочешь вернуть Талау, и ты ее вернешь.

Я принесу тебе маску.

А ты отдашь мне мечи.

Я помогу тебе разорвать запреты.

С любовью,

Джун

70
Кидан

Кидан наблюдала, как Сузеньос беседует в тронном зале с Нефрази. Как минимум три десятка дранаиков столпились вокруг него, широко улыбаясь и хлопая по плечу.

Он рассмеялся, и звук радостными волнами прокатился по высокому потолку. Его черты стали особенно прекрасными, а движения – легкими, почти беззаботными. Кидан не знала, когда это началось, но его радость передавалась ей. Она просто смотрела на него и улыбалась шутке, которую даже не слышала.

Это было очень тревожно и... приятно. Ее эмоции менялись и усиливались от изгиба его губ или жаркого взгляда – почти как в доме Адане.

Сузеньос прервал беседу, обернулся и увидел ее у двери.

Он просиял, и Кидан охватило волнение. Он что-то сказал своим людям – они кивнули, с любопытством посмотрели на нее и ушли. В отличие от предыдущей группы, казалось, они не желали ей смерти. Через некоторое время зал опустел, и, когда стихли последние шаги, Кидан и Сузеньос остались вдвоем.

Уединение с ним сулило опасность. Каждый раз, когда она понимала, что ничто не мешает ей к нему прикоснуться, в ее теле словно щелкал переключатель. Поцеловать его – очень осторожно, чтобы не умереть. Эти возможности опьяняли. Их собственный секрет.

Сузеньос снял окровавленную рубашку и подошел к Кидан. Он вытер ей щеку. Кидан удивленно моргнула: все мысли разом покинули ее голову.

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: он стирает брызги крови. Крови Самсона.

– Ты еще здесь. – Его голос был грубым, низким и хрипловатым.

– Почему нет?

Он заглянул ей в глаза, и в зрачках блеснула золотая полоска. Под ней таилось восхищение.

Будто он не мог поверить, что Кидан жива.

Хотя нет. Он не мог поверить, что жив сам. Не из-за боя с Самсоном, а из-за принуждения.

Кидан схватила Сузеньоса за запястье: ею овладела паника.

– Ты бы действительно умер?

Он положил руку ей на талию, обжигая кожу, и стянул с себя рубашку.

– Я устал убегать.

– Но... я ничего не понимаю.

– Знаю. Я думал, эта тайна будет стоить мне жизни. Не понимаю, откуда Джун столько знает. Сегодня твоя сестра нас спасла.

Кидан почувствовала облегчение и смятение одновременно. Казалось, ее сестра совсем ничего не понимает, а потом вдруг наоборот. Кидан так и не поверила, что Джун узнала все от вампира – Раси. Но какое еще может быть объяснение?

– Неужели Варос настолько силен?

Кидан впервые произнесла это имя вслух, и оно показалось ей неправильным, больше похожим на проклятие.

Сузеньос напрягся и даже не попытался ответить. Скованный язык. Он не скрывал страха последствий.

В памяти всплыли его слова из прошлого семестра, когда она направила на него пистолет. «Я физически не могу об этом говорить».

Волосы на затылке зашевелились.

Кидан задала ему вопрос, на который он мог ответить.

– Лусидио могущественный?

Сузеньос медленно кивнул.

Когда пальцы Кидан начали чертить на его ладони квадрат, он глубоко вдохнул – почти содрогнулся.

Его лицо медленно потемнело от голода. Должно быть, бой с Самсоном усилил жажду.

– Можешь выпить моей крови, – прошептала Кидан.

Сузеньос закрыл глаза и глубоко вздохнул. А потом прижался лбом к ее лбу. От его прикосновения по телу побежали мурашки.

– Совсем чуть-чуть, милая, – его голос был напряжен, полон желания.

Она закатала рукав и протянула ему запястье.

– Я хочу посмотреть. Больше узнать о ней... если ты не против.

Сузеньос сглотнул, понимая, кого она имеет в виду.

– Самсон показал тебе, что случилось?

Кидан кивнула.

– Когда Талаа умерла, он похоронил ее. И заразил руку.

– Талаа Асефа была принцессой из соседней провинции. – Имя застряло у Сузеньоса в горле, но он продолжил, медленно взяв руку Кидан. – Когда нам было по одиннадцать лет, у нас состоялась помолвка. После этого она приезжала ко мне каждое лето, и нас заставляли играть вместе. Хотя она была отъявленной мошенницей.

Кидан выдавила улыбку.

– Общение наложило отпечаток почти на все мое детство, – печально признал Сузеньос.

Он провел рукой по ее венам и выпустил ослепительно белые клыки. Когда Сузеньос проколол кожу, Кидан не зашипела, а лишь крепче обняла его, пока их окутывали воспоминания.

– Что ты делаешь? – выдохнул Сузеньос. Талаа стояла перед ним с диким лицом, за ее спиной возвышались заросли. Их лица раскраснелись – они убежали из замка в лес.

Пятнистые деревья покрывали их яркими солнечными бликами.

– Нам нельзя здесь находиться без стражи. Самсон...

Талаа резко обернулась.

– Занят. А дело неотложное. – Она наклонилась к нему и прошептала, сверкнув глазами. – Сава сказала, что видела здесь демона.

Сузеньос недоверчиво рассмеялся, схватил ее за запястье и отправился обратно в замок.

– Хватит верить россказням прислуги.

Талаа дернула его за руку, уперлась каблуками в землю и резко остановилась.

– Либо ты идешь со мной, либо я иду одна.

Она надула губы, как в детстве. И побежала в лес. Сузеньос, как всегда, бросился за ней.

Раньше они любили играть в этом лесу – он знал здесь каждое дерево, каждый куст. И именно поэтому остановился, чтобы осмотреть странный участок выжженной земли вокруг цветов. Потыкал черную субстанцию палкой, но пепла не обнаружил.

Черная плесень? Или какая-то зараза? Он встал.

– Талаа, иди посмотри.

Вокруг никого не было. Сузеньос позвал опять и направился туда, где ее оставил.

– Талаа, мне не до игр. Здесь нужно кое-что осмотреть.

Остались только звуки леса – кваканье лягушек, щебетание птиц и свист ветра.

– Сузеньос!

Крик донесся с самого неба, обрушился сокрушительным ужасом.

Сузеньос побежал, не соображая куда. Ему преградили путь заросли, и он разрубил их своим коротким мечом. Прорвавшись сквозь них, он чуть не выронил оружие.

Огромная фигура в плаще подняла Талау над землей, обхватив рукой ее горло. Ее туфли слетели, ноги яростно били по земле, глаза вылезли из орбит.

Сузеньос крепче сжал рукоять и с воплем ударил противника по спине. Он вложил в удар всю свою силу и рассчитывал разрезать плоть пополам. Клинок врезался в чистый, несокрушимый камень, отскочил и вонзился в Сузеньоса.

Он закричал, схватившись за кровоточащее плечо.

Господи, что за...

Фигура в плаще медленно повернулась, красные глаза пронзили его, словно ядовитые иглы. Тело Сузеньоса превратилось в воду. Демон действительно явился.

Существо бросило Талау – она повалилась на землю, отплевываясь и корчась. Только тогда Сузеньос заметил на ее шее черную плесень, чуму, которая растекалась по венам, расползаясь по прекрасному лицу. Она начала звать на помощь.

– Талаа, – ахнул Сузеньос.

Чума распространялась быстрее любой известной ему болезни, окрасив глаза и язык Талаы в черный цвет.

Сузеньос отпрянул от ее протянутой руки, сердце колотилось в ушах. У него на глазах выступили слезы, и он позвал стражу, хотя понимал, что находится в глубине леса и его могут услышать только птицы.

Фигура двинулась к нему. Под длинным плащом трескалась земля и увядала трава, отравленная этим существом. Оно протянуло темную руку, направив на Сузеньоса когти, толстые и широкие, как у льва.

В полном смятении Сузеньос снова взялся за меч. Прикосновение металла добавило ему сил. Он неуверенно поднялся на ноги и с ревом бросился в атаку. Существо не двинулось с места от прямого удара. Под таким углом клинок должен был пронзить его сердце, но не пронзил. С тем же успехом можно было пытаться пробить стену.

С каждым ударом решимость Сузеньоса таяла. Существо выхватило у него клинок, словно куклу у ребенка, и сломало пополам. Глаза Сузеньоса стали огромными, как луна. Колени подкосились, но падать было нельзя.

Падение означало смерть.

Бросив последний душераздирающий взгляд на извивающуюся Талау, Сузеньос побежал.

Крики Талаы преследовали его со всех сторон, густые листья и колючие ветки царапались, требуя отступить, но ничто не могло заставить его вернуться назад. Он понимал, что умрет здесь сегодня, и не был готов. Он недостаточно силен, чтобы спасти ее, но если он убежит, преодолев болезненный протест легких, то, возможно, выживет. Доберется до своей стражи и выживет.

Прости меня. Прости меня.

Сузеньос успел сделать двадцать шагов, прежде чем перед ним возникла фигура в плаще. Его тело врезалось в чистую сталь. От сокрушительного удара из носа хлынула кровь, а лоб зазвенел, как металл об статую. Сузеньос покачнулся и упал на спину.

Его глаза наполнились ужасом, когда существо приблизилось снова. Сузеньос барахтался в грязи и не мог найти, что бросить или чем защититься.

Красные глаза адским пламенем пылали под капюшоном.

Руки фигуры обвивали черные лозы. От одного их прикосновения все живое сгнивало и корчилось, и чернота расползалась, как лесной пожар. Птицы падали с деревьев, их раздутые тела были обескровлены.

Сузеньос с облегчением выдохнул, когда гниль остановилась в нескольких сантиметрах от его ног.

– Чт-что ты такое?

Он весь дрожал, и голос прозвучал поистине жалко.

– Меня называют многими именами.

У существа был... мужской голос. Древний, с акцентом. Он говорил с силой тысячи голосов, а тело оставалось неподвижным, как надгробный камень.

– Ты новый юный император, и ты будешь мне служить.

Сузеньос стиснул зубы, пытаясь сдержать дрожь, но тщетно. Его колотило, как ребенка. Воздух сгустился от кровожадности. Невообразимой жажды разрушения.

– Ч-чего ты хочешь?

Существо в плаще сделало широкий шаг вперед, и Сузеньос вскочил на ноги, просчитывая кратчайший путь к замку.

– Очень скоро на вашу страну обрушится моя армия вампиров. Они вырежут каждую душу, и ваша земля сгниет изнутри.

Грудь Сузеньоса сдавил ужас – он больше не мог дышать, только хрипел.

Он схватился за сердце, борясь с внезапной теснотой.

– Жалкое зрелище, – пробормотало существо.

Сузеньоса вырвало. Он резко выдохнул, представив прекрасную Талау – мертвую, с пепельной кожей.

– Я убью тебя, – сказал он, обращаясь к земле, глядя на свою рвоту.

Его резко дернули за волосы, и он застонал. Перед глазами возникло небо. Ноздри наполнил смрад перебродивших дрожжей и мокрой земли – существо возвышалось над ним.

– Позволь показать тебе твою смерть.

Сузеньосу в рот насильно хлынула тошнотворная черная гниль. Он извивался, пытаясь извергнуть поток, раздирающий его изнутри, заполняющий все отверстия и белки глаз. Он почувствовал, как обмякает, будто его сбросили с высокой скалы.

И увидел не смерть, а жизнь. Свою жизнь.

Он смотрел на себя с Талаой, Инико, Таджем, Самсоном. На их грядущие жизни, ссоры, подтрунивания и влюбленности. Он видел прекрасное лицо – свою будущую жену, – их руки, украшенные кольцами, и плач ребенка. Его ребенка. Он никогда не станет отцом, более нежным и добрым, чем его собственный, не переживет следующую осень или зиму, не обнимет покрепче друзей. Этот день, начавшийся так же, как остальные, станет для него последним.

Он еще никогда не испытывал подобного ужаса.

Прошу! Пожалуйста.

Сузеньос не хотел умирать. Он видел, как мужчины гибнут в битвах, плача по матерям, и заплакал сам.

Он был готов на все, чтобы выжить. Был слишком молод. И мог думать только о том, чего не успел. Мысли сжигали его изнутри – Сузеньоса переполняла глубокая ярость за годы, потраченные впустую. Пустые попытки угодить отцу – и теперь он умрет, так и не заслужив одобрения.

Еще один день, умолял он вселенную и всех божеств. Еще один.

Сколько красоты таилось в еще одном дне.

Сузеньос Сагад, которому поклоняются ангелы, мертвый в лесу.

Все его тело онемело от того, каким он войдет в историю.

Боже, прошу. Еще один день.

Тогда к нему пришла мать, ее прикосновение было как солнечный свет, и он заплакал. Он уже на небесах?

– Открой глаза.

Ее голос исцелил каждую рану и синяк бальзамом природы.

– Я не хочу умирать, – прошептал он, по-прежнему крепко зажмурившись.

– Открой глаза и живи, Сузеньос.

Сузеньос.

Мать никогда его так не называла.

Его ресницы медленно затрепетали, и темный дым рассеялся, как туман.

Над ним парила фигура в маске, ее очертания подсвечивал огонь.

Я мертв.

Его сердце мучительно сжалось.

Я на небесах.

– Твой народ в опасности, – предостерегла она сильным голосом. – Я сделаю все возможное, чтобы остановить армию дранаиков, но вы должны укрепить стены и позвать генералов. Оставайтесь внутри.

Сузеньос медленно моргнул.

Армия? На небесах есть армия?

Он медленно сел, опершись ладонями о землю. Трава? Он изумленно оглядел выжженную землю. Он по-прежнему был в лесу.

И то темное существо исчезло.

Значит, она иное существо? Полумесяцы-мечи за спиной, широкий белый пояс, жилет на груди и маска, рыжевато-коричневая деревянная маска с золотыми завитками вокруг переносицы, скрывающая рот и глаза.

– Т-ты не человек, – выпалил он.

– Нет, – мягко ответила она. – Я Мудрец.

От нее исходил необыкновенный свет.

Она была сама жизнь. Пылающая, прекрасная жизнь, и Сузеньос пошел к ней, забыв о страхе.

Схватился за кровоточащее плечо и упал на колени.

– Ты спасла меня, – он задыхался от благодарности и благоговения.

Она взмахнула рукой, и на него пролился свет, успокаивая и обнимая.

– Теперь спаси свой народ, – сказала ему Мудрец. – Твари, пьющие человеческую кровь, уже близко, и ты должен подготовиться.

Она повернулась, чтобы уйти – белый пояс волочился по грязи, но оставался абсолютно чист.

– Подожди! – крикнул он, сразу почувствовав холод из-за ее отсутствия. – Я... я не смогу спасти всех. Я слаб.

Зашелестел ветер, задвигались и замерцали солнечные пятна.

– Найди свою силу.

Она исчезла, как струйка золотистого дыма, а он остался там, с грязью под ногтями. На мертвой земле расцвела одинокая абиссинская роза. Рядом лежала наполовину погребенная книга – словно тоже проросла из земли. Кожаную обложку украшал разрезанный, кровоточащий грейпфрут. Удивленный Сузеньос поднял их, недоумевая, как они не погибли. Он поднес цветок к носу. Аромат сладкой жизни и спасения – его новый любимый аромат – хлынул на него восхитительными волнами.

Держа в руке книгу и розу, Сузеньос поднял лицо к небу и широко улыбнулся.

Живой. Он жив.

С его губ сорвался сдавленный смех.

И тогда он дал обещание: он будет жить всегда, чего бы это ни стоило.

71
Кидан

Кидан вынула запястье изо рта Сузеньоса, и видение померкло еще прежде, чем они вернулись в тронный зал.

Она моргнула и увидела его тяжелый взгляд – и хотя сейчас дом не мог рассказать ей о его чувствах, горе Сузеньоса было глубоко, а вина следовала за ним неотступной тенью.

Кидан знала, что произойдет дальше. Он показывал ей это в прошлом семестре, в рамках задания по квадрантизму, когда должен был рассказать о своем худшем грехе. Когда явилась армия дранаиков, Сузеньос обрел силу в бессмертии и стал одним из тех охотников, что пришли истязать его. Потом он заставил стать вампирами всех своих придворных.

Тогда Кидан осудила его, не в силах принять подобный эгоизм, и не могла понять, почему он их бросил.

Но они были не первыми, кого он бросил. Талаа умерла.

«Я никому такой не нужен».

– Скажи что-нибудь. – выдохнул Сузеньос. Его взгляд заметался, подобно торнадо. – Не понимаю, о чем ты думаешь.

В его голосе сквозили нужда и отчаяние. Без дома они стали почти чужими – приходилось узнавать друг друга заново.

– Я эгоист, – признался он. Его взгляд метался от одного зрачка Кидан к другому. – Я трус, я слабак, я совершил ошибку. Он... У Самсона есть все основания меня ненавидеть. Мне не следовало бросать Талау.

Кидан не отрывала взгляда от его блуждающих глаз. Смотрела в них спокойно – с уверенностью, которая удивила ее саму.

Сузеньос сжал кулаки, и зеленые вены выступили на темной коже. Он отвернулся и заговорил со стеной. Голос звучал отчаянно, душераздирающе.

– Я приказывал своему телу вернуться к ней, но продолжал бежать. Так быстро, что ноги кровоточили несколько недель. Такова моя человеческая ипостась. Всегда цепляется за жизнь. После Талаы, мне нужно было излечиться от этой трусости. Любой ценой. Вскоре я встретил Арин, и она помогла мне стать вампиром. Я хотел выследить это существо самостоятельно, со своей армией Нефрази.

Но меня снова поставили на колени. Лусидио поработил мой народ. Мой вампиризм – ничто по сравнению с его силой. По его приказу мы годами охотились за артефактами. Годами терпели пытки. Был только один способ спасти мой народ. Добыть все артефакты и стать Мудрецом.

Много лет назад Сузеньос за один день оказался изуродован рукой зла и спасен проблеском добра. И погрузился в ничтожность собственного существования. Мудрецы и бессмертные... новое осознание пробралось в душу Кидан и вселило ужас, словно она услышала об этом впервые. Словно оказалась нагой посреди пустыни. Люди полностью находятся во власти всего. Разве не поэтому она так отчаянно хотела овладеть домом? Получить крупицу контроля в свои маленькие ладони?

Но она провела своими неидеальными пальцами по неестественно гладкой коже Йоса и вспомнила о жестокой цене. Невозможно стать всемогущим, оставаясь человеком.

Принять смерть – вот что значит быть человеком.

Кидан молилась, чтобы у нее хватило смелости остаться человеком. Но ее человечность была подобна свече на ветру – держалась на людях, которых она любила. Легко растворяясь во тьме.

– Мудрец, которая спасла тебя – где она сейчас?

Сузеньос с глубокой скорбью покачал головой.

– Не знаю. Иногда мне кажется, я все это выдумал. Я искал ее повсюду, но Мудрецы вымерли. Мои исследования говорят, что лишь артефакты помогут взрастить нового Мудреца.

– А «Безумные любовники»? Книгу оставила она?

Он нахмурился.

– Иногда мне кажется, что да. Но ее легко мог потерять в лесу любой другой человек.

– Логично.

Сузеньос взял Кидан за руку и переплел их пальцы.

– Я недостаточно силен. Даже с вампиризмом я недостаточно силен для того, что нас ждет. Грядет война.

У Кидан сжалось сердце. Пережитые Сузеньосом пытки Лусидио – Вароса – оставили такие глубокие раны, что теперь он дрожал.

Кидан медленно подняла его подбородок.

– Ты не один. У тебя есть я, Тадж, Инико.

Он бросил на нее душераздирающий взгляд.

– Как ты можешь по-прежнему так на меня смотреть?

– А как я должна на тебя смотреть?

– С гневом.

– Йос.

– Я злюсь на себя каждую минуту.

Кидан провела рукой по его мраморной щеке, поправив гладкий твист. Совсем не похожие на поры и кудри, которые она чувствовала, когда он был человеком. Он скользил между двумя ипостасями даже сейчас, беспредельно могущественный, но мягкий для нее. Его бессмертная тьма казалась Кидан столь же манящей, сколь ужасающей. Теперь она поняла: он нуждается в этой тьме, черпает из нее силы. И другая его истинная версия – человечность, которую он скрывал столько лет – казалась теплой и нежной в ее руках. Настоящее взаимное доверие. Он нес хрупкую жизнь Кидан, уговаривая ее жить, когда ей хотелось умереть. И она тоже понесет его, умоляя не бояться смерти так сильно, чтобы этот страх мог сокрушить его душу.

– Я прощаю тебя, – прошептала она тихо, словно шелест дождя по коже.

Это было нужно не ей, а ему.

Ресницы Сузеньоса затрепетали – надежда причиняла ему боль.

– Я этого не заслуживаю.

Она печально улыбнулась и повторила Сузеньосу его собственные слова. Слова, которыми он когда-то мог разорвать Кидан на части, но вместо этого придал ей сил.

– Довольно наказаний и самоуничижения. Хватит! Меня интересует лишь то, кем ты станешь.

Он посмотрел на Кидан с таким безграничным обожанием, что у нее екнуло сердце.

– Однажды ты спросила, почему я не вернулся ко двору. Сказала отыскать их, где бы они ни были, и помочь. – Он поцеловал ее ладонь. – Я не делал этого, потому что боялся. Десятилетиями... я трусил. Но теперь... теперь я выведу их из этого ада.

Кидан кивнула и коснулась ключа, висящего у него на шее.

– Всегда задавалась вопросом, почему из всего мира император выбрал Укслей.

Он улыбнулся и отошел в сторону, глядя на пустой трон. Пол был по-прежнему залит кровью, и Сузеньос оставлял влажные следы.

Взяв Кидан за руку, он повел ее к трону, поднявшись по небольшой лестнице. Коснулся подлокотника и сел, откинувшись на спинку и запрокинув голову.

Кидан не могла отвести от него взгляда. Под светом солнца из высоких окон кровь на полу сияла под его ступнями, словно рубины. Он стал идеальным отражением своего тронного портрета из библиотеки Укслея.

Истинный потерянный король.

– Каково это? – прошептала она, подходя ближе. Он смотрел на нее с той самой ухмылкой, в которую она влюблялась все сильнее.

– Чего-то не хватает.

Чернильные глаза пристально всмотрелись в ее лицо, а потом лениво и внимательно оглядели тело. Кидан затрепетала.

Они смотрели друг на друга, пока их улыбки не растворились в обжигающем, потрескивающем пламени.

Кидан медленно села ему на колени, вспоминая День Коссии. Ее сразу охватил жар, и она не смогла скрыть своей страсти. Кидан облизала губы, и взгляд Сузеньоса засиял.

– Почему, когда я покрыт кровью, ты так...

Рука Сузеньоса скользнула ей в штаны, слегка коснувшись, и она замерла, вызвав у него ухмылку.

– Дело не в крови, хоть мне это и нравится. – Ее голос дрожал в такт сердцебиению. – Дело в твоей защите. Обычно это мне приходится убивать ради других.

Он нежно приподнял ее подбородок.

– Я всегда буду защищать тебя.

Слова обрушились на нее, сверкающие и непреклонные.

– Я тебе верю, – ответила Кидан.

Сузеньос кивнул, расстегнул ее воротник и погладил шею. Через несколько секунд он замер, прервав бурлящую между ними страсть.

Кидан потянулась поцеловать его в щеку, но напряжение не ослабло.

– Его след.

Кидан отстранилась, пытаясь понять, что он имеет в виду. Внимание Сузеньоса было приковано к шраму от ожога вдоль ее ключицы. Жар кочерги вернулся с новой силой, но Кидан прогнала воспоминание. Она не позволит Самсону испортить что-то еще.

Лицо Сузеньоса потемнело от ярости, зрачки налились кровью.

– Ему повезло, что я не знал об этом до нашей схватки.

– Ты достаточно его наказал.

– Вряд ли. – Его лицо окаменело. – Он мог убить тебя.

У Кидан на губах снова заиграла улыбка. Сдерживать ее становилось все труднее.

– Я в порядке.

– Дом Адане больше не сможет тебя защищать. Мои ценности изменились, а значит, как только ты войдешь туда, дом попытается тебя у меня забрать. Убьет тебя, чтобы наказать меня. – Взгляд Сузеньоса метался между ее зрачками: он напряженно думал. На его лице отразились разочарование и решимость. – Ты должна сделать это сейчас.

Кидан нахмурилась.

– Что?

Он положил ее ладонь на свою влажную грудь. Сильную, несокрушимую.

– Обрести силу, Кидан. Бессмертие. Стать вампиром.

У нее зазвенело в ушах – она сомневалась, что правильно расслышала. Шок передался пальцам – они начертили на его коже символ. Но он не исправился.

Сузеньос был абсолютно серьезен.

– Я... не могу.

– Почему?

Она усмехнулась.

– Почему?

Он оглядел огромный зал.

– Все, кого ты видела в этом зале, мне дороги. Я помог им стать вампирами. Теперь они защищены, даже когда меня нет рядом. Почему я не могу желать для тебя того же?

Он произнес это как нечто абсолютно очевидное.

Кидан недоверчиво вздохнула.

– Кто вообще отдаст мне жизнь?

– Хочешь мою?

Она замерла. Опасный вопрос.

Сузеньос, который когда-то ценил бессмертие превыше всего, охотился за ним и за него боролся, теперь готов ей его подарить. О чем это говорит? Кто они друг для друга? Неужели он думает, что она просто его использует?

– Ты правда думаешь, что я заберу твое бессмертие? – прошептала она, опустив взгляд.

– Чтобы оказаться в безопасности и защитить других, твоих друзей, твою сестру...

– Прости, – перебила она.

– Что?

Когда Кидан подняла взгляд, в ее глазах разгорелся лесной пожар.

– Прости, видимо, я неясно выразилась. Ты теперь под моей защитой.

Его губы изогнулись в улыбке – тьма рассеялась, словно сквозь тучи пробилось солнце.

– Да?

Он произнес это робко, с хрупкой детской надеждой, будто ее защиту получить невозможно. Ее тело растаяло.

Боже, что он с ней делает?

Кидан прижалась лбом к его лбу и дала клятву, которая пустила глубокие, нерушимые корни.

– Я буду защищать тебя.

– С той ужасающей, опасной любовью, которую ты даришь немногим?

У Кидан пылали щеки. Она вспомнила, как он ревновал, когда она потребовала спасти ее друзей.

– Ты в списке. И возможно, даже выше, чем думаешь...

Он поцеловал ее в щеку, совсем рядом с губами, и все мысли вылетели у Кидан из головы. Когда Сузеньос отстранился, у него пылали кончики волос.

– Повтори, – потребовал он.

– Серьезно? – рассмеялась она. – Ты ведь понимаешь, что ты одно из сильнейших созданий природы, а я всего лишь человек?

– Понимаю.

Она покачала головой.

– Я буду защищать тебя, Сузеньос.

Он расплылся в улыбке, как дурак. Она тоже. Как глупо с его стороны желать ее защиты, защиты ее слабых человеческих рук – так она ему и сказала.

– Дело не в руках. – Он коснулся ее виска. – А вот в этом. Ты двигаешься, действуешь, думаешь и дышишь ради тех, кто тебе дорог. Они всегда часть тебя. И ты сказала мне, что я тоже.

Он проложил поцелуями дорожку от ее щеки к шее, разжигая огоньки по всему телу. Это было как падение со скалы. Головокружительный порыв.

– Подумай. В жизни вампира много преимуществ. – Он обхватил губами основание ее шеи, и Кидан разомкнула губы. – Ощущения обостряются. До опьянения. Я чувствую все – твой запах, твою кожу, даже твой тихий вздох, который, как ты думаешь, я не слышу, как темнеют из-за меня твои глаза, как ускоряется с каждым моим словом твое сердце, почти вырываясь из груди – я бы испугался, что ты в опасности, не будь ты под защитой моих объятий.

Ее грудь быстро вздымалась и опускалась, борясь с соблазном в его голосе.

– Мне нравится быть человеком.

Кидан даже не осознавала всей правдивости этих слов, пока они не вырвались из ее уст. Она прищурилась от внезапного откровения. Кидан боялась, что живущая в ней жажда власти уничтожит ее суть – словно предмет, который можно разбить и сделать еще прочнее. И она чувствовала себя храброй, приняв решение не разбиваться.

Ей вспомнилось предсказание Джи Кея о ее смерти. Двадцать один. Но Кидан не испугалась. Она уже назначала срок собственной смерти и пережила его.

Сузеньос наигранно вздохнул, откинувшись на спинку кресла.

– Я покорю тебя.

– Можешь попробовать.

Она улыбнулась, уткнулась ему в шею и лизнула кадык. Сузеньос вздрогнул.

В тот вечер, прежде чем дом покрыл ее черной гнилью, они стали так близки... Она потянулась к его штанам, но Сузеньос остановил ее.

– Подобная близость между нами невозможна. – В его голосе слышалось искреннее сожаление. – Я не могу потерять контроль.

Кидан почти забыла. Она подумала о доме Адане. О похитивших его бессмертие комнатах – как она их проклинала. Кто бы мог подумать, что в этом таилось благословение. Они оба были людьми. Свободными. А теперь единственное место, где они могли по-настоящему воссоединиться, потеряно.

– О чем ты думаешь? – спросил он, убирая с ее лица брейды.

– Что нам не следовало останавливаться, когда мы были в моей комнате.

Глаза Кидан слегка расширились от собственного признания.

В зрачках Сузеньоса мелькнуло искреннее удивление.

Он хищно ухмыльнулся.

– Боюсь, у тебя не было выбора, дорогая. Ты умирала.

В Кидан проснулось искреннее негодование. Как жестоко – когда она наконец захотела быть с ним, то не смогла.

– Я больше не хочу говорить, – пробормотала она.

– Продолжай рассказывать о своих желаниях. Не останавливайся.

В его голосе появилась настойчивость, в глазах – блеск. Будто ее слова не просто имели для него значение, а воздействовали, как артефакт. Это придало Кидан смелости. Позволило словам литься без страха.

Она подалась вперед, покачивая бедрами, наслаждаясь его сдавленным выдохом.

– Я хочу тебя, – Кидан произнесла три слова, которые он всегда хотел услышать. Она наклонилась к уху Сузеньоса, и ее голос был полон греха. – Но ты должен перестать дразнить меня. Мой самоконтроль не столь хорош, как ты думаешь. Возможно, мой голод даже сильнее твоего.

Сузеньос издал сдавленный стон, пронзивший ее восхитительной энергией. Кидан откинулась назад, ее глаза победоносно горели.

Она попыталась уйти, но он остановил ее.

– Кажется, ты не поняла. Это я не могу позволить себе беспечность. Но ты? Ты можешь получать любое удовольствие. Все удовольствие. Особенно после твоего последнего комментария.

Сузеньос усадил ее на широкое кресло и опустился на колени. Он проворно расстегнул брюки Кидан, заставив ее сердце биться быстрее. Она переместилась на край сиденья, позволяя ему стянуть их. Сузеньос замедлил стремительные движения, рассматривая ее обнаженные бедра. Ее упругая плоть пружинила под его крепкими, жадными пальцами.

Она тихо охнула, когда он коснулся нижнего белья.

Он выжидательно замер.

Она прикусила губу.

– Неужели ты не поддашься искушению...

Она не смогла закончить фразу.

По губам Сузеньоса скользнула тень улыбки.

– Не здесь.

Он поцеловал ее туда, где она нервничала сильнее всего, и Кидан выгнула спину.

– Здесь я буду нежным, добрым, хорошим.

Она приоткрыла рот в безмолвном вздохе, когда он углубил поцелуй. Ее рука потянулась вниз, ища опору, и он протянул ей свою. Их пальцы переплелись.

Он выдохнул пламя, отправляя ее на небеса.

– Здесь я буду служить.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ ЛУРОСОВ

23 ДРАНАИКА

ДОМ ЛУРОСОВ ПРОВЕЛ ОБСУЖДЕНИЕ И РЕШИЛ, ЧТО ПОГРАНИЧНЫМ ДОМАМ СЛЕДУЕТ ПРЕДЛОЖИТЬ ПОСТ ДЕКАНА. ОН ПОДДЕРЖИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ ДОМА АДАНЕ СО СРЕДИННОЙ ПОЗИЦИИ.

Объявлено в суде мот зебейя

в четверг, 11-го числа.

72
Кидан

Кидан проснулась в гостевой спальне, на мягких хлопковых простынях, одна. На ее губах заиграла ленивая улыбка. Тело все еще гудело после тронного зала. То, что Сузеньос вытворял своим ртом... Просто противозаконно. Потом они пришли в эту прекрасную комнату и несколько часов болтали о Джи Кее, костях ее матери и... львах, которые были у Йоса в детстве? Она не могла вспомнить, потому что он снова начал целовать ее – везде, кроме губ – пока она не утонула в омуте наслаждения. К себе он прикасаться не позволял, каждый раз удерживая ее руки.

Поэтому Кидан не могла избавиться от глупой улыбки и жара на щеках. Она подавила стон, уже фантазируя о моменте, когда они снова смогут остаться наедине.

Завибрировал телефон, и она перевернулась, что почитать сообщение.

И тихо выругалась, увидев результаты голосования Дома Луросов. Никаких сюрпризов – Дом драгоценностей всегда склонялся к богатству и власти, – но теперь остался только Дом Умилов. Их голос станет решающим.

Голоса между шестью Домами могли разделиться поровну – как и сказала Аджоа, это стало ее единственной надеждой. Тогда голосование повторится через три года, но до тех пор Дом Адане будет в безопасности. Но если Юсеф поддержит пограничные Дома, она утратит возможность устанавливать законы еще до конца недели.

Сердце Кидан сжалось при мысли о Юсефе. Получается, все зависит только от него.

В комнату влетел Сузеньос, захлопнул дверь и повалился на кровать. Он был в новой рубашке, расстегнутой до пупка, и весь сиял, но не мог сфокусировать взгляд. В его случае это означало одно из двух.

– Ты пьян или ранен? – уточнила Кидан, забыв про телефон.

Он прищурился, разглядывая ее в ярком свете, и улыбнулся. С поразительной быстротой потянулся к ней и усадил к себе на колени – они оказались лицом к лицу. Кидан сглотнула и оперлась на его широкую грудь. Утреннее солнце из панорамного окна играло на их коже, переливаясь золотом.

– Тадж и остальные вчера утащили меня праздновать, – выдохнул он, и Кидан ощутила аромат кислых фруктов. – Боюсь, тысячелетнее вино могло оказаться отравлено.

После нескольких десятилетий уединения в доме Адане, одиноких обедов и посиделок с предметами он это больше чем заслужил.

Кидан улыбнулась и провела пальцем по его лбу.

– Ты не похож на короля.

– Тем лучше, ведь я император. Они завоевывают гораздо больше, чем короли.

Она игриво подняла бровь.

– Чего-то не хватает.

Кидан сунула руку под рубашку и расстегнула ожерелье. Она не снимала его с того дня, как Сузеньос позволил ей приковать себя в винном погребе. При виде ее обнаженной плоти зрачки дранаика загорелись красным, согревая ей сердце. Но Кидан заставила себя сосредоточиться. Застегнула ожерелье и опустила на его голову. Солнечный свет озарил рубиновые кресты над его темными бровями, приоткрытыми губами и покрасневшими глазами.

– Хм, – промычала она.

Он улыбнулся, тоже восхищенно любуясь ею.

– Ты знаешь, что ты – живая поэзия?

– Поэзия? – Она рассмеялась. – Пьяное откровение?

Он удержал ее взгляд, медленно и ровно. У Кидан екнуло сердце.

– Нежная, изысканная красота, что проникает вглубь сердца и захватывает разум.

Кидан прижалась лбом к его лбу, рассматривая губы. Поцелуи опасны? Плевать. Сейчас ей все равно. Она осторожно сократила расстояние – их губы на мгновение соприкоснулись.

– Кидан, – предупредил Сузеньос. – Давай не будем испытывать мой самоконтроль.

Она определенно хотела его испытать.

И испытала бы, если бы где-то на краю сознания не маячил Укслей. Дом. Джи Кей. Последний урок по овладению законом дома. Вздохнув, она слезла с его колен и протянула телефон.

Сузеньос поморщился, увидев сообщение о голосовании Луросов. И быстро сделался серьезным.

– Значит, остается Умил. Остальные проголосовали.

После Умилов настает ее очередь голосовать.

Кидан медленно кивнула.

– Я хочу использовать воссоздание, когда вернусь. Я должна понять, чего хотела мать, унаследовать ее культуру любым путем. Если Юсеф проголосует против нас, мы потеряем дом Адане вместе с маской. У нас мало времени.

Он нахмурился, утратив прежнюю безмятежность. Кидан уже скучала по покою, обретенному ими столь ненадолго.

– Отправляемся немедленно.

Он снял ожерелье-корону с головы и застегнул на ее шее. От его нежных прикосновений побежали мурашки.

– Знаешь, в другие времена и в другом мире из тебя получилась бы грозная императрица.

Ее глаза заблестели, коснувшись прохладного металла.

– Императрица. Поэзия. Обычно меня называют гораздо хуже.

Его губы восхитительно изогнулись.

– Кто? Назови имена. Я аккуратно исправлю их ошибку.

– Аккуратно?

Он кивнул.

– Можно аккуратно вырвать язык.

Кидан громко рассмеялась, и у Сузеньоса заблестели глаза, когда раздался стук в дверь.

– Йос, это срочно.

Он вздохнул и повернулся.

– Заходи.

Инико вошла, несколько мгновений рассматривала сидящих на кровати Сузеньоса и Кидан, а потом нахмурилась.

– Самсон. Он сбежал.

Пока Сузеньос и его друзья отправились искать Самсона, Кидан решила снова зайти к Джи Кею, надеясь, что он согласится поехать с ней в Укслей. Каждый раз, когда она думала о сбежавшем Самсоне, кожу обжигало огнем. Но его поймают. Или – хорошо бы – убьют, пока большинство Нефрази в ярости.

– Юсеф и Слен захотят тебя увидеть, – осторожно проговорила Кидан, вернувшись в бетонную камеру. – Чтобы попросить прощения.

Во взгляде Джи Кея не было отвращения, но он по-прежнему сидел в темном углу. И молчал.

– Беседы с Уордом помогают? – спросила она через мгновение.

– Не знаю. Он не говорит. Только кивает или качает головой. – Сухость его голоса немного смягчилась. – Нас всегда учили, что мот зебейя должен следовать всем правилам Последнего Мудреца. Уорд... живет собственной жизнью. Но нет. Я не поеду в Укслей.

Кидан кивнула, перебирая фаланги пальцев матери.

– Тогда я вернусь. Как только все утрясется.

Джи Кей ничего не ответил, но, когда она направилась к выходу, сказал:

– Будь осторожна.

Кидан слегка улыбнулась. Совсем крошечный, но все же проблеск прежнего Джи Кея – напоминание, что все преодолимо, если она не отступит. А она не отступит.

Снаружи качалась на садовом кресле Джун, поджидая Кидан.

Ее сестра улыбнулась, открыто глядя в глаза. Знакомо и дерзко одновременно.

– Я поеду с тобой в Укслей, – с легким волнением объявила Джун.

– Зачем? – Кидан недоуменно нахмурилась. – Все еще пытаешься заполучить маску?

Джун быстро замотала головой.

– Нет, нет. Я помогу тебе ее отыскать. Помогу во всем.

Кидан отступила назад, пристально вглядевшись в ее лицо. Что-то не так.

– Ты хочешь мне помочь? С чего вдруг?

Это попытка восстановить отношения?

Кидан пошла дальше. Она надеялась, что сестра отстанет, но расчет не сработал. Напевая, Джун последовала за ней. Несколько лет назад так выглядел обычный день – прогулка в парк или возвращение из школы, – но сейчас милая песня Джун звучала жутковато. Кидан повела плечами, пытаясь избавиться от ощущения, что за ней наблюдают.

Она оглянулась на Джун. Те же медовые глаза, невинное коричневое лицо. Когда Джун зашла в тень, в ее глазах мелькнули золотисто-оливковые зрачки – и тут же исчезли. Кидан покачала головой.

У тебя паранойя.

Но однажды Джун уже пыталась ее убить. И вполне может попытаться снова.

Так скажи ей, чтобы уходила.

Кидан прикусила нижнюю губу, аромат полевых цветов от сестры щекотал ей нос. Она не хотела, чтобы Джун уходила. И не хотела, чтобы оставалась вблизи. Она хотела просто прогуляться с сестрой, пусть даже недолго. В этом нет ничего плохого. Можно немного притвориться.

Когда они прибыли в Укслей, каникулы закончились, и измученные ночными вечеринками студенты тащились на занятия, потягивая кофеиновые напитки и потирая глаза. Кидан глубоко вздохнула, оглядев гнетущую архитектуру. Легко забыть, что за массивными золотыми воротами находится целый мир. Миновав инженерные здания Аджтафов с черными шпилями, Джун с сияющим взглядом остановилась возле пекарни с красной крышей.

– Хочешь пончиков?

В пекарне «Сладкожорка» наслаждались сладостями всего несколько студентов. Но вопрос лишь заставил Кидан поморщиться. Она понимала: сестра старается, но не могла заставить себя зайти. Все так резко переменилось за одну ночь – Кидан не понимала, что думать о новом отношении Джун.

Немного удрученная, Джун помедлила, а потом сказала:

– Пойду, куплю нам.

И отправилась одна. Кидан по-прежнему размышляла, принимать ли пончики, когда рядом появился вампир в идеальном костюме – Сакро.

– Аджоа хочет поговорить. – Его тон был вежлив, но тверд.

Кидан посмотрела на сестру, которая стояла в очереди под мягким светом, переминаясь с ноги на ногу. Она словно заглянула в другой мир и другое время. Незнакомец толкнул Джун в плечо и уронил коробку с пончиками. Джун быстро наклонилась и с нежной улыбкой помогла нервному парню с символом Дома Горо на шарфе. У Кидан внутри все перевернулось. Непринужденная доброта Джун – словно удар под дых. Лучше бы она обходилась со всеми жестоко. Было бы гораздо легче ее ненавидеть. Но казалось, Джун не изменила отношения к остальным. Только к Кидан.

Не в силах выносить сострадательный взгляд сестры, Кидан отвернулась.

– Пойдем.

Сакро проводил ее в дом Пиранов, к северной границе Укслея. Как ни странно, он был построен только из старых кирпичей – нечто из другого века.

Аджоа Пиран встретила Кидан с серьезным видом.

– Нам нужно поговорить о Юсефе Умиле.

73
Кидан

– Я ненадолго, – осторожно сказала Кидан. – Скоро у меня последний урок.

Последнее занятие по овладению законом дома проходило в огромном доме декана Фэрис. Смена места нервировала. Последнее занятие по дранактии оказалось ужасающим, и Кидан ожидала от профессора не менее темных откровений.

– Юсеф переметнулся, – сказала Аджоа, стоя под лимонным деревом в своем палисаднике. Кидан недоуменно моргнула. – Мои вампиры следили за ним во время каникул. Он проводил со Слен Кварос каждый день.

У Кидан побежали от тревоги мурашки, но она взяла себя в руки.

– Нет, он хочет увидеть другой Укслей. Безопасный, без дранактии.

Аджоа поджала губы.

– Он утратил веру в тебя. Он не верит, что мать оставила тебе маску.

– Он утратил веру? Или вы?

С этого ракурса глава Дома Пиранов выглядела гораздо старше – словно усталый солдат, который провел на поле боя слишком много времени.

– Остальные со мной согласны, – продолжила Аджоа. – Самый надежный способ укрепить твое положение – избавиться от Юсефа. Его тетя проголосует как надо.

– Избавиться? – почти прорычала Кидан. – Я думала, вы против убийств. И хотите отменить дранактию, потому что она заставляет нас убивать друг друга.

Аджоа прищурилась.

– Есть и другие методы. Твоя мать не одобрила бы убийство.

– Он мой друг, – твердо сказала Кидан, которой не понравился ее тон. Она крепко сжала в кармане кости матери. – Я с ним поговорю.

В воздухе запахло цитрусовыми и опасностью. Аджоа ничего не ответила и повернулась к дереву. Надев перчатки, она принялась срезать секатором гнилые листья. Кидан подождала, но больше она ничего не сказала.

Рассерженная отказом, Кидан перешла по мягкой траве на булыжный тротуар. Поначалу сотрудничество с «Землекопами» казалась отличной идеей, но она сомневалась, что сможет долго на них влиять. С каждым шагом кости ее матери стучали, словно хотели что-то сказать.

Ты должна узнать правду.

Когда Кидан свернула на тропу к дому Фэрисов, рядом появилась фигура в огромной куртке. Кидан и Слен замерли, словно не ожидали увидеть друг друга. Время замедлилось. У Кидан перед глазами промелькнули их уроки амхарского, ночные занятия в башне отделения философии, немыслимое количество кофе. Их дружба казалась все более хрупкой, таяла на глазах.

И ради чего?

Чтобы выяснить, у кого больше власти.

Слен моргнула первой. Поправила сумку на плече и заправила за ухо короткие брейды.

После долгого молчания взгляд Слен переместился к северо-восточной части кампуса, в сторону монастыря мот зебейя.

– Ты его нашла? – спросила она, и в голосе не было обычного холода.

Джи Кея.

Кидан почти улыбнулась.

– Да.

По лицу Слен пробежала легкая тень изумления.

– Ты сказала ему, что я держала в руках его сердце?

Вопрос снял напряжение, и они пошли рядом, бок о бок.

– Я думала, ты сама ему скажешь.

– Вряд ли. Подозреваю, он сразу меня прикончит.

Рядом с домом Фэрисов их обняли за плечи чьи-то руки – и между ними появилась голова Юсефа.

– О, мои любимые девочки. Мне не хватало вас вместе.

От него пахло кофе и горячими бутербродами. Но несмотря на улыбку, в глазах сквозила тяжесть.

Слен тоже посмотрела на него с легким беспокойством.

Кидан вспомнила слова Аджоа. Если Юсеф проводил время со Слен, что он ей рассказал?

Она попыталась поймать взгляд Юсефа, но он отвел глаза, заходя в большие красновато-коричневые двери.

– Ну, вот и последний урок.

Когда они посетили дом Фэрисов в прошлый раз, декан рассказала им о Лусидио. Насколько он опасен. Теперь Кидан знала, что он первый бессмертный и его невозможно убить. И это знание словно притупило защиту Укслея. Тридцать один Дом акторов поддерживал Вароса, Ночного Льва. Пальцы Кидан дрожали, рисуя квадрат на ремешке сумки.

Она остановилась, глубоко вздохнула и пошла следом за Слен.

Дом декана встретил их молчанием – сиционы стояли у каждой колонны, словно статуи. В кабинете декана поставили три деревянных стула.

Юсеф сел посредине, в его глазах читалось волнение. Слен и Кидан устроились по сторонам.

Четыре афрокосы профессора Андреаса скрепляла черная заколка с гербом Дома Фэрисов. Кидан всегда обращала внимание на этого дрозда с серебряными глазами – явную демонстрацию преданности Дому Фэрисов. Тем более на столь сокровенном месте, как волосы. Если пожилой женщине предан старейший вампир Укслея, как может быть иначе? Даже сейчас он стоял рядом с деканом Фэрис, в шаге от ее кресла – безмолвный страж.

Декан сложила руки на груди и обвела их острым взглядом, одного за другим. На широком дубовом столе лежали накрытый тканью предмет, стопка писем с восковой печатью Укслея и фигурка импалы. Как и мать Кидан, декан верила, что творение исходит от Последнего Мудреца.

Их было всего трое, но Кидан могла поклясться, что слышит предостерегающий шепот призраков всех остальных студентов. Они уговаривали ее встать и уйти.

– Большинство революций начинают студенты, и я не удивлена, что вы попали в одну из них, – сказала декан Фэрис. – Приношу извинения за дополнительный стресс, но голосование скоро закончится.

Кидан услышала в этом фальшь.

– Вы правда не против, что дом Фэрисов станет пограничным? – не сдержалась она. – Дома Фэрисов и Адане всегда оставались посередине.

Декан отреагировала не сразу. Она взяла чашку чая – судя по аромату, с лемонграссом – и сделала глоток.

– Моим главным приоритетом всегда останется защита Укслея от внешнего мира, обеспеченная всеобщим законом. Если пограничные дома взбунтуются и нарушат всеобщий закон, что станет с миром, который мы так долго оберегали? Он обратится в пепел.

Ее слова прозвучали весомо и правдоподобно. Мрачный взгляд декана ненадолго задержался на Слен, и Кидан нервно поправила шарф из-за их молчаливого диалога. Отъезд из Укслея помешал ей следить за Слен.

Профессор Андреас медленно снял ткань с предмета на столе, стараясь не касаться стеклянной фигурки импалы.

И открыл... Чашу из темно-бирюзового стекла. Она бросала на темную кожу профессора лунные отблески. Кидан заворожила ее гладкость. И она услышала звук – протяжный гул, похожий на колокольный звон.

– Прежде чем я начну последний урок, каждый из вас должен выпить из этой чаши, – сказал профессор.

– Сэр, вы же не пытаетесь нас отравить? – улыбнулся Юсеф и тут же выпрямился, увидев строгое лицо профессора.

– Лишь тот, кто пострадал по приказу законов, может испить воды из чаши Ласи, – произнес мягкий голос декана.

– Что такое чаша Ласи? – спросила Слен.

Кидан раздражало, насколько она соскучилась по вопросам Слен, по их совместной учебе. Неужели это действительно их последний урок? Сохранится ли их дружба, когда они перестанут быть одноклассниками?

– Эта чаша – сокровище, переданное семьям акторов. – Тон декана немного ужесточился. – Прежде чем все подобные предметы были уничтожены.

Пострадал по приказу законов... вот в чем цель задания «Красная нить». Подчиниться своему компаньону-вампиру и почувствовать, какими строгими бывают приказы.

Кидан склонила голову. В Доме Фэрис снова работает закон? Нечто, определяющее, насколько они достойны?

Декан Фэрис встала, расправила свою темно-зеленую юбку, взяла из чаши золотой черпак и вылила его содержимое в изящную чашку.

– У этой чаши много имен. Глаза Мудреца. Золотое Яблоко. Слезы Шебы. Но мы в Укслее используем ее, чтобы оценить готовность к самопожертвованию. Стать хозяином дома – путь не только обретения, но и огромных потерь.

Кидан сглотнула, обменявшись взглядами со Слен. Судя по хмурому виду подруги, она предпочла бы происходящему анализ двадцати сложных текстов. Кидан тоже.

Юсеф вскочил на ноги.

– После всего, что мы пережили, поднять тост – не так уж и сложно.

Слен слегка покачала головой.

Юсеф взял чашку, отсалютовал декану и ее компаньону и выпил.

Несколько секунд все молчали, а потом он поперхнулся, согнувшись над столом.

Слен вскочила.

– Юсеф?

Он покраснел, схватившись руками за горло. Ударился коленями об пол.

– Я... я не могу дышать, – выдавил он.

Сердце Кидан ушло в пятки.

– Помогите ему! – отчаянно крикнула она профессору, который наблюдал за происходящим с каменным лицом. Декан тоже смотрела на эту сцену с полным равнодушием. Что, черт возьми, с ними такое?

Слен бросилась на пол, к Юсефу, пытаясь оттащить его руки от горла.

– Вы закончили, Умил? – спросил профессор, подняв бровь.

Кидан окончательно растерялась, но потом Юсеф вдруг перестал задыхаться и расплылся в широкой улыбке.

Шутка... просто шутка.

Кидан хотела дать другу пощечину, но ее опередила Слен.

– Идиот.

Юсеф со смехом встал на ноги.

– На вкус как вода, только сладкая.

– Это не смешно, – заявила Кидан, успокоившись.

– Слен Кварос, – объявил профессор, взяв чашку.

Бросив на Юсефа еще один яростный взгляд, Слен пошла пить. Она не отреагировала никак, но профессор вглядывался в ее лицо. Как именно можно провалить проверку? У них покраснеют глаза, как у вампира после крови не сдавших дранактию акторов?

Когда настала очередь Кидан, ее замешательство только усилилось. Похоже, действительно вода. Она невольно подумала, что испытание скорее психологическое, чем магическое. Вода полилась ей в горло, чуть сладковатая на вкус.

– Хорошо, – сказала декан через несколько секунд. – Можете продолжать. Меня ждут другие дела.

Декан Фэрис ушла. Профессор велел им отправляться в башню отделения философии, но Кидан его не слушала.

Снова этот звук – тихий, знакомый гул.

Словно женское пение.

Ее внимание привлекла чаша. Может, стекло вибрирует? Кидан поразила ее форма – почти овальная, но не совсем. В учебнике по деконструкции объектов было написано, что все предметы говорят друг с другом: стекло когда-то было песком, песок – землей, а в земле есть следы металла.

Она подняла палец и провела по неестественно гладкому стеклу, по надписи на дне, пытаясь разобрать слова.

Перед Кидан возник профессор Андреас и схватил ее за руку. Она отскочила, но он держал крепко.

– Мы закончили. – Его древние глаза пристально осмотрели Кидан, задержавшись на руке.

Хватка была ужасающе сильной. По спине Кидан пробежал холодок. Она почувствовала, как застыли Слен и Юсеф.

– Не стоит столь опрометчиво трогать вещи, Кидан. – В черных глазах мелькнула красная точка.

Он впервые назвал ее по имени. И как ни странно, голос был не холодным, а полным предостережения – так отец велит ребенку не соваться в темный лес.

Хватка профессора почти причиняла боль, и Кидан тянула, пока он не отпустил.

– Встретимся в башне, – сказал он. – Со всеми вами.

Кидан попыталась стряхнуть его пристальный взгляд и ушла, забыв про пение чаши.

Когда они вернулись в мрачную башню, древнее лицо профессора было крайне серьезным.

– Итак, наше последнее занятие. Третий урок по овладению законами. Закон дома нельзя изменить, не нарушив.

Кидан записала эти слова, перечитала их и нахмурилась. Она ждала дальнейших объяснений.

– Вы должны помнить, как я говорил, что дом и его хозяин – одно целое. Именно хозяин проявляет свою волю – единый закон – во всем доме.

Они закивали.

– Еще вы должны помнить, что Последний Мудрец создал дома, желая обучить и дисциплинировать людей, чтобы они не злоупотребляли этой невероятной силой. Поэтому закон всегда в первую очередь применяется к хозяину. Он связан тем, на что обрекает других.

Кидан нетерпеливо ждала продолжения. Она предчувствовала нечто большее.

– Если хозяин дома нарушает собственный закон, происходят две вещи: во-первых, во внешнем мире закон становится постоянным.

– Постоянным? – удивленно перебила Кидан. – Но закон действует только внутри дома.

Взгляд профессора оставался настороженным.

– Да, пока не нарушен хозяином. Тогда он становится постоянным и действует снаружи.

Кидан вытаращила глаза. Все это время они считали, что законы действуют только в пределах домов. Слен тоже удивленно подалась вперед.

Юсеф нахмурился и покачал головой.

– Подождите, сэр. Допустим, мой закон... «Всякий, кто солжет в моем доме, лишится дара речи», – он оживился, пытаясь донести мысль. – Если Кидан придет ко мне домой, солжет и лишится дара речи, это произойдет только в доме Умилов. Покинув мой дом, она опять сможет говорить.

Кидан не понравилось, что ее используют в качестве примера, но она оценила его наглядность.

Юсеф сосредоточенно смотрел на профессора, его голос чуть дрогнул.

– Но если солгу я, хозяин дома Умилов, то нарушу собственный закон... И вы хотите сказать, я полностью потеряю дар речи?

Комната погрузилась в леденящий холод.

– Да, – подтвердил профессор Андреас, окончательно их добив. Кидан сдавленно застонала.

– А я-то подумал, жизнь станет проще, – выругался Юсеф, проведя рукой по волосам. Слен перелистывала свои записи, словно упустила что-то важное.

– Вот почему хозяева пограничных домов так отчаянно хотят оказаться в середине. Чтобы установить закон, который действует во внешнем мире, – Юсеф горько рассмеялся. – Ты знала?

Кидан потребовалась секунда, чтобы понять, что он обращается к Слен, направив на нее твердый, испытующий взгляд.

Пальцы Слен оторвались от бумаги.

– Нет.

Подобная власть... меняет все. Пограничные Дома – «Тринадцатые» – никогда не позволят Кидан остаться в середине.

А декан Фэрис...

– Я же спрашивала декана Фэрис, – проговорила Кидан, продираясь сквозь туман в голове. – Она сказала, законы работают только внутри дома.

Профессор прислонился к столу.

– Этих знаний удостаиваются только прошедшие испытание чашей. Данный урок столь же ценен, как и знания, обретенные из «Йе Абисси Тарик», и причастные понимают, каковы последствия их распространения. Акторы хранят этот секрет от вампиров, сколько я себя помню. Поэтому даже сегодня я – один из немногих дранаиков, кому известен истинный масштаб возможностей дома.

Получается, Сузеньос... не знает. Махлет ему не сказала.

Сердце Кидан забилось быстрее, пальцы нарисовали квадрат.

Если бы Сузеньос овладел домом Адане и нарушил закон, то стал бы человеком не только внутри дома, но и снаружи. Всегда и везде.

Кости ее матери извивались в кармане, как ядовитая змея. Кидан совсем не знала свою мать. Как глубоко она просчитывала свои действия, вплетая тайну за тайной. Сузеньос презирал людей, поэтому Махлет позаботилась, чтобы он получил артефакт, только если действительно станет одним из них. И внутри и снаружи.

Что это: простая жестокость или ее мать хотела, чтобы ни одна душа не смогла прикоснуться к артефакту, не заплатив высокую цену?

– Сэр, вы сказали про две вещи, – заметила Слен, возвращая ее в реальность. – Что еще происходит, когда хозяин нарушает закон?

Кидан сглотнула и прислушалась. На губах профессора заиграла та самая полуулыбка, которая возникала всякий раз, когда они угождали ему вопросами.

– Хозяин дома не может установить новый закон, чтобы исправить последствия нарушенного. Используя пример Умила, он лишится дара речи навсегда.

Все побледнели.

– Но это... несправедливо! – воскликнул Юсеф, словно это уже случилось.

– Разве? – склонил голову профессор. – Что я сказал вначале? Дома были даны людям, чтобы научить их дисциплине и чести. Эту силу следует использовать осторожно и уважительно. Если хозяин будет беспечно устанавливать и нарушать законы без последствий, он ввергнет мир в хаос.

Профессор прав, и все же...

Невозможность исправить ошибку ввергала в ужас. Теперь Кидан поняла, почему столь тяжелая ответственность лежала только на Домах-основателях.

Если ты установишь закон, который побоишься нарушить, тебя ждет крах.

Устанавливать суровые законы нельзя – когда придет время их менять, ты первым окажешься под прицелом.

Профессор заговорил тихим, мрачным голосом.

– Если вы не можете жить с последствиями нарушения своего закона, вам вообще не следовало его устанавливать.

Не существует последствий серьезнее, чем от закона дома Адане.

– Сэр... – Кидан моргнула, пытаясь сосредоточиться. – А если закон направлен на другого человека? Возвращаясь к предыдущему примеру, если я установлю в Доме Адане закон: «Если Слен Кварос солжет, она потеряет дар речи».

Слен пробормотала что-то насчет ужасного примера. Профессор нахмурился, но Кидан должна была узнать.

Потому что сейчас в Доме Адане действует закон, направленный против конкретного человека: Сузеньоса Сагада.

Как он применится к ней, если она овладеет домом?

Сердце застучало, как барабан, ладони покрылись потом.

– Устанавливать закон, направленный на конкретного человека, – тяжкое преступление, поэтому мы такое не обсуждали. Почему вы спрашиваете?

Профессор пристально на нее посмотрел.

Кидан попыталась улыбнуться.

– Любопытство?

Если профессор Андреас и почувствовал обман, он промолчал. Наклонил голову и продолжил:

– Неважно, на кого указывает закон – в момент Поглощения он всегда в первую очередь применяется к хозяину.

Кидан вступило в голову. Ей было трудно подобрать слова, но у профессора их оказалось предостаточно.

– Когда дом признает вас хозяином, вы унаследуете любой закон, установленный родителями. Поглощение – момент, когда закон проступает на коже. Тогда ваша задача – нарушить его и столкнуться с последствиями. Или оставить нетронутым.

Проклятье.

Кидан не слышала ни продолжения разговора, ни конца урока – слишком громко колотилось сердце. Слен бросила на нее вопросительный взгляд. Ладони промокли от пота, и она вытерла их о бедра.

Нет. Не может быть.

– Если вы ничего не запомнили, запомните главное: важнее знать, как нарушить закон, чем как его устанавливать. Иначе последствия будут катастрофическими. Как только дом полностью вам подчинится – разуму и телу, – закон, написанный на доме, проступит на вашей коже. С этого момента нужно быть осторожным. Каждый ваш поступок должен подчиняться закону дома.

«Заключенный» – однажды профессор использовал это слово.

«Мудрец – душа, заключенная во многих законах. Хозяин дома – это душа, заключенная в одном законе».

Когда урок закончился, Кидан оцепенело уставилась на доску. Она рисовала на деревянном столе квадрат, глядя в пустоту.

Если она хочет овладеть домом, ей придется принять закон дома Адане. И тогда он применится к ней: «Если Кидан Адане поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у нее что-то равной ценности».

Будь у нее силы кричать и визжать, она бы закричала. Но ее колодец был пуст. Больно думать – она столько пережила лишь ради новых страданий.

Последний Мудрец... создатель домов, законов и Трех Запретов.

Она надеялась, он гниет в аду.

Перед ее лицом помахали рукой. Она моргнула, едва замечая Юсефа в пустой аудитории.

– Похоже, тебе нужно выпить, – сказал он, скривившись. – К счастью, мне тоже. Пойдем.

74
Кидан

Юсеф взял в баре «Ритас» пряный ром, но уже через две минуты выплюнул половину на Кидан.

– Быть не может, – пробормотал он. – Ты нашла его? Он в порядке?

Несмотря ни на что, Кидан рассмеялась и вытерла щеку рукавом.

– Да, нашла. Ему нелегко, но он жив. Мы можем ему помочь.

Небольшое облегчение стерло мешки под глазами Юсефа, и тон его кожи под мерцающим светом ламп потеплел. Кроме них, в баре никого не было, поэтому Кидан говорила свободно. Рассказала, как Джи Кей отказался выходить из камеры, потому что боялся причинить кому-то боль.

Юсеф прищурился, словно сдерживал слезы. Отвернулся, прочистил горло и улыбнулся, опустив глаза на потертый стол.

– Знаю, он меня ненавидит, – тихо сказал он. – Но я надеюсь его увидеть. Какое облегчение. Наконец-то все пошло на лад. Осталось только одно.

– Одно?

– Отец. – Его взгляд метнулся вверх. – Я должен вытащить папу из тюрьмы.

В его голосе послышались знакомые опасные интонации. В прошлом семестре ее главной тревогой была одержимая любовь Юсефа к своему творчеству. Что в своем стремлении стать величайшим он уничтожит себя и тех, кто ему угрожает. Невозможно предсказать, чем обернется его любовь к отцу. Юсеф всегда казался спокойным – пока не пробивал чью-нибудь голову молотком. По спине у Кидан пробежали мурашки. Прямо сейчас труп Руфиала Мэкэри кормит диких зверей за стенами Укслея. Она вспомнила предупреждение Аджоа – назойливая помеха, от которой никак не удавалось избавиться.

– Я слышала, ты проводишь много времени со Слен, – медленно проговорила она, отпивая водку с лимонадом.

Он слегка поерзал, коснувшись кожаной перчатки Слен на правой руке.

– Когда она позволяет.

Кидан вновь уловила между ними нить – интимную, почти невидимую. Она окрепла в тот момент, когда Слен дала ему перчатку, чтобы скрыть шрамы – что-то вроде тихой тоски.

Кидан вздохнула, не сумев подобрать иных слов.

– Юсеф, ты любишь ее?

Вопрос застал его врасплох. Он рассеянно улыбнулся.

– Довольно личный вопрос. Я могу спросить то же самое у тебя.

Кидан крутила в руках холодный стакан, вспоминая, как впервые услышала голос Слен – до ужаса безэмоциональный, пока она не начала читать стихотворение Оджирана: «Если источник ненависти – мой глаз, выколи его. Если ненависть останется, выколи второй». Холодный и прекрасный с тех пор.

Юсеф всмотрелся в ее лицо и обреченно вздохнул.

– Я пытаюсь этого не делать.

Кидан откинулась на спинку стула и медленно выдохнула. Тяжесть слов давила на грудь.

– Хорошо, – медленно проговорила она. Нужно было убедить их обоих, что все будет хорошо.

– У меня есть свои цели, я хочу изменить Укслей, хочу помочь тебе добыть артефакт и разорвать этот круг страданий, но когда появляется она... – Он умолк, в глазах явно читалась усталость. – Я не могу сказать нет. Когда я зарезал Джи Кея в том склепе, я знал, что поступаю неправильно. В глубине души я понимал. Но она взяла меня за руку и привела туда. И на мгновение мне показалось, что так и надо – из-за нее. Потому что я доверяю ей больше, чем себе.

Кидан покачала головой и напомнила им обоим, как опасно любить Слен.

– Она сказала нам, чего хочет, Юсеф. Ей нужна власть, и ничего кроме. Тебе не следует больше с ней говорить – по крайней мере, пока не проголосуешь. Ясно?

Он со страдающим видом сделал еще несколько глотков.

– А вдруг все может быть иначе? Что, если мы расскажем ей про план «Землекопов»? И она поймет, что артефакты Мудреца – не просто миф, а реальность...

– Что? – переспросила Кидан, резко расправив плечи. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Он не смотрел ей в глаза.

– Юсеф, – напряженно процедила Кидан, понизив голос. – Пожалуйста, скажи, что ты не рассказывал ей про артефакт в моем доме.

Он поморщился и виновато отвел глаза.

– Юсеф.

Он вскочил со стула и поднял руки.

– Не убивай меня, ладно? Я не хочу выбирать между вами. Как только я это сделаю, все изменится. Если бы Слен узнала правду – что мы действительно можем найти артефакты и отменить дранактию, – она бы снова заняла нашу сторону. Я на это надеялся.

У Кидан на языке вертелось множество ругательств, но она проглотила их, потому что Юсеф уже готовился к ее гневу.

Ей потребовалась вся сила воли, чтобы спокойно спросить:

– И?

Юсеф потер шею.

– Она сказала, я должен выбрать.

Ей не хотелось на него кричать – Юсеф и так был измотан: мешки под глазами, запах кофе. Он пил кофе только когда хотел «наказать себя». Поэтому Кидан прикусила щеку и заставила себя промолчать. Юсеф понаделал ошибок, но он пытался восстановить их разрушенную дружбу.

Его плечи поникли.

– Ты знаешь, что у «Землекопов» тоже есть несколько человек в Драстфорте? В ночь смерти твоих родителей каждый из них кого-то потерял. Мужа Осы посадили. Ему осталось двенадцать лет. Жене Михаила – двадцать. Аджоа... ну, ты знаешь, кого она потеряла.

Кидан была слишком зла, чтобы отвечать, но нет – она не знала.

– Через несколько лет то же случится с нами, если мы не будем осторожны, – печально сказал он. – Половина окажется тюрьме, остальные – погибнут. Я ненавижу это место, Кидан. Я просто хочу свободы.

Кидан нехотя расслабила челюсть и опустила руку на его ладонь. Вздохнула.

– Я очень тебе сочувствую. Но ты должен проголосовать, Юсеф. Слен... и я, мы разберемся с последствиями. Просто делай, как считаешь правильным.

Так или иначе, этому нужно положить конец. Четверг через два дня. Юсеф со своими дранаиками отправится в суд мот зебейя и решит их судьбу.

75
Кидан

Кидан проснулась от настойчивого голоса Джи Кея.

Покинь Укслей.

Она резко села и огляделась, почти ожидая его увидеть. Но в библиотеке было тихо, и из каждого угла торчали каменные головы статуй.

Нет, она снова слышала его в своей голове. Кидан подняла костяную цепь со страницы книги, раскрытой на «Последствиях воссоздания».

Джи Кей? – мысленно позвала она, почувствовав себя довольно глупо.

Ничего не произошло. Странное дело: похоже, их связь работала случайным образом и всегда была односторонней.

Утром ей звонил Сузеньос, взволнованный побегом Самсона. Они так и не смогли его найти. Кидан подозревала, что его освободила Арин, но не могла понять, почему.

– Я приеду завтра, только проверю еще одно место, – сказал Сузеньос, вызвав ее улыбку. – Ты не узнаешь результаты голосования в одиночестве.

Кидан не могла вернуться домой – у нее бы сразу сгнила рука, – и поэтому она перевернула страницу, прочитав очередную строчку об недопустимости воссоздания. Использовать чужие кости и копаться в памяти и мыслях – грубое вторжение в личную жизнь, надругательство над душой. Если Кидан поймают, ее сразу исключат из Укслея. Но это – не главная проблема. Кидан часами просиживала в библиотеке, потому что боялась унаследовать культуру матери. И ее бремя. И увидеть миг ее смерти.

Ты должна это сделать.

Но даже если у нее получится, у нее отнимут нечто равноценное, как только она попытается изменить закон. В этот момент в библиотеку зашла Джун, потирая от холода руки. Она окинула взглядом толпу, снимая свой красный шарф. И широко улыбнулась, увидев Кидан – словно ее день сразу стал прекраснее.

Все тревоги, терзавшие Кидан, померкли, и с плеч свалилась тяжесть, о которой она даже не подозревала. Вернулась ее сестра из прошлого – та, из-за которой Кидан разрушила себя, та, ради которой она пожертвовала Мамой Аноэт. И все же с каждым шагом лучезарно улыбающейся сестры в груди Кидан нарастала паника.

Она не могла вернуться к старым привычкам. Не могла воскресить прошлое. Не могла сходить с ума из-за Джун, не могла снова полюбить ее. Ведь Джун даже не объяснила ей, почему сбежала.

Джун подошла по гладкому полу к ее столу, но Кидан вскочила на ноги, собрала вещи и ускользнула между полками.

– Погоди, Кид...

Кидан не ответила – она поспешила прочь, петляя среди книг, пока расстроенное лицо сестры не скрылось из виду. Выйдя через одну из боковых дверей, Кидан вдохнула холодный воздух и попыталась успокоиться. Она не готова встречаться с Джун.

«Землекопы» не выходили на связь весь день. Странно: раньше они постоянно проверяли, удалось ли ей овладеть домом. Не находя себе места, Кидан позвонила Аджоа. Без ответа.

Юсеф проголосует завтра.

Кидан подумывала пойти в Дом Пиранов, когда с неизвестного номера пришло сообщение:

Встретимся в зале Андромеды.

Возможно, от Слен. Она часто играла там на скрипке, пока Юсеф делал наброски. Кидан направилась на север, мимо пекарни с восхитительным ароматом сладостей, стараясь не думать о Джун. Вбежала по ступеням, обрамленным золотыми статуями львов Демасуса, и остановилась рассмотреть блестящую гриву. Теперь, когда она узнала о Шести Кровавых Гривах, львы будили в ней тревогу. Их изображения красовались на каждом фонарном столбе, кране и дверном молотке. Шесть Кровавых Грив неустанно наблюдали за ними из тени, дожидаясь своего часа.

Кидан петляла по широким коридорам, минуя величественные залы, пока не добралась до пустого зала в восточном крыле.

У нее перехватило дыхание.

Пространство полностью преобразилось. С мраморных статуй сняли покрывала. Их отполировали и расставили вокруг высоких столов с красивыми центральными композициями. Но Кидан пленило не это.

На квадратных стенах висели многочисленные картины углем, и на каждом была... Слен. На первой, у входа, Слен задумчиво смотрела вдаль, опустив руку со скрипкой. Юсеф нарисовал ее в прошлом семестре, и много раз стирал глаза – никак не мог запечатлеть глубину взгляда. На следующей картине Слен поднимала скрипку. Композиция напоминала кадры из киноленты – вот она наклонила голову к смычку, отвела правую руку, ударила смычком по струнам – пока не дошло до портрета посередине.

Кидан подошла ближе, завороженная. Кончик смычка едва заметно заострился – почти как наконечник копья. Кидан двинулась вправо, наблюдая, как смычок постепенно превращается в... длинный меч.

Вскоре скрипка тоже преобразилась, стала плоской и серебристой, словно щит. Наконец, на финальной работе Слен со свирепым видом протягивала зрителю меч, прижимая к ноге щит.

Через несколько секунд в тихой комнате послышались шаги.

Появилась Слен – и окинула взглядом стены. Она медленно приблизилась к рисунку, тяжелые ботинки не издавали ни звука.

– Что такое? – спросила она непривычно мягким голосом.

– Ты не писала мне? – уточнила Кидан.

Слен не сразу смогла оторваться от рисунка.

– Нет. Я думала, это ты мне написала.

Обеих охватила тревога, предчувствие опасности.

Уходи, Кидан.

После предупреждения Джи Кея у Кидан екнуло сердце. Что-то не так.

Дверь кладовки со скрежетом распахнулась, и вышел Юсеф – он тащил большую коробку с холстами. Он выпрямился и вытер лоб. Его одежда перепачкалась углем и пылью.

Заметив на мраморном полу Кидан и Слен, он подскочил, словно увидел привидение.

– Что вы здесь делаете? – едва слышно спросил он голосом, полным страха.

Прежде чем Кидан успела ответить, он бросился к ним, схватил за запястья и потащил к двери.

– Нужно уходить. Сейчас же. Немедленно. – В голосе Умила прозвучал беспричинный ужас. Волнение.

– Эй, погоди, – запротестовала Кидан.

– Отпусти, – потребовала Слен. – Что такое?

Юсеф добрался до дверной ручки и потянул. Дверь не открылась. Он попробовал еще раз, дернул обеими руками.

Заперто.

– Нет, – прошептал он. – Еще не время.

– Эй, – обратилась к нему Кидан, тоже перепугавшись. – Объясни, что происходит. Это ведь ты позвал нас?

– Я вас не звал. – Он обернулся и посмотрел на них дикими глазами.

– Юсеф, – встревоженно заговорила Слен, – что ты натворил?

Юсеф задрал голову к куполообразному потолку, и на его лице отразился неистовый ужас. Люстра задрожала – тысячи кристаллов застучали, как сломанные зубы, словно пытаясь их предупредить.

Юсеф снова схватил их за руки, сдавив до боли, но никто не пожаловался.

– Простите, – прошептал он.

Прогремел гром.

Люстра треснула, золото и кристаллы посыпались на пол. Юсеф рывком заставил их сесть и накрыл руками их головы, когда наверху раздался оглушительный грохот. Сердце Кидан ударилось о бетон, пронзительный визг заглушил все прочие звуки.

Воздух наполнился пылью, и ей хотелось кричать или звать их по имени, но горло сдавил ужас.

Юсеф поднял Кидан и Слен. Их волосы и плечи покрылись кусками штукатурки, на лицах виднелись царапины.

Он что-то им кричал, но Кидан ничего не слышала. Ее ноги слишком дрожали, чтобы идти.

Вокруг было слишком много звона.

Все звенело.

– Это только первый! – крик Юсефа пронзил шумовой пузырь. – Нужно выбираться!

Юсеф отчаянно указал на окна. Безопасность.

Кидан заставила себя двигаться, сосредоточиться на солнечном свете, а не на кошмаре вокруг. Они побежали, спотыкаясь об упавшие куски крыши.

Что-то задержало Слен, и она отстала. Споткнулась об отломанную конечность статуи и подвернула лодыжку.

Они снова почувствовали вибрацию.

Приближался второй взрыв.

– Слен! – крикнула Кидан, наконец обретя голос. – Вставай!

По лбу Слен текла кровь. Ее зрачки расширились от паники – в них промелькнула смерть. Она попыталась встать и снова упала. Кидан бросилась назад, но ее опередил Юсеф – он оттолкнул Слен ровно в тот момент, когда второй взрыв лишил их равновесия, швырнув на бетон.

Бах.

Кидан ударилась спиной об пол, закрыв голову руками. Все закружилось, вокруг была только пыль. Кто-то кричал ее имя, умоляя о помощи. Она заставила себя сфокусировать зрение, пытаясь уловить источник звука.

Слен склонилась над какой-то фигурой.

И она кричала.

Тело Юсефа оказалось прижато чудовищной колонной.

Раздавлено.

Кидан издала невнятный звук.

Весь мир потемнел – перед глазами остался только Юсеф. Крик Слен заставил Кидан встать на ноги, пересечь усеянный обломками пол и подойти к ним. Изо рта Юсефа текла кровь, теплые карие глаза смотрели вверх. Он пытался что-то сказать.

– С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо.

Кидан не узнавала собственный дрожащий голос, но твердила эти слова.

Они со Слен попытались сдвинуть белую колонну с тела Юсефа. Огромная, словно гора, она буквально приросла к месту.

– Проклятье! – закричала Кидан изо всех сил, надеясь, что кто-нибудь услышит. – Помогите!

Слен сползла по резному камню, тяжело дыша. На ее лице появилось ужасное осознание. Хромая, она подошла к Юсефу и опустилась на колени у его головы.

– Слен! – рявкнула Кидан. – Помоги мне!

Но Слен будто оцепенела.

– Это должно было просто всех отвлечь, – голос Юсефа ослаб, с мягких кудрей на лоб струилась кровь. – Чтобы они смогли освободить его. Моего папу.

Слен обхватила руками его лицо. На этот раз ее голос был полон эмоций, и в нем слышалась только боль.

– Что ты наделал?

– «Землекопы» предложили мне сделку.

Укоризненный взгляд Слен пронзил Кидан насквозь. Полный слез, кипящий от боли.

– Нет... – покачала головой Кидан. – Я не знала.

– Знаю, – слабо улыбнулся Юсеф. – Я хотел сделать все сам. В кои-то веки. Мой папа освободится во время этого хаоса. Мне нужно было просто устроить большой переполох в Укслее и отвлечь сиционов. Но взрыв планировался после моего ухода. Вас здесь быть не должно. И... меня тоже.

Голос Кидан исказился от ужаса.

– Почему ты нам не сказал?

– Говорю же... Я устал быть обузой. Хотел справиться сам, не подвергая вас риску. Похоже, я провалил эту часть.

Он закашлялся, и по его подбородку хлынула черная кровь.

Лицо Слен задрожало, она вытерла кровь с подбородка.

– Ты полный идиот.

– Я хотел освободить и тебя. Его больше нет, Слен. Он больше никогда тебя не тронет. Корила убьют во время бунта. Я договорился. – Юсеф схватил руку Слен и прижал к своей щеке. – Мне следовало сделать это еще тогда. Когда он впервые причинил тебе боль, и я нашел тебя.

По расцарапанным щекам Слен потекли безмолвные слезы.

– Хватит.

Кидан впилась ногтями в ладони и снова встала. Она раз за разом толкала колонну, крича от горя и боли, когда та чуть-чуть сдвигалась и возвращалась на место.

– Давай, Слен, – крикнула она и напрягла все мышцы до самого основания позвоночника. – Мы должны ее сдвинуть!

Слен осталась на месте.

– Мы не сможем.

– Слен!

Вокруг рушился зал Андромеды. Картины углем летали, словно вороньи перья. Юсеф больше не мог удерживать улыбку. Его дыхание стало поверхностным.

– Проклятье! – Кидан кричала, пока не заболело горло. Она попыталась снова найти окно, но оно померкло. Его перекрыла рухнувшая колонна. Она откашлялась в руку, пытаясь стряхнуть пыль с языка.

Юсеф потянулся и погладил Слен по щеке слабеющей рукой.

– Я хотел похоронить здесь свои чувства к тебе. Освободить нас обоих. Глупо, да? Будто от тебя так легко избавиться.

Слен оцепенела, влажные глаза обрамляла темная полоска ресниц.

Юсеф снова закашлялся, по его лицу прокатилась волна боли.

– Скажи, что все будет хорошо, Слен. Даже если ты солжешь, я поверю.

Кидан почти ничего не видела за пеленой слез. Но очертания головы Слен низко наклонились – она поцеловала Юсефа в лоб, и ее слова прозвучали мягче, чем когда-либо.

– Все будет в порядке. У тебя все будет хорошо, Юсеф. Дранаики исцелят тебя, и ты увидишься с отцом. Он освободится, и вы поселитесь далеко отсюда. Ты отправишься в Семейнские горы и будешь кричать с вершины мира. Будешь путешествовать и рисовать, и будешь счастлив, потому что ты заслуживаешь счастья.

Взгляд Юсефа потускнел, карие глаза похолодели, но он успел попросить:

– Еще одна ложь.

Слен отвернулась, ее губы дрожали, темные глаза покраснели. Казалось, она искала в себе силы и не сразу смогла посмотреть на Юсефа вновь.

Она шмыгнула носом.

– Когда-нибудь я полюблю тебя так же, как ты любишь меня, и пожалею, что не сказала тебе об этом.

Юсеф облегченно вздохнул, и этот вздох стал последним.

Его губы по-прежнему были изогнуты в попытке улыбнуться. Слен подавила крик, но второй удержать не смогла, и он вырвался наружу. Кидан почувствовала, как в ней что-то угасло. Стены опять задрожали. Неотступно, не оставляя им ни секунды на раздумья. Слен и Кидан бросились на тело Юсефа, их взгляды встретились.

Вот как мы умрем.

Внутри Кидан зародился крик, но выпустить его было некуда. Раздался третий удар, и все ее тело задрожало, как колокол, но она держалась за друзей. Даже сквозь звон и ужас Кидан не отпускала. Рука Слен сжала ее в ответ. Когда все утихло, пыль медленно рассеялась и воздух пронзил луч солнечного света.

Он опустился на угасающие глаза Юсефа.

Солнечный свет...

Одно из окон снова доступно.

– Беги! – закричала Слен. Ее лицо было покрыто пеплом.

Кидан вскочила на ноги. Разрывая ладони об острые каменные обломки, она добралась до небольшого отверстия и проползла внутрь. Оно оказалось совсем невысоко над землей – Кидан выпрыгнула и покатилась по траве.

– Помогите! – закричала она, но в этой части кампуса никого не было. Она побежала к переднему фасаду зала Андромеды, где уже собиралась толпа и сиционы отгоняли студентов подальше от взрывов.

– Там внутри люди! – взревела Кидан, и все повернулись к ней. – Скорее!

Один сицион с мрачным видом бросился к ней.

– Вы в порядке?

– Внутри! Внутри живые люди!

– Вам нужно помочь, – сказал он, оттаскивая ее прочь.

– Я в порядке! – закричала она. – Что вы делаете? Внутри люди!

Другой сицион поднял ее и затолкал в толпу. Она яростно упиралась.

– Почему вы не...

Слова Кидан поглотил оглушительный взрыв.

Ее колени оказались на земле, хотя она не могла вспомнить падения. Студенты тоже закричали и закрыли головы руками. Кидан вскочила на ноги, пошатнулась и рухнула обратно. Перед ней пронесся яростный торнадо, и потребовалось немало времени, чтобы все утихло.

Из пыльного облака показался зал Андромеды.

И от него остались...

Лишь руины.

Ни единой статуи льва.

– Нет. – В Кидан не осталось ничего, кроме этого резкого слова. – Нет.

Опустевший серый мир – купол полностью рухнул, и выстояла единственная колонна, которая с внезапным резким треском повалилась на землю.

Толпа снова закричала.

Кидан двинулась вперед, хватаясь за зевак – ноги слишком ослабли. Она снова упала, теперь перед толпой, глядя на руины.

Ее голос был неузнаваем, изорван, как и одежда, но это был ее голос – только она знала, кто остался внутри.

– Она выбралась?

На нее устремились испуганные взгляды. Ей нужно хотя бы одно знакомое лицо, хоть кто-нибудь.

Йос.

Где он?

Джи Кей.

Вы нужны мне. Нужны!

Вместо этого подошел Сакро и положил руку ей на спину.

– Кидан?

– Она выбралась? Прошу, она выбралась? – спрашивала Кидан. Ее глаза наполнились слезами.

Дранаик замер.

– Откуда?

Он вскочил на ноги, увидев агонию на ее лице.

– Из задней части здания. Слен...

Он исчез. Кидан побежала за ним, игнорируя протесты собственных костей. Неважно, что она истекает кровью. Нужно до них добраться.

Пожалуйста, выживи.

Когда она добежала, Сакро стоял неподвижно.

– Что ты делаешь? – крикнула Кидан и оттолкнула его, чтобы найти окно.

Но оно исчезло.

Полностью запечаталось.

Ее руки ощупывали серую стену, пытаясь его вернуть.

– Оно было здесь. Прямо здесь.

Сакро опустил голову, отводя взгляд.

Кидан покачнулась.

– Они... они оба...

Сакро не дал Кидан упасть. Повернулся к ней.

– Мне очень жаль.

Кидан ничего не слышала.

Ничего не чувствовала.

Какая-то ее часть осталась там, с ними, и оказалась раздавлена до неузнаваемости. Она начала оседать на землю, полностью себя отпустив, когда что-то привлекло ее внимание.

За плечом Сакро сгорбилась у одинокого дерева слабая фигура. С пепельно-белым, исцарапанным лицом, она сжимала поврежденную руку.

На хрупких плечах висела черная куртка.

Слен.

Кидан бросилась к ней – наплевав на травмы, не осознавая собственных действий. Из ее глаз брызнули слезы, и она крепко обняла Слен. Окончательно ослабев, они повалились на землю. Слен положила подбородок на плечо Кидан, не отрывая взгляда от руин.

– Я оставила его там, – прошептала Слен затравленным голосом. – Я его... оставила.

Кидан лишь крепче ее обняла.

ШОКИРУЮЩИЙ ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ ДРАСТФОРТ

В ходе одного из самых жестоких тюремных бунтов с лета 1982 года сбежали, воспользовавшись хаосом, пятеро заключенных.

Из-за неожиданного отключения электроэнергии и поломки резервного генератора заключенные остались во дворе без охраны. Напряжение нарастало – многие надзиратели подверглись нападениям и были госпитализированы.

Побег произошел во время разрушительной атаки на зал Андромеды, куда было стянуто большинство сиционов. Число жертв все еще уточняется, и ведется расследование, чтобы установить, связаны ли эти два происшествия.

Разыскиваются: Омар Умил (52 года), Асер Роджит (61 год), Талия Пиран (35 лет), Лау Темо (32 года) и Зариус Фэрис (23 года).

76
Кидан

Тело Юсефа было обнаружено сиционами и изолировано на двенадцать часов, чтобы избежать незаконного перевоплощения смерти.

Слен и Кидан поместили в комнаты для допросов как подозреваемых в содействии нападению. Но Кидан едва слышала вопросы главного детектива. Она смотрела только на его волосатую руку, на золотые часы, отсчитывающие время, когда Юсефа еще можно было оживить.

Двенадцать часов.

Одиннадцать.

Десять.

Чтобы провести перевоплощение смерти, сердце должно остаться нетронутым, но, пока она сидела в этой ловушке, его сердце опускалось, и скоро исцелить Юсефа станет невозможно.

Глаза Кидан покраснели, а голос охрип от постоянных просьб его увидеть. Поговорить с деканом Фэрис. С Сакро. С Аджоа Пиран.

Ей отказывали.

А когда она разозлилась и расцарапала детективу половину лица, ей вкололи лекарство. Оно сделало все размытым и теплым, словно растаявшая конфета. Ее притащили обратно на место, и веки Кидан отяжелели. Юсеф пришел к ней во сне, окутанный солнцем, улыбающийся и живой.

– Больше никаких изнурительных творческих закидонов. С меня хватит.

Она заплакала.

– Нет. Ты не можешь бросить нас в таком состоянии.

Юсеф посмотрел на слепящее солнце, лицо его было слегка печально.

– Я хотел быть героем. Следовало послушать Слен. Они всегда умирают, верно? Посмотри на Джи Кея. – Его очертания начали расплываться, коричневые брюки и горчичный свитер таяли. – Не будь героем, Кидан. Просто... выживай.

Кидан поняла, что Юсеф действительно умер, когда дверь щелкнула и ее отпустили.

Дом Умилов закутался в черные шторы – на следующее утро состоялись похороны. Все изображения прекрасной женщины, танцующей в синем пламени, окрасились в траурный красный цвет. Лекарство все еще действовало на Кидан, поэтому Джун помогла ей одеться в черную юбку и свитер и оцепенело повела ее на кладбище Анд. Выдался холодный, промозглый день. Ни следа солнца, как на похоронах Рамин. Семья Юсефа была небольшой. Его двоюродная бабушка Юсра снова стала главой Дома, и она рыдала громче всех.

У Кидан закончились слезы. Как и слова. Они со Слен горевали по Юсефу, как когда-то по Рамин Аджтаф – тесно прижавшись друг к другу, молча. Когда пожилой мот зебейя пустил по кругу миску с пастой мот, Кидан и Слен обмакнули пальцы в зернистую красную краску и размазали ее по своим серебряным пинам. Дань уважения и скорби.

Видимый знак, который говорил: «Смерть здесь, я не смогла от нее уберечь».

Кидан не знала, кого винить. Себя? «Землекопов»?

Сталкиваясь со смертью, она каждый раз думала, что становится сильнее. Но ничто не опустошало ее сильнее. На кого можно указать, чтобы облегчить эту сокрушительную тяжесть в груди?

Джун стояла рядом с Карой Умил и держала ее за руку, пока та тихонько рыдала.

Кидан смотрела на свежий холмик земли и крепко сжимала в руке кости матери.

Юсеф не может быть там.

Он ждет их в аудитории, рассеянно рисует, и его пальцы почернели от угля. Улыбается и постоянно поправляет волосы. У нее возникло жуткое желание его выкопать, дать ему воздуха, потому что Юсеф не должен быть под землей. Все это ошибка. Они поспешили похоронить его, хотя он еще не умер.

Кидан сделала шаг вперед, но ее схватила за локоть чья-то рука. Слен.

Кидан резко повернулась и увидела ее каменное лицо – никаких слез на людях. А может, и вообще.

– Его больше нет, – сказала Слен холодным, как погода, голосом.

Кидан высвободила руку и отвернулась. Гнев – единственное, что удерживало ее на ногах, и она крепко за него уцепилась.

«Землекопы» держались с краю процессии – в длинных пальто, со скорбными лицами. У Кидан кипела кровь – она отсчитывала минуты.

Когда церемония закончилась, она подошла к Аджоа Пиран.

– Это ваша вина, – прошипела она, и ледяной голос пронзил толпу.

Аджоа оглянулась на ошеломленных скорбящих, схватила Кидан за руку и оттащила подальше. Кидан почти не чувствовала, как ее тянут – она опустела и становилась все более невесомой с каждой секундой. Ей хотелось рухнуть на землю и никогда не вставать. Но этого не случится. Сакро, как всегда, последовал за ними. Они не останавливались, пока могила не превратилась в размытое пятно.

– Сейчас не время... – начала Аджоа, и от ее голоса у Кидан внутри все похолодело.

– Он мертв! – Кидан резко отпрянула, слегка покачнувшись. – Юсеф мертв.

От этих слов земля ушла из-под ног.

– Это сделали вы? – потребовала ответа Кидан, подошла и схватила Аджоа за воротник. – Вы приказали его убить?

Лицо Аджоа исказилось от гнева, но, как и декан, она быстро взяла себя в руки.

– Я же сказала тебе: он ненадежный. Нам было нужно, чтобы он покинул Укслей. И мы знали, что он хочет освободить отца. Юсеф предложил устроить диверсию в Укслее, чтобы мы смогли вызволить Омара Умила.

– Как и твою сестру, и остальных, – выпалила Кидан.

Аджоа не стала отрицать.

– Вы знали, что это опасно!

– Да, но мы не хотели его убивать, только дискредитировать, – настаивала Аджоа, сжав челюсть. – Юсефа бы разоблачили как виновника взрывов и лишили титула. Юсра бы снова возглавила Дом Умилов.

Голова у Кидан шла кругом, внутри нарастал торнадо. Ей хотелось рвать и метать.

– Он умер! – Она указала в сторону могилы, и ее голос дрогнул. – Все это неважно, потому что он мертв!

Аджоа глянула на далекий холм. В ее дрожащем голосе слышалась горечь.

– Мы бы никогда его не убили. Юсеф должен был выбраться. Это «Тринадцатые». Должно быть, они раскрыли наши замыслы и заперли его внутри.

Терпение Кидан лопнуло. Закружилась голова, и она провела пальцами по косам.

– Вы должны были мне помочь. Быть на моей стороне.

– Я помогла тебе, – резко бросила Аджоа. В ее черных глазах промелькнула ярость. – Больше, чем ты думаешь. Я помогла тебе обрести ключ к овладению домом.

– Ключ... – у Кидан вырвался натянутый смешок. – Когда...

– «Асерактия», – яростно выпалила Аджоа.

Кидан изумленно отпрянула.

– Вы?

Аджоа вздохнула, словно сожалела о сказанном.

– Без нее ты бы потратила месяцы, если не годы.

Мир продолжал бешено вращаться.

– Зачем вы ее мне дали, если знали, кто ее написал?

Аджоа поджала губы.

– Потому что мы не изменим Укслей, действуя по привычным шаблонам. Твоя мать это понимала. И потому что я хочу узнать правду.

– Правду?

– Мой Дарик не убивал твоих родителей. Никогда бы не убил. – В ее глазах застыли десятилетия боли. – Я хотела, чтобы ты использовала воссоздание и узнала правду.

Кидан нахмурилась.

– Но все кости моей матери уничтожены.

– Я тоже так думала. Но Силия написала мне за несколько дней до своей смерти и сообщила, что три фрагмента костей Махлет не были уничтожены. Силия обыскала весь Укслей, но, когда ее болезнь прогрессировала, она предоставила это мне. – Аджоа сжала зубы. – Но я тоже потерпела неудачу. Я надеялась, у тебя получится.

– Почему вы мне просто об этом не рассказали вместо того, чтобы подбрасывать книгу?

Лицо Кидан пылало, несмотря на пронизывающий ветер.

– Потому что ты меня не знаешь. Потому что Дарик был моим компаньоном, самым близким другом, и он убил твоих родителей. С чего тебе доверять мне?

Голос Аджоа дрогнул – теперь она напоминала молодую девушку с фотографии.

– Я знаю, каково это – пережить смерть друга. Какие вопросы она оставляет. Я все еще пытаюсь понять.

Взгляд Аджоа скользнул по нескольким надгробиям в стороне от других. Над одним из них распростер длинные пернатые крылья каменный ангел.

Махлет Адане.

Кидан замерла. А рядом было имя ее отца – Аман Йисак. Их эпитафии звучали одинаково:

«Найди нас там, где бездна встречается со светом».

Сердце Кидан пронзил ледяной клинок. Она впервые увидела их могилы. До сих пор она почти убеждала себя, будто они где-то там, живые и здоровые, и им просто нет дела до Джун и Кидан. Беспечные, никчемные родители. Даже полированные кости в кармане не убедили ее в смерти матери. Но это... Надгробия заставили осознать истину, словно удар под дых. Кидан закрыла глаза, размышляя, сколько еще раз сможет пережить эту боль. Она всегда вспоминала про них в день рождения, но сейчас подумала о всяких глупостях – например, о своей свадьбе. Что она не увидит их улыбок в свой самый счастливый день. Крошечные осколки мгновений – повсюду вокруг нее.

Кидан не знала, как долго она простояла возле могил, перебирая в кармане кости матери. Слева кто-то подошел – Слен. Ее взгляд был прикован к Аджоа. Насыщенный оттенок темной кожи Слен померк, как и весь свет в ее зрачках.

Слен заговорила, засунув руки в карманы.

– Это «Тринадцатые». Они заперли Юсефа внутри.

Кидан отшатнулась от новой боли. И воскликнула:

– Почему?

Слен на мгновение опустила взгляд.

– Он был ненадежным. Они не могли допустить, чтобы он проголосовал за тебя.

У нее в груди застыл ужас. «Землекопы» расставили костяшки домино, а «Тринадцатые» их толкнули. Это их рук дело. Кидан и Слен.

И ничем не отличается от случившегося с Джи Кеем.

Они убили своего друга.

– Боже, – прошептала Кидан. – Это сделали мы.

Они долго смотрели друг на друга, и глаза Слен приобрели другой оттенок – теплый, как у Юсефа. Теперь они знали, кто сильнее. Вопрос, с которого все началось. Юсеф. Его смерть станет катализатором всех грядущих событий, его влияние станет их компасом, и Слен тоже должна это понимать – случившееся изменило их навсегда. Тишину нарушила Аджоа.

– Возможно, «Тринадцатые» и пытались убить Юсефа, но не объясняет вашего присутствия.

Конечно.

Те сообщения.

Кто-то еще хотел убить их обеих.

Слен с каменным лицом повернулась к Аджоа.

– Я намерена это выяснить.

Когда Кидан коснулась фаланги матери на этот раз, ей показалось, что она впитала частичку ее души. Она больше не будет уклоняться от правды. Она узнает, как жила и... как умерла ее мать.

Сегодня.

Возможно, это подскажет, кто желает смерти Слен и Кидан.

77
Кидан

Чтобы наладить связь с матерью, Кидан принесла в дом Адане один из дневников Махлет. Она передала его Джун, когда та открыла дверь, и дом радостно выдохнул. Даже если она не готова полностью простить Джун, сейчас ей может помочь только сестра, поэтому Кидан обратилась к ней. Кроме того, то, как Джун заботилась о Кидан после смерти Юсефа, немного смягчило обиду. Джун чуть не вскочила со своего места, горя желанием помочь.

Все что угодно, сказала она.

– Если дом пытается тебя убить, – Джун все еще пыталась понять, – как ты справишься?

– Справлюсь, – ответила Кидан. Ее голос слегка дрожал. – Я хочу услышать их голоса, если смогу. Услышать их смех. Я хочу узнать, были ли они здесь по-настоящему счастливы.

«И мне нужно увидеть их смерть».

Джун пролистала дневник матери. И с изумлением обнаружила повторяющееся число.

– Двадцать один.

– Не знаю, что это значит. Но она была одержима им. Есть предположения?

Джун покачала головой, но ее взгляд потускнел.

– Я сразу пойду в столовую. Туда, где... это случилось. Вытащи меня, если станет совсем плохо.

– Прошу, Кид. Это опасно. Если я не смогу тебя вытащить...

Мольба сестры почти заставила ее усомниться, но Кидан не собиралась терпеть боль дольше необходимого. Она просто хотела узнать, сработает ли план.

Кидан сделала глубокий вдох и зашла в дом. Кончики ее пальцев сразу начали гнить и чернеть.

Джун вытаращила глаза.

– Точно как у Самсона.

– И адски больно.

Кидан пробежала по темному коридору, распахнула деревянные двери и поморщилась, когда острая боль переползла на предплечье.

Она подумала о матери, об ответах на четыре фактора культуры. Кидан не могла унаследовать закон по единственной причине – там явно таилась ошибка. Какое-то различие между ними.

Махлет Адане

На каком языке мечтает хозяин дома?

Амхарский.

Верит ли хозяин дома, что творение исходит от Последнего Мудреца или от Демасуса, Клыкастого Льва?

От Последнего Мудреца.

Считает ли хозяин дома, что власть должна исходить от общества, традиций или отдельных личностей?

От общества.

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

В ответственность.

Кидан положила кости матери на белую скатерть, отодвинув тарелку, предназначенную для Махлет Адане. Потом она нарисовала символ печали – слезу, и призвала отголоски связанных с ней воспоминаний – утраты, разбитого сердца, смерти. Как того требовало воссоздание.

«Кости служат вратами между живыми и мертвыми. Для историков они – ценные артефакты. Для набожных – символ веры. А для дома – останки хозяина. Чтобы унаследовать или разрушить, нужно хорошо знать разум хозяина. Убейте его, заберите кости, и они откроют всю правду. Этот процесс называется воссозданием».

Смерть. Смерть.

Она вспомнила статью. «Зверское убийство прямо за обеденным столом – и все, кроме их сердец, осталось на месте».

Может, она наконец узнает, почему Дарик убил ее родителей. Приказала ли ему Аджоа Пиран, и была ли Аджоа скрытым врагом, которого Кидан должна убить.

Из костей появилась белая нить, поплыла по воздуху и разделилась на сотню прядей. Они разлетелись по дому, охотясь, собирая и возвращаясь к ней потоком яркого света.

Кидан вскинула руку и прищурилась. Она ахнула. Столовая появилась снова, но теперь там сидели двое. Джун исчезла.

У Махлет был высокий лоб и прямой нос, как у Кидан. Распущенные локоны смягчали ее черты. Рядом с ней нахмурился Аман с густой копной волос. Они сидели во главе стола.

– Ерунда, – сказал Аман, пытаясь схватить ее за руку.

Махлет оттолкнула его, вытаращив глаза.

– Мы должны остановиться. Что мы натворили?

– Мы меняем Укслей! – воскликнул он. – Меняем мир!

На глазах у Махлет выступили слезы, и Аман замер, охваченный страхом.

– Они угрожали тебе? Угрожали детям? Мы можем их увезти, спрятать. Но «Землекопы» не остановятся. Это сильнее нас. Ты сама говорила. Что изменилось?

На глаза Махлет навернулись слезы.

– Потому что двадцать один – слишком мало. Этого мало, Аман.

В глазах Амана застыло недоумение, когда Махлет откинулась на спинку стула, глядя в окно.

– Я знаю, где кольцо.

Весь дом содрогнулся вместе с Аманом – он тихо ахнул от удивления.

– Значит, у нас получилось. Осталось только найти мечи?

Махлет отчаянно покачала головой, но прежде, чем она успела что-то сказать, дом предостерегающе замерцал.

– Броня, – тихо сказала Махлет, и дом бросился на ее защиту.

Они осмотрелись, но никого не увидели. Потом раздались тихие щелчки. По полу гостиной поползла тень.

Сердце Кидан сжалось от ужаса.

Она не хотела видеть их смерть. Но убийца был здесь, в доме – она чувствовала, как развеваются шторы и мигает от опасности свет.

Аман медленно двинулся направо, к шкафу. Махлет осталась на месте, ее глаза наполнились яростью.

– Итак, ты пришла, – сказала Махлет.

– Укслей на первом месте – превыше семьи, превыше друзей, – ответила декан Фэрис. Ее лицо затуманила печаль.

Декан Фэрис выглядела моложе, но по-прежнему была в блейзере и с бирюзовой бусиной в волосах. Ее тень, профессор Андреас, стоял рядом.

– Говорят, ты планируешь стать деканом. Планируешь бросить все силы на поиски мифических артефактов и приостановить изучение дранактии, – сказала декан, сжимая пальцы.

Огонь в глазах Махлет не угас.

– Так жить нельзя. Сколько еще студентов должны пожертвовать душами, чтобы кормить вампиров? Посмотри им в глаза. Мы все теряем частичку души в момент, когда убиваем.

– Чувство вины затуманило твой рассудок.

– Дело не в вине!

– Разве? Твой муж знает, кого ты убила, чтобы закончить курс?

Декан Фэрис не теряла самоконтроля, но на мгновение в ее голосе прозвучал гнев.

Аман бросил взгляд на Махлет, которая сжала кулаки и с вызовом глянула на декана.

– Мне не нужно этого знать. Система должна измениться, – сказал Аман.

– Ты не актор. – Голос декана Фэрис прозвучал резко. – И ты не представляешь, сколько систем испробовал Укслей, прежде чем остановиться на этой. Махлет, ты правда хочешь разжечь гражданскую войну?

Махлет молчала.

– Слухи, что дом Адане нашел артефакт-маску, ходят с тех пор, как всплыла информация о раскопках в Аксуме, – настойчиво продолжила декан. – Сиционы сообщили, что предотвратили два покушения на ваши жизни. Слухи правдивы? Если да, признайся немедленно и отдай артефакт. Если нет – распусти свое общество и прекрати тешить себя мечтами. Дранактия – самый безопасный и наименее жестокий способ сделать кровь акторов пригодной для питья.

Аман хотел что-то сказать, но Махлет его перебила.

– Слухи лгут. У нас нет артефакта-маски.

Декан Фэрис устремила на Амана ястребиный взгляд, и он выпрямился, медленно кивнув.

– Ты уверена? – спросила она. – Подумай хорошенько. Единственный способ по-настоящему расформировать твое общество – устранить лидеров.

Повисла тишина, потом Аман вздрогнул.

– Что, черт подери, это значит?

Мать Кидан была спокойна, как тихое озеро.

– Она хочет нас убить.

Аман сдавленно ахнул от ужаса.

– Ты... ты не можешь. У нас дети.

– О них позаботится Силия. – Декан Фэрис посуровела. – Если, конечно, она не входит в ваше общество.

– Нет, – сухо ответила Махлет. – Силию никогда не интересовали дела. Она путешествует по Каймановым островам.

– Хорошо, значит род Дома Адане продолжится.

Аман резко обернулся.

– Подожди. Пожалуйста. Давай все обсудим.

Две женщины общались без слов, в их взглядах пылал огонь.

– Маска у вас? – повторила декан.

Аман бросил отчаянный взгляд на жену.

Махлет коротко коснулась своего ожерелья, потом положила руку на стол.

– Не притворяйся, будто сегодня у нас есть шанс избежать смерти. Ты приняла решение, как только без приглашения вошла в мой дом.

Напряженный Аман немного расслабился – на его лице отразилось страшное принятие.

– Но я умоляю тебя. – Голос Махлет на мгновение смягчился. – Оставь им одного родителя. Отпусти его.

Декан Фэрис посмотрела на нее с нежностью, которую можно было принять за любовь.

– Укслей прежде всего, Махлет.

Мать Кидан стиснула зубы и гневно отвернулась. Ее кожа мгновенно затвердела, словно щит.

– Сделаешь это сейчас? Давай же. Сразись со мной.

– Это будем не мы, – наконец заговорил профессор Андреас. – Но это будет исполнено. Тем, кого вы все знаете. Тем, кто положит конец заблудшим «Землекопам». Прощайтесь с жизнью.

Махлет поднялась, ее лицо исказила ярость вечного пламени.

– Если ты заберешь меня у моих детей, я сожгу твой дом дотла. Я уничтожу твой драгоценный университет, ради которого ты пожертвовала всем, и восстановлю его из руин. А потом я убью тебя.

Каждая фраза была ядовитой, смертоносной стрелой. Декан Фэрис оставалась вызывающе спокойна.

– В этом разница между нами, – наконец, сказала она. – Тобой управляют эмоции, а не рассудок. Скорбь – первый враг, которого нужно победить. Поэтому ты никогда не сможешь нас возглавить.

Мир расплылся, лицо Кидан промокло от слез. Она вытирала их раз за разом, пока ее мать и отец тянулись друг к другу, и дом тускнел вместе с воспоминаниями матери.

Их голоса превратились в приглушенное бормотание. Кидан словно погрузилась под воду, и ее начало утягивать назад.

Нет. Рано.

Звук не прояснился, и промелькнул последний образ – колени отца, рухнувшего на пол, и склоненную к нему мать.

Кидан ахнула, моргнула и увидела перепуганные карие глаза Джун.

– Кидан! Нам нужно уходить!

И только тогда она заметила. Вся левая половина ее тела гнила заживо. Угольные вены пульсировали под смуглой кожей. Она подавила крик, и Джун помогла ей подняться. Но потом ноги подкосились, и они рухнули в коридоре.

– Это декан. – Кидан тяжело дышала от боли и ярости. – Декан приказала их убить.

Джун замерла.

Взгляд Кидан затуманился, когда она подумала о Дарике – звере, который вырвал сердца ее родителей. Дарик – возлюбленный Аджоа Пиран, брат Михаила Темо, который получил обмен жизни от Роджитов, но решил служить другому дому. Он был душой «Землекопов», и декан уничтожила их общество, каким-то образом навязав ему свою волю.

Эта истина была сокрыта в доме Адане четырнадцать лет и наконец вышла наружу.

Последние слова ее матери прозвучали с нарастающей силой и достигли ужасной кульминации, когда она прокляла декана Фэрис.

«Я сожгу твой дом дотла. Я уничтожу твой драгоценный университет».

Месть. В самом конце ее мать жаждала мести. Кидан потянулась к блокноту, упавшему на ковер, и открыла страницу с ответами. Ее гниющая рука дрожала.

– Ручку, – тяжело выдохнула Кидан. – Мне нужна ручка.

Джун подползла и вложила в ее ладонь ручку.

Она резала кожу, словно лезвие. Но Кидан заставила себя зачеркнуть и написать правду.

Верит ли хозяин дома в храбрость, месть, верность, ответственность или семью?

~~В ответственность.~~

В месть.

В тот же миг на стене появились золотые буквы закона и осветили их лица.

Поморщившись, Кидан протянула отравленную руку и коснулась его, прошептав: «Пожалуйста».

Первые несколько мгновений ничего не происходило.

Потом коридор затопило слепящим светом. Кидан позволила ему обжечь себе глаза, пока плоть кричала от боли. Чистая энергия коснулась кончиков ее пальцев и сосредоточилась на правой ладони, словно молния.

Когда вспышки рассеялись, на ее ладони появился закон.

«Если Кидан Адане поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у нее что-то равной ценности».

Она ахнула, отшатнувшись назад.

Сработало.

Поглощение.

Кидан унаследовала культуру и закон своей матери. Дом подчинился ее воле. И если она захочет получить маску, ей достаточно изменить этот закон, его нарушив.

Джун подхватила ее и быстро вывела наружу. Кидан переступила порог и набрала полную грудь воздуха.

– Просто отдохни, – сказала Джун. Ее взгляд переполняли эмоции.

Но Кидан не могла отдыхать. И не хотела. Мать передала ей свою волю, свою культуру – противоречивую, полную надежд, добрую, но пропитанную местью. Она была добром и злом одновременно – без разделения, без границ. Чтобы выжить, она принимала любую необходимую форму.

«Я – моя мать. Я – ее дочь».

Кидан собиралась убить декана Фэрис.

ГОЛОСОВАНИЕ ДОМОВ УКСЛЕЯ

ДОМ УМИЛОВ

10 ДРАНАИКОВ

ДОМ УМИЛОВ НЕ СМОГ ПРОГОЛОСОВАТЬ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ. СУД МОТ ЗЕБЕЙЯ ВЫРАЖАЕТ ГЛУБОКИЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ ДОМУ УМИЛОВ И ВСЕМ СКОРБЯЩИМ

78
Кидан

– Я хочу ее смерти. Хочу прикончить ее своими руками.

Кидан расхаживала по башне отделения философии, щелкая пальцами. Слен сидела тихо, с потемневшим взглядом.

– Расскажи, что случилось.

– Это декан, – бросила Кидан. – Она заказала убийство!

Глаза Слен удивленно расширились, и произнесенные вслух слова снова сломили Кидан.

– Она узнала о «Землекопах». – Ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. – Она была подругой моей матери, и она убила ее. Все это время... Я думала, декан спасла меня от тюрьмы. Хотела помочь мне.

Слезы ярости текли по ее щекам и капали в рот, кислые и соленые.

– Я убью ее, Слен. Клянусь.

– Думай, что говоришь. – Слен схватила ее за руку и сжала до боли. – Убийство декана погубит Укслей. Сиционы найдут тебя. Ты не в себе.

– Мне плевать. Отпусти.

Кидан потянула, но Слен оказалась на удивление сильной – они врезались в стопку книг на столе, и те с грохотом повалились на пол.

– Кто, по-твоему, позвал нас в зал Андромеды? – попыталась объяснить Кидан. – Декан хотела, чтобы мы погибли вместе с Юсефом, Слен. Разом избавиться от «Тринадцатых» и «Землекопов». Она всегда так делает. Устраняет любую угрозу для Укслея.

Взгляд Слен метался, соединяя разрозненные фрагменты, размышляя. Ее пальцы по-прежнему впивались в руку Кидан.

– Если ты не собираешься помогать, я справлюсь сама.

Кидан высвободилась и направилась к двери.

– Ты умрешь прежде, чем до нее доберешься! – воскликнула Слен, и Кидан замерла.

В прошлый раз Слен утратила самоконтроль всего два дня назад, когда кричала над раздавленным телом Юсефа. Кидан медленно повернулась. Маска Слен треснула, и виднелся океан боли, готовый вырваться наружу.

– Позволь помочь тебе, – сказала Слен, взяв себя в руки, хотя в ее голосе слышалось отчаяние. – Почему никто из вас не позволяет мне помочь?

Тело Кидан требовало действовать немедленно, использовать знакомую ярость, которая уже посещала ее с Мамой Аноэт, и исполнить необходимое. Но Слен не отрывала взгляда – умоляющего, почти... испуганного.

– Я только потеряла его, – во взгляде Слен промелькнула паника. – Просто дай мне подумать. Дай подумать, прежде чем ты тоже бросишься навстречу погибели. Пойдем ко мне.

Рука Кидан обмякла, соскользнув с дверной ручки.

Слен выдохнула, коснувшись лба. Отпечаток смерти Юсефа стал заметен, сколь тщательно она его ни скрывала. Кидан тяжело вздохнула и вернулась к Слен. Она села, чувствуя, как за ними наблюдает призрак Юсефа.

– Хорошо, – сказала Кидан.

– Кидан. – Теплые пальцы коснулись ее щеки. Низкий, глубокий голос. Аромат летнего дождя и влажной земли. – Я здесь, милая.

Она приоткрыла глаз. Сузеньос сидел на кровати с легкой, печальной улыбкой.

Кидан лежала в постели Слен, хотя не помнила, как заснула. Они весь вечер обсуждали, как добраться до декана, обмениваясь идеями, пока она не задремала.

И Сузеньос наконец вернулся.

Кидан села и обняла его. Он обхватил ее, прижавшись крепкими ладонями к пояснице. На Кидан сразу обрушились события последних дней, и она почувствовала, как раскрывается в его объятиях.

– Юсеф... – она осеклась.

– Знаю. Мне жаль.

Больше Сузеньос ничего не сказал, не выпуская ее из объятий, пока она не отстранится сама.

– Их убила декан Фэрис, – сказала она, уткнувшись ему в плечо. – Она убила моих родителей, Йос.

Он напрягся, пытаясь вырваться, но она сжала еще крепче.

– Я убью ее, – прошептала она и почувствовала, как его когти на мгновение впились ей в спину. – Ты со мной?

– Всегда.

Он не колебался ни секунды, и в этот момент Кидан поняла: она никогда не захочет его отпускать.

Ни сейчас. Ни когда-либо еще.

Кидан. В голове раздался голос Джи Кея. Ты в опасности.

Прежде чем Кидан успела отреагировать, Сузеньос отстранился, повернувшись к окну. Встал и раздвинул шторы. А потом выругался на амхарском, вытаращив глаза.

Его голос стал мрачнее тучи.

– Знаю, я говорил это тысячу раз, но я убью твою предательницу-подругу.

Кидан медленно встала – сердце ушло в пятки. Но она так и не увидела, что встревожило Сузеньоса: в дверях появилось два сициона с серебряными мечами-полумесяцами на бедрах.

Зашла декан Фэрис со своим компаньоном профессором Андреасом.

– Что такое? – голос Кидан прозвучал обманчиво ровно, но в ее жилах бурлила кровь, кожу пропитал страх.

Они убили ее родителей.

Сузеньос тенью возвышался за ее спиной.

– Перебор, вам не кажется? Привести дюжину сиционов за одной девушкой.

Дюжину... Кидан попыталась скрыть удивление.

Декан Фэрис смотрела на Кидан с суровостью полководца и той же осторожностью, с какой смотрела на ее мать.

Больше никакого притворства. Никакой фальшивой доброты.

– Кидан Адане, ты подвергла большой опасности жителей Укслея, как и все сообщество дранаиков и акторов, – заявила декан. – Ты ответишь за свои преступления по самым суровым законам Укслея и отдашь артефакт Последнего Мудреца, спрятанный в доме Адане.

79
Кидан

Все произошло слишком быстро.

Сузеньоса прижали к земле серповидные мечи сиционов, и, хотя он кричал, требуя соблюдать протокол, их обоих грубо скрутили.

Прежде чем Сузеньоса утащили из поля зрения Кидан, он поймал ее взгляд и его зрачки налились кровью.

– Ничего ей не отдавай, – приказал он, отбиваясь. – Она не причинит тебе вреда. Ты нужна ей...

Он почти дотянулся до Кидан, когда их руки разъединились и его крик зазвенел у нее в ушах.

Потом Кидан посадили в тюрьму Драстфорт.

В прошлый раз она оказалась в камере в ночь убийства Мамы Аноэт. От бетонных стен сбивалось дыхание, из брейдов выбивались волосы, и на лбу выступали капли пота. Тогда она думала, что умрет в тюрьме, но ее спасло чудо. Какой-то ангел полностью внес за нее залог.

Декан Фэрис из университета Укслей вытащила Кидан из той жалкой жизни – иронично, что теперь она же бросила ее в клетку, словно животное. Когда Кидан наконец поймет, что любая доброта имеет цену? Только мать может заботиться бескорыстно, а у Кидан матери не было. Впрочем, нет. Была, пусть и ненадолго. Была Этете. Сердце пронзила резкая боль. Сколько раз Этете вытаскивала ее из коридоров, когда ее мучили видения? Кидан прижала кулаки к глазам. Тоска по Этете накатила болезненной, новой, неумолимой волной. Единственная душа, с которой она чувствовала себя в безопасности, – тоже утрачена.

Профессор Андреас и декан думали, что смогут сломить ее в этой тьме, запугать и подчинить. Но Кидан достаточно долго прожила и проучилась в Укслее, чтобы понять: изменение закона в Доме Адане – единственное, что способно сломить ее еще сильнее.

И она к этому не готова.

«Если Кидан Адане поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у нее что-то равной ценности».

В глубине души она понимала, что у нее отнимут. Невообразимая, тревожная мысль.

Джун умрет.

Поэтому Кидан позволила декану себя запереть и утонула в кромешной тьме. Обстановка казалась отчасти привычной – благодаря Джи Кею. Она испытывала подобное вместе с ним, во сне, в своем теле. Если сосредоточиться на определенном звуке и отсчитывать время – например, на звоне ключей в руках офицера снаружи, – паника начнет утекать, а не останется заперта в груди.

Где Джун?

Где Йос?

Зловещая тишина, последовавшая за этим вопросом, заставила ее сбиться со счета.

Через неделю декан Фэрис сменила тактику. Она ворвалась в камеру, и из ее уст полилась все та же пламенная речь о безопасности мира. Кидан прислонилась к стене, не говоря ни слова.

– Отлично. – Голос декана редко сбивался со спокойного ритма, но сейчас это почти случилось. – Несите.

Охранник принес планшет с прямой трансляцией. Кидан заставила себя встать на ноги, слегка покачнулась и подошла ближе. Она поморщилась от яркого света, пытаясь сфокусироваться на изображении. И чуть не упала от необузданного ужаса.

– У сиционов богатый опыт допросов с пытками. Боюсь, вы не оставили мне выбора, – сказала декан Фэрис.

Кидан ее почти не слышала. У девушки были завязаны глаза, вокруг кружил профессор Андреас. Ее выдавала только лента.

На глаза упала кровавая пелена.

– Клянусь, я убью вас.

Декан Фэрис проигнорировала угрозу, словно ей сулили смерть ежедневно.

– Я продолжу истязать твою сестру, если ты не станешь сотрудничать. Речь об основах нашего мира. Ты отдашь мне маску.

Кидан охватила ярость, и она не смогла сдержаться.

– Нет. Если я сделаю это, то потеряю сестру...

– Я потеряла из-за Укслея всю семью, – бронзовые глаза декана вспыхнули. Потом она опомнилась и выпрямила спину. – Ты тоже обязана ставить Укслей на первое место.

Кидан отшатнулась, увидев истинное лицо декана. Она готова на все, чтобы сохранить текущий порядок.

Рот наполнил отвратительный привкус.

– Они наверняка слышали наши крики о помощи. Сиционы... точно слышали. Почему они не помогли нам? Почему не спасли Юсефа?

Декан Фэрис оставалась спокойной, не проявляя ни тени эмоций.

У нее вырвался тихий вздох. Кидан медленно собирала все воедино.

– Вас беспокоили протесты. «Тринадцатые» хотели нарушить всеобщий закон, это всегда было их целью, и вы не могли этого допустить. – Кидан вспомнила заседание Совета Домов – как декан встала и выдвинула новое предложение. – Поэтому вы отвлекли их внимание. Отвлекли фальшивым обещанием демократии. На самом деле вы даже не собирались отказываться от срединной позиции.

Губы декана оставались плотно сжаты, глаз дрозда на ее пине – неподвижен. Она была слишком умна, чтобы подтверждать подобные обвинения даже в уединенной камере. Она заговорила, тщательно подбирая слова.

– Наши предки создали Укслей, чтобы положить конец бессмысленной резне, чтобы на акторов перестали охотиться, как на животных, чтобы не стать рабами таких, как Лусидио. Разве ты не понимаешь, какой дар – Укслей? – В ее голосе послышался лед. – Ты должна ставить Укслей на первое место. Выше семьи. Выше друзей.

– Он был хорошим человеком! – воскликнула Кидан, ударив ладонью по прутьям. – И вы позволили ему умереть! А мои родители? Что они сделали плохого? Они хотели изменить дранактию. Хотели создать лучшую систему!

Декан посмотрела на нее с явным разочарованием и сделала шаг назад.

– Я надеялась, ты будешь другой. Надеялась подготовить тебя к должности декана Укслея.

– У вас уже есть ученица, верно? Где она? – прорычала Кидан, не в силах даже произнести ее имя. – Я знаю, она вам все рассказала.

– Слен Кварос проявила исключительную преданность Укслею. Тебе следует брать с нее пример.

Декан Фэрис махнула рукой, и охранник оставил планшет на полу.

Кидан села, ее глаза наполнились слезами – она смотрела, как сестра съеживается от допросов профессора.

Но... чего-то не хватало.

– Подождите. – Кидан подняла взгляд, глядя на удаляющуюся спину декана. – Где... он?

– Сузеньос Сагад? – голос декана ожесточился от горечи.

Кидан едва смогла кивнуть: внутри нарастало гнетущее чувство.

– Он вступил в сговор с твоими родителями и скрывал могущественный артефакт, замышляя завладеть им и разорвать Запреты, угрожая нашему сосуществованию. Каково, по-твоему, наказание за подобное преступление?

Каждая клетка Кидан застонала от этой мысли.

– Пожалуйста, я сделаю все, кроме вашей просьбы – только отпустите их. Прошу.

Декан Фэрис оглянулась на нее – бирюзовая заколка в гладком пучке напоминала третий голубой глаз.

– Ты даже не представляешь, насколько расколол Укслей один только слух о том, что Дом Адане скрывает артефакт. Снова назревают протесты и насилие. Равновесие должно быть восстановлено.

– Вы хотите сохранить артефакт в безопасности, верно? – Кидан шагнула вперед. – Я никому не позволю изменить действующий закон. Он в безопасности.

Лицо декана едва заметно изменилось от мольбы в ее голосе. Когда она заговорила снова, Кидан почти услышала скорбь.

– Тебе следовало обратиться ко мне с самого начала. Теперь слишком поздно. Ни я, ни Укслей не доверим тебе защиту артефакта. Твоя непредсказуемость опасна. Судьба нашего мира не может попасть в твои руки.

Низкие каблуки декана зацокали прочь, дверь захлопнулась, и Кидан снова осталась одна. Квадратный экран подсвечивал подбородок, глаза болели, но Кидан не смела отвести взгляд, когда Джун заплакала и ее лицо исказилось от страданий.

Кидан чувствовала себя никчемной. Ее терзала собственная слабость, вечная необходимость полагаться на милость тех, кто сильнее. Она скучала по доспехам дома Адане. Будь они у нее сейчас, она бы раздвинула прутья и сжимала горло декана Фэрис, пока та не освободит ее сестру.

Джун на экране дернулась, зажмурившись от боли. Кидан не видела, что сделал профессор Андреас, но убила бы и его, если бы могла.

Должно быть, Кидан задремала, прижавшись головой к твердому металлу, потому что проснулась и вздрогнула, когда дверь открылась снова.

Вошли сиционы, и она отползла назад. Не говоря ни слова, они затащили безжизненное тело.

– У нас кое-что для тебя есть, – сказал рыжеволосый вампир-сицион.

Собрав все силы, Кидан двинулась к телу. Дрожащей рукой потянулась к тени, нащупала плечо и перевернула на спину.

Сузеньос. Весь в крови – ото рта до промокшей темной рубашки.

Кидан вскрикнула.

Она быстро ощупала его шею, которая оказалась сломана и наклонена под неестественным углом. Всю грудь дранаика покрывали аккуратные порезы. Если хоть одно из омытых кровью серебряных лезвий сиционов зацепило жизненно важную артерию... он умрет. У Кидан внутри все упало, в ушах раздался громкий стук – она трясла Сузеньоса, выкрикивая его имя.

Его сердце не билось.

– Йос, – кричала она все громче и громче. Зрение затуманилось, все вокруг покраснело от ярости. Она не слышала сиционов – ее взгляд был прикован к неподвижной груди Йоса.

Двигайся, двигайся. Прошу, боже, двигайся.

Кто-то коснулся его, пытаясь утащить – она набросилась, вцепилась ногтями и расцарапала половину лица. Он с шипением отступил. Это оказался рыжеволосый сицион, который рычал на нее, сверкая клыками.

– Оставь его здесь, – сказал второй, который стоял снаружи, скрестив руки на груди и глядя на нее серыми глазами. – Вернемся через час. Запах его гниющего трупа должен развязать ей язык.

Гниющий труп.

Гниющий труп.

Два слова рассыпались в ее сознании, и она не могла собрать их воедино, отказываясь осознавать значение.

Сицион бросил на нее угрожающий взгляд и вышел. В ту же секунду Кидан оказалась рядом с Йосом, положила его голову себе на колени. У него изо рта текла кровь – Кидан разжала ему челюсти и увидела, что клыки вырваны.

На глаза навернулись слезы, и она прижалась лбом к его липкому лбу.

Она не почувствовала тепла дыхания. Его нос и рот были холодными. Она прижалась ухом к его губам, ожидая знакомого щекотания жизни. Ничего.

Совсем ничего.

Гниющий труп.

Она быстро порезала камнем ладонь и зашипела. Потом прижала руку к приоткрытым губам дранаика. Ее кровь медленно закапала ему в рот.

– Пожалуйста, – у нее вырвалось сдавленное рыдание. – Йос, открой глаза.

Она подождала минуту, которая тянулась бесконечно, но никаких изменений не было. Кидан сжала кулаки и принялась бить его в неподвижную грудь, снова и снова, полностью утратив контроль.

Когда-то он насильно вырвал ее из лап смерти, и сейчас она сделает то же самое – будет колотить его, пока не забьется сердце.

– Йос! Просыпайся! Давай!

Она била его, пока не обессилели руки. Кидан рухнула вперед, закрыв косами его лицо – ее плечи резко поднимались и опускались.

– Прошу, не забирай его, – умоляла она, шепча ему, богам, всем, кто слушал разбитые души. – Я больше не могу никого терять, пожалуйста.

80
Сузеньос

Кто-то звал его.

Искаженный рыданиями голос. Сузеньоса наполнило непреодолимое желание слушать этот зов, чувствовать себя нужным, словно дыхание.

Но пытаясь ответить, он каждый раз терялся в своем сломанном теле. Сиционы в совершенстве овладели искусством подталкивать бессмертное существо к грани смерти, и сейчас он балансировал именно там.

Достаточно еще одного взмаха их окровавленных клинков, и он отправится за порог небытия. Сузеньос чувствовал внутри себя яд их крови, скользящий к артериям сердца, и изо всех сил старался замедлить сердцебиение. Его окутал невыносимый смрад гнилого леса. Сузеньос потянулся во тьме и нащупал на языке жизнь. На вкус она была, словно звезды. Настоящий оазис в пустыне.

Йос!

Снова этот голос. Почему в нем столько боли?

Позволив сердцу немного пошевелиться, он открыл глаза.

Над ним склонилось лицо ангела, и на краткий миг он подумал – это она.

Мудрец, которая спасла ему жизнь – от ее маски исходило сияние, и она пахла белыми розами.

Она плакала, ее щеки промокли от слез. Третья капля прояснила зрение, и Сузеньос увидел лицо без маски, темные влажные глаза и дрожащие губы.

Кидан.

Его сердце разорвалось в клочья, а лицо окаменело от вида ее страданий.

– Я еще не умер, – хрипло сказал он и поморщился. – И даже если умру, я не стою стольких слез. Хватит, птичка.

Она только разрыдалась еще сильнее.

– Я не слышала твое сердце. Они сказали... Я думала...

Ее голос треснул, и это сводило с ума.

Сузеньос еле говорил сквозь пересохшее горло, глотая кровь, которую она жадно в него вливала. Каждый атом его тела словно проткнули иглой, и ее кровь была медленным лекарством.

– Иногда такое случается. Мое сердце бьется, просто очень медленно. Тело пытается исцелиться.

Она испуганно провела рукой по его кровоточащей груди.

– Что я могу сделать?

– Ты уже делаешь. Твоя кровь... помогает сосредоточиться на чем-то, кроме боли.

Он запустил пальцы в ее брейды. Это было как прикосновение к тончайшему шелку, ее волосы – словно ветви древнего дерева. Он чувствовал биение ее сердца, перемену в дыхании.

Стать его единственным источником пропитания – нет, к такому они не готовы. Поэтому он не станет просить большего, чем простое компаньонство, пока не найдет способ разорвать эту связь. Этот смертный обет. Он не хотел обременять ее подобной участью на всю оставшуюся жизнь.

Двигаться было адски больно, но Сузеньос потянулся к тонкой шее Кидан и прижал ее голову ухом к своей груди.

– Я в порядке, птичка, – прошептал он. – Слушай.

Он позволил сердцу забиться. Ее всхлипывание не прекратилось, но постепенно замедлилось. Она обхватила его руками, словно зажав в тиски – мучительные порезы сиционов закровоточили еще сильнее, но он не смел жаловаться.

Сузеньос положил руку на ее голову, нежно провел пальцами по косам. Он мог только обнимать ее. Чтобы боль и страх отступили.

– Я не знаю, что делать, – прошептала она. – Декан не остановится, но я не могу нарушить закон. Не могу.

Когда Кидан рассказала, чему их научил профессор Андреас, Сузеньос выругался.

Постоянство законов. Если Кидан нарушит закон, став хозяином, исправить это будет невозможно. Он такого не знал. Разумеется, Махлет ему ничего не сказала.

Он никогда не простит себе, что не предвидел эту ловушку. Но смутная тревога подсказывала: это еще не все.

«Что такое? – пытался понять Сузеньос. – Что же еще?»

В голове была одна пустота. Самсон сбежал и спрятался, словно таракан. Арин требовала, чтобы Сузеньос вернулся как можно скорее, иначе он снова потеряет своих людей – но эти угрозы очевидны.

Над ним парила какая-то еще, невидимая и опасная, недосягаемая.

Раздраженный, он решил сосредоточиться на доступных проблемах. Скоро Кидан потеряет нечто очень ценное. И это может быть только Джун.

– Ты не можешь потерять Джун, – прошептал он, стараясь не закрывать глаза. – Заставь декана пообещать провести перевоплощение смерти, если Джун умрет.

Кидан задержала дыхание. И медленно подняла голову – в глазах читался ужас.

– Хочешь сказать... Джун станет вампиром?

Он вытер ей слезы.

– Я видел, как ты переживала ее потерю. Ты не можешь снова через это пройти.

– Но я все равно ее потеряю. Она станет вампиром.

Он понимал боль в ее голосе. И хотел ее от этого избавить, но без армии Нефрази в Укслее они в меньшинстве. Когда он найдет Слен Кварос, его ярость сотрет ее с лица Земли.

Больше Кидан ничего не сказала – лишь крепко прижалась к его груди.

Сузеньос застонал – от боли перехватило дыхание. Она тут же отстранилась. Но он вернул ее, подавив протест.

Кидан нерешительно прилегла обратно. Он отдался ее умиротворяющему теплу, ровному сердцебиению и пьянящему аромату.

– А если Джун не захочет? – этот вопрос прозвучал, когда он почти заснул. – Если Джун не захочет становиться вампиром? Вдруг я заставлю ее, а она меня возненавидит? Прямо как...

Джи Кей.

Но у Сузеньоса не было ответа на этот вопрос. Трудной выбор, который мучал его и раньше. Половина Нефрази по-прежнему ненавидела его за то, что он с ними сделал. Он не в том положении, чтобы советовать Кидан лишать сестру выбора. Они могут этого не пережить.

– Я сейчас закрою глаза, – сказал он ей, медленно дыша. – Возможно, ты не услышишь моего сердцебиения, но я здесь. Собираюсь с силами. Позови меня, и я пошевелю пальцами.

Она кивнула, позволяя ему отдохнуть.

Буквально через секунду она позвала его.

Улыбнувшись, он провел пальцем по ее бедру, рисуя круг. Она выдохнула и поцеловала его в грудь.

«Ты что-то упускаешь... – Ворчливый голос вернулся, на этот раз настойчивее, отчетливее. – Ты знаешь, что должен ее предупредить».

И тут Сузеньос с ужасом понял, что упускает. Любая рана, нанесенная сиционами, меркла по сравнению с той, что разверзлась прямо под его сердцем. Не может быть – он отказывался допускать такую мысль даже на секунду. Но, возможно, в мире, который ему улыбался, Сузеньос и был тем самым... Нет.

Он запретил себе и наслаждение, и нарастающую в нем панику. Он никогда не посмеет претендовать на такую часть души Кидан.

Никогда.

Что бы ни случилось, он останется здесь, живой и невредимый, рядом с ней, пока она этого желает, и будет защищаться.

Но если нет, если нет... Сузеньос обнял ее крепче, хотя тело протестующе кричало. Нельзя надеяться на лучшее. Он должен подготовиться к самому худшему. Подготовить не только Кидан, но и своих друзей, и свой народ. Возможно, даже себя самого. Он как никто другой знал, сколь жестокими бывают наказания дома. Он начнет с единственного, что способно пережить подобное разрушение – слов на бумаге.

Кидан прижалась к нему покрепче и глубоко вздохнула.

Его упрямый, прекрасный компаньон.

Сама драгоценная душа.

81
Кидан

Все студенты, наследники и наследницы домов и мот зебейи собрались посмотреть, как Кидан Адане получает один из драгоценных артефактов Последнего Мудреца.

Они окружили дом несокрушимой толпой, их лица исказили гнев, благоговение и зависть.

«Землекопы» подавали протест, назвав происходящее беззаконием и жестокостью.

Но декан Фэрис представила в суде мот зебейи свои доводы. «Как вы помните, Кидан не в первый раз нарушает наши законы. Ей вынесли официальное предупреждение, и она подписала документ о передаче дома. Если она нарушит любой наш закон, у нее заберут Дом Адане и передадут в распоряжение Укслея».

Во всем мире не нашлось бы проклятий, соизмеримых с яростью Кидан. Ей дали возможность умыться и выглядеть относительно прилично, но грязь под ногтями и темные круги под глазами выдавали, где она была. Она почти задыхалась от унижения.

Кидан понимала, почему декан Фэрис пригласила как можно больше свидетелей. Чтобы восстановить веру в справедливость и обуздать тревогу, они должны поучаствовать в историческом моменте.

Декан завладеет артефактом, и Дом Адане утратит статус Дома-основателя, лишится возможности устанавливать собственные законы.

Публичная порка.

Это погасит протесты и восстановит хоть какое-то подобие порядка.

Кидан сжала зубы, глядя на довольные лица Аджтафов и Мэкэри. Они всегда хотели падения Дома Адане.

Сузеньос стоял, окруженный сиционами. Его тоже привели в порядок, но он едва держался на ногах от долгих пыток. Его пальцы были в черных чернилах. Он что-то писал. Сузеньос поймал ее взгляд и тихо кивнул.

Инико и Тадж прибыли. И затаились в толпе, ожидая указаний. Но что бы они ни делали, в Укслее нет никого могущественнее декана.

Наконец, вывели ее сестру. Некогда упругие косы Джун безжизненно повисли вокруг испуганного лица. Их взгляды встретились: полный горечи у Джун, переполненный гневом – у Кидан.

Декан обещала воскресить Джун вампиром и позволить им мирно покинуть Укслей. В любом случае, Кидан скорее предпочла бы наесться битого стекла, чем остаться здесь хоть на секунду дольше необходимого.

Забрать Джун и Сузеньоса и уехать куда-нибудь далеко-далеко – единственное, чего она хотела.

– У тебя минута, или соглашение утратит силу, – заявила декан Фэрис, разглядывая обветшалые стены дома Адане.

Кидан обратила внимание на забитые водостоки. Они стояли точно так же, как в день, когда декан впервые ее сюда привела.

– Вы не задумывались, – прошептала Кидан тихо, чтобы услышала только декан, – как я наконец смогла унаследовать культуру матери? Я видела, что вы сделали. Я все знаю.

Декан Фэрис переплела пальцы – побелевшие суставы стали единственным признаком ее гнева. Маленькая победа, приглушившая ярость.

– Давай, Кидан.

Кидан горько, безрадостно улыбнулась.

Она пересекла узкое крыльцо, толкнула массивную дверь и зашла в свой дом в последний раз. Затаила от страха дыхание, ожидая, что руку сведет судорогой, но черная гниль не появилась. Закон больше не действовал на Сузеньоса. Теперь он был направлен на Кидан. Камин в конце коридора погас, забрав с собой тепло дома.

– Покажи мне закон дома, – приказала она.

На ее ладони замерцала золотая нить.

«ЕСЛИ КИДАН АДАНЕ ПОСТАВИТ ПОД УДАР ДОМ АДАНЕ, ДОМ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УКРАДЕТ У НЕЕ ЧТО-ТО РАВНОЙ ЦЕННОСТИ».

Она сглотнула. Все инстинкты подсказывали оставить все, как есть – своих предков, родителей, дом.

Но у нее не было выбора. Она должна нарушить закон. Словосочетание «Дом Адане» относилось к маске – подвергнуть опасности артефакт означало поставить под угрозу род Адане, Кидан и Джун.

Возможно, ее мать знала все заранее. Предвидела, что ее дочери станут заложницами в охоте за артефактами.

Кидан вздохнула. А потом поставила дом под удар, как когда-то Сузеньос.

«Я хочу отдать артефакт-маску, находящийся в этом доме, декану Фэрис».

Декан Фэрис зашла в дом, и с каждым ее шагом закон сжимался, распадаясь на части, словно пазл, и наконец окончательно исчез. Кидан почувствовала, как ее, декана и сиционов накрывает волна, и разливается по всему миру, выискивая то, что Кидан ценит больше всего, чтобы уничтожить. Неизбежная цена.

Ее полные слез глаза метнулись в коридор, пытаясь увидеть Джун, стоявшую снаружи. Она упала? Кидан хотела побежать к сестре, но ее остановили сиционы.

– Не отвлекайся, – грубо приказала декан. – Установи закон, который откроет артефакт.

Вокруг Кидан вспыхнуло огненное торнадо – дом снова усилил ее эмоции.

Она мысленно повторила три критерия установки законов.

«Закон дома может преумножать, дублировать или уничтожать только то, что уже существует в его пределах».

«Закон всегда должен быть связан с условием».

«Закон дома нельзя изменить, не нарушив».

Ни на секунду не отрывая ледяного взгляда от декана, Кидан произнесла:

– Если я хлопну в ладоши, артефакт-маска появится в этом доме передо мной.

Новый закон начертался на ее ладони.

Потом Кидан нарушила закон во второй раз.

Она хлопнула в ладоши.

И на нее обрушилась кромешная тьма – декан и сиционы исчезли. Кидан ахнула, оглядывая пустоту.

Потом в ее руки опустилось нечто твердое и древнее, сияя ослепительным блеском. Она прищурилась, пытаясь привыкнуть к свету, от которого гудели ладони.

Маска была вырезана из дерева насыщенного коричневого оттенка, вокруг глаз мерцали золотые и белые узоры. Кидан приходилось касаться множества артефактов и предметов, но ни один не казался созданным специально для ее рук. Гладкая поверхность напоминала воду с филигранной, изящной резьбой.

Ей вспомнился портрет богини в комнате Йоса. Маска оказалась точной копией, за одним исключением. На маске богини была трещина.

Послышался такой же гул, как от чаши Ласи – женское пение.

Палец Кидан запульсировал, когда она представила трещину, идущую ото лба к прямому носу. Она почти ее видела. Ее взгляд засиял.

Да, маска прекрасна в целости, но станет невероятной, если сломается.

Она почувствовала странный порыв надавить и посмотреть, что получится. Пальцы Кидан обхватили края и нажали, ожидая железного сопротивления. Самсон испробовал огонь, землю и грубую силу, пытаясь сломать эти сокровища, и каждый раз терпел неудачу.

«Что ты делаешь?»

Кидан не знала, знали ее руки. Они всегда передавали то, чего не понимал ее разум, всегда говорили на собственном языке, действуя без ее разрешения.

Круг. Квадрат. Треугольник.

«Сломай».

На переносице начала появляться надпись, и она прищурилась, пытаясь ее прочитать. Что-то важное.

Профессор Андреас выхватил маску из ее рук. Как раз когда послание двинулось к ее ладоням...

– Нет!

Столько пережить ради маски и так легко отдать ее... У Кидан закипела кровь. Она чуть не попыталась вырвать артефакт из холодной руки профессора, потому что могла поклясться: что-то произошло. Маска с ней говорила. Словно Кидан могла сломать ее.

Сердце Кидан екнуло, задаваясь вопросом: возможно, это ей померещилось? Она уставилась на свои ладони. Это все дом? Ее доспехи? Неужели секрет разрушения артефактов скрывался... в ней?

Невозможно.

Профессор не сводил с нее пронзительного взгляда. Декан и сиционы направились к выходу, но он замешкался. Резко подошел к Кидан и схватил ее за подбородок. Его глаза будто были вырезаны из красного дерева.

– Ты здесь? – спросил он.

Кидан не могла двигать шеей, хотя профессор держал ее только за подбородок. Она всегда подозревала, что он сильнее большинства вампиров, и теперь в этом убедилась. Его сила была несгибаемой, абсолютной.

Она с трудом могла шевелить губами.

– О чем... вы?

– Андреас, – нахмурившись, позвала декан.

Профессор сделал шаг назад, поправил рукава и ушел, тряхнув афрокосами.

Декан Фэрис кивнула сиционам, которые забрали артефакт и ушли.

– Укслей благодарит тебя за жертву.

Последнее слово вырвало Кидан из раздумий.

«Жертва».

Джун.

82
Кидан

Джун. Джун. Джун.

Казалось, коридор тянется бесконечно, когда Кидан бросилась к двери, ожидая увидеть сестру на земле, с обескровленным лицом. Она резко остановилась на крыльце, врезавшись в пару легких рук и тело с ароматом полевых цветов.

Удар болезненно отозвался в висках, но это было неважно. Все было неважно.

Джун... оказалась в ее объятиях.

Живая.

И обнимала ее.

Кидан крепко сжала сестру, в уголках ее глаз клокотали слезы. Она отстранилась и тщательно ощупала Джун – та захихикала от неловкости.

Человек. Живая.

– С тобой все в порядке, – удивленно прошептала Кидан.

Джун лучезарно ей улыбнулась. Кидан снова обняла ее, оглядывая всех остальных за ее спиной.

Все живы.

Тадж. Инико. Йос.

Невредимы. Кидан чуть не заплакала от облегчения.

Декан Фэрис, как всегда собранная, вышла и обратилась к толпе.

– Кидан Адане отдала маску. Через час она будет изгнана из нашего общества. Пожалуйста, вернитесь в свои классы и дома.

Толпа медленно рассосалась, но несколько человек остались, бросая на сестер неодобрительные взгляды. Кидан показала им средний палец.

– Кидан, – упрекнула ее Джун, взяла за руку и повела в дом.

Сузеньос и остальные последовали за ними, направившись в кабинет.

– Почему... что случилось? – спросила Кидан через мгновение.

Первым заговорил Тадж, его встревоженный вид сменился ликованием.

– Возможно, закон посчитал отказ от артефакта достаточным наказанием.

– Нет, закон буквален, – возразила Инико, с обеспокоенным видом прислонившись к стене. – Там говорится о равной ценности. Кидан ценит артефакт меньше, чем Джун, поэтому ценность не равна.

Кидан прилегла на диван. Всех охватило гнетущее предчувствие. Ужасное чувство – они понимали, что упустили нечто важное, но не знали, что именно.

Все пошли в гостиную, и Кидан снова обняла сестру, игнорируя ее протесты. Как же жестоко было бы потерять Джун из-за закона.

Джун рассмеялась и сдалась, обмякнув.

– Я в порядке.

– Я думала, что потеряла тебя, – прошептала Кидан, уткнувшись ей в плечо. – Ты же знаешь, я не смогу без тебя жить.

Ее сестра напряглась и отстранилась. На этот раз Кидан ей позволила. В глазах Джун появилась необычная серьезность.

– Ты сможешь без меня жить, – возразила Джун с мягкой улыбкой. – Ты уже это делала. Когда я сбежала.

Кидан переменилась в лице. Зачем сестра вообще подняла этот вопрос? Прежде чем она успела возразить, Джун подошла к Таджу и заговорила тихим, доверительным голосом. Кидан покачала головой, не давая легкости в груди угаснуть.

Кстати, о легкости...

– Где Йос? – спросила она у Таджа.

– Наверху, восстанавливает силы.

Кидан медленно поднялась наверх, пытаясь прогнать мысли о законе.

Комната Сузеньоса помогла справиться с тревогой, победить остатки волнения. Кидан глубоко вздохнула – шум дождя и шелест свитков прогнали оставшееся напряжение.

Сузеньос стоял без рубашки перед зеркалом. Вся его спина была истерзана сиционами. Серебряные шипы и проволока оставляли рваные раны, которые заживали невероятно медленно. Должно быть, каждое движение по-прежнему причиняло мучения. Губы Кидан задрожали, ее глаза затмила ярость.

Однажды декан Фэрис за это заплатит.

Кидан подошла к нему и нежно провела пальцами по изуродованной прекрасной коже. Он вздрогнул.

– Это я, – прошептала Кидан, прижавшись к нему губами и обхватив руками твердый живот. Он застыл, держась руками за зеркало. – Все еще болит?

Испачканные чернилами пальцы оставляли на раме пятна. Кидан видела такое, только когда он отвечал на «Письма бессмертному». Он писал сотни писем за считание минуты, полностью сосредоточившись, и чернила взрывались в его руках.

– Ты писал? – спросила она, погладив его израненные пальцы.

– Почему ты ко мне прикасаешься? – его слова прозвучали глухо, как шипение или рычание.

Кидан замерла.

Ее сердце сжалось от ярости в его голосе.

– Что... ты на меня злишься?

Он трясся в ее объятиях, словно его медленно било током. Кидан повернула Сузеньоса к себе и обхватила руками его лицо.

– Мне жаль, что она сотворила с тобой такое. Я просто в ярости, Йос. Но теперь все кончено.

Одна половина его лица была сокрыта тенями, другая – освещена стеклянной стеной. Кидан видела черный как смоль глаз, чувствовала, как он сжимает зубы и как у него изо рта вырывается обжигающее дыхание – словно у зверя.

– Убери руки, – прохрипел он.

Спокойствие комнаты разбилось о белый ужас, пробирающий до костей. Но Кидан не отпустила его лица, даже когда его ненависть обожгла ладонь. В ее шепоте звучали мольба и ужас.

– Йос, – в его имени прозвучала последняя надежда на спасение и приказ. – Йос.

В смотревших на нее глазах не было света.

Сузеньос схватил Кидан за горло, и она ахнула. Влажные чернила с его пальцев отпечатались на ее шее. Ее руки безвольно повисли по бокам, и он вывел ее из комнаты – перила лестницы больно врезались ей в талию.

Внизу ждал долгий путь сокрушительного падения.

Свет лампочки в коридоре осветил его полностью. Он выпустил клыки, а черные глаза покраснели от такой яростной ненависти, что у нее перехватило дыхание.

– Йос? – Кидан смогла лишь вымолвить его имя, тише молитвы.

Он закрыл глаза и притянул ее к себе за шею.

– Перестань так говорить мое имя.

В ее горло лезвием вонзилась надежда.

– Как?

– Как будто я твой.

Она приоткрыла рот, вдыхая его обжигающее дыхание – резкий контраст со льдом у нее внутри. С закрытыми глазами его лицо казалось умиротворенным, мягким, как солнечный свет на поверхности воды. Она невольно склонила голову и коснулась губами его нижней губы. Легчайшее прикосновение. Ее пронзил головокружительный поток.

Он резко очнулся. Воплощенная ярость.

– Я не твой.

Потом он толкнул ее.

Кидан опрокинулась назад, не в силах противостоять гравитации, беззвучно раскрыв рот. Ее пальцы коснулись груди Сузеньоса, но он отступил – с жестоким, холодным видом, – и она упала.

Она упала, как падала много раз, с башни. И ждала, что он ее поймает. Но Сузеньос лишь с ненавистью смотрел вниз.

Кидан не закричала.

Возможно, если бы она закричала, кто-нибудь успел бы ее спасти. Но использовала оставшуюся долю секунды – возможно, свой последний миг на земле, – чтобы снова прошептать его имя. Чтобы его вернуть. Чтобы увидеть его пылающие глаза и понять: у нее отняли что-то, что случилось давным-давно.

Кидан не слышала хруста своего позвоночника, но, наверное, он был громким. Достаточно громким, чтобы прибежали ее друзья. Она не могла пошевелиться, вокруг рассыпались волосы, а она лишь смотрела на него, и вокруг ревела боль.

– О боже, Кидан! – завизжала Джун.

– Господи! – закричал Тадж.

Именно он появился из ниоткуда и поднес к ее губам теплую жидкость.

Кровь.

Его целительная кровь стекала по ее горлу, его лицо потемнело от беспокойства.

– Нет, не двигай шеей. Пей, пей.

Тадж поднял голову и увидел наверху Сузеньоса.

– Что, черт подери, произошло?

С каждым глотком боль отпускала тело Кидан, но оставалась в груди. Она почувствовала, как двигаются исцеленные пальцы. Потом перестал болеть позвоночник. Зашевелились пальцы ног. Она могла двигаться. Кидан подскочила, напугав Таджа.

– Подожди. Ты все еще восстанавливаешься...

Сузеньос перепрыгнул через перила, беззвучно приземлившись. На его темных руках вздулись зеленые вены.

Голос Кидан дрожал вместе с лампочкой над ее головой. Покачиваясь, но крепко держась.

– Это не ты. Не ты.

Он наклонил голову, криво ухмыльнувшись.

Когда Кидан снова осмелилась к нему прикоснуться, он схватил и вывернул ее запястье. Она закричала.

– Йос, это я!

Он оттолкнул ее, на этот раз под всеобщие протесты и крики.

Ее освободили сильные руки Таджа.

– Какая муха тебя укусила? – бросил Тадж.

– Прошу прощения? – угрожающе переспросил Сузеньос. В его голосе промелькнула тьма.

Кидан выступила вперед.

– Кто я?

Ее голос дрожал от страха перед ответом.

Неужели дом заставил его забыть ее?

Он склонил голову.

– Кидан Адане.

Ее имя в его устах... она закрыла глаза. Слава богу. Он ее помнит.

– Дочь Махлет и Амана, девушка, которая отобрала мое законное наследство и на несколько месяцев украла мое бессмертие, а потом отдала артефакт.

Она вытаращила глаза.

– Что... нет! Кто я для тебя?

Кидан схватила его за руки, и он опять зашипел. Она не могла не прикасаться – слова не работали, и она надеялась, что ему напомнят ее руки.

Но он только сжал зубы.

Джун закрыла рот рукой, в ее глазах мелькнул ужас.

– Кидан... он...

Инико молча рассматривала Сузеньоса, отмечая перемены.

«Достучись до него. Достучись!»

Тадж крикнул:

– Если ты снова причинишь ей боль, клянусь...

– Закончи это предложение, и останешься без языка.

Гнев Сузеньоса сверкнул, словно кнут.

Тадж моргнул, открыв от изумления рот.

– Инико, – рявкнул Сузеньос. – Если она прикоснется ко мне опять, сломай ей ноги.

Прежде чем Кидан успела осознать услышанное, ее подбросило в воздух. Пока она не врезалась в чью-то грудь, остановившую падение. Инико.

Сузеньос не оглянулся – он молниеносно исчез, и по всему дому разлетелось эхо хлопнувшей двери.

Кидан вскочила на ноги.

Инико преградила ей путь.

– Отойди с...

– Хватит, – рявкнула Инико, впервые продемонстрировав истинные эмоции. – Хватит.

Кидан отшатнулась. Лицо Таджа исказилось от той же боли, той же потери.

Нет. Нет.

Кидан отвернулась от них и обратилась к дому, с решимостью глядя на свои ладони.

– Если я хлопну в ладоши, Сузеньос снова станет таким, как был.

Слова начали появляться, но растаяли, не успев сформироваться в закон.

Нет.

– Если я хлопну в ладоши, Сузеньос вернется ко мне, – сказала она громче.

Снова неудача.

«Хозяин дома не может установить новый закон, чтобы исправить последствия нарушенного».

Лицо Таджа окончательно ее добило. Смятение медленно растворилось в ошеломляющем осознании, и его карие глаза наполнились невыносимой безысходностью.

– Дом... забрал у тебя его.

«Нет! – хотела ответить она. – Я не потеряла его».

Тадж отвел взгляд и уставился на ковер, сжав кулаки.

Кидан ударила кулаком об стену. Ужасающий крик разорвал ее пополам. Дом тоже треснул надвое, отражая ее боль. Она осела на пол.

– Кидан... мне так жаль. – Джун стояла перед ней на коленях, с искаженным от боли лицом.

Сестра обняла ее. Грудь Кидан сжалась – в легких не осталось воздуха.

– Я потеряла его, – сказала она сестре, глядя в пустоту. – Я его потеряла.

83
Кидан

В расплывчатых очертаниях кабинета Кидан уставилась на камин, теряясь в пламени. Через несколько минут их изгонят из этого дома, из Укслея.

Джун собирала ее вещи, потому что Кидан оцепенела.

Утратила надежду.

Она крепко сжимала серебряный пин Сузеньоса. Он оставил его на кровати. Она вспомнила, как он обещал всегда носить его. Что это знак его преданности Кидан, Дому Адане. Значок был еще теплым и пах Сузеньосом.

Кидан не запомнила, как в последний раз прошла по коридору или спустилась по крыльцу к каменной дорожке. Огромная толпа собралась посмотреть на их унижение у главных ворот. Глаза Кидан воспалились и болели, словно их натерли наждачной бумагой, и она знала: они покраснели от подавленного гнева и горя. Только рука Джун в ее руке не давала закричать или свалиться на месте.

Каждые несколько секунд Кидан сжимала ее ладонь, ожидая ответного сжатия.

Она никогда не забудет удовлетворения на лицах собравшихся. При виде публичного унижения в их зрачках вспыхнул болезненный блеск. Они вздернули носы – словно нашли источник гнилостного запаха и наконец извлекли его.

Люди, которым хотела помочь ее мать. Изменить дранактию, чтобы спасти их души. Она не понимала, насколько уже поздно.

– Наконец-то, – бросил ей мужчина из Дома Аджтафов. Зеленые глаза и светло-коричневая кожа.

Брат Тэмола.

Внутри Кидан вспыхнуло пламя ярости. Если она окажется достаточно быстра, то успеет нанести по самодовольной роже несколько ударов, раздавить костяшками нос.

Она остановилась.

– Кидан. – Джун сжала и потянула. – Нет. Пожалуйста.

Ее карие глаза казались расплавленными в заходящем солнце, безопасными. Кидан позволила утащить себя вперед, сосредоточившись на красной ленте сестры. Маковое поле.

Выйдя из главных ворот, Кидан оглянулась.

Декан Фэрис замерла в конце мощеной дороги, под фонарем в форме льва – неподвижная, как сова.

Рядом с ней стояла фигурка пониже, в огромной куртке. Слен Кварос смотрела на нее без эмоций. Кидан по-прежнему имела глупость ожидать чего-то другого. Она выбрала сторону.

«Я любила тебя», – подумала Кидан.

Золотые ворота начали закрываться, мечи в львиных пастях, скрестились и щелкнули.

Кидан смотрела на Слен сквозь сверкающие прутья. Она выбрала возможность стать ученицей декана вместо подруги. Скоро Дом Кваросов займет позицию в центре Укслея и обретет невероятную власть.

«Крысы-Кваросы воруют».

Тетя Силия предупреждала ее.

Кидан прикусила губу и отвернулась.

Через дорогу, под деревом, стоял парень в черных одеждах, с потемневшими глазами.

Кидан моргнула, пытаясь отделить реальность от сна. Рядом с ним неподвижно стоял гигант – Уорд.

Джун улыбнулась им и перешла дорогу. Кидан бросила прощальный взгляд на ворота Укслея и медленно направилась к ним. Джи Кей внимательно оглядел ее, словно знал, что ей пришлось пережить.

Она молчала, боясь его отпугнуть. Джи Кей... покинул камеру Нефрази.

– Ты была права, – сказал он, и под его ногами захрустели листья. – Мот зебейя защищают любую жизнь. А твоя в опасности.

Камень, давивший Кидан на грудь, немного ослаб. Она полезла в карман, достала костяную цепь и протянула Джи Кею. Едва он взял ее в руку, кости ответили и зашептались.

Взгляд Джи Кея упал на пин Кидан, красный от пасты мот.

– Юсеф? – спросил он, помрачнев.

Кидан отвела взгляд.

– Понятно. Я не желал верить. Как бы я на него ни злился, я хотел, чтобы он жил. Чтобы сказал мне, почему так поступил. И чем я подвел его в нашей дружбе.

Слезы жгли глаза, и говорить было невозможно, поэтому Кидан промолчала.

После долгой паузы Джи Кей сказал:

– Я пойду с тобой, Кидан, но ты должна кое-что мне пообещать.

У нее сжалось горло, но ей удалось выдавить:

– Что?

Голос Джи Кея не дрогнул.

– Если я потеряю контроль и кому-нибудь наврежу, ты остановишь меня. Позволишь мне умереть.

Она отвернулась, поймав отстраненный взгляд Джун. Как долго ее лекарство сможет сдерживать его голод? Но это казалось ему важным, как воздух.

Кидан медленно кивнула.

– Я остановлю тебя.

«Но не дам тебе умереть».

Джун и Кидан направились по узкой тропе в город Заф-Хейвен, прочь от Укслея. Два мот зебейи последовали за ними, их дрожащие цепи смерти пели в унисон.

84
Кидан

Голова Кидан покоилась на коленях Джун – она смотрела на шумный вентилятор, раздувающий вокруг них легкую пыль.

Они остановились в мотеле в Заф-Хейвене, чтобы решить, куда двинуться дальше.

Успокаивающий голос Джун исцелял ее раны, пальцы перебирали брейды.

– Все наладится, Кид. Обещаю.

– Я почувствовала, как она треснула, – оцепенело сказала Кидан.

– Хмм? – спросила Джун.

– Маска. Я почувствовала, как она... треснула, хотя Самсон не смог сломать мечи. Понимаю, звучит безумно, но думаю, я могу это сделать. Сломать артефакт.

Джун молчала, продолжая перебирать ее волосы.

Кидан подумала о своих ладонях, вспомнила ощущение силы, текущей внутри, когда она держала маску.

Ее посетила непрошеная, опасная мысль. Мысль, способная погрузить мир в вечную погибель. Она не могла избежать насилия, которое сулил этот путь. Этот кровавый план безвозвратно изменит все. Возможно, она потеряется в нем, а может, наконец обретет себя, наконец выйдет замуж за тьму, и никто не сможет их отличить.

– Я хочу сломать их все, Джун. И использовать полученную силу, чтобы их вернуть. Я хочу использовать силу Мудреца.

Кидан сжалась, ожидая осуждения сестры. Ее добрая, разумная сестра отговорит ее от столь опасной, разрушительной идеи. И ее стыд только усилится.

– Сделай это, – неожиданно прошептала Джун. – Я помогу.

Кидан приподнялась, у нее из глаз беззвучно потекли слезы.

– Что?

– Я помогу тебе, – огромные глаза Джун почти наполнились надеждой.

– Правда? – у Кидан сжалось сердце. – Наши родители знали, где находится кольцо. Им почти удалось отыскать все артефакты Запретов.

Это звучало абсолютно...

– Я тебе верю.

Кидан моргнула влажными ресницами.

– Веришь?

Джун нежно вытерла слезы сестры, ее карие глаза наполнились решимостью и жизнью.

– Верю.

Обеих окутал поток тепла. Кидан крепко обняла сестру. Как чудесно, когда тебе верят сразу, без необходимости что-то доказывать, добиваться признания.

– Как думаешь, я смогу их вернуть? Юсефа и Йоса?

Джун на мгновение замялась, а потом сказала:

– Думаю, ты должна попробовать.

Кидан встала, воодушевленная новым планом. И замерла, что-то осознав.

– Мне нужно найти Самсона. Он знает, где мечи.

Взгляд Джун скользнул в сторону, она прикусила нижнюю губу.

– Что? – спросила Кидан.

– Я знаю, где мечи, – ответила Джун.

Кидан подняла брови.

– Где?

Розовые губы ее сестры изогнула улыбка.

– В доме цвета слоновой кости.

Кидан и Джи Кей стояли возле железной двери на тихой улице, дожидаясь, когда Джун выйдет из заброшенного белого дома. Кидан переминалась с ноги на ногу, пытаясь заглянуть в заколоченные окна.

Джи Кей смотрел на нее своим тихим взглядом – всегда молчаливым, но многозначительным.

– Ты не одобряешь, – сказала она.

– Да, не одобряю. Разрушение мечей уничтожит Второй Запрет – вампиры смогут свободно питаться кем угодно. Не только акторами. То, что ты планируешь сделать, навредит простым людям.

– А как же акторы в Укслее? Те, кому приходится убивать, чтобы делиться кровью? Ты сам бросил дранактию, потому что увидел, как это ужасно, – ответила она, готовясь к его разочарованию.

Джи Кей смотрел на нее темно-карими глазами – они по-прежнему были добрее, чем ее собственные, даже хотя его душа стала бессмертной.

– Не делай этого, Кидан.

Она подумала о родителях, о Юсефе, о своем обещании Сузеньосу.

«Я буду защищать тебя».

Радость, озарившая его лицо при одной мысли, что она считает его достойным защиты. И мертвый, бездушный взгляд, встретивший ее несколько часов назад.

Он был ее компаньоном, первым, кто протянул ей руку, когда она тонула, и, если ей придется разрушить мир, чтобы его спасти, она это сделает.

– Отпусти их и живи дальше, – тихо сказал Джи Кей. – Я могу помочь.

Она покачала головой.

– Я знаю, как это больно. Знаю, как мучительно. Поэтому мы, мот зебейи, учимся одиночеству. Горе способно уничтожить тебя, если ты позволишь. – Джи Кей заглянул ей прямо в душу. – Я могу научить тебя одиночеству.

Кидан отпрянула. Эти слова. Умиротворение, лишенное боли или потерь... Вот что привлекало ее в Джи Кее с первого дня знакомства – одиночество. Его принятие и найденное в нем утешение.

Слезы жгли глаза, касаясь запястья, где раньше был браслет с бабочкой.

– Я была одинока, Джи Кей. Пока не встретила всех вас. Я знаю, какой стану. Я не могу к этому вернуться.

Дверь открылась, и Джун жестом пригласила их внутрь.

Прочистив горло, Кидан шагнула вперед.

– Я вернула тебя из мертвых, Джи Кей. И обещала снова сделать тебя человеком. Я могу вернуть Юсефа. Йоса. Я могу вас защитить.

Его лицо было серьезно. Полно предостережения.

– Кроме того, – она попыталась улыбнуться, – ты сказал, я умру, когда мне исполнится двадцать один. Если у меня остался всего один год, я хочу вернуть все, что потеряла.

Не услышав ответа, Кидан расправила плечи и поднялась на крыльцо. Даже когда его цепь предостерегающе застучала, звук только придал ей сил. Новый путь полон смерти, но теперь она досконально знает темного повелителя.

Ее мот зебейя, Страж Смерти, молча последовал за ней.

85
Джун

Джун стояла между ними, чувствуя, как с обеих сторон одинаково бурлит ярость. Лицо Кидан стало грозным, почти неузнаваемым. Глаза Джи Кея покраснели, готовясь к удару.

Самсон, которого держал в цепях Уорд, зарычал.

Пожалуйста, пусть все получится.

– Я не буду с ним работать, – заявила Кидан. Потом подняла брови. – Погоди, ты его освободила?

Джун вздрогнула. И слегка кивнула, страдая от обиды на лице сестры.

– Я скорее вырву себе клыки, чем свяжусь с тобой, предательница-ведьма, – ответил Самсон.

Джун опустила плечи, но не теряла надежды.

– Мы отпустим тебя.

– Не отпустим! – взревела Кидан. – Он убил Этете!

Взгляд Самсона оставался бесстрастным.

– Удивительная преданность для девушки, приказавшей мне убить эту женщину.

В руке у Кидан был кинжал, и она бросилась к Самсону, готовая поцарапать ему лицо, когда стена отбросила ее назад.

Нет, не стена. Уорд.

Джун поняла, что Уорд порезал руку, когда ее пронзила резкая боль. Она бросилась к нему и вгляделась в его глаза, убеждаясь, что он спокоен.

Я в порядке, сказал он в ее голове.

Облегченно выдохнув, она гневно повернулась к остальным.

– Прекратите это.

– Джи Кей. – Взгляд Кидан пылал огнем. – Помоги мне.

Джи Кей сделал шаг вперед.

Самсон сильнее сжал цепи.

– Иди сюда, набожный мальчик. Познай свою тьму.

– Хватит! – Голос Джун повысился до неприятной для нее громкости, но это привлекло их внимание. – Вы оба хотите разрушить Запреты. Это единственный путь.

Недовольство Самсона наполнило комнату мраком.

– Как она может сломать мечи? Слабая человеческая девчонка? Это уловка, и тебя не спасет даже мое отношение, Джун.

– Самсон, пожалуйста, – она протянула руку и коснулась его металлической перчатки.

Он опустил взгляд, на мгновение замер и отвел глаза.

Было больно утратить его доверие. После стольких месяцев вместе.

– Джи Кей, – усмехнулась Кидан. – Меня сейчас вырвет.

Молчаливый мот зебейя пристально смотрел вперед, его костяная цепь не двигалась. Кидан ничто не угрожает.

Хорошо. Значит, желание Самсона вырвать ей сердце поутихло.

Пока что.

– А что с твоей второй половинкой? – Самсон склонил голову набок, устремив взгляд на Кидан. – Где твой Йос-человек?

Ее сестра вздрогнула, и Самсон наклонился вперед. Его глаза заблестели. Джун хотела помочь ей.

– Сузеньос... – начала Джун.

– Ушел, – холодно перебила Кидан. – Он ушел.

Какое-то время Самсон разглядывал их, чувствуя ложь. Сжатые зубы и покрасневшие глаза Кидан, опущенный взгляд Джун.

Но в итоге он просто сказал:

– Это он умеет лучше всего.

Повисла странная тишина, и Джун пожалела, что не может победить переполняющие их боль и неловкость.

– Дай ей попробовать, – мягко сказала Джун. – Пожалуйста.

Комната снова наполнилась напряжением: все могло закончиться либо кровью, либо началом хрупкого союза.

Самсон тряхнул цепями.

– Сначала освободите меня.

– Джун, не надо.

Другого выхода не было.

Джун кивнула Уорду, и он снял толстый черный металл.

Самсон потер запястья.

– Я выберу место и время. И возьму своих последователей.

Кидан прищурилась.

– Мне нужны «Землекопы» и их вампиры.

– Не больше десяти, – сказал Самсон.

– Двадцать.

– Хорошо, – процедил он. – И если ты не сможешь сломать мечи, мы всех вас сожрем.

Джун содрогнулась. Почувствовав ее страх, Самсон протянул руку и провел металлическим пальцем по ее щеке.

– Не тебя.

В такие моменты Джун думала – возможно, она обречена быть единственной, кто видит в Самсоне проблески надежды и доброты. Его разбитое сердце истекало кровью. Как у ее сестры.

И они исцелятся. Джун об этом позаботится.

Ее взгляд метнулся к Уорду, и она мысленно обратилась к нему:

Пожалуйста, убедись, что Тадж не узнает о наших планах.

Стук, кивок.

86
Кидан

«Землекопы» и их дранаики собрались в заброшенном зале, где когда-то стал вампиром Джи Кей. Кидан сжала зубы, узнав о выбранном месте. Самсон хотел напомнить о своей прошлой победе.

Сколько Кидан ни думала, она не могла понять странной связи между Джун и Самсоном. Она молилась, чтобы чувства не были романтическими – один образ вызывал тошноту. Но по какой-то причине Джун в нее верила, верила, что Кидан сможет совершить невообразимое и сломать древние артефакты.

Самое меньшее, что она могла сделать, – тоже поверить в Джун.

Кидан подошла к «Землекопам» – ее гнев из-за их плана с Юсефом еще не утих.

Аджоа Пиран пристально посмотрела на нее и спросила:

– Что все это значит?

Кидан глубоко вздохнула.

– Дарик не убивал моих родителей. Его заставила... декан.

Она впервые увидела, как железная женщина дрогнула, чуть пошатнувшись. Ее взгляд затуманился.

Оса Роджит напряженно спросила:

– Ты уверена?

Страх из воспоминаний родителей грозил задушить ее вновь, но она прогнала его.

– Да. Декан хотела уничтожить ваше общество. И именно Дарик удерживал вас вместе.

Михаил Темо выругался, мускулистая рука сжалась в кулак.

– Как она могла?

Кидан позволила им немного обдумать новую информацию. А потом рассказала о Самсоне и мечах.

Кидан понизила голос.

– Если я не смогу их сломать, пусть ваши вампиры будут наготове. Так или иначе, мы покинем этот зал с артефактом.

Аджоа по-прежнему казалась слегка растерянной.

– Вы меня поддержите? – спросила Кидан.

Аджоа моргнула, и ее опасная решимость постепенно вернулась.

– Мы готовы, – сказала она.

Отовсюду слышалось эхо сомнений.

Джун открыла дверь, и появился Самсон Сагад. Он пришел с немногими преданными ему Нефрази. В металлической перчатке лежали два изогнутых клинка. Кидан видела такое оружие в пастях львов Укслея и на портрете богини в комнате с артефактами – они виднелись у нее за спиной, как металлические крылья. И вот, они здесь.

Самсон медленно подошел к ней. Отовсюду послышались вздохи и шепот. Он приподнял подбородок Кидан кончиком одного из холодных клинков.

– Она утверждает, что может сломать этот артефакт, – он обратился к толпе, хотя капризный взгляд был устремлен на нее. – Согласно легенде, как только артефакты-мечи будут сломаны, вампиры смогут пить кровь любого человека и акторам больше не придется убивать, чтобы их кормить.

Татуированная вампирша, которую Кидан видела в тронном зале, презрительно рассмеялась. Явилось не меньше двадцати вампиров, и даже несколько студентов из домов Пиранов и Темо, несогласных с политикой декана.

– И если она не сможет их сломать, я убью ее на месте, – с угрозой произнес Самсон.

Их ненависть схлестнулась, и Кидан еле сдержалась, чтобы не пронзить его мифическими мечами.

Через секунду он протянул ей мечи.

– Я пытался сломать их шестьдесят лет, наследница.

Кидан вздохнула и крепче сжала рукоять. Тяжелые – из чистого, плотного серебра.

Кидан посмотрела на сестру. Джун улыбнулась из глубины зала, ее глаза сверкали.

Слезы? Слишком далеко, чтобы разглядеть, но сестра кивнула – ясно, резко и решительно, – и этого Кидан было достаточно. Джи Кей выглядел серьезным и настороженным. Готовым ко всему.

Она услышала тихий гул, переходящий в чужой язык. Песня на амхарском, глубокая и скорбная.

Чем дольше Кидан держала прославленные мечи, тем отчетливее на гладкой поверхности проявлялись надписи. На этот раз никто не помешал ей их прочитать.

«Пока меч воды остается цел, вампиры могут пить только кровь посвященных акторов».

– Вижу, – прошептала она. – Это... законы.

– Что? – спросил Самсон, разглядывая мечи. – Ничего не вижу.

Она одарила его торжествующей улыбкой.

– Похоже, ты не избранный.

Его лицо исказилось.

– Просто попробуй его сломать.

На втором клинке появилась другая надпись.

«Пока меч воды остается цел, Варос и Шесть Грив могут пить только кровь вампиров».

Кидан замерла. Варос... второй меч воздействовал на Вароса и Шесть Грив? Все это время они тоже были связаны. Вынуждены питаться только кровью вампиров. Знал ли Сузеньос?

Глубоко вздохнув, Кидан начала с первого, надавив на противоположные концы. Сжимая изогнутый, словно хвост скорпиона, кончик и обернутую тканью рукоять. Металл не поддавался.

Она надавила вновь, на этот раз стиснув зубы.

Ничего не произошло.

В глазах Самсона промелькнула ярость.

«Прошу, давай. Пожалуйста».

Ей нужна сила. Сила, которую никто не сможет отнять, сила, способная вернуть все, что она потеряла в разрушении и крови.

У нее всегда таилось что-то внутри, она чувствовала это даже в детстве. Кидан не могла дать ему названия, но оно было твердым и острым – возмездие, которое хотело вырваться наружу, сломать и перестроить мир. И когда Кидан коснулась этого клинка, они запели, призывая друг друга проснуться. Выступить к горизонту и приготовиться к войне.

В груди нарастало давление – в самом сердце, словно она ломала что-то у себя внутри.

Зародился и вырвался наружу крик, заставив всех вокруг отступить. Она едва узнала собственный рев. Он звучал как множество голосов. С небес и земли.

Кидан напряглась. Предмет сгибался, но не ломался. Вдруг его поверхность пронзило мощное свечение, словно молния. Вспышка появилась и исчезла.

Призыв ко второму мечу.

Кидан взяла второй меч и поднесла его лезвие к первому. Как только они соприкоснулись, вспыхнула искра.

Все дружно отступили назад. У Кидан щипало глаза, но она не отводила взгляда. Сквозь кончики ее пальцев хлынула сила, похожая на закон Дома Адане, но более постоянная, связанная с ее корнями. Кидан чувствовала себя заряженной, как провод под напряжением, ее клетки сгорали и исцелялись одновременно.

Резкий порыв ветра приподнял ее брейды.

Надписи на мечах исчезли, словно их никогда не существовало.

В тот же миг все вампиры упали на колени, сжимая клыки. Зазвучали болезненные стоны, словно у них росли новые зубы.

Глаза Самсона расширились, их прорезала вспышка света.

Сердце Кидан забилось быстрее – она опустила мечи. Возможно, ломать их не нужно. Возможно, достаточно взять их в руки.

Аджоа встревоженно прикоснулась к согнутой спине Сакро.

– Сакро?

Сакро медленно выпрямился, пробуя клыки на вкус.

– Сработало? – прошептала Аджоа.

Все затаили дыхание.

Сакро подошел к Джун – той, что никогда не сдавала дранактию, никогда не убивала.

Джун сглотнула и протянула ему ладонь.

Сакро уколол ее палец, поднес к языку и не отстранился, чтобы выплюнуть.

Он поднял голову и улыбнулся.

– Мы можем пить кровь любого человека.

Вновь зазвучали ликующие крики. Глаза Кидан расширились, она покачнулась.

Дранактия больше не нужна. Связь между акторами и дранаиками оборвалась.

Она действительно справилась. Кидан посмотрела на мечи в своих руках, по-прежнему чувствуя, как пульсирует в венах сила. Было бы жаль уничтожать столь прекрасное творение.

Кидан улыбнулась. Это только начало.

Джун тоже улыбнулась, по ее щекам текли слезы радости.

– Разрушительница запретов, – восхищенно прошептал Самсон. Он положил руку на плечо Кидан, и она напряглась, готовая к бою. Но его лицо сияло редким светом – расслабленным и благоговейным. Он сжал ее плечо ледяными пальцами и... рассмеялся.

Смех прозвучал слишком нормально, почти по-человечески.

– Ты. Все это время я искал тебя.

Даже голос звучал иначе, почти по-детски. Чисто.

Растерянная, смущенная Кидан не отстранилась.

Самсон обратился к толпе.

– Это только начало! – закричал он. – Найдите маску, украденную деканом у Дома Адане, и принесите нам. Артефакт солнца подавлял нашу силу и могущество, но мы положим этому конец. Скоро он будет разрушен! И когда мы станем по-настоящему свободны, мы коронуем нового Мудреца!

У Кидан зазвенело в ушах от чистого ликования толпы. Как и следовало ожидать, некоторые тихонько ускользнули, спеша оповестить декана или прочих.

Пусть.

Пусть знают, что она близко.

Вдалеке послышался божественный звук.

Кампус Укслея. Крики.

Она искала в безликой толпе знакомые темные глаза и твисты. Веселую улыбку.

«Я справилась, Йос. Я смогла, так где же ты?»

Острая боль пронзила висок. Она застонала и пошатнулась. Самсон потянулся к ней, но она отстранилась и спустилась со сцены. Кидан сжала рукояти мечей и двинулась сквозь толпу, мельком замечая изумление Аджоа Пиран, одобрение Осы Рожит и Михаила Темо. Но она была слишком далеко, чтобы их услышать, и ей срочно требовалось уединение. Во рту было странно, больно и горячо. Она не хотела, чтобы ее вырвало у всех на глазах.

Живот угрожающе сжался.

Ее схватил вампир из Дома Горо. Его взгляд сиял.

– Ты нас освободила.

Она не могла ответить – боялась, что выпадет язык. Что, черт подери, с ней такое? Потом подскочил еще один, рассыпаясь в благодарностях. Они толкали и теснили ее, пока совсем не кончился воздух.

– Пожалуйста. Мне... мне нужно выйти.

Ее слова потонули во всеобщем восторге. Послышался стук, и она облегченно выдохнула, повернувшись ему навстречу. Джи Кей крепко взял ее за руку, черная одежда словно прорезала толпу. Он скользнул взглядом по ее лицу и, казалось, понял все без слов. Они стремительно растворились.

Джи Кей привел ее в уборную, и Кидан бросилась внутрь, прикрыв рот рукой. Сколько она ни старалась, ей не удавалось избавиться от того, что скручивало изнутри. Честно говоря, если бы ее вырвало, было бы легче.

Кидан сполоснула лицо и шею, наслаждаясь прохладой. Кожа плавилась. Ее охватил жар, и зубы странно зудели, словно от раны. Кидан ощупала десны в поисках повреждения.

Она проглотила что-то острое? Или простудилась...

– Ой, – прошипела она, порезав палец о зуб.

На раковину брызнула кровь.

Кидан посмотрела на большой палец, и у нее екнуло сердце.

Она медленно открыла рот.

Клыки стали ненормально... большими и острыми.

Кидан отпрянула от зеркала и заморгала. Покачала головой, протерла глаза и попробовала опять.

Кидан видела эту версию себя в старой квартире, до Укслея, упорно твердящей мантру: «Ты не такая, как они». Но то были видения, порожденные обезвоживанием. Ее страх перед собственной тьмой.

Сейчас все было ясно, как день. Ее зубы – такие же, как у них.

У него.

Клыки.

– Какого хрена, – прошептала она.

Провела языком по клыку и мгновенно порезалась, проглотив металлическую кровь.

– Проклятье, – пробормотала она, выплюнув остатки.

Ее охватила паника.

Она... вампир? Потому что это клыки.

Кидан подавила крик, почувствовав жжение на внутренней стороне руки. Боже. Что с ней происходит? На глазах выступили слезы, она быстро закатала рукав. И замерла.

На смуглой коже проступили золотые буквы, и все вокруг закружилось.

«Пока меч воды остается цел, Кидан Адане может пить только кровь вампиров».

Ее прерывистый вздох был единственным звуком в мире.

Она быстро закатала рукав правой руки. Существовал еще один пугающий закон, почти близнец первого. Закон, который она впитала.

«Пока меч воды остается цел, Кидан Адане может пить только кровь посвященных акторов».

По комнате эхом раздался голос профессора Андреаса.

«Закон всегда в первую очередь применяется к хозяину... Это называется Поглощением».

– Не может быть. – Ее голос был тоньше воздуха.

Задрожав, Кидан потянулась к проклятому мечу. Его сила хлынула в вены Кидан – борьба между ее волей и чем-то большим. Она попыталась сломать его, но он был выкован из древнего металла и гнуться отказывался. Пыталась вернуть законы, заставить их переползти обратно на сталь, но они лишь светились на коричневой коже.

Они так ошибались.

Артефакты ничем не отличаются от домов. Они несут закон, который можно унаследовать и поглотить. Разве профессор не предупреждал ее?

Хозяин дома – душа, скованная одним законом. Мудрец – душа, скованная многими законами. И Кидан сама построила себе клетку.

Кидан быстро сделала на руке тонкий надрез, зашипев от боли. Если бы она стала вампиром, он затянулся бы сам. Порез не заживал и щипал. Медленно пришло осознание. Она впитала лишь Второй Запрет, а значит, Кидан по-прежнему человек во всем, кроме зубов. И том, что она пьет.

Мечи выскользнули из ее пальцев. И ударились об пол так громко, что задрожали раковина и зеркало.

Джи Кей постучал и спросил, все ли в порядке. Она едва его слышала.

Кидан встретилась с собственным темным взглядом. Испуганные зрачки. Острые клыки.

«Ты же человек. Человек!» – взмолилась она.

Но Кидан давно поняла: слово к ней не относится. В ней не было ни добра, ни хрупкой красоты, ни, конечно же, милосердия. Ничего божественного.

У жгучего привкуса во рту было объяснение. Ей следовало осознать это раньше.

В конце концов, месяцы спустя, остался лишь ее истинный компаньон – невообразимая жажда крови.

Эпилог

Варос, Ночной Лев, восседал на кресле из оникса над ареной смерти, наблюдая за тремя дрожащими от страха детьми-акторами.

Им не разрешалось начинать, пока он не поднимет руку. Его люди с красными глазами и черными клыками пускали слюни и метались вокруг арены.

Обещание крови акторов, без яда, было редким событием.

Детей-акторов морили голодом и избивали. И сегодня ребенок-победитель верил, что его ждет щедрый обед. Это не простая схватка. Победят лишь те, кто действительно готов убивать.

Конечно, акторы будут обедать. Но и ими отобедают тоже.

Варос, который мог питаться только вампирской кровью, со скукой наблюдал за происходящим. Он скучал по вкусу человеческой крови, по нежной, испуганной плоти под своими когтями, по пожиранию их невинности. Но Последний Мудрец, будь он проклят, запретил ему столь божественное наслаждение.

Веками человеческая кровь разъедала язык Вароса, подобно яду.

Варос поднял руку, давая сигнал к началу боя, когда все его вампиры закричали от боли и рухнули на одно колено, сжимая клыки. Его собственные зубы странным образом зазвенели.

Он чувствовал такую боль много веков назад, но никогда ее не забудет. Это сила Последнего Мудреца, безмолвная и всеобъемлющая, пронизывающая корни деревьев. Как и сила Йонаса.

Варос встал и спустился по костяной лестнице. Он коснулся черным когтем щеки ближайшего актора. В тот же миг кожа измученного ребенка покрылась черными венами. Ребенок ахнул, его глаза закатились. Но Варос не собирался убивать. Он хотел попробовать.

Подтвердить то, что казалось несомненной ошибкой.

Он надавил сильнее, рассек тонкую кожу, выдавил искрящуюся алую кровь и поднес к губам.

Божественное, запретное наслаждение закапало на язык, заскользило по горлу. Перед глазами все обжигающе покраснело.

Варос удивлялся редко, но он удивился. Спустя столько лет кто-то сломал Второй Запрет.

Неважно, кто.

Пора собрать старых друзей. Ралонара, Лидию, Хеленик, Ниру.

Даже предателя Демасуса. Скоро они воссоединятся, и мир истечет черной кровью.

Варос улыбнулся, его клыки окрасились в цвет алой жидкости.

Ребенок заплакал.

Благодарности

Если повезет, каждая книга чему-то учит писателя. «Вечная погибель» научила меня терпению – к себе и к многообразию форм, которые может принять роман. После нескольких неудачных попыток я очень горжусь получившейся историей.

Огромная благодарность моему редактору Рукайе Дауд за то, что она провела с этими персонажами много часов и помогла раскрыть в них все самое лучшее. Спасибо Пейдж Терлип за постоянную поддержку в любой момент.

Эта книга получилась бы такой, какая есть, без поддержки моих коллег-писателей. Ханна Бечиче, спасибо за отзыв. Ваш глубокий взгляд всегда для меня бесценен. Отдельная благодарность Трейси Деонн, которая дала мне мудрый совет в самый нужный момент. Спасибо Саре Могал Рана, Эмили Варга, Майтри Виджесекара и Энн Лян за дружбу.

Я счастлива продолжать работу с замечательной командой молодежной редакции издательства «Литтл Браун Букс». Спасибо Меган Тингли, Алвин Линг, Лили Чой, Лорен Кисаре, Дейрдре Джонс, Нине Монтойе, Эстер Райсберг, Дженни Кимуре, Саванне Кеннелли, Биллу Грейсу, Энди Дивелбисс, Эмили Польстер, Черил Лью, Ханне Кляйн, Ханне Кернер, Джанель Де Луиз, Джеки Энгель, Шону Фостеру, Даниэль Кантарелле, Кристи Майкл, Виктории Стэплтон, Саше Иллингворт, Джен Грэм и Кимберли Стелле.

В Великобритании – спасибо Назиме Абдиллахи и всей команде: Джойлин Эсделл, Виктории Инг, Бек Джиллис, Нильсу Джонсу, Эмили Томас и Карис Пирсон. Дома, в Австралии – благодарю Жанмари Морозин, Эмму Рафферти, «Кристабелла Дизайнс», Клаудию Скальци и Джорджину Харрисон.

Искренняя благодарность моей семье и друзьям за поддержку на этом пути. Надеюсь, вы и дальше будете мной гордиться.

Читателям, с которыми я встречалась в поездках и которые присылали мне сообщения, – я вам всем бесконечно благодарна. Для меня большая честь видеть, как тепло вы принимаете историю Кидан и Сузеньоса.

Тигест ГирмаВечная погибель

* * *

1Кидан

2Кидан

3Кидан

4Кидан

5Кидан

6Кидан

7Кидан

8Кидан

9Кидан

10Сузеньос

11Сузеньос

12Кидан

13Кидан

14Сузеньос

15Кидан

16Кидан

17Сузеньос

18Кидан

19Кидан

20Кидан

21Кидан

22Кидан

23Джун

Университет Укслей

24Кидан

Махлет Адане

25Кидан

26Кидан

27Сузеньос

28Кидан

29Кидан

30Кидан

31Джун

32Кидан

ЗАКОН ОБ УБИЙСТВЕ ПО ДОБРОЙ ВОЛЕ

33Сузеньос

34Кидан

35Сузеньос

36Кидан

37Джун

38Кидан

39Сузеньос

40Кидан

41Кидан

42Кидан

43Кидан

44Кидан

45Кидан

46Сузеньос

47Сузеньос

48Кидан

49Кидан

Махлет Адане

50Джи кей

51Кидан

52Кидан

53Сузеньос

54Кидан

55Кидан

56Кидан

57Сузеньос

58Кидан

59Сузеньос

60Кидан

61Кидан

62Джун

63Сузеньос

64Джун

65Кидан

66Кидан

67Джун

68Кидан

69Джун

70Кидан

71Кидан

72Кидан

73Кидан

74Кидан

Тигест Гирма
Вечная погибель

1
Кидан

2
Кидан

3
Кидан

4
Кидан

5
Кидан

6
Кидан

7
Кидан

8
Кидан

9
Кидан

10
Сузеньос

11
Сузеньос

12
Кидан

13
Кидан

14
Сузеньос

15
Кидан

16
Кидан

17
Сузеньос

18
Кидан

19
Кидан

20
Кидан

21
Кидан

22
Кидан

23
Джун

24
Кидан

25
Кидан

26
Кидан

27
Сузеньос

28
Кидан

29
Кидан

30
Кидан

31
Джун

32
Кидан

33
Сузеньос

34
Кидан

35
Сузеньос

36
Кидан

37
Джун

38
Кидан

39
Сузеньос

40
Кидан

41
Кидан

42
Кидан

43
Кидан

44
Кидан

45
Кидан

46
Сузеньос

47
Сузеньос

48
Кидан

49
Кидан

50
Джи кей

51
Кидан

52
Кидан

53
Сузеньос

54
Кидан

55
Кидан

56
Кидан

57
Сузеньос

58
Кидан

59
Сузеньос

60
Кидан

61
Кидан

62
Джун

63
Сузеньос

64
Джун

65
Кидан

66
Кидан

67
Джун

68
Кидан

69
Джун

70
Кидан

71
Кидан

72
Кидан

73
Кидан

74
Кидан

75
Кидан

76
Кидан

77
Кидан

78
Кидан

79
Кидан