Глава 1

Фьярви

Все портила зеленка – жидкость, которой мажут эльфийских детей при ветряной лихорадке. Без россыпи ее пятен на лице и руках маленькая девочка была бы похожа на куклу в розовом платье.

– Не буду! – заявила она, готовясь разреветься. Завитые золотые локоны задрожали. – Не буду я с вами играть!

Но Дархановых пацанов так просто не возьмешь. Если Нар и Очир решали, что им что-то нужно, то от них было не отбиться. Вот и сейчас они крутились возле входа в гостиницу и искали, где бы еще напроказить. Как правило, все их игры заканчивал отцовский ремень.

– Ну как не будешь? – деловито произнес Нар. Его круглолицая физиономия так и лучилась энергичным нетерпением. – Мы хотим играть в Алтын-Баатора, Золотого Богатыря. А ты будешь прекрасная орчиная принцесса Гарухта.

– Ты совсем зеленая! – добавил Очир. – Ты орчиха уже!

Девчушка разревелась от обиды и прижалась к маме.

Эльфийка была высоченная, тонкая, как веточка, и такая рыжая, что глаза начинали болеть. Одежда была, конечно, не эльфийская. Никаких дорогих тканей, золотого шитья, самоцветов светлее блеска звезд. Простая синяя рубашка, темные штаны, аккуратные туфли, видавшие лучшие времена.

Бедствуют. Ни один эльф не придет искать работу у гнома, если не дошел до крайней нищеты.

– Ну ладно тебе, пошли играть! – не отставал Нар. – Поиграем и пойдем накопаем червяков для ежа. Тут знаешь, какой еж? Ух! Он крысу задавил, я сам видел.

Но девочку еж не впечатлил.

Я подошел, стараясь придать себе спокойный и деловой вид, и осведомился:

– Вы ко мне?

Эльфийка окинула меня хмурым оценивающим взглядом. Да, она в нищете. Это видно по осунувшемуся лицу и проступающим венам на натруженных руках.

– Если вы Фьярви Эрикссон, то к вам, – ответила она и вынула из кармана штанов сложенный вчетверо листок объявления. – Вам нужна повариха?

Из проулка вышел Дархан, отряхивая руки, – сразу ясно: исправлял какую-то утреннюю каверзу своих ребят. Он увидел эльфийку, и у него сразу же сделался глуповатый вид. Даже зеленая кожа слегка посветлела.

– А ну! – привычно прикрикнул он, и мальчишки сделали шаг в сторону. – Ухи оборву!

Про обрывание ух он говорил каждый день, по вечерам воплощал в жизнь, но я не видел, чтобы из этого был особенный толк.

Эльфийка посмотрела так, что Дархан замер и заулыбался, словно его ясное солнышко согрело.

– Да, я Фьярви Эрикссон, – ответил я. – Да, повариха нужна, Пекка сегодня работает последний день. Умеете готовить?

Красивое лицо, словно выточенное из слоновой кости, едва заметно дрогнуло. Кажется, эльфийка натерпелась и навидалась всякого.

Мне даже стало жаль ее, но я быстро убрал жалость подальше. Ее народ не жалел гномов, когда изгонял из Благословенного края. Вот пусть теперь сами справляются с подземной гнилью и тварями, кушают полными ложками.

Впрочем, не стоит издеваться над теми, кому и так плохо.

– Умею, – кивнула эльфийка. – Меня зовут Азора Палевеллин, а это моя дочь Глория.

Я кивнул и осведомился:

– Яичницу с беконом поджарить сможете?

Азора кивнула с прежним достоинством. Я невольно задумался, кем она была в своем мире.

– Вот и отлично. Поджарьте, я голоден. Дархан покажет, куда идти. Это ваши вещи?

В ногах Азоры лежала сумка. Да, они действительно беженцы. Бежали в чем были. Удивительно, что девочка наряжена как кукла.

Дархан заулыбался, словно ему оказали великую честь. Неудивительно.

– Да, наши, – с достоинством кивнула эльфийка.

Все-таки они обаятельные стервы. Я поймал себя на том, что уголки губ начали подрагивать, разъезжаясь в улыбку.

– Несите внутрь, пока оставите в холле, – сухо добавил я. – Жду вашу яичницу.

Если вы управляете гостиницей, то у вас всегда будет уйма дел. Вскоре пришел Дархан, и несколько минут я слушал его отчет. Ночь прошла спокойно. Никто не напился, не буянил, не желал странного за счет гостиницы. Вот и слава Глубинному Червю.

– Те инженеры из Кавентона съехали в пять утра, – сообщил Дархан и со вздохом добавил: – Эльфы, шеф. Три номера. Заезд в полдень, как раз к обеду.

– Эльфы, – со вздохом кивнул я. – Три номера, чтоб их.

Как все гномы и орки, мы с Дарханом терпеть не могли эльфов, и не потому, что они изгнали нас из Благословенного края. Когда у тебя гостиница, то ты с удовольствием примешь любых постояльцев, лишь бы они платили. Но с эльфами хлопот всегда было больше, чем толку. Как вы думаете, почему из холла убрали рояль? Потому что некоторые дивно время провели. Их, конечно, оштрафовали, полиция помогла внести их в черный список по всему региону, но это было слабое утешение.

А еще по вечерам они притаскивали с собой шлюх. Настолько уродливых, что я всегда этому поражался. Дархан считал, что после деликатесов всегда тянет на соленый огурец, маринованный чеснок или лапшу быстрого приготовления, и поэтому красавцы в шелках и бархате тратят деньги на страшилищ.

– Я уже позвонил в полицию на всякий случай, – сообщил Дархан. – Шеф Гемини сказал, что приедет и примет их в лучшем виде.

В дверь постучали. Дархан открыл – вошла Азора с подносом, аккуратно поставила на стол и встала чуть в стороне.

Запах... Запах был таким, что волосы начинали шевелиться, а все тело замирало в предчувствии чуда. Я и подумать не мог, что простая яичница с беконом может так пахнуть: тепло, ярко, с легкой ноткой дыма и пряностей, так, что рот наполняется слюной. Из ломтиков бекона было сооружено что-то вроде корзиночки, и два оранжевых глазка яичницы красовались в ней, подмигивая кусочками помидора, мелко порезанного репчатого лука и зеленого перца.

– Приятного аппетита, – сказала Азора, и я взялся за вилку.

Вкусно? Нет, слишком блеклое слово. Когда я умру и боги встретят меня на Мировом древе, то там будет как раз такая яичница. Это был какой-то невероятный гастрономический восторг, торжество вкуса – я сам не заметил, как опустошил тарелку.

Но надо было выглядеть спокойным. Надо было не показывать, что у меня душа поет и пляшет от радости.

– Это просто праздник, а не завтрак, – снисходительно одобрил я.

Не хватало еще, чтобы эльфийка стала задаваться и задирать нос с первого дня.

– Я принята? – спросила Азора.

Дархан посмотрел так, словно хотел падать на колени и умолять: прими, прими ее на работу, дай ей стол и кров!

– Приняты, – ответил я. – Где живете?

Азора нахмурилась, словно я наступил на больную мозоль.

– Можно сказать, что нигде. Благотворительный приют Святой Марфы для иномирян.

Ну да, ну да. Плавали, знаем. Там крысы ходят как у себя дома.

– У меня есть свободная комната на третьем этаже, – ответил я, и Дархан просиял. Эта комната была прямо напротив той, которую занимал он с мальчишками. – Сходите устройтесь, и добро пожаловать на кухню.

Азора вздохнула с облегчением, и ее гордое лицо на мгновение сделалось настолько нежным и беспомощным, что у меня сжалось сердце.

– Я выпишу вам аванс, – сказал я, открыв чековую книжку. – Что ж, с сегодняшнего дня вы официально работаете в гостинице «Вилка и единорог». Поздравляю!

* * *

Азора

– Так как, говоришь, тебя зовут?

Пекка была гномкой, настолько толстой, что я удивилась тому, как легко и быстро она передвигалась по кухне. Толстые каштановые косы лежали на спине спящими змеями, традиционный клетчатый фартук мог бы спокойно служить скатертью. Пока я готовила яичницу для Фьярви, она не отрывала от меня глаз, с важным видом сложив руки на могучей груди.

– Азора, – представилась я.

Конечно, это было ненастоящее имя. Настоящее умерло вместе со мной в Благословенном краю, и я не хотела, чтобы оно воскресло. Незачем. Это никому не принесет добра. Мы с Глорией потратили слишком много времени и сил, чтобы спрятать прошлое в прошлом.

– Руки покажи, – потребовала гномка.

Я послушно показала.

Она помяла мои ладони и заявила:

– Готовься, скоро потеряют чувствительность: плиты и сковороды тут горячие. В общем, смотри. В гостинице десять номеров, не больше тридцати постояльцев, завтрак, обед и ужин по часам, но всегда есть те, кому хочется набить пузо в любое время суток. Завтрак!

Мы прошли к сверкающим металлическим столам, и я увидела домовых, которые старательно нарезали овощи. Ножи так и сверкали в их лапках.

– Завтрак подается в восемь, в шесть утра ты уже здесь. В шесть приезжают поставщики, ты принимаешь товар, проверяешь... И смотри, Леклер любит пакостить: иногда кладет мясо с душком. На завтрак каша и яйца, тосты и ветчина, иногда кто-то просит чего-нибудь посытнее, тогда можно сделать сэндвичи. Это быстро, заготовки всегда есть.

Пекка тепло посмотрела на домовых, которые старательно орудовали ножами – делали заготовки для обеда. Мне показалось, что ей не хочется отсюда уходить.

– Почему увольняетесь? – спросила я.

Если здесь есть подводные камни, то лучше узнать об этом сразу. Возможно, этот Фьярви, который смотрел на меня с таким снисходительным презрением, имеет какие-нибудь скверные начальственные привычки. Я понимала, что мне, возможно, придется отбиваться. Был опыт, увы.

– Уезжаю к куме, – ответила Пекка, всем видом давая понять, что это не мое дело. – После завтрака домовые моют посуду, а ты начинаешь готовиться к обеду. Суп, закуски и салаты, второе, напитки... – Она указала на хрустальные емкости с кранами, в которые уже заложили нарезанные фрукты и залили их ледяной водой. – Домовые все нарезают, а твоя задача, в общем-то, смешивать готовые блюда. Ты, конечно, изменишь меню под себя, но вот что запомни.

Гномка обернулась ко мне и подняла руку с вытянутым указательным пальцем.

– Это не Благословенный край, народ тут простой и без выдумки. Им бы побольше да посытнее. Конечно, совсем уж хрючево подавать не стоит, все-таки марку надо держать. Но не убивайся, поняла? Этого никто не оценит.

Я кивнула.

Пекка вздохнула и продолжала:

– Я, конечно, понимаю, сегодня ты хотела понравиться Фьярви. Показать себя с лучшей стороны. Но! Если ты каждое утро будешь вот так делать лодки из бекона, то тебя надолго не хватит, можешь мне поверить. Не убивайся. Вареные яйца без затей, гости наелись, вот и ладненько.

Я снова кивнула. Пекка уезжает к куме – что мне с ней спорить? Мое дело сейчас было очень простым: молчать, кивать и хвататься за работу обеими руками. Осенью Глория пойдет в школу. До осени нам нужно окончательно освоиться, закрепиться и заработать хоть какие-то деньги. А здесь есть и стол, и квартира. Так что мне повезло. Мне очень повезло.

– На обед к нам всегда приходит Орочья десятка, – продолжала Пекка. – Не естся им в своей казарме, тащатся сюда. Но они мужики неплохие, чистые все, аккуратные. Для них не забудь запеченную морковь и грибы с чесноком и укропом. В меню не входит, но они очень уважают это и ценят.

– Просто знак внимания? – уточнила я.

Пекка вздохнула.

– Сразу видно, что раньше ты жила в другом месте, – ответила она. – И в другом сословии. Офицеры из Орочьей десятки – это те, с кем надо дружить. Я не должна класть им морковь, но орки ее любят. А мне за это хорошие чаевые – раз! Вот было дело, повадился сюда один банковский ходить да хамить, так ему орки быстро рассказали, что такое вежливость. Это два. Случись что, где лично тебе нужны мужские руки, починить там что или перетащить, выйдешь и спросишь: господа офицеры, кто поможет барышне? Это три. Мало ли кому понадобится бока намять? Это четыре.

– Понятно, – кивнула я. – Морковь и грибы с чесноком и укропом.

Насколько я успела узнать вкусы орков по короткой приютской жизни, они обожали баклажаны с чесноком. Похоже, надо будет внести кое-какие изменения в меню.

Эленвер не искал меня, он искренне обрадовался, когда мы с Глорией сбежали из его дома в чем были. Но никогда нельзя быть уверенной в том, что твое прошлое о тебе не вспомнит. И на этот случай мне нужны были друзья. А если эти друзья будут военными, еще лучше.

– Что на обед сегодня? – спросила я.

Пекка улыбнулась, развязала и сняла фартук и протянула мне.

– То, что ты приготовишь. А у меня поезд через полчаса.

* * *

Фьярви

– Это всего лишь кукла, Дархан, – сказал я.

Господин Иканори только что оплатил номер на неделю и, катя за собой огромный чемодан на колесиках, двинулся в сторону лестницы.

– Он ее всегда с собой возит. Надувает в номере, ну там потом...

Я замялся. Казалось бы, работая в гостинице, ты сможешь посмотреть на всякое, но не о всяком захочешь говорить вслух.

– У каждого свои причуды, в конце концов, – закончил я. – И не нам их обсуждать. Может, он просто очень одинок. А как он там забавляется, не наше с тобой дело.

Дархан скорчил презрительную гримасу и плюнул.

– Мерзость какая, тьфу!

Я не сдержал усмешки.

– Зато тихо. Ни шума, ни криков, ни поножовщины. Ни дерьма в рояль, прости небо. И тройные чаевые, а? Неплохо, на мой взгляд.

Через четверть часа в холл влетела разноцветная стайка местных девиц с пониженной социальной ответственностью. Шлюшки расселись на диванах, сверкая отсутствием нижнего белья под короткими юбчонками. Следом вплыл трехпалубный корабль – госпожа Бьянка, хозяйка заведения с зелеными фонариками на Лесной улице. Гостиница была хлебным местом для работниц постельного труда, и я давным-давно заключил с Бьянкой договоренность: ее девки работают у меня, она за это щедро платит, а я не пускаю сюда их конкуренток.

Ален, тощий и рыжий бармен, отправился открывать бутылки с вином: девицы госпожи Бьянки всегда сметали весь бар в ожидании клиентов.

– Мой дорогой Фьярви! – пророкотала она.

Я поцеловал ей руку, и Бьянка кокетливо стрельнула заплывшими жиром глазками – выглядело устрашающе. Свернутые в рулет купюры, которые она вложила в мою ладонь, понравились мне намного больше.

– Эльфы, – сообщил я. – Три номера, шесть гостей. Правила повторишь?

Бьянка кивнула и, обернувшись к девицам, рыкнула:

– Так, тихо! Это порядочное место!

Девки тотчас же натянули юбки пониже и сели так, словно хотели походить на студенток во время лекции.

– Не визжать. Не драться. Не гадить. За собой смывать! – Голос Бьянки был похож на рык медведицы, разбуженной в берлоге. – Если из-за одной из вас господин Фьярви откажет нам от гостиницы, задушу нахрен! Поняли?

– Поняли, госпожа Бьянка! – пропел тоненький хор, и девицы потянулись к бару за вином.

Через час приехали эльфы. Как всегда, очень дорого одетые и с таким выражением на холеных физиономиях, словно им предложили отведать навозу на лопате – сплошное презрение к малым сим. Я встретил их за стойкой портье: замещал господина Шарля, который отпросился по семейным делам.

Заполняя листы регистрации, один из них вдруг дернул носом и спросил:

– Даравинская горчица? И авокадо?

– Что, простите? – не понял я.

Презрение на лице эльфа сменилось некоторой снисходительностью к неграмотному.

– Кажется, у вас стали прилично готовить, – произнес он. – Когда обед?

– Ровно в два часа, – ответил я и, когда эльфы отправились по номерам, тоже позволил себе принюхаться.

Со стороны кухни действительно пахло впечатляюще: легко, свежо, пикантно. Запах навевал самые приятные мысли – я невольно задумался о том, как хорошо сейчас отправиться куда-нибудь на свежий воздух, на пикник, взяв с собой корзинку с поджаренным хлебом, курицей и помидорами...

Я так замечтался, что не сразу услышал негромкое:

– Извините, пожалуйста, господин Фьярви...

Это была Глория, дочь эльфийки. Она уже успела переодеться в белоснежную рубашку и аккуратные брючки и выглядела так, словно сошла со страниц модного журнала. Я невольно подумал с уважением об Азоре, которая, живя в приюте Святой Марфы для иномирян и крыс, так заботилась о девочке.

– Да, слушаю, – сказал я и протянул ей одну из конфет на стойке.

Всегда надо держать конфеты: вдруг приедут гости с детьми?

Глория приняла угощение с достоинством, но без эльфийской чопорности, уважительно кивнула и спросила:

– У вас есть цветная бумага?

Я нырнул под стойку и вытащил несколько зеленых и розовых листков – когда-то заказывал в канцелярском магазине для особых объявлений.

– Вот, возьми. Зачем тебе?

Глория взяла листки и ответила:

– У мамы первый день на работе. Я хочу сделать для нее открытку на память.

Я даже умилился. Гномы вообще любят детей – и своих, и чужих, – а тут такая замечательная, славная девчушка. Где ее отец, интересно?

– У меня еще были цветные чернила и кисти. – Я снова полез под стойку и достал ящичек с карандашами, чернилами и перьями. – Бери, пригодится. А давно вы с мамой из Благословенного края?

Глория нахмурилась.

– Не очень. Но мама не любит об этом говорить. Она всегда плачет, когда вспоминает, как мы убежали от папы.

От папы убежали. Вот, значит, как. В принципе, предсказуемо. Это гномы двумя руками держатся за дом и семью. Эльфы слишком эгоистичны, чтобы ценить такие простые вещи.

– Он что, обижал вас? – спросил я.

Глория опустила голову и шмыгнула носом; мне почудилось, что в гостинице стало как-то темнее.

– Не бойся, – ободряюще произнес я. – Теперь вы с мамой у друзей, тут вас никто не обидит. Если что, сразу говори мне, поняла? Я во всем вам помогу.

Лицо девочки просветлело. Она отдала мне поклон, взяла бумагу и ящичек и ответила:

– Спасибо, господин Фьярви. Вы хороший!

– Беги, золотко, рисуй свою открытку, – сказал я, и Глория направилась к лестнице.

Вернулся Дархан, который провожал эльфов, и сообщил:

– Все, гостей отвел, предупредил, как тут надо себя вести. Вроде поняли правильно. – Он втянул носом воздух и вдруг воскликнул: – Баклажаны! Будь я проклят, если это не запеченные баклажаны!

Орки обожают баклажаны, душу за них продадут.

– Ладно, я к себе, – сказал я. Надо было поработать с документами. – Смотри, язык тут не проглоти!

Дархан сверкнул клыками, расплывшись в улыбке.

– Кажется, нас ждет такой обед, какого белый свет не видывал! – мечтательно промолвил он.

* * *

Азора

Обед я приготовила по заветам Пекки: просто, быстро и набить живот. На первое легкий суп с картофелем, рисом и пряными травами, на второе салат с запеченными баклажанами, семгой и помидорами, куриное филе в морковном кляре с домашними макаронами с маслом и зеленью и шампиньоны с чесноком для Орочьей десятки в качестве комплимента от повара. С десертом можно было не возиться: кондитерская на соседней улице пекла для гостиницы неплохие медовые пирожные.

Конечно, одно дело готовить для семьи, а другое – для постояльцев гостиницы. Замешивая кляр – мелко натертая морковь, яйца, мука, соль и перец, – я вспоминала, как стряпала на огромной светлой кухне в доме мужа. Эленвер сказал, что не будет жить во дворце с отцом, и купил для нас дом в пригороде. Только потом я поняла, что ему не нужны были лишние свидетели.

Тогда приготовление еды было еще одним способом показать свою любовь. Берешь куриное филе, панируешь его в муке, а потом в кляре и раскладываешь в тщательно разогретое масло, такое же горячее, как твои чувства...

Я до сих пор не могла поверить, что все кончилось именно так. Если бы кто-то рассказал мне, что Эленвер, мой прекрасный принц, будет бить меня головой о стену – просто потому, что может, – я бы не поверила. Я бы рассмеялась в лицо этому человеку.

Так, теперь попробовать суп и убавить огонь. Замешать соус для салата: авокадо, йогурт, даравинская горчица и самая малость лимонного сока. Быстро собрать салат: теплые маслянистые баклажаны прямо с гриля, сладкие помидоры, очищенные от кожицы, с розовым луком и зеленью, ароматная семга слабой соли. Когда-то Эленвер обожал этот салат, а я любила Эленвера и радовалась каждому дню, проведенному вместе.

Потом мы с Глорией бежали из Благословенного края в багажном отсеке почтового экипажа, и одной рукой я обнимала мою девочку, а другой зажимала рану на голове и не верила, что нам все-таки удалось спастись. Что мы все еще живы.

– Два часа, – сказала я, стараясь успокоиться и подавить волнение. – Разносите еду!

Домовые тщательно вымыли лапы и взялись за тарелки и подносы. Я приоткрыла дверь, отделявшую кухню от большой столовой, – гости уже рассаживались за столы, улыбались, ловили ароматы. А вот и Орочья десятка. Я никогда не видела таких высоких и широкоплечих орков – все в форме, вошли ровным строем.

Я услышала, как один из них произнес:

– Прокляни меня небо, если это не баклажаны!

Домовые разнесли тарелки, и начался обед. Я смотрела на гостей, смущенная и испуганная, и не верила, что они это едят. И им даже нравится! Да, нравится!

На мгновение я почувствовала себя маленькой девочкой – той Азорой, которая когда-то испекла свой первый пирог и принесла его родителям. Отцу не понравилось. Нет, пирог-то он съел с удовольствием – ему пришелся не по душе сам факт того, что дочь эльфийского князя что-то готовит, ведь для этого существуют поварихи и слуги. А мама одобрила: она сказала, что нужно уметь делать все, а потом добавила, что не приведи боги все делать самой.

Орки ели молча. Потом один из них, судя по погонам, гранд-майор, поднялся, вытер губы и, швырнув салфетку на пол, потребовал:

– Повара! Повара сюда! Прокляни меня небо, Пекка так не готовит! Кто стряпал, выходи!

Требование гранд-майора поддержали аплодисментами. Остальные орки тоже поднялись и дружно топнули об пол.

Я вытерла совершенно сухие и чистые руки, подумала, что с них станется сейчас съесть и меня, и вышла в столовую.

– Я Азора, повар. – Голос куда-то делся от волнения, и вместо гордого тона у меня получился тихий робкий лепет. – Пекка здесь больше не работает.

Орки шагнули ко мне дружным строем, в ту же минуту меня подхватили на руки, усадили на чье-то плечо и понесли по столовой.

Я испуганно схватилась за орка, и он тотчас же утешил:

– Не бойся, краса, не уроню.

– Азоре – ура! – отрывисто приказал гранд-майор.

И орки дружно грянули:

– Ура! Ура! Ура!

Остальные гости дружно зааплодировали. Я видела, что все тарелки пусты, а все лица – довольны обедом.

– Славной поварихе – ура!

– Ура! Ура! Ура!

Орочьи голоса грохотали так, что я испугалась, как бы в столовой не вылетели стекла. Орки топали и хлопали, меня торжественно прокатили по столовой, и, когда, наконец, опустили на пол, я чувствовала, что у меня подкашиваются ноги от волнения.

Гранд-майор, чуть ли не смущаясь, пожал мне руку и произнес:

– Благодарим, госпожа Азора, за угощение. Такого и на небесах не дадут! Вон парни от счастья вне себя, впервые едим как порядочные, а не хрючило хлебаем.

Орки дружно закивали, и гранд-майор поправился:

– Ну, то есть не хрючило, это грубое слово. Но все, что мы ели раньше, ни в какое сравнение с вашей стряпней не идет. В общем, мы тут не мастера разговоры разговаривать. Если чем-то пригодимся, только дайте знак. А если есть какая добавка, – и гранд-майор подмигнул, – то будем только рады.

– Мы тоже будем рады добавке! – подал голос немолодой господин в темном костюме, и все гости довольно рассмеялись.

– Добавка есть, – сказала я, невольно радуясь тому, что с непривычки не оценила объемы и приготовила всего побольше. – И морковные палочки со сладким перцем и кунжутом. Будете?

Отказавшихся не было. Я вернулась на кухню, вынула морковные палочки из печи и, сбрызнув их шафрановым маслом (его, кстати, осталось мало, надо будет заказать еще), отправила домовых разносить тарелки. Один сбегал отнес еду Фьярви, Дархану и его детям: Пекка упоминала, что они всегда обедают вместе. Второй отправился с подносом к Глории.

«Мы справимся, милая, – пообещала я, словно дочка могла меня услышать. – Мы обязательно справимся. Верь мне».

* * *

Фьярви

– Господь всемогущий, чтоб я провалился... Какая же вкуснота!

Я вполне разделял впечатление Дархана. Легкий суп был ароматным, согревающим даже не желудок, а душу, и как раз настолько сытным, чтобы осталось место для второго. Я не любитель супов, но сейчас сам не заметил, как опустошил тарелку. Пацаны Дархана лопали так, что за ушами трещало, родитель от них не отставал.

Салат оказался просто песней: я никогда бы не подумал, что можно соединить семгу, помидоры и баклажаны, и это будет настолько вкусно, что не сможешь думать о чем-то, кроме еды.

Дархан ел, прикрыв глаза. Блюдо с грибами с укропом, стоявшее перед ним, опустело за несколько мгновений.

– Мне-то не оставил! – заметил я, радуясь, что успел ухватить пару грибов в начале трапезы.

Дархан словно очнулся, понял, что грибов больше нет, и почти пропел:

– Что за грибы, ел бы да ел!

– Салат попробуй, – посоветовал я, нарезая филе.

Рыжая морковная шуба сделала его мягким и сочным, каждый кусочек так и таял во рту.

Доев и довольно откинувшись на спинку кресла, я подумал, что это было настоящее везение – встретить Азору. Глубинный Червь послал, это точно.

– Пап, а можно девочка пойдет с нами на пруд? – спросил Нар, расправляясь с морковными палочками.

Кто бы мог подумать, морковь – пустяк! – а Азора запекла ее с травами и кунжутом, и вышла этакая изящная невесомая точка в завершении обеда.

– Ты это у ее мамки спрашивай, – ответил Дархан. – Вот отнесите тарелки, поблагодарите ее, спросите, чем помочь, а потом уже про пруды думайте.

Очир почесал растрепанную голову и заявил:

– Ну как же спросить, чем помочь? А если она посуду мыть заставит?

Дархан поднял руку, и пацаны прекратили ерзать на стульях.

– И помоете! Ишь вы, оба, двое, два вот этаких! Лопать любите – надо и дела делать.

– Вот все бы вам по прудам да по канавам носиться, – нравоучительно заметил я. Сытный обед внушил мне некое философское настроение. – А Глория открытку для мамы делает. Что из нее вырастет – и что из вас? Два бандюгана, гроза Келлемана?

– Мы тоже умеем открытки! Но не хотим, – заявил Нар и решительно вытер нос рукавом. – Пап, а можно мы пойдем лягушек ловить? А девочку с собой возьмем. Она будет принцесса Гарухта, я – Алтын-Баатор, а Очир – мой богатырский конь. А девочка зеленая совсем, она орчиха уже. А клычья у нее не растут, потому что она принцесса!

– Так! – решительно рыкнул Дархан. – Порубали? Вот и молодцы. Тарелки в руки – и бегом на кухню. Что госпожа Азора велит, все сделаете. А то у меня тоже для вас блюдо будет – кожаный ремень с перцем.

Никто из мальчишек почему-то не захотел отведать такой вкуснятины: Нар и Очир быстро подхватили подносы с посудой и побежали на кухню. Хотелось надеяться, что они донесут тарелки в целости и сохранности.

– Премию ей выпишу, – мечтательно произнес я. – Слушай, как же нам повезло-то, а?

Дархан кивнул, соглашаясь.

– Может, откроем кафе не только для гостей? – предложил он. – Пусть и остальные приходят.

Я неопределенно пожал плечами. В Келлемане уже был ресторанчик, и мне меньше всего хотелось ссориться с его владельцем. Господин Морави был родственником бургомистра, и на пару они могли зажарить меня на шампуре с луком. Впрочем, можно было бы пободаться: от кафе денег у меня было бы больше, это факт. Но я поймал себя на мысли, что мне не хочется с кем-то делиться таким сокровищем, как Азора. Пусть готовит только для меня и моих гостей.

Со стороны столовой вдруг донеслись грохот и шум. В ту же минуту завизжали шлюшки госпожи Бьянки и с грохотом разбилось что-то стеклянное. Мы с Дарханом вскочили с кресел.

В кабинет заглянул Очир и прокричал:

– Папа! Дядя Фьярви! Бегите скорее! Там наши эльфов бьют!

«Наши эльфов бьют», – повторил я. Видимо, остроухие господа с чего-то решили сцепиться с Орочьей десяткой. Ну, не повезло эльфам! Если кто-то попадал под руку офицерам, то ему оставалось только посочувствовать.

Навстречу нам валили постояльцы, не все, остальные толпились возле входа в столовую, глазея на битву. Снова загрохотало – кажется, о чью-то голову разбили тарелку. Послышалась забористая брань на эльфийском, и в ту же минуту из столовой вылетел один из эльфов, сбивая собой зевак. Физиономию ему кто-то знатно поправил.

Я пробился к дверям, заглянул в столовую и увидел, как гранд-майор Сардан лупцевал самого стойкого эльфа. Азоры не было: кажется, она заперлась на кухне. Остальные орки аккуратно собирали поверженных врагов и складывали поленьями возле выхода.

Да, столовой требовалась уборка. Ничего, орки разгромили – орки и приберут. Еще и приплатят за неудобства: честь офицера и все такое.

Я кашлянул в кулак и спросил:

– Что, прокляни вас небо, здесь происходит?

Гранд-майор выпустил эльфа, и тот без чувств ссыпался к его ногам. Младшие по званию проворно подхватили поверженного противника и уволокли к остальным.

– Разрешите доложить. – Сардан взял свою фуражку, стряхнул невидимую пылинку и водрузил обратно на голову. – Эти, с позволения сказать, господа захотели увидеть повариху. Увидели. Стали кричать, что эльфийка на гномьей кухне – это позор для всего эльфийского рода. Такое стерпеть было нельзя, сами понимаете. Никто не смеет оскорблять даму в присутствии офицера. А потом они стали бросать в нее салат. И этого стерпеть тем более было нельзя. Начистили им морды из собственных ручек, чтобы знали, как себя вести с дамами.

Да, чего-то в этом роде я и ожидал.

– Приберете? – спросил я.

Сардан кивнул, и орки взялись за мебель и разбросанную посуду.

Эльфы, стеная и охая, поднимались с пола и ковыляли прочь, стараясь не оглядываться. Остальные гости шептались им вслед, не скрывая радости: мало того, что невоспитанные, еще и драться не умеют. Впрочем, все были довольны зрелищем.

Я подошел к дверям на кухню, постучал и услышал едва различимый вздох. Кажется, эльфийка плакала.

– Азора, это я, Фьярви. Откройте.

Щелкнула задвижка. Я прошел на кухню и увидел Азору. Она сидела у одного из столов и в самом деле плакала – тихо, беззвучно. Домовой, который открыл мне, скользнул в сторону и сочувственно вздохнул.

Я подошел к девушке, дружески приобнял ее за плечи.

– Ну, ну, будет. Все хорошо. Видите, какие у вас отважные защитники! Никто не даст вас в обиду.

Азора всхлипнула. Сейчас в ней не было ни капли эльфийской ледяной гордости. Сейчас она была теплой и живой, настоящей – живой, а не статуей. Я выдернул из держателя бумажное полотенце, протянул ей.

Азора промокнула слезы и негромко сказала:

– Перед вами позор всего эльфийского народа. Эльфийка, которая пошла в услужение к гному.

– Какие глупости! – воскликнул я, испытывая мстительное удовольствие.

Вовремя же здесь оказалась Орочья десятка, которая дружно успела влюбиться в стряпню Азоры. Да в нее трудно было не влюбиться – она была словно луч осеннего солнца.

Я запоздало понял, что думаю не о еде, а об Азоре.

– Глупости! – решительно повторил я. – Нет ни стыда, ни позора в том, чтобы работать. И я вижу, что вам нравится готовить. Вы зарабатываете тем, что любите. Вам нечего стыдиться. Пусть стыдно будет тем наглецам, которые оскорбили вас.

Азора всхлипнула. Кивнула. Поварская шапочка сползла, выпуская рыжие локоны, и я снова подумал о луче солнца.

– Мне надо заняться ужином, – промолвила она, и минута хрупкой нежности ушла. Рядом со мной снова была эльфийка, которая с каждым мгновением все плотнее куталась в холод отстраненного равнодушия. – Уберите руки, пожалуйста.

– А? Да. Простите.

Я отошел от нее, понимая, что никогда еще не чувствовал себя таким дураком и что мне это нравится.

– Что на ужин?

– То, что я приготовлю, – сухо ответила Азора. Ей было невероятно стыдно за то, что она плакала и я увидел ее слезы и боль. – Думаю, вам понравится.

Глава 2

Азора

На ужин я приготовила запеченный картофель с золотистой корочкой, с зеленым луком и укропом, салат с курицей, сыром и помидорами и свинину в сливочном соусе с чесноком. Пекка говорила, что орки тут только обедают, но на всякий случай я сделала для них баклажаны на гриле с чесноком.

Все это были простые, привычные действия. Нарезать мясо средними кусочками, обжарить с двух сторон. Тем временем сделать соус: мелко натертый чеснок, розовые помидоры, шпинат и сливки, потом отправить все тушиться. Выложить на очередной противень нарезанный картофель, полить смесью масла, уксуса, соли и перца, поставить в духовку. Нарезать помидоры без шкурки, накрошить куриную грудку, натереть сыр и соединить с белым соусом и зеленью.

Просто. Знакомо. Быстро. Я работала, стараясь не думать о том, что случилось за обедом, и старательно сдерживая слезы. Княжеская дочь, в которую бросают приготовленную ею еду. Позор своего рода, отца, матери и братьев. Повариха на гномьей кухне.

Не плакать. Я прекрасно знала, что делаю – стараюсь выжить и дать дочери самое лучшее. У меня не было никого, кроме меня и Глории.

Отец прекрасно знал, что принц Эленвер не любит держать свои руки при себе. Его фаворитки старательно запудривали синяки и объясняли переломы падениями. Но он все равно отдал меня замуж, потому что княжеская дочь, ставшая женой принца Благословенного края, – это честь и счастье, это лотерейный билет, который не всякому суждено вытащить.

Помог ли он мне, когда я, уже беременная, пришла с первым синяком? Нет. Сказал, что женщина должна быть мудрой, подчиняться мужу и не доводить его до рукоприкладства. А мать кивала, поддакивала, а потом спросила: «А что ты сделала для того, чтобы он тебя не бил?»

Теперь я знала ответ: я схватила дочь и сбежала с ней в другой мир.

– Шесть часов, госпожа Азора, – подкатился ко мне домовой, и я опомнилась.

Мой первый рабочий день подходил к концу, я устала, как конь на пашне, но у меня еще были дела.

– Отлично, – сказала я. – Начинайте разносить еду.

Домовые принялись за работу, а я надела чистый фартук и выглянула в столовую. Орки давно убрали весь разгром, починили сломанное, и теперь ничто не напоминало о том, что здесь была драка за честь бывшей эльфийской принцессы. Домовые катили тележки с едой, переставляли тарелки на стол, и первые гости уже начинали рассаживаться. У всех были одинаковые лица – они, казалось, предвкушали праздник.

Я вдруг поняла, что улыбаюсь. Похоже, я наконец-то оказалась на своем месте. Пусть это было место поварихи в провинциальной гостинице, но кто сказал, что оно плохое? Я готовлю вкусную еду, я кормлю людей, и это мой способ отблагодарить мир за то, что мы с Глорией живы и дела налаживаются.

Стоило мне подумать о дочери, как в столовую вошла целая процессия: немолодой смуглолицый господин в дорогом костюме, с тяжелым золотым зажимом для галстука, молодая женщина в темно-зеленом платье, Фьярви Эрикссон и моя дочь. Глория всхлипывала, и, стоило мне взглянуть в ее лицо, как я поняла: все началось снова. В Глории ожило проклятие крови, то самое, за которое принц Эленвер когда-то бил меня малахитовой пепельницей – кого еще карать за это, кроме матери?

Я выбежала из кухни, и Глория тотчас же бросилась ко мне на шею, обливаясь слезами. Я прижала дочь к себе, повторяя, что все хорошо, что я никому не дам ее в обиду, и мой халат был мокрым от ее слез.

Смуглолицый господин негромко кашлянул и спросил:

– Госпожа Азора, можем ли мы поговорить наедине?

– Он плакал, – едва слышно прошептала Глория. – Мамочка, мне стало так жаль его... Мамочка, прости, оно само...

– Все в порядке, детка, – твердо и уверенно сказала я.

Если нужно, пусть наказывают меня, пусть проклинают и выгоняют, но Глория от этого страдать не будет.

Женщина в темно-зеленом платье присела за стол, ласково улыбнувшись смуглолицему, и мы вышли в холл. Фьярви выглядел озадаченным, и я его понимала.

Я опустилась на диван, посадила Глорию рядом и спросила, стараясь выглядеть невозмутимо:

– Что произошло?

– Меня зовут Ашима Иканори, – с достоинством представился смуглолицый. – Я веду дела моего банка в этом регионе и часто останавливаюсь в «Вилке и единороге». Моя, скажем так, спутница...

Он замялся, и я поняла: господину Ашиме Иканори никогда не приходилось сталкиваться с тем, что произошло. Магия живого и неживого. Я видела ее светлые лепестки над ним и его подругой.

– Она кукла, – сказала я.

Иканори кивнул. Фьярви провел ладонью по лицу, словно хотел стереть паутинку.

– Верно, госпожа Азора. Она была куклой... Видите ли, я очень одинок, и...

Иканори замялся: ему еще не приходилось кого-то посвящать в свои постельные предпочтения.

– Моя дочь ее оживила, – ответила я, чувствуя, как немеют губы.

Глория кивнула и опустила голову, уткнувшись подбородком в грудь. На волосах я заметила капельки краски: Глория рисовала и в задумчивости почесала голову кончиком кисти.

– Да, – с облегчением кивнул Иканори и, сунув руку во внутренний карман сюртука, вынул чековую книжку. – Словами не передать, что это для меня значит. Я одинок, я всю жизнь живу один, но теперь Имари... Она живая, она меня любит.

Глория всхлипнула. Если бы сейчас рядом был ее отец, то он избивал бы нас обеих и проклинал меня за то, что я изгадила королевскую кровь, породив дрянную магичку. Принц Эленвер не искал нас именно поэтому. Он, должно быть, вздохнул с облегчением, когда понял, что дочь, которая оживила кота, сбитого экипажем, больше не будет его срамить.

– Рада за вас, – сказала я, в общем-то не зная, что тут еще можно сказать. Мне сделалось очень неловко.

Глория тоже чувствовала неудобство. Сейчас ее хвалили за то, за что когда-то колотили.

– Я искренне благодарен вашей дочери, – с неподдельным теплом произнес Иканори и размашисто заполнил строчки чека золотистым карандашом. – Вот моя благодарность. Если вам потребуется хоть что-то хоть когда-то, буду счастлив вам помочь. Теперь я ваш друг и должник.

Я приняла чек, посмотрела на сумму и постаралась не закричать от удивления и радости. На эти деньги можно было купить квартиру и открыть свое заведение. Я бы стряпала, Глория спокойно пошла бы в школу... В ушах зашумело, словно я в несколько глотков осушила большой бокал вина.

– И я ваш друг, господин Иканори, – ответила я. – И как друг советую: идите ужинать, пока мясо не остыло. Сегодня оно удалось.

Когда Иканори ушел в столовую, Фьярви поднялся с дивана и сказал:

– Вы меня удивили, Азора. Честно.

Я позволила себе улыбнуться краем рта. Вспомнила, как он обнял меня, утешая. Да, кажется, теперь у нас действительно есть друзья.

– Зайдите в мой кабинет после ужина. Надо поговорить.

Глория встрепенулась, как птичка в ловчей сетке.

– Вы ведь не будете ругать маму, господин Фьярви?

Гном посмотрел на нее с искренним теплом.

– Не буду, золотко, – пообещал он. – Иди кушать.

* * *

Фьярви

Гости остались довольны. Еще бы они не были довольны! Я готов был поставить голову против ночного горшка, что такого мяса и такого салата не пробовал никто от Туманного моря до Буранных гор. Сам не заметил, как тарелка опустела.

Азора зашла в мой кабинет ровно в восемь. Она успела переодеться, и я в очередной раз за сегодняшний день подумал, что мне очень повезло. Не ввести ли такую штуку, как гастрономический туризм? В «Вилку и единорог» будут приезжать те, кому захочется отведать самых лучших блюд на свете...

– Вы прекрасно готовите, Азора, – признался я.

Она кивнула, опустилась на стул. Эльфийка выглядела уставшей. Неудивительно: эльфы не привыкли к трудной работе. Они не поднимают ничего тяжелее пера, которым подписывают документы.

– Благодарю вас, – ответила Азора.

От нее повеяло холодом, словно она хотела сказать: не лезь ко мне, гном.

Я и не собирался. То есть... Кажется, я начинал смущаться. А я не любил смущаться. Дурное качество для хозяина гостиницы.

– Так почему вы покинули Благословенный край? – спросил я.

Интересно, будет ли она сейчас врать мне?

Губы Азоры сжались в нить, словно она боролась с желанием послать меня туда, куда не заглядывает солнце. Кажется, даже медь ее волос сделалась темнее.

– Я сбежала с дочерью от мужа, – коротко ответила она. – Он избивал нас... за то, что Глория родилась с этим даром. Магия живого и неживого – это позор для любого эльфа... В особенности для принца.

Вот как! Я понимал, что моя прекрасная повариха не так проста, но даже подумать не мог, что она принцесса.

– Думаю, поэтому он вас не ищет, – предположил я.

Азора кивнула.

– Поэтому.

Нет, она все-таки невероятная гордячка. Холодная, гордая и очень несчастная.

– Иканори щедро отблагодарил вас, – сказал я.

Представляю, как он удивился, когда его кукла для постельных утех вдруг ожила! Да я и сам едва не упал со стула, увидев Иканори выходящим с женщиной, сначала даже принял ее за одну из девок госпожи Бьянки. А потом в холл выбежала Глория, заливаясь слезами, и бросилась ко мне так, словно я был единственным, способным ее защитить.

– Да, – вновь качнула головой Азора.

– Что планируете делать с деньгами? – спросил я, понимая, что сейчас она может гневно осадить меня: «Не ваше это дело, господин Эрикссон!»

Азора пожала плечами.

– Положу в банк. Пусть пойдут на учебу и приданое для Глории.

– Разумно, – согласился я и спросил без перехода: – Как вам первый день на рабочем месте?

Азора вежливо улыбнулась.

– Не буду врать, что он был легким и приятным. Но я справилась и планирую справляться и дальше.

– Я рад, что вы здесь, – признался я и запоздало подумал, что она может решить, будто бы я подбиваю к ней клинья. – Такой повар, как вы, – это огромная удача.

Азора собралась было ответить, но в коридоре вдруг послышался такой топот, словно там бежало стадо налборогов. Она сдавленно вскрикнула, как раненое животное, и поднялась со стула.

Удар! Кажется, кого-то отоварили по физиономии.

– Сидите здесь, вас никто не тронет, – отрывисто приказал я и, обогнув стол, вышел в коридор.

Как раз, чтобы увидеть, как несколько здоровяков в черной форме Агентства малой безопасности облепили Дархана, словно муравьи кусок сахара. Девицы госпожи Бьянки, которые изображали отдыхающих возле бара, завизжали так, словно их пытались заставить работать бесплатно. Немногочисленные гости старательно пытались притвориться мебелью и предметами интерьера.

– Господин Фьярви! Да что творится-то?! – воскликнул Дархан, пытаясь стряхнуть нападавших.

Я шагнул было к нему, и меня тотчас же придержали под белы рученьки. Обернувшись, я наткнулся взглядом на физиономию, которая могла бы быть у ожившей репы, и услышал:

– На пол! Работает АМБ!

Кивнув Дархану, я послушно лег на ковер, орк последовал моему примеру. Мимо нас пробежал еще один отряд – затопали на второй этаж, и я услышал, как хлопнули двери. Так, судя по расположению, это номера эльфов.

Стоп, но даже если они наябедничали на самоуправство Орочьей десятки, этим будет заниматься не Агентство малой безопасности. Значит, дело плохо.

Вскоре отряд спустился со второго этажа, и нам с Дарханом позволили встать. Я отряхнулся, мысленно сделав заметку приказать горничным мыть полы в два раза усерднее.

Человек с лицом репы продемонстрировал мне бумажный конверт, из которого выглядывало то, что могло быть только хмель-травой, и ехидно осведомился:

– Вы Фьярви Эрикссон?

Я кивнул. Дело не просто плохо, дело очень плохо. Ушастые сволочи оставили мне неприятный сюрприз, освобождая номера.

– Это найдено в номере на втором этаже, – сообщил человек-репа. – Конверт вашей гостиницы с хмель-травой.

– Ну и что? – парировал я. Я слишком много лет в этом деле, чтобы меня можно было брать вот так на пушку, словно какого-то босяка. – Во-первых, изъят с нарушением процедуры. Во-вторых, докажите, что это найдено, а не подброшено вами. А в-третьих...

Человек-репа побагровел. Кажется, он ждал, что я паду ему в ноги и буду уговаривать решить дело миром, показывая обеими руками на сейф. Да-да, уже бегу.

– А в-третьих, это не хмель-трава, – прозвучал в холле невозмутимый голос Азоры. – Это петрушка.

Я обернулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. Азора стояла чуть поодаль и смотрела так, что любой, на кого падал ее взгляд, немедленно начинал чувствовать себя грязью под ее обувью.

– Ты кто еще такая? – спросил человек-репа.

– Я повар этой гостиницы. – В голосе Азоры звенели льдинки. – И можете мне поверить, это петрушка.

Человек-репа заглянул в конверт, вынул из него разлапистые листья петрушки, и вид у него был такой, словно он переел селедки с молоком и осрамился посреди главной площади Келлемана.

Надо было быстрее брать дело в свои руки, и я хищно улыбнулся.

– То есть АМБ врывается в мою гостиницу, пугает постояльцев... – начал я.

Девки госпожи Бьянки запищали: «Да! Да! Пугает!» – и бросились к бару запивать испуг.

– И в итоге показывает мне петрушку?! Да я до губернатора дойду! Вымогатели! Шантажисты!

Я кричал еще долго, пугая и губернатором, и королем-батюшкой, и карами небесными. Люди в черном сконфуженно спешили на выход, а мы с Дарханом шли за ними, угрожая и обещая спустить все шкуры, если эти люди еще хоть раз приблизятся к «Вилке и единорогу».

Спровадив незваных гостей, мы вернулись в холл, и я увидел Азору с конвертом в руках – человек-репа просто бросил его за ненадобностью.

– Это таки хмель-трава, – негромко сказала Азора и протянула мне конверт. – Лучше сожгите ее, господин Эрикссон.

Я машинально взял конверт. Только сейчас мне стало ясно, что эльфийская ледышка спасла меня, окутав траву мороком и осрамив АМБ на весь Келлеман: ни девки, ни гости не будут молчать об этом позоре.

Спасла. Она меня спасла. От этого мне хотелось улыбаться.

– Спасибо, Азора, – так же тихо ответил я. – Вы спасли мой хвост, как говорят у нас, гномов.

И, обернувшись к Дархану, произнес:

– У нас проблемы. У нас очень большие проблемы.

* * *

Азора

– Мамочка, ты точно не будешь меня ругать?

Комната, в которой мы теперь жили, пришлась мне по душе. Просторная, очень чистая, окна на южную сторону и уборная – чего еще можно желать? Глория сидела у меня на коленях, открытка с яркими цветами, которую она нарисовала, стояла на подзеркальнике, и, кажется, я была счастлива впервые за очень долгое время.

– Не буду, моя хорошая. Ты ведь не сделала ничего плохого. Господин Иканори счастлив: теперь у него есть подруга. А у нас есть деньги, и ты сможешь спокойно пойти в школу.

Да, теперь мне не придется думать, где купить подешевле подержанные учебники. Моя девочка получит самое лучшее, и мне при этом не придется голодать.

– Это здорово, правда? – спросила Глория и вдруг издала долгий прерывистый вздох, как всегда бывало, когда она готова была расплакаться. – Если папа узнает, он меня побьет...

– Он не узнает, детка, – пообещала я. – И никто никогда ему не позволит тебя бить.

– Господин Фьярви сказал, что мы его друзья, – негромко сообщила Глория. – Что он не даст нас в обиду.

Сначала этот гном меня раздражал – очень уж гордо и заносчиво держался. Ну конечно, эльфийка готовит на кухне гнома – тут есть отчего задрать нос. Для него это был определенный реванш и некая месть за изгнание его рода из Благословенного края. Но потом, когда он успокаивал меня после обеда, я стала думать, что не настолько он и плох.

Сама не знаю, как во мне сработала магия морока. Просто надо было спасать одного из тех немногих, кто был добр ко мне и Глории, и я превратила хмель-траву в петрушку.

Если бы об этом узнал мой отец, он был бы в бешенстве: княжеская дочь не должна колдовать, это стыд и позор. Впрочем, он о многом знал и не считал это позором. Пора забыть обо всем, что было в прошлом, и жить настоящим.

– Как ты думаешь, милая, мы сможем открыть здесь водное зеркало? – спросила я, стараясь говорить так, будто речь шла о каком-то пустяке.

Глория удивленно посмотрела на меня.

– Мамочка, а нас не накажут?

Я обняла ее и ответила:

– Нет, никто нас не накажет. Но мы сможем помочь господину Фьярви. Он ведь наш друг, а друзьям надо помогать.

Да, пожалуй, это так и было. Этот гном был алчным, как и все гномы, и я была прекрасным приобретением для его гостиницы, но в нем были и доброта, и смелость. Его действительно можно было назвать другом – не сейчас, разумеется, позже.

– Тогда давай ему поможем! – обрадовалась Глория.

И мы пошли в уборную.

Ванна была такой маленькой, что в ней можно было только сидеть. Я открутила кран и, глядя, как бежит вода, вспомнила, как мама учила меня открывать водное зеркало – разумеется, по секрету от отца. Он знал, что магия передается в нашей семье по женской линии, делал вид, что понятия не имеет о моих занятиях и книгах, которые я прятала под матрасом, но иногда его прорывало и он говорил: «Азора, магия существует для простолюдинов. Ты дочь князя, ты не должна этим заниматься!»

– Мам, а куда мы будем смотреть? Далеко?

– Ты слышала шум на первом этаже? – спросила я. – Кто-то хочет навредить господину Фьярви и гостинице. Мы должны посмотреть, кто это.

Сказав об этом, я удивилась самой себе. Я ведь эльфийка, и мне следует относиться к новым знакомым со спокойным равнодушием. К тому же я работаю в гостинице первый день, а с учетом денег, которые дал господин Иканори, могу уйти отсюда и больше не работать вообще. Но, кажется, во мне очень многое изменилось после бегства из Благословенного края...

– Да, давай посмотрим, – согласилась Глория.

Я закрыла кран, опустила руки в воду и представила, как она темнеет, наливаясь серебряной тьмой. Водное зеркало открывалось, отправляя нас по следам тех, кто прислал в гостиницу людей в черном.

– Покажи мне правду, – приказала я.

Серебряная тьма сгустилась – казалось, в ванне лежит грозовая туча с белыми проблесками молний. Глория испуганно ахнула, сжав мою руку, и я почувствовала, как от моей девочки плывет то, что древние назвали бы истинной магией.

Тьма рассеялась. Водное зеркало лежало перед нами – чистое, ясное, прозрачное. В нем я увидела эльфа – одного из тех, кто кричал на меня во время обеда. Именно он подхватил с тарелки кусок недоеденного филе и швырнул в мою сторону, и тогда гранд-майор из Орочьей десятки поднялся из-за стола и засучил рукава.

Сейчас этот эльф выглядел несчастным и сконфуженным. В руке он держал мешок со льдом и прижимал его к подбитому глазу. Да, орки не стали с ними церемониться...

– Папа, ну это невыносимо! – всхлипнул эльф и завел глаза к потолку.

Судя по богатой обстановке, открывшейся в водном зеркале, его семья давно жила в этом мире и не бедствовала. Интересно, почему они покинули Благословенный край?

– Невыносимо?! – прогрохотало в стороне.

Водное зеркало сместилось, и я увидела второго эльфа – гордого, чопорного, одетого по моде Благословенного края.

– Да как ты вообще посмел отправить туда агентов малой безопасности?!

Я усмехнулась. Кажется, глаз этому эльфу подбили не орки, а отец.

Эльф всхлипнул.

– Я хотел проучить этого наглого коротышку! Мало того, что он заставляет эльфийскую деву работать у себя на кухне, так он еще и привечает эту орочью грязь!

Грязь?! Да эти орки в сотню раз благороднее, чем он! Я почувствовала, как во мне нарастает возмущенная обида.

– Забыл, где находишься?! – И папаша закатил сыну такую затрещину, что тот свалился с кресла. – Мы не дома, сынок, не в Благословенном краю! Это там можно было запороть крепостную, и никто бы тебе слова не сказал! А здесь мы все равны, и надо держать язык и руки при себе.

Я не могла с этим не согласиться. Когда эльфы изгнали орков и гномов, то люди приняли их, но быстро объяснили, что если гости хотят жить спокойно, то им нужно вести себя как полагается гостям. Может быть, именно поэтому здесь все жили относительно спокойно.

– Мне кажется, я уже видел эту эльфийку, – сказал эльф, со стоном поднимаясь с ковра. Он хотел, чтобы отец жалел его, но тот и не собирался этого делать. – Ты же знаешь, что жена принца Эленвера сбежала от него?

Я даже дышать перестала. Глория еще сильнее сжала мою руку, и я почувствовала, как девочка дрожит.

– Ну и что? – фыркнул папаша. – Дура, которая не ценила своего счастья. Принц уже ищет новую невесту.

Я понимающе усмехнулась. Должно быть, Эленвер использовал мой побег себе во благо. Представляется несчастным брошенным мужем, чья жена не ценила его доброты, и теперь ему необходимо утешение.

Мне сделалось противно.

– Мне кажется, это принцесса Азора. Как думаешь, это может нам пригодиться?

– Мамочка... – Глория всхлипнула, и в ее глазах проплыл настоящий ужас. – Мамочка, а если они нас вернут?

– Мы не вернемся, – твердо сказала я.

Эльф в зеркале ответил:

– Посмотрим. В любом случае больше не лезь к ним.

В дверь нашей комнаты осторожно постучали. Я закрыла глаза и отправила в водное зеркало уничтожающий импульс. Вскоре в ванне была обычная вода, которая быстро убегала в сток.

Глория плакала – как в первые дни нашей жизни в этом мире. Тогда она просыпалась по ночам, рыдала и радовалась, что проснулась здесь, а не дома.

Я обняла ее и решительно сказала:

– Все будет хорошо, милая. Никто нас не обидит. Я не позволю.

Стук повторился.

Мы с Глорией вышли из уборной, и я открыла дверь.

* * *

Фьярви

Это был лучший букет, который можно было приобрести в Келлемане в это время года, и я даже думать не хотел о том, сколько за него пришлось заплатить. Белые розы, нарциссы, жасмин и ирисы.

Госпожа Марта, цветочница, передала его мне и сказала:

– Ни одна девушка не останется равнодушной, господин Фьярви, уж поверьте моему слову!

Я кивнул, не желая вступать в беседу, и лишь подумал: «Девушка не останется, а эльфийка?» С Азоры сталось бы прогнать меня, отхлестав этим букетом по спине. Впрочем, с чего бы? Я не собирался делать ничего дурного. Просто поблагодарил бы ее за петрушку вместо хмель-травы. Ничего особенного. Дружеский знак внимания. «Какой она тебе друг? Ты на себя-то посмотри», – тотчас же посоветовал внутренний голос.

Я отмахнулся от него и постучал в дверь.

Азора открыла, и я увидел, что она взволнована. Из-за маминой спины с любопытством выглянула Глория, увидела мой букет и ахнула. А я смутился – кажется, впервые со студенческих лет, когда пытался за кем-то ухаживать.

Нет, я не ухаживаю. Я хочу сказать спасибо, и ничего, кроме этого. Впрочем, я прекрасно понимал, как мой приход мог выглядеть со стороны: хозяин заведения оказывает знак внимания подчиненной и намекает на продолжение банкета уже в другой плоскости.

– Добрый вечер, Азора, – улыбнулся я и протянул эльфийке букет.

Она машинально взяла его. Кажется, Азора ожидала чего угодно, но не цветов.

– Вот, хотел вас поблагодарить. Вы сегодня спасли «Вилку и единорог». И меня.

Азора кивнула, и я увидел, что она смутилась. И это смущение было ей к лицу.

– Отец всегда говорил, что магия для простолюдинов, – негромко ответила она. – А я все равно ей занималась... И рада, что она вам пригодилась. Спасибо за цветы, господин Эрикссон.

Я не ожидал, что она предложит войти, но Азора сделала шаг в сторону, пропуская меня в комнату, и передала букет Глории. Девочка восторженно ахнула и, схватив цветы, осторожно поставила их в вазу на окне. Комната сразу же обрела изящный вид.

– Как ты себя чувствуешь, Глория? – спросил я.

Девочка машинально дотронулась до одного из зеленых пятнышек на лице и ответила:

– Хорошо. Не волнуйтесь, этим болеют только эльфийские дети.

– Я знаю, кто натравил на вас агентов малой безопасности, – сказала Азора, и я почувствовал, как волоски на моих руках поднимаются дыбом. – Один из тех эльфов, которых сегодня разогнала Орочья десятка.

– Откуда вы знаете?

Я присел на край кресла, сделав очередную заметку: прямо завтра принести сюда новые покрывала, заменить ковер и повесить другие шторы. Если Азора здесь живет, а я думаю про гастрономический туризм, то ей надо создать такие условия, чтобы она хотела остаться.

– Сделала водное зеркало, – призналась Азора, и на ее бледных щеках проступил румянец, словно она говорила о чем-то постыдном. Так, в общем-то, и было: эльфы из благородных не занимаются магией. – Двое эльфов, отец и сын. Сын хотел вас проучить, отец говорил, что он неправ. Даже дал ему оплеуху.

– Да, так все и было, – подтвердила Глория.

Она стояла у окна, рассматривая цветы в букете, и привычное серьезное выражение ушло с ее личика. Теперь это была обычная девочка, которую я сумел обрадовать.

Нет. Не обычная девочка, ни в коем случае. Передо мной была могущественная волшебница, которая оживила куклу господина Иканори. И я был рад, что мы подружились.

– Это Алаин Веренвельд – младший, – сообщил я. По повадкам это была именно семья Веренвельдов: у них было достаточно денег для того, чтобы натравить на меня агентов малой безопасности. – Сын одного из банкиров. Папаша пробует приладить его к семейному делу, но получается плохо.

– Он на вашей стороне. Он не одобряет поведение сына.

– Разумеется! Ему не нужны проблемы, – ответил я. – Но его задело то, что здесь его сыну задали трепку. Еще раз спасибо, что вы оказались рядом, Азора.

Азора улыбнулась. Взгляд сделался мягче. Та ледышка, которая сегодня вошла в «Вилку и единорог», исчезла.

– И вам спасибо, господин Эрикссон, – сказала она.

И я сразу же произнес:

– У меня есть кое-какой план, Азора. Скажите, умеете ли вы готовить какие-нибудь особенные блюда?

Азора вопросительно подняла бровь.

– Особенные? Какие именно?

– Такие, каких больше ни у кого нет, – объяснил я. – Такие, которые можно будет попробовать только в «Вилке и единороге». Вот что я придумал: люди станут приезжать в Келлеман, чтобы попробовать то, что вы готовите.

Бровь Азоры поднялась еще выше.

– Просто чтобы поесть? – уточнила она, и в ее голосе снова зазвенели льдинки.

Я почувствовал себя глупцом и торопливо добавил:

– Вы прекрасно готовите, Азора. И я хочу, чтобы мы оба смогли заработать на этом побольше. Еда – это ведь не просто топливо для брюха. Еда тоже может быть предметом искусства. Сокровищем.

Господин Морави и его повара этому явно не обрадуются, но сейчас я смотрел на Азору, и мне было плевать на конкурентов. Пусть себе плюются ядом, а люди будут приезжать в «Вилку и единорог», чтобы поесть таких блюд, которых им нигде больше не предложат.

А ведь несколько часов назад я ни с кем не хотел делиться тем, что готовит прекрасная повариха! Но такова натура гнома: мы всегда ищем, как и где можно заработать и приумножить наши денежки.

– Сюда не поедут ради еды, – нахмурилась Азора. – Нужно что-то еще. Что вы хотели? Заказать статьи в журналах?

Я кивнул.

– Да. Видели такие? Якобы путешественники пишут о местах, в которых побывали, но большая часть таких статей – это описания магазинов, гостиниц и новых мобилей. Впрочем, публика это любит.

Азора отрицательно качнула головой.

– Келлеман – маленький городок, все туристические места далеко отсюда... Что, если объявить кулинарный конкурс?

Я пожал плечами. Мне нравилось, что Азора начала обсуждать мой план и не отвергла его с ходу.

– Неплохая мысль, – согласился я. – Если намекнуть бургомистру, что его дорогой Морави может победить, то он поддержит нас. Но Морави, конечно, не победит: рядом с вашей его стряпня просто дрянь.

Азора улыбнулась, и ее лицо будто бы озарило светом. Я подумал, что мы сейчас сидим совсем как друзья – улыбаемся, говорим о важном и нужном, и все у нас хорошо.

– Мне нравится ваш план, господин Эрикссон, – призналась Азора. – И у меня есть пара интересных рецептов в запасе. Давайте попробуем... Вдруг все получится?

Кажется, я засиял, как масленый блин.

– Обязательно получится! – воскликнул я. – Тут не может быть вариантов!

* * *

Фьярви

Морави был похож на моржа: сонный, с длинными, висящими до груди усами, он еле двигался, но я прекрасно знал, что если его разозлить, то клочки полетят по закоулочкам.

– Кулинарный конкурс? – повторил он. – Только попробуй, Фьярви. Зажарю твою печень на вертеле и скормлю тебе.

Я не сомневался, что он ответит именно так. Отодвинул блюдо с телячьими рулетиками в ветчине (туда наверняка плюнули при готовке для дорогого гостя) и ответил:

– Но ты же победишь.

Морави удивленно приподнял кустистую левую бровь. Он был хорошим поваром, несомненно, но я с определенной гордостью отмечал, что до Азоры ему далеко.

Взять хоть бутерброды: кусок хлеба, кусок начинки. Да как бы не так! Сегодня на завтрак подали яичницу с беконом и помидорами, а компанию ей как раз и составляли бутерброды. Ломтик зернового, чуть подсушенного хлеба, паста из авокадо, кусочки форели и россыпь зелени. Это была не еда, а произведение искусства, и Морави до такого никогда бы не додумался. Можно быть хорошим мастером, а можно гением, и я отлично знал, где мастер, а где гений.

– Ни за что не поверю, что ты позволишь обойти свою эльфийку, – фыркнул Морави. – О ней весь Келлеман говорит. В «Вилке и единороге» наконец-то стали подавать не хрючило, а еду.

Я снисходительно улыбнулся. Гости рассказали о драке с эльфами, а офицеры из Орочьей десятки добавили детали и сделали моей гостинице замечательную рекламу. Сегодня утром к моей стойке подошла компания горожан и спросила, можно ли снять номера на несколько часов, чтобы отведать обед, который подают только для постояльцев. Я не отказал. И взял с них двойную цену.

– Ты знаешь, я собственник, – признался я. – И очень ревнивый собственник. Моя повариха готовит только для моих гостей. А что сделать, чтобы сюда приехало как можно больше народу?

– Кулинарный конкурс, – нехотя кивнул Морави. – Народ покушать любит. Будут останавливаться у тебя и есть, между прочим, в твоей гостинице!

– Ладно, – улыбнулся я и отодвинул тарелку. – Не хочешь – как хочешь.

– Иди уже, – посоветовал Морави.

Я вышел из ресторана и неспешным шагом двинулся по улице в сторону «Вилки и единорога». Похоже, идею кулинарного конкурса придется отменить: бургомистр ее не поддержит. Что ж, придумаю что-нибудь еще. Гномы всегда были мастерами зарабатывать деньги на сокровищах. А Азора и ее стряпня как раз и были настоящим сокровищем, которое могло бы и не приплыть ко мне в руки, если бы не увольнение Пекки...

Подойдя к гостинице, я услышал рев – такой отчаянный и несчастный, что сердце сжалось. Взбежав по ступенькам и войдя в холл, я увидел прекрасную картину. Глория сидела на диване, захлебываясь слезами, Азора, которая примчалась из кухни, обнимала ее и утешала, а шлюшки госпожи Бьянки, всегда считавшие, что Бог подает тем, кто рано встает, и работавшие с самого утра, столпились и пытались успокоить девочку, протягивая ей кто конфету, кто браслетик, кто еще какую-то блестящую бижутерную ерунду, которой у них было в избытке.

– Милая, ты все равно красоточка, каких поискать! – хором утешали они.

– Убью, – твердо обещал Дархан, который стоял рядом с видом кота, который подложил мину на белый ковер и был застукан за этим черным делом. – Найду и убью.

Глория заревела еще горше.

Я подошел, посмотрел на нее и спросил:

– А что у нее с волосами?

У девочки была лишь одна коса, заплетенная справа. С левой стороны головы топорщились и завивались неровно обрезанные волосы.

Глория заморгала, словно несчастная рыбка, и ответила:

– Мы... мы решили играть... в прятки...

И больше она ничего не смогла сказать, лишь снова расплакалась.

Азора устало посмотрела на меня и объяснила:

– Она пошла играть в прятки с мальчиками Дархана. И они убедили ее отрезать одну косу и положить вам на стойку. Это как бы знак того, что там никого нет и искать надо в другом месте.

Я слышал, что в случае опасности или беды орки срезают косы, но не думал, что они делают это с другими.

– Убью, – снова пообещал Дархан.

Я присел рядом с Глорией и спросил, прекрасно понимая, каким будет ответ:

– И где ты спряталась, детка?

– Под стойкой! – прорыдала Глория и уткнулась лицом в ладони. Оставшаяся коса сиротливо свесилась на ее плечо.

Я дотронулся до ее локтя и спросил:

– Хочешь, я тоже срежу косы?

Для гнома срезание кос на голове и в бороде было невероятным позором, но я решил, что это не самая большая цена, чтобы успокоить ребенка. Мой дед однажды обрился наголо, когда мой отец был при смерти и облысел от лекарств.

– Господа, что за шум? – услышал я голос госпожи Бьянки.

Она вплыла в холл и удивленно уставилась на своих девиц, которые вместо работы причитали и вздыхали.

Дархан вздохнул и признался:

– Мои сорванцы отрезали девочке косу.

– Ох...

Весь вид госпожи Бьянки выражал крайнее сожаление. Она подошла к Глории, оценила ущерб и улыбнулась той улыбкой, которую, должно быть, считала обаятельной.

– Милая, это волосы, а не ноги и не зубы. Они отрастут, – сказала госпожа Бьянка с несокрушимой твердостью. – А пока пойдем со мной. Я тебе помогу.

Азора кивнула, и Глория, трясясь от всхлипываний, поднялась с дивана. Госпожа Бьянка взяла ее за руку, и они пошли в сторону малой подсобки, где я разрешал хранить всякие мелочи.

Проводив их настороженным взглядом, Азора вздохнула, и Дархан тотчас же произнес с несокрушимой решительностью:

– Они свое получат. Так выпорю, что спать и сидеть будут стоя.

Азора едва заметно улыбнулась. Взяла неровно откромсанную косу дочери и ответила:

– Эта леди права: волосы отрастут. Зато мы всегда будем помнить это приключение.

Глава 3

Азора

Госпожа Бьянка аккуратно подстригла и завила Глорию.

Выйдя из подсобки, девочка смущенно улыбнулась и заметила:

– Кажется, я похожа на овечку.

– Да, до длинных волос тебе пока далеко, – согласилась я. – Но впереди лето, а здесь жарко, и с короткой стрижкой будет легче.

Госпожа Бьянка снисходительно улыбнулась. Она была похожа на огромного кита, двигалась величаво и спокойно, и я обрадовалась тому, что она вовремя оказалась здесь, с нами.

– Спасибо вам, – сказала я. – Если чем-то когда-то смогу помочь, то я к вашим услугам.

– Пустяки, забудьте, – произнесла госпожа Бьянка с видом императрицы и пошла проверять доходы своих подопечных.

Я со вздохом посмотрела ей вслед. Нет, такие люди никогда ничего не забывают, даже того, что делают по доброте душевной.

– Здесь на соседней улице есть магазин игрушек. Хочешь сходить? – предложила я.

Блестки слез в глазах Глории окончательно высохли, и моя девочка наконец-то улыбнулась.

– Хочу! Спасибо, мамочка! Я посмотрю платье для Мамзель Тутту! Оно совсем-совсем недорогое!

Мамзель Тутту была ее куклой – единственной игрушкой, которую мы захватили из дома. Старая, вытертая, с растрепанными волосами, она была памятью о доме, в который мы никогда не вернемся.

– Если хочешь, купи конфет на обратном пути, – улыбнулась я.

Мы обнялись, я поцеловала Глорию в завитки волос на макушке, и девочка убежала. А мне надо было не тратить времени даром, а идти на кухню. Обед следовало подавать вовремя.

Домовые сегодня выглядели по-настоящему удивленными. В Благословенном краю не было таких существ, я впервые увидела домовых в приюте Святой Марфы и до сих пор смотрела на них с интересом. Они были похожи на серых пушистых котов, которые передвигались на задних лапах.

– Что случилось? – спросила я.

Один из домовых заглянул в ту плиту, в которой готовился обед для помощников, и удивленно спросил:

– Простите, госпожа Азора, а это для кого?

Картофель с маслом авокадо, сельдереем и укропом, куриная грудка с фасолью и перцем; большой горшок супа с фрикадельками и кабачковой лапшой уже был отправлен на тихий огонь.

Домовые столпились пушистой стайкой и смотрели на меня так, словно я невзначай чем-то обидела их. Мне стало не по себе.

– Еда для помощников, – ответила я. – Для вас.

Второй домовой шагнул вперед, сжимая в лапках полотенце, и спросил:

– То есть мы сядем за стол и это будет у нас в тарелках?

– Да, – кивнула я. – Что-то не так?

Домовые бросились ко мне, обняли, и кухню наполнили звонкие веселые голоса:

– Еда! Наша настоящая еда!

– Мы будем есть как все! За столом!

– Пекка всегда кормила нас остатками с тарелок!

– Спасибо! Спасибо, добрая госпожа Азора!

Моя неловкость увеличилась в несколько раз. Повариха в доме моего отца всегда говорила: хочешь, чтобы твои слуги работали хорошо, корми их с уважением. И я считала, что так и должно быть. Пообещав, что теперь у домовых всегда будет нормальная еда, я похлопала в ладоши, и мы принялись за обед.

Говяжий суп с копченостями, маринованными огурцами и маслинами всегда требовал внимания и лимонного сока. На второе я решила приготовить прозрачную бобовую лапшу с перцем, морковью и луком, компанию ей составляли кусочки куриной грудки в пикантном маринаде. Салат сегодня был простой и очень летний: помидоры, огурцы, зеленый лук и сметана.

Я погрузилась в работу так, что не заметила, как летело время, и опомнилась только тогда, когда один из домовых потянул меня за край фартука.

– Госпожа Азора! Добрая госпожа Азора! К вам гость!

Я кивнула и прошла к выходу из кухни – там маячило что-то, похожее на букет цветов в человеческий рост.

Эльф, который вчера получил здесь знатную трепку от Орочьей десятки, держался с холодным достоинством, и за ним была видна несокрушимая уверенность в собственной привлекательности.

– Что вам нужно? – спросила я.

Я могла быть беглянкой, но при этом я была княжеской дочерью, и этого никто не смог бы отнять у меня.

Эльф протянул мне цветы и с улыбкой, которую, должно быть, считал соблазнительной, произнес:

– Меня зовут Алаин Веренвельд, миледи. Вчера здесь произошло определенное недоразумение, и я пришел извиниться.

Вот, значит, что это было. Определенное недоразумение. А я думала, что это была приготовленная мною еда, которую швыряли мне в лицо только за то, что я работала на гномьей кухне.

– Что ж, – я знала, что моя улыбка сейчас похожа на ледяной клинок, – я слушаю ваши извинения.

Левая бровь Веренвельда едва заметно дрогнула. Конечно, он надеялся, что мне хватит просто факта его прихода, и не думал, что ему придется склонять голову еще ниже.

– Я поступил дурно, – нехотя процедил он. – Это недостойно мужчины моего уровня.

Должно быть, его отправил сюда отец: Веренвельд-старший понимал, что можно упасть, но и подняться тоже можно.

– Совершенно верно, – услышала я голос Фьярви. – Мужчины так себя не ведут. Плохо, что ваши родители не рассказали вам об этом.

Гном держался с гордым видом хозяина, и Веренвельд сжал губы. Эльфы презирают гномов, считая их грязью, которая родилась из грязи и не смеет смотреть в лицо владыкам и повелителям. То, что сейчас гном осмелился учить его манерам, было для Веренвельда как пощечина.

– Азора, вам на кухне нужен веник? – поинтересовался Фьярви. – Нет? Тогда нам пригодится, тут стало пыльно. Надо подмести.

Зрачки Веренвельда вытянулись в ниточку – эльф был в ярости.

Фьярви держался с таким непробиваемым равнодушием, что я невольно залюбовалась им. Мне вдруг показалось, что в его словах, осанке и взгляде было что-то большее, чем желание работодателя заступиться за хорошего работника.

А Фьярви ослепительно улыбнулся и вдруг отрывисто приказал:

– Пшел вон отсюда, дрянь. Еще раз сунешь морду – выпорю.

Веренвельд убегал так, что пол трясся. Я рассмеялась. Ну и смельчак! Отважен только тогда, когда ему не дают отпор!

Фьярви проводил его скептическим взглядом и спросил:

– Мешал?

– Нет, – улыбнулась я. – Пытался извиниться.

Мы улыбнулись друг другу, словно старые товарищи, и я вдруг поняла, что наконец-то оказалась на своем месте. Я делаю то, что мне нравится, и рядом со мной хорошие люди. Фьярви смотрел так, словно хотел о чем-то сказать, но не решался.

– Мамочка! – услышала я голос Глории. – Смотри, какая у меня шкатулка!

Я увидела дочку, идущую по коридору, в руках у нее была крохотная шкатулка с золотой инкрустацией. Прелестная вещица.

Но, взглянув на нее, Фьярви вдруг изменился в лице, словно прямо перед ним во весь рост поднялась смерть, и проревел:

– Брось! Брось немедленно! Аш-шахаван-инзун!

Глория замерла с раскрытым ртом, протягивая к нам шкатулку. Мы с Фьярви рванулись в сторону моей девочки, и на какой-то момент во мне не осталось ничего, кроме нарастающего ужаса за дочь. Фьярви успел ударить ее по руке, выбивая шкатулку. В тот же миг инкрустация на ней пришла в движение, и я почувствовала, как под нами дрогнул пол, словно здание «Вилки и единорога» пыталось что-то с себя стряхнуть.

Шкатулка покатилась по паркету, рассыпая искры, выплевывая ругательства на темном гномьем наречии. Фьярви подхватил Глорию на руки и бросился бежать. Я рванулась за ними, слыша встревоженные взвизгивания домовых за спиной и чувствуя, как коридор наполняется магией – темной, жестокой. От нее веяло чем-то гнилым, и волосы поднимались дыбом от этого запаха. Меня бросило в холод – и тут же окутало жаром. Я почти слышала, как смерть, горячая и мучительная, щелкает зубами, пытаясь догнать нас.

Когда-то давно я слышала о шкатулках с проклятиями, но подумать не могла, что однажды увижу такую дрянь своими глазами.

Мы выбежали в холл, почти слетели по лестнице и оказались на улице. Тогда я услышала, как далеко-далеко что-то хлопнуло и зазвенело. Проклятие не достигло цели и развеялось.

Фьярви почти рухнул на ступеньки, похлопал Глорию по щекам, пытаясь привести ее в сознание. Я опустилась рядом с ним, и все во мне сжалось, когда я увидела, как бледна моя дочь. Она открыла глаза, всхлипнула и что-то пробормотала, и я поклялась, что найду того мерзавца, который подсунул ей шкатулку, и он очень пожалеет о своем поступке.

Фьярви надавил на переносицу Глории, и она окончательно пришла в чувство. Я взяла ее на руки, прижала к себе, мысленно скользя по магическим полям, которые окутывали дочку, и проверяя, все ли в порядке. Да, все было хорошо...

– Если бы не вы... – прошептала я. – Ох, Фьярви, вы ее спасли!

Гном усмехнулся. Глория сжала его руку, всхлипнула, вздрогнув всем телом. Ей было страшно, и страх развернулся в ней именно сейчас.

– Детка, где ты взяла шкатулку? – с искренней тревогой спросил Фьярви.

Глория снова всхлипнула и негромко ответила:

– Купила в магазинчике... вон там, на той улице. Я хотела платье для Мамзель Тутту, а потом подумала, что лучше куплю что-то для мамы... У нее сережки просто в мешочке лежат.

Милая моя девочка! Я с трудом сдерживала слезы. Если бы я потеряла Глорию, то и мне самой тогда было бы незачем жить.

– Что-то страшное, да? – спросила Глория.

Из гостиницы доносились испуганные возгласы и топот, но пока никто не выходил из дверей.

– Это шкатулка с проклятием. Ты могла бы очень тяжело заболеть, но мы вовремя смогли сбежать, – глухо ответил Фьярви и пообещал: – Вырву руки старому Арбарукко! Это чем же он торгует-то?!

– Мы вовремя успели выбежать, да? – уточнила я.

Мне даже думать не хотелось о том, что случилось бы с Глорией, если бы Фьярви не выбил шкатулку у нее из рук, но воображение само подсунуло мне такую картинку, что я едва не упала со ступеней.

– Боги отвели, – вздохнул Фьярви и поднялся на ноги. – Теперь надо вызывать службу очистки... Получается, сегодня и завтра кухня не работает. У вас неожиданные выходные, Азора.

– Постойте-ка! – Я опустила Глорию на ступеньки и вынула из кармана вчерашний чек, выписанный господином Иканори. – Вот, возьмите. Чем быстрее они все вычистят, тем лучше.

Фьярви отстранил мою руку, и мне показалось, что он даже обиделся. Некоторое время мы смотрели друг на друга, и это чем-то было похоже на дуэль.

Потом Фьярви произнес:

– Да ну, перестаньте вы. У меня есть деньги, а вы отдаете последнее.

– Это вы перестаньте, – улыбнулась я, понимая, что ему сейчас неловко брать у меня чек. Я словно бы оплачивала спасение своей дочери, и гнома это задело до глубины души. – Я хочу поделиться со своим другом тем, что у меня есть. С другом, который спас мою дочь. Словами не передать, как я вам благодарна.

Фьярви помедлил, а затем все-таки взял чек и негромко, словно стеснялся самого себя, сказал:

– Я все верну вам сразу же, как только смогу. – Он провел ладонью по голове, сгреб в пригоршню свои косы на затылке и устало признался: – Что-то плохо дела пошли. Все как-то не ладится.

– В Благословенном краю всегда говорят, что мир вертится к лучшему. – Я постаралась улыбнуться, надеясь, что Фьярви не подумает, будто бы я над ним насмехаюсь. – Все будет хорошо, мы обязательно справимся.

Фьярви улыбнулся.

– Мне нравится, как вы говорите это «мы».

– А мне нравится так говорить, – призналась я.

И мы вернулись в гостиницу.

Здесь царил переполох. Стены коридора, который вел к кухне, обгорели. На полу громоздилась гора золотистых ошметков – проклятие не сработало и рассыпалось. Из кухни испуганно выглядывали домовые, гости встревоженно смотрели и негромко переговаривались. Девицы госпожи Бьянки выглядели испуганными; судя по опустевшим бутылкам бара, бармен наливал им уже не первую рюмку для успокоения.

Фьярви выглядел так, словно вся его жизнь сейчас лежала в руинах. Мне захотелось что-то сказать, как-то поддержать его, но я понимала, что никакие слова ему не помогут.

– Господа! – громко сказал Фьярви и, когда все обернулись к нему, угрюмо продолжил: – Здесь был взрыв шкатулки с проклятием, и я вызываю очистку помещения. Сегодня и завтра столовая и кухня не работают, я приношу вам извинения и верну деньги. Мне очень жаль, что так вышло.

Он вздохнул и с угрюмым видом направился в свой кабинет. Мы с Глорией с грустью смотрели ему вслед.

* * *

Фьярви

Сотрудники службы очистки сделали свою работу всего за час, но сказали твердо: не заходить в эту часть гостиницы сегодня и завтра. Все продукты на кухне и в кладовой пришлось выбросить. Я представил нынешние цены, и мне сделалось тоскливо. Потом тощий коротышка в форме службы очистки погремел карманными счетами, показал, сколько я должен ему выплатить, и моя тоска усилилась в несколько раз.

– Дорого берете, – не удержался я, открывая сейф и вынимая ассигнации.

Коротышка даже бровью не повел: наверно, о стоимости услуг его ведомства ему только ленивый и немой не рассказал.

– Дорого – делайте сами, – невозмутимо ответил он. – Всего-то развести карсольскую кислоту и три части настойки веренвенской вытяжки, добавить...

– Ладно, не бубни, – вздохнул я, отсчитал ему нужную сумму и подумал, что с мечтой съездить осенью в Благословенный край придется проститься. Я не смогу посмотреть на свой прежний дом даже как турист...

Впрочем, что теперь об этом переживать? Главное, что все живы, а деньги – деньги еще заработаются.

Я представил, сколько всего нужно будет купить для кухни и кладовой, и на какое-то мгновение мне сделалось нехорошо. Впрочем, я быстро совладал с волнением, спровадил коротышку, который водил жалом по сторонам, ища и прикидывая вслух, где тут еще могут пригодиться его услуги, запер сейф и кабинет и отправился в ту лавочку, где Глория купила шкатулку с проклятием.

Это был магазинчик сувениров Арбарукко, и я не удивился, что он привлек внимание девочки. Чего тут только не было! И фарфоровые куколки, которые качались и вызванивали песни; и украшения прошлых веков – их когда-то носили благородные дамы Келлемана, а обедневшие потомки сдали в ломбард; и книги с рецептами – как по кулинарии, так и по магии; и карты тех стран, которые давно оказались на дне морском; и пугающие маски из черного дерева, привезенные с Дальнего Юга.

Сам Арбарукко, скрюченный от болезни позвоночника и даже не старый – древний, стоял в дверях, раскуривая трубку. Светло-голубые глаза сверкали из-под кустистых бровей ярко и молодо, и я вспомнил, что лет пятьдесят назад он гонял меня и обзывал бродягой.

– А, бродяга! – с презрительным дружелюбием произнес Арбарукко. – Чего приперся? Ковер хочешь в свою нору?

Я почувствовал, как по загривку пробежали мурашки. Верный способ вывести гнома из себя – упомянуть нору.

– Мы не роем норы, – не выдержал я. – Мы строим подземные дворцы. Ты лучше скажи: почему продал ребенку шкатулку с проклятием?

Арбарукко сунул в рот мундштук, сжал его крепкими желтыми зубами и с прежним презрением ответил вопросом на вопрос:

– А зачем она покупала? Мамка не рассказала ей про такие вещицы?

Я понимал, что Арбарукко хочет меня взбесить, старался не поддаваться на провокацию и все-таки почувствовал, как во мне закипает гнев.

– Она не знала, что есть мерзавцы, которые продают такое детям.

– А я при чем? Не знала, так теперь узнала. Кто ей доктор, если она дура?

У меня в животе разлился холод – верный признак того, что я едва сдерживаю свой гнев.

– Твоя шкатулка вогнала меня в лишние расходы, – холодно ответил я. – И слава богам, никто не погиб!

– Ну и что ты хочешь? Возмещения ущерба?

Для гнома я достаточно высок, почти до плеча человеку среднего роста. Этого хватило, чтобы взять Арбарукко за воротник и встряхнуть без всякого уважения к старости.

– Ты продал ребенку шкатулку с проклятием, тварь, – любезно сообщил я. – Ты меня чуть не разорил. Либо ты дурак, либо тебя кто-то надоумил на такую гадость. Кто?

Арбарукко дернулся, пытаясь освободиться, но даже Нар и Очир не могли вывернуться, если я брал их за воротники.

Он понял, что сопротивляться бессмысленно, и пробормотал:

– Ладно, пусти! Пусти уже, пошли поговорим.

Я втолкнул его в лавку. Арбарукко запер двери и, пробормотав: «Вот что за народ такой, ни капли уважения...» – потащился к кассе. Я пошел за ним, стараясь ничего не зацепить и не уронить в его пещере с сокровищами.

Арбарукко нырнул за стойку, чем-то погремел и почти выбросил стопку ассигнаций.

– На, подавись, – пожелал он. – Разговор окончен?

Я аккуратно сложил деньги, сунул их в карман и спросил:

– Так кто тебя надоумил?

Арбарукко смерил меня тяжелым неприятным взглядом и снова сунулся под стойку. Еще одна стопка ассигнаций.

Я снова ее забрал и произнес:

– Не слышу ответа.

Было ясно, что дело скверно. Если Арбарукко решил от меня откупиться, тем более вот так, внаглую, значит, его заказчик заплатил ему намного больше, чтобы шкатулка с проклятием попала в руки Глории. Кто это был? Один из обиженных эльфов или Морави, который решил сделать так, чтобы я думал о гостинице, а не о гастрономическом туризме?

– Я не буду вызывать полицию, – пообещал я. – Я просто дам Дархановым пацанам спички, и они придут сюда играть. В самый глухой ночной час.

Арбарукко побледнел. В прошлый раз, когда Нар и Очир играли со спичками, поджигая тополиный пух, сгорел их детский сад и еще четыре дома по соседству. Кто же знал, что там рядом притаилась бочка олеума для директорского мобиля?

Он понял, что я не шучу, посмотрел по сторонам и негромко сказал:

– Ладно, хрена ли с тобой поделать... Против тебя ополчились эльфы. Папаша Веренвельд в ярости из-за того, что вчера орки задали трепку его сыночку. Ты знаешь, что твоя повариха – эльфийская княжна и бывшая жена принца Эленвера?

Я кивнул, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя это плохо получалось. Принцесса на моей кухне! Даже не знаю, везение это или беда.

– Ну и вот... – Арбарукко ковырнул кончик носа. – Веренвельд сказал ему, что его беглая женушка нашлась. А тот сказал, что ее надо проучить. Возвращать ее он не собирается, у него уже другая, да не одна. Но проучить – да, надо.

Лед в животе сделался невыносимым. Я решил, что сейчас выйду из этого дрянного логова и что-нибудь расколочу.

Подбросить шкатулку с проклятием собственному ребенку! Я не то чтобы не понимал такого. Я знал, как говорят подобные этому принцу: бывшая жена и бывшие дети. Но я не мог этого принять. Ни один гном не смог бы.

– Понятно, – сказал я. – Ладно, всего плохого.

Арбарукко скорчил мне рожу, но ничего не сказал в ответ.

* * *

Азора

Глория хотела погулять, но я была так взволнована и так за нее переживала, что весь день мы провели в номере гостиницы – читали, рисовали на листах бумаги с печатью «Вилки и единорога», даже вырезали платья для кукол. Вечером, когда я окончательно успокоилась, мы все-таки вышли из номера и спустились в холл. С Глорией все было в порядке, со мной тоже – значит, незачем оставаться взаперти.

Когда шкатулка взорвалась, выпуская проклятие, я почувствовала дальние оттенки эльфийской магии. Сперва боялась признавать это, а потом все же сказала себе: Эленвер нас нашел. Он не стал восстанавливать свои права: жена, сбежавшая из Благословенного края, сразу же считается бывшей и опороченной. Он просто захотел нас ранить, и побольнее.

Ничего другого я и не ожидала, просто что-то царапнулось в груди. А за болью пришла радость оттого, что теперь я свободна и мой бывший муж уже не имеет над нами власти. Вот и слава всем богам. А с остальным мы справимся.

Фьярви собирался домой: стоял у стойки регистратора, отдавая последние распоряжения портье. Я подумала, что для гнома он очень высок, и, кажется, впервые посмотрела на хозяина «Вилки и единорога» с определенным интересом. Светловолосый, с длинными косами почти до пояса и косичками с серебряными кольцами в бороде, он был совсем еще молод – вряд ли больше ста сорока. По меркам гномов, мальчишка: они живут больше тысячи лет. Но в нем было что-то, заставлявшее смотреть с уважением. Может быть, доброта? Сила и забота?

– Господин Фьярви!

Глория радостно подбежала к нему и взяла за руку. Гном улыбнулся ей с тем умилением, с каким гномы обычно смотрят на детей – хоть своих, хоть чужих.

– Спасибо, что спасли меня!

– Всегда пожалуйста, детка, – ответил Фьярви и погладил Глорию по голове. – Дай боги, ничего такого больше не случится. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо! – ответила Глория и обернулась на меня. – Мы с мамой идем гулять. Пойдете с нами?

Это было сказано с такой непринужденной легкостью, что отказаться было просто невозможно. А я почему-то почувствовала неловкость. Не знаю почему.

Фьярви задумчиво нахмурился и ответил:

– Кажется, в Келлеманском парке выставка животных. Посмотрим?

– Ура! – Глория захлопала в ладоши и даже подпрыгнула, предвкушая зрелище. – Мамочка, животные!

– Пойдем, – улыбнулась я.

И только потом подумала, что это похоже на свидание. Сегодня весь Келлеман будет рассматривать нашу компанию и шептаться: «Вон видите? Это та самая эльфийская княжна, которая работает поварихой у гнома. И кажется, он за ней ухлестывает!» Ну и что? Пусть говорят, что хотят. Мы не делаем ничего плохого, а просто гуляем. И Фьярви Эрикссон не ухлестывает за мной, он для этого слишком умен.

– Я зашел в магазин Арбарукко, – сообщил Фьярви, когда мы вышли из гостиницы и неспешно побрели по улице в сторону садика, который здесь гордо назывался парком. – Эта шкатулка – послание от вашего мужа через обиженного Веренвельда.

Я понимающе кивнула. Если Эленвер узнал, где мы (а он наверняка узнал: эльфы, получившие взбучку от орков из-за поварихи, не стали молчать о том, кто именно стряпает в «Вилке и единороге»), то не удержался от прощального подарка. Просто потому, что я осмелилась сбежать.

Глория посмотрела на меня удивленно и испуганно. Она знала, что от отца не приходится ждать ничего хорошего, но такие новости ее потрясли. Фьярви сконфуженно дотронулся до лица, словно только сейчас понял, что ему лучше было бы помолчать.

– Мамочка, а папа хотел меня убить? – спросила она, и ее голос задрожал – Глория всеми силами старалась сдержать слезы.

Я хотела было ответить, но Фьярви среагировал быстрее. Он присел на корточки, заглянул Глории в лицо и твердо ответил:

– Нет, ни в коем случае. Он хотел тебя напугать, да. Возможно, ты заболела бы. Но ты бы не умерла, Глория, это точно.

Глория шмыгнула носом, и я подумала, что у моей девочки был слишком длинный день. Сначала мальчишки отрезали ей косу, потом она купила шкатулку с проклятием, и в итоге выяснилось, что это послание от отца. Мне сделалось больно. Нестерпимо.

– Правда? – спросила Глория, с надеждой глядя в лицо гнома.

– Правда, – спокойно ответил Фьярви.

И вдруг провел неожиданный и быстрый бросок в сторону девочки, молниеносным движением подхватив ее и усадив на плечи. Я и сама не поняла, как это у него получилось, но Глория взвизгнула от восторга и вцепилась в его косы.

– А раз правда, то идем кататься, – улыбнулся Фьярви.

Глория хохотала, сидя на его шее, и я вдруг подумала, что давно не слышала, чтобы она смеялась вот так – беззаботно, легко, по-детски.

– Мамочка, я еду!

– Осторожно! – воскликнула я.

Эленвер никогда не катал Глорию на шее: он считал все это забавами непромытых простолюдинов.

– Не бойтесь, Азора, я ее не уроню, – заверил меня Фьярви.

И так мы вошли в ворота Келлеманского парка.

Конечно, на нас глазели. Гном везет на шее маленькую эльфийку – такое не каждый день увидишь. Но никто не сказал ни слова: должно быть, Фьярви Эрикссон был не из тех, кто позволит говорить о себе гадости.

У ограды, за которой сладко спало полосатое животное, чем-то похожее на плохо подстриженную собаку, гном опустил Глорию на землю.

Она ахнула и сказала:

– Ой, мамочка! Это берантонский тигр!

Тигр лениво махнул хвостом.

Какое-то время мы вежливо рассматривали его, а потом Фьярви заметил:

– Глория, а вон там дают погладить кроликов.

Девочка с осторожным восторгом подошла к смотрителю. Тот протянул ей крольчонка, который помещался у него на ладони.

Глория посмотрела на зверька и спросила:

– Мам, а можно я не буду его гладить? Ему, наверно, неприятно, что все гладят его целый день. А вдруг он не хочет?

Возможно, мне показалось, но смотритель посмотрел на Глорию с уважением.

Мы с ней были такими же зверьками, когда я жила в доме мужа. С нами делали то, что считали нужным, и неважно, хотели мы этого или нет.

И мне стало стыдно за то, что ей пришлось узнать и понять это.

* * *

Фьярви

Мы посмотрели павлина, каких-то облезлых волков и пушистую красавицу лису в рыжей шубе. На этом выставка животных и закончилась. Я шел рядом с Азорой и Глорией, девочка что-то говорила о зверях, и я вдруг почувствовал себя по-настоящему нормальным. Я будто бы все это время был не на своем месте – и вот вернулся туда, где и должен был быть.

Потом мы сели за один из столиков открытого кафе под бело-голубым полосатым зонтиком, и я заказал мороженое и кофе.

Азора сказала словно бы невзначай:

– Уже вечер, Фьярви. Должно быть, ваша семья вас ждет.

Я улыбнулся, надеясь, что эта улыбка не выглядит слишком натянутой.

– У меня нет семьи, – ответил я.

И в груди ничего не царапнулось. А раньше все было иначе. Раньше я тяжело переживал каждый день в одиночестве, но вот смирился, привык и успокоился.

– Я не буду слишком грубой, если спрошу «почему»?

Это и в самом деле удивительно. Гномы – народ семейный. У нас много детей, у нас большие кланы, потому что в одиночку под землей не выжить. Одно нападение синих змей Хоссы – и тебе конец, если никто не поднимет топор рядом с тобой. Да и дом ты не построишь без помощников...

– Я когда-то сватался к Анни Густавсдоттир, – ответил я и уточнил: – Много лет назад. Но ее отец сказал, что такой нищедрыга, как я, должен сидеть в углу да помалкивать. Тогда я принял это очень близко к сердцу и взялся доказывать, что я не нищедрыга. Ну и как-то увлекся и решил, что семейная жизнь пока не для меня...

Я не разрывал скалы в поисках самоцветов, не возводил подземных городов и не шел охотиться. А управлять гостиницей можно и в одиночку. Я повторял это так часто, что почти поверил.

– А вы ее любили, эту Анни Густавсдоттир? – с искренним любопытством спросила Глория.

Я улыбнулся, пожал плечами.

– О да! Это была моя первая юношеская любовь. Девяносто пять лет назад.

Целая человеческая жизнь – и лишь эпизод в жизни гнома или эльфа.

– На самом деле вы не забыли ее, – заметила Глория. – Это как в книгах!

Я сомневался, что Азора позволяет Глории читать любовные романчики. Почему-то мне сделалось не по себе.

– Ах вы паразиты зеленые! – услышал я рев с улицы и невольно вздохнул с облегчением: разговор выворачивал в то русло, где я никогда не чувствовал себя уверенно.

Мы вытянули шеи и увидели Нара и Очира. Госпожа Марта, величавая старуха, которая не пропускала ни одного модного журнала и ни одной новой коллекции одежды, вела их по улице за уши. Пацаны пищали, пытаясь освободиться, но госпожа Марта была не из тех, кто упускает свою добычу.

– Что случилось, госпожа Марта? – спросил я.

Она увидела меня, узнала и решительно свернула к воротам парка. Мальчишки пробовали тормозить, но госпожа Марта приподняла их и встряхнула так, что клычья клацнули. Кто-то из гуляющих рассмеялся, но все остальные наблюдали так, словно хотели сказать: так вам и надо!

– Вот, извольте! – Госпожа Марта сгрузила мальчишек рядом со мной. – Они ведь ваши восприемники? Значит, я и вас могу отчитать за их поведение!

Да, это правда: я был кумом Дархана и ни разу не пожалел об этом.

Нар и Очир сразу же прижались ко мне в поисках защиты, но я видел, что зеленые пальцы потихоньку тянутся к моей вазочке с мороженым.

– Я сейчас сидела на площади с госпожой Огдой и ее племянницей, – сказала старуха. – Мы слушали оркестр, говорили о старых временах... И вот я слышу краем уха какое-то пощелкивание снизу!

Азора едва заметно улыбнулась: кажется, она уже поняла, в чем дело. Глория отвернулась, всем своим видом показывая, что она этим мальчикам не друг.

Я стукнул Нара по пальцам, которые почти залезли в вазочку, и спросил:

– И что же это было?

– Ножницы! – воскликнула госпожа Марта. – Эти мерзавцы вырезали из моего подола несколько цветков!

Ее платье действительно было усеяно пышными розами – наверно, мальчишки решили, что от старухи не убудет, если они позаимствуют парочку. Я с трудом подавил смех и вспомнил, как когда-то сам изрезал платье матери: мне хотелось, чтобы у него был волнистый подол, как у одеяния принцессы, и я не заметил, как добрался с ножницами до пояса.

Фасон получился очень модным, я бы даже сказал смелым, но мать его не оценила. Отец выразил свое мнение ремнем.

– Я отведу их к отцу, госпожа Марта, – пообещал я. – Они будут наказаны. Сами понимаете, мальчики-орки, которые растут без материнского пригляда и внимания...

– Понимаю, – старуха гордо вскинула голову. – Из них уже получились бандиты. А вырастут каторжники.

Она величаво развернулась и направилась в сторону ворот.

Когда госпожа Марта скрылась из виду, я вдруг понял, что Азора смеется – искренне, светло, от души. Мне показалось, будто бы над нами прошел быстрый легкий дождик и радуга развернула крылья – такой это был смех.

– И зачем вы это сделали? – спросил я суровее, чем собирался.

Нар шмыгнул носом и ответил:

– Мы хотели сделать открытку с цветами для Глории. Вы же с папой говорили, что мы не умеем, а мы умеем, но не хотим, а теперь хотим...

– Вон сколько у бабушки цветов на платье, – жалобно заметил Очир. – Что ей, жалко? А мы хотели извиниться.

– Это ты ножницами щелкал! – обиделся Нар. – Я говорил, что надо тише! Она бы и не заметила!

– Она заметила, когда ты пукнул!

Глория снисходительно улыбнулась, но было ясно, что поступок ребят ей приятен. Похоже, она сейчас простила им срезанную косу.

– Пожалуй, из вас еще могут вырасти джентльмены, – вдруг сказала Азора. – Вы не безнадежны. Возможно, вами стоит заняться.

– Уж поверьте моему опыту, – произнес я, – это будут те еще бандиты. А если вы ими займетесь, то они будут бесчинствовать, говоря «спасибо» и «пожалуйста».

Мальчишки совсем сникли, но я знал, что это проказливое выражение на их лицах исчезнет сразу же, как только они затеют очередную каверзу.

– Господа? – окликнули нас откуда-то справа. – Позволите к вам присоединиться?

Глава 4

Азора

Гранд-майор Сардан сейчас был одет в парадную форму с орденскими плашками и выглядел торжественно и строго. Официант сразу же принес дополнительный стул, и я почему-то подумала, что этот высокий щеголеватый орк пришел с неприятными новостями.

– Что-то случилось? – спросил Фьярви.

Сардан покосился на испуганно замерших детей и ответил:

– К нашему полковнику пришла информация по дипломатической почте, и он рассказал мне, потому что мы вчера отметелили эльфов, защищая вашу честь. Ваш бывший супруг, госпожа Азора, вновь вступил в брак в Благословенном краю.

Некоторое время все мы молчали, и я думала лишь об одном: у Глории был очень долгий и трудный день, который никак не хотел заканчиваться. Вот и еще новость из его глубоких карманов.

Мне было все равно. Эленвер мог жениться, мог разводиться, мог биться головой о стену – лишь бы не тянул руки к нам. Но Глория... Сейчас она выглядела маленькой и удивленной.

– Мам? – негромко спросила она. – То есть он не будет больше искать нас?

– Он не слишком искал, – ответила я. – Но думаю, что нет, не будет.

Фьярви вздохнул, передал мальчикам свою вазочку с мороженым и произнес:

– Я только одного не могу понять: если у него новая семья и все такое, то зачем он подсунул своей дочери шкатулку с проклятием?

Сардан вопросительно поднял левую бровь, это придало ему в некоторой степени забавный вид.

– Я слышал, что в «Вилке и единороге» был взрыв, – сказал он, – но не думал, что это подарочек от эльфийского принца. Госпожа Азора, если потребуется, то мы предоставим вам и кров, и защиту. За такие-то баклажаны, которыми вы нас потчевали, это самая малость! – Он сделал паузу и добавил: – Вас решили прибрать, это точно. Вас обеих. Чтобы беглянки не позорили владыческую честь.

Я улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Когда магия в первый раз проявилась в Глории, в этом, как водится, обвинили меня. Но, несмотря на наш побег, Глория все равно оставалась законной дочерью эльфийского принца и, возможно, наследницей короны своего отца в Благословенном краю. Какой бы она ни была – ведьмой, порченой, проклятой – она принцесса.

И Эленверу это не нравилось. Возможно, его новый брак был успешным и выгодным, и то, что первая дочь Эленвера владела магией, могло как-то помешать ему. И он решил убрать ее. Стряхнуть крошку со скатерти.

– Благодарю вас, гранд-майор, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – Если Эленвер... В общем, возможно, нам понадобится ваша помощь. Владыческая честь тут ни при чем. Эленвер боится, что однажды его дочь может вернуться в Благословенный край... А как законная принцесса, она имеет право на его корону.

Да что тут может помочь? Только очередной побег. Уехать из Келлемана, устроиться где-то еще, отказаться от надежды на спокойную жизнь и хорошую школу для Глории... Я почувствовала, как та пустота, которая все это время гнездилась во мне, разрослась и окрепла.

Глория молчала, смотрела в стол, и капли слез падали на скатерть. Я обняла ее. Дочка всхлипнула и, должно быть, вспомнила, что говорила ее бабушка: благородные девицы не проливают слезы.

– Нет-нет, мамочка, это ничего... Я не плачу.

– Не реви, – тихонько сказал Очир. – Хочешь, мы тебе красных луковиц сейчас нароем? Они сладкие-пресладкие, я бы тысячу таких съел!

Глория отрицательно качнула головой.

Фьярви нахмурился, словно обдумывал что-то неожиданное и очень важное, а затем решительно поднялся из-за стола и спросил:

– Гранд-майор, вы можете присмотреть за бандитами пару минут? Я должен кое-что сказать госпоже Азоре.

– Сколько угодно, – согласился Сардан и вдруг рыкнул: – Стройсь! Рты закрыли, головы направо!

Мальчики спрыгнули со стульев и вытянулись по струнке.

Мы с Фьярви отошли под деревья, и я невольно заметила, что гном взволнован так, словно случилось что-то очень важное. Что-то, что заставляло его дрожать.

– Азора, – негромко произнес он. – Вы выйдете за меня замуж?

Какое-то время мы смотрели друг на друга, и я никак не могла понять, что он сказал. Вернее, я понимала, но...

– То есть как... замуж? – спросила я, надеясь, что у меня сейчас не слишком глупый вид.

Фьярви вдруг сделался похожим на воина, который стоит с боевым топором в руках на последнем рубеже. Он был настолько напряжен и взволнован, что мне показалось, будто над его головой искрятся молнии.

– Вот что пришло мне в голову. Если вы будете Азора Эрикссон, а ваша дочь – Глория Фьярвисдоттир, – медленно и отчетливо проговорил Фьярви, глядя мне в глаза, – то ваш бывший муж оставит вас в покое. Я удочерю Глорию, и тогда она уже не будет иметь никакого веса. Ни в чем. Дочь гнома никогда не сможет претендовать на корону в Благословенном краю, Эленвер сможет не беспокоиться на ее счет.

Я смотрела на него, не зная, что ответить. Брак с гномом – это немыслимый позор для любого эльфа и такое же немыслимое, недостижимое счастье для любого гнома. Но я, кажется, уже достаточно осрамила свою семью побегом из Благословенного края и могу не думать о чужом позоре. Фьярви был прав. Его идея, конечно, была безумной, но если он удочерит Глорию, то тогда Эленвер действительно забудет о том, что она есть на свете. Просто выбросит из головы и будет жить дальше.

«Я спасу свою дочь», – подумала я и поняла, что молчу уже слишком долго. Как-то вдруг стало ясно, что уже сумерки, что среди деревьев зажглись фонари, а гуляющих на дорожках прибавилось.

Я спасу свою дочь. А чем еще я занималась все это время?

– Я не посягаю ни на ваши чувства, ни на ваше... – Похоже, Фьярви по-другому истолковал мое молчание. – Мы просто будем жить все вместе как друзья. Великие боги, Азора, ну дайте мне спасти вас обеих!

– Фьярви, вы... вы уверены в том, что делаете? – спросила я.

Взгляд гнома сделался еще темнее.

– Уверен, – буркнул он. – Азора, я ваш друг, пусть мы знакомы всего два дня. И я хочу вам помочь – как друг.

Мне показалось, что я стою на мосту – и вдруг делаю шаг вперед, прямо в воду.

– Хорошо, – кивнула я. – Помогите.

* * *

Фьярви

Эту ночь я провел без сна. Сначала ворочался в кровати, а потом понял, что незачем мучиться, поднялся и, надев халат, спустился в гостиную и сел с трубкой возле окна.

Фьярви Эрикссон, гном-изгнанник, женится на эльфийке. И не простой, а целой княжне! Страшно подумать, насколько высоко это меня поднимет. В какой-то момент я даже захотел сесть за стол и написать письмо отцу. Весь мой бывший клан, прочитав его, умер бы от зависти.

Но я вспомнил, как отец выкидывал меня из дому, и подумал, что ничем хорошим это не кончилось бы. Мы бы не помирились, нет. Наоборот, весь клан отложил бы дела и принялся рассуждать о том, какую мерзость учинил изгнанник на этот раз и как заставил несчастную женщину принять свое предложение. Ведь по доброй воле Азора не пошла бы за меня замуж, значит, негодяй ее вынудил насилием и шантажом. С отца сталось бы и приехать, и наговорить этих гадостей Азоре – ну, чтобы знала, за кого она выходит замуж, и не испытывала иллюзий.

Нет уж. Я тихо живу в Келлемане, где, кроме меня, нет больше ни одного гнома, мой бывший клан строит подземный город на востоке, вызывая недовольство людей, так пусть все остается по-прежнему.

Завтра у меня будет жена. Пусть ненастоящая, пусть понарошку, как говорят дети, но будет. Жена, ребенок, семья – все как полагается гному. Я даже подумал, что, может быть, однажды мы с Азорой сблизимся настолько, что наша семья будет настоящей... Но нет, лучше о таком не думать и не дергать себе нервы лишний раз, когда надо подумать о насущных вещах.

Я окинул мысленным взглядом свой дом – двухэтажный, со всеми удобствами, не новый, но вполне достойный. Служанка делала ежедневную уборку, так что можно было не волноваться, что эльфийская княжна войдет в хлев. В одной из комнат второго этажа можно было устроить Глорию, та комната выходит окнами на юго-запад, в сад, в ней достаточно места, чтобы поставить книжный шкаф и большой ларь для игрушек, и девочке там понравится. А Азора могла бы жить в соседней со мной комнате...

Стоп.

Так дело не пойдет. У меня хорошая служанка, но болтливая. О том, что мы с Азорой живем по отдельности, сразу же узнает весь Келлеман, и рано или поздно до ее бывшего мужа дойдет новость о том, что наш брак – это фикция. Ладно, уступлю Азоре кровать, а сам лягу на диване, благо рост позволяет разместиться там со всеми удобствами.

Решив, что с этой стороны больше никаких сложностей нет, я вдруг понял, что надо позаботиться и об одежде, и об угощении.

Сколько там времени? Три часа утра?

Я переоделся, сгреб все деньги, которые мне отдал Арбарукко, и почти выбежал из дома.

Магазин одежды Элетти, лучший в Келлемане, был, разумеется, закрыт. Я нетерпеливо постучал, потом еще раз.

Наконец мне гостеприимно ответили:

– Иди отсюда, а то рыло за спину заверну!

Элетти славился дружелюбным нравом по всему региону.

Я выгреб из кармана деньги, и дверь приоткрылась: Элетти слышал шелест ассигнаций через четыре кирпичные стены.

– Доброе утро, господин Элетти, это Фьярви! – сказал я. – Я сегодня женюсь, и мне нужно самое лучшее!

Элетти охнул и распахнул дверь. Был он по-простому, в пижаме.

Я прошел в магазин и оказался в царстве шелка, бархата, кружев и золотого шитья. Что из этого, интересно, может понравиться Азоре? Она эльфийка, у нее тонкий вкус.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, господин Фьярви, рад, что вас наконец-то можно поздравить! – заговорил Элетти. – Кто ваша невеста, позвольте полюбопытствовать?

– Азора, эльфийка из дома Палевеллин, – с ледяным достоинством ответил я, и Элетти натурально раскрыл рот.

– Да ну ничего ж себе! – воскликнул он. – Повезло же вам, господин Фьярви! Очень повезло!

Я кивнул, соглашаясь. Да, повезло. Потому что я взял дело в свои руки и не хотел выпускать.

– Мне нужно платье для нее и для ее дочери, – произнес я. – Самые лучшие, самые дорогие и красивые платья, какие у вас только есть. И костюм для меня.

Элетти закивал, похлопал в ладоши, включая свет, и повел меня куда-то вперед среди рядов с одеждой. Чего тут только не было! Я шел, надеясь, что Азоре понравится мой подарок и она не выкинет его в окно.

Элетти с невероятной осторожностью снял вешалку с чем-то сверкающим, серебристым и легким, похожим на облако.

– Вот, буквально неделю назад получил, это из лучшей столичной коллекции. Веранийское кружево и майкадо, только посмотрите, какое все воздушное, фактурное! Вещь, достойная эльфийской девы в свадебный день!

Я ничего не понимал в свадебных платьях, но подумал, что Азоре оно должно понравиться. Изящное и сделано со вкусом.

Элетти пошарил на вешалке и вынул почти такое же платье, только намного меньше.

– А это платье для ее девочки. У вас будет маленькая принцесса!

Я согласно кивнул. Хоть бы Азоре все это понравилось! Я надеялся, что она примет мой подарок и не будет сердиться, что он не настолько роскошен, как в Благословенном краю.

– Хорошо, – сказал я. – Упакуйте и доставьте через час в «Вилку и единорог».

Элетти кивнул, и мы отправились подбирать костюм для меня.

На это ушло намного больше времени. Магазин не был рассчитан на гномов, и я обычно ездил за обновками в Абертон, но Элетти клятвенно заверил, что прямо сейчас сядет за швейную машинку и все подгонит по моему росту. Через час у меня уже были брюки, сюртук и жилет – все серебристо-серое, с изящным шитьем на отворотах и лацканах. Я посмотрел в зеркало и не узнал себя в солидном господине, который смотрел уверенно и с достоинством.

Вот и пришел, возможно, самый важный день в моей жизни. Я никогда так не волновался. Еще несколько часов – и я наконец-то стану не изгнанником-одиночкой, а нормальным, правильным гномом. В каком-то смысле я даже поблагодарил принца Эленвера. Не реши он охотиться за прежней семьей, я никогда не обрел бы свою.

Элетти снял невидимую пылинку с моего плеча и произнес:

– Прекрасно выглядите, господин Фьярви. Просто прекрасно.

– Хорошо, – кивнул я, стараясь говорить спокойно. – Заворачивайте.

* * *

Азора

Эту ночь я провела без сна. Глория заснула, едва ее голова коснулась подушки. Я накрыла дочку одеялом, надеясь, что сон сможет ее успокоить: Глория была так взволнована, что даже начала слегка заикаться. Неудивительно: сначала узнать, что твой отец хотел с тобой расправиться, а затем – что маме сделали предложение руки и сердца и она выходит замуж, чтобы спасти их обеих.

– Мне надо будет называть вас папой, господин Фьярви, раз вы женитесь на маме? – спросила она, когда гном привез нас в «Вилку и единорог».

Фьярви ободряюще улыбнулся и ответил:

– Только тогда, когда ты сама захочешь. Пока же вполне достаточно «господина Фьярви». Или «дяди Фьярви». Как ты решишь, так и будет правильно.

Глория кивнула и ничего не ответила. Для нее все произошло слишком быстро. И для меня тоже.

Фиктивный брак с гномом. Уезжая из Благословенного края, я была уверена, что никогда не выйду замуж. И вот выхожу. Пусть понарошку, но все же. Я буду госпожа Эрикссон. Когда мой отец об этом узнает, то будет рвать и метать. Я представила, как он станет кричать о мерзавке, которая опорочила свой род сначала ребенком с магическим даром, затем побегом от законного мужа, аннулировавшим ее брак не с кем-нибудь, а с принцем, а потом еще и выскочила замуж за гнома.

Мне сделалось смешно.

Глория заснула, прижимая к себе Мамзель Тутту.

Я села у окна. Оно выходило на улицу, и было видно, как в домах гаснут огоньки, а по улицам неспешно ползут экипажи. Проехал мобиль – зеваки обернулись на него. Я со вздохом подумала, что Фьярви обещал не посягать на меня, но сдержит ли он обещание? Впрочем, скоро у Глории будут семья и спокойная жизнь. У нее будет отец, пусть гном, ну и что? Фьярви относился к моей девочке с искренним теплом, и я была благодарна ему за это. Если я могла отблагодарить его за доброту, разделив с ним ложе, – ну что ж, это не самая высокая цена.

Постепенно стемнело, и я отошла от окна и легла в кровать. У нас будет свой дом. Мы сможем жить спокойно, Глория пойдет в школу, я продолжу работать в «Вилке и единороге», и жизнь наконец-то войдет в колею и будет спокойной и размеренной. Нормальной.

За такими размышлениями я и провела ночь. Задремала под утро и проснулась от осторожного стука в дверь. На пороге стоял посыльный из магазина в сопровождении одной из гостиничных горничных. Девушка зевала, прикрывая рот, и с интересом косилась на груду пакетов с печатью магазина.

– Госпожа Азора? – уточнил посыльный и, когда я кивнула, добавил: – Это вам от господина Фьярви. Примерьте, а мне велено подождать. Если что-то не так, я сбегаю обменяю.

Я забрала пакеты, заглянула в один из них и увидела что-то белоснежное и невесомое. Свадебное платье?

«А в чем ты думала идти в ратушу? – ожил внутренний голос. – В рубашке и брюках? Или в поварском халате?»

Я вернулась в номер – Глория уже сидела на кровати и смотрела со сдержанным нетерпением – и вынула из пакета платье. Кружево поверх фактурного полотна с серебристой отделкой по деликатному неглубокому вырезу, струящиеся рукава, изящная лента пояса – у Фьярви определенно был вкус, если он выбрал это сам.

Глория ахнула, захлопала в ладоши.

– Мамочка, какое красивое! – воскликнула она. – Примерь скорее!

Я нырнула за ширму и несколько минут провела, разбираясь в фасоне. Потом надела платье, и на миг меня словно молнией ударило – я вспомнила тот день, когда выходила замуж за Эленвера. Тогда мне хотелось петь и танцевать, тогда я была самой счастливой невестой и представить не могла, что однажды буду выбегать из дома своего прекрасного принца в одной сорочке, зажимая разбитый нос.

Глория была права: платье действительно оказалось красивым. До эльфийского великолепия ему определенно было далеко, но я смотрела на себя в зеркале и думала, что оно удивительное. Фьярви подарил его с искренним чувством, и это придавало ему особую ценность.

Гномы почти никогда не лгут. Прямота их характера давно вошла в поговорку. Ни один гном не женится, чтобы издеваться над женой, прикрыв все красивыми словами о том, что не следует выносить сор из избы, как выражаются люди.

Впервые за долгое время мне стало по-настоящему спокойно.

Выйдя из-за ширмы, я увидела, как Глория вынимает из пакета бледно-голубое детское платье с цветочной вышивкой и пышным подъюбником.

– Ой мамочка! Тут и для меня есть! И туфельки! И бусы! Мама!

Я с горечью и стыдом подумала о том, как сильно истосковалась и нагоревалась моя девочка, если она, эльфийская принцесса, которая всю жизнь провела в роскоши, сейчас в таком восторге от пустяков.

– Как тебе мое платье? – спросила я.

Глория некоторое время смотрела на меня, приоткрыв рот от удивления и радости, а потом сказала:

– Мамочка, ты как фея Твиггели!

Я помнила эту фею с иллюстрации в одной из книг со сказками. Бывало, Глория прижималась ко мне, слушала, как я читаю истории о древней волшебнице, и обе мы вслушивались в тишину в доме – не вздумалось ли Эленверу проснуться и зайти к нам? Мы обе знали, что его появление не принесет нам ничего хорошего.

И теперь обо всем этом можно было окончательно забыть. Мы будем жить дальше – для этого мне просто нужно выйти замуж за гнома.

* * *

Фьярви

Я провел утро у бургомистра – убедил его одолжить мне мобиль. Господин Канти задумчиво поскреб в затылке, и я подтвердил свою просьбу стопкой ассигнаций. Это помогло победить.

Бургомистр довольно сгреб денежки и сказал:

– Нет, ну конечно, я понимаю. Согласен с тобой, эльфийская невеста достойна самого лучшего.

Я кивнул. Да, для Азоры это должен быть хороший день. Самый хороший.

– Наш пострел везде поспел, – сказал Канти, выходя вместе со мной из дому.

Шофер полировал правое крыло мобиля, мягкая крыша была снята. Идеальный транспорт для лета – быстрый, удобный.

– Как это ты умудрился ее очаровать? Настолько, что она прямо замуж за тебя готова?

Я снисходительно улыбнулся.

– У гномов свои секреты, господин Канти. Это один из них.

– Она же дочь князя, – не сдавался бургомистр. – Бывшая жена принца. И тут вдруг простой гном?

– Я не такой простой, как вы считаете, господин Канти.

Нет, пусть даже не надеется, что он сможет что-то у меня выведать. Хватит того, что я заплатил.

– Ладно, не хочешь говорить – не говори, – сказал бургомистр так, словно хотел добавить: «Я все равно все узнаю». – Совет да любовь!

Дождавшись, когда шофер закончит начищать мобиль, я сел на пассажирское сиденье, и мы выехали в сторону «Вилки и единорога». Завернули в цветочный магазин, я взял два букета роз – для Азоры и для Глории. Заехали к Морави, договорились о свадебном обеде для малого круга гостей. Морави записывал все в блокнот и таращился так, словно хотел прочесть мои мысли и понять, как же это эльфийка снизошла до какого-то гнома? В чем его секрет, что он уломал ее за два дня?

«Этого никто не узнает», – подумал я.

– Ладно, все сделаем в лучшем виде, – пообещал Морави. – Кстати, подумал я тут про твою мысль насчет кулинарного конкурса... Почему бы и нет? У тебя остановятся гости, у меня будут готовить, деньги пополам. Я еще напишу троюродной сестре в Хассамин, у нее бывший одноклассник – редактор журнала. Нам ведь пригодится пресса.

– Отличная мысль! – просиял я.

Неплохой свадебный подарок, и доход потом.

– Совет да любовь, – снисходительно сказал Морави, и мы выехали в сторону «Вилки и единорога».

Дархан, Нар и Очир стояли возле входа в гостиницу разодетые в пух и прах, мальчишки даже были подстрижены и аккуратно причесаны.

Увидев меня, пацаны замахали мне руками и сообщили звонким хором:

– А папа подрезал клычья!

Я вышел из мобиля и увидел, что Дархан действительно посетил зубодера и подкоротил нижние клыки, теперь он выглядел весьма культурно и прилично.

– Ну а что, праздник же, надо красоту навести. Я и их было отвел, – сообщил Дархан. – У деток-то клычья мягкие, их легко подрезать.

– И что в итоге? – спросил я.

– Перекусили резаки. И кресло чуть не сломали.

Я понимающе кивнул. Нар и Очир никогда не сдались бы врагу без боя.

Дархан поправил мой галстук, который я завязывал полчаса, стараясь сделать узел поаккуратнее.

– Готов?

Я кивнул, и орк сказал:

– Тогда я пошел за ними.

Когда он скрылся, я вдруг обнаружил, что нервно переминаюсь с ноги на ногу. Мне сделалось тревожно. Я волновался, словно школьник перед экзаменом. Азора нравилась мне, с первой минуты в «Вилке и единороге» нравилась, и вот судьба дала мне шанс, и я его не упустил. Но что, если она откажется? Что, если она передумает, сейчас выйдет и скажет, что предпочтет навсегда уехать из Келлемана? До свидания, господин Эрикссон, спасибо за все.

Но из гостиницы вышел Дархан, сияющий, словно начищенная монетка. Он придержал дверь, я увидел Азору и Глорию и на какое-то время, кажется, дышать перестал – настолько Азора была красивой. Не подвел пройдоха Элетти, недаром он считался лучшим продавцом региона. Азора была похожа на молодую яблоню в цвету.

Они спустились по ступеням, подошли ко мне, и я краем глаза увидел, что из всех окон на нас таращатся постояльцы, горничные, домовые и девицы госпожи Бьянки – эти рыдали от восторга, прижимая к глазам платочки.

– Вы... – начал было я и сказал: – Ты такая красивая.

Да, я не мастер говорить комплименты.

Азора понимающе улыбнулась и ответила:

– Спасибо за платья и цветы. Они прекрасны.

– Спасибо!

Глория выглядела так, словно заглянула в сказку.

Нар и Очир стояли рядом с ней с открытыми ртами, и я услышал, как Нар произнес:

– Ты сейчас точно прекрасная принцесса Гарухта! У нее тоже были короткие волосы!

Глория посмотрела на них так, что мальчишки закрыли рты и притихли. Я открыл перед Азорой и Глорией двери мобиля, Дархан махнул поджидавшему экипажу, украшенному лентами, и мы двинулись в ратушу.

Когда Азора осторожно, словно преодолевая что-то в себе, взяла меня за руку, я замер – передо мной будто бы раскрылась пропасть, и по ее стенам карабкались пещерные драконы. По спине под накрахмаленной рубашкой проползла капля пота.

– Спасибо еще раз, – негромко промолвила она. – За все, что ты для нас делаешь.

Я улыбнулся.

– Я рад помочь вам с Глорией, – признался я. – Все будет хорошо, Азора. Я обещаю.

Через несколько минут мы высадились возле ратуши – здесь уже гуляли любопытные. Обычно в это время дня площадь перед ратушей пустовала: кто-то спал, кто-то собирался на работу – в общем, людям было не до прогулок. Но сейчас тут были и юные девицы с зонтиками, и их матушки, и молодые клерки из банка, и их папаши. Горожане делали вид, что заняты своими делами, но я видел, что они не сводят с нас взглядов. Неудивительно. Эльфийка выходит замуж за гнома – такое не каждый день увидишь.

Я подал Азоре руку, помогая выйти из мобиля, и сотрудник ратуши с улыбкой открыл перед нами двери. Дархан, Глория и мальчишки спешили за нами. Вскоре мы вошли в зал регистрации, я увидел наше отражение в зеркалах, украшавших стены, и подумал, что мы не выглядим комично.

Регистратор уже приготовил чаши с зерном; увидев нас, он расплылся в улыбке и сказал:

– Доброе утро, господа. Становитесь вот здесь, в центре.

Я подвел Азору к рисунку герба на мраморе пола. Мы замерли, и я почувствовал, что в боку начало колоть. Давний подарок отца не мог не напомнить о себе, он всегда оживал, когда я волновался. Папаша всегда знал, куда бить, чтобы я запомнил удар навсегда.

Регистратор подошел к нам с чашами, придал себе торжественный и важный вид и проговорил:

– Приветствую вас, господин Фьярви Эрикссон и госпожа Азора Палевеллин. Рад вашему решению заключить брак и хочу спросить: является ли ваше решение осознанным и добровольным?

– Является, – произнес я громче, чем хотел.

Азора едва уловимо улыбнулась и ответила:

– Да, является.

Регистратор взял щепотку зерна и посыпал сперва голову Азоры, а затем мою – благословение на долгую и богатую жизнь и большое потомство. Азора снова сжала мою руку, и я вдруг почувствовал, что сейчас, в эту минуту, по-настоящему счастлив.

– Готовы ли вы любить и поддерживать друг друга в трудностях, разделять радости, сидеть у одра болезни и на пиру?

– Готовы, – ответили мы в один голос.

Еще одна щепотка зерна отправилась на наши головы, и я услышал, как Глория всхлипнула, и Очир тихонько попросил ее не реветь.

– Все ж хорошо! – сказал он. – А мы тебе луковиц нароем, ты только не реви!

– Готовы ли вы тянуть лямку жизни рядом, пока вас не разлучит смерть?

– Готов, – произнес я.

И Азора откликнулась:

– Готова.

Эти же слова они с принцем говорили друг другу, и я радовался, что у нас с ней все будет не так. Все будет совсем иначе. По-настоящему. Правильно.

– Тогда властью, данной мне Келлеманом и Сантинским королевством, я объявляю вас мужем и женой, – расплылся в улыбке регистратор и высыпал на нас остатки зерна. – Любите и будьте счастливы!

* * *

Азора

Нам все-таки пришлось поцеловаться. В этот момент я думала о том, что ни одна шкатулка с проклятием больше не раскроется в руках Глории. Видят боги, это было важнее всего.

Сбегая из Благословенного края и оставляя за спиной свой рухнувший брак, я не думала, что когда-нибудь снова поцелую мужчину, – и вот. Мне пришлось слегка нагнуться, Фьярви осторожно прикоснулся губами к моим губам, и на этом церемония закончилась.

Я официально стала Азорой Эрикссон, а моя дочь – Глорией Фьярвисдоттир. Мы были спасены.

После церемонии мы отправились за город, в церковь, там прикоснулись к мощам святой Саары, хранительницы семей. Маленький храм стоял среди зеленых лугов, и, глядя после церемонии, как Глория бегает среди цветов с мальчиками Дархана, я подумала, что мы с ней наконец-то пришли к нормальной спокойной жизни.

– Кажется, они нашли общий язык, – заметил Фьярви, посмотрев на детей.

– Почему бы и нет? – улыбнулась я.

Он улыбнулся в ответ и, запустив пальцы во внутренний карман сюртука, вынул подвеску на цепочке – золотой молот, усеянный алой россыпью мелких рубинов. Казалось, он покрыт кровью.

Фьярви подержал подвеску на ладони, а потом протянул мне и сказал:

– У гномов положено дарить семейные драгоценности в день свадьбы... Но это все, что у меня есть. Это молот Тхави, прародителя гномов. Пусть защищает тебя и бережет.

Я осторожно приняла подвеску и надела на шею. На какой-то миг мне сделалось не по себе: похоже, Фьярви отдал мне то немногое, что соединяло его с прошлым.

– Спасибо. Это честь для меня, – совершенно серьезно сказала я и спросила: – Фьярви, где все-таки твой клан?

Гномы не живут в одиночку, а Фьярви был единственным гномом Келлемана. Да, он держался с достоинством, все уважали его, но...

Он посмотрел на меня так, словно прикидывал, как далеко я убегу, если узнаю правду о нем, а потом нехотя произнес:

– Мой клан на востоке. То есть мой бывший клан. Меня изгнали за убийство сородича.

Некоторое время мы молчали, потом я спросила:

– Как это случилось?

Не сказать, что это сильно удивило меня, что-то подобное я и ожидала услышать, но все же мне сделалось не по себе.

– Его звали Кельми Гудмундссон, – негромко ответил Фьярви, словно каждое слово давалось ему с болью. Здесь, среди зелени и ветра, рассказ о прошлом заставлял его страдать. – Я увидел случайно, как он пытался надругаться над девочкой... чуть старше Глории.

В груди разлился холод. Я ободряюще сжала руку Фьярви, и он посмотрел на меня с благодарностью, словно в самом деле ожидал, что я отреагирую иначе.

– И я ударил его камнем по голове. Слишком сильно, – продолжал он.

Ему не хотелось говорить, но я чувствовала, что Фьярви понимает: если он умолчит о прошлом, это разрушит те хорошие дружеские связи, которые зародились между нами. Чуть в стороне Нар и Очир уже принялись что-то рыть, разбрасывая во все стороны пучки травы; Глория, которой поручили держать их сюртучки, нагнулась над ними, с интересом глядя на их старания.

– Девочка, конечно, рассказала правду, но отец Кельми был одним из первых мужей нашего клана. Его денег было достаточно, чтобы представить девочку лгуньей, а меня – безжалостным убийцей. В общем, меня изгнали.

Я не хотела думать об этом и все же представила, что сделала бы, если бы кто-то попробовал причинить боль Глории. Проломила бы ему голову камнем и вырвала мозг.

– А ваши близкие? Неужели они поверили в то, что вы могли просто так убить человека?

Фьярви усмехнулся.

– Братья не поверили. А отец и дяди – да. Этого хватило.

– Мне жаль, что так вышло, Фьярви, – сказала я.

Гном улыбнулся, махнул рукой.

– Никому об этом не рассказывал, даже Дархан не знает, – признался он.

И в эту минуту мальчишки выволокли из норы сурка. Глория взвизгнула, сурок крутился, визжал и фыркал, пытаясь освободиться, но у него, конечно, ничего не получалось.

Дархан, который до этого что-то обсуждал в стороне с шофером мобиля, увидел сыновнюю добычу и закричал:

– А ну бросьте немедля!

– Пап! А давай его себе возьмем? Мы его научим всякие штуки делать!

– А давай ты рот закроешь? Мне от ваших штук уже деваться некуда!

Мы с Фьярви посмотрели друг на друга и улыбнулись. Что бы ни было в нашем прошлом, жизнь продолжалась, и только от нас зависело, какой она все-таки станет.

– Я думал, ты испугаешься, – признался Фьярви. – Испугаешься и уйдешь.

– Я же мама, – ответила я. – Я понимаю.

Под вечер мы вернулись в Келлеман, поужинали в ресторанчике Морави, и я отметила про себя, что готовлю намного лучше. Потом Фьярви отвез нас на другой край города, в тихий район, заросший яблоневыми садами. Спускались сумерки, в окнах теплились огоньки, и, выйдя из мобиля, я вспомнила, как Эленвер привез меня в купленный для нас дом. Тогда я еще не знала, что он станет для меня тюрьмой и камерой пыток.

– Ну вот, – произнес Фьярви, обернувшись к небольшому двухэтажному дому. – Не дворец, конечно, но жить можно. Идем?

– Очень красивый дом, – ответила Глория так, как и полагалось юной леди.

Возле крыльца уже горел изящный белый фонарь, вокруг него роились светлячки, и на какой-то миг я почувствовала, что вернулась домой. Это было словно дуновение ветра: прикоснулся к волосам – и ушел.

Фьярви отпер дверь, пропустил нас. Мы вошли в дом и оказались в просторной гостиной. Мебель здесь была старинная, по-гномьи основательная: ее делали на века. Фьярви похлопал в ладоши, и в гостиной вспыхнули лампы, озарив дверь в столовую и лестницу на второй этаж.

– Хотите есть? – спросил он. – Могу сделать что-нибудь.

– Я спать хочу, – призналась Глория.

И мы отправились на второй этаж.

Фьярви открыл одну из дверей, Глория заглянула в комнату и восторженно взвизгнула:

– Мамзель Тутту! Мамочка, ее привезли! Ой, она в новом платье!

Фьярви смущенно улыбнулся и ответил:

– Остальное перевезут уже завтра. Спокойной ночи, Глория, спи сладко.

Глория помахала нам, и мы отправились в спальню.

Глава 5

Фьярви

Когда за нами закрылась дверь, то я почти ощутил дуновение ветра от падающего занавеса. Вот я со своей женой в своей спальне. Но все это не по-настоящему, и я должен пожелать ей доброй ночи и попробовать заснуть.

– Я хотел отвести тебе соседнюю комнату, – сказал я, пытаясь говорить невозмутимо и спокойно. – Но моя служанка слишком любопытна, везде сует свой нос... И нам не пойдет на пользу, если весь Келлеман будет знать, что...

Азора обернулась и одарила меня ободряющей улыбкой. На стуле у окна стояла сумка с ее вещами.

Я растерянно запустил руку в волосы, сгреб косы на затылке и сказал:

– Кровать – тебе. А я буду тут, на диване. Если ты, конечно, не против.

Прежнему хозяину дома эта огромная комната служила и спальней, и кабинетом: здесь нашлось место и для кровати, и для дивана, и для письменного стола, и для шкафов с книгами и одеждой. Я бы разместился со всеми удобствами.

– Хорошо, – кивнула Азора. – Спасибо тебе.

Я улыбнулся, чувствуя, как сводит лицо. Кажется, я дал маху – женился на самой прекрасной женщине в мире и теперь буду спать на диване без всякой надежды на то, что однажды она позволит поцеловать себя не по-дружески, а по-супружески. Так мне и надо. Известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями.

– Вон там ванная, – указал я на дверь. – А вон там ширма, если тебе понадобится переодеться. В общем, вот.

– Спасибо, – повторила Азора, и мне показалось, что ей тоже не по себе.

Заглянув в сумку и вынув из нее сорочку и халат, она скользнула в ванную легким привидением, и я услышал шелест одежды.

Нет, лучше не думать о том, что никогда не будет моим. Я всегда вел себя достойно, вот и буду вести себя так дальше.

Вздохнув, я принялся застилать диван и, когда Азора вернулась и села на край кровати, уже успел переодеться в пижаму и нырнуть под одеяло.

– Как думаешь, завтра на кухне уже можно работать? – спросила она.

Я кивнул. Дархан успел заказать все, что испортилось, сегодня вечером продукты уже доставили. Завтра будут новый день и новая жизнь.

– Думаю, да. Кстати, Морави одобрил мою идею кулинарного конкурса. Прославим тебя на весь белый свет.

Азора села на край кровати и быстрыми движениями принялась переплетать рыжую косу. Я смотрел на нее как завороженный, чувствуя, как иносказательно говорят поэты, стеснение в членах.

– Наконец-то я делаю то, что мне нравится, – призналась Азора и вдруг сказала: – Когда мои родители узнают, что я вышла за тебя замуж, то будет скандал на весь Благословенный край.

Я усмехнулся.

– Так им и надо. Главное, что вас с Глорией оставят в поко...

Дзын-н-нь! – услышал я негромкое звяканье из соседней комнаты.

И в тот же миг Глория закричала:

– Мама! Мамочка!

Мы с Азорой вылетели в коридор, и в лицо мне ударило жаром. Кажется, в коридоре не было воздуха – только огненный туман.

Дверь в комнату Глории была распахнута, все заливало тревожное рыжее зарево, и, вбежав вместе с Азорой внутрь, я увидел шар пламени, который кружился под потолком и пытался расплевывать искры. Глория стояла, протянув к нему руки, и я понял, что она колдует: именно ее магия не давала шару рассыпаться и сжечь дом. Лицо девочки побелело от напряжения, по лицу катился пот, и она смотрела так, словно сейчас в ее мире не было ничего, кроме отчаяния.

– Глория!

Азора кинулась было к дочери, но я схватил ее за руку.

– Нет, ей нельзя мешать!

Шар качнулся, поворачиваясь, и Глория застонала сквозь сжатые зубы. Оранжевое и красное сделалось белым, и в этой раскаленной белизне вдруг проступило незнакомое лицо – мужское, очень красивое. Я бросил взгляд в сторону Азоры и увидел, как она побледнела.

Принц Эленвер был джентльменом – как бы он смог обойтись без свадебного подарка?

В ту же минуту я шагнул вперед, заслоняя собой Азору и Глорию. Так все мои предки вставали, закрывая родных от подземных драконов и жуков Харанвара, – не думая, чем это закончится, просто стремясь защитить.

– Не трожь мою жену, тварь! – выдохнул я, чувствуя, как от жары волосы и брови начинают дымиться. Чувство, которое наполняло меня сейчас, почти отрывало от земли. У меня была семья, и я защищал свою семью. – Не трожь мою дочь!

Лицо принца дрогнуло, искажаясь и дымясь. Глория застонала, но я чувствовал, что она не опускает рук. От нее шло дуновение прохладного воздуха, и мне было легче дышать.

У меня была семья, и я никому не дал бы ее в обиду. Сгорел бы заживо, но не дал.

Эльф рассмеялся.

– Какая смелость! Даже не думай о возвращении, Азора! – пропел его мелодичный голос, ледяной и жестокий, и я понял, что все это время он смотрел на Азору. Меня он даже не замечал, я был для него чем-то вроде волоска, прилипшего к скатерти. – А это вам на память. Счастливой жизни в новой семье!

Шар лопнул с грохотом и треском, плевки огня разлетелись во все стороны, в лицо мне ударил пудовый огненный кулак, и, падая на ковер, я еще успел подумать: ведь мы же тут сгорим...

А потом отовсюду хлынула прохлада. Воздух был таким чистым и свежим, что я дышал и не мог надышаться.

Я опомнился в ту же минуту – услышал стон, вскочил, бросился к Азоре, державшей на руках Глорию. Девочка была без сознания, но жива. Она дышала, ее веки едва заметно подрагивали, и ожог на щеке был похож на царапину – словно дракон провел когтем. Азора плакала, массировала виски девочки, пытаясь привести в чувство, и даже не замечала, что от ее левого виска до подбородка струится такой же шрам. Он наливался огнем и чернотой, и я подумал: какой же сволочью надо быть, чтобы изуродовать ребенка и беспомощную женщину, и как хорошо, что Азора смогла сбежать.

– Идем!

Я осторожно взял Глорию на руки, поднялся и бросился на лестницу. Надо было скорее выбраться из дома – мало ли что еще придет в голову этой эльфийской гадине? Азора бросилась за мной, мы почти вывалились в свежую летнюю ночь, и, пробежав несколько шагов по дорожке, я услышал встревоженные голоса соседей и гудок пожарной машины.

– Господин Фьярви! Господин Фьярви! Что? Пожар? Горим?

– Живы, слава богам!

Глория шевельнулась у меня на руках, приоткрыла глаза и едва слышно пролепетала:

– Мамочка...

– Я здесь!

Мы осели на траву лужайки, Азора склонилась над девочкой, прикоснулась было к ее ожогу и тотчас же отдернула руку. Соседи в исподнем толпились на улице, гремя ведрами и готовясь прийти на выручку.

– Он не придет, – прошептала Глория. – Он больше не вернется, я знаю...

Пожарный экипаж с гудением остановился у ворот. Я поднялся, не чувствуя ни ног, ни земли. Махнул рукой.

– Вроде все! Не горим!

– А пыхнуло-то как! А рожа-то над домом расплылась! – заголосили соседи. – Ну все, думаем, пришел последний день!

Азора всхлипнула, дотронулась до своего ожога, и ее лицо исказилось болью. Я обернулся в сторону дома – там было тихо и темно, ни следа пламени. Но пожарные все равно затопали по дорожке, чтобы все проверить.

– Не плачь, мамочка, – прошептала Глория, и по ее щекам полились слезы. – Все ведь хорошо...

Азора прижала дочь к себе и разрыдалась.

* * *

Азора

Мы провели ночь в больнице. Дежурный врач осмотрел нас с Глорией, наложил на наши ожоги толстые мазки отвратительно пахнущей мази и, правильно оценив ситуацию, принес серебристые стаканчики с успокоительным. Я послушно выпила лекарство, скривилась от травянистой горечи, и почувствовала, как желание кричать от отчаяния постепенно тает.

– Зайду к вам через час, сделаю повязки, – сообщил врач и посоветовал: – Постарайтесь уснуть, сон лечит. Утром посмотрим, выписать ли вас или еще подержать, понаблюдать.

Фьярви кивнул, протянул врачу ассигнацию.

Тот сгреб деньги отработанным движением и сказал:

– Дрянная эта штука, магические раны. Ты молодец, девочка. Вы бы так просто не отделались, если бы ты его не сдержала.

После того как пожарные проверили дом, Фьярви заглянул туда и вышел со своим сюртуком. Во второй руке он нес Мамзель Тутту, Глория увидела куклу и смогла улыбнуться. Сейчас она прижимала игрушку к себе, свернувшись калачиком на больничной кровати.

Я смотрела на дочку и понимала, что еще немного, и я буду вопить, ругаться самыми грязными словами и бить стекла от невыносимого отчаяния. Кем надо быть, чтобы изуродовать собственное дитя? Глория была красавицей, и Эленвер отобрал у нее эту красоту, надежду и все прошлое и будущее, вырвал из ее души все хорошие мысли об отце, которые там еще сохранились. И что такое шрам рядом с пониманием, что его подарил тебе твой отец?

Меня он тоже заклеймил, но почему-то я могла думать об этом почти без боли. Я была опостылевшей женой, беглянкой, которая его опорочила – чего еще мне от него ждать? Впрочем, он не отпустил бы нас в новую жизнь без свадебного подарка. Хорошо, что всем нам удалось выжить после его получения.

– Спи, детка. – Фьярви присел на край кровати, погладил Глорию по голове. – Хочешь, утром поедем кататься на лошади?

Глория негромко всхлипнула, и у меня похолодело в груди, когда я представила, о чем она сейчас думает.

– Почему папа так сделал?.. – прошептала она.

– Потому что он негодяй, – решительно ответил Фьярви. Когда дело доходило до того, что кто-то обижал детей, гномы не стеснялись в выражениях. – К тому же мелочный негодяй. Родители должны беречь своих детей, а не ранить. А он хотел причинить вам обеим боль, вот и все.

Он говорил уверенно и спокойно, и я чувствовала тихую радость от того, что Фьярви сейчас был с нами. Сейчас он казался мне не просто хорошим человеком и не просто другом. Ни один хороший человек не встанет перед огненной тьмой, чтобы закрыть собой тех, кого он знает всего три дня. И я радовалась тому, что он был рядом.

Глория провела ладошкой по здоровой щеке и крепче прижала к себе Мамзель Тутту.

– Он больше не придет, – уверенно сказала она, и ее голос дрогнул: – Мамочка, я так испугалась...

Я обняла Глорию. Если бы в моих силах было забрать ее боль и горе, я сделала бы все, чтобы ей стало легче. Фьярви погладил ее по руке, и Глория закрыла глаза. Доктор был прав, сон лечит, но я прекрасно знала, как она проснется: сначала откроет глаза, и несколько секунд все будет хорошо, но потом на нее навалится воспоминание об огненном лице, которое она пыталась удержать, и шраме на щеке.

Фьярви дотронулся до моего запястья и кивнул в сторону двери. Я поднялась с кровати Глории, и мы тихонько вышли в коридор. Там я прислонилась к стене и поняла, что сейчас разревусь. Не помогло мне успокоительное...

Кругом царила тишина, на сестринском посту горела единственная лампа, и мне казалось, что я зависла где-то там, где нет ни времени, ни пространства, только боль и горе.

– Сильно болит? – спросил Фьярви, и я не сразу поняла, о чем он.

Ах да, моя щека. Эленвер любил гладить меня указательным пальцем от виска до подбородка, когда мы лежали в обнимку, отдыхая после любви. В животе заворочался ледяной ком, и я испугалась, что сейчас меня вырвет от отвращения.

– Не очень.

– Я сейчас съезжу домой и вернусь, – сказал Фьярви. – Что привезти тебе и Глории? Одежду – да, а что еще? Может, фрукты? Лекарства все будут, я доктора подмазал.

– Только одежду, – ответила я, и слеза все-таки покатилась по моей здоровой щеке.

Фьярви смахнул ее и негромко произнес:

– Даже не думай. Ты прекрасна, а он сволочь. Все.

Что-то негромко зазвенело во мне, словно в душе натянулась струна. Порез начал ныть.

– Удивительно, – призналась я. – Ты так к нам добр, а мы знакомы всего три дня.

Фьярви усмехнулся.

– Ничего удивительного. Вы дали мне семью. Знала бы ты, насколько это для меня важно.

Да, я понимала. Гном-изгнанник, которого лишили дома и родных – и вот теперь у него было то, что делало его таким же, как все остальные.

– Мне повезло, – сказала я. – У меня есть хороший муж и друг.

Некоторое время мы с Фьярви смотрели друг на друга, ничего не говоря. В соседней палате скрипнула кровать и кто-то вздохнул. С улицы донесся чей-то негромкий возглас – пьяница шел домой.

– Иди сюда, – по-прежнему тихо позвал Фьярви.

Я шагнула к нему, он обнял меня и произнес:

– Все хорошо, слышишь? Не плачь, ложись отдохнуть. Я скоро приеду, ну и... и ты не одна, Азора. Ты больше не одна, понимаешь?

Я кивнула. Меня наполнило таким отчаянием, тоской и радостью, что я испугалась, что сердце не выдержит.

Фьярви отступил и, ободряюще улыбнувшись, сказал:

– Не слишком-то я хороший мастер кого-то утешать.

– Ты хороший муж и друг, – повторила я. – И это самое главное.

* * *

Фьярви

Азору и Глорию выписали утром. Мазь почти залечила их раны, доктор наложил повязки и велел прийти вечером для проверки. Я, конечно, настаивал на том, чтобы они отправились домой отдыхать, но Азора достаточно решительно заявила, что готова ехать на работу, и я не стал спорить.

Слухами земля полнится: к рассвету весь город знал о том, чем закончилась первая ночь супругов Эрикссон. Когда мы подъехали к «Вилке и единорогу», то во всех окнах были видны любопытные лица. Горничные высыпали на улицу и принялись старательно полировать перила. Дархан с мальчишками стоял у входа как почетный караул. Заехав на рассвете в гостиницу, я предупредил всех: на шрамы не обращать внимания, не таращиться и глупых вопросов не задавать.

И все-таки пацаны не вытерпели. Когда Азора и Глория спустились из экипажа на землю, Нар восторженно сообщил:

– Ты теперь точно как прекрасная принцесса Гарухта! У нее тоже были шрамы! Это значит, что она очень смелая!

– Она оторвала дракону рог в первом бою! – Очир даже подпрыгнул от волнения. – А было ей тогда шесть лет!

Дархан щедрой отцовской рукой привычно раздал подзатыльники, и пацаны заныли.

Глория с достоинством посмотрела на них и сказала:

– Вы бы видели тот огненный шар! Вы бы со страху умерли!

– Еще лет десять, – негромко произнес я, поднимаясь рядом с Азорой по ступенькам, – и будем гонять юных орочьих рыцарей.

Азора улыбнулась и ничего не ответила.

Мы вошли в гостиницу, Глория отправилась вместе с одной из горничных собирать оставшиеся вещи, а Азора пошла на кухню. Я заглянул в сверкающий чистотой коридор. Домовые высыпали из кухни меховыми шариками и хлопали в ладоши, приветствуя прекрасную повариху.

Все возвращалось на круги своя. Вот и замечательно.

Я зашел за стойку портье.

Господин Шарль улыбнулся и отрапортовал:

– Ночь прошла спокойно, шеф.

– Ну хоть кому-то удалось поспать, – буркнул я. – Какие новости?

– Саллеви час назад прислал телеграмму. Приезжает в обед, просил забронировать лучший номер.

Я посмотрел в сторону девиц госпожи Бьянки. Судя по тому, что они надели самые яркие наряды, им уже было известно о прибытии славного гостя, и шалавные войска пришли в полную боевую готовность. Саллеви был эльфом благородных кровей и таким знатным алкоголиком, что все орки города просто молча разводили руками. Купец, он владел сетью обувных магазинов, недавно купил собственный издательский дом, и дела его шли очень хорошо, но два раза в год он брал отпуск по «великой болезни души», приезжал в Келлеман и принимался пьянствовать.

– Обещал не буянить, – торопливо добавил господин Шарль.

Я вздохнул.

– Вы же помните, как он платит. Какие дает чаевые. Пусть буянит.

У меня появились планы на этого господина, в частности, на его журнал. Если мы устроим кулинарный конкурс, то нам потребуется пресса.

Утро прошло спокойно. Расставшись с господином Шарлем, я ушел в свой кабинет, где занялся финансовой отчетностью, и она разбила мне сердце вдребезги. Очистка кухни и закупки влетели мне в копеечку.

Но в девять утра один из домовых принес мне завтрак, и я... На четверть часа я забыл обо всем.

Омлет с овощами. Странный такой омлет. Пекка делала по-другому: на тарелке лежал квадратный бело-рыжий кусок, слегка присыпанный зеленью. Извольте кушать и не обляпаться. Азора готовила иначе: ее омлет был золотым кругом, сложенным и начиненным помидорами без шкурки, ломтиками перца и ароматным луком. Я и сам не заметил, как расправился с ним, мне казалось, что я ем облако. Компанию омлету составлял сэндвич с лососем: кусок подсушенного хлеба со злаками был намазан пастой из авокадо, на которой возлежали изящные ломтики слабосоленой рыбы, прикрытые дольками огурца и изящным полукружием лимона. Я откусил и мурлыкнул неожиданно для себя, настолько это было вкусно.

Восторг. Счастье. И женщина, которая так готовит, – моя законная жена. Если на свете и бывает везение, то оно выглядит именно так.

Ровно в полдень возле гостиницы остановился экипаж, и прямо в руки Дархана из него вывалился Саллеви. Сивушный дух был таким, что я невольно захотел закусить: видно, болезнь души охватила несчастного эльфа уже в поезде.

Он расцеловал Дархана в обе щеки и без малейшего акцента провозгласил на орочьем:

– Дархан-джя, хаарунг салтаар!

«Дорогой Дархан, давай выпьем!» – не надо было быть знатоком иностранных языков, чтобы перевести.

Дархан подхватил славного гостя, и вдвоем они пошли в гостиницу.

Вскоре Саллеви уже прилег на стойку регистратора и сообщил:

– Шарль, милый ты мой друг... Почему же такие сволочи-то кругом?

– Почему сволочи? – спросил я.

Мне надо было переговорить с эльфом, пока он еще мог стоять и не ловил крокодильчиков на себе и соседях.

– О, Фьярви! Здравствуй, душа моя! – После приветствия последовали лобызания во сахарны уста, и я даже покачнулся. – Сволочи! Налог на крупные сети был пятнадцать процентов, а стал девятнадцать!

– Сволочи, – согласился я. – Ты еще не пропил свой журнал?

Саллеви с тоской посмотрел в сторону бара, и я вспомнил, как зимой он напился на Келлеманских прудах и едва не замерз в сугробе. Мы с Дарханом везли его в гостиницу на детских санках: ничего другого под рукой не нашлось, а все экипажи дружно отказались везти веселого гостя, опасаясь порчи имущества. Саллеви подгонял нас тычками лыжной палки пониже спины – боги весть, где он ее нашел, – и кричал: «Везите меня, олешки, в вашу оленью страну!» Иногда «олешки» останавливались, хором ругая и судьбу, и всех эльфов на свете, а Саллеви пытался слезть с санок и накормить нас снегом.

– Что ты, как можно! Знаешь, какой доход от рекламы?!

– У нас тут будет кулинарный конкурс, – сообщил я. – Нужно освещение в прессе по всей стране. Поможешь?

Саллеви сунул руку в свою маленькую сумку, которую никогда не терял, в какие бы ни попадал приключения, и вынул белую визитную карточку с золотым отрезом.

– Это мой редактор, просто умница. Золотая, ик, голова. Пиши ему и распоряжайся от моего имени, «Большое зеркало» к твоим услугам.

Вдруг Саллеви дернул носом и совершенно трезвым тоном спросил:

– Курица с грибами в белом соусе? С розмарином и тимьяном?! Здесь?!

– Здесь, – кивнул я. – Моя жена – идеальный повар.

Саллеви изменился в лице. Качнулся, схватился за стойку, чтобы не упасть.

– Пить не буду, – твердо заявил он и осушил чашку кофе, которую господин Шарль приготовил для себя и непредусмотрительно оставил на стойке. – Буду есть.

И я понял, что самые захватывающие приключения и неприятности только начинаются.

* * *

Азора

Курица в белом соусе – легкое и быстрое блюдо. Сначала нужно вымыть шампиньоны и нарезать крупными дольками, а потом обжарить на слабом огне с оливковым маслом. Пока готовятся грибы, надо нарезать куриные грудки без кожи на кусочки и отправить их в компанию к шампиньонам, которые уже успели пустить сок и сделаться мягкими. Курица побелела – все содержимое сковороды заливается йогуртом и тушится до нужной густоты соуса. Стряпается быстро, а поедается еще быстрее. Компанию курице составляет запеченный картофель: нарезаем его на тонкие ломтики, плотно укладываем в форму, сбрызгиваем маслом и присыпаем травами по вкусу. Рядом отлично смотрится простой салат – огурцы, помидоры, зеленый лук, чеснок и сметана.

Легко же. Элементарно. Но когда домовые принялись сервировать столы к обеду, я поняла, что едва держусь на ногах от усталости. Вспомнилась Пекка, которая советовала мне не надрываться: дескать, все равно никто этого не оценит.

Вздохнув, я вышла из гостиницы на свежий воздух. На заднем дворе был разбит маленький садик, пионы качали крупными розовыми головами, и я села на скамейку, вытянула ноги и устало закрыла глаза.

Слишком много всего произошло за несколько дней. Я нашла работу, Эленвер нашел нас и попробовал расправиться, потом я вышла замуж за гнома и одновременно своего работодателя, и вишенкой на торте стало то, что мой бывший муж напоследок изуродовал нас с Глорией. Шрам под повязкой начал ныть, кожу там дергало, и я подумала, что Эленвер наверняка сейчас радуется, представляя, как мы с Глорией себя чувствуем.

Интересно, что при этом думает его жена? Смеется над нами, считает, что я сама во всем виновата? Мол, надо было молчать, терпеть и целовать ноги законному мужу.

«Что ты сделала, чтобы он тебя не бил?» – прозвенел в моих ушах возмущенный голос матери, и я спросила: «А что я сделала сейчас, чтобы он нас изувечил?»

Я смогла отвлечься за работой и думала только о капустном супе, прохладительных напитках в лимонаднице и о том, что надо заказать еще шафранового масла. А теперь боль и обида вернулись, и мне сделалось настолько тоскливо и горько, что я испугалась, что не смогу встать.

Я-то ладно. Мне было безразлично, как выглядит мое отражение в зеркале. Но Глория... Это сейчас она храбрится, моя отважная птичка, это сейчас ее подбадривают мальчишки Дархана, но что будет через десять лет, когда она из ребенка превратится в девушку, начнет расцветать и поймет, что среди подруг она всего лишь дурнушка... И каково ей будет знать о том, что такой ее сделал отец, тот, кто должен был беречь и защищать...

Над моей головой кто-то откашлялся. Я посмотрела вверх. На эту стену гостиницы выходили балконы дорогих номеров, и сейчас на одном из балконов как раз стоял гость. Эльф – я увидела татуировку с завитками рун на щиколотке его босой ноги. Он меня не замечал. Судя по мощному запаху перегара, он вообще ничего не замечал.

– Кхм... гр-хм... – снова кашлянул он, и я услышала легкие девичьи шаги.

На балкон вышла еще одна гостья, и в амбре перегара влилась нотка фруктовых духов. Понятно, девушка госпожи Бьянки.

Кажется, я попала. Если сейчас встану и попробую уйти, то меня заметят.

– А дальше что делать, господин Саллеви? – спросила девушка.

– Ну... пой. Вот тебе... усилитель для голоса. Была в опере? Там такие вешают, чтобы слышно было во всем зале.

Девушка кокетливо хихикнула.

– То есть... прямо в него петь?

– А ты что думала? Становись на колени!

Девушка послушно исполнила, что требовали. Я представила, что сейчас будет, и меня принялся точить смех.

– Ой, большой-то какой у вас этот усилитель, – прощебетала девушка.

А эльф приказал:

– Руками бери. Обеими. И осторожно давай, это тебе не абы что, это... достояние!

О великие боги, не дайте мне расхохотаться в голос!

Девушка тихонько кашлянула и запела тоненьким голоском:

– Был он парень лихой, его девки любили...

– И когда он входил в р-р-рэсторан, все вставали при нем! – раскатился эльф таким мощным басом, что по всей гостинице звякнули стекла.

Открылась дверь черного хода, в садик вышел Дархан и, удивленно задрав голову, спросил:

– А чего это вы тут делаете, а?

Я решила, что мне тоже можно встать и уйти под шумок, прикрыв глаза ладонью. Но краем глаза я все-таки увидела долговязого эльфа, который стоял на балконе, обмотавшись простыней на античный манер. Девица госпожи Бьянки действительно стояла перед ним на коленях, держа в руках бутылку шипучего формата «Гранд» – чуть меньше пушечного ствола. Для нее действительно надо было две руки.

– Господин Саллеви! – воскликнул Дархан. – Ну я же вас просил! Без оперы и балета!

Саллеви заметил меня, икнул и сложил руки перед грудью в извиняющемся жесте. Был он, как выражался один из обитателей приюта, «пьян, как фортепьян».

– Ой, милочка! Это вы! Прас... прасците... А то мне уже горничные сказали, что тут эльфийская княжна... и чтоб не так, как в прошлый раз: без исподнего из номера ни-ни... А я...

Эльф не договорил – качнулся и сверзился с балкона в пионы.

Мы с Дарханом ахнули и бросились его поднимать. Покачиваясь, Саллеви поднялся на ноги, и мы с облегчением убедились, что пьяным везет, и он не пострадал.

Саллеви обнял нас с Дарханом и спросил:

– А это запах розмарина? А кушать дадут?

– Дадут, – ответила я. – Одевайтесь и добро пожаловать.

* * *

Азора

Швы сняли, и я увидела, что от шрамов, которые совсем недавно сочились огнем и чернотой, остались тонкие белые нити – деньги Фьярви сыграли свою роль.

Врач важно оценил сделанное и сказал:

– Почти незаметно.

– Спасибо, – кивнула Глория, и я побыстрее увела ее из больницы.

Чем меньше мы будем думать об этом, тем лучше.

Когда мы шли по городу, то мне казалось, будто все взгляды прикованы к нам, хотя люди наверняка занимались своими делами и смотрели на нас мельком, как смотрят на обычных прохожих.

Служанка уже ушла. Дом был пуст и тих, в гостинице горели лампы, и от этого было особенно уютно. С кухни пахло кофе. Я заглянула туда и увидела кофейник на плите.

– Хочешь чего-нибудь перекусить? – спросила я и отправилась инспектировать шкафы.

Служанка Фьярви все хранила в идеальном порядке. Достав коробку с имбирным печеньем, я протянула одно Глории.

Она спросила:

– Мам, а я всегда буду эльфийкой?

– Да, – кивнула я. – Такова твоя природа. А почему ты спрашиваешь?

Глория вздохнула.

– Лучше бы я была орчихой. У них шрамы – это знак доблести. Все смотрели бы на меня и думали, какая я смелая.

– У тебя тоже, – сказала я, обняв Глорию.

Девочка прижалась ко мне и негромко всхлипнула. Весь день она провела в компании мальчишек Дархана: одна из горничных сообщила, что сперва они читали книгу о пиратах, потом Глория учила их делать кукол из бумаги, а потом они отправились рыть красные луковицы.

– Ты очень храбрая, детка. Если бы не ты, мы бы все сгорели заживо. Можешь мне поверить, все сейчас думают, что ты смелая и сильная.

– А ты не будешь меня ругать за магию?

Глория отстранилась и с испуганной надеждой заглянула мне в лицо.

– Никогда не буду. Я же не твой дед.

– Интересно, а дедушка знает? – спросила Глория.

Я налила себе кофе и подумала, что занавески здесь надо бы заменить. Выбрать светлые, легкие, и пусть на них будут нарисованы рыжие апельсины – это сразу взбодрит кухню и придаст ей воздушный вид.

Интересно, каков Фьярви в быту? Прижимист? Нам ведь теперь жить вместе и делить пусть не ложе, но хозяйство, а мы так это и не обсудили.

– Даже если и знает, для нас с тобой это неважно, – ответила я. – Понимаешь, если люди друг друга любят, то они защищают от беды. А дедушка с бабушкой ни разу не защитили нас с тобой.

– Они думали, что папе это не понравится, – совсем по-взрослому вздохнула Глория.

Я услышала, как вдалеке хлопнула дверь, и голос Фьярви звонко окликнул:

– Есть кто дома?

– Мы здесь! – ответила я.

Вскоре Фьярви вошел на кухню, повел носом и улыбнулся.

– Кофе и печенье? Отлично, надо будет заказать еще. Глория, какие ты любишь?

Он мне нравился – был каким-то очень легким на подъем. Я вспомнила, как мы обнялись в больнице, как он встал перед огненным шаром, закрывая меня и Глорию, и на душе сделалось спокойно и тепло.

– Я сухофрукты люблю, – призналась Глория. – И орехи.

Фьярви довольно кивнул.

– Будут тебе и фрукты, и орехи. Завтра же будут, я с утра отправляю письмо поставщику.

Глория улыбнулась в ответ, без моего напоминания вспомнила, что ей пора спать, и отправилась наверх.

Мы с Фьярви остались вдвоем, и меня вдруг принялось точить странное неудобство. Давно ли я сидела с кем-то вот так наедине? Чтобы мягко пах кофе, за окнами темнел сад и едва слышно цвиркала засыпающая птичка... Давно. На мгновение мне сделалось не по себе – что-то грустное и неуловимое проснулось, скользнуло по лицу и растаяло.

– Как рабочий день? – спросил Фьярви. – Дархан сказал, ты видела Саллеви во всей красе?

Я рассмеялась. Эльфы очень редко имеют привычку к запоям, но этот Саллеви был профессионалом в закладывании за воротник.

– Он не дерется?

– Нет. Все его приключения мы вспоминаем со смехом, – ответил Фьярви и похлопал по карману. – И с выгодой для кошелька: он всегда компенсирует неудобства.

– Да, раз уж зашел разговор о кошельке, то я хотела спросить... – начала было я и обнаружила, что никогда не вела денежных разговоров: раньше для этого у меня были отец и муж. – Как мы с тобой ведем быт? Я бы, например, заменила все шторы в доме, но вот как раз деньги...

Фьярви посмотрел на меня так, словно я весь день выпивала с Саллеви и теперь несу какую-то чушь.

– Что «деньги»? Надо – покупай все, что тебе захочется. Я покажу тебе, где храню сбережения, можешь брать оттуда. – Он сделал паузу и уточнил: – Что-то не так?

Я только руками развела. Мне сделалось неловко. Эльфийские женщины не говорят о хозяйстве и деньгах.

– Твоя зарплата будет раз в месяц, как положено, – продолжал Фьярви, и мне показалось, что я чем-то умудрилась его задеть. – Потом Глорию надо собрать в школу, с этим тоже проблем не будет, куплю все, что потребуется. – Он прищурился и задумчиво потер кончик носа. – Или ты решила, что мы просто живем под одной крышей, а платит каждый за себя?

Я улыбнулась, но улыбки не получилось.

Фьярви нахмурился.

– Я не человечишка из этих, просвещенных, – сказал он, – которые каждую чашку чая подсчитывают и делят пополам. Ты моя жена. Теперь у меня есть семья, и я... – Он сделал паузу, словно не знал, как сказать. – И я наконец-то нормальный. Такой, каким и положено быть гному.

Я понимающе кивнула. Кажется, мне по-настоящему повезло не тогда, когда я выходила замуж за принца и видела мир широким и ясным. Кажется, мне повезло именно сейчас, когда я стала женой Фьярви Эрикссона. У меня уже была любовь – горячая, сокрушающая, похожая на цунами. Но цунами проходит, и после него остаются только развалины.

– Я понимаю, что тебе сейчас не по себе, – произнес Фьярви и признался: – Мне тоже. Но я не жалею и не боюсь, и ты не жалей и не бойся. Договорились?

Я кивнула и улыбнулась – уже по-настоящему.

– Договорились. Кофе хочешь?

– Хочу, – кивнул Фьярви. – У меня будет долгая ночь за документами и счетами.

Глава 6

Фьярви

Редактора Саллеви звали Джек Броуди: судя по имени, это был человек, а судя по той скорости, с которой он ответил на мою телеграмму, это был человек, который всегда чуял профиты и никогда их не упускал.

На следующий день под вечер пришло письмо, в котором Джек излагал свое видение кулинарного конкурса. Я несколько раз перечитал его и понял, что работа предстоит огромная. На какой-то момент я даже струхнул, но гномы не из тех, кто отступает.

Сначала нужно было запустить большую статью о Келлемане – древнем городе на бывшем перекрестке торговых путей, который славен источниками минеральной воды, грязевыми ваннами и отличной рыбалкой. Я знал эти грязевые ванны – просто грязь непролазная, будем честны. Рыбалка да, рыбалка была хороша, тут не поспоришь.

Потом, когда народ отыщет Келлеман на карте и решит, что летом можно бы полюбоваться природой, выйдет новая статья – о традиционных блюдах. Рыба с брусничным соусом, мясо на овощной подушке, тушка цыпленка, которую зажаривают, расплющивая, – у читателей потекут слюнки. А тут и еще одна статья – о том, что в Келлемане начинается традиционный кулинарный конкурс. Принимаем заявки от поваров со всего королевства, лучшие рецепты войдут в ежегодный «Справочник кулинара», а победитель получит кубок и постоянную колонку в «Большом зеркале».

Я достал счеты, погремел костяшками и подумал, что эта идея нас озолотит. Конечно, Морави будет рвать и метать, когда проиграет, но судей надо позвать откуда-нибудь со стороны, и они будут беспристрастны. А не оценить стряпню Азоры может только... Да я даже не знаю кто.

– Помогите! – прогремел истошный вопль по всей гостинице, и я узнал голос Саллеви. – Помогите!

Он кричал так, словно зашел в уборную, вынул все что положено и вдруг увидел перед собой распахнутую драконью пасть.

Я выбежал из кабинета. Крик доносился откуда-то со стороны кухонной подсобки, и я понятия не имел, что бы Саллеви мог там делать. Все давно поужинали, домовые убрали со столов, и Азора с Глорией уехали домой.

Для меня непривычно и странно было так говорить, но я видел, что дом им действительно нравится и они видят в нем не просто крышу над головой, которую им предоставили по доброте душевной, а нечто большее.

– Спасите!

С улицы вбежал Дархан. Мы бросились в подсобку, и я ударил по стене, оживляя спящие световые коробки на старых артефактах. По подсобке разлился тусклый свет, и мы увидели Саллеви, который лежал на старом столе и смотрел на нас так, словно мы примчались вытащить его из самой глубокой пещеры.

– Фьярви! Дархан! Друзья мои, вот и вы здесь! – воскликнул он, едва не плача. – Где я?

Мы подошли, протянули ему руки, и эльф спрыгнул со стола и недоумевающе стал осматриваться, пытаясь понять, куда его занесли охочие до всякой каверзы и суеты бесы. От него разило – крепко, большая болезнь души не отступила, но теперь Саллеви хотя бы закусывал.

– Это наша старая подсобка, – ответил я. – Ты зачем сюда заполз?

– Право же... не знаю... – Эльф выглядел так, словно в самом деле натерпелся страху, и мне не хотелось над ним смеяться. – Вроде бы ел мясо с овощами в вашей столовой, там еще орки какие-то были, мы с ними выпили.

Да, орки были. Теперь Орочья десятка гранд-майора Сардана у нас не только обедала, но и ужинала. Платили они за это щедро, а в ручке двери на кухню всегда красовался простенький букетик – укроп, петрушка, розмарин и мята. Орки не тратят деньги на то, что потом нельзя съесть. Азора забирала букетик и пускала в дело.

– Ты же вроде девушкам госпожи Бьянки обещал, что покажешь им что-то особенное, – сказал Дархан. – Они вон предвкушают, почти весь бар выпили.

– Ой, девушки... – Саллеви хлопнул себя по лбу и тотчас же снова посерьезнел. Мне вдруг очень захотелось увидеть, как он выглядит, когда работает и не пьет ничего крепче ключевой воды. – Друзья, вы не представляете! Это было так страшно, так страшно...

– Да что было-то? – не вытерпел Дархан.

– Я проснулся во тьме, – ответил эльф, нервно стряхивая что-то с плеча. Видимо, ему снова мерещились крокодильчики или бесы. – Понял, что лежу на чем-то твердом, пощупал и нашарил край. Пощупал еще и понял, что это нечто вроде деревянной колонны.

Дархан не сдержался и хихикнул. Во взгляде Саллеви появилась искренняя трагедия – он словно хотел посоветовать не смеяться над чужим горем.

– Я не понял, как попал на нее, но решил, что надо слезать, – продолжал Саллеви. – Снял с шеи подвеску... а, вот она... – Он нагнулся и поднял с пола кулон на цепочке. – И решил хоть примерно прикинуть высоту. А эта дрянь, – он вздохнул и продемонстрировал нам край своего плаща, богато расшитого серебром и каменьями, – зацепилась вот за эту дрянь. И упала уже потом... В общем, я понял, что этот проклятый столб высотой в милю.

Я представил Саллеви, сидящего на вершине такого столба в полном мраке, и мне расхотелось над ним смеяться. Правда же натерпелся страху.

– Друзья, мне надо выпить, – произнес он.

В это время в подсобку заглянул один из домовых и сообщил:

– А, проснулся уже? Это мы его сюда отнесли. Он на пол лег и убирать мешал. У, пьянь! – И погрозил кулачком.

Саллеви рванулся было к домовому, чтобы дать ему пинка, но меховой шарик быстро выкатился в коридор.

Я вздохнул и спросил:

– У тебя есть золотой кубок?

Саллеви нахмурился и ответил вопросом на вопрос:

– А тебе зачем?

– Компенсация за домовых, – ответил я. – Ты их напугал.

Саллеви вздохнул и кивнул.

– Придумаю что-нибудь. Будет тебе самый лучший кубок, это я обещаю. Ты уж прости, Фьярви, я и правда еле стою с перепугу.

Я понимающе улыбнулся.

– Ничего, дружище. Пойдем в бар, подлечишься.

* * *

Фьярви

Говорят, что завтрак надо съесть самому, обед разделить с другом, а ужин отдать врагу. Но я никогда и никому не отдал бы того, что готовила Азора. Сегодня на завтрак была уже знакомая мне яичница в беконных лодках в компании с сардельками и помидорами с гриля – и я проглотил все за считаные секунды. Мне подумалось, что однажды я уже не буду хозяином гостиницы, стану противным и вредным старикашкой, который сидит на скамейке возле дома и бубнит, не переставая, о том, как обнаглела молодежь, а Азора все равно будет готовить мне вкусные завтраки.

Отправив пустую посуду на кухню, я взялся за работу с документами, но сосредоточиться мне не удавалось. Все мысли были о том, что сегодня я провел ночь без сна на диване, а Азора была совсем рядом, на кровати, – протяни руку и дотронешься.

Я, разумеется, не протягивал к ней рук. Гномы – хозяева своего слова, и не в том смысле, что сами дали это слово – сами и обратно заберем. Я обещал, что не буду посягать на честь своей жены, и не собирался нарушать этого обещания. Но лежать во тьме, слышать негромкое дыхание Азоры и чувствовать едва уловимый сладковатый запах ее волос и кожи – нет, это была настоящая пытка.

Заглянул Дархан, сообщил, что трое постояльцев съехали и два номера забронированы под, как он выражался, «пожрать». Оценив выражение моего лица, Дархан прикрыл за собой дверь номера и спросил:

– Что, тяжко?

– А то по мне не видно? – хмуро ответил я вопросом на вопрос.

Дархан понимающе кивнул.

– И что ж, ни раза, ни полраза?

– Глупости не говори, – буркнул я. – Мы друзья. Я спас ее и Глорию от бывшего мужа. И не хочу быть мерзавцем, который использует ее беду себе во благо.

Дархан вздохнул, произвел в воздухе некие жесты, которым следовало выражать тонкую женскую натуру.

– Эльфийки! – сказал он. – С ними всегда все странно. Вот у моего кума был сосед-орк, а у соседа дядя тоже орк и взял себе жену-эльфийку.

Я даже фыркнул. Бывают же чудеса!

– Ну а что ты смеешься? Он был так богат, что нам с тобой и не снилось. Фабрику имел, весь юго-восток одевал да кормил. А она – беднее школьной крысы, полы у него на фабрике мыла. Ну вот, взял он ее в жены, приодел, приумыл, зажили так, что любо глянуть. Дети потом пошли, все в мать, красивые, ну, немного такие, зеленоватые, все ж отцову породу пальцем не закроешь, но почти незаметно.

– И зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я, невольно представив, какие дети могли бы быть у нас с Азорой.

Мягко говоря, от этих мыслей было больно.

– Все были с придурью, вся семья. Ну выросли, конечно, тоже потом женились, так и внуки были с придурью, – сообщил Дархан. – Все у них поэзия была на уме, да стихи, да театры, да рисование. Ну хоть не пили, и то слава богу.

– Хочешь сказать, что у нас с Азорой тоже дети будут с придурью?

– Хочу сказать, что, может, и хорошо, что у вас ничего нет.

Я вздохнул, и Дархан сочувствующим тоном произнес:

– Надо тебе за ней ухаживать.

– Надо, – согласился я и мысленно прикинул, что сделал много, чтобы понравиться Азоре, но все это сделало меня ее другом, не больше. – И что делать?

– Цветы ты ей дарил, – загнул палец Дархан. – Гулять водил. Теперь надо сделать так, чтобы она начала тебя жалеть.

Я вопросительно поднял бровь. Жалость унижает – так гномам говорят с раннего возраста, запрещая реветь из-за сбитых коленок. Но у Дархана, видимо, было другое мнение.

– У моих родителей так было. Папаша сверзился с дерева и повредил спину, – сообщил Дархан. – Мог только лежать, стонать и лопать баклажаны, больше ничего. Мамаша тогда ухаживала за ним, так все у них и завертелось. Ее сначала совесть заедала, он же на дерево-то из-за нее полез. Вернее, из-за ее кошки: кошка забралась и застряла. Дед-то мой говорил, что ничего, слезет, скелета кошки на дереве никто не видел, но... В общем, скоро и я родился, а все из-за жалости.

– Я не полезу ни на какое дерево, – скривился я. – Даже ради Азоры. У меня запасной спины нет.

– Вот и зря, – сказал Дархан. – Азора бы ухаживала за тобой, начала жалеть, а женщины, они, знаешь, сердцем располагаются к тем, кого жалеют. Ну там уж ты и сам не робей.

В дверь постучали, и Дархан не успел дать мне новых советов об ухаживании в орочьем стиле.

В кабинет заглянул господин Шарль и сообщил:

– Там Саллеви...

Больше рассказывать было нечего, и мы с Дарханом бросились из кабинета.

Саллеви обнаружился в коридоре второго этажа, он ворочался на ковре, пытаясь встать, но у него ничего не получалось. Рядом с ним пританцовывала одна из девиц госпожи Бьянки – пыталась помочь, но ворочать здоровенного эльфа то еще удовольствие. Я повел носом – кажется, после вчерашнего приключения на столе Саллеви выпил самую малость. Мы подошли, и я убедился, что эльфоза практически трезв.

– Что случилось? – спросил я.

Саллеви едва не разрыдался.

– Ноги, дружище Фьярви! Ноги не держат!

Мы с Дарханом умудрились поднять его, поставить, и Саллеви качнулся и обмяк в наших руках. Делать было нечего, мы потащили эльфа в номер, и там я налил ему испытанного временем лекарства – бренди из бара.

Саллеви глотнул, выронил стакан и с ужасом простонал:

– Помогите...

Делать было нечего, пришлось вызывать врача. Памятуя о вчерашнем разговоре о кубке, я сказал Саллеви, что это за счет гостиницы.

Доктор Смитсон осмотрел стенающего и плачущего пациента, получил несколько ассигнаций за труд и сообщил:

– Это аллергия на спиртное. Допились вы, голубчик. Больше ничего, крепче воды, даже квас не рекомендую.

Саллеви посмотрел на доктора с таким ужасом, словно прямо перед ним разверзлись адские пропасти и он увидел бесов во всей красе. Я прекрасно его понимал: для пьяницы узнать, что теперь ему предстоит блюсти трезвость, было поистине страшной новостью.

– Буду пить лежа, – решительно заявил эльф.

Доктор, не обинуясь, постучал его по лбу.

– Вы дошли до той стадии, что теперь алкоголь отключает части вашего мозга. Хотите стать паралитиком, который если и ходит, то под себя?

Этого Саллеви, разумеется, не хотел. Он вздохнул и завел глаза с таким тоскливым видом, что ему нельзя было не сочувствовать.

– Аллергия, – пробормотал Дархан, который стоял рядом со мной и сочувствующе качал головой, полностью разделяя эльфийское горе.

«Аллергия, – подумал я. – А это мысль!»

* * *

Азора

Следующие несколько дней прошли тихо и спокойно. Я готовила на кухне «Вилки и единорога». Гостям-оркам, которые приехали из соседнего городка Тарунстона на один день специально для того, чтобы поесть в гостинице, пришлась по душе моя закуска из маринованных баклажанов и перцев на гриле.

День выдался жаркий, окна кухни были распахнуты настежь, и трое орков стояли прямо под ними, обсуждая, к чему подойдет такая вкуснятина.

– С рисом хорошо, – мечтательно промурлыкал один.

– Да можно и просто с лепешечкой, – добавил второй и признался: – Хочу жену с детьми привезти, пусть полакомятся.

Третий ничего не сказал, но было слышно, что он захлебывается слюной.

Блюдо было несложным. Запечь на гриле молодые перцы, баклажаны нарезать кольцами, обжарить в масле до корочки, а потом сложить в кастрюльку, переслаивая зеленью с чесноком и залить маринадом. Орк был прав: такая закуска отлично идет с черным перцем и курицей.

– Но закуска будет готова только завтра, – оборвала я полет их гастрономических мечтаний. – Она должна настояться.

Орки издали разочарованный вздох и тотчас же заявили:

– Тогда мы продлеваем номера!

В итоге они отправились домой через три дня – довольные и прибавившие несколько дюймов в талии.

А тем временем вышел новый выпуск «Большого зеркала», где была статья о Келлемане, его достопримечательностях, кулинарных традициях Крайнего Запада и замечательной гостинице «Вилка и единорог» – там с этими традициями предлагалось ознакомиться в полном объеме. На дагеротипном снимке, сопровождавшем статью, гостиница выглядела милой, изящной и провинциальной, и я подумала, что Фьярви будет доволен.

Мы по-прежнему жили в одной комнате, он спал на диване, и весь Келлеман был уверен, что у нас идет обычная семейная жизнь. Фьярви, разумеется, завидовали: гном, который женился на эльфийской княжне, не мог не вызывать зависти. Дела в гостинице шли настолько хорошо, что Фьярви задумался о том, чтобы выкупить соседний дом, отремонтировать и открыть там второй корпус «Вилки и единорога». Раз уж мы решили развивать в Келлемане гастрономический туризм, надо было думать, где размещать гостей.

А я чувствовала неловкость и почти не спала. Фьярви, впрочем, тоже больше притворялся спящим, и я не знала, как нам с этим быть. Мы были друзьями, да. Мы были почти семьей. Но я не могла сделать шаг ему навстречу. Просто не могла, вот и все.

Вот и сегодня я уложила Глорию, которая не выпускала из рук Мамзель Тутту в новом платье, переоделась, легла сама и подумала, что нам все-таки надо поговорить.

Фьярви пришел в десять вечера. Вернее, его привел Дархан: сам он идти не мог. Когда в гостиной раздался грохот рухнувшего тела, я вскочила с кровати и, набросив халат, выскользнула из комнаты. Спустившись по лестнице, я не сразу поняла, кого Дархан поднимает с ковра. Нет, по одежде, растрепанным каштановым волосам и обуви было ясно, что это Фьярви, но вот лицо... Лицо было похоже на маску – красную, распухшую, с узкими щелочками глаз. Если бы я не знала Фьярви, то решила бы, что он опустил лицо в улей с пчелами.

– О боги! – Я бросилась к нему, и Фьярви едва слышно застонал. Кажется, ему было больно дышать. – Что случилось?

– Да вот бургомистр заехал, – объяснил Дархан. Фьярви, судя по его раздувшимся губам, говорить не мог. – Привез апельсиновый ликер...

– Как апельсиновый?! – воскликнула я. – У гномов непереносимость апельсина!

Фьярви едва смог разлепить глаза и что-то простонал.

– Да мы в курсе, – буркнул Дархан, и мы вдвоем поволокли Фьярви на второй этаж. – Но бургомистру-то поди откажи. Ну он буквально стопочку принял, его и раскособочило...

– Врача вызывали? – спросила я.

Мы уложили Фьярви на кровать, и я принялась стаскивать с него ботинки.

– Конечно, господин Шарль сразу вызвал. Лекарство дал, но сказал, что надо отлежаться. И смотреть, чтобы дышать не перестал!

Я кивнула и принялась расстегивать сюртук.

В комнату заглянула испуганная шумом Глория с куклой в руках и ахнула:

– Мамочка, что с дядей Фьярви?

– Выпил апельсиновый ликер, – коротко объяснила я.

Мы с Дарханом вытряхнули стонущего Фьярви из сюртука, я взялась за рубашку и напомнила себе, что надо держаться максимально спокойно и непринужденно. Я ведь видела своего мужа без одежды, меня тут нечем удивить.

– Ой мамочка...

Глория бросилась к нам, и я увидела, как над руками дочки поплыл золотистый дымок – пробуждалась магия. Небеса всемогущие, я так разволновалась, что мне даже в голову не пришло, что Глория сможет нам помочь.

– Сейчас, дядя Фьярви! Я сейчас! Потерпите еще минутку!

С пальцев Глории сорвалось сверкающее облако, и в комнате резко запахло грозой и холодом. Фьярви словно ударил невидимый кулак – он выскользнул из наших с Дарханом рук и обмяк на кровати. Глория со вздохом опустила руки и заулыбалась так, словно получила самый лучший подарок.

Лицо Фьярви на глазах приходило в норму. Утекала опухоль, уходила краснота, вот вместо щелочек появились глаза Фьярви, потемневшие и усталые, и он негромко, но отчетливо произнес:

– Спасибо, Глория...

Кажется, пришла пора вздохнуть с облегчением. Дархан заулыбался, провел ладонью по лбу и воскликнул:

– Кажется, у наших докторишек появился конкурент!

Глория испуганно посмотрела на меня.

– Мамочка, я сама не знаю, как это вышло. Я просто хотела помочь дяде Фьярви!

Теперь Фьярви выглядел так же, как и всегда, словно ничего не случилось. Он сел, провел ладонями по щекам и сказал:

– Спасибо, детка. Ты сама не знаешь, что ты для меня сделала.

* * *

Фьярви

Я прекрасно понимал, что стопка апельсинового ликера раздует меня еще сильнее, чем Нар и Очир лягушку на соломинке – но мысль о том, что Азора будет заботиться обо мне всю ночь, помогла отогнать дурные мысли. Гномы все способны вытерпеть, особенно если впереди перспектива сблизиться с самой прекрасной женщиной в мире.

И все шло хорошо! Меня вполне предсказуемо разнесло во все стороны, и после укола лекарства Дархан поволок меня домой. Сквозь полубеспамятство я чувствовал, как тонкие пальцы Азоры расстегивают мой сюртук и рубашку и натурально млел, представляя, что еще немного, и наши семейные дела пойдут уже совсем по-другому, и через год у нас уже будет сын. Назову его Конрадом, в честь моего прадеда. Конрад Фьярвиссон Палевеллин – отлично звучит.

Но потом прибежала Глория, пожалела всем сердцем страдающего дядю Фьярви и все испортила. Расфеячила мне всю малину, как сказал бы гранд-майор Сардан. Через несколько минут я был здоров и чувствовал себя полным дураком.

Мы распрощались с Дарханом – орк смотрел с искренним сочувствием, и только я знал, что он жалеет меня за рухнувшие планы.

– Дядя Фьярви, все точно хорошо?

Глория спрашивала об этом, кажется, в сотый раз. Я улыбнулся, погладил ее по кудрявой голове.

– Все хорошо, детка, спасибо тебе. Ты меня в самом деле спасла.

В огромных глазах Глории плескалась радость вперемешку со страхом.

– Я очень за вас испугалась, – призналась она.

– И я тоже испугался, – сказал я. – Если бы не ты, то все могло бы кончиться плохо.

Если бы не Глория, Азора сидела бы всю ночь рядом со мной, подавая лекарства и меняя холодную повязку на раскрасневшейся от жара голове, стала бы жалеть меня, и мы бы сблизились. Но кажется, пока мне лучше забыть о Конраде Фьярвиссоне.

Азора отправилась укладывать Глорию. Я тем временем переоделся в пижаму, лег на диван и, когда она вернулась, сделал вид, что сплю, даже похрапывать начал. Хотя какой уж тут может быть сон, когда совсем рядом с тобой находится твой идеал, твоя законная супруга, а к ней невозможно прикоснуться, потому что данное слово – это не пустяк.

– В «Большом зеркале» статья о Келлемане, – негромко сказала Азора. Она поняла, что я не сплю.

Я вздохнул, сел на диване и ответил:

– Да, я видел. Бургомистр поэтому и заехал – ему понравилось. Люди уже едут в Келлеман и везут сюда деньги.

Она тоже села. В полумраке ее силуэт казался нарисованным.

– Те орки сказали, что приедут через неделю с родней. Я уже заказала дополнительную партию баклажанов.

В голосе Азоры звучала улыбка. На сердце стало теплее. Я подумал, что, может быть, нет ничего страшного в том, что у нас не будет настоящего супружества. Мы друзья, мы соратники, мы вместе тянем лямку жизни. Может, этого достаточно?

– Как думаешь, может, все-таки купить соседнее здание? – спросил я. – Сделать между ним и первым корпусом галерею, чтобы гости спокойно шли в столовую...

– Почему бы и нет? – ответила Азора вопросом на вопрос.

Мне показалось, что ей тоже не по себе. Неудивительно, будешь тут чувствовать себя не в своей тарелке, когда тебя и твою дочь спас гном, когда у вас прекрасные дружеские отношения, но любое твое слово может все разрушить...

Я выбрался из-под одеяла, накинул на плечи сюртук и сказал:

– Раз уж ты не спишь, пойдем, покажу тебе кое-что.

Азора взяла шаль, и мы вышли из спальни, но не стали спускаться в гостиную. Я провел Азору к выходу на чердак, зажег свет и, спустив металлическую лесенку, произнес:

– Я полезу первым, потом подам тебе руку. Не бойся, тут недалеко.

Азора улыбнулась.

– Я и не боюсь.

Мы выбрались на чердак, и я подвел Азору к небольшому окну. Подтащил табуретки – когда-то у меня была мысль перестроить чердак, сделать здесь что-то вроде дополнительной гостевой, – и мы сели.

Я сказал, открывая окно:

– Смотри. Отсюда весь Келлеман виден.

По чердаку плыл сухой и уютный запах, под окном тихо шелестел сад и едва слышно попискивали птицы, устраиваясь в гнездах. Город засыпал – отсюда он казался россыпью золотых брызг на темной ткани. Вот мигнул один огонек, вот второй – Келлеман ложился отдыхать. Сейчас он казался не провинциальным городишкой с мальвами в палисадниках, а маленькой пещерой с сокровищами.

– Красиво, – негромко сказала Азора, и я понял, что ей действительно нравится.

Она устроилась поудобнее, почти легла на подоконник. Я пошарил чуть в стороне – надо же, бутылка ванзенского сухого до сих пор была тут. Когда-то я сидел вот так же, положив подбородок на руки, а руки на подоконник, смотрел в окно на засыпающий город и чувствовал себя невероятно, непостижимо одиноким.

Пробка подалась легко, вышла с едва слышным хлопком. Я протянул бутылку Азоре.

Она улыбнулась и, сделав глоток, призналась:

– Однажды я почти сбежала из дома. Поругалась с родителями из-за какого-то пустяка и убежала в горы.

Я удивленно вскинул брови – надо же, она была бунтаркой. Всегда была, не только в тот день, когда сбежала из Благословенного края. И почему я решил в день нашей первой встречи, что Азора – заносчивая и равнодушная ледышка? Сейчас от нее веяло теплом и искренностью.

– Дело было вечером, – продолжала Азора. – Я села на какой-то камень и просидела до утра. Смотрела вниз, на город, и ни о чем не думала. Знаешь, сейчас мне кажется, что тогда это была репетиция моего побега сюда...

Я отпил вина. Подумал и взял Азору за руку, прекрасно понимая, что сейчас она отдернет руку и отстранится от меня. Но она этого не сделала.

– Ты храбрая, – сказал я. – И Глория вся в тебя.

Азора усмехнулась.

– Знаешь, когда мы сюда ехали, я думала, что умру от страха. Мне казалось, что нас поймают. Что за нами уже гонятся. Но...

– Не поймали, – произнес я, и Азора кивнула.

– Не поймали. А теперь нам больше не надо убегать. Все никак не привыкну к этой мысли.

Я понимающе кивнул. Не надо было спешить. Не надо было торопиться. Азора просто должна понять, что ей уже никогда и никто не будет угрожать, и принять это. И тогда у нас все получится – сейчас я в это верил.

– А я однажды пошел ловить рыбу в подземной реке, а поймал Глубинного Червя, – улыбнулся я. – Ну, не самого червя, одного из мелкоты. Вот как было дело...

* * *

Азора

Мне снилось, будто бы меня похоронили заживо, и дышать было тяжело, словно я заболела. Но и просыпаться не хотелось: сквозь сон я слышала умиротворяющее постукивание дождя за окном, а под дождь спится спокойно и сладко...

Совсем рядом негромко прозвучала гномья речь, и я все-таки проснулась.

Дышать было тяжело оттого, что на моей груди лежала голова Фьярви. Мы расположились на кровати, он крепко спал, и, увидев его, я похолодела.

Впрочем, чему тут удивляться? Мы муж и жена, просыпаться в одной постели наше нормальное состояние. Да и не мне выделываться и капризничать, с таким-то лицом...

Я подняла одеяло и с облегчением убедилась, что мы по-прежнему одеты. Должно быть, вчерашняя бутылка вина, выпитая под дружеские беседы, была виновата во всем: мы спустились с чердака и упали спать там, куда смогли добраться. И бутылка была не одна. Теперь я вспомнила, что Фьярви вынул вторую, когда часы на ратуше пробили полночь.

Я осторожно села, дотронулась до плеча Фьярви и окликнула:

– Фьярви, пора вставать. Нам надо на работу.

Гном довольно улыбнулся, открыл глаза и несколько мгновений мечтательно смотрел на меня. Потом он понял, что лежит на моей кровати, и сел так быстро, словно его окатили ледяной водой из ведра.

Я улыбнулась. Кажется, Фьярви был смущен не меньше меня.

– Доброе утро, – рассмеялась я. – Вторая бутылка была лишняя.

Фьярви увидел, что мы с ним полностью одеты, и тоже улыбнулся.

– Как говорит Дархан, вторая никогда не лишняя, – заметил он. – Но...

Он замялся, ему тоже было неловко и не по себе.

– Нам пора на работу, – повторила я, и Фьярви кивнул.

– Да, – согласился он. – Пора.

На завтрак были полюбившиеся всем бутерброды с семгой – сегодня я заменила пасту из авокадо на творожный сыр, а поверх розовых пластов рыбы добавила дольки огурца и маринованные каперсы. Компанию бутербродам составлял омлет с овощами. Когда домовые разнесли завтрак, то я заглянула в столовую и с удовольствием убедилась, что гости едят с аппетитом.

Когда-то моя нянюшка кормила меня кашей и приговаривала: «Кушай, кушай, моя хорошая, расти большой и крепкой!» Отец возмущался: дескать, нужно говорить не «кушай», а «ешь», «кушай» – это слово убогих и недоразвитых. Но нянюшка махала на него рукой и отвечала: «Ешь, кушай... неважно, лишь бы да!» – и я была с ней полностью согласна.

Сегодня Леклер расстарался, привез отличное филе лосося на коже, и я решила, что у нас будет обед в юго-восточном стиле – запеченный лосось и рисовая лапша.

Домовые столпились возле стола, глядя, как я раскладываю рыбу и вооружаюсь ножом, и один из них зачарованно произнес:

– А Пекка никогда не готовила такую рыбу...

– Что ж, ее здесь нет, – с улыбкой ответила я.

Блюдо было несложным, но очень вкусным. Филе надо было надсечь до кожи крупными квадратами, а затем смазать маринадом и выложить в форму так, чтобы рыба изогнулась, открывая надрезы – потом это будут порционные кусочки.

Когда я смешивала маринад – мед, мягкая горчица, темный юго-восточный соус и кунжутное масло, – то под окнами кухни наметилось какое-то движение. Покосившись в сторону окна, я увидела чью-то растрепанную голову. Ага, кажется, у нас тут любопытные!

– Молодой человек! – окликнула я. – Не стесняйтесь, можете зайти, если хотите.

– Ой! – услышала я, и голова тотчас же исчезла.

Кажется, незнакомец смутился.

Впрочем, я ошиблась. Через несколько минут Дархан заглянул на кухню и сказал:

– Азора, он говорит, что ты разрешила ему войти.

Из-за его плеча выглянул эльф в темно-синем костюме, какие носят врачи, и я ахнула:

– Эвентин! Ты!

– Я! – воскликнул Эвентин. – Азора, ты не представляешь, как я рад!

Обогнув удивленного Дархана, он вбежал в кухню, и мы обнялись.

Когда-то давным-давно мы были первой, еще детской любовью друг друга. Конечно, мой отец возмутился, сказав, что сын простого инженеришки не пара для княжны Благословенного края. Родители Эвентина правильно поняли это возмущение, отправили сына учиться как можно дальше от родины, и мы расстались. Какое-то время мы еще писали друг другу письма, потом переписка увяла, и я вышла замуж.

И вот теперь Эвентин стоял на кухне «Вилки и единорога» – веселый, энергичный, ни капли не изменившийся, такой, словно не было этих лет в разлуке, словно ничего не было, и мы стоим где-то в доме моих родителей, и верим, что чувство, которое окутывает нас полупрозрачной вуалью, будет с нами навсегда.

С тех пор прошло много лет и слишком много боли.

– И я рада, – улыбнулась я. – Эвентин, как ты здесь?

Домовые замерли удивленными и испуганными меховыми шариками. Дархан ушел, и я готова была поклясться, что он отправился в кабинет Фьярви – рассказывать о незваном госте.

– Хочу открыть практику в вашем городе, – ответил Эвентин. – Я детский врач. Надеюсь, тебе и дочке мои услуги никогда не понадобятся, но...

Он с сочувствием дотронулся до моего шрама, и прикосновение отдалось легким ударом тока. Все во мне замерло.

– Это последний привет от моего бывшего мужа, – едва слышно сказала я.

И Эвентин откликнулся:

– Я знаю. Весь Благословенный край гудит о том, что ты вышла замуж за гнома, а Эленвер заклеймил вас на прощание. Мерзавец.

Я старалась не подавать виду, как сильно в эту минуту мне захотелось разреветься в голос.

– Хорошо, что он уже в прошлом, – только и смогла ответить я.

Эвентин мягко сжал мою руку.

– Ты знаешь, я хотел купить то здание по соседству. Сделать там самую крупную детскую клинику в регионе.

– Соседнее здание? – переспросила я. – Мой муж хочет купить его... для второго корпуса гостиницы.

Эти слова отдались в душе, царапнули. Фьярви...

– Я знаю, – улыбнулся Эвентин. – И хочу с ним поговорить. Как ты думаешь, он выслушает меня или сразу спустит с лестницы?

– Выслушает, – ответила я. – Обязательно.

Глава 7

Фьярви

– Фьярви, брат! Пришла беда, откуда не ждали!

Дархан влетел в мой кабинет так, словно гостиница горела.

Я сидел за отчетами, прижимал к гудящей голове мешочек со льдом и думал, что вроде бы я совсем молод, а спиртное уже по-другому отзывается в теле. Или все дело в том, что я проснулся в одной кровати с Азорой? Я до сих пор помнил, как сквозь тьму моего сна пробивалось биение ее сердца и запах кожи окутывал и опьянял сильнее вина... Сможем ли мы стать ближе, чем были этой ночью? Хотелось надеяться. Кажется, у меня ничего не было, кроме надежды.

И вот Дархан с какой-то бедой. У меня даже живот заныл.

– Эльфоза, – сообщил орк, рухнув в кресло. – Морда шире газеты, одет с иголочки и отирается возле окон в кухню. Ну я сперва подумал, что турист, но глаз с него не сводил. Мало ли, турист не турист, а может, смотрит, где что плохо лежит.

– Ну и что? – спросил я.

Неизвестный эльфоза почему-то мне очень сильно не понравился. Впрочем, если бы он действительно что-то украл, то Дархан не сидел бы здесь с таким хмурым видом.

– Потом он шасть в гостиницу и прямо в сторону кухни. Я его цапнул за плечо, а он ответил, что госпожа Азора разрешила ему войти, и вообще, он ее старый друг, когда-то они чуть не поженились. Тут-то у меня все и попадало.

У меня, признаться, тоже. Я положил мешочек со льдом на стол и подумал, что понятия не имею, что с этим делать. Бывший жених Азоры припожаловал в Келлеман – как раз в тот момент, когда у нас что-то стало пусть очень медленно, но разворачиваться от дружбы в сторону семейных отношений. И вот он, здравствуйте. Старая любовь не ржавеет.

– А Азора? – спросил я.

Дархан нахмурился.

– Обрадовалась ему как родному. Обнялись, хорошо, что не расцеловались. Ну а я к тебе.

Обрадовалась, значит. Как родному. Мне захотелось взять этого эльфа за шкирку и приложить о стену. Без членовредительства, но с умом, чтобы навсегда запомнил, что нечего возвращаться из прошлого к чужим женам.

В дверь постучали, в кабинет заглянул эльф, и я понял, что мне придется залезть на табурет, чтобы взять его за воротник.

– Господин Фьярви Эрикссон? – Эльф белозубо улыбнулся, как последняя сволочь, и моя неприязнь увеличилась раз в десять. – Меня зовут Эвентин Келлиан, я хотел бы поговорить с вами. Уделите мне минутку?

Дархан заерзал в кресле, и я кивнул ему: можно идти, справлюсь. Я, в конце концов, не мальчик, чтобы товарищи мне штаны поддерживали. Дархан одарил эльфа неприязненным взглядом.

Когда он вышел, первая любовь Азоры недоумевающе поинтересовалась:

– Я что-то сделал не так?

Я хотел было сказать ему, что он не так родился, но не стал хамить с самого начала. Успеется. Будет надо – и морду ему начищу из собственных рученек, как выражается гранд-майор Сардан.

– Вы что хотели-то? – осведомился я.

Эльф без приглашения плюхнулся в кресло и спросил:

– Это правда, что вы хотели выкупить соседнее здание под второй корпус гостиницы?

Ах вот откуда ветер дует.

Я откинулся на спинку кресла и кивнул.

– Да, хотел. А вы с какой целью интересуетесь?

– Уступите его мне, – прямо так, внаглую, предложил эльф, и я даже в подлокотники вцепился, чтобы не надавать ему оплеух прямо сейчас. – Я врач, хочу открыть в Келлемане детскую больницу. Лучшую в регионе.

– Вот прямо так и уступить? – усмехнулся я и невольно представил, что когда-то этот блаженный докторишка целовал Азору, что они любили друг друга.

Да, старая любовь не портится, а вот физиономия – очень даже. И я готов был ее испортить прямо сейчас.

– Вы не останетесь внакладе. Где, как думаете, будут останавливаться пациенты, которые приедут из других городов?

Отец сказал бы, что не надо пыхать огнем из задницы, надо подумать, особенно если слышишь шелест денег. Но я меньше всего хотел, чтобы этот эльф отирался где-то рядом с Азорой. Вдруг она сейчас зайдет в мой кабинет и скажет: «Фьярви, ко мне вернулся мужчина, за которого я когда-то почти вышла замуж, и мы с Глорией уезжаем. Прости и отпусти, развод оформим вечером. Спасибо за все». В конце концов, у нас вынужденный фиктивный брак.

«Убью эту белесую немочь», – подумал я.

– Нет, – ответил я. – Не уступлю.

Эвентин нахмурился.

– Но почему?

– Не хочу.

Вот наглость какая – требовать от меня объяснений! Я не обязан ему докладываться.

– Вы боитесь?

А тут я понял, что эльф обнаглел так, что не видит ни границ, ни берегов.

– Чего? Вас?

– Того, что мы с вашей женой когда-то любили друг друга. Вижу, ваш начальник безопасности уже доложил об этом.

– Много чести вас бояться. – Я старался говорить лениво и равнодушно и не показывать, что во мне все кипит от злости. – Азора – моя жена, и никакой прыщ из прошлого этого не изменит.

– Я все равно решил остаться в Келлемане, – сообщил эльф.

И я понял, что это вызов. Перчатка, которую мне не просто бросили – отхлестали ей меня по лицу.

– Что ж, не буду вас уламывать. Куплю другое здание и начну работу.

– Добро пожаловать в Келлеман, – улыбнулся я и пообещал: – Увижу рядом с Азорой или вообще у гостиницы – убью.

Эльф лишь презрительно усмехнулся и вышел не прощаясь.

Я сжал кулаки, стукнул по столу. Нет, сегодня же поеду к бургомистру и к нашим медикусам заверну, они ему тут устроят такую практику, что он от нее к дракону в задницу заберется!

Снова скрипнула дверь, и я увидел Азору. Она была взволнована. Настолько, что во мне что-то оборвалось, и я почувствовал, как возле сердца шевельнулось что-то острое.

– Привет, – сказала она. – Мне надо с тобой поговорить.

* * *

Азора

Фьярви выглядел рассерженным. Он старательно запихивал гнев в глубину души, пытаясь успокоиться, но получалось плохо. Кажется, Эвентин уже успел с ним поговорить, и разговор закончился неудачно.

– Привет! – улыбнулась я. – Мне надо с тобой поговорить.

Фьярви посмотрел на меня с такой тоской, что мне сделалось не по себе.

– Привет. – Он натянуто улыбнулся в ответ и приложил к голове мешочек со льдом. – Что случилось?

Да, Эвентин здесь был, я уловила в воздухе нотку его одеколона. Судя по всему, обошлось без драки. Вот и слава Богам.

Я села и непринужденно сообщила:

– На кухню надо новую печь. Вот, посмотри, – протянула я Фьярви вырезку из газеты. – Это хорошая модель, а у той, которая у нас, неровный нагрев. Как думаешь, получится это сделать до конкурса?

Фьярви изменился в лице – кажется, с его плеч свалился тяжеленный груз. Я примерно представляла, что он боялся услышать: «Ко мне вернулась моя первая любовь, у него самые решительные намерения, и я прошу расторгнуть наш фиктивный брак. Прости и отпусти, спасибо за все, давай останемся друзьями».

Я никогда бы так не поступила. Да, эльфы бывают подлыми и не считают эту подлость чем-то зазорным. Все и всех надо использовать себе во благо и выбрасывать, не задумываясь, как только в вещах и людях не будет пользы. Но я... нет.

– Печь, – произнес Фьярви. – Ну... если надо, то сделаем, конечно. Печь... да.

Он растерялся, но это была хорошая растерянность. За ней я видела тепло и надежду.

– Я почитала об организации кулинарных конкурсов, – продолжала я. – Там несколько этапов. Закуски, салаты, первое, второе и выпечка. Надо будет продумать, что я буду готовить.

Фьярви заулыбался – теперь уже искренне, по-настоящему, и я подумала о нем с теплом. Он был хорошим человеком. Настоящим. Нам с Глорией повезло, и я не хотела терять то, что нам наконец-то подарила судьба.

– Все что угодно! – ответил он. – У тебя вся еда – пальчики оближешь. Морави верит, что выиграет, но ему до тебя никогда не добраться.

Да, судя по нашему свадебному ужину, Морави знал, с какой стороны подойти к плите, но на этом его знания и умения заканчивались. Я решила, что могу позволить себе некоторое злословие в его адрес.

– А что касается Эвентина, – продолжала я, и Фьярви снова поменялся в лице, – то тебе не о чем беспокоиться. Наши с ним отношения давно в прошлом, и я не собираюсь как-то их воскрешать или отвечать на его возможные предложения.

Фьярви тяжело вздохнул и снова прижал ко лбу мешок со льдом. Мне вдруг сделалось стыдно, хотя я не сделала ничего плохого.

– Ты ведь совершенно свободна, Азора, – произнес он, и я видела, что эти слова причиняют ему боль. – Ты можешь выбирать то, что нужно тебе, Глории... И я приму твой выбор, потому что не хочу тебя мучить.

В конце концов, наш брак был игрой. Маскировкой, которую благородная душа предложила для того, чтобы Эленвер оставил нас с Глорией в покое. Но теперь я знала, что это не игра. Мы как-то срослись душами – возможно, в ту самую минуту, когда Фьярви закрывал нас с Глорией от огненного шара, – и я не хотела ничего рвать.

– У меня есть муж, – отчетливо проговорила я, глядя ему в глаза. – У Глории есть отец. Для меня это не игра, не фальшь и не обман. Я твоя жена, Фьярви Эрикссон, и я не собираюсь поступать дурно с тобой и твоими чувствами.

Лицо Фьярви дрогнуло. Он поднялся из-за стола, я шагнула к нему навстречу, мы взялись за руки, и в кабинете вдруг сделалось намного светлее, словно зажглась еще одна лампа. Фьярви озадаченно посмотрел в сторону трубочек освещения и помянул работы на подстанции.

– Я... я не знаю, что сказать, – признался он. – Но я сильно разозлился, когда этот эльф сюда пришел и начал выделываться. Дескать, я его боюсь.

Я невольно рассмеялась, но вдруг меня кольнуло какое-то странное, знобящее ощущение.

– Ты знаешь, мне кажется, он приехал в Келлеман не просто так, – промолвила я, и Фьярви нахмурился.

– Да ясное дело, зачем он приехал. Старая любовь не ржавеет.

Было видно, что ему тяжело и неприятно об этом говорить.

– Не в этом дело. Почему именно сейчас? Почему именно Келлеман для практики? Это маленький городок вдали от основных путей, здесь ничего нет...

– Кроме твоей стряпни, – улыбнулся Фьярви.

Он сжал мои пальцы, и я подумала, что у него сильные руки, сильные и в то же время очень осторожные. Ими можно было держать боевой молот, вытягивать из бездны Глубинного Червя и...

– Если он хотел возобновить отношения, то почему не поехал за мной сразу? – спросила я. – Все эльфы знают, что я сбежала из Благословенного края и разрушила свой брак, но почему-то Эвентин приехал именно сейчас.

Фьярви нахмурился.

– Подозреваешь какую-то дрянь?

Я кивнула.

– Честно говоря, да. Я не верю ни одному жителю Благословенного края.

Фьярви покосился на часы – половина второго. Скоро обед, в столовую придет Орочья десятка, и, кажется, гранд-майор Сардан в очередной раз сможет нам пригодиться. Как хорошо, что я на всякий случай отправила в духовку баклажанные лодки, которые несли на борту мясной фарш с помидорами, перцем и луком!

– Сардан, – произнес Фьярви, и я снова кивнула.

– Да. Как думаешь, смогут орки организовать слежку за Эвентином?

Фьярви расплылся в улыбке.

– Еще как смогут! А бургомистр им поможет. Новый врач ему тут ни с какого бока не встрял.

– Кстати, почему? – осведомилась я.

Фьярви усмехнулся.

– Делиться доходами не захочет.

Это верно: ни один эльф добровольно не отдаст того, что приплыло ему в руки, особенно если приплыли деньги.

Я вздохнула.

– Мне пора, Фьярви. Сейчас будут накрывать обед.

Взгляд Фьярви сделался теплым и мечтательным, словно он вдруг придумал что-то хорошее.

– Не уезжай сегодня после ужина, – предложил он. – Есть у меня кое-какой план.

* * *

Фьярви

Сардан расправился с третьей баклажанной лодкой, откинулся на спинку стула и с довольной улыбкой признался:

– Я бы таких сотню съел. Да, парни?

Орочья десятка, которая доедала баклажаны, дружно кивнула.

Сардан промокнул губы салфеткой, кивнул домовому, который принялся убирать пустые тарелки, и осведомился:

– Так чем помочь, дружище? Сам знаешь, для тебя и госпожи Азоры мы все сделаем.

Я невольно вспомнил, как Азора смотрела на меня, когда говорила о том, что она моя жена, и в груди невольно разлилось тепло. Нет, все-таки у нас не фиктивный брак! На поддельного мужа не будут смотреть с такой горячей искренностью. И это была не просто благодарность. Если бы дело было только в том, чтобы сказать мне спасибо за мою доброту, мы бы не спали в разных кроватях. Кажется, Азора уже приняла решение, и мне нельзя было теряться.

– В Келлеман сегодня приехал некто Эвентин Келлиан, эльф из Благословенного края, – сообщил я, и орки заинтересованно придвинулись ко мне. – Он собирается открыть здесь детскую клинику, но есть опасения, что он тут не за этим. У него другие планы, и надо понять, какие именно.

Сардан понимающе качнул головой. Золотые колечки в ушах мягко зашелестели.

– Эвентин Келлиан, говоришь? Хорошо, спрошу у полковника, может, что-то было по дипломатической линии. Слежку тут особенно не получится назначить, сам знаешь, мы ребята видные. Советую Гарви Хатчисона. Хочешь, даже поговорю с ним, нам сейчас как раз в сторону его конторы.

Гарви Хатчисон официально был ростовщиком и хозяином ломбарда, но весь город знал, что он промышляет не самыми достойными делишками. До скупки краденого, конечно, не доходило. Келлеман – маленький город, и сбывать в ломбарде то, что украли у соседа, стал бы только дурак, а Гарви им не был. Но из его дверей выходили такие физиономии, что было ясно: добром там не пахнет.

– Что с ним не так, с этим твоим Келлианом? – спросил Сардан.

Я не стал рассказывать о том, что этот эльф – первая любовь моей жены и очень даже не против возобновить отношения: сочувствие орков именно в этой области мне было ни к чему.

– Азора знала его еще в Благословенном краю, – ответил я. – И сейчас ей кажется подозрительным, что старый знакомец пожаловал к нам. И легенда у него какая-то странная. Ну какая тут может быть детская клиника на весь регион? Ее в Антавине надо открывать или хотя бы в Хантмуне, там сосновый заповедник. А у нас что? Грязь по колено.

Сардан понимающе кивнул.

– И правда, странное предложение. Ладно, посмотрим, понаблюдаем. К Хатчисону я зайду, он мне должен услугу, будет отрабатывать. Госпоже Азоре наше почтение!

Мы обменялись рукопожатием, орки отправились и дальше нести нелегкую службу, а домовые принялись за уборку столовой.

Из кухни выглянула Азора, и я удивленно отметил, что она побледнела. Шрам на щеке налился розовым, под глазами легли тени – Азора выглядела очень больной. Да что такое? Час назад все было хорошо!

– Все хорошо?

Я встревоженно подошел к ней, взял за руку и удивился еще сильнее: рука была такой горячей, словно в Азоре вдруг пробудилась драконья кровь.

– Да, – кивнула она. Было видно, что Азора старается бодриться. – Ты поговорил с орками?

– Поговорил. Сардан сказал, что организует наблюдение и поговорит с полковником...

Глаза Азоры вдруг закатились под веки, она качнулась и мягко поползла по дверному косяку на пол. Я подхватил ее, домовые бросились на помощь, тут и Дархан подоспел. Мы отнесли Азору в мой кабинет, уложили на диванчике, и я внезапно обнаружил, что мечусь как ошпаренный.

Что с ней? Она заболела? А если она умрет? Что я тогда буду делать? Как мир вообще сможет быть без нее?

Азора пришла в себя. Посеревшие губы дрогнули, и я услышал:

– Фьярви, там... на кухне... ужин...

– Да бесы с ним, у Морави поужинают, – выдохнул я, рухнув на пол рядом с диваном и сжав ее руку.

Дархан поднес воды, Азора сделала крошечный глоток, и я подумал, что если во всем виноват этот эльфийский докторишка, то я сниму с него шкуру и буду в ней запекать каштаны.

– Что случилось?

Азора не ответила. Страх окутывал меня все плотнее. Что, если это одна из тех болезней, от которых эльфы сгорают за несколько часов? Вроде бы их извели, но вдруг это такой случай?

Дархан почти бегом покинул кабинет, бросив через плечо:

– Я за доктором!

Заглянула одна из горничных, ойкнула и вскоре вернулась с Глорией. Девочка бросилась к матери – не плача, не причитая, я даже удивился ее серьезности. Глории было страшно, я видел, но она как-то умудрялась не реветь.

– Мамочка? Мама!

– Я не знаю, что с ней, – ответил я, чувствуя себя маленьким, беспомощным и ненужным.

Глория нахмурилась, и я понял, что она пытается разбудить свою магию, чтобы спасти Азору.

Через несколько мгновений девочка посмотрела на меня, дрожа от страха, и всхлипнула:

– Я... я не могу. Мамочка!

В следующий миг она разрыдалась от отчаяния, и я понял, что сейчас тоже расплачусь с ней за компанию. Пытаясь опомниться, я хлестнул себя по щеке, и Глория умолкла, оторопело глядя на меня. Кажется, она всерьез подумала, что следующая оплеуха достанется ей. Папаша, подонок, распускал руки; девочка знала, что я не обижу ее ни словом, ни делом, но душа не могла забыть боль.

– Так, – приказал я. – Глория, сядь-ка за мой стол. В ящике точилка, наточи все карандаши в коробке. Быстро.

Девочку надо было чем-то занять, чтобы она не ударилась в истерику. Азора едва слышно вздохнула, и страх во мне увеличился в несколько раз. Я смочил носовой платок водой из стакана, провел по горячему лбу Азоры и увидел, что возле правого уха проступает россыпь прозрачных пузырьков. Ну где же этот дурацкий докторишка?

– Дядя Фьярви, их тут две дюжины.

Глория прерывисто всхлипнула, дрожа всем телом, и я не сразу понял, о чем она говорит. Ах да, карандаши.

– Верно. Наточи их все. Точилку нашла?

– Да...

– Вот и умница. Сейчас...

Доктор Смитсон почти бегом вошел в кабинет, за ним появился Дархан, и по их лицам было ясно: они спешили.

Впрочем, осмотр не затянулся: Смитсону хватило одного взгляда на Азору, чтобы сурово заявить:

– Белентонская лихорадка. Закрывайтесь на карантин.

* * *

Фьярви

Я был разорен, никаких сомнений.

Гостиницу закрыли через полчаса. Примчался бургомистр с холуями – все закрыли лица масками, облачились в зеленоватые больничные халаты, и было видно, что господа чиновники смертельно испуганы. Белентонская лихорадка не смертельна сама по себе, но без медицинской помощи не обойтись, если вы не хотите умереть от отека легких.

– Закрывайте! – голосил бургомистр, и полицейские, которые обматывали здание по периметру желто-белой лентой, казались мне угрюмыми призраками, которые пришли по наши души.

Обитатели гостиницы испуганно высовывались из окон, шумели и просили выпустить их, но бургомистр лишь отмахивался. В людском море волновался трехпалубник госпожи Бьянки: она рыдала так, что в домах звенели стекла. Неудивительно: значительная часть ее персонала сейчас с плачем и стенаниями устраивалась в холле «Вилки и единорога» на карантин.

Девицы повели себя правильно, ничего не скажешь: когда Дархан и господин Шарль объявили о том, что из гостиницы никто не выйдет, работницы постельного труда решительно заявили, что будут помогать по хозяйству и с уходом за больными. В былые времена я расцеловал бы их, но теперь я был женат и ограничился рукопожатием.

Я вышел, встал на ступенях и спросил:

– Раз мы в карантине, то обеспечит ли город подвоз еды и лекарств?

Бургомистр еще усерднее замахал на меня руками. Я подумал, что толпу зевак, которые собрались посмотреть на крах «Вилки и единорога», стоило бы разогнать от греха.

– Все, все подвезем, но чтоб вы носа из дверей не высовывали! – Кажется, у бургомистра начиналась истерика. – Великие небеса, ну откуда на наши головы белентонская лихорадка?! Откуда?!

Через несколько минут стало ясно, откуда в Келлемане появилась эта дрянь. Я увидел, как по дороге бежит Морави – с его весом это было подвигом. Ясное дело: стряслось что-то ужасное, если Морави вылетел из своего заведения вот так, в поварском фартуке и с полотенцем в руке, и это что-то стряслось с его рестораном. На всех остальных ему было плевать с фонаря.

– Эльф! – прокричал он, запыхаясь, остановился и какое-то время пытался выровнять дыхание, а я уже понял, какой именно эльф провинился. – Эта ушастая зараза сегодня жрала у меня в заведении! У Марты уже пузырьки за ушами!

Над зеваками прокатился тоскливый стон. Официантка Марта славилась по всему Келлеману грудью пятого размера и исключительной неразборчивостью в связях. Наверняка она уже успела с кем-то обменяться заразным приобретением. Морави тоже закроет заведение, и пусть это было слабым утешением, но оно у меня было.

– Какая именно ушастая зараза? – уточнил гранд-майор Сардан.

Орочья десятка уже узнала о болезни Азоры, обмотала лица повязками и ровным строем двигалась в сторону карантина в родной казарме.

– Докторишка! – простонал Морави, держась за сердце. – Докторишка, который приехал утром! Пришел, завтрак сожрал, а потом еще и обедать заявился!

Стон над зеваками сделался еще тоскливее.

«Недаром Азора ему не доверяет», – подумал я и увидел, как Валентин Веттель, эльф, который работал управляющим в банке Келлемана, медленно пятится от толпы. Он был похож на путешественника, который столкнулся со стаей волков и теперь пытался не поворачиваться к ним спиной.

Не знаю, кто первый заорал «Бей эльфов!», но его поддержали – девица из пекарни, имени которой я никак не мог запомнить, швырнула в Веттеля пустой бутылкой. Не попала, зато в ту же минуту часть зевак бегом двинулась в сторону банка, а остальные с неприятными ухмылочками направились в сторону Веттеля. Бургомистр с холуями немедленно куда-то исчез, полиция, которая только что завязывала узелки на лентах ограждения, тоже нашла неотложные дела в другой части города.

Веттель не растерялся – взбежал по ступеням к дверям «Вилки и единорога» и едва слышно выдохнул:

– Три тысячи золотом. За каждый день. Только впустите.

Я кивнул, открыл перед ним дверь и едва успел увернуться от камня, который, по счастью, угодил не в дверь, а в стену.

Увидев, что эльф скрылся в рассаднике заразы, люди отступили: то ли решили не искать новых приключений, то ли подумали, что теперь эльф свое получит.

– Идиоты, – процедил я. – Это не тот эльф!

– Да пофиг! – отозвался голос из народа. – Все они хороши!

Пожалуй, я был склонен с этим согласиться.

Гостиница была похожа на осажденную крепость. Постояльцы разошлись по номерам, горничные и девицы госпожи Бьянки носились с горячей водой и полотенцами: доктор Смитсон рекомендовал обильное питье и горячую ванну. Я не знал, чем это нам поможет, но никогда не спорил с медициной.

Господин Шарль с барменом размешивали витамины в маленьких стаканчиках. Присмиревшие Нар и Очир сидели возле стойки и даже не собирались пакостить.

– Глория плачет, – сообщил Нар, когда я подошел к стойке.

Я кивнул, бармен протянул мне стаканчик с золотистым содержимым. Осушив его, я почувствовал, как от горечи начали шевелиться волосы по всему телу.

– Лечение страшней болезни... – вздохнул я. – Вы уже выпили лекарство, огольцы?

Мальчишки кивнули. По их зеленым рожицам было видно, что они больше не хотят лечиться. Я взял с подноса стаканчики для Азоры и Глории и отправился на третий этаж.

Глория сидела на стуле рядом с кроватью матери, и я с тоскливым отчаянием увидел, что Азора так еще и не пришла в себя. Пузырьков стало больше, теперь они покрывали почти все ее лицо, и я с невероятной нежностью подумал, что, когда Азора поправится, я сделаю все, чтобы она никогда больше не болела и не печалилась.

– Вот, детка, выпей.

Я протянул стаканчик Глории, она послушно выпила лекарство и вдруг тихо-тихо заплакала.

– Дядя Фьярви, я не могу вылечить маму... Я хочу, но не получается...

Я обнял ее за плечи, и девочка разрыдалась.

Где сейчас, интересно, Эвентин Келлиан? Нашли ли его народные мстители? Недаром Азора не доверяла ему. Интересно, знал ли он, что является разносчиком болезни? И если знал, то зачем приехал в Келлеман? Посадить город в карантин? От таких мыслей становилось только горше.

Я погладил Глорию по голове и сказал:

– Ничего, милая, все будет хорошо. Ляг, отдохни. Ты можешь уже болеть, только пока не чувствовать.

Глория кивнула, шмыгнула носом и отошла к своей кровати. Я присел рядом с Азорой и поднес к ее губам стаканчик с лекарством.

* * *

Азора

Я очнулась и не сразу поняла, где нахожусь. Все кругом качалось и рассыпалось цветными мазками – казалось, я плыву на корабле и он попал в бурю. Во рту царила такая горечь, что я невольно удивилась тому, как это меня еще не вырвало.

Наконец мельтешение пятен улеглось, и я увидела, что лежу в номере «Вилки и единорога». Глория спала на соседней кровати, всхлипывая во сне. Фьярви дремал на стуле, запрокинув голову и негромко похрапывая.

На его шее я увидела россыпь мелких пузырьков и даже села от удивления. Белентонская лихорадка?! Болезнь Благословенного края в Келлемане?

Этот маневр мне дорого стоил – я сразу же рухнула обратно на подушки, обливаясь потом.

Фьярви проснулся, увидел, что я пришла в себя, и его осунувшееся лицо просветлело.

– Азора, слава небесам! – громким шепотом воскликнул он. – Как ты?

Я не смогла ответить – такой сильной была накатившая слабость.

Фьярви пересел ко мне, положил на мой лоб тряпку, пропитанную чем-то прохладным и пахнущим лимоном.

– Все хорошо. – Было видно, что на самом-то деле тут нет ничего хорошего, но Фьярви улыбался так, что я ему поверила. – Мы на карантине. Весь Келлеман.

– Ничего себе... – выдохнула я.

Губы и язык казались чужими, набитыми хрустящей ватой.

Фьярви поднес к моему рту стаканчик, я послушно сделала глоток. Горечь лекарства была такой, что меня словно молнией ударило. Жар раскатился по всему телу и улегся, почти сразу же я почувствовала себя легче, и в голове просветлело. Фьярви довольно кивнул и пошел к столу – там была целая аптека, и он принялся смешивать микстуру для себя.

– Глория... – прошептала я.

– С ней все в порядке, – ответил Фьярви. – Пузырьков нет, жара нет. Доктор сказал, это потому, что она только что переболела ветрянкой.

Хвала всем богам...

Я попробовала приподняться, и у меня это получилось. Фьярви, который пил лекарство, увидел мою возню и посмотрел чуть ли не с возмущением.

– Ну-ка не геройствуй! – приказал он, подошел и принялся поправлять подушки и устраивать меня поудобнее. – Тебе нельзя возиться. Надо лежать. Хочешь чаю? Или поесть?

Я невольно вспомнила, как когда-то подхватила жестокую простуду и лежала в своей комнате. Родители заглянули пару раз и оставили меня на попечение слуг. Служанка, подавая мне лекарства, сказала, что князь с княгиней уехали на бал. Вроде бы мне не на что было обижаться – рядом со мной были слуги, врачи и лекарства. Потом я сказала матери, что хотела бы, чтобы она осталась со мной, просто посидела бы рядом, и она ответила, что не ожидала от меня такого эгоизма. Она ведь так страдала из-за болезни дочери, и эта дочь хотела лишить ее отдыха и танцев!

И вот Фьярви сидел рядом со мной, подавал лекарства и, кажется, не считал меня эгоистичной.

– Ничего не хочу, – ответила я. – Как ты?

Он улыбнулся. Махнул рукой.

– Тоже заболел. Пью эту гадость, надеюсь, что обойдется.

– Как белентонская лихорадка попала в Келлеман?

Сейчас я чувствовала себя на удивление свежей, голова прояснилась, а качка улеглась окончательно, но я понимала, что Фьярви прав, и сейчас не время геройствовать.

– Эвентин Келлиан привез, – хмуро ответил Фьярви. Провел тряпочкой по моему лбу и спросил: – Ты точно не хочешь чаю? Домовые и девицы госпожи Бьянки состряпали рагу на ужин, там еще осталось.

– Не хочу, спасибо, – ответила я. Мысль о еде вызывала ужас. – Постой, ты сказал, что Эвентин...

Мне сделалось страшно неловко, словно это я была виновата в том, что Эвентин приехал в Келлеман.

Фьярви печально улыбнулся.

– У нас тут Валентин Веттель, управляющий банка. Он считает, что это была диверсия.

Я знала этого Валентина: он всегда держался отстраненно и равнодушно. Когда я получала в банке мигрантское пособие, он с каменным лицом обналичил чек, вручил мне памятку с графиком работы банка и информацией по основным кредитам и больше не сказал ни слова. В тот момент я была ему благодарна за это равнодушие.

– Как он к нам попал?

– А! – махнул рукой Фьярви. – Там кто-то заорал «Бей эльфов!», и он бросился в гостиницу спасаться.

«Бей эльфов?» Неудивительно, если все поняли, что заразу в Келлеман принес именно эльф. Но неужели Эвентин сознательно приехал сюда, зная о своей болезни? И ходил по городу, пришел ко мне, понимая, что каждый его вздох, каждое движение полны яда? Эвентин, которого я знала, никогда бы так не поступил. Он всегда был честным и искренним. Но я уже успела понять, что за красивой внешностью может скрываться монстр. Почему бы и Эвентину не стать им?

– Значит, диверсия? – переспросила я.

Фьярви кивнул.

– Он приехал в город. Заглянул в магазины, позавтракал у Морави, зашел в ратушу, потом к агентам по недвижимости, потом навестил тебя, потом пообедал у Морави и как в воду канул.

– То есть его не нашли? – удивилась я.

Нет, это было не похоже на Эвентина. Не мог он измениться настолько, чтобы привезти заразу в город и скрыться без следа.

– Нет. Полиция носом землю роет, но его нигде нет, а больше в Келлеман никто не приезжал.

– Он бы так не поступил, – сказала я. – Я понимаю, тебе неприятно об этом слушать, но...

Во рту сделалось сухо и горько, словно я наелась ваты. Силы куда-то делись, и я почувствовала, как снова покрываюсь потом.

– Полежи, я принесу чаю, – произнес Фьярви и вышел из номера.

За окнами царила ночь, Глория тихо спала, не слыша нашего разговора, и я чувствовала тихую радость: моя девочка жива и здорова, с ней все хорошо, и мы справимся и с этой бедой.

Вернулся Фьярви, принес чай с медом и малиновым вареньем и, сев рядом со мной, велел:

– Пей. По глоточку, потихоньку, но все выпей.

Чай не имел никакого вкуса. Вернее, нет, в нем была отдаленная нотка рыбы. Протухшей рыбы.

Я послушно выпила все, что было в чашке, и сказала:

– Я не хочу выгородить своего бывшего жениха. Но Эвентин всегда был порядочным и добрым. Либо его использовали и он не знал, что болен... либо это был не он.

Фьярви угрюмо кивнул.

– Да я уже вижу, что нам из Благословенного края нечего ждать ничего, кроме плохого. Кушать хочешь? Домовые сказали, что сделают кашу с изюмом.

– Не хочу, – ответила я, чувствуя, как в голове пробуждается звон, а комната снова начинает качаться и плыть. – Просто посиди со мной.

– Посижу, – улыбнулся Фьярви. – Я здесь.

Глава 8

Фьярви

Азора заснула через несколько минут после выпитого чая, и ее сон был спокойным. Я смешал себе еще лекарства, проверил Глорию – девочка спала крепко и тихо, за ушами и на щеках не было ни единого пузырька – и вышел из номера.

Была ночь, почти вся гостиница спала тревожным сном. В баре девицы госпожи Бьянки, привычные к ночной жизни, усердно работали, смешивая лекарства. Почти у каждой уже появились пузырьки. Я посмотрел в окно. Келлеман не спал. Откуда-то доносились крики, где-то разбили стекло – одним словом, народ гулял, причем в плохом смысле.

– Ну как, есть новости? – спросил я у господина Шарля.

Тот сидел за стойкой регистрации, сжимал в руке стаканчик из-под лекарства, и было видно, что он едва держится.

– Пока никаких, – со вздохом сообщил он. – Эльфов отмутузили знатно, но я это вроде рассказывал уже. Полиция скрутила самых энергичных драчунов, да и отпустила через час.

Если господин Шарль и рассказывал, то не мне.

Я кивнул одной из девиц. Она подошла к стойке, и я приказал:

– Идите в номер, господин Шарль, вам надо лежать. Бекки поможет.

– Помогу, конечно, – с готовностью сообщила девушка. – Не хватало еще, чтоб вы с лестницы упали. Но учтите: мы пока не работаем.

Господин Шарль сумел улыбнуться.

– Знаете, мне сейчас меньше всего интересны любовные утехи.

Девушка заулыбалась.

– Когда заинтересуетесь ими, то поймете, что поправились.

Когда они ушли, я сел за стойку и в очередной раз за сегодняшний день подумал, что разорен. Проклятые эльфы! Какая в мире ни есть дрянь, вся от них!

Стоило мне подумать об эльфах, как я увидел Валентина, который спускался с лестницы. Вот кто рад до безобразия: мог бы сейчас лежать с разбитой головой и народной ненавистью, но предпочел наш чумной барак и выиграл.

Валентин подошел ко мне, небрежно оперся о стойку и поинтересовался:

– Господин Фьярви, как думаете, мы сможем послать весточку полиции?

Так. Полиция. Еще одни плохие новости.

– Вы там кому-то проломили голову? – спросил я.

– Ну что вы, нет, разумеется, – едва заметно улыбнулся эльф, и я увидел, что из-под воротника его белоснежной рубашки выглядывают пузырьки. Неудивительно. – Я признателен вам за мое спасение и оплачу все неудобства. Но сейчас полиции надо искать труп.

Я вопросительно поднял левую бровь.

– И чей же?

– Эвентина Келлиана, чей же еще. Если его запустили сюда, чтобы он перезаражал весь Келлеман, то вряд ли ему собирались сохранять жизнь. Начнет болтать, создавать неудобства... Полагаю, он лежит где-нибудь за городом в канаве.

– Хотите сказать, что в округе действует преступная сеть эльфов?

Кажется, Валентин уже начал бредить, и надо бы его отправить в номер.

– Зачем сеть? Всегда можно заплатить кому-нибудь из людей.

Я помолчал. Кто-то из девиц рассказал смешной анекдот, бармен, который смешивал лекарства, рассмеялся, и это было как надежда. Мы справимся. Мы победим. У нас есть лекарства, в кладовых гостиницы достаточно еды. Мы выстоим.

– И кто мог это сделать? – поинтересовался я.

Валентин неопределенно пожал плечами.

– Сам удивляюсь. Келлеман – маленький городок, здесь никогда ничего не происходит.

– Принц Эленвер? – предположил я. – У него зуб на мою семью.

– Даже не знаю, – ответил Валентин. – Говорят, он полностью занят новой женой.

Я ухмыльнулся, и эльф поспешил объяснить:

– Ему не повезло в плане тестя. Генерал, ветеран трех войн. Ходят слухи, что он уже успел приложить зятя за какое-то неосторожное слово.

Не буду скрывать, эта мысль меня обрадовала. Издевался над женой и дочерью – получи тех, с которыми будешь ходить по одной половице. Я бы с удовольствием поддержал генерала в стремлении воспитать из зятя джентльмена.

– Что же он, не испугался колотить принца? – поинтересовался я.

– Поверьте, там такой господин, которому все равно, принц перед ним или простолюдин.

Я позвал одну из служанок, Пиппу, набросал записку шефу Гемини и, убедившись, что девушка тщательно закрыла рот и нос повязкой, отправил ее в полицию. В конце концов, это их работа – вести расследование и разбираться в том, кто настолько желает зла городу, что запустил сюда заразного больного.

Раскланявшись с Валентином, я заглянул на кухню. Домовые дремали на скамейках, но двое из них кипятили чайники и закладывали нарезанные фрукты в лимонадницы.

Увидев меня, все домовые поднялись, встревоженно защебетали, и один из них спросил:

– Как там бедная госпожа Азора?

– Плохо, – не стал я ничего скрывать.

Азора действительно выглядела так, что я боялся смотреть на нее. И не смотреть не мог. Тяжелее всего было не подавать виду и притворяться, что все в порядке.

Один из домовых сразу же бросился к лимонаднице, нацедил золотистого напитка, другой метнулся к печи – вытащил поднос с завитками выпечки.

Печь... Азора ведь хотела ее заменить.

У меня сжалось сердце. Нет, мы выстоим, мы справимся. Я не имел права впадать в отчаяние.

– Господин Фьярви, вот! – Третий домовой уже стоял передо мной с подносом в лапках. – Я отнесу ей?

– Отнеси, – согласился я. – С запасами у нас все хорошо. Сможете сами приготовить кашу на завтрак? И простенькое рагу на обед?

– Сможем! Сможем! – защебетали домовые. – Все сделаем, господин Фьярви!

В коридоре послышались торопливые шаги. Я выглянул и увидел служанку, которую отправил в полицию.

Она остановилась, со вздохом привалилась к стене и прошептала:

– Ох, господин Фьярви... что творится!

Я понимал, что во времена эпидемии нас не ждет ничего хорошего, и поинтересовался:

– Записку передала?

– Да, вручила лично в руки: шеф Гемини не спит, работает, – сообщила Пиппа. – Эльфов, кого поймали, мало-мало не убили! Кабачок на Малой Фруктовой разграбили! Больница, слава небесам, держится, но народу там – страшно глянуть! Говорят, на полу больных кладут.

Да, кажется, мы еще легко отделались. В «Вилке и единороге» все было тихо и мирно.

Едва я подумал об этом, как услышал грохот и звон – кто-то высадил одно из окон на первом этаже.

* * *

Азора

Я очнулась, когда внизу что-то загрохотало. Глория испуганно села на кровати, переводя взгляд с меня на дверь.

– Мамочка... – прошептала она. – Мамочка, мне страшно.

– Иди сюда, птичка.

Я протянула к ней руку, Глория спрыгнула с кровати, подбежала ко мне, прильнула, дрожа от страха. Какое-то время мы сидели молча, а на первом этаже, судя по звукам, была драка.

Фьярви сейчас был там. Когда я об этом подумала, мне вдруг сделалось холодно. Под кожей ладоней медленно поплыли струйки огня – магия напомнила, что она здесь и может пригодиться.

– Сиди здесь, – велела я Глории. – Запри дверь изнутри, выключи свет. Я скоро вернусь.

Глаза Глории сделались такими же огромными, как в ту ночь, когда я бежала с ней из Благословенного края.

– Мамочка, ты... – выдохнула она.

Я осторожно, как в далеком детстве, взяла ее личико в ладони и отчетливо проговорила:

– Возможно, на гостиницу напали. Если это так, то я их отвлеку. До тебя никто не доберется.

– Мамочка... – Глория сделалась тихой и маленькой, в глазах, наполняющихся слезами, не было ничего, кроме боли. – Мамочка...

– Я скоро, – пообещала я, чувствуя, как от моих рук растекается тепло, которое окутало и успокоило Глорию. Теперь она ничего не будет бояться – просто выключит свет и будет спокойно ждать моего возвращения. – Через несколько минут. Все будет хорошо, детка.

У меня хватило сил для того, чтобы выйти из номера и пройти несколько шагов по коридору. Услышав, как щелкнул замок, я привалилась к стене, выравнивая дыхание и чувствуя, как все тело покрывается отвратительным липким потом.

«Бей эльфов», значит. Ну что ж, пусть бьют меня, но не доберутся до моей дочери. Сейчас я напоминала себе куропатку, которая притворялась раненой и уводила хищника от гнезда. И да, куропатка не могла ударить, а я надеялась, что все-таки смогу.

Не помню, как я спустилась на первый этаж. Я снова стала осознавать себя, когда меня подхватил Дархан и поставил на ноги.

– Азора! Азора, ты зачем поднялась?

Все качнулось передо мной, но устояло. Я тоже удержалась, не упала. За широченными плечами орка ничего нельзя было разглядеть.

– Что случилось? Что за шум? – спросила я.

Дархан только рукой махнул.

– А, притащились местные огольцы, решили, что тут можно кому-то рыло начистить и в бар залезть.

Я оперлась на его плечо, и Дархан провел меня к одному из кресел в холле. Окно было выбито, господин Шарль закрывал его листом фанеры, девушки подметали осколки с пола. Бармен расставлял бутылки на полке, что-то бормоча себе под нос. Холл гостиницы был похож на военный штаб.

– Я испугалась, – призналась я. – Подумала, что идут бить эльфов.

– Ну, это они тоже хотели, – кивнул Дархан и указал в сторону стойки регистратора.

Возле нее на полу валялась целая компания со связанными полотенцами руками, и, судя по их окровавленным физиономиям, они близко познакомились с чем-то вроде боевого гномьего молота.

– Глория! – Я схватила за рукав одну из горничных и попросила: – Скорее... поднимитесь в мой номер, скажите Глории, что все хорошо!

Горничная кивнула, ободряюще улыбнулась. На ее шее я заметила предательские пузырьки.

Ночь за окнами казалась бесконечной, темной и холодной, но обитатели гостиницы смогли отразить нападение, и это давало мне надежду.

– А Фьярви? Где он? – спросила я, и на меня снова накатили слабость и страх.

А если с ним что-то случилось? Хотя Дархан уже сказал бы мне... Или не сказал бы?

Дархан махнул рукой в сторону дверей, и я увидела, как Фьярви устало поднимается по ступенькам, волоча за собой гномий боевой молот. За ним шагали полицейские с замотанными лицами; подойдя к стойке регистратора, они принялись поднимать связанных нападавших и оттаскивать к выходу.

Увидев меня, Фьярви выронил молот, угодив рукояткой по одному из поверженных, бросился ко мне, и я вдруг почувствовала, что во мне что-то наливается такой болью и таким счастьем, что становилось трудно дышать.

– Ты зачем встала? – спросил он.

Сжал мои руки, заглянул в лицо, словно пытался прочесть мысли. Его наполняла тревога. Как давно никто, кроме Глории, не переживал за меня!

– Я за тебя испугалась, – шепотом призналась я.

Лицо Фьярви дрогнуло, словно я сказала что-то очень важное. Он осторожно убрал прядку волос с моего лба и попросил:

– Пообещай мне беречь себя. Хорошо?

– Обещаю, – кивнула я.

Фьярви устало улыбнулся и произнес:

– Пойдем. Тебе надо лежать.

Я поднялась с кресла, и мы направились к лестнице.

Со второго этажа свесилась растрепанная голова Саллеви, он выглядел сердитым и угрюмым. С тех пор как врач запретил ему пить, эльф пребывал в скверном расположении духа.

– Дружище, если что, зови! – сказал он, и Фьярви улыбнулся.

– Позову, конечно, нам нужны крепкие парни, – ответил он и, обернувшись ко мне, объяснил: – Это Саллеви разбросал тех уродов у стойки. Я даже залюбовался, как он их колотил и укладывал!

Значит, это был не боевой гномий топор, а эльфийский кулак? Мне вдруг сделалось так смешно, что голова закружилась.

– Ну а что тут удивительного? – вздохнул Саллеви. – Пить мне нельзя, надо же как-то развлекаться? А в молодецкой потехе тоже есть некоторая прелесть.

Мы поднялись на третий этаж, и, пока Глория возилась с замком, Фьярви вдруг признался:

– Знаешь, а обо мне давно никто не беспокоился. Я даже не думал, что ты решишь вот так встать со мной рядом.

Глория приоткрыла дверь, посмотрела на нас, и испуг на ее побледневшем личике сменился радостным облегчением.

А мы с Фьярви стояли, глядя друг на друга, и я вдруг подумала, что могла бы стоять так вечно.

– Ты мой муж, – негромко сказала я. – А я твоя жена. Иначе и быть не может.

Взгляд Фьярви вдруг сделался таким спокойным и ясным, словно не было ни эпидемии, ни карантина, ни попытки разгромить гостиницу. Словно были только мы с ним, и только мы имели значение.

– Тогда я счастлив, – так же тихо произнес он. – А теперь ложись и больше не геройствуй. Тебе надо поправляться.

* * *

Фьярви

Обычно в сказках говорят: «Долго ли, коротко ли...» Карантинная сказка продлилась три недели – как раз на двадцать первый день пропали последние пузырьки у последнего заболевшего, и бургомистр решил, что город справился с заразой и карантин можно снимать. Трезвый как стеклышко и злющий Саллеви сразу же уехал. Перед этим он щедро отблагодарил меня за гостеприимство, и я, обналичивая его чек, подумал, что дела идут не так уж плохо. Со мной рассчитался и Валентин. Я думал, что он врал, чтобы спасти свою жизнь, но нет, не врал.

Когда он выезжал из «Вилки и единорога», то поинтересовался:

– Эвентина так и не нашли?

Я отрицательно мотнул головой. Первая любовь Азоры пропала без следа. Ни живого, ни мертвого его никто больше не видел.

– Я наведу справки... у своих, – негромко сообщил Валентин, и на том мы расстались.

Жизнь в городе постепенно вошла в спокойное русло. Туристов пока, разумеется, не было: слишком уж всех напугала белентонская лихорадка. Зато келлеманцы, насидевшиеся под замком, отправились гулять и развлекаться. Господин Шарль не успевал регистрировать всех тех, кто хотел снять номер на день и насладиться кухней «Вилки и единорога».

– Как ты думаешь, почему все-таки эльфы напустили лихорадку? – спросил я у Дархана, когда мы с ним обедали в моем кабинете.

Грибы в сливках со шпинатом, сочная курочка в пикантном маринаде, баклажанные лодки с начинкой из орехов и трав и картофель с чесноком. Азора встала к плите сразу же, как только смогла стоять дольше четверти часа, хоть я и отговаривал ее, она кормила всех, кого приютила «Вилка и единорог», но только сейчас я окончательно поверил в то, что у нас наступила мирная жизнь.

Дархан неопределенно пожал плечами. Блюдо с грибами интересовало его намного больше лихорадки. Нар и Очир переболели довольно легко и уже на третий день носились по гостинице, играя в Алтын-Баатора и его коня. Однажды Золотой Богатырь решил прокатиться на коне с прекрасной принцессой Гарухтой – Очир не вынес двоих, и веселая троица едва не задавила меня. Глория все-таки подружилась с мальчишками, и я не мог этому не радоваться: она несколько усмиряла их богатырскую удаль, и если бы не ее влияние, то «Вилка и единорог» не устояла бы до конца карантина.

– Сдается мне, что это подарочек от принца Эленвера, – произнес Дархан.

Я бы согласился с этим, но эльфы никогда не стали бы гадить в том месте, где живут и работают их сородичи. Ладно Азора, но в Келлемане были и другие эльфы, которые делали здесь деньги, и их никогда не подставили бы под удар.

– И не просто подарочек... – Дархан подобрал кусочком хлеба сливочный соус и мечтательно прикрыл глаза. Если бы он еще мурлыкнул, то стал бы похожим на огромного зеленого кота. – Мне кажется, это был призрак.

Я вопросительно поднял левую бровь.

– Ну а куда бы ему деваться? Никто не видел, как он уехал из города, его тела не нашли, и живого его тоже нет, – сказал Дархан. – Призрак, который приволок сюда заразу, вот точно тебе говорю. Ох, что за грибы! Я бы, наверно, бочку съел и не заметил!

Судя по далеким аплодисментам из столовой, Орочья десятка вполне разделяла его восторг.

Я потер шею за воротником, там, где остались едва заметные шрамики от пузырьков, и сказал:

– Насылать лихорадку на весь город, просто чтобы отомстить Азоре? Нет, у принца Эленвера сейчас другие проблемы, тесть его маршировать учит, – сообщил я, и Дархан рассмеялся, представив, как эльфийский принц шагает, вытягивая носок. – Помнишь, к нам приезжали инженеры из Кавентона?

– Помню. Как раз в тот день, когда Азора к тебе нанялась. А при чем тут они?

– Две недели жили.

Я отставил опустевшую тарелку и заглянул в один из журналов. Да, верно, две недели.

– Ты не в курсе, что им было нужно?

Дархан неопределенно пожал плечами.

– Понятия не имею. Но знаю, у кого спросить. Я видел, что они заглядывали в Горнорудную компанию, можно там поинтересоваться.

Горнорудная компания Келлемана когда-то была вполне успешной, поставляя уголь на запад, но те славные денечки миновали много лет назад, уголь в здешних краях почти иссяк, и компания едва держалась на плаву. Может, те инженеры из Кавентона что-то сумели обнаружить в здешних глубинах?

– Может быть, они что-то нашли, – предположил я. – И это «что-то» так не понравилось эльфам, что они решили переморить весь город.

– Это, кстати, вполне в духе эльфов, – буркнул Дархан. Его неприязнь к хозяевам Благословенного края, кажется, выросла в несколько раз. – Но зачем им так подставляться? Запускать сюда своего сородича... Ведь все сразу поймут, откуда ветер дует!

– Спроси в Горнорудной, ладно? Я понимаю, что это не наше с тобой дело, но, если это как-то может повредить Азоре и Глории, хоть как-то, я должен об этом знать.

Дархан понимающе кивнул и, понизив тон, поинтересовался:

– Как у вас с ней? Ну, в нежном плане?

Я откинулся на спинку кресла и признался:

– Никак.

Дархан посмотрел на меня как на дурачка. Что скрывать, я и сам на себя так смотрел.

– А помнишь, как она тогда выбежала, когда нам окна высадили? – напомнил Дархан. – Я-то думал, что у вас уже все... – И он постучал одним указательным пальцем по другому.

– Ничего не все, – проворчал я. – Понимаешь, я не хочу на нее давить. Не хочу ломать. Я дурак, да?

Дархан понимающе качнул головой.

– Не дурак. Когда я к своей однажды полез, так она мне челюсть сломала. Не в духе была. Так что ты тоже лучше не лезь: челюсть, она только дана бесплатно, а чинить ее – это уже денежки неси.

– Где сейчас Мардана? – спросил я.

Дархан нахмурился: упоминание о бывшей жене царапнуло его больнее, чем он ожидал.

– Понятия не имею, – отрывисто произнес он. – Хоть бы написала, спросила, как пацаны! Я бы все простил – и что убежала, и что все деньги забрала! Ну вот хоть бы строчку написала: «Как там Нар? Как Очир?» Эх!

Я со вздохом налил ему остывшего кофе.

Дархан глотнул из чашки и сказал:

– Азора – это другая материя. Тут с наскоку нельзя. Ты знаешь что? Ты ее на свидание пригласи. На пруды, где красные карпы!

Пруды с карпами были за городом, келлеманцы любили там гулять, и я подумал, что это, пожалуй, идеальное место для романтической встречи.

– А ты прав! – воскликнул я. – Приглашу! А там видно будет.

* * *

Азора

На ужин я приготовила салат с тунцом и помидорами, фрикадельки с грибами в белом соусе и макароны с чесноком, зеленью и сыром – простые блюда, но очень ароматные и вкусные.

Когда домовые повезли тарелки на раздачу, на кухню заглянул Фьярви и спросил:

– У тебя есть какие-то планы на вечер?

– Никаких, – улыбнувшись, призналась я.

Фьярви выглядел так, словно придумал что-то интересное, и мне это нравилось. Три недели карантина сблизили нас, между нами теперь было что-то больше и крепче дружбы и любви, и я не хотела потерять это чувство.

– Тогда... – Фьярви выдохнул, на мгновение сделавшись похожим на школьника, который приглашает подругу на первое свидание и боится, что она откажет. – Как насчет прогулки за городом? Тут неподалеку есть пруды с красными карпами, там красиво, ну и...

Он окончательно растерялся, и я ободряюще улыбнулась. Чем дольше мы были знакомы, тем сильнее я убеждалась в том, что – Фьярви настоящий рыцарь. Будь на его месте Эленвер, он бы уже не раз воспользовался моим беспомощным состоянием во время болезни. Не может сказать «нет», потому что лежит в полуобмороке, значит, согласна. Но Фьярви давал мне лекарства, рассказывал нам с Глорией старинные гномьи сказки, невероятно смешные и с обязательным счастливым концом, и я думала, что могла бы смотреть на него всегда.

– Никогда не видела красных карпов, – с улыбкой призналась я. – Подождешь пару минут? Переоденусь и соберу чего-нибудь нам на перекус.

В корзину для пикника отправились салфетки и тарелки, вилки и стаканы. Подумав, я добавила к ним в компанию бутылку вина и хлеб для карпов, домовые быстро собрали наш ужин в металлические коробочки, и вскоре все было готово для пикника.

Глория и мальчики Дархана чинно ели в столовой. Выглянув туда, я сказала, что уезжаю, и разрешила Глории еще поиграть с ними после ужина.

– Только не в Алтын-Баатора и коня! – Очир скорчил страдающую гримаску. – Вы оба очень тяжелые!

– Ладно, что-нибудь еще придумаем, – ободрил его брат, и Глория выразительно завела глаза к потолку.

Место, в которое Фьярви меня привез, было очень романтичным. Через пруд был переброшен изящный красный мостик, ивы свешивали зеленые косы к воде, вечер был светлым и прозрачным, почти невесомым. Здесь никого не было. Чуть в стороне я заметила парочку, но юноша со своей спутницей почти сразу же скрылись за изумрудной завесой очередной ивы.

Мы сели на каменную скамейку у пруда, я опустила пальцы в воду, и маленькие красные карпы с белыми и золотыми пятнами на спинках принялись смешно тыкаться мордочками в руку.

– Красиво, – сказала я.

Фьярви кивнул, протянул мне хлеб и принялся открывать бутылку. Я принялась крошить угощение, карпы столпились, выхватывая крошки и почти выпрыгивая из воды.

– Кто их кормил, пока был карантин?

– Должно быть, уборщик или охранник, – предположил Фьярви, протягивая мне бокал. – Они не выглядят отощавшими.

– За что пьем? – спросила я.

Фьярви улыбнулся.

– Давай за здоровье? Сейчас это очень к месту.

– За здоровье, – откликнулась я, поддержав тост.

Лихорадка прошла, оставив после себя редкие приступы слабости, и я надеялась, что со временем они тоже уйдут.

В стороне засмеялись, и Фьярви сказал:

– Хорошо, что все кончилось, правда? Как ты думаешь, кто-то захочет сюда приехать на наш кулинарный конкурс?

– Думаю, да, – ответила я, понимая, что сейчас мы с ним должны поговорить о совсем других вещах. – Я придумала очень интересную закуску – рулетики из семги с сыром, зеленью и икрой.

– Звучит заманчиво, – согласился Фьярви и вдруг сделался очень серьезным. Сейчас он выглядел так, словно перед ним во весь рост поднялся враг и он должен был победить. – Знаешь, я хотел поговорить с тобой... Ну, не только про конкурс, не про гостиницу...

Я понимающе кивнула. В голове вдруг сделалось пусто и звонко – я сама себе напоминала воздушный фонарик, готовый сорваться и улететь за облака. Пытаясь успокоиться, я снова начала крошить карпам хлеб.

– За эти дни много всего случилось, – начал Фьярви и сразу же уточнил: – За те, которые прошли с нашей свадьбы. Я... Понимаешь, Азора, я никогда такого не говорил, но... Я не хочу расставаться с тобой. Ты мне очень дорога, и это не просто влюбленность, это что-то намного серьезнее. Мне хочется надеяться, что и я для тебя не просто друг и мы могли бы по-настоящему стать семьей.

– Да, ты не просто друг, – негромко ответила я. – Ты намного больше, Фьярви.

Мы поцеловались, словно школьники – быстро, обжигающе – и тотчас же отпрянули друг от друга и рассмеялись. Мне вдруг сделалось невыразимо смешно.

– Фьярви, – спросила я, – почему мы с тобой такие дураки?

– Мы не дураки. – Он улыбался, но глаза его были счастливыми и серьезными. – Мы просто очень хорошие.

– Да, – согласилась я.

Что-то подмигнуло мне из воды – луч вечернего солнца скользнул по чему-то золотому. Карпы поплыли в разные стороны, и к золоту прибавилась синева. Я смотрела на нее, не в силах отвести взгляда, и ужас, нараставший во мне, обрывал дыхание и гудел в ушах.

– Ахнанзи танзун... – пробормотал Фьярви по-гномьи, глядя туда же, куда и я.

– Не ругайся, – машинально промолвила я. – Это... Вот чем питались карпы...

Мы поднялись со скамьи, держа друг друга за руки и не отрывая глаз от воды. Три недели был карантин, здесь никто не появлялся, и Эвентин лежал на дне пруда, словно поджидая, когда мы придем сюда.

Лихорадка напомнила о себе волной слабости, и я осела на скамью.

* * *

Фьярви

На этом вся романтика завершилась. Какая уж тут романтика, когда вам мертвец машет ручкой из пруда. Чувствуя, как поцелуй Азоры остывает на губах, я добежал до будочки охранника, велел вызвать полицию и в ожидании шефа Гемини мы с Азорой вернулись на скамью и сели спиной к карпам. Настроение было – гаже некуда. Я смотрел на Азору и видел, что она, бледная, как больничная стена, старательно сражается с растерянностью и страхом, но не может победить.

Смеркалось. Мимо прошла еще одна парочка, с любопытством посмотрела на нас, и охранник, который топтался с другой стороны пруда, замахал на них руками: дескать, шагайте уже. Конечно, это мало помогло: парочка, разумеется, отошла в сторонку и уставилась на нас и воду с удесятеренным любопытством.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

Азора взяла бутылку и сделала несколько крупных глотков прямо из горла. Ее шрам налился краснотой.

– Мне кажется, он на нас смотрит. Так весь карантин тут и пролежал...

Я не хотел представлять, что она чувствует. Ясное дело, ничего хорошего. Прийти на пруды с мужем, почти перевести их отношения из целомудренной плоскости – и найти в воде покойника, который по совместительству был первой любовью. О таком надо романы писать.

Но, Эвентин, какая же ты сволочь! Так нагадил мне в такой чудесный момент! Я уже успел размечтаться о том, что сегодняшнюю ночь мы проведем в одной постели, как и положено супругам, а там и до Конрада Фьярвиссона Палевеллина дело дойдет. Но теперь эти мечты можно было сворачивать и убирать в шкафчик подальше от глаз.

Шеф Гемини прискакал со своими ребятами, и, судя по их лицам, они весело проводили вечер в пивной.

Я поднялся со скамьи, обменялся рукопожатием с шефом и сказал:

– Ну вот... Вон он лежит, руками машет.

Шеф сдвинул форменную фуражку, почесал затылок, заглянул в пруд и произнес:

– Надо же, а мы даже не подумали его тут поискать. Место ведь бойкое, народ так и трется. Никто бы не стал тут прятать труп.

– Место бойкое, – согласился я, – но три недели сюда никто не заглядывал.

Азора едва слышно всхлипнула. Конечно, она была испугана и расстроена – еще бы, найти на свидании труп своей первой любви! Мое раздражение на покойника усилилось раза в три. Мы сейчас могли бы целоваться под первыми звездами, а теперь... Эх!

– Ладно, давайте доставать его.

Шеф махнул своим ребятам, и полицейские с удивительными выражениями на раскрасневшихся лицах полезли в пруд. Было видно, что они боятся.

Шеф подошел к Азоре, присел на скамью и спросил:

– Так, значит, это вы заметили труп?

Азора кивнула. Я встал рядом, погладил ее по плечу, давая понять, что она не одна и я защищу ее и от мертвецов, и от людей.

– Да. Мы приехали на пикник. – Азора кивнула в сторону корзинки, и шеф с тоской посмотрел на бутылку с вином. – Сидели тут, любовались природой... И я вдруг заметила, как солнце играет в воде на чем-то золотом. Всмотрелась и увидела Эвентина...

– Ой! Он кусается! – вдруг воскликнул один из полицейских, совсем молоденький, и второй тотчас же дал ему затрещину.

– Дурак! Это не кусается, это заклинание бьет! Оно его на дне держит!

Шеф Гемини вздохнул и, отойдя от скамьи, сунул руку в карман и вынул полицейский артефакт разрушения чар.

Азора повернулась было в сторону пруда, но я придержал ее за плечо.

– Не смотри, не надо.

Азора кивнула и едва слышно прошелестела:

– Мне ведь придется его опознать...

– Необязательно. Я могу это сделать, я прекрасно его запомнил.

Азора всхлипнула, и я попробовал убедить себя в том, что ей просто страшно. Она просто боится, а не горюет о потерянной любви.

Вскоре мертвеца вынули из воды, положили на траву, и шеф Гемини, понимая женские чувства, махнул мне рукой. Я подошел к нему, угрюмо посмотрел на Эвентина – вот ведь эти эльфийские мертвецы, их даже гниение не берет – и кивнул.

– Да, это Эвентин. Я его отлично помню.

Шеф угрюмо почесал кончик носа.

– Нашли все-таки... Утопили, закрепили на дне заклинанием, чтобы не всплыл. Эльфийская магия, наш артефакт едва смог расколоть путы.

Я взял шефа за рукав, отвел в сторонку и негромко произнес:

– Шеф, извините, конечно, что я в такое время спрашиваю, но вы понимаете в артефактах лучше меня. Есть какой-нибудь, который мог бы исправить внешность?

Шеф покосился в сторону Азоры, которая сидела спиной к пруду, задумчиво ковыряя ручку корзинки для пикника, и мазнул пальцем по щеке. Я утвердительно качнул головой.

– Есть, конечно. Не у нас, в столице, но я про такие читал.

– А сколько может стоить? – поинтересовался я.

Во время карантина мне было о чем думать и переживать, но я все равно крутил в голове мысли о том, как можно разгладить шрамы Азоры и Глории.

Шеф поскреб затылок, назвал сумму, и я понял, что мне понадобится продать «Вилку и единорог». Мне сделалось тоскливо.

Шеф усмехнулся.

– Но ты, конечно, жук! Мы тут трупы поднимаем, а ты все равно о своих делах думаешь!

– А о чем еще мне думать? – окрысился я. – Про мертвецов пусть полиция думает, это их работа. А я муж и отец, думаю о семье.

За все это время никто ни словом, ни взглядом, ни жестом не показал, что замечает шрамы Глории и Азоры. В Келлемане люди относятся к такому спокойно до безразличия, считая, что с личка не пить молочка, главное, чтобы человек был хороший. Но я чувствовал, как им тяжело помнить себя до шрамов и смотреть в зеркало, а потому всем сердцем хотел это исправить.

Шеф понимающе кивнул.

– Если хочешь, пришлю тебе «Вестник артефакторики». Мы выписываем по полицейской разнарядке. Почитаешь, посмотришь, может, как-то сориентируешься.

– Пришлите, – буркнул я. – И приходите завтра обедать. За мой счет, конечно.

Шеф Гемини улыбнулся. Я покосился в сторону мертвеца, и мне показалось, что Эвентин глумливо ухмыльнулся.

– Придем, – ответил шеф, и я понял, что буду кормить все отделение келлеманской полиции. – Тут слухи ходили, что ты хотел устроить кулинарный конкурс?

– Хотел, – согласился я.

Шеф одобрительно похлопал меня по плечу.

– Вот и правильно, устраивай. Нам всем сейчас нужно что-то хорошее.

Глава 9

Азора

Когда мы приехали домой, то я увидела, что все окна на первом этаже ярко освещены.

Помогая мне спуститься из экипажа, Фьярви объяснил:

– Я отправил весточку Дархану, это он там. Привез Глорию, чтобы девочка дома ночевала.

Я с благодарностью сжала его руку. Хватит с нас гостиничных стен. Жизнь возвращалась в прежнее русло, и надо было жить дальше.

Шрам напомнил о себе легким жжением. Я дотронулась до него и вновь подумала об Эвентине. Кто отправил его в Келлеман, кто убил? Очередные козни моего бывшего мужа?

В гостиной было тихо и спокойно. Дархан дремал в кресле за газетой, из-под кресла торчали четыре зеленые пятки – Нар и Очир забрались туда и заснули.

Увидев нас с Фьярви, Глория спрыгнула с дивана, бросилась к нам и схватила меня за руку. Она была так взволнована, что даже дрожала от нетерпения. В огромных глазах царил лихорадочный блеск.

– Мамочка! – громко прошептала она. – Мамочка, там такое! Ты не представляешь!

Она потянула меня к дивану, и я увидела огромную коробку посылки и книги. «Основы магии» Верренверта, «Базовое магическое поведение» Шульца, «Зельеведение, 1-й курс», «Зельеведение, расширенный набор», «Боевая магия и построение», «Заклинания и работа с ними, 1-я ступень». Да это же учебники, по которым учат столичных магов! Я заглянула в коробку и увидела запечатанные флаконы для зелий, зельедельческую установку, наборы порошков и трав – все, что потребовалось бы студенту, который решил изучать магию.

– Это мне, мамочка! – Глория даже приплясывала от восторга. – И вот! – Она схватила с дивана распечатанное письмо и показала мне. Бланк Королевской школы магии, золотые печати, размашистая красная подпись. – Это пишет профессор Хонни, лично!

– И что же он пишет? – спросила я, не понимая, откуда на нас свалилось добро, которое стоит целое состояние.

У меня никогда не хватило бы средств, чтобы обучать Глорию магии, поэтому я думала только об обычной школе.

– Вот послушай. – Глория заулыбалась и прочла: – «Я искренне рад тому, что буду обучать такую талантливую волшебницу, как вы. Отправляю вам посылку со всем, что необходимо студенту первого курса, и программу работы. В посылке также есть артефакт, который поможет нам общаться. Я буду...» – ой, мамочка! – «...высылать вам сначала урок, потом задания и проверять их. Через год вас ждет экзамен на первую ступень...

Глория не удержалась и бросилась прыгать и плясать.

– Детка моя, как же хорошо! – воскликнула я. Радость за дочь совершенно стерла из памяти все, что случилось на пруду. – Но...

Я обернулась на Фьярви. Он стоял с таким видом, словно сделал очень важное и нужное дело.

Глория посмотрела на него, замерла, а потом подбежала и, обняв, спросила:

– Дядя Фьярви... так это вы?

– Он, конечно, – ответил Дархан, который с улыбкой смотрел на нас. – Мы сегодня перед обедом ходили на почту, еле коробку дотащили.

Фьярви кивнул, погладил Глорию по голове.

– Ты очень талантлива, милая. Я написал в академию, спросил, возможно ли дистанционное обучение... И они согласились! Теперь дело за малым – прочесть все эти книжки.

– Я прочту... – прошептала Глория. Я увидела, что она плачет и поняла, что и сама готова разреветься вместе с ней. – Я все это прочту, дядя Фьярви! Спасибо!

Из-под кресла выбрались Нар и Очир и вместе с Глорией бросились в боевой пляс юных орочьих вождей.

Фьярви посмотрел на меня и доверительно признался:

– Я до конца не верил, что все получится.

– Фьярви, но... – Теперь я окончательно растерялась. – Это же безумно дорого! Я знаю, сколько стоят эти книги. А уроки? А эта установка? Фьярви...

Он только рукой махнул.

– Глории нужно образование в магии, я сразу это понял, – признался он. – Ставить такую талантливую девочку к плите или там учить шитью – преступление.

– Но деньги... – прошептала я, понимая, сколько Фьярви вложил в это.

– Да ну хватит тебе. Что деньги? Я еще заработаю.

Это прозвучало так, словно речь шла о каких-то пустяках, которые и обсуждать не стоит.

Дархан сгреб своих мальчишек под мышки – Нар и Очир извивались, пытаясь выбраться, но у них ничего не получалось – и сказал:

– Ладно, дело позднее, пора детям на горшок и в люльку. Мы пошли!

– Мы не хотим на горшок! – хором заявили ребята, но отец был непреклонен.

– Пошли уже, пока вы втроем тут дом не взорвали на радостях.

Я уложила Глорию. Та выглядела так, словно не собиралась тратить время на такую глупость, как сон. Под подушкой уже лежал один из учебников, прикрытый пышной юбкой Мамзель Тутту. Глория смотрела как хорошая девочка, которая обязательно и прямо сейчас ляжет спать. А сама зажжет припасенную свечу и будет читать до рассвета. Я знала, я и сама была такой.

– Не буду гасить лампу, – улыбнулась я и показала на часы. – Но обещай, что погасишь ее сама ровно в полночь.

Глория заулыбалась. Кажется, это был самый счастливый день в ее жизни, и я всем сердцем была благодарна Фьярви за то, что он ей его подарил.

– Хорошо, мамочка! Ровно в полночь, обещаю! Спасибо!

Я поцеловала ее и вышла из комнаты. На душе было так спокойно и тихо, словно я стояла на берегу моря после того, как улегся шторм. Снаружи были убийцы и убийства, были болезни и жестокость, но здесь, за стенами дома, я была по-настоящему счастлива и не хотела терять своего счастья.

Фьярви уже устроился на своем диване – читал газету. На передовице была статья о том, что Келлеман победил лихорадку.

Я села на край кровати и негромко окликнула:

– Фьярви?

– Да?

Он оторвался от газеты, посмотрел на меня, и я улыбнулась.

– Иди сюда. Хватит нам маяться дурью и спать на разных кроватях.

Фьярви рассмеялся, поднялся с дивана и пошел ко мне.

* * *

Фьярви

– А нашего первого сына мы назовем Конрадом.

За окном розовело раннее утро. В ветвях возились и шумели птицы, и их голоса разбудили нас. А я, кажется, так и не заснул, просто прикрыл глаза, и мне казалось, что я плыву на мягчайшем облаке.

В определенном смысле все гномы – романтики, но только сегодня ночью я по-настоящему понял, что это значит. Понял – и до сих пор не мог поверить в свое счастье. Держал его в ладонях, словно птенца, и боялся спугнуть неосторожным движением.

– Почему Конрадом? – поинтересовалась Азора.

Ее рыжие волосы рассыпались по подушке, и я машинально принялся накручивать локон на палец.

– В честь прадеда. Знаешь, он был единственным, кто мне тогда поверил.

Азора понимающе кивнула. Кажется, я только сейчас заметил, как она улыбается по-настоящему, светло и мягко, и эта улыбка идет из самой глубины ее души.

– Хорошее имя, – согласилась она. – Я бы познакомилась с ним, с твоим прадедом.

Когда-то я писал старику, он отвечал мне, а потом прислал письмо, в котором с искренней горечью сообщил о том, что нам придется прекратить переписку: мой бывший клан очень злится из-за этого. Я прекрасно его понимал и решил не подставлять под удар. Если ты живешь в гномьем клане, то тебе нужна его поддержка, а не плохо скрываемая злость. Но сейчас мне до боли в груди захотелось написать прадеду о том, что я женился, что у меня есть замечательная дочь и, может быть, скоро будет еще один ребенок. Только старому Конраду, только ему.

– Я ему напишу, – сказал я. – Пусть приедет на наш кулинарный конкурс.

За письмо я взялся после завтрака в «Вилке и единороге» – восхитительной яичницы с помидорами и травами, бутербродов с лососем и нежного творога с ягодами.

В кабинет заглянул Дархан, оценил выражение моего лица и поинтересовался:

– Ты что сияешь как задница под луной?

Я ничего не ответил, просто моя улыбка сделалась еще шире.

Дархан рассмеялся в кулак и спросил тоном бывалого заговорщика:

– Значит, тебя можно поздравлять?

– Можно! – ответил я. – Вот прадеду пишу. Может, приедет.

– Хорошее дело, – одобрил Дархан, прикрыл за собой дверь и, сев в кресло, сообщил: – Это не наша с тобой печаль, но я поспрашивал сегодня шефа Гемини. Он сказал, что да, эльфа убили как раз в тот день, когда он приехал в Келлеман. Сначала зарезали, потом бросили в пруд. И да, когда его убивали, у него появились первые признаки лихорадки.

Я сжал и разжал кулаки. Бросил взгляд на письмо. «...У меня замечательная дочка, она очень талантливая волшебница, будет учиться магии...»

– А в Горнорудную ты не заглядывал?

– Заглядывал, еще вчера. Там все сидят и рвут волосы на всех местах. Те инженеры из Кавентона нашли тут текучую жилу. Сказали с гарантией, что это она, по всем признакам. Знаешь, что это такое?

Я усмехнулся.

– Ты с гномом говоришь. Я про подземные дела все знаю.

Текучей жилой в народе называли сервенин, металл с невероятными магическими свойствами, который был способен перемещаться под землей. Найди такую жилу, зафиксируй заклинаниями, начни разработку – и край разбогатеет так, что и представить нельзя.

– Сервенин военные любят, – объяснил я, стараясь говорить так, чтобы не особо загружать ум Дархана терминами и непонятными фразами. – Он очень легкий, он пробивает все, что угодно, а сам несокрушим. Железная дорога, воздушный транспорт... да даже медицина! И чего в Горнорудной-то ревут? Тут радоваться надо!

– Так утекла жила-то! – угрюмо произнес Дархан. – Если бы не карантин, то давно бы начали разработку. А как мы тут все засели по домам с лихорадкой, так никто за нее и не взялся. Где теперь эта жила? Ищи-свищи.

Некоторое время мы сидели молча. Я представлял, как сейчас горюет бургомистр, на его месте я бы тоже бился головой о стену. Келлеман мог бы разбогатеть, стать не провинциальным грязным городишкой, а крупным богатым центром...

– Эльфы, – сказал я. – Они как-то узнали об этом и сделали все, чтобы мы до этой жилы не дорылись.

– А его можно куда-нибудь утянуть, этот сервенин? – спросил Дархан.

– Можно, – угрюмо ответил я. – Не нашей магией, но эльфы с таким точно справятся.

Зелень Дарханова лица потемнела.

– Стибрили, твари, нашу жилу.

– Стибрили, – угрюмо согласился я.

Дархан вздохнул и протянул мне журнал «Вестник артефакторики».

– Вот, тебе шеф Гемини велел передать. Тебе зачем? Решил в артефакторы податься?

Я взял журнал и открыл там, где шеф заботливо положил закладку. Артефакт, который мог бы стереть шрамы с лиц Азоры и Глории, можно было заказать хоть сейчас: если бы я к полудню продал «Вилку и единорог» и дом и прибавил бы три четверти своих сбережений, то к вечеру мне прислали бы эту серебристую пластинку, исчерченную рунами. А завтра мы пошли бы играть на гармошке на центральной площади, красивые и бедные, как мышки.

Нет, так дела не делаются. Мне надо было подумать.

В дверь постучали. Заглянул господин Шарль и спросил:

– Господин Фьярви, у нас правда будет кулинарный конкурс?

– Да, – кивнул я. – Что-то не так?

Господин Шарль показал мне свежий выпуск «Большого зеркала» и с радостной дрожью в голосе ответил:

– Вот, пишут, что через три недели конкурс стартует в Келлемане! И у нас уже пять забронированных номеров на это время!

* * *

Азора

Три недели. Всего три недели.

Закуски, салаты, первое, второе и выпечка.

Форель со спаржей, оливками, зелеными помидорами и лесным соусом – это было первым, что пришло мне в голову. Отец обожал это блюдо. Оно выглядит оригинально, готовится быстро и может произвести впечатление. Мне ведь не надо будет накормить, от меня требуется удивить!

А если молочный поросенок с маринованным чесноком и томатным желе? Сочный и в то же время хрустящий? И да, это очень, очень вкусно!

А может, телячье молочное мясо? А на гарнир – картофельные ломтики и грибы?

Что я приготовлю точно, так это куриный суп с черносливом, тимьяном и шалфеем – любимый суп в Благословенном краю. Я эльфийка и подчеркну это во время конкурса.

Я села у плиты и со вздохом вспомнила, что ее нужно заменить. Нет, вряд ли у меня что-то получится. Я готовлю вкусно, я готовлю очень даже неплохо для любителя, но на конкурс приедут профессионалы, и они раскатают меня на первом же этапе. Еще и смеяться будут. И обязательно вспомнят, кто я такая, как оказалась в Келлемане, как вышла замуж за гнома и откуда у меня на лице появился шрам.

Я дотронулась до щеки. Как странно, все это время на меня не смотрели как-то по-особенному. Во взглядах окружающих я не видела ни жалости, ни любопытства, ни презрения, во мне видели повара и жену Фьярви, а не женщину, изувеченную бывшим мужем. Но скоро в Келлеман съедутся туристы и повара, все будут таращиться на меня. Если я пройду в новый этап, то скажут: «Надо же, уродина, а как готовит!» А если не пройду, то ухмыльнутся: «Так тебе и надо, уродине».

– Добрая госпожа Азора, – окликнул меня один из домовых. – Все в порядке?

Домовые оторвались от заготовок и посуды и уставились на меня с одинаковой готовностью поддержать и сделать все, что я попрошу.

Я улыбнулась.

– Ничего особенного, просто задумалась о меню для конкурса и закусках.

– Меню! Меню! Закуски! – зачирикали домовые, подкатившись ко мне меховыми клубочками. – Можно рулетики из бекона с козьим сыром и зеленью! Можно мясные шарики в медово-апельсиновом соусе! Можно креветки на зеленом соусе и обжаренном ломтике картофеля! Можно корзиночки из огурца и копченого лосося!

Я рассмеялась, настолько энергично они предлагали варианты закусок, и обняла домовых. От радости они даже замурлыкали.

– Откуда же вы знаете такие закуски? – спросила я. – Разве Пекка их готовила?

– Нет! Нет, никогда! – заговорили домовые. – Но мы видели, как их готовили прежде!

– Где же это было? Здесь?

Домовые умолкли.

Один из них, с бурым пятном на ухе, шагнул вперед и объяснил:

– Когда-то давно, добрая госпожа Азора, мы были домовыми при королевской кухне. Но потом мы состарились, и нас выгнали оттуда.

Теперь я окончательно растерялась. Мои домовые раньше жили в королевском дворце? А потом жизнь забросила их в Келлеман, к Пекке, которая кормила их остатками с тарелок...

Меня охватила такая жалость, что я чуть не расплакалась.

– Милые вы мои, – вздохнула я. – Мне очень жаль, что с вами так поступили.

– Не жаль! Нет, не жаль! – снова заголосили домовые. – Там нас били и бранили, там нас почти не кормили! А теперь нам хорошо на вашей кухне! И мы расскажем вам о том, что ест король, и поможем с готовкой!

– Его величество обожал гребешки с муссом из авокадо, цитрусовым соусом, бузиной и икрой лосося. И всегда требовал, чтобы обед начинался с подкопченной куриной грудки с мармеладом и морковным муссом, – важно сообщил домовой с бурым пятном на ухе.

Я растерянно призналась:

– Но я не умею это готовить. Я не знаю таких рецептов!

Один из домовых нырнул за плиту и выволок оттуда потертую растрепанную тетрадь, исчерканную завитушками и точками. Кажется, я была первой, кто увидел поваренную книгу домовых.

– Зато мы знаем! Вот смотрите: рулет из молодой говядины в розмарине со шпинатом, маринованными огурчиками и беконом. Подается с нежным картофельным пюре, томатом и малиновым соусом, – прочел домовой, водя лапкой по страницам, и добавил: – Когда повар его приготовил, то король был так доволен, что наградил золотыми монетами из собственных рук! Это был первый вечер, когда нас не били скалками!

– А ведь у нас есть молодая говядина, – улыбнулась я. – Ну что, мои хорошие, за готовку?

И мы дружно встали к плите. Я разрезала кусок говядины так, что он превратился в тонкий лист, отбила, посолила и поперчила, и домовые сказали, что теперь мясу нужно отдохнуть. Мы взялись за начинку – нажарили грибы с луком, чесноком и укропом, выложили на мясной пласт, посыпали мелко натертым сыром и принялись сворачивать рулет. Затем перевязанное нитью мясо отправилось в духовку, а домовые встали к картошке – почистить, отварить, взбить с молоком и сливочным маслом.

Во время ужина из столовой доносился дружный стон гостей – все они были в восторге. Я отрезала кусочек говядины, прожевала и поняла: да, король недаром наградил повара золотом.

– Ну как? – спросила я у домовых, которые держали в лапках тарелки с едой. – На королевской кухне было так же?

– Намного лучше, добрая госпожа Азора! – заверили они. – В сотню раз лучше!

Вскоре в дверь кухни осторожно постучали. Я открыла и увидела Валентина. Проведя весь карантин в «Вилке и единороге», он решил, что будет ходить сюда на ужин. Судя по его лицу, рулет из молодой говядины произвел на него значительное впечатление. Но он хотел поговорить о другом.

– Ужин как в Благословенном краю, – с улыбкой признался Валентин. – Вы удивительный кулинар, Азора.

Я кивнула, сдержанно улыбнулась. Почему-то мне сделалось тревожно.

– Благодарю вас, Валентин, но вас интересует что-то еще.

Валентин усмехнулся.

– Вы проницательны. Что ж, не будем ходить вокруг да около. Ваш бывший муж, принц Эленвер, сбежал из Благословенного края.

У меня под ногами качнулся пол. Я привалилась плечом к стене, чувствуя даже не страх – это было вымораживающее, безжалостное чувство, сильнее любого страха и любой боли.

– Сбежал? – прошептала я, уже понимая, куда именно направился мой бывший муж.

Великие небеса, всемогущие боги, что же мне теперь делать?

– Да, – кивнул Валентин. – Его жена на правах коронованной владычицы заняла трон... Ходят слухи, что его тесть несколько часов вбивал в него желание уехать.

У меня онемели руки. Он ведь заявится сюда, в Келлеман, это дело времени. И заявится не просто так, а станет рассказывать о том, что мы должны прощать ошибки, что у нас дочь... Пол плыл под ногами, и я сама не знаю, как мне удалось устоять.

– Вы говорите так, словно я должна его пожалеть, – выдохнула я.

Меня-то никто не жалел, когда я валялась с разбитым лицом. У меня спрашивали, что я сделала, чтобы меня не били.

– Ни в коем случае, – улыбнулся Валентин. – Ваш муж спас мне жизнь, и я счел нужным предупредить вас. Насколько мне известно, сейчас Эленвер зализывает раны в одном из городков на северо-западе. Но он приедет в Келлеман, это точно. И вы должны быть к этому готовы.

Я кивнула. Шум в ушах рассеялся. Я была готова бороться и знала, как это сделать.

– О, я буду, – жестко ответила я. – Еще как.

* * *

Фьярви

Когда Азора зашла в мой кабинет, я выложил на стол стопку ассигнаций и развернул в ее сторону одну из своих бухгалтерских книг.

Азора вопросительно подняла левую бровь.

– Что это?

– Твой заработок за месяц, – ответил я. – Вот, распишись здесь. Ты ведь работаешь в «Вилке и единороге», вот твоя зарплата. А это, – я приложил еще несколько ассигнаций, – премия за участие в продвижении ресторана.

Она улыбнулась, но улыбка оказалась какая-то странная, смятая, словно случилось что-то, что выбило Азору из колеи. Во мне заворочалось неприятное ощущение, примерно такое же, какое охватывает душу, когда прямо под тобой ползет Глубинный Червь и вас с ним разделяет слой земли не толще фута.

Азора послушно поставила подпись в нужной графе, взяла деньги, и я спросил:

– Что случилось?

Она опустилась в кресло, и я заметил, что ее знобит. Я вышел из-за стола, обнял ее за плечи и подумал, что, кажется, знаю, что произошло.

– Твой бывший муж, да?

Азора кивнула и всхлипнула.

– Его изгнали из Благословенного края. Валентин рассказал.

Вот, значит, как. Я с трудом сдержал мстительную ухмылку. Молодцы эльфы, что тут еще скажешь. Сбросили с трона маньяка, готового погубить собственную дочь.

– Так ему и надо, – сказал я. – Что там было? Революция?

В наших газетах почти не писали о том, что происходило в Благословенном краю. Эльфы считали, что всяким недоделанным, вроде людей, гномов и орков, незачем совать нос в дела их славной родины.

Азора отрицательно качнула головой.

– Нет. Валентин сказал, что тесть Эленвера постарался... Бил его, потом изгнал. Теперь там на троне его новая жена.

Я мысленно поаплодировал этому тестю. Он, конечно, колошматил Эленвера, не думая об Азоре и Глории, но я радовался, что мерзавцу досталось на орехи. Вот и отлично. А мы тут тоже не будем сидеть просто так и горячо его поприветствуем в новой жизни.

Интересно, как он сбежал? В чем был или смог захватить с собой деньги и драгоценности? Надо будет написать Саллеви, поинтересоваться, нашел ли бывший принц общий язык с кем-то в королевстве, и если да, то с кем именно.

– И где он сейчас? – спросил я.

Азора устало провела ладонями по лицу, и я почувствовал, насколько ей сейчас страшно. Сама мысль о том, что бывший муж появится в Келлемане – а он появится! – внушала ей ужас почти до обморока, и я прекрасно ее понимал.

– Где-то на северо-западе. Лечит побои.

Я таки не сдержал ухмылки. Отойдя от Азоры, я прошел к столу, выдвинул один из ящиков и вынул тонкую папку.

– Вот, посмотри, – произнес я. – Когда мы поженились, я обратился в приют Святой Марфы для иномирян. Там мне дали выписку из осмотра врача. Ты покинула Благословенный край не в самом лучшем состоянии, и тут все записано. Еще я вытряс из Арбарукко показания о том, что именно по распоряжению Эленвера в руки Глории попала шкатулка с проклятием. А это уже покушение на убийство. И вот заверенные копии врачебных карт, твоей и Глории, и свидетельство пожарной бригады о магии огня. Я сегодня же иду к шефу Гемини, и он заводит уголовное дело в отношении твоего бывшего мужа.

Некоторое время Азора молча смотрела на меня, словно не могла понять, о чем я говорю, а потом вдруг разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Я так растерялся, что выронил папку. Бросился к Азоре, обнял ее, как ребенка, принялся гладить по голове и говорить какие-то пустяки, которые всегда говорят плачущим детям.

Постепенно Азора успокоилась, а я с каким-то удивлением понял, что она совершенно не ожидала того, что я соберу все бумаги о покушениях. Впрочем, ничего странного. Все свои проблемы она всегда решала сама и никак не могла привыкнуть, что теперь у нее для этого есть муж.

– Я боюсь, – призналась Азора так, словно речь шла о чем-то очень стыдном.

Будь на ее месте какая-нибудь дама вроде госпожи Бьянки, которая прошла и волю, и неволю, и все, что можно и нельзя, она бы не испытывала ни малейших страданий. Ах приехал бывший муженек? А ну, подать его сюда, я на одну ладошку посажу, а второй прихлопну. Но Азора была не такой. Ее душа до сих пор болела, и я знал, что залечивать раны придется еще очень долго. Ну и ничего страшного. Я не сомневался в том, что мы справимся.

– Тебе не придется с ним общаться, – заверил я. – Даже когда будет суд, ты можешь не ходить. Прокурор сможет свидетельствовать за вас с Глорией, с учетом того сколько вы вытерпели.

Незачем лишний раз бередить раны. Как я когда-то прочел в одном из журналов, нервы лечатся гораздо сложнее, чем все остальное.

Азора посмотрела на меня с такой грустью и надеждой, что у меня зацарапалось в груди.

– Я с тобой, – произнес я, и Азора сжала мою руку.

– Ты даже не представляешь, что это для меня значит, – откликнулась она. – Я теперь точно знаю, что мы с Глорией не одни.

Это прозвучало теплее и ярче любого признания в любви. Что слова? Бывший муж говорил Азоре много пылких слов, я в этом не сомневался, и чем все закончилось? Если любишь, показывай свои чувства на деле – так считают гномы.

В дверь постучали, и в кабинет заглянула одна из горничных, держа в руках большой конверт с множеством печатей. Судя по тому, как сильно он был измят, письмо приехало издалека. Мы с Азорой как-то сразу поняли, что это за письмо, и я почувствовал, как по загривку прошелся холодок.

– Госпожа Азора, это вам.

Горничная поклонилась, протянула Азоре конверт, и я на мгновение ощутил жгучее желание выхватить его и бросить в печку. Мелькнул адрес, написанный изящным почерком. Только эльфы снабжают каждую букву легким завитком. И ведь он уже адрес узнал, сволота!

Азора понимающе кивнула и взяла конверт.

– Что ж, спасибо, – улыбнулась она, но в улыбке не было ничего, кроме льда. – Посмотрим, что он хочет мне сказать.

– Я и так тебе скажу, что ничего хорошего, – вздохнул я. – Прочтешь?

* * *

Азора

Дорогая Азора!

Я был потрясен твоим бегством из Благословенного края. Ты всегда казалась мне воплощением изящества и благородства, и я не ожидал, что ты так разрушишь наш брак и заберешь с собой Глорию.

Но не волнуйся! Я простил твой поступок, пусть он и принес мне много боли. Мы ведь должны прощать тех, кто чем-то нас обидел, – так нам велят боги.

Судьба сложилась так, что я тоже был вынужден покинуть родину с разбитым сердцем...

– С разбитой мордой, если точнее, – усмехнулся Фьярви.

Прочитав письмо, я передала ему лист, и теперь он скользил взглядом по строчкам. Я видела, что Фьярви, не склонный, в общем-то, к злорадству, чувствует искреннюю радость. А во мне не было ничего, кроме возмущения и гнева.

Здесь, в этом мире, мы оба изгнанники. Сама судьба предлагает нам соединиться снова и восстановить наш семейный союз перед лицом богов...

Прочтя о таком лестном предложении, я с трудом сдержала желание выругаться, да погрязнее.

Я понимаю, что ты волнуешься о дальнейшей жизни Глории. Уверен, что ты осознаешь, насколько необходимо девочке жить в полной семье, с отцом. Я знаю: наша дочь умна, она поймет и простит тебя за то, что ты сбежала с ней, разрушив нашу семью...

После этого я не стала дочитывать – отшвырнула от себя письмо, словно ядовитую гадину, поднялась и прошла к тому шкафчику, где Фьярви хранил бутылку бренди. Несколько крупных глотков обожгли мне рот и помогли опомниться.

– Мразь! – выдохнула я, смахивая слезы. Дышать было больно, словно у меня в груди разливалось пламя, заполняя легкие. – Манипулятор поганый! Ну ты только посмотри, а? Я виновата в том, что разрушила наш брак, и он меня милосердно прощает! Какая снисходительность!

Фьярви посмотрел на меня, рассмеялся и, подойдя, забрал бутылку и стакан. Я кивнула: да, выпитого было достаточно, чтобы моя растерянность сменилась злостью, а злость как раз и была тем, что помогало мне двигаться дальше.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Провела ладонью по лицу.

– Нет, ты видишь?! Глория простит меня за то, что я сбежала с ней от «любящего» папы! А что насчет шкатулки с проклятием?! Наших шрамов?! Или в них я тоже виновата?!

Я вдруг поняла, что не говорю спокойно, как привыкла, а почти кричу, кабинет наполняется бледно-голубым туманом, а Фьярви держит меня за руки, чтобы я не ударила по чему-нибудь магией.

– Надо было бросить это письмо в печку, – сказал Фьярви.

Он снова обнял меня, и туман принялся таять. Моя ярость стихала и смирялась.

– Ни о чем не думай больше, все разговоры с ним будет вести королевская прокуратура. Я его и близко к вам не подпущу.

В дверь снова осторожно постучали, и в кабинет заглянул Дархан.

– Вы моих огольцов не видали? Ого... А что случилось?

Я вернулась в свое кресло.

Фьярви сел за стол и ответил:

– Бывший муж Азоры сбежал из Благословенного края. Вот прислал ей письмо, предлагает воссоединение семьи.

Дархан какое-то время задумчиво чесал затылок, а потом неожиданно заявил:

– Надо пойти замки проверить, а то вдруг моя Мардана тоже захочет вернуться. Дерьмо-то всегда кучно приплывает, известное дело.

Я вдруг расхохоталась так, что закололо в боку. Неожиданно мне стало так легко, словно не было моего мучительного брака, побега из Благословенного края, шкатулки с проклятием, шрамов на наших с Глорией щеках. С меня соскользнула паутина, сейчас я была свободна от того, что было раньше. И я больше не боялась. Не знаю, почему это случилось именно сейчас, но случилось.

Фьярви удивленно посмотрел на меня и спросил:

– Все в порядке?

– В полном, – ответила я. Буря, взбаламутившая мою душу, улеглась и утихла. – Ты знаешь, я не буду от него прятаться. Ни за тобой, ни за королевским прокурором. Если я боюсь посмотреть ему в лицо, то это значит, что он победил.

Во взгляде Дархана появилось искреннее уважение. Сейчас он смотрел на меня совсем по-другому – так, как смотрят на воина, а не просто на хорошего знакомого.

Фьярви покачал головой и рассмеялся.

– Ты говоришь как гном! – воскликнул он. – Я так и вижу тебя в латах и с молотом в руках!

Это прозвучало словно комплимент и поддержало меня. Я готова была сражаться за себя и дочь, и Эленвер подавился бы своими словами и делами.

– Только давайте отложим боевые молоты до окончания кулинарного конкурса, – предложил Дархан и, кивнув на открытую папку на столе, сказал: – Пусть шеф Гемини займется своей работой, а мы займемся своей.

Мы с Фьярви согласно кивнули.

Дархан посерьезнел и сообщил:

– Вот буквально четверть часа назад у нас забронировали два номера. В Келлеман едут Жером Фуг и Вьякко Ронетт.

Имена ни о чем нам не говорили.

Видимо, Дархан ожидал от нас иной реакции, потому что сообщил чуть ли не обиженно:

– Это же известные столичные кулинары! Их «Большое зеркало» пригласило!

«Столичные кулинары», – повторила я за ним, и в животе у меня тоскливо заныло. Нет, я не смогу обойти их с мясными шариками в медово-апельсиновом соусе... Никогда не смогу.

– А Саллеви приедет завтра, – добавил Дархан, и его лицо обрело тоскливое выражение. – Будет организовывать конкурс. Стрезва.

Фьярви тоскливо зацокал языком.

– Мать твою так, Саллеви, – вздохнул он, – лучше бы ты бухал.

Глава 10

Фьярви

Глория потратила весь день на учебу. Юные орочьи рыцари пытались выманить ее из дому самыми разнообразными предложениями. Когда я вошел в гостиную, то увидел, что Нар и Очир сидят на ковре в окружении своих игрушек – воинов с отломанными руками и лошадок на колесах, – а Глория, которая обложилась книгами, пытается колдовать. Над ее рукой парил сорванный цветок, едва уловимо шевеля лепестками, и мальчишки смотрели на него с разинутыми ртами.

Нет, этих поклонников мы точно будем встречать солью из ружья лет через десять. Они уже со своей принцессы глаз не сводят, и дело не в летающем цветке.

– Здорово! – восхитился я. – Ты просто умница, Глория!

Глория вздохнула, и цветок мягко опустился на диванную подушку. Кажется, что-то было не так.

– Ничего не получается, – призналась она. – Он должен не просто парить, а кружиться, но у меня не выходит.

Девочка выглядела по-настоящему расстроенной. Я сел рядом с ней на диван, приобнял за плечи и подумал, что если ее папаша отважится появиться перед дочерью, то я разобью ему физиономию. Конечно, для этого мне понадобится залезть на табурет, но тем не менее. Впрочем, шеф Гемини охотно принял бумаги, которые я собрал, и взялся за дело. Возможность отправить за решетку эльфийского принца и прославиться на все королевство пришлась ему по душе.

– Это как в любой работе, милая, – ободряюще произнес я. – Сначала ничего не выходит. С десятого раза уже что-то получается. А на сотый ты становишься профессионалом.

Глория посмотрела на меня с теплом и надеждой, и пацаны заголосили:

– Да! Мы ей то же самое говорим! И вообще нам пора сурка кормить, а она не хочет с нами!

– Сурка? – удивился я. – Того, которого вы тогда поймали на лугу?

Зеленые круглолицые физиономии так и светились хитрым счастьем. Ну ловкачи! Вывезли несчастное животное в город, где-то прятали его во время карантина...

– Как хоть назвали? – спросил я.

– Дарбаган, – ответил Очир. – Как в сказке про толстого купца. Он тоже толстый!

– Еще бы не толстый! Сколько он лопает, вы бы видели!

– А умный какой! Мы его приучили на горшок ходить, а не где попало!

Что ж, детям и правда нужен питомец. У меня в свое время был кот, и такого лентяя и обжору белый свет не видывал.

– И где сейчас ваш Дарбаган? – спросил я.

Глория подвинулась на диване, и я увидел, что из-под подушки рядом с ней выглядывает тоскливая физиономия сурка. Весь его вид так и говорил: «Спасите меня», хотя в целом сурок был гладким и упитанным. Зато я наконец-то понял, почему орчата несколько похудели в последнее время – видимо, кормили своего Дарбагана, отделяя часть от своих порций.

– Какой-то он у вас скучный, – сказал я. – Не приболел?

– Нет, он просто устал и какать хочет, – ответил Нар. – А горшок мы не взяли.

Я со вздохом приказал не мучить животное и отнести в сад на травку.

Глория взяла сурка, который прильнул к ней, как к родной, и спросила:

– Вы правда думаете, что у меня получится, дядя Фьярви?

– Я уверен, – кивнул я. – Ты будешь великой волшебницей, Глория.

Дети вышли из дома, и я увидел в окно, как сурок неуклюже припустил к кустам барбариса. Кажется, это была попытка побега, впрочем, напрасная: от Нара и Очира еще никто не смог спастись. Глория сорвала еще один цветок, положила на ладонь, и он медленно поднялся в воздух.

Да, иногда так бывает. Ты на каком-то внутреннем чутье можешь справиться со сложной задачей, но когда она разбита на кусочки и этапы, ты начинаешь в каком-то смысле пасовать перед ней. Лишь бы Глория не узнала, что ее папаша сбежал из Благословенного края! Хватит с нее потрясений.

Азора обнаружилась в той комнате, которую я когда-то отвел под библиотеку. Она сидела среди книг и что-то выписывала в тетрадь. Я постучал по двери – Азора встрепенулась, подняла голову от записей и улыбнулась, увидев меня. На душе сделалось легко и спокойно. Когда она вот так улыбалась мне, я чувствовал прикосновение солнца к сердцу. Я больше не был гномом-изгнанником, и пусть мой клан был небольшим, зато все мы любили друг друга.

– Добрый вечер, – улыбнулся я в ответ, понимая, что со стороны выгляжу влюбленным дурачком с улыбкой до ушей. Ну и пусть. Азора надо мной не будет смеяться, а до остальных мне нет никакого дела. – Чем занимаешься?

– Привет! Вот купила в книжном несколько книг с рецептами. – Она показала мне обложку одной из книг, и я увидел весьма талантливо нарисованную жареную курицу с картофелем. – Домовые обещали мне помочь с готовкой, но... Ты знаешь, что они когда-то работали на королевской кухне?

– Знаю. – Я сел на диван и устало прикрыл глаза. День выдался не то чтобы сложный, но длинный. – В моем царстве для меня нет секретов.

Азора рассмеялась.

– Как ты хорошо это сказал о царстве. Вот, кстати, послушай: филе лосося, запеченное в пергаменте, с овощной соломкой и картофельными и морковными шариками. Как тебе?

Звучало, конечно, так, что я невольно почувствовал аппетит.

Но Азора, кажется, придерживалась другого мнения и торопливо объяснила:

– Это хорошо на обед. Но на конкурсе должно быть что-то оригинальное. Я узнала, что именно готовят Фуг и Ронетт. Фьярви, мне никогда не обойти их! Даже с домовыми с королевской кухни!

Я ободряюще улыбнулся. Азора не была профессиональным поваром, который учился в столичной академии, но она имела то чутье, которое помогает достичь величия, если идти за ним следом. Волнение? Это нормально. Трепет и страх? Да! Но я знал, что они не помешают ей победить.

– Я точно знаю одну вещь, – заговорщицким тоном произнес я. – Вернее, даже не вещь – секрет. И ты должна его увидеть.

– Что за секрет? – спросила Азора, закрывая книги и свои записи.

Я улыбнулся.

– Идем. Тебе понравится.

Горы рядом с Келлеманом – так, пустяк: по-гномьим меркам, холмики. Вот бы отвезти Азору в настоящие горы, которые подпирают небо, стремясь вершинами к Мировому древу! Там и дышится-то совсем по-другому, и жизнь на их склонах выглядит другой, не такой, как внизу. Но и келлеманские холмики тоже сойдут.

– Иногда важна не гора, – сказал я, когда экипаж высадил нас возле старой прогулочной дорожки. – Иногда важно то, что рядом с ней. Я завяжу тебе глаза, не бойся.

Азора улыбнулась.

– Я и не боюсь, – искренне ответила она. – Теперь мне совсем не страшно.

– Вот и хорошо, – сказал я, вынимая из кармана широкую шелковую ленту.

Азора наклонила голову, я завязал ей глаза и объяснил:

– Это называется «харнанзунд бартхан ундун». Точного перевода нет, но я попробую растолковать, что это.

Азора выпрямилась, некоторое время стояла, поводя головой то влево, то вправо и привыкая к повязке, а потом протянула мне руку.

Сумерки мягко сгущались рядом с нами; я обернулся в сторону города и подумал, что Дархан сейчас укладывает ребят спать. Впрочем, вряд ли Нар, Очир и Глория вот так сразу заснут – будут рассказывать страшные истории, пока Дархан не рыкнет.

Да, мой клан невелик и разношерстен, но мы любим и бережем друг друга. И это самое главное.

– Иногда у гномов встречается болезнь души, – начал я, взяв Азору за руку и осторожно ведя по тропе. – Вроде бы с виду все в порядке, но гном начинает тосковать. Ему чего-то хочется, а он и сам не знает чего. Он вроде бы чего-то боится, но не может объяснить, что именно его пугает. Он растерян, и эта растерянность глубже с каждым днем.

Тропинка поднималась все выше по склону горы. Я шел впереди, и впервые за долгие годы мне казалось, что я возвращаюсь домой. Вот горы, вот моя жена, вот я. Мой мир лежал передо мной, открытый и чистый.

– Это выглядит, конечно, как баловство, – продолжал я. – Кто-нибудь из людей скажет, что гном просто обленился, делать ему нечего. Корову бы ему, а лучше две, и всю дурь как рукой снимет. Но дело не в этом. За растерянностью приходит тьма и начинает потихоньку стачивать душу. Осторожно, тут ступенька...

Тропинку проложили много веков назад. Тогда на месте Келлемана было гномье поселение, но те гномы сочли здешние горы слишком ничтожными для того, чтобы построить подземный город, и покинули эти края. Потом сюда пришли люди, жизнь шла своим чередом.

Мы с Азорой шли, поднимаясь все выше и выше. В колючем кустарнике цвиркнула потревоженная птичка – удивилась, что кто-то притащился сюда на ночь глядя. Фыркая и отплевываясь, тропинку перебежал лис и изумленно уставился на нас. «Гном и эльфийка! – так и говорил весь его вид. – Ничего ж себе дела!»

– Хуже всего, что эта болезнь души каким-то образом передается другим гномам, – сказал я. – Постепенно весь клан может погрузиться в оцепенение, а это очень плохо, сама понимаешь. Гномы живут среди врагов и порождений мрака, и если ты не сможешь держать в руках топор и махать им, то долго не протянешь. Тогда наши маги и изобрели этот обряд. Харнанзунд бартхан ундун исцеляет раненую душу.

– Понятно, – откликнулась Азора.

Камень подвернулся под ее туфлю, она качнулась и едва не свалилась с тропы. Я поддержал ее, посмотрел по сторонам. Да, высоко же мы забрались! Пожалуй, напрасно я называл эти горы холмиками. Келлеман лежал внизу россыпью золотых огоньков на темно-синей ткани, в небе над нами неторопливо расцветали звезды, луна, тихая и тоненькая, выкатилась над горизонтом. Заговорили ночные птицы, поражаясь тому, что мы пришли сюда впотьмах.

– Еще немного, – ободряюще произнес я. – Мы почти пришли.

Дальше мы поднимались молча. Я не знал, что еще нужно говорить, а Азора решила, что лучше не произносить ни слова. Я представлял, каково ей сейчас идти во мраке, держа меня за руку и чувствуя, как из-под ног вырываются камешки. Жутко... Но она была очень сильной, моя Азора. Она со всем могла справиться.

– Вот теперь просто стой здесь, – сказал я.

Азора замерла, как послушная кукла. Я вынул из кармана огниво и зажег огонь в каменных лампах. Место, в которое я привел Азору, понравилось бы ей.

– Осталось совсем чуть-чуть.

– Хорошо, – кивнула Азора.

Я взял ее за руку, и мы осторожно принялись подниматься дальше. Теперь под ногами была не тропинка, а отполированный мрамор над бездной – любой неосторожный шаг мог бы завершиться падением, но я запретил себе об этом думать.

Еще несколько шагов, и мы остановились.

– Я сейчас сниму повязку, – сказал я и, поднявшись на цыпочки, потянул за край ленты.

Шелк упал. Азора открыла глаза и едва слышно ахнула.

Гномы прожили здесь недолго, но успели высечь в горах статую богини-праматери, Безымянного Света, которая протягивала руку сквозь ночь. Сейчас мы с Азорой замерли на кончиках ее мраморных пальцев, простертых во мраке, ночной ветер играл языками огня в каменных чашах, кругом царила тьма, но сейчас она не язвила и не ранила, а исцеляла. Внизу лежал город, крошечный и любимый, там были наши друзья и родные, а мы с Азорой стояли здесь, на ладонях богини, на самом краешке жизни и смерти.

Встань на ладони богини и посмотри на мир и на себя. Выброси из головы и сердца все дурное, живи так, словно есть только счастье.

Азора раскинула руки, запрокинула голову назад и закричала что-то на эльфийском – я не разобрал ни единого слова. Отчаянный крик перешел в песню – гордую, торжествующую. Сейчас Азора смотрела в мир и свою душу, и не было того, чего она не смогла бы победить.

А я стоял рядом и знал, что все сделал правильно.

Не помню, как мы спустились с рук богини в пещеру, высеченную в скале за ее спиной. Все словно заволокло золотым туманом, и, когда он рассеялся, я увидел, что мы уже сидим на пыльном полу пещеры. Азора едва слышно всхлипывала, и я знал, что это слезы, которые очищают душу.

Когда-то прадед тоже водил меня на ладони богини – за несколько часов до того, как меня изгнали. Тогда он сказал: «Если с тобой правда, то с тобой боги. Иди и ничего не бойся».

– Спасибо, что привел меня сюда, – негромко промолвила Азора. – Это... это меня потрясло, Фьярви.

Я улыбнулся. Неудивительно!

– Теперь все будет хорошо, – так же тихо откликнулся я. – Ты заглянула себе в душу. Ты сможешь справиться со всем, что тебе выпадет.

– Я знаю, – кивнула Азора. В ее глазах плыли теплые отблески света, рыжее золото волос раскинулось по плечам. – Спасибо тебе.

Я обнял ее, погладил по голове. Над нами плыла ночь – летняя, свежая, чистая. И что бы ни принес нам новый день, эта чистота навсегда останется с нами.

Никаких сомнений, никакого страха и горя. Только мы и наш мир.

* * *

Азора

Саллеви был трезв, и я подумала, что это удручающее зрелище. Глаза эльфа метали молнии, слуга, который некстати поскользнулся рядом, получил напутственный пинок, а на девушек госпожи Бьянки он посмотрел так, что те поспешили прикинуться частью интерьера.

Заметив, что я выглянула из кухни, он махнул мне и приказал:

– Госпожа Азора, зайдите в кабинет управляющего.

Я кивнула. Обед уже стоял в печи и на плитах, так что у нас было время для разговора.

Фьярви благоразумно спрятал все спиртное так, чтобы Саллеви не раздражался лишний раз.

Наш гость угрюмо сел в кресло, выложил на стол Фьярви несколько папок с бумагами и, когда я вошла, начал рассказывать:

– Закупки я беру на себя. Решил немного отойти от обувной сферы и вложить часть дохода в Аванти. Тебе это что-то говорит?

– Мясной король юга и юго-востока.

Фьярви бросил тревожный взгляд в мою сторону.

Саллеви кивнул.

– Он приедет в Келлеман. Я заглянул к вашему бургомистру, он с удовольствием разместит его в своем втором доме. Так, из поваров у нас Жером Фуг и Вьякко Ронетт. Хотели еще трое, но я их мягко завернул на следующий год. Хватит с нас четверых. Ваш Морави так и скачет от радости, я сейчас видел его по дороге.

– Думаете, у нас получится? – спросила я. – И будет такой же конкурс в новом году?

Саллеви снова кивнул без следа улыбки. Кто бы мог подумать, что совсем недавно этот суровый господин спал на столе и устраивал оперу на балконе своего номера?

– Разумеется. – Он постучал пальцем по крышке одной из папок. – По итогам каждого года я буду выпускать кулинарную книгу с путеводителем по ресторанам королевства. Хороший ресторан – пять звезд и статья на золотой странице. Так себе – одна звезда и страница простая, белая. Представляете, как в этот справочник будут ломиться? Хотя бы и на белую страницу.

Я представляла. Если Саллеви сумеет продвинуть конкурс и книгу – а он сумеет, сил и денег хватит, – то повара и хозяева отелей принесут ему свои головы на блюде, лишь бы попасть на страницы. Тщеславие иногда творит с людьми невероятные вещи.

– Взятки вам будут предлагать колоссальные, – сказала я.

Саллеви понимающе кивнул.

– Вне всякого сомнения. Фуг и Ронетт приедут через две недели. Я к ним подсунул одного своего человечка, он смотрит и докладывает. Ронетт хочет сожрать вас без хлеба, он уверен, что вы не знаете, с какой стороны браться за ложку. Для него это в каком-то смысле оскорбление – участвовать в конкурсе с деревенской поварихой и сельским кулинаром.

Я улыбнулась, но улыбка получилась какой-то нервной. Фьярви ободряюще посмотрел на меня, и я вспомнила, как вчера мы спускались с горы и я не чувствовала под собой земли – мне казалось, что я лечу.

– Что ж, я и правда деревенская повариха, – ответила я. – Но если это его оскорбляет, почему он все-таки едет?

Саллеви ухмыльнулся, и в его взгляде появились ледяные огоньки.

– Из-за Ронетта. Когда-то они были лучшими друзьями, потом поссорились из-за любовницы и теперь везде ищут возможность утереть друг другу носы. Вот смотрите.

Саллеви откинулся на спинку кресла и провел рукой по воздуху, словно показывал надпись на афише.

– Два великих повара, два скандальных конкурента, горячие страсти и огненные специи. Старый гриб на закуску и юная эльфийка – главная приправа!

– Ты это, осторожнее с приправами, – посоветовал Фьярви тем тоном, который не дает простора для толкований.

Саллеви приложил руку к груди, поклонился.

– Ты даже не представляешь, как на это сбегаются зеваки. Я сегодня договорился с бургомистром о размещении. Тут за Келлеманом Коровий луг, там будет палаточный городок для туристов. Установку шатров начнут на следующей неделе. Хорошие шатры, я сам проверял. В них до зимы можно жить.

– Кажется, на Коровьем лугу ты однажды на Новый год ловил рыбу в сугробах, – усмехнулся Фьярви.

Саллеви только руками развел.

– Да, были раньше времена, есть что вспомнить. А теперь одна тоска осталась. Что делать? Только деньги зарабатывать. Запустили рекламу в «Большом зеркале», народ уже пишет, интересуется. Сотни четыре приедет точно, и это будут люди с деньгами и аппетитом.

Фьярви задумчиво посмотрел в одну из папок.

– Кстати, вы слышали о том, что принц Эленвер покинул Благословенный край? – поинтересовался Саллеви.

Мы с Фьярви кивнули.

– Слышали, – ответила я. – Шеф Гемини получил все документы для начала дела о покушении на убийство.

Саллеви посмотрел на меня, и я не до конца поняла его взгляд.

– Ваш отец и матушка тоже уехали из Благословенного края. Не навсегда: официально князь и княгиня отправились к деловым партнерам из числа людей, – сообщил он.

Некоторое время я ничего не отвечала, просто крутила в голове сказанное. Мои родители покинули дом. Решили наконец-то найти дочь и внучку или сопровождают Эленвера? Почему-то это неприятно царапнуло меня.

Я вспомнила, как вчера Фьярви снял повязку и я увидела, что стою лицом к ночи, небу и звездам. Не было ничего – ни земли, ни людей, да и меня тоже не стало. Была лишь моя душа, которая летела вперед на ладонях той, которая ее создала. Это настолько очищало разум, что сейчас мне хватило лишь воспоминания, чтобы окончательно успокоиться.

Если мои родители захотят меня увидеть – что ж, пускай. Я найду что сказать им.

– Кажется, вся наша родня собирается к нам в гости, – произнес Фьярви. – Я написал прадеду, возможно, он тоже приедет в Келлеман.

Я улыбнулась, и мой муж улыбнулся в ответ.

– Вот и замечательно, – сказала я. – Нам будет о чем поговорить.

* * *

Фьярви

Две недели прошли как в тумане. На Коровьем лугу установили шатры со всеми удобствами для гостей кулинарного конкурса. Саллеви был прав: в таких можно прожить до зимы. Войска госпожи Бьянки пришли в полную боевую готовность и собирались трудиться, не покладая ни рук, ни других мест.

В «Вилке и единороге» были забронированы все номера. Я повысил цену в три раза и не пожалел об этом. Дархан клятвенно пообещал, что вырвет уши своим мальчишкам за любую, даже крошечную проказу. Нар и Очир, которые успели привыкнуть к отцовским обещаниям и их воплощению в жизнь, почему-то на этот раз присмирели. Они гуляли с Глорией, пасли сурка на газоне и учили его прыгать через палочку, но у Дарбагана ничего не получалось. Кажется, его склонность к наукам иссякла, когда он привык к лотку.

Азора почти все время проводила на кухне. Постояльцы «Вилки и единорога» захлебывались слюной и щедро выдавали ей чаевые. Она тренировалась, готовила блюда по модным кулинарным книгам и тетрадке с рецептами домовых.

Саллеви, отодвигая опустевшую тарелку, со вздохом признавался:

– Ваша стряпня, Азора, – это единственное, что примиряет меня с жизнью.

Потом он вздыхал, тоскливо смотрел в сторону бара и угрюмо уходил по делам.

Однажды, когда у меня в делах наметился некоторый просвет и я вышел на ступени гостиницы, намереваясь сходить в парк глотнуть свежего воздуха, ко мне подошла Глория и спросила:

– Дядя Фьярви, а вы могли бы сходить со мной кое-куда?

Я вдруг понял, что кукольная эльфийская красавица, которая появилась в Келлемане в пятнах зеленой мази от лихорадки, куда-то исчезла. Сейчас это был обычный ребенок – кудрявый, веселый и совершенно довольный жизнью.

– Конечно, милая, – кивнул я. – Куда идем?

Глория взяла меня за руку и ответила:

– В магазин Пагаватти, тут недалеко.

Молодой Эрнест Пагаватти открыл магазин в Келлемане два года назад, продавал редкие украшения, одежду и сумки, и к нему заглядывали в основном полюбоваться на цены и выбранить наглого хозяина, который задирает их до небес.

– Ты хочешь там что-то купить, – уточнил я, – или просто посмотреть?

Глория дотронулась до кармашка штанов и сказала:

– Вообще, это, конечно, сюрприз. Но вам-то я могу рассказать? Понимаете, мама сейчас... – Глория замялась и выпалила: – Она не только готовится к конкурсу! Я видела, она брала в библиотеке книги по гномьей культуре! Мама их читает, и мне кажется, что... – Глория замялась еще сильнее, а на ее щеках появился румянец. – Что она хочет стать к вам ближе. Она, конечно, не гномка, но...

Азора читает книги по гномьей культуре? Какой-то камешек подвернулся мне под ботинок, и я едва не растянулся на тротуаре. В груди разлилось тепло, и я вдруг обнаружил, что улыбаюсь совершенно дурацкой улыбкой. Это было больше и важнее любых признаний в любви. Это было тем, что поднимало выше облаков.

– Я видела в витрине поясок, – продолжала Глория. – Такой тоненький, с серебряными бляшками. Мне кажется, на них гномьи руны, но я не уверена. Могли бы вы посмотреть? Я хочу купить его для мамы, ей будет приятно.

– Не только маме, – улыбнулся я. – Мне это тоже будет приятно. Давай ты подаришь этот поясок, а я присмотрю что-нибудь для вас обеих?

– Давайте! – рассмеялась Глория и даже подпрыгнула от радости. – Будет здорово!

Думал ли я в начале лета, что боги пошлют мне жену и дочь? Такую жену и такую дочь? Мне казалось, что под ногами нет дороги, что я не иду, а лечу. На душе было настолько светло и легко, что я с трудом сдерживал желание запеть.

Поясок в витрине Пагаватти действительно был с бляшками, исписанными гномьими рунами. Я представил, как он охватит талию Азоры, и мечтательно улыбнулся.

Глория указала на него и спросила:

– Что там написано, дядя Фьярви?

– Пожелания здоровья и долголетия, – ответил я. – Гномы часто так делают. Носишь такой пояс, и у тебя все хорошо.

– А у вас есть такой? – поинтересовалась Глория.

– У меня есть вы с мамой, – сказал я, – и ничего другого мне не надо.

Мы зашли в магазин. Глория выложила на блюдце в кассе все свои немудреные сбережения, я добавил несколько ассигнаций сверху, и из магазина мы вышли с пакетами: пояс для Азоры, золотые сережки для Глории и парные браслеты с голубыми топазами для них обеих. Девочка была счастлива, она то и дело дотрагивалась до ушей, где уже красовались серьги, и улыбалась, представляя, как будет хвалиться подарком.

Но жизнь устроена таким поганым образом, что если ты счастлив, то обязательно появится то, что изгадит это счастье.

Полицейский участок располагался напротив магазина, и мы с Глорией увидели, как из экипажа выводят эльфа – тощего, растрепанного, одетого в какие-то грязные лохмотья. Но, судя по осанке, походке и повороту головы, совсем недавно он носил шелка и золото. И я вдруг как-то понял, что это за эльф.

Глория споткнулась и едва не упала. Стиснула мою руку так, что мне сделалось больно. «Только попробуй обернуться, мразь», – подумал я.

И в ту же минуту эльф обернулся.

Глория сдавленно ахнула, и Эленвер воскликнул:

– Глория, девочка моя!

Шеф Гемини, который листал папку с сопровождающими документами, обернулся в нашу сторону. Полицейские, которые держали Эленвера под белы рученьки, остановились. Глория была похожа на птичку, окаменевшую перед змеей. Я машинально шагнул так, чтобы закрыть ее, и подумал, что Эленвер меня узнал. В бледно-голубых глазах эльфа мелькнула такая ненависть, что меня обдало холодом.

– Дочка, ты меня не узнала? – В голосе Эленвера сочился чистый мед. – Передай маме: я простил ее за то, что она тебя украла!

У меня так и зудели кулаки разбить эту харю, размазать, стереть с нее эту ухмылку! Но я знал, что это не пойдет нам на пользу. Драка перед отделением полиции – что может быть глупее? А ведь именно этого Эленвер и добивается, и шеф Гемини это прекрасно понимает, потому-то и смотрит на меня так, словно пытается остановить коня, который несется к пропасти.

Глория посмотрела на меня и сказала так, чтобы все ее услышали:

– Папа... Папа, давай уйдем отсюда.

Я кивнул, стараясь не показывать, как во мне все звенит от горького счастья. Папа. Не дядя Фьярви – папа.

– Пойдем, дочка, – ответил я, бросив короткий взгляд в сторону Эленвера и убедившись, что он смотрит так, словно его ударили доской по голове.

Мы пошли по улице, почти сразу же свернули в проулок, который вел в сторону парка, и я вдруг испугался, что Глория сейчас расплачется, а я не смогу ее успокоить.

Но она не плакала, просто молча шла рядом со мной, а потом едва слышно спросила:

– Можно я тебя теперь буду так называть? Мне правда хочется.

– Можно, дочка, – откликнулся я. – Можно. Я буду счастлив.

* * *

Азора

– Добрая госпожа Азора, смотрите!

Мы с домовыми выглянули из коридора, и я увидела, как в гостиницу важно входит пожилой гном. Насколько я успела узнать гномьи обычаи, он был из богатого клана и занимал там не последнее место. Длинные темные волосы с едва заметной сединой были заплетены в косы и украшены золотыми кольцами. Да и вообще золота было столько, что гном прямо сверкал. Золотые колечки в бороде, тяжелые перстни, золотое шитье, которое украшало дорожный костюм. Мне казалось, что я слышу звон.

Гном важно прошел к стойке регистрации и, постучав по ней монетой, приказал:

– А позови-ка мне, дружочек, вашего хозяина.

Господин Шарль подхватил монетку, которую гном толкнул к нему, и ответил:

– А он ушел, кажется... А вот и он!

Гном обернулся, и я увидела, что Фьярви поднимается по лестнице с Глорией. В ее ушках сияли новые сережки, но по ее раскрасневшемуся лицу я поняла, что Глория плакала, и выбежала к ним из кухни. Фьярви, который что-то негромко говорил девочке, вдруг наткнулся взглядом на гнома и замер.

– Детка, что случилось? – спросила я, обняв Глорию.

Она негромко вздохнула и ответила:

– Все уже хорошо. Я тебе потом расскажу.

Во мне сразу же завертелся ураган мыслей. Упала? Заболела? Кто-то обидел? Но вряд ли Фьярви держался бы настолько спокойно, если бы с Глорией случилось что-то плохое...

Гном важно подошел к нам, пристально посмотрел на Фьярви и с прежним величавым видом велел:

– Ну что, правнук... Знакомь с семьей!

Так вот кто это! Старый Конрад, прадед Фьярви, приехал в Келлеман!

Лицо Фьярви дрогнуло, и на какое-то мгновение он сделался юным и беззащитным, а потом бросился к деду и обнял его.

Теперь Глория смотрела на гнома с искренним интересом. Что бы ни случилось, она уже забыла о том, что заставило ее плакать.

Конрад похлопал Фьярви по плечам, отстранил от себя и, окинув пристальным взглядом, сообщил:

– Молодец, видно, что хорошо живешь. Не лысый, не увечный, жаль, что тощий.

– Жена над этим работает, – улыбнулся Фьярви. Было видно, что сейчас он счастлив по-настоящему и даже готов пуститься в пляс. – Вот, знакомься. Это моя Азора. А это моя дочь Глория. Азора, Глория, это мой прадед, Конрад Олафссон.

Конрад посмотрел на меня так же пристально и цепко, словно пытался понять, что скрывается в моей душе, а потом, даже не скрывая радости, произнес:

– Ну здравствуйте, красавица! Повезло правнуку с вами, сразу вижу. Как он, не обижает?

– Дед! – возмутился Фьярви.

А я улыбнулась и ответила:

– Ни в коем случае. Он идеальный муж.

Конрад довольно прикрыл глаза. Кажется, именно это он и ожидал услышать. Сейчас я чувствовала, чем от него пахнет: дорогим одеколоном, из-под которого пробивался едва уловимый аромат свежей травы.

Глория смотрела на старого гнома с восторженным любопытством. Конрад важно взглянул на нее, но в его глазах мелькнули веселые искры.

– Вот, значит, какая у меня праправнучка! – сказал он, и Глория заулыбалась. – Вижу, вижу, что умница, принцесса, вся в матушку! А есть ли у тебя, принцесса, куклы?

– Есть, – ответила Глория. Было видно, что старый гном ей очень понравился, и если Конрад останется в Келлемане, то они с ним станут лучшими друзьями. – Мамзель Тутту.

– Вот и хорошо. А я ей привез и подруг, и приятелей, и обстановку, – ответил Конрад и кивнул в сторону слуги, который с кряхтением затаскивал в гостиницу чемоданы.

Глория даже разрумянилась от радости.

– Что вы, не стоило так беспокоиться, – сказала она.

Конрад лишь рукой махнул.

– Запомни, голубка: мы, гномы, с пустыми руками в гости не ездим. А особенно к родным.

Он обернулся к Фьярви и спросил:

– Ну что, правнук? Плеснешь деду чего покрепче?

Фьярви повел деда в сторону своего кабинета, и Глория подалась было за ними, но я придержала ее за руку и спросила:

– Милая, что случилось?

Она замялась, посмотрела на меня с тоской и горечью и негромко призналась:

– Мы с папой видели Эленвера. Его привезли полицейские.

Я не сразу поняла, кого именно Глория назвала папой, а потом меня словно обожгло: Эленвер в Келлемане! Значит, шеф Гемини сумел до него добраться, и теперь будет суд, и мне придется посмотреть ему в глаза. Вот почему Глория выглядела такой расстроенной...

– Он что-то сказал тебе? – спросила я.

Глория шмыгнула носом, и у меня сжалось сердце.

– Сказал, что простил тебя за то, что ты меня украла. Мам, но ты же меня не крала! Мы с тобой убежали, потому что он бил нас! – В голосе Глории зазвенело искреннее возмущение. – Он что, думает, мы должны были остаться?

Я представила лицо Эленвера и вообразила, как было бы здорово ударить по нему кулаком – так, чтобы навсегда стереть с него эти понимающие ухмылочки, эти дрянные слова, эту наглость. Как он вообще осмелился заговорить с Глорией! И как хорошо, что в эту минуту рядом с ней был Фьярви!

– Ты что-то ему ответила? – спросила я.

Глория снова шмыгнула носом и провела ладонью по лицу.

– Нет. Я сказала папе, что хочу уйти. И он меня увел. – Она посмотрела на меня так, словно хотела вытряхнуть из души все, что было в прошлом, и едва заметно улыбнулась. – Мам, он хороший, прапрадедушка Конрад. Правда?

– Правда, – согласилась я. В Конраде было очень много внутренней силы и доброты, и я радовалась тому, что он приехал, хотя видела его в первый раз. – Он очень хороший.

Глория вдруг хлопнула себя по лбу и протянула мне бумажный пакет, который до сих пор держала в руках.

– Мамочка! Я совсем забыла! Это тебе.

Я заглянула внутрь и увидела тонкий поясок с гномьими рунами на серебряных бляшках. Глория с нетерпением смотрела на меня, пытаясь понять, понравился он мне или нет.

– Чудесный подарок, моя хорошая! – ответила я, расцеловав ее. – Надену его прямо сейчас.

Глава 11

Фьярви

– А теперь ты совсем легонечко нажимаешь вот сюда.

Прадед указал на едва заметную клавишу, Глория послушно дотронулась до нее кончиком пальца, и игрушечный город пришел в движение. Ожил и важно запыхтел паровоз, таща за собой два вагона, по дорогам поехали экипажи с белыми лошадьми, зашуршали витрины магазинов, открывая товары, по тротуару пошли горожане – нарядные, веселые. Глория восторженно ахнула и захлопала в ладоши. У нее, эльфийской принцессы, с детства было все, чего бы она ни пожелала, но гномьи игрушки – совсем другое дело. Это редкость и ценность, и не у всякого эльфа они есть.

Впрочем, дело было не в игрушках. Совсем даже не в них.

– Ой, дедушка! Здорово! – воскликнула Глория, и прадед довольно улыбнулся в усы.

Не знаю, как он представлял мою дочь, возможно, думал, что она балованная эльфиечка, которой все не этак, не так и недостаточно роскошно. Но то, что она оказалась непринужденным и воспитанным ребенком, ему очень понравилось.

– Ну вот и славно, – одобрительно произнес прадед. – А вон в том сундуке просто куклы. Подружки и приятели твоей Мамзель. А то что ж она одинокая живет?

Глория кивнула, но не пошла к сундуку – все ее внимание захватил город на столе гостиной. Она сидела на полу, смотрела, как в нем идет игрушечная жизнь, и я понял, чего у нее не было в роскоши Благословенного края: домашнего тепла, уюта, понимания, такого вот деда, который приносит игрушки...

Кажется, она совсем забыла о встрече с Эленвером. Вот и хорошо.

– Ты вовремя приехал, – сказал я, когда мы с прадедом прошли в мой кабинет в гостинице.

Азора отправилась на кухню, а к Глории подошли мальчишки Дархана, которым было невероятно интересно узнать, что же это за дедушка к ней приехал.

Рассказ был долгим. Выслушав его, прадед уселся в кресле поудобнее и спросил:

– А что ж мы тогда тут-то с тобой сидим? Не сходить ли нам в участок? Дадим твоему шефу Гемини пару монет, он глаза закроет, а мы с той сволочью поговорим по-свойски?

Гномы никогда не против почесать кулаки о тех, кто этого заслуживает. Но я лишь рукой махнул.

– Глория уже ударила его сильнее, чем могли бы мы, – ответил я. – Она меня папой назвала, представляешь?

Прадед понимающе кивнул.

– Конечно, папой, ну а кто ж ты ей теперь есть? Они мне понравились. Жена твоя, сразу видно, чистая душа, а девчушка какая славная! Смотри, живи с ними мирно да дружно, а то обижусь!

Я не сдержал улыбки. За эти годы ничего не изменилось: прадед говорил так же, смотрел так же, и я чувствовал себя нормальным гномом с семьей и предками. С его приездом в Келлеман что-то во мне окончательно встало на место.

– Ты надолго? – спросил я, внутренне сжавшись от возможного ответа: «На неделю, да и будет».

Прадед вздохнул.

– Да я бы и навсегда, если ты не против. Городок хороший, мне понравился. Открою мастеровую школу, буду ребят учить, как дома учил. Как тут у народа, руки из нужного места растут?

Я даже рассмеялся, настолько это было здорово. Прадед останется со мной! Теперь это было похоже на настоящий гномий клан, пусть маленький, но сильный и любящий. Теперь мы с Азорой и Глорией были не одни. Друзья – это одно, а родственник – совсем другое дело.

– Ты не представляешь, как я рад, – признался я. – Вот выкупим соседнее здание, там можно будет открыть твою школу. У меня хороший дом, я буду счастлив, если ты поселишься с нами.

Прадед важно кивнул и вдруг спросил:

– Сколько нужно денег на их лица?

Я со вздохом вынул журнал из ящика стола и показал ему артефакт.

Прадед понимающе кивнул.

– Переживают?

– Не подают вида, – ответил я. – Глория, кажется, не думает об этом: Дархановы пацаны сказали ей, что это знак доблести и она теперь орочья принцесса. А Азора ничего не говорит.

Прадед задумчиво посмотрел в окно. Мне подумалось, что он покинул клан со скандалом – расплевался со всей родней, когда решил поехать ко мне, и дела его не так хороши, как он хочет показать.

– Я заплатил выкуп, чтобы уехать, – негромко признался он. – Когда в клане узнали, что я поеду к тебе, то был скандал. Ну я и сунул золота в их пасти: жрите, не подавитесь, только заткнитесь, сделайте милость. Но у меня есть сбережения, я отдам их девочкам – пусть на треть этого артефакта, но это уже что-то. Ничего, проживем как-нибудь. Руки-ноги на месте, голова работает, а деньги придут.

Я ничего не сказал: все слова куда-то ушли. Я смог лишь встать и обнять его.

...Глория не сводила взгляда с чудесного города, а прадеду нравилось, что она любуется его подарком. Гномы любят детей, любят их радовать, и я видел, что прадед доволен. Все эти годы в разлуке он волновался обо мне, а теперь убедился, что все хорошо, и это подарило ему некий дополнительный смысл.

В дверь постучали. Служанка открыла, и Нар с Очиром влетели в дом, едва не сбив ее с ног. Глаза ребят горели нетерпением, зеленые рожицы так и расплывались в улыбках. Сурок, который сидел на руках у Нара, по-прежнему выглядел так, словно умолял спасти его из орочьего рабства.

– Глория, а можно мы тоже с твоим дедушкой поиграем?

– Ой, какие дома! А у нас нету дедушки!

Нар с Очиром плюхнулись на ковер и завороженно уставились на игрушечный город, не переставая болтать. Я выразительно посмотрел на прадеда, но тот лишь улыбнулся. Когда в большом доме много детей – это по-гномьи, это правильно.

– Ой, паровоз! А мы искали в какашках Дарбагана золото, но не нашли!

Прадед даже фыркнул.

– Золото? – переспросил он. – Он у вас что, кошелек съел?

– Нет! Не съел! – заголосили пацаны. Мой прадед им ужасно понравился, и то, что их не гнали из гостиной, обрадовало их так, что Нар и Очир даже подпрыгивали. – Это нам дядя Саллеви сказал, что мы с ним носимся, словно он у нас золотом какает! А вы знаете какой он умный? Он на горшок ходит! И через палочку прыгает! Правда, не всегда, а когда хочет, а когда не хочет, не прыгает!

Прадед расхохотался.

– Ну, пацаны! В Ржавую войну и то тише было. Ну ладно, кончайте голосить, пойдем другие сундуки разбирать.

* * *

Азора

– Да, постоянно требует свидания с вами. Говорит, что простил вас за все, считает, что вы должны отозвать заявление.

Ничего другого я не ожидала. Шеф Гемини смотрел на меня с сочувствием: по долгу службы он навидался и домашнего насилия, и таких вот манипуляторов, которые выставляли черное белым и наоборот. Мы стояли возле входа в «Вилку», ужин закончился час назад, и я собиралась пойти домой. Конрад увел Глорию и мальчиков Дархана в парк, Фьярви устраивал очередных гостей, а я хотела еще немного посидеть над тетрадкой домовых с рецептами.

– Я ведь не обязана идти, – сказала я.

– Разумеется, – кивнул шеф Гемини. – По закону он не имеет права на свидание с жертвой. Но у него адвокат, который постоянно ест мне мозг о том, что против его клиента ведется... как он это сказал, психологическое насилие. И я боюсь, что, когда это упомянут в суде, срок ему уменьшат на пару лет.

Я понимающе качнула головой. Кажется, с идеей поработать над рецептами придется распрощаться.

– И это еще не все, – продолжал шеф. – У меня есть информация, что ваш бывший муж может обладать сведениями по убийству Эвентина. На допросах он молчит об этом как рыба, но когда вы появитесь, может и проговориться...

Я подумала, что это вполне в духе Эленвера. Если эльфам надо было перетащить текучую жилу от Келлемана, то он мог использовать для этого мою первую любовь. Чужими руками, разумеется: наговорил боги весть чего, наобещал и подбросил в карман, допустим, зараженный платок. Я не верила, что Эвентин поехал бы в Келлеман, если бы знал, что болен. Не из таких он был. Не из таких.

– Что ж, идемте. Но я настаиваю, шеф, чтобы вы и кто-то из полицейских были рядом. И пусть записывают каждое его слово.

– Конечно, – произнес шеф. – Иначе и быть не может.

Келлеман был маленьким городком, в здешней тюрьме, которая примыкала к полицейскому участку, было всего три камеры, и две сейчас пустовали. По дороге шеф пожаловался мне на то, что скоро в Келлеман съедется толпа народу, и это прибавит полиции работы. Где люди и еда, всегда будут какие-то проблемы: ссоры, драки, подрезанные кошельки.

– Вы справитесь, шеф, – ободряюще сказала я. – Вы ведь сумели начать дело против эльфийского принца. Уверена, слава о вас уже идет по всему королевству.

Шеф только рукой махнул.

– А, что мне той славы? Лучше бы жалованье прибавили.

В тюрьму мы вошли целой компанией: шеф возглавлял шествие, затем шли двое полицейских, потом я и молоденький стажер с тетрадью, который должен был записывать все, что будет сказано.

Эленвер сидел на койке, небрежно застеленной одеялом, смотрел куда-то в сторону зарешеченного окошка под потолком, и весь его вид говорил о непереносимых страданиях. Когда мы подошли, он даже не обернулся.

Я невольно отметила, что мой бывший муж утратил свой владыческий лоск. Сейчас это был похудевший и осунувшийся мужчина, который столкнулся с неприятностями. На его лице были видны старые следы побоев. Новый тесть не церемонился с ним, ему надо было посадить дочь на трон Благословенного края, а для этого все средства хороши. Сейчас Эленвер был похож не на принца, пусть и в изгнании, а на уголовника или бродягу.

«И этого мужчину я любила без памяти, – с какой-то усталой опустошенностью подумала я. – И я таяла от счастья, когда он прикасался ко мне...»

Все ушло. Все унесло осенней листвой по ветру.

– Я знал, что ты придешь, – негромко произнес Эленвер, и я с удивлением поняла, что ничего не чувствую: ни страха, ни растерянности, ни боли, только пустоту. – Я простил тебя за побег, Азора. Ты разрушила нашу семью, ты отняла у меня дочь, но я тебя простил.

– Прекрасно, – кивнула я. – А вот мы тебя за шкатулку с проклятием не простили. И за эти шрамы тоже.

Эленвер наконец-то посмотрел на меня. Шеф Гемини негромко вздохнул и потянулся к табельному: взгляд моего бывшего мужа был полон такой ненависти, что я подумала, сейчас он бросится на решетку.

– Это полностью твоя вина, Азора, – прошипел он.

Кажется, Эленвер ожидал чего-то другого. Кажется, он хотел видеть птичку, которая будет трепетать перед ним от ужаса и счастья, что вот он, вернулся, простил ее.

– Если бы ты не была такой дурой, если бы ты не стала выносить сор из избы, мы бы до сих пор жили счастливо!

– Счастливо – это как? – уточнила я. – С переломами? С побоями? С постоянным страхом: каким ты придешь домой, в чем я снова буду виновата?

Эленвер вскочил, вцепился в решетку. Один из полицейских тотчас же ударил дубинкой по прутьям, а шеф Гемини рыкнул:

– А ну сидеть! Выстрелю!

– Это твой долг как жены – ждать мужа и трепетать перед ним! – прорычал Эленвер. Маска спокойствия слетела с него, и я снова увидела того хищника, от которого сбежала в чем была. – А ты никогда и ничего не могла сделать как следует! Я снизошел до тебя – и чем ты меня отблагодарила? Отправила за решетку! Поучить бы тебя, как надо вести себя с мужем!

– Шеф Гемини, – сказала я, обернувшись к шефу. – Вижу, что вы хорошо кормите заключенных, у них много сил и энергии. Давайте добавим в дело еще угрозы в присутствии полиции?

Шеф довольно кивнул. Было видно, что Эленвер раздражал его сильнее зубной боли.

– Разумеется, госпожа Эрикссон, – согласился он.

Эленвер осклабился.

– Сам удивляюсь, на что в тебе я клюнул, – произнес он. – Ты только гномью грязь можешь ублажить. Или такого убогого, как твой Эвентин. То-то он прыгал, когда я ему предложил поехать...

Эленвер осекся, поняв: желая задеть меня побольнее, он невольно проболтался. Зато шеф Гемини заулыбался во весь рот: кажется, убийство эльфа было раскрыто.

– Ага, вот с этого места поподробнее! – воскликнул он. – Госпожа Эрикссон, вы можете идти. Пит, ты все записал?

– Все до словечка! – весело откликнулся стажер. Кажется, он еще все воспринимал как опасную и увлекательную игру.

Эленвер отпрянул от решетки и завизжал:

– Провокаторы! Я ни слова не скажу без адвоката!

– До свидания, шеф, – негромко сказала я. – До свидания, господа офицеры.

Один из полицейских проводил меня до выхода. Оказавшись на улице, я села на скамейку, ничего не чувствуя, кроме нарастающей тошноты. Вечерний ветер был легким и свежим, вскоре мне стало немного легче, но тошнота никуда не делась: она скручивала внутренности в тугой горячий узел, и мне хотелось лечь где-нибудь, свернуться калачиком и ни о чем не думать.

По улице быстрым шагом шел встревоженный Фьярви. Увидев меня, он перешел на бег и, приблизившись к скамье, взял меня за руки.

– Азора, что с тобой? Господин Шарль сказал, что ты ушла с шефом Гемини. Что случилось?

– Все в порядке, – через силу улыбнулась я. – Все уже хорошо. Только забери меня домой, пожалуйста.

– Идем, – сказал Фьярви и махнул проезжавшему экипажу. – Я заварю тебе чаю.

* * *

Фьярви

– Ой, внучок, какой ты дурачок!

Когда мы добрались до дому, Азоре стало еще хуже: едва войдя, она сразу же бросилась в уборную, и я испугался, что она отравилась. Глория к тому времени уже спала.

Прадед узнал о том, что Азоре дурно, выслушал мои предположения об отравлении и рассмеялся.

– Нет, ну ты у меня совсем простота! Отчего замужнюю даму тошнит, как ты думаешь?

Я тем временем сделал Азоре чаю и замер, едва не уронив все с подноса. То есть... он хочет сказать, что... Я оторопело посмотрел на прадеда, и он расхохотался в голос.

– Думай, как сына назовешь! Или доченьку! Ох, Фьярви, ну у тебя и лицо!

Видно, я и в самом деле выглядел ошарашенным. У нас с Азорой будет ребенок? Вся жизнь тогда изменится. Надо будет сделать ремонт и обставить комнату, найти хорошую няню, накупить всяких детских вещей – забот полон рот.

Некоторое время я ошарашенно смотрел на прадеда, который искренне наслаждался тем, что я выгляжу как счастливый дурак, а потом сказал:

– Конрад Фьярвиссон. А девочка будет Марта Фьярвисдоттир.

– Красивые имена, – серьезно ответил прадед. – Спасибо, что одно из них как у меня. Но ты не стой столбом, попить-то отнеси. А я за доктором схожу. А то мало ли, может, рано мы с тобой размечтались.

И он пошел к выходу, вроде бы спокойный, но в то же время гордый и счастливый.

Теперь у нас будет настоящий клан... Вот только, кажется, пока придется забыть о покупке артефакта. Нам предстоят другие траты. У малыша и Глории будет все самое лучшее, а шрам... Шрамы делают нас теми, кто мы есть. И не позволяют забывать ни о победах, ни о поражениях. А на артефакт мы потихоньку накопим. Купим его, допустим, через пару лет, это же ничего страшного.

Я поднялся в нашу спальню. Азора сидела у открытого окна, устало прикрыв глаза: дуновение свежего воздуха облегчало ее страдания.

Поставив поднос на стол, я взял стул, присел с ней рядом и спросил:

– Ну как? Полегче?

Она была бледна, под глазами пролегли тени, на висках выступили капельки пота, и у меня сердце сжалось от тоски, счастья и жалости.

– Немного, – вздохнула Азора и всхлипнула: – Кажется, я что-то не то съела.

– Прадед пошел за врачом, – сообщил я. – Надо, чтобы он тебя осмотрел.

Азора вздохнула.

– Мне в последний раз было так дурно, когда я носила Глорию, – сказала она.

А потом вдруг осеклась и посмотрела на меня с таким удивлением и испугом, что я не сдержал счастливой улыбки.

– Это же здорово! – воскликнул я и тотчас же поспешил объяснить: – То есть не то, что тебя тошнит, конечно, а то, что у нас может быть ребенок.

Азора по-прежнему не сводила с меня удивленного взгляда, а я думал о том, что никогда не был так счастлив. Родится у нас Конрад, а потом, например, Авейн, а потом Магда или Крисси, и будем мы жить большой веселой семьей, и мальчишки будут проказничать с пацанами Дархана, а девочки будут такие же умницы, как Глория...

– Да, – кивнула Азора, вдруг сделавшись совсем юной и чистой, мне даже казалось, что от нее исходит свет. – Ребенок, да... Ох, Фьярви...

Она уткнулась лицом в ладони, и ее плечи мелко задрожали: она то ли смеялась, то ли плакала. Я обнял ее и стал рассказывать о том, как завтра же вызову бригаду для ремонта, что ребенку отведем ту комнату, что справа, что ей сейчас надо хорошо питаться и больше отдыхать – в общем, говорил о каких-то бесконечно важных пустяках, пока в коридоре не послышались торопливые шаги и в комнату не вошел прадед в компании доктора Смитсона. По лицу доктора было видно, что прадед успел сунуть ему пару монет и поздний вызов пришелся доктору по душе.

– Господин Эрикссон, побудьте пока в коридоре, – деловито приказал доктор, и я вышел, только за дверью обнаружив, что нервно покусываю костяшку большого пальца.

Ребенок. У меня будет ребенок. Еще одна дочка или сын. Словами не передать, насколько это было для меня важно, да и нет, наверно, таких слов.

Прадед похлопал меня по плечу – было видно, что он очень счастлив и горд тем, что скоро у него появится еще один праправнук. Странное дело, я ведь так и не спросил, как обстоят дела у клана. Как там мой отец, мать, братья, вышла ли замуж Худруна...

Из-за двери доносились негромкие голоса, я прислушивался, но так ничего и не смог разобрать.

– Волнуешься? – спросил прадед.

Я кивнул.

– Интересно, какой он будет. Или она...

– Хороший будет, – серьезно сказал прадед. – Подержать-то дадите?

– Дадим, – улыбнулся я.

Послышались шаги. Доктор Смитсон вышел, и за его спиной я увидел Азору, которая снова садилась в кресло. Она выглядела взволнованной – такой, словно несла в руках что-то очень хрупкое.

«Значит, все-таки да», – подумал я, а доктор с важным видом сообщил:

– Ну что, господин Эрикссон, вас можно поздравить! Завтра жду вашу супругу в клинике для более детального осмотра.

– Она ждет ребенка, да? – уточнил я, понимая, что если сейчас начну плясать, то это неправильно поймут.

– Совершенно верно, – ответил доктор и поднял вверх указательный палец. – И да! Очень советую воздержаться от нагрузок и не волновать ее.

– А у нас кулинарный конкурс... вот... через неделю, – растерянно пробормотал я.

Доктор вздохнул.

– Ищите ей помощника, хотя я бы рекомендовал отказаться.

Прадед обрадовал доктора Смитсона еще одной золотой монетой, и тот откланялся.

Я вошел в комнату, и Азора посмотрела на меня с такой улыбкой, словно у нее уже был какой-то план.

– С ума сойти, правда? – спросил я и, запустив руки в волосы, дернул себя за косы. Давно так не делал, а теперь вот старая привычка вернулась. – Я так рад, ты не представляешь! А доктор сказал, тебе нельзя участвовать в конкурсе.

Улыбка Азоры сделалась еще хитрее.

– Кажется, я знаю, что с этим можно сделать, – сказала она.

– Эльфийская магия? – уточнил я.

И Азора ответила:

– Да. Она самая.

* * *

Азора

– Как, по-твоему, эльфийские владычицы прежних времен бились на войне чуть ли не до самых родов?

Меня окутывало мягкое золотое облако – та магия, которую я так долго копила где-то в глубине души, выплыла в мир, чтобы лечь вокруг моего тела невесомыми складками плаща и укрыть от любых возможных травм. Фьярви смотрел как зачарованный, даже приоткрыл рот от изумления. А я вслушивалась в себя, пытаясь уловить легкую пульсацию новой жизни, и чувствовала, как все темное и тяжелое, что нам с Глорией пришлось пережить в прошлом, выметается прочь.

Когда я сказала Эленверу, что у нас будет ребенок, то он горячо обрадовался – на словах. А на следующий день бросил в меня чашку из-за того, что чай оказался холодным. Тогда я подумала, что сделала что-то не так. Ведь не может мой принц, мужчина, который посвящал мне стихи и песни, сделать это просто потому что. Я попросила у него прощения, и это было первым шагом в ад. Эленвер поднялся и ушел, не говоря ни слова. Через три дня он вернулся. К тому времени мне уже успели сообщить, что он провел время с фрейлинами своей матери, и они не читали книги.

«Ты сама во всем виновата, – холодно сказал он. – Если бы ты вела себя иначе, я бы тоже был другим».

Тогда мне хотелось умереть – и моя магия поднялась на поверхность, укутывая меня и Глорию от любой боли внешнего мира.

– Невероятно... – прошептал Фьярви. Протянув руку, он дотронулся было до золотого марева и тотчас же отдернул пальцы: – Щекочет!

– Да, – рассмеялась я. Облако медленно гасло. Теперь я могла делать все, что захочу, и это не причинило бы мне и ребенку ни малейшего вреда. – Так что я спокойно могу идти на конкурс.

– Но никакой стряпни на кухне! – решительно заявил Фьярви. – Пусть едят у Морави или я не знаю где, но незачем тебе больше стоять у печей. Это тяжелая работа.

Я понимающе кивнула.

– Я обещаю, что буду только отдавать распоряжения моим домовым, – сказала я, и Фьярви вздохнул с облегчением. – И стану делать перерывы. Сам понимаешь, в гостинице все номера забронированы ради моей стряпни. Нам не надо, чтобы о «Вилке» говорили плохо.

Несколько дней назад я заглянула в кабинет Фьярви, его там не было, я решила подождать и случайно заглянула в бумаги на столе. Фьярви готовил документы, чтобы после конкурса продать гостиницу: тогда цена на нее достигла бы пика, и он сумел бы выручить хорошие деньги. Я не стала спрашивать, зачем ему это понадобилось, потому что успела достаточно узнать его, чтобы понять: он ничего не сделает во вред себе или своей семье. Но эти бумаги заставили меня придумать еще один план. И для этого мне надо было победить в кулинарном конкурсе.

– Интересно, какой он... Или она...

На часах было начало первого, Келлеман давно погрузился в сон, а мы лежали в золотистом сумраке комнаты, и нам не спалось. У Фьярви был мечтательный и задумчивый вид. Он накручивал мой локон на палец и строил планы на жизнь. Я сама удивлялась тому, насколько это непривычно и странно – знать, что впереди будет что-то очень хорошее и мы точно будем счастливы.

– Он будет любить книги, как я, – ответила я. – И у него будет твоя деловая хватка.

– Думаешь, это будет мальчик? – поинтересовался Фьярви. – Ты не против, если мы назовем его Конрадом?

– Не против. – Кажется, я давно столько не улыбалась. Все это было настолько чистым, светлым и правильным, что мне хотелось улыбаться. – Твой прадед очень хороший. Я рада, что он живет с нами.

За несколько дней Глория сдружилась со старым Конрадом. С моими родителями у нее никогда не было такой дружбы. Зачем катать девочку на шее? Зачем забираться на дерево, чтобы оторвать для нее янтарный кусок смолы? Зачем рассказывать сказки, захватывающие и жуткие? Мой отец назвал бы это глупыми делами простолюдинов, а Конрад делал с искренним удовольствием. Глория показывала ему свои тренировки в магии, и Конрад с такой радостью смотрел, как листья и цветы кружатся над ее ладонью, что у меня сжималось сердце.

Мы сбежали из Благословенного края и нашли свою настоящую семью. Возможно, стоило вытерпеть всю боль, чтобы теперь найти счастье.

– У него есть кое-какие сбережения, – признался Фьярви. – Он сказал, что отдаст их вам... Я видел в «Вестнике артефакторики» штуку, которая может стереть ваши шрамы.

Стереть наши шрамы? Сначала я не поняла, о чем он говорит, а потом вспомнила. Шрамы, да. В Келлемане никто не обращал на них внимания. Я волновалась за Глорию, но, заведя дружбу с мальчиками Дархана, она в самом деле стала кем-то вроде орочьей принцессы, и я готова была поклясться, что и короткая стрижка, и шрам пришлись ей по душе.

Это было памятью о том, что нам пришлось пережить. В каком-то смысле это было знаком нашей с ней смелости и правды. И конечно, я не могла допустить, чтобы старый Конрад, который покинул свой клан и начинал новую жизнь в Келлемане, остался без гроша.

– Даже не выдумывайте, – решительно заявила я и, приподнявшись на локте, посмотрела на Фьярви и спросила: – Ты меня любишь?

Лицо Фьярви дрогнуло, и он с такой же решительностью ответил:

– Люблю. И всегда буду любить.

– Шрам мешает тебе меня любить?

– Нет! – воскликнул Фьярви и даже сел. – Нет, ни в коем случае! Как ты вообще могла такое подумать?!

– Вот и не занимайтесь глупостями, – посоветовала я. – Он мне не мешает. Глории тоже. В конце концов, я уверена, что где-то в ее учебниках есть способ разглаживания кожи.

Фьярви устало провел ладонями по лицу. Посмотрел на меня с теплом и надеждой. Я улыбнулась и взяла его за руку.

– Я тоже тебя люблю, Фьярви, – искренне призналась я. – А сейчас давай спать. Завтра у нас много забот.

Глава 12

Фьярви

– Дамы и господа! Дорогие гости и участники! – Голос бургомистра гремел над Коровьим лугом, усиленный маленьким артефактом, подарком Саллеви. – Я рад приветствовать всех вас на первом кулинарном конкурсе Келлемана!

Зрители разразились аплодисментами и восторженными криками, и над лугом полетели воздушные шарики. Народу съехалась тьма. Все были знатоками и мастерами в набивании брюха, и повара, которых привез Саллеви, не отходили от печей. Сейчас они стояли навытяжку, в белоснежных халатах, с ножами в руках – четыре бригады готовились повторить каждый жест участников, чтобы потом накормить всех гостей.

В большом открытом шатре стояли столы, печи и четверка поваров. Морави выглядел невозмутимым китом: он был уверен, что победа у него в кармане. Азора старалась держаться спокойно, но я чувствовал ее волнение. Неудивительно: она была эльфийской княжной на гномьей кухне и женой гнома – такое не каждый день увидишь.

Позавчера мы даже немного поругались. Я сказал, что пусть все конкурсы съест Глубинный Червь: если ей станет хоть капельку дурно, она должна будет все прекратить. На это Азора ледяным тоном ответила, что она не ребенок, прекрасно отдает себе отчет в своих действиях и не нуждается в руководящей руке. Я понял, что она услышала в моих словах намек на то, что я, как и Эленвер, собираюсь показывать свою власть над ней, и осекся. Разумеется, это было не так, я искренне переживал и за Азору, и за ребенка, но тот, кто обжегся на молоке, еще долго будет дуть на воду, и это надо просто понять и принять.

– Я очень за тебя волнуюсь, Азора, – признался я. – Но не думай, будто твоя беременность для меня возможность посадить тебя в клетку и отдавать приказы. Этого никогда не будет. Просто будь осторожна, ладно? Делай что хочешь, но будь осторожна. И не стесняйся попросить меня о помощи, хорошо?

Она не заплакала, хотя в ее глазах появился влажный блеск, и я понял, что теперь все идет правильно. Однажды Азора привыкнет принимать заботу как движение души любящего мужчины, а не способ показать власть.

И вот она стояла в шатре – высокая, тоненькая, словно белая свеча с огненной короной волос, – и я смотрел на нее, не чувствуя ничего, кроме нарастающего волнения. Саллеви, который сидел рядом со мной в первом ряду, ободряюще улыбнулся и подмигнул: дескать, не дрейфь, где наша не пропадала!

Жером Фуг и Вьякко Ронетт, самые знаменитые повара королевства, были совсем не похожи на тех, кто любит готовить и имеет хоть какое-то отношение к еде. Маленького роста, тощие, с одинаковым выражением узких бледных лиц, они смотрели так, словно в принесенном блюде увидели волос или что похуже. Впрочем, Ронетт, который сейчас стоял рядом с Азорой, поглядывал в ее сторону с искренним любопытством. «Деревенская повариха» заинтересовала его, вопреки словам Саллеви о том, что он собирается сожрать конкурентку.

Бургомистр закончил приветственную речь, и к шатру вышел Саллеви. Он начал представлять уважаемых участников.

Глория, которая испуганно ерзала на сиденье, негромко спросила:

– Пап, скажи правду. Все будет хорошо?

– Разумеется, – кивнул я. Да видали мы таких столичных господ, Азора уделает их в два счета! – Мама обязательно победит.

– Разве в этом кто-то сомневается? – улыбнулся прадед и протянул Глории бумажный пакет с воздушной кукурузой.

Когда Глория узнала, что у нее совсем скоро будет младший брат или сестра, то сначала рассмеялась и бросилась в пляс, а потом вдруг села и расплакалась. Мы с Азорой обнимали и утешали ее, говорили в один голос, что не будем любить ее меньше, что в ее жизни все будет по-прежнему.

Глория посмотрела на нас и сказала:

– Я ведь теперь буду не одна, понимаете? Со мной будет кто-то такой же, как я, и другой! – Она вздохнула, всхлипнула и добавила: – Вы даже не знаете, какая я счастливая...

Мы представляли, потому что сами были счастливы.

– Итак, наш первый этап – это закуски! – провозгласил Саллеви. – Что будете готовить, господин Морави?

Морави подбоченился и важно заявил:

– Маринованная говядина с перепелиным яйцом на зерновом хлебце!

Я искренне удивился: мне казалось, Морави и слов-то таких не знает. Видно, не так он и прост и тоже готовился к конкурсу, не веря моим обещаниям.

– Вы, госпожа Азора?

Азора бросила обжигающий взгляд в мою сторону и ответила:

– Подкопченная куриная грудка с мармеладом и морковным муссом.

Я знал это блюдо: вчера Азора тренировалась, угощала Глорию, прадеда и меня, и мы остались в полном восторге. Куриная грудка все-таки суховатая штука, но в ее исполнении она казалась облаком.

Справа послышался дружный стон – там расположилась Орочья десятка с цветами в руках. Орков поддержали дружными аплодисментами, а я подумал, что Азора сегодня непередаваемо прекрасна – я мог бы смотреть на нее вечно.

– А что приготовите вы, господин Фуг?

– Тыквенный мусс с карамелизированными семечками и беконом, – с ледяным достоинством ответил Фуг, бросил презрительный взгляд в сторону Ронетта и добавил: – Должно же быть на конкурсе хоть что-то достойное!

Где-то на задних рядах засвистели. Саллеви дал знак девицам госпожи Бьянки, и те разразились восторженными возгласами и аплодисментами.

– Господин Ронетт, а чем же вы нас удивите? – полюбопытствовал Саллеви.

Ронетт усмехнулся и произнес:

– Маринованными креветками с лепестками говядины и малиной.

Кто-то из орков издал вздох, и я заметил, как гранд-майор Сардан весьма ощутимо двинул ему локтем, давая понять, что вздыхать здесь можно только в адрес Азоры. Я благодарно кивнул ему, и Саллеви поднял руку с платком.

– Итак... вперед! – воскликнул он.

Четверка конкурсантов взялась за ножи.

Сказать, что я сидел как на иголках, – ничего не сказать. Я ловил каждое движение рук Азоры, каждый взмах ресниц и взгляд, готовясь в любой момент броситься ей на помощь.

Я так разволновался, что прадед легонько толкнул меня в плечо и тихо произнес:

– Правнук, ты это... не ерзай так, дыру в портках протрешь.

Саллеви, который развлекал публику, расспрашивая участников о всяких пустяках, тем временем подошел к Азоре и спросил:

– Кто за вас болеет на этом этапе?

Азора улыбнулась, посмотрела на меня и ответила с непринужденностью светской красавицы:

– Моя дочь, муж и прадед. Еще я вижу господ офицеров из Орочьей десятки...

– Да! – хором грохнули орки, поднялись и, затопав, прокричали: – Азоре – ура!

Зрители рассмеялись, а повара посмотрели на орков с видимой неприязнью. «Дикари, что с них взять», – было написано на лице у Фуга.

Азора помахала офицерам и добавила:

– Они первыми оценили мою стряпню по достоинству. Я очень им признательна.

Первым-то, конечно, был я, но не подал виду.

Саллеви перешел к Ронетту, который орудовал ножом и сковородой так, что любой фокусник умер бы от зависти. Креветки, которые он аккуратно обворачивал тончайшими лепестками говядины, были огромными, с мою ладонь.

– Говорят, вы не хотели участвовать в конкурсе, господин Ронетт?

– Не хотел, – кивнул он и бросил весьма выразительный взгляд в сторону Азоры. – Но когда я узнал, что у меня будет такая очаровательная конкурентка, то решил, что не имею права пропустить такое событие.

Я выразительно кашлянул в кулак и заявил достаточно громко, чтобы услышали все:

– У нее вообще-то есть муж.

Прадед снова толкнул меня в плечо. Глория хихикнула.

Ронетт смерил меня оценивающим взглядом и произнес:

– Ну, муж – это не каменная стена. Всегда найдется способ его подвинуть.

Зрители расхохотались.

Азора устало вздохнула и сделала знак своим домовым – они подхватили тарелки с куриной грудкой и понесли их в сторону жюри: бургомистру, Джеку Броуди и еще одному кулинарному критику, чье имя я не запомнил. Морави и Фуг, от которого, кажется, пар валил от злости, последовали примеру Азоры, а я чувствовал, что сейчас такой же пар поднимается от меня. Этот Ронетт совсем дурной или прикидывается? Выставляет меня дураком на всю страну и ждет, что я буду сидеть и молчать?

Вскоре участники конкурса отошли от плит, а жюри принялось за еду. Рота поваров, которые готовили закуски, копируя конкурсантов, взялась за раздачу тарелок проголодавшимся зрителям, и над Коровьим лугом поплыли восторженные вздохи, охи и ахи. Бургомистр довольно откинулся на спинку стула, промокнул губы салфеткой и заявил:

– От меня всем участникам по одному очку.

Джек, который с удовольствием расправлялся с куриной грудкой, вскинул руку вверх и кивнул:

– Поддерживаю! Одно очко всем!

Зрители довольно зааплодировали. Кулинарный критик отодвинул тарелку и произнес:

– Всем одно очко, кроме господина Морави. Это не зерновой хлебец, а подошва от ботинка.

Морави побагровел, а я злорадно восторжествовал: еще кого-то, кроме меня, облили грязью.

Коровий луг накрыло аплодисментами, восторженными возгласами и начался пир.

* * *

Азора

– Госпожа Азора!

Я обернулась. Полицейский стажер бежал ко мне по улице, махал рукой. Конрад только что повел Глорию и мальчиков Дархана смотреть на выступление фокусников на площади, а я хотела обсудить с домовыми завтрашнее первое блюдо.

Мне вдруг сделалось тревожно.

– Что-то случилось?

Стажер подбежал, поправил фуражку и невероятно довольным тоном сообщил:

– Там это... шеф Гемини просит, чтобы вы подъехали в участок.

Тревога зазвенела во мне еще громче. Эленвер придумал очередную гадость?

– Да, разумеется, – согласилась я, и стажер замахал экипажу, из которого только что вышла семейная пара и направилась в сторону ресторана Морави. – Что произошло?

Стажер вздохнул и сообщил:

– Драка была.

«Фьярви», – поняла я.

Это действительно был Фьярви.

Когда мы приехали в участок, шеф Гемини взял со стола ключи и сказал:

– Я не стал их рядом с Эленвером сажать, а то мало ли... Разнесут тут все по камешку на радостях. Вон, красавцы, в подсобке сидят.

Мы пошли в подсобку, откуда спешно выволокли какие-то коробки и стулья, и, заглянув через плечо шефа, я увидела Фьярви, который сидел прямо на полу, и Ронетта, моего конкурента – он расхаживал взад-вперед и что-то бормотал под нос.

Фьярви вдруг вскинулся и прорычал:

– Ты что про мою жену опять сказал, тварь?

В ту же минуту они уже стояли, держа друг друга за воротники, и шеф стукнул дубинкой по двери и грохочущим басом произнес:

– А ну тих-ха! Сели оба!

Ронетт выпустил воротник Фьярви и невероятно церемонным тоном сообщил:

– Сесть мы уже успели, шеф.

Синяк на скуле Фьярви наливался всеми оттенками черного и красного, левый глаз заплывал отеком. У Ронетта нос смотрел куда-то на сторону, на подбородке красовалась ссадина. Да, драка вышла знатная.

– Подрались! – сообщил шеф таким тоном, словно речь шла о детях в песочнице.

Фьярви тотчас же перебил его:

– Он меня выставляет дураком на все королевство, а я должен молчать?!

– Вы подрались, – со вздохом сказала я.

Фьярви, кажется, только сейчас заметил, что я тоже здесь. Он посмотрел на меня так, что сразу стало ясно: ему очень тяжело, он задет до глубины души, и ему больно не только за себя, но и за меня.

– Да ничего особенного я не говорил! – Ронетт взглянул в сторону Фьярви с веселым презрением. – Я сказал, что вы не только прекрасная повариха, потому что только прекрасная повариха способна приготовить такую куриную грудку, вы еще и прекрасная женщина, и даже ваш шрам не так уж сильно вас портит...

Он не договорил – Фьярви плюнул на полицию и, бросившись на Ронетта, с рыком прижал его к стене и придавил рукой горло. Шеф Гемини вздохнул и, вспомнив молодые годы, оттащил Фьярви от соперника.

– Ну вы же сами видите, шеф, – устало промолвила я. – Господин Ронетт делает все, чтобы спровоцировать моего мужа. Уверена, он хочет использовать драку, чтобы опозорить нашу семью. Меня тогда отстранят от участия, Морави уже отстает. Конкурс будет в итоге между двумя столичными кулинарами за счет Келлемана и чести моей семьи...

– А знаете, что он еще сказал? – Фьярви тяжело дышал, его глаза горели яростью и болью. – Что ночью в постели никаких шрамов не видно! И он обязательно в этом убедится!

Я понимающе кивнула: ничего другого и ожидать было нельзя. Кажется, столичные господа не любят играть честно.

– Как думаете, шеф, стоит ли мне теперь ждать какой-нибудь гадости во время конкурса? – непринужденно поинтересовалась я. – Например, белый кандунский перец вместо сахара в моих приправах? Или испорченную еду?

Шеф неопределенно пожал плечами. Ронетт стоял словно памятник – его лицо было непроницаемым, но я чувствовала, что разгадала его план. Ему с самого начала не хотелось сюда ехать, но он все-таки отправился, чтобы победить, пусть и вот таким путем.

В коридоре послышались быстрые шаги, и я увидела Саллеви. Он был, разумеется, трезв и очень зол. Сразу стало ясно: пришел настоящий хозяин положения.

– Охренели?! – прорычал он так, что шеф, Фьярви и Ронетт невольно вытянулись в струнку. – Охренели, мерзавцы?! Я вложил в ваш драный конкурс такие деньги, какие вам и во сне не увидеть, а вы все кувырком под горку отправили в первый же день?! Совсем страх божий забыли?!

Он приблизился к Фьярви, толкнул его так, что тот отлетел к стене, и прошипел:

– Ты мне друг, Фьярви Эрикссон, это да. Но еще один вздох на конкурсе без моего согласия и одобрения, и я твой тараканник так закрою, что ты еще триста лет икать будешь, я обещаю.

И было ясно: Саллеви свое слово сдержит.

Фьярви устало кивнул.

– А я-то тебя пьяного на санках с пруда вез, – сказал он.

– А я за это с тобой расплатился золотом! – парировал Саллеви и обернулся к Ронетту, который с невинным видом поправлял рукава. – Ты, сморчок столичный! Забыл, кто тебя дерет и кормит?! Забыл, кто тебя из шалавьей закусочной вытащил?! Так я напомню! Хоть чихни в сторону Азоры, мигом отправишься туда, откуда вылез! Будешь шлюхам кофе подавать, я обещаю!

Я негромко кашлянула, привлекая внимание. Саллеви обернулся, кивнул, разрешая мне говорить.

– Да, я жена гнома, – сухим официальным тоном сообщила я. – Но напоминаю, что я еще и эльфийская княжна, и всегда ей буду. А дела об оскорблении дворянских семей Благословенного края передают в суд и здесь, и я обязательно обращусь к закону, если у меня еще появится хоть малейший повод. Надеюсь, вам это ясно, господин Ронетт.

Ронетт не кивнул, не сказал ни слова, даже бровью не повел, но я чувствовала, что он понял меня правильно.

Посмотрев на шефа Гемини, я спросила:

– Можем ли мы с мужем идти, шеф?

Саллеви угрюмо кивнул. Шеф кивнул тоже.

– Тогда доброй ночи, господа, – прежним ледяным голосом сообщила я, и мы с Фьярви направились к выходу.

Ронетт угрюмо смотрел нам вслед.

* * *

Фьярви

– Я понимаю, что ты хотел меня защитить, – сказала Азора, когда экипаж остановился возле нашего дома. – Но все же драться не стоило.

Я угрюмо кивнул, помогая ей спуститься. День выдался долгий и трудный, и сейчас мне больше всего хотелось рухнуть в кровать, заснуть и ни о чем не думать.

Больше всего меня задело то, что та столичная дрянь говорила о шраме. Азора об этом не думала, но я понимал, что это царапнуло ее и будет царапать дальше. И да, я был дурак, когда бросился в драку: такие вещи здорово снижают цену на «Вилку». Но и удержаться было нельзя.

– Больно? – спросила Азора, кажется, в сотый раз, и на душе у меня потеплело.

Мы неторопливо шли к дому, в окне комнаты Глории горел свет, и я представил, как она играет или занимается по книгам. Скоро здесь будет уже двое детей, а там и третий подоспеет, и ни одна гадина никогда не скажет с мерзкой снисходительностью их матери и старшей сестре, что они выглядят как-то не так.

– Уже нет, – ответил я. – Видела бы ты, как я дрался в юности!

Азора рассмеялась.

– Не сомневаюсь, что ты был героем, – сказала она.

Мы вошли в дом, и я увидел, что у нас гости.

Эльфов было двое. По их лицам возраст не угадывался, но было видно, что их юность уже позади. В золотых волосах мужчины появились серебряные нити, женщина увила прическу жемчугом, как и полагается эльфийской замужней даме, матери семейства. Одежда, богатая и пышная, кажется, знавала лучшие времена – очень уж была запылена.

Эльфы сидели на диване в гостиной, прадед расположился в кресле, покуривая трубку, и, увидев нас, произнес:

– Правнуки, добрый вечер! Тут к вам гости приехали. Я не стал гнать, все же гости. Но и угощать тоже не стал: незваные ведь.

Тонкие губы эльфа скривились в брезгливой гримасе. Ну конечно, ни один гном не смеет так говорить с князем Благословенного края, а я не сомневался, что прадед успел сказать гостям пару умных слов.

Азора шагнула вперед, прямая и холодная, как изваяние, и голос у нее тоже был ледяным.

– Мама? Отец? Не ожидала вас здесь увидеть.

– Мы покинули Благословенный край, чтобы призвать тебя к благоразумию, Азора.

В голосе эльфа звучали морозные колокольчики, и я почувствовал, как у меня шевельнулись волосы на голове. Как-то сразу все стало ясно: они хотят, чтобы Азора отозвала свои обвинения против Эленвера. Принц – он и в изгнании принц, а что хотел убить жену и дочь, так это пустяки и дело семейное. Понять, простить, начать все заново.

Я сжал и разжал кулаки, повторяя про себя, что обязан сдержаться. Я не должен снова бросаться в драку и показывать господам Палевеллин их место.

– Вот как? – Азора улыбнулась так, как могла бы улыбаться Зимняя дева перед тем, как сожрать заблудившихся путников. – И как именно вы собрались это делать?

Ее мать дотронулась до уголка глаза сложенным носовым платком и негромко вздохнула.

– Видишь, Ваэль? Она снова начинает... О боги...

– Мы хотим, дочка, чтобы ты была счастлива, – произнес Ваэль. – И ты должна понимать, что счастье женщины рядом с ее законным мужем. Порядочная жена, достойная жена должна уметь прощать, мы всегда тебя этому учили.

Азора кивнула. Я ободряюще сжал ее руку.

– Продолжай.

– Я знаю, что в семье бывают разногласия, – сказал Ваэль, и мать Азоры кивнула. – Но мы должны уметь их обходить и решать. Особенно женщина, которая должна быть мудрой. И мы с матерью верим, что твоя мудрость подскажет тебе, что ты должна вернуться к Эленверу. Простите разногласия и обиды, начните все заново! Вы ведь всегда любили друг друга, вы всегда были такой прекрасной парой! Все любовались вами, и мы с твоей матерью знали, что ты была счастлива!

Прадед выразительно посмотрел на меня, и я понял, что сжал челюсти так, что все лицо заныло.

Да, Азора была счастлива с первым мужем – до того момента, как он начал ее лупцевать. Интересно, каков план у ее родителей? Наверняка у Эленвера есть идеи насчет того, как можно восстановить репутацию и влияние, и бывшие тесть и теща хотят оказаться рядом с пирогом, который он станет разрезать. Может, он и жилу из-под Келлемана утащил, кто знает. Впрочем, выяснять это – задача шефа Гемини, а мое дело пока маленькое.

– Я убегала из Благословенного края, спасая себя и Глорию. – Азора говорила медленно и глухо, и я вдруг подумал, что так могла бы говорить смерть. В ней все давно умерло, все сгорело, и жаль, что ее отец и мать этого не понимали. – Эленвер, перед которым вы так пресмыкаетесь, почти убил нас обеих. Он отправил шкатулку с проклятием вашей внучке. Если бы не магия Глории, то мы бы сгорели заживо. – Она провела пальцем по шраму, и я почувствовал, как она дрожит. – И вы смеете прийти сюда и требовать, чтобы мы с ним воссоединились?

– Ты ничего не понимаешь, дочка, – негромко проговорила мать. – У принца Эленвера есть план, как вернуть себе корону Благословенного края. Он снова займет его трон... а ты, его жена, мать его дочери, будешь рядом с ним.

– Ах вот оно что! – все-таки не вытерпел я. – Вам снова нужна дочь-принцесса! Что, дела пошли плохо после ее побега, и вы снова хотите возвыситься за чужой счет?

Прадед одобрительно усмехнулся. Оба эльфа посмотрели на меня так, словно заговорила мебель, ну или домашнее животное. Я понимал их удивление: гном с разбитой физиономией осмелился говорить в таком тоне с князьями! Кажется, они готовы мне приписать оскорбление владыческой фамилии.

– Вы все сказали правильно, – продолжал я. – Жена должна быть рядом с мужем. Азора – моя жена и мать и моих детей. И я не позволю, чтобы кто-то ей приказывал и отдавал распоряжения.

Ваэль одарил меня презрительной ухмылкой и посмотрел на Азору так, словно ей следовало пасть на колени. Как странно, что он так и не понял: у родителей, продавших Азору негодяю в короне, давно нет над ней никакой власти. Это было уже не грустно, а смешно.

– Ну мы же понимаем, что этот брак – нелепица, дочка, – сказал он. – Ты бы еще за медведя в лесу вышла замуж. Эленвер говорил, что готов забыть и простить эту глупость.

Азора кивнула.

– Да, он говорил. И ты прав, отец, счастье женщины – с ее законным мужем. Вот мой муж, Фьярви Эрикссон. Там, наверху, наша дочь, Глория Фьярвисдоттир. И ни вы, ни все силы Благословенного края не заставят нас отказаться от нашей жизни и нашего счастья. Убирайтесь и больше не появляйтесь здесь.

Эльфийка расплакалась, муж ободряюще дотронулся до ее плеча. Я подумал, что когда-то слезы матери имели на Азору влияние, и у нее просто не хватало опыта понимать, что это манипуляция. Слезки высохнут, а то, что ими получилось добиться, останется. И как хорошо, что теперь Азора смотрела на родителей так же, как когда-то они смотрели на ее страдания!

– Идиотка! – не выдержал Ваэль.

Он поднялся с дивана и шагнул было к Азоре, но мы с прадедом тотчас же встали так, чтобы закрыть ее. Прадед выразительно опустил руку на пояс, где был прикреплен маленький топорик – игрушка, в общем-то, но на безрыбье пригодится.

– Ты можешь снова стать принцессой! Ты возвысишь нас, своих родителей! Не нравится законный муж? Потерпишь! Жить в его доме и танцевать на балах тебе нравилось!

Теперь в голосе Азоры прозвенел металл.

– Убирайтесь.

Прадед шагнул вперед, взял Ваэля под локоть и с усилием повел в сторону дверей. Эльф опешил и смотрел на него с ужасом. Ни один гном, никогда, ни при каких обстоятельствах, не смел бы вести себя так с князем. Мать Азоры, заливаясь слезами, подалась за мужем.

– Вот она, ее благодарность за все, что мы для нее сделали, Ваэль! – простонала она. – Вот ее спасибо за корону Благословенного края!

– Пожалуйста, мама! – прокричала Азора. – Кушайте, не обляпайтесь! Вон!

Я давно не видел, чтобы вон шли так быстро и в ногу.

Когда за эльфами захлопнулась дверь, Азора почти без чувств осела на диван и разрыдалась. Я бросился к ней, обнял, заговорил, пытаясь утешить, уже не помню о чем.

Прадед смотрел одобрительно.

– Правильно, правильно, – сказал он. – Вот это понашему, Азора. Ты победила.

* * *

Азора

Домовые говорили, что король в свое время обожал суп из сладкого картофеля с трюфелями. Я выбрала это блюдо для завтрашнего этапа конкурса, но сейчас и думать не могла ни о рецепте, ни о готовке.

Когда мои родители ушли, в гостиную спустилась Глория и, сев рядом с Конрадом, с завидной невозмутимостью сказала:

– Дедушка и бабушка хотели со мной поговорить. Я не стала. У меня было занятие: надо отрабатывать направленный магический удар. Папа, смотри, как я научилась!

Она махнула рукой в сторону Фьярви, и его синяки стали светлеть.

Он дотронулся до лица, улыбнулся и произнес:

– Я всегда знал, дочка, что ты у меня умница. Спасибо!

– Я ей ничего не говорил. – Конрад заварил нам чаю, но никто не притронулся к чашкам, все мы были слишком взволнованы. – Думаю, как сама решит, так и будет. А она, голубка, бегом на второй этаж да так дверью хлопнула, что по всему дому отдалось! – Он одобрительно посмотрел на Глорию и добавил: – Правильно, правнучка. Никогда не терпи тех, кто тебя мучает.

Во взгляде Глории было искреннее тепло, и я в очередной раз порадовалась тому, что они с Конрадом подружились. Будь она одна, непременно разразился бы скандал, мой отец кричал бы о том, что я вырастила наглую и неблагодарную девку... Хотя за что бы это их благодарить?

– Какой-то дурацкий день... – вздохнула я. – Вроде бы конкурс начался, вроде бы все должно быть хорошо, но...

– Ты где подрался-то, правнук? – поинтересовался Конрад.

Фьярви усмехнулся.

– Да так, учил столичного кулинара манерам.

Конрад рассмеялся.

– Того, который тявкал, что муж не стена? Это хорошо, правнук, это по-нашему! Я в свое время знаешь как дрался? Вот прабабка твоя – самая красивая гномка была! Парней за ней бегало – ужас! А я всех их отвадил. Тикко Хенрикссона, помнится, батиным молотом гнал по всему подземелью! Он обиделся очень, говорит: «Приходи на дуэль. Только ты один приходи, и мы одни придем». Я пришел, а он с братьями стоит, а братьев у него пятеро.

Глория ахнула.

– Дедушка, а как же ты?

Конрад усмехнулся.

– Ну так и я был не дурак. Я побежал, они за мной, а бегал-то я быстро. В итоге примчались туда, где народу было побольше, а там и у меня подобрались солисты до ансамбля, и такую мы тогда боевую музыку сыграли, что приятно вспомнить.

Глория рассмеялась, и я тоже улыбнулась. Побеждать свое прошлое тяжело, но сегодня я справилась. Фьярви, кажется, понял, что я больше не хочу ни говорить, ни думать о своих родителях и их безумных планах, и не помянул их ни словом.

...Итак, суп из сладкого картофеля с трюфелями. Да, это блюдо для настоящих ценителей южной кухни. Сначала я раскалила масло в большой сковороде и добавила туда мелко нарезанный репчатый лук, который поджарила на малом огне до золотистого румянца. Потом к нему в компанию отправились кубики картофеля, через пару минут к ним пришли бульон и молоко. Дождавшись кипения смеси, я убрала огонь и отметила время: через сорок пять минут суп будет готов.

– А что дальше? – поинтересовался Саллеви.

Зрители смотрели с заинтересованным восторгом, и я чувствовала, что мои конкуренты, не отрываясь от своих блюд, то и дело бросают в мою сторону острые взгляды. О вчерашней драке знал уже весь Келлеман, но кажется, это пошло только на пользу: в гостинице Фьярви номера были забронированы на месяц вперед.

– Дальше приходит черед белого трюфеля, – сказала я. Он был замочен в растворе воды и белого вина, и, аккуратно счистив с него щеточкой всю грязь, я добавила: – Трюфель нельзя подвергать тепловой обработке, он от этого потеряет аромат. Когда все будет готово, я натру трюфель на мелкой терке и посыплю им мой суп.

Гранд-майор Сардан сегодня сидел в первом ряду вместе с Фьярви, Глорией и Конрадом, и я отчетливо услышала, как он вздохнул и признался:

– Лучше бы баклажаны...

Остальные орки, которые расположились чуть в стороне, показывая всем своим свирепым видом, что они никому не позволят нарушать правила и хулиганить безобразия, дружно кивнули, и я не сдержала улыбки.

– Баклажаны будут в другой раз, господа офицеры. А пока я возьмусь за гренки с сыром, они замечательно подойдут к этому супу.

После того как суп был готов, я вооружилась специальным ситом и превратила его в нежнейшее пюре. Сверху мягко легла трюфельная стружка, и, передав тарелки жюри, я наконец-то смогла посмотреть, что готовили мои конкуренты.

У Фуга был суп с артишоками, чипсами из фиолетового картофеля и кресс-салатом. Жюри его единогласно одобрило, и Фуг с презрительным торжеством посмотрел на остальных поваров.

Ронетт состряпал жареный томатный суп. Бургомистр и Джек Броуди съели по ложке и дружно скривились.

Господин Моро, кулинарный критик, повел носом над тарелкой и сообщил:

– Вы, видно, слишком много времени уделяете охоте на красивых дам. Стебельки помидоров лучше удалять.

Все дружно рассмеялись: это и правда было стыдно. Повара, которые повторяли рецепт Ронетта, взялись за ложки и принялись вылавливать из кастрюль лишнее.

Морави выступил с супом с колбасками, печеными бобами и морковью. На мой взгляд, это было действительно вкусно, но Джек отведал пару ложек и сказал:

– По-моему, это все-таки зимнее блюдо, а сейчас лето.

Морави, который понял, что его дела идут не лучшим образом, громко хлопнул полотенцем по столу и заявил:

– А по-моему, в животе не должно быть скучно ни в какое время года!

Его поддержали криками и аплодисментами, особенно старались девушки госпожи Бьянки.

Господин Моро с серьезным видом опустошил свою тарелку и сказал:

– Да, суп в определенном смысле музыкальный. Но он хорош!

Морави просиял.

Началось подведение итогов. Фуг, Морави и я получили по три балла. Ронетту не досталось ни одного. Он угрюмо положил полотенце на стол и сделал шаг назад.

Саллеви расплылся в улыбке, которая не сулила ничего хорошего, и произнес:

– И сегодня нас покидает первый участник! Господин Фуг и госпожа Эрикссон имеют по шесть баллов по итогам двух этапов, у господина Морави пять, а у вас, господин Ронетт, – он сделал угрожающую паузу, – всего три. Прощайте!

Глава 13

Фьярви

– Как ты думаешь, сколько будет стоить моя гостиница сразу после конкурса?

Саллеви откинулся на спинку кресла, сплел пальцы на животе и задумчиво посмотрел на меня. Мы пришли в мой кабинет после обеда, и я сразу же заговорил о деле.

– С чего это ты решил продать «Вилку»? – полюбопытствовал эльф.

Я придвинул к нему готовую финансовую отчетность по деятельности гостиницы и выписки из кадастровых паспортов, и Саллеви сам ответил на свой вопрос:

– Не хочешь, чтобы жену и дочь поддевали этими шрамами?

Я кивнул. Вчера в тюрьме Азора держалась с непередаваемым достоинством, но я понимал, что ей больно. Свои-то не обращают внимания, но скоро в Келлеман будут приезжать люди и спрашивать: а где готовит та повариха, которая со шрамом? И я сомневался, что такие слова способны порадовать. А Глория? Девочка подрастет, и те юноши, которым она могла бы понравиться, станут воротить от нее носы, да еще и говорить, почему она им не по вкусу.

Если проблему можно решить за деньги, то это не проблема, а расходы. Прадед всегда так говорил.

– Нашел один артефакт, но он дорого стоит, – сообщил я.

Саллеви понимающе кивнул и взялся за изучение бумаг, периодически кивая и что-то бормоча себе под нос.

– Тебе бы, конечно, не мешало сделать здесь ремонт и обновить часть мебели, – посоветовал эльф, и я понял, что он сбивает цену. Логично, на его месте так поступил бы каждый. – Ну да ладно, «Вилка» – хорошая гостиница. Чем займешься потом?

Я неопределенно пожал плечами.

– Прадед сказал, что оплатит часть артефакта. Деньги у нас останутся. Будем жить дальше, возможно, я открою магазин. Или стану работать с прадедом в его колледже. Он уже договорился с бургомистром, ему даже здание выделяют.

Мне было грустно расставаться с «Вилкой и единорогом». Гостиница давным-давно стала важной частью моей жизни, но я принял решение и не собирался от него отступать.

– Колледж? – улыбнулся Саллеви. – Хорошая мысль. Столовая там будет, так что Азора окажется при деле.

– Нет, – отрицательно мотнул я головой. – Ей скоро рожать, я не хочу, чтобы она работала.

Саллеви рассмеялся, и мы обменялись рукопожатием.

– В былые времена я предложил бы выпить, – сказал он. – Уж очень у тебя сейчас похоронный вид! Рад за тебя, дружище!

Я улыбнулся.

– Да я тоже рад, ты даже представить не можешь как. Но ни одна гадина больше никогда не скажет моей жене и дочери, что они уродливы.

Саллеви вновь кивнул, взял с моего стола листок бумаги и карандаш и, написав несколько цифр, протянул мне. Я посмотрел на сумму – чуть больше, чем нужно. Замечательно.

– Куплю твою «Вилку» через неделю после конкурса, там ко мне придут кое-какие деньги, – произнес Саллеви. – И знаешь, я все хочу оставить все по-прежнему, и у меня есть кое-какой план на твой счет. Ты в кресле управляющего, Дархан на системе безопасности. Все как всегда, без перемен. Как ты, не против потом работать на меня?

Я просиял. Кажется, дела стали выправляться: у меня будет работа, нам не придется метаться в непредсказуемости завтрашнего дня. Ох, Саллеви, дружище, не зря я тогда снимал тебя с крыши, куда ты залез с голой задницей, спасаясь от красных тараканов, которые пришли к тебе после той сивухи!

– Не против и даже за.

Я с трудом сдерживал волнение и радость. «Вилка» все равно останется со мной. Пусть я буду наемным работником, но гостиница никуда от меня не уйдет, а там, боги дадут, я смогу накопить денег и выкупить ее обратно.

Лишь бы с лиц Азоры и Глории исчезли эти шрамы!

– Вот и отлично! – Саллеви расплылся в довольной улыбке, и я мельком подумал, какие суммы он положит себе в карман с учетом того, сколько народу съехалось в Келлеман и сколько они здесь тратят. – Так что ведем наш конкурс дальше, и сделай милость, больше не дерись с участниками!

– Не буду, – хмуро сказал я. – Но и они пусть держат язык у себя во рту, а рот на замке.

Саллеви кивнул.

– Ты правильно делаешь, что покупаешь тот артефакт. Люди очень разные, и большинство из них – полное барахло. Кстати, про барахло. Принц Эленвер нанял нового адвоката, ты знаешь?

Эта новость меня не удивила.

– Теперь знаю. Но я не особенно слежу за его делами в тюрьме, это работа шефа Гемини.

– Разумеется. Но он планирует оспорить ваш с Азорой брак и удочерение Глории.

От этой новости у меня шевельнулись волосы на затылке. Кажется, белобрысая гадина готова была бить по всем фронтам, пусть и вслепую.

– У него ничего не выйдет, – ответил я. – Мы поженились по всем законам королевства, Азора к тому времени была не замужем. Я знаю законы.

Саллеви с тоской посмотрел в сторону моего шкафчика. Я спрятал напитки, но он сердцем чувствовал, что они там, и это внушало ему печаль.

– Не выйдет, но он просто хочет помотать нервы тебе и твоей жене, – произнес Саллеви. – Так что будьте готовы.

– А что там с убийством Эвентина? – поинтересовался я. – Тоже работа принца?

Саллеви неопределенно пожал плечами, но я подумал, что он знает намного больше об этом деле, чем считает нужным показывать.

– Он отправил парня в Келлеман, это так. Рассказал, что Азора там, что вышла замуж за гнома, и наврал, что это несчастный, вынужденный брак. Эвентин, разумеется, поднялся на дыбы и поскакал спасать свою первую любовь. Эленвер подсунул ему зараженный платок, а бедолага стирал им пот с лица.

– Про платок он сам рассказал? – спросил я.

Эвентина было даже жаль. На его месте я поступил бы точно так же. Азора была права, называя его порядочным мужчиной.

– Шеф Гемини выяснил. Там на платке остался магический завиток, который указал на прежнего хозяина.

Я не сдержал ухмылки.

– Идиот! Отправлял парня на верную смерть и подсунул ему свой платок!

– Он не думал, что завиток уцелеет после трех недель в кармане мертвеца в пруду, – серьезно ответил Саллеви. – Нам просто повезло, что у нас есть такая улика и что вы тогда пошли на пруды гулять.

Я невольно отметил это «нам повезло». Кажется, Саллеви во многом отошел от своих сородичей, и меня это обрадовало.

– А зачем он все это сделал? – спросил я.

Саллеви пожал плечами.

– Пока молчит. Шеф копает в сторону вашей сбежавшей текучей жилы. Если ее найдут и если к ней позволят подойти, то... – Он развел руками.

Я вздохнул.

– Знать бы еще, где ее искать.

Саллеви расплылся в довольной улыбке.

– Я пока не уверен, – сказал он, – но у меня, похоже, есть одна идея. И если у меня получится, то мы отправим Эленвера далеко и надолго.

Я улыбнулся в ответ, и мы вновь обменялись рукопожатием.

– Что бы это ни было, – ответил я, – я это поддержу. И помогу.

* * *

Азора

Артефакт доктора Смитсона мягко вращался на деревянной подставке, и в его синем сиянии плавала золотая звездочка, мягко пульсируя и покачиваясь на невидимых волнах.

Фьярви не сводил с нее глаз, потом кашлянул в кулак и каким-то не своим голосом спросил:

– Вот так он выглядит, да?

– Да, – кивнул доктор. – Ваш ребенок. С ним все в порядке. Видите, какое чистое сияние?

Когда-то нам с Эленвером в точности так же показывали маленькую Глорию. Тогда вокруг звездочки рассыпались серебристые искры, и лейб-медик сказал: «Это будет волшебница невероятной силы, ваше высочество». Для Эленвера не было ничего хуже. Он, конечно, сдержался, сделал вид, что все в порядке, и спросил: «А мы сможем, например, вырезать это из нее? Или как-то купировать ее магию?»

Разумеется, ответ был отрицательным – и я стала порченой женой, которая в положенный срок родила такого же порченого ребенка.

Фьярви задумчиво подпер ладонями щеки и мечтательным тоном произнес:

– Вот так целый день сидел и смотрел бы. Мальчик, да?

– Пока еще неясно, – улыбнулся доктор. – Вы не задумывайтесь об этом. Не настраивайте себя. Главное, чтобы ребенок и мать были здоровы, а какого пола дитя...

– Нет-нет! – тотчас же поспешил объяснить Фьярви. – Я не об этом. Мне вообще все равно, мальчик это или девочка. Но если бы я знал, то уже называл бы по имени...

Я не сдержала улыбки, настолько это было трогательно.

– А магические способности? – спросила я.

Доктор неопределенно пожал плечами.

– Пока ни единой искры. Кажется, вы все передали старшей дочери, госпожа Эрикссон, остальным ничего не осталось.

Расплатившись за визит, мы вышли из больницы и неторопливо побрели по вечерней улице. Обычно тихий Келлеман сейчас был полон гуляющего народа. Морави подсуетился, выставил чуть ли не на каждом углу столики под полосатыми зонтами, украшенными эмблемой его ресторана, и официанты носились, принимая заказы. Вино лилось рекой. Бургомистр, должно быть, потирал ладоши, подсчитывая прибыль, а шеф Гемини хватался за голову, понимая, что малыми силами келлеманской полиции всех буянов не усмирить.

– Госпожа Азора! – Ко мне подбежала девочка, судя по одежде и прическе, из высших слоев общества, и протянула мне поваренную книгу. – Госпожа Азора, меня зовут Кьяра. Подпишите мне, пожалуйста, книгу на память!

Приблизились служанка и бонна – важные, с грузом игрушек и сладостей в руках. Всем своим видом они показывали, что не одобряют свою воспитанницу.

– Конечно, Кьяра.

Фьярви протянул мне карандаш, который носил с собой в записной книжке, и я оставила девочке автограф.

Кьяра широко улыбнулась и призналась:

– Вы просто удивительная! Когда я вырасту, я тоже хочу стать поварихой!

Судя по лицам ее взрослых спутниц, они едва удерживались от обморока. Благородная леди – и на кухне? Какой стыд, какой позор!

Я ободряюще погладила девочку по плечу и сказала:

– Ты сможешь быть, кем захочешь, Кьяра. Не бойся мечтать и идти к своей мечте, и у тебя все получится.

Кьяра даже подпрыгнула от радости, прижимая к груди книгу.

Мы пошли дальше, и я услышала, как бонна отчитывает свою воспитанницу: что за странное желание готовить у юной леди, у вашего отца есть повара, вы должны вышивать и рисовать, а не выбирать сковородки...

– Ты вдохновляешь, – с гордостью произнес Фьярви.

Я кивнула.

– Я просто знаю, что надо делать то, что любишь. Вот и все.

Из кондитерской вышел Саллеви – после вынужденного отказа от спиртного он принялся налегать на сладкое и заметно расширился в лице и талии. Увидев нас, он помахал нам, и я сказала:

– Мне надо кое-что с ним обсудить по поводу следующего этапа. Увидимся дома?

– Хорошо, – согласился Фьярви.

Саллеви подошел, мужчины обменялись рукопожатием, и Фьярви добавил:

– Глория как раз хотела показать какой-то новый опыт.

Когда он исчез в толпе, я спросила:

– Он хочет продать «Вилку», верно?

Саллеви, который, как видно, в самом деле хотел обсудить конкурс, удивленно поднял белесую бровь.

– Откуда вы знаете?

– Видела документы у него на столе.

Мимо пробежал очередной официант Морави, держа в руках ведерко с вином во льду.

Саллеви проводил его тоскливым взглядом и сказал:

– Да. Хочет и уже продает. Мы давеча обсудили цену. После окончания конкурса оформим все документы. Я предложил ему место управляющего, он согласился, так что в каком-то смысле «Вилка» останется у него. Он почти ничего не потеряет, я не собираюсь ничего менять. Если система работает, то ее не нужно трогать.

Ох, Фьярви... И я ведь не смогу его переубедить. Я не докажу, что шрамы нам не мешают.

– Зачем это ему? – поинтересовалась я.

Саллеви посмотрел так, словно хотел высказаться о том, что подобные вещи жена должна обсуждать с мужем, но ответил просто:

– Хочет исправить работу Эленвера.

Мне захотелось уткнуться лицом в ладони и так простоять до утра. Ох, Фьярви, ну зачем?! «Вилка и единорог» – твое счастье, твоя жизнь! Я прекрасно понимала, чего ему стоило отказаться от гостиницы, в которую вложено столько сил, но он отказывался ради нас и, кажется, не видел в этом ничего особенного.

– Он так разволновался из-за слов Ронетта, – вздохнула я.

Саллеви понимающе кивнул.

– Хотите, я оплачу вам этот артефакт? Этот конкурс принес мне достаточно денег, а уж если вы победите...

– Перестаньте, – угрюмо ответила я. – Все королевство будет говорить, что вы облагодетельствовали вашу любовницу. Просто так никто не станет делать такие подарки.

Смеркалось. Где-то в стороне хлопнула пробка шипучего, раздались смех и аплодисменты.

– Да ну, будет вам! – воскликнул Саллеви. – Неужели вы думаете, что Фьярви в это поверит? Зная вас, зная ваши чувства...

– Капля камень точит, – сказала я. – Вы сами видели, как он бросился в драку.

Саллеви понимающе кивнул.

– Ваш бывший муж собирается опротестовать ваши брачные документы и удочерение Глории, вы слышали? – спросил он.

Я кивнула. Шеф Гемини прислал записку, а за четверть часа до этого ко мне заглянул господин из прокуратуры, который собирался вести дело.

– Увы.

– У него ничего не получится, – уверенно заявил Саллеви. – Но знаете, о чем я подумал... Вы ведь эльфийская княжна. Принцесса. И вы можете выдать патент на дворянство. Пусть всего один, но можете.

Мы переглянулись и расплылись в одинаковых улыбках. Саллеви был сыном куафера, нищего, который сбежал из Благословенного края в поисках лучшей доли. Саллеви смог подняться очень высоко, он купил бы четверть королевства, не испытав особых затруднений, но он оставался сыном куафера, и это язвило его. Что причиняет боль сильнее раненой гордыни?

– Да, могу, – согласилась я. – Передайте мне «Вилку» по дарственной, и патент ваш. Владетельного князя я вам не обещаю, но лин-барона – вполне.

Саллеви мечтательно прикрыл глаза, представив, как надевает баронскую цепь. Надо же, чего ему хотелось все это время!

– А Фьярви? – спросил он.

– А Фьярви хочет нас вылечить, – ответила я. – Для него это важно как для главы клана. Он муж и отец, он наш защитник, так пусть защитит.

* * *

Фьярви

На следующий день настала очередь салатов. Рядом со мной сидели орки, и это было невыносимо: когда Азора объявила, что приготовит свой салат с розовыми помидорами, лососем, красным луком и запеченными баклажанами, Орочья десятка в полном составе поднялась и радостно затопала и захлопала. Орки-то радовались, а я угрюмо смотрел на конкурентов Азоры и думал, что она сделала неправильный выбор.

Фуг готовил салат из свеклы с йогуртом – запек несчастные корнеплоды, нарезал, украсил тончайшими морковными чипсами и мятой, побрызгал йогуртом, смешанным с куркумой, и передал тарелки жюри с таким видом, словно призывал: смотрите, деревенщина вы этакая, вот как надо готовить в порядочных местах! Вот как принято в столице! В своих медвежьих углах вам такого и не понюхать!

Морави, старый хитрый кит, тоже придумал, чем выделиться. Он приготовил салат с тунцом, перепелиными яйцами, оливками, помидорами и перцем – то самое хрючило, отведав которое, посетители его ресторана наперегонки бежали в сторону отхожих мест. Но никто и никогда не видел, чтобы Морави добавлял в него каперсы, нежную горчицу, мед и маслины без косточек. Вдобавок он не просто бухнул салат в миску, как это обычно делалось в его заведении – мол, жрите, дорогие гости, не обляпайтесь! – а разложил по изящным формам и украсил перьями зеленого лука. Салат выглядел так, словно пестрая птица села на тарелку.

А Азора, которая вчера вернулась погруженной в какие-то мысли, о которых не сказала мне ни слова, просто создала то, что всегда нравилось гостям «Вилки и единорога».

Саллеви, который болтал с ней о всякой ерунде, заметил:

– Пусть мои слова не окажут влияния на жюри, но, бездна меня побери, это самый лучший салат, который я когда-либо пробовал!

Азора едва заметно улыбнулась и поблагодарила за комплимент. Зрители, среди которых я заметил нескольких постоянных гостей «Вилки», приезжавших для того, чтобы отведать ее стряпню, поддержали Азору аплодисментами.

Тарелки отправились жюри. Я прикинул количество баллов: у Азоры и Фуга поровну – шесть. У Морави пять.

Джек Броуди отведал сиреневое великолепие Фуга и небрежно заметил:

– Интересное блюдо, но сколько риса мне потребуется съесть после?

Зрители расхохотались, а Фуг надулся.

Впрочем, остальным его свекла со свеклой пришлась по душе. Бургомистр решил, что обязан высоко оценить столичные вкусы, чтобы его не сочли деревенским дикарем, а кулинарный критик, видимо, ценил украшение тарелки больше самого блюда. В итоге на счет Фуга ушли два с половиной балла.

Морави получил три балла, его салат одобрили все, и я надеялся, что бургомистр, редактор и критик не побегут наперегонки до ветру. Впрочем, пока вид Морави был достаточно угрюмым.

Члены жюри взялись за салат Азоры. Я встревоженно смотрел, как ели бургомистр и Джек: кажется, с этой стороны можно не ждать подвоха. Блюдо им действительно понравилось – каждый дал Азоре по баллу.

Зато критик презрительно скривил губы и произнес:

– Да, вкусно. Но вкусно для сельского ужина, а не для кулинарного конкурса. Впрочем, за старание – половина балла.

Азора вздохнула, кивнула и улыбнулась, а орки и зрители тотчас же заулюлюкали, и кто-то даже бахнул из хлопушки-вонючки – в сторону жюри полетело зеленое конфетти, пахнущее кошками.

Саллеви подсчитал баллы и заявил:

– А ситуация становится все напряженнее! Господин Фуг и госпожа Азора уже получили по восемь с половиной баллов. У господина Морави их ровно восемь. Следующий этап – второе блюдо, и после него нас покинет еще один участник!

Дархан рассказал утром, что в букмекерской конторе принимают ставки на выбывание, и почти все уверены, что Морави вылетит.

Я угрюмо посмотрел по сторонам и, дождавшись, когда Саллеви объявит об окончании этапа, направился к Азоре. Она развязывала фартук и выглядела огорченной и усталой.

Я дотронулся до ее руки и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответила она, старательно делая вид, что все действительно в порядке, но я-то видел, что она расстроена. Даже нитка шрама налилась красным. – Эти лекарства доктора Смитсона творят чудеса, меня почти не тошнит.

– Вот и замечательно, – улыбнулся я и предложил: – Как насчет маленького обеда? Глория и прадед сказали, что готовят тебе сюрприз.

Улыбка Азоры стала светлее. В конце концов, ее сегодня не выгнали, а даже если и выгонят, то что с того? Она ведь не будет от этого хуже готовить.

– Это просто конкурс, – сказал я, когда мы чудом успели ухватить свободный экипаж и направились домой. – Что бы там ни сказали, что бы ни решили, я знаю, что ты готовишь лучше всех. И весь Келлеман это знает. И ты тоже знай.

Азора посмотрела на меня с тем по-настоящему семейным теплом, о котором я мечтал все долгие годы своего одиночества.

Некоторое время мы ехали молча, а затем она негромко промолвила:

– Саллеви придумал, как заставить Эленвера признаться в убийстве Эвентина и насылании лихорадки на Келлеман.

Я невольно заерзал на сиденье. От таких новостей не приходилось ждать ничего хорошего.

– И как же? И только не говори, что он решил использовать тебя!

– Решил, – кивнула Азора, и я понял, что отвезу ее домой, а потом вернусь в «Вилку» и припомню Саллеви и катание на санках, и рыбалку в сугробе, и кидание вишневыми косточками в декольте шлюшек госпожи Бьянки. – И меня, и Глорию.

– Не отдам! – вспыхнул я. – Глорию, девочку, золотко мое! Не отдам, что бы вы там ни надумали! И тебя не отдам, и ты в это не лезь! Все, женщины, вы будете дома!

Азора нахмурилась, глядя куда-то в спину кучера, который старательно делал вид, что ему все безразлично, но при этом грел уши.

– Он говорит, что мы должны создать морок. Призраки, мой и Глории, отправятся в тюрьму, притворятся, что готовы отказаться от обвинения, и попробуют его разговорить и получить признание. Мы с Глорией в это время будем в кабинете шефа Гемини.

Я вспомнил, что Саллеви упоминал какой-то свой план относительно окончательного усаживания Эленвера за решетку, а я пообещал во всем ему помочь. Некоторое время мы ехали молча, я укладывал в голове информацию и пытался успокоиться.

– Вы точно будете с шефом?

Азора кивнула и улыбнулась. Она видела, что я искренне переживал, и это была именно тревога, а не желание командовать и распоряжаться.

– Точно. А камера будет заперта.

– Тогда порепетируйте, что ли, – вздохнул я. – И берегите себя.

* * *

Азора

На следующий день Джек Броуди и господин Моро слегли с тяжким расстройством желудка, и очередной этап конкурса пришлось перенести до их выздоровления.

Узнав об этом, Фьярви усмехнулся и сказал:

– Бургомистр-то к еде Морави уже привык, а эти двое не устояли. Слабаки!

Я вспомнила салат, который готовил Морави, и решила, что, должно быть, яйца подгуляли или тунец оказался не слишком хорош.

Раз у нас выпал свободный день, то мы решили посвятить его хитрому плану Саллеви. Тот решил точно так же и приехал к нам сразу же, как только Фьярви отправился на работу. Меня от кухонных трудов уже отстранили: среди приехавших поваров был юноша, который стряпал на удивление пристойно. Его запеченный на гриле лосось с травами и лимонным соком всем пришелся по душе.

– Ну что, юные леди? – поинтересовался Саллеви. – Готовы?

Я кивнула. Глория, которая с видимым усилием несла одну из каменных чаш, лежавших в посылке с предметами для магических занятий, ответила:

– Да... я готова. Должно получиться.

– Давай помогу? – с готовностью предложил Саллеви.

Но Глория только отрицательно мотнула головой.

– Нет. К чаше должен прикасаться только волшебник, иначе ничего не получится.

Мы приехали в полицейский участок как раз тогда, когда почти весь его состав отправился на патрулирование. Шеф Гемини, который сидел в своем кабинете, увидел нас и устало вздохнул.

– Где-то вы, былые деньки! В Келлемане всегда были тишь да благодать, а вчера сразу три срезанных кошелька и драка!

– Бодритесь, шеф! – весело сказал Саллеви. – Скоро дело Эленвера будет окончательно раскрыто, и вам хоть немного, но полегчает.

Шеф махнул рукой.

– Хотелось бы верить! Мне кажется, этот конкурс никогда не закончится. Но салат ваш вчера, госпожа Азора, был выше всяких похвал.

Саллеви расхохотался, и я толкнула его в бок. Не дай боги, Эленвер услышит его заливистое ржание.

– От ее салата никто не побежал до ветру! – произнес он.

Глория установила свою чашу на столе шефа и попросила:

– А можно два стакана воды?

Шеф послушно принес ей кувшин и стакан, и некоторое время мы завороженно наблюдали за тем, как Глория выливала их содержимое в чашу. Воду наполнило серебряным сиянием, и я с гордостью подумала, что моя девочка и правда станет великой волшебницей. Она вырастет, уедет из Келлемана, пойдет дорогами своей мечты к счастью. Она будет заниматься тем, чем захочет, и никто не станет распоряжаться ею!

Это была радость с капелькой грусти.

Сияние угасло. Глория выпрямилась, посмотрела куда-то за наши спины и спросила:

– Как вы думаете, похоже? По-моему, да.

Мы обернулись, и шеф Гемини даже крякнул от удивления. Возле дверей стояла я! Самая настоящая, в точности такая же, даже мои родители не заподозрили бы подвоха. Только эта я смотрела совсем иначе: тихим, испуганным взглядом, словно боялась, что сделала что-то плохое, и это непременно раскроется, а значит, надо всеми силами ублажить и избежать очередного скандала и побоев. Рядом со мной была маленькая Глория: затравленный, несчастный барашек.

Мы были такими перед тем, как сбежать из Благословенного края, и я испытала обжигающее облегчение оттого, что теперь мы другие. Свобода и искренняя любовь Фьярви вылечили нас. Теперь мы могли встретиться лицом к лицу со своим прошлым и победить, подцепив Эленвера на крючок его заносчивости и гордыни. Мы шли к волку, покорно склонив голову, и надеялись, что он клюнет на наши покорность и смирение.

– Ох ты ж... – начал было шеф и осекся, вспомнив, что в его кабинете женщина и ребенок. – Потрясающе! Просто удивительно!

Вторая я смущенно улыбнулась, но ничего не ответила.

Глория провела пальцами по воде и сказала:

– В чаше мы все увидим и сможем за них говорить. Думаю, их можно выпускать.

Мы кивнули, и наши двойники вышли из кабинета. Подойдя к столу и склонившись над чашей, мы увидели, как они идут в сторону камеры.

Я сказала:

– Вот, Глория, нам сюда.

– Вот, Глория, нам сюда, – послушно повторил мой двойник, и шеф снова ахнул.

Саллеви смотрел с важным торжеством.

– А запись-то ведется? – уточнил он.

– Разумеется! – обиженно воскликнул шеф. – Там двое моих ребят сидят втихаря. За кого вы меня принимаете?!

Саллеви не стал уточнять.

Наши двойники вышли к камере, и я увидела Эленвера. Судя по его небритому осунувшемуся лицу, украшенному кровоподтеком, шеф Гемини не стеснялся во время допросов. Увидев нас, он удивленно поднялся с койки, но удивление в ту же минуту сменилось торжеством. Мы пришли. Все было так, как он хотел. Теперь мне нельзя было все испортить.

Я примерно представила себе течение нашей беседы и тот угодливый тон, которым мне следовало говорить, и промолвила:

– Вот и мы.

Эленвер подошел к решетке, сжал ее. Мой двойник дотронулся до его пальцев, повинуясь движению руки Глории. Ее призрачная девочка стояла в стороне и смотрела с испуганной надеждой: так и должна была стоять порченая дочь – не мешать и не делать лишних движений.

– Я знал, что вы придете, – твердо заявил Эленвер. – Ты всегда была благоразумна, моя дорогая. Это именно то, что я в тебе ценил.

– Мои родители приехали, – сказала я. – Мы можем поговорить?

– Разумеется. Эти сельские держиморды ушли в полном составе на патрулирование. Мы тут одни.

– Там сторож у дверей. Но он нас не слышит. Эленвер, я... ну то есть мы с Глорией подумали, и... Ты был прав. Мы ведь семья и должны держаться вместе. Мы ведь любили друг друга... и можем все вернуть. Мы ведь можем?

От этих слов мой рот наполняло горечью. Я отрубила бы себе руку, но не вернулась к бывшему мужу. Но Эленвер этого не знал. Он думал, что я вернулась – та, которой когда-то он вешал на уши сладкую лапшу, та, которая любила его без памяти и не могла устоять перед воспоминаниями о прошлом и его очарованием. Вот и пусть он так думает и дальше.

– Моя умница. – Эленвер улыбнулся той улыбкой, которую раньше я считала очаровательной. Теперь она казалась мне похожей на хищный оскал. – Я всегда знал, что ты умница, Азора. Ты отзовешь заявление?

Я помолчала. Мой призрак задумчиво погладил пальцы Эленвера.

– Да, я заберу. Давай начнем все сначала.

Теперь на лице Эленвера было сытое торжество довольного удава. Он получил все, что хотел. Я заберу заявление, а его адвокат докажет в суде, что слова о причастности к убийству Эвентина из него выбили под пытками, и Эленвер будет свободен. Сейчас близость свободы опьяняла его, и он мог сделать ошибку.

– Что мы будем делать потом? – спросила я. – Вернемся в Благословенный край?

Эленвер рассмеялся и отмахнулся.

– Зачем нам Благословенный край, когда у меня будут земли на юге?

Вся наша компания удивленно переглянулась. Саллеви пробормотал что-то неразборчивое, но определенно бранное.

– Свои земли на юге? Но какие? Откуда? – с интересом спросила я.

Весь мой вид так и говорил: я сделала правильный выбор, я восторгаюсь этим мужчиной. И гонор Эленвера заставлял его заглатывать приманку.

– Те, в которых я буду править, – с нескрываемой гордостью заявил Эленвер. – Под Келлеманом была текучая жила, я смог ее забрать. Представляешь, сколько она стоит?

Я представляла. Шеф Гемини хмуро смотрел в чашу – должно быть, прикидывал, можно ли вернуть эту жилу в Келлеман. Это было бы отличной компенсацией за все испытания, которые выпали на долю города.

– Мои помощники уже договорились с Банвийским королевством, – продолжал Эленвер. – Жила приходит к ним, взамен они выбирают меня королем. Не выберут – жила уйдет. А у короля, – взгляд Эленвера теперь был полон меда и соблазна, – должна быть королева. Моя королева.

– Сука-то какая, ты глянь, а, – выдохнул шеф Гемини. – Спер жилу, да...

– Тихо, – шикнул на него Саллеви. – Ваши люди точно все пишут?

– Точно, – буркнул шеф. – Мы не сельские держиморды.

– Эвентин умер из-за нее, – негромко сказала я.

Эленвер кивнул.

– Он просто сделал то, что должен был, чтобы мы с тобой жили счастливо, – ответил он. – За свою глупость нужно отвечать... и за желание присвоить чужую женщину тоже. Я нанял одного из здешних головорезов, они отправили его плавать сразу же после того, как дело было сделано. Он-то понял, что болен, хотел уехать... но было поздно. Зато теперь мы богаты!

– Есть! – воскликнул шеф. – Есть признание в убийстве! Ребята, вы там?

В водяной чаше я увидела, как наши с Глорией призраки тают. Лицо Эленвера вытягивалось и наливалось смертельной бледностью: он понял, что его поймали на морок и он только что признался в предумышленном убийстве.

В коридоре послышались шаги, и к камере вышли двое полицейских. Один из них держал исписанные листы бумаги и помахал так, словно шеф мог его видеть.

– Есть! Да!

Шеф, кажется, помолодел на несколько лет. Он выбежал из кабинета, и Глория задумчиво сказала:

– Мам, а можно я никогда не выйду замуж?

Саллеви рассмеялся, я ободряюще улыбнулась и обняла дочь.

– Можно, милая, – ответила я. – Ты сможешь сделать все, что захочешь.

Глава 14

Фьярви

– Ну вот, правнук, правильно. Теперь надо помешивать, а то загустеет. И клювом по сторонам не щелкать, а то пригорит все.

Прадед учил меня готовить лосося в сливках и, кажется, у нас обоих это был начальный опыт: у меня первый, у него второй. Гномы любят рыбу, но лосось в подземных реках не водится, и я предполагал, что прадед просто где-то видел, как его готовят.

В принципе, все было просто. Мы купили стейки в магазинчике, и под руководством прадеда я слегка обжарил каждый на растительном масле, потом нарезал ягодные помидоры без шкурки, мелко накрошил чеснок и, отправив все это дело к рыбе, залил сливками и прибрал огонь.

Рыба тушилась, а я места себе не находил. Азоры и Глории не было дома, они никому не сказали, куда ушли, и я понял, что все это связано с Эленвером и планом Саллеви. Прадед решил, что если у тебя живот сводит от нервов, то лучший способ справиться с собой – это заняться делами, и предложил порадовать семью чем-нибудь вкусненьким.

– Не все же Азоре у плиты стоять! – заявил он, и я был с ним полностью согласен.

Азора и Глория вернулись как раз тогда, когда лосось был готов. Я всегда считал его несколько суховатым, но сейчас сливки и помидоры смягчили его, и я надеялся, что Азоре придется по душе моя стряпня.

– Дедушка, привет! – воскликнула Глория.

Я выглянул из кухни. Девочка выглядела так, словно неожиданно для самой себя сумела сделать что-то очень важное.

– Представляешь, у меня получилось создать два лентийских морока! Целых два, как бы маму и меня. И они проработали до самого конца, пока я не приказала им развеяться!

«Значит, все прошло удачно. Все хорошо!» – подумал я и только теперь понял, насколько волновался все это время. Тугая пружина, которая все это время тряслась у меня в животе, куда-то исчезла. Азора ободряюще улыбнулась мне, она выглядела усталой, но счастливой.

– Вы победили, – сказал я, и она кивнула.

– Да. Мы победили.

– А раз так, тогда незачем тратить время на болтовню, – важно сказал прадед. – Вон правнук тут от плиты не отходил, стряпал. Пойдемте попробуем, что у него получилось!

– Стряпал?

Азора посмотрела на меня с удивленным интересом, словно я сделал что-то такое, чего она не ожидала, и это ее обрадовало.

– Лосось с ягодными томатами в сливочном соусе, – ответил я. – Конечно, до твоего мастерства мне далеко, но я старался.

Лосось действительно удался. Я с удовольствием увидел, что Азора и Глория едят с аппетитом и не притворяются, что им вкусно.

– Как все прошло? – спросил я.

Глаза Глории засияли, и она призналась:

– Пап, ты знаешь, это очень сложные заклинания. Целая цепочка! Представляешь, я ее довела до конца... И он во всем признался.

Взгляд Азоры стал серьезным и печальным. Я сказал себе: «Да, она много потеряла, но я сделаю так, что она найдет еще больше».

– Великие боги, я страшно волновался, – сказал я.

Азора понимающе кивнула.

– В общем, он действительно украл текучую жилу из-под Келлемана, – сообщила она. – Бургомистр сейчас рвет и мечет, уже написал губернатору и готов дойти до короля, чтобы ее нам вернули. И Эвентина тоже он приказал убить. Офицеры шефа Гемини все записали, там потом приехали прокурор и адвокат... В общем, большую часть дня у нас заняла бумажная работа. Записали наши показания, и я решила, что прокурор будет представлять нас в суде. Незачем нам больше смотреть на все это.

– Вот и слава всем богам! – воскликнул я, полностью согласившись с ее решением: незачем лишний раз ковыряться с дерьмом вроде Эленвера. – Теперь-то его законопатят?

– Далеко и надолго, – ответила Азора. – Теперь ему не выбраться.

После ужина мы вышли в садик. Глория причесывала Мамзель Тутту, которая теперь красовалась в новом платье, а прадед вынес кастрюлю горячего вишневого сока с апельсиновыми дольками и пряностями и сказал:

– Конечно, по такому случаю надо бы кружку бражки, да побольше! Но и сок тоже сойдет. Давайте, правнуки, за то, чтобы мы все были здоровы, чтобы никакая тварь к нам больше не лезла и чтобы нас с каждым годом становилось все больше и жили мы все дружнее!

Отличный тост! Мы с удовольствием поддержали его.

Когда наши стаканы опустели, то я увидел, как в ворота входят ребята Дархана, и даже протер глаза от удивления. Нар вел на поводке сурка, который, как видно, уже смирился с тем, что ему никогда не избавиться от орочьей неволи, и оба мальчика несли под мышками...

– Книги и тетради?! – поразился я. – Вы тоже их видите?

– Конечно, а то как же, – с плохо скрываемым удовольствием произнес прадед. – Пацаны толковые. Пусть и раздолбаи, конечно, знатные, ну да это ничего, это не всегда во вред. Ну что, бродяги, готовы к уроку?

– Готовы, прадедушка Конрад! – хором воскликнули мальчишки и добавили: – Здравствуйте!

Глория осторожно усадила Мамзель Тутту на скамейку и похлопала в ладоши. Из открытого окна ее комнаты выскользнули тетрадь, книга и карандаш, и Нар с Очиром пораженно ахнули. Нар даже поводок выпустил, и сурок тотчас же припустил бежать, но далеко уйти ему, разумеется, не удалось.

– Толковые ребята, – повторил прадед, – инженерами будут. Руки у них откуда надо растут, математика в головы заходит налегке. Я, кстати, с бургомистром договорился: зимой открывается мой колледж.

– Отличные новости! – обрадовалась Азора. – Если я чем-то смогу помочь, только скажите.

Прадед довольно улыбнулся и осторожно похлопал ее по руке.

– У тебя пока одна задача, правнучка, – произнес он. – Родить здоровое дитё. А там если мяса нажаришь, то буду только рад.

Он перевел взгляд на детей, которые замерли в ожидании, и сказал:

– Ну что, малышня, пойдемте. Сегодня будем дроби дробить.

* * *

Азора

Второе блюдо – главная часть обеда и по большому счету главная часть конкурса. Честно говоря, мне было безразлично, смогу ли я победить, но, когда я вышла за свой стол, увидела Морави и Фуга и услышала восторженные аплодисменты зрителей, невольно почувствовала волнение.

Фуг выбрал макароны с ветчиной, белыми грибами и черным трюфелем. Сварив макароны, он выложил их в прямоугольную форму, затем глазировал ветчину, грибы и трюфель, затем украсил сверху густыми сливками, тертым сыром и карамелизированным золотом. Когда он передал тарелки жюри, все просто ахнули. Это была не еда, а произведение искусства. Бургомистр снял пробу, и по его лицу было видно, что он не знает, как реагировать: вроде бы вкусно, но в то же время слишком много пафоса для несложной еды.

Морави выбрал фаршированную щуку с семгой – поистине королевское блюдо. Все завороженно смотрели, как он сначала очистил ее от чешуи, удалил жабры и внутренности, а затем взялся за начинку: отделил филе от костей и прокрутил в мясорубке вместе с семгой, луком и салом. Когда Морави взялся за иглу и принялся зашивать кожу, то я покосилась в сторону Фуга и подумала: кажется, он жалеет, что выбрал не сытное, а причудливое блюдо.

Однако, получив тарелки с фаршированной рыбой, члены жюри задумчиво уставились в них – похоже, они сомневались, стоит ли это есть. Конечно, никто не доказал, что их недуг был вызван салатом Морави, но сейчас Джек и господин Моро выглядели как минимум озадаченными. Бургомистр подал пример, отправив в рот кусок рыбы, остальные сделали то же самое и одобрительно закивали – еда оказалась вкусной.

А я решила потушить цесарку в вине с соусом из вишен. Когда я объявила о том, что именно буду готовить, зрители разразились аплодисментами.

Саллеви поднял руку, призывая к тишине, и сообщил:

– Кстати, сегодня один из участников получит промежуточный приз от моего давнего партнера и одного из спонсоров нашего кулинарного конкурса – столичного центра по производству артефактов!

Повинуясь жесту Саллеви, к нему подбежал один из помощников, который нес толстенный каталог, и я заметила, как засверкали глаза Фуга: кажется, он уже придумал, что именно выберет.

Фьярви, который сидел в первом ряду вместе с Глорией и Конрадом, заерзал на стуле. А я подумала, что Саллеви просто умница: не стал усложнять цепочку событий.

Вчера мои родители узнали о том, что случилось с Эленвером и как именно мы добились его признания в предумышленном убийстве, а узнав, немедленно покинули Келлеман. Бывший принц был им больше не нужен, они никак не могли использовать меня и Глорию, так что в королевстве их ничто не держало. В утренней газете была крошечная заметка о том, что княжеская чета Палевеллин завершила работу с партнерами в королевстве и отбыла в Благословенный край.

Что-то подсказывало мне, что я больше не увижу своих родителей, и это нисколько меня не печалило.

– Бабушка и дедушка уехали, – сказала я Глории за завтраком.

Она неопределенно пожала плечами. Кажется, учебник по математике и магические упражнения интересовали мою девочку намного больше.

– Главное, что прапрадедушка Конрад остается, – небрежно ответила она.

Конрад, который ел яичницу, довольно заулыбался в густые усы.

...Итак, цесарка. Я нарезала тушку на порционные куски и старательно натерла каждый смесью трав с солью. Потом я обжарила птицу на разогретом масле, влила вино и, дождавшись, когда испарится алкоголь, уменьшила огонь и оставила кусочки тушиться.

Теперь пришло время взяться за вишневый соус. Я удалила из ягод косточки, поместила вишни в кастрюльку и, добавив сахар, оставила, чтобы вишни дали сок. Затем к вишням присоединились масло, вино и щепотка соли, и кастрюлька отправилась на огонь. Дав ее содержимому покипеть, я вновь вооружилась ситечком: по консистенции соус должен был быть как нежное пюре.

Члены жюри попробовали мое блюдо и остались довольны. В этот раз все участники получили по три балла, и Морави угрюмо посмотрел на зрителей: было ясно, что его участие в конкурсе подошло к концу.

Саллеви приблизился к нему, сделал почти трагическую паузу и негромко произнес:

– Очень жаль, но сейчас нам придется проститься с вами, господин Морави.

Морави понимающе кивнул. Саллеви махнул помощникам – они понесли подарки от спонсоров. Морави получил большой сертификат от строительной компании на ремонт своего ресторана, просто грандиозный набор дорогой кухонной утвари и чек на новые печи.

Он довольно улыбнулся и, поблагодарив всех за поддержку, сообщил:

– Завтра я готовлю красные стейки! Всем добро пожаловать!

Гранд-майор Сардан негромко сообщил сослуживцам, что после этих стейков им придется держать задницу в руках, торопясь в гальюн: дескать, уже был опыт. Его слова потонули в громе аплодисментов, и я услышала, как Фуг тихо, едва уловимо проговорил:

– Тебе конец, рыжая дрянь. Я тебя уничтожу.

Я одарила его своей самой очаровательной улыбкой и ответила:

– Попробуйте.

Тем временем Морави уволок свои подарки, и к Саллеви вышел высоченный человек в дорогом деловом костюме и с таким ярким галстуком, что было больно смотреть.

Они обменялись рукопожатием, и Саллеви произнес:

– Дамы и господа, позвольте представить вам Энцо Арнутти, президента и генерального директора главного королевского центра по производству артефактов! Уважаемые участники, прошу вас выйти к нему.

Я заметила, что Глория испуганно схватила Фьярви за руку.

Арнутти широко улыбнулся, и из его ладони вдруг выскользнул золотой шарик. Сердито зажужжав, он описал круг над Коровьим лугом, и Арнутти весело сообщил:

– Я очень рад хоть чуть-чуть прикоснуться к такому замечательному мероприятию, как ежегодный кулинарный конкурс Келлемана! Сейчас я хочу разыграть между участниками один из наших артефактов. Дамы и господа! Прошу поднять руки тех, кто за господина Фуга!

Руки зрителей взметнулись вверх, и шарик зажужжал, подсчитывая голоса.

Когда его жужжание прекратилось, Арнутти сказал:

– Кто за госпожу Азору?

Орочья десятка поднялась, вскинула руки к небу и энергично затопала. Поднялись Фьярви, Глория и Конрад, замахали руками Дархан и мальчишки. Я видела, что почти все жители Келлемана голосуют за меня. Даже Морави, который с важным видом рассматривал подаренное, кашлянул в кулак и поднял руку.

Шарик закончил жужжать, поплыл к нам и остановился над моей головой.

– Поздравляю госпожу Азору Эрикссон! – воскликнул Арнутти, и Коровий луг накрыло радостными возгласами и аплодисментами. – Любой артефакт из нашего каталога теперь ваш!

* * *

Фьярви

После того как все поздравления закончились, аплодисменты стихли, а зрители принялись набивать животы вкуснятиной, я отозвал Саллеви в сторонку, усадил за удачно освободившийся столик и поинтересовался:

– И как же ты заманил этого Арнутти в Келлеман?

Я был рад. Очень рад. Вернее, радость – это слишком блеклое слово для того чувства, которое сейчас меня наполняло. Азора, Глория и прадед уехали домой. Каталог в руках моей жены был открыт на странице с артефактом, способным исправить внешность, и я видел, как горят от счастья глаза Глории. Да, можно смириться со своей раной и жить с ней дальше, можно даже забыть о ней, но вернуть себе себя – это было бесценно. Арнутти сказал, что заказ будет доставлен через четыре дня, и я видел, что Азора и Глория счастливы.

И мне теперь не придется продавать «Вилку»! Моя жизнь останется при мне, а я буду ее полноправным хозяином, как раньше.

– Ну а чего бы не заманить? – ответил Саллеви вопросом на вопрос, вздохнул и признался: – Слушай, ну давай серьезно. Мы все уже почти родня. Я никогда не забуду, как ты вез меня на санках. И как с крыши снимал, тоже не забуду. Можно было бы просто так подарить вам эту вещицу, но сам понимаешь, какие разговоры начались бы.

Я понимал. Людям только дай почесать языки. Такие дорогие подарки не делаются просто так, а значит, Азора чем-то отблагодарила Саллеви. А чем женщина может отблагодарить мужчину? Вот то-то же. Нет, такого нам не надо.

– И ты купил нам артефакт, но обставил все так, словно это подарок от спонсора, – произнес я.

Саллеви кивнул и махнул официанту – тот подбежал к нам с подносом. Цесарка в вишневом соусе действительно была хороша.

– Совершенно верно. Я не остался внакладе, не волнуйся. Королевский центр по производству артефактов получил потрясающую рекламу. Но! – Саллеви поднял указательный палец к небу. – Азора об этом не знает, так что сделай милость, ничего ей не говори.

Я понимающе кивнул. Почти все зрители сочли Азору достойной такого подарка, и я видел, как она была счастлива, когда все новые и новые руки поднимались вверх, выбирая ее. Она добилась того, о чем мечтала всю жизнь, она занималась тем, чем хотела, и у нее получалось.

А теперь к ней и Глории вернется их красота, и все прошлое останется в прошлом. Мы будем жить дальше, и я обязательно сделаю все, чтобы наша новая жизнь была счастливой.

– Так что документы на продажу «Вилки» можешь отправить в печку. – Саллеви отправил в рот кусок цесарки, промурлыкал что-то под нос и мечтательно прикрыл глаза. – Я буду приезжать к вам как гость, а не как хозяин. Ты, говорят, берешь нового повара?

– Беру. Толковый паренек, мне нравится, как он готовит.

Саллеви понимающе кивнул.

– Я буду очень рад, если Азора все-таки приготовит что-нибудь лично для меня, когда я приеду в следующий раз. Ну что? За красоту?

Я бы выпил чего покрепче по этому поводу, но пить в присутствии бывшего алкоголика – это самоубийство. Поэтому мы заказали по большой кружке кофе с шоколадом.

Я поинтересовался:

– Слышал о том, что Эленвер во всем сознался?

Саллеви кивнул.

– Да, об этом все говорят. Прокурор будет просить для него не меньше пятидесяти.

– Пустяк для эльфа, – заметил я. – А приятели из Благословенного края не станут добиваться перевода и суда на родине?

Саллеви выразительно завел глаза к небу.

– Ты удивишься, но нет. Эльфам ты нужен только в славе и богатстве. Когда у тебя неприятности, они быстренько забывают твое имя.

Я прекрасно знал эльфийскую натуру и искренне удивлялся тому, что Саллеви оказался другим. Наверно, количество выпитого за жизнь так на него повлияло.

– Я очень рад, дружище, что ты не такой, – искренне сказал я. – Спасибо, что помог моей семье, я никогда этого не забуду.

Саллеви смущенно улыбнулся.

– А я рад, что мы можем называть себя друзьями, – ответил он. – Ты настоящий друг, Фьярви Эрикссон, и хорошо, что мы оба достойны нашей дружбы.

Несколько минут мы сидели молча – о чем еще говорить, когда все сказано? Я вспоминал тот день, когда впервые увидел Азору и Глорию возле «Вилки и единорога». Тогда они показались мне ледяными и равнодушными, полными непередаваемого презрения, как, в общем-то, и полагается эльфийкам. И как же хорошо, что все это было лишь маской, за которой они прятались от мира!

Нам всем повезло. Очень повезло.

– Завтра финал, – произнес я. – Как думаешь, кто победит?

Саллеви ухмыльнулся – примерно так же, как когда прикидывал, выпьет ли он эту пинту бренди сразу или сделает паузу и переведет дыхание.

– Разумеется, Азора, кто же еще? На нее ставят во всех букмекерских конторах. Ее любят, и да, она очень хорошо готовит. Но Фуг не собирается упускать победу. Сам понимаешь, какой это будет удар по его гонору: деревенская повариха обошла столичного кулинара!

Я понимал. И примерно представлял, на что может пойти знаменитый гость. Если бы Азора была балериной, то ей в пуанты насыпали бы битого стекла. Если бы она была писательницей, то наняли бы критиков, которые облили бы грязью ее книги. Но она была поварихой, и тут простор для творчества был намного шире.

– Яд? – предположил я. – Представляешь, что будет? В финале кулинарного конкурса отравили всех членов жюри!

Саллеви согласно кивнул. Сунув руку в карман, он извлек рыжий камешек на тонкой цепочке и показал мне.

– Детектор ядов, – сказал я. – Видел такой однажды.

– Собственно, я пригласил Арнутти еще и из-за него, – признался Саллеви. – Это новейшая разработка. Она не только показывает, есть ли яд, но и находит того, кто его подложил: вычисляет мерзавца по остаточным нитям в магических полях.

Я задумчиво посмотрел на всполохи огня в артефакте и поинтересовался:

– А почему ты вообще решил, что будет яд?

Саллеви посмотрел на меня со снисходительностью взрослого, который разговаривает с ребенком.

– Я много читал о кулинарных конкурсах. А у Фуга несколько месяцев назад очень удачно умерла тетка, оставив ему целое состояние. Не пойман – не вор, как говорится, но есть подозрения, что она съела пирожное, приготовленное племянником. Фуг из тех, кто пойдет на все, а победа в кулинарном конкурсе как раз и есть «все».

Мы обменялись выразительными взглядами, и я спросил:

– Ну что, тогда поймаем мерзавца за руку?

– Обязательно! – воскликнул Саллеви. – Представляешь, какую популярность и славу это принесет конкурсу?

* * *

Азора

На финал кулинарного конкурса собрались поглазеть даже те, кто пропустил предыдущие этапы. Келлеман опустел, на Коровьем лугу было не протолкнуться. Фуг держался с видом победителя. Он был столичный кулинар, и то, что я дошла до финала, было для него лишь легким недоразумением.

– Деревенская стряпуха меня не обойдет, – произнес он с самой вежливой и деликатной улыбкой, когда мы поднимались к нашим столам и плитам под гром аплодисментов.

Фьярви, который сидел в первом ряду, заерзал с таким видом, словно ему было известно что-то, чего не знала я.

Я одарила его такой же улыбкой.

– Посмотрим.

Саллеви, который встречал нас, заметно напрягся. Нет, здесь определенно что-то происходит, и кажется, всех нас ждет сюрприз, а я понимала, что вряд ли он будет хорошим в финале.

– Итак, дамы и господа, приветствуем наших финалистов! – провозгласил Саллеви.

Аплодисменты сделались еще громче, кто-то бахнул из хлопушек, Орочья десятка поднялась и затопотала.

– Госпожа Азора, вы в финале. Как себя при этом чувствуете?

С утра меня тошнило, но это было не то, о чем я стала бы рассказывать.

– Надеюсь на победу. И готовлю новые рецепты! – ответила я и посмотрела на Глорию.

Она сидела рядом с Фьярви и смотрела с нетерпеливой надеждой. Мои домовые, которые предложили рецепт десерта, устроились на земле перед зрителями первого ряда, но никто не прогонял их.

– Чем вы порадуете нас сегодня?

– Это классический рецепт «Королевское яблоко», – ответила я. – Подается на праздники у его величества.

Все необходимое было уже приготовлено. Передо мной лежали идеальные полукруги меренг, в серебряной вазочке красовались спелые яблоки.

Саллеви понимающе кивнул и подошел к Фугу, который завязывал белоснежный фартук.

– Господин Фуг, вы в финале. Ну как, рады?

– Я готов к победе, – важно заявил Фуг, и зрители вежливо зааплодировали.

Саллеви покачал головой: дескать, видели? Вот оно, столичное обращение!

– Что будете готовить?

– Десерт из киви с имбирем и сухим зеленым чаем.

Киви был не слишком распространен в этих местах. Зрители уважительно закивали. Фуг продемонстрировал всем пушистые зеленые фрукты, и аплодисменты сделались громче.

– Что ж, – произнес Саллеви. – Пусть победит достойный!

И взмахнул рукой.

Сначала я начистила яблоки, потом нарезала кубиками и разделила на две части. Первую я поставила в кастрюле на плиту, где яблокам надо было полчаса томиться в компании корицы и сахара. Из второй порции я выжала сок, добавила желатин и поставила на огонь – мне нужно было жидкое желе.

Фьярви следил за каждым моим движением так, словно сидел в засаде, высматривая врагов, и готов был броситься на них в любую минуту, размахивая боевым молотом.

Я взяла тарелки для жюри, в них были углубления, в которые я осторожно налила теплое желе и оставила остывать. Затем мне на помощь снова пришло сито: я протерла немного яблок из первой порции – они нужны были для того, чтобы удерживать меренгу на тарелке.

– Вы уже заказали какой-то артефакт? – поинтересовался Саллеви, всеми силами стараясь избавиться от хитрой улыбки.

За полчаса до начала конкурса я выписала ему сертификат лин-барона, и теперь он, наверно, думал о том, как будет заказывать баронскую цепь.

– Да, и очень признательна королевскому центру по производству артефактов, – ответила я и дотронулась до щеки.

Кто-то из зрителей вздохнул и расплакался, а Глория широко улыбнулась. Моя девочка снова будет красавицей. Со временем все забудут эту историю, и Глория будет жить дальше, ничто не напомнит ей о страхах прошлого.

Затем пришла очередь крема. Отделив белки от желтков, я взбила их с сахаром и лимонным соком, затем поставила на водяную баню и продолжила взбивать еще десять минут. Саллеви завороженно смотрел за тем, как быстро двигалась моя рука с венчиком, зрители поддерживали меня аплодисментами. Я не смотрела в сторону Фуга, но чувствовала, что он так и буравит меня взглядом.

Потом я положила на тарелку половинку меренги, отправила в нее чайную ложку мелко нарезанного свежего зеленого яблока, затем столовую ложку яблочного пюре, а после добавила крем. Последним штрихом стала вторая половинка меренги: я посыпала ее корицей и украсила шоколадной ножкой, чтобы она была похожа на яблоко.

Зрители разразились аплодисментами.

Фуг, который тем временем приготовил свой десерт из киви, вдруг демонстративно повел носом и осведомился:

– Почему от ее крема пахнет барвенином?

Над Коровьим лугом воцарилась тишина, а потом люди зашумели, заговорили, стали подниматься со стульев. Я пыталась вздохнуть глубже и не могла. Все во мне заледенело от несправедливости и обиды, и тотчас же вернулась утренняя тошнота. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть, и лишь память о том, что я эльфийская княжна, не дала мне расплакаться.

Барвенин был природным ядом, иногда он возникал в лимонах, над которыми прошла отдача от заклинаний, и я как повариха должна была почувствовать этот запах. Что это значило для меня? Как минимум то, что я действительно неопытная деревенская стряпуха, которая отправилась сражаться с мастерами своего дела. Как максимум – я прибегла к магии для победы, и эта магия могла бы отравить членов жюри.

Господин Моро откинулся на спинку кресла, комкая салфетку с презрительным видом – кажется, ничего другого он и не ожидал. Бургомистр поднялся, вскинул руки, призывая всех к тишине. По щекам Глории текли слезы, а Фьярви... Фьярви сидел так, словно смотрел интересный спектакль и прекрасно знал, чем все закончится.

– Проверим! – Саллеви склонился над тарелками, понюхал мисочку из-под крема и сообщил: – Да! Здесь действительно барвенин!

Зрители закричали, заговорили, замахали руками.

– Я его туда не клала, – проговорила я, пытаясь справиться с этой несправедливостью и не разреветься, но мой голос утонул в общем шуме.

– Отравительница! – прокричал кто-то из зрителей.

Фьярви вместе с парнями гранд-майора Сардана поднялся и обернулся в поисках говоруна. Саллеви тем временем вскинул руку, и я увидела эльфийский детектор ядов, который свисал на цепочке из его кулака.

– Вот способ проверить, есть ли в меренговых яблоках яд! – прогрохотал его голос, и все послушно опустились на свои места. – А заодно он покажет, кто именно его туда отправил!

Я увидела, как Фуг взял салфетку и с невозмутимым видом принялся стирать что-то со стола. Артефакт наполнился сиреневым сиянием, и над меренговыми шарами заструились дымные фиолетовые нити – да, в моем десерте в самом деле был яд. Но я не успела ни заплакать, ни сказать что-то в свое оправдание – такие же нити поплыли над головой и руками Фуга!

Все замерли. Кажется, люди забыли, как дышать. Фьярви презрительно ухмыльнулся, не сводя взгляда со столичного кулинара, а орки гранд-майора Сардана дружно вышли к Фугу и встали так, чтобы в любую минуту взять его под белы рученьки.

Вот, значит, как он собирался победить. Вот как он хотел меня уничтожить – отравить членов жюри моим десертом. Они бы не умерли – барвенин вызывает лишь сильнейшее расстройство кишечника, – но о победе, да и о дальнейшей кулинарной карьере я могла бы только мечтать.

– Я вижу, что господин Фуг прошелся заклинанием по лимонам для крема, а затем замаскировал яд так, чтобы его конкурентка не почувствовала барвенин, – произнес Саллеви. – Эти артефакты не врут, обмануть их невозможно. Человек, который хотел подставить коллегу и соревновался нечестно, не может продолжать участие в конкурсе! Похоже, дамы и господа, у нас есть победитель!

Орки обступили Фуга, который исторгал самую грязную брань, и оттолкали его в сторону, где за столичного кулинара взялись офицеры шефа Гемини. Саллеви вывел меня вперед, и я поняла, пытаясь опомниться, что мне аплодируют, что в небо летят конфетти и воздушные шарики, что первый кулинарный конкурс Келлемана подошел к концу, и я в нем победила.

Мне вдруг сделалось так легко, что я с трудом держалась на земле. Казалось, еще немного, и меня оторвет от травы и поднимет к облакам.

– Поздравляем! Поздравляем! – летело со всех сторон.

Фьярви выбежал вперед, держа Глорию за руку, мы обнялись, и я поняла, что плачу. Теперь было можно.

Бургомистр вышел к нам, держа в руках золотой кубок, щедро усыпанный самоцветами.

– Поздравляю, госпожа Азора! Поздравляю первую победительницу первого кулинарного конкурса Келлемана! Но мы хотим отведать ваши меренговые яблоки! Уже без чужой отравы!

– Конечно! – рассмеялась я, смахивая слезы. – Я приготовлю их заново!

* * *

Фьярви

– Это был самый лучший десерт в моей жизни, – в очередной раз признался я через несколько дней, доедая пятнадцатое меренговое яблоко.

Азора, которая уже ушла в отпуск, довольно улыбнулась и пододвинула мне еще одну тарелку. Я стукнул ложечкой по яблочному шару, меренга треснула, и сладкий аромат заставил меня улыбнуться.

– Я рада, что тебе нравится, – сказала она. – Пауль, кажется, уже сотню приготовил.

Яблоко пользовалось сногсшибательным спросом. Все гости «Вилки и единорога» заказывали его на десерт, и Пауль, наш новый молодой повар, просто сбился с ног. Азора лично учила его готовить, он очень старался, но я все же знал, что до стряпни Азоры ему пока далеко.

Вообще-то я не очень люблю десерты. Любой гном скажет, что сладости – это баловство, куда как лучше набить живот жареным мясом! Если тебе не с чем попить чаю, то всегда можно сочинить сэндвич. Но эти меренговые яблоки были каким-то воздушным восторгом, и я подумал, что постепенно превращаюсь в сладкоежку, как Саллеви. Азора была не против.

Кубок, который она завоевала в честной борьбе, теперь стоял на специальной полочке в нашей гостиной. Прадед сделал для него особенную подсветку, чтобы его было видно даже ночью. Иногда я замечал, как Азора останавливается вроде кубка и смотрит на него с мечтательной улыбкой. Она шла к своей мечте и наконец-то победила.

Мы жили дальше. Все было хорошо.

– Мамочка!

В столовую вбежала Глория, держа в руках очередную книгу по артефакторике. Ей посчастливилось побеседовать с господином Арнутти, и я видел, что тот остался в искреннем восторге от общения с моей дочерью. Целых три часа они просидели за столиком кафе на свежем воздухе, беседуя как два человека, искренне увлеченные одним делом.

– Мамочка, там пришла посылка!

Мы с Азорой поднялись из-за стола, и я почувствовал, как меня наполняет дрожь. Азора машинально закрыла рукой живот.

Я подошел к ней и сказал:

– Все будет хорошо. Все получится. Ты мне веришь?

Она кивнула, но не ответила ни слова. Мне казалось, что я слышу, как в ней звенит туго натянутая струна. Я взял Азору за руку, и мы пошли за Глорией. Мы были взволнованы, как в день нашей свадьбы.

Почтальон положил большую коробку на диван и протянул Азоре карандаш и лист бумаги. Она оставила подпись, почтальон ушел, но мы какое-то время молчали и смотрели на посылку так, словно она могла взорваться, стоит к ней только прикоснуться.

Наконец Глория отложила свой учебник и еле слышно проговорила:

– Мамочка, давай откроем ее? Теперь ведь можно?

Азора принесла с кухни нож и принялась разрезать желтую упаковочную бумагу. Через несколько минут в ее руках была небольшая пластинка, исписанная рунами.

Глория взяла инструкцию и прочла:

– Артефакт активируется нажатием руны Кванна в левом верхнем углу пластины. Далее следует приложить его к поврежденному участку кожи и держать, пока зеленое свечение не сменится полностью белым... Мамочка, ох... Давай начнем?

Азора кивнула и посмотрела на меня со страхом и надеждой. Я кивнул в ответ.

– Что ж... – выдохнула Азора горячим шепотом. – Поехали. Я буду первой. Мало ли что?

Она дотронулась кончиком мизинца до нужной руны, и артефакт ожил. Гостиную наполнило низкое гудение, сквозь которое постепенно проступила мелодия. Легкая и спокойная, она кружила рядом с нами, и я как-то расслабился, понимая: все страшное для нас уже позади.

Золотую пластину окружило зеленое туманное облако. Азора зажмурилась и приложила артефакт к раненой щеке. Глория смотрела на мать, и ее губы шевелились, словно девочка читала молитву. Я обнял ее за плечи и увидел, как зеленое облако медленно движется вокруг головы Азоры.

Пение сделалось тоньше и тише. Постепенно золотой туман бледнел, теряя сочную насыщенность. Вскоре он развеялся, оставив после себя легкий яблочный запах.

Азора осторожно опустила пластинку и спросила:

– Ну как?

От шрама не осталось и следа. Я смотрел и думал, что никогда не видел женщины прекраснее, и она всегда была рядом со мной.

Глория ахнула, восторженно захлопала в ладоши.

– Мамочка! – воскликнула она. – Ты такая красивая!

Азора дотронулась до щеки, и ее лицо дрогнуло, словно она с трудом сдерживала слезы.

Я неопределенно пожал плечами и сказал:

– Ты знаешь, я никогда не замечал твоего шрама. Твоя душа так красива, что его просто не было видно. Вот... – Я заложил руки за спину, покачался с пяток на носки и обратно. – Вот как-то так.

Азора провела ладонью по щеке, смахивая слезинку.

– Ох, Фьярви, – вздохнула она и протянула пластинку артефакта Глории.

Глория активировала артефакт, увидела, как его окутывает изумрудный дым, и, зажмурившись, плотно прижала золото к щеке.

Исцеляющее пение снова потекло по гостиной. Я держал Азору за руку, и все наше прошлое уходило, чтобы никогда не вернуться.

Наконец артефакт закончил работу. Глория опустила руку, и Азора промолвила каким-то чужим дрогнувшим голосом:

– Можешь открыть глаза, детка. Все получилось.

– Да, – ответил я. – Его больше нет.

Глория открыла глаза и бросилась к большому зеркалу. Споткнулась о невидимую преграду, замерла перед зеркальной гладью, всматриваясь в свое отражение. Шрама не было, шрам пропал! Только сейчас я понял, насколько важным было избавление от шрамов для моих жены и дочери. Пусть они скрывали, пусть ничего не говорили, но...

– Вот и все, – сказал я, улыбаясь. – Никакие шрамы нас больше не побеспокоят. Теперь все хорошо.

* * *

Азора

Учебный год в школе Келлемана начинался в первый день осени, и в этот раз целых двадцать мальчишек и девчонок отправились грызть гранит науки в класс начальной ступени.

За две недели до этого Эленвера осудили по всем пунктам. На заседание суда мы не пошли, с нас хватило того, что было написано в газетах: двести пятнадцать лет строгого режима без права обжалования приговора. Мои родители сказали бы, что это слишком жестоко. Ну и пусть.

Текучую жилу, которую эльфы увели от Келлемана, по решению суда потихоньку волокли обратно. Бургомистр потирал руки и готовился начать разработку. Все в городе считали, что грядущие доходы будут хорошей компенсацией за карантин.

За неделю до этого Фьярви и Конрад съездили в соседний Хантверн и вернулись с доброй дюжиной бумажных свертков, в которых было все, что только может понадобиться девочке в начальной школе. Сверкающий кожаный портфель, карандаши и перья, новенькая чернильница и баночки с чернилами, учебники и тетради, краски и кисти, а самое главное, темно-синее форменное платье с белоснежными кружевами на воротнике и рукавах, настолько торжественное и красивое, что было похоже на бальное, а не на школьное.

Это были настоящие сокровища. Увидев их, Глория ахнула и захлопала в ладоши, а я вспомнила, как совсем недавно боялась, что у меня не хватит денег, чтобы собрать ее в школу.

Когда она убежала в свою комнату, чтобы примерить платье, Фьярви объяснил:

– Это такая гномья традиция. Отцы и деды собирают детей и внуков на учебу, покупают для них все, что нужно.

– Мы и этим зеленым огольцам купили кой-чего, – добавил Конрад. – Все ж не чужие, а двоих мелких негодяев труднее собрать на учебу, чем одну девочку.

– Они очень сильно изменились под вашим влиянием, – сказала я.

Нар и Очир действительно сбавили градус своих проделок и проказ. Теперь почти все их время занимала математика. Ребята сидели с Конрадом над учебниками и тетрадями, чтобы потом начертить и собрать деревянную птицу, которая могла лететь, скользя по воздушным потокам, или кораблик, который свирепо хлопал лопастями по воде ручья.

Келлеман вздохнул с облегчением.

– Хорошие они парни, головастые, – одобрительно произнес Конрад. – Из них выйдет толк.

Очир был младше Нара, но все равно пошел с ним в один класс: сидеть в одиночестве целый год, когда брат и Глория идут на занятия, было для него невыносимо.

В первый осенний день вся наша компания приехала к школе. Глория в своем синем платье важно пошла впереди, сжимая в одной руке портфель, а в другой – букет румяно-розовых астр. Мальчишки шли за ней как отважные воины, они несли сиреневые гладиолусы и то и дело норовили начать ими битву, словно пиками. Дархан, торжественный и строгий, смотрел на них, и его правая рука периодически вздрагивала, словно он хотел поднять ее и вытереть слезы.

– Растут, паразиты, – вздохнул он.

Конрад согласно кивнул.

– Растут. Хорошие парни вырастут.

Фьярви, взволнованный и гордый, встал рядом со мной на участке школьного двора, который отвели для родителей. В начале лета он был гном-одиночка, а осень встречал главой клана – маленького и веселого, и члены этого клана любили друг друга всем сердцем. Мы были разные – и нам было хорошо.

Возле школы расплескалось целое цветочное море. Ученики переговаривались и смеялись, а к Глории сразу же подошла одна из девочек-первоклассниц.

Фьярви заметил:

– Это Авин, дочь почтмейстера. Глория дружила с мальчиками, а теперь подружится и с девочками.

Учительница, госпожа Ланер, встала рядом со своим классом, и ученики умолкли. Кажется, сейчас они по-настоящему поняли, что теперь их детство меняется. В нем будут книги, новые открытия, труд и светлые дороги.

Фьярви дотронулся до моей руки и заметил:

– Азора, ты плачешь.

Я и в самом деле заплакала. Моя Глория, моя отважная маленькая девочка сегодня шла в школу. Это было так радостно и светло, что я не смогла бы не заплакать.

Конрад ободряюще улыбнулся и сказал:

– Это можно, правнук. Я тоже слезу уронил, когда тебя вот таким сопляком в учебу отдали.

– Выросли наши ребятки, – добавил Дархан.

Он старался держаться спокойно и уверенно, но у него от волнения потемнели уши, и я чувствовала, что орк не знает, что лучше сделать: уронить слезу по примеру остальных или пуститься в торжественный пляс.

Потом к нам вышел директор школы. Он рассказал о том, как рад снова увидеть ребят после летних каникул, пожелал всем успехов в учении и выразил надежду, что до конца учебного года школа простоит с целыми стеклами, а не так, как в прошлый раз. Ученики рассмеялись: директор выглядел строгим, но было ясно, что эта строгость всегда по делу.

Глория обернулась к нам, помахала своим букетом, и мы дружно помахали в ответ. Нар и Очир стояли рядом с ней маленькими рыцарями возле принцессы Гарухты. За это лето они о многом узнали, научились дружить, и я радовалась, что дальше они пойдут все вместе.

Дальше будет новый учебный год – и целая новая жизнь. И мы стояли перед ней, заглядывая ей в лицо и готовясь идти вперед.

Над школьным двором вдруг раздался грохот, и в небе над крышей школы расцвела алая рожа с высунутым языком – это бахнула петарда с сюрпризом, а Нар с Очиром сразу же принялись старательно изображать, что они здесь ни при чем.

Все школьники рассмеялись, учителя улыбнулись, а Дархан показал мальчишкам кулак и прокричал:

– Ну паразиты! Ухи оборву!

Эпилог

Фьярви

Конрад родился весенней ночью. Тогда была последняя снежная буря, уходящая зима бросалась пригоршнями снега по крышам и окнам больницы, а я ходил туда-сюда по коридору, и в голове царила звонкая пустота.

Потом ко мне спустилась медсестра и с улыбкой сообщила:

– Ну что, папаша, поздравляю! Мальчик, да такой хороший!

Кажется, потом я плясал обрядовый танец гномов. Не помню.

Когда Конрад и Азора приехали домой, то прадед, взяв моего сына на руки, признался, что никогда не видел такого замечательного пацана. Он был похож на Азору – светлолицый, красивый, с рыжеватыми завитками тонких волос. А глаза у него были такие же, как у меня. И ревел он по-богатырски, как настоящий гном. Вот и сейчас из соседней комнаты донесся плач, и Азора встревоженно шевельнулась рядом со мной.

– Спи, спи, – негромко произнес я, выбираясь из-под одеяла.

Конрад действительно проснулся. Он не намочил пеленки, не хотел есть и умолк сразу же, как только я взял его из кроватки: кажется, ему просто нужна была компания. На всякий случай я все-таки переодел его, некоторое время носил на руках по комнате, и чувство, которое владело мной, было настолько трепетным, что я и сам не знал, как у меня получается удерживать его.

У нас еще родятся Алейн и Виктор, Густав и Марисс. Наш клан будет расти и расширяться, а мы будем держать друг друга за руки и приходить среди ночи, как только это потребуется.

– Все хорошо, мой маленький, не реви, – негромко произнес я. – Послезавтра приедет дядя Саллеви, привезет тебе такую вертушку над кроваткой, на ней разные звери. Толкнешь ее, и они поплывут.

Конрад вздохнул. Он смотрел на меня веселыми темными глазами, что-то негромко лепетал и совершенно не хотел спать. Зачем вообще спать, если есть папа, который носит тебя на руках по комнате, и так хорошо горит маленькая золотая лампа, и за окном уже расцветает весна, а впереди лето, и на Коровьем лугу снова будет кулинарный конкурс, только Азора теперь возглавит жюри.

– А Глория заканчивает первый класс в школе и первый курс в своей академии магии, – с гордостью сказал я.

Конрад агукнул. Он обожал старшую сестру и замирал от восторга, когда она брала его на руки. Я боялся, что Глория станет ревновать или чувствовать себя потерянной и забытой, но нет, ничего такого не случилось. Возможно, оттого, что никто о ней не забывал: она была нашей драгоценной старшей дочерью.

– Все учителя ее хвалят! – продолжил я. – Летом она поедет в столицу сдавать экзамен. Так что не реви, ей надо хорошо спать.

Конрад вновь согласно агукнул, протянул ручку и осторожно дернул меня за косицу в бороде. Я рассмеялся, и он улыбнулся в ответ. Вот ведь как: говорят, что маленькие дети не умеют улыбаться, а Конрад улыбнулся сразу же, когда увидел меня в первый раз. Он словно бы узнал меня, и это было счастьем и гордостью. Я носил своего сына на руках и был счастлив по-настоящему.

– А мама вчера написала большую статью для кулинарного журнала, – с гордостью сообщил я. – Ты знаешь, какая она прекрасная повариха? Она готовит лучше всех в королевстве. Да и вообще... – Конрад снова дернул меня за бороду, и я поцеловал его кулачок, маленький и крепкий. – Она лучше всех, и я ее люблю.

Конрад пролепетал что-то бессмысленно-ласковое, и я заметил, что его глаза темнеют – к ним снова шел сон.

Я осторожно положил сына в кроватку, улыбнулся ему и сказал:

– Спи, мой хороший. Я тебя люблю.

Конрад рассмеялся и стукнул маленькой круглой пяткой по моей руке.

Глава 1

Виктор

Мой самый любимый момент – когда десертная вилка мягко входит в пирог. Удовольствие. Предвкушение. Желание чего-то нового.

Этот пирог был с грушей, лимонной цедрой и орехами. Я не очень люблю сладкие пироги, но сегодня мне вдруг захотелось попробовать чего-то нового. Погребок на Малой Морской подмигнул мне золотым фонариком, и я подумал, что давно не заходил в такие вот погребки.

Когда ты ресторанный критик, то будешь обедать и ужинать там, где подают еду на чиньском фарфоре, а за соседними столиками сидят банкиры, артефакторы и дворяне. Когда ты самый знаменитый ресторанный критик королевства, то тебе предложат самое лучшее. Но когда ты помнишь, что поднялся из низов, тебе обязательно захочется иногда посещать погребки и кабачки, забегаловки и таверны, чтобы не забывать тот путь, который остался у тебя за спиной.

Этот погребок под названием «У трех кошек» открылся совсем недавно: я проходил по Малой Морской месяц назад, и на этом месте была просто заколоченная дверь. Но, спустившись по лестнице, я обнаружил вполне приличное и даже милое заведение. Изящные деревянные столики, светлая обивка стен, морские пейзажи на этих стенах – все говорило о том, что в погребке заправляет женщина.

Официантка протянула мне книжку меню, но я устало откинулся на витую спинку стула и коротко попросил:

– Принесите кофе и пирог.

– Сладкий? Мясной? С курицей и овощами?

– Любой, мне все равно. Какой чаще берут.

Девушка кивнула и ушла за стойку.

В ожидании заказа я рассматривал посетителей: здесь в основном были незамужние барышни и семейные пары. Заведение претендовало на то, чтобы стать приличным. Возможно, одним из лучших в этом районе.

Что ж, посмотрим, что они могут для этого предложить.

Я как всегда попробовал расслабиться. Сказал себе: я не лучший кулинарный критик королевства, чьи статьи возвышают и разоряют заведения. Я просто зашел поесть и отдохнуть. Это отключило мою внутреннюю тревогу.

Официантка пришла с подносом ровно через три минуты. Хорошо. Не заставляют гостей ждать.

– Кофе. Пирог, – улыбнулась она. – Что-то еще?

– Нет.

Я подумал: хорошо, что ни один из поваров, официантов, хозяев кафе и ресторанов не знает меня в лицо. Это лицо могли бы набить, ну или старались бы показаться лучше, чем есть. А мне нужна правда о еде. Только правда. Всегда.

Я вонзил вилку в золотистое тело пирога, истекавшее грушевым соком. Мной вдруг овладело предвкушение чего-то очень хорошего. Важного. Настоящего.

Пирог был вкусным. Впрочем, нет, это слишком блеклое слово. Пирог был тем, что заставило меня на мгновение увидеть мир по-новому. Наступила осень, впереди маячили дожди и тоска, но вкус этого пирога обещал, что будет лето, обязательно, надо просто немного подождать. Я ел, разбирая чудо на составные части: вьеннская мука, груши сорта «бер-вер», орехи – самые обычные, в любой лавке такие купишь. Но в нем было что-то еще, неуловимое, постоянно убегающее, и именно в этом заключались и смысл, и суть.

У меня шевельнулись волосы на голове.

Я не заметил, как тарелка опустела. Сделал глоток кофе: мне надо было успокоиться. Кофе тоже оказался необычным: его сварили с солью, и она обогатила и прояснила его вкус.

Официантка поймала мой взгляд, подошла и спросила:

– Что-то еще?

– Еще порцию пирога, – попросил я.

Второй кусок я ел уже спокойнее, это было словно встреча со старым другом. Вьеннская мука, груши сорта «бер-вер», орехи и то, что я со всем своим опытом и знаниями никак не мог распознать. Я лучший кулинарный критик королевства. Я могу с одного-единственного кусочка понять все, что входит в блюдо. Но этот пирог был загадкой – сладкой загадкой с грушей и лимоном.

Я просто обязан был узнать рецепт – узнать и включить его в свою очередную книгу. Виктор Фаренти, «кулинарный критик в маске», готовил новый том «Академии кухни». Все предыдущие книги стали хитами, были неоднократно переизданы, а на гонорары от них я мог бы не работать ближайшую пару сотен лет и не испытывать неудобства.

И этот пирог будет в девятом томе «Академии». Пойман, пленен, разложен на составляющие.

– Могу я побеседовать с поваром? – поинтересовался я, подозвав официантку.

Она кивнула, скользнула за стойку, и я услышала далекое: «Госпожа Глория! Там гость хочет с вами поговорить!»

Значит, Глория. Эльфийка, если судить по имени. Да, у эльфов много оригинальных рецептов – вроде бы очень просто, но ты ешь, не помня себя.

Вскоре повариха вышла – и оказалась еще одной загадкой. Да, чистокровная эльфийка с длинными золотыми волосами и нежным светлокожим лицом, совсем еще юная. Но вот косицы в этих волосах были заплетены по-гномьи, и тяжелые сверкающие бляшки на них тоже были гномьми. А вот красный кожаный шнурок на правом запястье был орочьим, только они такие носят. Дитя трех свободных народов? Разве так бывает?

– Здравствуйте. – Глория улыбнулась, но глаза остались спокойными и серьезными. – Вы хотели поговорить со мной?

Я поднялся, улыбнулся, стараясь быть максимально обаятельным, и ответил:

– Да, хотел. Ваш пирог просто чудо... Вас зовут Глория, верно?

– Глория Фьярвисдоттир, – с достоинством представилась прекрасная повариха, и в ее голосе скользнули далекие ледяные нотки, которые намекали, что я не должен пересекать определенных границ.

Фьярвисдоттир? Не может быть, чтобы ее отец был гномом! Ни одна эльфийка не допустит такого.

– Я Виктор Шмидт, – назвал я свое настоящее имя и дальше тоже почти не соврал. – Спортивный журналист, оказался тут неподалеку и... Глория, ваш пирог – это что-то непередаваемое. Я в восторге, правда. Давно вы здесь работаете?

– Открыла «Кошек» месяц назад, – сдержанно ответила Глория.

Она держалась так, что это невольно раззадоривало меня. С ней хотелось говорить. С ней хотелось быть рядом.

– Теперь я ваш постоянный клиент, – сообщил я и, вынув из кармана полновесную золотую крону, протянул ей. – Мои чаевые. И знак глубочайшего уважения.

Губы Глории дрогнули в едва заметной улыбке, но в глазах заплескались хрусткие льдинки. Нет, не может быть, чтобы она что-то заподозрила!

– Это слишком большие деньги за две порции пирога. Что вам нужно, Виктор?

– Ничего. – Я почувствовал некоторую растерянность. Ни один повар никогда не отказывался от полновесной золотой кроны. – Мне очень понравился пирог, Глория... Не подумайте плохого, я не хотел вас обидеть...

– Расплатитесь по счету, – посоветовала она. – Благодарю вас за добрые слова, буду рада увидеть снова.

И скользнула на кухню светлым призраком в белой поварской одежде.

Я удивленно уставился ей вслед.

* * *

Глория

Хороший домовой – первое дело на кухне, а у меня их было целых три. Когда я с грохотом и треском провалилась на выпускном экзамене, родители приехали ко мне вместе с ними, словно поняли, что я планирую делать дальше.

– Попробуешь пересдать? – спросил отец. Он всегда болел за меня душой, я была старшей и, теперь точно знаю, самой любимой из его детей. – Они не посмеют тебе отказать, ты все эти годы была лучшей!

– Мне выдадут диплом, – едва слышно сказала я. Втроем мы сидели в крошечной гостиной моей съемной квартирки, за окнами была весна и летали стрижи, а я была маленькой и никчемной. – Мам, пап, меня подставили. Просто не хотели давать потом должность на кафедре, ну и...

Я мечтала об академической магии – и, как выяснилось, не только я.

– Возвращайся, дочка. – Мама обняла меня, и в ее руках, пахнущих корицей и медом, я снова почувствовала себя ребенком. – Келлеман, конечно, не столица, но там всегда нужны хорошие люди. К тому же дипломированные маги.

Я отказалась. Кажется, именно тогда я все и решила. Родители поддержали мое решение, отец дал достаточно денег, чтобы погребок начал работу по осени, и трое домовых оказались намного важнее денег. С ними все было легко. Пушистые серые шары, похожие на котов, которые бегают на задних лапах, домовые умели делать все. Они были моими руками и глазами на кухне, и именно с их подачи я и стала готовить грушевый пирог.

Диплом мне все-таки вручили. Снисходительно, вместе с остальными выпускниками моей группы. Да, Глория Фьярвисдоттир завалила выпускной экзамен в Королевской академии магии и артефакторики, но до этого она училась хорошо, и мы не можем просто дать ей пинка под зад потому, что обещанное ей место на кафедре понадобилось одному из родственников ректора.

Книжка диплома оказалась неожиданно тяжелой. Открыв ее, я увидела полновесную золотую крону, и меня стало знобить – затрясло как в лихорадке. Наверно, ее положил лично ректор – оплатил мои переживания и предложил больше не соваться в магию.

И сегодня, увидев такую же крону в руках гостя, я вновь почувствовала озноб.

– Все в порядке, добрая госпожа Глория? – спросил старший домовой.

Они уже убрали кухню и подготовили все к завтрашнему дню. Погребок закрывался. Через четверть часа я переоденусь, выйду в осенний темный вечер и неспешно пойду в свою квартирку, глотая посвежевший после дождя городской воздух и думая о том, что наконец-то оказалась на своем месте. Я любила магию и любила готовить, и не моя вина, что с магией все закончилось плохо.

– Да, все хорошо, – кивнула я. – Мы справляемся, правда?

– Конечно! Конечно, госпожа Глория! – хором пропели домовые. – Да вы и сами видите, что свободных мест нет!

Я видела. Малая Морская была тихим и спокойным столичным районом – не центр и не окраина, живут в основном семейные люди с хорошим достатком, так что мой погребок очень удачно вписался в их жизнь. В основном я предлагала авторские сладости, но были и два вида супов, и закуски, и сытное второе блюдо, и к концу дня все расходилось подчистую.

Мы справлялись. Родители могли бы гордиться мной. Если так пойдет и дальше, то к новому году я уже смогу купить квартиру, а не снимать ее.

Выйдя из погребка и заперев дверь на замок и заклинание, я поднялась по ступенькам и вдруг увидела на углу темную мужскую фигуру, которая показалась мне смутно знакомой. Мужчина помахал мне, подошел, и я узнала Виктора. Что же он, два часа тут проторчал?

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

Виктор улыбнулся, и я невольно заметила, что он обаятелен. Каштановые кудрявые волосы, темные веселые глаза, лицо человека, который постоянно думает, как бы никого не задеть и не обидеть – я не чувствовала в Викторе цепкой журналистской хватки.

– Глория, вы только поймите меня правильно. Пожалуйста! – попросил он. – Мне показалось, что я вас чем-то обидел, и мне от этого очень неуютно. А когда мне неуютно, то я хочу искупить свою вину. Мне правда очень понравился ваш пирог. Я никогда такого вкусного не ел.

Мне сделалось неудобно. Вот человеку в самом деле пришлась по душе моя стряпня, а я отказалась от чаевых, и это выглядело довольно резко. А повару надо быть любезным и милым, чтобы гости возвращались снова и снова и приводили знакомых и родных.

– Вы ни в чем не виноваты, Виктор, это мои внутренние проблемы, – ответила я и пошла в сторону остановки.

Маршрутный омнибус будет через четверть часа, я доберусь до дома и лягу спать. Виктор улыбнулся, и я вдруг подумала, что мне приятна его компания. В конце концов, когда я вот так гуляла с молодым человеком? На третьем курсе, кажется.

– А их можно решить?

– Уверена. Я работаю над этим, – ответила я.

Мы подошли к остановке, встали под навес – приутихший было дождь снова принялся накрапывать, – и Виктор спросил:

– А ваши косы – это ведь гномье плетение?

Я улыбнулась: все новые знакомые спрашивали о том, почему это эльфийка заплетает косы по-гномьи.

– Верно. Мой отец гном. Я заплетаю косы из уважения к нему.

На лице Виктора отразилось искреннее удивление, как и у всех, кто узнавал историю моей семьи. Да, моя мама вышла замуж за гнома, да, он мой отчим, но сделал для меня столько, что я давно зову его отцом.

– А ваш шнурок? Орочий? – поинтересовался Виктор и тотчас же смущенно добавил: – Простите, если я много спрашиваю, просто вы... не такая, как все. И ваши пироги не как у всех.

– Да, это орочий шнурок, – ответила я. – Друзья детства завязали на память, когда я уезжала в столицу на учебу. А ваша подвеска? Вы не похожи на того, у кого эльфы в родне.

Виктор дотронулся до серебряной бляшки с руной Харавви – знак защиты рода – и признался:

– Я полукровка. Мой отец – эльф, мать – человек. Ношу, чтобы не забывать, где оказался по отцовской милости и как оттуда выбрался.

– Смотрю, у вас тоже интересная семейная история, – сказала я и услышала:

– Ого! Рыбки! Да с золотой икрой!

* * *

Виктор

Героем быть очень легко, если ты знаешь, кому и сколько заплатить за проявленный героизм. Только дураки идут в лобовую атаку, чтобы узнать нужное. Я решил действовать поумнее. Пока Глория заканчивала рабочий день, я отыскал в соседнем районе троицу выпивох, которые расположились на лавочке в парке и оказались не прочь подзаработать, а увидев в моих пальцах серебряную полукрону, чуть ли не отцом родным назвали.

– Рыбки! Да с золотой икрой!

Они вышли из темноты так, что я невольно подумал: мои новые знакомые не в первый раз зарабатывают на выпивку, обчищая карманы сограждан. Надо держать ухо востро. Они могут не удовлетвориться серебряной полукроной: если человек готов столько заплатить, значит, у него есть еще много, и это многое можно забрать себе.

Ну да не на того напали. Я всегда был готов к таким поворотам.

– Ты, цыпа, гони сумочку, да поживее, – шагнул к Глории, небрежно поигрывая ножом-выкидухой, первый выпивоха, огненно-рыжий. – И не рыпайся, а то личико украшу. А ты, дрыщ, стой, где стоишь. И карманы выворачивай.

Разумеется, я не собирался спокойно стоять и смотреть, как нас грабят. У меня был тот опыт уличной жизни, при котором тело срабатывает само. Я плавно скользнул вперед и вправо, закрывая собой Глорию от рыжего. Его приятели двинулись в нашу сторону, и второй, толстый и лысеющий, жахнул меня кулаком по скуле.

Хорошо врезал, с силой: я сразу предупредил, что все должно выглядеть натурально. Уклонившись от его второго удара, я треснул рыжего по руке с ножом и тут же встретил вторым кулаком его подбородок, но...

– Виктор! В сторону!

Я не сразу понял, что это была магия. Улицу озарила золотистая вспышка света, и я увидел подъезжающий к остановке омнибус и водителя с распахнутым от удивления ртом. Рыжего отшвырнуло в сторону, прокатило по дороге почти под колесами и сбросило на ступеньки дома через улицу. Второй нападавший взлетел в воздух, смешно дергая ногами, и отправился в компанию рыжего. Третий испуганно замахал руками и задал стрекача. За такое ему не платили.

Омнибус затормозил, раскрывая двери. Глория схватила меня за рукав и затащила в салон; я услышал забористую брань незадачливых актеров.

Омнибус поехал дальше под ворчание водителя:

– Вы, барышня, если магию магичите, то подальше от домов, не пугайте порядочных людей! А если бы я затормозить не успел? Того с ножом на лоскутки распустило бы под колесами! Вот что бы мы тогда все делали?

– Живы? – спросила Глория, устало опустившись на сиденье.

Я сел рядом, жалея о том, что выпивохи не дали мне по носу второй раз, как мы с ними договаривались.

– Жив. А вы?

– Все хорошо. Просто испугалась, – отрывисто ответила Глория, сжимая и разжимая пальцы на ручке своей сумочки.

Немногочисленные пассажиры смотрели на нас с восторженным ужасом.

– Как вы его ударили!

– Видел такой прием в чинской борьбе, – признался я. – Я ведь спортивный журналист, насмотрелся. А как вы ударили! Не ожидал, что вы волшебница!

Это многое объясняло бы в чудесном пироге, но в нем не было магии. Совсем. Глория вела свое дело без волшебства, только с умением.

– Да, я волшебница, – кивнула Глория. – Дипломированный артефактор.

– И вы работаете поварихой? – искренне удивился я. – Почему?

– Долгая история, – сдержанно ответила Глория, и я снова услышал похрустывание льда, которое советовало не лезть не в свое дело. – Ох, Виктор...

Я перевел взгляд на свой живот – туда, куда она смотрела, – и увидел разрез и ткань, намокающую от крови. Ничего серьезного, царапина – наверно, рыжий как-то успел перехватить нож и полоснуть меня, или это вышло случайно, когда его отбрасывало заклинанием.

– Ничего страшного. – Я постарался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Пустяки, Глория, не переживайте, это...

– Вас приморозило отдачей от моего заклинания. Поэтому вы ничего не почувствовали, – объяснила Глория, и я с удовольствием услышал в ее голосе волнение и испуг. Ей было страшно за меня, по-настоящему страшно.

Накрыв ладонью мой живот, Глория пробормотала что-то себе под нос, и я почувствовал, как все, что ниже пупка, погружается в холод. Глория поднялась с сиденья, я поковылял следом. Интересно, смогу ли я после такой анестезии пользоваться членом не только для того, чтобы справить нужду?

Мне хотелось шутить. Думал ли я, спускаясь в погребок, что вечер закончится ножом в мягкое? Нет, ее пирог того стоит: я бы перенес дюжину ножей в спину, лишь бы получить его рецепт, и знал, что иду верной дорогой.

Испуганный водитель высадил нас возле городской больницы. Здание было погружено во тьму, только горели окошки приемного покоя на первом этаже. Глория осторожно повела меня к дверям. Сквозь холод, охвативший мой живот, пробивалось теплое течение крови. Это царапина. Просто царапина...

– Держитесь, Виктор, держитесь.

Она говорила так, словно пыталась успокоить не только меня, но и себя. Странно, почему она так взволнована? Наверняка из-за нее не раз устраивали дуэли, ей давно следовало привыкнуть к виду раненых поклонников.

– Все хорошо, Глория, больница – это лишнее, – пробормотал я, мягко выскользнул из ее рук и осел на ступеньках.

Все это просто от неожиданности: меня давно не били – ни ножом, ни вообще. Но...

– Помогите! – Глория заколотила в дверь, и я услышал далекий отзвук недовольного голоса: дежурному врачу не хотелось встречать пациентов. – Помогите, здесь раненый!

Нет, она и в самом деле испугалась за меня.

Пятно света от фонаря плавало вокруг моей головы, выхватывая из темноты то больничные ступеньки, то наполненное страхом, совсем юное лицо Глории. Какой же у нее вкусный пирог, жалко будет, если...

Я закрыл глаза и утонул во мраке.

* * *

Глория

– Учились магии?

Я кивнула. Меня снова стало знобить.

До этого я жила тихой спокойной жизнью. У меня давно не было никаких приключений, и вдруг несколько часов осеннего вечера изменили все. Появился человек, который встал и заслонил меня собой. И это было настолько непривычно, настолько все меняло, что я не знала, что теперь об этом думать и что делать.

– Училась. Закончила Королевскую академию, – ответила я, надеясь, что мне удастся избежать новых вопросов.

– Умница, видно работу профессионала, – одобрительно произнес доктор.

Виктор лежал на операционном столе, погруженный в сон. Врач осторожно зашивал рану, которая, по счастью, в самом деле оказалась не настолько страшна, как я думала.

– Если бы вы его не заморозили, то кровотечение было бы намного сильнее.

– С ним все будет в порядке? – спросила я и неожиданно для самой себя начала рассказывать: – Он зашел ко мне в погребок на пирог и кофе, потом ждал меня после закрытия. Мы разговорились, пошли на остановку омнибуса, а эти трое появились словно бы ниоткуда...

– Да, так всегда бывает, – согласился врач. Немолодой, очень спокойный и интеллигентный, он работал уверенно, инструменты в его руках двигались ровно и бесшумно. – В последнее время в столице много таких, охочих до чужих денег.

– Он закрыл меня собой. Отбивался от них. А я разбросала их направленным заклинанием... Потом мы сели в омнибус, и я увидела, что у Виктора кровь.

– Он ведь полуэльф, верно? – уточнил врач и указал на едва заметную серебристую татуировку на одном из ребер.

Я прищурилась, вчитываясь в изящные завитки рун. «Лови момент» – девиз еретиков-богословов прошлого века. Похоже, Виктор много читал.

– Да, он сказал, что его отец был эльфом. Как вас зовут, доктор?

– Сверрг Хольтон к вашим услугам. – Доктор сделал последний стежок, и Виктор едва слышно вздохнул во сне. – Ваш погребок – это «У трех кошек» на Малой Морской?

– Да. Заходили к нам?

– Заглянул на прошлой неделе. Вы правильно варите кофе, с солью. Давно такого не пробовал.

Мы переглянулись и обменялись улыбками давно знакомых людей, даже друзей. Я решила, что дам доктору Хольтону карту постоянного клиента, пусть кофе всегда будет для него бесплатным.

– Мама так научила. Приходите в «Кошек». Придете?

– Обязательно. Спасибо. – Хольтон смазал живот Виктора темно-зеленой мазью и довольно произнес: – Ну вот, я свое дело сделал. Полежит здесь пару дней, придет в себя и будет как новенький. Вам обоим повезло. Вы встретили его, он встретил вас.

Я не знала, что думать. Сейчас во мне не было ничего, кроме усталости и благодарности. Виктор спас меня, доктор Хольтон спас Виктора, и у меня было чувство, что сегодня мы все встретились не напрасно. Так иногда бывает. Ты стоишь на пороге чуда и всей своей кожей ощущаешь: вот оно, вот я.

Виктор шевельнулся, просыпаясь. Сморщился, заморгал, и на его лице появилось искреннее детское удивление, словно он никак не мог вспомнить, как здесь оказался.

Потом он увидел меня, нахмурился и едва слышно спросил:

– Глория... ты как?

Да, пожалуй, было самое время для того, чтобы перейти на «ты».

Я погладила его по холодному влажному плечу и ответила:

– Все хорошо. Спасибо тебе.

Виктор сейчас казался мне беззащитным и очень хорошим. Ощущение чуда усилилось. Мы смотрели друг на друга, Виктор лежал на операционном столе, и я радовалась, что все было в порядке и опасное приключение подошло к концу. Завтра будет новый день, и я зайду в больницу – принесу Виктору что-нибудь вкусненькое. Например, тот грушевый пирог, который так ему понравился.

Смущение? Радость? Я не знала, что чувствую.

– И тебе...

Улыбка Виктора, смущенная и мягкая, стала еще шире. Доктор, убиравший инструменты, снисходительно улыбнулся.

– Как ты их раскидала...

– Да, у вас боевая девушка, – произнес Хольтон.

Я хотела было поправить его, сказать, что я не девушка Виктора, но почему-то промолчала.

– Но сейчас вам лучше не разговаривать и не напрягаться. Отдыхайте. Я позову санитаров, вас перевезут в палату.

На том мы и распрощались. Я пообещала, что завтра загляну, расплатилась с доктором Хольтоном той самой полновесной золотой кроной, которую Виктор все-таки оставил в книжке с чеком, и вышла на улицу. Дождь уже прошел, и брусчатка мостовой блестела влажными потеками золота в свете фонарей. Была осенняя ночь – прохладная, густая. Сквозь тучи проглядывали звезды. Никакие омнибусы уже не ходили, извозчики тоже спали, и я решила пойти пешком.

Если на меня нападут еще раз, то я снова раскидаю их заклинанием. Жаль, что Виктор не знал об этом, когда бросился на мою защиту.

Надо же, кто-то, кроме родителей, решил меня защитить. Спортивный журналист, полуэльф, который, как видно, жил в трущобах: я запомнила, с каким лицом он говорил о том, как «оттуда выбрался». Что еще это могло быть, кроме криминальной городской окраины?

«Не накручивай себя заранее, дурочка, – посоветовала я себе, ежась от холодного ветра и шагая вдоль темных спящих домов. Еще полчаса пешком – и я буду спать в своей квартирке, и все, что было сегодня, завтра окажется просто захватывающим приключением, как в романах. – Ничего у вас нет и быть не может. Виктор не ухаживает за тобой и не собирается этого делать. Он просто... Он просто рыцарь. Вот и все».

Но мне хотелось надеяться. Я шла по ночной улице, и мои надежды и мечты летели за спиной.

* * *

Виктор

Проснувшись в больничной палате, я не сразу понял, как сюда попал, а потом обрадовался. Живот неприятно ныл, обезболивающая мазь медленно сдавала позиции, но я был счастлив.

Царапина, пустяк, но Глория была искренне взволнована. А когда девушка волнуется, она начинает думать о предмете своего волнения. Готов поклясться, она провела ночь без сна. Когда человек, которого вы знаете несколько минут, заслоняет вас собой от грабителей, вы вряд ли останетесь равнодушны. Особенно если потом везли его в больницу и держали за руку.

За волнением и интересом придет увлечение. За ним последует влюбленность, а влюбленная девушка готова на все ради предмета своей страсти. Я, разумеется, не собирался делать ничего дурного. Я не из тех мерзавцев, которые заставляют подруг брать кредиты, чтобы оплатить какие-то свои прихоти. Мне нужен всего лишь рецепт удивительного пирога, который станет жемчужиной девятого тома «Академии».

Глория не отдаст его просто так. Повара хранят свои секреты так, что разведчики могут им позавидовать. Значит, придется искать другой подход, и я понимал, что нахожусь на верном пути.

У меня был сосед по палате, похоже, паралитик в коме: он лежал, уткнувшись лицом в стену, и не подавал признаков жизни. На завтрак подали кашу, которая практически не отличалась от оконной замазки и на вид, и на вкус. Компанию каше составляли вареное яйцо и ломтик хлеба. Незачем обжираться, ты в больнице, а не на курорте. Я согласился с таким подходом, съел яйцо с хлебом и провел несколько часов, составляя очередную статью для девятого тома на листках для рецептов, которые мне принес санитар.

Когда часы пробили полдень, в палату заглянула Глория – удивительно красивая, встревоженная, наполненная каким-то тихим светом. Я с удовольствием убедился в том, что она действительно не спала ночью: под глазами залегла синева, которая придавала прекрасной поварихе особенное очарование.

– Глория! – воскликнул я. – Ты!

– Я, – ответила Глория, присела на край моей кровати и принялась выгружать коробочки и свертки из большой сумки. Запах был такой, что у меня снова шевельнулись волосы на голове. – Принесла тебе обед и ужин. Больничная кормежка – невеликое удовольствие.

Она старалась держаться спокойно и независимо, но я видел ее волнение.

– Что ты, не стоило так волноваться, – ответил я. – У тебя ведь много дел.

– Вижу, и у тебя тоже, – заметила Глория, указав на мои исписанные листки, и я в очередной раз обрадовался тому, что пишу стенографически и никто не сможет разобрать мои каракули.

– Да, набрасывал статью про Ченцо Миренни, – ответил я. – Он боксер, недавно выиграл чемпионат королевства.

– Знаю, – улыбнулась Глория, и я подумал, что это похоже на свидание. – Мой сосед его горячий поклонник.

– Все-таки не стоило тебе беспокоиться, – сказал я. – Ты столько еды принесла! Мне этого на неделю хватит.

– Картофель в беконе с сыром и сметаной, запеченные чесночные грибы, баклажанные лодки с овощами и фаршем и кижуч с гриля, – сообщила Глория. – Весь мой кулинарный опыт подсказывает, что это съедается за полчаса.

О да! Судя по запахам из коробочек, я не буду смотреть на эту еду, как на замазку из каши, которую подавали на завтрак, – один ее вид я буду с ужасом вспоминать до конца дней своих.

– Звучит сногсшибательно, – признался я. – Прости, что принес тебе столько хлопот.

Улыбка Глории сделалась еще мягче. Она погладила меня по руке и ответила:

– Прекрати. Человек, который закрыл меня от ножа, не может доставлять хлопоты. Ешь, поправляйся. Я загляну завтра, врач сказал, что выпишет тебя вечером. Помогу добраться до дома.

Я отметил эту добросердечность и подумал, что она совсем не столичная. Тут все думают только о своем удобстве и комфорте. Мне повезло, что у Глории была совесть.

– Спасибо, – с искренним теплом ответил я. – Глория, я признателен. Если когда-то чем-то смогу тебе помочь, только намекни.

На том мы и расстались.

Когда шаги Глории утихли в коридоре, я открыл первую коробку и увидел картофелины, обернутые полосками бекона и утопавшие в белом чесночном соусе. Запах заставлял улыбаться и вызывал желание петь.

Мой сосед, который все это время лежал неподвижным чурбаном, зашевелился и едва слышно прошелестел:

– Картошечка...

– Даже не надейся, – ответил я и вооружился вилкой, которую предусмотрительно принесла Глория. – Тебе это вредно.

Чесночные грибы были приготовлены по старому орочьему рецепту: грибы перемешивают с травами, маслом и чесноком и запекают. Я и сам иногда их готовил, но у меня никогда не получалось настолько вкусно. Глория добавляла тимьян, и он придавал грибам такую легкость, что можно было есть и есть.

А кижуч с гриля – это кижуч с гриля, других слов тут не нужно. Живой восторг. Немного масла, смазать рыбину, добавить чуточку соли и сока лайма, и получите ожившее чудо на вашей тарелке. Компанию кижучу составляли абрикосы с медом, помидоры без кожицы, авокадо, сладкий лук и немного красного перца.

Я и сам не заметил, как коробочки опустели. Сыто откинувшись на подушку и чувствуя приятную наполненность в животе, я подумал, что Глории надо будет отправить цветы. Просто цветы – обычные, полевые. Дочь гнома не удивить золотом, а букет ромашек придется ей по сердцу.

А потом я двинусь дальше, к рецепту пирога. Потихоньку, шаг за шагом. Мне некуда спешить.

Глава 2

Глория

– А вот у вас в меню баклажаны... Вы их готовите с чесноком? Вы уверены, что они не вялые, эти ваши баклажаны? Я непонятного барахла не ем!

Молодой орк сидел, вытянув ноги в проход, и, кажется, пришел не поесть, а повыделываться. Марта, моя официантка, отвечала уже на сотый вопрос, давно потеряла терпение, и я не знала, каким чудом она сохраняет улыбку на лице. Судя по одежде, орк работал в банке на низшей должности, выбрался из грязи в князи и всеми силами пытался доказать окружающим, что грязи давно нет.

– Разумеется.

Выйдя из кухни, я обезоруживающе улыбнулась, и орк тотчас же подобрал ноги под стул. Шнурок, который завязали на моем запястье Нар и Очир, друзья моего детства, произвел впечатление, как и то, что я была эльфийкой.

Обычно орки сразу же пасуют, если видят моих сородичей, и начинают вести себя прилично. Это не строить из себя невесть что перед человеческой девушкой: если ты будешь говорить с эльфийкой в подобном тоне, то обязательно, непременно получишь сдачи от ее родных. И сдачи не в плане битья наглой физиономии – эльфы могут разорить тебя и отправить в грязь одним движением пальца. У эльфов деньги и власть. И все об этом знают. Правда, никто не в курсе того, что я не из числа тех эльфов, у которых много денег и власти. Вот и хорошо.

– Разумеется, мы готовим их с чесноком и травами, – самым любезным тоном сообщила я. – В фарш добавляем укроп, обязательно посыпаем сыром. Желаете попробовать?

– Д-да, желаю.

Орк торопливо принялся перелистывать меню.

– Советую еще ломтики куриного филе в хрустящей корочке.

Теперь мой голос был ледяным.

Орк закивал. Кажется, сейчас он был готов заказать все, что было в наличии, лишь бы не гневить эльфийку.

– Плюс рекомендую белый соус, поджаренный ржаной хлеб и томатный сок с солью.

Марта с такой же любезной ледяной улыбкой записывала все, что я называла. Орк кивал.

– Что-то еще? – спросила она.

– Н-нет, этого достаточно, – пролепетал князь из грязи.

Через несколько минут он уже уплетал баклажаны, орудуя ножом и вилкой так, словно оказался на поле боя и расправлялся с врагом. Из-за соседних столов на него смотрели с насмешливым интересом. Орки обожают баклажаны, они готовы отдать за них все, и я видела, что весь гонор молодого банкира уплывает без остатка.

Ну еще бы. Моя мать была лучшей поварихой региона, и я многому у нее научилась. Например, тому, что хорошая еда способна превратить врага в твоего лучшего друга.

Орк доел все, что ему принесли, попросил добавки, расправился с добавкой и, когда Марта принесла чек, захотел со мной побеседовать.

Я вышла из кухни, глядя на него так, как мои эльфийские предки смотрели на его сородичей – как на грязь под подошвами дорогих туфель. Мне не нужны скандальные клиенты: они отпугивают остальных посетителей. Но мне нужны постоянные гости, поэтому я улыбнулась и спросила:

– Как вам наши баклажаны?

– Это просто не передать словами! – воскликнул орк. – Уж на что моя мать была мастерица до баклажанов, и так их готовила, и этак, но ей до вас не добраться!

– Спасибо за высокую оценку, – улыбнулась я, забирая книжку с чеком и ассигнациями.

Орк не поскупился на чаевые, и я решила, что он реабилитирован. Иногда все мы совершаем ошибки, и хорошо, когда у нас хватает ума быстро их исправить.

– И простите меня, я был недостаточно почтителен, – продолжал орк. – Я тут краем уха слышал, что вчера на остановке какая-то буза была с местной пьянью?

Я кивнула. О «бузе на остановке» уже говорили по всей Малой Морской: вспышка моего заклинания была такой, что перебудила всех соседей, и нас с Виктором увидело множество любопытных глаз.

– Могу найти и проучить, – сообщил орк. – Остальным неповадно будет. А если понадобится сопроводить после работы, то вот он я. Всегда готов.

Я покосилась в сторону Марты, та едва сдерживала смех.

– Как вас зовут? – поинтересовалась я.

– Баргужин Гугда к вашим услугам. Я банковский служащий. Через два квартала отделение Первого столичного, вот там я и работаю.

– Пусть полиция делает свою работу, Баргужин, – ответила я. – Негодяи вчера получили по заслугам. Впрочем, думаю, Марте понадобится сопровождающий. Она далеко живет.

Когда Баргужин ушел, раскланиваясь и обещая быть здесь в десять вечера, чтобы составить компанию юной леди, Марта уважительно заметила:

– Ловко вы с орками обращаетесь, госпожа Глория!

– Я росла с ними, – с улыбкой ответила я. – Нар и Очир были моими лучшими друзьями, почти братьями. Так что я знаю, как с ними надо общаться.

– Как думаете, он неплохой? – поинтересовалась Марта.

– С ним надо построже, – сказала я. – И все будет хорошо.

Некоторое время назад Марта призналась, что очень переживает из-за того, что единственная из своих многочисленных сестер еще не вышла замуж. Может, теперь дело пойдет на лад.

Открылась дверь, и в погребок вплыл букет – белое облако из ромашек с синими мазками колокольчиков. Курьер, который выступил из цветов, заглянул в сопровождающий листок и спросил:

– А можно Глорию Фьярвисдоттир? Это ей!

Марта ахнула, посетительницы погребка заулыбались. Летние полевые цветы в начале осени – откуда? Почему мне?

Я приняла букет, вынула из него маленькую открытку и прочла: «Спасибо за прекрасный обед. Хорошего тебе дня! Виктор».

Виктор. Лежа на больничной койке, он как-то умудрился отправить мне цветы...

Я поймала себя на том, что улыбаюсь, словно ребенок, получивший желанный подарок. Когда мне дарили цветы? На втором курсе, букет роз. Я не пользовалась популярностью у молодых людей: с головой ушла в учебу, не ходила на студенческие праздники, тонула в книгах, чтобы потом получить позор и полновесную золотую крону. И вот теперь эти ромашки и колокольчики осенью – нежные, тихие, свежие...

– Виктор, – прошептала я и улыбнулась.

* * *

Виктор

Полевые летние цветы осенью – это редкость, но у меня был знакомый, который мог достать все что угодно, хоть беса в ступе. Деньги способны принести вам все, а если мне было что-то нужно, то денег я не жалел. Курьер отрапортовал, что букет был доставлен, передан в нужные руки, и барышня осталась очень довольна.

Я довольно улыбнулся. Глория была эльфийкой, которая воспитывалась гномом и дружила с орками. К ней нужен был особенный подход. Романтический. В обычной жизни я носил облик этакого простачка – кому, как не простачку, быть романтиком ради прекрасной дамы?

Вечером мне принесли «Столичный вестник» с моей авторской колонкой. На этот раз в ней вышел обзор ресторана «Пряная радость». Я скользнул взглядом по черным строчкам и представил, как в эту минуту хозяин заведения рвет волосы от досады и злости. А чего он хотел? Хорошего обзора для ленивых официантов, сухой отбивной и теплого салата, который холоден изнутри, словно сердце старой девы? Мне всегда была нужна правда. И я не солгал ни единым словом.

После перевязки, когда доктор обновил заживляющую мазь и обрадовал меня тем, что завтра вечером я уже отправлюсь домой, я попросил у него чистую бумагу и сопроводил просьбу серебряной полукроной. Обзор погребка «У трех кошек» вышел неожиданно мягким для Виктора Фаренти: стряпня Глории сделала меня слишком добрым.

Если вы хотите скрасить скверную столичную кухню чем-то приятным, то рекомендую «У трех кошек» на Малой Морской. Их грушевый пирог стал для меня откровением – нежный, очень осенний вкус, несомненная свежесть и обязательная вторая порция. Кстати, там варят кофе по особому рецепту, с солью, и это хорошо проявляет его насыщенный аромат. Что касается основных блюд, то погребок, разумеется, уступает крупным игрокам на кулинарном рынке столицы, но способен порадовать тех, кто любит почти домашнюю еду, как у мамы.

Я добавил еще несколько добрых слов в адрес Глории, и вскоре письмо отправилось в «Столичный вестник». Завтра вечером выйдет статья. Я надеялся, что смогу увидеть выражение лица Глории, когда она ее прочтет. Сам Виктор Фаренти, великий кулинарный критик, который способен одним росчерком пера вознести повара на вершину славы, похвалил ее грушевый пирог! Она будет петь и плясать, это точно.

Интересно, если она обучалась магии, то почему пошла работать поварихой? Я отправил еще одну записку, в которой просил своего знакомого в министерстве артефакторики узнать все, что можно, о Глории Фьярвисдоттир, и обрадовался тому, что эта больница настолько приличное заведение, что для пациентов предусмотрена почта. За дикие деньги, конечно, но я давно знал, что деньги не имеют значения.

Ответ пришел через час, нам как раз принесли ужин. Картофельное пюре, которое, к моему удивлению, оказалось горячим и съедобным, и куриную запеканку – грубую, жесткую и несоленую.

Я открыл конверт и прочел:

Виктор, дружище! Если ты решил связаться с Глорией Фьярвисдоттир, то это самое глупое, что ты можешь совершить. Она сильная волшебница. Очень сильная. Все годы учебы в академии была отличницей, хотела идти в академическую магию, и ей обещали место на кафедре боевой магии. Впрочем, ты и сам знаешь, что обещать – не значит жениться: ее место понадобилось какому-то родственнику ректора, и Глорию завалили на выпускном экзамене.

И все бы ничего! Да только тот родственник сейчас в Первом медицинском госпитале, умирает от опухоли мозга. И открылась она через несколько дней после того, как Глория получила диплом. Конечно, искали следы магии, но такая опытная волшебница, как она, разумеется, успела замести следы. Так что лучше держись от нее подальше. Она умеет мстить за свои обиды.

Я аккуратно разорвал письмо на клочки, доел куриную запеканку и, откинувшись на подушку, впервые подумал, что лезу туда, куда не следует.

Глория Фьярвисдоттир – боевой маг. То, как она раскидала нападавших, впечатляло. А теперь еще и этот умирающий родственник ректора... Что, интересно, она сделает со мной, если узнает, что я начал за ней волочиться только ради того, чтобы выведать рецепт пирога?

«Если». Она этого не узнает. Никогда. Я всегда буду спортивным журналистом, простачком и дурачком, вот и все.

Лежать мне надоело. Я вышел в больничный коридор и первым делом наткнулся на долговязого орка – наверно, он шел к кому-то из больных.

Однако незнакомец осклабился, ткнул меня в плечо и произнес:

– Виктор?

– Ну? – ответил я вопросом на вопрос.

Там, где я был раньше, таких вот любопытных брали за задницу и упаковывали в конвертик в три движения.

– Баранку гну. – Ухмылка орка стала еще шире. – Ты вчера пьянчуг нанял, чтобы они спектакль с ограблением устроили?

А вот тут мне стало несколько не по себе. История с наемниками должна была остаться тайной до конца их дней, и вот теперь какой-то орк об этом знал и притащился ко мне... Зачем?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – с нескрываемым презрением процедил я, глядя ему в переносицу. Отличный способ смотреть свысока, даже если ты ниже ростом.

– Да все ты понимаешь, дорогуша. Даром я, что ли, весь день по больницам носился, искал тебя? У моего братюни из-за тебя рука сломана. Так что расплатиться бы надо!

Я, разумеется, не представлялся своим наемникам, они узнали мое имя, когда Глория окликнула меня. Где имя, там и адрес. Если этот орк пришел меня шантажировать, то просто так не отстанет.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – повторил я.

Орк клацнул клычьями и спросил:

– А если твоя цыпа узнает, что ты ребят нанял, чтобы перед ней покрасоваться? А я знаю, где она работает и как домой идет. Кабы какой беды не случилось, а?

Вот ведь дрянь какая, ну ты только посмотри...

Я кивнул, вернулся в палату и вышел с чистым листком бумаги и карандашом. Пристроившись на подоконнике, я стенографически написал несколько строк и, передав записку орку, спросил:

– Садовую улицу знаешь?

Орк кивнул, радуясь, что разговор наконец-то перешел в практическую плоскость.

Я продолжил:

– Садовая, пять. Спроси Эрика и дай ему записку. Он расплатится. Вопросы есть?

Вопросов, разумеется, не было. Орк отсалютовал мне и пошел в сторону лестницы.

Я присел на подоконник и подумал, что хорошо, когда среди друзей есть маги и артефакторы. Эрик вычистит память незадачливому шантажисту и по ментальной цепочке проделает то же самое с выпивохами, которые с чего-то решили, что смогут потребовать с меня больше, чем я уже заплатил.

Глория ничего не узнает. Никогда.

* * *

Глория

Я пришла домой в одиннадцать и, заварив кофе, села за стол, на котором расположилось мое личное изобретение. Никто и никогда не догадался бы, что это артефакт. Просто серебряное блюдо, на котором лежит румяное яблоко, но стоит до него дотронуться, как яблоко начинает бегать по блюду и входит в контакт с таким яблоком на другом блюде. И тогда я вижу гостиную родительского дома, отца и маму, младших братьев, а они видят меня, и мы можем разговаривать.

Конечно, это был прорыв в артефакторике. Я хотела запатентовать этот артефакт: получила бы такие деньги, что могла бы всю жизнь не работать. Но потом меня завалили на экзамене, и о патенте пришлось забыть: их выдают только академикам и сотрудникам кафедр, а не самозанятым артефакторам. Так что серебряных блюд было всего два: у меня и у моих родителей.

Отпив кофе, я запустила яблоко по блюду. Вскоре серебро окутало туманом, а потом он развеялся, и я увидела гостиную и отца, сидевшего на диване с газетой.

– Привет, пап! – окликнула я.

Отец заулыбался, отложил газету и подошел к стене, на которой было повешено блюдо. Я вдруг подумала, что страшно соскучилась по семье. По маме и отцу, по прадедушке Конраду, по Конраду-младшему и по близнецам Магде и Маркусу. Что бы ни случилось, у меня была моя семья, и это придавало мне сил.

– Глория! Привет! – Он дотронулся до зеркала, словно хотел погладить меня по голове. – Как хорошо, что ты вышла на связь! Как дела?

– Хорошо, – ответила я. – Все хорошо. Пап, слушай... Я хотела с тобой поговорить.

– Конечно, дочка. – Отец улыбнулся, но, кажется, встревожился. – Что случилось?

Я замялась, не зная, как начать: иногда у меня просто пропадали все слова, когда доходило до дела.

– Пап, ты помнишь, как полюбил маму?

Отец рассмеялся с облегчением: видимо, он успел за меня испугаться и теперь был счастлив, что ничего плохого не случилось.

– Конечно. Вы с ней тогда пришли к моей гостинице: твоя мама решила устроиться поварихой. А я смотрел на нее и не мог оторвать глаз, – ответил он, и в его голосе появилась мягкая мечтательность. – Потом она приготовила мне яичницу на пробу, я ее съел и пропал. Вот так все и началось. А помнишь, ты подошла ко мне и попросила цветную бумагу и карандаши? Хотела сделать для мамы открытку в честь ее первого рабочего дня в «Вилке и единороге». Я тогда подумал: «Ну чудо же что за девчушка, вот бы она была моей дочерью».

У меня защипало в носу. Фьярви Эрикссон был моим отчимом, но сделал для меня столько добра и окружил меня таким сердечным теплом, что давным-давно стал для меня отцом.

– Пап, – спросила я, – а как понять, что ты влюбился? Что происходит?

Отец улыбнулся. Снова дотронулся до отражения.

– У тебя делается тепло в душе, – ответил он и дотронулся до груди. – Вот тут. У меня тут горит огонек с тех пор, как я встретил твою маму. Она уже спит, но, если хочешь, я ее разбужу.

– Нет-нет, пусть отдыхает, – торопливо сказала я и добавила: – Только тепло?

– Много-много тепла, – кивнул отец. – И ты думаешь об этом человеке только хорошее. Хочешь быть с ним рядом, говорить, прикоснуться.

Я не знала, хочу ли прикоснуться к Виктору, но да, я о нем думала. В нем было что-то очень искреннее, очень важное для меня. Он был как хорошая загадка, которую мне хотелось разгадать.

– А еще у тебя будут огоньки в глазах, – улыбнулся отец. – Вот как сейчас. Он хороший?

Я рассмеялась и уткнулась лицом в ладони. Мне вдруг сделалось невероятно легко и спокойно.

– Хороший. Он спас меня от грабителей, – сказала я.

Отец испуганно ахнул:

– Каких грабителей?! Что случилось?!

У гномов всегда так: если что-то происходит с их родными, то они кинутся бежать, спасать и рубить головы боевыми топорами, чтобы защитить близких.

– Все в порядке, пап, – ответила я.

Отец выразительно завел глаза к потолку: дескать, знаю я ваше «все в порядке», держите лицо, а сами плачете в подушку.

– Мы шли на остановку омнибуса, и подошли какие-то рожи, потребовали мою сумочку. Виктор закрыл меня от ножа, я раскидала этих дураков заклинанием...

– Виктор... как там дальше? – уточнил отец.

– Шмидт. Спортивный журналист, – ответила я.

Отец воскликнул:

– Надо же! Я читаю его колонку в «Ежедневном зеркале», он пишет про борьбу в основном. Ты не пострадала? С тобой точно все в порядке? Можешь сказать правду, мать не слышит.

– Я не пострадала, – улыбнулась я.

Как же мне не хватало этой заботы. И, кажется, именно ее я и почувствовала в Викторе.

– Виктора ранили, он сейчас в больнице. Но отправил мне цветы с курьером. Он хороший.

– Я рад, – сказал отец. – Дочка, ты знаешь: мы примем любой твой выбор, лишь бы ты была счастлива с этим мужчиной. И поможем всегда и во всем, где тебе понадобится наша помощь. Помнишь?

Я рассмеялась. Конечно, я помнила! Однажды отец уже сказал мне об этом – в пятом классе, когда я с Наром и Очиром сунула бомбу-вонючку в директорский туалет. Да, отец тогда помог: заплатил за ремонт, заплатил лично директору, но о бомбе и о том, как она взорвалась и превратила директора в подобие Смрадодемона, не узнала ни единая живая душа. А я окончательно поняла: что бы ни случилось, мне помогут. Меня закроют собой, как и я закрою, если потребуется.

Это и была моя семья. Это и было то, что помогало мне выжить.

– Помню, пап, – ответила я. – Спасибо тебе.

* * *

Виктор

Глория не пришла на мою выписку, и я решил отправиться в «Кошек». Если Эрик не сработал, и шантажисты все-таки добрались до нее с неприятной правдой, мне надо было хотя бы попробовать оправдаться. Живот по-прежнему ныл, но уже не болел. Действительно, обычная царапина. Думал ли я, что получу нож в пузо в попытке раздобыть заветный рецепт?

По дороге я остановился возле витрины книжного магазина. Продавец снимал с подставки восьмой том «Академии кухни», и покупательница, немолодая особа в светлом пальто, почти вырвала книгу у него из рук. Да, продажи хорошие. «Академия кухни» была национальным бестселлером, которому удалось потеснить и классиков, и беллетристику, и мусорные книжонки о приключениях отважного сыщика Джона Путти. Я почти не чувствовал гордости по этому поводу. Просто спокойствие человека, который умеет делать свою работу.

В «Кошках» было не протолкнуться. Гости даже стояли на улице в ожидании свободных столиков.

В руке у одного из мужчин я заметил «Столичный вестник» и услышал:

– А мясо на овощной подушке вы пробовали? Говорят, удивительный вкус!

У меня заныло в животе. После больничной стряпни хотелось отведать чего-нибудь поприличнее. Можно мяса, можно курицы – все равно.

Я спустился по лестнице, и меня тотчас же мягко, но уверенно придержали за рукав и попытались отправить в конец очереди.

– Молодой человек! – гневно окликнул меня красноносый джентльмен в дорогом костюме. – Здесь очередь. Все ждут, и вы подождете!

Я, разумеется, не собирался ждать: вынув из кармана пальто красную книжицу контролера Королевского надзора, я махнул ею перед джентльменом и холодно произнес:

– Я бы не советовал меня останавливать.

Связываться со мной не стали. Господа контролеры способны испортить жизнь любому, независимо от чинов и званий.

Но моя статья произвела фурор! Впервые за долгое время критик в маске кого-то похвалил, и народ повалил толпами оценить стряпню счастливицы.

Зайдя в погребок, я убедился, что свободных мест действительно нет. Официантка сбилась с ног, собирая заказы и разнося подносы с тарелками. Запахи стояли такие, что у меня закружилась голова, а в животе запело. Гости ели и не могли наесться.

Скользнув взглядом по тарелкам, я увидел салат с баклажанами и семгой, курицу в белом чесночном соусе, упомянутое мясо на овощной подушке и бесчисленное количество десертов.

Официантка, которая что-то торопливо вычеркивала в блокноте, наткнулась на меня и крикнула в сторону кухни:

– Госпожа Глория! К вам!

Глория выглянула – усталая, счастливая, наполненная легкостью и вдохновением, – увидела меня и улыбнулась:

– Ох, Виктор, прости, что не встретила. Тут сумасшедший дом! Ты представляешь, Фаренти меня похвалил! Сам Фаренти!

– Правда? – удивился я. – Вот здорово! Глория, это же невероятно! – Я расстегнул пальто и произнес: – Так, распоряжайся мной. Я готов помогать.

Глория удивленно уставилась на меня, словно не ожидала, что я такое предложу. Почему бы и нет? Молодой человек, который уже начал влюбляться в прекрасную эльфийку и ее кулинарные шедевры, просто не мог остаться в стороне и не помочь.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. – Как твоя рана?

– Царапина, говорю же. Ну, так что надо делать? Могу мыть посуду, могу разносить заказы. Я весь к твоим услугам.

Глория вздохнула с облегчением.

– Спасибо.

Она погладила меня по плечу и потянула на кухню. Я вошел в царство сверкающего кафеля пола и начищенных кастрюль, ароматов, шума ножей и бегающих домовых.

Глория выдала мне белый фартук, подвела к большой мойке, заставленной кастрюлями и тарелками, и сказала:

– У нас сегодня правда с ума сойти что творится. Ты меня спасешь, Виктор.

– Всегда рад, – ответил я, завязал тесемки фартука и, завернув рукава рубашки, принялся за дело.

Я стоял у мойки до самого закрытия и еще полчаса после; от сковородок, кастрюль, тарелок, ложек и вилок у меня стало рябить в глазах, а руки наполнились гулом. Впрочем, не так уж я и устал. Вытирая последнюю тарелку, я подумал, что впервые за долгое время был занят чем-то хорошим и по-настоящему важным. Я был при деле – при нужном деле, и это приближало меня к Глории. Проводив последнего гостя и закрыв двери, Глория села за первый попавшийся столик в зале и устало опустила голову на руки. Так она и сидела, когда я вышел с кухни и погладил ее по волосам.

Глория подняла голову, посмотрела на меня и негромко сказала:

– Удивительный день, правда?

– Правда, – ответил я, присев с ней рядом. – Фаренти о ком-то сказал доброе слово! Мы с ним работаем в одной газете, и я не помню, чтобы он кого-то хвалил. Но твоя кухня его впечатлила!

– Здесь много гостей с открытия, – промолвила Глория. – Даже не знаю, как он выглядел, когда приходил... Просто подавала то, что готовлю.

– Ты потрясающе готовишь! – горячо заявил я и не солгал ни словом, ни мыслью. – Неудивительно, что он в таком восторге.

– Теперь придется нанимать человека на мойку, – сказала Глория. – И кого-то на помощь Марте, она сегодня забегалась...

– Говорю же, я к твоим услугам, – улыбнулся я. – Могу мыть посуду, пока ты не найдешь кого-то еще.

Попасть на кухню чудесной поварихи, увидеть своими глазами, как она готовит, – о таком я мог только мечтать и сейчас не собирался упускать свою мечту из рук.

Глория удивленно посмотрела на меня. Я снова сумел произвести на нее впечатление, а значит, нравился все сильнее и сильнее. Этого мне и хотелось.

– Виктор, это... – замялась она. – Я не знаю... Неудобно!

Я только рукой махнул. Неудобно? Нет. Ни в коем случае.

– Да перестань ты. Тебе нужна помощь, и я помогу, – произнес я. – Во сколько завтра приходить?

* * *

Глория

Погребок открывался в одиннадцать. Когда я пришла к восьми, то увидела первых гостей, которые стояли у двери и записывали номера карандашом на ладонях.

Увидев меня, одна дама золотого возраста, одетая по моде пятидесятилетней давности, осведомилась:

– Милочка, а сегодня будет грушевый пирог?

– Обязательно, миледи, – со всем возможным почтением ответила я. – И не только он.

– Я первая! – важно сообщила дама. – Мы с мужем приехали еще ночью!

Муж сидел на скамеечке поодаль, листал газету, и, кажется, ему нужен был отдых, а не пирог.

– Еще три часа до открытия, миледи, – напомнила я. – Может, присядете?

– Нет уж! – отрезала старушка и покосилась на остальных ожидающих. – С этими акулами надо держать ухо востро! В любой момент можешь оказаться в конце очереди!

– Я попрошу домовых вынести вам стул, – сказала я.

Войдя на кухню, я увидела хлопочущих домовых, которые стояли на заготовках. Возле черного хода что-то мелькнуло, выпрямилось, и я с удивлением увидела Виктора в белом фартуке – он втаскивал ящик с грушами и, заметив меня, приветственно вскинул руку.

– Я принял груши у поставщиков! – сообщил он. – Они сегодня пораньше подъехали. Хорошо, что я тоже подошел пораньше.

Я улыбнулась, Виктор улыбнулся в ответ, и на кухне будто бы сделалось светлее.

– Отлично, ты просто чудо! – рассмеялась я.

Домовые подбежали к ящику и взялись за груши – их надо было очистить и нарезать.

– Всегда рад помочь, – с готовностью сообщил Виктор. – Что теперь?

Для него уже была работа на мойке, а я взялась за блюда дня. Сегодня в меню был классический теплый салат с баклажанами, помидорами и семгой, мясо на овощной подушке, которое так полюбилось гостям, картофель с беконом и сыром в белом соусе, куриное филе с сыром, сливками и чинскими мелкими помидорами, черный рис с овощами и, конечно, десерты.

Вообще, грушевый пирог – очень простая штука. Я даже удивилась, что он настолько пришелся по душе Виктору Фаренти.

– Послушай, ты же говорил, что работаешь с Фаренти в газете? – уточнила я.

Виктор кивнул, отмывая очередную ложку, и я поинтересовалась:

– А какой он?

– Ну-у, – протянул Виктор и улыбнулся еще шире. – Старый и страшный. Желчный такой старикашка. И на носу у него бородавка, вот такущая!

Я рассмеялась. Домовые принесли нарезанные груши, можно было приступать к пирогу.

– К нам точно не заходил старикашка с бородавкой. Ты надо мной смеешься.

– Смеюсь, – согласился Виктор, вытирая руки. – Ну просто я не хочу, чтобы ты им заинтересовалась. Потому что он тебя похвалил, потом начнет сюда захаживать, вы познакомитесь, ну и...

Он пожал плечами и вдруг сделался грустным.

– А я не хочу, чтобы...

Виктор замялся и махнул рукой. Он был настолько искренним и трогательным в этот момент, что мне захотелось обнять его. Просто обнять – как друга, как брата. Но я не стала. Улыбнулась и занялась пирогом.

Он был воздушным и легким, тесто получалось плотное и насыщенное, но в то же время мягкое. В глубокой миске я смешала муку, сахар, корицу, немного барандинского разрыхлителя и окликнула Виктора:

– Помоги мне с орехами!

Он охотно встал за стол и взялся за ступку. Я невольно заметила, что Виктор работает ей так, словно не раз и не два имел дело с готовкой еды.

– Так все-таки какой он? – спросила я, высыпая половину истолченных орехов в свою смесь.

Теперь надо было перемешать как следует и добавить йогурт и растопленное сливочное масло.

– Просто мужчина средних лет, – ответил Виктор. – На него посмотришь и никогда не подумаешь, что он умеет готовить.

– А ты умеешь, – сказала я и кивнула на ступку. – Обычно мужчины не знают, с какой стороны ко всему этому подойти.

– Моя мать говорила, что я должен уметь делать все, – с далекой грустью произнес Виктор. – В том числе и готовить. У меня раньше не было денег на служанку, и я со всем управлялся сам.

Как говорил мой прадедушка Конрад, дай бог все уметь, да не дай бог самому все делать. Кажется, у Виктора раньше была очень грустная жизнь. Я не хотела расспрашивать: если захочет, он и сам все расскажет.

Я указала Виктору на терку и лимоны, и он принялся натирать цедру. В мою смесь ушли яйца, и я взялась за нарезанные домовыми груши. Те, которые были нарезаны кубиками, я обваляла в муке, чтобы они не погрузились на дно пирога, и добавила их в тесто вместе с цедрой.

– А он сам умеет готовить? – поинтересовалась я. – Или только критикует других?

– Умеет, – ответил Виктор. – Он очень хорошо готовит. Однажды угощал нас куриными конвертами с сыром и шпинатом, мы просто ум отъели.

Куриные конверты. Знакомое блюдо – его подают по всему югу и юго-востоку. Чего только не кладут в разрез в курином филе: и сыр, и грибы, и творог, и помидоры! Может, стоит ввести эти конверты в меню? Ох нет, если Фаренти решит зайти еще раз, то подумает, что я подлизываюсь. Впрочем, с чего бы? Откуда ему знать, что Виктор рассказал мне о том, как и чем он когда-то угощал коллег?

Я выстелила формы для запекания пергаментными кругами, смазала маслом и припудрила мукой. Аккуратно перелила тесто и постучала формами о стол, чтобы прогнать пузырьки. Разложила сверху груши, нарезанные длинными ломтиками, присыпала орехами – все, можно отправлять в духовку. Гости будут довольны.

– Такой вот пирог, – сказала я. – Его, кстати, можно подавать с шариком мороженого.

– Отличная штука, – согласился Виктор. – Я видел магазинчик сладостей в паре кварталов отсюда. Если хочешь, метнусь за мороженым, возьму пару ведерок.

– Спасибо тебе, – ответила я. – Будет очень кстати.

Виктор снял фартук и пошел к выходу. Потом обернулся уже у дверей, послал мне воздушный поцелуй и убежал.

Глава 3

Виктор

Я пришел домой в половине двенадцатого. Сегодня гостей было еще больше, чем вчера, и мне хотелось вытянуться на кровати в большой спальне своей холостяцкой квартиры и заснуть на пару дней. Все во мне гудело, а руки казались чужими, но то, что я заполучил рецепт, придавало мне обжигающей бодрости.

Я все видел своими глазами. Пирог – а Глория сытно накормила и меня, и домовых, – оказался в точности таким же, как в первый раз. Теперь надо было приготовить его самому и потом включать в книгу рецептов.

Я учился стряпать на Черном Юге. Не буду рассказывать о том, как меня туда занесла судьба, слишком уж это долгая и грустная история. Но хозяин кабачка, господин Али ин Фахан, колотил меня палкой после каждого обеда, пока тот плов, который я готовил, не стал идеальным: рассыпчатым, ароматным, вызывающим какой-то непостижимый восторг.

С тех пор я прошел долгий путь. Я собирал, выменивал и крал рецепты самых редких и невообразимых блюд, и все я готовил сам, чтобы слова, торопливо записанные на бумаге, не были просто словами.

Сегодня мне повезло. Очень повезло. Я видел своими глазами приготовление пирога, а наши с Глорией отношения не зашли настолько далеко, чтобы мое исчезновение причинило ей боль. Что ж, будем готовить!

Пирог отправился в духовку на час. В ожидании я сварил себе кофе и сел у окна. Моя кухня – большая, белоснежная, чистая – казалась мне кораблем, а я был капитаном, который вел свое судно к новой жизни.

За окном засыпала столица. Моя квартира занимала третий этаж в самом центре, с видом на королевский дворец и центральную площадь Святого Марка, и я подумал: видели бы меня те, кто когда-то пинал тощего школьника в залатанном пиджачке и вышвыривал его вещи в нужник!

Впрочем, нет. Они не увидят. Мои бывшие соученики не заходят в центр столицы: первый же полицейский завернет этих грязных нищебродов на подходе. А Глория не знает, где я живу, так что даже не подумает, что меня можно искать в этом доходном доме, где я не снимаю, а уже владею. Да и будет ли она меня искать? Вряд ли. У нее слишком много дел после хвалебной статьи Фаренти, чтобы бегать за спортивным журналистом. Пироги сами себя не испекут.

Дальше мы пойдем разными дорогами, хотя я и немного жалел об этом. Глория была красавицей, это и слепой подтвердит. К ее красоте прилагались ум и хватка: только умный и цепкий человек будет в одиночку вести дело в столице, где на таких вот рыбок приходится по сотне акул, а Глория вела, и очень успешно. Фаренти мог написать все что угодно, но я покрутился в толпе ожидающих во время перерыва и услышал, как те, кто уже обедал в «Кошках», расхваливают еду, а глас народа сильнее голоса критика.

По площади неторопливо брели гуляющие, должно быть, шли из театра – там начались гастроли труппы из Сандунского княжества. У меня мелькнула мысль о том, что можно было бы пригласить Глорию на спектакль. Я очень давно не выбирался в свет, а если выберешься один, то все решат, что этого господина немедленно надо женить на одной из бесчисленных дочек. Нет, свадьба – это не по моей части. А вот просто развеяться с милой барышней – почему бы и нет?

Я напомнил себе, что ушел из жизни Глории и незачем туда возвращаться, и в эту минуту пикнули часы – пирог был готов. Я вынул его из духовки, отрезал кусок и, подождав несколько минут, запустил в него вилку.

Мой пирог. Мой рецепт. Теперь по-настоящему мой.

Я отправил кусок в рот, прожевал и нахмурился. Пирог был хорош: в конце концов, я умею не только критиковать, но и готовить на высшем уровне. Да, пирог получился замечательный, но и только. В нем не было ничего общего с тем кулинарным экстазом, который Глория подавала в «Трех кошках». В нем не было того ингредиента, который я тогда не смог вычленить.

Я съел еще. Доел пирог, чувствуя, как во мне нарастает обида и пульсирует гнев, и запустил тарелку в стену. Мне хотелось разрыдаться в голос, как обиженной барышне. Мне хотелось бить кулаком по столу.

Это был не тот пирог! Не тот!

В груди вдруг толкнулась боль и начало печь. Всемогущие боги, да меня сейчас удар хватит из-за этого проклятого пирога! Хитрая дрянь не показала мне всего, хотя показывала, я видел каждое ее движение. Да, Глория Фьярвисдоттир не так проста и не раскрывает своих тайн даже тем, кому улыбается, кого считает другом.

Мне хотелось выть от бессилия.

Через полчаса я все-таки пришел в себя. Убрал остатки пирога в холодильный шкаф, вымыл посуду и плиту – простые привычные действия помогали мне успокоиться.

Могла ли Глория заподозрить, что я не тот, кем прикидываюсь? Нет. Виктор – самое распространенное имя в этой части страны, Виктор Шмидт – спортивный журналист, который действительно публикуется в «Ежедневном зеркале» и в «Столичном вестнике»: надо же мне иметь прикрытие, вот и оно. Глория просто подозрительна, она всем улыбается и во всех видит врагов, даже в тех, кто закрывает ее от нападающих.

В каком-то смысле это правильно. Добрячки и простачки не выживут в мире акул.

Пирог получился хорошим, все-таки я был отличным поваром. Но мне нужен был идеал. Значит, завтра я вернусь в «Кошек» и получу свой рецепт.

* * *

Глория

– Миледи, я в восхищении. – Мужчина с зализанными темными волосами, невероятно жирный, одетый так, как одеваются господа из министерств, протянул мне букет нарциссов, и «Кошек» сразу же заполнил тонкий аромат. – Вы просто мастер в приготовлении мяса. Мой личный повар прошел обучение у профессионалов Благословенного края, но ему далеко до ваших умений и талантов.

Значит, личный повар. Вот сколько шума наделала статья Виктора Фаренти. Теперь ко мне заходят те, кто может себе позволить собственную кухню. Я читала о таком: повара изобретают особые рецепты для состоятельных господ, а потом патентуют их под хозяйским именем. Соус Бержерак, например: горчица, лимонный сок, оливковое масло, соленые анчоусы и куриное яйцо. Говорят, старый промышленник Бертран Бержерак был редкостной сволочью, и соус его имени – единственно хорошее, что от него осталось.

– Благодарю вас, – ответила я с тем холодным эльфийским достоинством, которое напоминает этим господам о том, насколько велика пропасть между нами.

Моя мать – эльфийская княжна, я родилась в законном браке с принцем Благословенного края. Я никогда об этом не забывала, а значит, и другие не позволяли себе вольностей. Я понимала, с чем пришел этот господин: после цветов и комплиментов последует предложение работать на его кухне, и мне это было нужно примерно так же, как прошлогодний снег.

– Я слышал, вы прекрасно готовите красную рыбу? – осведомился мой визави и, нарочито хлопнув себя по лбу, произнес: – От волнения совсем забыл представиться. Анри Айзен, второй заместитель министра здравоохранения.

Я одарила его вторым сдержанным кивком и ответила:

– Искренне рада нашему знакомству, господин Айзен. Да, я готовлю красную рыбу в сливках с чинскими мелкими помидорами и шпинатом.

Айзен завел глаза к потолку.

– Звучит божественно, дорогая госпожа Глория! Как вы смотрите на то, чтобы готовить такую рыбу для меня?

– Частный заказ? – уточнила я. – Или вы предлагаете мне должность вашего личного повара?

Эльфийская принцесса в такой роли – это не по чину второму заместителю министра, и он это прекрасно понимал.

Айзен улыбнулся, его бледно-голубые глаза остро сверкнули, и он вынул из кармана чековую книжку.

– Я хотел бы ежедневно обедать у вас. Красная рыба в сливках с чинскими мелкими помидорами и шпинатом – о, это звучит словно песня! Словно целая опера! Вас устроит, если я буду приходить в половине второго?

Я прищурилась, словно прикидывая свой график. Половина второго – горячая пора: у чиновников и преподавателей обеденный перерыв, а в «Кошках» аншлаг. Но и такими гостями, как Анри Айзен, тоже не разбрасываются.

Я кивнула и ответила:

– Приходите, я буду рада.

Айзен удовлетворенно улыбнулся и, положив книжку на стойку, принялся выписывать чек. Мимо него прошла Магда; поднос в ее руках едва не трескался от тарелок. Бросив взгляд на кухню, я увидела Виктора, который отмывал сковороду, и мне стало немного теплее.

– Со мной будут еще трое моих помощников, мы займем целый столик. Вон тот, в углу, в некотором отдалении, – произнес Айзен.

Я кивнула: четверо гостей лучше, чем один.

– Хорошо, господин Айзен, я зарезервирую его для вас. Какие-то пожелания по поводу гарнира? Напитков?

– У вашего черного риса утонченный вкус, – похвалил Айзен, – на нем и остановимся. Чай и простая вода меня устроят. Десертов не нужно, я не ем сладкое. Вот, возьмите, дорогая госпожа Глория: это оплата наших визитов за первую неделю.

Я бросила взгляд на строчку в чеке и подумала, что такую сумму зарабатываю за месяц. Айзен не экономил на том, что ему нравилось. Вот и замечательно.

– Благодарю вас, – ответила я, убирая чек в записную книжку. Сегодня надо быстро метнуться в банк, обналичить его и положить деньги на счет. – Я чем-то еще могу вам помочь?

– Племянник ректора Королевской академии магии и артефакторики сегодня ночью скончался в Первом медицинском госпитале от опухоли мозга, – сообщил Айзен.

Я не сразу поняла, о каком племяннике и каком ректоре он говорил: у меня было слишком много дел, чтобы держать в памяти свое прошлое. А потом я настолько удивилась, что с трудом сумела сохранить невозмутимое выражение лица. Умер и умер. Мне-то что?

– Я могу только соболезновать господину ректору, – ледяным тоном ответила я.

Айзен кивнул.

– Ректор отправил специальную комиссию для вскрытия. Пытался доказать, что его дражайший родственник, которому приготовили место на кафедре, не просто умер, а был убит. Боевое заклинание Хайдвига... Я знаю, что у вас оно получалось намного лучше, чем у остальных ваших сокурсников.

Аромат цветов вдруг сделался настолько резким, что меня стало тошнить. Вот, значит, как: мало было опозорить меня на выпускном экзамене, отнять мечту, выбросить из академии, теперь меня хотели обвинить в предумышленном убийстве. Мотив, конечно, был железным, а эльфы известны своей мстительностью и жестокостью.

Ну что, Глория, будешь ждать полицию?

– Я ни в чем не виновата, – только и смогла ответить я.

Айзен дружески похлопал меня по руке.

– Разумеется, дорогая Глория! Я лично осматривал тело покойного и не нашел ни единого следа Хайдвига. Несчастный умер от естественных причин, но вы же понимаете...

Мне сделалось холодно. Захотелось повесить на дверь табличку «Закрыто», первым же поездом уехать в Келлеман и больше никогда не возвращаться в столицу.

– Господин ректор не успокоится, – сказала я.

Айзен расплылся в улыбке сытого удава и кивнул.

– Разумеется, Глория. Но если вы будете хорошо меня кормить, то мы все это уладим.

* * *

Виктор

Конечно, Айзену надо было не только обедать. Со своего места я видел, как маслянисто поблескивают его глазки, когда он смотрит на Глорию, и понимал: он тоже ищет подход к прекрасной поварихе. Жена-эльфийка способна поднять мужа-человека так высоко, что и не достанешь. Глядя, как он вручает ей цветы, я ощутил укол чувства, отдаленно похожего на ревность.

Впрочем, с чего бы мне ревновать ее по-настоящему? Глория, конечно, прекрасна, но я здесь не за этим. Меня интересует только рецепт удивительного пирога, и я его достану.

Сегодня Глория снова готовила грушевый пирог. В точности так же, как и вчера, я смотрел, не отрывая глаз, и не увидел ничего нового. Может, у нее в рукаве спрятан пузырек с приправой и она подсыпает ее так, чтобы не заметил даже самый зоркий наблюдатель? Глория ведь понимает, что если у повара хорошие рецепты, то всегда найдутся те, кто захочет раздобыть их, поэтому ничего не показывает до конца... Или это все-таки эльфийская магия?

Нет, магии не было. Точно не было, я бы понял. Были лишь мастерство повара и особая приправа, которую Глория добавляла незаметно. Может, чинский усилитель вкуса. Может, какой-то порошок из Благословенного края. Я это узнаю. Обязательно узнаю.

Воспоминание о том, как вчера тарелка полетела в стену моей кухни, язвило меня и жгло. Я готов был на все, чтобы загасить этот огонь.

– Это ведь Айзен был? – поинтересовался я, когда Глория вернулась на кухню.

– Айзен, верно. Ты с ним знаком? – удивилась она.

Я видел Айзена в дорогом столичном борделе, где умелые девицы от души стегали его плеткой по нежным местам, но, разумеется, об этом не стоило говорить Глории.

– Да, видел его несколько раз на борьбе, он большой поклонник Панзуны Чесси, – ответил я. – Что он хотел?

Глория улыбнулась и, встав за стол, принялась начинять куриные конвертики зеленым луком и грибами.

– Будет ежедневно обедать со своими помощниками. Черный рис и лосось в сливках, – ответила она.

Я понимающе кивнул. Если здесь будут обедать министерские, то скоро погребок станет новым центром столичной жизни. Потому что за обедом не просто едят – здесь решают важные дела, настолько важные, что обычных гостей сюда уже не пустят. И не надо будет ставить охрану у входа. Глория повысит цену настолько, что ее пироги и мясо станут не по зубам простым горожанам, которые сейчас выстраиваются в очередь у дверей «Трех кошек».

– У него такой вид, словно он хочет от тебя не только еды, – хмуро заметил я.

Снова царапнуло ревностью, и я осадил себя: я не должен ревновать. Показывать ревность – да, потому что Глория должна думать, что я за ней ухаживаю. Но у меня не может быть этого неприятного чувства, от которого становится горько во рту.

– Ох, ну что ты говоришь! – Глория рассмеялась, но смех был слишком уж искусственным. – Зачем ему нужна повариха?

– Ты ведь не простая повариха, – ответил я. – Ты эльфийка. Представляешь, что будет, если ты выйдешь за него замуж?

Глория посмотрела на меня так, словно я говорил какую-то невообразимую чушь.

– Я повариха, – ответила она с нервным смешком. – У меня нет ни связей, ни богатой родни.

Домовой поставил передо мной очередную стопку тарелок, и я принялся за мытье.

– Но ты эльфийка, – повторил я, бросил в воду губку и мрачно сообщил: – Пусть только попробует тянуть к тебе руки. Я их повырываю.

Конечно, у меня были связи и деньги, но не такие, чтобы вырывать руки министерским. Но моя решительность понравилась Глории, она улыбнулась, тепло и ласково, и я улыбнулся в ответ.

– Как хорошо, что есть кому меня защитить, – сказала она.

– Я думал, ты поняла это, когда на нас напали те выпивохи, – ответил я и, отложив губку, произнес искренне и горячо: – Глория, в самом деле! Ты хорошая. Ты очень хорошая. Я никому и никогда не позволю тебя обидеть. Если тебе понадобится любая моя помощь, только скажи.

Я запоздало подумал, что все это похоже на признание в любви, но замолчать уже не мог. Какая-то часть моего разума хваталась за голову и кричала: да заткнись ты уже! Но другой части, большей, хотелось говорить. Потому что Глория смотрела на меня мягким светлым взглядом, и я становился кем-то другим. Не циничным кулинарным критиком, который испытывал удовольствие, когда его статьи разоряли рестораторов. Не журналистом, который мог проникнуть куда угодно, и выведать что угодно. Просто человеком, который вдруг прикоснулся к тому, что могло быть его счастьем.

Прикоснулся – и отдернул руку. Осадил себя. Я здесь не за этим. И счастье мое совсем в другом.

– Ты тоже хороший, – негромко сказала Глория. – Я рада, что у меня появился такой друг.

Домовые, которые сбились пушистой стайкой возле печей, смотрели на нас с искренним любопытством в черных бусинках глаз.

Я провел губкой по тарелке и с грустной улыбкой ответил:

– Я бы хотел быть кем-то большим. Не просто другом.

И вдруг понял, что дело тут не только в рецепте пирога. Но это понимание настолько ошарашило меня, что я торопливо отстранил его. Выкинул из головы. Снова улыбнулся.

Глория улыбнулась в ответ и, отвернувшись от меня, вновь взялась за куриные конвертики. Заказов было много. Очередь гостей растянулась до соседнего квартала.

Я вздохнул и принялся мыть тарелки. Пока мне оставалось только это.

* * *

Глория

– Отличная штука этот грушевый пирог, – сказал Виктор, когда рабочий день закончился, и мы вышли из погребка.

К завтрашнему дню все было готово, я успела обналичить чек и заказать свежайшую форель, которую должны были привезти в полдень, сразу после улова. Мне нужны обеспеченные гости, которые готовы хорошо платить за обед.

– Это с подачи моих домовых, – ответила я. – Когда мама привезла их в столицу, они захватили с собой старую тетрадку с рецептами. Там много всего, что потом пошло в меню.

Виктор улыбнулся и вдруг сказал без перехода:

– Береги себя, пожалуйста. И будь осторожна с Айзеном.

Его слова и взгляд согрели меня: за годы учебы я отвыкла от того, что рядом может быть кто-то близкий. Маги и артефакторы во многом одиночки. У меня были приятельницы, с которыми я ходила в театры и кофейни, у меня были соседки по комнате в общежитии, но сейчас Виктор смотрел мне в глаза, и я чувствовала себя правильно. Я была на своем месте.

– Хорошо, – негромко ответила я. – Буду.

Он проводил меня до дома, и, поднявшись на свой третий этаж, я бросила взгляд в окно и увидела, как Виктор идет по улице, спрятав руки в карманы пальто, – усталый, одинокий и счастливый. Я чувствовала его счастье словно маленькое солнце в ладонях.

Сюрприз ждал меня, когда я открыла дверь квартиры. Вспыхнули лампы – во всех комнатах. Я увидела, что возле входа в гостиную стоят двое мужчин в неприметных темно-серых костюмах, и в животе заворочался холодный клубок. Грабители – нет. Ректор послал их, чтобы расправиться со мной после смерти обожаемого родственника – возможно.

– Кто вы? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Правая рука мягко легла на ручку двери. Толкнуть ее, вывалиться в подъезд, выбежать на улицу. Дверная ручка ухнула в пустоту, и я чуть не упала – из подъезда в квартиру зашел третий незнакомец в темно-сером и мягко толкнул меня вперед.

– Не волнуйтесь, госпожа Фьярвисдоттир, проходите, – сухо произнес один из стоявших у гостиной и бросил кому-то: – Она здесь.

Окатить их заклинанием Валунси, что ли? От него кожа покрывается кровавыми волдырями, и им еще долго будет не до меня...

Я медленно вошла в гостиную и – надо же! – увидела Айзена с очередным букетом, на этот раз белые розы и пионы. Второй заместитель министра здравоохранения сидел на моем диванчике, с любопытством рассматривал пейзаж на стене и, когда я вопросительно подняла бровь, всем своим видом требуя объяснений, поинтересовался:

– Какая любопытная картина. Это работа Гийона?

– Понятия не имею, – сухо ответила я. – Что вы здесь делаете?

Айзен кивнул своим людям, те бесшумно выскользнули из квартиры, и я услышала шум в подъезде: они встали у дверей на случай, если я окажу сопротивление их шефу. Мне сделалось мерзко, словно я рухнула в жидкую теплую грязь.

– Решил навестить вас, посмотреть, где живет та, которая будет кормить меня обедами, – ответил Айзен. Он пошевелился, и диван под ним издал тоскливый стон. – Дорогая, ну это никуда не годится. Эльфийская принцесса не должна жить в таком болоте. Мы с вами...

– Нет никакого «мы», господин Айзен, – отрезала я. – Есть только я и мое болото.

Айзен посмотрел на меня так, что стало ясно: он не уйдет, не получив своего, а я, кажется, могу все потерять через несколько минут. Потому что никто не приходит в гости без приглашения с хорошими целями, а раз так, то мне остается либо сопротивляться, либо терпеть. И сопротивления мне не простят. Объявят: мол, по результатам вскрытия обнаружилось, что племянника ректора убило боевое заклинание Хайдвига, и в нем найдены личные магические нити Глории Фьярвисдоттир. И это будет конец.

На мгновение мне непередаваемо остро, до обморока, захотелось развернуться и уехать. Вернуться в провинциальный Келлеман, к родителям, семье, друзьям. Но только я слишком хорошо понимала, что теперь принесу им только беду.

– Повторяю свой вопрос: что вам нужно?

Меня могли загнать в угол, но я была принцессой и дочерью княжны, и этого никто не смог бы отнять.

В глазах Айзена появился маслянистый блеск, длинный тонкий нос покраснел, словно господин заместитель приложился к бутылке.

– Вы негостеприимны, – мягко заметил он.

Мне вдруг показалось, что за рыхлым телом Айзена скрываются толстые змеиные кольца.

– Только к тем, кто приходит без приглашения.

– Хорошо, обойдемся без ненужных оборотов. Я предлагаю вам переехать.

– Куда же?

Диван под Айзеном снова заскрипел.

– В место, намного приличнее этого. Вы эльфийская принцесса, дорогая Глория, мне это известно, хоть вы и тщательно скрываете свою родословную. Пожалуй, пришло время получить то, что вы имеете по праву: достоинство, честь, приличное окружение.

Мне не нравилось то, что он говорил. Очень не нравилось.

– Вы все же используете ненужные обороты, – сказала я. – Говорите прямо: зачем вам, такому высокопоставленному господину, обычная повариха?

Айзен улыбнулся.

– Вы ведь не обычная повариха, не надо скромничать. Вам нужна хорошая работа вашего погребка, новые гости, новые заказы. А мне нужна эльфийская принцесса и обручальные кольца на наших пальцах.

Я рассмеялась. Расхохоталась в голос. Это, конечно, была истерика, и я ничего не могла с этим поделать. Айзен терпеливо ждал, глядя на меня с самым понимающим видом.

Когда-то мы с мамой сбежали из Благословенного края, великой и прекрасной страны эльфов. Если бы мама не спряталась вместе со мной в багажном отсеке почтовой кареты, то мой отец по крови рано или поздно убил бы нас – просто потому, что мог. Сейчас мной вдруг овладело то почти забытое чувство беспомощности, которое окутывало меня в минуты нашего побега. Вот только теперь мне было некуда бежать.

– Хотите жениться на эльфийской принцессе? – сказала я, отсмеявшись и вытирая слезы.

Айзен с достоинством кивнул.

– Я могу всю жизнь проходить заместителем министра, – ответил он. – Сами понимаете, я этого не хочу. Наш брак передвинет меня в министерское кресло в считаные дни.

Вот как. Карьерный рост через удачный брак. Непонятно только, почему я должна в этом участвовать.

– Значит, вы хотите стать министром с моей помощью. И что же я получу за это, кроме сомнительного счастья в виде мужа-человека?

– Жизнь вашей семьи, – ответил Айзен. – Тихую и спокойную жизнь в Келлемане. Разве это мало?

* * *

Виктор

Я убил еще один вечер на приготовление пирога. Он получился очень вкусным и ароматным, он сделал бы честь любому ресторану средней руки, но он был совсем не таким, как у Глории. В ее пироге скрывался секретный ингредиент, который я никак не мог распознать, но он заставлял меня замирать от счастья.

Вздохнув, я убрал едва початый пирог и со вздохом выглянул в окно. На улице моросил дождь, столица спала. Где-то далеко была Глория и ее тайна. А на моем столе в кабинете лежала рукопись девятого тома «Академии кухни», и я знал, что не сдам ее в издательство, пока в ней не будет рецепта пирога.

Если для этого придется закрутить роман с прекрасной поварихой, то я не против. Если для этого понадобится жениться на ней, я женюсь. В конце концов, почему бы и нет? Глория – замечательная девушка: самостоятельная, сильная, уверенная. Я буду писать свои статьи, она продолжит работать на кухне «Трех кошек» и никогда не узнает о том, что я не влюблен в нее. Я не покажу этого. И издам десятый выпуск «Академии кухни». И одиннадцатый. И дальше. У Глории столько рецептов, что хватит надолго. И да, мы будем счастливы. Я готов был пообещать это.

Когда я подумал о том, что могу жениться ради рецепта пирога, мне вдруг остро, почти до боли в мышцах, захотелось снова увидеть Глорию.

В центре столицы можно найти экипаж в любое время суток. Она, конечно, не обрадуется ночному визиту, но у меня всегда в закромах есть дорогие трюфельные конфеты с золотыми блестками и персиковый ликер, а я не знал женщины, которую они бы не смягчили.

Я понятия не имел, зачем мне понадобилось увидеть Глорию. Но мне не сиделось на месте. Собрав бумажный пакет с гостинцами, я вышел на улицу. Дождь перестал, угрюмый ночной извозчик обрадовался пассажиру, и лошадка бодро зацокала копытами по мостовой.

Когда мы подъехали к нужному дому, я увидел букет на дороге. Он выглядел так, словно им кого-то гнали по лестнице, и во мне шевельнулось какое-то непривычное и очень неприятное чувство. Уже потом я понял, что это было стремление кого-то защитить.

Лошадка нагнулась и подхватила смятый цветок – зачем упускать лакомство?

– А букетик-то не из простых! – удивленно воскликнул извозчик. – Пионы осенью! Дорогущие! А их вот так по мостовой раздербанили, ну ты глянь, а...

– Не повезло кому-то, – сказал я, спускаясь из экипажа.

Глория жила в квартире номер семь, на третьем этаже, и, подняв голову, я увидел, что четыре окна горят тревожным золотым светом. Квартира Глории? С ней что-то случилось?

Я почти взлетел на третий этаж и увидел, что дверь седьмой квартиры распахнута настежь. Я заглянул в коридорчик, чувствуя, как живот наполняется холодом, услышал всхлипывания и громко сказал:

– Глория! Это я, Виктор!

До меня донесся глубокий вздох, и Глория откликнулась:

– Я здесь. Заходи.

– Все в порядке? – спросил я, проходя в гостиную.

По полу были рассыпаны лепестки пионов и роз – кажется, Глория выпроваживала навязчивого поклонника. Но, судя по ее заплаканному лицу, на котором словно оттиснули глубокую душевную боль, дело здесь было не в ухажере.

Она свернулась калачиком на диване, словно ребенок. Я присел с ней рядом, осторожно, чтобы не напугать и не обидеть, погладил по плечу и спросил:

– Что случилось?

– Я едва не убила Айзена боевым заклинанием, – прошептала Глория. – Опомнилась в последнюю минуту, отходила его букетом.

Вспомнив о нашей встрече с заместителем министра, я подумал, что это ему даже понравилось.

– Чего он хотел? – спросил я, чувствуя, как во мне снова начинают царапаться ревность и злость.

К кому тут ревновать-то? К мешку сала?

– Он предложил мне выйти за него замуж, – едва слышно ответила Глория, и я понял, что она растеряна и выбита из жизни. – Эльфийская принцесса в качестве жены поднимет его в министерское кресло.

Я даже не успел удивиться тому, что хозяйка «Трех кошек», оказывается, владыческих кровей. Анри Айзен, второй заместитель министра здравоохранения, предлагает Глории руку и сердце! Да любая другая девушка на ее месте уже пела и плясала бы, не помня себя от счастья. Пусть под ним с завидной регулярностью ломаются кровати и стулья, он один из высших чиновников, и ему нельзя сказать что-то еще, кроме «да».

Но Глория ему отказала.

– Я так понял, что ты сказала ему «нет»? – предположил я.

Глория кивнула.

– Он ответил, что мне следует подумать о моей семье. Келлеман далеко, но с ними всякое может случиться, – прошелестела она, и я увидел, что Глория снова заплакала – тихо, бесшумно, словно выдавливала яд из раны. – И я едва не ударила его заклинанием... А потом просто отходила веником и выгнала отсюда. Мерзавец... За них некому заступиться, некому! Мой отец – хозяин гостиницы, мать – повариха... Ох, боги, ну почему?! Ну что я сделала?..

«Да понятно, что ты сделала, – подумал я, – ты долго скрывала свое происхождение. Даже в академии никто ничего не знал, а Айзен выкопал правду и решил, что это слишком лакомый кусочек, чтобы он его упустил». Сокровище не бросают на землю, его охраняют и берегут, и я собирался делать то же самое.

– Кажется, у меня есть план, Глория, – произнес я. – Разреши мне тебя спасти.

Глава 4

Глория

Отличный план! Надежный, как швейзанские часы! Впрочем, у меня все равно не было другого выхода.

Я собралась быстро – просто надела светлое платье и набросила на плечи шаль, которую подарила мама в старших классах школы. Виктор схватил меня за руку, и мы вышли из квартиры. Когда за нами захлопнулась дверь, мне показалось, что упал занавес, который отделял меня от прошлой жизни.

Я выхожу замуж за Виктора.

– Тут недалеко, – сказал он. – Пара кварталов, не больше.

– Священник нам не обрадуется, – ответила я.

Мы были похожи на заговорщиков. Когда ночной ветер прикоснулся к моему лицу прохладными пальцами, я словно протрезвела и удивилась тому, насколько быстро приняла предложение Виктора.

Могла ли я подумать, что буду выходить замуж вот так, на бегу? У эльфов так не принято, у гномов тоже. Гномам нужно много важных словес, длительная подготовка, приглашения двоюродным дядьям и отцам брата соседа по комнате и коробки с дорогими подарками. Когда-то в детстве я думала, что у меня так и будет, но...

Не в этот раз, Глория. Не в этот раз. Ты должна спасти себя и родных, и брак со спортивным журналистом, в которого ты, кажется, влюблена, – это не так страшно в сравнении с тем, что Айзен может сотворить с твоей семьей. Семья – это главное, и я готова была на все ради спасения отца и мамы, прапрадеда, братьев и сестры. Айзен не стал бы с ними церемониться, это точно.

– У меня есть деньги, они скрасят любые неудобства, – сообщил Виктор.

Сейчас, ночью, он казался совсем другим, не таким, как днем. Резким, решительным, смелым. Наверно, таким и должен быть спортивный журналист, но мне вдруг подумалось, что Виктор был кем-то еще, и этот кто-то сейчас выглядывал из-за его взволнованного лица и вел меня по улице в сторону храма.

– Ты уверен, что все получится? – спросила я. – Что он отстанет от замужней женщины?

Тот, кто смотрел на меня глазами Виктора, кивнул.

– Разумеется. Я поговорю с принцем Бруно, он поставит на место эту жирную сволочь.

Выйти замуж за Виктора. Немедленно, сейчас. Завтра утром он отправится к принцу, с которым, оказывается, хорошо знаком, и попросит защиты от посягательств наглеца для своей жены. Принц, конечно же, пообломает Айзену рога так, что тот навсегда запомнит, что эльфийская жена для мужа-человека – это роскошь не по чину.

Я ведь так и сказала ему, вернее, прокричала в тот момент, когда лупила букетом по жирному загривку: «Жену-эльфийку захотел?! На себя посмотри, человечишка! Кто ты – и кто я?!» Но Айзена это даже не огорчило. Ссыпаясь по лестнице, он послал мне воздушный поцелуй и заверил: «Я еще вернусь, дорогая Глория!»

– Откуда ты знаешь принца? – спросила я.

Мы уже подходили к церкви – ее каменная громада спала, вонзаясь зубами башен и башенок в ночное небо. У входа, у распахнутых дверей, горела лампа, давая знак несчастным: идите сюда, вас здесь примут, вам здесь помогут.

– Он большой поклонник борьбы, – ответил Виктор, открывая ворота храма. – Мы с ним познакомились, когда он проигрался по ставкам, а я его выручил деньгами. Потом слово за слово, так и подружились.

На шум кто-то выглянул из храма, и я услышала неразборчивое ворчание.

– И он точно осадит Айзена?

Виктор посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся.

– Конечно. Все будет хорошо, Глория, не волнуйся. Нам просто нужен брачный сертификат.

Сейчас, когда мы поднялись по ступенькам и вошли, храм показался мне сумрачной пещерой. Далеко впереди, у алтаря, едва горели огоньки свечей, тусклые лица святых смотрели с фресок с печальной усталостью.

Послышались гулкие шаги – молодой священник вышел, позевывая и обводя рот кругом, увидел нас и спросил:

– Что случилось, дети мои?

Виктор протянул ему полновесную золотую крону и ответил:

– Мы хотим пожениться, святой отец. Сегодня, сейчас.

Монета сразу же растворила все неудовольствие священника. Указав нам на скамью и велев подождать, он пошел готовиться к церемонии.

Я села рядом с Виктором, не чувствуя ни скамьи, ни собственного тела. От волнения меня начало знобить. Я не знала, что сказать и о чем думать. Да, я была влюблена (почти влюблена) в хорошего человека, который закрыл меня от ножа и сразу же предложил помощь, когда она потребовалась на кухне. Но выйти замуж вот так, через несколько дней после знакомства...

Впрочем, когда-то мои родители поженились точно так же. Отец предложил маме руку и сердце, спасая ее от преследователей и врагов, она согласилась и никогда об этом не пожалела. Может, и у меня сейчас будет так же?

Священник вышел, держа в руках Писание, его помощник сел на лавку и принялся заполнять брачный сертификат, от старания высунув язык.

– Возлюбленные чада мои, мы собрались, чтобы священные узы брака соединили...

– Виктора Шмидта и Глорию Фьярвисдоттир, – подсказал Виктор и сжал мою руку.

Я вдруг подумала, что могла бы вот так стоять с ним рядом всегда, всю жизнь.

– Записывай, Петер, – велел священник, и помощник кивнул. – Итак, это решение обдумано и продиктовано любовью?

Мы с Виктором ответили «да». Что тут еще могло быть, кроме любви?

– Глория, согласна ли ты стать женой этого мужчины, которого видишь рядом с собой?

Я посмотрела на Виктора, и он улыбнулся той светлой спокойной улыбкой, которая мне понравилась с нашей первой встречи. Гномы, конечно, высказали бы немало недовольства по поводу того, что наша свадьба идет по сокращенной программе, но это не имело значения. Виктор спасал меня и мою семью. Чем еще это могло быть, кроме любви?

– Согласна, – ответила я.

– Виктор? Согласен ли ты стать мужем этой женщины, которую видишь рядом с собой?

– Да, согласен, – кивнул Виктор и снова сжал мою руку.

Дальше мы пойдем вместе.

– Тогда поздравляю вас с заключением брака, – произнес священник и сонно улыбнулся. – Любите друг друга и будьте счастливы!

* * *

Виктор

Я проснулся ранним утром и сначала удивился тому, что у меня раскалывается голова. Потом я вспомнил, что сегодня снова мою посуду в «Трех кошках», а уже потом – что мы с Глорией поженились ночью.

Рецепт пирога был у меня в кармане. Еще немного – и он войдет в рукопись, а рукопись отправится к издателю, который уже планирует сверхдоходы. Тогда можно будет купить, например, дом в районе Свандринского заповедника, я давно об этом думал. Столичная толчея и суматоха постепенно начинали мне надоедать.

Вздохнув, я провел ладонями по лицу. Свои сокровища надо беречь и хранить и отрубать чужие загребущие лапы, которые к ним потянутся. После завтрака надо будет поехать к Бруно: я действительно был знаком с принцем и знал, как именно можно на него надавить, чтобы он все сделал так, как мне нужно.

Вот и началась моя семейная жизнь. Кто бы мог подумать.

Поднявшись, я вышел из спальни и осторожно заглянул в гостевую комнату. Я был джентльменом, который не посягает на леди в беде, и гостеприимно предложил Глории отдельную спальню.

– Наша первая семейная ночь... – пробормотала Глория, входя в мою квартиру.

Она слишком устала для того, чтобы понять, в какой именно дом мы приехали, и я не стал зажигать все лампы, показывая обстановку.

– Все случится, когда ты сама захочешь, – искренне произнес я, глядя ей в глаза. – Нам теперь некуда торопиться, правда?

Мы все-таки поцеловались – быстро прикоснулись губами к губам и отпрянули друг от друга, словно школьники, а потом рассмеялись. Я отвел Глорию в гостевую комнату, и моя новоиспеченная супруга заснула сразу же, едва ее голова коснулась подушки.

Я женат. Непередаваемо.

Приведя себя в порядок, я отправился на кухню и взялся за приготовление завтрака. Сардельки, бекон, жареные яйца, шампиньоны и фасоль – хорошее начало даже самого сложного дня.

Вскоре пришла Глория. Пройдя по моему обиталищу при свете дня, выглянув в окно и увидев королевский дворец и площадь Святого Марка, она выглядела по-настоящему удивленной.

Я улыбнулся и, взяв тарелку, принялся накладывать фасоль.

– Доброе утро! Как насчет завтрака?

Глория присела за стол и посмотрела на меня так, словно все это время я старательно скрывал какую-то тайну, а теперь она случайно открылась.

– Никогда бы не подумала, что спортивные журналисты настолько роскошно живут, – призналась она и посмотрела на меня так, что я немедленно почувствовал себя разоблаченным шпионом перед толпой врагов. – Кто ты на самом деле?

– Я хороший спортивный журналист, – подчеркнул я и не соврал. Да, Виктор Шмидт был неплох и, кстати, сегодня ему надо быть на очередном турнире. – Приятного аппетита!

Глория кивнула, взялась за вилку и улыбнулась:

– Очень вкусно! Ты здорово готовишь, Виктор.

Ну еще бы не здорово! Я всегда считал: если ты кого-то критикуешь, то должен уметь сделать его работу намного лучше.

Вообще, в работе критика нет ничего сложного. Сиди с презрительным выражением лица и плюй ядовитой слюной на макушки тех, кто набрался смелости и пришел на твой суд. Но статьи Виктора Фаренти имели такой вес потому, что он знал, о чем пишет, и знал, как превзойти критикуемого.

– Мать научила, – ответил я, садясь напротив. – Я умею все... Конечно, я готовлю не так, как ты, но стараюсь делать это хорошо.

– Очень вкусно, – повторила Глория, и я довольно отметил, что она ела с аппетитом.

Мне нравилось смотреть, как она ест – быстро и в то же время очень аккуратно, успевая получать удовольствие от каждого кусочка. Расправляясь с сардельками, я то и дело бросал взгляд в сторону Глории.

Моя жена на моей кухне.

У меня началась новая жизнь – резко, одним ударом. А с другой стороны, почему бы и нет? Мне двадцать семь, пора остепениться. К тому же Айзен прав: брак с эльфийской принцессой может поднять очень высоко. Конечно, если эта принцесса носит фамилию гнома, то давным-давно потеряла все права своего сословия. Но кровь-то не изменишь.

– Задумался? – спросила Глория, нарезая на кусочки сардельку.

– Да, сейчас отвезу тебя в «Кошек» и поеду к Бруно, – ответил я. – Потом вернусь, вымою все, что скопится к тому времени, и отправлюсь на соревнования. А потом встречу тебя, и мы поедем в твою прежнюю квартиру за вещами.

Глория посмотрела по сторонам, словно по-прежнему никак не могла поверить в то, что у спортивного журналиста апартаменты богача.

– Даже странно, – призналась она. – Мы знакомы несколько дней и вот уже поженились. Я очень тебе благодарна, Виктор.

Я смущенно улыбнулся, опустил глаза к тарелке. Даже не знаю, что бы она сказала, если бы узнала, что все дело в рецепте пирога. Нет-нет, я не собирался выкидывать ее из жизни, когда его получу. Я собирался быть хорошим мужем, потому что я хороший человек, вот и все. Возможно, однажды я даже расскажу Глории о том, как именно зарабатываю на жизнь. Возможно.

Позавтракав, мы выдвинулись в сторону «Трех кошек». Но когда мы подъезжали к Малой Морской, я вдруг почувствовал в воздухе запах гари. Глория схватила меня за руку. Впереди над домами поднимался столб дыма.

– О боги... – растерянно прошептала Глория и вдруг сделалась не гордой эльфийской принцессой, которая выкидывала чиновников из своего дома, а ребенком, потерянным и маленьким. – Это же...

«Три кошки» сгорели. На дороге к погребку образовалась пробка – всем сразу же понадобилось полюбоваться на пожар, – и мы добирались до погребка пешком, пробиваясь через толпу. Глория держала меня за руку, и ее лицо было таким белым, что я боялся, как бы у нее не случился удар или что-то вроде того. Она не плакала, и от этого мне все сильнее становилось не по себе.

Ступеньки, которые вели в погребок, почернели от дыма и огня. Обгорелая дверь сиротливо болталась на одной петле, пожарные в красных комбинезонах собирали багры и ведра – их работа была закончена. Жители дома, свисая из окон, на все лады благодарили богов за то, что пожар не перекинулся на квартиры выше. Марта стояла возле ступеней, испуганно прижимая к себе сумочку, и по ее щекам катились слезы.

– Мои домовые! – закричала Глория и бросилась к погребку.

Один из пожарных перехватил ее, и она наконец-то смогла заплакать:

– Там трое домовых!

– Все здесь, барышня, не кричите, – кивнул в сторону пожарный, и я увидел троих обгорелых домовых, которые тоскливо поскуливали, прижимаясь друг к другу.

Освободившись от пожарного, Глория кинулась к ним, сгребла в охапку, прижала к себе, целуя свалявшуюся шерсть и повторяя что-то бессмысленно-ласковое, то, что должно было их успокоить.

Я подошел к ним, обнял Глорию за плечи. Тут и дураку было ясно, что это поджог, из-за которого выглядывают толстые щеки Айзена, который вот так давал понять, что лучше прекрасной эльфийской принцессе ответить согласием на его предложение, а то пожар может стать лишь началом.

– Мы справимся, – сказал я, надеясь, что мой голос звучит достаточно уверенно. – Мы справимся, Глория, слышишь? Обещаю.

* * *

Глория

Я плохо запомнила, что было потом. Все плавало в каком-то душном липком тумане. Полицейские рассказали, что «Кошек» подожгли направленным магическим ударом, чтобы погребок выгорел, но соседские помещения оказались не тронуты пламенем. Страховой агент похвалил меня за предусмотрительность и сообщил, что выплаты придут через месяц.

Марта плакала, домовые поскуливали, хватаясь лапками за подол моего платья, а меня словно приморозило. Я не могла ни плакать, ни кричать, просто смотрела на обгорелый вход в погребок и понимала, что следующим номером программы может последовать обвинение в предумышленном убийстве. Айзен, должно быть, ждал, что я приду. Приползу.

– Поехали домой, – сказал Виктор, обнимая меня за плечи.

Я была не одна, и от этого становилось легче. Не знаю, как бы я вела себя, если бы сейчас у меня не осталось ничего, кроме горя от потери своего дела.

– Поехали, – кивнула я. Ноги почему-то сделались ватными, и город заскользил куда-то в сторону, но я смогла устоять. – Ты не против, если мои домовые поживут у тебя?

– Конечно, пусть живут, – с искренним теплом откликнулся Виктор и повел меня мимо зевак, мимо полицейских, которые заканчивали отчет, мимо моей сгоревшей жизни.

Когда мы погрузились в экипаж и двинулись в сторону центра, Виктор сказал:

– Приедем, и ты приляжешь. Тебе надо отдохнуть. А я съезжу к Бруно. Если Айзен думает, что тебя некому защитить, то он сам не знает, как сильно ошибается.

Я кивнула, пытаясь опомниться и прийти в себя. Маленькое заклинание под названием «рука тишины» пригодилось: мне стало немного легче. Да, мой погребок сгорел, мое дело было уничтожено, но я смогу начать все сначала. Главное, что никто не погиб, Марта не ранена и домовые целы. А Виктор поговорит с принцем, и Айзен оставит меня в покое. И с моими родными все будет хорошо.

Но мне по-прежнему хотелось кричать – выплеснуть все, что сейчас горело во мне.

Чем ближе мы подъезжали к площади Святого Марка, тем больше экипажей и омнибусов скапливалось в пробке. Люди, которые шли по тротуару, махали руками в сторону королевского дворца и что-то взволнованно обсуждали. То ли запах дыма от сгоревшего погребка так завяз у меня в носу, то ли где-то впереди что-то горело.

Завизжал полицейский свисток. Загрохотали пожарные колокольчики.

Виктор поднялся на сиденье экипажа. Сел. Снова поднялся и, схватив меня за руку, выпрыгнул на мостовую. Домовые покатились за нами серыми меховыми шарами, цепляясь за мой подол, и от Виктора так и брызгало страхом и яростью.

Мы успели к его дому как раз в тот момент, когда пожарные выплеснули последнее ведро воды, и огонь угас. В точности такой же направленный магический удар уничтожил моих «Кошек», и сейчас я видела, что все здание по-прежнему отличается белизной своих стен, и лишь там, где была квартира Виктора, – чернота, копоть, мертвые провалы окон.

Виктор замер. Соседи, столпившиеся на ступенях у парадного подъезда, смотрели на него с сочувствием и любопытством.

Швейцар, который говорил с одним из полицейских, увидел Виктора и указал на него со словами:

– Да вон хозяин-то! Они вон с барышней как уехали, так оно через четверть часа и рвануло!

Виктор сделал несколько шагов к дому, и теперь уже я испугалась за него, таким бледным и растерянным он сделался.

– Моя книга... – прошептал Виктор. – Боги всемогущие, моя книга... Мои рецепты, мои записи...

Я торопливо набросила на него «руку тишины», и его взгляд прояснился. Виктор опомнился, и страх в его взгляде растворился.

Подошел полицейский, уточнил имя и сообщил примерно то же самое, что я услышала возле «Трех кошек». Направленный магический удар, квартира выгорела со всем своим содержимым за несколько минут, и хорошо, что никто не погиб.

Виктор выглядел так, словно у него убили кого-то из близких. Подозреваю, что я была в точности такой же. Несколько дней назад у него все было хорошо. А потом он женился на мне, и вся его жизнь рухнула и рассыпалась пеплом.

– Какая книга? – спросила я, когда полицейский отошел.

Виктор посмотрел куда-то сквозь меня и ответил:

– «Академия кухни». Девятый том.

Я знала «Академию кухни»: Виктор Фаренти каждый год выпускал новый том, их было уже восемь, и там действительно были очень хорошие рецепты блюд со всех концов света. Но Виктор...

Не может быть. Нет, это невозможно!

– Ты написал ее. И еще восемь томов до этого, – сказала я.

Виктор кивнул и провел ладонями по лицу. Он был похож на человека, который пытается проснуться и не может.

Виктор Фаренти, великий кулинарный критик, который одной своей статьей поднял «Трех кошек» на вершину известности. Мой муж.

Мне захотелось заорать в голос.

– Ты Виктор Фаренти, – едва слышно сказала я.

Он кивнул. Человек под «рукой тишины» не только успокаивается, он еще и говорит чистую правду.

– Не может быть, – прошептала я.

И ответила себе: может. У него такие ножи и специи на кухне, которые не по карману тому, кто просто умеет готовить. Да обычный человек и не подумает о том, что ванвирские ножи режут намного лучше и тоньше других, обычный человек и не знает таких слов. В отличие от великого кулинарного критика, который ворвался в мою жизнь, и я понятия не имела зачем.

Кажется, я уже никогда и ничему не удивлюсь. Никогда.

* * *

Виктор

После того как я поговорил с проворным страховым агентом, который с поклонами и выражениями сочувствия и почтения сообщил, что деньги за квартиру я получу уже завтра, я взял Глорию и домовых и отправился к Бруно. Когда от Глории повеяло прохладой, я как-то вдруг успокоился. Мне стало легче дышать, и истерика, которая поднималась из глубины моей души, сразу же улеглась.

Я потерял все. Рукопись девятого тома «Академии кухни» была почти закончена. Да, я ее восстановлю, но на это уйдет несколько месяцев. Коллекция моих рецептов, ножи, каждый из которых стоил целое состояние, посуда... У меня ничего не осталось. Только обгорелая пустота.

До дворца мы дошли за несколько минут. Я то и дело запускал руку в волосы, понимая, что готов закричать, но от Глории, которая шла рядом, снова веяло прохладой, и это помогало опомниться. Она выглядела спокойной, очень спокойной, и я подумал, что тут дело тоже в магии. Она не говорила ни слова, и сквозь тишину, которая меня окутала, пробивалось удивление. Я ведь признался в том, кем был на самом деле, я рассказал правду о себе, но Глорию это даже не встревожило, по крайней мере, она выглядела очень спокойной.

– Как ты? – спросил я, когда один из охранников дворца отправил сообщение Бруно и приказал нам ждать на скамье.

Мы сели, Глория устало провела по лицу ладонями и ответила:

– Через час кончится действие «руки тишины», и я буду плакать. Пока все в порядке... насколько это возможно.

«Рука тишины». Вот, значит, как это называется.

Она сделала паузу и добавила неожиданно дрогнувшим голосом:

– Я потрясена, Виктор. Я потрясена до глубины души. И пожарами, и тем, кто ты на самом деле. Виктор, зачем тебе это все?

– Я влюбился в твой пирог, – признался я, понимая, что снова буду говорить только правду и не смогу этому противостоять. И это окончательно все разрушит, потому что не родилась еще такая женщина, которая простила бы женитьбу на ней ради рецепта пирога. – Мне захотелось познакомиться с тобой поближе, подружиться... Потому что такой пирог может испечь только очень хороший человек. Я написал ту статью, чтобы к тебе пришло больше гостей, потому что ты мне понравилась...

– И ты женился на мне, чтобы получить рецепт пирога? Для девятого тома «Академии»?

На свое и ее счастье я не успел ответить. От дворца к нам торопливо шел Бруно, и мы поднялись со скамьи и поклонились.

– Будет, будет этих церемоний! – махнул рукой принц. Седьмой сын короля, он никогда не взошел бы на престол, и поэтому всегда держался по-свойски. Да и внешне он напоминал не принца, а добродушного мельника. – Сочувствую, дружище! Я видел из окна, как горела твоя квартира, это ужасно. Что со страховкой?

– Сказали, все выплатят, – ответил я и, посмотрев на Глорию, произнес: – Знакомься, это моя жена, Глория Фьярвисдоттир. Ее кафе сгорело час назад, и постарался тот же, кто сжег мою квартиру. Нам нужна твоя помощь, Бруно.

Бруно уважительно посмотрел на Глорию, которая вновь поклонилась с поистине владыческим достоинством, и сказал:

– Чем могу, помогу. Пойдемте ко мне. Это ваши домовые, госпожа Глория?

– Мои, – кивнула Глория, посмотрев на домовых с теплом и любовью.

Они прижимались к ее ногам, испуганно теребили подол ее платья и не поднимали глаз на принца.

– Идемте, я прикажу смазать их ожоги, – ответил Бруно.

Я знал, что он не выносит, если кому-то рядом с ним плохо, и делает все, чтобы залечить чужие раны, в отличие от братьев и сестры, которые почти не обращали внимания на проблемы окружающих. Ему бы стать врачом, но он учился на юриста и несколько лет назад занимался внутренней разведкой.

Когда мы вошли во дворец, меня стало знобить. Должно быть, действие заклинания иссякло раньше, чем думала Глория, и на мгновение мне сделалось жутко до боли в груди. Я потерял свой дом и вещи, а теперь могу потерять и ее. Глория была уверена в том, что я женился на ней из-за рецепта. Что я спасал ее от Айзена только ради того, чтобы украсить свою книгу грушевым пирогом.

Это была... нет, не правда. Я все равно женился бы на Глории, даже если бы знал, что «Кошек» и мой дом сожгут дотла.

Бруно верно оценил выражение моего лица, потому что, как только мы пришли в его покои, налил нам по бокалу хорошего бренди.

– Ну, друзья мои, немного. В медицинских целях!

Глория едва пригубила бренди, я осушил бокал одним глотком, как видавший виды пьяница.

– А теперь рассказывай, – приказал Бруно, опустившись в кресло.

Я покосился на Глорию, которая сидела рядом со мной на диване, обитом розовым шелком, и сказал:

– Анри Айзен недавно начал в открытую волочиться за моей женой. Он хотел, чтобы она плюнула на узы брака и вышла за него замуж. Глория, разумеется, отказалась. Тогда он начал угрожать ей, что причинит вред ее семье. Сегодня все кончилось двумя пожарами... И, Бруно, нам больше не к кому идти за помощью.

Бруно понимающие кивнул, перевел взгляд на Глорию и посмотрел так, словно хотел прочесть ее мысли. Она лишь качнула головой и дотронулась носовым платком до уголка глаза. Я невольно задумался над тем, не было ли такого же пожара в ее съемной квартире.

Действие заклинания медленно отступало, я начинал чувствовать неприятную липкую тоску вместе с желанием найти Айзена и колотить его жирной башкой о стену, пока моя обида и гнев не растают без следа.

– Вы правильно сделали, что пришли ко мне, – вздохнул Бруно. – Честно говоря, Айзен зарвался. Ему не дает покоя министерское кресло, и жена-эльфийка... Да... Знаете, я, кажется, понял, как его осадить навсегда. И даже посадить.

– И как же? – поинтересовалась Глория.

Я невольно почувствовал неудобство. Скоро наша беседа с принцем подойдет к концу, и она вытрясет из меня правду. Да, я женился на ней ради рецепта пирога. Строил из себя доброго дурачка, который помогает прекрасной деве в беде. Ну и что? Я и в самом деле ей помогал и готов помогать и дальше.

Моя книга... Хватило бы у меня сил, чтобы восстановить ее. Переписывать всегда сложнее, чем создавать с нуля. Если Бруно найдет управу на мерзавца Айзена, то я расцелую его в обе щеки.

– Такой пожар рядом с дворцом означает только одно – попытку теракта в отношении королевской фамилии. Ну не горят в этом районе дома просто так, – произнес Бруно тем тоном, которого нет и не может быть у мельника. – Пожар в вашем кафе – это акт устрашения... И, возможно, тут попытка столкнуть лбами нас и Благословенный край, исконную родину эльфов. У вас интересная форма ушей, госпожа Фьярвисдоттир. Вы княжна или принцесса?

Глория растерянно дотронулась до левого уха и ответила:

– Я дочь княжны Азоры и принца Эленвера. Принцесса, да, но давно утратила права на корону: меня удочерил гном, второй муж моей матери. Но при чем тут пожары и Благословенный край?

Бруно ослепительно улыбнулся.

– Ни при чем, конечно. Но Айзен – это жирный прыщ на ровном месте для очень многих людей на верхушке власти. Покушение на вас совершили, разумеется, не потому, что вы не ответили на его притязания. Айзен решил развязать войну между нашим королевством и Благословенным краем... А вот чьи приказы он выполняет, как раз и надо узнать.

Бруно сделал небольшую паузу и продолжал прежним мягким тоном:

– Разумеется, все это неправда. Но я гарантирую, что в ближайшие несколько лет у Айзена не будет желания портить вам жизнь: он будет занят совсем другими делами. Посмотрим, как у него получится отбиться от Службы внутренней безопасности королевства.

Глория кивнула и наконец-то посмотрела на меня – с болью, но без ненависти.

* * *

Глория

Когда действие «руки тишины» подошло к концу, то первым, что я почувствовала, была ярость. На тренировках в академии нам говорили, что это движущая сила боевого мага, что именно в ней он черпает свою суть и при этом остается с холодной головой, чтобы не погубить самого себя.

Я смогла ее усмирить. Взяла в руки, приручила.

– Ты ведь видел, как я готовлю пирог, – сказала я, когда мы вышли из дворца. – Зачем тогда...

Домовые, которых смазали золотистой мазью, подкатились ко мне, держа в лапках корзинки: принц не поскупился на угощение.

– Он получился не такой, как у тебя, – хмуро ответил Виктор.

Он старался держаться, но в нем царила пустота, и она выбивала из жизни. Я прекрасно понимала его: мы сегодня оба потеряли все. Да, конечно, нам выплатят страховку, но знобящее понимание того, что кто-то может прийти и все отнять, оставалось.

Примерно так же я себя чувствовала, когда вышла из зала, где проводился выпускной экзамен. Однокурсники, которые ждали своей очереди, уставились на меня, слушая, как в спину мне летят вопли преподавательской комиссии: «Не знать элементарных вещей на пятом курсе! Позор факультета! Лгунья, всем морочила головы!»

Мои родители были уверены, что я стану великой волшебницей. Но я не стала. Провал настолько ударил по мне, что я вообще не хотела иметь дела с магией. Ни в каком виде.

– Странно. Ты тогда смотрел очень внимательно, – сказала я и хотела было повторить свой вопрос: «Ты женился на мне только ради рецепта пирога?» Но не стала спрашивать. Я и без того знала ответ.

Когда мы подошли к воротам, рядом с ними уже стоял неприметный экипаж, у возницы которого был слишком пристальный и внимательный взгляд для простого извозчика. Расставаясь с нами, принц посоветовал пожить некоторое время где-нибудь в стороне от столицы, в уютном тихом месте, и теперь нас как раз и должны были доставить в это тихое место.

Мы разместились на скамье, и я подумала, что слишком часто начинала новую жизнь в последние годы. Надо будет написать родителям, как только мы приедем туда, куда Бруно решил нас отправить.

– Не молчи, пожалуйста, – попросил Виктор, когда экипаж бодро покатил по Большому проспекту.

Я смотрела на дома, сады и людей и понимала, что оставляю столицу навсегда. У Виктора не было вещей. Бруно обещал, что пришлет мне все из моей съемной квартиры. Надо было грустить, и я грустила.

– Если я заговорю, то что это изменит? – спросила я.

Виктор усмехнулся, на мгновение сделавшись не циничным и великим кулинарным критиком, который вхож во дворец и водит близкую дружбу с его высочеством, а тем Виктором, который мыл посуду в «Трех кошках» и говорил тихо и застенчиво. Все это было притворством ради куска пирога. И теперь мы поженились, я привязана к Виктору и вряд ли смогу расстаться с ним в ближайшее время.

Прощаясь с нами, Бруно посоветовал жить тихо, не высовываться и не делать резких движений, пока он не разберется с Айзеном. Я сомневалась, что в понятие «не высовываться» входит развод.

– Нас, наверно, привезут в Итайн, – сказал Виктор. – Маленький такой городочек на юге... Тишина, покой и безделье. У Бруно там наследный удел.

– Чем будешь заниматься? – спросила я.

Просто так, меня не интересовали планы Виктора. Надо было решить, как жить самой.

– Буду восстанавливать рукопись, – ответил Виктор.

Его лицо дрогнуло: он с трудом сдерживал боль, хотя и старался не показывать, насколько ему сейчас больно. Он женился на мне ради рецепта пирога, но я почему-то не могла на него злиться. Если бы не он, я никогда бы не нашла выход на принца, и Айзен вынудил бы меня выйти за него замуж, угрожая жизнью и здоровьем моей семьи.

– С тем пирогом все очень просто, – негромко сказала я. – Надо любить свое дело. Надо испытывать искреннее удовольствие от того, чем ты занимаешься. Удовольствие без примеси злобы.

Экипаж остановился на перекрестке, и я добавила:

– А в статьях Виктора Фаренти не было ничего, кроме яда. И этот яд отравил твой пирог.

Виктор посмотрел так, словно я стала расковыривать его свежую рану обеими руками.

– О тебе я написал хорошо. Потому что «Три кошки» этого заслуживали.

Я подумала, что он написал обо мне хорошо потому, что хотел получить рецепт, но не стала говорить об этом вслух.

– Конечно, – сухо ответила я. – Я умею готовить. Наверняка там, куда мы приедем, есть кафе или ресторан... Устроюсь поваром.

Виктор удивленно посмотрел на меня.

– Зачем? У меня достаточно денег, – ответил он и указал на толстую папку, которая лежала на скамье экипажа. Должно быть, там были банковские документы и выписки со счетов.

– Я не собираюсь ими пользоваться, – отрезала я. – Если ты думаешь, что меня можно купить, то... нельзя.

Во взгляде Виктора появился гнев вперемешку с обидой, словно я плюнула в его лучшие устремления. Я усмехнулась: это ведь не я притворялась влюбленной для того, чтобы получить рецепт. А у него хорошо получалось, кстати. Я даже поверила. Я даже сама начала влюбляться. И теперь мне хотелось вымыть руки как следует.

– Ты моя жена, – произнес Виктор с искренней болью. – Пусть у нас все началось так, как началось, но ты мне в самом деле нравишься. Как может нравиться прекрасная девушка, талантливая, сильная...

– Если я снова наложу на тебя «руку тишины», ты повторишь то же самое? – спросила я.

Конечно, я не собиралась этого делать, но Виктор об этом не знал.

– Можешь накладывать руку, ногу – что угодно. Я это повторю.

Я подумала, что еще немного – и мы поругаемся. А мне почему-то не хотелось этого, я слишком устала за эти два дня еще и для ругани.

Домовые дремали, свернувшись клубочками у нас в ногах, экипаж выехал за пределы столицы, и меня стало потихоньку клонить в сон.

Последним, что я запомнила, было плечо Виктора: я прислонилась к нему и заснула.

Глава 5

Виктор

Поздно вечером мы приехали в Абриндайн, там по указанию нашего возницы торопливо пересели на поезд, который действительно ехал в сторону Итайна. В сумке, которую нам передал проводник, были бумаги и документы Глории, торопливо собранные в ее квартире.

– Остальное пришлют особой почтой, – негромко сообщил проводник. – Не извольте беспокоиться.

Глория заснула сразу же, как только села в широкое мягкое кресло купе, а я смотрел в окно на пробегавшие леса, поселки и темные лезвия рек и думал о том, что впереди лежит совсем новая жизнь. Сколько раз она вот так раскрывалась передо мной, когда я смотрел в вагонное окно и пытался не думать о том, что оставалось за спиной...

Я привык к переменам. До того, как Виктор Фаренти прославился, мне приходилось много путешествовать: я искал работу, себя и новые рецепты. Я переезжал из города в город, пытался устраиваться на новых местах, наконец обосновался в столице, но никогда прежде у меня не было такого странного чувства. Возможно, все дело было в том, что прежде я был один. А теперь у меня была Глория – пусть и вынужденная жена, но все-таки. Я наконец-то был с кем-то очень важным. Мне хотелось верить, что мы поладим, хотя бы потому, что теперь оказались в одной лодке.

Я думал, что Глория выцарапает мне глаза – так поступила бы любая другая девушка на ее месте. Но она лишь смотрела на меня с такой болью и обидой, что я невольно чувствовал себя подонком. Да, я женился на ней потому, что хотел любой ценой заполучить настоящий рецепт грушевого пирога, но теперь я был уверен, что дело не только в этом. Глория нравилась мне – я имел достаточно души и ума, чтобы не отрицать очевидного. Она была хорошей девушкой – честной, трудолюбивой, настоящей. И мне захотелось стать для нее хорошим мужем. Остановить вечную циничную гонку своей жизни, прогнать миражи, начать все заново.

«Восстановлю девятый том „Академии“, – подумал я. – И посвящу его Глории».

Впрочем, я почти сразу же отверг эту идею как неуместную. Она наверняка решит, что я решил к ней подольститься.

Я и сам не заметил, как заснул, а проснулся, когда утром в купе заглянул проводник и принес чаю и булочек. Глория к тому времени уже успела умыться, переплести косы и выглядела спокойнее, чем вчера.

Я улыбнулся и спросил:

– Как спалось?

– Хорошо, спасибо, – кивнула Глория.

В ее голосе похрустывал лед: со мной говорила эльфийская принцесса и советовала не забывать об этом.

– Через два часа будем в Итайне, – сказал я, стараясь говорить спокойно и невозмутимо. – Там пока устроимся в гостинице, потом я попробую снять дом или квартиру получше.

Глория кивнула.

– А я пойду устраиваться на работу, – ответила она.

– Ты меня ненавидишь, – сказал я. – Поэтому не хочешь взять у меня ни монетки.

Глория вопросительно подняла левую бровь. Ее лицо осталось невозмутимым.

– Ненавижу? Нет. Но доказывать обратное тоже не буду.

– Тогда давай попробуем просто жить дальше, – предложил я. – Я был искренен, когда спасал тебя от Айзена. Не отталкивай меня, пожалуйста.

Губы Глории едва заметно дрогнули в улыбке. Я подумал, что вся горечь, которая скопилась в ней за вчерашний день, сейчас понемногу начала вытекать, словно яд из раны.

– Я сейчас вижу, что тобой двигала лишь корысть. Жажда обладать рецептом. И ради этого ты и защищал меня, и женился на мне...

– И потерял свой дом, и все, что успел нажить, – подхватил я. – Слишком много за какой-то пирог, не так ли? Это что, единственный пирог с грушей на свете?

Я почувствовал, что начинаю распаляться: во мне словно что-то загорелось, заставляя говорить.

– Не единственный, – парировала Глория. – Но тебе был нужен именно он. Потому что кулинария – твоя жизнь и страсть... Но ты никогда не станешь по-настоящему великим. Знаешь почему?

– Почему же? – спросил я, говоря себе: «Ей больно, она тоже потеряла все, что имела, и теперь хочет выплеснуть эту боль, чтобы не разорваться. И я это заслужил».

– Потому что страсть – это не любовь. А для идеала нужна именно она.

– Согласен, – кивнул я.

Несколько минут мы молчали, а потом я предложил:

– Хочешь – дай мне в морду, я заслужил. Но поверь: я хотел тебя спасти. И от Айзена, и от тех уродов. Не ради пирога. Ради тебя самой.

Глория ничего не ответила.

Поезд ехал среди скошенных полей, на горизонте темнели домишки какого-то поселка. Я даже не успел удивиться, когда невидимая рука подхватила меня, сорвала и как следует приложила о стену. У меня потемнело в глазах, и я медленно пополз куда-то во мрак.

Впрочем, мне почти сразу удалось опомниться, и я услышал, как в соседнем купе что-то загремело и мужской голос невнятно выругался. Глория смотрела на меня так, словно сделала очень важное и нужное дело.

«Надо было думать, когда предлагал боевому магу дать тебе по физиономии», – мысленно вздохнул я и, поднявшись, дотронулся до затылка. Странно, даже не закровило, хотя Глория ударила от души. А ведь я думал, что она не ударит...

– Сильно, – усмехнулся я. – Очень сильно. Тяжела ручка у моей богини. Ну что, я искупил свою вину?

Глория усмехнулась в ответ. Глаза остались прежними – холодными и усталыми.

– Будь иначе, я бы тебя убила, – ответила она и отвернулась к окну.

* * *

Глория

С работой повезло – она нашлась почти сразу же.

На вокзале нас встретил такой же неприметный человек с пристальным взглядом, какой вывез из столицы: они были похожи, словно близнецы. После приветствий нас отвезли на конспиративную квартиру – в уютный двухэтажный дом в яблоневом саду. Ветви ломились от красных глянцевых плодов, и я подумала, что обязательно буду печь пироги. Яблочные. Никаких больше грушевых.

– Что ж, удачи вам на новом месте, – улыбнулся наш безымянный провожающий, когда мы вошли в дом и убедились, что он полностью подготовлен к удобной жизни.

– А можно искать работу? – спросила я.

– Разумеется. Это место совершенно безопасно. Чем бы хотели заняться?

Я вновь подумала о том, что когда-то все мои близкие надеялись, что я стану великой волшебницей. Я обманула и чужие, и свои ожидания и уже привыкла с этим жить.

– Я могу быть поваром, – ответила я. – И магом... Если тут, конечно, нужны маги.

– Загляните в лавочку Аврелия, он торгует старыми артефактами, – посоветовал наш сопровождающий. – Кажется, ему нужен помощник.

Когда мы остались с Виктором наедине, я тотчас же подхватила одну из сумок, в которую были сложены мои вещи со съемной квартиры, и начала перерывать одежду, книги и артефакты в поисках своего диплома.

Виктор угрюмо наблюдал за мной, а затем не вытерпел и спросил:

– Ты все-таки решила работать? Может, не стоит?

На мгновение я испытала укол совести за то, что ударила его, но лишь на мгновение.

– Я не привыкла сидеть дома и бездельничать, – ответила я, стараясь говорить спокойно. Раз уж мы теперь живем под одной крышей, нам лучше не воевать.

Виктор кивнул.

– Пойдешь к этому Аврелию?

– Пойду. Но сначала на почту, отправлю телеграмму родителям.

Я заглянула в другую сумку и увидела артефакт для связи. Его надо было наладить: судя по потемневшему яблоку, он пришел в негодность. Но меньше всего я хотела показывать Виктору свои секреты. Хватит с него пирога.

– Если хочешь, можем потом прогуляться, посмотреть город, – предложил Виктор, и я вновь увидела в нем того искреннего и немного робкого парня, в которого почти успела влюбиться.

Я напомнила себе, что мы лишь вынужденные супруги и поэтому должны соблюдать некое подобие дружбы, и ответила:

– Хорошо, давай около пяти.

Виктор кивнул и сообщил:

– Я тогда пока займусь своей книгой. Издатель меня съест, если я не сдам ее в следующем месяце.

Я хотела было сказать что-нибудь особенно колкое по этому поводу, но не стала. Мы оба потеряли все, что у нас было в столице. Незачем плевать друг другу в кофе, надо думать, как теперь жить дальше.

– Что ж, удачи, – ответила я и пошла к выходу.

Виктор ничего не ответил, лишь кивнул.

Магазинчик Аврелия находился на соседней улице, и это была скорее лавка антиквара, чем место, где маг или артефактор сможет что-то приобрести. Я постояла у витрины. Все артефакты, которые Аврелий старательно разложил на подушечках, были созданы в прошлом веке, и я готова была поклясться, что они уже не работали. На двери красовалась вывеска «Требуется ассистент».

Я вошла в прохладную тишину магазина и спросила:

– Добрый день! Здесь есть кто-нибудь?

За витринами, похожими на хрустальное сказочное королевство, послышался легкий шум, словно там разлилось невидимое море, и я услышала негромкий, чуть надтреснутый голос:

– Здесь есть я. Что вам угодно, милая барышня?

Я огляделась, но никого не увидела. Магазинчик был пуст. Едва заметно покачивались метелки из трав под потолком, россыпи дивных птичьих перьев, на которых делают артефакты для писателей, вздрогнули, приподнялись и мягко опустились, по грудам полудрагоценных камней пробежали мазки света.

– Вам требуется ассистент, верно? – спросила я. – И, простите, пожалуйста, но где вы?

Магазинчик наполнился смехом.

Насмеявшись досыта, хозяин ответил:

– Два шага вправо, милая барышня. Там будет зеркало.

Я послушно шагнула туда, куда было приказано, и увидела то, что наши преподаватели в академии называли статическим провалом – маленький карман в пространстве, в котором было размещено зеркало. В отражении я увидела молодого мужчину – совершенно седого, с узким интеллигентным лицом и темными глазами, одетого по моде прошлого века: темный сюртук, узкие брюки и белоснежная рубашка с пышным кружевным воротником. Золотые пряжки на остроносых туфлях были такими тяжелыми, что напоминали колодки каторжника.

Да, прошлый век. «Наверно, тогда он и попал в зеркальный плен, – подумала я, – и до сих пор никто не нашел способа его освободить».

– Вы Аврелий? – уточнила я. – Я ищу работу.

Мужчина в зеркале церемонно поклонился.

– Аврелий бин Беккерен к вашим услугам. Вы... – Он прищурился. – Вы маг. Боевой. Очень сильный. Что вас привело в нашу глушь?

Я улыбнулась.

– Очень долгая история, господин Аврелий. Мы с мужем вынуждены скрываться, и я ищу работу.

– Боевого мага не скроешь, – сообщил Аврелий, продолжая рассматривать меня так, как будто я была невероятной редкостью.

– Жизнь сложилась так, что мне пришлось заниматься другими делами, – ответила я. – У меня был свой погребок с лучшим грушевым пирогом в столице.

– Вот как? – удивился Аврелий. – Талантливые люди талантливы во всем. Теперь решили работать по специальности? Учтите, милая барышня, тут нет прибылей. Сплошные убытки.

Я решила, что он прибедняется. Когда нет прибыли, то заведение закрывается, а не ищет новых работников.

– Тогда зачем вам ассистент? – спросила я, стараясь быть максимально вежливой.

Аврелий едва заметно улыбнулся и ответил:

– Хочу попробовать все изменить здесь. Начать заново с новым человеком рядом. Вы, кстати, упомянули погребок... Как насчет сварить чашечку кофе? А потом мы побеседуем.

* * *

Виктор

Я провел за столом два с половиной часа, восстановил предисловие и почти всю первую главу с рецептами Онзеанских островов и вдруг понял, что Глория ушла довольно давно. Все ли с ней в порядке?

Напомнив себе о том, что она-то наверняка не переживает, как у меня дела, я поднялся из-за стола и, накинув пальто, вышел на улицу.

В Итайне царило бабье лето – золотое, теплое, яблочное. Невольно захотелось приготовить что-то вроде яблочного пирога с корицей и угостить Глорию. Впрочем, она наверняка попробует из вежливости.

В конце концов, я не должен о ней переживать.

Чувствуя, что во мне снова поднимается злость, я пошел по улице вдоль яблоневых садов и, остановив молодку с корзиной слив, приключившуюся на пути, поинтересовался, где здесь магазинчик Аврелия.

– Так вон, барин, дойдите до перекрестка, а там сверните возле заколоченного кафе, вот вам и будет магазинчик, – охотно сообщила женщина, постреливая глазками и разрумянившись. – Там сегодня что-то таким кофейным запахом веет, что так и ахнешь.

Кофейный запах. Знаем мы этот кофе, имели честь пробовать. А теперь Глория варит его для хозяина артефакторной лавки.

Кажется, я начинал злиться и, чтобы избавиться от неприятного чувства, спросил:

– А что за заколоченное кафе?

– Так, барин, было у нас тут заведеньице. – Женщина посмотрела на меня так, словно готова была предоставить и первое, и второе, и компот, и десерт. – А потом хозяин-то от ржавой чумы умер. Ну, пока суд да дело, его и закрыли. Наследники выставили на продажу, да пока никто не позарился.

«А ведь это хорошая мысль, – подумал я. – Открыть свое кафе и наконец-то показать, что Виктор Фаренти может не только поливать грязью столичных кулинаров, но и сам утрет им нос».

Кафе действительно было заколочено. Темно-серые жалюзи были давно спущены, окна заросли грязью, на двери была приколочена табличка «Продается». Я постоял у входа, глядя на вывеску. Когда-то заведение называлось «Золотой ветер», и название пришлось мне по душе.

Что ж, сначала я найду Глорию и, после того как увижу, что с ней все в порядке, загляну в здешнюю управу на предмет покупки.

В конце концов, чего я не видел в этой столице?

Артефакторный магазин Аврелия я нашел по запаху: тонкая кофейная лента струилась в воздухе, и ее заметил не я один. Глория стояла в окне витрины, раскрытом нараспашку, – раскладывала пластинки артефактов по подушечкам, и местные, которые толпились неподалеку, смотрели на нее с благоговейным ужасом.

– Барышня, а это... от похмелья что-нить будет? – поинтересовался самый отважный зевака, мужичина ростом с фонарный столб.

Глория сверкнула взглядом в его сторону, оценивая фактуру, и ответила:

– Если надо, настрою. Стоить будет четверть серебряной кроны.

Здоровяк даже застонал от радости и воскликнул:

– Благодетельница!

Семейная пара, стоявшая чуть поодаль, совещалась свирепым шепотом. Наконец муж толкнул жену в могучий бок, она подошла к витрине и, поманив Глорию, что-то прошептала ей на ухо. Глория кивнула, и женщина просветлела лицом.

– Половина серебряной кроны, – сказала Глория. – Но действует один раз, потом надо перезаряжать.

Женщина приложила руку к пышной груди и поклонилась Глории в ноги. Я решил, что речь шла о лекарствах для потенции.

Стайка девушек обсуждала, могут ли артефакты приворожить женихов, а Глория подхватила край юбки и хотела было спускаться, но тут увидела меня и едва заметно нахмурилась. Кажется, за работой она успела забыть обо мне, а тут вот он я, здравствуйте. Я помахал ей, быстрым шагом вошел в магазинчик и, едва не споткнувшись о какой-то раскрытый сундук, протянул Глории руку, помогая спуститься.

– Смотрю, ты уже взялась за бытовую магию? – с улыбкой поинтересовался я.

Глория кивнула и, подхватив пустой ларец с бархатными гнездами, направилась к прилавку и кассе.

– Да. Уже продала два артефакта для кухни, – ответила она.

Откуда-то справа прошелестел мужской голос:

– И заработала больше денег, чем я за полгода. Бытовая магия, оказывается, удивительная вещь!

Я заглянул на голос и увидел старое зеркало, в котором плавал молодой мужчина, одетый в какое-то старье, которое когда-то имело щегольской вид.

Глория закрыла кассу и сказала:

– Знакомьтесь, Аврелий, это мой муж Виктор. Кулинарный критик и спортивный журналист. Виктор, это Аврелий, хозяин магазина и мой работодатель.

Аврелий отдал церемонный поклон, я кивнул и сообщил, что весьма рад знакомству.

– Боюсь, что в Итайне слишком мало народу для кулинарной критики и спортивной журналистики, – сообщил Аврелий таким тоном, словно хотел поддеть меня побольнее.

Я и без него понимал, что после вчерашнего пожара и нашего бегства моя карьера, по сути, подошла к концу. Допишу девятый том «Академии кухни», и Виктор Фаренти уйдет в небытие.

Хотя почему бы и нет? Буду писать статьи о региональной кухне и язвить по поводу провинциальных кафе. Столичные читатели в очередной раз убедятся в том, что за границей города жизни нет, а люди ходят на руках и вытирают зад шкурами, а провинциалы будут хохотать над соседями и говорить: ну у нас-то такого и близко нет!

– Я совершенно согласен с вами, – с улыбкой признался я. – Тут у вас продается кафе... Куплю его и воплощу все свои богатые знания в жизнь. Дорогая, ты одолжишь мне своих домовых?

Вот теперь взгляд Глории сделался живым и обжигающим. Она смотрела на меня с настоящим чувством, словно я...

Словно я был для нее важен?

Я думал, она откажется, но Глория взяла тряпку, смахнула с прилавка пыль и ответила:

– Конечно. И домовых, и свои знания, если потребуется.

И ее улыбка, такая колючая сначала, наконец-то смягчилась.

* * *

Глория

Я проработала в магазине до вечера, перезагружая пластинки артефактов и составляя список заказов. Весть о том, что у Аврелия новая продавщица, разнеслась по Итайну, и вскоре у магазина собралась толпа. Да, бытовая магия оказалась золотым дном. В основном дамам и господам требовались приворотные зелья, лекарства для потенции и средства, которые избавляли от похмелья.

– Приворотный медальон действует ровно сутки, – объясняла я девушкам, расставляя артефакты в витрине.

Интересно, есть ли в Итайне типография? Надо будет заказать яркие плакаты для рекламы.

– Вы начинаете нравиться юноше, но потом надо будет стараться самой. То есть если вы ленивы и просто сидите у окошка в ожидании, то у вас ничего не выйдет. Действие медальона закончится, и юноша уйдет.

– А если я ему пирогов напеку? – поинтересовалась одна из девушек, низенькая и крепко сбитая. – Уж до чего у меня пироги хороши! И с грибами, и с мясом, и с картошкой!

Подружки охотно закивали.

– Тогда вам не нужен приворотный медальон, – ответила я. – Вкусная еда сама творит чудеса.

Аврелий плавал в своем зеркале, подсчитывая доходы. За стеклянной гладью у него был целый мир: всмотревшись, я увидела призрачное нечто, похожее на библиотеку. Там и окно было, за ним мне привиделось холодное море.

Объясняя, что я должна делать, Аврелий сообщил, что много лет назад был артефактором, и неудачный эксперимент вырвал кусок пространства из соседнего мира и заточил вместе с Аврелием в зеркале.

– В принципе, это удобно, – сказал он. – Мне не нужно есть, спать, мыться, справлять нужду. Единственная проблема – это аскорубы, но они не так часто здесь появляются.

– Кто это? – поинтересовалась я.

– Пауки ростом с собаку, – охотно объяснил Аврелий. – Но я уже научился с ними справляться.

В общем, я ушла в работу с головой. Это помогало не вспоминать сгоревших «Кошек» и сальный взгляд Айзена. Это помогало не думать о том, что вчера у меня все вырвалось из рук и разбилось. Мама всегда говорила: хочешь избавиться от ненужных мыслей – начинай трудиться.

И я трудилась.

Когда часы пробили пять, снова пришел Виктор. Он успел переодеться – купил в местном магазинчике новое пальто и костюм, и провинциальная мода снова сделала его тем милым парнем, который так мне понравился.

Зайдя в широко раскрытые двери, Виктор улыбнулся и напомнил:

– Мы с тобой хотели прогуляться. Я видел тут пекарню неподалеку. Как насчет набрать пирогов и посидеть у пруда?

– Тут и пруд есть? – сдержанно улыбнулась я и вдруг подумала, что почти перестала на него сердиться. Видно, выплеснула весь свой гнев, когда ударила Виктора в поезде.

– Не советую, это всегда было мерзкое местечко. Вонь, мусор... Порядочным людям там делать нечего, – подал голос Аврелий. – Здешние кавалеры водят своих барышень в старые сады за городом. Там все обустроено для пикника. Представьте себе, иногда даже олени появляются!

Я улыбнулась. Итайн был очень пасторальным местом.

– Хорошо. Сейчас закончу с предзаказами, и пойдем, – сказала я, заполняя старую тетрадь, которую до меня много лет никто не открывал.

В подсобке обнаружилось несколько ларцов с золотыми и серебряными заготовками для артефактов – значит, завтра утром я могла начать их загрузку. Ларцы были окружены едва заметным сиянием защитного заклинания: если бы к ним прикоснулся кто-то, кроме тех, кому это разрешил хозяин, то от него осталась бы только горстка пепла.

Мы вышли из магазина в половине шестого, пошли по улице, и я заметила, что на нас смотрят с нескрываемым любопытством. Неудивительно. И хорошо, что в этом месте нет тех, кто желал бы нам зла.

– Интересно, как там Айзен? – сказала я. – Взял ли его Бруно за жабры или еще нет?

– Думаю, это не то, о чем нам стоит переживать, – ответил Виктор. – Ты написала родителям?

– Да, успела забежать на почту и отправила телеграмму. Что у тебя в корзине?

У Виктора в руках действительно была закрытая корзина, из которой веяло сытным мясным духом.

Он покачал ее и ответил:

– Запек свинину на овощной подушке. Еще картофельный салат с белым соусом и грибы. Любишь грибы?

Я кивнула. Нет, на Виктора совершенно невозможно было сердиться: он смотрел, говорил и двигался так, что невольно настраивал собеседника на мирный лад. И при этом был язвительным и жестким кулинарным критиком: я читала его статьи и знала, как он может размазать незадачливого повара.

– Ты что-то говорил про покупку кафе? – поинтересовалась я.

Виктор кивнул.

– Да, я уже все оформил. Даже нанял пару здешних ребят покрепче и поумнее, завтра начнем готовиться к работе.

– Надо же, – удивилась я. – Не думала, что ты так лихо возьмешься за дело.

– Я умею не только лить грязь, – ответил Виктор. – Вот сейчас попробуешь мою свинину и скажешь, как она тебе.

До старых садов мы добрались за полчаса спокойным шагом. Аврелий был прав: это место, тихое, тенистое, полное птичьих голосов, служило для местных пикников и свиданий. Виктор нашел уютное местечко среди кустов бересклета, поставил корзину на грубо сколоченный деревянный стол и принялся разбирать вещи. Появилась клетчатая скатерть, сверкающая белая посуда, вилки, ножи и солонки. Потом Виктор достал большую стеклянную утятницу, и я увидела крупные куски мяса в компании лука, перца и помидоров без шкурки – все истекало соком и пахло так, что я впервые за весь день поняла, насколько голодна.

Из-за кустов бересклета поднялась растрепанная голова усатого господина, который повел носом и осведомился:

– Добрые господа, это чем же так пахнет? Это и у богов в садах так не накормят!

– Свинина, запеченная с овощами, – охотно откликнулся Виктор. – Я купил «Золотой ветер», через месяц сможете там попробовать такую же.

Усатый довольно улыбнулся и пошел по своим делам.

«Через месяц», – мысленно повторила я и спросила:

– То есть ты не хочешь возвращаться в столицу?

Виктор открыл утятницу, положил мясо на тарелки и, обильно полив соком, ответил:

– Знаешь, именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

* * *

Виктор

Когда я забежал домой после разговора в управе, который закончился тем, что мне уступили кафе за бесценок, пожимая руку и похлопывая по плечу, то услышал странную возню в одной из сумок Глории. Там явно было что-то живое: оно шевелилось, припрыгивало и гудело. Я открыл застежку и услышал взволнованный мужской голос:

– Глория! Глория, ответь!

Сунув руки в сумку, я извлек потемневшее серебряное блюдо и увидел, что в нем плавает яркая картинка: гостиная в большом уютном доме, цветы в вазах и молодой встревоженный гном вряд ли старше двухсот лет.

Некоторое время мы удивленно смотрели друг на друга, а затем он отчеканил:

– Кто вы такой и где моя дочь?

Ага, вот как ты выглядишь, гном Фьярви, который когда-то умудрился жениться на эльфийской княжне. Из тарелки на меня смотрел серьезный господин, который устроился в жизни и знает цену себе и своим делам. Хорошо, когда такой у тебя в друзьях, и очень плохо, если это твой враг.

Я придал лицу максимально солидное выражение и ответил:

– Я Виктор Шмидт, муж Глории. А вы, я полагаю, Фьярви?

– Ох, Глубинный Червь всех вас заешь... – Фьярви устало провел ладонью по голове и показал мне квиток телеграммы. – Вот, получил только что. «Мама, папа, мы уехали в Итайн, все хорошо». Что случилось? Глория жива? Не ранена?

Я провел следующие полчаса, рассказывая о том, как познакомился с Глорией, как Айзен, угрожая ее семье, пытался вынудить ее вступить с ним в брак, как мы поженились, как Айзен, запугивая, сжег дотла ее погребок и мою квартиру, как принц Бруно пришел нам на помощь и как в итоге мы оказались в Итайне. Закончив свой рассказ, я почувствовал, что у меня во рту воцарилась сухая пустыня.

– Азора на работе, еще ничего не знает, – сказал Фьярви и посмотрел на меня таким пристальным, пронизывающим взглядом, который бывает перед тем, как человека начинают резать или бить.

Я даже поежился и невольно обрадовался тому, что мы с ним не в одной комнате. Гномы – очень семейственный народ, родственные узы для них не пустой звук, и следующим номером программы наверняка будет обещание начистить мне физиономию, если я обижу Глорию словом или действием.

– Все в порядке, – уверенно произнес я. – Вот, обустраиваемся на новом месте, Глория пошла в магазин артефактов. Все-таки она маг, а не повар. И заниматься ей надо магией, а не кастрюлями.

– Я всегда так говорил, – согласился мой тесть, и я вздохнул с облегчением. – Конечно, не стал ее переубеждать, когда она открыла «Кошек». Дело родителей – поддерживать детей в любом начинании, а не толкать туда, куда мы считаем нужным. Но она с детства была талантливой волшебницей, я рад, если у нее и дальше все пойдет в сторону магии.

Он помолчал и добавил:

– Я читал твои статьи о спорте, Виктор. Ты хорошо пишешь. Если что-то понадобится, обращайся, мы поможем. Но если хоть чем-то расстроишь мою девочку, не обижайся, тебе от этого будет больно.

Я угрюмо посмотрел на него и ответил:

– Меньше всего я собираюсь обижать свою жену, уважаемый тесть. Я люблю ее.

Фьярви и бровью не повел.

– Мое дело – предупредить. Что ж, будь здоров!

– И вам всего доброго!

Я помахал ему, и картинка в блюде растаяла. Я невольно провел ладонью по лбу (никогда бы не подумал, что мне придется знакомиться с родителями своей жены через такой причудливый артефакт) и обнаружил, что весь вспотел от волнения. Но мы, кажется, нашли общий язык и поняли друг друга.

Об этом я и рассказал Глории, после того как мы сели за стол.

Она задумчиво отрезала кусок мяса и сказала:

– Ты знаешь, я начинала учиться магии еще в детстве. Отец оплатил мне удаленный обучающий курс, потом я ездила в столицу сдавать экзамены. Все преподаватели решили, что я должна учиться только очно. Отец тогда сказал, что так будет лучше. Так я больше узнаю. Я всегда знала, что он мне поможет и во всем поддержит...

– Это так, – согласился я. – Такой отец – это редкий случай, можешь мне поверить. Хочешь, пригласим твою семью сюда, когда обустроимся? Никогда не думал, что буду знакомиться с тестем через артефакт.

Глория посмотрела на меня так, словно пыталась понять, что именно я затеял. Отрезала еще один кусок мяса, прожевала. Кажется, моя стряпня пришлась ей по душе. Или она просто была вежлива?

– Надеюсь, ты не рассказал ему, что женился на мне ради рецепта пирога?

– Да ни при чем тут рецепт! – вспыхнул я. – Я все равно бы на тебе женился.

Взгляд Глории потемнел, и на мгновение я испугался, что она сейчас сломает серебряную вилку – так напряглись ее пальцы.

– Тебе нужна была помощь, – негромко сказал я. – Тебе, девушке, которая мне понравилась. И пирог тут ни при чем. Мне и без него есть о чем написать в книге.

И неожиданно для самого себя я понял, что не вру. И Глория это поняла и приняла.

Некоторое время мы ели молча, а потом она сказала:

– Ты хорошо готовишь, Виктор. Серьезно. Мы действительно останемся в Итайне? Не вернемся в столицу?

Я отметил это «мы» и понял, что Глория поддержит мои решения.

– Пока у нас все равно нет выбора, – ответил я. – Бруно велел сидеть тихо – и мы сидим. А там будет видно.

– Хорошо, – кивнула Глория. – Передай мне солонку, пожалуйста.

Глава 6

Глория

Когда на следующий день я пришла к магазину, то обнаружила, что меня уже ждет добрая дюжина местных, которые при моем появлении хором застонали на все лады:

– Матушка! Благодетельница! Спаси! Как маемся, ведь никакого же терпежу больше нет!

Они были готовы не только взывать к милосердию, но и оплачивать его: каждый держал в руке монеты в четверть серебряной кроны.

Я холодно кивнула и, отпирая дверь, приказала:

– Ждите здесь.

Артефакты нового поколения, спасающие от похмелья, имели один небольшой побочный эффект: если их применить более двух раз, то они пробуждали в выпивохе невосприимчивость к спиртному. Ты будешь пить, но не опьянеешь. Так, будет легкое веселье, не более того.

Я вынесла коробку с подготовленными серебряными пластинками на улицу, и развернулась бойкая торговля: за пять минут ушло четырнадцать артефактов, и протрезвленные и просветленные господа, благодаря меня на все лады, отправились по своим делам.

Я вернулась в магазин, открыла кассу и, ссыпав выручку, начала готовиться к новому рабочему дню.

Для уборки я слепила мехового колобка с дюжиной лапок – подхватив влажную тряпку, он весело покатился по магазину, убирая грязь. Следующая четверть часа ушла на создание еще одного колобка: ему надо было обогревать помещение. Осень выдалась теплой, но все же оставалась осенью.

Когда колобок завозился на окне, бормоча себе под нос старые сказки, и по магазину поплыли ласковые волны тепла, Аврелий вздохнул в своем зеркале и сказал:

– Отличная мысль, дорогая Глория! Зимы здесь иногда бывают невыносимы.

– Вам же не холодно? – удивилась я.

Аврелий кивнул, и я заметила на его виске свежую ссадину.

– Нет. Но вид снега за окном вызывает у меня определенное неудобство, – сообщил Аврелий, расправляя кружева на манжетах своей безукоризненной рубашки.

Я бы решила, что он хочет понравиться, но это была лишь привычка светского человека.

– Что у вас на виске? – поинтересовалась я.

Аврелий лишь махнул рукой.

– Забрел аскоруб на огонек. Мелкий, но очень дерзкий и шустрый.

– И что вы с ним сделали?

– Если бы мог, то продал бы его в чинские края, там тянут в рот все, что шевелится. Но я его просто испепелил.

Да, в Чинской империи своеобразные пищевые привычки.

Звякнул колокольчик на двери – пришла барышня за приворотным артефактом и довольно улыбнулась:

– Как у вас тепло! Наладили печь?

Я кивнула в сторону колобка – он катался на подоконнике, напевая народную песенку про дрозда-молодца, и девушка ахнула и захлопала в ладоши.

– Великие боги, какое чудо! И он вот так катается и греет?

– Грею, работа такая, – проворчал колобок. – Съесть бы чего да укатиться отсюда подальше. Глаза бы мои вас всех не видели.

– А можно его погладить? – спросила покупательница.

Я кивнула. Девушка взяла колобка на руки, и тот с довольной улыбкой завозился у нее в ладонях.

– Вот молодец какая, от тебя блинами пахнет, – сообщил колобок. – Ты бы начинила блинок зеленым луком, да яйцом, да мясом, и покормила бы меня, а? Так, глядишь, и поладили бы.

Девушка завороженно перевела на меня взгляд и спросила:

– А он продается? Сколько он стоит?

– Три полновесных золотых кроны, – ответила я.

И нет, это не было безбожным задиранием цены. Этот колобок еще ее внуков согреет.

Девушка нахмурилась – было видно, что она не готова выплатить такие деньги вот так сразу, но и колобок, теплый и бархатный на ощупь, ей очень понравился, и я видела, как ей не хочется выпускать его из рук.

– Одноэтажный дом прогреет лучше любой печи, – добавила я.

Кажется, девушка готова была расплакаться, настолько ей понравился колобок.

А колобок снова повозился у нее в руках и муркнул:

– Хорошая ты, сразу видно, правильная хозяйка. Будешь меня молочком поить?

– При покупке колобка приворотный артефакт бесплатно, – припечатала я, и это все решило.

Покупательница покинула мой магазин с опустевшим кошельком и довольным видом, а Аврелий заметил:

– Кажется, вам придется слепить еще пару таких колобков. Она расскажет о них в городе – или я не знаю женщин. И вам обязательно нужно подумать о патенте.

– Их ведь выдают академикам и сотрудникам кафедр, а не таким, как я, – со вздохом напомнила я.

Аврелий снисходительно улыбнулся.

– Я к вашим услугам, дорогая Глория. Когда-то я преподавал на кафедре общей артефакторики, официально считаюсь живым, так что описывайте вашего чудесного колобка и отправляйте документы. Я пойду основной тягловой лошадью, а вы моим ассистентом. Все деньги – вам.

Не знаю, как я удержалась от слез. Зажала рот ладонью, опустила руку и призналась:

– Если бы я могла обнять вас, то обняла бы. Словами не передать, как я вам благодарна.

Пары оказалось мало. К обеду я успела продать трех колобков и оформить предзаказ на пятерых.

Когда довольные покупатели разошлись, я полюбопытствовала:

– А кто раньше вел ваши дела, господин Аврелий?

– У меня был помощник. Знатный, конечно, лентяй, но в общем-то неплохой малый. Женился, иногда заглядывал по старой памяти, но это было уже не то.

– Возможно, это покажется неуместным, но... зачем вам этот магазин? Артефакты, деньги, продажи? – спросила я.

В глазах Аврелия проплыли мягкие золотые огоньки.

– Догадайтесь! – предложил он с улыбкой.

Я улыбнулась в ответ и сказала:

– Вы окружаете себя магией, чтобы не погибнуть. Чем выше ее уровень, тем вы сильнее... Возможно, даже обретаете плоть, если судить по ссадине на вашем виске. Вероятно, со временем вам захочется есть и спать.

Аврелий довольно кивнул, и мне вдруг показалось, что это было некое подобие экзамена. И я его прошла.

– Совершенно верно, дорогая Глория, и у меня есть твердое убеждение, что вы мне в этом поможете. Ну а сейчас – вперед, на обед. Вам надо хорошо питаться.

* * *

Виктор

Я подошел с корзиной к артефакторной лавочке как раз тогда, когда Глория вышла на улицу. Разрумянившаяся и довольная, она выглядела так, словно сделала что-то очень важное и нужное, и я вдруг подумал, что никогда не видел девушки красивее.

– Идешь обедать? – спросил я и покачал корзину в руке. – Как насчет лосося с овощным салатом?

Да, я ее раздражал. Да, прошло слишком мало времени с момента истины. Но Глория все-таки улыбнулась. Похоже, случилось что-то, что ее смягчило: она смотрела на меня с вежливостью, за которой теперь не было тщательно скрываемой неприязни.

– Отличная мысль! До сада идти долго, может, пообедаем на заднем дворе? – предложила она. – Я вчера туда заглянула: если все убрать, то будет прелестное место.

С тылов у дома действительно обнаружился крошечный садик, зажатый между соседними стенами. Но здесь росли вишневые деревья, пели птицы, и даже была скамейка, вытертая и накрытая одеялом.

Сев рядом со мной, Глория сообщила:

– Завтра начну собирать голема для тяжелой работы. Пусть выполет сорняки, выкорчует вон ту вишню – видишь, она совсем старая.

– Ты умеешь делать големов? – удивился я.

Открыл корзину. В серебристой кастрюльке исходила паром оранжевая форель, четверть часа назад снятая с гриля. Компанию ей составляла салатница. Ничего особенного – огурцы, розовые помидоры без кожицы, зеленый лук и оливковое масло, – но очень вкусно.

– Умею, конечно, – ответила Глория, с улыбкой глядя на еду. Мне невольно вспомнился тот день, когда она принесла обед ко мне в больницу. – У нас был специальный факультатив, я научилась.

– Может, и мне сделаешь парочку для кафе? – предложил я. – Там работы непочатый край. Печи работают, я заказал новую плиту и морозильные лари, но все краны текут, а в зале надо делать ремонт.

Пожалуй, я вчера даже переплатил за заведение. Сегодня, когда я вместе с помощниками пришел и открыл дверь, то первым порывом было начать рвать волосы на всех местах и не только у себя.

– Хорошо, но придется подождать. Я сегодня вечером работаю над патентами.

Я удивленно посмотрел на Глорию. Патенты на ее артефакты? Если она запустит блюдо, которое вчера помогло мне пообщаться со своим тестем, то станет самой богатой женщиной в мире.

– Отлично! – обрадовался я. – Правильно, незачем загонять талант под лавку.

– Аврелий решил мне помочь, – сказала Глория, накладывая себе салат. – Без него у меня просто не примут патент, я ведь самодеятельный артефактор.

– И сколько он за это просит? – подозрительно прищурился я.

В жизни не поверю, что денежные дела творятся просто так, по доброте душевной. А я представлял, какую цену можно, например, выставить за такой вот артефакт для переговоров.

– Нисколько. Все, что я заработаю, останется у меня.

Я мысленно усмехнулся.

– Не так-то он прост. Я еще не знаю того, кто упустил бы такие серьезные деньги.

Глория посмотрела на меня так, словно от всей души хотела посоветовать мне заткнуться. У меня зачесались кулаки – я предметно подумал о том, чтобы пойти в магазин и расколотить это зеркало. Потому что Аврелий не производил впечатления дурака, и либо он пытался как-то подбить к Глории клинья, либо хотел ее использовать втемную.

– Судишь окружающих по себе? – самым ласковым тоном предположила Глория.

– Ах да! – воскликнул я. – Я же тут самый главный мерзавец, который скрывал свое настоящее имя и женился на девушке ради рецепта пирога!

– Разве не так? Предлагаешь мне за это извиниться? – спросила Глория.

И я понял, что сейчас мы поссоримся. А нам не надо было ссориться: мы были одни в чужом городе, и поди знай, когда Бруно разберется с Айзеном окончательно.

– Прости, я вспылил, – сказал я. – И ревновал.

– К кому? – Глория посмотрела на меня как на дурака. – К призраку в зеркале?

– Раз он туда забрался, то сможет и выбраться, – парировал я. – А когда выберется, то ему понадобятся и деньги, и твоя благодарность.

Глория выразительно завела глаза к низкому ярко-голубому небу и ничего не ответила.

По ветру летела длинная прядь паутины, во всем были мазки рыжего и золотого. Я вдруг подумал, что мне никуда не хочется уезжать. Так и жить бы здесь, в тихом городке, под покровительством старого друга. Только вот купить собственный дом, чтобы дружба не обернулась наглостью.

– Ты мне в самом деле нравился, Виктор, – негромко сказала Глория. – Когда закрыл меня от тех уродов, когда мыл посуду в «Кошках», когда вот так запросто предложил выйти за тебя замуж и спастись.

– А теперь? – спросил я и неожиданно понял, что от этого ответа будет зависеть все, что я сделаю дальше.

– А теперь я не знаю. Я видела от тебя только добро, но оно шло не от души, а от корысти. Я могу тебе верить дальше, Виктор?

Она посмотрела на меня. Я увидел боевого мага, способного создавать големов и заставлять людей говорить ей правду, – и это была девчонка, которая за свою недолгую жизнь успела нахлебаться всякой гадости.

Я приобнял Глорию за плечи, она не отстранилась от меня.

– Можешь, – ответил я и услышал, как на двери лавочки нетерпеливо брякнул колокольчик.

Пришли новые покупатели, которые решили, что девушка должна есть как птичка. Глория кивнула и, поднявшись, пошла к дверям. Я потянулся за ней, мысленно отметив, что она съела совсем мало.

– Ты хорошо готовишь, Виктор, – сказала она, выпуская меня на улицу. – У тебя будет отличное кафе.

Я кивнул.

Мне хотелось в это верить.

* * *

Глория

Остаток дня прошел в праведных трудах.

После того как горожане узнали о том, что у Аврелия продаются обогревающие колобки, лавку осадили желающие приобрести диковинку. Я вышла к покупателям, вынесла колобка и позволила погладить его из моих рук.

Колобок фыркал, распространяя волны тепла, и заявил:

– Вот притащились! Нет бы кто принес там чего-нибудь! Выпечку какую или вот еще картошечку с грибами. Нет, только лапы тянут.

– Ой, а у меня есть крендельки! – заявила светловолосая девушка, пробиваясь через толпу. – Он будет?

– Буду! – воскликнул колобок.

Я осторожно протянула его незнакомке, и та аккуратно поднесла кренделек к его рту.

Коробок заглотил угощение, похрустел, пофырчал и сказал:

– Ну вот, мое почтение! Есть же умные в этих краях! А то вон посмотри на них: притащились без ничего, а ты грей их.

Колобок вызвал всеобщее умиление. Девушка с крендельком сразу же вынула деньги, колобок с удовольствием пошел на ручки к новой хозяйке, а остальные горожане окружили меня, и я взялась за предзаказы.

Когда поток желающих иссяк, я вернулась в магазин, заперла дверь и прошла к кассе. Выложить деньги, записать количество проданных артефактов в тетрадь и...

За стойкой с пирамидами полудрагоценных камней для лечебной магии что-то шевельнулось. Я посмотрела туда, но ничего не заметила – просто скользнул солнечный луч, заиграл в рыжей глубине сердоликов и таинственной зелени хризолитов. Тишина была такой, словно в магазине не было никого живого.

– Аврелий? – окликнула я. – Вы здесь?

Никто не откликнулся. Я прошла к его зеркалу, но никого не увидела. В отражении была библиотека, за окнами которой плескалось холодное северное море. Низко нависшее небо царапало оконные стекла сизыми животами туч.

– Аврелий?

Что с ним могло случиться? Перед тем как идти показывать колобка жителям Итайна, я видела его, он парил в зеркальной глубине, читая какую-то книгу. Куда-то ушел? Я же не знала, как глубоко простирается его зеркальная тюрьма. Может, и волноваться не стоит?

На меня бросились, когда я отходила от зеркала. Краем глаза я заметила летящую ко мне тень, рванулась в сторону, как на тренировках, и в то же время что-то многосуставчатое и длинное ударило в пол там, где я была мгновение назад. Если бы я задержалась, то сейчас болталась бы, как бабочка на булавке.

Ну уж нет. Ни за что. Мама будет плакать, а я этого не хочу.

Не глядя, я бросила заклинание Вархуна, которое испепеляет все, на что наткнется, и услышала тоскливый стон. Лавку наполнил нервный цокот, и от заклинания прошла отдача, да такая, что меня сбило на пол. Прокатившись по старому ковру, я прижалась к стене и почувствовала, как руки наполняются теплом.

Надо было ударить. Возможно, Локусом, раз уж Вархун не справился.

Над прилавком с торжественной величавостью поднялось существо, которое я назвала бы пауком – конечно, если бывают пауки размером с корову. Черные россыпи глаз смотрели во все стороны с леденящей яростью, жвалы в трех ртах нервно шевелились, длинные тонкие ноги дрожали, поднимая тулово.

Вот ты какой, аскоруб из зазеркалья...

Я рассмеялась.

Это было хорошо. Это было правильно. Меня учили сражаться с чудовищами и порождениями тьмы. В меня почти палками вбивали умение делать вот такое живое неживым. Я наконец-то была на своем месте. От этого стало настолько легко, что я почувствовала, как волосы шевельнулись на голове.

Локус вырвался из моих ладоней невидимой волной такой силы, что аскоруба смяло и скомкало, словно бумажную фигурку. От вопля, который вырвался из его пастей, у меня заложило уши, и на мгновение мир сделался плотным и беззвучным. Приподнявшись, я смотрела, как аскоруб дергается, сминаясь и складываясь в комок не больше моего кулака, и в голове плавала одна мысль: тот, кто подставил меня, убив племянника ректора, отлично знал, как я работаю. Он видел мои боевые заклинания в деле.

Смятый паук упал на витрину и рассыпался горстью пепла. Я растянулась на полу – усталая, запыхавшаяся, в смятом платье – и снова рассмеялась.

Меня можно было лишить места на кафедре. Но никто и никогда не отнял бы у меня меня. Я Глория. И всегда ей буду. И все мои силы – со мной.

Послышались легкое похрустывание и мелодичный звон. Устало повернув голову, я увидела край зеркальной рамы и стеклянный водопад – зеркало Аврелия разбилось. Я не успела ни испугаться, ни даже испытать волнения. По полу плеснуло водой, ледяные соленые брызги упали мне на лицо, и я почувствовала, как дрогнул пол.

Что-то тяжелое упало за витриной. В кассе забренчали монетки, на полу сверкнуло золото, и я увидела старинную кожаную туфлю с золотой пряжкой.

– Аврелий! – воскликнула я, торопливо поднялась и бросилась на помощь.

Аврелий лежал на полу, и я удивленно заметила, что от него пахнет чем-то вроде апельсина. Глаза мага были закрыты, по лицу струилась кровь, но он был жив, и теперь он был во плоти. Его многолетнее заточение завершилось, а тюрьма разрушилась.

Я похлопала его по бледным щекам, убедилась, что он жив, просто оглушен конфликтом заклинаний, и негромко сказала:

– Держитесь, Аврелий. Я вас вытащу.

Он пробормотал что-то невнятное, и я принялась растирать руки для работы с магией исцеления. Не боевая, конечно, но у меня работа с ней никогда не вызывала затруднений.

* * *

Виктор

Мои помощники оказались трудолюбивы, энергичны, но на редкость бестолковы. К концу дня я с трудом давил в себе желание подойти и детально разглядеть, откуда у них растут руки. За ремонт они взялись с той энергией, которая появляется у провинциала, когда он хочет услужить столичному барину, однако толку в этом не было ни на грош.

– Не ругайси, барин! – вот все, что они могли мне сказать, когда я замечал недостатки.

Заглянула еще баба невиданных размеров, с ней был такой же сынуля, похожий на гору теста.

– Вы же, барин, будете разносчика искать? – спросила баба, выталкивая сына вперед. – Ну так вот вам мой Мэтью, и искать никого не надо. И проворный, и упорный, и старательный! Наймите, не пожалеете.

Мэтью, кажется, больше заинтересовала муха, чем работа в кафе. Я подумал, что тогда разорюсь на расколотых тарелках и съеденных в одну харю запасах, сказал, что уже нанял нужных людей, и баба укатилась, волоча за собой отпрыска.

Одним словом, я подходил к лавке Аврелия, бормоча проклятия провинциальным олухам, и надеялся, что у Глории все в порядке.

Дверь язвительно продемонстрировала мне табличку «Закрыто». Я дернул ручку и обнаружил, что «закрыто» не означает «заперто». Войдя в тихий сумрак лавочки, я не увидел Глорию за прилавком, зато услышал далекие голоса и пошел на них. В помещении пахло какой-то горелой дрянью с примесью древнего апельсинового одеколона, каким душились столетние светские старики.

Чуть в стороне от прилавка обнаружилась неприметная дверца. Я потянул ее, открыл и увидел нечто, что могло служить комнатой отдыха для персонала. На диване сейчас лежал Аврелий с видом несчастного страдальца, старательно укутанный одеялом. Рядом с ним на маленьком столике я увидел чайник, чашку и серебряные пластинки артефактов.

Глория сидела на краю дивана, обрабатывала ссадину на виске Аврелия, и я подумал, что если ничего не предприму, то скоро эти двое будут миловаться как голуби. А там дело дойдет и до развода. А я не хотел разводиться с Глорией, и пироги с их рецептами были тут ни при чем.

Я мог быть нечестным с окружающими, но я всегда был честным с собой. И сейчас, глядя с какой теплой заботой Глория дотрагивается ватным шариком до виска Аврелия, я признался, что женился на Глории потому, что все это время меня влекло к ней. Я влюбился в свою жену, пока охотился за рецептом пирога. И успел сделать столько, что теперь мне придется потрудиться, чтобы она ответила мне взаимностью.

Все это промелькнуло у меня в голове за несколько мгновений. Глория обернулась, и в ее взгляде проплыли мартовские льдины, словно я был неприятной помехой и разрушил что-то очень важное. Мне сделалось не по себе. Я знал, что ни одна девушка не простит за несколько дней то, что на ней женились ради рецепта пирога, но...

– Что случилось? – спросил я. – Как вы здесь оказались?

– Конфликт магических сил, – охотно объяснил Аврелий. – Один из аскорубов прорвался из зеркала в ваш мир, а наша драгоценная Глория его уничтожила.

Я неприязненно подумал, что он причешется, переоденется и станет настоящим щеголем, который, не имея за собой неприятного багажа, обязательно понравится Глории.

– Это разрушило зеркало и освободило Аврелия, – ответила Глория с тем теплом, с которым не говорила со мной со дня нашей свадьбы. – Вот, теперь он здесь.

– Поздравляю, – хмуро сказал я. – Что собираетесь делать?

Аврелий улыбнулся и посмотрел на Глорию с такой нежностью, что у меня невольно сжались кулаки. Конечно, если ты сотню лет просидел в зеркале в компании пауков внутри и селюков снаружи, то, разумеется, по уши влюбишься в красавицу, которая тебя оттуда вытащила.

– Завтра займемся оформлением патентов Глории, – ответил Аврелий. – Такая талантливая волшебница не должна прозябать в этой глуши...

– Нам пока придется, – вздохнула Глория.

Я подумал, что если она запатентует ту тарелку, по которой можно говорить с кем-то на другом краю света, то у нее будет столько денег, что она станет богаче королевской фамилии. Тогда мне точно дадут пинка.

– Ты не ранена? – спросил я с искренней тревогой.

Глория отложила ватный шарик, и мне послышался далекий хруст льда.

– Нет. Все в порядке. Немного руки дрожат, но так всегда бывает, если долго не занимаешься, – ответила Глория.

Аврелий тотчас же добавил:

– Вам нужно практиковаться, Глория, такой талант не должен зарастать травой. У меня на заднем дворе достаточно места, можете заниматься, когда вам угодно.

– У нашего дома тоже есть задний двор, – буркнул я. – И сад. Глория, если ты не против, мне надо с тобой поговорить.

Я понятия не имел, о чем буду разговаривать. Мне просто хотелось увести Глорию подальше от Аврелия. Он мне не нравился, и чем дальше, тем сильнее. Да, я ревновал. Имел право, в конце концов.

– Пейте этот чай, – посоветовала Глория, поднимаясь с дивана. – Я зарядила для вас артефакты исцеления и устроила защитные пластинки по всему зданию. Все будет хорошо, Аврелий, можете не сомневаться.

– Разумеется, – мягко улыбнулся Аврелий. – Когда за дело берется такая сильная волшебница, как вы, то все идет так, как надо. Спасибо вам, Глория! Возвращайтесь завтра!

* * *

Глория

Мы вышли из магазинчика и неторопливо побрели по улице. Вечер был тихим и теплым, но я вдруг почувствовала, что меня знобит.

Все, что случилось сегодня, было возвращением к себе. После того как меня завалили на экзамене, я готова была навсегда отказаться от магии. Вести обычную жизнь, готовить в «Трех кошках» и никогда не вспоминать о том, что я могу. И вот сегодня я снова стала собой. Настоящая Глория спала все это время и наконец-то проснулась.

Я делала то, что у меня получалось лучше всего.

Женщины редко бывают боевыми магами. На нашем факультете было всего шесть девушек с такими способностями. И сегодня я лишний раз поняла: меня могут выкинуть, оболгать, обвинить в том, чего я не совершала, но моя магия всегда останется со мной, и это самое главное.

– Ты не пострадала? – спросил Виктор.

В его голосе звучала искренняя забота, и у меня вдруг возник соблазн снова наложить на него «руку тишины» и узнать правду. Но я прекрасно понимала, что это растопчет все, что может быть между нами. Виктор хочет выглядеть заботливым? Пожалуйста. Пусть старается.

– Нисколечко, – ответила я. – Все в порядке, не переживай.

Мне казалось, что он действительно волнуется, и я понимала, что не могу в это верить. Виктор отлично играл свою роль, когда притворялся влюбленным, а сам разведывал рецепт грушевого пирога и удивлялся тому, что у него ничего не получается.

Он хорошо готовил. Даже мастерски. Редкий критик умеет делать по-настоящему правильно то, за что на все корки бранит других. Но ему не хватало той малости, которая превращает отличное блюдо в запоминающееся.

Я помнила, как раньше готовила моя мама. Потрясающе. Очень вкусно. Но ее блюда стали уникальными тогда, когда они с отцом полюбили друг друга. И я невольно проецировала их идеальную семейную жизнь на свои отношения с людьми. Что ж, пришла пора наконец-то принять то, что так бывает далеко не у всех. Это редчайший случай, такая любовь, и никто не обещал, что у меня все будет точно так же.

– Я испугался, – сказал Виктор.

– Чего? Что я умру, и ты так и не узнаешь секрет пирога?

Сама не знаю, как это вырвалось. Я тотчас же пожалела о сказанном.

Виктор покосился в мою сторону, и лицо у него дрогнуло так, словно я его ударила. Но когда он заговорил, голос прозвучал вполне спокойно.

– Это не единственный пирог на свете, Глория. Знала бы ты, сколько я их видел!

– Представляю. Я читала «Академию кухни». Первый том, «Рецепты Баланторского королевства». Интересно.

Виктор едва уловимо улыбнулся. Мы шли мимо домов, утопающих в ярких красках осенних цветов, горожане с любопытством смотрели на нас, кто-то даже поклонился, и на какой-то миг мне почудилось, что я вернулась в провинциальный Келлеман, в котором прошло мое детство.

– Я собирал эти рецепты с ранней юности, – произнес Виктор. – Все, что в моих книгах, я готовил сам... и всегда добавлял что-то свое. Это ведь классические рецепты. Все умеют готовить курицу в сливках и с грибами, но я добавил еще хорнский сыр и укроп, и вкус получился совсем другой. Ну, что-то в этом роде.

– То есть это уже авторские рецепты? – улыбнулась я.

– В определенном смысле, – ответил Виктор. – Вот был случай однажды. Маттео Карони решил предъявить претензию господину Фаренти: дескать, он украл его рецепт макарон с мясом. Я отбился тем, что обжариваю лук на сливочном масле и добавляю не рубленое мясо, а фарш. И мои макароны спиральные, так соус и мясо лучше их обволакивают. А его зеленый лук я выбросил. Не люблю зеленый лук.

– А высокая кухня?

Виктор усмехнулся.

– Тебе интересно, краду ли я рецепты? Вот так прихожу в ресторан, ем, а потом записываю все, что узнал?

Я выразительно завела глаза к небу.

– Ты об этом хотел со мной поговорить? О рецептах?

– Хоть и о рецептах. Мне хотелось побыть с тобой. Прогуляться.

«Я могу тебе верить? – подумала я. – Тебе, человеку, который женился на мне и все потерял? Да никакой рецепт этого не стоит, ты прав. На свете есть множество пирогов, мой не уникален».

– Бруно не писал? – спросила я.

Мы прошли мимо главной площади Итайна, там рассаживался маленький оркестр и потихоньку собирался народ: скоро начнутся танцы.

Виктор посмотрел в сторону музыкантов, которые смачивали горло темным пивом из высоченных кружек, и ответил:

– Нет.

Заиграла скрипка, и первая, самая нетерпеливая пара пустилась в пляс. Я заметила, что мы стали идти медленнее, и вдруг подумала, что давно не танцевала. Очень давно.

– Знаешь, мне вдруг пришло в голову... – произнес Виктор. – Давай потанцуем?

Глава 7

Виктор

Я понимал, что она может отказаться. В ее глазах снова захрустит ледяное крошево, и Глория отвернется от меня с той холодной вежливостью, которая граничит с искренним презрением.

– Давай, – улыбнулась она, протянула мне руку, и мы пошли туда, где уже кружилась первая пара.

Я давно не танцевал, но когда-то научился, чтобы не падать лицом в грязь в приличном обществе. Улыбка Глории сделалась мягче, словно здесь и сейчас, осенним вечером на площади провинциального городишки, она вдруг вернулась в свою юность, когда впереди лежали все пути, не было ни горя, ни обмана, и мир казался огромным и чистым. Тонкая правая рука легла на мое плечо, я обнял Глорию и мягко закружил по площади.

Она была воздушной и легкой, с потрясающим чувством ритма и откликом на каждое мое движение. Краем глаза я видел, как на нас смотрят горожане, кто-то даже открыл рот от восторга – ну еще бы, столичное обхождение, это вам не со свиньей в луже лежать. Музыканты были не слишком умелы, но играли от души. Сам не знаю, когда я вдруг понял, что музыка из энергичной и визгливой сделалась плавной, текучей, словно волна.

И мы с Глорией плыли по этой волне вдвоем. Я ни о чем не думал, просто смотрел в ее искрящиеся радостью глаза, скользил вместе с ней по булыжникам площади, краем сознания выхватывая неровности и выбоины, и мне наконец-то было хорошо и спокойно.

Я оказался на своем месте. Небо, бархатный осенний вечер, девушка в моих объятиях – все это сейчас казалось мне самым главным. Моя жизнь была бушующим морем, которое бросало меня на волнах то в одну сторону, то в другую, и вдруг шторм улегся. От Глории веяло теплом и едва уловимым ароматом недорогих духов, и мне казалось, что я слышу, как бьется ее сердце – сильно, звучно, в унисон с моим.

Голову окатило огнем. Кажется, пламя поплыло у меня по венам; я смотрел на Глорию и понимал, что не отпущу ее. Не отдам никогда никому. Это было ни страстью, ни влюбленностью, я сам не знал, как назвать это чувство, которое почти отрывало меня от земли и было намного сильнее всего, что было со мной раньше.

Моя. Сейчас, здесь, в эту минуту, навсегда.

Я понимал, что мне предстоит долгий путь, и готов был пройти его до конца, не отступая и не сворачивая.

Музыка угасла, и очарование, которое охватило нас, соскользнуло мягкой паутинкой. Танец прекратился, мы остановились, и я услышал, как горожане зааплодировали.

Поцелуй получился быстрым – я едва успел обозначить его. Глория отстранилась от меня, и в ее глазах снова захрустели льдинки.

– Это лишнее, Виктор, – негромко промолвила она и, скользнув в сторону, пошла в сторону нашего временного дома.

Я потащился за ней, понимая, что выгляжу полным дураком. Ну а чего удивляться? Я буду идти к ней, а она станет меня отталкивать, потому что я сам все испортил. И это Глория еще не знает о том, что я нанял тех выпивох!

Что ж, буду идти к ней. Однажды, надеюсь, она мне поверит.

– Это лишнее, – едва слышно повторила Глория, когда мы почти подошли к дому, и я услышал, что ее голос дрожит. – Потому что...

– Ты хочешь мне верить, – сказал я. – И боишься.

Глория кивнула.

Я отпер дверь, мы вошли в густую сумрачную тишину дома, и я подумал, что сейчас мы разойдемся по разным комнатам и день закончится.

Мне сделалось тоскливо. Почти так же, как в тот далекий день, когда я, сопливый мальчишка, уезжал из столицы на запятках экипажа, и у меня были лишь пустой живот и несколько медных монет. Будущее казалось мне темным и дождливым, примерно таким же, как сейчас.

Тогда я пытался сделать все, чтобы выбиться из голодной нищеты. В том, что сейчас точило меня изнутри, никто не был виноват. Я все испортил сам.

«Здравствуйте, Глория! Позвольте побеседовать с вами без посторонних ушей? Меня зовут Виктор Фаренти, вы наверняка слышали обо мне. Ваш пирог – это просто чудо. Как вы смотрите на то, что я размещу его рецепт в девятом томе „Академии кухни“? Разумеется, это будет оплачено».

У меня был бы мой дом. Мои вещи, все, что я нажил за годы труда. Мне не надо было бы убегать... Не говоря уж о том, что я никогда бы не попал в больницу с разрезанным животом.

Ладно, что теперь. Все мы крепки задним умом.

– Не отталкивай меня, – попросил я, понимая, что никогда и ни с кем не был настолько открыт, как сейчас. – Я знаю, что сам во всем виноват. Но давай попробуем начать все заново?

Осторожно, стараясь не спугнуть, я опустил ладонь на ее плечо и почувствовал, как она окаменела от прикосновения. Окаменела, но не отстранилась.

– Мне жаль, что мы начали именно так, – добавил я. – Что я все испортил. Но, Глория, ты по-настоящему мне нравишься. Я не хочу тебя терять.

Откуда-то из невообразимого далека доносилась музыка. Люди на площади танцевали, кругом пульсировала жизнь, а мы с Глорией застыли вне времени и пространства, и я не знал, что делать дальше.

– Днем я спросила, могу ли тебе верить, – негромко проговорила Глория.

Я кивнул.

– Это трудно, я понимаю. Но я клянусь, что больше никогда и ни в чем тебе не солгу. Ничего не скрою. Прости меня.

Сквозь мою искренность начали пробиваться тоска и злость. Я устал. За несколько дней я успел потерять абсолютно все, был вынужден покинуть столицу, сегодня провозился с началом ремонта, а в итоге увидел, как маг, которому сто лет в обед, чуть ли не воркует с Глорией. С моей женой, между прочим. Тут будешь и тосковать, и злиться.

Глория сделала шаг вперед, и моя рука соскользнула с ее плеча. Обернулась – в ее взгляде были горечь и надежда.

– Хорошо, Виктор, – кивнула она. – Я тебя прощаю. А теперь... доброй ночи.

И тихой тенью уплыла к дверям в свою комнату.

* * *

Глория

– Точно все в порядке?

Кажется, отец спрашивал об этом в десятый раз. Убедившись, что я выгляжу нормально, они с мамой вздохнули с облегчением. А я в десятый раз рассказала им о том, как расправилась с аскорубом.

– Теперь я наконец-то работаю по специальности, – сообщила я, и их лица просветлели. – Чувствую себя на своем месте. И насчет патентов договорилась. Завтра начнем оформление сопроводительного письма.

Родители смотрели на меня с любовью и теплом, и я подумала, что именно их любовь была тем, что все это время помогало мне выстоять и не упасть. Будет ли у меня когда-нибудь такое же сильное и светлое чувство, которое все это время соединяло их, таких разных, таких непохожих? Только боги знают...

Когда-то я мечтала о любви. А потом мечты закончились.

– Как твой муж? – поинтересовался отец.

– До сих пор на работе, – ответила я. – Купил здесь ресторанчик, взялся за ремонт.

Меньше всего мне хотелось, чтобы мы сейчас изображали крепкий семейный союз перед моими родителями. Судя по запаху кофе, Виктор был в столовой, ну вот пусть там и сидит.

– Это правильно, – одобрила мама. – Хотите остаться в Итайне, когда все уляжется?

Я неопределенно пожала плечами. Мне нравились эта идея и этот город. А заниматься изобретениями я могу и здесь, тем более Аврелий готов помогать с патентами. Обустроить быт, жить тихо и уютно. В конце концов, если что-то пойдет не так, мы всегда сможем переехать.

– Да, хороший городок, – кивнула я. – Тихо, спокойно, у меня уже уйма покупателей на артефакты. Приезжайте к нам в гости, когда мы тут освоимся.

– Обязательно приедем! – заверил отец. – Ты же не думаешь, что прадед оставит свою любимую правнучку без свадебного подарка?

На том наша беседа и закончилась. Я протерла блюдо, убрала в шкаф вещи, которые еще не успела разобрать до этого, и села за стол.

Патентов было три: блюдо с яблоком, обогревающий колобок и шарик для уборки. Я просидела до полуночи, описывая принципы их работы, и, когда у меня уже начали слипаться глаза, вдруг увидела на столе чашку кофе.

Сварен с солью, судя по запаху. Отлично.

– Выпей, если хочешь, – предложил Виктор.

И я внезапно поняла, что все это время он сидел на табурете рядом и смотрел на меня. В тихом свете лампы его лицо было спокойным и мягким, таким, словно этот человек не был способен на хитрости и гадости.

Сейчас Виктор был тем, в кого я влюбилась несколько дней назад. Это чувство казалось мне соринками, которые нерадивая служанка заметает под ковер: я старалась отстраниться от него, но оно все возвращалось ко мне в самый неподходящий момент.

– Надо же, как заработалась, – вздохнула я, потирая глаза и глядя на стопку листков и схем. – Сколько времени?

– Четверть первого, – ответил Виктор. – Тебе еще долго?

Я неопределенно пожала плечами.

– Полчаса-час. А что?

– Перекуси тогда, – ответил он.

И словно по волшебству передо мной появилась тарелка. Креветки в беконе, украшенные зеленью, огромные, почти с мою ладонь. Так вот что так заманчиво пахло! Я ловила этот запах краем сознания, пока работала над патентами, но не заостряла на нем внимания.

Для меня никто не готовил, кроме матери.

– Спасибо, – негромко поблагодарила я и взяла вилку.

Виктор смотрел спокойно и внимательно, словно ему нравилось наблюдать за тем, как я ем.

– Вкусно. Будешь подавать это в своем ресторанчике?

Виктор пожал плечами.

– Не знаю. Вряд ли в здешнем обществе на это будет спрос. Впрочем, иногда думаю о том, чтобы сделать отдельное меню – для особых заказов. Или комплимент от повара.

– Звучит интересно, – одобрила я и вонзила вилку в очередную креветку.

Да, Виктор умел готовить, тут не поспоришь. Я и сама не заметила, как тарелка опустела.

«Не отталкивай меня», – прозвучал его голос откуда-то издалека.

Я не знала, что ответить. Виктор нравился мне, он успел показать себя решительным, отважным и сильным, но вся эта его затея с рецептом пирога по-прежнему вызывала во мне чувство, похожее на брезгливость.

Я старалась убедить себя в том, что плохой человек не стал бы предлагать брак, чтобы спасти меня от Айзена. Виктор прекрасно понимал, с кем начинает войну, и не побоялся вступить в бой. Но это был голос разума, а не сердца. А сердцу было не по себе. И там, где разум говорил, что Виктор заботится обо мне, принеся креветки и кофе, сердце буркнуло: подлизывается. Надеется подкупить «галантерейным обращением», как это называют в Итайне.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. – Очень вкусно, мне понравилось.

Виктор улыбнулся, кивнул и, забрав тарелку, поинтересовался:

– Твой работодатель собирается за тобой ухлестывать или мне это показалось?

Я удивленно посмотрела на него. Бредит? Вроде бы нет. Впрочем, он ревнив. Я вспомнила, как Виктор говорил об Айзене, когда мыл посуду в сгоревших «Кошках». Теперь вот Аврелий ему не по нраву.

– Я помню о том, что ты мой муж, – ответила я, стараясь говорить спокойно и ровно, и, взяв перо, написала: «Таким образом, захваченное пространственное кольцо действует на тепловые волны в центре артефакта...»

Ночь на дворе. Мне надо не пить кофе, а ложиться спать. Завтра новый день, и его надо встречать с чистой головой и открытым сердцем.

– Если он обидит тебя хоть чем-то, скажи, – произнес Виктор. – И ему больше нечем будет обижать.

Это было стремление защитить или то чувство, которое владеет собственником? Я не знала, что думать. Мои ум и сердце были не в ладу.

– Спасибо, Виктор, – только и смогла ответить я. – Я обязательно это учту.

Кажется, это прозвучало не слишком вежливо. Но ничего другого я просто не могла сказать.

* * *

Виктор

Я проснулся в шесть утра. Комнату заполнял тусклый сумрак, по окнам лениво цокали коготки дождя. Бабье лето закончилось, началась долгая тоскливая осень – лучшее время для шоколадных кексов и подогретого вина с пряностями.

Некоторое время я лежал в кровати, слушал дождь и думал о том, что сегодня напишу Бруно и попрошу его продать мне этот дом. Принц всегда сможет завести себе другую конспиративную квартиру, а я уже разложил вещи, купленные в местном магазинчике, в шкаф.

За стеной заскрипела кровать, послышались шаги и далекий плеск воды – Глория проснулась и пошла приводить себя в порядок.

Я потянулся под одеялом. Надо будет купить газету, перед тем как отправляться ремонтировать зал в «Золотом ветре». Может, судьба Айзена уже решена, и нам больше никто не угрожает. Тогда Глория спокойно подаст на развод. Все, что я от нее видел сейчас, – вежливое презрение. Она держалась со спокойным достоинством эльфийской принцессы, она не бросала в меня посуду, но в каждом ее слове хрустел лед. Я признал свою вину, попросил прощения и был прощен, но этого оказалось мало.

«А чего ты хотел? – подумал я, когда чистил зубы и смотрел на себя, небритого и угрюмого. – Ни одна девушка не простит подобных вещей вот так сразу. Так что терпи, молчи и надейся».

Я вышел из дома, не позавтракав и не поздоровавшись с Глорией, быстрым шагом дошел до магазина с артефактами и первым делом увидел Аврелия. Тот уже успел сменить свое старье на последние новинки провинциальной моды и занимался тем, что смотрел, как двое здоровяков латают вывеску над дверью.

С трудом подавив в себе неприязнь к возможному конкуренту, я подошел, поприветствовал его и спросил:

– Начали ремонт?

Возможно, много веков назад Аврелий жил в столице, потому что посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно смотрели чиновники высшего ранга. Он словно решал, достоин ли я того, чтобы говорить с ним.

– Да, решил поправить вывеску, пока Глория не пришла, – снизошел до разговора Аврелий. – Она решительная девушка, может сама туда полезть.

– Вы предложили ей помощь с патентами, верно? – уточнил я.

Аврелий кивнул.

– Она очень талантлива. Нельзя допустить, чтобы все это погибло в нашей глуши.

Тут я не мог не согласиться. И тесть меня поддержал бы.

– Вы знаете, Глории очень многое пришлось пережить за последнее время, – произнес я. – Я не хотел бы, чтобы какие-то неприятности с этими патентами принесли ей новые неудобства. Понимаете, о чем я?

Аккуратно выщипанная светлая бровь вопросительно изогнулась. Аврелий посмотрел на меня так, словно я был блохой. Я одарил его таким же взглядом: в конце концов, тоже не из грязи сюда приехал.

– Похвально, что вы переживаете за супругу.

Аврелий прикрыл глаза и вдруг рыкнул так, что я едва не подпрыгнул:

– Ты куда стучишь, дурья твоя башка?! Сейчас рухнет все!

Мужичина, который стучал молотком по вывеске, обернулся и с испуганным выражением лица проговорил:

– Не ругайси, барин!

Ничего другого я и не ожидал.

Аврелий вздохнул, пробормотал по-станнийски что-то вроде «ох уж это сиволапое мужичье» и сказал:

– Я не собирался как-то обманывать вашу жену, господин Шмидт. Глория – очень сильный боевой маг, переходить ей дорогу может только дурак. Да и в конце концов, она спасла меня из зеркала, а я никогда не страдал неблагодарностью. – Он вздохнул и признался: – Раньше здесь так сильно не воняло. Чем это так смердит?

– Полагаю, завод в соседнем регионе постарался, – ответил я.

Аврелий вздохнул.

– Завод, значит. У здешних обитателей все эти новые технологии вызывают просто суеверный трепет. Как вы относитесь к чарнскому бренди, Виктор?

Такой поворот пришелся мне по душе. Кажется, разговор сворачивал в более непринужденную плоскость – конечно, если Аврелий не решил меня отравить на радостях.

– С удовольствием, – улыбнулся я. – Но не слишком ли рано для бренди?

Аврелий посмотрел на то, как второй мужичина балансирует над вывеской и ответил:

– Для моих наемных работников – да, рано. Но джентльмен не станет обращать внимания на такую мелочь.

Мы шагнули в сторону дверей, и тут один из работников сорвался с лестницы. Аврелий протянул руку – и мужичина завис в паре дюймов от земли, испуганно хлопая глазами.

– Не ругайси, барин, – только и смог повторить он.

Его напарник был способен лишь открывать и закрывать рот от изумления.

Аврелий выразительно завел глаза к небу и опустил руку.

Незадачливый работник рухнул на землю и прокомментировал:

– Ведь расшибся бы весь вдребезги.

Все мы с этим согласились.

Войдя в магазин, Аврелий прошел к маленькому шкафу в углу, извлек бутылку. Судя по ее форме, этому чарнскому бренди было больше ста семидесяти лет, и я боялся представить, сколько оно сейчас может стоить. С какой, интересно, доброты Аврелий вдруг решил меня угостить? Надо было держать ухо востро.

– За что выпьем? – спросил я.

Открыв бутылку, Аврелий плеснул немного в бокалы и ответил:

– За вашу искренность, Виктор. И за то, чтобы вы ничего не боялись.

– Чего это я должен бояться? – подозрительно поинтересовался я.

Аврелий улыбнулся краем рта.

– Хотя бы тех, кто хочет повесить на вашу жену предумышленное убийство и сейчас ищет ее по всей столице.

* * *

Глория

– Даже странно, что это бренди никто не свистнул. Что бы вы могли сделать с ворами из зеркала?

Войдя в магазин, возле которого уже начали собираться страждущие, я увидела, что Аврелий разливает по бокалам бренди – чарнское, судя по мягкому медовому аромату, – а Виктор составляет ему компанию. Меньше всего я могла представить, что они будут выпивать вот так, вдвоем, особенно после того, как Виктор начал ревновать. Но вот же – стоят, радуются жизни. Половину бутылки уже уговорили.

– Ничего странного! – Аврелий поднял бокал, отсалютовал. – Здешние простаки уверены, что на каждый артефакт наложена защита от воровства, которая испепеляет руки. Как вам такая народная фантазия?

Виктор вопросительно поднял брови.

– А она наложена, эта защита?

– Разумеется, – встряла я, проходя к кассе. – Руки она, конечно, не испепелит, но ударит крепко.

Аврелий и Виктор обернулись ко мне и улыбнулись одинаковыми радостными улыбками.

Мой работодатель кивнул в сторону папки, которую я несла в руках, и спросил:

– Это записи для патентов?

– Да. Оформлены по последним требованиям, – ответила я. – Если все пойдет так, как надо, то через неделю мы оба будем богачами.

Я уже прикинула, на что потрачу первые деньги: отправлю родителям, чтобы они смогли купить себе что-нибудь приятное.

Во взгляде Виктора мелькнуло что-то, отдаленно похожее на жалость к себе: он словно подумал, что разбогатевшая жена обязательно прогонит его пинками покрепче. Но мы были в одной лодке. И я не хотела выбрасывать из нее того, кто работал веслами наравне со мной.

– Покажите ей, – потребовал Виктор, будто опомнился и понял, что надо рассказать о чем-то важном. – Покажите ей то, что увидели.

Я вопросительно посмотрела на Аврелия – слишком уж тревожным был тон моего вынужденного мужа.

Кивнув, Аврелий нырнул в комнатку, в которую я вчера перетащила его, и вернулся с серебряной миской, полной воды. Я узнала эту модель походного артефакта наблюдения: в прежние времена военные артефакторы ходили с такими в разведку, не покидая штаба.

– Взгляните-ка сюда, – предложил Аврелий и мягко провел ладонями над миской.

Вода забурлила, и, когда пузырьки рассеялись, я увидела мелькающие яркие пятна, из которых сложилось человеческое лицо.

– Узнаете кого-нибудь?

– Это Анжен Моттон, – ответила я. – Племянник господина Хотса, ректора академии. Умер несколько дней назад.

Лицо Моттона было спокойным и умиротворенным. Если бы не темные круги под глазами и не серо-восковой цвет кожи, то можно было бы решить, что он спит. Но нет, Моттон был мертв. Над его головой парили черные туманные волокна, и, всмотревшись, я примерно установила диагноз – скоротечная опухоль мозга, которую пытались вылечить и медикаментами, и артефактами, но так и не смогли этого сделать.

– Видите вон ту нить? – Аврелий указал в воду, и я действительно увидела тоненькую белую нитку, которая скользила рядом с головой Моттона. – Сможете ее отделить?

Я неопределенно пожала плечами и, протянув руку к воде, попробовала выцепить нитку. Работа с оттисками посмертной магии на расстоянии – у нас был дополнительный курс, но преподаватель сам не слишком много знал об этом.

Нитка обожгла пальцы. Вода была ледяной, а нить – горячей. Я подхватила ее пальцами, рванула на себя, и вдруг магазинчик соскользнул куда-то в сторону.

Я увидела просторный кабинет с дорогой мебелью и не менее дорогими книгами в высоких шкафах, старинный глобус возле окна, которое выходило в пышный яблоневый сад. На губах и языке появился сухой винный вкус, и, опустив глаза, я увидела холеную мужскую руку и бокал в ней.

Я смотрела на мир чужими глазами. Понимание накатывало солеными морскими волнами. Моттона действительно убрали, и это сделал человек, который сейчас пил вино в библиотеке. Я даже слышала его мысли – далекий, едва уловимый гул.

– Моттон? – сказала я невидимому собеседнику. – Он был идиотом, да. Но очень талантливым в своем направлении, и его надо было убрать.

Мне – настоящей мне, а не призраку, который смотрел чужими глазами, – сделалось жутко почти до обморока. Я не знала, как назвать то, что со мной происходит, и от этого ноги подкашивались.

– Тяните! – донесся до меня голос Аврелия.

И кабинет растаял. Я по-прежнему стояла в магазине артефактов, Виктор поддерживал меня под руку, не давая упасть, а вода в миске бурлила, выплескиваясь на прилавок. Мешанина цветных пятен растаяла.

Какое-то время я могла только стоять, выравнивая дыхание и пытаясь справиться с волнением. Аврелий вынул из одного из бесчисленных ящичков пузырек с каплями – успокоительное – и протянул мне.

– Десять капель прямо на язык, – распорядился он. – Сейчас вам станет легче. Что вы видели?

Капли пахли мятой, и мне действительно стало легче.

Окончательно придя в себя, я устало провела ладонями по лицу и ответила:

– Я была тем, кто убрал Моттона. Или приказал это сделать. Он сказал, что Моттон был талантливым идиотом, поэтому его и убили.

Меня снова стало знобить. Захотелось вернуться в дом Бруно, лечь в кровать, укутаться одеялом и никогда не выбираться на свет.

Виктор смотрел с сочувствием и теплом. Кажется, он готов был разорвать голыми руками всех, кто посмел меня обидеть. И кажется, я ему верила.

– Простите мое любопытство, но я не мог не навести справки о той, кто меня спасла, – признался Аврелий. – Глория Фьярвисдоттир, сильнейший боевой маг за последние несколько лет. Совершенно удивительным образом она провалилась на экзамене и не получила должность на кафедре в академии. Господин Хотс решил отдать это место своему племяннику... А почему?

– Потому что он был идиотом, но талантливым, – ответил Виктор. – И этот талант, мне кажется, проявился как-то вдруг. И так резко, что понадобилось отодвинуть Глорию.

– Но этот талант очень сильно кого-то не устроил, – проговорила я. – И тогда Моттона торопливо убрали, обставив все это как опухоль мозга.

Мне стало страшно. Айзен, который сжег квартиру Виктора и моих «Кошек», сейчас казался шалуном. Человек, который расправился с Моттоном, был очень сильным магом – настолько сильным, что сумел все обставить так, что никто не заподозрил его вмешательства.

– Моттон умер от естественных причин. Но ректор в это не поверил даже после расследования, – сообщил Аврелий. – И сейчас он ищет вас, дорогая Глория. Так что пока мы не найдем настоящего убийцу, вам с Виктором придется сидеть очень тихо.

Единственное, о чем я смогла подумать, было: «Мои патенты. Придется с ними повременить». И от этого сделалось так грустно, что я едва не расплакалась.

* * *

Виктор

Самый лучший способ отвлечься от тягостных мыслей – погрузиться с головой в работу. В такие моменты я радовался, что не работаю ассенизатором.

Когда Глория окончательно успокоилась, они с Аврелием вышли на задний двор, и я провел четверть часа, наблюдая за тем, что было похоже на танец и одновременно на работу прядильщиков. После того как они закончили, я увидел в их руках полупрозрачную сиреневатую сеть, похожую на тонкую кашварскую шаль, которую можно протянуть через обручальное кольцо.

– Что это? – поинтересовался я.

Аврелий и Глория аккуратно встряхнули сеть, и над ней проплыли призрачные лица, открывая и закрывая рты. Мне даже показалось, что там мелькнуло и мое лицо.

– Защитная сеть, – ответил Аврелий. – Растянем ее над Итайном, и город будет изолирован от мира. Вас никто не найдет при всем желании.

Я вдруг с досадой подумал, что они уже выглядят как пара. Двое, которые так хорошо занимаются общим делом, не могут не поладить. Это не отношения учителя и ученика, это уже что-то совсем другое.

Нет, я обязательно предупрежу этого Аврелия о том, что бывает с теми, кто тянет загребущие лапы к чужим женам! Или лучше молчать? Я видел, как это может закончиться: человека такие запреты только раззадоривают, и он начинает смотреть с любовным интересом туда, где раньше была только дружба.

– Жаль, что с патентами пока не получилось, – сказал я, и Глория посмотрела в мою сторону с определенным теплом. – Что ж, тогда давайте пока займемся насущными делами. Глория, если хочешь, заходи на обед в «Золотой ветер». На кухне там уже можно готовить, угощу тебя ухой и сосисками с гриля или чем-нибудь еще.

Глория кивнула, на том мы и разошлись.

В «Золотом ветре» был ремонт. Я заглянул в зал, где начали красить стены, прошел на кухню, где домовые возились рядом с запасной печью, и сказал:

– Сегодня госпожа Глория придет сюда пообедать. Накормим ее чем-нибудь вкусненьким?

Домовые относились ко мне достаточно настороженно – или это были лишь тревога и страх после пожара и торопливого переезда? – однако сейчас они запрыгали и весело замахали лапками.

– Да, господин Виктор! Да! – заголосили они, и я впервые почувствовал, что подхожу к чему-то очень важному. – Накормим!

Запасная печь была маленькой, всего на одну конфорку, и в нее постоянно надо было подкладывать топливо, зато домовые вычистили ее так, что она засверкала. Я отправил одного из них в лавку за дополнительными приправами и взялся за обед.

На закуску я приготовил кремовые грибы с тимьяном. Сначала накрошил лук и чеснок, обжарил до прозрачности и добавил шампиньоны, нарезанные пластинками. Затем в их компанию пришло молоко, тимьян и лимонный сок. Когда грибы были готовы, я уложил их на подсушенные ломтики ржаного хлеба и услышал тоскливый стон из зала – работники чуяли запах и страдали от голода.

– Не нойте! – посоветовал я, заглянув в зал и увидев, что дело вроде бы идет на лад. – Будете умницами, тоже угощу.

– Вот спасибочки, барин! – воскликнули работники.

Затем пришло время ухи с форелью и сливками. Я нарезал рыбу, картофель и морковь, нашинковал лук и вновь пожалел о том, что мои ножи погибли смертью храбрых. Теми ножами, что я купил в здешней лавке, можно было только заработать мозоли на руках, а заказанные придут еще нескоро. Затем я разогрел в кастрюле сливочное масло, добавил туда овощи и отправил жариться.

Тот, кто решил подставить Глорию, знал ей цену. Этот человек понимал, что перед ним не соплячка, которая путается в собственных руках и ногах, а боевой маг.

Я добавил воды, довел уху до кипения и через десять минут выложил в воду кусочки рыбы. Из зала снова донесся голодный стон и обрывок разговора о том, что «так мамка когда-то готовила, мы, бывало, не то что пальчики оближем, а по локоть обгрызем!».

Это не был какой-то сверхоригинальный рецепт ухи. Так ее готовили на Севере, в тоскливых краях сосен, оленей и морошки на болотах, выловив рыбину из ледяного ручья и разведя костер под деревом, и это была сытная, простая и правильная еда. Хотелось надеяться, что она придется Глории по душе.

Я влил сливки, оставил уху весело булькать и вспомнил, как господин Али ин Фахан, учивший меня готовить плов, бывало, говорил: «Вот дала тебе жизнь ведро дерьма, да? Если ты дурак, то сядешь с ним и будешь плакать, да. А народ станет ходить да смеяться, еще и вонь кругом. А если ты умный, то пойдешь к селюкам да продашь: им без навоза никак нельзя. Понял? Жизнь дает тебе дерьмо, а ты придумываешь, как достать из него денежки».

Я тогда все понял и, покидая его заведение навсегда, стащил самые лучшие ножи. А незачем было колотить меня палкой, я понимал, когда со мной говорили словами. И сейчас мне вдруг пришло в голову: открою ресторан в Итайне и буду вести в газетах колонки о провинциальном житье-бытье, блюдах и гостях. Конечно, после того, как мы вынырнем из всех передряг.

Интересно, если однажды я расскажу Глории о том, как уехал из наших трущоб после смерти матери, как кочевал по миру, пытаясь приспособить себя к жизни, как наконец-то понял, чем хочу заниматься, то поймет ли она меня? Станем ли мы тогда ближе? Или же Глория просто скажет: «Знаешь, в этом мире всем нелегко» – и отвернется...

Нет, незачем пока об этом думать.

Я быстро нарезал салат из помидоров, яиц, зелени и куриного филе, бросил на гриль колбаски и сказал себе: нужно идти дальше. Шаг за шагом, день за днем. Просто делать то, что должно, и все будет хорошо рано или поздно.

В конце концов, я еще должен дописать девятый том «Академии кухни».

Глава 8

Глория

За обогревающими колобками выстроилась целая очередь желающих сделать заказ. До обеда я не присела. Вносила в список имена и фамилии, раздавала уже готовые артефакты, оформляла кассу.

Аврелий был занят тем, что сидел на заднем дворе и укреплял нашу сеть. Я имела представление о том, как работает магический поиск: запускают луч, который шарит по карте и ищет лоскутки чужой магии. То, что нас еще не нашли, может говорить о том, что либо нас искали в другом месте, либо были слишком заняты другими вещами.

Когда Виктор ушел, я попросила одного из парней, чинивших вывеску, принести мне газету. В Итайне продавали «Большой столичный обозреватель», и в нем не было ни строчки ни о пожаре напротив королевского дворца, ни о том, что Айзена взяли за жабры. Значит, нам надо было сидеть очень тихо и не мешать Бруно делать его работу.

– Барышня, а можно сделать такой артефакт, чтобы он сам картошку выкапывал? – полюбопытствовал здоровенный господин со свекольным румянцем и черной шеей. – Ты его хлоп – а картохи сами собой выкапываются и в мешок прыгают!

– Посмотрите на пятой странице «Сельскохозяйственного каталога», там всегда печатали о новой технике для сада и огорода, – посоветовал Аврелий, сидя за кассой и перелистывая толстенный журнал. Он успел вернуться с заднего двора и выглядел довольным. – Магия – наука слишком тонкая для того, чтобы использовать ее для картошки.

Человек-свекла дотронулся до виска, отгоняя нечистого.

То, что Аврелий вернулся из зеркала, перепугало весь город и окружило меня каким-то суеверным почитанием. Когда я закрыла магазин и пошла в сторону «Золотого ветра», на меня смотрели так, словно я умела переставлять местами горы и пускать реки вспять.

Кто же был тот незнакомец с бокалом? Я не узнала пейзаж за окном – никогда не видела этого густого сада.

Что ж, как говорят книжные детективы, попробуем составить его портрет. Человек явно обеспеченный, если судить по библиотеке, книжным корешкам и мебели. Я все возвращалась мыслями к глобусу: он показался мне каким-то странным, и я не сразу поняла, что дело в очертании материков. Они не имели никакого отношения к нашим. Там, где с севера на юг тянулся Благословенный край, на глобусе было какое-то пятно с извилистыми краями. Какой-то полуостров напоминал сапог с каблуком, а у нас такого точно не было.

Глобус другого мира? Значит, хозяин дома – сильный маг. Неудивительно, в общем.

«Моттон был идиотом, но талантливым». В чем, интересно, заключался его талант, раз из-за этого таланта могли убить?

Ректору понадобилось место для племянника. Из-за этого меня завалили на экзамене и отказали от кафедры. Но на этом месте Моттон мог бы наворотить дел, и его торопливо убрали. Ректор, разумеется, ищет виноватых, и я подхожу на эту роль лучше всех, потому что у меня был мотив. Хозяин библиотеки отлично об этом знал.

В висках заныло. Уловив запах краски, сквозь который пробивался аромат ухи со сливками, я пошла по улице, свернула на перекрестке и вскоре стояла у «Золотого ветра». Чуть поодаль стояли зеваки, смотрели за тем, как в ресторанном зале меняют окна. Виктор взялся за дело на удивление энергично. Если так пойдет и дальше, то ресторан станет популярным.

– Слышь, Марфи, как пахнет? Уха! Да со сливками! – сказал мужчина в сюртучке банковского клерка. – Буду сюда на обед ходить.

– Лишь бы цены не драл, – вздохнул его приятель с пухлой сумкой через плечо и значком почтальона на лацкане. – А то вишь, столичная штука! Может, и брать будет по-столичному.

– Он не дурак, – заметила я, и зеваки, увидев меня, поклонились. – Думаю, цены устроят всех.

Я повела носом, распознавая запахи: уха, колбаски, салат из овощей и курицы и грибы с луком – вкусно, сытно и по-провинциальному мило.

Войдя в ресторан, я увидела двоих мужичин, которые красили стены в зале, и свернула на кухню. Мои домовые сервировали обед на старом деревянном столе, Виктор склонился над кастрюлей, пробуя уху, и от всего этого веяло такой тишиной и покоем, что мне захотелось остаться здесь навсегда.

Мы превратим Итайн в замечательное уютное место, где так хорошо жить с моими обогревательными колобками и едой, которую Виктор будет подавать в ресторане. Место, которое никто не захочет покинуть.

– Добрый день! – сказала я.

Домовые защебетали, бросились ко мне, принялись теребить подол платья. Я нагнулась, обняла их и в очередной раз подумала: «Как же хорошо, что они не пострадали!»

– Привет! – улыбнулся Виктор. – Присаживайся, ты будешь первым гостем в «Золотом ветре». У нас сегодня классический северный обед, не хватает только брусники.

– Честно говоря, я ее не люблю, – призналась я. – Уха со сливками? Здорово!

– Попробуй.

Виктор поставил передо мной тарелку ухи и блюдо с подсушенным хлебом и грибами, тушенными с молоком и тимьяном.

Я опустила ложку в уху, попробовала, с улыбкой прикрыла глаза:

– Вкуснятина!

– Приятного аппетита.

Кажется, Виктору понравилась моя оценка. Да, он хорошо готовил, и мне это нравилось. Раз уж критикуешь людей, то должен понимать, что они делают, и делать это лучше, чем они.

Домовые понесли тарелки с ухой в зал, и работники дружно застонали. Виктор знал, что людей надо кормить, от этого они работают лучше.

– Я написал своему редактору в «Ежедневном зеркале», – сообщил Виктор, снимая колбаски с гриля. – Начинаю новый кулинарный проект – «Провинциальный ресторан». Буду писать о том, как открыл свое заведение в некоем отдаленном городке, что готовлю, каковы сельские нравы в плане кулинарии и все такое.

– Что он сказал? – поинтересовалась я.

– Он в восторге, – ответил Виктор, поставив передо мной салат и колбаски.

Домовые пристроились в уголке со своими тарелочками.

– А Бруно? Он вроде бы велел нам сидеть тихо, – нахмурилась я.

– Я беру под это дело новый псевдоним, – ответил Виктор. – Даже женский. Люди будут спорить о том, кто лучше готовит, мужчина или женщина, и может ли какая-то деревенщина вообще писать в столичную газету.

Я понимающе кивнула.

– Что ж, пробуй, – сказала я. – Если чем-то смогу помочь, скажи.

Я запоздало подумала, что он снова заговорит о рецепте пирога. Но Виктор лишь улыбнулся в ответ и пошел к плите.

* * *

Виктор

Глория осталась довольна моей стряпней, что уж говорить о работниках. Когда они принесли посуду и без малейшего требования со стороны встали к мойке, один из них сказал:

– Барин, это ж вот прямо как мамка моя делала! Только вкус, как бы это сказать... – Работяга задумчиво завел глаза к потолку и пощелкал пальцами, пытаясь поймать нужное слово за хвостик. – Деликатный, во! Сразу видно, какими руками сготовлено, нашими кривыми или вашими правильными.

Я снисходительно принял комплимент. Да, дело в руках. Наверно, мне надо быть Глорией, чтобы приготовить грушевый пирог в точности так же, как у нее. Странное дело, я почти забыл о нем, столько всего завертелось и закрутилось рядом с нами. Я удивленно обнаружил, что теперь рецепт не был сверхценностью. Да, вкусный пирог. Да, он способен захватить в плен и больше не отпустить. Ну и что? Мало ли на свете вкусных пирогов?

Если бы я понял это раньше... А, я все равно влез бы в эту историю по уши.

– Что у вас тут, в городке, есть интересного? – полюбопытствовал я.

Рабочие неопределенно пожали плечами.

– Да что интересного, барин... Вот у хромого Мики давеча свинья опоросилась. Сама черная, а все поросятки беленькие, – ответил тот, кто говорил про мамкин суп, и, почесав макушку, добавил: – Только если для вашей супруги, то это ей неинтересно, я так думаю.

– О, я знаю! – заявил второй. – Тут за городом лесочек начинается, там камней много, а под ними иногда такие желтые камешки из земли выходят. Там, грят, когда-то дракон сдох, и это его кровь из-под камней проступает. Можно пойти да насобирать, это девкам нравится. Они на этих камешках гадают, ну там это, знаете, девичьи всякие затеи.

Желтые камешки. Возможно, кварц или сердолик.

Идея мне понравилась. Я отдал нужные распоряжения и «отправился в лесок погуляти», как рассказывают в старинных сказках. Прежде чем вести туда на прогулку Глорию, надо самому все посмотреть.

По дороге я заглянул на почту, узнал, что для меня не было писем, отправил редактору телеграмму, что через два дня пришлю пять статей в новую рубрику, и, захватив газету, пошел дальше. По нашему делу не было никаких новостей. То ли Бруно пока проводил подготовительный этап, то ли Айзен уже начал говорить и рассказал столько новостей о важных людях, что все это нельзя пропускать в прессу.

Что ж, сидим дальше.

Я успел продумать текст двух статей (потом просто сяду за стол и запишу), и Итайн остался позади. Передо мной лежал желтеющий гребень осеннего леса, от него веяло тихим запахом воды, ягод и грибов, и я пожалел, что не захватил с собой корзину. Ладно. Если мне попадутся хорошие грибы, сложу их в шляпу и пожарю на ужин с картошкой.

Был в столице ресторанчик, который я даже сдержанно похвалил в одной из своих статей, там подавали картошку с грибами, и это была пища богов при всей своей неказистой простоте. Секрет был в том, что шеф выращивал грибы самостоятельно, подкармливая особой смесью.

Я вошел в лес, и меня сразу же окутало осенней тишиной. Спокойно, лениво, сонно. Березы медленно рассыпали золотую чешую листвы, высоко среди ветвей перепархивала птичка, едва заметная тропа убегала среди стволов. Я пошел по ней, постоянно влезая в паутину, которой здесь было в избытке. Тут было хорошо. Душа сама погрузилась в какое-то мягкое, умиротворенное состояние, и я подумал, что мог бы так идти по тропинке до самого края мира.

Из травы выглянула рыжая шапка подберезовика – крупного, красивого, без единой червоточинки, хоть сейчас на картинку. Вскоре моя шляпа была полна добычи. Думал ли я неделю назад, что буду вот так идти по лесочку, собирать грибы, наслаждаться тихим осенним днем? Жизнь изменилась, перевернулась с ног на голову, и сейчас я был этому рад.

Через полчаса спокойной прогулки я наконец-то вышел к нагромождению серо-коричневых камней. Они громоздились так, что со стороны действительно напоминали лежащего дракона: вот голова, вот россыпь костей хвоста, вот крыло свесилось. На одном из камней красовалась надпись: «Тут был Жоан».

– Никакого воспитания, – вздохнул я.

Пристроил шляпу с грибами в траве и, подойдя к камням, принялся бродить рядом и ворошить стебли и листву. Вроде бы что-то сверкнуло. Нет, показалось. Никаких желтых камешков здесь не было.

Впрочем, это не помешает романтическому настроению. Соберем грибов, посидим у камней с бутылочкой вина и легкой закуской. Можно будет прийти завтра. Дождь моросил с утра, но все уже просохло.

Под березовым листком что-то блеснуло. Я нагнулся и выковырнул из земли желтый гладкий камешек с красноватыми прожилками в темной глубине. Стер с него грязь – красивый. Надо будет припрятать его где-нибудь, чтобы Глория потом нашла.

Сзади что-то прострекотало. Я обернулся – никого. Золотая осень рассыпала листву, низкое серое небо скучало, не собираясь проливать дождь. Пахло травой и грибами.

Грибы. Моя шляпа упала, рассыпав их, словно пришлась на дороге у того, кто небрежно оттолкнул ее ногой.

В ту же минуту меня ударило в спину, сбило с ног и, подхватив, подбросило в воздух. Все закружилось и завертелось, я заорал от ужаса так, что из ветвей выпорхнули птицы, и увидел длинные и тонкие палки, которые крутили меня, окутывая грязно-серой нитью.

Застрекотало громче. Нить скользнула по рукам, и запястья онемели. Голова поплыла. Еще немного, и я потеряю сознание. Березы скользнули золотой каруселью, меня уронило вниз и, подхватив возле самой земли, подбросило к животам туч.

«Не палки», – подумал я, задыхаясь от страха, захлебываясь своим голосом. Это были паучьи ноги – многосуставчатые, покрытые редкими белыми волосками. По спине разливался холод, и я почувствовал, как кровь медленно наполняет рот.

– Помогите... – выдохнул я, заваливаясь в темноту.

В стороне мелькнули грозди блестящих черных глаз, и все померкло.

* * *

Глория

– Барыня! Ох, барыня...

Женщина вбежала в магазинчик, привалилась к стене, пытаясь отдышаться, и прижала руку к груди, на которую можно было поставить ведро воды, не расплескав ни капли.

Я вдруг почувствовала, что во мне натянулись и зазвенели невидимые струнки – верный знак опасности. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Кожа на загривке заледенела – как всегда, когда предстояла тяжелая и сложная работа.

– Что случилось? – спросила я.

Колобок, которого я делала, шевельнулся на серебряной пластинке. Я запечатала его заклинанием, понимая, что вернусь к работе позже, и вышла из-за стола.

– Ох, барыня, беда... – выдохнула женщина. – Мы с Марией, да с Келви, да с Танни травки в лесу собирали. Пошли домой, нам навстречу муж ваш шел. Мы из лесу, он в лес. Ну вроде все ничего. А потом из лесу как закричали! Ну вот чисто режут кого! Боги милосердные, страх-то какой! Видно, случилось что!

– Пауки, – услышала я голос Аврелия и внезапно поняла, что потрошу ящичек с боевыми артефактами.

Виктор пошел в лес, там с ним что-то случилось, и я должна спешить: его ведь еще можно спасти, не может же случиться так, что все вдруг возьмет и закончится. Сердце колотилось так, что я с трудом разбирала слова через его стук.

– Много лет назад в лесу жили хищные пауки, – продолжал Аврелий. – Их прогнали на юг, но иногда по старой памяти они забредают в эти края. Читали о них? Знаете, что это такое?

– Читала, – выдохнула я, глядя в лицо Аврелия. – Что-то вроде ваших аскорубов.

Он осторожно развернул меня к себе за плечи. Я сказала себе, что мне надо успокоиться и не трястись так. Пауки. Что у нас было против пауков, которые, по всей видимости, любят полакомиться человечиной? Вархун и Локус расправились с аскорубом из зазеркалья, пригодятся и тут. Нет, мне надо успокоиться, а то все плывет перед глазами, и, волнуясь так, я не смогу спасти Виктора...

– «Белый огонь», – медленно проговорил Аврелий, глядя мне в глаза. – Вам объясняли это заклинание?

Я прикрыла глаза, вспоминая. Сеть заклинания ткалась по кругу так, что в итоге получался цветок. Да, создается долго, но действует сразу и наверняка.

– Я успею его соткать, пока буду идти в лес, – прошептала я. – И нужен исцеляющий артефакт, если Виктор отравлен.

Я примерно представляла, что такие пауки делают со своими жертвами: наполняют ядом, кутают в паутину и подвешивают в лесу. Жертва умрет, мясо превратится в нежное желе, и паук его высосет. У меня слишком живая фантазия, от представленной картины затошнило так, что я зажала нос и рот.

Виктор. Виктор. Надо бежать. Надо успеть.

В следующую минуту я уже мчалась по улице, одной рукой швыряя себе под ноги заклинание «легкое парение», которое не давало устать или сбавить скорость, а другой выплетая сеть «белого огня» и настраивая ее на паука. Успею, успею. Брошу сеть на этот лесочек, чтоб ему пусто было, и всех пауков потом выметут домашним веником. В ушах звенели слова, которые Аврелий бросил мне вслед: «Принесите его в ваш дом, а я выведу яд из раны».

Лишь бы успеть, лишь бы только успеть.

Я поймала себя на мысли о том, что мое сознание раздвоилось. Так иногда бывало на тренировках: часть меня работала как хорошо смазанный механизм, не знающий ошибок и провалов, а другая могла позволить себе думать о повседневных вещах.

Сейчас эта часть думала о Викторе и тряслась от накатывающих волн страха. А если я не успею и он умрет? Какая-нибудь из моих циничных однокурсниц сказала бы: «Ну и ничего страшного, унаследуешь все его капиталы и заживешь припеваючи. Он тебя, в конце концов, взял в жены из-за пирога».

Я вылетела из города и бросилась в сторону леса. Вот он стоит, такой легкий, золотой, весь пронизанный солнечным светом, весь невесомый и хрустальный, так и приглашает пойти по тропинке, присесть на пенек, отдохнуть...

Нет, Виктор не может умереть. Мне будет слишком больно и плохо, если он умрет. Я тогда потеряю очень большую часть своей жизни. Насколько она велика, я поняла только сейчас.

Тропинка вилась среди берез, медленно и лениво рассыпавших листья. Я остановилась, постояла, выравнивая дыхание, и неспешно двинулась вперед. Нет, Виктор не станет мясным желе для паука, я этого не допущу. Наш клан никогда не бросает своих.

Я шла, скользя взглядом по золоту берез и пытаясь найти хоть малейшие зацепки. Да, паутины здесь многовато, значит, совсем рядом не обычные лесные паучки, а главные хищники. Я крутила заклинание «белого огня» на ладони, стараясь делать вид, что просто гуляю по лесу. Посмотрела вверх – ничего, только ветви и листья берез. Наверно, логово твари подальше, там она развешивает своих жертв вниз головой.

Виктор оказался первым. До этого обитатели Итайна жили себе спокойно, не зная проблем и горя. Травки вот собирали... А потом мелкие паучки передали своему старшему братцу, что здесь безопасно, нет магов, а местные разжирели от спокойной жизни...

Я успела скользнуть в сторону, упала на траву и, прокатившись по земле, поднялась за толстым березовым стволом. Воздух вновь пронизал тонкий свист, и я увидела, как совсем рядом хлестнул сверкающий серый канат. Паук плевал в меня паутиной. Я выглянула из-за дерева и увидела длинные тонкие ноги, уходившие куда-то высоко-высоко.

Новый удар! Паук сместился в сторону и выбросил очередную нить. Тоненькая молодая березка, по которой он попал, сломалась с тоскливым стоном, и в воздухе запахло гарью. Я быстро переместилась за другое дерево, успев рассмотреть хищника. Да, аскоруб, которого я убила в магазине, был не то что сынком – внучком по сравнению с тем существом, которое сейчас плыло над верхушками берез.

Ну что ж, господин паук. Это не ваш лес и не ваш дом. Извините.

Я бросила цветок «белого огня», упала на землю и, свернувшись калачиком, зажала уши.

Рев был такой глубины и силы, что дерево, под которое я упала, содрогнулось до самых корней. Поднявшаяся вонь была такой, что на несколько мгновений я потеряла сознание, а очнулась, когда рев превратился в тоскливый стон и улетел по ветру.

Кругом осыпались серые хлопья пепла. Качнулась многосуставчатая нога, которая вонзилась в землю рядом со мной, и с заунывным скрежетом рухнула в траву, подняв облако опавшей березовой листвы. Воцарилась тишина, и неожиданно резко ее прорезал далекий человеческий стон.

– Я бегу, – прошептала я, поднимаясь. – Потерпи.

И бросилась вперед.

* * *

Виктор

– Тихо, тихо. Еще немного поболит и отпустит.

Кругом была тьма, и в этой тьме кто-то истошно орал от боли, потом срывался на скуление и снова принимался орать. Потом я вдруг понял, что это я сам и ору, и на меня обрушились свет, краски, запахи и звуки.

Аврелий довольно улыбнулся и отстранил от моих рук опустевшую плошку. Во рту царила такая горечь, что дыхание срывалось. Я понял, что лежу в кровати в своей спальне, весь покрыт потом и меня колотит озноб. Но боль в спине, которая до этого выкручивала меня, словно прачка простыню, действительно отступила. Я обмяк на подушке и закрыл глаза.

Осенний лес, громадный паук, плети паутины, которые опутывали меня – все это было на самом деле или почудилось? Было, было. Поэтому у меня так и болела спина – паук ударил туда и впрыснул яд.

– Глория, – прошептал я.

Она откликнулась откуда-то справа:

– Я здесь, Виктор. Все хорошо.

– Что случилось? – спросил я.

Открыл глаза и увидел, что Глория присела на край кровати и осторожно дотронулась до моего лба, словно хотела проверить температуру. Выглядела она такой усталой, словно в одиночку одолела монстра. Или в самом деле одолела?

– На тебя напал хищный паук. Спеленал, подвесил на березе, а я его убила и притащила тебя домой, – ответила она, и ее голос прозвучал со спокойной небрежностью.

Право же, какие пустяки! Убить паука, спасти вынужденного мужа – да все это можно сделать между супом и вторым блюдом и даже не вспотеть, особенно если ты боевой маг.

– Ты меня спасла, – выдохнул я.

Аврелий, который возился у письменного стола, позвякивая какими-то фигурными банками и склянками, бросил оценивающий взгляд в мою сторону, словно пытался определиться с тем, нужно ли меня спасать.

Глория улыбнулась.

– Ну, такова моя работа – спасать людей от монстров, – небрежно ответила она. – Но спас тебя Аврелий: пока я бегала по лесу, он здесь варил противоядие.

– Через пару часов весь яд будет выведен через поры с потом, – сообщил маг и подошел ко мне с очередным фарфоровым поильником.

От напитка поднималась такая вонь, что у меня шевельнулись волосы на голове, но я понимал, что сейчас не время капризничать, и послушно выпил предложенное.

– Спасибо, – с искренней благодарностью произнес я, хотя что-то во мне протестовало и не желало благодарить Аврелия.

Глория погладила меня по плечу, и я представил, как она вытаскивала меня из леса. Хотя могла бы вообще не бросаться на выручку. Сожрали пауки – туда мне и дорога. А она пошла. И рисковала собой ради меня – человека, который вряд ли это заслужил.

Впрочем, Глория была хорошая, порядочная девушка. А для порядочных людей это нормально – броситься на выручку тому, кто нуждается в помощи. Пусть даже этот «кто-то» совсем недавно охотился за чужими секретами...

Я вдруг подумал, что это было невероятное везение. Жизнь почти всегда поворачивалась ко мне задом и вдруг вручила сокровище, и я буду дураком, если его потеряю. Но нет, я не потеряю. Я никогда не упускал того, что приходило ко мне в руки.

– Как ты? – спросил я. – Ты не ранена? Он ведь был...

Передо мной вновь мелькнули ноги, безобразное тулово, полотнища паутины и ледяной голод в гроздьях глаз.

Глория улыбнулась так, словно забота была чем-то редким и необычным. Откуда в ней такая смелость, что она взяла и вышла против монстра? И еще говорит об этом как о пустяке.

– Все в порядке. Прокатилась пару раз по траве... – Она поежилась, потерла ладонями плечи и добавила: – Надо будет поставить отпугивающие вешки. Мало ли какая еще дрянь притащится. Как думаете, Аврелий, откуда он мог прийти? С юга, да? Вы говорили об этом, но я так разволновалась, что ничего не запомнила.

Аврелий неопределенно пожал плечами и принялся замешивать еще одно зелье. Почему-то он с каждой минутой не нравился мне все больше и больше, несмотря на то, что именно его стараниями я был жив и не превратился в студень под нежной корочкой, который потом высосал бы паук.

– Да, притащился откуда-то из вангронских лесов, раньше тут не было настолько огромных. Местные пауки все же поменьше, – ответил он. – Мне нравится эта идея с вешками. Обычно за пауками приходит кто-то похуже.

Я попробовал сесть, и Глория тотчас же подложила мне под спину подушку с такой заботой, что мне сделалось неловко. По губам ее скользнула торжествующая улыбка, и я подумал, что сейчас моя жена наконец-то на своем месте. Она была боевым магом, провал на экзамене выбил ее из жизни до такой степени, что она выбросила магию из головы. Не пошла ни в полицию, ни к военным – вычеркнула себя из себя. Но вот наконец-то пришла пора вернуться, и Глория вернулась. И я был этому рад.

Я выпил очередное, уже не настолько отвратное на вкус, зелье Аврелия, и маг сообщил, что на сегодня откланивается.

Глория проводила его, потом вернулась с какими-то книгами и тетрадями и с улыбкой сказала:

– Посижу с тобой, ты не против? Мало ли что.

– Я буду рад, – признался я.

И это в самом деле было хорошо. За окном давно сгустился вечер, лампа на столе горела мягким золотым светом, и осень никогда не была настолько уютной. Надо же, сегодня меня едва не сожрал паук, а я сейчас был удивительно счастливым.

Глория села за мой стол, осторожно передвинула листки рукописи и непринужденно заметила:

– Интересный соус для запекания красной рыбы. Немного отдает дымком.

Я почему-то смутился.

Глория открыла одну из своих книг и, помолчав немного, сказала:

– Аврелий велел тебе лежать спокойно, а еще лучше – заснуть. И я с ним согласна.

Я невольно улыбнулся.

– Если ты так говоришь, то именно это я и сделаю. Посидишь еще?

Мне вдруг стало не по себе от мысли, что Глория может уйти, хотя, казалось бы, что тут такого? Но она лишь кивнула и перевернула серую страницу.

– Посижу, конечно. Я с тобой, Виктор. Ни о чем не волнуйся.

* * *

Глория

Спина и плечи болели, словно я тащила Виктора из леса на руках. Конечно, я этого не делала – просто бросила заклинание, которое проточило ход в пространстве от поляны среди берез до нашего дома. Но недаром его называют редким, сложным и опасным: сейчас я чувствовала себя больной и разбитой. Хотелось лечь куда-нибудь и не шевелиться. Каждая клеточка в теле была наполнена тянущей болью. Увы, это нормально, когда роешь туннель.

Надо просто перетерпеть, и я знала, что перетерплю. После практикумов в академии бывало и хуже. Ты просто сжимаешь зубы, а потом встаешь и идешь дальше.

От лекарств Аврелия Виктор вскоре провалился в сон. Бледный, осунувшийся, он казался привидением, и меня в очередной раз кольнуло жалостью и облегчением. Я успела и спасла его, теперь все будет в порядке, и от этого мне даже дышалось спокойнее и глубже.

Я поправила на Викторе одеяло, села за стол и, раскрыв книгу, вспомнила, как мама с отцом сидели с нами, детьми, когда мы болели. Лампа горела таким же золотым светом, на столике рядом с кроватью стоял чай с малиновым вареньем, и тогда я сама себе казалась детенышем в теплой норе...

Некоторое время я сидела за чтением, но строчки сливались, буквы разбегались, и я не могла понять прочитанного. Я сходила на кухню, где дремали мои домовые, которые приходили ночевать в дом, заварила чаю с дольками апельсина и вдруг подумала: «А что, если появление паука – это не случайность?»

Ректор Хотс искал меня и очень может быть, что нашел до того, как мы с Аврелием растянули маскировочную сеть. Разумеется, он не будет убивать меня собственноручно, зато отправит в окрестности Итайна какую-нибудь редкостную дрянь, которая прекрасно с этим справится. Особенно учитывая, что после поражения на выпускном экзамене я была настолько выбита из жизни, что могла и растерять часть своих боевых навыков.

Да, охранные вешки надо будет поставить завтра утром, они отрежут таких вот хищных красавцев на подходе.

А потом в Итайн может приехать, например, коммивояжер. Или агент по недвижимости. Или геологоразведчики. И они будут очень хорошо вооружены, сделают свое дело и растворятся, как сахар в крутом кипятке.

Мама будет плакать. А я этого не хотела.

Вернувшись с чайником и чашкой в спальню Виктора, я убедилась, что он спокойно спит, и снова села за стол. За письменным столом мне всегда очень хорошо и легко думалось. Вот и сейчас я отпила чаю и снова принялась крутить в голове мысли о том, кто мог убить Моттона.

Анжен Моттон никогда не славился выдающимися магическими способностями. Да, кровное родство с ректором Хотсом дало ему некоторый минимум магических сил, но и только. Он выгонит из дома тараканов, но никогда не бросит ни боевого, ни исцеляющего заклинания. Что в нем прорезалось такое, чтобы убивать? Если я найду ответ на этот вопрос, то постепенно выйду и на организатора. Только вот как все это выцепить?

Я убедилась, что Виктор крепко спит и дышит спокойно и ровно, и ушла в свою комнату. Там я провела полчаса, перебирая свои вещи и пытаясь найти то, что было со мной в академии и могло сохранить хоть какую-то частицу ректора Хотса. И она нашлась в коробке, в которую я когда-то швырнула диплом, выданный мне как милостыня. Это была полновесная золотая крона, которую ректор вложил в книжку диплома.

Помедлив, я взяла ее в ладонь. Золото тускло сверкнуло, словно говоря: вот я, здесь, ты хотела отдать меня на благотворительность, но потом похоронила в этой коробке вместе с дипломом и своими мечтами. Поговорим?

Я закрыла глаза, и в темноте передо мной закружились бело-голубые сверкающие кольца заклинаний, то складываясь в печати, то рассыпаясь горстями искр. Заклинания ударялись в монету, пробуя оживить ее, выловить оттиск того, кто когда-то швырнул ее мне, пытаясь откупиться от собственной подлости. Хотс ведь был ректором, академия была в его полной власти, он мог бы открыть два места на кафедре, раз уж ему так горело пристроить племянника. Но нет, он хотел меня уничтожить.

И в чем-то у него получилось. Я выкинула магию из ума и души, я рухнула так, что не хотела подниматься.

Очередное кольцо заклинания ударило в монету, и она отозвалась – налилась живым теплом, окуталась облаком тумана. Я открыла глаза. Теперь монета медленно кружилась у меня на ладони, и в тумане проступали очертания лиц тех, кто дотрагивался до нее прежде. Это были неразборчивые мутные наброски, но я знала, как сделать их четче и ближе.

Еще одно бело-голубое кольцо хлестнуло по золоту. Еще одно. Подумалось, что завтра я буду лежать в кровати и дышать через раз. Да, наверно, стоило перенести все это на другой день, набраться сил.

Я отправила третье кольцо заклинания, и лицо, которое выплыло из тумана, наконец-то обрело очертания.

Я увидела ректора Хотса. Немолодой, тощий, с каменно-прямой спиной и цепким желчным взглядом, он смотрел мне в лицо так, словно мы вновь оказались в академии и я, его студентка, стояла перед ним после подстроенного провала на экзамене, когда земля уходила у меня из-под ног.

Сейчас Хотс был настолько живым, что я даже не удивилась, когда он заговорил:

– Я рад, что ты поняла суть этого артефакта, Глория. Мне надо поговорить с тобой.

Глава 9

Виктор

Я проснулся оттого, что где-то вдалеке прошелестел стон. Тихий, едва уловимый, он заставил мои волосы подняться дыбом.

Я сел в кровати и позвал:

– Глория?

Никто не отозвался. Давно наступила ночь, за окном царила густая черно-синяя тьма. Я выбрался из-под одеяла, покачиваясь от наплывающих волн слабости, и, держась за стены, побрел из комнаты.

Стон повторился, он был наполнен болью. Я прибавил шаг, понимая: случилось что-то плохое. Что-то очень плохое.

– Глория!

Дверь в комнату Глории была приоткрыта. Я сказал себе, что мне, возможно, мерещится после паучьего яда, а Глория просто отправилась спать. Не будет же она сидеть рядом со мной всю ночь, ей самой надо отдохнуть после всех ее подвигов.

Я втащился в комнату, и меня окатило ледяной волной. Глория распласталась на ковре без сознания, чуть поодаль лежала полновесная золотая крона, а над монетой колыхался призрак мужчины с настолько отвратительной внешностью, что я поежился.

Не знаю, откуда во мне взялись силы, возможно, из того упрямства, которое волокло меня по жизни, но я рванул к монете, дал ей хорошего пинка, и призрак качнулся и начал таять.

– Вы кто такой?! – возмущенно воскликнул незнакомец.

Он был похож на вампира, которому серебряная стружка помешала высасывать кровь из жертвы.

– Да пошел бы ты... – ответил я и добавил, куда, собственно, призраку следует пойти. – Глория, очнись! Что с тобой?

Рухнув на ковер рядом с Глорией, я принялся хлопать ее по щекам. Она была бледна, под глазами залегли темные тени, и я увидел, как над растрепанными волосами поднимаются струйки дымящихся золотых искр. Мелькнула мысль о том, что надо позвать Аврелия, надо вызвать врача, но предательская слабость во всем теле подсказывала, что я и до калитки не доползу.

– Лучше бы вам отойти, молодой человек, – подсказал призрак. – Если у нее сейчас снова скакнет уровень, то вас зацепит.

Я покосился в его сторону. Тон, которым это было сказано, не оставлял простора для споров и сопротивления.

Искры сделались гуще.

– Она не вспыхнет? – спросил я.

Незнакомец мотнул головой.

– Нет. Видите сумку в углу? Откройте, там коробка с зельями.

Я пополз в угол, расстегнул сумку Глории и увидел деревянный ларчик. Под крышкой обнаружилась добрая дюжина пузырьков и склянок.

Я растерянно спросил:

– Что именно брать?

– Мертвую воду, – ответил призрак и качнулся, словно его задело сквозняком. – Вон тот, с красной крышкой. Две капли ей в рот. Потом витальный эликсир, с зеленой крышкой. Тоже две капли. Шевелитесь!

Приказ подействовал как удар плетью поперек спины.

Я подполз к Глории, которая сейчас выглядела так, словно стояла на пороге того света, скрутил крышку с пузырька с мертвой водой и пообещал:

– Если ей это повредит, то я тебя убью, понял?

– Найди сперва, – ответил призрак. – Я просто отключу передатчик, вот и все.

Ага, значит, золотая монета была передатчиком. Ну и нечего пугать. Аврелий поможет мне достать этого негодяя хоть со дна морского, я не сомневался, что он не откажет.

Я осторожно капнул две капли мертвой воды в рот Глории и тотчас же добавил витальный эликсир. Глория содрогнулась всем телом, и золотая дымка, которая окутывала ее голову, растаяла с легким похрустыванием. Глория обмякла на ковре, и на ее щеках проступил румянец – слабый, едва уловимый.

– Отлично, – похвалил призрак. – Учитесь, вот так и выглядит скачок уровня у мага. Теперь госпожа Фьярвисдоттир – один из сильнейших волшебников на материке.

– Вообще-то госпожа Шмидт, – поправил я, устроив голову Глории у себя на коленях и гладя ее по лбу. Она негромко вздохнула, но не открыла глаз. – А вы кто такой? Ловко учите!

– Ну еще бы. Герберт Хотс, ректор Королевской академии магии и артефакторики, к вашим услугам, – представился призрак.

Я пожалел, что сейчас не могу еще раз наподдать по передатчику. Нашел нас, старая сволочь. Другой вопрос, как у него это получилось.

– Это из-за вас ей плохо? – процедил я. – Это вы с ней сделали?

Хотс устало закатил глаза к небу.

– Нет, не я. И поверьте, я вам не враг.

– Вы ищете ее, чтобы обвинить в убийстве! – возмутился я. – Которого она не совершала! Вы выкинули ее из академии!

Глория что-то невнятно пробормотала по-гномьи, и я добавил:

– Благодарите богов, что сейчас я не могу вам врезать как следует.

Хотс понимающе кивнул.

– Согласен, вы не испытываете ко мне любви, – произнес он. – Но поверьте, я не желаю Глории зла...

– Особенно не желали, когда выкинули из академии с позором! – перебил я. – А, ну да, вам же надо было пристроить родного человечка! Что тут какая-то Глория?!

Хотс устало провел ладонью по лбу. Я его раздражал, это было видно невооруженным глазом, но он не отбивался и не оправдывался. Значит, его стоило выслушать.

– Вы, конечно, не поверите мне, – глухо произнес он. – Но все это было частью большого плана. А он нужен для того, чтобы спасти королевство. И да, ради этого я пожертвовал родным человеком. Собираетесь и дальше обвинять меня или мы поговорим как разумные люди, когда Глория придет в себя?

Что ж, можно и послушать, раз больше ничего не поделать.

С трудом встав на ноги, я взмолился всем богам, прося дать мне сил, подхватил Глорию и каким-то невообразимым рывком умудрился уложить ее на кровать.

Силы покинули меня, я осел на пол и выдохнул:

– Что ж, господин ректор. Надеюсь, мы услышим от вас правду.

– Разумеется, – ответил призрак. – Врать той Глории, которая очнется в этой комнате, будет только идиот. А я не из их числа.

* * *

Глория

Я пришла в себя от едва уловимого дуновения ветра и обнаружила, что потолок нависает как-то уж очень низко, почти у меня перед лицом. Я могла рассмотреть каждую трещинку в побелке. Посмотрев вниз, я увидела, что это не потолок низкий – это я оторвалась от кровати и взмыла вверх как бумажный фонарик.

Левитация. Редкое явление, доступное только очень сильным волшебникам. Нам его даже в академии не показывали – ну не было таких магов, которые могли бы летать. И вот я парю в воздухе – легко, свободно, словно перышко. Меня наполняло таким спокойствием и такой свободой, что я удивленно подумала: как же справиться с этим неожиданным счастьем? Как оно вообще возможно? Я стала не просто собой – кем-то намного сильнее и больше, чем я. Во мне дымилась и росла магия – новая, бескрайняя.

– Глория, как ты... Ой!

В комнату вошел Виктор – катил перед собой столик с завтраком: яичница с помидорами в хлебе под сырной шапкой, конфитюр, чай. Увидев, что я парю под потолком, он замер с раскрытым ртом, и я вдруг прочла все его чувства: тревогу, страх, удивление. Он не спал всю ночь, сидя у моей кровати, потому что...

– Глория, что с тобой? Ты сможешь спуститься?

Он оставил столик чуть в стороне и медленно, словно преодолевая невидимое препятствие, прошел в центр комнаты и поднял руки:

– Падай, если что, я поймаю!

– Это левитация, – объяснила я и замахала руками, барахтаясь и пытаясь перевернуться со спины на живот.

Получилось. Наверно, сейчас я была похожа на пловца, который забыл, как плавать.

– Это... – Что-то жгло в груди, и это жжение надо было унять, чтобы спуститься. – Нам даже в академии не показывали. А я, кажется, это умею!

Виктор так и стоял с поднятыми руками, почти дотрагиваясь до штанины моих домашних брюк, и от него так и брызгало зелеными искрами тревоги.

– Ты можешь спуститься? Как ты там оказалась?

– Не знаю, – ответила я. В носу защекотало, я рассмеялась и снова махнула руками. – Это избыток сил, скоро я к нему привыкну!

Что-то словно лопнуло во мне, и я медленно опустилась в объятия Виктора. Мы качнулись, чуть не упали и рассмеялись уже вдвоем.

Теперь, когда я стояла на полу, Виктор вздохнул с облегчением и признался:

– Я страшно за тебя испугался. Все в порядке? Ты не ушиблась?

– Все хорошо, – улыбнулась я и вдруг подумала, что в его руках очень тепло и спокойно и я могла бы стоять вот так хоть сотню лет. – А ты как? Спина болит?

– Уже нет, – ответил Виктор, и я поняла, что сейчас он чувствует то же, что и я. Спокойствие. Уют. Какую-то семейную тишину. – Ты помнишь, что случилось ночью?

Он усадил меня на кровать, подкатил столик с завтраком, и я поняла, что страшно проголодалась.

Во мне текли ручейки силы, красные, зеленые, голубые, переплетались и сливались в реки, и их надо было подпитать. Я тряхнула головой. Нет, надо было опомниться. Вечером случилось что-то, что очень сильно подняло мой уровень, и я должна была взять себя в руки и успокоиться.

– Плохо, – призналась я. – Я решила узнать, что именно прорезалось в Моттоне, из-за чего его убили. Стала искать что-нибудь, связанное с ректором Хотсом, и нашла монету, которую он сунул в мой диплом.

Воспоминание озарило меня, словно вспышка света среди ночи. Я так испугалась оттого, что Хотс меня нашел, что во мне что-то задрожало и взорвалось, отрывая от земли. Видимо, страх и стал тем толчком, который поднял мой уровень.

– Я услышал, как ты стонешь, – сказал Виктор, придвигая ко мне тарелку с яичницей. – Прибежал сюда, увидел Хотса и дал ему пинка.

Я представила, как Виктор пинает артефакторный оттиск личности, и снова рассмеялась.

– Если бы не он, то все бы плохо кончилось, – продолжал Виктор. – Он подсказал, что тебе дать, я нашел мертвую воду и витальный эликсир. А потом Хотс сказал, что ты один из сильнейших волшебников на материке и все это было частью его плана.

– Какого плана? – спросила я, поедая яичницу.

Она получилась настолько вкусной, что мне хотелось прикрыть глаза и промурлыкать что-нибудь. Кулинарный критик Виктор Фаренти знал толк в стряпне. Его ресторан обязательно будет иметь успех.

– Он ничего не рассказал толком, – вздохнул Виктор, и я подумала, что он бодрится и старается быть сильным, но ему сейчас очень тяжело: паучий яд не та вещь, после которой будешь прыгать и плясать. – Но королевство в опасности. Хотс об этом знал и придумал какой-то план. И твой провал на экзамене, и смерть Моттона были его частью.

Виктор сделал паузу и со вздохом добавил:

– Но он на нашей стороне. Если ему верить, конечно.

Руки вдруг сделались слишком тяжелыми, а дождливое утро – непроглядно серым. Хотс меня сломал и разрушил, и оказывается, это было нужно для того, чтобы спасать королевство... А я, похоже, ничего не должна была узнать до поры до времени. Что же должно было случиться, если Хотс взялся разыгрывать такую комбинацию и даже племянника не пожалел? А ведь как он убивался, как показывал, что не верит ни врачам, ни отчетам комиссии, показывал, что ненавидит меня и хочет обвинить в убийстве, а под этой завесой собирался... Усилить меня? Получить могущественную волшебницу после скачка уровня?

– Кажется, у нас проблемы, Виктор, – устало сказала я. – Большие проблемы. Где монета? Давай поговорим с Хотсом.

Я вдруг вспомнила, что наступил новый день – мне надо идти в магазин на работу, создавать протрезвляющие артефакты и лепить обогревающих колобков, а Виктору нужно отправляться в ресторан и контролировать ремонт.

– Он сказал, что приедет к нам сегодня вечером. Я назвал наш адрес. Хотс прибудет последним поездом.

Я посмотрела на Виктора так, словно он только что признался в своей душевной болезни. Но нет, спорить почему-то не хотелось. Он все сделал правильно.

Виктор посмотрел на меня и усмехнулся.

– Будет плохо себя вести – отправим знакомиться с болотами, есть тут топи к западу. – Он сделал паузу и добавил: – Ты не одна, Глория. Помни об этом, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулась я и вновь ощутила то согревающее чувство, которое окутывало меня, когда я приезжала домой.

Мы с Виктором шли к тому, чтобы однажды стать настоящей семьей, пусть пока и не понимали этого до конца.

* * *

Виктор

Если хочешь прочистить голову и успокоиться, принимайся за работу. Я прекрасно понимал, что это правильно, но, увидев, что Глория после завтрака начала собираться, почувствовал тревогу.

– Ты точно решила идти? – спросил я.

Глория ободряюще улыбнулась и ответила:

– Да, у меня полно заказов, и предоплату уже взяли. Стой, а ты-то куда?

Я потратил четверть часа на то, чтобы завязать галстук особо модным столичным узлом и, разумеется, не хотел оставаться дома. Но у Глории, кажется, было свое мнение на этот счет.

– Если я не буду следить за ремонтом, то они там такого накосорезят... – махнул рукой я.

Глория нахмурилась.

– Тебе надо лежать. Паучий яд – это не шутки.

– Тебе тоже, – парировал я. – Кого из нас вчера рывком подняло в уровне, тебя или меня?

– Я уже в порядке.

– Я тоже.

Я внезапно обнаружил, что мы стоим друг напротив друга и невероятно похожи на упрямых барашков, которым во что бы то ни стало надо переупрямить партнера. Это было настолько мило и трогательно, что я не сдержался и поцеловал Глорию в щеку. От ее кожи пахло дорогим мылом, теплом и почему-то ромашками – запах был настолько нежным и тонким, что я почувствовал, как по затылку скользнул огненный язычок, заставив волосы шевельнуться.

– Обо мне никто так не беспокоился, – признался я. – Обещаю, что не буду усердствовать и пойду домой, как только почувствую себя хуже.

Глория растерянно посмотрела на меня и дотронулась до щеки, словно ожидала чего угодно, только не поцелуя.

– И ты пообещай, – продолжал я, – что немедленно поедешь домой, если что. Пожалуйста, Глория. Я не хочу тобой командовать, просто на самом деле волнуюсь за тебя. Правда.

– Я за тебя тоже, – призналась Глория, и я понимал, что означает для нее это признание. – Я вчера очень сильно испугалась, потому что...

«Потому что мы сейчас одни в чужом городе, – продолжил я, понимая, что она не скажет об этом вслух: слишком много гордости и чувства. – Потому что мы влюблены друг в друга, но еще рано для признания. Потому что мы стоим против целого мира, на нас идет охота, и никто не знает, какие планы строит тот, кто приказал убрать Анжена Моттона».

– Давай попробуем не бояться, – предложил я. – Просто постараемся не делать глупостей и не тревожить друг друга лишний раз.

– Хорошо! – улыбнулась Глория, и в ее глазах проплыли энергичные огоньки. – Тогда я загляну к тебе на обед, если ты не против.

Ну еще бы я был против!

Проводив Глорию до лавочки Аврелия и увидев, что вывеску уже поправили, а каменщики грохочут инструментом, поправляя ступеньки, я помахал на прощание и отправился в ресторан.

У дверей меня уже поджидали. Эта леди была одета настолько пышно, а ее платье было украшено таким количеством брошечек и ленточек, что стало ясно: это местная швея. Судя по тому, что ее фигура была идеальной в математическом смысле, она знала толк не только в шитье, но и в еде.

Я доброжелательно улыбнулся и спросил:

– Чем обязан?

Леди улыбнулась и с достоинством представилась:

– Меня зовут Герда Принни, я здешняя швея. Хотела поинтересоваться, милорд: что вы думаете о шторах и скатертях?

– Думаю, что они нужны, – улыбнулся я. – Особенно в ресторане.

– Будете их заказывать в столице? – спросила Герда и мрачно сверкнула глазами.

Я прекрасно понимал, какой ответ от меня хотят услышать, и сказал:

– Ну, раз я веду дело в Итайне, то хотел бы дать возможность заработать местным специалистам. У вас ведь есть образцы, верно? Простите, что не могу пригласить в свой кабинет, там перестилают полы.

Герда расплылась в счастливой улыбке. Три ее подбородка мягко колыхнулись.

– Ничего страшного, дорогой друг, это совершенные пустяки! Над нами не каплет. А вы уже были у бургомистра? Видели его шторы с трехслойными ламбрекенами?

Я кивнул. Видел, да. В провинции всегда предпочитали что-то попышнее и поярче.

– Моя работа, – с гордостью сообщила Герда. – Я заказывала ткани у Авернанти! А какие вы хотели бы скатерти – с кистями или без? Я видела чудесные скатерти в летнем выпуске «Модного дома» – с серебряным шитьем, кружевом и кисточками!

Из увесистой сумки она извлекла большой альбом с кожаной обложкой, и я увидел, что в него вклеены кусочки самых разных тканей – смотри, пробуй, выбирай. Да, меня серьезно брали в оборот. Впрочем, я и не собирался сопротивляться.

– Скажите вот что, дорогая госпожа Принни, – произнес я, и швея кокетливо улыбнулась. – Что предпочитают жители Итайна? Я не хочу поразить столичной атмосферой. Я хочу сделать уютное место с хорошей едой и теплой обстановкой, а не музей, в который страшно войти.

Герда одарила меня понимающим взглядом, и я понял, что иду по правильному пути.

– Тогда я бы посоветовала вам клетчатые скатерти, белые с голубым, – ответила она и, открыв свой альбом, показала нужный кусочек. – Это национальные цвета нашего региона, а скатерть в клетку – это уютно, это мило, это как у бабушки в гостях. А шторы тогда советую двуслойные: основная часть белая с жемчужным подтоном, вторая – с цветами в сине-голубых тонах. Подхватим их лентой, вот так, будет и модно, и красиво, и без лишнего фанфаронства. Здесь народ простой, сами видите.

Я кивнул и полез в карман пальто за кошельком.

– Договорились, дорогая госпожа Принни. Три серебряных кроны вас устроят? Когда начнете замеры?

– Хоть сейчас! – просияла Герда. – У меня всегда весь инструмент при себе!

– Разумный подход, – одобрил я, отсчитывая деньги в ее ладонь.

Швея спрятала монеты и поинтересовалась:

– А ваша драгоценная супруга не думала о том, чтобы обновить гардероб? Например, пальто? Зима, по всем приметам, будет холодная, а я как раз получила новые меха.

Пальто? Почему бы и нет? Мне вдруг вспомнились детство, обноски, в которые мать куталась зимой, и ее мечта справить новое пальто с кроличьим воротником, теплое и красивое.

– Как думаете, это будет хороший подарок? – спросил я и подумал, что мне еще не приходилось дарить девушкам что-то серьезное. Как-то не доходило до этого.

Герда кивнула.

– Отличный подарок, дорогой друг! Даже не сомневайтесь! Приталенное, рукав небольшим фонариком, вот здесь я пущу золотое шитье, а воротник будет двуслойный. Ее высочество Беренис заказала себе такой, я читала в «Вестнике столичной швеи».

– А мех? – спросил я, протягивая Герде полновесную золотую крону. – Кролик?

Швея посмотрела на меня с родительской снисходительностью и ответила:

– Ну что вы, друг мой! Ваша супруга – натуральная блондинка, и для нее – только гельвенская лиса, она оттенит волосы. Будет красивее ее высочества, я вам обещаю!

* * *

Глория

Аврелий стоял за кассой, раздавая оплаченные и подписанные артефакты. Судя по тому, что ящик с ними успел опустеть, он закончил мою вчерашнюю работу и, наверно, думал, что сегодня я останусь дома с раненым мужем.

Увидев меня, Аврелий нахмурился и спросил:

– Что с вами?

Наверно, у меня на лице было написано, что мой день сегодня начался с полета под потолком.

Я дождалась, когда последний покупатель выйдет из магазина, прижимая к груди покупку, прошла к своему колобку, которого надо было закончить, и ответила вопросом на вопрос, стараясь говорить спокойно и невозмутимо:

– А что со мной?

– Я полагал, что вы сегодня будете дома, рядом с Виктором, после всего, что с ним вчера случилось, – ответил Аврелий.

Пройдя к дверям, он запер их, повесил табличку «Закрыто» и, обернувшись ко мне, произнес:

– И уж конечно, не мог и представить, что ваши силы увеличатся настолько резко.

Некоторое время мы молчали, потом я чуть ли не смущенно поинтересовалась:

– Заметно, да?

– От вас летят искры, как от дракона. Как это произошло?

– Я очень сильно испугалась, – призналась я, чувствуя себя на приеме у врача. – Вчера оказалось, что все это время со мной был передатчик от ректора Хотса. Я его запустила, увидела ректора, и меня словно снова выбило из жизни.

Аврелий понимающе кивнул. Подошел, мягко приобнял меня за плечи. Эта дружеская поддержка и мягкая забота согрели и дали надежду.

– Как вы себя чувствуете?

– Не знаю. Странно... Да, странно.

– Неудивительно, что вы испугались, когда увидели его, – сказал Аврелий. – Учитывая, сколько вам пришлось пережить, сражаясь с пауком, тревожась за жизнь мужа... С вами правда все в порядке или вы просто храбритесь и не хотите показывать слабость?

– Я левитировала, – призналась я. – Очнулась утром оттого, что взлетела под потолок спальни.

Аврелий улыбнулся. Отступил, протянул мне руку, словно приглашал потанцевать.

– Давайте-ка выйдем на задний двор, – предложил он. – Проверим кое-что.

Там, где мы с Виктором недавно обедали, царила густая осенняя тишина. Я вспомнила о том, что хотела сделать голема, чтобы он навел здесь порядок. С теми силами, которые сейчас клубились во мне, я смастерила бы его без всякого труда и хлопот.

Мы прошли к облетающим вишневым деревьям и встали, держась за руки так, словно в самом деле готовились танцевать.

– Покажите мне, – негромко предложил Аврелий. – Покажите, как вы это сделали.

– Взлететь? – спросила я, вдруг почувствовав себя маленькой и слабой. – Вот прямо взять и взлететь?

– Да. Как это было, Глория? Помнишь, что с тобой было? Что было в тебе, когда ты летала?

«Вверх», – только и успела подумать я, и меня оторвало от земли. Ветер ударил в голову, подхватывая мысли пригоршней осенней листвы, и мы с Аврелием поплыли над растрепанными головами вишен, не разжимая рук. На лице мага проступил румянец, и он закрыл глаза, словно полет был для него непередаваемым наслаждением. Крыши домов скользнули в сторону, небо раскрылось над нами серо-голубым куполом облачного зонта, и счастье, накрывшее меня, настолько глубоко проникло в душу, что на какое-то мгновение я перестала быть собой.

Я не знала, что это было, но я сделалась кем-то намного больше, чем Глория Шмидт. В эту минуту я была частью мира и всем миром и видела каждую трещинку в каждом камне, каждую складку коры каждого дерева, слышала все человеческие вздохи и мысли, все переплетения чувств и надежд, каждое слово и крик. И это было настолько сильно и хорошо, что...

Я смогла опомниться только тогда, когда Аврелий ударил меня по щеке – резко, больно. Я тряхнула головой. Мы снова стояли на траве под деревьями, кругом был все тот же осенний день, и, чувствуя, как щека наполняется болью, я увидела, что Аврелий смотрит на меня с нескрываемым удивлением и страхом.

– Живы? – спросил он.

Я смогла лишь кивнуть – все силы, которые наполняли меня, вдруг куда-то утекли, и я с трудом держалась на ногах.

– Жива. Это было...

– Вам надо учиться, – твердо сказал Аврелий. – Потому что в плане контроля своих новых возможностей вы, к сожалению, мало что можете.

Какое-то время мы стояли молча, по-прежнему держа друг друга за руки, а потом он добавил:

– Простите, что ударил вас, но вам надо было опомниться. Вы слишком глубоко погрузились в то, что вам открылось.

– Я летала, – прошептала я. – И, кажется, видела намного больше, чем показывали.

Аврелий понимающе кивнул.

– Вы очень могущественная волшебница, Глория. Но вам надо учиться справляться с той силой, которая вас переполняет. Иначе... – Он вздохнул. – Иначе вы навредите и себе, и другим.

– Вы сможете меня учить? – спросила я.

В груди начал медленно крутиться маленький огненный смерч. Я приказала ему улечься, и он недовольно смирился и погас. Но что будет, если я не сумею удержать то, что прорвалось сквозь мою душу?

– Смогу, – кивнул Аврелий. – Вы верите в совпадения, Глория? В судьбу?

– Все эльфы верят, – ответила я. – Хотите сказать, что нам суждено было встретиться и я освободила вас для того, чтобы вы стали моим учителем?

Аврелий неопределенно пожал плечами. Кажется, к нему вернулось привычное светское спокойствие.

Я услышала, как кто-то поднялся по ступеням и прочел по складам табличку на двери: «За-кры-то». Надо было возвращаться к покупателям, долепить колобка, заняться големами. Надо было жить дальше. И подготовиться к вечерней встрече с ректором на тот случай, если он все-таки приедет не с добрыми намерениями.

– Я научу вас, как жить дальше, – мягко пообещал Аврелий. – Вы справитесь, Глория. А пока нам, кажется, пора работать.

* * *

Виктор

Хотс приехал вечером. Сойдя с поезда, он так и замер: должно быть, не ожидал, что судьба занесет его в такую дыру. Мы с Глорией и Аврелием встречали его. За четверть часа до прибытия поезда Глория замаскировала нас, и теперь Хотс видел семейку бродячих джипсов, которая оккупировала скамью.

Аврелий окинул ректора цепким взглядом и сообщил:

– Все чисто. Он безоружен, он один.

Мне хотелось надеяться, что работодатель Глории не ошибается. Я понимал, что без Аврелия нам не обойтись, но моя неприязнь к нему крепла с каждым часом, особенно после того, как я зашел за Глорией в магазин и увидел, как они смотрят друг на друга. Словно заговорщики. Словно между ними было что-то очень важное.

Да, мне это не нравилось. Я имел право ревновать. В конце концов, я законный муж, а этому Аврелию сидеть бы за прилавком, продавать артефакты и не смотреть на чужих жен масленым взглядом.

Впрочем, я был достаточно умен, чтобы держать свою неприязнь при себе. Повоевать мы еще успеем, а пока от мага было больше пользы, чем вреда. В конце концов, еще вопрос, был бы я жив после паучьего яда без его помощи.

– И ничего дурного не замышляет, – подтвердила Глория. – Ладно, снимаем маскировку.

Хотс даже вздрогнул, когда пестрые джипсы растаяли, а вместо них возникли мы.

Глория едва заметно улыбнулась, приветствуя ректора, и он сказал:

– Я так и думал, что вы где-то здесь. Рад видеть вас в добром здравии, Глория.

Глория кивнула. Мы с Аврелием стояли молча, как ее телохранители, и я на всякий случай припоминал приемы уличной драки.

– Здравствуйте, господин ректор. Так что же все-таки угрожает королевству?

Хотс посмотрел по сторонам, скептическим взглядом окинул вокзального служащего в оранжевой жилетке, который возился у кассы, и ответил:

– Может, все-таки переместимся в место поуютнее этого?

Я хотел было сказать, что мы не обязаны обеспечивать ему уют, но Глория кивнула, и осенний рыжий вечер вдруг закрутился вокруг своей оси и соскользнул куда-то во тьму. Когда мешанина цветов и звуков, сквозь которую я летел, наконец успокоилась и унялась, я увидел, что стою в незнакомой гостиной, обставленной по моде примерно трехсотлетней давности.

Аврелий улыбнулся, провел ладонью по воздуху и, когда в больших белых лампах затеплился свет, произнес:

– Добро пожаловать в мой скромный дом! Будем смотреть по обстоятельствам, господин Хотс. Либо он приютит вас, пока вы остаетесь в Итайне, либо, к сожалению, станет вашей могилой.

Глория устало опустилась на диван, обитый серебристым шелком, и, усаживаясь рядом с ней, я вспомнил, что видел такую мебель в музее, на выставке, посвященной эпохе Трех королей. Впрочем, если Аврелий провел в зеркальном плену столько времени, то обстановка в его доме неудивительна.

Кажется, я нервничаю. Цепляюсь мыслями за всякую чушь.

– Аврелий бин Беккерен? – уточнил Хотс, заняв одно из свободных кресел. – Маг, плененный зеркалом?

Аврелий с достоинством кивнул.

– Рад, что вы освободились, – произнес Хотс. – Сейчас королевству понадобятся ваши силы... да и всему миру, возможно.

– Так что произошло? – спросила Глория.

Хотс вздохнул, вынул из кармана прозрачный стеклянный шарик и, опустив на подлокотник кресла, провел по нему ладонью.

– Артефакт искренности, – объяснил он. – Так вы все будете видеть, что я не лгу.

Глория улыбнулась краем рта.

– Мы вас слушаем, господин Хотс, – сказала она.

Хотс вздохнул и начал свой рассказ. Все время, пока он говорил, меня не покидало ощущение неприятного липкого взгляда на затылке.

– В начале весны датчики академии, которые фиксируют все колебания магических полей нашего мира, уловили сильный толчок извне. Он закончился прорывом магического поля, и после этого в наш мир проникли несколько существ, рядом с которыми все монстры из мифов и легенд – это так, детские забавы. Мы, разумеется, уничтожили их, но стало ясно: такие прорывы повторятся, они управляются кем-то очень могущественным, и понадобится несколько очень сильных магов для того, чтобы противостоять им и вычислить нашего общего врага.

Лицо Глории дрогнуло. Наверно, она вспомнила того, кого увидела в водяном зеркале. Я ободряюще сжал ее руку, и Глория посмотрела на меня с искренним теплом.

«Ты не одна», – подумал я.

– Госпожа Фьярвисдоттир показалась мне отличным вариантом, – продолжал Хотс. – Обучая вас боевой магии, Глория, я видел: ваша сила очень велика, но она может стать еще больше. Что для этого нужно? Эмоциональный срыв. Таким срывом должен был стать провал на экзамене, но вы не сорвались. Вам было больно, однако вы устояли. Я, конечно, был неприятно удивлен, но психика магов – вещь очень тонкая, здесь никогда и ничего нельзя предсказать наверняка. Я вручил вам передатчик, замаскированный под золотую крону, надеясь, что вы выйдете на связь со мной, когда подниметесь в уровне. А сам тем временем действовал по прежнему плану – назначил Анжена на ваше место и отбивал упреки коллег, которые чуть ли не в лицо говорили мне о том, что я продажная шкура.

– Но вы почти сразу обнаружили, что Анжен болен, – промолвила Глория. – И обвинили в его болезни меня.

– Верно, – кивнул ректор. – Я надеялся, что это спровоцирует срыв, но его снова не произошло. Зато стало ясно: Анжен болен потому, что наш общий враг счел его опасным и решил убрать. Но я решил не показывать противнику, что знаю это, и сделал вид, что обвиняю вас в предумышленном убийстве.

– Вы использовали его как наживку, – произнес Аврелий. – Но ее сожрали, и вы остались ни с чем.

Хотс едва уловимо улыбнулся.

– Не совсем ни с чем. Я смог выяснить, кого именно надо искать.

Мы переглянулись.

Аврелий поднялся и, пройдя к низенькому шкафчику для вин, украшенному богатой перламутровой инкрустацией, со вздохом сообщил:

– Никак не найду новых слуг! Здешний народ несказанно глуп, боится меня, так что пока приходится все делать собственноручно. Предлагаю по глотку бренди – смягчим, так сказать, эти новости.

Бренди у мага было роскошное: мягкий вкус с легкой дубовой ноткой и такая же мягкая сила, которая не ударяла в голову, а осторожно обнимала за плечи и, заглядывая в лицо, спрашивала: хочешь еще?

Хотс покрутил бокал в ладонях, потом дотронулся до лица, словно проверял, все ли с ним в порядке, и продолжал:

– Он обладает непостижимой силой, он тщательно заметает следы, но я все-таки сумел выхватить одну из нитей его волшебства. Она проявилась в тот вечер, когда на Глорию напали выпивохи, нанятые господином Шмидтом. Я следил за ней и заметил в течениях магического поля кое-что новое. А там дело было за малым – потянуть нить и прийти к тому, от кого она оторвалась. Конечно, я увидел не все, но...

Глория перевела на меня изумленный взгляд, но потрясенное удивление почти сразу же сменилось уже привычным ледяным презрением, словно ничего другого она и не ожидала.

Да, герой из меня вышел никудышный. Позолота, грубо налепленная на деревяшку: подул ветерок – и все осыпалось.

– Хотел проявить себя героем, – угрюмо признался я. Смотреть на нее было стыдно, но я не мог не смотреть. – Что может быть лучше отбивания девушки у уличной банды? Да, я приплатил этим пьянчугам пару монет, чтобы они помахали перед нами кулаками. Глория, прости, я хотел предстать перед тобой смельчаком. Хотел понравиться тебе.

Глория покачала головой и отвернулась. Аврелий усмехнулся, посмотрел на меня так, как мог бы смотреть умный отец на глупого сына.

– И все это ради рецепта пирога, – вздохнула она.

К моим щекам снова подступил румянец – от стыда я готов был провалиться куда-нибудь в подвал. Конечно, когда мы уехали из столицы, я решил, что дело с нападавшими можно отправить на дальнюю полку и забыть, но вот ведь как, тайное все равно вылезает на свет божий и портит жизнь.

А мы ведь стали ближе. Согревали друг друга своим теплом, видели впереди надежду... И вот все оборвалось.

– Простите ему этот порыв, Глория, – попросил Аврелий. – В юности мы все совершаем глупости ради прекрасных девушек. Виктор просто выбрал не самый разумный способ. Будьте снисходительны.

Глория хмуро посмотрела на него и ничего не ответила.

Я устало провел ладонями по лицу, мысленно выбранив Аврелия за эту поддержку с ноткой презрения, и сказал:

– Ладно, со мной все ясно. А с этим нашим кукловодом? Неужели он был одним из тех выпивох?

– Он сам – нет. Но один из них был его подручным, нанятым для того, чтобы вести за тобой наблюдение, Глория. После твоего провала на экзамене он занял пост на Малой Морской. Он был не против подзаработать, но дело кончилось сломанной рукой. Так вот, я нашел его, выцепил нить и выяснил, что наш, как вы, Виктор, выразились, кукловод, является эльфом. И эльфом из благородной династии, там очень сильная магия крови.

Глория удивленно посмотрела на ректора и, нахмурившись, сказала:

– Могущественный волшебник из Благословенного края, способный прорвать магическое поле нашего мира и выпустить сюда чудовищ? Плохи тогда наши дела! В былые времена эльфы такое проворачивали не раз и не два. Большой мор, Великое запустение, Чумной материк – это все их работа.

Я невольно поежился. От ее слов веяло кровью и мучительной смертью.

Хотс кивнул.

– Смею заметить, что тогда у мира не было такой, как ты, Глория.

Глория усмехнулась. Бросила в мою сторону взгляд, уже просто усталый, без презрения.

– Хотите сказать, что я должна спасти мир?

– Не ты одна, – улыбнулся ректор. – За твоей спиной будут стоять очень многие, но ты... Ты одна из тех, кто способен дать отпор нашему кукловоду. И я рад, что ты стала тем, кем стала.

Несколько долгих мгновений мы молчали. За окнами стемнело, по стеклам зацокал дождь, а у меня не было зонта. Впрочем, Аврелий наверняка сможет отправить нас домой так же, как доставил сюда.

– Я соболезную вам, – наконец сказала Глория. – Мне очень жаль, что Анжен умер.

Ректор нахмурился, словно всеми силами старался скрыть боль. Устало качнул головой.

– Когда Анжен занял твое место, в нем что-то стало прорастать. Никто в академии не мог понять, какие именно способности он получил бы, но уровень его волшебства сделался очень нестабильным...

– И поэтому его убрали, – торопливо добавила Глория. – Это как-то мешало кукловоду.

И она рассказала о том, что видела, когда Аврелий принес ей серебряную миску с водой. Хотс слушал, покусывая губу и хмурясь.

Когда Глория закончила свой рассказ, он воскликнул:

– Нам удивительно повезло! Если ты нащупала к нему ход, то сможешь пройти той же дорогой еще раз. Конечно, только после того, как придешь в себя после скачка в уровне.

– Я буду ее учить, – со сдержанной гордостью сообщил Аврелий. – Полагаю, что даже вы, с вашими знаниями и опытом, не слишком сильны в левитации, я уж не говорю о направленных проколах реальности.

Ректор посмотрел на него так, словно у Аврелия выросли еще две головы.

– Сколько у нас времени, кстати? – спросила Глория. – Что говорят ваши датчики?

– Пока все тихо, – ответил ректор. – Ничего, кроме привычных сезонных колебаний. Но мне кажется, что это затишье перед бурей. И она может разразиться в любой момент.

Глава 10

Глория

Перед тем как распрощаться с ректором, который оставался жить в доме Аврелия, я поинтересовалась:

– А ваше отсутствие в столице не привлечет ненужного внимания?

– Нет, – улыбнулся Хотс. – Я официально объявил, что еду лечиться на себернийские воды. Меня замещает Вейнель, помните его?

Я помнила. Вейнель был тем еще карьеристом, который спал и видел, как бы забраться повыше и наплевать на тех, кто остался внизу.

– Будем надеяться, что академия устоит, – сказала я.

Виктор стоял у двери и смотрел в мою сторону с угрюмой надеждой. Сейчас мы выйдем в темный осенний вечер и пойдем домой. Не сказать, чтоб я сильно разозлилась: чувство, которое появилось во мне после того, как выяснилась правда о напавших грабителях, было похоже на простудную усталость. Да и что злиться? Я в очередной раз убедилась, что Виктор способен на все что угодно ради того, чтобы добиться поставленной цели. Он такой – и либо принимать его таким, либо уходить. Вот только уйти мне пока некуда. И теперь это было слишком больно – уходить.

– Я рад, что вы мне поверили, – произнес Хотс и покосился в сторону Аврелия, который ворошил поленья кочергой с самым невинным видом. – Дом уютный, не хотелось бы, чтобы он стал моей могилой.

– Если хотите, то можете остаться на ночь, – предложил Аврелий. – Комнат здесь хватает, а куда-то идти в такую погоду не самое большое удовольствие.

Я покосилась в сторону камина. Огонь трещал там так ярко и весело, что невольно хотелось побыть в тепле и не нырять в осень.

Но Виктор отрицательно покачал головой.

– Мы лучше прогуляемся, – ответил он.

Я кивнула: да, надо пройтись. Выбить из ума и сердца этот тоскливый озноб.

– Как вам угодно, – улыбнулся Аврелий.

На том мы и расстались.

Осенний вечер был темен и хмур. Хорошо хоть дождь кончился. В прорывы туч проглянули мелкие звезды, и я устало подумала, что впереди зима, а я ее терпеть не могу. На юге зимы, конечно, мягче, но снег всегда вгонял меня в уныние. Живи без солнечного света, среди холода и метелей, жди, когда мир снова двинется к теплу. Кажется, этого не дождаться. И даже Новый год меня не радовал, несмотря на огромную ель, которую отец ставил в гостиной, и чудесные подарки, которые мастерил прадед.

– Глория, – окликнул меня Виктор.

– Чего еще я не знаю? – спросила я. Горечь дрогнула в груди, подступила к горлу, и я вдруг поняла, что готова расплакаться. – Какие еще меня ждут сюрпризы, скажи сразу, чтобы я не сидела на людях как дура...

Какая-нибудь из моих однокурсниц сказала бы, что не надо делать горе из пустяка. Подумаешь, хотел ухажер покрасоваться да показать молодецкую удаль. И неважно, что он при этом просто купил своих противников. А я-то поверила, что он рисковал собой ради меня, и пошла к нему в больницу, и понесла угощение для раненого. А раненый был актером, вот и все. Да, я чувствовала себя наивной дурой, которую оказалось так легко подкупить.

– Больше никаких сюрпризов, – ответил Виктор, и его голос прозвучал искренне и виновато. – Глория, я дурак. Набитый. Прости меня.

– Я подумала, что все-таки могу тебе верить, – ответила я, надеясь, что мой голос не дрожит.

Мы вышли на площадь – пустую, темную, и я вспомнила, как совсем недавно мы танцевали здесь. Скоро мы окажемся дома, а там я запрусь в своей комнате и буду лежать, смотреть в потолок и надеяться, что все-таки смогу жить дальше и не ждать, что у мужчины, которого я считала своим близким, в которого была влюблена, есть такие вот иглы мне в спину.

– Прости, – повторил Виктор и печально рассмеялся. – Знаешь, я тогда хотел стать для тебя героем. Вот и все.

Я вздохнула. Ветер перебирал облетающие листья, тучи наползали на Итайн. Впереди темнел наш дом – осенний, спящий. Надо же, совсем немного времени прошло, а я стала называть его нашим.

– Если хочешь, дай мне в рожу, – предложил Виктор. – Я заслужил.

– Уже давала, – ответила я, толкнув калитку. – Не помогло.

Дом встретил нас едва теплящейся лампой в гостиной и негромким посапыванием домовых на ковре. Виктор придержал меня за руку, и я подумала, что все-таки расплачусь. Да, не надо делать горе из пустяков, но иногда пустяки становятся как раз той крохой, которая делает ношу невыносимой.

Виктор обнял меня. Я дернула было плечами, пытаясь отстраниться, но он обнял меня еще крепче, и больше я не сопротивлялась. Уткнулась лицом в воротник его пальто, почувствовала запах – хороший одеколон, мыло, грусть. Всхлипнула.

– Прости меня, – повторил Виктор. – Я знаю, что наворотил дел и все неправильно начал. Но сейчас я говорю совершенно искренне: я в тебя влюблен, я не хочу тебя потерять.

«Ты не потеряешь, – подумала я, всеми силами стараясь не расплакаться. – Потому что я тоже в тебя влюблена. Но почему это бывает настолько больно – в кого-то влюбиться?..»

Очень осторожно, словно я могла рассыпаться в его руках, Виктор отстранил меня и с той же трепетной осторожностью прикоснулся губами к моим губам. Меня обожгло, словно я хлебнула жидкого огня на одной из лабораторных в академии. Я зажмурилась и откликнулась на поцелуй, чувствуя, как незнакомый доселе жар поднимается во мне рыжими завитками тумана.

А потом огонь вырвался на свободу и накрыл нас с головой.

* * *

Виктор

– А хорошо бы наш первый ребенок был девочкой, – сказал я, закинув руки за голову и мечтательно глядя в потолок.

Глория, которая уже начала дремать, удивленно села в кровати и посмотрела на меня. Сейчас, обнаженная и наполненная внутренним огнем, она казалась не живым существом, а кем-то вроде феи. Тронь – вспыхнет, рассыплется облаком искр.

– Почему ты вдруг задумался об этом? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Просто мы же с тобой теперь настоящая семья. А без детей это так, просто время провести.

Глория улыбнулась так, словно я заговорил о чем-то таком, что не раз приходило ей в голову, а она все время отмахивалась от таких мыслей и говорила себе, что хочет заниматься совсем другим. В конце концов, она боевой маг, который посвящает свою жизнь борьбе и войне. Когда вся эта история закончится, Глория, возможно, пойдет работать в полицию. Или вернется в столицу, станет работать на кафедре в академии и создавать новые артефакты. Какие уж тут дети, когда ты одним движением пальца сметаешь врагов и это интересует тебя намного больше, чем куклы и платья, которые надо покупать дочерям.

Когда-то мы с матерью были одни против всего мира. Иногда, когда жить становилось совершенно невмоготу, я садился возле крошечного оконца нашего дома и представлял себе брата или сестру: как бы мы гуляли вместе, играли в игры, давали сдачи обидчикам. Мать, конечно, не узнала о моих фантазиях, она была слишком занята тем, чтобы мы могли свести концы с концами. И мне оставалось только мечтать.

Потом, подрастая, я решил, что однажды выберусь из этой невыносимой нищеты, женюсь, и у меня обязательно будут дети, которые никогда не увидят тех дорог, по которым пришлось пройти мне. Это и было бы исполнением моих давних желаний. Сбывшейся мечтой.

– Почему именно девочка? – поинтересовалась Глория, и в ее взгляде проплыли знакомые мягкие искры.

– Не знаю, – признался я. – Но она будет такая же красивая и боевая, как ты. А я научу ее готовить.

Глория сдержанно улыбнулась, и я подумал, что завел речь о какой-то невыносимой ерунде. Возможно, завтра утром, когда все очарование ночи развеется, она скажет, что вообще не хочет иметь дело с патологическим лжецом вроде меня, от которого не знаешь, какой пакости ждать в следующую минуту.

– Я никогда не думала о детях, – вдруг сказала она. – Знаешь, у меня большая семья, я понимала, что когда-нибудь выйду замуж, но все это было как-то очень далеко от меня. Когда-нибудь. В будущем. А пока мне надо учиться и идти своей дорогой, чтобы потом, когда будет нужно, дать им все, что понадобится.

Я понимающе кивнул. Маленькая лампа озаряла комнату тихим светом, за окнами стучал дождь, и ночь казалась непроглядно темной. Но сейчас Глория была рядом со мной, и мир выглядел большим, спокойным и очень уютным.

– Моя мать тоже хотела учиться.

Сказав эту фразу, я вдруг понял, что никогда и никого не посвящал в дела моей семьи. Виктор Шмидт жил замкнуто, у него были приятели, которые не заходили дальше гостиной, а уж редкие отношения с девушками тем более не располагали к откровенности. И сейчас у меня тихо заныло в груди, словно я прикоснулся к чему-то очень важному, почти святому.

– Она хотела поступить в колледж и стать аптекаршей. Потом появился мой отец. Знаешь, у него там был спор с однокашниками: сможет ли он, эльф, соблазнить человеческую девушку?

Глория едва уловимо улыбнулась. Улыбка была грустной. Не надо было быть предсказателем, чтобы дать правильный ответ. Ни одна человеческая женщина не устоит перед мужчиной-эльфом. Прецедентов не было.

– Мать рассказывала, что он красиво ухаживал. Я не знаю подробностей, но знаю эльфов, – продолжал я. – Знаешь, на что он поспорил? На серебряную пуговицу с мундира приятеля! Любовь моей матери стоила всего лишь пуговицу...

Глория погладила меня по щеке – жест был полон заботы и тоски. Сейчас, в эту минуту, мы оба были настоящими и любили друг друга.

– Потом он ее, конечно, бросил. Получил пуговицу и исчез. Мать очень тяжело заболела, потом родился я, и какое-то время мы жили при монастыре, – продолжал я. – Потом ей стало легче, и мы переехали. Она, конечно, уже не пошла учиться, стала не аптекаршей, а травницей.

Я замолчал – вдруг понял, что рассказал о своей семье столько, что в груди сделалось больно. Глория прильнула ко мне, я обнял ее и в эту минуту хотел только одного: никогда больше ее не отпускать, потому что она разделила мое прошлое. Вернее, это было не на минуту. Я знал, что это навсегда.

– Ты смог выбраться, – негромко сказала Глория.

Я кивнул. Смог. И дорога из столичных трущоб заняла много лет и сделала меня тем, с кем я не очень-то хотел бы теперь водить знакомство. Теперь мне хотелось спокойной семейной жизни. Тишины. Солнечного осеннего леса, капелек застывшей драконьей крови, улыбки. Я никогда не был сентиментален. Я давно знал, что люди имеют привычку высмеивать самое дорогое: стремление к любви, семье, дружбе...

– Теперь вот хочу настоящую семью. С тобой, – улыбнулся я. – И чтобы у нас была дочка, а потом еще одна. И чтобы им никогда не приходилось скучать и грустить.

Глория улыбнулась в ответ.

Я поцеловал ее, и, рассмеявшись, она сказала:

– Тогда нам еще придется над этим поработать.

* * *

Глория

Я проснулась ранним утром. Часы показывали половину пятого, за окном царила тьма, и дождь шел сплошной стеной. Виктор крепко спал, уткнувшись лицом в подушку. Я дотронулась до его плеча, но он даже не шевельнулся. Что ж, пусть ему снятся хорошие сны.

Я выбралась из-под одеяла, зашла в ванную и, приведя себя в порядок, отправилась на кухню. Домовые спали возле плиты, свернувшись клубочками в своих коробках, обитых мягкой тканью. Тихонько, стараясь не разбудить их, я взялась за джезву. Утренний кофе со сливками и сахаром – и жизнь сразу становится намного веселее.

Один из домовых все-таки проснулся, зевнул во весь рот, заморгал на меня золотыми глазами и негромко спросил:

– Что вам приготовить, добрая госпожа Глория?

– Спи, у тебя еще будет работа, – сказала я.

Домовой послушно лег назад в коробку. Когда-то такие для них сделала мама, которой не нравилось, что ее главные помощники спят на холодном полу.

Но пить кофе просто так – это скучно. Я достала хлеб, подсушила его на сковороде и взялась за приготовление пасты из авокадо. Мелко нарезанный лук, чеснок, мякоть авокадо и немного воды, чтобы не было слишком густо. Все это я протерла через мелкое сито, потом добавила сок лимона и оливковое масло и, втянув носом ленту аромата, решила добавить еще немного смеси перцев.

Кто-то из домовых мурлыкнул во сне.

– Я вас обязательно угощу, – пообещала я.

Теперь намазать пасту на хлеб, сверху положить ломтик форели слабого посола, украсить тончайшим ломтиком лимона и каперсами. Да, пожалуй, такое можно и королю подавать!

Разложив бутерброды для домовых по тарелкам, я села за стол и, сделав первый глоток кофе, подумала: если наш Кукловод – а неплохое имя для интригана! – действительно эльф, то неудивительно, что он настолько силен. Эльфийская магия прорастает из волшебства Благословенного края, родины эльфов, она питает нас всегда, даже когда мы далеко от нее. Тогда неудивительно, что у него есть глобус другого мира: великие эльфийские маги умели проникать взглядом за пределы нашей жизни.

Интересно, зачем только ему все это понадобилось? Прорвать границу между мирами, призвать сюда чудовищ... Властвовать на развалинах? Эльфы любят править, это да, но они терпеть не могут хаос и руины. Впрочем, вполне может быть, что Кукловод как раз предпочитает разруху.

Допив кофе и съев бутерброды, я вдруг подумала: а что, если между нами все еще есть связь? Однажды я смогла посмотреть на мир глазами Кукловода – вдруг у меня снова это получится? Конечно, все это надо обсудить с Аврелием и Хотсом, они намного опытнее и дадут нужный совет, но у меня прямо руки зачесались.

Сейчас. Утром. Кукловод наверняка спит, его разум открыт и чист. Я попробую подобраться к нему и узнать побольше. Нам сейчас пригодятся любые улики.

Оставив посуду проснувшимся домовым, я ушла в свою комнату и, не зажигая лампы, села у окна. Если Кукловод сможет что-то увидеть моими глазами, то пусть смотрит во тьму.

Вздохнув, я раскинула руки, и над моими пальцами стали выплетаться сети заклинаний. Я таких не знала, но иногда бывало так, что у сильного мага заклинания прорастали сами, ему оставалось только смотреть. Эти заклинания, похожие на замерзшие цветы, нам не показывали на занятиях в академии, но сейчас они распускались вокруг моих рук, наполняя комнату бледно-голубым свечением. Еще несколько штрихов легло в общий рисунок, и я вдруг поняла, что уже не здесь – не в доме принца Бруно, а в большой спальне, озаренной светом ночника.

Кукловод сел в постели, заморгал, словно пытался понять, что его разбудило. У нас шел дождь, стуча по окнам мокрыми ладонями, за его окнами царила тишина. Я смотрела. Спальня была просторной, обставленной богато и со вкусом в темно-синих и золотых тонах. Судя по количеству сверкающих завитушек и инкрустации на мебели, Кукловод был кем-то явно не меньше лин-барона.

По столбикам кровати вился узор из виноградных листьев, а на балдахине я заметила переплетающуюся надпись и, всмотревшись, прочла на эльфийском: «Благословен будь сон твой». Эльфы часто пишут такие фразы на мебели. Мама рассказывала, что у ее родителей даже в уборной были похожие надписи – с поправкой на место, разумеется.

Кукловод провел ладонями по лицу, выбрался из кровати и, подойдя к камину, бросил в него огненный шарик, оживляя пламя. Постоял, не понимая, что с ним происходит, прошел к зеркалу. Да, это действительно был эльф, и я никогда с ним прежде не встречалась. Молодой, три сотни лет, не больше, с печатью самоуверенности на угрюмом бледном лице, светловолосый. При этом темные брови и карие глаза – примесь чужой крови. Кто-то из его предков был человеком.

Итак, у нас эльф из благородного сословия, лин-барон или даже малый князь. Очень могущественный маг: сейчас меня даже начало знобить от того количества сил, которые плескались в нем. С предком-человеком, а это значит, что он, при всех его силах и деньгах, тратит очень много времени на то, чтобы доказать: он может стоять вровень с остальными дворянами Благословенного края. Но сейчас он не там: судя по зеркалу, оно было изготовлено в мастерской Фаруччи, а ни один эльф не привезет на родину людские поделки, это стыдно.

Кукловод вздохнул. Щелкнул пальцами по маленькой серебряной шкатулке, которая стояла на подзеркальнике, и пошел обратно в кровать.

Пожалуй, пора было и мне погасить заклинания и отступить.

Когда заклинания рассеялись, я какое-то время сидела молча, глядя в дождливый мрак за окном. Надо было обо всем рассказать Аврелию и Хотсу. Почему-то сейчас, когда мы разделились, я чувствовала, что между мной и Кукловодом было еще что-то. Очень сильное и важное.

Оставалось понять, что именно.

* * *

Виктор

Проснувшись, я обнаружил пустую постель. Глория ушла, а я так крепко спал, что даже не заметил ее ухода. И вот как теперь с этим быть? Что я сделал не так?

Вздохнув, я умылся, переоделся и, выйдя из комнаты, побрел на кухню. Оттуда веяло сытным и тонким ароматом завтрака, и, войдя, я увидел домовых, которые мыли посуду и прибирались.

– Господин Виктор! – воскликнул один из них, увидев меня. – Добрая госпожа Глория оставила вам завтрак!

– А где она? – спросил я, подойдя к столу и подняв крышку с блюда.

Бутерброды с авокадо и рыбой. Значит, не так уж сильно я провинился неизвестно в чем, если Глория приготовила мне завтрак.

Домовой подошел с кофейником и ответил:

– Убежала к господину Аврелию! Сказала передать вам, что все в порядке, но она, кажется, кое-что поняла.

Значит, к господину Аврелию. Конечно, без него ведь ни одна дрянь не обходится. Вроде бы у нас с Глорией все хорошо, мы стали супругами не на бумаге, а на деле, и вот с утра этот хмырь из зеркала снова маячит своей физиономией, провалиться бы ему совсем.

Я отпил кофе и заметил, что у меня так и чешутся кулаки. Немудрено, в общем-то, если после ночи любви твоя законная жена убегает к другому. Да, у меня было достаточно ума, чтобы понимать: тут ни к чему ревновать, просто случилось что-то важное, и Глория поспешила рассказать об этом. Но меня-то ведь можно было разбудить!

Я угрюмо позавтракал – да, еда была выше всяких похвал, кто бы спорил, – выпил кофе и подумал: нет, я за ней не побегу, это точно. Незачем выставлять себя дураком. Свое отношение и чувства надо показывать делами, вот я и сделаю такое дело.

– Ну что, бойцы? – спросил я. – Готовы к работе?

Домовые выкатились ко мне тремя меховыми шарами и ответили:

– Да, господин Виктор!

Вот и чудесно.

И мы отправились в ресторан.

Ремонт в моем кабинете был в разгаре, так что я сел за кухонный стол и провел два часа за написанием статей: редактор наверняка уже изгрыз все руки в нетерпении. Запечатав конверты, я послал одного из домовых на почту и сказал себе: сделаю все, что в моих силах, и пусть получится хорошо.

Ровно в девять притащились мои работники и, позевывая, взялись за дело. В половине десятого пришла Герда, принесла мне первые скатерти, салфетки и полотенца. Я придирчиво осмотрел предложенное и, кажется, заставил швею вспотеть от волнения, а потом вынес вердикт:

– Не во всяком хорошем столичном ресторане такие скатерти, госпожа Герда! Вы просто волшебница!

Швея вздохнула с облегчением, заулыбалась и сказала:

– Ох, вы бы знали, как я волновалась! Одно дело нашему бургомистру угодить, он дальше Чернилищ не выезжал. Ему если чисто, то уже хорошо, а если с бантиками, то уже и модно. И совсем иное – порадовать столичного господина, который знает толк в обращении! Совсем забыла спросить: а фартуки для поваров и официантов?

Я с улыбкой кивнул и добавил, подкрепив нашу дружбу серебряной монетой:

– Разумеется, госпожа Герда. Надеюсь, вы не откажетесь шить все это регулярно.

Швея осталась довольна и уже у выхода обернулась и сообщила:

– Я сегодня видела вашу супругу. Идеальная фигура, идеальный размер, пальто будет готово через неделю. Такой сюрприз, дорогой мой! Она будет счастлива, обещаю вам.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул я. – И где же вы ее видели?

Герда махнула рукой, отгоняя нечистого, и я сразу понял, где и с кем.

– Она шла в магазинчик вместе с Аврелием. Боги, простите меня, если я лгу, то не со зла, а от страха, но он мне не нравится. Лучше бы и дальше сидел в своем зеркале.

– И чем же он вам не нравится? – осведомился я.

Швея поджала губы.

– Видите ли, как получается, мой дорогой: все мы люди, и все мы не без греха. Но когда грешишь, то надо каяться и уж точно не показывать грехи на людях! А увиваться за замужней дамой – это ни разу, ни полраза не добродетель! А он увивается или я не знаю ни жизни, ни мужчин!

Я лишь кивнул, хотя мне хотелось разбить что-нибудь, желательно о голову Аврелия. Увивается он, а мне теперь думай, что сказать на такие новости, чтобы не выглядеть ни ревнивцем, ни дураком.

На мое счастье, в зале что-то упало, и один из рабочих заохал. Торопливо распрощавшись со швеей, я зашел в зал и увидел, что гардина, которая стояла в углу, рухнула, наподдав рабочему по спине.

– Не ругайси, барин, – попросил он.

Я только рукой махнул.

Нет, ругаться тут не стоит. Если я начну говорить Глории о своей ревности, то это только развернет ее в сторону Аврелия – вот будет подарочек-то, да? Особенно учитывая, что она не испытывает к нему любовных чувств, потому что женщина, которой нравится другой, не будет вести себя так, как вела Глория этой ночью...

Вот и не будем пока тратить время на ерунду, его можно потратить на нужное и важное.

Домовые, которых я отправил за покупками, пришли с пакетами, и я принялся чистить груши. Это будет самый вкусный пирог в мире. Для моей жены. Для моей любимой.

Итак, смешать муку, сахар, корицу и немного барандинского разрыхлителя. Истолочь орехи и высыпать половину в смесь, как следует перемешать и добавить йогурт и растопленное сливочное масло. Умею ли я готовить? Умею. Я натер цедру, влил в смесь яйца и нарезал груши кубиками, обвалял их в муке и погрузил в тесто вместе с цедрой.

Домовые завороженно смотрели на меня, и я чувствовал, как волоски на руках поднимаются от нетерпеливого восторга. Готовить. Любить. Побеждать. Если когда-нибудь я вдруг стану дворянином, то напишу эти слова на своем гербе.

Я выстелил форму для запекания пергаментными кругами, смазал маслом и припудрил мукой. Аккуратно перелил тесто и постучал формой о стол – никаких пузырьков нам не надо. Потом я разложил сверху груши, нарезанные длинными ломтиками, и присыпал все оставшимися орехами.

«Боги, помогите мне», – отчаянно подумал я и отправил пирог в духовку.

Глава 11

Глория

– Значит, у нас есть маг эльфийского происхождения с примесью человеческой крови, который к тому же очень богат и может себе позволить настоящий дворец, судя по вашему описанию обстановки. – Хотс сделал несколько пометок в блокноте и добавил: – Тогда дальше будем действовать заурядными полицейскими методами. Пусть поднимают регистрационные книги и ищут эльфов-полукровок, а дальше пойдем прямо по списку.

Мы сидели в магазинчике Аврелия, и ректор готовился отбыть в столицу десятичасовым поездом. Я составила подробный словесный портрет, жалея, что так и не научилась рисовать, но Хотс сказал, что этого достаточно.

– Далеко не факт, что он живет в столице, – заметил Аврелий.

– Только столица, – решительно заверила его я. – Если к эльфу примешалась человеческая кровь, то он будет класть жизнь на то, чтобы доказать: он силен, богат и знатен, он имеет право стоять рядом с эльфийскими владыками на равных.

– Значит, возможно, он склонен к эпатажному, иногда рискованному поведению, – предположил Хотс. – Ладно, я понял, кого мы ищем. Аврелий, вы обещали помогать Глории и продолжить ее обучение.

Аврелий понимающе кивнул.

– Обещал и сдержу обещание. Начнем прямо сегодня.

День выдался тоскливый и серый, и народ предпочитал сидеть дома и не высовывать носа на улицу. Зашла местная прачка, забрала заказанного колобка, которого я немного доработала для постоянного обогрева воды, – вот и все покупатели.

– Ой, хорошо! – воскликнул колобок, едва попав в руки новой хозяйки. – Водицу-то я люблю! Водицу-то я нагрею! А если ты мне еще хлебца туда накрошишь, то мы и поладим!

Прачка смущенно улыбнулась и сказала:

– Ведь зимой-то воды не нагреешься, а тут вот какое чудо. Хлебца я тебе накрошу, только ты смотри, все крошки собери.

– Это у меня не пропадет, – важно заверил ее колобок. – Я еду не пропускаю, не приучен пропускать.

Окончательно решив, что до полудня покупателей не будет, Аврелий запер двери, и мы с ним вышли в центр торгового зала, заранее освобожденный от коробок, товаров и заготовок. На мгновение мне почудилось, что я снова пришла на тренировку в малый зал академии и сейчас старшекурсники, которые ассистируют преподавателю, начнут бросать в меня огненные шары. В груди ожил и шевельнулся рыжий огонек, и мне показалось, что я вновь готова взлететь.

Аврелий понимающе кивнул и едва заметно улыбнулся.

– Вам показывали технику трех вздохов? – спросил он.

– Показывали, – ответила я и стала дышать так, как нас учили в академии.

Огонек не ушел, но сделался ровнее и ярче. Улыбка Аврелия стала шире.

– Сначала полное спокойствие, – произнес он. – И уже потом управление. Пусть он сейчас вырастет, Глория. Пусть поднимет вас до неба!

Умение контролировать внутреннюю силу – главная задача мага, но я и подумать не могла, что однажды мне придется иметь дело с таким могуществом. Казалось, будто я стою возле огромной печи, возле драконьего пламени. Огонь был во мне и вокруг меня, и я сама была огнем.

Пылающие ладони медленно подняли меня и закружили под потолком. Огненные ручейки текли под кожей, и на миг я испугалась, что не могу дышать. Но по лицу скользнул платок свежего ветра, и мне сделалось настолько легко, что я поняла: сейчас я могу все. Вот просто все. Открыть ворота для чудовищ Кукловода? Легко. Запереть их так, чтобы не открыла ни одна живая душа? Проще простого. Переставить горы туда, где текли реки, а реки превратить в потоки серебра? Только попросите.

Волосы плыли вокруг головы сверкающей короной. Вокруг пальцев легли кольца заклинаний – тех, которых никто и представить не мог. Мир сделался маленьким и лег на мою ладонь – люби, береги, защищай. Я накрыла его второй ладонью и поднесла к лицу, поцеловала так, как целуют новорожденного, задыхаясь от любви к нему и к жизни. «Я с тобой, мой хороший, – подумала я. – Я всегда буду с тобой. Клянусь, тебе будет хорошо».

Боевой маг всегда клянется защищать тех, кому нужна его защита, и сейчас это были не просто слова, но вся моя жизнь. А принеся свою клятву, я усмирила пламя и неторопливо опустилась на пол.

Аврелий смотрел на меня так, словно я смогла удивить его. Некоторое время мы молчали, а потом он спросил:

– Как вы себя чувствуете, Глория?

– Сильно, – ответила я. – Сильно и спокойно.

– Каково это, посмотреть в лицо своему могуществу?

– Даже не знаю, – рассмеялась я. – Это не могущество, это... просто жизнь. Просто мир, который я буду защищать от чудовищ.

Он понимающе кивнул, а потом я вдруг обнаружила, что мы держимся за руки. Вроде бы ничего особенного: стоять друг напротив друга и держать руки в руках – стандартная позиция тренера и ученика на занятиях. Но ни один тренер на свете никогда не будет держать ученика настолько мягко и ласково, и, уж конечно, он не станет с такой осторожной заботой поглаживать костяшки его пальцев.

Мне сделалось не по себе. Очень сильно не по себе.

– Что ты делаешь? – спросила я неожиданно тихим голосом и так же неожиданно перейдя на «ты».

Аврелий улыбнулся, но теперь в его улыбке не было ни следа прежней мягкости, только такой же огонь, который несколько мгновений назад бушевал во мне.

– Помогаю справиться с тем, что в душе, – так же негромко ответил он. – Нам обоим.

Потом Аврелий прикоснулся губами к моим губам. Сначала я оцепенела от неожиданности, а потом рванулась в сторону, словно животное, которое в последний момент умудрилось вырваться из смертельной ловушки. Аврелий смотрел на меня с искренним интересом, словно пытался понять, почему я почти отбежала от него и почему меня начинает знобить.

– Я замужем, – выдохнула я. – Я замужем и люблю своего мужа.

Аврелий рассмеялся. Прикрыл глаза.

– Не думаю, что это мне помешает, Глория. Наоборот, так намного интереснее.

Звякнул колокольчик – пришла пара покупателей. Аврелий подмигнул мне и отправился на задний двор.

* * *

Виктор

На обед Глория пришла встревоженной. Она старалась держаться спокойно и выглядеть как всегда, но я видел, что ей не по себе, словно произошло нечто такое, что бурей ворвалось в ее жизнь и вымело все привычное.

Я поставил перед ней порционную сковородку с картофелем, морковью и кусочками свинины и сказал:

– Мясо по-бангански. Бангане не едят ничего мясного, кроме свинины.

– Спасибо, – улыбнулась Глория и взялась за вилку.

Я всегда знал, что хорошая еда способна улучшить настроение, и надеялся, что после ароматной свинины ей станет легче, что бы ни случилось.

Некоторое время мы сидели молча, и я смотрел на Глорию, пытаясь понять, что произошло. Если бы это было что-то связанное с Кукловодом, то она бы уже рассказала. Значит... Нахмурившись, я подумал, что тут примазался Аврелий, который капает слюной на глазах всего города.

– Что-то произошло? – поинтересовался я, когда обед был почти съеден.

Глория улыбнулась, но улыбка вышла какая-то скомканная, словно она не хотела говорить.

– Я сумела пробиться к Кукловоду, – ответила она, но я сразу понял, что он не имеет отношения к ее волнению. – Это эльф с примесью человеческой крови, очень богатый, очень сильный маг. Составила его словесный портрет. Хотс уехал в столицу. – Глория отодвинула опустевшую сковороду, промокнула губы салфеткой. – Сказал, что будет работать обычными полицейскими методами. Выцепит его.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – Ты бледная.

Глория помолчала, глядя в сторону плиты, где домовые мыли посуду. Из зала доносились восторженные ахи и охи моих работников, которые доедали обед. Я кормил их от пуза. Они взахлеб рассказывают о моей стряпне друзьям и семьям, так что клиентов в «Золотом ветре» будет много.

– Мы с Аврелием провели первое занятие, – ответила она так, словно переступала что-то в себе, и у меня в груди заворочалось какое-то тоскливое чувство, похожее на обиду и одиночество. – Я училась контролировать свои новые силы... А в конце он поцеловал меня.

– Не думаю, что это входит в урок, – произнес я.

Поднялся из-за стола со сковородкой и внезапно обнаружил, что похлопываю ею по ладони и предметно размышляю о том, что сейчас выйду из ресторана, пойду к Аврелию и вот этой сковородой научу его манерам и объясню, что те, кто целует чужих жен, рискуют заболеть переломом челюсти. Вот ведь мразь какая, а? Ловко же напрыгивает! Не упускает ни своего, ни чужого! Нет, я точно разобью ему физиономию!

Представив, как из тонкого аристократического носа Аврелия струится кровь, я подумал, что ничего у меня не выйдет. Аврелий превратит меня в воздушный шарик или кое-что похуже. Я его и пальцем не трону.

От осознания собственного бессилия у меня даже голова заболела.

– Конечно, нет, – ответила Глория.

Я посмотрел в ее сторону и заметил, что она залилась болезненным румянцем. Нет, Аврелию тут ничего не светило. Потому что если бы светило, то Глория не сказала бы мне ни слова. Она вела бы себя очень тихо, по-прежнему ходила на работу, а я в один прекрасный момент обнаружил бы, что сбиваю дверные косяки ветвистыми рогами. А потом весь город ржал бы надо мной во весь голос.

Ничего удивительного. Эльфы достаточно спокойно относятся к нарушению супружеских клятв, если об этом никто не знает, а для света все выглядит мирно и прилично. Самые развратные дамы и их не менее грешные мужья в глазах окружающих выглядели любящей семейной парой, которая понятия не имеет о том, что такое измена.

Но Глория была не из таких. Все идет из семьи, а в своей семье она видела только искренность и любовь.

– Я сказала ему, что я замужем, – проговорила Глория. – И что люблю своего мужа. Тебя.

Я обнял ее за плечи. Глория сжала мою руку, и я подумал, что моя жена готова расплакаться. Ситуация выходила патовая. Глория может не ходить на работу, благо у меня достаточно денег, чтобы она спокойно сидела дома, но что делать с тем, что, с одной стороны, у нас нависает Кукловод, а с другой – она еще не до конца справляется со своими силами, и в обоих случаях без помощи Аврелия не обойтись.

Ладно, разберемся. И не такие проблемы приходилось решать.

– Знаешь, у меня кое-что есть для тебя. – Я улыбнулся, надеясь, что моя улыбка не слишком кривая. – Надеюсь, он тебе понравится.

Во взгляде Глории появилось любопытство. Я прошел к печи, вынул пирог и осторожно поставил перед ней.

Глория вопросительно подняла бровь.

– Пирог? Тот самый?

– Верно, – кивнул я и взялся за нож. – Попробуешь?

– Обязательно, – улыбнулась Глория и вдруг добавила: – Знаешь, я рада, что с него все началось. Потому что если бы не этот пирог, то ничего этого с нами не случилось бы.

– Я тебя люблю, Глория, – признался я. Никогда и ни с кем я не говорил настолько искренне. Сейчас слова будто бы вылетали из самой глубины моей души, той, которая не ведает ни лжи, ни страха. – Я очень тебя люблю.

Порции пирога легли на тарелки. Я сказал домовым, чтобы отнесли десерт рабочим в зал, и взялся за вилку.

Глория осторожно отломила кусочек пирога и отправила в рот. Я смотрел на нее и сам не знал, чего жду. Глория улыбнулась, и сейчас ее улыбка была светлой и искренней.

– Виктор! – рассмеялась она. – Попробуй же!

Я послушно сделал то, что было велено, и замер. Словно молния прошила меня от макушки до пяток. Это был тот же самый пирог, который я когда-то попробовал в «Трех кошках». Абсолютно тот же самый, словно его приготовил не я, а Глория.

Глория улыбалась, глядя на меня, словно моя растерянность забавляла ее.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь ты понял, какой тут секретный ингредиент!

Мне захотелось рассмеяться. Любовь, да? Просто добавить немного любви, искренности, правды... Тогда и получится самый лучший пирог в мире. И теперь я точно знал, что надо написать в его рецепте.

После того как мы поели, а домовые собрали наши тарелки, я налил кофе и произнес:

– Глория, мне сегодня понадобится твоя помощь дома.

Она как-то напряглась, словно почувствовала неладное. Мне казалось, что по кухне разлился тонкий звон, и на мгновение я испугался: что, если это новые силы Глории ищут выход и сейчас обрушатся мне на голову? Полетят тогда клочки по закоулочкам...

«Если бы Аврелий ей действительно нравился, она не сказала бы мне ни слова, – напомнил себе я. – Или сказала бы и объявила, что уходит».

Это придало мне решительности и сил.

– У меня рабочий день продолжится через двадцать минут, – начала было Глория, но я вскинул руку.

– Я с этим разберусь, не беспокойся. Помоги мне с книгой, пожалуйста. Рецепт твоего мяса на овощной подушке, тот лосось, что собирался есть Айзен, и все десерты, которые были в «Трех кошках». На обложке будет твоя фамилия. Обещаю.

Глория хмуро смотрела на меня, но я чувствовал, как напряжение и горечь утекают из нее, словно яд из раны.

– А ты? Чем займешься?

– А я к доктору загляну! – беспечно сообщил я. – Здешний костоправ, конечно, тот еще лепила, но это лучше, чем ничего. Меня же паук покусал.

Глория улыбнулась.

– Ты ведь пойдешь к Аврелию? – предположила она.

Я одним глотком осушил чашку кофе, и волосы на голове шевельнулись.

– Разумеется. У меня есть пара вопросов, которые я хотел бы ему задать.

Глория нахмурилась: она понимала, что меня не остановит, и все это ей очень не нравилось. Ну а что прикажете с этим делать? Сидеть, сложив руки, как прилежный ученик, и позволить Аврелию ухаживания и прочие ненужные фокусы на глазах всего города?

– Сегодня швея, которая шьет для ресторана скатерти и шторы, сказала, что видела тебя с Аврелием, – произнес я. – И он смотрел на тебя не так, как джентльмену положено смотреть на замужнюю даму. Я объясню ему, что такое его поведение выставляет меня дураком и мальчиком для битья, а это разрушит нашу с тобой жизнь в Итайне и боги весть как еще скажется на нас в дальнейшем.

– Только не бей его, – вздохнула Глория. – Виктор, я не ответила на его поцелуй, правда.

Я улыбнулся. Никогда еще я не любил настолько сильно. И я не мог позволить, чтобы кто-то ходил по моей любви грязными лапами.

– Я знаю, – кивнул я. – Все бумаги по книге на столе в моей комнате.

Погода вроде бы наладилась: выглянуло солнце, повеяло теплым ветром, и возле магазинчика артефактов столпился народ. Аврелий стоял на ступеньках и работал с двух рук, раздавая заказанные товары, сгребая деньги и принимая предзаказы на новые вещи.

Увидев меня, он вопросительно приподнял бровь, и я подумал, что мне никогда не приходилось лупить светского щеголя. Не так уж давно я и в свете, да и то так, с краю. Со мной никто ничего не делил. Что ж, всегда надо с чего-то начинать.

– Добрый день! – Улыбка Аврелия была профессионально ослепительной и ледяной. – А где Глория?

– Приболела, я отправил ее домой после обеда, – ответил я. – Вот заглянул спросить, не нужна ли помощь.

Аврелий протянул обогревающего колобка покупательнице и сказал:

– Отлично, мне как раз нужны еще две руки. Подхватите ящик с серебряными пластинками у черного хода?

– Подхвачу, конечно! – дружелюбно заверил его я.

Ящик с заготовками для артефактов был небольшим, с коробку для сахара, и Аврелий очень удивился, когда вошел в магазин, пересчитывая купюры, а этот ящик вдруг прилетел ему в голову.

Маг успел выбросить вперед руку и швырнуть в меня белый искрящийся сгусток. Я пригнулся за витрину, и надо мной что-то раскололось и зазвенело, осыпаясь веером стеклянных брызг. Вот, это уже по-нашему. Когда-то в детстве и юности я научился драться и теперь обнаружил, что соскучился по этому славному делу.

Я огляделся. Под витриной лежали серебристые рыбки ножей – кухонные артефакты. Отлично, я умею обращаться с ножами любого вида. Аврелий и охнуть не успел – я метнул три ножа сразу. Один из них отхватил ему седой локон, второй чиркнул по щеке, а третий прошел так, что под ремнем его штанов лег широкий разрез.

– В следующий раз возьму ниже, – пообещал я, выпрямляясь. – И подхолощу вас, чтобы вы не лезли к чужим женам.

С улицы доносились охи и ахи, кто-то предметно размышлял, не позвать ли полицейских, которые как раз прошли мимо в сторону пивной. Аврелий растерянно смотрел на меня, зажимая порез на щеке, кровь струилась сквозь его пальцы, и я давно не чувствовал себя настолько счастливым.

– Аврелий, я понимаю, что в зеркале вы скучали, но в Итайне баб, что ли, нет?

Ноздри Аврелия дрогнули, словно он прикидывал, как именно спустить с меня шкуру. Зеваки у дверей решили все-таки позвать полицию – чисто так, на всякий случай.

– Вы, молодой человек, слишком дерзите.

В голосе Аврелия звенел лед.

Я подбросил на ладони последний серебряный ножик и подумал, что если Аврелий захочет, то я сам загоню его себе в глаз. Но он не захочет. Тогда потребуется убегать, скрываться, а этот щеголь не из тех, кто бегает.

– Вы, Аврелий, продолжайте учить мою жену, – парировал я тем же тоном.

Аврелий стиснул губы в нить, провел пальцем по щеке – на месте пореза осталась тонкая розовая полоска.

– Учите ее хорошо, со всем усердием, – продолжал я. – Но если вы попробуете катить к ней бубенцы, то я обещаю, что отрежу их. И скормлю вам. Мне приходилось готовить только бараньи яйца, но я уверен, что не оплошаю.

Аврелий вздохнул. Посмотрел на меня как на идиота, причем опасного. Но он молчал – значит, все правильно понимал и мотал на ус.

– Кстати, – добавил я. – Откуда вы знали, какое именно противоядие мне дать?

Маг выразительно завел глаза к потолку.

– Много лет назад в том лесу жили хищные пауки, – процедил он. – Я подумал, что они вернулись, и создал лекарство именно от паучьего яда... Сейчас вижу, что напрасно я это сделал.

– Глория никогда не будет вашей, – произнес я. – Знаете почему?

– Потому что она порядочная женщина.

Аврелий ответил верно, и я кивнул.

– Вот именно. Надеюсь, вы меня поняли.

Полицейский свисток заскреб по нервам и ушам как раз тогда, когда я вышел из магазинчика. Народ, столпившийся на ступенях, смотрел на меня с искренним страхом.

Интересно, пойдет ли это на пользу моему ресторану?

* * *

Глория

Пирог у Виктора получился в точности таким же, какой пекла я. Вот она, главная приправа и настоящее чудо – люби то, что ты делаешь, и у тебя все обязательно получится так, как надо. Вот и у Виктора все получилось, когда он позволил себе быть собой.

Вернувшись домой – надо же, я считала это место нашим с Виктором домом, – я провела полчаса за его рабочим столом, записывая рецепты. Судя по кипе бумаг, девятый том «Академии кухни» был восстановлен и Виктору пришлось изрядно потрудиться.

Надо же, совсем немного времени прошло с нашего знакомства, а сколько всего успело случиться!

Дописывая очередной рецепт, я невольно задумалась о том, что Бруно молчит слишком уж долго. Или Айзен заговорил и рассказал такое, что ни в коем случае нельзя допускать к этой информации посторонних? Мне невольно сделалось не по себе. Я снова вспомнила Кукловода. Сколько Хотс будет его искать?

Стоило мне подумать о Кукловоде, как висок наполнился нудной пульсирующей болью. Я встала из-за стола, быстрым шагом прошла в ванную, чтобы умыться, и, заглянув в зеркало, увидела, как по коже расплывается темное пятно, похожее на раскинутую паутину.

Такого заклинания я не знала. Нам о нем не рассказывали. Темные иероглифы парили над паутинной сетью, и все, что я могла сделать, это бросить в них «отторгающий знак». Золотистый туман окутал мою голову, и боль отступила, а дышать стало легче. Отлично. Кто бы ни бросил в меня эту сеточку, теперь он не имеет надо мной власти.

– Умница! – послышался довольный голос Кукловода.

Я обернулась – нет, никого. Он не выпрыгнул ко мне из темного угла. Голос звенел и дрожал, отражаясь от сводов черепа и расплескиваясь по мрамору пола.

– Ты и правда одна из сильнейших волшебниц этого поколения!

Значит, Кукловод нашел способ добраться до меня. Наверно, я была неосторожна и оставила ту нить, по которой он пришел сюда.

Я оперлась о край раковины и посмотрела в зеркало. Мое отражение плясало и сбоило. Вот я вижу свое лицо – а вот на меня уже смотрит Кукловод, улыбается хищно, так, словно готов вгрызться мне в шею. Он ненавидел меня – и нуждался во мне, это было видно по алчности, которая сейчас наполняла его осунувшееся лицо.

– Кто ты? – спросила я и не узнала своего голоса – хриплого, мертвого. Так могла бы говорить смерть. – Кто ты? Назовись!

Я вбросила в зеркало заклинание, которое называлось «ключом истины». Нырнув в зеркальные пространственные ходы, оно устремилось к Кукловоду, и теперь самым главным было смотреть ему в глаза и не отводить взгляд. Когда «ключ истины» доберется до него, он вынужден будет говорить правду. Пока мы связаны чарами, у него не будет другого выхода, а он не разорвет эту связь, ему что-то нужно, и я не хотела сдаваться, не узнав, что именно.

Кукловод усмехнулся. Ненависть в его глазах могла бы испепелить.

Я усилила свои защитные чары, и он ответил по-эльфийски:

– Сильный-и-достойный.

Вот, значит, как. Истинное эльфийское имя. Как жаль, что его нет ни в каких регистрационных документах! Эльфы не раскрывают своих настоящих имен вне Благословенного края. Можно было бы, конечно, отправить на нашу родину полицейский запрос, но я прекрасно знала, что с ним сделают: используют в нужнике. Так эльфы поступают со всеми бумагами людей, пока у них есть такая возможность.

– Что тебе нужно? – спросила я.

Улыбка Кукловода стала шире, и я невольно заметила, что сумрак, окружавший его все это время, начал развеиваться. Кукловод словно бы хотел произвести на меня хорошее впечатление.

– Начнем с того, что ты первая решила смотреть на мир моими глазами, – дружелюбно ответил он. – Впрочем, я понимаю твое любопытство. Всегда интересно посмотреть на того, кто загадывает загадки, правда?

– Не буду отрицать очевидное, – согласилась я. – Так чего ты хочешь? Зачем тебе эти прорывы магического поля?

Кукловод посмотрел на меня с искренним уважением. Кажется, его радовало то, что я говорю.

– Ты и прорывы поняла, умница, – одобрительно произнес он. – Видела моего паучка? Прелесть, правда?

– Видела, – кивнула я. – Испепелила. Так зачем тебе все это?

– Там, откуда приходят пауки, есть очень много интересного, – со сдержанной гордостью сообщил Кукловод. – Новые земли. Реки, моря, равнины, горы, полные самоцветов, железа и серебра.

Так, отлично. Серебро. Значит, это эльф из клана Кавереллинов – они предпочитают серебро всем остальным металлам. Любой другой эльф из Благословенного края упомянул бы золото.

Я старалась смотреть спокойно и невозмутимо, чтобы Кукловод не понял, что дал мне зацепку.

– И ты хочешь наложить на это лапу, – сказала я. – Стать королем и владыкой. А местные как, не против?

Кукловод рассмеялся.

– Там нет разумной жизни, Глория. Только пауки и прочие прелестные создания с тихими шагами в ночи. Я нашел способ прорвать магическое поле мира людей и объединить его с моей чудесной находкой. Когда понадобится, щелкну пальцами и открою. Но пока все закрыто, можешь не переживать.

Теперь его улыбка сделалась похожей на оскал.

– Ты не собираешься править на развалинах двух миров, – сказала я. – Ты для этого слишком умен. Тебе нужны мы все. Эльфы, люди, орки, гномы... Кто-то ведь будет добывать для тебя серебро и уголь. Кто-то ведь поведет корабли по твоим рекам.

– Умница, – кивнул Кукловод. – Мне еще нужны умные и сильные – те, кто будет стоять с мечом там, где дураки захотят бунтовать. Поэтому я приглашаю тебя присоединиться ко мне, Глория.

Да, пожалуй, именно такого поворота я и ждала все это время. Я нужна Кукловоду. Будь иначе, он не говорил бы со мной так долго.

– Я слишком люблю этот мир, чтобы делать его обитателей рабами, – ответила я. – Так что прости, но я предпочту сражаться, а не стоять с тобой рядом.

Кукловод усмехнулся. Кажется, он знал, что я отвечу именно так.

– Что ж, Глория. Тогда ты умрешь в числе первых, – пообещал он.

Зеркало стало заволакивать туманом. Кукловод уходил, и я бросила ему вслед:

– Что в твоей шкатулке?

Его смех рассыпался по ванной ледяным серебром.

– Ты знаешь, Глория! Ты знаешь!

* * *

Виктор

Я вернулся домой ровно в четыре – часы как раз наполнили гостиную мелодичным перезвоном. В ванной плескалась вода. Я поднялся по лестнице, прошел к приоткрытой двери в свою комнату и услышал, что Глория плачет.

Я вбежал в ванную, едва не растянувшись на пороге от волнения. Глория умывалась, плескала водой в лицо с такой болью и яростью, что я невольно испугался. Ее глаза были наполнены слезами, и я подумал, что никогда не видел такого переплетения чувств – растерянность, гнев, обида и боль, очень много боли...

– Тихо, тихо...

Я торопливо завернул кран, и Глория, кажется, только теперь поняла, что не одна в доме, что я вернулся. Сорвав с крючка полотенце, я набросил его на ее дрожащие плечи и голову и принялся растирать волосы.

– Вот, я тут, все хорошо. Глория, слышишь? Все хорошо, милая, не плачь.

– Это... – всхлипнула она. – Это просто ужасно. Когда эта тварь смотрит на тебя твоими глазами и говорит из твоей головы...

– К Глубинному Червю все это, – решительно отрезал я.

Вывел Глорию в комнату и усадил в кресло. Так, кажется, в том ящике у Бруно была аптечка. А, вот и она. А вот и капли. Я щедро плеснул успокоительного в стакан, развел водой и поднес к губам Глории.

– Ну-ка, выпей.

Глория послушно осушила стакан, и ее взгляд прояснился.

Я ободряюще улыбнулся.

– Вот и умница. Что случилось?

Я в общем-то знал, что произошло. Глория снова заглянула в голову Кукловода, и ему, кажется, это не слишком-то пришлось по душе. Что еще могло ее настолько вывести из душевного равновесия?

– Кукловод меня выцепил, – глухо проговорила Глория. – Он меня нашел, мы с ним говорили. Ох, Виктор... Я хорошо держалась. Я очень старалась ничего ему не открыть. Но это ужасно: смотришь в зеркало и видишь его. Страшная мощь, которая размалывает тебя в порошок, приказывает подчиняться...

Я чувствовал ту силу, которая сейчас плескалась в Глории, она заставляла мои волосы выпрямляться на голове ледяным ершом. А Глория сейчас была настолько маленькой, настолько раздавленной, что я всем сердцем хотел защитить ее и спасти, но не знал, что могу сделать. Я давно не чувствовал себя настолько беспомощным.

Обнял ее, и Глория прижалась ко мне так, словно долго брела во мраке и наконец-то нашла выход – к свету, теплу, дому.

– Хочешь кофе? – спросил я. – Глория, что я могу для тебя сделать? Как помочь?

Мне самому стало смешно: чем я могу помочь боевому магу? Разве что обнять.

Мы все-таки переместились на кухню, там я сварил кофе с солью, Глория сделала несколько глотков и успокоилась. Я напомнил себе, что она еще совсем юная. По эльфийским меркам, дитя, а ей приходится противостоять Кукловоду, который способен раздирать миры на части.

– Чего он хотел от тебя? – поинтересовался я.

– Он хочет завладеть миром, откуда пришел тот паук, который напал на тебя, – ответила Глория, задумчиво крутя чашку в пальцах. – Там нет разумной жизни, зато есть много земель и серебра.

– Серебра? – переспросил я. – Он прямо упомянул серебро? Значит, это один из рода Кавереллинов, им без серебра как без пряников.

Мне сделалось неловко. Конечно, Глория, бывшая принцесса Благословенного края, прекрасно все это поняла и без моего живого участия.

– Я тоже так подумала, – согласилась Глория. – Теперь мы еще лучше знаем, кого ищем. И знаешь, что самое интересное? Я заметила в его спальне крошечную шкатулку и спросила, что в ней. А он ответил, что я знаю. Что это может быть, Виктор? Как это может быть связано со мной?

Я невольно пожалел о том, что потрудился начистить Аврелию физиономию. Сейчас его советы нам бы очень пригодились.

– Ты ведь эльфийка, – сказал я. – Ты родилась в Благословенном краю и жила там, пока вы с матерью не сбежали сюда. Что, если это что-то из твоего детства? Какая-то вещица, игрушка?

Глория посмотрела на меня, и в ее глазах плескался беспримесный ужас.

– Я должна немедленно связаться с мамой, – прошептала она. – Кажется, я поняла, кто это...

Вскочив со стула, она бросилась за артефактом для связи.

Вскоре яблоко побежало по блюду, в нем расплескалась яркая картинка, и я увидел юношу – явного гнома, но ростом он был выше среднего. В длинных каштановых волосах было заплетено несколько кос с золотыми бляшками, лицо украшали коротенькая, аккуратно подстриженная борода и такие же усы – было видно, что гном очень ими гордится.

– Глория! – радостно воскликнул он и замахал рукой. – Вот здорово! Как ты?

Глория вздохнула, взяла себя в руки. Сейчас ей надо было быть спокойной и сдержанной, не показывать ни тревоги, ни страха.

– Привет, Конрад! – улыбнулась она. – Все в порядке, но мне срочно нужна мама. Позовешь?

Юноша улыбнулся еще шире и кивнул.

– Она сейчас в гостинице. Если надо, схожу, она придет домой и с тобой свяжется. Надо?

– Надо, братишка! – воскликнула Глория. – Беги скорее!

Гном помахал Глории, на том разговор и закончился.

Когда тарелка потемнела, а яблоко замедлило бег, Глория сказала:

– Это мой младший брат Конрад. Ты бы видел, каким он был в детстве! Важный такой толстяк, серьезный, постоянно командовал мной и ребятами. Всегда ходил и распоряжался: где играть, во что играть.

Ее лицо озарила мягкая улыбка, и я в очередной раз подумал о том, насколько важна семья: одно воспоминание о теплых днях способно придать сил.

– Даже начинаю жалеть, что у меня не было братьев, – признался я.

Глория посмотрела на меня с искренним теплом.

– Считай, что теперь есть. У нас с тобой однажды будет свой клан, как говорят гномы, но моя семья – и твоя тоже.

Вскоре яблоко закрутилось на блюде, и я увидел прекрасную Азору, свою тещу. Нет, кроме шуток, она действительно была прекрасна как женщина, которая любит, любима и которой каждый новый день приносит спокойствие духа и радость сердца.

– Что случилось, милая? – спросила она без приветствий.

Глория нахмурилась, с трудом сдерживая дрожь, и выдохнула:

– Мама, ты знаешь, где сейчас Эленвер, мой отец?

Глава 12

Глория

Я давно не спрашивала маму о своем отце по крови. Эленвер причинил нам слишком много зла, чтобы я им интересовалась, причем это зло всегда казалось мне очень чистым и искренним. Я бью тебя потому, что ты сама виновата и вынудила меня – вот как вам это понравится? Фьярви стал для меня настоящим отцом, я всегда чувствовала его любовь и защиту, всегда была любимой старшей дочерью, и ничего другого мне было не нужно.

Но сейчас мне вдруг почудилось, что правда совсем рядом. Протяни руку – и она обожжет.

– Его экстрадировали в Благословенный край, – нехотя ответила мама. Было видно, что ей неприятно вспоминать и говорить. – Там, насколько я знаю, он живет припеваючи. Все постановления человеческих судов не имеют значения для эльфов. Единственное, что нас спасает, это закон: если он высунет нос из Благословенного края, то его казнят. А ему это, сама понимаешь, не нужно.

– Мам, – сказала я, понимая, что долгие годы жизни с Фьярви залечили раны в ее душе, но сейчас я принимаюсь их ковырять без обезболивания. – Какого цвета были его глаза?

– Голубые, – ответила мама. – Как у всех высших эльфов. А почему ты вдруг заинтересовалась?

Облегчение было похоже на прохладную соленую волну, которая окатила меня и рассыпалась. Значит, это не мой отец. Значит, тут что-то другое, и я обязательно узнаю, что именно.

– Мам, тут случилось кое-что важное, – призналась я и развернула над головой паутину одного из новых заклинаний. – Теперь все это со мной.

Мама всмотрелась в изящное переплетение линий и плывущие знаки, побледнела и едва слышно проговорила:

– Великие боги, Глория... Я и представить не могла такой мощи...

Виктор, который сидел чуть в стороне, дотронулся до моей руки. Я погасила заклинание, чувствуя себя одновременно опустошенной и исправленной – это было настолько светлое и горькое чувство, что я с трудом сдерживала слезы.

– Мам, – спросила я, – если я изменюсь еще сильнее, ты будешь меня любить?

Почему-то мне было страшно. Я однажды видела великого мага в академии. Сила, которая его наполняла, была такой, что он казался парящим над миром. Жизнь уже не имела для него никакого значения, он был погружен только в себя, и это выглядело чудовищно.

Лицо мамы дрогнуло, словно я вдруг снова стала той маленькой девочкой, с которой она когда-то убегала от мучителя, прячась в багажном ящике почтового экипажа.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом она сказала:

– Детка, что бы ни случилось, кем бы ты ни стала, ты всегда будешь моей дочерью. Я люблю тебя любую и приму тебя любую.

Я все-таки не удержала слезинку. Безусловная любовь и принятие были тем, что все время помогало мне выстоять. Я всегда чувствовала поддержку родителей: они стояли у меня за спиной и готовились подавать патроны.

– Мам, ты только не бойся, – начала было я, и мама рассмеялась.

– Когда дети так говорят, то ясно, что придется бояться!

Мы улыбнулись. Я покосилась в сторону Виктора – он смотрел на меня с теплом и любовью. Возможно, вспоминал свою мать и те солнечные чувства, которые окружали его дома.

– Мне предстоит столкнуться с могущественным эльфийским магом, – сказала я тем тоном, которым обычно докладывала куратору о выполнении очередного задания. – Он способен прорывать магический слой нашего мира.

Мама кивнула. Сейчас она выглядела сдержанно и спокойно, слушала и прикидывала, что делать.

– Ты сможешь установить защитные вешки в Келлемане? – спросила я. – У нас тут просто появлялся очаровательный паучок, и я не хочу, чтобы что-то похожее вылезло у вас.

– Конечно. Я это умею. Ты решила, что этот маг – Эленвер?

Теперь уже я утвердительно качнула головой. Решила. Потому что мне вдруг подумалось, что в шкатулке может быть одна из подвесок, которые я носила в детстве в Благословенном краю. И Эленвер вполне мог бы желать мне...

Впрочем, ладно. Это не он.

– Просто у него была шкатулка, – ответила я, понимая, что сейчас придется вдаваться в детали. – Там он хранит что-то очень важное, и он сказал, что я знаю, что это такое.

Мама нахмурилась.

– Это как в сказке, помнишь? Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук в синем море. Какое-то средоточие его силы?

– Не знаю, – вздохнула я. – Но это явно что-то очень важное. И я понятия не имею, откуда могу это знать.

Мама пожала плечами.

– Что, если это как-то связано с твоим мужем? Не с тобой?

Виктор даже вздрогнул. Он заглянул в зеркало и спросил:

– А я-то тут при чем, госпожа Азора? Я сроду не знал никаких магов.

Некоторое время они всматривались в отражение, и я видела, что Виктор пришелся маме по душе. Хорошие люди всегда друг другу нравятся. И когда все это закончится, мы обязательно отправимся в Келлеман. Пусть два клана познакомятся и подружатся навсегда.

– А твои родственники по эльфийской линии? – спросила мама. – Среди них могли быть маги?

Виктор растерянно запустил руку в волосы. Я и подумать не могла, что чье-то лицо способно измениться вот так сразу. Его исказило от понимания и боли, смяло черты. Казалось, Виктора ударили.

– Я не знаю, – глухо признался Виктор. – Я никогда не видел ни своего отца, ни его родню.

У меня в голове словно зажглась лампа, и свет выявил все детали головоломки и сложил их так, что картина стала ясна.

Любит серебро. И хранит ту серебряную вещицу, которая напоминала ему...

– Это не мой отец, Виктор, – прошептала я. – Это твой!

* * *

Виктор

Все это было похоже на военный совет.

Азора осторожно сняла зеркало со стены и отнесла в небольшой кабинет, обставленный по-старинному и по-гномьи основательно: дорогая вековая мебель, пейзажи на стенах, глобус, которому полторы сотни лет, не меньше. Через несколько минут к ней присоединился мой тесть Фьярви. Мы дружески поздоровались, но он бросил на меня такой взгляд, словно хотел в очередной раз посоветовать мне беречь и любить его дочь, а то за ним не заржавеет меня проучить.

Отцы. Вот они, отцы. У Глории был такой – сильный, заботливый, готовый сражаться за дочь хоть с Глубинным Червем, хоть с эльфийским магом. Казалось, ему не сидится на диване рядом с женой: Фьярви ерзал так, словно хотел вынуть из кладовой свой боевой молот и броситься на выручку. А у меня был отец, державший в шкатулке пуговицу, которую когда-то выспорил у приятеля. Он оценил и любовь моей матери, и мою жизнь всего лишь в пуговицу с мундира, но она была серебряной, и он ее хранил. Это был символ его победы. И он собирался побеждать дальше.

– Значит, Кавереллин – вот какая у меня настоящая фамилия, – вздохнул я. – Мать никогда не называла его имени. Я однажды спросил, кто он был, и она ответила: «Мужчина, как и у всех». Я больше не спрашивал. Ей было больно говорить, а я не люблю причинять людям боль.

Азора смотрела с искренним сочувствием. Во взгляде Фьярви я видел такое же искреннее возмущение. Гномы сильнее всего дорожат семейными узами, и он представить себе не мог, как это можно бросить собственное дитя и никогда им не поинтересоваться. Это было настолько не по-гномьи, что Фьярви презрительно скривился.

– То есть он ни разу не появился в твоей жизни? – поинтересовался тесть.

Я кивнул.

Фьярви хлопнул ладонью по колену и посмотрел на жену.

– Нет, ну ты видишь, а? Вот как так можно?! Твой же сын где-то растет, а ты его и знать не желаешь!

– Я понимаю, «как можно», но не принимаю, – ответила Азора. – Кавереллины – это древний достойный род. Могущественные владыки одной из областей Благословенного края. Много воевали, много торговали, и да, среди них были и волшебники.

Я замер, боясь пропустить хоть слово. Это все было и моей жизнью. Пусть раньше я не хотел о ней узнавать, пусть в ранней юности бунтовал против своей эльфийской крови, но сейчас все поднялось во мне навстречу словам Азоры. Я хотел, чтобы она не умолкала. Чтобы рассказала все.

– Сильный-и-достойный, – сказала Глория. – Ты знаешь кого-нибудь с этим именем?

Азора задумчиво дотронулась до виска. Фьярви смотрел на нее с тревогой, словно воспоминания о жизни в Благословенном краю могли как-то ранить ее.

– Это не имя, – наконец ответила она. – Это прозвище, его взял Ланнан, один из сыновей Кавереллинов. Он полукровка, его мать влюбилась в человека и сбежала с ним из Благословенного края. Потом вернулась домой с младенцем на руках: муж ее бросил. Скандал тогда был страшный: мало того, что она сбежала, так еще и человек ее отверг. Но родители все-таки приняли ее. Решили, что будут воспитывать мальчика в эльфийской традиции и считать эльфом. Там был даже целый обряд – якобы он отказался от всего человеческого в себе.

Глория усмехнулась.

– Да вот видишь ли, не до конца! Он ненавидит людей. И эльфов тоже. Живет для того, чтобы каждый день доказывать свою эльфийскость, но... – Глория посмотрела на меня с сочувствием и искренним теплом. – Виктор, если в той шкатулке действительно серебряная пуговица...

Я вздохнул. Накатившие чувства звенели и плясали во мне так энергично, что я, как и мой тесть, никак не мог усидеть на месте. Мне хотелось встать, ходить, разбить что-нибудь – просто выплеснуть из себя все свое прошлое и настоящее. Я ведь давно перестал думать о том, кто соблазнил и бросил мою мать, кто разрушил наши с ней жизни. Но вот он вернулся и, как обычно, хотел не создавать, а разрушать. Эльф-полукровка, который стремился создать собственное королевство и наконец-то стать нормальным в своих глазах.

– Мать никогда не говорила, что он полукровка, – произнес я, сам не знаю почему.

Глория сочувствующе взяла меня за руку – это прикосновение согрело, и голова прояснилась.

– Люди не слишком-то в этом разбираются. Высокий, светловолосый и остроухий – конечно же, это эльф. К тому же он мог использовать магию, чтобы обмануть ее.

– Мы окончательно все узнаем, когда заглянем в его шкатулку, – сказал я. Надо было брать себя в руки и идти дальше. Глории, в конце концов, пора бы отдохнуть. – В любом случае у нас теперь есть его возможное имя, значит, мы можем свалиться ему на голову с полицией и армией.

Азора и Фьярви посмотрели на нас так, словно хотели взять за руки и никуда не отпускать, но не сделали бы этого. Мы все-таки взрослые и сами несем ответственность за свою жизнь и дела, которые ее наполняют.

– Только, пожалуйста, будьте очень осторожны, – произнес Фьярви. – И вот еще о чем помните: когда все это закончится, мы обязательно ждем вас в гости. Давно пора познакомиться по-настоящему, а не через артефакт.

Мы с Глорией заулыбались, соглашаясь. Да, мы приедем в этот маленький провинциальный Келлеман, к той семье, которая станет моей, к той силе, которая уже сейчас стоит за нашими спинами.

– Непременно приедем, – сказал я. – И приготовим самый вкусный пирог в мире – все вместе.

* * *

Глория

В дверь застучали решительно и грозно, как стучат только люди, облеченные властью, и наш семейный совет пришлось прервать. На пороге обнаружился неприметный человек – примерно такие же вежливые люди со спокойной внешностью мелких чиновников везли нас в Итайн.

Увидев Виктора, он поклонился, протянул ему конверт и произнес:

– Срочная почта от принца Бруно. Ответ не нужен.

На мгновение мне показалось, будто мои внутренности превратились в ледяное стекло. Принц наконец-то объявился – вот только с какими новостями?

Виктор принял конверт, и письмоноша растворился в осенних сумерках.

Мы вернулись в дом, Виктор торопливо вскрыл послание и прочел вслух:

Дружище, без приветствий, дело дрянь! Айзен наконец-то заговорил и рассказал, что связался с неким эльфом, который и помог ему спалить дотла погребок твоей жены и твою квартиру. Конечно, такой сильный удар неумеха не сочинит, сразу было ясно, что надо искать кого-то не ниже профессора в области магии. Моя служба безопасности тотчас же навела справки, и выяснилось, что это могущественный эльфийский маг. Живет в столице, особо не общается ни со своими, ни, разумеется, с людьми, но регулярно и в больших количествах закупает серебро для артефактов.

Виктор сделал паузу. Посмотрел на меня, и я вдруг ощутила надежду. Может быть, никому не придется сражаться? Принц Бруно возьмет все дела в свои руки, и нам останется только ждать, чем все закончится. Но у этой надежды были тоненькие и слабые крылышки.

– А ведь и правда дрянь, – произнес Виктор и продолжил чтение.

Его зовут Ланнан Кавереллин. Когда мы решили его прощупать, он притворился просто коллекционером артефактов, но от всей его коллекции так разило боевой магией, что мы, конечно, не поверили. Тут еще и ректор Хотс объявился – интересовался столичными эльфами. Мы побеседовали с ним и выяснили, что он тоже ищет Кавереллина...

Мне представился принц Бруно: вот он пишет письмо, хмурится, постукивает пером по столу, пытаясь подобрать нужные слова. Нам очень повезло, что он был на нашей стороне. Кажется, только ему теперь и можно было доверять.

Хотс рассказал нам о том, что он планирует, и я, разумеется, сразу известил об этом отца. Все войска и боевые маги приведены в полную готовность. В тех местах, где магическое поле особенно тонкое, уже выставлены специальные отряды. Если эти прорывы, как назвал их Хотс, начнутся, то их смогут отразить. И не такое видывали, и не с таким сражались. Хотс рассказал нам, что случилось с Глорией и насколько она теперь сильна. Его величество надеется, что после того, как все закончится, она примет его приглашение и начнет работу защитным магом королевской фамилии.

Защитный маг королевской фамилии – это вершина в табели о рангах, я и мечтать о таком не могла. И вот теперь несбыточная мечта могла сбыться, а я не чувствовала ничего, кроме страха.

– Мы справимся, – твердо сказал Виктор. – А если он все-таки мой отец, то мы справимся вдвойне. Даже не сомневайся.

Его стойкость и уверенный тон придали уверенности и мне. Мы выстоим. Иначе и быть не может.

И все бы ничего, да только Кавереллин сбежал – испепелил отряд, который отправили для его ареста, и был таков. Разумеется, он объявлен во всекоролевский розыск, мои люди роют носом землю по всей стране, и я послал в Итайн тех, кто сможет вам помочь. Глория, конечно, хорошо прикрыла город заклинаниями, но подозреваю, что для Кавереллина это так, пустячок.

Дружище, будь крайне осторожен! Береги себя и жену. Будем надеяться, что все обойдется, но готовьтесь сражаться за это.

К слову, Айзен работал от себя. Ему просто захотелось жениться на эльфийской принцессе, а потом он разозлился и решил проявить усердие не по разуму.

Во мне снова зазвенели туго натянутые струны, и гостиную озарило тревожным бледно-голубым свечением. Виктор на всякий случай сделал шаг назад. Я посмотрела вправо и увидела, как за моей спиной распускаются сверкающие нити заклинания. Я его не знала, но оно было настолько могущественным, что могло сокрушать миры.

– Ты можешь с этим справиться? – негромко спросил Виктор. – Глория?..

– Могу, – ответила я, чувствуя, как нарастающая мощь отрывает меня от земли. – Кажется, теперь я все могу...

Виктор шагнул в мою сторону, и я отступила, чтобы голубое зарево не задело его и не ранило. Но Виктор приблизился и взял меня за руки. Теперь нити заклинания переплетались вокруг нас – моя магия формировала щит, и я готова была поклясться, что никто из преподавателей академии даже вообразить не мог ничего подобного.

– Виктор, отойди, – прошептала я. Звон становился выше и ярче, теперь дрожал каждый камень, каждая доска дома. – Вдруг это ударит...

Бывали случаи, когда маги не справлялись с отдачей, и она уходила на кого-то постороннего. Я охватила взглядом каждый завиток заклинания, успокаивая и усмиряя его. Нет, никто не пострадает, кроме Кавереллина.

– Даже не подумаю, – ответил он. – Я всегда буду рядом.

Дом содрогнулся, и заклинание стало медленно угасать. Оно проявилось из глубины моей души, и я запомнила его. Когда понадобится, оно соскользнет с моих ладоней и преградит путь Кавереллину. Я это знала точно.

Я это могла.

* * *

Виктор

Громыхнуло на рассвете.

Мы с Глорией не ложились. Она обошла дом, ставя защитные вешки – серебряные палочки размером со спичку, окутанные боевыми заклинаниями. Попробует сунуться вражина – вспыхнут и испепелят, ну или изувечат. Когда-то на юге я видел солдата, покалеченного такой вот вешкой. Несчастный сидел на базаре, постукивал по земле глиняной плошкой, прося подаяния, а белые глаза слепо смотрели в небо, и от лохмотьев воняло смертью.

Когда Глория закончила работу, я снова сварил ей кофе и спросил:

– Что будем делать?

Она гордо вскинула подбородок.

– Ну уж точно не забиваться в какую-нибудь дыру. Я пойду в магазин, а ты в ресторан. У нас с тобой рабочий день, все как всегда.

Я понимающе кивнул и вспомнил, как давеча учил Аврелия уму-разуму. Хотелось надеяться, что наука пошла впрок.

– Поскорее бы приехали люди Бруно, – сказал я. – Помощь нам не помешает.

Глория кивнула, соглашаясь.

– Возможно, они уже... – начала было она и не договорила.

Над городом раскатился грохот – такой, что стекла в доме жалобно зазвенели.

Глория отставила чашку кофе и бросилась бежать. Я кинулся за ней. Наверно, их так учат бегать на тренировках: быстро, ровно, не сбавляя темпа – так на Черном Юге бегают пигмеи, изнуряя добычу до смерти.

Город еще спал. Пока я мчался за Глорией по улице, видел, как из домов выскакивают люди в исподнем, ошарашенно озираются по сторонам, не понимая, что случилось: то ли землетрясение, то ли конец света. Дети ревели на руках у матерей, мужики выскакивали с выпученными глазами и палками для лапты в руках.

Глория стрелой пролетела по улице, нырнула в проулок, и тут я увидел, как впереди, над домами, поднимается золотая драконья шея, увенчанная острой головой.

Бабы завыли, обводя лица защитным кругом. Мужики роняли свое немудреное оружие, понимая, что оно им ничем не поможет.

Дракон пришел. Дракон сиял всеми оттенками красного и белого, расправлял крылья, поводил плечами, пробуя силы. Не знаю, каким чудом я продолжал бежать и не скулил от страха. Наверно, просто знал, что не оставлю Глорию, что бы ни случилось. Волны ужаса текли от дракона, земля уходила куда-то прочь, и ноги становились ватными, но я все бежал...

Не сбавляя шага, Глория тряхнула рукой – над запястьем закружились бело-голубые туманные кольца, и она швырнула заклинание в сторону чудовища.

Дракон содрогнулся, весь пошел мелкой рябью, и Глория звонко прокричала:

– Не бойтесь! Это мираж!

Кто-то из горожан вздохнул с облегчением, и в воздухе повеяло уборной.

Дракон качнул тяжелой головой, словно высматривал среди улиц того, кто осмелился проверять его на прочность. Мы выбежали к магазину Аврелия и увидели, что мираж восседает как раз на его крыше. Смрад стоял такой, что резало глаза. Я бывал на бойне, но даже там не настолько сильно пахло кровью.

Глория остановилась, словно наткнулась на незримое препятствие. Я тоже остановился, пообещав себе, что, когда все это закончится, буду всерьез заниматься спортом. Пробежка по утреннему городу вымотала меня так, что легкие сейчас горели, а дышать было больно.

Дверь в магазин была приоткрыта, внутри царила тьма, и я понял: туда входить нельзя. Туда даже заглядывать нельзя.

Дракон опустил голову, расправил крылья и заглянул в лицо Глории. Зрелище было настолько впечатляющим, что я невольно поежился, но Глория лишь отмахнулась. Мираж фыркнул, обиженно и беззвучно, и стал таять. Где-то далеко на востоке засерело небо – наступило утро.

– Не ходи туда, – окликнул я, когда Глория шагнула было в сторону магазина. Взял ее за руку, но тотчас же разжал пальцы: неслышный приказ заставил меня отступить. Глория все равно сделала бы то, что считала нужным. – Глория, пожалуйста... Не надо.

– Там смерть, – откликнулась Глория, и мне показалось, что она готова заплакать, настолько прямой сделалась ее спина, настолько заострился профиль. – Там уже никого нет.

И она пошла к ступенькам, а я двинулся за ней.

В магазине было непроглядно темно. Запах бойни был нестерпимым. Глория похлопала в ладоши, и сквозь тьму пробился огонек. Медленно разгорались лампы, высвечивая витрины, коробки с сердоликовой и агатовой галтовкой, перья и склянки, пирамидки разноцветных порошков. Все было забрызгано красным.

Огонек скользнул в сторону кассы и озарил Аврелия.

Глория не закричала. Она издала короткое сдавленное шипение, в котором было больше гнева, чем боли. Голова Аврелия была аккуратно отделена от тела и водружена на кассу, глаза были закрыты. Все остальное с такой же аккуратностью было разделано и разложено по магазину. Вот отсеченные руки, сжатые в кулаки, вот...

Дальше я смотреть не смог. Желудок скомкало спазмом тошноты, накатила слабость, заставив покрыться потом, и я не упал только потому, что понял: уткнусь коленями в кровь Аврелия и уже не смогу подняться.

– Кто это сделал? – спросил я, чувствуя, как все плывет, и прилагая титанические усилия, чтобы удержаться на ногах.

– Тот, кто был намного сильнее, чем он, – откликнулась Глория.

Она держалась хорошо. Спокойно. Наверно, боевых магов учат и этому.

– Вот посмотри, – сказала она и, повинуясь ее легкому, почти танцевальному жесту, огонек поплыл выше, озаряя обгорелые стены. – Он умер, сражаясь... и его расчленили уже после смерти.

Неужели Кавереллин хотел очередного усиления Глории? Тот, кто совсем недавно был ее другом и наставником, тот, кого она спасла из зеркала, ну и, не будем кривить душой, тот, кто ее целовал, принял мучительную смерть. Это, конечно, будет потрясением, но...

Мысли путались. Запах крови не давал дышать.

– Тебе лучше выйти, – негромко сказала Глория.

Вспыхнули лампы, озаряя магазин. Во мне снова заворочалась тошнота.

– Просто постой на крыльце, подожди меня. Я скоро выйду.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

Так хотелось зажать рот ладонью, но нет, это будет стыдно.

– Поговорить с ним, – откликнулась Глория, и ее голос дрогнул. – Выйди, Виктор. Пожалуйста.

* * *

Глория

Виктор послушно вышел, и я невольно почувствовала облегчение. Он едва держался на ногах, и я прекрасно его понимала. Разобранный на части труп – зрелище не для слабонервных.

Он оставил дверь приоткрытой, сел на ступеньки. Кто-то из горожан подошел к Виктору, о чем-то неразборчиво спросил, но он лишь махнул рукой и ничего не ответил. У любопытного хватило ума не заглядывать внутрь.

Я прошла к кассе, и сейчас моих сил хватало лишь на то, чтобы мысленно повторять: Аврелий, как же так... Кавереллин уже был в Итайне, он показал свои возможности в полной мере, и вряд ли люди принца Бруно могли нам хоть чем-то помочь.

Наверно, Айзен и представления не имел, с кем именно связывается. Просто нанял волшебника, чтобы наказать строптивую девицу. Что-то мне подсказывало: заместителю министра очень повезло, что принц Бруно взялся за него раньше. Лежал бы сейчас вот так же, по частям...

Я вздохнула, переступая через собственную слабость, и сняла голову Аврелия с кассы. Куда бы ее отнести? А вот, в комнатушку-подсобку, это будет в самый раз. Здесь и диван есть, и подушки...

Я осторожно опустила голову мертвеца на подушку и подумала, что все случилось очень быстро. Впрочем, не стоило тратить время на размышления и переживания. Нам всегда говорили на занятиях: «Вы боевые маги и будете выгребать с поля битвы то, что вам может помочь. Так что засуньте ваши нервы в самую темную дыру и принимайтесь за дело». С этим было трудно не согласиться.

Я опустила руку на сухой и холодный лоб мертвеца и попробовала для начала выяснить время гибели. Получалось, что Аврелия убили как раз тогда, когда я расставляла вешки в доме. Зацепившись за одну из тонких посмертных нитей, я аккуратно потянула ее к себе, и веки мертвеца дрогнули и поднялись.

Аврелий смотрел на меня, и я видела бескрайний зеленый луг под ярко-голубым небом. Он шел вперед по сочной траве и обернулся, когда я окликнула. Сброшенное тело было теперь ненужной шелухой, и не стоило ни горевать, ни терзаться.

– Я и подумать не мог, что все так кончится, – улыбнулся Аврелий.

Я невольно улыбнулась в ответ. Надо же, столько лет просидеть в зеркале, сражаясь с аскорубами, и погибнуть через несколько дней после освобождения...

– Кто это был? – спросила я.

– Наш эльф-полукровка, – ответил Аврелий. – Очень хотел заманить тебя сюда. Требовал, чтобы я как можно скорее вызвал тебя в магазин... Но я отказался. Не люблю быть червяком на крючке, особенно если на этот крючок хотят поймать дорогого мне человека.

В носу защипало, и я поняла, что сейчас расплачусь. Аврелий стоял на зеленом лугу и ни о чем не жалел.

– Почему он не пришел прямо в мой дом? – спросила я.

– Потому что он тебя не видит, – ответил Аврелий. – Наша с тобой защитная сеть работает на славу. Он сможет заметить тебя только тогда, когда ты будешь в трех шагах от него. Вот и хотел, чтобы ты пришла сама. Но я не сказал ему ни слова. Попробовал ударить, и тогда он окончательно разозлился.

Нагнувшись, Аврелий сорвал колосок и протянул мне. Я машинально взяла его, сжала в руке. Горечь и печаль наполняли меня, накрывали с головой. Я была плохо знакома со смертью близких, и теперь мне было тяжело и тоскливо.

– Возьми, тебе это пригодится, – сказал Аврелий. – Видишь, как получается: можно делать неприятные вещи, но при этом не быть твоим врагом. Забавно, правда?

Лицу стало жарко и мокро – я поняла, что все-таки плачу.

Аврелий провел по моей щеке, стирая слезы, и ободряюще произнес:

– Не стоит плакать, это была достойная смерть. Я тебя не выдал, Глория.

– Спасибо, – прошептала я. – Теперь ты пойдешь дальше?

– Да, – беспечно улыбнулся Аврелий. – И пообещай мне, пожалуйста, что победишь эту дрянь. Тогда я умер совсем не напрасно.

– Ты и так умер не напрасно, – выдохнула я. – Спасибо тебе, Аврелий.

– Прощай, Глория.

Он махнул мне рукой, и наваждение исчезло. Я вновь была не на зеленом лугу, а в комнатушке при магазине, и мертвая голова лежала на подушке. Ее глаза были закрыты, но на губах остывала прощальная улыбка – раньше ее не было.

Я разжала туго стиснутый кулак – зеленый колосок впечатался в ладонь, оставил огненный оттиск. Прощальный подарок мертвого мага. Его силы теперь медленно перетекали в мою руку. Кожу стало колоть мелкими иголочками, но почти сразу это ощущение исчезло. Аврелий передал мне кусочек своего могущества – то, что не успел дать на занятиях.

Я сделала несколько вдохов и выдохов. Мне стало легче: то, что меня наполняло, теперь было не диким животным, которое вряд ли можно приручить и обуздать, а хорошо отлаженным механизмом, с помощью которого я смогу сделать неприятную и трудную работу.

– Слышишь, дрянь? – спросила я так, словно Кавереллин в самом деле мог меня услышать. – Я тебя вычищу из мира.

Это была моя работа, и я училась делать ее хорошо.

Выйдя в зал, я собрала колобков для уборки, очистила их направленным заклинанием и послала приводить помещение в порядок. Еще одно заклинание ушло к колобкам для того, чтобы они собрали то, что осталось от Аврелия, и сложили в комнатушке.

Теперь город не будет бояться пленника зазеркалья. Его история подошла к концу.

Я вышла из магазина, понимая, что больше не вернусь сюда. Просто не смогу войти в двери, даже после тщательной уборки.

Горожане толпились на тротуаре, испуганно глядя по сторонам: не выпрыгнет ли откуда дракон? В воздухе еще висел запах крови и гари, но заморосивший дождь медленно, но верно вымывал его.

– Что случилось, барыня? – спросила какая-то женщина посмелее.

Я устало провела ладонями по лицу и ответила:

– Аврелия больше нет. Убийца приехал в Итайн.

Горожане зашумели, заахали, кто-то даже всхлипнул. Я скользнула взглядом по толпе в поисках Виктора. Вроде бы только что сидел на ступенях...

– Отправляйтесь домой, заприте двери и никому не открывайте, – приказала я. – Убийца – Ланнан Кавереллин, эльф-полукровка. Светлые волосы, карие глаза, серебряные украшения. Если он все-таки до вас доберется, то не сопротивляйтесь, не стройте из себя героев и просто скажите ему, где я живу. Но я постараюсь сделать все, чтобы он не добрался.

По толпе вновь прошла волна испуганных возгласов, и какая-то девушка вдруг махнула мне рукой.

– Эльф? – переспросила она. – Барыня, так ваш муж вон только что с каким-то эльфом ушел!

Глава 13

Виктор

Это было тепло, которого я никогда не знал. Я вдруг словно снова стал мальчиком, который играл в пыли у порога той лачуги, что называлась его домом, и вдруг над ним взошло солнце.

У солнца были сильные горячие руки. Когда ладонь тяжело опустилась мне на голову, я понял, что наконец-то счастлив. Я обрел то, чего был лишен все эти годы. Отцовская рука гладила меня по голове, отцовские глаза смотрели с бесконечной любовью, я тонул в них и радовался, что тону. Все во мне стремилось к отцовской улыбке.

Маленький мальчик поднялся с земли, подбежал к самому любимому человеку и обнял его так крепко, что не мог разжать рук.

– Ну, здравствуй, сынок, – сказал отец. Его голос плыл в моих ушах божественной музыкой, и я летел за ней. – Вот я тебя и нашел.

– Здравствуй, отец, – откликнулся я, задыхаясь от любви. – Я так тебя ждал, я...

Отец пришел. Теперь не будет ни привычного недоедания, ни мальчишек из богатых семей, которые бросали в меня камни и смеялись над моими перелицованными обносками, теперь в моей жизни никогда не будет никакого зла, потому что отец здесь!

– Ты вырос, мой мальчик, – улыбнулся отец. – Познакомишь меня со своей семьей?

Глория. Она ведь сейчас...

Понимание было словно пощечина, которая отрезвила меня, выбросив из мира грез. Я смотрел на отца – светловолосый и кареглазый, идеально прекрасный, он не сводил взгляда с моего лица, словно пытался прочесть мысли.

Мальчишки из богатых семей нагибались, чтобы взять камни и комья грязи. Я таращился на них – маленький, тощий, с острыми ушами, нелепо прилепленными в голове, уродец в заплатанном тряпье. Уродец, который сегодня будет отмывать грязь и штопать порванную рубашку, роняя слезы и думая: вот был бы тут отец, он бы всем им показал! Мать собирала травы, чтобы продать смеси от простуды и купить мне яблоко. Яблоко, потому что скоро Новый год и надо же как-то порадовать...

– Нет, – выдохнул я. – Нет, отец, она не захочет.

Отец на мгновение нахмурился. Кажется, он не ожидал, что я откажу. Его чары были так сильны, что я не должен был сопротивляться. Мне надо было взять Глорию за руку и подвести к нему для семейного благословения, роняя слюни. Но, кажется, это нисколько его не расстроило. Он улыбнулся и погладил меня по голове. Волна счастья снова захлестнула меня, но где-то в глубине души вырастала металлическая заноза гнева, и потоки заклинания покорности только придавали ей сил.

– Ну что ж, давай тогда сходим в одно хорошее место, – предложил отец, и в его глазах поплыли мягкие огоньки.

Я поднялся со ступеней, машинально отметив, что возле магазинчика собираются зеваки, привлеченные грохотом и миражом дракона. Судя по всему, сюда сбежался почти весь Итайн. Значит, никто не помешает отцу сделать все, что он хочет, в другом месте.

Нет, не отцу – Ланнану Кавереллину. «Отец» – это было святое слово, которое я не хотел марать о мерзавца и убийцу.

– Хорошо, – кивнул я. – Пойдем.

Мы обошли толпу, нырнули сперва в один проулок, затем в другой и оказались на Фруктовой улице. Здесь жила городская элита. Сейчас во всех окнах горел тревожный свет, но голосов не было.

Кавереллин быстрым упругим шагом поднялся по ступенькам бургомистрова дома, толкнул дверь и вошел внутрь. Я двинулся за ним, стараясь не показывать, что его чары не устояли перед моим упрямством и злостью.

Мы оказались в гостиной, и я увидел бургомистра, который храпел на ковре – видимо, упал, завороженный. «Хорошо хоть не убит», – подумал я. Сам не знаю почему отметил зеленые шторы с ламбрекенами – да, Герда потрудилась.

Со стороны столовой выбежал слуга, увидел нас и удивленно разинул рот. Кавереллин махнул рукой в его сторону, и слуга закатил глаза и обмяк на ковре. Не убит. Просто уснул.

– Присаживайся, сынок, – с улыбкой предложил Кукловод.

Он прошел к маленькому бару, открыл створки и со скептической улыбкой заметил: – Н-да, ну и дрянь же пьют в этом городишке! Зато с претензией.

Он вынул одну из бутылок, поморщился, но все-таки скрутил пробку и плеснул в бокал. В воздухе повеяло бренди.

– Зачем тебе Глория? – спросил я, стараясь по-прежнему улыбаться как счастливый дурачок.

– Я хотел, чтобы она ко мне присоединилась, – признался Кавереллин. – Она отказалась, и теперь я вижу: она так сильна, что сможет меня остановить.

Ничего другого я не ожидал и успел достаточно узнать мир и тех, кто его населял, чтобы понять: дальше меня будут пытать, чтобы я рассказал, где моя жена.

А ведь Кавереллин ее не чувствовал. Мы были возле магазина, я слышал шаги Глории, но он понятия не имел, что она именно там. Значит, я буду болтаться червяком на крючке, а Кукловод будет ждать, пока Глория не схватит наживку.

«Не приходи сюда», – подумал я так, словно Глория могла меня услышать. Но она бы все равно пришла. Боевые маги не из тех, кто бросает дело на полпути.

– Ты убьешь ее, – произнес я, стараясь сделать все, чтобы гнев и ненависть не проступили в голосе.

Кукловод кивнул.

– Она не оставляет мне выбора, – с искренней грустью признался он. – Я хочу создать новый мир, сынок. Тот, в котором ты всегда будешь рядом со мной, владыкой по праву, наследником величайшей короны.

Ну разумеется. Червяку никто не предлагает принять участие в обеде. Но я кивнул и заулыбался еще шире, делая вид, что согласен. Сильнее всего меня ранило то, что я ничего не смог бы сделать, никак не сумел бы помешать. Стоит мне сделать хоть что-то, что не будет укладываться в его замысел, и Кукловод меня размажет, а потом отправится искать новую наживку. Родителей Глории. Ее братьев и сестру.

Вот уж нет. Я собирался сидеть и тихо ждать.

– Как хорошо, что ты наконец-то здесь, – сказал я, не сводя взгляда с Кавереллина.

И в это время входная дверь сорвалась с петель.

* * *

Глория

Дом бургомистра. Гостиная, обставленная по-провинциальному крикливо, с претензией на вкус и деньги. Ярко горящие лампы. Два тела на полу. Не мертвецы, просто спят, примороженные заклинанием. Уже хорошо. Кажется, Кавереллин не любит убивать просто так. Или это тоже заложники на всякий случай?

Я потянула носом воздух – да этот дом полон людей! Дочери, сын и жена бургомистра, служанки, дворецкий, конюх, повар – все спали, погруженные в такой же сон, и от каждого в сторону Кукловода тянулась тонкая туманная нитка. Если потребуется, все эти люди наполовину проснутся и спустятся сюда, чтобы встать перед Кавереллином живым щитом.

Впрочем, я не собиралась этого допускать.

Виктор сидел на диване – сонный, расслабленный. Над его головой парила тонкая серебристая сеточка, которая обеспечивала покорность. Я всмотрелась в ее завитки – да, что-то авторское, простенькое.

Кавереллин крутил головой, пытаясь понять, где я нахожусь. Аврелий был прав: он меня действительно не видел, и это давало надежду.

Скоро все кончится. Скоро.

Сила звенела и дымилась во мне, наполняя душу жутким, каким-то запредельным восторгом. Я швырнула в Кукловода «громобой» – то самое заклинание, которым когда-то давно казнили волшебников. Кавереллин ускользнул в последнюю секунду, и заклинание влетело в старинное зеркало. Прозрачная глубина пошла рябью. Как только все закончится, я разобью его: теперь, проглотив «громобой», оно будет высасывать силы у всех, кто отважится в него заглянуть.

С ладоней Кукловода соскользнула россыпь серебряных шаров, рванула вперед, хаотично двигаясь и меняя направление. Я прянула вперед и вниз почти танцевальным движением, и шары ударили в стену, с грохотом и воем прожигая в ней дыры. Да, бургомистр наверняка потребует возмещения убытков. Впрочем, это ладно, было бы кому возмещать.

– Глория! – гостеприимно воскликнул Кавереллин. – Глория, дорогая! Покажись!

Два «громобоя» подряд – это почти непереносимо для бросающего. Так нам говорили на занятиях, и сейчас я почти удивилась тому, насколько легко второе заклинание соскользнуло с моих ладоней и ударило туда, где буквально мгновение назад стоял Кавереллин. Прыткий гад! Вот он уже стоит за Виктором, вот очередной рой серебряных шаров пролетает по гостиной. Воздух наполнился запахом гари, с потолка посыпалась штукатурка, хрустальные подвески люстры издали испуганный звон.

– Это невежливо, дорогая! – рассмеялся Кавереллин. Я забавляла его, но постепенно начинала раздражать. – Покажись! Давай познакомимся, как любящие родственники!

Двигаясь совершенно бесшумно, не тревожа ни запаха, ни пылинки, я проплыла к дивану, стараясь, чтобы между нами было четыре шага. Кавереллин смотрел мне прямо в лицо. Темно-карие глаза, густое варево ненависти во взгляде, тонкие губы, искривленные в хищной улыбке. Виктор сидел на диване словно кукла. Теперь, стоя рядом, я видела, что его шею оплетают нити незнакомого заклинания. В них пульсировало красное – значит, заклинание готово было перерезать ему глотку в любую минуту.

– Покажись! – весело приказал Кукловод и плавно развел руки в стороны.

Нити, которые текли от его пальцев к шее Виктора, дрогнули и натянулись. Виктор со стоном потянулся к горлу, и Кавереллин предостерегающе цокнул языком.

– Нет-нет, сынок! – воскликнул он. – Не трогай, а то испортишь все веселье прежде, чем станет весело. Глория, появись, или я его задушу. Эй, вы! Сюда!

Сверху послышался шум. Люди на втором этаже покорно поднимались и, путаясь в собственных ногах, медленно шли к лестнице. Шевельнулись слуги в своих комнатушках – послушные марионетки шли закрыть хозяина своими телами. Ничего другого я и не ожидала.

Нити натянулись сильнее. Сквозь сонную муть во взгляде Виктора пробилась мольба.

– Глория, – прошептал он, и далеко в моей душе, за силой и долгом, встрепенулись любовь и печаль. – Глория... – Голос Виктора окреп, и он закончил фразу: – Убей его.

Я сделала два шага вперед, выплывая в зону видимости, и с силой швырнула третий «громобой», вложив в него все, что сейчас пело в моем сердце. Колосок на ладони налился золотом: в третьем «громобое» были и силы Аврелия, и на какую-то долю секунды меня стиснуло тоской.

Лицо Кавереллина дрогнуло, искажаясь ужасом. «Громобой» пролетел плавно и сильно, словно диск, который вырвался из руки дискобола, скользнул, срезая правую часть головы Кукловода, и рассыпался океаном красно-рыжих искр. Кавереллин качнулся и рухнул за диваном. Воздух наполнился алыми каплями, загустел, но порыв свежего ветра вымел тьму и гниль прочь.

С Кукловодом было покончено.

Сказав себе это, я почувствовала такую усталость, что едва удержалась на ногах.

Кругом царило свежее осеннее утро – пасмурное, но без дождя. Виктор со стоном осел на диван. Я склонилась над ним, похлопала по щекам. Муть утекала из его взгляда, с каждой секундой Виктор смотрел все яснее, а я смотрела на него и понимала, что готова так смотреть долго-долго – вечно.

– Глория, – выдохнул он. – Слава богам, ты жива.

– Жива.

Я заглянула за диван и убедилась, что от Кавереллина осталась только груда пепла. «Громобой» всегда так срабатывает.

Бургомистр завозился на ковре, поднимаясь, увидел, что его гостиная разрушена, издал жалобный стон и, обернувшись в нашу сторону, спросил:

– Господа... Госпожа Шмидт, что же это такое? Что случилось?

Я ободряюще улыбнулась и ответила:

– Все в порядке. Все живы.

И сама удивилась тому, насколько спокойно прозвучали эти слова.

* * *

Виктор

Конечно, когда Глория расколотила зеркало направленным заклинанием и мы вышли из дома бургомистра, приехали и полиция округа, испуганно звеня колокольчиками на экипажах, и маги, которых отправил Бруно, и люди из медицинской службы в белых халатах поверх пальто. Но дело уже было сделано. Я шел, чувствуя, как ко мне возвращается ощущение собственного тела, и старался идти спокойно и ровно. Все кончилось. Глория взяла меня под руку, от нее так и веяло жаром сгоревших заклинаний и убитого врага.

– То есть это...

Бургомистр, который провожал нас, растерянно провел ладонью по лбу.

– Преступник во всекоролевском розыске, – ответила Глория. – Убийца. Вы и ваша семья должны были стать живым щитом для его спасения.

Бургомистр даже икнул от таких новостей – должно быть, представил, как жена и дети встают перед Кавереллином покорными куклами, которые даже помыслить не могут о сопротивлении, просто идут отдавать свою жизнь.

Мимо нас пробежали трое молодых людей в одинаковых темно-серых пальто. От парней так и веяло магией. Вот и помощь от Бруно пришла – лучше поздно, чем никогда... Они поднялись по ступенькам, и, обернувшись, я с удовольствием заметил, какими растерянными сделались их лица. Так-то, ребята. Здесь работал профессионал.

– А он точно не встанет? – с искренним ужасом осведомился бургомистр.

Глория одарила его тонкой улыбкой светской красавицы и ответила:

– Там уже нечему вставать. Не волнуйтесь, я профессионал.

– Да я вижу, вижу, – замахал руками бургомистр.

Я с нервным внутренним смешком подумал, что он готов нагрешить в штаны от облегчения. Надо же, в провинциальном городке – и такая дрянь!

– Ох, повезло нам, что вы здесь, госпожа Шмидт! Век будем за вас богов молить!

– Я здесь, – ответила Глория. – И никуда не денусь.

Бургомистр вздохнул, прижав ладонь к груди. Зеваки смотрели на нас с восторженным ужасом, и я подумал, что об этой ночи они будут рассказывать своим внукам. Да тут и правда было о чем рассказать.

Глория вдруг замедлила шаг и перевела взгляд куда-то вверх.

– Смотри, снег пошел.

В воздухе и правда закружились мелкие снежинки – тихие, невесомые. Я по-детски раскрыл рот, подхватил одну из них – она растаяла на языке прохладным вкусом детства и мечты. А скоро Новый год, и мой ресторан откроет двери...

Глория сунула руку в карман, вынула что-то маленькое и протянула мне. Я увидел на ее ладони шкатулку и понял, что там.

– Вот, вытащила из его сюртука, когда убеждалась, что он мертв, – негромко промолвила Глория. – Это твое, Виктор.

Я взял шкатулку, покачал в руке. Мое прошлое смотрело на меня, и я знал, что сегодня расстанусь с ним навсегда.

У меня был отец – мужчина, как и у всех, – но сегодня я окончательно вытряхнул из души все, что болело и жгло меня по этому поводу. У меня была мать – прекрасная сильная женщина, которая сделала меня тем, кто я есть. У меня было прошлое, и оно уже не имело надо мной власти. Но я все-таки открыл шкатулку и увидел старую серебряную пуговицу. Теперь это была просто пуговица, не больше. Все, что можно было изменить и исправить, мы исправили и изменили. Теперь нам оставалось только идти дальше своей дорогой.

– С ней можно что-то сделать? – спросил я.

Глория поняла меня без объяснений и лишних разговоров. Она мягко провела ладонью над пуговицей, и серебро дрогнуло, рассыпаясь каплями. Вскоре над нами взлетела серебряная бабочка, рассыпая бледно-голубую пыльцу, и, пролетев над толпящимися зеваками, присела на шапку девочки лет трех и застыла изящной брошью. Отец в пальто поверх пижамы держал дочь на руках и с улыбкой что-то объяснял ей. Девочка улыбалась в ответ.

– Виктор, друг мой!

Мы обернулись. Госпожа Герда спешила к нам, держа в руках что-то светлое, невесомое, с огненно-рыжими мазками. Глория вопросительно подняла бровь, улыбнулась.

Герда подошла, встряхнула пальто и с достоинством сказала:

– Вот, буквально вечером дошила, а тут и снег как раз. Ну-ка, дорогая, примерьте!

Только теперь я понял, что мы с Глорией одеты по-домашнему, а на улице не сказать чтобы тепло. Глория улыбнулась. Швея отработанным движением набросила на ее плечи пальто, и яркий лисий мех озарил осеннее утро. Герда хлопотала, оглаживая светлую ткань, застегивала пуговицы.

Глория смутилась и сказала:

– Ох, да ну что вы, я сама...

– Нет уж, позвольте, моя милая! – Герда сделала шажок назад, осмотрела свое произведение и довольно кивнула. – Виктор, ну что я вам говорила? Она в сотню раз прекраснее ее высочества!

Герда действительно была хорошей швеей. Пальто, созданное без примерки, идеально сидело на Глории, делая ее легкой, стройной и свежей. Светлые волосы рассыпались по лисьему меху, и Герда торжествующе улыбнулась.

– Прекрасный подарок, дорогая, просто прекрасный! Как вам?

Глория улыбнулась в ответ.

– Удивительно, – ответила она. – Внезапно. Виктор, это ты придумал?

Я смущенно кивнул, видя, что угадал с подарком.

– Здорово, – с какой-то детской неловкостью призналась Глория. – И такое теплое! Спасибо вам обоим, самое большое спасибо!

Герда поклонилась, рассматривая пальто с видом художника возле созданного шедевра.

Снег шел все гуще.

Глория снова взяла меня под руку и негромко сказала:

– Пойдем домой. Здесь во всем разберутся и без нас.

* * *

Глория

Конечно, к вечеру в Итайне уже были важные господа из Благословенного края: как же, убит один из сыновей рода Кавереллинов. Я стояла в сторонке в местной прозекторской, мельком посматривала на прах, сложенный на столе для вскрытия, и прикидывала родство. Мой отец был семнадцатиюродным дядей Кукловода, и я невольно подумала, что Кавереллины в определенном смысле испорченная семья.

В прозекторской было холодно. Я не снимала пальто, подаренное Виктором, оно окутывало меня теплом и любовью. Вот и закончилась одна страшная сказка, но я точно знала, что скоро начнутся и другие. Злу никогда не сидится на месте спокойно, а значит, у боевого мага всегда будет работа.

– То есть вы с ним расправились в одиночку? – уточнил один из магов, присланных принцем Бруно.

Я кивнула, и маги одарили меня весьма впечатляющими взглядами. Тот, который задал вопрос, отвернулся к столу для вскрытия, подхватил из сверкающей кувезы серебристые щипчики, запустил их в пепел, оставшийся от Кукловода, и вытянул тонкую нить – темную, едва уловимую.

– Смотрите-ка! – воскликнул он. – Интересно, правда?

Я не стала смотреть. Мне хотелось домой. Когда я уходила, Виктор пообещал, что приготовит что-то исключительно вкусное, и это прельщало меня намного сильнее чьей-то посмертной нити, особенно теперь, когда усталость была такой, что пол уходил из-под ног.

– Да, это Моттон, точно, – кивнул второй маг. – Его ниточка. А ведь парень и правда был талантлив!

Я все-таки вгляделась. Да, нить принадлежала покойному племяннику ректора, и в ней крутились те завитки, которые ясно говорили о том, что Моттон – слабый маг, но исключительно цепкий хаун, волшебник-гончая, который способен отыскать свою цель даже на другом конце земли.

– Его нить как-то сумела прикрепиться к Кавереллину, – сказала я. – Тот это почувствовал, понял, что Моттон рано или поздно сумеет додуматься, что господин эльф не просто коллекционирует артефакты, и его судьба была решена.

Моттона было жаль. Невероятно жаль.

Я подписала свою часть полицейского отчета. Двое эльфов из Благословенного края, которые не назвали своих имен, смотрели на меня исключительно пристальными взглядами.

Я отложила перо и вышла. Заглянула в соседнее помещение, где мертвецов готовили к погребению, и увидела Аврелия. Он уже лежал в гробу, омытый и переодетый, осталось заколотить крышку и отнести на кладбище.

Я постояла рядом, чувствуя, как ладонь с отпечатком колоска наполняется прохладой, и негромко сказала:

– Спасибо.

Мне показалось, что над моей головой скользнула струя свежего воздуха. Аврелий попрощался со мной и ушел по зеленому лугу туда, куда однажды попадем мы все.

Какое-то время я стояла молча, а потом меня окликнули:

– Госпожа Шмидт?

Я обернулась. Ну разумеется, это были эльфы. Только они могли произнести человеческую фамилию с таким презрением. Я скользнула по ним оценивающим взглядом. Сильные маги, родственники, один старше, другой моложе.

– Слушаю вас.

Старший эльф едва заметно улыбнулся. Поклонился с чопорным достоинством властелина мира.

– Эландан Ланвеллер к вашим услугам. Это мой сын Хелевин.

Я кивнула в ответ и повторила:

– Слушаю вас.

– Мы, откровенно говоря, потрясены, – произнес Эландан. – Я и вообразить не мог, что кто-то получит такие колоссальные силы. Впрочем, ничего удивительного. Эльфийская принцесса, да! Кровь имеет значение.

Я смотрела ему в лицо, надеясь, что он стушуется под моим взглядом. Конечно, этого не случилось. Эландан Ланвеллер ломал таких соплячек, как я, когда меня еще и в проектах не было.

– Ну и что?

Эландан едва заметно улыбнулся. Бросил взгляд в сторону сына. Ага, уж не свататься ли собрался? Только этого мне сейчас и не хватало.

– В Благословенном краю всегда нужны сильные волшебники. – В голосе Эландана прозвучала искренняя забота. – Не стоит тратить свои силы в мире людей, где никто не оценит их по достоинству. Лучше отправиться туда, где за ваш труд вы получите и деньги, и славу. Вы пойдете по пути подвигов, и каждый ваш шаг будет воспет и вознагражден.

Нельзя сказать, что именно этого я и ожидала, но слова Эландана меня не удивили. Эльфы всегда гребут к себе то, что может принести им выгоду. Да, я бывшая принцесса, которая потеряла все права на корону после того, как меня удочерил гном, но при желании это можно было бы выставить ничего не значащей мелочью. Лишь бы оно нашлось, это желание.

Когда делают такие предложения, не ожидают отказа. Наверняка гости с моей бывшей родины думали, что я пущусь в пляс от радости. Никакие должности при людских владыках никогда, ни при каких обстоятельствах не сравнятся с предложением вернуться в Благословенный край и жить там в чести и славе.

Но на беду семейства Ланвеллер я не была честолюбива. Я хотела убивать чудовищ там, где они появятся, и защищать людей от тьмы, а не пересчитывать монеты и слушать песни о подвигах.

– Интересное предложение, – кивнула я. – Даже очень интересное. Но не заманчивое. Так что мой ответ «нет», господа.

Эльфы посмотрели на меня с таким обиженным удивлением, словно я на их глазах превратилась в свинью.

– Но... но почему? – наконец-то подал голос Хелевин.

– Вы уверены, что я должна объяснять? – ответила я вопросом на вопрос и пошла к выходу.

Эльфы оторопело смотрели мне вслед, и я услышала, как Эландан пробормотал:

– Ах ты гномий выродок...

– Это для меня комплимент, господин Ланвеллер! – звонко ответила я. – Так что можете продолжать!

* * *

Виктор

Глория вернулась вечером, как раз тогда, когда моего сливочного лосося можно было снимать с плиты и раскладывать по тарелкам. Отличная штука этот лосось: нарезаешь его на небольшие кусочки, слегка обжариваешь, потом тушишь в сливках со шпинатом и чинскими помидорами, и получается очень легкое и в то же время сытное блюдо. В качестве гарнира я выбрал черный рис: когда он окутывается подливой, то получается не еда, а кулинарный восторг. Я еще не видел человека, который оставил бы такой рис недоеденным.

Я вышел из кухни. Глория снимала пальто, выглядела усталой, но счастливой, и я понял, что все кончилось. История Кукловода теперь окончательно стала прошлым, и мы могли жить дальше.

– Привет, – сказал я.

Глория посмотрела на меня – ее взгляд был похож на темную осеннюю воду, покрытую тонкой корочкой льда. Но вот лед хрустнул, выпуская золотые огоньки, и я понял, что теперь Глория вернулась по-настоящему. Смерть Аврелия и дуэль с Кукловодом отступили от нее.

– Привет, – откликнулась она и улыбнулась. – Чем это так пахнет? Лосось в сливках?

Я рассмеялся. Наверно, нет такого блюда, которое она не распознала бы по запаху.

– Он самый. А в духовке пирог. Не твой, просто яблочный с корицей.

Мы не пошли в столовую: я всегда считал, что еда на кухне имеет какое-то особенное, семейное очарование. Ты сидишь возле остывающей печи, окутанный настоящим теплом домашнего очага и запахом приготовленной еды, и тот, с кем ты можешь разделить это почти невесомое чувство, которому, наверно, нет названия, станет тебе по-настоящему родным человеком.

Глория села за стол, я поставил перед ней тарелку с рисом и лососем, и, взяв кусок лукового хлеба, она задумчиво сказала:

– Я не поеду в столицу. И без меня найдется кому защищать королевскую фамилию. Уже написала принцу Бруно об отказе.

Я удивленно посмотрел на Глорию. Отказываться от такой карьеры, за которую все маги мира продали бы и душу, и чад, и домочадцев? Но она выглядела спокойной и серьезной – такой, словно все решила и не нуждалась ни в советах, ни в обсуждениях. Она точно знала, как нужно сделать, и делала.

– Пусть будет так, – произнес я, погружая вилку в ароматную россыпь риса.

Его надо варить с особой смесью трав – я выведал состав этой смеси, регулярно обедая в таверне, где подавали лучший рис в Приморье. Просто распробовал, а потом повторил.

– Ты знаешь, я поддержу любое твое решение. Чем тогда займешься?

Глория попробовала лосося, прикрыла глаза, удовлетворенно кивнула.

– Буду и дальше работать в магазине артефактов. У Аврелия нет наследников, так что я просто подхвачу его дело, – ответила она. – Буду изобретать что-то новое. Теперь с патентами проблем не будет. Знаешь, а ко мне ведь эльфы подошли. Там, в прозекторской, после вскрытия Кавереллина.

Эльфы. Ну конечно. Я знал, что в Итайн примчались господа из Благословенного края, и подозревал, что они не просто поздороваются с Глорией. Эльфы никогда не упустят тех, кто может принести им выгоду, особенно если это бывшая принцесса с невероятным магическим даром.

– И чего же они хотели? – осведомился я.

Глория сделала глоток минеральной воды и ответила:

– Предлагали мне вернуться. Соблазняли деньгами и славой на весь Благословенный край. Обозвали гномьим выродком, когда я отказалась.

Я рассмеялся. Да уж, эльфы терпеть не могут, когда их предложения отметают: Глории следовало бы бежать за ними, не захватив пожитки. Но она осталась, и я даже знал почему. Когда у тебя есть настоящий дом и семья, когда у тебя есть нужное и важное дело, ты не променяешь его на пригоршню леденцов. А слава и деньги для Глории как раз и были такими леденцами.

– Что ж, будем жить дальше, – ответил я.

Заглянул в духовку – пирог был почти готов. Фруктовый чай тоже заварился. Сегодня у нас будет тихое чаепитие в тихий вечер.

– Тебе грустно, – сказала Глория, доев лосося.

Я убрал тарелки в мойку и кивнул.

– Да, грустно. Я, видишь ли, всегда хотел отцовской любви. А сегодня...

Я махнул рукой. Что об этом говорить? Глория и так все прекрасно понимала, а моя мать всегда любила меня за обоих родителей и делала намного больше, чем могли бы сделать двое. Я любил ее, и это было самым главным.

– Давай попробуем пирог, – предложил я. – Иногда все, что тебе нужно для счастья, – это пирог.

Глория рассмеялась, уж она-то это точно знала.

Я нарезал пирог, кухню наполнил сладкий яблочный аромат, и все, что случилось за эти дни, отдалилось и угасло. Нас ждало наше будущее.

– Завтра отправлю книгу издателю, – сообщил я. – И на обложке будут стоять два имени – Шмидт и Фаренти... Если ты, конечно, не против. И потом, на десятом томе, тоже.

– Отлично звучит! – одобрила Глория. – Мне нравится. А твой ресторан? Когда открытие?

Сегодня я заглянул в ресторан после обеда – убедился, что работа идет на всех парах. Скоро привезут и установят новые печи, скоро со всех концов королевства доставят заказанные товары: специи, вина, чай и кофе. Скоро все начнется, и я чувствовал одновременно робость, ужас и счастье.

– В первый день зимы, – ответил я и поинтересовался: – Как думаешь, гости придут?

– Разумеется, придут! – рассмеялась Глория. – И будут приходить каждый день!

* * *

Виктор

Снег пошел в середине ноября. Ночью я проснулся оттого, что мир наполнил едва уловимый далекий звон, и, посмотрев в окно, увидел, как на сад опускается торжественная белая завеса. Снег шел тихо и ровно, укутывал Итайн и скрывал тьму.

Утром я шел в ресторан, и ребятня, высыпавшая на улицу, забрасывала друг друга первыми рассыпчатыми снежками.

Бруно уступил мне дом. Я настаивал на деньгах, но он сказал, что даже мелкая монетка разрушит нашу дружбу, и я решил не спорить. Когда дом окончательно стал нашим, Глория взялась за дело: сменила занавески, заказала новую мебель в гномьем духе, повесила на стенах картины. И в какой-то момент я удивленно обнаружил, что здание, в котором мы жили, действительно превратилось в дом.

По вечерам мы топили камин, сидели прямо на ковре с бокалами глинтвейна и обсуждали южные рецепты. Десятый том «Академии кухни» был решенным делом. Когда публика узнала о втором имени на обложке, это вызвало легкую бурю. Всем было страшно интересно узнать о соавторе, сплетни были самыми невероятными, издатель запустил очередное переиздание предыдущих девяти томов, и их смели с прилавков за несколько часов.

В ночь на первое декабря я так и не смог заснуть. Лежал под одеялом, таращился в потолок, крутился и вертелся так, что Глория в конце концов не выдержала.

– Я сейчас брошу «сонную бомбу», – пообещала она. – Будешь спать крепко, проснешься от неукротимого чихания.

– Не надо бомбу! – взмолился я. – Имею же я право нервничать, в конце-то концов!

– Имеешь, – согласилась Глория. – Но лучше не надо. Ты отличный повар, Виктор. У тебя будет самый лучший ресторан во всем королевстве. Так что ложись и спи, нам вставать в пять утра.

Я поднялся в четыре, быстро привел себя в порядок, оделся и почти бегом двинулся в сторону «Золотого ветра». Все было готово к открытию. Столы были накрыты новенькими скатертями, стулья стояли ровно, как часовые, продукты были закуплены, привезены и разложены, а домовые, позевывая, разводили огонь в печах.

Я сварил кофе и, сделав несколько глотков, взялся за дело. Сперва – бумаги поставщиков. Затем – проверка запасов. Потом...

– Добрая госпожа Глория! – радостно воскликнули домовые.

Я выглянул из-за печи и увидел Глорию, которая завязывала фартук с видом человека на своем месте. Вспомнилось, как я встретил ее в первый раз и как потом пришел в «Трех кошек» и предложил свою помощь.

– Пришло время отплатить добром за добро? – спросил я.

Глория одарила меня очень выразительным взглядом и ответила:

– Совершенно верно. Ну как, что будем готовить?

– Форель в пергаментном конверте с картофелем, морковью и розмарином. Курица с грибами в сливках. Баклажаны в медовом соусе. Салат с помидорами, красным луком и индейкой. Твирнский суп с копченостями, – перечислил я то, что было в сегодняшнем меню. – В десять открытие. Сначала бургомистр скажет речь, а потом начнется объедение.

Глория кивнула. Сейчас она была похожа на бойца, который слушал приказ командира и был готов выполнить все, что от него потребуется.

– Отлично, все поняла, – ответила она и добавила: – Занимайся организацией, Виктор. Гоняй официантов, пиши поставщикам, встречай бургомистра и народ. Я займусь кухней.

Было ясно, что Глория все решила и не станет меня слушать, если я решу протестовать.

– Даже не собираюсь спорить, – улыбнулся я. – Мне сейчас очень нужна твоя помощь.

Домовые столпились рядом с нами пушистой грудой, застенчиво взяв нас за фартуки. Глория смотрела с теплом и любовью, и мое волнение улеглось.

– Так бы сразу и сказал, – промолвила она и похлопала в ладоши. – Ну что, мои хорошие? За дело?

– За дело! – хором воскликнули домовые.

И дел хватило всем.

Утро выдалось снежное, ветреное, веселое. Народ стал собираться возле «Золотого ветра» уже в девять: всем было интересно посмотреть, как официанты расставляют посуду на столах и как госпожа Герда поправляет шторы, наводя последний лоск.

Без четверти десять примчался посыльный из типографии – принес коробку с купонами постоянного гостя. Если пообедал семь раз, то в восьмой раз тебя угостят особым блюдом от повара. Вчера об этом написали в «Итайнских вестях», и новость вызвала небольшую бурю в городе: всем страшно хотелось узнать, что же это будет за блюдо.

Без пяти десять приехал бургомистр со всем семейством. Я вспомнил, как совсем недавно он лежал на полу в своей гостиной, скованный заклинанием, и воспоминание легонько кольнуло висок.

Я вышел на ступеньки, обменялся с бургомистром рукопожатием и помахал собравшимся. Мне зааплодировали. Открытие ресторана было крупным событием в маленьком провинциальном городке. Я смотрел в веселые лица горожан и надеялся, что они станут не просто посетителями, но и друзьями.

– Дорогие друзья! – Бургомистр сейчас говорил так, как могла бы говорить огромная бочка: громко, зычно, накрывая голосом всех собравшихся. – Сегодня у нас в городе большой праздник – открытие нового ресторана! Надеюсь, господин Шмидт, – он указал на меня, я поклонился и вдруг почувствовал, что буря эмоций, хлынувших в мою душу, почти отрывает меня от земли, – будет кормить нас вкусно и сытно! Я не большой любитель болтать, вы знаете, особенно когда тут такие ароматы на всю улицу, так что, может быть, уже приступим, а?

– Приступим! – решительно ответил я. – Столы накрыты и ждут гостей. Добро пожаловать!

Эпилог

Глория

Новый год обрушился на город сверкающей волной позолоченных орехов на новогодних елках, ароматом пирогов и глинтвейна, дружескими посиделками и предвкушением чуда.

Я сбивалась с ног в магазинчике артефактов, в который все-таки смогла войти без слез, и взялась за работу: всем хотелось подарить друзьям и родным что-нибудь такое, ну очень этакое, и я создавала новых обогревающих колобков, улучшенные очки для чтения, коробочки для косметики, ароматические шарики, подвески...

А Виктор сбивался с ног в «Золотом ветре»: все места в его ресторане были заняты, горожане с удовольствием ели столичные блюда в провинциальных объемах, и пару раз даже приезжали гурманы из соседних городков. Бургомистр завел привычку обедать в отдельном кабинете «Ветра» и иногда грозился рассчитать повара: раз уж в «Ветре» готовят так вкусно, то зачем ему кто-то еще?

Десятый том «Академии кухни» был полностью распродан еще на этапе предзаказа. Ректор Хотс помог с патентами для моих колобков, так что в плане денег мы теперь не знали проблем.

Бруно несколько раз писал мне с просьбой все-таки приехать в столицу и занять должность защитника королевской фамилии, но я вежливо отказывалась. За это время я обрела слишком много: семейное счастье, тепло домашнего очага, любимое дело, которое никто не вырывал у меня из рук. И меньше всего мне хотелось погружаться в столичные свары, а они обязательно будут. Я сделала свой выбор и не жалела о нем.

Под Новый год в «Ветре» было не протолкнуться. Мы с Виктором работали на кухне в четыре руки, и, начиняя куриные конверты творогом с зеленью и чесноком, он вдруг признался:

– Никогда не думал, что это так здорово – делать хорошее дело вместе.

Я улыбнулась. Это не была та любовь, о которой пишут в книгах. Искра, буря, безумие – это было не о нас. У нас были дом, забота друг о друге и дорога, по которой мы шли рядом.

– В болезни и здравии, в горе и радости, – ответила я. – Всегда.

Один из официантов заглянул на кухню.

– Госпожа Глория! Там к вам гости!

Я удивленно посмотрела на Виктора. Ко мне некому было приехать: мама с отцом не оставят гостиницу под Новый год, в самое горячее время.

Виктор отправил поднос с конвертиками в духовку, вытер руки и сказал:

– Пойдем посмотрим?

Когда мы вышли в зал, я на мгновение замерла, словно наткнулась на невидимую преграду. Мама и отец с искренним уважением рассматривали обстановку, Конрад-младший держался с солидным достоинством, таким трогательным у юноши, Магда и Маркус, похожие на заснеженных плюшевых медвежат в своих меховых шубках, с любопытством озирались по сторонам, жуя пряники. Гости «Золотого ветра» смотрели на мою семью с не меньшим любопытством. Еще бы! Гном и эльфийка всегда привлекали внимание, особенно тем, с какой нежностью держались за руки.

– Мама... – выдохнула я и бросилась к ним, чтобы обнять, прижаться, как в детстве, утонуть в этом обжигающем чувстве семьи и дома.

Мои родные, мои любимые были рядом со мной! Я обняла маму и отца, братья и сестра прильнули ко мне, и вот теперь-то все стало хорошо, по-настоящему хорошо!

– Вы приехали! – прошептала я, понимая, что сейчас разревусь. – Мам, но как же...

– Оставили гостиницу на Дархана и его ребят, они справятся, – ответил отец. – Просто подумали: Новый год, а вы тут без нас!

– И правда! – рассмеялась я.

Виктор обменялся рукопожатием с тестем, а со стороны бара показался прадедушка Конрад, одетый так, как одеваются для путешествий богатые гномы: дорогая шуба, пушистая шапка, золотые украшения на сапожках и поясе.

– Ну, праправнук, одобряю! – Он похлопал Виктора по руке, а потом крепко пожал ее. – Наливочка у тебя просто высший сорт, да и заведение приличное. В хорошие руки мы нашу девочку отдали, это точно.

Отец и мама смотрели на нас с Виктором, а я вспоминала. Каждый день перед Новым годом был сказочным, наполненным чудесами. Прадедушка Конрад мастерил для нас игрушки, а по вечерам родители рассказывали нам сказки – иногда веселые, а иногда и страшные. Детство было солнечным и теплым, снежным и счастливым, детство было настоящим. Оно ушло, но я навсегда запомнила самую простую истину: нет ничего важнее твоей семьи. Она будет твоей опорой до конца дней.

Виктор устроил всю компанию в отдельном кабинете. Домовые заверили его, что со всем справятся и у него есть час для обеда в семейном кругу.

Когда подали мясо на овощной подушке, отец попробовал, улыбнулся и, посмотрев на маму, произнес:

– Знаешь, дорогая, у нашего зятя руки растут из правильного места. Мяско-то по гномьему рецепту!

Мясо сегодня и правда было выше всяких похвал: запеченное на подушке из картофеля, моркови, лука и перца, оно не просто таяло во рту, оно было самим вкусом. Виктор довольно кивнул – я видела, что похвала его порадовала. Он молчал, да и не надо было говорить. Мы всегда ели молча: нам хватало взглядов и улыбок, которые были намного больше всех слов.

Моя семья была со мной. Мы сидели за накрытым столом, любили друг друга и были счастливы своей любовью. И я знала, что теперь это семья и Виктора тоже. Южное шипучее плеснуло в бокалы, и мы подняли их, чтобы пожелать счастливого и веселого Нового года.

– А сладкое будет? – спросила Магда.

– Будет, сестренка, – ответил Виктор. – Конечно, будет. Сегодня у нас самый вкусный пирог в мире!

Глава 1

Я точно знаю: нет ничего вкуснее хорошего кекса. Небольшого, на три укуса, упругого, сочного. Разламываешь его ложечкой, отправляешь в рот, и голова начинает мягко кружиться от удовольствия. Сладкий, но не до приторности, сочный, но не сырой, с целыми ягодами черники. Хороший кекс – это истинное наслаждение.

Конечно, есть те, кому подавай пирожные с кремом в тридцать три этажа, и в «Черничной ведьме» такие тоже есть. В кафе госпожи Марлен вообще много выпечки и десертов. Эклеры, кексы, пирожные, авторские конфеты из белого шоколада с персиковой начинкой... Но на первом месте, конечно, все, в чем есть черника. Госпожа Марлен ее просто обожает, ну а я – я работаю с тем, что мне заказывают. Так что «Черничная» на вывеске – это Марлен, а ведьма – это я, Эрна Уиллоу.

Провинциальный Ханибрук принял меня пять лет назад, с тех пор моя жизнь сделалась более-менее спокойной, и многие ведьмы королевства могут мне позавидовать. Я создаю сладости в ресторанчике госпожи Марлен, раз в год езжу в столицу округа отмечаться у тамошнего инквизитора, и, в принципе, у людей нет ко мне ни претензий, ни вопросов. Я не колдую, веду законопослушную жизнь, и посетители «Черничной ведьмы» только в шутку интересуются тем, использую ли я заклинания при готовке – уж очень вкусно получается!

Вкусно – это по моей части, и мои кексы и пирожные такие вкусные не потому, что я над ними колдую, а потому что руки у меня растут, откуда надо, а госпожа Марлен не экономит на продуктах.

– Эрна!

Я прикрепила шоколадную эмблему заведения к боку большого дынного пирожного и понесла блюдце к витрине. Госпожа Марлен возвышалась над прилавком, словно сахарная гора. Каждый, кто входил в заведение, понимал: здесь кормят вкусно – на невкусном такое туловище не наешь.

– Эрна, ты слышала? К нам приезжает инквизитор!

Видимо, мне следовало выронить блюдце, но я этого не сделала. Аккуратно поставила его в витрину рядом со стаканчиками с вишнево-шоколадным десертом, всеми силами сдерживая волнение, и спросила:

– Что это ему у нас понадобилось?

– Его сослали!

Глаза госпожи Марлен расширились от испуганного восторга, словно она предвкушала визит такого гостя и представляла, что именно он закажет. Наверняка мое сердце на шампуре, как и полагается инквизитору.

– Сослали из самой столицы, представляешь? Мэри Смолл рассказала, что он был следователем по особым вопросам и на задержании убил ведьму и ее дочь, а девочке было всего восемь.

Госпожа Марлен процокала наманикюренными ногтями по стойке и продолжала:

– Без обид, Эрна, но сама знаешь, каково отношение к вашему племени. Но девочка! В общем, ему настоятельно посоветовали уйти в отставку и уехать.

Я надеялась, что мне по-прежнему удается сдерживать волнение и не показывать Марлен, что меня знобит. Что ледяной водоворот, который сейчас закручивается у меня в животе, никак не отражается на лице. Я законопослушная ведьма, я не колдую и, в конце концов, не виновата, что родилась такой. Есть обычные люди, есть инквизиторы, а есть ведьмы. И если с первыми и вторыми все в порядке, то ведьма может никому не причинять вреда и все равно быть виноватой во всем. Просто потому, что кого еще обвинить в чужих бедах, кроме ведьмы?

Мне пока еще везло. Ханибрук был тихим и спокойным, а мои пирожные и кексы – вкусными, и люди здесь не то чтобы любили меня, просто относились без вражды. «Живи и жить давай другим», – говаривал бургомистр, и его мнение разделяли.

И теперь вот инквизитор из столицы, который наверняка затаил злобу на всех, кому не повезло родиться ведьмой.

Судя по всему, Марлен прекрасно поняла мои чувства, потому что добавила:

– Ты не бойся. Весь город знает, что ты не колдуешь. Но на всякий случай постарайся не показываться ему на глаза. Мэри Смолл сказала, что он тут ненадолго. Решит какие-то имущественные вопросы и уедет. В общем, ты меня поняла.

– Поняла, госпожа Марлен, – кивнула я.

Что тут непонятного? Сиди на кухне и не высовывайся в зал. Только это мало чем поможет. Инквизитор всегда учует ведьму.

Я вышла из-за стойки и окинула взглядом витрину с кондитерскими изделиями. Наборы трюфельных конфет с темным шоколадом, фисташками и ванилью, шоколадно-мятный торт, уже разделенный на сектора, профитроли со сливочным кремом, тарталетки с лимонным и ягодным конфитюром и, разумеется, черничные кексы. Уже через несколько часов от этого сладкого богатства не останется ни крошки: народ в Ханибруке любит десерты.

– А муссовый торт? – уточнила Марлен. Она была до него большая охотница.

Я кивнула.

– Готов. Уже несу.

Черничный муссовый торт был настоящим произведением искусства. Шоколадный брауни с хрустящим слоем утопал в нежнейшем сиреневом муссе, задекорированном глазурью. Стоил такой тортик пятнадцать крон, но он того стоил. И полторы кроны из этих пятнадцати были моими, а это значило, что к осени я все-таки смогу переехать в собственную квартиру и перестану снимать комнатушку по соседству с рестораном.

Когда я выносила торт из кухни, над дверью звякнул колокольчик, и меня бросило в жар – такой, словно у меня под ногами развели костер. Руки задрожали, черничный торт на подносе качнулся в моих руках. Оборачиваясь к двери, я уже знала, кого увижу.

На первый взгляд инквизитору было чуть за тридцать, но нитки седины в каштановых кудрях, которые не желали спокойно лежать в стильной стрижке, делали его старше. Я смотрела на него, не в силах сдержать дрожь. Узкое лицо с печатью усталого равнодушия, презрительно скривившийся тонкогубый рот, острый длинный нос, пересеченный едва заметным шрамом, темные глаза, которые смотрели так, словно пытались заглянуть под кожу...

Инквизитор выглядел джентльменом, который приехал сюда не пытать и рвать на части, а отдыхать. Такие вот господа в светлых костюмах, пошитых по мерке, а не купленных в магазинах, наполняют Ханибрук каждое лето: у нас тут хороший климат и живописное озеро, туристы тут не переводятся...

Я поймала себя на том, что думаю о какой-то ерунде, стараясь выбросить из головы картинку, которая поднялась перед внутренним взглядом. Столб, к которому меня привязали, большие вязанки хвороста, разгорающийся костер. Никакого дыма: ведьме положено не задохнуться, а сгореть заживо.

Столичный инквизитор не сводил с меня взгляда, и в его глазах поплыли огоньки, чтобы зажечь хворост под моими заледеневшими ступнями.

«Подчинись, – услышала я далекий голос, который наполнил голову шумом и звоном. Такой голос появлялся всегда, стоило мне встретиться с инквизитором: они не могут не подавлять. – Пади и подчинись».

Не знаю, каким святым господним чудом я умудрилась удержать поднос с тортом. Наверно, дело в том, что моя казнь была еще под вопросом, а пятнадцать крон за размазанный по полу торт Марлен удержит из моего жалования, и это был неоспоримый факт.

Инквизитор устало усмехнулся и процедил:

– Ведьма.

– Не просто зарегистрированная законопослушная ведьма, а наша лучшая повариха! – пропела госпожа Марлен, выплывая из-за стойки подобно гигантскому кораблю.

Взяв столичного гостя под руку, она повела его к лучшему столику у окна с видом на город, и мне стало легче дышать, когда мужчина перестал на меня смотреть.

Я поставила торт в витрину и привалилась к стойке. Ноги подкашивались, голова гудела.

– Добро пожаловать в Ханибрук, господин...

– Энцо Саброра, – представился инквизитор.

Улыбка госпожи Марлен сделалась еще шире.

– Присаживайтесь, господин Саброра, присаживайтесь, у нас как раз все готово для второго завтрака. Как насчет брускетты с лососем? Или, может быть, карпаччо из телятины с помидорами, шампиньонами и сыром? Могу также посоветовать салат с пикантными овощами, перепелиными яйцами и острой заправкой – чистый восторг!

– Все что угодно, кроме того, что готовила она, – ответил Саброра, кивнув в мою сторону, и к нему метнулся официант с книжкой меню и минеральной водой.

Марлен снисходительно улыбнулась.

– Господин Саброра, не стоит отказывать себе в удовольствии! Видите вон тот диплом в рамке? Эрна получила его за свой шоколадный торт в прошлом году, ее оценили на столичном кулинарном конкурсе! Попробуйте черничные кексы, это настоящее счастье на языке. Если вам не понравится, то завтрак за мой счет!

Марлен знала, о чем говорила. Не родился еще тот человек, которому не пришлись бы по душе мои кексы. Даже господин Магуро, генеральный инквизитор округа, всегда улыбался от удовольствия, ставя подпись и печать в мою желтую книжку регистрации, потому что чувствовал дивный аромат из картонной коробки с кексами, которую я привозила ему в подарок.

Саброра едва заметно кивнул. Через несколько мгновений перед ним стояли брускетта с лососем и яйцо пашот на хрустящем зерновом тосте в компании с ломтиками бекона.

Марлен вернулась к стойке, ободряюще дотронулась до моей руки. Я была ей благодарна за поддержку. Хозяйка «Черничной ведьмы» придерживалась разумной философии о том, что своих надо защищать, а я была своей, потому что мои сладости приносили ей сорок крон каждый день.

Инквизитор ел, орудуя ножом, словно хирург: нельзя было не представлять, как похожие ножи работают в пыточных, отделяя...

Нет. Не надо об этом думать. Я законопослушная ведьма и собираюсь оставаться такой. Ему просто не к чему будет придраться.

Марлен нырнула в витрину, выложила на блюдце два кекса и протянула мне. Я с ужасом взглянула на нее. Всех моих душевных сил сейчас хватило лишь на то, чтобы отрицательно мотнуть головой.

– Иди, – с нажимом прошептала Марлен. – Тебе незачем прятаться. Ты ни в чем не виновата. Так выпрями спину и подними голову!

Я выдохнула и взяла подносик с блюдцем. Марлен была права. Ведьма не может не трястись перед инквизитором, такова ее природа, но я в самом деле никому не сделала ничего плохого. Значит, выйду из-за стойки, улыбнусь и пройду к лучшему столику возле окна.

Инквизитор оторвался от брускетты, посмотрел на меня – даже без ненависти, с какой-то невероятной глухой усталостью.

Я улыбнулась, поставила блюдце перед ним и сказала:

– Приятного аппетита, господин Саброра.

Он даже не взглянул в мою сторону и отпил воды из стакана.

Я вернулась за стойку, положила поднос на место, а потом нырнула на кухню и подумала, что не выйду отсюда, пока Саброра не уедет из города. Это было невыносимо. Я чувствовала себя мокрой простыней, которую сильные руки прачки выкрутили досуха. Сквозь звон в ушах я слышала, как приходили новые гости, как официанты сновали по залу, как Марлен ворковала, расписывая все достоинства карпаччо с телятиной.

А потом вдруг дышать стало легче, и Марлен, заглянув на кухню, с нескрываемым удовольствием сообщила:

– Эрна, он ушел! А это тебе. Чаевые за кексы.

В книжке для чеков, которую она мне протянула, красовалась сиреневая купюра в пять крон. Мой заработок за два дня.

Хотелось надеяться, что это не прикрытие для удара, который Саброра готовился нанести.

* * *

– Давайте смотреть правде в глаза. Ведьмы – такие же граждане Маранзона, как и не ведьмы. Я понимаю, что раньше дела обстояли иначе, но теперь мы достигли такого уровня нашего развития, что государство защищает всех: и людей, и законопослушных ведьм.

Максим Вайн, бургомистр, сделал паузу и отпил лимонного коктейля со льдом.

Погода выдалась жаркой и солнечной – в такие дни Марлен приказывает выставить столики на улице, под полосатым навесом. Вайн сейчас занимал как раз такой столик, Саброра составлял ему компанию. Я не подслушивала, просто у жены одного из наших официантов начались преждевременные роды, и Марлен попросила помочь. Теперь я сновала среди столиков, принимала заказы и старалась не думать о том, что столичный инквизитор смотрит в мою сторону. Я чувствовала его взгляд на своей спине, словно ожог.

– Согласитесь, я могу взять вот этот нож и кого-нибудь зарезать, – продолжал бургомистр. – Не отменять же все ножи на свете и не тащить же людей в тюрьму просто за то, что они могут кого-то убить! Когда убьют, тогда ими и займутся по всей строгости закона.

Я поставила перед ним большую тарелку со стейком средней прожарки в компании овощей, бесшумно собрала скомканные салфетки.

Саброра усмехнулся. Узел его стильного изумрудного галстука с золотым шитьем был ослаблен, воротник идеально белой рубашки расстегнут, но инквизитор все равно казался застегнутым на все пуговицы, стянутым, окаменевшим. Такова их природа. Ведьма – это внутренняя свобода. Инквизитор – это цепи и оковы.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался он.

Я скользнула к соседнему столику. Немолодой турист, который пришел в компании юной леди с холодным взглядом и поджатыми губами, заказал ломтики свиной вырезки с грибами и картофелем, его спутница потребовала, чтобы ей принесли стейк лосося в сливочном соусе и салат из морепродуктов.

– Да смотрите, чтобы не пригорело, как в прошлый раз! – распорядилась она.

Я улыбнулась, кивнула и двинулась было в сторону дверей, как вдруг Саброра придержал меня за руку.

Прикосновение к запястью опалило, заставило качнуться не от боли – от ее предчувствия. Я была уверена: опущу глаза – и увижу, как сквозь почерневшую кожу выглядывает кость.

Бургомистр смотрел с искренним сочувствием.

– Принесите кофе, – сказал Саброра и посмотрел мне в лицо с прежней брезгливой усталостью.

Господни чудеса продолжались – я выдержала его взгляд, кивнула и ответила:

– Да, конечно. Что-то еще?

– Там остался муссовый торт или я опять опоздал? – спросил бургомистр.

– Остался, – ответила я.

Саброра по-прежнему держал меня за руку: ему нравилось пугать, нравилось, что его прикосновение вгоняло несчастную, ни в чем не виноватую ведьму то в жар, то в холод. И ведь рукой не дернешь!

– Тогда несите все! – с улыбкой распорядился бургомистр, и инквизитор наконец-то соизволил выпустить мое запястье.

Я влетела в ресторанчик, не чувствуя пол под ногами, отдала на кухню листок с заказом и, пройдя к витрине, прошипела:

– Сраный ты извращенец!

– Что такое, Эрна? – спросила Марлен, пересчитывая чеки.

Касса перед ней красовалась раскрытой пастью, полной разноцветных купюр: день выдался удачный, гостей было много.

– Ему нравится меня пугать, – выдохнула я.

От муссового торта осталось три куска и, переставляя блюдца на поднос, я не сомневалась: бургомистр съест все, и у него не склеится.

Марлен вздохнула.

– Терпи, милая, что еще я тебе могу сказать. Он уедет, и все снова будет хорошо.

Я с благодарностью посмотрела на хозяйку ресторанчика. У Марлен были свои недостатки, но в общем и целом работать с ней было здорово.

Я отнесла торт бургомистру, поставила перед Сабророй крошечную чашку кофе, черного, как его душа, и на этот раз он обошелся без прикосновений.

Полчаса прошли в беготне между столиками. Компания студентов, которые приехали на озеро порыбачить, заказала порцию вареников с сыром и шпинатом и пятнадцать больших стаканов местного бодрящего коктейля на травах – все правильно, молодые крепкие парни, смуглые и улыбчивые, в белых рубашках с короткими рукавами и клетчатых штанах, никогда не превращали закуску в еду.

Я принесла вырезку и стейк из лосося туристу и его спутнице, взяла опустевшие тарелки с соседнего столика и, заглянув в книжку с чеком, увидела купюры и монеты точно по счету – семья с двумя детьми ушла, не оставив чаевых.

И вдруг услышала тоненький сиплый стон.

Я обернулась. Капризная юная леди заваливалась на землю, царапая горло скрюченными пальцами и раскрывая-закрывая рот. Ее лицо налилось красным, глаза испуганно распахнулись, и вилка, на которую было насажено осьминожье щупальце, звякнула по столу. Кто-то из гостей испуганно вскрикнул, кто-то шарахнулся в сторону, требуя звать врача.

Турист бросился к девушке, рухнул рядом с ней на колени и воскликнул:

– Китти! Я же говорил, что тебе их нельзя!

Китти могла лишь сипеть. По ее щекам побежали слезы – видимо, морепродукты вызвали аллергию и невозможность дышать.

Мне сделалось страшно – так страшно, как никогда прежде. Я понимала, что сейчас сделаю и что мне потом за это будет. И не могла не сделать, потому что знала, чем это может кончиться.

Заклинание называлось «разрушитель оков». Я бросила его в сторону задыхающейся Китти и сдавленно зашипела, тряся рукой: много лет не колдовала, отдача прошла от плеча до пальцев, заставив руку налиться мелкой противной дрожью. Хрип Китти сделался тоньше и вдруг оборвался – девушка смогла дышать.

На ресторанчик обрушилась тишина, густая и непроницаемая. А потом ее разрушили радостные возгласы и аплодисменты.

– Нет-нет, не ругайте ее, господин инквизитор! Пожалуйста!

Китти усадили в кресло, принесли воды. Девушка сделала несколько глотков и окончательно пришла в себя. Я стояла рядом, глядя на носки своих белых туфель на плоской подошве, и представляла, что будет дальше.

Колдовство в присутствии инквизитора. За такое во все времена полагался костер. Но, бросая в Китти «разрушитель оков», я не думала о костре. Я вообще ни о чем не думала, просто сделала то, что должна была. Сейчас Китти смотрела на меня с благодарностью, а на Энцо Саброру – с искренней мольбой.

Он поднялся из-за стола, неторопливый и грозный, словно идущий шторм, и я с каким-то внутренним нервным смехом подумала, что мое дело скверно.

– Если бы не она, я бы уже умерла! – продолжала Китти, и ее густо накрашенные ресницы захлопали так, что смогли бы растопить даже каменное мужское сердце. Спутник Китти посмотрел на нее с укоризной, и она торопливо добавила: – Да, я знаю, я сама виновата, что решила это съесть, но в прошлый раз у меня не было аллергии на морепродукты, и я решила, что она кончилась! Прошу вас, господин инквизитор, не будьте к ней суровы!

«Будет, – подумала я. – Мой арест – это его возможность вернуться героем на прежнюю работу. Восстановиться там, откуда его выкинули. Он не упустит такого случая».

– Не будет, не будет!

Бургомистр приобнял Саброру за плечи, и это выглядело как в стихах у классика: «Мужик и ахнуть не успел, как на него медведь насел». Максим Вайн славился и ростом, и весом, и широтой плеч.

– Я ручаюсь за госпожу Уиллоу, она законопослушная ведьма, и сейчас ею двигало лишь желание спасти человека!

«Да хоть ты обручайся тут, – устало подумала я. – Он будет делать свою работу».

Правый край рта инквизитора дрогнул в улыбке. Кажется, его забавляла вся эта суета вокруг ведьмы, которой пришла в голову блажь спасти человека. Обычно-то ведьмы занимаются совсем другими вещами. Они ткут приворотные нити, намертво пришивая одну душу к другой, поднимают покойников из свежих могил и отправляют их пить кровь живых, чтобы получить вечную молодость, насылают порчу на жертву с другого конца света, поднимают ураганы и приказывают засухам уничтожать посевы и ввергать в голод целые страны.

А тут вдруг, надо же, ведьма кого-то спасла.

Я представила, как господин Магуро будет сокрушенно качать головой, ликвидируя мою желтую книжку. Ну надо же, ведьма спокойно жила в Ханибруке под его неусыпным контролем, все было хорошо, но вот ведь не сидится людям спокойно на одном месте...

Саброра смотрел мне в лицо. Не выдержав, я взглянула ему в глаза и увидела булыжники мостовой, заляпанные кровью, колесо автомобиля и два человеческих тела, скорченные, обуглившиеся. Большое тело обнимало маленькое, закрывая собой. Я даже заклинание узнала: «гексенхаммер», «молот ведьм», – только он мог сработать вот так, испепелив. Потом картинка сместилась, я увидела сверкающую витрину магазина и Саброру в отражении. В нем угасала ненависть, не оставляя ничего, кроме чувства выполненного долга.

Он сделал то, что должен был. Девочка была ведьмой, и даже хуже, чем просто ведьмой. Даже сейчас, в воспоминании, от нее веяло таким смертным ужасом, словно на месте ее тела распахнулись ворота в ад. Но она была восьмилетним ребенком, и теперь в сторону Саброры медленно шли люди, и было ясно: все понимают, что инквизитор делал свою работу, но не всегда ее следовало делать вот так.

Потом его били, и били страшно. Он сейчас держится так скованно, потому что часть ребер до сих пор не зажила. И врач велел ходить с тростью, но он ходит без нее, потому что упрям и не хочет показывать свою слабость. А если запустить руку в его волосы – вон там, справа, – то можно будет нащупать шрам.

Меня качнуло. Все заняло не больше пары секунд. Когда наши взгляды поплыли каждый в свою сторону, я едва не завалилась на один из столиков. Кто-то из студенческой компании рыбаков поддержал меня, не давая упасть. Саброра едва заметно усмехнулся, и я почувствовала вкус крови, наполнявшей рот. Не своей крови – его. Он разбросал нападавших заклинанием, но кто-то сзади сумел бросить камень, и...

«Не надо так внимательно смотреть. Можно увидеть то, что вам не понравится», – посоветовал призрачный голос Саброры.

Мысленный разговор – о да, это они умеют.

«Я и не смотрю», – бессильно откликнулась я.

Мне показалось, что Саброра рассмеялся, устало и грустно, и ощущение чужого присутствия в моей голове растаяло. Окончательно опомнившись, я поняла, что уже не стою, а сижу, и кто-то из студентов подсовывает мне стакан водки – отличное средство, чтобы опомниться.

Я обернулась. Саброра неторопливо шел по улице в компании бургомистра, который похлопывал его по плечу, довольно рокоча: «Вот и правильно, вот это по-нашему, а у меня дома мясная нарезочка собственного приготовления есть – просто восторг!»

Марлен проплыла среди столиков и, склонившись, заглянула мне в лицо.

– Эрна, ты как? Жива?

– Жива, – выдохнула я.

Перед глазами все еще стояла незнакомая улица, два сгоревших тела и люди, которые добивали скорчившегося человека.

Марлен сочувствующе погладила меня по плечу.

– Иди домой, отдохни. Слышишь, Эрна? Давай, до завтра.

Я заглянула в раздевалку – сменила белую рубашку и широкие штаны, в которых работала, на темно-синее платье. Взяла сумку. Мелькнула мысль зайти в банк и положить чаевые Саброры на счет, но я решила, что с этим еще успеется. Домой, домой. Мне надо было окончательно прийти в себя.

Мне надо было привыкнуть к мысли о том, что инквизитор позволил мне уйти.

* * *

На следующий день все уже не казалось таким страшным. Когда-то учительница в моей сельской школе говорила, что человек ко всему привыкает. Вот, кажется, и я привыкла к тому, что в мире могут быть чудеса. Инквизитор, который не потащил ведьму в пыточную за колдовство, как раз и был таким чудом.

Да, формально я не сделала ничего плохого. Если перефразировать бургомистра, то я была хирургом с ножом, а не разбойником. Но для инквизиции важен сам факт колдовства, и не имеет значения, чему оно служило. И дьявол будет цитировать Священное Писание, если ему выгодно, и ведьма способна делать добро, но лишь ей ведомо, к чему это добро способно привести. Так что отведем-ка ее на костер. Просто так, на всякий случай.

В ресторан я пришла к шести утра, как обычно. Сегодня был день десертов в стаканчиках: Марлен меняла меню, чтобы гости не скучали.

Переодевшись, я взялась за готовку.

Работа всегда помогала мне избавиться от дурных мыслей. Вот, например, черничный тирамису – готовишь его и думаешь только о нем. Нежный, летний, воздушный, так и тающий во рту: попробуешь – ум отъешь! Стаканчики с черничным тирамису разлетались в один миг, и я всегда радовалась, глядя, с каким довольным видом люди их опустошают. Приготовление десертов было моим искусством, и я радовалась, что оно до сих пор мне доступно.

Вторым десертом были пузатые стаканчики с муссом, и я готова была ручаться: это идеальная сладость. Взбитые сливки с легчайшей ромовой ноткой, сочная черешня без косточки, шоколадный мусс и всего полчаса на то, чтобы все приготовить. Девичьи компании сметали мусс сразу же, как только я выставляла стаканчики в витрину. Марлен подсчитывала прибыль и обещала мне премию в конце месяца.

Потом подошла очередь бананового десерта под облаком взбитых сливок на песочной основе, затем я взялась за творожный пудинг с клубникой – уже, конечно, не в стаканчике – и закончила все очередной россыпью черничных кексов.

– Ты знаешь, у него был такой вид, – сказала Марлен, описывая, как Саброра ел мои кексы, – такой юношески-мечтательный! Словно это не кекс, а грудь любимой девушки!

Говоря, она опустила ладонь на собственную грудь – такую, что на ней можно было бы пронести два ведра воды, не расплескав ни капли.

Я понимающе кивнула: да, в изготовлении черничных кексов я мастерица.

Марлен улыбнулась и добавила:

– Так что готовь побольше! Сама видишь: гостям нравится.

Я отправила кексы в духовку и понесла уже готовые десерты в витрину. Ресторанчик уже открывался для ранних завтраков – шелестели жалюзи, в воздухе плыли кофейные нотки, и первые гости уже занимали места за столиками. Я с облегчением увидела, что Саброра не пришел: то ли он знал, что тот, кто рано встает, всех достает, и не хотел отсвечивать лишний раз, то ли наливочка бургомистра оказалась крепче, чем он рассчитывал.

Марлен, которая поприветствовала и рассадила гостей, обернулась в мою сторону, довольно кивнула, оценив количество десертов, и спросила:

– А шоколадные шарики с начинкой будут?

– Обязательно, – кивнула я. – Уже сделала заготовки.

Марлен довольно улыбнулась и, зайдя за стойку, доверительно сообщила:

– На завтрак он не придет. Мэри Смолл сказала, что он с утра в управе. У него тут, оказывается, наследственная квартирка в Печном переулке, он ее продает городу.

Ну конечно, тут не обошлось без Мэри Смолл! Она работала секретаршей у бургомистра, щелкала печатной машинкой на весь Ханибрук, жевала клубничную жвачку даже во сне и была в курсе всех городских сплетен.

Я понимающе кивнула.

– Прекрасно. Пусть продает поскорее, мне дышится легче, когда его нет рядом.

– Дышится... – задумчиво повторила Марлен и несколько раз втянула носом воздух. – А чем это воняет?

Я тоже принюхалась. В воздухе плыла очень тонкая, но отчетливая нотка – рыбная, сырая. И это была очень плохая рыба. Хищная, поднявшаяся с самого дна озера – там она проводила дни и ночи, а потом всплывала на поверхность, чтобы схватить рыбака или зазевавшегося купальщика и уволочь на дно.

– Холодильник, что ли, потек? – испуганно предположила Марлен и, заглянув на кухню, негромко рыкнула так, чтобы не услышали гости, а сотрудники стали двигаться быстрее: – Джейк, проверь холодильник! Мне кажется, семга подгуляла!

Нет, это была не семга. Это тьма поднялась со дна озера – моя ведьминская суть дрожала, просыпаясь и идя к ней навстречу. Голова поплыла, нос наполнился уже не гниением, а тонкими запахами болотных ягод, русалочьей икры, ледяных ключей. В ушах зазвенел смех, и я увидела полную луну над озером, черные очертания деревьев и девушек, которые протягивали к ней длинные пряди водорослей, весело покачиваясь на ветвях.

В этом запахе была смерть – и соблазн, которому никто не смог бы противостоять. Запах звал, и все во мне откликалось на этот зов – бежать под луной, которая встала вместо утреннего солнца, рвать чужую беззащитную плоть, петь на том языке, который царил в мире еще до появления людей.

Очнуться. Стряхнуть с себя оковы. Стать собой.

– Воняет, госпожа Марлен, – согласился Джейк, и я увидела, как одна из девушек скривилась и принюхалась к своему кофе и круассану с сыром. – Но это не холодильник, он вон целехонек! Это откуда-то с улицы смердит!

Словно в подтверждение его слов где-то захлопали двери, и истошный голос, который от ужаса сделался не мужским и не женским, заорал:

– Водяной черт! Водяной черт вышел! Бегите!

Сама не знаю, почему я, выбежав из ресторанчика, рванула не вверх по улице, к спасительному собору, на котором уже начал гудеть колокол, созывая людей в святые стены, а к озеру – туда, откуда с неторопливой величавостью катилось что-то прозрачное, поднявшееся до небес.

Это был, конечно, не водяной черт: водяные черти ростом не больше кошки, и в наших краях их сроду не водилось. Это было то, что затмило собой любую водяную нечисть. Сейчас, когда я со всех ног неслась к прозрачной стене, было ясно: она перекатится через Ханибрук, не оставив в живых ни людей, ни животных.

Я не знала, что это. В книгах, которые когда-то мне дала мать, были описания нечистой силы, но я не встречала упоминания о том, что было похоже на парус и плыло, распространяя запах гнилого болота. Оно хотело жрать, оно проголодалось и поднялось из озера, а в Ханибруке было довольно мяса, чтобы утолить этот голод.

Устоит ли церковь? Ой вряд ли!

Кто-то толкнул меня, сбил с ног. Краем глаза я увидела мужчину в исподнем, который волок за собой женщину, прижимая к груди ревущего взахлеб ребенка. Женщина споткнулась, едва не упала, но удержалась на ногах, и мужчина потащил ее дальше. Пробежала вчерашняя компания студентов – кто-то из парней хотел было помочь мне подняться, но потом решил не тратить время на ведьму и лишь прибавил шагу. С визгами и воплями мчались сотрудники управы, Мэри Смолл неслась впереди, и на этот раз у нее во рту не было жвачки.

Отчаянно сигналя, по улице ехал автомобиль бургомистра с распахнутыми дверями, и я увидела, как Вайн выбросил руку из салона и, схватив бегущего пацаненка, втянул в машину.

– Потеснись! – пророкотал бургомистр, и аптекарша, которая бежала вместе с молодой женщиной, втолкнула ее в авто.

– Эрна, беги! – крикнул кто-то.

Я обернулась и увидела дородную даму дальше по улице, она отчаянно махала мне рукой. Ах, да, это же Марлен. Хозяйка ресторанчика. Я работаю в ресторанчике. Пеку десерты.

В голове сделалось шумно и горячо. Мысли путались, вдруг став коротенькими и вялыми. Прозрачная смерть с озера накатывала на меня, и я отчетливо видела нижний край ее покрывала – розово-черный, такой, каким он поднимется от земли до неба, когда насытится и перевалит через опустошенный Ханибрук.

Не уйти. Не спрятаться. Прозрачная тьма настигнет и в подвале, и на чердаке.

Солнце качнулось и померкло. По хрустальному своду неба пробежала трещина.

– Эрна!

Я встала на ноги. Уши наполняло русалочье пение, и пели они лишь о смерти и туманах над болотами. Прозрачная завеса перекатилась через Фруктовую улицу, и человеческие крики в той стороне оборвались, словно обрезанные ножницами. Нижний край завесы побагровел, и я увидела, что она сбавляет ход. Насыщается и катит уже не так быстро.

Возможно, церковь сможет спасти тех, кто в ней спрятался. Святые стены разрушают любое колдовство.

Руки налились тяжестью, словно я несколько дней подряд простояла у печи. Шум в голове рос, глаза заволакивало слезами.

«Эрна, отойди, прошу, – уверенно наполнил уши голос Саброры. – Опусти руки. Ты уже достаточно сделала, не добивай этот город».

Я обернулась. Улица за моей спиной была пуста. Саброра стоял выше, там, где она забиралась на холм. Ветер поднимался, шел из-за его спины, закручивая пыльные смерчики, гоняя по мостовой какие-то бумажки. Мусор, которым стала моя жизнь.

«Это не я, – отозвалась я, понимая, что Саброра не поверит ни одному моему слову. Вчера я колдовала при нем – возможно, как раз для того, чтобы спасенная жизнь помогла бы чудовищу подняться со дна озера. – Я ничего не делала».

«Эрна... – Саброра говорил медленно, словно я была диким животным, которое требовалось приручить. – Пожалуйста. Опусти руки и сделай шаг назад».

Только теперь я поняла, что стою, воздев руки к небу, и вокруг моих пальцев закручиваются золотые смерчи, готовясь сорваться с них и лететь. Я не знала такого заклинания, да знать и не требовалось. В минуту смертельной опасности ведьма способна была обратиться к родовой памяти всех ведьм, от истоков времен, и выдернуть из нее то, что помогло бы спастись.

«Эрна!»

Саброра шевельнул правой рукой, и я увидела тонкую серебряную рукоять и тяжелый молот, окутанный сверкающей паутиной. «Гексенхаммер» – то, что оставит от меня груду горелого мяса.

Пелена от земли до неба застыла, словно ползущей нечисти хотелось увидеть, чем все закончится, но Саброра видел, что ведьма испугалась, и монстр, которого она направляла, замер. Что еще он может подумать?

«Это не я, – отчаянно подумала я, понимая, что Саброра сейчас не верит ни единому моему слову. – Я его не вызывала. Поверь, прошу!»

«Гексенхаммер» дрогнул в руке инквизитора. Саброре было больно, инквизитор еще не восстановился до конца, но он поднимал молот, чтобы размазать по мостовой еще одну ведьму. И все, что я могла сделать, чтобы спастись, – это убить чудовище.

– Мамочка, – прошептала я, отворачиваясь от инквизитора. Ветер ударил мне в лицо, хлестнул по глазам пыльной плетью. – Мамочка, милая, помоги...

Мать не могла мне помочь. Ее убили, когда мне было шесть: в нашем поселке случилась засуха, а кто еще мог ее наслать, кроме ведьмы? Но сейчас я вдруг почувствовала ту силу, которую мне всегда давало ласковое прикосновение материнских ладоней и ее любовь, и эта сила оторвала меня от земли и швырнула в сторону монстра.

Я рухнула в сырую тьму и на мгновение задохнулась – такой густой и страшной была вонь. От моих пальцев потек огонь, он ввинчивался в прозрачную плоть, и она растворялась от его жадного прикосновения. Чудовище плавилось и текло. Меня бросало то вверх, то в сторону, то почти вбивало в землю, и огонь, который струился от моих рук, жрал и никак не мог насытиться.

«Ну что вы скажете? – почти без сил подумала я, раскидывая руки в стороны и расплавляя лунную ночь, болота и голоса русалок. – Что я сама его вызвала и сама уничтожила? Что я...»

Повеяло свежим ветром. Послышались далекие голоса – обычные, человеческие. Меня бросило на мостовую и поволокло куда-то прочь по камням.

И все померкло.

* * *

– Не спать!

Бургомистров телохранитель, по совместительству мой страж, тот еще громила, легонько толкнул меня по затылку кончиками пальцев. Вроде бы не больно, но когда уже третьи сутки не дают спать и, стоит закемарить, ударяют вот так, то голова превращается в бомбу, начиненную болью.

– Не спать!

Я заскулила. Это были пока даже не пытки – так, разминка. Считалось, что лишение сна не даст ведьме колдовать, но я и так не смогла бы этого сделать в тюрьме: здесь каждый камень, каждая дощечка были исчерчены иероглифами старинных заклинаний, которые были похожи на кирпичи на моей спине, что пригибали к земле и не позволяли выпрямиться.

После того как прозрачная простыня от земли до неба сгорела, выяснилось, что погибло пятнадцать человек. Жители Ханибрука осаждали городскую тюрьму, требуя отдать меня им в руки и обойтись без суда и следствия, но наше королевство, мать его так, было все-таки правовым государством, и меня не могли убить, не обставив мою смерть достаточными церемониями.

На допросах я пыталась оправдаться. Приехал Магуро, хмурый и раздосадованный: было ясно, что вся эта история выйдет ему боком. Я говорила о том, что не имею ни малейшего отношения к монстру, что бежала к нему для того, чтобы попытаться остановить, но он не верил.

– Какие у меня причины так поступать? – не выдержала я. – Какие мотивы? Я жила тихо и мирно, я никогда не попадала ни в какие неприятности! Зачем?

– Затем, что волк не может не резать овец, такова его природа, – со вздохом ответил Магуро и, закрыв папку с моим делом, поднялся из-за стола. – Эта тварь – дело рук ведьмы. А других ведьм, кроме тебя, здесь нет. Значит, кто во всем виноват? Кто погубил пятнадцать горожан?

Когда он так сказал, в моей душе что-то разорвалось. Пустота, которая на меня нахлынула, была густой и непроницаемой. Не оправдаться. Никому ничего не доказать. И добрые горожане, которые так нахваливали мои черничные кексы, придут, чтобы подложить хворост к моему костру.

Оставалось только заплакать. Но я не стала: то же самое упрямство, которое не позволяло Саброре ходить с тростью, окутало и меня. Незачем радовать палачей видом своих слез.

– Не спать!

Еще один удар по моей голове, и дверь в допросную открылась. Я бы удивилась, да сил не было. Вошел Саброра, все в том же светлом костюме, но теперь с тростью. В свободной руке он держал тонкую бумажную папку.

Опустившись за стол следователя, он без приветствий произнес:

– Я проанализировал останки существа. Да, оно полно магии, но это не ваша магия. Да, его создала ведьма, но это не вы. Вы не имеете отношения к тому, что случилось, Эрна.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Зато охранник понял – опустил занесенную руку и сделал шаг назад.

Я поерзала на табурете – тело сделалось чужим и непослушным, глиняной куклой, которая готова была рассыпаться на кусочки, – и спросила:

– Это значит, что я свободна? Если я не виновата, то могу идти?

Мне бы чувствовать радость и прыгать до потолка, но я понимала, что не смогу удержаться на ногах. За три дня в допросной во мне высохли и выветрились все чувства, я стала пустой оболочкой, бумажным фонариком... А может, Саброра просто шутит? Что, если ему хочется полюбоваться на счастье проклятой ведьмы для того, чтобы потом вывести ее прямо к костру и упиться ее новыми страданиями, не пропустив ни капли?

– Да, вы свободны, – кивнул Саброра.

Я вспомнила его голос в своей голове. Тогда он говорил так, словно не хотел меня убивать. Словно хотел сохранить мою жизнь, несмотря на «гексенхаммер», зажатый в руке, и это было самым странным. Это никак не вязалось с обликом безжалостного убийцы, который испепелил ведьму и ее дочь.

– Сегодня с утра в городе хоронили погибших, – продолжал инквизитор. – Сами понимаете, как себя сейчас чувствуют жители Ханибрука и что хотят с вами сделать. Советую прямо отсюда отправляться на вокзал и уезжать как можно дальше. – Он вынул из моей папки свою желтую книжку и добавил: – Да, вы не виноваты в том, что случилось. Но вы ведьма, и для них этого достаточно. Им нужно выплеснуть боль и гнев, и прямо на вашу голову.

Я поднялась, проковыляла к столу и взяла книжку. Нет, я так далеко не уйду: ноги подкашиваются, а от бессонницы и какого-то спрессованного страха кажется, что по телу ползают гусеницы.

– Полагаю, меня уже ждут у выхода, – проговорила я. – Странно, конечно, ведьме просить инквизитора о помощи, но вы не могли бы проводить меня через черный ход?

Саброра кивнул. Встал из-за стола, опираясь на свою трость, и я подумала, что ему по-прежнему больно.

Когда я поняла, что жалею инквизитора, мне сделалось еще страннее. Инквизитор не стал меня убивать. А я его жалела. Чудеса, да и только.

Покинув допросную, мы оказались в коридоре. Мне всегда казалось, что коридор, по которому ведьму поведут на казнь, должен выглядеть как в страшной сказке: осклизлый кирпич, сырой потолок, грязь под ногами. Но здесь были обычные серые стены, словно в самой заурядной конторе.

Я поковыляла в сторону лестницы. Ничего, это все ничего. Пусть больно, пусть тяжело, но я свободна. Я выйду отсюда и уеду. Мне не в первый раз начинать новую жизнь, я справлюсь, и...

– Где та ведьма, которая наслала монстра? – спросила я.

Слабость от иероглифов и усталости становилась все сильнее, и я с трудом подавила желание опереться на руку Саброры. Вот бы он удивился, если бы ведьма к нему прикоснулась...

– Не знаю, – ответил он. – Она была здесь, но теперь я ее не чувствую. Она отсюда очень далеко, на другом конце планеты, возможно.

Саброра замолчал, словно решил, что сказал достаточно.

На лестнице уже не было иероглифов, и дышать стало легче. Откуда-то доносился шум голосов – ровный, тяжелый, словно за стенами городской тюрьмы разлилось невидимое море. Мы вышли к двери, Саброра толкнул ее, и яркий свет летнего солнца хлестнул по глазам, словно плетка.

– Вот она! – услышала я знакомый голос.

Марлен.

– Держите! – заверещала какая-то женщина, и меня с силой ударили по лицу.

* * *

– А вы лучше не лезьте, господин инквизитор. Это наше дело, мы сами справимся. Да вы к тому же и в отставке.

Меня выволокли на центральную площадь и бросили возле памятника святому Габриэлю. Какое-то время я плавала в тумане полуобморока и видела только камни и ноги. Вот знакомые ботинки. Энцо Саброра развернулся и неторопливо двинулся прочь, словно не хотел принимать участия в расправе. Он сделал все, чтобы меня спасти, но решил не класть голову на плаху ради того, чтобы ведьма смогла уцелеть.

– Я не виновата, – выдохнула я.

Голос сделался сиплым и слабым, но его услышали. В голову мне прилетел гнилой помидор, обдавший меня кислой вонью.

Кто-то из женщин закричал:

– Да конечно, не виновата!

– Все всё видели! Ты к нему бежала и направляла!

– Спросите Саброру, – сказала я уже громче. – Эту дрянь создала другая ведьма!

Можно подумать, тут кто-то собирался меня слушать! Еще один гнилой помидор ударил меня в плечо, растекся по грязному тряпью, которое когда-то было моей поварской формой.

Я выпрямилась – незачем стоять на коленях перед теми, кто собрался меня убить, – и обвела взглядом площадь. Все выглядело так, словно меня привели в загон для скотины: вот легкая деревянная оградка, вот ворота, к которым уже подвозят здоровенную клетку...

Что они придумали? Кажется, меня решили казнить с выдумкой. Не просто сжечь, а сделать так, чтобы я помучилась.

Я посмотрела по сторонам, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто смотрел бы на меня без ненависти, с сочувствием. Вот Марлен. Весь ее вид говорил о том, как она сожалеет о том, что когда-то взяла на работу ведьму. Кажется, ей придется переименовать ресторанчик. Вот Китти, которую я спасла от удушья, на ее красивом личике теперь плясали презрение и гнев. Вот студенты, которые приехали рыбачить, а попали на казнь ведьмы. Моя смерть станет для них развлечением, о котором они будут рассказывать родным и друзьям. Вот бургомистр – бледный, угрюмый, словно постоянно задающий себе вопрос: как же так, ну как же так?

– Я не виновата, – прошептала я, глядя ему в лицо. – Я этого не делала.

Бургомистр не отвел взгляд и ничего не ответил.

Энцо Саброра стоял на балкончике на втором этаже, вся его фигура выражала собой ленивое желание того, чтобы все это поскорее закончилось и он смог бы снова заняться своими делами. Я знала этот дом: на первом этаже там был центр детского досуга, куда приводили городскую малышню, если родители были заняты.

Люди толпились возле оградки, и краснолицый здоровяк, который по воскресеньям выпивал в «Черничной ведьме» три пинты пива, открыл дверь клетки и стукнул широкой ладонью по прутьям. В клетке зашевелилось что-то лохматое, огромное, и я услышала свирепое хрюканье.

Ноги подкосились, и я упала на мостовую, сбив колени. Из клетки с величавой, поистине королевской неспешностью вышли две свиньи – не те обычные хрюшки, которых осенью забивают на сало, а шерстистые горбатые бестии с изогнутыми клыками. Над столпившимися горожанами, которые желали увидеть мою смерть, сгустилась тишина. Полицейские вскинули ружья, готовясь стрелять, если свиньи кинутся не на ведьму, а на кого-то из горожан.

Вот, значит, как. С выдумкой. Я читала о том, что когда-то ведьм отдавали на съедение особой породе свиней, но и подумать не могла, что однажды это случится со мной. Казалось, от копыт летят искры; от свиней пахло так, что невольно начинало тошнить.

Мне не было страшно. Совсем. Чувство, которое дымилось у меня в душе, не имело никакого отношения к страху. Это была какая-то липкая тоска, которая помрачала рассудок. Хотелось сесть, закрыть ладонями голову, и будь что будет. Свиньи разорвут меня на клочки, ну и пусть.

Свинья, которая стояла справа и была покрупнее, издала хриплое хрюканье. Казалось, я вижу каждую шерстинку на ее горбу, каждую трещинку на клыках.

Я собиралась жить долго и счастливо – и сейчас умру.

Попробовать колдовать? Не получится. Я слишком долго была без сна, слишком долго на меня давили иероглифы. Сейчас я была пустым сосудом – ни крошки магии, ни капельки.

Свинья ударила копытом по камням мостовой и бросилась ко мне. Им хотелось охотиться и пожирать добычу – я чувствовала эту голодную алчность.

Я рванула в сторону. Вернее, мне показалось, что рванула, на самом-то деле я заковыляла к памятнику. Попробовать забраться к ногам святого Габриэля: когда-то я неплохо лазала. Деревья, конечно, не гладкий черный мрамор, но можно же попро...

Удар в правый бок вышиб из меня дух, отшвырнул в сторону, прокатил по мостовой. Не знаю, откуда я взяла силы, чтобы поковылять прочь на четвереньках, захлебываясь слезами и задыхаясь от ужаса.

Нет. Нет, пожалуйста, Господи, нет.

Горожане разразились криками восторга. Ведьма должна получить свое, ведьма должна сдохнуть за то, что отняла пятнадцать жизней. А то, что она ни в чем не виновата, не имеет никакого значения. Ведьма должна...

Я задохнулась от взрыва боли в бедре. Свинья, которая забежала слева, ударила меня – влегкую, шутя. Они и правда шутили, забавляясь с добычей, которой некуда было от них убежать.

На мгновение перед глазами мелькнула тьма, и сквозь облако этой тьмы я увидела, как Саброра слетает с балкона – легко, небрежно, словно танцор или кленовое семечко, подхваченное ветром и плывущее на лентах воздуха. Он опустился передо мной, закрывая меня от свиней, и кто-то из зевак возмущенно закричал, приказывая не портить потеху.

Ружья полицейских шевельнулись – они готовы были стрелять.

– Энцо! – ожил бургомистр. Кажется, он понял: казнь ведьмы – это дело местное, а вот за смерть столичного инквизитора, пусть и в отставке, ему придется отвечать. – Энцо, дружище, уйди оттуда! Что тебе эта рвань ведьмачая?

– Уйди, столичный! – прорычал кто-то из горожан, кажется, Большой Кроул, который владел яблоневыми садами за Ханибруком. – Она свое заслужила!

В ту же минуту свиньи побежали вперед, решив больше не тратить времени на игры.

Я до сих пор не понимаю, как у Саброры это получилось. Он словно потек к свиньям, медленно-медленно, одновременно отклоняясь назад под немыслимым углом и раскидывая руки. Сверкнули кинжалы – острые, грубые. Первая свинья захлебнулась визгом и стала заваливаться на мостовую, теряя петли кишок из распоротого живота. Вонь поднялась до неба. Вторая свинья пробежала еще немного и распласталась на мостовой.

Снова сделалось тихо. Саброра растекся по камням, полежал несколько мгновений и поднялся. Обернулся в мою сторону.

Задыхаясь от страха и боли, еще не веря, что все, кажется, кончилось и я осталась жива, я подумала: «Почему ты меня спас?»

«Потому что никогда не убиваю невиновных, – с ироничной усмешкой ответил Саброра. – А ты невиновна, Эрна. И мы это докажем».

Глава 2

В поезд нас буквально внесли на руках. В каком-то смысле это было хорошо. Идти я не могла: при каждом движении все тело наливалось пульсирующей болью и начинало казаться, что я и в самом деле горю.

– Свинок-то, свинок-то за что порешил? – сокрушался Большой Кроул. – Они ж еще сала не нагуляли...

– Ты вот что, – говорил бургомистр, держа чековую книжку на весу и торопливо чиркая по ней карандашом. – Ты квартиру продавать хотел? За пять тысяч крон? Вот я тебе пятнадцать даю, только больше тут не появляйся. И дрянь эту с собой забери, раз уж она тебе так прикипела. Все, с Богом, валите отсюда на хрен оба!

Потом сделалось темно. Я очнулась оттого, что кто-то очень осторожно исследовал мой бок, то плавно скользя пальцами по коже, то нажимая так, что перед глазами рассыпались искры. Открыв глаза, я увидела, что лежу на нижней полке в купе. Поезд уже ехал своей дорогой, я понятия не имела, куда направляюсь и что будет дальше, но это было знакомое чувство. Мне уже приходилось вот так убегать, оставляя позади всю свою прошлую жизнь.

Правда, мне еще не приходилось делать в компании инквизитора, а именно Саброра сейчас задрал мою рубашку и водил ладонями по боку. Заливаясь краской стыда, я хотела было отпрянуть, но не смогла: сил не было. Тогда я заплакала. На это сил хватило. Что еще мне оставалось, кроме слез?

– Незачем, – с привычной уже усталостью бросил инквизитор. – Ты жива. Ребра я тебе подлатаю.

– Куда мы едем? – спросила я.

Перед глазами вновь всплыла яркая картинка: Саброра слетает с балкона и скользит по мостовой между бегущих ко мне свиней. Это было танцем и битвой, это было изящно и смертоносно. Он ведь ненавидит ведьм просто потому, что они живут на свете, как и полагается инквизитору: без своей ненависти они просто не могут жить. Я повидала достаточно инквизиторов, чтобы сделать выводы.

Но Саброра меня пожалел. И сейчас лечил мои ребра, хотя мог бы просто свалить меня на пол, словно тюк тряпья. От его прикосновений все во мне замирало и начинало звенеть, словно каждое движение его пальцев погружало внутренности в ледяную воду.

– Не дергайся, пожалуйста, ты меня сбиваешь. В Марнахен.

«Марнахен», – повторила я. Курортный городочек возле моря. Пальмы, сосновые заповедники, песчаный белый берег, прекрасный климат.

Пальцы с силой ввинтились в мое ребро, и боль вновь окатила меня от головы до пяток. Я заскулила, рванулась в сторону, пытаясь спастись, но руки Саброры буквально вмяли меня в полку.

Инквизитор недовольно произнес:

– Хочешь сдохнуть от разрыва печени?

– Нет... – прошептала я, обливаясь слезами.

Вот, значит, чем закончилось мое короткое общение со свиньями: сломанными ребрами и разрывом печени. Любая другая ведьма на моем месте хотела бы отомстить, но я хотела лишь убраться подальше.

– Я так и подумал. Потерпи еще немного.

Лицо Саброры проплыло где-то высоко-высоко, и вдруг дышать стало легче. Намного легче. Боль отступала. Мне слышалось ее недовольное ворчание, но она уходила.

– Я не насылала тот «парус», – выдохнула я.

Саброра кивнул, и в его взгляде мне увиделось... понимание? Сочувствие? Поверить невозможно. Он меня жалел.

– Я знаю, – кивнул он. – И я рассказал обо всем бургомистру и полиции. Но, сама видишь, людям надо было выплеснуть боль и гнев. Ведьма для этого идеально подходит.

Прикосновение его ладоней, скользивших по моему телу, сделалось мягким, едва уловимым, почти любовным. Что-то окаменело в душе, заставило живот напрячься и затвердеть: я вспомнила, что мужчина не прикасался ко мне уже много лет. Вдобавок этим мужчиной был инквизитор, безжалостный убийца. И он вдруг отступил от своей ненависти и спас меня. И лечил сейчас, и верил в то, что я не виновата.

– Пока все.

Саброра провел ладонью по лицу и почти рухнул на соседнюю полку. Протянув руку к столику, он взял стакан, в котором по запаху угадывался ром, и предложил:

– Попробуй повернуться.

Какое там повернуться, я дышала-то через раз! Но все-таки сделала, как было велено, и с удивлением обнаружила, что тело слушается. Да, было неловко и больно. Да, я сама себе казалась тряпичной куклой, которую набили заново. Но я смогла повернуться на полке, а потом опустила ноги и умудрилась сесть.

Жива. Жива.

– Спасибо, – с искренним теплом сказала я.

Саброра усмехнулся и отвернулся к окну – там бежали поля да перелески, чудесные пасторальные пейзажи. Ханибрук был далеко. Горожанам хватит сплетен и разговоров, но мы о них не узнаем. Вот и слава Богу.

– Пожалуйста. Это лучше, чем ничего, но в Марнахене сходи к врачу. Я тебя наскоро подлатал, пусть посмотрит профессионал.

– Спасибо, – кивнула я. – Схожу, но...

Только сейчас я поняла, что прямо с площади нас поволокли на вокзал. Домой я не заглядывала, а значит, и документы, и деньги, и вещи так и остались там, в моей съемной квартирке.

Саброра словно прочел мои мысли, потому что кивнул куда-то в угол купе. Я вздохнула с облегчением, увидев свою сумку. Она была набита так туго, что едва не треснула.

– У тебя был обыск по протоколу, – сухо сообщил Саброра, и я подумала, что мое соседство доставляет ему серьезный дискомфорт. – Когда я понял, что ты невиновна и тебе надо быстро уезжать, кое-что собрал.

Сжав зубы, я поднялась с полки, проковыляла по купе и потянула сумку за ремень. Откинула клапан. Вот мои документы, вот и банковские книжки, и свинья-копилка, которая стояла на прикроватном столике... Наверно, я больше никогда не смогу спокойно смотреть на свиней.

Саброра усмехнулся, и в его пальцах я увидела свою желтую книжку регистрации.

– Теперь по ряду причин у тебя новый куратор, – произнес он, протягивая мне книжку.

Я взяла ее, но раскрывать не стала – просто бросила в сумку. Мелькнуло кружево моего белья, и по позвоночнику словно холодным пальцем провели. Инквизитор рылся в моих вещах. Выбирал, что нужно взять. Я не знала, что об этом думать.

– Вы мне помогаете, – сказала я, не зная, как правильнее обращаться к инквизитору: на «ты» или на «вы». – Почему? Я ведь ведьма.

Саброра усмехнулся, внезапно сделавшись немолодым и усталым.

– Потому что ты невиновна. А я никогда не убивал невиновных.

– Даже ту дочку ведьмы?

Сама не знаю, как этот вопрос сорвался у меня с языка. Мне сразу же захотелось зажать рот ладонями, чтобы не сболтнуть очередную глупость.

Саброра отвернулся к окну и добавил:

– А еще у тебя все-таки вкусные кексы. Мне хотелось попробовать их еще раз.

* * *

До самого вечера мы ехали молча. Я думала, что засну сразу же, как только голова коснется подушки, но в теле поселилась какая-то странная зудящая бодрость, которая вымела прочь даже мысли о сне.

Поезд остановился на какой-то крошечной станции. Саброра вышел и вернулся через четверть часа, внеся с собой запах хорошего табака и газеты. Потом заглядывал проводник, принес еще чаю, предложил ужин. Когда принесли тарелки, мы все-таки заговорили: я отметила, что рыба пересушена.

– В твоем заведении готовили лучше? – скептически уточнил Саброра.

– Намного. Все всегда было свежее, только что из озера.

Он задумчиво ковырнул вилкой тилапию и произнес:

– Мне все больше кажется, что удушье у той девушки было не из-за салата.

Я неопределенно пожала плечами.

– Думаете, это сделала ведьма, которая подняла «парус»?

Саброра кивнул.

– Наверняка. Хотела проверить тебя в деле, понять, насколько ты сильна. И отомстить мне, возможно, использовав тебя.

Он умолк, но продолжать не требовалось. Я и так поняла, что инквизитору могли мстить за смерть той ведьмы и ее ребенка. Какая-нибудь близкая подруга или родственница.

В определенном смысле ему не повезло. Свои его выкинули в отставку решительным пинком. Ведьмы ненавидели и боялись. Люди испытывали боязливое уважение, на всякий случай предпочитая держаться подальше. Инквизиция – это такая организация, чьего пристального внимания вы всячески будете избегать.

Наверняка Саброра одинок. Ни друзей, ни семьи. И жены или любовницы тоже нет. Будь иначе, он не ехал бы сейчас в компании с израненной ведьмой.

– И что мы теперь будем делать? – спросила я и уточнила: – Когда приедем в Марнахен?

– Я там жил в юности, у меня есть дом, – ответил инквизитор.

Я хмуро подумала: вот ему есть где устроиться, а что делать тем, у кого нет никакого дома? Курортный город, там цены на недвижимость заоблачные. Я вряд ли смогу снять что-то без крыс и тараканов по соседству, не говоря уж о том, чтобы купить.

– Какое-то время поживешь со мной, – продолжал Саброра.

Это было сказано таким тоном, что я невольно приоткрыла рот от удивления, но не стала высказываться по поводу жизни под одной крышей с инквизитором.

Однако Саброра все-таки снизошел до объяснения:

– Тебя нельзя оставлять без присмотра. Я уверен: та ведьма оценила тебя и может как-то использовать.

– То есть я буду жить под вашим наблюдением? – уточнила я.

Лицо Саброры дрогнуло в презрительной гримасе, и я подумала, что именно так инквизитор и смотрит на ведьму: как на грязь под ногами, которую он вынужден терпеть.

– Разумеется. Предупреждая твой следующий вопрос: тебе не придется расплачиваться за мою доброту.

От его тона все во мне закипело. Да как он может вообще так говорить?! Я порядочная женщина, и...

«Ты ведьма, – напомнил внутренний голос. – Будь благодарна и признательна за то, что все еще жива. Саброра может это исправить очень быстро».

– Спасибо, – с холодным достоинством кивнула я. – Я сразу поняла, что вы порядочный человек и не будете требовать от женщины в беде, чтобы она отдавалась вам в благодарность.

Саброра посмотрел на меня так, что мне сразу же захотелось стать кем-то вроде мышки, чтобы скрыться в ближайшей щели. Гнев, брезгливость, практически отвращение. Он даже взял салфетку и демонстративно вытер руки.

Но и я поняла, что сказала лишнее, и миролюбиво добавила:

– Простите, если что-то не так. У меня после всего голова идет кругом, я не до конца понимаю, что делать и что говорить.

Инквизитор усмехнулся.

– Ваш бургомистр верно говорил: у нас правовое государство. Знаешь, какой девиз у инквизиции?

– «Служить и защищать», – ответила я.

Саброра кивнул.

– Верно. Я давал присягу защищать от зла тех, кто нуждается в защите. Сейчас так получилось, что это ведьма. Ее обвинили в том, чего она не совершала, и едва не предали народной казни. Что мне следует делать?

Я пожала плечами. Поезд летел среди полей, сгущались сумерки, и нам предстояло провести эту ночь в одном купе. Вряд ли Саброра выйдет в коридор и до рассвета будет курить в окошко. Мне вдруг сделалось холодно, и из-за холода проступил жар, прилил к щекам.

– Отойти. Дать им сделать то, что они решили. Потому что я ведьма, – ответила я, понимая, что сейчас разревусь.

В самую страшную минуту моей жизни появился человек, который за меня заступился, и это был инквизитор.

– Ответ неверный, – произнес Саброра и едва заметно улыбнулся.

Я вспомнила, что мне открылось, когда я смотрела в его глаза. Совсем недавно он был на моем месте, его била толпа, превращая кости в крошево, стремясь вколотить в мостовую того, кто убил дочку ведьмы.

– Тебя надо было защитить, потому что ты нуждалась в помощи. Потому что ты ни в чем не виновата, тебя просто использовали. И теперь я буду искать ту, которая все это затеяла.

– А я буду для вас кем-то вроде наживки? – уточнила я.

Саброра утвердительно качнул головой.

– В определенном смысле.

Он протянул руку к булочкам с сахаром, повертел одну в пальцах и с недовольным видом положил на место.

Я понимающе кивнула и поинтересовалась:

– Как думаете, там для меня найдется работа? В Марнахене нужны кулинары?

– Не сомневаюсь, – сказал Саброра. – На соседней с моим домом улице было кафе, попытаешь счастья там.

На том и порешили.

Проводник забрал посуду, а за окном тем временем окончательно стемнело. Поезд мягко летел во мраке, и я невольно задумалась: кто, интересно, смотрит из тьмы в наши озаренные светом окна? Может, та самая ведьма, которая затаила зло на Саброру и теперь летит за нами, строя новые планы?

Саброра вышел из купе. Я воспользовалась этим, чтобы сунуться в свою сумку и переодеться в чистое.

Инквизитор вернулся – на этот раз табаком не пахло. Закрыв дверь, он повернул защелку, приглушил свет ламп и принялся расстегивать рубашку. Я с ногами забралась на свою полку и судорожно стала вспоминать, каким заклинанием можно будет отбиваться, если он все-таки решит, что ведьма сможет расплатиться за его доброту лишь одним способом. Нет, заклинание тут не поможет, как и мои крики. Я уже успела убедиться, что ведьмам никто не придет на помощь.

Хотелось спросить: «А что это вы делаете?» – но я понимала, что буду выглядеть полной дурой.

Саброра снял рубашку, и я не сдержала удивленного возгласа. Его тело было заключено в то, что я назвала бы корсетом, если, конечно, бывают корсеты из тонких металлических полос, которые погружались прямо в плоть. Смотреть было жутко, но в то же время я испытывала какое-то болезненное любопытство и не могла отвести взгляда. У него было сильное тело – не грубая гора мышц, но в каждой черточке чувствовалась скрытая мощь, которая способна смять, раздавить, присвоить. У него было тело, на которое хотелось смотреть, и то, как металл его уродовал, заставляло меня замирать от странного и томительного чувства.

Скривившись от боли, Саброра опустился на свою полку и попросил:

– Можешь ослабить зажим? Я тогда смогу лечь.

Я поднялась, приблизилась к нему. Получается, вот с этим он прыгнул с балкона, чтобы меня спасти? Нет слов, просто нет слов. Как ему, наверно, было больно...

Я заглянула туда, куда указал инквизитор. Под правой лопаткой было нечто похожее на крошечный кран. Я оторопело дотронулась до него.

– Вот это?

– Да. Поверни. Я скажу, когда хватит.

По шее и лопатке Саброры пролегали старые шрамы, словно кто-то когда-то рвал его когтями.

Аккуратно, стараясь ничего не испортить и не сломать, я повернула кран. Послышался мелодичный звон, и инквизитор вздохнул с заметным облегчением. По металлическим полосам пробежали дорожки иероглифов и погасли.

– Что это? – спросила я.

– Система восстановления, – снизошел до ответа Саброра. – Спасибо.

Я пересела к себе, Саброра вытянулся на своей полке, и какое-то время мы ехали молча. Под мягкий перестук я успокоилась и стала погружаться в сон.

И тут Саброра негромко произнес:

– Это была не девочка. Это был фамильяр. Оживленная кукла, набитая ногтями и волосами, бинтами с покойников и могильной землей.

– Ох ты... – выдохнула я, не зная, что сказать.

В груди сделалось горячо и больно.

– Вот так, – сказал Саброра.

Приподнявшись на локте, я увидела, что он заснул.

* * *

Дорога заняла два дня, которые я проспала. Саброра выходил на станциях, покупал газеты, курил. Когда он возвращался, мы обменивались какими-то незначительными репликами, и я засыпала снова.

Ах да, утром я закручивала его систему восстановления, а по вечерам ослабляла.

– Это еще долго носить? – спросила я.

– Еще неделю, – ответил Саброра.

Я хотела было спросить, больно ли ему было, когда он прыгал с балкона, чтобы зарезать свиней, но потом решила не задавать лишних вопросов. Меньше знаешь – крепче спишь.

Когда мне стали сниться кексы, я поняла, что тоже иду на поправку.

Марнахен мне понравился. Он лежал у подножия горы, которая напоминала многопалую лапу, что вцепилась в побережье. По склонам тянулась кудрявая зелень лесов, воздух пах соленым морским ветром и теплым сосновым ароматом, и, стоя на вокзале рядом с инквизитором, я вдруг подумала, что не все так плохо. Жизнь просто не может быть плохой, когда у тебя есть солнце и море.

Саброра жил на одной из главных улиц. Когда черный жук такси вез нас по дороге, я так и чувствовала аромат роскоши, который сочился из-за витых оград домов, витрин дорогих магазинов и экзотических парков. Он был тяжелым и властным, приминающим к земле, и я с тоской поняла, что никогда не стану здесь не то что своей – меня и в служанки не возьмут. Кому тут нужны мои кексы, десерты и муссовые торты? Здесь люди спят на веницейском шелке и едят с золота и серебра.

Дом Саброры – угрюмый, темный, старинный – стоял среди пышного апельсинового сада, и, выйдя из такси, я раскрыла рот. Я никогда не видела, чтобы апельсины, такие огромные, такие рыжие, росли бы вот так, запросто. Почему-то это зрелище удивило и потрясло меня как ребенка.

Надеясь, что не выгляжу полной уж дурой, я потянулась за инквизитором. Двери из красного дерева уже были распахнуты, и мимо нас промчался паренек в белом костюме слуги: вещи из багажника такси сами не выпрыгнут.

– Господин Энцо! Ну наконец-то, дождались!

Из дома, опираясь на трость, вышел сгорбленный старик – я даже не поняла, сколько ему лет. Он казался древним, сотканным из пергамента и песка, наверняка видел Войну трех королей в начале прошлого века.

Саброра обнял его с исключительной осторожностью и нежностью. Старик всхлипнул, и по его смуглой щеке, иссеченной морщинами, пробежала слеза.

– Уж не чаял, не чаял снова вас увидеть, – проскрипел он. – А тут надо же, такие новости!

Старик отстранился и посмотрел на Саброру с той невыразимой любовью, с какой деды смотрят на внуков, так, как мой дед смотрел на меня когда-то.

Придерживая его под руку, Саброра обернулся ко мне и произнес:

– Познакомься, Гвидо, это Эдна Уиллоу, моя невеста. Эдна, это Гвидо, дворецкий семьи Саброра уже сто семьдесят пять лет.

Я стояла, приоткрыв рот и не зная, чему больше удивляться: тому, что Гвидо видел не только Войну трех королей, но и Тридцатилетнюю, которая была намного раньше и опустошила почти весь континент, или тому, что инквизитор отрекомендовал ведьму своей будущей женой.

Гвидо всплеснул руками, с проворством, неожиданным для его возраста, приблизился ко мне и поклонился. Я решила, что на поклон надо ответить таким же поклоном, и старик заулыбался. Зубы у него, кстати, были не стариковские – белые, крепкие.

– Надо же, надо же, какое счастье! – проговорил он. – Наш Энцо женится, вы слышали? И на такой чудесной, воспитанной девушке! Такое счастье в наш дом!

Слуги, которые выглядывали из-за дверей белой стайкой, захлопали в ладоши – было видно, что мое внезапное появление в компании их хозяина всем пришлось по душе.

Саброра цепко взял меня под локоть и повел в дом. Мы миновали гостиную, обставленную в старинном духе: антикварная мебель из темного дерева явно была ровесницей Гвидо и создавалась в те времена, когда все делали солидно, надежно и в то же время изящно. На стенах красовались такие же старинные картины в тяжелых золотых рамах. Одно из полотен было отвернуто к стене, и, идя вместе с инквизитором к лестнице на второй этаж, я хотела было спросить о ней, но вовремя подумала, что молчание – это высшая добродетель.

Саброра привел меня в комнату, которая, по всей видимости, служила гостевой.

Когда за нами закрылась дверь, я обернулась и поинтересовалась:

– И как прикажете вас понимать?

Саброра посмотрел на меня с уже привычной усталой снисходительностью.

– Прикажу вести себя мило и не делать глупостей, – ответил он. – В качестве кого ты собиралась тут жить? Инквизитор, который поселил ведьму под своей крышей, вызовет лишние вопросы, а они нам не нужны. Для всех ты моя невеста, которую я привез из столицы, вот и все. Свадьбы не будет, можешь не переживать.

Я понимала, что он прав и обижаться тут не на что, но все равно мне на какое-то мгновение сделалось обидно. Впрочем, я тотчас же отогнала в сторону все глупые мысли. Энцо Саброра спас меня от мучительной смерти, привез в чудесный город и дал крышу над головой – вот о чем сейчас нужно думать.

– Я вам признательна, – миролюбиво сказала я, понимая, что незачем идти на конфликт с тем, кто ведет себя как друг. – Просто все это очень неожиданно. Я не думала, что вы меня представите как свою невесту, вот и все.

Взгляд Саброры смягчился. Ему было неприятно находиться так близко к ведьме, но даже в отставке он продолжал делать свою работу – защищал меня и искал ту, которая заварила такую крутую кашу.

– Твоя книжка регистрации будет у меня, – произнес он. – Официально тут все чисто и честно. Если тебе хочется и дальше печь свои кексы, то можешь искать работу, и я, также официально, разрешаю тебе никому не сообщать о том, что ты ведьма. А пока давай отдохнем с дороги, я устал.

Я понимающе кивнула.

– Ослабить зажим?

Саброра усмехнулся.

– Не беспокойся. Тут найдется кому это сделать.

Я прекрасно знала, что все это время он просто терпел меня рядом с собой. Терпел мои прикосновения утром и вечером, потому что больше никто не мог ему помочь, но все в нем восставало и протестовало, когда я была рядом. Вся его суть бунтовала против меня, разум держал ее в железных объятиях, не позволяя сказать мне ни единого дурного слова, но душа – душа хотела рвать, как и полагается инквизитору, когда он видит ведьму.

– Хорошо, – кивнула я, стараясь выглядеть милой и максимально спокойной и незаметной. – Тогда до вечера?

Саброра что-то хмыкнул и вышел без лишних слов.

* * *

Что касается работы, то она нашлась в тот же день.

Приняв ванну и ощутив себя свежей, обновленной и бодрой, я переоделась в свое темно-синее платье, которое Саброра счел нужным положить в сумку, и отправилась на прогулку, надеясь, что выгляжу достаточно прилично для этого места.

Царила послеобеденная жара – тяжелая, давящая, вынуждающая все живое прятаться в тени. Горожане и туристы разошлись по домам и гостиничным номерам на несколько часов сиесты, почти на всех магазинах красовались таблички «Закрыто», и я чувствовала себя полной дурой. Кто еще, кроме дуры, потащится гулять, когда, кажется, даже камни мостовой плавятся от зноя? Особенно в таком платье, которое готово превратиться в футляр, промокший от пота.

На мое счастье, один из магазинов с одеждой продолжал работать. Я потратила четыре кроны на модный сарафан и сандалии. Сарафан из тончайшего хлопка был невесомым, светлая ткань, украшенная россыпью вышитых полевых цветов, струилась по телу, и мне было легко даже в жару.

Когда продавщица протянула мне бумажный пакет, в который упаковали мои старые вещи, я поинтересовалась:

– А здесь где-нибудь есть кондитерская?

– Да, госпожа, вниз по улице и направо, – ответила продавщица. – Но они, кажется, закрываются: там повариха сбежала с капитаном.

Так-так. Кажется, это был мой шанс, и я не собиралась его упускать.

Кондитерская под названием «Белая цапля» действительно переживала не лучшие времена, это было понятно по большой витрине, которая не была заставлена сладостями даже на треть.

Я вошла, приблизилась к стойке, и из кухни сразу же вышел молодой мужчина в свободной сиреневой рубахе и широких оранжевых штанах. Смуглолицый и кудрявый, он был похож на молодого пирата, который день и ночь грабит купеческие корабли.

– Добрый день! – улыбнулся он, и было ясно: я клиент, которого он не отпустит. – Чем могу вас угостить?

– Черничными кексами, – ответила я. – Муссовым десертом с ромом, шоколадом и черешней. Вафлями с клубничным сиропом. Трюфельными конфетами с фисташками и ванилью. Еще можно профитроли со сливочным кремом и тарталетки с лимонным и ягодным конфитюром. И обязательно торты!

Скуластое лицо хозяина заведения печально вытянулось, в серых глазах захрустели льдинки тоски. Он усмехнулся и ответил:

– Кажется, вы надо мной смеетесь.

Я покосилась на витрину. Там и близко не было того, о чем я говорила. Пирожные «картошка», больше похожие на то, о чем не упоминают за столом, яблочный пирог, на который никто не посмотрел за три дня, и сахарные крендельки – вот и все угощение.

– Не смеюсь, – сказала я. – Говорят, вам нужен мастер десертов, так вот, я уже здесь. Могу приготовить все, что сейчас назвала. А еще карамельные яблоки, домашнее мороженое и запеченные груши с шоколадом.

Молодой пират вздохнул. Закрыл глаза, оперся на стойку. Открыл глаза, словно боялся, что я мираж, готовый раствориться в любую минуту.

– Сто семьдесят крон плюс чаевые, если приступите завтра, – произнес он.

Я приложила значительные усилия, чтобы не броситься в пляс.

– Могу приступить прямо сегодня, если у вас есть нужные продукты.

Продуктов предсказуемо не оказалось, зато был кофе.

Пирата звали Лука Фальконе. Он сварил кофе с солью, и мы устроились за столиком в зале, чтобы все обсудить. Лука предложил «картошку», но я отказалась: наверняка она была вкусной, но слишком уж выразительно выглядела.

– Мария и так-то работала спустя рукава, но это еще можно было вытерпеть, – рассказывал он. – А потом просто взяла и не вышла на работу. Я сперва думал, что она заболела, но потом зашел в Подхвостье, и ее приятельницы сказали, что «Летучая рыбка» отбыла на Андаверский архипелаг, и Мария была на палубе.

– Подхвостье – это что? – уточнила я.

– Окраина города, там живут бедняки. А скоро и я туда отправлюсь, если дело не пойдет, – со вздохом признался Лука.

Было в нем что-то странное, то, чего я никак не могла понять. Вроде бы обычный парень – высокий, худощавый, сильный, ничего особенного. И в то же время я не могла отвести от него взгляд.

– Здесь есть типография? – поинтересовалась я.

Лука кивнул.

– Тогда сейчас допьем кофе, и отправляйтесь туда. Закажите листовки с объявлением о том, что теперь в «Белой цапле» будут подавать элитные десерты. Не какую-то там «картошку»...

Я едва было не добавила «похожую на говешку», и Лука вспылил:

– Ну уж простите, барышня, я не кондитер. По моей части рыба и мясо!

– Не сомневаюсь, что они хороши, – улыбнулась я. – Так вот, теперь в «Белой цапле» настоящие столичные сладости на любой вкус и кошелек без потери качества. Добавьте пару крон на срочность печати, а потом разбросайте листовки по всему городу. Уверена, завтра тут будет не протолкнуться!

Лука согласно улыбнулся: мой план явно пришелся ему по душе.

– «Цапля» знала и другие времена, – произнес он. – Хочется надеяться, что они вернутся с вашими черничными кексами.

В его глазах поплыли мягкие огоньки, и я почувствовала что-то похожее на прикосновение невидимых пальцев к лицу.

Так вот оно что, вот в чем загадка! Он ведьмак. Молодой обаятельный ведьмак, редкость волшебного мира.

– Никогда не встречала ведьмаков, – дружески призналась я.

Лука прищурился, невидимые пальцы скользнули по моим волосам и растаяли.

– А я никогда не видел ведьму, от которой так разит инквизитором, – сказал он и добавил, перейдя на «ты»: – Энцо Саброра – страшный человек, ты знаешь?

– Знаю. Был случай убедиться.

– Я зарегистрирован. – Лука дотронулся до кармана штанов, словно хотел показать мне такую же желтую книжку, какая была у меня. – Живу тихо и спокойно, законов не нарушаю.

– Я тоже, но мне это не помогло.

Лука печально усмехнулся и, закатав рукав своей рубахи, продемонстрировал мне старый ожог, который покрывал всю его правую руку. Старый обычай – проверка ведьмака огнем, если рядом нет инквизитора, который проведет дознание. Если выдержит и не закричит – значит, невиновен. Лука не закричал. Будь иначе, мы бы с ним сейчас не разговаривали.

Меня не испытывали огнем. Иногда я думала, что мне очень повезло, когда я начала жить в Ханибруке: там не случалось ничего такого, в чем можно было бы обвинить ведьму. Около года ко мне относились подозрительно, а потом привыкли. До поры до времени, как выяснилось.

– Ничего, – сказала я, – это все ничего. Будем жить дальше и давать жить другим. И пойдем на закупку продуктов, завтра я начну работать по полной.

Лука улыбнулся, и его глаза повеселели.

– Ведьмачье заведение, надо же, – произнес он. – И под патронажем инквизиции. Да, пожалуй, мы хорошо заживем, всем на зависть!

* * *

Пока мы беседовали, жара немного ослабила хватку, а с моря повеяло легким ветерком. Я осмотрела кухню – да, здесь можно было работать и зарабатывать, на кухне было все для того, чтобы создавать прекрасные десерты. Лука тем временем заглянул в сейф, вынул тощую стопку купюр и со вздохом отделил мне большую часть.

– На закупки. Надеюсь, мы в итоге не пойдем по миру.

– Ни в коем случае, – пообещала я. – Где здесь обычно закупаются повара?

– На Хольском рынке, – сказал Лука. – Пошли, покажу. Здесь недалеко.

Он запер заведение, и мы неспешно побрели по улочке, которая уходила к морю. За лохматыми шевелюрами пальм была видна густая синева. Глядя на нее, я могла лишь удивляться причудам судьбы. Неделю назад я и подумать не могла, что окажусь в приморском городке, а вот теперь, надо же, иду по дороге, вымощенной грубым серым камнем, слушаю крики чаек, и моя жизнь изменилась так, что все это достойно романа.

Хольский рынок распахнул перед нами ворота и смял, ослепил, оглушил бурей ярких красок, веселых голосов, запахов. Чего тут только не было! Опомнившись от этого пестрого и звучного изобилия, я неторопливо пошла по рядам.

Вот ароматные груды фруктов – золотые, розовые и сиреневые яблоки, тяжелые пули синих слив, мясистые груши, истекающие сладким соком, румяные персики, гроздья фиолетового винограда, едва не роняющего ягоды на прилавок, лимоны, от одного взгляда на которые сводит скулы, какие-то лохматые фрукты, названия которых я не знала, а над ними с деловитым жужжанием кружат осы, и продавец, черный, похожий на деревянную фигурку языческого божка, отгоняет их веером из оранжевых перьев.

Вот пирамидки приправ и пряностей – одуряющий запах на несколько мгновений отшибает обоняние, чтобы потом каждая нотка раскрылась богато и широко. Гвоздика, палочки корицы, универсальной пряности для десертов, мускатный орех с его пикантной нежностью, кардамон, свежий и сладкий аромат для выпечки, звездочки бадьяна – можно украсить блюдо, а можно смолоть, чтобы он открыл всю свою суть в печи, – и обязательно розмарин с его душистым хвойным ароматом. И все это высочайшего качества за какие-то смешные деньги.

Я и сама не заметила, как накупила столько всего, что пришлось бросить мелкую монетку носильщику, чтобы он все доставил в «Белую цаплю». Когда я расплачивалась за муку и сахар, продавец, чернокожий южанин в пестром халате до пят, невольно поинтересовался, зачем это мне столько продуктов.

– Теперь я готовлю элитные столичные десерты в «Белой цапле», – со сдержанным достоинством сообщила я.

Продавец даже присвистнул и крикнул куда-то в соседний ряд, где продавали бананы, кокосы и шипастые снаряды дуриана:

– Марун! Марун, иди уже сюда!

Вскоре прикатился Марун – такой же черный, в таком же пестром халате. Я никогда не видела, чтобы человек, похожий на шар, двигался настолько плавно и быстро.

Продавец муки и сахара кивнул в мою сторону и сообщил:

– Вот, госпожа приехала из столицы, будет делать десерты в «Цапле».

Марун закивал, одарил меня, кажется, самой белозубой из своих улыбок и произнес:

– Госпожа, я вижу, покупает и фрукты? Интересует экзотика? Питахайя, золотые ананасы, страстоягодник, парнская дыня? Съедобные цветы для десертов?

Я задумалась над тем, как именно питахайю можно использовать в десертах, но так ничего и не придумала. Я и слова-то такого не знала.

– Никогда не пробовала такого, – призналась я. – В моих краях готовят из других фруктов.

Марун переглянулся со своим приятелем и приложил руку к груди с таким видом, словно искренне сожалел о моих упущенных возможностях.

– Так надо попробовать! – воскликнул он и, подхватив меня под руку, мягко повлек к своему прилавку мимо мешков с черным и зеленым чаем. – Если хотите привлечь гостей, то нужна не только столичная классика, но и что-то оригинальное, необычное! Тем более сюда идет жара, и надо что-то легкое, свежее!

Он выхватил из корзины нечто, похожее одновременно на цветок и розовый шар, полоснул по нему ножом, и я увидела молочно-белую мякоть, испещренную черными зернышками. Марун проворно покромсал содержимое шара на кусочки, молниеносным движением располосовал желтый плод манго и протянул мне, добавив:

– Попробуйте! В моих краях это заливают йогуртом и медом или добавляют мороженое.

Я попробовала. Рот заполнила свежая волнующая сладость, голова мягко закружилась от восторга. Можно действительно подавать с мороженым прямо в половинках фрукта. Или...

– Пирожное суфле с манго и питахайей, украшенное шоколадной стружкой и вон теми цветами, – указала я на бумажные пакетики с изображением мелких роз. – И манговый чизкейк без выпечки. Будет свежо, необычно и интересно. Только один вопрос: почему вы все это решили мне предложить?

Улыбка Маруна сделалась очень спокойной и мудрой.

– Чтобы вы покупали все это только у меня. Вам будет первая поставка прямо с корабля. Полтора дня от плантаций до стола, вдобавок со скидкой, которая порадует нас обоих. А уж остальным тогда достанется, что останется. А вы за мою доброту разместите вот такие наклейки у вас на витрине и в меню.

Он нырнул под прилавок и извлек коробку, полную наклеек. Выглядели они, надо сказать, вполне мило. Ананас и изящная буква «М» – такие же, как на вывеске над прилавком. Что ж, реклама всегда пригодится, а мне пригодится хороший поставщик.

– Договорились, – согласилась я.

Марун вытащил корзину и принялся загружать в нее фрукты.

– А чернику вы, случайно, не возите?

Марун подбросил на ладони звездчатый желтый плод и ответил:

– Зачем черника, если есть небесная карамбола? Черника – скучная ягода. На что она вам?

– Это, скажем так, моя счастливая ягода, – ответила я, вынимая деньги. – Сколько с меня?

– Нисколько, первая партия в подарок, – обрадовал меня Марун. – Если уж вам так нужна черника, то я буду возить и чернику.

Он показал, соединив указательный и большой пальцы, какого размера она будет, и я вопросительно подняла левую бровь: здесь черника вырастала до размеров перепелиного яйца. А какой она, наверно, была сладкой на южном солнце!

– Договорились! – улыбнулась я. – Буду тогда угощать вас своими десертами.

Марун рассмеялся и, с трудом оторвав корзину от пола, протянул ее носильщику.

– Вот это мне нравится, – рассмеялся он. – Вот это по-нашему. Бокор и бокерина всегда смогут договориться.

– Бокерина? – удивленно уточнила я.

Марун кивнул и продемонстрировал мне свое запястье, унизанное разноцветными веревочными браслетами с бесчисленным количеством узлов и узелков. От браслетов повеяло чем-то тяжелым и властным, и я вдруг увидела охру, зелень и золото саванны и услышала, как где-то далеко затрубили слоны.

– В наших краях бокорами и бокеринами называют ведьмаков и ведьм, – объяснил Марун. – Я сразу понял, кто вы.

Глава 3

В дом Саброры я вернулась уже вечером, после того как все приготовила для начала завтрашнего рабочего дня в «Белой цапле». Лука предложил открыть заведение в одиннадцать, значит, мне предстояло приступить к работе в шесть, чтобы все успеть.

Когда я вышла из заведения, по городу уже бегали мальчишки, раздавая яркие листовки с рекламой столичных десертов в «Белой цапле». Горожане относились к ним весьма скептически, но я знала: это до первой порции дынного мороженого.

Саброра сидел в саду, на его коленях лежала газета, но он не читал – задумчиво чистил сорванный с ветки апельсин. И, глядя, как изогнутая рыбка ножа порхает в его пальцах, я невольно представила, как он работал в допросной с такими, как я.

Саброра отнесся ко мне с неожиданной добротой, но расслабляться не стоило. Он был хищником, пусть и в отставке. А я была для него наживкой на крючке, который он забросил, чтобы поймать ведьму, создавшую «парус». Ее поимка вполне способна вернуть Саброру обратно в столицу. Значит, не надо думать, что он добрее, чем кажется.

– Добрый вечер! – сказала я, стараясь выглядеть спокойной и милой.

Саброра удостоил меня тяжелого взгляда, кивнул. Я подумала, что стою перед ним как провинившаяся ученица перед директором школы. И еще эта картонная коробка, которую не знаешь, куда деть.

– А я нашла работу, – сообщила я, надеясь, что не выгляжу болтливой и назойливой. Бегло посмотрела по сторонам – никого из слуг не было видно. Вот и хорошо. – В «Белой цапле», это кафе вниз по улице.

Ноздри Саброры едва заметно дрогнули.

– Я буду очень признателен, – проговорил он нарочито вежливо и холодно, – если ты будешь предупреждать меня о том, куда уходишь и когда вернешься.

Я запоздало подумала, что мне и правда следовало сказать о том, что я отправляюсь на прогулку. Дело не в контроле и не в поводке, на который инквизитор хотел меня посадить, хотя он хотел, такова его природа. Дело в ведьме, которая создала «парус» и может нанести удар в любую минуту.

Возможно, он думал, что я стану спорить. Например, скажу, что я не его вещь и он не смеет мной командовать, несмотря на то, что спас от народной расправы. Именно так поступали девушки в романах, которые обожала Марлен. Но я решила, что это глупо. Сейчас было не то время, чтобы показывать свою независимость. Которой у меня к тому же и не было.

– Да, хорошо, – кивнула я. – Конечно.

Саброра хмуро отделил дольку апельсина и принялся старательно очищать ее от волокон. Я смотрела, как движутся его пальцы, и вдруг подумала: неужели он волновался? Нет. Быть такого не может. Инквизитор не станет переживать о ведьме. Но... Но в его взгляде была тревога. Он прятал ее глубоко-глубоко, но она все-таки была.

– Я принесла вам кое-что, Энцо, – сказала я и протянула ему свою коробку. – Вот. Это называется «Сладкий бриз», и... В общем, вы первый, кто его попробует. У меня еще не было случая поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, так что... Вот.

Я вдруг почувствовала себя неумехой и размазней.

Саброра вопросительно посмотрел на меня, небрежно бросил недоеденный апельсин в траву и принял коробку так, словно там была бомба. Но никакой бомбы – просто суфле из манго и питахайи на нежнейшей бисквитной основе, покрытое манговым желе и украшенное кусочком киви, шариком питахайи и кокосовой стружкой. От съедобных цветов я пока решила отказаться.

Саброра открыл коробку, заглянул в нее, потом вновь взглянул на меня и на какое-то мгновение сделался не ледяной статуей, не монстром, которому пришла в голову блажь меня спасти, а настоящим, живым человеком. Он, конечно, сразу загнал эту растерянную радость назад, под корку привычного стылого спокойствия, но я не сомневалась, что видела ее.

– Спасибо, – коротко ответил он. – Лучше нам пойти в столовую, раз уж тут такой пир на весь мир.

Слуги быстро сервировали кофе и разложили мое суфле на тарелки из тончайшего фарфора. Саброра запустил ложечку в упругую плоть пирожного, и я ощутила прилив необычного волнения. Казалось бы, что тут переживать? Я готовила хорошо и знала, что десерт получился изысканным и нежным. Но сейчас...

Саброра прикрыл глаза. Улыбнулся.

– Да, ты и правда кулинарный талант, – сдержанно похвалил он.

За приоткрытыми дверями столовой шевельнулась чья-то тень, и я почувствовала запах пустыни и горячего песка.

– Гвидо, хотите пирожное? – предложила я.

Создавая на кухне «Белой цапли» то, что изобрела моя фантазия, я приготовила намного больше, чем собиралась, – то ли от волнения, то ли от страха.

Дворецкий заглянул в столовую, Саброра указал ему на свободное место, тот присел за стол и, когда слуга принес ему чашку кофе и блюдце для пирожного, негромко сообщил:

– Возможно, это столичные манеры, госпожа Эрна, но у нас не принято сажать прислугу за один стол с господами.

– Ты давно не прислуга, Гвидо, – усмехнулся Саброра. От пирожного на его тарелке уже ничего не осталось, и он с видимым удовольствием взял добавку. – Ты друг семьи.

Я готова была поклясться: он был рад, что я это поняла и пригласила старика разделить с нами десерт.

Гвидо с удовольствием съел свое пирожное и с легким поклоном произнес:

– Благодарю, госпожа Эрна, за такое изысканное угощение. Буду счастлив, если когда-то смогу вас порадовать чем-нибудь.

Я улыбнулась. Старик поклонился снова и, выйдя из-за стола, скрылся за дверями. Саброра посмотрел на меня так, словно загадал мне загадку некоторое время назад и теперь хотел увидеть, додумалась ли я до ответа.

– Что-то не так? – спросила я.

Саброра откинулся на спинку стула и рассмеялся, словно я теперь не раздражала его, а забавляла.

– Ты действительно не видишь, кто он?

Я нахмурилась. Пожала плечами.

– Не вижу, хотя и задаюсь вопросом, как он смог прожить столько лет.

Саброра посмотрел на тарелку, на которой красовались еще три пирожных, словно оценивал, сможет ли съесть еще одно, и на его лице мелькнуло то выражение, которое упоминала Марлен, – мечтательно-юношеское. Про прикосновение к груди любимой девушки я предпочитала не думать.

– Он голем, – объяснил Саброра. – Голем, изготовленный две сотни лет назад. А то, что ты ведьма, которая с трудом различает себе подобных, – это уже интересно.

* * *

Расправившись с пирожными, мы перешли в гостиную. Вернее, это Саброра отправился туда с еще одной чашкой кофе и опустился в кресло, а я потянулась за ним и, устроившись в уголке дивана, обитого тканью цвета темной охры с золотыми вышитыми цветами, поинтересовалась:

– А почему этот портрет повернут к стене?

Саброра посмотрел на меня так, что сразу стало ясно: это большой кусок не моего дела и я не должна туда лезть.

Однако он все-таки снизошел до ответа:

– Это мой отец. Проклял меня, когда во мне проявились способности инквизитора.

Повезло ему, он хотя бы знал своего отца. Мой бросил мою мать еще до того, как я появилась на свет. Когда-то я хотела отыскать его – не для того, чтобы просить или требовать, а просто посмотреть в глаза, – но потом решила, что это лишнее. Тогда мне было семнадцать и вместо поисков отца я уехала в Ханибрук.

– Может быть, просто снять портрет? – спросила я.

Взгляд Саброры сделался еще тяжелее, и я примирительным жестом выставила ладони вперед.

– Извините. Я сую свой нос не в свое дело. Но раз уж мы делаем вид, что я ваша невеста...

Саброра нервно дернул кистью правой руки, и в воздухе засветились очертания «гексенхаммера». Он не собирался меня ударять – просто показывал, что может это сделать, и я вновь почувствовала себя маленькой и жалкой. Соринкой на скатерти, которую не стряхнули только по недосмотру.

Я его раздражала. Я была ведьмой, и все в Саброре сейчас поднималось для того, чтобы смять меня в лепешку. Он не был в этом виноват, его так учили. Видишь ведьму – бей. Даже если вы с ней поселились под одной крышей и она готовит лучшее в этой части королевства суфле.

Да, лучшее. Я знала цену своим десертам.

– Что я могу сделать? – миролюбиво спросила я. – Мне не хочется вас так бесить, Энцо, но... что бы я ни делала, все не так.

Он понимающе кивнул.

– Ты не можешь отказаться от своей природы. Как и я от своей. Так что давай просто потерпим друг друга, пока все это не закончится. – Саброра усмехнулся и добавил: – Я постараюсь больше тебя не пугать. А ты не задавай лишних вопросов.

– А какие вопросы лишние? – не удержалась я.

Почему-то мне вдруг стало бесконечно жаль его. Саброру вел долг, он приказал ему спасти меня, привезти в этот город, поселить в своем доме, но он не мог отменить ту идущую из самой глубины ненависть, которая составляет саму суть инквизитора.

Ведьма может раскручивать и закручивать железки, которые восстанавливают его после ран, может быть улыбчивой и милой, может угощать свежайшими десертами, но она все равно останется ведьмой. В этом и беда.

– Например, о моей семье. О личном.

– Хорошо, – кивнула я. – Понятно. А почему я с трудом понимаю, где мне подобные?

Этот вопрос так и крутился на языке, и его нельзя было назвать личным. Я с трудом узнала ведьмака в Луке и даже не заподозрила, что с Маруном что-то не так.

– Даже не знаю, – ответил Саброра, и в его голосе мелькнули заинтересованные нотки. – Ты что-нибудь чувствуешь сейчас?

Я прислушалась к себе и уловила едва заметное дуновение. По волосам, заплетенным в косу, скользнул ветерок – легкий, словно кто-то вздохнул рядом.

Саброра вопросительно смотрел на меня в ожидании ответа.

– Что-то подуло, – сказала я, чувствуя себя полной дурой, уже не в первый, кстати, раз.

Саброра усмехнулся.

– А теперь?

Было тихо. Тихо и очень спокойно, вот и все.

– Ничего не чувствую. Простите.

Саброра поднялся, протянул ко мне руку, и я послушно потянулась к нему. Когда он прикоснулся к моим пальцам, я ощутила легкий укол электричества и внезапную покорную слабость. Хотелось просто стоять вот так, в тихих сумерках, чтобы меня держали за руку – сильно и властно, но без боли. Мне сделалось спокойно. Наконец-то спокойно. Пусть Энцо Саброра был инквизитором, а я ведьмой, мы оба были людьми, и это самое главное.

– Ну надо же, – усмехнулся Саброра где-то над моей головой, и от этой усмешки по коже пробежали мурашки. Мне захотелось... не знаю, чего. Чего-то очень важного, чему я не могла дать название. – Тебя запечатали. Кажется, как раз тогда, когда ты рвала на части тот «парус».

Он мягко развернул меня в сторону своего кресла и предложил:

– Разбей чашку. Просто направленное заклинание. Я хочу посмотреть, что ты сейчас можешь.

Я оторопело посмотрела на него. Колдовать в присутствии инквизитора, пусть и отставного, пусть и по его просьбе? Нет, это было самоубийством.

– Не буду, – решительно ответила я. – Нет, и не просите. Я законопослушная ведьма.

Саброра плавно опустил руки мне на плечи. Прикосновение вышло почти невесомым, но было ясно: он свернет мне голову, если я продолжу сопротивляться и спорить.

– Разбей чашку, – с легким нажимом повторил он.

Я попросила:

– Дайте слово, что мне за это ничего не будет.

Инквизитор усмехнулся. Да, я точно забавляла его.

– Обещаю. Разбей чашку.

Это было просто – швырнуть в сторону чашки маленький огненный шар и любоваться осколками и разлитой кофейной гущей. Это было просто, но я не смогла этого сделать. Просто не смогла. Подняла руку, назвала заклинание, но ничего не случилось. Чашка красовалась на прежнем месте, словно дразнила меня.

Теперь я чувствовала себя не дурой, а барашком возле новых ворот. Не могла колдовать – но как? Как это вообще возможно?!

Меня бросило в пот, окатило холодом и швырнуло в жар. Руки мелко затряслись. Я не могла колдовать. Хотела – и не могла.

– Ну вот, так я и думал, – произнес Саброра. – Тебя запечатали. Ты ловишь чужую магию, пусть и с трудом, но сама колдовать не в силах. Остался только один вопрос: зачем это сделано?

Меня знобило. Я обернулась к Саброре, вцепилась в его руки. Гостиная плыла перед глазами, все кружилось и никак не могло найти опору. Я не могла колдовать, но была ли теперь ведьмой? Или сейчас, лишенная своих возможностей, я стала такой же, как все, и меня не за что было ненавидеть?

– Вы сможете снять это? – спросила я. – Вы сможете?

Саброра перехватил меня, поддержал под локти почти любовным жестом. Он не отстранялся, сейчас ему не было настолько тяжело находиться со мной рядом: с его точки зрения я стала нормальной. Человеком, а не грязью, которую ему следовало вымести любой ценой.

Одно дело самой отказываться от колдовства, и совсем другое – быть его лишенной. Я стала калекой. Изувеченной. Обрубком прошлой себя. Это было больно. Невыносимо. И еще больнее было то, что я не почувствовала перемен. Я не поняла, что со мной произошло.

– Думаю, что смогу, – ответил Саброра. – Но сначала мы поймем, как она это сделала. И зачем.

* * *

Я так и не смогла заснуть. До рассвета ворочалась на кровати в гостевой спальне, которую Саброра отвел под мою комнату. Казалось бы, мне следовало радоваться. Я не могла колдовать, значит, неизвестная ведьма оказала мне услугу. Эрна Уиллоу считалась монстром просто потому, что родилась ведьмой, и вот теперь все исправлено. Гости будут заходить в «Белую цаплю» и не кривиться из-за той, которая готовит там десерты. Саброра тоже не будет чувствовать неудобств: теперь я обычная девушка, и ему незачем испытывать ненависть и вражду.

Со всех сторон выходила выгода. Но мне хотелось грызть подушку и орать во всю глотку.

Я никогда не говорила: «Я ведьма и этим горжусь», как делали многие другие колдуньи. Гордиться надо было делами, а не тем, что никак от тебя не зависело. Но мое ведьмовство было частью меня, и я не могла воспринимать свою потерю как, например, ампутацию больной конечности. Надо мной надругались – вот как я это воспринимала. Пусть это надругательство принесло мне только профит, оно все равно было насилием.

На рассвете Саброра сдавленно застонал за стеной – наверно, неудачно шевельнулся, и эти железные полосы причинили ему боль. Я решила, что приготовлю ему сорбет с карамболой. Легкий, свежий, экзотический – идеальный десерт в такую жару, если Марун и дальше будет поставлять такую же ароматную карамболу. Или не сорбет, а пирог с карамболой, тростниковым сахаром и ромом?

Вчера Саброра вроде бы понял меня. Он знал, что такое увечья и утрата, и я удивилась, но он не стал меня убеждать в том, что лишение волшебства – это счастье и я должна прыгать до потолка от восторга. Просто сдержанно посоветовал мне не волноваться и пообещал, что мы обязательно узнаем, зачем все это было сделано.

– Чтобы отомстить вам? – предположила я. – Возможно, это кто-то из друзей и родственников той ведьмы?

После того как Саброра сказал, что убил не ребенка, а фамильяра ведьмы – помощника, созданного темной магией, – мне стало намного легче находиться с ним рядом. Теперь он был человеком, а не монстром. Пусть не слишком-то приятным, пусть достаточно тяжелым, но все-таки человеком. И я не сомневалась, что и ему после этого признания стало легче.

– Зачем тогда запечатывать тебя? – ответил он вопросом на вопрос.

Я только плечами пожала. За окнами сгустилась тьма, слуги зажгли лампы, и мне наконец-то сделалось по-настоящему спокойно после всех приключений минувших дней.

– Почему вы никому не сказали, что это был фамильяр? – спросила я.

Саброра лишь усмехнулся.

– Я говорил. Но меня не стали слушать.

Я решила не уточнять. Наверняка смерть ведьмы использовали просто как повод избавиться от Саброры: мало ли какие там были отношения с коллегами и начальством...

Одним словом, я начала свой первый рабочий день в том состоянии, которое в любовных романах называют растрепанными чувствами.

Лука, который, кажется, не уходил домой, выглянул из-за стойки, оценил мой вид и предложил:

– Чашка кофе с сахаром и сиропом. И будешь как новенькая.

Я согласилась и пошла переодеваться.

Потом мы отправились на кухню и, когда Лука взялся за турку, я спросила:

– Послушай, ты что-нибудь замечаешь во мне? Что-нибудь подозрительное?

Марун не обманул: черника, которую доставили ночью, и в самом деле была размером с перепелиное яйцо. Я оценила объемы и решила первым делом взяться за манговый чизкейк без выпечки. Потом многослойный черничный десерт с ромом и шоколадом, который как раз и украшу съедобными цветами, синими и розовыми. Заказать бы еще печать с белым перышком для шоколада – будет стильно и красиво. Потом черничные кексы, которые подаются с густым фруктовым коктейлем. Потом собрать те десерты в стаканчиках, которые так обожали в Ханибруке. Потом...

– Ну да, ты немного странная, – сообщил Лука, протягивая мне чашечку с кофе.

Крепкий аромат омыл ноздри, и я ощутила, как в душе поднимается волна бодрости.

– От тебя несет Сабророй так, что у меня обоняние отбивает. Как это вы с ним умудрились сойтись?

Сделав глоток кофе, я принялась измельчать шоколадное печенье для основы чизкейка. У Луки было несколько замечательных разъемных форм. После того как я смешала крошку с растопленным сливочным маслом, заполнила формы и утрамбовала основу, пришло время взяться за пюре из манго. Протирая через сито ароматную желтую мякоть, я рассказывала Луке о том, что со мной случилось в Ханибруке, как «парус», поднявшийся от земли до неба, забрал жизни пятнадцати горожан и как Саброра спрыгнул с балкончика, чтобы убить свиней.

Когда речь зашла о сломанных ребрах и поврежденной печени, Лука сокрушенно покачал головой и сказал:

– К нам сегодня зайдет доктор Станунци, он тот еще лакомка. Договорись с ним, чтобы он тебя осмотрел.

– Как ты думаешь, зачем ей вообще понадобилось запечатывать мою магию? – поинтересовалась я.

Лука, который в это время мариновал стейки из свинины в ароматной смеси базилика, тимьяна и розмарина с оливковым маслом, посмотрел на меня так, словно я не понимала своего счастья.

– Как зачем? Это же новая жизнь для всех нас. Неважно, что ты родился ведьмой или ведьмаком, ты сможешь жить обычной жизнью. Без охоты, без того, что ты всегда во всем виноват, даже если ничего не делаешь. Просто жить!

Он переложил стейки в большую стеклянную емкость, убрал в холодильник и добавил:

– Тебе очень повезло, Эрна. Словами не передать, как тебе повезло.

Я ничего не ответила – старательно взбивала сливочно-сырную смесь с манговым пюре и думала о том, что Лука прав. Осталось примириться с его правотой.

– Людей надо судить по делам, – хмуро сказала я.

Так, теперь манговое конфи. Манговое пюре, желатин, вода, лимонный сок и сахар.

– Я хочу быть собой, а не обрубком себя. И хочу, чтобы люди смотрели на мои дела, а не на то, кто я.

Лука усмехнулся. Кажется, и его я тоже забавляла.

– Сегодня и посмотрят, и попробуют, – ответил он. – Будем надеяться, что магия десертов им понравится.

* * *

Когда в девять вечера я вышла из «Белой цапли», сделав нужные заготовки на завтра, от усталости у меня подкашивались ноги, а в голове звенело. Жители Марнахена расхватали все, что я приготовила.

Конечно, с самого утра гостей не было. К полудню Лука успел отчаяться, а в четверть первого вошла барышня в модном платье и с пестрым журналом под мышкой. Увидев витрину, она замерла от удивленного восторга.

– Давайте-ка я отрежу вам манговый чизкейк! – предложила я. – Самое модное столичное лакомство, все девушки его покупают.

Я понятия не имела, что именно едят в столице, но быка надо было брать за рога. В итоге барышня с журналом съела два куска чизкейка и стаканчик черничного десерта, запила все это фруктовыми коктейлями и, взяв с собой пакетик с кексами, быстрым шагом отправилась рассказывать подругам о том, что в «Белой цапле» наконец-то подают стоящие вещи.

В час у нас уже была небольшая очередь из девушек и дам, которые со знанием дела рассуждали о том, как сильно эти десерты повредят фигуре, но рассуждения не мешали им делать заказы. В два часа очередь выползла из дверей на улицу, несмотря на жару, и я, оценив остатки, бросилась печь пирог с карамболой и оформлять новые стаканчики с десертами. В пять часов стало ясно: я спасла «Белую цаплю» от закрытия, а Луку от разорения.

Десерты сметали, стоило их выставить в витрину. Я носилась от кухни к стойке, покупательницы щебетали, делали новые заказы и соглашались ждать столько, сколько потребуется. Касса почти лопалась от купюр. Лука был счастлив: сейчас, когда в «Белой цапле» было настоящее нашествие гостей, он выглядел так, словно готов был пуститься в пляс.

Под вечер Марун принес несколько коробок с фруктами, и, глядя на колючие золотые шары ананасов, я решила, что завтра будет творожный десерт. Белые брусочки, украшенные мятой и киви, нежно-сладкие и освежающие. Я назову их «Летнее облако». А в стаканчиках будет такой же творожно-сметанный десерт, но уже с манго – вот в коробке золотые плоды, от которых веет сладким ветром, летом, южным солнцем.

И обязательно торт! Ананас и горький шоколад – это волшебное сочетание, но когда ананас запечен в пряном ванильно-ромовом сиропе, то это уже не просто волшебство – это настоящее чудо. А еще коктейль с манго и мороженым, золотая страница лета. А еще мандариновая панакота с россыпью ягод над оранжевой гладью желе. А еще...

Я устала так, словно провела день не на кухне, а на пашне. И я была счастлива, как никогда прежде. Я была на своем месте: могла творить, фантазировать, готовить самые лучшие десерты. Это было вдохновением, и у меня было место, где я могла реализовать самые оригинальные рецепты.

У меня снова были надежды и мечты. У меня снова было...

Саброра неторопливо шел в сторону «Белой цапли», и я вдруг вспомнила все, что отстранила от себя в этот день. С головой уйдя в работу, я забыла о том, что была ведьмой, которую лишили волшебства, и что все это было частью чьего-то плана. Что ж, нельзя вечно жить в башне из вдохновения и фантазий, приходится возвращаться на землю. Саброра сейчас ничем не напоминал инквизитора: просто хорошо одетый мужчина, который держится несколько скованно во время прогулки.

Переложив коробку с черничными кексами из одной руки в другую, я вдруг подумала, что весь день сегодня всматривалась в гостей: не то чтобы я ждала инквизитора – с какого перепуга мне вообще его ждать? – но все равно почему-то думала, что он зайдет.

– Добрый вечер! – с улыбкой сказала я и протянула ему коробку.

Лука, который опускал жалюзи на окнах, одарил инквизитора весьма выразительным взглядом.

Саброра открыл крышку, оценил количество кексов и кивнул:

– Спасибо. Как первый рабочий день?

Мне показалось, что он хочет быть дружелюбным и сердечным, хотя ему это в общем-то несвойственно. Моя улыбка стала еще шире.

– Устала, как не знаю кто. Гостей было очень много.

– Да, о твоих десертах говорит весь Марнахен, – кивнул Саброра, и мы побрели по улице.

Город укутывался в розово-лавандовые сумерки, словно в легкую шаль. Впереди спокойно шумело море – я не видела его, но слышала негромкий голос воды и запах водорослей и тайны. От ветра, который мягко прикасался к лицу и волосам, пахло сосной и цветами.

Никогда бы не подумала, что буду гулять по приморскому городу в компании инквизитора. И мы, кажется, уже относимся друг к другу иначе, чем неделю назад в Ханибруке.

– Как вы думаете, та ведьма уже знает о том, где мы? – спросила я. В душе поднималось странное волнение, и мне очень хотелось задавить его. – Знает, что мы приехали сюда, что я работаю?

– Да наверняка, – усмехнулся Саброра.

Я подумала, что он просто делает то, чего от него ждут. Он назвал меня своей невестой, а с невестой надо гулять, показывать, что это обычные отношения, а не ловушка, в которой я наживка.

– Посмотри-ка на меня.

Я послушно заглянула ему в лицо – привычно усталое, осунувшееся, бледное. Взгляд инквизитора был темен, словно скрывал какую-то тайну. Каштановые завитки волос по-прежнему не желали лежать ровно в прическе, и мне вдруг показалось, что теперь Саброра смотрит на меня иначе.

Это, конечно, было только видением в сумерках. Издалека доносились музыка и голоса гуляющих, где-то с ворчанием проехал автомобиль. Летний город отдыхал у моря, а море не видело различий между ведьмами, инквизиторами и людьми. Море уравнивало всех.

– Ни следа магии, – сказал Саброра, и в его голосе прозвучало с трудом скрываемое удовольствие. – Если бы я не знал, кто ты, то даже не заподозрил бы ведьму.

– Отличная маскировка, – откликнулась я. – И она тоже может ею воспользоваться. Пробраться куда-нибудь так, чтобы твои коллеги ни о чем не догадались, и поднять еще один такой «парус».

Саброра согласно кивнул. Мы продолжили прогулку, хотя больше всего мне сейчас хотелось не гулять, а свернуться под одеялом и заснуть. Но теперь, когда мы заговорили о ведьме, в спокойной умиротворяющей мелодии вечера появились тревожные нотки.

– Да, я уже думал об этом, – признался Саброра. – Отправил сегодня письмо моему бывшему руководству, рассказал обо всем... И знаешь, что мне ответили?

– Предложили отдыхать в отставке, – ответила я.

Что еще тут могли сказать? Саброру выкинули с работы и не собирались брать на нее снова, и никто не нуждался в его информации и мыслях. Если он упомянул о ведьме, чье волшебство запечатано, то его бывшие начальники могли решить, что он попросту врет. Будь иначе, его бы послушали раньше, когда он говорил, что убил не девочку, а фамильяра.

Но его, как и меня, не хотели слушать.

– Совершенно верно, – кивнул Саброра и предложил: – Давай спустимся к морю?

* * *

Море лежало в сиреневом покрывале сумерек и негромко шептало свою вечную песню. Сбросив туфли, я прошла к самому краю пляжа, к воде, которая лизнула мне ноги и отступила – и пришла снова. Море говорило со мной о том, что у меня начинается новая жизнь, что она обязательно будет хорошей, что та ненависть, с которой каждая ведьма знакома с детства, больше не имеет ко мне никакого отношения.

Не знаю, сколько я так простояла, глядя на море. Далеко-далеко оно сливалось с небом, и там, по самой грани горизонта, плыл парусник. В небе проступали первые звезды, откуда-то справа доносилась та мягкая романтическая музыка, под которую положено целоваться влюбленным. Наверняка там было что-то вроде танцплощадки, на которой сейчас кружились парочки. Пробежала компания молодых людей, которые перебрасывались мячом, прошли девушки, заливаясь кокетливым смехом.

Саброра стоял чуть позади. Когда я опомнилась и обернулась, он показал мне мои туфли, которые держал в руке, и я невольно рассмеялась.

– Честно говоря, ни разу не видел ведьму, которая бы смеялась в моем обществе, – признался Саброра, когда мы неторопливо побрели по песку в сторону небольшого ресторанчика.

Судя по запаху, там готовили морепродукты, которые выловили где-нибудь неподалеку. Устрицы открывали раковины, демонстрируя нежное смуглое содержимое, мидии чернели неприступными рыцарями в черных доспехах...

– А я никогда не видела моря, – ответила я. – Но всегда хотела посмотреть.

– Ты училась где-нибудь? – спросил Саброра.

– Да. В кулинарном колледже, трехмесячные курсы. Для ведьмы это лучше некуда.

Я вспомнила эти три месяца: осторожное презрение однокурсников, их отстраненность, брезгливое внимание преподавателей и мое упрямое стремление стать лучшей. Да, я ведьма. И да, несмотря на это, я буду готовить лучше всех вас – не потому, что колдую, а потому что не даю покоя рукам, которые растут из правильного места. На выпускном экзамене мой яблочный десерт был самым лучшим, но, конечно, диплом с отличием получила обычная девушка.

Я давно не вспоминала об этом, а теперь вдруг вспомнила.

– А я окончил Королевский государственный университет, – сказал Саброра. – Мне предлагали преподавательское место, но я не захотел. Практика всегда интересовала меня больше теории.

Прошла парочка – немолодой мужчина, похожий на побитого жизнью бульдога, и юная свеженькая барышня. Скорее супруги, чем отец и дочь. Увидев Саброру, они улыбнулись, поприветствовали нас, и я подумала, что об инквизиторе здесь сплетничают. Неудивительно: безжалостный убийца, которого выперли в отставку, а он ходит с таким видом, словно ничего не произошло, еще и невесту с собой привез.

– На нас таращатся, – сказала я, когда парочка прошла.

Саброра усмехнулся.

– Ничего удивительного. Про ваши сладости говорит весь город. Про меня тоже.

– Почему вы не хотите рассказать о том, что это был фамильяр?

Я никогда не имела дела с фамильярами, но в общих чертах знала, как их создают. Если кому-нибудь рассказать обо всех этапах, то вряд ли он сможет спать по ночам.

– А зачем?

– Ну как зачем? – удивилась я. – А ваше честное имя?

Только сейчас я поняла, насколько мило и непринужденно мы выглядим. Прелестная парочка. Инквизитор идет по пляжу с ведьмой и несет ее туфли. Мне сделалось не по себе, но я тотчас же обнаружила, что это чувство не приносит мне неудобств. Да, несет. Он мой жених, в конце концов, пусть и выдуманный.

– У инквизитора нет честного имени, – с некоторой печалью признался Саброра. – Нас уважают, потому что мы уничтожаем ведьм. Нас ценят, ведь мы истребляем зло. Нам жмут руки и сажают за лучшие столы, но при этом что?

– Боятся, – едва слышно сказала я.

Саброра кивнул.

– Верно. Боятся. Потому что мы убийцы. Не знаем ни пощады, ни жалости.

Я испуганно подумала, что сейчас он снова упомянет ту историю с ведьмой и фамильяром, но Саброра промолчал.

Впереди были скамеечки, на которых расположились немногочисленные гуляющие. Видя, что мы приближаемся, барышни принялись перешептываться, бросая в сторону инквизитора весьма красноречивые взгляды.

– Пусть убийцы, пусть беспощадные, – усмехнулась я. – Зато вы, инквизиторы, страшные богачи, и любая барышня не просто пойдет за вами, а побежит. На вас смотрят с интересом, Энцо.

Саброра рассмеялся, словно я сказала что-то невероятно потешное.

Мы сели на скамеечку, я забрала у него свои туфли и, застегнув правую, спросила:

– А тут что-то будет? Такое ощущение, что все чего-то ждут.

– Танец рыбок, – ответил Саброра. – Прелестное зрелище, вам понравится.

Постепенно сделалось совсем темно. Из ресторанчика, который лежал в десятке шагов от скамеек, подбегали официанты с холодным шампанским, и мне стало казаться, будто мы пришли в театр.

Фонарей не зажигали, и я удивленно поинтересовалась:

– А как же мы тогда увидим рыбок?

– Смотри, – ответил Саброра и кивнул в сторону моря.

Я изумленно ахнула. В воде разливалось спокойное золотое свечение, словно там, в глубине, загорелся огонь. «Начинается, начинается!» – восторженно заговорили зрительницы. Из моря вдруг вырвалась золотая комета, поднялась над водой, расплескивая искры, и, перевернувшись, вновь ушла в воду. Я увидела круглые монетки чешуи, изящный хвост, черный глаз – рыба казалась не живым существом, а ювелирным изделием.

А потом их вылетело сразу шесть. Рыбы вырывались из воды, крутились в воздухе так, словно хотели укусить себя за хвосты, рассыпая во все стороны сверкающие брызги, и это было настолько яркое, чудесное зрелище, что я почувствовала себя ребенком, которого родители привели в цирк и он замер от восторга, забыв, как дышать. Рыбки плясали над морем, и я подумала: надо загадать желание. Это ведь не просто так, это настоящее волшебство, чистое и хорошее.

А потом вода налилась тьмой, налетевший ветер отогнал последние искры, и, когда Саброра оттолкнул меня в сторону, а люди завизжали, я смогла лишь растерянно подумать: «Не успела».

Ничего я не успела.

* * *

Тьма выбиралась из воды. Бесформенная и густая, наполненная запахом водорослей и гнилых ракушек, она поднялась до самого неба и проглотила россыпи созвездий.

Вместе со всеми я побежала было с пляжа, но затормозила и обернулась. Саброра шел к самой кромке моря с таким небрежным, почти светским видом, словно перед ним был не сгусток мрака, а официант, который пришел принять заказ. Он собирался сражаться. Он шел, чтобы сделать то, чему посвятил жизнь.

И я не могла оставить его одного. Просто не могла, вот и все.

Девушки визжали, захлебываясь своим ужасом. Вот одна из них споткнулась, упала, и по ней едва не пробежали товарки. Кто-то из мужчин помог ей подняться и поволок с собой.

А я бросилась обратно, прорываясь сквозь ревущих от ужаса людей, и закричала:

– Энцо!

Саброра даже не обернулся. Дернул головой, словно расслышал мой голос в общей суматохе и остался недоволен.

Тьма клубилась, наваливалась на берег, сминая все на своем пути. Полетели в стороны скамейки, рассыпаясь обломками и щепой, вскипели волны, расшвыривая вываренных золотых рыбок – в их мутных глазах плескалась смерть. От тьмы веяло таким безысходным ужасом, что хотелось сесть, закрыть голову руками и заскулить. То, что вышло к нам, было не просто гибелью со дна моря – оно стирало жизнь, как ластик стирает неверный набросок.

Это был даже не страх – я смотрела на тот бесконечный ужас, за которым открывается смерть. И она потопчется на берегу, а потом двинется дальше, в город. Я представила изуродованные улицы, дома с выбитыми стеклами и сорванными ставнями, сломанные деревья, вырванную дверь «Белой цапли» и изувеченных мертвецов повсюду, и поняла, что не уйду.

Ведьма, которая подняла «парус» в Ханибруке, сейчас бы пела и плясала, но я была не из таких ведьм.

– Энцо... – уже не крикнула, а выдохнула я.

Саброра плавно повел рукой в воздухе, пробуждая знакомый «гексенхаммер», и я испуганно подумала: маловато будет. Ой маловато.

У ведьм, которые попадали в засады с большим количеством инквизиторов, было особое заклинание, оно называлось «освободителем» и могло разметать по клочку всех, кто отважился бы встать на пути. Однажды, еще в детстве, я его испробовала – тогда наш деревенский сарай разобрало по бревнышку, а разбежавшиеся куры потеряли все перья. Ох и досталось же мне тогда...

«Гексенхаммер» в руке Саброры наливался огнем, и в его свете я наконец-то во всей красе увидела то, что вышло из моря. Тьма свивалась в десятки щупалец и перепончатые крылья, тьма дымилась, и из нее проступали сотни распахнутых мертвых глаз, тьма простирала руки к берегу, не зная ни пощады, ни жалости. Кто-то заскулил от ужаса – и я вдруг поняла, что это я сама скулю.

Вспомнился тот огонь, который когда-то в детстве наполнял мои руки. Вспомнилось, как он тек, наполняя собой каждый сосуд и согревая, но не обжигая, и как потом вырвался. Это было освобождение от всех страхов и исцеление души. Это была подлинная свобода человека, который делает то, что должен.

Мы ударили одновременно. «Гексенхаммер» взмыл в небо и обрушился на шишковатую голову, которая проступила из ночи, а «освободитель» сорвался с кончиков моих пальцев и с тонким свистом врезался туда, где соединялись и нервно подрагивали щупальца.

Тьма взревела. Теперь она была похожа на грозовое облако, в котором сверкают алые молнии. Прорехи, которые оставил «гексенхаммер», наливались зловещим рыжим заревом, и я испуганно подумала, что сейчас из тьмы вырвется огонь и поднимется до небес. Там, куда ударил «освободитель», красовалась багровая дыра с обгорелыми краями.

И только увидев ее, я вспомнила, что ведьма, поднявшая «парус», запечатала мои силы. Да и в пекло ее, эту тварь!

Я встряхнула правой рукой, после удара она онемела и сделалась будто бы чужой, но я знала, что сейчас это пройдет. Где-то в стороне испуганно заскулил кто-то из зевак, и с нервным внутренним смешком я представила, как завтра весь Марнахен будет рассказывать о том, как Энцо Саброра и его невеста размазали чудовище, которое выбралось на пляж. Конечно, теперь мы не скроем, что я ведьма, но...

Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Раненый сгусток тьмы качнулся и вдруг вскинулся над пляжем. Повеяло гнилью и кровью. На мгновение тьма сделалась прозрачной, и я увидела останки бесчисленных кораблей, поросших водорослями и илом. Мертвецы, объеденные рыбами, колыхались в смрадных волнах, среди их ребер блестело золото.

Вот, значит, откуда поднялась эта мразь, с самого дна моря: ее соткали из жертв кораблекрушений и бросили на живых.

«Гексенхаммер» вновь взлетел, целясь в голову – туда, где моргнули и открылись сверкающие россыпи глаз. Вонь сделалась невыносимой. Отправляя «освободителя» следом, я поняла, что еще немного, и меня вырвет.

Нет-нет, держаться. Держаться.

Наши заклинания ударили одновременно. Над пляжем раскатился грохот – такой, что я не удержалась на ногах и рухнула на потемневший песок. За грохотом пришел вой умирающего животного, и, падая в серые сумерки обморока, я подумала, что Саброра не справился бы без меня. Это был первый случай в его практике, когда ведьма встала с ним плечом к плечу.

А потом обморок окончательно сгустился надо мной, и стало совсем темно.

* * *

– Дыши. Дыши, говорю.

Я послушно сделала вдох, и легкие обожгло такой вонью, что на глазах выступили слезы. По щекам несколько раз ударили, потом вонь сменилась запахом нюхательной соли, и я окончательно пришла в себя.

– Вот умница. Хорошо. Почему ты решила мне помочь?

Я увидела, что сижу на изрытом песке. Кругом была обычная южная ночь возле моря. Такой ночью хорошо гулять в приятной компании, целоваться...

В стороне кто-то всхлипывал и невнятно бормотал: «Ну как же так, все же было как всегда...»

– Так почему?

Я увидела Саброру, он сидел рядом со мной, держа в руке нюхательную соль. Над его запястьем порхали искры – значит, приводил меня в сознание не только с помощью лекарств, но и магией.

Я огляделась – ни следа живой тьмы. Официанты из ресторанчика, засучив рукава, поправляли покосившуюся вывеску, рядом с разбросанными скамейками топтались полицейские с самым озадаченным видом.

Тихое место. Тихий городок, в котором никогда ничего не происходит.

– Ну а что я должна была делать? – ответила я вопросом на вопрос. – Смотреть, как оно вас раскидает по капельке?

Саброра усмехнулся, и мне вдруг показалось: ему понравилось, что я вмешалась. Ему было хорошо оттого, что он понимал: перед чудовищем он стоял не один. Пусть его спину прикрывала ведьма, но ведь прикрывала. Это ведь очень важно – знать, что ты поднимаешься перед злом не в одиночку.

– Он бы не раскидал, – небрежно ответил Саброра. – Как самочувствие?

Я прислушалась к себе. Вроде бы все было нормально, но почему-то я готова была поклясться: если сейчас я решу колдовать, то у меня ничего не получится.

– Все в порядке, – ответила я, и Саброра устало принялся навинчивать крышечку на пузырек с нюхательной солью. – Что это было? Послание от нашей знакомой?

– Несомненно. – Саброра помог мне подняться. – Она ведьма, которая использует в магии силу воды. Я поймал небольшие личные оттиски ее волшебства в той твари, которая шла из моря.

Мы медленно двинулись по изрытому песку к дорожке, которая вливалась в мостовую и убегала вверх по улице. Город не спал. Во всех домах горел свет, из окон высовывались зеваки, стояли, переговариваясь, возле домов. Я знала, что в утренних газетах напишут что-то вроде «Столичный инквизитор в отставке спасает Марнахен при помощи ведьмы!»

Все теперь будут знать, что я ведьма. И в «Белую цаплю» будут заглядывать еще и любопытные – те, кому страшно интересно узнать, как это я захомутала такого, как Саброра, при всей его ненависти ко мне подобным. И эти любопытные обязательно станут перешептываться о том, что наверняка я захомутала Саброру через какие-то свои выдающиеся постельные умения, не иначе.

Мне сделалось противно.

Мы прошли мимо закрытой «Белой цапли», и я подумала: Лука же здесь живет, ведет свое дело, и никто ему в нос не тычет его ведьмовством. Может, и со мной обойдется. Ну не могла же я оставить Саброру там одного! Это было бы неправильно. Совсем неправильно.

– Так все же почему? – полюбопытствовал Саброра, когда мы свернули на ту улицу, которая вела к его дому.

Отсюда было видно, что в особняке горят все окна: взволнованные слуги ждали господина. Гвидо, наверно, не спал. Големам почти не нужен сон: я читала, что им достаточно прикорнуть на четверть часа, чтобы снова чувствовать себя сильными и бодрыми. А вот с глиной, из которой они состоят, все намного интереснее. Для неизбежного ремонта ее должны были привозить только из тех мест, в которых был создан голем...

– Лучше скажите, как я смогла это сделать, – ответила я. – Моя магия была запечатана. Она и сейчас запечатана.

Саброра пожал плечами.

– Скорее всего, это был сильный эмоциональный порыв. – Он усмехнулся и признался: – Честно говоря, для меня это неожиданно.

Я понимающе кивнула. Чего тут еще можно ожидать? Энцо Саброра посвятил жизнь уничтожению таких, как я, и ведьмы искренне отвечали ему взаимностью.

– Вы ведь тоже меня спасли, когда убили тех свиней, – ответила я. – Так что, можно сказать, я отдаю долги. Потому что... – Я понимала, что буду говорить очень глупые с точки зрения Саброры вещи, но не могла не сказать. – Потому что не все ведьмы такие, как наша новая знакомая и та, которую вы убили за компанию с фамильяром. Мы можем быть и другими.

Я ожидала, что Саброра станет спорить и приводить примеры разной степени кровавости и злобы, но он наверно слишком устал для спора. Мы вошли в ворота его особняка, миновали темный спящий сад, полный свежих запахов цветов, и поднялись по ступеням.

Двери распахнулись, и я услышала голос Гвидо:

– Господин Энцо! Слава Богу, вы живы! Я уж не знал, что и думать!

Саброра вошел в дом, с неподдельной любовью обнял старого голема за плечи и умиротворяюще произнес:

– Все со мной в порядке, тебе не стоит переживать. Ты знаешь, я смогу с этим справиться.

Гвидо укоризненно покачал головой, и Саброра добавил, еще больше став похожим на подростка, который оправдывается перед родителем:

– Видел бы ты, какие чудеса героизма проявила Эрна!

Гвидо бросил выразительный взгляд в мою сторону и ответил:

– После аннексии Карнавалдо я думал, что видел все. Но и подумать не мог, что ведьма встанет рядом с инквизитором и будет защищать людей от чудовища.

Я улыбнулась, понимая, что сейчас об этом говорит весь город и разговоров этих хватит не на день и не на неделю.

– Я законопослушная ведьма, если вы об этом, – сказала я.

Гвидо выразительно поднял глаза к потолку.

– Вы ведь не его невеста, я правильно понимаю? Коллега?

Саброра развернул старика за плечи и мягко повлек в сторону лестницы.

– Гвидо, это очень долгая история, и не для нынешней ночи. Тебе надо отдохнуть.

– Не буду спорить, милорд, – вздохнул голем и добавил совсем негромко, так, что я едва расслышала: – Но вы бы все же подумали получше о том, кого привечаете в своем доме.

Когда он ушел, Саброра обернулся в мою сторону. Только теперь я обнаружила, что стою в центре гостиной, словно забытая вещь, и не знаю, что делать и куда себя деть.

– Спасибо, Эрна, – сказал он. – Я тебе в самом деле признателен.

– Надо же! – рассмеялась я. – Не думала, что вы сможете когда-нибудь поблагодарить ведьму.

В усталом взгляде Саброры сверкнули энергичные огоньки.

– Иди уже спать, невыносимая девчонка, – усмехнулся он, – пока я не пожалел о своей благодарности.

Глава 4

Утром я пришла в «Белую цаплю», чувствуя себя так, словно по мне проехал автомобиль, а потом его подвиг повторил экипаж. Правая рука казалась чужой: кто-то пришил ее к моему телу небрежными стежками и решил, что и так сойдет.

Несмотря на раннее утро, возле заведения уже были зеваки всех полов и возрастов. Один из них, немолодой джентльмен в белом костюме и такой же белой шляпе, осведомился:

– Барышня, что же получается... Вы ведьма?

Я не могла вспомнить его среди тех, кто вчера наблюдал за представлением золотых рыбок, но это не значило, что он не мог наблюдать за сражением, допустим, из ресторана, спрятавшись за стойкой.

– Я Эрна Уиллоу, законопослушная ведьма, – скучным тоном ответила я. – Мою регистрационную книжку вы в любой момент можете увидеть у курирующего инквизитора по запросу полиции.

Вот именно, по запросу. Я не обязана показывать свои документы кому ни попадя просто потому, что людям приспичило сгореть от любопытства. Да, по мнению добропорядочных обывателей, ведьмы – это сор под ногами, но бургомистр Ханибрука был прав: у нас правовое государство. Это дает мне возможность хотя бы упоминать о законах, перед тем как меня бросят свиньям или кому похуже.

– Вы поймите правильно... – подхватила нить беседы дама весьма впечатляющих размеров, которая держала под руку заинтригованного мной господина в белом.

Я почувствовала внутренний холод. Когда со мной говорили вот так, следующим номером программы было предложение собирать манатки и улепетывать без оглядки. А то ишь чего удумала, ведьмища! Жить с порядочными людьми! Не жирно ли будет?!

– Ваш род, – продолжала дама, – как бы это сказать... гнусно прославлен. А тут ведьма спасала людей от чудовища! Немыслимо!

– Невероятно! – поддержали ее остальные зеваки. – Мы удивлены! Ведьма-спасительница!

– Что удивительного? – хмуро буркнула я. – Говорю же, я зарегистрированная законопослушная ведьма.

– Это было потрясающе! – Дама прижала руку к пухлой груди, выражая степень своего впечатления. – Как вы бросали заклинания в ту тварь! Эрвин, я говорила тебе, что ехать надо сюда, а не в Уистоншир! Где бы мы еще такое повидали?

Сквозь зевак протолкался неприметный человечек с таким блеклым лицом, что казалось, будто это ожила серая ночная бабочка. Он протянул мне бумажный сверток, на котором красовался герб – лев с иголкой в лапе.

– Это вам, барышня, – сказал он и объяснил: – Там фартучек, полотенце и прихватки. Я Томас Сандерсон, здешний портной. Ежели потребуется, заходите, там визитка и адрес.

Да, похоже, я сумела поразить здешних обитателей не только своими десертами. И кажется, тут у меня нет врагов.

Я улыбнулась, поблагодарила портного и сказала:

– Сегодня будут десерты из ананасов. Надеюсь, они впечатлят вас не меньше.

На том обмен любезностями и завершился.

Я вошла в «Цаплю». Лука, который мариновал на кухне очередные стейки, помахал мне и, когда я переоделась и встала к своему столу, спросил:

– Что это за дрянь-то была?

– Понятия не имею, – призналась я. – И мне, честно говоря, страшновато.

Первым делом я взялась за торт с ананасом и горьким шоколадом. Когда я училась кулинарии, лишь по рассказам знала, каковы ананасы на вкус, и считала, что в них кислоты всегда больше, чем сладости. Но в тех плодах, которые вчера привез Марун, не было ни следа кислинки – они окутывали рот такой сладкой свежестью, что хотелось петь и танцевать.

Значит, торт. Потом творожное бланманже с манго и на скорую руку кокосовые шарики с ананасом и воздушным сыром. Но сначала, конечно, торт с его тропической свежестью, нежнейшим бисквитом и сливочным кремом.

Я взялась за шоколадный бисквит и, взбивая масло с сахаром до пышной массы и добавляя яйца по одному, внезапно поняла, что моя рука уже совсем не болит.

– А тебе местные говорили, что наш род гнусно прославлен? – поинтересовалась я, смешивая муку, какао и соль в отдельной миске.

Половина мучной массы пошла в яично-масляную смесь, и я принялась все взбивать, чтобы потом добавить сметану.

– Говорили, конечно, – рассмеялся Лука.

Мясо отправилось мариноваться, и он, вымыв руки, взялся за рыбу.

– Но, знаешь, брань на вороту не виснет. Обычно говорили так: вы, ведьмачье поганое, те еще мрази, но какой стейк, какой стейк! Ум отъешь!

Шоколадный бисквит отправился в духовку, и я взялась за такой же, но белый. Взбить яйца с сахаром, просеять муку с крахмалом, аккуратно перемешать с растопленным маслом и снова отправить выпекаться. Быстро, просто, но я точно знала: сегодня эти торты будут раскуплены, едва я вынесу их в зал.

Пока выпекались коржи, я приготовила крем и принялась разрезать ананасы на кусочки. Запах был таким, что я едва не замурлыкала.

Наверно, на запах и пришел человек, который заколотил в запертые двери «Цапли».

Лука вышел из кухни и вскоре вернулся в компании Саброры. Тот был похож на ищейку, которую спустили с поводка: его сосредоточенное лицо было хмурым, черты заострились, и я сразу же почувствовала себя виноватой, хотя никому ничего плохого и не делала.

– Что случилось? – спросила я.

Саброра прикрыл глаза, втянул носом воздух и ответил:

– Нет, сюда она не приходила, это точно... Я уловил след нашей ведьмы. Сегодня она была возле «Цапли».

Мы с Лукой переглянулись, и он развел руками.

– Я пришел в половине шестого. Никого тут еще не было. Дворник улицу мел – вот все, кого я видел.

Саброра усмехнулся. Присел на край табурета с самым небрежным видом.

– Неудивительно, – ответил он. – Если она смогла запечатать силы Эрны, то и свои тоже. Замаскировалась, но тонкие следы все же можно различить.

– Тут были зеваки, – сказала я. – Всем было страсть как интересно взглянуть на ведьму, которая спасла людей, вместо того чтобы уничтожать.

Должно быть, мне следовало прыгнуть на спину Саброре и вгрызться в его горло.

– Я должен вас изучить. Вас обоих, – произнес инквизитор и как-то так повел плечом, что стало ясно: те железные полосы все еще в его теле и причиняют боль.

Во взгляде Луки был вызов.

– Вы, собственно, разве при исполнении? – осведомился он.

Саброра посмотрел на Луку так, словно прикидывал: что будет, если он возьмет, например, вон тот нож и вскроет наглого поваришку?

– Собственно, нет, – ответил он в тон. – Я в отставке, и все это в некотором роде моя самодеятельность. Но я могу этим не заниматься. Сейчас пойду и буду греть кости на пляже, но перед этим позвоню своим коллегам, и вот они-то уж точно будут при исполнении. И не станут с вами церемониться, это я гарантирую.

Лука вздохнул. Казалось, из него выдернули тот стержень, который все это время позволял ему держаться, не опуская головы перед миром.

– Хорошо, – кивнул он. – Что нужно сделать?

– Раздевалка там? – уточнил Саброра.

Лука снова кивнул, и инквизитор сухим официальным тоном произнес:

– Тогда пройдемте.

Они ушли в раздевалку. Я услышала шорох одежды, а затем воцарилась тишина. Стараясь не думать о том, что там происходит, я взялась за бланманже. Приготовив десерт, я отправила его в холодильник для застывания.

Лука вышел из раздевалки с самым довольным видом. Кажется, он ожидал чего-то намного хуже, но с ним не стряслось ничего плохого.

– Все в порядке, – ответил он. – Эта дрянь меня не видела и со мной не говорила. Пришла позже, с теми зеваками.

– Эрна! – позвал меня Саброра.

Со вздохом сняв фартук, я прошла в раздевалку. Саброра сидел на табурете и выглядел так, словно провел утро за разгрузкой вагонов или чем-то в этом роде.

Я встала перед ним словно примерная ученица и спросила:

– Так что нужно делать?

– Сними блузку, – распорядился инквизитор.

Слова были словно удар крапивой. Я понимала, что он не причинит мне боль, что мы в каком-то смысле друзья – а как не быть друзьями, когда он спас меня от свиней, а я встала с ним рядом, чтобы сокрушить чудовище из моря? Но предложение снять блузку заставило меня поежиться от неприятного ощущения.

Саброра смотрел устало. Я послушно расстегнула пуговицы, решив не спорить с ним. Блузку долой? Значит, блузку долой. В конце концов, я живу с ним в одном доме, и там гораздо больше простора для того, чтобы надругаться над ведьмой. Но вряд ли ему это было нужно. Во всяком случае, он не требует, чтобы я сняла бюстгальтер. Вот и слава Богу. Блузка отправилась на крючок для одежды.

Я стояла, опустив руки. Саброра поднялся со своего табурета и, шагнув ко мне, принялся медленно-медленно водить руками вдоль моей спины, не касаясь кожи. Его ладони плыли буквально в нескольких миллиметрах от меня, но я чувствовала, какой жар от них идет, и голова вдруг сделалась тяжелой, наполненной сном и туманом. От Саброры шла та сила, что сминает и приказывает подчиниться, но сейчас эта сила обращалась со мной так бережно, так осторожно, что весь мой страх, поднявший было голову в душе, куда-то отступил.

Я подчинилась – и это не принесло мне ни боли, ни горя.

Ладони Саброры спустились к моей пояснице, опаляя кожу. В какой-то момент он прикоснулся ко мне и тотчас же отстранил руки. Я услышала, как в груди зазвенели туго натянутые струнки страха и чего-то, похожего на тот восторг, который охватывает, когда стоишь на краю крыши и что-то шепчет: шагни, шагни вперед – пусть недолго, но ты сможешь летать...

– Есть! – вдруг воскликнул Саброра и сделал шаг назад. Ощущение было таким, словно я вышла из прокуренной комнаты на свежий воздух. – Она тебя видела, и...

Я схватила блузку и торопливо принялась одеваться.

Саброра двинулся по раздевалке медленным спокойным шагом – так движется хищник, который точно знает: добыча здесь и не сможет уйти от него. Он шагнул к шкафчику, в который мы складывали личные вещи, и вынул мою сумочку.

Впрочем, она его почти не заинтересовала. Расстегнув ее и посмотрев внутрь, Саброра передал ее мне и небрежно заметил:

– Фантики от конфет лучше здесь не хранить.

Я выхватила сумку из его руки, чувствуя, как заливаюсь румянцем. Да, рядом не было урны, я сунула фантик в сумку и забыла о нем. И да, это не повод отпускать комментарии!

Снова нырнув в шкаф, Саброра вытащил бумажный сверток со львом и иглой, взвесил его на ладони и улыбнулся той ледяной хищной улыбкой, которой когда-то улыбался тот инквизитор, с которым я общалась в первый раз.

Охотник поймал добычу. Она была у него в когтях, она уже не сбежит.

– Кто тебе это дал? – спросил Саброра.

– Томас Сандерсон, – ответила я. – Он портной, это подарок. Там визитка, на ней адрес...

Мне вдруг сделалось жутко. Так жутко, что ноги стали ватными.

Саброра развязал веревку, развернул бумагу. Да, там действительно был фартук с надписью «Поцелуйте повара», две варежки-прихватки и полотенце – на рисунке красовался нарезанный торт.

– Не прикасайся к этому, – приказал Саброра.

Заглянув на кухню, он вернулся с ножом и подцепил им одну из прихваток.

– Дотронься, – произнес он и поднял ее.

Я прикоснулась к прихватке и едва успела отдернуть руку – она вспыхнула ярко-зеленым пламенем, и раздевалку наполнила такая вонь, что Лука возмущенно прокричал с кухни:

– С ума совсем посходили, тряпки жечь?! Тут вообще-то готовят!

Саброра прищелкнул пальцами, оживляя направленное заклинание, и огонь угас, оставив от прихватки горелые лохмотья. Я смотрела на них, представляя, что было бы с моей рукой, если бы я надела эту прихватку.

Инквизитор усмехнулся.

– Так как, говоришь, зовут этого портного? Кажется, надо его навестить.

* * *

– Вы слышали? Томаса Сандерсона убили!

Дама с идеальной с точки зрения геометрии фигурой вошла в «Белую цаплю» в компании таких же шарообразных дочек. Они взяли на четверых ананасовый торт и все стаканчики с бланманже, которые были в наличии, и, расплачиваясь за покупку, принялись рассказывать последние новости.

Желающих послушать было полное кафе. Люди охали, ахали, и Лука едва успевал разносить на подносах десерты.

У меня на кухне все горело – не в смысле огня, а в том, что я одновременно готовила суфле из манго и питахайи, налаживала новые торты с ананасом и стряпала ароматный сорбет с карамболой. Но, услышав об убийстве, я высунулась в зал.

Круглая дама наслаждалась всеобщим вниманием и рассказывала, активно жестикулируя правой рукой с зажатой в ней десертной ложечкой:

– Мертвый, лежал в своей кровати! У него же комнаты прямо над мастерской, вот там он и лежал! Энцо Саброра его нашел. Я слышала, как Магда Валентайн говорила Вильгельмине Стокольски, что Берта Цоттини видела своими глазами, как его оттуда выносили. Бледный, сухой, словно из него всю жизнь выпили! И Берта Цоттини сказала, что господин Саброра, – тут дама постучала по виску, отгоняя нечистого, – сказал, что Томаса убили в половине четвертого утра!

Я похолодела.

– Постойте, госпожа Альма! – удивилась одна из барышень. – Так Томас был здесь с самого утра! Вон принес подарочек поварихе за ее вчерашнюю боевую доблесть! Я это видела своими глазами, и господин Бруни тоже там был!

Все гости тотчас же обернулись в мою сторону.

Я проворно подхватила из рук Луки поднос с черничными кексами, украшенными листочками мяты, выставила в витрину и сказала:

– Его подарочек вспыхнул, как только я попыталась надеть прихватку. Я могла сгореть заживо. Это был не Томас.

Благородное общество заахало, всплескивая руками от удивления и не забывая при этом делать новые заказы. Я невольно отметила, что никто из собравшихся не сказал: «Так тебе и надо, ведьма как раз и должна сгореть заживо», и меня это обрадовало. Лука встал за кассу и негромко заметил, что надо нанять официанта: теперь он один не справляется.

– Как же?! А кто же это был?! – изумленно спрашивали барышни.

Госпожа Альма припечатала:

– Это был убийца! Убил несчастного Томаса, принял его облик и пришел сюда, чтобы сжечь бедную ведьму!

Я невольно усмехнулась. Никогда не слышала такого сочетания: «бедная ведьма». Обычно таких, как я, называют иначе.

– А все почему? – продолжала госпожа Альма (кажется, она была знатоком всех сплетен в Марнахене и поэтому самой уважаемой дамой). – Все потому, что он захотел отомстить! Она вчера помогала убить то чудовище из моря, а убийце это все явно было поперек сердца...

Дама вдруг обнаружила, что дочки уже успели расправиться с тортом под светскую беседу с криминальным уклоном, и возмущенно воскликнула:

– Грета! Берта! Александрин! Ну мне-то вы почему ничего не оставили! Эрна, дорогая, а можно мне еще этого вашего ананасного чуда?

Кивнув и принеся заказ, я получила деньги.

Общество тем временем возмущалось, куда смотрит полиция, что по культурному городу, старинному городу, вот так средь бела дня разгуливает убийца и внаглую присваивает себе облик честных горожан.

У меня заныло в животе. Вернувшись на кухню и отправляя на поднос очередной торт, я вдруг невероятно остро захотела, чтобы Саброра сейчас оказался здесь. С ним мне было намного спокойнее.

Значит, ведьма в Марнахене, и любой горожанин может стать ее жертвой. Тут полиция с местным инквизитором должна землю носом рыть.

Разрезав торт на порционные куски, я спросила у Луки, который тем временем раскладывал по тарелочкам салат из куриной грудки с помидорами:

– Как зовут здешнего инквизитора?

– Господин Бальтасар Контадино, – хмуро откликнулся Лука. – Я тебе даже скажу, где он сейчас: в заведении мадам Брандины с зеленым фонариком.

Компанию салату составили рыбные стейки с гриля, которые источали просто неправдоподобный аромат.

– И что он там делает? – поинтересовалась я.

Ответ намечался простой и предсказуемый, но мне хотелось услышать его.

– Ну как что? – усмехнулся Лука. – Всесторонне исследует тамошних барышень. Представляю его встречу с Сабророй!

Я даже рассмеялась. Да, пожалуй, Саброра вернется на работу с учетом нынешних обстоятельств. Местный инквизитор проворонил матерую ведьму у себя под носом, потому что был занят совсем другими делами, а Энцо Саброра уничтожил чудовище, нашел труп портного и выявил оттиски магии убийцы.

– Да, Энцо будет рвать и метать, – проговорила я.

А Лука добавил:

– Особенно когда Контадино предложит ему присоединиться! Я однажды пришел к нему на перерегистрацию, а он пьяный был, говорит: «Не убежит никуда твоя книжка, пошли новых девочек попробуем».

Да, с таким инквизитором ведьмы тут могут гулять средь бела дня с метлой в одной руке и пузырьком зелья в другой. Марнахену просто невероятно повезло, что до нашего появления здесь не было преступлений в сфере колдовства.

В зале заговорили, заахали, принялись о чем-то торопливо спрашивать. Я выглянула и увидела Саброру – он шел к стойке, а гости едва не хватали его за рукав, требуя немедленно изложить все обстоятельства гибели несчастного Томаса Сандерсона.

Увидев меня, Саброра обошел стойку, заглянул на кухню и произнес:

– Эрна уедет на пару часов. Ее немедленно хочет видеть полиция.

* * *

Можно не делать ничего предосудительного и дурного, но, когда инквизитор приглашает в полицию, все внутренности будто покрываются ледяной глазурью. Торопливо объяснив Луке, когда вынимать из печи кексы и когда подавать очередную партию бланманже, которая остывала в холодильнике, я переоделась и вместе с Сабророй вышла на улицу.

Пекло царило такое, что перед глазами начинали виться мушки. Еще немного, и люди начнут уходить с улиц, чтобы передохнуть в тишине и прохладе.

– Ты уже знаешь, что твой портной убит? – спросил Саброра.

Я шла рядом с ним, прижимая к себе сумочку, и не могла избавиться от ощущения, что меня ведут на казнь.

– Да, знаю. В кафе об этом говорили.

– Сплетницы, куда же без них, – усмехнулся Саброра.

Сейчас он выглядел таким резким и энергичным, словно принял бодрящую понюшку; впрочем, я предполагала, что это его обычное состояние во время работы.

– Я так понимаю, вы вернулись на службу? – поинтересовалась я.

Саброра оценивающе посмотрел в мою сторону.

– Пришлось. Видишь ли, когда местного инквизитора ублажают сразу три барышни, невольно надо брать дело в свои руки.

Сразу три барышни? Ну силен господин Контадино!

– Так что я отправил телеграмму с запросом и получил подтверждение, что восстановлен в должности в связи с чрезвычайными обстоятельствами, – продолжал Саброра, и я видела, что он с трудом сдерживает довольную улыбку.

Изгнанник, которого ненавидели все, доказал делом, что без него не обойтись. Он был нужен – и был готов работать.

– Это же замечательно, – сказала я, стараясь говорить искренне и мило. – Поздравляю вас. Если хотите, испеку вам особенный пирог.

– Что там уже разболтали об убийстве? – спросил Саброра, пропустив мое предложение мимо ушей.

– Что его убили в половине четвертого. Что убийца принял его облик, чтобы расправиться со мной. Это была месть за то, что я тебя поддержала и вчера метала заклинания в тьму из моря, – ответила я.

Саброра ухмыльнулся.

– Надо же, весьма разумно. Кажется, здесь любят детективы.

Мы подошли к зданию полиции. Оно занимало старинный дворец, и я никогда бы не подумала, что здесь размещаются служители закона. Поднявшись по мраморной лестнице и миновав пост охраны, мы пошли по широкому гулкому коридору с бесчисленным количеством дверей, и внутренний голос закричал: «Беги! Спасайся! У ведьмы тут нет друзей!»

Саброра толкнул одну из дверей, и я услышала рыкающий голос:

– А мне насрать, что у вас там завал! У меня тут серийный убийца, нужно подкрепление!

Войдя за Сабророй в кабинет, я увидела немолодого угрюмого полицейского, похожего на бульдога в огненно-рыжем парике. Несмотря на свирепый вид и огромные кулачищи, поросшие красным волосом, он не производил впечатления мерзавца, которому в удовольствие терзать и мучить. Просто человек на своем месте и делает свое дело так хорошо, как только может.

Полицейский говорил по телефону. Увидев нас, он махнул в сторону стульев и, когда мы сели, рыкнул в трубку:

– Не завтра, а к вечеру! Все, отбой!

Резко опустив телефонную трубку на рычаги, он со вздохом отер морщинистый лоб скомканным носовым платком и сказал:

– Ну вот что ты будешь делать, а? Это юг. Никто никуда не торопится. Я иногда думаю, что вот приедет сюда кто-нибудь вроде Лоренцо Бернати, будет резать очередную блондинку на пляже, а все будут смотреть, да еще и советы раздавать!

Лоренцо Бернати был серийным убийцей, я читала в газетах о том, как он расправлялся со светловолосыми барышнями.

Полицейский угрюмо посмотрел на меня, и Саброра представил нас:

– Это Андреа Торигроссо, полицмейстер Марнахена. Андреа, это Эрна Уиллоу. Моя помощница и свидетельница.

Торигроссо шумно вздохнул, придвинул к себе стопку бумаги и, вооружившись карандашом, спросил:

– Ладно, что вы видели?

Я рассказала ему о том, как утром пришла к «Белой цапле» и увидела зевак, в подробностях сообщила, кого именно видела и кто как выглядел, и, разумеется, упомянула о подарке портного и о том, что с ним случилось, когда я дотронулась до прихватки.

Торигроссо все записал и, посмотрев на Саброру, уточнил:

– Это зеленое пламя – вервский огонь?

– Верно, – кивнул Саброра. – Завязан на человека, вспыхивает, когда тот прикоснется к пропитанному предмету.

– Понятно, понятно... – Торигроссо откинулся на спинку своего кресла, прикрыл глаза и сказал: – Значит, дело было так. Ведьма поднялась в комнату Сандерсона в половине четвертого утра. Расправилась с ним. У него в мастерской было полно такого поварского тряпья, он всех поварих обшивал. Так она спустилась, отобрала нужное, пропитала вервским огнем и понесла к кафе. И у меня такой вопрос: почему она не спрятала тело? Мы бы искали портного, которому пришла в голову блажь расправиться с ведьмой.

Я сидела, не чувствуя под собой стула, но оттого, что Торигроссо был на моей стороне, делалось легче.

– Потому что она действует демонстративно, – ответил Саброра. – Не прячется, а нападает. Показывает свою силу и нам с вами, и всем остальным. Мол, смотрите, что я могу сделать с каждым из вас, и никто мне не помешает.

Торигроссо со вздохом потер загривок.

– Да, сильна, тварь. Что будем делать, господин Саброра? Это по вашей части, значит, вы главный. А мы тут так, на подхвате. Сегодня еще подкрепление к вечеру пришлют, так что распоряжайтесь нами.

– Начнем с самого простого. Расставим ловушки по всему городу, – ответил Саброра и посмотрел на меня. – И мне понадобится твоя помощь, Эрна.

* * *

– Значит, все поняли? У посторонних ничего не брать. Есть-пить только в проверенных местах. И особенно по городу не болтаться, в темные закоулки не заходить.

Мы кивнули, и Торигроссо вздохнул, вновь сделавшись похожим на усталого бульдога.

– Ведь тихий же город, – произнес он. – У нас никогда ничего не происходит. А теперь, надо же...

– А почему тихий? – спросила я, когда мы вышли из отделения полиции. – Это же курортный городок, в такие места всегда съезжаются разные...

Саброра понимающе кивнул. Да, курорты – это как раз то место, где всякие хитрые рыбки ловят своего червячка в мутной водице. Карточные шулера, мошенники, воры и обязательно ведьмы – я иногда читала криминальную хронику.

– Тут совсем недалеко Седенбан, – ответил он. – Роскошный курорт, на котором отдыхают сливки сливок. Все, кто хочет эти сливки снять, едут как раз туда. А здесь что? Учителя, врачи, клерки, которые весь год копят на отдых... Нет, с них ничего особенного не получишь.

– Так чем я могу тебе помочь? – поинтересовалась я и, посмотрев на часы, которые красовались на изящном столбе, заметила: – И у меня еще рабочий день. Боюсь, там сейчас Луку съедят, раз нет десертов.

– Никто твоего Луку не съест, – усмехнулся Саброра, и я вдруг подумала, что он стал относиться ко мне намного теплее. Вот даже своей помощницей назвал. – Посмотри-ка на меня.

Я послушно посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что лечу. Земля ушла из-под ног, я падала в пропасть и не могла остановить падение. В ушах свистел ветер, воздух сделался горьким и колючим.

Пытаясь остановиться, найти хоть какую-то опору, я вцепилась в запястье Саброры, и он рыкнул на меня так, что во мне все заледенело от ужаса:

– Стоять!

Голова кружилась, словно купол ярмарочной карусели. Желудок крутился и поднимался, собираясь не то что вытолкнуть содержимое, а выпрыгнуть на свободу. И когда я окончательно поняла, что меня сейчас вырвет прямо на щегольской серый пиджак Саброры, мое падение прекратилось. Под подошвами туфелек вновь возникла мостовая, свист ветра стих, а воздух сделался самым обычным, южным, пропитанным запахами солнца, фруктов и цветов.

Теперь Саброра поддержал меня сам – осторожно взял под локоть и повел в сторону «Белой цапли». Все кружилось, ноги подкашивались – ощущение было таким, словно я посвятила все утро безудержному пьянству.

– Что это было? – пробормотала я.

– Я отцепил немного твоих личных магических оттисков, – ответил Саброра. – Теперь останется разместить их в ловушки. Ты общалась с ведьмой, это поможет более тонкой настройке.

Значит, ловушки. Сегодня Саброра в компании с полицией разбросает по всему Марнахену этакие маячки. Если ведьма окажется рядом, то они выбросят парализующие заклинания. Когда-то я читала об инквизиторских ловушках, боялась попасть в них, а вот теперь, надо же, мои оттиски используют, чтобы создать их.

– Можно я теперь пойду в «Цаплю»? – спросила я, и вопрос неожиданно получился очень жалобным.

Саброра улыбнулся, и я вдруг поняла, что ему очень идет улыбка. Она словно озаряла его хмурое осунувшееся лицо изнутри, делая его живым, настоящим.

Я улыбнулась в ответ – улыбка была словно ниточка, которая протянулась от одного человека к другому. Можно ведь жить, не ненавидя друг друга просто за то, что мы те, кем родились. Мы не выбираем, кем родиться, зато в остальном выбор в наших руках, и всегда можно стать просто хорошим человеком, если ты действительно этого хочешь.

– Можно, конечно. Вижу, у вас там настоящий успех?

– Мы для этого стараемся, – рассмеялась я. – Хотите, приходите на ужин? Лука готовит отличные рыбные стейки. Придете?

– Если успеем расставить все ловушки, то да, – ответил Саброра.

Наверно, его никто никогда не приглашал на ужин вот так запросто. Особенно ведьмы: с его репутацией он скорее сделал бы стейк из хозяйки и съел его.

– И да, Эрна, – продолжал Саброра. – Не уходи сегодня из «Цапли» одна. Я тебя заберу... Просто так, на всякий случай.

Я едва заметно шевельнула рукой, пробуя оживить хоть какое-нибудь заклинание. Нет, ничего не вышло. Я по-прежнему была запечатана крепко-накрепко. Может, это как раз и обеспечивало вежливость Саброры. Сейчас я почти обычный человек, и ненавидеть меня незачем.

– Договорились, – улыбнулась я.

Вот и «Цапля». Судя по толпе гостей, которые не обращали внимания на полуденное пекло, десерты уже кончились.

Я пробилась через горожан, жаждущих сладкого, прошла за стойку, оценив опустевшую витрину и количество купюр в кассе, и громко сказала:

– Господа, приходите, пожалуйста, через два часа. Будут черничные кексы, десерт из питахайи и манго и ананасовый пирог с горьким шоколадом. – Сделав паузу, я с улыбкой добавила: – Я очень рада, что мои десерты настолько пришлись вам по душе. Это настоящее счастье.

Смеясь, улыбаясь и переговариваясь, гости разошлись.

Лука вышел из кухни, вытер лоб и сообщил:

– Даже мороженое все подмели. Я стал делать его с шариком питахайи и ананасовыми ломтиками... В общем, в плане фруктов у нас почти пусто.

Я зашла на склад, оценила объемы – да, этого даже на пару тортов не хватит.

Лука смотрел так, словно я была хозяйкой, а не он, и я решила распоряжаться.

– Видел, как я сегодня делала коржи? Сможешь сделать такие же?

– Смогу, – ответил Лука. – Не волнуйся, сделаю в лучшем виде.

– Вот и отлично, – улыбнулась я. – Тогда пойду на Хольский рынок, выберу фрукты.

– Только осторожно! – встревоженно попросил ведьмак, и я рассмеялась.

– Обязательно! Не думаю, что на меня там нападет ананас!

* * *

Ананас, конечно, не напал.

Я не стала блуждать по рядам с разинутым от удивления и восторга ртом, а сразу же прошла к прилавку Маруна, взяла ананасы, манго, питахайю и карамболу, добавила коробку черники и поняла, что надо снова нанимать носильщика.

Договорившись об увеличении поставок, Марун со смехом сообщил:

– С ананасом надо осторожнее! Вон в газетах пишут, в них есть какой-то бром-алайн. Получается, ты ешь его, а он – тебя, от этого в уголках рта и язвочки!

– Я скажу об этом гостям, но ты знаешь, им все равно. Трескают за обе щеки, – ответила я. – Можно завтра еще желтого киви побольше? С мороженым уходит влет.

– Можно. – Марун черкнул карандашом в замасленном истрепанном блокноте и заметил: – Что-то инквизиция лютует. На голову давит.

– Ставят ловушки, – негромко сказала я. – Ты слышал, что вчера произошло на пляже?

– Слышал, – кивнул Марун и положил в мою корзину еще пакетик съедобных чинских розочек для украшения десертов. – Это в подарок... Да, слышал. Если бы не вы, оно бы разнесло весь город. И знаешь, что я подумал?

– Что же?

– Эта бесформенность свойственна детской магии.

– Детской?! – изумленно переспросила я. – То есть ведьма может быть ребенком?!

Нет, это точно невозможно. Нет на свете таких детей, которые управились бы с заклинаниями такой колоссальной мощи. Да и существо, которое мы с Сабророй размазали по пляжу, не было бесформенным. Да, сначала это был просто сгусток тьмы, но потом-то! У него были и глаза, и щупальца, и рот, похожий на черепаший клюв.

Марун неопределенно пожал плечами.

– В моих краях всегда говорят так: бокор начинает учебу с того, что лепит снежки. И только потом создает из них снежную бабу.

– В ваших краях есть снег? – удивилась я.

– Нет, но сделать так, чтобы он пошел, – это первый урок бокора. – Марун прищурился, вспоминая, и проговорил: – Представляешь: саванна, зной, и вдруг идет снег... Все так радуются!

– Ну еще бы. То есть это может быть ребенок?

Марун пожал плечами.

– Я не знаю. Дети, конечно, бывают очень жестоки, но, чтобы убить несчастного Томаса, нужен уже взрослый разум. Это было обдуманное преступление, а ребенку такое не под силу.

Я поняла, что окончательно запуталась. Детская магия, но не у ребенка... И тут меня осенило: душевнобольной! Наша ведьма может страдать расстройством рассудка!

– Ты очень помог мне, Марун, спасибо тебе, – поблагодарила я.

Марун улыбнулся, вынул из ящика коробочку с наклейками, и я взяла несколько: впишутся возле кассы и на каждой книжке с меню. Книжка у нас пока тонкая, но это только пока.

– Всегда пожалуйста, – ответил он и добавил: – Передай своему инквизитору вот что: он давит слишком сильно. Те ловушки, которые он ставит, сильные. А когда крысу загоняют в угол, она наносит удар.

Я вздохнула. Саброра наверняка это понимал. И Торигроссо тоже: недаром запросил подкрепление.

Возвращаясь в «Белую цаплю», я не могла избавиться от ощущения, что за мной пристально наблюдают. Ведьма почувствовала опасность, поняла, что на нее разворачивают охоту, и затаилась: сидит сейчас где-нибудь на чердаке или в подвале и выжидает. Впрочем, ничего хорошего, кроме плохого, ей ждать не приходится. Уже завтра Саброра увидит, что его ловушки никого не парализовали, и начнет стягивать петлю. Полицейские возьмут ловушки в руки, оцепят город и двинутся вперед, постепенно сужая зону поиска, пока не найдут ведьму.

Марун прав. Она обязательно нападет.

Лука справился с коржами просто отлично для новичка в десертах, и я взялась за крем. Вскоре торты были готовы и отправились в холодильник. Я наладила уже привычное и обожаемое суфле с питахайей и манго, а потом принялась готовить черничные кексы. Мое счастливое блюдо, куда ж без него.

– Сильно давит? – спросила я.

Лука, который нарезал заготовки для салатов смертоносными пиратскими движениями ножа, пожал плечами.

– Чувствуется, да. Неприятно. Но не мучительно.

Взмах ножа отправил колечки красного лука в отдельную миску, и Лука сказал:

– Надеюсь, это ненадолго.

– Марун сейчас предположил, что такой бывает детская магия, – поделилась я.

Лука бросил помидоры в бурлящий кипяток, подождал, прищелкивая пальцами, и, вынув, принялся их чистить от кожицы.

– Ну не знаю. Я в детстве не так колдовал. – Он прищурился и улыбнулся. – Делал так, что мидии жарились без огня. Яблоки с дерева падали прямо в корзину. Птиц лечил. Отец вообще думал, что я не ведьмак, а блаженный. Дурачок. – Он смахнул нарезанные помидоры в другую миску и добавил: – Мальчишки в поселке кошку поймали, мучили ее, а я отбил и раны ей заживлял. Ревел, помню, ужасно... Ну вот кто, кроме блаженного, так сможет?

– Не знаю, – честно ответила я. От истории с кошкой хотелось плакать. – Хороший человек сможет?

– Потом решили, что я все-таки ведьмак, – усмехнулся Лука. – А ведьмак и хороший человек – это две большие разницы, как говорят в Хавтавааре.

Какое-то время мы молчали. Было видно, что воспоминание затронуло Луку сильнее, чем он ожидал.

Я отправила кексы в духовку и спросила:

– А это может быть безумец? Как считаешь?

– О да! – усмехнулся Лука. – Она выступила против Саброры, и сразу видно, что это месть. А раз так, то да, никем другим она быть не может.

Глава 5

Саброра действительно пришел меня встретить – вошел в зал, опустился за свободный столик, сняв шляпу, и я заметила, что он выглядит усталым.

Лука, который уже собирался снимать кассу, предложил:

– Может быть, кофе?

Саброра посмотрел на него тем взглядом, за которым обычно следует предложение предъявить документы – пока еще предложение, а не приказ. Лука пожал плечами: нет так нет.

Витрина для десертов была пуста. Когда я переоделась и вышла в зал, Саброра поинтересовался:

– Смотрю, дела идут неплохо?

– Дела идут отлично. – Я протянула ему коробку с ананасным тортом и на всякий случай постучала по столу, чтобы не сглазить. – Завтра будет манговый чизкейк, Марун привез просто потрясающие фрукты.

Девушки Марнахена обожали чизкейк – легкий, свежий, почти без вреда для фигуры. Да и готовить его было не то чтобы сложно.

К нам сегодня пришел вихрастый долговязый паренек по имени Сандро – Лука нанял его официантом, – и я смела надеяться, что с ним нам станет легче с таким-то наплывом клиентов. Одним словом, дела ладились, и если бы не ведьма, то все было бы чудесно.

– Знаете, мой поставщик фруктов предположил, что такое колдовство свойственно детской магии, – сказала я, когда мы вышли на улицу.

Саброра скептически посмотрел на меня. Хмыкнул.

– Твой поставщик – это Марун ибн-Анвари, зарегистрированный ведьмак? – уточнил он и, когда я кивнула, презрительно процедил: – Ни один ребенок не создаст такое заклинание. Тут даже не все взрослые справятся.

– Да, мы тоже так подумали, – поддержала я. – Энцо, а это может быть душевнобольной? У сумасшедших есть своя магия?

Какое-то время мы шли молча. Сумерки, подсвеченные далеким золотом уходящего солнца, казались мягкими и уютными. Обычный летний вечер: люди гуляют по улицам приморского городка, где-то вдалеке играет оркестр. И я подумала, что вчера Саброра привел меня посмотреть на танцующих золотых рыбок не просто так. Он теперь видел во мне человека. Возможно, не понимал этого до конца, но видел. И я приносила ему десерты потому, что Саброра давно перестал быть для меня пугалом в окошке.

Мы оба были людьми. Пусть очень разными, пусть наша природа делала нас врагами, но мы оба шли к тому, чтобы искать сходство, а не различия. Возможно, за это надо было сказать спасибо ведьме, которая запечатала мою магию.

– Ряд ученых считает, что магия – это и есть безумие, – ответил Саброра. Сейчас, в сумерках, с коробкой с тортом в руке, он выглядел не инквизитором, а обычным курортником, который весь год откладывал деньги, чтобы отдохнуть у теплого моря. – А психиатры по всему миру замечали, что их пациенты, которые не были ни ведьмами, ни инквизиторами, способны на некое искажение мира. Знаешь, как говорят: если работаешь с безумцами, то невольно нахватаешься их безумия.

– Никогда не встречалась с психиатрами, – призналась я.

Саброра устало усмехнулся краем рта.

– Мой отец был уважаемым психиатром. Энрике Леонардо Саброра, доктор медицины. У него была своя клиника. Сейчас там другой директор, но она работает.

Чувство, которое шевельнулось у меня в груди, было похоже на дальний отблеск понимания. Мне казалось, что я стою, протянув руку, и истина приплясывает над моей ладонью словно золотая рыбка.

Вспомнился портрет, повернутый лицом к стене, и я спросила:

– Он не пытался лечить вас перед тем, как проклял?

Саброра остановился, и я прикусила язык, вспомнив, как он приказывал не задавать лишних вопросов. Сейчас он смотрел так, словно собирался надавать пощечин или надеть коробку с тортом мне на голову. В его глазах дымилась такая ярость, что я невольно сделала шаг назад. А за яростью плыла боль – настолько сильная, что мой страх сменился жалостью.

Мы снова пошли по улице. Саброра молчал, сжимая и разжимая в кулак правую руку. Нет, я не хотела думать о том, что он собирался меня ударить.

– Мы, кажется, договорились, что одна несносная ведьма не станет задавать лишних вопросов, – процедил Саброра.

– Так он лечил вас, – не сдавалась я, наплевав на чувство самосохранения, которое орало во весь голос, приказывая мне заткнуться, – когда вы обнаружили в себе свои способности?

Саброра не ответил, но я давно поняла, что отсутствие ответа – это тоже ответ. Значит, отец лечил его. Пробовал изгнать из сына то, что делало его инквизитором, и, видно, допробовался до чего-то очень плохого.

Мы вошли в ворота, прошли через сад, и Саброра устало опустился на скамейку. Постояв рядом, я тоже села.

И тогда он произнес:

– Ты читала что-нибудь о клиниках для душевнобольных?

Конечно, я читала. Иногда о них писали в газетах, как правило, с бравурными восклицаниями и восторженными рассказами о том, как обливание ледяной водой улучшает состояние пациентов.

– Читала, – ответила я и призналась: – Мне кажется, это жуткое место.

– Верно. Мой отец держал меня в своей клинике полгода.

Я ахнула. Зажала рот ладонью. У меня в голове не укладывалось: как отец мог запереть своего ребенка в таком месте? За что? Просто за то, что он родился тем, кем родился?

«А за что тебя преследовали и хотели отдать на корм свиньям? За что Луке жгли руку на медленном огне? – ожил внутренний голос. – Не за ваши дела – за вашу суть. Ты прекрасно это знаешь».

– Мне очень жаль, Энцо, – с искренней горечью прошептала я.

Погладила Саброру по плечу, и он не отстранился, не оттолкнул меня. Кажется, сейчас ему хотелось говорить о том, что жило во тьме его прошлого.

И я предложила:

– Расскажите мне все. Вам будет легче, вот увидите.

Саброра устало усмехнулся.

– Мне уже никогда не будет легче, Эрна. Потому что есть слишком тяжелые увечья, которые никогда не залечиваются до конца. – Он провел ладонями по лицу и вздохнул. – Отец привез меня в клинику сразу же, как только стало ясно, кто я. Тогда мне было двенадцать, я с отличием закончил среднюю ступень в школе Святого Маркуса и хотел идти в юридический класс. Знаешь, все это открылось совершенно неожиданно: какая-то ведьма отвела глаза покупательнице в мясной лавке и стянула ее кошелек, а я просто выбросил руку вперед, и она окаменела.

Я слушала его не дыша – боялась спугнуть эту странную исповедь. А это была именно исповедь, и мне хотелось надеяться, что потом Саброре станет хоть чуточку легче. Мне было жаль его, бесконечно жаль.

– Конечно, пришли полиция и инквизиция, меня все хвалили, и я был счастлив. Почему бы и не быть счастливым? Сделал важное дело, остановил преступницу. Вот только отец моей радости не разделил. Я помню его лицо – оно смялось, словно пластилиновое. Это был не гнев, не злость, это было что-то намного сильнее... – Саброра пощелкал пальцами, подбирая нужное слово. – Это было как разочарование. Я всегда был его радостью и гордостью, а оказался инквизитором.

Но он решил, что все еще можно исправить. Тогда психиатрия сделала огромный шаг вперед. Появились новые научные труды, были созданы новые лекарства, и отец решил, что сможет справиться. В тот год как раз вышла диссертация доктора Кассия Штрубе о том, что состояние ведьмы и инквизитора обусловливает патологическое изменение гипофиза – опухоль, которая появляется в мозгу, а значит, если ее устранить, то ведьма уже не будет ведьмой, а инквизитор – инквизитором.

Меня привезли в клинику, и отец начал лечение. Сначала это было электричество, потом новейшие препараты... Сейчас я понимаю, что он боялся. Он хотел меня исправить и боялся погубить. Не потому, что я был его сыном, а потому что никто не дал бы ему другой объект для исследования. Один из его коллег, замечательный хирург, предложил операцию – удалить эту опухоль через нос.

– И что же ваш отец? – спросила я, уже зная, каким будет ответ. – Он согласился?

Саброра грустно рассмеялся.

– Конечно! Тогда он окончательно исправил бы меня. Отец перевез меня в другую клинику, и я смог оттуда сбежать в ночь перед операцией. Не хотелось, знаешь ли, сделаться идиотом и ходить под себя. Тот хирург был отличным врачом, но я ему не верил. – Саброра сделал паузу и добавил: – Как я вообще мог кому-то верить, если мой отец бил меня током?

– Кто-нибудь мог за тебя заступиться? – спросила я, запоздало заметив, что перешла на «ты». Впрочем, какое уж тут может быть «вы», если человек доверяет мне настолько, что рассказывает такие глубокие и личные вещи. – Мама, другие родственники? Друзья семьи?

– Мать умерла, рожая моего младшего брата... умерла вместе с ним. Особенных друзей у нас не было, да и то сказать, это были друзья моего отца, а не мои. Гвидо, конечно, горевал и переживал за меня, но отец просто рассыпал бы его, если бы он осмелился вмешаться.

Мне представился маленький мальчик, который в одиночестве бродил по комнатам и коридорам угрюмого старого дома, мальчик, которому не с кем было поговорить, которого некому было защитить. Сердце сжалось от сочувствия и тоски.

– И ты сбежал, – прошептала я.

Саброра усмехнулся, но теперь в его усмешке было торжество.

Я словно наяву увидела, как он прячется в огромном мусорном ящике среди отбросов и грязи. Вот ящик вывозят за пределы клиники, мусорщик цепляет его крюком и волочет прочь. Тогда Саброра поднимает крышку и выскальзывает на свободу.

– Да, сбежал. Пришел в полицию, рассказал все как было и добавил, что покончу с собой, если меня вернут отцу. Меня, конечно, вернули бы, но так совпало, что в тот момент в отделении отирался журналист, собирал материал для статьи... Он все услышал и сказал, что статья обязательно будет, и в ней напишут и обо мне, и о работе полиции. Так что меня отправили в приют, потом в школу инквизиции, и к отцу я уже не возвращался. Потом отец прислал мне письмо с родительским проклятием. Я ему не ответил.

Когда Саброра закончил рассказ, я неожиданно поняла, что стало совсем темно. На улице зажглась цепочка фонарей, кто-то из слуг заглянул в сад и, убедившись, что мы просто сидим на скамье, ушел обратно в дом. На душе было сухо, пусто и очень горько. Мне было жаль мальчика, которого изувечил единственный родной человек. Мне было невыносимо стыдно из-за того, что я почти заставила его рассказать мне об этом. Но я хотела надеяться, что ему стало легче. Пусть хоть немного, но легче. Теперь рядом с Сабророй был человек, с которым он смог разделить свою боль.

– Как ты думаешь, может ли наша ведьма быть душевнобольной? – спросила я. – Может быть, твой отец ставил на ней эксперименты? И теперь она преследует тебя, чтобы отомстить?

Саброра одарил меня снисходительным взглядом. Посмотрел на коробку, тихо стоявшую рядом, так, словно только сейчас вспомнил о торте.

– Я не наводил справок о его исследованиях, – признался Саброра. – Я вообще ничего не хотел о нем знать.

– Знаешь что? – сказала я. – Пожалуй, нам с тобой очень нужно сделать еще одну вещь перед чаепитием. Одну очень важную вещь.

* * *

Мы вошли в дом. В столовой накрывали поздний ужин – судя по запаху, рагу из кролика с овощами. Гвидо неторопливо поправлял одну из ламп, и я обратила внимание на небольшую лесенку, на которой он стоял.

Когда дворецкий спустился и отряхнул руки, то я сказала:

– Гвидо, помогите нам, пожалуйста. Поможете?

Кажется, Саброра понял, что я хочу сделать, и меня радовало, что он даже не пробует сопротивляться. Он просто стоял, молчал и смотрел куда-то в свое прошлое – возможно, в тот день, когда вернулся в этот дом и подошел к портрету своего отца.

– Разумеется, госпожа Эрна. – Гвидо с достоинством улыбнулся. – Что нужно сделать?

– Снять тот портрет, – указала я на картину, повернутую лицом к стене. – В сад мы ее сами вытащим.

Гвидо с искренним удивлением посмотрел на хозяина дома. Саброра держался так, словно смотрел на какую-то ведьму, которая горела на костре, и ему нравилось то, что он видел.

Дворецкий перевел взгляд на меня и спросил:

– Вам потребуется что-то еще?

– Жидкость для розжига, – решительно ответила я. – У вас есть?

– На кухне найдется.

Саброра стоял молча. Когда Гвидо вернулся и, протянув мне темно-зеленую бутылку с вонючей жижей и картонную коробку с длинными каминными спичками, пошел к лесенке, инквизитор произнес:

– Незачем вам туда лезть, Гвидо. Я должен сделать это сам.

Его слова согрели меня. Меньше всего я хотела, чтобы ему было плохо. Занозы, которые заставляют тело и душу гнить, нужно вырывать с корнем – и лучше поздно, чем никогда.

На всякий случай Гвидо сделал несколько шагов в сторону. Саброра забрался на лесенку, снял портрет с крючка и сбросил его на пол. Портрет перевернулся, и я увидела изображение седого мужчины с волевым суровым лицом и сжатыми в нить губами. Серые глаза смотрели так, словно собирались заглянуть в самые сокровенные уголки души. Надо же, а ведь кто-то шел к нему лечиться...

– Понесем? – спросила я.

Саброра спустился и, махнув рукой, отправил в сторону картины облако искр. Портрет медленно поплыл к выходу. Энрике Леонардо Саброра смотрел так свирепо, словно надеялся остановить своего сына. Наверно, у него был именно такой взгляд, когда он привязывал двенадцатилетнего мальчика к операционному столу и пускал ток.

Во мне вновь ожила злость. Как можно делать такие вещи с собственным ребенком? Каким бессердечным мерзавцем нужно быть? И самое страшное – для всех остальных он был врачом, спасителем, другом. Ему верили.

– Почему он ненавидел инквизицию? – спросила я, когда мы вышли в сад.

Портрет прогрохотал по ступеням, холст порвался, и отец Энцо лишился куска головы. Саброра улыбнулся. Во мраке, мягко подсвеченном уличными фонарями, его улыбка была наполнена торжеством. Он собирался победить свое прошлое, а для этого нужна сила духа, и у Саброры она была. Я поняла это в ту минуту, когда он спрыгнул с балкона, чтобы спасти меня от кабанов.

– Потому что его бабка была ведьмой, – сказал Саброра.

Да, что-то в этом роде я и ожидала услышать. Неудивительно, что в его отце зародилась ненависть.

– Злонамеренной, к сожалению. Ее сожгли... Но отец любил ее всем сердцем. Она воспитывала его, делала для него все, что могла. У них было такое глубокое духовное родство. Знаешь, я пытался оправдать его. Говорил себе, что он испытал много горя, когда мою прабабку казнили. У него и правда словно отрезали часть тела. Но...

Он пинком отбросил разорванный портрет на дорожку и взял у меня бутылку с жидкостью для розжига.

– Но он был психиатром. Врачом, который мог себя исцелить, но не стал. Ему оказалось легче и приятнее пытать своего сына.

Я понимающе кивнула. Это больно, это сложно, но мы можем спасти себя сами, для этого надо хотеть и действовать. У Энцо это получалось, и я надеялась, что будет получаться и дальше.

Плеснув жидкостью на портрет, он чиркнул спичкой и швырнул ее на холст. Послышался легкий хлопок, и картину охватило огнем. Сперва лепестки пламени были маленькими и робкими, но постепенно они набрались сил и принялись энергично пожирать портрет доктора Саброры. Горел темно-серый костюм, пламя облизывало щеки и тщательно выбритый подбородок, и в огне казалось, что губы мужчины на полотне кривятся, словно он хочет что-то сказать или пытается проклясть. Напрасно. Теперь, когда Энцо чиркнул спичкой и поджег картину, все это было напрасно.

Я подошла к нему, взяла за руку. Он не отстранился, просто сжал мои пальцы и улыбнулся. Энцо смотрел, как горит портрет его отца, и я чувствовала, как его покидает все то темное и злое, что скопилось в душе. Хотелось верить, что он не будет относиться ко мне с брезгливым презрением, которое раньше наполняло его, когда он встречал ведьму. Хотелось надеяться...

– Пусть горит, – негромко сказала я.

И Энцо подхватил:

– Пусть.

Мы молчали. Портрет догорал. Последними исчезли глаза доктора Саброры. Когда его взгляд погас, я наконец-то почувствовала, что бывает, когда развеиваются по-настоящему злые чары.

Энцо бросил россыпь искорок, и заклинание окончательно затушило остатки картины, а я улыбнулась.

– Ну вот. Теперь ты свободен.

– Свободен, – откликнулся Энцо и, спрятав руки в карманы, покачался с носков на пятки. – Ну что, давай это отметим? Где там был твой чудесный ананасный торт?

* * *

– Сандро, и где же ты плавал?

Некоторое время назад наш новый официант был настоящим моряком и, судя по татуировке в виде якоря и десяти звезд на правом запястье, побывал на Аранзонском архипелаге – в краю черной магии, где готовят кашу из муки, кукурузы и крови, что может убить человека на другой стороне планеты.

Он казался в общем-то неплохим парнем, но, услышав мой вопрос, надулся и снисходительно сообщил:

– Вообще-то плавают рыбы и дерьмо, а моряки ходят.

– Ну да, ну да, – понимающе кивнула я, выставляя в витрину черничные кексы и суфле из питахайи в компанию к манговому чизкейку и банановым конфетам.

С конфетами я провозилась все утро, но осталась довольна: они вышли роскошными, хоть сейчас королю на стол. Ингредиентов там всего ничего. Вафли, какао, собственно бананы и грецкие орехи. Главная задача здесь – сделать шарики идеально ровными, а не как те пирожные «картошка», которые настолько сильно впечатлили меня в мой первый день в «Цапле». Лука уже заказал для меня и печать по шоколаду в виде перышка, и формочки, в которых конфеты будут получаться самыми круглыми, но все это добро еще не приехало, так что приходилось работать по старинке – руками в перчатках.

Каждую конфету украшали земляника и листок мяты. Я сперва подумала, что они перебьют вкус банана, но вышло как раз наоборот, все вкусы мягко оттеняли друг друга, и было ясно: у жительниц и курортниц Марнахена теперь будет новая десертная любовь.

– Только почему-то говорят «капитан дальнего плавания», а не «капитан дальнего хождения», – с медовой улыбкой припечатала я, и Лука на кухне расхохотался так, что я испугалась, как бы не лопнул.

Сандро выразительно завел глаза.

– Знала бы ты, сухопутная девчуля, что я повидал! – с мечтательным вздохом сообщил он, всем своим видом показывая, что мы, наземные простачки, и представить себе не можем тех чудес, которые стали для него обыденностью. – Вот, допустим, Сарандинский остров. Там у всех баб три груди! Две для рук, одна для губ... Эх! Третью грудь им дает магия, это морок, конечно, но такой!..

Сандро прицокнул языком. Болтая, он не забывал делать дела: давно вымыл пол и окна, расставил стулья, набросил скатерти, разложил книжки меню. Мне нравилось смотреть, как он двигается: быстро, ловко, словно зал «Белой цапли» был корабельной палубой.

– Или еще, например, Кернаранский архипелаг, – продолжал Сандро, стирая невидимую пылинку с витрины. – Там каждый второй – бокор или бокерина. И вот так случилось, что я подцепил какую-то дрянь, полоскало меня с обеих сторон, всем на зависть. Корабельный доктор у нас был такой, что слава богу если голову с задницей не перепутает. Да еще, зараза такая, ром хлестал все время. Так вот, ребята сказали, надо звать бокора. Позвали. Он пришел, посмотрел на меня и сразу же принялся варить ру. Вы знаете, что такое ру?

– Нет, – ответил Лука. Он вышел из кухни и встал возле стойки, натурально заслушавшись. – Откуда же нам?

– Так вот, ру – это такое варево из кукурузной муки и куриной крови. Бокор, конечно, туда еще порошков насыпал уйму, на тринадцатом я со счета сбился, и приказал мне все съесть. Мол, это порча: как я съем ру, так она из меня и выйдет. И вот хотите верьте, хотите нет, но когда я эту дрянь съел, у меня так кишки закрутило, что ой. Вот просто кишка кишке колотит по башке. А потом вылезла крыса, и все прошло.

– Крыса?! – в один голос спросили мы с Лукой. – Откуда же она вылезла?

Сандро с усмешкой повернулся к нам спиной и мягко крутнул задом. Попа у него действительно была впечатляющая, там было на что посмотреть, но я представила крысу и медленно сползла за витрину, давясь хохотом.

– А как она туда попала? – удивился Лука.

– Говорю же тебе: порча. Я там одну мулаточку подцепил, такая девчуля, что держите меня семеро. Со всех сторон достоинства, и все рабочие. Ну вот, а у девчули была подружайка, что твой воздушный шар размером, она и позавидовала. Сходила к бокерине: мол, отомсти негодяю, который не оценил моей дивной красоты. Да я бы оценил! – Сандро проворно залез на стул, подправил лампу над стойкой, смахнул с нее пыль и спрыгнул с легкостью циркового артиста. – Но там столько жира, что не докопаться, как ни рой, любая лопата сломается. И если бы не бокор, крыса меня бы съела, как есть съела.

– Ты только, сделай милость, не рассказывай гостям ни про три сиськи, ни про крысу в заднице, – попросил Лука. – А то от нас весь народ разбежится.

Сандро нахмурился. Было видно, что он привык поболтать, никак себя не ограничивая.

– А про что ж тогда... А про безумную русалку можно?

– Это что еще такое? – спросила я, уцепившись за слово «безумная».

– А это одна барышня из благородного семейства влюбилась в капитана. Он тоже не дурак был насчет денег, присел ей на уши: мол, люблю, люблю, бригантину куплю. Она с ним и сбежала, только родителям телеграмму отбила: присылайте мою часть наследства, я теперь законная жена. Хотя какая там законная жена? Это на Харандоре свадебное шоу показывают: стоят три алкаша, якобы священники древнего народа, и как будто венчают под тысячелетним дубом. Ну конечно, лепестками роз посыплют, красиво, но это такое же венчание, как я директор банка.

Родители ей, разумеется, скрутили шиш насчет денег: мол, если ты законная жена, то пусть муж и поворачивается, мы-то здесь при чем? А муж как раз на денежки рассчитывал, а раз их нет, то и проваливай подобру-поздорову. Как она поняла, что никакой любви там и близко нету, бросилась с корабля и потонула.

На этом месте истории Сандро прикрутил что-то в стойке, чтобы не качалась.

– И все бы ничего, да только с тех пор возле Харандора видят русалку. Плывет она рядом с кораблями, выпрыгивает из воды и заглядывает в иллюминаторы. Ясное дело, высматривает своего капитана, а как высмотрит, сразу же схватит и утопит. И вот это совсем не брехня, я сам ее видел. Бледная, волосы по воде стелются, а как заплачет, на душе так делается, словно кошки нагадили.

Звякнул колокольчик на двери – пришел посыльный. Он внес в «Цаплю» такой букет цветов, который, наверно, был размером с барышню, что прокляла Сандро и подсадила ему крысу.

– Это для госпожи Эрны Уиллоу! – заявил посыльный, со вздохом положил букет на стойку и вынул свой блокнот с карандашом. – Есть такая?

– Есть.

Я расписалась в блокноте напротив своей фамилии и завороженно взяла букет. От роз шел тонкий аромат, нежный и очень грустный, белые лепестки в тугих бутонах покрывали капельки воды. Мне никто никогда не дарил цветов, тем более настолько красивых, и на душе у меня сделалось...

Я не знала, как это описать. Мне хотелось взлететь.

– От кого это? – полюбопытствовал Лука. – Карточки вроде нету.

– Не надо карточки. – Я вдруг поняла, что улыбаюсь во весь рот. – Я и так знаю, от кого они.

* * *

Вечером Энцо снова пришел меня встретить. К этому времени я уже знала, что ведьма пока не попалась в ловушку: городские сплетницы болтали об этом целый день, на все лады перемывая косточки полиции и нарочито испуганно прикладывая руки к груди – что же делать, в городе орудует чудовищный преступник! Но, разумеется, никто из туристов не стал отказываться от места в гостинице и уезжать домой. Для всех это было особенным развлечением, номером в представлении, и я готова была поклясться: скоро разносчики сувениров будут предлагать на своих лотках календарики и значки с ведьмой.

– Спасибо за букет, – с улыбкой сказала я, когда мы неторопливо побрели по улице. – Я оставила его в «Цапле», ты не против?

– Он твой. Оставляй где хочешь.

– Я провожу там больше всего времени, – объяснила я.

Сейчас, после того как от портрета остались обгорелые ошметки холста, Энцо, кажется, выглядел моложе и свежее. Он сбросил с плеч тяжелый груз, который тащил с детства, и я была этому искренне рада.

– Решил, что надо тебя как-то отблагодарить, – усмехнулся Энцо. – Но я, честно говоря, не знаю, что надо дарить барышням. Не приходилось.

Я понимающе кивнула. Инквизиторы редко заводят семьи: принято считать, что рабочие повадки они приносят домой, а кто в здравом уме отважится связать свою жизнь с истязателем? Кажется, впервые я подумала о том, что им тоже несладко. Вроде бы ты живешь по закону, делаешь важные и нужные для общества дела, все тебе кланяются, жмут руку и зовут в гости, как бургомистр Ханибрука, но вот ты возвращаешься домой и остаешься в одиночестве. Ведьмам было проще. Ведьма могла найти себе мужа, пусть редко, но могла.

– Букет прекрасный, – сказала я. – Как идет расследование?

– Пока ловушки не сработали. Видимо, она поняла, что мы делаем, и затаилась где-нибудь. Завтра начнем движение, затянем петлю.

Его лицо вдруг сделалось острым и хищным. Это было мгновенное движение, которое сразу же растаяло, но я увидела его и напомнила себе: не расслабляться. Рядом со мной тигр-людоед. Да, он подпустил меня совсем близко, он открыл мне то, чего еще никому не открывал, но не стоит обольщаться его дружбой. Она может закончиться в любой момент, так что надо быть настороже.

– А ты не делал запрос в отцовскую клинику? – спросила я. – Может, он лечил кого-то из ведьм? Ну, не то чтобы лечил – ставил свои опыты...

Я тотчас же пожалела о том, что сказала: в глазах Энцо заплескался огонь. Но когда инквизитор заговорил, его голос звучал вполне спокойно.

– Да, я отправил официальное письмо. Теперь вот жду, что ответят.

Какое-то время мы шли молча. На перекрестке Энцо двинулся в другую сторону, и я послушно направилась за ним.

Вскоре мы вышли к небольшому парку, и Энцо, указав на одно из деревьев, произнес:

– Это моя счастливая магнолия. Всегда сидел под ней в детстве.

Несмотря на поздний вечер, в парке гулял народ. Люди сидели на скамеечках, мороженщики возили свои красно-белые тележки с лакомым товаром, откуда-то летела музыка – играл оркестр, и наверняка были танцы. В сиренево-золотых сумерках люди казались привидениями, но не страшными и пугающими, а милыми.

На наше счастье, освободилась скамья под счастливой магнолией: мужчина повел свою барышню по аллее, и мы смогли сесть.

– Наконец-то я сижу, – с облегчением вздохнула я. – Весь день на ногах...

– Устала? – спросил Энцо.

Я кивнула.

– Договорилась с Лукой, что послезавтра у меня выходной. Забью холодильник тортами и бланманже и весь день буду спать.

Энцо вопросительно поднял бровь.

– Бланманже? Что это?

– О, это очень вкусно! – улыбнулась я. – Это такой творожный десерт с фруктами. Сметают, едва я выставляю его в витрину.

– Вижу, ты любишь готовить, – сказал Энцо.

Здесь, в парке, под счастливым деревом, он вдруг будто бы избавился от той свирепой жесткости, которую давала ему его природа. Вот сидит просто человек, отдыхает после рабочего дня, ему хорошо с миром, а миру очень даже неплохо с ним.

– Очень люблю, – призналась я. – Может, это странно прозвучит, но десерты – это мой способ сказать жизни, что я ее люблю.

– Любишь?

– Да, несмотря ни на что. Знаешь, у меня было много всякого. Часть со свиньями ты видел. Но все равно это хорошо и... прекрасно.

Наверно, мой несгибаемый оптимизм как раз и был тем, что позволяло мне идти дальше и не терять уверенности в том, что однажды я все-таки окажусь там, где меня не будут ненавидеть просто за то, что я та, кто есть. И да, еще десерты. Обязательно десерты.

– А без десертов мир был бы не такой вкусный, – закончила я.

Двое джентльменов, важно шагавших по аллее, раскланялись с Энцо. Когда они прошли, он объяснил:

– Знаешь, я сейчас вдруг подумал, что мы обложили ведьму. Мы постепенно затянем петлю. И у нее есть лишь один путь – не прятаться в норе, а нападать самой.

Его лицо вдруг странно дрогнуло, черты сделались текучими и мягкими, словно вылепленными из воска. Скользнула в сторону улыбка, растянутая невидимыми пальцами, и, задыхаясь от ужаса, я увидела под маской совсем другое лицо – бледное, сухое, жесткое.

Ведьма смотрела на меня, и мне хотелось окаменеть под ее взглядом.

– Но нападать неразумно. – Ведьма оскалилась и легонько процокала ногтями по моей ключице, вычерчивая руны вечной покорности. – Лучше взять заложника и сбежать с ним. Правда?

Она содрогнулась, окончательно сметая с себя облик Энцо Саброры, и вскинулась серой тенью до небес.

– Без обид, ладно? – услышала я. – Ты правда очень вкусно готовишь. Но мне надо уйти отсюда.

Последнее, о чем я судорожно подумала, перед тем как рухнуть без сознания, было: «Энцо! Она убила его...»

А потом стало темно.

* * *

«Как же ты смогла обойти ловушки?»

Во тьме рассыпался смех. Тьма окутывала меня мягкими волнами, куда-то влекла, и это было похоже на легкую колыбель: я, совсем маленькая, лежу в ней, и меня обнимает почти забытое материнское тепло.

«Смогла, да, смогла. Я умнее, чем вы все думаете. И сильнее. Просто запечатала свою магию так, что ловушки ничего не заметили. Никто ничего не заметил, да-да-да!»

Так, кажется, она любит поговорить. Похвастаться своими подвигами. Тепло колыбели ласкало меня, почти растворяя, но я вдруг поняла: это не материнские руки, это смерть, и в моем случае она будет ужасной, если я не найду способ сопротивляться.

Что ж, раз она такая любительница поболтать и похвалиться, то попробую сыграть на этом.

«А как ты запечатала мою магию? Я о таком и не слышала».

Тьма легонько качнула меня. Теперь в ней была сладость меда, которая проникала, кажется, в каждую клеточку моего тела. Откуда-то издалека приплыл мелодичный звон, и я узнала колыбельную. «Идет кот по лавочке, несет сон на палочке, а я серому коту за работу заплачу...»

Не спать! Только не спать!

«Ну еще бы ты о таком слышала! Я сама это придумала. Сама, да-да-да!»

Это было плохо. Совсем. Ведьмы, как правило, используют те заклинания, которые пришли из глубины веков. Если эта оказалась способна создать собственное, тем более такой силы, то мне было страшно даже вообразить, насколько она могущественна.

Хоть бы Энцо был жив. Она приняла его облик, но...

Стоило мне вспомнить про Саброру, как колыбель мрака дернулась и закрутилась, словно невидимая рука оттолкнула ее от себя. Сквозь сухое ватное тепло пробились ледяные струйки.

«Но зачем? – не отставала я. Ведьма пока не собиралась меня убивать, значит, надо было попытаться узнать побольше. – Зачем ты меня запечатала?»

«Хотела проверить, как оно работает. Ловко, правда? Прикроешься им и идешь куда хочешь, хоть к королю. Ни один инквизиторский патруль тебя не остановит, ни одна проверка. А в нужный момент сбросишь вуаль и сделаешь дело».

Мне вспомнилась история со взрывом поезда в прошлом году. Террористы подложили бомбу в чемодан одного из пассажиров – вагоны разметало, как игрушечные, а вскоре в Министерство внутренних дел пришло письмо: «Немедленно выпустите из тюрем наших товарищей, или такие взрывы будут каждый день».

Да, ведьма такой силы может наворотить дел похлеще любых террористов.

«А куда ты хочешь пойти?»

«Все-то тебе скажи!»

Тьма рассыпалась смехом, и в ней проступило женское лицо. Трудно было решить, сколько ведьме лет: может, тридцать, а может, и все девяносто. Но мы не ошиблись, когда думали, что она скорбна разумом: в каждой морщинке, в каждой черточке ее нервного подвижного лица я чувствовала душевную болезнь. И я знала, чье лицо смотрело из-за этой болезни. То самое, что вчера было на портрете, который сжег Энцо.

«Энрике Леонардо Саброра, – отчетливо проговорила я, и меня закрутило во мраке – так ребенок отбрасывает от себя надоевшую игрушку. – Если он работал над терапией инквизиторов, то мог придумать такую же терапию для ведьм. Излечить всех! Чтобы не было больше ни ведьм, ни тех, кто набрасывает петлю им на шею».

«Заткнись! – прогрохотала тьма. – Завали свой рот, гадина!»

Значит, это точно был доктор Саброра. Я постаралась успокоиться и выровнять дыхание. Видит бог, это оказалось сложно: все во мне дрожало от ужаса. Я прекрасно понимала, что ведьма может перестать со мной церемониться, и тогда Энцо, если он еще жив, получит мои кусочки, аккуратно упакованные в коробку.

«Он ставил на тебе опыты, – медленно проговорила я. – Он тебя пытал. Он, возможно, понял свои ошибки, нанял команду опытных хирургов... Как тебя оперировали? Через нос?»

Я сжалась и замерла, понимая, что сейчас она ударит. Однако ведьма не ударила. Тьма медленно пульсировала, словно ждала ответа. Далеко-далеко мелькнуло едва различимое лицо ведьмы.

«Саброра умер, – сказала я и торопливо взмолилась: не Энцо Саброра, пожалуйста, только не Энцо! – Но его клиника до сих пор работает. И там по-прежнему делают то, что называют терапией ведьм. Хотят заработать премии и звания на чужой крови».

Мне сделалось горько. Бесконечно горько. Никто и слова не сказал бы тамошним мозгоправам. Кромсают ведьм – ну и пусть себе кромсают: чем меньше этих гадин, тем лучше. А изуверы в зеленых халатах будут рассказывать о том, что работают над делом государственной важности и спасают человечество. Возможно, в их воспаленном воображении плавала картина идеального мира, в котором нет ни ведьм, ни инквизиторов – только обычные люди, и они держатся за руки и поют хвалебные гимны.

«Заткнись, – хрипло выдохнула тьма, но я услышала уже не приказ, а мольбу. – Заткнись, гадина. Подстилка инквизиторская».

«Тебе нужна помощь, – твердо сказала я. – Тем ведьмам, которые все еще в клинике, тоже нужна помощь. Пожалуйста, отпусти меня. Мы их остановим вместе, но ты должна меня отпустить».

Конечно, я ничего не могла гарантировать, кроме того, что после «паруса» в Ханибруке, который убил пятнадцать человек, ведьму ждет костер. И она это тоже понимала: во тьме рассыпался издевательский смех, и воцарилась густая тишина.

«Эй! – окликнула я. – Ты еще здесь?»

Ответа не было.

Но сквозь тьму вдруг донесся далекий отзвук. Придя из тех краев, где есть солнце, море и люди, он прошелестел во мраке, и я услышала: «Эрна! Если ты жива, замри!»

Кажется, я даже дышать перестала. Застыла, залипла во тьме, словно в желе. Вот еще бы остановить ту дрожь, которая сейчас меня колотила, и было бы совсем хорошо. Но я не могла успокоиться. Так страшно мне не было даже тогда, когда ко мне бежали свиньи. Я не разобрала, кому принадлежал этот голос, и хотела надеяться, что это все-таки был Энцо. Что он выжил, что ведьма лишь ранила его, а не убила.

Надо же, совсем недавно он входил в «Черничную ведьму» в Ханибруке, и я тряслась от ужаса и ненависти. А теперь – теперь все изменилось. Все стало другим.

По тьме будто бы прошла волна. Меня качнуло, подняло и швырнуло так, что на какое-то мгновение я лишилась чувств – конечно, если это вообще возможно в таком мраке. Опомнившись, я увидела, как далеко впереди из мрака соткалось лицо ведьмы – та карикатурная физиономия с длинным подбородком и крючковатым носом с бородавкой, которую рисуют в детских книжках. Ведьма издала мерзкий холодный смех, но я чувствовала, что она не торжествует, а пытается спрятать свой страх. Она поняла, что проигрывает, и мне вдруг стало жаль ее. Невероятно, до слез жаль.

Очередная волна подхватила меня, перебросила и потянула вверх. Мрак наполнился светом, который мог испепелить меня дотла, и я вдруг с ужасом поняла: да это же «гексенхаммер»! Вот, значит, как он бьет, когда...

Меня ударило. Резко, жестоко, почти выбивая жизнь. В ладони уткнулись камни и трава, длинные крылья тьмы прокатили меня по земле, и я влетела во что-то твердое, кажется, в ствол дерева, и почти задохнулась от боли в животе. Мелькнула смешная и нелепая мысль, что это та самая счастливая магнолия Энцо Саброры... Хотя ведьма могла и соврать мне.

Не забыть бы, что я смогла узнать от нее. Только бы не забыть...

– Заложница! – услышала я энергичный мужской голос. – Внимание, здесь заложница!

– Жива! Она жива!

Я окончательно очнулась и поняла, что лежу на земле. Высоко надо мной кружилось желтое солнце фонаря, мягко озаряя плотную зелень деревьев, воздух пах цветами и морем, вокруг царила бархатная тьма южной ночи, но эта тьма не ранила – она была живой. А там, куда меня привела та ведьма, была лишь смерть. Та, через которую ее проволок Энрике Саброра и его подручные.

– Эрна!

Господи, это действительно Энцо, это его голос!

Мою голову аккуратно приподняли, опустили на чьи-то колени, и в вышине я увидела его лицо. На лбу Энцо красовалась здоровенная ссадина, украшенная нашлепкой лечебного пластыря, но та сила и злость, которые сейчас плескались в нем, придавали ему исключительно здоровый вид.

Он был жив. Ведьма не убила его, как несчастного Томаса Сандерсона, лишь ранила, позаимствовала внешность и отправилась брать меня в заложницы.

– Как ты, Эрна? – спросил Энцо, осторожно прикоснувшись к моему лицу.

Надо мной склонились сразу двое мужчин в зеленых врачебных халатах, принялись осматривать и ощупывать. Откуда-то справа доносились взволнованные голоса, в которых звучал азарт. Наверно, зеваки, они собираются везде и в любое время дня и ночи.

– Хорошо. Все хорошо, – выдохнула я. – Энцо, я так за тебя испугалась.

Признание сорвалось с губ и удивило не только инквизитора, но и меня саму. Я никогда и представить не могла, что буду искренне переживать за такого человека, как Энцо Саброра, а он наверняка не думал, что станет волноваться за ведьму. Но мы теперь были не ведьмой и инквизитором. Мы наконец-то стали друг для друга людьми – хорошими людьми! – и это было самым главным. Это давало надежду.

– Она меня оглушила, – ответил Энцо. – Забрала мой облик, потом взяла тебя в заложницы. Требовала свободного выхода из Марнахена. И знаешь, чего еще?

– Она бы и так смогла выйти, – прошептала я. – Она прошла мимо ловушек, запечатав свою магию.

Руку возле локтевого сгиба клюнул шприц, и я почти сразу же почувствовала сонливость. «Спать, спать, тебе надо отдохнуть», – мягко говорил чей-то голос, и веки делались тяжелыми, а тело неповоротливым.

Я погрузилась в сон, но каким-то образом слышала, что говорил Энцо. Мне снилось, что я плыву в теплой морской воде, в синеве, пронизанной ласковым солнцем, а он скользил со мной рядом сиреневым дельфином, и его голос звучал у меня в голове:

– Она хотела, чтобы клиника моего отца была немедленно закрыта, больные распущены по домам, а персонал отдан под суд. Она сказала, что там уже много лет ведутся исследования мозга ведьм. Что ведьм там пытают, желая лишить их ведьмовства. Представляешь, Эрна? То, что мой отец хотел сделать со мной, он продолжил в своей клинике!

– Я знаю! – откликнулась я. – Ей нужна помощь, Энцо! И ей, и всем ведьмам, которые сейчас находятся в клинике.

Сейчас я тоже была дельфином, и мы с Энцо плыли рядом, и море было нашим настоящим домом. Этот сон был пропитан такой нежностью и теплом, что мне не хотелось просыпаться.

Дальше мы плыли молча. Просто плыли рядом, и во сне были дельфинами, а наяву я чувствовала, что Энцо Саброра держит меня за руку, и это прикосновение согревало меня тем неподдельным теплом, которое соединяет настоящих друзей и кого-то больше, чем просто друзья.

– А что с ведьмой? – спросила я, перед тем как мы-дельфины ушли на глубину.

– Убита, – откликнулся Энцо. – «Гексенхаммер». Не было другого выхода. Она собиралась расправиться с тобой. И я ударил.

Глава 6

– Энцо, дружище, это потрясающе! Вот что значит истинный профессионализм! Сразу видно столичного специалиста!

Голос Торигроссо грохотал где-то над моей головой. Полицмейстер был счастлив до глубины души и не скрывал своего счастья. Я прекрасно его понимала. На его месте я бы сейчас тоже скакала от радости.

– Серийная преступница выявлена и устранена в кратчайшие сроки! – Я почти видела, как он загибает пальцы. – Никаких потерь при задержании. Заложница жива. Это орден Святого Георгия как минимум.

Я открыла глаза. Торигроссо действительно был в моей комнате – ходил туда-сюда и в самом деле загибал пальцы.

Увидев, что я смотрю на него, он тотчас же прижал палец к губам, словно сожалел о том, что разбудил меня, и негромко спросил:

– Помешал, да? Простите, Эрна, разошелся от радости. Как самочувствие?

Я покосилась вправо. К моей кровати было придвинуто большое кресло, и, судя по виду сидевшего в нем Энцо, он провел здесь ночь. А сейчас было утро, комнату заполняли веселые солнечные лучи, и какая-то птичка энергично пищала на ветке: вставай, поднимайся, а то пропустишь этот удивительный день!

Мне сделалось очень спокойно и тепло; улыбнувшись, я ответила:

– Намного лучше, чем вчера. Здравствуйте, господин полицмейстер.

Энцо провел ладонью по лицу. Сделал глоток из чашки кофе, которая стояла на подлокотнике кресла, и произнес:

– Теперь надо определиться с тем, что мы делаем с клиникой моего отца.

Торигроссо только руками развел. Похоже, эта фраза вогнала его в некоторый ступор: полицмейстер выглядел удивленным до глубины души.

– А что там делать? В клинике работают ученые с мировым именем. Лечат скорбных разумом с помощью новейших технологий. Чинция Фальконе оттуда сбежала, наворотила дел по всему королевству, но они-то в этом точно не виноваты. Такая хитрая тварь в игольное ушко пролезла бы!

Значит, ее звали Чинция Фальконе. Я вдруг ощутила мгновенный прилив жалости. Да, я знала, что ведьма убила шестнадцать человек и хотела убить еще больше, но мне все равно было жаль ее. Ее изувечили. Ее пытали и мучили. Может быть, до этого она не хотела никого убивать, но потом ее разум окончательно помрачился. И она стала мстить – в первую очередь Энцо, сыну Энрике Леонардо Саброры.

– Она говорила, что там много лет ведутся исследования мозга ведьм, – повторил Энцо то, что я слышала от него в своем сне. Получается, это был не совсем сон. – Эти ваши крупные ученые с мировым именем ищут способ избавить ведьм от ведьмовства.

Торигроссо хлопнул в ладоши. Его лицо раскраснелось.

– Ну так и замечательно же! Отлично! Когда они его найдут, этот способ, больше не будет никаких ведьм. Вы же профессионал, вы же сами понимаете, Энцо, от какого головняка мы все сразу избавимся. Мир наконец-то будет жить спокойно. Да даже если их там и пытают, ну так и что? Вон госпожа Уиллоу сидит, законов не нарушает, так ее никто и не трогает. Значит, заслужили. Значит, не за голубые глаза туда попали.

Я вспомнила, как меня вывели на площадь Ханибрука и выпустили свиней, и воспоминание прошлось морозным порывом ветра по спине. Я ведь не нарушала законов. Я ни в чем не была виновата, и Энцо это подтвердил. Но людям надо было выплеснуть свой гнев и кого-то наказать, вот они и выбрали меня, ведьму.

– Мне сегодня утром прислали выписку из клиники, – продолжал Торигроссо. – Эта Фальконе убила своего мужа: якобы он от нее загулял, она его приворожила покрепче, а у бедолаги сердце не выдержало. Что, скажете, надо было ее отпустить?

Энцо вздохнул. У полицмейстера было решительное настроение: если бы он мог, то взял бы в руки «гексенхаммер» и отправился убивать ведьм. За ним была сила всей государственной машины, он осознавал свою правоту, и инстинкт самосохранения подсказал мне: не надо с ним спорить. Ни в коем случае не надо, это ничем хорошим не кончится.

Но я не вытерпела и все-таки сказала:

– Она развернула «парус» в Ханибруке и убила пятнадцать человек. Подняла чудовище на пляже. Убила Томаса Сандерсона. Я клянусь вам, что Чинция Фальконе не была убийцей, но ее заточили в клинику, пытали и сделали из нее монстра. Лишили рассудка. Скольких еще ведьм там сейчас терзают? Вынимают мозг через ноздри? И сколько еще сбежит?

Торигроссо поджал губы. Ему не нравилось, что я сопротивляюсь, но пока он не хотел спорить с женщиной, которая сражалась с тьмой из моря на пляже. Пока еще я была героиней в Марнахене. Пока еще.

Некоторое время полицмейстер молчал. Энцо тоже не говорил ни слова, а я запоздало поняла, что сейчас выступила в защиту серийной убийцы, и Торигроссо этого не забудет.

Наконец Энцо произнес:

– Андреа, вы понимаете: однажды это все может рвануть так, что Чинция Фальконе всем покажется легкой разминкой. У вас под боком зреет что-то очень страшное, и я не хотел бы...

Торигроссо со вздохом запустил пятерню в волосы, нервно дернул.

– Да и я бы не хотел! Я и сам знаю: раз одна сбежала, то и другие могут. Но что делать? Клинику закрыть нам никто не даст. Мало ли что там говорила эта Фальконе? Инспекцию в клинике проводили весной, все у них отлично, ни единого замечания. Вести там исследования на государственных преступниках официально разрешено, бумаги я видел. Проводить обыски в клинике можно только с санкции окружного прокурора, а он тот еще хмырь. Что вы предлагаете?

Энцо вздохнул. Устало откинулся на спинку кресла.

– Я, конечно, этого не хочу. Но мне придется принять наследство моего отца.

* * *

Ровно в восемь утра в гости пришли Лука и Сандро. Лука держался скованно – наверно, в первый раз приходил в дом к инквизитору. Зато Сандро выглядел так, словно завернул к любимому родственнику, и балагурил, не умолкая.

Когда Энцо помогал мне спускаться на первый этаж, я слышала из гостиной:

– На Левенинском полуострове, конечно, красавицы, но таких, как вы, милая барышня, я даже там не встречал. Признавайтесь, ну-ка: ваши родители были пираты?

Служанка кокетливо хихикнула:

– Да что ж вы, право, какие пираты, откуда? Скажете тоже!

– А тогда где они взяли такое сокровище?

Кокетливый смех сделался еще громче. Старая глупая шутка барышне понравилась.

– Ах нахал! – томно сказала она. – Любите вы болтать, как я погляжу!

– Да я не только болтаю, я себя еще и в деле покажу. Когда у вас будет свободная минутка?

Мы спустились в гостиную и, увидев хозяина дома, служанка быстро подалась в сторону кухни.

Лука и Сандро шагнули ко мне, и хозяин «Белой цапли» спросил:

– Ну как ты, Эрна? Как самочувствие?

Сандро протянул мне букет ромашек и корзину фруктов – Марун расстарался, отобрал самые лучшие ананасы и манго.

– Постараюсь выздороветь поскорее, – ответила я.

В ногах пульсировала предательская слабость, и чем дольше я стояла, тем сильнее ныло у меня в голове.

Энцо добавил:

– Ее задело отдачей от «гексенхаммера».

Взгляд Луки потемнел. Наверно, он вспомнил, как его испытывали огнем. Но когда он заговорил, его голос звучал спокойно и с искренним сочувствием:

– Мне очень жаль, Эрна. Надолго мы без тебя?

Я пожала плечами. Вроде бы сейчас я прошла немного, но сил почти не осталось. Даже если я доберусь до «Белой цапли», то не выдержу там целый рабочий день. Лука понимал, что если я разболеюсь, то заведение придется закрывать: никто из гостей не будет ждать, когда повариха встанет на ноги.

– Не знаю. Правда не знаю.

Лука хмуро кивнул. Что тут поделаешь, не тащить же меня на работу волоком? В конце концов, таких заведений, как «Цапля», пучок на пятачок, всегда найдется то, где я смогу работать. А здоровье у меня одно, и его надо беречь.

Я понимала, как сейчас грустно и больно Луке: он успел обрадоваться тому, что «Цапля» останется на плаву, но теперь от радости ничего не осталось.

Однако Энцо вдруг улыбнулся и сказал:

– Я знаю, что с этим можно сделать. Фрукты привезете?

Лука удивленно посмотрел на него.

– Привезем, конечно, но...

– Тогда моя кухня и мои слуги в твоем распоряжении, Эрна, – произнес Саброра. – Сядешь поудобнее и будешь ими командовать. Если надо, тебе туда даже диван принесут.

Некоторое время Лука молчал, пытаясь переварить услышанное и понять, что сейчас инквизитор предложил помощь ему, ведьмаку. Это было в самом деле невероятно.

Я с благодарностью посмотрела на Энцо и подумала, что он меняется. Он медленно, но верно учился видеть людей в тех, в ком раньше замечал только тьму. И я знала, что эти люди ответят ему благодарностью и искренним теплом. Да, ему еще пока было трудно и неуютно, но он делал один маленький шаг за другим. А когда он дойдет до конца дороги, маленький мальчик, которого истязал собственный отец, наконец-то исцелит свое сердце до конца.

– С ума сойти, – сказал Сандро. – Много я чего повидал, но чтобы инквизитор помогал ведьмаку – это, вот честно вам говорю, впервые.

– Не ведьмаку, – нарочито безразлично ответил Энцо, и Сандро счел за лучшее больше ничего не говорить. – Человеку. Максим Вайн был прав, у нас, в конце концов, правовое государство.

Сандро похлопал в ладоши.

– А раз так, то нечего время терять. Лука, пошли, нам сюда еще продукты надо привезти.

Когда они вышли из дома, я окончательно лишилась сил. Гостиная казалась мне цветными картинками, которые плыли по кругу. Но Энцо уложил меня на диване, распорядился, чтобы на кухню перенесли софу, и все ожило, закрутилось, занялось делами. Это было весело, по-настоящему весело.

– Как ты? – спросил Энцо, когда служанка принесла поднос с лекарствами и водой. – Готова к готовке?

– Готова, – ответила я. – И спасибо тебе огромное, что ты это предложил.

Энцо старательно принялся смотреть в сторону, словно хотел сказать: ну ладно вам, это все совершенные пустяки. Но мы оба знали, насколько все это важно.

Лука и Сандро вернулись через час. К этому времени на кухне все было приготовлено для того, чтобы я могла руководить процессом.

Глядя, как я сижу на софе, поставленной вместо одного из столов, Сандро невольно рассмеялся:

– Ну прямо капитан в рубке!

Первым делом я оценила фрукты: золотые ананасы, питахайю, манго и киви. Все спелое, источающее свежий, удивительный аромат. Сегодня десерты будут такими, что пальчики не просто оближешь, а по локоть отгрызешь. У меня даже голова сладко заныла, так захотелось готовить. Я похлопала в ладоши, привлекая внимание, и, когда слуги обернулись ко мне, действительно почувствовала себя капитаном на корабле.

Энцо стоял в дверях, и я посмотрела в его сторону с искренним теплом и признательностью.

– Итак! – сказала я. – Сегодня мы готовим черничные кексы, пирог с ананасом и горьким шоколадом, кексы со страстоягодником и дыней и шоколадный мусс с питахайей!

Кто-то из слуг мечтательно проговорил:

– Я ж тут слюнями захлебнусь от такого чуда...

Все рассмеялись, и я добавила:

– Готовить придется много, сегодня в «Белой цапле» наплыв клиентов. За дело!

* * *

Готовить пришлось до полудня. Когда из плиты извлекли кексы, которые так и дышали сладостью и теплом, я окончательно лишилась сил, пусть и лежала на диване со всеми удобствами.

Лука и Сандро забрали приготовленное, и хозяин «Белой цапли» сказал:

– Что ж, хочется верить, что мы все-таки не разоримся.

И мне понравилось это «мы».

– Мне надо отдохнуть, и вам тоже, – сообщила я, обращаясь к слугам. – После обеда возьмемся за чизкейки и десерты с карамболой, это уже пойдет на завтра.

Когда коробки со сладостями вынесли из дома, а Гвидо с недовольным видом вернулся из ресторана, где забирал заказанный обед, Энцо помог мне добраться до спальни.

Укладываясь на кровать, я призналась:

– Чувствую себя выжатым лимоном. Спасибо тебе огромное.

– За то, что выжал лимон? – усмехнулся Энцо.

Я махнула на него рукой.

– Ну тебя. За то, что предложил помощь. Это очень важно.

– Для меня тоже, – сказал Энцо и протянул мне таблетницу и стакан воды. – Выпей и вздремни, тебе надо прийти в себя.

Оказывается, командовать тоже трудно. Я, кажется, впервые поняла, за что начальникам платят намного больше, чем подчиненным: за то, что они способны все организовать и ничего не упустить из виду. Слуги Энцо делали все так, как я говорила, но они не были профессиональными кулинарами, и в какие-то моменты нам всем приходилось сложно. Но мы справились.

Сейчас усталость наполняла меня, но я чувствовала себя счастливой, словно ребенок перед новогодней елкой, который получил такие подарки, о которых даже не мечтал.

– Спать я точно не смогу, – призналась я. – Что мы будем делать дальше, Энцо? Ты говорил, что планируешь принять наследство своего отца...

Энцо кивнул, по его лицу скользнула тень. Было видно, что ему становится не по себе, когда он начинает думать о клинике, в которой отец когда-то бил его током и собирался вырезать кусочки мозга, но и не думать об этом было нельзя. Не потому, что он стал видеть в ведьмах людей, не потому, что наше королевство было правовым государством, а просто потому, что если в мире есть зло, то с ним нужно бороться. Он не умел поступать по-другому.

– Я уже написал в клинику, – сообщил Энцо. – Довел до директора желание занять место моего отца в управляющем совете: как его единственный наследник я имею на это полное право. Вряд ли это, конечно, понравится тем, кто там заправляет.

– Да, новый человек – это зачастую проблемы, – согласилась я. – Хотя бы потому, что нужно вводить его в курс дела и всех интриг. И еще потому, что ты инквизитор, которого отец хотел избавить от способностей.

Энцо кивнул, и я почему-то подумала: ему нравится все это. Не просто опасное приключение – долг, который он всегда стремился выполнять.

Энцо поднялся и прошел по комнате туда-сюда. Было видно, что он взволнован. Мы очистили рану в его душе от гноя и грязи, но она еще не зарубцевалась до конца, и то, что он собирался сделать с клиникой и в клинике, было частью его излечения.

– Для всех я по-прежнему отставной инквизитор, который просто пришел на помощь своим коллегам в Марнахене. Надо как-то жить дальше, и я решил, что клиника доктора Энрике Леонардо Саброры как раз и есть то, чем я хочу заниматься. В конце концов, у меня колоссальный опыт работы с ведьмами.

Я невольно поежилась, понимая, каким именно был этот опыт. Слишком хорошо я познакомилась с «гексенхаммером» в исполнении Энцо.

Он словно понял, что его слова меня зацепили, потому что добавил:

– Извини. Я не хотел тебя задеть.

Я ободряюще улыбнулась. Надо же, как быстро меняется человек, когда ему хочется измениться! Плотина прорвалась, и освобожденная река хлынула из плена – не удержать, не заточить обратно. Энцо Саброра был хорошим человеком, и теперь ему не надо было запирать самого себя в клетке. Он мог жить.

– Хорошо, что теперь ты видишь не врагов, а людей, – искренне сказала я. – Помню, как увидела тебя в Ханибруке... Никогда не поверила бы, что ты откроешь свою кухню для ведьмака и душу для ведьмы.

Некоторое время Энцо молчал, словно пытался подобрать слова к тому, что сейчас поднималось из его души. В окно дул мягкий ветер, на улице густела полуденная жара, и мир был полон жизни, золота и меда.

– Меня самого это удивляет. Но я знаю, что это правильно. Как будто, когда сгорел портрет, у меня лопнул обруч вот здесь. – Он дотронулся до своего лба и сказал: – Думаю, что на следующей неделе мы с тобой отправимся в клинику.

– Вдвоем? – испугалась я.

Меньше всего мне хотелось лично общаться с тамошними эскулапами: я прекрасно понимала, что в присутствии Энцо никто не причинит мне вреда, я была законопослушной ведьмой и героиней Ханибрука, но сейчас, когда Энцо упомянул поездку, все во мне по-заячьи затрепетало. Хотелось замереть, закрыть голову ладонями, спрятаться: иди себе мимо, беда моя, это не я.

– Но, Энцо...

Он кивнул, и было ясно: Энцо не примет отказа.

– Ты пострадала от действий Чинции Фальконе, и тебе нужна помощь специалиста.

Помощь специалиста. Вот, значит, как.

– Делаешь меня наживкой? – нахмурилась я.

Энцо выразительно завел глаза к потолку и вдруг легонько стукнул меня по носу кончиком указательного пальца. Движение было настолько непринужденным и мимолетным, что я растеряла весь свой пыл и желание спорить.

– Ни в коем случае. Делаю тебя своей коллегой и главной помощницей, – произнес Энцо. – И никому не позволю причинить тебе вред.

– Не буду спорить, если так, – вздохнула я. После того как Энцо спрыгнул с балкона, чтобы спасти меня от кабанов, я ему верила и ничего не боялась, когда он был рядом. – Хочется надеяться, что мы справимся. И уцелеем.

– Конечно, уцелеем. – Улыбка Энцо была ослепительной, полной обаяния и тепла. – Это же просто разоблачение мерзавцев. Пирожки в привокзальном ларьке намного опаснее.

* * *

Лекарства помогли настолько, что вечером я готова была поехать в «Белую цаплю» – отвезти все, что слуги Саброры приготовили после обеда для вечерних гостей в ресторане, и убедиться, что дела идут хорошо. Энцо не стал меня отговаривать: видимо, решил, что я уже взрослая девочка и не надо со мной спорить.

Когда черный жук такси остановился возле кафе, я вышла, опираясь на руку Энцо, и даже рассмеялась.

– Ничего себе! Да тут весь город!

Все столики в «Цапле» были заняты. Лука и Сандро выставили дюжину складных столов на улицу, под полосатый навес. Вместо стульев были ящики от фруктов с торговой эмблемой Маруна, но никто не жаловался, наоборот, гости сочли это определенной изюминкой заведения.

Госпожа Альма, которой на этот раз не хватило места в кафе, устроилась на улице, столик перед ней и ее дочерями был заставлен высокими стаканами с коктейлями и опустевшими тарелочками от десертов: барышни и матушка сидели тут уже не первый час.

– Я такого нигде не видела! Так оригинально! Вроде бы очень просто, но... Александрин, это уже третий кекс!

Александрин, которая не уступала фигурой дирижаблю «Герцог Хонтбрайт», посмотрела на матушку с самым невозмутимым видом.

Сандро вышел из кафе, неся сразу три подноса, и, выставляя на столик заказы, доложил:

– Да хоть четвертый, кто вам считает, кроме официанта? Вот я готов поставить голову против лягушки, что в Пареверто сам шейх Абу-Али Виаль, слава ему, предложил бы руку и сердце такой очаровательной барышне! – Он перехватил поднос и с мечтательным видом проговорил: – Дева, ликом подобна луне, взошедшей над морем, ее бедра – подушки шелковые, пухом набиты... Еще кекс?

Александрин и сестрицы схватили по кексу с подноса, собираясь в несколько раз улучшить свою красоту и материальное положение Луки.

Госпожа Альма взяла очередной коктейль и с нарочитой суровостью заявила:

– Но-но! Не для всяких южных нищедрыг я растила свои ягодки! Ишь ты, бедра ему шелковые подавай!

– Какой же он нищедрыга? – Сандро разнес все заказы, принял новые и сообщил: – У него даже собаки едят из золотых мисок, инкрустированных рубинами!

– Ах, суфле! – вдруг воскликнул кто-то из гостей, и я поняла: сейчас и меня, и слуг с коробками, и Энцо просто сметут желающие десертов.

Мы пробились в зал, я успела скользнуть за витрину и быстро оценила все, что лежало в ячейках кассы: судя по количеству купюр, день удался. Сандро вернулся в зал, сгрузил книжки с чеками возле кассы и провел рукой по лбу.

– Да, горячий денек выдался! – довольно сообщил он. – Всем интересно зайти в кафе, где готовит десерты ведьма, которую чуть не убила другая ведьма, а первая ведьма – настоящая городская героиня!

Я улыбнулась. Энцо взялся за стаканчики с десертом – принялся помогать мне выставлять их в витрину. «Белую цаплю» наполняли довольные голоса, с кухни тянулись умопомрачительные запахи – там готовились фирменные маринованные стейки и рыба в белом соусе с картофелем, – и я подумала, что готова жить вот так вечно: с любимым делом, которое приносит доход, с замечательными людьми рядом, с человеком, которого я...

Нет. Не надо об этом думать.

Решительно оборвав глупые и ненужные мысли, я заглянула на кухню. Лука наполнял тарелки овощным салатом с креветками и мелкими помидорами. Увидев меня, он сокрушенно покачал головой.

– Надо поправить вентиляцию. В зале не должно пахнуть едой, – со вздохом произнес он. – Как ты, Эрна?

– Неплохо, – улыбнулась я, – но голова еще кружится. На завтра уже приготовлены чизкейки, утром слуги снова возьмутся за дело, так что все должно быть в порядке.

Лука понимающе кивнул.

Сандро забежал на кухню, подхватил сразу полдюжины тарелок и умчался в зал. Я присела на табурет. Ноги вдруг сделались ватными, вспомнилась Чинция Фальконе, сокрушающий удар и запах гари.

Нет, я не могла остаться здесь, среди десертов и фруктов. Все это было бы самообманом – и предательством. Сейчас я всей своей внезапно вспотевшей кожей поняла: мне нужно сделать правильный выбор, чтобы все, что со мной случилось, оказалось бы не напрасным. Я могла бы жить дальше, но это была бы не настоящая жизнь, а иллюзия, и ее в любую минуту безжалостно сдернут те, кто в очередной раз захочет сделать ведьму виноватой в преступлении, которого она не совершала.

Мне надо было идти дальше, и при мысли о том, что Энцо пойдет со мной, становилось легче. И нет, я не должна была думать о том, что влюбляюсь в него. Я не влюблялась. Я просто испытывала благодарность к человеку, который несколько раз спас мне жизнь. Который сделался намного ближе всех, кто когда-либо подходил ко мне. Который был сильным и в то же время добрым, и эта доброта заставляла меня чувствовать себя не маленькой и жалкой, а такой же сильной...

– Эрна?

До моего плеча осторожно дотронулись. Я обернулась, увидела Энцо, и в его взгляде плавала тревога.

– Все в порядке? – спросил он. – Ты какая-то странная.

– Все хорошо. – Я попыталась ободряюще улыбнуться, и у меня это даже получилось. – Задумалась о том, как мы поедем в клинику.

Лука, который взялся за очередные стейки, вопросительно поднял бровь.

– В какую это клинику?

– Психиатрический центр «Убежище святой Магды», – ответил Энцо. – Я займу место в тамошнем управлении, а Эрна мне поможет.

Лука усмехнулся так, что меня пробрало ознобом. Я никогда бы не поверила, что у хозяина «Белой цапли» может быть такое выражение лица – мертвое, опустошенное, утратившее все человеческие чувства.

– Знакомое место, – произнес он. – Вернее, люди оттуда.

Энцо заинтересованно посмотрел на ведьмака. Лука бросал стейки на ребристую сковороду с такой неприкрытой яростью, словно нарезал их из тел своих врагов.

– Был случай столкнуться? – полюбопытствовал Энцо.

Лука горько усмехнулся и продемонстрировал свою руку с ожогом.

– Был, знаете ли.

Он, кажется, не хотел рассказывать, но, когда заговорил, каждое его слово было наполнено нескрываемой горечью и болью.

– Есть там один доктор. Марко Трончетти Пелегрини. Долговязый, рыжий, с первого взгляда – само обаяние. Он раньше жил здесь, через квартал, на Малой Фруктовой. Особняк с кариатидами знаете? Вот это как раз его прежнее обиталище. Когда меня повели проверять огнем, он тут тоже был. Это ведь именно он и посоветовал – напомнил, что ведьмаков в прежние времена как раз так и проверяли.

Ощущение было таким, словно ледяная рука опустилась на мое горло. Зато голова вдруг сделалась ясной и свежей, словно я проспала всю ночь с открытым окном. Энцо смотрел на Луку с определенным сочувствием, и я понимала, что для него это уже очень много. Инквизитор Саброра не видел ничего предосудительного в том, чтобы пытать ведьмака, но Энцо это уже было не по душе. И я этому обрадовалась. Искренне обрадовалась.

– Так вот, он напомнил народу, что со мной следует сделать.

Сандро снова завернул на кухню, сгрузил пустые тарелки и подхватил новые заказы. Слуга, который пришел с нами из дома Энцо, сейчас встал на мойку, и я отметила: надо нанять человека, который будет мыть посуду. Раньше Лука со всем справлялся сам, но теперь, по счастью, у него много гостей, и понадобится помощь.

– Сразу же притащили факел, меня раздели, и бывший бургомистр принялся водить им по моей руке. Я тогда чуть не свихнулся от боли, но знал: надо молчать, иначе все эти добрые люди сразу же превратят факел в костер. И я молчал. А доктор Пелегрини смотрел на меня так, словно я был крысой в лаборатории. Что-то записывал в книжечку. На него никто и внимания не обращал, все с меня глаз не сводили... Сандро, стейки малой прожарки!

– Бегу! – Сандро взял тарелки со стейками и салатами и доложил: – Все, кексы смели. Завтра надо двойную порцию, а то народ переживает, что им не хватает.

Я невольно улыбнулась. Мои счастливые черничные кексы нравились гостям. Вот бы все проблемы и беды людские можно было решить за накрытым столом, с кексами и чаем... Когда-то мой дед, стряпая кроличье рагу, уверял: люди становятся сговорчивее, когда у них во рту что-то вкусное. Ах, дедушка, бедный мой дедушка, если бы все было так просто!

– Так вот, я уже потом понял, что все это было его опытом. Доктору Пелегрини надо было увидеть, как ведьмак реагирует на пытку. На большое количество боли. Ну и народ наш со всем своим удовольствием это ему показал. – Лука взял из миски новые стейки, заглянул в листок бумаги с заказом и отправил их на сковороду. – А еще ему было интересно, как я буду с этим справляться.

– И как ты справлялся? – спросил Энцо.

Лука усмехнулся, пожал плечами.

– Как... Я в итоге упал. Сознание не терял. Не кричал. Это меня и спасло в итоге: облили ледяной водой из ведра, постановили, что я невиновен. Доктор Пелегрини был сама доброта – пришел в мою каморку на следующий день, принес мазь от ожогов. Самая обычная мазь, такие вон в аптеке продаются. А еще он спросил, могу ли я сейчас колдовать. Хоть самую мелочь, мух от окна отогнать.

– А ты?

Я смотрела на Луку и понимала, что готова расплакаться от тоски и обиды. Какие же мерзавцы! Готовы бросить свиньям беспомощную женщину, которая едва держится на ногах после тюрьмы. Пытали человека огнем, а потом с непринужденным видом шли в его кафе. Да ведьмы ли тут главные негодяи? Или люди отлично справляются и без нас?

– Какое там! – горько рассмеялся Лука. – Я до ветру шел, держась за стенку. В общем, добрый доктор сделал очередные пометки в своей книжице и сказал: «Видимо, сильная боль блокирует тот участок мозга, в котором и таится ваша магия. Надпочечники выделяют адреналин, а он, в свою очередь, расправляется с маленькой дрянью у вас во лбу». Никогда этого не забуду.

Он прошел к раковине, тщательно вымыл руки и вновь взялся за салат с помидорами, кусочками сыра и креветками. С той острой заправкой, которую Лука готовил из оливкового масла, мягкой горчицы, лимонного сока и теврского соуса, салат получался пикантным, освежающим и бодрящим.

– Потом он как-то вдруг уехал, – продолжал Лука. – Я следил за ним. Не то чтобы глаз не сводил... так, посматривал. Его дом какое-то время стоял пустой, потом там поселилась семья с востока, но они быстро уехали. Сейчас там отделение Сельскохозяйственного банка. А доктор Пелегрини работает в «Убежище святой Магды». – Он обернулся к нам и с бесконечным отчаянием произнес: – Я готов поставить голову, что это именно он работал с несчастной Чинцией. Сколько там таких ведьм, как считаете?

Энцо усмехнулся.

– Я бы еще спросил, сколько там инквизиторов, – с такой же горечью произнес он. – Мы ведь в определенном смысле делим один и тот же дар. Или проклятие – зависит, с какой стороны смотреть.

Лука хмыкнул.

– Это точно. Говорят, дьявол создал ведьм, а Господь вылепил инквизиторов, чтобы набрасывали на них узду, но глину они брали из одной ямы. Там есть ваши коллеги, я уверен.

Глава 7

– Что ты делаешь?

Домой мы вернулись через час. Я хотела прогуляться, но Энцо, такой же суровый и сосредоточенный, как в тот день, когда я впервые увидела его в Ханибруке, приказал мне обойтись без самодеятельности, и я решила подчиниться.

Вернувшись в дом, мы разошлись: он пошел в свой кабинет, я поднялась в комнату и провалилась в сон где-то на полчаса. Потом что-то разбудило меня, и я решила поискать Энцо. Поговорить с ним – о ведьмах и инквизиторах, о нас, о том, что...

Неважно. Мне хотелось просто побыть с ним рядом. Посмотреть на него.

– Разбираю отцовские бумаги. – Энцо поднял с пола серую картонную коробку и вынул из нее одинаковые грязно-желтые папки с завязками. – Здесь большая картотека. Я думаю, тут все его клиенты.

Он указал на толстую папку, которая лежала чуть в стороне, и предложил:

– Взгляни, если хочешь.

– Это твоя? – спросила я.

Папка казалась затаившимся хищником: протяни руку – и он откусит тебе пальцы. Но я тотчас же напомнила себе, что мы сожгли портрет доктора Саброры и теперь прошлое не имеет власти над Энцо. И наваждение исчезло.

– Моя, – кивнул Энцо. – Тут много интересного.

Я подошла к столу, взяла папку. На крышке значилось «Пациент № 1». Надпись была размашисто перечеркнута красным, и было видно, что доктор был в ярости, настолько глубоко перо погрузилось в картон. Я открыла папку. Множество тонких белых листков, исписанных на врачебном старохарвенийском диалекте, которым пользуются доктора со всего мира, бесчисленные цифры и фотография – испуганный подросток с разбитой губой угрюмо смотрел в камеру, не понимая, почему все это происходит именно с ним.

Я дотронулась до лица юного Энцо Саброры, словно хотела утешить его, и сказала:

– Знаешь, я сегодня подумала о том, что люди с их жестокостью бывают хуже любых ведьм.

– У ведьм другие возможности, – ответил Энцо, взял из раскрытого шкафа еще одну стопку папок, на этот раз тонких, из темно-вишневой кожи, и довольно прицокнул языком. – Я понимаю, что и вас, и нас надо изучать. Чтобы вот такая дрянь, как Чинция Фальконе, больше не поднимала тьму из воды и не убивала людей.

– Лоренцо Бернати убил намного больше, чем она, – парировала я.

Мне казалось, что Энцо сейчас начнет спорить, но он лишь кивнул.

– Да, уголовный кодекс во многом нуждается в доработке, согласен. Смотри, что тут! Копии лицензий на медицинскую деятельность и исследования в области мозга!

Он грохнул одну из папок на стол и ткнул пальцем в белый плотный лист с таким количеством печатей и подписей, что в глазах начало рябить.

Я всмотрелась и прочла: «Психиатрическая клиника „Убежище святой Магды“ прошла сертификацию и получила разрешение на проведение опытов на мозге с целью определения истоков ведьмовства».

– То есть они вынимают мозг через нос и имеют на это разрешение, – пробормотала я.

Энцо усмехнулся.

– В точку. А вот еще посмотри. Бумаги на перевод.

На новых листках были печати полицейского управления Сартаврааты, региона на севере страны. Ведьму по имени Майра Хокка, осужденную по статьям 118-А и 121-Г «Предумышленное убийство» и «Предумышленное убийство по предварительному сговору», передавали в клинику «Убежище святой Магды».

Я нахмурилась, вчитываясь в мелкие строчки, отпечатанные на старой печатной машинке полицейского отделения: диагноз местного врача – опухоль в лобной части мозга – подтвержден, ведьма передается в клинику для обследования и лечения.

От листков веяло жаром. Я отбросила их обратно в папку и процедила:

– Врач Сартаврааты – и опухоль мозга? Как говорит Сандро, там такие врачи, которые голову с задницей путают!

Энцо невозмутимо кивнул.

– Да, я тоже так подумал. Наверняка было особое распоряжение министерства внутренних дел отправлять ведьм из провинциальных тюрем для нужд «Убежища».

– Видимо, поэтому ее и не казнили, – пробормотала я. – Статьи тяжелые.

– Согласен. – Энцо вынул еще одну папку, вчитался в ее содержимое и вдруг горько усмехнулся: – Надо же! Вот ты где...

Он протянул мне бумаги – больничную карту пациента. Примерно такую же для меня завели в Ханибруке, когда я пошла лечить зуб. Не стала залатывать его направленным заклинанием, вытерпела час в кресле стоматолога и еще раз подтвердила всем, что я законопослушная ведьма.

С фотографии смотрел немолодой мужчина – лысый, обрюзгший, угрюмый, с таким пробирающим взглядом, что мне невольно захотелось поискать убежище.

– Итан Хатчиссон, – прочла я и удивленно вскинула бровь. – Инквизитор?

Энцо кивнул.

– Мы с ним вели несколько совместных дел. Он иногда жаловался на головные боли, а потом ушел в отставку и уехал из столицы. Вот, значит, где он в итоге оказался.

– Ему, возможно, пообещали исцеление, – сказала я. – Интересно, жив ли он?

Энцо печально усмехнулся.

– Это вряд ли. Сомневаюсь, что из «Убежища» выходят живыми, иначе они бы уже орали о своих успешных опытах на весь белый свет.

Я понимающе кивнула. Ведьмы и инквизиторы были врагами с самого начала времен, но нашлась та сила, которая превратила тех и других в своих подопытных кроликов.

Какое-то время Энцо стоял неподвижно, держась за ручку шкафа. В нем было столько отчаяния, что я не выдержала – отшвырнула папку несчастного Итана Хатчиссона, быстрым шагом подошла к Энцо и обняла его за плечи.

Он замер. Тело напряглось, спина, к которой я прильнула, окаменела под белой рубашкой, но он меня не оттолкнул, он не отстранился.

Так мы и стояли рядом, а потом он произнес:

– В пекло все это до самого дна. На сегодня хватит с нас докторов с их экспериментами.

Энцо развернулся, перехватил меня за руку и добавил:

– Пойдем. Лучше покажу тебе кое-что.

* * *

Такси привезло нас на берег моря, но не на тот пляж, где мы с Энцо сражались с порождением ведьмы, а на совсем другой – маленький, каменистый, тихий. Здесь не было ни туристов, ни кафе с полосатыми зонтиками, ни скамеек – только скалы, камни и негромкий шелест моря.

Энцо прошел к воде, постоял какое-то время так, словно приветствовал старого друга, а затем обернулся ко мне и произнес:

– Я любил приходить сюда в детстве. Знаешь почему?

Я пожала плечами. Это место было красивым, наполненным диким очарованием природы, но дело было не просто в красоте.

– Потому что здесь есть вот что.

Энцо нагнулся и быстрым движением выхватил из камней пляжа рыжую искру, которая весело засверкала в его пальцах. Я рассмеялась, подошла и увидела на его ладони галтовку агата. Бесчисленные волны огладили красно-желтый камень с белыми прожилками, но не погасили тот тихий огонь, который всегда наполняет агаты.

– Я собирал такие камешки, – признался Энцо. – Их здесь очень много. Знаешь, что говорят об агатах?

– Что они даруют силу и богатство, – ответила я. – И любовь.

Нет. Незачем. Не было у нас никакой любви и не могло быть. Мы слишком разные, пусть и прошли вместе огромный путь за короткое время. Мы враги по самой своей природе, мы ведьма и инквизитор, мы...

Мы люди. И только это имело значение.

Кажется, Энцо прочел мои сбивчивые мысли, потому что его губы дрогнули в мягкой улыбке. Он указал куда-то вправо и вниз.

– Смотри-ка, еще один.

Этот агат был крупнее и не такой яркий. Золотисто-молочный, словно впитавший лучи вечернего солнца, он лег на мою ладонь, и я почувствовала осторожное прикосновение тепла, которое сгустилось в этом камне за тысячи лет. Впереди закричали чайки, падая к воде и взмывая вверх, от моря пахло солью, водорослями и тайной, и я неожиданно ощутила веселый азарт.

– Давай поищем еще? – предложила я.

И мы с Энцо побрели по пляжу. Волны шумели, набегая на берег, и я вдруг увидела мальчика, который шел здесь, глядя себе под ноги и собирая камни. В этом месте, возле моря, ему, должно быть, было не так одиноко.

– Я тут много лет не был, – произнес Энцо и, взяв что-то из воды, протянул мне.

Море, которое не забыло маленького несчастного мальчика, встретило его и принесло ему свой тихий дар – розовую ракушку с изящными завитками шипов. Я осторожно дотронулась до нее кончиком пальца, и ракушка вздрогнула, пляж наполнил негромкий звон, словно кто-то дернул невидимую струну.

Энцо объяснил:

– Это вальверис, они всегда так звучат. Про них говорят, что морские короли используют их в своих подводных оркестрах.

Я представила, как могла бы петь тысяча таких ракушек. Возможно, их голоса слышны, когда надвигается шторм и они поют торжествующую песнь.

– Красивая, – улыбнулась я. – А это что?

Энцо извлек из камней что-то круглое и плоское, покрытое щелями. Кажется, это тоже была ракушка.

– А это русалкин дукат, – объяснил он. – Тоже раковина. Считается, что русалки расплачиваются ими в подводном царстве.

Мы нашли еще три дуката – светло-серые, легкие, они мягко ложились в ладонь, и впервые за долгие годы я поняла, что ничего не хочу покупать. У меня все было. Мир в душе, тихий пляж, человек, который шел рядом со мной, – чего еще хотеть?

Среди темно-серых камней сверкнул еще один солнечно-рыжий агат. Я подняла его и подумала, что никогда не уеду из Марнахена. История с ведьмами в «Убежище святой Магды» однажды закончится, я вернусь в этот город и останусь здесь. Буду готовить в «Белой цапле», гулять по пляжу, мечтать. А Энцо... Лучше об этом, конечно, не думать, но я буду счастлива, если он пойдет со мной рядом дальше.

Я буду самой счастливой.

– Я однажды нашел здесь огромную глыбину агата, – сообщил Энцо. Его очередной добычей стала пара дукатов – наверно, русалка потеряла здесь свой кошелек. – Она была неприглядной, честно говоря. Но я принес агат домой, распилил, и на срезе он оказался изумительно красив.

Он подхватил плоский камешек и забросил его в море – камешек запрыгал по волнам. Одна из чаек спикировала вниз и поднялась с мелкой рыбешкой в клюве. Мир в этом месте казался вечным, незыблемым, неразрушимым. Когда-нибудь здесь будут гулять новые пары – собирать агаты, наслаждаться тишиной и солнцем, любить друг друга.

– С людьми все примерно так же, – улыбнулась я. – Думаешь, что это кто-то серый и неприметный, а потом словно открывается дверь, и ты видишь его душу. А в этой душе – сказочное королевство.

– Примерно так, – согласился Энцо. – Меня сейчас это удивляет. Я смотрю на ведьму и вижу в ней не зло и не тьму. Вижу хорошую женщину – сильную, смелую. Настоящую. Ту, которая не сдается перед трудностями сама и готова помочь другим.

Я замерла, крутя в пальцах найденный агат. Обернулась. Энцо смотрел на меня, и та я, которая впервые увидела его в Ханибруке, никогда, ни за что бы не поверила, что он способен смотреть вот так. В его взгляде не было ни обжигающей страсти, ни той любви, от которой млеют барышни, когда читают о ней в книгах. В нем были лишь тепло и нежность, пронизанные солнцем, словно кусочки агата на берегу.

– Больше ничего не говори, – сказала я. Подошла, взяла его за руку, понимая, что сейчас даже самое мимолетное, самое тихое слово могло разрушить то волшебство, которое зародилось между нами. Его нельзя было спугнуть. Ему надо было позволить окрепнуть. – Пожалуйста, ничего не говори.

И прикоснулась губами к его губам.

* * *

Утро было пасмурным и дождливым – казалось, мир укутался в одеяло и не собирался из него вылезать. Энцо даже поднялся с кровати, чтобы закрыть окно, которое с вечера стояло нараспашку, а теперь оттуда веяло прохладой. Сквозь дрему я слышала, как по подоконнику стучат капли – звук был убаюкивающим и ласковым, тело еще помнило, как бережно по нему скользили пальцы Энцо, и я все глубже погружалась в сон, наконец-то чувствуя себя по-настоящему счастливой.

Этой ночью мы были вместе. Мы любили друг друга так, словно в мире больше не было никого, кроме нас, и сейчас только это имело смысл. Я не говорила о любви и не спрашивала о ней. Неважно, какое чувство сейчас соединило нас – влюбленность, страсть, желание разделить все то, что свалилось нам на голову за эти дни, – важно то, что оно было. Я держала его, как птенца в ладонях, и знала, что сделаю все, чтобы сберечь его и не отпустить.

Меня окончательно разбудил запах кофе – крепкого, сваренного по всем правилам, с солью, которая подчеркивает и оттеняет его вкус. Я приподнялась на локтях. Кровать справа была пуста: Энцо уже ушел, а я и не почувствовала, как он поднялся.

Завернув в ванную, приведя себя в порядок и быстро переодевшись, я спустилась вниз и обнаружила его в столовой – он разливал кофе по маленьким фарфоровым чашечкам, на большом блюде красовались смуглые булочки с корицей, и, глядя на молодого, чуть взлохмаченного мужчину, я никогда бы не подумала, что передо мной инквизитор. Тот, кому сама его природа велит охотиться, преследовать и уничтожать, не может быть настолько мягким и непринужденным, настолько домашним. Настолько настоящим.

Сейчас Энцо был похож на юриста или инженера – одним словом, передо мной стоял человек, который никогда в жизни не охотился на ведьм.

– Ух ты! – весело улыбнулась я. – Булочки?

Энцо рассмеялся. Ему, как и мне, сейчас было легко. Сегодня ночью мы наконец-то освободились от той тяжести, которая была с нами всегда, и стали просто людьми, а не охотником и добычей.

Он поставил кофейник в сторонку, придвинул мой стул, сел на свое обычное место во главе стола. Все это было настолько просто, настолько спокойно и мирно, что мне захотелось закричать. Это было то, о чем я мечтала в ранней юности, – завтрак с дорогим человеком. Это было то, что я безжалостно выбросила из головы и выполола из души: не думать, не вспоминать, не надеяться. И вот все то, от чего я когда-то отказалась, вернулось ко мне и поднялось в полный рост.

– Только не критикуй их слишком сильно, – попросил Энцо. – Когда-то у меня была знакомая дама золотого возраста, которая прекрасно готовила. И я научился у нее печь эти булочки, правда, давно не практиковался.

Мужчина встал пораньше, чтобы испечь для меня булочки и сварить кофе. Я даже не знала, что это было? Забота? Семейное тепло? Любовь? Нет, лучше не думать об этом. Просто булочки и кофе, небольшой знак внимания, только и всего.

– Булочки прекрасные, – искренне сказала я, после того как попробовала одну. Нежная, мягкая, сладкая, но не до приторности, – как раз то что нужно в компанию к чашке кофе и хорошему утру. Я сама не испекла бы лучше. – У тебя, я вижу, много самых разных талантов.

Улыбка Энцо стала смущенной. Кажется, он испытывал то же, что и я: робость, страх, боязнь того, что такое чудесное утро вдруг возьмет и растает, и нас с ним больше не будет.

– Их бы еще улучшить, и цены бы мне не было, – усмехнулся Энцо.

– Дело в практике, – сказала я.

Дождь припустил еще бодрее – казалось, по стеклам и подоконнику колотят невидимые сырые ладони. Вряд ли сегодня в «Белой цапле» будет много гостей: в такую погоду не выйдешь из дома даже за самым изысканным лакомством. Ну что ж, иногда нужны и перерывы. И в работе, и в сладостях.

– Тогда стану практиковаться, – сказал Энцо. – Как ты себя чувствуешь? Пойдешь сегодня на работу?

Я бы с большим удовольствием осталась дома (мы бы нашли чем заняться – повторили бы пару-тройку раз то, что делали этой ночью), но надо было идти на работу. И что-то подсказывало мне, что не нужно прилипать, не надо становиться тенью Энцо Саброры или чем-то вроде столика в гостиной, который он видит каждый день и который давно ему примелькался. Этого я не хотела.

– Пойду, – ответила я.

Энцо звякнул в колокольчик, в столовую неторопливо вошел Гвидо, и Энцо приказал ему вызвать такси до «Белой цапли». Дворецкий важно кивнул, но его глаза смотрели с веселой остротой молодости, и я поняла: он рад тому, что мы с Энцо стали намного ближе. И пока нам не могли помешать ни злонамеренные ведьмы, ни изверги в халатах врачей. Пока наш мир принадлежал только нам.

– Я загляну к тебе в обед, – пообещал Энцо.

Я поинтересовалась:

– Чем займешься?

– Бумагами Итана Хатчиссона. Отправлю телеграмму его бывшей жене, возможно, она знает больше, чем написано в его карте. Там написано просто: «Пациент выбыл». Возможно, он умер во время исследований, но... – Энцо отпил кофе и продолжал: – Хатчиссон был одним из самых сильных инквизиторов королевства. Вряд ли его смерть можно было замолчать или свалить на несчастный случай.

– Береги себя, – искренне сказала я, и Энцо посмотрел на меня так, будто у меня с губ сорвалось что-то очень важное и неожиданное.

– Хорошо, – кивнул он. – Я постараюсь. И ты тоже.

Я улыбнулась.

– Все будет в порядке. Черника не станет меня атаковать.

* * *

Дождь разогнал людей с улиц: в такую погоду никто не выйдет из дому, если можно остаться в сухости и тепле. Я решила приготовить фруктовые тарты на тот случай, если кто-то все же решит скоротать время в «Белой цапле».

Тарт – интересная и очень простая штука, с этим пирогом справится даже ребенок. В форму выкладывается тонко раскатанное тесто, затем засыпаются ягоды и заливаются соусом из сметаны, яйца, сахара и панировочных сухарей. Затем нужно аккуратно оформить край, чтобы тесто не торчало некрасивыми кусками, и отправить тарт в духовку.

Заглянув в нашу кладовую, я увидела, что запасов у нас немного: остались черника, страстоягодник, киви и золотые яблоки. У них в самом деле была золотая кожура и такая томная сладость, что волосы начинали шевелиться на голове. Что ж, все это пойдет в дело. А потом, когда тарты испекутся, я займусь заготовками на завтра.

– Марун сказал, что сегодня будут манго и ананасы, – сообщил Сандро. – И еще желтую питахайю привезет.

– А мне сегодня доктор Пелегрини приснился, – угрюмо признался Лука. Он мариновал кусочки мяса с луком в белом пикантном соусе – собирался делать шашлык на шпажках. – Стоит, гадина такая, у моей кровати, глаза таращит... Ну вот какая досада, что и не пришьешь ему ничего!

– Что ты собрался пришивать? – полюбопытствовал Сандро.

Его стараниями «Белая цапля» сверкала чистотой, и сейчас он наводил последний блеск на десертную тарелку. Я всегда удивлялась тому, как быстро и ловко он со всем справлялся.

– Да хоть бы истязания, – буркнул Лука. – Я ему на опыты не давался. Что-то, знаете, я давеча подумал, что тогда все и обошлось бы. В Марнахене народ не кровожадный, поорали бы, да и все. Сюда едут отдыхать, расслабляться, и местные такие же. Нет тут особенных любителей пускать кому-то кровь.

Сандро согласно качнул головой.

– Да, я обратил внимание. Даже пьяные не дерутся, а ведь это традиция. Опрокинул пинту пенного – дай кому-нибудь в рожу, ну и сам получи, конечно.

Я была склонна с этим согласиться. Значит, доктор Пелегрини был подстрекателем. Неудивительно в общем-то: хороший психиатр умеет манипулировать людьми, он всегда найдет, на какие клавиши нажать, чтобы толпа, которая в целом не хотела кровопролития, бросилась бы рвать на части и жечь. Потом люди опомнились бы, пришли в себя и испытали невыносимый стыд, но это все потом, и это не вылечит обожженную руку Луки.

– Дрянное дело, конечно, – вздохнул Сандро. – А вот на островах бокоры живут, и никто им в нос не тычет. Наоборот, имеют уважение. Бокор на всех праздниках – первый гость. Того бокора, который лечил меня, всегда везде приглашали, во главе стола сажали, уж на что наш капитан нос задирал от важности, а ему всегда кланялся. Ну и я потом кланялся, да пониже, что уж там.

Он машинально дотронулся до живота, словно вспоминал ту крысу, которую бокор из него изгнал.

Я выложила тестовые косички по краям пирогов и отправила три формы с тартами в духовку. На сегодня, пожалуй, этого хватит: гости к нам не торопились, над крышей то и дело прокатывался гром.

Лука вздохнул.

– Ты посмотри, как там живут на этих островах, – посоветовал он. – Ни врачей, ни лекарств. Бокор – единственное спасение. Выжил после этого ру из муки и крови – хорошо. Не выжил – ну так Бог дал, Бог и взял. К кому еще там идти, если что-то случилось? Только к бокору.

Звякнул колокольчик над дверью – какой-то гость проигнорировал ливень и пришел в «Цаплю». Сандро быстро, но тщательно вымыл руки, снял фартук и отправился принимать заказ.

Вскоре я услышала, как он говорит:

– Через час будет десерт, мясо поставили мариновать, так что пока могу вам салатец с креветками предложить для начала, яйцо на тосте с зеленью и карпаччо нарезать. Креветки здоровенные, вот! С мою ладонь!

Креветки и правда были хороши. У Луки был приятель, который поставлял их сразу после улова. Креветки лежали в ящике, свирепо шевелили лапками и таращили глаза, так что я даже боялась на них смотреть. Мы подавали пять штук на порцию – и правда, больше было не осилить.

Гость что-то негромко произнес, и Сандро ответил:

– Да, я скажу ей. Если она не занята, то выйдет.

Так, а это, кажется, по мою душу.

Я машинально взяла из тарелки оставшуюся черничину, покрутила в пальцах и положила обратно: почему-то сделалось тревожно. А когда я заметила, что Лука тоже напрягся, небрежно поигрывая ножом, которым только что разрезал мясо на порционные кусочки, во мне зазвенел серебряный колокольчик, крича во весь голос: «Беда! Спасайся!»

На кухню пришел Сандро, положил на стол листок с заказом и спросил:

– Вы чего такие бледные? Там всего лишь господин Торигроссо. Просит большой завтрак, всего по два, а креветок в салат – тройную порцию.

Мы с Лукой издали дружный вздох облегчения.

Хозяин «Белой цапли» провел рукой по лбу и признался:

– Вот честно вам скажу, мне показалось, что там доктор Пелегрини. Даже его одеколоном повеяло, у него был «Апельсиновый бриз».

– Откуда бы ему тут взяться? – спросила я. – И зачем? Вряд ли он станет нарываться: им бы сейчас тихонько сидеть в «Убежище» и не высовываться лишний раз.

Лука посмотрел на меня так, словно я была ребенком, который понятия не имел о том, как взрослые вершат свои дела.

– Это такие, как мы с тобой, будут сидеть тихонько, потому что нас всегда назначат виноватыми. Сама знаешь, – ответил он. – А такие, как доктор Пелегрини, нападут. Они хозяева положения и не забиваются в норы, особенно если есть на кого свалить свои делишки. Во всем обвинят Чинцию Фальконе, с нее теперь спрос невелик.

Сандро собрал заказ Торигроссо на поднос и вышел в зал. Я выглянула из кухни – выставила в витрину конфеты из черного трюфеля, присыпанные марнским белым орехом и съедобной золотой крошкой.

Торигроссо был похож на мокрого бульдога. Кивнув в сторону огромного зонта, который стоял на сушилке, я спросила:

– Как там, сильно льет?

Торигроссо выразительно завел глаза к потолку.

– Отвратительная погода! Что с зонтом, что без зонта – все идешь мокрый. Ваша полиция вас бережет в любую погоду, это факт, но очень уж тягостно в кабинете сидеть, когда за окном такая сырь.

Я улыбнулась.

– Сегодня будет ягодный тарт. Совсем скоро!

Торигроссо довольно хлопнул по столу так, что отдалось по всему заведению.

– Вот и отлично! Не знаю, что такое этот ваш тарт, но возьму двойную порцию! Моя кума с дочками постоянно в «Цапле» десертятся, я даже удивлен, что сейчас их тут нет. Вы не уходите далеко, Эрна, мне надо с вами поговорить обо всем, что случилось.

– Хорошо, – кивнула я. – Только тарт проверю.

Когда я вернулась на кухню, колокольчик на двери снова залился звоном. Лука, который жарил шашлык, снова встрепенулся.

Я сочувственно посмотрела на него, и он признался:

– Все никак не избавлюсь от ощущения, что Пелегрини здесь. Он будто смотрит на меня.

– Там всего лишь господин Торигроссо, – попыталась я его утешить.

Лука вздохнул и перевернул шашлыки.

Сандро вернулся с заказом от нового гостя и сказал:

– Эрна, там Саброра пришел. Выглядит как заговорщик и сказал, чтобы ты вышла.

Я сняла фартук, повесила его на крючок. Работу с заготовками на завтра придется отложить. Кажется, нам предстоит военный совет. Мы с Энцо собирались сунуть головы в пасть монстра, который свил себе гнездо в «Убежище», и надо было понять, как это сделать и не умереть.

Я вышла из кухни в зал. Энцо сидел рядом с полицмейстером и выглядел так, словно нащупал решение очень важной задачи. Сандро принес ему кофе, забрал опустевшие тарелки Торигроссы. Вроде бы все было спокойно и мирно, но во мне заливались звоном туго натянутые нити тревоги.

– Итак, Итан Хатчиссон, – произнес Торигроссо, когда я села рядом с Энцо. – Я навел кое-какие справки, как ты и просил. В общем, все обрывается после того, как его госпитализировали в «Убежище святой Магды». Официально он из него вышел, но больше нигде не зарегистрировался, в своем доме не появлялся и за границу не выезжал. Может быть, он где-то живет тишком, но тогда вопрос: зачем и от кого он скрывается? Если с ним что-то случилось, то почему он не обратился за помощью к коллегам?

Энцо кивнул. Он выглядел сосредоточенным и суровым – почти таким же, каким я увидела его в первый раз. Я дотронулась до его запястья, пытаясь ободрить. Он посмотрел на меня и улыбнулся, но взгляд остался холодным и темным.

– Бывшая жена ничего не знает, – сказал Энцо. – И она встревожена. Подтвердила: Итан говорил ей, что ляжет в клинику. То, что принимали за повышенное давление, оказалось опухолью мозга. Он обещал написать ей, когда выйдет оттуда, но писем она не получала.