Неизвестная девушка, университет Мортимер

Девушка стояла на краю утеса.

Вокруг не было ни проблеска лунного света, способного позволить хоть кому-нибудь стать свидетелем ее гибели, ни единой обеспокоенной души, кто мог бы заставить ее усомниться, ни звука, способного заглушить шум моря и шепот ее морального упадка.

О, девушка пребывала в здравом уме и рассудке. И все же той безлунной ночью она стояла на утесе, прокладывая себе путь к погибели, приставив к голове невидимый пистолет собственного изготовления.

Вероятно, все могло бы сложиться иначе, если бы ей только хватило смелости. Мир считал ее отважной. Такой ее и запомнят. Ничто не говорило об обратном. Назовут ли произошедшее убийством, самоубийством или несчастным случаем? Станет ли она девушкой из новостной сводки, которую толкнули невидимые руки, или той, что спрыгнула по собственной воле? Или, возможно, все сведется к трагическому падению, потому что девушка слишком близко подошла к краю. Буквально, образно, кто знает?

Ветер свистел вокруг нее, развевая подол платья и отбрасывая волосы на лицо. Для любого стороннего наблюдателя девушка представляла собой неземной, незабываемый образ.

Образы. Фотографии. Воспоминания.

У нее их было так много.

Она не хотела стоять на этом утесе.

Но ей пришлось. Иного выбора не оставалось, только не для нее.

Ведь они смотрели.

Они неустанно наблюдали.

Даже когда она стояла на утесе, взвешивая свое решение, свой выбор, свою смертность.

Даже когда шагнула ближе к краю, дрожа всем телом, которое противилось указаниям разума.

Даже когда она закрыла глаза и совершила прыжок, ветер завывал у нее в ушах, а тишину на долю секунды разорвал ее пронзительный крик, прежде чем резко оборваться.

Они наблюдали, как она умирала, лежа на темном песке беспросветной ночью.

Салем, двенадцать лет

Смерть была единственной правдой жизни.

Впервые мысли о смерти посетили ее в четыре года.

Салем помнила их столь отчетливо, потому что воспоминания отпечатались глубоко в душе. Играя, она забрела в расположенный за домом лес и свалилась в яму. C такого расстояния никто не мог услышать ее плач и крики. И в этой темной яме, когда ей было всего лишь четыре, Салем подумала, что умрет. Она уверилась в этом, и сама мысль о смерти внушала страх. А потом она увидела, как рядом плюхнулось тело дикого кролика с разодранной шеей и вывалившимися наружу внутренностями. И юный разум Салем, пропитавшись ужасом перед лицом смерти, зациклился на кролике. Тогда она впервые осознала, что под кожей каждого существа что-то скрывается.

В конце концов ее отыскала Джуни, собака их семьи, ее громкий лай привел к девочке остальных. Но несколько часов Салем провела в норе с мертвым кроликом, и ее восприятие и мысли менялись, преобразовывались, перестраивались.

Сейчас Салем гладила шерсть Джуни, обретая успокоение в тепле ее мягкого тела, как и в тот роковой день, воспоминания о котором промелькнули у нее перед глазами. Джуни, с ее прекрасной золотистой шерстью и еще более прекрасным сердцем, – единственное в мире существо, кого взволновало исчезновение Салем и кто отправился на ее поиски.

Салем смотрела на тело своего дедушки, почтительно сидя на его похоронах, следуя указаниям матери относительно поведения на публике, а Джуни устроилась рядом с ней.

Смерть – любопытное явление. Естественная или внезапная, достойная или неприглядная, жестокая или спокойная, она оставалась единственной универсальной истиной, о которой все лгали. Большинство знакомых Салем взрослых ни разу в жизни не задумывались о смерти, пытаясь убежать от нее и в то же время направляясь прямиком в ее объятия. Она не знала, понимали ли они то, что она осознала в столь юном возрасте, – смерть неизбежна. Она преследовала каждого с момента первого вздоха и настигала во время последнего.

Может, именно поэтому Салем так интриговало, что происходило после того, как гибель покоряла смертных существ.

Не такая уж малышка, Салем в свои двенадцать лет находила последствия смерти завораживающими.

Взглянув на дедушку, она склонила голову набок, хотя мама говорила ей этого не делать, поскольку так не ведут себя юные леди из хороших семей.

Ее мама, столь изящно всхлипывавшая по другую сторону неподвижного тела в объятиях отца, прижимала к носу тонкую ткань, плечи ее легонько вздрагивали. Салем не сомневалась, что мама грустит.

Сама она тоже испытывала грусть. Протянув руку, Салем погладила мягкую шерсть Джуни, казавшуюся такой теплой. Теплой и подвижной. Перед глазами пронеслись воспоминания: как Джуни следовала за ней в лес за их большим домом, облизывала ее лицо, когда малышка возвращалась из школы, толкалась в ладонь, выпрашивая ласку, и лежала рядом с ней, когда Салем находилась одна. Джуни, хоть и была собакой, оставалась единственным членом семьи, кто любил Салем такой, какая она есть, и никогда не требовала от нее перемен, невзирая на так называемые «причуды», как выражалась ее мать.

Джуни потерлась о Салем в своей успокаивающей манере, чуть медлительнее ввиду своего возраста, и Салем знала: когда Джуни не станет, она будет скучать, очень сильно скучать по ней.

Пока девочка сидела в похоронном бюро, в ее голове возник вопрос.

– Что теперь будет с его телом? – спросила Салем и тотчас поджала губы, словно пытаясь удержать слетевшие с них слова, подумав, что, возможно, сейчас не лучшее время для удовлетворения своего любопытства. Такова ее привычка: открывать рот в неподходящий момент и озвучивать совершенно неподобающие слова. Она не хотела прозвучать грубо, просто так получалось, светские беседы никогда не давались ей легко. Хотя мама этого не говорила, но семью смущало поведение Салем. Отчасти она была с ними согласна.

– Замолчи, чудачка, – пробормотала ее старшая сестра, набирая текст на телефоне даже на похоронах, пусть почти все гости уже и разошлись.

Оливия. Утонченная и правильная Оливия. Идеальная зеница материнского ока – Оливия. Безупречная искра отцовской жизни – Оливия. Жалкое проклятие существования сестры – Оливия.

Салем не знала, какими должны быть старшие сестры, но, если все они соответствовали образу Оливии, этот мир обречен. Не то чтобы она была плохим человеком. Нет, на самом деле Салем видела, как сестра сияла и вела себя мило со всеми вокруг, помогала людям, дарила улыбки и получала награды. Все любили Оливию. Все сдували пылинки с Оливии. Все ждали Оливию. Все, кроме Салем.

Она не ведала этому причин, не понимала, да и, откровенно говоря, сейчас ей было все равно.

Еще недавно она ждала, что родители, возможно, поправят старшую сестру и отчитают за то, что та назвала ее чудачкой. Но только не теперь. Теперь Салем притворялась взрослой и мысленно использовала в ответ слова типа «порицаю», поскольку настоящие взрослые в ее жизни не собирались этого делать.

На самом деле они даже не виноваты.

Теперь уже Салем понимала, что всех расстраивает, когда кто-то тычет пальцем в мертвых животных и вскрывает их, чтобы взглянуть на внутренности. Похоже, если верить книгам из взрослой секции библиотеки, подобные действия детей служили прецедентом преступного поведения. Прецедент. Ее новое любимое слово недели.

Но Салем не считала себя преступницей. Она не хотела никого убивать. Напротив, от одной этой мысли у нее сводило желудок. Ей лишь хотелось вскрывать уже мертвые тела и изучать внутренности, чтобы выяснить причину их гибели. Именно это завораживало Салем больше всего, а не само действие.

– Могу я побыть с ним наедине, Хавьер? – шмыгнув носом, спросила ее мама, поворачиваясь к отцу.

– Конечно, дорогая, – согласился он, кивнув одному из сотрудников. Его кожа оливкового оттенка, как и у Салем, казалась ярче в резком свете клиники. – Выведи детей.

Оливия направилась к двери еще до того, как последнее слово слетело с уст отца, агрессивно набирая текст на телефоне, который, казалось, в последнее время буквально приклеили к ее рукам. Салем стало интересно, с кем сестра так много общается. Ее собственный телефон, словно кирпич, оттягивал карман и служил в основном для чтения, просмотра фильмов и изучения форумов, для которых она слишком мала. Но именно там обычно и находилось самое интересное.

– С кем ты переписываешься?

Слова вырвались изо рта Салем раньше, чем она успела их остановить. Уже дважды за несколько минут. Ей стоило поработать над собой. Она проследовала за сестрой наружу, но, прежде чем покинуть помещение, обернулась, чтобы взглянуть на Джуни, и ощутила, как сжалось сердце от присущей старости неподвижности ее меховой спутницы, в которой когда-то бурлила жизнь.

– Не твое дело.

Брошенные слова вернули внимание Салем к Оливии, и она зачарованно наблюдала, как милое лицо сестры окрашивает румянец. Оливия редко краснела. Пусть Салем не очень жаловала сестру, тем не менее она знала ее вдоль и поперек. Очень интересно.

Она запрыгнула на один из скрипучих стульев в холле, слегка болтая ногами в кроссовках над полом. Оливия заняла соседнее место, плотно поставив ноги на пол.

– Расскажи мне, – настаивала Салем. – Обещаю никому не говорить.

Сестра скользнула по ней взглядом, а затем закатила глаза.

– Ох, ты раздражаешь.

Салем терпеливо ждала; пусть ее так и тянуло повторить вопрос, она знала, что Оливия терпеть не может тишину. Ей постоянно нужно было ее заполнить, что она и сделала.

– Ладно. С парнем из Мортимера.

Салем округлила глаза. В их мире университет Мортимер имел большое значение. Там учились те, кто обладал определенными привилегиями и родословной; настолько эксклюзивное и элитное учебное заведение, что в своих социальных кругах его выпускники приравнивались к богам, становясь символами власти и престижа. Поступить туда могли лишь избранные.

В семье Салазар это считалось еще более важным событием, поскольку именно там прадед Салем познакомился с ее прабабушкой, и с тех пор все их потомки поступали в Мортимер, сделав семью частью еще более эксклюзивного круга – семей наследников.

Однако реакция Салем была вызвана кое-чем другим.

– Но ты еще не достигла совершеннолетия и учишься в старшей школе. – Она не смогла сдержать удивления в голосе. – Почему общаешься с парнем старше тебя?

– Говори тише, – прошипела Оливия. Она огляделась, желая убедиться, что поблизости нет лишних ушей, и наклонилась вперед. – Дело не в романтике, идиотка. Он просто... милый. Он уже давно там учится, так что всего лишь рассказывает мне о всяких крутых штуках, которые меня ждут после поступления.

Салем не сомневалась, что ее сестра поступила бы в Мортимер, даже не будучи наследницей, только на основании оценок. Ее табель был почти идеальным, а результаты факультативов блистали как на бумаге, так и за ее пределами.

– У тебя впереди еще два года, – заметила Салем.

– Ты не поймешь, – ответила сестра, вновь набирая сообщение на телефоне. – У тебя же нет ни друзей, ни даже понятия, как их завести.

Салем проигнорировала колкость, в основном потому, что сестра сказала правду. Судя по тому, что Салем видела, друзей все равно переоценивали. Они подставляли и предавали. Люди дружили только для того, чтобы использовать друг друга.

Она сосредоточилась на более важном.

– Ты знаешь его лично?

Оливия замешкалась, но в итоге отложила телефон и повернулась к сестре. Салем вновь поразила ее красота: рыжевато-каштановые волосы, зеленые глаза и светлая кожа – копия их матери, так непохожая на саму Салем.

– Я познакомилась с ним в интернете... в одной из университетских групп, – объяснила сестра. – Мы общаемся уже несколько недель и увидимся после моего выпуска. Решили, что прежде будет неправильно встречаться лично.

Правильно. Салем следовало догадаться, что правильность ситуации для Оливии важнее потенциальной опасности. Какова бы ни была причина, она хотя бы не поступала глупо. Даже Салем знала, что детям не стоит общаться со взрослыми незнакомцами в Сети. В книге, которую она нашла в библиотеке в прошлом месяце, говорилось о таких преступниках, называемых хищниками.

– В любом случае, – продолжила Оливия, когда Салем ничего не сказала, – я не одна такая. В группе много подростков из числа наследников, а также нынешних студентов и даже выпускников, которые просто болтают о всякой ерунде. Отличная возможность завести связи и оказаться на вершине цепи еще до того, как переступишь порог университета. Тебе тоже стоит присоединиться.

– Спасибо, но я пас, – фыркнула Салем, находя саму идею оказаться в группе напыщенных подростков, желающих стать столь же напыщенными взрослыми, тошнотворной. Но, возможно, не все они такие. Может, там найдутся и схожие с ней – странные, неподходящие, рожденные не в той семье, будто вписанные в круг квадраты.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – вздохнула Оливия. – Ты предпочитаешь проводить время с мертвыми, а не с живыми, дышащими людьми. Прекращай с этим, пока не оказалась по ту сторону. – Покачав головой, сестра вновь разблокировала экран телефона.

Салем украдкой взглянула на него.

Группа университета Мортимер.

На экране появился логотип группы в черных и бирюзовых цветах, а затем открылась доска объявлений. Одним из многочисленных недостатков Салем, на которые указывала ее мать, было любопытство.

Достав телефон, она набрала название в браузере. Найти группу оказалось достаточно просто. Она нажала на ссылку, и вместо страницы регистрации на экране появился список вопросов. Какой вред они могли нанести?

«Вы получаете или будете получать стипендию?»

Салем так не считала, разве что родители отрекутся от нее, но это приведет к скандалу, а если Салазары что-то и ненавидели, так это скандалы.

Она выбрала «НЕТ».

«Вы входите или будете входить в число наследников?»

Вопрос довольно простой. Салем нажала «ДА».

С текущей страницы ее перенаправили по другой ссылке.

На экране появилось черно-серебристое изображение – логотип в виде огромного стервятника с расправленными металлическими крыльями, напряженно смотрящего сквозь экран. Салем никогда прежде не видела подобного изображения, ни на одной из памятных вещиц из Мортимера в ее доме.

Следом на экране появилось слово, которое ей еще ни разу не доводилось встречать, набранное неровным шрифтом, словно вынутым из одной из старых библиотечных книг.

Оливия состояла в другой группе. Салем уже собиралась нажать кнопку «Назад», когда на экране появился вопрос.

«К какому поколению наследников вы принадлежите?»

Салем медлила, но в конце концов любопытство взяло верх.

«К четвертому», – выбрала она.

«Сколько вам лет?»

«Двенадцать», – напечатала Салем.

«Какое имя пользователя вы хотели бы использовать?»

Задумавшись, она несколько минут размышляла, что ей написать. А затем тихо набрала ответ.

«Вы всего в одном шаге от того, чтобы стать частью этой элитной уникальной группы. После обработки заявки вам нужно будет выполнить задание. Если не выполните его, вас не примут. Вы согласны?»

Салем вновь замешкалась, украдкой взглянув на сестру, уткнувшуюся в телефон в пустом холле. Каким-то образом она наткнулась на уникальную группу, в которую не вступала Оливия. До чего же головокружительное чувство – осознавать, что ее выбрали для чего-то, чего не было у старшей сестры.

Салем снова посмотрела на сообщение: красная кнопка с надписью «ВСТУПИТЬ» мерцала с каждым новым ударом сердца, а маленькая кнопка «ОТМЕНА» сбоку была почти незаметна. Все это казалось уловкой. Может, ей стоит подождать несколько лет. Но любопытство вновь одержало победу. Что плохого могло случиться?

Покачав головой, Салем отбросила осторожность и нажала на кнопку вступления.

«Вы почти вступили, goldengirl01. Вот что вам нужно сделать».

Глава I. Салем, двадцать лет. Наши дни

Салем почти не сомневалась, что на пляже лежит труп.

Хотя из-за недостатка освещения этой безлунной пасмурной ночью не могла сказать с твердой убежденностью. Но, заметив с вершины утеса темную фигуру, подозрительно напоминавшую человека, Салем испытала достаточно уверенности, чтобы попробовать выяснить.

Однако желание подтвердить подозрения было обусловлено не только интересом к предмету или ее специализации. Сколько Салем себя помнила, она всегда хотела изучать криминологию, в частности судебную медицину, и детально разбираться в смерти. Но нет, сейчас ею руководило не столько академическое любопытство. Ее вела мысль о том, что ее сестра когда-то лежала такой же темной массой где-то на пляже, где долгое время ее никто не замечал. Лишь это объясняло, почему Салем уже направлялась к телу посреди ночи, хотя должна была спать в своей постели. Кто-нибудь другой на ее месте немедля вызвал бы полицию. Кто-нибудь другой тотчас развернулся бы и помчался с края обрыва обратно в кампус. Кто-нибудь другой точно осознал бы опасность ситуации, особенно в виду событий последних двух лет.

Кто угодно, только не она.

Нет, только не Салем Салазар, паршивая овца своей семьи, черное пятно на их родословной, темный рубец на их репутации. Впрочем, не ей досталось больше всего дурной славы. Кто бы мог подумать? Не ей.

Мать противилась поступлению Салем в Мортимер, и та пообещала, что за время учебы в университете не сделает ничего, что могло бы навлечь череду новых слухов на фамилию Салазар. Но вот она уже спускалась по высеченным в скале ступеням, освещая путь фонариком мобильного телефона.

Земля под ботинками была влажной, почва легко проседала между камнями, пока Салем осторожно спускалась с обрыва. Она обнаружила эти ступени пару дней назад во время вечерней прогулки по кампусу. Прожив в Мортимере всего неделю, поздними вечерами она предпочитала осматривать окрестности, вместо того чтобы отправляться в город и напиваться во время ориентационной недели, подобно большинству студентов. Лес, окружавший кампус с одной стороны, море прямо перед ним и тихие здания по ночам казались ей более знакомыми, чем полчища студентов, познавших вкус новообретенной свободы.

Шум волн и ветра заставил Салем остановиться на ступенях. Оглядев себя, она подумала, что следовало бы надеть что-нибудь непромокаемое, поскольку легкий туман в воздухе уже сгущался. Она не любила дождь, ей не нравилось ощущать на себе влагу, и самое отвратительное, что следующие несколько лет ей предстояло провести в кампусе, расположенном на прибрежной скале. Но она должна смириться с этим ради профессии, которую надеялась освоить.

Оглянувшись, Салем осознала, что прошла уже половину пути. Возвращаться не было смысла, тем более что внизу ее, вероятно, ждал труп. Хоть она и не испытывала удовольствия от чьей-либо смерти, засевшие в ее мозгу пытливые насекомые не могли упустить возможность исследовать новую информацию.

Желая убедиться, что поблизости никто не притаился, Салем окинула взглядом темный узкий пляж, едва различимый под пасмурным небом, но, как и прежде, заметила одно лишь тело.

Ну что ж.

Она медленно продолжила спуск, одной рукой держа телефон, чтобы освещать путь, а другой опираясь на скалу, чтобы сохранять равновесие. Спустя несколько минут безмолвного нисхождения Салем наконец ступила на песчаный берег и выдохнула. Физические нагрузки не доставляли ей никакого удовольствия, но без них не обойтись, особенно в таком огромном кампусе.

Сделав еще один вдох, чтобы перевести дыхание, она повернулась и сразу же направилась к темной фигуре. Это определенно было тело. Оставалось только проверить, принадлежало ли оно животному или человеку.

Сердце колотилось в такт ее шагам, фигура принимала человеческие очертания, и по венам Салем уже растекалось предвкушение. Она знала, что ее реакция на подобное далека от нормальной. За два десятилетия ей не единожды доводилось это слышать. Иногда это терзало: то, что она чувствовала, и то, что должна была чувствовать, – эта двойственность приводила в движение ее моральный компас. Но чем ближе она подходила к трупу, тем неподвижнее становился компас, и на мгновение, оставшись в одиночестве в ночи, вдали от общественных ожиданий, Салем позволила проявиться своим подлинным чувствам.

Волнению.

Не только из-за трупа, но и из-за информации, которую она могла бы почерпнуть, возможности отыскать еще один кусочек головоломки, над решением которой Салем билась два года в полном одиночестве.

Добравшись наконец до тела, она остановилась в нескольких шагах от него и позволила мозгу заняться тем, что он любил больше всего на свете, – наблюдать, анализировать, делать выводы.

Направив на труп фонарик, она наклонила голову набок по подсознательной привычке, от которой так и не смогла избавиться, и открыла приложение для заметок, позволяя взгляду бесстрастно оглядывать окружение.

– Девушка.

– Юная, возможно, еще подросток или слегка за двадцать.

– Светлые волосы, цвет не разглядеть, длина, возможно, до лопаток. В одном месте по линии скальпа вырваны с корнем. Зацепились за что-то случайно или за них намеренно тянули?

Салем замерла, осознав, что тело не настолько мокрое и распухшее, как можно было бы ожидать от утопленницы, выброшенной на берег. Нахмурившись, она присела и наклонилась, заметив за головой небольшую темную лужицу. Которая означала...

Взгляд Салем устремился на утес – величественный, внушительный и более высокий, чем она предполагала.

– Кровь вокруг черепа указывает на травму тупым предметом. Удар от падения или от предмета?

Руки девушки вытянуты по бокам тела, на правом запястье виднелись темные круги.

– Темные тонкие синяки вокруг правого запястья выглядят старыми, возможно, недельной давности. Следы от оков или плена?

За ухом обнаружилась крохотная, почти незаметная татуировка.

– Какой-то непонятный символ за ухом. Размером с рисовое зерно.

– Убийство или самоубийство?

– Место преступления здесь? Крови немного, значит, песок впитал большую ее часть вместе с влагой или же тело перенесли с настоящего места преступления? Если перенесли, то с какой целью? Чтобы скрыть или выставить напоказ?

Салем медленно огибала тело, делая заметки, поглощенная процессом.

Возможно, именно поэтому не сразу осознала, что больше здесь не одна.

Что-то в воздухе изменилось, молекулы сдвинулись и перестроились, чтобы впустить другую физическую форму, и Салем почувствовала это движение позади. Волоски на затылке встали дыбом, пот смешался с осевшей на коже влагой, ощущение чужого дыхания рядом просочилось в сознание, пробуждая в ней древний инстинкт выживания.

Именно тогда, стоя рядом с трупом с включенным фонариком, напоминавшим маяк, Салем поняла, как вся эта сцена может выглядеть со стороны. Для любого она предстала бы преступницей или, по крайней мере, подозреваемой.

Если только новоприбывший не знал, что она непричастна, поскольку сам был замешан в произошедшем.

Легкий ветерок шевельнул прядь ее кудрявых волос, выбившуюся из привычного небрежного пучка. Аромат моря и соли становился все отчетливее вместе с нарастающим осознанием чужого присутствия.

Салем молча выключила фонарик, мгновенно погрузившись во тьму, и быстро заморгала, стараясь привыкнуть к непроглядной черноте за своими квадратными очками.

– Не шевелись.

Мужской голос раздался у нее за спиной, не очень близко, но и не слишком далеко.

Грубый и хриплый звук растворился в шуме волн, словно само море внезапно заговорило.

«Море и дым», – пронеслось у нее в голове, когда мозг отреагировал на услышанное.

Раздался еще один звук.

«Шуршание бумагой», – заметила Салем.

Следом послышался скрежет, будто что-то царапало поверхность. Она прекрасно разбиралась в подобных звуках, поскольку фоновый шум помогал ей сосредоточиться во время работы. Ее мозг всегда реагировал на них.

Чем этот мужчина занят? Если только не собирался убить ее, порезав бумагой, она не понимала, почему он попросил не шевелиться. И с чего она вообще следовала его приказу?

Салем открыла было рот, обдумывая слова, которые собиралась изречь, но тотчас одернула себя. Ее вряд ли можно назвать разговорчивой. Более того, до недавнего времени она полностью отказывалась от общения на протяжении нескольких лет. Лишь два года назад вновь стала говорить, хоть и не так часто, как ожидалось, и только после того, как... Она отмела эту мысль, не позволяя себе погрузиться в воспоминания в сложившейся ситуации.

«Оставайся в текущем моменте», – привычно напомнила себе, прикусывая щеку, что помогало ей заземлиться.

– Не приближайся, или я вызову полицию, – пригрозила Салем незнакомцу ровным, почти ледяным тоном, сдерживая внутреннее волнение.

– Я уже вызвал, – усмехнулся он, в то время как скрежет набирал обороты. – Вопрос в том, почему ты не сделала этого раньше? Тебе стало любопытно, так ведь?

На последних словах его тон изменился, став более мягким, чувственным, почти вкрадчивым. И он сотворил что-то с мозгом Салем. Как человек, чувствительный к слуховой информации, она могла понять причину, но та не объясняла мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу.

Его голос таил в себе опасность, точно клинок, что прячут в ножнах, пока не решат обнажить. Она легко могла вообразить, как в эпоху империй он этим самым голосом сводил бы толпу с ума, подстрекал ее к бунту, завлекал людей стекаться к арене, заманивая их внутрь, навстречу собственной погибели – прямиком под топор, которым отсекал головы.

– Любопытство – вполне здоровая реакция, – сказала Салем, сохраняя ровный и тихий голос, не собираясь позволять чужим словам разбередить ее душевные раны.

Глубокий смешок, еще один скрежет по бумаге, а затем:

– Я бы не назвал то, чем мы оба здесь занимаемся, здоровым.

Может, она подобрала неверную метафору. В конце концов, литература никогда не была ее сильной стороной. Его голос скорее напоминал неисследованную пучину, нежели кровавую пустыню, как в тех сказках о существах из океанской тьмы, что заманивали ничего не подозревающих моряков, утаскивая их в глубины.

Собственные поэтические мысли удивили Салем. Никто и никогда не подумал бы, что она на них способна. Напротив, ей присуще методичное и рациональное мышление. Откуда бы ни взялись эти думы, они стали для нее новым опытом и появились в самое неподходящее время.

И они вызывали тревогу. Ей это не нравилось.

Взяв себя в руки и приведя в порядок мысли, когда глаза наконец-то привыкли к ночи, Салем сосредоточилась на силуэте незнакомца, каким бы неразличимым он ни был. Он стоял в нескольких футах от нее, высокий и широкоплечий на фоне более светлого серого фона, одной рукой держа какой-то блокнот, а другой свободно двигая по нему.

Он рисовал?

Какого черта?!

– Ты... ты рисуешь? – спросила Салем, не скрывая подозрения в голосе. Если он и правда рисовал, то это проявление такой степени равнодушия, до которой не доходила даже она. Салем могла сохранять холодную отстраненность, созерцая смерть или изучая предметы, но это было иное – он же проявлял чувства и при этом оставался невозмутимым.

Его рука не дрогнула, но от внимания не укрылось, как он поднял голову, позволив рассмотреть некоторые черты – длинные волосы и убийственную линию скул, – и пока Салем не могла сказать наверняка, останется ли это описание лишь игрой слов.

– Всего лишь набросок. – Он пожал широкими плечами, будто это объясняло его странное поведение, и снова заговорил тем же низким мягким тоном: – Распусти волосы.

От дерзости и причудливости происходящего у Салем непроизвольно вырвался смешок. Она уже почти подняла руку, чтобы коснуться груди, откуда доносился звук, но не пожелала демонстрировать перед незнакомцем уязвимость.

– Поимей себя, – ответила она тем же ровным ледяным тоном, почти тотчас пожалев о сказанном. Она никогда не ругалась, по крайней мере, вслух. Всему виной совокупность ее неразговорчивости большую часть времени и привитых с детства манер. Большинство из них, к ужасу ее матери, так и не прижились, но эта по какой-то непонятной причине въелась в сознание. Впрочем, это было забавно. Вскрывать трупы? Легко. Выругаться на публике? Ни в коем случае.

Незнакомец снова усмехнулся, и этот звук странно отозвался в ее груди.

– Обязательно, когда вернусь домой, спасибо.

Господи, он был невыносим. И возможно, психически нестабилен. Кто, черт возьми, смеется и рисует над трупом? Какой бы странной Салем ни была, она относилась к мертвым с уважением. Они могли вторгаться в сны и красть душевный покой. Она знала это, поскольку именно так они и поступали с ее собственными снами и покоем.

– Расслабься, маленький аспид, – сказал он, закрыв блокнот и засунув ручку или карандаш, что бы это ни было, за ухо, привлекая внимание к сверкающему в нем предмету. Пирсинг?

Затем его слова достигли сознания Салем. Аспид? Какого черта он назвал ее этим странным прозвищем?

Салем прищурилась, пытаясь разглядеть незнакомца получше и обдумывая его слова, когда он вдруг пришел в движение, сделав несколько шагов, чтобы сократить расстояние между ними. Она напряглась и крепче сжала в руке телефон, силясь сохранить спокойствие и не позволить беспорядочным мыслям захлестнуть разум. Хотя все могло закончиться тем, что она присоединится к телу за ее спиной.

– Не подходи ближе, – вновь предупредила Салем, подняв телефон и направив его на мужчину, медленно отступая от тела к ступеням, по которым сюда спустилась.

С конца пляжа доносились голоса и виднелись лучи фонарей. Скорее всего, полицейские.

Мужчина остановился, но она чувствовала на себе его взгляд, почти гипнотически следящий за ее движениями.

Логика одержала победу над глупостью. Она не знала этого мужчину, не понимала, зачем он ее провоцировал, а обстоятельства их знакомства скорее настораживали, чем привлекали, так она твердила себе, когда наконец добралась до подножия ступеней.

– Кто ты такой? – Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их остановить, и эхом разлетелись в наступившей тишине.

Она замерла на мгновение, следом на еще одно, ожидая какого-то ответа. Такова ее привычная уловка – задать вопрос и выжидать. Обычно люди выдерживали всего несколько секунд, а после спешили заполнить неловкую тишину. Но незнакомец молчал, никуда не торопясь. Более того, казалось, что это он теперь испытывал выдержку Салем.

Отсутствие ответа повисло между ними, вопрос звенел в тишине. Мужчина молчал, потому что не хотел говорить правду? Или просто играл с ней с тем же безразличием, которое демонстрировал последние несколько минут?

Кто, черт возьми, этот парень?

Салем не могла объяснить, что побудило ее к следующему действию. Возможно, ее нервировало тяжелое полотно тишины, редкое явление в ее жизни, а может, всему виной глубоко укоренившийся в ней инстинкт сохранения улик или ее собственное любопытство, которое он отметил. Что бы это ни было, оно заставило ее открыть камеру на телефоне и нажать на кнопку.

На мгновение яркая белая вспышка ослепила ее, заставив часто заморгать, чтобы прояснить зрение, а щелчок затвора на долю секунды оглушил, прежде чем стихнуть в рокоте волн.

– Тц-тц-тц. – Его упрек пронзил воздух. – Тебе не следовало этого делать.

Салем сглотнула, но осталась стоять на месте.

Мужчина непринужденно начал отступать к противоположному краю пляжа.

– Ты только что ввязалась в игру, в которой ничего не смыслишь.

Салем покачала головой, не понимая смысла сказанного им, но ей того и не требовалось, его мрачный тон говорил сам за себя. Может, она и поступила глупо, но ей нужны доказательства, и будь он проклят, если думал, что она их не получит.

Развернувшись, Салем молча бросилась вверх по ступеням обратно к кампусу, подальше от таинственного незнакомца, приближающихся копов и мертвого тела на пляже.

Глава II. Салем

«Смерть вновь отыскала дорогу к Мортимеру».

На большом плоском экране на стене кафе, куда только что вошла Салем, показывали новости. Ее внимание привлекли сами слова. Она остановилась в двух шагах от двери, напряженно следя за тем, как репортер делится подробностями.

– Мы ведем прямой репортаж с пляжа Мортимера, где сегодня ранним утром обнаружили тело девушки, – продолжала репортер с серьезным видом, соответствующим тону. – Пока тело остается неопознанным, но источники подтвердили, что оно принадлежит студентке из университетского кампуса. Как вы можете видеть позади нас...

Камера отъехала в сторону, чтобы показать представителей правоохранительных органов, оцепивших территорию, и местных жителей, наблюдавших за происходящим, стоя за желтой лентой.

– Ведутся следственные мероприятия. Официальных заявлений пока не поступало.

Возникла пауза, когда репортер кивнул кому-то за камерой.

– Произошедшее напоминает нам о смерти на маяке двухлетней давности, когда у скал нашли тело неопознанного мужчины. То дело до сих пор не раскрыто.

На экране промелькнула фотография маяка, который Салем видела с утеса, прежде чем вернулось изображение репортера.

– Была ли эта преждевременная смерть трагической случайностью или чем-то более нечестивым? Что на самом деле происходит в маленьком университетском городке Мортимера? Оставайтесь с нами, чтобы узнать ответы и дождаться официальных заявлений. С вами была Сэм Бейли, репортер Nation News.

На экране появился логотип телеканала, сопровождаемый громкой музыкой, прекрасный серый прибрежный пейзаж сменился суровой сине-белой студией, когда репортеры перешли к другим заголовкам.

Вокруг Салем раздался шепот, вернув ее внимание к тому месту, где она находилась. Кафе.

«Соберись», – укорила она себя, снова прикусив щеку изнутри. Маленькое кафе стало ее первой остановкой после того, как она ступила на территорию кампуса, и за последнюю неделю ежедневно дарило ей утреннее убежище. Расположенное на главной улице прямо за кампусом «Большое книжное кафе», или «БКК», как называли его студенты, вполне соответствовало своему названию. Ряды книжных полок занимали всю стену справа от Салем, а барная стойка и прилавок с напитками – стену, примыкающую к главному входу. Слева массивные окна открывали вид на парадные университетские ворота – огромные, высокие, кованые, выкрашенные в черный, с серебряно-золотистым гербом университета в центре, – заливая пространство естественным светом. Остальное место занимали столики – как отдельные, так и расположенные перед диванами – вперемешку с растениями и лампами. Атмосфера располагала к себе, излучая уют и гостеприимство, что не совсем вязалось с представлением об элитном студенческом городке.

Это Оливия рассказала Салем об этом месте.

«Оставайся в текущем моменте».

Она направилась к кассе. За высоким прилавком стояла Адити в черном фартуке, повязанном вокруг ее длинной шеи, одна из однокурсниц Салем и студентка, получившая полную стипендию благодаря своему безумно гениальному уму. Салем невольно задумалась: использовались ли когда-нибудь фартуки в качестве оружия, может, для удушения? И отметила себе, что нужно будет поискать об этом информацию.

Повернувшись, Адити одарила ее теплой улыбкой, которая казалась более искренней, чем все улыбки, в окружении которых росла Салем.

– Привет, Салем, – весело бросила она. – Тебе как обычно?

Салем кивнула, прижав студенческую карточку к автомату, чтобы включить напиток в ежемесячный счет. Поскольку больше никто в городе не работал по такой системе, «БКК» оставался одним из самых посещаемых мест у ворот кампуса. Одна из причин, по которой Салем полюбила приходить сюда рано утром в последние несколько дней, заключалась в почти полном отсутствии посетителей в это время: большинство студентов еще спали, отдыхая после ночных вечеринок на ориентационной неделе. Тут Салем могла взять напиток и устроиться возле окна, чтобы несколько часов позаниматься исследованиями или просто понаблюдать за людьми.

– Итак, ты рада, что завтра уже начнутся лекции? – поинтересовалась Адити, отвлекая ее от размышлений, в которые Салем погрузилась в ожидании напитка.

Она кивнула.

– А ты? – из вежливости задала встречный вопрос.

– О да, – с энтузиазмом сказала Адити. – Не могу дождаться, когда начнутся занятия в Школе искусств. Разве не круто, что Мортимер позволяет нам самим выбирать учебные модули? Не думаю, что в другом университете мне разрешили бы совмещать изобразительное искусство с такими разнообразными предметами.

Салем вынуждена была признать, что это действительно одна из самых невероятных отличительных особенностей Мортимера. Студентам, которые обычно происходили из богатых семей и всю жизнь выстраивали в соответствии с определенными целями, разрешалось составлять собственный учебный план из максимум шести предметов из списка модулей для первого года обучения на бакалавриате. Со второго года они могли перейти на специализацию.

В огромном кампусе Мортимера существовало четыре основных школы: Школа искусств, Школа наук, Школа бизнеса и менеджмента для студентов старших курсов и Школа права для аспирантов. В каждой обучали разным предметам, и на первом курсе студенты могли экспериментировать и оценивать, какие модули им подходят больше.

– Что ты выбрала? – спросила Адити, облокотившись на прилавок.

– В основном предметы, связанные с криминологией, – ответила Салем. – И один модуль по психологии. Хочу понять, стоит ли изучать его и в следующем году.

Обычно она не произносила так много слов, но Адити – одна из самых приятных людей, которых Салем встречала. Они столкнулись в жилом корпусе в день переезда. Родители Адити приехали попрощаться и, слоняясь по главному холлу, заметили, что Салем наблюдает за ними. Они позвали ее к себе, представились и ушли, напутствовав добрыми словами. Столь редкое для нее взаимодействие с другими людьми дало девушке пищу для размышлений.

Адити улыбнулась ее ответу.

– Как здорово. Тебе точно подходит. Ты уже определилась с выбором специальности или хочешь решить по ходу дела?

– Криминалистическая экспертиза. – Салем скрестила руки на груди, надеясь, что ее выбор не покажется странным, и приготовилась к обычной реакции, которую получала, когда круг общения ее семьи узнавал о специализации.

Адити продолжала улыбаться.

– Круто!

Салем не знала, что и думать о реакции знакомой, но, прежде чем успела потонуть в размышлениях, ей принесли напиток. Она пробормотала «Спасибо» и развернулась, чтобы уйти, не особо желая оставаться, поскольку в помещении уже собралась толпа, в основном те, кто стащил свои задницы с кровати, чтобы обсудить труп, найденный на пляже в первую неделю учебы.

Салем слышала их разговоры, ловила слова и фразы вокруг себя. В произошедшем видели скорее сенсацию, нежели трагедию. Люди, особенно выходцы из семей выпускников Мортимера, обожали сплетни больше всего на свете. Они приветствовали все, что отвлекало их внимание от собственных пустых жизней.

Попрощавшись с покоем, который Салем обрела в своем маленьком кресле возле окна за последнюю неделю, она взяла ореховый кофе и вышла в туманное утро, под пасмурное серое небо. Согласно ее исследованиям, такая погода стояла здесь почти весь год: в прибрежном городе всегда было умеренно прохладно, слегка дождливо и туманно, за исключением редких солнечных дней и месяца малоснежной зимы.

Занятия начинались ближе к осени, с каждым днем становилось все прохладнее, а солнечные дни выдавались гораздо реже, чем летом. Поэтому теплый напиток в ее руках был как никогда кстати.

Студенты толпились на мощеной улице, которая вела прямо к огромным кованым воротам университета Некоторые уже собрались в большие компании, другие стояли вдвоем или втроем, а некоторые, подобно ей, предпочитали одиночество. Салем испытывала противоречивые чувства. В глубине души ей хотелось стать одной из них и найти друга. Но горький опыт прошлого ожесточил ее, и теперь девушка просто принимала эту боль в сердце, предпочитая оставаться одной. Ее единственный друг стал очередным примером предательства и еще одним гвоздем, забитым в гроб ее философии о дружбе. В той не было никакой ценности, только не для Салем. Люди просто использовали ее для своей выгоды – эмоциональной, финансовой или же социальной. Чистой воды сделка, расторгаемая в момент, когда переставала быть выгодной. Салем чувствовала, как сжимается сердце, при взгляде на окружающих и при воспоминаниях о фальшивой дружбе, но это ничего не значило.

Телефон в ее кармане завибрировал.

Взглянув на экран и увидев имя матери, она замешкалась. Разговоры с ней никогда не поднимали настроения, особенно в последний год после инцидента с отцом, но Салем не могла избегать эту женщину, ведь она осталась ее единственным кровным родственником.

– Доброе утро, мама, – вежливо поприветствовала Салем, устроившись в маленьком уголке рядом с кафе возле старого здания. Большинство строений в этом городе были древними, но ухоженными.

Весь город подстраивался под нужды университета и студентов. Здесь находилось несколько кафе, баров, местных закусочных, один роскошный продуктовый магазин, а для других возможностей ближайший большой город находился в часе езды.

– Как поживаешь, Салем? – Тон ее матери звучал отстраненно, почти рассеянно. Салем знала, какова причина звонка: женщина проверяет своего единственного ребенка, единственного оставшегося родного человека, желая убедиться, что Салем не постигла судьба ее мужа и старшей дочери. Она могла бы даже похвалить мать за старания, будь они продиктованы любовью и заботой, а не страхом перед общественной реакцией и остракизмом.

Она знала, что последние два года выдались нелегкими для ее матери, да и для самой Салем тоже, но в то время как она пыталась отыскать ответы, ее мать занималась восстановлением их социального положения.

– Я в порядке, мама, – ответила Салем, как и каждое утро. Она действительно в порядке. И будет продолжать так говорить, чего бы ей это ни стоило. – А ты?

– Хорошо, все хорошо, – заверила ее мама. – Еще не поздно уехать. Ты уверена, что хочешь остаться там?

Салем вздохнула. Они обсуждали это уже слишком много раз. Вернее, обсуждала ее мать, а Салем упрямо стояла на своем.

Мама, верно уловив смысл молчания дочери, лишь вздохнула.

– Хорошо, я больше не буду поднимать эту тему. В любом случае сегодня у меня назначена встреча с юристами. Я пытаюсь добиться переоценки одного из владений твоего отца. Мы хотим обсудить продажу виллы в Тенебре-Хиллз и...

Салем слушала монолог матери вполуха, когда ее взгляд наткнулся на черное пятно среди моря коричневого и серого. Широкая спина, стройная фигура, уверенная, почти размашистая походка, незнакомец неторопливо шел по улице, удаляясь от ворот университета и направляясь к кромке деревьев, где начинался лес, отделявший этот городок от соседнего.

– Это замечательно, мам, – пробормотала Салем, уже отвлекшись. – Но мне пора идти.

Услышав мамино прощание, она отключилась и быстро открыла в галерее снимок, который сделала вчера вечером.

Всю ночь она то и дело возвращалась к этому изображению: труп девушки, море на заднем плане и он. Мужчина, чей голос напоминал рокот прибоя и густой дым. На фото одну руку он держал вдоль тела, а второй блокнотом прикрывал лицо от вспышки; за ним виднелась лишь полоска светлых глаз, темные густые брови, длинные темные волосы, зачесанные назад, часть высоких скул и кусочек его наброска – что-то с завитками.

Но именно рука, держащая блокнот, помогла Салем подтвердить предположение. Татуировки, темные чернила, которые она не могла разобрать на размытом изображении, покрывали тыльную сторону его руки до самых костяшек.

Той же руки, что и у мужчины, неторопливо идущего по улице.

Это он.

Спрятав телефон в карман, Салем зашагала вслед за ним, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы он не смог различить ее в толпе, но и не отставая, чтобы держать его в поле зрения. Она понятия не имела, зачем идет за ним, просто какой-то глубоко укоренившийся в ней инстинкт подсказывал, что нужно провести расследование.

Мужчина вошел в лес, где толпа студентов поредела, Салем двинулась следом, прячась за высокими деревьями и стараясь производить как можно меньше шума, что было непросто из-за листьев и иголок, усыпавших лесную почву.

Она пыталась понять, почему ей так важно было проследить за ним. То, что он оказался на месте возможного преступления прошлой ночью, вел себя странно, а утром она заметила его, уже второй раз за два дня, хотя до этого не видела ни разу, несмотря на то что жила в кампусе всю неделю, – все это пробуждало тревожные колокола в ее голове. Может, он что-то знает или сумеет подтолкнуть ее к ответам на вопросы о сестре.

О ее всеобщей любимице и занозе в заднице – сестре.

«Оставайся в текущем моменте», – повторяла Салем себе, как и при подготовке к поступлению в университет. Чтобы попасть в Мортимер, ей потребовалось два года – учитывая годовой перерыв после окончания школы. В университет редко принимали студентов, пропустивших год обучения, но ее досье и семейное наследие сыграли свою роль. Салем уверена, что, помимо прочего, совет просто пожалел ее, но ей было все равно. Какова бы ни была причина.

Углубившись в лес, Салем заметила, что тропы здесь почти нет, лишь небольшая дорожка – как она предполагала, используемая в основном студентами.

Мужчина шел по ней, крутя пальцами карандаш и беспечно насвистывая какую-то мелодию. Со стороны его поведение выглядело достаточно невинно, чтобы одурачить наблюдателей. Но Салем чувствовала: в нем таится что-то еще – что-то более темное, глубокое, смертоносное. За свою жизнь она посмотрела достаточно документальных фильмов о преступлениях, чтобы определить в незнакомце потенциального криминального гения. Она не удивилась бы, повернись он сейчас и проткни ее карандашом. Инструмент мог оказаться удивительно эффективным, особенно если ударить в правильное место.

Она бы сочла себя чрезмерно резкой в собственных стремительных суждениях, если бы не вчерашняя ночь, если бы Салем не почувствовала в незнакомце некий хаос, когда его пальцы порхали над бумагой, а поведение ясно говорило об одном: это не первая смерть, свидетелем которой он стал, и точно не последняя.

Спустя несколько минут ходьбы тропинка оборвалась, и он свернул, направляясь к старому, на первый взгляд заброшенному строению посреди небольшой поляны.

Укрывшись за высоким деревом, Салем осторожно выглянула из-за ствола.

Здание было полностью каменным и напоминало старый храм или церковь, точно она сказать не могла. Внешних символов, подтверждающих ее догадку, не имелось, но это было небольшое одноэтажное строение из темно-серого камня с каким-то алтарем перед входом.

Перед глазами тотчас предстали возможные кадры из исторической криминальной хроники: несколько людей собираются возле лесного алтаря, чтобы совершить жертвоприношение своему богу, стирая грань между святым и порочным. Человеческая история хранила в себе летопись подобных святотатств.

Возле алтаря стоял светловолосый парень, на вид лет двадцати с небольшим, в голубых джинсах и белой рубашке. Он резко контрастировал с мужчиной, за которым следила Салем, – тот был сам мрак. Темные волосы, темная одежда, темная душа.

Светловолосый парень пустился в какие-то объяснения, но, стоя слишком далеко, Салем не могла разобрать его слов. Плавно присев, она осторожно подобралась ближе, минуя все сучки и ветки, которые могли хрустнуть или зашуршать и выдать ее присутствие, мысленно поблагодарив себя за привычку носить прочную обувь.

– Хочешь сказать им это? – донесся до Салем голос блондина, когда она заняла место за очередным деревом, последним перед поляной.

Он обладал высоким, но приятным голосом.

– Еще нет, – проговорил ее незнакомец, и, черт возьми, его голос произвел на Салем тот же эффект, что и прошлой ночью. В нем не было ничего приятного. Каким-то образом Салем убедила себя, что ночью ее реакция была обусловлена самой ситуацией и всплеском адреналина, и при свете дня все будет иначе. Но она ошибалась.

Его голос, его глубокий хриплый тембр пробирался в ее черепную коробку и буквально царапал мозг. Именно такой эффект она искала, слушая ASMR, – то, что обычно называли мурашками.

– Думаешь, уже скоро? – спросил блондин.

– Кто, черт побери, знает, – вздохнул он.

Блондин достал сигарету и поднес к губам, глубоко затянувшись, выпустил струйку дыма, затем молча протянул сигарету ему. Он покачал головой, а карандаш в его татуированных пальцах завертелся быстрее – Салем не могла оторвать взгляд от столь гипнотического зрелища.

– Тебе нужно разобраться с этим дерьмом до конца года, – заметил блондин.

Незнакомец молчал.

– Ты знаешь, я прикрою твою спину, но, если не справишься, на кону окажется и моя шея тоже. И тогда можешь на меня не рассчитывать.

Салем нахмурилась, гадая, о чем могла идти речь, но отложила эти мысли, чтобы поразмышлять над ними позже.

– Я все сделаю, – сказал он, и уверенность в его тоне заставила Салем поверить, что он действительно сделает это, о чем бы они ни говорили.

Карандаш продолжал вращаться.

– Чертовски на это надеюсь. – Блондин бросил сигарету, затушил ее ботинком. – Не заставляй меня жалеть о том, что помогаю тебе. Последствия тебе не понравятся.

Карандаш перестал вращаться.

Салем затаила дыхание, когда ее незнакомец замер.

Его тело, казалось, увеличивалось прямо на глазах, спина выпрямилась, осанка стала жесткой, мышцы натянули футболку. Преображение завораживало, как и тогда, в темноте, будто движение молекул вокруг него расходилось кругами, достигая ее тела и вызывая мурашки.

Карандаш, который он крутил в руках и который, как заметила Салем, мог бы стать эффективным оружием, внезапно оказался в дюйме от глаза блондина, когда оба мужчины застыли на месте.

– Если еще хоть раз посмеешь угрожать мне, я с радостью использую твою кровь в качестве краски, – предупредил он непринужденным, но резким тоном, и, боже правый, Салем никогда еще не доводилось слышать ничего восхитительнее произнесенного его голосом предвестия смерти, воодушевленного образом крови, используемой вместо краски. – Я сделаю тебя частью моего шедевра способом, который ты точно не оценишь, понял? – Проклятье.

Блондин стиснул челюсти, но кивнул.

Художник. Именно так Салем теперь называла незнакомца в своей голове.

Художник отстранился от блондина и снова начал крутить карандаш, будто переключив тумблер, отменяющий события нескольких последних минут.

– Давай хотя бы поторопимся, – вздохнул блондин, проводя пальцами по волосам. Было интересно наблюдать за контрастом между суетливостью одного парня и размеренными движениями другого.

Когда Художник ничего не ответил, светловолосый шумно выдохнул.

– Ладно. Считай, этой встречи никогда не было. – С этими словами он ушел, обогнув алтарь с противоположной стороны.

Еще несколько мгновений Художник просто стоял на месте.

Наступила тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц в лесу.

– Понравилось шоу?

Салем замерла, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, с кем он говорит. На поляне никого не было.

Он медленно повернул голову, переводя взгляд туда, где она пригнулась к земле, и ее сердце громко забилось в ушах. Он знал. Знал, что она там, что она последовала за ним, и он позволил ей.

Салем выпрямилась и сделала шаг назад, в то время как он шагнул вперед, тени деревьев все еще скрывали его лицо. Между ними оставалось приличное расстояние, но все же он был невыносимо близок. Само его присутствие. То, как он прожигал ее взглядом.

Прежде чем Салем успела осознать, почему или как, ее тело уже пришло в движение: развернувшись, она побежала обратно к тропе, по которой пришла. Ноги скользили по влажным листьям, ветки и иголки хрустели под ботинками, дыхание громко отдавалось в ушах, заглушая остальные звуки.

Вероятно, поэтому она не заметила, как близко он подобрался, когда в спешке наступила на кучу листьев и почувствовала, что падает, и удивилась подхватившей ее твердой руке.

Бешеный ритм сердца отдавался во всем теле, Салем так и застыла на месте, наклонившись вперед в падении, когда мускулистая рука обхватила ее спереди. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что рука давит ей на грудь, что чужое тело плотно прижимается к ее спине, а поза позволяет ощутить, как что-то твердое вдавливается ей в задницу.

Когда Салем выпрямилась, Художник опустил руку к ее талии.

– Испугалась?

Слова пронеслись у нее над головой.

Нет, страха она не испытывала. Скорее злость. И легкое возбуждение, что несколько тревожило, но точно не страх.

– И часто ты так липнешь к девушкам? – равнодушно спросила Салем, словно не считала каждый вдох и выдох, обдумывая происходящее.

Он усмехнулся.

– Только к несчастным сталкерам, преследующим меня после вчерашних попыток угрожать.

Салем закатила глаза и заерзала, пытаясь вырваться из его хватки.

– Можешь меня отпустить?

Его рука не сдвинулась ни на дюйм.

– Могу ли я? Да. Отпущу ли? Зависит от обстоятельств. Зачем ты следила за мной?

Слова, произнесенные его голосом, который, как Салем уже поняла, определенно влиял на нее, заставили задуматься. Зачем она последовала за ним? Это было абсурдно, а она не совершала абсурдных поступков.

– Мне стало любопытно.

Проклятое любопытство.

Его рука, мускулистая, забитая татуировками рука, которую Салем теперь могла разглядеть вблизи, все еще скрытая тенью деревьев, скользнула к ее животу. Салем наблюдала за круговыми движениями ладони по ткани, почти гипнотическими, и ощутила, как губы приблизились к ее уху, а слова проникли прямо в вены.

– Считай это бесплатным уроком, – тихо и соблазнительно пробормотал Художник, одним только голосом заставляя ее сжать бедра. – Еще раз проявишь ко мне любопытство – и дорого заплатишь за это.

Салем неотрывно смотрела на стоящие перед ней деревья, за которыми виднелся кампус, и мысль о том, что Художник заставит ее заплатить, сотворила с ней что-то причудливое.

– Как именно? – прошептала она. Любопытство стало ее кошачьей мятой, тайна – ее наркотиком.

Она почувствовала, как на секунду он замер от ее хриплого голоса.

– Тебя это заводит, маленький аспид?

Она уже открыла рот, чтобы сказать «нет», ей хотелось так сказать, но это было бы ложью. Ее пульс взбесился, соски затвердели, а между ног скопилась влага.

Салем покачала головой.

– Черт, – почти прорычал Художник, вызвав в ней волну восхитительной дрожи, которая прокатилась по спине и осела между бедер. Зубы впились в ее мочку, пронзая тело электрическим разрядом. – Держись от меня подальше, для твоего же блага.

И внезапно он ее отпустил. Потеряв точку опоры позади себя, Салем пошатнулась, но тут же восстановила равновесие и принялась наблюдать, как Художник направляется к кампусу, насвистывая ту же мелодию, что и раньше, и продолжая крутить карандаш, будто несколько минут назад он не угрожал выколоть им глаз, будто не касался ее бесцеремонно этими руками, будто не предостерегал и не возбудил ее мгновением ранее.

И, к ее великому сожалению, Салем уже попалась на его крючок.

Глава III. Салем

Занятия начались на следующий день, и утро пролетело незаметно, пока она переходила из одной аудитории в другую.

Большую часть времени Салем провела в стенах Школы наук. Та занимала довольно старую часть главного замка, одну из трех изначальных башен. Мортимер – один из немногих университетов в мире, способный похвастаться настолько древней историей. Он был основан как школа-пансион в начале 1500-х годов и занял замок, возведенный за сотни лет до этого, для сыновей богачей. Одну башню отвели под учебный корпус, вторую – под жилой, а в третьей обосновались преподаватели и прочий персонал. Города тогда еще не существовало, один лишь замок раскинулся на краю земли, куда добраться можно было только через лес и на каретах.

Со временем к зданию достроили новые корпуса в том же архитектурном стиле, и школа-пансион превратилась в университет, сперва для сыновей, а затем и для дочерей привилегированных слоев общества.

Салем знала все это не из источников в свободном доступе, а из рассказов, передававшихся в ее семье со времен прабабушек и прадедушек. Ей довелось познакомиться со множеством университетских историй.

Выйдя из Школы наук на ленивое солнце позднего вечера, Салем направилась на последнюю лекцию – введение в психологию. Один из самых популярных предметов на первом курсе, куда записывалось большинство студентов со всех специальностей. Это и понятно: человеческая психика бесконечно увлекательна и настолько неизведанна, что попытки постичь ее могли вызвать зависимость. Однако, помимо академического интереса, Салем выбрала этот предмет и по другой причине.

Из-за профессора.

Курс манил тем, что его преподавал доктор Мерлин, один из самых известных психологов в мире, автор новаторских работ и обладатель связей в высших кругах далеко за пределами академической сферы.

А еще он был единственным профессором, кого сестра однажды упомянула, рассказывая о занятиях.

Скажи о нем кто-нибудь другой, Салем не обратила бы внимания. Но слова шли от Оливии.

И именно поэтому Салем вместе с группой других болтающих студентов прямо сейчас направлялась по мощеной дорожке к одинокому огромному строению.

Посещаемость занятий профессора была запредельной, и университет в итоге выделил под лекции отдельное здание. Самое маленькое во всем кампусе, расположенное ближе всего к лесу, в нескольких минутах ходьбы от любой другой башни.

Здесь над головами студентов постоянно висели облака, и их сопровождал шум волн. Этот успокаивающий звук умиротворял слегка расшатанные нервы Салем. После ночи на пляже она так и не пришла в себя и теперь пыталась осознать причину.

– Как же доктор Мерлин горяч, все еще в уме не укладывается, – прощебетала одна из девиц впереди нее, и Салем прислушалась, как делала всегда, когда вокруг что-то назревало. – Ему сколько, около сорока?

– Сорок восемь, – поправила другая девушка. – Он вдовец, детей нет, но, по слухам, встречается с профессором Карлтон.

– Да ну! – воскликнула третья девушка. – Из Школы бизнеса? Она вдвое моложе. И она замужем!

– Думаешь, ее муж в курсе? – спросила первая девушка.

– Кто знает? – И они дружно захихикали.

Салем уже сложила всю информацию в свой мысленный архив, когда они добрались до Зала Мерлина. Так его называли в кампусе, потому что курс читался исключительно в единственном амфитеатре, а доктор Мерлин вел его уже лет пятнадцать. Простое квадратное строение, расположенное на фоне леса и покатого склона скалы справа, соответствовало остальной части замка, и даже будучи самым маленьким на территории, вмещало в себя сотни людей.

Салем вошла в здание и затаила дыхание, наблюдая, как группа студентов втискивается в небольшой узкий вестибюль. Через несколько шагов он расширялся, и, слегка расслабившись, она осмотрела помещение. Высокий покатый потолок, кресла в духе амфитеатра, расположенные полукругом перед массивной доской, большим столом и стулом. Стол и стул поменьше были отодвинуты в угол комнаты.

Салем поспешила занять место у окна во втором ряду. Опустившись в кресло, она обратила взгляд на улицу, на море и маяк, который показывали в новостях, выступающий из скалистого, гораздо меньшего по размеру утеса, где заканчивался пляж.

Дверь рядом с доской открылась, и в аудиторию вошел статный мужчина лет сорока на вид, одетый в белоснежную рубашку и темные брюки. Зал погрузился в тишину, пока Салем внимательно его оглядывала.

Хорошо сложен, среднего роста, седина на висках, морщинки в уголках темных глаз, шрам на правой щеке.

– Добрый день, – начал он, обращаясь к студентам. – Поскольку вас много, а времени мало, мы быстро представимся. Я доктор Мерлин, и в этом году буду вести курс «Введение в психологию».

Окинув взглядом аудиторию, преподаватель убедился, что все внимание направлено на него, и продолжил:

– Вы можете подумать, что речь идет только о консультировании или поведенческой терапии, но если прочтете учебный план, то поймете, что мы охватим гораздо больше. Мы изучим и постараемся понять все, начиная с базового введения и заканчивая психологией развития, социальной, клинической и криминальной психологией, и это только для начала. Так вы сможете решить для себя, хотите ли продолжать встречаться со мной в следующем году.

Несколько девушек хихикнули, и он улыбнулся, в то время как Салем ощутила в животе что-то склизкое. Она придерживалась рационального подхода и верила в факты и доказательства, но все же признавала существование неосознанно воспринимаемых сигналов, которые становились инстинктами или предчувствиями, выходящими за рамки логики.

В большинстве случаев она старалась не игнорировать свои.

И сейчас, наблюдая за этим мужчиной с красивой на первый взгляд улыбкой, она почувствовала, как нечто тяжелое, нечто тревожное осело в животе.

– Прежде чем пойдем дальше, пожалуйста, по очереди назовите мне свои имена. Не обещаю, что запомню всех, но я постараюсь.

Кто-то с верхних рядов начал представляться, а Салем продолжала рассматривать профессора, стоявшего все с той же вежливой, теплой, тревожащей улыбкой.

Прежде чем она успела развить в голове мысль, главная дверь распахнулась, и громкий звук прервал парня, называвшего свое имя.

Улыбка профессора померкла.

– Прошу прощения за опоздание, – раздался голос, и желудок Салем сжался совсем по иной причине.

Это он.

Развернувшись, она наблюдала, как Художник-психопат небрежно, будто бы намеренно, спускался по лестнице в тонком черном свитере и джинсах, со свернутым блокнотом в татуированной руке. За последние несколько часов она успела заметить, что большинство студентов носят с собой планшеты или сумки с ноутбуками, некоторые – книги, и лишь немногие предпочитают старые добрые блокноты. У нее самой была огромная кожаная сумка с органайзером, в которой хранились планшет, два дневника и личные вещи.

Сумка лежала забытой рядом с ней. Салем все еще не могла разглядеть его лица целиком, но видела его профиль. Резкая линия челюсти, до этого лишь угадывавшаяся в тени, теперь выступала четким контуром – точно кристалл с неровными краями, только что добытый из скалы.

По аудитории пронесся ропот, все взгляды следовали за ним, в то время как он смотрел прямо на доктора Мерлина. Тот, стиснув зубы и поджав губы, странным взглядом наблюдал за тем, как парень шагнул вперед. Очевидно, профессор не любил опозданий. А может, причина крылась в чем-то другом.

Салем наблюдала, как он, обойдя все места, подошел к столу в углу, положил на него блокнот и облокотился на ровную поверхность.

– Перед вами мой ассистент, – сказал доктор Мерлин твердым голосом. – Каз.

* * *

Каз.

Краткая версия имени?

Салем надеялась услышать дополнительную информацию, но профессор жестом велел студентам продолжать представляться, совершенно игнорируя своего ассистента, который присел на край стола, скрестив руки на широкой груди.

Его густые темные брови резко очерчивали глубоко посаженные глаза, высокие скулы и на первый взгляд прямой нос, а легкая тень добавляла суровости и без того точеному лицу. Бронзовую кожу испещряли татуировки, тянувшиеся от открытых предплечий до шеи. Все это являло собой подлинное искусство: и изысканные татуировки, и его дикая, необузданная красота. Даже Салем признавала это: грубая эмоциональность черт его лица резко контрастировала с отстраненной мрачностью, заставляя сомневаться, какой он на самом деле.

Его внешность соответствовала имени Каз.

Кто-то сзади ткнул ее, и Салем поняла, что настала ее очередь. Сжав кулаки на коленях при мысли, что придется говорить, когда ее слушают столько ушей, она подключила свойственный ей холодный, отстраненный тон.

– Салем Салазар.

Все взгляды моментально устремились к ней – доктора Мерлина, его и остальных студентов.

И причина ей известна. Фамилия Салазар принадлежала одной из давних и редких семей наследников Мортимера. А после прошлогодних событий еще и давала повод для свежих сплетен.

Салем, с присущим ей умением отключаться от внешнего мира, сосредоточила все внимание на докторе Мерлине, гадая, скажет ли он что-нибудь в духе: «Мне жаль, я слышал о вашей сестре, она была прекрасной девушкой». За последние годы ей твердили об этом множество раз. Салем знала, что Оливия была его студенткой, одной из лучших и самых способных, и ждала его реакции.

Ничего.

Профессор ничего не сказал, просто кивнул ей и перешел к следующему студенту, будто ее имя не пробуждало в нем воспоминаний.

Любопытно.

Тяжесть чужого взгляда побудила Салем переключить внимание на мужчину, который так назойливо занимал ее мысли с тех пор, как она столкнулась с ним ночью на пляже. Того, кто рисовал над трупами, угрожал людям карандашами и удерживал ее в лесу. Все это звучало нелепо даже в ее собственном сознании, и было бы нелепо, будь это кто-то другой, а не он. От него исходила смущающая ее хаотичная аура непредсказуемости.

Каз. Художник-психопат.

Салем прокручивала в голове его имя, гадая, как оно будет звучать. Мягкий звук «к», звонкая «з».

Она все думала, каково его полное имя, пока он наблюдал за ней светлыми глазами, цвет которых она не могла распознать, с почти безумным блеском в них и мягкой ухмылкой в уголках рта. Эта ухмылка выглядела оскорбительной. Он ухмылялся так, будто знал ее секрет, будто мог разоблачить ее, будто имел какую-то власть над ней.

Салем хотелось стереть с его лица эту ухмылку.

Она вызывала отвратительные чувства, и Салем бесстрастно подумала, сможет ли он так ухмыляться, если она скрепит его губы степлером.

Хм.

Салем удивилась столь жестокой мысли. Для нее это в новинку. Обычно ее будоражили последствия, а не сам поступок.

Однако, как только речь заходила о Художнике, она испытывала смешанные чувства.

Слегка вздернув подбородок, Салем одарила его самым холодным и надменным взглядом, на какой только была способна, и сосредоточилась на причине, по которой пришла в аудиторию, продолжая чувствовать на себе напряженный взгляд, что, казалось, не собирался ее покидать.

Глава IV. Салем

Следующие несколько дней пролетели как один миг, Салем и опомниться не успела.

С новым семестром начались занятия по всему кампусу, появились новые знакомые, желающие сблизиться, – пока не поняли, с каким скандалом связано ее имя, – и новые иерархии, которых приходилось придерживаться. Уже выделились те, кто занял лидирующие позиции и набрали свиту, следовавшую за ними по пятам, постепенно готовясь к жизни во внешнем мире, борясь за власть. И были те, кто жался к стенам, становясь невидимками, кто тихо скрывался от посторонних глаз и занимался своими делами, не желая участвовать в играх. Остальные же предпочитали держаться где-то посередине.

Салем остановилась в длинном коридоре, ведущем в небольшой сад, и посмотрела на свое отражение в витражном окне. Подобные окна, единственные яркие пятна в угрюмых серых и коричневых цветах, можно было встретить по всему кампусу. В этом витраже ее отражение выглядело ярче, чем ее внутренний мир.

Салем знала, что выглядит потрясающе, хотя ее внешность была необычной. Она лицезрела ее каждый день в зеркале: непослушные темные вьющиеся волосы, ниспадающие по спине, которые она старалась укладывать в небрежный пучок, никогда не державшийся дольше нескольких часов. Загорелая кожа, доставшаяся ей от отца, невысокая пышная фигура, унаследованная от бабушки. И сильнее всего выделялись сверкающие золотистые глаза, которые были отличительной фамильной чертой Салазаров на протяжении многих поколений, смесь карих и ореховых оттенков, настолько светлых, что на солнце казались жидким золотом, а в темноте – светящимся топазом.

Завораживающая снаружи, гнилая внутри.

Но разве не все люди гнили, с разной скоростью и в разной степени?

Салем продолжила свой путь.

Она знала, почему ее приглашали в различные группы – потому что она казалась диковинкой и приковывала взгляд нестандартной красотой, – но следом отвергали, как только узнавали, что она Салазар. Люди интересовались ею, но не настолько, чтобы рисковать репутацией своей семьи, ввязываясь в скандалы, с которыми в последнее время ассоциировали ее фамилию. Она верила, что со временем сплетни утихнут и люди перейдут к следующему скандалу. На самом деле ей было все равно, но порой все же действовало на нервы.

Большинство студентов, поступивших в Мортимер, были отличниками, что придавало университету еще больше эксклюзивности. Посредственных детей, даже если они, подобно Салем, принадлежали семьям наследников, отвергали. Репутация университета основывалась на заслугах и мощных связях, сформированных в годы становления, превратившихся во влиятельные альянсы во внешнем мире.

Вот почему большинство студентов уже знали свои специальности и выбирали предметы, следуя советам кураторов, встреча с которыми становилась обязательной частью учебного процесса, особенно на первом курсе. Как раз из-за нее Салем сейчас и вошла в небольшое, но роскошное фойе, ожидая, пока назначенный ей куратор освободится после предыдущей встречи.

Она взглянула в окно, вид со второго этажа административного здания стоил миллионы. Мортимер – настоящий джекпот в сфере недвижимости. Салем знала это, потому что отец некогда был магнатом в этой сфере, и она всю жизнь слушала его рассказы о собственности.

А Мортимер? Занимаемый им замок был на вес золота.

Его территория, заметно разросшаяся после постройки главных башен в 1500-х годах, занимала тысячи акров и состояла из двух основных корпусов за пределами академических школ: административного, в котором также располагалась библиотека, и студенческого, предназначенного для проживания тех, кто находился на нижней ступени социальной иерархии, например для получающих стипендии или связанных со скандалами, как она сама. Большинство студентов среднего и высшего звена, а еще преподаватели и сотрудники занимали жилье в городе, от небольших коттеджей до огромных особняков.

Но все это меркло на фоне самого местоположения университета. Мортимер обосновался на вершине небольшой скалы, уходящей в море, на последнем участке суши перед бурлящими водами. На пляже одиноко возвышался маяк, который не использовался уже несколько десятилетий и был выведен из строя, а за ним – безымянная гора поменьше, некогда ставшая домом потухшему вулкану.

Истинная красота, хоть и в мрачном смысле.

За свою историю замок повидал достаточно и прошел путь от жилого до заброшенного поместья, за исключением некоторых помещений, использовавшихся в качестве тюрьмы, и, наконец, стал академическим учреждением. В наши дни университет целиком располагался в самом замке, возведенном из великолепных коричневых и серых камней и металлов, а из его окон открывался захватывающий вид на бескрайнее море. Поистине вдохновляющее, потрясающее место, возможность побывать в котором представляется в жизни очень немногим.

Звуки голосов и скрип открывающейся за спиной двери заставили Салем резко остановиться. Повернувшись, она увидела выходящую из комнаты студентку, которую встречала в своем жилом корпусе. Они виделись несколько раз в общей зоне и сейчас обменялись вежливыми улыбками в знак приветствия.

– Мисс Салазар, – позвал ее доктор Бейн, ее куратор, пожилой грузный джентльмен, напоминавший дедушку из давно ушедшей эпохи, с седыми волосами и длинными закрученными усами, теплой улыбкой и мерцающими серыми глазами.

Салем ступила в небольшой кабинет, отделанный деревом в коричневых тонах, с видом на море с одной стороны и стеллажами книг с другой. Тут витал запах старых бумаг, свечей с бергамотом и жасмином, которые, как знала Салем, подарил куратору один из студентов перед выпуском. Аромат был почти приторно сладким.

Доктор Бейн сел за свой стол, заваленный бумагами. Салем слышала, что он был выдающимся профессором, пока не потерял дочь и не сошел с ума от горя. Она могла его понять. Возможно, именно поэтому она чувствовала к нему легкую симпатию. И еще из-за его подхода. Университет не хотел терять его насовсем, поэтому совет привлек его в качестве куратора, чтобы помогать молодым студентам, и он прекрасно справлялся со своей работой почти десять лет, если верить записям сестры Салем.

Ее собственный недельный опыт общения с мужчиной выдался довольно приятным. Куратор выслушивал ее, задавал основательные вопросы и подсказывал, как сделать нужный выбор, никогда не проявляя снисходительности или безразличия. Казалось, он искренне интересовался ее будущим, что ей было совершенно чуждо.

– Итак, как прошла ваша первая неделя? – спросил доктор Бейн, его тон был пронизан теплом, а глаза пылали за круглыми очками.

Салем выдавила улыбку.

– Полагаю, настолько хорошо, насколько можно было ожидать.

Доктор Бейн слегка нахмурился, углубив морщинки возле глаз.

– Вас не устраивают какие-то предметы?

Она покачала головой.

– Нет, все замечательно. Мне нравится их изучать. – И ей действительно нравилось. В ее списке предметов значились: введение в криминологию, введение в криминалистику, психология и дополнительный предмет – виктимология, который она выбрала сама. В пропущенный год между старшей школой и бакалавриатом Салем прошла годовой онлайн-курс по криминалистике, что ей очень помогло.

– Тогда в чем проблема?

Салем не знала, как объяснить. Просто чувствовала беспокойство. Возможно, из-за взглядов, которые иногда бросали на нее сверстники, будто знали о ее жизни все и не стеснялись открыто ее обсуждать, хотя в действительности не знали абсолютно ничего. Или все дело в нехватке зацепок, ради которых она сюда приехала. А может, влияло отсутствие новостей об обнаруженном ею теле, будто оно просто исчезло. Не сделай Салем тогда снимок, подумала бы, что сама все выдумала. Или же дело в том, что она больше не видела его, Каза, хотя, следует признать, искала его.

После первой вводной лекции он отсутствовал всю неделю, стол в углу пустовал, будто издеваясь над ней, заменяя его хитрую ухмылку. На территории кампуса Салем тоже его не видела, впрочем, она не выходила по утрам за пределы нужных аудиторий, жилого корпуса и «БКК».

Возможно, причина крылась в этом.

А может, повинен призрак ее сестры с развевающимися волосами и протянутой рукой на вершине того проклятого маяка, который преследовал Салем по ночам и звал за собой.

Могло повлиять все вышеперечисленное или же ничего. Салем не знала.

Поэтому просто пожала плечами.

Пожилой мужчина вздохнул, снимая очки.

– Послушайте, мисс Салазар. Я понимаю, что горе от потери близких никогда не отступает. Поверьте, мне это доподлинно известно.

Салем это знала. Все в кампусе знали.

– Хотите услышать мой совет? – продолжил он. – Сосредоточьтесь на том, чтобы стать лучшей в своей области. Я знаю, вы горите своим делом, что уже выделяет вас среди большинства студентов, которые выбирают что-то, руководствуясь одной только логикой, утратив смысл. Поставьте перед собой цель и стремитесь к ней.

Салем кивнула. У нее действительно имелась цель.

– Спасибо. Так и сделаю. Именно поэтому собиралась обсудить с вами Премию за выдающиеся достижения.

На миг доктор Бейн замолчал, затем прочистил горло.

– Совет собирался упразднить ее. Интерес к наградам пропал с тех пор, как...

– Уже два года как, – перебила его Салем. – Я знаю, доктор Бейн. Но мне хотелось бы подать заявку.

В комнате воцарилась тишина.

Пожилой мужчина долго рассматривал Салем.

– Могу я узнать причину, мисс Салазар?

Салем, сохраняя бесстрастное выражение лица, назвала вескую причину, в которой никто не подумает усомниться:

– Награда поможет восстановить светлое имя моей семьи. Мое заявление могут встретить насмешками, но, если выиграю, часть позора, павшего на фамилию Салазар, по крайней мере в университете, будет смыта, пусть и не полностью.

Ее объяснение звучало почти убедительно.

– И это никак не связано с тем, что ваша сестра была последним претендентом на награду? Премию отменили два года назад в память о ней.

Доктор Бейн неплохо соображал.

– Тогда будет правильно, если именно моя семья возобновит традицию, – заявила Салем. – Премия веками помогала студентам, давала им стимул повышать успеваемость, обеспечивала финансовое и социальное положение. Даже для проигравших уже сам факт принятия их заявки становился большим событием. Подобная традиция должна продолжаться.

Премия за выдающиеся достижения стала традицией, которую университетский совет заложил много веков назад, чтобы награждать по одному студенту от каждой профильной школы. Помимо несомненного престижа, награда предусматривала учреждение трастового фонда на имя победителя и предоставляла шанс заложить основы личного наследия. Будущие дети лауреатов получали те же возможности, что и дети из семей наследников. Потому-то премия и снискала такую популярность: она открывала дорогу к стипендии и финансированию, а также придавала значимости тем, кто не входил в число наследников.

Доктор Бейн еще некоторое время обдумывал ее слова, прежде чем кивнуть.

– Я обсужу этот вопрос с советом. Вы уверены, что хотите подать заявку? Первокурсники обычно не участвуют.

Салем кивнула.

– Вам придется составить очень убедительную заявку, мисс Салазар. У вас есть конкретный проект на примете?

Она покачала головой.

– Пока только идея. Я работала над кое-чем последний год. Но проект еще не закончен.

– Хорошо. – Тон доктора Бейна звучал отвлеченно. – Конкуренция может быть высокой, поэтому я бы посоветовал вам подготовиться тщательнее. Мы можем обсудить вашу идею позже, если совет даст согласие.

Она надеялась, что так и будет.

И хотя причины, по которым Салем хотела подать заявку, были очевидны – это, несомненно, помогло бы ее фамилии и репутации, – существовала и иная, более завуалированная причина, о которой она не поведала профессору.

За последние десять лет в университете или его окрестностях погибло в общей сложности десять студентов, все смерти признали случайностями или самоубийствами. Десять студентов, включая ее сестру. И если не брать в расчет безымянную девушку на пляже, поскольку о ней пока не было никакой информации, у десяти студентов, погибших за последнее десятилетие, имелась одна общая особенность.

Все они подавали заявки на получение премии.

Одна и та же награда, разные отрезки времени.

Слишком много совпадений, чтобы не связать между собой премию и трагические гибели. Поэтому Салем намеревалась заняться тем, что у нее получалось лучше всего: наблюдать, расследовать и делать выводы, чтобы выяснить, что за чертовщина творится в этом университете у всех под носом.

Даже если ей придется самой оказаться в самом центре событий, заняв роль приманки.

Глава V. Салем

Есть в рутине нечто особенное. Привычное затишье, тепло знакомых деталей, глубокая признательность за предсказуемость – вот что таила в себе рутина. Салем любила обыденность. В детстве у нее на стене висел распечатанный распорядок дня. Она всегда предпочитала методичный подход: делать все, что необходимо, не оставляя места для вариаций. Так ей удавалось заземляться и оставаться в реальности, чтобы двигаться вперед в желаемом направлении.

Освоившись в новой обстановке и привыкнув к нынешней рутине, Салем постепенно расслабилась.

Шла вторая неделя ее пребывания в Мортимере, и, в отличие от первых дней, ничего необычного не происходило. Подобно остальным девушкам в кампусе, каждое утро она просыпалась в своей комнате. Затем быстро принимала душ, приводила себя в порядок и укладывала волосы в пучок. А следом надевала что-нибудь из университетского дресс-кода.

Да, для студентов бакалавриата существовал дресс-код. Белая рубашка была обязательным элементом. Девушки могли выбрать юбку или брюки с соответствующим пиджаком. Цвета определялись в зависимости от направления.

Студенты Школы наук носили синий цвет любого оттенка. В Школе искусств предпочтение отдавали вариациям зеленого. Студенты Школы права носили коричневый. А те, кто выбрал Школу бизнеса, – любые оттенки серого. Красные цвета не приветствовались. Форма служила простым, но эффективным способом различать студентов, а еще позволяла любому потерявшемуся отыскать дорогу к своим однокурсникам.

Салем носила голубые оттенки. Она спокойно относилась к форме, тем более что цвет ей нравился. В нем столько разнообразия и глубины. Он мог быть мрачным, ярким, страстным, каким угодно, при этом не притягивая к себе внимания, в отличие от красного. Голубой находился в середине цветового спектра, и ее это устраивало. Он соответствовал представлениям Салем о себе. И идеально подходил для тех, кто предпочитал обыденность.

Однако сегодня привычный распорядок дня дал сбой.

Сегодня праздновалась ночь костров, как услужливо сообщила Салем брошюра под дверью. На мероприятие приглашались все первокурсники. Во время прошлого визита в «БКК» Адити объяснила, что это своеобразный обряд посвящения. Каждый год старшекурсники устраивали костер в лесу, чтобы поприветствовать первокурсников. Они ввязывались в глупые игры, напивались, занимались сексом и, в общем, жили студенческой жизнью.

Салем не хотела туда идти, но она жаждала добыть информацию, а подслушивание всегда входило в число ее лучших умений. Она владела искусством растворяться в окружении, словно ее смешивали с фоном на полотне. Именно поэтому понимала, что просто обязана пойти. Алкоголь развязывает язык, а случайная болтовня может таить в себе нечто важное.

Поэтому сейчас Салем зашла в лес, следуя за толпой сверстников, идущих к источнику громкой музыки. Меж высоких деревьев проглядывали лоскутки неба, усеянные в эту удивительно ясную ночь крохотными звездами. Дух моря поблизости смешивался с запахом зелени вокруг и ароматом горящих дров. Мягкий ветерок шевелил пряди волос, играя с ними.

Сегодня Салем распустила волосы, позволив им беспорядочно ниспадать на спину.

– Салем!

Повернувшись, она увидела Адити, бегущую к ней вместе с другой девушкой. Той самой, которую она встретила возле кабинета доктора Бейна.

– Я так рада, что ты решила прийти. – Адити улыбнулась. – Знакомься, это Мелисса. Мы вместе посещаем лекции по истории искусств.

Мелисса протянула руку, и Салем пожала ее.

– Салем Салазар.

От нее не укрылось, как слегка округлились глаза новой знакомой.

– Салазар, как тот мужчина, что...

– Да. – Салем отдернула руку. Она все задавалась вопросом, как долго придется мириться с последствиями того, что спустя несколько месяцев после смерти сестры ее отец слетел с катушек и убил человека, а затем направил оружие на себя, оставив их с матерью с долгами и клеймом позора?

– Мне очень жаль – поспешно сказала Мелисса. – Не стоило упоминать об этом. Я ляпнула, не подумав.

Немного смущенная искренностью извинений, которые Салем не привыкла получать, она отмахнулась и продолжила путь.

– Ничего, я и не такое слышала.

На несколько мгновений воцарилась неловкая тишина, прежде чем Адити, жизнерадостная Адити из теплой, любящей семьи, дружески толкнула ее в плечо.

– Как так вышло, что я никогда прежде не видела тебя с распущенными волосами? Тебе безумно идет, малышка!

Скосив взгляд, Салем машинально коснулась своих кудрей, и улыбнулась подруге, когда привитая матерью вежливость взяла верх.

– Спасибо. И тебе.

Адити была прекрасна, она напоминала принцессу из сказок, в которые Салем никогда не верила.

– А мне нравится твой наряд, – похвалила ее Мелисса, указывая на черную кожаную куртку и шорты в паре с массивными ботинками. Тоже черными, поскольку они лучше всего сочетались по цвету, и она по ним соскучилась.

Новая знакомая явно старалась, поэтому Салем тоже приложила усилия:

– А у тебя очень... творческое чувство стиля.

Мелисса, одетая в макси-платье в стиле бохо и длинные висячие серьги, как те, что любила сестра Салем, покраснела. Адити улыбнулась.

– Верно подмечено. Она как раз изучает изобразительное искусство.

Наконец девушки вышли из леса на большую поляну, в центре которой уже горел и потрескивал огромный костер, а вокруг бродили студенты, болтая, танцуя, выпивая, в общем, развлекаясь.

– Пойдемте. – Адити потащила Салем с Мелиссой в правый конец поляны. – Я точно знаю, где нас обслужат по высшему разряду.

– Нам стоит беспокоиться, откуда тебе это известно? – спросила Мелисса, озвучив вопрос Салем.

Адити пожала плечами.

– Я работаю в «БКК». Как по мне, лучшего места, чтобы оставаться в курсе событий, не найти.

Салем вскинула брови. Она не смотрела на это под таким углом. Возможно ли, что Адити что-то известно и о смертях? Что-то, что она даже не считает важным? Следует поговорить с ней, желательно наедине и в другое время.

Они остановились перед парнем лет двадцати на вид, в надвинутой на глаза кепке, отвечавшим за большую морозильную камеру, которую он откуда-то прикатил. К днищу все еще были прикреплены колесики.

– Мэнни, – поприветствовала его Адити. – Три охлажденных, пожалуйста.

Парень молча открыл морозильную камеру и достал три пригодных для вторичной переработки стакана с крышками. Все еще не произнося ни слова, он передал их Адити, закрыл морозилку и снова сел на свое место.

Салем опустила взгляд на непрозрачный белый стакан и решила, что не станет из него пить. Ни за что. Она не понимала, как студенты могут вести себя здесь столь беспечно, когда в этот напиток так легко подсыпать что-нибудь, чтобы опоить или, еще хуже, отравить кого-нибудь.

– Боже, я думала, ты стипендиатка, – прошипела Мелисса Адити. – Как он так просто отдал тебе напиток?

Адити сняла крышку и осторожно понюхала сомнительную жидкость.

– Один из парней сегодня утром рассказывал, что нужно лишь назвать имя Мэнни и попросить охлажденного, будто это код или что-то в этом духе. Мне просто хотелось проверить, сработает ли трюк.

Салем сняла крышку со своего стакана и тоже принюхалась. Запах подозрительно ничего не выражал.

– Что это, черт возьми, такое?

Мелисса окинула их обеих взглядом.

– Да какая разница? Мы на вечеринке и получили бесплатную выпивку в гребаном Мортимере! Погна-а-али, детка!

И она отпила из стакана.

Салем с любопытством наблюдала за новой знакомой.

– Напоминает какой-то лимонад.

Ага, конечно. А свиньи умеют летать. Невозможно замаскировать в лимонаде цитрусовый привкус, не добавляя в него для нейтрализации нечто сильнодействующее. Салем не собиралась проверять действие напитка на себе, но из любопытства решила оставить его и, возможно, попросить завтра кого-нибудь из лаборантов проверить состав. Выходные в самом разгаре, и лаборатории, вероятно, будут свободны. Наблюдение за Мелиссой даст ей достаточно подсказок, чтобы понять, на что обратить внимание. Если девушке станет плохо или она упадет в обморок, значит, внутри наркотик, который обычно подмешивают с целью изнасилования. Если она умрет, там может оказаться яд или...

– Уверена, что хочешь это выпить? – спросила Салем.

Адити бросила на нее любопытный взгляд, а Мелисса закивала. Ладно, Салем не настолько хорошо ее знала, чтобы отговаривать.

Как ни странно, Адити, являясь инициатором и поставщиком напитков, сделала лишь глоток, а потом просто держала стакан в руке. Салем хотелось спросить о причинах, но позже она все равно собиралась с подругой поговорить, поэтому сейчас сдержалась и огляделась по сторонам.

Вокруг сновали студенты всех возрастов, от первокурсников до старшекурсников. Толпа девушек, в которых она узнала самопровозглашенных королев-первокурсниц, разражалась смехом в компании симпатичных обходительных парней. Этот тип людей она узнала бы за милю, поскольку видела их на светских раутах всю свою жизнь – обладатели трастовых фондов, любящие гольф, с хитрой улыбкой и больной душой. Она ничего не имела против них, просто в их компании ей становилось не по себе.

Салем было четырнадцать, когда один из подобных типов нагло приставал к ней в темном углу на пышной вечеринке, куда ее затащила семья. Ей и так претили подобные мероприятия, но тот вечер выдался самым ужасным: у нее начались месячные, она пыталась найти тихий уголок, чтобы переждать спазмы, а парень появился из ниоткуда, прижал ее к стене и принудил к жалкому подобию поцелуя.

Салем помнила тот изнуряющий ужас, который испытала за долю секунды до того, как расцарапала ему лицо и прокусила губы, его кровь наполнила рот резким металлическим привкусом, пока он убегал, вопя и называя ее сумасшедшей сукой. Пока все присутствующие бросали на Салем обвиняющие взгляды, именно сестра подошла и взяла ее за руку, давая понять, что парень был больным преследователем и получил по заслугам. То, что идеальная Оливия Салазар с безупречной репутацией обвинила парня в серьезном проступке, быстро переломило ситуацию.

Тогда она в первый и последний раз открыто заступилась за Салем.

Несмотря на все свои недостатки, Оливия в итоге оказалась хорошей сестрой.

Это Салем облажалась.

Сделав глубокий вдох, желая сбросить тяжесть с груди, Салем отвела взгляд от парней, чтобы посмотреть на остальных и отвлечься от воспоминаний, окрашенных в алый. Деяния мальчишки выходили за грани разумного, но он пробудил в ней нечто темное: после того случая Салем начала фантазировать о том, как ее загоняют в угол, прижимают к себе, удивляют страстным поцелуем. Поначалу ее тошнило от собственных мыслей, она не понимала, как может желать чего-то подобного, когда это считается неправильным. Но спустя время и уйму изученных исследований, она поняла, что так ее мозг пытался справиться с ситуацией, вернуть себе власть и перестроить сексуальные наклонности. После пережитого опыта ее прельщала идея сознательно согласиться быть застигнутой врасплох партнером, который будет знать ее границы и, как она полагала, уважать их и мягко раздвигать. Салем фантазировала об этом – о том, как ее держат, зажимают и овладевают ею, при этом зная, что она того хочет. В этом и заключалась разница.

В углу, сгрудившись, стояла группа парней с напитками в руках, совершенно не похожих на обладателей трастовых фондов, и, судя по всему, обсуждали они нечто важное. Они отличались как царящей вокруг атмосферой, так и поведением, не совсем соответствовавшим этому месту.

– Боже правый, он здесь.

Высокий шепот Мелиссы, почти перешедший в визг, заставил Салем повернуться к новой знакомой, которая, увидев кого-то, покраснела до корней волос. Адити тихонько присвистнула, и Салем проследила за их взглядами, желая понять, что вызвало столь бурную реакцию у двух, казалось бы, уравновешенных девушек.

Он.

Каз.

Салем не видела его почти десять дней и теперь впитывала его облик издалека. Он стоял спиной к ним, и она сожалела, что не может разглядеть его лицо. А так хотелось. Хотелось увидеть, каков он при свете, – может, она просто приукрасила его образ в памяти? Вдруг он самый обычный и привлекательности ему придавало выгодное освещение.

Впрочем, ничего бы не изменилось. Внутренние реакции Салем вызваны отнюдь не его внешностью.

– Вот это гора мускулов! – тихо воскликнула Адити, ее голос полнился женским восхищением.

И Салем могла его разделить. Каз был одним из самых высоких на поляне, его широкая и мускулистая спина вырисовывалась под потертой кожаной курткой, а распущенные темные волосы свободно рассыпались мягкими волнами почти до плеч, когда он проводил по ним татуированными пальцами. Каз присоединился к группе парней, за которыми Салем наблюдала ранее, и каким-то образом вписался в нее. Во всех них чувствовалось нечто отличительное, нечто тревожное. А в нем дополнительно ощущалась опасность, прячущаяся в тени и ждущая своего часа.

– Кто он? – Адити задала вопрос, который не давал покоя Салем с той самой ночи на пляже.

– Казимир ван дер Ваал, – ответила Мелисса, и Салем моргнула.

Казимир.

Так вот каково полное имя.

Ван дер Ваал.

Разумеется, именно так его и звали.

Его имя олицетворяло ту силу во вселенной, что связывает атомы, возрастающую при приближении и ослабевающую при отдалении.

– Черт, тот парень, о котором все говорят? – удивленно спросила Адити.

Салем переводила взгляд с одной девушки на другую, гадая, о чем они толкуют. Она что-то пропустила? Почему все его обсуждали?

– Ага, – подтвердила Мелисса. – Он самый.

– Подождите, что я упускаю? – Салем позволила замешательству просочиться в голос.

Адити взглянула на нее.

– Ну, он аспирант, специализируется на каком-то особом виде живописи.

Салем нахмурилась.

– Но он ассистент на моем курсе психологии.

– И это самое забавное, – добавила Мелисса. – В прошлом году он просто появился из ниоткуда. Стал ассистентом доктора Мерлина, хотя наверняка можешь себе представить, сколько студентов жаждали занять эту роль.

Заинтригованная, Салем жестом попросила ее продолжить.

– Поговаривают, что его семья потянула за ниточки, якобы их с доктором Мерлином связывают какие-то личные дела. Некоторые утверждают, что парень кого-то убил и угодил в тюрьму, где и набил все эти татуировки. Другие считают его шпионом с тайной личностью или что-то в этом роде. Собственно, в этом суть. Никто ничего о нем не знает. Но, как бы то ни было, он просто появился и взял Школу искусств штурмом.

Салем осознала, что поступает в духе остальных – обсуждает Каза за спиной, собирая слухи. Но она не могла заставить себя остановиться.

Адити бросила свой стаканчик в огонь.

– Поговаривают, что несколько месяцев назад пара его картин тайно ушла с молотка за миллионы. Хотя мне не доводилось видеть его творений лично.

– Мне тоже, – вмешалась Мелисса. – Он очень скрытен в своем творчестве, говорят, только его наставник и некоторые преподаватели видели его картины. Но все утверждают, что парень необычайно талантлив.

Адити кивнула.

– Каждый здесь ждет его финального проекта перед выпуском, ведь он будет выставлен на всеобщее обозрение. Каз ван дер Ваал – центральная тема для обсуждений, Салем.

Художник-психопат.

Салем уставилась на его затылок, ее неуемное любопытство разгорелось еще сильнее от всего, что девушка о нем узнала.

Мелисса мечтательно вздохнула.

– Мы здесь всего несколько дней, а он уже стал своего рода легендой Школы искусств. Профессора клянутся, что уже давно не видели такого таланта. Но он немного... не в себе, мягко говоря.

Салем и так это знала, исходя из предыдущих встреч. И все же спросила:

– Не в себе?

Мелисса поморщилась.

– Ну, не могу сказать наверняка, но вокруг него ходит столько слухов. Его скрытность их только подогревает. Он всегда общается с этими парнями, а они все... немного странные, хотя и преуспевают в своих направлениях. Слухи ходят самые разные – от группового мышления до тайных обществ, культов и прочего.

– Тайные общества?

– Именно. По слухам, Казимир продал душу какому-то культу ради власти, и они заставляют его... творить всякое разное.

Салем замерла, сосредоточившись на разговоре, ее сердце заколотилось в груди со страшной силой, когда в голове промелькнуло смутное воспоминание.

«Они заставляют меня это делать».

– Дикость какая, – рассмеялась Адити. – Ты правда веришь, что на территории кампуса может существовать какая-то тайная группа, заключающая фаустовские сделки со студентами, и никто об этом не знает? Да здесь сплетни распространяются со скоростью света.

Мелисса тоже разразилась смехом, и Салем заставила себя улыбнуться, но ее взгляд вновь обратился к Казу, и по спине пробежала дрожь. Знай она его лично, возможно, спросила бы об этих слухах. Неизвестно, насколько они правдивы, но она точно чувствовала, что он замешан в чем-то темном.

Порыв ветра распалил огонь. Несколько парней захлопали. Девушка справа взвизгнула и захихикала.

И тут, словно призванный звуком, Каз повернулся и, нахмурившись, принялся сканировать толпу. Сперва он не обратил на Салем внимания, но затем внезапно метнул взгляд назад, встретившись с ней глазами.

На таком расстоянии Салем не могла разобрать цвет его глаз, но взгляд казался тяжелым. Насыщенным.

Между ними замерцало пламя – взметнувшись вверх, оно скрыло половину лица Каза, затем опало, вновь обнажив его.

И оно ему подходило. Лицо Каза соответствовало его голосу, фигуре и силе. Нет, Салем ничего не приукрашивала. И освещение здесь ни при чем.

Перед ней предстала все та же резкая линия челюсти, густые темные брови, светлые глаза, в которых искрилось пламя, придавая Казу зловещий вид.

И та же легкая оскорбительная ухмылка, приподнимающая уголок его губ. Пламя между ними закрывало половину лица Каза, наделяя его обликом темного принца некоего подземного мира, явившегося за Салем, чтобы утащить ее в свои глубины.

Глава VI. Каз

Змеи танцевали на ветру в поисках добычи, дикие и необузданные, подсвеченные пламенем, готовые вонзить клыки в ничего не подозревающих жертв, павших под чарами золотистых глаз.

Той ночью на пляже именно ее волосы, освещенные фонариком телефона, когда она склонилась над телом, манили его к себе, подобно маяку. Она напоминала богиню, парящее над мертвецом мистическое создание, вышедшее из моря.

И в тот же миг она стала его музой.

Музой, которую он утратил за последние несколько лет под грузом притворства и обязательств, под тяжестью обстоятельств, которые были сильнее его. Каз потерял искру, страсть, которая вела его к тому, чтобы стать лучшим, кого когда-либо видел этот богом забытый университет. Каз потерял слишком многое.

Но пришло время вернуть себе утраченное.

За минувший год он не создал ни одного творения. Все считали, что он скрывает картины, и не ошибались. Но людям хотелось верить в безумного гения, прячущего великое полотно. На деле же он вовсе ничего не создавал. Каз пробовал и уничтожал холсты, сжигал и рвал их в порыве разочарования. На протяжении целого года он бился над шедевром, которого, казалось, все от него ждали, – над произведением столь блистательным, что оно должно было стереть пепел прошлого и вознести Каза к предначертанным высотам славы.

Однако сперва ему нужно сломать клетки.

И она, осознанно или нет, стала его первым инструментом.

– Они снова открывают прием заявок на участие в премии, – объявил Барон, возвращая внимание Каза к компании парней, компании, в которую он проникал медленно, методично, подпитываясь жаждой ответов.

– Вот дерьмо. – Эрик стиснул зубы, в свете костра его светлые волосы казались почти белыми. Каз отпил глоток воды – он знал, что это вода, потому что носил с собой личный стакан, другие не оказались столь предусмотрительны, – и взглянул на парня, вспомнив их последний разговор недельной давности. За последние годы Казу потребовалось приложить немало усилий, чтобы контролировать гнев, его сознание вечно балансировало на грани, и в какой-то момент это перестало казаться забавным. Было время, когда подобная угроза от Эрика заставила бы Каза тотчас повалить оппонента на землю. Он знал свою силу, понимал, на что способен, осознавал последствия – лишь это сдерживало его, не давая сорваться.

Каз сосредоточился на словах Барона.

– Когда?

Барон окинул его взглядом. Несмотря на поведение, этот парень не был идиотом. Он учуял, что Каз что-то замышляет, и не ошибся. Вот почему в его присутствии следовало всегда оставаться настороже.

– На следующей неделе.

Каз кивнул. Возобновление приема заявок означало только одно: вскоре состоится собрание.

Кровь запульсировала в жилах, вызвав опьяняющее чувство.

Вот оно. То, чего он так долго ждал. Последний шанс, отчаянная попытка, прежде чем уйти и навсегда потерять возможность найти ответы.

Каз обязан преуспеть.

Игравшая на фоне музыка внезапно оборвалась. Все повернулись и увидели, как Дерек, один из придурков-старшекурсников, машет толпе.

– Добро пожаловать на ночь костров, первокурсники!

Толпа взревела.

Черт, Каз чувствовал себя слишком старым для всего этого дерьма, хотя был ненамного старше их. Согласно данным университета, ему двадцать шесть. Но на самом деле он на два года моложе. Однако в окружении всех этих лиц Каз чувствовал себя древним. Он пришел лишь потому, что Барон, другой аспирант, его ровесник – по крайней мере, по документам, – почему-то захотел присоединиться к вечеринке.

И отчасти Каз задавался вопросом: придет ли она? Его неповторимая маленькая богиня-аспид. Та, что каким-то образом оказалась на курсе, куда он пробился по собственным причинам.

Салем Салазар.

Девушка, которая обожала науку, не боялась трупов и была очень зеленой и наивной в своих исследованиях. Догадаться, зачем она здесь, было несложно, учитывая то, как смело она назвала свое имя. Имена подобны петлям, и свое она уже обмотала вокруг шеи.

Дурочка. Каз покачал головой.

Подождав, пока шум стихнет, Дерек снова закричал:

– Сегодняшняя ночь – древняя традиция, которой следует каждый выпускной курс, чтобы приветствовать первокурсников. В Мортимере мы одна семья.

Каз чуть не закатил глаза от нарастающей с каждым словом тупости. Он знал, что единственная причина, по которой Дерек обожал устраивать вечеринки, заключалась в том, чтобы получить удовольствие от девушек со звездами в глазах, думающих, что они целуют принца. Дерек упивался своей властью: очаровывал, влюблял в себя, а после избавлялся от поклонниц, будто они мусор. Хотя это и не касалось Каза, временами ему хотелось, чтобы одна из них отбила Дереку яйца, врезав по ним коленом.

– Предлагаю сыграть в игру, чтобы узнать друг друга получше. Кто в деле?

Каз наблюдал, как большинство девушек подняли руки. Лишь его муза и ее темнокожая соседка остались неподвижными. Что, как ни странно, его порадовало.

– Давайте, девушки, вытягивайте, – приказал Дерек, указывая на стоящую перед ним миску со сложенными записками.

– Только не снова этот идиотизм, – пробормотал Барон, и Каз с ним согласился. Детская забава, но, возможно, этого и следовало ожидать от первокурсников, выросших в строжайшей дисциплине, даже если они попали в одно из самых меритократических учебных заведений. Каз лицезрел подобное уже сотню раз.

Для этих неискушенных новичков игра, какой бы глупой она ни была, казалась самым веселым развлечением.

– Ну же, не стесняйтесь. – Дерек с друзьями одобрительно закивали, когда несколько девушек вышли вперед и вытянули записки. – На них написаны задания, но ничего слишком дикого, не волнуйтесь. Просто выполняйте их и веселитесь. Если не выполните, мы выберем для вас что-нибудь другое, но оно может оказаться гораздо хуже. Каждый, кто справится, получит приглашение на мою эксклюзивную вечеринку.

Парни вокруг зашумели. Каз сделал глоток воды, стараясь сдержать скуку, и сосредоточился на ней.

– Салем Салазар, – произнес Барон сбоку, очевидно проследив за взглядом Каза.

Он уже знал ее имя. Как и остальные, что Казу претило.

Черт.

– Как Оливия Салазар? – спросил Эрик, желая убедиться.

– Да, но даже не думай об этом. Она неприкосновенна.

Дважды черт.

Она неприкосновенна. Не то чтобы Салем интересовала Каза, но осознание того, что она под запретом, не очень-то его устраивало. Он терпеть не мог, когда ему указывали, что ему можно, а что нет.

– Думаешь, почему они еще не прибрали ее к рукам? – Барон сухо усмехнулся. – Ее сестра позаботилась о том, чтобы Салем осталась нетронутой. – Семью покойного трогать нельзя.

Каз не отводил взгляда, наблюдая, как Салем следит за девушками, выполняющими различные задания, иногда она мимолетно смотрела на него, и они встречались взглядами на мгновение, прежде чем Салем вновь занимала роль наблюдателя.

Девушки вокруг избавлялись от верхних слоев одежды, танцевали на коленях, уходили в лес в одиночестве или даже целовались с кем-то – обычные студенческие задания, часть игры. Дерек обычно выбирал одну из первокурсниц, подкручивал правила, чтобы заполучить поцелуй, и забавлялся с ней до последнего.

Девчонки одна за другой завершали задания и отходили в сторону, а парни свистели и хлопали. Каз ощутил напряжение в спине, когда его настигло осознание, что для Дерека осталось не так уж много вариантов. Каз посмотрел на парня, молча наблюдая за ним, и по одному лишь предательскому взгляду все понял.

Этот придурок нацелился на нее.

На маленькую музу Каза.

Черта с два.

Он не понимал, почему настолько сильно противился самой мысли об этом. Он даже не знал Салем и интересовался ею исключительно из художественных соображений. Но его чувства напоминали отношение к творчеству – он стремился спрятать его подальше от посторонних глаз.

Пальцы Каза чесались от желания взять карандаш или кисть, что-нибудь, что угодно, только бы избавиться от нарастающего внутри напряжения, пока число девушек сокращалось до считанных единиц. Будь Салем кем-то другим, он бы легко дал понять, что с ней играться нельзя. Просто подойдя к ней и обхватив за плечи, он бы мгновенно донес свою мысль. При всей своей власти и влиянии в этом месте студенты предпочитали с ним не связываться.

Но он ни черта не мог сделать – клетка держала его взаперти, пока он рычал изнутри.

Участниц становилось все меньше, пока не остались только Салем и ее подруга. Сперва Дерек подошел с миской к подруге. Его улыбка пробуждала в Казе желание врезать парню кулаком, чтобы брызги крови нарисовали на холсте рисунок, достойный выставляться в коридорах в качестве предупреждения.

Судя по виду его маленькой музы, она тоже не впечатлилась. Но так Салем смотрела на большинство вещей. Ее трудно постичь. По тем деталям, что Каз успел подметить, она казалась замкнутой, почти ледяной в своем поведении, и изучала жизнь так же, как рассматривала тот труп, над которым он ее застал, – клинически, отстраненно, равнодушно. Каз задавался вопросом: маска ли это или же за ней таилось нечто большее?

Подруга Салем нехотя вытянула записку, открыла ее и вздохнула.

– Станцуй парню сексуальный танец на тридцать секунд.

Каз наблюдал, как Салем похлопывает подругу по спине в знак поддержки. Девушка огляделась в поисках нужного парня и остановила взгляд на стоявшем рядом Бароне, который просто потягивал напиток, каким бы он ни был.

Эрик тихонько присвистнул, когда девушка, напоминавшая миниатюрную фею, неуверенно приблизилась к Барону. Она остановилась перед ним, выпрямилась и начала двигаться. Каз искоса наблюдал, не за ней, а за своим знакомым, и когда увидел, как тот стиснул зубы, не смог сдержать едва заметной усмешки. Барон, холодный и отстраненный Барон Натаниэль Уитмор, подпал под чары маленькой танцующей феи. Броня дала трещину.

Как интересно.

Когда-нибудь это может пригодиться.

Танец закончился, и девушка почти бегом вернулась к подругам, которые смотрели на нее с легким удивлением, и все захлопали.

Каз наблюдал, как Барон обуздал эмоции, а затем снова сосредоточился на студентах. Лицо Дерека сияло триумфом, когда он повернулся к следующей и последней оставшейся девушке.

– Спасибо, но я не играю, – донесся до Каза ее тихий ответ. Если бы голоса умели влиять на температуру, всех присутствующих уже бросило бы в дрожь. В тоне Салем не было ни капли тепла. Он напоминал ему труп, рядом с которым они встретились, – ледяной, недвижимый, неприветливый.

Потусторонний.

Проклятье, сделать бы сейчас набросок.

Толпа улюлюкала и подначивала ее. Но именно подруга, танцующая фея, прошептала что-то на ухо Салем, заставив ее выдохнуть. Девушка кивнула, и змеи на ее голове затанцевали, когда она вытянула последний листок.

Она прочитала выведенные на нем слова и холодно взглянула на Дерека.

– Нет.

Он улыбнулся, будто только этого и ждал, а она угодила прямо в его ловушку.

Каз мысленно подсчитал, сколько брызг крови может закрасить половину холста.

Это нелепо. Он не знал эту девушку, он не должен испытывать те чувства, что переполняли его. Но Салем вернула жизнь в его мертвое творчество, стала вдохновением под его пальцами, ее холодность все сильнее разжигала его внутреннее пламя.

– В таком случае, – Дерек ухмыльнулся, – поцелуй парня с пирсингом в ухе. Любого, кроме первокурсников.

Только сам Дерек подходил под заданные им параметры. Он знал, что делает.

Но он не ведал мыслей Салем.

Она даже не огляделась по сторонам, ни на миг не засомневалась.

Ее взгляд метнулся прямо к Казу, сразив его, подобно молнии, буквально парализовав. В его сознании вспыхнул ее образ на гигантском холсте: ожившая ледяная богиня с глазами из расплавленного золота, с шевелящимися змеями вместо волос, способная одним взглядом обращать мужчин в беспомощных идиотов.

Эрик снова присвистнул, а Барон выругался. Улыбка окончательно сошла с лица Дерека, когда Салем обошла костер и направилась прямо к нему, надвигаясь, точно шторм в океане, готовый утащить Каза под воду, невзирая на его волю.

Она бесцеремонно вторглась в его личное пространство, и тогда он осознал, насколько Салем миниатюрна: макушка ее головы едва достигала линии его подбородка. Когда она запрокинула голову, ее волосы почти коснулись его груди. Ему пришлось сжать руку в кулак, чтобы сдержать желание прикоснуться к ее кудрям, пальцы дрожали от потребности ощутить их мягкость.

Но Каз не двигался.

Яркий золотистый оттенок глаз Салем, которого он никогда прежде не видел, но который ему захотелось повторить на холсте, захватил его в плен.

Не успел Каз опомниться, как она приподнялась на носочках и чмокнула его в ничего не подозревающие губы. Мгновение мягкости, фруктовый привкус, легкое покалывание – и все исчезло.

Они так и не сомкнули веки, пока он облизывал губы, ловя оставшийся ягодный привкус, а она опускалась на пятки.

– Это не поцелуй! – возмутился кто-то издалека.

Салем не проронила ни слова, однако ее взгляд давал ледяную клятву, лишь воодушевлявшую, распалявшую, заражавшую Каза еще сильнее.

Она играла в игры, правил которых не ведала, с игроками, которых не видела, и совершая ходы наугад. Сперва фотография на пляже, теперь поцелуй.

Каз просил ее держаться подальше, но она намеренно не стала этого делать.

Салем бросила ему вызов, и будь он проклят, если не примет его.

Глава VII. Салем

Что за чертовщина?

Почему, черт побери?

Как, черт возьми?

Вопросы продолжали кружиться в голове Салем, пока она возвращалась в жилой корпус вместе с Адити и Мелиссой. С Адити, тоже молчавшей всю дорогу, и Мелиссой, которая опиралась на них обеих и невнятно что-то бормотала. Подозрения о том, что в напиток что-то подмешали, подтвердились. Но с тем, какое именно вещество в нем оказалось, Салем разберется позже. На сегодня она была морально истощена.

Это так на нее не похоже.

Салем не свойственны импульсивность и безрассудство. Она всегда была рациональной. Выносливой. Находчивой. Со стороны могло показаться, что и сегодня она оставалась верна себе: не пожелав целовать парня по правилам игры, она мгновенно оценила ситуацию и выбрала другого. Однако в глубине души знала, что при принятии решения руководствовалась отнюдь не разумом. За ее действиями не стояло никаких особых причин, кроме желания стереть ухмылку с лица старшекурсника.

И она справилась с блеском.

Салем почти гордилась собой.

Даже если забыть про этот эпизод, ночь выдалась удивительной и необычной. Салем не только вышла в свет и впервые за долгое время ощутила себя частью общества, но и решилась на дерзкий поступок и соприкоснулась губами с мужчиной, который занимал ее мысли больше, чем она готова была признать, с мужчиной, о котором она ничего не знала, – а то, что знала, вряд ли можно было назвать достоверной информацией. С представляющим угрозу мужчиной с опасной аурой и еще более опасным ртом, который ей хотелось изучить глубже и лучше после того, как он слизнул с ее губ бальзам. И именно поэтому Салем следовало сопротивляться подобным желаниям. Каз заставлял ее чувствовать себя не в своей тарелке, выходить за рамки привычного и пробуждал в ее теле неприличные реакции.

Перед девушками предстал жилой блок – два ряда по три здания, строения выглядели новее замка, занимавшего весь учебный корпус. В правом ряду располагались комнаты девушек, а в левом – парней. Все здания выполнены в едином с замком стиле: коричневые камни, полированное дерево и металлические ворота. В темные холодные дни здесь было тоскливо, но определенно чувствовалась старая эстетика. В этом, наверное, и весь смысл.

Когда они приблизились к общему входу в корпус девушек, Салем почувствовала, как ее легкие горят от усилий, вложенных в подъем по склону, из-за того, что она несла на себе половину веса одурманенной знакомой.

– Напомни мне почаще заниматься спортом, – проворчала Адити, вторя мыслям Салем.

Кажется, они обе не привыкли поднимать тяжести, а тащить пришлось немало, учитывая, что обе девушки не отличались высоким ростом, Адити даже уступала Салем с ее солидными пятью с половиной футами^[1].

Несколько месяцев назад на территории кампуса пытались ввести практику использования гольф-каров, чтобы помочь студентам преодолевать большие расстояния. Однако местный ландшафт затруднил задачу. Порой брусчатка сменялась грунтовой дорогой, одни участки были ровными, другие – наклонными, и ни то, ни другое не помогало идее с гольф-карами. Спустя несколько месяцев и после неоднократных случаев опрокидывания этих электромобилей от задумки отказались, и молодым, в основном физически крепким студентам пришлось вернуться к старому доброму «транспортному средству» – собственным ногам.

Те гольф-кары сейчас очень пригодились бы.

Когда девушки подошли к зданию, соседка Мелиссы, которая предпочла вечеринке учебу и с которой предусмотрительно связалась Адити, уже ждала возле двери. Адити, вероятно, знала всех в кампусе, когда Салем даже не ведала, кто еще живет на одном с ней этаже.

– Я помогу ей подняться. – Подруга Мелиссы вышла вперед, нахмурившись. – Как кто-то может здесь опаивать других?

Салем усмехнулась.

– Считаешь, богачи не совершают преступлений?

Ощутив на себе пронзительный взгляд, она прикусила язык, следуя привычке, которая выработалась, когда Салем снова начала говорить. Около пяти лет, с тринадцати до восемнадцати, она ни с кем не обмолвилась ни словом. Сперва это был бунт, ответная реакция на небольшой травмирующий инцидент, и ей нравилось, что никто больше не велит ей контролировать язык или свои необузданные порывы. Она считала, что сможет одержать верх над окружающими, если они ничего от нее не услышат. Тринадцатилетней Салем понадобилось ровно восемь дней, дабы понять, что никто даже не заметил. Пока она кивала, улыбалась и качала головой в нужные моменты, ее родители и не задумывались, что дочь перестала говорить, сестра тоже не обращала внимания, запутавшись в собственных подростковых драмах. А друзей у Салем не было, по крайней мере тех, кто мог бы видеться с ней, поэтому девочка решила просто замолчать и направила весь словесный поток в письма единственному другу. Фальшивому другу.

В двадцать лет жизнь Салем полнилась странными воспоминаниями.

Отмахнувшись от них, она молча помогла перенести Мелиссу. Оставалось только подняться на лифте, но заходить внутрь ей пока не хотелось.

Салем вновь охватила тревога, на этот раз усилившись десятикратно.

– Я вымоталась, – простонала Адити, разминая плечи. – Слава богу, завтра у меня выходной.

Салем взглянула на девушку, в которой, как она подозревала, скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд, и спросила то, что уже давно хотела узнать:

– Почему ты работаешь? – Следом, поняв, как это прозвучало, она добавила: – Я не хочу тебя обидеть. Мне просто любопытно, ведь университет покрывает все расходы студентов с полной стипендией.

Адити прислонилась к каменной стене рядом с дверью.

– Я всегда работала, даже если час в день. Дело не в деньгах, а в том, чтобы придерживаться дисциплины. Но теперь я полюбила «БКК». Не поверишь, сколько всего мне удается подслушать! Для такой сплетницы, как я, идеальнее места не придумаешь, – со смехом закончила Адити.

Салем оценила ее свежий взгляд на вещи. Но мысли зациклились на подслушивании. Она огляделась по сторонам, желая убедиться, что никто не притаился поблизости, и снова обратилась к Адити:

– Ты что-нибудь слышала о теле, которое нашли на пляже?

Она замерла, скользя взглядом по сторонам.

– Не здесь, – заявила Адити, открывая дверь в подъезд. – Встретимся завтра в десять у библиотеки.

Салем кивнула и проследила, как Адити вошла в здание.

Спустя несколько минут за ней последовала и сама Салем. Было уже за полночь, и становилось все холоднее. Салем не видела смысла задерживаться на улице, когда могла оказаться в своей постели, в тепле и уюте. Вздохнув, она вошла в огромный общий вестибюль трех зданий.

Здесь расположились три лифта и три лестницы, на каждой из которых значилось название корпуса. Салем не понимала, в чем смысл общего входа, но догадывалась, что это как-то связано с поощрением общения и налаживания связей.

Она подошла к лестнице, на которой темным шрифтом было выведено «Клиффсайд». На двух других было написано «Вудсайд» и «Таунсайд». Салем предположила, что названия ссылались на открывающийся из соответствующих зданий вид^[2], что было довольно удобно.

Салем устремилась вверх по лестнице. Хотя ее комната находилась на третьем этаже, она всегда поднималась по ступеням, с тех пор как в двенадцать лет случайно застряла в гробу на похоронах бабушки, вскоре после смерти дедушки. Тогда она отправилась искать Джуни и упала внутрь. Прошло всего несколько минут, прежде чем директор похоронного бюро услышал лай Джуни и крики Салем и открыл крышку, но тогда ей казалось, будто минула целая вечность. Этот инцидент прошел незаметно. Директор похоронного бюро никому ничего не сказал, остерегаясь серьезных последствий для бизнеса. А Салем ни с кем не поделилась, потому что делиться, по сути, было не с кем. Она просто успокаивала себя, обняв Джуни.

Во всем мире лишь двое знали о ее сильной клаустрофобии, ставшей результатом того невинного инцидента вкупе с падением в яму в детстве, и один из них уже мертв.

С тех самых пор Салем не могла находиться в лифтах, маленьких комнатах и других замкнутых пространствах. Было ли это следствием травмы? Возможно. Но повлияло ли понимание этого на ее реальность? Нет.

Лестница ничем не выделялась, вписываясь в общий стиль замка: обычные широкие каменные ступени и металлические перила, ведущие с одного этажа на другой. Наконец Салем остановилась на своем этаже.

С лестничной площадки разветвлялись многочисленные коридоры, ведущие в общей сложности к десяти комнатам на этаже. Салем не знала, сколько их на других этажах или в других зданиях, но, проходя по коридору к своей двери и отпирая ее отпечатком большого пальца на сканере, расположенном рядом со старомодным замком, который больше подходил декору, она радовалась, что ей досталась именно эта комната. Хотя сей жилой корпус занимали студенты, оказавшиеся на нижней ступени социальной лестницы, она сомневалась, что у кого-то из обладателей высшего ранга из комнаты открывался такой же вид, по крайней мере в ее корпусе.

Закрыв за собой дверь, Салем подошла к огромному окну прямо напротив входа и всмотрелась в темную ночь. Ее взгляд скользнул к пустой территории за кампусом, ведущей к утесу, куда Салем ходила несколько раз, резко обрывавшемуся перед морем, и к маленькому маяку чуть в стороне.

Сама комната была приличных размеров, с двуспальной кроватью, небольшим шкафом, письменным столом и стулом, мини-холодильником и простой ванной комнатой. Каждому студенту позволялось обустраивать пространство по своему усмотрению. Например, на стене напротив кровати предусматривалось место, куда можно установить телевизор.

Но вместо него Салем повесила туда доску расследования.

Она подошла к ней, сканируя взглядом снимки, вырезки, рукописные заметки и ниточки, соединяющие одно с другим, хотя все это видела уже сотни раз. Она оценивала, анализировала и пыталась разобраться в деле так долго, что ей казалось, будто сможет воссоздать всю доску во сне.

Здесь висели фотографии десяти тел, некоторые снимки с места преступления, другие сделаны после вскрытия, а какие-то и при жизни. Рядом имелись даты и данные, причины смерти и закономерности – все, что нашли полицейские и следователи. Как Салем получила к ним доступ? Традиционным способом – подкупив работников самого низкого звена в различных офисах, кому все равно, если кто-то чужой быстро проскользнет в подсобку, и кто не будет знать, к каким данным тот получит доступ.

Десять различных смертей – одиннадцать, считая тело на пляже, – и ни одной связующей нити, кроме того что каждый из погибших был студентом Мортимера и претендентом на престижную премию за выдающиеся достижения. Все жертвы из разных слоев общества, разного социального положения и разных культур.

Как и каждое утро, первым делом после сна, и каждый вечер, прежде чем ложиться спать, Салем прошлась взглядом по доске, задержавшись на одной фотографии с улыбающейся девушкой.

Ее сестрой.

Оливия. Ее широкая красивая улыбка, из-за которой люди слушали девушку, разинув рот. Оливия. Ее сияющие яркие глаза, полные надежд изменить мир к лучшему.

Оливия. Ее потрясающее воодушевленное лицо, полное жизни, на котором отражались все чувства.

Когда-то Салем ненавидела сестру и все, что та собой олицетворяла. Но отчасти и любила, а ненависть, как Салем с возрастом поняла, проистекала из ее собственной низкой самооценки. Оливия была такой, какой Салем никогда не могла стать. Светлой, яркой, желанной.

Оливия ничего не делала для сестры и даже не проявляла открыто свою привязанность, но каким-то образом она всегда оказывалась рядом, когда Салем нуждалась в ней, временами лишь сильнее распаляя ненависть.

Но Салем никогда, даже в самых смелых мечтах и при всей своей увлеченности смертью, не представляла Оливию мертвой. Смерть и Оливия просто не сочетались друг с другом. Поэтому кончина сестры не только шокировала Салем до глубины души, но и не имела никакого смысла. Случись это в результате несчастного случая, или болезни, или даже неудачного ограбления, или от рук сталкера, подобравшегося слишком близко, Салем могла бы смириться. Но ничего подобного не произошло.

Оливия покончила с собой.

Однажды утром они нормально поговорили с матерью, а потом ее нашли на камнях подле скалы, где находится маяк, после того как Оливия спрыгнула с края. Отец позаботился, чтобы расследование провели тщательно, но виновных не выявили. Не нашлось ни свидетелей, ни странных звонков в журнале телефона, и на камеры больше никто не попал. Но сильнее всего Салем беспокоило то, что сестра не оставила записки.

Оливия любила писать.

Она сочиняла рассказы для детей, которые так и не увидели свет. Черновики до сих пор пылятся дома в ее ноутбуке.

Уехав в Мортимер, она строчила Салем длинные электронные письма, рассказывала о своих лекциях, о профессорах, об увлечениях и играх, о людях, об университете и его истории, хотя Салем никогда не отвечала ей так же подробно и с тем же энтузиазмом. Казалось, Оливии необходимо было зафиксировать каждую мысль и найти читателя, а кто подходил для этой роли лучше младшей сестры, которая отказывалась говорить и не имела друзей? Салем не смогла бы разболтать ее секреты. Она была надежным хранилищем.

Благодаря письмам сестры Салем многое узнала о Мортимере.

Последнее послание, отправленное за неделю до смерти Оливии, выглядело достаточно невинным, за исключением одной строчки, которую она вписала в середину длинного абзаца о какой-то местной легенде, связанной с библиотекой, что никогда не имело для Салем никакого смысла.

«Они заставляют меня это делать».

Как и всякий раз, вспоминая эти слова, Салем ощутила дрожь во всем теле.

Смерть сестры сломила их отца, направив его туда, откуда он так и не вернулся. Она разрушила их семью и репутацию, мама так и не оправилась от потерь. И внутри самой Салем тоже что-то надломилось, пусть даже она никогда и никому в этом не призналась бы.

Салем готовилась ко сну, не забывая о цели своего приезда в Мортимер. Она хотела выяснить, что произошло с сестрой, что стоит за остальными смертями и связаны ли они между собой.

Она желала докопаться до истины.

Глава VIII. Салем

На следующее утро, ровно в 9:45, Салем ждала Адити возле здания библиотеки. После ночи беспокойных снов, от которых остались лишь обрывки воспоминаний, она чувствовала себя ужасно. Глаза будто горели, а очки давили на переносицу. Тело ныло так, словно Салем пробежала марафон, и все, чего ей хотелось, – еще немного поспать, чем, вероятно, сейчас и занималось большинство студентов. Поэтому в кампусе было почти безлюдно, лишь несколько человек бродили по территории, да горстка студентов засела в библиотеке.

Проследив за тем, как парень с покрасневшими от похмелья глазами заходит в библиотеку по студенческому пропуску, Салем взглянула на небо. День выдался ярким и солнечным – полная противоположность ее настроению, и потому девушке хотелось, чтобы небо затянули облака.

– Выглядишь так, будто тебе это нужно. – Голос Адити заставил Салем посмотреть на протянутую руку подруги и стакан с логотипом «БКК».

– Там ведь ничего не подмешано? – почти серьезно спросила Салем после фиаско предыдущей ночи.

Адити громко рассмеялась.

– Ты забавная. Я заглянула в кафе, чтобы захватить нам чего-нибудь тонизирующего. Если твоя ночь напоминала мою, тебе это понадобится.

Салем сделала глоток и чуть не застонала от вкуса орехового кофе, разлившегося по языку.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она Адити.

– Всегда пожалуйста. – Та улыбнулась, отпивая свой напиток. – Кстати, я уже проведала Мелиссу. Она в порядке, но, скорее всего, проспит весь день.

Салем поразилась, насколько Адити искусна в вопросе взаимодействия с людьми. Ей самой даже в голову не пришло проверить, как там Мелисса. Но следовало ли так поступить? Сделав мысленную пометку обдумать это позже, она прошла вместе с Адити в библиотеку.

– Итак, почему здесь? – поинтересовалась Салем, когда они, используя студенческие карточки, вошли в здание.

Библиотека университета Мортимер считалась одной из самых укомплектованных и обширных академических библиотек в мире. Не существовало ни одной книги, журнала или работы, опубликованной в какой-либо научной области, которую нельзя было бы отыскать здесь в физическом или цифровом виде.

Само здание имело давнюю историю. По слухам, когда-то здесь была тюрьма, где держали военнопленных или заложников. Многие люди испустили последний вздох в этих стенах, и, хотя здание библиотеки считалось самым густонаселенным призраками во всем кампусе, Салем больше интересовало: где они хоронили тела, если вообще хоронили. Насколько она понимала, тела могли сжигать или сбрасывать в море. Но от мысли, что все студенты бродят по безымянным могилам неизвестных людей из прошлого, по ее телу пробегал холодок.

Здание, разумеется, достраивалось и реконструировалось под формат библиотеки, когда перешло в собственность университета, и теперь оно насчитывало три этажа и занимало сотни тысяч квадратных футов. Оно располагалось достаточно близко к академическим башням, как первоначальным, так и более поздним, но и достаточно далеко, чтобы не считаться частью основных построек.

– По субботам сюда никто не приходит, – объяснила Адити, когда они прошли дальше.

За большой стойкой напротив входа библиотекарь читала пикантный любовный роман. По обе стороны в стене позади нее располагались двери, ведущие в просторный зал с высоким потолком, с которого свисали изящные люстры, сверкающие в солнечном свете, проникавшем через высокие окна. Большую часть пространства занимали длинные деревянные столы и стулья, а в дальнем конце стояло несколько компьютеров, принтеров и сканеров. Высокие окна из стекла и железа, пропускающие естественный свет, занимали почти все стены. Небольшие двери по бокам вели на другие этажи с различными предметными секциями, четко обозначенными на карте рядом с каждой дверью.

Поистине невероятное пространство для учебы и исследований. Адити направилась к рабочей зоне, где современные изящные мониторы ждали в спящем режиме. Салем с любопытством последовала за подругой, гадая, что именно она задумала.

Адити заняла одно из удивительно удобных кресел и придвинула другое для Салем, куда она тут же опустилась.

– Знаю, все это выглядит странно, – признала Адити. – Но просто послушай меня. В моей сумке есть блокнот. Достань его и оставь открытым.

Салем выполнила просьбу, наблюдая за тем, как Адити набирает что-то в поисковой системе, и браузер переключается на фиолетовый цвет.

– Что ты делаешь?

Адити взглянула на нее.

– Это единственное место в кампусе, где не отслеживают данные, – объяснила девушка. – Поскольку здесь общественная зона и студенты ищут слишком много всего, университет просто проверяет запрещенные слова, а остальное пропускает. Все, что ты ищешь в своем телефоне или ноутбуке, пользуясь университетским Wi-Fi, могут отследить.

– И почему мы не хотим, чтобы наши данные отслеживали? – поинтересовалась Салем, глядя на мигающий курсор в фиолетовом браузере, о существовании которого она даже не подозревала.

– Просто из предосторожности, – успокоила Адити. – Я слышала разные забавные вещи, и безопасность лишней не бывает.

Салем полностью развернулась к подруге, оценив ее сообразительность. Очевидно, за счастливым и примерным фасадом Адити скрывалась остроумная и наблюдательная девушка.

– Ты что, подрабатываешь техническим гением? Откуда ты вообще это знаешь?

Лицо Адити залил румянец, как и прошлой ночью. И она отмахнулась от Салем.

– Если бы. Просто друг-технарь недавно рассказал.

Салем не стала вдаваться в подробности. Адити явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Так ты что-нибудь слышала о трупе на пляже? – спросила Салем, возвращаясь к главной теме разговора.

– Да. – Адити помрачнела. – Ну, девушка ждала ребенка.

Салем почувствовала, как от новости у нее слегка округлились глаза.

Неожиданный поворот событий.

Она попыталась вспомнить детали той ночи. В темноте живот погибшей действительно было не разглядеть, еще и в том положении тела. Должно быть, она была на ранних сроках. Но это что-то новое.

– Ты уверена? – переспросила Салем.

Адити кивнула.

– Абсолютно. Несколько ночей назад в «БКК» заглядывал местный полицейский. Я в тот день взяла позднюю смену, чтобы подстраховать одну из девушек, у которой случилась чрезвычайная ситуация. Долго рассказывать. В любом случае... знаешь же закуток, где хранится оборудование?

Салем кивнула, молча предлагая продолжать.

– Так вот, он отошел туда, чтобы ответить на телефонный звонок, думая, что там никого нет. Я стояла там одна, скрывшись за автоматом, чтобы приготовить напиток, и услышала, как полицейский об этом говорил.

Адити повернулась и набрала в браузере адрес университетского портала, следом перешла к форме входа для студентов. Внизу страницы виднелся маленький знак, который Салем даже не заметила. Она зачарованно смотрела, как Адити нажимает на него и переходит на совершенно новую страницу с надписями различных школ.

– Это внутренняя страница управления данными студентов, о которой мне рассказывал друг, – пояснила подруга и нажала на Школу искусств. Появилась страница с разными годами, самым ранним значился 1900-й, более давние, вероятно, можно было найти на следующей странице. Адити выбрала текущий год.

Страница загрузилась, и прямо по центру экрана появился первый профиль – фотография мужчины, который упрямо, раздражающе не выходил у Салем из головы.

Каз ван дер Ваал.

Художник.

Салем уставилась на его сдержанное, будто высеченное из камня лицо и затаила дыхание, когда вновь увидела его глаза. Хотя она чувствовала его взгляд на себе всю предыдущую ночь, ей не довелось рассмотреть их так отчетливо. Даже когда стояла совсем близко, то мешали тени от деревьев, то она сама спешила отвести взгляд, не задерживаясь надолго.

Но теперь она могла их рассмотреть.

Жидкость. Металл. Серый оттенок. Она будто разглядывала элемент в лаборатории, к которому нельзя прикасаться без защитной экипировки. Но то был не привычный серый цвет неба над Мортимером, а мерцающий ртутный оттенок, разлитый по стали, темнеющий по краям и светлеющий, почти сияющий ближе к зрачкам. В его глазах ощущалась глубина, их заполняли тайны, никогда не вытекающие за край, и мертвенность, подобно ртути разъедающая все, на что попадала.

В его глазах разгорался скандал, только и ждущий своего часа.

– Черт побери, а он хорош. – Адити присвистнула, а Салем прикусила язык и опустила взгляд ниже, чтобы прочитать данные, вместо того чтобы пялиться на лицо.

Слова обрывались, ведя к ссылке на конкретную страницу.

Темы смерти.

Все, что Салем читала и слышала о Казе, вызывало в ней желание копнуть глубже. Она сделала мысленную пометку узнать побольше, когда представится возможность, просто чтобы удовлетворить любопытство.

Адити прокручивала страницу все ниже и ниже, пока курсор не остановился на фотографии улыбающейся девушки. Той самой, которую Салем видела мертвой на песке в свете телефона. Она опустила взгляд на информацию.

– Что такое VS? – спросила Салем у Адити.

Та лишь пожала плечами.

– Без понятия. Встречный вопрос: как думаешь, они обновляют файлы, когда студента, ну, знаешь, например, здесь больше нет? На случай, если он умрет, как Таня?

Салем на мгновение уставилась на Адити, обдумывая вопрос. Сейчас им выдался хороший шанс узнать ответ.

– Мы можем проверить, – предложила Салем, снова обращаясь к экрану.

– Как?

– Поищи профиль моей сестры.

На мгновение воцарилась тишина, и Салем почувствовала на себе взгляд Адити.

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

Салем утвердительно кивнула. Ей хотелось взглянуть, найдется ли там что-то, что она могла бы добавить на свою доску.

Адити молча вернулась на главную страницу, пока Салем диктовала ей сведения о школе и годах обучения сестры. Они прокручивали страницу, фотографию за фотографией, и сердцебиение Салем учащалось после каждой из них, пока страница не закончилась.

Девушки обменялись взглядами и, не проронив ни слова, вернулись к самому началу, прокручивая все медленнее, рассматривая каждый снимок, пока страница снова не подошла к концу. Салем откинулась на спинку стула, чувствуя, будто у нее из легких выбили весь воздух.

Профиль сестры отсутствовал. Ничего нет. Ни имени, ни метки, ни единой записи. Как будто ее никогда не существовало на университетском портале, файл полностью стерли.

Что за черт?

– Сделай мне одолжение. – Салем снова наклонилась к экрану. – Проверь еще одну страницу, пожалуйста.

Адити просмотрела базу данных Школы права пятилетней давности в поисках другого студента, основываясь на словах Салем.

Информации не нашлось. Еще один мертвый студент, чей файл стерт.

Салем снова отклонилась на спинку стула и задумалась о том, что это значит. Университет каким-то образом удаляет профили погибших из баз данных, словно их никогда и не существовало. Решалось ли это на уровне совета или администрации? Знал ли об этом вообще совет или же он и давал указания? Или все это не связано с университетом, а кто-то другой взломал их базу?

За веками Салем разгоралась слабая пульсирующая головная боль.

– Что происходит? – нерешительно спросила ее Адити.

Салем перевела на подругу взгляд, размышляя, может ли она рассказать. Несмотря на то что Адити казалась милой и помогала ей, Салем лучше многих знала, что значит быть использованной. Когда-то она была наивной, но теперь ее доверие сложнее заслужить. В этом и заключалась суть проблемы: она никому не доверяла.

Даже самой себе.

«Оставайся в текущем моменте».

Салем покачала головой как раз в тот момент, когда завибрировал ее телефон. Взглянув на экран и заметив незнакомый номер, она нахмурилась. Ей редко кто звонил, кроме матери, тем более с незнакомого номера.

– Прости, – пробормотала Салем, радуясь, что не пришлось отвечать на ее вопрос, и приняла звонок.

– Алло.

– Мисс Салазар, – услышав голос доктора Бейна на другом конце линии, Салем заметно расслабилась.

– Доброе утро, доктор Бейн, – поприветствовала она. – Не ожидала вашего звонка.

Старик усмехнулся.

– Знаю. Надеюсь, я вас не отвлекаю.

– Вовсе нет, – сказала Салем, заметив на себе любопытный взгляд Адити.

– Что ж, я мог бы назначить встречу и сказать вам в понедельник, – начал доктор Бейн. – Но не хотел ждать. Совет провел совещание и в итоге решил возобновить вручение наград в соответствии с вашим предложением, мисс Салазар.

У нее перехватило дыхание.

– Прием заявок откроется в понедельник. Готовьтесь, мисс Салазар. Будет непросто.

Глава IX. Салем

Слово «мортимер» означало «смерть».

Салем узнала об этом случайно, в порыве любопытства заглянув в справочник. Хотя и не понимала, зачем кому-то понадобилось называть университет в честь смерти. Подобно дурному самосбывающемуся пророчеству, это место оправдало свое название.

Но казалось, будто только Салем об этом помнила и волновалась. Все остальные, судя по всему, вычеркнули смерти из своей памяти. Студенты, преподаватели, жители городка, даже репортеры, освещавшие случай на пляже. Не будь Салем уверена в своем ощущении реальности и не имей перед глазами неопровержимых доказательств, она бы подумала, что бредит.

– Давайте поговорим о главном споре в нашем предмете на протяжении веков. Наследственность или же среда воспитания. Есть мысли? – Доктор Мерлин огибал стол с привычным шармом; как всегда, половина девушек смотрела на него восхищенно, а парни заряжались его энергией.

За последние несколько недель лекций и наблюдений за ним Салем не обнаружила в этом мужчине абсолютно ничего необычного. Он жил в большом доме в городе, испытывал симпатию к некой замужней преподавательнице (по слухам) и вел активный образ жизни, путешествуя по всему миру и проводя семинары по выходным.

Он не пропустил ни одной лекции, как не позволил и своему ассистенту, который стал для Салем занозой в заднице, просто находясь с ней в одном пространстве, пропустить ни одного занятия, не считая первой учебной недели.

На каждой лекции Каз ван дер Ваал со скучающим видом сидел за своим столом и отвечал на все вопросы доктора Мерлина, а иногда даже рисовал в блокноте. Временами, когда профессор особенно злился, он проверял студентов на прочность, заставляя вступать в дискуссию с Казом.

Но Салем это никогда не касалось. Поэтому пришлось сменить тактику.

Впервые за все лекции она добровольно подняла руку.

Доктор Мерлин перевел на нее удивленный взгляд, но улыбнулся, хотя от его улыбки ей стало не по себе.

– Да, мисс Салазар.

– Среда воспитания переменчива. Наследственность – нет.

– Слишком простое объяснение, – раздался язвительный тон из-за спины профессора, голос, который она в равной степени любила и ненавидела за ту реакцию, которую он в ней вызывал.

Салем встретилась со взглядом Каза. Его пристальное внимание ощущалось сродни удару тока. Опьяняющему, невыносимо сильному удару. Совсем не этого она сейчас ждала.

Она сосредоточилась на профессоре.

– Вы спросили о моих мыслях.

Доктор Мерлин окинул взглядом их с Казом.

– Справедливо. Но Каз прав. Когда изучаете человеческую психику, редко что бывает настолько простым. Везде нужен контекст.

Салем почувствовала на себе критические взгляды однокурсников и осталась стоять на своем, вскинув подбородок и устремив многозначительный взор на Каза.

– Почему бы вам в таком случае не объяснить?

Каз одарил Салем односторонней ухмылкой, которая действовала ей на нервы.

– С удовольствием. Наследственность... – он оглядел класс, – может сильно зависеть от внешних воздействий. Это могут быть семейные, социальные, медицинские или даже судебные факторы, которые оказывают наибольшее влияние на человека. Обратимся к статистике. Количество психопатов в мире намного превышает количество преступлений. Они могут сдерживать свои порывы благодаря системе поддержки семьи, медицинской помощи или даже страху перед законом.

Салем знала, что Каз – ассистент профессора и, скорее всего, изучал курс первого года. Но не мог ли он проявить хоть немного глупости?

Она стиснула челюсти, когда Каз замолчал и вернул взгляд к ней.

– Что вы об этом думаете?

– Независимо от внешней поддержки – добавьте вы любовь, законы или лекарства – врожденные черты никуда не денутся. Уберите внешние факторы, и люди вернутся к тому, кем они родились.

Это было самое длинное ее высказывание на лекции, да и вообще за последнее время.

Салем заметила, как вспыхнули глаза Каза, когда она заговорила ледяным тоном, опровергая его слова.

– Но врожденные порывы можно сдержать, не так ли?

Приковывающие взгляд глаза, гулкий голос, суровое лицо – каждая черта Каза заставляла сердце Салем колотиться быстрее, пока он продолжал смотреть на нее хорошо знакомым взглядом, который девушка ловила на себе уже несколько раз. Этот взгляд будто препарировал ее разум, копаясь в мыслях и добираясь до сути вещей. Сейчас Каз смотрел на нее именно так.

Медленный хлопок доктора Мерлина разбил напряжение.

– Видите, об этом я и говорил. – Салем повернулась к нему, пытаясь выбросить из головы пристальный взгляд Каза. – Спорить можно веками. Решился бы кто-то на то, что он сделал, если бы не родился таким или получил бы больше любви и поддержки?

Доктор Мерлин перешел к следующему студенту, поднявшему руку, а Салем продолжала смотреть вперед, не обращая внимания на мужчину, который изучал ее из угла.

* * *

– Входите. – Голос доктора Мерлина, раздавшийся из-за двери кабинета, заставил ее резко выдохнуть.

Салем понимала, что должна узнать о нем хоть что-то, что подтвердит ее подозрения, и потому начала активнее участвовать в обсуждениях, посылать преподавателю, как она надеялась, кокетливые улыбки выверенным до градуса изгибом губ и притворяться, что очарована им так же, как и большинство девушек.

В последние несколько дней он начал отвечать на ее улыбки, задерживаясь на ней взглядом чуть дольше положенного, а сегодня, после последнего занятия, когда Салем сказала, что хочет поговорить наедине, попросил ее прийти в его кабинет, сразу за аудиторией.

Салем глубоко вдохнула и вошла, рассматривая кабинет глазами сестры – как та описала его в письме.

Все было так, как описала сестра. Просторный уютный кабинет сохранил каждую деталь, разве что добавились камин, полка с наградами и стеллажи с книгами.

Доктор Мерлин взглянул на Салем со своего места за столом, перед ним лежала пачка документов.

– Вы хотели поговорить со мной, мисс Салазар?

Салем натянула еще одну фальшивую улыбку.

– Прошу, зовите меня Салем, доктор Мерлин.

– Салем. – Он улыбнулся ей в ответ, и в ее животе снова появилось тошнотворное чувство. Профессор указал на кресло. – Пожалуйста, присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

Она села в то же кресло, в котором два года назад сидела ее сестра, и почувствовала, как волосы на шее зашевелились, будто кто-то дышал ей в затылок, прямо как во сне. Салем взглянула на маяк, наблюдая за тем, что, должно быть, видела Оливия в последние недели, дни, кто знает, и внутренняя тревога усилилась.

Салем все подготовила и спланировала, и черпала уверенность в себе из глубин души, зная, что это единственный способ двигаться дальше.

– Знаю, что семестр только начался, и формально я еще первокурсница. Но я уже прослушала курс по судебной психологии. Видите ли, мне пришлось взять перерыв в учебе после семейной трагедии.

На лице доктора Мерлина появилась маска сочувствия, которую, как Салем знала, он надевал поверх настоящего лика.

– Я слышал. И мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

Салем кивнула, нацепив на лицо маску печали. Ей и в самом деле было грустно, но не так сильно, как она заставляла себя демонстрировать.

– Вы случайно не встречали мою сестру, когда она училась здесь? – спросила Салем, будто у нее не было письменных доказательств этому.

Уголки глаз доктора Мерлина едва заметно сузились.

– Кажется, она посещала мой курс, – спокойно ответил он. – Очень печально, что все так сложилось. Столь яркий молодой ум покинул нас слишком рано.

Салем опустила взгляд на руки на коленях, представляя собой идеальную картину раскаяния и скорби.

– Понимаете, просто я скучаю по Оливии. И подумала, что, спросив вас о ней, смогу обрести некоторое... утешение.

Она услышала, как отодвинулся стул доктора Мерлина, почувствовала, как он обогнул стол и подошел к ней. Салем едва сдержалась, чтобы не отреагировать, сохраняя расслабленность в теле и сопротивляясь скованности, желавшей стиснуть позвоночник.

Профессор опустился на корточки и взял ее ладони в свои.

Салем охватило грязное, отвратительное чувство. Ей захотелось отдернуть руки из его больших ладоней, вцепиться ногтями ему в лицо, чтобы добавить отметин к шраму на щеке, и принять горячий, обжигающий душ.

Внезапно – словно лампочка вспыхнула у нее в голове – она подняла взгляд и увидела его лицо слишком близко, заострив внимание на шраме на щеке. Ей были знакомы шрамы и отметины, она достаточно изучила их самостоятельно.

Шрам на щеке профессора был длиной около двух дюймов, тонкий, не настолько глубокий, чтобы бросаться в глаза, но достаточно, чтобы оставить отметину на коже. Салем видела такие следы в различных делах.

Этот шрам оставлен ногтем.

Кто-то поцарапал его достаточно глубоко, чтобы оставить метку.

По ее спине пробежал холодок, а лицо превратилось в безразличную маску, пока мозг разгонял мысли до мили в минуту. Был ли это сексуальный или обычный контакт? Намеренный или случайный? Попала ли ткань его кожи под чьи-то ногти? Умерла ли нападавшая или осталась в живых?

Так много вопросов.

Видимо, Салем слишком долго смотрела на шрам профессора. Он отпустил ее руки.

– Я упал и порезался о расшатанную половицу.

Обычный человек поверил бы ему. Но не Салем. Она видела подобные шрамы и знала, что его оставил другой человек, кто-то с длинными ногтями.

Она прочистила горло и встала, чувствуя себя слишком неуютно, чтобы оставаться с мужчиной наедине.

– Прошу прощения, – тихо пробормотала она. – Я не хотела вас беспокоить.

– Никаких проблем. – Мерлин кивнул ей, сбросив маску и окинув девушку внимательным взглядом. – Думаю, вам стоит вернуться в свою комнату. Уже стемнело, лучше не бродить в окрестностях в одиночку.

Его слова, хоть и выражали непринужденную заботу, прозвучали легкой угрозой.

Салем вняла предупреждению, поправила сумку на плече и сделала шаг к двери.

Краем глаза она заметила какой-то блеск, приковавший ее внимание.

Взгляд Салем упал на каминную полку и стоящую на ней небольшую чашу со сверкающей вещицей.

Красный драгоценный камень. Рубин.

Кулон. Подвеска в форме сердца.

Кулон в форме сердца из красного рубина с крошечным бриллиантом в центре.

Кулон, который Салем почти всю свою жизнь видела на шее сестры.

Кулон, который родители подарили Оливии на тринадцатый день рождения, и с тех пор она носила его каждый день, не снимая.

Кулон, который они так и не нашли ни на ее теле, ни в ее вещах, предположив, что кто-то его украл.

И кто-то действительно присвоил его себе.

Салем потрясенно уставилась на украшение и поняла, что профессор наблюдает за ней.

– Он принадлежал моей бывшей жене. Красивый, правда?

Он лгал.

Салем развернулась к доктору Мерлину и увидела выражение его лица.

Он знал.

Он знал, что кулон принадлежал ее сестре.

Он знал, что Салем в курсе.

И он выставлял кулон на всеобщее обозрение, насмехаясь над ее памятью. Салем поразилась циничности его ментальных игр. Мерлин знал, что она увидит, и понимал, что она ничего не сможет с этим поделать. Не сейчас, когда нет никаких доказательств, связывающих его с Оливией.

По крайней мере из тех, о которых он ведал.

Ни с чем несравнимая ярость взбудоражила кровь Салем, точно лихорадка. Она не собиралась демонстрировать профессору свои истинные чувства, сохраняя спокойствие и отстраненную маску на лице.

– Очень милый, – по-доброму согласилась она и заметила удивление в его глазах. Возможно, он ожидал от нее другой реакции, а может, думал, что Салем не узнала украшение. Как бы то ни было, ей все равно. Она понятия не имела, что он сделал и как заполучил кулон, но поклялась, что обязательно докопается до истины.

Салем уставилась на монстра и улыбнулась ему в лицо.

– Доброй ночи, доктор Мерлин.

Будь это в ее власти, эта ночь стала бы одной из его последних.

С этими словами Салем покинула кабинет.

Глава X. Салем

Она должна была поговорить с Казом.

От этого никуда не деться, в самом деле. Как бы Салем ни ненавидела его назойливую ухмылку, при этом не испытывая ненависти ко всему остальному в нем, ей действительно нужно было поговорить и попытаться выяснить, будет ли Каз полезен или же принесет угрозу ее проекту. Лишь Каз, помимо самого доктора Мерлина, имел доступ к его кабинету, и ей нужно было попасть туда, чтобы узнать, что еще она сможет найти.

Погода странно себя вела, пока Салем с самого утра ждала снаружи здания Школы искусств, пропуская одну из лекций, чтобы выловить Каза. Она нашла его расписание, которое оказалось до смешного свободным, на той странице с данными, которую ей показала Адити. В ближайший час он пробудет в библиотеке, работая над одной из своих картин в частной студии в подвале. Почему и как он получил доступ к частной студии в университетском кампусе, когда ни у кого больше не было подобных привилегий, Салем понятия не имела.

Некоторые факты о нем не имели никакого смысла. Она успела прочесть полное досье Каза на той же внутренней странице, и в нем не хватало некоторых данных. О его прошлом, семье, учебе в школе. Информация, которая была доступна в каждом другом профиле – да, Салем перепроверила, – в его файле отсутствовала. Начиная от квалификации для работы ассистентом преподавателя и заканчивая образцами художественного портфолио, в его данных не было никакой конкретики.

Не знай она Мортимер лучше, решила бы, что здесь пытаются сохранить личность Каза в секрете. Причины Салем не понимала, но желала выяснить. Неразгаданные тайны и вопросы без ответов не давали ей покоя. И хотя главной целью Салем оставался поиск правды о гибели сестры, что-то внутри нее, инстинкт или подсознание, улавливающее информацию, которую сознание пока не могло объяснить, подсказывало, что все это связано.

Из главных двойных дверей Школы искусств вырвалась черная вспышка.

Разумеется, Каз безнаказанно нарушал дресс-код. Ну, не совсем, поскольку он надел темно-зеленый пиджак – обязательный цвет для Школы искусств, – который каким-то образом делал его высокую и широкую фигуру еще выше и шире.

Возникший прошлым вечером туман, казалось, поглотил весь кампус. Белые клубы вились вокруг коленей Салем, когда она шла за Казом, проклиная себя за то, что не надела под свою синюю юбку легинсы. Другие студенты шли на занятия и с занятий, придерживаясь дресс-кода в голубых, коричневых и зеленых тонах.

Каз на ходу набирал текст на телефоне – обычном смартфоне, который казался крошечным в его руках. Порхая большими пальцами по экрану, он писал кому-то сообщение.

Девушке?

Той, с кем встречался?

Салем задавалась этим вопросом, следуя за ним по направлению к библиотеке.

Судя по доходившим до нее слухам, в основном от Адити, потому что подруга – главный поставщик сплетен Салем, Каз ни с кем не встречался. Временами по ночам его видели в кампусе с несколькими девушками, но никто не мог ничего подтвердить. Любопытство Салем вкупе с их отчетливой химией и причудливой игрой «тяни-толкай» – все это придавало мыслям о другой женщине кислый привкус.

И Салем это не понравилось.

Быстро меняя направление пути вслед за Казом, она наблюдала за его походкой – не небрежной, как в прошлый раз в лесу, а более прямой и целеустремленной. Он явно намеревался пойти в библиотеку, и ей хотелось знать: связана ли его спешка с желанием поскорее оказаться в студии или же причина таилась в чем-то другом? Кроме того, ей нужно было поговорить с ним и расспросить о многих вещах: о теле, с которого все началось, о доступе в офис, обо всем. Но только если он не опасен. Насколько Салем знала, Каз вполне мог по-настоящему помогать доктору Мерлину и оказаться частью того, в чем замешан профессор.

Каз вошел в библиотеку, и она последовала за ним, приложив карточку. Он пересек зал, миновал рабочую секцию с компьютерами и нырнул в дверь за деревянной панелью, которую Салем раньше не видела. Подождав немного и сделав глубокий вдох, она тоже проскользнула внутрь и оказалась в небольшом помещении с еще одной неприметной дверью, которая, скорее всего, вела в подвал.

Дверь уже почти захлопнулась, прикрепленная к системе шкивов.

Быстро просунув руку между дверью и рамой, чтобы остановить ее, Салем шагнула внутрь и услышала за собой щелчок.

Тесно.

Вот первое, что пришло ей в голову.

Она оказалась в крошечном пространстве, в котором не было ничего, кроме лестницы, ведущей вниз, в темный альков.

Салем почувствовала, как заколотилось сердце. Она не ладила с маленькими пространствами. Ей требовалось просто спуститься и не обращать внимания на стены.

Но стены начали сближаться, надвигаясь с боков, чтобы зажать ее, раздавить, задушить.

Воспоминания атаковали чувства Салем, вспышки сенсорной перегрузки запустили внутренние сигналы тревоги.

Темнота.

Разложение.

Смерть.

Резкий запах трупа и приторного консервирующего бальзама. Ощущение прижатой к ней холодной кожи.

Полнейшая тишина, когда за окном спустилась ночь.

Ей следовало убраться отсюда, выйти в большой зал. Салем сделает то, ради чего пришла, только позже. Но зачем она пришла? Что побудило ее вновь оказаться в подобном месте? Ей нужна свобода, простор, воздух.

Ей необходимо сделать глоток воздуха.

Повернувшись, Салем нащупала дверную ручку, вспотевшими ладонями дернула за нее, но ничего не произошло.

Она оказалась взаперти.

Снова.

Крик застрял в горле.

Салем опять подергала ручку, пытаясь надавить и толкнуть, что угодно, лишь бы дверь открылась, но ничего не происходило. Как и в прошлый раз. Она долго кричала, звала на помощь, и та пришла, хоть и с опозданием.

Салем уже открыла рот, чтобы вновь позвать на помощь, надеясь, что кто-нибудь услышит и придет, но как только она захотела воспользоваться голосом, тот ее подвел. С губ Салем сорвался всхлип, первый за долгое время, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала такой ужас во взрослом возрасте.

Нет.

Нет.

Она выше всего этого.

Нет, не выше.

Страх не властен над ней.

Один только леденящий душу ужас.

Каменные стены превратились в дерево, обитое бархатом. Запах краски сменился запахом похорон. Взрослые руки стали детскими, когда она попыталась сдвинуть деревянную преграду перед собой.

Безрезультатно.

Она прижалась лбом к двери и зажмурилась. Ее грудь тяжело вздымалась, сердце неистово колотилось, кровь ревела в ушах, легкие горели, а сделать вдох стало самой непосильной на свете задачей.

Салем почувствовала, как что-то уперлось ей в спину, и не могла понять, реальность это или воспоминание. Она вновь закрыла глаза и попробовала отогнать ощущение, напомнив себе, что она в настоящем, она взрослая, она справится. Просто нужно успокоиться.

Но она не могла успокоиться.

И тут она услышала его.

Голос.

Тот голос.

Рокот моря и густой дым. Неудержимый. Необузданный. Неукротимый.

Свободный.

Тот, что смещал молекулы в пространстве, вибрировал на ее коже и щекотал мозг.

Голос Каза пробивался сквозь туман в ее сознании.

– Давай же, маленький аспид, – услышала Салем слова возле уха, они проникли прямо в мозг, меняя его, и она впитала их. – Сбрось свою кожу для меня.

Салем резко открыла глаза и заморгала, сбитая с толку странной просьбой, и ощутила, что ее ведут в более открытое пространство. Воздух стал легче, но ее прижали к чему-то. К холодной стене. Сознание прояснялось постепенно, секунда за секундой.

Салем оказалась прижата к стене внутри комнаты, ее руки лежали на поверхности, а Каз стоял позади.

Он стоял позади.

Дрожь в ее теле сменила тональность, усилилась, что-то еще одержало в ней верх, когда Салем поняла, что впервые в жизни кто-то стал свидетелем ее уязвимости. Почувствовала, как Каз выдохнул, его грудь сжалась. Ее тело инстинктивно приподнялось, чтобы сохранить контакт, и она сделала вдох в ответ на его движение. Каждое движение Каза, казалось, облегчало доступ воздуха в легкие. Он прижал ее бедрами к стене, практически обездвижив, и разница в их росте стала еще более ощутимой, когда его дыхание пронеслось над ее макушкой.

Одной рукой Каз уперся в стену, когда полностью прислонился к Салем, и девушка чувствовала, как меняются ее эмоции, пока она наблюдала. Взгляд ее уткнулся в мужскую смуглую кожу, украшенную красивыми витиеватыми татуировками, которые, как она знала, тянулись вверх по предплечьям и вниз по запястьям, к тыльной стороне кисти, до костяшек пальцев. Несколько рисунков складывались в понятные образы, например, череп и некоторые цифры, но в основном они представляли собой бесформенные вихри. Салем заметила пятна краски на кончиках пальцев.

В сравнении с Казом ее рука выглядела изящной – более легкой, мягкой, крошечной.

Рука Каза рядом с ее. Салем не возражала против такого зрелища. Оно завораживало, отвлекало.

Она почувствовала, как другой рукой Каз зарылся в ее волосы, в небрежный пучок, пальцами раздвинул локоны и обхватил затылок. Салем резко вздохнула, когда он потянул ее за пряди, заставляя выгнуть спину и запрокинуть голову, чтобы ослабить напряжение.

Ее зрение прояснилось, и она моргнула, как только в поле зрения появилось лицо Каза. У нее перехватило дыхание от того, насколько близко он оказался. Настолько, что Салем смогла разглядеть крохотную тень на его челюсти и тот же самый узор татуировки, выглядывающий из-под темного воротника. Его волосы упали вперед, когда художник наклонился, и их взгляды встретились.

– Твою ж мать, – выругался он, и она согласилась.

Что бы это ни было, оно ощущалось сродни электрическому разряду. Салем чувствовала это, и, очевидно, Каз тоже.

Ее словно ударило током, тело гудело от незнакомой вибрации, по коже пронеслись мурашки, оставляя после себя дрожь и шероховатую кожу. Ее грудь, прижатая к двери, казалась тяжелой.

Все дело в базовой биологии? Химии тел? Его феромоны каким-то образом вызвали ответную реакцию в ее мозгу и наоборот?

От Каза пахло краской и петрикором, сочетание настолько опьяняло, что Салем чувствовала, как оно проникает в нее с каждым вдохом. Она глубоко втягивала аромат, позволяя ему просачиваться в легкие, в кровь, овладевать всем ее телом.

В старших классах у нее был неловкий опыт близости с парнем, несколько поцелуев, но ничего такого, что вдохновило бы на поэтические мысли и подобные реакции. И ведь она даже не прикоснулась к Казу. Только он касался ее, прижимая к себе и к стене, и она чувствовала себя оголенным проводом, падающим в море.

Остатки паники все еще заполняли края сознания Салем, как и стены, удерживающие ее в ловушке. Но Каз был выше их, занимал больше места и внимания, и пока Салем концентрировалась на нем, чувствовала его аромат, видела его, она могла дышать.

Взгляд его серых кремневых глаз скользил по ее лицу, и это было странно – то, как Салем оказалась зажата между ним и камнем, откинув голову назад, наблюдая за ним почти вверх ногами.

Каз наклонился.

– Когда запаникуешь в следующий раз, – пробормотал он и прижался к ее виску, опаляя его теплым дыханием, от которого веяло мятой и кофе, – я хочу это увидеть.

Салем моргнула, смущенная его близостью, не зная, как реагировать на эти слова. Наедине Каз становился другим. Он казался более неуравновешенным, как и говорили о нем люди. В аудитории, когда он препирался и спорил с ней, это напоминало шоу, танец, который они уже не единожды исполняли для зрителей. Наедине все было иначе. Более реально. Именно поэтому Салем не знала, что ответить, когда он говорил такие странные вещи.

– Я не паниковала, – сорвались с ее губ слова, которым даже она не поверила. Салем паниковала, а Каз это видел, и вряд ли он был настолько джентльменом, чтобы не воспользоваться этим. Однако ее голос, к счастью, лишился прежнего испуга. Она постаралась придать лицу невозмутимое выражение, которого все от нее ожидали.

– А я не хочу тебя поцеловать, – прямо заявил Каз. – Оба заявления – ложь.

Салем снова моргнула, сбитая с толку его словами.

– Так почему не поцелуешь?

Несколько долгих мгновений он молчал.

– Между нами ничего не может быть.

Она смутилась еще сильнее. И попыталась развернуться, чтобы посмотреть на него как следует, но Каз легко остановил ее движение.

Салем подняла взгляд, когда он потянул за выбившийся из ее небрежного пучка локон. В его глазах плескалось что-то весомое, зрачки расширились. Он снял с Салем очки, о которых она и вовсе забыла.

– Не двигайся, – велел Каз, впервые обращаясь напрямую.

Салем неосознанно подчинилась, как и тогда в лесу, и он достал что-то из кармана.

Карандаш.

Тот самый карандаш, которым он угрожал парню.

Она сглотнула, когда Каз провел кончиком карандаша по одному локону, медленно обводя его форму, полностью сосредоточившись на своих действиях, прежде чем приложить кончик к внешнему уголку ее брови, опасно близко к глазам.

Салем не моргала, рассматривала его сосредоточенные черты лица. Не моргала, пока Каз очерчивал ее брови, веки, нос, приоткрытые губы, спускался по подбородку, по изгибу шеи, к краю рубашки.

Ее сердце гулко колотилось всего в нескольких дюймах от его карандаша.

От опасности, от желания – Салем не понимала. Каз подобен загадке, его мотивы неясны, реакции неопределенны. Насколько она знала, он мог быть напрямую причастен к некоторым смертям или что-то знать о них; мог убивать людей ради особого оттенка багровой краски; или же мог не иметь никакого отношения ко всему этому. И по какой-то неведомой причине ее извращенный мозг находил его таинственность еще более привлекательной. Будто в противоположность мотыльку, которого манило пламя, Салем тянулась к тьме Каза, слыша ее зов.

Она помнила, что последовала за художником ради разговора, но, стоя здесь, после внезапного приступа паники и еще более внезапного возвращения к реальности, когда его безраздельное внимание одурманивало ее, когда Каз обводил ее фигуру, словно запечатлевая в памяти, слова застряли у нее в горле.

Салем открыла рот, закрыла его, снова открыла и вновь закрыла.

– Я велел тебе не шевелиться, – язвительно произнес Каз. – Говорить ты можешь.

Как благородно с его стороны.

Салем облизнула губы, чтобы увлажнить их, и ощутила привкус своего медового бальзама.

– Что значит между нами ничего не может быть?

Один уголок его великолепных губ приподнялся.

– А ты хочешь, чтобы между нами что-то было?

– Нет, – сказала она ему.

Его улыбка обернулась ухмылкой, которую Салем ненавидела.

– Тогда не забивай этими мыслями свою хорошенькую голову.

– А что с мертвой девушкой на пляже?

– А что с ней?

– Ты знал ее?

Взгляд Каза скользнул по коже, на которой он только что что-то нарисовал, и он тут же стер узор, прежде чем снова приложить кончик карандаша к ее подбородку.

– Да.

– И ты знаешь, как она умерла?

Каз пожал плечами.

Салем смотрела на него, мысленно взвешивая слова и прикидывая, стоит ли позволить им вырваться наружу.

– Они заставили ее это сделать?

Он замер.

Карандаш, его рука, все тело, абсолютно все застыло.

Кончик карандаша прижимался к веку Салем.

Каз впервые встретился с ней взглядом с тех пор, как начал обводить ее контуры, и беззаботность на его лице сменилась чем-то суровым, напряженным. Тумблер щелкнул, и версия темного принца подземного мира, как Салем окрестила его, была в равной степени ужасающей и захватывающей.

– Кто?

Салем держала рот на замке, надеясь, что ее привычная методика выжидания сработает, хотя в прошлом и не получилось, и Каз не раскусит ее блеф и не поймет, что она ничего не знает. Она терпеливо ждала, внимательно наблюдая за его реакцией и микровыражениями, но он никак не выдал себя, не продемонстрировав ничего, кроме молчаливой напряженности.

Секунды превратились в минуты, ни один из них не нарушал тишину и не разрывал зрительного контакта. Салем поняла, что Каз не поддастся ее привычным методам. Судя по реакции, он отличался от остальных, и ей придется прибегнуть к другим способам, чтобы вытянуть информацию.

Салем прижалась к нему, сократив последние дюймы между ними, и сексуально, как ей казалось, взглянула на него из-под ресниц, не обращая внимания на то, что ее шея затекла, пока она смотрела снизу вверх.

– Скажи мне, – прошептала Салем, стараясь подражать томным голосам, которые слышала в фильмах. Это же чистая наука – более низкий тембр, хрипловатый тон, звук с придыханием, все это создавало соблазнительную комбинацию.

Уголок рта Каза дернулся.

– Мило. – Он постучал карандашом ей по носу, а затем провел им по шее, на этот раз не останавливаясь у края рубашки, а минуя его и обводя округлость правой груди, что Салем остро ощутила, когда кончик карандаша приблизился к соску, который торчал, точно маяк, зовущий корабль домой.

Каз остановился на самом краю ареолы, даже не подозревая об этом, и наклонился ближе, чтобы прошептать Салем на ухо, вливая голос прямо в ее вены, словно дозу наркотика, обрекая ее на зависимость.

– Я умею соблазнять гораздо лучше тебя, маленький аспид. Будь осторожна в выборе игр, которые со мной затеваешь.

Что-то завибрировало у ее бедра, и она слегка ахнула, не понимая, когда начала дышать так глубоко и почему закрыла глаза.

Вновь ощутив вибрацию, Салем подняла веки и увидела, как Каз достает свой телефон, на миг задержав взгляд на ее глазах, прежде чем перевести внимание на сообщение.

Стиснув челюсти, он провел рукой по ее длинным волосам, оттягивая их назад.

– Слушай меня, и слушай внимательно, – серьезно сказал он ей. – Если не хочешь себе навредить, больше не преследуй меня. Даю тебе еще один шанс.

И, не говоря больше ни слова, Каз отодвинулся, толкнул дверь и вывел гостью наружу, следом закрыв дверь за собой и оставив Салем стоять и гадать, что же, черт возьми, произошло за последние несколько минут.

Глава XI. Каз

– Я же говорил тебе, черт побери, не связываться со мной таким образом.

Каз вышел на поляну перед старым заброшенным зданием, чувствуя ярость, которая копилась в нем во время прогулки по лесу. На протяжении многих лет именно гнев ему давалось контролировать сложнее всего. Когда-то давно, в другой жизни Каз не раз попадал из-за него в неприятности. Единственное, что, казалось, помогало, – два совершенно разных вида искусств: то, где Каз оставался на одном месте и работал на холсте, и то, где постоянно находился в движении и смешивал боевые приемы. Каз регулярно тренировался в одном из спортивных залов города, радуясь возможности продолжать занятия и выплескивать агрессию, чтобы сосредоточиться на цели.

Туман, который начал просачиваться в лес с самого утра, полностью покрыл землю густыми белыми клубами, и влага пропитала штаны. Заброшенное здание когда-то служило неким местом поклонения. Каз наткнулся на него два года назад, в стороне от проторенной тропы и в такой глуши, что даже любопытные студенты держались от постройки подальше из-за местных, скорее всего, выдуманных легенд. Больше сюда никто не заглядывал.

Место идеально подходило для чего-то тайного или гнусного. За весь год в Мортимере Каз не видел здесь ни души.

Мортимер. Гребаный Мортимер. Каз ненавидел это место всем своим естеством. Но ему ежедневно приходилось делать вид, что все наоборот, и это еще больше действовало на нервы, лишь усиливая кипящий внутри гнев.

Когда Каз вышел к центру поляны, его переполняло раздражение. Каз бесился, что его оторвали от одного из самых возбуждающих моментов в жизни, которого он никак не ожидал – как и паники Салем или реакции на его прикосновения. Когда заметил, как она дрожит возле двери, ему почти захотелось развернуть девушку к себе и увидеть эмоции в ее глазах, лицезреть там что-то, кроме презрения и отстраненности, неприкосновенной ауры, которая окутывала Салем, словно плащ, грозясь заморозить любого, кто подойдет слишком близко.

Каз пытался сдержаться. Он очень, очень, мать его, старался. Но Салем стояла там и всхлипывала, чего он никак не ожидал, сбрасывая свою кожу, чтобы показать ему потрясающую изнанку себя.

Зрелище ворвалось в его кровь, словно галлюциноген, устремившись к голове, сердцу и члену. Никогда еще его не охватывало такое всепоглощающее возбуждение, как в тот момент, когда он прижимался к спине Салем, ощущая, как она постепенно успокаивается. И еще ни одна женщина не будоражила так его воображение.

Это опьяняло.

Она опьяняла.

И Каз жаждал лишь одного – запечатлеть этот миг, запечатлеть ее ужас, ее преображение, ее выход за рамки привычного.

Так что да, он испытывал гнев.

А еще его раздражало, что он так и не выяснил, что именно, черт возьми, по мнению Салем, она знала, что и кого имела в виду под «они», допрашивая его. Отчасти Казу хотелось спросить девушку об этом, но он знал: как только заведет сей разговор, он откроет ящик Пандоры, к чему никто не готов, и уж тем более она.

Так что да, его приводил в ярость мужчина на поляне и вся жизнь в целом.

Эрик спрыгнул с алтаря, где напряженно сидел и курил, судя по окуркам на земле, уже третью сигарету.

На резкие слова Каза он отбросил бычок и поднял руки в невинном жесте.

– Я бы не писал, не будь это важно. У нас проблемы, парень.

Выдохнув, Каз уперся руками в бедра. Эрик знал, на какой риск они шли, встречаясь вот так, особенно учитывая последние несколько лет истории между ними. Эрик – единственный из оставшихся в живых, кто хранил секреты Каза, хотя художник вовсе не горел желанием делиться ими, поскольку ни на йоту не доверял этому парню. Все так сложилось из-за дьявольской необходимости, гнилого везения и чистой случайности: парень, нанятый им для выполнения теневой работы в Сети, оказался тем же человеком, с которым у Каза имелись общие интересы в Мортимере.

Но день, когда Эрик решится открыть рот, чтобы подвергнуть риску Каза и его цели, станет днем его таинственного исчезновения. Казу не составит труда разобраться с парнем. Он не первый раз занимался подобным, точно зная, что и не последний.

– Что происходит? – проявляя все свое терпение, спросил Каз.

– Барон копает под тебя, – сказал Эрик.

Черт.

Это серьезно.

Он еще не готов.

– И откуда тебе это известно? – уточнил Каз, делая шаг вперед.

– Я установил в его доме жучки, – поспешил объяснить Эрик. – Слежу за ним, просто чтобы прикрыть наши задницы. Ничего подозрительного не всплывало. Но вчера вечером ему позвонили. Я только услышал твое имя и как он пообещал, что займется этим.

Проклятье, хреновые новости. Барон – опасный ублюдок, к тому же еще и умный. Смертоносная комбинация: смекалистый в качестве друга, мерзкий на позиции врага.

– И еще кое-что, – продолжил Эрик, будто сказанного недостаточно. – Он попросил кого-то в жилом корпусе предоставить ему доступ в комнату Салазар.

Каз стиснул челюсти.

– Почему именно к ней? Он сам заявил о ее неприкосновенности.

Эрик сглотнул.

– Да, но что-то изменилось. Понятия не имею, что произошло, никакой другой активности не наблюдалось. Но Барону позвонили, и он внезапно вписался в это дерьмо.

Черт.

Салем каким-то образом, осознанно или нет, ступила в логово льва. Смерть сестры подарила ей неприкосновенность, а девчонка собиралась разбить ту вдребезги.

– Я разберусь, – заявил Каз Эрику. Он не должен. Каз знал, что ему не стоит вмешиваться. Но он обязан положить конец действиям Салем, иначе она станет еще одним объектом статистики или, что хуже, разрушит его планы.

Каз вспомнил, как она прижималась к нему всего несколько мгновений назад, ощущение ее волос в его руках, ее тела перед ним. Она была такой свирепой, ее ледяная аура жалила, и он совершенно упустил из виду, насколько она чертовски миниатюрна, насколько хрупка, насколько легко ее можно сломать. И хотя ему было все равно, он не мог допустить, чтобы с его музой что-то случилось, пока он сам с ней не разберется.

Всплеск желания защитить Салем его не удивил, но, черт возьми, все это причиняло неудобства. Он сосредоточился на Эрике.

– А что насчет моего дела?

– У меня достаточно брандмауэров и отвлекающих факторов, чтобы выиграть время, – признал Эрик. – Но все это ненадолго, Каз. Ты же знаешь, Барон прет напролом, когда дело доходит до чужого грязного белья. Я не могу сдерживать его бесконечно.

Каз понимал. Но только время ему и требовалось.

– Сколько ты сможешь продержаться? – спросил Каз, пытаясь придумать план и способ привести его в действие.

– Может, месяц, максимум два.

Не так уж много.

Каз кивнул.

– Делай все, что в твоих силах. Держи меня в курсе. Я придумаю что-нибудь еще.

Эрик помрачнел.

– Я понимаю, что руководит твоими действиями, но я знал его. И он бы не хотел для тебя подобной участи. Думаешь, оно того стоит?

Каз смерил Эрика пристальным взглядом.

– Больше не спрашивай меня об этом.

Он не видел смысла что-либо объяснять. Однажды Каз попробовал, затем второй раз, но после третьего перестал. Он приехал в Мортимер с определенной целью и готов пойти ради нее на все, как и пожертвовать чем угодно.

Только ради этого он внедрился в группу и теперь выполнял их поручения, оттягивая время, чтобы получить ответы на вопросы о том, кого он любил и потерял. Ему нужна правда, и, чтобы добраться до нее, Каз сделает все, что потребуется.

Будь проклято все остальное.

Блондин вздохнул, ожидая ответа.

– Ладно, хорони себя и дальше. Только знай, я пас, если все это обернется против нас, что, судя по событиям, лишь вопрос времени.

С этими словами Эрик покинул поляну, а Каз забрался на алтарь и устремил взгляд на темнеющее небо. Звезды с луной скрылись за облаками, и все это его больше не вдохновляло.

Только волосы, напоминавшие змей, и золотистые глаза.

Но Каз все равно продолжал искать ту самую звезду, которая неустанно дарила ему ощущение, что он не один. О ней ему рассказывал брат, за ней они следили столько ночей, лежа на крыше родного дома под куполом бескрайнего неба.

* * *

«Что происходит, когда мы умираем?»

Однажды малыш спросил об этом своего старшего брата.

Каз коснулся левой стороны груди под курткой и снова стал искать звезду, но так и не нашел ее. Острая боль пронзила его, прямо там, где он держал руку, прямо над татуировкой, которая стала одновременно напоминанием и обещанием.

«Мы возносимся на небо и становимся звездами».

Странно вспоминать, каким невинным мальчиком он был, сидя здесь теперь, став проклятым взрослым мужчиной. Смерть для юного Каза была мерцающими звездами на небе. Он и представить себе не мог, что облака могут их затмить.

Телефон завибрировал. Достав его из кармана, Каз взглянул на сообщение.

Встреча назначена на пятницу. В полночь.

Вот же черт.

Барону позвонили, а теперь Каз получил сообщение.

Впервые за год они приезжают в город. Казалось, все становится еще интереснее.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Глава XII. Неизвестный

Девушка могла представлять угрозу.

Хотя и не должна. Они даже не брали ее в расчет, за исключением связи с одной из их девушек. Ей следовало прожить спокойную жизнь, как обычной студентке, покинуть университет с воспоминаниями и связями.

Но она выделялась, привлекала их внимание, почти требовала его.

Сперва обнаружив тело на пляже.

Затем выискивая незримые для обывателей связи.

Они были слишком древними, слишком предусмотрительными, слишком архаичными, чтобы девушка могла причинить им хоть какой-то вред. Но даже причина их долголетия заключалась в секрете, который они поклялись хранить. На протяжении веков вокруг них, разумеется, ходили различные слухи и шепотки. За сотни лет невозможно предотвратить их распространение среди коллективного сознания.

Но они молчали, выжидали, наблюдали, побеждали.

Сокрытые от всего мира. Устраняющие любые угрозы их существованию.

Девушка, к счастью для нее, пока что не казалась им угрозой. Но за ней следовало присматривать. А уж в искусстве наблюдения им не было равных.

Они неустанно наблюдали.

Глава XIII. Салем

С момента встречи с доктором Мерлином и эпизода в библиотеке минул месяц. Салем даже не осознала, как пролетело время между лекциями и искренним желанием учиться, между подготовкой проекта для премии и опасениями по поводу того, к чему это приведет, между попытками искать новые зацепки и неожиданным сближением с двумя девушками.

Салем привыкла к учебе и новому распорядку дня, находя в них ту или иную ценность. У всех первокурсников на ее факультете дважды в неделю были лабораторные дни, и она их очень полюбила. Погружаться в расследование и воспроизводить места преступлений – вот о чем она мечтала с самого детства.

Покинув стены Школы наук после последнего лабораторного занятия, Салем направилась в сторону Школы искусств, на ходу роясь в сумке в поисках заколки для волос, поскольку ее резинка, похоже, лопнула в массе небрежного пучка, и врезалась в кого-то.

– Эй, осторожнее!

Она узнала этот женский голос.

Ох.

Лара и ее свита стояли в безупречно белых рубашках, коротких серых юбках и обуви на каблуках и с идеально прямыми красивыми волосами, которые переливались, словно кристаллики. Салем ощутила зависть. Группа девушек перед ней выглядела сногсшибательно, обладая той красотой, что заставляла людей останавливаться и падать на колени. Но Салем претило, что они это понимали и использовали ради господства над другими. Но разве могла она их винить? Если именно этому девиц и учили всю жизнь, то вполне логично, что они и глазом не моргнут, используя людей в своих целях.

Лара, как и Салем, была первогодкой. Они всю жизнь вертелись в одних и тех же социальных кругах, до смерти отца Салем их родители дружили. Члены семьи Лары присутствовали на похоронах и сестры, и отца Салем. В общем, она знала Лару, а Лара знала ее, чего нельзя сказать о новой компании.

Будь на ее месте кто-нибудь другой, Салем пробормотала бы извинения, потому что сама виновата, что не смотрела, куда идет, хотя Лара могла бы отойти и избежать столкновения. Но поскольку это Лара, никогда не проявлявшая к Салем доброты, она вздернула подбородок и окинула девушек равнодушным взглядом.

Лара тряхнула головой, отчего ее выгоревшие на солнце локоны рассыпались великолепным водопадом по стройным плечам.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Салазар? – Лара говорила изысканным тоном, характерным для их кругов, одновременно мягким и вроде бы вежливым, но тем не менее довольно резким. – Вот в этом. Тебе наплевать на людей, и ты считаешь себя выше других. Срочные новости! Ты ошибаешься.

Салем хотелось ответить что-нибудь в духе того, что ей плевать на мнение Лары, но так она только подлила бы масла в огонь. Салем представила возможные последствия и прикусила щеку изнутри, дабы не выпалить все, что у нее на уме. Она бросила взгляд на часы на запястье – простую, но красивую вещицу, принадлежавшую ее сестре.

Салем опаздывала.

– Подвинься, – просто сказала она Ларе.

И тут давняя знакомая громко вздохнула.

– Порой мне хочется, чтобы ты умерла вместо своей сестры. Оливия была такой хорошей. С ней и без тебя мир был бы лучше.

Одна из подруг Лары ахнула, услышав жестокие слова, и Салем внутренне сжалась, не позволяя этому напряжению отразиться внешне. Лара не сказала ничего такого, что Салем не твердила бы себе каждый день, а по выходным и дважды в день. Покинь она этот мир вместо сестры, он стал бы лучше, и она знала, что никто бы по Салем не скучал. Она не оставила значимого следа в чужих жизнях.

– Боже, да ты вообще ничего не чувствуешь, да? Хладнокровная сука, – выплюнула Лара, опять же не сообщив ничего нового. На одном светском мероприятии к Салем подкатил тогдашний парень Лары, и она отвергла его ухаживания, следом предупредив саму Лару. Хотя Салем не волновали отношения девушки, их семьи дружили, и она посчитала, что хотела бы знать о подобном, окажись на месте Лары. Та была иного мнения и с тех пор изрядно донимала Салем.

Почувствовав хватку на руке, Салем удивленно вскинула голову и увидела рядом Адити.

– Думаю, ты хотела сказать Снежная королева. В одном ее мизинце больше достоинства, чем во всем твоем теле. – Обычно веселая Адити метала в Лару грозные взгляды.

– Нет, я имела в виду равнодушную стерву, которая выглядела точно так же на похоронах сестры и отца. – Лара взглянула на Адити свысока и снова повернулась к Салем. – Теперь тусуешься с отродьями среди стипендиатов? Салазары действительно низко пали. Какой позор.

– Жаль, ты пропустила лекцию, когда учили приличиям, – съязвила в ответ Адити, и Салем оценила оскорбление: подобное замечание в адрес особы из высшего общества равносильно мощнейшему удару.

Не дожидаясь ответа, Адити потащила Салем в сторону Школы искусств и провела внутрь.

– Уф, эта сучка выводит меня из себя.

Салем взглянула на Адити.

– Почему?

Та закатила свои прекрасные глаза.

– Помимо того, что она ведет себя со мной как стерва, когда заходит в «БКК», и оскорбляет мою подругу?

Салем внезапно замерла, заставив Адити остановиться и посмотреть на нее.

– Ты обо мне говоришь? – уточнила она.

Адити снова закатила глаза и положила руки на плечи Салем.

– Да, о тебе. Ты моя подруга, Салем. А друзья не позволяют другим людям обзывать своих друзей.

Где-то в глубине души Салем зародилось странное, почти кипящее чувство. Слова просочились в ее мозг.

Она обрела подругу, и та заступилась за нее.

Для Салем это многое значило.

– Поняла. – Она быстро моргнула, пытаясь избавиться от кома в горле. Реакция тела показалась ей странной.

Адити одарила подругу яркой улыбкой, от которой лицо засияло еще сильнее, словно компенсируя редкий для этих мест солнечный свет.

– Отлично. А теперь пойдем, пока Мелисса нас не убила. Тебе ли не знать, какой нетерпеливой она может быть.

Салем кивнула. Мелисса оказалась самым нетерпеливым и импульсивным человеком, которого она когда-либо встречала. Но при этом была милой.

– Ты же осознаешь, что она тоже наша подруга? – добавила Адити, будто прочитав мысли Салем. – С тех пор как мы тащили ее одурманенную задницу на гору. После такого невозможно не сблизиться, пусть даже она ни черта не помнит о той ночи. – Слова завершились смешком.

Салем почувствовала, как губы дрогнули от воспоминаний. Тогда выдалась дикая ночка. Костер, дерзкие задания, возвращение в жилой квартал с полубессознательной девушкой. Несмотря на то что Салем пыталась изучать то вещество и расспрашивать о нем, никаких результатов она не достигла. Но, по правде говоря, богатеньким парням ничего не стоило достать его у сомнительных поставщиков. Она знала о подобных случаях по всему миру, и Мелиссе в тот вечер повезло: подруги благополучно отвели ее домой.

Салем с ужасом осознала, что уже начала создавать здесь воспоминания, приносящие ей больше положительных эмоций, чем те, что были до Мортимера.

Взору предстал корпус Школы искусств: две высокие башни замка рядом с массивной стеной, двухстворчатый вход, огромный круглый фонтан у входа со скульптурами, среди которых можно разобрать крылья, конечности, оружие и чудовищные лица, застывшие в потрясении и ужасе, извергающие воду в чашу бассейна.

Только этот корпус мог похвастаться столь огромным и детализированным фонтаном, и Салем всегда задерживала на нем взгляд, прежде чем зайти внутрь.

За последний месяц она приходила сюда несколько раз в неделю, в основном чтобы подождать Адити и Мелиссу после окончания занятий, поскольку сама освобождалась на полчаса раньше, а на улице становилось слишком прохладно, чтобы ждать снаружи.

Мелисса сравнила их расписания и предложила Салем ждать девушек здесь, добавив в ее распорядок дня еще один пункт: встретиться с подругами и отправиться в город, в одно из популярных кафе примерно в двадцати минутах ходьбы. В разговорах о лекциях и прочем – даже Салем временами вставляла в беседу реплики – двадцать минут казались десятью.

Для Салем все это было в новинку, но она с радостью приняла изменения. Ей нравилось, хоть она и не произносила этого вслух, проводить время с девушками, которые каким-то образом приняли ее в свой круг и не просили меняться.

– Папа звонит. – Адити взглянула на телефон. – Дай мне секунду.

Пока подруга отошла, чтобы поговорить, Салем стояла в фойе и оглядывалась по сторонам.

Попав в эту часть замка впервые, она поразилась заметным различиям с основным корпусом. В Школе наук огромный холл разветвлялся на коридоры, ведущие к лестницам и лифтам, стены украшали доски объявлений и сертификаты, что смотрелось круто и минималистично. В то время как Школа искусств будто находилась на противоположном конце спектра.

Она представляла собой музей работ юных дарований, способный соперничать с лучшими в мире галереями, полноценно демонстрируя совершенство человеческого творчества.

Вместо холла здесь был громадный зал с гигантскими лестницами в каждом конце, которые вели на верхние этажи, а четыре двери скрывались за этими лестницами от посторонних глаз.

Куда ни глянь, от стен до куполообразного потолка располагались произведения искусства. Даже архитектурные решения в интерьере соответствовали названию факультета. Дизайнер придерживался стиля барокко. Салем знала это, потому что однажды слышала, как отец обмолвился об этом в беседе с клиентом. Потолки были расписаны фресками, демонстрируя разнообразие образов, от ангельских до демонических, от природных до рукотворных, от светлых до темных. Здесь всему нашлось место, в этой невообразимой палитре, где цвета и мазки менялись каждые несколько квадратных футов, образуя мозаику из уникальных стилей разных художников, слившихся в причудливом хаосе, выставленном здесь навечно.

На стенах, как в музее, висели картины, от самых маленьких, не больше ладони, до громадных в самом центре – почти пятнадцать футов в ширину. Рамы тоже были стилизованными – причудливые металлические узоры из бронзы, меди, с включением позолоты и таинственных сплавов переливались всеми мыслимыми оттенками.

Скульптуры и статуи сопровождали посетителей от входа и до самых лестниц. Огромные люстры свисали с высоких потолков, как и в любом из корпусов замка, к стенам местами были прикручены кованые бра, больше для декора, чем для освещения.

При входе висела простая карта здания, написанная акварелью, с обозначением секций и аудиторий.

Внутри царило тепло, обостряя чувства.

И, как ни странно, Салем это нравилось.

Она потерла руки, чтобы согреть их, и ощутила, как волосы на затылке встали дыбом.

Это он. Каз.

Она научилась распознавать его присутствие.

Повернув голову, Салем скользнула взглядом по лестнице и увидела, как он наблюдает за ней с площадки второго этажа, небрежно облокотившись на перила, словно повелитель своих владений.

Художник-психопат, чьи картины, как ей сказали, не выставляются в этом помещении, и да, она о них спрашивала.

Ей претила реакция собственного тела на него, это особое влияние, притупляющее разум, подобно веществу, искажающему нейронные связи и провоцирующему странное поведение. Например, попытки следовать за Казом даже после запрета. Выступать на лекциях лишь для того, чтобы втянуть его в бессмысленные дебаты. Или стремиться выведать информацию не совсем законными способами, не имевшую никакого отношения к делу сестры, зато напрямую относящуюся к нему.

Каз ван дер Ваал был энигмой, неизвестной переменной в уравнении, неразрешимой тайной, которую Салем в равной степени любила и ненавидела.

После инцидента в библиотеке, или что бы это ни было, на следующий день она снова настигла Каза, когда он выходил из Школы искусств, и этот ублюдок просто схватил ее за макушку и оттолкнул в сторону, словно Салем была мухой, которую хотелось прихлопнуть. Она помнила, как стояла на тропе в полном оцепенении, пока несколько человек, ставших свидетелями случившемуся, глазели на нее, затем вздернула подбородок и ушла.

В следующий раз она попыталась поговорить с Казом наедине после лекции, но тщетно, он завел беседу с другими студентами.

После этого Салем на некоторое время оставила попытки подойти к нему и сосредоточилась на других вещах, так что представьте себе ее удивление, когда он сам обратил на нее внимание.

Салем впервые оказалась в этом корпусе, и Каз решил, что она пришла ради него.

* * *

– Никак не можешь держаться в стороне, маленький аспид? – спросил он с раздражающей ухмылкой и непостижимым сверкающим взглядом, который медленно, почти лениво, но тем не менее с жаром обводил каждый видимый дюйм ее тела.

Салем безразлично оглядела его с ног до головы и надменно вскинула бровь.

– Кто ты?

Его глаза загорелись диким пламенем.

– Спроси снова, когда твои соски перестанут умолять о прикосновении моих губ.

Неуместная, однако вполне ожидаемая от него реплика. Каз не имел ни малейшего представления о приличиях и вежливости. Он был грубым, невоспитанным и жестоким.

Салем тут же скрестила руки на груди, проклиная белую рубашку, которая выдавала реакцию ее тела, а он, усмехнувшись, прошел мимо.

Таинственный, сбивающий с толку, возбуждающий ублюдок, вот кем он был. При каждой встрече напряжение между ними нарастало до такой степени, что его можно было пощупать. Каз подкидывал ей все больше загадок и не давал ответов, и, хотя отчасти Салем наслаждалась их игрой «тяни-толкай», которая стимулировала ее мозг так, как никогда раньше, временами она подумывала украсть из лаборатории сыворотку правды и заставить Каза честно ответить хотя бы на один вопрос. Она, конечно, не решилась бы на подобное, но мечтать никто не запрещал.

Однако вскоре после этого Каз увидел девушку с Адити и Мелиссой и перестал подходить к ней в холле. Салем не могла определить: наполняет ли ее это восторгом или разжигает новую волну ненависти к нему?

Адити, закончив телефонный разговор, вернулась к Салем и подняла взгляд на невозмутимо наблюдавшего за ней Каза.

– Странная у вас прелюдия, – пробормотала она, и Салем, прервав игру в гляделки, в которой невольно приняла участие, повернулась к подруге.

– О чем ты? – Никакой прелюдии не было. В каком-то смысле Каз играл с ней, но точно не так, как решила Адити. Они не могли даже поговорить друг с другом, не сбегая и не совершая опрометчивых поступков.

Адити снова закатила глаза.

– Для умной девушки ты временами бываешь невероятно глупой, Салем, – беззлобно заметила подруга. – Этот мускулистый красавчик стоит здесь каждый день именно в это время. Догадываешься почему?

Салем не хотела об этом думать. Она пожала плечами.

– Может, ему просто нравится там стоять.

Адити вздохнула.

– Ох, мой наивный цветочек. Или же ему нравится вид, – предположила подруга. – Он знает наше расписание и приходит сюда, чтобы наблюдать за тобой. И дело не только в этом. Не думай, что до меня не доходили слухи о ваших игрищах на лекциях по психологии. Одна из девушек с моего этажа заявила, что ваши нападки друг на друга напоминают брачный танец. И даже просто его взгляды уже о многом говорят: если бы он мог, сожрал бы тебя живьем. Не будь Каз таким сексуальным, это было бы действительно жутко.

Салем тоже следовало считать это жутким, но она придерживалась иного мнения. И оно не имело никакого отношения к сексуальности Каза, скорее к нему самому. Пусть познакомились они при сомнительных обстоятельствах и от него всегда веяло нотками сумасшествия, Салем не чувствовала ни капли отвращения. Тело не подавало тревожных сигналов и не заставляло внутренности дрожать. А она, как никто другой, знала, что такое настоящая жуть.

«Оставайся в текущем моменте».

Салем прикусила щеку изнутри, отмахнулась от мыслей и подняла взгляд.

Только для того, чтобы оцепенеть.

Каз стоял не один.

Впервые за месяц их рутинных встреч он оказался на лестничной площадке в компании другого человека.

– Кто это? – озвучила ее мысли Адити. – Выглядит роскошно. Кажется, я ее здесь не видела.

И это была она. Она стояла слишком близко к нему. Она одаривала Каза улыбкой. Она положила руку ему на бицепс – бицепс, которого Салем никогда не касалась.

На миг ей подумалось: как бы выглядела эта рука в отрыве от остального тела?

А потом случилось кое-что похуже.

Каз заправил девушке прядь за ухо.

Той же ладонью, которой он сжимал волосы Салем, теми же татуированными пальцами, которыми перебирал ее локоны, той же рукой, которая удерживала ее в неподвижности.

Внутри Салем поселилось нечто стылое, кровь превратилась в лед, холод сковал позвоночник, мороз нещадно обжигал внутренности, поражая органы, пробуждая желание вырезать их из тела.

Может, Салем и была хладнокровной сукой, какой ее считала Лара.

Но какого черта с ней творилось?

– Ладно, теперь мы ее ненавидим, – услышала она слова Адити и повернулась к подруге.

– Почему? – Салем приподняла бровь, позволяя холоду вырваться наружу. – Кому какая разница?

Заметив приближение Мелиссы, она проигнорировала многозначительный взгляд Адити и пробормотала:

– Пойдем.

До самого выхода Салем ни на что не обращала внимания, но напоследок обернулась, чтобы увидеть пустую лестничную площадку, он ушел вместе с ней.

Ох, к черту его.

Салем Салазар все равно.

Да, к черту его.

Глава XIV. Салем

Длинные волосы развевались на ветру, будто в замедленной съемке, пряди разметались в воздухе. Окровавленные ноги зависли в нескольких дюймах от бетона, словно гравитация потеряла связь с физической материей.

Но Салем не двигалась с места.

Утес темнел перед бушующим морем. Лунный свет озарял окрестности жутким сиянием. Все чувства, кроме зрения, притупились.

Стоявшая спиной к Салем девушка подняла руки и повернулась, паря в воздухе.

От неожиданности Салем попыталась отступить на шаг, но не смогла сдвинуться с места.

Половину лица девушки покрывала гниль, кожа слезала, обнажая кости и предавая некогда прекрасному лицу ужасающий вид. Ее рот открылся, словно желая что-то произнести, и отвалилось еще больше плоти.

Салем в ужасе смотрела, как Оливия протянула к ней руку, из горла сестры вырвался истошный крик, когда она расправила покрасневшие пальцы, прося о помощи. Пальцы на вытянутой руке тотчас начали гнить, будто воздух вокруг них сделался кислотным, и Салем попыталась поднять руку, сдвинуться с места и добраться до сестры, чтобы спасти.

– Оливия, – позвала Салем, силясь понять, что происходит. – Оливия, поговори со мной!

– С-с-с... С-с-а... С-с-ал... – прошелестел голос сестры, которая не могла произнести имя, как догадалась Салем.

– Да, верно, Салем, – подбадривала она Оливию, наблюдая, как та разлагается прямо на глазах. – Скажи мне.

– Л... Уби... л-л...

Ее звуки не имели смысла.

Вдруг с неба спикировала стая огромных темных стервятников, каких Салем еще не доводилось видеть. Они набросились на Оливию, не обращая внимания на саму Салем, и впивались клювами в руки, живот и шею сестры.

Салем застыла в ужасе, глядя, как Оливию поднимают в воздух и тащат прочь от утеса, оставляя на земле кровавые следы, пока она не оказалась прямо над пляжем, зависнув в воздухе.

А потом они сбросили ее.

Как только Оливия скрылась из виду, Салем ощутила, что может двигаться. Она побежала к краю, чтобы взглянуть вниз, страшась того, что там увидит.

Но пляж был пуст.

Ни стервятников, ни тела, ничего.

Салем потрясенно повернулась, чтобы уйти, как вдруг пейзаж изменился. Маяк остался позади.

Она стояла не на утесе, а на скалах прямо под маяком, откуда открывался вид на утес и пляж. Но как?

Салем ждала чего-то, кого-то. Она испытывала страх, волнение, но с нетерпением ждала встречи с ними.

Что?

С кем?

Нет, она чувствовала нечто иное. Салем ощущала растерянность, а не страх. Опустив взгляд, она увидела вместо собственных рук темные руки мужчины. Она не в своем теле. Салем оказалась в чужом теле и чувствовала чужие эмоции. Эмоции мужчины.

Но кого?

По воздуху пронесся крик, и Салем увидела, как кто-то прыгнул с обрыва и грохнулся на пляж. Она бросилась бежать, чтобы добраться до жертвы и проверить, жива ли она, но в тот же миг стервятники зажали клювами руки, а один сомкнул его на шее.

На шее мужчины, которым стала Салем.

Она пыталась бороться, пыталась вырваться и увидела, как гниющая версия ее сестры появилась позади одного из стервятников, глядя на Салем черными впадинами вместо глаз, выкрикивая единственное слово, отчетливо зазвеневшее в воздухе:

– НЕТ!

* * *

Салем резко проснулась в своей комнате, тяжело дыша из-за яркого сна, который только что пережила. Несмотря на ночную прохладу, ее тело покрывала холодная испарина, одеяло валялось на полу, волосы прилипли к шее.

В тишине на столе тикали часы.

Она глубоко вдохнула и успокоилась, пытаясь унять пульс и прижимая липкие ладони к щекам, чтобы прийти в себя.

Спустя несколько минут, когда дыхание пришло в норму, Салем на ощупь добралась до душа, сняла пижаму и включила холодную воду.

Шагнув под струю, она вздрогнула от ледяного потока, прежде чем привыкла к температуре воды, а ее разум постепенно прояснялся, все больше и больше пробуждаясь. Она обучилась этому трюку после нескольких первых кошмаров – холодный душ возвращал ее к реальности гораздо быстрее. Помывшись, Салем вышла обратно. Следуя ритуалу, она обернулась полотенцем и включила свет над зеркалом.

Ее покрасневшие глаза выглядели опухшими, капилляры резко выделялись на белках, а золотистый оттенок радужек почти скрылся за расширенными зрачками. Ей не хватало сна, и, хотя Салем могла принять лекарство, она не стремилась этого делать. Снотворное притупляло чувства.

Протерев глаза и зевнув, она приступила к утренней рутине, хотя понятия не имела, который час. Салем почистила зубы, высушила волосы, увлажнила кожу и, наконец, когда больше ничего не оставалось, вернулась в комнату.

Тишину нарушало тиканье часов, и девушка взглянула на них.

4:13

Скоро рассвет.

Вздохнув, Салем достала один из своих дневников и села за стол, быстро записывая все детали сна, которые ей удалось запомнить, зная, что с течением дня воспоминания о нем постепенно померкнут. Она начала так делать – записывать сны, чтобы потом вернуться к ним, хотя и знала, что они ничего не значат, – сразу после первого кошмара. Ведение записей вошло в привычку, что совсем не удивительно.

Кошмары стали посещать Салем вскоре после смерти отца, и с тех пор наносили визит каждую неделю. Но обычно они были скорее абстрактными, расплывчатыми и гораздо, гораздо менее кровавыми.

С момента приезда в Мортимер они будто стали более яркими, более детальными, более насыщенными. Салем уже привыкла к присутствию в кошмарах утеса и маяка. В этом был смысл: у мозга теперь имелись визуальные представления о том, что раньше он мог только вообразить.

Записывая сон, Салем осознала, что больше всего ее поразила неподвижность. Ощущение невозможности пошевелиться, сонный паралич. Возможно, таким образом мозг пытался справиться с беспомощностью, поскольку время шло, а она так и не отыскала никаких подсказок. А может, дело в чем-то другом. Салем не знала.

Стервятники тоже были в новинку.

Задержав ручку в воздухе, Салем пыталась вспомнить их, но образы уже ускользали: как они выглядели, что делали, сколько их было – она никак не могла уловить меркнущие детали.

«Почему стервятники? – написала она в дневнике. – Все потому, что они падальщики и питаются мертвечиной, а во сне как раз присутствовала гниющая плоть? Или потому, что перед сном я читала о скорости разложения? Или причина в другом? Почему мозг обратился к образу стервятников, а не других хищных птиц? Должна же быть какая-то причина, верно?»

Ее пальцы снова замерли над страницей, Салем силилась вспомнить, что говорила во сне Оливия, кроме последнего слова.

«Лубил?»

В этом нет никакого смысла.

«Сал», возможно, «Салем». «Убил» в конце может быть отдельным словом, а может, и нет.

Но Л?

Что за чертовщина?

Салем поразмышляла над этим еще несколько минут, прежде чем раздраженно захлопнула дневник, положила его обратно на аккуратно организованную полку и выбрала себе теплую одежду. За те два месяца, что она провела в Мортимере, погода стала холоднее. Хотя дожди прекратились, в обыденность вошли хмурое небо и пронизывающий ветер.

Надев клетчатую юбку, легинсы, ботинки, майку, куртку на молнии и шарф, Салем собрала волосы в небрежный пучок, нацепила очки, часы и серьги, схватила телефон и вышла из комнаты.

Как и ожидалось, в столь ранний час в здании не было слышно ни звука. Салем вышла на тускло освещенную улицу, где тоже царила тишина. Еще несколько часов все заведения в городе простоят закрытыми, на время превратив его в город-призрак. Не зная, куда направиться, Салем медленно побрела по улице.

Впереди показались главные университетские ворота, а сбоку – пост охраны. Она кивнула одному из сонных стражей и вышла через калитку, миновав «БКК» и продолжая путь. На посту охраны ее знали в лицо, поскольку Салем выходила практически каждое утро. Если кому-то и казалось это странным, то они не подавали виду.

За последние два месяца ее беспокойство так и не нашло облегчения. А за последние недели оно только усилилось, причем по неожиданным причинам.

Во-первых, Салем так и не отыскала новых подсказок, оставшись с тем багажом знаний, который привезла с собой в Мортимер. Она надеялась, особенно вначале, что сумеет что-то выяснить, но пока попытки не увенчались успехом. И почему-то на каждом шагу казалось, будто ей что-то мешает. Может, ее собственное невезение.

Во-вторых, у Салем не было никаких улик против доктора Мерлина, ничего, что могло бы доказать, что с ним что-то не так, кроме ее инстинкта. Салем пыталась найти на него компромат, но везде встречала лишь положительные отзывы и высокие похвалы. Она попыталась поговорить с ним еще раз, однако мужчина полностью игнорировал ее вне занятий, избегал любых встреч, спешил поскорее убраться из аудитории, когда она пыталась его поймать, и по любым вопросам перенаправлял девушку к своему раздражающему ассистенту. Хотя временами Салем все же ловила адресованные ей самодовольные улыбки доктора Мерлина. Она пыталась проникнуть в его кабинет, но ей мешала причина номер три.

Коей являлся Каз.

Каз – проклятие ее существования, заноза в ее заднице, расстройство ее сознания.

Два месяца. Минуло два месяца с момента их первой встречи на пляже. Два месяца, как он, безусловно, намеренно ее нервировал, осложняя жизнь. Салем Салазар редко выходила из себя, но каким-то образом Каз задел ее за живое. Она не знала, заключалась ли причина в его голосе, характере, странном поведении или же в совокупности всего этого. Но каким-то образом Каз умудрялся в равной степени интриговать и раздражать Салем, и ее мозг оказался на распутье, не понимая, в какую сторону следует повернуть.

Замешательство Салем все усиливалось и усиливалось, пока он не коснулся волос другой девушки.

Тогда Салем замерла.

Но она не поддалась эмоциям, какими бы они ни были.

Салем ушла с подругами, а потом просто вернулась к себе и попыталась обдумать, почему у нее возникли те чувства, и поняла, что, вероятно, все дело в нарушении их привычного уклада. Может, поэтому она и нервничала. А может, ей по какой-то чертовой неизведанной причине не понравилось, что Каз общался с другой девушкой.

Поэтому она решила игнорировать его существование, не обращать внимания на его слова на лекциях и даже не смотреть на него. А когда попыталась, он последовал ее примеру, преумножив старания. Каз не произносил ни слова, ничего не делал, просто существовал на периферии, рядом с ней, наблюдая за Салем, дразня ее и запоминая, словно она была одой чему-то.

И в течение двух месяцев напряжение между ними росло.

Росло, росло и росло.

И уже дошло до той точки, когда Салем захотелось либо вырвать себе волосы, либо расцарапать лицо Казу.

Он отказывался давать ей прямые ответы, а когда она решила, что сама не хочет с ним разговаривать, он был, черт возьми, везде, куда бы она ни повернулась.

Салем пошла в библиотеку – у него была студия в подвале, и Каз случайно проходил мимо того же прохода или стола, за которым она сидела. Салем вышла на прогулку – он просто слонялся неподалеку и «случайно» натыкался на нее. Она направлялась на их общую лекцию – он всегда оказывался там, сидел в своем углу, пытаясь втянуть ее в дебаты, в которых Салем не желала участвовать, бросая взглядом вызовы, от которых становилось все труднее отказываться. Не проходило и дня, чтобы они не виделись, а в таком большом университете, как Мортимер, вряд ли подобное возможно по чистой случайности.

Каз делал это намеренно. Но зачем? Салем не знала и не могла узнать, потому что он отказывался с ней разговаривать, словно она чертов изгой.

Только Каз ответственен за скачок ее нормального в остальное время кровяного давления.

Два месяца. Они кружили вокруг друг друга, Каз удерживал Салем на расстоянии, но и отстраниться не позволял, и это сводило ее с ума.

Что-то должно произойти.

Что-то должно дать трещину.

Что-то должно сломаться.

Покачав головой, Салем прошла в одиночестве по мощеной улице, тускло освещенной фонарями через каждые несколько шагов, туман заволакивал свет и окутывал Салем холодными объятиями.

Она обхватила себя руками, продолжая путь, и попыталась вспомнить, когда ее в последний раз обнимали. На похоронах отца, где мама прижималась к ней несколько минут, прежде чем нашла другое плечо, а Салем получила несколько вежливых, формальных объятий.

Временами она замечала, как Адити обнимает других, и понимала, что ее собственная отстраненность удерживала подругу от того, чтобы обнять и Салем. Она знала: если попросит, Адити и ей подарит теплые объятия, вот только понятия не имела, как попросить.

И в глубине души Салем задавалась вопросом: каково это – ощутить приятное горячее крепкое объятие, способное высвободить эндорфины и на время снять стресс? Может, даже подарить ей несколько часов нормального сна. Или и вовсе сделать ее счастливой. Способна ли вообще Салем испытать настоящее счастье? Вполне вероятно, что в ее организме что-то сломалось, и она не сумеет его прочувствовать, даже если испытает на себе действие гормонов. Салем не могла сказать наверняка, поскольку никогда не проверяла гипотезу на практике.

Возможно, никогда и не проверит. Она не могла представить, что позволит себе подобное сближение.

«Но что, если и не нужно позволять? – прошептал внутренний голос. – Что, если кто-то просто возьмет то, что хочет?»

Салем тотчас вспомнила, как теплое тело прижимало ее к твердой стене. Каз не ждал позволения, чтобы физически приблизиться, он просто шагнул и встал вплотную к ней, как того хотел, а она ни слова не сказала против, будучи уязвимой после приступа паники.

Никогда прежде Салем не чувствовала себя настолько... живой, так остро ощущающей реальность, как в тот момент.

Или с тех пор.

Салем задумалась, возможен ли для нее такой уровень близости, можно ли воссоздать те же чувства, не примешивая в ситуацию паническую атаку?

Но она заставляла себя отбрасывать пустые мысли и не думать о Казе. Он ясно дал понять, что она лишь помеха, и он забавлялся с ней как с игрушкой, не более того.

В тумане и своих мыслях Салем потеряла счет времени и зашла гораздо дальше, чем собиралась. Перед взором показалось высокое строение, пронзающее белые клубы водяной взвеси вокруг.

Маяк.

Не успела она сделать и шага вперед, как откуда-то раздался мужской голос, которого она раньше не слышала.

– Тебе не следует бродить здесь так поздно одной.

Салем прищурилась, наблюдая за тем, как темная фигура подходит все ближе и ближе, пока не смогла разглядеть в незнакомце одного из парней в серой форме, которого не единожды видела в кампусе, того самого, для кого Адити танцевала у костра и кто стоял рядом с ним.

– Или рано, – поправила она его. – Зависит от точки зрения.

Парень подошел ближе, он был довольно крепким, и Салем напряглась, не зная, чего ожидать.

– Пойдем. Провожу тебя обратно, – сказал он голосом, который теперь ассоциировался у нее с туманом, и направился в ту сторону, откуда она пришла.

Салем осталась стоять месте, глядя ему вслед.

– Прости, но кто ты?

Он замер в нескольких футах от нее и повернулся. Он был красив в самом классическом, традиционном смысле этого слова, от него исходила аура наследника семьи богачей, Салем и сама родом из такой семьи.

– Барон Натаниэль Уитмор, – представился парень, подойдя и протягивая руку в перчатке. Уитмор. Почему-то фамилия звучала знакомо, она будто затронула дальние уголки памяти, но Салем никак не могла вспомнить ничего конкретного. Должно быть, она встречала Уитморов в бесконечной череде семей, с которыми сталкивалась на светских мероприятиях. Привычное дело.

Салем пожала ему руку, воспитание взяло верх.

– Салем Салазар.

Он стиснул ее ладонь.

– Знаю. Ты весьма известна.

Салем приподняла бровь. Ему следовало бы сказать «печально известна». В конце концов, в их кругах у нее имелась определенная репутация.

– И как Салазар, и как... – Барон усмехнулся, – goldengirl01?

Салем замерла, так и не отнимая руки, и уставилась на парня по-новому, страх начал пронимать ее до самых костей.

Как, черт возьми, он об этом узнал?

Салем уже много лет не слышала и не вспоминала об этом нике. Старое имя пользователя было похоронено и забыто.

Мог ли новый знакомый оказаться тем подростком, которого она встретила восемь лет назад, единственным, кто знал, что именно она скрывалась под тем ником?

Нет. Барон чересчур манерный, а тот подросток вел себя грубо.

Осторожно высвободив руку, она сделала шаг назад.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Барон усмехнулся.

– Разумеется, нет, Салазар.

И он пошел обратно.

И пусть ей этого не хотелось, пусть каждая частичка тела умоляла броситься в обратном направлении, Салем глубоко вздохнула, взяла себя в руки и последовала за Бароном, внезапно вспомнив о ночи, о которой не думала уже много лет.

Глава XV. Салем. Восемь лет назад

«Мортемия» была странной.

Хотя двенадцатилетняя Салем вступила в группу месяц назад и ее заявку еще рассматривали, она всерьез подумывала о том, чтобы покинуть форум. Либо с Салем что-то не так, либо с ними, и, зная себя, она скорее склонялась к первому. Так говорили многие.

Единственная причина, по которой она еще оставалась там, – ее новый друг, morningmansion1515.

Под ником скрывался парень, который тоже ждал рассмотрения своей заявки, всего на три года старше ее, он еще учился в школе и был очень классным. Он отправил Салем сообщение почти сразу после вступления и спросил о значении ее ника. Сперва Салем не торопилась ему доверять, но парень поведал ей столько интересного о себе, о том, как ему не терпится поступить в университет через несколько лет, где учились члены его семьи на протяжении двух поколений, и что он еще не определился с выбором профессии, пока Салем не почувствовала себя достаточно комфортно и не открылась ему. Она рассказала о своей семье, о том, что ощущает себя другой и одинокой, что у нее никогда не было друга.

Парень тут же заявил, что собирается им стать, и Салем, хоть и с неохотой, согласилась.

Он был единственным другом, которого она завела, пусть и в сети, и единственным, что вообще хорошего было в той группе. Все остальное казалось просто... странным. И это говорила Салем.

В отличие от других групп на форуме, здесь не отображалось ни количество участников, ни их активность, ни администраторы. Ничего, кроме названия. Каждую неделю администраторы просто отмечали имя пользователя и давали ему задание, которое следовало выполнить в течение определенного времени. Если задание не выполнялось в соответствии с инструкциями, новый кандидат удалялся из группы.

Удивляло, почему никто за пределами группы в сети не говорил о том, что «Мортемия» странная. Салем заглянула в обычные университетские группы и даже присоединилась к той, где состояла сестра, чтобы сравнить, но там все было совершенно иначе.

В общей группе университета все задавали вопросы, размещали фотографии и комментировали их. Они были активны и заводили друзей.

В «Мортемии» не было никаких постов, кроме тех, что публиковали администраторы.

В глубине души Салем страшилась, что они отметят ее и дадут какое-нибудь задание.

Телефон запищал, когда она прогуливалась снаружи во время ужина. Пятничным вечером кто-то в их районе отмечал юбилей или что-то в этом роде, и Салем сбежала из дома в сад, ненавидя пышное платье, которое выбрала для нее мать. Салем быстро одели к вечеру, затянули волосы в тугой хвост, от которого болела голова, и потащили на ужин, несмотря на ее сопротивление. Временами ей казалось, что она жила за стеклянной стеной, и, когда говорила матери, что чего-то не хочет, та ее даже не слышала. Отец же просто снисходительно улыбался дочери, словно она упрямый ребенок, и не вникал в ситуацию.

Салем не могла удержаться от сравнений с сестрой. Если Оливия чего-то хотела, ее желания исполняли. Если она чего-то не хотела, никто не заставлял ее это делать.

Не обращая внимания на горький привкус во рту, Салем разблокировала телефон и посмотрела на текстовое уведомление. Только morningmansion1515 ее и понимал. Она не знала ни его настоящего имени, ни лица, как и он ее, поскольку друг сказал, что в группе запрещено обмениваться именами и фотографиями из соображений безопасности, но Салем знала, что у него красивый торс, потому что парень прислал ей один снимок.

Салем открыла последнее отправленное ему сообщение.

Goldengirl01: Я даже не знаю, зачем вступила в эту группу. Может, я могу уйти и мы будем общаться в другом месте?

Он только что ответил на сообщение.

Morningmansion1515: Нет! Я уже говорил тебе. Если хочу, чтобы меня приняли, мне нельзя общаться с тобой за пределами группы. Существуют правила.

Morningmansion1515: После всего, чем мы поделились, я думал, ты мне доверяешь.

Goldengirl01: Мне здесь просто не по себе.

Morningmansion1515: Прости, но если хочешь дружить со мной, тебе придется остаться в группе. Тебе станет лучше, не волнуйся. У тебя есть я:)

У нее свело живот.

Салем не понравился тон его сообщения. Но, может, так и принято среди друзей? Она не знала. Некоторые моменты их разговоров вызывали у нее недоумение. Салем неопытна в вопросах дружбы. Должна ли она признаться в этом?

Она уже занесла пальцы над клавиатурой, но замешкалась, и тут что-то врезалось ей в спину, заставив отлететь и выронить телефон.

– Черт!

Салем подняла голову, ошеломленная и слегка шокированная неожиданным падением на живот в траву. Спустя несколько мгновений она ощутила пульсирующую боль в бедре и увидела разбитый телефон в нескольких футах от себя.

– Какого хрена ты стоишь здесь в темноте?

Салем обернулась на резкие слова, забыв о мобильнике, поскольку ее обуял гнев. Идиот, который налетел на нее, повалил на землю, разбил телефон и причинил боль, имел наглость еще и ругаться!

Она села и взглянула на парня, с удивлением отметив, что он ненамного старше ее. И внешне он не вписывался в вечеринку. Во-первых, слишком просто одет, а во-вторых, одежда чересчур велика для него. Рубашка свободно болталась на худой фигуре, словно принадлежала кому-то другому, а джинсы были выцветшими, далеко не новыми. Он не старше ее сестры.

– Ты пришел испортить праздник? – спросила Салем, забыв о гневе перед лицом любопытства.

– Не лезь не в свое дело, – огрызнулся парень.

– А ты лучше подбирай выражения, – парировала она, схватила телефон и встала.

Он скривил губы и сжал руки в кулаки.

– Я буду говорить, что захочу, и ты ни хрена не сможешь с этим поделать. А теперь двигайся.

Салем уже собиралась встать на ноги, как вдруг увидела нечто, что еще больше разожгло ее любопытство.

Кровь.

На костяшках пальцев, будто там повредили кожу.

Ей еще никогда не доводилось видеть такие руки. Никто из ее окружения не дрался до крови.

Парень заметил ее взгляд и засунул руки в карманы джинсов, спрятав от посторонних глаз, затем двинулся прочь, собираясь покинуть территорию дома. Салем не знала, что на нее нашло, но она побежала за парнем, стараясь подстроиться под размашистые шаги. Он был высоким. Вероятно, подобно остальным мальчишкам, вырос буквально за ночь. Она видела, как подобное происходило с одноклассниками.

– Ты кого-то ударил?

Парень искоса взглянул на Салем.

– Как я уже сказал, не твое дело. А теперь проваливай.

– Ты их убил?

Он внезапно остановился, огляделся по сторонам, дабы убедиться, что никто ее не услышал, а затем зашипел:

– Ты вообще в своем уме? Я же сказал тебе оставить меня в покое.

Она скрестила руки на груди.

– Не оставлю, пока не починишь мой телефон.

Выражение его лица было бесценным.

– Прости...

Салем наставила на парня палец.

– Из-за тебя я уронила телефон, он разбился. Так что почини его. Или я расскажу о тебе всем. – Очевидно, незнакомец скрывался и не желал, чтобы его обнаружили.

Парень фыркнул.

– Сама почини чертов телефон. На твоей шее больше денег, чем большинство людей видят за всю жизнь, – заявил он, имея в виду изумрудное украшение ее матери. Оно называлось чокер, и надевая его, Салем подумала, не задушили ли им кого-нибудь, отчего и появилось название^[3]?

Салем покачала головой.

– Я не могу обратиться к родителям. В нем есть сообщения... – Она оборвала себя на полуслове. Салем не знала, как объяснить родителям или кому-либо еще наличие той переписки. А вот о мнении незнакомца она не переживала.

– Тогда попроси своего парня починить телефон, – прямо сказал он, полагая, что сообщения от ее возлюбленного.

Из сада доносились голоса, и Салем потащила парня глубже в тень деревьев, не желая, чтобы их заметили. Она испытывала волнение, общаясь с тем, кто явно тайком пробрался сюда и участвовал в драке, с кем-то грубым, кого точно не одобрили бы родители.

– Не могу, – тихо призналась Салем. – Он мне не парень, и мне никак не связаться с ним без телефона. – Незнакомец наверняка решит, что она глупая.

Парень долго смотрел на нее в темноте. Салем не могла разглядеть цвет его глаз в тени, только отметила, что они казались светлыми.

– Хочешь сказать, что у тебя нет возлюбленного, но в телефоне хранятся сообщения от парня, которые нельзя видеть твоим родителям? Я правильно понял?

Салем вздернула подбородок, уловив его тон – тот снисходительный тон, который она слышала от отца, когда он считал ее слишком глупой, чтобы что-то понять.

Парень достал из кармана руку и протянул ее ладонью вверх, на коже виднелись небольшие царапины.

– Ладно, это меньшее, что я могу сделать.

На мгновение Салем замешкалась, размышляя, стоит ли ему доверять, и гадая, вернет ли он ей телефон или сбежит с ним. На самом деле в телефоне хранилось не так уж много информации, только сообщения и номера членов семьи, которые легко достать.

Казалось, парень почувствовал ее сомнения.

– Мой друг сможет все починить к завтрашнему дню, – заверил он. – Просто скажи, куда его занести, и я оставлю телефон в коробке в том месте. Если я этого не сделаю, ты всегда сможешь рассказать всем, что видела меня, верно?

Верно. Его слова имели смысл.

Аккуратно вложив ему в руку мобильный, Салем наблюдала, как парень убирает смартфон в карман.

– Оставь его на стойке регистрации Восточной академии, для Салем, пятый этаж. – Она была единственной с таким именем на пятом этаже. Стало легче, что не пришлось говорить фамилию или домашний адрес.

– Хорошо, Салем. Увидимся позже.

Кивнув, парень отступил в лес и скрылся из виду.

Салем вернулась на вечеринку, гадая, увидит ли снова его или свой мобильный.

Ни незнакомца, ни телефона она больше не видела.

Глава XVI. Салем. Наши дни

Воспоминания, вызванные тем ником, о котором Салем не хотелось думать, осели свинцом в желудке. Она молча шла с Бароном, размышляя, стоит ли спросить, что именно ему известно, или же просто проигнорировать и пустить все на самотек.

Однако с каждым шагом последний вариант казался менее вероятным.

– Тебе, должно быть, интересно, откуда я это знаю? – равнодушно спросил Барон, а Салем продолжала молчать, высоко подняв голову, скрывая волнение. Затронь она эту тему, признай она ее – и всколыхнулись бы те щекотливые вопросы, что она давно упрятала в глубины сознания и перестала вспоминать. Но Салем не готова открываться, только не перед этим парнем, которого даже не знала.

Спустя несколько секунд тишины Барон усмехнулся, но не стал ни на чем настаивать.

Они шли в странном, неловком молчании, пока Салем не заметила ворота университета.

– Если тебе интересно, – Барон остановился в нескольких шагах от входа и повернулся к ней, – я знаю о тебе все, Салем Салазар.

Она встретилась с ним взглядом, отметив его темные глаза. Салем сомневалась, что Барон знает о ней все, а даже если и так, то не могла понять, что на уме у аспиранта университета, которого она никогда в жизни не встречала.

– Какую цель ты преследуешь? – прямо спросила девушка, скрестив руки на груди.

– Никакую. – Его темные глаза сверкнули. – Мне просто нравится время от времени вносить в рутину разнообразие.

– Тогда зачем рассказывать мне?

– Чтобы ты понимала, что я все знаю.

Салем моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного.

Итак, Барон знал, что в детстве она подружилась с кем-то в странной группе на форуме. Тогда, как ей думалось, она обрела первого и единственного друга. Сейчас Салем отказывалась понимать, как могла быть настолько глупой. Но одиночество способно одурачить каждого.

В прошлом Салем опрометчиво послала другу несколько фотографий, которые ребенок и снимать не должен, а уж тем более делиться ими, даже под давлением, а после того, как у нее забрали телефон, Салем удалили из группы, и фотографии распространились по интернету. Прежде чем отец уничтожил снимки, их успел увидеть каждый ученик ее школы. Хотя, к счастью, лицо на фотографиях различить было невозможно, и семье удалось опровергнуть причастность Салем, ее имя все же оказалось временно запятнано связью с этой историей. В течение нескольких месяцев все парни в школе считали ее легкой добычей, и скандал казался ей концом света, пока все не переключились на другой инцидент, в конце концов оставив Салем в покое. Оглядываясь назад, она больше переживала из-за того, что в том возрасте не осознавала последствий своих действий и собственной глупости, когда доверилась незнакомцу.

Хотя Салем понимала, что слишком строга к себе, ведь она стала жертвой, и произошедшее с ней выходило за рамки закона.

Однако в их кругах законность – переменчивое явление. Единственное, что имело значение, – репутация. А ее уже тогда начала портиться.

И с тех пор загнивала все сильнее.

Инцидент с парнем, который пытался лапать Салем на празднике, стал следствием. Как и то, что сестра вступилась за нее. После скандала родители больше не давали Салем телефон и подарили новый лишь спустя несколько лет. К тому времени Салем просто замкнулась в себе и перестала разговаривать.

Ей не нравилось вспоминать ту главу своей жизни. В ней крылась причина, по которой Салем никогда не исследовала «Мортемию» и все, что с ней связано. Все события остались в прошлом, и она просто хотела о них забыть.

Однако и по сей день Салем осталась все такой же странной и неприспособленной к реальности. И хотя воспоминания о прошлом были неприятны, она не могла понять, что думает о ней этот парень. Он должен был знать: ее кожа стала стальной от пережитых скандалов и лет уединения. Общества она не боялась.

Прежде чем Салем успела сказать, что ей все равно, волосы на ее затылке встали дыбом, и прямо за спиной раздался голос, который она знала до мозга костей и который вызывал в ней непроизвольную реакцию, – голос, напоминавший море и дым.

– Какого хрена ты тут творишь, Уитмор?

Она не повернулась, но отметила, что напряженный голос сгущался, точно туман, незримо обволакивая ее кожу.

– Так-так-так, Ван дер Ваал. – Барон улыбнулся, словно знал нечто такое, чего не ведал никто другой, но Салем достаточно разозлило упоминание о ее прошлом, чтобы поверить, что, возможно, Барон хранил информацию и о Казе. – Вышел на раннюю пробежку?

Она почувствовала, как Каз встал за ней, как тогда, в библиотеке, но на этот раз оставив больше расстояния между телами. Только оно не помогло. Салем ощущала, как в пустоте между ними что-то пульсирует, нечто такое, от чего ей захотелось сделать шаг назад и проверить, будет ли так же приятно прижиматься к нему сейчас; нечто такое, что тянуло, дергало и поглощало ее. Спина Салем будто состояла из частиц железа, внезапно угодивших в поле магнита, которые двигались и перестраивались под влиянием притяжения.

Она сжала руки в кулаки в карманах пальто и приняла бесстрастное выражение лица, ничем не выдавая подлинные эмоции стоящему перед ней Барону.

– Я спросил, – голос прозвучал почти над ее головой, слова и дыхание коснулись небрежного пучка, сдвинув волоски совсем немного, но достаточно, чтобы Салем ощутила, – что, черт возьми, здесь происходит?

Барон фыркнул, потирая руки, вероятно, чтобы согреть их, но на деле приняв вид стереотипного плохого парня из фильмов.

– Я мог бы спросить тебя о том же, но ответ мне известен. Тебе не хватает искусности, парень. – Барон покачал головой. – Не только ты наблюдаешь. Помни об этом.

Мужчина за ее спиной зарычал – по-настоящему зарычал, – только Салем не могла сказать наверняка, в знак предупреждения или угрозы. Звук проник в ее мозг и проделал с внутренностями нечто необъяснимое – подарил совершенно новое ощущение покалывания от слуховых факторов. Такого звука она раньше не слышала. Люди в высших кругах не рычали подобно крупным хищникам. Они с улыбкой травили друг друга или вонзали близким в спину ножи, продолжая соблюдать манеры.

Кто он, черт побери, такой?

Барон усмехнулся.

– Твоя грубость ни к чему не приведет. Думай головой, той, что у тебя на шее.

Ситуация выглядела странно: они просто молчали, оценивая друг друга. Было ясно, что ни один из мужчин не доверял Салем настолько, чтобы свободно говорить в ее присутствии. Понимая, что они теряют время, девушка медленно отошла в сторону.

– Спасибо, что проводил меня, – вежливо сказала она Барону.

– Рад был помочь, – столь же любезно ответил он. – Помни, что я говорил.

Будто она могла забыть.

Салем чувствовала, как от Каза исходят мрачные волны, но проигнорировала его и прошла через ворота кампуса.

Над горизонтом забрезжил рассвет, серый свет прогонял темную ночь, освещая мир настолько, что фонари стали бесполезны. Салем шла обратно к жилому корпусу, не понимая, как развеять чувство беспокойства, которое, казалось, захватило всю ее жизнь. Оно никогда не утихало, ни во время бодрствования, ни в период сна, и временами Салем просто хотелось лечь на улице и закрыть глаза, пока оно не пройдет.

Она чувствовала усталость.

Звук шагов за спиной предупредил ее о присутствии другого человека.

Просто по ощущениям в теле она поняла, что это Каз, но Салем не желала играть в его игры, только не сейчас. Она повернулась, чтобы сказать ему об этом, но увидела, как к ней подбегает проклятие ее существования в человеческом обличье, с мрачной свирепой гримасой, какой она ни разу не замечала за те месяцы, что знала его, и слова замерли в горле.

– Что... – Она открыла было рот, но Каз скользнул пальцами в ее волосы на затылке, полностью распустив пучок, и сжал пряди в кулак у основания черепа. Ее сердцебиение внезапно участилось, стало труднее дышать. Корни волос будто ожили от того, что их дернули, не сильно, но настойчиво, нейроны и синапсы запульсировали, пустив по телу волну дрожи.

Салем моргнула, глядя на Каза, и испытала благодарность за то, что очки создавали барьер между ней и интенсивностью его взгляда. Не сводя с нее глаз, он наклонился ближе, так близко, что ненавистные ей губы, вечно изгибавшиеся в ухмылке, зависли всего в дюйме над ее ртом.

На этот раз Каз не ухмылялся, продолжая плотно сжимать губы – красиво очерченная верхняя прижималась к более полной нижней, которая, как Салем узнала из поцелуя, была мягкой и податливой.

Их носы почти соприкасались, и она ощутила запах краски и петрикора – запах, как-то по-особенному обострявший ее чувства, – а до ушей донесся звук его тяжелого дыхания и стук собственной крови в ушах.

Оранжевый свет уличного фонаря позади Каза в сочетании с серостью утра отбрасывали на его лицо жуткий огненно-ледяной отсвет, меняя цвет его серых глаз. Каз будто весь гудел – его кожа, энергия, воздух вокруг дрожали от напряжения, агрессии и силы, и Салем почувствовала странное желание успокоить его, охладить и утихомирить, чтобы он вернулся к своей естественной, хаотичной, но контролируемой сущности.

Не до конца осознавая свои действия и слегка колеблясь, Салем подняла руки к предплечьям Каза, благодаря закатанным рукавам она впервые ощутила под пальцами его голую кожу и волоски, чернила, сухожилия и твердые, как камень, мышцы.

Не сводя с художника глаз, она сжала его руки.

– Эй.

Салем заметила, как он глубоко вдохнул, услышав ее тихий голос, как его широкая грудь раздулась под толстовкой, и он прильнул к ее лбу своим, выравнивая дыхание и крепче сжимая ее волосы.

– Эй, – пробормотал Каз в ответ, его голос стал еще ниже.

В непосредственной близости Салем смогла рассмотреть его лицо в мельчайших деталях: каждый волосок брови, четко очерченную челюсть, вертикальную морщинку на лбу, маленький шрам в уголке носа, который она раньше не замечала, крошечную родинку возле линии роста волос, упавшую на лоб прядь. Ее пальцы зудели от внезапного желания убрать эту прядь с лица, чтобы она присоединилась к остальным длинным волосам.

Салем разглядывала каждую деталь, отпечатывала ее в памяти и пыталась успокоить сердце, не понимая, что, черт возьми, происходит, просто следуя своим инстинктам и наблюдая за развитием событий.

Казу потребовалось несколько мгновений, не слишком много, но все же достаточно, прежде чем он выдохнул и отстранился, ослабив хватку в ее волосах. Теперь он нежно проводил по ним, разделяя пальцами, поглаживая, следуя за изгибом каждого завитка, как делал это карандашом пару месяцев назад, и это воспоминание вновь захватило разум Салем.

Движение его рук было таким успокаивающим, почти убаюкивающим, расслабляющим настолько, что она могла бы заснуть, стоя посреди улицы.

Боже, она так устала.

– Откуда ты знаешь Барона?

Вопрос Каза вернул ее к реальности, совершенно не сочетаясь с мягкими, почти гипнотическими движениями рук. Его голос прозвучал твердо, напоминая разрез лезвием скальпеля.

Салем моргнула от неожиданного контраста, и хотя она могла бы сказать, что познакомилась с Бароном всего несколько минут назад, понимала, что не обязана отвечать на вопросы, не после того, как Каз играл с ней, не ответив ни на один ее вопрос, а еще трогал волосы другой девушки. Ей стало интересно, гладил ли он ее локоны с той же нежностью.

Вырвавшись из его хватки, чувствуя, как его пальцы скользят сквозь ее пряди, выпутываясь, Салем отстранилась, повернулась и продолжила путь к жилому корпусу.

Она не понимала, что за чертовщина вселялась в нее рядом с ним, и в данный момент было все равно.

– Ответь мне. – Каз легко догнал ее и зашагал рядом.

– А должна? – раздраженно спросила Салем.

– Да.

– Спасибо, но нет.

– Ты знала его до приезда сюда? Знала его семью?

Следовало отдать ему должное, Каз был настойчив. Жаль, что и она тоже.

Фамилия Уитмор действительно показалась ей знакомой, но не всколыхнула конкретных воспоминаний. Салем пожала плечами.

– Черт тебя подери, – выплюнул Каз. – Ладно. Один вопрос. Задай один вопрос, а потом я хочу получить ответ на свой.

Салем остановилась, не в силах поверить, что после стольких недель, месяцев безрезультатных попыток добиться от него честности, Каз сдался из-за чего-то столь несущественного.

Вопросы настойчиво лезли в голову. Ей так много хотелось спросить, личного и не только.

Чем ты занимался до приезда в Мортимер?

Почему оказался на пляже в ночь нашего знакомства?

Откуда знал погибшую девушку?

Тебе известно что-нибудь об остальных смертях, о смерти моей сестры?

Кто эти «они», из-за которых ты замер в библиотеке?

Почему сказал мне, что между нами ничего не может быть? Не то чтобы я этого хотела, но мне любопытно. Все из-за девушки на лестничной площадке? Кто она такая и кто она для тебя?

Почему ты вдруг спрашиваешь о Бароне?

Почему все время следишь за мной?

Может, ты погладишь меня по волосам и успокоишь разум, приглушишь моих демонов настолько, чтобы я смогла немного отдохнуть?

Салем не знала, о чем спросить и что из этого имеет большее значение, разум был затуманенным, медлительным, вялым из-за бессонных ночей.

Ей нужно было подумать, отойти от Каза и заставить мозг работать.

– Как-нибудь в другой раз.

Салем развернулась, чтобы уйти, и почувствовала, как Каз схватил ее за руку, снова разворачивая к себе.

– Что с тобой происходит?

Она озадаченно посмотрела на него.

– Последние несколько дней ты будто не в себе, – заявил он, призывая Салем опровергнуть его слова. – Ты больше не встречаешься с подругами, не ходишь в библиотеку, отвлекаешься на лекциях, и я уже не впервые вижу, что ты так рано покидаешь кампус. Ты напоминаешь ходячий труп. Так что, черт возьми, с тобой происходит?

Если бы она не заметила и не знала, что Каз наблюдает за ней, его слова испугали бы ее до смерти. Однако по какой-то причине они вызвали противоположную реакцию.

Салем уже много лет толком не разговаривала, и никто из ее близких не замечал этого. И вот когда она на несколько дней отринула рутину, этот мужчина – тот, кто сбивал ее с толку; тот, кто не был ей ни другом, ни врагом; тот, кто не был для нее кем-то значимым, и в то же время был особенным; тот, кто вызывал в ней столько уродливых, и не таких уж уродливых, чувств... он заметил.

Он заметил, что Салем нарушила привычный распорядок.

Он заметил, что она не в себе.

Он заметил ее изнуренный вид.

Салем никому и словом не обмолвилась о том, что ее тяготит, и все же Каз каким-то образом заметил.

Впервые в жизни.

Кто-то видел ее.

Нет, Салем не оцепенела. Не испугалась. Не замкнулась в себе.

Она была тронута.

Тронута до глубины души чем-то настолько элементарным, чем-то, что многие люди в мире воспринимали как должное, чем-то, что она никогда не испытывала сама.

Ее заметили.

И да, это невероятно тронуло ее.

И дело не в том, что Каз стал первым. Нет. Все потому, что Салем желала, чтобы им оказался он, а не кто-то другой. Она встречала людей, которых могла бы подпустить поближе и которые тоже заметили бы ее, не держи она их на расстоянии. И все же именно Каза Салем впустила в свое личное пространство, испытывая потребность, чтобы именно он увидел ее настоящую. И само осознание, что так и случилось, дарило ей радость.

Но Салем лишь смотрела на него, не находя слов, чтобы выразить все, что происходило в душе. Как она могла рассказать? С чего ей вообще начать?

Салем заметила, как Каз окинул взглядом ее осунувшееся лицо, передававшее внутреннюю усталость. Затем пробормотал «к черту» и потащил ее за собой в противоположном направлении.

– Мой дом в той стороне. – Салем указала на здание позади них, не отставая.

– Знаю, – кивнул Каз. Разумеется, он знал. – Мы идем в другое место.

– Куда? – спросила она, не совсем понимая, что он делает и зачем. Салем не видела никакого смысла в том, что он вдруг захотел остаться с ней наедине после того, как успешно избегал девушку несколько недель.

Каз повернул голову, чтобы взглянуть на Салем, а затем направился в сторону библиотеки. Ее сердце заколотилось быстрее, но не от стремительного шага, а от намерения. Библиотека – единственное круглосуточно работающее здание на территории кампуса.

– Зачем?

Он ничего не ответил, но свернул направо, срезав путь. Дорога больше походила на переулок, зажатый двумя старыми зданиями, окутанный тенями, из-за тумана камни под ногами блестели.

Салем сомневалась, что в такой час в библиотеке есть хоть одна душа. Она не знала, почему ее тело напряглось, словно готовясь к чему-то. Каз не стал бы убивать ее среди книг, пусть даже бумага могла послужить острым и не вызывающим подозрения оружием. Ей вспомнился один прочитанный случай, когда убийца использовал бумагу, чтобы перерезать горло жертве, а затем сжег орудие преступления вместе отпечатками пальцев.

Отвлекшись на нездоровые мысли, Салем вздрогнула, как только дверь библиотеки пискнула, когда Каз отсканировал карточку, и с удивлением заметила, что его карточка отличается от той, что была у нее. На белой пластиковой карточке Салем изображен герб университета. Его же пропуск был из черного металла с другим гербом – золотым и серебряным.

Он напомнил Салем о чем-то, что она уже видела раньше.

Она не знала, пробудил ли воспоминания разговор с Бароном, но поняла, что много лет назад уже видела серебряного стервятника на черно-золтистом фоне.

«Мортемия».

Хотя стервятник выглядел иначе. Она уставилась на пропуск. Птица была того же цвета, но все же другая: она не сидела, как на том гербе, а летела, зажав клювом и когтями змею.

Они просто изменили герб или он означал что-то другое? Но как такое возможно? «Мортемия» была университетской группой. Почему, черт возьми, у Каза эта карточка? Входил ли он в число участников?

Они пришли за ней?

Неведомый ей ужас наполнил вены.

Салем выдернула руку из ладони Каза, и он повернулся к девушке, застыв при виде страха, проступившего на ее лице от воспоминаний.

– Кто ты такой, черт возьми? – шепотом спросила Салем, ее голос дрожал, а ругательство само сорвалось с губ.

Каз не произнес ни слова, просто смотрел на нее, возможно пытаясь понять реакцию.

Она сделала шаг назад, и он последовал за ней.

Она сделала еще один, и он снова шагнул следом.

– Хватит. – Салем подняла руку, защищаясь, вглядываясь в лицо Каза, в его жесты, во все, совершенно сбитая с толку происходящим – тем, как ее прошлое столкнулось с настоящим, когда она думала, что покончила с ним, тем, что он имеет какое-то отношение к той мерзкой группе. От этой мысли ее затошнило.

– Держись от меня подальше.

– Салем...

И, не слушая больше ни слова, она сорвалась на бег.

Глава XVII. Салем

Будь избегание кого-либо искусством, Салем сменила бы специальность и окончила университет с отличием.

После тревожного сна и неприятного осознания, что Каз замешан в чем-то, к чему она не желала иметь никакого отношения, Салем перешла на новый уровень избегания. Она не знала, являлся ли Каз частью «Мортемии» – группы, о существовании которой ей доподлинно известно и которая якобы состояла из студентов, принадлежащих семьям наследников, группе, которая без всякого стеснения слила фотографии несовершеннолетней и запятнала ее репутацию лишь потому, что та не соблюдала их гребаные правила, о которых даже не подозревала. Но она знала, что не хочет иметь никаких дел с тем, кто даже отдаленно мог быть связан с «Мортемией».

Только если они не имеют отношения к смерти ее сестры и других студентов.

Однако инцидент с Казом дал ей возможность узнать кое-что новое – герб с птицей и змеей, который она никогда раньше не видела.

И какую роль играют чертовы стервятники? Сперва во сне, затем на гербе. Все это сбивало с толку, и будь Салем суеверной, уже поверила бы в знаки.

– Ваше заявление выглядит прекрасно, мисс Салазар, – сказал ей доктор Бейн, вернув внимание Салем к реальности. – Не хватает только двух рекомендательных писем от профессоров с одобрением вашей заявки.

Салем забрала папку и засунула ее в сумку.

– К кому, как вы считаете, мне стоит обратиться?

Доктор Бейн открыл перед собой документы. В мире цифровых технологий он все еще придерживался старой школы, предпочитая ручку и бумагу. Именно поэтому Салем распечатала свое заявление в библиотеке сегодня утром, прежде чем прийти к куратору.

Библиотека. Карточка. Герб.

«Не думай об этом».

«Закуси щеку».

«Оставайся в текущем моменте».

Салем подергивала ногой, ожидая, пока профессор сверится с файлом.

– Доктор Абрам ведет у вас занятия по введению в криминалистику, верно?

– Да, – подтвердила она.

– В таком случае я бы посоветовал обратиться к ней и к доктору Мерлину. Скорее всего, они дадут вам одобрение без лишних сложностей. Им уже доводилось писать хорошие рекомендательные письма.

Салем почувствовала, как у нее скрутило желудок при упоминании доктора Мерлина. Она избегала его, все еще пытаясь найти способ попасть в его кабинет.

– Можно ли спросить кого-то еще, кроме доктора Мерлина, профессор?

Пожилой мужчина вскинул голову и смерил ее проницательным взглядом.

– Тому есть какая-то особая причина?

Салем замешкалась, а затем решила озвучить полуправду.

– Просто я не чувствую себя достаточно комфортно на его занятиях, чтобы обращаться напрямую за помощью.

Доктор Бейн помедлил с ответом, внимательно разглядывая ее поверх очков.

– Странно, во время последней беседы доктор Мерлин хвалил вашу активность на лекциях. Он упоминал, что вы рьяно участвуете в дискуссиях, твердо отстаивая свои убеждения. «У нее острый, светлый ум», – кажется, так он сказал.

Вот черт.

– Очень... мило с его стороны. – Салем не знала, что еще добавить, и встала. – Я передам вам письма к концу недели, доктор Бейн. Спасибо.

Когда она повернулась, чтобы уйти, услышала, как профессор окликнул ее.

– Салем?

Она удивленно оглянулась. Он всегда называл ее по фамилии, как того требовали устои университета.

– Знаю, это не по правилам, но я должен сказать, – начал профессор, сложив руки на столе. – Если вас что-то беспокоит, приходите ко мне. Да, я ваш научный руководитель и куратор. Но еще я был отцом, слишком рано потерявшим дочь. Как и куратором студентки, скоропостижно покинувшей этот мир. Мне бы не хотелось, чтобы еще одна жизнь прошла впустую, если я могу это предотвратить. Так что, если вам нужно что-то обсудить, знайте, мой кабинет всегда открыт.

Салем молча смотрела на мужчину и, сглотнув комок в горле, растрогалась. Он знал, если она пожалуется администрации, его слова будут иметь последствия. Нарушение кодекса поведения между студентами из обеспеченных семей и преподавателями противоречило правилам. Желая помочь, доктор Бейн ставил на карту свою профессиональную и академическую карьеру.

И это несмотря на то, что после всех смертей на территории Мортимера в университете учредили психологический центр для студентов. Насколько Салем знала, на пляже также дежурили спасатели, а частная охрана патрулировала кампус, чтобы предотвратить другие трагические происшествия.

Салем задавалась вопросом, мог ли кто-то, рискнув подобным образом, помочь кому-то из погибших студентов? Мог ли он помочь ее сестре?

– Спасибо, профессор, – сказала она, поблагодарив куратора от всего сердца. Салем ценила его жест сильнее, чем думала.

Доктор Бейн был хорошим человеком. Хорошим человеком, пережившим слишком много потерь, но сохранившим доброту. С ним мир становился лучше.

Он кивнул ей, и Салем вышла из кабинета, все еще прокручивая в голове его слова.

Мортимер постепенно менял ее, придавая мягкости, которой она раньше не обладала. Салем не знала, что послужило причиной: ее новые друзья и их влияние, или доктор Бейн и его неустанное руководство, или игра в «тяни-толкай» с проклятием ее существования, которого она избегала, или даже просто постоянная толпа студентов, всюду болтающих о университете, вечеринках по выходным и обычной жизни.

Она чувствовала, как понемногу раскрывается, принимая тот факт, что не все в мире настроены против нее, что она вписывается в толпу не в качестве невидимки, а в роли одного из них, и это было приятно.

Салем покинула здание и вышла на улицу в редкий солнечный полдень, облака разошлись, позволив замку и кампусу впитать чуточку света, демонстрируя оттенки сада, опавшие листья и старые камни во всей их красе.

Солнце согревало кожу, Салем подняла к нему лицо и вдохнула, понимая, что у нее есть неделя, чтобы получить письма. С доктором Абрам проблем не будет. Салем преуспевала в криминалистике, благодаря своему интересу к предмету и онлайн-курсу, который уже подготовил ее к основам первого года обучения. Доктор Абрам была очень довольна ее успеваемостью на занятиях и всячески поощряла желание Салем построить карьеру в этом направлении.

А вот подпись доктора Мерлина беспокоила Салем. Она все никак не могла выбросить из головы образ кулона сестры на его каминной полке. От осознания того, что Мерлин каким-то образом замешан в гибели Оливии, а Салем даже не может ничего на него накопать, в груди завязался тугой узел.

Она резко открыла глаза.

Может, Салем все же сумеет кое-что выяснить?

Она пыталась попасть в его кабинет законным путем. А что, если... существует другой способ?

В ее голове укоренилась идея, и она направилась в «БКК», точно зная, к кому обратиться за помощью.

* * *

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – ошеломленно переспросила Адити, оглядываясь по сторонам, дабы убедиться, что их никто не слышит. К счастью, благодаря солнечному дню и выходным «БКК» почти пустовал, если не считать нескольких студентов, нашедших утешение в книге или исследовании с горячим напитком возле одного из панорамных окон.

Адити оттолкнулась от разделяющей их столешницы, отодвинув деревянную часть.

– Я не могу вести такой разговор с тобой, находясь по другую сторону этой чертовой деревяшки. Проходи сюда.

Не колеблясь ни секунды, Салем прошла за стойку и окинула взглядом кафе с нового ракурса. Отсюда было видно все: окна, вход, столики, даже главные ворота университета в конце улицы. Довольно мило.

– Итак, давай проясним, – начала Адити, снова прислонившись к стойке. – Ты просишь меня воспользоваться своими связями и найти того, кто поможет тебе попасть в кабинет доктора Мерлина?

Салем кивнула.

– Объясни причину, – потребовала Адити. – И не надо нести чушь о том, что он «держит в заложниках» твои документы или что-то еще. Я не идиотка.

Салем знала это. Адити умна, и даже еще умнее потому, что заставляла людей верить в обратное. И все же Салем не понимала, что и сколько ей рассказать. Дело уже не только в доверии. Она в какой-то степени доверяла Адити, но загвоздка в ее безопасности. Салем не хотела втягивать подругу в рискованное предприятие, особенно когда планировала докопаться до истины, преподнеся себя на блюдечке. Адити этого не заслуживала. Но и лгать Салем не могла.

Поэтому, как и в случае с доктором Бейном, она предпочла полуправду.

– Не могу сказать наверняка, но у меня есть стойкое подозрение, что у него в кабинете хранится вещь моей сестры.

Адити округлила карие глаза.

– Какого хрена? Откуда ты знаешь?

На долю секунду Салем замешкалась.

– Потому что сестра однажды упомянула об этом в своем письме.

Лицо Адити помрачнело.

– Она упомянула, что оставила что-то в его кабинете?

– Вроде того, – уклончиво ответила Салем. – Мне просто нужно попасть туда, всего разок, и поискать самостоятельно. Так я смогу успокоить душу.

Нет, не сможет. Ведь если она ничего не найдет, ее еще сильнее охватит беспокойство. А если найдет, то не будет знать, что ей делать. Пока что.

Адити на мгновение задумалась, прежде чем кивнуть.

– Я все устрою.

Салем расслабленно опустила плечи. Она даже не осознавала, насколько была напряжена, прося о помощи. Все в ней противилось подобному сценарию, но, осознав, что план сработал, она почувствовала облегчение.

– Спасибо, – искренне сказала Салем, понимая, что уже дважды за день поблагодарила человека за его стремление помочь. Может, где-то в мире все-таки летают свиньи?

– Брось, – ответила Адити тем же тоном. – Есть у меня на примете кое-кто, кто может знать того, кто сумеет помочь. Я поговорю с ним.

Прежде чем Салем успела кивнуть, она услышала, как открылась входная дверь, и, машинально оглянувшись, увидела, как в кафе вошел Каз, его макушка почти касалась дверной рамы, и от его присутствия в уютном заведении вдруг стало тесновато.

Салем не была готова встретиться с ним лицом к лицу. Ее психологическое состояние не располагало к общению с Казом.

Даже не задумываясь, Салем пригнулась и спряталась под стойкой, за деревянными панелями, закрывающими переднюю часть бара и скрывающими ее от посторонних глаз. Адити бросила на подругу недоуменный взгляд, затем нацепила на лицо вежливую улыбку и поприветствовала гостя.

– Великолепный день, не правда ли? Что я могу тебе предложить? – спросила Адити идеально дружелюбным голосом. Салем знала ее уже несколько месяцев и легко замечала изменения в тоне.

– Ответы, – сказал Каз, и Салем вздрогнула, услышав его голос. Проклятье. Ей впору перепрограммировать мозг и пожизненно заблокировать эту реакцию на слуховое раздражение. Она даже готова отказаться от своей любви к звукам, если это поможет приглушить его влияние.

Салем хорошо видела лицо подруги, которая продолжала улыбаться.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, какого хрена... – он сделал ударение на слове, – происходит с твоей подругой?

Какая наглость с его стороны. Салем уставилась на стену перед собой, поражаясь тому, что у Каза хватило смелости прийти к ее подруге и потребовать ответы, словно имеет на Салем права. Это не так. Между ними ничего нет. Конечно, они вели этот причудливый танец уже несколько месяцев. Конечно, оба знали, что у другого не все в порядке с головой. Конечно, он подмечал мелкие детали в ее поведении, как и она в его. Но это ничего не значило. Каз просто играл с ней, а у Салем имелись дела поважнее, которые требовали ее душевной энергии. Но кем он, черт побери, себя возомнил, приходя к ее подруге и требуя ответов на вопросы, словно Салем принадлежала ему?

– Тебе придется уточнить, – невозмутимо заметила Адити. – У меня много подруг. – И это правда.

Солнечный свет, проникая сквозь окна рядом с главной дверью, отбрасывал тени на противоположную стену, и Салем увидела, как массивная фигура Каза положила руки на столешницу и наклонилась.

– Не шути со мной, Адити.

Салем никогда не слышала, чтобы его голос звучал так. Холодно. Отстраненно. Безучастно. Он... он не подходил Казу, по крайней мере тому, кого Салем знала, пусть это знание и было ограниченным. Нет, Каз олицетворял столкновение контроля и хаоса, пламени, серы и жестокости, адского огня и жажды наслаждения, эдакий Аид собственного подземного мира, и будь Салем проклята, если отчасти ей не хотелось стать той девушкой, которую он приведет в свой мир.

Холод ему не подходил.

Адити равнодушно вздохнула.

– Если не уточнишь, я точно не смогу помочь.

Салем следовало отдать подруге должное: храбрости той не занимать.

– Ладно, – услышала она его слова. – Как тебе такое уточнение: расскажи, что ты знаешь о Салем, а я оставлю в тайне то, чем занимаетесь вы с Уитмором.

Адити и Барон? Парень, который вроде как шантажировал Салем? И ее подруга?

Минуточку, не он ли тот самый друг-техник, о котором она рассказывала?

Адити в сговоре с Бароном? Знала ли она, что он выведал о Салем?

Действительно ли она ей подруга или очередная обманщица?

Салем увидела, как побледнело лицо Адити, как взгляд подруги на мгновение переместился на нее, прежде чем снова устремиться к откровенно шантажирующему мужчине.

– Ты не захочешь нажить себе врага в его лице, Каз, – сказала Адити.

Каз наклонился ближе.

– Ты знала, что он встретил ее рано утром на прошлой неделе? В одиночестве. Сразу после того, как Салем вышла за ворота. Уверена, что можешь ему доверять?

Его голос, этот заискивающий тон, и духов заставил бы усомниться в собственной смерти, не говоря уже о простых людях.

Лицо Адити ожесточилось.

– Что ты хочешь услышать?

– Насколько хорошо ты знаешь Салем?

Адити пожала плечами.

– Как и остальные, я полагаю. Как тебе уже известно, она довольно молчаливая. Крайне осторожная. Многое держит в себе. Хотя, честно говоря, не могу ее винить. Продираться сквозь боль и горе в одиночку уже тяжело, но когда тебе ежедневно бросают это в лицо жестокие сверстники... Не представляю, как она с этим справляется. То есть как еще остается здесь. Я бы на ее месте сбежала в первую же неделю.

– Она сильнее, чем люди думают.

Салем ошеломленно моргнула. Ее подруга озвучила ровно то, что все и так уже знали, но он дополнил.

Каз считал ее сильной.

Салем не знала, что он воспринимает ее именно так. Раньше об этом не задумывалась, но теперь, поразмыслив, все равно не могла бы назвать себя сильной. Пусть даже со стороны могло так показаться. И все же было странно приятно слышать такое о себе, особенно от него.

Положив руки на стойку прямо над головой Салем, Каз кивнул.

– А что насчет Барона? Она когда-нибудь говорила о нем?

– Нет.

– Что-нибудь еще?

– Будь конкретнее. – Адити вскинула руки. – Я могу продолжать болтать, и ты не найдешь ответа, который ищешь. Так что просто спроси меня прямо о том, что хочешь знать.

– Она когда-нибудь говорила о своей сестре?

Салем замерла, наблюдая за движением тени.

– Немного, – честно призналась Адити. – Салем не говорит о семье. Честно говоря, за пределами лекций она вообще мало разговаривает.

Адити права.

Каз сложил руки на груди, и его тень раздулась, стала больше, почти нависая над ними.

– Салем говорила, что подает заявку на премию за выдающиеся достижения?

Она порадовалась, что несколько дней назад рассказала об этом Адити и Мелиссе.

– Да, она упоминала об этом.

– Зачем ей это?

– Если правильно помню, Салем говорила что-то о почитании памяти сестры. Что она не хочет, чтобы традиция оборвалась и наложила отпечаток на ее фамилию. Премия существует уже лет пятьдесят – шестьдесят, верно?

Несколько секунд Каз молчал.

Бедра Салем начали гореть от непривычно долгого сидения на корточках. Она уперлась рукой в стену и постаралась не двигаться и не шуметь, чтобы не насторожить Каза и не отвлечь подругу.

– Мне нужно, чтобы ты убедила ее не подавать заявку.

Салем прикусила внутреннюю сторону щеки. Какого черта?

– Почему? – озвучила Адити ее мысли.

– Просто поверь мне, – уклончиво ответил Каз. – Так будет лучше для ее же безопасности.

Адити подняла руки.

– Ты начинаешь меня пугать. Обсуди это с Салем. Я поддержу любое ее решение, – ответила подруга.

Салем назвала бы Адити удивительной, хотя и со своими секретами, если бы не узнала о ее связи с Бароном. Она показала Салем повседневные аспекты дружбы, о которых та никогда не знала, и научила ее быть лучшей подругой. Но Салем нужно было убедиться, что эта дружба настоящая, а не придуманная, как она уже начала опасаться.

Ее размышления разбились о язвительное фырканье Каза, теневой рукой он провел по своим длинным волосам.

– Я бы так и сделал, если бы она по какой-то гребаной причине не избегала меня.

Адити мельком взглянула на Салем, а затем сложила руки поверх фартука «БКК», отразив позу собеседника.

– Ты что-то натворил?

– Понятия не имею, – признался Каз, и Салем ощутила укол сочувствия. Она могла вообразить, как ее реакция той ночью могла сбить его с толку, оставить вопросы, на которые он пытался найти ответы. Но в конце концов, ее это никак не касалось. У нее были свои воспоминания, травмы, и в университете у Салем имелись более важные задачи. Каз и так отнял у нее слишком много душевных сил и энергии, и пора перенаправить ресурсы обратно на выполнение задачи, из-за которой она приехала, и расследовать необъяснимые смерти студентов и нелогичное самоубийство сестры.

Ни Каз, ни Адити больше не произнесли ни слова. Он просто вздохнул и пошел прочь, его тень становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду.

– Что ж, было забавно.

Адити протянула Салем руку и помогла встать. Ноги покалывало от бедер и до самых стоп. Салем несколько раз подпрыгнула на месте, чтобы разогнать кровообращение, проклиная тот факт, что отказалась от бюстгальтера под майкой и свободным кардиганом, который надела поверх нее. Ее грудь, хотя и не требовала наличия лифчика при ходьбе, не могла справиться с гравитацией во время прыжков. Салем сделала мысленную пометку больше никогда так не делать.

– Итак, хочешь поговорить об этом? – спросила Адити.

Салем молчала, давая подруге возможность самой найти слова.

Та сглотнула.

– Мы с Бароном... спим некоторое время.

Салем не удивилась, вспомнив, как подруга танцевала перед ним и как он на нее смотрел. Ранние смены Адити, случайные исчезновения по выходным, румянец, когда она говорила о своем друге-технологе, – оглядываясь назад, Салем могла бы и догадаться.

– Но между нами только физическое притяжение, – уточнила Адити, и Салем не поняла, кого она успокаивает. – У него свои цели, у меня свои. Мы просто наслаждаемся физической активностью.

Салем выждала пару мгновений.

– Он просил тебя сблизиться со мной?

– Сперва – да. – Адити, к ее чести, не моргнула и глазом. А вот Салем поморщилась, и подруга тут же схватила ее за руки, торопясь объяснить: – Он просто попросил меня приглядывать за тобой в самом начале, но он не имеет никакого отношения к нашей дружбе, Салем. Она только наша. Я сразу поняла, что ты на самом деле очень классная и одна из самых умных и непредвзятых людей, которых я встречала. Конечно, у тебя есть багаж прошлого, но у кого его нет? Так твое присутствие здесь кажется еще более удивительным, и я очень горжусь, что у меня такая подруга.

Салем сглотнула от шквала искренних слов и почувствовала жжение в глазах. Она быстро моргнула, чтобы унять его, и сжала руки подруги, впервые в своей взрослой жизни решив поверить чьему-то мнению о себе.

– Я тоже считаю тебя классной.

Адити в ответ стиснула ее ладони, следом отпустив их.

– Просто чтобы ты знала. – Салем поправила кардиган и закинула сумку на плечо. – Он соврал. Я имею в виду Каза, – уточнила она, чтобы успокоить подругу, пусть Адити и настаивала на том, что у них с Уитмором ничего серьезного. – Барон не встречался со мной наедине. Мы столкнулись с ним во время прогулки, а потом он проводил меня до ворот. Вот и все.

Еще он почти угрожал ей, но подруге не стоило об этом знать.

Адити облегченно вздохнула.

– Каз – придурок.

Салем не возразила, но ей не понравилось, что кто-то называл его так. Однако она больше ничего не сказала.

– Ты же понимаешь, что должна избавить его от страданий? – спросила Адити, схватив тряпку, чтобы вытереть стойку. – Не знаю, что между вами произошло, но подумай об этом, прежде чем он сорвется, начнет всем угрожать и спалит здесь все дотла лишь потому, что ты его игнорируешь. Он достаточно безумен, чтобы это сделать. Этот здоровяк явно плохо переносит твой игнор.

Салем прикусила губу.

– Не думаю, что готова к разговору с ним.

Адити усмехнулась, глядя на Салем через плечо.

– Разве я сказала что-то о разговорах? – Она приподняла брови. – Настигни его и поцелуй, как у костра. Вскарабкайся на него, как на дерево, и трахни. Уверена, вы хорошо проведете время.

– Оргазмы действительно прекрасно снимают стресс, – принялась размышлять Салем вслух, и Адити рассмеялась.

– Вот именно. Иди сними стресс, а потом расскажи мне все подробности.

Салем почувствовала, как ее губы дрогнули от нелепого разговора.

– Ты неисправима.

– Знаю, – с гордостью подтвердила Адити.

Салем собралась уходить.

– Я вернусь к себе, чтобы вздремнуть. – Адити зевнула.

– Везучая сучка. Вздремни и за меня часок.

Салем кивнула ей и обогнула стойку, выйдя через заднюю дверь кафе, которая вела в переулок, на случай, если Каз еще где-то поблизости. Ей хотелось обдумать все произошедшее, и для этого требовались тишина и покой ее комнаты.

Быстро и энергично шагая по узкому переулку между зданием, из которого вышла, и другим, которое, на первый взгляд, пустовало, она выбрала длинный маршрут вокруг кампуса, пролегавший через восточную часть города прямо до маленьких задних ворот, о которых знали только жители студенческих корпусов, поскольку постройки находились рядом. Хотя большую часть времени ворота стояли запертыми, через них можно было пройти по студенческим картам.

По пути в поле зрения Салем попало небольшое здание, которое она раньше не замечала, поскольку никогда не наведывалась сюда днем.

Местный полицейский участок.

Замедлив шаг, она рассматривала строение, отвлекшись от событий в кафе, мысли понеслись со скоростью мили в минуту в совершенно другом направлении.

В ее распоряжении имелся целый выходной, и никаких обязательств, кроме долгожданного сна, а также множество вопросов, которые, возможно, только возможно, могли бы обрести здесь новое направление. Этот путь она еще не исследовала. Может, давно пора?

Глубоко вздохнув и, несмотря ни на что, подпитываясь надеждой, Салем направилась к участку.

Глава XVIII. Салем

Участок был небольшим, меньше, чем помещение «БКК», и выполнен в еще более минималистичном оформлении. Обычное функционирующее здание.

Салем уверенно шагнула внутрь и подошла к единственному столу с улыбкой, которую ее вхожая в светские круги мама одобрила бы всем сердцем. За столом сидела пожилая женщина с короткими седыми волосами, на вид ей было больше пятидесяти, и читала роман. Заметив Салем, она подняла взгляд.

– Добрый день! – Салем радостно поприветствовала женщину, подражая тому, как это делали люди, окружающие ее на протяжении жизни.

Женщина улыбнулась.

– И вам доброго дня, моя дорогая. Чем я могу помочь?

Салем продемонстрировала студенческий пропуск, мысленно поблагодарив Мортимер за продвинутую систему безопасности: на карте значился только герб, а все данные и сведения о студентах хранились в цифровом виде, так что ей не пришлось говорить этой милой, на первый взгляд, женщине свое настоящее имя.

– Я учусь в университете, – объяснила Салем, продолжая улыбаться так усиленно, что щеки начали болеть от редкого использования этих мышц. – Скоро выпускаюсь, – соврала она. – Я подала заявку на престижную премию за выдающиеся достижения, не уверена, слышали ли вы о ней.

– Разумеется, слышала. – Дама выпятила грудь. – Я проработала в этом участке уже почти тридцать лет, дорогая. Не так уж много об университете мне неведомо.

Салем пыталась сдержать зарождающийся в ее сердце проблеск надежды.

– Как замечательно, – с энтузиазмом сказала она. – Значит, вы наверняка сможете мне помочь.

– Присаживайтесь. – Женщина ободряюще кивнула, призывая продолжить.

– Я провожу опрос среди жителей Мортимера. – Салем достала из сумки блокнот и присела на деревянный стул. – Меня интересует мнение тех, кто живет здесь десять или более лет. У меня всего несколько вопросов. Если вы не слишком заняты, конечно. – Салем сомневалась, что здесь вообще кипит работа: помещение пустовало, ни души вокруг.

Женщина поправила короткие волосы.

– Нет, по выходным здесь мало народу, и я одна на смене. Так что в моем распоряжении все время этого мира. Что вы хотели спросить?

Салем небрежно пожала плечами.

– У меня несколько вопросов о том, как изменился город за последние годы, и об университете с точки зрения стороннего наблюдателя. Ничего особенного.

Леди, казалось, на мгновение задумалась, но затем кивнула.

– Только если пообещаете не упоминать мое имя.

Салем все равно понятия не имела, кто она такая, – просто мысленно называла собеседницу леди.

Ничего не ответив, она кивнула и начала быстро соображать, стараясь формулировать вопросы так, чтобы на первый взгляд они казались безобидными.

Притворившись, что роется в сумке в поисках ручки, Салем включила диктофон на телефоне и сунула его обратно. Взяв ручку, улыбнулась собеседнице.

– Начнем?

Офицер полиции кивнула.

– Просто для протокола, могу я узнать, как долго вы живете в Мортимере? – спросила Салем, начав с самого невинного вопроса.

– Двадцать восемь лет, – с заметной гордостью в голосе ответила женщина.

– Великолепно, – разделила ее эмоции Салем. – Сильно ли изменился город за то время, что вы здесь живете?

Леди на мгновение задумалась.

– И да, и нет. Да, сейчас здесь, безусловно, гораздо больше жителей. Бизнес развивается, люди покупают дома. И нет, потому что дух города остался прежним. Мы все здесь община. Мы гордимся тем, что сохраняем наши исторические здания. За исключением, возможно, маяка, но он был заброшен задолго до того, как я сюда переехала. Теперь к нему никто не подходит. Местные легенды и все такое.

Заинтригованная, Салем выпрямилась.

– Какие местные легенды?

– Ох, в этих краях их хватает с лихвой. – Женщина отмахнулась. – Здесь настолько древнее место, что местные жители навыдумывали о нем историй и передавали их из поколения в поколение. Маяк, ну, говорят, где-то в семнадцатом веке, когда он еще использовался...

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и Салем терпеливо ждала.

– Да, когда он еще использовался, смотрители просто взяли и исчезли. Следователи тогда нашли остатки еды на тарелках и опрокинутые стулья, будто место покидали в спешке, но никто, похоже, так и не узнал, что произошло на самом деле. Не получив ответов, местные жители отказались подниматься в башню, чтобы включать свет, и со временем маяк просто забросили. Теперь он стоит там, как гниющий и разлагающийся труп, на который не позарится ни один падальщик.

Нарисованные ею образы напомнили Салем стервятников из кошмара, тех, что разрывали плоть прямо у маяка.

По спине пробежала дрожь, заставив плотнее закутаться в кардиган.

– Жуткая история, – пробормотала Салем, и ее собеседница усмехнулась.

– Да, так и есть, – сказала она, постукивая пальцами по столу. – В этих краях их полно. Вокруг Мортимера ходит столько мрачных преданий и легенд. Взять, к примеру, вашу библиотеку в кампусе. Известно ли вам, что в свое время она была тюрьмой?

Салем кивнула. Новость не стала для нее открытием.

– А знаете, что, по слухам, некоторых заключенных держали там вовсе не за преступления?

– Зачем же тогда?

– Ради человеческих жертвоприношений.

Салем удивленно моргнула. К волне дрожи, которая омыла спину несколько секунд назад, добавилась другая, когда девушка принялась обдумывать слухи.

– Что?

– Я уверена, за этим нет настоящей истории, – успокоила ее офицер. – Старые места, подобные этому, порождают множество теорий заговора. Вокруг библиотеки всегда ходило несколько безумных слухов. Как и вокруг древних заброшенных зданий по всему городу, каждое из них обладает своей историей и запутанными легендами. Даже в лесу так много мест, о которых можно рассказать. Если бы начала, не успела бы перечислить все до наступления ночи. Этот город так богат фольклором.

Проклятье.

Салем не любила жуткие истории и местные легенды, порожденные таинственным прошлым и чрезмерным воображением. Но она не могла отрицать, что звучали они любопытно.

– В любом случае, – леди вернулась к разговору, – хотя в городе и есть участок, уровень преступности здесь настолько низкий, что я могу по пальцам пересчитать, сколько раз в этих краях происходило что-то серьезное. Лучшее место, где я жила.

Воспользовавшись подаренным шансом, Салем начала торопливо записывать, одновременно задавая вопрос:

– Приятно слышать. Что из серьезного вам запомнилось?

– Несколько детских смертей, упокой господь их души, – печально сообщила женщина. – Большинство погибли в результате несчастных случаев, но некоторые – нет. Университет такой большой. Давление невероятное. Некоторые дети не выдерживают и решают покончить с жизнью. Это очень печально.

Салем ощутила горький привкус во рту. Проигнорировав его, вскинула голову, словно услышанное стало для нее новостью.

– Как ужасно! Бедные семьи. Но ведь университет такой престижный, должно быть, подобное происходило всего раз или два, иначе мы бы об этом узнали, верно?

Женщина покачала головой.

– Я не помню точного числа, но смертей было больше.

Салем продолжала строчить, словно фиксируя каждое слово.

– Как они умерли?

– Не могу сказать. – Леди пожала плечами. – С некоторыми произошли несчастные случаи. У одного случилась передозировка наркотиками, другой даже перерезал себе вены. Кошмарные происшествия.

«Общей причины смерти нет», – записала Салем.

– Ладно. – Леди сменила тему, явно не желая говорить об этом. – Университет – благо для нашего города. Знаете ли вы, что они дают стипендии родившимся здесь детям? Оба моих сына окончили Школу права. Сейчас работают прокурорами.

Салем этого не знала. Действительно интересная деталь.

– Звучит замечательно, – согласилась она, размышляя над тем, как вернуть разговор в нужное русло, когда леди, явно гордящаяся сыновьями, заговорила снова.

– Да, стипендия стала для них настоящим благословением, – с воодушевлением продолжила она. – Мои мальчики так усердно работали и даже попали в одну из элитных студенческих групп, где обзавелись полезными связями. Возможно, вы знаете ее. Называется «Морти...» что-то там. «Мортимория»? «Мортимерин»?

Салем замерла, занеся ручку над страницей.

– «Мортемия?» – спросила она, стараясь сохранять ровный тон.

Женщина щелкнула пальцами.

– Точно. «Мортемия». Прекрасная группа.

Салем сглотнула комок в горле. Уже трижды за неделю ей пришлось вспомнить о «Мортемии», в то время как раньше годами не задумывалась о ней. Каковы были шансы?

– Вы знаете, как ваши сыновья туда вступили?

Собеседница покачала головой.

– Простите, дорогая. Они не рассказывали. Обронили только название и то, как сильно там им помогли.

Салем поправила очки на носу, чтобы выплеснуть беспокойную энергию, наполнявшую тело.

– Ладно, а чем занимается группа?

– Честно говоря, не знаю. Мои сыновья проходили с ее помощью собеседования.

Салем кивнула, делая заметки. Затем отложила ручку и закрыла блокнот, показывая, что закончила.

– Благодарю вас за ответы. Я узнала много полезного.

Леди мило улыбнулась.

– Не за что, дорогая. Было приятно пообщаться с вами.

Салем открыла рот и сделала вид, что колеблется, наблюдая за женщиной.

– Что такое?

– Я не хочу перегибать палку и причинять вам неудобства, – тихо сказала она, опустив взор на стол, словно испытывала противоречивые чувства. Но это было не так. Она просто подражала тому, как вели себя окружающие.

– Что вас беспокоит? – снова спросила женщина.

– Мне просто интересно... Вы что-нибудь знаете о девушке, которая умерла два месяца назад? – Офицер не могла не знать. Она работала в участке, а прямо через дорогу, в университете, кто-то умер, и по крайней мере в течение дня новости и СМИ освещали произошедшее, а местные жители судачили об этом.

Леди выглядела немного не в своей тарелке.

– Вы же понимаете, что я не могу об этом говорить.

Вот черт.

Салем понимающе кивнула, сглатывая разочарование.

– Понимаю. Просто это была моя первая неделя здесь, и я тоже студентка со стипендией, – соврала она, процедив сквозь зубы. – Поэтому я немного испугалась, подумав, что на свободе разгуливает убийца. Все в кампусе так говорили.

Дама огляделась по сторонам, хотя несколько минут назад сама говорила, что в участке никого нет.

– Только не под запись, хорошо?

– Конечно, – заверила ее Салем.

Леди наклонилась вперед, понизив голос.

– Ее не убивали. Девушка покончила с собой.

Салем не могла согласиться. Она видела следы на запястьях – свидетельство того, что это было не просто самоубийство. Либо полиция провела дерьмовое расследование, что казалось ей более вероятным после того, как они списали все смерти на то, что студенты не выдерживают давления, либо женщина врала. Салем не могла сказать наверняка. Все, что она знала: ни в одном из досье не указано ни одной причины, по которой предположительно произошли самоубийства, кроме стресса.

Значит, либо следователи были некомпетентны, либо расследование намеренно вели по ложному следу.

Она подозревала последнее.

– Вы не упомянули, на чем вы специализируетесь, дорогая? – спросила женщина.

Салем ответила:

– На журналистике. – В университете вообще есть курс журналистики? Она не могла вспомнить.

Леди побледнела.

– Ох, дорогая.

Салем прищурилась в ответ на реакцию женщины.

– Что?

– Ничего. – Офицер покачала головой. – Просто... Несколько лет назад ко мне уже приходил студент-журналист. Он тоже претендовал на премию. Тоже получал стипендию. Он вел схожий проект – что-то вроде опроса об университете. Ситуации настолько идентичны, что у меня возникло дежавю.

Что за черт?

Неужели кто-то на самом деле вел столь дурацкий проект? Или, подобно Салем, он все выдумал, чтобы получить ответы? Ответы на что? Может ли он помочь ей?

– Какое совпадение. – Салем не смогла сдержать удивления в голосе. – Вы случайно не запомнили его имя? Чтобы я могла посмотреть, опубликовал ли он когда-нибудь свой проект, и попросить помощи?

Не успела Салем договорить, как женщина закачала головой.

– Боюсь, ничего не выйдет, моя дорогая.

– Почему?

Женщина откинулась на спинку стула.

– Потому что его тело нашли спустя несколько недель после нашей беседы. Он спрыгнул с вершины проклятого маяка.

Глава XIX. Салем

Нити сплетались, запутывались, завязывались в узлы, создавая цельную картину.

Салем посмотрела на свою доску, впервые сосредоточившись на одном деле, которое она всегда считала аномалией, исключением, тем, что нарушает закономерность.

Но, возможно, оно было ключом.

Она уставилась на снимок тела парня. Единственного парня среди умерших за последнее десятилетие девушек.

Салем не знала его имени. В его досье значилось просто: «Неопознан», – то есть записей о нем не было или их не нашли. Единственную прикрепленную к отчету фотографию сделали после вскрытия.

На этот раз Салем просмотрела отчет внимательнее.

Обширные травмы после падения на камни возле маяка. Причиной смерти стал перелом шеи. Ушибы и синяки, соответствующие удару и характеру падения. Никаких признаков насильственной смерти, никаких других следов на теле, кроме одного.

Крошечная, почти незаметная татуировка за ухом. Какой-то символ.

Салем прищурилась.

Где-то она его уже видела.

Но где?

Где она его видела?

Салем судорожно оглядела массивную доску, пытаясь определить, когда и где заметила символ, как вдруг взгляд упал на распечатанные заметки, которые она записала в телефон на пляже.

Девушка на пляже, Таня.

На ее теле находилась такая же метка, в том же месте.

Как, черт возьми, Салем могла это пропустить? Подсказка была у нее перед глазами.

Она взяла нитку и соединила фотографию Тани со снимком неопознанного парня. Затем заново окинула взглядом всю доску, кадры, записи, данные, нити, и вдруг кое-что из этого обрело смысл.

Если парень был тем самым, о котором ей рассказывала женщина в участке, – а похоже, что так оно и было, поскольку оба погибли, упав с маяка, а за последние несколько лет там зафиксировали только один случай смерти, – значит, он тоже опрашивал людей и задавал вопросы.

Но действительно ли он был студентом факультета журналистики? Стипендиатом? Действительно ли работал над проектом, похожим на тот, что выдумала Салем, или же он тоже все придумал, чтобы приблизиться к ответам? Но к каким? И получил ли их? Его смерть определенно склоняла к тому, что парень узнал нечто важное.

Он задавал правильные вопросы и слишком близко подобрался к истине, поэтому от него избавились. Вот почему он стал единственным парнем среди девушек. В замысле, в фокусе внимания предполагались исключительно женские смерти.

Вибрация телефона нарушила концентрацию. Салем опустила взгляд и увидела сообщение от Адити.

Адити: Получилось! Код доступа 1003#1031.

Салем уставилась на первую половину цифрового кода и крепче стиснула телефон.

3 октября.

День рождения Оливии.

Гребаный монстр.

Насмехался ли он над ней или злорадствовал? Всему виной садизм или высокомерие?

Вторая половина кода ни о чем не говорила. Почему 31 октября? Хэллоуин? Самайн? Чей-то день рождения? Годовщина? Почему эта дата была так важна?

Стиснув зубы, Салем быстро набрала ответ.

Салем: Спасибо! Я у тебя в долгу.

Адити: Без проблем. Только будь осторожна. Если тебя поймают, крупных неприятностей не избежать.

Салем: Не волнуйся, я буду осторожна.

Отправив сообщение, Салем быстро переоделась в свой лучший камуфляжный наряд: черные легинсы, черную водолазку, черные ботинки, черные перчатки и, самое главное, черную шапочку, чтобы покрыть всю голову и спрятать волосы, дабы не оставить никаких следов ДНК. Она сменила очки на контактные линзы. Салем ненавидела надевать и снимать их, но для ее миссии они практичнее. А потом поставила телефон на беззвучный режим и сунула его в карман.

Подготовившись, Салем вышла из комнаты, убедилась, что закрыла дверь, и направилась к выходу из здания, к счастью, ни с кем не столкнувшись. Было одиннадцать часов субботнего вечера, и в одном из особняков старшекурсников за пределами кампуса проходила грандиозная вечеринка. Большинство студентов собрались там, а остальные, вероятно, находились в своих комнатах, спали или учились.

Выдалось идеальное время, чтобы прокрасться незаметно, с минимальным шансом попасться. Тем не менее, выйдя из жилого корпуса и свернув к одинокому зданию в конце кампуса, где располагались аудитория и кабинет Мерлина, Салем соблюдала предельную осторожность и не теряла бдительности. Узнав, что в качестве кода доступа Мерлин использовал день рождения ее покойной сестры, Салем отказывалась называть его доктором.

Сей факт одновременно будоражил и леденил ее кровь.

Ветер холодил лицо, земля была слегка влажной от сырости. Ночью кампус казался более жутким, чем прежде. Может, дело в легендах и слухах, о которых поведала офицер полиции, но, увидев огромный замок и старинные башни, вырисовывающиеся на фоне ночи, наряду с коваными фонарями и мощеными улочками, Салем будто перенеслась на несколько сотен лет назад, понимая, что с тех пор это место не изменилось.

Мортимер застыл во времени.

Салем ощутила, как дрожь прокатилась по спине.

Натянув ворот водолазки на нижнюю половину лица, она пригнулась и скользнула в тень, торопясь и направляясь прямо к цели. Миновав тропу, ведущую ко входу в аудиторию, Салем ступила на траву и обошла круглое здание по направлению к тому месту, где, как она помнила, находилась дверь.

Чем дальше Салем огибала корпус, тем ближе становился лес. И хотя раньше она никогда не обращала на это внимания, сегодня почему-то немного вздрогнула. В лесу было темно и жутко, тени исчезали в полумраке, силуэты деревьев и ветвей, шевелящихся на ветру, вдруг стали казаться темными фигурами в капюшонах, пробирающимися сквозь чащу.

Боже, она действительно сходила с ума.

Всему виной недосыпание, ее кошмары и разговор, и больше ничего. В лесу нечего бояться. Салем разгуливала по кампусу в любое время дня и ночи и ни разу не испытывала страха.

Вокруг стрекотали сверчки. Где-то щебетали ночные птицы. Салем дышала через нос, заставляя разум сосредоточиться на цели.

Подобной возможности может больше не представиться. Салем не имела права облажаться.

Наконец она нашла маленькую дверь в углу, сразу по завершении округлой стороны здания, и установленную в стене панель.

Салем набрала код доступа и услышала щелчок замков.

Нажав на ручку, она быстро проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь, услышав, как снова сработали замки.

Темнота.

Ее окутала кромешная тьма.

Через окно проникало лишь немного лунного света. Салем не осмелилась включить светильник или фонарик на телефоне. Окно кабинета просматривалось с утеса, с пляжа и с маяка. На случай, если кто-нибудь забредет туда и бросит случайный взор, она не могла рисковать и выдать свое присутствие.

Дав глазам привыкнуть к темноте, Салем осмотрела помещение, проверяя, не изменилось ли что-нибудь. На первый взгляд все было по-прежнему.

Решив приступить к поискам, она направилась к камину и увидела, что чаша для хранения вещей все еще на полке. Однако на этот раз Салем заметила не только кулон сестры, сверкающий в лунном свете, как кристаллообразная кровь. Там лежали и другие предметы. Незнакомые ей. Изящный золотой браслет. Пара розовых сережек в форме цветов. Металлический кулон в виде звезды. Кольцо из белого золота с бриллиантом. Крошечные украшения, и Салем точно понимала их значение.

Трофеи.

Они лежали на открытом месте, где любой мог их увидеть, где любой мог пройти мимо, не подозревая, что это такое, в то время как Мерлин упивался своей силой. Уверенностью в том, что преступления сойдут ему с рук.

Просто взглянув на количество украшений – украшений, которые когда-то принадлежали таким же девушкам, как ее сестра, украшений, которые семьи так и не получили обратно, решив, что их украли, – Салем могла сказать, кто он такой.

Больной. Садист. Социопат, возможно, психопат. Идея выставить трофеи на всеобщее обозрение, где изо дня в день их мог видеть каждый, отдавала его самовлюбленностью.

Несмотря на то что всем своим естеством Салем желала забрать их, оставить себе кулон сестры, а остальные украшения разослать семьям погибших, она не притронулась к миске, лишь сжала руку в кулак, стиснула зубы и продолжила поиски.

Салем направилась к столу, не отодвигая стул и не садясь, и молча открыла один из двух ящиков. Внутри не нашлось ничего примечательного, только канцелярские принадлежности и несколько научных работ. Она оставила их в покое и попробовала открыть другой ящик.

Заперто.

Проклятье.

Когда она стала оглядываться в поисках ключа, огромная рука внезапно закрыла ей рот, с силой притянула к твердому телу и потащила обратно к книжной полке. Салем пыталась отбиться, но противник оказался слишком крепок, слишком силен, его хватка была чересчур надежной.

– Черт возьми, успокойся, маленький аспид, или мы оба окажемся в дерьме.

Голос, проникавший прямо в уши и в сознание, заставлял тело подчиняться. Когда Салем осознала, что это Каз зажимает ей рот и тянет назад, ее охватило всепоглощающее облегчение. Парадокс этого чувства ей предстояло осмыслить позже, особенно учитывая, что Каз был опасен. Возможно, все еще опасен. И тем не менее Салем позволила ему прижимать ее тело к себе, чувствуя, как бешеный стук сердца постепенно успокаивается.

Каз открыл дверь возле книжного стеллажа, ведущую в аудиторию, увлек за собой Салем и, мягко захлопнув створку, притаился с ней в темном углу.

– Даже не смей, мать твою, двигаться, поняла? – Его тон не допускал возражений.

Салем кивнула, или, по крайней мере, попыталась, хотя он закрывал ей половину лица поверх водолазки своей огромной ладонью.

В кабинете послышались приглушенные голоса.

По ту сторону кто-то был, и Салем едва не попалась. Если бы не этот несносный мужчина, ее точно поймали бы. Что ждало бы ее в таком случае – одному богу известно. От удивления она дернулась в его руках, и Каз притянул девушку к себе еще крепче, вжимаясь грудью в ее спину. Наклонившись, он практически навис над ее лицом и прислушался.

– Здесь никого нет, – заявил мужчина, голос которого Салем не могла припомнить.

– Мне пришло уведомление, что замком воспользовались, – раздался гневный голос Мерлина.

– Может, техник проверял или проблема с проводкой, – предположил другой мужчина. – Код знает только твой ассистент, а ты за него поручился.

Салем напряглась в объятиях Каза.

Мерлин поручился за него. Садист и психопат Мерлин поручился за Каза, своего ассистента, единственного, кому он, похоже, доверял. Каз – что-то вроде его протеже?

Ее голову посетила больная мысль: не мог же Каз иметь ничего общего с ее сестрой... Нет. Салем тотчас отбросила эту идею. Когда сестра умерла, Каз еще не приехал в Мортимер.

Но даже стоя рядом с ним, она ощутила, как мышцы деревенеют, застывают – сковывающее напряжение расползалось по телу. После услышанного ей не хотелось находиться так близко к Казу, но выбора не было. Либо сглотнуть подступившую желчь, либо рискнуть и выдать себя.

Салем сглотнула.

– Мне это не нравится, – пожаловался Мерлин, и второй мужчина громко вздохнул.

– Боже, просто осмотрись. Если ничего не украдено, тогда пошли. Уже поздно, нам нельзя опаздывать.

Куда? На светское мероприятие?

Шаги приблизились к двери, и Салем отступила, еще сильнее погрузившись в объятия и полностью скрывшись в тени, затаив дыхание. Казалось, Каз тоже перестал дышать.

Шаги остановились.

– Все на месте.

По громкости голоса Салем поняла, что Мерлин стоял рядом с камином и, скорее всего, рассматривал трофеи, дабы убедиться, что они не тронуты. Салем никогда еще так не радовалась, что прислушалась к логической стороне разума. Слава богу, она ничего не забрала. Монстры вроде Мерлина, коллекционировавшие трофеи, обычно одержимы ими до такой степени, что тотчас заметят, если один из них будет сдвинут хоть на долю дюйма.

Шаги постепенно удалялись. Раздался звук открывающейся и закрывающейся двери, следом – сработавших замков.

Наступила тишина.

Сердце пропустило удар.

Салем осенило: уйти незамеченными не выйдет, придется открывать дверь, отпирать замки и рисковать вновь привлечь внимание Мерлина. Остается ждать, пока кто-нибудь придет – уборщики или сам Мерлин, – и только потом уходить.

Тишина стала немыслимо громкой.

Салем слишком хорошо ощущала размеры Каза, его близость, его непредсказуемость.

Ей предстояло провести ночь с незнакомцем, который мог оказаться протеже монстра; который, как она видела, грозился выколоть карандашом глаз другому парню; который мог чуть сильнее надавить ей на лицо, задушить и сделать Салем очередной жертвой.

Ее заперли на ночь с Казом ван дер Ваалом.

Глава XX. Салем

В аудитории воцарилась гнетущая тишина.

Как и полная беспросветная темнота.

Оттого лишь отчетливее слышалось тихое дыхание Каза над головой, еще сильнее ощущалось его крупное мускулистое тело за спиной, как и его аромат, притупляющий чувства.

Все смешалось в голове, вступая в реакцию с уже бурлящей смесью эмоций и вопросов, соединяясь с тревогой, предвкушением и тем всепоглощающим чувством, когда кровь начинала закипать от его близости.

Салем знала, что все объясняется наукой, не более. По какой-то безумной причине ее молекулы реагировали на его молекулы, ее феромоны – на его феромоны, ее сердцебиение – на его ритм сердца.

Каз все еще зажимал ей рот, а другую руку положил на изгиб бедра, прямо между талией и тазовой костью. Прикосновение было страстным, собственническим, властным, словно он имел полное право так держать ее.

Салем невольно закрыла глаза, ощущая, как тепло его ладони просачивалось под ткань свитера и проникало прямо в плоть, плавя заледенелую с годами кожу.

Она почувствовала, как Каз уткнулся носом ей в макушку, а затем замер.

Отняв руку от ее рта, он схватился за шапочку и снял ее одним плавным движением, позволив волосам рассыпаться по спине. Салем инстинктивно потянулась поправить их, но его рука молниеносно перехватила ее запястья и опустила, заключив в крепкие объятия со спины.

Салем открыла была рот, чтобы возмутиться, но поняла, что водолазка до сих пор закрывала половину лицу, заглушая звуки.

Теперь она была не только обездвижена, но и лишена возможности говорить.

Каз снова уткнулся носом в ее волосы и втянул аромат. Салем почувствовала, как в его груди зародился низкий рокот, его вибрация отдавала ей в спину, проникала в грудь, заставляя ее отзываться схожей вибрацией, а соски до боли затвердеть.

Она издала приглушенный тканью звук и почувствовала, как дыхание Каза скользнуло вниз и остановилось на изгибе шеи и плеча. Каз прижался губами к ткани, как огромный рычащий зверь, держащий добычу за шею и ласкающий ее, прежде чем открыть пасть и поглотить целиком.

Салем не должна была возбуждаться от одной этой мысли – быть поглощенной им, быть центром его внимания, единственным объектом его страсти, единственным вместилищем его одержимости.

Но что-то внутри желало этого с пугающей яростью.

Яростью, которой было плевать, кто он и кем мог оказаться.

– Сейчас все было бы так просто, да? – прошептал Каз ей на ухо, касаясь его губами, отчего по телу пробежали мурашки. – Так просто прижать тебя к его столу и затрахать до потери сознания.

Перед взором Салем возник яркий образ: Каз прижимает ее к столу, спускает легинсы настолько, чтобы получить доступ, удерживает ее запястья за спиной, а сам ритмично двигает бедрами, вбиваясь в нее, заставляя тело скользить по деревянной поверхности, побуждая закатывать глаза. Нарастающее между ними напряжение в миг лопнуло, позволяя тьме поглотить их разумы и тела.

От воображаемых ощущений дыхание участилось, вздымающаяся грудь натягивала ткань водолазки, которая стала казаться теснее. С каждым вдохом трусики все сильнее намокали. Никогда и ни с кем Салем еще не доходила до такой степени возбуждения.

– И ты позволила бы мне... – Голос Каза, голос, манящий ее в море и душащий дымом, прозвучал ниже, еще более хрипло и более ощутимо для ее мозга. – Так ведь?

Да, она бы позволила ему. И к черту последствия, сейчас Салем было все равно, омыты ли его руки кровью или краской.

– Посмотри на меня, – приказал Каз, и она повернула шею, внезапно обнаружив его лицо рядом, так близко, что их носы соприкоснулись, и Салем окутало его дыхание: аромат кофе и мяты смешались с присущим ему запахом краски и петрикора. Сочетание было настолько насыщенным, что у нее слюнки потекли от желания впитать аромат целиком.

– Черт.

Его глаза, эти переменчивые, сверкающие глаза мерцали, как у дикого зверя, в слабом лунном свете, проникающем из окон, и пирсинг в его правом ухе сиял.

Их взгляды встретились в кромешной темноте.

Трусики Салем уже насквозь пропитались влагой.

Каз притянул ее ближе, прижимаясь к ней и позволяя ощутить твердое доказательство его возбуждения, оно было большое, больше, чем Салем могла вообразить. Его длина, горячая, пульсирующая и прочная, точно стальной стержень, упиралась ей в копчик.

А затем Каз сократил остатки расстояния, накрыв ее рот своим через ткань водолазки между ними.

Закрыв глаза, Салем вытянула шею, желая опустить горловину и почувствовать его желанные губы без преград.

Но ткань осталась на месте.

Салем силилась освободить руки. Каз усилил хватку, не отпуская.

Она попыталась отстраниться и повернуться. Рука на бедре удерживала ее на месте.

Салем прожигала его взглядом, запрокинув голову и злясь, что он отказывает ей.

Лицо Каза украсила ненавистная ей ухмылка, искривлявшая лишь уголок рта, что еще сильнее распаляло ее гнев. Салем издавала все больше звуков, упорнее сопротивляясь, но ничего не менялось, кроме оскорбительной ухмылки – она становилась только шире.

Прежде чем Салем успела придумать что-то еще, Каз снова вторгся в ее личное пространство и сделал то, чего она не могла предположить, заставив девушку замереть от неожиданности.

Он схватился зубами за ворот ее водолазки и дюйм за дюймом, секунда за секундой, удар за ударом сердца потянул его вниз.

Медленно.

Мучительно.

Невыносимо.

Каз задел ее губы, продолжая стягивать ткань, смотрел на нее полуприкрытыми глазами, посылая крошечные заряды от рта к паху, внутри нарастала пульсирующая пустота, требовавшая заполнения. Его зубы не отпускали ткань, а губы пробирались все ниже, пока Каз не выгнул шею и не освободил лицо Салем от ворота водолазки, который теперь плотно прилегал к шее, все еще теплый от его губ.

Это был самый чувственный опыт в ее жизни.

– Ты хотела что-то сказать? – спросил Каз, ссылаясь на звуки, которые Салем издавала до этого, в его тоне слышалось легкое веселье и безумное возбуждение.

Салем попыталась вспомнить, что собиралась вымолвить, но в мозгу будто произошло замыкание, мысли закоротило после странного полупоцелуя, от которого губы покалывало и хотелось большего, хотелось всего.

Салем приоткрыла губы и, прежде чем успела себя остановить, обрушилась на Каза с поцелуем.

Блаженство.

Вот на что это было похоже, вот на что был похож он сам. Таково самое близкое определение, которое Салем хранила в словарном запасе, но на деле никогда не испытывала.

Внутренняя тревога, казалось, затихла, эндорфины в ее теле взяли верх, наполняя Салем удовольствием, когда Каз завладел ее губами.

А именно это он и делал.

Он овладевал ею.

Поглаживая ее язык своим, он наполнял Салем ядом, что проникал под кожу и прямиком в вены, устремлялся к сердцу, заражал его, пока оно не начинало качать отраву по всему телу, подчиняя его воле Каза.

Но еще никогда яд не был так сладок, с ароматом мяты и кофе, как в его дыхании, с оттенком желания и порочности, что читались в его глазах, с нотками греха и соблазна, звучавшими в его голосе.

Салем чувствовала, что становится сосудом Каза, вкушая его губы, как плод, прикусывая, посасывая и привязывая себя к нему на веки вечные в его подземном мире.

Каз издал еще один рокочущий звук, и в ответ с ее губ сорвался стон.

Салем не сразу осознала, что он отпустил ее, – лишь когда ее руки уже обвили его шею, а тело само прижалось к его груди. Пока у нее подкашивались колени и оба продолжали поглощать друг друга, она пальцами зарывалась в его волосы, впервые ощущая его пряди, пока Каз сжимал ее локоны в кулаке.

Другой рукой, той, что лежала на ее бедре, он скользнул по животу и обхватил ее пышную грудь, крепко сжимая, и Салем почувствовала, как непроизвольно задвигала бедрами, а следом втянула носом воздух, когда удовольствие стрелой пронзило тело. Его пальцы, его татуированные искусные пальцы кружили возле ее соска, не касаясь его, а лишь очерчивая контур, дразня, мучая ее, и Салем издала звук, столь похожий на мольбу, что сама удивилась.

Она почувствовала ухмылку Каза на своих губах и сделала то, что жаждала сделать уже очень и очень давно.

Салем укусила его.

Сильнее сжав волосы, Каз заставил ее запрокинуть голову. От этого жеста доминирования кровь Салем вспыхнула яростным пламенем.

Она еще не закончила.

Она хотела большего.

Ей нужно было больше.

Салем смотрела на Каза лихорадочным взглядом, а он привычно осматривал ее лицо, изучая каждую черточку.

– Разреши мне тебя нарисовать.

Слова заглушил рев крови в ушах. Салем видела движения губ Каза, но ее настолько поглотило сексуальное влечение, что потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, прежде чем слова проникли в сознание.

Его слова.

Как и все остальное.

Вся ситуация.

Салем резко отдернула руки и отступила от Каза на несколько шагов. Сердце гулко колотилось в груди, пока она глубоко дышала, пытаясь успокоиться, тело наконец остыло после вспышки безумства, но на коже все еще ощущались следы его прикосновений.

Каз скрестил руки на груди, но Салем упорно смотрела на него, не позволяя себе опустить взгляд. Смотрела на его покрасневшие припухшие губы.

Проклятье.

Салем развернулась, продолжая увеличивать расстояние между ними, подошла к большому письменному столу и облокотилась на него, спрятав лицо в ладонях.

Что она натворила?

Как она могла так поступить? Сразу после того, как обнаружила улики в кабинете Мерлина! И именно с ним, из всех людей! Даже вполне осознавая, что Каз может работать с Мерлином! Но зачем ему было прятать ее, если он работал на профессора? Тогда по какой причине Мерлин поручился за Каза, если тот никак с ним не связан?

Сплошная бессмыслица.

– Посмотри на меня, – снова услышала она приказ, но проигнорировала его, пытаясь упорядочить мысли. Да, между ними давно существовало напряжение. Да, ее безумно влекло к Казу, и сейчас Салем могла признать, что дело далеко не в физическом влечении. Ее манил огонь Каза, его таинственность и репутация, то, как он смотрел на нее диким, безумным взглядом, и то, как поглощал ее, словно она была эликсиром, способным спасти его от гибели. Ее привлекало в нем абсолютно все.

За исключением, может быть, ухмылки, или того, как он ее подначивал, или как подпитывал их соперничество.

Каз нравился ей, и Салем хотела бы повторить то, что между ними только что произошло.

Но прежде ей нужно было кое-что узнать.

Поговорить следовало давно, и теперь, когда они оказались в ловушке, разговора точно не избежать.

Приняв решение, Салем опустила руки и подняла голову, но увидела, что Каз стоит возле окна, устремив взгляд на улицу.

Черт, он притягивал все ее внимание.

Восхищение Салем усилилось, когда она разглядела его силуэт в бледном лунном свете, его фигура заполняла оконный проем, блокируя свет мощными плечами, которые сужались к мускулистой спине и талии. Каз обладал идеальными пропорциями, будто созданный художником, как эталон брутальной мужской красоты.

Салем одернула себя: «Сосредоточься».

– Почему твой студенческий пропуск отличается от обычного? – задала она вопрос, от которого зависело, как пройдет этот разговор. Если ответ ее не удовлетворит, она покончит с беседой.

Каз не повернулся к ней, он продолжал с мрачным видом смотреть в окно, его темный свитер почти сливался с тенью. Пока он стоял в профиль, татуировки на его шее, казалось, сияли, вихри и изгибы, словно лианы, взбирались по крепкой шее, освобожденной от волос.

– Это членский пропуск, – лаконично объяснил Каз. Разумеется. Салем и так это понимала, она же не идиотка.

– И какой организации он принадлежит? – подтолкнула его к ответу, внимательно следя за Казом, чтобы уловить мельчайшие изменения мимики. Его лицо почти не изменилось. Лишь появилось едва заметное напряжение вокруг слегка припухших губ.

– Не твое дело.

Сами слова и то, как их произнесли, подстегнули какое-то воспоминание. Однако Салем отмахнулась от него и села на стол, болтая ногами над полом.

– Мы можем поговорить начистоту, – сказала она. – Или мы никогда больше не увидимся. Выбирай.

Каз повернулся и окинул ее мрачным взглядом.

– Ты не сможешь мне помешать.

Салем согласилась.

– Нет, но я могу тебя игнорировать.

– Ты и так это делала, – усмехнулся он.

Каз и понятия не имел, насколько отстраненной она может стать. Даже при всей своей холодности Салем не была к нему равнодушна. Но она знала, что способна отринуть любые чувства.

– Все может стать намного, намного хуже. Ты просто перестанешь для меня существовать.

Каз впился в нее свирепым взглядом.

– Нет, не перестану. Как бы отчаянно ты ни пыталась. То, что между нами, – это отравляющее притяжение – оно никуда не денется. Поверь мне, я пытался от него избавиться. Я приложил чертовски много сил, стараясь держаться от тебя подальше.

Салем моргнула, услышав ярость в его голосе.

– Почему?

Каз выдохнул, прислонившись к окну, скрестив руки на груди и упершись одной ногой в стену позади себя. Казалось, он хотел что-то сказать, почти начал, но затем испустил очередной выдох, оставив слова невысказанными.

Салем попробовала сменить тактику.

– Ты следил за мной сегодня?

– Да, – просто ответил он.

– Зачем?

Каз пожал плечами.

– Других дел не нашлось.

Она сомневалась в этом.

– И все? Поэтому ты просто решил преследовать меня?

– Почему бы и нет? – В его тоне не чувствовалось ни капли раскаяния. – Ты вела себя странно, мне хотелось выяснить причину. И тут напрашивается вопрос: что ты здесь делаешь?

Салем долго изучала его. Она не доверяла ему, по крайней мере эмоционально, и не доверяла его намерениям. Но они всю ночь могли ходить по кругу, пока кто-нибудь не уступит хотя бы на дюйм.

– Ответ зависит от твоих следующих слов, – честно сказала она ему.

Каз слегка прищурился.

– Тебе известно о смертях?

Слова разорвались, как бомба, оставив после себя гулкую тишину. Салем затаила дыхание, пока Каз разглядывал ее с тем же недоверием.

– Да, – наконец ответил он.

– О возможной причастности Мерлина ты тоже знаешь? – спросила она, все еще придерживая козыри.

– Да.

Салем сделала глубокий вдох и сглотнула. Теперь самое сложное.

– И ты... помогаешь ему?

Каз категорично покачал головой.

Она выдохнула. Ее напряженные плечи слегка расслабились. Салем склонила голову набок, с любопытством рассматривая Каза.

– Зачем же тогда стал его ассистентом?

Он стиснул челюсти.

– У меня есть причины. Зачем ты пробралась в его кабинет?

Салем схватилась за край стола, на котором сидела, и посмотрела на движущиеся по полу тени.

– Ради сестры.

На мгновение воцарилась тишина.

– Ради твоей сестры?

Салем снова подняла взгляд и увидела, что Каз повернулся к ней.

– Да, – призналась она. – Однажды я была в его кабинете и увидела там кое-что из ее вещей. Просто хотела убедиться, что глаза меня не подвели.

Она видела, как Каз пытается понять, что это может быть, перебирая список вещей в кабинете, в котором, без сомнения, бывал бесчисленное количество раз. Внезапно его взгляд стал острее.

– Украшения.

Салем кивнула.

– Он сказал, что это кулон его бывшей жены. Но я знаю, что он соврал. Украшение принадлежало Оливии.

Подняв руку, Каз сжал пальцами переносицу и закрыл глаза, о чем-то задумавшись, воздух вокруг него сгустился. Подойдя к столу в углу, за которым сидел во время лекций, он опустился на стул. Салем устремила взгляд в окно, не отвлекая Каза от размышлений, и ждала, когда он сам заговорит.

– Салем.

Произнесенное им слово удивило ее. За все время их знакомства она не помнила, чтобы Каз обращался к ней по имени. А тон и сам факт, что он это сделал, придавали ситуации еще большую серьезность.

– Ты должна отозвать заявку на премию.

Каз не переставал ее удивлять, хотя после подслушанного разговора с Адити Салем стоило ожидать чего-то подобного.

– Почему? – спросила она, повернувшись к нему и с любопытством ожидая ответа.

– Ты знаешь почему, – сказал он серьезным тоном.

Потому что все погибшие студенты претендовали на получение премии.

– Из-за смертей, – заключила она. – Тебе следует дать мне более весомую причину, Каз.

Он опустил руки и откинулся на стуле, заставив передние ножки оторваться от пола и покачиваться в такт его движениям.

– Тебе грозит опасность, – прямо заявил он.

– От кого? От «Мортемии»? – спросила Салем, название само сорвалось с губ.

Каз выгнул бровь.

– Что?

Его реакция смутила Салем.

– «Мортемия». Группа для студентов, принадлежащих семьям наследников.

Каз выругался.

– Речь идет не о какой-то идиотской студенческой ассоциации, Салем. Шутки кончились. Тебе грозит опасность. Ты должна отнестись к этому серьезнее и перестать рисковать жизнью.

Салем всегда негативно реагировала на подобный тон, напоминавший ей о тех, кто вечно твердил, чтобы она вела себя прилично для ее же блага.

Она спрыгнула со стола, смахнула с попы пылинки и подошла к Казу. Он уже перестал раскачиваться на стуле и настороженно наблюдал за ней. Упершись одной рукой в столешницу, а другой в спинку его стула, Салем наклонилась и понизила тон.

– Вероятно, у тебя сложилось ошибочное впечатление, будто ты имеешь право решать, что мне делать со своей жизнью, – начала она. – Позволь же внести ясность. Это не так. Если я решу сброситься с утеса, я это сделаю. Если пожелаю прогуляться ранним утром с симпатичным незнакомцем, никто меня не остановит. Если захочу подать заявку на премию, зная, что стану приманкой, так тому и быть. У тебя нет права голоса.

Грудь вздымалась от нахлынувших эмоций, Салем сама удивилась столь мощному потоку слов.

Каз сидел неподвижно, прожигая ее непостижимым взглядом, в котором пылал огонь, лишь скривил губы в своей чертовой ухмылке.

– Попробуй. Попытайся спрыгнуть с утеса, и я тебя перехвачу. Стань приманкой, и я поймаю тебя первым. Рискни провести время с другим мужчиной, и его кровь станет мне краской, а твое тело – холстом.

Внезапно Каз вскинул руки и притянул Салем, заставив упасть боком ему на колени, и пальцами зарылся в ее волосы – движение, которое она уже научилась распознавать и ассоциировать с ним.

– Может, я и не в праве решать за тебя, – заявил Каз, буравя ее взглядом, – но я, черт возьми, не стану стоять в стороне. Пойми это.

Салем гневно уставилась на него, прямо как в начале их противостояния, дрожа от адреналина и чего-то еще.

И вдруг ни с того ни с сего она зевнула, сводя на нет всю свирепость взгляда.

Губы Каза изогнулись, но не в ухмылке, а в усмешке. Он начал перебирать ее пряди теми гипнотическими и убаюкивающими движениями, что усыпляли ее еще на улице. В этот раз они тоже сработали. Салем не понимала, почему ее мозг считал, что засыпать сейчас безопасно, почему посылал эти сигналы телу. Она не хотела засыпать – не так, не с ним, не с тем грузом невысказанных тайн между ними, не с осознанием грядущего.

Но почему-то от нежных повторяющихся движений по ее волосам руки словно налились свинцом, тело потяжелело, веки стали неподъемными.

– Мы еще не закончили, – пробормотала Салем. Они не договорили. Но обязательно закончат разговор. Возможно, после сна. Тело Каза было твердым, но таким удобным. И впадина под ключицей просто прекрасна. Как и ровный ритм сердца под ухом Салем. Так приятно просто отключить мозг и отпустить реальность.

Салем вздремнет, а потом вернется к разговору.

Верно.

Нужно лишь немного вздремнуть.

Но прежде, чем погрузиться в сон, она услышала мягкий низкий голос Каза:

– И никогда не закончим.

Глава XXI. Салем

Салем резко проснулась.

Она села на кровати и оглядела комнату: сквозь закрытые окна проникал свет, и казалось, что сейчас раннее утро.

Минуточку.

Она в своей кровати? Когда она до нее добралась?

Салем лишь помнила, как отправилась в кабинет Мерлина, как ее чуть не поймали, как Каз спас ее задницу. Затем их поцелуй, самый горячий, самый страстный поцелуй, разговор, а потом она заснула на нем.

Да. Больше Салем ничего не помнила. Когда она добралась до комнаты? Более того, как она в нее попала?

Словно в ответ на вопрос, дверь ванной распахнулась, Салем в панике вскочила с кровати и попятилась, выставив руки в боевой готовности, собираясь дать отпор тем, кто вторгся в ее пространство.

Из ванной вышел Каз.

Привлекательный, мокрый, полуголый.

Каз.

Какого черта?

Одним полотенцем он сушил влажные волосы и откидывал их назад, другое было обернуто вокруг его талии, открывая взгляду весь торс, и, господи боже, какой у него торс. Упругая загорелая кожа гладко облегала подтянутые сильные мышцы, а впадины между грудью и прессом подчеркивали рельеф. По шее тянулась соблазнительная вена, пульсирующая рядом с татуировкой в виде виноградной лозы, которая обычно скрывалась под воротником одежды. Теперь Салем могла разглядеть, как лоза спускается по его груди, переплетаясь со множеством красивых рисунков, выполненных в основном черными чернилами с небольшим вкраплением цвета. Она оценила масштабы: звезда над левой грудью, окруженная крошечными лозами и завитками, соединявшими ее с крыльями на боку, которые исчезали из виду. На правой груди кисть будто пронзила кожу, из раны стекала кровь, прямо в пасть змеи, свернувшейся в клубок на боку, где виднелась еще какая-то надпись. А с другой стороны торс украшала птица, напряженно вглядывающаяся вдаль.

Стервятник.

Увидев его, Салем перестала пялиться на татуировки и подняла глаза на мужчину, который наблюдал за ней.

И тут она поняла, что на ней только майка и трусики, больше ничего.

Вот дерьмо.

Салем захотелось немедля нырнуть под одеяло, но она сжала руки в кулаки и осталась стоять на месте, позволяя Казу смотреть, сосредоточившись на более важных вопросах, а именно: что он здесь делает и почему она полуголая?

Он медленно вбирал ее образ, скользя взглядом по обнаженной коже, груди с затвердевшими сосками, которые выделялись сквозь ткань, небольшому животу, изгибу бедер, сомкнутых так плотно, что не оставалось и просвета возле киски, сжимающейся под изучающим взглядом Каза, и ниже, до покрытых телесным лаком ногтей.

– Какого дьявола ты здесь делаешь? – нарушила Салем молчание, озвучив вопрос, который громче всего кричал в голове.

– Никакого «спасибо, что донес меня до моей комнаты»? – Каз бросил полотенце, которое держал в руке, в корзину для грязного белья.

Салем прищурилась.

– Поблагодарила бы тебя, если бы помнила, что произошло.

Он пожал плечами, и Салем наблюдала за движением его мышц.

– Не моя вина, что ты спишь как убитая.

Салем удивленно уставилась на парня. Как убитая? Она? Она испытывала проблемы со сном, а когда удавалось заснуть, ее мучили кошмары, и она судорожно просыпалась. Слова Каза потрясли ее. Как она сумела столь крепко заснуть? Неужели мозг так нуждался в отдыхе, что полностью отключился?

– На самом деле, – сказал Каз, подходя к кровати, – я тоже несколько часов проспал как убитый. Так хорошо, что не думаю, что в ближайшее время покину твою постель.

Сказать, что Салем пыталась уложить в голове все происходящее, было бы преуменьшением. Когда он спал в ее постели? Получается, они спали вместе?

И как, черт возьми, они вообще выбрались из аудитории?

Прежде чем Салем успела озвучить хоть один вопрос, Каз отбросил второе полотенце в сторону и забрался в ее кровать, на несколько секунд обнажив свой очень крепкий, рельефный зад.

– Я скоро уйду, – пообещал он, явно не понимая, что Салем все еще осмысливает ситуацию, поскольку мозг работал медленнее. – Просто иди ко мне ненадолго.

Каз хотел, чтобы она легла в кровать, в ее кровать, куда он забрался без спроса, еще и абсолютно голым, после того как воспользовался ее ванной, чтобы принять душ, используя ее полотенца?

Абсурдность происходящего поразила Салем до глубины души, и она сделала то, чего не делала уже много-много лет.

Она рассмеялась.

Держась за живот и наклонившись, Салем смеялась, наполняя комнату раскатистыми звуками, которые не издавала более десяти лет. Она смеялась, пока румянец не опалил ее лицо, а слезы не потекли по щекам, не сводя глаз с Каза, наблюдавшего за ней с легким изумлением.

– Ты чокнутый, – с хрипом выдавила она, продолжая хихикать. – Совсем с ума сошел.

– Из-за тебя? – задумался он, развалившись в ее кровати, точно король. – Да.

Слова Каза вызвали еще одну волну смеха.

Салем упала на кровать поверх одеял, не в силах больше стоять, все еще держась за живот, и вдруг оказалась на спине.

Ее волосы разметались по светло-голубому одеялу, руки лежали по бокам головы, и она подняла взгляд, обнаружив, что Каз навис над ней. Обнаженным торсом он задевал ее напряженную грудь, соски терлись об него, их разделяла только ткань. Опершись на локоть, другой рукой Каз коснулся ее распущенных волос, потянул и разложил пряди на свой вкус, сосредоточившись на задаче, в то время как Салем сконцентрировалась на нем.

– Что мы делаем? – тихо поинтересовалась она, ее слова прозвучали не громче шепота, Салем в самом деле силилась понять, что происходит.

– Не знаю, – ответил Каз, и в его словах звенела искренность. – Но мне нравится.

Ей тоже. Однако Салем чувствовала опасность. Потому что Каза что-то сдерживало, оттягивало его назад, возводило между ними непробиваемую стену. И пока Салем не поймет, что это за преграда, она не сможет ему доверять.

На долю секунды ее взгляд метнулся к доске расследования, и Салем с облегчением уверилась, что та скрыта чехлом, который она специально для нее заказала. Гостей в ее комнате не бывало, но девушка предпочитала соблюдать осторожность. Пусть любой мог понять, что под чехлом какая-то доска, ее содержимое оставалось скрыто от посторонних глаз.

Но в тот момент она ослабила бдительность, выдав себя глазами.

Каз заметил, что внимание Салем переключилось, и поднял голову, чтобы проследить за ее взглядом.

Она тотчас приподнялась и захватила его губы, отвлекая внимание.

Сработало.

Каз повернулся к ней, наклонил голову набок, отдав немой приказ, заставивший Салем приоткрыть губы; тело тут же отозвалось знакомым гулом, предательски реагируя на его влияние. Их дыхание стало прерывистым, простыни шуршали, языки знакомились друг с другом, пробовали на вкус, поглощали.

Каз провел пальцами по ее шее, по груди, ущипнул сосок, заставив Салем выгнуть спину, а затем спустился ладонью по животу и остановился на трусиках. Салем подалась бедрами в молчаливом приглашении, и Каз опустил руку между ее ног, прямо к киске, хлопок был единственной преградой между его пальцами и ее пульсирующим, сжимающимся и сочащимся от возбуждения естеством.

– Ты чертовски мокрая, – прошептал он ей в рот, и Салем, тяжело дыша, в ответ закусила его губу. – Кто-нибудь раньше обладал этой киской?

– Я уже занималась сексом.

– Я не говорю о тех импотентных придурках, которые не могли тебя удовлетворить.

– Откуда ты знаешь, что они меня не удовлетворяли? – поинтересовалась Салем.

Глаза Каза потемнели, зрачки почти полностью поглотили серые радужки.

– Потому что, в отличие от меня, они не владели твоим разумом.

Салем уставилась на него, осознавая правдивость этих слов. Он не ошибся. Прежде ей не доводилось испытывать глубокого удовлетворения – такого, какое, по ее мнению, мог доставить Каз.

– Мой разум тебе не принадлежит, – попыталась возразить она.

Он усмехнулся, поцеловав уголок ее рта.

– Я владею твоим разумом. И собираюсь завладеть телом. А после заберу и твою душу. Потому что ты вскоре придешь за моими, верно? За разумом, телом и душой. А теперь ответь, кто-нибудь раньше владел этой киской?

Салем покачала головой.

Каз издал удивительный звук, напоминавший зародившееся в груди рычание, и Салем прижалась к нему, извиваясь на кровати, отчаянно нуждаясь в разрядке. Но он продолжал неустанно дразнить ее, просто поглаживая через белье, отказывая ей, возбуждая и разжигая в ней пламя.

Решив, что нужно что-то предпринять, Салем потянулась к трусикам и попыталась сдвинуть ткань в сторону, но Каз перехватил ее запястья и завел их ей за голову рукой, на которую опирался.

– Каз, – взмолилась она и услышала, как он выругался.

– Умоляй меня снова, маленький аспид, – пробормотал он ей в губы. – Отрави меня своим ядом.

Казалось настоящим безумием – считать его поцелуи ядовитыми, когда он утверждал, что это Салем его отравляет. Может, ядом были они оба. Может, оба были и противоядием. А может, то, что они принимали за отраву, в конце концов, дарует им исцеление.

Не испытывая ни капли стыда, Салем вновь взмолилась о разрядке:

– Каз, прошу.

– Просишь что? – настаивал он, водя указательным пальцем по хлопку.

– Прошу, заставь меня кончить, – выдохнула Салем, приоткрыв глазами. – А если не можешь, то отпусти, чтобы я могла позаботиться о себе сама.

Услышав ее требование, Каз перестал двигать пальцем и растянул губы в ухмылке. Затем обхватил ее между ног ладонью.

– Что, если не отпущу? Что, если буду удерживать тебя на грани оргазма? Что тогда, а? – Он провел носом по ее шее, вызывая мурашки.

Она застонала, едва сдерживая слезы.

Она, Салем Салазар, холодная, равнодушная сука, вот-вот собиралась расплакаться и заныть в руках мужчины. Кто бы мог подумать?

– Я сделаю все, что пожелаешь, – предложила она, надеясь, что он уже хоть что-нибудь предпримет.

Каз приподнялся, глядя на нее сверху вниз.

– Опасно предлагать такое кому-то вроде меня, маленький аспид. Я могу осквернить тебя, уничтожить, нанести непоправимый вред. Ты этого хочешь?

Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

– Я хочу тебя. – Салем признала правду, которую слишком долго отрицала.

– Черт. – На этот раз застонал он, прижавшись к ее лбу своим. – Ты лишишь меня рассудка.

Салем завороженно наблюдала, как сменялось выражение его лица: хмурый взгляд, который можно было принять за проявление гнева, но она знала, что за ним скрывается желание, сжатые челюсти, которые можно было принять за вспышку ярости, но она знала, что так он удерживает контроль, неистовство в глазах, которое можно было принять за признаки безумия, но на деле оно отражало нужду. Потребность в ней.

Каз смотрел на нее несколько долгих секунд.

– У меня два желания.

Салем ждала, что он продолжит.

– Я хочу нарисовать тебя, – заявил он, повторив слова, произнесенные после их первого настоящего поцелуя. Салем не очень понимала, что это значит и что он подразумевает, но ей было любопытно посмотреть, как работает Каз, и увидеть его картины.

Она кивнула.

– Хорошо.

В глазах Каза мелькнул триумф, в них зажглись почти безумные искры, когда он прижался к ее губам с глубоким поцелуем, от которого бросало в жар.

Салем облизнула губы.

– А второе?

– Хочу, чтобы ты показала мне, что там. – Каз кивнул на ее доску расследования.

Салем замерла.

Она не могла ему показать. На доске были все детали расследования, ее заметки, теории, все в одном месте. Она не могла предугадать реакцию Каза на столь глубокую вовлеченность и то, как он распорядится полученными сведениями.

Салем сглотнула.

– Я тебе не доверяю.

Каз усмехнулся.

– А я не доверяю тебе. И что?

В этом весь смысл. Доверие – первостепенное, решающее, всепоглощающее понятие. Если Салем не могла открыть душу даже самым близким, то как ей поделиться с ним?

Она отстранилась. Оргазм того не стоит. Позже она сможет воспользоваться рукой и достичь того же результата.

– Значит, сокрытое там – лишь для тех, кто заслужил твое доверие? – размышлял Каз вслух, делая правильные выводы. – Покажи мне, и я заставлю твои ноги дрожать, – предложил он, двигая рукой так, что по ее спине прокатилась волна жара.

– Нет. – Салем решительно покачала головой. – Я сама могу довести себя до оргазма, когда ты уйдешь.

– Я не уйду, – уверенно заявил Каз. – Пока не покажешь мне, что там.

Салем молчала, приготовившись к агрессии. Но произошло то, чего она не ожидала: он внезапно отпустил ее, сорвал трусики и раздвинул ей ноги. Ее грудь вздымалась все чаще, когда Каз навис над ней, глядя в глаза, и Салем прикусила губу, раздвигая ноги еще шире. Он набросился на нее, точно изголодавшийся зверь.

Салем ощутила напряжение в бедрах, мышцы дрожали, пока Каз удерживал ее, пробуя на вкус, дразня языком, проникая в нее, прикусывая клитор, снова и снова, пока она не задрожала, не закричала, не попыталась вырваться, но он только усилил хватку, не позволяя ей отстраниться.

Благодаря его пальцам возбуждение уже достигло максимума, и Салем начала быстро, стремительно взбираться на вершину. Ее груди вздымались, когда она обнимала их, дергала за соски, чувствуя, как наслаждение передается в очень, очень талантливый рот Каза. Он поднимал ее все выше и выше, и вдруг, как только она увидела звезды у себя перед глазами, остановился.

Он, мать его, остановился.

Салем впервые услышала, как из ее горла вырвалось рычание, скорее звериное, нежели изысканное.

Она устремила на Каза напряженный взгляд: он лежал у нее между ног с влажными от соков губами, и одно это зрелище заставляло ее киску сжиматься.

– Убирайся.

– Позволь мне взглянуть, – он прижался поцелуем к клитору, не обращая внимания на ее слова, – и я тебя опустошу.

Салем жаждала разрушения, опустошения, абсолютного уничтожения.

А еще она хотела доверять Казу, хотела увериться, что способна на это, что она может открыться, и, что еще важнее, ей отчаянно хотелось, чтобы он сумел сохранить ее доверие.

Когда Салем не произнесла ни слова, Каз вновь принялся ее поглощать.

Он опять подвел ее к краю, опять остановился и задал тот же вопрос.

Каз повторял пытку снова, и снова, и снова, пока Салем не превратилась в стонущий хаос: она была измождена настолько, что ей хотелось только одного – повернуться на бок и спрятаться от всего мира.

После четвертого раза она сбилась со счета.

После следующего потеряла сознание.

* * *

Очнувшись, Салем почувствовала себя так, будто с нее содрали кожу, все защитные барьеры рухнули, эмоции обнажились, как никогда раньше. Она повернулась на бок, ее глаза горели, как от линз, так и от переизбытка чувств.

Она снова осталась одна.

Как и всегда.

Одна и сама по себе.

Слезы стекали по лицу и впитывались в подушку. Горло сжалось, и она захлебнулась рыданиями, не понимая, что происходит. Ведь ничего особенного не случилось. Ничего. Никто не умер, никто не обозвал ее и не совершил ничего гнусного. Поэтому Салем не понимала причину слез. Она редко плакала, если вообще плакала.

Наверное, все дело в гормонах, и только в них. За последние сутки она ощутила несколько всплесков. Вероятно, они всему виной.

Но осознание этого не избавило от дрожи, чувства пустоты в животе и бесконечного потока слез, который, казалось, не собирался затихать.

Салем уставилась в окно, поддавшись унынию и позволяя себе принять происходящее, чтобы мозг и тело могли успокоиться.

И вдруг она почувствовала движение позади.

Салем повернулась, и ее объял шок – Каз все еще здесь, спит в ее постели.

Он остался.

Она мягко коснулась его груди, желая убедиться, что он настоящий, и почувствовала под ладонью теплую плоть.

Слезы продолжали струиться по лицу, но на сей раз по совсем иной причине.

Каз не ушел.

Он не оставил ее одну.

После всего, после ее непреклонных отказов он так и не ушел.

С тех пор как спас Салем в кабинете Мерлина: всю ночь и до самого утра, перенеся ее из аудитории в комнату, где мог бы бросить ее и уйти, Каз оставался рядом.

Он не оставил ее одну.

Неустанно прокручивая в голове эту мысль, Салем сделала то, что давно желала. Она прижалась к Казу, вписалась в изгиб его тела, словно оно было высечено для нее, его твердость и ее мягкость слились воедино и подошли друг другу, как кусочки пазла.

Каз обнял ее во сне столь естественным движением, что сдавленный ком в горле Салем тотчас растворился. Она запоминала каждую деталь: ощущение его тела, его рук, просто обнимающих ее и дарующих уют, которого она жаждала, хотя сама этого не понимала. Салем изголодалась, невероятно изголодалась по чему-то настолько тривиальному. Люди так или иначе нуждались в других людях. Но самое главное – люди нуждались в привязанности: дети – в родительской, подростки – в дружеской, взрослые – в любовной и семейной. Салем никогда не доводилось ее испытывать. Родители, при всей своей доброте, так и не сумели понять дочь и не проявляли той нежности, которой щедро одаривали ее сестру. Оливия тоже никогда не баловала ее вниманием, потому что Салем сама отнекивалась от нее большую часть жизни. Оглядываясь на прошлое, она задавалась вопросом: сколько вины лежало на сестре, а сколько на ней самой? И могли ли испорченные отношения с матерью стать следствием собственного бремени Салем? Возможно, ей стоило пересмотреть свою жизнь. Дружба оставалась для нее чуждым понятием. Единственный сексуальный опыт служил попыткой доказать себе, что она не сломлена, что она может заниматься сексом, не раскрывая душу, что она преодолела свои травмы. Не то чтобы это сработало. Весь опыт длился не более десяти минут и оставил Салем столь же отрешенной, как и раньше. Тогда и созрело решение: в следующий раз она переспит только с тем, кому сможет доверять, чтобы процесс вызывал чувства, а не напоминал медицинскую процедуру. Салем никогда не проявляла нежности к себе, так как же она могла ожидать ее от кого-то другого?

Наслаждаясь теплыми сонными объятиями Каза, с заложенным носом, мокрыми глазами и ноющей болью в груди, Салем почувствовала вкус ласки, само ощущение, она почувствовала все. Она чувствовала себя защищенной от мира, людей и даже от самой себя.

И она хотела этого.

На нее снизошло осознание. Если не с ним, то с кем-то другим, но, вкусив однажды, она жаждала пронести эти чувства через всю жизнь.

Салем смотрела на спящего Каза, испытывая странную признательность и к нему, и к тому, что расцвело в ледяной стране ее сердца при их встрече.

Каз не оставил ее одну.

Может, Салем и не ведала о нем ничего, но она знала, что он не оставил ее, хотя имел на то все причины, и пока этого было достаточно.

Глава XXII. Салем

Пробудившись в следующий раз, Салем впервые за долгое время почувствовала себя отдохнувшей.

Она зевнула, оглядывая маленькую комнату, и заметила, что на улице уже сумерки, солнечный свет исчезал с наступлением темноты. Она проспала весь день. Слава богу, что были выходные. Почувствовав себя не в своей тарелке, Салем тихонько поднялась с кровати и увидела, что Каз все еще мирно спит, повернувшись к ней спиной, на которой красовался массивный череп со множеством классических художественных образов. Все его тело было произведением искусства, которое хотелось неторопливо обводить пальцами.

Оставив его, Салем на цыпочках направилась в ванную, по пути взяв свежую одежду. Раздевшись, она встала перед зеркалом и оглядела себя.

На шее остался засос, который она даже не почувствовала в дымке вожделения. Губы припухли, как и глаза. Лицо тоже выглядело слегка опухшим, на щеке отпечаталась складка от подушки. А волосы, которые она никогда не оставляла распущенными на ночь, обрамляли лицо огромным беспорядочным облаком, локоны напоминали змей. Может, поэтому Каз называл ее маленьким аспидом? Из-за кудрей?

Тряхнув головой, Салем вынула линзы и почистила зубы. После включила любимую холодную воду и шагнула под струи, позволяя воде омыть волосы, лицо и все тело.

Не прошло и пары секунд, как волоски на затылке встали дыбом.

Повернув голову, Салем увидела в ванной Каза, который одним своим присутствием уменьшал и без того крошечное помещение, без рубашки, но в джинсах. Он прислонился к стойке с раковиной, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней.

Салем отвернулась и, зная его одержимость ее волосами, взяла шампунь. Аромат хвои и цветов заполнил крохотное пространство, и она выдавила немного средства на ладонь, ни на минуту не отпуская мысли, что Каз наблюдает за ней. Салем размеренно массировала кожу головы, позволяя себе расслабиться в привычном ритуале. На то, чтобы вымыть волосы и нанести кондиционер, ушло несколько минут, а Каз все это время оставался в той же позе, наслаждаясь приватным шоу.

Наконец закончив, Салем обернула волосы полотенцем, другое повязала на тело, вышла и почти вторглась в личное пространство Каза. Он не пошатнулся, просто притянул ее к себе, окидывая взглядом серых глаз ее свежий облик.

– Ты способна самих богов поставить на колени, ты знаешь это? – прошептал он, сжав ее бедра, прежде чем обвести пальцами контур ее глаз. – В давние времена один только твой взгляд доводил бы мужчин до свершения убийств. Впрочем, и сейчас может довести.

Салем склонила голову набок.

– И тебя?

Каз притянул ее ближе.

– Ох, маленький аспид. Меня он заведет дальше.

– Что может быть дальше убийства?

– Дорога в ад.

Салем устремила на художника тот самый взгляд, что так ему нравился.

– Ты не ушел.

– Ты этого не хотела, – просто заявил Каз, удивив ее. Откуда он знал, если она сама этого не осознавала?

Каз потрепал ее по голове.

– Я владею твоим миленьким разумом, Салем. И знаю ход твоих мыслей. Почему, как думаешь, я так часто подталкивал и провоцировал тебя во время лекций?

Чтобы узнать, как Салем поступит и что ответит. Каз вечно так делал – подначивал ее, заставляя реагировать сильнее, – и Мерлин никогда его не останавливал. Со стороны могло показаться, будто Каз пытается издеваться над ней, втягивая в соперничество, но теперь она понимала, что за этим крылось на самом деле. Он изучал ее образ мыслей и поведение.

Проклятье.

Но слова о лекциях напомнили ей о Мерлине и обо всем произошедшем.

Каз уловил невысказанный вопрос Салем, будто намеренно демонстрируя, что действительно понимает ход ее мыслей.

– Хочешь знать, как мы выбрались?

Она кивнула.

Перестав мягко очерчивать ее лицо, Каз сунул руку в карман джинсов и достал оттуда металлический ключ старого образца, судя по виду, очень древний.

– Мастер-ключ. – Показал его Салем. – Открывает почти все аудитории и залы, особенно те, где нет цифровой панели.

Салем даже не подозревала, что подобное возможно. Она выросла в доме, где в каждой комнате имелся свой замок. Для нее это было очень необычно и очень круто.

– Откуда он у тебя? – поинтересовалась она, взяв ключ и взвесив руке. Он был увесистым.

– Одно из преимуществ моего членства, – заявил Каз, забирая ключ и пряча обратно в карман.

– Не расскажешь мне, что это за членство? – рискнула Салем, и он покачал головой, прежде чем она успела закончить вопрос.

– Я пекусь о твоей безопасности.

Значит, Каз вовлечен в нечто опасное, опасное настолько, что любые детали могут поставить и ее жизнь под угрозу. И насколько Салем поняла по его реакции, это никак не связано с «Мортемией».

Тогда во что он, черт возьми, впутался?

– Когда ты заснула, – начал Каз, – я поднял тебя на руки и выбрался. Пришел прямо сюда. К счастью, вокруг никого не было, так что подняться труда не составило. Одежда тебе явно мешала, поэтому я снял ее и оставил тебя отдыхать. Собирался уйти, но...

Каз осекся, переведя взгляд в сторону, куда-то за плечо Салем, словно погрузившись в размышления.

– Но? – подтолкнула она его, положив руки Казу на грудь, желая услышать продолжение.

Казалось, благодаря ее прикосновениям Каз сумел выбраться из тяжких мыслей, и она сделала мысленную пометку на будущее, просто на всякий случай:

Он снова посмотрел на Салем и глубоко вздохнул, его взгляд был рассеянным, неуверенным.

– Давай заключим договор о доверительном разговоре.

Неплохо сказано.

– Что ты имеешь в виду?

– Что бы мы ни сказали друг другу здесь, в тесном пространстве, оно не покинет этих стен, – уточнил Каз, его взгляд стал напряженным. – Мы унесем эти слова в могилу, несмотря ни на что.

Его слова прозвучали как робкое движение навстречу, как первая попытка открыться. Салем кивнула.

– Хорошо.

Каз схватил ее за подбородок и впился в губы глубоким, страстным поцелуем, покусывая нижнюю губу, пока не прокусил до крови и не отведал ее на вкус. Салем приподнялась на носочках и позволила ему полакомиться, а когда он улыбнулся, прикусила в ответ.

Каз отстранился, и она заметила алый мазок на его губах.

– Нужно было скрепить сделку.

Салем захотелось закатить глаза. Настоящий варвар.

– Итак, доверительный разговор, – начал Каз, и она сосредоточилась, готовясь получить его откровения и надеясь не услышать признания в том, что он серийный убийца или собирается им стать. Со всем остальным Салем могла смириться и сохранить в глубине сознания.

– Могу ли я рассчитывать, что, если я тебе кое-что расскажу, ты не станешь выспрашивать дальше?

Салем одолели сомнения. Учитывая любопытную натуру, задача может оказаться сложной, но она все же кивнула.

Каз сжал ее бедра и вернулся к предыдущей теме:

– Я собирался уйти, но твоя кровать выглядела слишком заманчиво.

Салем ждала.

И ждала.

Абсолютно сбитая с толку.

В этом весь секрет? Ее кровать выглядела заманчиво? Что?

– Ла-адно, – протянула она, пытаясь осознать смысл сказанного.

Каз сделал еще один глубокий вдох.

– Я больше года не спал в кровати, Салем.

Она потрясенно уставилась на него. Что он такое говорил? Не спал в кровати больше года? Что? Как Каз мог не спать в кровати больше года? Где, черт возьми, он тогда спал? Почему?

– Не спрашивай, – напомнил он ей серьезным тоном. – Не сейчас.

Салем проглотила слова, прикусив губу в том месте, куда ранее вонзились зубы Каза.

С ним с самого начала было что-то не так, тайны окутывали Каза, точно саван, и раскрытие одной поднимало из земли новые, словно массово призванных в темной ночи призраков.

Салем не понимала, как реагировать. Поэтому задала единственный вопрос, который занимал ее мысли и который позволил бы выяснить, насколько далеко может зайти их доверительный разговор.

– Могу ли я быть уверена, что ты меня не убьешь? – серьезно спросила она, от напряжения впиваясь ногтями в его торс.

– Да, – твердо и непоколебимо заверил Каз. – Убивать тебя точно не входит в мои планы.

– А что входит?

– Обладать тобой, – пробормотал он, целуя уголок ее рта. – Пока что.

– А потом?

Она заметила, как его лицо превратилось в каменную маску, и постаралась проигнорировать легкий укол боли в груди.

– «Потом» не может входить в наши обещания, Салем, – серьезно сказал Каз. – Моя цель здесь запрещает мне даже находиться рядом с тобой, не говоря уже о чем-то большем.

– Тогда почему ты здесь? – пробормотала она, и сердце ее заколотилось сильнее в ожидании ответа.

Каз изучал ее, скользя взглядом по лицу.

– Потому что я следовал по тропе погибели, но вместо нее узрел путь к спасению. Потому что в твоем присутствии я чувствую не только ярость. Потому что рядом с тобой мой внутренний хаос затихает. – К концу фразы его голос дрогнул, и Каз собственнически обнял ее. – Ты стала моей музой, маленький аспид.

Салем знала, он говорил искренне: напряженные черты его лица, свирепость взгляда, жар его тела – все свидетельствовало о правдивости слов.

Сердцебиение успокоилось, Салем с облегчением поняла, что ее чувства не безответны.

– Могу ли я верить, что ты не разрушишь меня?

Каз скривил губы в проклятой ухмылке.

– Зависит от вида разрушений.

Она шлепнула его по руке, позволив легкому моменту снова обрести серьезность.

– Ты ведь приехал не ради учебы, верно?

Он ничего не ответил.

Салем замешкалась.

– Это как-то связано со смертями?

Каз коротко кивнул.

Ладно.

– Я не могу сказать, как все будет обстоять завтра, и не могу дать тебе больше, чем то, что есть прямо здесь и сейчас.

Салем смирилась с этим, пока что. Прижимаясь к Казу, она решила, что примет то, что он сможет дать, и будет в полной мере наслаждаться отведенным временем, снимая стресс и наполняя жизнь прикосновениями и лаской, которых была лишена. Помогало и то, что их душевная и телесная химия обжигала.

– В таком случае... – Отступив на шаг, Салем взяла его за руку и вывела из ванной. Каз последовал за ней, пригнувшись в дверном проеме из-за роста.

Она быстро переоделась в свежие шорты и майку, стоя спиной, пока он подбирал свитер. Каз проверил телефон, а Салем медленно двинулась к доске расследования и повернулась. Он наблюдал за ней.

Каз убрал мобильный в карман.

На мгновение между ними повисла тишина.

– Могу ли я верить, что ты не станешь использовать это против меня?

Каз сложил руки на груди.

– Зависит от того, что там скрыто.

Окажись Салем на его месте, ответила бы точно так же.

Сделав глубокий вдох, она сбросила чехол и предоставила Казу прямой доступ к самым темным и развращенным закоулкам своего сознания.

Глава XXIII. Салем

Салем со свинцовой тяжестью в груди наблюдала за тем, как теперь кто-то другой изучает доску расследования. Она не представляла, какое впечатление производила вся эта картина со стороны. Кажется ли Салем одержимой? Увлеченной? Ей сложно было подобрать себе определение.

Каз подошел ближе, острым взглядом впиваясь в каждый элемент доски. Он просматривал заметки, которые Салем напечатала или написала от руки, нити, соединяющие разные части доски, найденные ею отчеты и фотографии. Особое внимание он уделил снимкам, рассматривая каждое лицо внимательным взглядом, который, как Салем знала по опыту, не упускал деталей.

Он молча переводил внимание с одного края доски к другому, и сердцебиение Салем участилось.

Пусть в их первую встречу она и склонилась над мертвым телом, но ее доска – нечто совершенно иное. Ситуация на пляже могла оказаться случайностью, любой невинный прохожий мог остановиться из любопытства. Здесь же все было мрачнее, намного глубже, гораздо детальнее. Доска демонстрировала ее тьму и упорную решимость докопаться до истины. Она являла Казу ту сторону Салем, которую она никогда никому не раскрывала, а все, кому доводилось ее лицезреть, тотчас отвергали девушку, называя Салем странной и изгоняя из своей жизни.

Она закусила губу и поправила очки на носу, нервно откинув волосы за спину, пытаясь устоять на месте в ожидании реакции Каза.

Салем боялась, что он, подобно другим, кто лишь мельком заглядывал в ее жизнь, отшатнется от ее сокровенных мыслей. Она не понимала, как в таком случае себя вести. Она уверена, что внешне сумеет сдержаться и не выдать чувств. Но внутренне... даже думать об этом не хотелось.

– Сколько времени все это заняло? – спокойно спросил Каз, не выказывая ни единой эмоции.

Салем прикусила щеку изнутри, а затем сглотнула.

– Я начала два года назад, но по-настоящему увлеклась в прошлом году.

Он рассеянно кивнул, читая какие-то заметки. Салем нравилось, что Каз, не торопясь, вдумчиво все изучал, но и претило то, что он не показывал никакой реакции, способной успокоить ее измученный разум.

Салем наблюдала, как он переходил от фотографии к фотографии, пока не остановился на Тане, возле которой они познакомились на пляже.

– Она училась на моем направлении, – размышлял Каз. – И тоже обладала талантом.

Окружающие твердили то же самое. Таня была невероятно талантливой молодой художницей, которую ждало блестящее будущее. Ее смерть казалась очень странной и неожиданной.

– Она была беременна, когда умерла, – сказала Салем, забыв записать это в заметках. Каз резко перевел взгляд на нее.

– Что?

Да, ее эта новость тоже шокировала. Салем кивнула.

– У меня надежные источники. О беременности никто не знал, но она точно ждала ребенка.

Каз уставился на фотографию Тани, и на его лице мелькнуло что-то темное, отчего у Салем внезапно скрутило живот.

– Ты знаешь, кто мог быть отцом? – осторожно спросила она.

Он покачал головой, но сжатые челюсти выдавали правду. Каз лгал. Но почему? Отцом был его друг? Или?..

Ужас охватил Салем при одной только мысли об этом.

– Ты же не...

– Черт, нет!

С ее губ слетел громкий вздох облегчения. Резкое и быстрое отрицание в сочетании с отвращением на его лице подтвердило, что Каз не имел никакого отношения к ребенку. Но он знал, кто мог оказаться отцом, и по какой-то причине отказывался говорить Салем. Может, это член того клуба, в котором он состоял? Поэтому скрывал? Он снова защищал ее?

Вопросы плясали в голове, пока Салем наблюдала, как Каз отмечает каждую мелочь. Наконец его взгляд остановился на одном из неопознанных тел, на единственном парне на доске.

Каз замер.

Сделал шаг назад.

Затем еще один.

Снова шагнул вперед.

И уставился.

Уставился на фотографию с таким зарядом энергии, какой Салем никогда от него не чувствовала.

Ярость.

В нем бурлила чистейшая ярость.

Она наполнила воздух тьмой, сделав его густым, как смола, едким и отвратительным, затрудняющим дыхание. Салем застыла в ответ на гнев Каза, глядя на то, как он сжимал руки в кулаки, как они дрожали от невероятного усилия, с которым он пытался сдержать бурю внутри себя.

– Каз? – тихо позвала Салем, не желая тревожить Каза, когда он, казалось, затерялся мыслями где-то в другом месте.

Когда он ничего не ответил, Салем сделала шаг к нему, затем еще один, стараясь не напугать, и положила руку ему на бицепс.

– Эй.

Ее прикосновение, казалось, вывело художника из того состояния, в котором он завис. Каз повернулся и посмотрел на нее, его зрачки расширились, серый цвет потемнел в преддверии надвигающейся бури. Салем не стала спрашивать, что случилось, – казалось, сейчас не время, ведь он в двух секундах от того, чтобы взорваться.

Каз будто бы стряхнул с себя то состояние, в котором находился. Он протянул руку и опустил чехол доски, скрыв ее от посторонних глаз. Пальцы на мгновение замерли на ткани, прежде чем Каз отпустил ее, затем уперся ладонями в стену и приник к ней, склонив голову.

Салем переводила взгляд с доски на Каза, и в ее голове что-то щелкнуло.

Он тоже кого-то потерял. Именно поэтому приехал сюда и делал то, что делал, и хранил те секреты, которые хранил.

Она не понимала до конца, что творилось в его душе, но если ее догадки верны, то она знала, что способно подарить успокоение, когда эмоции грозились захлестнуть с головой.

Подойдя к Казу сзади, Салем неуверенно обхватила его за талию, прильнула к спине и сжала в объятиях. Его руки тряслись от неведомых ей эмоций, которые Каз явно пытался подавить. Она почувствовала, как он глубоко вдохнул, как его спина чуть расправилась возле ее лица, и крепко прижалась, заземляя его, как сделал это Каз с ней в прошлом, проявляя к нему ту же нежность, которую он неосознанно проявлял к ней.

Не говоря ни слова, не поощряя и не отвергая, Каз просто позволял Салем быть рядом; их тела слились воедино, дыхание синхронизировалось – вдох и выдох, вместе, как единое целое.

Салем не знала, сколько они так простояли, не знала, как долго позволяла ему брать, а себе отдавать, не знала, на протяжении какого времени они так просуществовали.

Но медленно, невероятно медленно буря отступала.

Ярость утихла, превратившись в слабое пламя по сравнению с прежним пылающим инферно, мышцы Каза утратили былую жесткость и расслабились. Он поднял голову и выпрямился, отняв руки от стены. Размяв пальцы, опустил их к ладоням Салем.

Каз разжал ее хватку и повернулся, и от этого стало еще хуже.

Потому что в его прекрасных глазах оттенка ртути затаилась такая глубокая, первозданная боль, что у Салем перехватило дыхание. Она смотрела на него, ощущая агонию Каза в собственной груди: будто это ее сердце разрывалось, ее глаза горели, словно незримая связь между ними заставляла ее чувствовать то же, что чувствовал он. Она была готова терпеть его надменные ухмылки хоть каждый день – лишь бы не видеть этого мучительного страдания.

Каз обхватил ее лицо, прижался к ее лбу своим и сделал глубокий вдох.

– Мне пора идти, – сказал он хриплым голосом.

Салем не хотела, чтобы он уходил, только не в таком состоянии. Она не знала, куда Каз направится, чем займется, и сама не понимала почему, но от одной мысли, что он уйдет вот так, израненный и страдающий, у нее сводило живот.

Но она видела его решимость. Каз не останется, не в этот раз, даже если она попросит.

– Ты уверен? – спросила Салем, потому что сама испытывала сомнения. Каз ни словом не обмолвился ни о ее доске, ни о своих чувствах, и, хотя Салем никогда не ждала одобрения, в ее душе поселилась уязвимость. Она отчаянно нуждалась в одном-единственном знаке от Каза, что его не отвращают ее откровения, что он бежит от собственных демонов, а не от тьмы Салем. Ведь если всему виной она, ей снова придется возводить защитные барьеры.

Но Каз не подал ей знака.

Он просто отпустил ее лицо и отошел.

Не говоря больше ни слова, он направился к двери и выскользнул в коридор, забрав с собой всю энергию, опустошив Салем. Она села на кровать и уставилась на дверь, размышляя, не пополнил ли он ряды тех, кто оставил ее.

Глава XXIV. Каз

Уклонившись от удара, Каз с размаху ударил соперника в бок по ребрам, и по залу разнеслись ругательства.

– Какого хрена на тебя нашло? – крикнул Барон, наблюдая из-за ринга, как Каз выбивал дерьмо из своего ученика.

Каз не удостоил его ответом, просто ударил парня еще раз, затем второй и еще один для пущего эффекта, после чего вытащил капу и спрыгнул с ринга.

Он услышал, как Барон обогнул ринг и подошел к нему, стуча блестящими туфлями по полу спортзала. Кто, черт возьми, вообще носит такую обувь в гребаном спортзале?

– Хочешь обсудить, почему едва не сделал из Пола отбивную? – Барон прислонился к стене, пока Каз быстро принимал душ и вытирался, не обращая внимания на другого мужчину. Член у него все равно больше.

– Отвали, Уитмор. – Каз надел привычную темную одежду, ботинки и перекинул сумку через плечо.

Барон только улыбнулся.

– И это никак не связано со златоглазой красавицей? Если нет и если ты покончил с Салазар, дай мне знать, чтобы я...

Не успел Барон закончить фразу, как Каз схватил его за рубашку и впечатал в стену.

– Держись от нее подальше, – прорычал Барону в лицо, и ублюдок рассмеялся.

– Ох, ты знатно влип, Ван дер Ваал.

Каз просто смотрел на него, чувствуя, как неустанно кипящая внутри ярость разгоралась еще ярче.

Барон оттолкнул его и отошел в сторону.

– Если заявишь на нее права, тебе конец, потому что тогда у них появится рычаг давления на тебя, если не заявишь – тоже останешься в проигрыше, ведь они заставят кого-то другого это сделать. Не завидую твоей дилемме.

Каз не желал это обсуждать, только не с этим придурком. Ему и так хватало забот.

– Им все равно известно, что ты ее преследовал, – продолжил Барон, засунув руки в карманы брюк. – Запугивал парней, которые хоть раз на нее взглянули. Это еще вполне объяснимо. Ты мог бы оправдаться тем, что присматривал за ней, тебе бы поверили. Но ситуация стала слишком щепетильной. – В голосе Барона звучало ликование. Если Каз олицетворял хаос, то Барон – одержимость. Суть у них была схожей, однако воплощение отличалось.

– Я уже сказал, – ровно ответил ему Каз, застегивая сумку и собираясь уходить. Час стоял поздний, и через несколько минут спортзал закрывался. – Она тебя не касается.

– О, но ты ошибаешься. Кстати, тебе известно, что объект твоей маленькой одержимости шантажировали в несовершеннолетнем возрасте?

Каз замер, его чувства обострились.

– Что?

– Позволю ей самой поведать тебе эту историю, – великодушно заявил Барон. – Она довольно захватывающая.

Откуда этот придурок знал витавшие здесь секреты?

Хотя это его конек. Именно поэтому Барон был полезным ресурсом и союзником, которому больше подходило звание «заноза в заднице». В спортзале медленно начали гаснуть лампочки. В этом заключалась проблема маленьких городов: в них ничего не работает допоздна. Каз направился к выходу, зная, что Барон последует за ним.

Каз понимал, что Уитмор подозревает, а может, и знает о нем кое-что. С тех пор как Барон получил телефонный звонок и начал копать под Каза, а Эрик не смог его толком остановить. Но, что удивительно, Барон никому не сболтнул о нем лишнего, успешно отмахиваясь от всех вопросов.

Однако Каз не доверял этому ублюдку. Его не покидало чувство, что Барон просто держит карты при себе, выжидая, и что в выгодный для него момент он еще вывесит грязное белье на всеобщее обозрение.

– Чего ты хочешь? – Каз перешел к делу. На игры ему не хватало терпения, особенно в последние пару дней. С тех пор как он покинул комнату Салем в воскресенье, Каз практически исчез из кампуса на двое суток. Поступил ли он дерьмово, сбежав без единого слова? Да. Но требовалось ли ему побыть в одиночестве, чтобы ничего не разрушить? Тоже да. Ему необходимо было разобраться в себе, собраться с мыслями, все обдумать, а рядом с Салем он не мог этого сделать, не рассказав всей правды.

Собеседник стал серьезным или настолько серьезным, насколько на это способен Барон.

– Просто предупреждаю. Салазар вчера подала заявку.

«Черт, черт, черт, черт.

Вот же глупая маленькая самоубийца».

Салем даже не представляла, что натворила. Она открыла сезон охоты и вышла на поляну, точно идеальная добыча. Собственноручно нарисовала на себе мишень, утратив иммунитет, дарованный ей сестрой.

Отчасти Каз тоже виноват. Ему следовало быть с ней честнее. Возможно, расскажи он ей обо всем, девушка бы прислушалась к его предупреждению.

А может, и нет.

Может, Салем все равно бросилась бы навстречу опасности, потому что именно так она и поступала, не заботясь о собственной жизни, не веря никому, не надеясь, что по ней станут скучать. Каз знал ее достаточно долго, наблюдал за ней и слышал разговоры о ней в кампусе, чтобы понять, что Салем думает о себе, как ей хотелось бы умереть вместо сестры.

Теперь ее желание может исполниться.

Проведя пальцами по волосам, он разочарованно вздохнул.

– Зачем ты мне это говоришь? Какая тебе выгода?

Нахмурившись, Барон отвел взгляд.

– Хочешь верь, хочешь нет, но никакой. Просто оказываю услугу тому, кто заботится о твоей маленькой музе.

Адити. Адити, вероятно, попросила Барона присмотреть за ее подругой, и, похоже, только ей Барон готов оказывать какие-либо услуги. Хотя они соблюдали осторожность, никогда не появлялись вместе в кампусе или на людях, Каз присматривал за Адити после того, как та сблизилась с Салем, и тогда же внезапно заметил тайные вылазки Барона. Каз достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять: Адити интересна ему, лишь пока служит его целям. Как только она перестанет быть полезной, он ее бросит.

Каз просто кивнул, не высказывая подлинных мыслей. Если дойдет до противостояния, он сможет использовать Адити против Барона.

Уитмор в ответ кивнул и ушел.

Каз вышел из спортзала в поздний вечер, прохлада в воздухе с каждым днем становилась все ощутимее. Он засунул руки в карманы и двинулся от города, где находился спортзал, к кампусу, размышляя и пытаясь разобраться в мыслях.

Увидев доску расследования Салем, полную деталей, не уступающих полицейским отчетам, которые он когда-то просматривал, Каз удивился. Он понимал, что на доске что-то есть, но не представлял, что обнаружит на ней мысли и заметки, нацарапанные аккуратным почерком, заполняющие каждый клочок пространства. Он не ожидал лицезреть на доске подтверждение ума и внимательности Салем к деталям.

Люди называли ее холодной, равнодушной, не способной на чувства, и он понимал почему. Если смотреть со стороны, от девушки веяло холодом, ее лицо вечно застывало в безразличной маске, Салем никогда не проявляла интереса к окружению, лишь изредка хмурясь или надменно вздергивая подбородок, и любой мог почувствовать себя грязью под ее ботинками. Живыми оставались только ее глаза. Только эти гипнотические, волшебные глаза. Единственный видимый огонь среди ее льда.

Поначалу Каз, подобно всем остальным, тоже посчитал Салем холодной, но со временем стал подталкивать ее и дразнить, чтобы взглянуть на реакцию. И постепенно, между противостоянием и преследованием, разглядел ее, узнал ее и понял, что ошибался. Как ошибались и остальные, они не знали ее, не так, как он.

Салем скрывала свой огонь от мира за ледяной стеной, полыхая внутри таким ярким пламенем – страстью, рвением и силой, невиданной им прежде. Жизнь ранила ее, мир отвергал, близкие покидали, и тогда она обросла броней, столь прочной, что казалась неприступной, и любой, кто бросал взгляд в ее сторону, убеждался: за оболочкой нет ничего достойного внимания, будто стена – и есть вся Салем.

Но это не так. Казу потребовалось время, но постепенно, шаг за шагом, удар за ударом он вскрыл ее броню, раздвинул достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, и оказался в ее сердцевине – мягкой, уязвимой, сострадающей и настолько израненной, что боль исходила от нее волнами, пробуждая в Казе желание стать ее броней, чтобы никто и ничто больше не могло причинить Салем вред, не прорвавшись прежде через самого Каза.

Но до чего же опасны были эти мысли.

Ведь в то время как она играла с собственной жизнью, Каз начал играть со своей задолго до приезда в Мортимер, но по удивительно схожим причинам.

Салем затеяла все это ради погибшей сестры.

Каз – ради пропавшего брата.

Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до ночи, проведенной в комнате Салем.

Старший брат был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не отправился учиться в Мортимер и не исчез, оставив после себя лишь письмо, дошедшее до Каза спустя несколько недель в рамках механизма защиты, сработавшего после исчезновения. Оно привело Каза к Эрику, соседу по комнате его брата, единственному, кто понимал правду.

В глубине души Каз давно знал, что брат мертв. Не существовало в мире силы, способной помешать его брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами Каз и приехал в Мортимер.

И той ночью в комнате Салем он их отыскал.

Фотография брата после вскрытия.

Травмы, перечисленные в отчете.

Странная татуировка за ухом, на которую обратила внимание Салем.

Неопознанный парень.

Его брат.

Ласситер. Лаз.

Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны одной монеты, братья навеки.

Иметь подозрения и получить подтверждение – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, снимок его трупа, Каз неожиданно ощутил вспышку гнева. Ярость, из-за которой Каз всегда попадал в неприятности и которую брат просил его держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разорвать доску на части, кричать и вопить, выйти на улицу и убить тех, кто это сделал.

Потому что он знал, что брата убили.

Лаз ни за что на свете не спрыгнул бы с чертова маяка, по крайней мере, добровольно. Его письмо это подтверждало.

Каз вышел на улицу возле кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда, как в обычный будний вечер. Большинство пялились на него, обходя стороной, поскольку о художнике ходили дикие слухи, а гнев на мир, который Каз таил в глазах, мог отпугнуть любого, кто желал с ним заговорить.

Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и вдруг встал как вкопанный, взглянув в окно кафе.

Салем сидела внутри, прямо у окна, с собранными в привычный небрежный пучок волосами, выбившиеся завитки обрамляли ее лицо и шею, очки сидели на ее милом носике, а кардиган плотно облегал тело. На столе перед ней дымилась чашка кофе – с фундуком, потому что Каз знал, что она предпочитает именно его. Каз жадно впитывал глазами ее образ. Он скучал – всего два дня не видел, а будто вечность прошла, ведь раньше встречал ее каждый день.

Но остановился он по другой причине.

Всему виной был сидящий напротив Салем парень, почти его ровесник, он находился слишком близко к ней, смеялся над словами Салем и вызывал у нее легкую улыбку.

Эта улыбка вонзилась в грудь Каза, подобно кинжалам.

Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее стоны. Все.

Он понимал, что поступает неразумно, но одна идея, сама мысль о том, что другой мужчина сможет разглядеть ее нежность, выводила Каза из себя.

Салем принадлежала ему, и миру пора это понять.

Сменив направление, Каз повернул к переполненному кафе и заметил, что Салем, словно привычно почувствовав на себе его безумный взгляд, выглянула в окно.

Каз заметил, как у нее перехватило дыхание, как округлились ее глаза, а взгляд метнулся к сидящему напротив парню.

К черту его.

Каз распахнул дверь и повернул направо. Студенты, едва взглянув на его лицо, освобождали ему путь, пока Каз шествовал прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем сильнее злился. Каз встал перед столиком, как мстительный зверь, и все в кафе затихли, наблюдая за происходящим. За все время пребывания в Мортимере он никогда не позволял себе публичных действий. Каз отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, его редко заставали в чьей-то компании, хотя люди неустанно наблюдали за ним. Ближе всего к проявлению публичности он подходил на лекциях по психологии, когда втягивал Салем в дебаты, чтобы оценить ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал их спорам особого значения, не то что сейчас.

Парень перед ней посмотрел на Каза, затем на Салем, и снова на Каза.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Да, – обронил Каз грубым, низким, почти рычащим тоном. – Свали.

Парень оскорбленно выпрямился.

– Простите?

Каз проигнорировал его и впился взглядом в Салем. Золото в ее глазах – жидкое, блестящее, роскошное – мерцало в свете ламп, и будь он проклят, если оно не ударило прямиком в солнечное сплетение, как и всякий раз с тех самых пор, как Каз заметил его в темноте. Он не солгал, сказав, что ее глаза могут довести мужчин до убийства, потому что такова правда, даже без участия с ее стороны.

Салем отвела взгляд и уставилась в стол, намеренно игнорируя Каза.

Он скривил губы в ненавистной ей ухмылке, хотя внутри закипал гнев, к которому добавилось нарастающее вожделение.

Салем поставила на кон свою жизнь, а Каз – свою, они в любом случае обречены.

Если уж погибать, так с размахом.

Вцепившись в ее волосы, Каз заставил Салем повернуть и запрокинуть голову, и на миг утонул в золотистой глубине ее глаз, заметив, как в них вспыхнуло пламя, а затем наклонился и накрыл ее рот своим.

Вокруг раздались вздохи, чей-то визг, щелчок камеры, но Каз ни на что не обращал внимания. Салем издала удивленный звук, который он поглотил, а затем на секунду напряглась, прежде чем медленно поддаться напору его губ и смягчиться.

Черт.

Он продолжал пить из ее губ, точно изголодавшийся зверь, угодивший на пиршество, владыка бесплодных земель, потягивающий нектар из рук владычицы, мужчина тени, танцующий с женщиной, познавшей тьму, он заявлял права на ее губы перед всем миром.

Поступок Каза, несомненно, приведет к последствиям для обоих, и смертельная игра, в которой он принимал участие, вскоре достигнет кульминации. Но лаская губы Салем, поглощая ее на глазах у всех, он посылал очень отчетливое сообщение наблюдающим, зная, что они точно будут смотреть.

Салем снова стала неприкосновенна.

Она принадлежала ему.

И те, кто осмелится посягнуть на нее, на собственном опыте поймут, почему в тюрьме его прозвали Смертью.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Глава XXV. Салем

Мортимер насчитывает сотни лет, и за это время из него успели выпуститься самые яркие и заметные личности самых разных отраслей и сфер – от СМИ до политики, от корпоративной сферы до искусства и даже криминала, хотя университет не хотел связывать свою престижную и элитную репутацию с последним. Не было ни одной области, где не засветились бы выпускники Мортимера.

Но существовала секта, крошечная группа суперизбранных среди уже избранных, которые тоже приезжали в Мортимер и уезжали вместе со всеми.

Они обладали подлинным могуществом. Потому что полностью скрывались от посторонних глаз. Они умели держаться в тени, быть серыми кардиналами, а не королями, советниками медиамагнатов, политиков, владельцев корпораций, деятелей искусства, криминальных авторитетов. Они были точно кукловоды, дергающие за нити всего мира и вершащие судьбы человечества.

И они действовали сообща.

По крайней мере, так гласили слухи.

В Мортимере эти слухи витали повсюду – не в открытых разговорах, а в тихих, сдержанных перешептываниях. Возможно, именно поэтому Салем так долго о них не слышала.

Поговаривали, что никто не покидает Мортимер таким, каким приехал.

Салем не понимала, что это значит, пока не познала на собственном опыте всего за три месяца с начала семестра: она уже очень отличалась от той девушки, что приехала сюда. Ведь та, прежняя Салем никогда бы не задала матери только что озвученный вопрос:

– О чем ты вообще?

Легкая напряженность в голосе мамы подсказывала Салем, что она на верном пути. Ничто не выводило Селину Салазар из равновесия сильнее перспективы скандала. Жаль только, судьба так часто подкидывала ей именно их. За последние несколько месяцев, ежедневно общаясь с матерью, Салем начала понимать ее так, как никогда прежде. Селина прожила бурную молодость и теперь первостепенно ценила совершенство и порядок во всем. Ее приверженность вежливости, приличиям, манерам и внешнему лоску, которую Салем раньше не понимала, теперь обрела смысл.

– Я о том, – продолжила Салем, направляясь к аудитории Мерлина с прижатым к уху телефоном, – где вещи прабабушки?

На заднем фоне слышались звуки вечеринки, и Салем не удивилась, что мать топит свое одиночество в окружении людей. Возможно, не стоило звонить ей посреди дня, нарушая распорядок. Но мысль так внезапно вспыхнула в голове, что Салем не сумела себя сдержать.

– Нужно вспомнить, – рассеянно ответила мама. – Это срочно?

– Нет, может подождать.

– Тогда перезвоню тебе позже, дорогая.

И Селина повесила трубку.

Ее мать никогда не вешала трубку, как следует не попрощавшись. Ведь умение правильно здороваться и прощаться входило в уроки этикета Салем и Оливии с раннего детства.

Салем остановилась посреди дорожки и долго смотрела на телефон. Она направлялась на последнюю лекцию, а увидев здание, где проходили занятия Мерлина, и его древние стены, вдруг вспомнила, как ее прабабушка – в воспоминаниях она была старой, морщинистой, строгой, но чуткой женщиной – рассказывала о Мортимере. Прабабушка была писательницей в эпоху, когда фотографии и видеоматериалы считались большой редкостью, и скрупулезно обличала воспоминания в слова. Именно она внушила юной Салем, что всегда важно записывать свою версию событий, и привила внучке привычку вести дневник, даря на каждый Новый год новый ежедневник. После того как прабабушка умерла, восьмилетняя Салем продолжила традиционно вести дневники, что со временем стало ее второй натурой.

Возможно, поэтому ей потребовалось время, чтобы вспомнить о ежедневниках прабабушки. Не могло быть и речи о том, чтобы старушка не вела записи в годы учебы в университете, ведь это стало знаковым событием: она принадлежала к первому поколению женщин, получивших здесь стипендию, и в этом самом кампусе встретила любовь всей своей жизни, став в итоге частью семьи Салазар.

Судя по тому, что Салем помнила о прабабушке, она должна была вести записи о своем пребывании здесь. И хотя Салем не знала, найдет ли в них что-то полезное, исследовательский азарт все равно подталкивал попытаться отыскать хоть какую-то новую информацию, хоть какие-то закономерности, хоть что-то, что могло бы помочь вывести ее из тупика.

Внезапно Салем ощутила на себе десятки пристальных взглядов, только теперь осознав, как долго стояла посреди дороги, став объектом всеобщего внимания.

Ох, этот загадочный, идиотский, приводящий в ярость мужчина.

Все из-за него.

Салем была в порядке. После того как Каз оставил ее и скрылся, полностью исчезнув на два дня, она смирилась и восстановила эмоциональное равновесие. Причинил ли его уход боль? Да. Создалось ли ощущение, что она никогда больше никому не откроется? Да. Хотелось ли ей остаться в своей комнате и не выходить оттуда целую неделю? Тоже да. Но жизнь устроена иначе. И не было такого, чтобы ее вдруг оставили одну после пребывания в компании близких, как это случилось с ее матерью.

Салем понимала, почему страдает мать: Селина никогда не знала одиночества, не ведала жизни без семьи, мужа, любимой дочери, круга друзей, а потом один за другим они покинули ее, за исключением Салем, дочери, которую она никогда не понимала и не пыталась сблизиться с ней, а теперь не могла избегать, потому что только она у женщины и осталась.

Салем не испытывала подобных проблем. Она всегда была одинока. И умела сосуществовать с этим одиночеством – своим вечным спутником. Все покидали ее, но оно оставалось. Одиночество всегда было рядом: и в окружении семьи и друзей, и вдали от них. В юности Салем надеялась, что оно исчезнет. Однако с годами эту надежду вспороли острые лезвия забвения и равнодушия, оставив ее медленно и мучительно истекать кровью на полу, где она и испустила последний вздох, когда Каз решил остаться рядом. Но от потери крови мозг начинает бредить, и такая же судьба постигла надежду, перед смертью она лишилась разума. И теперь лежала, разлагаясь, где-то в могиле внутри Салем.

И ее это вполне устраивало.

Она знала, что с ней все будет в порядке. Просто нужно сосредоточиться на реальных смертях в реальном мире и забыть о той, что случилась в душе, как Салем всегда и делала. Такой подход помогал сохранять рассудок и выживать, и разве не в этом весь смысл?

Так что исчезновение Каза хоть и опустошило ее, но не уничтожило. Даже не удивило, если честно. И Салем не винила его. Любой бы запаниковал, увидев ее доску расследования, узрев выставленную напоказ тьму. Она даже ждала этого.

Но чего она никак не ожидала, так это встречи в «БКК» с Адити и Мелиссой, чей брат, Натан, приехал в город, чтобы повидаться. Не ожидала, что он окажется милым и искренним, как, впрочем, и Мелисса. Очевидно, именно такими становятся дети в любящих, нормальных семьях – такими, как Оливия, Адити, Мелисса и Натан. Вне всяких сомнений, мир нуждается в них больше, чем в таких, как Салем. Подобных им оплакивали после смерти. Люди выворачивали мир наизнанку, пытаясь понять, почему их не стало. Если бы вместо Оливии погибла Салем, сомнительно, что кто-то стал бы выходить ради нее за рамки обычного расследования. Ее отец точно не был бы настолько опустошен, чтобы решиться на самоубийство. Мать бы, конечно, расплакалась, а Оливия, возможно, потребовала бы ответов, но не более того.

И нет, дело не в самокритике Салем. Это правда, и она это знала. За всю жизнь собрала достаточно доказательств.

Поэтому, когда она мельком увидела Каза возле «БКК», то удивилась, но быстро приняла тот факт, что они, разумеется, будут пересекаться в кампусе. Чего она не ожидала, так это того, что Каз застынет на месте, что его глаза вспыхнут яростью, что его тело внезапно придет в движение и устремится в маленькое кафе. Инстинкты кричали Салем встать и бежать, зная, что он ее поймает, а рептильный мозг^[4] даже возбудился от самой мысли.

Но Салем осталась, не желая устраивать сцену на рабочем месте Адити.

А потом, войдя в кафе, будто оно ему принадлежало, Каз просто поцеловал ее, словно и она тоже принадлежала ему. Салем разозлилась, так чертовски разозлилась на него, как никогда раньше. Ее поразила наглость этого мужчины, который наносил ей один эмоциональный удар за другим. Но что твердил ей рептильный мозг? Он наслаждался, и оттого Салем злилась еще сильнее.

Результатом того публичного и долгого поцелуя стали пристальные взгляды.

Салем привыкла, что люди пялятся на нее и перешептываются, но причиной никогда не становилось нечто подобное. Впрочем, она не возражала против поцелуя. Отчасти ей даже понравилось публичное подтверждение, публичное заявление прав, публичное провозглашение – приятный опыт ласкал душу. В прошлом ее поцелуи всегда оставались тайной. Первый партнер подарил ей первый поцелуй по обоюдному согласию, они оба учились в старшей школе и целовались всего раз, спрятавшись за трибунами, а потом мирно разошлись. Единственным публичным опытом стали слитые фотографии, но это совсем другое.

Даже взаимодействия с Казом всегда случались наедине.

Публичная демонстрация была чужда Салем.

Телефон в руке завибрировал, и девушка с благодарностью переключила на него внимание, чтобы не зацикливаться на посторонних взглядах.

Сообщение пришло в их с подругами групповой чат – ее первый совместный чат, – который Мелисса назвала ПВЗ – «Папочкам вступать запрещено (только комплексам)»^[5]. Забавно.

Салем открыла его.

Адити: @Salem, стало лучше?

Салем набрала ответ.

Салем: Нет.

Адити: Не волнуйся, все утихнет.

Мелисса: Вообще-то, нет.

Адити: Почему?! Публичная демонстрация чувств в кампусе не новость. Мы же в университете, ради бога.

Мелисса: Ну, все не совсем так. Не стреляйте в посланника *смайлик, пожимающий плечами*

Салем: О чем ты?

Мелисса: О том, что Каз ван дер Ваал – таинственный засранец с репутацией безумца, который никогда не демонстрировал ни малейшего интереса к романтическим отношениям. Все списывали это на «зону художника», воздержание или что-то в этом роде. И тут появляешься ты.

Мелисса: Мы тебя обожаем, но репутация у тебя так себе, малышка.

Мелисса права. Они ее обожали? Салем моргнула, глядя на экран. Мелисса продолжала печатать.

Мелисса: Ты потрясающая, но местные мужчины к тебе и на шаг не подойдут. Большинство из них – отпрыски с трастовыми фондами, которые не станут рисковать своей репутацией, а тех немногих, кто мог бы осмелиться, неделями отпугивал наш мистер Таинственный Художник.

Что?

Адити: Я тоже об этом слышала.

Почему Салем ничего не знала?

Мелисса: В общем, он видит, как ты разговариваешь с моим братом. Сходит с ума или еще сильнее погружается в безумие, и бам! Целует тебя. И до чего же ГОРЯЧИЙ это был поцелуй, малышка. Я будто только что посмотрела видео и обмахивалась веером.

Адити: Я была рядом и действительно обмахивала тебя. С решимостью у него точно все в порядке.

Впервые за долгое время Салем почувствовала, как пылают ее щеки. Быстро оглядевшись, она убедилась, что никто, кроме нескольких студентов, не обратил внимания, все шли на занятия. Ей бы тоже поспешить.

Салем: Это не объясняет, почему все продолжают пялиться.

Мелисса: Потому что, моя дражайшая подруга, получающая горячие поцелуи, людям интересно. Им любопытно: А. Почему Каз не заботится о своей репутации, что еще более таинственно, учитывая его появление из ниоткуда? Б. Что в тебе такого, что привлекло его внимание, да еще так, что он решился на громкое публичное заявление, которое, кстати...

Мелисса: *анимация с аплодисментами*

Адити: Согласна. Он мне нравится. Особенно его вид в духе «мне на все наплевать».

Мелисса: Вот и я о чем. Думаешь, у него есть горячие братья?

Салем закатила глаза и проверила время. Черт, она опаздывает. Заблокировав телефон, бодро зашагала к аудитории и вошла за последними студентами. Мерлин еще не пришел.

Не желая привлекать к себе лишнего внимания, она опустилась на скамью в самом конце, в последнем ряду, в затененном углу, а не спереди, где сидела раньше, и сняла пальто, бросив его на сиденье рядом с собой.

В аудитории было теплее и намного приятнее, чем на морозном воздухе снаружи.

Надвинув очки на нос, Салем положила сумку на пальто, достала блокнот и раскрыла его на столе.

Все заняли свои места, разговаривая и перешептываясь. Салем взглянула на дверь, соединяющую лекционный зал с кабинетом в задней части, вспоминая, как стояла там с Казом в темноте, как его зубы впивались ей в шею, как губы почти целовали ее, дразнили, прежде чем поглотить. Следом взгляд метнулся к столу в углу, где они разговаривали и где она задремала.

Неужели это произошло всего несколько дней назад? Казалось, минула целая жизнь, столько всего изменилось внутри Салем, и эти перемены значили больше, чем все последние годы, вместе взятые.

Хотя она лелеяла воспоминания, больше не было смысла думать об этом, особенно на лекциях.

Дверь кабинета открылась, и вошел Мерлин в сопровождении декана.

Удивительно.

– Студенты, – властным тоном произнес декан, окинув взглядом аудиторию. – В прошлые выходные кто-то проник в кабинет доктора Мерлина.

Салем смотрела перед собой, не шевелясь, не дергаясь, не смея ерзать, чтобы не выдать себя. По аудитории пронесся ропот, и в этот момент дверь слегка приоткрылась – в помещение незаметно проскользнул Каз, совсем не так, как он обычно появлялся на лекциях, уверенно шагая по ступеням к столу в углу, словно владел этой комнатой.

Подобно самому дьяволу, с кем она его сравнивала, он тихо, почти незаметно проскользнул в аудиторию и уселся сзади. Со стороны могло показаться, что он просто занял ближайшее место, чтобы не мешать декану. Но Салем знала его лучше.

Каз ван дер Ваал ничего не делал без причины. В его безумии имелась своя логика, что придавало ему еще больше опасности, поскольку он балансировал на грани между здравомыслием и сумасшествием. Каз имел свои причины привлекать к себе внимание каждый день, как и имел повод не делать этого сегодня.

Когда он пересел ближе, Салем заподозрила, что повод связан с ней.

Она проигнорировала его.

Вернись Каз тогда с объяснениями, она бы выслушала. Но нет, он предпочел вести себя как дикарь и привлек к ней внимание, от которого становилось не по себе, и даже не удосужился с ней поговорить.

Вот почему у них все равно ничего бы не вышло – дело не в отсутствии химии, сексуального напряжения или привлекательности, и даже не в доверии, которое со временем укрепилось бы само собой. Дело в общении – Каз толком не разговаривал с ней, а Салем в целом не умела общаться. Их отношения обречены. Лучше даже не начинать.

– Украли нечто очень важное... – Голос декана снова завладел ее вниманием. – И очень личное для доктора Мерлина.

Салем нахмурилась, но тут же поспешила принять безразличный вид. Вломившись в кабинет, она ничего не взяла. Даже ни к чему не прикоснулась. Единственный, кто еще находился там той ночью...

Каз.

Салем сдержала желание повернуться и допросить его. Он присутствовал там той ночью, но мог ли Каз вернуться в кабинет после того, как она заснула, минуя сигнализацию? А если и мог, то как?

Салем заметила, как Каз достал карандаш, который всегда носил при себе, и его татуированная рука, та самая рука, которая вывела его имя на ее коже, будто заклеймив грехом, появилась в поле зрения. Карандаш метнулся к раскрытому блокноту, где Каз что-то нацарапал косым почерком.

Он сошел с ума?

Каз вел себя так, словно слова декана его совершенно не касались, словно Салем не знала, что он был там, словно еще не покончила с начатой им игрой. Но с нее хватит. Поэтому она продолжала игнорировать его, обернувшись отчужденностью, как плащом.

Каз снова что-то написал. Она перевела взгляд на послание.

Салем взяла ручку и написала четким жирным почерком:

Затем подчеркнула слово для пущей убедительности и взглянула на Каза на долю секунды.

Ублюдок ухмылялся.

У нее чесались ладони от желания ударить его. Боже, как же Каз ее разозлил!

Вероятно, он станет той самой последней каплей, что добьет ее и подтолкнет к убийству, о котором она никогда всерьез не помышляла. Салем всегда знала, что способна на него, но рассматривала возможность скорее из академического интереса, а сам акт лишения жизни ее не прельщал. До сего момента. Сейчас же она отчетливо представляла, как ударит Каза, стерев с лица пресловутую ухмылку. Она воображала, как укусит его, заставит его губы кровоточить, чтобы почувствовать привкус железа и словить кайф, как вампир. Она рисовала в сознании, как оставляет на его плоти шрам – выставленную напоказ отметину ее деяний.

Салем сделала глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться.

Каз снова что-то написал.

Белый цвет соответствовал дресс-коду. Каз пытался спровоцировать ее. Но Салем притворилась, что он ее не задевает, и слушала декана.

– Если вы обладаете какой-либо информацией, сообщите нам в течение дня, – сурово сказал он. – Мы гарантируем вам анонимность и не станем наказывать, даже если окажетесь замешаны в этом.

Салем почувствовала руку на бедре.

Теплую, большую, татуированную ладонь с мозолями, которые она никогда не ожидала увидеть у кого-то из своего круга. Знакомые ей мужчины всегда делали маникюр. Мозоли – удел тех, кто работал руками. Но Каз действительно работал руками, так что это все объясняло.

Салем не осмеливалась опустить взгляд, пока декан оглядывал аудиторию.

Рука Каза переместилась на бедро и медленно, очень медленно, дюйм за дюймом проникала под клетчатую юбку, пустив волну дрожи по спине, оставляя на коже мурашки, заставляя вышеупомянутую грудь тяжелеть, набухать благодаря усиленной циркуляции крови. Между ног нарастало тепло, пульсируя в такт пульсу, и по мере того, как рука Каза придвигалась все ближе и ближе, в голове Салем, точно калейдоскоп, проносились воспоминания: об этих самых пальцах, о хриплом шепоте, твердившем ей на ухо, что он владеет ее киской, о его горящих глазах, когда она промокла насквозь.

– Но только если скажете нам правду, – продолжал декан, а Салем особенно остро чувствовала обстановку, прекрасно понимая, что находится в аудитории, где полно ее сверстников и преподавателей, и стоит кому-нибудь обернуться – все сразу поймут, что творится у них за спинами, учитывая, что запись поцелуя уже гуляет по всему кампусу.

Вспомнив о нем, Салем еще сильнее распалилась. Подруги были правы. Этот мужчина знал, что делает.

– Но если мы поймаем вас сами...

Пальцы Каза добрались до ее трусиков.

– ...проступок будет занесен в ваше дело...

Отодвинул их в сторону.

– ...навеки запятнав его.

Выписывал круги карандашом.

– Все всё понимают?

Студенты закивали, а Салем потребовалась вся сила воли, чтобы не закатить глаза, пока Каз жесткими движениями карандаша дразнил ее клитор, а затем легко ввел его в нее, отчего Салем пришлось сжать бедра, поймав ими его руку. Каз ввел карандаш еще на несколько дюймов и вытащил обратно. Салем вцепилась в стол, костяшки пальцев побелели от приложенных ради сохранения спокойствия и равнодушной маски усилий, когда ей хотелось только стонать, без оглядки на свидетелей. Втайне Салем трепетала от одной мысли, что Каз может толкнуть ее на стол и овладеть ею на глазах у всех. Да, он бы так и поступил, не заботясь о чужом мнении, не заботясь о том, что подумают другие, и его безразличие, бесстыдство, беспечность, когда ее саму всю жизнь учили подчиняться правилам, манила Салем. По крайней мере, в свободе ее фантазий в тайниках разума. На самом деле она этого не хотела. Запретная близость у всех на виду, этот опасный баланс между фантазией и реальностью – вот что ее прельщало.

По крайней мере, себе Салем честно могла в этом признаться. Ей нравилось безумие Каза. Оно привлекало ее, приманивало, втягивало в свой водоворот. Ей нравились его поступки, нравилось удивляться и не знать, каким станет его следующий ход.

Декан покинул аудиторию.

Мерлин повернулся к студентам.

– Я буду признателен за любую помощь, которую вы можете оказать.

Его взгляд остановился на Салем, застыв при виде мужчины рядом с ней, который, на первый взгляд, просто небрежно сидел на скамье. Мерлин снова посмотрел на Салем и сказал:

– Пропавший предмет имеет для меня огромное значение. Поэтому, пожалуйста, подумайте и сообщите мне после занятий, если что-то вспомните. Каз?

Каз отстранился, оставив Салем с учащенным дыханием и влажным бельем. Он плавно поднялся и подошел к своему столу.

– Сегодня мы обсудим психологию толпы.

Он откинулся на спинку стула, как в тот вечер, и посмотрел прямо на Салем. Затем, не отрывая от нее взгляда, Каз поднес карандаш к губам – карандаш, блестевший от ее соков.

Он пососал его, сперва коснувшись кончиком языка, пробуя на вкус, а затем вылизал дочиста.

Салем сжала бедра.

Боже правый.

Несколько студентов обернулись, чтобы взглянуть на нее – потому что Каз не отрывал от Салем взгляда или же из-за того, как вызывающе он облизывал карандаш, она точно не знала. Но от лишнего внимания ей захотелось сползти вниз и слегка сгорбиться – лишь бы не выдать своей уязвимости.

– Почему бы тебе не начать с объяснения понятия, Каз?

Голос Мерлина прорвался сквозь мысли Салем и вывел ее из тумана похоти, который, казалось, окутывал мозг. Она стряхнула его и сосредоточилась.

Каз крутил карандаш в руке, обращаясь к студентам:

– Психология толпы в основном изучает то, что происходит с вашим индивидуальным психологическим состоянием, когда вы объединяетесь в группу.

Девушка, сидевшая на ряд ниже того места, которое обычно занимала Салем, спросила:

– А нас сейчас можно считать группой?

Каз склонил голову набок.

– И да, и нет.

Мерлин, прислонившись к своему столу, добавил:

– Формально вы все здесь. У вас есть общие признаки: вы все первокурсники, все студенты, разумеется. Но чувствуете ли вы себя частью группы настолько, чтобы ощущать свою принадлежность к ней? Готовы ли вы вносить вклад или получать от нее нечто ценное?

Девушка покачала головой.

Мерлин кивнул.

– Вот именно. Так что, хотя технически вы группа, с психологической точки зрения она не так сильно влияет на вашу индивидуальность, как, скажем, в братствах или сестринствах в некоторых университетах.

Мерлин перевел взгляд на Каза и тот подхватил:

– В Мортимере такого нет, но почему, как вы считаете, в подобных группах существуют испытания для вступления или ритуалы посвящения?

Парень, занимавший место в следующем от Салем ряду, ответил:

– Потому что так ты чувствуешь свою принадлежность?

Мерлин посмотрел на парня, затем на Салем.

– Очень хорошо, мистер Маркин. Как вы думаете, с чем это связано, мисс Салазар?

Она сохраняла отстраненное выражение лица, зная, что Мерлин следит за ней, как ястреб, в поисках малейших признаков напряжения.

– Потому что у людей есть врожденная потребность чувствовать вовлеченность, любой ценой.

– Что может послужить ценой, мисс Салазар? Приведете примеры?

Салем на мгновение задумалась.

– Все, что угодно, доктор Мерлин. Люди платят непомерные членские взносы в клубы только для того, чтобы обрести единомышленников, ищущих того же вовлечения. Так что это финансовые затраты. Или испытания на вступления в колледже, где люди выкладывают эмоциональную цену, позволяя унижать себя, даже вразрез инстинктам самосохранения, только чтобы почувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами.

Мерлин выглядел почти впечатленным, сложив руки на груди.

– Вы правы, мисс Салазар. – Он обратился к остальным: – Речь о понимании того, как «я» становится «мы». Как в коллективе личность отходит на второй план.

Он снова повернулся к Казу.

– Что-нибудь добавишь?

Каз кивнул на нее.

– В дополнение к мыслям Салем, – сказал он хрипловатым грохочущим голосом, и она могла поклясться, что услышала, как где-то в комнате вздохнула девушка, – может быть и другая цена.

Салем с удивлением заметила, как Мерлин поджал губы и стиснул челюсти, прежде чем снова повернулся к студентам.

– В таком случае давайте продолжим.

– Какая еще цена? – Слова сорвались с губ Салем, прежде чем она успела подумать, а взгляд впился в обоих мужчин.

Еще мгновение Каз смотрел на нее, а затем перевел внимание на Мерлина, словно ожидая и молча бросая тому вызов, подначивая профессора ответить на вопрос.

К вопросу присоединилась девушка, ранее участвовавшая в обсуждении:

– Мне тоже интересно, доктор Мерлин.

Очевидно, Мерлин злился, что Каз заговорил об этом. Тем не менее он ответил:

– Секреты.

Секреты.

Интересная цена для приобщения к группе. Салем нахмурилась.

Ее вопрос озвучил другой студент.

– Как секреты могут стать ценой, доктор Мерлин?

– Не желаешь объяснить, Каз? – Мерлин повернулся к ассистенту. – Раз уж ты поднял эту тему.

Каз одарил его той самой раздражающей ухмылкой, но, когда она была направлена на кого-то вроде Мерлина, Салем абсолютно не возражала.

– С удовольствием.

Он направил карандаш на парня, задавшего вопрос.

– Позвольте дать вам гипотетический сценарий. Просто послушайте, хорошо?

Парень кивнул.

– Допустим, вы совершили преступление, – начал Каз. – Предположим, что вы убийца. Мы не станем вникать в причины и следствия, просто примем за данность. – Мерлин бросил на него многозначительный взгляд, но промолчал. Он будто размышлял, к чему ведет Каз. Салем тоже было интересно.

Каз продолжил, возможно понимая, а возможно, и нет, что он завладел вниманием каждого студента.

– Вас не поймали, но совершенное вами преступление – это секрет, верно?

Парень пожал плечами.

– Вероятно.

– И этот секрет гложет вас. Поэтому вы находите группу людей, совершивших подобные преступления, и рассказываете им о содеянном, по сути отдавая свой секрет в залог за членство в их группе. И пока вы добросовестно соблюдаете правила этого коллектива, ваш секрет остается в безопасности. Итак, вы становитесь частью этой группы. Вы становитесь преступником и выполняете их приказы, даже из ложного чувства преданности и ради безопасности. Напоминает братство, но по сути не является таковым, ведь власть теперь в их руках, не так ли?

Парень снова кивнул.

– Так устроены преступные группировки.

Каз тоже кивнул в ответ.

– Это тоже коллектив. Индивиды забывают, кто они такие, когда находятся среди единомышленников. Вот почему люди в группах могут вести себя гораздо опаснее, чем поодиночке. Пребывание в группе, особенно в случае насильственных преступлений, каким-то образом освобождает индивидуума от чувства ответственности.

Девушка из среднего ряда воскликнула:

– Вот почему парни сходят с ума на мальчишниках!

Студенты разразились смехом, а некоторые ребята загалдели в свою защиту.

Мерлин улыбнулся, заметно расслабившись.

– Да, но даже в этом случае есть разница, когда вы изучаете влияние краткосрочного и долгосрочного воздействия. Парни, отрывающиеся на мальчишниках, оказываются под кратковременным воздействием, ведь они не состоят ни в какой группировке.

Салем подняла руку, и Мерлин посмотрел на нее.

– Да, мисс Салазар?

– Продолжительность – единственная переменная в уравнении? – спросила она, заинтересовавшись темой.

– Нет, – ответил Мерлин, не вдаваясь в подробности, явно не желая развивать обсуждение дальше. Что бы там ни было в заданном ею вопросе и в примере Каза, Мерлину от этого стало не по себе. А все, что заставляло такого монстра, как Мерлин, чувствовать себя не в своей тарелке, по мнению Салем, заслуживало более пристального внимания.

Она бросила взгляд на Каза, тот бездумно вертел карандаш, мысленно находясь за тысячу миль от продолжившейся лекции.

Он сказал о секретах.

Каз полон ими, как и Салем, и между ними будто пролегла пропасть.

Глава XXVI. Салем

С наступлением зимы утес стал неземным.

Легкие капли дождя висели в воздухе, а Салем сидела на краю и наблюдала, как ее обволакивает туман, будто сливаясь с телом, скрывая от посторонних глаз. Темно-серое вечернее небо распростерлось до бесконечности, встречаясь с темно-серым морем на горизонте. Постепенно наступали холода, настолько сильные, что пробирали до самых костей, минуя множество слоев одежды. Вокруг Салем гулял ледяной, пронизывающий кожу ветер, впиваясь в нее острыми невидимыми зубами.

Салем смотрела на клочок пляжа, который выглядел не более чем уцелевшей полоской суши, когда море почти поглотило ее целиком. При прыжке у Тани практически не было бы шансов удариться о землю, хотя с пляжа так не казалось. Сейчас же Салем могла с уверенностью заявить, что траектория полета привела бы к удару о скалы, а не о землю. А значит, либо девушка умерла на пляже, либо кто-то положил ее туда после смерти. Но зачем?

Салем взглянула на скалы и увидела, что они извилистым путем огибают побережье и ведут к маяку.

К заброшенному и, по слухам, населенному призраками маяку. Если сказания о библиотеке она считала нелепыми, то легенды о маяке были для нее просто безумными. Но, увидев его прямо сейчас – темную башню из старых камней с облупившейся давным-давно краской, окутанную белесым туманом, придававшим ей еще более жуткий вид, расположенную на скалах, уходящих прямо в море, – Салем могла поверить слухам. Даже наблюдая маяк издалека, она ощущала внутри холодок, будто одного только взгляда достаточно, чтобы поддаться влиянию этой башни.

Но Салем и так уже испытывала тревогу.

Кошмары нагрянули с новой силой, только на этот раз вместо сестры она видела себя, гниющую и раздираемую стервятниками, неспособную оказать сопротивление. Во сне она никак не могла их остановить. Парализованная и вялая, Салем просто наблюдала за своей кончиной и разложением по милости падальщиков, питающихся ее телом.

С той самой ночи с Казом, несколько дней назад, когда Салем спала в безопасности его объятий, спокойный сон приходил к ней всего на час или два. И с тех пор как Каз поцеловал ее на глазах у студентов и едва не довел до оргазма в публичном месте, она его игнорировала.

Стоило отдать ему должное, Каз пытался загнать ее в угол и поговорить, но Салем встречала его с фирменным равнодушием и отстранялась. Ей больше не хотелось ходить с Казом по кругу. Она решила слезть с этой карусели, и точка. Хотя в полубреду Салем размышляла, не заключить ли ей с ним сделку, чтобы просто поспать. Или же лучше принять таблетки?

Но она всей душой этому противилась.

Салем шумно выдохнула, воздух рассеялся вокруг ее лица, потревоженный дыханием, и устремила взгляд на море, думая о том, как легко было бы просто наклониться вперед, совсем чуть-чуть, и разбиться камни. Она почти бесстрастно размышляла, найдет ли кто-нибудь ее тело, как случилось с Таней, или же она будет лежать там несколько дней, гнить и разлагаться, как во снах, прежде чем кто-нибудь наткнется на ее останки.

По крайней мере, тогда она уснет. Больше не будет никаких кошмаров, никаких усилий скрыть эмоции, вообще ничего. Только долгий тихий покой.

На миг ей подумалось: может, Оливия тоже запуталась и просто хотела спать? Салем тотчас отогнала эту мысль.

Она должна оставаться в реальности. Ради ответов. Потому что знала, что никто не станет их искать так долго, как она.

Рука обхватила ее за талию, и Салем вскрикнула, когда ее осторожно оттащили от края, потревожив клубы тумана. Запах моря смешался с запахом красок и петрикора, и ее напряженное тело немного расслабилось, осознав, что никто не собирается сталкивать девушку с утеса.

Хотя в этом вопросе присяжные еще не пришли к единому заключению.

Салем замерла, когда теплое крупное тело Каза прижалось к ее спине. Ноги он расставил по бокам от ее бедер, руками обвил талию прямо под грудью, заключая Салем в объятия, заменяя ледяной пронзительный ветер, кусавший кожу, своим уютным осязаемым телом, а острые зубы мороза – прикосновениями губ. Каз прильнул к ее шее, осыпал мягкими поцелуями плечи и вновь вернулся к шее, он просто обнимал и дарил ласку, которую, как Салем осознала, она отчаянно жаждала.

В носу защекотало. Салем шмыгнула носом и заморгала, пытаясь обуздать нахлынувшие чувства. Крохотная хрупкая часть ее души впитывала проявление привязанности, а другая, более крупная и неприступная, напоминала, что это временно. Как и все в жизни, это не продлится вечно.

– Салем? – пробормотал Каз ей в шею.

– Хм-м?

– Перестань думать.

Его слова подкинули мозгу пищу для размышлений. Что конкретно он имел в виду, веля перестать думать? Как такое возможно? Разве не в этом главная задача мозга – разбираться во всем? И откуда, черт возьми, Каз узнал, что она задумалась? Кто он, мать его, такой, чтобы запрещать ей думать?

– Я буквально слышу, как ты кричишь у себя в голове, – сказал Каз у девушки над ухом мягким низким голосом, который устремился прямо в слуховые нервы и в мозг, снова погружая Салем в расслабленное, невесомое состояние. – Позволь разуму отдохнуть.

Она не знала как.

Но, очевидно, знал Каз. Поскольку буквально давал ей инструкции:

– Прислонись ко мне.

Салем не спешила подчиняться, ей хотелось держаться за свой гнев и недоверие к ситуации. Но она...

Так.

Чертовски.

Устала.

Салем прильнула к Казу, прежде чем мозг успел это осознать.

– Хорошая девочка, – тихо похвалил он, и в голове словно затронули какой-то нерв. Он послал электрическую волну по всему телу. – А теперь расслабь мышцы. Ты так напряжена. Попробуй отпустить напряжение. Постепенно. Хорошо?

– Хорошо, – пробормотала Салем, чувствуя, как мышцы медленно расслабляются, пока Каз продолжает давать указания: плечи, шея, руки, спина, бедра, ноги. Даже сидя на холодной земле на морозе она ощущала тепло, словно ее завернули в кокон из мягчайшего, самого пушистого одеяла, которое терлось о кожу во всех нужных местах.

Салем обмякла, будто ее лишили костей.

Каз – волшебник?

Он усмехнулся ей в ухо.

– Нет, маленький аспид.

Упс, она задала вопрос вслух.

Салем не сводила глаз с горизонта, ощущая ровное сердцебиение, тепло и нежные поцелуи, и почувствовала, как веки тяжелеют. Боже, как же ей хотелось спать. Почти видела, как проваливается в пустоту. Но она на улице, и хотя ее тело доверяло Казу, разум – нет. Или же доверял? Поэтому она все реже и реже моргала? Может, тело знало что-то, чего не ведал разум? Могло ли между ними возникнуть недопонимание? Кому ей следовало доверять? Если Салем не способна больше доверять себе, то кому?

– Спи, – тихо прошептал Каз ей в волосы. – Я буду рядом.

К черту.

Ее мозг окончательно отключился, и она совершила прыжок.

* * *

Салем разбудила боль в заднице. В прямом смысле, а не метафорически выражаясь.

Мысленная шутка удивила и заставила полностью проснуться. Салем заморгала. Она смотрела на небо. Оно было темным, почти беспросветным.

Постойте, почему она смотрела на небо?

Осмотревшись, Салем поняла, что лежит на какой-то каменной плите. Откуда-то из леса пробивался луч света, словно лунное сияние из-за облаков.

В лесу? Почему она в лесу? Салем заснула на скале, а проснулась среди деревьев, как в тот раз, когда провалилась в сон в аудитории, а очнулась у себя в комнате.

Но лес не имел никакого смысла, хотя, еще раз оглядевшись, она узнала место. Именно сюда Салем проследовала за Казом в начале семестра, что было всего несколько месяцев назад, но казалось, будто прошла целая жизнь. Позади возвышалось старое полуразрушенное строение, темное и зловещее, поднимающееся из тумана прямо как в фильме ужасов. Ночные существа добавляли к обстановке атмосферный саундтрек, вызывая дрожь.

Коснувшийся сосков холодный ветер внезапно привлек внимание к другому факту, который затуманенный разум Салем не сразу заметил.

Ее била дрожь не от волнения. Причина таилась в ином.

Она была голой.

Салем голой лежала на каком-то алтаре перед неким древним священным местом, посреди леса, во тьме ночи при бледном свете луны.

Какого хрена?

Серьезно, какого хрена здесь происходит?

Что натворил этот чокнутый?

Салем судорожно огляделась по сторонам, пытаясь найти одежду или что-нибудь еще, чтобы убраться отсюда, и увидела у основания алтаря толстое шерстяное одеяло. Она села, чтобы достать его, когда сзади раздался голос Каза:

– Не двигайся.

Она уже начинала ненавидеть эти слова. За ними всегда следовало какое-нибудь безумное дерьмо.

– Ты с ума сошел? – прошипела Салем, прикрывая грудь и оборачиваясь, чтобы разглядеть его.

Голого.

Каз тоже был обнажен.

Да. Он точно рехнулся. Теперь у Салем достаточно доказательств.

– Сумасшествие бывает разным, – ответил он, будто присутствовал на лекции и провоцировал ее. – Все мы здесь слегка безумные.

– Не надо. – Салем схватила одеяло и накрылась им. – Не цитируй мне сейчас Безумного Шляпника.

Он усмехнулся, отвлекаясь, и Салем впервые обратила внимание на то, что он делал.

Каз рисовал.

Не делал наброски, как раньше, а писал полноценную картину. Перед ним стоял огромный холст, размером почти с его торс, хотя Салем понятия не имела, откуда холст взялся в лесу. За ухо была заткнута кисть, при движениях пирсинг сверкал в лунном свете, а волосы были зачесаны назад, подчеркивая острую линию скул. Татуировки покрывали кожу от шеи до живота и даже ниже, насколько она могла судить. Его член, который Салем довелось увидеть впервые, оказался гораздо больше, чем она себе воображала и ощущала в те моменты, когда они находились достаточно близко.

И он стоял.

Господи боже.

Каз поднял на нее взгляд, глаза светились и горели в полумраке, а затем вернулся к холсту. Тогда Салем заметила, что одной рукой он держал палитру с красками, оттенки которых она не могла разглядеть, а другой, правой, ведущей, рукой он быстрыми мазками двигался по холсту.

– Убери одеяло, – приказал Каз, но Салем только крепче ухватилась за него.

– Чтобы умереть от переохлаждения? Что ждет и тебя? Нет, спасибо.

Она увидела, как Каз закатил глаза.

– На улице не так уж и холодно.

Глядя на него, никто бы не подумал, что вообще может быть холодно. Каз просто... излучал тепло. Сомнительно, что он хоть раз в жизни чувствовал холод, – точно не так, как она, до самой глубины души.

– Казимир ван дер Ваал, – она впервые назвала его полным именем, – где моя одежда?

Его рука замерла на холсте.

– Внутри. Это...

Когда он осекся на полуслове, Салем нахмурилась. Казалось, он что-то обдумывал, прежде чем посмотреть на девушку.

– Договор о доверии, – сказал Каз, вспоминая их разговор в ванной.

Салем нехотя кивнула, ощутив прилив любопытства.

Глубоко вздохнув, он вернулся к картине.

– Эта фамилия ненастоящая.

Ее охватил шок, когда девушка переварила его слова. Ненастоящая? Да кто он такой?

Салем сглотнула.

– И какая же настоящая?

Каз кивнул на ее одеяло.

– Опусти. Мне осталось добавить некоторые детали.

– Кто ты? – Салем оставалась непреклонной.

– Убери одеяло, и я расскажу.

Покачав головой на его нелепое требование, она откинула одеяло, открывая взору Каза обнаженную фигуру. Салем стало интересно, как она выглядит в его глазах: растрепанные волосы, объемная грудь, соски напряжены, на животе складки, поскольку она продолжала сидеть, ноги сомкнуты, но лобок виден.

Каз ничего не сказал, просто вернулся к картине, и Салем вновь захотелось привлечь его взгляд, воззвать к его терпению, заставить сказать, что он думает о ней.

Не только у него в запасе имелись трюки.

Салем легла обратно на алтарь, в ту же позу, и ее тело вдруг разгорячилось, холод, от которого она проснулась, исчез. Не отрывая глаз от Каза, она изучала его жесты, сосредоточенное лицо, что-то в нем задело ее за живое.

Она раздвинула ноги, обнажив промежность перед холодной ночью и пылающими глазами, чувствуя влагу между бедер. Никто не забредет в лес. Стояла глубокая ночь, и место было настолько уединенным, что даже Салем не узнала бы о нем, не последуй она за Казом в тот день. О том, что на них никто не наткнется, можно было судить и по тому, что он спокойно здесь рисовал. Каз, известный своей скрытностью в творчестве, никогда не стал бы писать картину, рискуя быть застигнутым врасплох. Салем все это знала, и все же тот факт, что она была на виду и стала объектом его пристального внимания, сотворил что-то с ее мозгом, а тот, в свою очередь, сделал что-то с телом.

Руки непроизвольно поднялись к груди, ощущая тяжесть.

Дыхание участилось, но Каз не сказал ей остановиться.

И Салем продолжила.

Она обхватывала пальцами соски, пока Каз крутил кисточку на палитре, представляя вместо пальцев щетинки, вместо своих рук – его, и воображая, что это она раскинута на мольберте вместо холста.

Дыхание сбилось, чувствительность сосков возросла в десятки раз, волна тепла устремилась вниз, вызывая влагу, тело само изгибалось, сводя весь мир к жгучему напряжению между бедер.

Каз начал наносить мазки быстрее, и Салем подстроилась под его темп.

– Скажи мне свою фамилию, – потребовала она севшим голосом, какого еще никогда у себя не слышала.

– Позже. Продолжай то, что делаешь.

Салем почувствовала, как дыхание стало глубже, а сердце бешено колотилось в груди. Остановив взгляд на Казе, она потянула за соски, из горла вырвался тихий стон, а бедра сжались от разгоревшегося между ними возбуждения.

Она скользнула пальцами по телу, по знакомому маршруту, прямо к тому месту, где ныло сильнее всего, нежно провела по животу, по паху, между половыми губами и достигла влаги. Так много влаги, будто тело уже готовилось принять представший перед Салем гигантский член. Она смотрела, как он пульсирует и покачивается, грибовидная головка была темнее ствола, на кончике блестела прозрачная жидкость.

Рот Салем наполнился слюной.

Ей хотелось коснуться его языком, попробовать Каза на вкус, как он пробовал ее. Она хотела лизать его член, вбирать в рот, поглотить его целиком. Хотела пасть перед ним на колени, позволить Казу схватить себя за волосы, поскольку он ими одержим, и взять все, чего он жаждал, удерживая ее на месте и заставляя принимать его, сама только мысль об этом добавляла еще больше влаги между ног.

– О боже, – прохрипела Салем, неистово двигая пальцами и следом протолкнув два в себя, другой рукой потирая клитор. Тепло разливалось по всему телу, побуждая выгнуть спину и сорвав с губ стон, когда Салем пыталась войти глубже, но не смогла. Ей было недостаточно. Всегда было недостаточно. Салем жаждала большего. Она жаждала его.

– Каз, – взмолилась она, переворачиваясь на бок и зажав руку между ног, чтобы найти хоть какое-то подобие разрядки, но тщетно. Тело разгорячилось так, что на нем выступила легкая испарина.

Салем застонала, чувствуя, как под новым углом взбирается все выше и выше к пику наслаждения, удовольствие накатывало волнами, а осознание того, что Каз наблюдает за ней, усиливало ощущения, она становилась все более разгоряченной, громкой, влажной. Она была настолько мокрой, что слышала хлюпающие звуки, когда двигала пальцами внутри себя.

– Каз, – со стоном позвала Салем, умоляя его подойти, овладеть ею, как первобытным животным, каким она себя и ощущала, призывая его положить конец ее мучениям.

И вдруг Салем оказалась в воздухе, ее перевернули и перегнули через алтарь, его край впился ей в живот, грудь прижалась к холодному камню, ноги оторвались от земли. Ее тело поддерживал стоявший позади Каз. В одно мгновение она лежала на плите, а в другое оказалась перекинута через нее. Перехватив девушку за волосы, Каз оттянул голову Салем назад, пока она не прогнулась в спине, а соски не потерлись о прохладную поверхность, ощущение было настолько резким, что она испытала мини-оргазм, содрогаясь всем телом.

И прямо во время волны дрожи Каз вошел в нее.

Крик вырвался из горла Салем, но Каз, притянув ее, тотчас заглушил его губами. Он проник в нее языком, как и членом, будто пронзая копьем, ее стенки беспомощно пульсировали вокруг него, в то время как пальцы вцепились в противоположный край алтаря, пытаясь найти опору.

Разорвав поцелуй, Каз опустился губами к шее, кусая и облизывая Салем, пока он выходил из нее, чтобы тут же вонзиться снова, погружаясь все глубже благодаря ее влаге. Соски Салем терлись о грубый камень, и она вскрикнула, слезы непроизвольно потекли по лицу, когда гамма ощущений – внутри, снаружи, вокруг – захлестнула ее с головой.

Губы задрожали, и Салем прикусила их. Руками она продолжала цепляться за край, пока прижималась к плите с висящими в воздухе ногами, удерживаемая его руками на бедре и в волосах. Член ритмично погружался в нее, внутренние стенки подстраивались под его объем и длину, покоряясь, принимая его с экстазом, словно возлюбленного, который вернулся с битвы.

– Черт побери, Салем, – прорычал Каз на ухо, заставив ее сжаться вокруг его длины. – Такая хорошая девочка, так хорошо меня принимаешь.

Салем чуть не кончила от одних только слов и голоса, звуки спровоцировали ее перевозбужденный мозг.

Каз ощутил ее реакцию.

– Нравится, когда тебя называют хорошей девочкой, да? – спросил он, его голос, точно раскаленная лава, струился по телу, воспламеняя его изнутри. – Скажи мне, маленький аспид.

Салем настолько захлестнула похоть и связанные с ней чувства, что она даже не обратила внимания на прозвище.

– Да.

– Хорошая девочка, – похвалил ее Каз и отстранился, на миг оставив в ней пустоту, прежде чем снова заполнить ее. Темп замедлился, Каз вошел так глубоко, что почти причинял боль, но в самом приятном смысле. – Моя девочка.

Его голос буквально воплощал секс, даже более откровенно, чем сам процесс.

– Кто тебя трахает?

– Каз, – прошептала Салем, и медленный темп заставил ее сжаться сильнее, почти доведя до края. Он подталкивал ее, как и раньше.

– Каз, а дальше?

Он решил продолжить разговор, находясь глубоко внутри нее. Серьезно?

Салем пошевелилась бы, но у нее не было ни сил, ни опоры под ногами, ни пространства, чтобы что-то предпринять. Она застонала.

– Прошу, – бесстыдно умоляла она. – Пожалуйста, Каз.

Он сдвинул руку с ее бедра, скользнул по телу и добрался до груди, сжал ее, потянул за сосок, и Салем почувствовала, как крепко сжимается вокруг него.

– Скажи, – подначивал он, шлепая по груди, и она размякла.

– Каз ван дер Ваал.

– Нет. – Он прижался губами к ее шее, отстранился, но следом вновь толкнулся в нее, так медленно, что у Салем закатились глаза, а зрение затуманилось. – Каз Вэнгард.

Вэнгард.

Ей знакома эта фамилия.

Но откуда? Вспомнить не удалось.

Прежде чем Салем успела погрузиться в размышления, Каз слегка приподнял ее тело, чтобы край каменной плиты прижался к клитору, а не к животу, и эффект наступил мгновенно. Каз вошел глубоко, так глубоко, что Салем чувствовала его душой, его запах заполнял нос, тепло окутывало кожу, голос звучал в ушах, татуированная рука в брызгах краски сжимала грудь. И Салем охватила дрожь, огонь проник в вены, разгораясь все ярче и ярче, пока не испепелил ее целиком, от корней волос, за которые Каз тянул, до пальцев ног, поджатых в воздухе. Она вскрикнула и разлетелась на миллиард осколков.

Салем умерла столь прелестной смертью. На долю секунды, которая запечатлелась в ее разуме как важное воспоминание, настолько сильное, что разделило ее существование на до и после, до него и после него.

Сердце неистово колотилось в ушах, в груди и горле, Салем чувствовала себя гигантским пульсирующим органом, впервые ожившим за пределами клетки из ребер.

Салем ощущала, как Каз ускоряется, набирая почти бешеный, неконтролируемый темп, как он сжимает ее грудь и забирается в волосы, как целует шею и возвращается к губам в мокром, небрежном, грязном поцелуе, который заставляет Салем снова сжиматься; острое желание удержать его, сохранить глубоко внутри проникало в нее до самых костей.

– Кончи в меня, – сказала она ему в губы. – В меня, Каз.

Услышав ее слова, он громко застонал и опустил руки к ее бедрам, одна легла на клитор и принялась массировать его. Губы накрыли ее в очередном жарком поцелуе, пока Каз вбивался в Салем – раз, два, три, прежде чем излиться, тотчас доведя ее до следующего оргазма.

К тому времени, когда к Салем вернулись чувства, они оба тяжело дышали, Каз обнимал ее, а она продолжала безвольно лежать на алтаре.

Алтарь.

Она не могла поверить, что ее только что трахали возле древних руин посреди леса в глубокой ночи.

Но этот момент изменил ее жизнь.

Салем ощущала себя по-новому, лучше осознавая себя, окружение, свои эмоции. Она знала, на какие высоты наслаждения могла забраться. Знала, на какую глубину привязанности готова заплыть. Знала, на какие оттенки эмоций способна.

Ясность после разрядки возникла неспроста.

После многочисленных оргазмов Салем могла признать, что ее чувства к Казу, вероятно, никогда не исчезнут.

Когда он вытащил член и опустил ее ноги на землю, по бедрам Салем потекла сперма, но вместо того, чтобы почувствовать себя грязной, она ощутила, что ее лелеют, ей доверяют, ее хотят.

Салем чувствовала себя желанной.

Обернувшись, она увидела, что Каз внимательно следил за стекающей спермой, его ртутные глаза пылали желанием, настолько отчетливым, что в Салем пробудилась жадность.

– Больше такого не повторится? – спросила она, чтобы прояснить ситуацию.

Каз вторгся в ее личное пространство, нежно придерживая ее волосы, и прижался к ее губам жарким поцелуем, лишившим Салем воздуха.

– Разве похоже, что на этом все закончится?

Нет. Но Салем боялась, что как только они зайдут дальше, ее бросят.

– Я не знаю, как дать тебе нечто большее. – Она перефразировала его же слова.

Губы Каза дрогнули.

– Тогда я возьму сам, маленький аспид, – пообещал он, блуждая взглядом по ее лицу в своей привычной манере. – Тебе это нравится. Сама мысль, что я возьму сам?

Ей нравилось.

Салем кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я забирал у тебя все, что потребуется?

На миг она замешкалась, прежде чем кивнуть.

Его глаза вспыхнули.

– Ты только что вручила мне ключи от своего замка. Что, если я его разграблю?

– Тогда я ограблю тебя в ответ.

Каз улыбнулся.

– Черт возьми, ты идеальна.

Его улыбка растопила в душе Салем лед, о существовании которого она даже не подозревала. Он треснул и теперь таял, а она смотрела на Каза, не понимая, что происходит, не ведая, к чему все приведет и чем закончится, но впервые в жизни не беспокоясь об этом. Она позволила себе насладиться ощущением того, что ее хотят, в ней нуждаются, ее принимают.

Салем упивалась ощущением самой жизни.

Глава XXVII. Салем

– Мне нужна моя одежда.

И это правда. Салем снова начала мерзнуть и очень хотела получить одежду, пока не заболела.

Каз кивнул и вернулся к холсту. Несколько мгновений Салем любовалась его задницей, восхищаясь ее скульптурным совершенством, а потом увидела, что он делает. Каз накрывал холст непрозрачной тканью.

– Я хотела взглянуть, – сказала Салем, стремительно подойдя ближе, чтобы увидеть картину хоть одним глазком, но Каз одной рукой уже перехватил накрытый тканью холст, а в другую взял мольберт.

– Забери палитру и кисть, – велел он, указав кивком. Салем повернулась и увидела инструменты на алтаре, рядом с тем местом, где она только что лежала. В своем безумии она даже не заметила, когда Каз положил их туда, где они и находились все это время.

Салем быстро подобрала их вместе с отброшенным одеялом и повернулась, чтобы посмотреть, куда направился голый Каз. Она надеялась, что не придется пробираться через лес в таком виде, особенно когда по ногам стекает сперма. Ей хотелось немного привести себя в порядок, прежде чем идти дальше.

Но, к удивлению Салем, Каз даже не взглянул в сторону леса. Вместо этого направился к стоящему перед ними заброшенному ветхому призрачному строению, на которое она оба раза не обращала должного внимания, считая, что оно не имеет никакой ценности.

Видимо, имеет, потому что Каз прошел под навесом и толкнул плечом большую дверь. Все еще пораженная, Салем последовала за ним, скорее с любопытством, чем с сомнением.

Первое, что она почувствовала, – тепло.

Внутри оказалось гораздо теплее, чем она ожидала: толстые каменные стены защищали от холода снаружи. Оглядевшись в поисках источника тепла, Салем ничего не увидела. Перед ней предстал лишь длинный пустой холл, на полу валялись обломки, а в стенах зияли трещины, которые, несмотря на порывы ветра и свойственные времени разрушения, каким-то образом выстояли.

Салем прижала к груди одеяло и осторожно последовала за Казом, который, игнорируя холл, вошел в маленькую дверь, приютившуюся рядом со входом. Салем шла за ним, не зная, куда Каз ее ведет, но доверяя ему как минимум свою безопасность.

Увидев, что скрывалось за дверью, Салем встала как вкопанная. В просторной комнате, почти такой же, как у нее в кампусе, только без окон, а с квадратным люком со стеклом над головой, были аккуратно расставлены несколько предметов, а в углу находился большой радиатор, обогревающий помещение.

Каз поставил мольберт в угол, а холст положил на другую, покрытую тканью картину, пока Салем осматривала комнату. В противоположном углу удивительно чистого пространства лежала спортивная сумка, рядом, на единственном стуле, виднелась их аккуратно сложенная одежда. Но именно спальный мешок посреди комнаты привел в замешательство.

Салем посмотрела на Каза новыми глазами, и частички информации вдруг встали на свои места.

Он появился в Мортимере из ниоткуда. Никто не знал его происхождения, Каз вел скрытный образ жизни. Никто понятия не имел, где он живет, хотя предполагали, что обосновался в одном из домов на пляже за городом. Никто не ведал, когда он приходит и уходит. Никому и в голову не приходило, что Каз целый год не спал в постели.

Салем внимательно изучала спальный мешок. Он выглядел теплым, удобным, насколько это возможно.

Каз самовольно занял это жилище.

Но почему?

Он открыл спортивную сумку и дал Салем свежее полотенце и футболку.

– Там есть ванная. – Каз указал на маленькую дверь сбоку. – Она не очень большая, но водопровод работает. Освежись, если хочешь.

Салем молча приняла одежду и полотенце. Мысли путались, она старалась обдумать все полученные знания. Подойдя к ванной, вошла внутрь. Каз был прав, места не очень много. Здесь была небольшая раковина, душ и туалет, все очень простое и старое, но чистое.

Салем повернула кран, радуясь, что привыкла принимать холодный душ, ведь вода была прохладной. Умывшись на скорую руку и освежившись, насколько это возможно, она натянула на себя футболку. Та свисала почти до колен, и Салем пожалела, что здесь нет зеркала, чтобы посмотреть, как она выглядит.

Салем быстро вышла обратно, больше всего на свете ей сейчас хотелось получить информацию.

Единственным источником освещения служил лунный свет, проникающий сквозь люк над головой. Каз уже лежал в спальном мешке и протягивал девушке руку. Салем уставилась на нее – крупную, умелую, татуированную руку, которую так хорошо знала. Хотя на самом деле понятия не имела, кто такой Каз, не изучила ни его прошлого, ни его настоящего. Все крупицы информации о нем вполне могли оказаться ложью. Но, глядя на его ладонь и чувствуя, как бешено колотится сердце, она осознала, что в глубине души ей все равно. Каз дарил ей единственное подобие покоя, которое Салем когда-либо ощущала, единственную форму привязанности, которую она жаждала, единственный проблеск жизни, который ей доводилось чувствовать, даже если все это было временным.

Глубоко вздохнув, она вложила ладонь в его руку и почувствовала, как Каз выдохнул, словно задерживал дыхание вместе с ней. Он потянул ее вниз, и Салем опустилась на него, обхватив ногами и положив руки ему на грудь, волосы рассыпались вокруг обоих как занавес. Каз застегнул спальный мешок, и воцарилась тишина – не тяжелая, но и не спокойная, скорее наполненная невысказанными вопросами.

Ночные существа продолжали играть свою музыку снаружи, а Салем слушала, как замедляется сердцебиение Каза. Пальцами он, как всегда, лениво перебирал ее волосы.

– Я слишком тяжелая, – прошептала Салем, не желая нарушать тишину, но понимая, что лежит на нем всем весом. Ей не хотелось, чтобы Каз умер, по крайней мере сейчас.

– Ты идеальна, – пробормотал он ей в волосы таким же тихим голосом.

Салем почувствовала, как от его слов в животе разлилось тепло.

И вдруг ни с того ни с сего ее осенило.

Вэнгард.

Фамилия семьи, которую уничтожил отец.

Салем отстранилась и легла рядом, на ее лице проступил ужас. Каз имеет к ним отношение? Все это – часть его мести? За то, что отец убил его семью? Или она надумывает? Что на самом деле происходит?

– Салем? – насторожившись, Каз приподнялся на локтях.

– Ты... – Она осеклась. – Вэнгард.

Он стиснул челюсти.

– Я больше не использую эту фамилию.

Салем схватилась за его плечо и заглянула художнику в глаза, чтобы узреть правду.

– Мой отец убил твою семью?

Каз вздохнул, запустил пальцы в волосы и взъерошил их.

– Все сложно.

– Ты обязан рассказать мне правду, – заявила Салем, отчаянно желая убедиться, что он не использует ее ради изощренной мести. – Расскажи прямо сейчас, Каз.

Он снова лег, уставившись в потолок, и вытянул руку.

– Иди сюда, это долгая история.

Салем смотрела на свободное место рядом с ним. Ее манило к нему, но она сдерживалась.

– И ты мне расскажешь?

Каз отрывисто кивнул. Тогда Салем устроилась рядом, уткнулась лицом в мужскую грудь и посмотрела на него, когда Каз приобнял ее.

– Твой отец убил Вэнгардов, – сказал он, нежно поглаживая Салем, будто успокаивая не только ее, но и себя. – Но я уже давно перестал быть частью их семьи. Двенадцать лет, если точнее.

– Что случилось? – тихо спросила она.

– Мои родители погибли в результате крушения лодки, – произнес он ровным голосом, будто это событие никоим образом на него не повлияло. Или, может, оно, наоборот, слишком сильно его затронуло. – До сих пор не знаю, был ли это несчастный случай или нет. Но после их смерти все имущество и недвижимость – абсолютно все – перешло моим дяде и тете. Каким-то образом они с помощью адвоката внесли изменения в завещание родителей и, поскольку мы с братом тогда еще не достигли совершеннолетия, стали нашими законными опекунами. Мы не могли оспорить завещание.

Сердце Салем заныло от боли, прозвучавшей в его голосе. При упоминании родителей или опекунов ее не было, боль появилась на словах о брате. Салем не знала, что у Каза есть брат. И, судя по тому, что подсказывало нутро, ответ на следующий вопрос ее не порадует.

– Где сейчас твой брат? – тихо спросила Салем, затаив дыхание и наблюдая за тем, как Каз смотрит вверх через стекло.

– Он на небесах, – последовал ответ. – Звезда, прямо рядом с твоей сестрой. Смотри.

Боль в его голосе надломила что-то в самой Салем. Ее собственная горесть, которую она хранила и лелеяла годами, вновь воспрянула, словно призванная страданиями Каза, и меланхолия их агоний встретилась на полпути, узнала друг друга и обнялась, закружившись в танце печали между ними.

Вместо того, чтобы воздеть взгляд к потолку, Салем устремила его на татуировку – звезду над сердцем прямо под ее рукой.

В честь почившего брата.

Она прижалась к звезде мягким поцелуем, не зная, сможет ли как-то облегчить боль Каза. Но Салем вспомнила один урок, который он преподал ей, когда девушка была на грани, – просто быть рядом. Быть рядом с ним, показать, что он не один в своем страдании.

Он слегка сжал ее руку в ответ, и вдруг тиски вокруг ребер ослабли, стало легче дышать.

– Незадолго до совершеннолетия брата дядя отрекся от нас и выставил за порог, – продолжил Каз все тем же низким тоном. – Мы потеряли трастовые фонды благодаря их идиотским адвокатам, наши счета заморозили, жизнь в одночасье изменилась. Раньше мы жили в особняке, теперь стали бездомными, когда-то катались на роскошных тачках, но в итоге путешествовали пешком, стирая ноги в кровь.

Он глубоко вздохнул, словно воспоминания давили грузом, и Салем провела ладонью по его груди, снова черпая вдохновение в том, как Каз успокаивающе гладил ее по волосам.

– Лаз был здоровяком, поэтому выдавал себя за взрослого и опекал меня. Он был чертовски умен, но нам пришлось бросить учебу, потому что мы не могли больше позволить себе посещать нашу старую школу. Все силы мы направили на выживание.

Салем слушала, позволяя Казу выговориться и сбросить часть груза, который она готова принять на себя, если это облегчит его ношу.

– Я уже говорил, что брат был здоровяком? – спросил он с легкой улыбкой.

– Да. – Салем сглотнула, в горле встал ком. – Подобно тебе.

Он улыбнулся шире.

– Я крупнее. – Улыбка медленно угасла. – Брат устроился вышибалой. Зарплаты хватало на небольшое жилье и еду. Я перевелся в другую школу и начал подрабатывать официантом на полставки в местной кейтеринговой компании. Все шло хорошо, или настолько хорошо, насколько это было возможно.

Салем терпеливо ждала, давая Казу время подобрать слова, и продолжала гладить, пока он бессознательно играл с ее прядями.

– Твой отец заметил моего брата в клубе одного из своих друзей. Они встретились несколько раз. Лаз понравился твоему отцу, и он предложил сделку.

Салем нахмурилась.

– Какую?

Каз усмехнулся, но веселье не достигло его глаз.

– Его дочь поступала в Мортимер. Он не хотел отправлять ее без охраны, потому что боялся, что с ней что-нибудь случится.

Оливия. Разумеется, отец беспокоился за нее.

Каз продолжил:

– И он предложил моему брату сделку: если подружится с Оливией, станет ее защитником и тайным телохранителем, то получит полную стипендию по любой специальности на свой выбор.

Салем открыла рот, затем закрыла, не находя слов. Поступок в духе отца. В ее представлении именно на такую сделку он и мог подписать почти ровесника ее сестры.

– Твой брат согласился?

Каз кивнул.

– Не только ради себя. Я интересовался живописью. – Он снова улыбнулся. – Лаз верил, что однажды я прославлюсь. Для себя он выбрал журналистику, он был в ней хорош. Брат попросил твоего отца обеспечить мне место в Школе искусств. Так, чтобы на бумаге я принадлежал семье наследников. Он не хотел, чтобы сверстники взирали на меня свысока.

Салем смотрела на него с легким благоговением, пытаясь осознать такую степень любви. Каково это – быть настолько любимым, обожаемым и чувствовать столько поддержки? Ей хотелось бы встретиться с его братом, хотя бы раз. Он мог бы дать ей представление об этой любви, показать на примере своей привязанности к Казу, каково это – ощущать любовь старшего брата или сестры.

Вот бы Оливия так же любила Салем.

Нос покалывало, и она прижалась к теплой коже Каза, чтобы подавить неприятное ощущение. Со смертью Оливии и Лаза два года назад все вставало на свои места.

– Так вот как ты появился тут в прошлом году?

Каз замешкался, но потом кивнул.

– Да. Мы никогда не меняли фамилию, но мне... пришлось.

Салем хотела продолжить разговор, но начала зевать.

До ушей донесся его смех.

– Спи. Продолжим позже.

Салем покачала головой.

– Нет, я хочу знать. У меня остались вопросы.

– Я никуда не денусь, маленький аспид, – заверил ее Каз, и его слова прозвучали обещанием во тьме. – Ты вымоталась. Дай своему милому мозгу отдохнуть.

– Но...

– Никаких но. – Каз повернулся на бок, лицом к ней. – Поговорим позже. Тебе нужно отдохнуть.

– С чего ты взял? – Она упрямо прищурилась.

Он прикоснулся к ее губам своими.

– Потому что ты заснула в моих объятиях на краю утеса. Потому что я оттрахал твою киску. Потому что ты чувствуешь слишком много всего, к чему не привыкла. Выбирай.

Его способность понимать ее сбивала с толку. У Салем осталось так много вопросов к нему, так много вещей, которые хотелось узнать теперь, когда ящик Пандоры был открыт, но Каз прав. Она вымоталась, и, возможно, он тоже. Быть может, им просто нужна одна спокойная ночь без этого гнетущего чувства одиночества.

И глядя на него, даже зная о нем самую малость, Салем поняла, что Каз тоже одинок. Каждую ночь он засыпал в мире, где ничто и никто не принадлежали ему по-настоящему. Она чувствовала его боль, его страдания так глубоко, что они напоминали ее собственные, только в другом варианте.

Но так не должно было быть. Больше нет.

Салем приняла решение.

– При одном условии.

Каз вопросительно приподнял брови.

– Завтра ты переезжаешь ко мне, – заявила она. – С этого дня и до самой смерти ты будешь спать в настоящей кровати, что бы между нами ни произошло. Обещаю.

Даже ей было странно слышать в своих словах столько ярости. В глазах Каза вспыхнуло пламя. Он схватил ее за затылок и притянул к себе для глубокого властного поцелуя, от которого вновь запульсировали синапсы.

Каз отстранился на дюйм, и его слова, произнесенные столь же страстно ей в губы, стали клятвой:

– И ты будешь в этой кровати со мной каждую ночь до самой смерти. Обещаю.

Салем безумно хотела, чтобы Каз сдержал слово.

Но в тот миг она просто обнимала его и дышала полной грудью.

Глава XXVIII. Салем

– Мисс Салазар, вы звонили? – В трубке раздался голос Анны, уже двадцать лет занимающей должность домработницы семьи Салазар, напомнивший Салем о доме, в котором она выросла.

Хотя Анна никогда не была холодной, особого тепла тоже не проявляла. Во главу всего она ставила эффективность. Именно поэтому Салем и обратилась к ней. Если нужно что-то сделать, особенно скрытно, эта грузная женщина – самый подходящий человек.

– Анна, – поприветствовала ее Салем, следом махнув Адити, когда вошла в «БКК». – Надеюсь, у тебя все хорошо.

– Да, мисс. – Голос пожилой женщины звучал все так же, словно время застыло с момента рождения Салем. – Чем я могу вам помочь? – Сразу к делу. Салем всегда импонировала ее прямолинейность, которая выбивалась из привычного девушке мира.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Анна, – начала Салем. – Только осторожно. Мама не должна знать.

Анна засомневалась.

– Только в пределах дозволенного, мисс. Все же отвечать мне перед миссис Салазар.

Салем ожидала этого. Анна отличалась верностью.

– Конечно, ничего плохого. Анна, помнишь дневники прабабушки? Если мне не изменяет память, после похорон их перенесли в дом.

– Да, мисс, – спустя несколько секунд размышлений подтвердила домработница. – Они все в коробке на складе. Они вам нужны?

Умная женщина.

– Да, – ответила Салем. – В них есть важные заметки, которые помогут мне в работе над проектом. В этом году я претендую на особую награду. Я уже звонила маме, но она, похоже, не желает с ними расставаться. – С Анной лучше придерживаться честности, тем более что домработница могла легко поговорить с матерью. – Не могла бы ты аккуратно упаковать коробку и отправить ее мне как можно скорее? Я бы не стала просить, не будь это срочно.

– Конечно, мисс. Завтра дневники будут у вас. Мне отправить их по какому-то конкретному адресу? Или по месту жительства в кампусе?

– В мое общежитие в кампусе, пожалуйста. – Поблагодарив Анну, Салем почувствовала, как ее охватило волнение. – Ой, еще кое-что.

Затем она сказала, что намеревалась, повесила трубку и повернулась к Адити. Подруга выглядела измученной, такой же, какой Салем чувствовала себя несколько дней до своего глубокого, крепкого сна прошлой ночью в непривычном неудобном месте. Каз еще спал, когда она встала, оделась и, выскользнув из дома, направилась обратно в кампус. До начала занятий у нее была назначена встреча с доктором Бейном, которую нельзя пропускать.

Но теперь все внимание Салем сосредоточилось на Адити.

– Что с тобой?

Подруга вздохнула.

– Проблемы с парнем.

Салем облокотилась на стойку.

– Барон?

Адити закатила глаза.

– С кем еще я регулярно трахаюсь?

Салем ничего не сказала, просто терпеливо ждала, когда Адити сама все выложит. Подруга продержалась всего десять секунд, прежде чем сдалась.

– Он ведет себя странно. Ну, еще более странно.

Салем нахмурилась.

– Как это проявляется?

– Когда у нас все только завязалось, он уходил после... ну, ты понимаешь. Но последние несколько дней – не знаю, что на него нашло, – он оставался на ночь, до самого утра. А сегодня повел себя странно, заявил, что между нами все кончено, и ушел. Я не понимаю, что происходит. Когда я попыталась поговорить, он начал увиливать и ничего толком не объяснил.

Адити сходила с ума, потому что Барон, возможно, неравнодушен к ней. Хотя, по мнению Салем, он слишком мутный тип. Она не верила, что он способен на эмоциональные порывы без скрытого умысла.

– Как думаешь, может, он испытывает к тебе какие-то чувства?

Адити усмехнулась.

– Нет. Этот мужчина горяч в постели, но холоден в душе. Мы оба прекрасно понимали, что между нами только секс. Дело в другом. Нутром чую.

Телефон Салем завибрировал – сработало напоминание о встрече, и она убрала его в карман.

– Слушай, мне пора к куратору. Давай увидимся после занятий? Мне тоже есть что тебе рассказать.

Адити уставилась на подругу.

– Черт возьми, неужели красавчик наконец-то тебя покорил?

На этот раз усмехнулась Салем. Она помахала подруге на прощание и поспешила из кафе, старательно избегая на пути утреннего потока студентов.

Ее телефон снова завибрировал от привычного утреннего звонка матери.

– Доброе утро, мама, – поприветствовал ее Салем.

Последовала короткая пауза.

– Кажется, у тебя хорошее настроение, – заметила мать с приятным удивлением в голосе. – Я так понимаю, все хорошо?

– Да. – Салем ускорила шаг, огибая фонтан перед зданием старого замка, где находился кабинет доктора Бейна. – Как ты сама, мам?

– Теперь, когда ты кажешься счастливее, хорошо. – Слова мамы заставили Салем замедлиться. Искренность тона смутила ее. Счастье младшей дочери никогда не становилось центральной темой обсуждений семьи. Это казалось чем-то из ряда вон выходящим.

– В любом случае, – продолжила мама, когда Салем ничего не ответила, – есть хорошие новости: нашлись покупатели на два объекта недвижимости. Я уже провела экскурсию и договорилась о выгодных условиях. Разве не здорово?

– Здорово, – согласилась Салем. Хотя они не испытывали недостатка в средствах, образ жизни матери после скандала сильно изменился, и, если продажа недвижимости давала ей хоть немного утешения, Салем не возражала. – А ты...

Она оборвала себя на полуслове.

– Что? – спросила мама.

– Ты никогда не думала о переезде? Может, стоит начать жизнь с чистого листа?

Она услышала тихий смех матери.

– Конечно, думала. – Смех стих. – Но в любой точке света я все равно останусь Салазар. Куда бы я ни отправилась, меня ждет то же, что и здесь. Наш социальный круг очень тесен.

Салем задумалась над правдивостью высказывания, особенно в свете того, что поведал ей Каз. Он отринул прежнюю фамилию и стал кем-то другим. Только это и защитило.

– И тебе никогда не приходило в голову сменить фамилию? – вслух размышляла Салем.

– Нет, – мгновенно ответила мать. – Это фамилия мужчины, которого я любила и за которого вышла замуж. Фамилия наследия, частью которого я стала. Фамилия детей, которых я носила в чреве. Люди могут забрать наши жизни, дома, репутацию, но они не в силах забрать наши имена. С какими бы трагедиями мы ни столкнулись, что бы ни потеряли, фамилия Салазар останется с нами.

На удивление, Салем тронули эмоции, прозвучавшие в голосе матери, – нечто большее, чем гордость. А удивление вызвало то, что Салем всегда чувствовала себя пятном на добром имени семьи, но эмоции в голосе матери говорили об обратном. Она предстала перед ней в другом свете, Салем будто стала лучше ее понимать.

– Ладно. – Мама сменила тему, заговорив о других привычных вещах, прежде чем они попрощались.

Салем все еще витала в своих мыслях, когда вошла в замок через маленькую боковую дверь, откуда сразу попала в нижнее фойе, выходившее в небольшой внутренний дворик. Утро выдалось на удивление ярким и солнечным. Она направилась к кабинету доктора Бейна. В старой части замка, несмотря на хорошую погоду за стенами, царила прохлада, высокие потолки коридоров и массивные каменные стены создавали сквозняки. Салем натянула рукава на руки, пытаясь укрыть их и стряхнуть озноб. Она поднялась по старой каменной лестнице на второй этаж, ни с кем не столкнувшись по пути. Было еще раннее утро, но обычно в это время здесь уже попадались студенты. Может, сегодня какой-то праздник, а она пропустила объявление?

Кабинет доктора Бейна. Пытаясь разобраться в ситуации, Салем повернула направо с лестничной площадки второго этажа, в сторону кабинета, и остановилась.

Изнутри доносились голоса, громкие, достаточно громкие, чтобы она замерла.

– На этот раз у нас букет из четырех цветов, – произнес мужской голос, и Салем узнала его. Она слышала его в ту ночь, когда пряталась возле кабинета Мерлина. Мужчина пришел туда вместе профессором. Но что он делал у доктора Бейна? О каком букете шла речь?

– Нам нужен еще один. А сколько садовников? – спросил доктор Бейн.

– Семь.

– Хорошее число, – раздался невнятный голос девушки, который Салем тоже распознала.

Лара. Чем она занималась? Доктор Бейн и с ней проводил консультации?

Любопытство взяло верх. Присев, Салем наклонилась и приникла к замочной скважине, силясь разглядеть, что там происходит.

Доктор Бейн сидел в своем кресле, рядом с незнакомым мужчиной, чье лицо Салем видела лишь в профиль. Лара, стоя на коленях перед незнакомцем, делала ему минет.

Салем прижала ладонь к губам, заставляя себя молчать и подавляя потрясение от того, что девушка, которую она знала почти всю жизнь, девушка, которая была воплощением чопорности и правильности, унижалась, стоя на коленях перед мужчиной по крайней мере втрое старше ее, в компании доктора Бейна.

Лара давилась членом, слюна стекала с уголков ее рта, тушь размазалась по лицу.

– Когда планируется срез? – спросил доктор Бейн, равнодушно глядя в папку, будто прямо перед ним не происходило орального секса.

– Как только они расцветут после зимы, – ответил незнакомец, и доктор Бейн кивнул.

– А как насчет удобрений?

– Похоже, все в порядке, – хмыкнул мужчина, которому делали минет.

Смутившись странного разговора и еще более странного зрелища, Салем нахмурилась и отошла от двери. Она поспешила отступить от кабинета и вышла из вестибюля на главную лестницу, которая постепенно заполнялась спешащими на занятия студентами.

Салем собралась последовать их примеру, не в силах взять в толк, что то, чему она стала свидетелем, происходит так близко от стольких студентов. О чем они говорили? И какого черта там делала Лара, в таком виде, так рано утром?

Но Салем слишком медлила, потому что спустя секунду услышала, как ее зовут, и повернулась к доктору Бейну, который ждал ее в холле с привычной теплой и искренней улыбкой. Ее мозг не мог принять, что перед ней тот же самый человек, которого она видела сквозь замочную скважину.

– Мисс Салазар, – поприветствовал доктор Бейн. – Вы только пришли?

Она молча кивнула, впервые обрадовавшись, что от нее не ждут разговоров, потому что не смогла бы найти слов.

– Заходите, – пригласил он и направился к кабинету. – Давайте поскорее закончим, чтобы вы могли отправиться на лекции.

Салем нерешительно вошла в кабинет, и ее взгляд упал на место, где Лара стояла на коленях, прямо перед креслом, которое Салем обычно занимала. Сейчас оно казалось грязным, поэтому девушка подошла к окну и выглянула наружу.

– Вы в порядке, мисс Салазар? – с беспокойством в голосе спросил доктор Бейн.

Салем изучала его, сосредоточившись на том, чтобы отбросить эмоции и взглянуть на ситуацию беспристрастно. Ничего необычного. Не загляни она в замочную скважину, никогда бы не заподозрила неладное. Но, возможно, так и должно было быть. Что, если это обычное явление в этих стенах?

– Просто бессонная ночь, доктор Бейн. – Вчера это было бы правдой. Сегодня – откровенная ложь.

Он кивнул и занял свое место, развернув кресло к Салем, пока она прислонилась к окну.

– Беспокоитесь о премии? – спросил он. – Ваше заявление приняли без проблем, несмотря на то что вы не обратились к доктору Мерлину за рекомендательным письмом.

В его словах не было упрека, только любопытство, словно он ждал, что студентка раскроет свои карты так же, как Салем ждала этого от остальных. Ей знакома эта игра. Поэтому она просто кивнула.

– Как уже говорила: не думаю, что у нас достаточно доверительные отношения, чтобы просить его о рекомендации. Не то что с другими профессорами.

Доктор Бейн окидывал Салем взглядом, его волосы блестели в солнечном свете, проникавшем в комнату.

– Почему вы так думаете, мисс Салазар? Он упоминал, что вы даже говорили с ним о сестре.

Мерлин оказался болтуном, а доктор Бейн, судя по всему, совал нос куда не следует.

Салем просто пожала плечами, выжидая.

Так продолжалось несколько минут, прежде чем доктор Бейн кивнул.

– В таком случае все в порядке. Ваше заявление принято. Теперь вы среди претендентов на одну из самых престижных наград. Я просто хотел спросить, как вы и как продвигается ваш проект?

Салем поправила сумку на плече.

– Все отлично.

– Не поделитесь, над чем именно работаете?

Спроси он Салем час назад, она, возможно, рассказала бы. Но ее очки, хотя и оставались на лице, утратили розовое напыление, сквозь которое девушка воспринимала доктора Бейна, и теперь ее одолевали сомнения, была ли у него вообще дочь и умерла ли она, или же все это выдуманная история, чтобы вызвать сочувствие и заставить людей сопереживать ему. Почти стыдясь своих мыслей, Салем заставила себя отбросить эмоции и взглянуть на ситуацию через призму расследования.

Она поправила очки.

– Просто расследую несколько нераскрытых дел, – сказала Салем, даже не солгав. Все расследования смертей либо официально зашли в тупик, либо их замяли.

Доктор Бейн улыбнулся.

– Что ж, если вам удастся раскрыть хоть одно, это произведет впечатление на комиссию. Такие аналитические способности и настойчивость очень ценны для общества.

Салем кивнула.

– Криминалистика никогда не лжет, профессор, – сказала она, не сводя глаз с его лица. – Правда не исчезает, как бы глубоко ее ни пытались зарыть. Нужно только раскрыть ее. В этом и заключается моя работа. Я докопаюсь до истины.

Его улыбка слегка померкла, совсем чуть-чуть, но Салем тщательно следила за микровыражениями лица и заметила. Она же сохраняла совершенно спокойный вид, годы и годы опыта ей пригодились.

– Вы опоздаете на лекцию. – Доктор Бейн указал на дверь, и Салем направилась к ней.

– Мисс Салазар?

Она обернулась.

– Перед следующей встречей убедитесь, что вы хорошо отдохнули.

* * *

Салем ждала Адити и Мелиссу снаружи бара по типу паба. «Пьяные девицы» находились за городом, на участке единственной дороги, соединявшей университет с внешним миром, примерно в получасе ходьбы от кампуса. Хотя Салем могла вызвать такси, прогулка того стоила: тропа тянулась вдоль побережья с прекрасными видами, с одной стороны виднелись бескрайние пляжи и дул свежий морской бриз, с другой ее обрамляли густые, пышные леса. А поскольку студенты постоянно сновали туда-сюда, дорога никогда не пустовала.

Изначально Салем планировала встретиться с подругами у «БКК» и отправиться вместе. Но у них возникли какие-то проблемы, занятия затянулись допоздна. Поэтому девушки попросили Салем пойти первой и занять столик, заверив, что подойдут позже.

Салем снова посмотрела на телефон. Они должны были прийти минут пять назад.

На экране появилось уведомление о сообщении, заставившее ее сердце учащенно забиться. Новый номер в ее контактах, который Салем добавила только сегодня утром.

Каз загнал ее в угол в коридоре несколькими часами ранее.

– Почему я проснулся, а тебя нет? – спросил он, осыпая ее шею поцелуями.

– У меня была назначена встреча. – Она выдохнула. – Я бы оставила тебе записку, но...

– Но? – Он продолжил ее целовать.

– Под рукой ничего не было.

– У тебя был телефон, – возразил Каз, и она едва сдержала улыбку при виде напускной обиды.

Салем покачала головой и протянула ему мобильный.

– Ладно. Добавь свой номер.

Он триумфально улыбнулся.

Теперь она смотрела в телефон и качала головой от того, как Каз сохранил свой номер.

Любовь всей моей жизни: В следующий раз тебе нужно оставить мне свой палец.

Любовь всей моей жизни: Как, черт возьми, мне попасть внутрь? Таков твой план? Заманить меня в женский корпус? Месть за публичные поцелуи? Хотя я знаю, что ты втайне наслаждалась.

Салем знала, что он делает и почему. Он разыгрывал драму, чтобы она не передумала и не чувствовала себя неловко. Зайдя в контакты, она переименовала его и ответила.

Салем: Там есть клавиатура. Код 54639149.

Проклятие моего существования: Кто, черт возьми, ставит такие коды?

Салем: Я. И тебе лучше его запомнить.

Проклятие моего существования: Отлично. Когда будешь дома?

Дома.

Салем моргнула, глядя на экран, пораженная внезапно нахлынувшими эмоциями. Никогда в жизни она не считала ни одно место домом. У нее были жилища и комнаты. Но не дом, по крайней мере с тех пор как она переросла детские иллюзии.

И она знала, что для Каза это слово имеет то же значение. Салем понимала, что он делает.

Черт.

Салем: Жду девочек. Надеюсь, к полуночи.

Проклятие моего существования: Позаботься о моей киске.

Упомянутая киска сжалась от его заявления прав. Она познала его всего раз, но уже испытывала голод, ожидая, когда сможет вернуться к нему, воссоединиться с ним, узнать другие его стороны и скакать на нем до блаженства.

Салем вздохнула, стремясь успокоиться, и переключила чат, чтобы посмотреть местоположение подруг. Десять минут. Они тоже шли пешком.

Заблокировав телефон, Салем уже развернулась, чтобы зайти и занять столик, как вдруг ее внимание привлекли светлые волосы на противоположной стороне улицы.

Она знала их. Много раз любовалась ими, а сегодня утром видела, как их сжимали в кулаке.

Лара.

Девушка стояла к ней спиной. Она уставилась на низкое ограждение, отделявшее дорогу от тонкой полоски пляжа, а следом и моря. Уже наступили сумерки, и, если не считать свет бара и уличных фонарей вдалеке, вокруг царили тени и мрак.

Салем смотрела в спину девушки, и в животе у нее скрутилось жуткое, отвратительное предчувствие. Она огляделась по сторонам, чтобы проверить, не заметил ли ее кто-нибудь еще или не пришел ли с ней. Студенты, толпившиеся у входа, оживленно болтали и смеялись компаниями, совершенно не обращая внимания на одинокую фигуру через дорогу.

В оранжевом свете фонарей волосы Лары казались скорее рыжевато-каштановыми, чем светлыми, и Салем почувствовала тошноту.

Со спины Лара выглядела точно так же, как Оливия.

Сон перемежался реальностью. На спине Лары представилось гниющее лицо Оливии, и Салем прикусила внутреннюю сторону щеки.

«Оставайся в текущем моменте».

К счастью, она уже увидела Адити и Мелиссу – подруги добрались раньше, чем ожидалось, – и махнула им рукой, указывая на Лару, застывшую возле низкого ограждения.

Нахмурившись, девушки наблюдали, как Салем перебежала улицу и направилась к Ларе.

Она стояла пугающе неподвижно.

– Лара, – осторожно позвала ее Салем, не желая испугать, если та погрузилась в мысли или у нее какой-то психологический срыв.

Лара повернулась, взгляд был пустым, словно у нее случился какой-то приступ.

Салем нерешительно коснулась ее плеча.

– Лара, это Салем. Лара?

Ни реакции, ни движения, ничего. Словно ее сознание отключилось.

К ним подошли обеспокоенные Адити и Мелисса.

– Что с ней?

Салем покачала головой.

– Не знаю. Но что-то не так.

Адити держала в руках телефон.

– Нужно отвезти ее в больницу. – Подруга прижала мобильный к уху. – Привет, это я. Да, покричишь позже. Слушай, у нас проблема. Ага, девушка с направления бизнеса возле бара. Она просто молчит, никак не реагирует. Я не знаю, ты мне скажи.

Салем слушала разговор одним ухом, в основном сосредоточившись на Ларе. Она взяла ее за запястье, вдавила большой палец и посмотрела на часы. Прошла минута, пульс был в норме. Не низкий и не высокий, как можно было бы предположить. Вызвано ли ее состояние тем, что произошло утром? Лару изнасиловали? Могла ли Салем это предотвратить?

Сделав шаг вперед, Салем вдруг замерла, взгляд наткнулся на нечто, что ошеломило ее.

Маленький рисунок за ухом. Татуировка с неизвестным символом. Лара носила метку, как и два трупа на доске расследования.

– Лара, если у тебя проблемы, ты должна мне рассказать, – убеждала ее Салем. – Кто это с тобой сделал?

Когда она ничего не ответила, Салем посмотрел на Адити и Мелиссу, понимая, что они все слышат. Но тут же отмахнувшись от этих мыслей, снова сосредоточилась на Ларе.

– Они тебя принуждают?

Трепет.

Едва заметный трепет ресниц.

Впервые за последние несколько минут Лара отреагировала.

Салем взяла ее за руки и крепко сжала их, сердце учащенно забилось.

– Кто они, Лара?

В воздухе что-то затрещало, заставив Салем обернуться. Сработала сигнализация припаркованной машины.

Не успела она унять бешеный стук сердца, как на долю секунды Лара сжала ее руки, затем дернулась назад. Салем отпустила ее, удивленно глядя на девушку. Лара смотрела на Салем внезапно осознанным взглядом и выдохнула слово, перевернувшее все внутри:

– Птица.

Салем даже не успела осознать, какой эффект произвело на нее слово, как Лара уже перелезла через ограждение и вышла на пляж.

– Что за... – начала Мелисса, но тотчас осеклась, когда они заметили, что Лара направляется босиком прямо к темному морю.

Нет.

Не раздумывая, Салем перепрыгнула через ограждение и приземлилась на пляж, радуясь, что надела удобные ботинки на плоской подошве, ее подруги позади упали на зыбкий песок.

– Лара! – позвала она, понимая, что Адити с Мелиссой уже привлекают внимание других и зовут на помощь. Кто-то кричал, что спасатели ушли с пляжа из-за приливов. Зная, что подруги у нее за спиной, Салем последовала за Ларой, все ускоряя шаг.

Она чувствовала, как сердце гулко стучит в груди, когда изо всех сил бросилась за девушкой, пробираясь по мокрому песку, который замедлял движения.

– Лара, постой!

Но та только ускорила шаг, почти перешла на бег.

Свет фонарей не доставал до этой части пляжа. Луну скрывали тучи. В ушах ревела кровь, Салем ориентировались только на шум волн и маячившее впереди белое платье Лары. Она все еще неслась вперед.

– Лара, подумай о семье! – Салем крикнула первое, что имело для Лары значение.

Тщетно.

– Салем! – донесся до нее зов Адити. – Салем, вернись! Прилив близко. Дальше идти нельзя!

Черт.

Она замерла на берегу, дрожа всем телом, разрываясь между собственным инстинктом самосохранения и желанием защитить Лару, которая, очевидно, связана со всем, что происходило в университете. Если Салем отпустит ее, зацепка исчезнет, а вместе с ней и шансы найти хоть что-то, хоть какие-то улики, их смоют волны.

– Салем! – Мелисса тоже выкрикнула ее имя, и Салем шагнула вперед, наблюдая за тем, как Лара заходит в прилив. Ей отчаянно хотелось броситься вслед, ворваться в воду и вытащить девушку, доставить в больницу и выбить ответы.

Ей нужны были ответы.

Но вода уже касалась ног, а Лара погрузилась в нее до пояса.

Она развернулась, и Салем наконец увидела проблеск жизни на лице девушки. Их взгляды встретились, когда вода добралась уже до лодыжек несчастной.

Лара не сказала ни слова. Просто снова повернулась и погрузилась по шею. Салем продолжала смотреть, не в силах пошевелиться, наблюдая, как море поглощает девушку, которую она знала всю жизнь.

Сильная рука схватила Салем за предплечье и потянула назад. Барон тащил ее из воды, рядом маячил спасатель, ноги двигались сами собой, в то время как сознание все еще пыталось осмыслить произошедшее.

Барон отвел Салем обратно к ограждению, где ждали ее подруги вместе с огромной толпой людей, а также машина скорой помощи и полицейские, только что выехавшие на дорогу. Как только она подошла ближе, Адити и Мелисса крепко обняли ее, рассказывая, как они волновались, и Салем позволила себе насладиться их заботой, а сама почувствовала, что стучат зубы.

Барон приподнял ее и легко перенес через ограждение, проделал то же самое с Мелиссой и Адити, оставив руки на бедрах последней.

Добродушный спасатель накинул на плечи Салем плед. Другие уже обыскивали пляж с фонариками, пытаясь найти Лару в темных волнах, надеясь отыскать ее на плаву и вытащить.

– Вам придется остаться и дать показания, – сказал полицейский, особенно пристально глядя на Салем. Ей почти удалось кивнуть.

– Я позвонил Ван дер Ваалу, – сказал Барон, глядя на Салем с суровостью, которой она у него прежде не видела. – Позволь ему позаботиться о тебе, Салазар.

Она просто плотнее закуталась в плед, продрогнув до костей, и смотрела на море, где не было ни следа ушедшей в волны девушки. На миг Салем задумалась: сколько тел лежит в этих водах, неизвестных и безымянных, и почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Зубы продолжали стучать.

– У нее шок, – сказала Мелисса, обнимая Салем за плечи. Это помогло, но не избавило от холода, который, казалось, снова охватил ее целиком.

Раздался визг тормозов, Салем подняла голову и увидела, как Каз вылезает из машины: его лицо исказила ярость, пока он оглядывал толпу, где наконец заметил ее. Его глаза вспыхнули, челюсть сжалась, когда художник направился к Салем, длинными шагами сокращая расстояние. Толпа расходилась перед ним, как море, которое никогда не расступалось, провожая его взглядами.

Каз налетел ураганом, заряженный энергией, что одновременно ослепляла и дарила силы. Он вторгся в личное пространство Салем, запустил руки ей в волосы и заставил запрокинуть голову, чтобы взглянуть девушке в глаза. Он пристально изучал их, и Салем в ответ тоже смотрела в его глаза, неспокойные, как грозовые тучи, чувствуя себя в эпицентре разбушевавшейся стихии, где каждая клетка тела пылала от напряжения.

Но ей было так холодно, и она знала, что это поможет.

И будто поняв, что именно ей нужно, а может, и потому, что сам в этом нуждался, Каз обхватил ее руками и поднял с земли. Плед упал, но его объятия согревали куда лучше, горячее, крепче. Салем обвила его талию ногами, а он просто стоял, обхватив одной рукой ее затылок, а другой придерживая под бедра, вдыхая аромат ее волос и целуя шею, в то место, которое теперь принадлежало ему из-за странной одержимости.

Холод медленно отступал, пока Салем обнимала его, повисла на нем, держалась за него, уткнувшись лицом в основание шеи, чувствуя щекой пульс. Зубы и тело постепенно переставали дрожать, Каз молча согревал ее изнутри одним своим присутствием, просто находясь рядом.

Кто-то прочистил горло, и Салем вернулась к реальности. Она прижалась к Казу еще на секунду, желая спрятаться в его объятиях навсегда, чтобы он защитил ее от всего мира.

– Выше нос, детка, – прошептал он ей на ухо, и девушка, прерывисто вздохнув, отстранилась.

Оглянувшись по сторонам, Салем заметила, что за ними наблюдают: начиная от ее подруг и заканчивая другими студентами и сотрудниками полиции, жаждущими взять у нее показания.

Салем сжала плечо Каза и расцепила ноги, чтобы он спустил ее на землю.

Один из полицейских подошел к ней с блокнотом в руках.

– Мы хотели бы знать, что произошло.

Салем повернулась к нему, ощущая за спиной Каза – он положил ладони ей на бедра, приняв непоколебимую стойку, одним видом показывая, что никуда не уйдет. Он стал стеной тепла за спиной, на которую можно было опереться, положиться, зарядиться от нее.

Салем медленно выдохнула, отринула эмоции и обратилась к аналитической стороне разума – она рассказала полицейскому обо всем, начиная с утреннего инцидента с Ларой и минетом и заканчивая тем, как увидела ее на улице, вплоть до самой гибели, упустив только упоминание татуировки-символа за ухом. Огни продолжали мигать, спасатели продолжали поиски, толпа продолжала наблюдать.

Все выслушали ее рассказ, затем дали свои показания, и все это время Темный Лорд, в душе которого пылал огонь и сера, стоял за ее спиной.

Глава XXIX. Салем

К полуночи все закончили давать показания и разошлись. Полицейские сказали, что до отлива утром Лару вряд ли найдут, а если и найдут, то, возможно, уже дальше по берегу.

Салем сидела за столиком возле барной стойки. Заведение все еще работало, кухня обслуживала голодных посетителей, которые провели несколько часов на улице. Ничто так не побуждает к разговорам, как чья-то смерть, в том числе и саму Салем. С одной стороны от нее сидел Каз, с другой – Мелисса, напротив расположилась Адити, а рядом с ней Барон. Они только что заказали еду, и, хотя после увиденного есть казалось странным, все смертельно проголодались. У Салем и крошки во рту не было с самого ланча, и ее изможденному телу и разуму необходимо было подкрепиться, иначе она потеряет сознание. А ей этого не хотелось. Салем жаждала рассказать Казу о метке и задать еще несколько вопросов. Им нужно было поговорить.

Барон, очевидно, придерживался того же мнения, он сделал глоток воды, даже не притронувшись к выпивке, поскольку был за рулем. Каз тоже не пил алкоголь, ведь и ему еще вести машину – гладкую, черную, ту самую, что он бросил посреди дороги, резко затормозив, и только потом припарковал как положено. Салем понятия не имела, откуда она у Каза и где он ее прятал, но его секреты интриговали ее все больше и больше.

– Итак, – начал Барон. – Давайте поговорим о слоне в комнате. – Он повернулся к Салем. – Сегодня утром ты видела, как Лара делала кому-то минет в кабинете доктора Бейна? А потом она просто сорвалась и убежала в море?

Салем кивнула.

– Доктор Бейн – мой куратор. Он помогал мне подавать документы на премию.

От нее не укрылось, как Барон и Каз обменялись взглядами, и Салем сделала мысленную пометку позже спросить об этом Каза.

Адити заерзала, будто ей было неловко. Салем приподняла брови, но тут же кивнула, когда подруга одним губами произнесла: «Позже».

Как только принесли еду, все тут же набросились на нее. Салем, отринув манеры леди, откусила огромный кусок курицы с картофельным пюре. Каз вгрызся в сэндвич с жареным сыром, проглотив половину за раз. Теперь она понимала, почему он заказал четыре.

Барон наклонился вперед, разрезая жареную на гриле рыбу. Часть он положил на тарелку Адити, остальное съел сам. Адити попробовала рыбу, сморщила нос и повернулась к своей пасте.

– Странно вот так беззаботно есть после всего случившегося.

Мелисса, деликатно пережевывая макароны, сказала:

– Все это какой-то бред. Не могу перестать думать о том, как Лара на нас смотрела. Это было жутко.

Адити кивнула.

– Салем, что ты думаешь? Твое экспертное мнение?

Салем заставила себя проглотить еду, она ощущалась пресной, а в горле стоял ком. Внутри у нее все дрожало. Лицо Лары в голове превратилось в лицо Оливии, пустой взгляд старой знакомой – во взгляд сестры, и Салем прикусила щеку изнутри, чтобы оставаться в реальности.

– Трудно сказать, ничего не изучив, – сообщила она, пытаясь переключиться на аналитическую часть мозга и отстраниться от эмоциональной реакции на ситуацию, как бы трудно это ни казалось. – Если тело Лары найдут и проведут вскрытие, отчет может пролить свет на обстоятельства, подтвердить наличие в организме наркотиков, лекарств или же аллергическую реакцию, хотя я очень сомневаюсь, что дело в этом. Лара была спокойна. Пульс был стабилен.

Каз задумчиво пережевал и сглотнул, его татуированное горло дернулось в такт движению.

– Может, у нее случился нервный срыв, – предположил он. – Если произошедшее утром случилось не по согласию, возможно, ее разум просто не выдержал и отключился от травмы. Такое случается чаще, чем мы думаем.

Барон пробормотал:

– Возможно.

Салем покачала головой.

– Я тоже так думала, но в этом нет смысла. Ситуация кажется более... специфической. Я не могу объяснить без доказательств. Но почему именно это место? Почему таким образом? Существует множество других способов покончить с собой, менее публичных и менее болезненных, если Лара так этого хотела.

– Может, она как раз желала убедиться, что все увидят, – предположила Мелисса.

Все замолчали, обдумывая ее слова. Салем тоже погрузилась в размышления. Она знала, что это не просто самоубийство, точно нет. Может, Салем и не испытывала к Ларе теплых чувств, но она знала девушку достаточно долго, чтобы понять ее отношение к подобному. Лара присутствовала на похоронах сестры и отца Салем, и, хотя доброты она не проявляла, ее взгляды на самоубийство были очевидны. Лара считала безответственным поступком – вот так бросать семью, и сама бы не поступила подобным образом. Добавьте к этому странный символ за ухом и птицу, о которой она сказала в момент просветления. Салем верила, что за смертью знакомой таится нечто большее, и знала, что приближается к желаемым ответам. Она чувствовала это.

Странная компания закончила ужин в относительном молчании, после чего заплатила за еду и покинула заведение. Подруги еще раз обнялись, Адити и Барон отправились к его машине, а Мелисса вернулась в бар, чтобы подцепить кого-нибудь, поскольку ей не хотелось оставаться сегодня одной.

Салем могла ее понять.

Она смотрела на Каза с пассажирского сиденья его роскошной машины и, прислонившись к окну, провела рукой по его волосам, убирая длинные пряди с лица.

– Откуда у тебя машина? – поинтересовалась Салем.

Он искоса взглянул на нее, прежде чем вновь сосредоточиться на дороге.

– В прошлом году продал одну из картин.

Салем приподняла бровь.

– Значит, слухи не врут?

– Какие именно? – уклончиво спросил Каз.

– Ты продаешь картины за миллионы? – выпалила она.

– Одну. За пять миллионов, – ответил он.

Проклятье. Выгодная сделка.

– Тогда почему живешь в том жутком храме в лесу? – поинтересовалась Салем, удивляясь, что он не остановился в доме или жилом корпусе, хотя есть деньги.

Каз некоторое время молчал.

– Я искал свою музу.

Салем поразилась неожиданному объяснению.

– Пока ночевал в спальном мешке в лесу?

Он пожал плечами.

– В лесу. В моей студии в библиотеке. Только в двух местах.

Салем еще предстояло увидеть его студию. Хотя она помнила, как однажды, будто целую жизнь назад, последовала за ним туда, но так и не спустилась.

– Кажется, это было так давно, – обронила она вслух.

Каз знал, что она имела в виду. Разумеется, он понял.

– Ты права.

Салем вернула разговор в прежнее русло.

– Так ты отыскал свою музу?

– Да, – подтвердил Каз и свернул направо, к университетской парковке рядом с главными воротами. Строение появилось в поле зрения, и они заехали внутрь, где заняли свободное место.

Каз сделал тот самый маневр одной рукой, из-за которого девушки в интернете сходили с ума, чего Салем никогда не понимала. Но, наблюдая за тем, как он, заложив одну руку за ее подголовник, другой крутит руль, и его татуировки будто шевелятся, пока он аккуратно паркуется задом, Салем осознала, в чем вся прелесть. Чертовски горячее зрелище.

Закончив, он выключил зажигание, повернулся к Салем и запустил руку ей в волосы.

– Я отыскал свою музу темной ночью на пляже, – признался Каз, придерживая затылок Салем и прожигая ее пылающим взглядом. – Еще никогда мне не встречалось такого поразительного создания, со змеями в волосах и пламенем в глазах, при этом сотворенного изо льда.

Салем глубоко вздохнула, окунувшись в воспоминания о той ночи, когда Каз рисовал, а она стояла над мертвым телом. Он находил ее поразительной, и искренность в его голосе убеждала: художник говорил правду. И Салем тронуло, что Каз считал ее красивой.

– Хорошо, – сдавленно прошептала она.

Уголок его губ дернулся.

– Идем.

Но прежде чем вылезти из машины, он наклонился и потерся носом о ее шею. Салем не стала ждать, когда он обойдет автомобиль и откроет ей дверцу, вышла сама и встретила Каза у ворот, вложив ладонь в его теплую мозолистую руку, и они отправились к жилым корпусам. В столь поздний час территория кампуса пустовала, а ветер был холоднее, чем в ту ночь, когда она обнаженной лежала посреди поляны.

В дружеском молчании они добрались до ее корпуса и прошли в комнату.

Салем открыла дверь и с удивлением отметила, насколько заполненным стало пространство благодаря вещам Каза: возле шкафа стоял чемодан, а на столе рядом с ее вещами разместился ноутбук и мелкие принадлежности. Но она не верила, что это весь его багаж. Он не мог жить так скудно.

– Где остальное? – спросила Салем, подойдя к шкафу и увидев, что одежда Каза занимает место, которое освободила для него утром. Темные рубашки и футболки, темные брюки и джинсы, темные куртки и пальто.

– Все здесь. – Каз снял ботинки и поставил их на полку возле входа. – Я перевез большую часть инструментов для живописи в студию. А в личных вещах почти не нуждаюсь.

Салем пристально рассматривала его. Почему Каз жил так экономно, когда у него имелись деньги? Что-то не сходилось.

Она села на кровать и протянула ему руку, как он протянул ей свою прошлой ночью, и Каз принял ее, как и она. Салем увлекла его на кровать, заставив сесть рядом.

– Договор о доверии, помни о нем.

Каз выдохнул, наклонился вперед, поставив локти на колени, и на мгновение повесил голову.

– Дело в том, что я...

Салем инстинктивно начала медленно гладить ему спину.

– Я целый год просидел в тюрьме.

Салем остановила движения рукой, совершенно обескураженная его словами.

– Что?

Каз вздохнул.

– Помнишь, я рассказывал про брата, который заключил с твоим отцом сделку и приехал сюда, чтобы защищать твою сестру?

Салем кивнула, по-прежнему не шевелясь, в ожидании объяснений.

– В юности у меня были проблемы с контролем гнева, – честно признался Каз. – Лаз всегда знал, как меня успокоить, но, когда его не стало, а я учился в школе и жил с временным опекуном, которому он раньше платил, я сорвался.

Ее пальцы сжались на его спине.

– Что произошло?

Каз резко встал, словно в нем скопилось слишком много напряжения, чтобы оставаться на одном месте, и направился к сумке, которую всегда держал при себе. Салем тоже поднялась, не понимая, что происходит. Он собрался уйти?

Она выдохнула, как только осознала, что парень роется в сумке. Каз достал что-то маленькое, зажав предмет в ладони. Его спина напряглась на глубоком вдохе, он развернулся к Салем, вторгся в ее личное пространство и вложил ей что-то в руку.

Салем растерянно уставилась на предмет в своей ладони, пока не узнала треснувший экран.

Ее телефон.

Ее старый телефон, который разбился о землю.

Ее сломанный телефон, который она однажды ночью, восемь лет назад, отдала незнакомому парню.

Ее потерянный телефон, который так и не вернули.

Салем прожигала его взглядом, держа в руке, сердце колотилось в горле, пока она обрабатывала молниеносно поступающую в мозг информацию.

– Не понимаю... – Ее голос затих.

Каз прижался к ней лбом, как тогда, когда они стояли на улице.

– Той ночью на тебе было украшение. – Опустив голову, он уткнулся носом ей в шею, в свое любимое место. – Одно из тех причудливых змеиных ожерелий, оно обвивало твою прекрасную шею.

У Салем перехватило дыхание и от осознания, что Каз был тем самым парнем, грубым, переполненным яростью и гневом, и оттого, что он запомнил мамин чокер, который та заставила ее надеть.

– Маленький аспид, – прошептал Каз ей в шею, и Салем почувствовала, как у нее подкосились колени, когда настигло еще одно озарение: он прозвал ее так из-за той ночи, а не из-за волос. Она была маленькой, и на ней был аспид.

Салем потрясло, сколько подтекста скрывалось за, казалось бы, простым прозвищем. Речь не просто о встрече. Тот факт, что Каз запомнил ее и узнал спустя годы разлуки, пьянил и дарил волну эмоций, проникающих прямо сердце.

И тут она задумалась. Салем слегка отстранилась, и Каз выпрямился.

– Ты назвал меня так на пляже в первую ночь, – обвинила она его, без злобы, но с вызовом, чтобы он наконец поведал обо всем, что скрывал и продолжает скрывать от нее.

Каз кивнул.

– Я знал, что в этом году ты приедешь в Мортимер.

Салем схватила его за руки, умоляя рассказать все.

– Откуда?

Каз выдохнул, и на шее у него под татуировками выступила вена.

– Тогда мне показалось очень странным, что девушка переписывалась с парнем, с которым не встречалась, и так отчаянно не хотела, чтобы кто-то из знакомых увидел содержание сообщений, – вспомнил Каз, вновь поразив Салем тем, что это он, тот высокий долговязый грубый парень. – Той ночью мы с другом проникли на вечеринку, его поймали за попыткой воровства, поэтому он смылся, а я выбежал с другой стороны, а после...

– ...а после мы столкнулись, – закончила Салем.

Каз откинул локон с ее лица, осматривая пристальным взглядом.

– Я узнал твои глаза. Они характерны для Салазаров, и я несколько раз видел твоего отца с моим братом. Поэтому сразу понял, что вас связывают кровные узы.

Ее пальцы соскользнули с его рук на талию, удерживая, пока Каз продолжал играть с ее прядями, погрузившись в воспоминания.

– Я чувствовал, что обязан тебя защитить, ведь брат заключил сделку, чтобы оберегать твою сестру. Поэтому взял твой телефон и позвонил Лазу, рассказав ему обо всем.

Его брат знал?

Каз продолжил:

– Брат велел мне выяснить, что ты скрываешь, нет ли в телефоне чего-то, что способно тебе навредить. Я так и сделал.

Затаив дыхание, Салем опустила взгляд на его грудь, чувствуя, как нутро заполняет что-то похожее на стыд. Он узнал, как отчаянно она нуждалась в друге, как низко она пала, чтобы обрести хотя бы его подобие.

Каз приподнял ее подбородок, чтобы Салем взглянула на него. Но она не могла. Она сомкнула веки, не желая видеть то, что таилось в его глазах.

– Посмотри на меня, – приказал Каз, и ее тело привычно подчинилось. Она открыла глаза и увидела его взгляд – не тот, которого ожидала, а яростный, как и всегда, будто она была центром его вселенной.

– Ты не сделала ничего плохого, – слова его тоже сквозили яростью.

Салем сглотнула.

– Я была глупа.

– Ты была ребенком, – поправил ее Каз. – Одиноким ребенком. А он был хищником, а не пятнадцатилетним мальчишкой, как утверждал.

От этого стало только хуже – услышать подтверждение своим давним подозрениям.

Ей не хотелось больше говорить об этом, поэтому Салем сменила тему:

– Что произошло потом?

Несколько секунд Каз молчал, очевидно распознав ее уловку, но, к счастью, согласился подыграть.

– Я рассказал брату. О самой группе и о том, что нашел.

Салем кивнула, чтобы он продолжал.

– Лаз связался с твоим отцом. – Каз снова коснулся ее волос. – Группа выдавала себя за студенческую организацию, чтобы заманивать студентов университета. Твой отец взбесился, когда узнал. Велел брату собрать доказательства, и группу распустили.

Салем никогда не слышала об этом, даже слухи не доходили.

– Но почему никто об этом не знал?

Каз напрягся.

– Потому что существует более влиятельная организация, частью которой был твой отец. Как и мой. Они все замяли.

Салем открыла рот, чтобы расспросить о деталях, сердце забилось чаще, ведь разлетавшиеся по кампусу слухи о тайных обществах подтвердились. Однако, прежде чем она успела задать вопрос, Каз продолжил, явно желая сменить тему:

– Парень, с которым ты переписывалась, сбежал, когда за ним пришли, и вернулся в город. Брат попросил меня приглядывать за ним издалека и докладывать.

Каз вздохнул и отступил, оставив Салем в замешательстве. Он отошел к окну и устремил взор на море.

– Я следил за ним несколько дней, докладывая брату, чтобы тот мог отчитаться перед твоим отцом, когда увидел, как подонок... кое-что сделал. – Каз крепче вцепился в подоконник, татуировки шевельнулись, будто ожили. – Я не сдержал порыв гнева и сорвался. Отправил его в морг. Но я был молод, и вместо тюрьмы меня сослали в исправительную колонию для несовершеннолетних.

Салем снова села на кровать, ощутив слабость в ногах.

– Когда ты вышел?

– Двумя годами позже, – сказал Каз. – Когда достиг совершеннолетия. Брат... к тому времени завел кое-какие связи и воспользовался ими.

Салем смотрела на стоящего перед ней молодого человека, не в силах поверить, сколько ему пришлось пережить, сколько потрясений и бесчинств он повидал. Его сила поражала, заставляя Салем чувствовать себя незначительной: по сравнению с его судьбой ее жизнь казалась прогулкой по парку.

– Что случилось дальше? – хрипло спросила она.

Каз прислонился к стене, продолжая смотреть вдаль.

– За годы твой отец очень привязался к моему брату. Он попросил Лаза подумать о том, чтобы остаться с Оливией навсегда.

– В качестве телохранителя?

Каз бросил на Салем многозначительный взгляд.

– В качестве спутника жизни.

У нее отвисла челюсть. Салем попыталась мысленно вернуться в то время, на несколько лет назад, когда она почти ни с кем не разговаривала, переживая последние годы учебы в школе и страшась всего на свете. Салем силилась вспомнить, говорил ли отец о паре для Оливии, упоминала ли об этом сестра. Но ничего не приходило в голову.

– Папа никогда об этом не говорил, – призналась она Казу, не зная, чему верить.

Он пожал плечами.

– Лаз и Оливия тогда уже встречались. Думаю, твой отец знал, но раз Лаз ему нравился, а мы хоть и обнищали, но происходили из знатной семьи, он не возражал. Может, рассказал бы тебе позже.

– Возможно, – неуверенно согласилась Салем. На миг она ощутила себя еще более чужой в собственной семье, особенно в отношении отца, который не был отчужденным, но и не стремился к близости.

И тут ей пришло в голову.

– Ты знал мою сестру?

Если да, это все меняло. Если Каз лицезрел совершенство Оливии, Салем никогда с ней не сравниться. Она сжала одеяло под собой, чувствуя, как колотится сердце, и уставилась на его спину, желая, чтобы Каз дал ответ, тем самым ослабив узел в ее животе.

Он покачал головой, и с ее губ сорвался вздох, облегчение заструилось по венам. Салем понимала, что это глупо и эгоистично, но ей хотелось, чтобы хоть один человек в ее жизни узнал ее первой, увидел ее первой, захотел ее первой, а не сестру.

– Я слышал о ней, – сказал Каз. – Брат рассказывал. Он действительно заботился об Оливии, но все усилия направлял на то, чтобы вытащить нас из нищеты и заработать достаточно денег, чтобы мы больше никогда ни в чем не нуждались.

– И мой отец предложил ему денег?

Каз кивнул.

– Не думаю, что Лаз рассматривал эту возможность, пока твой отец не предложил уничтожить мое досье вместе с личностью Каза Вэнгарда. Он пообещал мне новое незапятнанное имя и оставил возможность вернуть фамилию в будущем, если мы захотим.

Салем легко могла представить, как отец предлагает подобную сделку. Салазар – могущественный род, и ее проницательный отец только укрепил положение семьи. Да, он вполне мог предложить юноше новую жизнь и возможность похоронить прошлое – не из доброты душевной, а чтобы привязать его брата к своей старшей дочери. Каз верил, что отец проникся симпатией к Лазу, может, так оно и было, но Салем знала: то, что Вэнгарды относились к семье наследников, почти равной роду Салазар, сыграло не последнюю роль. Лаз Вэнгард был наследником империи Вэнгардов, жестоко лишенным ее, но имеющим возможность вернуть все обратно с помощью альянса с ее отцом.

На самом деле Салем ничуть не удивилась бы, если бы их с Казом встречу тоже организовал отец, увидев возможность и воспользовавшись ею, но предпочитая извилистые пути, чтобы все выглядело более естественно.

– Значит, ты стал Казом ван дер Ваалом, – сделала она вывод, кивнув себе, когда разложила информацию по полочкам. – Где ты был до Мортимера? Ты вышел из колонии, а что потом?

– Я уже стал Ван дер Ваалом, а мой брат оставался Вэнгардом и все еще учился в Мортимере с твоей сестрой, – объяснил Каз. – Он не хотел, чтобы мы оказались здесь в одно и то же время и выдали нашу связь. Это разрушило бы уловку.

Салем снова кивнула, хотя Каз стоял к ней спиной и не мог этого видеть.

– Брат отправил меня за границу, в частный колледж, специализирующийся на искусстве, – продолжил он. – Я учился там, разговаривал с Лазом каждый день, виделся с ним на каникулах, пока твоя...

Он замолчал.

Салем проследила за ходом его мыслей.

– Пока моя сестра не умерла, – закончила она.

Каз наконец повернулся и прислонился к окну, ухватившись руками за подоконник по бокам, прямо как она ухватилась за одеяло.

– Да, – мрачно заключил Каз. – Лаза сильно потрясла ее кончина, и потому, что она ему нравилась, и потому, что он должен был ее защищать. Он потерпел неудачу, а поражения брат ненавидел больше всего на свете.

Глубокий вдох наполнил его легкие, тело напряглось, и Салем приготовилась к худшему.

– Последний наш разговор состоялся спустя несколько месяцев после гибели Оливии, и брат сказал мне, что расследует ее смерть, – тихо произнес Каз.

– Для моего отца?

Он покачал головой.

– Для себя, потому что считал, что что-то не сходится. После чего он исчез.

Салем растерянно моргнула.

– Что значит – исчез?

– Брат просто исчез, Салем. – Каз стиснул челюсти. – Я продолжал звонить, но номер был недоступен. Я набрал твоему отцу, но тот был... не в себе. Уже собирался приехать сюда, чтобы выяснить, что происходит, когда получил письмо от Лаза.

Салем в ожидании прикусила внутреннюю сторону щеки.

– По сути, это было письмо-подстраховка, оно отправилось автоматически, когда брат не вышел на связь со мной в течение недели. В нем говорилось, что что-то не так, и, если он еще не связался со мной, значит, он не может. Что крайне высока вероятность того, что он мертв. Но в то же время письмо ясно давало понять, что Лаз не покончил бы с собой, так что если он мертв, то это дело рук кого-то другого.

Салем разомкнула губы и округлила глаза.

– То есть ты не знаешь наверняка, жив брат или нет?

Глубокая печаль исказила лицо Каза, боль была почти осязаемой.

– Теперь знаю, – сказал он и повернулся к накрытой тканью доске расследования. Салем проследила за его взглядом, зная доску как свои пять пальцев, и стала мысленно перебирать все, что на ней висело, пока вдруг девушку не осенило.

Неопознанный парень.

Студент, изучавший журналистику и задававший вопросы.

Боль Каза, когда он впервые взглянул на доску.

Лаз Вэнгард. Защитник ее сестры. Брат ее возлюбленного и, судя по его рассказам, потрясающий старший брат.

Салем перевела взгляд на Каза, осознав, что именно она невольно подтвердила его худший кошмар. Тело онемело, но Салем заставила себя подняться, заставила себя медленно подойти к нему. Протянув руку, она неуверенно коснулась его ладони, хоть раз позволив себе проявить искренние эмоции.

– Мне жаль, – прошептала Салем, не зная, что еще сказать.

Каз притянул ее за талию, разместив между ног, так что их лица оказались на одном уровне, пока сам он полусидел на оконном подоконнике.

– Обними меня, – тихо потребовал он, и Салем тут же обвила его шею руками, выпуская тяжесть из груди, вдыхая его аромат и позволяя тому наполнить легкие, успокаивая, когда Каз сделал то же самое, обхватив ее мускулистыми руками.

Салем осыпала его плечо нежными поцелуями, снова и снова шепча: «Мне так жаль...» – а Каз лишь крепче прижимал ее к себе, зарываясь носом в шею. Текли минуты, а они просто обнимали друг друга, находя в прикосновениях утешение, затем Каз немного отстранился.

Когда они встретились взглядами, Салем откинула назад прядь волос, упавшую на его суровое лицо, и провела рукой по линии челюсти, ощутив под ладонями щетину.

– На сегодня с историями покончено? – спросил Каз, и, хотя у Салем еще имелись вопросы – их стало даже больше из-за новой информации, – она видела, что рассказ дался Казу нелегко. Из-за его усталости она подавила свое любопытство и кивнула.

Плечи Каза расслабились.

Глядя на него и зная себя, Салем понимала, что им обоим нужно отдохнуть, прежде чем завтра вернуться к привычной рутине, хотя за последние несколько дней ее распорядок перевернулся с ног на голову. Но она удивительным образом смирилась с этим, приспособившись к новому образу жизни с Казом.

Отстранившись, она потянула его в ванную.

– Пойдем.

Раздевшись по пути, Салем бросила одежду в корзину для белья и не стала смотреть, следовал ли за ней Каз. Она знала, что он идет, просто по тому, как спину покалывало от тяжести его взгляда и тепла его тела.

Пока она включала душ, на сей раз выбрав теплую воду, за спиной раздался шорох его одежды. Салем шагнула под струи, позволяя воде намочить волосы и смыть с кожи остатки сегодняшнего дня.

Она почувствовала, как Каз шагнул следом за ней, закрывая их в маленькой стеклянной кабинке, которая вдруг стала в сто раз меньше из-за габаритов его тела, заполнявшего пространство до краев.

Салем завороженно наблюдала, как Каз запрокинул голову, и татуировки на его шее стали отчетливо видны: цветок и виноградные лозы, черепа и змеиные головы, рисунки спускались по груди и присоединялись к остальным. Вода била по его мускулам, стекая ручейками по широкой груди, по подтянутому прессу, по тонкой дорожке волос, ведущей к паху, к большому тяжелому члену, который Салем ощущала в себе прошлой ночью.

Неужели минула всего одна ночь? Казалось, это было так давно.

– Если продолжишь пялиться, – сказал Каз, не открывая глаза, но каким-то образом понимая, что Салем смотрит на него, – завтра не сможешь ходить, не вспоминая обо мне.

Она почувствовала ноющую тяжесть между ног, но проигнорировала ее и приняла вызов.

– Или, может, это ты окажешься в таком положении? – С этими словами Салем опустилась на колени, сделав то, чего жаждала с тех пор, как увидела Каза обнаженным, и обхватила член губами.

Когда в ответ Каз зарычал, все в мире встало на свои места, по крайней мере, на тот момент.

С остальным Салем разберется завтра, со смертями разберется завтра, а сегодня он был рядом, она была рядом, он жив, она жива, и они будут жить.

Глава XXX. Салем

Салем лежала в постели рядом с Казом, он смотрел на нее, опираясь на локоть и поглаживая ее волосы.

Больше всего ей нравились эти моменты. Секс был прекрасен, но по-настоящему цепляло то, как после Каз нежно прижимался к ней, ласково гладил, обнимал. Когда рушились стены и между ними оставалась только эта близость.

– Ты в порядке? – спросил он низким голосом, и Салем осознала, что, каким бы грубым Каз ни был, именно эта его сторона заставляет ее влюбляться сильнее.

Она кивнула. Между ног ныло, в самом восхитительном смысле, но она в порядке.

Салем проводила пальцами по его подбородку, удивляясь свободе прикосновений, чувств, бытия.

– Мне нравится, – пробормотала она.

– Мое лицо? – поддразнил Каз.

С губ Салем слетел смешок.

– Да. Но еще и это. Мы. Вот такие.

Он накрутил ее локон на палец.

– Что именно тебе нравится?

Салем задумалась, на миг остановив поглаживания.

– Мне нравится, что ты нежен со мной после того, как был груб. Нравится, что ты даришь именно то, что мне нужно, сексуально и эмоционально. Эти спокойные моменты, они мне тоже по душе.

Каз щелкнул ее по носу.

– Только взгляни на себя, буквально таешь передо мной.

Салем одарила его притворно злобным взглядом, и он рассмеялся звонким и глубоким смехом, заполняя трещины внутри нее, нанося бальзам на душу после всего что произошло.

Каз притянул ее ближе, повернулся и поцеловал в шею.

– Спи.

Салем почувствовала, как отяжелели веки, и подчинилась.

На следующее утро в кампусе было оживленно.

Очевидно, слухи о случившемся с Ларой прошлой ночью, разлетелись повсюду, многие свидетели рассказывали друзьям свою версию событий, а другие просто принимали их слова на веру и передавали дальше.

Салем стояла рядом с административным корпусом у старой библиотеки, самой древней части замка, отданной персоналу для работы с бумагами. Тот факт, что рядом находилась бывшая тюрьма, вызывал легкое беспокойство, особенно если вспомнить слухи, которые рассказывала офицер полиции.

Салем собиралась забрать посылку, которую ей прислала Анна, но остановилась перед входом. Отсюда виднелись главные ворота университета, перед которыми сейчас стоял фургон репортеров, освещавших смерть Тани. В этот раз репортер указывала на университет, поднеся к лицу микрофон, а другая женщина за камерой снимала ее.

Заинтересовавшись, Салем сменила траекторию и направилась к воротам, где уже стояли и глазели несколько студентов.

– Хотя Мортимер считается одним из самых престижных и уникальных учебных заведений в мире, – услышала Салем слова репортера, приближаясь к воротам, – за его стенами сокрыта тревожная история смерти. Поскольку нам отказали в запросе снимать на территории университета, мы ведем репортаж прямо возле ворот. Что именно происходит в этом университете? Действительно ли студенты из самых элитных семей здесь в безопасности?

Салем задумалась над ее словами, когда взгляд репортера метнулся к ней. Девушка удивилась.

– Поверни камеру, – велела женщина оператору, а затем посмотрела на Салем через ворота. – Это дочь Хавьера Салазара. – Черт, глаза.

Салем уже собиралась повернуться и уйти, когда репортер набралась смелости и окликнула ее:

– Мисс Салазар, вы знаете, почему ваш отец убил Вэнгардов? Ваши семьи враждовали? Ходят слухи, что у него был роман с миссис Вэнгард и их застукали.

Салем остановилась и сжала руки в кулаки, ощущая на себе любопытные взгляды студентов. Ей уже доводилось слышать все это раньше, но она всегда уклонялась от ответов. Однако, зная то, что она знала, став тем, кем стала, она больше не собиралась сбегать. На этот раз Салем повернулась и взглянула на репортера, надменно вздернув подбородок в отточенной манере и надев свой ледяной плащ, источавший холод.

– Убирайтесь.

Может, вокруг нее и ходили скандальные слухи, но она все еще Салазар, а это имя имело вес.

– Но я не на территории университета, – почти с ликованием ответила ей репортер.

– Нет, на территории, – возразила Салем, сбивая с той спесь. – Десять акров вокруг границы все еще принадлежат университету. В начале улицы есть знак. Научитесь читать.

Репортер покраснела.

– Вы ее слышали, – донесся со стороны голос Барона, растягивающий слова. – Вы вторглись в частную собственность.

Остальные студенты подхватили его упрек, пока фургон с прессой не отъехал от ворот, и Салем кивнула Барону в знак благодарности. Студенты задержались, но он бросил на них многозначительный взгляд, побуждая уйти.

Барон задумчиво разглядывал Салем.

– А ты изменилась.

Она приподняла бровь.

– Ты не настолько хорошо меня знаешь, чтобы делать подобные выводы.

Он усмехнулся.

– Я достаточно изучил твое прошлое, чтобы понять, что ты еще ни разу не противостояла прессе, даже когда они преследовали вас с матерью после всего случившегося. Это было... неожиданно. Похоже, сказывается влияние Ван дер Ваала.

Салем проигнорировала его последнюю фразу и почувствовала, как душу наполняет тепло вместе с воспоминаниями о том, как Каз заполнил ее прошлой ночью, как вошел в нее сегодня утром, когда она еще даже толком не проснулась, и вбивался в нее, как ненасытный зверь, прежде чем нежно поцеловать ее и уйти.

Держась за приятные мысли, она задала Барону вопрос, который вечно просился слететь с языка:

– Зачем ты изучал мое прошлое?

Казалось, он слегка напрягся от вопроса, метнув взгляд в сторону, а затем вновь посмотрел на нее.

– Ну, Салазары и Вэнгарды – представители самых древних семей наследников. Поступок твоего отца поразил... поразил всех. В нем не было смысла. Поэтому я копал под тебя, когда ты приехала.

Салем заметила, что Барон замешкался, и слегка прищурилась.

– Ты имеешь в виду, что его поступок поразил ту группу наследников, в которой состоял отец? – спросила она, упуская упоминание фамилии Каза, поскольку он тщательно скрывал истинную личность.

Барон замер, оглядываясь по сторонам, желая убедиться, что никто ее не услышал, а затем оттащил Салем к воротам, в более уединенное место.

– Откуда ты об этом знаешь?

Салем пожала плечами.

– Я ведь тоже часть семьи наследников, помнишь? – Она позволила ему думать, что в курсе событий благодаря родным.

Несколько долгий мгновений Барон просто рассматривал ее.

– Да, но... просто удивительно, потому что, как бы это ни было старомодно, женщинам об этом обычно не рассказывают. Так как же ты выяснила?

Салем не позволила дрогнуть ни единому мускулу и непринужденно ответила:

– Еще в юности я подслушала, как отец говорил об этом в кабинете. С тех пор и знаю. – Звучало вполне правдоподобно, тем более что Барон уже знал: Салем любит подслушивать.

– Хм-м, – протянул он, очевидно не до конца ей поверив, но не став выспрашивать дальше. – Мне пора идти на лекцию. Мой совет: не говори Ван дер Ваалу, что ты в курсе.

Салем крепче сжала телефон. Слова Барона сбивали с толку, ведь Каз сам ей все рассказал.

– Почему?

– Скажем так, – начал Барон, отступая спиной вперед, – он не тот, за кого себя выдает. Своего рода темная лошадка. Странно, но он им предан.

Или же притворялся.

– А ты нет?

Барон ухмыльнулся.

– Я верен только себе.

Он ушел. И с этим типом приходится иметь дело Адити. Отмахнувшись от его слов, Салем вновь направилась к административному корпусу.

День выдался хмурым, серым и вызывал сезонную депрессию у всех, кто любил солнце. Вокруг колен вечно клубился туман, булыжные дорожки блестели от влаги, а воздух стал тяжелым от невидимых капель, из-за которых волосы Салем путались даже в пучке. Она плотнее укуталась в пальто, защищаясь от холода, и быстро направилась ко входу.

Внутри ее встретил привычный для Мортимера интерьер: холл со стойкой администратора справа, широкие ступени, ведущие в офисные помещения слева, каменные стены без отделки, люстры на высоких потолках.

За стойкой сидел пожилой мужчина.

– Могу я вам помочь?

Салем направилась к нему.

– Да, мне должны были доставить посылку.

– Студенческую карту, пожалуйста.

Салем протянула ему карточку, наблюдая, как мужчина сканирует ее и возвращает. Развернувшись, он взял с полки за спиной картонную коробку и поставил ее на гладкую поверхность стойки.

– Вот, мисс Салазар.

Мужчина протянул ей бланк и ручку.

– Пожалуйста, отметьте, что в посылке нет ни одного из перечисленных предметов, и распишитесь.

Салем быстро поставила галочку и расписалась.

Затем подняла коробку, но, ощутив, как заныли мышцы рук, тут же снова опустила ее. Она оглядела посылку, понимая, насколько та тяжелая и что тащить ее обратно в свою комнату по лестнице в одиночку девушке не под силу.

Достав телефон, она открыла сообщения.

Салем: Ты не занят?

Проклятие моего существования: Говори.

Не «да» или «нет», а в зависимости от того, что она ему скажет.

Каз был милым.

«Сосредоточься».

Салем: Я получила важную посылку. Она тяжелая. Можно оставлю ее в твоей студии в библиотеке?

Салем: Не хочу тащить до самой комнаты.

Проклятие моего существования: Иду.

Всего одно слово, и она почувствовала, как расслабляются мышцы.

Заблокировав телефон, Салем отошла к доске объявлений и, пока ждала, стала рассматривать заметки об экзаменах через несколько недель, благотворительном вечере в конце года, организованном советом, на который приглашались все студенты, и о каникулах в конце семестра сразу после него.

Следующие несколько недель будут насыщенными.

Волоски на затылке зашевелились от знакомого чувства – от того, как молекулы двигались вокруг него, сталкиваясь с ее кожей и посылая вибрацию по телу. Когда Салем обернулась, Каз уже входил в холл, не сводя с нее глаз.

Она чувствовала его, этот напряженный, неистовый взгляд, которым он смотрел на нее; чувствовала его прямо в животе, который сжался от напряжения; прямо в груди, которую сжали незримые тиски; в самой глубине сущности, трепещущей от воспоминаний о нем. Но больше всего она ощущала Каза в своем сознании: энергия его взгляда передавалась ей, воспламеняя нейроны в мозгу, перестраивая рецепторы, чтобы не допустить сенсорной перегрузки, посылая разряд по позвоночнику и рассеивая его по всему телу.

Салем вздрогнула тем восхитительным образом, который она привыкла узнавать и ассоциировать с ним, и глаза Каза загорелись ярче, поскольку он тоже заметил ее реакцию.

– Привет, – произнес он голосом, похожим на грохот прибоя и хриплым, как дым, тем самым, что уже успел выжечь грехи на ее коже и воспламенить плоть, и Салем почувствовала, как из груди вырвалось ответное «Привет».

Мужчина за стойкой прочистил горло, и Салем тут же осознала, что он внимательно за ними наблюдает. Лицо Салем покрылось легким румянцем.

– Эта? – уточнил Каз, глядя на коробку на стойке.

Салем кивнула и с благоговением и признательностью наблюдала, как Каз поднимает посылку, словно она ничего не весит, хотя та была тяжелой; как под его курткой напрягаются бицепсы и плечи, подобно тому, как они выпирали, когда он поднимал саму Салем или силой удерживал ее в неподвижном положении.

Тело охватил всплеск женского желания, устремившись к пульсирующему местечку между ног. Рядом с Казом это становилось постоянной проблемой. С тех пор как он овладел ею той ночью в лесу, с тех пор как Салем почувствовала его силу, его тяжесть внутри себя, тело немедля готовилось к новому вторжению, как только Каз оказывался поблизости. Хотя, если честно, все началось задолго до той ночи.

Каз вышел за дверь, и Салем последовала за ним. Холодный ветер ударил в лицо, и она плотнее закуталась в пальто, разглядывая Каза, пока он стремительно шагал к соседнему зданию.

Библиотекарь кивнула им и вернулась к чтению эротического романа. Салем уже давно знала о ее пристрастии к подобным книгам, и, глядя на изображенного на обложке парня с длинными темными волосами и блестящими грудными мышцами в обнимку с пышногрудой красоткой, едва умещающейся в своем платье, не могла ее винить.

Салем последовала за Казом в дальнюю секцию библиотеки, где находилась дверь, ведущая в его студию, дверь, возле которой Салем запаниковала, а он подошел к ней сзади, и они впервые оказались в такой близости друг от друга.

Сердце заколотилось сильнее, руки охватила дрожь, когда дверь распахнулась и перед Салем вновь предстало узкое пространство, крошечный проем, ведущий вниз по лестнице. Каз остановился, повернулся и посмотрел на Салем проницательным взглядом.

– Оставайся здесь, – приказал он, и она с радостью подчинилась, замерев прямо за дверью, держа ее открытой одной рукой, а другой придерживая сумку.

Она наблюдала, как Каз бегом спускается по лестнице с коробкой, исчезает из виду, снизу раздается стук, когда он бросает коробку, а затем снова поднимается.

Салем не сводила с парня глаз, пока Каз размашисто приближался к ней. Он обвил ее талию рукой и втащил внутрь, закрыв дверь. Замок щелкнул за спиной, вновь заперев Салем между каменными стенами и Казом, отчего дыхание застыло в легких, а взгляд заметался по сторонам.

Не успела она осмыслить происходящее, как уже внезапно оказалась высоко в воздухе. Каз закинул ее ноги себе на плечи, Салем почти касалась лицом камня и уперлась ладонями в потолок, пытаясь найти опору, что лишь усилило ощущение ловушки.

– Что за...

Слова замерли у нее в горле, когда Каз зубами стащил с нее трусики точно так же, как стягивал свитер с ее губ, и зарылся головой под юбку униформы, припав губами к плоти.

Салем почувствовала, как паника смешивается с наслаждением, проносясь от клитора к мозгу, вспыхнув так, как Салем и не ожидала, когда Каз запер ее и начал поглощать.

– О боже, – вскрикнула она, не понимая, что чувствует, тело путалось в сигналах «бей», «беги» и «трахайся», ладони продолжали упираться в камень над головой в попытках сохранить равновесие.

Напор Каза не оставлял сомнений: он не играет, не томит и не дразнит. Напротив, он толкает ее с обрыва, отправляя в полет, заставляя содрогаться, пока языком выписывает на ее клиторе извращенные желания, а руками обхватывает бедра и удерживает ее на широких плечах.

Пальцы Салем впились в его волосы, сильнее притягивая лицо к себе в жажде того наслаждения, что только Каз мог ей даровать. Однако в момент, когда ее лицо уперлось в потолок, невольно всплыло воспоминание о заточении, сердце тут же заколотилось отчаяннее, а легким перестало хватать воздуха.

Ей не нужно было умолять Каза, не нужно было слышать его голос, достаточно было лишь отдаться мастерству его губ, будто знавших тело Салем лучше нее самой и посылавших волны приятных ощущений по всему телу.

А затем Каз позволил ей распасться на части.

Салем отняла руку от потолка и прижала ко рту, заглушая крик, который вырвался из горла, когда ее настиг оргазм, тело задрожало, бедра затряслись, пальцы ног поджались.

Она не понимала, длилось ли это всего несколько секунд или же несколько минут. Салем просто обмякла, глядя в каменный потолок и позволяя бешено колотящемуся сердцу успокоиться, когда Каз отстранился, зубами натянул обратно трусики и позволил ей сползти вниз по двери, пока земля не оказалась у девушки под ногами.

Салем моргнула, глядя ему в лицо, и увидела, как блестят его губы и подбородок от ее соков. Каз наклонился вперед с глубоким поцелуем, заставляя ее попробовать себя на вкус, что казалось грязным, но в то же время таким до неприличия прекрасным.

– Зачем это было нужно? – выдохнула Салем, когда он отстранился и посмотрел на нее сверху вниз.

– Чтобы заменить прошлое воспоминание на лучшее. Чтобы каждый раз, когда приходишь сюда, ты сразу думала об этом, а не о своем страхе. – Каз уткнулся носом ей в шею и пробормотал в кожу: – Хочу быть единственным злом в твоих глазах. Единственным дьяволом, который утащит тебя в преисподнюю.

Его слова должны были встревожить, но странным образом восхитили Салем. Зная, что он может воспользоваться ее уязвимыми местами, поглотить их целиком и при этом смеяться, она почувствовала в себе частичку власти.

– Ты сошел с ума, – прошептала она. Так и есть.

– Из-за тебя? – Каз прижался поцелуем к ее шее. – Совершенно. – Поцелуй. – Абсолютно. – Снова поцелуй. – Бесстыдно.

– Почему? – спросила Салем, не понимая. Никто никогда не был так одержим, так сосредоточен на ней. Даже с учетом их общей истории, она не понимала этого.

Каз выпрямился и запустил пальцы ей в волосы, заставив посмотреть ему в глаза и полностью захватив ее внимание.

– Потому что жизнь с тобой затмевает смерть. Потому что ты заставляешь моего внутреннего художника гореть жаждой творить, моего внутреннего мужчину наделяешь неистовым желанием обладать, моего внутреннего убийцу – стремлением защищать. Ты пробуждаешь во мне желание жить, Салем. В этом хаотичном мире ты даруешь мне частицу покоя. Этой причины достаточно?

Салем просто смотрела на Каза, пока в теле бушевали эмоции, зрение затуманивалось, нос пощипывало, ком в горле перехватывал дыхание, а потом прильнула к нему.

Она лишь кивнула, ее губы дрожали от необходимости произнести слова, которые Салем оказалась не в силах подобрать, и Каз прижался своим лбом к ее, унимая дрожь, его речь впитывалась в сознание Салем, меняя ее химический состав, ее природу, ее суть.

Для девушки, которую никогда не принимали, никогда не желали, никогда не любили, для девушки, которую бросали чаще, чем обнимали, и которая смирилась с тем, что ей суждено остаться одной до конца жизни, какой бы длинной та ни была, эти слова...

Салем почувствовала, как зажженное ими пламя медленно разгоралось в ее ледяном сердце, согревая его изнутри, меняло на молекулярном уровне саму форму и все, чем она являлась, и превращало Салем в ту, кем она могла бы стать, и она обхватила это пламя, прижалась к нему и позволила ему растопить лед.

Для этой девушки слова Каза не были достаточной причиной.

Они были для нее всем.

Глава XXXI. Салем

После того как Каз потряс ее мир, как физически, так и эмоционально, он впервые провел ее по лестнице и оставил в своей студии, поскольку ему пора было уходить.

Салем оглядела комнату – огромное помещение, которое некогда было подземельем, а теперь служило ему студией, расположенной прямо под библиотекой.

Серые каменные стены вздымались неровными зубцами в этом похожем на туннель пространстве без окон, где арочные проемы визуально разделяли помещение на секции. Салем могла представить, что между ними когда-то были кованые железные клетки, в которых запирали узников, но с годами их демонтировали.

Возле одной из стен стоял удивительно удобный диван-кровать, напротив – ряд стеллажей, в точности как те, что в библиотеке, заставленных инструментами для рисования, спортивной сумкой, похожей на ту, что Салем видела ранее, и запасным комплектом ботинок. Рядом в стене был вырезан камин, пустой, но хранящий воспоминания о языках пламени, когда-то танцевавших в его глубине. Сейчас в нем не было необходимости, поскольку центральное отопление в библиотеке наверху и теплоизоляция подвала поддерживали тепло.

Но больше всего внимание Салем привлекли холсты – по ее подсчетам, одиннадцать, и все того же размера, что Каз использовал в лесу. Но в отличие от тех укрытых тканью полотен, эти были выставлены напоказ.

И.

Они.

Были.

Потрясающие.

У Салем перехватило дыхание, когда она подошла к полотну, которое привлекло ее внимание первым: большая картина, выполненная в черных, серых и синих тонах, изображала лежащую обнаженную безликую женщину, которую куда-то тащила за ноги фигура в плаще с капюшоном. Этот тревожный образ пробуждал неприятные ощущения, однако Салем не могла отрицать, что писал его талантливый художник.

Она повернулась к другой картине, еще более тревожной, выполненной в черно-коричневых тонах: снова лежащая обнаженная фигура, на этот раз мертвого мужчины, из его рта текла кровь, а полый череп прикрывал пенис, добавляя образу еще более гнетущий вид.

Салем перешла к следующей картине. И к следующей. И к еще одной. Пока не увидела все одиннадцать и не поняла, что означала записка куратора в личном деле Каза. Искусство было нетрадиционным, тревожным и провокационным. Так и должно было быть, благодаря этим полотнам Салем смогла заглянуть внутрь Каза – в душу человека, который понимал тьму, понимал смерть, понимал их тревожную и безумную природу. Подобно самой Салем.

И хотя в технике она не разбиралась, все же могла отметить, как поразительно он играл светом и тенью, а тот факт, что Каз мог создать нечто подобное на чистом холсте, опираясь исключительно на воображение, вызывал благоговейный трепет.

То, что он привел Салем в свое тайное логово, в подземелье тьмы, куда никто не приходил и не видел его творений, место, которое, как известно, Каз держал в строжайшей тайне, заставило что-то внутри нее сжаться. Она лицезрела его эквивалент доски расследования.

Позволив мыслям вернуться к первоначальной причине нахождения здесь, Салем повернулась к коробке, в которой хранились дневники ее прабабушки. Она подтащила ее к дивану, сняла ботинки и удобно устроилась на нем.

Затем открыла запечатанную коробку и посмотрела на дюжину дневников в кожаном переплете, на первой странице которых причудливым почерком покойной женщины был аккуратно выведен год.

Салем достала их все и распределила в хронологическом порядке, сложив стопкой сбоку от себя, первым открыла тот, что был посвящен году приезда прабабушки в Мортимер.

Салем перелистывала страницы, пока не дошла до дня, когда Эвелин приехала в Мортимер.

Салем перелистывала страницы, изучая рассказ прабабушки об университете и связанных с ним людях. Так странно – читать о месте, в котором Салем сейчас находилась, видеть, каким оно было раньше, насколько изменилось или же нет, и понимать, что ее наследие началось здесь, с женщины, которая вела этот дневник.

Знать и читать – это совсем другой опыт, написанные слова придавали семейной истории реальность.

Салем продолжала скользить взглядом по абзацам, и постепенно тон повествования изменился.

Салем перевернула страницу.

Салем наклонилась вперед, охваченная жгучим любопытством: что же прабабушка скажет о проклятом маяке?

Какого черта?

Салем перечитала слова, не в силах поверить в рассказ собственной прабабушки, женщины практичной и строгой, а не причудливой и капризной. Представленный в дневнике образ не соответствовал тому, что помнила Салем.

Она продолжила читать.

Салем задрожала, внезапно осознав, что сидит одна в комнате, где когда-то содержались заключенные, почившие узники, чью кровь и слезы впитали эти стены.

Она оглядела студию, увидела окружающие ее картины, еще больше изображений смерти и мрака, и не стыдилась признать, что ей страшно.

Салем, подобно Эвелин, была практичной, не причудливой, не эксцентричной, а рациональной и верящей в доказательства. И вот оно, лежало в ее руках, отчего страх только усиливался.

«Оставайся в текущем моменте».

«Сосредоточься на фактах».

Отмахнувшись от мыслей, Салем снова обратилась к дневнику, страшась того, что обнаружит на следующих страницах. Удивительно, но, к счастью, дальше Эвелин писала исключительно об университете, о встрече с прадедом Салем, о том, как он ее очаровал и соблазнил. Салем вскинула брови. Из рассказа следовало, что прадед был плохим парнем, вопреки правилам того времени, не заботился о приличиях и этикете, грубо соблазнил примерную девушку из хорошей семьи, наградил ее внебрачным ребенком и женился на ней, после они окончили университет, уже обзаведясь первым отпрыском.

Эта часть истории их семьи никогда не передавалась по наследству. Салем всегда говорили, что прабабушка и прадедушка встретили друг друга, влюбились и поженились. Никаких внебрачных детей, что, как она могла себе представить, стало огромным скандалом для того времени. После у них родилось еще шестеро детей, и супруги прожили долгую жизнь вместе, а прадед скончался всего за несколько лет до смерти прабабушки.

На самом деле это очень романтично.

Салем просматривала дневники один за другим, и время пролетело незаметно, пока она не почерпнула с этих страниц все возможное. Не считая единственного упоминания о маяке, в записях не нашлось ничего особенного.

Ничего, кроме одного факта.

Перерыв в записях. Салем не обратила бы на это внимания, если бы не заметила закономерность. Эвелин делала по одной записи в неделю, каждую неделю, в течение многих лет без перерыва, за исключением одного раза. За две недели не было ни одной заметки. Как раз перед тем, как она встретила прадедушку Салем.

Салем не думала, что Эвелин тогда болела, потому что в таком случае имелись бы записи о болезни. Но нет, она просто продолжила вести дневник, будто две недели без заметок не представляли собой ничего необычного.

Но для Салем, изучающей паттерны поведения, это был вопиющий пробел.

Она закрыла последний дневник, и из него выпал небольшой листок бумаги. Салем подняла его и, развернув, увидела какие-то грубые наброски, но ни один из них не был достаточно четким, чернила и бумага выцвели. Перевернув листок, Салем заметила текст, написанный такими же выцветшими чернилами.

Еще больше выцветших слов.

Новый год.

Разум зацепился за эти слова.

Оливия умерла вскоре после Нового года.

Салем откинулась на спинку дивана и попыталась осмыслить происходящее.

Она уже знала, что на территории кампуса существовало какое-то тайное общество. Возможно, даже несколько. И судя по тому, что ей удалось выяснить, они действовали на протяжении многих десятилетий. Могут ли они иметь отношение к смертям, которые Салем сейчас расследует? Что, если так? Могли ли Оливия и Лаз погибнуть от рук кого-то подобного?

Салем открыла в телефоне сохраненные письма от Оливии и снова просмотрела их сквозь призму новых знаний, пытаясь понять, есть ли в них хоть какая-то зацепка.

Она медленно продвигалась по списку, стараясь не поддаваться эмоциям, которые грозились выплеснуться всякий раз, когда Салем смотрела на старые слова сестры, и изучала их с профессиональной точки зрения. Один абзац привлек ее внимание.

«Они заставили меня это сделать».

Новый год.

Фигура в плаще.

Маяк.

После всего этого Салем почти уверилась, что существует либо какая-то организация, которая довела ее сестру до самоубийства, либо серийный убийца, охотящийся на умных студентов. Она не знала о других учениках, может, они были связаны, а может, и нет. Но слова Оливии звучали в ушах.

«Они заставили меня это сделать».

В животе внезапно поселилось дурное предчувствие, внутренности скручивались в узел. В окружении дневников и писем, написанных почившими членами ее семьи, Салем понимала, что близка к разгадке.

И она намеревалась раз и навсегда выяснить, что произошло на самом деле.

Глава XXXII. Салем

Следующие недели прошли в суматохе нового распорядка.

Ночами Салем спала и лишь изредка видела сны, в основном полноценно отдыхая, окруженная теплом Каза, после того как он трахал ее до полусмерти, а затем ласкал и гладил так, что она обмякала.

Утром Салем просыпалась первой, отправлялась на прогулку и возвращалась с кофе для Каза и для себя, который они пили за разговорами, учась общаться друг с другом, что, по общему признанию, получалось у Каза гораздо лучше. Затем они экономили воду и принимали душ вместе, Каз обычно мыл волосы Салем, используя любой повод, чтобы прикоснуться к ним и поиграться с локонами. И уходил он раньше, чем она отправлялась на занятия.

Салем нравилась ее учебная программа. Она впечатлила профессоров, и те давали ей более сложные проекты, чем рассчитано на ее курс, и девушка с удовольствием бралась за дело, особенно ярко проявляя страсть к криминалистике. Хотя курс был сложным, Салем оставалась на высоте, преуспев как с лабораторными работами, так и с теорией, и с нетерпением ждала следующей недели, чтобы сдать экзамены.

Где-то посреди дня Каз находил ее, где бы Салем ни была на территории кампуса, и несколько минут целовался с ней, прежде чем снова убежать. Она знала, что Каз работает над картинами. Однажды вечером, после того как они покончили с бешеным сближением и расслабились, он сказал, что его работы будут впервые представлены на благотворительном вечере, поскольку это его последний год в Мортимере, а затем их продадут с аукциона. Вот чем Каз был поглощен в последние дни – завершал серию полотен, сосредоточившись на центральном произведении, которое столь упорно скрывал от ее глаз.

После лекций Салем встречалась с подругами и проводила с ними время, вписав встречи в часть своего нового распорядка. Адити и Мелисса, как она успела узнать, были не просто хорошими девушками, а настоящими подругами, и теперь, когда Салем постепенно раскрывалась, принимая мысль, что, возможно, в ее обществе тоже есть что-то ценное, она старалась отвечать им тем же.

Адити то встречалась, то расходилась с Бароном, который не давал ей повода разорвать их отношения и все еще каким-то образом проникал в ее жизнь. Мелисса тоже начала крутить роман с парнем, которого встретила в баре в ночь гибели Лары.

Лары, которую так и не нашли после отлива. Узнав о произошедшем, родственники забрали ее вещи, Салем помнила, как они уходили опустошенные, совершенно растерянные. Она могла понять их состояние.

В то же время Салем все силилась выяснить, что связывало доктора Бейна с мужчиной, которого видела у него в кабинете.

Она знала, что в Мортимере существует некое тайное общество наследников, в котором состояли ее отец и отец Каза, а теперь сам Каз и Барон. Но чего она никак не могла осознать – как это общество связано со смертями, особенно если жертвами стали ее сестра и брат Каза, оба наследники. Как и не понимала, каким образом с погибшими связан Мерлин, ведь он явно хранил трофеи. И Салем даже не предполагала, какое отношение ко всему этому имеют доктор Бейн и незнакомец в его кабинете.

Но связь определенно существовала.

Потому что Оливия и Лаз умерли, оба выходцы из семей наследников.

Мерлин хранил трофеи от Оливии и других жертв.

Доктор Бейн и мужчина были с Ларой, и она тоже умерла.

Все было связано, Салем чувствовала это, она знала, что близка к разгадке, но что-то ускользало от нее – последний кусочек головоломки. И она не сомневалась – Каз держит этот кусочек при себе, не позволяя ей увидеть полную картину. Может, он все еще не доверял ей целиком, а может, причина таилась в чем-то ином. Вероятно, он хотел рассказать ей, но не мог. Например, это противоречило каким-то правилам его клуба «Только для мальчиков». Может, так он защищал ее.

Слишком много догадок и недостаточно выводов.

Салем стояла на утесе в лучах раннего солнца, пока темнота медленно рассеивалась, холод и туман щупальцами обвивали ее, держа в заложниках.

Ветер выл, волны шумели, разбиваясь о берег. Полевые цветы, которые когда-то трепетали на склоне утеса, ведущего к лесу, поникли от холода, в ожидании смены сезона и нового цветения.

Взглянув на них, Салем вспомнила о странном разговоре, который ей довелось услышать в кабинете доктора Бейна, о букетах, цветах и садовниках, который мог быть буквально о флористике или же являлся шифром. Она не знала наверняка.

С досадой покачав головой, Салем уставилась на маяк вдалеке, размышляя, здесь ли когда-то стояла ее прабабушка? Записи в дневнике все никак не выходили из головы, она держала их при себе, не собираясь делиться с Казом, пока он не откроет своей секрет.

От мыслей Салем отвлекла вибрация телефона. Опустив глаза, она увидела на экране имя матери, которая, как всегда, звонила ранним утром.

Салем ответила.

– Доброе утро, мама.

– Тебе прислали дневники Эвелин? – Именно с этого мать начала разговор, ее голос звучал жестко. Салем удивилась, что матери потребовалось столько времени, чтобы это выяснить. Должно быть, она была слишком занята, чтобы обращать внимание на дела дочери, или ей просто было все равно. Судя по прошлому опыту, Салем склонялась к последнему.

– Да, – подтвердила она, глядя на море и задаваясь вопросом: почему дневники так важны для ее матери? Эвелин не была ей бабушкой, скорее бабушкой мужа. Мать не знала ее до замужества, поэтому не могла иметь эмоциональных воспоминаний, связанных с дневниками, не то что Салем.

Мать долго молчала. Ветер вился вокруг Салем, развевая ее пальто, в нос бил запах моря, леса и зимней свежести.

– Тебе пора это отпустить, Салем, – наконец произнесла мать. Салем знала этот тон. Она слышала его всю свою жизнь, когда мама просила ее делать то, чего Салем не хотела, посещать мероприятия, на которых она не желала присутствовать, проявлять вежливость к людям, которых она даже видеть не могла.

Но не столько тон, сколько сами слова заставили Салем замереть.

– Что отпустить, мама?

– Свою эту потребность раскапывать могилы.

Салем слегка нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Из телефона донесся вздох матери.

– Ты всегда была такой, Салем. Нужда докопаться до истины наравне с упрямством были в тебе с самого рождения. Ты всегда смотрела на мир с любопытством, вечно желала узнать, как произошло то или иное событие, как все устроено. Мы даже думали, что ты станешь инженером или кем-то в этом роде. – В конце ее мать усмехнулась, а потом вновь стала серьезной.

Салем сунула свободную руку в карман, пытаясь понять, к чему вела мама, и просто молчала, ожидая продолжения.

– Со временем твои интересы свернули в более мрачное русло, – размышляла она. – Сперва мы беспокоились о тебе. Что вполне понятно. Но ты просто хотела раскапывать тела, допытываться до правды, и в этом, я полагаю, мы обрели некоторое утешение, поскольку боялись, что ты выберешь иной путь.

– Стану убийцей? – уточнила Салем, прекрасно понимая, благодаря собственным исследованиям, что со стороны могло показаться, будто у нее проявились признаки преступного поведения, хотя на самом деле она никогда не испытывала подобных порывов.

– Да, – откровенно ответила ей мама. – Но ты не пошла по этому пути, и... и я знаю, что не стала для тебя лучшей матерью. – Признание повисло между ними, заставив Салем крепче сжать телефон. – Но я всегда любила тебя, Салем. Ты всегда была и всегда будешь моим ребенком. Поэтому мне нужно, чтобы ты оставила все как есть. Обрела покой.

Пока слова слетали с губ матери, у Салем защекотало в носу. Они впервые разговаривали так долго, мать впервые говорила с ней откровенно и, кажется, впервые сказала Салем, что любит ее искренне, а не потому, что так положено.

А может, она всегда говорила ей об этом, просто Салем никогда не слушала?

Она попыталась взглянуть на свое детство под другим углом, отстраниться от эмоций и проанализировать ситуацию с точки зрения своей матери. Женщины, которая вовсе не была плохой, у которой было двое детей, вокруг которых вращался ее мир, одна дочь напоминала день, другая – ночь, одна была выдающейся, другая – эксцентричной. Возможно, Салем настолько замкнулась в себе, что никогда не верила матери, когда та пыталась достучаться до нее, не видела искренности в поступках мамы только потому, что с Салем она вела себя не так, как с ее сестрой.

И несмотря ни на что, мать звонила каждое утро, проверяла, как у нее дела. Возможно, то, что она интересовалась жизнью Салем, не было просто формальностью. Возможно, все сложнее, чем она думала. Вопреки ее представлению, мир не делился на черное и белое. Напротив, он напоминал картины Каза, будучи спектром черных, серых и белых оттенков, темных углов и света. И Салем уже не знала, права она или нет, все внутри перемешалось, став таким же неопределенным, как и окружающий ее туман.

– Знаешь, – начала мама, когда Салем так и не ответила, – я назвала вас с Оливией в честь мира. Хотела, чтобы вы обе росли самыми спокойными, довольными девочками, которые несли бы радость и мир в жизнь каждого, с кем сведет их судьба.

Что ж, имя Салем в этом отношении потерпело грандиозную неудачу.

«В этом хаотичном мире ты даруешь мне частичку покоя».

Вспомнились слова Каза, запечатленные в ее душе. Возможно, имя не совсем ее подвело. Может, Салем и сама не совсем подвела имя. Вероятно, в жизни есть место нюансам.

Салем сглотнула.

– Я знаю, что тоже не стала для тебя лучшей дочерью, – призналась она. – Но знаю, что такой была сестра. И что ты любила ее так, как никогда не полюбишь меня.

– Салем...

– Я смирилась с этим, – перебила ее Салем.

– Мне жаль, – прошептала мать в трубку.

Она не виновата. Салем не верила, что достойна любви, и до сих пор в глубине души в этом сомневалась, но теперь, по крайней мере, она знала, что в ней нуждаются – ее друзья, возлюбленный, она сама.

– Разве мы не можем начать все сначала? – мягко спросила мама. – Теперь ты мое единственное дитя. И за последний год я увидела тебя с другой стороны, Салем. Твое упорство, твою нежность, твою твердость. Я не понимала этого, когда ты была ребенком, но именно в этом твоя сила. Ты заставила меня почувствовать себя сильнее, просто продолжая жить и оставаться собой.

Для Салем это много значило – услышать от матери такие слова. Она знала, что ей тоже нелегко меняться и адаптироваться в новом мире, признавать ошибки и извиняться за них. Салем ценила ее старания.

– Все хорошо, мам, – заверила она. – Мы можем попробовать.

Мать выдохнула.

– Тогда тебе нужно прекратить все, что ты делаешь, пытаясь найти ответы, которых нет. Поверь мне, Салем, я тоже пыталась и каждый раз натыкалась на стену. Прошу, отпусти прошлое. Я не хочу потерять и тебя.

Салем не могла ничего пообещать, она так много сил вложила в свое расследование и чувствовала, что близка к разгадке. Ей требовались ответы, и вдруг ее настигло осознание, что мать может их дать.

Салем проигнорировала просьбу и задала другой вопрос:

– Мама, ты когда-нибудь слышала, чтобы отец говорил о Вэнгардах?

На линии повисло напряжение. Салем ощутила это в наступившей после вопроса тишине. Ее мать ненавидела эту фамилию и не хотела слышать о ней ни слова с тех пор, как отец потерпел фиаско.

Салем задавалась вопросом, что бы подумала мама о том, что ее дочь спит с врагом? Сама мысль о том, что она спит не только с Вэнгардом по крови, но и с младшим братом парня, который защищал Оливию, потому что ему платили Салазары, могла показаться возмутительной.

Если в их кругу когда-нибудь узнают, что Салем связалась с Вэнгардом, скандал разразится неимоверный, ведь они сошлись, несмотря на реки крови между их семьями.

От одного только представления их лиц Салем захотелось хихикнуть, что само по себе удивительно. Она никогда не хихикала.

– Почему ты интересуешься? – коротко спросила мать.

Салем проигнорировала ее вопрос.

– Они ведь тоже из семей наследников?

Мама громко вздохнула, словно изо всех сил стараясь проявить терпение к единственному ребенку.

– Да, Салем. Они тоже были наследниками. На протяжении пяти поколений, если мне не изменяет память. Мы дружили семьями, их мальчики и вы, девочки, были одного возраста. До несчастного случая, который разрушил их семью.

История соответствовала тому, что знала Салем.

– Что случилось с мальчиками?

– Скорее всего, умерли. – Мать замешкалась. – Нет, подожди. Полагаю, один все же выжил. Насколько я слышала, они пережили трудные времена после того, как от них отреклись опекуны. Один стал преступником.

Она имела в виду Каза. Салем уже знала все это и теперь просто подтверждала правдивость слов матери.

– Отец когда-нибудь говорил о них?

Вероятно, мама пыталась вспомнить.

– Возможно, несколько раз вскользь упоминал. Но ничего существенного. А что?

Значит, отец не рассказал матери о том, что нанял Лаза Вэнгарда, что рассматривал его в качестве зятя, что уничтожил досье юного Каза. Как и не рассказал о «Мортемии» и ее роспуске, а также о том, что Каз следил за человеком, слившим фотографии Салем, и убил его.

– Ничего, – ответила Салем. – Просто интересно.

Где-то рядом с мамой раздался звук колокольчика.

– Мне пора идти, – тут же сказала она. – И я говорила серьезно, Салем.

– Знаю, мама.

– Я бы хотела начать все с чистого листа, – заверила она дочь. – Но если ты не перестанешь раскапывать старые могилы, то даже не заметишь, как следующая станет твоей. Так что остановись сейчас, пока не стало слишком поздно.

И с этими зловещими словами она положила трубку.

Глава XXXIII. Салем

– Вот и все, сучки! – воскликнула Мелисса, выразительно вскинув руки, как она обычно делала, заставив Адити рассмеяться, а Салем покачать головой. Несколько проходящих мимо студентов тоже закричали, и воздух в кампусе наполнился смехом.

Они только что закончили писать выпускные экзамены за семестр, солнце сияло после двухнедельного отсутствия, и холод стал лишь призрачным воспоминанием под его палящими лучами. Семестр завершен, и через неделю им предстояло принять участие в благотворительном вечере, а затем отправиться на зимние каникулы и вернуться уже в следующем семестре.

Салем с ужасом ждала отъезда. Несмотря на секреты, тайны и плохую погоду, Мортимер стал ей домом больше, чем любой другой дом, который у нее когда-либо был. Здесь она отыскала себя, обрела дружбу, которая, как она надеялась, продлится долгое время, и столь глубокую связь, которой так и не отважилась дать определение. Она начала спокойно спать, не принимая лекарств и не изнуряя себя долгими прогулками по всему кампусу, и изучать то, что ей нравилось, без малейшего осуждения со стороны. Салем не хотела покидать этот изолированный пузырь, возвращаться во внешний мир, где ей никогда не было места, и снова чувствовать себя вписанным в круг квадратом.

Но больше всего на свете ей не хотелось расставаться с Казом. Салем понимала, что это глупо, но даже сама мысль о расстоянии между ними пробуждала в ней тревогу, заполняя разум сомнениями и вопросами.

А что, если вдали Каз осознает, что она ему не нужна?

А что, если вдали она вновь возведет слишком высокие стены?

А что, если он больше не захочет их сокрушать?

Или самое худшее – что, если он забудет о ней?

Салем не хотела, чтобы ее забывали, только не он. Не хотела стать для него пустым местом. Потому что Каз значил для нее все – его равнодушие к чужому мнению, то, как он позволял ей заглядывать в его самые безумные и потаенные уголки души, как заставлял ее раскрываться и впускать его.

Салем пристрастилась к тому, что Каз был рядом каждый день, в ее жизни, в ее комнате, в ее постели. Он стал ее зависимостью, сводящей с ума.

И почему-то мысль о том, чтобы оставить его, заставляла желудок завязываться в узлы.

– Земля вызывает Салем. – Мелисса помахала рукой перед лицом подруги, вырывая ее из мыслей. – Ты сейчас куда?

– Разумеется, в кровать к своему красавчику. – Адити закатила глаза.

Салем почувствовала, как легкий румянец опалил щеки.

Подруги захихикали, глядя на нее.

– Боже, вы двое ненасытны! – рассмеялась Мелисса. – Как он может трахать тебя каждую ночь и при этом смотреть на тебя так, будто хочет растерзать и съесть? Из-за интенсивности ваших эмоций я таю, просто находясь рядом.

Адити кивнула.

– Послушай, я рада за тебя, очень рада. Ты нуждалась в том, чтобы тебе хорошенько засадили. – Они снова захихикали. – И я уверена, что Каз с этим отлично справляется. Но, похоже, парень подсел, и дело даже не в твоей вагине, подруга.

Мелисса снова засмеялась, услышав тон Адити, и Салем почувствовала, что ее губы тоже дрогнули.

Она покачала головой и повернулась к согнувшейся вдвое Мелиссе.

– Как там дела с парнем из бара?

Подруга выпрямилась, раскрасневшись от смеха, и поиграла бровями.

– Ты уходишь от темы, но так уж и быть. Я готова свободно обсуждать свою сексуальную жизнь.

Они по обыкновению направились к главным воротам, пока Мелисса рассказывала о мужчине, которого встретила в баре, о горячем красавчике, с которым они успели обменяться только именами, прежде чем он отвез ее к себе домой.

Адити и Салем переглянулись, а Мелисса все продолжала восторгаться. Они обе думали об одном и том же.

Не сказав ничего, кроме имени, он подцепил ее в баре и отвез в скудно обставленную съемную квартиру, по будням исчезал в городе, ссылаясь на «работу», а на выходных появлялся снова, чтобы провести время с Мелиссой. Подозрительно. Как это ни печально, но ее новый знакомый либо женат, либо шпион.

Однако Мелисса не была наивной идиоткой. Она умна, и если она доверяла этому мужчине, то и они готовы ему довериться. Поэтому обе держали рот на замке и слушали подругу.

На подходе к воротам Салем огляделась. Давно она не видела такого оживления: студенты покидали экзаменационные залы, уже сдавшие экзамены старшекурсники помогали готовиться к торжеству, а организаторы и персонал бегали и расставляли все по местам.

Ежегодный благотворительный вечер Мортимера проводился каждый год примерно в одно и то же время. Мероприятие сохраняло эксклюзивный статус, попасть на него можно было только по приглашениям. На аукционе выставлялись в основном работы студентов Школы искусств, а все вырученные средства направлялись в различные благотворительные организации по всему миру. Как бы альтруистично это ни выглядело, Салем знала, что основная причина, по которой большинство тратили целое состояние, заключалась в налоговых вычетах. Но какими бы ни были мотивы, деньги все равно шли на благие дела.

Мероприятие проходило в самом здании Школы искусств, в огромной галерее, занимавшей целое крыло той части замка, где на одном этаже располагались картины, на другом – скульптуры, а на третьем – остальные предметы искусства.

В этом году поднялась особая шумиха, поскольку Каз ван дер Ваал собирался выставить целую коллекцию работ. Салем знала, что для его полотен уже забронирована вся передняя часть галереи, студенты и их семьи наслышаны о его работах и чрезвычайно заинтересованы ими, ведь Каз держал все в тайне. Салем тоже было любопытно узнать о двух последних картинах, которые он не позволил ей увидеть: одну Каз написал в ту ночь, когда впервые занимался с ней любовью.

Ведь именно это Каз и делал, верно? Даже когда держал Салем за волосы и вдавливал в кровать, даже когда кусал ее за шею и шлепал по груди, даже когда становился настолько грубым, что превращался в зверя и заставлял ее плакать и стонать, он занимался с ней любовью. Потому что, несмотря на всю грубость, каким бы властным, мрачным или ненасытным он ни был, после близости Каз всегда дарил ей мягкие поцелуи и нежные ласки, поглаживания, прикосновения, объятия. Каз обращался с Салем как с драгоценностью, которую нужно беречь, ломать и собирать заново, стирать и вновь мазками возвращать к жизни. Салем нравилась свирепость, грубость, доминирование, потому что за ними всегда следовали почтение, нежность, поклонение.

Она заметила, что занимавший ее мысли мужчина направляется к лесу, а Барон и другой парень, которого она уже однажды видела с ними, следуют за Казом.

Слегка нахмурившись, она гадала, куда они идут. На собрание? В их клуб?

– Девочки. – Салем остановила подруг, не отрывая взгляда от леса. – Я присоединюсь к вам позже.

Адити вздернула бровь.

– Что происходит?

Салем кивнула в сторону леса.

– Просто нужно кое-что проверить.

– Ох-х. – Мелисса потерла руки. – Мы идем шпионить? Обожаю!

Адити покачала головой и направилась к деревьям.

– Пойдем. Проверим, что ты там хотела.

Салем уставилась на подруг с легким удивлением, а затем помотала головой. Они пошли к лесу вместе. Солнечные лучи освещали тропинку, проникая сквозь ветви деревьев и позволяя четко разглядеть вдали трех высоких парней. Они повернули направо, к поляне, где несколько месяцев назад проходила вечеринка у костра.

Салем пригнулась, и Адити с Мелиссой последовали ее примеру. Они пробрались за кусты, откуда хорошо просматривалась поляна, и Салем с удивлением наблюдала, как к парням присоединились еще двое незнакомцев.

– Что происходит? – спросил один из них, засунув руки в карманы.

Барон смерил каждого взглядом.

– Выбор сделан.

Один из незнакомцев улыбнулся, а вот Каз – нет. Он застыл на месте, сложил руки на груди и прожигал Барона пристальным, почти смертоносным взглядом. Блондин рядом с ним нервно оглядел всех присутствующих.

Барон вернул внимание к незнакомцам.

– На этом все. Вас проводят, когда придет время.

Парни ухмыльнулись и поблагодарили его, а затем ушли. Блондин обменялся взглядом с Казом, следом повернулся и тоже направился прочь, оставив на поляне только Каза и Барона.

Салем переглянулась с подругами, каждая из них благоразумно держала рот на замке.

Они повернулись обратно к парням.

– Итак, мы что-нибудь предпримем? – спросил Барон у Каза, засунув руки в карманы пальто.

– А как же... семьи? – спросил Каз.

– Ты знаешь, что об этом позаботятся, – ответил Барон. – Но, если сомневаешься, тебе стоит сказать мне прямо сейчас. Я все понимаю. Но я должен быть готов.

Каз стиснул челюсти.

– Я не отступлю.

– Упрямый ублюдок. – Барон рассмеялся. – Но я не понимаю твоих мотивов.

– Ты и не должен.

Барон кивнул.

– Честно говоря, мне плевать. Пока ты не облажался, все в порядке. – Он протянул Казу руку.

Тот пожал ее.

– Каков план?

– Встретимся в спортзале на Новый год. Я тебя проинструктирую.

Каз кивнул.

– Договорились.

Парни обменялись еще парой слов, а затем разошлись в противоположные стороны, покинув поляну, где теперь слышалось только дыхание Салем и ее подруг.

– Что это, черт возьми, было? – спросила Адити, и в ее голосе прозвучала та же растерянность, что царила в душе Салем. Она предположила, что это как-то связано с организацией наследников, поскольку знала, что оба парня в ней состоят. Они не очень-то любили друг друга, едва терпели, но если согласились сотрудничать, то наверняка ради своей группы, так?

– Это было так странно, – прошептала Мелисса, хотя девушки остались на поляне одни. – Как думаете, о чем они говорили?

Салем пожала плечами, не зная, с чего начать и что вообще им рассказать, если она сама ничего толком не ведала.

– Знаете, – размышляла Адити, глядя на поляну, – Барон постоянно получает сообщения и звонки в самые странные часы. Сперва я подумала, может, он встречается с кем-то еще. Но это не так. Он состоит в какой-то группе по наблюдению за птицами. Странное хобби, конечно, но вполне логично, почему они собираются стихийно. Может, сейчас речь шла об этом?

Наблюдение за птицами.

Птицы.

Стервятники.

Салем просто смотрела на подругу, лихорадочно размышляя. Барон придумал отличную уловку – создать видимость, что наблюдает за птицами, чтобы объяснить свои уходы. Но, учитывая произнесенное Ларой перед смертью слово «птица» и стервятников, продолжавших посещать сны Салем, словно пытаясь сказать ей что-то, чего не могло понять сознание, все складывалось в единую картину. Полный смысл происходящего все еще ускользал от нее, но, возможно, вскоре он прояснится.

Что бы это ни было, мужчины собирались встретиться на Новый год возле спортзала.

Ей нужно быть там. Только так она сможет разобраться, что за чертовщина здесь происходит.

– Пойдемте, – наконец произнесла Салем. – Пора уходить отсюда.

Медленно, сохраняя молчание, они вышли из леса, обдумывая только что подслушанный разговор.

* * *

Чтобы отпраздновать успешное окончание семестра и сдачу экзаменов, они решили выбраться за город и отправиться в Астон, более крупный населенный пункт в часе езды от Мортимера, прямо за лесом. Главной достопримечательностью Астона был ночной клуб, единственный в радиусе ста миль, который часто посещали студенты Мортимера.

Похоже, не только у них возникла такая идея. Студенты на машинах и такси толпами отправлялись праздновать.

Салем вышла из машины и поправила короткое платье, за ней последовали подруги, которые выглядели как секс-бомбы на высоких каблуках и в коротких платьях на бретельках. Адити отдала предпочтение оттенку электрик, подчеркивающему ее смуглую кожу, а Мелисса – золотистому.

Платье Салем напоминало то, что на Мелиссе, поскольку было позаимствовано из ее шкафа, но из более эластичной ткани, чтобы соответствовать ее пышной фигуре. Оно тоже было коротким и на бретельках, но черного цвета. Волосы Салем оставила распущенными, и Адити сделала ей смоки, подчеркнув золотистый оттенок глаз.

– Ты выглядишь как темная богиня, – отвесила ей комплимент Мелисса, и Салем пожалела, что Каз ее не видит. Поскольку план созрел в последнюю минуту, и они собирались в комнате Мелиссы, Салем лишь сообщила ему, что отправляется в Астон и вернется позже.

По правде говоря, она немного злилась на Каза за то, что он утаивал от нее свой секрет, несмотря на ее просьбы, и вместо этого строил планы за ее спиной. Она настолько разозлилась, что, когда Мелисса предложила пойти в клуб, совершенно не вписывающийся в ее привычный уклад жизни, Салем тотчас согласилась.

В Астоне проживало больше людей, и очередь у входа в клуб выстроилась в длинную цепочку. Но Салем заметила нескольких студентов из Мортимера, которые вошли без очереди.

Что ж, ее фамилия тоже имела вес.

Миновав толпу, Салем велела подругам следовать за ней и прошла прямиком к вышибале, на долю секунды задумавшись, не работал ли Лаз Вэнгард когда-то в таком же месте, чтобы прокормить себя и брата.

Отмахнувшись от этой мысли, она подняла личное удостоверение.

– Столик на троих, пожалуйста. Для Салазар.

Мужчина передал ее слова в гарнитуру и кивнул.

– Сюда, мисс Салазар.

Пока подруги радостно шумели, Салем убрала удостоверение, и они вошли в тусклое помещение, освещенное лишь неоновыми огнями, от которых болели глаза, с громкой музыкой, от которой закладывало уши. Подобное место точно не для нее. Она почти пожалела, что согласилась прийти, но подруги уже радостно направились к бару, и Салем последовала за ними, подписав себя на ночь сенсорных перегрузок.

Адити с Мелиссой заказали себе выпивку и предложили ей, но Салем покачала головой. Напиваться в новой обстановке, где она никому не доверяла, точно не хотелось. Проявляла ли она чрезмерную осторожность? Возможно. Но Салем всю жизнь изучала случаи людей, которые могли бы выжить, прояви они чуть больше бдительности.

– Идем! Давайте потанцуем!

Мелисса схватила ее за руку и повела на танцпол, другой рукой держа Адити, и они втроем цепочкой стали прокладывать себе путь сквозь толпу, чтобы достичь переполненного танцпола.

Музыка пульсировала в ушах, пронзала тело, и, глядя, как беззаботно двигаются ее подруги и все вокруг, Салем тоже начала танцевать, позволяя себе почувствовать свободу, сделать что-то для себя.

Вокруг мелькали знакомые лица из кампуса, Салем видела, как они отрываются и веселятся, точно юные сорвиголовы, но, даже когда она пыталась полностью расслабиться, часть ее сознания постоянно следила за окружением, мгновенно подмечая, когда кто-то подходил слишком близко к ней или к подругам, побуждая отодвинуться.

Когда танцующие люди отделили ее от подруг, Салем на миг потеряла бдительность и ощутила на талии чужие руки.

Незнакомые руки.

Слишком обычные, слишком ухоженные, слишком... милые.

Она попыталась отстраниться, но пальцы впились в нее железной хваткой. Попыталась повернуться, но они удерживали ее на месте. Попыталась наступить на ногу каблуком, но незнакомец вовремя сориентировался, лишив ее равновесия. Кто бы это ни был, силы в нем хватало.

В Салем закипела ярость. Вцепившись в его руки, она вонзила ногти в кожу, царапая до крови, пока хватка хоть немного не ослабла, тогда Салем сумела развернуться и увидеть перед собой незнакомца.

Он носил маску, напоминавшую череп. Не говоря ни слова, он вложил ей в руку записку и оставил одну на танцполе.

Салем нахмурилась, пытаясь выровнять дыхание, и развернула листок.

Какого дьявола?

Глава XXXIV. Салем

Салем скомкала записку в руке, а затем порвала ее и бросила клочки на пол.

Чужие руки снова обхватили ее за талию – снова начищенные до блеска, снова незнакомые, – резко притягивая к чужому телу. Но Салем решила, что с нее хватит странных мужчин, которые думают, будто могут трогать ее без спроса.

Она вырвалась, и позади нее раздался вопль. Развернувшись, Салем увидела, что державший ее незнакомец упал на колени посреди танцпола, а над ним, напоминая зверя, нависал разъяренный, свирепый мужчина.

Люди образовали вокруг них широкий круг, и музыка стихла.

Ее взгляд скользнул по татуированным рукам, которые Салем знала как свои собственные, сжимавшим запястья незнакомца. Дальше вверх, по мускулистым предплечьям, выступавшим из-под закатанных рукавов рубашки, по мощной шее и резким чертам лица, и остановился на его стальных, пылающих яростью глазах.

Взгляд которых был устремлен на Салем.

Каз злился на нее? За что?

Он отдернул руку и нанес удар мужчине прямо в нос, из которого тут же брызнула кровь. Парень закричал, а люди ахнули.

Следом Каз достал карандаш, который всегда носил с собой, и приставил его прямо к яремной вене незнакомца.

– Подойдешь к ней ближе, чем на десять футов, и я отправлю тебя в могилу. Понял?

Насилие. Ярость. Ими сочился его голос, и, зная Каза, Салем понимала, что он способен воплотить угрозу в жизнь.

– Да, мужик, – пробормотал незнакомец. – Черт.

Каз отпустил его, и тот рухнул на пол. Затем Каз повернулся и направился к ней, повелитель мести, бог смерти, жестокий зверь.

Вздернув подбородок, Салем стояла на месте. Каз остановился на границе ее личного пространства, прошелся по девушке взглядом, а затем наклонился и перекинул ее через плечо.

Вскрикнув, Салем вцепилась в его рубашку, чтобы удержаться, Каз положил ладонь ей на задницу, чтобы не дать задраться платью и чтобы она перестала ерзать.

– Ты с ума сошел? – крикнула она, когда он направился к выходу.

– Из-за тебя. – Каз шлепнул ее по ягодице. – На тысячу процентов.

На миг Каз остановился.

– Девушки, вас подвезти обратно?

Салем покраснела от осознания того, что подруги стали свидетельницами варварского, примитивного поступка, который позволил себе этот ублюдок без малейшей провинности с ее стороны.

– Эм-м... – Она услышала, как Адити засомневалась, но Мелисса согласилась.

– Да, будем рады. Спасибо.

– Забирайте вещи и следуйте за мной, – велел им Каз и продолжил нести Салем к выходу. Она вздрогнула от холодного ночного воздуха, и Каз рассеянно потер верхнюю часть ее бедер в ожидании Адити и Мелиссы. Как только подруги присоединились, он двинулся туда, где, по ее предположению, стояла машина.

И все это время в Салем закипала злость.

Во-первых, как, черт возьми, он ее нашел? А во-вторых, как он посмел?

Спустя несколько минут ходьбы Каз внезапно поставил ее на ноги, кровь устремилась от головы вниз по телу, заставив мир покачнуться у нее перед глазами, и Салем ухватилась за Каза, чтобы не упасть. Он молча распахнул перед ней дверь со стороны пассажирского сиденья, и девушка скользнула внутрь, заметив, что подруги уже устраиваются позади.

Каз сел за руль, и они молча поехали обратно. Салем смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи, пока Адити, нарушив тишину, завела с Казом беседу, к которой позже присоединилась и Мелисса, обсуждая искусство и все подряд. Салем слушала, но смотрела исключительно на дорогу, пока они не добрались до Мортимера, а затем и университетской парковки, где все вышли из машины.

Подруги обняли Салем на ночь, поблагодарили Каза и оставили их одних.

Салем покинула парковку, пересекла улицу и вошла в ворота, не сказав Казу ни слова, но при этом отчетливо ощущая, что он следует за ней. Салем не хотелось находиться рядом с ним, не сейчас, поэтому она повернулась и направилась к утесу, надеясь, что он оставит ее в покое.

Конечно же, Каз этого не сделал.

– Оставь меня одну, – прошипела она, шагая настолько быстро, насколько позволяли каблуки.

Каз не слушал, пока она не повернулась и не ткнула ему в грудь – такую твердую, что у нее согнулся палец.

– Ты не имел права.

Гнев Каза, гораздо более ощутимый, чем ее, вспыхнул с новой силой.

– У меня есть полное право. Мне напомнить, кто находится в тебе каждую ночь? Чье имя ты выкрикиваешь, принимая мой член? Чьи руки исследуют каждый дюйм твоей кожи?

Салем сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Похоже, это тебе требуется напоминание. Я с тобой, идиот. Так что это, черт возьми, было?

Он сделал шаг к ней и обхватил за талию, как раз там, где находились руки незнакомого парня.

– Это я разозлился, Салем, – серьезно сказал ей Каз. – Ты задаешься вопросом, не спятил ли я. Да, я спятил. Я схожу с ума по тебе и из-за тебя. Видеть тебя в такой близости к другому парню? Тебе повезло, что я не трахнул тебя прямо там, в его крови.

К тому моменту, как он закончил, Салем уже тяжело дышала. Образ, который Каз нарисовал в ее воображении, причудливо возбуждал ее, а накал эмоций лишь усиливал ощущения. Секунду Салем пристально смотрела на него, затем еще одну, пока Каз точно так же изучал ее взглядом.

А в следующий миг они синхронно потянулись вперед, вцепились друг в друга и столкнулись губами, заскрежетали зубами и попытались побороть свой гнев языками. Его руки нырнули под край ее платья и сильно сжали соски, а она в ответ обхватила его член и прикусила губу, пока на коже не выступила кровь.

Каз отстранился, на его лице появилась безумная улыбка, когда он наклонился и размазал каплю крови по лицу Салем, а другой рукой забрался под платье и погрузил в нее два пальца.

– Моя, – прохрипел он ей в губы, и этот звук проник прямо в грудь Салем, задевая ноющие соски и, как всегда, распаляя в ней огонь.

Она покачала головой, даже сквозь туман в сознании.

– Не твоя. Пока не перестанешь хранить секреты.

Каз двигал в ней пальцами, словно в наказание.

– Даже если это ради твоего блага?

На миг она задумалась.

– Не тебе это решать. Иначе я не буду твоей.

Его взгляд помрачнел. Каз повалил ее на землю, уложив так близко к краю утеса, что Салем шеей ощущала склон. Затем развел ее ноги, сдвинул в сторону промокшие трусики и вошел в нее, удерживая, чтобы она не упала.

Салем нравилось ощущать, как он проскальзывает внутрь, будто возвращаясь домой, перестраивает, переписывает, перекраивает связанные с этим утесом воспоминания, знания и сны.

Опасность обостряла эмоции, близость к краю как внутри, так и снаружи заставляла Салем цепляться за Каза, пока он трахал ее, их гнев смешивался, взрываясь в яростном единении, когда до нее наконец дошло: в этом смертоносном месте он дарил ей нечто животрепещущее. По ее щеке скатилась слеза, внутри происходил необъяснимый катарсис, будто все ее нутро переворачивалось, сжималось и вцеплялось в него.

– Ты, – Каз толкнулся в нее, – всегда будешь моей. Неважно, какие секреты ты хранишь, неважно, какие секреты храню я. Ни для тебя, ни для меня никогда не будет никого другого.

Салем покачала головой, застонав от удовольствия, почти поддавшись, но остановив себя.

– Я отказываюсь... принимать секреты. Мне нужно все или ничего. Никаких промежуточных вариантов. Больше нет.

Каз вышел из нее и перевернул Салем так, что она оказалась на коленях, ее платье было испорчено, волосы растрепаны, а от открывшегося вида у нее перехватило дыхание, и девушка прижалась к земле, чтобы удержаться, чувствуя, как Каз снова погружается в нее. Только его руки на ее бедрах не давали ей сорваться, только его сила помогала выжить.

Каз провел пальцами по ее клитору, и Салем кончила, задыхаясь, в тот же миг как он излился в нее, ни один из них не продержался дольше нескольких минут.

Салем слышала ветер, шум волн и ревущую в ушах кровь, его тяжелое дыхание позади, когда Каз вышел из нее и, оттащив ее от края, упал на землю.

Салем села, поправляя платье и накидывая на себя сброшенное пальто, и устремила взор на открывающийся вид. Каз откинулся на локти и воздел взгляд к небу. Оба перевели дыхание и успокоили сердцебиение, быстрый секс выполнил свое предназначение – помог им выплеснуть гнев и раздражение, чтобы провести столь необходимый разговор.

– Я знаю, что вы с Бароном что-то замышляете, – начала Салем спустя несколько минут молчания, не сводя глаз с темного моря.

– Временами мне хочется, чтобы ты не была столь проницательной. От тебя трудно что-то скрывать.

Она восприняла его слова за комплимент и стала ждать. Салем высказала свою позицию и дала ему шанс открыться. Если Каз не решится довериться ей, ее сердце познает разочарование.

– Я не должен тебе ничего рассказывать, – начал он. – Договор о доверии?

Салем кивнула.

– Ты знаешь, что я никому не скажу.

– Знаю. Кое-что я тебе раскрою, но не все, не сейчас. Тебе придется довериться мне.

Она искоса взглянула на него, но Каз все еще смотрел вверх. Сможет ли она?

Салем сглотнула, понимая, что в глубине души уже доверяла ему.

– Ладно.

Каз слегка расслабился.

– Ты же знаешь про группу наследников, куда входим мы с Бароном?

Она кивнула, понимая, что он заметит краем глаза.

– Общество создали много веков назад, когда в Мортимере училось первое поколение наследников, – сказал он, понизив голос. – Идея заключалась в том, чтобы наладить связи, придать элитной группе еще больше могущества, стать властителями мира.

Салем жестом просила его продолжать.

– Сперва группа была небольшой, но внутри сложилась определенная иерархия, – объяснил ей Каз. – Три уровня: совет, основные члены и новобранцы. Предложения выносились на голосование совета. Происходил обмен услугами. Цивилизованные дискуссии за ужинами. Ну, тебе подобное знакомо. Вначале было много... сомнительных ритуалов, но тогда были иные времена, и, к счастью, с ними покончено.

Салем подтянула колени к груди и обхватила их руками, немного повернувшись, чтобы лучше видеть Каза, пока он говорил.

– Дела шли прекрасно.

– Но что-то произошло? – предположила она.

– Лет двадцать назад часть новичков прониклась более... радикальными идеями.

Салем почувствовала, как ускорился пульс.

– Что ты имеешь в виду?

Каз повернул голову и посмотрел на нее непостижимым взглядом.

– Они посчитали ритуалы посвящения слишком простыми, недостаточно жесткими, чтобы воззвать к чувству преданности обществу. Они считали, что власти недостаточно, нужен еще и сдерживающий фактор.

Салем нахмурилась, вспомнив кое-что из лекций:

– Они хотели подавить индивидуальность ради групповой идентичности?

Каз сухо усмехнулся:

– Ага.

Но один момент Салем никак не понимала.

– Но почему? Почему после стольких лет мирного существования?

– Хороший вопрос, – похвалил ее Каз. – Один из членов пригрозил предать общество огласке, если совет откажет ему в просьбе.

– И они отказали?

– Да.

Вот дерьмо.

– Что он сделал?

Каз сел, копируя ее позу, обхватив руками колени.

– Он подготовил статью. Собирался обнародовать, когда общество... задержало его.

Задержало его?

– Как?

Каз лишь взглянул на нее, и Салем все поняла. Они убили его. Проклятье.

– И мой отец был частью этого общества? – спросила она, чтобы удостовериться.

Каз кивнул.

Салем глубоко вдохнула, обдумывая новую информацию и возвращаясь в нужное русло.

– Ладно, значит, радикалы хотели добавить сдерживающий фактор?

– Некоторые из прежних, устаревших ритуалов, которые проводились в самом начале.

– Для посвящения?

Каз снова кивнул, но в остальном хранил молчание. Салем обдумывала его слова. Что это могло быть? Знает ли он?

– Тебя инициировали? – спросила она, продолжая гадать, о чем же шла речь.

Он покачал головой.

– Пока нет. Мы с Бароном пройдем посвящение позже. Сейчас они тестируют новичков в течение года. Процесс очень секретный.

Итак, теперь все обретало смысл.

– А что насчет смертей? – задала Салем терзавший ее разум вопрос. – Они часть этого... ритуала? Каким бы он ни был.

– Насколько я знаю, нет. Наше общество дорожит секретностью, так что им нет смысла устраивать кровавую резню.

В словах Каза тоже имелся резон. Но все это сбивало с толку.

Салем снова устремила взгляд на море, в сотый раз задаваясь вопросом, что, черт возьми, здесь происходит, как вдруг вспомнила то, что вылетело у нее из головы в порыве эмоций.

– Может ли здесь действовать другое общество? – Она знала, что Каз сразу поймет, о ком речь.

Он повернул к ней голову.

– Почему спрашиваешь?

– Просто ответь. – Она хотела убедиться.

– Не могу сказать наверняка. С чего ты взяла? – Его взгляд стал острее. – Что происходит?

Салем глубоко вздохнула и рассказала о незнакомце в маске и записке с ее старым ником. И упомянула, что Барон тоже его знал, но мужчина в клубе был ниже ростом, поэтому она уверена, что это был не Барон. К концу рассказа Каз напрягся, его тело стало напоминать статую.

– Я его, на хрен, прикончу, – выплюнул он, в нем вновь пробудился тот собственнический, первобытный инстинкт.

Салем понимала, что эта ярость вряд ли куда-то денется. Возможно, ей просто придется смириться.

Она положила ладонь на его руку, мягко погладила и сказала единственное, что, как она знала, поможет Казу успокоиться:

– Я устала. Пойдем спать.

Каз кивнул и стремительно встал.

Она подняла взгляд, и он подхватил ее на руки, вместе с пальто и туфлями, на этот раз одну руку просунув под колени, другой обняв за плечи, поддерживая ее, пока направлялся к жилому корпусу и их комнате.

Салем прислонилась к нему, позволяя нести себя домой и доверяя Казу свою безопасность.

Глава XXXV. Салем

Школа искусств сияла, как маяк. В великолепном фонтане перед зданием журчала вода и мерцали огни, меняя цвета, когда потоки выплескивались из статуй. От ворот к зданию вела красная ковровая дорожка, над которой возвышался водонепроницаемый, богато украшенный шатер на случай дождя.

На улице выстроилась вереница роскошных автомобилей, за руль которых садились парковщики, когда из машин один за одним выходили престижные гости в драгоценностях и нарядах стоимостью в несколько объектов недвижимости. Люди приветствовали знакомых рукопожатиями и поцелуями возле щек, делали снимки у фотографов, которые затем передавали подборку материалов прессе для публикации. Университет усилил меры безопасности, охрана патрулировала территорию и дежурила у ворот.

Салем стояла в стороне и ждала маму, зная, что ее пригласил совет. Родители Адити уже прибыли и поприветствовали Салем с той же теплотой, что и в первый раз, как и Мелиссу, обрадовавшись, что дочь счастлива с новыми друзьями. Брат и семья Мелиссы тоже приехали, и подруга представила им Салем как девушку с горячим парнем-собственником, и все из-за поцелуя, которым он наградил ее на глазах у всех.

Салем вежливо улыбнулась, но в животе затрепетало от того, как подруга назвала Каза. Они не обсуждали термины, титулы или статус их отношений. Салем просто знала, что принадлежит ему, как он любил ей напоминать, а он – ей, как она тоже не единожды ему заявляла. Но девушка понимала, что в глазах остальных они выглядят именно так. Как парень и девушка в отношениях.

Звук ее имени отвлек Салем, и, подняв взгляд, она увидела, как мама спешит по красной дорожке. Салем смотрела на мать новыми глазами, наблюдая за тем, как та идет с высоко поднятой головой, несмотря на перешептывания со стороны, приехав на столь публичное мероприятие только для того, чтобы поддержать дочь, одетая по высшему разряду в платье с длинными рукавами и усыпанная фамильными драгоценностями, о которых мечтали коллекционеры.

Селина Салазар была на высоте.

Возможно, у Салем больше общего с матерью, чем они думали.

Мама обняла ее, крепче, чем когда-либо, и Салем ответила на объятие, вдыхая аромат цветочных духов, присущий только ее матери.

– Ты потрясающе выглядишь, моя дорогая. – Отстранившись, мама взяла дочь за руки и пробежалась по ней взглядом темных глаз. Салем посмотрела на себя и улыбнулась при воспоминании, как заставляла Каза наблюдать, как она облачалась в длинное мерцающее черное платье, плотно облегавшее изгибы, с высоким разрезом на правом бедре и корсетом без бретелек, обнажавшим шею и руки. Волосы она стянула в хвост, и пряди рассыпались по спине. Образ завершали подведенные глаза и красные губы, а также часы и бриллиантовые серьги.

– Спасибо, мама. – Салем слегка склонила голову. – Ты тоже. – И это правда.

Они вошли внутрь, и Салем помахала подругам, подзывая их для знакомства. Она заметила, как мать искренне удивилась, обнаружив, что у Салем появилась не одна, а целых две подруги, и обе милые, вполне обычные девушки, столь непохожие на ее поломанную, замкнутую дочь.

Селина встретила их с той же теплотой, которую Салем прежде видела только в общении с друзьями Оливии, и пригласила их к себе домой на праздники вместе с семьями.

– Любой друг Салем – всегда желанный гость в нашем доме, – сказала Селина с широкой улыбкой, озарившей ее красивое, в классическом понимании, лицо, которое унаследовала от нее и Оливия. Но Салем впервые разглядела в этих чертах и собственное отражение.

– Надеюсь, это правда. – От раздавшегося позади голоса у нее перехватило дыхание, к ним подошел Каз, выглядевший просто потрясающе в черном костюме без галстука, с убранными в низкий пучок волосами, что сразу придавало ему вид сексуального гибрида дикого пирата и злобного повелителя вселенной. Он обвил рукой ее талию, и Салем заметила, как мама шире распахнула глаза – сперва от вида этого поразительного мужчины, а затем от осознания, что ее дочь обзавелась не только друзьями, но и возлюбленным.

– Мама. – Салем представила его, вспомнив о манерах. – Это Казимир ван дер Ваал. Каз, это моя мама.

Селина протянула ему руку.

– Зовите меня Селина, пожалуйста. Рада познакомиться с вами, Казимир.

– Прошу, просто Каз, – поправил он. – Мне очень приятно. Я много слышал о вас.

Он не соврал. Салем рассказывала и о мелочах, и о важных вещах поздней ночью в его объятиях.

Мама окинула взглядом их обоих.

– Вы друг моей дочери, Каз?

Он ослепительно улыбнулся.

– Парень.

Вот оно, подтверждение. Салем выдохнула, а Адити рассмеялась:

– Они самые влюбленные голубки в кампусе.

Салем забавляло искреннее потрясение матери. Вероятно, она думала, что дочь умрет в одиночестве. Сложно ее винить. Салем тоже так считала.

– Я не знала, что Салем с кем-то встречается. – Селина Салазар улыбнулась. – В моих глазах вы уже победитель, раз сумели завоевать сердце моей дочери, Каз. Она, как бы сказать...

– Крепкий орешек? – Он усмехнулся, собственнически усилив хватку. – К счастью, я не менее упрям.

Салем подняла на него взгляд, чувствуя неустанное напряжение между ними. Слова матери привлекли внимание обратно к реальности:

– Честно говоря, мне следовало этого ожидать. Салазары всегда находили себе спутников жизни в Мортимере, поколение за поколением.

Салем замерла. Спутник жизни? Она могла представить себе будущее с ним, но хотел ли того Каз?

Он не стал поправлять мать, а просто вел с ней светскую беседу, уклоняясь от вопросов о семье, пока не объявили о начале аукциона.

Все они синхронно двинулись к галерее, Каз отошел от группы.

– Увидимся внутри, – сказал он им, а затем повернулся к Салем, обнял за талию и поцеловал в раскрытые от удивления губы прямо посреди коридора. После чего отстранился, подмигнул ей и ушел.

Салем очнулась и ощутила на себе взгляд матери. Щеки вспыхнули, но та лишь взяла ее за руку, улыбаясь.

– Он мне нравится, – сказала мать Салем, пока они шли в зал. – Он тебе подходит. Я давно не видела тебя такой... живой. Юноша делает тебя счастливой. Я это чувствую.

Салем кивнула.

– Да. Он... он принимает меня. Каз понимает меня и не хочет, чтобы я становилась кем-то другим. С ним я чувствую себя свободной.

Глаза матери наполнились слезами.

– Ох, Салем. Я так рада это слышать. Ты заслуживаешь счастья.

Скажи ей кто-нибудь в начале семестра, что она вот так будет идти рука об руку с мамой и вести этот разговор, она бы ни за что не поверила. Салем осознала, как сильно изменилась и выросла за несколько месяцев, как обрела себя благодаря подругам, занятиям и, самое главное, благодаря Казу, мужчине, который никогда не сдавался, наблюдал за ней, преследовал, понемногу ломал ее стены, пока она не открылась ему, пока не открылась самой себе. Она познала в себе новые глубины эмоциональности, вызванные Казом и теми чувствами, которые он из нее вытягивал, и именно благодаря этой работе над собой Салем теперь могла говорить с матерью, отпустив обиды и проявив сочувствие.

По пути в галерею Салем поражалась своим внутренним изменениям. Это было невероятно.

Толпа хлынула в просторный зал. Внутри Салем увидела на стенах многочисленные картины, выполненные в разных стилях и разными художниками. Она слышала, как гости обсуждали их и свои будущие ставки. Они с матерью медленно прогуливались, разглядывая работы, и некоторые из них понравились Селине, она была ценителем искусства. Официанты разносили по залу подносы, гости держали фужеры с шампанским, прохаживаясь вокруг.

Спустя примерно полчаса прозвучал гонг, привлекая всеобщее внимание. Пожилой мужчина с микрофоном в руках встал перед бархатным занавесом, который свисал с потолка до самого пола.

Как только Салем осознала, что скрывалось за тканью, у нее перехватило дыхание.

Мужчина с микрофоном завел речь:

– Дамы и господа, большое спасибо за то, что вы собрались здесь сегодня вечером. От имени совета Мортимера выражаю глубочайшую признательность каждому из вас.

Он сделал паузу.

– Как вы все знаете, в Мортимере мы развиваем и поощряем искусство. У нас давние традиции воспитания самых выдающихся художников, и я с гордостью готов представить вам сегодня одного из них. Долгие годы мне не встречалось такого талантливого молодого человека. Его искусство – смесь жестокости, отваги и невероятной выразительности, а техника исполнения поистине завораживает. Дамы и господа, перед вами будущая легенда. Казимир ван дер Ваал.

Каз вышел из-за кулис под приветственные аплодисменты.

Салем сжала руку матери, ее переполняла гордость. Это он. Ее мужчина.

Ведущий продолжил:

– Сегодня на аукцион выставлена нигде не представленная ранее серия полотен. Пожалуйста, помните, эти работы – эксклюзивные коллекционные экземпляры. Каз, хотите сказать пару слов?

Каз подошел к пожилому мужчине, поблагодарил его и взял микрофон. Его взгляд скользнул по залу, задержался на Салем, прежде чем снова обвести толпу.

Каз поднес микрофон к губам и заговорил, и от Салем не укрылось, как несколько дам ахнули от его голоса.

Значит, не только она так реагировала.

– Все картины, – начал Каз, – выставлены на аукцион. Все, кроме двух.

На мгновение он умолк, и по залу пронесся шепот.

– Эти работы, – объяснил художник, устремив взор на Салем, – вся коллекция – венец моего творения. Я застрял в творческом кризисе, пока не нашел свою музу, своего маленького аспида.

Гости оборачивались, чтобы взглянуть на Салем, но она просто смотрела на Каза, недоумевая, что, черт возьми, он делает.

– Она ударила мне в голову, как наркотик, – продолжал он, не сводя с девушки глаз. – Она называет меня сумасшедшим и еще сильнее сводит с ума. Поэтому я назвал коллекцию «Исступление».

По его слову занавес опустился, и по залу пронеслись вздохи.

– Боже мой! – воскликнула Селина, в то время как Салем, раскрыв рот, в благоговении разглядывала открывшееся перед ней зрелище.

По бокам на стенах висели одиннадцать картин, которые она уже видела в подземелье, но именно две работы в центре заставили ее сердце пуститься вскачь.

На первой девушка парила на полотне, из ее длинных, извивающихся по верху холста волос выглядывали змеи, черные пряди переливались, словно змеиная кожа. Девушка свернулась в позе эмбриона, прижимая к груди череп – тот прикрывал ее грудь и лобок, оставляя открытым бок. Она будто застыла во времени. Вся картина была выполнена в черно-серо-белых тонах, за исключением глаз черепа, которые пылали огнем.

На второй была изображена та же девушка с будто бы живыми змеями в волосах. Она лежала на алтаре, глядя на луну, в то время как затененная фигура в капюшоне сжимала змей в кулаке, частично внутри, частично выходя за пределы рамки, ее тень искусно скрывала наготу девушки.

Контраст между картинами, их образами и вызываемыми эмоциями был ощутимым. Салем знала, что Каз нарисует ее, ожидала этого, ведь с самого начала он то и дело просил девушку позировать.

Когда-то она видела свои фотографии, слитые в сеть без согласия, слышала перешептывания за спиной – и не чувствовала ничего, кроме последствий травмы и ненависти к себе. Теперь же, стоя здесь и глядя на свои образы, выставленные на всеобщее обозрение хоть и неожиданно, но с ее ведома, слушая все те же чужие голоса вокруг, она испытывала нечто иное. Салем чувствовала себя красивой. Сильной. Обожаемой.

И она поняла, что все дело во взгляде.

Те фотографии несли разрушение. Эти картины – желание.

А слова людей вокруг теперь были пропитаны восхищением. Все знали, что это она на холстах, на двух картинах, которые Каз выставил, но решил оставить себе, заявляя права на Салем перед всем миром, увековечивая ее на долгие времена, даже после того, как их не станет.

От этой мысли у нее защипало глаза.

Даже когда они умрут, новые поколения будут смотреть на его работы и знать, что Салем была его музой, его возлюбленной, что она принадлежала ему.

Еще никогда Салем не чувствовала себя такой желанной, такой нужной, такой обожаемой, как сейчас.

– Он любит тебя, – заявила дочери мать.

Салем взглянула на нее. Селина Салазар смотрела на картины слегка затуманенным взглядом, и Салем знала, что она тоже сравнивает их с фотографиями. И сказанные ею слова, особенно в таком контексте, значили очень много.

Она права.

Каз любит ее.

Салем чувствовала это каждой клеточкой тела.

Более громкого признания нельзя было придумать, если бы только Каз не встал на колено и не сделал предложение с кольцом. Но так даже лучше. Бессмертное признание. Оно превосходило смерть, выходило за ее пределы, разрывая замкнутый круг.

Поэтому Салем впервые позволила себе быть смелой.

Она отпустила руку матери и направилась к Казу, с каждым шагом сердце колотилось все сильнее, пока взгляды большинства устремлялись к ней, в то время как единственный взгляд, имевший для нее значение, – стальной, горячий, напряженный – ни на секунду не отрывался от нее. Она подошла к Казу, как в ту ночь у костра, и почувствовала, что здесь и завершился цикл, а ее мир обрел целостность, когда она поднялась на носочки, обхватила Каза за плечи и поцеловала.

Не просто чмокнула, как в ночь вечеринки, а подарила ему глубокий, собственнический поцелуй, заявляя на него права на глазах у всего мира, пока фотографы увековечивали этот момент под его картинами. Каз обхватил девушку руками, поглощая, – его жажда, его благоговение, его любовь к ней были настолько ощутимы, что последние осколки льда в душе Салем растаяли под его жаром.

Они упивались поцелуем, не заботясь о мире, не заботясь ни о чем, кроме друг друга, пока Каз не отстранился и не заглянул Салем в глаза, безмолвно выражая все, что не высказали губы. Она прижалась к его лбу своим, отвечая тем же.

Салем всегда считала, что ничто не может победить смерть, ничто не может быть вечным. Но она ошибалась.

Любовь, глубокая, настоящая любовь – бессмертна.

Глава XXXVI. Салем

Неделя после благотворительного вечера пронеслась в вихре событий.

Каз в общей сложности собрал огромную сумму в сто миллионов за всю коллекцию, не считая двух работ, которые оставил себе. Он пожертвовал деньги на благотворительность и принял приглашение матери Салем провести конец года вместе.

Странно было видеть его в доме, где Салем выросла, но неловкость перекрывалась осознанием, что Каз впервые за долгое время проведет это время года в окружении любви. Они оба были так одиноки, что совместная жизнь только пошла им на пользу. Осознание его любви все еще было для Салем чем-то новым, но уже непоколебимым – как и ее собственная уверенность в своих чувствах.

Мама тоже полюбила Каза, хотя познакомилась с ним совсем недавно. Селина Салазар взяла его под свое крыло, и Салем задумалась, как бы мама отреагировала, узнай она, кто он на самом деле. Может, ей лучше никогда и не знать.

Они провели вместе неделю, а после Нового года вернулись в кампус. Салем знала, что Казу предстояло встретиться с Бароном и заняться, чем должно. Ей это не нравилось, но не то чтобы у него имелся выбор. Поэтому она предпочла хотя бы оставаться рядом, вернувшись вместе с ним.

Жилой корпус в основном пустовал, большинство студентов разъехались по домам. Было странно, почти жутко оставаться одной в здании, когда Каз ушел на встречу с Бароном, взяв с Салем обещание не следовать за ним, предупредив, что в ином случае ей может грозить опасность.

Она не стала его преследовать, но собиралась провести собственное расследование. Может, Каз и хранит от нее секреты, но она тоже не все ему рассказала. В ночь после Нового года на небе светила полная луна, и Салем собиралась отправиться к маяку, чтобы попытаться отыскать зацепки.

Салем выскользнула из здания, одетая во все черное, убедившись, чтобы главная дверь не скрипнула.

Снег устилал землю под ногами, и Салем пожалела, что нет способа скрыть отпечатки подошв, чтобы никто не смог отследить ее путь. Пробираясь через кампус под ярким лунным светом к главной улице, которая должна была привести ее к маяку, Салем куталась в куртку. Дело было не столько в ледяном, пронизывающем ветре. Сколько в том, что в это время ночи окутанное тьмой и припорошенное снегом окружение напоминало город-призрак, нечто застывшее во времени на века.

Будь Салем суеверной, узрела бы в этом зловещее предзнаменование.

Тени казались живыми, и она, не теряя бдительности, шла по улице, дыхание паром вырывалось перед лицом, снег хрустел под ботинками, отчетливо отдаваясь в тихой ночи. Хотелось бы Салем передвигаться бесшумно, но она не обладала ни навыками, ни подходящими для этого условиями.

Когда башня появилась в поле зрения, ее сердце забилось сильнее. Она свернула и направилась по склону к скале, радуясь, что маяк не работает. Единственным источником света служила луна, такая же, как описывала ее прабабушка.

Салем дрожала – от холода, от ужаса, от неизвестности, она сама до конца не понимала. Она просто дрожала на протяжении всего пути, пока наконец не остановилась перед входом в высокое внушительное сооружение, жутко выступающее из острых скал.

Откуда-то из глубины маяка доносились громкие звуки.

С любопытством, но осторожностью Салем надавила на дверь рукой в перчатке и удивилась, когда та поддалась и приоткрылась на дюйм.

Громкий скрип пронзил воздух, и она замерла в ожидании.

Сердце колотилось так, будто стремилось вырваться из груди, пока Салем стояла на месте, готовая в случае необходимости бежать. Минули мгновения, тяжелые мгновения. Ничего не происходило. Доносившиеся изнутри звуки не стихали.

Салем приоткрыла дверь чуть шире, проскользнула внутрь, но не стала закрывать ее за собой, чтобы избежать скрипа, и осмотрелась вокруг.

Обстановка выглядела типично для старого заброшенного маяка, ничего впечатляющего. Пустое большое помещение, немного сломанной мебели, сдвинутой в сторону, и обветшалая винтовая металлическая лестница, ведущая наверх. Но больше Салем заинтересовала винтовая лестница, уходящая вниз. Куда она вела?

Салем окинула взглядом эту узкую ступенчатую спираль, теряющуюся в темноте. Очевидно, пространство внизу находилось под скалами и прямо у моря. Может, там какой-то туннель или пещера? Существовал только один способ выяснить.

Радуясь, что перед уходом оставила записку на случай, если что-то пойдет не так, Салем вытеснила из головы все слухи о призраках и мертвецах и начала спускаться.

Пространство было настолько узким, что едва удавалось поднять руки, чтобы ухватиться за перила и удержать равновесие, но все же каким-то образом Салем медленно спустилась по ступенькам, не сломав шею. Лунный свет постепенно исчезал по мере того, как она погружалась глубже, а звуки становились все громче. Какая-то песня?

Оказавшись на ровной мягкой земле, Салем выпрямилась и огляделась, пытаясь понять, где находится. Кажется, она оказалась в каком-то туннеле. Воздух здесь был более влажным и холодным, чем наверху. Хотя Салем и прихватила с собой телефон, она не хотела лишний раз рисковать и привлекать внимание фонариком.

Свет в конце туннеля, как ни банально, был ее единственным путеводным маяком. Звук, казалось, доносился оттуда же, наравне с шумом воды и легким завыванием ветра. Глубоко вдохнув, пустив в легкие морозный воздух, Салем как можно тише направилась к концу туннеля, стараясь не споткнуться.

Звуки воды, ветра и голосов становились все ближе, и наконец туннель вывел ее в большую пещеру.

Пригнувшись у входа, Салем спряталась за массивным валуном и замерла, всматриваясь в окружение. Пещера с высоким сводом имела отверстие, пропускающее лунный свет, еще одно, возле которого она пряталась, и последнее – на противоположном конце, ведущее, похоже, в другой туннель. Лучи падали ровно в центр, освещая каменный алтарь, удивительно похожий на тот, на котором Салем лежала в лесу. По периметру пространство освещали вкопанные в землю факелы на металлических стойках.

Пятеро мужчин в темных, скрывающих фигуры мантиях и жутковатых масках-черепах, которые используют в фильмах ужасов, выстроились вокруг алтаря. Зрелище выглядело крайне тревожно, удивительно стереотипно и архаично. Единственным современным элементом был штатив с камерой, направленной на алтарь.

И самое страшное и удивительное, что на алтаре лежала девушка.

Мелисса. Подруга Салем. Без сознания. Та самая, которая должна была находиться дома с семьей.

Какого черта?

– Добро пожаловать, мортемианцы, – произнес знакомый голос. Салем с легким удивлением наблюдала, как доктор Бейн снимает маску. Остальные остались в них.

Больше всего ее потрясло название. Мортемианцы. Она думала, что группу давно распустили.

Доктор Бейн обратился к остальным:

– Пока сегодня наши старые собратья посвящают новичков своими древними мягкими способами, мы инициируем нового члена, заслужившего стать одним из нас. Давайте посвятим его даром и ритуалом, достойным мортемианца. Поприветствуем же его как мужчину.

Бейн указал на высокую фигуру в стороне, приглашая выйти вперед.

Салем так увлеклась наблюдением за происходящим, что совершенно забыла о бдительности. Кто-то схватил ее за руку и вытащил из-за камня.

– К нам пробрался лазутчик, профессор.

Салем не узнала голос незнакомца, но пока она силилась освободиться, он чуть ослабил хватку, и этого хватило, чтобы девушка вырвалась и попыталась сбежать. Но он тут же схватил ее за волосы и потащил к алтарю, пока Салем брыкалась и кричала. Боль пронзила кожу головы, у нее точно вырвали несколько волос.

Мужчина бросил ее на алтарь рядом с обмякшей Мелиссой. Салем молниеносно села, сверкнув глазами сперва на незнакомца в маске, а следом на доктора Бейна.

– Мне следовало догадаться, что вы в этом замешаны, когда я увидела Лару тем утром в кабинете, – прошипела Салем.

Доктор Бейн почти нежно покачал головой.

– Ты умна, Салем, но чрезмерное любопытство тебя погубит. То, что Лара тогда оказалась в моем кабинете, было не более чем совпадением.

Салем оглядела собравшихся.

– А что насчет ее смерти?

Он пожал плечами.

– Некоторые люди просто слабы.

Салем чувствовала, как внутри нарастает ярость.

– Моя сестра не была слабой.

Вмешался еще один голос:

– Нет, не была.

Мерлин.

Она знала, что этот подонок замешан в ее гибели.

Не в силах пошевелиться, Салем наблюдала, как он снял маску и подошел к ней. Мерлин усмехнулся, оглядывая девушку с ног до головы.

– Именно поэтому было так весело ее ломать.

Салем сжала челюсти до скрежета зубов, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в лицо.

– Пора продолжать, – вмешался доктор Бейн.

– Позволь хотя бы рассказать этой сучке, что мы сделали с ее сестрой. Она заслужила, за то, как вела себя со мной весь семестр, – пожаловался Мерлин, напоминая больше капризного ребенка, чем мужчину, и Салем начала понимать иерархию их группы. – Ей все равно уже не выбраться.

Но Салем должна. Так или иначе, она обязана сбежать и вытащить отсюда Мелиссу.

– Именно так, – Мерлин указал на Мелиссу, – я поимел твою сестру. По крайней мере, в первый раз, – сказал он, вызвав прилив ярости в теле, когда Салем представила, насколько беспомощной, должно быть, чувствовала себя сестра.

– Мы привели ее на ритуал посвящения, похожий на этот. – Мерлин обошел алтарь, а Салем не сводила с него глаз. – Все дело в групповой психологии, помнишь? Все мы занимаемся единым делом, чтобы почувствовать связь. Она почти все время была без сознания. А когда пришла в себя, бедняжка была так растеряна. – Профессор остановился рядом с Мелиссой, откинул ее волосы, подставив лицо лунному свету.

– Что вы ей дали? – с отвращением спросила Салем, имея в виду и подругу, и сестру, желая выудить как можно больше информации.

– Самодельный наркотик. – Мерлин рассмеялся ей в лицо. – Наш местный гений доктор Бейн сам выращивает основу. Разновидность дурмана, очень сильнодействующая. Большие дозы способны вызвать галлюцинации, еще большие – смерть. Так и происходило.

Дурман. Дьявольская труба. Салем знала, что цветок обладает чрезвычайно мощным воздействием, а скополамин влияет на нервную систему. Но она не ведала, что цветок способен воздействовать так, как утверждал Мерлин. Но если рецепт разработал доктор Бейн, он мог добавить еще одно химическое вещество и подстроить действие вещества под свои нужды.

– Почему? – Салем задала, пожалуй, самый важный вопрос. – Моя сестра была невинна. Она была доброй. Почему она?

Мерлин уставился на Салем, и в его глазах вспыхнула неприкрытая злоба. Остальные просто стояли вокруг, ожидая, когда он закончит.

– Именно поэтому, Салем, – сказал он ей с ликованием во взгляде. – На посвящении все не закончилось. Я приходил к ней после, шантажировал видео, наблюдал, как она медленно ломается. Великолепное зрелище. А когда она решила проявить смелость, я предложил ей покончить с этим. Человеческий разум столь податлив. С ним так интересно играть.

Он болен. Серьезно, патологически болен.

И Салем нужно было выбраться отсюда вместе с подругой.

Но как?

Она не сводила глаз с Мерлина, но у нее и не было другого выбора. Он усмехнулся.

– Ты не сможешь разрушить то, что я здесь выстроил, Салем. Думаешь, ты такая крутая, явилась сюда за ответами? Захотела возобновить традицию с премией? Это мы добились ее отмены, малышка. Каждый год мы выбирали лучшую девушку из претенденток, использовали ее для посвящения. Они умирали, пока у наших старших собратьев не осталось выбора, кроме как все прекратить.

Салем хотела спросить, какая ему с этого выгода. Исходящая от Мерлина энергия мелкого мужского достоинства уже говорила об уязвленном эго, но ей было интересно, есть ли у этого так называемого общества радикалов среди наследников какая-либо иная цель, кроме наращивания силы и создания проблем.

– Довольно, – вмешался доктор Бейн. – Давайте продолжим.

Салем судорожно оглядывалась по сторонам в поисках оружия, пытаясь найти камень, что угодно, хоть что-нибудь, что могла бы использовать. Но кроме факелов здесь ничего не было, да и те находились слишком далеко.

– Доктор Бейн, – обратилась к нему Салем, надеясь, что он обладает хоть каплей человечности, в отличие от садистского чудовища, повинного в смерти ее сестры. – Когда-то у вас была дочь. Вы бы не пожелали ей подобной участи.

Мерлин и еще несколько человек рассмеялись. Салем огляделась, пытаясь понять, что такого забавного она сказала.

Справа от нее заговорил незнакомец в маске:

– Его дочь стала первой, кто участвовал в инициации, девочка.

Салем охватил ужас, когда она осознала, что перед ней предстал еще один тип чудовища – тот, что прячется за теплой улыбкой и отеческой заботой.

– У каждого свои удовольствия, Салем. – Доктор Бейн растянул губы в улыбке, которая все еще излучала доброту и тепло, отчего ее затошнило. – Давайте приступим к делу.

Новичок, на которого указывал ранее доктор Бейн, подошел к Салем и поднял ее на руки. Она начала сопротивляться, потянулась к его маске, чтобы сорвать ее, брыкалась, пытаясь ударить, но он обхватил ее торс одной рукой, фактически обездвижив, отнес к другому концу алтаря и довольно осторожно положил на него.

С гулко колотящимся сердцем Салем смотрела на отверстие в пещере и думала, как ей пережить то, что сейчас произойдет. Она задавалась вопросом, как справилась ее сестра, забыла ли она о произошедшем или помнила. Она гадала, покончила ли Оливия с собой в ту ночь, движимая сломленным разумом и телом, или же это было чистое убийство.

Ей вспомнились написанные сестрой слова, что они заставили ее.

Сестра вспомнила достаточно, чтобы написать Салем.

Салем моргнула, не в силах даже закрыть глаза, неведанный ранее ужас парализовал ее, слезы стекали из уголков глаз в волосы.

Чужое тело накрыло ее, и сердце сжалось, а оцепенение пробудило ненависть к себе, когда новичок, все еще в маске, удерживал ее руки над головой и наклонился к ней, уткнувшись носом в шею.

Салем замерла.

Нос, место на шее, вес – все было таким знакомым.

Теперь, когда она сосредоточилась, ей удалось уловить слабый аромат, исходящий от плаща.

Краска и петрикор.

Каз.

Сердце, только что сжавшееся в комок, сделало первый робкий удар, мышцы понемногу расслабились, когда страх почти отступил.

Какого черта он здесь делал?

Она не знала наверняка, но верила, что у Каза припрятан какой-то козырь. Он планировал отправиться к Барону. Они что-то замышляли. Таков и был их план? Внедриться в это мерзкое общество и покончить с ними? Это часть их посвящения в группу наследников?

У нее появилось так много вопросов, но не было возможности их задать.

– Хотя мы не планировали, что ты окажешься здесь сегодня, – сказал ей Мерлин со стороны, – все сложилось даже лучше, чем мы ожидали. Ты узнаешь его? Должна, учитывая, как часто ты оказывалась под ним.

По пещере разнесся смех, и Салем стиснула зубы, устремив взгляд на остальных, в то время как Каз молча замер на ней.

– Соблазнить тебя было частью его задания, – признался Мерлин, выкладывая все начистоту. – Он помогал мне, желая стать членом нашего общества, и я видел, как ты вела себя с ним на лекциях. Что может быть лучше, чем уничтожить тебя, сперва соблазнив, а затем сломав? Мне нравится наблюдать, как люди терпят крах.

Несколько недель назад Салем, возможно, и поверила бы ему. Но нынешняя версия Салем – та девушка, что любила и доверяла Казу, которая верила ему, которая знала, что он отсидел в тюрьме, отомстив за зло, причиненное ей этим самым обществом, что он искал справедливости во имя брата, который, возможно, тоже умер из-за этих людей, – она не верила ни единому слову.

Она не сомневалась, что Мерлин пытался завербовать Каза, и верила, что тот ему подыгрывал, но Салем знала, что с ней он не притворялся. Каз любил ее, и тот факт, что первым делом он прижался носом к ее шее, повторив знакомое ей до мозга костей движение, чтобы успокоить, лишь укрепил ее уверенность.

Каз продолжал целовать ее шею, делая вид, что не слушает Мерлина, но напряженность в теле выдавала его перед Салем, знавшей его повадки наизусть. Он прислушивался. Нет, он выжидал. Но чего?

Вдруг в пещере раздался крик, и Каз спрыгнул с алтаря. Скосив взгляд, Салем увидела, как он схватил Мерлина за шею и с силой ударил его головой о камень, отчего тот потерял сознание.

Вокруг раздавались какие-то звуки, но Салем оставалась на месте, пока Каз не подошел к ней.

– Шевелись, Салем, – приказал Каз, и затекшие мышцы ее шеи заныли от облегчения. Она вскочила на ноги и оглядела пещеру, все парни в плащах лежали на земле в отключке. В пещеру нагрянуло еще несколько человек во главе с Бароном, в костюмах и масках, напоминавших птиц с изогнутыми клювами, скрывавших их личности. Люди в костюмах принялись оттаскивать мужчин в плащах, один из них подхватил Мелиссу. Незнакомец повернулся к Салем:

– Я окажу ей медицинскую помощь.

– Нет, – начала Салем, пытаясь защитить подругу, но Барон остановил ее.

– Поверь мне, с ней все будет в порядке. – Салем посмотрела на него и повернулась к Казу, тот кивнул ей. Тогда ее напряженные плечи слегка расслабились.

Мужчина в костюме, который, судя по всему, был главным, кивнул парню, поднявшему Мелиссу.

– Спасибо. И прошу, убедитесь, что она будет в безопасности.

Мужчина ушел вместе с ее подругой, а главарь посмотрел на Барона и Каза, которые стояли рядом с Салем.

– Добро пожаловать в общество, мистер Уитмор и мистер Ван дер Ваал. Вы оба успешно завершили свое посвящение. Прошу вас уйти, пока мы разбираемся с этой... неприятностью.

Каз снова подхватил Салем на руки.

– А что с наркотиком?

– Он выведется из ее организма в течение суток. – Мужчина посмотрел на Салем. – Как бы то ни было, приношу вам свои извинения, мисс Салазар. Мы хорошо знали вашего отца и заботились о вашей семье. Пожалуйста, берегите себя.

Он кивнул парням, и Каз покинул туннель вместе с ней, Барон шествовал впереди, помог им подняться по лестнице и выйти на улицу.

– Опоздай ты еще немного, мужик, и мы бы облажались, – сказал Каз Барону, прижимая Салем к себе, пока они шли обратно.

Барон пожал плечами.

– Но я успел вовремя, так ведь? Всегда пожалуйста.

Эти двое никогда не станут друзьями, даже если теперь они союзники.

– Ты в порядке? – спросил ее Каз, а Салем лишь подняла на него взгляд, не в силах подобрать слова. Физически она была в порядке, но в голове царил хаос.

– Можешь говорить, Салазар, – сказал Барон, будто приказ мог заставить ее нарушить молчание.

Каз поцеловал ее в макушку.

– Все хорошо. С ней все в порядке. Она просто поспит, и все наладится. – Казалось, он скорее стремился убедить себя, чем ее.

Салем продолжала молчать, пока они шли к кампусу под полной луной, оставив вопросы на завтра.

Глава XXXVII. Салем

Она чувствовала себя разбитой.

Салем повернулась в постели, ощущая себя так, будто ее переехал грузовик, тело болело, суставы ныли, ноги горели, лицо опухло. Она попыталась вспомнить причину, и память постепенно возвращалась.

Ночь.

Маяк.

Пещера.

Каз.

Он стоял в изножье, снимал с нее носки, которые она даже не заметила, осматривал ноги на предмет ран, и лишь потом поднял на Салем глаза.

– Привет. – Каз присел рядом и откинул локон с ее лица. – Как ты себя чувствуешь?

– Как зомби, – прохрипела Салем, радуясь, что наконец-то снова может пользоваться голосом. Больше никогда не будет воспринимать его как должное.

Каз взял с прикроватного столика бутылку воды и поднес ее к губам Салем. Она пила жадно, осушила почти всю емкость. Но, устав даже от питья, со стоном повалилась обратно на кровать и устремила взгляд в окно.

На улице было темно.

– Сколько я... проспала? – Язык слегка заплетался, веки предательски тяжелели.

– Всего несколько часов, – сказал Каз. – Поспи еще.

– М-м, ладно, – пробормотала Салем, уже отключаясь.

* * *

На следующее утро Салем очнулась в пустой постели, разбуженная солнечными лучами, игравшими в витражах ее окна. Она не знала, где Каз, но на кровати еще осталась вмятина от его тела, и подушка хранила тепло. Глубоко вдохнув его аромат, Салем кое-как поднялась с кровати, чувствуя себя сильнее, чем прежде, и, спотыкаясь, направилась в ванную. Быстро сделав свои дела, она встала перед зеркалом и поморщилась, глядя на отражение.

Она походила на выжатый лимон. На шее виднелись синяки, на щеках отпечатались складки подушки, глаза опухли и покраснели, волосы растрепались, лицо отекло. Салем чувствовала себя ужасно и выглядела соответствующе.

Глубоко вздохнув, она почистила зубы и умылась. Придав себе чуть более человеческий вид, решила проверить Мелиссу, прежде чем снова лечь спать.

Натянув поверх легинсов одну из толстовок Каза, утопая в его запахе, Салем направилась к комнате подруги, радуясь, что корпус пустовал и никто не застал ее в таком виде.

Утро выдалось раздражающе ярким. Громко зевнув, Салем постучала в комнату Мелиссы. Спустя несколько минут дверь открылась, и подруга уставилась на нее покрасневшими глазами.

– Все нормально? – пробормотала Мелисса, открывая дверь пошире, чтобы впустить Салем.

– Ага. – Она вошла в просторную светлую комнату, по планировке похожую на ее. – Как ты себя чувствуешь?

– Дерьмово, – пробормотала Мелисса, забираясь обратно в постель. – Вчера я перебрала. Больше никогда не буду так пить.

Салем замешкалась, прежде чем сесть на кровать, понимая, что подруга не имеет ни малейшего представления о том, что произошло и едва не произошло накануне вечером.

– Мне казалось, ты собиралась остаться дома, – начала Салем, не представляя, как ей рассказать и стоит ли вообще это делать. Мелисса была яркой, жизнерадостной и счастливой, и даже намек на случившееся мог нанести ей травму. Но способна ли Салем соврать? Как лучше поступить? Вот бы здесь оказалась Адити, чтобы дать совет.

– Мне позвонил парень из бара. – Мелисса закатила глаза. – Он сказал, что это срочно, поэтому я приехала, но сам он не пришел.

Должно быть, он тоже состоял в том обществе. Но Мелисса встречалась с ним несколько недель, а значит, уже давно стала мишенью. От этой мысли по спине пробежал холодок.

– Так ты пила в одиночестве? – спросила Салем, пытаясь разобраться, что же произошло.

Мелисса нахмурилась.

– Я... Честно говоря, не помню. Я сидела в баре, а потом очнулась здесь. – На лице подруги проступили признаки паники. – Боже, прямо как в ту ночь, когда меня опоили у костра. Тогда вы отвели меня домой, но я ничего не помнила. Кто-то накачал меня наркотиками? Кто-то?.. О боже.

Салем тут же схватила ее за руки, крепко их сжав, и пристально посмотрела в глаза подруги.

– Ничего не случилось, Мелисса, поверь мне.

Подруга тяжело вздохнула, едва сдерживая слезы.

– Салем, тебе известно, что произошло? Расскажи мне. Я должна знать.

Что ж, теперь выбора не оставалось. Салем рассказала Мелиссе, как гуляла и наткнулась на пещеру, как их обоих спасли Каз, Барон и их группа. О другом обществе она умолчала, не желая вываливать на подругу все слишком быстро, но объяснила то, что могла.

К концу рассказа Мелисса рыдала, обнимая Салем.

– Спасибо! Я так тебя люблю! Спасибо! Так рада, что с нами все в порядке.

Салем прижалась к ней, уже достаточно освоив искусство объятий, и утешающе гладила подругу по спине, копируя манеру Каза.

– Я тоже.

Они отстранились друг от друга и еще немного поговорили, Мелисса сообщила, что после обеда собирается уехать домой до начала занятий. Салем кивнула, размышляя о собственных планах на следующий семестр.

Убедившись, что с Мелиссой все в порядке, Салем оставила ее и пошла обратно к себе, пустые коридоры вторили ее шагам гулким эхом.

Введя код и открыв дверь, она увидела Каза, он лежал без рубашки на боку, наблюдая за ней.

Этого приглашения было достаточно. Она заслужила ленивый день. Они оба заслужили.

Салем молча стянула через голову его толстовку и отбросила ее в сторону, сняла легинсы и тоже кинула их в кучу. Она забралась в кровать и устроилась рядом, наслаждаясь тем, как Каз сразу притянул ее к себе и позволил биению сердца под ее ухом убаюкивать ее и дарить чувство безопасности. После долгих спокойных минут, проведенных в тишине, ее разум снова воспрянул.

– Каз? – Салем проверила, не уснул ли он.

– Хм-м?

– Куда ты ходил?

– На встречу с Орденом, – честно признался он. – Как Мелисса?

– Она в порядке. Через несколько часов поедет домой.

Спустя пару минут молчания Салем задала вопрос, который не давал ей покоя.

– Что ты там делал?

На вдохе его грудная клетка расширялась, чуть приподнимая ее голову, пока Салем терпеливо ждала объяснений.

– Мы с Бароном должны были внедриться к ним, по заданию Ордена, – пояснил Каз, имея в виду группу наследников. Он впервые употребил это название – возможно, потому что теперь имел право его озвучивать. – Им не понравилось, что эта группа не только нападает на претендентов на награду, но и убивает их или же доводит до самоубийства. Взять, к примеру, твою сестру. Или моего брата, хотя на Лаза нацелились, потому что он слишком приблизился к их разоблачению.

Кое-что смущало Салем.

– Но если ваш Орден знал об этой группе подражателей и хотел искоренить их, почему бы не сделать это самим?

Каз рассеянно погладил ее по голове, глядя в потолок.

– После роспуска группы твоим отцом, после того, что они сделали с тобой, они затаились. Орден никогда не знал наверняка, кто состоял в «Мортемии», а кто нет, хотя я уверен, что подозрения имелись. Вот почему они хотели, чтобы я помогал Мерлину. Моей первоочередной задачей было подобраться к нему поближе.

Теперь понятно, почему Каз занял место ассистента профессора психологии.

– И тут я вспомнил... – Он повернулся к прикроватной тумбочке, разноцветные лучи, проникая сквозь витражное окно, освещали его тело. Каз снова повернулся к Салем и вложил что-то ей в руку. Она раскрыла ладонь и опустила взгляд.

На свету мерцал кулон Оливии.

У Салем засвербело в носу.

Так это Каз украл его, ради нее.

Она прижала кулон к груди и посмотрела на возлюбленного, безмолвно выражая все, что не могла высказать словами. Он мягко улыбнулся и, погладив ее по волосам, убрал прядь с лица и на мгновение прижался к ней с поцелуем, прежде чем отстраниться.

Не выпуская украшение из рук, Салем вернулась к разговору.

– А Мерлин думал, что ты таскался за ним, потому что хотел стать частью их общества?

– Да, – подтвердил Каз. – Самовлюбленности ему не занимать. Убедить его труда не составило.

Салем кивнула. Она и сама пришла к такому выводу относительно Мерлина.

– Это из-за него ты сперва не подпускал меня ближе?

– Отчасти, – произнес Каз. – Я не хотел, чтобы он сосредоточился на тебе, но ты сама привлекала внимание, – иронично заметил он, напомнив о дебатах на лекциях.

– Другая причина заключалась в твоей сестре, – продолжил Каз. – После нескольких случаев смертей Орден ввел правило. Семьи погибших, независимо от того, кем они были, становились неприкосновенными для любых игр и политики. Через несколько месяцев мне предстояло пройти посвящение, поэтому я не хотел рисковать.

В этом был смысл. Но потом Каз нарушил правило, причем очень публично.

– Тогда почему?

Каз фыркнул.

– Потому что увидел, как ты улыбалась другому парню, и на миг подумал, что не так уж против вернуться в тюрьму.

– Ты сошел с ума. – Она покачала головой.

– Из-за тебя? Несомненно.

Салем улыбнулась Казу в грудь и прижалась к нему крепче. Их путь оказался полон взлетов и падений, но она счастлива находиться здесь, живой и рядом с ним.

– А еще, – сказал Каз, – я узнал, почему твой отец поступил так, как поступил.

Салем отстранилась и настороженно посмотрела на него.

– Что ты имеешь в виду?

Каз не сводил с нее внимательного взгляда.

– Какое-то время он расследовал смерть твоей сестры. После гибели Лаза он попросил Орден помочь ему докопаться до истины. Тогда-то он и узнал, что «Мортемия» все еще действует. И что основал ее мой дядя, под именем Вэнгардов, после того как его не приняли в Орден.

Вот же черт. Салем понимала, к чему ведет Каз, и закончила за него:

– Орден не принял его после произошедшего с твоими родителями, тобой и братом.

Он кивнул.

– Все члены Ордена соблюдают кодекс. Не нападать на других членов общества и не трогать их семьи. Дядя нарушил оба, а потом захотел вступить. Его даже близко не подпустили. Вероятно, именно тогда этот подонок провел исследования и возродил группу подражателей.

Салем задумалась, и в голове у нее возник еще один вопрос:

– Подожди, а что теперь будет с поместьем Вэнгардов?

Каз пожал плечами.

– Вероятно, я смогу вернуть его, если раскрою личность. Моя тетя еще жива, но у нее нет наследников. А у меня теперь имеются необходимые связи.

Салем потянулась к Казу.

– Ты хочешь его вернуть?

Каз обдумывал вопрос, убирая волосы с ее лица.

– Я рассматриваю предложение твоего отца.

Салем недоуменно моргнула.

– Что?

– Он хотел союза между Салазарами и Вэнгардами, – напомнил ей Каз, ухмыляясь. – Мы и так уже неплохо с этим справляемся. Что скажете, мисс Салазар? Желаете вступить со мной в официальный союз?

Салем уловила веселье в голосе, но все же не до конца понимала, что именно он ей предлагает.

– Просто для уточнения, ты хочешь, чтобы мы?..

– Поженились, – спокойно ответил Каз. – Не прямо сейчас, а когда-нибудь. Но я хочу, чтобы на твоем пальце красовалось мое кольцо, а на моем – твое. Хочу, чтобы об этом знал весь мир, а ты всегда, всегда принадлежала только мне.

Салем опустила взгляд на его грудь, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Даже в самых смелых мечтах она никогда не могла представить себе подобного. Она всегда была неприступной, отстраненной девушкой, которую называли холодной и бесчувственной. Салем смирилась, что одиночество будет преследовать ее до конца дней. А потом в ее жизнь ворвался Каз, точно ураган, сметая все на своем пути, разбивая вдребезги ее убеждения, пока ей не пришлось выстроить новые.

– Салем?

– Хм-м?

– Хватит думать.

Его слова стали решающим фактором. Только он мог заставить ее разум замолчать.

Она кивнула и вскрикнула, когда он внезапно набросился на нее, подминая под себя и осыпая поцелуями ее губы, даря ласку, которой Салем когда-то жаждала, ласку, на которую теперь рассчитывала, ласку, которую, она уверена, всегда будет получать от него.

Салем не знала, какое будущее их ждет. Каз теперь стал членом древнего тайного общества, его имя навсегда запятнано кровной враждой их семей. Все изменилось, изменилась и Салем, и все же неопределенность будущего нависла над ней. Наверное, так будет всегда.

Но Салем чувствовала себя свободной – свободной от оков, от вопросов, от демонов прошлого.

Лежа в объятиях возлюбленного на землях Мортимера, землях, повидавших невообразимо много крови и смертей, она обрела покой.

И хотя будущее оставалось туманным, оно впервые казалось ей живым.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ