Ли Рэдфорд

Желтый глаз

© Leigh Radford, 2025

© Судавная Д., перевод на русский язык, 2026

© Simon & Schuster, обложка, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Глава первая

Кеста моргнула. Один раз. Второй. Третий – с явным усилием, так, что ресницы вжались в глазные впадины. Ей нравились и этот внутренний хруст, и это разливающееся внутри ощущение, похожее на невольную прелюдию к зевку.

Она теперь много думала о моргании, потому что они не моргали. Поначалу она не обратила на это внимания. Находясь в эпицентре хаоса, важные детали можно и упустить. Свидетели ненадежны. Когда вокруг тебя люди в ужасе бросаются врассыпную, а ты вдруг осознаешь, что на полной скорости убегаешь от одного из них, и нет времени разворачиваться, возвращаться в лабораторию и нестись на четвертый этаж за щелевой лампой^[2], чтобы как следует все разглядеть. Мысль о том, что они не моргают, пришла ей в голову гораздо позже – три или, возможно, четыре недели спустя, – после того как некоторые из них погибли прямо у нее на глазах (большинство застрелили солдаты, а одному отрубило голову оцинкованными раздвижными дверями в химчистке – по-настоящему незабываемое зрелище).

Именно тогда она обнаружила одного в патологоанатомической лаборатории – он просто бродил туда-сюда, будто когда-то работал там носильщиком. Конечно, его выдавало отсутствие руки, не говоря уже о том, сколь мало оно его беспокоило, а еще – обильное кровотечение и торчащая наружу плечевая кость. И тогда она принялась его бить, снова и снова, сначала стулом, который был слишком громоздким, чтобы им могла успешно орудовать женщина ее габаритов, а затем старым микротомом^[3] со стола Дадли, который она до того момента использовала для нарезки залитых парафином образцов. Она столько раз ударила его по голове, что в итоге от головы ничего не осталось, и все же он ни разу не моргнул. Впоследствии она все тщательно законспектировала.

«Пациент не моргает. Пациент не может моргать. Следует проверить на лагофтальм^[4], проптоз^[5] или новообразование».

Кеста вздохнула. И, надо отдать ей должное, вздыхать было о чем. Впрочем, то же было верно и для всех остальных. Сегодня среда, а это означало, что ей придется выслушать литанию о несчастьях, выпавших на долю одиннадцати других участников групповой терапии. Работа ученого-биомедика обязывала ее посещать их встречи, учитывая, что с ней произошло. Так что она ходила.

Остальные участники терапии, бывало, смотрели на нее так, словно жадно мечтали о дружбе. Когда это случалось, Кеста принималась моргать чаще обычного, чтобы казалось, будто она глубоко задумалась или дремлет. Этот прием успешно срабатывал уже четыре недели, но она знала, что рано или поздно ей придется ясно сформулировать свой отказ. Однажды Тина, местная балаболка, предложила им создать отдельную группку; некоторые вроде обрадовались перспективе перенести их разговоры куда-то еще, возможно, в паб или (упаси господь) домой к одному из участников. Но единственное, о чем могла думать Кеста, – что группа дает метастазы, а по ее опыту это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Распространение значило смерть.

Эти встречи группы поддержки для жертв зомби-апокалипсиса всегда проходили одинаково – медленно, скучно, неловко. От внимания Кесты не ускользнула ирония. Она задавалась вопросом, что бы обо всем этом сказал Тим – о том, что его укусили в самом конце вспышки, а ее из-за этого приговорили к пожизненной терапии. Она так и не решила для себя, кому не повезло больше.

Пока она оплакивала Тима, другие горевали по своим детям, партнерам, родителям – их всех вы́резали из жизней скорбящих с поразительной жестокостью. И кровожадностью. Если ее товарищи по ГПЗА (группе поддержки для жертв зомби-апокалипсиса) отчаянно пытались стереть из своей памяти те ужасы, свидетелями которых стали, Кесте всего лишь нужно было проработать свою скорбь и заняться поиском лекарства. Она пообещала Тиму, что сделает все возможное для этого.

Так что каждую среду в четыре часа Кеста присоединялась к остальным в заброшенной комнатке в дальнем конце постепенно рассыпающейся лондонской больницы, где она работала днем. Там была куча всякой ерунды, которой принято заваливать людей с проблемами: носовые платочки, жестяные чайники, тарелки с пресным печеньем, которое успели перетрогать все без исключения. Сама комната представляла собой застекленную пристройку, характерную для государственных медучреждений, после пребывания в которой ожидаемо становилось хуже, чем было до. Окаменелый зеленый линолеум, разношерстные стулья и приставные столики, купленные по дешевке, но призванные служить долго, – все практичное, но при этом слишком пестрое. Здесь несло хлоркой, пространство было дочиста выскоблено ото всякой надежды и, по всей видимости, использовалось для встреч групп «Мама и малыш» или для обучения пожилых интернет-банкингу. А может, для бесед об инфекциях мочевого пузыря. Как бы то ни было, это помещение своей унылостью идеально подходило для того, чтобы каждую неделю проводить здесь часовую встречу для скорбящих и переживших утрату под руководством доктора Уоллинг, чье время оплачивали налогоплательщики. Кесту не столько возмущала сама мозгоправша, сколько приводили в уныние бессмысленные плакаты, уродовавшие стены: они наставляли присутствующих мыть руки и проверять простату. Даже если бы последняя у Кесты была, она сомневалась, что стала бы ее проверять.

Когда члены ГПЗА собирались, они сперва рассыпались в любезностях. «Как вы себя чувствуете?» «Кошмары прекратились, это уже что-то». «Это здорово, рад за вас». Пять минут, и ручеек смятения и жалости к себе превращался в неукротимый поток горя и страха. Прошло уже три месяца с тех пор, как последних инфицированных взяли в окружение и расстреляли, но те, кто ходил на терапию, по-прежнему на клеточном уровне пребывали в оцепенении от шока. Однако единственным чувством, которое испытывала Кеста, была ярость.

– Кто хочет начать? – спросила доктор Уоллинг у собравшихся вокруг нее.

«Разговоры помогают», – постоянно повторяла доктор Уоллинг мягким детским голоском. Если Кеста что-то и знала наверняка, так это то, что ей разговоры совершенно точно не помогают. Они ничего не меняли, ничего не делали, ничего не значили. Разговоры были притворством, актом утаивания, как пластиковое дерьмо в подарочной обертке. И еще – тем единственным, что у них осталось.

– Я начну, – выпалила Кэрол, словно поразившись своей же поспешности. Кэрол почти всегда начинала первая. – Всем привет, – произнесла она, помахав группе скомканными платочками.

– Привет, Кэрол, – отозвались доктор Уоллинг и все остальные (кроме Кесты).

– Когда Энди укусили, я потеряла голову, – всхлипнула она, будто выступала в дневном ток-шоу. – Я ничего не могла сделать, чтобы спасти его. И теперь мне приходится с этим жить.

Доктор Уоллинг сняла свои очки и прикусила дужку – знак, что у нее назрел вопрос, но Кэрол было не остановить.

– Я видела предупреждения от правительства. Их крутили по телику неделями напролет. О симптомах, которые появляются у зараженного: стоны, кровь из глаз. Рассказывали, как сообщить о случившемся по номеру ноль-ноль-ноль, про чертову онлайн-форму. Все просто было... не по-настоящему. Будто в фильме ужасов.

Остальные, согласно забормотав, сочувствующе закивали, пытаясь поддержать Кэрол, столкнувшуюся с техническими трудностями. Они все уже слышали эту историю.

– И что в итоге? Я выпустила его в сад и наблюдала, как его электрошокером загнали в кузов грузовика. Там таких были десятки: женщины, дети. И я больше никогда не видела Энди. Не знаю, что с ним случилось. То есть я знаю, что с ним случилось, по их словам. Его застрелили. Выстрелили в голову. Но я не знаю, понимал ли он, что происходит. Был ли напуган? Я была. Я была просто в ужасе. Я сделала это только ради детей. Он больше не был их папой. Я по-прежнему чувствую, что все это – моя вина.

Кэрол ткнула себе в глаза тем, что осталось от платочков, тихонько всхлипывая. Доктор Уоллинг, чей интерес вновь пробудился при словах о чувстве вины, вернула свои очки на место.

– Почему вы считаете, что это ваша вина, Кэрол?

– Потому что он был моим мужем и я должна была позаботиться о нем, – ответила Кэрол, – а я этого не сделала. Я позвонила на горячую линию. Сообщила, что он заражен. Я схватила Дейзи и Джоуи и заперла входные двери изнутри. А его оставила снаружи. Так он там и хромал один-одинешенек.

Эта история была для них не нова, но то, с какой жгучей болью она прозвучала, застало врасплох всех, даже Кесту. Только представьте: человек, которого вы любите, оставлен умирать в одиночестве, брошен на произвол судьбы. Говорят, выживает сильнейший – вот только не выжил никто. Каждый человек в их круге мысленно вернулся к собственному горю. Кеста сосредоточенно уставилась на колени, будто там мог открыться проход в другое измерение, где она исчезла бы навсегда.

– Кэрол, спасибо, что поговорили с нами об Энди, – сказала доктор Уоллинг, перекладывая свои бумаги и не глядя ни на кого конкретного. – Из слов Кэрол я поняла, что нам нужно смириться с концом. – Она театрально изобразила пальцами кавычки. – С концом наших близких. Смерть редко является осознанным выбором. Но ясно одно: то, каким образом вирус унес жизни тех, кем мы дорожили, – и то, что мы не могли это контролировать, – продолжает причинять нам страдания.

Участники взглянули на доктора Уоллинг, будто ее проницательность вышла на новый уровень, далеко за пределы ее второсортного диплома по клинической психологии. Кеста смотрела куда угодно, только не на доктора Уоллинг. Пока она не была готова говорить. И когда доктор вдруг назвала имя Майкла, а не ее собственное, Кеста ощутила, как от облегчения через ее рубашку проступил горячий пот.

– Майкл, не желаете рассказать нам сегодня об Эдди? О последних мгновениях его жизни? Что скажете?

– Боже, что ж. – Майкл обмахивал лицо руками и виновато поглядывал на членов группы. – Я попытаюсь. Прошу, будьте снисходительны. – Во время терапии на Майкла всегда накатывал жар. – Я пришел домой пораньше из-за вспышки близ Олдгейта, где я тогда работал. И Эдди был на кухне. – Майкл вздрогнул, произнеся имя Эдди, и сердце Кесты сжалось. – Я думал, он хочет сделать чашку чая, пока не понял, что дело не в этом. Он держал чайник над чашкой, но из того ничего не лилось, потому что он был пуст. Эдди потряс его, как детскую погремушку. Затем бросил на пол и, казалось, удивился получившемуся звуку. Он стоял и наблюдал, как тот катится по полу. – Кеста и остальные затаили дыхание, словно надеялись, что история Майкла окончится как-то иначе. – Я спросил его, в чем дело. Подумал, что у него инсульт. Когда он ко мне повернулся, я увидел, что рубашка, которую я купил ему на Рождество, была вся в крови и что у него со ртом что-то не так.

– Вывих височно-нижнечелюстного сустава, – громко выпалила Кеста. Остальные уставились на нее. Она все прокручивала эту мысль у себя в голове, и каким-то образом слова вырвались сами собой. – Так было у большинства пациентов. Из-за вывиха их лица вытягивались. – Она неловко улыбнулась Майклу, который смотрел на нее так, будто она только что стянула с себя трусики посреди церкви. Доктор Уоллинг покачала головой, и Кеста слишком поздно поняла, что врачебная прямота вновь подвела ее.

– И все же он пытался заговорить, – стоически продолжил Майкл. – Сознание не до конца покинуло его, и он понимал, что меняется. Думаю, он узнал меня. Люди говорили, что это невозможно, что я не мог ничем помочь ему, и мне остается молиться, чтобы это было правдой. – Дрожа всем телом, он вытер потные руки о джинсы и сделал глубокий вдох. – Позапрошлой зимой мы поставили печь. Мне нравилось наблюдать, как Эдди рубит дрова в нашем маленьком саду. Топором. – Приятные воспоминания невольно вызвали улыбку на губах Майкла, но затем вернулось привычное смирение. – Мне потребовалось шесть ударов. Я никогда не забуду выражение его лица. Но нельзя же позволять страдать тем, кто тебе дорог, правда? Мне придется жить с тем, что я сделал, до конца моих дней. И я бы сделал это снова. Не задумываясь.

– Вы избавили его от страданий, – произнесла Тина, вставая и подходя к Майклу, раскрыв руки для объятья.

– Пришлось держать его голову в раковине, пока за ним не пришли.

– Я знаю. Все в порядке, – кивнула Тина, крепко прижимая его к себе, заглушая своей грудью все, что Майкл, возможно, хотел рассказать о том, как кровь и мозги Эдди водоворотом кружились в сливном отверстии.

По группе прокатилась легкая волна аплодисментов. Кеста не хлопала. Доктор Уоллинг поднялась со своего места и тепло обняла Майкла, пока Тина гладила его по спине. Тина убила сестру садовой лопатой, а неделей позже забила кирпичом мать. Кеста слышала, как вокруг шептались о храбрости Майкла. Когда доктор Уоллинг восстановила порядок и все расселись на свои стулья, Кеста подняла взгляд и увидела, что рука Тины тянется вверх и что та смотрит прямо на нее.

– О, Тина. – Судя по всему, доктор Уоллинг обрадовалась, что нашелся доброволец. – Прошу, начинайте.

Тина нарочито вскинула бровь.

– Я хочу задать вопрос Кесте.

– Кеста, вы готовы ответить на вопрос от группы, от Тины?

Кеста совершенно не была готова. Она кивнула, и доктор Уоллинг сделала знак Тине, предоставляя ей слово.

– Вы работаете в медицине, верно?

Кеста догадалась: что бы она сейчас ни сказала, это будет неверный ответ.

– Вы доктор или что-то типа того, так?

Кеста пожала плечами. Все зависело от того, с кем она разговаривала. Иногда она говорила «врач», потому что людям было проще это понять. Когда она отвечала «ученый», они, как правило, спрашивали, не следует ли добавить к этому «безумный».

– Так вот, я хочу знать, что конкретно ваша братия делает с нашими деньгами, – продолжила Тина, подавшись вперед, уверенная, что говорит от имени всех. – И почему вы еще не нашли лекарство. Прошло три месяца. Почему так долго?

Одно дело – пережить зомби-апокалипсис, и совсем другое – нести ответственность за то, чтобы он больше никогда не повторился. Как бы глупо это ни было, Кеста действительно чувствовала ответственность. Вообще за все. Постоянно. Она беспокоилась, что запнется, если заговорит, скажет что-то, что сделает ее виноватой или причастной к вещам, которые участникам группы никогда не понять. В их отношениях Тим отвечал за дипломатию и гораздо искуснее общался с людьми, чем она сама. Он на подсознательном уровне знал, что хотят услышать окружающие, и произносил нужные слова независимо от того, был он с ними согласен или нет. Он всегда понимал, что сказать, чтобы Кеста вновь позитивно взглянула на жизнь, на саму себя. Она бы отдала все, чтобы в этот момент услышать его голос, увидеть, как он подмигивает ей – так, как делал это прежде, – заверяя ее, что все будет в порядке. Но она слышала только собственный снисходительный голос, который хрипло выходил из ее пересохшего рта:

– Я работаю в онкологии, – произнесла она, будто для присутствующих это имело значение, – лечу рак. Еще в сфере патологии и гистологии: эти направления имеют критическое значение для изучения заболевания, но здесь всё... ну... – Она слышала свой запинающийся голос, пытаясь описать свою деятельность, рассказать то, что она знала, а они – нет. Надо было просто сказать, что она доктор. – Конечно, я изучала вирусологию, но это другое. У нас нет исходных данных, антигенный сдвиг^[6], если он был, выявить не удалось. Мы, точнее, они...

– Кто они? – спросила Тина.

– Э-э, ну, команда, которая работает над изучением вируса. Проект «Рассвет»...

– То есть не вы?

– Не я, нет.

– Тогда какой от вас толк?

– Ну, как я сказала, я работаю в онкологии, но команда, которой поручили заниматься выделением и лечением вируса, команда проекта «Рассвет»... Они собирают информацию так быстро, как только могут...

– Недостаточно быстро, – встряла Кэрол, раздраженно закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Другие согласно загудели. Кеста ощутила, как круг начинает смыкаться вокруг нее.

– Что правительство собирается с этим делать? – потребовала ответа Тина, тыча в нее пальцем, словно электрохлыстом.

– Мы работаем на пределе возможностей, – пробормотала Кеста.

– Что ж, этого недостаточно, черт возьми! Слишком поздно для моей сестры, слишком поздно для моей мамы!

– Тина, в ваших словах я слышу много обвинений не по адресу... – произнесла доктор Уоллинг, пытаясь вмешаться.

– Откуда нам знать, что это не повторится? – бушевала Тина. – Где лекарство? У нас есть вакцина? Сколько еще людей умрет, Кеста?

– ...и злости, Тина. И, вероятно, нарушения личных границ. Давайте выдохнем и подумаем, как ваш тон может задеть других людей...

– Слушайте, – сказала Кеста, поднимаясь на ноги. Ее всю трясло. – Я не работаю в проекте «Рассвет», понятно? Я работаю в обычной больнице. В этой больнице. Мы делаем все, что в наших силах. Мы добились больших успехов – ожидаемая продолжительность жизни при разных видах рака, поражающего наши клетки крови, сильно увеличилась...

– И какой смысл в лекарстве от рака, если мы все станем гребаными зомби? – спросила Тина.

Глава вторая

К тому времени, как Кеста добралась до бара, уже слегка перевалило за шесть. После произошедшего на встрече она чувствовала себя так, будто ее избили, и все больше убеждалась в мысли, что в ее случае встречи не имели никакого терапевтического эффекта. Она хотела пойти прямиком домой, но сегодня был особый случай. Если повезет, кроме них, там никого не будет. Бар находился в Фаррингдоне, до вспышки эпидемии считался крафтовым местечком, специализировался на джине и носил название «Бухие решения». Теперь же, поскольку он остался одним из немногих баров, которые отважно открылись после отмены комендантского часа – хотя его неоновая вывеска была отключена, а бо́льшая часть полукруглых панорамных эркеров заколочена досками, – здесь подавали все, что бы посетители ни пожелали. Кеста пристрастилась выпивать именно тут, потому что по какой-то причине распитие алкоголя в баре казалось не таким мерзким, как дома. Она решила пить и тут, и там, дабы тщательно проверить свою гипотезу.

Перед ней стоял гигант в вощеном дождевике, и большая часть его лица была скрыта под маской, закрывавшей рот и нос. Также его лицо защищал мутноватый акриловый щиток. Он поднес ко лбу Кесты электронный термометр – не чтобы проверить, не повышена ли у нее температура, а скорее чтобы убедиться, что она жива и у нее вообще фиксируется температура как таковая, – и попросил поднять обе руки вверх, а затем наклониться и коснуться носков: доказать, что она полностью контролирует свои движения. Вышибала казался едва ли не разочарованным, когда она прошла проверку и ему пришлось пустить ее внутрь.

Оказавшись в помещении, Кеста облегченно вздохнула, увидев лишь нескольких одиноких выпивох, разлагающихся по разным углам. Джесс, разумеется, сидела в самом центре бара, вытянув ноги в туфлях на каблуках на соседний стул, который она специально застолбила для Кесты, несмотря на очевидное отсутствие конкуренции. Джесс не стеснялась занимать пространство. Ее всегда было так много, что хватало на всех. В общем, она была патокой в человеческом обличье.

Наряд Джесс складывался из черного платья-рубашки и шпилек, и это при том, что она, должно быть, пришла сюда прямиком из хирургии. Ее извечное самодовольное выражение лица изменилось в тот миг, когда она заметила Кесту, замявшуюся у входа. Вот что было особенно странно в смерти. Некоторые готовы были расплакаться лишь потому, что случившееся с тобой пока не произошло с ними.

– Господи, да я совершенно бесполезна! – всхлипнула Джесс, утирая нос тыльной стороной ладони.

Она приподнялась, облокотившись на зеркальную барную стойку, и ее тут же озарили десятки крошечных огоньков – отражений лампадок, расположившихся по всей стойке, и высоких свечей, занимавших на полках те места, куда еще не успели водрузить бутылки со спиртным. Джесс словно светилась. Она напомнила Кесте тех кукол, что были символом Дня мертвых, они с Тимом видели таких в Мексике во время медового месяца. Раскинув в стороны руки и сверкнув зубами в свете свечей, Джесс бросилась к Кесте и чуть не задушила ее в объятиях. Обняв ее в ответ, Кеста подумала, что Джесс, кажется, почти того же роста, что и Тим. На секунду Кеста поддалась этому обману чувств и притворилась, что вновь обнимает мужа.

– Я уже начала переживать, что ты снова не придешь, а потом вспомнила, что у тебя сегодня собрание, – сказала Джесс. Тут она просияла, и ее слезы сразу высохли. – Так что я заранее заказала бутылочку. – Она скользнула обратно на свое место, чтобы как следует осмотреть Кесту, которая, ощущая, будто ее разглядывают под микроскопом, разгладила свою джинсовую рубашку и взбила неровную челку. Затем вежливо улыбнулась бармену, который не обратил на нее никакого внимания. – Ты же не прочь выпить вина? – уточнила Джесс.

– Вообще-то я решила бросить пить до Рождества, – ответила Кеста с фальшивой улыбкой. Джесс, казалось, пришла в ужас. – Прости, нет, оговорилась. Я решила все бросить. И пить до Рождества. – Шутка не зашла. «Стоит прикладывать больше усилий, чтобы достойно выглядеть на публике», – подумала Кеста. Быть нормальной, общительной. Тим бы подмигнул ей и предложил расслабиться.

– Ты выглядишь уже не так дерьмово, как в прошлую нашу встречу, – заметила Джесс, прищурившись и бросая взгляд на Кесту, пока щедро разливала алкоголь. – Ты что, даже чуть-чуть набрала?

– Да, думаю, набрала, – солгала Кеста.

– За нас, детка.

– Да, за нас.

Кесте пришлось держать свой бокал двумя руками, и от первого глотка она зашлась кашлем. Джесс подозвала бармена одним движением руки, и перед ней материализовался стакан воды. Она пододвинула тот Кесте. Потом постучала чернильно-черными ноготками по барной стойке.

– Мне стоит спросить тебя о терапии или на сегодняшний вечер эта тема – табу?

– Всё, как и каждую неделю, – пожала плечами Кеста, – все мертвы. Все из-за этого грустят. Затупившиеся ножи только усложняют обезглавливание.

– Чертово правительство просто обязано снабжать их всех бесплатной выпивкой, – фыркнула Джесс. – Вообще-то я и правда подумывала о том, чтобы прописывать спиртное у себя в хирургии. Большинству моих пациентов достаточно будет как следует выпить, чтобы забыть о произошедшем.

– И какой уровень смертности среди пациентов в твоем отделении?

– Да пошла ты. Я великолепный врач! – прыснула Джесс.

Для всех знавших Джесс оставалось загадкой, почему она стала терапевтом. Она терпеть не могла детей и стариков – хлеб насущный любого врача. Она была брезглива, заносчива и неспособна ни к чему относиться серьезно. То, что случилось с Тимом, стало исключением. Это ее отрезвило.

Она жаловалась на то, что сотрудники ее хирургического отделения на больничных. На свою загруженность и на то, что жизнь после окончания вспышки, по ее мнению, недостаточно быстро возвращается в нормальное русло. Бармен продолжал ухмыляться ей, вытирая бокалы, которые уже стали сухими. Было сложно не поддаться чарам Джесс. Она была заразительна. Кеста ее толком не слушала. Думала о том, как, должно быть, приятно идти по жизни, будучи Джесс, с таким непринужденным характером, которым сама Кеста не обладала и который так органично сложился из разных черт в единое целое. Джесс излучала врожденную уверенность. Кеста тоже что-то излучала, но в ее сиянии, вероятно, содержался радиоактивный калий, который имел определенную зону поражения.

У бармена в кармане штанов зажужжал телефон, и он исчез в дальней комнате, чтобы ответить.

Теперь, когда горизонт был чист, Джесс склонилась к подруге.

– Есть какие-нибудь новости, – прошептала она, – сама знаешь о чем?

Кеста покачала головой.

– Нет, ничего, – выдохнув, ответила она.

– Но ты же наверняка должна была попасть в список? С твоими-то навыками!

– Может, была еще тысяча заявителей. Может, моей квалификации не хватает. Я не знаю. В любом случае остается только ждать, пока что-то произойдет.

– А ты никогда не умела ждать, – подхватила Джесс, – но ты обещаешь, что расскажешь мне, если что-нибудь узнаешь, да? Не желаю, чтобы ты хранила от меня грязный секретик.

– Обещаю, что расскажу.

– Серьезно, мне кажется, тебе нужно позволить себе выдохнуть, детка, – продолжила Джесс, потягивая вино. – Тебе и так пришлось нелегко. Не нужно думать, будто ты обязана в одиночку возглавить проект «Рассвет». – Она снова многозначительно прошептала это название, белки́ ее глаз сверкнули в полумраке. – Спасение мира – не твоя работа. Так ведь?

Вообще-то у Кесты не было ответа на этот вопрос.

Она спала и видела, что работает в проекте «Рассвет». Даже не так. В своих снах Кеста видела, как она бежит, падает, охотится, преследует, как преследуют ее, как охотятся за ней, а иногда – как она выдавливает незнакомцам глаза собственными пальцами. Как-то раз – чайной ложкой. Сны Кесты были мрачными, кровожадными и ужасно тревожными, и у доктора Уоллинг не ушло бы много времени на то, чтобы разгадать их скрытый смысл, поскольку он лежал на поверхности. Проект «Рассвет» найдет лекарство. Так им всем пообещали. И тогда кошмар наконец закончится.

Кеста предавалась мечтам о работе в проекте «Рассвет», когда в три часа ночи вглядывалась в пустоту широко распахнутыми глазами, то есть почти ежедневно. Она думала об этом проекте каждый день, когда плелась на работу, представляя себя у микроскопа, рассматривающей в окуляр свое открытие, свою «эврику». Она размышляла о нем и в самый разгар дня, и временами ее горячечные блуждающие мысли вырывались наружу где-то между кабинетом патологоанатома и торговым автоматом в приемной. Кеста вдруг начинала рассказывать о своих гипотезах женщине, работающей в администрации больницы, которая разделяла ее страсть к дневному перекусу «Твиксом», ведь это не давало сахару в крови сильно упасть. Кеста делилась собственными теориями о природе зомби-вируса: иногда дело было в аномальном изменении селезенки, иногда – в ретровирусе, который, вероятно, разносили крысы, – и женщина вежливо кивала и повторяла Кесте то, что говорила всякий раз, когда это происходило: что она работает в управлении человеческими ресурсами и у нее нет никакого медицинского мнения по этому вопросу.

«Но я вот человек, и мои ресурсы совершенно не используются по назначению», – думала Кеста, пока женщина пятилась от нее с остекленевшим взглядом, пряча «Твикс» за спину, будто в первую очередь Кеста набросилась бы на него.

– Конечно, то, что произошло во время вспышки, чудовищно, – продолжала Джесс. – У моей племянницы была котонянька, и она получила пулю в задницу. Та предназначалась зомби позади нее, но срикошетила от зеркала заднего вида и чирканула ей по пятой точке. Наш почтальон умер на лужайке перед моим домом. И это было жутко. Каждый день было все больше заражений, все больше смертей, с которыми приходилось иметь дело. Разве все это можно просто забыть? Только вот не все потеряли своих мужей!

Было очевидно, что Джесс пожалела о сказанном, как только слова слетели с ее пьяных губ. Она отставила бокал вина на барную стойку.

– Знаешь, Кеста, я так тобой горжусь, – произнесла она, вновь заплакав. – Ты единственная из всех моих знакомых потеряла любовь всей своей жизни. И при этом ты так хорошо справляешься!

Бармен положил стопку бумажных салфеток на стойку между ними. Джесс схватила сразу все.

– Прости, – рыдала она, аккуратно промакивая ресницы. – Просто я так по нему скучаю.

– Знаю. Я тоже.

– Дело все в том, Кеста, – всхлипнула Джесс, – что он наверняка желал бы тебе счастья. Ты сможешь когда-нибудь вновь стать счастливой?

Кеста ничего не ответила. Лишь кивнула и улыбнулась. Люди понятия не имели, о чем мечтал Тим, и все же теперь почему-то преисполнились решимости объяснить ей, что он бы хотел, чтобы Кеста жила дальше.

– У вас было двадцать прекрасных лет.

«А должна была быть целая вечность».

– Тебе так, так повезло, что ты вообще встретила его.

Кеста не чувствовала, что ей повезло. Совсем наоборот.

– Надеюсь, ты знаешь, что я всегда рядом, всегда, – убедительно проговорила Джесс и добавила: – И понимаю, через что ты проходишь. – Хотя она абсолютно не понимала, через что проходит Кеста.

– Спасибо, Джесс.

– Тогда, может, тост? – предложила она, поднимая бокал. Кеста ощутила, как у нее скрутило живот. Она не хотела произносить гребаный тост. Такая церемонность казалась показушной. Но она вынуждена согласиться. – За Тимоти Шелли! – объявила Джесс, и голос ее дрогнул. – За нашего любимого Тима. Нашего дорогого, сумасбродного, восхитительного, безрассудного, остроумного, невероятного старого доброго Тимку. Сегодня должен был быть твой тридцать девятый день рождения. Мы безмерно тебя любим, чествуем тебя и чертовски по тебе скучаем.

– Я люблю тебя, Тим, – сказала Кеста и залпом допила все, что оставалось в ее бокале.

Сгущались сумерки, когда Джесс села в метро, укатив в направлении зеленых холмов Хэмпстеда, а Кеста возобновила свой долгий путь до Уоппинга. Снаружи «Бухих решений» собралась группка скорбящих, скучковавшихся вокруг множества фотографий, свечей и цветов, которые увядали за коваными воротами рынка Смитфилд. Кеста остановилась, наблюдая за их молчаливым бдением по тем, кто, вероятно, пал здесь и чьим телам было отказано в достойном погребении. Скорбящие жались друг к другу, плакали, пульсируя, как ганглиозные клетки^[7] в объективе ее микроскопа. Казалось, никто из них больше не походит на человека, и Кеста – меньше всех. Вот что делает горе. Оно вырывает из человека огромные куски, а то, что остается, регенерирует в жалкое подобие того, что существовало прежде.

Воздух в Лондоне теперь казался холоднее, будто в городе не хватало людей, чтобы поддерживать тепло. Вдалеке Кеста разглядела пару паркующихся полицейских фургонов: их синие огни беззвучно мигали. Шесть офицеров выскочили наружу, как городские лисы, для патрулирования района – просто на всякий случай, с изголодавшимися пистолетами, закрепленными у пояса. Никого не кусали уже три месяца. Всех зараженных отловили – армия, полиция и близкие жертв – и уничтожили. Другого выхода, чтобы остановить распространение, не было. Убей, или тебя убьют. Офицеры издали наблюдали за скорбящими, что-то бормоча в рации, которые потрескивали в ответ. Кеста слепо уставилась вперед, когда шла мимо них. Передовая – ужасное место. Все остальные могли позволить себе роскошь непонимания.

Лондон распростерся перед ней – утопленник, выловленный в русле реки, безвольный и обнаженный, укрытый простыней из облаков. Это был уже не тот город, в котором Кеста выросла. Этот город находился в терминальной стадии, жизнь из него вытекала по многим милям древних сточных труб, через эстуарий Темзы и дальше, в Северное море. Направляясь к Барбикану, проходя мимо заброшенной станции метро и двигаясь на восток, она пересекала разделительные полосы на дороге вплоть до самой Олдерсгейт-стрит, и ни одна машина ей не помешала. Ей указывали путь красные буквы З, выведенные красками из баллончиков на дверях и окнах зданий, пораженных вирусом. Правительственные плакаты, цепляющиеся за стены, изорвались и стали нечитаемыми. Огромные билборды заливали светом кольцевую развязку, предупреждая людей: «Оставайтесь дома». Листовки и брошюры, отпечатанные и написанные от руки, забили водостоки вдоль тротуаров. Церкви, предлагающие убежище. Инструкции по самообороне от военных. Самодельные объявления о пропавших: их выжидающие лица, уже замаранные следами чужих ботинок, пялились на Кесту с земли с неусыпной надеждой, что их найдут. Флаеры евангелистов, провозглашающие конец времен и сообщающие, что все нужные ответы можно получить на горячей линии всего за 6,99 фунта в минуту. Улицы были сплошь покрыты пережитками кризиса – все лежало там, где упало: в дверях закрытых магазинов и кафе, где в прежние времена могли спать бездомные. Кеста прошла мимо старого паба, двери и окна которого по-прежнему были заколочены. Где-то в глубине горел одинокий огонек, только вот гореть ему было не для кого. В Лондоне не осталось бездомных. Они погибли одними из первых.

* * *

Возвращаться домой, где тебя никто не ждет, было тяжелее всего. Пока она не повернула ключ в замке, оставалась полная надежды доля секунды, что он все еще такой, каким она его помнила. Квартира казалась совсем пустой без его бесконечной болтовни, его звучного баритона, предназначенного скорее для улицы или студенческого бара. «Давай потише, бога ради, мы же в квартире, – обычно говорила ему она, – соседи тебя услышат». Тим одаривал ее той самой улыбкой, которая была ее единственной слабостью, и продолжал так же громко, как и прежде. Вот ее голос подходил для закрытых помещений. Но без Тима он едва ли был громче шепота. Чего бы она теперь только ни отдала, чтобы снова смутиться от его невероятно громкого голоса.

Шторы в гостиной были закрыты – вот уже пять месяцев. Сначала говорили, что свет привлекает их, и все задернули шторы и послушно ждали, когда все закончится. Она привыкла закрываться от мира, потому что обезьяньи кривляния – на работе, на сеансах терапии, перед людьми, которые пытались вовлечь ее в разговор в супермаркете или парке, – изматывали ее.

Она подошла к холодильнику и вынула бутылку белого вина, оставшуюся со вчерашнего вечера, и картонную коробку со средней полки. Если не считать пинты молока и пачки молотого кофе, холодильник был так же пуст, как и квартира. Кеста не готовила; это любил делать Тим. Теперь ей было тяжело есть дома.

К тому же холодильник в основном был заставлен пакетами с кровью. Первая положительная. Ее собственная. А рядом выстроились крошечные стеклянные пробирки – на полке для яиц. Она налила себе бокал вина, достала из картонной коробки круглый лимонный бисквит и выложила его на тарелку, а затем порылась в кухонном ящике со всякой всячиной в поисках того, чего, как она думала, могло у нее и не остаться. Но они были на месте: маленькие розовые свечки, закатившиеся в дальний угол и теперь лежавшие между фонариком, переходником и мелками. С нижней полки тележки для напитков, стоявшей в гостиной, Кеста вытащила самый симпатичный чайный поднос из имевшихся в ее распоряжении и разложила на нем свою жалкую трапезу.

Оставив поднос на столике в коридоре, она принялась открывать четыре черных засова на двери гостевой спальни – это было непросто.

В комнате царила кромешная тьма, если не считать красных, желтых и синих отблесков медицинского монитора, которые отбрасывали жутковатую радугу на кровать: словно детский ночник. Нерегулярное попискивание и механическое жужжание убедили Кесту, что какая-то жизнь еще теплится. Она записала показатели в блокнот, который держала на прикроватном столике: пульс, уровень кислорода, температуру тела. Ни один из них не был в норме, но, по крайней мере, они оставались на прежнем уровне. Кеста вернулась в коридор за подносом и скользящим движением поставила его на столик.

Один желтый глаз наблюдал за ней. Он смотрел, но не видел и никогда, никогда не моргал. Посеревшая рука взметнулась, несмотря на наручники, но вновь упала, признавая поражение. Вся ярость уже успела покинуть это тело, и теперь оно представляло собой картину величайшего страдания. Поза его была неестественной: марионетки с обрезанными веревочками. Паутина лопнувших сосудов, шелушащаяся кожа, туго натянутая и синюшная. Каждая клетка словно билась в агонии. Но не было ни боли, ни звука, ни прогресса, который Кеста могла бы отметить у своего пациента.

Она зажгла свечи на торте, а затем показала его Тиму.

– С днем рождения, любимый.

Глава третья

Торт был ошибкой. Кеста воображала, что, если споет Тиму поздравительную песенку и попытается отметить тот факт, что он так долго держится – и ему даже исполнилось тридцать девять, – что-нибудь внутри него всколыхнется, знакомый ритуал вызовет хоть какую-то реакцию. Кеста-ученый знала, что подобные внезапные улучшения просто несовместимы с состоянием Тима, но Кеста-жена все равно запела – хотя и плохо, – и внесла в комнату мужа живой огонь. Там она с удивлением обнаружила, что он скалит зубы – испугался, что она его подожжет. То, что он оказался не в состоянии задуть свечи, ее не удивило. Кеста почувствовала себя глупо, и ей стало стыдно, поэтому она сама дунула на пляшущие огоньки и съела половину торта, усевшись на пол. Вскоре после этого она отправилась в кровать и разрыдалась, уткнувшись в подушку и молясь об одном: если он и слышит ее через стены, то пусть хотя бы не понимает, что именно он – причина ее горя. В ту ночь Кеста не спала; она вообще спала редко. Вместо этого она прислушивалась к тому, что делает Тим, и прокручивала в голове мгновения их некогда счастливого брака.

Когда наступило утро, Кеста остановилась в дверях и уставилась на мужа. Было невозможно сказать, спит он или нет, потому что его глаза всегда были открыты, всегда внимательно глядели на нее в ответ. Неморгающие. Пугающе желтые. Практически лишенные эмоциональности и живости.

– Доброе утро, любовь моя.

Она поцеловала его в лоб и попыталась припомнить, как он пах до того, как коктейль из лекарств переменил его запах. Из-за него воздух в комнате был густым и отдавал металлом, будто из каждой поры Тима сочился жженый сахар. Кеста открыла окно, чтобы впустить немного воздуха, но не стала раздергивать шторы. Они поднимались и опадали, мягко хлопая по раме, подхваченные ветерком, как воздушный змей.

– Ар-р-р-р-р-рг, – прорычал Тим. В текущей ситуации на большее она и надеяться не могла. Вот уже несколько месяцев, как их брак свелся к примитивным проявлениям человеческого общения, и она утешала себя тем, что раз так, то он не сильно отличается от прочих.

– Тебе бы не помешал свежий воздух, – произнесла она, осматривая кожу под наручниками, которыми пристегивала его к батарее. Все запястье было в язвах. Кеста задумалась, потерпит ли он, пока она обрабатывает раны, и получится ли таким образом предотвратить заражение. – Болит, да? – спросила она. Тим уставился на нее невидящим взглядом. Попытался поднять поврежденную руку и вздрогнул, когда обнаженная плоть коснулась металла. – Все в порядке, мы что-нибудь придумаем. – Кеста взяла с прикроватного столика планшет и ручку и принялась записывать дату и время.

* * *

«Изъязвление дермы из-за трения о металл.

Рассмотреть вариант с некрэктомией^[8]. Понадобится скальпель».

* * *

– О, и надо не забыть спросить у Альберта, не одолжит ли он мне вентилятор.

Каждые несколько часов Кеста осматривала тело Тима сантиметр за сантиметром в поисках зацепок и фиксировала свои наблюдения на листе А4. Она купила папку на кольцах. Текстовыделитель. И перевернутые часы, какие медсестры прикалывают к себе на грудь. Впрочем, ей удалось использовать их только раз, поскольку Тим попытался схватить их, а затем съесть. Она анализировала и записывала показатели его активности, выраженность болевого синдрома, степень помутнения сознания, силу мышц и степень подвижности. Она знала, что в таких случаях изменения не обязательно сигнализируют об улучшениях, но старалась не слишком беспокоиться из-за каждого ухудшения в состоянии ее пациента. Изменения означали, что Тим все еще жив, – ну, в некотором роде, – а по-настоящему ее волновало только это. Кеста понимала, что не сможет вылечить Тима в одиночку. Она еще не совсем помешалась. Ее план, если его можно так назвать, состоял в том, чтобы сохранить мужа в наилучшем из возможных состояний не-жизни до тех пор, пока ей не позвонят и не предложат присоединиться к проекту «Рассвет», пока кто-то из них не найдет лекарство. Разумеется, ей придется придумать, как преподнести новость о зомби, которого она месяцами скрывала от властей – что само по себе являлось преступлением, – новым коллегам, но это была проблема будущей Кесты. Одномоментно она могла переживать только о чем-то одном.

Постоянно следить за режимом приема лекарств было настоящим испытанием. Она использовала препараты, уменьшающие боль; те, что помогали Тиму расслабиться; препараты, чтобы предотвратить сгущение крови, и препараты, чтобы предотвратить ее разжижение; лекарства, не дающие его телу отвергнуть ее собственную кровь, которую она переливала ему раз в неделю. Регидратационные растворы, заменители пищи, которые по сути своей являлись лекарствами, замаскированными под еду. Три месяца проб и ошибок, страха и упорства прошли в этой комнате, сопровождаемые множеством наблюдений, ожиданий и молитв. Итог всех ее усилий: Тим по-прежнему был с ней, по крайней мере в определенном смысле. Кесте этого было достаточно. Хотя его собственное восприятие происходящего могло сильно отличаться.

– Если получится, постараюсь вернуться домой к обеду, – сказала она, послав ему воздушный поцелуй, а после заперла все засовы и отправилась в больницу.

Лондон – упрямый город. Мор и чума, густые желтые туманы, годы бомбежек, уничтожающих все на своем пути, и великих пожаров, ровняющих с землей все вокруг, не приглушили его сияния. Но даже у такого несгибаемого города есть предел того, с чем он готов мириться. Лондон нуждался в том, чтобы его вновь наводнили толпы людей – дабы создать иллюзию, что он идет на поправку. Дабы доказать, что все вернулось в норму.

То же самое касалось и Кесты. Несмотря на то что она хотела бы спрятаться в своем доме под десятислойным одеялом, сотканным из ее собственной скорби, эта роскошь была ей недоступна. Чтобы хранить существование Тима в секрете и успешно поддерживать его состояние не-жизни, ей нужно было убедительно притворяться прежней собой. А это значило ходить на работу.

Здание больницы, в котором работала Кеста, являло собой пережиток шестидесятых. Четыре этажа темного кирпича, медная крыша, позеленевшая от времени. Тяжело поддающиеся и вечно запотевающие, какой бы ни была погода, окна в металлических рамах. Металлические же перила, выкрашенные в черный и гипнотизировавшие своими причудливыми завитками, вели наверх, к прямым, рационально проложенным одинаковым коридорам, за которыми располагались лаборатории, где витали запахи латекса, формальдегида и бутанола, соревнующиеся друг с другом за возможность выжечь дотла слизистую глаз. Для Кесты это был запах дома, хотя в нынешней ситуации – в слишком буквальном смысле.

К тому моменту, когда она добралась до работы, едва перевалило за семь, и лаборатория казалась такой же вымершей, как и морг. Сам морг находился в подвале. Составить ей компанию было некому, разве что клеткам на предметном стекле перед ней и телам в морозилках тремя этажами ниже. Кеста предпочитала начинать работу пораньше, до того, как здесь появлялись отвлекающие ее коллеги, люди, заполнявшие собой все пространство, которое требовалось ей для размышлений и анализа. Она накинула белый накрахмаленный халат и склонилась над электронным микроскопом, чтобы оценить клеточные профили.

Микроскоп всегда знал ответы. Он предсказывал будущее. Он вершил судьбу. Он одновременно нес в себе надежду и смерть, сжимая их одной беспристрастной рукой. Микроскоп никогда не лгал при увеличении в триста пятьдесят раз. С расстояния изображение в рыбьем глазу окуляра казалось зернистым и расплывчатым. Но вот перед ней расцвели пятна, окрашенные с помощью гематоксилина в синий^[9]: слишком прекрасные, чтобы свидетельствовать о раке, пульсирующие и светящиеся, и все же – вот она, природа в своем самом смертельном великолепии.

Скажи, что ты видишь.

«Карцинома, развившаяся из эпителиальной ткани почки. Нечеткие границы. Четвертая стадия, степень дифференцировки не определена».

Кеста вздохнула. Пациент не выживет.

Краем глаза она увидела, как загорелся экран ее телефона. Сообщение от Джесс: «Так здорово было увидеться. Удалось ли тебе выспаться? Когда снова пойдем выпить?» Кеста потерла глаза. Она не могла уделять внимание Джесс в перерывах между пациентами. У нее не было сил на то, чтобы выдавить ответ, чтобы писать о том, чего она не чувствовала, не было сил даже на маленькую вежливую ложь в виде эмодзи, которая скрывала куда бо́льшую, размером с человека. Кеста поместила под микроскоп второе стекло, закрепив его зажимом, и прищурилась.

На нем виднелись узоры, выведенные сверхъестественной рукой. Они светились под действием флуоресцентной краски, мастерски нанесенной самой Кестой. Интерфаза. Профаза. Метафаза. Деление, утолщение и скручивание. Мембрана ядра теряет целостность, начинает распадаться. Внезапно ее осенило. Она сама сейчас пребывала в состоянии митоза, разрушаясь и делясь надвое. Новая версия Кесты отделилась от первоначальной, переняв все отличительные черты оригинала, но став чем-то другим, чем-то совершенно иным. Две Кесты должны существовать как одно целое: горюющая вдова на работе и ухаживающий за зомби ученый дома.

Кеста окинула взглядом останки своей прежней жизни, разложенные на ее рабочем месте, как подношения. Дневник, который Тим подарил ей на прошлый день рождения и в котором ей так и не выпал шанс что-нибудь записать. Стопка выцветших бумаг – административные документы и армия их компаньонов: ручки, карандаши и степлер. Пара скрученных между собой резинок: между ними были зажаты несколько ее волосков. Тонкая серебряная фоторамка: Тим в черном смокинге, фото с их свадьбы – отличное, особенно учитывая, что ее на снимке не было.

Разлука с Тимом в течение дня была пыткой. У нее ушло некоторое время, чтобы вновь научиться концентрироваться, не позволять мыслям по спирали скатываться в негатив там, где должна править врачебная невозмутимость. Она установила веб-камеру в гостевой спальне и приложение на телефон, которое позволяло ей следить за Тимом, пока она на работе. Запустив приложение, она подождала, пока цветной кружок перестанет крутиться и запустится прямая трансляция. Если бы не медицинский монитор, наручники и пустой взгляд, Тим мог бы сойти за спящего. Она была уверена, что благодаря седативным препаратам он будет спокойным и тихим бо́льшую часть дня. Но все же однажды наступит мрачная неизбежность: у него разовьется устойчивость к препаратам, которые она ему дает. Каждый раз, когда Кеста открывала приложение и ждала загрузки трансляции, ей казалось, что ее внутренности крутятся, как на отжиме в стиральной машине.

Она провела целый час, разбираясь с накопившимися образцами. Сразу после восьми ее коллега Клэр протиснулась в распашные двери, до самого носа закутанная в зимнее пальто и шарф. Она была похожа на мумию, хотя стоял июль. Клэр говорила, что в Хайнолте, где она по утрам садилась на поезд, всегда было холодно, и, поскольку Кеста никогда не бывала в Хайнолте, она не собиралась с ней спорить. Музыка в наушниках Клэр играла так громко, что Кеста слышала ее со своего места.

– Доброе утро, дорогая! – крикнула Клэр.

Предполагалось, что они одинаково высококвалифицированные специалисты, два ученых-биомедика, лучшие в своем деле, но Кеста давно заметила, что львиная доля рабочего дня Клэр уходит на приготовление кофе, личные телефонные звонки и перекладывание большей части дел на Кесту.

– Ты гораздо лучше справляешься с иглами для образцов, чем я, – сказала Клэр, грохнув кружкой свежесваренного крепкого кофе о стол Кесты с такой силой, что он расплескался в опасной близости от микроскопа. Кофе был излюбленной формой подкупа Клэр. – Ты ведь не против? В холодильнике, у раковины.

Над раковиной в лаборатории, вдоль подоконника, располагалась коллекция разнообразных диковинок. От них бы следовало избавиться, но Дадли рьяно их оберегал. Многие считали это дурновкусием, а в других больницах доходило до судебных разбирательств. Некогда подобная коллекция демонстрировала мастерство собравшего ее ученого. Никто не знал, кто выставил эти экспонаты, – судя по степени разложения, это было сделано десятки лет назад. Они всегда здесь были, замершие в формальдегиде. Яичник не больше миндального ореха, зажатый в зубах тератомы, и прядь светлых волос, нежно обвивающая его. Поперечный срез легкого, застывшего без возможности вдохнуть, и тянущие свои желеобразные щупальца бронхиолы. Любимчиком Кесты был идеально сформированный эмбрион, ребенок размером с ее большой палец, с пальчиками на руках и ногах, гладкий, бледный и без единого изъяна, застывший во времени, бессмертный и нерожденный. Это был венец творения, заключенный в одноместную стеклянную утробу. Заметив, что на ребенка падает слишком много солнечного света, Кеста осторожно передвинула банку на другую сторону, позволяя другим образцам принять удар на себя. Она нашла оставленные Клэр стекла с материалами и перенесла их на свой стол.

Его появлению предшествовал скрип линолеума – патологоанатом Дадли Кэринг распахнул двери носком коричневого лофера и, пошатываясь, вошел в лабораторию, погребенный под горой папок из плотного картона.

– Доброе утро, дамы! – поприветствовал он, а затем застонал, когда папки рухнули на его стол. – Только посмотрите на все эти бумажки! Мне нужно проштудировать все до междисциплинарного совещания в полдень. – Дадли поправил галстук, который носил всегда, хоть он и постоянно мешал ему, что бы он ни делал.

Как и Кеста, Дадли был трудоголиком и при этом – самым опытным патологоанатомом из всех, кого она знала. В тех сферах жизни, которые он считал менее значимыми, чем рассечение мертвых тел в поисках того, что их убило, – а это были все прочие сферы жизни Дадли, – он вообще не прикладывал никаких явных усилий. Однажды, когда он недоглядел за своим своенравным галстуком и тот опустился в грудную полость особенно обезображенного трупа, он просто его обрезал. Кеста подозревала, что галстук так и остался в мужчине, когда Дадли его зашивал. «Дадли – призрачное знамение твоего будущего, если ты разведешься с Тимом», – злорадно пророчествовала Джесс, когда познакомилась с Дадли на рождественской вечеринке в лаборатории несколькими годами ранее, и тот попотчевал ее длинным рассказом о симпозиуме по раку груди, на котором недавно побывал в Дерби.

– Кеста, мне надо с тобой поговорить. Это важно, – сказал он, не глядя на нее. Кеста часто задумывалась, каково это – видеть мир глазами Дадли, учитывая, что ему было невероятно тяжело смотреть людям в глаза: и мужчинам, и женщинам, и его взгляд всегда блуждал по телу, никогда не осмеливаясь подняться к лицу. Возможно, именно по этой причине он был таким блестящим патологоанатомом.

Телефон на рабочем месте Кесты зазвонил, прерывая их. Она взяла трубку и заметила, как на лице Дадли отразилось разочарование. Разговор придется отложить.

– Отделение патологии, слушаю.

– Ты сказала, что это ганглиоцитома. И ты была права, – раздался голос на том конце провода.

– Доброе утро, мистер Пафидес.

– Все остальные думали, что это анаплазия, диффузная опухоль, но ты была непреклонна. У тебя на такие вещи шестое чувство срабатывает, так, Кеста?

– Как прошла операция, Паф?

– Очень кроваво, но чертовски хорошо, благодарю, – ответил он с той самой бесцеремонной уверенностью, свойственной людям, что сажают самолеты, отправляют в бой других и приравнивают ковыряние в чужом мозге в поисках опухоли к нашариванию жвачки на дне чужой сумки. – Убрали все за один заход. Парень теперь пойдет на поправку.

– Рада это слышать, – произнесла Кеста. – Сегодня мне нужна была хоть капля хороших новостей.

Когда она положила трубку, Дадли вскочил и подошел к ее столу, не успела она и слова сказать.

– Мне нужно с тобой поговорить, – прошептал он, а затем бросил полный недоверия взгляд на Клэр. Его лицо приобрело тревожный багровый оттенок. Он оперся на рабочий стол Кесты и начал наглаживать пальцами ящики, будто мог нащупать там правильные слова, напечатанные шрифтом Брайля.

– Слушай, Клэр, – окликнула ее Кеста, – я только что вспомнила, что внизу одна нога ждет не дождется, когда ее заберут из морга.

– А Фил не может?

– Фил мертв, дорогая, припоминаешь? Кажется, в мире случился зомби-апокалипсис или вроде того.

– Черт, я забыла про Фила. Бедняжка Фил. Пойду схожу. – Клэр неторопливо вышла из лаборатории, сетуя на гибель их бывшего ассистента, а Кеста провожала ее взглядом, пока распашные двери не захлопнулись.

– Я просто хотел сказать тебе, что снова связался с проектом «Рассвет», но они пока ничего не решили, – прошептал Дадли. – Мне жаль.

Кеста пожала плечами.

Как только правительство объявило о создании специальной исследовательской группы для изучения происхождения вируса, Дадли тут же подал заявку. Кеста узнала, что он сделал это и от ее имени, только спустя месяц после предположительной смерти Тима. Тогда он сказал ей, что не хотел тревожить ее подобными новостями, пока она находится в трауре, будто четырех недель было вполне достаточно, чтобы кто-либо мог как следует оправиться после чудовищной кончины спутника жизни. В конце концов Кеста смирилась с тем, что, по всей вероятности, это была неуклюжая и неуместная попытка Дадли помочь ей. Он решил, что ее нужно занять делом, но и представить не мог, насколько она уже занята.

– Так как ты держишься, – спросил он ее, – если честно?

– Так же, – ответила она.

– Ни лучше ни хуже?

– В общем-то, да. – Кеста попыталась вернуться к микроскопу, но его рука оказалась на ее плече и сжала его.

– Что ж. Ну, ты знаешь, где меня найти, – пробормотал Дадли, – если тебе что-то потребуется.

– Вон там. – Она указала на его стол.

– Да. Да, точно. Я всегда там.

Дадли прошаркал обратно к своей горе бумаг и снова принялся копаться в папках. Кеста повернулась к микроскопу, но что-то было не так. Она не заметила, как это случилось. Дадли действовал, как полтергейст. Фотография Тима лежала лицом вниз на ее столе. Такое происходило уже в третий раз с тех пор, как она объявила всем, что он умер. Кеста ощутила, как вспыхнуло ее лицо. Она протерла рамку рукавом халата и вернула ее на прежнее почетное место, а затем провела рукой по плечу там, где только что лежала ладонь Дадли.

* * *

Медленно протекали часы, меняя небесные краски одну за другой. Несколько мазков крови, кусочек трахеи, полупрозрачный срез тонкой кишки – разложенные на стеклах, оцененные и изученные. Глаза Кесты постепенно начали уставать от постоянного вглядывания в микроскоп. Пока Дадли готовился к междисциплинарному совещанию, а Клэр пыталась понять, с чего начать секционирование отрезанной ноги, Кеста подумывала спуститься в хранилище – хотела поискать крем со стероидами для Тима.

– Похоже на немецкую сосиску, правда? – воскликнула Клэр. – Ну, если не обращать внимания на стопу, конечно. О, добрый день, могу я вам помочь?

Женщина в черном костюме с юбкой стояла в дверях, и ее голос, как луч фонарика, рыскал по помещению, ослепляя всех, кого касался.

– Миссис Шелли?

Кеста не посмела повернуться. Она ощутила, как холод разлился по ее шее. Пальцы вцепились в стул, на котором она сидела. «Они знают, – подумала она, – вот каково это, когда тебя разоблачают».

– Я ищу... миссис Шелли, – повторила женщина, когда ей никто не ответил, перепроверив имя Кесты в папке, которую держала в одной руке. В другой у нее был дипломат. Коленки Кесты затряслись. Тим бы сказал ей, что она сделала все, что могла, и теперь не стоит им сопротивляться, лучше просто по-тихому сдаться. Но это было не в характере Кесты.

– Я все могу объяснить... – начала было она, но женщина не дала ей закончить.

– О, и доктора Кэринга. Я пришла за доктором Кэрингом и миссис Шелли. Это вы двое, так?

Воздух со свистом вырвался из легких Кесты, и она вытащила из сиденья впившиеся в него ногти. Те побелели: вся кровь отхлынула от них.

– Я доктор Кэринг, здравствуйте, – представился Дадли, протягивая незнакомке руку, – а вы?

– Идите за мной, – рявкнула она, не обращая внимания на руку Дадли, вышла за дверь и зацокала по коридору. Они последовали за ней, оставив Клэр и ногу в лаборатории.

Женщина скорее маршировала, чем просто шла. Она победоносно покачивала дипломатом, будто это была голова, которую она сняла с плеч своего врага. Кеста никогда ее прежде не видела. Казалось, она ведет их в администрацию. Ворвавшись в кабинет директора больницы, она уселась за чужой стол как за свой собственный. Затем закинула на него дипломат, щелкнула замками по обоим углам, широко распахнула его пасть и вытащила айпад. Со скрипом откинулась на спинку кожаного кресла и обвела внимательным взглядом двух людей, безвольно стоявших перед ней.

– Я работаю на Министерство обороны и безопасности Великобритании, – наконец произнесла она. – Я здесь, чтобы обсудить ваши заявки на участие в проекте «Рассвет».

Кеста почувствовала, как возвращается головокружение, а булавки и иголки вновь впиваются в конечности. Ей нужно было присесть, отдышаться, но, поскольку женщина не предложила ей стул, она так и осталась стоять, потрясенная происходящим. Значит, это еще не конец. Это только начало.

– Вы успешно прошли отбор. – Она продолжила: – Уверена, ваши квалификация и опыт окажутся для нас полезными. Однако исследование, в котором вам предстоит принять участие, сопряжено со значительными рисками. Работа будет напряженной. Работа будет опасной. И есть большая вероятность, что вы спровоцируете вторую волну заражения. – Женщина рассмеялась, и их словно окатило раствором едкой щелочи. – И тогда мы облажаемся по-королевски. Нет. – Она провела наманикюренным пальцем по экрану. – Я не должна шутить о таком. Я прекрасно осознаю объем работы, и вам бы тоже не помешало. Советую привести ваши дела в порядок. Крайне важно, чтобы вы были с собой честны в этом вопросе. Вы готовы присоединиться к проекту «Рассвет»?

– Да! – выпалил Дадли и тут же закрыл рот обеими руками. Он дрожал, сдерживая восторг и честолюбие, словно только что выиграл минивэн в телеигре. Он инстинктивно потянулся к руке Кесты, но она лишь отдернула ее.

Она ждала этого момента с тех самых пор, как Тима укусили. Теперь ее застигли врасплох, и она испытывала только самый настоящий ужас. Что, если она не справится? Что, если облажается? Что, если подведет Тима? Столько переменных, столько всего, что может пойти не по плану. В ушах звенело. Она качнулась вперед, ухватилась за край директорского стола. Мысли ее затуманились. Перед глазами все плыло. Губы женщины двигались, но Кеста ее не слышала, не могла сосредоточиться на ее словах. Что-то о допуске по биобезопасности. О потребности ежедневно ходить новым маршрутом до места работы, чтобы избежать обнаружения. О необходимости соблюдения абсолютной секретности. В голове Кесты крутилось одно: «Да я чемпионка мира по хранению секретов!»

Внезапно в ее мозгу что-то щелкнуло. Она сглотнула, в ушах перестало звенеть, неприятный жар предобморочного состояния начал спадать. Дадли что-то говорил.

– «Стрэнд»?

И женщина ответила:

– Да, технически центр располагается под «Стрэндом». Проект «Рассвет» был обустроен много лет назад рядом с платформами давно заброшенной станции метро «Стрэнд», в полумиле под землей. Очень изобретательно, на самом деле.

Кеста была ошарашена. Местонахождение проекта «Рассвет» замалчивалось в СМИ. Она была совершенно уверена, что все биологические исследования ведутся в Портон-Дауне, в милях от Лондона, на просторах Уилтшира. А оказалось, что сверхсекретная операция разворачивалась прямо в центре города. Когда Дадли с ликованием стремительно вывел свою подпись на экране айпада, Кеста задумалась, не вскрыть ли ей вену, чтобы подписаться кровью.

– Мы беспокоились, миссис Шелли, – начала женщина, протягивая ей айпад, – что для вас это может оказаться слишком, учитывая недавнюю смерть вашего мужа. Вы точно уверены, что справитесь с трудностями проекта «Рассвет»?

Кеста ощутила, как где-то в глубине ее тела пускает корни зародыш ее ответственности перед Тимом. Вот уже три месяца она поддерживает в нем не-жизнь. Теперь пришла пора вдохнуть в него жизнь.

– Где подписать? – спросила она.

Глава четвертая

Случившееся назвали катастрофической чрезвычайной ситуацией. Крупным стихийным бедствием. Отовсюду говорили на военный манер про какие-то уровни угрозы, будто демонстрируя, с какой решимостью будет встречен этот беспрецедентный вирус. У большинства людей из-за этих «уровней» создавалось впечатление, что возникший вирус пугающе быстро прокачивался, как персонаж игры Call of Duty. Когда в новостях принялись вопить о готовности к чрезвычайному протоколу третьего уровня, подразумевавшему организацию блокпостов, введение военного положения и запрет на выход из дома, Тим невинно спросил: «А куда делись первый и второй?» Большинство лондонцев поступали так, как им велели, потому что собственными глазами видели, что случится, если они не будут следовать указаниям. Это нужно было пережить самому, чтобы понять.

Однако вирус можно было назвать каким угодно, только не хитроумным. Он не прибегал ни к скрытности, ни к уловкам, чтобы распространиться, как делают приличные вирусы. Он не проникал в организм незаметно, подобно грабителю, пробирающемуся в дом через окно, крадущему иммунитет и оставляющему человека в блаженном неведении до момента, когда становилось слишком поздно. Этот вирус действовал на физическом уровне. Он был жесток. Он предупреждал о своем приближении, потому что вы видели, как он несется на вас, и вы знали, что заразились, потому что он глубоко вонзался своими клыками в вашу руку, вырывая куски плоти и нанося дополнительный урон – миссия выполнена. Этот вирус жадно пожирал вас, становясь осязаемым предвестником вашей скорой кончины. Именно это видели люди, наблюдавшие за происходящим со стороны, слишком напуганные, чтобы отвести взгляд.

Все выглядело так, будто наступил конец света.

Он распространялся яростно. У него не было инкубационного периода – Кеста видела, как зараженные пациенты умирали и уже через несколько минут восставали, атакуя и кусая новых жертв. Это был вирус, распространявшийся в прямом эфире.

Во многих отношениях было удивительно, что выжидали так долго. Целых три дня. Инфекцию должно было уничтожить. Лондон обратился. В нем разрастались метастазы. Он стал злокачественной опухолью, которую необходимо было вырезать. Ампутировать ядовитую плоть, прижечь заразу, потому что других вариантов не имелось. Лондон превратился в открытую могилу, и остальной мир церемонно выжидал, когда станет достаточно безопасно, чтобы засыпать ее землей.

Эпидемия длилась шесть недель, пока последнего зараженного не поймали, после чего карантин был официально снят. Ни один укушенный не остался в живых, все жертвы была ликвидированы.

Кроме Тима, разумеется.

В начале вспышки никто не поднимал разговор о лекарстве, поскольку все были слишком заняты, спасаясь от вируса. Физическая потребность высматривать и выжидать, спасаться и прятаться, думать о том, как именно тот или иной предмет, находящийся при тебе, можно использовать в качестве оружия против врага или, что хуже, – против тебя самого, выкачивала из мозга весь кислород и не оставляла места для теоретических рассуждений. Быть все время настороже – требующее полной концентрации состояние, и Кеста, далеко не прирожденная спортсменка, совершенно выбилась из сил в первую пару недель, стараясь подавить нарастающий ужас. Но, как и всегда, когда приходится отдавать себя без остатка, люди постепенно адаптировались к жизни в осаде. Они хорошо усвоили, что помощи не будет. Самозащита стала привычным делом. Все переобулись в кроссовки.

Кеста вела медицинские заметки, основанные на собственных наблюдениях, с самого начала распространения инфекции. Она провела много мрачных дней и еще более мрачных ночей в попытках найти смысл в бессмыслице. Без опоры на логику, на данные, без доказательств Кеста попросту сошла бы с ума.

Обычно, когда дело касалось науки, Кеста знала даже слишком много: например, стоит ли тревожиться из-за вот того пятнышка, нужно ли показаться какому-нибудь врачу с этой родинкой. Но про этот вирус Кеста не знала ничего. Впервые в жизни она испытала страх. Настоящий страх, не поверхностный, не легкий как паутинка, а глубоко укоренившийся в ее теле, будто вокруг ее сердца сам собой захлопнулся саркофаг. Но она должна была сохранять спокойствие ради Тима. Ей необходимо было узнать все, что удастся, как можно скорее, чтобы развеять его страхи – и свои собственные.

Тим оставался верен себе: он по привычке прибегал к юмору, чтобы отвлечь их обоих от разворачивающегося снаружи апокалипсиса. Он не хотел, чтобы его жена тревожилась из-за того, что он сам переживает, поэтому прикидывался, что его ничто не беспокоит. Он методично пересматривал коллекцию классических фильмов о зомби, чтобы подобрать подходящие слова для описания того, что они наблюдали.

– «Поезд в Пусан» – мой личный фаворит и великолепный пример того, что зомби в мгновение ока могут переходить из режима ожидания в режим атаки, – говорил он. В то время никто из них не разглядел зловещей иронии, с которой прозвучало это предзнаменование. – Вот они кажутся сонными, будто после лоботомии, а в следующую секунду они уже несутся на огромной скорости, чтобы загнать свою добычу. Хотя не думаю, что наши зомби такие же быстрые, как в «Войне мировZ». Скорее, как в «Зомби по имени Шон»: бегают еле-еле, стаями, – заключил Тим, указывая на экран своего ноутбука – он поставил сцену на паузу, чтобы она могла ее посмотреть, когда закончит читать «Клинические инфекционные заболевания».

– Ухудшение двигательных навыков и то, как они постепенно будто бы отключаются на наших глазах, явно указывает на какой-то новый тип неврологического нарушения, – заметила с дивана Кеста, переломив корешок книги и раскрыв ее пошире на коленях, – хотя есть случаи заражения водными амебами, когда пациенты страдают от проблем с координации движений, а затем полностью теряют над ней контроль. – Она тут же записала «проверить случаи с амебами, поедающими мозг» у себя в блокноте, решив позже заняться этим вопросом.

Прошло четыре недели с момента вспышки, и проект «Рассвет» был всего лишь слухом, распространяющимся тем же способом, что и вирус, – через рот. Тогда у него еще не было названия. Он стал символом веры. Кем-то, кто открывает входную дверь, чтобы впустить кричащего незнакомца, убегающего от стаи преследующих его зомби, провожает его вниз, в недра непроглядно-темного дома, протягивает ему чашечку чая и предоставляет ему место на полу среди других таких же несчастных, затаившихся во тьме. А их разговоры о лекарстве были подобны свету, зажегшемуся в той комнате.

Теперь проект «Рассвет» оставался единственной реальной надеждой Кесты на спасение Тима.

Когда она проходила через внутренний двор, направляясь к дому, тревога начала рассеиваться, перерождаясь в нечто, похожее на оптимизм. Ей не терпелось поделиться новостями с Тимом, но сначала ей нужно было пройти мимо Альберта – сидевшего на посту консьержа.

– Выглядишь так себе, – заметил он, уставившись на нее поверх своих диковинных очков. Было похоже, что он купил их на какой-то гаражной распродаже или нашел в рождественской хлопушке. Кеста была убеждена, что на очки не имелось соответствующего рецепта от врача.

– О, благодарю, я в порядке, правда, – сказала она, стараясь спрятать за спиной несколько подозрительных пакетов, которые могли ее скомпрометировать, на случай, если Альберт предложит их донести. – А вы как?

– Не жалуюсь, дорогуша, не жалуюсь. – Он отложил газету, чтобы как следует рассмотреть Кесту. Он управлял этим зданием с тех самых пор, как в восьмидесятых его переоборудовали из заброшки в жилые апартаменты, в те времена, когда весь Уоппинг был всего лишь забытой богом помойкой. Почти так же этот район выглядел и сейчас, после того как вирус разгромил его. Альберт дважды служил в Персидском заливе и любил порядок: чтобы всё – включая жителей дома – было на своих местах.

Пока что ничто не ускользало от внимания Альберта. Кроме Тима.

– Тебе с чем-нить помочь там, наверху? – Даже его забота больше напоминала угрозу из-за растянутых ист-эндских гласных и грубого, как наждачка, голоса.

– Нет, спасибо.

– Чайку?

Альберт верил, что чай – настоящее лекарство кокни от всего на свете. И готовил его на совесть, вкладывая в него любовь и немало времени. Жильцы могли подойти к нему в самый разгар дня, чтобы спросить про почту или пожаловаться, и Альберт гремел в ответ: «Завариваю, дружище, завариваю!» Кеста соглашалась на это предложение достаточно часто, чтобы не возникало проблем, но пила чай только на посту консьержа. Она выдумала удобную ложь – из которой теперь состояла ее так называемая жизнь: лоскутное одеяло из кусочков обмана, – будто прием гостей в квартире нарушает ее душевное равновесие. Альберт не знал, что делать с плачущей женщиной. Мужчины, которым отрывает ноги на войне – одно дело, обыденность, но женщина, оплакивающая умершего мужа? Настоящий кошмар.

– Мне надо закинуть ужин в микроволновку, – сообщила Кеста, – но я все собиралась спросить: не осталось ли у вас в кладовке запасного вентилятора? В квартире душновато.

– Дед из сороковой взял его на той недельке, – с досадой сообщил Альберт, – но для тебя могу отнять. Притащить наверх? Если что, не вопрос.

Кеста пробормотала что-то о том, что она не желает способствовать гибели пожилых людей от тепловых ударов, и неуклюже двинулась к лифту. Альберт разглядывал ее пакеты, стараясь определить их содержимое: вино, кофе, еще вино, возможно, готовая еда. Он вернулся к чтению вечерней газеты.

– Тебе б поберечься, девочка. Ешь получше. Дома готовь. Спи побольше. Слышишь?

– Слышу. Доброй ночи, Альберт.

– Ага, дорогуша.

Оказавшись в лифте, Кеста привалилась к стенке и ощутила, как выравнивается биение ее сердца. Она каждый раз опасалась столкновения с Альбертом. Чем ближе она была к дому, тем больше боялась разоблачения.

Когда двери лифта открылись на втором этаже, она замялась. Ее не покидало постоянное беспокойство о том, что ее выдаст одно из двух: звук или запах. Она знала, что Тим не сможет самостоятельно выбраться из квартиры, но были и другие варианты развития событий, из-за которых свидетельство его присутствия могло просочиться в другие части здания и привести к тому, что Альберту придется позвонить ей в домофон.

В этот вечер запаха не было. Кеста открыла входную дверь и отпихнула с дороги кусок уплотнителя. Скинув кожаную куртку и ботинки, она в одних носках скользнула на кухню, вынимая из пакетов покупки: одну бутылку вина, следом вторую и кофе. Она открыла холодильник, вытащила «Шабли» с завинчивающейся крышкой и пакет с кровью, сунула в задний карман джинсов флакончик с успокоительным. Она знала, что алкоголь только все усугубляет – ее тревогу, бессонницу, всеобъемлющее чувство обреченности, – но убедила себя, что, как бы это ни выглядело со стороны, она совершенно точно еще не пала на самое дно. Сегодня вечером у нее были хорошие новости. Она прошлепала обратно в коридор.

– Привет, красавчик! Как ты сегодня вечером? – спросила она, закрывая за собой дверь в спальню Тима ногой. Это был глупый вопрос, но ведь все подряд задают его, особенно тем, чей единственный допустимый ответ мог бы звучать так: «Чертовски ужасно, спасибо». «Очень по-британски – никогда не говорить, что действительно чувствуешь», – отметила она, выставляя вино, флакончик с лекарством и пакет крови на прикроватный столик. – Прости, что не смогла вернуться пораньше, – сказала Кеста, облокотившись о край кровати Тима, – но угадай что?

Желтый глаз – тот, что не вжимался в подушку, подложенную ему под голову, глядел на нее так, будто в действительности ее здесь не было. Иногда Тим мычал, когда она заходила в комнату, – то была попытка придать словам форму. Иногда ей казалось, что он рад ее видеть. Но не сегодня. Кеста сжала его плечо.

– Меня приняли в проект «Рассвет»! – сообщила она. – Поверить не могу. Дадли, видимо, замолвил за меня словечко. В общем, – она склонилась ближе к его лицу, стараясь удержать его взгляд, – это значит, что у нас появился повод для надежды, Тим. Мы наконец-то сможем добиться прогресса в твоем выздоровлении.

Тим не казался слишком обнадеженным. Воздух со свистом вырвался из его легких, когда он попытался перевернуться на спину и замер, удивленный тем, что не может двинуться дальше, а затем озадаченно взглянул удерживающие его на наручники. Он застонал, потряс запястьем, предпринимая попытку освободиться. Вновь поднял глаз на Кесту; нейроны в его голове то вспыхивали, то гасли, и где-то глубоко внутри зародилось осознание, что это она ответственна за его затруднительное положение. Наблюдать, как он мучительно пробует во всем разобраться, сложить кусочки этой страшной головоломки воедино, всегда было для нее пыткой.

– Все хорошо, – утешила его Кеста. – Давай-ка посмотрим, может, мы сможем сделать твое положение... не скажу, что лучше, но хотя бы менее ужасным.

Он оставался один в квартире почти двенадцать часов, и ему ничего не оставалось, кроме как пялиться в бескрайние просторы белого потолка над его головой. С каждой неделей его толерантность к седативным увеличивалась. Кеста не хотела, чтобы Тим все время находился под действием препаратов. Просто она по опыту поняла, что так будет лучше. Как-то раз она решила вовсе не давать ему успокоительное, и сознание Тима заволокло красным туманом. Между ними произошла серьезная потасовка: Кеста укрепила свои позиции, скрывшись за шкафом-купе, а Тим свободной рукой рассекал воздух, пытаясь добраться до нее, пока ей не удалось его вырубить. Без своих лекарств Тим выглядел в точности как ходячие мертвецы, которых Кеста видела собственными глазами, – враждебно и хищно.

Она щелкнула по шприцу, выгоняя пузырьки воздуха.

На том месте, где прежде был ее муж, теперь находилось пустое место. Казалось, он следил за тем, как она опустошает шприц, вводя в него лекарство. Его дыхание замедлилось почти сразу же, он улегся на бок, подтянув колени к груди. Он всегда так спал, свернувшись в клубок, словно креветка без панциря. Кеста откинула его светлые волосы и вгляделась в его невидящий глаз, когда его сознание начало уплывать.

– Ты мной гордишься? – спросила она Тима, нежно ощупывая его закованную руку в поисках пригодной вены, в которую можно было бы вставить новый катетер. Она подвесила пакет с кровью на стальную стойку, чтобы гравитация сделала свою грязную работу. – Как думаешь, что там будет, на проекте «Рассвет», а? – Тим не ответил, даже не дрогнул, но Кеста продолжала, будто он что-то сказал, поскольку после почти двадцати лет совместной жизни она в точности знала, что бы он ответил, если бы все еще мог говорить: – Обещаю, я постараюсь быть максимально дружелюбной и не выводить людей из себя прямо с порога. – Она подмигнула ему, устанавливая таймер на два часа и отступая, чтобы посмотреть, как эритроциты бегут по пластиковой трубке прямо в его руку. – А вдруг они уже вот-вот найдут лекарство? – Она сдавила его руку, чтобы кровь быстрее попала в его организм. – Это было бы здорово, правда? Мы бы смогли вылечить тебя за считаные недели.

Перевернув его руку, она заметила сыпь, которой прежде не наблюдала. Неужели у него вырабатывается резистентность к переливаниям? Она надеялась, что нет. Она вполне могла обойтись без нового повода для беспокойства.

– Болит? – задала очередной вопрос Кеста, мягко проводя пальцами по высыпаниям, зная, что ответа не последует. Она наклонилась, чтобы поцеловать его пальцы, вдохнуть забытый запах, который теперь, когда вирус поглотил его, был где-то далеко-далеко. – Разумеется, я не смогу сразу им о тебе рассказать. – Произнося это, она провела его пальцами по своим губам. – Но когда наступит подходящий момент, мы позволим им помочь нам. Мы вылечим тебя, Тим, знаю, что вылечим. Обещаю.

Момент был донельзя интимным: ее кровь заменяла его, пытаясь вымыть вирус, заставить Тима жить дальше, цепляться за жизнь. За те три месяца, что Кеста выхаживала его, она пользовалась двойной схемой пополнения медицинских запасов: тайно заказывала для лаборатории чуть больше, чем нужно, и подворовывала. Пока никто не заметил. Сегодня ей повезло: после клинических испытаний лекарств против лейкемии в клинике осталась партия инъекционных химиопрепаратов.

Кеста несколько недель кружила вокруг сестринского поста, завязывая пустые беседы, надеясь, что ей повезет, и все это время пожирала глазами содержимое холодильника с лекарствами. Сегодня впервые за все это время ей удалось обманом пробраться мимо консультанта, двух медсестер и администратора и вернуться домой с трофеями. Раньше она не крала ничего столь сильнодействующего, но тут подумала и решила, что игра стоит свеч, раз самое худшее с ней уже произошло. Она старалась поддержать те крохи здоровья, что еще остались у Тима, и пыталась предотвратить дальнейшее ухудшение. Она прекрасно осознавала, как рискует, вводя ему новый препарат на дому, но решила смириться с неизбежным. Кеста вздохнула с облегчением, когда увидела, что к лекарству прилагается инструкция.

– Будет немного холодно, – предупредила она, вытаскивая свою особую добычу из пакета и согревая небольшой стеклянный пузырек между ладоней, как загустевший лак для ногтей, который требовалось слегка растрясти. Каждый жест любви в последнее время приобретал особый оттенок. – Это может остановить распространение вируса в твоем теле, – объяснила ему она. – Исследования показывают, что многие вирусы положительно отвечают на химиотерапию, так что попытаться стоит. Правда ведь? – Кеста вытянула жидкость из флакона шприцем и быстро, чтобы не передумать, вколола ее в живот Тима.

Тим никак не отреагировал. Кеста прижала к месту укола круглую салфетку, чтобы, если выступит кровь, промокнуть ее. Но крови не было. Она надавила снова, на этот раз сильнее, вдавливая салфетку в ранку ногтем. Желтый глаз смотрел на нее все так же, а где-то глубоко под его поверхностью спал Тим.

Глава пятая

В половине шестого следующим утром Кеста принесла фотографию в гостевую спальню и аккуратно поставила ее на прикроватный столик так, чтобы Тиму было ее видно. Возможно, она пробудит что-то в его памяти, напомнит ему о том, кем он был. Может, составит ему компанию, пока Кеста на работе. Если действие седативных слегка ослабнет и он повернется в кровати, то сможет увидеть ее лицо, ее глаза, смотрящие на него в ответ. Она будет здесь, с ним, даже когда не сможет физически быть рядом. Она подвинула рамку, поставив ее под таким углом, чтобы в ней не отражался свет огоньков монитора. Это фото было гордостью и отрадой Кесты, хотя она никогда не признавалась в этом Тиму. Оно всегда вызывало у нее улыбку. На нем Тим был запечатлен в ослепительно белой рубашке и темно-синем пиджаке, который однажды будет забыт в такси, взятом после вечеринки в честь помолвки их друзей. Ее волосы цвета черного чая тогда были длиннее, почти до талии, а челка зачесана набок и убрана за ухо. Она была в платье, которое даже не помнила, как купила. Кеста взглянула на саму себя на снимке, и больше всего ее расстроил неудержимый оптимизм, который излучал весь ее образ. Тогда они еще не знали, что грядет.

– Ты помнишь ночь нашего знакомства? – обратилась она к Тиму.

Он пошевелился на кровати, от усилия издавая приглушенные звуки – «ах, ах, ах»,– и ворочаясь туда-сюда на простынях, но в конце концов сдался, не справившись с напряжением. Откинул голову на подушку и уставился вглубь комнаты.

– Я помню, – продолжила она, – будто это было вчера...

Он заслонил ее своим телом, как щитом, преградив путь сердитому типу, поправлявшему свой жилет. Взял ее за руку... вообще-то, даже за обе руки, обхватив ее ладони своими так, будто она была пламенем, которому он не хотел дать погаснуть. Он держал их, решительно оторвав от чужого жилета ее пальцы, скрутившиеся в упрямый узел, который ему еще только предстояло распутать.

– Отпусти меня! – закричала Кеста, отшатываясь. Она была возмущена. Возмущена дерзостью этого мужчины. Обоих мужчин. Вот почему у нее было правило – не ходить в бар колледжа. Только посмотрите, чем все обернулось, стоило ей его нарушить, – полный беспредел: незнакомец схватил ее за руки, чуть не началась первая в ее жизни драка. Она чувствовала себя обманутой. Она была не из тех женщин, кого можно лапать всем, кому вздумается. Она ему покажет.

Собрав все имевшиеся силы, Кеста отпрянула, вырываясь из рук незнакомца, упираясь каблуками в пол. Он был липким от пролитого пива и неизвестно каких еще напитков, и ее туфли то и дело скользили. Она попалась на его удочку, удерживаемая только его хваткой, которая становилась лишь крепче, когда она пыталась вырваться. Она никогда его прежде не видела. Он появился перед ней из ниоткуда, вытащил из ссоры, за леску подтянул к себе, и вот она уже барахталась на танцполе, ловя ртом воздух.

– Не могу, – сказал он. Его волосы окрашивались то в красный, то в синий в кричащем свете диско-шара. Глаза становились зелеными, затем желтыми, зубы сверкали в неоновом сиянии, словно виниры. – Я не могу этого сделать, – вновь поддразнил ее он, – потому что у меня есть стойкое ощущение, что этого бедолагу... прости, как тебя зовут?

– Марк.

– Что мать Марка не узнает его с утра, если я отпущу тебя.

Марк в жилете уставился на нее из-за плеча блондина, глядя так, как обычно глядели все мужчины: как на сумасшедшую, которая должна быть более благодарной за то, что к ней проявили внимание, прошеное или нет. Блондин, казалось, думал иначе. Он не переставая улыбался ей. С высоты своего роста он усмехался, смотря на нее, и она ощутила себя некогда погребенным сокровищем, которое теперь кто-то наконец выкопал и разглядел.

Кеста не особо ладила с людьми. И она определенно не умела строить отношения. В обычный вечер она бы отмахнулась от этого парня, как от простуды. Сказала бы что-нибудь колкое, чтобы заставить его остановиться, вынудить отступить. Сегодня она даже не могла сжать пальцы в кулаки, поскольку он все еще держал ее за руки. Его покушение на ее личное пространство – на ее драку, на ее пальцы – в другой ситуации вывело бы ее из себя. Он пах апельсинами и бергамотом, опасностью и свободой, всем тем, что, как она обычно убеждала себя, не могло ее впечатлить. Кеста всегда думала, что правая половина ее мозга была совершенно лишней. Она руководствовалась критическим мышлением, а не мимолетными чувствами. Его мягкие загорелые большие пальцы поглаживали ее костяшки, загрубевшие от многих часов, проведенных за работой с парафином и прочими лабораторными штучками.

– Да бога ради, кто вообще надевает жилет в бар? – выдохнула она, всем сердцем надеясь, что у блондина ничего подобного в гардеробе нет. – Мы же не в Фулхэме^[10].

– Согласен. Скажи, – ответил он, – вот же идиот.

– Полный идиот. – Она попыталась подавить смешок, и ее голос пискнул, будто кто-то выпустил воздух из старой волынки. – А впрочем, тебе какое дело? – добавила она. Ноги ее дрожали, как от качки: им впервые приходилось сдерживать пинки, обычно выручающие их хозяйку. – Я сама могу за себя постоять.

– Я заметил, – подмигнул ей блондин, – но почему тебя это вообще волнует? – Он убрал волосы с ее лица и заправил их ей за ухо пальцами, будто сотканными из шелка, и его губы оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. Она резко вернула прядь обратно, туда, где нравилось ей самой и где она закрывала половину лица, и его улыбка стала шире.

– Потому что действие всегда лучше бездействия. Субъективно говоря, конечно... – Она ощутила, как ее щеки покраснели, сердце забилось чаще, и заволновалась, что ее рука, которую он все еще держал в своей, переплетясь с ее пальцами, может выдать благоговейный трепет, который она испытывает, находясь так близко к нему, паря на грани между прежней жизнью и следующей.

– Даже теперь? – поинтересовался он, оглядывая ее сверху вниз, все ее ничтожные полтора метра роста.

– Вообще-то я неплохо орудую лезвием, – выпалила она, не понимая, зачем, почему вдруг так бесполезно выплыли ее знания по гистологическим рассечениям, которые она изучала на своем курсе, – господи боже, «лезвием», зачем она это сказала?!– и она тут же почувствовала себя так глупо, потому что никогда в своей жизни даже не пыталась ни с кем флиртовать.

Блондин вскинул брови. На его лбу собрались тревожные морщинки, но он пребывал в полнейшем восторге. Воздух искрился от сверхъестественного напряжения, их обоих слепили огни. Его рука обвилась вокруг ее плеч.

– Боже, даже не знаю, как это воспринимать, – рассмеялся он, прижимая ее к своему боку, словно ей там было самое место. – Так что он сделал, тот парень, Марк?

– Он был груб с моей... подругой.

– Какой подругой?

– Вон с той. Джесс. – Кеста развернула их обоих, как единое целое, чтобы указать на Джесс, стоявшую у другого конца барной стойки. Та уже отошла от оскорблений, которые Кеста приняла так близко к сердцу от ее имени, и опрокидывала шоты с двумя аспирантами. – Скажем так, он поставил под сомнение ее... м-м-м... нравственность. – Кеста не могла оторвать взгляд от серых глаз, которые, казалось, знали все, что произойдет с ней до конца ее жизни.

– Значит, не только идиот, но и ублюдок. – Блондин осуждающе посмотрел на Марка, отчего тот поплотнее запахнул свой жилет.

– И это неправда, – добавила Кеста. – Джесс чудесная. Ну, то есть... Джесс – это Джесс.

Барные огни выкрутили на полную мощность. Липкий пол предстал во всей своей мерзости, мужчины с пятнами пота и женщины с размазанным макияжем отшатнулись друг от друга в их ярком свете.

– Не такая чудесная, как ты.

Для Кесты и блондина все было иначе: свет заливал их обоих сиянием, от которого никто из них не хотел укрываться. Они стояли в молчании, открывшиеся друг другу, и сама судьба вспыхнула в крошечном промежутке между ними.

– Эй, Марк! – крикнул блондин, роясь в кармане пиджака в поисках какого-то предмета, а затем швырнул этот предмет ему, не отпуская Кесту ни на секунду. – Сфоткай нас.

Они позировали вместе. Это был конец, и это было начало. Для них обоих.

– Итак, где же ты была всю мою жизнь? – спросил он, когда Марк вернул ему камеру.

– Ждала, – просто ответила она.

* * *

Кеста переплела пальцы левой руки с его пальцами и ощутила, как вздрагивают его легкие, поднимаясь и опускаясь.

– Мне пора на работу, дорогой. Извини, придется тебя оставить.

Его волосы побелели с тех пор, как его укусили, и тщетно цеплялись за кожу его головы. Она дала ему дополнительную дозу успокоительного, мидазолама, крайне сильного даже для зомби, потому что не знала точно, в какое время вернется домой.

Кеста села на самый край кровати и подняла руку Тима, положив ее к себе на колени. Указательным пальцем она провела по его почерневшим венам, будто они могли привести ее к ответам. Погладила покрывшуюся пятнами кожу и каждый его палец, все это время думая о том, что, если он похудеет еще сильнее, ей, возможно, придется снять его обручальное кольцо, Тим бы не обрадовался, если бы потерял его. Она решила поискать, вдруг где-то завалялась старая цепочка или, быть может, какая-нибудь тесемка, и как-нибудь ее приспособить, чтобы он мог держать кольцо при себе.

– Забавно, что единственным правильным поступком в моей жизни стал тот, на который я никогда не рассчитывала, – продолжала Кеста, снова и снова проводя большим пальцем по тонкому золотому ободку. – Я привыкла думать, что работы для такой, как я, будет достаточно. Но то, что у нас было, – то, что у нас есть, – лучшая часть моей жизни, Тим. И я не готова сдаться, понимаешь? Я все исправлю.

Она могла сидеть часами, слушая его дыхание. Он все еще был где-то там и оставался ее мужем и в радости, и в горе, пусть даже в их случае худшего горя и представить было невозможно.

Но сейчас не время. Не стоит опаздывать в первый день работы в проекте «Рассвет».

– Пожелай мне удачи, – сказала она и задвинула засовы на двери.

Кеста не знала, что надеть, отправляясь на передовую апокалиптической вирусологии: наверное, подошло бы что-то вроде доспехов – защитить тело и укрыть уязвимые места. Когда практически живешь в белом медицинском халате, любая одежда превращается в нижнее белье, и, если отдельные предметы хоть немного сочетаются друг с другом, это уже достаточная дань моде. Она закуталась в беспроигрышную черную рубашку с пуговицами, влезла в джинсы, сунула ноги в ботинки, а сверху накинула свою видавшую виды кожаную куртку. В Англии стоял июль, поэтому одеться, как для ноября, было верхом благоразумия.

Уоппинг всегда выглядел так, будто каждую ночь его обчищали до нитки. Разваливающиеся склады, сползающие к зловонным песчаным отмелям Темзы, напоминали ей распотрошенные шкафы – дверцы выломаны, полки разбиты, их содержимое навечно кануло в воду. Если закрыть глаза и вдохнуть поглубже, прогуливаясь по этим мистическим улочкам, можно уловить ароматы специй – корицы, мускатного ореха, кардамона, ванили, экзотических чаев и опьяняющего рома, – витавших в воздухе над кораблями дельцов в ту эпоху, когда в этой части Лондона бурлили торговля и надувательство. Старинные пабы, получившие свои имена столетия назад, забегаловки с джином для пиратов и палачей, революционеров и пьянчуг. Они пережили войны, но не вирус. Некоторые из них в ожидании генеральной уборки по-прежнему были оцеплены кричащими красными лентами, предупреждавшими прохожих: держитесь подальше. Уборка не затихала. Никто не мог гарантировать, что отбеливатель и мойки высокого давления, которыми смывали остатки плоти и нечистот, предотвратят возвращение вируса, но их использование все равно казалось разумным.

Когда Кеста проходила мимо кладбища на Скандрэтт-стрит – зеленого уголка, окруженного деревьями, высившимися в молчаливой солидарности с безымянными надгробиями со смытыми временем именами, ей пришлось остановиться. Именно здесь Тима укусили. Ей приходилось проходить тут каждый день, и каждый раз она резко замирала, будто впечатывалась в стену скорби. Она пыталась подойти к этому рационально, дышать глубже, но пока ничего не сработало. Летними вечерами они с Тимом обычно ходили за напитками навынос в паб через дорогу и потом шли на кладбище, чтобы почтить память давно забытых мертвецов. Теперь же этот вид вызывал у нее сожаление. Если бы только в тот день они никуда не пошли... Если бы только притворились, что не видят тело, лежащее посреди дороги... Кеста наклонилась и прикоснулась к цветам, которые они с Джесс принесли сюда несколько недель назад и оставили у металлической оградки, охраняющей могилы. Цветы покоричневели и засохли, мумифицированные в голубом бумажном саване. Надо бы не забыть заменить их.

Поднимаясь по склону на Лоуэр-Тэмз-стрит, Кеста заметила вдалеке мужчину, который шел ей навстречу. Черное пятнышко, словно очерченный карандашом силуэт, становилось все больше и больше, пока она не различила шляпу, неуклюжую походку и трость. Завидев ее, мужчина принялся кричать ей:

– Здравствуйте, здравствуйте! – проорал он, приближаясь, и перешел на другую сторону дороги, отходя как можно дальше от нее. – Вы... с вами все в порядке? – Он, пошатываясь, сошел с тротуара на пустую велодорожку и поднял обе руки так высоко, как мог, размахивая тростью и стараясь удержать равновесие на дрожащих ногах.

– Все в порядке. Я не заражена, – отозвалась Кеста, тоже поднимая руки к небу, изящно, по-человечески.

– Понимаете, я только второй раз вышел. Надо посетить врача.

– Никто не заражался уже три месяца. Вы без проблем сходите на прием.

– Никогда не верьте тому, что они вам говорят, – резко произнес он. – Им нельзя доверять, правды они не скажут.

Кесте захотелось переубедить его, заверить, что он в полной безопасности. Но потом она осознала, что, когда старик говорил «они», он вполне мог иметь в виду именно ее. Она, вероятно, была самым существенным источником опасности, с которым он сталкивался со времен вспышки. Она отступила, чтобы позволить ему пройти.

– Они лгут. Будьте осторожны! – добавил он, потрясая тростью в воздухе. Он был прав. Люди действительно лгали. Она сама лгала всем вокруг.

Еще трое прохожих разыграли похожую пантомиму, пока она шла к Лудгейт-серкус и дальше по Флит-стрит. Каждый из них окидывал ее недоверчивым взглядом издалека и расслаблялся только тогда, когда она подходила достаточно близко и они могли оглядеть ее и обнюхать, дабы успокоить свои тревожные мысли. Странно, но совершенно опустевший Лондон Кеста еще могла принять. А вот видеть его столь негусто населенным, жалким, видеть страх в пустых глазах прохожих – все это усугубляло ее чувство одиночества. Почему-то это было даже хуже.

Подойдя к «Стрэнду», она заметила Дадли, поджидавшего ее на углу церкви Святого Климента Датского. Выражение его лица менялось по мере того, как он прокручивал в голове разговоры, которые ему предстояло вести на протяжении дня. Он держал в руках два стаканчика кофе, выставив их вперед, как старомодный боксер. Очевидно, он нервничал не меньше Кесты.

– Поджилки трясутся, – признался он, передавая ей один из стаканчиков.

Вместе они подошли к станции. Кеста поняла, что она, должно быть, проходила через эти двери тысячи раз, направляясь в университет или на встречу с Тимом в Ковент-Гардене. Потертые и порыжевшие, со зловещей железной решеткой, которая выглядела так, будто проржавела намертво. Станцию забросили в начале девяностых, поскольку старые лифты было слишком дорого ремонтировать. Дадли начал сражаться с решеткой, и тут голос, скрывавшийся за упомянутыми прутьями и кирпичной кладкой, резко велел им подождать.

Дадли опрокинул то, что оставалось от его кофе, на свои лоферы, а решетка со скрипом открылась автоматически. С другой стороны показалась женщина с седыми волосами и в белом халате.

– Быстрее, – словно выплюнула она и развернулась к ним спиной, так и не представившись.

Вся троица ступила во тьму, решетка за ними закрылась, и среагировали датчики движения – зажглась подсветка. Пустое коричневое пространство. Краска, в которой, вероятно, содержался свинец, облезала со стен. Женщина оглянулась на них. Она не улыбалась. Открыла другую дверь с помощью бейджа, который висел на шнурке у нее на шее. Следующая комната, уже перекрашенная, но кое-как, охранник с вежливой улыбкой, конвейерная лента, рентген-сканер. И пушка. Огромная.

– Доброе утро, – проговорил охранник, наблюдая за тем, как сумка Кесты безобидно проскальзывает через сканер.

– Доброе, – отозвалась она, задаваясь вопросом, можно ли увидеть с помощью рентгеновских лучей нечистую совесть.

Второй раз мелькнул бейдж, и Кеста ахнула, проследовав за их провожатой в новое, совершенно белое пространство, где ее ослепил яркий свет.

Станция метро почти полностью исчезла под натиском прогресса, словно забальзамированная под фасадом передового медицинского исследования. То был кошмарный пейзаж, напрочь лишенный всего человеческого, функционирующий сам по себе и обладающий способностью к восстановлению и регенерации. Каждая поддающаяся полировке поверхность ослепительно сияла. Ледяную белизну пронзал блеск стерильного металла. Люминесцентные лампы следили за каждым движением. По стенам на уровне талии и по полу вдоль стен тянулись цветные линии, которые указывали непосвященным путь сквозь лабиринт лабораторий, хранилищ, офисов и морозильных камер. Предположительно, где-то там, в глубине, была и столовая, хотя Кеста так и не сможет ее найти, только комнату отдыха. Под землей, в самом центре Лондона, расположилась лаборатория, равнодушно изолированная от повседневной жизни. Сотрудники, запакованные в многослойные защитные костюмы, неуклюже, как космонавты, перемещались по белым, словно обесцвеченным коридорам.

Пока они спускались все глубже, следуя за женщиной в белом, словно к центру Земли, мимо них, как в замедленной съемке, проплыла раздутая, казавшаяся еще больше из-за костюма химзащиты фигура, толкая перед собой тележку, где в алюминиевой клетке визжала обезьяна. В воздухе вокруг них, пробираясь под кожу, разливался запах аммиака, заползал в глаза и рты, находя путь даже через самые герметичные костюмы, призванные препятствовать его прохождению. Кеста прикрыла рот воротом. Каким бы она ни представляла себе проект «Рассвет», увиденное было совсем не похоже на ее фантазии.

Женщина привела Кесту и Дадли в общую раздевалку. Она проинструктировала их, велев убрать личные вещи в уже закрепленные за ними желтые шкафчики и переодеться в белые рубашки с капюшоном и широкие белые штаны, которые они обнаружили внутри. Волосы и уши необходимо убрать под плотные нейлоновые шапочки. На руки надеть синие резиновые перчатки. Обуться полагалось в уродливые синтетические сабо в тон. И не забывать про медицинские маски, чтобы прикрыть рот и нос, а также пластиковый щиток для защиты от кислотных брызг. Сняв куртку и ботинки, Кеста запихала их в свой лимонно-желтый шкафчик, а затем заметила ряд душевых кабин в дальнем конце комнаты, из которых все еще шел пар. Необходимая дезинфекция после утомительной десятичасовой смены.

– Это стандартная защита, – рявкнула женщина, имея в виду их снаряжение. – Уровни с первого по третий. Для четвертого – доктор Кэринг, это для вас, – попросите у своего руководителя химкостюм. Начальство на минус третьем этаже. Если ваша ключ-карта не открывает какую-то дверь, значит, у вас нет доступа. – Женщина бросила им по пластиковому прямоугольнику размером с банковскую карту, к которым крепились длинные желтые шнурки.

– А кто наш руководитель? – уточнил Дадли, тут же уронив свой пропуск на пол.

– Думаю, само собой разумеется, что здесь не курят. Кое-кто попытался и в итоге заболел туберкулезом, – сообщила женщина и вышла.

Дадли взглянул на Кесту. Его глаза были размером с чашки Петри.

– Хороший совет, – заметил он, – не курить рядом с патогенными бактериями. Кто бы мог подумать?

– И как с подобной проницательностью они все еще не нашли лекарство? – хмыкнула Кеста, засовывая ноги в сабо; при этом раздался звук, будто кто-то смачно пукнул. – Господи, мы выглядим как парочка злобных клоунов, – сказала она, любуясь отражением в зеркалах над рядом встроенных раковин. Она закрыла шкафчик на замок, использовав дату рождения Тима в качестве кода, и накинула шнурок пропуска на шею.

– Добро пожаловать на вечеринку, – раздался позади нее новый голос.

Кеста повернулась и увидела мужчину: он поднял свой визор и стянул тут же сморщившийся капюшон защитной рубашки. Над его головой поднимались наэлектризованные пепельно-русые пряди.

– Я профессор Лундин. Руководитель команды по инактивации патогенов. Вы, должно быть, Шелли и Кэринг. – Это был не вопрос.

Он был невысок, не выше Кесты, и было жутковато вот так смотреть глаза в глаза своему начальнику. Он улыбнулся с эмоцией, которую Кеста не смогла расшифровать и которая сразу же вызвала недоверие. Лундин выбросил по направлению к ней руку в синей перчатке, и, мгновение поколебавшись, она взялась за нее. Хватка его была крепкой, рукопожатие – безжалостным. Он сжал затянутую в резиновую перчатку руку Кесты, и ей почудилось вдруг, что вместо ладони у нее пакет с потрохами, который в магазине суют в задницу индейке. Хрустнули кости.

– Ну да, вроде того. Здравствуйте. Я Дадли, а это Кеста. – Теперь настала очередь Дадли терпеть рукопожатие этого ярого встречающего, которое грозило дислокацией суставов. Кеста представила, как Лундин откачивает из людей жизненные силы своим яростным приветствием и вбирает их в себя. Возможно, он пришел в эту жизнь, будучи близнецом-паразитом? Он был похож на человека, сожравшего собственного брата в утробе, – маленький эмбрион, который смог.

– Только фамилии, спасибо. Так будет... яснее, – добавил он, и так агрессивно хлопнул Дадли по руке, что тот отшатнулся и наступил на сабо Кесты. – Пройдемте за мной.

Лундин, переваливаясь, вышел из раздевалки, и Кеста с Дадли последовали за ним, слегка ошарашенные. Он ковылял, как малыш, которому вовремя не диагностировали дисплазию тазобедренных суставов, а его крошечные ручки пытались вернуть на место визор и капюшон. Кеста поднесла пропуск на шнурке к визору, чтобы рассмотреть свою фотографию со старого больничного пропуска. Даже держа его вверх ногами, она смогла прочитать только свою фамилию и инициал К. Под ними был штрихкод и шифр из символов и цифр. Лундин провел их по коридору, отмеченному красной линией, затем по другому, отмеченному уже зеленой. Немногочисленные люди, попадавшиеся им на пути, казались раздувшимися из-за своих герметичных костюмов. Все они двигались со скоростью улитки и выглядели отстраненными, стесненными своей экипировкой и необходимостью соблюдать секретность.

– Мы здесь в информационном пузыре, – сообщил Лундин, и речь его звучала приглушенно из-за маски и визора. Он остановился у огромных двойных дверей. – Важно не только не выпустить наружу болезнь – нельзя допустить утечки непроверенной информации. Вы никому не скажете, что работаете в проекте «Рассвет», вы меня поняли? Никому. Медицинские исследования – коварный бизнес. Если уж кто-то и откроет лекарство от этих проклятых зомби, то это будем мы.

Он приложил свой пропуск к считывателю и, когда раздался звуковой сигнал, впустил их в просторную белую комнату. На ослепительно сияющих стальных столах, тянувшихся куда-то в бесконечность, были расставлены гигантские электронные микроскопы, за которыми работали исследователи. Однако бо́льшая часть рабочих мест оставалась незанятой. Отсутствовал и привычный живой гомон лаборатории, слышны были только непрерывный гул, щелчки машин и скрип латекса, исходящий от работников. Безликие очки быстро глянули на них, когда они вошли, но тут же послушно вернулись к своим занятиям.

Лаборатория располагалась на том месте, где раньше находилась платформа, с которой отправлялись поезда на восток, примерно в полумиле или около того под «Стрэндом». Лундин показал Кесте и Дадли их рабочие места, где уже лежали толстые пачки документов, требующие их подписей. Затем он оставил их, чтобы переговорить с коллегой, и Кеста просмотрела список давно исчезнувших болезней, вроде чумы рогатого скота и оспы, с образцами которых им, вероятно, придется столкнуться во время работы. Она изучила тяжелые последствия проникающих повреждений, опасность проглатывания ядовитых веществ, угрозу воздействия патогенных микроорганизмов на слизистые оболочки. Взглянула на Дадли, надеясь найти поддержку, но увидела, что тот уже вписал свое имя и поставил подпись на прилагаемом договоре.

– Ты видела, что у них есть оспа? – прошептал он, едва сдерживая восторг.

– Только самые сексуальные заболевания, – тихо проговорила она, – хотя было бы приятно знать, над чем мы на самом деле будем работать, раз уж мы подписываем соглашение о неразглашении и обязуемся это не обсуждать.

– Вам предстоит изучать ткани, которые у нас хранятся, – ответил ей Лундин, внезапно возникнув прямо за ее спиной. Когда он говорил, по визору стекали капельки конденсата. – У нас здесь тысячи образцов, которые требуют изучения. Вы здесь, потому что нам требуется свежий взгляд и лишние руки. Оказалось невероятно трудно... – Он потерял ход мысли, отвлекшись на мужчину, громко чихнувшего на другом конце лаборатории. Все замерли. – Кровь есть? – прокричал Лундин, выжидая, пока мужчина снимет визор, затем маску, внимательно осмотрит их, последовательно вернет все на место и наконец покачает головой. – Хорошо. Так о чем это я? Ах да, удержание кадров. Эта работа не для слабонервных. Люди постоянно уходят. Мы все еще не получили доступ ко всем образцам с тел, привезенных сюда военными. Ваша задача – искать закономерности: формы клеточных структур, сходства между нашими зомби-образцами и другими вирусами, которые хранятся на объекте.

– Так вы пока не знаете, что он такое? – уточнила Кеста.

– Нет.

– И с чего началось?

– Нет.

– Он не может быть гибридизацией одного или нескольких встречающихся в природе вирусов?

– Вполне может.

– Вирусов, которые могли мутировать вместе и образовать новый патоген?

– Вероятно...

– Выходит, вы не думаете, что вирус создан искусственно? – прервал их Дадли.

– Мы этого не исключаем.

– Извините, – процедила Кеста, – но чем именно вы занимались здесь все три месяца?

– Шелли, это самый агрессивный вирус в истории человечества. Только на то, чтобы выдать необходимые допуски и разобраться с бумагами для всех новичков, присоединяющихся к проекту, уходят недели. – Он переплел и сжал свои крошечные пальчики в резиновых перчатках, и мускулы его напряглись, как у собаки-крысолова, пускающей слюни над свежей норой. – Я к тому, что мы не можем рисковать и нанимать всяких маньяков, верно? – Он чересчур громко расхохотался. Его смех смешался со щелканьем машин, гудением ламп и шорохом подземной вентиляции. Кеста ощутила, как вся лаборатория поежилась вместе с ней. Тут Лундин резко замолк и наклонился к ней. – Вы же не маньячка, верно, Шелли? – прошептал он. Они смотрели друг другу глаза в глаза. Она подметила, что его зрачки слегка подергиваются, будто он не мог точно определить ее местоположение, пусть она и стояла прямо перед ним.

– Я стабильна как железо, – ответила она, но про себя подумала: «У пациента наблюдаются признаки доброкачественного эссенциального блефароспазма^[11]». Она задалась вопросом, а не из-за стресса ли от работы на проекте «Рассвет» Лундин такой дерганый.

– Пока что мы сосредоточились на каталогизации инфицированных, которые лежат у нас в морозильных камерах, – продолжил он, размахивая руками, отчего его костюм поскрипывал, будто кто-то пытался скрутить игрушечную собаку из синих и белых воздушных шариков. – Их там тысячи, так что времени уходит немало. Нам нужно всех опознать, получить доступ к их историям болезни. Учитывая характер эпидемии и состояние, в котором многие из них к нам попали...

– Состояние? – повторил Дадли.

– Да, некоторые слегка... жидковаты.

– Процесс похож на инспекцию кухни после оживленного рождественского ужина – и попытку идентифицировать все, что осталось недоеденным, – вступила в разговор пожилая женщина, работавшая за микроскопом напротив Кесты.

Лундин кивнул:

– Это, кстати, Кук.

– Как вы прекрасно знаете, клинические испытания новых препаратов могут длиться годами, – продолжила Кук. – Я училась в меде с мужчиной, который специализировался исключительно на одном белке, присутствующем в клетках сердечных стенок. Он вышел на пенсию в прошлом году, так и не поработав ни с чем другим за всю свою долгую карьеру. Ему на тот момент было семьдесят пять. – Она отстранилась от микроскопа и встала на ноги, уперев руку в бедро; где-то под ее лабораторной формой звякнули украшения. – Исследования требуют времени, порой – десятилетий. Это долгая каторжная работа, полная проб и ошибок, разбитых надежд и разочарований. А от нас, видите ли, – сказала она, свирепо глянув на Лундина, – ожидают, что мы по мановению волшебной палочки создадим лекарство от совершенно нового, быстро распространяющегося, стопроцентно смертельного вируса, который заставляет людей кусать друг друга так же быстро, как мой бывший коллега надевал с утра контактные линзы.

– Кук пытается сказать, – вступил Лундин, – что наше исследование пока находится на слишком ранней стадии, чтобы исключать какие-либо версии. Ни одна из международных лабораторий, которые имеют возможность искусственно вывести подобный вирус, не сообщала о нарушении протоколов безопасности. Никто не признался в... утечке. Боюсь, мы вынуждены работать вслепую.

– Но у вас же наверняка должна быть рабочая гипотеза? – надавила Кеста.

– Мы думаем, что это аренавирус^[12], точнее, его штамм, с которым прежде мы не сталкивались.

– Вы не выявили антигенный сдвиг?

– Шелли, – взорвался Лундин, потеряв терпение, – я не могу дать вам информацию, которой у меня нет! Мы тут играем в догонялки со временем, работаем так быстро, как только можем, но начали мы с нуля и с ограниченными кадровыми ресурсами. Вы же знаете, что чудеса не случаются за одну ночь, так? Чудеса требуют времени и усилий. А еще денег. А теперь, если вы меня извините, я должен идти отстаивать наш бюджет перед Министерством здравоохранения. Кэринг, пройдемте со мной. Есть кое-что более узкоспециализированное, что мне надо с вами обсудить.

– Не обращай внимания на Лундина, – шепнула Кук, когда двое мужчин отошли. Она с громким хрустом повращала плечами, которые, без сомнений, затекли от долгих часов, проведенных за микроскопом. – У него гигантский комплекс бога. И он жуткий...

– Кретин? – предположила Кеста.

– Я собиралась сказать «бюрократ», но твое описание в точку. – Она неуклюже обошла стол и приблизилась к Кесте, а затем оперлась пятой точкой на рабочую поверхность. – Ты вообще откуда?

– Университетская больница.

– Я работала там в восьмидесятых, – сообщила Кук. – Потом в Марсдене и в Ройал-Фри. Где только не работала. – Она задумчиво ковырнула своим сабо пол, вспоминая свою карьеру. Она была немолода, настолько старше Кесты, что годилась ей в матери, но с фигуркой и манерами крохотной пташки. А еще у нее были невероятные голубые глаза, подкрашенные синими тенями, – таких Кеста прежде ни у кого не видела, – и ресницы, напоминающие паучьи лапки.

– А до всего вот этого? – спросила Кеста, представляя совет, который ей мог бы дать Тим. Задавай людям вопросы о них самих, это располагает.

В глазах Кук вспыхнуло озорство.

– До этого я была на пенсии, – сообщила она гордо, прекрасно отдавая себе отчет, что выглядит не такой старой, чтобы списывать ее со счетов. – Мне почти семьдесят. Они, можно сказать, вытащили меня из нафталина. Совсем отчаялись!

Что-то в лице Кесты, должно быть, насторожило Кук, хотя она и не имела ничего такого в виду. Тонкие светлые брови сошлись на переносице, формируя складки, похожие на цифру одиннадцать.

– Извини, – фыркнула Кук. – Я не имела в виду, что тебя взяли от отчаяния.

– Обычно это я могу ляпнуть лишнего, – призналась Кеста, – по крайне мере, так говорит мой муж. Говорил. Я восхищаюсь тем, что ты вышла с пенсии, чтобы помочь. Впрочем, я всегда считала, что нас слишком рано на нее отправляют.

– Я тоже так думаю, – кивнула Кук. – В мире не осталось ничего, что можно положить на стекло микроскопа, чего бы я не исследовала в свое время. И все же здесь, по-моему, не хватает материалов, которые стоит рассмотреть.

– Например?

– Животные патогены, – пояснила Кук, – болезни, которые еще не перекинулись на человека. Те из нас, кто не копается в каше из зомби, уже несколько недель изучают всевозможные аренавирусы, какие только можно себе вообразить, но с каждым связан прецедентный случай заражения человека. Многие из них искоренены, вроде оспы. Так в чем тогда смысл? Это же должен быть новый вирус, разве нет?

Кеста была вынуждена согласиться, хотя сама идея казалась ей пугающей.

– Вообще, полагаю, это мог быть какой-то доисторический вирус, выбравшийся из-под тающей ледяной толщи где-нибудь в Арктике, или что-то вроде того, но как он оказался здесь, в Хаммерсмите? А некоторые до сих пор считают, что это биологическое оружие.

– Серьезно? – удивилась Кеста.

– Знаю, это безумие, настоящая научная фантастика. Вот почему Лундин все время торчит либо в головном офисе, либо в Министерстве обороны. Чтобы объяснить им: наша клиническая позиция неизменна – вирус не был создан человеком. Они думали, что парень, который заразился первым... Пол, не помню фамилию... Нулевой пациент... В общем, теория такова, что его отправили русские, чтобы стереть Лондон с лица земли и дестабилизировать Великобританию.

Одетая с головы до ног так, будто она работала на корпорацию зла, стоя в этой подземной лаборатории, Кеста не думала, что теория звучит так уж бредово.

– А ты сама контактировала с зомби?

– Вообще-то только один раз, – усмехнулась Кук, и Кеста не могла сказать, была она рада этому факту или разочарована тем, что ее знакомство с вирусом в полевых условиях было столь кратким. – Я пошла в супермаркет. Не видела, как он вошел. Зато видела, как он вцепился охраннику в ключицу, а затем проложил себе путь через покупателей в отделе замороженных продуктов.

– А ты что?

– А я наблюдала, – призналась она, делая шаг в сторону Кесты. – Звучит ужасно, да? Но мне правда хотелось посмотреть, как все происходит. Сила укуса была невероятной. Я услышала, как треснула кость. Когда тот парень сомкнул зубы, охранник – а он был парнем крупным, – даже не успел дернуться. Один укус, и все. А потом уже и он сам кинулся на следующую цель. А ты?

Кеста решила не рассказывать Кук о том, как заразился Тим, только не сейчас.

– Несколько раз. Однажды даже в больнице.

– Пришлось кого-нибудь убивать?

– Ну... думаю, да. Я не задерживалась проверить жизненные показатели.

– Вот в чем проблема с этими зомби, да? – сказала Кук, отходя к другому краю рабочего стола, чтобы закрыть коробочку с полупрозрачными стеклами. – Ты, черт возьми, никогда не можешь быть уверен, что они мертвы, если не ты сам... – Она резко провела пальцем по шее. – По-хорошему надо прикончить их до того, как они обратятся, что, если хорошенько подумать, является...

– Убийством?

– Убийством, точно, но, в конце концов, это избавляет от многих неприятностей, не считаешь?

Кеста решила, что пришло время сменить тему.

– Так над чем ты сегодня работаешь? – поинтересовалась она.

– У меня тут поперечные срезы легких, – поделилась Кук. – Большую часть времени я изучаю, как вирус видоизменяет органы в теле зараженного. – Она постучала по коробке со стеклами. – Последние два дня я задаюсь вопросом, как у них выходило дышать, учитывая степень воспаления. Стенки альвеол буквально разодраны в клочья.

– Чем я могу помочь?

– У меня тут в ведре есть печень, которая только тебя и ждет.

Глава шестая

За все те годы, что они были вместе, Тим приходил в лабораторию больницы всего несколько раз, чтобы встретить ее после работы. Обычно он ждал снаружи, на слишком маленькой служебной парковке или прямо на дороге, у входа в приемное отделение. Он ненавидел химические запахи и не выносил вида любых пациентов: что боролись за жизнь, что таскали за собой капельницы из палаты в палату, что украдкой покуривали и что медленно угасали. Он говорил, что в больницах чувствует себя уязвимым и на него накатывает тошнота. Что ему кажется, будто раздвижные двери однажды сомкнутся навсегда, и, если уж он попадет внутрь, больше его не выпустят.

– Ты путаешь систему здравоохранения с отелем «Калифорния»^[13], – говорила она Тиму.

– Я просто не понимаю, как у тебя это получается, – отвечал он, обхватывая ее лицо ладонями, заправляя выбившуюся прядку за ухо лишь для того, чтобы она тут же вернула ее на место. – Как у тебя выходит работать, когда повсюду смерть, и оставаться при этом позитивной и нормальной.

– Потому что я все вижу иначе, – поясняла она тогда, хотя часть ее знала, что переубедить его не выйдет. В этом вообще было тяжело убедить обычных людей; такова была особенность ее работы, которую можно было понять, только испытав на себе. – Меня окружают живые. Я поддерживаю в людях жизнь, а не наблюдаю, как они умирают. Вот о чем моя работа. О жизни.

– Тремя этажами выше морга?

– Да, и я изо всех сил стараюсь, чтобы люди попадали туда как можно позже.

Как это бывает у большинства пар, она старалась рассказывать Тиму о своей работе, по крайней мере в самом начале отношений. Он хотел знать о ней абсолютно все, точно так же, как она хотела знать абсолютно все о нем. Но по прошествии времени между ними пролегли незримые линии, отделявшие то, что следовало держать в секрете. Глубоко внутри Кеста считала его работу в сфере рекламы легкомысленной, а его клиентов – капризными придурками с манией величия. Ему же нравилось представлять, что образцы в ее лаборатории были на самом деле произведениями экспрессионистского искусства, а не извлекались из плоти и крови настоящих людей.

– Это все равно что смотреть на стереограмму^[14], – произнес он однажды, впервые заглянув в ее электронный микроскоп, пораженный видом ярких закорючек. – Я ослепну до того, как разгляжу что-то осмысленное.

– Все потому, что ты слишком всматриваешься, – объяснила она и взяла его за руку, чтобы он расслабился. – Перестань так упорствовать, и все случится само собой.

– Как это сделала ты?

– Какой же ты сентиментальный дурачок, – улыбнулась она и поцеловала его.

* * *

Печень была темно-коричневого цвета. Всю ее поверхность испещрили тонкие желтые прожилки, и казалось, она вот-вот лопнет. Теперь, когда перед Кестой лежал целый орган, с которым можно было поработать, она смогла выполнить трепан-биопсию, дабы убедиться, что ей хватит материала для изучения. Она извлекала столбики ткани с помощью неразъемной иглы с пружинным механизмом, буквально вгрызаясь в плоть.

– Похоже на формочку для печенья, – как-то сказала она Тиму, – только вместо теста – человек.

Она извлекла несколько столбиков, чтобы было из чего выбирать, и упрятала их в специальные кассеты. Ей потребуется поместить эти образцы в химический раствор, чтобы законсервировать и укрепить их. Так она сможет бесконечно возвращаться к ним, снова и снова делая срезы, если возникнет такая необходимость. Она работала точно и аккуратно. Будь осторожна сейчас, и это окупится потом, когда образцы окажутся под микроскопом. Кеста обожала гистологию, изучение биологических тканей под микроскопом, и ее напарницу гистопатологию, детектива в поисках пораженных тканей, готового установить личность подозреваемого – в данном случае выявить аномалии в тканях, вызванных вирусом или ставших следствием заражения. Кеста искала биологические улики.

Далее нужно было несколько раз замочить образцы печени в ванночках с этанолом, из раза в раз все более концентрированным, чтобы в образцах не осталось воды и они стали полностью дегидрированными. Потом – ксилол, просветляющий агент, который использовали перед тем, как поместить ткань в парафин. В результате Кеста сможет нарезать образец на тонкие полоски, похожие на сашими, – процесс под названием «секционирование». Так получался крошечный фрагмент непрерывного биологического кода, серое пятнышко, которое молило, чтобы его расшифровали. Тут в игру вступало окрашивание, чистейшее волшебство гистохимии, где Кеста могла проявить свое мастерство, используя все цвета химической радуги – гематоксилиновый синий, эозиновый розовый, холодный коричневый поврежденных клеток TP63, – разбивая скрытый код на цветовые ключи, позволяющие отличить нормальное от ненормального, отыскать яркие структуры, которых здесь быть не должно, собрать цельную картинку из одноцветных слайдов.

Следующие два месяца она резала, обрабатывала и изучала ткани из хранилища. Но толку от всего этого не было. По большей части она работала самостоятельно, иногда – вместе с Кук, как робот перемещаясь по лаборатории, убирая, вытирая, нарезая на полоски и кубики, вглядываясь в яркое перламутровое сияние, вдыхая неочищенные консерванты и работая с великой осторожностью, кропотливо перебирая останки. И все это под землей, в мире проекта «Рассвет», который существовал параллельно с реальным, верхним миром. Целыми днями Кеста глядела в микроскоп и в итоге начала смотреть на окружавшую ее действительность совершенно по-новому. Лаборатория, люди в ней, беспрестанный поток приходящих и уходящих сотрудников, скрип тележек и латексных костюмов, протяжный скрежет автоматических дверей – все сливалось в размытое пятно, густой заварной крем, в котором она будто парила, но не была по-настоящему живой.

Иногда она делала короткие перерывы, чтобы пообедать или выпить кофе с Кук, и тогда они принимались вполголоса обсуждать, что они разглядели под микроскопом и чего пока не смогли понять.

– Я ожидала совсем другого, – одним утром прошептала Кеста, когда они встретились у кофемашины. Кук меняла фильтр с той же ловкостью, с какой обычно извлекала фрагменты тканей из трупов.

– Ты про кофе или про исследование?

– Про исследование, – сказала Кеста, доверху наполняя водой прозрачный цилиндр в задней части кофемашины. – Как так выходит, что мы по-прежнему движемся на ощупь в полной темноте?

– Дорогая моя, прошла всего пара месяцев. Не падай духом, – улыбнулась ей Кук и нажала кнопку включения, отчего машина издала короткое бип. Они облокотились о тумбу, измученные каждодневной рутиной. К потолку поднимался аромат кофе, заполняя комнату отдыха. – Ты хоть представляешь, сколько наших убили во время вспышки?

– Наших?

– Спасателей, докторов, ученых-медиков всех мастей, – пояснила Кук. Бросив три кубика коричневого сахара в чашку, она принялась помешивать так энергично, что забряцали ее украшения. – Тысячи погибли, оказавшись запертыми в больницах. Их просто бросили гнить, хотя их вина заключалась лишь в том, что они пытались помочь. Все здесь стараются изо всех сил. Тебе нужно набраться терпения.

– Просто мне кажется, что мы скорее каталогизируем, чем изучаем, – вздохнула Кеста.

– Ну, давай тогда обсудим наши наблюдения. Как такое возможно, – Кук громко отхлебнула свой кофе, а затем добавила четвертый кубик сахара, – что вирус уничтожает клетки в каждом органе, который мне довелось изучать, но при этом не приводит к смерти жертвы?

– Под микроскопом все выглядит не так, как должно, – согласилась Кеста. – Образцы тканей вообще не похожи на нормальные человеческие. Такое ощущение, что вирус захватывает клетки носителя и вводит их в своего рода стазис, на самом деле их не разрушая. И тогда становится невозможно определить, какая часть ткани – человеческая, а какая поражена зомби-вирусом...

– И встает вопрос: может ли что-то из этого быть проявлением иммунного ответа – белком, который организм человека вырабатывает и который можно было бы извлечь и использовать, – добавила Кук.

– Когда смотришь на образцы побольше, – сказала Кеста, – то понимаешь, что конечности полностью атрофированы, мышцы стянуты под острыми углами. А помнишь, когда повсюду ходили зараженные, они смотрели в небо, а не в том направлении, куда шли?

– Конечно, помню. – Кук передернула плечами. – Они двигались, как младенцы, которые еще не могут толком держать голову.

– Слушай, – начала Кеста, – мы называем это зомби-вирусом, потому что он передается через укус и распространяется с ужасающей скоростью. Но он кардинально отличается от того, к чему мы привыкли в кино и сериалах. У наших зараженных желтые глаза, что указывает на серьезнейшую патологию печени.

– Или на желтую лихорадку, – предположила Кук.

– Или на желтую лихорадку. А еще в случае сильного кровотечения они не умирают от кровопотери.

– Словно при мутировавшей разновидности геморрагической лихорадки, – кивнула Кук.

– Вроде того. При этом они не в состоянии полностью контролировать моторику. Не могут высоко поднять руки, предположительно, из-за потери...

– А это может указывать на инфекцию мозга, – перебила ее Кук.

– Я думала об инфекции головного мозга в самом начале эпидемии, – восторженно закивала Кеста. – И, похоже, им не нужно пожирать себе подобных. В большинстве книг и фильмов про зомби тяга к каннибализму – один из первых признаков заражения. Как только их кусают, их будто тянет передать вирус хотя бы еще одному носителю-человеку, но затем они чаще начинают пожирать плоть, чем повторять этот цикл заражения до бесконечности.

– Возьмем для примера корь, – сказала Кук. – Около девяноста процентов людей, контактировавших с инфицированным пациентом, заразятся. И в первую очередь потому, что вирус может выживать на открытом воздухе на протяжении нескольких часов. Но в случае с нашим вирусом вероятность заражения, в общем-то, безусловна. Она стопроцентная, потому что его передача становится главной целью носителя. Нам не с чем сравнивать. Вот почему я уверена, что это гибрид двух или более существующих штаммов, которые породили что-то совершенно, абсолютно новое. Я вот думала...

Кук так и не удалось закончить мысль, потому что поток ее размышлений был грубо прерван внезапным воем лабораторной сирены. Оглушающий рев был настолько яростный, что у Кесты свело мышцы и она уронила свою чашку. Они с Кук замерли на месте, наблюдая, как комната вспыхивает гневным красным светом, как под дикий визг сирены разгораются сигнальные огни. Кофе Кесты поблескивал на полу. Звук сигнала тревоги был настолько силен, что по поверхности лужицы пробегала рябь. Кеста ощущала этот звук внутри, ее сердце и желудок вибрировали на одной с ним частоте. Кто-то пробежал мимо комнаты отдыха и крикнул им что-то из дверного проема, но они не разобрали слов. Кеста обнаружила, что схватила Кук за запястье, и они вместе выбежали в коридор, следуя в направлении, указываемом зеленой линией, – наверх, прямо к выходу из лаборатории.

Когда они завернули за угол, перед ними возникла толпа, заполнившая все пространство; людей было больше, чем Кеста видела за все время работы в проекте «Рассвет». Грохотала какофония неразборчивых голосов, сигнализация по-прежнему выла, слышались стук ног и звуки сталкивающихся тел. Под защитными масками лица людей были искажены от ужаса. У Кесты гудело в ушах, ее рука сжимала запястье Кук. Они ждали, и все они были напуганы.

«Почему они не двигаются? Почему не идут к выходу? Почему не пытаются выбраться из здания?»

Кеста встала на цыпочки, пытаясь приподняться над толпой и найти Дадли. Она его не увидела. Его не было в толпе.

На любом другом рабочем месте сигнал тревоги предупреждал персонал о пожаре. Здесь, на проекте «Рассвет», в полумиле под землей, сигнализация могла означать только одно: произошла утечка. Мысли Кесты бешено закружились. Как кто-нибудь узнает, что они здесь, внизу? Есть ли какая-то надежда, что им смогут помочь? Если с ней что-то случится, если она тут умрет, что станет с Тимом?

Сирена резко умолкла, мерцающий красный свет погас. Кеста попыталась проморгаться, чтобы прогнать цветное пятно, отпечатавшееся на сетчатке. Она слышала всхлипывания и судорожные вздохи, эхом разносящиеся по коридору, а кто-то в центре толпы плакал. Затем другой голос, суровый и незнакомый, обратился к ним по скрытой системе громкой связи:

– Ложная тревога. Всем вернуться на рабочие места.

Озадаченные работники развернулись и один за другим двинулись по коридору, чтобы вновь заняться тем, чем они были поглощены до того, как разверзся ад. Это место, расположенное так близко к центру Земли, во время тревоги и правда чем-то напоминало ад. Никто не знал, что именно произошло: случайно ли она включилась, или, как шептались в коридоре, произошла утечка и какой-то техник был ранен или даже заражен. И вряд ли кому-то удалось бы узнать наверняка.

После этой тревоги Кеста перестала преуменьшать риски, которые она брала на себя. Она так торопилась присоединиться к проекту, дорваться до того, что могло помочь Тиму, что ни на секунду не задумалась о том, насколько опасна эта работа сама по себе. В любой момент, в любой день из-за переутомления или нехватки концентрации – ее или другого человека – она могла заразиться (каждый из них мог!), ведь они ввязались в работу с самым ужасным вирусом в истории человечества.

Сработала тревога, и Кеста поняла, сколь наивно относилась к проекту «Рассвет», сколь нереалистичны были ее ожидания в отношении возможного прогресса. И все же просить Тима потерпеть, продержаться еще немного, пока она ставит ему очередную капельницу с физраствором или осторожно снимает пласт поврежденной кожи под аккомпанемент его стонов... что ж, это казалось невероятно жестоким. Она обязана была сохранять самообладание, и не только ради него, но и ради своих коллег. Проекту «Рассвет» требовалось больше времени. Команда собралась достойная. Да, до предела измученная и недофинансированная, но все же всех их объединяли общая цель и общий азарт – они хотели найти источник происхождения вируса, а вместе с ним и волшебное лекарство.

Каждый раз, когда Кеста встречала Лундина, он рассыпался в обещаниях, что вскоре она и Кук будут допущены к отчету о вскрытии Пола Мози, первого заразившегося во время эпидемии пациента. Тогда Кеста сможет увидеть своими глазами, что с ним сотворил вирус. Она сможет подготовить собственные образцы и сравнить их со взятыми у Тима. Но дни все шли, а результаты вскрытия так и оставались за семью печатями. Она задумывалась о том, не тянет ли Лундин время намеренно.

Кеста редко видела Дадли, и уж тем более ей не поручали совместную с ним работу. Он всегда находился подле Лундина: они перешептывались и ходили вместе, и его пропуск давал ему доступ туда, куда ей хода не было. Порой, когда он слишком погружался в собственные мысли, чтобы что-то замечать, она следовала за ним вниз, по размеченным краской коридорам. На проекте «Рассвет» были зоны, куда ей нельзя было попасть, но ему были открыты все двери. Она понимала, что его уровень допуска к работе с биологическими материалами выше, но Дадли обещал ей, что они будут работать вместе. На деле же все выглядело так, будто Дадли занимался исследованиями в совершенно другой лаборатории.

Почти ничто не нарушало монотонности бесконечных исследований Кесты. Дом и лаборатория. Лаборатория и дом. Работа и Тим. Свет на поверхности и тьма под землей, две Кесты, живущие в разладе, пытающиеся снова запеть в унисон.

Среды наступали и уходили. Встречи ГПЗА с доктором Уоллинг и компанией пропускались. Пришлось чем-то жертвовать. Теперь, когда она стала полезным винтиком в механизме проекта «Рассвет», как могла она сидеть там, рядом со всеми этими Тиной, Майклом и Кэрол из наземного мира, зная то, чего не знают они? Зная, что до сих пор нет ни ответа, ни лекарства, ни надежды.

Джесс звонила ей почти каждый день. Иногда Кеста брала трубку и слушала радостную болтовню подруги, толком не вникая в то, что та говорила. Джесс спрашивала, как прошел ее день, и Кеста пожимала плечами, уклоняясь от вопросов, рассказывая безобидные байки о вещах, которые происходили с ней раньше. Она прибегала к ним, чтобы создать впечатление, будто по-прежнему работает в больнице.

Джесс также часто писала ей – пара слов поддержки, которые должны были как-то скрасить день ее подруги. Она отправляла Кесте ссылки на статьи о проживании горя, которые попались ей в Сети, короткие зарисовки о ее собственной жизни, записки врача общей практики. Джесс пыталась ее поддержать, и Кеста это знала. Джесс пыталась быть хорошей подругой. Но для Кесты ее усилия выглядели натужными и ненужными. Такие вторжения в ее дни, когда она трудилась на проекте «Рассвет», все больше и больше начинали раздражать. Статьи, которые присылала Джесс, в лучшем случае оказывались бессмысленными, в худшем – бесчувственными. Как будто с ее утратой можно было разобраться парой общих фраз! Комментарии, которые Джесс находила проницательными, не вызывали у Кесты ничего, кроме ярости. Джесс была неопытной пловчихой в океане тяжелых утрат, тогда как сама Кеста тонула в нем. Аллегорические спасательные круги, которые Джесс бросала в сторону Кесты, делали только хуже: та чувствовала, как наливается свинцом, теряет кислород и больше не может держаться на плаву. Иногда от голосовых и текстовых сообщений, которые Джесс отправляла ей с самыми благими намерениями, Кеста кричала где-то внутри себя. Вот почему она все реже отвечала на звонки и не каждый раз – на сообщения. Джесс все равно продолжала ей звонить, потому что, говорила она себе, так поступают хорошие подруги.

Проведя два месяца за извлечением, обработкой, нарезкой и окрашиванием мертвой плоти, прочесыванием частыми граблями чьих-то могил, поиском новых подсказок под своим электронным микроскопом, Кеста смогла найти лишь лиловые уплотнения, похожие на микроскопические желейные бобы фиолетового цвета. Они попадались на каждом срезе, прячась на самом виду.

Глава седьмая

Мужчина поступил в отделение неотложной помощи в Хаммерсмите утром, около девяти. По словам дежурного врача, он был совершенно вымотан и едва держался на ногах. Его била лихорадка, у него болела голова. Кашлял он кровью. Он стыдился своего ужасного самочувствия. Не хотел никому доставлять неприятностей.

Поэтому он несколько часов ждал в приемном отделении, усевшись у самого входа в больницу, стараясь кашлять как можно тише и не создавать неудобства для персонала. А они позволили ему просто ждать, потому что были слишком заняты. Только когда он потерял сознание, как актер на сцене, – грохнулся с кресла на пол, руки и ноги его неестественно выгнулись, потряхиваясь словно от электрических разрядов, глаза закатились, – только тогда о его существовании вспомнили.

Медсестра присела на пол рядом с мужчиной и измерила ему давление. Оно оказалось ужасающе низким: пятьдесят на сорок, а кожа – ледяной на ощупь. Она проверила его глаза и обнаружила, что они никак не реагируют на свет: зрачки даже не дрогнули, сжавшись в тусклые точки.

– У него глаза странного цвета, – заметил джентльмен, рука которого покоилась в самодельной повязке.

– Холестерин, наверное, – пожала плечами женщина, сидевшая подле него. – У моего дядюшки Нормана такое было.

– Прошу прощения, сестра, но он так жутко и много кашлял. Могу поклясться: я видела, как он выплюнул кусочек легкого.

– Надо поднять его с пола, дорогуша, и налить крепкого чая.

Медсестра вежливо улыбнулась пациентам, выдвигавшим свои гипотезы. «Вероятно, он просто упал в обморок от вида собственной крови», – решила она, но еще ее беспокоило, что у него могло развиться заражение крови.

– Я переживаю, что может начаться сепсис! – крикнула она своей коллеге, которая тут же убежала на полной скорости и вскоре вернулась с каталкой. Вместе они осторожно подняли мужчину с пола, уложили на каталку и отвезли в свободный бокс. Там они задернули бледно-зеленую занавеску и вызвали дежурного врача.

– Температура тридцать девять и четыре, но при этом он ледяной на ощупь. Давление все еще всего шестьдесят пять на сорок, и он кашляет кровью, – сообщила первая медсестра, стряхивая со лба пот.

– А что скажете насчет его челюсти? – спросил ее доктор Дэниелс, даже не взглянув на пациента. Лицо мужчины вытянулось: нижние зубы обнажились в ухмылке, как у висельника, а с левой стороны рот выглядел так, будто соскальзывал с подбородка вместе с прилегающей кожей. – Он упал на лицо, когда потерял сознание?

– Я видела только, как он сидел. А как упал, не знаю.

– Возможно, вывих, но сначала надо исключить инсульт. А это вполне может быть инсульт.

– Но как же кровь, доктор Дэниелс?

– Тогда эмболия.

Но ничто не объясняло, почему его кожа стала такой бледной и холодной. Доктор Дэниелс никогда не видел ничего подобного. Пациент выглядел так, будто неделю пролежал в морозильной камере морга: весь синюшный и с какими-то буграми под кожей. Это был не инсульт. Затем мужчина начал истекать кровью. Сначала вытекло немного: он будто плакал. Пожелтевшие белки́ налились розовым, напоминая бланманже, и кровь струйками потекла по щекам, расцветая на подушке идеальными кругами.

– Он плачет кровью! – воскликнула первая медсестра. – Святый боже!

– Закрывайте отделение! Это Эбола! – едва ли не с гордостью прокричал доктор Дэниелс.

Тело больного оказалось в эпицентре сильнейшего шторма, стремительно пронесшегося по больнице. Пациентов эвакуировали. Приемное отделение закрыли. По всем больницам Лондона разослали подобное сигнальной ракете предупреждение: требовалось проявлять бдительность по отношению к любому пациенту, у которого обнаруживались симптомы лихорадки Эбола. Больного поместили в герметичный пластиковый саркофаг – ничто не могло в него проникнуть (если не считать ощупывающих его рук врачей в защитных костюмах) и ничто не могло выбраться наружу. В его вены вкачивали антитела, растворы и электролиты – противовирусные, противогрибковые, всю возможную противодрянь, к которой у доктора Дэниелса и его коллег имелся доступ, пока они ожидали прибытия команды специалистов.

Первая медсестра обыскала карманы пациента и нашла дорожные чеки и паспорт. Мужчину звали Пол Мози, и он прибыл из Бельгии. Доктор Дэниелс пролистал паспорт, изучая штампы. Австралия, Китай, США и, наконец, последний пункт перед прибытием в Лондон – Мадагаскар.

Доктора Дэниелса озарило: у его пациента могла быть и Эбола, и бубонная чума. Нельзя было исключать и наличие зоонозной бактерии^[15] у человека, путешествовавшего столь много, особенно через Индийский океан. Доктор назначил дополнительные анализы, и крови у мужчины взяли столько, сколько лаборатория вообще могла обработать за раз. В полдень прибыла команда по биологической безопасности из Портон-Дауна. В посольства Бельгии и Мадагаскара были отправлены отчаянные сообщения. Кто такой этот Пол Мози? Когда он прибыл в Лондон и, что еще важнее, зачем он оказался здесь? Один из чиновников связался с Министерством внутренних дел, оттуда позвонили в миграционную службу и передали строгие инструкции. Всех пассажиров, прибывших из стран, омываемых Индийским океаном, и показывающих симптомы заболевания, необходимо незамедлительно поместить в карантин. А еще лучше – отправить обратно.

Все сплотились, движимые благородством и общей целью. Доктора, медсестры, стажеры, ученые – всеми ими двигала простая человеческая потребность не дать умереть совершенно незнакомому человеку. Где была жизнь, там была надежда. Только вот надежда, за которую можно было цепляться, таяла, поскольку жизни в мужчине оставалось все меньше и меньше.

В районе четырех часов утра над искалеченным телом Пола Мози был поднят белый флаг, знаменующий капитуляцию. Тишину разрезал беспрерывный писк монитора. Пятнадцать минут врачи и медсестры в панике метались по импровизированной палате, со все нарастающим отчаянием надавливая на грудную клетку пациента. Ребра были сломаны. Регистратор плакал. Затем на комнату опустилась тишина, приглушив слезы и всеобщее разочарование. Понемногу началась торжественная церемония отключения: персонал больницы бережно снимал провода и извлекал трубки, пытаясь вернуть пациенту, которого они подвели, хоть каплю достоинства. И хотя смерть временами бывает неизбежна, для тех, кто обучался искусству отодвигать ее на неопределенный срок, потерять пациента значило проиграть битву.

Через тридцать часов после начала смены побежденный доктор Дэниелс обнаружил, что записывает время смерти своего пациента. Тело требовалось переместить с особой осторожностью, и он вознамерился сделать это сам: сопроводить своего подопечного в долгой прогулке до морга. Так было бы правильно. Доктор Дэниелс вызвал больничного носильщика, и вместе они покатили тело покойного Пола Мози вниз, в подвал, в то время как над ними занимался рассвет.

Юный носильщик стал единственным свидетелем того, что произошло далее. Он впервые в жизни вышел в ночную смену и страшно хотел спать. Поэтому, когда белая простыня дрогнула под слепящим светом люминесцентных ламп, он просто протер глаза. «Должно быть, воображение разыгралось, – решил он. – Я же с ног валюсь от усталости».

Лифт звякнул. Они уже оказались в чреве больницы, в паре шагов от морга. На этом этаже его всегда бросало в дрожь. Когда они начали выкатывать тележку из лифта, простыня снова шелохнулась, и молодой носильщик подумал: «Надо проверить зрение».

Рука была черной и сморщенной, кожа будто прилипла к костям. Она выскользнула из-под простыни, словно кобра, вцепилась в запястье доктора Дэниелса, используя его как рычаг, чтобы подтянуться, и вот Пол Мози поднялся весь целиком, все еще накрытый белоснежной тканью.

Носильщик не закричал. Он выпустил каталку и наблюдал, как та уплывает от него по коридору. Казалось, она удаляется все дальше и дальше, но это он отступал, пятясь к лифтам с абсолютной пустотой в голове, и сердце его стучало, как отбойный молоток. Когда он добрался до дверей лифта, а вспотевшие ладони судорожно принялись жать на кнопку вызова, крики пожираемого заживо доктора Дэниелса громовым раскатом прокатились по коридору. Носильщик не мог отвести глаз от этого зрелища.

Мози держал Дэниелса за горло, и голова доктора запрокинулась, поскольку шея была сломана; брызги крови взлетали до потолка. Оба мужчины были залиты кровью, а Мози прижал доктора к стене и наслаждался пиршеством. Закончив, он почти с любопытством проследил, как тело доктора Дэниелса сползло вниз, оставляя на стене кровавый след.

Лифт снова звякнул, и Мози повернул голову к носильщику.

* * *

– В общем, я даже не знаю, что это такое, – сообщила она Тиму, зашнуровывая свои армейские ботинки, зажав в зубах тост. – Подержишь? – Она откусила кусочек и передала тост мужу, чтобы закончить одеваться.

– Н-н-н-ф-ф, – промычал Тим и нахмурился, переворачивая его, чтобы разглядеть с обеих сторон.

– Своего рода включения, думаю. Они чем-то напоминают красную фасоль, или желейные бобы, или... ну, еще какие-то бобовые, чтоб их. Я спросила Кук, и она сказала, что они присутствуют и на всех ее срезах, – продолжила она, забрала тост, откусила еще раз и прожевала, наблюдая за Тимом, который наблюдал за ней. – Молодец, что не уронил его, дорогой.

Она давала Тиму подержать разные вещи – те, которые он не мог разбить: книги, рулон туалетной бумаги, даже пульт от телевизора, – чтобы посмотреть, не вызовут ли они у него какую-то реакцию, кроме хмурого взгляда, и сможет ли он их удержать. Он мог, и это был хороший знак, по крайней мере, по мнению Кесты.

– Я обращаюсь с тобой, как с лабрадором, да? – Она улыбнулась, надеясь, что он поймет ее шутку.

– Н-н-н-ф-ф, – отозвался Тим, потянувшись к ней свободной рукой и пытаясь нащупать в воздухе тост. Судя по всему, он был разочарован, что тот оказался вне зоны его доступа.

– Вот, держи, – произнесла она, вкладывая ему тост в руку между большим и указательным пальцем и мягко сводя их. – Милый, боюсь, мне надо бежать. Знаю, я уже несколько недель говорю тебе, что мы будем проводить вскрытие нулевого пациента, но Лундин поклялся своей матерью, что оно состоится сегодня.

Тим не слушал, поскольку для него, похоже, в этом надкушенном кусочке тоста скрывались тайны целой Вселенной.

– В общем, они отстают сильнее, чем я могла себе представить, а я уже по горло сыта ежедневным изучением фрагментов мозгов, почек и слизистых кишечника. Я правда надеюсь, что сегодня мы проведем вскрытие, потому что в противном случае мне придется бороться с этим вирусом в одиночку. А теперь замри! – выпалила Кеста, снова надеясь его рассмешить. Прежде он всегда смеялся даже над самыми несмешными ее шутками, потому что именно так ты ведешь себя с человеком, которого любишь сильнее жизни. Ты хохочешь даже над плохими анекдотами, и плевать, сколько раз ты слышал, как он путает концовку.

Тим безропотно уставился на нее в ответ, а затем уронил тост на пол.

* * *

Они столпились в морге проекта «Рассвет». За прошлую неделю это уже стало традицией: Лундин держал их в узде, заставляя ждать его, обычно там, где царил вечный холод. Кеста была убеждена, что делал он это нарочно, чтобы продемонстрировать свою власть. Этим утром Кеста, Дадли, Кук и сотрудница морга, которую Кеста не узнала, но с которой, судя по всему, был знаком Дадли, дрожали у ряда из двадцати вмурованных в стену обледенелых камер в надежде, что их начальник, черт побери, немного поторопится. Увидев знакомое лицо – Дадли – после многих недель изучения биоматериалов в одиночестве, Кеста испытала легкую ностальгию по патолаборатории в их родной больнице. Она попыталась перекинуться с ним парой слов, но его хроническая неспособность выдерживать чужой взгляд явно усугубилась.

– Ты в порядке? – шепотом поинтересовалась она из-под своей маски.

– Я не могу с тобой здесь разговаривать, – уклончиво ответил он. Когда через мгновение в комнату наконец влетел, опоздав на десять минут, Лундин, Кеста почувствовала, как температура в комнате еще немного упала.

Тело Пола Мози держали в глубокой заморозке вот уже шесть месяцев. От него осталось лишь закристаллизованное лоскутное одеяло из плоти и швов – иссохшее и дряблое, темно-красное, ярко-зеленое, черное свернувшееся нечто, напоминающее замерзшую лаву. Процедура заморозки обычно применялась к неопознанным трупам и помогала сохранять их бесконечно долго, до тех пор, пока кто-нибудь не вспомнит их настоящее имя, а не то, что указано на бумажном ярлычке, прикрепленном к пальцу ноги. Бо́льшая часть тел хранится в морге только до вскрытия, и избежать определенной степени разложения обычно не выходит, поскольку условия в камере примерно такие же, как в отсеке для овощей в холодильнике. Некоторое разложение никак не мешало патологоанатому изучать причины смерти. Тела обычно не задерживались. Пол Мози был исключением – даже в замороженном виде он был крайне важен для них, и плевать, сколь сильно пострадало его тело. Они были вынуждены время от времени к нему возвращаться, словно некрофилы, которые никак не могут оставить мертвецов в покое и продолжают выкапывать их ради еще одного последнего омерзительного объятия.

Сотрудница морга потянула задвижку на одной из дверей и сдвинула ее в сторону. Затем вытащила стальную каталку в помещение. Подобно выдающемуся шеф-повару, презентующему блюдо, она откинула снежно-белую простыню, уважительно прикрывавшую тело Мози. Все пятеро уставились на то, что осталось от нулевого пациента.

Головы, разумеется, не было, как и левой руки. Кеста пробежала глазами записи, которые держала перед собой на планшете. У Лундина был при себе айпад, который он грубо опер на то, что осталось от бедра Мози. Кусок грудной клетки также отсутствовал: там, куда кто-то ударил огнетушителем. Остальная часть торса выпячивалась наружу, потому что во время первого вскрытия грудная клетка оказалась приподнята и ее недостаточно хорошо прижали обратно, когда пришло время зашивать тело. Люди всегда забывают, как упряма бывает кость.

– Я сбилась со счета, на скольких вскрытиях мне приходилось садиться верхом на тело, чтобы помочь патологоанатому зашить его, – произнесла Кук, будто прочитав мысли Кесты.

– Пересмотр результатов вскрытия Пола Мози, нулевого пациента зомби-эпидемии, третий цикл сбора образцов, присутствующие патологоанатомы... – забормотал в камеру Лундин, на которую снимал себя и всех присутствующих.

Дадли пытался не попасть в кадр. Кук ткнула в тело пальцем в перчатке, проверяя, насколько кожа сопротивляется, и за акриловым щитком ее голубые глаза засияли триумфом.

– Люмбальная пункция, повторный забор образцов кожи. Органы изъяты при предыдущем вскрытии. Генетические тесты. Возможность проведения мутационного анализа по парафинированным образцам сердечной ткани...

Они планировали соскрести еще немного плоти господина Мози, сохранить ее и детально изучить позже. Все ранее взятые образцы были буквально засмотрены до дыр, так что им требовалось больше костных и кожных тканей для работы.

– Какова официальная причина смерти? – спросил Дадли без особой на то нужды. Этим утром он явно нервничал. Лундин выразительно махнул маленькими ручками в сторону места, где должны была быть голова Мози.

– Ну, обычно отсутствие этой части тела несовместимо с жизнью, – фыркнул он. – Но официальной причиной, Кэринг, считается огнестрельное ранение в голову, – ответил Лундин, отвернувшись от микрофона. – Тогда была утеряна большая ее часть, но нам удалось подготовить парафинированные образцы мозга при первой аутопсии.

– Чтобы наступила смерть, ствол мозга должен быть полностью перерезан, – пробормотал Дадли, заглядывая через плечо Лундина в его айпад.

– Чем он занимался? – задала вопрос Кеста. Краем глаза она заметила, как Лундин ставит запись на паузу и прижимает планшет к груди, будто защищая устройство от ее надоедливых вопросов.

– Какое это имеет отношение к делу? – вздохнул он.

– Я хочу знать, кем он был, – пояснила она, – его биографию. У нас же есть его история болезни?

Лундин снова вздохнул и начал прокручивать экран в поисках нужной информации, пыхтя, пока наконец...

– Актуарий, – объявил он, не глядя на них. – Кто это? Кто-то вроде бухгалтера, что ли?

– Самый скучный тип бухгалтера, – кивнула Кук.

– Ну вот, Шелли, он был одним из этих. Скучных бухгалтеров. Довольна?

– И он жил в Бельгии?

– Верно.

– И он много путешествовал. В последний год то есть.

– Да, полагаю, что так.

– В том числе на Мадагаскар?

– Да. В том числе на Мадагаскар, – фыркнул Лундин.

– Просто дело в том, что в первые дни вспышки я делала собственные записи, – продолжила Кеста, стараясь говорить как можно более спокойно и рассудительно, – и мне пришла в голову мысль, что, судя по симптомам, заболевание может быть связано с каким-нибудь паразитом. Вроде шистосомоза.

– Шистосомоза? – как попугай повторил Лундин.

– Его вызывает пресноводный червь, которого можно подцепить, купаясь в сомнительных водоемах. Проникает под кожу, – нетерпеливо пояснила Кук. – Улавливаешь?

– В любом случае шистосомоз широко распространен во многих странах, включая Мадагаскар. Где, разумеется, наблюдается и высокая заболеваемость желтой лихорадкой.

– Так вы думаете, надо проверить, нет ли мы у мистера Мози этих паразитов? – уточнил Дадли.

– Из-за всего этого я решила побольше почитать о Мадагаскаре. Вы знали, что это место сильно отличается от всех прочих мест на Земле? Тамошнее биоразнообразие невероятно. Для сравнения, восемьдесят процентов местных растений уникальны. Люди постоянно вмешивались в работу экосистемы и разрушали ее – подсечно-огневым земледелием, подселением инвазивных видов... Мой муж... – Тим всегда воодушевлял ее, убеждая доверять собственным инстинктам, но она испытала неловкость, так небрежно упомянув его во время вскрытия. – Прошу прощения, я пытаюсь сказать, что нам важно убедиться, что вирус не прибыл с Мадагаскара, потому что биологическое разнообразие острова совершенно уникально.

Лундин поскреб лоб.

– Шелли, на Мадагаскаре не был зарегистрирован ни один случай заражения зомби-вирусом.

– Да, я знаю. Но дело в том, что мы не в курсе, как Мози подцепил этот вирус и где. Предполагается, что он заразился здесь, в Великобритании. Но эта гипотеза основана только на продолжительности инкубационного периода. Мы знаем, что он провел в больнице несколько часов, прежде чем умер и обратился в зомби. Нам надо это учитывать. Наиболее вероятный сценарий таков, что по каким-то неизвестным нам причинам Мози стал своего рода человеком-блендером для болезни. И, учитывая изобилие редких видов и его частые поездки в те места... Он же настоящая чашка Петри для зооантропонозных^[16] вирусов, которые еще не перекинулись на человеческую популяцию. На остров отправляли команду специалистов для исследования?

– Разумеется, нет! – отрезал Лундин. – Вы хоть представляете дипломатический кошмар, который разразится, если правительство Великобритании обвинит мадагаскарцев в самой разрушительной эпидемии со времен Черной смерти? Еще и без всяких доказательств?

– Разве не это мы здесь с вами ищем, Лундин, – доказательства? – возразила она, понижая голос. – Нам известны случаи каких-либо вирусных вспышек на Мадагаскаре за несколько недель до того, как Пол Мози сел на самолет и прилетел в Хитроу? Желтая лихорадка, лихорадка Денге, хоть что-нибудь?

Лундин сделал долгую паузу, и этого времени хватило, чтобы вмешался Дадли.

– Да, вообще-то известны, Кеста. – Он бросил взгляд на Лундина. – То есть Шелли. Но картина не складывается.

– О чем ты?

– Было зафиксировано несколько случаев заболевания желтой лихорадкой в деревнях вокруг Туамасины. По-видимому, это важный порт. Заразилось пятьдесят человек. Все выздоровели. Это было за три недели до того, как Мози прилетел в Лондон.

Кеста перебрала в уме симптомы желтой лихорадки – флавивируса, передаваемого комарами. Лихорадка, озноб, тошнота, головная боль, боль в мышцах. В тяжелых случаях – нарушение функции печени и почек и обильное кровотечение. А еще кожа и глаза пациента могли пожелтеть из-за развития желтухи.

– То есть мы считаем, что инкубационный период был слишком длинным, а значит, Мози не мог заразиться желтой лихорадкой во время поездки? А что показало первое вскрытие? Не перенес ли он желтую лихорадку? Может быть, он выздоровел после нее? – Она ждала ответ.

Кук уперла руки в бока.

– Скажи мне, что вы это проверили, – обратилась она к Лундину, озвучивая свой разгромный вопрос тоном разочарованной бабушки. Лундин переступил с ноги на ногу, притворяясь, что читает что-то на своем айпаде.

– Это не желтая лихорадка, – с вызовом объявил он.

– Потому что вы это проверили и исключили ее, верно? – потребовала ответа Кук.

– Нет, потому что это не желтая лихорадка, – сухо повторил он. – Еще месяц назад мы ничего не знали о вспышке на Мадагаскаре, и к тому времени это уже не казалось таким важным. Люди все равно больше не умирают от желтой лихорадки. И уж точно из-за нее они не откусывают друг от друга огромные куски, чтобы распространить вирус. И, как сказал Кэринг, даты не сходятся. Мози не мог заразиться во время поездки.

– Вообще-то до пятидесяти процентов зараженных пациентов по-прежнему умирают от желтой лихорадки, – возразила Кеста. – Что, если этот пациент вдобавок к лихорадке подцепил и другие вирусы? Что, если они смешались в его организме и создали гибрид, новый вирус?

– Где печень? – резко спросил Дадли. – Шелли, вы с Кук должны сделать биопсию печени Мози. Нам необходимо установить, протекала ли в ней какая-либо иммунная реакция, характерная для желтой лихорадки.

– Заодно исключим все прочие геморрагические лихорадки, – предложила Кук. – Эболу. Лассу. Марбург. Хунин.

– Их все уже исключили, – вмешался Лундин.

– Уверена, мистер Мози не будет против, если мы проявим определенную дотошность. Не будете же, Пол? – произнесла Кеста, стоя у края холодной стальной каталки там, где должна была находиться голова Мози.

– Вы только зря потратите время, – бросил Лундин, – но, разумеется, прошу вас.

– И еще я подумала: нельзя ли пересмотреть мой уровень допуска? – спросила она.

– Ваш уровень допуска?

– Да, – кивнула Кеста, бросая взгляд в сторону Дадли в поисках поддержки. Но на Дадли, казалось внезапно напала избирательная немота. – Дело вот в чем: я рассчитывала, что буду работать с доктором Кэрингом, и у меня есть опыт в вирусологии. Я просто хочу убедиться, что делаю все, что в моих силах...

– Боюсь, Шелли, вы застряли на третьем уровне допуска. Отсев и сортировка. Только патологоанатомы и вирусологи с большим опытом имеют допуск четвертого уровня.

– Но это значит, что я не смогу...

– Это значит, что вы проведете экспертизу печени, как вас и попросили.

Лундин оставил их, чтобы – как он очаровательно выразился, обращаясь к ним троим, – «встретиться с более важными людьми». Кеста, Дадли и Кук вернулись в главную лабораторию, получив печень Пола Мози из морозильной камеры. Около половины органа отсутствовало, и Кеста видела гладкие участки там, где те, кто проводил биопсию до них, сделали ровные и чистые срезы, подготовив орган к взятию новых образцов.

– Теперь на ужин точно не захочется печени в беконе, скажи? – рассмеялась Кук, помогая Кесте подготовить этаноловую ванночку, в то время как Дадли вился вокруг них, словно навязчивый запах реактивов. – В чем дело, доктор Кэринг?

– Я просто хотел предупредить вас кое о чем касательно Лундина, – начал он. – Он находится под колоссальным давлением. – Дадли глянул через плечо на прочих служащих, усердно трудившихся за их спинами. – И, если я правильно понял, существуют некоторые... скажем, трудности с финансированием.

– Какие такие «трудности»?

– Это место тайно обустроили много лет назад. Его содержание обходится в целое состояние, а у нас очень строгие дедлайны, – прошептал Дадли. – Если мы в самое ближайшее время не сделаем какой-нибудь прорыв, нам пригрозили урезать бюджет и открыть тендер на исследования для частных британских лабораторий.

– Но мы и есть частная британская лаборатория, – удивилась Кеста.

– Они будут счастливы передать проект «Рассвет» любому, кто сможет выдать лекарство быстро и задешево. На кону имидж. И им кажется, что риск утечки информации за рубеж...

– Но это же не соревнование.

– Вообще-то соревнование, – вмешалась Кук. – Настоящая золотая жила для тех, кто первым вычленит вирус и найдет лекарство или разработает вакцину. Медицинские исследования все равно что Дикий Запад. Информация равна деньгам. И власти. Допустим, проект «Рассвет» первым найдет лекарство. Тогда можно будет установить цены на массовое производство и продажу, если вирус неожиданно появится где-то еще.

– И все, что нам остается, – продолжать делать то, что мы делаем, – заключил Дадли, – и надеяться на лучшее. – Он поплелся к выходу в самом дальнем конце лаборатории.

– Погоди-ка, – окликнула его Кеста и схватила за руку. – Ты что-то недоговариваешь?

И снова он не смог выдержать ее взгляд, но она распознала в его ссутуленной позе физическую тяжесть, которая возникает, когда человек носит на душе некий груз. Скрывает какую-то тайну.

– Дадли, расскажи мне.

– Дело в том, Кеста, что я правда не могу, – ответил он, через плечо посмотрев на Кук. – Есть вещи, над которыми мы работаем и о которых я не имею права тебе рассказывать. Давай закроем тему.

Кеста позвала его, перекрывая оглушительное жужжание машин, но Дадли либо не услышал, либо притворился, что не услышал, и медленно вышел из лаборатории.

Глава восьмая

– Я тут, буквально за углом. Буду у тебя минут через десять.

Кеста ощутила, как по спине пробежал холодок, напоминающий удары молоточка по ксилофону. Она собиралась ответить на сообщения Джесс. Но каким-то образом пролетели уже три месяца с их печальных – «Сегодня мог быть день рождения твоего мужа, если бы его не убили во время зомби-апокалипсиса» – посиделок в «Бухих решениях», и теперь вот она, Джесс, застала ее врасплох в субботу и грозится лично заявиться в квартиру.

– Кеста, я знаю, что тебе не очень нравится говорить по телефону, но теперь, похоже, ты еще и на сообщения не отвечаешь. И что мне делать? Я скоро буду.

– Нет! Не надо! Я не смогу тебя принять... – Кеста засуетилась, вытаскивая катетер из своей руки и прижимая ранку. – Здесь жуткий бардак, и...

– Ты же знаешь, на такое мне абсолютно плевать, – продолжала тараторить Джесс, хотя это было совсем не так. – Можем взять пиццу в той забегаловке за углом, ну помнишь, там, где старые сицилийцы пережидали вспышку. Кажется, я на Шэд-Темз.

Кеста почувствовала, как по телу разливается тепло, расслабляя скрутившиеся в узлы мышцы плечевого пояса.

– Джесс, ты гораздо дальше от меня, чем думаешь.

Джесс никогда не понимала, где что находится. Она была из тех, кто постоянно берет такси, чтобы не экспериментировать со своим ужасающим умением ориентироваться в пространстве. Она снисходила до прогулок, только если Кеста была с ней и выступала в качестве шерпа. Для Джесс значение имело только прибытие в пункт назначения, а не сам путь до него. Она была победительницей, добравшейся до вершины горы, пусть за ней и тянулся след из окоченевших трупов ее проводников, павших в дороге, не выдержав опасностей путешествия с ней.

– Дай угадаю, ты на каблуках? – спросила Кеста.

– Ну конечно. Я собиралась поймать такси, но...

– Ты хоть представляешь, сколько брусчатки поджидает тебя на пути от Шэд-Темз до конца Уоппинг-лэйн?

– Вся, что есть в Лондоне?

– Брусчатка – твой заклятый враг. Помнишь Брюгге? – Кеста слышала, как на том конце провода Джесс засопела от досады, раздумывая, что ей теперь делать. Кеста представила, как она, пошатываясь, стоит в своих лакированных лодочках, смотрит на Тауэрский мост и обдумывает, удастся ли ей найти в этой безлюдной части города мужчину с лодкой и потребовать, чтобы он переправил ее через реку непосредственно к двери Кесты. Для Джесс подобный запрос казался абсолютно разумным: она привыкла ожидать, что жизнь сама откроет ей все двери и будет крутиться вокруг нее, как крошечные тарелочки с суши на длинном конвейере. Жизнь позволяла Джесс надевать совершенно неподходящие туфли, – туфли, в которых большинство людей не смогли бы ни стоять, ни ходить, ни бегать, ни даже сидеть. – Ты потратишь час на то, чтобы добраться до меня, и к тому времени, как ты это сделаешь, мне нужно будет придумать, как зафиксировать твой двойной перелом лодыжки, – сказала Кеста, затягивая шнурки на кроссовках и зажимая телефон между ухом и плечом. – Давай встретимся у Тауэра. Тебе нужно будет только перейти мост. С этим ты справишься.

Кеста приоткрыла дверь в комнату Тима. Ему требовалась новая порция успокоительного, которое надо было бы дать ему перед уходом. Но она планировала быстро отделаться от Джесс. Она рискнет. Даст седативное, когда вернется домой. Он лежал к ней спиной, его рука была прикована к батарее так, что все его тело скрутилось, а колени были подтянуты к животу. Аппарат издавал успокаивающий звук, подтверждавший наличие жизни. Кеста слышала, как писк участился, когда она направилась к Тиму. Тот чувствовал ее присутствие. Она положила одну руку ему на спину, а другую – на его закованную руку.

Кеста поцеловала его в висок, вдыхая легкий аромат увлажняющего крема без отдушек, который нанесла тем утром на его кожу, чтобы не дать ей покрыться волдырями. Писк ускорился еще больше, и она улыбнулась. Положила подбородок на его плечо, уткнулась в него носом. Где-то в глубине гортани Тима зародилось бурчание – признак того, что он ее узнал.

– Дорогой, я ненадолго выйду повидаться с Джесс, но не задержусь, – прошептала она.

– Ург-мпф, – выдавил Тим.

– Ты совершенно прав, дорогой. Я и правда выгляжу, как пугало. Надо бы хоть ресницы подкрасить.

Он снова проворчал что-то, повернулся в кровати, и она была за это благодарна. Это был самый нормальный разговор из тех, что им довелось вести за последнее время.

* * *

Джесс заняла одну из скамеек на территории Тауэра, разлеглась сама и разложила вокруг себя импровизированный пикник. Пробило пять часов вечера, и ее персональный счастливый час на одного был в самом разгаре.

– Пробка винтовая, так что оно, по всей вероятности, нас убьет, – захихикала она, плеснув темно-бордового «Мальбека» в два бумажных стаканчика, которые без спросу забрала со стойки в кофейне, – а еще у меня с собой чипсы и сэндвичи – больше ничего во всей округе не раздобудешь. И смотри-ка, лодыжки все еще целы. – Джесс поболтала ногами и параллельно полюбовалась своей добычей. Затем протянула стаканчик с вином Кесте.

– Идеально, – сказала Кеста, помогая открыть вторую пачку чипсов. Ее лицо зарделось от бега. Она закатала рукава старого свитера Тима и оттянула ворот, чтобы остыть. Ей было стыдно за то, что она игнорировала Джесс. Чем дольше она оставляла ее сообщения без ответа, тем тяжелее становилось на них отвечать. – Твое здоровье.

– И твое, детка, – улыбнулась Джесс, сделала глоток, поморщилась от резкого привкуса и затем ахнула: – Черт возьми, Кеста, что это такое, во имя всего святого? – Она вцепилась в ее запястье. – Ты что, колешься, что ли?

Кеста бросила взгляд вниз и увидела ярко-фиолетовый синяк, расползающийся на сгибе ее локтя, – от крови, которую она собиралась взять сама у себя для Тима. Должно быть, слишком поспешно выдернула канюлю. Мягкая гематома растеклась поверх старых желтых следов. Она дернула рукава вниз и лихорадочно попыталась придумать оправдание.

– Это для банка крови, – выпалила она; самая очевидная причина была самой безопасной, – он по пути на работу. Я туда хожу уже какое-то время. И сдаю... э-э-э... кровь. Очевидно. Я сдаю кровь.

– Зачем? – удивилась Джесс, сбитая с толку проявлением такого альтруизма. – Впрочем, ладно. А разве ты не худовата для этого? То есть разве у них нет никаких ограничений по весу или чего-то такого? – Она нахмурилась, а взгляд ее в это время пытался забраться под бесформенную одежду Кесты, чтобы взглянуть на руку еще раз; при этом она испытывала смутное отвращение. Это и правда было похоже на Кесту – отдавать свою кровь, ничего не получая взамен. – Хорошо, что ж, не забывай и для себя немного оставить, – фыркнула она. – Никогда не знаешь, когда она тебе понадобится.

– Принято к сведению. Итак, а тебя как занесло в мою глушь?

– Ох, ну я договорилась пообедать с Элеонорой Уэстон, помнишь ее? Мы были на последнем курсе, а она была первокурсницей и как-то влезла в нашу компанию. – Джесс видела, что Кеста не помнит. – Наглая такая, у нее еще была раздражающая привычка постоянно маниакально подмигивать всем подряд. Она думала, что так кокетничает. Ты решила, что у нее астигматизм.

– Ах да, – кивнула Кеста, смутно припоминая предполагаемый недуг, но не имя и не внешность девушки, добавляя Элеонору Уэстон в длинный список людей, с которыми она когда-то встречалась и забыла об этом. У Джесс же была привычка штабелировать знакомства, аккуратно подшивать их к делу и развивать отношения со всеми, чтобы, когда у нее в социальном календаре вдруг наступит свободный полдень или вечер, они были готовы и только и ждали, чтобы она заполнила ими возникшее окошко. Кеста разорвала упаковку сэндвича с куриным салатом и вздрогнула, когда синяк на сгибе локтя запульсировал. Она представляла, как все, с кем когда-либо встречалась Джесс, стоят плотными рядами, словно китайские солдаты Терракотовой армии. Бесконечные ряды друзей и знакомых, спрятавшихся под землей, под толстым слоем глины, терпеливо ждущие, когда Джесс вновь их выкопает.

– Мы с ней встретились, чтобы пообедать.

– Где?

– В «Манон» на Бермондси-стрит. Они буквально на днях снова открылись.

– О, рада за них, мне нравится «Манон».

– И мне нравится «Манон», но теперь я не могу туда ходить, потому что Элеонора Уэстон напилась буквально двумя наперстками игристого, и мне пришлось вызвать ей такси, на что ушла целая вечность. – Джесс не притронулась к сэндвичам. Она перебирала чипсы, рассыпанные по серебристой упаковке, пока не нашла именно ту, которую хотела. – У нее дома теперь трое детей, и всем им меньше пяти.

– Господи, какая... ответственность.

– Знаю, просто жуть. В общем, пить она больше не умеет, совсем потеряла навык. Мне было так стыдно за нее.

– Может, у нее астма? Низкое давление? Крапивница?

– Детка, дело не в непереносимости алкоголя. Дети разрушили ее организм. Женщине вредно иметь иждивенцев.

Мимо них быстрым шагом пронеслись несколько человек, будто крысы, выскочившие из канализации. Кеста откинулась на металлическую спинку скамейки с бумажным стаканчиком вина в одной руке и сэндвичем в другой и на мгновение ощутила удовлетворение. Стоял весьма приятный вечер – воздух над рекой почти не двигался и был достаточно теплым, поэтому они обе могли сидеть на улице без верхней одежды. Ей казалось, что она все еще ощущает запах Тима на вороте его свитера.

– Так мы об этом поговорим или как? – спросила Джесс.

– Поговорим о чем?

– Ты знаешь о чем. – Она произнесла эти слова одними губами. – О том, где ты пряталась последние пару месяцев. – Джесс поменяла позу и теперь сидела на скамейке лицом к Кесте, мягко вжав кулак в бледную щеку и опираясь локтем на спинку скамейки. Она самодовольно улыбалась. – Ты думала, я не догадаюсь? Тебя же, черт возьми, взяли, так?

Кесте казалось само собой разумеющимся, что она сможет сохранить проект «Рассвет» в тайне от Джесс, учитывая, насколько она уверилась в своих навыках профессиональной лгуньи: разве могло быть иначе, ведь ее не-мертвый муж был прикован наручниками к батарее. Надо было быть осмотрительнее.

– Ну так что? Взяли? Ты можешь мне довериться, я никому не скажу. Ты прошла?

Но могла ли она быть уверена, что Джесс никому не расскажет? Учитывая, что Кеста сама по себе была не из доверчивых, она понимала, что не вправе осуждать Джесс. Возможно, если бы она рассказала подруге правду о проекте «Рассвет», но взяла бы с нее обещание хранить тайну, это хоть на какое-то время удовлетворило бы ее любопытство. Она могла бы проявить к Кесте большее снисхождение, это заставило бы ее немного отступить, если бы она поняла, с чем столкнулась ее подруга. Она промолчала. Джесс завизжала:

– Я знала! Правда всегда написана у тебя на лице, – добавила она, поднимая стаканчик с вином. – Я знаю тебя так долго, что ты уже ничего не можешь от меня скрыть.

Кеста вновь ощутила укол вины. Синяк на руке заныл.

– Я серьезно, Джесс, нельзя никому рассказывать. Они взбесятся, если слухи об этом разойдутся.

– Ой, да пошли они. Я и не планировала ничего говорить. – Джесс расхохоталась. – Это так волнительно! Я безумно рада за тебя. Нет, я даже чувствую облегчение от того, что в твоей жизни появилось что-то важное. Что-то нужное. Это даст тебе цель.

Кеста не сдержала улыбку.

– И как идут дела? – полюбопытствовала Джесс.

– Довольно... довольно напряженно. Медленнее, чем я надеялась, но...

– Над чем конкретно ты работаешь? – спросила подруга, возясь с кисточкой на рукаве своей кофты: то поднимала ее, то отпускала, позволяя свободно парить в воздухе. – Ты уже оживила какие-нибудь трупы?

– В основном я исследую срезы тканей. Они думают, что это... слушай, Джесс, я не могу об этом говорить. Меня же уволят.

– Хорошо-хорошо, ты знаешь, где меня найти, если захочешь выговориться, хотя я не стану подписывать никаких соглашений о неразглашении или тому подобное дерьмо.

– Обещаю, я дам тебе знать, если мне удастся вернуть кого-нибудь к жизни.

Кеста отщипнула кусочек сэндвича. Джесс плеснула еще вина в их стаканчики.

– О, кстати, – вспомнила она, роясь в своей сумочке, – я достала тебе то, что ты просила. – Она выудила тонкий бумажный конверт и передала его Кесте, которая тут же сунула его в задний карман джинсов. Кеста почувствовала, как, когда она села, под ее весом коробочка сплюснулась. – Детка, я знаю, ты не можешь говорить о работе, но ты можешь поговорить со мной, если чувствуешь, как накатывает депрессия. Тебе плохо?

Кеста не думала, что она в депрессии. Давно отчаялась – да. Дико опустошена – это точно. Долго не может продержаться без алкоголя – несомненно, и еще много других ужасных состояний, начинающихся на Д, в придачу. Но она точно не была в депрессии. Антидепрессанты, которые по ее просьбе Джесс доставала у знакомого терапевта, не задававшего лишних вопросов, предназначались Тиму. Она решила добавить их в лекарственный микс и посмотреть, не изменится ли что-то, не станет ли его жизнь более... выносимой. Она не знала, насколько он осознает свое положение. Ей претила мысль, что вирус держал его в клетке собственного тела, терзало, что он может быть несчастен. Он не мог рассказать ей, как себя чувствует. Ей оставалось только гадать, представлять, и она, конечно, всегда представляла самое худшее.

Кеста заставила себя улыбнуться и сжала руку Джесс.

– Спасибо тебе. Я в порядке. Просто меры предосторожности.

– Не забывай, они имеют накопительный эффект, так что убедись, что пьешь их по расписанию, не бросай через неделю, договорились?

– В таком случае тебе стоит достать побольше.

Джесс вздохнула и закинула руку на спинку скамейки.

– Знаешь, что пошло бы тебе на пользу? Отпуск. Разве не здорово было бы уехать куда-нибудь? Вместе?

Кеста наблюдала за голубем, который нарезал неровные круги. Она бросила ему корочку от сэндвича. Голубь довольно заворковал, наклоняясь к еде. Пикник начинал портиться.

– Нет, – ответила она так тихо, что Джесс едва ее расслышала. – Вовсе нет. У меня нет никакого желания быть где-то еще.

– В обычных обстоятельствах я бы давно уже утащила тебя отсюда, – заявила Джесс, стряхивая крошки с ладоней. Она положила чистую руку на бедро Кесты. – Я бы увезла тебя в более солнечные края сразу после похорон. Переехала бы к тебе, собрала твои чемоданы и доставила бы в аэропорт, понравилось бы тебе это или нет. – Джесс выглядела отчаявшейся, даже немного угрюмой, будто эпидемия лишила ее возможности сопереживать утрате подруги, а это могло доставить ей огромное удовольствие.

– Ну, а я бы не хотела уезжать, – сухо отозвалась Кеста, – потому что это ничего бы не изменило.

– Но тебе стало бы лучше. Мне в отпуске всегда становится лучше.

– Так это ты, разве нет? – огрызнулась Кеста. – Джесс, нельзя просто оставить скорбь на долгосрочной стоянке в аэропорту Гатвик. Она следует за тобой повсюду.

– Я понимаю, но смена обстановки идет на пользу каждому.

– Только не мне. Мы не одинаковые!

Джесс выглядела уязвленной. Она скрестила ноги, отодвинувшись от Кесты, и лицо ее начало твердеть, будто мастика.

– Кеста, мы обе знаем, что ты склонна скатываться в жалость к себе, – проговорила она, – и что ты считаешь себя выше правил, действующих для всех остальных. Но это же очевидно: если у тебя есть нечто, чего ты ждешь с нетерпением, это очень помогает – ментально и эмоционально – справиться с потерей. Особенно если ты в депрессии.

Кеста и правда кое-чего ждала. Ждала, пока Тиму станет лучше. И хотя она пыталась не искушать судьбу и не позволять мыслям забегать вперед, именно надежда на его выздоровление, какой бы слабой она ни была, помогала ей жить дальше. Она хотела излечить его. Хотела, чтобы их жизнь стала прежней. И если для этого потребуется еще месяц, год, да хоть бы и целая вечность – что ж, она подождет. Кеста цеплялась за невинную надежду на удачное стечение обстоятельств. Она верила в удачу, потому что она уже улыбалась Кесте в ту ночь, когда она встретила Тима. Он возник перед ней, чтобы переменить вектор ее жизни, и все началось будто с чистого листа. Кеста по-настоящему не верила ни в какого бога, зато она верила в Тима. Тим выдержит.

Она не хотела ссориться с Джесс. Та всегда такой была: человек-праздник, человек-отпуск, а в том прозаическом, что бывало между, она не шибко разбиралась. Джесс могла быть невероятно веселой. Но когда тебе не до веселья, кем она для тебя становилась? Кем-то ненужным. Кеста вспомнила одну мудрую вещь, сказанную Тимом. Она не могла припомнить, почему он ей это сказал. Вероятно, пытался убедить ее быть более терпимой к жизнерадостности Джесс.

«Когда затихает музыка, Джесс продолжает в одиночестве танцевать посреди клуба. А мы с тобой вместе уезжаем домой и разгружаем посудомойку».

– Прости, – произнесла Кеста, смягчившись. – Ты, наверное, права. Просто сейчас я не могу представить ничего хуже. Не могу вообразить, как еду куда-то без него. Но я прекрасно осознаю, что это нечестно по отношению к тебе.

– Я веду себя эгоистично, да? – спросила Джесс. – Прости. Может, когда все это закончится, ты подумаешь над моим предложением?

– Да, тогда может быть, – кивнула Кеста, разливая по бокалам остатки «Мальбека», чтобы приободрить Джесс. Она не виновата в том, что их приоритеты так различались; что ее подруга хотела отмечать окончание эпидемии, лежа на шезлонге и попивая «Сангрию» в каком-нибудь милом и безопасном местечке, где местные не представляются, широко раззявив рот и помахивая выпавшими кишками.

– Как там дела у Дадли? – наигранно поинтересовалась Джесс. Ее лицо скривилось, когда она произнесла его имя, будто ей пришлось его отрыгнуть.

– Вообще-то прекрасно, – призналась Кеста. – Очень поддерживает меня. У него более высокий уровень допуска, что раздражает, но...

– О, это, должно быть, выводит тебя из себя!

– Это правда бесит. И в последнее время он выглядит совсем растерянным. С другой стороны, он очень помогает мне, и, хотя я недостаточно квалифицирована для той работы, которой занимается он, он пытается...

Почувствовав вибрацию, Кеста сунула руку в карман за телефоном. Пришло уведомление с монитора в комнате Тима. Датчик движения что-то зафиксировал.

– Честно, не думаю, что я когда-нибудь встречала такого невыносимого душнилу, как Дадли, – сказала Джесс. – Понятия не имею, как ты его выносишь.

Кеста поднесла телефон поближе к лицу и прищурилась, глядя на приложение веб-камеры. Она открыла его и подождала, пока запустится прямая трансляция.

– Ты помнишь то Рождество, ту ужасную вечеринку, на которую ты меня затащила и на которой он танцевал в своем стремном джемпере?

Картинка была четкой. Суровая реальность Тима в черно-белых тонах.

– На груди было написано: «Самообслуживание». А потом, из-за того, что на тебе была мишура и он решил тебя передразнить...

Свободной рукой Тим дергал наручники. Кровать ходила ходуном от его усилий. Он был сосредоточен и насторожен, охвачен лихорадочной одержимостью. Он пытался освободиться.

– ...и я тогда говорю той женщине, с которой ты раньше работала... Как там ее...?

– Джесс, мне надо идти.

– Клэр! Точно. Она была великолепна. Мне понравилась Клэр.

Кеста вскочила на ноги.

– Прости, Джесс, мне пора. – Она вымученно улыбнулась, притворяясь, будто лишь слегка раздосадована, а не на грани паники. – Мне только что написал Альберт. В квартире лопнула труба, и ему надо туда попасть.

– Но...

– Мне нужно домой, чтобы впустить его.

– Разве у него нет ключа?

– Там вода хлещет. Прости, что поела и сразу сматываюсь. Было очень приятно тебя увидеть.

– Могу я... то есть, конечно, я не смогу помочь, я не умею устранять протечки или чинить сантехнику, но...

– Мне пора бежать, прости... – Кеста не закончила, потому что уже сорвалась с места.

– ...но я могу разобраться с разгневанным портье. Можно я пойду с тобой? – крикнула Джесс ей вслед, но Кеста уже исчезла.

Она пронеслась под аркой Тауэрского моста и по тротуару над шлюзом, сдерживающим Темзу. Она пробежала по крошащейся брусчатке, чувствуя жар в коленях и бедрах, пролетела мимо кладбища с древними надгробиями, торчавшими, подобно кривым зубам, ощутила, как выбравшиеся из них призраки бродят по ее собственной могиле – месту, где укусили Тима, – и бросилась вниз по дороге, не менявшейся целый век, мимо складов с толстыми кирпичными стенами, стойких и незыблемых, полных пыли и воспоминаний о тех днях, когда город был жив, к серебряным воротам набережной и, наконец, к дому.

Когда она пробегала мимо поста консьержа, незнакомый голос окликнул ее:

– Мисс, эй, вы же из девятой квартиры? У вас там наверху что-то страшно гремит...

Сердце Кесты колотилось в унисон с грохотом в квартире. Она взлетела по лестнице, уродливый синяк на руке неистово пульсировал. Вся взмокшая, одновременно разгоряченная и похолодевшая, она с трудом нащупала ключи, пытаясь проморгаться от жгучей боли в глазах из-за попавшей в них туши. Когда она неслась по общему коридору, ее шаги заглушал ковер, но по нему разносился грохот, скрежет чего-то огромного и тяжелого, что толкали и таскали туда-сюда – словно большой рояль пытались протолкнуть через дверной проем, словно холодильник снова и снова заваливался на деревянный пол. Ее руки дрожали, когда она открывала входную дверь, и, как только ей это удалось, звуки борьбы стали громче. Тим кричал, его бессловесная речь была полна ярости и возмущения. Он чем-то стучал по кровати, кровать билась об пол, пол во всей квартире дрожал, а вся квартира тряслась так же сильно, как и сама Кеста.

Она стремительно отомкнула все засовы, и от происходящего в комнате, казалось, дверь втянуло внутрь словно пылесосом. Затем она увидела его: он сидел на корточках, его тело изогнулось над прикованной рукой, он весь был покрыт кровью – пытался вырваться из своих оков. Он поднял на нее свои глаза цвета янтаря, и она увидела, что его лицо тоже в крови. Он пытался отгрызть собственную руку, чтобы освободиться. Завидев Кесту, он издал пронзительный крик, визгливый и злобный, – то был голос самого вируса.

Кеста застыла на пороге с широко открытым ртом, неспособная сдвинуться с места, заговорить или хотя бы подумать. Тим яростно подпрыгивал, резко взвывая и отчаянно крича. И в его желтых глазах читалось обвинение.

Кеста бросилась к прикроватному столику, рухнула на пол и перекатилась, когда Тим замахнулся на нее сжатой в кулак когтистой рукой. Она смотрела на него снизу вверх: он брызгал слюной и сверкал глазами, дергаясь из стороны в сторону. Казалось, кровать вот-вот развалится. Она оперлась о столик, чтобы немного приподняться, выдвинула средний ящик, где у самой стенки хранила пузырек с фенобарбиталом. Она не думала, что придется им воспользоваться. Препарат был слишком сильный. Но Тим размахивал рукой в воздухе, стараясь дотянуться до нее, визжа, будто подстреленный кабан. Она нащупала на стеклянной поверхности упаковку стерильных шприцов, одним движением вскрыла ее, зажала шприц зубами и тяжело поднялась на ноги. Повсюду на полу была кровь, и она размазала ее подошвами своих кроссовок, паникуя и оскальзываясь на ней, пока пыталась проколоть иглой пробку пузырька. Она постучала по шприцу, выпустила капельку препарата и приготовилась к борьбе. Тим сидел на корточках, готовый ринуться на нее, и от усилий пена стекала из уголков его открытого рта и по свисающему розовому языку. Она медленно сделала шаг в его сторону по залитому кровью полу, правой рукой парируя обрушившиеся на нее резкие и размашистые удары.

– Мне жаль, Тим, но это для твоего же блага, – выдавила она, перекладывая шприц в левую руку, чтобы освободить правую для самозащиты. Бам – она отбила его вытянутую руку – бам, бам – оттолкнула окровавленные ладони своего мужа. Он тянулся к ней, размахивая когтями, как дикий кот, и распутно цокая языком. Она немного отступила, выжидая.

Затем всем телом подалась вперед и ударила его прямо по переносице. Он отшатнулся, в замешательстве вскинув свободную ладонь к лицу. И тогда она ударила снова, но на этот раз фенобарбиталом, вонзив шприц в его закованную руку, нажав на поршень и вырвав иглу из его кожи до того, как он успел осознать, что происходит.

Кеста следила за ним, тяжело дыша, ее руки были покрыты его кровью, а теперь еще и лицо, поскольку она откинула челку, чтобы стереть выступивший на лбу пот. Тим застыл на месте, плотно обхватив себя руками и ощупывая нос. Его ярость отступала по мере того, как тело начинало расслабляться. Руки и ноги обмякли, голова откинулась на подушку, и, прежде чем он провалился в забытье, в его взгляде последний раз мелькнула горечь поражения.

Седативные больше не работали. Должно быть, слишком долго она оставляла его часами чахнуть на одной-единственной дозе, пока была на работе, в то время как он вырабатывал все бо́льшую толерантность к лекарству.

– Это не твоя вина, дорогой, это я виновата! – воскликнула она. И она действительно так считала. Она не должна была оставлять его и уходить встречаться с Джесс.

Ей придется раздобыть где-нибудь другой препарат. Возможно, по пути с работы получится пробраться ночью в больницу, используя свой старый пропуск, и посмотреть, что удастся стащить? Очередной чертов повод для беспокойства, очередное испытание, которое нужно преодолеть. Она согнулась пополам, уперевшись руками в бедра; ее легкие горели огнем. Она пыталась втянуть воздух и сдержать слезы, замаскировать их тяжелыми вздохами. Кеста верила, что слезы, как и разговоры, ей не помогают. Это было всего лишь временное облегчение, эмоциональная реакция на ситуацию, которая требовала практического решения.

«Я не имею права плакать перед Тимом. Не имею права плакать!»

И все же рыдания грозили вот-вот захлестнуть ее, комом вставая в горле, а слезы застилали глаза так, что она ничего не видела. Тогда она стиснула зубы и низко опустила голову, чтобы Тим не видел ее лица.

Пиликнул домофон, и Кеста резко выпрямилась. Консьерж внизу, какой-то новый парень, который лишь изредка работал по выходным, требовал объяснений: что это был за шум?

– Сушилка, – выдала спонтанную ложь Кеста, – выскочила из креплений и принялась скакать по кухне.

– Словно в нее вселился дух? – спросил паренек.

– Да, что-то в этом роде, – ответила она и повесила трубку.

Глава девятая

Считалось, что белки́, когда их рассматриваешь под электронным микроскопом, всегда сохраняют определенную форму и эта статичная форма определяет их специфическую функцию, например передачи сигналов другим клеткам организма. Затем один человек открыл группу белков, которые не были похожи на остальные и которые долгое время считали просто аналогами или странными вариациями уже известных белков, и никто не воспринимал их всерьез, пока вышеупомянутый светлый ум не обнаружил, что их внешний вид, форма, которую они принимают, на самом деле противоречит их назначению. Эти белки́ могли делать что угодно. Они были волками в овечьей шкуре, теми, кого люди на свой страх и риск недооценивали, потому что те не вписывались в привычные схемы. И все это время невероятные мутанты от мира природы управляли тем, что происходило внутри нас. Упорядочивали ДНК, провоцировали деление клеток. Белки́ с внутренней неустойчивостью отдавали приказы, благодаря которым эритроциты становились эритроцитами. Они также управляли клетками, превращая их в раковые.

Внутренняя неустойчивость, она же ВН. Это словосочетание идеально описывало то, что испытывала Кеста. И именно это она изучала в тот день на проекте «Рассвет» – странную текучесть отдельных белков.

Четыре часа подряд Кеста сравнивала образец за образцом ВН-белков, извлеченных из тканей, которые Кук добыла из различных сохранившихся органов Пола Мози. Время приближалось к трем, а она находилась в лаборатории с семи утра. Одно теперь было несомненно: Пол Мози действительно заразился желтой лихорадкой. Никто не знал наверняка, вылечился он от нее или нет, прежде чем прилетел в Лондон. Когда, где и как он подцепил инфекцию, тоже оставалось тайной, и, вероятно, никому не удалось бы ее раскрыть. Роль, которую флавивирус сыграл в развитии зомби-вируса – если он вообще в этом участвовал, – возглавляла список ужасающих неизвестных переменных Кесты, и она готова была покорно работать над разгадкой до самого конца. Чем больше ты знаешь, тем меньше должен бояться, но Кеста решила: кто бы ни высказал эту мудрость, он совершенно точно не был ученым. Зомби-вирус мог оказаться невероятной индуцированной мутацией желтой лихорадки. Или совершенно новым вирусом, предметом ее бесконечных жутких ночных кошмаров. Чтобы во всем разобраться, Кеста должна была сосредоточиться и прорваться сквозь это безумие. Она вцепилась в микроскоп, как в четки, тревожно перебирая по нему пальцами. Кеста должна была верить в науку, чтобы разглядеть и понять истину. Понять, что эта истина означает для Тима. Но чем больше она узнавала о вирусе, тем глубже в ней селился страх. Она очень волновалась за мужа. Ей нужно поскорее уйти из лаборатории, если она хочет зайти на прежнюю работу и стащить кое-какие препараты. Седативные, обезболивающие, может, фиксирующий ремень для руки, если у них такой найдется, потому что после субботнего фиаско, вероятно, потребуется заменить наручники.

Кеста так долго смотрела в микроскоп, на его яркую подсветку, что разболелась голова. Когда она вытянула руки высоко в воздух, чтобы расслабить свившиеся в узел мышцы у основания черепа, Кук подняла свой визор и аккуратно промокнула салфеткой кожу вокруг глаз, подведенных голубыми тенями; выглядела она при этом такой же измотанной, как и Кеста.

– Кук, ты видела доктора Кэринга? – спросила Кеста, стараясь говорить как ни в чем не бывало. – Я давным-давно с ним не общалась, а когда мы сталкиваемся в коридоре, он кажется очень напряженным.

– Мы все напряжены, – заметила Кук и, подражая ей, разогнула затекшие суставы, прислонившись к рабочему столу, – но нет, я его не видела. Он все время где-то ходит с Лундином.

– Они работают над чем-то другим, не тем, что мы?

– Другим в каком смысле? – уточнила Кук.

Кеста знала, что мысли стоит держать при себе, особенно в таком засекреченном месте, как проект «Рассвет», но слова Дадли о том, что объект опасен, и то, как редко она видела его в последние недели после вскрытия Пола Мози, не выходили у нее из головы.

– В том смысле, что они, похоже, работают в другой части лаборатории, куда ни у тебя, ни у меня нет доступа. – Она посмотрела на Кук и увидела, как та вновь застыла, словно попав в ловушку собственных сомнений. – Кук?..

– Я не уверена, что наша лаборатория – единственная на объекте.

Она обошла стол и подошла к Кесте, держа в руках коробку со срезами. Вытащила один из них и поднесла к свету, будто хотела показать его Кесте, словно пытаясь выглядеть и вести себя естественно.

– Я не знаю наверняка, – шепотом начала она, – это просто догадка, не лишенная, впрочем, оснований. Мы работаем здесь, под землей, в совершенно секретной, но лишь наполовину укомплектованной лаборатории, где наш босс только и делает, что проводит встречи с Министерством обороны и Министерством внутренних дел. – Кеста послушно вглядывалась в окрашенные в цвет фуксии образцы, которые Кук держала перед ее глазами, давая мозгу шанс свыкнуться с новой реальностью, которая едва начала вырисовываться. – Я полагаю, что здесь находятся две лаборатории. – Шепот Кук, доносившийся из-под маски, казался липким. – Есть мы. А еще есть что-то этажом ниже. Мы официально работаем над лекарством от вируса. А они внизу...

Секунда перед тем, как она продолжила, показалась ударом молнии, разрушительной вспышкой перед раскатом грома.

– Над усилением функций вируса. Иначе и быть не может.

Слова вспыхнули в воздухе, а затем исчезли так быстро, что легко было представить, будто их никогда и не произносили – если бы не их зазубренные осколки, повисшие между ними двумя, которые Кеста – она прямо чувствовала это – вдыхала снова и снова, и с каждым вдохом они проникали все глубже в ее тело, словно нервно-паралитический газ. Исследования в области усиления функций означали эволюцию вируса, а не его лечение. Кеста почувствовала, как Кук сжала ее руку. Перед ней возник новый образец, чтобы она могла притвориться, будто рассматривает его. Кеста глубоко вдохнула и ощутила, как остатки этих слов – «усиление функций» – цепляются за ее внутренности, процарапывая себе путь в легкие.

– Черт. Быть того не может.

– А какие еще есть объяснения? Мы продвигаемся слишком медленно. Судя по всему, мы вроде прикрытия.

– И какую же цель мы тогда преследуем?

– Мы лицо деятельности проекта, – пояснила Кук, поднимая к свету еще один розовый срез. – Мы неторопливо ищем лекарство от вируса. А они в это время изолируют его и играют с ним.

Давление ужасающей силы стеной поднялось вокруг Кесты, будто она шагнула в вакуум, который в любой момент мог уничтожить ее.

– Кук, исследования такого рода запрещены.

– Знаю, – кивнула Кук, возвращая в контейнер последний срез и подводя их разговор к завершению, – но контракт на исследование вируса могла получить любая другая медицинская организация в Великобритании. Зачем собирать всех здесь? Зачем начинать все с нуля? Потому что они не хотят надзора. Потому что ищем мы здесь вовсе не лекарство.

По направлению к ним шел мужчина с огромным стальным подносом. Когда Кук заметила его, она обошла рабочий стол и села за свой микроскоп. Визор мужчины настолько запотел, что черты его лица превратились в серую пустоту.

– Приходи ко мне на ужин, – закончила Кук беззаботно, демонстративно обращаясь к Кесте, не обращая внимания на задержавшегося рядом с ними мужчину. – Тебе чем-нибудь помочь, Ройс? – строго спросила она, но мужчина проигнорировал вопрос и поспешил вглубь лаборатории.

– Кто это был? – поинтересовалась Кеста.

– Колин Ройс, – ответила Кук, а затем поднесла указательный палец в синей перчатке к тому месту, где под маской находились ее губы. – Мы познакомились много лет назад. Работал с инфекционными болезнями в Империале^[17]. Довольно приятный парень. Мы тогда называли его Роллс.

Кеста притворилась, что подкручивает свой микроскоп, а сама в это время попыталась успокоить участившееся дыхание.

– Приходи на ужин, когда выдастся свободный вечерок, – повторила приглашение Кук. – Будет приятно поболтать вне работы. И забудь все, что я тебе сказала. Я не хотела тебя тревожить.

Кеста кивнула ей и решила тревожиться по этому поводу еще яростнее.

* * *

Разумеется, Кук ошибалась. Исследования в области усиления функций вирусов были строго запрещены почти во всех международных лабораториях. Вокруг них витало больше тайн, чем вокруг любых других научных работ. Мнения по вопросу делились на за и против. Некоторые считали, что такие исследования – необходимый риск для радикального расширения научных горизонтов; другие видели в них открытую опасность, даже чудовищность. Единственное, что Кеста знала наверняка, – в таких изысканиях брали вирус и делали его мощнее во много-много раз. Изолировали патоген и доводили его летальность до абсолюта. Принять исследовательский потенциал вируса означало смириться с его потенциальной способностью к разрушению.

Если Кук была права и у проекта «Рассвет» имелись иные, гораздо более зловещие цели, тогда поиск лекарства был не более чем фикцией. «Лундин хочет изолировать вирус, а затем усилить его, а не искоренить?» Это бы нарушило международные законы, хотя Кеста понимала, что делать это он мог только при поддержке правительства. Даже с государственным финансированием. Ходили истории о правительствах западных стран, переводивших средства через сложную сеть офшорных счетов, и эти платежи под видом благотворительных пожертвований поступали менее развитым странам, туда, где проще было воспользоваться пробелами в законах о биобезопасности и заставить местных ученых взять на себя бо́льшие риски – достаточно было предложить подходящую цену.

Исследования по усилению функций действительно проводили, но не на виду у всех; их ужасающая суть почти всегда скрывалась в непреодолимом лабиринте отрицания. Кеста представила мужчину в костюме в темном здании: он передавал Лундину документы вместе с чеком, в котором не была указана сумма, и просил его рискнуть, несмотря на опасность новой вспышки зомби-вируса, вероятно, более страшной, чем прежде. Эксперименты по наращиванию потенциала вируса значили, что риск заражения персонала лаборатории и утечки его в город рос по экспоненте.

Им так и не рассказали, почему три месяца назад сработала сигнализация. Зловещая суматоха, начавшаяся, пока они тревожно ждали чего-то, оказавшись заложниками на закрытом объекте, осталась без объяснений. Они просто вернулись к работе. Но что именно тогда произошло? Никто из тех, с кем говорила Кеста, не знал, что случилось и почему сработала система тревоги, даже Кук. Разумеется, кто-то – в комнате отдыха, в раздевалке, даже в самой лаборатории – мог бы предоставить правдоподобный отчет о случившемся. Все остальное в тот день в лаборатории шло гладко. И все же кто-то был настолько обеспокоен, настолько напуган, что врубил сигнализацию, ненадолго приостановив работу проекта.

И их не выпустили, так? Персонал не эвакуировали из здания, подальше от источника угрозы. Их заперли внутри вместе с ним.

Могла ли сигнализация сработать в другой части объекта? Неужели в каком-то еще помещении проекта «Рассвет», о существовании которого она даже не подозревала, что-то случилось? Если Лундин действительно ввязался в исследования в области усиления функций вируса, то сделал это, чтобы поскорее найти лекарство или вакцину, чтобы повысить продуктивность их работы. Но Кеста не была уверена.

Ей придется поговорить об этом с Дадли. Она представляла себе, что кто-то вроде Лундина не испытывал бы никаких угрызений совести, одновременно руководя двумя лабораториями и выходя за рамки общепринятых, корректных с точки зрения морали научных практик. Если бы ему сделали такое противоречащее этике предложение, по ее мнению, такой человек, как профессор Лундин, даже глазом бы не моргнул.

* * *

В тот вечер Кеста покинула лабораторию как можно быстрее, пытаясь сбежать от собственных подозрений. Она отправилась за покупками: ей нужны были всякие мелочи, чтобы разложить их поверх трофеев, которые она собиралась свистнуть для Тима из своей бывшей больницы. Пластыри, зубная паста и ватные диски подходили особенно хорошо, потому что занимали много места, но почти ничего не весили, а потому легко могли скрыть все, что она планировала украсть, при этом не утяжеляя ношу, которую ей предстояло дотащить до дома. Она представляла, что заражает каждую вещь, к которой прикасается, модифицированной версией вируса, пока шла по проходам магазина и дальше к кассам самообслуживания. Она прошла через площадь в Ковент-Гардене, по Лонг-Акр, через Севен-Диалс, затем вдоль Шефтсбери-авеню, где некогда были толпы людей, которые понятия не имели, куда они идут. Они пялились в карты, еле передвигая ноги перед ней и вставая у нее на пути. Она скучала по ним. Теперь эта артерия была перекрыта и по ней ничего не текло. Если, конечно, не считать угрозы появления усиленного вируса, которая, как она чувствовала, следовала за ней по пятам.

Когда она добралась до больницы, было уже достаточно поздно, и там вовсю орудовала бригада уборщиков; они старательно выписывали круги швабрами, напоминавшими грибок кандида с его нитевидными хвостами – небольшая научная шуточка. Когда она поднялась по первому лестничному пролету, то увидела перед собой полосу блестящего пола, который только-только намыли, и он еще не успел просохнуть. Кеста осторожно прокралась вдоль стены, стараясь наступать только на те участки, где человеческий взгляд едва ли сможет различить отпечатки. Она добралась до служебной лестницы, быстро взбежала по ней, затем вновь прижалась к стене и юркнула в кладовую с промышленными холодильниками и шкафами, заполненными столь прекрасными и столь необходимыми ей вещами.

Ряды прочных белых трубок потрескивали под потолком, наполняя комнату светом и равномерным гулом. Кеста вошла в помещение, поставила сумку-холодильник на стальной стол, сняла рюкзак, положила его рядом, вытащила из него вторую сумку и раскрыла ее. Она двигалась по комнате плавно, брала только то, что ей было необходимо, и, как могла, скрывала факт кражи. Она вынимала блистеры с таблетками из белых картонных коробок и оставляла пустые коробки на своих местах. Она выбирала упаковки из задних рядов, со стеллажей в самом дальнем конце кладовой, чтобы максимально отсрочить обнаружение пропажи. Кеста быстро и точно работала пальцами: она знала, какие ящички и шкафы открывать, какое содержимое перерывать, и точно понимала, что конкретно она ищет.

Кремы для местного обезболивания, анальгетики и – самое важное – коробку седативных размером с микроволновку. Противоинфекционные препараты и антибактериальные; как можно больше ванкомицина, ее любимого гликопептидного антибиотика, – столько, сколько она сможет унести. Ее тревожила резистентность Тима к моноклональным антибиотикам, потому что она лечила его так, как лечили бы пациента с Эболой, смешивая все подряд. Еще она стащила препарат для лечения проказы, которого хватило бы на целый курс, – просто потому, что он попался ей на глаза.

Когда она вышла из больницы, было почти восемь вечера, и она была так нагружена своим особым грузом, что ей ничего не оставалось, кроме как остановиться и подождать на улице такси. Подняв руку, чтобы привлечь внимание одного из таксистов, она уронила пачку шприцов в водосток. Когда она нагнулась за ними, чья-то рука опередила ее. Клэр.

– Так и знала, что это ты, – произнесла она, уходя с дороги, чтобы такси могло подъехать прямо к ним. – Господи, Кеста, ты выглядишь ужасно. – Она бросила взгляд на пачку шприцов в своей руке и нахмурилась. Водитель включил аварийку – оранжевый обратный отсчет, тик-так, тревога, тревога.

– Спасибо, – кивнула Кеста и выхватила упаковку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Клэр. Серые грозовые облака начали затягивать небо, и в воздухе запахло дождем.

– Могу спросить тебя о том же, – бросила Кеста. – Поздновато для тебя, не находишь? Только не говори, что ты и правда работала. – Она распахнула дверцу такси и принялась зашвыривать свои многочисленные сумки на пол и на сиденье. – Уоппинг, пожалуйста! – крикнула она водителю, забравшись внутрь. Внезапно тяжелой стеной обрушился дождь.

– Я знаю, что происходит, – продолжила Клэр, удерживая дверь открытой, чтобы Кеста не могла ее захлопнуть.

Кеста запнулась, подбирая слова.

– Происходит?.. Клэр, не уверена...

– Я имею в виду, что знаю, где ты работаешь, – перебила ее Клэр. – Я просто была рада тебя повидать. Вот и все. И я скучаю по вам обоим: по тебе и по Дадли. – Она в последний раз взглянула на сумки Кесты, затем на саму бывшую коллегу. – Удачи, Кеста. В том, что ты делаешь. Это очень важно. – Она хлопнула дверью.

Клэр махала, пока такси не выехало на дорогу. Она казалась такой одинокой. Кесту настолько поглотила ее работа, что она даже на секунду не вспомнила о Клэр, которая осталась где-то далеко, как пережиток прошлого. На другой стороне улицы двери отделения неотложной помощи переливались желтым и красным, автоматически открываясь и закрываясь для пациентов, которые, должно быть, были невидимками, поскольку Кеста никого не видела. Когда ее такси проехало мимо, она так сосредоточилась на том, чтобы не дать препаратам и прочим припасам вывалиться из сумок, и так переживала из-за столкновения с Клэр, что не заметила человека, который курил в сумраке больничной парковки и наблюдал за ней.

Глава десятая

Кто-то с силой ударил во входную дверь. Кеста выронила лопатку, и красный соус брызнул на кухонные шкафчики и закапал на плитки пола. Она подхватила кухонное полотенце, аккуратно вытерла руки и на цыпочках прокралась в коридор, прислушиваясь. Тим лежал на кровати, дверь в его комнату была распахнута настежь. Была суббота. Они должны были оказаться в Риме. Кеста полагала, что, если он поцелует ее на Испанской лестнице, это будет достойной данью уважения их годовщине свадьбы. Тим поинтересовался, не эвфемизм ли это. Они никогда не бывали в Риме. И Тим всегда хотел туда поехать.

Но вместо этого она безуспешно боролась с обжигающе горячим соусом болоньезе. После девятнадцати лет брака тебя должны были одаривать дорогим хрусталем, а не ожогами второй степени.

В дверь трижды нетерпеливо постучали, отчего та задребезжала. Кеста услышала писк и бормотание.

– Эй!

Кеста как можно тише скользнула к двери гостевой спальни и прикрыла ее. Подождала. Она надеялась, что человек, стоявший снаружи, кем бы он ни был, уйдет. Никто никогда не поднимался к ней в квартиру без ее разрешения. Собственно, ради этого она и платила за обслуживание – чтобы держать подальше посторонних, которые не могли пробраться мимо Альберта и круглосуточной системы охраны.

– Есть кто дома?

Голос был ей незнаком. Она не могла впустить этого человека. Но что, если он спустится и попросит консьержа позвонить ей? Что, если он слышал, как она возится на кухне, слышал еще до того, как она поняла, что ей нужно прислушаться, чтобы понять, что он делает? Что, если он из проекта «Рассвет»?

С тех пор как Кук поделилась с ней своими подозрениями насчет второй секретной лаборатории, мысли Кесты перестали ее слушаться. «Я параноик? Как узнать, что ты параноик?» Кесте не нравилось это новое чувство – ощущение, что в своей собственной голове стало небезопасно, внутренняя пытка, ощущение преследования.

Он заколотил снова, вновь ударил трижды, в этот раз громче, и Кеста подпрыгнула. Тим закряхтел. Ему не нравился шум. А человек никуда не собирался уходить.

– Да, в чем дело? – наконец выдавила она сквозь два с половиной дюйма огнеупорного дерева.

– У меня посылка, – сообщил мужчина, – для миссис Кесты Шелли.

– Ясно, – ответила она. – Оставьте у двери.

– Прошу прощения?

– Оставьте снаружи.

– Но мне надо получить вашу подпись.

– О, бога ради, я Кеста Шелли. Можете просто оставить посылку снаружи? Большое спасибо.

– Вы можете подписаться на нашем сайте на доставку без подписи...

– Это здорово, а вы можете просто оставить ее? У меня заняты руки.

– Ну ладно.

Она услышала, как за дверью скрипнула пластиковая упаковка, когда курьер опустил посылку на пол. Раздался громкий звук удаляющихся шагов. Двери в общем коридоре у лифта с грохотом захлопнулись. Она подождала минуту, затем потянула на себя входную дверь и наклонилась, чтобы поднять упаковку.

– А чем это пахнет? – Курьер стоял в самом конце коридора и ухмылялся. Казалось, он был доволен тем, что успешно выманил ее из квартиры. Кеста, ошарашенная, ударилась голенью о посылку.

– Ничем. Совершенно ничем, – выдавила она, потирая ногу.

– Не похоже на ничего, – заметил он и направился прямо к ней.

– И все же ничем не пахнет, – повторила она.

– Полагаю, мне не удастся воспользоваться вашим туалетом, раз уж я здесь?

– Нет! – вскрикнула она.

На лице мужчины отразился шок, потом раздражение. Уголки его губ опустились, хотя, возможно, его смущал запах. В конце концов, это был результат ее готовки.

– Уборная есть у поста консьержа, на входе.

– Как скажете.

Он пробормотал что-то еще, но Кеста не разобрала его слов.

Она ногой втолкнула посылку в квартиру. Затем закрыла входную дверь. Прошла в гостиную и выглянула из-за шторы, которая всегда была закрыта, как раз вовремя, чтобы увидеть, как курьер выходит на задний двор. Либо он умел пи́сать быстрее молнии, либо вообще не воспользовался туалетом внизу. Кеста плотнее задернула шторы. Гостиная все больше напоминала кладовую в больнице. Повсюду коробки, маленькие сложенные кусочки бумаги, инструкции к лекарствам, разлетевшиеся повсюду, как конфетти. А под ними – пыль, труха и грязь. Надо бы прибраться. Но сегодня она решила приготовить еду, а на оба дела времени не было. Она взяла кухонные ножницы и вернулась, чтобы изучить посылку.

– Дорогой, – сказала она, заходя в комнату Тима и гордо внося коробку, – у меня для тебя подарок. – Она вонзила ножницы в крышку, прорезая ее от края до края.

Это был новенький проигрыватель. Оригинальный проигрыватель Тима был куплен в винтажном магазине на Черинг-Кросс-роуд. Он был его гордостью и отрадой. Музыка стала областью, к которой Тим относился как настоящий фанатик, доведя свои знания по истории музыки почти до стадии одержимости. Единственный раз, когда Джесс попыталась заткнуть Тима в разгар его выступления, его лекции – хотя он называл это «образовательной минуткой», – перед гостями на ужине, он рассуждал о тонкостях культового альбома семидесятых – Tricentennial 2076Вито Би.

– О, Тим, только не надо опять про Psychedelic Percussion! – взмолилась она, и Кеста смеялась до колик, наблюдая за тем, как ее обычно добродушный муж ставит себя в неловкое положение, защищая свои странные музыкальные предпочтения.

– В конечном счете ты полюбишь Хэла Блейна, Джесс. Все его любят, – говорил он, игнорируя вопли протеста Джесс, подмигивая Кесте и ставя пластинку в третий раз. – Просто не сопротивляйся.

Его музыка навсегда стихла, когда пришел конец проигрывателю. Ранним утром в самом начале эпидемии одна из инфицированных как-то пробралась во внутренний двор. Она бездумно бродила туда-сюда, пока из своей квартиры не вышел мужчина. Он не заметил ее, поскольку что-то читал в своем телефоне, и врезался прямо в нее. Крик, который он испустил, был таким громким и прозвучал так близко от ее лица, что окончательно вывел ее из себя. Она схватила его за обе руки и открыла рот шире, чем, казалось, вообще может сделать человек, отчего мужчина заорал еще громче. Проигрыватель был первой вещью, которая попалась Тиму под руку; он рывком поднял его с журнального столика и швырнул через балконную дверь, с изумлением наблюдая, как тот врезался в голову зараженной и ошеломил ее настолько, что мужчине удалось освободиться. Тим оплакивал проигрыватель, как близкого родственника. Кеста пообещала ему, что, когда все это закончится, она купит ему новый.

Кеста невыразимо скучала по музыке Тима. Посреди ночи она просыпалась в окружении ватной глухой пульсации – слышного только ей слабого гудения электричества в стенах, звука, проявлявшегося особенно явственно из-за отсутствия шума, производимого человеком. Тогда-то она вдруг поняла, что именно такими были почти все дни для Тима – приглушенными, безжизненными, бесконечными. Что она заставила его лежать день за днем, месяц за месяцем, и лишь тишина составляла ему компанию. В ту же ночь она заказала в онлайн-магазине новый проигрыватель, и вот он наконец-то прибыл.

Она поставила его на прикроватный столик, предварительно спихнув коробки от лекарств и прочие мелочи в выдвижной ящик, освобождая место. Взгляд желтых глаз сфокусировался, отслеживая каждое ее движение, а она покидала и возвращалась в спальню, сперва принеся с собой стопки пластинок и разложив их на краю кровати. Потом он наблюдал, как она принесла подсвечник, вздрогнул от огонька, который она создала буквально из воздуха, – Кеста восприняла это как положительный знак: значит, он вспомнил инцидент с именинным тортом, – и принюхался к дыму, поплывшему над постелью.

Тим попытался подняться. Он выглядел дезориентированным, словно забыл, как работают вещи, например руки и ноги. Когда Кеста заметила его попытки, она приподняла подушки, лежавшие за его спиной, и обложила его ими со всех сторон, чтобы поддержать его в сидячем положении. Если бы Тим мог, он бы, возможно, заметил, что на ней маленькое черное платье, руки ее обнажены, а коричневая челка приглажена и чуть меньше напоминает птичье гнездо.

– Я знаю, что теперь все... иначе, но мы, несмотря ни на что, отпразднуем нашу годовщину, – объявила она и радостно улыбнулась. Ее лицо освещало золотистое сияние свечи. – Нужно поддерживать искру, раз уж ничего другого не осталось.

Ее глаз дернулся. Она уже выпила бокал вина, пока мучилась с готовкой. Она вновь растянула губы в улыбке.

– Мы поужинаем вместе. И послушаем твои пластинки.

Кеста подвинула один из столовых стульев ближе к кровати. Поставила бутылку красного вина и два бокала, один из которых был пластиковым – она выудила его из старой корзины для пикника, спрятанной в дальнем углу бойлерной. Налила им обоим вина, каждый свой жест сопровождая взглядом на мужа, проверяя, что он в порядке, надеясь, что какая-то его часть почувствует ее любовь. Она всегда искала одобрения Тима, даже теперь. Ей хотелось спросить его, что он думает о ее платье, идет ли ей, но, поскольку она купила его сто лет назад и он уже видел ее в нем прежде и оценил, как она в нем выглядит, для нее этого было достаточно.

Под действием успокоительного Тим сидел, откинувшись на подушки, и таращился на свою жену. Затем перевел взгляд вниз, на наручники, приковывавшие его руку к батарее. Каждый день он удивлялся им, как в первый раз. Каждый день поднимал руку и дивился, что она застревает на половине пути. Кесте пришлось метнуться на кухню: она бешено моргала, потому что она не хотела испортить вечер, расплакавшись.

В Риме, определенно, было бы лучше. Тим заслуживал поездку в Рим. И не заслуживал всего этого. «Почему в зомби не обращались только абсолютные ублюдки? Почему природа не придумала более избирательный вирус?»

Кеста взяла себя в руки и вернулась с подносом, который поставила на пол рядом со стулом. На нем стояли две глубокие тарелки – одна со спагетти болоньезе, посыпанными пармезаном, другая – с одним только соусом без спагетти. Она трудилась над этим весь день, поскольку не была прирожденным поваром и хотела, чтобы еда вышла вкусной и понравилась ему, если это вообще было возможно. Она подняла поднос на колени, которые дрогнули под его весом, – столик для двоих в лучшем из худших ресторанов мира.

– Вероятно, мне не следует тебе это давать, но, черт возьми, ты не должен терять абсолютно все в жизни, правда ведь, только из-за того, что ты... – Она остановила себя и глухо чокнулась бокалами. – За нас, дорогой. Счастливой годовщины.

Она вложила в руку Тима его пластиковый бокал и наблюдала, как он вдыхает аромат, снова и снова, не решаясь отпить из него, как он любопытен и бесстрашен, но при этом насторожен и осмотрителен, как он поглядывает на нее, шевеля ноздрями и не понимая, что он должен сделать и чего она от него ждет.

– Вот так, помнишь? – объяснила Кеста, отпивая глоток вина. – М-м-м.

– М-м-м-пф. – Тим погрузил в бокал язык и начал выписывать им круги – венчик из человеческой плоти, яростно лакающий вино.

– Полегче, – рассмеялась она. Затем отставила собственный бокал на прикроватный столик, потянулась к пластиковой ножке бокала Тима и почувствовала, как он сжал его сильнее. Бо́льшая часть вина в итоге оказалась на простынях, несколько капель медленно стекали по его перекошенному подбородку, но сам бокал был пуст.

– Давай-ка я вытру, – предложила Кеста, промокая его губы бумажной салфеткой. Он позволил ей это сделать, не жалуясь, и ей это понравилось. Этот жест казался интимным и, впервые за очень долгое время, естественным. Он не был связан с медицинскими процедурами. Даже несмотря на то, что его прекрасное лицо так изменилось, его волосы побелели у корней, а аммиачный дух пробивался сквозь ароматы апельсина, жасмина и бергамота, которыми всегда благоухала его кожа, она знала, что любит его больше, чем кто-нибудь когда-либо любил другого человека за всю историю человечества. Любовь – это рана, которую никогда не излечить. Она знала, что когда-нибудь Тим станет причиной ее смерти, но это будет счастливая смерть.

Кеста ела быстро, как и всегда, болтая с набитым ртом. Тим выпрямился в постели, весь в пятнах, и безучастно следил за ней, пока они слушали Сэма Кука. Она ела, но потом захотела накормить и его и пересела на край кровати. Его рука в наручнике оказалась у нее на коленях. Она поднесла ложку с соусом болоньезе к его губам, и на этот раз он не стал принюхиваться. Он полностью доверился ей, высунул язык, коснулся им нижней части ложки – Кеста чуть опустила ее, и поэтому при повторной попытке язык уже коснулся еды, – и Тим втянул ложку в рот. Он обсасывал ее, царапая зубами металл, грыз ее, как младенец, у которого режутся зубки. Он не мог жевать: долгие месяцы он не ел пищу – после того, как они перешли на заменители. Но он взял ложку и ел соус, на приготовление которого у его жены ушла целая вечность. Даже теперь, глядя на Тима, который изо всех сил пытался поесть, чтобы порадовать ее, она испытала чувство единения, которое вспыхнуло в ней в ту самую ночь, когда они познакомились. Она бесконечно дорожила им.

– Тебе прежде нравились эти старые записи, – произнесла Кеста, перебирая стопку древних виниловых пластинок на 45 оборотов в изножье кровати. Они пахли затхлостью, маленькие облачка пыли взлетали всякий раз, когда она переворачивала их, чтобы прочесть примечания на корешках, края которых были не толще бумаги, а цветные обложки поблекли и стали похожи на бурую кожу. Она хотела помочь ему вспомнить, каково это – быть человеком. Если она сможет добиться ответной реакции на музыку и пробудить что-то скрытое, дремлющее в глубине, возможно, это поможет ему вспомнить ее. Вспомнить о них.

– Что насчет Мейбл Джон? Ты ее обожал.

Кеста вынула пластинку из обложки и поднесла ее ближе к свече, разглядывая в ее свете царапины на виниле, дефекты, из-за которых музыка могла прерываться. Бороздки были практически неприметны, как рябь на поверхности черного озера. Пластинка оказалась в идеальном состоянии. Она аккуратно установила ее на проигрыватель, подняла звукосниматель и увидела, как пластинка ожила и принялась вращаться, не издавая ни звука. Осторожно она опустила иглу на винил, раздался треск, и полилась музыка:

Она следила за тем, как Тим повернул лицо к проигрывателю. Ей казалось, что от каждой строчки и каждой ноты внутри него что-то начинает шевелиться: воспоминание, образ, ощущение того, кем он был, кем были они, мерцали в его желтых глазах.

– Ты помнишь о нас? – задала она вопрос, присаживаясь, чтобы лучше видеть, как музыка действует на него. Она наблюдала за пальцами его свободной руки – выразительные, приподнятые, они словно дирижировали чем-то, что звучало у него глубоко внутри; физическое воплощение воспоминания.

– Ух-ух-ух, – выговорил он, будто напевал себе под нос.

Горло Кесты сжалось. Она сморгнула слезы. Она не хотела нарушить это мгновение, так что откинулась на спинку стула, сделала глоток вина и смотрела, как ее муж оживает, совсем немного, ограниченный пределами своей кровати, танцуя кончиками пальцев. Это было блаженство.

– Люди будут считать тебя очень храбрым, ты это знаешь? – проговорила она. – Потому что ты и правда был храбрым, дорогой. Потому что ты им остаешься. Гораздо храбрее меня.

Сегодня он выглядел спокойным, словно звуки музыки изгоняли вирус из его организма – так тугие узлы опадают в расслабленных мышцах. Было что-то в его облике, в том, как в неярком свете смягчились острые углы его тела, отчего ей захотелось к нему прикоснуться, согреться в его объятиях, чтобы он вновь возвышался над ней, щитом охраняя ее от всего зла в этом мире. Она снова хотела ощутить, что такое любовь.

Когда Мейбл Джон пропела Say You’ll Never Let Me Go^[19], Кеста отстегнула наручник и положила его на кровать. Тим, помедлив, поднес запястье к своему лицу, глядя на него, но не понимая, почему оно покрыто волдырями и испещрено темно-фиолетовыми синяками. Кеста вытянула вперед свою ладонь. С любопытством бросая взгляд то на ее руку, то на свою, Тим, подражая ей, тоже протянул руку ей навстречу. «Что он почувствовал?» – задалась вопросом Кеста, когда с любовью прижала его ладонь к своей щеке.

– Тише, мы никуда не спешим, – сказала Кеста, взяла теперь обе его руки и согнула колени, чтобы он повторил за ней. – И вверх, – подсказала она, наблюдая, как он покачивается, и оперлась на бедра, чтобы удержать в равновесии их обоих. Он был такой высокий и хрупкий, конечности такие длинные, а голова такой тяжелой на ослабшей шее. – Я тебя держу, я держу нас обоих, – произнесла Кеста и одной рукой обхватила его за талию, пока они оба не выпрямились и не встали на ноги, цепляясь друг за друга, ладонь в ладони, обнимаясь.

Она верила, что Тим ее не укусит, потому что ей необходимо было верить, что он все еще знает, кто она такая. Если он не знал – это было невыразимо ужасно. Для них обоих.

– Я все правильно делаю? С тобой? – спросила она и начала едва ощутимо покачиваться из стороны в сторону, переступая с ноги на ногу, как и он, потому что это все, что он мог. – Я волнуюсь о том, что происходит на проекте «Рассвет». Как бы мне хотелось, чтобы я могла с тобой об этом поговорить. Тим, я не знаю, как мне лучше поступить. Случится что-то плохое. Я это знаю.

* * *

Кеста придвинулась ближе и положила голову на грудь мужа. Она закрыла глаза и попыталась не обращать внимания на хрипы в его легких. Его сердце что-то бормотало. Она старалась не думать об этом звуке, звуке борьбы, звуке поражения, когда кровь Тима с силой проталкивалась сквозь клапаны сердца, которые по всем существующим законам уже должны были перестать работать.

– Я сделаю для тебя все, что угодно, Тим. Ты знаешь это, не так ли? Абсолютно все. – Кеста сосредоточилась на искре жизни внутри него, на ее проявлениях. Ее руки в его руках, их тела слились воедино, покачиваясь в такт музыке. Как будто все стало по-прежнему: только они вдвоем и их любовь. Эх, все же совсем не это они имели в виду, когда произносили «пока смерть не разлучит нас».

Глава одиннадцатая

Кеста наблюдала, как охранник перетряхивает ее сумку, смотря, но не вглядываясь в ее содержимое; он просто хотел, чтобы день поскорее закончился и можно было не трогать личные вещи других людей на протяжении следующих нескольких часов. Выйдя со станции «Стрэнд», Дадли сунул руку в карман своей старой куртки из вощеного хлопка в поисках пачки сигарет. Кеста без конца повторяла ему, что ей срочно нужно с ним поговорить. Оставляла голосовые и отправляла текстовые сообщения, и вот в среду вечером он наконец сдался под ее напором.

– Я думала, ты бросил курить, – удивилась она.

– Я и бросил, – кивнул Дадли, с наслаждением затягиваясь, – а затем начался зомби-апокалипсис, так что я вернулся к старой привычке.

– У меня то же самое с вином, – призналась Кеста со смехом. – Только я, кажется, продолжала пить без остановки последние лет двадцать.

– Когда ты в последний раз напивалась?

Дадли шел с зажатой в зубах сигаретой. Кеста подумала, что это может быть опасно, учитывая, как хорошо она знала Дадли.

– Прошлой ночью, – ответила она.

– А, значит, днем ни капли?

– Ну нет, не на работе же пить.

– Что ж, тогда ты не алкоголичка.

Когда они пересекли Флит-стрит, Кеста вдруг вспомнила о собраниях ГПЗА.

Вот черт. Сколько уже времени прошло с тех пор, как она последний раз на них появлялась? Недели? Или месяцы? Определенно, месяцы. Она сбилась со счета. Поскольку ей никто о них не напоминал, она могла сделать лишь один вывод: никто по ней там не скучал.

Дадли распространялся о том, как и когда попытается бросить курить во второй раз, когда Кеста заметила мужчину, стоявшего у здания Верховного суда. Похоже, он кого-то ждал. Его лицо показалось Кесте знакомым. С его плеча мертвым грузом свисала потрепанная холщовая сумка, как у почтальона. Их взгляды пересеклись, и на секунду она подумала, что он ей что-то скажет. Она, словно замерзнув, прижалась к Дадли, который подхватил ее под локоть. Кеста бросила взгляд через плечо. Мужчина с сумкой двигался за ними. Они прошли еще несколько шагов – Дадли размышлял вслух о том, не будет ли лучше пройти лечение и проконсультироваться со специалистами, чем резко завязать, – но мужчина по-прежнему быстро следовал за ними. Кесте это не понравилось.

– Погоди-ка. – Она остановилась посреди тротуара, повернулась и посмотрела на незнакомца.

– В чем дело? – нахмурился Дадли. Теперь он тоже обратил внимание на мужчину, поскольку тот, как и они, замер на месте посреди Флит-стрит. Они уставились друг на друга. Дадли крепче сжал руку Кесты. Но прежде чем она успела что-то сказать, незнакомец метнулся через дорогу. Проезжающий автобус загудел, и мужчина бросился вперед, чтобы не оказаться под колесами; сумка билась о его ноги. Он исчез в переулке, ведущем к Судебным иннам. Кеста содрогнулась.

– Мне показалось, этот парень нас преследует, – сказала она. – И возникло чувство, будто я его знаю. Ты его не узнал?

– Не-а, – покачал головой Дадли, делая последнюю затяжку, – но это было странно. И правда выглядело, будто он хочет что-то сказать. Пойдем. Нам обоим не помешает выпить.

Щелчком он отправил окурок в канаву – жест показался Кесте почти равнодушным. От мании преследования, присущей Дадли, и дотошной педантичности, о которой он прежде не забывал на работе, не осталось и следа. Или это был эффект никотина?..

Они проработали бок о бок девять лет, но впервые вместе вышли на прогулку, вместе отправились в паб, напоминая кого-то вроде друзей. Кесте необходимо было разузнать больше о том, над чем Дадли работал на проекте «Рассвет», разобраться, справедливы ли подозрения Кук насчет исследований в области усиления функций. Она испытывала легкую вину из-за того, что вот так выманила Дадли на встречу под фальшивым предлогом.

– Помнишь патологоанатома, который с нами работал? – спросил Дадли, прерывая ее мысленные терзания. – Стивенса? Парня с бородой? – Таким очаровательным образом он пытался отвлечь Кесту от мыслей о мужчине с сумкой через плечо. Она нахмурилась. – Так вот, ходил слух, что он пьет бальзамирующую жидкость в морге. Он почти все время был под градусом, но великолепно проводил вскрытия, даже будучи вдрызг пьяным.

– Такого не может быть, но если это правда, то это попросту грустно, – вздохнула она.

– Даже грустнее: он держал водку в морозилках.

– Что, рядом с телами?

– Ага, с телами.

– Вероятно, ему нравился «Реаниматор», – хихикнула Кеста.

– Что нравилось?..

– Извини, это коктейль такой.

– Полагаю, ты в этом разбираешься.

– Лучше, чем ты можешь себе представить, – шепнула она.

Паб находился дальше по улице, неподалеку от собора Святого Павла. По словам Дадли, это было одно из его любимых мест. Оно оказалось не таким уж заплеванным и простецким, как ожидала Кеста. Здесь сохранились викторианские кабинки с кожаными диванами, расставленные по самым незаметным и уединенным уголкам. Оригинальные стеклянные перегородки отделяли посетителей друг от друга, а деревянный пол выглядел так, будто его ободрали прямиком с нижней палубы галеона. Здесь было уютно, хоть и непритязательно, очень в стиле Дадли. В самом конце паба стоял бильярдный стол, а над ним работал телевизор. Звук был выключен. Двое мужчин, стоявшие у бара, подняли свои бокалы, приветствуя Дадли. Кроме них, других посетителей в заведении не было. Хозяин расплылся в улыбке и, перегнувшись через стойку, крепко пожал Дадли руку, а затем обнял.

– Рад снова видеть тебя, дружище.

– И я тебе рад, Олли, – произнес Дадли, заливаясь краской.

– Так ты и правда здесь завсегдатай, – заметила Кеста.

Но Дадли уже закружило в водовороте хлопков по спине и добродушных подколок, так что она прошла в дальнюю часть паба, к столику у двери. Она наблюдала, как присутствующие сбились в кучу, и задавалась вопросом, знают ли они, чем Дадли зарабатывает себе на жизнь. Он был великолепным патологоанатомом, но скромным и застенчивым. Он бы не стал хвастаться своими достижениями. Он сохранит тайну проекта «Рассвет». Кеста быстро проверила приложение на телефоне и увидела, что Тим неподвижно лежит на кровати. Тем не менее она все же различила, как мягко поднимается и опадает его грудь при вдохе и выдохе.

– Я попросил самую большую порцию. – Дадли вернулся с пинтой тускло-коричневого пива и с «Мерло», щедро налитым до самых краев совершенно неподходящего по размеру бокала – неподходящего для Кесты. – «Навуходоносор»^[20] с соломинкой, увы, здесь не подают, – рассмеялся Дадли.

– Ну, в целом у них неплохо получилось, – заметила Кеста. Она не смогла сдержать смех, задумавшись, как Дадли, такой растяпа, умудрился пройти со стаканами по прогибающимся половицам, не разлив ни капли.

– Твое здоровье, – произнес он.

– Твое здоровье, – поддержала она.

Зашли еще двое мужчин и помахали Дадли, проходя через весь паб к бильярдному столу. Хозяин приготовил им напитки, пока они укладывали шары в треугольник и натирали мелом кончики киев кремового цвета. Они то и дело оглядывались. Кеста предположила, что они впервые видят Дадли с женщиной.

– Итак, как ты? – спросил он ее, крутя в пальцах запасную подставку для пива.

– Я в порядке, – ответила она. – Работа интересная. Но кажется, что все движется слишком медленно. И я ожидала, что буду видеть тебя в лаборатории почаще.

Дадли не ответил. Теперь, когда они сели, он снова казался безжизненным и пустым – как один из тех манекенов, на которых оттачивают навыки искусственного дыхания. Кеста почувствовала, что вот-вот начнется тяжелый разговор.

– Ты в порядке, Дадли? – ласково поинтересовалась она. – Просто в лаборатории тебя почти не видно, а в тех редких случаях, когда ты появляешься, то кажешься... таким задумчивым.

Он не выпускал из рук подставку для пива, ощупывал ее края, вращал, переворачивал то на одну сторону, то на другую, словно пытаясь отыскать ответ. Его ногти были обкусаны до мяса.

– Сделай одолжение... – попросил он. Уголки его губ опустились. – Только для начала мне надо выпить еще пару бокалов.

Когда он наконец-то встретился с ее взглядом и выдержал его, Кеста поняла, о чем он говорит. В его глазах плескался страх. Она кивнула.

– Почему ты никогда не стремилась к повышению? – полюбопытствовал он, стараясь начать с нейтральной темы.

– Ты имеешь в виду, до патологоанатома?

– Да, – кивнул он. – Ты же не менее квалифицирована, чем я. Я серьезно. Ты могла бы делать мою работу, даже стоя на голове. Могла бы руководить несколькими площадками по всему Лондону. Стать той, кто принимает решения.

– Типа Лундина?

– Черта с два, нет! Он такой засранец. – Дадли покачал головой.

– Я не хочу принимать решения, – пожала плечами Кеста. – И никогда не хотела. Мне лучше всего за микроскопом. Так я могу контролировать все, что происходит между лабораторными образцами и живыми организмами. Так я вижу все гораздо отчетливее. Я нигде больше не чувствую себя такой уверенной, как там.

– Но твой талант тратится впустую.

– Как это впустую, если я занимаюсь диагностикой? Если я правильно поставлю диагноз, это спасет жизни. А что насчет вас, доктор Кэринг? – поддразнила она, осознавая, что за все годы их совместной работы она никогда прежде не приставала к нему с расспросами, не интересовалась им, живым человеком, его жизнью до их знакомства. – Как ты оказался на этой работе? Я всегда считала, что ты больше похож на ученого-исследователя. Ты создан для проекта «Рассвет».

Последнюю фразу она проговорила притворным шепотом, отчего Дадли на мгновение улыбнулся, пока его улыбку не вытеснило болезненное воспоминание, судя по тому, как напряглись мышцы вокруг его рта и между бровями. Он прокашлялся и поерзал на месте.

– Ты права. Я действительно люблю такую работу, – согласился он. – Последние месяцы были невероятными. Все кажется таким ярким, таким жизненно необходимым. Даже если все не так... – он остановил себя, пивная подставка уже разлохматилась по краям, – как я ожидал. – Он осушил свой бокал. – Я исследователь по призванию и патологоанатом по обстоятельствам.

– В каком смысле?

– Понимаешь, обо всем позаботились заранее, – пояснил он.

Дадли рассказывал ей историю, но говорил будто не с ней, а с кем-то, перед кем, как ему казалось, он должен был оправдаться за свой выбор. С кем-то из его прошлого, о ком он не мог перестать думать.

– Вообще-то, когда мне было двадцать с небольшим, я какое-то время работал в Портон-Дауне. Я думал, что неуязвим. Мы занимались передовыми разработками. Затем меня попросили возглавить команду на Дальнем Востоке. Я должен был стать ведущим ученым. Мне было всего тридцать. В те времена ТОРС^[21] был реальной проблемой. Все как будто чокнулись по поводу мутаций. Лаборатория, в которой я работал, была... необычной.

Кеста почувствовала, как кровь застыла в жилах, а по коже пробежали мурашки, будто сама смерть встала за ее плечом.

– Продолжай, – сказала она, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть нарастающий ужас.

– Кеста, я никому это прежде не рассказывал. Но... – Его голос дрогнул, он пролил пиво и попытался взять себя в руки. – Но я не хочу, чтобы у меня были от тебя секреты.

У нее сжалось сердце, она ощутила укол вины между ребрами.

– Я был... мы были... я один из немногих ученых, работавших в Лондоне, кто может с уверенностью заявить, что у него есть опыт в... исследованиях по усилению функций. В том, чтобы играть в Бога.

Кеста понятия не имела, что сказать. Дадли выглядел сломленным. Она склонилась к нему через стол и внимательно слушала.

– Это было... опасно – то, что мы делали. Мы словно накладывали свои руки поверх Его, чтобы создавать и перекраивать. Несколько раз мы едва не оказались на грани катастрофы. Но о большем я и мечтать не смел. В профессиональном смысле. По крайней мере, в то время.

Он окинул взглядом паб, его глаза задержались на двух мужчинах, расхаживающих вокруг бильярдного стола и невинно выстраивающих следующую комбинацию.

– Но потом заболела моя мать, и мне пришлось вернуться домой. Время нельзя поставить на паузу, а мое, к сожалению, прошло. После этого я лишился своей уверенности и... ну...

– Что случилось с твоей мамой?

– Она в итоге умерла. Но я был с ней. Вот что по-настоящему важно.

– Дадли, мне жаль, – вздохнула Кеста. – Но почему ты не вернулся туда позже?

Он сделал долгую паузу.

– Потому что, пока я был рядом с мамой, я понял, что пора отпустить ее, – пояснил он, отодвигая подставку для пива на другой край стола. – Потому что таков естественный порядок вещей. Тогда я осознал, что существуют пределы того, что наука может и должна делать. Что она не имеет права вмешиваться в естественное течение жизни. Я знал, что хочу работать с пациентами, а не с патогенами. Я не хотел прятаться в лаборатории, ожидая вручения Нобелевской премии. Я хотел помогать людям, а не калечить их. Мы работаем в смертоносной индустрии, ты и я. Мы прибегаем к изощренным методам, чтобы удержать людей в пограничном состоянии так долго, как только возможно. Но в итоге...

– В итоге всегда наступает конец, – заключила Кеста, и они вдвоем какое-то время сидели в тишине и наблюдали, как остальные посетители радостно потягивают алкоголь и разыгрывают неудачную партию в бильярд, не тревожась ни о чем в мире.

– Вот чем они на самом деле занимаются на проекте «Рассвет», так?

В глазах Дадли застыли слезы, его челюсть напряглась от горечи и безропотности.

– Вот почему меня наняли, – произнес он, – потому что я уже когда-то этим занимался.

– Что именно вы делали в той лаборатории?

– Мы экспериментировали с респираторными заболеваниями.

– С какой целью?

– Чтобы сделать их более заразными, – прошептал он, – и невероятно летальными. Штамм, который мы изготовили в лаборатории, оказался смертельным во всех случаях заражения.

– Но исследования в области усиления функций здесь запрещены, так?

– Именно поэтому проект «Рассвет» отрезан от прочих биологических объектов. Все устроено так, чтобы у них была возможность производить вирус так, как им хочется, без контроля и постороннего вмешательства.

Кеста попыталась сглотнуть, но не смогла. Рвотные позывы, чувство, будто она тонет без воды, будто молчаливо задыхается и умирает, поразили ее. Горло сдавило. Она не могла вдохнуть, но чувствовала, как кожа на ее лице стягивается и краснеет, что молнии сверкают перед глазами, а пророчество Дадли о конце света звучит и звучит на подкорке. «Они хотят усилить вирус, чтобы он лучше распространялся, превратить его в оружие». В ее ушах нарастало ужасное давление, изображение перед глазами распадалось на пиксели, как перед внезапной потерей сознания. Она попыталась проморгаться. «Они хотят посмотреть, на что способен этот вирус».

– Кеста, дыши, – услышала она его слова. – У тебя лицо странного цвета.

Она тяжело втягивала воздух, делая длинные, глубокие вдохи. Затем закрыла глаза, чтобы остановить вращение комнаты. Она не хотела лишиться чувств, только не сейчас. Ей необходимо разобраться в том, что происходит. Понять, что делать дальше. Она почувствовала, как рука Дадли сжала ее ладонь; прикосновение казалось ледяным, поскольку сама Кеста пылала огнем.

– Ты должен был мне сказать, – прохрипела она, из глаз хлынули слезы.

– Я говорю тебе сейчас, – потупился он, – потому что именно из-за меня сработала сигнализация. Я обрабатывал образец зараженной ткани и, как мне показалось, заметил дырку в перчатке. Это было не так. Мое сознание сыграло со мной злую шутку, но на мгновение я уверился, что герметичность была нарушена, что я коснулся образца голой кожей. Так что я нажал кнопку тревоги в лаборатории. Они держали меня взаперти три часа, пока не убедились, что я ошибся. Лундин пришел в ярость.

Шок одурманил Кесту. Кук была права. Проекту «Рассвет» не было никакого дела до лекарства. Проект «Рассвет» не заботило спасение жизни Тима. Она отняла у него свою руку, вытерла о джинсы. Дадли принес ей воды.

– Кеста, – продолжил он, – ты должна мне поверить: я бы никогда, никогда не привел тебя на проект «Рассвет», если бы знал правду. – Только теперь, когда они остались наедине, лицом к лицу, Кеста увидела, какую плату работа взяла с ее коллеги. Насколько редкими стали его волосы, как ввалились его глаза и щеки, будто в нем стало меньше жизни, синюшная сыпь пошла по подбородку в том месте, которое он в спешке брил каждый день. – Я бы никогда не заставил тебя проходить через такое, только не после того, что тебе пришлось пережить. Только не после того, что случилось с Тимом.

Слышать имя мужа из чужих уст было жутковато и нереально. Оно имело над ней почти сверхъестественную власть. И внезапно она разрыдалась.

– О Кеста...

– Нет-нет, я в порядке, – выдавила она, размазывая слезы под глазами тыльной стороной ладони и всхлипывая. – Но, Дадли, нам нужен план. Нам необходимо найти лекарство.

– Я знаю, – кивнул он, – и мне надо рассказать тебе кое-что еще.

Кеста затаила дыхание.

– Мы сумели изолировать вирус.

Она ахнула. Вирус выделили из образцов ткани и культивировали, доведя до максимально чистой формы, пригодной для массового воспроизводства и тестирования.

– Господи, Дадли, это невероятно! Когда мы сможем начать испытания?

– Я получил разрешение Лундина: вколем его экспериментальной группе приматов уже завтра. И я запросил, чтоб тебя направили мне в помощь. Хочу, чтобы в этом деле ты была рядом.

Она была готова его расцеловать.

– Дадли, лекарство... оно теперь важнее, чем когда-либо, особенно если твои слова – правда и они хотят вывести более мощный штамм вируса.

– Знаю-знаю, – мягко проговорил он, пытаясь ее успокоить. – И мы его найдем. Нам придется, потому что так будет правильно. Мы должны дать людям то, что обещали. Мы обязаны дать им надежду.

– Ты правда в это веришь? – спросила она.

– Я должен верить, Кеста. И ты должна. Слушай, нам нужно доверять друг другу. Твоя задача – сделать все возможное со своей стороны, чтобы попытаться найти первопричину появления вируса. И я тоже буду делиться с тобой всеми своими открытиями. Будем работать над этим вместе.

Вино и стресс выматывали. Кеста отчаянно хотела отправиться домой и рассказать Тиму все о том, что произошло. Но увидев, как Дадли измучен своей работой, она поняла, что не бросит его, не сейчас, не после того, как он открылся ей и оказал такое доверие. Так что она купила им еще по бокалу: один ему, один себе, чтобы заглушить разраставшееся внутри чувство вины. Неважно, что она рассказала Дадли. Это все равно была не вся правда.

– Мне всегда нравился Тим, – признался он, когда Кеста поставила перед ним очередную пинту. – Знаешь, он такой счастливчик.

– Из-за того, что его укусил зомби?

– Из-за того, что все эти годы у него была твоя любовь. Он был очень, очень счастливым человеком. – Дадли нечаянно пнул стол. Он постепенно пьянел. Кеста придержала их бокалы, чтобы они не упали. – Как долго вы были вместе?

– Девятнадцать лет. Сейчас это не кажется таким уж большим сроком.

– Девятнадцать лет – это целое море любви, Кеста. Особенно если подумать о тех из нас, кому так и не удалось найти свою половинку. Я одинок, а до пенсии мне осталось каких-то пятнадцать лет.

Он выглядел удрученным, слабо улыбался, глядя на стол и жалея о сказанном, думая, что выставил себя дураком. Кеста не знала, чем ему помочь; она никогда не испытывала одиночества, потому что даже теперь у нее по-прежнему был Тим. В некотором роде. Она чувствовала себя такой ненасытной из-за того, что их любви ей всегда было недостаточно.

– Ну, – вздохнула она, – тебе вряд ли удастся найти подходящую женщину в морге. Если, конечно, пульс является обязательным условием.

К ее облегчению, Дадли рассмеялся.

– Я рад, что мы все прояснили, – произнес он. – Мне гораздо лучше. Я надеюсь, ты знаешь, что тоже можешь мне все рассказать.

– Конечно, знаю, Дадли.

– Точно? – Его улыбка растворилась. – Потому что я бы этого хотел. Чтобы ты рассказывала мне обо всем. Чтобы между нами не оставалось никаких секретов.

Кеста поставила вино.

– У меня и нет секретов, Дадли, – солгала она, и ее колени под столом задрожали.

– Ты в этом уверена?

Неужели он расставлял для нее ловушку? Что, по его мнению, он знал? По поверхности ее вина пробежала легкая рябь, будто огромный великан с грохотом приближался к ней. А вся мягкость с лица ее коллеги ушла.

– Дадли?

Боль вгрызалась в ее грудь, под ребра, проникала глубоко в мышцы. Дадли открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыл. Он нахмурился и покачал головой.

– Я тебя видел. В больнице. С кучей сумок. Видел, как ты говорила с Клэр. Что, черт возьми, ты там делала?

Кеста не смогла достаточно быстро придумать подходящую ложь. Ей нужно было что-то, что Дадли сочтет убедительным. Что-то, что вызовет у него уважение, что-то, что заставит его отступить. «Если только он не знает?..»

Если только он не видел, что конкретно она несла. Или не говорил с Клэр. Если только та не поведала ему о шприцах, которые подобрала. Кеста была в панике, мысли крутились с бешеной скоростью. Вдруг нужная ложь выкристаллизовалась в ее сознании, и Кеста вновь обрела голос.

– У меня дома есть микроскоп. – Она не могла поднять на него глаза. Это была чудовищная ложь, призванная надавить на жалость. И даже хуже – вызвать восхищение. Одна ложь, чтобы скрыть другую.

На лице Дадли отразилось раскаяние и затем – ситуация становилась еще хуже – вина за то, что он стал ее расспрашивать.

– По вечерам я изучаю кое-какие образцы, – продолжила врать она. – Я согласовала это с Лундином. – Дерьмо, эта ложь зашла слишком далеко: он так легко мог бы ее проверить, так что она добавила кое-что еще, совсем отвратительное: – Боюсь, мне нужен дополнительный заработок. – И тут – худшее из худшего – она воспользовалась своей привилегией вдовы: – Ну и вечерами мне бывает одиноко.

– Боже, Кеста, я и понятия не имел. Ты уверена, что не взвалила на себя слишком много?

– Нет, совсем нет. Работа меня отвлекает. Прости, Дадли, я должна была тебе рассказать.

Для Кесты было важно, чтобы он ей поверил. Ей было необходимо, чтобы он оставался на ее стороне. Так что она сделала ужасную вещь: просто потому, что в тот момент это казалось единственно верным способом помочь ему преодолеть эту неприятную преграду на пути. Она потянулась к нему через стол и взяла его за руку.

– Ну что, еще по бокальчику? – Она улыбнулась, хотя ее подташнивало. Дадли положил свою ладонь поверх ее, так что ее рука стала начинкой в самом нелепом в мире сэндвиче.

– Да, я бы совсем не отказался, – кивнул он и сжал ее пальцы.

Глава двенадцатая

Животное знало, что грядет нечто страшное. Люди в защитных костюмах всегда вызывали у него ужас. Оно отпрянуло от Кесты, подошедшей к клетке, поднимая маленькие ручки к мордочке. Если обезьянка не будет ее видеть, может, она и вовсе исчезнет. Вероятно, именно так теперь ее воспринимал Тим. Если бы он только мог закрыть глаза, чтобы она пропала.

В свое время Кеста вскрыла немало мышей. И морских свинок. Но она никогда не вскрывала их живьем. Ее испытуемые всегда прибывали, как упакованный самой смертью подарок, усыпленные теми, чья работа заключалась в уничтожении грызунов и прочих млекопитающих, чтобы ученые вроде нее могли покопаться в их внутренностях в поисках чего-то, что принесет им триумф. Иногда ей приходилось самой травить подопытных газом и затем вытаскивать пушистые трупики из клеток, но по-настоящему ее беспокоила только математическая, механическая сторона процесса: что безвольные тела могли ожить, когда их надрежет лезвие ее скальпеля.

Кесту нельзя было назвать ни брезгливой, ни сентиментальной. По крайней мере, до момента, когда она увидела обезьянку, ощутила запах ее страха в трижды отфильтрованном воздухе лаборатории и почувствовала где-то в животе укол вины. Она прошла путь от мышей до морских свинок и сейчас смотрела снизу вверх на то, что где-то на девяносто три процента было ею самой. На зверька, который провел всю свою жизнь в неволе, но обладал достаточным самосознанием, чтобы пригладить шерстку, когда подносят зеркальце.

Кеста решила назвать обезьянку Лив.

– Все в порядке. – Кеста попыталась добавить в голос ободряющих ноток, пока защелкивала ошейник на шее Лив, чтобы удержать ее в нужном положении, и почувствовала, как та напряглась, запаниковала, а затем смиренно обмякла. Маленькие ладошки возили по ошейнику, словно игнорируя тщетность бытия. Обезьянка могла поцарапать или прокусить даже плотные перчатки, а вот ошейник гарантировал, что она будет зафиксирована до тех пор, пока Кеста ее не отпустит. Внезапно ее собственное горло сжалось от ошеломительного желания расплакаться. Точно так же она фиксировала Тима, только за запястье. Откровенно говоря, задумавшись об этом, она не увидела никакой разницы.

Лапки Лив скребли прутья клетки, цепляясь и колотя по металлу, отчего шерсть на них приминалась; Тим тоже метался в постели, руки царапали пустоту в воздухе, кожа шла пятнами от усилий. Молча оскалившись, Лив покорилась Кесте с тем же стоицизмом, какой выказывал Тим; ее взгляд прожигал потолок, губы натянулись. Лив стыдливо зажала хвост между ног, когда Кеста ввела ей живой вирус – тот самый, который Дадли вычленил из плоти зомби и культивировал в лаборатории, чистый вирус, разрешение на использование которого для Кесты он выбил у Лундина, чтобы она могла изучить его действие на живом млекопитающем – носителе. Лив не вскрикнула, но на ее лице отразилась гримаса боли, похожая на гримасу человека, который очень старается быть храбрым. Кеста выбросила шприц, сняла ошейник с шеи обезьянки и отступила, наблюдая.

Поначалу ничего не происходило. Лив сидела в своей клетке, тяжело дыша и вытирая розовую мордочку лапками; пушистые брови осуждающе изогнулись, когда она бросила взгляд на Кесту, грудная клетка судорожно вздымалась. Затем ее плечи упали, и она начала расслабляться. Это всего лишь укол, ничего такого в нем нет. Ничего такого, к чему бы обезьянка не успела привыкнуть за свою короткую невеселую жизнь. Будто желая избавиться от человеческой скверны – хотя, возможно, и просто чтобы успокоиться, – Лив принялась умываться, потирая подмышки жилистыми лапками, теребя пальчиками торчащую шерсть, словно совсем забыла про только что снятый с нее ошейник. Она смотрела на Кесту, только когда та шевелилась и тем самым пугала ее, так что Кеста решила взять стул. Это займет какое-то время. Лив склонила голову и зевнула.

Затем что-то невидимое заставило ее подскочить в воздух, будто от изумления. Она повернулась в поисках того, что ее напугало. Когда вибриссы вокруг носа, подрагивающие в поисках незнакомого запаха, ничего не обнаружили, она попыталась вернуться к умыванию. Тут ее захлестнул порыв бежать, и обезьянка принялась метаться туда-сюда на четвереньках, врезаясь в прутья клетки, нарезая бешеные круги, будто щенок. Теперь она принялась шуметь, визжать и гримасничать, напуганная ощущениями, пронизывающими все ее тело, чем-то, что стремительно размножалось внутри нее. Она чесалась не переставая, яростно пытаясь вытащить это что-то из-под кожи, крича, казалось, не столько от боли, сколько от изумления. Затем она вцепилась в прутья клетки и завыла, обращаясь к своему мучителю. Ее язык изгибался в красной пасти, с клыков капало.

Глаза Лив потемнели, когда по краю век начала собираться кровь. Зверек хватал ртом воздух, размазывая кровь по мордочке, моргая, вытираясь и поскуливая. Такое же выражение Кеста видела на лице Тима, когда он стоял перед ней в спальне с капающей изо рта кровью, пока она пыталась сообразить, что же делать дальше. Бессилие пациента, чей мозг отключался без его на то разрешения. Движения Лив стали затрудненными, одна рука плетью повисла вдоль бока, другая замерла в воздухе, вытянутая в пустоту, словно обезьянка забыла, что хотела сделать. На следующем вдохе ее челюсть отвисла, обнажая ряд миниатюрных квадратных зубов. Кровь и слюна теперь сочились из ее глаз и рта, дыхание стало поверхностным и неровным, будто она потихоньку обращалась в камень.

Лив осела на пол клетки с вывернутой челюстью, вся в крови, и ее внутренняя проводка в последний раз сверкнула искрой: один из коготков беспомощно скользнул по дверце клетки.

Кеста сумела протиснуть руку в перчатке между прутьями, чтобы погладить мягкий пушок на груди и лапках Лив, все еще теплый и шелковистый. Она ощутила, как обезьянка сделала свой последний вдох, – так же было и с Тимом, когда она держала его за руку, понимая, что он растворяется в эфире, оставляя после себя только оболочку.

Через сто двадцать секунд после инъекции Лив была мертва. Кеста вернулась на стул и принялась ждать.

В одно мгновение ты жив, а в другое – уже нет, и время между этими двумя мгновениями неуловимо. Смерть никогда не приходит: она постоянно рядом и лишь на время отступает. Тело было пустым, навсегда лишенным дара жизни. Глаза Кесты налились слезами. Она не могла снять маску, чтобы смахнуть их, поэтому просто крепко зажмурилась. Когда она так делала, то всегда видела за опущенными веками Тима. Таким, каким он был раньше. Полным жизни. Когда она наконец открыла глаза, то заметила, как с другого конца комнаты на нее нацелились две желтые точки.

Зверек уже не лежал, а сидел в клетке, и, несмотря на то, что Кеста этого ожидала, она все равно подпрыгнула. Лив испустила тяжелый вздох, отчего мех на ее груди разошелся в стороны, будто сильный ветер прокладывал себе путь через кукурузное поле.

– С возвращением, Лив, – произнесла Кеста. Она подошла к клетке. Стоило ей это сделать, как пасть Лив широко распахнулась, а крошечные пальчики попытались пробить выход через прутья. Она истекала слюной и очень хотела кого-нибудь укусить.

Им предстоит понаблюдать за Лив в течение двадцати четырех часов, а затем взять образец крови, чтобы под микроскопом сравнить вирус из ее тела с зомби-образцами, которые они с Кук подготовили. Они сопоставят поведение вируса в животном и человеческом организмах, поищут сходства, антитела, признаки воспаления – что угодно, что продвинет исследование и в конечном счете поможет найти лекарство.

Дверь лаборатории мягко открылась, и в проеме появился еще один человек в защитном костюме.

– Как она? – спросил Дадли, со скрипом присаживаясь на корточки рядом с клеткой, чтобы посмотреть на бенгальскую макаку. Лив взвизгнула, попыталась дотянуться до него лапой, так что ученые ретировались в угол помещения.

– Она заражена, – сообщила Кеста. – Ненадолго умерла, а затем снова вернулась к жизни. Все как у людей, хотя процесс шел гораздо быстрее. – Они следили за тем, как Лив едва заметно покачивается из стороны в сторону, как будто ее одолевал сон, раз уж укусить никого не удалось.

– Физические симптомы такие же?

– Точно такие же: вывих височно-нижнечелюстного сустава, запрокидывание головы, кровотечение, подергивание конечностей. Пожелтение глаз.

– Бедная малышка, – произнес Дадли, с опаской приближаясь к клетке. Лив сжала изящные пальчики в кулачки и часто задышала. – Нам дали зеленый свет: с понедельника начинаем эксперименты на приматах. Я донес до Лундина, что нужно двигаться дальше и найти если не полноценное лекарство, то хоть какие-то варианты лечения этого вируса.

– Я могу еще что-нибудь сделать? – спросила она, наблюдая за Лив с удивительной, почти материнской гордостью.

– Не привязывайся к этой обезьянке, – улыбнулся он.

– Думаешь, я к ней привяжусь? – проворковала она.

– Да. Да, привяжешься. Как бы то ни было, теперь она под твоей ответственностью, Кеста.

– Ее зовут Лив, – вставила она, и Дадли закатил глаза. – Что-то еще, доктор Кэринг?

– О, не знаю, ничего такого. Разве что, может... просто найдешь источник этого проклятого вируса? – шутливо сказал он. – Нам надо понять, откуда он взялся, какая мутация породила его или, не дай бог, не возник ли он сам по себе из ниоткуда.

– Завтра порадую себя посещением Королевской научной библиотеки, – сообщила она, – и не уйду оттуда, пока не найду ответ.

Глава тринадцатая

Наступила пятница. Накануне Кеста заработалась допоздна, не желая оставлять свою пушистую подопечную на кого-то другого. Если бы ей не нужно было заботиться о Тиме, она бы попросилась переночевать в лаборатории, чтобы как следует приглядеть за Лив. Но Тим требовал ее внимания. И Дадли, учитывая ее склонность взваливать на себя слишком много ответственности, настоял на том, чтобы она отправилась домой.

Ей удалось урвать несколько часов сна. Она не выпила ни капли алкоголя. И этим прохладным пятничным утром Кеста чувствовала себя почти отдохнувшей, хотя исходное ее состояние было очень посредственное. Это был ее первый настоящий выходной с момента присоединения к проекту «Рассвет»: вдалеке от лаборатории, от профессора Лундина, оказавшись на улице при свете дня, можно было глубоко вдыхать свежий воздух, а не пары́ формальдегида – и это бодрило.

Обычная женщина провела бы свой законный выходной за поздним завтраком со старой подругой. Но только не Кеста. Ей надо было поработать. Она планировала провести день в библиотеке, изучая информацию о животных патогенах, а затем отправиться на ужин к Кук, чтобы обсудить то, что удастся найти.

Чем больше Джесс умоляла ее о встрече или хотя бы об обычном телефонном разговоре, тем больше Кесте хотелось изолироваться от нее. Лгать Кук было проще, а вот с Джесс, которая знала ее слишком хорошо, она чувствовала себя подопытной, загнанной в угол. У нее не было сил все время притворяться, но с Джесс ей приходилось играть свою роль почти безостановочно. Чем дольше она избегала Джесс, тем более виноватой она себя чувствовала. Жестокий и порочный круг, отчасти даже отдающий мазохизмом.

А с Кук было легче еще и потому, что у них было больше общего: вещей, которых Джесс не могла понять, например невыносимая физическая боль, основанная на скорби по мертвым мужьям, хоть один из них и был более мертв, чем другой. Кеста остановилась и прислонилась к стене библиотеки, чтобы допить кофе. Она подняла лицо к солнцу. Хоть какое-то нормальное ощущение. Это было даже приятно.

В библиотеке было темно и пахло не химикатами, а уходящим временем. От полок исходили запахи замасленной кожи, пыльного пергамента и животного клея. Воздух между ними был мутноватым, словно в нем плавали частички кожи с кончиков пальцев тех тысяч читателей, которые побывали здесь на протяжении ста лет. Столы тянулись подобно секционным столам в морге, слабо освещаемые зелеными лампами, в свете которых одинокие читатели склонялись над книгами, больше напоминавшими забальзамированные останки, чем переплетенные листы бумаги. «Патология», «Гистология», «Биология», «Инфекционные заболевания» – гласили таблички на краю каждого стеллажа. Кеста прошла вглубь библиотеки, двигаясь мимо антикварных томов, бесценных экземпляров, разложенных, как лабораторные образцы, в стеклянных витринах: смотреть можно, трогать нельзя. Первые издания, средневековые тексты о кровопускании, о моровой язве.

Библиотека являла собой памятник твердости человеческого разума. Она рассказывала историю научных приключений. И одновременно служила скорбным напоминанием о том, через что прошел род человеческий с тех пор, как первый пещерный человек подцепил простуду и умер от нее, и неважно, когда именно это произошло.

Оказавшись по другую сторону истории, Кеста вошла в огромное помещение, разделенное по географическому принципу, – там стояли книги, посвященные болезням Европы, обеих Америк, Индийского океана. Наконец, она обнаружила – куда меньше ожидаемого – раздел с болезнями Мадагаскара. Кеста решила пойти по порядку.

Африканский клещевой сыпной тиф, Rickettsia africae. Множество неровных фиолетовых кругов, одиночных, но иногда и пересекающихся. Гистологические образцы ничем не примечательны, и им больше шестидесяти лет. Она перевернула страницу и увидела фотографии гноящихся укусов величиной с монету на детских ногах; руки взрослого натягивали кожу, чтобы фотографу было удобнее снимать. Были и другие снимки: они демонстрировали клещей, уютно угнездившихся в трещинах в копытах животных.

Бубонная чума – маленькие насекомые, окрашенные в розовый и синий, некоторые – почти круглые, другие – вытянутые и неровные, с ножками, торчащими по бокам, напоминающие флуоресцентных мокриц.

Денге, лихорадка, которая распространяется через укус. «Дело всегда в укусе, – подумала она. – В них есть что-то чудовищно интимное – поцелуй смерти, даже если у целующего тебя существа шесть глаз и крылья».

Далее – хантавирус, распространяемый буйными грызунами, которые кусают всех, кто попадает в их поле зрения. Хантавирус также может передаваться воздушно-капельным путем, так что есть риск заразиться, если вдохнуть их экскременты или мочу. «Серьезно?– подумала Кеста. – Кто будет нюхать мышиное дерьмо, а главное – чего ради?»

Ни один из человеческих гистологических срезов не был похож на собранные ею образцы зомби-клеток. Она несколько часов листала бесчисленное число томов, и все впустую. Кеста уже собиралась подойти к стойке и спросить совета у библиотекаря, когда что-то в отдалении привлекло ее внимание. Книга по ветеринарной патологии. Изучение заболеваний и вирусов у животных. Стоило взглянуть.

В самом темном помещении библиотеки лишь тонкие полоски света пробивались сквозь два узких горизонтальных окна под самым потолком. По обеим сторонам круглого стола из красного дерева стояли два кожаных стула. Кеста ощупала стол в поисках выключателя, щелкнула им, и зеленая лампа озарила поверхность столешницы, превратив ее в изумрудный пруд. Кеста заметила, что здесь в воздухе плавает особенно много пыли, так много, что она закашлялась. Она задалась вопросом, открывали здесь когда-нибудь окна или нет. Стеллажи в этой комнате были похожи на бройлерных кур в клетках: они стояли очень плотно, без воздуха, света и тепла. Она вытащила первую попавшуюся книгу и уселась на стул, наблюдая, как ее руки окрашиваются в зеленый, а затем снова в серо-розовый в свете лампы. Она сидела за карточным столом, охотясь за своим «тузом пик», словно крупье, пытающийся провернуть фокус, не имея всех карт на руках.

Она читала названия вирусов и инфекций, о которых прежде никогда не слышала. Африканская чума лошадей, оспа верблюдов, легочная аденокарцинома овец. Впрочем, попадались и старые знакомые: ящур, поражающие овец и коз ретровирусы, вирус Западного Нила, болезнь Лайма. Целый перечень всякой дряни, резво перекидывающейся с прочих млекопитающих на людей с тех самых пор, как мы стали жить бок о бок.

За десять тысяч лет, что прошли с того времени, как человек стал разводить животных в Плодородном полумесяце, он привел их на землю, которую возделывал, в сад, о котором заботился, одомашнил их. И наконец он принес питомцев в дом, который делил со своими детьми, и даже в постель, где возлегал со своей женой. И эта близость между видами породила множество заболеваний.

Маркус Варро называл их – бактерии и вирусы, незаметно передававшиеся человеку, – «невидимыми существами», а было это в первом веке, когда ни у кого ни на что не было ответа. Позже, более тысячелетия спустя, когда был изобретен микроскоп, то, что обнаружилось под увеличительным стеклом, назвали «микроскопическим животным миром».

Прошли столетия, прежде чем мир понял, что все эти миазмы не возникали по волшебству, сами по себе, из ниоткуда. Кеста подумала, что было истрачено невероятно много времени и написано множество книг, судя по заполненности этой комнаты, чтобы мы на самом деле поняли, на что смотрим.

По громкой связи глухо прозвучало сообщение о том, что библиотека скоро закрывается. Кеста провела здесь несколько часов и прикинула, сколько книг ей разрешат взять за один раз, жалея, что не прикатила с собой сумку на колесах или чемодан, чтобы забрать домой их все. Она уже собиралась приступить к составлению списка, как вдруг с дальнего конца комнаты на нее уставился мертвенно-бледный желтый глаз. Книга стояла в самом конце полки и была повернута обложкой вперед, словно портрет. Глаз пристально наблюдал за ней. Зрачок – вертикальная щель – прорезал желтую радужку, что говорило о ночном образе жизни существа. Заглавие книги было вытеснено на обложке и переливалось, как чешуя, которая поблескивала даже в полумраке.

Кеста сняла книгу с полки и разложила перед собой на столе, будто широко расправившую крылья бабочку на витрине. Она перелистывала страницу за страницей, изучая странные и почти сверхъестественные недуги.

Хламидиоз у крокодилов. Респираторные заболевания у черепах – к каждому разделу прилагались всевозможные гистологические снимки разноцветных образцов. И вдруг она увидела то, что сразу узнала.

Маленькие лиловые желейные бобы. И рядом – кремовая змея, стянутая в невероятный узел. «Болезнь телец включений» – гласил заголовок. Заболевание, которое встречается исключительно у змей, в частности у обыкновенных удавов. Кеста переворачивала страницы туда-сюда, рассматривая клеточную структуру, а затем скрученную змею с желтыми глазами. Затем она прочитала то, отчего у нее перехватило дыхание.

«У людей пока не обнаружено».

* * *

– Я уж думала, ты до меня не доберешься, – усмехнулась Кук, стоя в прихожей с вытянутыми руками, готовая принять потертую кожанку Кесты. Несмотря на то что обе женщины были миниатюрными, они заполнили все пространство у входной двери. – Боялась, что ты передумала.

– Я с нетерпением ждала этого вечера, – ответила Кеста, выбираясь из куртки. Кук помогала ей, тянула за рукава.

Тут Кук пораженно ахнула:

– Господи божечки, милая, да от тебя же совсем ничего не осталось! – воскликнула она, ткнула пальцем в ребра Кесты и не нащупала там никакой амортизации в виде плоти, а одну лишь кость. Она снова ахнула, на этот раз с жалостью, и мягко развернула Кесту, чтобы они обе могли взглянуть на ее усохшую фигурку в узком зеркале у двери.

Кесту окатил стыд. Ей показалось, что она покраснела, но лицо ее осталось таким же бледным. Стоя рядом с Кук, которая вся была мягкой, переливающейся драгоценностями, напоминающей сорочье гнездо, под резким светом потолочной лампы коридора Кеста вдруг заметила, каким заостренным и болезненно-землистым стало ее осунувшееся лицо. Оно напоминало вырезанную тыкву. На щеках, словно шрамы от дуэли, залегли темные треугольные пятна.

– Вот как выглядит разбитое сердце, – заключила Кук, растирая руки Кесты и положив подбородок на ее плечо. Кеста выдавила улыбку. Она насколько могла потянула вниз рукава футболки, скрыть синяки.

– Как ты провела время в библиотеке? – поинтересовалась Кук, отходя, чтобы повесить куртку Кесты.

– Было очень... интересно, – выдавила она. – Мне есть что тебе показать.

– Как только ты что-нибудь съешь, – отозвалась Кук из другой комнаты.

Поджидая хозяйку, Кеста огляделась и заметила, что ее окружают стены, почти полностью покрытые преимущественно черно-белыми фотографиями, на которых были изображены гораздо более молодая Кук и красивый мужчина с усами, которые от десятилетия к десятилетию то удлинялись, то укорачивались.

– Это мой Родни, – любезно сообщила Кук, как обычно делают вдовы, уловив напряжение собеседника, но все же желая призвать дух покойного и представить его незнакомцам. Кеста почувствовала, как вспыхнула от неловкости. Она пробежала взглядом по стене. Фотографии были вставлены в серебряные рамки разных размеров и расположены особым образом: где-то висели одиночные снимки, сделанные на Polaroid, какие-то были выставлены в многооконных паспарту в одной большой рамке, где-то они были собраны в коллажи – это если фотографии имели большое значение, но их качество и размеры оставляли желать лучшего. Кук как будто объединяла воспоминания, чтобы не забыть, что все это с ней действительно когда-то произошло.

Вот запечатлен день бракосочетания: Кук с супругом выходят из поблекшей церкви, и шафер с зажатой в зубах сигаретой осыпает их тучами конфетти цвета сепии. Раньше на свадьбах как будто специально устраивали пожароопасные ситуации. На другом снимке они гордо стоят по обеим сторонам спортивной машины, которая кажется слишком низкой и маленькой, чтобы вместить их, и, возможно, вовсе им не принадлежит. Кук в купальнике с крупным принтом, стройная, загорелая кожа поблескивает; Родни в пугающе коротких шортах, заросший, смеющийся, глядит на Кук, будто она его подарочек, и большие руки тянутся, словно пытаясь прикоснуться к ней. Примитивные, выжженные солнцем оранжевые и янтарные тона семидесятых сменяются лаконично выверенными монохромными снимками из шестидесятых. Вот фото, где они оба держат высокие бокалы с шампанским, Родни одет кем-то вроде кюре, куртка застегнута на пуговицы до самой шеи, очки в роговой оправе, темно-коричневая трубка опасно свисает с губ; и Кук – или, точнее, Джун, – в коротком черном платье-пальто из винила, волосы взбиты в невероятную конструкцию, приоткрытые губы покрыты розовой помадой, сережки-люстры запечатлены в движении, лакированные сапоги до колен, как при высадке на Луну. Кюре и девушка легкого поведения. Родни и Джун Кук. Робкая, многообещающая и так не вовремя прервавшаяся жизнь.

Кеста ощутила, как ее собственное горе собирается в твердый комок в горле. Джун и Родни – это она и Тим из другой эпохи, живущие ту же жизнь, любящие друг друга точно так же, с наслаждением испытывавшие все те же человеческие переживания. Пусть одежда, обстановка, погода были другими, но любовь в сердце каждого снимка была та же. Как на снимке, сделанном в тот вечер, когда она встретила Тима. Вечная любовь, для запечатления которой требовалось завесить всю стену бесконечными снимками.

– Родди обожал костюмированные вечеринки.

Кеста обернулась и увидела, что Кук уже не здесь. Она мысленно перенеслась на вечеринку в тысяча девятьсот семьдесят шестом, к своему мужу, в фото, сделанное на заре их брака. Затем волна реальности смыла этот образ, а вместе с ним и улыбку с лица Кук. Уголки рта ее опустились, и она вздохнула, но не с сожалением, а как человек, который умеет притворяться, тем вздохом, что помогает справиться с эмоциями и не дает пролиться новым слезам, ибо ты уже выплакала все, что было. Вздохом, который собирает тебя воедино с каждым новым вдохом.

– Доктор Кэринг сказал мне, что ты любишь выпить, так что у меня найдется парочка банок коктейля в холодильнике. – Кук прошла на кухню, и Кеста последовала за ней. – Что именно ты хотела мне показать?

Кеста тяжело опустила сумку, полную книг, на обеденный стол и вытащила ту самую, со змеиным глазом на обложке. Она открыла ее на странице с фиолетовыми включениями, переломила корешок и распластала книгу на столе, показывая ее Кук; так кошка, возвращаясь домой, приносит мамочке дар в виде только что убитой мыши.

– Я больше не пью в одиночестве, потом похмелье на несколько дней. Как по мне, всему виной менопауза. – Кук взяла банку с чем-то бледно-зеленым: какая-то разновидность готового «Мохито», и дернула за кольцо. – Добавить льда, дорогая? – уточнила она у Кесты, будто лед мог хоть как-то улучшить напиток, который за шесть месяцев до того приготовила машина и который полагалось пить свежесмешанным.

– Да, пожалуй, не откажусь, – кивнула Кеста.

Кук с трудом справилась с обилием пены, которая взмыла в стакане при соприкосновении жидкости со льдом. Затем передала пенящийся и шипящий напиток Кесте.

– Это то, о чем я думаю? – спросила она, протирая очки рукавом своего свитера, затем склонилась к столу, чтобы изучить гистологический образец на фото.

– Болезнь телец включений, – ответила Кеста, осторожно отпивая «Мохито». Коктейль оказался не таким ужасным, как она ожидала. Вероятно, ее запросы постепенно становились скромнее.

– Знаешь, в семидесятых об этом трубили на каждом углу, – сообщила Кук, переворачивая страницы и водя длинным розовым ногтем по отдельным строчкам. – Люди были буквально одержимы. В основном из-за страшных симптомов у зараженных змей. Их закручивало в штопор, поскольку мышцы сокращались сами по себе. И эта дрянь была ужасно заразной. На протяжении нескольких лет научная пресса была переполнена новостями о ней. Мой Родни всегда ненавидел змей.

– Включения такие же, как в наших зомби-образцах, – произнесла Кеста, обводя указательным пальцем с обкусанным до мяса ногтем фиолетовые овалы, свидетельствовавшие об инфицировании.

– Ты же знаешь, что лекарства по сей день не существует, так? И что вирус никогда не перекидывался с рептилий на другие виды?

– Джун, кажется, теперь перекинулся.

Они вдвоем принялись изучать книгу прямо на обеденном столе в кухне. Стол был слишком огромным для этого помещения: его перевезли из дома, в котором Джун и Родни жили раньше. Кук рассказывала Кесте об истерии в научном сообществе, которой она стала свидетельницей, когда была моложе, о «змеиной лихорадке», как называли БТВ. Она припомнила вспышки в Европе, только не могла сказать, где именно: змей туда завозили как экзотических питомцев. Коллекционеров вынуждали отбраковывать зараженные экземпляры, потому что они никак не могли остановить распространение болезни. Тогда ученым, которые смогут определить вирус и найти лекарство, сулили немалые деньги и соответствующий престиж. К концу десятилетия был сделан окончательный вывод: змеи никому особо не интересны и, поскольку болезнь атаковала только этот вид, тратить ресурсы на изучение БТВ было бессмысленно. Велели просто помещать змей в карантин в случае ввоза из-за границы и почаще мыть клетки тех рептилий, которых держали в неволе. После этого о вирусе в основном позабыли.

Кеста и Кук обсуждали варианты развития событий, которые могли привести к мутации вируса. Антигенный дрейф – естественный сценарий, при котором вирус эволюционирует с течением времени. Антигенный сдвиг – внезапное изменение, сейсмическое колебание, когда два вируса объединяются и создают третий, обычно куда более опасный. Грипп – классический пример столкновения различных штаммов, в результате которого вирус перерождается в нечто более смертоносное, чем исходное заболевание, и потому его сложнее лечить. Их беспокоила рекомбинация – передача генетического материала от одного вида к другому, от одного вируса к другому, а также реактивация при множественном заражении, когда клетки организма носителя одновременно инфицировались двумя совершенно разными вирусами, что обеспечивало беспрепятственное размножение обеих инфекций. Что, если желтая лихорадка и БТВ спровоцировали ответную реакцию – действуя вместе и одновременно с тем конкурируя – в организме Пола Мози? Они снова и снова перечитывали страницы, посвященные БТВ у змей, с тревогой размышляя над параграфом, в котором утверждалось, что аренавирусы рептилий были самыми необычными из всех известных человеку из-за их беспрецедентного генетического разнообразия.

– То есть у нас мог появиться новый вирус, рекомбинация змеиного вируса, человеческого вируса и вирусов, поражающих другие виды, произошедшая в теле одного носителя, и при этом рептаренавирусы сами по себе являются бесконечно сложными и почти не поддаются лечению? – подытожила Кук, и в этот момент таймер на духовке звякнул. – Знаешь, лучше б ты просто принесла мне цветы.

* * *

Кеста заняла место, которое указала ей Кук, где на блестящей салфетке уже были разложены столовые приборы. Стул был деревянным и крепким, и Кеста задумалась, как Кук одна смогла перетащить всю эту семейную мебель, предназначенную для того, чтобы ее носил мужчина, в эту милую уютную квартирку. Она вспомнила обо всех тех вещах, что доводилось таскать за собой ей самой: о книгах, которые она никогда не читала, об одежде, которую не носила, о предметах, столь ценных для ее родителей, – лучший фарфор, побитые молью рождественские украшения, – которые теперь принадлежали ей и которые ей предстояло забрать с собой в могилу. У нее не было никого, кому она могла бы их передать, когда придет время.

– Я раньше готовила сама, каждый вечер, пока Родди был жив. Обожала это дело. Он брал на себя выходные: делал шикарное жаркое, иногда, если было настроение, экспериментировал с соусом, – рассказывала Кук. Она сражалась с горячими противнями, выставляя их на варочную панель, но их, кажется, было слишком много. – Но теперь я женщина, которая предпочитает все готовое. Надеюсь, ты не против.

– Я никогда не готовила, пока Тим был... – Кеста остановила себя, не договорив, потому что здесь, в квартире, преисполненной потерей, понесенной Джун Кук, ее собственная беда казалась фальшивкой. – Я даже редко выкладываю что-то на тарелку. У нас готовил Тим. И это было очень удобно, особенно если мы принимали гостей. Я всегда слишком нервничаю, когда надо все успеть вовремя и никого не подвести.

– Ты производишь впечатление очень практичной девушки, не суетящейся по пустякам, – удивилась Кук.

– Холодна, как лед, при работе с микроскопом, но во всем остальном теряюсь и растекаюсь лужицей.

Кук хохотнула.

– Родни любил повторять, что за работой я настоящая Тэтчер. Не из тех, кто дает заднюю. Теперь, как ты, вероятно, заметила, я ношу свитера намного старше тебя, а мои кастрюли совсем не нагреваются, но я не могу заставить себя сдать их обратно в магазин.

Она вывалила лазанью из пластикового контейнера и разрезала разделочным ножом, затем лизнула его кончик, чтобы проверить, достаточно ли лазанья разогрелась и можно ли ее подавать к столу.

– Переезд сюда – последнее и единственное немедицинское решение, которое я приняла после смерти Рода, и с тех самых пор я постоянно о нем жалею.

Она рассмеялась, но смех ее прозвучал неискренне. Кук было стыдно угощать коллегу готовыми блюдами и коктейлями из банок, несмотря на то, что только ей самой было известно, какой прием она умела устроить прежде.

– Но ты все же вернулась на работу. Для этого требуется стальной характер.

– Здесь у меня не было выбора, дорогая. Либо занять себя делом, либо умереть. Будем?

– Будем.

Кеста и Кук чокнулись готовым коктейлем и стаканом воды из-под крана, после чего Кук поднялась, чтобы подать к лазанье зелень. Лист за листом она выкладывала салат-рапунцель и бостонский латук прямо из пластикового контейнера.

– Я его сполоснула, я же не животное.

– Начинаю чувствовать себя как дома.

– Тогда нам обеим стоит куда-нибудь переехать.

Еда оказалась вполне пригодной для употребления в пищу, а приятная компания делала ее вкус еще лучше. Кук радостно болтала о двух своих мальчиках, которые жили за границей, и о внуках, которых она видела от силы пару раз в год.

– Они присылают мне кучу фотографий, – сказала она с набитым ртом, – и мы созваниваемся по видеосвязи и все такое. Но это не то же самое. – Она спросила Кесту о ее родителях и покачала головой, услышав, что оба мертвы. – Важно найти кого-то, на кого ты можешь положиться, – пояснила Кук, – друзей или еще кого. Ты не справишься с одиночеством самостоятельно. – Она сделала паузу, немного не донеся до розовых губ вилку. – После того как умер Род, работа помогла мне скоротать долгие часы.

Об этом сама Кеста безуспешно пыталась не думать. О том, что без Тима она была одинока и ей предстояло проживать жизнь, которую она не планировала и не хотела. Даже вдова под семьдесят, которую бросили собственные дети и которой доводилось лишь изредка обнимать своих внуков, растягивая тепло этих редких нежностей от одного визита к другому, считала, что Кесте приходится хуже.

Где-то между физической болью от одиночества и мыслью, что кетчуп Кук испортился шесть месяцев назад, Кесту вдруг озарило: все это она делала не только ради Тима. Она делала это для себя. Возможно, даже в основном для себя. Она не хотела, чтобы он умер, потому что не хотела его потерять, не хотела признавать, что этот необратимый перелом в ее жизни – навсегда. Слезы подступили сами собой. Кук сжала ее ладонь и предложила пару оторванных от рулона бумажных полотенец.

– Прости, пожалуйста, – шмыгнула носом Кеста, неловко промокая ресницы. – Я обычно не плачу.

– О, милая, в этом-то вся проблема. – Кук открыла следующую банку, на этот раз с чем-то, что прикидывалось «Мартини», и вложила ее в свободную руку Кесты. – Мы скрываем боль, потому что не хотим обременять других своим горем. Ты как бунзеновская горелка, дорогая: если не открыть клапан как следует, не дать газу вытечь, а огню по-хорошему разгореться, случится ужасный взрыв, и никто не сможет подойти даже к Чешанту^[22] ближе чем на пять миль.

Кеста рассмеялась. Они много смеялись в тот вечер, сидя бок о бок в гостиной Джун Кук на двух диванах, предназначавшихся для другого дома. Они ели печенье и пили чай, который никак не заканчивался в их чашках. Ни то ни другое не сочеталось с лазаньей, но это было неважно.

Кук была единственным человеком, который по-настоящему понимал ее. Оказалось, приятно, когда тебя понимают. И пусть даже Кеста чувствовала себя виноватой, посягающей на чужое горе мошенницей, смакуя потерю Кук, как свою собственную (ее-то муж был еще жив, пускай и едва-едва), она все равно испытывала облегчение. Рядом с Кук она чувствовала, как очертания ее скорби преобразовываются, как контуры становятся достаточно податливыми, чтобы она могла сдвинуть ее в сторону, пускай и всего на несколько часов.

Уже пробило девять, когда Кеста решила, что ей пора домой, и Кук уловила, что их время подходит к концу. Вином ее поведение – как могло бы быть с Джесс – было не объяснить, так что Кеста списала все на эффект бунзеновской горелки, на следствие накопившихся мрачных тайн, которым было суждено рано или поздно вспыхнуть. А может, Кук просто хотела удержать ее еще ненадолго.

– Знаешь, я его чуть не прикончила.

Кеста замерла в прихожей. Она вернулась в гостиную, ожидая, что Кук продолжит.

– Когда ему стало совсем тяжело. Он хотел, чтобы все закончилось.

Кеста присела рядом с Кук и крепко сжала ее руку.

– Он болел так долго и был так чертовски храбр. Но у него случилась плохая ночь, и... он был в сознании, – она всхлипнула, – и четко понимал, о чем меня просит.

– И ты...?

– Я этого не сделала. – Кук всхлипнула громче. – Я держала в руках подушку. Ждала, пока он уснет. Сидела рядом три часа. Но не смогла.

– Что произошло?

– Утром он проснулся. Я никак не могла собрать себя в кучу, а он спросил: «Почему я все еще здесь, Джун? Мог бы и догадаться, что ты не доведешь дело до конца».

– Он почувствовал облегчение? – задала ей вопрос Кеста, сдерживая слезы.

– Он обернул все в шутку, как и всегда, – продолжила Кук, – но скажу так: какая-то его часть... не знаю. Я его подвела.

– Но тебя бы отправили в тюрьму.

– Я знаю, и я ему так и говорила. А он ответил: «Да и плевать, я же все равно умру, так что не буду по тебе скучать».

Две женщины в тишине держались за руки. Это длилось всего мгновение, пока их обеих не забила дрожь от рыданий, которые постепенно переросли в смех. Их хохот наполнил комнату, наполнил их обеих, напоминая им, что перед рассветом становится особенно темно, но черное и белое, тьма и свет сосуществуют друг с другом, и одно не бывает без другого. Ты ощущаешь их одновременно – такова природа жизни.

– Я никому об этом не рассказывала, – призналась Кук, когда Кеста наконец собралась домой.

– Теперь, когда ты поделилась своим секретом, стало лучше? – спросила ее Кеста.

– Кажется, да, – кивнула Кук, приятно удивленная.

* * *

Кеста расправилась с засовами на двери гостевой спальни быстрее молнии. Когда она открыла дверь, Тим издал тихий стон, будто она пробудила его от глубокого сна. Она подошла к кровати, развязывая по пути шнурки и сбрасывая куртку и джинсы прямо на пол. Она забралась в кровать рядом с ним и легла так близко, как только позволяли катетер и наручники.

«Я никогда не смогу отпустить тебя. Я не хочу отпускать тебя. Я могу построить и такую жизнь для нас двоих. Мне этого достаточно. Я приму тебя таким, всегда приму».

Он наблюдал за ней. Он обнюхивал ее. Он ничего не сказал, ничего не сделал. Кеста понимала риски – и то, что ради Тима стоит попробовать. Где-то глубоко в теле ее мужа, там, где, как она была уверена, он все еще жил, был тот, кто не причинит ей вреда этой ночью. Рядом с ней он выглядел таким худым, совсем непохожим на себя прежнего, и в этот вечер его дыхание звучало так, будто его легкие были забиты стеклянными осколками.

Кеста обвила вокруг Тима одну руку, закрыла глаза и заснула так крепко, словно умерла.

Глава четырнадцатая

– Да, я понимаю, – услышала она свой голос, уже в третий раз повторяющий эти слова в то субботнее утро, пока она вышагивала туда-сюда по гостиной. Ее снова переключили в режим ожидания, заиграла мелодия, которая, по ее мнению, могла бы довести до убийства даже самого терпеливого человека, если бы вынудили слушать этот монотонный гул из недр телефонной трубки до бесконечности. Она подумывала переключиться на громкую связь, но это всегда вызывало у нее тревогу: а что, если человек на другом конце линии не услышит ее и она потратит время впустую, наказанная за свой слишком тихий голос. Держа телефон с льющейся из него попсой в дюйме от лица, она провела свободной рукой по задней стороне дивана.

Она вспомнила, как сидела здесь, на самом верху, и ее ноги упирались в диванные подушки, а Тим придерживал ее за лодыжки, чтобы она не упала. Наступил Новый год, и они были изрядно навеселе; их родителям пришлось провести целых четыре дня в спартанских условиях в новой, почти необставленной квартире своих детей, потому что Тим решил, что им стоит разделить тяготы такой жизни. Лучше б все остановились в уютном отеле за углом – такой вариант предпочла бы Кеста, – но у Тима имелось свое идеализированное представление о том, что предполагает собой празднование, и он навязывал его всем, неважно, сколько неудобств ему это доставит. Он купил спальные мешки в походном магазине и дополнительные подушки, но даже не подумал о том, что у четырех пожилых людей могут быть проблемы с опорно-двигательным аппаратом.

– Давай лучше в следующем году куда-нибудь уедем, – говорил он каждый Новый год, но они никогда не уезжали.

Кеста вспомнила тепло и удовлетворение, пусть небольшое, но глубокое, от той ночи семь лет назад, когда она сидела на спинке дивана рядом со своим мужем-трудоголиком и он массировал ей стопы, а их семьи постепенно налаживали отношения. Это был последний раз, когда они все собрались вместе – Тим со своими родителями и Кеста – со своими. Семь лет спустя, кроме нее, никого не осталось.

– Вы готовы подождать еще, миссис Шелли? – прервал ее мысли мужской голос, и музыка снова заиграла, не дав ей возможности попросить его не ставить ее снова на удержание. Она присела на подлокотник дивана и заметила бордовое пятно размером с пятипенсовую монетку на канте одной из кремовых подушек. Она знала, что это красное вино, но не могла вспомнить, когда и как пролила его. Мужской голос вернулся, чтобы перечислить все возможные причины, по которым он никак не мог ей помочь. Время, которое она провисела на линии, казалось, не налагало на него никаких обязательств. Кеста перевернула подушку, чтобы спрятать пятно, и швырнула телефон на другой край дивана.

Она поняла: это становится проблемой. Она держит людей на расстоянии. Не просит о помощи тех, кто мог бы ее оказать. Она допустила, чтобы многие дружеские связи растаяли со временем, потому что она не считала их важными. Дружба, как ей казалось, забирает у тебя слишком много – времени, терпения, – засоряет место в голове банальными глупостями, которые казались ей несущественной болтовней. Когда в мире существовало более двухсот типов рака, который не умели лечить, как можно было посвящать себя решению чужой пассивно-агрессивной офисной дилеммы, последствия которой, как ни крути, не являлись фатальными?

– Дружба как растение; нужно часто ее поливать, – обычно говаривал Тим, и, хотя Кеста знала, что он прав, ей все равно такие связи казались заискиванием.

– Похоже, у меня нет лейки, – отвечала она, – но это не объясняет, как тебе удалось выжить в таких враждебных условиях.

– Ну что же, можно было бы сказать, что я самый живучий кактус, известный человеку, но на самом деле так вышло потому, что ты отдаешь мне всю свою воду, все свое время. Я почти тону. Не бойся делиться хотя бы каплей с другими людьми. Обещаю, я не засохну и не умру.

Кеста решила найти кого-нибудь, кому она могла позвонить. Ей необходимо было связаться с кем-то, кто знал больше о БТВ, чем она. Ей надо было рискнуть. Она потратила все утро, обзванивая бесчисленные больницы при университетах и исследовательские центры, спрашивая у всех, кто был готов ее выслушать, что они знают о заболеваниях рептилий.

Две декады преданного служения науке, а у нее так и не появилось полезных контактов – друга или хотя бы знакомого, который мог бы пролить свет на интересующий ее вопрос, пораскинуть вместе с ней мозгами, поделиться идеями.

За эти годы ей приходилось присутствовать на множестве симпозиумов, медицинских конференций в разных уголках страны и однажды даже в Гонконге, но, похоже, все это ничего не стоило, поскольку она не смогла поддерживать отношения ни с одним человеком из тех, с кем там познакомилась.

Несмотря на все усилия Тима пробудить в ней хоть каплю интереса к налаживанию контактов, Кеста оставалась непреклонной. Она видела своих менее проницательных коллег, которые продвигались по карьерной лестнице только потому, что им кто-то задолжал услугу, которую они могли попросить вернуть, или потому, что у них были подходящие знакомства в нужных местах. Кесту же посадили в самой тенистой части сада, позади всех жадных до солнца подсолнухов. И она не предпринимала вообще никаких попыток поддерживать с кем-то связь.

Она отважилась выйти в коридор и поискать адресную книгу, спрятанную где-то в приставном столике. Однако вместо нее она обнаружила фотоальбом в кожаном переплете, не свадебный, а тот, что остался с тех времен, когда люди еще озадачивались печатью фотографий с пленки. Она замерла, прислушиваясь к движениям Тима, – дверь в его комнату была распахнута настежь. Изнутри доносилось что-то похожее на храп, затем – шуршание конечностей по хлопковым простыням. Она жила и боялась, что в один день прислушается к его дыханию и поймет, что оно остановилось. Она вошла в его комнату и опустилась на стул рядом с ним.

– Нф-ф-ф, – выдавил он, пальцы прикованной руки шевельнулись в приветственном жесте.

– Смотри, что я нашла, – сказала она. – Подумала, может, посмотрим вместе?

Фотографии печатал Тим, но именно Кеста раскладывала их ровными рядами, распрямляла и сортировала в хронологическом порядке. В альбоме находились снимки, сделанные в первые пять лет их отношений. Она тут же поняла это по аккуратной надписи, выведенной ее рукой на первой странице альбома.

Внутри были фотографии их двоих – вот они обнимаются в баре на Ковент-Гардене, а вот – в Фаррингдоне. Выцветшие свидетельства их самых первых ухаживаний: она робко смотрит в объектив, в неизменных черных свитерах и шарфах, натянутых выше, чем нужно, чтобы скрыть как можно большую часть лица. Тим на каждом фото сиял подобно солнцу: и в рубашках с широким воротом, и в водолазках, и в официальных костюмах с туфлями – единственный источник света.

– Я превращаюсь в Кук, – пробормотала она себе под нос, вдруг осознав, что ее жизнь сжалась до коллекции старых фотографий, на которых она делала все то, о чем практически позабыла. – Это женщина, с которой я работаю. Она тебе понравится, очень похожа на твою маму.

– Умф-фх-х.

Они никогда не просили других людей их снимать, если не считать ту знаменитую фотографию, запечатлевшую образование их пары, так что на большинстве снимков они вжимались друг в друга, их лица были размыты и сливались в единое целое, заполняя собой весь кадр. На некоторых они целовались: мягкий профиль их сомкнувшихся губ, эфемерная, переменчивая улыбка Тима, переходящая в ее собственную. Еще пара страниц, и на фотографиях стали пробиваться окружавшие их декорации.

– Неужели мы стали меньше очарованы друг другом, как по-твоему? – спросила она, залившись смехом. – Судя по всему, мы перешли на пейзажи? – Лососевые пляжи, церкви, пустынные и переполненные площади, мосты в сумерках и на рассвете, снимки, сделанные тайком в недрах музеев и галерей. – Помнишь эту поездку? – Она показала ему страницу и указала на фотографию. – А этого парня? – На снимке был мужчина в одних кислотно-оранжевых шортах; он поднял удочку высоко в воздух, будто только что покорил океан. – Он пытался продать нам лобстера, который был нам совсем не нужен, а затем мы догадались, что под лобстером он подразумевал кое-что совсем иное. Помнишь?

Свободной рукой Тим указал на рыбака. У Кесты появилась надежда, что он начал вспоминать. Впрочем, скорее всего, он просто повторял ее жесты, продираясь через оцепенение, вызванное седативными.

Они вдвоем в самолете, держатся за руки, на лицах ликование; дальше – катятся на задних сиденьях рикш, пьяные и взволнованные. Горы, заснеженные и нет, они в ярких свитерах, солнцезащитный крем размазан по щекам и носам толстым слоем, будто на картинах неороманистов. Столько смеха, запечатленного в вечности. На одном фото Кеста держит перед собой гигантского тунца, которого поймал кто-то другой, но Тим хотел заснять его, потому что рыба была практически размером с нее. Кеста вспомнила виды и звуки, но не тех мест, где они побывали, а скорее безграничной радости Тима, которую он выражал в любой точке мира, где бы ему ни довелось оказаться вместе с ней.

Кеста заметила, что к концу альбома на фотографиях осталась только она. Вот она в темно-синем костюме с юбкой, на шее оранжевый бейдж – будто дань уважения гавайцам, – показывает куда-то себе за спину, но сам предмет остается не в фокусе. Она была похожа на неприветливую стюардессу, которая показывает, где находятся выходы из самолета.

На следующем фото – в том же синем костюме, но снимок сделан издалека – Кеста была самой крошечной в очереди из примерно тридцати человек, у всех – бейджи с фотографиями, все показывают фотографу поднятые вверх большие пальцы. За ними – унылый параллелограмм административного здания.

Она не могла вспомнить, что это за место. «Больница? Отель?»

Конференц-центр. Конференц-центр во Флориде. Она была там только однажды, одна, ездила на симпозиум по бактериальным инфекциям. Теперь, когда воспоминание провалилось внутрь, как монетка в музыкальный автомат, в ее голове словно заиграла знакомая мелодия.

От следующей страницы с фотографиями у Кесты возникло странное ощущение, будто она смотрит на жизнь кого-то другого. Она едва узнавала себя, хотя это, бесспорно, была она, она в центре каждого кадра – прыскает от смеха, держит в руке плещущуюся в разные стороны огромную стеклянную кружку, ее крошечное тело обтягивает узкое платье в тонкую полоску, руки сияют розовым, обнаженные, хотя обычно эти места прикрывали удобные рукава.

И вдруг – вспышка, оборванный разговор, слух, который ходил среди незнакомцев – американцев, – что она пьет только «Гиннесс». Она не помнила, чтобы когда-то пила его до или после того, и все же вот она, с удовольствием хлещет его, тыча гигантской кружкой, которая кажется такой огромной в ее руках, в других людей на фотографии – мужчин в рубашках с проступившими пятнами пота, в женщин с идеально выпрямленными волосами и белоснежными зубами; они все, казалось, были очарованы ею, но она никого из них совершенно не помнила.

Кеста достаточно хорошо себя знала, чтобы понимать: даже тогда она легко могла бросить бесцеремонное замечание в безуспешной попытке пошутить, а затем из одного лишь упрямства придерживаться своих слов. Она догадалась, что в тот раз произошло именно это, потому ей и пришлось пить «Гиннесс» четыре вечера подряд.

Последние два снимка изображали Кесту с мужчиной. Он был высоким, даже выше Тима, крупным и мускулистым, телосложением напоминая амбарную дверь, а она была будто дополнительная дверка, пристроенная сбоку.

Джон из Америки.

Как она могла забыть о нем? Она знала его достаточно долго, и он был ее другом, не просто знакомым.

– Тим, какая фамилия была у Джона из Америки? В жизни не вспомню. Прошло столько лет!..

– Диэ-э-э-э...

– Не думаю, но моя память похожа на решето. – Она отправила ему воздушный поцелуй, и он снова издал этот звук: диэ-э-э-э.

– Хорошо, что ты у меня есть и помнишь то, чего не помню я! Может, Диллон? Как думаешь, его фамилия Диллон? Вроде нет.

Целая жизнь пролегла между ними, заполнила собой пространство между лицом мужчины на фото и ее реальностью – негативом, несчастьем, трагедией, работой, бесконечными незначительными раздражителями, стершими из ее памяти того, кого некогда она осмеливалась называть другом. И все же фамилию она так и не вспомнила. Просто Джон из Америки. Он то появлялся, то исчезал на несколько лет в самом начале их с Тимом отношений, целую жизнь назад. Затем, с течением времени, они пересекались все реже, и в итоге их отношения невольно угасли, как гаснет падающая звезда, которая в одну секунду была – и вот ее уже нет.

Он родился и вырос во Флориде, это она помнила. Еще – что он был ветеринаром, а не обычным врачом. Она открыла ноутбук и начала пролистывать бесконечные списки университетов, ветеринарных клиник и частных лабораторий, в которых мог бы работать Джон из Америки. Ничего. Она поискала списки колледжей и больниц при университетах и пошла по алфавиту, просматривая фотографии сотрудников в разделе «О нас» на каждом сайте.

В конце концов она наткнулась на страницу Технического института ветеринарной медицины в Тампе. Лицо, казалось, было похоже, хотя он сильно похудел и отрастил стильную короткую бородку. Она показала его фотографию на сайте Тиму. Джон из Америки оказался Джоном Диасом. Она написала ему лаконичное и, как она надеялась, достойное письмо.

Она отправила письмо.

На секунду ей показалось, что он сразу ответил. Но нет, это сообщение он отправил ей несколько месяцев назад, в разгар вспышки вируса, да оно так и осталось непрочитанным. «Думаю о вас и передаю вам с Тимом привет. Мы молимся, чтобы вы прошли через это. Пожалуйста, позвоните, если мы можем вам чем-то помочь».

Тогда она не ответила. Она долгое время не проверяла почту после всего, что произошло. Джон тщетно пытался достучаться до нее. В другой реальности она видела, как они с Тимом садятся на последний самолет из Лондона до Майами и оказываются прямо в братских объятиях Джона. И переживают вспышку в полной безопасности. Она налила себе стакан воды и быстро его опрокинула, чтобы успокоиться. Было тяжело просить о помощи.

В письме был указан телефонный номер. Она позвонила.

– Джон? Джон, прости, что беспокою тебя. Это Кеста. Кеста Шелли.

– Ну приветик, Кружка-подружка.

Кеста вспыхнула от мягкого голоса Джона и внезапного упоминания прозвища, которое заработала в той поездке. Кружка-подружка – потому что при росте метр с кепкой она могла пить, как целый гарнизон в увольнении.

– Джон из Америки. – Его так прозвали, потому что в поездке участвовало два Джона. Второй был из Милтон-Кинса^[23].

– Кеста, бог мой! Чем обязан такому удовольствию? Как ты? Прошла целая вечность! – Она услышала какой-то писк и как Джон говорит что-то, отведя телефон от губ.

– Прости, Джон, я не вовремя? Ой, черт, у вас сейчас должно быть очень рано.

На том конце линии голос Джона прозвучал напряженно:

– Ничего страшного. Просто моя малютка София – ранняя пташка.

– Господи боже, Джон!

– Ага, – сказал он, и его голос стал напряженным от усилия – он поднимал на руки ребенка. – Я отец нескольких дочерей, Кружка.

– Скольких?

– София – третья.

Как замечательно, что хоть чья-то жизнь осталась нормальной, полной обычных и оттого экстраординарных вещей.

Кеста услышала, как малышка гулит в трубку.

– Кеста, я так волновался. Когда ты мне не ответила...

– Тим... покинул нас.

– О, дорогая, мне очень, очень жаль!

За почти двадцать лет Джон из Америки так и не познакомился с Тимом. Все, что он знал о нем, – это отрывочная информация, которой с ним делилась Кеста по электронной почте, и письма эти были короткими и нечастыми, отправленными целую вечность назад. И все же соболезнования Джона прозвучали искреннее прочих. Возможно, потому, что у него самого было три малышки, потерю которых он даже представить себе не мог. Или потому, что он уже думал, что Кеста и Тим погибли, наблюдая, как зомби-вирус раздирает Лондон, город, в котором он никогда не бывал, на другом конце света, где женщина, которую он встречал лично лишь единожды, жила в кошмаре, а он ничем не мог ей помочь. Он уже оплакал ее смерть, так что сочувствие в его голосе было искренним.

Какое-то время они болтали обо всем и ни о чем одновременно, как делают старые добрые друзья. Они поделились друг с другом универсальными, но неизбежными новостями, которые сблизили их еще больше – о смерти родителей, о жизни в большом городе, о траектории развития их карьер – бегло проходясь по самым ярким и самым незаметным моментам обычного человеческого существования, подсознательно чувствуя, что собеседник поймет и разочарования, и радости, и давление, и тревоги, что несут с собой года. Судя по всему, никто их них так и не научился жить эту жизнь. Никто из них не мог утверждать, что способен перехитрить ее, противостоять ее попыткам застать тебя врасплох. Через некоторое время разговор сошел на нет, и тишину разбавлял единственный звук – счастливое бормотание ребенка Джона.

– Кеста, – наконец нарушил молчание он, – должна быть какая-то причина, почему ты позвонила мне ни с того ни с сего.

Как могла она объяснить ему все так, чтобы он понял? Так, чтобы она не выглядела черствой, алчной, безумной? Как осветить только одну сторону правды, а не всю чудовищную историю? Как она вообще научилась так запросто вычеркивать Тима из своей жизни, притворяясь, что он был мертв для всего мира, когда на самом деле он был всего в двух шагах от нее, прикованный и одурманенный? Она лгала, потому что не могла иначе, у нее не было другого выхода. Как только появится вариант получше, она тут же перестанет.

Ей требовалась помощь Джона, и Джону тоже понадобится что-то взамен. Крупица правды, чтобы он поверил ей, рискнул ради нее, пожертвовал тем, что ей было необходимо. Крошечный кусочек правды. Она будет честна, но не по поводу Тима, а по поводу работы. Если сыграть на альтруизме Джона, ему будет легче разделить этот секрет.

– Я работаю в проекте «Рассвет».

Ей пришлось повторить фразу дважды, прежде чем он переварил эту новость. Софи продолжала гулить.

– Черт, Кеста, ты серьезно? Разве тебе можно мне об этом говорить?

– Разумеется, нельзя, Джон, но у меня нет выбора. Я доверяю тебе. Здесь все непросто, и мне очень нужно ускорить нашу работу. У меня появилась теория, и я хочу, чтобы ты помог мне ее доказать.

На фоне тягучего хихиканья ребенка Кеста услышала, как Джон что-то бормочет, подбирая слова.

– Ты говорил, что по-прежнему работаешь ветеринаром?

– Да, то есть я больше преподаю, меньше занимаюсь практикой, но...

– Ты много знаешь о рептилиях, Джон?

– У нас во Флориде полно удавов. Это не моя специальность, но у нас в институте работает большой департамент, занимающийся вопросами здоровья рептилий. Кеста, почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Потому что мне нужно узнать все, что только можно, о змеях. В частности, о болезни телец включений.

На линии повисла мертвая тишина.

– Джон?

– Кеста, прошу, пожалуйста, не говори мне того, что, как мне кажется, ты собираешься сказать. Такое даже представить невозможно. Инфекция со стопроцентной летальностью среди змей, от которой нет ни лекарства, ни какого-либо рода лечения?..

– Она перескочила со змей на людей. – Кеста понимала последствия разглашения этой информации. – Слушай, мы здесь в информационной блокаде. Мы подписали соглашения о неразглашении. Нам запрещено просить о помощи со стороны. Но... это слишком важно, слишком серьезно. У меня ужасное предчувствие: я думаю, что они попытаются скрыть информацию о вирусе. Будут стараться замалчивать ее так долго, как только смогут.

– Я их понимаю, – вздохнул Джон. – Это изменит все. Но международное сообщество должно знать правду. Предупрежден – значит вооружен. Кеста, ты же знаешь, я помогу тебе. Но я не смогу долго держать это в секрете. Мне придется рассказать кому-то, что ты проводишь исследования, связанные с БТВ. Для нас ставки чертовски высоки; здесь, в США, намного больше змей, чем у вас в Великобритании. Ты знаешь...

– Только пока не спрашивай меня про антигенный видовой сдвиг и прочее. – Она села за обеденный стол перед ноутбуком. – У меня есть только это предчувствие насчет БТВ, основанное на гистологических образцах, с которыми я работаю, и на информации из одной старой книги, которая мне попалась. Конечно, я могу ошибаться.

Она глянула через коридор в сторону комнаты Тима и задумалась, не закрыть ли ей дверь.

– Идеальное сочетание нескольких факторов в организме пациента. Может быть, есть промежуточные виды, из-за которых болезнь перешла на людей. Мы пока не знаем. Джон, я хочу кое-что отправить тебе письмом. Получить твое экспертное мнение, – прошептала она.

– Бога ради, ничего мне не отправляй, – попросил он, – не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Клара знает, как высылать зашифрованные файлы. Дай мне минутку, я разбужу ее...

– Джон, я не хочу тебя утруждать.

– Никаких проблем, повиси секунду. Давай-ка, Софи, пойдем к мамочке, надо помочь тете Кесте.

Кеста терпеливо ждала, пока Джон вернется к телефону. Она слышала шум на заднем плане, затем голос женщины – она никогда не встречалась с Кларой, женой Джона, но услышала, как та вскрикнула. Потом – как Джон успокаивает ее, а затем – как они решительно разговаривают, пытаясь вместе что-то придумать. Приглушенный треск – и Джон снова взял трубку.

– Кеста, Клара входит на защищенный сайт. Я продиктую тебе адрес, вбей его в браузере.

Кеста понимала: пути назад нет. Она нарушила протокол, потому что посчитала, что у нее нет выбора, она прорезала завесу секретности, окутывавшую проект «Рассвет». Прошло полчаса, и по истечении этого времени Кеста отправила двадцать JPEG-файлов – микроснимков мазков крови Тима, а также Мози и еще одного безымянного донора тканей, с тревожными фиолетовыми пятнами, помогающими лучше различить детали. Ее пальцы метались по клавиатуре, стуча по клавишам так, словно она набирала какую-то бессмыслицу. Кеста дрожала и не переставая сомневалась, но в конце концов приняла, что, если она хочет помочь Тиму, ей придется сперва самой принять помощь. Она была в отчаянии. Все то время, что она работала, Джон оставался с ней на связи, отойдя лишь ненадолго, чтобы покормить вновь проснувшегося ребенка. Клара помогала ей с файлами, давая где-то на заднем фоне четкие указания, которые Джон аккуратно повторял в трубку, проверяя, все ли Кеста поняла.

Она слышала их бормотание, когда они передавали друг другу старомодную телефонную трубку.

– Я оставлю тебя с Джоном, – произнесла Клара. – Я знаю, он сделает все возможное, чтобы тебе помочь. И, Кеста... – В ее голосе слышались слезы. – Я очень соболезную твоей утрате. Сегодня я помолюсь за Тима.

– Спасибо, – поблагодарила ее Кеста и зажала рот ладонью, чтобы не расплакаться. Она услышала размеренные удаляющиеся шаги, дверь закрылась, и Джон прочистил горло:

– Кеста, ты уверена, что эти образцы принадлежат не змеям, так?

– Да, это эпителий и образцы крови людей, обратившихся в зомби, – ответила она, – часть взята у пациентов в начале эпидемии, остальные – у тех, кого заразили под конец. А что? – Она расслышала, как Джон выругался себе под нос.

– Господи боже. – Он резко присвистнул – пронзительное крещендо, взмывающее ввысь, а затем резко падающее вниз, словно сброшенная бомба.

– Я права, Джон?

– Это болезнь телец включений. Я в этом уверен, Кружка. Самая заразная из известных человеку змеиных болезней стала зоонозной. Она перескочила на нас.

Глава пятнадцатая

Кеста запыхалась, экран ее визора запотел. Она резко замерла посреди лаборатории, прижав руки к бедрам. Остальные бросили то, чем занимались, и повернулись, чтобы посмотреть на нее. Кук кивнула ей и попыталась незаметно показать поднятый большой палец, который невозможно было не заметить, учитывая, какие огромные на ней были синие перчатки. Кеста повторила, на этот раз решительнее:

– Это болезнь телец включений.

– Что?

– Болезнь телец включений, – еще раз сказала она и оперлась на рабочий стол, чтобы не упасть. – Аренавирус рептилий. Он чрезвычайно вирулентен, и, я полагаю, перескочил со змей на людей. Это фактор, обеспечивший наступление нашего зомби-вируса.

Теперь все смотрели на Кесту. Она видела, как под визором вокруг глаз Дадли разбежались морщинки – он улыбался. Пока она устанавливала предметное стекло, чтобы они могли его изучить, она ощутила его руку. Он с гордостью дважды похлопал ее по спине.

– У меня здесь есть снимок мазка крови обыкновенного удава, – сообщила она, разглаживая распечатку гистологического среза, которую прислал ей Джон Диас, – а это – срез ткани из тела Мози. – Кеста включила свой электронный микроскоп, и он залил светом все пространство вокруг нее. Она взяла один из неопознанных образцов, которым поделилась с Джоном, и аккуратно закрепила его зажимом под линзой. Использовала краситель Райта—Гимзы, и свет микроскопа окрасился в бледно-лавандовый. По очереди Лундин, Дадли и Кук заглядывали в фиолетовое сияние, а затем возвращались к распечатке на столе.

Внезапно в комнате повисло напряженное молчание.

– Где вы взяли этот образец? – потребовал ответа Лундин, прижимая перчаткой лист бумаги с такой силой, что на нем осталась вмятина. Кеста притворилась, что не расслышала.

– Рептаренавирусы с генетической точки зрения – одни из самых разнообразных, так что мы можем ожидать высокой степени...

– Где вы взяли этот гребаный образец?! – взорвался Лундин. – Откуда у вас образцы, которые не занесены в нашу базу данных?

У Кесты не оставалось выбора: пришлось встретить опасность с гордо поднятой головой. Теперь пути назад не было. Она вызывающе уперлась одной рукой в бедро и постаралась изо всех сил стать хоть немного выше Лундина.

– Я проводила собственное исследование, потому что здесь все движется чертовски медленно, – спокойно и тихо проговорила она. – Я позвонила в лабораторию во Флориде. Сказала им, что я студентка-биотехнолог с последнего курса Кембриджа. Они были только рады мне помочь. Я жду, когда нам доставят образцы тканей самолетом. Они должны прибыть в конце следующей недели. Так я ставлю вас в известность, Ларс, что вам следует ожидать их...

Лундин вспыхнул от негодования.

– ...но прошу, позвольте мне принести извинения за то, что я слишком далеко зашла в своих попытках найти источник потенциально самого смертоносного заболевания в истории.

Кеста приблизилась к Лундину настолько, насколько хватило смелости. Она слышала, как тяжело он дышит.

– Мой контакт базируется на болотах, где встречается большое количество разных змей, и диких, и тех, что разводят в качестве питомцев. БТВ там – серьезная проблема, и болезнь эта крайне заразная. Я привлекла эксперта в качестве ассистента; хотя он и не знает, над чем работает. Знаю это только я.

– В нашей стране нет БТВ, – нахмурился Лундин. – И никогда не было.

– Она в курсе. Дай ей договорить, – встряла Кук. – Продолжай, дорогая.

– Мози был не отсюда. Он из Бельгии, и провел некоторое время на Мадагаскаре. А на Мадагаскаре БТВ есть! Ужасные вспышки наблюдались также и в Бельгии. Я читала про них все выходные. Нам надо сделать запросы в посольства, чтобы они подтвердили, зарегистрированы ли случаи БТВ в Бельгии и на Мадагаскаре на протяжении последних восьми месяцев. Наверное, надо сделать запрос и в США, поскольку там Мози тоже побывал.

Ей придется скрывать эту информацию от Джона как можно дольше. Не забываем: сначала перейти мост и только потом сжигать его.

– Кеста, вы хоть понимаете, что это за собой повлечет? – Лундин снял маску. Его кожа приобрела пепельно-бледный оттенок и была покрыта потом. Его глаза метались из стороны в сторону. – Если американцы обнаружат правду – спасибо вашему частному исследованию, – если ВОЗ насторожится только лишь из-за предположения, что БТВ перекинулась на людей, они нас тут же прикроют, черт возьми! Во всем мире поднимется тревога. А наша работа, вероятнее всего, будет приостановлена.

– Послушайте меня, – энергично произнесла Кеста, – я знаю, что мы оказались в неизведанных водах. Мой контакт понимает, под каким давлением мы работаем.

– И кто он такой, этот ваш контакт?

– Ну, один ветеринар-патологоанатом. Он не знает, что именно я ищу, – солгала она. – Он считает, я пишу научную статью.

– И он готов отправить фрагменты зараженной змеи какой-то студентке через всю Атлантику?

– Да чтоб вас, профессор Лундин, американцам в целом и моему контакту в частности очень поможет, если мы узнаем больше о БТВ и о том, что делать с зараженными змеями, потому что на текущий момент не существует ни плана лечения, ни лекарства. Даже для чертовых змей! Вот чем, по его мнению, я занимаюсь – исследую эффективные стратегии лечения этого рептаренавируса.

– И вы ожидаете, что я вам поверю?

– Вам придется поверить, – прошипела она. – Даже теперь всех змей, ввезенных в Великобританию из-за границы, обязаны помещать в карантин из-за риска БТВ. Если вирус передается от одной змее к другой, они обе либо умирают, либо их приходится усыплять. Посмотрите на это. – Она указала на более яркие желейные бобы, прячущиеся по краям фрагментов побольше. – Видите, как много лимфоцитов в белой пульпе в образцах зомби-ткани? Почти во всех гистологических срезах я наблюдала грубые аномалии, включая эозинофильные включения в лимфоцитах, – объяснила она.

Кеста указала на самые темные точки: круги, сплющенные с боков и ставшие продолговатыми, которые будто пытались найти выход из большего существа, к которому прикрепились.

– За время работы здесь, я, как и Кук, просмотрела тысячи образцов. Вирусы и инфекции всех мастей, человеческие и животные, и единственное существенное совпадение я нашла только в этих включениях. Они присутствуют и в зомби-образцах, и в тех, что взяты у обыкновенного удава. Вы обязаны отнестись к этому серьезно!

– Она права, Ларс, присмотрись, – вставил Дадли. – Ты не можешь этого отрицать.

Лундин снова мельком заглянул в микроскоп и цокнул языком.

– Какие главные симптомы БТВ у змей? – уточнил он.

– Они сворачиваются в такую спираль, – сообщила она, – вроде штопора, из-за неконтролируемого сокращения мышц. И с их головой происходит кое-что странное. – Теперь ее слушали вообще все, даже, наконец, Лундин. – Это называется «взгляд на звезды».

Вот «взгляд на звезды» пугал ее больше прочего, поскольку змея запрокидывала голову назад под неестественным углом, как это делали Тим и другие зараженные, которых она видела, – они брели и смотрели вверх, а не перед собой.

– Вирус атакует центральную нервную систему змей, их зрачки часто становятся разного размера: один больше другого. Змеи теряют координацию. Не могут есть, поэтому отказываются от пищи. Вообще-то, большинство рептилий по прошествии длительного периода времени фактически умирают от голода.

Кук, Дадли и Лундин замерли в шоке.

– Включенные тельца можно наблюдать в гладкой мышечной ткани, в периферических клетках крови, в глиальных клетках. Аналогичным образом они распространены в наших зомби-образцах, в частности в парафиновых срезах головного мозга. Включая срезы из тела Пола Мози.

– Змеи заражаются от мышей, верно? – уточнила Кук.

– Да, предположительно, через помет, зараженный паразитирующими клещами. Но, как бы то ни было, передачу вируса от мышей к змеям еще только предстоит доказать. – Кеста сделала глубокий вдох, затем резко выдохнула. – Слушайте, мы знаем, что Мози переболел желтой лихорадкой. Нам остается только предполагать, что он подхватил ее на Мадагаскаре во время вспышки в начале этого года. Мы знаем, что биоразнообразие Мадагаскара уникально и невероятно богато. И мы в целом можем гарантировать, что в этой стране прямо сейчас есть вирусы, животные и человеческие, которые пока не зарегистрированы и не описаны международным научным сообществом. Совершенно новые вирусы. – Кеста ощутила, как пот стекает по ее шее и груди и собирается под косточками бюстгальтера. – Нам известно, что на Мадагаскаре уже были вспышки БТВ, как среди диких, так и среди домашних змей. Что, если одна из вспышек по времени совпала со вспышкой желтой лихорадки, но об этом не объявили общественности? Что, если Мози прибыл на остров, подцепил желтую лихорадку и затем по какому-то дьявольскому стечению обстоятельств был укушен зараженной змеей?

– Совершенно необязательно, что это был именно укус, – заметила Кук, перенося вес тела с одной ноги на другую и обдумывая теорию Кесты. – На острове есть рынки скоропортящихся продуктов. Ранее в мировой практике уже были случаи, когда подобные места становились определяющим фактором передачи зоонозных вирусов. Так было с птичьим гриппом, например. Так что Мози мог проконтактировать с БТВ, скажем, съев мясо дикой змеи.

– Да кто в здравом уме станет есть змеиное мясо? – оскалился Лундин и скептически замахал своими крошечными ручками.

Легко коснувшись одной рукой плеча Лундина, Дадли отодвинул в сторону начальника, как бесполезный разделитель в картотечном шкафчике.

– Но о случаях зомби-вируса на Мадагаскаре не сообщается. Предполагаю, что первая вспышка произошла бы сначала там, если бы местные источники пищи были проблемными.

– Не все такие рынки торгуют живыми животными, – вмешался Лундин, стараясь восстановить свой авторитет, – большинство продает только уже разделанное мясо. Кое-где животных вообще не продают. Нет-нет, не сходится.

– Вообще-то сходится, потому что это создает возможность для контакта разных видов, – возразил Дадли и встал перед Лундином, заслонив его, как небесное тело при затмении. – Потенциально можно занести какой-то вирус в густонаселенный район и дать ему перескочить от одного животного-носителя к другому, а затем мутировать. Но тогда по нашим данным выходит, что Мози был единственным человеком, который приехал с Мадагаскара с этой инфекцией в организме.

Лундин продолжал бормотать себе под нос что-то о бесполезности данного направления исследования. Кук переступала с ноги на ногу, беспорядочно скрипели сабо, мысли неистово кружились. Кеста попыталась докопаться до косточки бюстгальтера, чтобы поправить ее на ребрах, но в перчатках это было совершенно невозможно.

– Если его укусила змея или он употребил в пищу мясо зараженной змеи, должна быть конкретная причина, почему именно у него эти симптомы развились, а у других нет, – размышляла она вслух. – Полагаю, это действительно исключает версию с продуктовым рынком. Так откуда же взялся вирус?

– Во времена Тюдоров имела место вспышка болезни, которую в Англии окрестили потливой горячкой, – начала Кук; ее тяжелые браслеты звякнули где-то под защитным костюмом, – и это было очень агрессивное заболевание. Больных колотило, бросало то в жар, то в холод. Они жаловались на ужасную жажду. Около половины зараженных умирали в течение суток.

– И какое это имеет отношение к нашей ситуации? – нахмурился Лундин.

– Потливая горячка просто испарилась, – ответила она, глядя куда-то вдаль. Кеста была уверена, что Кук сверяется с внутренней картотекой. – Не прошло и ста лет, как она полностью исчезла. Принято считать, что это была разновидность хантавируса. Один парень, чью работу на эту тему я читала, оставался непреклонен и утверждал, что это был один из первых зарегистрированных случаев сибирской язвы. Но дело в том, что никто никогда не узнает наверняка, так? Потому что у нас нет образцов ДНК и РНК пятисотлетней давности, чтобы как следует все изучить.

– Кук, – огрызнулся Лундин, находясь на грани истерики, – к делу, пожалуйста!

– Дело, Ларс, – с издевкой проговорила Кеста, – вот в чем: если мы должны согласиться с тем, что вирусы могут буквально раствориться в воздухе, то надо принять и другой пугающий факт: они могут так же случайно возникать из ниоткуда.

Дадли кивнул. Его взгляд затуманился, так глубокого он задумался. Лундин испустил хриплый стон и пнул ножку рабочего стола.

– Ну, по крайней мере, у рептаренавирусов нет никакой ДНК, которую они могут внедрять в клетки носителя, – заключил он с раздражением и снова пнул стол, для верности. – Это было бы крайне неудобно.

Бусинки холодного пота поползли по животу Кесты. Она услышала, как Кук прошептала «Вот черт!», а Дадли повернулся и взглянул на нее; его глаза и рот были распахнуты от шока.

– Мы... мы видим здесь оба типа? – запнувшись, спросила Кеста, вглядываясь в их лица в поисках хоть какого-то озарения, но обнаруживая лишь неподдельное удивление. – Наш зомби-вирус ведет себя и как аренавирус, и как ретровирус. – Она шумно выдохнула, а затем сделала глубокий вдох. – У РНК-вирусов скорость мутаций намного выше. Их тяжелее контролировать. Труднее создавать вакцины. ДНК-вирусы, с другой стороны, – типа вируса герпеса или черной оспы – встраиваются в генетический код носителя. Они могут спать в его организме... вечно.

Лундин мрачно рассмеялся.

– Но нам неизвестны прецеденты подобной мутации. Аренавирусы не могут ни с того ни с сего становиться ретровирусами, правда? Это невозможно с точки зрения науки.

Внезапно Кук согнулась пополам и застонала.

– Такое уже случалось.

Кеста, Дадли и Лундин наблюдали, как Кук неуклюже оседает на пол лаборатории. Она приподнялась на одной руке, а второй подняла визор и стянула маску.

– Господи, в ней невозможно дышать, – выдавила она, хватая ртом воздух. Лундин собирался отчитать ее за грубейшее нарушение протокола безопасности, но Дадли удержал его. – Был один случай с ЛХМ, то есть лимфоцитарным хориоменингитом, когда РНК скопировалась в ДНК.

Лундин поднял обе синие перчатки к лицу, почти полностью спрятавшись за ними.

– Но это же не наука, а научная фантастика, – проговорил он.

–Вся наука начинается как научная фантастика, – отозвалась Кук, облизывая блеск с губ. – Это произошло в лабораторных условиях, но все-таки. Да, только один раз. Но если это случилось однажды... значит, прецедент есть. Значит, ЛХМ можно заставить превратиться из аренавируса в ретровирус, чтобы он мог скопировать себя в клетки носителя.

– Ты прямо-таки научный оракул, – криво усмехнулась Кеста и помогла Кук подняться на ноги.

– Иногда мне очень хочется, чтобы это было не так, – простонала Кук.

– Дай угадаю, – продолжила Кеста, обнимая ее для поддержки, – ЛХМ распространяется мышами, так же как и БТВ?

Кук устало кивнула. Они обе привалились к рабочему столу. Кук делала короткие прерывистые вдохи, Кеста не сводила взгляд с Лундина, который все еще прикрывался своими гигантскими синими перчатками, как щитом.

– Значит, если наш зомби-вирус не был создан человеком, мы стали свидетелями исключения. И это исключение подтверждает правило. Зоонозный БТВ, аренавирус рептилий, который мутировал настолько поразительным и нелинейным образом, что научился изменять ДНК. Но как?

Дадли устроился рядом с женщинами.

– Кук, что ты можешь рассказать нам о ЛХМ? – спросил он.

– Я знаю, что он протекает в две фазы, – пробормотала она сквозь маску, которую снова прижала к лицу. – Сначала наблюдается боль в горле, кашель, опухают лимфоузлы. Потом кажется, будто больной пошел на поправку.

– И он может поверить, что достаточно излечился, чтобы отправиться в путешествие? – уточнил Дадли.

– Да, вероятно. Но потом наступает более тяжелая фаза: воспаление головного и спинного мозга с острой неврологической симптоматикой.

– Мышь, или крыса, или гребаный хомяк, чтоб его, – это резервуарный хозяин, верно? – Дадли не сдавался, пытаясь во всем разобраться. – Существо, которое может переносить сразу оба вируса, БТВ и ЛХМ, и при этом не иметь симптомов. Так кто же наш промежуточный носитель? В случае с атипичной пневмонией это была циветта, и, если не ошибаюсь, в случае с ближневосточным респираторным синдромом...

– В случае БВРС это был верблюд! – возбужденно воскликнул Лундин.

– Да, мой дорогой, верблюд, – сказала Кук, неспособная в полной мере замаскировать снисходительность в своем тоне, – но тогда мы возвращаемся к теории с продуктовыми рынками и к какому-то животному-носителю, в котором вирус мог мутировать, а это привело бы к локальной вспышке сначала на Мадагаскаре. И раз этого не произошло... Ай! Кеста!

Кеста до боли сжала левую руку Кук.

– Это означает, что нулевой пациент и был промежуточным носителем. Извини. – Она отпустила Кук, но на руке той остался заметный отпечаток. – Один зоонозный вирус, ЛХМ, каким-то образом поспособствовал мутации другого, БТВ. Он сработал катализатором и позволил второму вирусу заразить первую человеческую жертву непосредственно на месте.

– И тем самым создал новый вид рептаренавируса с полным набором отличительных признаков ретровируса, – заключила Кук, потирая руку.

– Нам придется действовать гораздо осторожнее, – сказал Дадли и бросил на Лундина предупреждающий взгляд, чтобы тот даже не думал прервать его. – Думаю, не следует говорить, что эту информацию нам необходимо сохранить в тайне. Мы не хотим вызвать панику, уж точно не в тех странах, где БТВ широко распространена.

– Разумеется, в первую очередь для нас важно поставить верный диагноз, так? – нахмурилась Кеста.

– Не будьте так наивны, Шелли! – рявкнул Лундин. – Мы все здесь взрослые. Исследования – это деньги, миллиарды долларов. Если мы первыми взломаем код вируса, наши карьеры, наше финансирование... мы будем обеспечены до конца жизни. А если произойдет утечка, тогда кто-то другой опередит нас и нанесет удар первым.

– Лишь бы мы все относились к этому серьезно, – огрызнулась она. – Лишь бы задействовали все ресурсы, и я имею в виду абсолютно все. – Она заметила, как Дадли нервно посмотрел на Лундина, беспокоясь, что он вот-вот сообразит, что Кеста уже знает об исследованиях по усилению функций и о том, что на проекте «Рассвет» параллельно работают две лаборатории. – Кажется, мы получили важную зацепку в нашей охоте на источник вируса, и я хочу донести до вас, сэр, что сделаю все, что в моих силах, чтобы сформулировать окончательную гипотезу. Я хочу, чтобы мы преуспели в нашей миссии. Именно этой миссии, а не в каком-то другом гнусном дерьме, в котором вы, возможно, замешаны.

– Кеста, достаточно.

Дадли крепко взял ее за плечи, его голос был низким и мягким – так говорил бы с ней Тим в попытке не дать ей зайти слишком далеко. Но Кесте было плевать. Она просто стояла, тяжело дыша от злости, жалела, что у нее нет ампулы с какой-нибудь дрянью, которую можно было бы воткнуть в шею Лундину.

Он подошел к ней так близко, что их визоры стукнулись друг о друга. Она сделала шаг назад, но Лундин продолжал вторгаться в ее личное пространство, пока она не оказалась у края рабочего стола. Больше отступать было некуда. Она ощущала холодный металл рабочей поверхности спиной, а Лундин не сводил с нее глаз, черных и бесчувственных, глаз акулы на охоте в водах, в которые она неумышленно заплыла.

– Я сделаю все, что нужно: у вас будет все необходимое, чтобы довести дело до конца, – процедил он. – Вы, наверное, считаете, что чертовски умная, раз доказали свою предприимчивость. Только не рассчитывайте, что я спущу вам еще хоть одно нарушение. Вы не имеете права разгуливать и обсуждать этот проект с кем попало за пределами лаборатории, даже под прикрытием сказочки про научную работу. Я слежу за вами, Шелли. Не думайте, будто я не знаю, что вы затеваете.

– О чем вы, Лундин?

Дадли шагнул вперед и преградил ей путь к Лундину, который пулей вылетел из лаборатории. Ее руки то поднимались, то падали в замешательстве, но Дадли проигнорировал и это и раболепно потащился за начальником. Кеста ничего не сказала.

Лундин покинул лабораторию, Дадли отправился за ним. У автоматических дверей остановился и оглянулся на Кесту. Она восприняла это как намек на то, что Дадли завис где-то на границе двух лабораторий: той, что ищет лекарство, и той, что пытается сделать вирус еще более смертоносным.

– Ты хочешь со мной о чем-то поговорить? – спросила она.

– Только о том, что ты мне соврала, – прошептал он. Его глаза под визором наполнились болью. – Ты соврала. После того, как мы пообещали друг другу работать вместе и не держать ничего в секрете.

– Я не врала... о чем?

– О том, что Лундин разрешил тебе изучать дома онкологические образцы. Он сказал, что впервые об этом слышит.

– А какое право ты вообще имеешь задавать ему такие вопросы? – голос ее задрожал.

– Я волновался за тебя, – ответил он, и. несмотря на объемный костюм, Кеста заметила, что его колотит. – Я хотел, чтобы Лундин от тебя отстал хотя бы ненадолго. Ты сказала, что работаешь сразу в двух местах. Он заявил, что это ложь.

– Это не ложь, – взмолилась она. – Это не ложь, Дадли, я просто не согласовала это с ним. Потому что он все равно бы не разрешил.

– Еще одна ложь. Я и в больнице спросил. Сходил выпить кофе с Лоррейн Спиллер на выходных...

Кеста побледнела, услышав имя руководительницы отдела кадров.

– ...и она сказала, что никаких сверхурочных не утверждала. Вообще-то, – добавил он, глядя прямо на нее так, что она поняла: в первую очередь он был раздавлен ее обманом, – она бы не отказалась, чтобы кто-то на полставки помог им с изучением образцов. Она была бы благодарна за такую помощь.

– Дадли, пожалуйста, послушай, я...

– Я могу лишь предположить, что в свободное время ты работала над этой своей теорией. – Его голос прозвучал безучастно, будто они были незнакомцами. – Что ты взяла домой образцы из больницы, хотя у тебя целая гора материала здесь. Это кажется мне нелогичным. Но раз уж ты стала сегодня настоящей звездой со своим открытием в области БТВ, – и это блестящая находка, кстати, я искренне так считаю, Кеста, ты великолепный специалист! – я теперь не в том положении, чтобы в чем-то упрекать тебя, так ведь? Но если ты приторговываешь ворованными препаратами...

– Да не торгую я ими, я ничем подобным не занимаюсь! Клянусь тебе, Дадли!

– Господи, Кеста, больнице и без того приходится затягивать пояс. Как ты можешь у них красть?

– Дадли, я этого не делала. – Кеста подумала, стоит ли добавить еще одну ложь к тому, что она ему уже наплела, но решила, что нет. – Я не могу сказать, – продолжила она, – но клянусь тебе: я ничего никому не продаю. Ты должен мне поверить!

– Я хочу тебе верить, Кеста, но если я тебе доверяю, то и ты должна мне доверять и рассказывать мне обо всем, даже если это полный кошмар. Мы с тобой хотим одного и того же: чтобы все это закончилось. Найти лекарство. Никогда мне больше не ври, или предупреждаю тебя, Лундин – не единственный человек, кто может выкинуть тебя из проекта «Рассвет». Тебе повезло, что я все еще на твоей стороне.

* * *

Лампы на проекте «Рассвет» всегда сияли так жестко и безжалостно, будто могли в любую секунду взорваться от столь яркого и интенсивного свечения. Белый свет был необходим и практичен, чтобы ученые и техники постоянно видели, чем занимаются. Свет также был важен, чтобы никто не рассчитывал остаться незамеченным. Свет обнажал, заставляя тебя чувствовать себя уязвимым. Пристально-изучающий свет, возможно последний, который она увидит в жизни, свет, к которому она могла долго брести, но так и не дойти, свет, означающий конец.

Каждый вечер, когда Кеста возвращалась домой, – особенно сегодня – ее лучшим другом был регулятор яркости света. В темноте их квартиры было свое утешение. Временами Кеста сидела во тьме, цепляясь за руку Тима, и думала: наверное, если свет все время будет таким приглушенным, чтобы никто не мог ее увидеть, она просто перестанет существовать.

Глава шестнадцатая

Под землей тоже было темно, в миле или около того от квартиры Кесты, темно, как в утробе. Тьма была столь непроглядной, что мы не то что не узнали бы ее, а даже не вспомнили бы. Мрак, обволакивающий нас прямо перед тем, как мы вступим в этот мир, совершенно беспомощные, неистово моргающие, впервые в своей жизни увидев свет. Возможно, именно свет и прогоняет наши воспоминания об этом черном тумане, что был нам знаком только в самом начале нашего существования. Неведение ночи перед нашим собственным рассветом. Сначала мрак, а затем – внезапный, разрушительный свет. Впрочем, он все равно не видел разницы между двумя явлениями, тьмой и светом, и даже не моргнул, когда выбрался из полумрака на Коммершл-роуд.

Мимо него проскочила женщина, направлявшаяся в Сити. Он пошел за ней. Женщина ругала себя. Ей следовало надеть обувь на плоской подошве, а туфли на каблуке положить в сумку и надеть в подходящий момент, чтобы процокать в них, как будто она такая офисная роковая женщина. В конце концов, это простое собеседование, но она не работала с самого начала эпидемии. Ей необходимо было вернуться к своей карьере и заработать хоть немного денег. Она мечтала, чтобы они захотели взять ее, поэтому вышла из дома в своих лучших туфлях. Простояла в них час во время поездки по Центральной линии всю дорогу от Лоутона, потому что поезда в метро по-прежнему ходили нерегулярно – два жалких поезда раз в час, – и теперь шла по Бетнал-Грин в сторону Сити, потому что водитель такси решил завершить свой маршрут именно здесь. Женщина на секунду остановилась, прислонилась к стене, испещренной выцветшими буквами З, и сняла левую туфлю, чтобы помассировать ступню. Проезжающий мимо фургончик посигналил ей, и она ответила, показав средний палец в знак приветствия.

Ему тоже не понравился звук, который издал фургон.

– Мудак, – буркнула она, не замечая, что у нее за спиной стоит мужчина.

Тут на дне ее портфеля защебетал телефон.

– Боже милостивый, только не сейчас, – простонала она. – Мам, если это ты...

Она поморщилась, поставив босую ногу на влажный тротуар, ее таз перекосило, пока она рылась в сумке в поисках телефона, завалившегося куда-то под косметикой, блокнотами, ручками и ее распечатанным резюме. Будучи танцовщицей, она сумела совершить изящное плие, одновременно отвечая на звонок, возвращая туфлю на место и возобновляя движение.

Он наблюдал за ней, не понимая, кто это и что она делает. Он был на это неспособен. Она просто оказалась рядом, и ему этого было достаточно.

– Мам, послушай, я еще даже не дошла. Давай я тебе перезвоню, когда освобожусь?

Мужчина следовал за ней. Из-за каблуков она шла медленно. Отвлеклась на причитания матери и забыла оглянуться и прислушаться перед тем, как переходить дорогу. Ее мать продолжала бормотать.

– Дело твое, но если ты хочешь, чтобы тебе доставили диван, их придется впустить в дом, – говорила она. Ее мать никогда не слышала ее «я занята» или «давай я перезвоню?». По ее мнению, этих слов попросту не существовало в словарном запасе ее дочери. – Можешь остаться на кухне и проследить за ними оттуда, – предложила женщина, стараясь оставаться конструктивной, хотя единственное, чего ей хотелось, – это сосредоточиться на собеседовании и еще раз мысленно пройтись по возможным вопросам. Придерживая телефон плечом, она глянула на часы. Она же так опоздает!

За ее спиной мужчина вытянул руку, но не смог дотянуться. Он застонал, но она его не услышала.

– Мам, мам, мне надо идти.

Женщина ускорилась, покачивая бедрами, ее шаги стали неровными. Каблуки легонько цокали, но она и не шла, и не бежала. Сердце забилось сильнее, а лодыжки были готовы вот-вот подогнуться, ведь они удерживали не только женщину и ее портфель, но и растущую тревогу ее матери по поводу доставщиков, изливавшуюся из телефонной трубки. Все еще мокрая левая пятка скользила и ездила туда-сюда, то вываливаясь из туфли, то снова попадая в нее. Она неловко наступила на крышку люка и почувствовала боль в колене. Капельки пота стали собираться вдоль линии роста волос, и она промокнула их тыльной стороной свободной ладони. Возможно, ей стоит позвонить в офис и сказать им о незапланированной остановке поезда – уж точно не о каблуках, потому что кто захочет себе глупую сотрудницу, которая решила пробежать пару миль до собеседования в босоножках на десятисантиметровом каблуке?

– Мам, мам, мне звонят. Это один из партнеров, прости, люблю тебя, пока.

Воображаемый звонок с работы был последним средством этой женщины, наученной горьким опытом. Ей было необходимо перевести дыхание и составить план. Такси встречались не чаще, чем зубы у кур, но она остановилась и повернулась лицом к дороге, обшаривая горизонт взглядом в поисках рыжего огонька свободного кэба. Увы, там был только пустой автобус, да и тот направлялся в противоположном направлении, и еще мужчина, который встал прямо за ней как вкопанный.

– Вы в порядке? – уточнила у него она, инстинктивно вскидывая руки высоко над головой. Мужчина подбирался все ближе, одна его нога изогнулась под уродливым углом. Над его головой кружил рой разъяренных черных мух. – Руки вверх, эй, руки вверх! – Женщина пятилась, взмахивая руками в воздухе. Внезапная вонь гниющей рыбы и горелой плоти резанула глаза, которые она не отрывала от существа, неуклюже надвигавшегося на нее: с искривленными конечностями, в разорванной и испачканной одежде.

Она знала, что всех их уничтожили много месяцев назад. Им говорили, что все теперь в безопасности.

Затем она увидела его желтые глаза, рот, раскрывающийся куда шире, чем должен и напоминающий пещеры Китум – ведущий к смерти туннель. Последнее, что ты видишь перед тем, как все огни окончательно погаснут, – это тьма, наступающая перед последним укусом.

* * *

Кеста и другие ученые стояли вокруг телевизора в комнате отдыха, словно загипнотизированные. Синие вспышки мигалок то расплывались, то снова возникали в фокусе, пока вертолет кружил высоко в небе, пытаясь заснять всю сцену целиком. Вооруженные полицейские расползлись, как черная плесень, по всей площади Коммершл-роуд. Бронированные машины перекрывали дорогу в Лондонский Сити. Горстка местных смельчаков теснилась у полицейского кордона, поддерживая молодую женщину, которая, словно не веря своим глазам, размахивала в воздухе туфлями на каблуках. В самом эпицентре бури с ноги на ногу переминался мужчина, ослепленный мигалками и напуганный шумом вертолета, приказами и угрозами, которые выкрикивали в его адрес.

Лундин выключил звук.

– По предварительным данным, жертва – мужчина лет пятидесяти, европеец, удивительно хорошо сохранившийся для того, кто шесть месяцев просуществовал в коллекторе. – Он повернулся спиной к телевизору, чтобы обратиться к команде, и Кесту замутило от его ликования. – Они привезут его сюда. Проект «Рассвет», у нас есть живой экземпляр!

Лундин начал хлопать, нарочито, как евангелист. Техники почувствовали необходимость сделать то же самое и разразились аплодисментами, одним глазом косясь на телевизор, другим – в сторону выхода. Может, у них еще есть время сбежать, прежде чем «живой экземпляр» окажется с ними в одном помещении.

Перспектива встретиться лицом к лицу с еще одним зомби из плоти и крови обескураживала и даже пугала. Кеста заметила, как одна женщина всхлипывает в носовой платок, надеясь, что никто не обратит внимания. Быть может, она размышляла о жестокой судьбе, ожидавшей этого мужчину по прибытии в лабораторию. Кеста взглянула на Дадли и увидела, как он мысленно уже точит свой скальпель, облизывая губы и предвкушая, как буквально вцепится в жертву – медицинское воплощение их мечты. В конце концов у них появился живой носитель! Теперь можно будет наблюдать за развитием вируса с близкого расстояния.

Кеста колебалась. В конце концов, в этой игре у нее были все шансы победить.

– Ничем хорошим это не закончится, – тихо предупредила Кук, когда аплодисменты стихли, – потому что они были уверены, что поймали всех. Готовьтесь к нападкам прессы, государственным проверкам и массовой панике на улицах. И самое внезапное – под микроскопом окажется проект «Рассвет». Все захотят урвать свой фунт мяса, и мясо это будут снимать с нас.

На экране телевизора офицеры били мужчину электрошокерами, его мышцы потрескивали и дергались от разрядов, пока он не рухнул на асфальт. Затем они навалились на него, как свора охотничьих собак, а женщина с туфлями все кричала и кричала, и в итоге охранник с закрытым лицом, вдвое больше нее, вывел ее из кадра. Экран потух, и Кеста почувствовала руку на своем плече.

– Это момент, которого мы все ждали, – заявил Лундин, стоя слишком близко к ней.

«Не дай своему лицу тебя выдать», – вспомнила она слова Тима, которые тот часто повторял ей, потому что она никогда не могла скрыть свое отношение к людям, которые ей совсем не нравились.

Она попыталась искусственно улыбнуться, затем повернулась к Лундину с ничего не выражающим лицом.

– Пойду готовиться, – выдавила она.

* * *

Он был в замешательстве. Вот что бросилось ей в глаза в первую очередь. И он напоминал ей Тима. Его ошеломили все эти незнакомые люди, промышленный шум, жужжание, лязганье, гудение огромных механизмов, слепящий свет и общая сюрреалистичность окружения. Это все было так же странно для него, как для них – наблюдать за ним, за тем, как он с любопытством шевелит носом, подобно животному, обнюхивающему новую территорию и испытывающему огромное желание ее пометить. Когда они подходили слишком близко, он рычал.

Его удерживал на месте ошейник, почти такой же, какой Кеста использовала, когда доставала Лив из клетки или возвращала ее туда. Он также удерживал пациента на расстоянии и не давал ему кусаться. Двое мужчин по бокам изо всех сил тянули за ремни, которыми были закреплены его руки, чтобы не дать ему шелохнуться. Он оглядывал комнату, втягивал носом и разинутым ртом их запахи, язык свисал с одной стороны рта, почти белый, высохший и отчаянно жаждавший чужой крови, дабы вернуть себе естественный цвет. Кеста, Кук, Дадли и Лундин тоже глядели на него, лишившись дара речи.

Живой экземпляр, вирус в его естественном виде, in situ. Надежда в лице мужчины среднего возраста, ростом под метр восемьдесят, изумительно худого, одетого в остатки темно-синего костюма. Штанины изорваны, из одной дыры торчит свернутая набок коленная чашечка. Левый рукав пиджака оторван по плечевому шву. Где-то в канализации, подумала Кеста, валяются в луже синий галстук и рубашка, некогда бывшая белой. Отличное гнездо для крыс.

По какой-то причине пациент 2468 решил сохранить пиджак. Торс был обнаженный, впалый, покрыт коркой грязи; волосы на груди спутались, мусор из канализационных труб прочно прилип к коже.

– Это... прокладка? – выдохнула Кук.

Наряду с женскими предметами гигиены на предплечье пациента 2468 налипло нечто, напоминающее газетную бумагу. Возможно, он тщетно пытался привести в порядок оторванный рукав?

– Поразительно, совершенно, черт побери, поразительно, – проговорил Лундин, не в силах сдержать свой восторг. Он отошел от группы, направился к пациенту 2468 со своим айпадом, в полной боевой готовности, желая поскорее приступить к заметкам. Он склонился к зомби с широко распахнутыми, полными любопытства глазами, словно ребенок, собирающийся дернуть за хвост уличного кота.

Пациент 2468 рванул в сторону Лундина, потащив за собой двух конвоиров. Он ринулся напролом через всю комнату, волоча охранников, чьи ботинки заскользили по полу, пока он не навис прямо над Лундином. Тот поспешно упал на спину, выставив перед лицом айпад и вопя, как младенец. Охранники грубо потянули за ремни, резко дернув пациента 2468 за шею, да так, что его едва не порвало пополам – так сильно он хотел добраться до Лундина. С зубов капала голодная слюна.

– Отползайте медленно, на четвереньках! – прокричал более высокий охранник Лундину, который покорно бросился в сторону, бросив планшет на произвол судьбы у ног пациента.

– Господи, ну и чудовище! – воскликнул Лундин, вжимаясь в стену как можно дальше от пациента 2468.

Кеста посмотрела на него сверху вниз и понадеялась, что он поймет, как сильно она его презирает. Она хотела, чтобы он знал о ее пренебрежении.

– Он не чудовище, – возразила она. – Он страдающий человек в агонии. Не его вам надо бояться. Дело в вирусе.

Кеста ощутила, как кто-то схватил ее за локоть. Она повернулась и увидела Дадли, рывком оттаскивающего ее от Лундина. Он хмурился. Раз уж его начальник дрожал в луже на полу, Дадли решил выступить за главного.

– Нам надо научиться с ним обращаться, спокойно и уважительно. Кеста, какие у тебя мысли?

– Понадобится дать ему седативное. Мидазолам сойдет, – уверенно ответила она – и у нее были основания полагать, что это сработает, по крайней мере на время.

– Как, черт возьми, вы планируете это сделать? – пискнул Лундин из своего угла.

– Не будем набрасываться на него, как вы, – отрезала Кеста, – действуем тихо и медленно. Он пытается удовлетворить свою базовую потребность, то есть укусить нас. Нам необходимо вколоть ему успокоительное, а значит, придется обращаться с ним, как с ребенком, и отвлечь, чтобы все провернуть, не напугав его и не вызвав в нем враждебные чувства.

– Я подготовлю шприц, – вызвалась Кук и исчезла в глубине лаборатории, а затем вернулась со стальным подносом, на котором лежала маленькая коробочка и шприц для подкожных инъекций. Дадли вытянул руки, чтобы подержать поднос, пока Кук вынимает из коробочки стеклянный пузырек с препаратом.

– Сколько, по-твоему, ему вколоть? – спросила она, набирая раствор в шприц.

– Все.

Затем разыгралось неуклюжее действие на стыке науки и человеческой пластики. Какой-нибудь человек всегда находился по ту сторону от врача, произносящего «это для вашего же блага», и от тошнотворно острой иглы, введения которой он хотел бы избежать. Магия и медицина вынуждены делить постель. Иллюзия делает зловещее безобидным. Кто-то говорит: «Только посмотри на этот чудесный вид за окном», и тут же чьи-то слишком большие руки вводят поганую трубку тебе в прямую кишку. «Представьте, что ничего такого не происходит, в тот момент, когда это происходит», – врачей учат говорить это еще до запоминания клятвы Гиппократа.

Дадли взял опустевший поднос и прошелся мимо пациента 2468, как матадор. Он двигался быстро, но сохранял при этом нужную дистанцию, помахивая подносом в воздухе и ловя металлической поверхностью свет, чтобы заинтриговать пациента.

Пациент 2468 рассердился. Невывернутая нога притопывала на одном месте. Пациент готовился к рывку, следил за движениями Дадли, перекатывая голову то на одно плечо, то на другое, слегка приподнимая руки: он не мог поднять их вверх, так что они свободно висели вдоль его боков, покачиваясь. Он резко двигался вперед, начиная с таза, выкидывая перед собой то одну, то другую ногу, и все это время кряхтел, не в силах отвести взгляд от пятна света. Дадли подошел на шаг ближе, затем отступил, позволяя пациенту почти коснуться подноса, прежде чем отдернул его, и так несколько раз подряд. Он танцевал с зараженным, чтобы отвлечь его. Не обдурить и, главное, не причинить боль.

Дадли мужественно уводил зараженного от Кесты, открывая ей путь к его плечу, облепленному газетной бумагой, и делая его уязвимым перед такой решительной женщиной. Привстав на цыпочки, она смогла дотянуться. Ее руки, даже несмотря на объемные перчатки, рванулись вперед быстрее молнии, и она с размаху вонзила иглу в его кожу. Он сшиб ее до того, как она успела вытащить шприц, который теперь бандерильей^[24] покачивался в его плече. Дадли замер на месте со своим подносом, и зомби не отрывал от него глаз, всматриваясь в пляшущий по его поверхности свет. Вместе Кеста и Дадли смогли застать вирус врасплох.

Вдвоем они ретировались и принялись наблюдать за тем, как мужчина потихоньку начал отключаться: стоял, пошатываясь, потом сложился пополам, его колени подогнулись, он осел на пол. Оголенная грудь мягко поднималась и опускалась, руки упали на бедра.

Он посмотрел на Кесту, прямо на нее. Где-то внутри он все понимал. Охранники подошли чуть ближе, чтобы пациент 2468 мог лечь на пол. Металлическая цепь на его шее громко звякнула, ударившись об пол лаборатории. Его тело не издало ни звука. Бедняга был выведен из строя, хотя его глаза оставались широко открытыми. Кеста выдернула пустой шприц из его плеча.

Ученые подошли к пациенту 2468 и встали вокруг него тесным кругом. Лундин достаточно оправился, чтобы поднять с пола свой планшет.

– Столько месяцев провел под землей, а все еще буйный шельмец, да? – заметила Кук, присев на корточки и дотрагиваясь до мужчины, который оставался совершенно неподвижен. Она не могла до конца поверить в то, чем они занимались. Кеста наблюдала, как Кук ощупывает ногу пациента, загипнотизированная странной на ощупь бедренной костью и впалыми мускулами. – Ты боец, вот ты кто, – произнесла она и оперлась на руку Кесты, чтобы подняться на ноги.

– Почему он меня атаковал? – спросил Лундин у Дадли, будто свежеобретенные навыки зомби-матадора последнего шли в комплекте с немедленным повышением. Лундин был сконфужен, это очевидно. Сконфужен из-за того, что от ужаса шлепнулся на задницу прямо перед подчиненными. Однако при этом причины его стыда были куда глубже. Как и многие менеджеры до него, Лундин позабыл все, что некогда делало его хотя бы посредственным ученым.

Глубоко в душе Кеста допускала мысль, что он, вероятно, всегда был из крепких середнячков, чьи заурядные провалы работали как спасательные жилеты, которые, наряду с ничем не подкрепленной самоуверенностью, помогали подняться на самый верх. Лундин разлюбил вирусологию, микробиологию и передумал избавлять людей от болезней; он попросту перестал получать от всего этого удовольствие. Теперь он склонял голову перед деньгами и престижем – и расшаркивался перед ними. Кеста поняла, что в каком-то странном смысле у нее было перед ним преимущество. Там, где у Лундина были официальная квалификация, повышенная пенсия и громкое звание, у нее самой были навыки, проницательность и мужество.

Кеста наклонилась, чтобы разглядеть пациента получше – он лежал совсем без чувств, его желтые глаза вперились в потолок. Учитывая обстоятельства, он был в хорошем состоянии. Она задумалась: если бы она бросила Тима, выглядел бы он сейчас так же?

– Он хочет крови, – объявила она. – Нам известно, что именно так распространяется вирус и именно кровь вирус и питает. Я думаю, вирус становится сильнее, когда передает себя. Отсюда и постоянное стремление укусить.

– То есть он сейчас слабее, потому что давно никого не кусал? То есть не ел? – уточнила Кук.

– И что вы предлагаете, Шелли? Подать ему одного из техников на обед? – фыркнул Лундин.

– Лундин, послушайте, – грозно произнесла она и впервые в своей жизни почти оказалась выше другого человека. – Он не пробовал крови, а вирус требует этого – чтобы его яростно передавали в другие тела. Носитель набирает силу по мере того, как вирус становится более могущественным.

– Давай-ка проясним, – сказал Дадли, – ты говоришь, что вирус становится сильнее в одном человеке, если тот заражает им другого?

– Да. Мы прямо сейчас наблюдаем это у обезьян.

– То есть, если мы хотим повысить вирулентность вируса у...

– Дейва, – встряла Кук. – Давайте звать его Дейв. Не могу и дальше называть его пациентом 2468, это абсурдно. И бесчеловечно.

– Хорошо, у Дейва. – Дадли махнул рукой на спящего мужчину, ранее известного им как пациент 2468. – Если мы хотим увеличить вирусную нагрузку на его организм, что для этого нужно?

– Позволить ему кого-нибудь укусить, – сказала Кеста.

– Вы же несерьезно? – гаркнул на нее Лундин, что было глупо, поскольку капельки слюны, выплюнутой им в приступе раздражения, забрызгали его же визор и там и остались, словно насмехаясь над ним, поскольку он не мог их вытереть, пока не окажется за пределами зоны биологической опасности.

– И да и нет, – ответила она. – Да, если дать ему укусить незараженного человека, вирус расцветет. Нет, я не предлагаю вам жертвовать собой, Лундин. Впрочем, мы были бы восхищены вашим решением положить свою жизнь на алтарь научного прогресса.

– Так и чем мы его накормим, Шелли?

– Если хотите все проконтролировать – питательными смесями через зонд. Змеи с БТВ в конце концов гибнут от голода, так что нам надо попытаться предотвратить это и дать ему необходимые нутриенты. Регидратационные растворы. Электролиты. Антигрибковые препараты. Перелить кровь: отдельно эритроцитарную массу, отдельно тромбоцитарную; у них, кажется, полностью пропадает способность к свертыванию. Будем держать его в таком зомбированном состоянии. А, и обезболивающее.

– Зачем ему обезболивающее?

– Ну, у него челюсть вывихнута, а левая ступня развернута назад. Выглядит не очень комфортно.

Лундин замотал головой, то ли не веря своим ушам, то ли пытаясь стряхнуть капельки слюны, стекающие по визору.

– Шелли, как вы сумели прийти к подобной гипотезе?

Кеста не стала уклоняться. Она поднялась и скрестила руки на груди, но не враждебно, а в тихом акте неповиновения.

– Потому что ни о чем другом, кроме способа передачи этого вируса, я и не думала с того момента, как заразился мой муж.

Это прозвучало резко. Ее слова произвели именно тот эффект, на который она рассчитывала: пресекли дальнейшие расспросы, поскольку все опасались вывести ее из себя.

– Я проводила гистологические и цитологические исследования, а еще провела много недель здесь, с вами, изучая образцы всех мыслимых вирусов – современных и вымерших. Когда по ночам я закрываю глаза, я вижу крошечные кровавые патогенны под микроскопом, шипящие под воздействием ярких пигментов, и это постепенно сводит меня с ума. Откровенно говоря, Лундин, когда я наконец начала работать в проекте «Рассвет», я была удивлена, как мало ваша команда думает об этом.

– Поддерживаю, – кивнула Кук.

Сила разгневанных вдов в квадрате нейтрализовала намеки на любое сопротивление со стороны вышестоящих лиц. Лундин был не в настроении спорить с Кестой. Вместо этого он перешел к примирительной тактике, которая раздражала ничуть не меньше: он подошел так близко к Кесте, насколько позволяли их костюмы, от чего его визор стукнулся о ее.

– Ладно, ладно, – нехотя протянул он. – Это хорошая мысль. С этим мы можем работать.

– Погоди-ка. – Дадли опустил ладонь на руку Кесты. – Ты кое-что сказала... У них теряется способность к свертыванию крови. У кого – у них?

Кеста с трудом сглотнула и понадеялась, что растерянность на ее лице сойдет за надменность.

– Это очевидно, если пораскинуть мозгами, – отрезала она, возможно, даже слишком многозначительно, поскольку Дадли вздрогнул. – Они постоянно истекают кровью. Я про тех, что были раньше, в смысле, в разгар вспышки. Они ломают кости. Они покусаны и тяжело ранены. Они постоянно теряют кровь, но не умирают от кровопотери. Что-то не дает их крови сворачиваться, и все же для них это несмертельно.

– Значит, вирус каким-то образом управляет изменениями в организме инфицированных, из-за чего их кровь меняет свои функции? Она больше не обслуживает тело, не разносит питательные вещества и кислород?

– Именно. Полагаю, у нее остается единственная функция – переносить вирус. Они могут оставаться в этой не-мертвой фазе если не бесконечно, то, как мы видим по Дейву, достаточно долго. Мы не можем исключить и того, что Дейв ел вредителей или отходы, пока находился в канализации, но в то же время не можем отрицать тот факт, что он мог вообще ничего не есть многие месяцы. Что-то в крови меняет человека, пораженного вирусом, позволяя ему существовать в новом состоянии практически в гибернации. Вирус будит их, только когда появляется возможность заразить кого-то другого. Тело просто ждет в стазисе. Ожидает следующего носителя.

– Может, нам стоит поизучать особенности животных, которые надолго впадают в спячку? – предложил Дадли. – Тех, кто может обходиться без еды и воды?

– Вроде акул, – предложила Кук, – они могут жить без еды около десяти недель. Я как-то видела одну передачу на эту тему. Чем дольше они голодают, тем лучше потом охотятся.

– В мире полно видов, способных существовать на грани жизни и смерти, – сказал Дадли. – Например, протей европейский: земноводное, всю жизнь проживающее в самых темных уголках подземных пещерных систем под Динарскими Альпами. Эти существа совершенно слепы, но их остальные чувства невероятно развиты. Они живут, питаются и плодятся под водой, не нуждаясь ни в воздухе, ни в солнечном свете. Исследования показывают, что они могут обходиться без еды до десяти лет.

Кук ахнула:

– Прямо как наш Дейв!

– Этот вирус способен менять ДНК носителя, – сказала Кеста. – Взгляните на Дейва: он несколько месяцев ничего не ел. Он совершенно истощен. Кажется, он просыпается, только когда мы подходим, и только с одной целью: укусить. Вирус меняет базовые механики того, что значит быть человеком, быть живым, пока...

– Пока что, Кеста? – задал вопрос Дадли.

– Пока носитель не перестает иметь значение. Вирусу не нужно, чтобы они ели, или оставались сильными, или заботились о себе. Носитель может таять до бесконечности, а вирус все равно выживет. Носитель нужен, только чтобы передать его дальше. Что, если внутри тела живет только сам вирус?

– Что означает, если мы избавимся от него, то...

– Носитель умрет.

Невидимая сила давила на нее, тошнотворный груз, ощущение, будто она попала в огромную центрифугу и ее крутит, бросает из стороны в сторону и отжимает – все одновременно.

Что, если пытаясь вылечить Тима, она его убила? Что, если в действительности осталось лишь его тело, прикованное к кровати в гостевой спальне, а внутри него выжил только вирус? Что, если их больше никогда не получится разделить? Что, если урон, который вирус наносил человеческому телу, был настолько глубок, что после заражения те изменения, которым подвергалось тело, которые доходили даже до кода ДНК, становились необратимыми?

Дейв задергался у их ног.

Она ухаживала за Тимом уже пять месяцев. Но кто в это время присматривал за Дейвом? Никто. И все же он по-прежнему был не-мертв, пусть даже и не жив, в более или менее том же состоянии, что и Тим. Было еще столько всего, чего она не понимала об этом вирусе. Неизменным оставалось одно – то, в какой ужас он ее повергал. Ей надо было сосредоточиться.

– Он приходит в себя, – заметила она. – Мы должны вколоть ему еще одну дозу и переместить куда-то, где можно будет снять ошейник и устроить его поудобнее.

– Палата в подвале, – сказал Лундин, отступив на шаг от Дейва.

Он глядел на Кесту с подозрением. Казалось, она в точности знала, что делать в каждую секунду. Она не боялась зомби и даже, похоже, чувствовала себя расслабленно рядом с ним.

Повернувшись к двум охранникам, Лундин дал указания:

– Ребята, у нас койки внизу оснащены фиксирующими ремнями. Давайте перенесем пациента... э-э-э... Дейва отсюда побыстрее. Шелли, можете, пожалуйста...

Он собирался попросить ее снова ввести успокоительное, но увидел, что она уже стоит на коленях, шприц пуст, а мышцы Дейва потихоньку расслабляются.

– У некоторых из них крайне высокая устойчивость к... – начала было она, но остановилась, надеясь, что никто не спросит ее, что она имела в виду под «ними».

Кук охнула, приседая рядом с ней и бормоча что-то себе под нос.

– Не обращай внимания, я просто подумала...

Ей не нужно было заканчивать фразу. Когда Кеста вытащила иглу из плеча Дейва, Кук сунула руку в перчатке во внутренний карман его пиджака.

– Смотрите! – воскликнула она, радостно размахивая добычей перед Лундином и Дадли. – Портмоне!

– Как это он его не потерял за все это время? – удивилась Кеста, избавляясь от использованного шприца.

– Давайте заглянем. Что скажете? – Кук уже раскрыла гладкую кожаную обложку на две половинки. Ее пальцы пробежались по отделениям. Она обнаружила водительское удостоверение и ахнула. – Нашего Дейва на самом деле зовут Джаспер Армстронг, – сообщила она, по очереди показывая каждому из присутствующих права, – родился в шестьдесят восьмом... Получается, сколько ему?

– Пятьдесят пять, – ответил Дадли и взял удостоверение из рук Кук, поднося его к свету. – Он живет в Элтеме.

Вся четверка застыла в тишине. Кук уставилась на Дейва – вернее, теперь уже Джаспера, – который начал хрипеть.

– Теперь мы знаем, кто он.

– Да, мы знаем, кто он. – Лундин приблизился к спящему зомби и опасливо толкнул его носком ботинка.

– Мы сможем оповестить его родственников, – сказала Кеста. – Мне начать звонить в соответствующие службы?

Никто не взглянул на нее. Все сосредоточились на «Дейве». Его грудь поднималась и опадала, глаза были широко распахнуты, и он источал все тот же едкий запах.

– Мы должны сообщить его родственникам, – повторила она.

– Вы ничего подобного не сделаете, – отчеканил Лундин.

– Прошу прощения?

– Он теперь наш. Никто не знает, кто он. Никто не ждет вашего звонка. – Он подошел к ней. – Никто не ждет, что он вернется домой.

Кеста сделала шаг назад. Она посмотрела сначала на Кук, потом на Дадли в поисках поддержки, но они избегали ее взгляда, делая вид, что они очень заняты наблюдением за спящим существом.

– Вы серьезно? Мы не сообщим его семье, друзьям – кто бы, черт возьми, ни скучал по нему, – что он жив и...

– Но он же не жив, так? – При этих словах Лундин улыбнулся, будто был доволен своим доводом. – Он отсутствовал бог знает сколько месяцев. Те, кто грустил по нему, давным-давно сдались, и...

– Они никогда не сдадутся.

– Даже если этого еще не произошло, они не заходят видеть его таким. Подумайте об этом трезво, Кеста. Он же не может прийти домой и повести детей в парк, так? Он должен остаться здесь. Так какой нам смысл возиться с бюрократией, со всеми формальностями, разбираться с полоумной супругой, которая выплачет все глаза и будет умолять нас не тестировать на нем никакие препараты, пускай от этого зависит жизнь всего рода человеческого, – и все из-за того, что она станет цепляться за безумную идею, будто мы и в самом деле сможем отправить его домой. С чем? С мешком чертовых подгузников для взрослых и ортезом для лодыжки?

– Но его семья должна знать, что его нашли.

– Кеста, дорогая, разве в этом будет какой-то прок? – Кук присела рядом с «Дейвом», опершись рукой ему на живот для равновесия.

– Уж кто-то, а ты не можешь искренне с ним соглашаться! – крикнула Кеста, ткнув большим пальцем в сторону Лундина.

– Кеста, милая...

– Не смей меня опекать, Джун. Господи, поверить не могу! Вы трое сговорились сохранить существование этого бедного человека в секрете от его семьи? – Кеста метнула на каждого из них обвиняющий взгляд. – Джун, пожалуйста, а что, если бы это был Родни? Ты бы не захотела знать, что он жив?

Кук поднялась.

– Нет, – покачала головой она. – Не думаю, что захотела бы. Только не так. Я бы не захотела видеть его таким.

– Но это неэтично! У нас есть моральное обязательство – сообщить его семье, что он найден!

– Полагаю, с точки зрения морали мы в серой зоне, – заметил Дадли. Он вытаскивал одну за одной карточки из кошелька мужчины, осматривал и бросал на пол. Затем неприятная улыбка исказила его лицо. – Но с точки зрения закона... похоже, я только что нашел для нас карточку «Выход из тюрьмы».

Остальные столпились вокруг него.

– Он донор органов, – объяснил Дадли.

– Ну, это все решает, – кивнул Лундин, взял карточку донора из рук Дадли двумя пальцами и пихнул ее в карман своего лабораторного халата. – Думаю, мы все согласимся, что он бы этого хотел: принести себя в жертву. Во имя науки.

– Лундин, это же живой человек! – вспыхнула Кеста.

– Ну, это спорно, – усмехнулся он, – и вообще, не стоит забивать себе голову такими пустяками, как согласие, когда в стране объявлено чрезвычайное положение.

– Он еще не умер! – сказала Кеста.

– Но он уже и не жив, – возразил Лундин. – Для меня этого более чем достаточно.

Глава семнадцатая

– Так, значит, выходить безопасно? Или мне лучше запереться в ванной, как Шелли Дюваль из «Сияния», и ждать, пока ты напишешь, что все чисто?

Кеста висела на телефоне уже больше часа, пытаясь убедить Джесс, будто факт вылезания зомби из канализации спустя пять месяцев после того, что сочли концом эпидемии, не так уж страшен. Достичь хрупкого равновесия между осторожной решимостью и скатыванием в слепую панику было важно как никогда. Город находился на краю опасного обрыва, поскольку горожане теперь беспрестанно ставили под сомнение все, что им говорили.

«Все зараженные были ликвидированы» – так их заверяли. Теории заговора множились с бешеной скоростью. Кеста вспомнила пожилого мужчину, которого встретила в свой первый день работы в проекте «Рассвет». Станет ли он прятаться дома, размахивая тростью как средством обороны, получив доказательства, что его подозрения были справедливы с самого начала, что власть имущие действительно лгут нам, всегда, инстинктивно, просто потому, что это необходимо.

– Мы уверены, что выживший только один, – сказала Кеста. И она действительно была уверена – в той или иной степени. Она только закончила набирать пинту собственной крови, и теперь требовалось убрать ее в холодильник. – Дашь мне секундочку? – попросила она, положив трубку на кухонную столешницу и втискивая красный пакет на верхнюю полку, рядом с готовым карри, который она вытащила из морозилки. Достала бутылку газированной воды, открыла с легким пшиком, залпом выпила, а потом вернулась в столовую, где высыпала на буковый стол содержимое коробки с пластырями в попытке найти маленький и круглый, чтобы заклеить прокол на сгибе локтя. Затем вернулась на кухню, к телефону и Джесс.

– Значит, ты в ужасе, так?

– Еще как, Кеста. В самом настоящем ужасе. Ваша организация... – она была осторожна и не осмеливалась даже шепотом произнести название проекта «Рассвет» по телефону, опасаясь, что линию Кесты каким-то образом прослушивает враждебное ведомство, – ...ну, ты знаешь, они проверяют? В интернете говорят, что армия начнет прочесывать все места, где могут быть зомби, вроде подземки и канализации. Они же должны убедиться, что больше никого не осталось? И как, черт возьми, он вообще умудрился выживать столько времени?

Кеста понимала: что бы она ни сказала, это не успокоит Джесс. Лучше дать подруге выпустить пар.

– Это страшно, – согласилась она, – и ты правильно делаешь, что боишься.

– Ну и какой он?

– Зомби? Вряд ли в твоем вкусе.

– Ой, заткнись, Кеста. Брось придуриваться. Это смертельно серьезно. Я имею в виду, в каком он состоянии? Пресса готова сожрать саму себя, лишь бы добыть информацию.

– Ну, от меня они точно ничего не узнают, – произнесла Кеста, – и ты в курсе, что я не могу сказать тебе ничего, только подтвердить его существование.

– На работе все разбились на две группы: одни сидят дома, а другие держатся, несмотря на трудности, и ты не хуже меня знаешь, что я не из тех, кто держится. – Джесс была вынуждена на секунду сделать паузу, дожидаясь, пока на заднем плане стихнет вой сирен, чтобы Кеста расслышала, что она говорит. – И я напугана. Ну, то есть говорили, что все позади, и мы начали привыкать к тому, что это правда. Но я больше не понимаю, чему верить. Например, они все еще хотят открыть кинотеатр в Ковент-Гардене. Я даже хотела туда пойти. Думаешь, это хорошая идея? Или я приду туда и обнаружу, что сижу в ряду З рядом с кем-то, кто провел там пять месяцев, поедая крыс вместо попкорна?

Кеста не особенно хотела включать во все растущий список своих забот стратегию перезапуска сети кинотеатров.

– Думаю, им стоит открыться – с финансовой точки зрения. Но если поход туда кажется тебе слишком опасным, значит, и рисковать не стоит.

– А у тебя задница не болит? – спросила Джесс.

– Что?

– Твоя задница, Кеста. Которую ты сейчас пытаешься усадить на два стула.

– Я не пытаюсь... Джесс. Я просто советую тебе соблюдать осторожность. Как и раньше. Надо оставаться бдительными и осознанно заботиться о собственной безопасности. Однако вероятность существования еще одного зомби, – продолжила она, бросая взгляд через коридор в спальню Тима, где тот в данный момент размахивал свободной рукой, как бумажным самолетиком, – практически равна нулю.

– Я бы предпочла абсолютный ноль.

– Ну, боюсь, этого я гарантировать не могу, – вздохнула Кеста. – А что они там, кстати, показывают?

– Классическое зомби-трио, – хихикнула Джесс, – Ромеро, Ардженто и Эдгара Райта^[25].

– Не думаешь, что это ужасное дурновкусие?

– Ну, теперь мне действительно кажется, что да, но люди все равно сходят шутки ради.

Из комнаты Тима донеслось лязганье. Кеста перевела взгляд и увидела, что он переместился на самый край кровати. Запястье его все так же было приковано к батарее. Он рассеянно дергал им.

– Ой, а встречи ГПЗА же, надеюсь, не отменят?

– Не слышала, чтобы собирались.

Кеста задалась вопросом, почему Джесс так внезапно спросила ее об этом, а потом осознала, что у Джесс не было ни единой причины подозревать, что она не ходит на собрания ГПЗА, потому что они вообще-то являлись обязательными. Кеста не могла припомнить, сколько недель пропустила, но никто не подал жалобу. И теперь вряд ли станет.

– Уверена, они будут рады возможности обсудить что-то новенькое.

Кеста вновь посмотрела в сторону спальни и увидела, что Тим пропал. Его не было в кровати, а наручники исчезли из поля видимости.

– Перезвоню, – сказала она и отключилась, не дожидаясь ответа. Швырнула телефон на столик, побежала по узкому коридору в прихожую и свернула в гостевую спальню. Тим ухитрился перетащить наручники к самому дальнему краю радиатора. Он натянул их так сильно, что, как заметила Кеста, крепления батареи вышли из стены. Он добрался до прикроватного столика и стоял перед ним, перебирая его содержимое, обнюхивая упаковки лекарств и облизывая пластиковые бутылочки.

Она подкралась к нему.

– Дорогой.

– Э-э-эргх, – прорычал он, отмахиваясь от нее пакетиком сильных обезболивающих.

– Давай, пожалуйста, ты положишь это на место, любовь моя? И вернешься в кровать?

– Э-э-эргх!

– Знаю, дорогой, знаю. Давай я заберу, хорошо?

Она сделала шаг вперед, обеими руками потянулась к упаковке. Перевела взгляд с лица Тима, на котором отражалось раздражение, на его руки, крепко сжимавшие пакет, который он так не хотел отдавать. Он затряс им, сжав его в кулаке, как ребенок погремушку.

Это казалось ему забавой. Или он так выражал собственнические чувства? Он не хотел с ним расставаться. Это не имело значения. Она легко могла достать еще, но не хотела, чтобы Тим случайно проглотил что-то, что не вписывалось в составленный ею график приема лекарств. Она еще чуть-чуть приблизилась, протянув к нему руки. И именно в этот момент он ударил ее.

Кеста не издала ни звука, потому что от шока у нее перехватило горло. Она рухнула, больно ударившись бедром о деревянный пол. Ее первой реакцией было отползти подальше от него в угол у двери, где, как она знала, он не дотянется до нее. Она съежилась, и тиски на ее горле наконец разжались. Она ловила ртом воздух, втягивая кислород и выдыхая удивление. Ее левая скула ныла, будто его кулак продолжал в нее бить, и она чувствовала, как кровь приливает к месту удара, чтобы залечить повреждение.

«Он не хотел этого делать. Ты пыталась отнять у него игрушку».

Дрожа, она дотронулась до щеки пальцами и увидела, что Тим поранил ее. Она подняла на него взгляд из своего укрытия на полу и почувствовала себя крошечной и беспомощной. Он был великаном. Он был таким сильным. И он пялился на нее, пялился на кровь на ее лице.

Тим закричал. Голова запрокинулась на искривленной шее, каждый мускул и жила в его теле неистовствовали. Он начал бить себя в грудь кулаком, в котором превращались в пыль таблетки. Он топал ногами, снова и снова дергал наручники, все сильнее выдирая батарею из стены. Кеста чувствовала, как сдвигается и дрожит вся комната, а все ее содержимое – включая ее саму – начинает вращаться по орбите вокруг этого чудовища, как Земля вокруг Солнца.

– Аргх! Аргх! Аргх!

– Тим.

– Аргх! Аргх! Аргх!

– Тим, все в порядке, Тим.

– Ургх-х-х!

– Тим, я люблю тебя. Я прощаю тебя. Все хорошо.

Она оперлась о стену, чтобы оттолкнуться и подняться на ноги. Рукавом футболки стерла кровь с лица. Тим перестал прыгать и затих.

– Видишь? – сказала она. – Я в порядке. Мы в порядке.

Кеста наблюдала, как гнев покидает его тело. Конечности повисли, как выстиранное белье. Он переступал с ноги на ногу. Где-то глубоко внутри него прежний Тим устыдился.

– Все прекрасно, – повторила она, дабы утешить его. И тут раздался стук в дверь.

– Кеста. – Это был Альберт. Он постукивал коротко и резко, автоматной очередью по дереву. – У тя там все норм?

«Дерьмо».

К горлу подкатилась тошнота. Тим все еще был не в кровати, а Альберт стучал во входную дверь. У нее не было времени думать, только действовать. Ей придется рискнуть и оставить Тима без успокоительного, пока она будет разбираться с Альбертом, который, как она знала, не уйдет, не убедившись, что она в порядке. Она подняла взгляд на Тима – его взволновал стук – и поднесла палец к своим губам. «Тс-с-с». Задвинула все засовы на двери Тима, и тот оказался надежно заперт внутри.

– Иду! – сказала она.

Она бросилась на кухню, открыла бутылку джина и брызнула немного за уши и на шею, будто дешевый парфюм. Затем, вернувшись в прихожую, оглядела себя в зеркале. Щека посинела. У нее легко образовывались синяки. Кожа под глазами стала тоньше папиросной бумаги. Она и без того выглядела избитой. Она взъерошила волосы, запустив в них обе руки, и потрепала макушку так, чтобы хвост разлохматился и будто едва цеплялся за ее голову. Потом отперла входную дверь, приоткрыла ее и придержала ногой, оставив щель.

– Я шумела? – спросила она, одним глазом глядя на Альберта через образовавшееся отверстие.

– Жиличка с первого этажа звякнула, грит, тут крики какие-то. У тебя все хорошо, милая?

– Ага, я в порядке. Извините. – Кеста приоткрыла дверь пошире, предоставляя Альберту возможность разглядеть ее фингал.

– Господи, девочка, ты че с собой сделала? – Он попытался просунуть в щель руку и дотронуться до нее, но Кеста снова прикрыла дверь.

– Ой, ничего такого, – ответила она, – просто я не смотрю, куда иду. – Альберт ждал объяснений. – Я перебирала вещи Тима, поднялась и врезалась в открытую дверцу шкафа, – пояснила она, убирая волосы за ухо, чтобы он мог как следует рассмотреть синяк. – Хорошо так влетела, скажите? Такая растяпа.

Альберт нагнулся поближе, чтобы разглядеть травму, но его тут же оттолкнул резкий запах. Она поняла это по его лицу.

«Она снова пила, средь бела дня, и поранилась, когда упала». Теперь у него все сложилось.

– Тетка снизу грит, было много шума и...

– Я от души отомстила этому шкафу за свое унижение, – заявила она, – выложилась по полной.

Тишина, повисшая между ними, была тягостной. Альберту было так ее жаль, ведь он хорошо к ней относился. Она же оставалась ужасной, хоть и опытной лгуньей. Затем он коснулся ее руки, которая придерживала дверь, лишь на секунду и тут же неловко сунул ладонь в карман своих джинсов.

– Ты небось напугана, раз нашли еще одного, – сказал он. – Я тоже. Нахлынули плохие воспоминания. Но брось-ка ты бутылку, девочка. Это не поможет. Уж поверь мне, я точно знаю.

– Спасибо, Альберт, – кивнула Кеста, закрывая дверь и давая понять, что разговор окончен.

Вернувшись в гостевую спальню, она увидела, как Тим привалился к кровати, раскачиваясь вперед-назад. Его плечи ссутулились, он скулил.

– Все хорошо, дорогой, – произнесла она, подбираясь к нему и демонстрируя ему пустые руки, раскрытые ладони. – Альберт уже ушел. – Она держалась на расстоянии, немного отклоняясь от него в сторону, затем нагнулась к прикроватному столику, чтобы порыться там в поисках успокоительного. – Было бы славно немного вздремнуть, не считаешь?

Казалось, Тим смирился. Она помогла ему сесть и быстро уколола его, поскольку нужно было вытащить старый ящик с инструментами из бойлерной и поискать там что-то, чтобы затянуть крепления батареи. В ее голове пролетали образы: дюбели, крестовые отвертки... Она пожалела, что не очень внимательно смотрела передачи про ремонт, которые так обожал Тим.

Она подумала о Дейве и Лив и о том, что, вероятно, в их жилах текла та же измененная ДНК, что и в теле ее мужа. Вирус размножался в теле носителя и, судя по всему, заменял каждую клеточку его тела тем, что было создано по его собственному образу и подобию.

Сколько в Тиме осталось от Тима?

– Ну вот, – сказала она, на мгновение отвернувшись от мужа, чтобы прибраться на прикроватном столике и закрыть ящик. Затем она с усилием передвинула столик подальше от кровати, за пределы досягаемости Тима. Она выпрямилась, тяжело дыша от усталости. И вдруг замерла, почувствовав, как его холодная рука обвивает ее талию, задрожала, когда он крепко притянул ее к себе, скользя ладонью вниз, к ее бедрам, подобно змее. Она ощутила, как Тим положил подбородок ей на макушку. Как вдыхал ее аромат, принюхиваясь к волосам. Но учуял он не запах волос. Это была кровь – кровь под пластырем на сгибе ее локтя, кровь, собирающаяся под глазом, где наливался синяк. Ее кровь будоражила его, как и бешеное биение ее сердца. Она не смела шелохнуться. Положила свои ладони поверх его и надеялась, что седативные возьмут над ним верх раньше, чем он – над ней.

Муж держал ее в своих объятиях или это вирус обвил ее своими щупальцами?

Кеста затаила дыхание. Ей оставалось верить, что где-то внутри еще оставался ее Тим. Что он по-прежнему знал, кто она, все еще любил ее, и этой любви было достаточно, чтобы сопротивляться велению вируса. Понимая, что он может раздавить ее, понимая, что может броситься на нее в любую секунду. Понимая, что он может укусить.

Глава восемнадцатая

Тима становилось все труднее сдерживать седативными препаратами, и Кеста почти физически ощущала, что из-за жажды крови – зловещий импульс, позволяющий вирусу распространяться, – он постоянно был голоден. Он терял вес и становился все тоньше, хотя его сила и рефлексы оставались прежними. Сейчас, глядя на него, она могла различить очертания костей под его кожей, будто они тоже стремились вырваться наружу. Когда он спал, где-то глубоко в его груди раздавалось нечто вроде дребезжания, и Кеста представляла, как миниатюрный Тим водит оловянной кружкой по обратной стороне собственных ребер: узник, желающий напомнить своему охраннику, что он все еще тут, все еще отбывает свой срок. Она неделями не пробовала ничего нового: только капельницы, обезболивающие и ее кровь, которую она ему переливала. Пока Тим слабел, нервы Кесты истощались до предела.

Она работала терпеливо и осторожно, вновь и вновь изучая результаты биопсии костного мозга зомби «Дейва», идеально ровно размещая образцы под микроскопом, а затем пересматривая и перепроверяя их снова и снова, чаще всего – в одиночку. Потерянная в мире изворотливых фиолетовых желейных бобов.

Каждый раз, когда она навещала «Дейва», запертого в клетке в охраняемом помещении, далеко от ее лаборатории, она думала о Тиме. Иногда она просто стояла, прижимаясь лбом к ударопрочному стеклу, чтобы «Дейву» было на что посмотреть, пока он переминается с ноги на ногу в своей больничной рубашке, прикованный за лодыжку к креплению в полу, а не за запястье к батарее.

Второе пришествие в лице «Дейва» вызвало заметную панику. Школы и некоторые заведения снова закрылись. На улицы вернулись офицеры полиции и армейские резервы. Кеста испытывала облегчение, когда по дороге на работу видела знакомых людей, направлявшихся в город, пытавщихся жить дальше. Один раз по пути ее остановили четыре раза, а один раз констебль с наивным лицом даже попросил ее предъявить паспорт. И при каждой остановке офицеры велели ей идти домой и оставаться там. И каждый раз она, несмотря ни на что, продолжала свой путь.

Пока снова не увидела мужчину с сумкой через плечо, слонявшегося без дела у церкви Святого Климента. Мужчину, которого она уже видела в тот вечер, когда они с Дадли направились в Сент-Пол, чтобы опрокинуть пару рюмок после работы. Мужчину, который, казалось, кого-то ждал. Когда она появилась в поле его зрения, он пересек улицу по диагонали, чтобы перехватить ее до перекрестка. Всплеск адреналина сотряс плечи Кесты. Мужчина ждал именно ее.

– Простите, мисс, могу я с вами переговорить? – спросил он, и его лицо расплылось в фальшивой улыбке. Он проскользнул в ее личное пространство, будто они были друзьями, и, хотя Кеста игнорировала его как могла, она инстинктивно прижала сумку к животу и ускорила шаг.

Его правая рука придерживала сумку через плечо, а левой он вцепился в ее предплечье, и Кеста почувствовала свои кости под его пальцами.

– Мне нужен от вас лишь небольшой комментарий, – выдохнул он ей на ухо.

«Журналист».

– У меня всего пара вопросов о том зомби, которого вы поймали на прошлой неделе. Нам надо поговорить.

«Журналист, который каким-то образом узнал, что я работаю в проекте “Рассвет”».

– Не понимаю, о чем вы.

– Позвольте, я дам вам свои контакты. – Он нахмурился, глядя на порез на ее скуле, куда ее ударил Тим. – Что с вашим лицом?

– Оставьте меня в покое! – выпалила она, вырываясь из его хватки, пока он отвлекся, чтобы выловить из сумки свою визитку.

– Вы не очень хорошо выглядите, миссис Шелли. Если вы не поговорите со мной, за вами придут другие! – крикнул он ей вслед, когда она помчалась вниз по улице к станции «Темпл».

Она добралась до входа на станцию и подергала металлические створки, но станция была закрыта, так что Кеста рванула на набережную, где не было ни машин, ни прохожих. Не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью. Она оглянулась, но не увидела его: только застывшие во времени здания своего старого колледжа и бесполезной станции.

Ей надо было либо бежать дальше вплоть до самого Вестминстера, либо прятаться. Она свернула к Сомерсет-хаус, проскочила под цепями, призванными отпугивать туристов, и спустилась по ступенькам к пространной анфиладе замысловатых кирпичных арок. Те напоминали старые туннели вроде внутренних стенок кровеносных сосудов. И теперь Кеста осталась единственной кровяной клеточкой, плывущей по ним.

Как он узнал, что она работает в проекте «Рассвет»? Как долго наблюдал за ней? Откуда ему было известно ее имя?

Она понимала, что должна сообщить о случившемся Лундину. Предупредить коллег о том, что их работа может быть скомпрометирована, поскольку их местоположение точно раскрыто. Кеста подождала, съежившись на асфальте в полутьме, впитывая спиной влагу из сырых кирпичей. Мужчина с сумкой через плечо не пришел за ней. Никто не пришел. У нее ушло двадцать минут, чтобы убедить себя: он отстал и она может безопасно выйти из своего укрытия.

Она решила ничего не говорить о журналисте на работе. Это только лишний раз привлечет к ней нежелательное внимание. Лучше не пятнать себя подозрениями. Если она решит вывести парня на чистую воду и сообщит о нем Лундину, останется определенный риск, что проблема перейдет на новый уровень и выйдет из-под контроля. Ей стоит быть осторожней по пути на работу и с работы.

* * *

Она еще натягивала свой лабораторный комбинезон и обдумывала тревожные мысли о журналисте, когда Кук ворвалась в раздевалку, запыхавшись.

– Я сразу убрала ее в морозилку. Не хотела открывать без тебя.

В щели между ее медицинской маской и шапочкой на голове были видны лишь голубые глаза, но они сказали Кесте все, что ей нужно было знать. Прибыла особая доставка от Джона Диаса.

Кук схватила Кесту и потащила по коридору, а та все пыталась свободной рукой приладить свою медицинскую маску. Они вошли в помещение, являвшееся тамбуром холодильной камеры, примыкавшей к основному лабораторному блоку, и подошли к ряду холодильных установок в самом его конце.

И тогда Кеста увидела его – он глядел на них обеих, совершенно ничем не выделяясь. Контейнер, который можно было бы забить сэндвичами, мини-кишами или охладить в нем бутылку хорошего «Шабли» к пикнику. Он был цвета слоновой кости, с утопленной в поверхность крепкой черной ручкой. Эта ручка напоминала коросту, которую так и хочется подцепить и сковырнуть.

– Я успела снять только внешнюю упаковку и увидела, что посылка из Флориды, – сообщила Кук, подняла ручку высоко вверх, к подбородку, и рванула в сторону, кряхтя и распахивая дверцу морозильной камеры. Им в лицо ударило ледяное облако, окутав с головы до ног. Кеста чувствовала, как кожа начинает стягиваться. Тепло ее дыхания встретилось с холодным воздухом, и ее визор в одно мгновение практически утратил прозрачность. Она могла различить лишь призрачные очертания вытянутых рук Кук в синих перчатках. Они ушли вниз и погрузились в криокамеру, где исчезли в очередном вихре ледяных частиц. Затем, медленно, будто время и пространство вокруг них тоже заморозилось, ее руки всплыли из белых облаков, пальцы цепко обхватили контейнер, который, казалось, завис в воздухе. Вокруг неестественно парил сухой лед. Они шагали сквозь него, разгоняя туман ногами, пока тот не рассеялся столь же быстро, сколь и появился. Но это безрадостное ощущение от контакта с холодом, таким глубоким, что он убивает все живое, осталось на коже Кесты и в ее легких. Такой холод обманывает мозг и заставляет замедлиться, сдаться и уйти в вечный сон, азотный холод, столь свирепый, что может с хрустом переломить тебя пополам.

– Окажешь мне честь? – спросила ее Кук, дрожа всем телом, и осторожно опустила контейнер на стальную поверхность на безопасном расстоянии от морозилки. Кеста покачала головой.

– Нет, давай лучше ты, – ответила она, инстинктивно прикрыв глаза, когда Кук начала открывать крепкие защелки, удерживающие крышку на месте. В темноте, возникшей под закрытыми веками, Кеста увидела лицо Тима, каким оно было прежде: загорелое, улыбающееся, полное жизни. Это придало ей решимости. Она открыла глаза, чтобы посмотреть в лицо тому, что лежало в контейнере. Услышала вздох Кук и повторила его, когда наконец увидела сама.

Змея была лишена всякого цвета и закручена в тугой узел; голова ее была обращена кверху. Все чешуйки поблескивали, будто увлажнялись от малейшего соприкосновения с воздухом. Хотя она и была заморожена, волнистая текстура шкуры делала змею гибкой и текучей, будто в любой момент она могла развязать этот болезненный узел и свободно уползти из лаборатории. Кеста и Кук склонились над ней, их маски намокли от конденсата.

– Никогда ничего подобного не видела, – произнесла Кук, проведя кончиком пальца в перчатке по самым крупным чешуйкам, покрывавшим брюхо змеи. Она с трепетом вынула рептилию из контейнера. – Тяжелая такая.

Существо было совершенно застывшим, испускало тоненькие струйки морозного воздуха и казалось невинным, отчего его неподвижность выглядела неправильно. Когда Кук перевернула змею, чтобы осмотреть ее с другой стороны, они обе заметили изящные кончики раздвоенного языка, выглядывающего из крепко закрытой пасти.

– У змей с БТВ есть уникальный белок, – начала Кеста, когда Кук вернула змею в контейнер. – Нам нужно его найти и изолировать.

– Окрашивание будет непростой задачкой, – вздохнула Кук, напрягая все силы, чтобы закрыть крышку. Она положила руки на крышку контейнера, в котором находилась змея, а затем опустила подбородок в получившееся гнездышко. Кеста была вынуждена восхититься ее беспечностью. – Нам потребуются образцы из каждого крупного органа змеи. Желудочно-кишечный тракт – наш самый лучший шанс. Мы с тобой по уши будем в парафине. И проявить наши тельца включений тоже будет не так-то легко.

– И у нас только одна змея. Надо быть осторожными. Но, получив белок, мы сможем попытаться стимулировать выработку антител у другого носителя. Может, у мышей?

– С мышами должно сработать. Они живут рядом со змеями с БТВ, но сами не заражаются. И мыши переносят ЛХМ. Тогда мы сможем попробовать определить антигенную специфичность. Посмотрим, как иммунная система грызуна реагирует на белок БТВ и создает антитела, которые, надеюсь, сможем затем передать Дадли.

Дадли. Где, черт побери, был Дадли? Кесту преследовало ощущение фантомной конечности – такой силы было чувство, что ее лабораторию отрезали от другой, от Дадли и его команды, занимающейся исследованиями по усилению функций. Она перманентно испытывала ноющую боль, будто чего-то не хватало, и рана пульсировала каждый раз, когда Кеста приходила в заменяющий лабораторию блок и видела, что Дадли там нет.

Лундин, Дадли и их особая команда оставались в безопасности в своих – еще более темных – недрах проекта «Рассвет». Кеста с Дадли пару-тройку раз пересекались в коридоре. Она толкала перед собой тележку с желтыми цыплятами: они пищали в лотке, готовые к усыплению и вскрытию. Он разговаривал с женщиной в черном костюме, которая крепко прижимала свой бейдж к груди, чтобы скрыть имя. Кеста остановилась, повернулась и увидела, как они исчезают из вида, но Дадли успел бросить на нее взгляд перед уходом. Он ничего не сказал, только использовал свой ключ-карту для доступа в комнату, куда она зайти не могла, и исчез.

Они медленно размораживали удава для дальнейшей работы. Извлекали крошечные образцы тканей почки и желудочно-кишечного тракта. Затем началось колдовство. Гомогенизация^[26]. Центрифугирование^[27], смешивание, обработка на вихревом миксере^[28]. Далее – инкубация.

Ведьмовское варево: внутренности змеи плюс сердца и мозги двух невероятно умных женщин. Наука берет известные ей факты, отбрасывает их, формулирует заново, переосмысливает себя, не опасаясь из излишней гордости или слепоты признать, что прежде чуть было не ошиблась, – как могла она знать то, чего еще не существовало? – но остается открытой к непрерывному обновлению, развитию, радикальному эволюционному расширению понимания Вселенной. Кеста и Кук будут раздвигать границы галактики, пока не дойдут до точки открытия, до чего-то неотвратимого и нового. Культивирование препарата. Изоляция белка БТВ из тела флоридского удава обыкновенного и, наконец, выращивание моноклональных антител в подопытных мышах.

Их непоколебимая решимость в сочетании с промышленного размера чанами черного сладкого кофе, ранними приходами и поздними уходами заставляли их работать на износ, а подстегивал их даже крошечный прогресс по сравнению с предыдущим рабочим днем. Тим всегда говорил, что, как только Кеста на чем-то сосредоточится, остановить ее не сможет никто и ничто. В эти дни она жила без его поддержки, но наблюдать за ним через видеомонитор с работы и сидеть рядом с ним по вечерам, когда она заваливалась домой почти такая же неживая, как и он, было единственной мотивацией, которая ей требовалась, чтобы продолжать работу.

В среду вечером – Кеста должна была присутствовать на собрании ГПЗА, но, разумеется, совсем забыла об этом – они обе не могли поверить своим глазам, сосредоточившимся на безошибочно определяемой молекуле Y-образной формы, закрепленной на предметном стекле: прелестные полипептиды успеха. Чудесным образом возникшее крошечное Y-антитело цеплялось за агрессивное включение, дабы изгнать его из образца и защитить собственные клетки носителя. Мыши не заболевали, потому что антитела защищали их.

Кеста изолировала белок, вызывающий вирус.

Кук вырастила антитела, производимые мышами в попытке защититься от него. Теперь все зависело от Дадли: он должен был заняться массовым производством антител и использовать их, чтобы найти лекарство. Лекарство для «Дейва». Лекарство для Лив.

Лекарство для Тима. И в каком-то смысле лекарство для Кесты.

* * *

Несколькими днями позже она снова увидела журналиста: он шел быстрым шагом по «Стрэнду», когда она вечером возвращалась домой, но на этот раз, кажется, не заметил ее. Она юркнула в аптеку и спряталась за рекламой в витрине. «Макияж для новой реальности», – гласила та. Кеста изобразила интерес к постапокалиптическим румянам оттенка «Беги, если можешь». Она наблюдала, как журналист поспешно проходит мимо, направляясь в другое место, в погоне за другим заголовком.

– Кажется, вам бы не помешало немного румянца, – заметила консультант, появившись словно из ниоткуда. – А хороший тон может скрыть массу недостатков.

– А вы в этом уверены? – спросила Кеста, сознавая, что забежала в магазин в поисках убежища, но теперь ей хотелось сбежать как можно быстрее.

– Этот бренд идеально подходит современной занятой женщине, – продолжила консультантка, расплываясь в улыбке и выставляя перед собой флакончик желтоватого тонального крема, будто олимпийский огонь. – Он не смажется, что бы ни преподнесла вам жизнь.

Кеста собиралась было усомниться в правдивости этого заявления, и тут в кармане ее джинсов завибрировал телефон. Она изобразила на лице притворное разочарование, и консультантка ответила ей тем же. Кеста приняла вызов, не взглянув, кто звонит; женщину тут же отвлекло какое-то несовершенство в ее собственном отражении.

– Мне надо знать, что происходит, Кеста, – сказал Джон Диас, находившийся на другой половине земного шара, во Флориде. Кесте показалось, будто за ней наблюдают со всех сторон: не только дома, но, судя по всему, и из-за границы. – Это то, чего мы боялись? БТВ перекинулся на людей?

– Джон, я сейчас не могу с тобой разговаривать.

– Но ты со мной поговоришь. Ты мне кое-что задолжала. Мне нужно понимать, как справиться с последствиями здесь, у нас.

– Нам требуется больше времени, Джон.

– Не знаю, сколько еще я могу вам дать.

Глава девятнадцатая

После столкновения с журналистом Кеста чувствовала, как подозрения разрастаются внутри нее, подобно грибку. В голове беспрестанно крутились мысли: она представляла, какого ужасающего прогресса в области усиления функций вируса добьется лаборатория, занимающаяся этим вопросом, – треклятого вируса, который она изо всех сил старалась научиться лечить. Она вела мысленные споры с Лундином, думала, как сообщает о нем властям, как добивается закрытия его исследовательской программы, но единственное, что это гарантировало, – ей закроют доступ ко всем наработкам. Ей придется умолять дать ей место в следующем биологическом центре, который выиграет грант на изучение вируса, а она не знала, сколько еще Тим продержится в таком состоянии. Да и если быть совсем откровенной с самой собой, она не знала, сколько еще продержится сама.

«Нам нужно сначала найти лекарство. Только тогда я смогу рискнуть и сообщить о проекте. Нужно держать себя в руках. Не дрейфь, Шелли». Она прошипела эти слова зеркалу, словно нестандартную аффирмацию.

– С кем ты разговариваешь? – поинтересовался Дадли, стоя в дверном проеме раздевалки. Кеста увидела его отражение в зеркале над раковинами и притворилась, будто поправляет свою густую каштановую челку. Она не могла припомнить, когда последний раз мыла голову.

– Сама с собой, как не трудно догадаться, – ответила она. – Лучшего собеседника не найдешь. Доброе утро.

– Доброе. – Он весьма искренне улыбался под своим визором. – Ты захочешь это увидеть. – Он подтянул медицинскую маску и в приглашающем жесте протянул к ней руку в перчатке.

– Увидеть что?

– Пойдем со мной.

Кеста поправила маску и визор, и затем они вдвоем зашлепали по бесконечным коридорам в сторону тех зон проекта «Рассвет», где ее ключ-карта не срабатывала. Он вел ее в сектор, занимавшийся исследованиями в области усиления функций, к тому помещению, в которое, как недавно видела Кеста, он заходил вместе с женщиной в черном костюме.

Внутреннее пространство было поделено на две части, между которыми проходила стеклянная перегородка. С одной стороны комната наблюдения – со стульями, тускло освещенная, с приборной панелью, с которой, казалось, можно запустить ракету, а по ту сторону – стерильная лаборатория с одной стальной каталкой. Двое мужчин, которых Кеста не узнавала, уже сидели в комнате наблюдения, облокотившись на приборную панель, будто собирались записать альбом и ждали начала выступления в соседней комнате.

– Я знал, что ты захочешь посмотреть, – прошептал Дадли голосом не дружелюбным, а скорее нейтральным.

– Что происходит?

– Просто подожди. Подожди здесь.

Дверь по ту сторону стекла, которую она сначала не заметила, открылась. Еще двое сотрудников в защитных костюмах вкатили тележку, на которой стояла клетка с зараженной обезьянкой. Это была Лив. Она выглядела вяло, словно ее только что выдернули из непродолжительного сна, взгляд желтых глаз смягчился под действием коктейля из препаратов. Она слегка раскачивалась на согнутых лапках. Кесту кольнуло материнское чувство. Она хотела коснуться ее, успокоить. Она не знала, что вот-вот случится, как не знала этого и Лив.

Потом в том же скрытом дверном проеме возник Дадли – она так сосредоточилась на Лив, что не заметила, как он покидает комнату наблюдения, – держа в руках огромный шприц. Он нес его, как Святой Грааль, двигаясь по комнате с невозмутимой целеустремленностью. Он поднял взгляд на перегородку, на Кесту, и даже через пластик и толстое лабораторное стекло, даже через эту искаженную призму она разглядела, что он улыбается. Пока она наблюдала за ним, крошка Лив приподняла голову и беззвучно оскалилась.

На ее шее был ошейник, и она дернулась. Коготки напряженно барабанили по металлу. Ее вытащили из клетки, уложили на каталку; клацанье коготков, раздававшееся через динамики, эхом разносилось по комнате наблюдения. Лив издавала звуки, сигнализировавшие о панике, – «а-а, а-а, а-а», – но Дадли гладил ее по спине, понимая, что она не сможет вырваться и укусить его. Он еще раз взглянул на Кесту, а затем ввел иглу в брюхо Лив, отчего та окаменела, застыв в безмолвном ужасе.

Дадли сделал шаг назад, кивнул двум костюмам химзащиты, которые снова подняли обезьянку – за голову – и вернули ее в клетку. Три человека покинули комнату. Лив осталась там в одиночестве, и Кесте хотелось ее утешить. В данную секунду она ненавидела Дадли за все те вещи, за которые он нес и не нес ответственность, ненавидела за то, что он сделал это – что бы это ни было – с Лив, и за то, что он был посвящен в какую-то часть работы проекта «Рассвет», от которой ее решили отстранить и само существование которой будто насмехалось над всеми ее попытками найти лекарство от вируса. Вируса, с которым они обращались с продажной беспечностью. Она ненавидела его за то, что он смотрел на нее почти ласково все то время, что находился рядом с обезьянкой, будто Кеста сама желала, чтобы это произошло. Но больше всего она ненавидела его за то, что он заставлял ее ненавидеть саму себя. Потому что она искренне хотела оказаться в нелегальной лаборатории в миле под землей, наблюдать за тем, как примата мучают разработанными человеком ядами, довольствоваться тем, что она закрывает глаза на этику и оставляет ее за закрытой дверью, – потому что находилась в гребаном отчаянии.

Дверь со свистом распахнулась, в комнату ворвался воздух. На ее плечо легла тяжелая рука.

– Я хотел, чтобы ты увидела все своими глазами.

Не успела она обернуться и заговорить с ним, как Дадли занял стул в самом центре комнаты наблюдения. Остальные хранили молчание. Было очевидно, что они подчиняются ему, что для них едва ли имело значение то, кем она была. Кеста села, положив ладони на колени и ожидая от Дадли объяснений.

– Я только что дал Лив кое-какой препарат, над которым мы работали, – начал он. Кеста заметила это «мы», призванное подчеркнуть, что доступ к этой разработке ограничен. – Он создан на базе наших первых культивированных образцов белка БТВ, который вы с Кук изолировали из тканей той флоридской змеи. До этого момента я его не испытывал.

– И ты решил вколоть его моей обезьянке, так, получается?

– Я хотел, чтобы ты увидела, что происходит. Я проверял его на четырех крысах. Чем раньше мы подготовим его к испытаниям, тем...

Дадли не удалось закончить фразу, потому что Лив принялась скакать вверх-вниз в своей клетке. Она осматривала свой живот в том месте, куда вошла игла, и суетливо поглаживала его лапками. Ее голова то поднималась, то опускалась, пока она рассматривала его; затем обезьянка втянула воздух, снова бросила взгляд вниз и принялась вдруг кружиться, выписывая тугие спирали, словно ее тело зарядили и в нем стало больше жизни, чем прежде. Она начала визжать, но не испуганно, а как-то ровно, как будто разговаривая.

Вдруг она успокоилась. И – начала чистить шерстку.

– Она не делала этого с тех пор, как мы ее заразили, – ахнула Кеста, открыв рот от удивления и облокотившись на приборную панель, чтобы оказаться поближе к стеклу, отделявшему ее от обезьянки. – Дадли, она чистится!

Потайная дверь открылась с легким пф-ф-ф. Вошел еще один человек в защитном костюме. В его толстых перчатках была зажата маленькая миска. Ее поставили рядом с клеткой Лив. Защитный костюм вышел из комнаты. Кеста с благоговением наблюдала, как Лив проявляет интерес к содержимому миски: живым извивающимся мучным червям – трогает их вытянутым пальцем, морща нос. Кесту захватило это зрелище. Казалось, она вот-вот расплачется.

Лив ела впервые за несколько недель, да еще и чистила шерстку! Но слезы Кесты так и не пролились. Краем глаза она заметила, как Дадли смотрит на нее с широкой ухмылкой, едва не захлебываясь слюной от ее реакции.

– Мы движемся вперед, Кес, семимильными шагами.

– Я думала, вы занимаетесь только усилением вируса, – заметила она.

– Так и есть, – робко ответил он, и Кеста увидела, что он измучен не меньше, чем она, – но я параллельно самостоятельно работаю кое над чем. Этот препарат разработан на основе вакцины против желтой лихорадки и других стратегий борьбы с геморрагическими аренавирусами. Мы пытаемся заблокировать вирусу вход в клетку и подавить его способность сливаться с клетками носителя.

Дадли отвел Кесту вниз, на этаж комплекса проекта «Рассвет», где она еще не бывала. Они прошли через длинное помещение, обставленное как больничная палата, с рядами пустых кроватей, открытых тумбочек, неподключенных мониторов, отдернутых шторок. Незанятых – по крайней мере пока.

– Здесь мы планируем проводить испытания на людях. – Длинные потолочные лампы потрескивали, заливая светом их путь через палату к тяжелым дверям, к помещению в помещении, еще одной комнате наблюдения, вроде той, где она уже побывала, только здесь будут наблюдать за настоящими людьми. Когда они вышли, Кеста обратила внимание, что на дверях в палату стояла сигнализация. В каждом углу расположились камеры на случай, если тот, кто разместится в комнате для наблюдений, окажется недостаточно внимательным.

Дадли провел картой; вспыхнул зеленый свет, и дверь с лязгом открылась. Они вошли в нее, в очередной коридор, ведущий в еще одну лабораторию. Кеста почувствовала, как падает температура воздуха, и задумалась, насколько глубоко под городом они находятся. Холод был океаническим, он вызывал ощущение погружения. Она помедлила, прежде чем войти вслед за Дадли в лабораторию. Казалось, это точка невозврата.

Холод шел от лаборатории, в которой поддерживали почти нулевую температуру. Кеста видела под визором, как пари́т ее дыхание, собираясь маленькими капельками. Слышала, что биение ее сердца замедляется по мере того, как она все дальше проходит по лаборатории к ряду холодильников, заставленных небольшими пузырьками: подсвеченными, пугающими. Она пыталась слушать, что говорит ей Дадли о прогрессе в разработке лекарства, но могла думать лишь о Тиме, как он лежит в той палате и его накачивают надеждой, пока он не лопнет.

– Вот оно, Кеста, – объявил Дадли, кладя пузырек на ее ладонь в перчатке. – Вот чего мы так ждали.

Приглядевшись к флакончику, она заметила этикетку – «РЕАНИМАТОР-A». Ниже стояло имя Дадли, сопровождаемое мешаниной букв и цифр, а также штамп лаборатории. Еще одна этикетка расположилась выше, у самого горлышка – «ОПАСНО! НЕ ВЫНОСИТЬ». В холодильнике терпеливо ждали десятки одинаковых пузырьков.

– Это наше открытие, Кеста.

Дадли так увлекся проповедью о чудесах научных исследований, об опытах и первых клинических испытаниях, о массовом производстве – и даже сказал что-то о посвящении в рыцари в далекой перспективе, (если решат, что он этого заслужил, разумеется), – что не заметил, как ее лицо стало непроницаемым, маскируя круговорот темных мыслей, закручивающийся в ее голове. Он положил лекарство – или что-то похожее на лекарство – Кесте на ладонь. И она – с искусной ловкостью рук так называемых фокусников, от которых обычно сбегала на вечеринках, потому что не существовало никакой магии, только надувательство, а Кесте не нравилось, когда ее надували, – она кивала, и ворковала, и улыбалась, и услужливо закрыла холодильный шкаф, отвлекая его спокойной заинтересованностью на лице, соглашаясь с его словами о Нобелевской премии, с тем, что рыцарский титул – обоснованная награда за лекарство от самой страшной болезни в истории человечества, что «лорд Кэринг из Чима» или что-то подобное звучит более чем достойно и он сможет заседать в палате лордов и отстаивать интересы медицины, пока не умрет в девяносто три года в баре в Вестминстере, и все скажут: «Ушел величайший человек из всех живших на этой планете». Пока Кеста выполняла роль зеркала, отражая для Дадли его голубую мечту, он явно не обратил внимания на то – чего она и добивалась, – что она проигнорировала особую этикетку на пузырьке, гласившую: «НЕ ВЫНОСИТЬ».

Она забрала его.

Глава двадцатая

Когда-то один любитель банальностей сказал: «Что нас не убивает, делает нас сильнее». Кеста понятия не имела, какой идиот выдал эту фразу, но не сомневалась, что он никогда не работал медиком. То, что эта работа пока ее не убила, не означало, что в конце концов этого не произойдет. Кеста не чувствовала себя сильной. Правда, и мертвой она не была, так что, возможно, какая-то истина в этих словах все-таки была. Возможно, проповедник банальностей был прав.

– Не уверена, стоит ли мне тебе это давать, – покачала головой она, сидя на краю кровати Тима и держа на коленях его закованную руку. Его пальцы постукивали по ее бедру, хотя он и смотрел мимо нее, будто она была прозрачной, как калька. Она надеялась, что где-то в его голове играет музыка. – Мы доверяем друг другу, правда? Мы должны доверять друг другу, чтобы поступать правильно, потому что у нас больше никого нет, только мы двое. – Она погладила его по менее изуродованной части лица и почувствовала влагу: слезы налились и скатились по его щекам, хотя он давно не мог моргать. – Тим, я не знаю, что делать. Не знаю, что ты хочешь от меня.

– Н-н-н-ч-ч-ч, – простонал он.

Губы и подбородок Кесты дрогнули – от нерешительности, от груза ответственности, который она на себя взвалила.

«Что не убивает нас, делает нас сильнее».

Ей нужно оставаться сильной. Оставаться сильной за них обоих. Глядя на своего мужа, который таял у нее на глазах, зная обо всем, через что ему пришлось пройти за последние пару месяцев, она понимала сердцем, что сильный здесь он, а не она. Его это еще не убило.

– Что мне делать дальше? – спросила у него Кеста. – Чего ты хочешь, Тим?

Тим поднял свободную руку к ее лицу.

– О-о-о... м-м-м...

Самосознание человеческих существ помогает нам переносить боль, уровни которой неизвестны прочим млекопитающим, потому что мы понимаем ее назначение. Наш разум позволяет взвесить ситуацию, оценить ее риск, оценить вероятность благополучного исхода. Благодаря этому мы с бо́льшей готовностью переносим боль. Только мы знаем, что нас ждет. И мы понимаем, что будет больно. Дети рождаются в агонии, появляясь на свет в процессе подвига почти промышленных масштабов, пока женщина скрежещет зубами и буквально рвется на части, чтобы принести в мир новую жизнь. И нет такого предела страданию, на которое мы бы не пошли добровольно, если есть надежда, если мы верим, что свет в конце этого длинного темного тоннеля – действительно свет.

– Тим, думаю, нам стоит попытаться, что скажешь?

Кеста закрыла дверь спальни. Она не знала, что произойдет дальше, и не существовало ни учебника, к которому можно было бы обратиться, ни исследования по теме, на которое можно было бы опереться, ни путеводной звезды. Только она, ее пациент и лекарство. Сама жизнь была экспериментом. Авантюрой, на которую она решилась, потому что ее и только ее устраивали шансы на успех. Не устраивали, нет. Она приняла их. От имени Тима. Точнее, от их имени, потому что решения принимаются ради целого, а не его половины.

Когда игла вошла ему под кожу, а желтые глаза бессмысленно уставились в пустоту, она задалась вопросом, не лишила ли она Тима его человечности – всеми лекарствами, что давала ему, всеми ремнями, которыми привязывала, всей своей неспособностью вернуть его к жизни. Не вообразила ли она иллюзию надежды там, где ее не было вовсе? Не создала ли она, сама того не желая, чудовище?

«Или я сама стала этим чудовищем?»

* * *

– Ну вот и готово, – объявила она, возвращаясь на стул у кровати с блокнотом в руке.

Сидя в лучах заходящего солнца, Кеста понимала, что обманывала себя. Она думала, что они проходят через это вместе – она и он, – как было с той ночи, когда они познакомились, когда отказались от собственных жизней, чтобы разделить одну общую друг с другом. Но Тим проходил через все в одиночку, разве не так? Он прокладывал себе путь к пропасти без нее. Мы все начинаем умирать в день нашего рождения, но ее вынудили наблюдать со слишком близкого расстояния, терять его постепенно, как в замедленной съемке, день за днем с того момента, как его укусили. Она пыталась противостоять неизбежному, сражалась со смертью. Неужели она была обречена проиграть? Может ли то, что делается во имя любви, быть ошибкой? Любовь есть надежда, а надежда есть любовь, верно?

В электрическом свечении монитора воздух вокруг тела Тима начал разбиваться на пиксели, микроорганизмы мерцали, вступая в свирепый поединок. И вдруг что-то словно крюком подцепило его за торс, дернуло вверх, сложило пополам. Голова и ноги оставались неподвижны, а корпус рывками поднимался в воздух – перетягивание каната между этой жизнью и следующей.

Кеста, дрожа всем телом, вскочила на ноги и выронила ручку, которая покатилась по полу. Звук, который вырвался из тела Тима, не принадлежал человеку. Нутряной, сырой, пропитанный кровью. И все же его живот тащило все выше и выше, его руки и ноги искривились и раскинулись в разные стороны, словно он изнутри распадался на части. То было первобытное оплакивание уходящей жизни, ведущейся войны, целого мира, который приближался к своему отчаянному концу, и не со слезами на глазах, а с оглушительным ревом.

Распахнув глаза, Кеста бросилась к кровати и оперлась на нее, чтобы увидеть, что происходит с Тимом – что она с ним сделала. Кожа на его руках пузырилась и плавилась, внешние слои лопались и стекали лавой от плеча к локтю, магма кипела под дермой.

Кеста не могла отвести взгляд от этого зрелища. Она схватила Тима за руку, чтобы дать ему понять – она еще здесь, с ним, чтобы самой убедиться в этом, но ее пальцы скользнули по тыльной стороне ладони, горячей и липкой, и когда она их отдернула, то увидела, как вслед за ними отходит его плоть, стекая с ее ладони на пол, будто вытопленный жир.

«Это аллергическая реакция на лекарство? Оно так действует, чтобы изгнать вирус? Все так и закончится? Что мне, черт возьми, теперь делать?»

Она могла думать только о двух вещах. Адреналин и стероиды. И то и другое лежало в прикроватной тумбочке, но она не могла вспомнить, в каком именно ящике. Она выдернула их все и швырнула на пол, лихорадочно раскидывая содержимое перед собой, читая этикетки, вскрывая коробки, задыхаясь, мечась, и все это время Тим выл. Она нашла эпинефрин, воткнула ему в ногу, а затем последовал еще один укол, впрыснувший в его организм кортикостероид. «Когда его состояние стабилизируется, можно сделать инфузию», – подумала Кеста. Или она сделает ему переливание, что угодно, чтобы вывести «Реаниматор-А» из его организма.

Кеста дышала слишком часто, появились симптомы гипервентиляции. Она стояла, цепляясь за край кровати, хватая ртом воздух, не в состоянии сделать нормальный вдох, в ушах звенела тревога. Прямо на ее глазах кожа Тима начала трескаться и отслаиваться, сходя с его тела – так змея сбрасывает старую кожу.

«Не работает, почему не работает?»

А он все стонал и рычал в темноте, пока его тело билось в конвульсиях на кровати, и тогда Кеста поняла, что больше не может этого выносить. И сделала то, что должна была.

Она зажала ладонью его рот.

Взгляд желтых глаз поднялся на нее. Закусив плотно сжатые губы, с искаженным от усилия лицом, она закрыла глаза и навалилась всем весом, зажимая ему нос, давя изо всех оставшихся сил. Не дыша, пока его дыхание не остановилось. Кеста чувствовала, как он пинается. Слышала звонкий стук наручника о батарею. Она открыла глаза и увидела его слезы, слезы, которые он не мог сморгнуть, которые она заставила его пролить. И вдруг его свободная рука дотронулась до ее щеки, легла на нее в тихом смирении, с безусловной любовью. Кеста услышала его голос у себя в голове: «Ты всегда знаешь, что делать, миссис Шелли, я доверяю тебе. Я люблю тебя. Ты всегда понимаешь, как будет лучше».

Но Кеста не могла этого сделать. Ее слезы вырвались, вспыхнув в один момент, как кислород и водород в круглой колбе. Он зажег пламя под ней, и она взорвалась, выпуская горящий газ, превращаясь в воду на его руках. Она никогда не позволяла ему видеть, как она плачет, даже за все эти месяцы, но больше не могла сдерживать слезы. Ее скорбь жила внутри нее, и Кесте требовалось дать ей выход. Она прижала ладонь Тима к своему лицу и зарыдала, вытирая слезы под взглядом его широко раскрытых глаз. Как бы ей хотелось, чтобы у нее нашлись силы добить его, стереть этот жалостливый взгляд, исправить все, позволить ему умереть, хоть в нем еще и теплилась жизнь. Но она не могла. Не могла его потерять.

* * *

Неоновая лампочка в ванной мигнула и загорелась. Кеста включила горячую воду и опустила руки в раковину. Пока бежала вода и поднимался пар, она разглядела, какой беспорядок устроила. Весь фарфор был забрызган, кровавое месиво из тканей и телесных жидкостей густело вокруг стаканчика с зубными щетками. Она взглянула в зеркало, но ее самой там больше не было.

Вторая Кеста успешно сожрала первую. Волосы остались прежними, темными, только теперь стали мокрыми и безвольно свисали с черепа чудовищной формы. Глаза были голубыми, но теперь – поблекшими и запавшими. Некогда нежная персиковая кожа попортилась, бугрилась свежими ве́нками и опухла от слез, от борьбы, от пренебрежения собой. Нет, ее внешний облик претерпел такие изменения, потому что она оберегала ужасный секрет слишком долго. Он пожирал ее заживо.

Кеста не узнавала собственное лицо и свою собственную жизнь. У незнакомки в зеркале не было ответов. Женщины глядели друг на друга. Она вытерла мертвенно-бледные руки о полотенце, лежавшее под раковиной, а затем соскребла волосы с лица и наклонилась к стеклу, вдавливая лобковую кость в край раковины и испытывая огромное желание сломать ее, расколоть себя надвое. Умирать – значит ждать. На секунду она заколебалась: она хотела, чтобы он умер, больше, чем чтобы он жил и страдал.

Из спальни снова донеслись стоны. Кеста щелкнула выключателем, но задержалась на мгновение, и ее тень, пойманная в ловушку светом из коридора, напомнила ей привидение. Руки безвольно повисли, а голова клонилась вбок, будто она больше не могла справиться с собственным весом. Без нее Тим мог умереть. С ней – тоже.

«Он должен выжить, чего бы это ни стоило». С усилием оторвав ногу от пола, Кеста неуклюже двинулась вперед, шаркая, шаг за шагом добралась до двери, а потом руками почти вытащила себя из ванной в коридор.

Чистая сила любви толкнула ее обратно в пламя.

* * *

Лив кричала. Все в лаборатории, включая Кук, не сводили глаз с зомби-обезьянки, желая, чтобы она вела себя потише. Все, за исключением Кесты, которая оставалась безразличной к шуму, что издавала Лив, поскольку вопли, разносящиеся в ее собственной голове, звучали практически на тех же децибелах. Той ночью с Тимом больше ничего не случилось. Она ждала до рассвета, делая заметки каждый час, проверяя его жизненные показатели, молясь об изменениях. Затем, едва держась на ногах, отправилась на работу. Что бы с ним тогда ни происходило, оно прекратилось, и Тим, казалось, был в более стабильном состоянии, когда она его покинула.

– Худшее уже позади, – заверила его она, выходя из комнаты, хотя эти слова скорее были адресованы ей, а не ему.

Кеста просунула руку в перчатке между прутьями клетки Лив, рискнув погладить шерстку на ее лапках. Каждый раз, когда она касалась ее, обезьянка начинала вылизывать то место, где только что была человеческая ладонь.

– Если так будет продолжаться, тебе придется забрать ее домой, когда все закончится, – сказала Кук, не отрываясь от микроскопа. – Я подумывала взять кошку, когда Родни умер. Но, скорее всего, я бы ее прикончила.

– Не специально? – уточнила Кеста, не особо вникая в разговор.

– Не могу этого утверждать. Вдруг она бы на меня как-то не так посмотрела. – Она подняла взгляд на Кесту и обезьянку. – Например, как эта мартышка смотрит на меня прямо сейчас.

– Лив просто не нравятся другие люди, вот и все.

– Нет, дорогуша, дело в тебе. Это ты не любишь других людей.

Кеста хотела проверить телефон, но не могла так рисковать до перерыва, когда у нее появлялась возможность улизнуть в раздевалку и стащить эти проклятые перчатки. Она хотела проверить камеру в спальне Тима и посмотреть, что с ним сейчас происходит. Ее голова кружилась, она чувствовала слабость от недосыпа. Она набрала еще одну пробирку с кровью Лив. Та все еще была чернее битума и тяжело оседала на дне емкости. Кеста подвинула пробирку по рабочему столу к Кук. Лив глазами проследила за этим перемещением мимо ее клетки.

– Хочешь сделать мазок крови сама или мне этим заняться? – спросила Кеста.

Но у Кук не было времени ответить, потому что лабораторные двери распахнулись, и вошли двое солдат, одетых по форме. При них было оружие, они сопровождали Лундина и женщину в темно-сером костюме – топали по обе стороны от них. Это была женщина из Министерства обороны Великобритании, та самая, что втянула их с Дадли в проект «Рассвет». Они промаршировали прямо к Кесте. Лив снова пронзительно вскрикнула и прикрыла глаза лапками.

– Это же вы под маской, Кеста Шелли? – уточнила женщина в костюме.

«Дерьмо, – подумала Кеста. – Вот и все».

В ее гениальном мозгу были миллиарды клеток, а все, что она смогла придумать, это «дерьмо». В лучшем случае Дадли рассказал им о том, что она воровала из больницы, и они пришли ее арестовать. В худшем – Тим вырвался из гостевой спальни и растерзал половину Уоппинга, и теперь ее, по всей видимости, заберут прямиком в Тауэр на казнь. У Кесты не имелось хитроумного плана, а в лаборатории не было места, чтобы спрятаться.

– Да?.. – выдавила она. Женщина в темно-сером костюме заглянула в письмо, которое держала перед собой, и что-то прошептала Лундину; он кивнул ей вместо ответа. – Кеста, вам что-нибудь известно о местонахождении мистера Колина Ройса?

Кеста бросила взгляд на Кук, а Кук бросила взгляд на Кесту. Обе медленно повернулись и указали на мужчину в дальнем углу лаборатории, державшего чашку Петри под ультрафиолетовой лампой. Ничего не говоря, солдаты вместе с женщиной направились к нему. Один выхватил чашку из его рук и ткнул в него оружием, приказывая отступить от рабочего стола. Подчиняясь инстинкту, мужчина поднял руки в воздух, попятился, не оглядываясь, пока не врезался в коллегу, слишком напуганного, чтобы отойти с дороги. В помещении все так же разносились крики Лив.

– Кто-нибудь, заткните эту обезьяну!

– Что, черт побери, мог натворить Роллс? – пробормотала себе под нос Кук.

– Он держал связь с лабораторией в Германии, – ответил Лундин, ожидавший рядом с ними, пока его головорезы разбирались с Колином. Он говорил негромко. Втроем они наблюдали, как один из солдат заломил Колину руки за спину и стянул его запястья пластиковой стяжкой. – Мне поступила конфиденциальная информация. Он нарушил протокол. У этого будут последствия.

– Я ничего не делал. Клянусь. Это безумие! Это не я! – кричал тот Лундину, пока солдаты сопровождали его на выход из лаборатории. Подошла женщина в темно-сером костюме.

– Спасибо, что сообщили об этом, профессор Лундин. Дальше мы сами разберемся.

Лундин и женщина пожали друг другу руки. На этом солдаты покинули лабораторию. Все, кто остался, застыли в шоке от произошедшего, но прежде всего – обрадованные в этот момент ужасающего спокойствия тем, что они – не Колин Ройс. Лундин привалился к столу и вздохнул. Лив протянула к нему лапку сквозь прутья клетки, но он был слишком далеко, чтобы она могла его достать.

– У нас пропало несколько флакончиков «Реаниматора», – сообщил он. – Эта информация НЕ ДОЛЖНА покинуть пределы лаборатории. – Он хотел было стереть капли пота над бровями, выступившие от стресса, но забыл, что на нем визор. – У Ройса сестра в Берлине. Он писал ей о нас, достаточно открыто. Кажется, он собирался продать наши разработки тому, кто предложит самую высокую цену. Вероятнее всего, какому-нибудь немецкому производителю оружия.

– Только не Роллс... – покачала головой Кук, не веря своим ушам.

– На следующих выходных у него был запланирован перелет, а на его счет поступили два крупных платежа.

– Он мне никогда особо не нравился, – фыркнула Кук, просовывая палец в клетку Лив и позволяя обезьянке вцепиться в него изо всех ее крошечных сил.

* * *

Она пустила по коже горячую воду. Пар сгустился в воздухе вокруг нее, так что она больше не видела пустую раздевалку. Она заставила себя встать под ревущий поток, прикрывая рукой глаза от всего плохого, как делала Лив, и от влажности у нее закружилась голова.

Кеста задержала дыхание. Как долго она сможет выносить такой сильный жар, не навредив себе? Плечи жгло. Она закрыла кран и прошла сквозь облако пара. Ее плечи покраснели, но не обварились. «Обеззараженная, но все еще грязная», – подумала она. Следовало бы смочить полотенце в ледяной воде и промокнуть плечи, чтобы унять жар. Вместо этого она быстро вытерлась, сунула руки в рукава джинсовой рубашки, застегнула пуговицы дрожащими пальцами.

Она вышла из лаборатории, все еще мокрая, думая только о том, как бы поскорее оказаться подальше от Лундина и остальных. Кук была права: она действительно хотела бы забрать Лив домой, спрятать ее вместе с Тимом, пытаясь таким странным образом им помочь.

На улице она ощутила сильный ветер, и ее влажные волосы превратились в холодную шапку. Октябрь и наконец наступившая осень закручивали воздух вихрями. Листья начали опадать слишком рано, отрываясь от деревьев, которые еще не готовы были их отпустить. Проходя вниз по Флит-стрит, она услышала вой сирены, шум, искаженный порывом ветра на пустой дороге. Она обернулась и огляделась, но там ничего не было. И лишь когда Кеста продолжила свой путь, она заметила, как он выходит со станции метро и встает посередине дороги, прекрасно зная, что ей придется пройти мимо.

Замшевый бомбер, видавший лучше дни, был застегнут до подбородка, ремень сумки перекинут через грудь. У него была развязная манера держаться, и, очевидно, это никак не было связано с его привлекательностью. У него вообще ее не было. Во всяком случае, его лицо служило отличной иллюстрацией к слову «непримечательный». Даже глядя прямо на него, Кеста подумала: «Если он со мной что-то сделает, я никогда не смогу его опознать». Он держался развязно, потому что считал себя умнее всех.

– Не знаю, помните ли вы меня...

– Помню.

– Вы случайно не Кеста Шелли?

Она ничего не ответила.

– Вы живете в Уоппинге, так? И раньше работали в Университетской больнице?

Кеста застыла, держа язык за зубами, и молилась, чтобы невероятно быстрый, но бесшумный автобус въехал в ничем не примечательного мужчину и размазал его по асфальту.

– А теперь вы работаете в проекте «Рассвет». Это так?

– Если у вас уже есть все ответы, нам не о чем говорить.

Она попыталась пройти мимо, но он преградил ей путь, пытаясь казаться больше, чем он был на самом деле: вратарь, готовый сорваться с места.

– Слушайте, если вы со мной не поговорите, вам придется поговорить с кем-то другим, – начал он и ухмыльнулся, будто для него все это было какой-то забавной игрой. – У нас всего пара вопросов. Могу я...

– Нас? – переспросила Кеста.

– Я работаю вStandard^[29], – пояснил он.

«Вот черт».

– И мы заботимся о прозрачности. Вы можете подтвердить, что сегодня был арестован мужчина?

Как он прознал так быстро? Колина Ройса убрали с проекта «Рассвет» лишь этим утром. Лицо ее выдало.

– Значит, это правда? – продолжил он. – Кого-то арестовали? Можете сказать, за что?

– Мне пора домой.

– Арест как-то связан с нелегальными исследованиями, которые проводят в лаборатории?

Кеста почувствовала, как костный мозг заледенел в каждой ее косточке.

– Не понимаю, о чем вы.

– Они занимаются чем не следует там, внизу, разве не так? – не унимался он. – Чем-то, что в этой стране незаконно. – Он принялся рыться в сумке в поисках мобильного телефона. Затем принялся настраивать его, чтобы записать их разговор.

– Откуда вы берете всю эту чушь?

– Ну, если мы опубликуем статью о нелегальных исследованиях в самом центре Лондона, особенно после того, как город пережил столько трагедий...

– Вы понятия не имеете, о чем говорите.

– Тогда объясните мне. Расскажите, что на самом деле происходит на проекте «Рассвет», – ответил он, попытавшись изобразить улыбку, но то была улыбка прирожденного журналиста. Она не затронула глаз: только губы, которые предлагали поверить в его версию правды.

– У вас уже есть источник?

И снова фальшивая улыбка.

– Нам нужен кто-то внутри, кому мы можем доверять. Кто поможет привлечь проект к ответственности. Это в интересах общественности.

– Думаю, в интересах общественности – чтобы мы нашли лекарство. Вы так не считаете?

– Так, значит, вы все-таки работаете в проекте «Рассвет»?

Наконец, когда светофор загорелся красным, к ним подъехал автобус, и им пришлось сойти с дороги на тротуар. Кесте хотелось сбежать от журналиста как можно дальше, и она подумывала постучать в дверь автобуса и убедить водителя впустить ее. Но ей нужно было добраться домой, к Тиму, а не отправляться в увеселительную поездку в противоположном направлении. Светофор переключился на зеленый, и она наблюдала, как автобус уезжает от нее. Мужчина положил руку ей на плечо.

– Не смейте меня трогать!

– Послушайте, мы просто хотим услышать вашу версию истории, – произнес он, и они оба направились к входу в метро: он – надеясь найти спокойное место без ветра для разговора, и она – просчитывая пути отступления. – Вы можете мне сказать, над чем они работают? Дайте мне хоть какую-нибудь информацию.

– Вы и понятия не имеете, правда ведь, – начала она, – что значит спасать жизни? Что такое по-настоящему помогать людям?

– Информация помогает людям, – покачал головой он. – Правда спасает жизни, миссис Шелли. Могу я звать вас Кеста? Моя работа – защищать правду, чтобы у людей была сила, сила знания.

– Ну а моя – мешать им умереть, – отрезала она, – а не играть словами, строя догадки и превращая жизнь людей в мучение во имя интересов общественности. Поверьте мне, общественность не захочет знать, над чем мы работаем. Вы и представить не можете...

– Так расскажите! – оживленно произнес он, и сумка через плечо ударилась о его пах. – Расскажите свою историю. Расскажите, над чем они работают. Расскажите, как благодаря вам на горизонте замаячило скорое обнаружение лекарства. Если вы дадите мне какие-нибудь факты, в обмен на это я отложу на время расследование по заявлениям об исследованиях в области усиления функций. На какое-то время. Просто скажите мне что-нибудь о том зомби, которого они привезли.

Кеста все пятилась, подумывая сбежать по лестнице на станцию, но она слишком устала.

– Я просто хочу домой, – проговорила она. – Мне нечего вам сказать. Прошу, оставьте меня в покое.

– Кеста, вы знаете: это не прекратится! – крикнул он ей прямо в лицо. – Люди придут за вами. Другие газеты. С худшей репутацией. Мне вы можете доверять. Лучше рассказать свою историю сейчас, пока вы контролируете ее ход, а не она контролирует вас...

– Это не история! Это моя жизнь! – взорвалась она.

* * *

Во дворе у склада она столкнулась с Альбертом. Начинался дождь. Очки Альберта покрылись крошечными капельками воды, которые он протирал сухим краешком свитера.

– Да с тебя течет, – сказал он. Кеста и не замечала: она намокла в душе, промокла под дождем и взмокла от ледяного пота после столкновения с журналистом из Standard.

– Я ходила в зал, – солгала она.

– Ну-ну, ври больше, – рассмеялся он. Она уже подумала, что ей все сошло с рук, однако он продолжил: – Но если эт правда, то эт хорошо, Кеста. Я тоже спортом занялся, как бросил пить. – Они стояли и смотрели друг на друга сквозь морось. – Ты ж собираешься бросить? – осведомился он. – Я ж тебе говорил. Выпивка никогда не помогает.

Она стерла дождь с лица, хотя, быть может, то были ее слезы.

– Я стараюсь, Альберт. Я очень стараюсь.

– А и что ж, девочка, больше с тебя никто и не стребует.

Когда Кеста открыла дверь в квартиру, до нее вдруг дошло, что это место больше не ее дом. Дом – там, где ты чувствуешь себя в безопасности. Закрыв за собой дверь и запершись, она поняла, что больше не чувствует себя «дома», потому что не чувствует себя здесь в безопасности. Мужчины и женщины в серых костюмах зажимали ее в кольцо. Сегодня они пришли за Колином Ройсом, но завтра могут прийти за ней. Ее отношения с Дадли ухудшились до состояния хрупкого перемирия, но она знала, что разочаровала его своей ложью, и не могла рассчитывать, что он не поделится своими подозрениями с Лундином о ее слабостях, какими бы он их себе ни навоображал. Вероятно, именно поэтому женщина из Министерства обороны попросила ее, а не кого-то другого в помещении опознать Колина Ройса. Вероятно, это была проверка. Они хотели намекнуть ей, что за ней наблюдают и что предательства в рамках проекта «Рассвет» не потерпят.

Она просто слишком устала. Веки подергивались, нервы ни к черту; в ушах звенело – напоминало те моменты из ее детства, когда телевещание вдруг прекращалось в полночь и статический шум отправлял ее в кровать.

– Остановись! Остановись. Ты паникуешь, – отругала она себя вслух, бросив ключи в блюдце с монетами на столике в прихожей. Ее знобило и трясло, но это могла быть и простуда, это мог быть и шок. Тот журналист преследовал ее, поджидал, когда она допустит ошибку. Кеста боялась, что он узнает, где она живет.

«Что, если он сможет пробраться в здание и попробует обманом проникнуть в мою квартиру?»

Внезапный звук вырвал ее из этого состояния.

– К-е-е-е-р-р... К... К... К... Ке-е-е-е-с-с-с...

Он сидел выпрямившись на краю кровати, ступни уверенно стояли на полу. Когда она появилась в поле его зрения, он поднял свободную руку. Почти помахал.

– К-к-к-ке-е-с, – попытался он снова, и на этот раз она видела, как работают в унисон его губы и мускулы на безнадежно изуродованной челюсти, решительно стараясь выдавить слово.

– Кеста, – сказала она ему, бросаясь к его ногам, кладя руки на его колени, глядя на него; Тим качал головой, изо всех сил пытаясь держать ее ровно. – Кеста.

– Ке-к-к-к-ке-е-с-с-с, – прошипел он, и она заметила, как напряглись жевательные мышцы и как некая эмоция – не боль, не ярость, не страдание – озаряет его лицо, оживляя его глаза. Она увидела, как от какой-то новой досады дернулись его щеки, щеки, которые казались розовее, чем прежде. Сейчас им завладевало самосознание. Понимание того, кем она была – не сиделкой, но женой. Женщиной, которую он любил.

Тим протянул к ней неприкованную руку. Еще вчера он исчезал в небытии, его кожа прилипала к костям, а конечности были искалечены вирусом – как будто вся жизнь медленно вытекала из него, вытягивалась в комнату, где зависала над ними облаком в затхлом воздухе. Сейчас, спустя почти двадцать четыре часа после того, как она ввела ему «Реаниматор-А», Кеста заметила, как к нему возвращается что-то человеческое. Его руки больше не были скрученными. Ноги, от которых не осталось ничего, кроме костей, теперь раскинулись на кровати, и мышцы постепенно восстанавливались. Его грудная клетка расширялась по мере того, как он делал более глубокие и долгие вздохи, а его осанка выправилась, каждый позвонок вытягивался вслед за следующим. Глаза Тима больше не были обращены к звездам. Они смотрел прямо на нее.

Кеста взяла его протянутую руку и подтянула к себе, лихорадочно покрывая ее поцелуями и бросая на мужа изумленные взгляды. Это было похоже на чудо. Тим больше не был не-жив. Он был почти живым.

Глава двадцать первая

Бывают в жизни моменты слишком хорошие, чтобы быть правдой. Это не значит, что они совершенны, ибо совершенство субъективно и полностью зависит от того, где находилась отправная точка. Блаженство редко бывает твердым, как алмаз, и искрящимся, как шампанское. Чаще блаженство – это тихие дни и спокойные ночи.

В случае Кесты ее муж остался смертельно больным, но его состояние было предпочтительнее прежнего. По крайней мере, какое-то время все казалось идеальным. Просыпаясь каждое утро, Кеста думала о том, чем они смогут заняться в будущем, а не о том, что многое из того, что они уже делали, произошло с ними в последний раз. Неизбежность грозящей ему казни вдруг встала на паузу.

Могла бы и догадаться, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

В эти идеальные дни Кеста занималась стиркой. Впервые за долгие месяцы она постирала свою одежду, свое нижнее белье, свои полотенца. Когда сушилка заполнилась, она разложила оставшиеся вещи на подходящих поверхностях по квартире, чтобы они высохли. Развесила трусики на дверные ручки и забросила на двери несколько пар черных джинсов. Она протерла все плоскости парфюмированным спреем, и по комнатам разлился запах жасмина, а не отбеливателя. Она пропылесосила полы и намыла их лохматой шваброй. Сделала перестановку в шкафчиках на кухне, предварительно начисто их протерев. Она отправилась за покупками – свечами, более мягкими подушками, новым постельным бельем. Она обновляла. Улучшала. Вила гнездышко. Она даже раздвинула тяжелые портьеры и приподняла жалюзи, чтобы распахнуть настежь окна во всей квартире. Она впустила свет внутрь.

Она выстирала и одежду Тима. Поменяла ему простыни. Привела в порядок гостевую спальню и украсила ее памятными вещами, фотографиями, его любимыми книгами, которые высились стопками на каждой поверхности. Она постелила кашемировый плед в ногах кровати. Он стоил целое состояние, но разве это имело значение? Она хотела, чтобы его ноги ощутили, что такое комфорт. Она подготовила все, что нужно, потому что Тим наконец-то возвращался домой.

Кеста читала ему. Она пела ему. Включала старые фильмы на своем ноутбуке – брала тот к нему в кровать, где они вдвоем лежали рядышком, – те самые, что они видели уже множество раз, известные строки из которых она цитировала до того, как актеры их произнесут, потому что ее волшебная память всегда вызывала у него улыбку.

Когда она мыла его, он помогал ей, удерживая мочалку податливыми пальцами и опуская ее в таз с водой, который она осторожно придерживала у края кровати. Она одевала его, возвращала ему достоинство, снова делала из него человека, а не пациента. Кеста даже думала о том, чтобы переместить его обратно в их спальню.

Она рассказывала ему о своих планах для них двоих. Говорила, что, когда все закончится, когда он окончательно поправится, они поедут в Кент, откроют двери того обшарпанного крошечного домика на побережье, что оставила им ее мать. Он был чуть лучше пляжной хижины, этот дом, который, как однажды выразился Тим, стоял на самом краю света. Дом, слишком удаленный от цивилизации, чтобы в нем могли жить супруги лет тридцати. Дом, в который им надо было уехать на время эпидемии. Дом, который мог оказаться вполне неплох для их будущих версий их самих. Место, где можно было переждать бурю.

А снаружи, в реальном мире, далеко-далеко от их маленькой идиллии, все стремительно катилось назад, в хаос, потому что перспективы разработки лекарства оставались неясными, а угроза возвращения вируса – актуальной. Каждый день газеты и посты в интернете задавали вопросы, на которые не существовало ответов, так что в информационную пустоту стали просачиваться догадки и паранойя, пока различия между правдой и ложью, между фактом и желанием не перестали быть очевидными. Лондон разваливался, и люди этого не выдерживали.

Об этом Кеста волновалась гораздо меньше, чем раньше. Она стала меньше работать, приходила позже, уходила раньше, и так каждый день. Она лишь хотела оказаться дома с Тимом. Чтобы выжать все возможное из этого, чем бы оно ни было – очевидно, пока еще не исцелением.

Чтобы наблюдать, как он пытается смеяться, чувствовать его прикосновения на лице, слышать издаваемые им звуки, все больше и больше походящие на слова. Зная, что он смотрит на нее, а не сквозь нее, и при этом понимает, что она – любовь всей его жизни, и повторяя ему снова и снова, что он – ее любовь. Глядя на то, как он лежит в своей кровати, и чувствуя спокойствие, а не страх. Глядя на него, когда он смотрит на нее, и видя, что он почти вырвался на поверхность. Ремиссия. Она могла продлиться всего несколько недель. А могла – всего несколько дней.

Слово «ремиссия» означает отпущение грехов. Оно подразумевает проступок, за который вы должны получить прощение, амнистию от болезни, тень осуждения в адрес самого недуга. Оно говорило: «Каким же дураком ты был, что вообще заболел. Знаешь, твоя неудача – твоя забота, так что, пожалуйста, не становись обузой для других».

Окно ненадолго приоткрылось, а затем начало постепенно закрываться. Когда оно наконец захлопнулось, Кеста забыла и о золотом свете, и о свежем воздухе, которые просочились сквозь него. Она даже не помнила, что когда-то у нее было время дышать.

Глава двадцать вторая

В вестибюле царила суматоха. Толпа жильцов, которых она не знала в лицо, но которые наверняка жили в доме дольше, чем она, стекалась к Альберту, как вода, кружащая над забитым сливом. Они задавали вопросы, жестикулировали, а потом ручейками растекались на маленькие группки, разнося по холлу, как эритроциты, низкий гул негодования, а было всего семь утра. Кеста с первого взгляда их не заметила, потому что увязла в плотной массе тел, расталкивая их и пробираясь к выходу, чтобы успеть на работу. Но они поджидали снаружи.

Альберт привстал на цыпочки, чтобы она его увидела, куда больше заботясь о том, как разогнать бушующие волны и дать ей пройти, чем о жалобщиках, брызгающих слюной ему в лицо.

– Дайте-ка даме пройти, ну же! – крикнул он куда-то, махнув рукой на случай, если его рев был недостаточно ясен; иногда людям требуется визуализация. Блестящая цепочка его очков этим утром раскачивалась, как маятник, в такт раздраженным кивкам Альберта, сверкая под потолочными лампами. – Проверяют парковку, – сообщил он, обращаясь напрямую к Кесте, – но не квартиры. Может, запросят доступ к канализации в подвале.

– Кто? – Кеста вклинилась между двумя куда более крупными телами: мужчины пытались пробиться к Альберту. Она обнаружила, что буквально плывет против человеческого течения.

– Типы снаружи.

Кеста протиснулась сквозь толпу, наконец добралась до выхода, приложила ключ к замку, чтобы привести в движение автоматические двери, и те со скрипом разъехались, отпихнув прислонившуюся к ним женщину. Женщина цокнула на Кесту, когда та проходила мимо нее во двор.

В центре двора стоял полицейский фургон со все еще мигающими огнями, и двое вооруженных офицеров охраняли ворота склада. Пара черных собак обнюхивали булыжную мостовую, нетерпеливо рылись пушистыми лапами в декоративных клумбах, получив приказ выискать что-то подозрительное между самшитовой изгородью и цикламенами. Остальные жильцы вытягивали шеи из своих окон, чтобы лучше разглядеть происходящее. Женщина в сиреневом халате и тапочках, вышедшая на прогулку со своей собачкой, стояла, пыхтя и поглаживая бедную дворняжку по голове.

– Чертов произвол, – сказала она Кесте, когда та попыталась проскользнуть мимо. Они никогда прежде не встречались, но, как это часто бывает в случае с любым происшествием в Лондоне, совершенных незнакомцев объединяло общее недоверие к властям и почти неконтролируемое желание вмешаться.

Кеста присела на корточки, чтобы погладить собаку.

– Что происходит?

Женщина поплотнее запахнула халат на пышной груди, а потом пошарила рукой в поисках зажигалки, чтобы зажечь очередную сигарету, уже торчавшую между ее губ.

– Легавые, по всей видимости, ищут одного из этих, – ответила она, выдыхая клубы дыма высоко в воздух, подобно трубе крематория. У Кесты пересохло в горле, отчего трудно было сглотнуть.

– Потому что нашли одного в Сити? – обратилась она к собаке, слишком нервничая, чтобы поднять взгляд на женщину. Собака в ответ быстро высунула жадный язык, и Кеста едва успела отшатнуться и взмахнуть рукой, удерживая равновесие, удачно не попав в лужицу мочи.

– Ага, проверяют все склады вдоль реки, – отозвалась женщина, стряхивая пепел куда-то в сторону Кесты. – Типа, у нас подземные парковки и все такое. Считают, что там они и прячутся, потому что тот парень, говорят, притаился в стоке. – Она сунула свободную руку в карман халата, нащупывая в нем зажигалку. – Делают вид, что заняты делом, – рявкнула она так громко, чтобы ее услышали полицейские с собаками-ищейками. – Раз уж одного прошляпили! – Она щелчком отправила окурок в высокую клумбу рядом с собой, после чего сложила руки на объемном дряблом животе. – Вы же миссис Шелли?

Кеста мягко перебирала пальцами шерстку на груди пса. Она поднялась и встретилась с женщиной взглядом, заметив, что обе карие радужки окаймлены зловещим ободком: тонким кольцом синевато-бурых жировых отложений – то был взгляд в холестериновой оправе. Кеста бы порекомендовала женщине проверить уровень холестерина, но обжигающее чувство, нервно прошившее ее тело, и жар, обдавший горло и щеки, полностью завладели ею.

– Да, – кивнула Кеста, и сердце – тук-тук-тук – застучало в ее груди.

– Вы же потеряли мужа, да? – Женщина склонила голову к плечу, впервые за долгие годы подставив свету сероватый жирный второй подбородок.

– Да.

– Ага, мне Альберт сказал. – Женщина принюхалась, почесав лоб грязноватым кончиком пальца. – Ужасное это дело. Я едва вас узнала. Вы кажетесь... ну, изменившейся. По сравнению с тем, что было раньше, я имею в виду.

Кеста почувствовала, что в любую минуту может лишиться сознания. Она наверняка выдаст себя, если вырубится прямо здесь, на булыжниках. Ей нужно убраться отсюда сейчас же, оказаться подальше от полицейских и их ищеек, от этой ужасной женщины и ее вопросов.

– Извините, – выдавила она, покраснев и отступая на шаг, – я опаздываю на работу.

– Ага, вы всегда выходите пораньше. – Женщина достала из халата пачку сигарет и постучала по ней все тем же пожелтевшим пальцем. – Я вас вижу. Убегаете ни свет ни заря. Где вы работаете?

– В больнице на Юстон-роуд, – солгала Кеста, поглубже засовывая руки в карманы куртки и подтягивая плечи к ушам, будто она замерзла. Она дрожала с головы до пят.

– И что вы там поделываете? – поинтересовалась женщина, зажигая третью сигарету.

– Онкология. – Слово с трепетом сорвалось с языка Кесты.

Женщина одобрительно выпустила дым.

– Важная работа. – Она кивнула. – Забавно, но... я думала, что вы работаете с этой зомби-штукой. Думала, вы из проекта «Рассвет».

Кеста почувствовала, как одна из ищеек выискивает что-то, будто трюфели, около ее правой ноги, тяжело сопя, и лапка царапает шнурки ее ботинок. Затем собака отошла.

– С чего вы так решили? – только и смогла выдавить она.

Женщина покачала головой, запахивая ворот халата вокруг заплывшей шеи.

– Да так, слышала.

– От кого?

Жжение прокатилось по спине Кесты к паху, как если бы она обмочилась. Ее била дрожь от выступившего холодного пота. Она оцепенела, голова налилась тупой тяжестью, словно она подхватила что-то серьезное.

– О, не знаю, может, от Альберта? – Женщина глянула через плечо Кесты на полицейских, которые слонялись у фургона. Одна из собак залаяла. – Люди болтают.

– Альберт знает, что я работаю в больнице.

Теперь в ушах Кесты стучало, и у основания черепа нарастал звон.

– Ну, что ж, значит, не от него. – Женщина счищала что-то с подошвы тапочки о кирпич высокой клумбы. – Не берите в голову. – Она улыбнулась Кесте, будто тема была окончательно закрыта. – У матушки был рак, упокой Господь ее душу. Поджелудочная. Ужасное дело. – Слово «поджелудочная» она произнесла так, будто это было название станции, а не человеческого органа. Кесте отчаянно хотелось уйти.

Двери вестибюля разжали свои челюсти, и во двор вышел Альберт с еще несколькими жильцами. Он озирался в поисках кого-то, а когда заметил, что Кеста говорит с женщиной в халате, бросился к ним. Собака соседки подскочила и лизнула руку Альберта.

– Фу, Гранди. Все норм? – спросил он.

– Сколько времени на это уйдет? – Женщина ткнула сигаретой сначала в Альберта, потом в сторону полиции.

Альберт ее проигнорировал.

– Они не обыскивают квартиры. – «Зачем он мне это повторяет?» – задалась вопросом Кеста, – только парковку и подвал. Где есть выход к реке и канализации.

Кеста заметила испарину, образовавшуюся под ободком очков Альберта и скопившуюся в морщинах на его лбу.

– Я им сказал, что, если хотят лезть в квартиры, пусть возвращаются с ордером.

– Только не ко мне, – заявила женщина, хохотнула и затушила третью сигарету, выбросив ее в декоративную клумбу.

Альберт вздохнул и указал на металлическую урну для окурков, закрепленную на стене позади нее.

– Я свои права знаю! – Она закашлялась, прижала Гранди к своей необъятной груди и похромала к двери вестибюля. – О, и еще, миссис Шелли. – Она остановилась, рука застыла на ручке двери. – Я вас, конечно, видеть не могу, – Кеста перестала дышать, – но хорошо слышу. Я живу этажом ниже.

Чья-то рука провела по рукаву ее куртки.

– Ты чой-то сбледнула, девочка, – заметил Альберт, вытирая пот с лица тыльной стороной ладони.

Кеста бросила взгляд на женщину, но та уже ушла.

– Эта женщина... – запнулась она.

– Не обращай внимания на Шерил.

– Она спросила, где я работаю.

Кеста дрожала. Альберт это заметил.

– Она сказала, будто вы сообщили ей... – Она не могла заставить себя договорить. Лучше держать рот на замке. Но если Альберт распускал слухи...

– Ничего я ей не говорил.

Лицо Альберта окаменело, но Кеста увидела, как его задели ее слова. Он снова попытался нащупать ладонь или руку Кесты сквозь плотную черную ткань куртки, но все закончилось тем, что он погладил ее почти так же, как она только что гладила Гранди по голове.

– Вот любопытная корова. Забей на нее. Люди часто спрашивают то и се, потому что ты ни с кем не треплешься. А ее шум бесит. Все время ноет, когда ей мнится, что ты слишком шумишь. – Он все еще переминался с ноги на ногу, поглядывая то на Кесту, то на полицейских, которых осаждали разгневанные жильцы. – Порой ноет, будто что-то слышит, когда тебя и дома-то нет, и мне приходится объяснять ей, мол, Шерил, проснись, никого там нет!

Кесте показалось, что ее сейчас вывернет. Она отвернулась к бордюру, заходясь сухим рвотным позывом, и попыталась замаскировать его под сильный кашель.

– Он был хорошим малым, твой Тим. Ты, наверное, и не догадываешься, скольким людям здесь нравился этот парень. Она просто спрашивала меня, как ты.

Кеста вечно всех избегала. Она ни разу не задумалась о том, какой жизнью Тим жил без нее – когда она была на работе или когда он по воскресеньям выходил утром за кофе и газетой и приносил ей, чтобы самой Кесте не приходилось разговаривать с продавцом в газетном киоске. Другие скучали по Тиму: люди, которых она не знала и никогда даже не встречала.

– А эта женщина, Шерил, – спросила она, – знала Тима?

– Не-а, не думаю, – покачал головой Альберт, – но я рассказал ей, что вышло. Потому что она спросила. Рассказал ей, через что тебе пришлось пройти. Но на этом все.

– На этом все?

– На этом все, – повторил он, начиная раздражаться, – но знаешь, она живет под тобой, так что да, ей любопытно. – Альберт повернулся, намереваясь уйти. – Ты можешь поделиться со мной своим секретом.

– У меня нет никаких секретов.

– Да, конечно, есть. У нас у всех есть секреты, Кеста.

* * *

Было уже восемь тридцать утра, и она выбивалась из графика, переходя с ходьбы на бег трусцой, лишь бы не слишком сильно опоздать на работу. Когда она решила, что больше не может бежать, она представила, как за ней бредет Шерил в своем сиреневом халате, и эта картинка дала ей толчок, необходимый для продолжения движения. Ей нужно постараться вести себя потише в квартире. Стоит проверять монитор Тима чаще, дабы быть уверенной, что он не начнет шуметь и не потревожит Шерил. Возможно, ей стоит зайти к ней, поболтать по-соседски, попытаться завоевать ее расположение? Может, похитить Гранди, чтобы у его хозяйки появилось занятие, на котором она сможет полностью сосредоточиться? У некоторых слишком много свободного времени. Именно о них и следовало беспокоиться в первую очередь.

Кеста свернула с главной улицы налево и пошла через Судебные инны, мимо рядов молочно-белых зданий в георгианском стиле, укрывавших в себе адвокатов, и отдельно стоящих средневековых домов, ныне ставших офисами, символизировавших стойкость и эволюцию Лондона. Она, не останавливаясь, шла по мощеной улице, потом нырнула в арку, прошла через колоннаду, стоящую подобно часовым, и вышла в сад: тихий, зеленый, пустой даже в этот час. Скрип заставил ее поднять голову.

Женщина на четвертом этаже раздвинула створки окна и высунулась наружу покурить. Она помахала Кесте. «Адвокаты не машут, – подумала она, – если только не стоят с победоносным видом на ступеньках суда после вынесения оправдательного приговора убийце». Тем не менее она помахала в ответ. Судя по тому, как обстояли дела, скоро ей может пригодиться номер хорошего адвоката.

Когда она вышла на набережную, в нос ей ударил густой резкий запах, доносящийся с реки. Она повернула налево и наткнулась сразу на три полицейских фургона, сбившихся в кучу посреди дороги. Там был мужчина в скользком черном гидрокостюме, с маской на лице, баллоном за плечами и в огромных черных ластах, которые мешали ему продвигаться к воде. Другой вразвалку топал за ним. А потом – глухой грохот вращающихся гусениц, запах моторного масла; звук был таким громким, что Кеста ощутила, как он на физическом уровне сдавливает грудь и голову. По набережной, минуя собравшихся полицейских, в сторону Вестминстера катился танк. Если новые зомби действительно разгуливали на воле, было жизненно важно спасти самых значимых людей страны.

Политиков и их пиарщиков – в первую очередь.

* * *

В недрах проекта «Рассвет», в комнате отдыха, Кук жаловалась на обыски.

– В Патни вдоль Темзы перекрыто абсолютно все, – стонала она, – а парень, с которым я раньше работала, утром отправил мне сообщение: написал, что застрял на машине в Вулидже, потому что по Тайдал-Бейсин кишмя кишит армия. Хочешь печеньку? – предложила она, сунув Кесте банку печенья с заварным кремом.

– Когда я вышла, полиция обыскивала двор моего дома, – ответила она, взяв пару штучек.

– Почему полиция была у твоего дома? – подала голос другая женщина, подслушивавшая их разговор. Кеста узнала ее: бейдж гласил, что ее звали М. Коллинз, и Кеста не заметила, когда вошла, что эта женщина уже находилась в комнате отдыха.

– Они были не у меня дома, – ответила Кеста, заняв оборонительную позицию. – Они были во дворе.

– Никакой разницы, – сказала М. Коллинз. – Все равно достаточно близко, чтобы ты наложила в штаны?

– Мой дом выходит на реку, – проговорила Кеста, притворяясь Джесс и извлекая откуда-то из глубин сознания все свое надменное негодование. – И у нас есть лестницы, ведущие к реке. Так что полиция, очевидно, просто проверяет все места, где могли бы прятаться зараженные.

– Не хотела бы я жить там, где ты, – заметила М. Коллинз, прихватила печеньку и вышла.

– Забей на нее, – сказала Кук, – она из Примроуз-Хилл. Там случаев заражения почти не было. До них не докатилось, ну, знаешь, из-за возвышенности^[30], – усмехнулась она.

– Послушай, Кук, – начала Кеста, осыпая себя мелкой крошкой печенья, которую коллега заботливо смахнула – так укрепилась связь между ними за эти дни, – нам в первую очередь необходимо разобраться, как заразился Пол Мози. Думаю, мы что-то упускаем.

Кук не отрывала бдительного взгляда от двери.

– Все еще считаешь, что имел место антигенный сдвиг, что замешано еще одно животное, верно? Или отдельная мутация, которую нам следует учитывать?

Кеста покачала головой.

– Просто пока у нас ничего не сходится. Надо узнать, как БТВ стал зоонозным. И обычно для этого нужна вторая видовая ступень. К примеру, курица или корова, укушенные больной змеей, которых потом забили и которые попали в пищевую цепочку человека.

– Нам нужно животное, тоже восприимчивое к БТВ, которое не вырабатывает антитела, как мыши, – добавила Кук. Она вскинула взгляд к потолку, будто перебирала картотеку у себя в голове в поисках другого вида, который мог бы подойти по всем параметрам. – Но ведь ни у одного другого вида БТВ так и не развился?

– Мы можем узнать, что Пол Мози делал на Мадагаскаре?

– Это уже выходит за рамки нашей компетенции, тебе не кажется? – спросила Кук. – Это правительственные дела.

Кук быстрым шагом удалилась в лабораторию, оставляя Кесту быстро доедать печенье и поспешными глотками заканчивать чашку слишком горячего чая. Кеста проверила приложение на телефоне и увидела, что Тим спокойно лежит на спине, раскинув руки и ноги, как труп в морге. Она продолжала давать ему успокоительное, когда уходила на работу, потому что риск, что Тим издаст какой-то звук, был слишком велик. Затем она прошла по многим милям цветных линий, тянущихся вдоль нескончаемых коридоров, и все это время обдумывала, что же могло привести Пола Мози на Мадагаскар.

Холостяк, возможно – бухгалтер в отпуске, он отправляется в путешествие из дома в Бельгии в огромное экзотическое островное государство. Может, он отправился на морское сафари, этакое путешествие всей жизни, когда туристов забрасывают на остров посреди океана, где они могут поплавать среди радужных рыбок, покормить бананами черепах и без последствий потрогать змей, пока те обвиваются вокруг их рук и сдавливают конечности, а гид снимает все это на камеру.

Когда Кеста добралась до комнаты наблюдения, там оказались Дадли и Лундин: они наблюдали за Лив сквозь толстую стеклянную перегородку. Обезьянку спустили с привязи, и она ковыляла по полу, пока люди оценивали ее моторные навыки. Она болтала сама с собой: «Ах, ах, ах». Похоже, ее приводила в восторг вновь обретенная свобода.

– Вы опоздали, – произнес Лундин, что-то набирая на экране айпада. – И не вздумайте валить все на обыски. Если бы кому-то хватило ума сбить тот новостной вертолет, нам бы теперь не пришлось работать наперегонки с гребаным временем. – К концу предложения его голос стал громче. Он шумно выдохнул, откладывая планшет на панель перед собой, и крутанулся в кресле, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Кеста обратила внимание на то, что его ноги едва доставали до пола. – А мне приходится, – добавил он, резко наклонившись вперед – голова опущена, визор упирается в обтянутые перчатками ладони. – Нам всем приходится. Вопреки ожиданиям, «Реаниматор-А» подает надежды. – Он поднял голову, махнул в сторону Лив, которая металась по соседней комнате. – Но испытания на людях не одобрят до следующего финансового квартала.

– Мы только что обнаружили выжившего зомби, – напомнила Кеста. – Я думала, они захотят расширить испытания, начать их поскорее.

– Никто не хочет проблем с лекарством. Они хотят, чтобы мы все сделали правильно с первого раза, насколько это вообще возможно, и только потом разрешат нам испытывать его на людях. Одной рукой дают, а другой забирают.

– Это значит, что нам придется ждать три месяца, прежде чем нам разрешат приступить к испытанию «Реаниматора-А» на людях, – сказал Дадли. – Нам пришлось сократить этап испытаний на животных, но изначальный график клинического тестирования остался тем же – сослались на бюджет.

– Три месяца? – огорошенно произнесла Кеста. – Но взгляните на Лив. Совершенно ясно, что препарат работает. – Слишком поздно она поняла, что схватила Лундина за локоть, привлекая внимание к своей точке зрения. Он отбросил ее руку.

– Еще три месяца, – ответил он. – Я бился за нас, Шелли, особенно после того, как объявился «Дейв». Мы вколем ему «Реаниматор-А» завтра. Скрестим пальцы.

– Мы заметили некоторые побочные эффекты, – прошептал Дадли. – Вот почему Лив сегодня здесь.

– О, это пустяки, беспокоиться не о чем. – Лундин пренебрежительно махнул рукой.

– Какие побочные эффекты? – уточнила Кеста.

– У Лив на спине стали понемногу выпадать волосы, но это почти не заметно, – сообщил Дадли.

– На выходных к нам поступит партия бенгальских макак. Так что сейчас мы сосредоточились на массовом производстве изолированного вируса, чтобы заразить их всех сразу по прибытии.

Кесту пробрала дрожь от одной мысли о массовом производстве.

– И параллельно я занимаюсь перекалибровкой «Реаниматора-А».

– В каком смысле?

– Анализы крови Лив по-прежнему выдают нестабильный результат – нестабильнее, чем мне бы хотелось, скажем так. Боюсь, эффект «Реаниматора-А» ослабевает. Это поддерживающее лечение, а не полноценное лекарство.

Лечение, а не лекарство. Сердце Кесты ухнуло вниз.

– Если я могу чем-то помочь, – сказала она, глядя на измученных коллег и обнаруживая, что они почти на грани срыва, как и она сама, – прошу, дайте мне знать. Мы не можем впустую терять время. Я сделаю все, все что угодно.

– Если только ты не собираешься добровольно предложить себя в качестве подопытного кролика, едва ли ты можешь чем-то помочь, – высказался Дадли и тут же пожалел о своих словах, заметив, как сверкнули глаза Кесты.

– Нам придется подготовить заявление для прессы, – заявил Лундин, с трудом поднимаясь со стула, – а это та еще головная боль. Серьезно, со стороны СМИ полагать, что они имеют право знать, над чем мы тут работаем, – просто дерзость. Как будто они что-то поймут. Но из-за «Дейва» все теперь задают нам непростые вопросы. – Он остановился у двери и повернулся к Кесте. – Если к вам обратятся представители прессы, пожалуйста, не забывайте, что ваш контракт с проектом «Рассвет» запрещает вам обсуждать какие-либо его разработки, то есть, говоря простыми словами, разговоры с журналистами приведут к увольнению или чему похуже. Просто передавайте все вопросы в пресс-центр, пусть ждут ответ оттуда. – На этом Лундин исчез в коридоре.

У Кесты и самой имелся миллион вопросов, которые она отчаянно желала задать Дадли, но не могла. Она хотела знать все, что возможно, о симптомах Лив, о том, что было не так с результатами ее анализов, считал ли Дадли, что «Реаниматор-А» потерпит полный провал или просто со временем будет терять эффективность. Допускал ли он, что побочные эффекты опасны? Принимал ли он дополнительные меры, чтобы купировать их?

– Так, значит, оно не работает? – спросила она, стараясь говорить по возможности прямо и безэмоционально.

– Я пока не знаю, – покачал головой Дадли, – но на доклиническую фазу уйдет какое-то время. Препарату, очевидно, требуется доработка, прежде чем его можно будет давать людям.

Кеста ощутила, как боль тисками сдавила ее диафрагму.

– Ну, и до какой буквы алфавита ты собираешься дойти, Дадли? – уточнила она, пытаясь обратить все в шутку.

– Если честно, на этом этапе я сказать не могу, – проговорил он, наблюдая за Лив, которая села на пол, чтобы умыть мордочку лапками. – Перекалиброванная версия, «Реаниматор-B», проплавила мои перчатки, так что от нее я уже отказался. Если дойдем до «Реаниматора-М», значит, я делаю что-то принципиально не так.

Она дала Тиму «Реаниматор-А», не думая ни секунды.

– Но беспокоит меня не только «Реаниматор», – сказал он шепотом, хотя в комнате наблюдения были только они вдвоем. – Проблема еще и в другом исследовании. В области усиления функций. Лундин хочет, чтобы мы запустили массовое производство более вирулентного штамма. – Он схватился за панель перед собой и навалился на нее, будто без этой поддержки мог свалиться с ног.

– Но существует мораторий на подобное производство, чтобы человечество не пожрало самое себя.

– Здесь мы в совершенно ином мире. Лондон бросили выживать в одиночку. И мне кажется, что Лондон – и, возможно, даже Лундин, – немного взбешен этим фактом.

– Дадли, нам нужно составить план, – произнесла она. – Нужно лучше подготовиться. – Они вдвоем сидели рядом, с огромными в защитных костюмах задницами, прижавшись друг к другу у приборной панели. Кеста коленом чувствовала, как мелко дрожит нога Дадли. – Если они планируют произвести более вирулентную версию вируса в промышленном масштабе и положить ее на полку, – продолжила она, – то само собой разумеется, что создание эффективного лекарства становится только важнее.

– Согласен, – прошептал он, – и исследования в области усиления функций на самом деле помогают быстрее испытывать «Реаниматор». Есть в этом некая ирония, не находишь? Приходится идти на неприятные риски в исследовании ради момента озарения.

– И сколько тебе понадобится времени, Дадли, как думаешь?

– Кеста, серьезно, я не знаю. Мы можем ускорить испытания на животных начиная со следующей недели, но точно я сказать не могу. Нужно найти лекарство от этой дряни до того, как мы позволим себе даже подумать о том, чтобы забить тревогу по поводу исследований в области усиления функций. Нам нужно проинформировать соответствующие ведомства, но пока мы так рисковать не имеем права. Если сигнал тревоги прозвучит слишком рано, мы потеряем доступ ко всему, над чем так тяжело работали, и о возможности излечения придется забыть. Но я все-таки кое с кем поговорю: с человеком, которому можно доверять, и тогда посмотрим, какие у нас есть варианты. А пока не высовывайся, хорошо? Последнее, что нам нужно, – чтобы кого-то из нас уволили.

Кеста и Дадли пожали друг другу руки. Повернувшись к комнате наблюдения, они увидели, что Лив завалилась на бок и лежит полу. Кеста от всего сердца надеялась, что обезьянка просто спит.

Глава двадцать третья

– Они считали, что это вуду, – рассказывала Джесс, подтягивая к груди одну за одной свои ноги, обтянутые шелковыми чулками. Ее спина была выгнута дугой, как у ведьминой кошки в минуты покоя. Кеста, как обычно, сидела на полу гостиной Джесс, скрестив ноги, опустив локти на кофейный столик орехового дерева и лениво перелистывая прекрасные книги, которые ее подруга совершенно не намеревалась читать.

– Кто? – спросила Кеста, выливая остатки «Пино Гриджо» из бутылки в бокал Джесс и параллельно просматривая книгу в твердом переплете о постмодернистском искусстве.

– Те мужчины с Гаити, – ответила Джесс, быстро глотая вино. Легонько кашлянула – слишком много работы для голосовых связок одной женщины. – Вернулись к жизни три дня спустя, как Иисус или типа того. – Она рассмеялась своим надменным игривым смехом. – Мы узнали все, что нам известно о зомби, из тех случаев на Гаити. Движения как у ленивцев, пустота во взгляде, их бессмертие – все вытекло из одного инцидента. Я почитала об этом. – Она снова закашлялась, на этот раз менее женственно, надсадно. Кеста протянула ей стакан воды, но Джесс вместо этого сделала глоток белого вина.

– Не болтай, – предложила Кеста.

– Они даже одного похоронили, – прохрипела она, и ее глаза слегка увлажнились, хотя причиной могло послужить и ее волнение при мысли о погребении кого-то заживо.

– Кто они?

Кеста закрыла книгу, наконец поняв, почему Джесс не утруждала себя ее чтением.

– Мужчины с Гаити, – обиженно пропыхтела Джесс, распутала свои конечности, соскользнула с дивана и, продолжая кашлять, неторопливо направилась в кухню. – Я читала научную статью и парочку крупных репортажей. – Она стояла у открытого холодильника, ее силуэт вырисовывался в его холодном свете. – Тогда они раздули большую историю. Смерть. Глубоко вплетенная в их практики вуду, в почитание их предков, в доказательство везения – или невезения. В общем, – она достала идентичную бутылку вина, которое закупила оптом, и начала выкручивать пробку с тем же точно выверенным усилием, которое требуется для люмбальной пункции, – это было крайне интересно, потому что, насколько мне известно, никто на это раньше не обращал внимания.

Обычно на этом этапе посиделок Джесс и Кеста принимались обсуждать мечты, которым не суждено сбыться; места, в которые они хотели бы поехать; и людей с работы, которых они терпеть не могли. Последняя тема могла подогревать разговор на протяжении долгих часов. Кеста откинулась на боковую часть дивана.

– Тебя что, озарило?

– Яд, – произнесла Джесс, проскальзывая в своих чулках обратно в гостиную. – Тот, от рыб.

– Тетродотоксин?

– Да. В общем, тот гавайский джентльмен сильно поругался с другим парнем и отравил его рыбьим ядом. Рыбы фугу или иглобрюха, ну, ты меня поняла. Он его почти убил. Тот сошел за мертвого, причем выглядел так убедительно, что его похоронили, и пришлось его потом выкапывать.

Кеста на мгновение задумалась об этом, а Джесс слегка покачивалась на диване, сжимая бокал, и ее глаза блестели пьяной спесью.

– Просто хотела выдвинуть предположение, знаешь, вдруг окажется полезным. Потому что симптомы, описанные в статье, которую я читала, были очень похожи на симптомы у зомби, с которыми мы столкнулись во время вспышки. Если не считать кровотечения. И укусов. Но то, как они двигаются, их реакции на внешние раздражители вроде света и боли (или их отсутствие) – все оказалось таким же.

– То есть ты предполагаешь, что это не вирус, а массовое отравление? – уточнила Кеста.

– Черт, Кеста, бога ради, я не знаю. Я просто прочитала статью и подумала, что это может быть интересно. И я подумала о тебе. Просто пытаюсь помочь. – Она решительно допила вино, как крупная рыба могла бы проглотить фугу целиком, чтобы потом всю жизнь жалеть об этом. – Ты ничего не рассказываешь мне о своей работе, а я смерть как хочу знать.

– Ты же в курсе, что мне запрещено обсуждать с тобой работу. Ты даже не должна знать, что я работаю в проекте «Рассвет». И на данном этапе не особенно полезно выдвигать собственные полупьяные теории.

– Я просто хочу тебя поддержать. Хочу помочь.

– Джесс, твоя работа – лечить от вшей пятилетних грязнуль и объяснять старикам, что их проблемы с ходьбой и мочеиспусканием во многом связаны с тем, что они старики. А с моей работой твоя помощь не нужна.

Джесс помрачнела, настроение ее испортилось.

Кеста не знала, что сказать.

– Мне даже не следует здесь быть. У меня...

– Есть более важные дела, так?

«Именно», – подумала Кеста. Она присела на корточки и замолчала. И молчание это длилось и длилось, пока Джесс его не нарушила.

– Можешь рассказать мне хоть что-нибудь? Я знаю, тебе нельзя, но...

Кеста вздохнула.

– Вообще-то мы сильно продвинулись вперед, вот только... – Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. – Вот только это сложно. Теперь за нами следят пристальнее: из-за «Дейва» – того парня, что нашли. Зараженного.

– Последний выживший зомби, – протянула Джесс. – Звучит почти романтично.

– Поверь мне, встреться ты с ним, тебе бы так не показалось.

– Ты видела ту статью вStandard? – спросила Джесс, и ее голос прозвучал объемнее, поскольку она говорила в стеклянную миску. – Ту, в которой они просят усилить контроль над деятельностью вашего проекта?

– Да, видела, – кивнула Кеста, незаметно глотая воздух, – и я всегда выступаю за прозрачность, но время не самое подходящее. Мы на критическом этапе в нашем исследовании, и нам ни к чему вмешательство извне.

– Думаю, людям кажется, что у них есть право знать, как идут дела с лекарством спустя столько месяцев. – Перемена в голосе Джесс была внезапной – он прозвучал почти трезво. Одна бровь вскинулась, губы поджались, ладони легли на колени в незаметном жесте неповиновения. – Мне и правда нужно с тобой кое о чем поговорить, понимаешь? – продолжила она, и Кеста догадалась, что сейчас ее будут в чем-то обвинять. Все из-за странной силы Джесс путать собеседника, ее хамелеоновой способности перейти от ошибки к обвинению одной едва заметной переменой окраса. – У тебя блестящий ум. Тут и спорить нечего, но ты уверена, что подходишь для этой работы? – Она взглянула на Кесту, лицо которой выражало сильную му́ку. – Мне кажется, что ты находишься под слишком большим давлением. И ты меня беспокоишь, ну... все время.

– Я в порядке.

– Мы обе знаем, что ты не в порядке, но... – Джесс сжимала и разжимала кулаки на коленях. – За последнее время ты трижды отказывалась от встреч со мной в последнюю минуту, и... – Теперь ее пальцы играли с прядями волос – еще один признак того, что Джесс чувствует себя виноватой. – Если честно, Кеста, мне кажется, что они – и под «они» я подразумеваю Дадли – силой заставили тебя присоединиться к их команде, в первую очередь потому...

– Никто меня не заставлял.

– Потому что ты только недавно потеряла Тима и все еще скорбишь, и я не уверена, что это подходящая обстановка для того, чтобы пытаться оправиться от горя. Кеста, я считаю, что ты вообще не в порядке...

– Я в порядке – достаточно, чтобы работать, Джесс.

– И ты слишком много пьешь.

– Это ты слишком много пьешь.

– Половину времени я притворяюсь, что пью, чтобы приглядывать за тобой, пока ты заливаешься выпивкой, – призналась она в действительности крайне трезвым голосом. – И давай будем честны, Дадли всегда, всегда был неравнодушен к тебе.

– Дадли нормальный. Он действительно замолвил за меня словечко на работе, но то, что мы делаем, очень важно. Я чувствую, что вношу свой значимый вклад. Это помогало мне двигаться дальше, когда я хотела умереть. – Слова вырвались на одном дыхании и прозвучали как-то искусственно, будто Кеста поспешно возводила оборонительные укрепления.

– Ты хотела умереть? – Джесс была ошеломлена. – Ты могла бы сказать мне об этом, когда тебе понадобился очередной рецепт на антидепрессанты. Кеста, я могла вляпаться в неприятности.

– О, да защитят тебя небеса, дабы тебе не приходилось вытаскивать свою гребаную голову из песка и чем-то рисковать! – выплюнула Кеста, и Джесс вся съежилась, будто ей дали пощечину.

– Знаешь, ты изменилась. Стала совершенно другим человеком.

– Я потеряла мужа. Половина меня уничтожена. Извини, Джесс, если тебе нравилась во мне именно эта – его – сторона.

– Да как ты смеешь, Кеста? Ты ведешь себя так, будто ты единственный человек на свете, кто когда-то любил и терял. Люди хотят тебе помочь, но ты им этого не позволяешь. Ты не позволяешь этого мне.

– Ты не можешь мне помочь.

– Зато Дадли, видимо, может. Я права? С ним ты говоришь иначе. Я думала, он тебе не нравится.

– Я никогда не говорила, что мне не нравится Дадли.

Губы Джесс искривились в усмешке. То, что она сказала дальше, полоснуло Кесту прямо по сердцу.

– Между вами ведь ничего не происходит, правда?

Джесс не спрашивала. Она обвиняла. Кеста почувствовала, что теряет сознание, словно ей перерезали аорту и теперь вся ее кровь хлынула из раны наружу. Ее лицо стало пепельно-серым, руки и шея покрылись липким потом, рот открылся, как у рыбы, вытащенной из воды, пока она пыталась справиться с потрясением.

– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? – проскулила она, хотя внутри бушевало адское пламя.

– Я тебя не осуждаю. Так бывает. Люди находят утешение друг в друге...

– Мы вместе работаем!

Мышцы в ее руках, ладонях и пальцах начали пульсировать, как от электричества, тысячи крошечных разрядов прошивали ее тело. Покачиваясь, она обогнула стол, чтобы взять куртку и сумку, брошенные рядом с ним несколько часов назад. Остатки их ужина на столе засыхали и уже начали попахивать.

– Кажется, мне пора, – произнесла она и стала было застегивать кожаную куртку, как вдруг Джесс нанесла фатальный удар.

– Ты перестала ходить на терапию.

– Что?

– Я говорила с доктором Уоллинг.

Кеста замерла. Ее ноги вросли в землю, пригвожденные, распятые. Она почувствовала, как сумка сползла на пол.

– Она волновалась о тебе не меньше, чем я. Она даже думала, что ты, должно быть, умерла. – Джесс всхлипывала, но глаза оставались сухими. – Она предложила с тобой встретиться, один на один. Думаю, тебе стоит пойти. Это для твоего же блага. – Она встала и повернулась к Кесте. – Я знаю, ты меня за это возненавидишь, по-настоящему возненавидишь, – запричитала она, скользя по паркету в своих тонких чулках, – но я провела столько ночей, беспокоясь о тебе, о том, что ты от меня отгораживаешься. Ты просто сама не своя.

Кеста всегда терпеть не могла тягу Джесс к театральности. И знала подругу достаточно хорошо, чтобы понимать: есть только один-единственный способ прекратить мучения – сказать Джесс, что она права. Согласиться с ней, подтвердить ее слова, сказать: «О да, ты знаешь меня лучше, чем я сама».

– На работе я с головой ухожу в задачи, – проговорила Кеста, – потому что это все, что у меня есть, и потому что для меня сейчас это самая важная вещь в мире. Мне жаль, если ты из-за этого оказалась выставленной за дверь. Мне жаль, что я изменилась. Вот что скорбь делает с людьми. А я скорблю. Я знаю, что ты рядом, чтобы помочь.

– Пообещаешь мне, что вернешься к доктору Уоллинг? Тебе нужно поговорить со специалистом, Кеста.

– Я об этом подумаю, – ответила Кеста, – и постараюсь найти время для групповых занятий. – Она едва не добавила «обещаю», но это лишь подчеркнуло бы неискренность ее слов, а Джесс, гордо стоявшая со сцепленными руками, считая, что мгновенно привела подругу в порядок, просто перечислив все ее недостатки, уже сияла от радости.

– Кеста, я серьезно, – проворковала она, – у тебя всегда есть я. – Она поцеловала Кесту в лоб, как раньше делал Тим.

* * *

Кеста прислонилась к стене у квартиры Джесс и безутешно зарыдала, уткнувшись в воротник куртки. Слова Джесс бились в ее голове рикошетом: как в автомате для игры в пинбол. Затем она вспомнила кое-что, что ее мать говорила ей много лет назад, задолго до того, как они с Тимом поженились, и задолго до того, как мама умерла. «Люди похожи либо на обогреватели, либо на водостоки». Джесс была водостоком. Тим был обогревателем. Ее мать наверняка бы оценила иронию ситуации.

Все вокруг нее пытались выкачать последние силы, что у нее остались. Дадли, а теперь и Джесс, считали, что она не слишком хорошо справляется, считали, что ее не следует допускать к работе в проекте «Рассвет».

Они думали, что она неудачница? Разве они не замечали, что все хорошее родилось из ее гениального ума, ее решимости, ее крови, ее нутра и самопожертвования? Этот гребаный журналист, Лундин и даже Кук: разве они не знали, как усердно она работала? Как эта работа пожирает ее? Как смеют они в ней сомневаться? Как смеют пытаться привлечь ее к ответственности?

Она тянула все на себе. Если бы они знали, если бы знали обо всем, что она делала на самом деле, Кеста была уверена, они стояли бы перед ней в благоговейном трепете. А ей нужно было продолжать, приберечь хоть немного сил, чтобы, когда настанет подходящее время, у нее скопилось их достаточно, чтобы отдать Тиму.

Когда Кеста подошла к необычному святилищу их гостевой спальни, она прислушалась, мечтая услышать слово, которое не раздавалось здесь уже очень давно.

«Кеста».

Но в квартире стояла тишина.

– Тим? – позвала она, открывая засовы на двери в его комнату.

Он не отреагировал на ее появление.

– Тим, – повторила она и положила ладонь на его плечо. Вместо того чтобы попытаться произнести ее имя, вместо того чтобы потянуться к ней, Тим лишь застонал и отвернулся к стене.

«Реаниматор-А» больше не работал.

* * *

Звонок телефона вырвал ее из необычайно глубокого сна, в котором к ней бумерангом вернулось, словно неупокоенный призрак, бесконечное исследование змей всех видов. Она увидела себя на берегу бескрайнего океана. Небо больше не было голубым – оно стало коричневым. Оно двигалось. Оно было сплошь из змеиной чешуи. Кесте предстояло сразиться насмерть с этой монолитной змеей, той, что держала хвост у себя во рту. Если бы змея высвободилась, это знаменовало бы конец света. Так что Кеста запустила руки змее в пасть, и та укусила ее. Кеста думала, что погибнет, что все вокруг взорвется, а затем краем приоткрытого глаза увидела свет от экрана телефона.

Кеста пошарила правой рукой по кофейному столику, не отрывая голову от подушки. Она внезапно уснула на диване, злая и измотанная после только что случившейся ссоры с Джесс.

– Я тебя разбудил? – спросил Джон из Америки.

– Вроде того, – ответила она, – в кои-то веки мне действительно удалось немного поспать. – Она взглянула на экран телефона. Была только полночь.

– Понимаю это чувство, – хохотнул он, – худшее, что есть в родительстве. Слушай, можешь сделать мне одолжение? Я как раз направлялся домой, как мне позвонил один приятель.

Кеста села на диване и широко распахнула глаза, вытянув ноги на столик и скрестив лодыжки.

– Продолжай.

– Он только что изъял несколько удавов возле болот Окефеноки.

– Каких болот?

– Окефеноки, это на границе с Джорджией. Бо́льшая их часть находится на охраняемой территории заповедника. Я завтра с утра туда поеду. В общем, мой знакомый получил звонок оттуда. Какие-то ребятишки, плававшие на лодке в заводи, видели несколько больших змей, которые прятались в зарослях на побережье. Точнее, трех. Все змеи были закручены в узлы, что, судя по всему, указывает на БТВ.

– Господи, Джон.

– Дело в том, что для меня обернется большими проблемами, Кеста, если БТВ всплывет здесь в новостях, а это обязательно произойдет. Другая проблема, – он почти перешел на шепот, – другая проблема заключается в том, что если они принесут змей в лабораторию, то обнаружат, что этот вид удава у нас во Флориде и вовсе не встречается.

– Что?

– И, если уж на то пошло, в Джорджии тоже. Это древесный удав. Угадай, откуда он родом?

– С Мадагаскара?

– Черт, откуда ты узнала?

– Может, сказать тебе, что я узнала о змеях больше, чем когда-либо желала, и что теперь они главная тема моих гребаных кошмаров?

– Забавно, что при этом ты спишь крепче, чем прежде.

– Значит, ты завтра поедешь смотреть змей?

– Слушай, – сказал он, проигнорировав ее вопрос, – я знаю, ты считаешь, что БТВ лежит в основе вашего зомби-вируса, и, если у нас в США обнаружились случаи БТВ у змей, я морально обязан уведомить соответствующие органы. Я не могу это больше скрывать.

– Мне нужно, чтобы ты дал мне еще немного времени, Джон, – взмолилась она. – Мы сильно продвинулись в наших доклинических испытаниях, но...

– Кеста, времени больше нет, – резко оборвал ее он. – У меня тут змеи из-за границы и с БТВ, а ты говоришь мне, что болезнь перескочила на людей. Если это правда, значит, то, что произошло в Лондоне, может запросто повториться здесь. Я прав? Я не могу со спокойной совестью ждать, пока ты придешь к какому-то другому заключению.

– Может, я могу сообщить тебе что-то в обмен на время?

– Можешь сообщить мне имя вашего нулевого пациента. Мне нужно узнать, нет ли его в нашем списке контрабандистов.

– Контрабандистов?

– Змеиных яиц, Кеста. Заводчиков, которые нелегально продают яйца. В Китай – в медицинских целях, в некоторые части Африки – в качестве еды, ради кожи – в другие регионы мира. И в США они их тоже отправляют: тут люди разводят змей и есть спрос на экзотические виды. Ты хоть представляешь себе масштабы этой проблемы в отдельных штатах, в отдельных округах, где люди покупают этих тварей, а когда они становятся слишком большими – просто вывозят их на болото и выпускают на свободу?

Пол Мози был не простым туристом. Он был коллекционером, заводчиком, тем, кто незаконно торговал змеиными яйцами. Должно быть, именно поэтому он очутился на Мадагаскаре – чтобы закупить их. И, судя по всему, он привез их с собой в Штаты.

– Пол Мози.

– Что?

– Нулевой пациент, – пояснила Кеста. – Его звали Пол Мози.

– Я свяжусь со своими коллегами. Думаю, мы можем с уверенностью заключить, что ваш господин Мози напрямую контактировал с вирусом БТВ, даже если мы пока не можем объяснить, как он им заразился. Вероятно, вот она, связь, которую мы ищем. Международный торговец, продававший яйца и змей, часть из которых, судя по всему, была заражена. Ты не знаешь, он бывал в Штатах?

Кеста не смогла заставить себя подтвердить подозрения Джона. Пол Мози много путешествовал в месяцы, предшествовавшие его смерти, в том числе и в США. Если он импортировал запрещенные товары, ввозил змеиные яйца и живых рептилий в страну, вдруг этого было достаточно, чтобы спровоцировать вспышку во Флориде?

– Боюсь, об этом мне ничего неизвестно, Джон, – солгала она, чтобы выиграть больше времени.

– Слушай, если что-нибудь выяснишь о том, где этот парень жил, была ли у него ферма или что-то подобное для заводчицких целей, я с радостью отправлю туда команду. Посмотрим, найдем ли мы что-то полезное. Но я обязан сообщить нашим о связи с Мадагаскаром, Кеста. И я сделаю это к концу недели. Прости меня. Я обязан доложить о своих подозрениях.

– Я понимаю, – сказала она и повесила трубку. Если Пол Мози заболел во время вспышки желтой лихорадки, когда он был на Мадагаскаре, если потом он работал с зараженной БТВ змеей и она его укусила, могло ли этого хватить, чтобы запустить цепочку событий, которая привела к эпидемии?

Кеста вошла в комнату Тима, где он, казалось, спал. Она нежно провела ладонью по его волосам и заметила, как несколько прядей остались у нее между пальцами. Выпали, совсем как у Лив.

Один шаг вперед, два – назад.

Именно тогда Кеста приняла решение сделать гигантский скачок самостоятельно. Раз Дадли занимается совершенствованием «Реаниматора-А», она постарается найти людей, готовых испытать его. Она прощупает почву, наберет волонтеров и приступит к испытаниям на людях, будь то с разрешения Лундина или без оного. Завтра вечером она выйдет на охоту.

Глава двадцать четвертая

В течение ночи, казавшейся бесконечной, Тим потерял еще больше волос. Кеста укрывала его одеялами, потому что он не переставая дрожал. Это было печальное зрелище, и ей отчаянно хотелось вернуть его к жизни, так, как это сделал «Реаниматор-А», пусть и ненадолго. Ей надо было понять, что не так с препаратом.

Научной части ее мозга казалось совершенно логичным, практичным и рациональным одно: чтобы изучить и довести до идеала «Реаниматор-А», были жизненно необходимы испытания на людях. Она много об этом размышляла посреди ночи, поджидая, когда у нее разовьется психоз из-за недосыпа.

Она прочитала все, что смогла найти, о психозе, вызванном депривацией сна: в Сети было полно научных работ и записей в блогах, скорее всего, написанных ее товарищами по несчастью – страдающими от бессонницы – в три часа ночи. Она беспокоилась, что этот психоз может обнаружиться и у нее, но не могла быть окончательно уверена. Ее мозг и его способности принимать решения в сравнении с кем-то, кому не приходилось двадцать четыре часа в сутки заботиться о зомби, параллельно работая полный день... ей потребовалось бы провести отдельный эксперимент на людях, чтобы доказать тот или иной вариант.

Ее измученный мозг ученого подсказывал, что Тим был слишком слаб, чтобы рисковать и давать ему еще какие-либо экспериментальные препараты. Кто-то более крепкий, более удачливый должен был принять удар. У Дейва, вероятно, проявятся те же побочные эффекты, что и у Тима, учитывая продолжительное воздействие вируса на его организм до введения «Реаниматора-А». В отсутствие такой роскоши, как время, небольшой эксперимент на людях казался ей единственным логичным следующим шагом.

Кеста знала, что это было правильное решение с моральной точки зрения. Она должна была так поступить ради мужа, пускай это и было не совсем этично по отношению к другим людям, которые станут участниками запланированного ею испытания. И ей всего-то были нужны двадцать добровольцев, что было не так уж много в масштабах происходящего. Так она могла бы ускорить исследование Дадли. Кеста точно знала, где найти подходящую публику. В «Бухих решениях».

Мужчины: молодые, спортивные и достаточно крепкие, чтобы выдержать неотложную радикальную медикаментозную терапию, тоже ходили в бары. Они относились к тому типу людей, которые не читали этикетки на препаратах, не вникали в сопутствующие риски, запивали антибиотики алкоголем, но в то же время поголовно были веганами и всюду передвигались на велосипедах.

Если эти ребята не захотят присоединиться к медицинскому испытанию Кесты, чтобы иметь право хвастаться или чтобы впечатлить работодателей своим результативным альтруизмом, они сделают это ради денег. Финансовое вознаграждение за участие в тестировании лекарств всегда было грошовым, но это, похоже, не останавливало людей, и они подписывались на введение препаратов, предназначенных для лечения последствий холеры, к которым прилагался неожиданный бонус: разглаживание морщин.

Она еще как следует не проработала эту часть. У нее остались кое-какие деньги с кредита, который они с Тимом брали в банке, когда планировали переделать кухню (прежде чем зомби-апокалипсис положил конец его мечтам о двойной духовке). Может, ей удастся наскрести достаточно наличных, чтобы оплатить участие десяти-пятнадцати человек в возрасте около двадцати лет.

У проекта «Рассвет» имелось обычно пустующее подземное пространство, которое как-то показал ей Дадли. Кеста была убеждена, безо всяких рациональных на то оснований, что у нее имелись неплохие шансы заполнить там все койки.

Наука – это риск.

Прежде Кеста всегда успокаивала себя этой фразой. Она всегда знала, что делает. Более или менее. Менее – в наши дни, но, может, ей стоило чуть больше заботиться о себе и быть к себе добрее, потому что она уже семь месяцев поддерживала своего мужа в состоянии не-жизни в соседней комнате, а кто еще мог таким похвастаться?

Она была готова. Подготовилась заранее. Даже нанесла макияж. Кеста чувствовала тревогу, но внутреннего конфликта не было. Она приложила ладонь к нагрудному карману кожаной куртки. Внутри лежал клок выпавших волос Тима.

Двигаясь ей навстречу, Джесс начала махать. Чем ближе она подходила к Кесте, тем сильнее замедлялся ее шаг.

– Ты что, позволила какому-то ребенку порисовать у себя на лице? – спросила ее Джесс, отступая, чтобы получше рассмотреть подругу.

– Это обычная помада, – сказала Кеста в свою защиту, дотрагиваясь до губ.

– Но она не должна доходить почти до носа, дорогая, – заметила Джесс и вытерла размазавшуюся линию с верхней губы Кесты мизинцем. – Кеста, приятно видеть, что ты стараешься, но, детка, ты выглядишь чудовищно. Как будто портрет Дориана Грея, на котором изображен Элис Купер, – добавила она, большим пальцем убирая пятнышко от туши под глазом Кесты.

– Кажется, будто я пялюсь на тебя из водостока? – попыталась обратить все в шутку Кеста. – Что ж, прекрасно, именно такого эффекта я и добивалась.

– Я просто рада тебя видеть, – произнесла Джесс почти извиняющимся тоном. – Я переживала, что сильно задела твои чувства тем вечером.

– Пойдем, мне нужно выпить.

– Хорошо, но только один бокальчик, договорились? – крикнула Джесс ей вслед, но Кеста уже наполовину скрылась внутри.

Пока они с Джесс ждали, чтобы здоровенный вышибала в кожаном плаще провел все свои проверки, Кеста почувствовала, как музыка пульсирует в ступнях. До нее доносился особый аромат «Бухих решений» – смесь дешевого лосьона после бритья и предвкушения. Она представила, как все эти ароматы парят в воздухе у входа, доносясь до обонятельных рецепторов.

Бар был необычно полон. Кеста видела обилие подходящих ей целей. Они стояли там, внутри, сжимали в руках напитки, смеялись и болтали. Молодые, сильные, пышущие здоровьем мужчины, уже изрядно навеселе, соревнуются друг с другом за первенство.

– А сегодня многолюдно. – Джесс повернулась к ней с поднятыми в воздух руками, и одновременно термометр пискнул, сигнализируя, что ей можно зайти. – Может, пойдем куда-нибудь еще?

– Нет, все в порядке. – Кеста была занята тем, что разглядывала мужчину в облегающем голубом поло. Его бицепсы выпирали из-под рукавов, кожа сияла в пламени свечей, и она подумала о том, куда могла бы сделать ему укол. Она вскинула руки и сверкнула глазами на охранника.

– Ты уверена, детка? Мы запросто можем пойти в другое место. Вообще-то не думаю, что мне будет комфортно здесь, когда тут так много людей...

– В конце бара есть местечко. Если поспешим, займем его.

Не дожидаясь Джесс, Кеста протиснулась мимо вышибалы и решительно пробралась через плотную клеточную массу ничего не подозревающих мужчин, чтобы занять стратегическую позицию в дальнем конце бара. «В этом месте столько потенциала», – подумала она, отвечая пристальным взглядом на взгляд каждому мужчине, что оборачивался на нее, когда она прижималась к их телам, осторожно отодвигая их со своей дороги. Впервые за два десятилетия их дружбы Джесс обнаружила себя плетущейся позади, будто она была хвостом лошади в костюме для двоих.

– Господь, хорошая работа, Кеста, – произнесла она, когда они захватили единственные свободные барные стулья. – В последний раз, когда я видела столько мужчин в одном месте, они все были зомби и им собирались произвести контрольный выстрел в голову. Пожалуй, возьму себе коктейль, тебе надо?

Кеста просканировала взглядом помещение, мысленно составляя список предпочтений с учетом роста и веса. Такая близость к незнакомцам выводила ее далеко за пределы зоны комфорта, особенно учитывая, что ей придется втянуть их в разговор.

– Вообще-то, – ответила она, безуспешно стараясь привлечь внимание бармена, – думаю, начну с чего покрепче.

– Кеста, ты уверена, что это хорошая идея?

Разумеется, Кеста не была уверена в том, что это хорошая идея, потому что идея была чудовищной, – но в данный момент у нее только она одна и была.

Кеста сунула два пальца в рот и свистнула, будто паровоз. Бармен тут же перестал обслуживать мужчину в голубом поло и бросился к их концу барной стойки.

– Две текилы, – заказала Кеста.

– Кеста, что на тебя сегодня нашло? – удивилась Джесс, выскальзывая из куртки.

– Я в порядке. Я отлично. Здесь толпа, но это даже хорошо, с этим можно работать.

– Работать с чем? – уточнила Джесс и затем обратилась к бармену: – О, и нам обеим по бокалу красного, спасибо. Легкое и фруктовое, детка?

– Лучше более насыщенного и проверенного, – отозвалась Кеста, поймав взгляд мужчины в поло, который, судя по всему, собирался к ней подойти.

Бармен вернулся с двумя запотевшими стопками и налил в каждую текилы до самого края.

– Я бы хотела рассчитаться за все сразу в конце, – с присвистом заявила Кеста, вдавливая дебетовую карточку в его ладонь, а затем плотно сжимая его пальцы вокруг нее. Он безропотно кивнул. Наблюдая за тем, как он подходит к кассе и убирает ее карточку в длинный черный кошелек, Кеста представила его привязанным к каталке в лаборатории.

– Ты уверена, что в порядке, детка? Выглядишь задумчивой, – сказала Джесс, набросив свою куртку на соседний стул и весьма грациозно присаживаясь на него. Мысли Кесты действительно где-то витали, отвлеченные избытком обнаженных рук повсюду.

Какие выраженные вены, какие легкие проколы.

– Я в порядке. А работа... мы зашли в тупик. Ну да ладно, за нас! – произнесла она тост и опрокинула рюмку, тогда как Джесс осторожно пригубила из своей.

Кеста ненавидела текилу. Но ей необходимы были этот внезапный грубый жар и этот бушующий, дьявольски безрассудный дух, которые мог в ней пробудить только самый крепкий алкоголь. И необходимы они ей были сию же минуту.

– Ты хочешь о чем-то поговорить? – спросила Джесс, хватая ртом воздух: прикончила свой шот. Кеста не ответила.

Вдвоем они в тишине ждали возвращения бармена, который поставил перед ними винные бокалы на тонкие бумажные подставки. Он был доволен собой.

– У вас, дамы, на сегодня большие планы? – поинтересовался он, подталкивая к ним по барной стойке блюдце с оливками в качестве комплимента.

– Зависит от... – начала Кеста.

– От чего?

– От того, оставишь ли ты нас в покое, чтобы мы занялись своими делами, – буркнула она вполголоса.

– Извини, не расслышал! – попытался перекричать он музыку, поднеся палец к уху, но Джесс изящно махнула ему, отправляя к другим посетителям, прежде чем Кесте представилась новая возможность его оскорбить. – О, привет! – поздоровалась Джесс, с удивлением заметив мужчину в голубом поло, который возник между ней и Кестой. Она наколола одну оливку на коктейльную шпажку. – А ты кто?

В обычной ситуации Кеста одарила бы его таким взглядом, полным отвращения и смертельной угрозы, что он бы решил, будто она носит с собой складной нож и будет только рада применить тот в области его мошонки. Но сегодня она оставалась невозмутимой. Осмотрительно-безразличной. Как бы ей ни было больно общаться с незнакомцами, с чего-то придется начинать.

– Привет, я Дэн.

– Привет, Дэн, я Джесс, а это моя подруга Кеста, – представилась Джесс и зажала между зубами оливку с коктейльной шпажкой, пока пожимала руку Дэна. Кеста сделала то же самое, когда он протянул ладонь ей. По ее ощущениям, сила его хвата набрала максимум баллов.

– Привет, Дэн, – сказала Кеста, восхищаясь его загорелыми предплечьями и наблюдая, как напряглись на них мускулы, когда он поднял бутылку и отхлебнул светлого эля.

– Кеста, – повторил он, скорчив идиотскую гримасу, – что это за имя такое – Кеста?

– Мое, Дэн.

– Кого, черт возьми, называют Кестой?

«Меня, ты, гребанный кусок говна», – очень хотела сказать она, и не впервые в своей жизни. Вместо этого она притормозила и произнесла:

– Это из-за тебя здесь столько мужиков, Дэн? Обычно здесь довольно тихо.

Джесс бросила на нее взгляд. Ее подруга сегодня была сама не своя. Было похоже на то, что в нее кто-то вселился.

– Ха-ха, да, – рассмеялся без причины Дэн. – Вообще-то нас здесь четырнадцать.

Он махнул в сторону своей компании: некоторые из них улыбнулись в ответ и подняли бутылки и стаканы; их примитивные мозги, привыкшие управлять только кулаками, пытались сообразить, с кем он разговаривает.

– Мы давние друзья по универу, хотя не виделись со времен до... ну, вы понимаете... ДЭЗ.

Кеста и Джесс недоуменно переглянулись.

– Извините, до этих зомби. – Он снова расхохотался. Совершенно необоснованно. – У нас встреча выпускников.

– Встреча выпускников, очаровательно! – взвизгнула Джесс и шлепнула ладонью по барной стойке. – Разве не чудесно снова заняться нормальными вещами? Согласна, Кеста?

У Кесты равно не было мнения ни по одному из поводов. Она пыталась сообразить, хватит ли четырнадцати человек для исследования препарата, когда обычно стандартом считались двадцать.

– Да у тебя почти в бутылке пересохло, Дэн, – заметила она, указывая на его пустую бутылку. – Хочешь еще одну? И как насчет того твоего друга?

– Джейкоб. Привет, я Джейкоб.

– Привет, Джейкоб.

Кеста протянула ему ладонь для рукопожатия и с огромным разочарованием отметила, что на его коже практически не видны сосуды. Можно было тыкать его иголками несколько часов и так и не найти вену.

– Чем вы, джентльмены, занимаетесь? – поинтересовалась Джесс.

– Что?

– Чем вы занимаетесь? – повторила она, перекрикивая музыку и нарастающий гул голосов.

– Я – финансами, – ответил Дэн, – а Джейкоб работает в юридической фирме к югу от реки. Вообще-то мы все тут либо банкиры, либо юристы, хотя Альфи – вон тот, – он строительный инспектор.

«Хорошо, – подумала Кеста. – Юристы и банкиры». Мир обойдется без парочки им подобных. Медицинские испытания станут для них ценной возможностью хоть что-нибудь вернуть обществу вместо того, чтобы и дальше его обчищать.

– Надеюсь, вы не будете против, если я скажу, что вы оба в отличной форме, – произнесла Кеста с ноткой похоти. – Как бы вы оценили свой общий уровень выносливости и здоровья?

– Ну, вообще-то чертовски, чертовски высоко.

– О да, мы весьма активны.

Кеста даже знать не хотела, что под этим подразумевает Джейкоб.

– Он был чемпионом – бегал кросс по пересеченной местности, представлял наш колледж, – вставил Дэн.

– Миля за пять минут, около того, так что да, очень даже в форме. – После минутного самолюбования Джейкоб вдруг скис. – Вообще-то мы с Дэном готовимся бежать марафон в следующем году.

– О боже, – фыркнула Джесс, – зачем, скажите на милость, вам подобным заниматься?

– В память о нашем друге. Каллуме. Он... он умер в начале вспышки.

Джесс залилась багровой краской от смущения и одними губами изобразила безнадежное извинение. Вся четверка ненадолго притихла, глубоко задумавшись каждый о своей потере, оглушенная ревущим вокруг шумом. Вмиг их огромное желание провести вечер нормально, посмеяться, выпить и завести новых друзей показалось праздным и почти эгоистичным. Никто не выбирает жить после того, как кто-то другой умер, но казалось важным то, как ты это делаешь.

– За Каллума, – нарушила тишину Кеста, подняв бокал, как делала это, произнося тост в честь дня рождения Тима в этом же баре несколько месяцев назад. Она нащупала прядь спутанных волос в кармане. Она пила не только за Каллума, но и за то, что его друзья все еще могли сделать для ее не-мертвого мужа. Замкнутый круг жертв, который она намеревалась разорвать.

– С вашей стороны просто замечательно так чтить память друга, – сказала она. – Очень важно, чтобы люди понимали: в кризисные времена на их плечах лежит ответственность. Каждый может внести свой вклад.

– Думаю, любой порядочный человек захотел бы сделать все, что в его силах, чтобы помочь, не думаешь? – сказал Дэн.

– Безусловно, – кивнула Кеста, заботливо склоняясь к нему и понижая голос, чтобы Джесс не могла ее расслышать, – тем более после того, как они нашли того, другого зомби, ну... заставляет задуматься.

– Задуматься о чем?

– Об угрозе того, что все это может повториться. Потому что без лекарства мы все еще сильно рискуем, разве не так?

Кеста наблюдала, как шестеренки в голове Дэна начинают вращаться. Глянув через его плечо, она заметила, что у окна освободился диван. Стиснув зубы, она положила ладонь на его предплечье с соблазнительно выпирающими венами, на мгновение представив, что бы сделала Джесс, если бы она чего-то по-настоящему хотела.

– Не против, если я тебя кое о чем спрошу? Вон там? – Она повела подбородком в сторону дивана. Дэн инстинктивно помог ей спуститься со стула. Джесс ничего не сказала, но Кеста почувствовала, как взгляд подруги сверлит ей спину, пока они с Дэном пересекают зал и втискиваются на диван. Джейкоб занял место Кесты. Теперь Джесс занята. Кеста могла приступать к задуманному.

– Послушай, Дэн, – выдохнула она ему прямо в ухо, стараясь заронить зернышко как можно глубже, – я ищу людей, готовых помочь мне кое с чем невероятно важным. Что, если я скажу, что ты мог бы сделать нечто более существенное в честь Каллума, нежели пробежать марафон?

– Ну что ж, очевидно, я бы сказал «да», – ответил он, потягивая пиво.

Кеста оглядела бар.

– У меня такое чувство, что ты и твои друзья хотели бы заняться чем-то более... значимым. На самом деле что-то изменить. Помочь другим, Дэн, так, как вы не смогли помочь Каллуму.

При упоминании имени умершего друга Дэн нахмурил брови. В его глазах, направленных на Кесту, стояла грусть и, как ей показалось, смесь стыда и ответственности. Чувств, которыми она могла воспользоваться.

– Что бы ты сделал, чтобы спасти Каллума, если бы тебе выпал такой шанс? – прощупывала почву она.

Кеста заметила, как он смущен собственными ошибками, как ищет глазами друзей, как вспоминает того, кого они потеряли, свыкаясь с мыслью, что каким-то образом то, что Каллума с ними не было, – его вина. Вина выжившего.

– Что ж, я бы сделал все, если бы был рядом, – проговорил он, уверенный в том, что какой-то придурок банкир вроде него смог бы остановить стаю зараженных и не дать им разорвать его друга на части. – Я бы ринулся на зомби. Я бы дал отпор.

Кеста видела уязвимость под его бравадой, позор, который он чувствовал оттого, что остался в живых.

– Если бы мы все были вместе, думаю, мы бы им показали. Убили б целую кучу, знаешь, и вытащили Калла оттуда.

– Он погиб, потому что был один и вас не оказалось рядом, чтобы его защитить, – продолжала Кеста, позволив своей ладони задержаться на колене Дэна на мгновение дольше допустимого.

– Именно это я и чувствую, – кивнул Дэн, совершая такой эмоциональный прорыв, которым доктор Уоллинг могла бы гордиться. – Кажется, ты читаешь мои мысли.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, лучше, чем ты можешь себе представить, – ответила Кеста, – и именно поэтому я бы хотела предложить тебе шанс действительно что-то изменить. Не бессмысленную жертву. Ты мог бы помочь в моей работе.

– Звучит важно.

– Так и есть. И я бы хотела поговорить тобой о том, каким образом ты мог бы помочь делу. Ради Каллума.

– Что угодно. Я сделаю что угодно.

– Великолепно, – сказала Кеста, извлекая блокнот и ручку из бокового кармана своей куртки. – Я кое-что запишу. Надеюсь, ты не против? Тебе сколько, двадцать семь?

– Вообще-то двадцать девять.

– О, почти подошел к рубежу. Не беспокойся, вот доживешь до тридцати... У тебя есть какие-нибудь хронические заболевания, о которых мне стоит знать, Дэн?

– Например?

– Ну, знаешь, аллергии, проблемы с сердцем, операции, которые провели за последние шесть месяцев?

– Нет, ничего такого, насколько мне известно. Это хорошо или плохо?

– О, это очень хорошо, Дэн. Спасибо. А в семье бывали заболевания крови, инсульты, аневризмы, тромбозы, подтвержденный диабет, онкология в детском возрасте, недавнее воздействие радиации?

Кеста уже представляла себе ряды испытуемых, лежащих бок о бок на полу в адской пасти проекта «Рассвет», где каждый мужчина вносил свой вклад. Каждый – не ради себя, но ради всех остальных.

«Ты принимаешь какие-нибудь лекарства, Дэн?»

«Как ты относишься к змеям, Дэн?»

«А к иглам, что насчет игл? Падаешь в обморок при их виде?»

– Ты задаешь ужасно много вопросов. – Дэн нервно кашлянул.

– Все потому, что мне нужны ответы, Дэн. Это дело жизни и смерти. Национальной безопасности. Твой шанс войти в историю. Шанс испытать лекарство.

И хотя Дэн сообщил ей все инкриминирующие детали своей медицинской истории, ничто не могло подготовить его к столь невероятно тревожному предложению. Он резко отпрянул, будто ожидал увидеть в руке Кесты шприц, словно его уже накачали.

– Лекарство? От зомби-вируса?

Кеста выудила из внутреннего кармана куртки пузырек и подняла его к свету, чтобы он смог прочитать название: «Реаниматор-А».

– Ты мне нужен только на выходные. Ну, может, на неделю. Проведем серию инъекций, все в самых передовых условиях, по последнему слову техники, под строжайшим медицинским контролем, – проговорила она и сунула пузырек обратно в карман. – Ты станешь первопроходцем, Дэн. Ты раздвинешь рамки научных изысканий.

– Ты, видимо, сошла с ума!

– Подумай о Каллуме. Чего бы он от тебя хотел?

– В первую очередь Каллум хотел бы, чтобы меня не укусил зомби, – процедил Дэн. Он начал озираться по сторонам в поисках подкрепления, бдительного друга, которому можно было бы подать сигнал о незамедлительной эвакуации. – Ты же несерьезно?

Кеста чувствовала себя застигнутой врасплох, но оставалась собранной.

– Ты сказал, что сделаешь все, что угодно. В память о Каллуме. Что угодно, чтобы помочь.

– Мой друг уже мертв, – ответил Дэн, поднимаясь на ноги. – Я не стану подвергать себя риску ради гребаной незнакомки. В другой раз, красотка. – Он вытер ладони о джинсы. Его била дрожь.

– Другого раза не будет! – крикнула она ему вслед, но Дэн уже растворился в толпе, слившись с массой мужских тел и, по всей вероятности, сообщая им, что Кесте нельзя доверять. Нужно действовать быстро. Ей нужен еще один шот, дополнительный стимул, который помог бы ей очаровать толпу, хотя именно очарования ей по-настоящему недоставало. Она пробиралась сквозь это болото, протискиваясь в те уголки, что они соизволили оставить незаполненными, используя их куртки, штанины, что угодно в качестве опоры, пока она не отбуксировала себя к бару.

Окликнув бармена, Кеста опрокинула еще одну текилу и повернулась спиной к барной стойке, ощущая, как жар, и свет, и шум волнами прокатываются по ее телу. Она была Дороти из «Волшебника страны Оз», отчаянно желавшей попасть домой, но не было никого, кто бы помог ей, заброшенной в чужое царство, полное тру́сов и железных людей без сердца. Кеста сделала глубокий вдох и шагнула в толпу, чтобы предпринять еще одну попытку.

Что-то зацепило ее за локоть. Не успела она ничего предпринять, как бармен преградил ей путь: как противопожарное одеяло, которое накидывают на объятого пламенем человека. Толпа мужчин начала рассеиваться, будто Кеста была зараженной. За барменом стоял вышибала, терпеливо похрустывавший костяшками пальцев.

– Тебе нельзя вести здесь свои дела. Это частное заведение. А ты домогаешься до моих клиентов.

– Я ничего подобного не делаю! – выпалила Кеста. Она изо всех сил пыталась говорить невозмутимо, хотя сама вся обливалась потом.

– Я вынужден попросить тебя уйти. Эрик, ты не проводишь ее?

– Да, босс.

– Я не хочу уходить. Я не сделала ничего плохого.

– Другие посетители говорили иное.

– Что здесь происходит? – вклинилась в разговор Джесс, обнимая Кесту за плечи одной рукой и подтягивая к себе, готовая защитить. Это был старый приемчик Тима, который был направлен на то, чтобы ее сдержать, когда она теряла над собой контроль и намеревалась кого-то ударить.

– Ничего. Я ничего не сделала.

– Ваша подруга пытается подговорить моих постоянных клиентов на участие в каком-то медицинском эксперименте, – ответил бармен. – Люди приходят сюда расслабиться. А не для того, чтобы на них повесили ответственность за чужие болезни.

Кеста была готова проделать бармену новое отверстие в теле, но Джесс взяла все в свои руки и подтолкнула ее к выходу. Кеста слышала, как Джесс извиняется за ее поведение и говорит что-то о том, что ее подруга находится под невообразимым стрессом на работе. Была разыграна карта «мертвый муж». Но затем до Кесты донеслось ее резкое «да пошли вы все», а затем Джесс устремилась к выходу, через обитый бархатом проем, утаскивая Кесту наружу, на холод.

– Господи, Кеста, что за хрень?! – воскликнула Джесс, с трудом натягивая куртку. – Что на тебя нашло?

Кеста не ответила, поэтому Джесс схватила ее, больно ущипнув под мышкой, и потащила по улице по направлению к Смитфилдскому рынку. Дойдя до огромной чугунной арки рынка на другой стороне дороги и оказавшись на безопасном расстоянии от «Плохих решений», Джесс остановилась, скрестив руки на груди, и снова попыталась урезонить подругу.

– Кеста, чем ты там занималась? – спросила она, демонстративно выпятив бедро вбок; челюсть напряглась, губы плотно сжаты.

Кеста застегнула куртку и попыталась принять непринужденный вид, сунув руки поглубже в карманы. Нащупала визитки, блокнот и флакон-пустышку от «Реаниматора-А», виновато лежавшие на самом дне.

– Кеста!

– Они отложили мои испытания на людях, – ответила она, как будто все это была ее вина. – На три месяца. И даже после они могут заставить нас ждать дольше, прежде чем позволят испытать наш препарат на людях!

Отчаяние Кесты было осязаемым. Она знала, что выглядит маленькой и злой – не хрупкой, Кеста никогда такой не была, – но на грани срыва. Джесс немного смягчилась. Она положила руки на плечи Кесты. Кеста была уверена, что подруга обеспокоена, но в первую очередь на ее лице читалось недоумение. Ее доброта повергла Кесту в еще большее уныние. Джесс ни за что не смогла бы понять, почему на самом деле Кеста расстроена.

– Какое это имеет значение, детка? – мягко произнесла она. – Что такое три месяца, если, подождав, ты получишь ответ, который так ищешь?

– Нам надо перейти к испытаниям на людях, чтобы убедиться, что препарат безопасен, что он работает.

– Но разве испытания на людях не начинаются только после того, как лекарство признается безопасным?

– Да, но кто-то должен стать подопытным кроликом, Джесс.

– Нет, детка, для этого и существуют кролики. И морские свинки. Бедные маленькие засранцы – это же их работа.

– Ты меня не слушаешь, – простонала Кеста, рухнув на тротуар и прислоняясь спиной к воротам, ведущим на рынок. – У каждого нового препарата есть своя экспериментальная фаза. Если мы хотим сделать его безопасным для людей, мы должны его на них протестировать. Кто-то должен стать первым. Кто-то должен быть смелым.

– Да, но, Кеста, ты же слишком многого просишь, тебе не кажется? – сказала Джесс, присаживаясь рядом. – Не думаю, что я бы пошла на такое. А ты?

Кеста позволила Джесс на мгновение обнять себя, и их куртки поскрипывали друг о друга, пока они смотрели через дорогу в запотевшие окна «Бухих решений», где друзья погибших людей доказывали, что они сами все еще живы, тем, что продолжали жить так, будто все нормально, и заказывали очередную порцию выпивки на всех. Тост за тех, кто остался жив.

– Джесс, мне просто очень нужно, чтобы это поскорее закончилось, – вздохнула Кеста. Она почувствовала, как Джесс потянулась к ее руке. Но не успела она произнести хоть слово, как пространство вокруг них вспыхнуло неоново-синим, яркий свет закружил по улице и в итоге залил их обеих. Кесте пришлось прикрыть глаза рукой: она различила двух женщин-офицеров, которые выпрыгнули из патрульной машины всего в нескольких футах от нее. Офицеры направились в бар и исчезли за пологом.

Кто-то вызвал полицию.

* * *

Джесс умоляла Кесту переночевать у нее. Поехать с ней в ее квартиру в Хампстеде, позволить ей – в ее собственной, приводящей в бешенство, неумелой манере – позаботиться о подруге. Джесс сказала, что хочет ее накормить, набрать для нее теплую ванну, закутать в почти новый нежно-розовый кашемировый халат и дать ей поспать подольше, нырнув в сладкие выходные. Бекон и яйца, и тосты, и кофе, и повторы телешоу, в которых все были исступленно счастливы и радостно непочтительны все чертово время, где все шло как надо и совершенно никто не умирал. Никогда.

Джесс сказала, что просто хочет помочь, но Кеста различала в ее словах лишь намек на то, что она не справилась. Что она слишком худая, неосознанно неухоженная, непривлекательно уставшая, угрюмая и крайне, крайне отчаявшаяся. Кесте не хотелось этого слушать, так что она оставила Джесс всхлипывать на остановке, а сама вернулась домой в одиночестве, вытащила свое пуховое одеяло в прихожую, свила подобие гнезда прямо на полу, улеглась в него в одежде, вглядываясь в гостевую спальню, и в конечном счете провалилась в сон под мерное пиканье, издаваемое медицинским монитором, который контролировал сердцебиение ее мужа.

Как и каждое утро с тех пор, как Тима укусили, Кеста наносекунду пребывала в блаженстве неведения, предшествующем кошмару еще одного дня в этом абсурдном не-существовании. Кеста приподнялась на локтях, запутавшись ногами в одеяле, и увидела его: все так же цепляющегося за жизнь, все так же пикающего, наблюдающего за ней. Его пальцы слега дернулись, и он захрипел.

«Доброе утро», – вообразила она его слова.

– Доброе, дорогой, – ответила Кеста, протерев глаза и заметив, что на пальцах остались разводы. – Кто из нас выглядит хуже?

«Ничья, милая».

Кеста со скрипом поднялась на ноги, ее колени не разгибались, в тазобедренных суставах хрустело. Сегодня ей нужно попробовать взять еще немного крови. Может, попытаться что-то съесть. Она потянулась к ремню на джинсах. Подумала, что он ослаб, но это было не так. Просто ремень и джинсы теперь были ей слишком велики. Даже застегнутый на самую первую дырочку, ремень оказался слишком свободным. Кеста поползла было в сторону кухни, как вдруг взвыли общие двери в конце коридора, глухо застучали по полу шаги, чей-то кулак стукнул раз, два и потом в третий раз во входную дверь ее квартиры.

Кеста не двигалась и ждала. Она не дышала. Монитор работал не так громко, чтобы его можно было услышать снаружи. Если она притаится здесь, совершенно беззвучно, человек, стучащий в дверь, уйдет. Она взглянула на Тима. Она хотела спросить у него, что делать.

Звук раздался снова, громче. Гул голосов в коридоре. Значит, два человека, не один. Кеста вросла ногами в пол. Она закрыла глаза и мысленно умоляла визитеров уйти. Альберт не работал по выходным. Альберт знал, что нельзя никого пускать наверх, сперва не спросив ее.

– Миссис Шелли? – позвал женский голос из-за огнеупорной двери. Кеста не шелохнулась. – Миссис Шелли, можете, пожалуйста, открыть дверь? – Затем приглушенный обмен репликами и еще один женский голос.

– Она точно там?

– Ага, паренек на посту консьержа сказал, что она вернулась домой около полуночи.

Новый стук, скорее уж барабанная дробь, раздраженный, ощупывающий, проверяющий, насколько надежна дверь и какова вероятность, что две женщины смогут ее вышибить. А следом – настоящий ужас, подлинный страх, возникающий на пороге, как вампир, только вот у тебя нет выбора, впускать его за порог или нет.

– Миссис Шелли, это полиция. Откройте дверь, миссис Шелли. Нам надо с вами поговорить.

Кесту загнали в ловушку. Пути к отступлению не было. За ее дверью стояла полиция. Она почувствовала, как подкосились колени. Ей требовалось присесть, рухнуть вниз. Она больше ни минуты не могла выдерживать вес собственного тела, несмотря на то, что оно весило гораздо меньше, чем раньше.

В слизистой оболочке ее желудка нарастала, подрагивая, волна тошноты, заболело в диафрагме, у сердца, по изгибам ребер. Кеста задалась вопросом, не так ли ощущается сердечный приступ: такое головокружительное, подкатывающее к горлу, болезненное чувство, которому сопутствует странное желание просто плюнуть на все.

– Миссис Шелли?

«Ты всегда знаешь, что делать».

Но Кеста не знала, что делать. Возможно, она умирала.

Разговор в коридоре, где-то там, в небесном эфире.

– Чувствуешь запах?

– Какой?

Звук, будто кто-то принюхивается, чувство, словно чье-то лицо прижимается к двери, треск рации.

– Так мы уверены, что она дома? Может, стоит доложить, как считаешь?

Потом – шуршание: по полу потащили одеяло; металлический скрежет ключа в замке, скрип открывающейся двери, всего на щелочку. Пара черных запавших глаз, выглядывающих из пустоты.

– О, здравствуйте, – сказала офицер, вздрогнув от неожиданности, и рука настороженно зависла над баллончиком со слезоточивым газом, висящим у нее на бедре. – Вы миссис Кеста Шелли?

Кеста прохрипела, мол, да, это она. Она не могла взглянуть женщине в глаза.

– Вы в порядке, милая? – спросила вторая офицер – выше, старше, доброжелательнее, как мать, которую ничто уже не может удивить. Как будто она уже видела все это раньше. «Только это не так».

– Извините, – выдавила Кеста. – Я спала. А я не сплю. Обычно.

– Я тоже ужасно сплю, – кивнула старшая. – Когда не можешь заснуть, появляется чувство, будто наступил конец света, не замечали?

Кеста на автомате кивнула, прижимаясь к двери, чтобы не дать себе свалиться. Молодая с подозрением смотрела на нее.

– Нам поступило сообщение о словесных домогательствах в баре в Фаррингдоне вчера вечером, – сообщила она.

Кеста склонила голову, прислонилась к двери.

– Мы можем зайти, милая? – спросила старшая, слегка согнувшись, чтобы лучше разглядеть Кесту. – Вы не очень-то хорошо выглядите.

– А мне и есть нехорошо, – всхлипнула Кеста.

– У вас, видимо, похмелье, так? – резко осадила ее молодая офицер, сложив руки на груди так, что у нее оставалась возможность дотянуться кончиками пальцев до баллончика.

«Просто будь честна, Кеста. Просто скажи им правду. Это не причинит вреда».

– Я потеряла мужа.

– О!

Офицеры отступили от нее на шаг, прислонились к стене, давая ей передышку и наблюдая, как она, качаясь и рыдая, прижимается к двери. Одичавшая вдова, маленькая неряшливая бродяжка, застрявшая между одной жизнью и следующей.

– Его укусили, милая? – спросила старшая офицер.

Кеста кивнула. Сам вопрос – «Его укусили?» – словно заклеймил ее раскаленным железом, и Кеста почувствовала в животе жгучую боль.

– Могу я войти и приготовить вам чашечку чая? Убедиться, что вы в порядке?

Офицер была добра к ней. Офицер хотела помочь. И в эту секунду огромная часть Кесты, такая уставшая, такая истрепанная, так мало теперь похожая на человека, захотела пустить ее и дать разобраться со всем, что она натворила. Дать приготовить ей чашечку чая.

– Все в таком беспорядке, – призналась Кеста. – Мне очень стыдно.

– За что, милая?

– За все. Вы себе и представить не можете.

Полицейские обменялись взглядами. Старшая кивнула, и молодая тяжело протопала по коридору, бормоча что-то в свою рацию. Кеста услышала грохот в шахте лифта и звонкое динь, оповещающее о прибытии кабины, которая унесла офицера с собой вниз.

– Послушайте, милая, – начала офицер, роясь в кармане своей светоотражающей куртки, – сбиться с пути – это вполне объяснимо. Скорбь может сводить с ума. Я сама такое видела. Но вам нельзя бродить и срываться на мужчин в барах.

Кеста покачала головой, зашаталась, губы задрожали – она пыталась снова не заплакать. И вдруг:

– Я так разозлилась на них.

– Из-за чего?

– Из-за того, они живы.

Рука офицера пробралась в дверную щель и легла на плечо Кесты. Лежала она недолго: женщина нащупала кости, выпиравшие изнутри, почувствовала почти высохшие мышцы, ощутила смерть под кожей.

– Я понимаю. Чертовски паршиво, когда у мира хватает наглости вернуться к норме. Послушайте, милая, мы пришли сюда только затем, чтобы вернуть вам банковскую карту. Вы оставили ее в баре прошлой ночью.

«Вот как».

– Никто из мужчин не захотел подавать заявление. Они просто были сбиты с толку. Большинство из них были пьяны в той или иной степени и болтали что-то об испытаниях препаратов или чем-то подобном. Сказали, что вы хотели обратить их всех в зомби, что-то в этом роде. Как по мне, звучит немного надуманно.

Кеста кашлянула. Она постаралась сделать так, чтобы ее голос звучал удрученно, убедительно.

– Я слишком много пью. Это уже становится проблемой. Обещаю, я в себе разберусь. Извините.

– Знаете, есть те, кто может помочь вам справиться с горем. Просто люди бывают настоящим дерьмом. Они не всегда замечают, что вам требуется поддержка. Конечно, неправильно, что о ней приходится просить. Но в вашем случае, милая, думаю, все-таки стоит.

Тело Кесты держалось до тех пор, пока она не услышала, как офицер шагнула в лифт и двери закрылись за ней. Последнее, что донеслось до ее слуха, прежде чем она упала в обморок в прихожей, – щелчок захлопнувшейся двери в ее квартиру.

Глава двадцать пятая

Доктор Уоллинг сняла очки и, как всегда, закусила дужку. Кеста прежде никогда не попадала в неприятности. Ее никогда не задерживали в школе после уроков в качестве наказания, ни разу не останавливали, не обыскивали, не допрашивали полицейские. Она никогда не садилась за руль пьяной. Никогда не крала.

«Нет, крала», – поправила она себя, вспомнив массу медицинских принадлежностей и рецептурных лекарств, которые она переправляла к себе домой. Никогда не была поймана на краже.

Джесс записала ее на прием. И после того, как она вела себя в «Бухих решениях», Кеста понимала, что эта встреча – обязательная. У нее не было другого выхода, кроме как пойти. Она следила за тем, как участники ГПЗА один за другим выходят из комнаты для встреч в дальней части больницы на улицу, где она ждала, и, когда доктор Уоллинг увидела ее и поманила пальцем, Кесте показалось, что она-таки попала в неприятности.

– Давно не виделись, – начала доктор Уоллинг.

– Всего несколько недель, – отозвалась Кеста, хотя не могла вспомнить, когда последний раз была на терапии.

– Вообще-то четыре месяца.

Кеста слегка пожала плечами, но движение вышло еле уловимым. Какой смысл пытаться опровергнуть неопровержимое? Ее отвлек новый постер в комнате: тошнотворный, в пастельно-голубых и желтых тонах, изображающий радостного утенка.

Кеста представила, как заживо утопила бы этого утенка в миске с супом и съела бы его под салфеткой в темноте, как раньше делали французы с овсянкой.

Доктор Уоллинг скрестила ноги и водрузила очки на лоб. Она с участием склонила голову набок, и очки слегка съехали. Кеста улыбнулась, внутренне находясь на грани истерики, размышляя о том, как тяжело будет сохранить серьезное лицо, если очки вдруг сами по себе предпримут попытку вырваться на свободу.

– Увидели что-то смешное?

– Ничего, извините. Утенок.

– Итак, в чем же причина того, – спросила она, – что вы пропустили так много встреч группы поддержки? – Доктор Уоллинг редко добавляла часть про зомби-апокалипсис, не очень-то соотнося себя с этой темой, предпочитая сугубо терапевтический аспект.

Кеста пыталась заготовить достаточно убедительную отговорку. Она подумывала свалить всю вину на утечку из лаборатории и сослаться на то, что ее поместили в карантин; думала о том, чтобы скинуть ответственность на изменения в ее графике работы на проекте. Но в этот момент, лицом к лицу с хорошим врачом, она растерялась.

Кеста теребила старую салфетку, которую принесла с собой в качестве реквизита.

– Просто я обнаружила, что мне очень, очень тяжело... говорить, вот и все. Я не люблю говорить об этом. Я не хочу говорить об этом. Потому что я с этим живу. Все время.

– О, Кеста, – сказала доктор Уоллинг, качая головой, – люди здесь делают большие успехи, вы знаете об этом? То, что произошло, – ужасно, и ужасно для каждого члена группы. И нам всем пришлось погрузиться в новые глубины скорби. Но люди наконец-то начинают учиться жить с потерей и двигаться дальше. Все, кроме вас.

Кеста опустила взгляд на колени, потом подняла его к потолку. Как она упустила из внимания этот вентилятор, тихо жужжащий над ней? Она закрыла глаза и подумала о том, как он слетает ко всем чертям, с грохотом падает ей на голову и раскалывает ее череп.

– Разговоры помогают.

– Да, я знаю, вы постоянно об этом говорите.

– Потому что это правда. Разговоры помогают, Кеста.

– Они не помогают мне.

Доктор Уоллинг решила сменить тактику. Она выловила миниатюрную бутылочку водки из распахнутой сумки у своих ног.

– А это помогает? – спросила она, тыча под нос Кесте своим скромным, не допускающим споров реквизитом, как распятием, приготовленным для экзорцизма. – Это помогает больше, чем разговоры?

Кеста пожала плечами. Под правым глазом начало подергивать. Она грубо потерла это место пальцами.

– Лично я бы сказала – да. Да, помогает.

– Ну, Кеста, а как профессионал я была бы вынуждена не согласиться и сказать «нет». Нет, совсем не помогает. Алкоголь – не ответ.

– Целиком и полностью зависит от вопроса. – Кеста постаралась перевести все в шутку, но жесткость, появившаяся на лице доктора Уоллинг, ясно давала понять, что время для шуток давно прошло. – Извините, – пробормотала Кеста. – Справляюсь как могу.

– И как же именно? Вкалывая до седьмого пота?

– Да.

– И как вы думаете, чего вы добьетесь, работая без устали, Кеста? М?

Доктор Уоллинг отказалась от утешающего тона. Она чеканила каждое слово, и они слетали с ее губ моментально. Ее манера стала резкой и решительной – так кто-то мог говорить с собакой, которую никак не удается отучить гадить в доме.

– Работа не вернет вам вашего мужа, вы это понимаете?

Кеста ничего не ответила, поэтому доктор Уоллинг поднялась с кресла и присела на корточки, положив ладони Кесте на колени.

– У вас есть хорошая подруга в лице мисс Стрит, – продолжила она, – я имею в виду в лице Джесс. Она очень за вас беспокоится; она была в полном раздрае, когда позвонила мне. Из-за того, что вы нестабильны. Из-за того, что вы много пьете. Это просто ужасно. Вы пропускаете людей через эмоциональную мясорубку, Кеста. Людей, которые заботятся о вас. Если вы не желаете справиться ради себя, по крайней мере, попытайтесь ради них. – Доктор Уоллинг сжала колено Кесты, словно пыталась расколоть грецкий орех. – Тим хотел бы, чтобы вы были счастливы.

– Да откуда вам, черт возьми, знать, чего хотел бы мой муж? – не сдержалась Кеста, и накопленная за многие месяцы желчь выплеснулась на доктора за то, что она имела безрассудство вести себя так, будто знала Тима лично.

Доктор Уоллинг вздрогнула и отпрянула, как была, на корточках. Она уставилась на Кесту.

– Кажется, этого так и не произошло, – проговорила доктор Уоллинг, качая головой. Ее голос стал пустым и безэмоциональным. – Вот что я думаю. Вы так и не приняли, что его больше нет, так? И, какой бы ни была цена, мне кажется, вас не стоило допускать к работе на проекте «Рассвет», только не с вашим прошлым.

Доктор Уоллинг, казалось, пожалела, что произнесла это вслух, словно ее слова были богохульством или заклинанием. Она неловко поднялась на ноги и вернулась на кресло, где начала протирать стекла очков рукавом блузки. И только когда тишина между ними начала стенать, она призналась:

– Джесс мне рассказала.

Она шмыгнула носом; она не была в состоянии скрыть своего беспокойства – и не столько за Кесту, сколько при мысли о том, что кто-то из проекта может прийти за ней и запихать ее, связанную, в кузов фургона.

– Она сильно переживала за вас, Кеста. Она не хотела предавать ваше доверие. Она этого и не сделала, как и не сделаю я. Вы можете мне доверять.

Кеста не могла доверять доктору Уоллинг. И, как она и боялась, она не могла доверять Джесс. Секрет был слишком велик, чтобы хранить его в одиночку. Она помотала головой и упрямо вздернула подбородок.

– Я прошла все необходимые проверки. – Кеста сжала скомканную салфетку, как резиновый мяч-антистресс. – Я в порядке.

– Кеста, серьезно, вы не считаете, что очень безответственно нанимать человека, переживающего такое острое горе, для работы над критически важным проектом? С эмоциональной точки зрения я не удивлена, что для вас это оказалось непосильным. – Она резко прервала себя, словно просчитывая особенно ловкий шахматный ход, и понизила голос: – Как умер ваш муж, Кеста?

– Его укусили.

– Да, разумеется, но... послушайте, каждый человек в группе способен воспроизвести это событие в мельчайших подробностях... – Доктор Уоллинг поднялась, и тень, которую она отбрасывала, легла таким образом, что затемнила линзы ее очков, стирая маленькие поросячьи глазки и заменяя их на черные квадраты. – ...Но вы не можете, не так ли? Почему?

Доктор Уоллинг старалась вывести ее из себя. Довести ее до предела, и ради чего? Чтобы у нее появился повод подать официальную жалобу против Кесты в проект? Нужно оставаться спокойной и пережить эту сессию, а потом она уйдет. Уйдет и не усугубит свое положение.

– Как это произошло?

У Уоллинг не было права удерживать ее здесь, но если Кеста с криками выбежит из кабинета, если она по-настоящему взбесит доктора, эти бессмысленные, надоедливые вопросы ни за что не прекратятся. Кеста смертельно устала манипулировать своей скорбью, чтобы смягчить чувства других людей по отношению к себе, таких людей, как доктор Уоллинг, которые не имеют ни малейшего представления о том, что это такое – жить с непрекращающейся болью.

– Это как жить в «железном легком»^[31], – произнесла она. Ее колени дрожали, как и руки.

– Что «это», Кеста?

– Скорбь. Если я остаюсь внутри нее, я могу дышать. Могу функционировать. Мне не нужно двигаться дальше, потому что я этого не хочу. Я не могу. Если я пытаюсь выбраться наружу, пытаюсь поговорить о том, что произошло, – появляется ощущение, будто все в моем теле начинает стягиваться. Я не могу выдохнуть. Не могу сделать следующий вдох.

Доктор Уоллинг пододвинула свое кресло поближе к Кесте. Они сидели, колено к колену, доктор – неподвижно и задумчиво, в то время как ноги Кесты были неудержимы, непроизвольно подергивались. Она пыталась успокоиться, положив на колени ладони, отчаянно стараясь не зарыдать.

«Боже, мне нужно отсюда выбраться».

– Расскажите, как это произошло.

Доктор Уоллинг положила руки Кесте на бедра.

– Его укусил зараженный ребенок, когда мы ходили за покупками, – ответила Кеста, – и прежде чем вирус начал развиваться, прежде чем он начал меняться, он сбежал от меня.

– Чтобы вы не заразились.

– Полагаю, что так. Так что я не знаю, как все закончилось, доктор Уоллинг, потому что... потому что он хотел уберечь меня от этого знания. Я знаю только, что, когда его укусили... это был последний раз, когда я видела своего мужа.

– Это был величайший акт любви. Он пожертвовал собой, чтобы спасти вашу жизнь.

– Я бы хотела, чтобы меня тоже укусили. Хотела бы тоже умереть. Не думаю, что кто-то еще в группе хотел бы умереть так же сильно, как этого хотела бы я. Но как есть. Работа дает мне иллюзию жизни. И я пью слишком много, но это единственное, что у меня есть.

– У вас есть друзья. Есть Джесс.

– Вы же видели, как ее пугает горе? Такова его суровая правда. От нас ожидают, что мы обеззаразим его, не так ли, доктор Уоллинг? Сделаем его не таким радикальным для других, чтобы они чувствовали, будто поддержки, которую они нам предлагают, достаточно, хотя это не так.

«Если честно, в том, чтобы выговориться по-настоящему, больше катарсиса, чем в обычной болтовне», – подумала она.

– Мне не хочется общаться с друзьями, доктор Уоллинг. Я не хочу двигаться дальше. Я не хочу ехать в отпуск или искать новое хобби. Я только хочу вернуть Тима. И если это совершенно невозможно, значит, я не хочу вообще ничего. Я просто гляжу в пустоту и жду, когда смогу присоединиться к нему.

Впервые с тех пор, как ее принудили пойти на терапию, Кеста преуспела в том, чтобы заставить доктора Уоллинг почувствовать вину за заданный вопрос. Уоллинг крутила в руках очки, потом – волосы, и, наконец, брючины, в свою очередь преуспев в том, чтобы показать, насколько ей неуютно в собственном теле. Даже она, лицензированный консультант, уполномоченная ставить красивый титул перед своей фамилией, не имела ни малейшего представления о том, как справляться с горем, въевшимся так глубоко.

– Неужели правда есть препарат, достаточно перспективный для испытаний? – наконец задала вопрос она.

– Вы же знаете, я не могу вам сказать, – покачала головой Кеста. – Все, что вам нужно знать: это сопряжено с колоссальным риском и чертовой кучей бюрократии.

– Могу себе представить. Но откуда такая спешка, Кеста? Зачем хватать ничего не подозревающих мужчин в баре и предлагать вколоть им нечто, что вам даже из лаборатории выносить нельзя?

– Флакон был пустой. Просто реквизит, – приглушенно отозвалась она, – но мне нужно, чтобы все поскорее закончилось, потому что тогда, быть может, я смогу двигаться дальше и зажить своей жизнью. Пока же...

– Пока ваш муж умер зря, – закончила за нее доктор.

– Вероятно, да.

– Кеста, вы знаете, это не ваша вина.

– Знаю, что не моя.

– Рано или поздно вам придется простить себя. В противном случае это будет мучить вас до конца жизни. Вам надо отпустить эту ситуацию.

– Я не могу.

Глава двадцать шестая

Судьба бьет, как молния в жару. Когда мы меньше всего этого ожидаем, расслабленно двигаясь по жизни, когда перестаем быть настороже. Мы спотыкаемся, неподготовленные, неспособные в нужный момент собраться. В то мгновение, когда все происходит, становится уже слишком поздно возвращаться по своим следам и что-то исправлять. С той маленькой девочкой ровно это и произошло.

Дни снова становились обнадеживающе обыденными. Спрятавшиеся в закрытых помещениях бледные лондонцы, что на протяжении пяти недель задерживали дыхание, отваживались наконец робко выходить на широкие просторы города, моргая от солнечного света, с благодарностью наполняя легкие свежим воздухом. Тот конкретный день, четверг в начале мая, принес с собой не соответствующую сезону погоду, которая обманывала, заставляя поверить, что наступило лето, благоухающее и милостивое. Темза текла как ртуть под солнечными лучами, и небо было оптимистично голубым, каким его давно никто не помнил. Но для лета еще было слишком рано.

Они едва не споткнулись об нее – она лежала прямо на дороге. Тим вернулся – так похоже на него. Кеста бы оставила ее на земле и продолжила свой путь; ребенок был чьей-то чужой проблемой, а они вдвоем были уже ужасно близко к дому: решили выйти в супермаркет в конце улицы только потому, что выглянуло солнце и они просчитали риски.

– Тим, не трогай ее!

– Мы не можем просто оставить ее здесь. Она такая крошка! – сказал он, не дожидаясь ответа. Он опустился на колени к ребенку прямо посреди Уоппинг-лэйн, передав Кесте их покупки: нежная рука легла на кукольное плечико; успокаивающий голос спросил, знает ли она, где находится, все ли с ней в порядке.

– Тим, прошу, отойди от нее.

Он откинул рыжеватые локоны с лица, чтобы лучшее ее рассмотреть, обеспечить приток воздуха. Кеста увидела, как он дернулся, и ее сердце ухнуло вниз. На его лице читались изумление и ужас, когда он резко отдернул руку, прижимая ее к себе, а рыжеволосая девочка скорчилась на мостовой. Он поднял глаза на Кесту. Они оба знали, что произошло и что произойдет.

Почему они этого не предвидели? Почему он ее не послушал? Почему они не остались дома?

Они бежали в квартиру молча, бросив пакеты рядом с дергающимся ребенком. Тим сжимал левую руку правой. Сердце и желудок Кесты сжимались, вызывая у нее приступ первобытной тошноты. К тому времени, как они добрались до дома, Тим покрылся потом. Огромные пятна проступали сквозь рубашку. Он дрожал.

– Это всего лишь царапина, – заявила Кеста, осмотрев рану на его большом пальце. И это так и было: всего лишь небольшой укус, совсем не то, на что они, как Кеста знала, были способны, если по-настоящему хотели. – Может, вирусная нагрузка небольшая. Может, вирус не распространится, – солгала она.

– Мне нельзя здесь находиться, – произнес Тим, пока Кеста закрывала входную дверь.

Он не сказал ни слова, наблюдая, как в прихожей его жена придвигает к двери приставной столик, баррикадируя их внутри. Он хранил молчание, когда она отвела его в гостевую спальню – несмотря на то, что гости останавливались в ней редко, комната неизменно ждала их, уютная и приветливая: подушки взбиты, наволочки на декоративных подушечках разглажены. Он беспомощно разинул рот, когда она вышла, а затем вернулась с одним пледом, который постелила на полу у батареи, и парой розовых пушистых наручников, которые Джесс купила им в качестве свадебного подарка. Тим не произнес ни слова, когда она поцеловала его в последний раз, потому что от Кесты у него всегда захватывало дух. Он не протестовал, когда она заставила его опуститься на колени и приковала к радиатору за зараженное запястье.

Тим ничего не говорил, ничего не делал, ничего не предлагал, потому что его поглотил страх.

Кеста всегда знала, что делать. Она поймет, что делать и сейчас. Он доверил ей свою жизнь. Когда его сознание начало замутняться, когда нейроны затухали и отключались один за другим, Тим почувствовал, как замедляется биение его сердца, как пульсируют его органы, глубоко и сильно, почти полностью прекращая работу. Усталость, доходящая до самого костного мозга, утягивала его в вечный сон. «Кеста поймет, что делать», – в последний раз подумал он.

Кеста не знала, что делать. Она действовала инстинктивно. На адреналине. Тима укусили. Он умрет. Но потом вернется. Изменившимся. Ей просто нужно обезопасить его. Со всем остальным она разберется позже. Сильный стресс заостряет разум до состояния бритвы, как ничто другое. Пока Тим лежал в гостевой спальне, хрипя и скрежеща зубами, как бешеная собака, а ноги его молотили по полу – как она считала, в агонии, она думала только об одном: как ей его спасти?

Кеста почувствовала слабость. «Ты в шоке, – сказала она себе. – Не поддавайся. Выиграй немного времени». Она бросилась на кухню и взяла из холодильника шоколадный батончик, который съела за три больших укуса. «Тебе нужен сахар, или ты отключишься». Она налила стакан воды; половину пролила, остальное – проглотила залпом. Нащупала свой пульс. Он был невероятно высоким, сердце вырывалось из груди. Бах, бах, бах! Ее всю трясло.

«Соберись, Кеста. Только тебе это под силу». Она сделала несколько глубоких вдохов, каждый – немного глубже и не такой рваный, как предыдущий. Она вернулась в гостевую спальню и увидела, что Тима стошнило на пол густой черной субстанцией. Она разберется с этим позже. Тим лежал на спине, задыхаясь, воздух с хрипом входил и выходил из его горла, из его рта, этого прекрасного рта, этих мягких губ, которые она надеялась целовать до конца своей жизни, – теперь они были широко открыты, челюсть отвисла.

«Господи боже, нет!»

Она зажала собственный рот обеими руками, чтобы не закричать.

«Что мне делать, что же мне делать?»

Кеста села на пол рядом с Тимом. Она держала его за руку. Она говорила ему, что все будет хорошо. Она наблюдала, как он умирал, чувствовала, как последний выдох покидает его тело. Все, что она так любила в нем, исчезло. Она смотрела на тело своего мертвого мужа. Она осталась одна – или останется до тех пор, пока он не вернется. Пока не вернется к ней.

«Одна».

Мысль металась в ее голове, пока не осела где-то в районе лобной доли. Никто не знал, что произошло. Никто не видел, как они вернулись домой. Никому не нужно знать, что он здесь.

Кеста тихо выскользнула в прихожую и отодвинула приставной столик от входной двери, открыла ее и на цыпочках вышла в общий коридор. Она прокралась по главной лестнице и спустилась в вестибюль их блока. Воспользовалась брелоком-ключом, чтобы открыть электронные двери, и вышла во двор. Небо было таким же голубым, как и раньше, но теперь в воздухе отчетливо ощущался холодок. Кеста пробралась мимо поста консьержа незамеченной, выскользнула через главные ворота и оказалась в Уоппинге. И тогда она побежала, толкая себя вперед, пока не перешла на спринт, пока не помчалась по улице быстрее, чем когда-либо в жизни, быстрее даже, чем тогда, когда ее преследовали они – еще в самом начале, когда она не умела их выслеживать, охотиться на них и прятаться, когда их становилось слишком много, чтобы можно было дать им отпор. Она пронеслась мимо кофейни с выбитыми окнами, прохрустев по ковру из осколков стекла.

Мимо древнего паба с самодельной баррикадой из ДСП и пустых пивных кегов, связанных веревкой. Мимо итальянского ресторана, в котором его же работники поселились с началом эпидемии, чтобы присматривать друг за другом, и все семеро заперлись в единственной комнате над залом. Мимо католической церкви, погребенной за запертыми на висячий замок воротами, укрепленными поддонами и мусорными баками, чтобы зараженные не пробрались внутрь. Мимо начальной школы, игровая площадка которой по-прежнему была усыпана брошенными игрушками и играми, которые уже никогда не будут выиграны.

Кеста бежала по своему обезображенному району, впитывая его боль с каждым шагом, пока не добралась до входа в метро и двух солдат, дежурящих возле него с винтовками в руках. Она бросилась перед ними на колени и взвыла: в ее крике смешались и ярость, и страх, и паника, и скорбь.

Две красные точки впились в лоб Кесты.

– Прошу! Не стреляйте! – закричала она. – Это мой... Тим. Мой муж. Они добрались до моего мужа. Мой муж мертв!

Глава двадцать седьмая

У Тима была тяжелая ночь. Из глаз пошла кровь, как тогда, когда его только укусили. Несколько часов Кеста провела на грани истерики, думая, что каким-то образом заразила его повторно, потому что все его симптомы вернулись, чтобы взять реванш.

Пока он лежал, содрогаясь и стеная, а его лицо вытягивалось, складываясь в неестественные гримасы, будто лицевые кости двигались, подобно тектоническим плитам, она предположила, что, возможно, функции вируса уже усилились и она занесла новый модифицированный штамм домой на руках или на подкладке сумки и передала его Тиму через касание. Это было своего рода безумие, проявление ее паранойи, поскольку Кеста винила себя вообще за все. Она урвала час беспокойного сна, но к четырем уже была на ногах.

Квартира казалась свежей, будто была наполнена утренней росой, вероятно из-за того, что она оставила окна открытыми – хотела так унять жар Тима. У нее не было возможности поцеловать его перед уходом, поскольку стыд не позволил ей зайти в комнату. Но она видела его, видела, как он поднимал и опускал свободную руку, один, два, три раза, будто приветственно кому-то махал. Или подавал сигнал о помощи. Она оставила дверь в его комнату незапертой.

Кеста не думала. А учитывая, что обычно она мыслила со скоростью сто миль в час, постоянно просчитывая свои решения, изменяя их и анализируя, – следствие необходимости беспрестанно планировать каждый последующий шаг, потому что ты сомневаешься во всем, что делаешь, и даже в том, кто ты есть, во всем, кроме двух столпов своей жизни: любви и науки, – ее голова была тяжелой, словно она была пьяна.

Кеста брела мимо лондонского Тауэра куда медленнее, чем обычно, ее руки безвольно висели по бокам, она почти не смотрела вперед. Если бы не акры бесконечных бетонных мостовых да сверкающие офисные здания, город казался бы таким же безлюдным, каким мог бы быть в любой момент за последнее тысячелетие. Город был в ее полном распоряжении, так что она представила себя единственной выжившей. Казалось, именно этого она заслужила – окончить свои дни, будучи изгнанной живыми.

Рассвет называют золотым часом. Возможно, из-за лучезарного света зари. Может, потому что грядущий день лежит перед тобой, распростертый, нетронутый, готовый принять любую форму. Или потому что в этот крошечный отрезок времени между ночью и днем случается настоящая магия. Этим утром, несмотря на янтарное свечение, мерцающее над рекой, на открытое небо, разгорающееся до глубокого синего, и на всепоглощающее спокойствие, Кеста не чувствовала ничего, кроме непреодолимого ужаса. Она опасалась этого дня еще до того, как наступил рассвет, потому что слишком многое могло пойти не так.

Еще не было семи, когда она добралась до кампуса на станции «Стрэнд». Она приложила свой ключ-брелок на входе (раздался писк), затем поставила сумку в лоток, который отправился в разинутую пасть рентгеновского аппарата. Мельком увидела лишенное цвета изображение, содержимое ее сумки в разрезе: ключи, кошелек, скомканная запасная футболка. Она представила себя в компьютерном томографе и свой внутренний мир, который открылся бы, если бы она легла туда для осмотра. Человек, разрезанный пополам: самые глубокие слои плоти, мышц и сухожилий обнажены, изрешетившая ее тело вина также выставлена напоказ.

«Предательство пациента дало метастазы. Крошечные затемнения по всему организму».

– Хорошего дня, – сказал охранник, махнув ей рукой, чтобы проходила.

В помещениях уже кипела работа. Двое мужчин в защитных костюмах прошли мимо нее по коридору, когда она направлялась в раздевалку. Наверное, менялась смена.

Вдруг она осознала, как, должно быть, выглядит: волосы грязные, растрепанные, свисают патлами. Она вообще смотрела на себя в зеркало с прошлого вечера? Кеста сильнее вжалась в стену и ускорила шаг. Наконец, она вошла в раздевалку и бросила сумку на пол. Покопалась в ней, нашла расческу, провела ею по волосам, собрав их сперва в хвост, а затем – в пучок. Кожное сало отлично зафиксировало прическу.

Она уже собиралась переодеться в рабочую одежду и натянуть на голову пластиковую шапочку, когда заметила свое отражение в свежевымытых зеркалах. Кожа вокруг глаз воспалилась, за ночь на щеках, казалось, проступили новые капилляры и зигзагами растянулись от подбородка к вискам, ярко выделяясь на фоне припухшей кожи. Недостаток сна, избыток выпивки. Белки глаз – розовые. Вся кровь в ее теле, видимо, поднялась к поверхности, будто Кеста готова была вот-вот взорваться.

Двери распахнулись, и вошла Кук.

– Кеста, еще так рано. Я не думала... – Она осеклась, сорвала с лица маску и прижала ее к груди одной рукой, а другую протянула к Кесте. – Кеста, Лив не справилась.

Фраза, которую люди используют, чтобы избежать мрачной реальности смерти. «Не справилась». Словно жизнь – это вечеринка, которую ты организовал, а кто-то не справился вовремя с работой и потому не смог прийти.

Кеста ощутила безграничную печаль, которая потянула ее за руки и за ноги, прижала к полу. Она ухватилась за раковину обеими руками. Сделала глубокий вдох и повернулась к Кук.

– Отведи меня к ней.

Лив лежала на боку на металлической каталке. Она уже остыла, но еще не окоченела. Кеста просунула руку в перчатке под живот обезьянки. Другой придержала ее голову и притянула к себе, укачивая, как ребенка. Затем заплакала. Громкие, идущие из самого нутра всхлипы вырывались из ее груди, слезы бежали по лицу под маской. Лив боролась так яростно, так храбро, ради чего-то, что она никогда не сможет постичь, – и зачем?

Если бы не остальные присутствующие в комнате: Кук, которая пыталась утешить ее, поглаживая по спине, и Дадли, сидевший в углу, сгорбившись, опустив голову на руки и уронив планшет на пол, – полный беспорядок свидетельствовал о том, сколько усилий они приложили, чтобы реанимировать обезьянку, – Кеста продолжала бы рыдать до бесконечности.

Лив была мертва. И то, что вкололи Лив, получил и Тим.

– Она была в порядке примерно до девяти, а потом началось резкое ухудшение, – сообщил Дадли, неловко стоя на месте – он согнулся пополам, совершенно разбитый. С хрустом выпрямился, подошел к ним. – Она словно не могла сделать вдох, а потом... – Он осекся и положил руку Лив на спину, и они с Кестой притворились, всего на секунду, что Лив все еще дышит, хотя на самом деле чувствовали, как поднимается и опадает под влиянием горя грудная клетка Кесты. – Мы сделали все, что в наших силах, чтобы спасти ее.

Кеста взглянула на него поверх маски. Его глаза были воспаленными.

– Что с ней будет? – спросила Кеста, хотя уже знала ответ. Ей нужно было, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность за происходящее, сказал ей, что делать, потому что ее мозгам уже нельзя было доверять – они перестали работать беспристрастно.

– Нам нужно понять, что произошло. – Он говорил с ней очень мягко. – Нужно сделать вскрытие, но я проведу его сам. Я позабочусь о том, чтобы в итоге все выглядело так, будто ничего и не было.

– Я уже уточнила у Лундина, можем ли мы ее похоронить, – подала голос Кук, шмыгнув носом, сдерживая собственные слезы. – Вроде он не увидел в этом проблемы, хотя в документах нам все равно придется отметить ее...

«Как утилизированную. Как кремированную». Кеста знала, о чем думала, но что не могла произнести вслух Кук. Образцы, как человеческие, так и животные, необходимо было уничтожать. Они были заражены. Их нельзя вернуть отправителям, нельзя сохранить или увековечить хоть каким-то образом, ни ради науки, ни как символ того, что было потеряно. Кеста вспомнила маленькую полку с диковинками в больнице: легкое и эмбрион, застывшие во времени. Она зажала одну лапку Лив между обтянутыми латексом пальцами и представила мягкую шерстку и хрупкие косточки – ей так хотелось коснуться ее по-настоящему.

– У тебя есть версии, – обратилась она к Дадли, – что могло ее убить? Хоть какое-то предположение, что не так... с тем, что мы ей дали?

Дадли обессиленно привалился к каталке.

– Я знаю только, что нам нужно больше времени на совершенствование «Реаниматора», что ему нужна стабилизация, – вздохнул он. – «Реаниматор-С» подает некоторые надежды. Я объединил ослабленный штамм вакцины от желтой лихорадки 17D с гликопротеинами; в конечном итоге это может стать компонентом вакцины против геморрагических лихорадок.

Но время – единственное, чего у Кесты не было.

– Мы внимательно следим за показателями «Дейва», – продолжил Дадли. – Есть признаки ухудшения и его состояния. Я подумываю дать ему модифицированное лекарство, но прежде нам надо убедиться, что он достаточно стабилен.

– Я полагаю, сегодня мы вполне можем справиться без тебя, – сказала Кук заботливо. – Что вы думаете, доктор Кэринг? Может она пойти домой? Обойдемся без нее?

– Да, – ответил чей-то голос вместо Дадли. Это был Лундин. Он вошел в комнату незамеченный. – Мы справимся без Кесты. Она отстранена на неопределенный срок. – Лундин подошел к ней, но остановился, увидев у нее на руках Лив. Кеста прижала обезьянку к себе ближе.

– Ларс, в чем дело? – уточнил Дадли, защитным жестом обвивая плечи Кесты одной рукой. – Мы все только что пережили ужасное потрясение.

– Не только вы, – отрезал Лундин, не сводя глаз с Кесты. – Расскажете им сама или рассказать мне, Шелли?

– Я понятия не имею, о чем вы, – запнулась Кеста, и это даже не было ложью, потому что она правда не понимала. Она не могла думать ни о чем другом, кроме Тима, который умирал в одиночестве своей комнаты.

– Лаборатория во Флориде подала на нас жалобу во Всемирную организацию здравоохранения. Я весь день отвечал на звонки, пытаясь оправдаться и объяснить, почему мы скрыли информацию о связи с БТВ. Почему мы не проинформировали другие регионы о потенциальном риске распространения среди людей новой зоонозной болезни.

Все взгляды теперь были устремлены на Кесту. И Кеста понимала, что грядет.

– Ваш эксперт по змеям живет во Флориде. И он забил тревогу. Так что благодаря вам покров секретности, призванный защитить всех, кто здесь работает, был сорван, и теперь наша работа выставлена на всеобщее обозрение и тщательное изучение. Теперь нам придется поделиться нашими наработками. И мы потеряем преимущество. У меня нет выбора, кроме как освободить вас от ваших обязанностей.

– Лундин, будь благоразумен. Ты не можешь уволить Кесту! – взмолился Дадли.

– Прошу, Ларс. Рано или поздно это все равно бы всплыло, – подхватила Кук.

– Вы не можете меня уволить, – сказала Кеста, понимая, что у нее осталась единственная карта, которую она могла разыграть, – потому что, если вы это сделаете, я расскажу ВОЗ, чем вы тут на самом деле занимаетесь. Я знаю все о настоящей причине существования проекта «Рассвет». Мы все знаем. Не думайте, что, выйдя отсюда, я не направлюсь прямиком к газетчикам с рассказом о ваших незаконных исследованиях.

– Вы ничего подобного не сделаете, Шелли, – выплюнул он, – потому что вы подписали соглашение о неразглашении. Если вы предадите все огласке, вмешаются власти. Вас задержат без необходимости предъявления обвинения. Вы будете сочтены угрозой национальной безопасности. Мне даже не придется объяснять, почему я велел вас арестовать.

– Вы не можете меня уволить. Я готова умолять вас, если придется. Мне нужно продолжать работу. Нам всем нужно продолжать! Чтобы лекарство...

– ...вышло удачным? Ну, Шелли, вы не хуже меня должны понимать, что если мы добьемся прорыва в разработке препарата, то только потому, что были готовы идти на неприятные риски во имя научных открытий. Я закрыл глаза на ваше первое нарушение, когда вы нашли связь с БТВ. Спокойно отнестись ко второму – значит обесценить все, над чем мы тут работаем. А теперь – идите домой.

Все еще баюкая в руках мертвую обезьянку, Кеста бросилась на Лундина и остановилась, только когда он был вынужден неуклюже отступить. Взбешенный, он прижался спиной к стене лаборатории и, пошарив по ней рукой, нажал на тревожную кнопку. Оглушительный вой сопровождался повторяющимися вспышками неоновых огней. Ужасающий шум вздымался и обрушивался вниз, как машинка на американских горках, отправляющаяся в свободное падение. Не успела Кеста понять, что происходит, как два человека влетели в лабораторию и схватили ее, вырывая Лив из ее объятий. Она кричала, пока ее тащили по коридорам, наверх и вон из помещений проекта «Рассвет», а потом выбросили на улицу. Она сидела, задыхаясь, на тротуаре, в ярком утреннем свете, вытирая грязь с рук. Ее сумка осталась в лаборатории, но ключи и мобильник лежали в заднем кармане джинсов. Она вытащила телефон. Экран был разбит, и фотография Тима раскололась на тысячу крошечных осколков человека, которым он некогда был.

* * *

Кеста зашагала в сторону Флит-стрит, где села на автобус, шедший на восток. Устроилась на втором этаже, прижавшись лицом к окну, и автобус подкатил к собору Святого Павла. Она невидящим взглядом смотрела на проплывавшие мимо достопримечательности. Места, в которых они с Тимом прежде бывали так часто, не всегда делая остановки, потому что когда ты живешь в Лондоне, то принимаешь все, что видишь вокруг себя, как должное, ведь жизнь не дает сделать паузу и полюбоваться видом.

– Это все наше, – говорил Тим, притягивая ее к себе в другом автобусе, где оставались только стоячие места – настоящая теснота, и они вдвоем вклинились в толпу пассажиров и колясок с кричащими детьми. Всякий раз, когда автобус поворачивал, Кеста врезáлась в Тима, и он ее ловил. – У нас будет прекрасная совместная жизнь, – продолжал он, целуя ее в макушку и крепко прижимая ее к себе одной рукой, а другой – цепляясь за спускавшийся с потолка автобуса ременный поручень и удерживая их обоих, чтобы ей не приходилось беспокоиться о том, что она упадет, если водитель слишком резко нажмет на тормоз. Тим держал их обоих. Кеста могла прижаться к его груди и расслабиться. Просто отпустить ситуацию.

Она вышла из автобуса у Тауэра и пошла пешком через доки к мощеным улочкам Уоппинга, где ее ноги стали заплетаться. Кеста брела вперед, не глядя перед собой, опустив взгляд и думая, сколько раз она проходила этой дорогой за восемь лет, которые они прожили на набережной. Она шла в одиночестве. Чувствовала запах близкой реки, слышала, как лодка вспенивает воду, гоня волны к берегу. Ощущала, что течение переменилось.

Кеста, дрожа, остановилась у ворот склада, и мимо нее пронеслась обнявшаяся парочка. Мужчина одарил ее оценивающим взглядом через плечо, и Кеста заметила, как ускорились их шаги.

«Они убегают от тебя». Она стала своим величайшим страхом. Изгоем – без любви, без работы, без ценности. Ее работа придавала ей значимости. Тим давал и того больше. Без работы ее шансы найти способ вылечить Тима стремились к нулю. Она могла снова приняться таскать препараты из больницы, чтобы попробовать поддержать его в текущем состоянии, но у нее возникла уверенность, что Лундин найдет способ закрыть ей доступ и в старую лабораторию.

Она опустила взгляд на свои голые руки и увидела только, как на нее в ответ пялятся крахмально-белые локтевая и лучевая кости. Двадцать семь фрагментов белой кости в каждой руке. От нее почти ничего не осталось. Тим едва ли узнал бы ее.

* * *

– Вернулась пораньше? – заметил Альберт, когда она проходила мимо поста консьержа, где тот заваривал чай. Он поприветствовал ее чашкой. – Мож...

– Вообще-то не откажусь, – кивнула она и распахнула двустворчатую дверь в его комнату, сдвинув почту на другой конец дивана и заняв место. Альберт передал ей чашку, которую только что заварил для себя. На ней читалось «Лучший муж», а на ободке была щербинка.

– Сделаю еще, – сказал он, исчезая в кухоньке, расположившейся в дальнем углу его офиса. По телевизору шли новости. История с БТВ стала настоящей сенсацией. На экране всплывали один за другим кадры из Флориды: люди осторожно пробираются сквозь высокие заросли тростника; змеи, скрученные в тугие узлы, выставлены на всеобщее обозрение на складном столе, застланном черной тканью.

«ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ ЗМЕИНЫЙ ВИРУС ОБНАРУЖЕН У ЛЮДЕЙ?» – вопрошала бегущая по низу экрана строка.

– Мы просто хотим получить ответы, – сказал мужчина в форме шерифа на маленьком экранчике.

– А кто ж нет, – подхватил Альберт, вернувшийся с чаем, выжал пакетик чайной ложкой и выключил звук на телевизоре. – Ты как, девочка? – спросил он, рассматривая ее поверх очков, как старый мудрый филин.

– Не особо, – покачала головой она и осторожно отпила из чашки. Чай был хорош. Именно это ей и было нужно: что-то теплое и успокаивающее, за что можно ухватиться.

В чае присутствует аминокислота L-теанин, которая помогает нам расслабиться (в буквальном смысле этого слова), снижая уровень кортизола – гормона стресса. Эта чашка чая действительно помогла Кесте успокоиться, но содержащийся в ней кофеин принес внезапное ощущение ясности.

– Я могу чем-нибудь помочь? – предложил Альберт.

И тогда Кеста поняла: она точно знает, что должна сделать.

– Если что-то произойдет, – произнесла она, – позаботитесь о моей квартире?

Альберт нахмурился. Он подкатил офисный стул и сел напротив Кесты. Поставил чай на стол у себя за спиной, положил туда же чайную ложку и наклонился ближе к своей гостье.

– Чего такое?

Кеста подалась вперед, пар от ее чашки оставлял мягкую пелену на очках Альберта.

– Просто спрашиваю, потому что мне больше некого попросить, – пояснила она, – если со мной что-нибудь случится, вы позаботитесь о моей квартире? Разберетесь с тем, что находится внутри?

– Ничего с тобой не случится, Кеста.

– Может. Я не говорю, что случится. Я просто говорю – если.

– Если?

– Да, если, – кивнула она, – если что-то произойдет.

– Конечно, я помогу. Конечно, я разберусь с квартирой.

Она забрала чашку Альберта с собой наверх и допила чай, пока набирала в пакет собственную кровь, сидя на стуле рядом с Тимом. На это ушел час: кровь медленно по капле выходила из ее тела. Она почувствовала слабость, но чай подкреплял ее силы. Тим наблюдал за ней, его дыхание сопровождалось хрипами. Она слышала рокот в его груди каждый раз, когда он пытался что-то сказать.

– М-м-м-м-г-г-г-г.

– Все в порядке, дорогой, я здесь.

Когда пакет с кровью наполнился, она тут же перелила его содержимое Тиму через катетер в его руке. Поставила ему капельницу, ввела небольшие дозы антибиотиков и стероидов, пробуя все, что только можно. Все, чтобы удержать его на плаву, выиграть немного времени, пока ее новый, только оформившийся план вступит в силу.

– Сегодня мы проведем тихий вечер дома, – сказала она и сжала его руку, чтобы улучшить ток перекачиваемой крови. – Но завтра я, возможно, вернусь очень поздно. Или вовсе не вернусь. Не знаю точно. Не могу гарантировать, что то, что я собираюсь сделать, вообще сработает. Но не переживай, – добавила она, – если я проиграю, Альберт о тебе позаботится.

«Надо написать Джесс», – подумала она. Несмотря на фиаско с доктором Уоллинг, Джесс всегда была ей хорошим другом, даже им обоим. В том, что Джесс не знала, через что они проходят, не было ее вины. И даже если бы она знала, она бы не смогла этого понять. Она стояла снаружи и заглядывала в их окна. Кеста не должна ее за это наказывать. Она написала Джесс.

Собравшись с силами, Кеста отправилась на кухню и открыла холодильник. Она постояла там некоторое время, моргая от ослепительного белого света. Холодильник был пуст, если не считать бутылки вина на дверце, широкого выбора лекарств на нижней полке и образцов крови, стоявших рядами в ящике для овощей. Она вытащила один из самого дальнего угла. Первая проба. Кровь, которую она взяла у Тима на следующий день после заражения. Держа пробирку на ладони, она поднесла ее к глазам, чтобы прочитать крошечную этикетку, сделанную и наклеенную ее собственными руками.

Кеста взяла пробирку с первой кровью и бутылку вина, отнесла все это в гостевую спальню. Села на стул и выдернула пробку из бутылки, сделала большой глоток и шумно втянула воздух. Заметила, как экран телефона вспыхнул сообщением от Джесс.

– А ты сможешь меня простить? – спросила она у Тима, но он не шевельнулся, не моргнул, ничего не сказал, чтобы как-то ее утешить. Только смотрел.

Она сделала еще один глоток вина и остановилась, вытерла губы, заткнула бутылку пробкой и отставила ее в угол комнаты.

«Строго натощак», – подумала она. Пациенту нельзя давать ничего есть и пить перед тем, что случится дальше. Так будет разумнее с клинической точки зрения. На всякий случай.

Глава двадцать восьмая

Она провела ночь, описывая крошечные кружки по квартире в полной темноте. Свет выключен, жалюзи опущены, шторы задернуты. Думала, оценивала, беспокоилась. Столько всего могло пойти не так, столько переменных было задействовано, и никак нельзя было исключить риск человеческой ошибки. Осложнения, инфекции, реакции – каждая возможность снова и снова прокручивалась в ее голове.

Но ей нужно попытаться, верно?

Потому что на столь позднем этапе этой ужасной игры не осталось никаких карт, кроме ее собственной. Грохот мыслей – о том, что она собиралась сделать, – не давал ей уснуть. Если она садилась, то начинала раскачиваться вперед и назад на диване в гостиной, одержимая каким-то электрическим импульсом, который велел двигаться, бежать, что-то делать. Но ей нужно было подгадать время, так что она коротала часы, поскрипывая половицами в квартире, украдкой бросая на своего мужа взгляды на случай, если они окажутся последними.

В четыре часа утра зазвонил домофон. Это был Альберт, заступавший на новую смену.

– Милая, Шерил говорит, что снова не может уснуть, типа у тебя в квартире опять шум-гам.

– Извините, Альберт. Не спится. Брожу туда-сюда.

– Хочешь, спускайся, выпьем по чашечке?

Кеста действительно подумала о том, чтобы спуститься. Она хотела выпить еще одну чашку чая, очень хотела рухнуть на диван в комнате консьержа и позволить кому-то столь же умелому, как Альберт, обо всем позаботиться. Но только она могла сделать то, что требовалось, – только она могла довести дело до конца. Это была ее жертва – жертва ради человека, которого она любила больше всего на свете.

– Нет, спасибо, Альберт. Постараюсь быть потише.

Кеста оделась в свой фирменный черный, спрятав пробирку с кровью в сумочку. Она посмотрела на Тима сквозь дверной проем, зашнуровывая ботинки. Они достигли точки невозврата. Он больше не мог ждать. Ни минуты.

– Надеюсь, ты знаешь, что я рискну ради тебя всем, дорогой, – прошептала она, целуя его на прощание.

Кеста прибыла к входу в лаборатории проекта «Рассвет» в шесть. Она не могла сделать ничего из того, что делала обычно: ни поздороваться с охранником, ни заварить кофе в комнате отдыха, ни заглянуть в окуляр микроскопа, в яркий белый свет осветителя, – потому что не могла попасть внутрь без своей ключ-карты. Охранники конфисковали ее во время потасовки. Она остановилась на улице, чтобы проверить приложение на телефоне и посмотреть трансляцию из спальни Тима. Даже в этой завораживающей сепии она видела, что от него почти ничего не осталось. Кожа отходила огромными хлопьями, и они планировали вниз перед камерой, как снег. Ей нужно шевелиться.

Кеста нажала кнопку домофона на стене у ворот на станции «Стрэнд». Подождала. Наконец, в эфире протрещало:

– Слушаю.

– Мне нужно забрать вещи. Они лежат в раздевалке. Моя сумочка. Куртка.

Она снова подождала. Внезапно ворота начали отъезжать, открывая ей проход внутрь. Она проскользнула в темный вестибюль, и лампы на потолке вспыхнули. Кеста заметила, что дверь в комнату охраны тоже открылась, но охранник так и не вышел. Она тихонько подошла к помещению и увидела, что мужчина говорит по телефону. Он кивнул ей, давая понять: нужно подождать, пока он закончит. Кеста потопталась возле рентгеновского аппарата, поглядывая то на охранника, то на дверь в лабораторию, для открытия которой требовался пропуск. Охранник был вооружен. Ничего не оставалось, кроме как стоять, покачиваясь на месте, не в состоянии остановить дрожь предвкушения в руках и ногах. Через полчаса прибудет Дадли. Она бросила взгляд на охранника, увлекшегося разговором и прикрывавшего рот телефонной трубкой и огромной ладонью, чтобы Кеста не могла расслышать, что он говорит. Заметила бейдж, маняще свисавший с его шеи. Она задумалась, не получится ли у нее сорвать его и открыть дверь до того, как охранник успеет выхватить оружие. «Какой урон может нанести такой пистолет?» – задалась она вопросом, как вдруг двери снова разъехались и вошла Кук.

Две женщины уставились друг на друга, каждая – затаив дыхание. Кеста подумала, что она могла бы умереть прямо здесь и сейчас, просто растаяв в воздухе. Чувство невидимости, будто она была микроскопическим существом, витающим в атмосфере, усилилось, когда Кук ничего ей не сказала. Она улыбнулась охраннику, все еще занятому звонком, и опустила сумку на конвейерную ленту, которая двигалась очень медленно; наконец сумка возникла с другой стороны, и Кук ее подняла, а затем подошла к двери в лабораторию. Она повернулась к Кесте, бросила на нее последний милосердный взгляд и под писк открывающейся двери зашла внутрь. Дверь закрылась. Но не полностью. Кук придерживала ее кончиками пальцев. Кеста метнулась внутрь.

– Будь осторожна! – крикнула ей вслед Кук, когда Кеста понеслась по коридору, но у нее не было возможности остановиться и поблагодарить. Желудок сжался, превратившись в кислотный ком, руки и ноги словно обнажились до костей – ни сухожилий, ни мышечной силы, чтобы подтолкнуть ее к раздевалке. Она чувствовала себя ломкой и взвинченной, словно каждый нерв в ее теле рвался к поверхности кожи, чтобы ощутить все происходящее, увидеть его, как на агонизирующей цветной кинопленке. За спиной она слышала голоса, отчаянные вопли, и один голос принадлежал Кук – скандал был в самом разгаре. Сердце Кесты сбивалось с ритма, пока она бежала.

В раздевалке было пусто и влажно: остатки пара из душевых утекали через вентиляцию. Кеста взглянула на себя в длинное зеркало над раковинами, слегка мутное из-за влажности: очертания ее лица смягчились из-за конденсата. Запавшие, безрадостные глаза, туго стянутые в хвост волосы. Она наблюдала, как женщина в зеркале снимает резинку, удерживающую прическу, и как темные пряди падают на ее лицо, словно занавес, который скрывает гроб непосредственно перед кремацией. Кеста знала, что делает. Она все как следует продумала.

Кеста сняла с себя одежду, оставшись в одном бюстгальтере, трусиках и носках. Если Дадли потребуется вызывать реанимационную бригаду, ей бы не хотелось, чтоб им пришлось делать лишнюю работу, разрезая на ней джинсы и футболку. Она аккуратно сложила вещи и запихала их под раковину, подсунув под них свои потертые берцы. Кончиками пальцев коснулась губ и в последний раз запечатлела поцелуй на разбитом изображении Тима на своем телефоне. Дрожь пробежала по ее телу, но ей не было холодно. Она не чувствовала такого волнения с утра своей свадьбы. Тогда она тоже точно знала, что делает.

Кеста села на пол в раздевалке, вытянув перед собой ноги, а спиной уперевшись в свой шкафчик. Гусиная кожа и лопнувшие сосуды покрывали ее ноги от бедер до самых щиколоток. Даже под перламутрово-мутной завесой пара ее кожа белела ярким пятном. Кеста вытащила пробирку с кровью Тима, которую хранила дома в холодильнике, и упаковку со шприцем, спрятанную в левом носке, а затем сняла оба носка – позже ей может понадобиться надежное сцепление с поверхностью: она не хотела скользить и падать во время превращения – и развернула сверток у себя на коленях. Игла шприца нарушила герметичность пробирки. Раздался щелчок, затем тихое шипение. Кеста смотрела, как поршень отходит назад, а кровь Тима перетекает из пробирки в цилиндр. Кеста сунула пустой пузырек под резинку трусиков. Когда ее обнаружат, им придется попотеть, чтобы найти его.

Она выбила пузырьки воздуха из шприца и мысленно поблагодарила мать за свои выступающие вены. Ровным движением пронзила свою кожу и вогнала в себя его кровь.

Кеста откинулась назад, прислонив голову к холодной дверце шкафчика, и подумала о Тиме, о том моменте, когда его укусили. Она увидела его лицо, побледневшее и исказившееся от шока и неожиданности, как он прижимает к груди прокушенную руку. Она вспомнила, с какой силой у нее скрутило живот, предостерегая, что жизнь, какой она ее знала, подошла к концу. Кеста ощутила, как на глаза навернулись слезы при воспоминании о прекрасном, полном оптимизма лице Тима, которого застигло врасплох горькое открытие – его смерть предопределена. Он, должно быть, так боялся того, что его ждало.

А Кеста совсем не боялась. Чувства захлестывали ее, но она должна была безоговорочно принять свою судьбу. Так или иначе, ей придется пожертвовать собой ради Тима. Она смахнула слезы, текущие по щекам, и увидела, что руки залиты кровью.

Чужеродная боль, горячая и ослепительная, как фейерверк, начала вскипать и посверкивать в недрах ее тела. Она подтянула колени к груди, раскачиваясь вперед и назад, пытаясь объять свою агонию в попытке подчинить ее. Она вдыхала через нос, а выдыхала через рот, сражаясь с паникой, плотно сжимая губы между вдохами, чтобы не застонать. Из-за крови на глазах раздевалка вокруг окрасилась в красный, как на приборах ночного видения с тепловизором, и Кеста старалась сморгнуть эту красноту, чтобы сохранить ясность зрения. Ей нужно было полотенце или кусочек бумаги.

Пошатываясь, она доплелась до раковины, оставляя капли крови на виниловом полу, затем на столешнице, с трудом находя в себе силы вытащить пачку бумажных полотенец из диспенсера. Связи между ее мозгом и конечностями уже начали «коротить». Кеста увидела, как одна ее рука машет в воздухе, тянется в пустоту, а затем лениво соскальзывает по стеклу. Теперь пар почти рассеялся, и Кеста снова увидела себя в зеркале: липкую, потную, измученную, измазанную своими же физиологическими жидкостями, в то время как зараженная кровь ее мужа разлеталась по ее венам. Вирус завладевал ей.

Кеста прижала полотенце к глазам. Свет в раздевалке слепил, поэтому она отошла от раковины и съежилась у подножия своего шкафчика. Каждая клеточка в ее теле дрожала, и она не могла сделать ничего, чтобы это остановить.

Неожиданно ее стошнило густой дегтеообразной массой на виниловый пол. Казалось, она несколько минут пролежала так, дрожа после рвоты, думая, что все закончилось. Но прошла лишь доля секунды, не больше, прежде чем боль вернулась, все нарастая и нарастая – так она представляла себе схватки, – поднимаясь все выше и выше. Кеста уперлась руками и ногами в шкафчик, в пол, оскальзываясь и выкручивая все свое тело в попытке изгнать этого демона.

Но этому не было конца. Боль не знала предела, огонь клеймил ее внутренности, выжигал печень, почки, легкие. Каждый вдох, который она пыталась сделать, раздувал пламя, пока жар не перерос в адское пекло. Ее руки и ноги, шея и голова разгоняли этот бушующий огонь. Он поглотил ее целиком.

Кеста почувствовала, как Тим пытается найти выход из ее тела, выгрызая себе путь наружу, сквозь ее кожу. Она делила с ним смерть, как делила жизнь. Полностью. Она ощутила, как отключается и включается ее мозг, подобно неисправной лампе, и свет угасал, оставляя ее во тьме. Она почувствовала, как тело растягивается, как запрокидывается голова – наверх, к звездам.

Зрение отключилось, перед глазами вихрилась масса причудливых форм в красных оттенках – не на чем было сосредоточиться, нечем успокоить свой разум. «Вот и все», – подумала она, исчезая, отступая, уменьшаясь – не человек больше, а микроскопическая, лишняя, отжившая частичка. Если бы только Кеста могла закрыть глаза, возможно, она бы не увидела смерть, которая склонилась над ней. Наконец-то та пришла за ней.

Глава двадцать девятая

Кеста моргнула. Гулкий звук – где-то капала вода, и прохладное эхо разлеталось, как в пещере. Она ничего не видела. Она снова моргнула и услышала, как перекачивается кровь – тихая работа. Тиканье – металлический, автоматический звук. И вместе с ним – что-то влажное, вязкое. Где-то внизу она ощутила пульсирующий ток, будто нервную систему переподключили, как электрическую цепь: дернулась ступня, резкая боль пронзила колено. Затем раздался голос:

– Она очнулась.

Кеста моргнула в третий раз, и тут ее зрение начало проясняться: хрусталик работал, передавая изображения в мозг: нечеткие, будто засвеченные. Белый свет, белые очертания, белизна повсюду, зрачки, как жидкость, переливаются слева направо.

– Кеста. Кеста, это я.

Она попыталась произнести имя, но слово не вышло, потому что в горле что-то было. Она услышала, как резкий писк начинает ускоряться. Трубка в дыхательных путях вызвала приступ паники, кровь застучала все громче. Она попыталась вырвать трубку самостоятельно, но что-то удерживало правую руку, и она не присоединилась к левой в движении.

– Кеста, все в порядке, сохраняй спокойствие. Давайте ее экстубируем, хорошо?

Извлечение пластиковой трубки спровоцировало рвотный позыв. Надругательство. Ее, Кесты, измученные внутренности потянулись вслед за ней. Она выплюнула ее конец, ощутив привкус крови во рту. Затем повторила имя, призывая на помощь все свои силы.

– Тим.

Кеста ощутила давление на своей левой руке, которая, казалось, находится в свободном падении, и кто-то проступил из эфира, обретая четкость.

– Боюсь, это всего лишь я, – произнес Дадли. Он сжал ее руку.

– Что... произошло? – прохрипела Кеста.

Дадли вытер что-то с ее губ.

– Сработало. – Он улыбнулся. – Правда сработало.

Кеста снова моргнула и попыталась сфокусироваться, наладить связь между глазами и мозгом, заставить их понять, вспомнить.

«Это Дадли, и Дадли плачет. Почему?»

«Потому что ты не умерла».

Она не умерла, потому что «Реаниматор» сработал. «Реаниматор-D», который Дадли ввел ей, обнаружив ее на полу в раздевалке, когда прибыл на работу тем утром, – она знала, что все произойдет именно так. Она заразила себя вирусом с помощью крови Тима. Инфицировалась, чтобы вынудить Дадли ввести ей препарат, неважно, готов тот или нет. Она принесла себя в жертву науке.

– Сработало? – повторила она, с трудом осознавая, что значат эти слова. Имя Тима вышло легко, оно ждало на ее губах, когда она очнулась, но новые слова находились будто на некотором от нее расстоянии. Ее тело пульсировало, и она не могла поднять руку. Кеста посмотрела на нее: та лежала рядом на кровати, а мозг плескался в ее черепе, и при любом движении ее накрывало волной головокружения. Ее тошнило. И затошнило сильнее, когда она рассмотрела руку – кисть была отведена в сторону, пристегнута кожаным ремнем, металлическая пряжка которого блестела в свете потолочной лампы.

Кеста ввела себе зараженную кровь Тима. И все еще была жива.

Она попыталась присесть, но ее внутренности совершили кульбит. Сердце стучало слишком быстро. Дадли постарался уложить ее обратно на подушки, но тут из марева появилось еще одно лицо. Это был Лундин.

– Значит, она справилась, – с усмешкой заметил он. – Хотя не сказать, что заслужила это. – Он смотрел на источник писка, ее медицинский монитор, в поиске подсказок и качал головой. – О чем вы, черт возьми, думали, Шелли?

Он ткнул в нее пальцем, и головокружение, пронзившее восприятие Кесты, заставило ее вскинуть руку для защиты. Лундин сердито смотрел на нее сверху вниз. Теперь он казался таким высоким. Он схватил Дадли за локоть, и они вдвоем вышли из поля зрения Кесты. Она продолжала лежать, а ее сердце и мозг колотились о стены, созданные ее телом. Она осторожно принялась проверять границы своих возможностей, перенастраиваться, пыталась прямо в постели определить, сколько осталось сил в руках и ногах, заставить себя вспомнить, как подняться.

Кеста почувствовала, как во рту заметался язык. «Я хочу пить?» – подумала она, но хотела она вовсе не воды. Ее язык желал чего-то другого, она пока просто не понимала, чего именно. Крови? Нет, и не ее. Кончиком языка она коснулась зубов, потом просунула его между ними, сквозь приоткрытые губы. Ощущение – яркое, болезненное, необычное, которое она не могла осознать. Одновременно вкус и запах: новое чувство. Как у змеи.

Языком Кеста чувствовала и улавливала запахи. От шока она захлопнула рот. Склонилась над ремнями, помогая себе приподняться, опираясь на зафиксированную руку. Дадли кинулся к ней и, привалившись бедром к кровати, помог ей сесть, как чревовещатель – своей кукле: безжизненной, но неуловимо похожей на живую. Он придержал ее за спину, обхватил рукой талию. Лундин сверлил ее глазами, стоя в ногах кровати, скрестив руки на груди в попытке сдержать кипящую в нем ярость. Дадли тоже это заметил и поднял ладонь с вызовом, в защитном жесте, чтобы не дать Лундину закричать на нее.

– Кеста, тебе очень, очень повезло. – Дадли говорил спокойно, словно, кроме них двоих, там никого не было. – Кук позвонила мне. Когда я тебя нашел, ты была почти без сознания, вирус развился с огромной скоростью – резкие мышечные спазмы, серьезное кровотечение, температура – тридцать девять и четыре. – Он взглянул на нее, и она увидела слезы в его глазах. – Но ты не обратилась. – Он нежно прижал ее к себе. – Я сразу ввел тебе «Реаниматор-D». Тебе лили эритроцитарную массу, электролиты, обезболивающее. Тебя держали на кислороде. И я только что ввел тебе вторую дозу «Реаниматора-D». На всякий случай. Я делал полный анализ крови каждый день. Кеста, в твоем организме больше нет никаких признаков активного вируса.

– Каждый день?

– Черт побери, сработало!

– Сколько я здесь пробыла? – У Кесты свело живот.

– Пять дней, – ответил Дадли. Он вытащил пузырек с «Реаниматором-D» из кармана своей вощеной куртки и поднял в воздух, как эликсир жизни. – Он, черт побери, сработал, Кеста.

Писк монитора начал учащаться по мере того, как паника захватывала ее. Тим провел в одиночестве пять дней.

– Мне нужно домой, – сказала она, свободной рукой скребя по ремням и заставляя тело подчиниться. – Мне нужно домой сейчас же!

– Кеста, мы должны понаблюдать за тобой подольше, – взмолился Дадли, изо всех сил стараясь ее утихомирить. Он склонился над ней, удерживая ее на кровати, и уложил обратно, не прикладывая особых усилий, прижав ее своим весом, чтобы она не сломала себе запястья в попытках вырваться. Дадли обнял ее и притянул к себе, утешая, а Кеста билась в его объятиях. Ее свободная рука обвила его и притянула к себе ближе, крепче, она вцепилась в него со всей силы, едва не вытягивая из него все жизненные соки. Но внезапно выпустила его, осознав, что наделала.

– Я хочу домой, – произнесла она и именно в этот момент заметила, что находится в той ужасной подвальной комнате: единственная пациентка среди рядов пустых кроватей. – Я хочу попасть домой прямо сейчас!

Лундин был в ярости, его ноздри раздувались, а сам он разразился тирадой:

– Я сказал вам: три месяца испытаний на животных! Всего лишь три. Какого черта такая спешка? Вы поставили под угрозу деятельность всего проекта, вы это понимаете? Если это выйдет наружу, нам конец!

Кеста была не в том состоянии, чтобы выслушивать крики. Она призвала все свои немногочисленные силы, оставшиеся в мышцах, и попыталась подняться на кровати и слезть с нее, но ноги, как сухие веточки, подломились, и она упала на пол, удерживаемая за запястье. Паутина проводов и трубок обнажилась, вырвалась, что-то потекло по ее телу, и она почувствовала себя совершенно беспомощной, будто вот-вот лишится сознания.

Двое мужчин бросились к ней с двух сторон, и Кеста поняла, что у нее нет другого выбора, кроме как подчиниться, по крайне мере в настоящий момент. Пока они поднимали ее и ставили на ноги, отсоединяя от мониторов и катетеров, трубок и канюль, она стойко терпела это унижение и боль, стиснув зубы, думая только о Тиме, одиноком, без нее и ее заботы.

Ее язык вырвался между зубами, и она почувствовала, как его кончик подрагивает, почти незаметно. Она была зверем, пойманным в ловушку. Вот что чувствовал Тим, лишенный свободы воли, запертый в клетку вирусом, ее пленник.

Это чувство захлестнуло ее, чувство, вызванное не болью, а глубоким отчаянием. До сих пор ей удавалось обманывать смерть, но, вернувшись к жизни, она обнаружила, что самое страшное осталось без изменений. Если он умер в одиночестве, она никогда себя не простит.

С нее сняли медицинский халат, помыли, переодели в джинсы и футболку, которые больше не были ей по размеру: ее ключицы и подвздошные кости выпирали под кожей подобно проволочным вешалкам. Ноги кое-как впихнули в ботинки, не завязав шнурки, и буквально утрамбовали в кресло-каталку, а Дадли укутал ей плечи то ли простынкой, то ли пододеяльником для дополнительного тепла, поскольку никто, судя по всему, не смог найти ее куртку.

Сумку ей положили на колени, и Кеста передернулась: такой тяжелой она ей теперь казалась, но потом пришло облегчение, когда она обнаружила, что там все еще лежат ключи от квартиры.

Лундин бросил поверх ключей и сумки планшет, к которому был прикреплен какой-то отказ: «В случае моей смерти от самозаражения змеиным вирусом прошу никого не винить». Она подписалась своим именем, тем самым отказавшись от права подавать в суд на проект. Она заметила, что Лундин отшатнулся, когда она передала ему бумаги: на них была капелька ее крови. Просочилась из ранки на ее руке, где была установлена канюля. Она улыбнулась, когда они оба одновременно заметили каплю. Кеста и правда сжимала шариковую ручку изо всей силы.

– Без Кесты мы бы не узнали, что «Реаниматор-D» работает! – рявкнул Дадли, обращаясь к Лундину, когда они уходили. Она чувствовала, как он сдерживается, сжимая поручни ее кресла-каталки. – Она сделала кое-что совершенно непостижимое, да, дичайше неэтичное и невероятно, чертовски опасное, но она в одиночку ускорила проведение испытаний. Теперь мы знаем, что у нас есть действенное лекарство.

– У нас нет лекарства! – вспыхнул Лундин. – Ничего пока не готово. Нам предстоят месяцы работы, если не годы.

– Вы должны дать мне закончить то, что я начала, – прохрипела Кеста.

– Вы никогда больше не будете работать. Вы лишились рассудка, Шелли.

– Дадли, помоги мне.

– Лундин, брось. Без Кесты...

– Без Кесты мы бы не оказались по уши в дерьме! То, что вы сделали, Шелли, совершенно бессовестно. Вы поставили жизни всех нас под угрозу. Вы могли обратиться.

Вы могли начать носиться по лаборатории и всех поубивать. Вы могли запустить новую эпидемию, и все потому, что не были готовы ждать!

Лундин наконец сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Он попросил двух охранников выйти. Кеста наблюдала, как они удаляются между рядами пустых кроватей. Дадли тоже не собирался слоняться здесь без дела и покатил кресло к выходу. Когда двери захлопнулись за охранниками, когда Дадли и Кеста уже было вышли из помещения, Лундин снова заговорил:

– Где вы взяли кровь, Шелли?

Дадли резко остановил кресло.

– Образец. Вирус, который мы обнаружили в вашем теле. Где вы его взяли?

Кеста повернулась, чтобы встретиться глазами с Лундином. Но прежде, чем ей выпала возможность сказать что-то, о чем она могла бы жалеть всю оставшуюся жизнь, Дадли решительно покинул палату, толкая кресло перед собой.

Они протолкнулись через двери лабораторий проекта «Рассвет» и вышли на Суррей-стрит. Холодок пробежал по ее телу, когда ее ударило потоком ледяного воздуха. Теперь ее всю била неистовая дрожь, но не из-за того, что она замерзла. Тошнота начала подниматься изнутри, будто ил, поднятый со дна реки, а голова словно отсоединилась от остального тела. Как и кожа. Она казалась затвердевшей и грубой, и Кеста невыносимо желала сорвать ее с себя. Сбросить.

– Просто посади меня в такси, – простонала она. – Я буду в норме.

Дадли ничего не ответил. Он продолжал толкать ее по улице до самой набережной, – лучшее место, чтобы остановить такси, если они смогут его найти. Она снова и снова просила оставить ее, повторяла, что сможет сама добраться до дома, что она понимает, почему он так зол на нее. Как бы чудовищно она себя сейчас ни чувствовала, станет только хуже, когда она выяснит, что произошло с Тимом за те пять дней, пока ее не было рядом. Когда они вышли к набережной, Кеста увидела глубокое черное небо и луну, низко висящую над Темзой, очерчивающую силуэты могильных памятников, выросших вдоль реки, отбрасывая свет туда, где, по мнению небесного светила, этот свет должен был сиять, и заставляя воду пульсировать и искриться, словно под поверхностью ее освещала другая луна. Кеста ощутила неконтролируемое желание войти в реку и пойти ко дну, подобно камню.

Она почувствовала, как Дадли поставил кресло на тормоз. Кожей ощутила его шаги, медленные и тревожные, пока он не оказался прямо перед ней. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, положил одну руку на ее колено и принялся рыться в кармане куртки в поисках какого-то предмета. Его руки дрожали и были красными, будто куски сырого мяса. Он вытащил флакончик и положил ей на колени. Они оба увидели, как он сверкнул в свете уличных фонарей, оба прочитали имя Тима, выведенное на этикетке ее рукой.

– Где он, Кеста?

Глава тридцатая

Они сидели в такси, катившем по Лондону, и молчали, пока водитель что-то невнятно бормотал о тяготах своего дня, будто эти проблемы были уникальны и заслуживали особого внимания. Что-то о том, что машина ему не принадлежит, о сломанном тормозном вале и возмутительном счете из автосервиса. О ценности дружбы, о знакомом парне, который не остался в стороне, предложил взять его такси, помог ему, и все – просто так. Кеста и Дадли молчали, погрузившись в свои мысли. Не имело значения, что они не отвечают ему, потому что он был счастлив и просто поболтать вслух.

Когда они доехали до склада, Дадли бросил таксисту двадцатку, и они вывалились на улицу, не задержавшись, чтобы забрать сдачу. Кеста нажала кнопку на брелке на подходе к боковым воротам, и они вошли во двор, а водитель все выкрикивал им благодарности за их щедрость, отъезжая, но ничего общего со щедростью здесь не было. Дело было не в щедрости. Они просто хотели поскорее сбежать. Кеста чувствовала боль в каждой из своих двухсот шести костей, пока Дадли катил кресло по брусчатке двора, ощущала, как сотрясаются ее легкие и почки. Когда они оказались у двери, ведущей в здание, из тени выплыла Джесс.

– Я позвонил ей, – объяснил Дадли, – когда решил, что мы тебя потеряем. Ты была в коме четыре дня, Кеста, я должен был кому-то сказать.

Джесс не заговорила, но метнула на нее взгляд, исполненный такого горького разочарования, что Кеста машинально провела рукой по груди, ища в ней дыру. Дадли потянулся к руке Джесс, и Джесс позволила ему ее взять, а потом разрыдалась. Джесс и Дадли о чем-то перешептывались, и Кеста подумала о том, как любопытно видеть их, действующих заодно из-за нее. Она задумалась, о чем они могли разговаривать, пока она лежала без сознания. Делились историями о своей странной, отрешенной, загадочной подруге, которая не отвечала на сообщения и не открывала им дверь? Дрожь, пробежавшая по губам Джесс, и тревога, перечеркнувшая морщинами лоб Дадли, говорили правду, которая не требовала толкований.

Они беспокоились о ней. Они были в ужасе от мысли, что она умрет. Они не хотели ее терять, как она потеряла саму себя.

Она отдала свой ключ Дадли, который приложил его к считывателю, находившемуся слишком высоко для Кесты: сидя в кресле, она просто не могла до него дотянуться. Вся троица бесшумно вошла в здание. Они прокатили кресло через фойе к лифту, и Кеста вспомнила историю о больничном санитаре: человеке, который оттолкнул каталку с Полом Мози вниз по коридору за несколько мгновений до того, как тот впился зубами во врача-консультанта Дэниелса и начался весь этот кошмар.

Но Дадли и Джесс не отпускали ее. Они не оттолкнули ее, позволяя самостоятельно встретить свою судьбу. Они крепко держались за ручки инвалидного кресла. В лифте они прижались друг к другу: три сердца, чье биение раскатывалось по металлическому гробу, и каждый из них знал, что жизнь больше никогда не станет прежней, когда они войдут в квартиру номер девять.

– Мне нужно, чтобы вы оба поняли, – проговорила Кеста, пытаясь вставить ключ в дверь; руки одеревенели, лишившись присущей людям ловкости, зубы прикусили язык. Когда ключ наконец-то оказался в замке, Кеста сделала паузу и какое-то время выждала, прислонив лоб к двери.

«Пожалуйста, не будь мертвым. Пожалуйста, не будь мертвым».

Кеста с трудом выбралась из инвалидного кресла и наконец распахнула дверь.

* * *

Впервые за шесть месяцев Джесс оказалась внутри квартиры Кесты. Она огляделась, заново знакомясь с местом, которое всегда считала своим вторым домом.

Высокие потолки и приглушенный свет, отбрасывающий тени на широкие половицы из сосны, которые тянулись до самой гостиной. Зеркало в черной раме над приставным столиком с мраморной столешницей, инкрустированная чаша с перламутровыми узорами, в которой лежали ключи и мелочь, строгая вешалка, увешанная вещами Тима. На стене – картина, купленная во время поездки на годовщину, изображающая таинственную женщину в красной шляпе, которая оглядывается через плечо: портрет человека, который некогда значил для художника все.

Оказываясь в квартире четы Шелли, Джесс всегда испытывала горько-сладкое чувство: она словно заглядывала в изящный, элегантный глазок и рассматривала идеальный брак – ее постоянство, его переменчивый взгляд – теплый, манящий, принадлежащий только им. Теперь, стоя в этой прихожей, Джесс тоже чувствовала себя чужой, но в другом смысле. В квартире было холоднее, чем на улице, и стоял затхлый запах гниения, которое пытались скрыть автоматические освежители воздуха.

Жизнь, оставшаяся неполной, которую только предстояло разобрать и упаковать по коробкам. Портрет женщины криво висел на стене, держась на честном слове. Краска позади него облупилась, на дверных косяках остались следы, будто от когтей. Один настенный светильник разбит, по зеркалу пошла трещина. Куртки Тима все еще висели на вешалке, но от них исходил мускусный запах, как в магазине подержанной одежды. В прихожей царило запустение – пыльная, отсыревшая, само воплощение Кесты, оставшейся в одиночестве, даже не живущей по-настоящему в этом мавзолее, предназначенном для двоих. Из-за стены до них донесся писк. Джесс ахнула, когда заметила несколько черных засовов, прикрученных к двери.

– У меня не было выбора, вы должны это понять, – снова произнесла Кеста, машинально дергая засовы и отпирая замки, не отводя круглых глаз от Джесс и Дадли, которые стояли, разинув рты, пока их серое вещество лихорадочно обрабатывало информацию. Они знали – и все же не могли представить, что их ждет по ту сторону замков, пусть теперь это и было ужасающе очевидно.

Кеста толкнула дверь, и та широко, будто зевая, распахнулась, открывая Джесс и Дадли чудовищную правду.

Он лежал на боку, прикованный к батарее за вытянутое запястье, и выглядел скорее как демон, чем как человек. Один его желтый глаз смотрел сквозь них.

– О, слава богу, Тим, ты все еще жив!

Кеста рухнула на колени у кровати и разрыдалась. Но если бы не открытый, невидящий глаз и грудь, с хрипом поднимающаяся и опускающаяся при каждом мучительном вдохе и выдохе, Дадли и Джесс не поняли бы, что Тим все еще жив. Гул аппаратуры не делал его живым. Медицинские принадлежности – шприцы, бинты, кремы, использованные пакеты из-под крови, пустые пузырьки, разбросанные на каждой пригодной поверхности – и того меньше. Ни Дадли, ни Джесс не знали, что они чувствуют, стоя здесь, в гостевой спальне квартиры Кесты, если не считать всепоглощающего чувства жалости. Джесс прикрыла рот, чтобы скрыть от Кесты свой шок и защититься от запаха.

– Я не могла его отпустить. Просто не могла, – сказала Кеста, глядя сверху вниз на Тима, и очертила пальцами легкий пушок по линии роста его волос. – Я испробовала все, что только смогла придумать. Прошу, поймите. Вы должны понять, почему я так поступила.

– Привет, Тим, – подал голос Дадли, без лишних опасений подходя к кровати и склоняясь над лежащим на ней телом, чтобы как можно лучше его рассмотреть. – Боже, сколько прошло, пару лет? Ты не постарел ни на день.

Глаза Тима были широко распахнуты и пусты, и он тихонько принюхивался к Дадли. Затем закряхтел, и его свободная рука вывернулась в сторону, словно он хотел пожать Дадли руку.

– Привет, Тим, – всхлипнула Джесс, стоя в дверном проеме. – Мне нравится, что вы сделали с этим местечком. – Она не могла заставить себя подойти ближе, и ее горло сдавило из-за новой порции подступивших слез.

Попытки Тима приподняться на кровати, чтобы получше разглядеть, кто там, сопровождались выраженным стаккато фырканья и пыхтения, но он был слишком слаб. Он упал обратно на подушку, и Джесс пришлось отступить в прихожую, чтобы дать волю слезам.

– Все в порядке, старик. Не перенапрягайся, – сказал Дадли. – У нас сегодня много дел. Как думаешь, выдержишь поездку на машине? Я решил, что смена обстановки пойдет тебе на пользу после того, как ты проторчал здесь шесть месяцев.

Кеста замерла у кровати. Она так долго существовала между двумя противоборствующими мирами – эта гостевая спальня была параллельной реальностью, а настоящий мир исчезал каждый раз, когда она закрывала за собой дверь и запирала их обоих внутри. Теперь планеты столкнулись; миры снова стали одним целым, и она осознала, что больше не имеет власти ни в одном из владений.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Мы должны забрать Тима отсюда и отвезти его в Портон-Даун, – пояснил он. – Нас ожидают.

– Они знают про Тима?

– Они знают, что мы приедем, – сказал он, – и нам нужно действовать быстро, если мы хотим, чтобы все сработало.

– Сработало что?

Дадли положил руки на ее плечи.

– Послушай меня, Кеста. Это важно. Кук подала жалобу на проект «Рассвет» в ВОЗ. Они знают об исследованиях в области усиления функций. Сейчас она с ними. Они собираются провести рейд в лаборатории. Нам нужно было дождаться, когда мы сможем вытащить тебя оттуда. У Лундина не уйдет много времени, чтобы сообразить, где ты достала зараженную кровь, и он попытается использовать это против нас. Он позвонит в полицию и заявит, что ты представляешь угрозу. Они будут обязаны прислать сюда группу, чтобы забрать вас обоих.

– Кеста, нам надо переодеть тебя во что-нибудь потеплее, и я хочу, чтобы ты поела, договорились? – сказала Джесс. Она достаточно пришла в себя, чтобы начать открывать шкафы в спальне Кесты. – Мне собрать ей смену одежды?

– Упакуй по крайней мере на пару дней, – ответил Дадли. – Кеста, у тебя найдется шприц, который можно использовать?

Дадли и Джесс лихорадочно суетились вокруг нее. Это была новая реальность, вернее, нереальность. Оглушенная Кеста нашла запечатанный шприц на прикроватном столике и передала его Дадли. Она наблюдала, как он снова роется в карманах своей куртки. В дверном проеме возникла Джесс с термосом чая в одной руке и объемным шерстяным свитером, который она передала Кесте, и та послушно натянула его.

– Думаешь, это сработает? – спросила Джесс.

– Ну, на Кесте сработало, так что попытаться стоит, – ответил Дадли и ввел Тиму «Реаниматор-D». – Но Кеста не обратилась, а вот Тим – да, и уже очень давно.

Кеста двинулась к кровати, и мягкие, единичные стоны Тима слились в сплошной низкий гул. Она почувствовала, как пальцы его прикованной руки тянутся к ее пальцам, подобно крошечным щупальцам, постукивая и исследуя пространство вокруг. Она прижала вторую руку к щеке Тима и ощутила, как он поворачивается к ней, вжимается в ее ладонь. Она увидела нежность на его лице, заметила узнавание в его прикосновении. Затем взяла ключ с прикроватного столика и расстегнула наручники, которые удерживали его. Кожа под металлическим ободком почти полностью почернела, вдавленный след повторял чужеродную форму. Тим поднял руку к Дадли и в замешательстве уставился на нее.

– Давайте пересадим его в кресло-каталку? – предложил Дадли.

Втроем они успешно выполнили этот маневр: переместили Тима из кровати в кресло, которое Джесс выкатила в прихожую. Они укрыли пледом его ноги.

– Вы что, просто вывезете его на улицу? – услышала Кеста свой вопрос.

– Чем больше ты пытаешься что-то скрыть, Кеста, тем скорее люди заметят, что ты что-то скрываешь, – сказал Дадли. – Ну, мы, конечно, можем надеть на него парик, переодеть в платье и сказать, что это твоя бабуля. Но у нас нет времени спорить.

– Дадли, это же Кеста. Она всегда найдет время и тысячу способов объяснить тебе, почему она права, а ты – ошибаешься, ты же знаешь. – Джесс улыбнулась ему и передала подруге термос с чаем. – Удачи вам троим. – Она вручила Дадли связку ключей от машины.

– Ты с нами не едешь? – удивилась Кеста.

– Нет, я останусь здесь и позвоню вEvening Standard, – покачала головой она. – Предупрежу о рейде, который вот-вот начнется на проекте «Рассвет». Дадли, твоя машина припаркована на главной улице. И что бы ни случилось, не позволяй ей садиться за руль.

– Ты вообще ее знаешь? – Он ей подмигнул. – Думаешь, она оставит мне хоть какой-то выбор? Она считает, что за рулем я становлюсь пугающе медленным.

Они прыснули, словно пытаясь скрыть свой ужас, ответственность, которую взвалили на себя, вырвав ее из хрупких рук Кесты. Они расставались как друзья, которые не уверены, встретятся ли снова.

– Кеста, – окликнула ее Джесс у дверей лифта, которые были готовы вот-вот сомкнуться, – теперь я все понимаю.

Глава тридцать первая

Солнце поднималось, вырисовываясь силуэтом за грядой налитых кровью облаков. Колючие живые изгороди, сбросившие мягкие осенние краски, когтями взрывали поля у дорог, исполосовавших их во всех направлениях. Поля размокли и были изрыты оспинами – следами овец и коров, которые бродили по грязи; все готовилось к зиме. Дороги были пустынны, если не считать маленькой машинки Дадли, стонущей под тяжестью их незаконного груза. Где-то на востоке от них спал Солсбери. На западе находился Портон-Даун. Кеста оставалась безразлична к разгорающемуся дню. Все ее внимание было приковано к Тиму: тот, все еще не мигая, смотрел, как Кеста ведет машину, наблюдая за ней в зеркало заднего вида.

– Дадли, почему не работает? Нет никаких изменений.

Дадли ослабил ремень безопасности и повернулся, чтобы взглянуть на Тима, кучей лежавшего на заднем сиденье. Вирус настолько истерзал его, казалось, ему уже ничего не поможет. Тонкая, как фарфор, кожа – на три слоя тоньше, чем до́лжно, сплошные кости и ломкость. Кеста ехала слишком быстро. Резкого поворота хватило бы, чтобы Тим рассыпался окончательно.

– Ты единственная, кто его принимал, Кеста, – ответил Дадли, бросая быстрый взгляд на спидометр. С тех пор, как они дали Тиму «Реаниматор-D», в его состоянии не наблюдалось совершенно никаких изменений, несмотря на беззвучные молитвы, которые, как заметил Дадли, бормотала за рулем Кеста. Кеста почувствовала, как Дадли похлопал ее по руке, когда она переключала передачу. – Ты не обратилась до конца. Мы не можем знать, работает ли «Реаниматор» на тех, кто заражен давно. Тим – наша единственная надежда. Подожди немного. Мы дадим ему еще одну дозу, когда будем в Портон-Дауне. Попробую снова позвонить Элизабет.

Зубами он стянул одну из перчаток, которую перед этим достал из бардачка, и набрал номер еще раз. Он говорил в телефон шепотом, будто Тим спал и его нельзя было беспокоить. Кеста тоже шептала, надеясь, что тишина поможет им передвигаться незамеченными. Они проверили радио трижды с момента, как выехали из Лондона, но не обнаружили никаких незапланированных включений ни на одном канале, никаких срочных новостей об их побеге. Кесту нигде не разыскивали. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее над ними нависала угроза. Мужчина, женщина и их «неживой» пассажир пробираются по второстепенным дорогам Уилтшира, с каждой минутой становясь все более заметными.

– Лиз, это снова я. Уже половина восьмого. Мы недалеко. – Дадли пытался связаться со своим прославленным контактом из Портон-Дауна всю ночь, но лишь автоответчик доктора Анкоры знал, что они едут. – Надеюсь, ты получишь это сообщение. – Экран телефона погас. – Алло, алло?

Или линия была неисправна, или голосовая почта Анкоры наконец переполнилась.

– Батарея почти села. – Дадли потряс телефон, словно надеялся зарядить его кинетической энергией. – Было бы неплохо найти телефонную будку, если они еще остались. – Он вглядывался в незнакомый пейзаж, и из-за его дыхания окно запотело. Затем побледнел. – Господи, а если они нас отслеживают? Через мой телефон. Как думаешь, они на это способны? – Он запер телефон в бардачке. – Я просто хочу, чтобы она знала, что мы в пути.

– Она узнает.

Странное исступление, металлическое и бунтарское, яростно текло по телу Кесты. Ее кожа словно ожила под воздействием необычного ощущения: будто ее клетки размножались поверх ее мышц. Она представила: если кто-то отрежет ей одну ногу, она сможет это пережить и отрастить другую. Она не рассказала Дадли об этом офидическом чувстве. Кеста взглянула в зеркало заднего вида. Без изменений. «Может, в его случае все зашло слишком далеко», – сказал Дадли, когда они укладывали его на заднее сиденье, пытаясь подготовить Кесту к худшему.

Кеста снова бросила взгляд в зеркало. Ей показалось, что она заметила, как Тим моргнул. И тут горизонт перед ними залила электрическая дымка, как фейерверк, вспыхнув той же толуидиновой синевой, которая проявлялась в ее флуоресцентной химии. Злокачественная опухоль, которую Кеста могла различить даже на большом расстоянии.

– Полиция.

– Наверняка это Лундин им позвонил. – Дадли поерзал на сиденье. – Я напишу Лиз, предупрежу, что нам придется искать другую дорогу. – Он раскинул зачитанный до дыр дорожный атлас на приборной панели, будто огромное созвездие. – Я найду другой путь.

Кеста продолжала ехать прямо, навстречу мигающим огням.

– Сверни здесь налево, – неуверенно произнес Дадли. – Эта дорога должна провести нас через деревню. Может, там мы сможем ненадолго залечь на дно и подождать, пока Лиз отправит кого-нибудь нам навстречу.

Кеста сделала, как было велено: свернула налево, не включив поворотник, на одинокую проселочную дорогу, усыпанную опавшей листвой. Она выключила фары, и они бесшумно покатили к деревне. Вздымающиеся холмы скрыли их от посторонних глаз, и машину окутал туман.

Тим забулькал на заднем сиденье. Затем закашлялся. Кеста и Дадли одновременно обернулись и увидели, как он поднял руку ко рту, ощупывая губы скрюченными пальцами.

– Все в порядке, старина, – сказал Дадли тем же шепотом. Он протянул дрожащую руку и дважды дружески похлопал Тима по колену, а затем полностью опустил туда ладонь. – Мы почти добрались до Портон-Дауна. Осталось совсем немного. Я уверен, моя подруга приведет тебя там в полный порядок.

Кесте пришлось отвести взгляд. Эта нежность между ними была разрушительной. Она ошиблась в Дадли. Вероятно, он был единственным человеком, кто мог понять то, что она сделала, потому что для нее он сделал бы то же самое.

Сквозь рассветный туман они выехали к типичной английской деревушке, в которую можно случайно заехать в свободный уик-энд. Паб, увитый плющом, универсальный магазин и почта, церковь, хмуро взирающая сверху вниз на древние домики и обновленные амбары, соревнующиеся за место у зеленой лужайки. Они крались на скорости пятнадцать миль в час, молясь, чтобы машина вела себя тихо. Кеста сгорбилась за рулем, Дадли почти сполз в нишу для ног, но при этом не разорвал связь с Тимом – рука на колене. Они выехали на перекресток, и деревенский указатель оказался совершенно бесполезен.

– Предполагаю, нам прямо. – Дадли пожал плечами, вглядываясь в редеющий туман и рассеянно похлопывая Тима по ляжке, будто они везли собаку на усыпление.

Кеста протерла глаза тыльной стороной ладони, и сухие комочки туши попали в глаза, отчего набежали слезы. Она вдруг осознала, что не умывалась почти неделю.

Держа руль одной рукой, она посмотрела на себя в зеркало заднего вида и постаралась стереть черную слизь, уродующую линию роста ресниц. Ей показалось, что Тим улыбнулся. Кеста повернулась, чтобы посмотреть на него, но его голова все еще была запрокинута к небу. Она почувствовала, как Дадли перегнулся через нее и выровнял руль.

Реликвия прошлой эпохи материализовалась перед ними в полумиле или около того от деревни. Красная телефонная будка. Стеклянные панели были целы и ловили лучи солнца, поднимающегося над холмами. Кеста свернула с дороги к краю поля.

– Будем надеяться, что это не общественный шкаф для обмена книгами, – сказал Дадли и поморщился, когда отстегивал ремень безопасности. Он выскочил из машины раньше, чем Кеста успела заглушить двигатель, и огляделся в поисках признаков жизни или источников проблем, затем застегнул куртку до самого горла, едва не прищемив подбородок. Кеста видела, как краснеет кожа Дадли и как он щурится от холода. Поборов порыв ветра, он открыл дверь телефонной будки. Она наблюдала, как он копошится в ней, как вертит трубку, нажимает на кнопки, вслушивается, как на его лице появляется беспокойство. А потом – лучезарная улыбка, ярче рассвета, и поднятый вверх большой палец – сигнал заговорщикам, поджидавшим его в машине.

Кеста помахала ему в ответ и выдавила улыбку. Они были почти у цели. Она ощутила, как месяцы изнурительной работы тяжелым грузом придавили ее тело. Накатила зевота.

– Он вернется через минуту, – прошептала она Тиму, положив руку на его колено, туда, где недавно лежала ладонь Дадли. Из уголка его рта стекала струйка слюны, его губы были широко раскрыты, язык напряженно рвался сквозь зубы. Раздалось шипение. Кеста вытерла слюну рукавом своей куртки.

– Все хорошо, дорогой, – сказала она, сквозь лобовое стекло наблюдая за Дадли, который теперь вел с кем-то оживленный диалог – вероятно, на другом конце линии была доктор Анкора. – Они наконец-то смогут тебе помочь, ты поправишься. – Она посмотрела на него через зеркало заднего вида. – Я обещаю.

Кеста закрыла глаза всего на секунду. Тьма подарила ей короткую передышку, хотя слизистую жгло и щипало.

– Отпу... сти.

Голос ударил ее, как молоток; это слово навечно застрянет в ее голове.

Она так долго мечтала услышать этот голос и часто плакала, боясь, что забудет, как он звучит. Но он звучал плоско и тяжело, совсем не похоже на голос Тима.

– Кес... та. Отпу... сти.

Воздух испарился из ее легких, когда она повернулась к нему. Его взгляд был полон смирения.

С этими словами он коснулся ее руки. Кеста задохнулась от шока. Где-то вдалеке она слышала, как Дадли говорит по телефону. Она слышала его своим ртом – еще один побочный эффект змеиного вируса: так много звука, так много правды внутри этой машины, что это оглушало.

– Кес... та. – Будто иностранное слово, исковерканное губами непосвященного. – С-с-с... стой.

От слез защипало глаза и нос. Тим поднес руку к ее лицу и начал вытирать их.

– Прости, Тим, – всхлипывала она. – Мне так жаль, что с тобой столько всего случилось.

Чем безудержнее Кеста плакала, тем нежнее становился Тим. Он тихонько повторял ш-ш-ш, утешая ее.

– Я так по тебе скучала.

Его губы и челюсть подергивались в бесшумной борьбе, мышцы работали, но издать хотя бы звук было слишком тяжело. Он пытался, он хотел сказать ей, что чувствует. Но все работало не так, как должно было. В его глазах стояла такая му́ка, такое странное знание, каких прежде она не видела. Осознание было ужасным. «Что он сейчас чувствует? Теперь, когда понимает, чем стал?»

– Тим, – плакала она, – посмотри на себя. То, что мы тебе дали, работает. Ты очень скоро поправишься. Мы поможем тебе. Обещаю.

– С-с-с... той.

– Обещаю тебе, дорогой. Прошу, продержись еще немного ради меня.

Тим пытался покачать головой, но от этого усилия захлебнулся.

– Н-н-нет, – заскулил он. – Н-н-н.

– Тим, мы так близко. У нас есть лекарство. Нам надо попытаться еще раз. Мы должны еще раз испробовать его на тебе.

– Отпусти меня... – вновь прохрипел он, и воздух, наполненный брызгами крови, входил и выходил со свистом, заполняя пространство между ними.

– Тим, мы должны продолжать борьбу! Прошу. Нам нужно верить, что на этот раз все сработает. Или что новый вариант лекарства окажется лучше. Мы можем продолжать попытки! Прошу, не говори, что хочешь уйти! Я не могу потерять тебя, только не теперь.

Кеста отстегнула ремень безопасности и перебралась с водительского сиденья на заднее. Она скользнула на кожаное кресло рядом с мужем и отстегнула его ремень тоже. Она баюкала его в своих объятиях, как новорожденного, вдыхая чужеродный запах, обласкивая незнакомые складки его истерзанного тела. Он положил голову ей на плечо, зеркально копируя ее объятия, вдыхая то, что еще осталось от них двоих. Когда она заглянула в его глаза, то увидела девятнадцать лет совместной жизни, собранных в едином взгляде, том взгляде, который, как и всегда, говорил ей все, что ей нужно знать и делать. Она гладила его по волосам, чувствуя, как дыхание в его груди сбивается, становится хриплым. Тим застонал от боли, которая казалась ей ее собственной. Грудь Кесты тоже сдавило, и она поняла, что ее сердце разбилось.

Тим что-то прошептал, но она не поняла, что он пытался ей сказать.

– Но ты мне нужен. Я не могу без тебя жить.

Кеста мужественно сражалась с вирусом ради Тима. Но в конце концов ей пришлось столкнуться с простой истиной – это был не ее бой, а его. Только Тим мог решать, когда окончить борьбу. Только он мог сказать «стоп» на ее «когда». Как она жаждала снова услышать его голос, но теперь этот голос говорил ей, что у всякого терпения есть предел и сейчас этот предел достигнут. Тим натерпелся достаточно. По мере того, как его сознание прояснялось, Кеста все лучше понимала, что его желание самостоятельно определять свою судьбу – самый человеческий из инстинктов – все это время лежало на поверхности, ожидая, когда его озвучат. Кеста знала, что должна прислушаться, что должна вернуть мужу право выбора вопреки своей собственной воле, потому что она его любит. Она лежала в объятиях мужа на заднем сиденье машины Дадли, и вместе они наблюдали, как солнце всходит над деревьями.

– Я так сильно тебя люблю, Тим, – произнесла она и крепко сжала его руку, одновременно испугавшись, что сейчас сломает кости и себе, и ему.

В самые темные часы самых беспросветных ночей, в худшие месяцы ее жизни, когда чувства брали верх над разумом, Кеста задумывалась, не будет ли лучше для ее мужа – человека, ради спасения которого она отдала бы все, лишь бы он жил вечно, – если он просто и тихо отправится на вечный покой. Но она изо всех своих сил сражалась со смертью ради них двоих. Теперь она видела, что ее муж больше не может сопротивляться.

– Хватит? – спросила она. – Ты хочешь остановиться?

Он сжал ее руку так же крепко, как в тот день, когда они вдвоем стояли у алтаря. Тогда он сжимал ее в знак обязательства. Это была часть клятвы. И теперь ему требовалось, чтобы она исполнила эту клятву ради него.

Взгляд Тима стал отсутствующим, отрешенным. Он смотрел сквозь нее, мимо них, заглядывал по ту сторону небытия. Эта ясность была бесценной, и все же вместе с ней пришло понимание, что, вероятно, в машине осталась лишь часть ее мужа. Он уже стоял одной ногой в загробной жизни, а она не давала ему переступить этот порог. Чего-то не хватало. Или, скорее, появилось что-то иное. Кеста не была уверена. Она обхватила его изуродованное лицо руками.

– Я скажу Дадли, что мы не можем продолжать наш путь, – проговорила она, и каждое слово, наполненное поражением, застревало у нее в горле. Когда она повернулась, чтобы открыть дверь, Тим схватил ее за запястье. Кеста увидела, что взгляд его желтых глаз стал более сосредоточенным.

– Наружу... – задохнулся он, – воздух... прошу.

Вот и все. Тим был готов умереть. Кесте придется его отпустить. Как она могла отказать ему в том, чтобы посидеть снаружи машины, вдохнуть жизнь в последний раз?

– Дай-ка помогу, – сказала она, взяв его за руку и осторожно выводя из машины, принимая на себя его вес, когда он споткнулся, не придавая этому значения, повторяя ему, что все будет в порядке. Тим втягивал свежий воздух, жадно глотая небо, тяжело дышал, чувствуя раскрывающийся перед ним мир, пробуя свободу на вкус. Он улыбался.

Она заметила, как напряглись его пальцы в ее ладони, а затем начали выскальзывать, пока она пыталась смириться с тем, что теряет его по кусочкам.

Она вцепилась в его руку. Она не была готова. Дадли с тревогой наблюдал за ней из телефонной будки, разговаривая с Портон-Дауном и отчаянно жестикулируя. «Что ты творишь?»

Единственное, что смогла сделать Кеста, – это покачать головой, одними губами снова и снова повторять слова «он не может, он не может, он не может».

Она посмотрела на своего мужа, но больше не видела лица Тима. Это было лицо подменыша, кого-то иного, существа в состоянии перехода, меняющего форму и шевелящегося под кожей ее мужа. Черты его лица ожесточались, тело захватывала чужая сила, превосходящая его собственную, продирающаяся изнутри. Кеста теперь смотрела не на своего мужа. Она оказалась лицом к лицу с вирусом.

– Тим?.. – воскликнула она, когда его пальцы вырвались из ее хватки.

Он, прихрамывая, отошел от нее, его ноги изогнулись, будто чужие, с трудом нашли опору. Она вновь выкрикнула его имя, но не было ни узнавания, ни ответной реакции. Свобода дышать означала свободу бежать. Вирус провел ее.

– Тим! – завопила она, когда он бросился прочь от нее, ни разу не обернувшись, и соскользнул в высокую траву между ними и деревней внизу. К людям, которые просыпались, выходили на улицу, жили своей жизнью.

Тим постанывал. Он принюхивался к воздуху, неуклюже продвигаясь вперед, волоча за собой одну ногу. Вдруг он резко вскинул свесившуюся голову, забалансировал ей на позвоночном столбе, а руки и ноги стали крепкими и сильными. Какая-то непокорная субстанция, струящаяся по его венам, вдохновляла его, но то было не лекарство, которое они насильно вкололи ему, а нечто божественное – вирус, завладевший его сухожилиями и мышцами, командующий каждой клеткой, глубоко засевший в костном мозге, – генетическая инструкция, призыв к оружию.

Кеста бросилась за ним через поле, но Тим двигался все быстрее, его движения стали настойчивыми и голодными, внезапными, как укус, – он перешел на длинные рывки, его руки яростно рассекали траву. Она не могла его догнать. Тима несло вперед его истинное предназначение, судьба, от исполнения которой все эти месяцы его удерживала Кеста.

«Распространение».

Тим несся по чистому полю к деревне, потому что вирус требовал распространения.

Глава тридцать вторая

Свет был таким ослепительным, что приходилось отводить взгляд. Все равно что смотреть на солнце во время затмения – вспышки камер прожигали крошечные дырочки на сетчатке его глаз, хотя он и пытался отгородиться от них одной рукой; в другой он сжимал краткое изложение дела, подготовленное его адвокатом. Он прошел в зал суда. Перед ним открылся узкий проход, мужчины и женщины расходились, как волны, и с почтением смотрели на него, пока он шел к своему месту. Где-то вдалеке расположилась комиссия: размытые пятна разношерстных костюмов, которые умолкли при виде его. Они были угрюмой и стойкой публикой, хотя от одного его присутствия у одной из них перехватило дыхание.

Никто в этом помещении не желал выслушивать то, что ему предстояло сказать в тот день, спустя шесть недель после начала расследования, потому что слушать это было слишком тяжело. Но именно поэтому рассказ и нужно было услышать, и он лучше всего подходил для этой цели. Надо было заставить их выслушать. Наши показания – все, что у нас есть. И хотя свидетели часто оказываются ненадежными, этот таковым не был.

Доктор Дадли Кэринг занял свое место: уселся на стул за единственным столом, установленным в центре зала. Положил перед собой свои бумаги и отпил воды из поджидавшего его стакана. Постучал по микрофону и услышал, как усиленный звук разнесся по помещению.

– Доброе утро, – поприветствовал он, и микрофон не взвизгнул, а об этом он беспокоился больше прочего, – уважаемые коллеги, представители прессы и члены семей, что присоединились к нам сегодня. – Он обвел рукой ряды мрачных лиц позади себя, несущих отпечаток недавно пережитого горя. – Меня зовут доктор Дадли Кэринг, я возглавляю отдел биотехнологий в Портон-Дауне. Я являлся ведущим научным сотрудником исследовательского центра в проекте «Рассвет».

Когда он произнес это название, люди ахнули. Рокот пронесся по галерее, сверкнула вспышка, и один из министров попросил фотографа соблюдать порядок в зале суда и убрать камеру.

– Проявите уважение к зараженным, – произнес председатель комиссии по делу. – Инцидент в Борн-Вэлли оставил неизгладимый след в жизни каждого из нас. Доктор Кэринг, прошу, продолжайте.

И тогда Дадли вывернулся перед ними наизнанку, словно проводил вскрытие самому себе. Они заглянули внутрь него, увидели каждую его кость, каждый его вздох, и он позволил им пристально вглядываться в пугающее нутро живого человека. Он надеялся, что это поможет им понять непостижимое. Он изложил цепочку событий, приведшую к заражению шести жителей деревни в пяти милях от биолаборатории Портон-Даун в ноябре предыдущего года. Рассказал о том, как проходил процесс транспортировки зомби, пережившего вспышку вируса восемью месяцами ранее, в центр, где он должен был получить лечение под наблюдением доктора Элизабет Анкоры. Ему и пациенту, Тимоти Шелли, предложили убежище на объекте в обмен на доступ к передовому препарату, который он разрабатывал, под кодовым названием «Реаниматор-D». Их путешествие проходило относительно гладко, пациент был послушен и находился под действием седативных препаратов. Дадли рассказал о том, что он, доктор Кэринг, не был в автомобиле в тот момент, когда пациент, мистер Шелли, каким-то образом выбрался из него и оказался на свободе. Обнаружив, что мистер Шелли больше не находится под его контролем, он предпринял все необходимые меры, объяснял Дадли, чтобы помешать мистеру Шелли добраться до деревни на другой стороне поля. Он предупредил Портон-Даун и запросил срочное подкрепление, а затем прервал звонок и позвонил в экстренные службы. Нет, со своего места в телефонной будке он не мог четко видеть, что происходит. Да, сегодня он, ровно так же, как и тем утром, убежден в том, что никто не мог предвидеть побег мистера Шелли.

– Разве миссис Шелли не могла предполагать такой исход? – прорычал председатель в микрофон.

– Я не могу комментировать события, предшествующие выходу мистера Шелли из автомобиля, – спокойно ответил Дадли. – Обстоятельства, при которых мистер Шелли оказался вне транспортного средства, мне неизвестны. В тот момент меня там не было.

– Считаете ли вы, что она намеренно позволила своему мужу сбежать? – задал вопрос другой безликий министр голосом, похожим на выжатую тряпку.

– Рискуя повториться, – произнес Дадли почти насмешливо, – я скажу, что могу представить себе душевное состояние человека в момент острого стресса не лучше вас. Мы здесь не для того, чтобы строить предположения, но для изложения фактов в том виде, в котором они нам известны. Я не знаю, о чем она думала в тот момент. Даже представить себе не могу.

Министры принялись перешептываться, и те, кто сидели на галерее, сделали то же самое. Дадли почувствовал, как сдавило горло, поэтому ослабил узел галстука. Он улыбнулся. Она бы нашла это забавным – что на этот раз галстук не болтается у него через плечо. Он не видел ее с тех пор, как ее взяли под стражу. Он скучал по ней.

Женщина, которая ахнула, когда Дадли вошел в зал суда, пыталась поймать его взгляд и улыбалась, извиняясь за поведение своих коллег.

– Доктор Кэринг, можете ли вы сообщить комиссии что-то новое касательно состояния шести граждан, зараженных в Борн-Вэлли? Тех, кого удалось спасти и кто в дальнейшем проходил лечение в Портон-Дауне под вашим контролем?

– Все они чувствуют себя на удивление хорошо, мэм. Зомби-вирус оказался беспрецедентной и катастрофической зоонозной мутацией. Мы ожидаем их полного выздоровления. У нас есть все основания надеяться, учитывая, как хорошо себя показал препарат «Реаниматор-D», который мы намерены назвать формулой Шелли.

– Я бы хотела обратить внимание коллег по комиссии на незаконные исследования в области усиления функций, проводившиеся сотрудниками проекта «Рассвет», – вмешалась молодая женщина с дальнего конца стола, адресуя свой вопрос скорее к собственным записям, нежели к Дадли. – Важно подчеркнуть, что на данном этапе доктор Кэринг получил полный иммунитет от уголовного преследования по этому делу благодаря своему профессиональному мужеству. Он работал информатором, который разоблачил кошмарную деятельность, осуществлявшуюся на проекте «Рассвет» под руководством главы их команды – профессора Ларса Лундина.

Дадли четко и с той бесстрастной интонацией, которую требует подобное расследование, изложил события, приведшие к расследованию деятельности профессора Лундина, его бывшего руководителя на проекте «Рассвет», а также поведал о том, как именно функционировал сам объект.

– Было ли вам известно, доктор Кэринг, что профессор Лундин фактически руководил секретной лабораторией, занимавшейся исследованиями в области усиления функций?

Да, Дадли это было известно. Да, он сам работал в тайной лаборатории. И хотя он признавал множество этических нарушений, сопряженных с подобными исследованиями, именно они проложили путь и значительно ускорили разработку формулы Шелли.

– Вы бы рекомендовали правительству, доктор Кэринг, пересмотреть использование исследований по усилению функций в научной практике?

Дадли сделал глоток воды и понадеялся, что комиссия не заметит, как сильно дрожит его рука.

– Во времена крайней нужды иногда появляется необходимость нарушить правила, если это принесет фундаментальную пользу обществу. Сомневаюсь, что существует хоть один ученый, живой или мертвый, который хотя бы раз не столкнулся с потребностью расширить границы своей морали, пускай и до критичной точки, ради того, чтобы спасти пациента или сдвинуть стрелку научного прогресса.

Министр начал перекладывать перьевую ручку из одной руки в другую, а когда заговорил, то не смотрел на Дадли. Дали обернулся, не вставая со стула. Он увидел круглый амфитеатр в конце комнаты, заполненный фотографами: все замерли в ожидании разрешения. Оглядел переполненную галерею и заметил Джесс: она вытянулась в проходе, чтобы он ее увидел. Она ему улыбнулась, и он позволил себе ответить кивком, слегка поморщившись, когда она приложила руку к сердцу и одними губами прошептала, что он молодец.

– А Кеста Шелли?

Теперь министр поднял на него взгляд. Он вбросил этот вопрос, желая увидеть, сколько вреда тот сможет причинить.

Дадли содрогнулся.

– Я убежден, что Кеста Шелли должна получить иммунитет от уголовного преследования, принимая во внимание ее действия.

– Вы работали с ней почти десять лет, доктор Кэринг. Ваше мнение можно охарактеризовать как целиком и полностью предвзятое.

– Меня не особо заботит, что вы думаете о моем личном мнении – и да, для меня это дело – личное, – сказал Дадли, ободренный нарастающим в зале гулом толпы. – Кеста сделала то, что сделала, во имя любви. Я не знаю, как именно. И очень жалею об этом.

– Вам хватает дерзости говорить это в свете всего, что с тех пор произошло? Шесть людей заразились из-за нее.

– Она потеряла мужа.

– И наряду с его смертью на ее совести могли оказаться еще шесть смертей.

– Шесть людей были вылечены благодаря тому, что Кеста пошла на крайние меры, выйдя далеко за рамки того, на что способны другие.

– Она играла в Бога, доктор Кэринг. Играла их жизнями.

– Люди моей профессии именно этим и занимаются, сэр. Гораздо чаще, чем перекладывают ручки за правительственным столом. Мы сражаемся со смертью, чтобы отомстить за живых. Из-за вируса Кеста потеряла мужа. Во многих смыслах она потеряла его дважды. Первый раз – когда он заразился. И второй – когда... что ж, мы все знаем, что произошло.

В зале воцарилась тишина.

– Тимоти Шелли застрелил полицейский снайпер.

Дадли слышал, как кровь с грохотом проносится в его голове, как бешено колотится в груди сердце, как пульс бьется в слишком узкий воротник его рубашки. Он тщательно подготовил свои показания. Вместе с адвокатом репетировал их снова и снова, чтобы воздать должное справедливости, чтобы правда была записана и сохранена. Но ничто не могло подготовить его к тому, что всплывет имя Кесты, к разговору о том, что произошло между ними тремя. Он надавил ладонями на глазницы, затем поднял взгляд к потолку, – что угодно, лишь бы прогнать образ Кесты, укачивающей Тима на своих коленях, поддерживающей его голову одними пальцами, добившейся того, что они почти обманули смерть. Дадли вздохнул и снова дернул галстук.

– Кеста Шелли была самой любящей из нас, – ответил он, слыша, как его голос потрескивает, искаженный микрофоном. – Она не думала, что любовь причинит ей боль. Она знала, что так и будет. Настоящая любовь – это обещания, данные во тьме, те, что ты и не надеешься сдержать, но ради исполнения которых готов умереть – несмотря ни на что. Ничего не ожидая. Даже не задумываясь, – закончил Дадли, и яркие огни камер буквально взорвались вокруг него.

Глава тридцать третья

Он бы хотел, чтобы она это сделала. Это было бы ему необходимо, и она это сделает, но не ради него, а ради себя. Теперь она это понимала, хотя и сидела здесь с закрытыми по привычке глазами, с трясущимися от предчувствия опасности ногами, притворяясь, что ничего не происходит, и все еще надеясь, что все они просто исчезнут. Она почувствовала руку на своем плече, и тогда Кеста открыла глаза и увидела Майкла, который протягивал ей чашку крепкого чая на блюдце. Она ощутила, как пар поднимается к ее щеке, а два шоколадных печенья, которые он положил на край чашки, начали размокать. Майкл ничего не сказал, только посмотрел на нее с мрачным выражением безмолвного смирения. Универсальный взгляд, говорящий: «Вот черт».

Перед ней был человек, который топором обезглавил близкого на собственной кухне в Стритэме. Человек, который знал настоящую боль, потерял любовь и отнял жизнь – единственную жизнь, которая имела для него значение, жизнь, за которую он отдал бы две своих собственных.

Он считал, сколько ударов понадобилось, чтобы голова Эдди наконец упала в раковину. Эти удары – первое, о чем он думал, просыпаясь каждое утро, и последнее, что встанет перед его глазами ясно как день, хоть и в тумане слез, за доли секунды до его собственной смерти. Раньше Кеста этого не замечала или, возможно, отказывалась замечать, принимать и признавать. Тогда она и Майкл не были одинаковыми. Теперь все изменилось.

Кеста протянула руку и взяла чай, мысленно благодаря Майкла за его странное благословение. К этому еще только предстояло привыкнуть. Она ответила ему улыбкой, пожала плечами и ничего не сказала. Кеста никогда не чувствовала себя более одинокой, чем в толпе чужих тел – настолько сильной была ее реакция на других людей. Пока не начала лечить Тима. И все же сегодня, тревожно вглядываясь в лица участников ГПЗА, пока они не начали застывать, переходя из текучего состояния в твердое, Кеста поняла, что не одна, поскольку Майкл был рядом.

Майкл понимал ее, а она – его. Он снова с осторожностью коснулся ее плеча, словно пытался извлечь мелодию из еще никем не тронутого пианино, а затем он тяжело засопел, словно пытался что-то сказать – но слова так и не оформились, поскольку, если честно, что вообще можно сказать в такие моменты?

«Мне ужасно жаль, что вас задержали на три месяца после того, как вы полгода укрывали своего мужа-зомби в гостевой спальне, пока не сочли нужным выпустить его. Рядом с деревней».

Майкл знал, что она натворила. Все они знали. И когда Майкл отошел, Кеста почувствовала, как опустились ее плечи, как задребезжала чашка в ее руках. Она боялась, что сейчас окончательно сломается. Но потом он вернулся, с пронзительным скрежетом волоча по полу стул, и со вздохом сел рядом с ней, небрежно шмыгнув носом. Она увидела, как он заметил, что она дрожит.

Майкл забрал чашку и размокшие печенья и отставил их на пол у ее ног. А потом взял ее руку и сжал в своей.

Доктор Уоллинг появилась эффектно, в кардигане из ангоры. Отдельные клочки отделялись от него и катались по линолеуму, как очень дорогое перекати-поле. Рука Майкла была мягкой, и Кеста почувствовала острое желание извиниться за собственную – сухую и шершавую, но потом вспомнила, что теперь ничто не имеет значения. Чувствовать, как кто-то, не жалеющий крема для рук, сжимает твои старые костлявые пальцы, и не пытаться это как-то объяснить, было совершенно нормально.

– Господь всемогущий, – фыркнула доктор Уоллинг, прижимая к груди свои папки и занимая место, пытаясь выдуть комочек пуха из уголка своего рта. – Неужели с начала вспышки прошел уже год?

Благоговейный гул заполнил комнату. Тина широко перекрестилась. Кэрол, естественно, расплакалась. Кеста подумала о Поле Мози и всех тех людях, что погибли, пытаясь спасти его. Майкл еще крепче сжал ее руку. Кеста ответила на пожатие. Они оба знали, что будет дальше. Он поерзал на стуле, слегка поворачиваясь к ней, словно желая заслонить ее щитом, смягчить удар. Тим сделал бы то же самое, подумала она, дал бы ей почувствовать, что, с чем бы ей ни пришлось столкнуться, на него можно положиться и он станет ее броней, в которую она облачится для боя. Кеста тяжело сглотнула, но не дрогнула, не закрыла глаза и не растворилась в своих мыслях, хотя и хотела бы. Доктор Уоллинг наблюдала за ней: ее невидимая психологическая антенна ощупывала воздух и катышки ангорской шерсти в поисках сигнала, что можно смело идти дальше.

– Кеста, – прошептала она, – Кеста, от имени всей нашей группы скажу: мы очень рады, что вы снова с нами.

К удивлению Кесты, другие закивали и что-то забормотали в знак согласия. Глядя на нее, они неистово моргали своими округлившимися, увлажнившимися глазами – полными поддержки, ободрения и симпатии, – признавая некое их с ней родство, принимая ее обратно в свое безрадостное братство. Майкл наклонился к ней. Он выдохнул: «Я говорил, что все будет в порядке» – ей в ухо, хотя он ничего такого не говорил – вообще не сказал ни слова, просто принес ей чай и держал ее за руку, заполняя пустоту примирением.

Кесте хотелось расплакаться и закричать, но ведь невозможно плакать и кричать вечно, правда? Статистический анализ ее поведения за последний год неопровержимо доказывал, что повторение таких безумных паттернов совершенно нежизнеспособно. Обстоятельства все равно навсегда изменились. Жизнь была экспериментом, который она не могла контролировать – и не надо было пытаться это делать. Теперь настало время принятия или, по крайней мере, чего-то похожего.

Внезапный луч света пробился сквозь окна зала собраний ГПЗА, опаляя ноги Кесты, ее руку и руку Майкла. Они жгли ее – и этот свет, и все, что он демонстрировал собравшимся: то немногое, что от нее осталось, ее саму – изнуренную, истощенную, посеревшую по сравнению с тем, какой она была раньше, с явным дефицитом плоти, туго натянувшейся на ключицах.

Ужас, который она перенесла – ее воспоминания, ее утрата, – оставил на ней рубцы. Эти отметины по-прежнему багровели, заштопанные чем-то вроде статического электричества, готовые в любой момент вспыхнуть и взорваться, если кто-то надавит на них слишком сильно. Все это оказалось слишком напряженным, слишком. И всегда таким будет, в этом-то все и дело. Сердечная боль длится вечно.

Когда группа начала успокаиваться, а Майкл наконец выпустил ее руку, Кеста поняла, что они, то есть она, то есть все присутствующие никогда полностью не исцелятся от пережитого. От такого просто нельзя восстановиться. Но по непонятным причинам, вопреки законам науки и человечности, это тебя не убивает. С такой раной можно жить. Нужно просто научиться беречь ее от инфекций.

Доктор Уоллинг сняла очки, подалась вперед на своем стуле и спросила не без надежды:

– Кеста, теперь вы готовы рассказать нам о Тиме?

Кеста моргнула и сделала очень глубокий вдох.

Благодарности

«Желтый глаз» – роман о том, как далеко мы готовы зайти, чтобы спасти жизнь тех, кого любим. Он вдохновлен опытом общения с моим чудесным папой, Роджером, в последний год его жизни. Папа был невероятно отважным и стоически сражался с раком долгие годы. В каждой больничной палате и лечебном отделении, которые он посещал, он всем поднимал настроение своим обаянием, вечным стремлением разрядить обстановку и улучшить самочувствие других людей. Но именно то, как он умирал в 2020 году – постепенно и так жестоко, – усугубило нашу скорбь.

Мой отец говорил мягким голосом, был скромен и застенчив. Он был глубоким мыслителем, неисправимым тревожником и первоклассным хохмачом. Все, кто с ним был знаком, обожали его. Звучит как клише, но это правда. С ним люди чувствовали себя в безопасности. Он был не из тех, кто играет на публику. И хотя он бережно отстаивал свои убеждения, он никогда не навязывал их окружающим. Он был воплощением фразы «Живи и дай жить другим, жизнь – это игра, а затем ты умираешь». Он был невероятно порядочным человеком, а таких вокруг очень не хватает.

Я обожала смешить его. Больше всего я скучаю по его смеху; он умел по-настоящему заливаться хохотом, и стоило только его рассмешить, как мы все, все его родственники, к нему присоединялись. Жизнь стала куда менее интересной без него, умевшего над ней по-доброму подтрунивать. Папа любил меня всю мою жизнь, и теперь я проведу каждый из оставшихся мне дней, скучая по нему. И испытывая благодарность. И хотя кто угодно может стать отцом, не каждый может быть папой. И мой папа, черт побери, это золотой стандарт.

Его привел бы в ужас тот факт, что он увековечен в этой книге. Надеюсь, вместе с тем он испытал бы и гордость, но в большей степени – страшное смущение. Папа, к твоим услугам! Это меньшее, чего ты заслуживаешь. Знаю, ты бы предпочел, чтобы «Арсенал» выиграл в премьер-лиге, но я просто дочь, а не чудотворец.

Мои родители научили меня любить. Их любовь была поразительной и остается нерушимой даже сейчас. Мама и папа всегда будут моими героями. Моя мама посвятила свою карьеру спасению человеческих жизней, глядя в микроскоп и подчиняя хаос порядку. Что бы я ни сделала, на фоне ее вклада в этот мир все мои достижения будут выглядеть незначительными. Мама и мой дорогой младший брат, с которым я делю эту любовь, эту историю, эту утрату, – я знаю, что вы оба понимаете все так, как никто другой.

Только вперед.

Спасибо Питеру Салмону, первому человеку, который посоветовал мне не бросать писательство.

Спасибо Эндрю Пайперу, горячо любимому мною образцовому писателю, который оказался столь щедр, что первым написал отзыв на эту книгу. Как и все лучшие из нас, ты покинул этот мир слишком рано. Я никогда не забуду твоей доброты. Спасибо.

Спасибо всем вFaber Academy: и студентам, и наставникам – за то, что поверили в эту историю в самом ее зародыше, и за то, что вдохновили меня тоже в нее поверить.

Моему агенту-суперзвезде Хейли Стид; мне придется благодарить тебя не реже раза в неделю до конца моей жизни, чтобы отплатить за то, как сильно ты ее уже изменила. Ты позволила мне мечтать и верить – то, что я не могла делать в одиночку и никогда не стану принимать как должное. Спасибо тебе за все.

Спасибо Кирби Ким и всей команде Janklow Nestbit по обеим сторонам Атлантики, которые так щедро поддерживали эту книгу.

Спасибо моим великолепным редакторам Кимберли Лоус из Simon Schuster и Софи Робинсон из Pan Macmillan. Глубочайшая благодарность вам обеим за вашу поддержку, дружбу и неоценимые советы: вы блестящим образом помогли вытащить на свет историю, которую я столько времени пыталась рассказать. Это стало возможно во многом благодаря вашим дерзким редакторским вопросам. С меня бутылка вина «Пикпуль».

Спасибо Чарли Гэвшону за ободряющие беседы. Я собираюсь набить на лице: «Тяжело только потому, что тебе не все равно».

И наконец, спасибо моему замечательному мужу. Как же мне повезло встретить такого особенного человека, как ты. И еще больше повезло разделить с тобой целую жизнь. Я люблю тебя. Хотя, если зомби-апокалипсис все-таки случится в реальной жизни, думаю, мы оба знаем, что произойдет...

Об авторе

Ли Рэдфорд получила образование телерадиожурналиста. Она работала продюсером и вела программы об искусстве и культуре для британского коммерческого радио, Time Out, The Times иThe Sun, а также документальные передачи для BBC. Книжный публицист в прошлом, в 2023 году она окончила британскую школу Faber Academy. В настоящее время она разрабатывает проекты для кино и телевидения в собственной продюсерской компании Kenosha Kickers.