Марина Белкина

Windows. Окна Большого города

© Белкина М. текст, 2026

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

В окне седьмого этажа висели гардины с черными и белыми масками. Белые маски смеялись, у черных уголки губ были опущены. Они злились, грустили или плакали? Все зависело от контекста. Лица деформировались в складках, перетекали друг в друга. Исчезали.

В комнате были двое. Мужчина сидел за столом у окна, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки на колени.

– Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? Но такая трагедия... Она никогда больше не будет прежней.

Она помолчала.

– Ты навестишь ее?

– А ты хотела бы этого?

– Нет, но... я думаю, ты должен. – Женщина смотрела в его напряженную спину. – Слышишь? Она ждет тебя.

– Я не могу видеть ее такой.

Он вздрогнул.

– Мне показалось, что за окном сидит белая птица. Как чайка, только больше. Мне показалось, ее тень легла на подоконник.

Женщина подбежала к окну.

– Где? Ничего не вижу... Плохая примета... На сердце неспокойно. Как бы это проклятие не пало через нее и на наш дом.

– Проклятие – всего лишь тень. А тени сокращаются, стоит взойти солнцу.

Белая птица слетела с подоконника и взмыла в черное беззвездное небо. Она покружила над двумя домами, которые стояли друг против друга, образуя колодец двора, и скрылась в полной темноте.

Глава 1. Слово из двух букв

Я лежал, не в силах подняться, лицом на голых камнях. Щеке было больно и жарко. Закашлявшись, я попытался встать на четвереньки, но снова рухнул. Одежда – треники и майка «Рик и Морти», моя любимая, – намокла и прилипала к телу. Ветер, который почему-то пах не морем, а серой, делал жару невыносимой. В мареве над раскаленными камнями поплыла женская фигура. Белый платок, пестрая кофта и длинная юбка – деревенская бабушка, на плече которой сидела большая птица. Бабушка показалась смутно знакомой. Я попытался вспомнить, и фигура вдруг покачнулась и растворилась в жарком воздухе, как голограмма. Я снова лег щекой на камни. Бурые волны лизали берег. Почему они такого цвета? Из-за заката?

Вдоль моря тянулись линии проводов. На фоне грозного неба, закрытого пеленой желтых облаков, чернел силуэт корабля, похожего на авианосец. Корабль был оборудован восьмиугольной железной башней, к которой причалил дирижабль. Его пузатое длинное тело, похожее на гигантскую рыбу с маленькими плавниками, соприкасалось носом с вершиной башни. На боку дирижабля была надпись, разобрать которую я не смог. По трапам корабля текли два темных людских потока, которые на берегу сливались в единую колонну. Колонну охраняли военные. В кожаных плащах, высоких армейских ботинках, в касках, они были вооружены автоматами. И почему-то с шорами на глазах, как у лошади. Как они ориентировались в пространстве?

Прямо перед своим носом я увидел ботинок на высокой подошве и услышал лающий голос сверху. Слов не разобрал: этого языка я не знал. Взгляд упал на дуло автомата. Я инстинктивно начал подниматься и вдруг осознал, что, если бы полежал еще немного, просто сварился бы заживо. Военный принюхался и стал кричать на меня. Я подумал, что должен назвать свое имя и статью, хотя и не мог припомнить, что вообще это такое. Свое имя я не помнил тоже. Голова гудела, тошнило, как будто накануне я сильно перебрал. Мне казалось, это из-за запаха серы, разлитого в воздухе. Ноги были ватными, но главное не это. Душу мою переполняла такая безысходность, такое ощущение тупика и отсутствия света в конце тоннеля, что я заплакал.

Дулом автомата военный подтолкнул меня, и я занял место в общей колонне. Я машинально стал перебирать ногами, поймав общий ритм, и совершенно четко осознал: выжить тут можно только так. Идти вперед вместе с колонной. По щекам, смешиваясь с по́том, текли слезы.

– Твоя одежда прилипает к телу не потому, что тебе жарко, – сказал кто-то возле моего уха. – А потому, что ты считаешь, что тебе жарко. А жарко тебе быть не может. Ты умер, парень. Как только поймешь это, станет легче.

Я повернул голову и сразу ему поверил. Это был парень с миндалевидными глазами и прической из барбершопа. Обычный парень, но серого цвета, мутный, с нечеткими контурами, как тень. Я посмотрел на свои руки – они были такими же, мутными, теневыми, и даже еще более темными, чем у моего собрата по несчастью.

– Умер... – тупо повторил я.

– Что ж ты делал в дирижабле? Тоже мне лодка Харона, – рассмеялся он. – Был в отключке? У меня возникло нехорошее предчувствие, еще когда они сложили нас в вонючем киле друг на друга, как рабов. И место, в которое нас привезли, судя по всему, райскими кущами не назовешь. Это...

– Нет! – закричал я, зажав уши руками. – Не говори...

Я понял, что не выдержу, если он назовет это слово.

– Слово из двух букв? – усмехнулся мой сосед по колонне. – Но, если нельзя называть вещи своими именами, мы точно в... Ладно. Мы в тюрьме.

Парень поднял ногу, на которой болталось железное кольцо с номером, закрепленное ржавым болтом. На моей щиколотке было такое же.

Я попытался вспомнить. Потертый диван, бутылка, которую я прятал под одеялом между ног. Почему? От кого? Затылок заломило, не могу вспомнить. В памяти всплыли крупные серьги с изумрудами...

Я посмотрел в озабоченное лицо своего соседа по колонне и сказал:

– Я должен вернуться.

Я отделился от колонны и рванул назад, к берегу. Бежать было тяжело, словно я был под водой.

– Псих, – крикнул сосед мне вслед.

Я бежал со всех ног и думал, что услышу сзади что-то типа пулеметной очереди, как в фильмах про войну, но, к моему удивлению, было тихо. Сердце выпрыгивало из груди, в боку кололо. Я подумал: «А ведь так не может быть с мертвым человеком», – и стало легче.

У пристани была натянута колючая проволока высотой метров в пять, которую я до этого ошибочно принял за линии электропроводов. Тянулась она вдоль всего берега. За проволокой плескалось море. Я подошел к ней вплотную, задрал голову и заплакал. Вспышка. Глазам стало больно от резкого света, сквозь пелену слез я увидел огромную Белую птицу невероятной красоты. Она была самым ярким источником света в этом месте. Птица зацепилась когтем за проволоку с обратной стороны. Она билась, пытаясь вырваться на волю, словно огонь полыхал над колючей проволокой.

Я встал на цыпочки, подсунул руки под проволоку, пытаясь отцепить ее коготь. Глаза обожгло солнцем. Я почувствовал жар в ладонях, меня тряхнуло волной неистовой боли, и я лишился чувств.

Очнулся я от ударов резиновой дубинкой, проклятия лающей непонятной речи сыпались на мою голову. Я попытался встать, колени дрожали. Дуло автомата подталкивало меня к общей колонне теней, тянущейся от берега. Удар дубинки пришелся по скуле – искры посыпались из глаз, я взвыл от резкой боли, но обернулся к пристани. Белой птицы на колючей проволоке не было. Я посмотрел на свои руки: ладони были черного цвета, выжжены, как угли в костре. В правой руке сияло перо. Я быстро сунул его за пазуху и присоединился к колонне.

Я не помнил, кто я и откуда, но совершенно точно мог сказать, что никогда прежде не видел такой длинной колонны. Она тянулась вдоль берега до самого горизонта. Небо озаряли вспышки, похожие на падающие звезды, только ярче, – сверкнет и исчезнет. Вокруг была пустыня. Ни цветка, ни травинки. Серые камни, казавшиеся черными из-за желтизны неба. Поверхность кое-где испещрена кратерами разного размера, как на другой планете. У самого горизонта тянулись горы, некоторые из них были потухшими вулканами. Выделялась одна. Из-за тумана было плохо видно, но казалось, что она поросла деревьями, которые колышутся на ветру. На вершине горели огни. Вдоль склона промелькнул и скрылся в тоннеле крошечный поезд с прицепленными вагонами и светящимися в темноте окошками – или мне это только показалось из-за запаха серы, разлитого в воздухе, и изнуряющей жары? Впрочем, сосед оказался прав: чем больше я осознавал свое теневое состояние, тем комфортнее себя чувствовал, если, конечно, так можно сказать. Пот не бежал рекой, скула, по которой съездил долбаный фашист почти не болела. Я огляделся по сторонам. Народ в колонне выглядел странно: все одеты в то, в чем застала та самая, с косой. Пожилой мужчина, закутанный в простыню. Мадам почти голая, в одних трусах (почему-то в мужских). Так что, на ее фоне мои треники с вытянутыми коленками смотрелись еще вполне себе.

– Это Коридор Вечности, – сказал парень с модной стрижкой и миндалевидными глазами про нашу колонну.

Он снова оказался рядом, хотя быть этого никак не могло, ведь за время моего марш-броска парень должен был оторваться и уйти далеко вперед. В отличие от меня, этот всезнайка помнил свое имя – его звали Акио Почему же ни черта не помнил я?

– Таково проклятие, – со знанием дела заявил Акио.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Мы должны подняться на гору. – Акио показал на поросшую лесом вершину. – Там есть железная башня. Это Венец мучений – чаша, которую каждый из нас должен испить до дна. Над железной башней – золотое облако, его не видно из-за туч. Воздушный змей отнесет туда каждого, кто покорит эту вершину. На золотом облаке Рай. Там свет. Растут пальмы и жасмин. Песни, прекраснее которых не слыхали на земле. Саке льется рекой, и самые красивые девочки, для которых каждый поднявшийся на облако – японский император. Но восхождение совершат не все. Видишь вспышки на небе? Это души, которые не вынесли тягот пути. Они стали звездами.

– Откуда ты все это знаешь? – поразился я.

– С тех пор как умер, у меня что-то типа поисковика тут, – и он постучал пальцем по лбу.

– А мой поисковик, похоже, сломан, – вздохнул я и улыбнулся.

Как только перо Белой птицы оказалось у меня под майкой, дело пошло веселее. Да и мой цвет слегка изменился: я стал светлее.

Не знаю, сколько часов прошло, а мы все так же шли строем. Впрочем, существовало ли здесь время, и если да, было ли оно похоже на земное? Пейзаж вокруг не менялся, только гора стала чуть ближе.

Военные по-прежнему пасли нас, как стадо баранов. Вдоль колонны проносились мотоциклы с ребятами в коже с шорами на глазах, похожими на героев порно.

Больше всего меня убивал кислотный запах, разлитый в воздухе. От него слезились глаза, путались мысли.

– Видишь огонек? Там, – сказал Акио. – Это домик духов.

Я посмотрел в направлении, куда он показывал, но ничего не увидел. Видимо, это мираж, фата-моргана, или что там бывает в чертовой пустыне?

– Там ребенок лет пяти цедит лампадное масло прямо из бутылки. На алтаре печенье, самое вкусное на свете.

Он захихикал.

– Акио, там ничего нет, это галлюцинация, – понял я. – Из-за кислотного запаха. Местный воздух напичкан какой-то химией.

– Запах? Ты чувствуешь запах еды? Молока и печенья, – он начал хохотать. – Я до чертей хочу есть. Сожрал бы сейчас это печенье вместе с домиком, лампадкой и, возможно, даже ребенком.

Акио заплакал.

– Это ловушка, понимаешь? Ловушка. Он хочет, чтобы я побежал к домику, схватил печенье с алтаря. В то же мгновение ребенок обратится огнем, языки которого сожгут меня дотла.

– Кто? Кто хочет, Акио?

– Дьявол.

Он плакал горько и безутешно. Из-за Дьявола, которого я не видел. Тогда я понял: то самое, из двух букв, может отличаться даже для двух душ, идущих бок о бок в одной колонне. Он у каждого свой. Душу наполнило отчаянье. Я почувствовал себя невыносимо одиноким.

– В пустыне полно призраков, – сказал Акио, всхлипывая. – Это Абура-акаго. Есть еще Химеры, которые выпивают тени умерших. Коридор Вечности, как ни парадоксально, – самое безопасное место.

– У тебя отличный поисковик, – сказал я. – А у меня даже компаса нет.

Когда мне хуже всего, я пытаюсь шутить. Такая привычка.

– Как отсюда выбраться?

– Ишь чего захотел. Это тюрьма понадежнее Алькатраса. Отсюда нет выхода. А зачем тебе? Забронировал столик в ресторане? – он снова захихикал.

Я потер виски. Ни черта не помню...

– Я должен вернуться.

Правой-левой, правой-левой. Мы шли, словно рота солдат, переходящая с позиции на позицию. Правой-левой, правой-левой. Теневое тело раскачивалось из стороны в сторону. Я закрыл глаза. Заплаканное женское лицо. Кожа – как пергаментная бумага, тонкая, морщинистая. Черная траурная косынка. Рука опускает в шкатулку крупную серьгу с изумрудами. Я должен вернуться! Лоб уперся в спину соседа, я вздрогнул и открыл глаза.

– Спать после смерти тоже необязательно, – заявил всезнающий Акио, повелитель демонов. – Привычка тела. Пройдет.

– А как же сны?

– Ты и так во сне всю дорогу, – рассмеялся он.

До нас донеслись крики военных, колонна остановилась. Привал? Стопам стало невыносимо жарко, как на горячем песке Гавайского пляжа в полдень. Как на раскаленной сковородке. Я стал маршировать на месте. Единственный способ выжить тут и не свариться – перебирать ногами. Я огляделся по сторонам и с удивлением понял, что мы стоим над обрывом. Скорее всего, это был тот же кратер, только большего размера. На дне кратера, среди камней, остатков потухших вулканов и обломков породы, похожей на битое стекло, глаз различил две теневые фигуры. Почему они не в общей колонне? В груди заболело. От запаха серы резало глаза. Сквозь пелену я увидел в низине кучи мусора и полуразрушенный дом без крыши. Женщина лежала в постели рядом со спящим мужем. На тумбочке – ночник и забытая книга, в углу спальни – телевизор. Женщина смотрела в потолок и беззвучно плакала. Она была невероятно одинока. Через стенку от нее перед компьютером, опустив плечи, сидел парень с затуманенным взглядом и смотрел в монитор. Оба они были невероятно одиноки. Они жили в одном доме, их разделяла только стена. Чтобы встретиться, надо лишь открыть дверь. Или обойти дом с другой стороны. Они жили в одном и том же доме и не знали об этом...

Я потер переносицу. Это была галлюцинация. Мой Дьявол. В моем персональном слове из двух букв. Почему? Я не помнил.

Послышался лающий возглас. Рядом стоял парень в шорах. Он отогнул полу плаща – во внутреннем кармане мелькнула пачка сигарет. У меня затряслись руки. Сейчас я отдал бы жизнь, да что там жизнь – всю цепь перерождений за одну затяжку. Инстинктивно я потянулся к военному. Что он попросит за сигарету? В его руках мелькнул мобильный телефон. Я настолько удивился, увидев это средство связи, такое человеческое и до боли родное, что залип на экране. Экран тоже был до боли знакомым, возможно, – я не мог сказать наверняка – у меня был такой же телефон, как у этого долбаного демона, а то и покруче, но меня поразило другое. Я смотрел на надписи на экране и понимал, что не помню ни единой буквы. И ни единой цифры. Не помню, где тут цифра, а где буква! Я разучился читать. Я не помнил, что за две буквы были в том слове. Я заплакал.

Сквозь пелену слез я увидел Акио, который, как зомби, потянулся к сигарете. В темноте мелькнул огонек зажигалки, осветивший лицо военного. Я похолодел: это было не лицо, а собачья морда.

Акио поднес зажженную сигарету к губам, сделал затяжку и застонал. Сигаретный дым окутывал меня, дурманил голову. Взволновавшие меня буквы и цифры исчезли, и на экране мобильного возник рисунок батарейки, как бывает, когда ставишь телефон на зарядку. Чем дольше курил Акио, тем выше был уровень заряда, а сам Акио – темнее. К концу сигареты он стал совсем черным, пошатнулся и начал оседать на землю. Я попытался подхватить его под руки, но почувствовал сильный удар в грудь и полетел вниз, на дно кратера.

Я очнулся на земле с полным ртом пыли. Дико воняло, рядом была куча камней, росли два дерева – первая растительность, которую я здесь встретил, не считая поросшей лесом горы. Отплевываясь, я сел на корточки и затаился. Сверху доносились выстрелы, автоматная очередь, перемеженная с криками. Они искали меня. На дне кратера было не так жарко, но я все же попытался подняться на ноги и увидел прямо перед собой круглые ясные глаза с черными зрачками. Рядом сидела Белая птица, та самая, которой я помог высвободиться из колючей проволоки на пристани. Только теперь она не выглядела такой сияющей, как раньше, словно была заштрихована простым карандашом. Крылья ее покрывала серая вуаль.

Я ошарашенно смотрел на Белую птицу, а Птица, в свою очередь, ошарашенно смотрела на меня. Впрочем, у птиц всегда вид немного ошарашенный.

– Ты Ангел? – спросил я. – Разве тебе можно тут?

– Прячься под мою вуаль, – ответила Птица неожиданно хриплым низким голосом главы мафиозного клана. – Анубисы, демоны-смотрители, слепые и почти глухие, ищут заблудшие души по запаху, а вуаль отбивает запах. Затемняет. Голос такой тоже из-за нее.

Я залез под вуаль, как под одеяло, и – о чудо! – стало прохладно, впервые на этой долбаной планете.

– Что с Акио, он умер? – прошептал я.

– Нет. Потерял много энергии. Энергия – самое дорогое, что есть у заблудших душ. Демонам нужна энергия.

– Как анубисы в шорах могут видеть, что на дисплее смартфона?

Белая птица не ответила. То ли не захотела, то ли не знала.

– Зачем тебе надо вернуться? – спросила она.

Я вспомнил окно разрушенного дома из своей галлюцинации, за которым одинокий парень всматривался в монитор компьютера.

– Не помню. А почему вернулась ты?

– Люди забывают добро, предают друг друга. У птиц не так.

– Как ты оказалась на колючей проволоке?

Она тяжело вздохнула и прикрыла клюв крылом.

– Плохо пахнет. Это страшное место, нам разрешено сопровождать подопечных только до отправки на дирижабль.

– Почему же ты следовала за дирижаблем через море и оказалась тут?

Она смотрела с виноватым видом.

– У птиц не так...

– Как выбраться отсюда?

– Непросто, но способ есть. Город на горе называется Демонополис. Я отнесу тебя туда. Ты должен найти восьмиэтажный дом, добраться до верхнего этажа и попасть на Белый балкон. Там мы встретимся, и я отнесу тебя в Бухту Перерождения. С пристани отходит дирижабль. Я доставлю тебя туда, – пообещала Птица голосом дона Корлеоне.

Задрав голову, я смотрел на вершину горы, на которой горели огни.

– Что это за город?

– Город демонов. Не место для заблудших душ. Их там жестоко карают. Ледяные реки, горящий лес, курящие ямы – специально для этого. И самое страшное – кратеры, через которые демоны утаскивают в глубины своей жуткой планеты.

Голоса демонов послышались над самой головой. Я замер.

– Анубисы уходят. Говорят, это дело гарпий.

Деревья, растущие на дне кратера, зашевелились и обратились двумя большими черными птицами с лицами прекрасных девушек и голыми грудями. Я понял, что так дико воняло именно от них. Гарпии перелетели через кучу камней и набросились на тени, которые там прятались. Те, которых в своем видении я принял за влюбленную пару, разделенную стеной.

– Прячься!

Белая птица накрыла меня своим крылом. В гудящей голове вдруг просветлело. Комната, в окно которой рвется солнце. Строгая женщина с веселыми глазами и красиво изогнутыми бровями учит меня английскому. Я смотрю в учебник и читаю...

– Улетели.

Белая птица убрала крыло, и я увидел, как в небо воспарили два крылатых силуэта.

– Гарпии крадут души, которые свернули с тропы, вышли из Коридора Вечности, – прошептала Птица и замерла.

Одна из гарпий изменила направление и сделала круг над нашими головами. Белая птица глубже закуталась в вуаль и прошептала:

– Она ищет пропавшую сестру.

Гарпия покружила и улетела.

– Прыгай мне на спину, – прохрипела Птица, когда гарпии превратились в две точки на горизонте. – И погнали!

Хотелось спросить: «Разве Ангелы так говорят?»

Я почувствовал волнение. Если бы у меня было сердце, оно бы точно забилось чаще. Я обнял Птицу за шею, усевшись ей на спину, и мы полетели...

Я увидел пустыню с высоты птичьего полета. Серые камни, горную цепь на горизонте, колонну людей, похожую на змею, скользящую по выжженной вулканами поверхности. Людей, которые жили, злились из-за пустяков, казавшихся дико важными, любили и расставались навсегда, а теперь обратились прахом и тенями. Как только мы взмыли вверх, чернота слетела с моей души, и стало легко. Наверху меньше пахло серой, поэтому я вдохнул полной грудью. Ветер дул в лицо. Планета показалась мне похожей на лоскутное одеяло, мягкое и уютное. И я вдруг вспомнил:

– Артем! Меня зовут Артем!

– По гарпиям соскучился? – отозвалась Белая птица, но по голосу я почувствовал, что она улыбается.

Могут ли птицы улыбаться? Могут ли улыбаться Ангелы?

– Держись крепче!

Она взмыла ввысь. Мы приблизились к горе, и я замер. То, что я принимал за деревья, шевелящиеся на ветру, оказалось плотным потоком людей, которые карабкались на гору! Продолжением колонны на земле. Колонна оборачивалась вокруг горы кольцами, да такими частыми, что казалось, люди ползут по головам друг друга, как муравьи. Меня затошнило. Небо озаряли вспышки, от чего оно становилось ярко-желтым. Вот почему души не выносят тягот пути и становятся звездами. Или это тоже очередная галлюцинация в голове бедного Акио?

Мы быстро набирали высоту. Порыв ветра сотряс нас, словно самолет, попавший в зону турбулентности. Сверху упало несколько крупных капель.

– Черт, – сказала Птица.

– Из-за этой своей вуали ты ругаешься, как сапожник, – улыбнулся я.

– Если ее не будет, нам крышка. Вуаль – это демон, который помогает мне затемниться, чтобы не слишком выделяться в этом месте.

Капли стали частыми, дождь хлынул потоком. Запахло жжеными спичками. Капли обжигали кожу, в груди болело от запаха серы, настолько концентрированного, что, казалось, не он в моей груди, а я внутри него. Белая птица метнулась к горе. Если бы самолет так быстро набирал высоту, он бы точно ушел в пике. Наконец, мы приземлились на камнях на открытой площадке. Горный хребет нависал над нами, защищая от дождя. Груда камней скрывала за собой.

Тяжело дыша, я спустился со спины Белой птицы. Вуаль на ее крыльях расползлась и зияла дырами. Из дыр, словно из окон, лился ничем не замутненный абсолютный свет, от которого стало больно глазам.

– Кислотный дождь. Местные облака состоят из сернистого газа и капель серной кислоты. Кислота разъела вуаль. Лететь под таким дождем нельзя.

– Что же делать?

Я посмотрел вниз. Кислотный дождь затопил пустыню, серые вулканические камни и кратеры. Тени в колонне шли по грудь в воде.

– А если уровень воды поднимется еще выше? Что будет с колонной? – спросил я.

– Они будут идти под водой. Это тени, им не нужно дышать.

– Тени выдержат и высокие температуры, и дожди серной кислоты... Или это всего лишь тени дождей и жары?

Я отвернулся.

Впереди была ровная открытая площадка, слишком просторная для горной местности, в центре стояла восьмиугольная железная башня, высотой метров сорок-пятьдесят, к которой поднимался поток серых теней, заблудших душ, – это и было начало колонны, в хвосте которой я шел внизу. К башне, словно огромная пузатая рыба с крошечными плавниками, причаливал дирижабль с надписью на боку, которую я не мог прочитать. Нос дирижабля соприкоснулся с верхушкой башни.

– Дирижабль «СССР Б-52» подходит к причальной мачте, – сказала Белая птица.

Платформа на вершине причальной мачты поехала вниз, опуская дирижабль, пока гондола не коснулась земли. Анубисы в кожаных плащах подгоняли пленников. Колонна теней, испившая чашу мучений до дна, потянулась к дирижаблю, как к последнему пристанищу. Венцу мучений.

– Подожди-ка, это же тот самый дирижабль, который привез нас сюда, тот, что приземлился на авианосец внизу? Лодка Харона, как сказал Акио. Куда он летит?

– Он плывет... Знаю, моряки не любят это слово. «СССР Б-52» идет в порт. Тот самый, в котором прибыл ты, – грустно сказала Птица.

Дирижабль не поднимает заблудшие души на Золотое облако. Он идет в порт у подножья горы, и для теней все начинается сначала. Раскаленная земля, кислотные дожди, восхождение на гору, удары анубисов. Мучения идут по кругу.

– Как такое возможно? – закричал я.

Белая птица поняла мой вопрос по-своему.

– Все дело в облаках из сернистого газа, которые опоясывают эту планету. Они закрывают солнце, из-за них образуется парниковый эффект, потому тут так жарко. Выше имеют газообразную структуру и выглядят как облака, а ниже – жидкую и похожи на морские волны. Дирижабли пригодны для такой атмосферы больше всего.

Я вспомнил надежду, вспыхнувшую в миндалевидных глазах Акио, когда он рассказывал о Золотом облаке, на котором находится Рай, и то, как он почернел и упал к ногам анубиса, когда докурил сигарету. Нет никакого Венца посмертных мучений, нет никакого Золотого облака. И Рая никакого нет. Во всяком случае, он точно не тут. И не для нас, отверженных заблудших душ.

– Это несправедливо! – закричал я.

Я хотел сказать еще что-то, но язык словно завязался узлом, и я не мог вымолвить ни слова.

– Тут нет справедливости. Это же Ад.

Белая птица наконец произнесла то слово из двух букв, которое я так боялся услышать.

– Без вуали я не смогу подняться в Демонополис. Белые птицы там под запретом, так же как и заблудшие души.

Язык был завязан узлом, да, но... ведь у меня не было никакого языка. Потому что я умер и попал в Ад.

– Я должен вернуться, – сказал я.

– Я отнесу тебя на станцию, доедешь до Демонополиса на поезде.

– В Аду есть поезда?

– Демонополис – крупный город, говорят, там есть даже метро.

Мы летели, опускаясь все ниже. Вершина горы, которую венчал город демонов, и площадка с причальной мачтой для дирижаблей остались далеко позади. Внизу плыла затопленная пустыня. По дну ее шли заблудшие души, которым никто уже не мог помочь. О чем они думали? От каких демонов спасались? В воде, переливавшейся желто-фиолетовыми флуоресцентными разводами, отражались желтые облака. Ветер усилился. Прямо под крылом блеснула колея рельс, а потом я увидел бетонную площадку под козырьком – железнодорожная станция. Белая птица спикировала вниз и приземлилась на платформу. Посадка вышла такой жесткой, что я скатился с ее спины и впечатался в асфальт.

– Извини, я тяжело переношу местный климат, – сказала Белая птица голосом прекрасным, как перелив серебряных колокольчиков.

Ставлю свою жизнь – это был голос Ангела.

Вуаль расползлась, слетела с ее крыльев и упала к моим ногам. В следующее мгновение на меня взглянули два злых круглых глаза, и вуаль уползла под платформу, как гусеница.

Я огляделся: на платформе никого не было. Только в самом конце стоял парень. Златокудрый, синеглазый и какой-то неприкаянный, в расстегнутой белой рубашке, широких штанах и почему-то босиком, он имел теневой вид, но был темнее, чем я. На шее парня болталась оборванная веревка.

– Висельник, – прошептала Птица грустно. – А похож на Ангела.

Впереди блеснул глаз подъезжающего поезда. Я замер от предчувствия, тревожного и волнующего.

– Будь осторожен: бойся демонов, они узнаю́т заблудшие души по запаху. Они очень быстрые и сажают заблудшие души себе на горб, чтобы потом продать или сгноить в глубинах Ада, – напутствовала меня Белая птица. – Тебе надо найти Восьмиэтажку и добраться до верхнего этажа. Я встречу тебя на Белом балконе. Ты дойдешь, я верю. Ты бедовый. Светлая голова.

– Как я поеду без билета? – вскричал я.

– Тебе поможет Красный цветок.

В ее крыле полыхнул огонек. Это был кристалл, похожий на обломок местной породы, только красного цвета.

– Заходи в первое купе. Тебя встретит мой человек, – у Птицы больше не было вуали, но сейчас мне отчего-то показалось, что она все еще говорит голосом дона Корлеоне. – Возьми Красный цветок в левую руку и произнеси:

Я взял кристалл и сунул за пазуху.

Поезд неспешно полз по перрону. Глаз его горел ярко, как перья Белой птицы.

– А как же ты? – спохватился я. – Как ты вернешься туда, такая сияющая?

– Я вернусь. Обязательно. Ведь мне надо встретить тебя на Белом балконе Восьмиэтажки. – Она посмотрела мне в глаза. – Я должна вернуться.

– За кем ты летела через море, вслед за дирижаблем? – мой голос дрогнул из-за внезапной догадки.

– Я тебя маленьким помню. Как ты из кубиков Пизанскую башню строил... Ты кубики любил. Светлая голова.

Поезд остановился. Дверь вагона открылась, и на перрон вышла проводница в форменном платье, с густо накрашенными губами. Слишком яркая и осязаемая, она не выглядела тенью, как я. Неужели живая?

Держа кристалл в левой руке, я подошел к ней вплотную. Проводница рассеянно посмотрела мимо меня, и я проскользнул в вагон. Прошел вдоль ряда окон по ковровой дорожке и дернул дверцу первого купе.

Это было самое обычное купе, кажется, я видел такие при жизни. Четыре полки, искусственные цветы в вазочке на столике. Мне показалось, что пахнет розами, и стало грустно. Хотелось запрыгнуть на верхнюю полку, накрыться одеялом и уснуть без задних ног. И катиться в этом поезде не до Демонополиса, города, где демоны закидывают заблудшие души себе на горб, а домой, в свой родной город, названия которого я не помнил и даже не мог прочесть.

На нижней полке сидела маленькая бабушка в цветастой кофте и длинной юбке. Ноги в сапогах не по размеру не доставали до пола. Из-под белого платка виднелись длинные седые волосы, частично заплетенные в маленькие косички. Левая рука чуть меньше и тоньше другой, прижата к телу. На коленях – плетеная корзинка.

Бабушка не выглядела тенью. Она была живой, как и проводница. Я решил, что она меня не видит и очень удивился, когда бабушка вдруг посмотрела мне в глаза и сказала:

– Ну, здравствуй, пострел. Садись к окну и помалкивай. Тут полно живых, всех детей в вагоне распугаешь.

Словно в подтверждение ее слов за стенкой заплакал ребенок.

– А Красный цветок прячь за пазуху, поближе к Белому перу. В таком диком месте он тебе не помешает.

Я сунул кристалл за пазуху. Почему они называют его Красным цветком?

То ли из-за соседства с этой незнакомой бабушкой, которая чем-то напоминала Белую птицу, то ли из-за того, что я сел в поезд и куда-то еду, то ли из-за запаха роз, но на душе стало хорошо и спокойно.

Поезд тронулся. Перрон остался позади, и за окном из-за букета искусственных цветов в вазочке выплывала пустыня Ада, затопленная флуоресцентными водами. Поезд въехал в тоннель – черная дыра загрохотала в ушах. Затем мы вылетели из тоннеля, и на встречу бросилось синее небо. Мимо бежали поля, луга раскинули зеленые дали до самого горизонта, в высоких травах запутались белые цветы. Я уже привык не гореть на раскаленной сковородке адской планеты и не плавиться под кислотными дождями, но тут не смог сдержать набежавших слез. Я дома...

Дверца отъехала, в купе вошла проводница и строго посмотрела на меня. Она могла меня видеть!

– Проверка документов.

– Его билет у меня, дочка, – сказала бабушка и полезла в свою корзинку. – Внучок мой.

Проводница посмотрела на мою майку «Рик и Морти» и треники с вытянутыми коленками и брезгливо потянула носом воздух.

– А этот?

Я повернул голову и замер. Рядом со мной на полке сидел блондин с веревкой на шее, которого мы с Белой птицей видели на перроне.

– И этот со мной, – вздохнула бабушка.

Проводница посмотрела на веревку, и ее глаза, обведенные черным карандашом, округлились.

– Артист. Вживается в роль, – развела руками бабушка.

Проводница взяла из темной морщинистой руки три билета.

– А паспорта?

– Да какие же у них паспорта, умерли они, – сказала бабушка.

– Ясно. – Проводница коротко кивнула и поправила форменное платье.

Внесла какие-то пометки в свои бумаги и пошла к выходу. У двери она обернулась и еще раз с подозрением оглядела всю компанию.

– А вы до какой станции, я забыла?

– До Ельца.

– А эти двое?

– А эти, дочка, раньше сойдут. В Демонополисе.

Она снова кивнула.

– Чай будете?

Стаканы в железных подстаканниках громыхали на столе.

– Как вас зовут? – спросил я.

Она улыбнулась чему-то.

– Маб.

– А я Артем.

Блондин с веревкой на шее посмотрел надменно и отвернулся.

Мне стало неловко.

– Шли под водой, – сказал я зачем-то, хотя и не шел под водой, – карабкались на гору, а теперь вот едем в поезде...

– Ехать или идти, какая разница? – пожала плечами Маб, покачиваясь в такт поезду.

– Я совсем недавно вспомнил свое имя, – продолжал я. – Я не могу читать, не могу писать. Это было очень важно, смертельно важно, хоть я и не помню, почему...

Блондин с веревкой на шее посмотрел на свои босые ноги и заплакал.

Маб озабоченно покачала головой, поправила завязки белого платка и полезла в корзинку.

– Пора нам, ребята, подкрепиться.

Она достала платочек, разгладила его на столе и выложила из корзинки курицу, завернутую в фольгу, хлеб и крашеные яйца. В окне проплывало кладбище – могилки, кресты и надгробья, украшенные венками. На скамеечке возле холмика свежей могилы с деревянным крестом сидела бабушка в мохеровом берете с зажженной свечой в руке. Я вдруг понял, что есть хочу до полной потери своего теневого облика, но отчего-то засмотрелся на сгорбленную фигурку на кладбищенской скамейке. Когда я обернулся, курица уже была в руках блондина, и он бодро рвал ее зубами. Я быстро взял яйцо со стола. Маб разломила хлеб, старательно перекрестила и протянула мне краюху. Я не помнил, кто я и откуда, но мог сказать наверняка, что ничего вкуснее этого хлеба я в своей жизни не пробовал.

– Найти Восьмиэтажку непросто. Но если ты это сделал, ни один демон не может тебе препятствовать. Такое условие. Когда попадешь внутрь, брось яйцо церберу, – велела Маб. – И помни, в Демонополисе, как и в любом большом городе, чтобы выжить, надо стать одним из них.

– Я не хочу возвращаться, не хочу в Демонополис. Я хочу остаться на земле. Сойду в Ельце, – решил я.

– Это не обычный поезд, часть пути его лежит в Аду, остальной маршрут проходит в нормальном режиме. Впрочем, разве не то же самое происходит и в жизни? Именно поэтому проводница может тебя видеть. Если ты сойдешь на земле, будешь бродить по миру неприкаянной душой. Гудеть в проводах, петь в трубах дождливыми ночами, скрипеть паркетом, пугая кошек и младенцев. Ты не сможешь перекинуться и парой слов ни с одной живой душой. Будешь обречен на одиночество.

– Бежать по утреннему лугу на встречу рассвету, плести венки из васильков и одуванчиков, сидеть на крыше храма и из-за крыла Ангела смотреть на город, просыпающийся под ногами, – сказал блондин, у которого оказался красивый низкий голос.

Маб молчала, покачиваясь в такт поезду. За стенкой плакал младенец.

– Вспышки, которыми озарялось желтое небо пустыни, – это Белые птицы. Они забирают души для новой жизни. Из Ада есть только один выход: рождение.

– Значит, выход есть... – сказал я.

– Выход в конце пути. Путь у каждого свой, и его нужно пройти.

Дверь отъехала, и в купе просунулась голова проводницы.

– Богоявленск!

Поезд дернулся и остановился. На полке рядом со мной никого не было.

– Ну, а ты? – спросила Маб. – Поедешь до Ельца?

Я взял со стола крашенное яйцо и положил за пазуху.

– Я должен вернуться.

– Спасибо, – сказал я Маб.

А ведь Белую птицу, своего Ангела-Хранителя, я не поблагодарил и даже не попрощался с ней. Мне стало стыдно. Я понял, что за странное чувство испытал, когда сел в поезд. Рядом с Маб я вспомнил, что у меня есть душа. И теперь каждое мгновение чувствовал ее на дне своей теневой оболочки темно-серого цвета.

Маб улыбнулась, и в уголках ее добрых глаз появились морщинки.

– Каждый человек, которого ты встречаешь на своем пути, не случаен. Он хоть немного, да меняет тебя. И неважно, человек это или Белая птица. Ведь после встречи с ним ты уже не будешь прежним. И путь твой, был ли он на земле или в Аду, не будет прежним тоже.

Когда поезд замедлил ход, я уже ждал в тамбуре: боялся проехать свою станцию.

– Демонополис, – сказала проводница и открыла железную дверь.

В образовавшемся пространстве появился кусочек низкого желтого неба, и стало тоскливо. Я собрался с духом, как бывает перед тем, как прыгнуть в речку, и шагнул на перрон.

Первое, что меня поразило, – это вонь и бардак, который царил вокруг. Костры, ямы, из которых валил пар. Рядом с путями высился завал из какого-то железа, обломков горной породы и стекла. Штуки, похожие на стремена. Пластиковые бутылки. Клянусь, я видел аккумулятор мобильного телефона! Впереди чернел кратер, который венчала светящаяся алым буква, я не помнил какая. На горизонте, словно горы, высились причудливо изогнутые башни. Несколько из них были такими высокими, что верхние этажи скрывались в желтых облаках. На фоне кучи мусора и курящей ямы они смотрелись эффектно.

Окутанное дымом небо не скрывала плотная пелена облаков – Демонополис находился на вершине горы, выше них. Небо было ярко-желтым. И жара не чувствовалась так сильно, как в пустыне Ада, по крайней мере, можно было спокойно стоять на месте. Небо казалось темным, гораздо темнее, чем в пустыне. Едва подняв голову, я понял почему. В воздухе носилось невероятное количество сущностей, которые летали так быстро, что их невозможно было разглядеть. Пелену дыма пронзал свет фар – сущности были оснащены транспортными средствами. Я присмотрелся, пытаясь разглядеть подробнее хотя бы одного из них. Не получилось. Заломило в затылке, и я схватился руками за голову.

Меня ослепил свет фар. С неба спустился и резко затормозил прямо перед моим носом желтый электросамокат. Им управлял невысокий коренастый парень, лысый, по цвету гораздо темнее меня. Низкий лоб, складка которого наплывала на глаза, как челка, крупный нос, массивная нижняя челюсть. За плечами у него была большая квадратная сумка-рюкзак желтого цвета. Я смотрел во все глаза. Курьер доставки еды?

Парень выхватил из-за спины большой сачок, похожий на тот, которыми ловят бродячих собак, и земля уплыла из-под ног – меня засунули в сетку! Большие сильные руки легко подняли сачок, встряхнули довольно бесцеремонно. Мгновение, и я оказался внутри чертовой сумки, причем в унизительном положении головой вниз. Темнота поглотила меня, и я хотел уж было распрощаться с Демонополисом на добрую тысячу лет, но вдруг услышал вой, похожий на звериный. Я полетел вниз – сумка упала на землю. Не теряя времени, я откинул крышку и выпрыгнул из сумки. Демон сидел на камнях и тер глаза. Рядом лежало перо Белой птицы, которое, по всей видимости, выпало из моей майки. Оно ослепило его!

Я не знаю, как это произошло. Возможно, из-за сачка, или сумка доставщика еды меня фраппировала и я никак не мог пережить того факта, что окажусь чьим-то ужином. Или виной всему не до конца изжитое классовое неравенство и прочие имперские комплексы. Так или иначе, я схватил Белое перо, закинул за плечи сумку и вспрыгнул на электросамокат. Правой рукой нажал рычаг, на табло появилась надпись «Go», и я дал по газам. Самокат взмыл в небо, и только тут я сообразил, что прочитал слово. Первое со дня своей смерти.

Глава 2. Ева

Ева плыла вдоль бортика бассейна. Утреннее солнце, которое проникало в окошко под крышей, отражаясь от воды, отсвечивало квадратным бликом на потолке. Блик трепетал и вздрагивал, словно крылья сотни светящихся бабочек. Под солнцем на бешеной скорости неслись самолеты, чуть ниже летели машины в магистральных потоках, электросамокаты. Ветер свистел в ушах, и люди тоже неслись по своим делам в круговерти большого города, смешиваясь друг с другом, как песчинки в песочных часах Времени. Иногда хотелось замедлить бег. Остановиться, затаиться на самом дне мира, словно ящерица, которая отращивает новый хвост, и подумать о главном. Вот только о чем?

Ева посмотрела по сторонам. На крайней дорожке, как обычно в это время, инструктор в трусах с павлинами проводил занятие по аквааэробике. Инструктор был симпатичный, и несколько взрослых упитанных дам посещали аквааэробику без пропусков. Старались – бассейн выходил из берегов – и носили одинаковые купальные шапочки. Ева прозвала их группой по синхронному плаванию. Группа занималась под популярный ремикс в стиле латино на старинный мотивчик «Рио Рита». Ева невольно замурлыкала под нос и прищурилась. Общий план бассейна, дальше инструктор в дурацких трусах, через его плечо «восьмерка» на пару синхронисток. Потом панорама, и обязательно снять с нескольких точек... Ева почувствовала удар в бедро. Ее случайно лягнула опоздавшая, которая стремилась во что бы то ни стало примкнуть к группе по синхронному плаванию. Неловко перелезла через ограничительную ленту между дорожками. Ева мстительно укрупнила ее зад в красных трусах, мелькнувший над лентой, и мысленно подмонтировала к своему клипу.

По лесенке спустился парень и присоединился к Еве на ее дорожке. Парень плыл неравномерно – то кролем, то брассом, поднимая тучу брызг. Прыгал в воду дельфинчиком, потом брал пенопластовую дощечку, чтобы проработать ноги. С появлением парня Евиному спокойному существованию в бассейне пришел конец. Оно оказалось полностью посвящено комплексу упражнений этого дельфина. Вот так и ее жизнь полностью посвящена комплексу упражнений Платона.

Отношения с Платоном были похожи на чрезвычайное происшествие, которое происходит по твоей вине. Как будто ты затопил соседей. В доме воды по колено, паркет вздулся, по комнате плавают стулья, соседи в панике разыскивают под водой пропавшую бабушку, а ты, словно остатки приличия, подбираешь упавшие вазочки и расставляешь по полкам.

Платон был женат. Черные волосы, затуманенный взгляд, словно внутрь себя, четки вокруг запястья – он говорил, это помогает привести мысли в порядок. Ева любила смотреть, как он перебирает их своими красивыми длинными пальцами, словно струны ее существа, находя самые нежные и уязвимые места. Казалось, что с каждым новым кругом Платон привязывает ее к себе все больше. Было в этой его манере что-то древнее, пугающее, но манящее. Платон работал режиссером на телевидении, вел свое шоу в интернете и обожал кино.

Он говорил:

– Эта съемка была длиною в жизнь, как план Тарковского, который начинается от окна и заканчивается после обеда.

Он удивлялся:

– Ты не смотрела фильмы Тарковского? Как же так, Ева, ты же журналист.

В его глазах цвета неба читалось разочарование. Ева чувствовала себя такой потерянной, что подкашивались ноги. Ей невыносимо хотелось коснуться Платона, чтобы закрепить, подтвердить хрупкую связь, которая могла прерваться в любой момент.

– Обязательно посмотри, при встрече обсудим.

На прошлые выходные он пригласил ее в загородный пансионат. Ева собиралась пойти в кафе с подружками – эта встреча планировалась в их общем чате за две недели: одна из девочек должна была родить со дня на день, другая собиралась на отдых в Турцию, но Ева, конечно, придумала отговорку и выбрала поездку за город с Платоном. Потоп невозможно перенести на удобное время.

Аккуратные деревянные коттеджи пансионата были рассыпаны у берега над рекой среди сосен. Под ногами лежали шишки, похожие на окаменевшие розы.

Работник пансионата, которого они повстречали на прогулке, рассказал, что раньше тут жили ласточки. Они чертили в высоком летнем небе, заставляя мечтать. Ласточки вили гнезда в высоком песчаном береге. Берег осыпался, и несколько прекрасных сосен, растущих у самого края, завалились на бок, стыдливо обнажив корни. Берег стали укреплять бревнами, которые тоже когда-то были прекрасными соснами. Это помогло. Деревья, растущие у края, больше не падали, но и ласточки, чертящие в высоком небе, перестали вить здесь свои гнезда и, улетели.

В пансионате имелся бассейн, тропа здоровья и контактный зоопарк: кролики, куры, косматая рыжая собака. Пристройка, в которой жила коза, почему-то была опутана полосатой лентой, какой обычно полицейские огораживают место происшествия.

На ресепшен они встретили брюнетку с пышным бюстом. Платон поздоровался, перебросился с ней парой фраз.

Ева спросила:

– Ты с ней спал?

Он кивнул.

Она насмешливо вскинула брови:

– И как?

– Было.

На телевидении так говорили после удачно отснятого дубля.

После обеда Платон куда-то пропал. Ева вернулась в номер одна. На дорожке у коттеджа она обнаружила мертвую птицу – стукнулась на лету в стекло и разбилась насмерть.

Ева лежала в номере на кровати и смотрела «Солярис». Бревенчатые стены деревянного дома опутывали паутинки трещин. У каждой свой неповторимый узор, как у отпечатков пальцев. За окном разливалась река, в флуоресцентных водах которой отражалось небо. Бесконечное, как океан «Соляриса». Манящий и неведомый мозг человека или Вселенная. По реке плыла крыша от собачьей будки.

Платон все не появлялся, и Ева явственно поняла: он с брюнеткой. Раз «было», вполне могло быть и еще. Когда послышались его шаги на крыльце, Ева щелкнула замком – заперла дверь номера.

– Ева, открой! – ломился Платон. – Я знаю, что ты там!

Героиня фильма «Солярис» кричала диким голосом, рвалась к герою сквозь дверь космического корабля.

– Ева! – Платон бил в дверь ногами.

Героиня «Соляриса» крушила дверь. Холодный металл раздирал на куски ее прекрасное тело, и героиня погибала.

Ева все-таки открыла. Они выясняли отношения, потом бегали друг от друга по тропе здоровья, мимо контактного зоопарка. Из окошка пристройки выглядывала коза и смотрела своими инопланетными глазами с квадратными зрачками.

В конце концов, все как-то уладилось, но позвонила жена Платона. Он говорил, что с друзьями на даче, голосом, каким разговаривают с ребенком. Этот его тон особенно задел Еву, и ссора вышла на новый виток. Когда они снова помирились, обессиленная Ева опустилась к Платону на колени. Они сплелись, как две части головоломки, которые в один миг становятся единым целым. Как будто Платон был ее рукой или ногой. Их губы сомкнулись, и Ева почувствовала себя непоправимо беспробудно счастливой, словно глотнула горячего глинтвейна, зайдя с мороза.

– Как тебе Тарковский? – спросил Платон.

– Жизненно, – кивнула Ева.

Платон погладил ее по волосам и сказал с нежностью:

– Если уйдешь от меня, я тебе голову оторву.

Они занимались любовью всю ночь. А утром позвонила мама, и Ева вдохновенно врала о том, как прошла встреча с подругами, – расставляла вазочки в затопленной квартире.

Когда она вылезла из бассейна и накинула на плечи махровое полотенце, к ней подошел инструктор группы по синхронному плаванию. Ева смотрела, как он приближался, освещенный лучами утреннего солнца, сложенный, как древнеримский бог, с ежиком коротко остриженных волос и полуулыбкой на открытом лице, и подумала: вот он, прекрасный принц, который спасет меня от чар Платона. А почему нет? Жизнь – удивительная штука. И почему бы этой самой жизни не одарить Еву, просто потому что она стоит тут вся такая в красном купальнике и ждет от нее чуда?

– Вашей маме зять не нужен? – спросил инструктор и заржал как конь.

Она смерила инструктора презрительным взглядом, мысленно наказывая за свои обманутые ожидания.

– Так никто не говорит уже лет сто.

Он склонил голову и отчаянно стукнул себя несколько раз по уху, пытаясь выбить оттуда затекшую воду.

– Ты же Ева, да? А я Андрей. Часто тут тебя вижу. Живешь поблизости?

Ева потянулась к шезлонгу за ключом от кабинки, собираясь уходить, и подняла указательный палец вверх.

– Прямо в этом доме.

– Фитнес в своем доме, вот это ништяк! – он кашлянул. – Не хочешь погулять вечером? В парке есть веревочный городок, могли бы полазить.

Ева представила, как Андрей идет по натянутой между деревьев веревочной лесенке в своих трусах с павлинами в окружении группы по синхронному плаванию – трепещущих телесами дам в одинаковых шапочках, и закусила губу, чтобы не расхохотаться. Это было ее проклятье – смех не к месту. В разговоре с начальником, в театре и даже во время секса. Так было однажды, когда она намазалась антицеллюлитным кремом, и Платон вдруг в самый разгар событий начал нервно чесаться, а Ева прыснула от смеха. Словно крылья сотни светящихся бабочек начинали трепетать, и она ничего не могла с собой поделать.

– Заманчиво, но нет. Не могу, у меня лекция по творчеству Тарковского, – бросила она через плечо, направляясь к душевой.

– А можно с тобой? – крикнул ей вслед Андрей.

– Не думаю! – расхохоталась Ева.

У Евы были светлые с рыжинкой волосы до плеч, зеленые глаза, вздернутый нос. Было лицо. Она нравилась людям. Как-то Ева шла мимо храма и поняла, что срочно должна зайти. Ева перекрестилась и нырнула в его гулкую тишину. Литургия уже кончилась, прихожане разошлись, уборщица в углу натирала полы. Святые строго смотрели с икон в золотых окладах, закрытые Царские врата возвышались в своей сусальной торжественности. Ева почувствовала себя ничтожной и невольно прикрыла руками грудь в слишком открытом платье на бретельках. И тут к ней подошла бабушка, сняла с себя ситцевую кофту в цветочек, очень простую и явно самодельную, и протянула:

– Возьми, дочка.

Ева поблагодарила, поставила свечи, постояла немного у иконы своей любимой святой, и попятилась к выходу. Сняла кофту и отыскала бабушку, чтобы вернуть. Та замахала руками.

– Возьми себе, это подарок.

Ева попыталась вернуть бабушке ее вещь, но та ни в какую не принимала. Она была очень просто одета – в ситцевом платьице, платке и стоптанных тапочках – и вот, смотри ж ты, так хотела одарить разодетую не к месту Еву.

После бассейна она поднялась в свою уютную однокомнатную квартирку, в которой по утрам гостило солнце. Ева не любила пользоваться лифтом – всего-то четвертый этаж. Пешком быстрее – бесплатный фитнес.

Дома Ева первым делом нашла в интернете латиноамериканский мотивчик, который крутился в голове все утро – ремикс на старинную мелодию «Рио Рита» – и поставила на максимум. Собралась, чтобы идти на работу.

Ева работала корреспондентом на кабельном телеканале, в программе о Москве. Бегала по съемкам, монтажам, ругалась с редактором по поводу текстов. Беспокойно, много работы, но и много новых встреч, впечатлений – интересно.

Она обувалась в прихожей, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла Кристина, ее двоюродная сестра, с сыном Мариком. К лицу крупной статной Кристины, словно маска, прилипло презрительно-обиженное выражение, из-за которого Ева всегда чувствовала себя с сестрой не в своей тарелке, как будто она ее чем-то обидела, но никак не может припомнить, чем именно. У Марика был синдром Дауна. Лишняя хромосома – у всех людей сорок шесть, а у Марика сорок семь. Синдром Дауна у детей сопровождается задержкой развития и сопутствующими заболеваниями. У Марика это был порок сердца.

До рождения Марика Кристина, которая приехала в Москву из Ефремова, получила образование и сделала головокружительную карьеру – она работала в маркетинговом отделе известной международной компании. Путешествовала, бывала за границей несколько раз в год, ходила по модным клубам-ресторанам. В одном из них и встретила будущего мужа Семена, москвича с квартирой в хорошем районе. Свадьба была в старинной усадьбе, выездная регистрация на открытом воздухе, вечеринка в стиле «Великого Гэтсби», ее любимого фильма с Лео. Кристина стояла под сенью высоких деревьев в меховой горжетке на плечах и обруче вокруг головы с горящим стразами пером, как у Дэйзи Бьюкенен, смотрела в высоченное сентябрьское небо, смотрела на слезы подруг – слезы зависти, в этом Кристина не сомневалась, – и думала: неужели это она, девчонка из Ефремова, в самом центре всего этого великолепия хлопает наращенными ресницами?

Когда Марик родился, Кристине его не показали. Заведующая пришла в палату и сказала: «Будут у вас еще дети. А этого оставьте тут». У Кристины пропало молоко. Пока она лежала в больнице, все время плакала. Однажды мыла руки, посмотрела в зеркало на свое отражение. Видит: рядом стоит еще одна Кристина, моет руки и смотрит в зеркало. Нервное потрясение. Они с мужем решили оставить Марика в роддоме, но вмешалась мать Семена. Поджала губы, сказала Семену: «Я предателей не растила. Оставишь ребенка – считай, матери у тебя нет». Старая карга. Хорошо ей говорить из Сочи, уехала, выскочила замуж во второй раз, а им – ярмо на всю жизнь. У Марика порок сердца – в детский сад нельзя, будет часто болеть. Марик рос дома, Кристина при нем. Водила по врачам, на прогулку. Подруги обсуждали плюсы раннего развития, стоит ли ребенку начинать учить английский, если он еще толком не знает русский, а Кристина радовалась, что удалось приучить Марика к горшку к шести годам. Тому, что говорит лишь отдельные слова. Но Кристину тяготило не это. Старый халат, стоптанные тапки. В шкафу покрывались пылью деловые костюмы. Кристина рвалась на работу, но за время декрета известная международная компания ушла с российского рынка. Со своим опытом Кристина легко бы нашла другую работу – она могла начать все заново, со стартовых позиций, но как быть с Мариком? В сад нельзя, нанять няню и отдавать ей всю зарплату, которую получает? Непрактично. Подождать, пока Марик пойдет в школу? Но сможет ли он ее посещать, сможет ли обслуживать себя сам и обходиться без Кристины в школе? А вообще когда-нибудь – сможет? Подруги делали карьеру, шептались о любовниках, а Кристине, которая привыкла быть первой во всем, и сказать нечего. Любовник – праздник для души, отличный способ переключиться, да где она его найдет? На детской площадке в спортивном костюме с вытянутыми коленками и ребенком подмышкой? Кристина не теряла надежды и штудировала сайты по поиску работы. Вдруг повезет?

– Выручай, дорогая, – с порога потребовала Кристина. – У меня собеседование, а Марика девать некуда. Посидишь с ним пару-тройку часов?

– Мне же на работу, текст писать, – растерялась Ева.

Кристина закатила глаза – тоже мне работа. К Евиной работе сестра относилась скептически. Бегает по съемкам целый день, как собака, получает копейки. И все ради чего? Чтобы иногда мелькать по телевизору? Глупо. Иногда Еве казалось, что Кристина относится так и ко всей ее жизни. Любимый мужчина женат, а значит, Еве не принадлежит – не считается. Как говорили в детстве, недолет. По выходным вместо того, чтобы искать нового, Ева ходила по выставкам и музеям. И даже не переживала по этому поводу! Тридцатник уж скоро, а она все порхает.

– Что же делать? – выдохнула Кристина.

Боевой запал пропал, и лицо сестры стало беспомощным.

После родов Кристина поправилась и никак не могла сбросить вес. И сейчас, поднявшись на четвертый этаж, она раскраснелась, тяжело дышала. На лбу блестели бисеринки пота. Костюм по случаю едва сходился на животе, воротничок белой рубашки отглажен. Марик, пухленький шестилетний мальчик с рыжими, как у отца, волосами и глазами-щелочками прижимал к груди игрушку – желтого Пикачу – и улыбался, между губ торчал кончик языка. Он всегда улыбался и был очень спокойным мальчиком.

– Ладно, текст я могу и дома написать, предупрежу редактора, – решила Ева и потрепала Марика по мягким волосам. – Пойдем на кухню, поищем печенье?

– И не давай слишком много, врачи запрещают, у него лишний вес, – снова оказавшись на коне, руководила Кристина.

Ева наклонилась и взяла Марика на руки. Тот обнял Еву за шею и обвился вокруг, как коала вокруг эвкалиптового дерева.

– Какой тяжелый!

– Не бери его на руки! – закричала Кристина. – Приучишь, что я с ним потом делать буду?

«Бессердечная мать», – подумала Ева. Хотя в принципе Кристину можно было понять. Она проводила с сыном весь день, водила в бассейн и на прогулку. В шесть лет Марик весил сорок килограммов, и, если бы Кристина постоянно носила его на руках, она бы заработала спинную грыжу.

Марик сидел за столом, сложив ноги, как йог, и за обе щеки уписывал печенье с молоком. Луч весеннего солнца, пробравшийся сквозь стекло, щекотал его нос, ослеплял. Марик щурился и смеялся. Глядя на него, Ева не могла сдержать улыбку. Людей с синдромом Дауна называют солнечными. Вот уж правда, солнечный мальчик. Почему он пришел в этот мир именно таким? В природе все так мудро устроено, для чего-то это точно нужно. Ева вспомнила, как Кристина в возмущении рассказывала о скринингах, которые делала во время беременности. Ни один из них не выявил патологии у ребенка.

– А если бы выявил? Сделала бы аборт? – спросила тогда Ева у сестры, глядя на крепкого малыша, от незаросшего родничка которого пахло счастьем.

– Тебе бы так, – зло сказала Кристина.

«Для чего-то это да нужно», – подумала Ева и взяла пухлую ручку Марика в свою. Его ладошки были коричневыми – такие родимые пятна в необычном месте, но ведь и сам Марик был необычным мальчиком. За окном в высоком весеннем небе кружила чайка, такая большая и белоснежная, что Ева невольно засмотрелась. Краем глаза она заметила, что Марик пытается стащить ее печенье. Ева спрятала печенье за спиной и рассмеялась.

Дом Евы и его близнец, точная копия, располагались углом, стояли друг против друга, образуя колодец двора. Купить квартиру, пусть и однушку, в таком доме, в этом районе, было большой удачей. Тут помогла Кристина: сообщила, что владельцы уезжают жить за границу и срочно избавляются от недвижимости.

Ева решила пойти с Мариком в сквер. У нее ноутбук, текст можно написать и там, а Марик подышит свежим воздухом. Сжимая в руке теплую пухлую ладошку, Ева нырнула в арку, прямо над которой в окне, заваленном газетами, в горшке горел красный цветок-огонек, физалис, кажется. Такой был у ее бабушки.

Ева свернула за угол. Старинная московская улица. Раньше тут громыхали трамваи, потом трамвайные линии сняли. С одной стороны были дореволюционные дома, а напротив – сталинские восьмиэтажки. Как же много повидали они на своем веку! Окна тех домов видели детей, которых уже нет в живых, аресты и сломанные судьбы, транспаранты с портретами вождей, которые несли как иконы, а теперь в нижних этажах тех домов – кофе на вынос, новая народная страсть, и салон красоты, горящий неоновой вывеской: «Eat, sleep, style, repeat!»^[1]. Ешь, спи, будь на стиле, а потом повтори сначала. Отличная жизненная программа, созвучная времени. По соседству с салоном красоты располагался магазин свадебных платьев, которые так часто рассматривала Ева, потихоньку вздыхая. В конце улицы находилась медицинская академия, а если держаться левее и пройти мимо стоянки электросамокатов, желтых и фиолетовых, попадешь на аллею из вековых дубов. Ева ее очень любила.

Они устроились на скамейке. Ева открыла ноутбук и погрузилась в работу, а Марик заплел ноги, рассматривая своего желтого Пикачу. Еве показалось, что прошло совсем немного времени, – она не успела дописать и страницу – когда подняла глаза. Марика на скамейке не было. Она вскочила и огляделась по сторонам. Девушка с неряшливой гулькой укачивала орущего в коляске ребенка.

– Вы не видели мальчика? – закричала Ева, вскинув ладонь параллельно земле.

Мамаша сердито посмотрела на Еву, повела плечом и продолжала трясти свою коляску.

Взяв ноутбук подмышку, Ева побежала к стоянке электросамокатов, добежала до дома – Марика нигде не было. Ей показалось, что вокруг потемнело, словно невидимая рука подкрутила в смартфоне уровень яркости, словно небо над головой кишит множеством неведомых сущностей. Из арки вынырнул парень, который шел, уткнувшись носом в мобильный телефон. Парень сунул мобильный в карман и прыгнул в припаркованный на тротуаре авто. Ева похолодела и бросилась к дороге. Машины проносились с бешеной скоростью в ту и другую сторону. Сталинские восьмиэтажки возвышались, давили, смотрели с немым укором. В окнах верхнего этажа отражалось небо, отчего-то желтого цвета. С бешеным ревом мимо пролетело низкое спортивное авто, похожее на болид. Ева проследила за авто взглядом, погруженным внутрь себя, и вздрогнула. Вслед за болидом по дороге громыхала телега, в которую была впряжена белая лошадь. Телегой управлял крестьянин, бородатый, в шапке и тулупе. Когда телега поравнялась с Евой, крестьянин взглянул на нее веселыми черными глазами и подмигнул. На плече крестьянина сидел сокол, но самое странное было даже не это – телега неслась со скоростью, удивительной для такого средства передвижения, и обгоняла идущие в потоке машины. Ехала телега очень быстро, но Ева успела заметить, что грива белой лошади заплетена в маленькие косички.

Повинуясь неведомой силе, Ева бросилась по тротуару вслед за телегой. Она бежала и бежала, пока та не исчезла из виду. Ева остановилась, тяжело дыша, согнулась, уперев ладони в коленки, рассматривала носки своих кроссовок. Отдышавшись, Ева огляделась по сторонам. Из-за витой ограды, на которой лежали белые шары цветущих яблонь, выглядывал крест. Ева вошла в калитку и увидела часовню, вокруг которой было кладбище, очень интересное. Захоронения начала XIX века. Могилы, похожие на каменные дома, склепы утопали в густых зарослях папоротника. На скамейке у входа сидели прихожане. Девушка на спине у подруги писала записку – их складывали в специальный ящик, висевший на стене. Другая шла вокруг часовни, шептала молитвы, выполняя какой-то свой ритуал.

Ева потянула на себя тяжелую дверь и вошла. Ее окутал густой, как туман, запах свечей, благовоний и цветов. На душе вдруг стало легко. Дрожали свечи под иконами. В глубине храма монахини читали акафист возле раки – серебряного гроба, в котором лежали мощи. У раки стояло несколько ваз с цветами, а над ней возвышалась икона.

Ева увидела его сразу. Марик сидел на скамейке напротив раки с мощами, спиной к стене, расписанной фресками, прижимал к груди желтого Пикачу и улыбался.

– Простите, разрешите, у меня мальчик там, – шептала Ева, продираясь сквозь очередь и огибая низкое ограждение.

– Что ж ты так меня пугаешь... – Она опустилась на скамейку возле Марика и тихонько заплакала.

Люди подходили к раке, кланялись, прикладывались к стеклу и отходили. Две женщины за спинами певших акафист монахинь раздавали прихожанам лепестки роз. Лепесток, подхваченный порывом ветра от дверей, вырвался из тонкой темной руки и полетел, словно бабочка.

Икона над ракой с мощами, необычная, вышитая крестиком, изображала женщину с темным от загара добрым лицом, в белом платке и пестром одеянии. Под стеклом, на веревочке, протянутой от одного конца к другому, – нательные крестики и кольца – благодарность за услышанные молитвы.

Прихожанка приложилась к мощам и отошла. Лицо одухотворенное, торжественное. Посмотрела поверх Евы. Просияла. У нее большой беременный живот, а на шее номер. Татуировка.

– Как у узницы концлагеря, – неодобрительно покачала головой женщина-служительница со щеточкой, какими убирают воск с подсвечников.

Она опустилась на другой конец скамейки, возле Евы. Служительницы в Храме любят поучать молодых. Молодые – все те, кто моложе них. «А ведь служительница права, – подумала Ева, – все мы в тюрьме. Свободные личности XXI века: можем голосовать, выбрать профессию, сделать татуировку или покрасить волосы в красный цвет, а все же в тюрьме. В тюрьме своих предрассудков, зависимости от карьеры, денег и статуса. В тюрьме комплексов и многолетних обид. Ходим по кругу несчастной любви».

– А ты почему без платка? Нельзя в храме с непокрытой головой, – продолжала поучать служительница.

– Скажите, а чьи это мощи? – осипшим после бега голосом прошептала Ева.

– Ты что, с Луны свалилась? – улыбнулась служительница. – Мощи святой. Были обретены в тридцать седьмом году накануне Пасхи в этом самом храме, чудесным образом. Святая – помощница во всех делах. От скорбей спасительница. У меня была киста в яичнике, шишка величиной с грецкий орех. – Служительница сомкнула указательный и большой палец, создавая кольцо правильного размера. – Доктор сказал, нужна операция. Я поехала к мощам святой, взять благословение. Возвращаюсь, делаю УЗИ. Доктор говорит: а где же ваша киста? А ее и нет. Чудо.

Служительница часто заморгала, в голубых, словно выцветших на солнце, глазах стояли слезы. Святая порвала круг болезни, по которому она ходила. Совершила чудо, и служительница в нее поверила.

Что нужно, чтобы порвать порочный круг, по которому ходит каждый из нас? Что нужно, чтобы выйти из своей тюрьмы? Купить дорогостоящее лекарство, наказать обидчиков, увести любимого из семьи, найти верное средство? Вряд ли. Поверить. И принять свою тюрьму как данность. Подняться над ней, словно птица. И стать выше нее. Смириться. Так учит христианство. И святая. Как это сделать? Ева не знала, она и сама ходила по кругу.

Марик, бандит, сидел на скамейке, сложив ноги, как йог. Смирно, как будто ничего не натворил, не напугал Еву до смерти, и улыбался. Проследив за его взглядом, Ева посмотрела на вышитую икону. Тысячи крестиков, десятки тысяч маленьких стежков, воссоздающих все оттенки общей картины. В стекле, защищающем ее, отражался свет свечей, и Еве показалось, что вместо доброго лица, пестрых одежд и белого платка святой она видит ветхий домишко за покосившимся забором, позади которого вьется дорога и громыхает трамвай с прицепленным вагоном.

Глава 3. Чудо

Подернутый нежной дымкой, за окном дрожал ветхий одноэтажный домишко за покосившимся забором, где соседи до сих пор держали кур и какую-то домашнюю скотину, уцелевший посреди большого города и казавшийся еще меньше на фоне новых добротных восьмиэтажных строений на другой стороне улицы. Петляла, убегая за горизонт, дорога, по которой дребезжал трамвай с прицепленным вагоном, с подножки которого гроздьями свешивались ребята, наверняка студенты Академии, – до нее отсюда было рукой подать. Бежала аллея с юными деревцами, окутанными первой нежной листвой, а из-за нее, на самом горизонте, выглядывали маковки церквушки, неизвестно как пережившей гонения нового времени. В оконном стекле отражался блик абажура и настенный календарь: 5 апреля 1937 года.

– Не спи, замерзнешь! – Витька пихнул Колю в бок, и тот вздрогнул.

В комнате тикали настенные часы, на круглом столе под матерчатым абажуром была развернута стенгазета, над которой они корпели вот уже второй час. Газета готовилась к Первомаю, и комсорг лично просил, чтобы сделана она была на совесть, без халтуры. В Академии Коля был первым художником. Ребята шутили, что надо ему было идти не в медицинский вуз, а в журнал «Крокодил». Коля только что закончил карикатуру «На лучшего курильщика», в аккурат под передовицей, и карикатуру под фельетоном Ромки Сергеева про «мещанство» некоторых барышень из числа студенток первого курса, которые пудрились в укромных углах академии, стены которой, между прочим, предназначены совершенно не для того. А Витька тем временем корпел над дружеским шаржем на старосту их группы Петю Спицина. Петя на нем вышел так натурально, что казалось, будто он сейчас повернется, посмотрит поверх очков и скажет: «Так, товарищи, что там у нас с вами происходит с посещаемостью?» Коля довольно крякнул. Молодец, Витька!

Как и Коля, Витька жил в коммунальной квартире. Только у них с родителями на троих было всего одиннадцать метров, и Витьке приходилось спать на широком подоконнике, который в остальное время служил письменным и обеденным столом. Зато из окна были видны звезды Красной площади. Новенькие, металлические! Впрочем, у Коли есть где рисовать стенгазету. Целых пятнадцать метров, и это на двоих с матерью. Хоромы! Коля перевел взгляд на стену, где висел портрет человека с открытым лицом в летном шлеме. Отец Коли был военным летчиком. С 1919 года – истребителем в авиационном отряде. Воевал против Деникина и Врангеля. О его смелых воздушных маневрах ходили легенды! Отец погиб в бою, атакованный врагом, подбив две вражеские машины. Награжден орденом Красного Знамени посмертно. Коля сначала тоже хотел стать летчиком, а потом решил, что его призвание – медицина. Коля пристально следил за исследованием Арктики советскими летчиками, собирал газетные вырезки и бережно хранил их в шкатулке рядом с отцовским орденом Красного Знамени. После окончания академии он мечтал работать врачом на Крайнем Севере. И стать таким, как отец. Или почти таким.

Коля часто заморгал, шмыгнул носом и опустил кисточку в банку.

– Надо воду поменять, чтобы не наляпать, – сказал он и поднялся со стула.

Прикрыв за собой дверь, он пошел по темному лабиринту коммунального коридора, заставленного тазами, велосипедами и вязанками дров. Первой была дверь в комнату рыжего Пашки, рабочего на автомобильном заводе. Впрочем, комнатой ее можно было назвать весьма условно. Бывший буржуйский умывальник был настолько просторным, что его удалось поделить на две части фанерной перегородкой. В одной части мылись, а в другой проживал Пашка, и, между прочим, у него там даже помещалась лампа и раскладушка. Через стенку от умывальника жили Казаковы, а с другой стороны – семейство Смирновых: Андрей, Женя и двое их ребятишек. Все четверо спали на большой железной кровати с панцирной сеткой. Однажды к Андрею из провинции приехала сестра Клавдия с целью поступить в Москве в педучилище. Деть сестру было совершенно некуда, и ее тоже положили на железную кровать с панцирной сеткой. Среди ночи маленькая дочка Андрея уперлась в Клавдию ногами и стала ее с кровати спихивать. Шептала своим тоненьким голоском:

– Уходи!

Сестра перевернулась на другой бок и заплакала. И вдруг почувствовала, как маленькая ручка гладит ее по волосам. Соседкам было жаль провинциальную девушку, которая «страсть как чисто» мыла полы в местах общего пользования, а вот вредную жену Андрея они, напротив, осуждали: целый день лежит задницей кверху, барыня! Коля не подслушивал, просто в коммуналке утаить что-то не представлялось возможным – слишком тонкие стены, слишком много людей, слишком тесное соседство, которое, как в густом лесу, где деревья сплетаются корнями, может быть опасным.

Дальше была дверь в комнату модистки Морганы, женщины лет тридцати. Вот уж кто барыня, так точно она! У Морганы была самая большая комната, и проживала в ней она единолично. Из-за двери комнаты доносилось стрекотание швейной машинки и запах кофе, смешанный с духами явно не марки «Красная Москва», сладостный, запретный. Коля невольно прикрывал глаза, как шелудивый помоечный кот, учуявший колбасу, но быстро одергивал себя: это запах «мещанства», бороться с которым – задача каждого советского человека. К Моргане захаживали напомаженные дамочки в мехах, которым она варила кофе в турке и по выкройкам из зарубежных журналов шила наряды. Каким образом эти самые журналы к ней попали, надо еще разобраться! У Морганы был прибалтийский акцент, хотя, жгучая брюнетка, она не была похожа на эстонку или латышку. Акцент делал произнесенные ею слова какими-то особенными, космическими, что ли. Моргана ярко красила губы и сооружала на голове сложную прическу – часть волос собрана в буклю на боку, часть струится по плечам змеями до пояса, а возле уха – малюсенькая косичка. Подозрительная и неблагонадежная личность, за версту видно. В коридоре висел телефон, установленный стараниями ее высокопоставленного любовника, чтобы Моргану «завсегда можно было найти», как шептались соседки. Моргана любезно позволяла пользоваться телефоном всем жителям квартиры. Соседи относились к ней благосклонно, но за глаза называли ведьмой и болтали, что она говорит по своему телефону с самим Дьяволом. Как комсомолец, Коля в эти кухонные сплетни, конечно, не верил и искренне их осуждал.

Под потолком протянулась веревка с бельем, которое занимало весь угол кухни. Кухня была густо заставлена столиками (по числу квартир), в углу находился рукомойник и две печки, которые топились дровами. Поверх лежали чугунные плиты – их тоже делили соседи. Коля вошел на кухню и застыл, как памятник Пушкину. За столиком возле распахнутого окна сидела Галя, студентка третьего курса МГУ, в компании ректора Академии Ленского. А за окном пел апрель, рвался в коммунальную кухню свежим ветром, по которому летела белоснежная занавеска. Галя в белом платье – она любила и часто носила белое – не сводила синих глаз с Ленского, а тот смотрел на нее. Колю они положительно не замечали.

Галя никогда не обращала на Колю внимания. Смотрела как на нуль, поделенный на бесконечность. Только однажды, когда Коля болел и лежал с жаром один, потому что мать ушла на смену, приоткрыла дверь в его комнату. Бесшумно вошла и положила руку ему на лоб. Вышла и вернулась с мокрым полотенцем. Сказала: «Бедный!» и погладила по волосам. На следующее утро жар спал, и Коле показалось, ему это только приснилось. Но полотенце лежало на постели. Белого цвета, который так любила Галя.

А еще Галя обожала музыку. У ее родителей имелся патефон, и из-за стены их комнаты летела «Рио Рита». Галя любила смотреться в зеркало, висящее в общем коридоре. Коля часто заставал ее перед ним. Поведение, которое не к лицу комсомолке, бесспорно, но... С другой стороны, думал Коля, а вот если бы у него были такие бездонные синие глаза, как у Гали, в которых, кажется, может поместиться целое небо, быть может, и он бы тоже постоянно торчал у зеркала?

– Совсем скоро яблони зацветут, – тихо проговорила Галя и покраснела.

Они сидели друг против друга счастливые, одухотворенные. Ленский, при бабочке, в идеально скроенном бостоновом костюме, светлоглазый и красивый, почти как она, смотрел на Галю, словно в зеркало, и выглядел как мальчик. Галя трепетала перед Ленским, как занавеска на ветру. Сердце Коли сжалось от досады. Он попятился, как рак, спиной вдоль стены и наткнулся на входящего в кухню Пашку.

Ленский продекламировал:

– Про молодость – это он в точку, – буркнул Пашка.

Коля поджал губы в молчаливом согласии, хотя ректора одобрял и вообще... Профессор старой школы, сам Ленский не был таким уж старым. Ему было сорок три года. Но он был старым для Гали – это факт.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – сказал он Ленскому.

– Добрый вечер, Николай, – отозвался тот.

Пашка отодвинул Колю, по-хозяйски оглядел кухню и прошел к плите. Потом обернул к сидящим за столиком лицо, пылающее праведным гневом. И сделался похожим одновременно на Зевса-громовержца и рабочего с советского плаката, который несет на лопате храм, кресты и прочие религиозные символы.

– Если вы заляпали плиту, Галина Николаевна, необходимо ее привести в должный вид. Домработниц мы не держим, это пережиток нашего позорного буржуазного прошлого, – назидательно заметил Пашка и со значением посмотрел на Ленского.

На чугунной плите расползалось черное пятно. Пашка ткнул в пятно коротким пальцем с квадратным коротко остриженным ногтем.

– Я как квартуполномоченный этого не потерплю.

Галя опустила глаза.

– Это, наверное, Моргана Степановна, – подал голос Коля. – Это она кофе в турке варит.

Пашка вскинул брови.

– Ваш верный рыцарь, Галина Николаевна?

Коля отвернулся к рукомойнику, пустил воду и стал мыть свою банку. Его уши пылали. Соседки поговаривали, что у Морганы было колдовское зеркало. Заглянешь в него – обретешь красоту и вечную молодость. Ясно как день, что все это бабкины сказки. Коля в такое не верит. Но что, если бы это было правдой? Коля выкрал бы у Морганы это самое зеркало и преподнес Гале, как средневековый рыцарь после рыцарского турнира. Быть может, тогда она обратила бы на него внимание...

Пашка прошелся по кухне.

– Вам, Галина Николаевна, стоит предупреждать ваших... – Пашка сделал паузу и неприятно улыбнулся. – ...друзей о том, что вам звонить следует два раза, а не три. А то ведь, если каждый станет звонить, как в колокола, сколько хочет, что же это выйдет тогда? Форменная какофония.

Галя совсем смешалась. Она стянула с плеч белую косынку и, опустив глаза, теребила ее в руках.

– А я не друг, а будущий муж, – сказал Ленский.

Пашка побледнел.

– Муж? – тихо переспросил он.

– А что? Не похож? – рассмеялся Ленский. – Мы распишемся через месяц, и Галина Николаевна переедет отсюда в мою квартиру. Впрочем, я со своей стороны обещаю вам, молодой человек, что к следующему разу постараюсь разобраться со звонками.

Пашка, сказать которому больше было нечего, повернулся к плите и стал внимательно изучать кофейное пятно, а потом быстро вышел из кухни. Коля налил воды в свою банку и потянулся за Пашкой. Его глаза обожгли злые слезы.

Стенгазета была окончена, Витька ушел домой. Ночью Коле не спалось, и он пошел выпить воды. Проходя полосу препятствий из велосипедов и тазов, он услышал всхлипывания. На кухне горел свет. Пашка сидел за своим столиком, опустив голову, и прижимал к груди забытую Галей косынку. Никогда еще в своей жизни Коля не видел, чтобы взрослый мужчина так горько плакал.

Смешавшись, Коля застыл на пороге, мечтая сделаться невидимым.

– Коля, – позвал его Пашка.

Он закрыл лицо, утирая слезы.

– Ишь, стишки читает...

– Это не стишки. Это Есенин, – быстро сказал Коля и покраснел.

Форменное ребячество. Восемнадцатый год пошел, а чуть что – краснеет, как гимназистка! Коля ужасно стыдился этой своей особенности и штудировал медицинские книги, выясняя, как с ней бороться. Пока, увы, безрезультатно...

– Кабацкий поэт? Вся эта есенинщина до добра не доводит... Скажи, Николай, а что за человек этот Ленский? Как он тебе как педагог?

– Он первокурсникам химию дает, – отвечал Коля. – Рассказывает не только о формулах. Между прочим, страшно интересные вещи.

– При бабочке, при браслетах. Буржуазный элемент.

– Это четки.

Допустим, Колю тоже кое-что раздражало в Ленском. Во-первых, эта его пижонская манера носить четки на запястье во время лекций и практических занятий, по твердому убеждению Коли, чуждая советскому профессору. Во-вторых, то, что Галя выходит за него замуж. Но от неуважения, сквозившего в словах Пашки по отношению к ректору академии, профессору медицины и человеку одной с ним крови, Колю покоробило.

– Почему же буржуазный?

– Из бывших. Как там говорил Владимир Ильич Ленин? Молодых надо ломать, а старых выбрасывать.

Дух противоречия все больше овладевал Колей.

– Галя старым его не считает, – выпалил он. – И вообще... Если хочешь знать, он справедливый! Одного студента, первого ученика на курсе, не хотели после академии на кафедре оставлять, потому что он в партию не вступил, а Ленский за него заступился.

– А тот почему не вступил?

– Считал, что недостоин.

Пашка нахмурился.

– Что-то тут нечисто... Дальше.

– Костю Рябцева, способного парня, не хотели зачислять в Академию, потому что у него отец «лишенец» – у него до революции была своя паровая мельница. После революции ее отобрали, и отец работал мирошником на собственной бывшей мельнице. Косте отказали в зачислении. Он ходил как в воду опущенный и планировал травиться сулемой. А Ленский похлопотал, и Костю приняли на курс. Алексей Петрович считает, что политика удушения кулаков есть политика удушения культурной верхушки крестьянства. Говорит, нет такого закона, который запрещал бы сыну кулака и попа учиться. Он против несправедливости.

– Почему же это несправедливо?

– Да потому что прадед Кости был простой казак! – волновался Коля. – Он работал изо всех сил, чтобы построить эту мельницу. Дед и отец расширяли ее, богатели и давали возможность зарабатывать на ней и другим. Что же выходит, не нужно было мельниц, маслобоен? Выходит, люди, которые их создавали, кулаки и эксплуататоры? Лучше было бы, если бы прадед не наживал этой мельницы, а пропивал деньги?

Пашка мелко закивал, его глаза лихорадочно блестели.

– То есть он зачислил в институт сына кулака, которому приемная комиссия отказала? Так-так. Меня, к примеру, отчислили с рабфака. То есть я, потомственный рабочий пролетарского происхождения, член партии, не имею права учиться, а сын кулака, социально чуждый нам элемент, может?

– Ты в слове «съезд» три ошибки делаешь, вот и отчислили, – проворчал Коля.

– О чем таком он рассказывает на уроках, если не только о формулах? О каких таких страшно интересных вещах? Говори.

– О преступной идеологии «неполноценных» народов в Германии! – горячо продолжал Коля.

– Что же в ней такого преступного? – Пашка сощурил глаза.

– Да то, что все народы равны и имеют право на существование, дурья ты башка! А не только высокие и стройные, белокурые арийцы. Коротышка Геббельс, пузатый Геринг и брюнет Гитлер. Истинные арийцы!

– Допустим. Дальше.

Коле вдруг стало как-то скучно и тоскливо на душе. Он очнулся, будто вынырнул из воды, и посмотрел в лицо Пашки, словно высеченное из камня, как лицо того рабочего с советского плаката. На его мстительно сжатые губы и ходящие ходуном желваки.

Звериным чутьем Коля понял, надо держать рот на замке. Иначе все это может плохо кончиться. В Академии уже были «чистки». Надо остановиться, иначе он навредит Ленскому, но перед глазами всплыло лицо Гали, и огонек злого азарта затеплился внутри и стал разжигать его душу.

– А вот как-то Егоров распевал частушки для смеха, а Алексей Петрович его осудил. Говорит: «Ты подумай об этом ночью, когда спать ляжешь, так тебе стыдно станет». Антирелигиозные частушки. Про Бога, про священников.

– Лопаты в зубы этим попам, и пусть работают. Отцы в парче да в золоте, а рабочий люд в заплатках? А Бога никакого нет и быть не может.

Свет фонаря за окном заливал темный домишко за покосившимся забором.

Пашка покачал головой, в свете лампы под потолком Коле вдруг показалось, что у Пашки какое-то другое лицо, прекрасное, с зелеными, чуть вытянутыми глазами, а на лбу очки, похожие на летный шлем.

– Так вот чему он учит будущих советских врачей? Суду все ясно! Это беспартийный реакционер, «идейный балласт», который необходимо сбросить. А ты, Колька, смотри. Этот твой Рябцев – зачем ты за него заступаешься? Сын кулака – плохой товарищ сыну павшего героя. Будешь продолжать в том же духе, донесу в ячейку.

И он смял белую косынку в своем большом рабочем кулаке.

Из-за покосившегося забора раздался крик петуха.

В ту ночь Коля долго не мог уснуть, переворачивая горячую с двух сторон подушку, но потом наконец уснул сном здорового молодого парня. Ему снилась Галя, волосы которой были покрыты белой косынкой. И товарищ Сталин, с которым он мечтал когда-нибудь повстречаться.

Наутро Коля отправился в академию. Можно было доехать на трамвае, но погода была отменная, и Коля решил пройтись. Он шел расцветающей весенним утром улицей, которую мел суровый дворник. Табачный ларек, нарядная витрина парикмахерской, внутри которой висел плакат: «Книга – меткий удар по пьянству». Мимо прогрохотал трамвай, и Коля свернул в аллею из молодых дубков, крепких, полных жизни. При взгляде на них становилось легко на душе. Дорогу ему перешла черная кошка. Коля остановился в нерешительности и прошел, густо покраснев и украдкой взявшись за пуговицу рубашки. Суеверие не красит комсомольца и будущего врача, но Коля ничего не мог с собой поделать, и в тайне верил в приметы. Клал пятак под пятку, чтобы выдержать экзамен. И пройти через дубовую аллею, между прочим, было одной из примет. Тогда учебный день пройдет благополучно.

Из-за аллеи выплыли кресты церквушки. Солнце, отраженное от креста, блеснуло, ослепив Колю. Душу сковала неясная тревога, тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. Впрочем, душа – слово поповское. Не наше слово. Он знал, что церквушка действующая, там проходят службы, но посещают их три с половиной малограмотные старухи. Иногда Коля ловил себя на безотчетном желании зайти, из чистого любопытства, но тут же с тревогой гнал от себя эти мысли, считая их постыдными для комсомольца и сына павшего героя Гражданской войны.

Поднявшись по лестнице, он с трепетом потянул на себя тяжелую дверь и вошел в Академию. По мраморной лестнице с высокими ступенями и витыми перилами вверх и вниз спешили люди – преподаватели и студенты. Они вроде ничем таким не отличались от других советских людей, которые ходили по улицам, ездили в трамваях и метро, ходили с транспарантами на парад и катались на лодках по озеру, но, с другой стороны, было в них что-то особенное. Однажды в детстве – очень давно, лет пять назад – Коля побратался кровью с другом Марком. Они порезали руки, капнули кровью на краюху хлеба и съели этот хлеб напополам, решив, что теперь они одной крови. Брат Марка, комсомолец, прознав о братании, сильно ругал их. Он заявил, что такие кровавые ритуалы и прочая «мушкетерщина» не для советского пионера, и взял с них слово, что впредь этого не повторится. Коля обещал, но до сих пор ощущал эту родственную связь со своим другом. Теперь он чувствовал, что со всеми людьми в академии он словно побратался кровью и связан навеки. Предчувствие нового интересного дня переполнило его сердце.

Коля задержался. Когда он вошел в класс, практическое занятие, которое проводил Ленский, уже началось. Ленский в безупречно сидящем сером костюме, при бабочке, с привычными четками, обмотанными вокруг запястья, каллиграфическим почерком выводил на доске формулы. Коля прошел на свое место. На партах стояли колбы и спиртовки. Пахло уксусной эссенцией. От этого резкого запаха сердце Коли сжалось, и он побледнел. Однажды, когда Коля учился в младшей школе, их учительницу обвинили в краже денег. Учительница, бывшая гимназистка, интеллигентная дама с безупречной осанкой, в круглых очках, конечно, их не крала. На нее просто наглым образом решили это повесить – Коля уже тогда это понимал. И вот учительница решила отравиться уксусной эссенцией прямо во время урока. Выпила ее, начала хрипеть и упала. Поднялся переполох, учительницу доставили в больницу. Она умерла на следующий день. После этого случая Коля месяц спал со светом и у него пропал голос. Доктор сказал, что голос вернется. Это нервное, мальчик сильно испугался. Коля действительно испугался, но дело было в другом. Голос и правда вернулся через неделю. Коля сказал тогда: «Она не крала этих денег». Он часто заморгал, сгоняя набежавшие слезы, и отогнал от себя эти мысли. Советский врач должен быть хладнокровным.

Опыт был выполнен. Ленский, по своему обыкновению, затронул тему, далекую от химии – о психических расстройствах, «монголизме» или синдроме Дауна, впервые описанном Джоном Дауном в 1866 году.

Ребята спорили, кричали, перебивая друг друга, Ленский кивал головой и повторял:

– Надо в этом разобраться.

Коля не знал, что он думает о синдроме Дауна, но встал со своего места и сказал:

– Зачем в этом разбираться? Я бы взял всех этих людей с синдромом и отвез на необитаемый остров! Потому что их не должно быть в природе. И обществу они не полезны.

Ленский снял пенсне, потер переносицу и внимательно посмотрел на Колю своими пронзительными синими глазами.

– На вашем месте, Николай, я бы не был столь категоричен. Этот вопрос надо еще изучать.

– Ошибка, – убежденно заявил Коля. – Сбой системы. И нечего с этими людьми возиться и изучать. У науки есть темы поважнее!

Ребята загалдели, но, когда профессор вновь заговорил, в классе установилась оглушительная тишина.

– Вашу точку зрения разделяют в гитлеровской Германии. Там стерилизуют людей с шизофренией и прочими психическими особенностями. Но правильно ли это? Раз эти люди родились и существуют на земле, они для чего-то да нужны. В любой науке есть место чуду. Один пациент во время несложной плановой операции умирает. А другой, которому дают один шанс из ста, выживает. Почему?

– Мастерство хирурга.

– Чудо.

– А что такое это чудо? С чем его едят?

Ребята засмеялись. Ленский посмотрел на Колю и улыбнулся.

– А вот вы заходите ко мне в кабинет после занятий, я и покажу, что такое чудо.

Коля сомневался. Идти в кабинет ректора одному, без поддержки ребят, галдящих слева и справа? Душу сковала неясная тревога. Зазвенела тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. И Коля решился. Из чистого любопытства.

Секретаря на месте не оказалось, и Коля беспрепятственно вошел в ковровую тишину ректорского кабинета.

– Я это... за чудом.

Под портретом товарища Сталина, за длинным столом с чернильным прибором и бумагами, придавленными пресс-папье, сидел Ленский и что-то писал. Увидев Колю, он отложил пенсне и поднялся ему на встречу.

– Извольте.

Он открыл один из шкафов возле стены и поманил оробевшего Колю.

– Идите, не бойтесь.

Верхние полки были заставлены книгами, а на нижней лежал завернутый в брезент сверток около метра в длину. Ленский достал сверток и положил на стол. Потом бережно развернул брезент. В нос ударил цветочный дух. Запах розового масла? Внутри оказалось нечто, похожее на египетскую мумию. Глаз различил очертания человеческой фигуры: голова, ноги, руки. Коля часто моргал. По кабинету распространялся аромат роз.

– Что это?

– Мощи святой. Изъяты из монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце.

– Этого решительно не может быть... – начал Коля и осекся: – Постойте, мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце? «В литой раке, весящей более двадцати пудов серебра, вместо „нетленных“ мощей обнаружена восковая кукла... прекратить поповский обман... требуем освидетельствования мощей по всей стране...» Я прочитал это в старом журнале «Революция и церковь» лично. Статья о том, как советская власть вскрывает вековой обман монахов. Вместо нетленных мощей в раке была найдена восковая кукла. Как вы это объясните?

– Пропаганда коммунистической прессы. Мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери были изъяты и переданы в академию для изучения.

Коля почувствовал, что дрожит.

– Это неправда! Я лично... в журнале, собственными глазами! Советский журнал не может врать! Это немыслимо. Невозможно...

– Они нетленные. И благоухают, – продолжал Ленский. – Как вы объясните это?

– Видимо, тело обработано специальным составом. Наподобие того, что использовали в Древнем Египте.

– Ничем оно не обработано.

До слуха Коли донесся звонок трамвая с улицы.

– Святая была родом из той же деревни, что и моя покойная бабушка. К ней всегда очередь стояла. Она и помогала. Женщинам, которые родить не могли. Или вот мужик слег, помирать собрался, а у него детишек полон дом, мал мала меньше. Она коснулась своим перстом и исцелила. А другой никак не мог из запоя выйти и к ней обратился. Она наложила на него руки, и мужик пить перестал. Чего хмуришься?

– Каким же образом она их исцеляла?

– Чудесным. Именем Христа.

– Вот только не надо бабкиных сказок о Христе. Профессору это стыдно, – выпалил Коля.

Ленский пожал плечами и отогнул край брезента.

– Дотронься.

Коля несмело протянул руку и замер. Мощи были теплыми, температуры человеческого тела.

Аромат роз плавал по ректорскому кабинету. Осязаемый, словно третий живой соучастник этого действа, пожалуй, самого странного в жизни Коли.

– А как ты считаешь, почему Христа предали?

Оглушенный и смущенный увиденным, Коля часто заморгал.

– Форменная нелепость... Я настаиваю на том, что никакого Христа не существовало. Это бабкины сказки. Но если предположить... Из зависти?

– От слабости. Человек слаб. «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько». Человек слаб, и постичь многих вещей не в состоянии. Чтобы таких же, как он, слабых людей, на необитаемый остров отправлять. Или почти таких же. Не в его это юрисдикции.

Глава 4. Костюм фасона «чарльстон» и «Рио Рита»

Мать Коли собиралась на фабрику. Наскоро разгладила на бедрах длинное платье свободного кроя, завязала косынку под волосами, опустив глаза, не посмотрев в зеркало, которого, впрочем, в их комнате и не было – во всю стену висела карта мира в виде двух полушарий, в углу стояла этажерка с книгами, возле которой возвышались стопки старых журналов. Активистка, ударница Трехгорки, мать делала несколько норм за смену. Крепкая, не старая еще женщина, а сутулилась, как бабушка. Уголки губ, опущенные вниз, переходили в глубокие складки.

Говорили, что раньше она была веселой и беззаботной. В альбоме сохранилась ее карточка, где она вместе с отцом, смеется. Лучезарная, а на щеках играют ямочки, совсем как у Коли. После смерти отца в ней что-то сломалось, как пружина в хорошо отлаженном механизме. Отец погиб, когда Коле не было года, так что лучезарной он мать не помнил. Строгая, деловая и какая-то отстраненная, мать говорила короткими рублеными фразами. Говорила о целесообразности, о пользе, о вере в мировую революцию и победу коммунизма. За непослушание могла дать ремня – при воспоминании об этом тоскливо тянуло, саднило в груди. Коля редко видел мать дома из-за работы, и чем старше становился, тем чаще ловил себя на мысли, что это к лучшему.

– Я там пирог испекла. Поешь, – строго сказала она, мазнув по Коле невидящим взглядом, и ушла на ночную смену.

Коля посидел немного над учебниками. До его слуха доносился бряцающий кастаньетами мотивчик «Рио Риты». Бравурный, пьянящий, он мешал сосредоточиться. Коля вышел в коридор. Дверь в комнату Гали была приоткрыта. Коля сделал несколько шагов и замер, ослепленный, словно зодчий собора Василия Блаженного. Заворачивая в пучок и придерживая на макушке волосы обнаженными руками, Галя стояла в свадебном платье, которое сшила для нее Моргана, и с блаженной полуулыбкой смотрелась в большое зеркало, в котором, кажется, видела в полный рост свое будущее счастье. Плечи ее покрывала воздушная фата невероятной красоты. Несколько дней назад, случайно проходя мимо, Коля видел их обеих во время примерки через приоткрытую дверь. Моргана вилась вокруг Гали, как кошка, приседала, откидывая за плечи роскошные черные кудри, подкалывала булавками струящийся белый креп. Галя смеялась, придерживая лиф, и вдруг развернулась и заглянула в зеркало через плечо. Той ночью Коля не мог уснуть, откидывая и сбивая ногами слишком жаркое одеяло, вспоминая это Галино движение, полное изящества, и белую струящуюся ткань, перетекающую в роскошные шелковистые локоны Морганы.

Вытянув шею, Коля вглядывался в горящую светом дверную щель, жадно рассматривая Галю и чувствуя, как сердце стучит в унисон с кастаньетами «Рио Риты», летящей из патефона, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он резко обернулся. На сундуке в углу коридора сидела бабушка. В длинной цветной кофте, юбке и белой косынке, завязанной под подбородком. Маленькая – ноги в сапогах не по размеру не доставали до пола. С корзинкой в руках.

Коля отпрянул назад, как вор, пойманный на месте преступления.

– Здравствуйте, – сказал он и мучительно покраснел.

Бабушка кивнула.

Дверь в Галину комнату хлопнула, скрывая прекрасное видение.

Из корзинки что-то выпрыгнуло и нырнуло за сундук. Коля решил, это белый котенок, ему даже почудилось, что в темноте мелькнул тоненький хвостик. Оказалось, клубок белой шерсти. Коля полез за сундук, достал клубок и подал бабушке.

– Кто такая? Почему в квартире посторонние? – Возле сундука вырос рыжий Пашка, от которого за версту несло перегаром.

– Здравствуй, мил человек. Вот, в гости приехала, а хозяев и дома нет, – виновато проговорила бабушка и поклонилась. – К племяннице, Моргане.

Пашка смотрел на гостью, как солдат на вошь.

– Моргана Степановна уж два дня, как не появляется. Уехала куда-то, – вежливо сказал Коля.

– Нет ее, поняла, бабка? Ступай, откуда пришла. Тут тебе не проходной двор. А то знаем таких, которые к племяннице приехали, а сами потом няней работают и в общем коридоре на сундуке спят. Самим места нету.

– Твоя правда. В рукомойнике тебе хоть бы самому со своей раскладушкой поместиться, – усмехнулась бабушка.

Пашка в изумлении открыл рот и громко икнул.

– Я не понимаю, как ты... Вы...

– Красивый, идейный, а дурак. Жена у тебя видная будет, да не по Сеньке шапка.

– Чтоб через пять минут духа твоего тут не было! Вашего... твоего, – вращая глазами, бесновался Пашка во хмелю. – Я как квартуполномоченный посторонних на своей жилплощади не потерплю! Я милиционера позову!

– Да кто ж странников за порог выставляет, дурья ты башка?

– Милиционера позову!

Коля смотрел на бабушку и вдруг заметил, что одна рука у нее тоньше и меньше другой. Согнута и прижата к телу.

– Что ж в коридоре сидеть, пойдемте в мою комнату, – тихо сказал он и развернулся на пятках.

Бабушка проворно спрыгнула с сундука и засеменила за ним.

– И учти, Николай, если велосипед или что другое пропадет, ответственность на тебе! Полностью! – кричал Пашка им вслед. – Я как квартуполномоченный заявляю...

Коля вскипятил и принес в свою комнату чайник. Бабушка тем временем достала из корзинки узелок. Развернула и постелила на столе платочек, поверх которого выложила вареные яйца, две луковицы и буханку хлеба, свежего и ароматного, словно только из печи.

– Тебя как звать? – спросила она, отломив краюху и передавая Коле.

Мать никогда не разрешала Коле ломать хлеб, а ведь так в сто раз вкуснее! Рот наполнился слюной. Коля почувствовал себя страшно голодным. Он взял хлеб из темной загорелой руки, откусил хрустящую корочку и прикрыл глаза от удовольствия. Это было самое вкусное, что он пробовал в жизни.

– Как тебя звать? – спросила бабушка.

– Николаем. А Вас?

– Маб.

– Просто Маб? А... отчество?

– А так зови.

– Маб, Моргана – странные имена.

– Да у нас всех так звать.

– А... откуда вы?

– Из Тамбовской губернии.

– Что с вашей рукой? – спросил Коля. – Производственная травма?

– Врожденная. Ошибка сборки, – улыбнулась бабушка. – А ты заметил, доктор?

– Еще учусь. После окончания мечтаю уехать на Север, за Полярный круг, – признался Коля.

Она покачала головой.

– В Москве тебя оставят, пострел, в Академии. Ученую степень получишь.

Коля в удивлении открыл рот. Откуда она, совсем простая женщина, знает про ученую степень, академию? И ведь он ничего не говорил ей о том, что учится на врача.

– А потом станешь гомеопатом.

– Гомеопатия – это лженаука, чуждая советскому врачу, – сказал Коля, припоминая статью из медицинского журнала.

– Вся Москва к тебе ходить будет, пострел. И я приду.

– Не верю, – категорично заявил Коля. – Быть такого не может.

– «По вере вашей да будет вам». Ты поверь, и будет тебе.

Личико ее, покрытое сеткой морщин, казалось еще темнее на фоне белоснежного платка, освещенное спокойной улыбкой, словно красный угол лампадкой. Коля почувствовал, что и сам наполняется этим ее спокойствием, и не стал спорить. Разгладился вечно собранный гармошкой лоб, успокоилась дергающаяся нервная нога. Отяжелели веки – двенадцатый час уж, спать пора.

– За твою доброту, пострел, сделаю тебе подарок, – сказала Маб, и в ее пальцах полыхнуло огненным светом.

Это был цветок. Он благоухал, как роза, хотя на розу похож не был. Никогда прежде Коля такого цветка не видел.

– Это цветок папоротника, – сказала Маб.

Коля поморщился.

– Папоротник не цветет. Он размножается спорами. Это знает каждый школьник.

– Места знать надо, – неопределенно сказала Маб. – Будет нужда, возьми цветок в левую руку и скажи:

И станешь невидимым. Ты не исчезнешь совсем, просто другие люди тебя не заметят. И все двери будут перед тобой открываться.

– Да зачем мне, бабуль, быть невидимым? Советскому человеку нечего скрывать от своих товарищей. И все двери для него открыты.

– Незачем, так просто возьми, пострел, – настаивала Маб. – На добрую память.

– Зачем?

– А поймешь еще, светлая голова! Бери-бери. Хорошая вещь, особенно для таких неверующих, как ты. Ученых.

Коля взял цветок и спрятал между страниц учебника «Основы марксизма и ленинизма».

Маб сидела, сложив на груди руки – одна маленькая, медный крестик выбился из-под рубахи. Смотрела в окно и подслеповато щурилась, улыбалась чему-то. Коле захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее. Он постелил Маб на материной кровати и дал ее любимую подушечку с вышитой гладью птицей. Мать никому не позволяла ее трогать. Эту подушку она когда-то вышивала для отца, и он очень ее любил.

Маб вскарабкалась на высокую кровать и раскрыла потертый молитвенник. Она бормотала себе под нос и усердно крестилась, старательно огибая больную ручку, чтобы коснуться левого плеча. Потом отложила молитвенник и легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Лишь сняла платок – под ним часть ее длинных седых волос оказалась заплетена в маленькие косички.

Маб положила ладошку под подушечку.

– Какая мягкая, – похвалила она. – Приятная, как воспоминания о любимом. Невесомая. А вот попомни мои слова, пострел, благодаря этой подушке однажды жизнь твоя смерть перевесит.

От этих слов Коле стало так спокойно и легко на душе, что он уснул в тот же миг.

Когда он утром открыл глаза, Маб уже не было. На столе чисто – ни узелка ее, ни единой крошки. Кровать убрана, подушки горкой. Сверху – вышитая гладью, с райской птицей. Словно и не было вовсе этой бабушки.

Память у Коли была хорошая, въедливая, и на следующий день в голове все вертелись слова стишка, рассказанного Маб:

Шапка кофейной пены поднималась над медной туркой с длинной причудливой ручкой с восточным узором. Дореволюционная? И где только Моргана раздобыла такую.

– Галька опять за тебя вчера полы мыла, – ругалась Смирнова, низкая женщина в простом ситцевом платье, располневшая после последних родов. – Бессовестная! И не краснеет даже.

– У меня сосуды далеко, – отозвалась Моргана, убирая турку с огня.

Смирнова поджала губы, засыпала в кипящую кастрюлю нашинкованную капусту и ушла с кухни.

Моргана обернула к Коле свежее румяное лицо. Коля не дал бы ей больше двадцати пяти.

– Спасибо, что тетушку мою приветил, мальчик. Тебе за это воздастся. Очень уж ее в наших местах почитают.

– Где это – в ваших местах?

Моргана махнула рукой.

– А в Тамбовской губернии.

На ней был легкий халат с запа́хом и домашние туфли на каблуках, под которыми Коля приметил тончайшие чулки. От Морганы сногсшибательно пахло дорогими духами из какой-то другой жизни.

– А вы где были? – хмуро спросил он.

– В колхоз посылали. А ты думал, на шабаш летала?

– Я комсомолец и во все эти бабкины сплетни не верю, – смутился Коля. – А вы разве студентка или служащая?

– Военнослужащая, – расхохоталась Моргана, да так заразительно, что Коля невольно улыбнулся. – За то, что Маб на улицу не выставил, я тебе костюм пошью. Фасона «чарльстон». Серый, под цвет глаз.

– У меня карие глаза, – растерялся Коля.

Фасоном «чарльстон» назывался обтягивающий бедра пиджак с плечами и широкие брюки. Такой костюм можно было купить только в торгсине. Царский подарок.

– Что вы, не надо, – пробормотал Коля.

Но Моргана уже ловким движением сняла портновский метр, перекинутый через шею. Ее пальцы скользнули Коле подмышки, и в следующее мгновение он увидел совсем близко ее губы, подкрашенные яркой помадой, – нижняя полнее.

– Руки вверх! – велела она.

Коля поднял руки, как будто не происходило ничего странного, а он просто делал утреннюю зарядку. Быть может, ничего и не происходило? Его взгляд против воли опустился в ложбинку между грудей в вырезе халата, и Коля мучительно покраснел.

– Мальчику пора стать мужчиной, – промурлыкала Моргана.

Коля вспотел. Это было уже чересчур. Моргана перегнула палку. Он набрал воздуха, собираясь дать решительный отпор этому чуждому буржуазному элементу, и вдруг сдулся, как воздушный шар. А что такого она, собственно, сказала? Ничего. Это просто из-за ее акцента, который делал все, что она произносила, запретным и немного порочным.

– Пора, да на сердце дама бубнов. С ней затруднение. Почему? – продолжала Моргана. – Такой милый мальчик. На щечках ямочки.

Она опустилась на корточки со своим чертовым метром, коснулась белой рукой его бедра и подняла на Колю глаза, которые, как теперь он разглядел, были зелеными, кошачьими. То ли оттого, что она смотрела на него снизу вверх, оказавшись в таком решительно странном положении, то ли из-за чего-то еще, но Коле вдруг стало весело и беззаботно, как будто Моргана его давняя подружка или даже друг, Марк, с которым они братались кровью.

– Сила любви прямо пропорциональна сопротивлению материала, то есть сопротивлению женщины. Учись, студент, – улыбнулась она, все так же глядя снизу вверх. – Сегодня полнолуние. Заходи ко мне в полночь. Разберемся с твоими затруднениями.

Она поднялась, забрала свою диковинную турку и пошла к выходу, но остановилась, коснувшись рукой дверного косяка, и, обернувшись к Коле, посмотрела через плечо:

– Да не бойся! Карты тебе раскину, посмотрим, что можно сделать.

Белая луна бежала между облаков, заглядывала в окно. Очертания гор и морей на ней казались ликом чудовища.

Комнату Морганы освещал лишь свет нескольких черных свечей на столе. Такие Коля видел впервые. Взгляд выхватил погруженную в полумрак швейную машинку, ширму, фарфоровый сервиз за стеклом серванта и корешки книг в шкафу. Старинные! Коля никогда бы не подумал, что Моргана могла быть обладательницей такого богатства. Он хотел взглянуть на книги, но вдруг ощутил дрожь в коленях и опустился в большое мягкое кресло, на которое указала взглядом Моргана.

– Пей, – велела она и протянула Коле чашку из тонкого фарфора.

Коля сделал глоток и поморщился. Кофе был с ликером. Как низко он пал! Коля принципиально не пил и не водился с женщинами, подобными Моргане. Кофе обжег язык, согрел горло, жаром потек по венам. И Коля почувствовал себя как в школе, на балу-маскараде по случаю Нового года. Как будто теперь он, как и тогда, в костюме звездочета, и вроде это и не он вовсе.

Перед восседающей за столом Морганой, залитое светом свечей, лежало зеркало. В простой и даже грубовато сделанной оправе, неужели то самое, о котором болтали соседки на кухне?

Моргана раскинула карты. Сердце его отчего-то бешено стучало. Как завороженный Коля следил за потертыми картинками старинных карт. Лица королей в восточных чалмах и шапках Мономаха, дам в кокошниках и нарядных капюшонах мелькали в руках с ярко накрашенными ноготками, раскладывались в узоры, расплывались в колдовском свете свечей, издевались, смеялись над Колей.

– Она не твоя судьба, – объявила Моргана. – Не быть вам вместе.

У Коли противно засосало под ложечкой, как будто его исключили из комсомола.

– Если она выйдет за другого, я умру.

– Остального не знаю, свадьбу расстроить берусь, – деловито сказала Моргана.

Она взяла зеркало со стола. Ее губы шевелились, и Моргана отчего-то напомнила Коле даму из потертой колоды, в короне, с белым цветком в руке.

– Смотри, – властно сказала она и протянула Коле зеркало.

Коля взял в руки зеркало, которое показалось ему тяжелым, и заглянул в него. Колино лицо в отражении стало расплываться в полумраке комнаты, и он увидел... Ленского! Со спины, в безупречно сидящем сером костюме. А рядом – Галю в белой фате. Свечи задрожали на столе. Зеркало подернулось дымкой, словно водная гладь от порыва внезапно налетевшего ветра, и Коле открылось лицо профессора, но... оно было его собственным! Коля вздрогнул: из зеркала на него снова смотрел Ленский, но лицо профессора стало бледным, неживым, с пролегшими под глазами тенями и бескровными губами. В следующее мгновение на это лицо упала горсть земли. Коля отшатнулся и увидел в чертовом стекле Галю – на костылях, с культей вместо ноги.

– Хватит! – вскричал Коля. – Нет!

Он словно увидел себя со стороны. Карты, черные свечи, ликер и эта чуждая ему женщина. Что он, комсомолец и советский студент, вообще тут делает?

Ловкая как кошка ладонь нырнула под его руку, выхватила зеркало.

– Ну что ты, мальчик? Испугался? – хрипло рассмеялась Моргана и в следующее мгновение оказалась на подлокотнике его кресла.

Коля в панике подумал, что этот порочный запах, который источает Моргана, вовсе не духи, а запах ее тела, и вот этот самый легкий халатик – единственная преграда, которая Колю от этого тела отделяет. Перед глазами всплыло лицо Гали, чистое, открытое. Он хотел вскочить со своего места, но яркие коготки впились в его руку, удерживая. Коле стало больно – и сладко от того, что она ему помешала.

– Обратного хода приворот не имеет, – прошептала Моргана.

– Никогда? – хрипло спросил Коля.

– Разве что она посмотрит в мое зеркало, но ей до него не добраться.

Коля ощутил на своих губах ее мягкие губы – нижняя полнее. Не в силах сопротивляться, он закрыл глаза и полетел в лишающую рассудка и наполняющую блаженной слабостью бездну чашечки кофе.

За окном, за покосившимся забором, прокричал петух.

Коля думал, что после случившегося его жизнь никогда не станет прежней, но наутро ночной визит к Моргане показался сном. Как это ни странно, забылся и утонул в водовороте неотложных дел. Коля должен был помочь ребятам в подготовке спортивного мероприятия по случаю Первомая – заменить Витьку, который свалился с третьего яруса пирамиды и сломал ногу. Учеба его пошла в гору, и Коля слышал, как профессор Яковлев говорил про него аспиранту: «Достойная смена растет». Кораблева, студентка первого курса, которая пудрилась и красила губы помадой морковного цвета, та самая, про которую Ромка Сергеев написал фельетон, не стесняясь, строила ему глазки. А однажды в столовой подошел незнакомый парень и предложил сходить вместе на лекцию «Как бороться с сифилисом в деревне».

Коля ворочался в постели без сна, из раскрытого окна пахло сырой землей, весенним ветром и каким-то цветочным духом. Что сейчас цветет? Лютики, мать-и-мачеха? В голове метрономом стучало: «Достойная смена растет», отчего сердце наполнялось радостью. Глаза стали слипаться. Всплыло лицо профессора Яковлева с высоким лбом и окладистой седой бородой, из которой отчего-то торчала маленькая косичка.

– Беспартийный реакционер! «Идейный балласт», который необходимо сбросить. Суду все ясно, – гаркнул Яковлев и исчез.

Коля шел по шелковой траве босыми ногами, и вскоре они стали мокрыми от росы. Он увидел добротный деревянный дом. Возле дома был колодец, паслась белая лошадь, грива которой была заплетена в маленькие косички.

Коля поднялся по деревянным ступеням, прошел через сени и остановился на пороге. Горницу окутывал полумрак. Печь, на которой что-то сушилось, рядом шкафчик с посудой. В красном углу, под иконами, виднелось колесо прялки. У деревянного стола был светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Отраженный в воде свет лучины ослепил Колю, и он опустился на скамью у входа.

Возле стола Коля увидел Маб. Маленькая, с головой, покрытой белым платком, в простом домашнем платье, она разговаривала с крестьянином в рубахе навыпуск. Крестьянин мял шапку в руках, скуластое лицо его было растерянным.

– Спасибо тебе, матушка, спасла ты меня, – сказал крестьянин. – Уж думал руки на себя наложить, а как? Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Горе!

– Ступай, отец мой, – строго сказала Маб. – Бог тебе помог, не я. Да не смей больше иконы, как доски, гвоздями прибивать. Лики осквернять.

Крестьянин весь затрясся и перекрестился – отчего-то двумя перстами.

– Да ни в жисть! Я теперь уверую, ей-ей, уверую. Я теперь крест носить буду!

– Так ты же староста, отец мой, а ну как в сельсовете увидят?

– А пусть хоть в Сибирь ссылают, – горячо проговорил сельский староста, вращая глазами.

– Вот, возьми, – сказала Маб. – Воду мою пить будешь. Вода – она как слово. Ею убить можно, а можно и исцелить, если молитву над ней прочесть.

Крестьянин забрал крынку с водой и вышел из горницы, не заметив Колю.

– Здравствуй, пострел. – Маб вышла ему навстречу. – Значит, снова свиделись. Теперь я тебя чаем поить стану.

Она поставила на стол самовар. Невесть откуда взялись стаканы в подстаканниках с советским гербом. Коля отхлебнул из своего – чай был с липовым цветом. Свет лучины согревал душу.

– Моргана, – вздохнула Маб. – Дьявол, а не баба. Но у нее работа такая. Ну а ты, пострел? Натворил дел. Запомни: украсть чужое лицо просто, сложно вернуть свое. Сто лет тебе теперь с этим разбираться, чтоб на круги своя вернуть. Доставай-ка мой цветок из «Основ марксизма-ленинизма». Послужи и мне, а не только комсомолу.

Свет лучины стал меркнуть, и горница погрузилась в темноту. Коля увидел берег моря под ночным небом, черные волны лизали багровый песок. Маб подкинула вверх, запуская ввысь, большую белую птицу – размах крыльев в человеческий рост.

Наутро, собираясь в Академию, Коля все вспоминал свой сон, странный и яркий, будто он произошел наяву. Подошел к этажерке с книгами, достал из «Капитала» Карла Маркса цветок, показавшийся сгустком крови, и спрятал в портфель.

Первой была химия. Замена. Вредная тетка с длинным носом буравила притихших студентов колючим взглядом и говорила о важности идеологии и правильном воспитании советского студента.

– Ленского ночью арестовали, – шепнул ему Витька.

– За что? – спросил побледневший Коля.

– Кто ж тебе скажет? У него сейчас обыск в кабинете.

Коля посидел немного, тупо глядя в черную доску, отпросился и вышел в коридор. Он поднялся по лестнице. Дверь кабинета секретаря была открыта настежь, в растворенное окно рвалось и жарило вовсю весеннее солнце. Тяжелая дубовая дверь, ведущая в смежный кабинет, – плотно закрыта. За ней сейчас проводят обыск сотрудники НКВД. Секретарша сидела за столом, низко склонившись над бумагами, и всхлипывала. Она не замечала Колю. Он остановился в нескольких шагах от закрытой двери, гипнотизируя ее взглядом. Щелкнул замком портфеля, доставая красный цветок. Коле показалось, что он пахнет розовым маслом, совсем как тогда, в кабинете Ленского. Внезапный порыв ветра из растворенного окна заставил зажмуриться, взъерошил волосы. Коля замер с цветком в руке.

Немыслимо. Невозможно.

Дома к Коле подошла Галя. Он с удивлением понял, что видит ее впервые после той ночи с Морганой и даже ни разу не вспомнил о ней, хотя раньше постоянно шпионил за Галей, ошиваясь в коридоре. В черном просторном платье, с опухшими от слез глазами, Галя была другой. Поникшая, как сорванный цветок. И ее прекрасные светлые волосы тоже стали какими-то поникшими, потускневшими.

– У меня к вам дело как к будущему врачу, – сказала она дрожащим голосом. – Я хочу отравиться. Как это сделать, чтобы наверняка?

– Я... не знаю. А даже если б и знал, не сказал. Это глупо. Во-первых, потому, что еще ничего не известно. Там разберутся, Алексей Петрович вернется, а вы... Во-вторых, вы такая молодая и должны жить, – горячо сказал Коля.

– А если я не желаю? Я руки на себя наложу, слышите? Руки наложу!

Из-за двери уборной раздался въедливый голос, принадлежащий соседу, Андрею Смирнову.

– Хотела бы, давно бы наложила. А раз не сделала этого – уже и не сделает.

Коля бросился искать Моргану и нашел ее на кухне. В легком халатике, том самом. При одном взгляде на него Коля почувствовал напряжение в паху. Жгучие волосы змеями струились по спине.

– Отмени приворот!

– Какой приворот? Тебе что-то приснилось, мальчик? – спросила она холодно, отчего ее акцент стал заметнее.

Коля смотрел на Моргану во все глаза и тяжело дышал.

Кофейная шапка выросла над туркой, черная жижа побежала по медной стенке, залила огонь.

– Плита опять испачкалась, – сказала Моргана, глядя в окно, за которым вешали красные флаги к Первомаю. – Кофе убежал. Жаль, но обратного хода этот процесс не имеет.

На следующий день на лекции к ним вошел преподаватель теории марксизма-ленинизма Поляков, лысый человек в гимнастерке и галифе, которые носил со времен войны, и выступил с речью.

– Ленский, индивид не пролетарского происхождения, сын попа, – говорил он. – создал в Академии обстановку, не подходящую для воспитания будущих советских врачей. В личных беседах и даже во время лекций этот волк в овечьей шкуре ставил под сомнение теорию Дарвина. Все, значит, произошли от обезьяны, а он один от Бога?

Ребята загалдели, послышались смешки. Коля закатил глаза. Ему стало стыдно за узколобого Полякова.

– Прекратить смех! – Декан стукнул кулаком по столу, и ребята притихли. – Ленский защищал идею «гуманности». Дошло до открытой пропаганды Евангелия! А эти его четки? Эдак он скоро поповский крест носить станет и мессу служить в стенах академии. – Поляков обвел ребят внимательным взглядом. – Студенты и даже профессура не давали ему должного отпора, что свидетельствует о притуплении политической бдительности. Произошел вопиющий случай. В обход приемной комиссии ректор Ленский зачислил на факультет сына кулака.

Коля вздрогнул и нашел глазами спину Кости Рябцева, уши которого стали пунцовыми.

– С этим нам еще предстоит разобраться, – продолжал Поляков. – А теперь, чтобы доказать, что студенческий коллектив в целом здоров и не поддался тлетворному влиянию, прошу поставить подписи.

Поляков пустил по рядам бумагу. Ребята зашевелились, возмущенно зашумели, но, когда бумага дошла до Коли, он обнаружил, что подписей на ней было ровно столько, сколько сидело перед ним студентов. Подписал каждый, кто был до, подпишет каждый, кто будет после. И Костя Рябцев подписал тоже. Скрипели перья, крутились шестеренки механизма холодной машины. Буквы перед глазами расплывались, строчки прыгали друг на друга: «...растлевал студентов... в связи с чем выражаем недоверие ректору Ленскому... избавить вуз от чуждого, враждебного элемента...».

Коля обмакнул перо в чернильницу и поставил подпись.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько».

Этого никак не могло быть, ведь за окном Академии шумела оживленная улица, громыхали трамваи, высилось величественное здание Наркомстроя напротив, но Коле показалось, что он услышал крик петуха.

– За что с ним так? – сказал Коля, когда они с Витькой сидели за длинным столом институтской столовой. – Ленский не говорил ничего, что бы противоречило идеологии советского человека. И что плохого в гуманизме? Несправедливо.

– Раз так считаешь, не подписывал бы, – пожал плечами Витька.

Спокойный, отстраненный Витька хлебал жидкие столовские щи, как будто ничего не случилось. Раньше они всегда понимали друг друга с полуслова, никогда не расходились в принципиальных вопросах. И даже карикатуры в стенгазете выходили у них какими-то одинаковыми. Как же теперь он может не видеть, как это жестоко, неправильно?

– Поляков дурак, конечно, но дело говорит. Кулаков в академию Ленский протаскивал, а ребят пролетарского происхождения зажимал – это факт. Евангелие на занятиях цитировал? Цитировал. Разве мало? – строго спросил Витька.

Коля промолчал.

Костю он нашел в холе, возле мраморной лестницы.

– Как ты мог подписать?

– У меня мать больная, – сказал Костя, пряча глаза.

– Теперь тебя все равно вышибут, – зло сказал Коля.

– Посмотрим еще, – неопределенно ответил Костя, и за его словами чувствовалась практическая сметка крестьянского парня, учившегося выживать в большом городе.

– Что ж ты, от бати своего отречешься?

– Это ты, Коля, живешь в пяти минутах ходу от Академии, а мой батя далеко. Я единственный из троих детей, кто учится в вузе. Сестру, первую ученицу, два месяца назад с последнего курса вышибли, не дали окончить, – сказал Костя. – А сам-то чего подписал?

Дома Коля дождался прихода Пашки, с порога бросился к нему и схватил за грудки.

– Это ты! Ты написал донос!

Пашка стряхнул Колю, как муху с рукава.

– Что еще за слово – «донос»? Проинформировал соответствующие органы.

Слезы обожгли глаза. Коля размахнулся и шлепнул Пашку по щеке.

Пашка не ударил Колю в ответ. В его глазах вспыхнул злой интерес, как у парня, которого воспитала улица, который знал ее законы и привык им следовать.

– Ты же сам в Гальку влюблен и хочешь ей под юбку залезть.

Коля задохнулся от возмущения. Пашка сказал это так буднично, просто, как будто это не Галя, а какая-то...

– Подлец!

– Скажешь, нет? – продолжал Пашка, потирая щеку. – А устранить соперника кишка тонка? Чужими руками решил? Собака. Иуда чертов.

И вот тут на Колю обрушился большой кулак, потом еще раз и еще. Коля ощутил во рту соленый вкус и упал, сбив рукой висящее при входе зеркало. Раздался грохот, звон разбивающегося стекла. В коридоре послышался шум, открывались двери. Соседи выходили из комнат.

– Что происходит? Батюшки святы!

Пашка ткнул его ногой в ухо последний разок, для проформы, и смачно сплюнул.

– Так тебе.

– Он ничего не сделал, – прошептал Коля пересохшими губами. – Несправедливо.

На следующий день у Коли пропал голос. Он не пошел на учебу и не появлялся в академии неделю. Доктор, старичок с аккуратной седой бородкой и яркими голубыми глазами, который наблюдал Колю с детства, говорил о «немоте неясного характера» на фоне нервного потрясения.

– Голос вернется, обязательно, – обнадежил он притихшую мать и подмигнул Коле: – Все, что вам нужно, коллега, это покой, сон и свежий воздух. Молодой организм возьмет свое. На скулу и лоб накладывать мазь, которую я пропишу.

Мать стала чаще оставаться дома. Бегала на рынок, готовила борщи и пироги, на коммунальной кухне стоял дым коромыслом.

– На прогулку, – коротко бросила она, когда Коля лежал на своей кровати, глядя в потолок.

Коля помотал головой.

Она подошла к кровати с полотенцем, перекинутым через плечо, возвышаясь над Колей, как памятник угнетенному, избавляющемуся от империалистических пут.

– Доктор что сказал?

Не отрываясь, Коля смотрел на потолок, по которому ползла муха.

Мать схватила полотенце и начала стегать им Колю. По рукам, по лицу – без разбора.

– Хочешь, чтобы так осталось? Насовсем? Этого хочешь?

Коля закрывался руками от обрушивавшихся на него ударов. Мокрое полотенце хлещет больнее ремня. Выбившись из сил, мать опустилась на его кровать и заплакала.

– Прости меня! Я дура, тварь, прости, сынок! Все на фабрике. Я же это... для тебя. Всю жизнь. Одна тебя поднимала, без отца. Чтобы накормлен, одет, обут. Чтобы книги, образование... Не хуже, чем у других. А ты сам не свой, в академию не ходишь и даже вон, – она махнула красной рукой в сторону возвышавшихся стопок со старыми журналами, – читать перестал.

Она опустилась на колени. Сутулые плечи вздрагивали, в строгом пучке, собранном на макушке, мелькнула серебряная нить седины. Мать плакала, напуганная, маленькая перед лицом поразившего Колю странного недуга.

Коля подскочил с кровати и опустился рядом, обнимая, вдыхая ее запах, знакомый с детства.

Первого мая ребята шли на демонстрацию. Шли колонной, несли транспаранты. Воздушные шары рвались в небо, развевались знамена. Портреты вождей возвышались над колоннами во всей своей торжественности. Нести их было большой честью. Коля любил демонстрации. Пройти всем вместе, плечо к плечу, по улицам города, выйти на Красную площадь и увидеть Сталина на трибуне – праздник для каждого советского человека. За неявку можно было схлопотать, даже вылететь из комсомола, но Коля не пошел. Из-за «немоты неясного характера». Коле показалось унизительным являться на демонстрацию без голоса. Как человек, лишенный избирательного права. Лишенец, ограниченный в праве быть среди своих товарищей. «Немота неясного характера» словно возвела невидимую стену, отделяющую его от коллектива, ребят, от веры в общее дело и даже победу мировой революции.

Вечером, чтобы не расстраивать мать, он пошел на прогулку. До темноты бродил по улицам города. Сидел на скамейке, нахохлившись, как воробей, вглядывался в горящие светом окна, за которыми были люди. Люди качали детей, готовили еду, открывая форточку и впуская свежий ветер в чад тесной кухни. Читали газеты и танцевали под патефон, задергивая шторы, прячась от любопытных глаз, отгораживаясь от Коли, которому не было среди них места. Плохо среди людей, плохо на улице. Коля потерял покой, мир в душе и никак не мог его обрести.

Он пересек дорогу с трамвайными путями, пошел вдоль аллеи с юными дубками, свернул и остановился возле витой ограды, за которой была церквушка. У церквушки – старинное кладбище. Каменные склепы, кресты, возвышающиеся над могильными холмиками, окутанные густеющей темнотой. Из-за освещенного высокого полукруглого окна доносилось пение, от которого замирало сердце. Словно пели ангелы. Коля развернулся на пятках, быстро пошел прочь, почти побежал по дорожке, но потом вернулся. С бьющимся сердцем потянул на себя тяжелую дверь. Возможно, это из-за света свечей, но внутри показалось тепло и уютно. Коля задрал голову, оглядывая расписанный свод. Ангельское пение доносилось с балкона, там был хор: две бабки, краснощекий мужчина с бородой и девушка в круглых очках. Священник в рясе с кадилом в руке возле алтаря тоже пел густым голосом. Иконы украшены цветами, видимо, сегодня какой-то религиозный праздник. Людей было больше, чем ожидал Коля. В ужасе он узнал в толпе комсорга, но потом выдохнул: это оказалась какая-то бабка, Коля обознался. Он нервно почесался и нырнул в дальний угол, встал возле иконы нарядной женщины с ребенком на руках. Коля чувствовал себя преступником, предателем коммунистических идеалов. Если кто-то из ребят его увидит тут, Колю исключат из комсомола, «вычистят» из института. С одной из икон смотрел Христос. Он напомнил Коле Ленского. Ангельское пение загремело сверху, расплавленный воск стек по свече. Глаза Коли наполнились слезами. Он часто заморгал, и ему показалось, что храм заблагоухал, как тогда, в кабинете Ленского, когда он показывал ему мощи святой. Слезы текли по щекам. Коля всхлипывал, как маленький. Камень на душе становился легче и проливался слезами. Приходило облегчение. Сквозь пелену слез Коля поймал одобрительный взгляд бабки, стоящей неподалеку. Он утерся рукавом и быстро вышел. Свежий ветер улицы бросился в его раскрасневшееся лицо. Коля вдохнул полной грудью, узел в горле развязался, и он сказал:

– Он ничего не сделал. Несправедливо!

В черном небе над его головой кружила большая чайка.

Прошло три месяца. Полгода. Год. Ленский не вернулся: ему дали десять лет лагерей. Галя стала выходить из своей комнаты и носить красивые платья, из-за стены снова доносились звуки патефона. Пашка зачастил к ней в гости, а однажды принес в подарок пластинку Изабеллы Юрьевой. Когда белые шары яблоневого цвета легли на покосившийся забор, Галя и Пашка расписались. Галя была в том же платье, из белого креп-жоржета, в котором год назад ее увидел Коля, только без фаты. Свадьбу гуляли всей квартирой. Стол, выходящий из Галиной комнаты, выплескивался в коридор и кончался в комнате Казаковых. Галина мама зажарила гуся. Моргана хохотала и кокетничала со Смирновым. Коля надел костюм, который она для него сшила. Молодые целовались, Галя краснела и опускала глаза. Она была веселая и звенящая, совсем как раньше. И только когда взгляд уплывал за окно, туда, где цвели яблони за покосившимся забором, лицо ее застывало, словно посмертная маска.

Немыслимо. Невозможно...

Коля понял, что совершенно забыл слова. Он держал красный цветок в левой руке, как велела Маб. Доставая его, Коля щелкнул замком портфеля, но секретарша этого не заметила. Так и сидела, уткнувшись в бумаги и хлюпая красным носом.

«Ни в ночи... ни в море...»

Как там было?

Коля сжал цветок в руке, сердце бешено стучало.

– Господи, помилуй! – прошептал Коля.

Он приблизился к дверям, открыл одну, оказавшись в темноте предбанника, потом другую. Ступил по ковру в тишину кабинета. Сердце Коли бешено стучало, но проводившие обыск не обернулись. Они стояли возле стола ректора, под портретом товарища Сталина. В их облике не было ничего особенного. Костюмы, в каких ходят по улице и в магазин, сидят в библиотеках. У одного пышные усы, как у дворника с Колиной улицы, второй лысый. На столе, возле чернильного прибора, лежали записные книжки, какие-то бумаги.

Дверцы шкафов у стены были открыты, кабинет наполняло благоухание. Как товарищи из НКВД этого не замечали? И Колю не замечали тоже. Коля шагнул к шкафу, удерживая цветок между пальцами, дрожащими руками достал с нижней полки сверток, завернутый в брезент.

– Смотри-ка, – подал голос первый.

Коля застыл на месте, словно окаменел, держа в вытянутых руках свою ношу.

Первый извлек из ящика стола кирпичик книги.

– Дореволюционная. Евангелие.

Второй подошел, они перекинулись парой слов. Первый положил Евангелие на стол, рядом с записными книжками.

Мощи, завернутые в брезент, проплыли по воздуху, но проводившие обыск не обратили ни них ровно никакого внимания, рассматривая дореволюционную книгу.

По дороге Коля никого не встретил. Даже на парадной лестнице академии, по которой постоянно кто-то поднимался или спускался. На улице мимо Коли проехал и остановился трамвай с двумя прицепленными вагонами. К нему бросились ожидающие граждане. В сквере у здания Наркомстроя сидели люди – разговаривали, читали газеты. Переходя дорогу, Коля почти столкнулся с гражданкой с ярко накрашенными губами, чем-то похожей на Моргану. Гражданка посмотрела на Колю невидящим взглядом и прошла мимо. Никто не обращал внимания на парня с брезентовым свертком.

Впереди показались купола храма. Солнце, отразившееся от креста, ослепило Колю, и он потянул на себя кованую ручку. Внутри пахло сыростью. Женщина в глубине натирала полы. Больше никого не было. Коля подошел к ступени, над которой возвышались закрытые створки золоченых врат, и опустил свою ношу. Святая в длинном одеянии, с головой, покрытой покрывалом, посмотрела на него с фрески на стене.

– Не оборачивайся, – прошептал кто-то Коле на ухо. Или это только ему показалось?

Уже подходя к дверям, Коля услышал за спиной голоса:

– Да что же это, матушка? Смотри!

– Чудо!

Быть этого никак не могло, ведь Коля вышел из Академии в одиннадцатом часу утра, а сейчас могилки церковного кладбища окутывал полумрак, словно небо закрыло крыло большой птицы. На дорожке у лестницы стоял крестьянин в овчинном тулупе с бородой и черными веселыми глазами, на плече у него сидела птица. Сокол или орел. Тулуп в такую погоду? И откуда взяться соколу посреди Москвы?

– Получил ты по вере своей, пострел, – сказал крестьянин. – Погладь птицу на счастье.

Он видел Колю. Коля понял, что потерял цветок, и испугался. Заметался, обернулся назад.

Коля вспомнил каждое слово, будто кто-то произнес их внутри его головы, и обернулся. На дорожке никого не было.

Глава 5. Обратный билет

Над палисадником у дома кружили две стрекозы, сцепившись, словно одна была продолжением другой. Так и перелетали с цветка на цветок. Солнце шпарило вовсю, прожигая дырку в шторе. Еве надо было на работу, а они все никак не могли вылезти из постели. Платон просил ее все отменить, позвонить редактору и сказаться больной. А она шептала: «Не могу, нельзя» – и чувствовала такую беспомощность, как будто ей надо уйти от своего сиамского близнеца. Он говорил: «А что, если бы небо упало на землю, и во всем мире остались только мы вдвоем? Круто было бы, потому что тогда бы точно ничего не пришлось выдумывать». Она шептала: «Скажи мне „любимая“». Он так это говорил... Как никто другой на свете. Она спросила: «Тебе хорошо со мной?» А он сказал: «Хорошо тебе с твоей рукой или ногой? Ведь она продолжение твоего собственного тела».

Его длинные пальцы скользили по ее коже, гладкой, словно шелк, сжимали до боли. На такой тонкой коже от этого останутся синяки, но Ева едва ли думала об этом. Отдавалась его ласкам, бросала на алтарь любви свое прекрасное совершенное тело, созданное для любви, для рождения детей, для поклонения Любимым, Единственным. Отныне и во веки веков.

Потом они лежали, тяжело дыша, как двое потерпевших кораблекрушение. Рука с четками на запястье перебирала волосы Евы. Ей казалось, что жизнь ее находится на кончиках этих длинных пальцев. Как только он уберет руку, жить ей вроде как уже и незачем.

– Говорят, ты колдун, – прошептала она распухшими губами.

– Кто это говорит?

– Ходят слухи. Давно, еще со времен института.

– И ты веришь?

– Нет, конечно... Двадцать первый век. Хотя ты похож. Что бы ты сделал, если бы я бросила тебя? – промурлыкала Ева. – Заколдовал?

– Голову бы тебе оторвал, – мрачно сказал Платон. – Ты свет моей жизни. Предательства я не вынесу. Оно страшнее всего.

– Странно слышать это от тебя. – Она повела круглым плечом. – Ведь это ты первый бросил меня. Предал.

Платон поморщился.

– Бросил, подобрал, что за детский сад? Она забеременела, я женился. Предательство – это не бросил. Это на этаж выше, понимаешь?

– Ниже, – сказала Ева.

– Почему ниже?

– Предательство – тяжкий грех. Тяжкие грехи должны быть ниже. Ближе к раскаленной лаве и ядру земли. Так говорят.

А потом он встал и оделся. Рука с четками на запястье перестала перебирать ее волосы, но Ева не умерла. Сидела посреди разобранной постели, словно возле стола после пирушки, смотрела, как длинные пальцы застегивают пуговицы рубашки. Живая. Или почти живая. Смотрела, прилипнув к стеклу, пока его фигура не скрылась за углом дома, а потом приняла душ под ремикс «Рио Риты», которую очень любила, и тоже пошла на работу.

В подъезде она встретила соседа сверху. В белой майке-алкоголичке, с всклокоченными рыжими волосами и диким взглядом, он был главным активистом их дома и решал вопросы – его стараниями в подъезде появилась строгая консьержка с шалью на пояснице, была организована детская площадка.

– Надеюсь, сегодня обойдется без оргий с музыкой, – сварливо заметил сосед и посмотрел на Евину грудь.

– Каких оргий? – смутилась Ева. – Просто посидели с коллегами.

– Тут вам не общежитие. У людей дети спят. После десяти отбой или... – Он шмыгнул носом. – Или я приду. Призвать вас к порядку. И кстати, вот, поставьте свою подпись, если согласны. – Он протянул ей какой-то лист...

Ева наскоро подмахнула бумагу, сжимаясь под ощупывающим взглядом активиста, вернула ручку и ускакала вниз по лестнице.

А на улице ей навстречу бросился июнь, совсем юный, с веселыми птичьими голосами, ветром, поющим в верхушках кленов и берез у детской площадки. Начало июня, когда впереди еще целое лето, как и конец декабря, накануне Нового года, хранило в себе большие ожидания и надежды на лучшее. А вдруг все еще будет?

У подъезда Ева достала из сумочки целлофановый пакет с остатками курицы из супа, чтобы покормить уличного кота Варфоломея. У Варфоломея была роскошная серая шуба, особенно пушистая вокруг хвоста. Такая длинная, что из-за бродячего образа жизни в ней постоянно что-то застревало. При этом более царственное существо отыскать было сложно. Погладить себя, даже ради того, чтобы отряхнуть, он не позволял. Однажды кот распластался на тротуаре, подставив солнцу мохнатый бок, и на него с диким лаем бросился соседский спаниель. Кот никак не выразил своего смятения, не изменил позы и только приподнял возмущенную косматую морду. Спаниель засуетился, понюхал Варфоломея и позорно сбежал прочь.

Ева достала угощение и подозвала кота. Тот взглянул на нее с презрением. Умылся – мелкие клочки бумаги, впрочем, так и остались в его шерсти – и только после этого принялся за курятину.

Когда Варфоломей все умял, Ева потянулась к нему, чтобы убрать клочки бумаги из гривы. Кот отпрыгнул от нее и воинственно зашипел. На мгновение он застыл на месте, с ненавистью глядя на Еву. Потом небрежно прикопал задними лапами, бросив на Еву опасливый взгляд, и горделиво удалился. На дорожке осталась куча.

– Евочка, здравствуй, – заметили ее бабушки-соседки на лавочке. – Как дела? Замуж не вышла?

– Работаю. Не до того сейчас.

Одна из бабушек, Аглая Ивановна, всегда привлекала Евино внимание. Лицо со следами былой красоты, как писали в романах, тонкие черты, изогнутые дугой брови, сдержанная, подтянутая. Ева знала, что у Аглаи Ивановны лет восемь назад умер сын, свет в окне и единственная опора, и сочувствовала ей.

– Да как же не до того, – запричитали бабушки, – надо-надо! Замуж надо. Такая красивая девочка, и куда только парни смотрят?

– Все пробуют, всем нравится, но не берут, – развела руками Ева.

Бабушки притихли, не поняли шутку.

– Да ты, небось, сама не хочешь!

Ева улыбнулась приветливо и чуть насмешливо. Бабушки! Сидят на своих лавочках на периферии жизни, вечно лезут с расспросами и советами, о которых их не просят. Местный трибунал. Что они вообще понимают?

В сумочке завибрировал мобильный. Звонила еще одна бабушка – Людмила, сестра матери и крестная Евы, которая жила в ее родном городе. С тех пор как умер муж и она вышла на пенсию, Людмила выпивала. С самого утра принимала на грудь и обзванивала всех знакомых. Разговоры выходили путаными и бесконечными. Переминаясь с ноги на ногу и злясь, что тратит на это время, Ева дожидалась конца истории, чтобы отговориться неотложными делами, услышать: «Ну, ладно. Я тебе перезвенчу» и положить трубку.

В то утро Ева опаздывала на монтаж, да и просто не было желания выслушивать байки подвыпившей родственницы, поэтому она поставила телефон на беззвучный режим и решила не отвечать.

В редакции почти никого не было: народ обычно подтягивался часам к двенадцати. Только Соня сидела за одним из компьютеров, и Карина, самая молодая из журналистов, только недавно окончившая институт, стояла возле редакционного диванчика и расчесывала волосы. Вид у нее был помятый, у диванчика стоял клетчатый чемодан.

– Карина, ты тут ночевала? – удивилась Ева.

– Хозяйка выгнала из квартиры. Если услышишь, что кто-то сдает комнату, маякни, ладно?

– Комнату? – подала голос въедливая Соня. – Ты же раньше на квартире жила. Слишком просторно? Так тебя хозяйка выгнала, или это новый этап плана «желтый феррари»?

Карина копила на машину. Родители подарили ей денег к дню рождения, чтобы Карина съездила в Турцию. Карина регулярно, как на работу, выходила на крышу своего дома, исправно там жарилась, чтобы предъявить родителям загар, а деньги положила в кубышку. Все в редакции знали об этой истории и подсмеивались над Кариной.

– Ева, прикольная куртка. Не снимай ее, а то Карина продаст на «Авито». – Соня подмигнула ей, бегая пальцами по клавиатуре. – На Крымском Валу неплохая выставка. Ева, не хочешь сходить в выходные?

– Интересно, – неопределенно сказала Ева.

Они с Соней были ровесницами. Обе не замужем, веселые, легкие на подъем. Соня хотела общаться чаще, но Ева держала дистанцию. Семь лет назад Платон женился на ее лучшей подруге Оксане. Ева и Оксана учились на одном курсе в институте и дружили взахлеб. Всюду вместе, как сестры-близнецы. На лекциях писали друг другу записки, не могли дождаться конца пары, чтобы наговориться. Как-то они сидели в институтском кафе с ребятами, и Оксана потом сказала, что все это время ее так и подмывало написать Еве, чтобы сейчас же немедленно обсудить происходящее. Вдвоем против всего мира, как единое существо. Когда появился Платон, дружба, разумеется, дала трещину. Оксана ревновала, настраивала Еву против Платона, чем делала только хуже. Ева старалась их примирить, чтобы они друг другу понравились. Надо же быть такой дурой! Тем летом она уехала на каникулы в родной город, а Платон и Оксана, оба москвичи, остались. Тогда это и произошло. Они стали встречаться. Ева тогда открыла с утра глаза, и впервые поняла, что ей незачем просыпаться и вылезать из постели. Закрыла глаза и проспала весь день. Решила навсегда остаться лежачим полицейским, немым укором всему миру. Навсегда. Но не будешь же постоянно валяться в кровати. И она стала есть, пить, ходить в институт. После этого ее «навсегда» и до первого похода на учебу прошла ровно неделя, что ее особенно удивило. Ева улыбалась, делала вид, что ей до лампочки. Говорила маме: «Он вернется через полгода, ведь я лучше». Через полгода Оксана забеременела и вышла замуж за Платона. По залету. Хоть Ева была и лучше.

Они встретились на квартире общих друзей. Оксана тогда только родила мальчика Володю, кормила по часам, и Платон был один. Ева сама не поняла, как это случилось, но они начали целоваться. Мама говорила: «Он никогда не разведется, женатик, не верь». Ева и не верила. Хотя отношения с Оксаной после родов у них разладились. Они даже не спали вместе, жили ради ребенка. А недавно Платон сказал: «Через пару лет отправим Евочку в декрет». Зачем так говорить, если у тебя нет на человека серьезных планов?

– Евочка, ты на монтаж? – спросила Соня, увидев, как Ева распечатывает текст. – Пообедаем потом? Карина, ты присоединишься?

Карина помотала головой. Она искала что-то, склонившись над свои расхристанным чемоданом.

– У Карины, как у отца семейства средних лет, с собой контейнер с вареной курицей, – скорбно сказала Соня.

Ева закусила губу, но прыснула, не сдержалась.

На лестнице она встретила исполнительного директора, Елену. На канале ее прозвали Елена Прекрасная. Красивая – дыхание перехватывает даже у Евы. Что ж тогда с мужчинами? Всегда идеальный маникюр, прическа – волосок к волоску. А главное, наращенные ресницы. Серьезный человек, руководитель – и клеит ресницы. Странно. Впрочем, Ева недавно видела, как пресс-секретарь Белого дома отвечала на вопросы журналистов – с наращенными ресницами. Что уж говорить об исполнительном директоре кабельного телеканала?

– Я отсмотрел материал, – сказал монтажер Леха, который сидел перед монитором. – Ну такое себе. Но будем делать гениальный сюжет.

Он кивнул на монитор с поставленным на паузу «крупняком»:

– Прикольная девочка, кстати, кто такая?

– Бордюроукладчица на стройке.

– Огонь!

Леха крутил колесико на панели монтажной пары. Девушка то поднимала руку и улыбалась, то опускала, закатывая глаза, как заведенная кукла. И так раз пять. Почему все монтажеры так делают? Их специально этому учат?

– Слышала новый прикол про Карину? – спросил Леха. – Они с девочками пошли в клуб, всю ночь гуляли, коктейли рекой. Попросили счет. Она говорит, у меня только пятьсот рублей. И девочки за нее расплачивались. Кто берет с собой в клуб пятьсот рублей? Нет денег, зачем идешь? Что за человек?

Они с Лехой почти все склеили, когда позвонила мама.

– Людмила умерла. Хватил удар, давление скакнуло, – она всхлипнула. – И не болела ничем. Раз – и нет человека.

– Как? Она же мне звонила сегодня. Когда?

– В двенадцать тридцать. Звонила? И что сказала?

– Я... я не знаю. Я была в метро, потом увидела пропущенный.

– Давление скакнуло, удар. И главное, не болела ничем. Похороны послезавтра. Ты приедешь?

Людмила звонила Еве в одиннадцать двадцать. За час до того, как ее хватил удар. Что она хотела сказать? Что говорит человек за час до собственной смерти? Ева не знала, потому что не взяла трубку. Она купила по интернету билет на вечерний поезд, отпросилась на работе и решила ехать на похороны.

Прилетела эсэмэска: «Вышел новый выпуск. Посмотри».

У Платона было свое шоу в интернете, интервью. Сто тысяч подписчиков. Платон жил этим проектом, искал героев, придумывал интересные темы. Даже в интимные моменты Ева иногда ловила его ускользающий взгляд, словно устремленный внутрь себя, и понимала, он думает об этом чертовом шоу. Ева должна была смотреть каждый новый выпуск, как только он публиковался, и это не обсуждалось.

Она зашла на ютьюб и стала смотреть. Было интересно. Гость Платона, дама-политик, закатывала глаза и говорила с придыханием. Когда речь шла о проблеме домашнего насилия, это хоть как-то можно было объяснить, но, когда затронули тему смертности от ковида, это стало выглядеть странно и даже вызывающе.

– ...Простые образы, а сколько смысла, как в новом фильме Кончаловского «Дорогие товарищи», – говорила дама-политик.

– Лучшие традиции советского кино. – Платон кивнул с серьезным видом и посмотрел в камеру. – Как в «Солярисе». Жизненно.

– Позвольте, при чем тут «Солярис», я совершенно о другом...

Ева покачала головой.

– Псих, – прошептала она с восхищением.

Платон был мастер на такие штуки. Ева всегда знала, что, когда он ведет программу, то он думает о ней. Он мог даже не передавать таких «приветов» – Ева все чувствовала по одному лишь звуку его голоса. Шоу Платона было чем-то вроде прелюдии к их встрече, или даже увертюры. Но в этот раз мысли Евы витали далеко. Не болела ничем, хватил удар... Платон говорил ей: «Ты свет моей жизни, предательства я не вынесу». Смерть все расставляет по местам. Если бы умер Платон, Ева бы даже не смогла прийти на похороны. Кто она такая? Любовница. Оксана бы ее на порог не пустила. Ева пришла бы в Останкино, – там находился телеканал, где Платон работал режиссером, – постояла бы перед его фото с черной лентой в нижнем углу и ушла бы, потому что в Останкино пропускная система, а пропуска у Евы не было. У нее не было пропуска в жизнь Платона. Свет жизни...

Ева взяла телефон и написала: «Нам надо расстаться». Платон тут же перезвонил:

– Тебе не понравилось?

Ева отвернулась к окну.

– Ты не понял, что я тебе только что написала? – проговорила она срывающимся шепотом. – Подожди, ты решил, что я хочу расстаться, потому что мне не понравилось шоу? Ты больной человек! Я не хочу с тобой быть, потому что я хочу замуж! А ты не разводишься. Хочу родить от законного мужа. Неужели я этого не заслуживаю?

Платон молчал.

– Шоу мне не понравилось. Ты фальшивый и задаешь дурацкие вопросы, – прошипела Ева.

Платон продолжал молчать, но молчание это стало плотным, словно превратилось в глыбу льда.

С работы Ева ушла пораньше, чтобы успеть забежать домой перед поездом. На выходе она столкнулась с Кариной.

– Как дела с комнатой? – спросила она.

Карина неопределенно пожала плечами.

– Если хочешь, можешь переночевать сегодня у меня. Я уезжаю, ключ оставлю консьержке. Записывай адрес.

Дома она побросала вещи в дорожную сумку, захватила паспорт и распечатала электронные билеты на поезд – на всякий случай. Туда и обратно. Свернула листки вчетверо и спрятала между страниц паспорта. Ева погасила свет и подошла к окну. Два дома располагались углом, друг против друга, образуя колодец двора. В одном из них на втором этаже жила Ева, а в другом, на седьмом, – Платон и Оксана. Так совпало. Жизнь – цепь совпадений, счастливых и не очень. Три окна Оксаны и Платона были напротив. Кухня с красным абажуром и горшком с чахлой геранькой на подоконнике, рядом большая комната с картонной коробкой, перемотанной желто-черной лентой, в половину окна, и наконец, спальня с гардинами, горящая в темноте неоновым светом операционной. Сколько времени она провела, глядя в эти окна! Сколько выходных, праздников. Потерянных, вычеркнутых из жизни. Ева наблюдала эти три окна. Особенно окно с гардинами. Раздобыла армейский бинокль и разглядела, что на гардинах нарисованы маски. Черные и белые, изменчивые и зловещие. Казалось, Ева не живет, а смотрит спектакль. Пьесу, увлекательную до боли под лопаткой. Жаль только, Еве не было в ней места. Пьеса лишь для двоих: Платона и Оксаны. А Ева просто дура с армейским биноклем. Зритель и только.

Ева злилась и устраивала свой спектакль. Обнимала случайного любовника, не погасив свет. Решала продать квартиру и переехать в другой район. Приглашала покупателя – тут кухня, тут спальня, санузел совмещенный. Потом оставалась одна, гасила свет, с удовольствием мазохиста прилипала к окну и все отменяла. Продолжала смотреть пьесу в окне напротив. Чего она ждала? «Через два года отправим Евочку в декрет» – замерло под ложечкой мучительно и сладко. В кухне окна напротив промелькнул силуэт Платона. Ева еще не уехала, но уже по нему скучала.

Поезда, как змеи с квадратными головами, дремали, разложив хвосты. Потоки людей циркулировали туда и обратно. Ева протискивалась сквозь толпу к табло отправления поездов, чтобы узнать свой путь. Ах, если бы это и вправду было возможно: узнать, не сбился ли ты с пути! Где ошибся стрелочник и твой поезд поменял направление?

Верхние места в купе были свободны, а на нижней полке сидела бабушка. В длинной цветной юбке и белой кружевной кофте поверх. Часть длинных седых волос заплетена в мелкие косички. Левая рука чуть тоньше, прижата к телу, ноги в сапогах не достают до пола. Бабушка вязала, постукивая спицами. Ловко – казалось, больная ручка ей совсем не мешает. С мотком красной шерсти играл маленький белый котенок, а рядом в плетеной корзине спал, свернувшись клубком, еще один.

Проводница проверила документы и принесла чай в железных подстаканниках. Ева отложила на полку книгу, развернув ее страницами вверх, и взялась за стакан.

Бабушка бросила быстрый взгляд поверх очков.

– Не оставляй свою книгу открытой, если не хочешь, чтобы ее читал Дьявол.

– Да и пусть читает, – с улыбкой отмахнулась Ева.

– А ты все смеешься? Шутница. Жених-то у тебя есть?

«Какое ей дело», – подумала Ева. Она глотнула чаю из бокала в подстаканнике и обожгла язык.

– Есть, – неожиданно ответила она. – Только я его сегодня бросила.

– Опять пошутила? Легкая, светлая, как мои котята. Смотри, доиграешься. – Бабушка погрозила пальцем.

Ева сделала еще глоток, и по телу разлилось тепло. Показалось, что в купе пахнет цветами. Ей стало уютно рядом с этой незнакомой бабушкой, весело, как будто впереди ее ждет приключение, и Ева стала рассказывать ей про Платона. О, том, как она его любит и как горько он обидел ее когда-то.

Вдруг она спохватилась.

– А как вас зовут?

– Маб.

– Какое странное имя.

– Древнее. Вот тебя как зовут?

– Ева.

Она улыбнулась.

– Куда вы едете?

– В свой дом в деревне. Кони мои меня заждались, пора их гривы заплетать в косички. Да и внучка на сносях, без меня не справится. А ты куда?

Ева вздохнула, на лицо ее легла тень.

– На похороны крестной.

Маб замолчала. Было слышно, как стучат колеса, за стенкой плачет ребенок да щелкают спицы.

– Что такое смерть? Всего лишь переход. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. И Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Все идет по кругу.

Под легким покровом сумерек бежали луга. Белели мелкие цветы, которые, как грибы, росли семьями. В низинах лег туман. И Еве показалось, что за окном разливается море, отливающее флуоресцентными разводами, а над ним нависает желтое небо.

– Она звонила мне за час до смерти, а я не взяла трубку, – призналась Ева.

Маб вздохнула.

– Сейчас никому нет дела до живых, что уж говорить о покойниках? – Она махнула морщинистой рукой, черной от загара. – Тапочки в гроб положат, и на том спасибо.

– Почему тапочки? – растерялась Ева.

– Путь неблизкий. В Египте умершего умели собирать в дорогу. Клали в драгоценный саркофаг. Давали с собой золото и посуду. А зачем? – Маб взяла пищащего котенка, который запутался в клубке, и принялась снимать с него красную нить. – Чтобы покойник не прихватил с собой лишнего. Лишней плошки или человека. За смертью тянется шлейф проклятия. Проклятия, которому сто лет.

Ночью Еве снилось окно, из которого видно домик, утопающий в яблоневом цвету, красивый незнакомый мужчина с четками, намотанными вокруг запястья. И мальчик лет пяти с длинной белой челкой, доходящей до самых бровей, который переходил железнодорожный переезд. Поезд был совсем близко, и мальчик бросился бежать. Он так быстро бежал, что превратился сначала в тринадцатилетнего подростка, потом в юношу и, наконец, во взрослого человека, который растаял в воздухе, как сахар в бокале с чаем. Вроде бы в этом сне и не было ничего страшного, но Ева плакала. И черная от загара рука, морщинистая, но мягкая на ощупь, гладила ее по голове.

– Об чем ты плачешь?

Покойница лежала в гробу с обиженным лицом, словно говорила: «Как же так, я взяла и умерла, ведь даже не болела ничем». При жизни она была веселая, полнокровная, напористая. Когда появлялась, заполняла собой всю комнату. А теперь лежит в гробу маленькая, усохшая мумия. С черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и в белом струящемся платье.

– Как невеста, – всхлипнула незнакомая пожилая дама рядом и обняла Еву.

Ева стояла, как истукан, не зная, куда деть руки, чувствуя, как дама содрогается от рыданий, и думала, почему же она не может заплакать. Ведь Ева знала Людмилу с самого детства, и та не делала ей ничего плохого. И Еве было очень жаль, что Людмила умерла.

На кухне хлопотала мама и соседка. Мама Евы, Наталья Ивановна, высокая, статная, рыжеволосая, в черном газовом платке, обернутом повязкой вокруг головы, напоила Еву чаем. В вазе на столе лежали яблоки, одно наполовину гнилое. Бутерброд не лез в горло, Еве чудилось, что по квартире плавает сладковатый запах тлена. Мама и соседка шепотом обсуждали сына Людмилы, который отдыхал в санатории в Ессентуках. Сын сказал, что приедет не на похороны, а только к вечеру на поминки, потому что не смог поменять билеты.

– Да он просто не захотел, – возмущалась соседка. – Отпуск решил догулять, и денег жалко.

– Кто знает? – качала головой мама. – Сейчас лето, все куда-то едут, может, и не смог.

– Бедная Люда! – соседка заплакала.

– Я забыла зеркало в спальне завесить, – всплеснула руками мама. – Ева, сходи, там покрывало на батарее.

Ева прошла по темной, замершей, словно прерванная жизнь, квартире с незапертой дверью, по которой бродили незнакомые сосредоточенные люди в черном, родственники, коллеги, сослуживцы, в дальнюю комнату. Это была спальня, в углу которой стояло трюмо с двумя лакированными ящиками и длинным во весь рост зеркалом. Ева стянула с батареи покрывало. Луч света, просочившийся сквозь занавески, упал на зеркало, и Ева подумала, как оно запылилось, хорошо бы протереть. Она бросила взгляд в зеркало, и кровь застыла в жилах. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки из зеркала на нее смотрело обиженное лицо покойницы с колючим злым взглядом и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Ева ахнула, выронив покрывало, и закрыла глаза руками. Взглянула в зеркало снова – рыжие волосы, зеленые глаза, вздернутый нос. Привиделось, нервы ни к черту. Ева подхватила с пола покрывало и яростно принялась протирать им чертово зеркало.

С тех пор, как ни объясняла Ева самой себе увиденное игрой света или расшалившихся нервов, в ее душе поселился страх. На отпевании было два гроба: Людмилы и какого-то мужчины, – и Ева вдруг решила, что он умер от ковида, и вместе с благовониями, которые распространялись от кадила батюшки вокруг молящихся, в нее проникает смертельный вирус. Ева дернулась, протиснулась сквозь людей, оставила свою свечу у одной из икон и бросилась к окошку, в котором принимались требы. Пытаясь выровнять дыхание, она писала на бумажке: об упокоении новопреставленной Людмилы, Александра, Клавдии, Дарьи... Красивые пальцы перебирали деревянные четки, круг за кругом.

Ей стало плохо и на кладбище, когда опускали гроб и заголосила подруга Людмилы. У Евы потемнело в глазах от накатившего страха, и она захотела уйти, выйти, порвать круг поминального чина. Она побежала по аллее между памятников. На одной из могил, на надгробье, свернувшись клубком, спала большая белая собака. Ева посмотрела на фотографию и цифры. Мужчина – ему бы еще жить да жить – умер два месяца назад. Она взглянула на собаку, породистую, грязную и тощую – неприкаянную. Ком сдавил горло, и цифры поплыли перед глазами от закипающих слез.

Во время поминок за столом царило оживление. Уставшие и намаявшиеся за день люди, которые сделали дело, выпили и расслабились. Лихо стучали вилки, послышался смешок. Незнакомка, которая вчера рыдала у Евы на груди, энергично нахваливала котлеты. К ее масляным губам прилип листик петрушки. Сын Людмилы, который приехал из отпуска в аккурат к поминкам, со скорбным лицом принимал соболезнования. Еве стало противно. Она устала, поэтому решила прилечь в комнате. Ева уже почти уснула, укрывшись пуховым платком, который нашла в шкафу, как в комнату вошел сын Людмилы и прикрыл за собой дверь. Было темно, и он не заметил Еву. Он подошел к окну, протяжно вздохнул и заплакал. Так горько и безутешно. Всхлипывая, как маленький осиротевший мальчик. Никогда раньше Ева не видела, чтобы мужчина так плакал.

– Я выезжаю завтра с утра, – сказал троюродный брат, рыжий добряк Егор, когда гости разошлись, – могу взять тебя, если хочешь.

– У меня куплен билет на завтра, на вечерний поезд, – отнекивалась Ева.

– Всю ночь в поезде, а на машине четыре часа. В обед будешь дома, журналистка!

– Для бешеной собаки сто верст не крюк, – улыбнулась Ева.

– Ну, как знаешь.

Ева подумала: «И правда, трястись в вагоне всю ночь под чей-нибудь храп, потом нестись с утра на работу». А если она вернется в Москву накануне, спокойно соберется, выспится перед работой.

– Я поеду, – решила она.

Они выехали рано утром. Ева открыла переднюю дверцу и уже хотела сесть, как вдруг ее взгляд привлекло алое пятно на заднем сиденье. Это была небольшая атласная подушка с вышитой крестом райской птицей.

– Симпатичная подушечка, – похвалила она.

– Кристина подарила. Это они сделали вместе с Мариком, – улыбнулся Егор. – Такой парень славный, а больной, жаль.

– Почему больной? – нахмурилась Ева. – Просто лишняя хромосома.

Она хлопнула дверцей, решила сесть сзади. Может, удастся поспать на подушечке Марика?

Егор гнал свою видавшую виды легковушку, выруливая на встречную полосу и обгоняя грузовики – до второго пришествия за ними тащиться?

– Доставлю в лучшем виде. Еще до обеда будешь дома, – заявил он.

Ева сидела на краешке заднего сидения, обеими руками вцепившись в подлокотники передних кресел. В салоне играла музыка, старинный мотивчик «Рио Рита». Ева мало спала той ночью, и глаза стали слипаться. Она свернулась клубком на заднем сиденье, подложив под голову подушечку с райской птицей. Четки мелькали в длинных пальцах, «Рио Рита», летящая из патефона с круглым ухом. Перед зеркалом изогнулась, глядя через плечо, девушка в свадебном платье. Лицо ее в отражении сделалось лицом покойной Людмилы. Легковушка завертелась вокруг своей оси. Ева стала подниматься. Машину сокрушил удар, и Ева почувствовала резкую боль в левой ноге и груди. На мгновение перед глазами возникло доброе лицо в обрамлении маленьких косичек, маленький мальчик с длинной белой челкой, а потом все поглотила темнота.

Глава 6. Лилит

Я летел на бешеной скорости. Сказать, что вокруг было оживленно – ничего не сказать. Дорожное движение Демонополиса можно охарактеризовать одним словом: хаос. О ПДД тут не слыхали. Демоны-доставщики с квадратными сумками за плечами, крылатые существа с головами быка, голым торсом и почему-то в джинсах с отворотами, длинные летающие змеи снежно-прозрачного цвета, колесницы, всадники на крылатых конях, пегасах, и прочие сущности неслись на бешеной скорости, лавируя и подрезая на поворотах. Над головой плыли кабинки канатной дороги. Клянусь, в одной из них мелькнуло белое крыло!

Чуть в стороне от общего потока движения проплывали летающие горы. Высотой метров тридцать, одни выше, другие ниже, они поворачивались вокруг своей оси, напоминая то гигантские грибы, то закрученные ленты ДНК. Приглядевшись, я заметил окна в несколько рядов и понял, что это дома. Дома демонов, как и сами демоны, не любили торчать на одном месте! Я громко расхохотался. Каждый летающий дом был оснащен печной трубой, из которой шел дым. Пах он премерзко.

Под рулем электросамоката оказалась пластиковая бутылка. Едва заметив ее, я почувствовал жажду. Не сводя глаз с дороги, я выхватил бутылку из ячейки. Это оказалась не вода, а что-то похожее на квас. Я сделал несколько жадных глотков, и что-то изменилось. Слух и зрение обострились, казалось, я мог подслушать разговоры в летающих домах и разглядел таблетку рекламы, крутящуюся на одной из бесконечных башен, которые тут было видно отовсюду. Это была английская буква D. Картинка стала четче, а сам я – смелее, что ли. Со стороны я казался себе невероятно модным, как тот парень с головой быка, в джинсах с отворотами, и крутым, потому что угнал самокат у демона. Я заходил на вираж, лавируя среди демонов, чувствуя себя одним из них. На панели самоката что-то пиликнуло, я опустил глаза. На зарядке стоял мобильный телефон. На панели возникла карта с движущимися красными точками. Я мазнул пальцем по экрану, и на заставке с горящим в огне Ада грешником появились иконки мобильных приложений. Следя за ситуацией на дороге одним глазом, я коснулся кончиком пальца иконки. На панели появилась камера. Повинуясь неведомой силе, почти не сбавляя скорости, я освободил мобильный из тисков, навел камеру на проплывающего мимо длиннющего снежного-белого змея и нажал на кнопку. На панели появился текст, который я легко прочитал.

«Дух-хранитель. Гений. Предан людям, прокачивает способности, создает атмосферу, провоцирует тягу к спиртным напиткам. Помогает придумать:

– рисунок роли;

– роман, сценарий фильма;

– курсовую.

Чтобы приручить, надо знать имя».

Затем я навел камеру на бесконечные башни у горизонта и прочитал на экране:

«Новый Вавилон. Деловой центр. Главные объекты: башни Асмодей, Вельзевул, Люцифер. Слоган проекта: „Достать до Рая“. Строительство не завершено».

Одна из иконок на панели напоминала рекламу на вершине башни Нового Вавилона. Я коснулся ее, и на меня обрушился поток фото и надписей. Это была социальная сеть!

Обожаю Демонополис!

Я увернулся от летящей прямо на меня колесницы, в которую были запряжены два сфинкса с голыми грудями, черный и белый, и стал наводить камеру мобильного на все подряд: дымящуюся яму внизу, горящий лес на горизонте.

«Курящие ямы, горящий лес – туристические объекты, находятся под охраной ЮНЕСКО... Используются для демонстрации душам умерших Гидами-Хранителями (далее риелторы)...»

Я посмотрел на кабинки канатной дороги, скользящие по проводу над головой, и расхохотался:

– Так это все для туристов? Мучения Демонополиса ненастоящие? А как же ужасные кратеры, в которые утаскивают грешников?

На панели мобильного крутился красный шар, похожий на шаровую молнию. Я нажал на него.

– Голосовой помощник Лилит. Чем могу помочь? – раздался до чертей соблазнительный низкий голос.

– Что в подземных кратерах? – спросил я.

– Это метро.

– Метро, – тупо повторил я, вспоминая алую букву.

– Ад не в подземном кратере, не в пламени Ада и даже не в Человейнике, на который лезешь под кислотным дождем. Ад – в душе, – сказал механический голос, как мне показалось, немного грустно.

Навстречу мне летел прекрасный светловолосый юноша в белом верхом на мухе величиной с хорошего коня. Наши взгляды встретились, юноша придержал поводья и прошептал одними губами:

– Осторожнее. А то как бы не сыграть в ящик доставщика.

И ослепительно улыбнулся.

Он был довольно далеко, но я слышал каждое слово.

В следующее мгновение я увидел прямо перед собой злое лицо без глаз, с тяжелой нижней челюстью, и почувствовал сильный удар в грудь. Мой самокат столкнулся с другим таким же – самокатом «коллеги». Все закружилось, в ушах засвистел ветер, я потерял управление и влетел в стену.

Я схватился за голову и застонал. Стена была мягкая, словно поросшая мхом, и это смягчило падение. Я сел, подтянув ноги к груди. Подо мной, кутаясь в желтую дымку, проплывал Демонополис. Сверху нависал дом, похожий на гриб с плоской шляпкой, из которой, как из пылевика, шел дым. Возле странной по фактуре стены стоял светящийся скейт, пара электросамокатов и метла. Это было крыльцо, только двери не видно. Я проверил телефон, который все еще сжимал в руке, – он был в порядке. И я тоже. Даже, кажется, стал привыкать к «спортивному» режиму Ада с его дубинками демонов, глубокими кратерами и сумками доставщиков душ. Я навел камеру мобильного на электросамокат со скрученным рулем, который валялся рядом и жалобно пищал. На дисплее появился текст:

«Самокат Ловца заблудших душ.

...Ловец заблудших душ, он же доставщик.

Должностные обязанности: арест заблудшей души (далее задержанный). Доставка задержанного в Тюрьму для прохождения фильтрации...

За утрату задержанного штраф в размере одного трудодня».

Я усмехнулся. Дорого же стоит тут моя душа! Как только связь с самокатом прервалась, эйфория, разжигающая душу, слетела. Я больше не чувствовал себя крылатым демоном, бесстрашным и прекрасным, своим в Демонополисе. И я вспомнил, зачем приехал сюда.

Я открыл приложение и набрал в строке поиска:

«Демонополис. Восьмиэтажка. Адрес».

«Симулятор Царства Аида. Создан в качестве экспериментальной модели для тренировки демонов. В рамках эксперимента выбрано ограниченное число погибших душ. Используется заблудшими душами как способ сокращения своего срока в Царстве Аида. Быть начеку».

Слово «адрес» было вычеркнуто.

На стене, поросшей серым мхом, возник огненный знак, и появилась дверь. Оттуда вышла скрюченная горбатая старушка. Кругленькая и румяная, в кружевном переднике, она подслеповато щурилась и льстиво улыбалась, держа в руках пузатый чайник с видом пустыни Ада, над которой парит дирижабль.

– Продай мне заблудшую душу, сынок. – Она хищно посмотрела на квадратную сумку доставщика у меня за спиной, и ее благообразное лицо превратилось в лисью морду. – Старая я стала, на метле летать не могу – спина болит. Мне нужен раб для работы по дому.

Я понял, что с тех пор, как угнал самокат и обзавелся смартфоном, появилась еще одна опция: я стал понимать язык демонов.

– Заказа нет, я пустой, – сказал я и прибавил. – Еду на базу.

– Зачем обманывать старушку? Запах не скроешь. – Она укоризненно покачала головой и потянула воздух лисьим носом. – Продай раба. А уж я в накладе не останусь. Бутылка твоя совсем опустела.

Она кивнула на лежащий на боку самокат и протянула свой пузатый чайник. Я взглянул на чайник с видом пустыни Ада и почувствовал нестерпимое жжение в горле и желудке – там, где они были при жизни.

Я облизал пересохшие губы.

– Самопал. Паленая энергия. Варится местным населением для собственных нужд, используется также для выкупа задержанных у ловцов заблудших душ. Опасно, возможно отравление и утечка собственного ресурса.

Я услышал голосовой помощник Лилит, но не из своего смартфона, а внутри собственной головы! Я вскочил на ноги.

– А что было в моей бутылке? – подумал я.

– Квас, – ответил голос в голове.

Я вспомнил, как восхитительно себя чувствовал, когда сделал глоток из бутылки доставщика.

– Из чего его варят?

– Вода, солод, мука.

– И все?

– Есть и секретный ингредиент.

– Продай раба, – канючила старушка, оскалив зубастую пасть. – Мне окна помыть надо, шкафы разобрать, трубу почистить.

В желудке загорелось. Я сглотнул набежавшую слюну.

– Твоя энергия на нуле. Отвяжись от нее. Я подскажу, как пополнить баланс, – сказал механический голос внутри головы.

– Отстань, бабка. Не могу, у меня инструкция, – бросил я и зарычал.

Старушка вздрогнула, посмотрела на меня подслеповатыми человеческими глазами, согнулась еще ниже и исчезла.

Я стоял, в ужасе схватившись за горло, на крыльце, заваленном средствами передвижения. Воздух задрожал, и передо мной возникла девушка. Такая яркая, что я подумал, она человек, но в следующее мгновение увидел у нее за спиной черные крылья. Чуть вытянутые зеленые глаза, вздернутый нос и неестественно полные губы. Клянусь, она что-то с ними сделала! Неужели в Аду есть филлеры? Вокруг шеи девушки обвилась змея, но приглядевшись, я понял, что это французская коса, в которую были заплетены ее рыжие волосы. Пышную грудь и крутые бедра облегал короткий кожаный сарафан, на стройных ногах – замшевые сапожки не по размеру, странной формы. Плечи закутаны в горжетку из белых перьев.

Под летающим домом проплыло желтое облако, и я пошатнулся.

– Давай мобильник! – А она любит покомандовать. Нельзя давать ей волю. – Живее! Грохнешься в обморок, на себе тебя тащить прикажешь?

Она состроила рожицу и стала невероятно милой, ветер трепал перья ее горжетки. Дрожащей рукой я протянул смартфон. Белые пальчики проворно заскользили по дисплею. Я увидел надпись на экране: «пополнить энергетический баланс».

– Демоны питаются энергией в мире людей. Что выбираешь?

Она улыбнулась, указывая на дисплей:

– двигать мебель в жилище;

– внушить старухе, что она летала на шабаш;

– прясть нить судьбы;

– Майнкрафт.

Я ткнул пальцем в первую попавшуюся кнопку. Внизу живота стало горячо, я застонал. Перед глазами поплыло изображение: мальчик лет десяти сидит перед монитором компьютера. Со скоростью видеоклипа сменяются картинки, яркие, как счастливые моменты, и вкусные, как пирожки. Мальчик жмет на кнопки клавиатуры, с азартом следя за перипетиями придуманного мира. С улицы доносятся крики и детский смех, которых он не слышит. На кровати – книжка, которую он никогда не дочитает.

В голове прояснилось, я глубоко вздохнул.

– Лучше?

– Я в норме. Кто ты?

Она пожала плечами.

– Лилит. Голосовой помощник. Одна из модификаций – 3D-голограмма.

– Ты не похожа на голограмму.

Она растянула в улыбке свои умопомрачительные губы.

– А ты не пахнешь, как демон.

– Как ты меня нашла?

– Пролетала мимо, по проводам, – уклончиво ответила она.

– Ты донесешь на меня? – спросил я хрипло.

Она рассмеялась и несколько секунд смотрела с вызовом, наслаждаясь моим замешательством.

– У меня нет желтой сумки доставщика и сачка, малыш.

Жар по-прежнему разливался внизу живота. Я стал разглядывать Лилит.

– Классный сарафан.

– Последняя коллекция. Прямо с подиума.

– В Аду есть подиум?

– Демоны столько времени проводят в мире людей, что многое заимствуют. И утаскивают в свои берлоги.

Лилит знала, что улыбка ей идет, потому так часто улыбалась. Я понимал, что веду себя неприлично, но никак не мог прекратить пялиться.

– Ты смотришь на мои стопы? – вдруг закричала она.

Я опешил.

– Если ты думаешь, что под сапожками у меня копыта, знай, это не так! У меня большой размер ноги, вот и все. Сорок шестой.

На самом деле меня гораздо больше смущали ее крылья, такие прекрасные и сильные, что ничего не стоило перешибить мой хребет даже одним из них. Я все хотел спросить, использует ли она их для чего-то, кроме полетов. Не знаю, может, занимается айкидо или какой-то другой борьбой? Но теперь прикусил язык. Комплексы – они такие, есть даже у демонов.

– Ты до безумия красивая, – выдохнул я.

Она опустила глаза, на щеках заиграл румянец. Меня захлестнула волна нежности. Я взял ее за руку и погладил большим пальцем. Мягкая ладошка тоже казалась вполне живой и приятной на ощупь. По венам побежал ток. Интересно, можно ли заниматься сексом после смерти?

Рука Лилит выскользнула из моей.

– Что ты забыл в Демонополисе? – кокетливо спросила она. – Ты забивал в поисковике Восьмиэтажку.

– Знаешь, где она? Я не нашел адреса в Сети.

– Дома Демонополиса постоянно перемещаются и не имеют конкретного адреса. Найти их людям не под силу. Такое могут только демоны, у нас есть система навигации. – Она коснулась лба. – Тут. Так же и анубисы пользуются смартфонами, хотя у них шоры на глазах. С Восьмиэтажкой хуже. Это старое здание, ветхое и довольно уродливое. У вас бы точно попало под реновацию. Учебное – каждый этаж симулятор круга Ада, как у Данте.

– У Данте девять кругов.

Она пожала плечами.

– Это типовой проект. По причине ветхости этого дома настройки сбиты, но есть одна примета. Прыгай мне на спину, я отнесу тебя туда.

У меня закружилась голова от одной мысли, что могу ее коснуться. Я протянул руку и обнял Лилит за шею. Она была такая горячая! Лилит взмахнула своими прекрасными крыльями, и крыльцо уплыло вниз. Я обвил ногами ее бедра. Почувствовал ее стройное, гибкое тело у себя между ног и вспомнил, что когда-то у меня был член.

Лилит летела быстрее и выше, чем Белая птица. Казалось, мы несемся на мотоцикле, только ветер в ушах шумит. Внизу, блистая россыпью бриллиантовых огней, раскинулся расчерченный квадратами город. Летающие дома кутались в черный дым печных труб.

– На каком бензине летают ваши дома? – спросил я.

– Бензине? Это не самолеты и не машины, дурачок, – рассмеялась она.

Я нестерпимо ее хотел. От волос Лилит пахло корицей; я плотнее обвился вокруг нее и коснулся губами мочки нежного ушка.

– Скинуть тебя сейчас вниз и посмотреть, что будет, – промурлыкала девушка и резко пошла вниз.

Я ахнул и крепче вцепился в нее.

Прямо под собой я увидел здание в форме эллипса, похожее на стадион, только больше – внутри могло бы поместиться пару футбольных полей. Это было первое на моей памяти строение Демонополиса, которое оставалось на месте и никуда не летело. Грандиозные арки в три яруса, похожие на соты в улье, пилястры...

– Это Колизей?

– Казино, точная копия римского Колизея, – бросила Лилит через плечо и легко опустилась на стену на носок одной ножки, изящно, как танцовщица на льду.

Позади Колизея я заметил двухэтажное строение из красного кирпича, похожее на завод. Здание было обнесено колючей проволокой, по периметру – прожектора. На входе – железные буквы, надписи на немецом: «Труд освобождает». Труба, как это водилось в Демонополисе, уютно дымила.

– Убирай лапы, – велела Лилит.

Я отпустил ее, сделав шаг в сторону, и пошатнулся. Каменная стена ушла из-под ног, прямо под собой я увидел россыпь огней Демонополиса. Но меня тут же подхватили сильные руки.

– Голова закружилась? – хрипло прошептала Лилит. – Какой же ты слабый, жалкий человечек. Хватайся.

Я обнял ее сзади. Мои губы почти касались завитка под ее косой, похожей на змею. Я почувствовал под ладонью кожу сарафана и выдохнул. По ее шее пробежали мурашки – она тоже хотела меня.

– Зачем мы притащились в казино?

Я коснулся губами ее шеи, под французской косой.

– Давай без глупостей. Не то сброшу тебя вниз, обезьянка, – прикрикнула девушка.

Ненавижу властных женщин. И не собирался позволять ей командовать, но как сохранять авторитет с девушкой, которая таскает тебя на спине по городу, да еще и в любой момент может скинуть с высоченной стены? К тому же, это и не девушка даже, а демоническая 3D-голограмма.

– Ну и где же Восьмиэтажка? – скептически поинтересовался я.

У стен Демонополиса клубилось дымом озеро, вокруг которого бродили демоны и чахло несколько теней, совсем черных.

– Ядовитое озеро. Туристический объект. Восьмиэтажка скоро будет здесь.

В ее голосе сквозила неуверенность. Я заподозрил, что Лилит заблудилась.

– Я уже говорила, это ветхое здание с дурацкой навигацией...

– Ты сказала, знаешь особую примету. Что это за примета?

– Она находится на одной линии с Колизеем.

– Но ее нет...

– Скоро будет здесь, я же сказала...

– Ты врешь, – понял я.

– Ладно, найти его могут только заблудшие души! – заорала она не своим голосом и вдруг утробно зарычала. – Доволен?

Я хотел отстраниться, но как? Тогда бы я улетел вниз, как мешок с песком. И я продолжал обнимать прекрасное тело женщины, рычащей, как зверь. Напряжение в паху становилось нестерпимым.

– Ходит легенда, что Восьмиэтажку могут найти только люди. Но кто в это верит? Что вообще вы можете? – пренебрежительно бросила она. – Зачем тебе эта рухлядь? Взгляни, такого ты точно не видел.

Я посмотрел через ее черное крыло вниз.

Вокруг арены располагались зрительные ряды. Ближе сидела публика побогаче, разодетая в шелка и меха, средние ряды занимали демоны попроще, – многие держали в руках свои средства передвижения: скейты, электросамокаты и метлы – а наверху рассаживались граждане в лохмотьях, старушки со звериными мордами, лысые курьеры – доставщики еды. Мое внимание привлекла барышня с единственным глазом на переносице и длинными голыми грудями, в свободной тунике и сандалиях, как у гетеры. Я решил, что это девушка с пониженной социальной ответственностью.

Зрительные ряды были отделены от арены железной сеткой.

– Кто-то из звезд сегодня здесь, – возбужденно вскричала Лилит.

К перилам балкона подошел прекрасный юноша в белых одеждах. Такой классный, что будь я девчонкой, точно бы потерял голову. Это был тот самый парень на мухе, которого я встретил перед тем, как улетел в стену летающего дома!

При виде парня публика заревела и взорвалась аплодисментами.

– Вельзевул. – Лилит стала хлопать в ладоши. – Обожаю его!

Над балконом в виде навеса до середины арены простиралась железная рука, огромная и весьма натуралистичная, похожая на протез, – в районе ладони, под пальцами, зияла черная дыра. Арена была разделена на тридцать семь секторов красного и черного цвета, каждый из которых был обозначен цифрами: ноль, тридцать два, пятнадцать, девятнадцать... Был и зеленый, с цифрой ноль.

– Это же рулетка! – воскликнул я.

– Точно, – сказала Лилит и лукаво взглянула через плечо. – Казино, оно же тюрьма.

– Тюрьма?

– Она внизу, под землей. Главная достопримечательность Демонополиса. Казино построено рабами. Они же – главная его фишка.

– Из тюрьмы можно выйти? – спросил я.

– Выход только один – через трубу.

По краю арены проходила линия, разделенная на ячейки, каждая из которых была обозначена цифрой. В углублениях что-то шевелилось. Это были заблудшие души. Тени людей, как и я. Каждый человек занимал свою ячейку, словно тюремную камеру. В одной из них женская тень прижимала к груди тень ребенка. Я посмотрел на огромную руку, нависавшую над ареной, и меня затошнило.

– Ставки сделаны, ставок больше нет, – раздался над головой механический голос.

И арена начала вращаться. Все быстрее и быстрее.

– Ты во мне дырку пробуравишь, малыш, – промурлыкала Лилит. – Закатимся в мое гнездышко после шоу? У меня пентхаус в летающем доме. Я сварю глинтвейн или кофе – что ты любишь? Покажу тебе свою печку. Но есть одно условие... – Она посмотрела из-за плеча. – Твое перышко. Подаришь мне его?

Я не слушал ее, мое сердце бешено стучало. Из дыры в железной ладони, нависавшей над крутящейся ареной, со страшным грохотом выскочил железный шар. До меня донеслись крики заблудших душ. Шар с бешеной скоростью влетел в ячейку.

Я закрыл глаза.

– Его раздавило?

Лилит вздохнула.

– Это Колизей, я же сказала. В Колизее свой ритуал. Демоны любят ритуалы.

Зал ревел в экзальтации. К ячейке, в которую попал железный шар, спешили демоны с собачьими головами, при бабочках, похожие на анубисов, которые сопровождали колонну в пустыне.

У одного из них была тачка, в которую анубисы сложили раздавленное тело.

– Куда уносят этого человека?

Я дрожал.

– На переработку. На завод по производству кваса.

Мой взгляд упал на кирпичное здание неподалеку от Колизея. На трубу, из которой валил черный дым.

– Зачем? – прошептал я, хотя уже знал ответ.

– Из него сделают квас. Как и из каждой глупой заблудшей душонки, которая забрела в Демонополис, – жестко сказала Лилит. – Демонам нужна энергия.

Зрители веселились, чокаясь бутылками с квасом. Звериные морды, летающие твари с крыльями.

– Разве можно убить душу того, кто уже умер?

– Можно сжечь в огне, в печи демонов.

– Секретный ингредиент... Так вот на каком топливе летают ваши дома.

Перед глазами возникла череда теней. Теней людей, ждущих своей очереди, чтобы быть сожженными в печи в полосатых робах лагеря смерти.

– Такая же участь ждет и тебя. – Она коснулась носком своего замшевого сапога кольца с номером на моей ноге. – В твоем браслете жучок. У доставщиков в смартфонах GPS.

– Разве демоны находят заблудшие души не по запаху? – прошептал я.

Она расхохоталась.

– Кто сказал тебе такую фигню, один из твоих знакомых святош? Высокие технологии для демонов – дело чести. Без самоката тебя схватят на первом же посту. Я предоставлю тебе убежище взамен на перо. Соглашайся.

Я запустил руку под ее горжетку и провел кончиком пальца по голому плечу.

– Не могу. Я должен вернуться.

Я думал, что она заорет на меня, зарычит или скинет вниз со стены Колизея, но такого я ожидать никак не мог: Лилит обернула ко мне свое прекрасное сияющее лицо и заплакала.

– Это все из-за стоп, да? Дурацких копыт? Крошечный недостаток, и личная жизнь псу под хвост! Сначала царь Соломон, а теперь и ты туда же!

Я провел пальцами по ее горжетке из белых перьев.

– Но ты не теряешь надежды.

– Что ты тогда забыл в Демонополисе? – закричала она.

– Свою душу.

Я не повышал голоса, но эти слова прозвучали так громко и четко, что, казалось, заглушили рев толпы Колизея. И тогда я увидел ее. Восьмиэтажку. Дом с облупившейся краской, какие строили в восьмидесятых, выплыл из-за желтых облаков и подслеповато таращился серыми окнами. Восьмиэтажка висела в воздухе, коптила трубой, как пароход, и действительно находилась на одной линии с Колизеем.

Лилит проследила за моим взглядом, и зрачки ее глаз стали красными, как огоньки сигарет.

– Я ненавижу ее.

– Кого?

– Отдай перо. Я таскала тебя на спине по всему городу, разве это ничего не стоит? Мне надо на массажиста.

– Ну и дешевка же ты.

Мы все еще стояли, обнявшись, над грохочущим, словно океан, стадионом, полным демонов. И это было самое странное.

– А оставлю-ка я тебя на стене, – решила Лилит.

– Не оставишь. – Вид убитой Восьмиэтажки укрепил мой дух.

– И что же мне помешает?

– Если человек нашел Дом, демон не может ему препятствовать. Договор. Условие вроде такое?

Лилит высвободилась из моих объятий, и ее бледное лицо оказалось напротив моего.

– А я и не препятствую. – И она толкнула меня в грудь.

Последним, что я видел, были два огненных зрачка.

Я пулей просвистел вниз и рухнул в озеро у стены Колизея.

Кожа горела огнем, глаза чесались. Глотая слезы, я вылез на берег. Удивительно, но моя фирменная майка с Риком и Морти не пострадала – не расползлась, как вуаль Белой птицы на перроне, и даже не полиняла! Над грудой мусора – кирпичей, обломков породы и прочих отходов демонской жизнедеятельности – возвышалась Восьмиэтажка.

Меня затошнило от резкого кислотного запаха. Озеро живописно подрагивало флуоресцентными разводами, словно пленка бензина. На берегу чахли несколько заблудших душ черного цвета. Они потеряли свои очертания и казались прибрежными камнями. Неподалеку сидели два анубиса с мордами доберманов, увлеченные своими гаджетами. Один из них с безразличием взглянул на меня поверх смартфона, кивнул на Восьмиэтажку и крикнул что-то. Я не разобрал ни единого слова, но понял, что он велит идти туда. Ноги мои, словно налитые свинцом, едва передвигались, но я заспешил к Восьмиэтажке как к спасению, на ходу проверяя карманы. Смартфона не было. Видимо, он утонул в озере... Я почувствовал себя маленькой никчемной душой, готовой потерять свои очертания, и сжался от предчувствия чего-то нехорошего.

Из кирпичной трубы валил густой черный дым. Восьмиэтажка висела в воздухе на высоте моего роста. По стене от этажа к этажу между балконами тянулась железная лестница с перилами, под козырьком подъезда я увидел дверь с кодовым замком, к которой вели ступеньки. Я схватился за нижнюю ступень двумя руками, подтянулся, оказавшись у подъезда, и обернулся. Башни Нового Вавилона, летающие дома Демонополиса, окутанные дымом сожженных душ, Колизей и кислотное озеро у его стены поплыли, словно в тумане, и растаяли в пейзаже раскаленной пустыни Ада. Я обернулся к замку с железными кнопками. Кода я не знал, но набрал несколько цифр наугад и нажал на «решетку». Послышалось пиликанье, дверь открылась.

В подъезде повеяло прохладой – впервые с тех пор, как я тут оказался. В полумраке едва можно было различить общие очертания. Стоял стол – школьная парта, выкрашенная синей краской. Справа была будка консьержки с застекленным окошком, из-за которого выглядывал горшок с геранью и человеческий череп.

Дрожащей рукой я нащупал за пазухой крашеное яйцо Маб, вспоминая ее предупреждение об ужасной собаке. Дверь будки отворилась, и, подслеповато щурясь, из нее вышла женщина с химической завивкой. Ни собачьей морды, ни крыльев – это была человеческая душа! В наивной кофте с розочками и камуфляжных штанах, вокруг широкой талии повязан пуховый платок, на шее – кожаное ожерелье с шипами.

– А Цербер? – пролепетал я.

Женщина уперла руки в боки и сдвинула тонко выщипанные брови.

– Цербер. Галина Прохоровна. Это я. А ты кто такой?

В следующее мгновение она выхватила из-за пояса пистолет и заорала, как в боевике, таким мерзким и зычным голосом, от которого у меня немедленно заложило уши:

– К стене! Руки за голову! Или я вышибу твои чертовы мозги!

Я уперся лбом в бетонную стену, наполовину покрашенную синей краской.

– Ботинки снять, шнурки вынуть. Ноги на ширину плеч! – орала консьержка.

Ледяной ствол скользнул по внутренней поверхности бедра.

– А я и так без ботинок, – подал я голос.

– Поговори мне тут.

Ее рука пробралась мне под майку и вытряхнула из-за пазухи все мое богатство. На окрашенный стол легло перо Белой птицы, кристалл и яйцо, которое я так и не успел достать.

– Татуировки, шрамы, ожоги, следы ран? А это еще что?

– Гостинец. Вам. От Маб, – быстро сказал я.

Она замолчала. Не выдержав долгой тишины, я медленно опустил руки и повернулся.

Сузив глаза, Цербер вертела яйцо в руке, рассматривала, словно из него вот-вот должен вылупиться цыпленок.

– Пасхальное. После смерти не пробовала. Помню, как в деревне на Красную горку яички-то катали, вам, молодым, не понять. Клубы, вечеринки, будь они неладны. Спасибо Маб, не забывает старуху. Давненько сюда не являлась человечья душа через дверь. Выйти можно, только отперев все двери. Впрочем, Ад у каждого свой, и способ выбраться из него тоже, – она вздохнула и добавила задумчиво: – Перо Белой птицы, папоротник. В чай его хорошо.

– Перо и кристалл не от Маб, это мое, – сказал я.

– Что? – гаркнула она. – Команды вольно не было!

Я вытянулся по струнке.

– Слушай сюда. В Доме восемь этажей. Восемь уровней, которые ты должен пройти. Предательство. Тираны, убийцы, самоубийцы там же. Зависть. Лень. Вытрезвитель со следственным изолятором для воров, будь они неладны, наручники мои скрали, тьфу! Похоть. Колдуны. Младенцы.

Я ловил каждое ее слово.

– Если на душе есть грех, тебя задержат, нет – пройдешь, если не попадешь в печь анубисов. На каждом этаже ты должен найти ключ от следующего.

– Как его найти? – быстро спросил я.

– Может, тебя еще и на жилплощади моей прописать? – Цербер сурово посмотрела на меня, а потом, с гордостью, – на свою будку. – Нет ключа – нет этапа. Дойдешь до конца, с балкона Восьмого этажа тебя заберет Белая птица.

– Ключ всего один на этаже?

– Ключ у каждого свой. Сейчас ключи ищешь только ты. Последний пытавший счастье застрял на Восьмом этаже. Так и не смог выбраться.

Она порылась в кармане:

– Вот мешок для ключей.

Я взял холщовый мешочек, похожий на те, в которых хранят бочонки лото, и засунул за пазуху.

– А теперь иди.

Я сделал несколько шагов.

– Стой!

Она подошла и торопливо сунула мне перо и цветок, а потом провела рукой по моим волосам.

– Светлоголовый. Как попал-то сюда? Заблудился? Ты это... Если доберешься до последнего этажа, попроси Белую птицу, пусть внучок мой меня помянет. На могилку сходит, ни разу не был.

Я кивнул и пошел к пролету лестничной клетки, ведущей вверх.

– Стой! – снова крикнула Цербер.

Она приблизилась и... выстрелила! Ржавый болт отскочил от браслета с номером и упал на бетонный пол.

– Труд освобождает.

Глава 7. Лю лю Машуля

Я поднялся по лестнице, прошел мимо строительных лесов, забытых банок с краской – в подъезде был ремонт – и через фанерную дверь вышел на железную лестницу. Ту самую, которую видел снаружи. На меня пахнуло жаром Адской планеты. Глаза заволокло едким дымом, который валил из печной трубы. Я стоял на квадратной площадке из железных труб перед дверью, под моими босыми ногами плыли огни Демонополиса – Восьмиэтажка поднялась довольно высоко. Я толкнул хлипкую дверь, не заперто. Достал из кармана треников ключ и задрал голову. Надо мной нависал серый дом с квадратами одинаковых дверей. Я преодолел один пролет и осторожно дернул за ручку двери следующего этажа. Она была заперта – но стоило хотя бы попробовать. Я спустился, постоял немного перед дверью и вошел внутрь.

Что угодно я ожидал увидеть на Первом этаже симулятора Ада: курящую яму, ледяную пустыню, горящий лес, – но только не то, что увидел. Это была... почта! Кондовое советское учреждение, от одного вида которого у меня отчего-то засосало под ложечкой. За стойкой, к которой тянулась очередь из темных печальных теней, сидели анубисы с шорами на глазах, похожие на тех, из пустыни, но в форменных костюмах работников Почтамта. В центре стоял стол, возле которого расположились стойки с почтовыми открытками из семидесятых: с цветами, белками и зайцами, которые несут наряженную елку. Тени сидели и за столом – заполняли бумаги. Окна были заклеены, некоторые стекла выбиты, по другим ползла паутинка трещин.

Что-то смущало. Я посмотрел внимательнее на тени, стоящие в очереди. Ни у одной из них не было лица, лишь смазанное серое пятно. Я инстинктивно схватился двумя руками за свое, и понял, что и у меня нет лица тоже.

За стойкой, где выдавали письма и посылки, я заметил прилавок. Печенье в яркой упаковке, сгущенка с сине-белой этикеткой, копченая колбаса, чулки, чай со слоном, кофе в банках – дефицит семидесятых. На каждом товаре – ценник, но прочитать его я не мог. Я вспомнил кофейный запах, когда только отрываешь фольгу от банки, волшебный, пьянящий. За чашку кофе я бы отдал сейчас ключ от следующего этажа! По сравнению с жаждой кофе даже потеря лица не казалась такой значительной.

Анубис у входа повернул ко мне морду добермана, нажал на кнопку терминала регистрации и протянул талон. Я посмотрел на него и понял, откуда было то нехорошее предчувствие, когда обнаружилось, что я потерял смартфон: я не мог различить ни единой буквы и цифры. Без демонского смартфона и кваса я снова не мог читать. И потерял лицо.

Слово из двух букв выплыло из-за желтых облаков во всей красе. Я вспомнил вкус кваса и из чего его делали, и меня чуть не вывернуло наизнанку – нет, уж лучше так. По краешку сознания прошла мысль, новая в моем посмертном состоянии. Я выбрался из Коридора Вечности, вылез из сумки доставщика и ядовитого озера, преодолел полосу препятствий Демонополиса. И в Восьмиэтажке как-нибудь выживу. Я почувствовал спокойную уверенность того, кто преодолел часть отмеренного ему пути.

Я посмотрел на электронное табло на стене, черное, словно сломанное, потом на свой талон, пытаясь запомнить таинственную вязь иероглифа, который ровным счетом ничего для меня не значил. Стоять в общей очереди я не видел смысла, и потому присел на стул, ожидая оповещения на табло о своей посылке. Из-за стойки с товарами вышел анубис с бумагой в руке. Он отдал бумагу первой тени в очереди, и каждый заблудший принялся ставить на ней свою подпись, положив лист на спину впереди стоящего.

Когда лист дошел до меня, я взял ручку, привязанную к столу, думая лишь о том, как же смогу его подписать, если и писать-то не умею. Из-за разбитого окна послышался крик петуха. Услышать его в Демонополисе было настолько странно, что я выронил ручку.

– Не советую, – подал голос парень, сидящий на соседнем стуле. – Подписав анонимку, ты продлеваешь свой срок на этом этаже. Так и останешься анонимом без лица. Никогда не получишь посылку.

Лица у него не было, как и у других теней этажа. Одет в рубашку и стильные джинсы, на ногах белые кроссовки. Из-за этих его кроссовок или из-за чего-то еще, но почудилось мне в нем что-то родное, как будто я встретил соседа, одноклассника. Как будто он свой в доску.

– Что в посылке? – спросил я.

– Новое лицо, конечно.

– Как купить тут чашку кофе и печенье? Что продать? Душу? – усмехнулся я.

– Тут как в тех магазинах «все по десять», помнишь? На все одна цена. Тридцать сребреников. Либо лицо.

– И берут?

– Расхватывают. Только вот свою посылку тут на моей памяти никто так и не получил.

Так значит, кара за предательство – потеря лица и вечное ожидание?

– Настоящая жесть в другом, – сказал он. – В том, от чего ты не захочешь остаться тут ни на минуту. Предпочтешь смерть.

– В чем же?

Он не ответил, уткнувшись в форму, которую заполнял. Я с завистью смотрел, как он лихо рисует закорючки на листке, и думал, как же этот парень может их рисовать, а я смотреть, как он это делает, если ни у него, ни у меня нет глаз? И как мы могли говорить без рта, слушать без ушей? Я отвел взгляд, которого не было, от неприветливого нового знакомого и замер. Рядом со мной стоял человек в идеально скроенном костюме в стиле ретро. Он не был тенью, и у него было лицо! Голубые глаза, правильные черты, темные волосы. На носу пенсне, вокруг запястья намотаны четки. Человек отошел от стола и поманил меня. Я настолько удивился, что поднялся с места, и, как змея за факиром, потянулся за ним. Он зашел за стойку с товарами, каждый из которых стоил тридцать сребреников, – за ней оказалась дверь. Я следовал за ним, и чем дальше шел, тем более скверно становилось у меня на душе. На нее опускалась чернота. Повода для этого вроде и не было, но я с трудом передвигал отяжелевшими ногами, как будто шел под водой, и плакал. Впервые с момента высадки в порту. Почему мне так тяжело? Кто этот человек? Я не помнил.

За дверью оказался переговорный пункт. Телефонные автоматы стояли в ряд и были пронумерованы. В одной из будок горел свет. Человека нигде не было, он исчез, словно растаял в воздухе. То ли из-за того, что я не мог его найти, то ли из-за чего-то еще, но мне стало совершенно невыносимо. Я повалился на колени на кафельный пол переговорного пункта, перед глазами возникло заклеенное окно с разбитым стеклом. Это показалось спасением, мне хотелось броситься в окно, но пришло другое виде́ние. Большой город, но не Демонополис, хотя и похож. По широкой улице проносятся машины, виднеется здание Почтамта. На высоких ступенях стоит девушка в легких туфельках. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я поднялся с колен и твердо произнес:

– Я должен вернуться.

Я вошел в телефонную будку, ту, где горел свет, и наконец дал волю слезам. Рыдая, я снял трубку с рычага телефона с диском посередине и сказал в нее:

– Мама, я заблудился!

На том конце провода царила тишина, но вдруг я услышал голос Маб:

– Вытри слезы, милый. Возьми цветок в левую руку. Ты еще помнишь слова?

Я взял кристалл в левую руку и побрел по лабиринту узких темных коридоров. Возможно, где-то там я найду ключ. По дороге встречались анубисы, которые не обращали на меня ровно никакого внимания, ведь я был «невидим», как гласило заклинание. «Аноним-невидим», – подумал я и улыбнулся. Стало легче.

Я прошел еще немного и уперся в открытый дверной проем. Стараясь не издавать ни звука, я вошел туда и оказался в комнатушке без окон. Там чадила печь, похожая на буржуйку, с длинной трубой. В окошке, как и в моей руке, полыхал красный огонек. Громоздилась большая куча посылок, а рядом – еще одна, из писем, вытряхнутых из конвертов, порванных. Оскверненных. Одна из посылок была вскрыта, и я увидел в ней нечто, напоминающее каучуковую маску. Это было лицо – с прорезями для глаз, с губами, уголки которых подняты вверх, словно лицо вот-вот засмеется. Я замер от изумления. Анубис, сидящий возле печи, открыл дверцу и с безразличием швырнул вскрытую посылку с восхитительным лицом в печь. Он сделал это настолько буднично, что я чуть снова не разрыдался. Анубис поднялся, и я замер на месте, сжимая кристалл в руке. Он вышел из комнаты. На полу, возле печки, осталась забытая им пластиковая бутылка, знакомая мне со времен, когда я пробовал себя в профессии доставщика. Губы мгновенно пересохли, горло загорелось огнем. Горе тому, кто попробовал этого адского кваса! Я дернулся к бутылке, но рука замерла на полпути. Я вспомнил человека, раздавленного железным шаром в своей ячейке. Завод по производству кваса, обнесенный колючей проволокой с прожекторами по периметру. Трубу, из которой валит черный дым. Я развернулся и быстро вышел из комнаты. Никакого больше кваса.

– Мы видим призраков, – сказал парень, который все еще сидел за канцелярским столом. – Призраков тех, кого предали. И это самое мучительное. В этом главная засада этого места.

– Кто твой? – тихо спросил я.

Он обхватил себя руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Другая в том, что на этом этаже нет сочувствия. Кто посочувствует тому, у кого нет лица? Так уж повелось: не сочувствуешь ты – не сочувствуют тебе. Быть может, когда-нибудь, когда я получу чертову посылку...

Я опустил голову.

– Или письмо. Крошечное письмо. Или даже телеграмму из нескольких слов. Полковнику никто не пишет... Все дело в лице, – твердил он.

Он смотрел в заклеенное окно с разбитыми стеклами.

История Машули

Я был молод, полон сил, недавно окончил модный вуз и сорвал джекпот: получил работу мечты в импортной юридической конторе. Жизнь моя была размечена, как географическая карта мира, и строго определена населенными пунктами – разноцветными кружками напоминаний моего смартфона. Я работал сутками – в прямом смысле, – он усмехнулся. – Так, как будто уже умер и стал привидением. Однажды торчал в офисе до пяти утра, потом поехал домой, принял душ и снова вернулся на работу. Зато купил собственную двушку в доме с подземной парковкой. В кредит, но все-таки... Дом находился рядом с парком, а внизу река. Каждый день один час я посвящал спорту, потому что работа изнашивает, а свой «аватар» надо поддерживать в хорошем состоянии. В тот день я ехал на велосипеде вдоль берега. Посмотрел на часы, и тут, как черт из табакерки, выскочила девка с выпученными глазами. Я наехал на нее и вылетел из седла. Я, знаешь, в первый момент о велике подумал – горный, двадцать скоростей, со всеми наворотами. Смотрю, а она валяется, платье задрано, все ляжки наружу.

Я говорю:

– Куда вас несет, это же велосипедная дорожка.

А она:

– Там уточки.

Голубые глаза на детском лице, черные волосы до самой задницы. Задница, кстати, толстовата, на ее месте я бы пошел хотя бы на йогу.

– Идти можете? – спрашиваю я.

Она кивает. Платье грязное, мятое сзади. В общем, карабкаюсь я вверх по лестнице от набережной к парку, в одной руке – велосипед, в другой – толстая девка, и проклинаю себя за сраное джентльменство.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Машуля. У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я говорю:

– Да у меня совещание с партнером. За опоздание руководство по головке не погладит, понимаете?

Она кивает.

– У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я понял, что она странная.

Она жила в уродливой пятиэтажке. В квартире бардак: всюду тюбики с красками, деревянный мольберт у окна. И картины тоже странные. На одной нарисована цыганка в красной юбке с седыми волосами, заплетенными в косички. Цыганка сидела на телеге с оглоблями. На заднем плане – православный храм. Рядом с цыганкой прыгала маленькая девочка, тонкая и невесомая. И голубая, как вода. Внутри девочки плавали рыбки.

Я спрашиваю:

– Откуда такие странные образы?

Она смотрит, глаза выпучила, рот открыла.

Я понял, что она совершенно не в себе, и стал прощаться.

Лицо ее скривилось, и она всхлипнула:

– Больно.

Вскочила на ноги и стянула платье. Кровь бросилась мне в лицо. Под дурацким мятым платьем она оказалась голой и совершенной, как амфора. Большая грудь с яркими сосками, тонкая талия и в крутые бедра. На одном бедре растекался лиловый синяк. Я почувствовал невероятную слабость в ногах и рухнул на колени. Двумя пальцами провел по синяку и с силой нажал на него. Машуля ахнула и захныкала. Показалось, что комната вместе с бардаком и наркоманскими картинами погружается в темноту. Или это в глазах потемнело? Я сбросил с дивана несколько холстов и повалил на него Машулю...

Потом я сидел в драном кресле, тупо уставившись на неоконченную картину на мольберте. Многоэтажный дом в огне, внизу пожарная машина. Пожарный спускается по лестнице с маленькой девочкой на руках.

Машуля лежала на диване. Черные волосы скрывали ее роскошное тело до самых бедер, как шелковое покрывало, а на детском лице блуждала блаженная улыбка. Мне захотелось дать по этому лицу кулаком, избить так, чтобы пошла кровь. Как я мог переспать с дурочкой? А совещание с партнером? Я напрочь забыл о нем. Может, скудоумие передается половым путем? Я подскочил и начал торопливо одеваться. С ненавистью посмотрел на раскинувшуюся на диване Машулю и почувствовал напряжение в паху. До боли.

– У меня есть чай и пряники. Будем пить чай с пряниками?

На работу я в тот день не пошел. Сказал начальнику, что заболел. Тот удивился: у них в компании никто не болел, только один парень умер от инфаркта в двадцать семь лет. Но, как ни странно, из-за прогула небо не рухнуло на землю. Все обошлось.

За следующий день я получил от Машули тридцать две эсэмэски. «Как ты там? Как твои дела? Лю лю Машуля». Фото котиков, сердечки. Я писал, что занят, нет и минуты свободной, чтобы ответить, а она снова: «Привет! Как твои дела? Лю лю Машуля». Чертов идиот, зачем дал ей свой номер? Весь день меня мучило чувство вины, а потом мне это надоело – слишком отвлекало от работы. И я решил для себя, что, может, Машуля и не дурочка вовсе. Просто странная. Когда получил еще одну эсэмэску, тридцать третью за день, – «Как твои дела? Лю лю Машуля» – решил выбросить сим-карту к чертям, забыть о вчерашнем безумном дне и жить спокойно.

Дома я достал бутылку пива из холодильника, включил телевизор и попал на ночные новости. На экране мелькали кадры репортажа о пожаре в Ясенево, в котором пострадали люди. Языки пламени и дым, пожарная машина у горящего дома, пожарный, который спускается по лестнице с маленькой девочкой на руках. Это был тот самый кадр, который я видел на картине Машули! То же скуластое сосредоточенное лицо пожарного, такие же трусики в цветочек у спасенной девочки. И со мной произошло то, чего не случалось уже несколько лет. Мне стало интересно.

– Ясенево, – задумчиво сказал я, пробуя это слово на вкус, словно конфету.

Квартирка Машули оказалась двушкой. Вторая комната была закрыта на ключ. Раньше там жила мама, которая выскочила замуж и уехала в Крым. Она навещала Машулю раз в год, привозила легкие платья и восточные сладости. Прошлым летом был карантин, и мама не приехала. Работала Машуля в магазине подруги мамы, Ирины, в секонд-хенде. Ирина опекала ее, дарила нарядные платья, которые чужие люди носили в офис и на вечеринки. Ела она готовые продукты: магазинные пельмени, разогревала в духовке замороженную пиццу, варила сосиски. Неумело вскрывала упаковку ножом, доставала сосиски неловкими пальцами. Бросала сосиски в пережженную кастрюльку. Брызги летели во все стороны, попадали Машуле в лицо. Она вздрагивала, прижимала пухлую ручку – больно.

Машуля не расставалась со стареньким телефоном и постоянно торчала в интернете. Читала новости, писала сообщения Ирине, девочке-менеджеру, которую едва знала. «Как дела? Как ты? Лю лю Машуля». Она могла рассказать о себе, описать событие из своей жизни, но совершенно не воспринимала то, что ей отвечали. Забывала. И она писала картины. Дикие и нелепые, как сны или галлюцинации. Иногда то, что она написала, сбывалось.

Мой новый знакомый мелко закивал головой с размытым лицом.

Она показала полотно, на котором небо было изображено в виде реки, в которой тонет самолет, а люди выплывают из него, как рыбы. Она написала эту картину накануне крушения воздушного лайнера, которое случилось в Египте.

Я спросил:

– А ты не пробовала наоборот? Написать то, что ты хочешь, чтобы сбылось? Как желание?

Мы лежали голые на полу, и я гладил ее по длинным шелковистым волосам.

– Тебе надо учиться. Что твой секонд-хенд? Если Ирина разорится, что с тобой будет? Ты должна что-то уметь. Делать маникюр или шить тапочки.

– Ты учился, и что?

– Провожу многомиллионные сделки, купил квартиру. Ношу хорошие вещи, отдыхаю за границей.

– У тебя есть любовь?

Я вспомнил институтские вечеринки, квартиры однокурсников, любезно предоставленные родителями на выходные, и своих одноразовых подружек, горячих и доступных, как выпивка из винного магазинчика напротив института. Вспомнил невразумительный трах с коллегой из английского офиса, с которой познакомился на тренинге в Арабских Эмиратах, организованном компанией. Мы потом с ней переписывались и даже провели выходные в Мадриде. Я в своем телефоне, она в своем ноутбуке. Однажды пришлось оставить подружку в музее Прадо, а самому сломя голову нестись в номер на сеанс экстренной видеосвязи с начальником.

Мне стало грустно. Показалось, что я не владею миром, а лишь смотрю на мир на географической карте в масштабе один к двумстам тысячам. Я притянул Машулю к себе, впившись ногтями в ее круглое плечо.

– Ты странный, – грустно сказала она.

В выходные я повез Машулю в торговый центр. В бутике женской одежды она мерила платья, выходила, а я сидел на диване и оценивал – мотал головой или показывал большой палец. Как в фильме.

Мы вышли из бутика с двумя огромными пакетами. Машуля была в новом платье и новых туфлях. Обедали в модном итальянском ресторанчике в центре. Машуля уплетала пасту за обе щеки и лоснилась от удовольствия, как кошка. Я гладил ее коленку под столом.

В этом ресторане мы встретили моих институтских друзей, Колю и Алину. Они недавно поженились. Присоединились к нам за обедом, стали обсуждать фильм Вуди Аллена.

Алина, пафосная стерва, закатывала глаза.

– Ах, Вуди Аллен! Этот тонкий юмор, диалоги. А его фирменные титры, которым он не изменял с первого фильма? Высокий стиль!

– Гений, а тоже пал жертвой #metoo, – сказал Коля. – Ненавижу их! А все эти актеры, которые в очередь выстраивались, чтобы сыграть у него в эпизоде? А потом публично отреклись. Бедняге не дали снимать в собственной стране.

– А что за скандал? Я не слышал, много работы, – сказал я.

– Говорят, он спал с приемной дочерью, когда она была еще маленькой.

– Мамин муж тоже спал со мной, когда я была еще маленькая, – вдруг сказала Машуля, которая решила поддержать беседу.

Алина застыла с меню в руках.

– Правда? – пробормотала она.

– Машуля плакала. И мама плакала и била Машулю.

Алина сделала большие глаза, и, судя по тому, как конвульсивно дернулся Коля, пнула мужа под столом.

– Какая красивая музыка! Машуля хочет танцевать.

Машуля вскочила, вскинула руки и начала извиваться в такт мелодии, звучавшей в ресторанчике. У нее на спине виднелась необрезанная бирка...

Я высадил ее возле ее дома, помахал рукой и дал по газам. А потом распотрошил смартфон и выбросил сим-карту.

Я молчал, глядя на безликую очередь предателей, тянущуюся к стойке.

– В жизни я не испытывал такого испанского стыда! А что бы ты сделал на моем месте?

– Парень с деньгами, молодой, красивый, – с сомнением добавил я, посмотрев в его размытое лицо. – Вокруг полно девушек. Зачем тебе была нужна она?

– Она испытывала оргазм четыре раза за акт.

– Ну и тварь же ты, – сказал я.

– Я испытывал тогда пьянящее чувство, как нищий, который пришел в разгромленный супермаркет во время войны. Бери что хочешь, – и ничего не будет. Дурочка, за которую некому вступиться, одна в большом городе. За которой никто не присматривает. Ничейная дурочка.

– И что потом? – тихо спросил я.

– Ее звали Настя. Набрел на ее страничку через общего френда и залип. Студентка последнего курса юрфака, ни дня не сидела на месте. Училась, встречалась с подругами, ходила по выставкам и на модные показы, занималась спортом и выкладывала в сеть подробный фотоотчет. Тонкая и легкая, словно воздушный шар, рвущийся из рук от порыва ветра. Смотри не упусти. Я с удивлением понял, что хочу Настю даже больше, чем сесть в кресло партнера. Не просто перепихнуться, а владеть ею, как коллекционер редкой антикварной вещицей.

Как-то мы гуляли в парке. Она остановилась возле яблони со спиленной веткой. Спил, как это стало модно в парках, украшала несанкционированная картинка от местных художников. Русалка с темными волосами и уплывающим взглядом голубых глаз.

– Этой русалке неплохо бы ходить на фитнес хотя бы пару раз в неделю, – рассмеялась Настя.

Она вынула из кармана своего бомбера телефон и сделала фото.

– Такие милые картинки, а их закрашивают. Зачем? Кому они мешают?

Через пару месяцев я сделал предложение. Мы купили кольца, репетировали первый танец молодых. Невеста решила не верить в предрассудки и, поддавшись на уговоры, отправила мне свое фото в свадебном платье. Платье кипело вокруг стройного стана Насти, как яблоневый цвет. Однажды утром я возвращался от Насти домой и услышал за спиной визг тормозов. Резко обернулся. Черный джип появился из ниоткуда. Я почувствовал боль в груди, словно она лопнула. Перед глазами возник образ Насти в свадебном платье, а потом яблоня с отрубленной веткой, которую поглотила темнота.

Лето ушло вместе с Кириллом. Жизнь Машули вошла в привычное русло. Она рисовала, километрами строчила сообщения в стареньком телефончике всем знакомым и не очень: «Привет! Как дела? Лю лю Машуля». Выходила на работу в секонд-хенд в свою смену. Ирина дарила Машуле платья, в которых чужие люди переживали ничего не значащие моменты своей жизни, шутила, а Машуля смеялась. Она вообще была тогда очень веселая. Все время смеялась, а потом вдруг застывала, уставившись в одну точку. И начинала тихонько плакать.

Ирина тормошила ее.

– Прекращай! Чего ты?

Машуля мотала головой и клала пухлую ладошку на грудь.

– Больно. Тут.

– Знаешь, что меня больше всего поразило тогда? – спросил парень без лица. – Не то, откуда вывернулся тот черный джип, похожий на катафалк. И не то, что в одно мгновение рухнула моя жизнь, которую я так кропотливо выстраивал по кирпичикам. Настя вышла замуж через четыре месяца после моей смерти. Четыре месяца! Ей сделали предложение, и она согласилась.

– Спрос порождает предложение, – попытался пошутить я.

– А ведь это она меня убила. После смерти я был в ее квартире и видел картину. Листок, прикрепленный кнопками к мольберту. Рисунок, выполненный углем. Черно-белые яблони в цвету, дорога и человек под колесами черной машины. Она написала эту картину и загадала, как желание.

– А все-таки кто-то за ней присматривал, – сказал я.

– За кем?

– За дурочкой.

– Это она привела меня сюда.

Он кивнул на окно с разбитым стеклом, на подоконнике которого стояла коробка, опутанная полосатой лентой. На ветру развевалась грязная занавеска.

– Она и сейчас здесь. Танцует на подоконнике в новом платье с биркой на спине, манит меня. Ты слышишь, как за окном кричит петух?

Он бросился к окну.

– Уходи отсюда! Убирайся!

Не справившись с замком, парень дернул на себя оконную раму, из которой с грохотом выпал на пол и разбился остаток стекла. Ни один человек в здании почты не обратил на это ровно никакого внимания, словно ничего странного не происходило. Все в порядке вещей. Ни одна заблудшая душа не повернула в его сторону своей безликой головы. Тут не было сочувствия, всем было безразлично. С безразличия начинается предательство.

Я смотрел, как парень стоит на подоконнике, опустив плечи и держась за раму разбитого окна, и думал: что такого, это всего лишь первый этаж. Я падал со стены Колизея, и ничего. Что с ним случится? Он уже умер. Перед глазами возникла девушка на ступенях высокой лестницы, в легких туфельках на ветру. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я потряс головой, сбрасывая морок. И бросился к окну, на котором стоял тот парень. Человек. Я взглянул за окно и увидел колодец двора, смутно знакомого. Я раньше там бывал? Детскую площадку внизу огибала крошечная машинка – высоко, не первый этаж. В подъезд заходила пожилая женщина в мохеровом берете и болоньевом пальто, сухонькая, маленькая. Сердце сжалось, и я протянул руки к незнакомому парню, стоящему на подоконнике. И вдруг увидел, что у него зеленые глаза, нос с широкой спинкой и две макушки. Русые волосы. Наверное, в детстве они были совсем светлыми, а потом потемнели. И у него была мама, которая гладила его по этим светлым волосам, по голове с двумя макушками и думала: значит, будет две жены. Такая примета. Теперь уж не будет.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Кирилл.

Кирилл оперся на мою руку и спрыгнул с подоконника на пол. В оконной ручке я увидел ключ, как в детском замке стеклопакета. Это был большой ключ с головкой в виде короны. Мой первый в Восьмиэтажке.

* * *

Я повернул ключ в замочной скважине и оказался на Втором этаже. В месте, похожем на КПП. В комнате без окон, с покрашенными стенами толпились заблудшие души. У теней здесь снова были лица. Я быстро ощупал свое и вздохнул с облегчением: на месте. Стоял жуткий шум, заблудшие души тревожно галдели. Тени выстраивались в несколько очередей. Очереди тянулись к столам, перед которыми на полу была начерчена красная линия. За столами сидели анубисы в военной форме: фуражка, галифе, кожаные сапоги. Они же управляли очередями.

– Ставь на ленту свои чемоданы, – велел мне блондин с голубыми глазами, который говорил с каким-то иностранным акцентом.

– Какие чемоданы? – удивился я.

– С мыслями, конечно.

Я обернулся и увидел рядом с собой багажную ленту. И два кожаных чемодана, которые, судя по всему, действительно были моими. Вещи поехали вперед, и я занял свое место в очереди. Ко мне подошел анубис и схватил за локоть. Я увидел в руке в кожаной перчатке штамп, вроде тех, которыми ставят печать на документах. Анубис приложил печать к моей левой руке повыше ладони, и ее пронзила острая боль. Это были не чернила, а татуировка. На руке остались пять знаков. Я понял, что это цифры, но не мог вспомнить какие.

Перед глазами стало темно. В чертовом Аду есть аптечка с перекисью? Я поднес было руку ко рту, зализывая рану, но потом вспомнил Акио. Я умер, а значит, мне не может быть больно.

Самая крайняя к стене очередь состояла из военных в шинелях. Тени из других очередей, пройдя досмотр, заходили в проем, черневший в стене. У военных был свой выход. Они подходили к столу анубиса, снимали шинели и бросали в коробку. В другую ложились погоны. В кучу возле стола летело оружие, барабаны и горны.

Возле других столов тоже громоздились кучи оставленных вещей. Одна из них полностью состояла из очков, пенсне, моноклей. Видимо, анубисы в шорах питали к ним слабость.

С одним из демонов спорила девушка, француженка, в легком платье, которое соблазнительно облегало ее стройную фигуру. Она прижимала к груди витую склянку и умоляла оставить при себе флакончик с духами, ее главную ценность. Анубис помотал собачьей мордой. Девушка взяла его за руку, и тогда он ударил ее наотмашь по лицу. Девушка закричала, анубис толкнул ее в спину. Флакончик с духами полетел в общую кучу.

Что-то изменилось. Я понимал девушку, хотя и не знал французского, и даже понимал анубиса, хотя его речь для меня все еще оставалась чередой лающих звуков. Чем выше я поднимался по этажам, тем яснее становилось в моей голове. Но было и еще кое-что. Я смотрел на плачущую девушку, которую ударил долбаный фашист в два раза крупнее нее, и ничего не испытывал. Мне не было жаль ее, словно я увидел это не вживую, а на экране телевизора. Словно находился под наркозом, или все это происходило не со мной.

Плачущая француженка скрылась в проеме выхода. Я с тревогой нащупал за пазухой свои драгоценности – перо Белой птицы и Красный цветок. Их могут отобрать на пункте досмотра. Я потихоньку вынул Кристалл из-за пазухи и произнес:

А потом вышел из очереди и, никем не замеченный, прошел мимо столов анубисов. Удивительно, но стоило мне преодолеть красную линию, обозначенную на полу, как вместо треников и майки с Риком и Морти на мне оказалась полосатая роба.

С ленты свалился чей-то чемодан с мыслями. Отлетел и раскрылся, обнажая яркие галстуки блестящих идей, несвежее белье сексуальных предпочтений, сорочки для совещаний и строгие брюки для покорения вершин. Парень в трусах плакал, закрыв лицо руками. Анубис подтолкнул его дулом автомата к выходу.

Я пошел за ним и оказался в темном длинном тоннеле, по краю которого тянулась полоса рельс. Как такой длинный тоннель мог помещаться внутри этажа Восьмиэтажки, пусть и без перегородок? Я пришел к выводу, что тут, как внутри черной дыры, время и пространство искривлялись.

Под лающие крики анубисов узники в полосатых робах выстраивались по пять человек. Я следовал рядом с одной из пятерок, не убирая кристалл за пазуху. Мы прошли по темному коридору, и я увидел свет в конце тоннеля, а слуха коснулись звуки военного марша. Анубис отдал приказ, и я понял, что узники должны маршировать в такт музыки, как на параде.

Мы вошли в зал библиотеки с книжными полками до потолка, многие – наполовину пустые. Узники, которые тут работали, залезали на стремянки, снимали книги с полок и складывали в тачки. Возле стены проходила полоса рельс. Нечем было дышать из-за запаха гари. Чад был таким густым и пах так мерзко, что слезились глаза. Колонна прошла через зал и исчезла в черном проеме выхода. Я застыл на месте, увидев в центре зала оркестр: скрипка, ударные, контрабас, труба, саксофон. Я долго смотрел в спину капельмейстера, наслаждаясь звуками прекрасной музыки, услышать которую в Аду никак не ожидал, а потом перевел взгляд на музыкантов. Пустые глазницы, черные треугольники носа, гнилые зубы. Вместо лиц были черепа. Это был оркестр смерти.

Стараясь не смотреть, я подошел к книжной полке, встал возле одной из тачек и спрятал кристалл за пазуху.

Рядом с полкой было окно. За стеклом в мареве дрожала пустыня, но не пустыня Ада с кратерами и обломками вулканических пород, а земная, бескрайняя, золотистая до самого горизонта. И я увидел очертания строящейся пирамиды – усыпальницы фараона. И рабов, идущих строем, по чьим сильным загорелым телам стекал пот и кровь от кнута погонщика. Словно баржу, тянули рабы лямку с камнем, чтобы поднять его на вершину пирамиды. Памятника фараону, имя которого будут помнить через четыре с половиной тысячи лет.

Я потряс головой, избавляясь от наваждения, полез на стремянку и провел пальцем по ряду пожелтевших корешков. Буквы сливались в узоры. Книги манили меня, как сакральное знание, великое и недоступное. Я смахнул слезу, набежавшую из-за вонючего чада, плавающего по залу, как смертельный вирус. Я взял стопку книг с полки и, спустившись со стремянки, сложил в тачку. Одна из книг, со следом стакана на потертой желтой обложке, привлекла мое внимание. На первой странице – дарственная надпись шариковой ручкой. В книгу был вложен конверт. Внутри – письмо, сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки. Я провел по нему рукой, погладил, как живое существо. И вдруг из глаз посыпались искры, я упал – анубис ударил меня прикладом. Я был так поглощен книгой, что не заметил, как он подошел. Он закричал на меня, хотел, чтобы я продолжал работу. Я поднялся и нетвердой походкой потянулся за другим узником, который тоже вез тачку, наполненную книгами.

Книги жгли в печи, как заблудшие души. Вслед за другим узником я прошел через зал библиотеки, где играл оркестр смерти, и оказался в тоннеле, похожем на предыдущий, в хвосте очереди, ведущей к печи, в которой жгли книги. По краю тоннеля здесь тоже проходили рельсы, по ним ездила вагонетка. Рядом с очередью узников, толкающих тачки, груженные книгами, стояла другая, ведущая к закрытой двери. У узников из этой очереди не было тачек – они просто стояли в своих полосатых робах. Многие изможденные, настоящие скелеты, обтянутые кожей. Их поддерживали стоящие рядом, не давая упасть. Другие были низкорослыми или, напротив, слишком высокими. Бравурная музыка военного марша, растворяясь в горьком чаде, окутывала эти тени темной пеленой.

Я повернул голову и увидел... блондина с веревкой на шее! Он стоял рядом со мной, но в той, другой очереди. Его образ ассоциировался у меня с поездом, Маб, единственным светлым пятном в этом аду. Я обрадовался ему, как родному. И эта радость встряхнула меня, словно пробуждая.

– Здорово, бро! Ты как тут? – вскричал я. – А как же васильковые поля, венки и ангелы на крышах храмов?

Он вскинул бровь и посмотрел свысока, словно вытянул в этой жизни счастливый билет и был как минимум комендантом анубисов, а не стоял в весьма подозрительной очереди.

– Там еще хуже.

– Куда стоишь? – спросил я.

– На дезинфекцию.

– Вас сожгут там! Слушай сюда, – быстро заговорил я, от волнения переходя на лексикон консьержки Восьмиэтажки. – Печи стоят во всех домах Демонополиса, есть и тут. В них жгут людей, заблудшие души.

– Неважно, – пожал плечами блондин.

– То есть как это – неважно? Это живые люди, души живых людей.

– На этот этаж помешают убийц и тиранов, работников лагерей смерти, врачей, которые проводили опыты на людях. По ошибке забрели сюда немногие. Ты и я, например. Впрочем, насчет тебя я не уверен, – надменно заметил он.

– Это души живых людей. И тебе их совсем не жаль?

– Нет.

– Тебя ведь тоже сожгут!

– Мне это безразлично.

– Я помогу тебе, – решил я.

Блондин коснулся шеи.

– Меня тянет веревка. Спаси его.

И его рука легла на плечо стоящего рядом мальчика лет десяти. Скошенный затылок, широко расставленные, как у инопланетянина, глаза-щелочки, с кончика рта по подбородку тянулась слюна. Мальчик прижимал руку с короткими пальцами к груди и улыбался. У него был синдром Дауна. Я подумал об адских печах, в которые бросят меня чертовы фашисты за непослушание. Ад у каждого свой. У меня своя Голгофа, у надменного блондина с веревкой на шее – своя, а у этого мальчика – своя. Кто знает, почему он вообще оказался в этой очереди, на этаже убийц, диктаторов. По ошибке? Или сам работал надзирателем в лагере смерти, а может, и еще похуже? К прямоугольнику двери тянулась очередь из не таких как все: слишком высоких, или низкорослых, или с глазами-щелочками, как у инопланетянина. Я достал из-за пазухи кристалл.

– Бери меня за руку, – велел я мальчику. – Есть идея.

Тот лишь засмеялся, не понял. Я взял его теневую ладошку с обветренной кожей в свою руку.

Мы возвращались. Шли мимо очередей из теней, мимо колонн, чеканивших шаг в такт военному маршу оркестра смерти, мимо анубисов с автоматами, мимо полок с книгами, которые сжигали, предавая забвению. Шли и оставались незамеченными. Мой взгляд упал на корешок одной из книг на тех полках. Я смог прочитать название! Я снова мог читать, даже без всякого демонского смартфона! Тогда я понял, что, даже если попал в Ад, должен делать то, что должен. И все как-нибудь разрулится.

Когда мы пересекли красную черту таможни, полосатая роба исчезла. Я снова был в своих трениках и майке с Риком и Морти, а мальчик так и остался в робе, только не в полосатой – теперь она походила на больничную пижаму.

Я подвел его к коробке, в которую военные сбрасывали шинели, вытащил одну и накинул мальчику на плечи. В коробке что-то блеснуло – это был второй ключ.

Я спрятал ключ за пазуху и подтолкнул мальчика к очереди, намереваясь убрать кристалл.

– Ты должен взять его крест.

Рядом стоял мой знакомый блондин с веревкой на шее, но уже в шинели. С совершенно независимым видом.

В изумлении глядя на него, я снял с шеи мальчика медный крестик на простой веревочке и сунул за пазуху.

– Решил дать себе еще один шанс. Помоги мне, друг. – В глазах блондина впервые с момента нашего знакомства застыла мольба. – Найди мандрагору. Она где-то в Восьмиэтажке. Выкопай ее корень. Тогда у меня будет шанс родиться снова, а у тебя – ключ от следующего этажа. Прощай!

Он положил руку на плечо мальчика, и они слились с серыми шинелями очереди военных.

– Крест за пазухой не носят, – услышал я в своей голове голос Маб, как мне показалось, немного грустный. – Надевай на шею, раз взял.

И я надел медный крестик на веревочке.

Глава 8. Марик

Ночью ей снова приснился Артем. Он звонил ей из телефонной будки и говорил:

– Мама, я заблудился!

Артем умер полгода назад, и с тех пор Аглая Ивановна видела один и тот же сон. Каждую неделю, а может, и чаще.

На стене висел ковер, к которому булавкой было приколото черно-белое фото сына. Аглае Ивановне казалось, что со временем оно потемнело. Она долго смотрела на карточку, потом, кряхтя, уселась, спустив ноги с кровати, и заплакала.

– Так, сказал бедняк, сел на печку и заплакал. Надо вставать. Все!

Она с силой стерла слезы. Надела байковый халат, простые чулки времен СССР, сунула ноги в тапки и пошла на кухню.

На стене висел отрывной календарь. 26 марта 2014 года. Восход солнца, заход. Аглая Ивановна оторвала листок нового дня, смяла в руке и с презрением швырнула в ведро. Загремела кастрюлями: надо кашу сварить. Овсяную, любимую кашу Артема.

Аглая Ивановна стояла с ложкой в руке, ожидая, пока вода закипит и в кастрюльке начнет вздыматься белая пена. Ее отцу тоже всегда снились сны. В конце жизни он заболел раком и лежал в больнице. Из окна их палаты был виден пригорок, а на пригорке – кладбище. Однажды отцу приснился сон, как будто с этого пригорка слетела Смерть. Села к нему на кровать и говорит: «Ну, собирайся, я за тобой». Отец взмолился: «Дай мне еще год! Я хочу сына на прощанье повидать». Смерть обиженно пожала плечами и улетела куда-то. На утро выяснилось, что умер сосед по палате. А отцу стало лучше, вскоре его выписали доживать. Он повидался с сыном и умер через одиннадцать месяцев после того сна.

Аглая Ивановна вдруг поймала себя на мысли, что завидует отцу. Она тоже хотела бы умереть через одиннадцать месяцев. Или через одиннадцать дней.

Сын Аглаи Ивановны по жизни был невезучим. Наверняка и после смерти что-то пошло не так. Все сели в лодку Харона, чтобы переправляться через реку Стикс, а он засмотрелся на какой-нибудь загробный цветок или ящерицу, отстал от группы и заблудился.

Аглая Ивановна родила поздно, в тридцать четыре. Школьная учительница английского – тетрадки, двоечники, которых надо подтянуть, посиделки с подружкой, такой же курицей-одиночкой, как и сама Аглая Ивановна. Вот и все ее свободное время. Так что родила для себя. Рожала двое суток, чуть не умерла. Соседка по палате говорила: «На твою кровать в родовом зале никто ложиться не хотел, боялись». Но помучиться стоило. Мальчишка отличный оказался, светлая голова. В школе учился на пятерки. Особенно к литературе у него душа лежала, в восемь лет «Евгения Онегина» наизусть читал.

После школы Артем поступил на филфак. Пошел учителем в школу, поработал два года. «Нет, – говорит, – мама. Это не мое». Решил заняться бизнесом. Нашел инвестора, и одним из первых устроил доставку еды через интернет. Старшее поколение тогда и не знало толком, что это такое – интернет. «Ты что, – говорила Аглая Ивановна, – сынок, у компьютера все сидишь, небось, и в интернет уж выходил?» А он в интернете целый бизнес организовал. Светлая голова. И, как говорят, попал в жилу. Пошло у него. Потом открыл сеть литературных кафе. Там проходили встречи с писателями, кучковалась молодежь. Правильно. Все лучше, чем по подъездам водку пить. Жить бы ему да радоваться – так ведь нет. Нашел жену. Надю.

В кухню пришел кот Гамлет и строго посмотрел на Аглаю Ивановну. Она положила в его блюдце рыбных консервов, и кот набросился на еду, как тигр на антилопу. Гамлет был размером с хорошую собаку, в уличных боях утратил ухо и имел несносный характер. Однажды к Аглае Ивановне зашла соседка Дуся. Она держалась за сердце и слабым голосом попросила вызвать скорую – у ее сотового села батарейка. Аглая Ивановна проводила гостью в комнату, усадила на диван и отправилась звонить в коридор по стационарному телефону. Вернувшись, она обнаружила Дусю взгромоздившейся на спинку дивана и поджавшей ноги, как воробей. У дивана стоял Гамлет и, выгнув спину, воинственно шипел.

– Я думаю, это камышовый кот, – извинялась Аглая Ивановна за Гамлета перед гостями.

Аглаю Ивановну кот тоже держал на расстоянии, а вот Артема обожал. Вылизывал ему руки, зажмурившись, и мурчал. Когда сын умер, Гамлет пропал на несколько дней. Аглая Ивановна думала, все, сбежал. Но Гамлет вернулся, грязный, тощий и без уха.

Артема все любили. Он мог получить любую девушку, а женился на этой. Посмотреть не на что. Маленькая, толстенькая. Дебелая. И главное, ходит за ней, как привороженный. Как-то Аглая Ивановна осталась у них ночевать, с утра завтрак приготовила и зашла к ним в спальню. А что? Вставать уж пора, девятый час. Артем лежал на постели, а Надя сидела у него в ногах и за пятки его держала.

– Что это вы делаете? – спросила Аглая Ивановна.

А она:

– Ха-ха-ха. У Артема энергии слишком много, а мне не хватает. Хочу, чтобы он со мной поделился.

Говорила Надя тихо, много и только приятное. Елей лила, но после встреч с ней у Аглаи Ивановны всегда болела голова. Надя очень хотела ребеночка. У нее уже была девочка, которая умерла совсем маленькой.

Она говорила:

– Аглая Ивановна, я купила вам ночную рубаху, и себе такую же, но на два размера больше, на беременность.

Свекровь спрашивала ее:

– Надя, тебя можно поздравить?

– Пока нет.

Купила и сглазить не боится. Странная.

Прошло месяца три, и Надя начала жаловаться. Ходила по пятам и причитала:

– Он гуляет, баб меняет, как перчатки. Пьет, возвращается из своего кафе, едва на ногах стоит.

Аглая Ивановна качала головой: «Врет все, мой мальчик так не может». А однажды слушала, слушала, не выдержала и сказала:

– Надя, разводись с ним!

Она осеклась на полуслове, посмотрела зло:

– Не дождетесь!

Но через пару месяцев решили разводиться. Невезучий...

Квартиру ей свою трехкомнатную оставил и улетел с друзьями во Вьетнам. Во Вьетнаме у Артема случился инсульт. В тридцать пять лет. Хорошо хоть, с друзьями был, они все организовали, и Артема перевезли в Москву, в лучшую клинику. Но врачи сказали, что время упущено. При инсульте ведь что главное? Быстро помощь оказать. А там, во Вьетнаме этом, городок маленький, небось, специалистов хороших нет.

Правая сторона тела отнялась, речь нарушилась, слова тянуть стал. И пошло-поехало: клиники, реабилитация. Артем продал свою долю в бизнесе, а деньги в банк вложил, который лопнул. Невезучий... Друзья от него отвернулись. Здорового и богатого любить проще, чем бедного и больного, оно и понятно. Многие еще после развода сторону Нади приняли – она всех против Артема настраивала. Тяжело ему тогда было. Аглая Ивановна проснулась как-то ночью, свет горит. Заглянула к нему, а он лежит на спине, зубы стиснул, в потолок смотрит, а из глаз слезы льются. Она вышла потихоньку: мужчины не любят, когда их слезы видят.

Сын восстановился, только уставал быстро, и колено у него все опухало. Пошел работать водителем в состоятельную семью. Там водителей несколько было, и работы немного.

Начал выпивать. Когда Аглая Ивановна спрашивала, отнекивался, но она чувствовала запах и находила в мусорном ведре пустые бутылки. Однажды пришел домой весь зеленый и спать сразу лег. Она подумала: устал. Тоже спать пошла и дверь в свою комнату плотно закрыла. Утром проснулась, а он не дышит. Повторный инсульт ночью случился. Может, на помощь звал, а Аглая Ивановна спала как убитая и ничего не слышала. Дура старая. И снов в ту ночь никаких не видела.

В брюках Артема Аглая Ивановна нашла серьги. Старинные, с бриллиантами и крупными изумрудами. Впрочем, может, это какие-то другие камни – она не слишком в этом разбиралась. Но понятно было, что дорогие. Серьги были изящными и какими-то законченными, что ли. Как корона. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, и Аглая Ивановна спрятала серьги в шкатулку, в которой лежали ее янтарные бусы.

После похорон она не могла найти себе места. Подскакивала с утра, ехала на кладбище общественным транспортом с тремя пересадками. Сидела у могилки, тупо смотрела на венки, наваленные бесполезной пестрой кучей. На две даты и тире на кресте. Тридцать восемь лет всего, жить бы еще да жить. Может, он в ту ночь на помощь звал? А она не слышала ничего, дура старая. Аглая Ивановна плакала и возвращалась домой. А дома ей снова хотелось куда-то бежать. А куда? Кто ее ждет?

И тогда Аглая Ивановна стала шить лоскутное одеяло. Достала мешок с обрезками ткани. Их было штук сто, а может, даже больше. Она раскладывала обрезки на столе, совмещала, как осколки своей разбитой жизни, и сшивала между собой с утра и до поздней ночи. Засыпала быстро, с гудящими от сидячей работы плечами и видела один и тот же сон.

– Мама, я заблудился!

Аглая Ивановна разложила одеяло на диване, полюбовалась: хорошее одеяло вышло! И с тоской посмотрела в окно. Конец марта, а по ночам минус. На кладбище, небось, снега по колено, не пролезть. И одеяло она дошила...

Она пошла в церковь к вечерней службе. Храм Аглая Ивановна любила. Ее мама когда-то прятала иконы в деревянном чемоданчике под своей кроватью: папа занимал ответственный пост. Прознают – снимут с работы, а то и еще чего хуже. Мама молилась потихоньку и дочь тоже приучила.

Аглая Ивановна стояла в освещенном свечами храме. Слушала певчих, крестилась и кланялась, соблюдая чин богослужения, и плакала. Воск стекал по свечам, словно слезы. С иконы смотрела святая – доброе лицо с морщинками вокруг глаз, белый платок, пестрое одеяние. Смотрела сочувственно, и Аглае Ивановне казалось, что она ее родственница, член семьи. На душе стало светло, пришло облегчение.

– Сорокоуст надо заказать, – советовали женщины в церкви, – в семи церквах. И поминай его почаще. Они там ох как любят, чтобы мы их тут вспоминали! Глядишь, и успокоится.

Аглая Ивановна вспоминала сына почти каждую минуту и все что нужно заказывала. А однажды взяла грех на душу: пошла к гадалке.

Гадалка посмотрела на принесенную Аглаей Ивановной фотографию. С пристрастием изучила ее чашку с допитым кофе, зажгла свечи, раскинула карты.

– Мается он, – сказала гадалка. – Страдает из-за какого-то незавершенного дела. И ты должна ему в этом помочь.

Аглая Ивановна развязала узелок, развернула платочек и показала гадалке серьги. Камни заиграли в свете свечи, и вся эта комната, карты, чашка с кофе, да и сама гадалка показались на их фоне дешевой бутафорией.

Глаза ведьмы так и вспыхнули.

– Все дело в серьгах. Ты должна мне их отдать. Я проведу обряд, и твой сын успокоится, не будет больше сниться. Эти серьги не должны быть в твоем доме.

Аглая Ивановна посмотрела на гадалку, забрала серьги и ушла домой.

То ли молитвы об усопшем к святой помогли, то ли гадалка все-таки провела свой обряд, только сын перестал тревожить по ночам Аглаю Ивановну. Успокоился. Ей даже казалось, что фотография, прицепленная булавкой к ковру, как-то посветлела. Или просто выцвела на солнце?

Спокойно стало на душе у Аглаи Ивановны, и жизнь пошла своим чередом. Из школы она ушла, но все еще принимала учеников на дому, в основном соседских ребятишек. Денег не брала. Кто молока с сыром принесет, кто кусок мяса с рынка, кто кильки для кота.

Недавно Маша Синицына, ее бывшая ученица, попросила подтянуть по английскому сына, подростка четырнадцати лет. Когда мальчик пришел, Аглая Ивановна ахнула. Батюшки святы! Волосы красные. На спине, на куртке, череп. Кольцо в носу, как у быка. А на груди наколка – козлиная голова с рогами! Антихрист как есть.

Сел за стол и басит:

– Баба Агаша, текст читать?

– Какая я тебе баба Агаша? Аглая Ивановна называй. И очки сними! – велела она, кивнув на круглые зеркальные таблетки синего цвета у него на носу. – Зачем напялил такую страсть Господню?

– Это специальные очки для улучшения зрения, – ответил он.

Мальчишка ушел, а очки на столе забыл.

На следующий день Аглая Ивановна пошла в храм и заказала молебен о вразумлении раба Божьего, нового ученика. Вернулась домой, взяла со стола забытые очки и примерила – зрение в последнее время стало падать, вдруг поможет? Обернулась, а в комнате мальчишка стоит: на следующий урок пришел. Видно, она дверь опять запереть забыла.

– Что это с вами?

А Аглая Ивановна сидит в его очках, байковом халате своем любимом, а на голове сито. В программе «Здоровье» сказали, что сито на голове во время магнитных бурь помогает от мигреней. По телевизору врать не будут. Вот Аглая Ивановна от магнитных бурь и защищается, а заодно и зрение улучшает.

Мальчишка посмотрел и говорит:

– Баба Агаша, ну ты и чудила!

И начал хохотать, и Аглая Ивановна вместе с ним. После урока они пили чай с пряниками, мальчишка рассказывал о своей девушке. В общем, молебен не зря заказала. Помогло.

По вечерам Аглая Ивановна спускалась на лавочку, посидеть с другими женщинами: Анной Петровной, Дарьей Тихоновной и Дусей. Анна Петровна, старшая из их инициативной группы первого подъезда, недавно отметила восьмидесятилетие. А Дуся, младшая, до сих пор работала бухгалтером.

– Последнюю серию видели? – спрашивала Дарья Тихоновна. – Что Хюррем отмочила? А этот султан, ну как на Петровича моего похож, сил никаких нет!

– Султан – мужик что надо. Его бы в наш отдел, – смеялась Дуся.

– Олесечка, здравствуй! – кивала Аглая Ивановна проходящей мимо девушке. – Какая ты стала большая и красивая! Когда маленькая была, ножки прямо колесом гнулись, а теперь смотри, как выправились! Ровненькие, приятно посмотреть! Родителей приехала навестить? Когда замуж выйдешь?

– Да я уж вышла! – улыбалась Олеся, победно вскидывая руку с блестящим колечком.

– Молодец, – одобряла Дуся. – Теперь ребеночка надо. И не затягивайте, Олесь, сейчас с этим у всех проблемы.

Аглая Ивановна срывала с календаря новые листы, календарь становился все тоньше и потом тоже отправлялся в мусорное ведро.

Прошло восемь лет.

В то утро Аглая Ивановна стояла перед зеркалом и подстригала волосы портняжными ножницами. Ровно до середины шеи. Закончив, она расчесалась гребнем. Какие волосы раньше были! Черные, густые, а какие косы! Ничего почти не осталось. Попадали. Эх, старость! Аглая Ивановна отделила часть волос спереди, скрутила в гульку, лихо завернула на бок и заколола шпилькой. Эту прическу она не меняла с семнадцати лет. Она сметала веником остриженные волосы с пола в совок, когда в прихожей раздался звонок.

На пороге стоял незнакомый мужчина лет сорока. Рыжий, весь в веснушках, словно поцелованный солнцем. В костюме и при галстуке. Костюм внушил Аглае Ивановне доверие, и она пригласила гостя войти.

Парень назвался Семеном. Сказал, что живет в соседнем доме. Аглаю Ивановну ему рекомендовала Дарья Тихоновна. Семен просил Аглаю Ивановну присматривать за его шестилетним сыном Мариком. Они разводились с женой, а Марик не ходил в детский сад, и его было совершенно не с кем оставить. За работу няни Семен предлагал хорошие деньги. Аглая Ивановна засомневалась. Шестилетний ребенок, да еще и мальчик, управится ли она?

– Да что вы, он у меня тихий, я сейчас его приведу, сами убедитесь!

– Сейчас?

Семен виновато пожал плечами.

– Так мне на работу.

Через полчаса он вернулся вместе с мальчиком.

– Вот его рюкзачок. Тут влажные салфетки, Пикачу, его любимая игрушка, запасная майка, штанишки...

Аглая Ивановна не слушала: она во все глаза смотрела на мальчика. Такой же рыжий, как и отец, пухленький, но дело не в этом. Круглое лицо, глаза-щелочки, кончик языка высунут наружу. У мальчика был синдром Дауна.

Семен оставил деньги за первый рабочий день, номер своего телефона и убежал. Аглая Ивановна так растерялась, что не успела его остановить. Больной ребенок. За ним наверняка нужен особый уход. За такими детьми должны присматривать в специальных учреждениях.

Аглая Ивановна налила Марику молока. Тот выпил и, пока она отвернулась, улизнул с кухни. Аглая Ивановна взяла со стола его чашку, брезгливо сощурилась и выбросила чашку в мусорное ведро. Она решила сказать Семену, чтобы завтра он Марика не приводил. Стара уж она для такой работы. И тут Аглая Ивановна ахнула: Гамлет! Он же мальчишку на куски порвет!

Она бросилась в комнату и застыла на пороге.

Марик сидел на полу, скрестив ноги. Рядом притулился кот. Он вылизывал пухлую ладошку мальчика и мурчал. Марик тихонько смеялся.

– Киса!

В свои шесть лет мальчик говорил только отдельные слова. К туалету был приучен, ходил без подгузника. Он и вправду оказался очень спокойным, мог часами сидеть на полу со своим желтым Пикачу, свернув ноги калачом. Аглая Ивановна заметила, что и на стуле он сидел так же. И он очень любил покушать. Откусывал кусочек сдобной булочки, закрывал глаза и мурчал, как котенок. Аглая Ивановна смотрела с одобрением. Не то что Артем в детстве, ни булок, ни сосисок, ни супа – ничего не запихнешь!

– После обеда напеку тебе оладушков, – пообещала она.

Когда она отвлеклась, Марик стянул ее булочку и теперь уминал ее, довольно зажмурившись. Аглая Ивановна погрозила ему пальцем, пряча улыбку.

– Пойдем гулять, – сказала она.

– Гули-гули, – обрадовался Марик и засмеялся.

Он вообще часто смеялся.

– Молодец, надо всегда быть на позитиве, – одобрила Аглая Ивановна. – А то у нас в школе была учительница химии, никогда не расцветала. Ее в коллективе не любили, да и дети не жаловали. Не будь таким, не имей такой привычки.

Марик слушал, не перебивал. Это Аглае Ивановне тоже пришлось по душе.

Солнце выползло из-за тяжелых осенних туч. На детской площадке царило оживление. Казалось, все мамочки района вывели на прогулку своих пупсов, спеша показать их личики солнцу.

Марик со своим Пикачу уселся на скамейке, свернув ноги калачом, рядом с двумя девочками его возраста, которые играли в Барби. Аглая Ивановна прохаживалась рядом.

К скамейке подошла мама одной из девочек и потянула ее за руку.

– Пойдем!

– Мы только пришли, хочу еще поиграть, – захныкала дочка.

Мать бросила быстрый взгляд на Марика и увела ее с площадки.

Вторая мамочка тут же стащила со скамейки ее подружку, и они тоже ушли.

Даша Иванова, двоечница, которую дружно тянули всем педагогическим коллективом до девятого класса, тоже взялась за свою синюю коляску. Аглая Ивановна схватила ее за рукав.

– Иванова, куда это ты? Такая погода хорошая, самое время твоему ребенку получать бесценный витамин Д, куда ты его увозишь?

– Аглая Ивановна, пустите, у нас прививок нету, – шмыгнула носом Иванова, покосившись на Марика.

– Надо было оставить тебя на второй год, – прошипела Аглая Ивановна. – Так бы и сидела до сих пор в седьмом классе на пару со своим тупым мужем.

Еще несколько мамочек последовали примеру Ивановой. Оставшиеся поглядывали на Марика и Аглаю Ивановну. Кто-то с сочувствием, кто-то с любопытством и брезгливостью. Аглае Ивановне вдруг показалось, что между ними с Мариком и всем миром образовалась стеклянная стена, которую невозможно преодолеть. К горлу подступил комок. Она потрепала Марика по голове в цветной шапке и прижала его к себе.

Жизнь – это череда встреч с разными людьми. Каждый человек на жизненном пути хоть немного, но меняет тебя. Это была мудрость, которая пришла к Аглае Ивановне с жизненным опытом. Она бы с удовольствием поделилась этой мудростью с мальчишкой в очках для улучшения зрения или с Дашей Ивановой и ее мужем, но ее, как и любую другую бабушку, мало кто воспринимал всерьез и почти никто не слушал.

Аглая Ивановна решила, что Марик повстречался на ее жизненном пути неслучайно, и решила продолжить за ним присматривать.

После обеда Аглая Ивановна замешивала тесто на оладьи.

– Соседка по кладбищу покрасила памятник в желтый цвет. Ничего получился, веселенький. Хочу и наш памятник так покрасить.

Марик прижимал к груди ярко-желтого Пикачу, смотрел на плошку с тестом в руках Аглаи Ивановны и улыбался. Она тоже улыбалась и поглядывала в окно, в которое заглянуло ленивое осеннее солнце. Ее дом словно наполнился светом. Стало спокойно и весело, как когда-то.

Ночью Аглае Ивановне приснился сон. Марик стоял в телефонной будке и смеялся.

Глава 9. Призрак в зеркале

Коридор, темный и длинный, как тоннель, заканчивался бликом окна. Она все смотрела в это окно, слепящее дневным светом. Когда она перевела взгляд на доктора, то совсем не видела его лица.

Он говорил:

– Нет другого выхода... необходима ампутация. Нужно подписать согласие.

Стена была выкрашена наполовину в зеленый, наполовину в грязно-желтый цвет. Четкая линия, разрезающая, разделяющая на до и после. Как мать может такое подписать?

По коридору бежала маленькая девочка с длинными светлыми волосами с рыжинкой. Она так быстро бежала, что стала сначала девушкой, а потом взрослой женщиной.

Маленькая моя девочка.

Бедная моя девочка.

Она то была без сознания, то приходила в себя, и однажды проснулась без левой ноги. Ее ампутировали чуть выше колена.

Еве кололи сильное обезболивающее. Боль была такая, что Ева поняла смысл выражения «лезть на стену». Они сказали, что самые сложные – первые тридцать девять дней, а потом будет легче.

Это вчера тридцать девять, сегодня меньше. Тридцать девять дней. Сорок дней душа летает между небом и преисподней в ожидании своей участи. Так и Ева. Одной ногой в могиле.

Когда Ева только начинала работать корреспондентом, она приехала снимать крупную автомобильную аварию. Человека по пояс переехал поезд. Он умер в больнице через несколько часов, но, когда на место происшествия прибыла их съемочная группа, был еще жив. И Ева, начинающий журналист, как молодая гончая на охоте, учуявшая запах крови, бросилась с микрофоном к половине человека, чтобы взять интервью. Рука оператора впилась в ее плечо железной хваткой:

– Куда ты бежишь? О чем ты хочешь его спросить?

Теперь уж какие съемки...

Боль заключала в железные тиски, выжимала душу. Сквозь раскрытое окно палаты виднелась полоска темнеющего неба, в котором разливался закат. Как живое существо может вытерпеть такую боль? И Ева не стерпела. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Она взмыла над Москвой – огромным муравейником, кишащем людьми. Она летела над крышами домов, маковками церквей, увенчанных золотыми крестами, горящими в заходящем солнце. Летела так, как будто умела всегда, просто забыла об этом своем древнем инстинкте. Ах, как была прекрасна эта Белая птица! Ее крылья были такими сильными, она так вынослива, что покрывала огромные расстояния. Она летела несколько часов и, наконец, присела отдохнуть на вазу сталинской высотки. Справа переливалась бегущими строками реклам корона Москва-сити, внизу бежал Кутузовский проспект с воротами Триумфальной арки по центру. В небе летели сиреневые перышки облаков, словно крылья Ангела. В городе зажигали огни. Отдохнув, птица снова взмыла в небо. Ей надо было спешить. Это у людей километровые списки неотложных дел, у птиц не так. Есть одно – главное. У птиц есть высота, ради нее они живут и умирают.

Белая птица покружила над двумя домами, которые располагались углом и стояли друг против друга, образуя колодец двора, приземлилась на подоконник окна с гардинами в масках на седьмом этаже. В комнате были двое. Мужчина сидел за столом, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки.

– Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? – проговорила она. – Но такая трагедия... Она никогда больше не будет прежней.

Женщина помолчала, глядя в темноту за окном.

– Ты навестишь ее?

– А ты хотела бы этого?

– Нет, но... я думаю, ты должен. Слышишь? Она ждет тебя.

Он смотрел за окно. Белая птица встрепенулась. Ей показалось, что их взгляды встретились, и он увидел ее, но он видел лишь темноту за окном...

– Я не могу видеть ее такой.

Прошло тридцать девять дней, потом сорок. Прошло три месяца, но легче не стало. Еве сделали первый протез. Учебный, на год. Нога, отекшая после операции, сильно худеет за это время. Дорогие протезы делать со старта бессмысленно. Ева ждала того дня, когда она встанет на протез и пойдет. Она мечтала об этом, когда считала свои тридцать девять дней. Представляла, как наденет протез, словно новую пару туфель, и пройдется по комнате. Представляла, какой будет эта комната – белой, как медицинская палата или бальная зала, залитая солнцем. Вышло не так. Рыжий добряк Егор, ее троюродный брат, который был за рулем, погиб на месте. Для чего выжила она?

Ева стояла в комнате, похожей на балетный класс, куда мама водила ее в детстве. Зеркальные стены, поручни станка, правда, с двух сторон. А вместо учителя танцев, повелевающего сладким голосом: «деми плие», «батман жете», – инструктор, который учил ее ходить заново. Шаг за шагом.

– Отталкивайся носочком... становись на пятку... держись руками.

Тело – умный механизм, все запоминает. Красиво ходить нужно научиться сейчас, потом трудно переучиваться, никакой крутой протез не поможет. Ева слушала советы инструктора, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, кивала, но молчала о главном. О казусе, который с ней приключился. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки она видела в зеркале покойницу со злыми колючими глазами и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Она видела лицо Людмилы.

Когда Ева вернулась из больницы домой, к ней переехала мама. Мама говорила бодрым голосом, часто смеялась, но по припухшим векам заметно было, что она недавно плакала. Мама поселилась на диванчике в углу, но весь день проводила на кухне. Как она говорила, в своем кабинете. Варила, жарила, парила. Пекла сырники и пироги, крутила котлетки, которые Ева так любила в детстве. Однажды даже сама закоптила мясо. А Еве, как на грех, кусок не лез в горло.

Если не надо было идти в клинику, она весь день проводила в кровати. Ева очень старалась и во всем слушала своего инструктора, но красиво ходить у нее не выходило. Она хромала.

Ева вспоминала, как любила убегать от суеты кружащего вокруг своей оси города, опускаться на дно мира, таиться, как ящерица, которая отращивает новый хвост. И как жалела, что на такую медитацию не хватает времени. Теперь времени было сколько хочешь. Жаль только, новый хвост не отрастет. И Ева лежала просто так. Утром к ней в комнату заползало рыжее солнце. Ева наблюдала, как оно заходит за березу, делая ее черной, золотит верхушку, потом лениво выкатывается из-за нее и скрывается за серой стеной дома напротив.

Ева смотрела на окна того дома. Три окна на седьмом этаже.

Мама звала: «Пойдем погуляем. На улице чудесно, такая осень стоит», – но Ева отказывалась. Ложилась на спину, складывая руки замком на груди, и смотрела в потолок. Словно ждала чего-то.

Когда Еве было года три, мама как-то сказала ей: «Давай посчитаем, сколько людей тебя любит». Ей почему-то было важно, чтобы ее маленькую дочку все любили. Они насчитали человек двадцать пять с двоюродными тетками и воспитательницей детского сада. Сейчас у Евы было пятьсот друзей в социальной сети. Многие звонили, но навестить заходила только Соня, та самая коллега, с которой Ева не хотела сближаться. Даже Кристина не зашла. Говорят, она вышла на новую работу, ей не до того. Получается, никто больше и не любит. Ну и не надо. Ева и не хотела никого видеть.

Лежа на кровати, Ева вытянула вперед обе руки, создала прямоугольник воображаемого кадра. Прищурилась и навела кадр на окно седьмого этажа, с гардинами из черно-белых масок.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько».

Зашла мама и сказала загадочно:

– А к тебе гости.

Ева вздрогнула: ей почудилось, что в ее гробу появилось круглое окошечко в небо. В комнату вошла Карина.

Она справилась о здоровье, внимательно слушала Еву, кивая и стараясь не смотреть на ее маленькую левую ногу. А потом достала из сумочки конверт.

– Это тебе на реабилитацию.

Ева так растерялась, что не заметила, как Карина выскользнула из комнаты.

В конверте было двести тридцать две тысячи рублей. Ева смотрела на этот почтовый конверт с разномастными купюрами, которые копились не один год. И вдруг звонко расхохоталась. Впервые после аварии. Ну уж если такая скряга, как Карина, расщедрилась и подарила ей столько денег, крыша мира точно съехала набекрень. Так может, в этом свихнувшемся мире не все потеряно и для такой, как Ева? Она выбралась из постели, надела протез, пошла на кухню и слопала три маминых котлеты.

– А где же Карина? – спросила мама. – Ушла, даже чаю не попила. Что за человек?

Потихоньку Ева начала выбираться из дома.

Попробуйте сесть на корточки, и вы увидите этот мир с совершенно другого ракурса. Так не разглядеть верхушек деревьев, которые весело треплет ветер, чертящих в небе птиц, солнце не слепит глаза. Зато вот травинка, по которой ползет божья коровка, деревья угрожающе шумят и дома давят своим железобетонным авторитетом. Ева увидела мир с позиции человека, который только что научился ходить.

Теперь ей нужно было осознавать каждый свой шаг. Ее пугали скользкие и неровные поверхности. Стало трудно подниматься вверх по ступенькам. Приходилось подтягивать левую ногу, идти не переменным, а приставным шагом. Когда Ева добиралась до верхней ступеньки, она задыхалась и обливалась по́том, а ведь раньше так любила скакать по лестницам вверх и вниз. Инструктор говорил, это потому что теперь у Евы нет своего колена. Если бы колено осталось, гораздо легче было бы адаптироваться и красиво ходить. Ах, если бы в тот день она не села в машину Егора! Зачем она согласилась? Ведь у нее был обратный билет. И деньги пропали...

Еве хотелось в бассейн. По ночам снилось, как она плывет. Мама говорила: «Продует, простудишься». Ева собралась в бассейн тайком от мамы и так же, как и при ходьбе, стала продумывать каждый свой шаг. До мелочей. Вот она разденется (если решится на это), оставит протез в раздевалке. У нас в спортивных клубах нет инвалидных колясок, как в Европе. Как добраться до бассейна? Можно взять с собой костыли. Но костыли с резиновыми наконечниками, а в душевой скользко. От душевой до бассейна идет резиновая дорожка, тоже можно поскользнуться и упасть. Ева боялась.

Неловко вышло и на приеме гинеколога. Ева разделась и только тут сообразила, что не в силах вскарабкаться в кресло. Доктор растерялась:

– Вам помочь?

Как она ей поможет? На руки не возьмет ведь – Ева не ребенок, взрослая женщина. Пришлось звать из коридора маму на помощь.

У Евы появилась привычка перед сном ставить на прикроватный столик вазочку с конфетами и читать любовные романы в мягких обложках, шурша обертками и страницами. С каждым из них она расправлялась так же лихо, как и с вазочкой конфет. За вечер одна книга и одна вазочка. Один – один.

Ева саркастически вскидывала брови:

– Только послушай! Адам коснулся ее бутона любви. Эвелина вся озарилась, замирая от страха и блаженства. Как думаешь, что конкретно имел в виду автор?

И они смеялись вместе с мамой.

Однажды Ева стояла на балконе и почувствовала запах сигаретного дыма. Она уже собиралась уйти в комнату, как услышала голоса.

Сосед сверху, местный активист, говорил:

– Была телка что надо. Я не знал, на какой хромой козе к ней подкатить. А теперь сама как хромая коза.

Сосед заржал.

– Братан, а реально, мог бы замутить с такой телкой?

– Недоукомплектованной? – спросил другой мужской голос.

– Тело негармоничное, мне не нравится. С другой стороны, все бабы недоукомплектованы. У них нет мозгов.

Сверху послышался смех.

Ева посмотрела за окно. Ей показалось, что небо стало черным, словно по нему неслось множество неведомых сущностей.

Почему обидеть хочется именно того человека, которому больше других нужна помощь?

Ева потянула на себя балконную дверь. В сером стекле возникли окна дома напротив, а потом и ее отражение: черные волосы, перемешанные с серебряными нитями седины, злые колючие глаза, обиженная мина старухи. Сосед прав. Разве можно быть гармоничной, если не достает какой-то части тела? У Евы не доставало лица.

С людьми на улице было еще хуже, чем со скользкими поверхностями. Ева кожей чувствовала любопытство, переходящее в неловкость. Часто она считывала жалость. Юбки теперь табу. Только брюки, широкие и мешковатые. Чтобы не заметно. Только широкая одежда. Эта девушка хромает – пусть, но она такая, как все.

Почему так хочется быть обычной, если ты особенная?..

Соня пригласила Еву на мастер-класс. Там учили рисовать по клеточкам. Художник изображал на своем листе простые штуки: овал, треугольник, соединяющие их параллельные линии. Точка, точка, огуречик. Ученики повторяли все шаг за шагом, и через два часа у каждого был готовый натюрморт, словно написанный художником. Слегка косоруким, но все-таки. В конце мастер-класса они выставили мольберты в ряд, как в художественной школе, и лектор предложил им самим выбрать лучшую работу. Выбрали рисунок Евы и устроили ей овацию. Ева растерялась. Как минимум пять натюрмортов в группе были круче, чем то, что изобразила она. Не такие кривые уж точно. У Евы нет ноги, а не глаз. Зачем они так? Ева поняла: люди на мастер-классе тоже видели не ее, а лицо покойницы.

Как-то мама достала с книжной полки альбом с фотографиями и присела к Еве на кровать.

– Вся ваша компания. Суслики, – кивнула она с удовлетворением, показывая на одну из фотографий. – Как дела у Лиды?

– Сидит в декрете.

– Ведет свой кулинарный блог, видела?

Ева пожала плечами. После аварии она редко заходила в социальные сети. Словно боялась среди всех этих счастливых и красивых лиц найти свое.

– А Генка какой волосатый, хоть косу плети. Помнишь, как он был влюблен? Собирался жениться. Звонил по телефону, чтобы спросить тебя, и басом: «Мам!» А я вечно пугалась – кто это? А когда вы расстались, говорит: «Мам, ты как хочешь, а я ее убью!» Как он, не женился?

– Третий раз.

Мама потеряла к Генке интерес и перевернула страницу.

– А Филипп? Подарил тебе томик стихов Есенина, это так несовременно и мило. Как он?

– Лечится от наркомании в частной клинике, – ответила Ева, чтобы она отвязалась.

Мама глубоко задумалась.

– Это ничего, – наконец решила она. – Каждый может оступиться. Пригласи его на чай. А я пойду погуляю, сто лет не была в театре. Когда его выпускают?

– Не стоит возлагать таких надежд на человека просто потому, что он когда-то имел неосторожность подарить томик Есенина, – заметила Ева.

– Ева, надо родить. Хоть от кого-нибудь. Не то будет поздно.

– Из-за ноги?

– Почему же из-за ноги? – пролепетала мама. – Тебе тридцать лет, давно пора...

– Раньше ты никогда об этом не говорила.

Так Ева поняла, что мама, как и все остальные, видит не ее, а покойницу с длинными черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и злыми колючими глазами. Покойную Людмилу.

У Евы болела левая пятка. Жгла по ночам зудящей болью пятка, которой не было. Мозг не принимает информацию, что ноги больше нет. Он посылает импульс в несуществующую ногу, но не получает ответа. Поэтому возникает боль. Фантомная боль, боль-призрак.

Врач-реабилитолог делала с Евой такое упражнение: Ева садилась на стул, а доктор закатывала ей между ног большое зеркало на колесиках и ставила его так, что Ева видела только правую сторону своего тела и сохранную ногу. Ева смотрела на отражение правой ноги, и казалось, что левая нога по-прежнему на месте. Такой фокус должен был обмануть мозг, чтобы фантомная боль отступила.

Колдовское стекло отводило Еве глаза. Глядя в высокое зеркало на колесиках, она переступала правой ногой с места на место, тянула носок и вдруг рассмеялась. Казалось, обе ноги при ней. Вроде никакой аварии и не было вовсе. Но тут Ева подняла взгляд и увидела в зеркале свое лицо. Черные волосы, перемешанные с серебряными нитями седины, злые глаза блестят страшным блеском. Она отшатнулась. Фокус с зеркалом не сработал. Призрак ноги продолжал беспокоить Еву по ночам так же, как и призрак Людмилы.

Фантомная боль – как тоска по ушедшей любви. Разрушено, вырвано из сердца, а вот же – продолжает болеть.

Мама долго говорила по телефону, плотно прикрыв дверь своего «кабинета», а потом с озабоченным видом явилась к Еве.

– Мне надо к эндокринологу, таблетки эти не подходят совсем. Папа говорит, азалия завяла. Чего и следовало ожидать – в горшок надо класть лед, другого полива она не терпит. Кто этим будет заниматься? Отца и покормить-то некому. Соседка сделала ему котлеты, дай Бог здоровья... Так и вижу, как она заявляется к нему в своем коротком халатике... – Мама махнула рукой. – Котлеты у нее резиновые, не умеет делать. Евочка, я должна поехать. На неделю, две максимум. Как ты, справишься?

– Поезжай.

– Я наварю борща, сделаю твое любимое мясо, забью холодильник. Ты уверена, что справишься? Если нет, я не поеду. Я бы и тебя с собой взяла, но как же реабилитация?

– Все будет в порядке.

Проводив маму, Ева достала с балкона ведро и швабру, набрала воды и вымыла полы. Все правильно. Надо учиться обслуживать себя самой, не вечно же маме тут жить. Обливаясь по́том, она доползла до стула в кухне, села. Ведро стояло посреди коридора: вылить воду сил не осталось. Ева поднялась, решив прилечь в комнате, сделала шаг и поскользнулась. Растянулась посреди коридора, больно стукнувшись животом. Скользкие поверхности не зря пугали Еву.

Она добралась до кровати, отшвырнула протез, ощупала свою маленькую искалеченную ногу. И закричала. Раз, два и три. Звериный рык разнесся по этажам, клетушкам квартир, в которых люди закрылись, отгородились. Уединились со своими мужьями, детьми и азалиями. Бросили, оставили Еву один на один с ее одиночеством.

Наплакавшись, она уснула, всхлипывая и чувствуя сквозь сон боль в пятке, которой не было.

Белая птица воспарила над комнатой и выпорхнула в окно. Дом таращился редкими желтыми окнами. Сотни квартир, в которых сотни, а может, тысячи людей. Говорят, столько людей сжигали в печах Освенцима каждый день. Несколько тысяч.

Одно из трех заветных окон на седьмом этаже горело красным абажуром. А ровно под ним, на этаж ниже, светилось другое, обрамленное тюлевыми занавесками. За ним хлопотала над нехитрым ужином, громыхала кастрюлями энергичная бабушка Аглая Ивановна, та самая, со следами былой красоты, которую Ева часто встречала на скамейке. Давно, словно в другой жизни. А за столом сидел рыжеволосый мальчик, прижимал к груди желтую, как солнце, мягкую игрушку и улыбался.

Глава 10. Маркиза и Червонный король

Я отпер дверь ключом с головкой в виде короны и оказался в коридоре, по которому проходила ковровая дорожка. Колени задрожали, в глазах потемнело, и я начал оседать на пол.

Очнулся я в больничной палате на шесть мест. Палата явно требовала ремонта, краска хлопьями облетала со стен, угол потолка украшали желтые разводы. Двое анубисов в белых халатах несли носилки с телом, накрытым простыней. Все шесть кроватей были заняты. Неужели они забрали покойника с моей кровати и положили на нее меня?

– Симпатичная майка. Дорогая? – завистливо спросил сосед слева, черноволосый парень моих лет. Обе руки его были забинтованы по локоть.

Я пожал плечами.

– Не помню.

– Амнезия, – сказал он, как мне показалось, злорадно. – Воду номер два – от нее хорошо.

– Где я?

– В клинике желудочных болезней.

Ноги гудели, в левой половине головы разливалась мигрень, но я не мог не заметить, что на третьем этаже Восьмиэтажки условия содержания проклятых стали куда лучше. Не было раскаленной дороги Коридора Вечности, разрывающего душу отчаяния почты и чада лагеря смерти. Тепло, и даже кровать с постельным бельем. Возможно, оставшимся от покойника, но тем не менее. Я огляделся.

Справа от меня на кровати возле большого окна стонала бабулька. Напротив – две совершенно одинаковые женщины в байковых халатах.

– Близнецы, которые завидуют друг другу, – прошептал парень. – Та, что слева, увела парня у той, которая у окна. Или наоборот. Они не помнят. Тут зависть – главное проклятие. Кстати, я Серхио.

– Артем, – представился я.

– Я сжег мясную лавку своего брата. Все думают, что из зависти, но это не так! Меня оговорили. Я здесь по ошибке.

– Конечно, – кивнул я.

– А ты за что? Ах да, у тебя же амнезия. Бывает. Такое проклятие.

В углу находилась странная конструкция из большого зеркала и цепей, как мне показалось сначала, созданная исключительно в медицинских целях. На кровати напротив зеркала возлежала на нескольких подушках дама лет пятидесяти. Черные волосы собраны в высокую прическу, прямой нос с горбинкой, упрямый изгиб рта и бездонные глаза ангела. На ее щиколотке я увидел кольцо наручников, пристегнутых к спинке железной кровати.

– Черная вдова, – сказал мой сосед. – Убила двенадцать крепостных девушек из зависти. Принимала ванны из их крови, чтобы вернуть былую красоту.

Взгляд прекрасных глаз упал на зеркало, и женщина закричала, закрыв лицо руками.

– В этом зеркале она видит свое истинное лицо, – прошептал Серхио.

Окно палаты было открыто. Я уже понял, что в окнах Ада, словно в наказание грешникам, отражались земные пейзажи. Что же на этом уровне? За окном раскинулся заброшенный парк, припорошенный желтыми листьями и потому казавшийся неприбранным. Осенний парк под синим земным небом – как же он мил был моему сердцу! По парку прогуливались люди. Возле осушенного фонтана с треснутой гипсовой фигурой девушка расчесывала длинные светлые волосы. Пробежал трусцой спортсмен, чуть поодаль стояла палатка с мороженым и соками. На скамейке возле фонтана я заметил целующуюся парочку. Сердце кольнуло иголкой зависти, заболел желудок.

– Милый дворик, – заметил я Серхио и добавил ехидно: – Старый фонтан, желтые листья, только влюбленные совсем зеленые.

– Завидуешь? – отозвался Серхио.

– Почему же? – смутился я.

– За этим окном каждый видит то, что внушает зависть именно ему. У каждого свой ролевой персонаж. Бабулю бесит спортсмен, который пышет здоровьем. Вдову – красавица, которая расчесывает прекрасные волосы. Моя история – палатка мороженщика. Неплохой бизнес в парке, гори оно синим пламенем!

Желудок стал болеть совершенно нестерпимо. В палату заглянул анубис в белом халате и пролаял так ясно, словно говорил на моем родном языке:

– Время пить воду.

На Третьем этаже я стал четко понимать демонов без всякого смартфона.

Соседи по палате, все, кроме прикованной к кровати женщины, зашевелились, стали вылезать из-под одеял, потянулись к фарфоровым чайничкам, стоявшим на больничных тумбочках. На моей был такой же. Сообщение анубиса наполнило мою душу неожиданной радостью, даже боль в желудке утихла. Я взял свой чайник и потянулся вслед за остальными.

Это был советский санаторий. Высокие потолки с лепниной, широкие лестницы, украшенные глиняными вазами, золоченые львы. Роскошный, но пришедший в упадок. Арки покрыты трещинами, выпали стекла из высоких нарядных дверей, в паркете не доставало досок. Под полуразрушенными сводами галереи стояли три фонтанчика, каждый из которых был пронумерован. Заблудшие души потянулись к источникам со своими чайничками.

– Я совершенно обессилена, моя дорогая, выбита из колеи, – с мукой на лице говорила дама в чепце и длинном платье своей наперснице. – Подагра сведет меня в могилу.

Я налил из фонтанчика воды в чайник и сделал несколько глотков. По телу разлилось тепло, как будто я хлебнул коньяка. Левый глаз пронзила игла мигрени, в ногах заломило. Я посмотрел на свои руки: они, разумеется, стали светлее, чем были, когда я только прибыл в порт Ада на дирижабле, но мне показалось, что теперь они еще и более прозрачные. Или виной всему ипохондрия, от которой здесь страдают?

Я взял в левую руку кристалл и обследовал этаж в поисках ключа. Прошелестел мимо пришедшей в упадок балюстрады, за которой виднелась полуразрушенная сцена, прошел среди глиняных ваз и разрушенных скульптур, среди стен, в которых бродило лишь эхо. Я нашел комнату, в которой была печь, выложенная красным кирпичом. Рядом с печью стояла тачка со сваленными заблудшими душами, недвижимыми и отчего-то полупрозрачными. Они лежали в куче, забытые, ненужные, словно каждая из них была не венцом творения, а простым хламом. Я вернулся в свою палату, твердо решив больше не пить из фонтана галереи.

Проходя мимо кровати, к которой была прикована Черная вдова, я услышал тихий шепот:

– Помоги мне.

В бездонных глазах застыла мольба. Как могла эта женщина убить двенадцать человек? Быть может, она заблудилась, как и я, и ее обвинили несправедливо? Мой взгляд скользнул по стене с облупившейся краской, и я вздрогнул. Над кроватью, под потолком, дрожали в воздухе двенадцать девушек в длинных белых платьях и белых венках с волосами, струящимися по плечам. Черная вдова взглянула в зеркало и закричала страшным голосом. Я посмотрел на браслет на ее лодыжке. Внутри замка был ключ – тот самый, с головкой в виде короны.

Я не мог найти себе места. Вертелся в постели и чуть ли не стонал, как соседка слева. Ключ не давал мне покоя. Я понимал, что брать его нельзя. Потом вспоминал полупрозрачные тела, сваленные кучей в тачку... Мне надо выбраться отсюда. Я дождался, пока мои соседи по палате в очередной раз пойдут пить воду, подкрался к кровати и вынул ключ из замка наручников.

Черная вдова подскочила с кровати так быстро, что мне показалось, что это черный вихрь. Ударилась оземь и обернулась птицей с женской головой и голыми грудями между черных перьев. Вместо когтей на ее лапах были наманикюренные ногти красного цвета. Гарпия, ловец заблудших душ! Та самая, которую разыскивали сестры возле кратера пустыни. Гарпия метнулась к окну. Раздался треск, шум бьющегося стекла. Она билась, выламывая оконную раму. Поняв, что натворил, я бросился к ней, уцепившись за наманикюренный ноготь. Гарпия вырвалась и вылетела в окно, оставив в моей руке лишь длинный красный коготь.

Послышался вой сигнализации, забегали анубисы, в коридоре раздались крики. Воспользовавшись суматохой, я бросился к выходу.

Потрясенный, я смотрел на головку ключа в своей руке. Тогда я понял, что не только светлею и умнею, поднимаясь вверх по этажам Ада, проникая в него все дальше. Ад тоже влиял на меня, проникая все глубже в теневую оболочку.

* * *

Я так и вошел на следующий этаж, с красным когтем гарпии в руке. Навстречу выбежал парень, совсем мальчик, с пушком на розовых щеках, в белом фартуке. Он взглянул на коготь.

– Принес? Наконец-то! Луи справлялся о нем уже несколько раз. – Мальчик провел по шее, изображая жестом отсечение головы.

– Кто такой Луи?

– Бог кухни.

Я пошел за ним по нарядному коридору, освещенному светом изящных ламп, похожих на вазы, которые были оснащены часовым механизмом. Внутри ламп горели свечи. На стенах висели портреты: строгие мужчины со шпагами, прекрасные дамы в шелках, с высокими прическами, дети, одетые, как взрослые, с одухотворенными лицами.

Мальчик нырнул за угол, мы поплутали по закоулкам темного лабиринта одинаковых стен и оказались в небольшой комнате без окон. По стенам были развешаны пучки трав и коренья, полки со специями, медные сковородки на гвоздях. Среди всей этой кухонной утвари я заметил небольшой овальный портрет в витой раме, изображавший светловолосую даму в роскошном платье с корсетом, со златокудрым пухлым малюткой на коленях. В центре кухни была выложена печь, похожая на очаг. К металлической балке подвешен большой котел, под которым полыхал огонь, но котел был пуст. Всюду сновали мальчики в белых фартуках – поварята, похожие, как братья-близнецы. Казалось, будто у меня двоится в глазах. Они тащили посуду, переливали, резали, доставали из большой плетеной корзины и разбивали яйца. И это были самые настоящие яйца! В кухне пахло едой, ванилью и праздником. Божественно, совсем не как в Аду.

Мальчиков было настолько много, что я никак не мог их сосчитать, словно осколки разбитого зеркала. Казалось, они должны толкаться, мешаясь друг у друга под ногами, бить посуду, но они действовали слаженно, как музыканты оркестра. Словно по команде невидимой палочки, вместо смычков взмывали вверх ножи. Длинные тонкие пальцы касались мисок, словно струн виолончелей. Желтки извлекались из разбивающихся скорлупок, словно музыка из прекрасных инструментов.

Управлял этим оркестром парень с веселыми черными глазами, одетый в кожаные штаны и белоснежную сорочку с кружевными манжетами. Черные кудрявые волосы струились по плечам.

– Надо еще больше яиц, – прикрикнул он на поварят и в два прыжка оказался возле меня. – Достали?

Я понял, почему поваренок так сказал об этом парне. Было в нем что-то такое, что хотелось упасть на колени, как перед Богом.

Я поклонился, протягивая коготь.

– Но как вам это удалось? – воскликнул парень, разглядывая трофей. – Не видел вас прежде. Вы новенький? Как вас зовут?

– Артем.

– А я Луи. – Он внимательно посмотрел на меня. – Светлоголовый.

От его пристального взгляда ничто не скрылось – ни мои треники с вытянутыми коленками, ни обожженные ладони, ни вытатуированный номер на левой руке. Даже перо за пазухой, кажется, он заметил.

– Единственный способ выжить в Аду, мой мальчик, – найти работу. Я дам вам работу, – решил Луи и протянул длинный коготь гарпии, будто посвящал меня в рыцари. – Измельчить!

Величественным жестом он указал на деревянный стол, на котором стояла ступка. Мне польстило, что Луи уделил внимание моей скромной персоне. Я старался измельчить коготь как можно лучше, чтобы угодить ему. Но было и еще кое-что: я растирал пестиком в ступке коготь гарпии и чувствовал, как в голове светлеет, а руки наполняются силой. Мне дали работу, и теперь я не пропаду. Я поверил Луи.

Кивком он указал на овальный портрет на стене.

– Моя жена. Когда-то я был на самом верху. А теперь варю гоголь-моголь для господ. Впрочем, это не мешает мне развлекаться. Маленькая слабость.

– Что входит в этот гоголь-моголь?

– Как обычно, – отвечал Луи с усталым видом человека, которому досаждают глупостями. – Желтки, молоко, сахар, лимонный сок. Есть и особый ингредиент. Впрочем, у мастеров свои секреты.

Я облизнулся.

– В Аду есть желтки?

– Их доставляют спецрейсом из Прованса, равно как и молоко. Обожаю специи. И, признаться, люблю добавить щепотку-другую к моему напитку.

– На вашей кухне есть и специи?

Луи поморщился.

– Это лаборатория.

– Простите. Но что же это за специи?

– Разные. Коготь птички из их числа. А недавно, – он окинул широким жестом закопченную кухню, – в мою лабораторию доставили свежую Десницу славы. Руку, отрубленную у вора. Мои мальчики приволокли ее с Пятого этажа, из следственного изолятора. Прямо из чана Правосудия, вообразите! После того гоголя-моголя Маркиза стянула у подруги блохоловку, из чистого золота, подарок ее тетушки. Занятно, не правда ли?

Луи расхохотался.

– Но я, признаться, мечтаю о мандрагоре.

Я навострил уши.

– Мандрагоре?

– О, гоголь-моголь с такой изысканной специей запомнят надолго! Нужен корень. Но, к сожалению, достать его не представляется возможным.

Луи сделал полный изящества пируэт и оказался возле стены. Отодвинул овальный портрет златокудрой женщины с ребенком на коленях, за которым оказалась дырочка, похожая на дверной глазок.

– Взгляните! Видите даму в платье цвета испуганной нимфы? Это Маркиза. Мандрагора – ее слабость.

Я оставил свою ступку и посмотрел в глазок. За стеной оказалась гостиная. Роскошная и причудливо украшенная, как китайская шкатулка. Расписной потолок, гобелены на стенах, в начищенных до блеска полах отражается хрустальная люстра.

Множество серебряных безделушек, среди которых я заметил вазы с часовым механизмом, те же, как были в коридоре, и большие напольные часы, украшенные золотом. Я считал, что время в Аду течет особым образом, тем удивительнее было здесь их увидеть. Еще более странным казалось то, что золоченые стрелки часов бегут в другую сторону.

На диванчике из черного дерева, инкрустированном золотом, сидела дама. Тонкая талия затянута в корсет, по краям декольте аппетитнее, чем гоголь-моголь Луи, спускались белокурые локоны. Вздернутый носик, мушка на розовой щечке. Дама была чудо как хороша. Я понял, что это и есть Маркиза. Она обмахивалась причудливым четырехугольным веером из белых перьев с зеркальцем внутри. У дивана, на котором сидела Маркиза, располагался изящный столик на витой ножке, на нем в золоченом горшке цвел фиолетовый цветок. Подле Маркизы на диванчике была и другая дама – брюнетка в закрытом платье.

– Где же гоголь-моголь?

– Я полагаю, Луи не заставит нас долго ждать.

– А вы слышали, что Луи варит на своей кухне золото? – вращая глазами, прошептала брюнетка. – Говорят, он владеет секретом философского камня.

– Вздор! Если бы он владел секретом золота, он приносил бы нам золото. А раз Луи приносит нам гоголь-моголь, секретом золота он не владеет, – убежденно сказала Маркиза.

Я посмотрел на ее хорошенькое личико и спрятал улыбку.

Возле стены с арочными окнами в ряд беседовали господа в париках, коротких расшитых камзолах, из-под которых были выпущены белые рубашки, и коротких широких штанах, похожих на женские юбки.

В центре гостиной расположился игральный стол, покрытый голубым сукном. За столом сидело около двадцати заблудших душ, как мужчин в пышных париках, так и женщин в нарядных платьях, перед каждым из игроков лежала колода карт. Во главе стола в кургузой курточке поверх белой рубашки, как и у остальных господ в комнате, сидел анубис и метал банк. Карты мелькали в руках в белых перчатках с необычайной ловкостью и ложились по двум сторонам. «Виденья быстрые лукаво скользят налево иль направо», – всплыло в голове, но я никак не мог вспомнить, откуда это. Справа от анубиса лежала стопка бумаг, напоминающих банковские билеты или ассигнации.

– На что они играют? Разве у заблудших душ есть деньги? Да и вообще что-то ценное, – спросил я у Луи, раздумывая, как бы стянуть горшок с мандрагорой из-под носа у Маркизы, ведь на дне его был следующий ключ. Не вечно же она торчит на этом диване.

– Самое ценное, что есть в Аду, – это информация, – улыбнулся Луи.

Я вздрогнул. Мне показалось, он прочитал мои мысли.

– Они играют на время, которое провели при жизни без дела, – продолжал Луи как ни в чем не бывало.

– А у меня есть такое время?

– Дай взглянуть.

Луи взял меня за подбородок и повернул мое лицо сначала в одну сторону, а потом в другую, словно хотел примерить.

– Сто одна тысяча восемьмот тридцать пять часов, не считая сна. Включая болтовню по телефону, подкидного дурака и Майнкрафт.

– Сто одна тысяча восемьсот тридцать пять часов, – потрясенно прошептал я.

– Что составляет сорок одну тысячу шестьсот двадцать пять дней.

– А если время, которое потратили без дела, проиграть за игорным столом до конца?

– Конец сроку – конец тюрьме. Будет освобождение, – бодро сказал он.

Я снова заглянул в глазок.

Анубис закончил метать. Сидящий рядом с ним господин вскрыл карту и довольно потирал руки, принимая банковский билет. Один из игроков, парень в каштановом парике с тонкими усиками и бородкой, сильно побледнел, пошатнулся и свалился со стула, как мешок с мукой. Официант, огромный детина, взял его подмышки и отволок от игрального стола. Сей факт никого не смутил, и игра продолжилась, как обычно.

– Ингредиенты в котел! – прокричал Луи.

Поварята засуетились, забегали, в котел полилось молоко, а вслед за ним из чана – взбитые желтки. Я всыпал растертый коготь гарпии из своей ступки.

Послышался стук в дверь, похожий на то, как скребется мышь, и в кухню вошел официант, через плечо которого был перекинут парень в каштановом парике.

– А вот и секретный ингредиент. В котел его, да поживее, – велел Луи, вооружаясь серебряной ложкой с длинной ручкой.

Я закрыл глаза. Послышался всплеск.

– Снять с огня!

Я смотрел на кипящее в котле желто-белое варево. Никаких признаков погибшей души. Как он мог так быстро там раствориться?

Поварята подкатили к котлу агрегат на колесах, похожий на детские качели. К металлической балке на двух деревянных столбиках перпендикулярно крепился крюк на длинной ручке. Двое мальчиков подцепили котел, налегли на крюк и сняли котел с огня.

– Белки́ готовы? Погибшую душу всегда следует добавлять перед белка́ми, а не после, мой мальчик, – напутствовал меня Луи.

В котел полились взбитые белки. Луи помешал, зачерпнул серебряной ложкой жуткое варево.

– Снимите пробу, – властно сказал он.

Я помотал головой.

– Отчего нет?

В его черных глазах плясали черти.

Внутри все похолодело. Он выдаст меня анубису.

– Не бойтесь. Ведь вы по ту стороны гостиной Маркизы. На кухне. А на кухне Бог я, как вам, вероятно, уже сообщили.

– Как течет время на планете Ада? – спрашивал я у Луи, взбивая желтки. – Я шел по пустыне с колонной очень долго, но ни разу небо не погружалось в полную темноту.

– Один день в Аду длится почти как год на Земле – двести сорок три земных дня. То есть, Солнце восходит над этой планетой всего дважды за земной год. И идет с запада на восток, задом наперед. Ночная сторона Ада опасна: ночью просыпаются сильные ветры, ядовитые мухи и крылатые драконы, которые рвут на части заблудшие души. Так говорят. – Его глаза лукаво блестели. – Чтобы побороть этих демонов, надо справиться со своими. Заглянуть им в лицо, как в зеркало.

– А Восьмиэтажка? Почему на четвертом этаже время идет задом наперед? – спрашивал я.

– В Восьмиэтажке свое время, тут вообще все похоже на Землю, каждый этаж – симулятор эпохи, ведь это тренажер. Схоже с вашей современной компьютерной игрой. Считай это одной из причуд нашего уровня.

Стрелки напольных часов гостиной Маркизы бежали в обратную сторону. Проходили минуты, часы, дни, а возможно, и месяцы. Я работал на кухне не покладая рук: разбивал яйца, взбивал желтки и белки, скреб закопченный котел, стараясь угодить Луи, и всегда улучал минутку, чтобы заглянуть в дырочку за портретом златокудрой дамы с пухлым младенцем. Я подгадывал момент, чтобы стащить горшок с мандрагорой, но мне это никак не удавалось. А все Маркиза! Такой лентяйки свет не видывал! Она постоянно торчала на диване возле изящного столика на витой ножке. Лакомилась гоголем-моголем, опуская в бокал и облизывая пальчик, любезничала с господами в коротких штанишках, похожих на женские юбки, сплетничала с фрейлиной. Откуда она узнавала новости, если не сходила с места? Зеркало внутри причудливого веера Маркизы оказалось чем-то вроде смартфона. Она все смотрелась в зеркальце. Я ждал, когда Маркиза сядет за игральный стол, чтобы, вооружившись кристаллом, подобраться к мандрагоре, но нет! Карты ее не интересовали.

Игроки за столом проигрывали последние часы, минуты и секунды, и их бросали в котел. Погибшие души погружались в кипящее варево и действительно растворялись там довольно быстро, что неудивительно, ведь, проиграв время, они становились прозрачными, словно невесомыми. Я больше не закрывал глаза, когда это случалось, занимался своими делами и даже иногда насвистывал. Я привык, как человек привыкает к войне, тюрьме и боли. Душа моя словно покрылась коростой, и по цвету я стал темнее. Белое перо за пазухой больше меня не освещало. Я думал иногда, что оно затемнилось, растворилось или даже что потерял его. Хотел проверить, но все забывал об этом. А еще я увлекся игрой, которая называлась «Фараон». Игра эта была простой до безобразия, и поначалу я удивлялся, как все эти разодетые господа могут убивать на нее столько времени. Во всех смыслах.

Итак, «Фараон». Игроки – они назывались понтерами – выбирали карту из своих колод. Анубис прометывал колоду налево и направо. Если карта понтера легла налево, выигрывал понтер, если направо – анубис. Мозгов тут не требовалось, все решала слепая удача, но тем интереснее!

Игроки пили из хрустальных бокалов и делали новые ставки. Луи варил свой гоголь-моголь, добавляя новые специи. От этого гости салона Маркизы то начинали кричать и ссориться, то становились жеманными, любезничали и целовались друг с другом, то не отходили от игрального стола, проигрывая целые состояния. Но Луи был недоволен. «Все не то, все банально, бездарно, тут нужно другое», – ворчал он.

– Я знаю, почему ты околачиваешься возле моей жены, – ревниво сказал он однажды, кивнув на овальный портрет. – То, что тебе нужно, лежит на дне золоченого горшка с мандрагорой. Мне нужно то же самое. Я назначу тебе карту.

Душа моя затрепетала, словно перышко на ветру.

– Какую карту?

– Верную карту. Ты поставишь на нее все, что у тебя есть. Свой срок в Аду, но с одним условием.

– Что же это за карта? – дрожащим голосом спросил я.

– Какая разница, – отмахнулся он. – Спросил бы лучше, какое условие.

– А все-таки?

– Первая, что придет тебе в голову.

– Моей погибшей душе крышка, – пробормотал я.

– Не погибшей, а заблудшей.

– Разве есть разница?

– Душа идет по кругу, мой мальчик. Тебе кажется, ты дошел до конца, а это, возможно, самое начало.

Я слушал всю эту философскую чушь и понимал: это конец. Следующим, из кого сварят гоголь-моголь, буду я. Представил, как эта напудренная дура Маркиза пьет его, обмакивая палец в бокал, а потом облизывает, и меня затошнило. Я разработал план побега, и черт с ним с ключом, душа хоть и заблудшая, но дороже! На кухню постоянно что-то приносили с других этажей, так что я стащил передник у поваренка, улизнул с кухни, прокрался к лестнице, поднялся на следующий этаж и замер у двери. Восьмиэтажка неслась по желтому небу. Под моими босыми ногами плыли огни Демонополиса. Не знаю, сколько минут и часов проиграли за это время господа за столом, но вот дверь на следующий этаж отворилась. На пороге стоял Луи.

– Ах, вот вы где, – рассеянно сказал он. – Пойдемте, у меня для вас подарок. Камзол, расшитый золотом, штаны, даже чулки и ботинки. Будете одеты по-королевски.

– Их сняли с трупа? – язвительно поинтересовался я.

Луи обладал надо мной неведомой властью, я не мог его ослушаться. Впрочем, что бы это изменило?

– Ничего не получится, понимаете? – ныл я, пока он тащил меня по коридору, увешанному картинами. – И на кой черт им сдалась моя мелкая душа, почерневшая от копоти вашего котла?

– Разве вы никогда не были в церкви? Помните, что там говорили? Борьба идет за каждую душу.

В назначенный час я вошел в гостиную и встал возле игрального стола. Анубис метал банк. Только теперь я увидел, что у него туфли на красных каблуках, – вид из глазка на кухне этого заметить не позволял. Возле него на голубом сукне лежала пачка банковских билетов.

– Позвольте поставить карту, – сказал я, вскрывая свою колоду.

Анубис улыбнулся мне любезной улыбкой добермана.

– Какую ставку вы желаете сделать, сударь?

Гостиная наполнилась боем часов, который показался мне роковым.

– Сто одна тысяча восемьсот тридцать пять часов. Все свое время.

По гостиной прокатился тревожный шепот, растворившийся в звенящей тишине. Даже Маркиза перестала хихикать.

– Вам, юноша, жить надоело? – холодно проговорил анубис, но глаза его вспыхнули. – Впрочем, как угодно.

– Но у меня есть условие. Мне не нужны банковские билеты, мне нужна мандрагора.

Анубис переглянулся с Маркизой.

– Какая дерзость! – прошептала Маркиза и стала обмахиваться веером, посылая мне гневные взгляды.

– Я принимаю вашу ставку, – решил анубис.

Я взял мелок со стола и написал им на сукне сумму, потом вынул из колоды карту – червонный валет – и положил на стол рубашкой вверх. Гости Маркизы бросили свои дела и обступили стол. Анубис стал метать. Я не сводил воспаленного взгляда с колоды карт, которые ложились налево и направо, зная, что из-за стены следит и так же не сводит со стола своих черных глаз Луи.

Налево лег червонный король, а направо – валет. Гостиная маркизы поплыла перед глазами. Кончено. «А чего я, собственно, ждал?» – тоскливо подумал я. Единственное, о чем я жалел, – что не было пистолета, чтобы покончить со всей этой дурацкой историей немедленно, а не вариться в идиотском котле, как овощ. Я вскрыл свою карту, показывая анубису. За столом зашумели, и стало заметно, что собачья морда анубиса вытянулась. Я перевернул карту. Это был... червонный король!

Я смотрел на карту, на одетого в золото короля с черными волосами, спадающими на плечи, и хватал ртом воздух. Маркиза упала в обморок, и ее приводили в чувства.

Собачья морда анубиса приобрела черты прекрасного златокудрого юноши с зелеными глазами, того самого, что сбил меня на электросамокате в Демонополисе, а потом вышел на балкон Колизея навстречу ревущей толпе. Это был Вельзевул.

– Осторожнее, а то как бы не попасть в котел анубисов, – сказал он. – Мы следим за тобой. Удачи в игре.

Я торжественно внес горшок с мандрагорой на кухню и водрузил на деревянный стол перед Луи. Он стоял, скрестив руки на груди, сохраняя полную невозмутимость, и только черные глаза вспыхнули.

– Говорят, когда вытаскиваешь корень мандрагоры, раздается визг, который не издает человеческое существо.

Луи потер пальцы, взялся за стебель и потащил. Я вздрогнул. В гостиной визжала Маркиза.

Корень мандрагоры был величиной с небольшую картофелину и по форме напоминал ребенка в утробе матери – голова, ручки и ножки, прижатые к телу.

– Удивительно, – прошептал Луи.

Пока он любовался мандрагорой, держа цветок, как репку за ботву, я схватил горшок и вилкой стал ворошить землю. Ключа не было видно. Я отчаянно потрошил горшок – пусто. Надменный блондин обманул меня!

Тогда я схватил со стола бокал с гоголем-моголем и осушил до дна. Жар потек по венам, ноги налились свинцовой тяжестью.

– Разговелся, значит, сын мой, – усмехнулся Луи.

Перед глазами поплыло, в тумане что-то блеснуло. В руке Луи был ключ с головкой в виде короны.

– Услуга за услугу, – сказал Луи и добавил с гордостью: – Из чистого золота.

– Но откуда? – прошептал я, не веря своему счастью.

– Сварил, – пожал плечами он, наслаждаясь эффектом. – Я же говорю, что это лаборатория. Почему никто не верит?

Глава 11. Ее зовут Элина

Золотой ключ с головкой в виде короны вошел в замочную скважину и сделал два оборота. Я вошел на следующий этаж и бережно положил в мешочек ключ – пятый по счету. В следующее мгновение на мою голову обрушился удар, и я повалился на пол.

– Своим поведением ты позоришь коллектив и заслуживаешь общественного осуждения. Позор пьянице! – услышал я.

Я поднялся выше на один этаж и теперь понимал каждое слово демонов. Двое анубисов в форме милиционеров из восьмидесятых потащили меня куда-то. Со скрипом открылась дверь, и я оказался в небольшой комнате с решеткой на окне, линолеумом на полах и ободранным дерматиновым диваном в углу. За столом у окна сидел сержант с лицом добермана, который что-то писал. Анубисы кинули меня на диван.

– Напился, скотина, – сказал сержант, не отрываясь от протокола.

– Как стекло, гражданин начальник, – отрапортовал я и снова получил удар, на этот раз под дых. Я согнулся пополам и начал кашлять.

– В вытрезвитель его.

Меня потащили под душ. Ледяные струи пронзали до костей, одежда прилипала к телу. Потом анубис в белом халате сделал мне укол.

– Что это? – прошептал я.

– Витаминчики, чтобы ты кони не нарезал, алкаш, – весело отозвался он.

Игла вошла в вену, стены побежали, словно карусель, и вот тут я действительно стал как пьяный.

Милиционер взял меня за шкирку и снова потащил куда-то по коридору. Отяжелевшие ноги не слушались, заплетались, горло полыхало огнем, меня мучила нестерпимая жажда. Анубис прислонил меня к железной решетке, как лист фанеры, и полез за ключами на большом кольце. За решеткой оказалась комната с обшарпанным дощатым полом, где в два ряда стояли железные кровати с подушками и одеялами с белыми и розовыми ромбами. Белья не было. На кроватях спали люди, стоял нестерпимый запах перегара. Анубис подтолкнул меня к свободной кровати и отвесил вдогонку хорошего пинка. Я упал на кровать и заплакал от унижения.

– Зачем вы так? Ведь мы же живые люди... заблудшие души... люди, – я едва ворочал языком.

Милиционер обернул ко мне собачью морду и прищурился.

– А где ты тут видишь людей? Вон тот, – он кивнул на человека с испитым лицом, который храпел по соседству, – пропил деньги, которые жена по крохам насобирала на операцию. А тот по пьяной лавочке забыл выключить газ, и вся его семья угорела, включая беременную жену и двоих детей до семи лет, – он говорил равнодушно, словно зачитывал текст приговора. – Ну а ты сам?

Он сделал эффектную паузу.

– Пропил чужие антикварные серьги с изумрудами и бриллиантами, из-за чего убили человека.

Я уселся на кровати. Сердце грохотало в груди.

– Что смотришь? Память отшибло? – ехидно спросил анубис. – Все уверяют, что попали сюда зря. Думал, попал сюда по ошибке? Из-за колдовского ритуала, проклятия, которое на тебя наложила жена? Нет, друг мой. В протоколе все зафиксировано. На этот раз ничего не выйдет. Будешь сидеть до скончания времен.

Послышался грохот железной решетки, которую запирали ключом, и звук отдаляющихся шагов по коридору.

Тело болело от ударов, горло горело жаждой. Я запустил руку за пазуху и похолодел. Белого пера, кристалла и мешочка с ключами не было. Милиционеры меня обокрали. Я упал на подушку без наволочки и заплакал.

Неужели это правда, и из-за меня действительно погиб человек?

За решеткой напротив нашей камеры висел советский плакат. Пионер с ехидным лицом выводит на доске слово «Спирт», в котором буква «И» зачеркнута и заменена на «О». Ниже подпись: «Буква „О“ – сила, буква „И“ – могила». Рядом располагалась доска позора, на которой были фотографии каждого, кто попал в вытрезвитель. И когда только эти твари успели их сделать? Нашел я и свою постную физиономию с круглыми глазами и мокрыми волосами, видимо, сразу после ледяного душа. Стыд и отчаяние наполнили мою душу, а в горле загорелось – я до чертей хотел выпить.

Стыдить заблудшие души было фирменным стилем анубисов Пятого этажа. Они постоянно называли нас алкашами, позорным пятном на теле общества и угрожали «накатать телегу» по месту работы. На меня нападала тоска, а прочий контингент реагировал сдержанно. Привыкли.

Клиентов вытрезвителя было двенадцать, среди них несколько престранных персонажей. Например, граф из Тулузы в съехавшем набекрень парике и камзоле, с носом лилового цвета. Но самым колоритным оказался крупный темнокожий парень в кроличьей шапке-ушанке с развязанными ушами и дубленке, которого звали Бадави, но Петрович, тот самый, с испитым лицом, что пропил деньги жены на операцию, называл его «астроамериканец». Впрочем, Бадави прибыл из африканской страны. Там он был чуть ли не принцем. Приехал в Москву учиться в институте, спился и замерз зимой под забором.

Попадали в вытрезвитель и женщины. Они размещались отдельно от мужчин, но возбуждали живой интерес.

– Женский алкоголизм не лечится, – назидательно говорил Петрович и рассуждал о пользе объединения мужских и женских палат.

Шли разговоры и о том, что клиентов вытрезвителя обычно наутро отпускают. Многие готовы были даже выложить за это двадцать пять рублей – когда же отпустят нас?

Но отпускать нас не собирались. Анубисы строили нас и вели на работу. Посреди комнаты с покрашенными стенами стояла бочка, как пивная, только в несколько раз больше. Мы должны были подходить к раковине в углу с ковшиком, наливать в него воду, а потом наполнять бочку. Мне казалось, двенадцать человек справятся с этой задачей в два счета, но я, как и мои товарищи, сделал уже несколько ходок, а уровень воды в бочке оставался прежним. Бочка была бездонной.

Мне показалось, что пахнет спиртом, я почувствовал жжение в горле, а рот наполнился слюной. Тогда я зачерпнул из бочки и поднес ковшик к носу. Клянусь, это был спирт! Жадными губами я припал к ковшику, словно к телу любимой женщины, осушил его до дна и занюхал кроличьей шапкой Бадави, которая почему-то оказалась у меня в руках. В голове помутилось, и я упал без чувств.

Очнулся я на железной кровати без постельного белья, за решеткой. Голова гудела, во рту сушняк – классическое похмелье. Но дело было даже не в этом. На душе было так черно, как было, наверное, только когда моя нога впервые ступила на эту чертову планету. И неудивительно! Ведь перо Белой птицы больше не согревало мою погибшую душу. Кристалла тоже не было, и я не мог произнести слова заклинания и исследовать этаж в поисках следующего ключа. Мне казалось, что все кончено. Я совсем один, и помочь мне некому.

Позднее все повторилось: анубисы повели нас наполнять спиртом бездонную бочку. Увидев ее, я дернулся назад.

– За стенку захотел? В следственный изолятор? – прикрикнул на меня милиционер. – Учти, там отрубают правую руку.

Стиснув зубы, я принялся за работу.

Я много раз давал себе обещание, что это в последний раз, что я больше и глотка не сделаю из чертова ковшика. Потом смотрел на бездонную бочку, и сердце мое вдруг наполнялось весельем, безудержным и бесшабашным, я чувствовал, что мне море по колено, думал: «Была не была, в последний раз!» Пил, и все повторялось опять. Лежа на железной кровати, я вспоминал здание почты с прилавком из товаров за тридцать сребреников, клинику желудочных болезней со смертельной водой, грязный котел, который драил у Луи. Даже печи лагеря смерти не казались мне такими ужасными по сравнению с бездонной бочкой пьянства, пагубной зависимости. Порочного круга, по которому я ходил, не в силах выбраться.

Однажды, когда всех набравшихся разложили по кроватям и они отключились, до меня донесся поросячий визг. Я приподнялся на локте.

– Петрович, – позвал я.

Он перевернулся на другой бок, и я вздрогнул. Мелкие глазки, пятак с двумя дырками. Вместо испитого лица у Петровича было свиное рыло. Я вскочил с кровати и стал стучать по железной решетке.

– Помогите!

Послышались торопливые шаги, и в палату вошли двое анубисов. Пока один из них отпирал замок, другой открепил фото Петровича с Доски позора и порвал. Они положили Петровича со свиным рылом на носилки и унесли. Кристалла при мне больше не было, однако я был уверен, что Петровича, превратившегося в свинью, сожгут в печи. Адской печи, которая заставляла Восьмиэтажку парить над Демонополисом. Та же участь ждала и меня.

Я сел на кровать, опустив плечи, по щекам текли слезы. Рот наполнился ядовитой слюной: я снова хотел выпить. Стараясь избавиться от наваждения, я сжал голову руками и услышал какой-то шум. Из стены вышел человек и остановился возле моей кровати. Белая горячка? Я смотрел на него во все глаза. Это был пожилой мужчина, тоже тень, заблудшая душа теневого вида, но более яркая и четкая, что ли. Более светлая. Клетчатая рубашка, штаны, висящие мешком, но при этом одежда не выглядела неряшливо. Он был весь в копоти, словно погорелец, а вот же – светлый.

– Кто вы такой? – в изумлении спросил я.

Из коридора послышались шаги. К решетке приблизился анубис.

– Кто здесь?

Он замер на месте. Анубис повел мордой с шорами на глазах, принюхался, потом вынул из кармана телефон и провел пальцем по экрану. Ничто не вызвало его подозрения, он не заметил человека.

– Как вам это удалось? – шепотом спросил я, когда шаги анубиса растворились в тишине ночного коридора.

– Зови меня Степаном, – сказал он.

– Почему милиционер вас не увидел? Как вы проходите сквозь стены? Есть какое-то средство? Это кристалл, да?

Степан улыбнулся и присел на мою кровать.

– Это чудо, посланное Богом.

– Разве Бог существует в Аду?

– Существует. Если я верю в Него. Почему ты плакал?

– Мой сосед превратился в свинью, и его унесли, чтобы сжечь в печи. Меня обокрали. Забрали вещи, которые дал мне кто-то очень важный.

– Кто же это?

– Белая птица. Я упал, и без ее пера не могу подняться.

– Никто не смеет забирать то, что дал тебе твой Ангел-Хранитель, – убежденно сказал Степан.

Он поднялся, подошел к решетке и прошел сквозь нее. Я тер кулаком глаза, силясь понять: это происходит на самом деле или я напился до чертей? Степан исчез, а я обвел взглядом палату с железными кроватями, на которых храпели мои коллеги по Пятому этажу. Все как обычно, только кровать Петровича была пуста. Я уже стал думать, что больше не увижу Степана, и всему виной посталкогольные глюки, как он появился снова, прошел через решетку и подошел к моей кровати.

– Твое?

В его руках были мои сокровища, добытые в Аду: перо Белой птицы, Красный цветок и мешочек с четырьмя ключами.

Из глаз хлынули слезы – в вытрезвителе я вообще сделался сентиментальным. Я хотел было поцеловать руку Степана, но он испуганно отдернул ее.

– Что ты, мне это ничего не стоит, а тебе хоть какое-то облегчение.

Этот человек в копоти был таким белым, что аж светился.

– Как ты тут оказался? – поразился я.

– Поднялся с Первого этажа.

Он снова присел на край моей кровати и вздохнул.

История Степана

– Я родился в России, в семье богатых казаков. В двадцатые годы, еще мальчиком, уехал из страны и оказался на юге Франции, в благословенном краю виноградников. Когда подрос, устроился работать садовником в богатый французский дом. Мне нравилась моя работа, я смотрел через виноградную лозу на высокое синее небо, в котором парили птицы. Она была дочкой хозяина, наследницей старинного рода. Ее звали Анна. У нее были невероятные черные глазища. – Степан улыбнулся. – Мы полюбили друг друга. Отца ее, понятное дело, перспектива породниться с простым садовником не вдохновляла. Он пригрозил, что лишит Анну наследства. Я решил уйти по-английски, встал в пять утра, взял свой деревянный чемоданчик... Открываю дверь домика прислуги, а она стоит на пороге. «Я проснулась, на сердце неспокойно» – и глядь на мой деревянный чемоданчик. Я прижал ее к груди и понял: вот не сойти мне с этого места, стреляйте меня, не могу с ней расстаться. Мы поженились, зажили своим домом, родились двое детей. Отец Анны сменил гнев на милость. Жить бы и радоваться, но началась война. Я участвовал в сопротивлении, после войны меня как эмигранта первой волны выдали СССР. А на родине отправили в лагерь на десять лет. За десять лет многое может измениться, особенно если провел их в тюрьме. Есть такая примета: если тебе кто-то пишет, значит, выживешь. Значит, ты кому-то нужен. Я все время думал об этом. Но какие письма на зону из Франции? Однажды мне приснился сон. Лист бумаги, по которому бегут буквы, быстрые, неровные – ее почерк. Моей француженки. Я даже прочитал во сне «Mon ami^[2]» – она так меня называла. Глупо, но я все время вспоминал этот сон, бережно хранил в сердце. Я вышел через десять лет. Анна действительно писала письма – ни одного из них я не получил. Искала меня, посылала запросы через Французское посольство. Меня вызывали в КГБ. Уехать я не смог... Осел в Воронеже, женился на доброй, хорошей девушке. Родилась дочка. Мы жили в частном секторе, в доме с роскошным садом. Мне было хорошо там, я смотрел сквозь переплетенные ажурные ветви яблонь на высокое синее небо. Покупал в киоске газету «Юманите». Новая жена за это очень на меня обижалась. В девяносто первом Анна умерла, детям ничего не оставила – все свое наследство завещала мне. Французские дети, которые считали, что я бросил мать, и не могли меня простить, через два дня после похорон приехали в Воронеж, в частный сектор. Я переписал на них все наследство, себе не оставил ни франка. Через год умер и я, в пожаре, который случился в нашем доме. После ухода Анны я ждал смерти как спасения. Но даже смерть не соединила нас. Она попала в Рай, а я сюда. Ожидание не может соединить, нужно другое. – Он коснулся своей груди. – Что-то тут. Я понял, что из этой тюрьмы я точно должен выбраться.

Скрипнула пружина, он поднялся с кровати. Глаза Степана блестели.

– В Восьмиэтажке есть лифт. – Он указал на выступ в стене. – Лифт тут. Демоны вывели его из строя, чтобы заблудшие души не сокращали свой срок в Аду. Шахта лифта переходит в колодец. Из него можно выбраться наружу. Но портал открывается не всем. У каждого свой путь и свой ключ.

– Как вы проходите сквозь стены? – вскричал я.

Степан улыбнулся.

– Рай в твоей душе. И Ад тоже. Те же башни, метро и доставщики еды. То же здание почты. Те же испытания. Чтобы попасть туда, необязательно умирать. Грань между Адом и земной жизнью условна. Что ж говорить о стенах? Есть то, что важнее. Я должен к ней вернуться. Это важнее. Думаю, это должно тебе помочь. Прощай.

Он сделал несколько шагов и вошел в выступ в покрашенной стене. Я потрясенно смотрел в стену, сквозь которую только что прошел человек. Вскочил и стукнул по стене кулаком. Костяшки заболели, я разжал пальцы и осторожно коснулся рукой своей теневой груди.

На кровати были разложены мои сокровища: кристалл, мешочек с ключами и перо Белой птицы. Я сел на кровать, посмотрел на свои руки с черными ладонями и вдруг осознал, как потемнел сам. Я упустил что-то. Что-то очень важное, быть может, самое важное. Я заплакал. В комнате, наполненной ядовитыми парами Ада, смешанными с запахом перегара, я почувствовал аромат цветов. Перо благоухало и светилось в темноте, напоминая лепесток розы. Я с силой стер слезы со щек.

Я должен вернуться.

Той ночью я решил завязать. Утром анубисы привели нас на работу; я снова наполнял ковшиком бездонную бочку. Клиенты вытрезвителя пили из бочки, падали без чувств, и анубисы отгружали их, как бревна, в палату. Я чувствовал запах спирта, в горле горело. Я представлял, как спасительная жидкость течет по нему, и жар отступает, а голова наполняется приятным туманом. Однажды я почти сорвался, склонился над ковшиком, но вдруг увидел в нем отражение свиного рыла с пятаком и отшатнулся. Схватился за свое лицо, ощупывая нос и рот. Я выплеснул спирт из ковшика в бочку и огляделся по сторонам. В комнате остался я один.

– Смена закончилась, – крикнул мне анубис. – На выход.

Я удивленно смотрел на него. Милиционер собирал пустые ковшики и сопровождать меня не собирался.

– Что смотришь? Забыл, откуда пришел? – бросил он через плечо. – Перевоспитали тебя. Иди давай. Далеко все равно не убежишь. Отсюда не выходят.

Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Из замочной скважины торчал ключ с головкой в виде короны.

Осеннее утро куталось в туман. Из-за горизонта, окрашивая облака, выползало красное солнце. Возле круглого колодца паслась белая лошадь, грива которой была заплетена в косички. Морщинистая рука крутила ручку. Тяжело дыша, Маб со скрипом поднимала ведро из колодца. В ведре, держась за цепь, сидел седой человек, черный от копоти, в клетчатой рубашке и простых брюках. Выбравшись из колодца, человек спрыгнул на землю. Пробежал по мокрой от росы траве до самого горизонта и прыгнул в полыхающее утренней зарей небо.

* * *

Не скрою, не раз я думал о том, что же уготовано заблудшим душам, угодившим на Шестой этаж Восьмиэтажки – этаж похоти. Воображение мое рисовало дикие оргии, в которых участвуют прелюбодеи с искаженными мукой лицами, сцепленные в единый круг, извивающийся, как уроборос. С памятью беда, но мне казалось, что сам я в оргиях не участвовал и не привлекался, потому что я не такой. Я потянул за ручку двери, пахнуло теплом. Я оказался в комнате, обшитой деревянными досками, без окон, освещенной светом одинокой лампочки под потолком. Я решил, это предбанник – пахло баней. В комнате толпились заблудшие души, женщины и мужчины, многие в возрасте, все они были обнаженными. Чувствуя напряжение в паху, я жадно рассматривал нагие тела, но взгляд почему-то все время упирался в длинные груди старухи с накрашенными губами, которые свисали до живота, как уши спаниеля. В углу предбанника стоял стол, за которым сидел анубис с лапами петуха вместо ног и со свистком на шее и выдавал полотенца. Заблудшие души стояли в очереди к двери в противоположном конце комнаты.

Я пристроился в конец очереди и, как на грех, оказался не за юной нимфой, а за каким-то дедом с хитрыми глазами.

– На каждом этаже очередь. Не Ад, а прямо какой-то супермаркет, – заметил я светским тоном, отчего-то чувствуя игривое настроение. – Куда стоим?

– В баню, ясное дело, – блеснул глазами дедок.

– За дверью парная?

– Русская печь.

Я напрягся.

– А как же в ней мыться?

– Внутри, конечно, в тазике, как мылись испокон веков на Руси.

– Так, это мы уже проходили, – пробормотал я, нащупывая за пазухой кристалл.

– Эй ты, почему в одежде? – окликнул меня анубис с петушиными лапами и указал взглядом на дверь, но не ту, к которой тянулась очередь, а другую, возле своего стола.

Это была раздевалка, причем женская. «В кои-то веки в Аду повезло», – подумал я. Звучала негромкая музыка, жарко было до одури. Девицы скидывали платья и юбки, складывали вещи в шкафчики, похожие на те, что бывают в фитнес-клубах. Хихикали, как русалки в заводи, расчесывали волосы, извивались перед большим зеркалом, висящим на стене. В зеркале, впрочем, отражались лишь клубы пара. В тусклом свете показалось, что это не обнаженные женские тела, блестящие от выступившего пота, а скользкие змеи. Меня затошнило, и я отвернулся – и ахнул:

– Ты?

Передо мной изогнулась в соблазнительной позе Лилит. Та самая Лилит, что носила меня на крыльях над Демонополисом! Она смотрела с вызовом. Лилит расплела свою французскую косу, и теперь рыжие волосы спускались по плечам. Она тоже была обнаженной. Не в силах справиться с собой, я пожирал ее глазами, как семнадцатилетний парень, впервые увидавший голую девчонку. Взгляд невольно скользнул вниз: у нее были хорошенькие стопы. Красивые пальчики с аккуратным педикюром. Что за истерику она устроила в прошлый раз?

– Привет, малыш, – сказала Лилит и улыбнулась своей сногсшибательной улыбкой.

– А где же твоя горжетка, сотканная из трофеев? Перья, словно звездочки на фюзеляже военного самолета, – насмешливо спросил я, чувствуя предательскую слабость в ногах.

– Знаю, мы немного повздорили во время последней встречи, – отмахнулась она. – Такое часто случается с парами.

– Ты сбросила меня со стены Капитолия.

Ее руки обвились вокруг моей шеи, и лицо, прекрасное, как рождественский подарок, оказалось совсем близко от моего. Я понял: что-то изменилось.

– Где твои чудесные черные крылья? – спросил я.

– Оставила в шкафчике, ведь это баня, – улыбнулась Лилит. – Я скучала по тебе. Пойдем, поворкуем в комнате отдыха?

Я отстранился – нельзя давать ей волю. «Впрочем, что случится, если я проведу время с Лилит в этой чертовой комнате отдыха?» – подумал я и провел большим пальцем по ее губам. В голове помутилось, перед глазами возникло видение. Машины проносятся мимо. Лестница со множеством ступеней, ведущая к Главпочтамту, светловолосая девушка мерзнет на ледяном ветру в легких туфельках на высоком каблуке. Элина! Ее зовут Элина. Как только я это вспомнил, взгляд мой упал в зеркало раздевалки, спиной к которому стояла Лилит, и в нем появилось ее отражение! Я увидел роскошные черные крылья за спиной прекрасной дьяволицы, а ниже, под круглыми ягодицами, розовыми, как у ребенка, вместо стоп были жуткие звериные копыта. Пытаясь ничем не выдать своего волнения, я отвел взгляд и в тот же миг заметил его. Ключ с головкой в виде короны, который висел на ее роскошной груди, как кулон! Да, я заметил его только что, но разве кто-то мог бы меня осудить?

– Помнишь, на чем мы остановились в прошлый раз? – прошептал я.

– Напомни мне, – проворковала она.

Мои пальцы скользнули вниз по атласной коже, и я резким движением сдернул цепочку с шеи Лилит.

– Ты воплощенное искушение. И очень красивая, в твоей жизни обязательно найдется мужчина, который примет тебя такой, какая ты есть. А я должен вернуться.

Сжимая в ладони ключ, я направился к двери, не оборачиваясь, чтобы ненароком не превратиться в соляной столб, и на ходу пытаясь нащупать кристалл за пазухой. Белое перо, холщовый мешочек... Кристалла не было.

– Ничего не забыл? – услышал я за спиной насмешливый голос.

Я обернулся и посмотрел в ее лицо, искаженное злой гримасой. В руке Лилит был мой кристалл.

– Возьму на память этот сувенир, – ее голос дрожал от обиды. – Я потратила на тебя слишком много времени. И запомни, малыш: против колдовства всегда найдется другое. То, что сильнее.

– Отдай Красный цветок! – в бешенстве потребовал я.

– Красный цветок? Как тебе забили голову эти святоши! – воскликнула она. – Этот кристалл – инфракрасный излучатель.

– Что?

– Прибор, созданный на основе кремния, который делает невидимым. Следующее поколение после эликсира.

Ее лицо потемнело.

– Все свои жизни, сколько их там у тебя осталось, ты будешь жалеть о том, что отверг меня, жалкий человечек. В постели с каждой женщиной ты будешь вспоминать меня! – заявила она, раздувая ноздри и вдруг завизжала противным голосом, похожим на старушечий:

– Мужчина в женской раздевалке!

Все пары женских глаз обратились ко мне, и раздевалка наполнилась визгом, от которого заложило уши. Из соседней комнаты послышался звук свистка. Воспользовавшись суматохой и сжимая ключ в руке, я бросился к выходу. Кто-то падал на пол, я наталкивался на потные голые тела.

«Элина, ее зовут Элина», – думал я. Неужели это правда, и из-за меня погиб человек?

Глава 12. Примеряя чужие лица

Белая птица, которой обратилась Ева, выпорхнула в окно. Был вечер, но не беспробудно черный, а едва подкрашенный, как спитой чай. Дом нависал, подслеповато таращился редкими желтыми окнами. Белая птица сделала круг по периметру двора. Кот Варфоломей, развалившийся на деревянном столе на детской площадке, проводил ее ненавидящим взглядом и облизнулся. Увидел. Узнал? Или просто возжелал выдрать белый хвост? Белая птица опустилась на кухонный подоконник.

Кухня. Под красным абажуром стол с чайником, чашками и вазочкой для конфет. Платон сидит за ноутбуком, попивая из своей кружки и перебирая четки. Оксана делает уроки с сыном Володей.

Володя (читает по учебнику): Мама купила восемь килограмм картошки...

Платон: Килограммов.

Володя: Мама купила восемь килограммов картошки, а морковки на три кило меньше. Сколько всего овощей купила мама?

Оксана: Как ты решишь эту задачу?

Пауза.

Володя: Вот скажи мне. Какой нормальный человек будет покупать восемь килограммов картошки?

Платон (поднимая глаза от ноутбука): Может, у этой мамы восемь детей.

Володя: Она из Китая?

Оксана (строго): Так ты решаешь или мы сокращаем твое время в телефоне на сегодня?

Платон (улыбаясь): И при чем тут Китай? В Китае, между прочим, чтобы завести второго ребенка, надо платить.

Володя: А в России наоборот.

Оксана (делая Платону страшные глаза): Володя, сколько действий в этой задаче?

Володя (задумчиво): И главное, заметь, не папа, а мама. Как она вообще дотащила столько овощей? Она культурист?

Платон (смеясь): Культурист, у которого нет гантелей, и он ходит с пакетами по городу!

Оксана (сдерживая улыбку): В таком случае, Платон, делай с ним уроки сам.

Володя (с подозрением): А вы что, хотите завести второго ребенка?

Оксана (переглядываясь с Платоном): С чего ты взял?

Платон (бросив на Оксану многозначительный взгляд): А ты против?

Володя: Тогда я уезжаю в Китай!

Белая птица посидела еще немного на подоконнике, нахохлившись на ледяном ветру и таращась вдаль. В небе горела звезда, самая яркая после захода солнца. Белая птица знала, что это Венера. Птица взмыла вверх. Поднималась все выше, пока не превратилась в черную едва различимую точку.

Она летела над городом. Над трубами тепловых электростанций, кутающимися в облака дыма. Над петляющими улочками, по которым люди возвращались в свои дома, похожие на обувные коробки, лишенные всякого смысла. Впрочем, с высоты птичьего полета все выглядит немного бессмысленным. В коробках люди свили свои гнезда, там их ждали. Собаки тащили на поводках хозяев в сторону парка. Подростки толпились за гаражами, курили и жгли костры. Ева учуяла этот подкопченный запах грусти по ушедшему лету. Подростки смеялись и, прикуривая сигарету, смотрели друг другу в глаза со значением. Никто не смотрел в темнеющее небо, по которому летела Белая птица. Слишком большая для чайки и слишком маленькая для человека. Вскоре обувные коробки и проспекты закончились, началась желто-оранжевая полоса лесопарка, побежала трасса.

На дороге возникла пробка. Пролетев еще немного, Белая птица увидела два прилично помятых авто, полицию и скорую. Авария. Белая птица вздрогнула всем существом и камнем бросилась вниз. Она покружила над местом происшествия, наблюдая, как врачи заносят в машину скорой носилки, и опустилась на крышу полицейской машины.

К ней подошла печальная девушка в синем пальто.

– Ты Ангел? – спросила она.

– Почему Ангел? – удивилась Белая птица. – Просто человек, который потерял свое лицо.

– Почему же ты выглядишь, как птица?

– А как мне еще выглядеть? Я не знаю... А кто ты?

– Я только что умерла, и мое тело увезли на скорой.

На груди девушки разливалось кровавое пятно. Взгляд девушки был настолько печальным, что Белая птица не сразу его заметила.

– Почему же ты не там? Первые три дня душа ходит за своим телом, как привязанная.

– Я должна быть со своим телом! – вскрикнула девушка в синем пальто. – Какая я идиотка!

Белая птица поняла, что девушка очень боялась что-то сделать неправильно.

– У меня был муж и дочка. Муж – состоятельный человек, владелец крупной компании. – Белая птица объяснила, что она не Ангел, но девушка в синем пальто все-таки решила ей исповедаться. – У моего мужа есть брат. Однажды он признался мне в любви, а я отказала ему.

– Ты любила мужа? – спросила Птица.

– У меня маленькая дочка, которая любит по утрам прибегать, чтобы полежать немного в нашей супружеской кровати. Разве бы она могла прибегать так в постель, в которой я спала бы с другим мужчиной? А еще квартира на последнем этаже. Муж устроил для меня на крыше нашего многоэтажного дома зимний сад, в который можно попадать прямо из квартиры. Чтобы получить разрешение у соседей, мужу пришлось сделать ремонт во всем подъезде. Знаешь, сколько это денег? В зимнем саду были прекрасные растения, цветы и деревья. Я любила с утра садиться среди них, пить кофе и смотреть на просыпающийся город у меня под ногами.

– Смотреть на город под ногами довольно приятно, – заметила Белая птица.

– Сейчас я поняла, что важно другое. Брат мужа признался мне в любви 17 февраля. В моем саду есть денежное дерево. С того дня каждый год 17 февраля я повязывала на него красную ленточку. Брат мужа должен узнать об этом. Это главное.

– А как же дочь?

– Ей скажут, что я уехала на лечение. Потом откроют правду. Она поплачет и успокоится. Гибкая детская психика. Когда она вырастет, моя смерть будет важна, но не так, как ленточки на дереве, которые она повяжет ради любимого. Я прошу тебя найти брата мужа и рассказать о моих ленточках.

– Как же я его найду?

– У него странная привычка верить всему, что говорят женщины.

– Сколько же ленточек на твоем дереве? – спросила Белая птица.

– Восемь. Восемь глупо растраченных лет.

– Я не буду никого искать, потому что любовь – самая грандиозная из афер, придуманных людьми. Хуже финансовой пирамиды. На вершине этой пирамиды – те, кого надуют. Птицы и мертвые – первые в списке. Твой любимый забудет тебя через три дня, если уже не забыл.

– Ты злая.

– А я сразу сказала, что я не Ангел.

Белая птица взмыла вверх и полетела дальше. Когда совсем стемнело, она устроилась в кроне раскидистого дуба, чтобы поспать немного, а с утра снова отправилась в путь.

В темном небе алела полоска рассвета. Река петляла между верхушками берез и кленов, распустивших спелые желтые космы назло чопорным елям со строгими симметричными стрижками. Преодолев еще один изгиб реки, Белая птица повернула на юг. Солнце просыпалось, выползало из-за облаков, позолотив их вершины. Посреди поля стояла одинокая изба с деревянными ставнями, резными наличниками и красной печной трубой на крыше. Возле нее был круглый колодец.

Птица опустилась вниз, стукнулась оземь и превратилась в Еву. Она придирчиво оглядела себя, не осталось ли на одежде белых перышек, – плащ, широкие брюки, чтобы протез не бросался в глаза, и кроссовки, которые, впрочем, сразу стали мокрыми от росы – и направилась к дому. Возле дома паслась белая лошадь, в лучах рассвета она казалась сияющей. Часть гривы была заплетена в маленькие косички.

Ева поднялась по ступеням крыльца, прошла через сени, в которых пахло баней, и оказалась в горнице, просторной и теплой. В окна избы светило солнце, и на деревянном полу лежали квадратные блики. В одном из них спал белый котенок. Белый хвост другого котенка мелькнул в плетеной корзине на полке под потолком. По правую руку от Евы, в углу, была печь, выложенная изразцами, с кочергой, ухватом и прочей утварью, а под потолком на крюке висела люлька. В противоположном углу, под иконами, на полосатом половичке жужжало колесо прялки, за которой сидела Маб. Придерживала шерсть тонкой левой ручкой, формировала нить правой, здоровой рукой. Колесо крутилось. Нить, бегущая в механизме прялки, блеснула, ослепив Еву. Шерсть, которую Маб держала в руке, отливала золотом. Или это только казалось из-за солнечного света? Увидев Еву, Маб отложила работу и поднялась ей навстречу. Часть волос, как и прежде, заплетена в маленькие косички.

Они обнялись, как родные.

– Устала с дороги?

Маб налила Еве парного молока из крынки. Ева приняла чашку из ее рук и сделала шаг, чтобы присесть на скамью к столу, но Маб удержала ее.

– Лучше сюда, не то вынесут вместе со скамьей.

Она усадила Еву на широкую лавку возле окна и устроилась рядом.

– Как ты прядешь с больной рукой?

Маб улыбнулась, и вокруг глаз набежали добрые морщинки.

– Это всего лишь руки. Не стоит переоценивать их значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, руки подладятся. И станут как крылья. – Она покачала головой. – Где же твои прекрасные золотые волосы?

Котенок, дремавший в солнечном окошке на полу, проснулся. Умыл мордашку с черным пятном вокруг розового носа, и запрыгнул на колени Маб. Он подрос за четыре месяца. С того дня, когда они виделись в последний раз. Накануне аварии.

Маб погладила котенка и покачала головой.

– Не играй с тем, кто сильнее. Проиграешь.

– А кто он, тот, кто сильнее? – спросила Ева.

– Дьявол.

Люлька под потолком ожила, зашевелилась, ребенок заворочался. Маб застыла с таким лицом, как будто хотела чихнуть. Ребенок успокоился и снова уснул. Ева сделала глоток из кружки. Молоко было вкусное, теплое и сладкое, как сама жизнь. Ева заплакала.

– Я потеряла свое лицо.

– В наших местах есть храм. Большевики сбросили с него колокола и переделали в кинотеатр. Потом там была библиотека, а в девяностые – дискотека. Танцевали, пили вино. – Маб махнула темной морщинистой рукой. – Молодежь! Кто-то бросил окурок, и случился пожар. Храм весь обгорел. Денег на восстановление нет, и он так и остался заброшенным, с куском экрана, словно шрамом. Без крыши, стены – обгоревшие крылья, а вместо пола – полевые цветы. Даже храмы теряют свои лица. Что уж говорить о людях?

Еве было жаль храм, в котором вместо ангелов живут полевые цветы, но вся эта история ее не утешила.

– Как мне вернуть мое лицо?

– Лиц в большом городе – что звезд на небе. Трудно найти ту, что светит лишь тебе. Где твое лицо, а где похожее? Кто знает?

– Зачем я села в эту чертову машину, ведь у меня был обратный билет... Зачем я выжила? Я хочу умереть. Мне нужно средство, волшебное, чтобы жить дальше.

– Волшебное? – улыбнулась Маб. – В современном мире нет веры. Зато есть чудодейственные лекарства и высокие технологии. В них верят. Современным людям всем подавай верное средство. Что ж. Это можно...

В руке ее возник сложенный вчетверо листок. Она развернула его, и Ева с изумлением узнала свой распечатанный электронный билет на обратную дорогу, которым она так и не воспользовалась. Маб взяла пику на подставке, на такую когда-то нанизывали чеки, квитанции или проверенные билеты в кинотеатрах. На пике уже была целая стопка. Маб проткнула и присоединила к остальным бумажкам и сложенный вчетверо Евин билет.

– Однажды я тоже потеряла свое лицо. За мои заслуги мне дали сундук с лицами. Целый сундук – это много, ведь нужно всего одно. И мало – ведь нужно свое. Найдешь ли ты его?

Ева опустила взгляд. У скамьи появился деревянный сундук, расписанный диковинными цветами и царь-птицами. Ева заглянула в сундук и обомлела. Зеркальный изнутри, он доверху был наполнен человеческими лицами, похожими на посмертные маски с дырками вместо глаз. Казалось, эти пустые глазницы смотрят на Еву.

– Поищи свое.

– Они живые?

– Да.

Заметив обескураженность Евы, Маб улыбнулась.

– Не бойся. Им нравится, когда их ненадолго примеряют. Приятно осознавать, что где-то в огромном холодном мире есть человек, похожий на тебя.

Дрожащими руками Ева перебирала эти маски, мужчин, женщин, стариков, детей, и вдруг заметила знакомое. Надменное лицо с высокими скулами и ресницами, приклеенными к пустым глазницам. Лицо Елены Прекрасной! Нежно-розовое, с гладкой кожей. Ева провела по нему кончиками пальцев и почувствовала тепло под ложечкой, словно вынула из-под елки Новогодний подарок.

– Можно взять это? – спросила она Маб.

– Но ведь оно не твое. Даже самое красивое лицо не может быть прекрасней, чем твое собственное. – Маб погладила белого котенка. – Я дам тебе весь сундук. Ты сможешь брать из него лица, сколько пожелаешь, пока не обретешь свое. Но с одним условием.

– Каким?

– Однажды я заберу навсегда одно из лиц, которые ты выбрала.

– Я согласна, – быстро проговорила Ева, которой не терпелось скорее примерить лицо Елены Прекрасной.

– По рукам, – кивнула Маб. – Как только тебе понадобится новое лицо, закрой глаза и представь этот сундук с царь-птицами. Только он явится, запускай в него левую руку, бери, что нужно.

– Так вот, просто? А как же волшебные слова?

– Что ж, можно и слова, – пожала плечами Маб.

– Запомнила? Но учти, не стоит недооценивать силу слова. Оно страшнее оружия. Им можно сокрушить. Оно у Дьявола.

Ева протянула левую руку к сундуку и замерла, испугавшись. Ей показалось, что на комнату вместе с Маб, сундуком, люлькой с младенцем и маленькими котятами, опустилась тень, но это всего лишь солнце скрылось за тучей.

Ева запустила в сундук левую руку и увидела в его зеркальном чреве правую. Зеркало отвело Еве глаза, и ей вдруг показалось, что вместо своих пальцев, зацепивших лицо Елены Прекрасной, она видит черную морщинистую руку Маб.

Ева проснулась в собственной постели. Неужели все это был лишь сон? Она выбралась из-под тяжелого одеяла и на одной ноге подпрыгнула к маминому диванчику в углу, куда вчера сгоряча забросила протез. Надела его и направилась в ванную. Там она взглянула в зеркало и обомлела. На нее смотрела прекрасная девушка, очень похожая на ту Еву, которая была раньше. Разрез глаз немного другой – внешние уголки подняты вверх, ресницы чуть длиннее, челюсть более квадратная, но все это ерунда. Главное – пышные светлые волосы с рыжинкой, ее чудесные волосы снова были при Еве. Она скользнула ладонью по волосам и за ухом обнаружила маленькую косичку. Крылья сотни светящихся бабочек затрепетали внизу живота, и Ева расхохоталась. Искренне и беззаботно, как когда-то. Что же теперь будет?

Белая птица взвилась в серое осеннее небо. Она летела мимо Останкинской башни, шпиль которой терялся где-то в низко ползущих серых облаках, и даже теперь был выше Белой птицы. Ева мечтала подняться на эту башню, но все думала – потом. Как-нибудь. Теперь уж нельзя. Людям на протезах на смотровую площадку Останкинской башни путь заказан из соображений безопасности. Так что «потом» превратилось в «никогда». И на работу путь заказан: по съемкам на протезе не поскачешь.

В их телекомпании журналисты трудились по договору подряда. Пятого числа Ева заключала договор сроком на месяц. В конце месяца его расторгали, чтобы в следующем месяце подписать новый. Так руководству было проще. Авария случилась с Евой как раз в начале июня, она отработала неделю, но сюжет доделать не успела. С Евой расторгли майский договор, а новый, на июнь, не заключили. Действительно, очень просто. Денег за июнь Ева не получила, ведь в эфир сюжет не пошел. Никаких выплат Еве, разумеется, не полагалось, ведь она была не в штате. Отряд не заметил потери бойца. На место Евы пришел другой журналист, которых московские вузы каждый год выпускали пачками, да и не только московские. Все просто.

Белая птица приземлилась на подоконник восьмого этажа, где за окном, наполовину прикрытым жалюзи, находился кабинет главного редактора телекомпании. Главный редактор Анатолий Петрович сидел в своем кожаном кресле и говорил о чем-то исполнительному директору Елене Прекрасной. Преступника всегда тянет на место преступления, вот и Белой птице стало любопытно: как повлияла на Елену потеря лица?

Она была все такая же красивая, только немного скованная и обиженная, словно говорила: «Подумаешь, лицо! Теряли и не такое». Или у Елены Прекрасной был свой сундук, в который она иногда запускала левую руку?

Белая птица прислушалась, о чем говорит главный, которого она всегда очень уважала.

– Я все думаю про эту девочку, Еву. Такая трагедия. Может, подыщем ей какое-нибудь место? Я не знаю, архивариуса. Пусть заведует аппаратурой. Или займется страницей телеканала в соцсетях.

Елена поморщилась.

– Соцсетями занимается человек.

– Твой любовник.

– Что за ересь? Он мой двоюродный брат. И вообще, девочке будет тут неуютно с ее костылями, – неприязненно проговорила она. – Московские власти прекрасно поддерживают инвалидов, мы регулярно делаем об этом сюжеты.

Главный насмешливо вскинул брови.

– Серьезно? Ну да черт с ней. Что там с сегодняшними посиделками, никак нельзя отвертеться?

– Зайдем на пять минут, поздравим – и по домам.

Круглый стол для переговоров был заставлен бутылками со спиртным, бутербродами и нарезанными фруктами в пластиковых тарелках. Из колонок компьютера летела популярная песенка. Подвыпившие коллеги разбрелись по углам редакции, говорили, смеялись. Елена Прекрасная все пила из пластикового стаканчика, в который ей подливал молодой и веселый оператор Вадик. Ей понравилась песня, она вскочила с места и закружила по редакции. Покачивая бедрами в такт, исполнительный директор закатила глаза и эффектно расстегнула молнию длинного платья, обнаруживая бюстгальтер и утягивающие трусы, которые начинались от талии и заканчивались где-то в районе коленок. Смех и гомон коллег стих, все взгляды обратились к Елене Прекрасной. Оператор Вадик стал снимать на телефон. Елена повернулась к столу, за которым сидел Вадик.

– Иди ко мне, малыш, – прошептала она грудным голосом главному редактору Анатолию Петровичу и обратила ему навстречу колышущуюся грудь.

Анатолий Петрович проявил удивительную для своего статуса прыткость: отпрыгнул и утек за дверь, покинув вечеринку по-английски. Елена, которую тем временем снимали уже на несколько камер, бросилась за ним.

На следующий день в гости к Еве пришла Соня.

– Елену и главного уволили, – вращая глазами, сообщила она, – потому что они напились и бегали по этажам.

– Куда бегали?

– Она за ним, он от нее. Елена в одних трусах, а главный, спасаясь от нее, едва не вывалился в окно. Генерального чуть кондратий не хватил. Пьяная оргия, которая грозила закончиться самоубийством. Такой скандал! Генеральный говорит, нам аренду не продлят.

– Жестко он с ними, – вздохнула Ева.

– Так прошлый главный редактор тоже в окно вышел. Покончил жизнь самоубийством, ты не знала?

– Тоже по пьяному делу?

– Нет, тот из-за несчастной любви.

Когда Соня ушла, Ева подошла к зеркалу и долго разглядывала свое восхитительное лицо с глазами лисички и чуть квадратной челюстью, обрамленное золотыми волосам. Прыснула и начала хохотать. Крылья светящихся бабочек подрагивали, и Ева все смеялась. Ай да сундук с райскими птицами!

Ева училась жить без мамы. Доедала наваренный ею борщ, наводила порядок в своей квартирке, подметала, протирала пыль, потом долго отдыхала на мамином диванчике. Впрочем, с лицом Елены сил стало больше. Раньше Ева выходила на улицу по необходимости. Ей казалось, что таким, как она, место дома, словно вся эта переливающаяся красками и шуршащая новыми возможностями жизнь не для нее. А теперь новое лицо жгло ей щеки. Как платье, требовало, чтобы его выгуляли. Ева взяла такси и отправилась на смотровую площадку Воробьевых гор.

За перилами в обрамлении желто-красной листвы раскинулся город. Башни Москва-Сити, отливающая золотом голова колокольни Ивана Великого, Лужники. Над рекой, словно души умерших, с одного берега на другой плыли вагончики канатной дороги. Дьявольская придумка Харона. За тысячи лет паромщик вполне мог изобрести что-то новое, да и его лодка наверняка пришла в негодность. А может, это и не лодка вовсе, а дирижабль? Под ногами что-то блеснуло. Ухватившись за перила, Ева присела на корточки и подобрала с земли кольцо. Массивное, из светлого металла, с крупным голубым камнем в обрамлении мелких сияющих блесток. Взявшись за камень, Ева вытянула руку вперед и поймала в кольцо плывущее за серыми облаками солнце.

Она сжала кольцо в ладони и воровато огляделась по сторонам. Женщина, торговавшая сувенирами, стояла к ней спиной. Несколько парней со скейтами слишком далеко. В ломбарде за кольцо дадут хорошие деньги. Ева спрятала свою находку в дальний кармашек сумочки и вынула телефон, чтобы вызвать такси. Краем глаза она заметила темную фигуру. Мужчина в черном, возраста Евиного отца, дорого и стильно одетый, медленно брел по тротуару, опустив голову. Ева отвернулась от него с презрением. Такой купит себе еще десять колец, хоть на каждый палец. Ноги-руки при нем, заработает. Ева заковыляла к кромке тротуара, у которой останавливались машины такси. Но что-то ее удержало.

– Что-то потеряли? – резко обернувшись, хрипло спросила она.

Ева впилась в незнакомца взглядом, словно ожидая, что он скажет: «Да вот. Потерял свою любимую повседневную корону». Ева ответит: «Ах, корону! Корону я не видела», – и с чистой совестью уберется в ломбард.

– Кольцо.

Проклиная все на свете, Ева запустила руку в сумочку.

– Это?

Его звали Иван. У него были седые волосы, зачесанные на пробор, непроницаемое лицо и яркие глаза, как окошки среди плотных облаков, через которые видно небо. Иван так обрадовался обретению кольца, что пригласил Еву в ресторанчик неподалеку от смотровой площадки. В панорамном окне проплывали вагончики канатной дороги.

– Это кольцо с топазом и бриллиантами принадлежит моей дочери. Она погибла в прошлом году в автомобильной аварии ровно год назад. Я ношу это кольцо на мизинце – на другие пальцы не налезает, а с мизинца вот, соскользнуло, – он улыбнулся. – Вы мне очень ее напоминаете, Ева. Я не знаю, правда, почему, ведь она была кареглазой брюнеткой.

Ева сделала глоток из чашки, над которой возвышалась молочная шапка капучино.

– Мы поссорились накануне аварии. Я наговорил ей такого... – его голос сорвался, и Иван глотнул чаю из своей чашки. – Наверное, она сидит сейчас на облаке, болтает ножками в красных сандаликах со стесанными носами, и думает: вот старый осел. Проклинай теперь себя всю оставшуюся жизнь.

Ева подумала о девушке в синем пальто с кровавым пятном на груди.

– После смерти все видится не таким, как при жизни. Я сама была на волосок от смерти. Она забрала у меня кое-что. Я знаю.

Иван улыбнулся одними губами, но на его непроницаемом лице Ева прочитала мольбу.

– Что же ты знаешь?

– Она давно забыла о вашем последнем разговоре и вспоминает другое. Хорошее.

– В детстве я ей читал на ночь. «Остров сокровищ», «Дети капитана Гранта». Когда она выросла, то часто просила меня почитать вслух, неважно что. Хоть новости из интернета. Звук моего голоса ее успокаивал.

Глаза Ивана заблестели. Он поверил, что его дочь, сидя на облаке, не вспоминает об их последней ссоре. Люди легко верят в лучшее.

– До аварии у меня был любимый, а у него была жена. Он говорил, что живет с ней только ради ребенка. А оказалось, у него самая обычная семья, в которой любят друг друга, которая собирается за столом, чтобы обсудить, что произошло за день. Он говорил мне: «Ты свет моей жизни». И ни разу ко мне не пришел. Ни разу, понимаете? И даже не позвонил. Как будто я превратилась в паука, которого неприятно, противно видеть. Ведь это всего лишь нога. Даже не целиком, а часть. Чуть выше колена. Неужели без этой чертовой ноги для него все так поменялось? – Ева плакала.

На канатной дороге что-то произошло: дьявольская конструкция дала сбой, вагончики остановились. Зависли между двумя берегами реки, между небом и землей. Мастер карабкался по проводу, чтобы устранить поломку.

– Я словно зависла между тем и этим миром. То ли человек, то ли дух. Если я умерла, где моя могила? Если жива, где мое место в этой жизни? Ни любимого, ни работы, ни друзей...

После ресторана Иван довез Еву до дома.

– Я верю в знаки. Мы встретились неслучайно, – сказал он, когда «мерседес» остановился. – На днях я продал дачу дочери в Подмосковье. Деревянный дом, баня, сосны на участке, хорошая дача, но я не мог там больше находиться. Часть денег я хочу подарить тебе, чтобы ты купила хороший протез.

Ева мечтала о дорогом протезе, как водитель «киа» о «мерседесе».

– Хороший стоит от четырех миллионов рублей, – прошептала она непослушными губами.

– Мне это нужно гораздо больше, чем тебе. Поверь.

Дома Ева подошла к зеркалу. Она долго расчесывала золотые волосы, а потом часть заплела в несколько мелких косичек, как делала Маб. Взглянула на свое нежное личико, разрумянившееся после прогулки, и закричала. По этажам, клетушкам квартир разнеслось:

– Йохоу!

Через несколько минут раздался звонок. На пороге стоял ее рыжий сосед-активист с пачкой листков, соединенных скрепкой.

– Почему вы все время кричите? – строго спросил он. – Если у вас проблемы, обратитесь к психиатру. Пройдите курс лечения в специальном заведении. А тут вам не дурка, у людей дети спят.

Под его испепеляющим взглядом Ева скукожилась и помрачнела.

– Проголосуйте. Я завтра зайду и проверю. – Сосед вручил ей стопку листков и удалился.

Зачем он так с ней? Тень легла на сердце Евы и закрыла собою солнце.

Ева закрыла глаза, и перед нею явился сундук, расписанный райскими птицами. Ева запустила в сундук левую руку и увидела ее отражение в зеркальном чреве. Ей нужно лицо уверенного в себе и влиятельного человека. Кто же это? Министр, президент? Помойный кот Варфоломей! Более уверенного в себе и царственного существа Ева не знала. Стоило ей об этом подумать, как в руку сама собой легла кошачья маска.

На следующий вечер в квартире прозвенел звонок: сосед-активист явился по Евину душу.

– Подписали? – сварливо спросил он.

При виде Евы брезгливое выражение сползло с его лица. Она стояла в дверях в легком розовом халатике с запа́хом. Этот цвет подчеркивал белизну ее кожи, словно сияющей изнутри. Свет настольной лампы, горящей за спиной Евы, позволял легко различить очертания ее тела. По плечам змеями струились золотые волосы.

– Подписала, – пропела Ева низким голосом. – Бумаги на кухне. Проходите. Хотите чаю? Я только заварила.

– Спасибо, – сконфуженно сказал сосед и сделал неловкий шаг в квартиру.

Он попытался взять Еву под локоток, чтобы помочь, но она посмотрела таким взглядом, что сосед вскинул обе руки ладонями вперед в знак полной и безоговорочной капитуляции.

Он сел на табуретку, а Ева поставила на стол стеклянный чайник с янтарным чаем, внутри которого распускался цветок. Взгляд соседа скользнул по ее высокой груди, совершенно обнаженной под легким халатиком, и он покраснел, сделавшись одного цвета со своими всклокоченными волосами.

– Вы знаете, я завела ужа, – сообщила Ева. – Он живет под лестницей нашего подъезда. Я хотела его покормить и оставить блюдце с молоком на крыльце у входа в подъезд, но потом сказала себе: нет, Ева, это невозможно. Аркадий сойдет с ума.

– Почему же сразу сойдет с ума? – возмутился Аркадий – это был именно он, сварливый сосед. – Я всегда выступал в защиту животных. Так сказать, братьев наших меньших. Однажды отвез бездомную псину в приют. Две недели потом мыл голову шампунем от блох...

По телу Евы побежал озноб, и ей показалось, что волосы на макушке встали дыбом.

– Собаки ужасные существа.

– Да... Подождите, а это точно уж, а не медянка? – забеспокоился сосед.

– Ах, Аркадий, какая, в сущности, разница? – Ева ахнула, картинно округлив глаза и коснувшись ладонями щек, как девушка с плаката в стиле пин-ап. – Я же забыла о чашках! Как же пить чай без чашек?

Ломая комедию и хромая сильнее обычного, она потянулась к шкафу. Аркадий отвел взгляд, стараясь не смотреть на ее ногу. Ева пошатнулась и упала в объятия соседа, ловко пристроившись у него на коленях.

Мгновение сосед смотрел на Еву, выпучив глаза, а потом впился в ее губы поцелуем. Длинный мокрый язык проник Еве в рот, и она самозабвенно запустила в него зубы. Сосед вскрикнул.

– Я не хочу, – сказала Ева.

– Но почему? – хрипло проговорил он.

– Потому что у меня негармоничное тело, – прошипела она.

– Что за фигня?

Его рука скользнула под халатик, лаская ее грудь.

– Если ты сейчас же не отпустишь меня, я закричу так, что проснутся не только все дети этого дома, но и дети во всех домах города. И твоя жена тоже.

Сосед сорвал с Евы халат и принялся осыпать поцелуями ее плечи и грудь.

– У тебя самое гармоничное тело, какое я только видел...

Маленькая косичка за ухом Евы оплелась вокруг шеи Аркадия и стала душить. Вены на его шее вздулись, лицо налилось кровью, и сосед начал сильно кашлять. А Ева тем временем легко высвободилась из его объятий.

Опрокинув стул, сосед упал на колени и принялся неистово целовать ее протез.

– Умоляю... Останься со мной. Я люблю тебя, – бормотал он, словно в беспамятстве.

Ева посмотрела на Аркадия сверху вниз и уперлась протезом ему между ног.

– Пошел вон, собака.

Ее голос прозвучал настолько властно и убедительно, что он сник. Застыл на мгновение, а потом встал и поплелся к выходу. На его шее краснел след от Евиной косички.

– Постойте!

Ева взяла со стола бумажную стопку, которую активист оставлял ей на подпись, и зашуршала листами. Порвала один из них в клочья и бросила соседу в лицо.

– Доброй ночи, – пожелала Ева с самым невинным видом, хотя и была совершенно голая. – И передавайте поклон вашей дражайшей супруге.

Хлопнула входная дверь – сосед ушел. Ева подошла к зеркалу. Глаза, ставшие чуть длиннее, были такими зелеными, что Ева испугалась, как бы они не загорелись в темноте.

Тонкие черты лица, уголки губ капризно приподняты вверх. Над губами появились темные усики. В рыжих волосах застряли клочки разорванной бумаги для голосования.

На следующее утро Ева проснулась, потянулась, выпила молока и отправилась гулять сама по себе. Уже в дверях она обнаружила, что забыла одеться, звонко рассмеялась и вернулась в комнату.

Она шла по тротуару вдоль дороги к метро. Мимо нее проехал мальчик на велосипеде, который вывернул шею, разглядывая хромавшую девушку. Мальчик свернул за угол, но через минуту показался снова. Теперь он ехал навстречу Еве и снова уставился на ее ноги. Когда мальчик проезжал мимо в третий раз, Ева резко обернулась к нему и зашипела. Он охнул, вильнул рулем и свалился с велосипеда.

На обратном пути консьержка рассказала Еве новость, которая потрясла дом: Сосед-активист ночью пытался покончить с собой, повеситься на собственном ремне. Жена вытащила его из петли, и Аркадия увезла психиатрическая неотложка.

* * *

Темная подсобка городского ресторана была заставлена коробками. На крючках висела одежда сотрудников. В углу стояло большое пыльное зеркало с отломанным краем, возле которого на столике была рассыпана косметика – пудра, помады, карандаши. К зеркалу подошла красивая брюнетка с кошачьими зелеными глазами и волосами, уложенными в ассиметричное каре. За ухом виднелась маленькая косичка. Она поправила на своем соблазнительном теле модное перьевое платье. Не брендовое – всего лишь дешевая реплика. Дешевая ресторанная певичка. Она вздохнула и подошла к зеркалу, чтобы поправить макияж.

Дверь приоткрылась.

– Моргана, на выход. Через пять минут начинаем, – позвал ее один из музыкантов.

– Иду.

Она с отвращением посмотрела на прекрасное лицо, отраженное в пыльном зеркале, и швырнула помаду на столик.

Дверь снова приоткрылась.

– Иду, я же сказала, – прошипела она.

– Здравствуй, Моргана. – В подсобку вошла бабушка в сапогах и пальто поверх цветастого платья. Под подбородком повязан белый платок, левая ручка прижата к телу. В правой – плетеная корзинка.

– Тетушка? Вы?

Моргана проворно поставила ей стул с поломанной спинкой и смахнула с него пыль чьей-то шапкой.

– Садитесь, дорогая.

Маб уселась на стул, опустила на пол корзинку, из которой выглянула удивленная морда белого кота.

– Как добрались? Сейчас попрошу официанта приготовить чай, – Моргана посмотрела на часики на руке. – Зачем пожаловали?

– Ничего не надо, – сказала Маб. – Я проездом, девочка. Зашла на тебя посмотреть. Как ты тут, милая?

– Живу. Пою. Директор лапы распускает, но я с ним разберусь. Через две минуты мой выход, я провожу вас в зал, тетушка. Официант принесет вам покушать. Проголодались с дороги?

Моргана подскочила к стулу, намереваясь взять Маб под руку, но та вскинула ладонь, и Моргана застыла на месте.

– Может, дашь ей заглянуть в свое зеркало, девочка, чтобы снять проклятие? – взмолилась Маб. – Боюсь, все это плохо кончится. Среди всех этих лиц потеряет она свое. Совсем потеряет.

Моргана повела бровью.

– Зачем же ты тогда давала ей свой сундук с царь-птицами, тетушка?

Белый кот выпрыгнул из корзинки и принялся играть со шнурками ботинка, стоящего в углу.

– Люди не кошки. У них есть право свободной воли. Выбора. Она должна сделать свой выбор сама. Понять.

– Она и сделала, и стала ведьмой, – расхохоталась Моргана.

– Погоди еще. Посмотрим. Так что, одолжишь мне свое зеркало?

– Думаешь, если бы оно у меня было, я бы жила так? – с горечью сказала Моргана, обведя взглядом подсобку. – Певичка в привокзальном ресторане, съемная халупа на Профсоюзной, в любовниках менеджер? Зеркало у меня украли.

– Давно? – ахнула Маб.

– Да уж почти девяносто лет как.

– Где же оно?

– Никто его оттуда уже не достанет.

Глава 13. Зеркало Морганы

«Пик колдунов. Городское кафе», – гласила вывеска при входе на Седьмой этаж.

Я несмело потянул на себя стеклянную дверь – над ухом раздался мелодичный перезвон музыки ветра. У стойки на входе была официантка.

– Сожалею, мы еще закрыты, – любезно улыбнулась она.

Маленькая, едва доставала мне до плеча, одета по моде викторианской эпохи: сложная юбка, поверх кружевной рубашки – кожаный корсет, к которому почему-то был пристегнут лисий хвост.

Тонкие черты хитрого личика, черные, чуть удлиненные глаза, две тоненькие рыжие косички. Кого она мне напоминала? Взгляд скользнул по мягкому ворсу коврового покрытия, и я увидел ее преломленную тень. Четыре лапы, острые уши, хвост как помело – это была тень лисы!

– Ты оборотень? – я так удивился, что не смог сдержаться.

– А это проблема? Ты против оборотней, долбаный нацист? – ощерилась она.

Я спрятал улыбку. Захотелось ее подразнить.

– Хорошо же обходятся с клиентами в этом заведении.

Хорошенькое личико стало растерянным.

– Позовите мне менеджера.

Кража Красного цветка меня травмировала, и теперь я мстил всем женщинам, в том числе демонам и оборотням. Психология, ничего личного.

– Менеджер, Пегас, сломал ногу, и из него сделали холодец с клубникой.

– Холодец с клубникой, – тупо повторил я.

– Что? Это ресторан фьюжен. Не жалуйся на меня, – жалобно попросила она.

Я лихорадочно соображал, как попасть внутрь, и вспомнил слова Луи: хочешь выжить в Аду, проси работу.

– Я ищу работу. Раньше я помогал делать гоголь-моголь на Четвертом этаже, Луи всему меня научил.

Она обрадовалась, что таким образом удалось выпутаться из щекотливой ситуации.

– Я отведу тебя к Изольде – это исполнительный директор. А я Кицунэ, официантка. Не будь таким суровым с хрупкой девушкой, – кокетливо улыбнулась она. – Как тебя звать?

– Артем.

– Скажу, что ты мой кузен. Только не жалуйся, ладно?

– Посмотрим на твое поведение, – мне нравилось ее дразнить.

– Мы могли бы подружиться. У нас много общего. Работаем в одной сфере...

Кабинет директора находился в маленькой комнатке без окон. Повсюду бумажные папки на пружинах: в шкафу, на полках, на полу, на хлипкой этажерке, которая, казалось, вот-вот завалится под их тяжестью. За столом, который тоже был завален бумагами, сидела дама лет шестидесяти в блузке под горло, с овальной брошью и начесом на седых волосах.

– В чем дело, Кицунэ? Я же просила не беспокоить меня, когда я работаю с документами, – недовольно сказала она, не отрываясь от своих бумаг.

– Это Артем, мой кузен. Был барменом на Четвертом, ученик Луи.

Барменом?!

– Лея выскочила замуж, и я подумала, что Артем мог бы ее заменить.

Я приклеил к лицу самую обворожительную из своих улыбок. Исполнительный директор окинула меня изучающим взглядом.

– Разве он не может сам сказать? Разве у него нет языка? – она нахмурилась. – На кухне опять пропала пачка муки. Твоих рук дело, Кицунэ?

– Изольда Ивановна, как можно?

– Это приличное место, Кицунэ. Попадешься – пеняй на себя. А теперь отправляйся за стойку.

– Изольда Ивановна, мне до безумия нужна работа, – произнес я, когда официантка вышла. – Я уверен, что такая очаровательная дама, как вы, чуткая и восприимчивая, поймет меня и пойдет навстречу.

– Лея, паршивка, выскочила замуж и сбежала, а по документам числится барменом. Это в ее договоре, я не могу его нарушить.

– Рабочем?

– Рабочем. Ну ничего, далеко не убежит. – Изольда Ивановна нахмурилась. – Артем, вы такой худенький. Хочется вас накормить. Вы знаете, у нас удивительно вкусный фондан. Это такой кекс с...

– Я знаю, что такое фондан.

– Ах, Артем, я не имею права, понимаете? Не и-ме-ю! Это подсудное дело. Возьмите фондан.

Но мне во что бы то ни стало надо было остаться и продержаться, пока не найду ключ.

– Изольда... можно же без отчества? Не так формально. Вы хоть раз пробовали «Секс на пляже»? – я все больше входил в роль, хотя как его делать, представлял весьма приблизительно. – О, это восхитительный коктейль...

Изольда Ивановна рассмеялась грудным смехом.

– Артем, милый. Зачем мне ваш коктейль, у меня квартальный отчет на носу, а вы мне... Это подсудное дело, понимаете? Вы режете меня без ножа. Впрочем, есть кое-что... Что могло бы помочь...

Изольда Ивановна поправила начес.

– Вы хотите «Малибу», – понял я.

– Я хочу, чтобы вы меня поцеловали.

Я посмотрел на ее тонкие губы в вертикальных морщинках, подкрашенные алой помадой.

– В смысле? А... ну... а что там с фонданом?

– Ну какой фондан, Артем? Что вы как маленький, в самом деле...

Изольда Ивановна смотрела строго, как на провинившегося ученика.

– Так вам нужна работа или нет?

Я поскреб теневую щеку и быстро склонился к ее губам. Слегка коснувшись их, я уже хотел отпрянуть от Изольды Ивановны, но она была опытным исполнительным директором и выполнила удержание моей головы двумя руками сзади. В следующее мгновение я почувствовал ее язык у себя во рту. На ощупь ее губы оказались намного приятнее, чем на вид, и я с ужасом понял, что получаю удовольствие от поцелуя.

– Изольда Ивановна! – услышал я плаксивый шепот.

Я отпрыгнул от Изольды Ивановны, опрокинув стопку с папками, и с удивлением понял, что голос принадлежит полному парню лет пятидесяти в поварском колпаке.

– Голубчик, разве мама не научила вас стучать?

– И это после всего того, что было... после корпоратива и спиритического сеанса с полным погружением... – выговаривал повар Изольде Ивановне дрожащим от обиды голосом.

– Коллега, подождите за дверью, – потребовала Изольда Ивановна властно.

Она обращалась ко мне.

– Но я же... – начал было протестовать я.

– Выйдите отсюда! – загремел повар. – Прошу вас! И не беспокойте директора, когда она работает с документами!

– Постойте, – окликнула меня Изольда, подвигая ко мне какую-то бумагу. – Подпишите тут. Простая формальность – и можете приступать.

Я подмахнул бумажку и сам не понял, как оказался за дверью, возле которой околачивалась Кицунэ.

– Как прошло? Дала работу?

– Вроде, – ошарашенно сказал я. – У Изольды роман с поваром, да? Как его? У него есть имя?

– Нет. Его лишили имени. В прошлой жизни он отравил епископа и его гостей супом. За это повара сварили заживо. С тех пор он работает поваром в Аду. Я провожу тебя на рабочее место.

Главным украшением просторного зала ресторана «Пик колдунов» был роскошный камин, выложенный черной плиткой. На полке стояли китайские вазы, сидели фарфоровые куклы в кружевных платьях, пожелтевших от времени. Над камином висели размытые дагерротипы, изображавшие умерших людей, которые по моде викторианской эпохи сидели в креслах, в красивых одеждах, с насильно открытыми глазами. В панорамном окне во всю стену отражались огни плывущего внизу города с башнями Нового Вавилона. Из-за перины тяжелых облаков выплывало клонящееся к горизонту солнце, которое всходило на западе и садилось на востоке два раза за земной год. Вспышек на желтом небе, отмечавших приход в мир новой жизни, тут не было видно – то ли из-за солнца, то ли из-за огней большого города.

– Колдовство – это страшный грех. Почему «Пик колдунов» поместили так роскошно, на Седьмой этаж? Выше только некрещенные младенцы.

Кицунэ пожевала тоненькую косичку.

– Потому что это панорамный ресторан.

Навстречу нам попалась тощая девица, азиатка, выше меня на две головы (на земле ее наверняка приняли бы в сборную по баскетболу), тоже в платье с кожаным корсетом – видимо, такой была форма официанток. Черные волосы доходили до самых колен. Лицо девицы было совершенно бледным, брови сбриты.

– Это Мико, хостес. Артем, наш новый бармен, – представила она меня и шепнула, когда хостес прошла мимо: – Покончила с собой из-за несчастной любви. Изольда забрала ее со второго этажа и любит, как родную дочь. Она отлично гадает на Таро.

В зале ресторана никого не было, и только за столиком в углу сидела невеста, красивая, черноволосая. С фатой, закрывающей плечи, в кружевном платье, как фарфоровая кукла на каминной полке, она смотрела в окно тяжелым взглядом. Было в этой девушке что-то странное. Я все смотрел и никак не мог понять что. Но все же разглядел: согбенная фигура, руки с узлами вздувшихся вен, пигментными пятнами – это были руки старухи.

– Мертвая невеста, старуха с лицом девицы, – пояснила Кинунэ, заметив мое замешательство.

– Она его украла?

– Почему украла? Случайно забрала с собой на тот свет. Проклятие мертвой невесты наложил другой человек. Это обряд, который проводят, чтобы сглазить невесту. Очень сильный, даже смерть не может отменить его. Проклятие будет действовать и в следующей жизни. Ведет к потере красоты и смерти. Сделано на зеркале. Ровно в пять я приношу ей чай.

– Почему в пять?

– Потому что в пять часов подают чай во всех приличных домах, а это приличное место.

– Вижу, ты спец в проклятиях, – улыбнулся я.

Кицунэ сузила и без того узкие глаза.

– Будь со мной аккуратнее, я сильная ведьма.

– А про меня что скажешь? Я не могу вспомнить, кто я и откуда.

Она взяла мою руку, перевернула тыльной стороной вниз и склонилась над ладонью.

– Это из-за проклятия, которое наложила женщина по имени Любовь. От любви одни неприятности. У тебя светлая голова. Тебя вообще не должно быть в Аду.

– Что нужно, чтобы избавиться от проклятия?

Она обожгла меня быстрым взглядом.

– Тебе надо жениться.

Я посмотрел на ее рыжую головку с двумя косичками, склоненную, будто в поклоне.

– Ой ли, Кицунэ?

Мы прошли мимо столиков на красном пушистом ковре с узором и поднялись по витой лестнице с коваными перилами в углу. Кицунэ указала на стойку, над которой высились ряды нарядных бутылок, манящих, как несбывшиеся мечты. Я сглотнул набежавшую слюну.

– Есть проблема. У меня нелады с алкоголем, боюсь запятнать репутацию вашего приличного места, – я кашлянул. – В прямом смысле.

– Я помогу тебе, уберу жажду, но есть условие.

– Какое?

– Мне нужна бутылка коньяка для торта.

Я взъерошил теневые волосы.

– Целая бутылка! Ты уверена, что на торт? Ладно, валяй.

Она коснулась моего рта тонкими пальчиками и что-то прошептала, закатив глаза. Я посмотрел на бар, сверкающий, словно витрина новогоднего магазина.

Бутылки с разноцветной жидкостью показались пробирками со смертельными реактивами в лаборатории смерти. Меня затошнило. Желания выпить как не бывало.

– Спасибо, Кицунэ, ты крутая ведьма.

Она зарделась.

– Брось, это было не так сложно, ведь ты прошел вытрезвитель на Пятом, теперь у тебя иммунитет к пьянке. Впрочем, кое-что умею. Не в службу, а в дружбу. Когда будешь наливать гостям, проси их подписаться на нашу страницу в «Демонсбуке» и подпишись сам.

– Как? У меня же нет смартфона.

Она хитро прищурилась.

– Ой ли?

Я запустил руку в карман и наткнулся на что-то плоское и вожделенно прохладное. Это был смартфон, но гораздо больше, чем у курьера-доставщика. У меня снова был смартфон!

– Последняя модель. Добро пожаловать в «Пик колдунов»!

На радостях я схватил бутылку ликера, подбросил вверх и, сделав фуэте не хуже балерины Большого театра, поймал бутылку другой рукой.

– Отличный трюк, – похвалила Кицунэ. – Ты не заставишь меня краснеть. Не запятнаешь мою репутацию в качестве моего кузена.

– Почему для колдунов так важна репутация? – спросил я.

– Всегда важно именно то, чего не имеешь. Не можешь быть – надо хотя бы казаться. Запомни это, если планируешь тут выжить.

Я выживу, в этом я не сомневался. На этаже колдунов не было анубисов, а это уже полдела. Кристалла при мне не было, да, но тут я был не заключенным, а работником, мог ходить, куда вздумается. Я был уверен, что найду ключ.

На стене бара я обнаружил несколько циферблатов. Время в разных городах земли, столицах нашей планеты: Париж, Берлин, Москва, Токио, – а также время в Аду и время «Пика колдунов». Стрелки часов земных городов бежали вперед по кругу, тогда как часы Ада шли в обратную сторону и очень медленно, ведь за земной год тут проходило всего лишь двое с половиной суток. Часы этажа колдунов напоминали земные, время одной из столиц голубой планеты.

Колдуны вообще любили время, текущее, словно вино из бутылки. Персонал ресторана жил строго по часам. Ровно в двенадцать дня (или ночи, я не был уверен до конца) в зал выходила Изольда Ивановна с коробкой от принтера, доверху заполненной листами формата А4. Я подумал, что ей не по статусу и не по возрасту таскать такие тяжести, и бросился было по винтовой лестнице вниз, чтобы помочь, но окаменел на месте, не в силах пошевелиться. И тут же увидел испуганную мордашку Кицунэ, выглядывавшую из-за угла. Изольда никому не позволяла касаться коробки из-под принтера. Она разжигала камин сама и жгла в нем бумаги. Потом собирала золу специальной лопаткой с набалдашником в виде черепа в серебряное ведерко и удалялась.

К двум подходили первые гости. Мико, хостес, открывала одно из панорамных окон, и демоны влетали в него на метлах, скейтах, электросамокатах или даже своих двоих (в данном случае я имею в виду, конечно, крылья), рассаживались за столами в ожидании обеда. В бизнес-ланч входил салат из гребешков василисков либо крысиные хвостики, завернутые в рисовую бумагу, – на выбор. Котлеты из рыбы фугу со сверчками либо холодец из ноги демона с клубникой. Могильные пауки в сахаре на десерт. И домашний золотой компот на философском камне. Повар не слишком изменился с тех пор, как накормил епископа супом, и готовил из рук вон плохо. Впрочем, ажиотаж был сумасшедший, и это при том, что, как шепнула мне Кицунэ, демоны не едят вообще, а питаются человеческой энергией. Секрет крылся в приправе – чудесной золе, которой Изольда Ивановна присыпала блюда. От нее кушанья «Пика колдунов» казались божественными. Не можешь быть – надо хотя бы казаться.

Бизнес-ланч проходил с двух до четырех. В пять часов подавали чай. Чай заваривала Кицунэ, которая была в этом настоящим мастером. Чай матэ для мужской потенции, настойка гинкоум для мозгов, пуэр для бодрости. Стоит ли говорить, что в каждый заварочный чайничек добавлялась секретная приправа Изольды Ивановны? В семь гостей ждали на ужин. Это был самый модный час – столик на ужин в «Пике» бронировали за месяц. Были и выездные банкеты. В распоряжении ресторана находился летающий столик, сопровождаемый двумя официантами. Влюбленная парочка могла устроить ужин над Демонополисом или Адской пустыней на высоте полета Ангела.

В двенадцать ночи ресторан закрывался на спецобслуживание. Персонал ресторана рассаживался вокруг круглого стола, касаясь пальцами столешницы. Изольда заводила патефон и проводила спиритический сеанс. Закатив глаза так, что видны были одни белки, она вопрошала утробным голосом, вызывая на связь живых – колдунов из мира людей. Живые колдуны давали мертвым поручения, те их выполняли и получали за это красивую одежду, секрет изготовления чудесной золы, который принес невероятную популярность «Пику колдунов» и, бесспорно, что-то еще. Что? Я не мог знать наверняка. Спиритический сеанс возбуждал невероятный интерес, но меня до него не допускали, потому что я был на испытательном сроке. В финале сеанса с миром живых круглый стол левитировал. Поднимался в воздух и начинал медленно кружиться вокруг своей оси под звуки патефона.

Под утро персонал расходился: демоны отправлялись в свои летающие дома, а заблудшие души плелись на рабочие места, прибираться и отдохнуть немного перед новым рабочим днем, который начинался ровно в двенадцать.

Работа показалась мне до безумия классной и гораздо проще, чем на кухне Луи. Впрочем, в ней, как и в секретной приправе Изольды, крылся свой секрет. Мой happy hour^[3] начинался в семь. По витой лестнице с коваными перилами поднимались желающие пропустить стаканчик. Я крутил бутылки, исполняя пируэты, делал коктейли – словом, исполнял свою работу, но не мог не замечать, что с каждым новым напитком, выпитым посетителями бара, ноги мои наливались свинцовой тяжестью, а душу переполняла горечь. Я думал о том, что должен быть не здесь, делаю не то. Какой была моя жизнь, не помню, но смерть – точно истинный ад. Была и другая проблема: я не мог найти ключ. Я остался без кристалла и не мог стать невидимым, чтобы отправиться на поиски. К тому же, как только я поднялся на второй этаж, я не мог с него спуститься! Стоило приблизиться к витым перилам, как голова взрывалась пульсирующей болью, словно в правую сторону втыкали иголку, а ноги становились каменными. Я тут в тюрьме понадежнее Алькатраса... Так плохо мне было только в пустыне Ада, куда я попал после высадки из дирижабля. Куклы в пожелтевших от времени кружевных платьях безучастно смотрели на меня стеклянными глазами с каминной полки.

Кицунэ заваривала чай, утешала и объясняла, что грустные думы – беда Седьмого этажа – наказание за грех колдовства. Повар, от которого я этого совсем не ожидал, тоже поддержал меня и любезно угостил мисо-супом. Вездесущая Кицунэ шепнула, что суп отравлен. Оказалось, повар хотел поквитаться со мной за наш с Изольдой поцелуй. Я в свою очередь предложил ему сделать коктейль Б-52.

Мы крепко подружились с Кицунэ и даже придумали собственное приветствие – касаться сжатыми кулачками. Во второй день моей работы в ресторане она забежала ко мне, чтобы забрать чайник и чашки, забытые клиентом. Я протянул ей кулачок, а она захихикала и вихрем унеслась вниз по лестнице. Вскоре Кицунэ снова явилась – очень недовольная.

– Почему ты используешь наше приветствие с другой? – спросила она.

– В смысле? – не понял я.

Оказалось, что все официантки «Пика колдунов» были на одно лицо и одевались одинаково.

– Все лисы похожи. А ведь я оборотень.

– Как же мне узнавать тебя?

Тогда Кицунэ покрасила одну из своих тоненьких косичек в коричневый цвет.

Кицунэ проявляла небывалую для оборотня активность и домовитость. Она не только заваривала чай, но и пекла для меня пироги. Флиртовала со мной, обхаживала, дошла до того, что принесла альбом с семейными фотографиями. Надо заметить, довольно странными. Одна из них, например, изображала семейную чету – бабушку и дедушку Кицунэ, с одинаковыми лицами, отличавшимися только тем, что у дедушки были усы и борода, а у бабушки – химическая завивка. Бабушка стояла, дедушка сидел рядом, держа в руках голову бабушки, по викторианской моде прошедшей эпохи. Кицунэ заглядывала мне в глаза, ей хотелось, чтобы мне понравились фотографии.

Я испугался за ее маленькое сердечко.

– Понимаешь, Кицунэ, есть девушка. Ее зовут Элина. Больше я ничего не помню, знаю только, что должен вернуться к ней.

Она пожала плечами.

– Вы разминетесь во времени. Когда ты вернешься, она будет старухой, а может, и вообще умрет.

– Я не демон, не колдун, всего лишь заблудшая душа, страдающая амнезией, но точно знаю, что это очень важно для нее.

– Делать то, что важно не тебе, а другому – странно. И глупо.

– Глупо. Но это и есть настоящая любовь.

– Странные вы, люди. Я не буду тебе помогать, – твердо сказала Кицунэ и вихрем унеслась по винтовой лестнице. – Жалею, что испортила ради тебя свою роскошную косу.

Я с грустью смотрел на ее остроухую тень, проплывшую по пушистому ковру ресторанного зала.

– Не верь Кицунэ, – сказала Мико, долговязая хостес, которая как-то заглянула в бар. – Она всех обхаживает. Подкатывала даже к Пегасу, из которого сделали холодец. Хочет выйти замуж, обычное дело. Хочешь, погадаю тебе на Таро?

– Не стоит, – грустно сказал я.

Больше Кицунэ не поднималась ко мне. После ее ухода я недосчитался одной из бутылок в баре, но не сердился на нее, а только вздыхал, вспоминая ее согревающие чаи да пироги. И очень удивился, когда через несколько дней маленькая фигурка официантки снова возникла у барной стойки. Я взглянул на левую косичку. Она была коричневой.

– Изольда завязала тебе ноги узлом, чтобы ты не сбежал, как Лея, – сказала Кицунэ дрожащим голосом, скрывая уязвленное самолюбие. – Я помогу тебе, все равно тут нечем заняться.

Стрелки часов подползали к одиннадцати, ресторан был закрыт. Кицунэ раскладывала на барной стойке карты Таро. Карты складывались в узор, пестрый, словно лоскутное одеяло. Жезлы, похожие на деревья с обломанными ветвями. Епископ, благословляющий паству двумя перстами. Рука, в которой сверкает золотая монета.

– Ты ненадолго тут, и как я сразу не увидела? – с досадой вздохнула Кицунэ. – Вижу руку, опускающую короны в холщовый мешок.

– Ты права. Мне нужно найти тут ключ от следующего этажа.

Кицунэ разглядывала карты, низко склонив рыжую головку.

– Ключ – условная величина. Возникает из комплекса пережитого опыта и определения своего места по отношению к нему. Что в православной традиции называется «искуплением греха». Ключ под силу найти только тебе самому, – произнесла Кицунэ низким надтреснутым голосом.

Я смотрел на нее во все глаза.

– Кицунэ, это ты говоришь?

– Нет, конечно. Это говорит моя бабушка. Ее дух просыпается во мне, когда я гадаю на картах Таро.

– Твоя бабушка такая... умная. Где же может быть этот ключ? У кого-то из клиентов или тут, в ресторане?

– Тебе решать. Ведь ты нашел предыдущие шесть.

– Думаю, дело в головной боли, которая возникает, стоит мне подойти к лестнице. И в завязанных узлом ногах.

Я посмотрел на фарфоровых кукол на каминной полке. Кицунэ разложила карты Таро в другой расклад.

– Дело не в ногах. А в тюрьме, которая в твоей голове. Ключ от нее можешь найти только ты сам.

Я вспомнил Степана, который проходил сквозь стены, и почему-то вздрогнул всей своей теневой оболочкой.

Карты мелькали в тонких пальчиках Кицунэ. Дама в желтых одеждах с подсолнухом в руке, возле ног которой терся черный кот. Волки, черный и белый, воющие на луну, женщина с белым цветком в волосах, приручающая зверя.

– Будет препятствие.

Дело было не в ногах, но мы все же решили попробовать. На следующее утро, пока еще не набежали клиенты, а Изольда работала с документами, Кицунэ развязала мне ноги. Я потихоньку спустился по винтовой лестнице и обошел ресторан в поисках ключа. Я заглянул в каждый уголок. Все облазил, а однажды едва успел спрятаться от вездесущей Мико, с грустью вспоминая утраченный кристалл. Все безуспешно – ключа я не нашел.

После чаепития в пять часов, когда Кицунэ принесла чай мертвой невесте, явился первый клиент, трехголовый демон в красных одеждах. Я подал ему три текилы с лимоном. Рюмки одна за другой опрокинулись в три глотки. Прозрачная жидкость потекла по жилам, правая сторона головы налилась болью. На высокий барный стул уселся парень в плаще и положил на стойку свою голову. Впрочем, возможно, это была какая-то совершенно посторонняя голова. Кто знает? Своей-то у него на плечах не было. Парень похлопал голову по щеке, она покорно разомкнула бледные губы, и парень влил в них коньяк из бокала. Ноги мои отяжелели. Приходили новые клиенты. Я наполнял рюмки, бокалы, фужеры – душа моя наполнялась отчаянием. Этому не будет конца, что я здесь делаю?

Под утро, когда схлынули клиенты, я лежал лицом на барной стойке, не в силах подняться.

– Веселая ночка. Ощущение, что все эти демоны пьют прямо из моей души.

– Чуть ниже, малыш, – усмехнулась Кицунэ. – Впрочем, зависит от того, где у тебя душа.

– Не знаю, хватит ли вина внутри меня хотя бы на еще один день и одну ночь.

Кицунэ взяла меня за руку, чтобы изучить что-то на ладони, отпустила, и рука безвольно плюхнулась на барную стойку. Кицунэ покачала головой.

– Посмотри, – сказала она. – Твоя рука стала прозрачной.

Я вскинулся, поднял голову и пошевелил пальцами. Мой теневой вид определенно изменился. Скоро через эту руку можно будет смотреть, как через стекло. Закопченное, но все же. Я вспомнил прозрачные безжизненные тела, сваленные грудой, как ненужный хлам, возле печи на Третьем этаже.

– Скоро я совсем побледнею. И тогда Изольда разожжет камин моей душой.

Кицунэ кивнула.

– Они тебя доконают. Надо сматываться.

– А как же ключ?

Она пожевала коричневую косичку.

– Думаю, в твоем положении один ключ можно пропустить. На моем самокате хватит места для двоих, я подниму тебя на следующий этаж. Войдешь разок через окно, а не через дверь, как все нормальные демоны. А захочешь – можно перекантоваться у меня, отсидеться какое-то время, пока не придешь в себя.

Все это что-то безумно напоминало, но у меня не было сил рассуждать. В тот момент я готов был пойти хоть к черту на рога, лишь бы этот Ад кончился.

– Я согласен.

Ее старенький желтый самокат стоял возле панорамного окна. Первой по винтовой лестнице спустилась Кицунэ, осмотрела зал, заглянула на кухню.

– Чисто.

Она открыла створку окна и вскочила на самокат. Я обнял Кицунэ за талию сзади и встал на розовую шкурку панели босыми ногами. Кицунэ дала по газам, и мы влетели в горячий воздух Демонополиса. В Восьмиэтажке было прохладнее, чары или кондиционер? Красное солнце клонилось к горизонту, отматывая бесконечные сутки Ада, под колесом блеснула россыпь огней расчерченного квадратами города. Самокат вздрогнул под нами, как испуганный конь, и затрясся. Руль пошел в сторону. Мы описали круг и на скорости влетели в растворенное панорамное окно «Пика колдунов», повалив забытую кем-то метлу.

Я спрыгнул с самоката.

– Что случилось? Почему ты вернулась? Запутываешь следы?

Кицунэ озабоченно потрясла руль, а потом отбросила свой агрегат и внимательно посмотрела на меня. Нахмурилась, замерла и повела носом, как настоящая лиса.

– Скажи, ты подписывал что-то у Изольды?

Я нахмурился.

– Какой-то договор. Рабочий.

Она схватилась за голову и застонала.

– Это договор на продажу души! Поздравляю, теперь ты останешься тут навечно.

– Но она не имеет права! Я не давал своего согласия! Подожди... Так значит, каждый день в двенадцать часов Изольда топит камин договорами на продажу душ? А потом посыпает золой блюда, чтобы они казались невероятно вкусными? Старая ведьма...

Она схватила меня за руку и потащила вверх по витой лестнице. Что происходит с местными женщинами? Стоит им вскочить на самокат, как сразу начинают командовать. На месте местного мэра, если такой есть, я бы запретил демонам женского пола управлять самокатами. Во всяком случае, точно ограничил бы управление.

– Я пойду к ней, – решил я, когда она притащила меня в бар.

– Что это поменяет? – вскричала Кицунэ. – Ты придешь и скажешь: «Изольда Ивановна, вы обманным путем заставили меня подписать контракт на продажу души», а она такая: «Серьезно? Ну извини, забирай свою душу и проваливай. О, кстати, а как ты смог спуститься? Дай угадаю, кто-то из сотрудников развязал тебе ноги?» Так, что ли?

Я запустил пальцы в теневые волосы.

– А что, если она сожгла его? А ты подписывала такой контракт, Кицунэ?

Она вздохнула.

– Я оборотень, у оборотней нет души. Да и вообще... Я в штате.

Солнце Ада, клонившееся к горизонту, разливалось в правой стороне головы пульсирующей болью. Очередной клиент допил свое вино и спускался по винтовой лестнице. Кицунэ поставила передо мной чайник и чашку.

– Лаванда с имбирем, хорошо от мигрени. Обещаю, я что-нибудь придумаю. Не нашел ключ?

Я отрицательно покачал головой, разглядывая клиента внизу, перед которым раскланивалась Мико. Человек с зализанными волосами, в вязаном жилете под пиджаком с большими плечами. Теневого вида, как и я. Это была заблудшая душа. Человек прилетел на роликах, они-то и привлекли мое внимание. Старинные роликовые коньки на смешных колесах, которые привязывают к ботинкам.

Человек отвязал ролики от ботинок. Мико указала на лестницу, и он поднялся в бар. Я тяжело вздохнул – еще один – и допил остатки чая из чашки залпом, как водку.

Человек присел за стойку и мрачно взглянул на меня.

– Водки, да поживее.

Я с ненавистью взглянул в его открытое лицо с резкими чертами и высоким лбом и улыбнулся, потянувшись за бутылкой – на трюки, пируэты и прочие выкрутасы у меня уже не было сил.

– Подписывайтесь на нашу станицу в «Демонсбуке», – бодро отрапортовала Кицунэ.

Человек взглянул на Кицунэ с презрением и полез во внутренний карман пиджака. Он долго искал там что-то, и наконец на барную стойку легли сигареты, массивная зажигалка, роликовые коньки, на которых он прибыл, небольшое зеркало амальгамой вниз, в простой грубоватой оправе на ручке и, наконец, телефон. Но не смартфон, а телефонный аппарат, пластмассовый, с круглым диском и оборванным кабелем. Где он вообще у него там умещался?

– У меня другой провайдер.

Человек криво улыбнулся и стал засовывать свои сокровища обратно в карман пиджака.

– Симпатичное зеркало, – сказал я, опираясь о барную стойку и натирая пустой бокал.

Мне понравился этот парень.

Он опрокинул стопку и огляделся по сторонам. Кицунэ исчезла со своим чайничком, в баре никого не было.

– От этого зеркала одни беды.

– Как вас зовут?

Он обжег меня взглядом.

– Никому не говори свое имя, не то украдут. Все крадут. Рукописи, имена.

– Впервые вижу в этом ресторане заблудшую душу в качестве клиента, – заметил я. – В Демонополисе они либо работают, либо попадают в сумку курьера-доставщика.

– Я тоже работаю, – с гордостью сказал он. – Пишу для одного автора.

– Живого?

– Да пока Бог миловал.

– И как?

Парень передернул плечами.

– Серийные романы – как серийные маньяки. Убивают вдохновение. При жизни я был литератором, нет мне покоя и после смерти. Пашу, выполняю план, пятилетку за три года. – Парень взглянул на меня из-под косматых бровей. – А ты?

Я пожал плечами.

– Литературного таланта не имел, потому делаю коктейли.

– Правильный коктейль лучше неправильной книги. Повтори, друг.

Я налил ему еще, он выпил и удовлетворенно крякнул.

– Хорошая водка. В последний раз пил такую в Метрополе. Это ресторан в Москве, с фонтаном, знаешь?

Я с сомнением пожал плечами. Парень, который не хотел говорить свое имя, усмехнулся.

– Я мастер ходить по ресторанам. Мастер придумывать истории. И рассказывать их. Больше я, в сущности, ничего и не умею. Тебе понравилось мое зеркало? – Он похлопал себя по груди, там, где находился внутренний карман пиджака. – Что ж, я расскажу его историю.

– Я питал слабость к одной особе. Брюнетка с кошачьим разрезом светлых глаз и восхитительной фигурой. У нее была эксцентричная особенность: заплетать за ухом тоненькую косичку. Моргана играла со мной, как кошка, не говорила ни да, ни нет. Не отталкивала, но и слишком близко не подпускала. У нее был любовник, который сидел очень высоко. Интрижка с ней грозила крупными неприятностями, а неприятности в те времена заканчивались не мордобоем, а в известном здании на Лубянке, а то и пулей в висок. Но тем интереснее было довести дело до конца! Я условился с ее соседкой, юной особой, которая любила мои книги. Проник в комнату Морганы, пока ее не было, чтобы оставить букет роз, и увидел на столике зеркало в простой оправе. Из-за стены доносились звуки граммофона – «Рио Рита», популярный тогда мотивчик. Я смотрел в зеркало, как завороженный. Музыка из граммофона, который заводят не для тебя, завораживает, не правда ли?

Тогда в Москве был невероятный интерес к мистицизму, в моде спиритические сеансы и теория о переселении душ. Поговаривали, что Моргана ведьма. Приворожила высокопоставленного любовника при помощи зеркала, которое ведет свою историю от Короля Артура. Зеркало это якобы приносило сумасшедшую удачу в любви и делах, но лишь своему хозяину, которого само выбрало. Тот, кто его украдет, умрет. В те времена я верил лишь в проклятие цензуры, из-за которой некоторые мои романы не публиковали. Я стащил это зеркало, бес попутал. Через две недели заболел испанкой. В агонии я метался по постели и все глядел в это зеркало в простой грубоватой оправе, сжимал в слабеющей руке его холодную ручку... На похоронах шептались, что зеркало Морганы пропало. В моих вещах – а именно я был главным подозреваемым – его не нашли. Когда я поднялся на борт дирижабля, то обнаружил зеркало у себя за пазухой, и попал в Ад, в котором мне нет счастья.

Клиент пропустил еще одну рюмку и стал раскланиваться. Он спустился вниз на нетвердых ногах, стал привязывать к ботинкам свои роликовые коньки на смешных колесах, но вдруг вернулся.

– Не видели ли вы моего зеркала? – озабоченно спросил он заплетающимся языком.

Я поискал за стойкой.

– Потерял, видно, старый дурак. Впрочем, тем лучше. Ведь ничего хорошего это зеркало мне не принесло. Глупое стекло не желает меня признавать. На спиритическом сеансе в этом ресторане мне сказали, что, чтобы избавиться от проклятия, я должен кому-то передать зеркало. А ведь это приличное место.

Он взглянул из-под косматых бровей и подмигнул мне, и я вдруг понял, что он совершенно трезв.

Я смотрел, как он идет через зал, по которому сновали официантки, похожие друг на друга, как сестры-близнецы, со все нарастающей тревогой. Я отвел взгляд и вздрогнул: возле стойки, словно из-под земли, выросла Кицунэ. Она лоснилась от самодовольства, победно вскинув лапку с зеркалом в простой грубоватой оправе.

– Сюрприз! Это поможет мне вытащить тебя.

Она повертела зеркало в руке и заглянула в него. В то же мгновение Кицунэ завертелась, как веретено, и обернулась лисой, которая бежит за собственным хвостом, а потом повалилась на бок.

– Кицунэ, нет!

Я бросился к ней, но застыл как вкопанный: в правую сторону головы словно вонзили иголку. Возле Кицунэ стояла Изольда.

– Кицунэ-Кицунэ... Я же говорила тебе, что это в последний раз. Что это приличное место. Как важна репутация для нашего заведения.

Она с грустью покачала головой. Лиса у ее ног тяжело дышала, из уголка пасти текла пена. Она подняла на меня взгляд.

– От любви одни неприятности.

И ее черные блестящие глаза остановились навсегда.

Я беззвучно плакал, не в силах пошевелиться. Изольда Ивановна закинула на плечо лисью тушку и прошествовала вниз по витой лестнице с коваными перилами.

Глава 14. Курьер

Я запустил руку за пазуху. Белое перо, крестик мальчика со второго этажа на груди. Я нащупал холодную ручку и вытащил зеркало в простой грубоватой оправе. В отчаянии заглянул в него и увидел... батарею разноцветных бутылок бара позади. Я не отражался в зеркале, полагаю, как и любой человек после смерти. В то же время зеркало и не причинило мне никакого вреда. Быть может, с оборотнями работает быстрее. Люди, как и литератор, умирают не сразу. А что происходит с заблудшими душами?

Потянулись дни. Ровно в двенадцать Изольда выходила в зал с коробкой из-под принтера, переполненной договорами на продажу душ, в руках и разжигала камин. Бизнес-ланч, потом файв-о-клок, ужин, спиритический сеанс. Я делал коктейли гостям, слабея с каждым вечером, с радостью отмечая, что стал еще бледнее. Мерил шагами антресоль после их ухода – мою тюрьму, из которой теперь не было выхода. Я с тоской смотрел на одинаковых официанток в кожаных корсетах с двумя косичками, сновавших внизу. Мне стало казаться, что я слышу шаги Кицунэ, чувствую ее запах, и она вот-вот возникнет из ниоткуда возле барной стойки со своим чайником. Особенно тяжело мне было, когда стрелки круглых часов, обозначавших время «Пика колдунов», подползали к одиннадцати, часу, когда Кицунэ приносила мне чай.

Однажды в это время я услышал робкие шаги по лестнице. По стене скользнула остроухая тень. Черные удлиненные глаза, две косички, левая – коричневая. На антресоль поднялась Кицунэ! Она сделала несколько шагов, вышла на свет. Косичка, которая показалась коричневой из-за игры света и тени, была белой. Я схватил бутылку с прозрачной полки и запустил ею в официантку. Та вскрикнула, послышался полный отчаяния звон бьющейся посуды. Извергая проклятия, официантка ускакала вниз по ступенькам.

Через несколько минут ко мне поднялась Мико.

– Тебя вызывает Изольда, – скорбно сказала она.

Официантка нажаловалась, понял я.

– Она завязала мне ноги узлом, если вдруг у Изольды склероз и она этого не помнит, – отозвался я. – Так что придется ей самой тащить сюда свои кости.

Мико положила тонкую руку мне на плечо, ее впалая грудь оказалась на уровне моих глаз.

– Не убивайся так. Такое случается. Особенно после смерти. Особенно если ты попал в Ад. Тут нет друзей, нет любви, нет ничего, кроме дурацких бутылок, которые высасывают тебя изнутри.

Я шмыгнул носом. Пока всем наплевать, идет нормально, но стоит кому-то проявить сочувствие, как расклеиваешься.

– Не плачь.

– Один мой знакомый говорил, что мы не можем плакать, ведь мы умерли.

Мико вздохнула.

– Боль и отчаяние никуда не деваются. И слезы тоже.

– Я должен вернуться, – сказал я.

– Отсюда нет выхода. Да и зачем? Неужели ты считаешь, что в жизни будет по-другому?

Я без труда спустился по винтовой лестнице и вошел в кабинет старой ведьмы. Дымилась чашка кофе. Изольда сидела за столом, заваленном бумагами, в лисьей жилетке с воротником в виде пушистого хвоста. Хвост был коричневым.

– Не стоит бросаться бутылками, если произошло недоразумение, вследствие которого погибла твоя девушка. Если что, у меня есть еще одиннадцать точно таких же, – сказала она, не отрываясь от своих документов, как мне показалось, немного обиженно. – Присядь.

Я не тронулся с места.

– Ты хорошо работаешь, клиенты довольны. Хочу предложить тебе место моего заместителя, менеджера, – она кашлянула. – Оно, по счастью, у нас вакантно. А баром будет заведовать Лея. Семейная жизнь не заладилась. Она развелась и тоже решила вернуться к работе.

Изольда отложила в сторону очередной договор и посмотрела на меня.

– Что скажешь? Ты согласен?

– Кто же отказывается от таких предложений?

Я сладко улыбнулся и, как меч, выхватил из-за пазухи зеркало в простой грубоватой оправе.

Изольда вскочила, повалив стул. Сделала сальто в воздухе, как мастер кунг-фу, и оказалась сидящей под потолком, на кончике офисного шкафа, забитого бумагами. На столе дымилась недопитая чашка кофе.

– Так бы и сказал, что нет. Убери от меня эту дрянь!

– Где мой договор на продажу души, который вы обманом заставили меня подписать? – закричал я.

Она прятала глаза.

– Я его сожгла.

Я направил зеркало на нее, и Изольда закрыла глаза руками.

– Но подготовлю новый, обещаю! Он есть у меня в компьютере. Я, такой-то, далее заблудшая душа, продаю свою душу... Это стандартная форма. Правда, уйдет какое-то время. И, между прочим, дополнительные расходы, в которые ты меня вгоняешь. Бумага, свечи... Разбитую бутылку я не считаю, как-никак свои люди. Принтер опять сломался... Месяц.

Я хранил молчание, не опуская зеркала.

– Две недели! В любой компании ты должен их доработать после увольнения. Такие правила. Убери же свою игрушку, ну!

Я медленно опустил зеркало, спрятал за пазуху и повалился на стул, чувствуя смертельную усталость.

– Почему оно не действует на меня? – я едва ворочал языком.

– В это зеркало могут смотреть некоторые люди и заблудшие души. Святые. Может, ты святой?

Изольда с сомнением прищелкнула языком и сделала глоток из чашки. Она сидела за своим рабочим столом в привычной позе, ссутулившись и подслеповато щурясь, словно и не делала сальто с залетом под потолок минуту назад.

– В зеркало может заглянуть и тот, на кого навели проклятие с помощью этого зеркала. Для того, чтобы проклятие снять. Или тот, кто это проклятие навел. Ты имел дело с зеркалом в одной из прошлых жизней, это ясно. Не зря оно тебя выбрало.

– Выбрало?

– Зеркало выбирает человека, чтобы остаться у него. Или чтобы его передали новому хозяину. Как курьер.

– Курьер, – тупо повторил я.

В правую сторону головы впилась привычная иголка.

Шли дни, недели. Демон с собачьей головой в джинсовом комбинезоне, похожий на анубиса, в шорах, но без оружия, ремонтировал принтер. На седьмом этаже не существовало анубисов-надзирателей, и именно это оказалось ловушкой, в которую я попал, как глупая мышь в мышеловку. Вместо надзирателей в этой тюрьме были чары – крепче цепей, опаснее резиновых дубинок и автоматов. Невидимые глазу, неведомые для окружающих, с ними невозможно справиться. И это угнетало сильнее всего.

Карьера моя, впрочем, пошла в гору. Я занял пост менеджера, заместителя Изольды. Иголка впивалась в голову, воспоминания о Кицунэ меркли, их заслоняла кажущаяся важность моих повседневных обязанностей. Я присматривал за официантами, отвечал на жалобы гостей, заведовал закупкой – принимал прокисшее вино из заброшенных погребов, червей из могильных склепов, крысиные хвосты на развес и прочую снедь. Мой пост за барной стойкой заняла симпатичная темноволосая девушка с печальными глазами, которая могла воспламенять коктейли при помощи взгляда. А меня перевели на первый этаж. Я метался между кухней, кабинетом Изольды и гостевым залом, с тоской поглядывая за панорамное окно.

Солнце Ада клонилось к горизонту все больше, очертания бесконечных башен Нового Вавилона, переливавшиеся огнями реклам, казались четче, словно были вырезаны по трафарету. Глаза, которые стали зоркими с тех пор, как в кармане завелся смартфон демона, различили точку, отделившуюся от одной из бесконечных башен. Точка приближалась, и вскоре я увидел, что это муха величиной с хорошего коня с наездником на спине. Муха со свистом влетела в панорамное окно «Пика колдунов», опрокинув чей-то скейтборд, и с ее спины лихо соскочил светловолосый парень, одетый по моде викторианской эпохи, в гогглах на лбу. Вельзевул.

Муха с большими глазами невероятного изумрудного цвета повела хоботком, погладила друг о друга верхней парой лапок, взмыла в воздух и села на потолок, зависнув вверх тормашками. Ветер от ее крыльев сшиб пару стульев. Скатерть вздыбилась на столе, словно море, упал подсвечник – послышался звук разбивающегося стекла. Официантки бросились наводить порядок, Вельзевул же и бровью не повел. Я стоял возле камина и смотрел, как он усаживается за лучший столик возле панорамного окна.

Ко мне подбежала хостес.

– Ты видел? Ты знаешь, кто это? – прошептала она с придыханием, заламывая руки. – Он просит угостить своего демона. Что делать?

Я раздумывал, наблюдая, как к Вельзевулу подошел наш завсегдатай, парень, который нес в руках свою голову, сияющую благоговейной улыбкой, и попросил у него автограф.

– Принеси варенье, – решил я.

– Из цветов кладбищенского чертополоха?

Я кивнул и встретился взглядом с Вельзевулом. Он никак не мог отделаться от восторженного парня, который, кажется, предлагал ему свою голову. Вельзевул кивнул, подзывая меня. Внутри что-то оборвалось, но я любезно улыбнулся и направился к его столику.

– Думаю, вам стоит пройти в бар. Лея уже начала готовить ваш любимый коктейль, – сказал я парню без головы, поклонившись.

Парень отмахнулся от меня, но его голова встретила ледяной взгляд чуть суженных зеленых глаз. Она побледнела, и парень заспешил вверх по винтовой лестнице.

– Посиди со мной, составь компанию, – сказал Вельзевул чарующим голосом и кивнул на свободный стул.

Я присел, чувствуя холод под ложечкой, как перед экзаменом, и увидел совсем близко его красивое лицо, чем-то похожее на лицо Лилит. Она говорила, что они состоят в дальнем родстве, или мне только так казалось? На этом этаже вообще часто казалось. Лица кукол на каминной полке глумились и выглядели улыбающимися, и мертвая невеста с лицом старухи снова становилась юной.

– Ты не местный, хоть и хочешь таким казаться, – сказал Вельзевул. – Слишком светлый. Или это из-за пера у тебя за пазухой? – Он подмигнул.

К столику подошла официантка в кожаном корсете и поставила перед Вельзевулом тарелку с салатом – индейка и виноград, посыпанные пудрой из крыльев летучих мышей. Одна из виноградин показалась из-под листа салата и резво поползла по столу. Оказалось, это огромный таракан.

– Самое время позвать менеджера, но он уже тут, – пошутил мой визави.

– Простите, – пробормотал я. – Вам заменят блюдо.

В следующее мгновение на стол обрушился его кулак. Стол жалобно зазвенел. Посетители ресторана и официантки замерли, словно на стоп-кадре.

– Не стоит. – Он вытирал руку салфеткой. – Готовят тут так себе. Я хожу сюда из-за атмосферы.

– Понимаю, это непозволительно для ресторана такого уровня, – продолжал оправдываться я.

– Однажды мне попался таракан в тарелке ресторана со звездой Мишлен. Тараканы повсюду, даже в Аду.

– Позвольте все же заменить ваше блюдо...

Он вскинул руку в запрещающем жесте.

– Позволь мне угостить тебя.

Он достал из-за полы своего пиджака фляжку. Рубиновая струя полилась в пузатый бокал. Я вспомнил летающие дома демонов, из труб которых валил черный дым, печи на этажах Восьмиэтажки, сваленную груду ненужных полупрозрачных тел.

– Я не могу. Я на работе...

– Не бойся. Это чистый продукт, коньяк. Сто лет выдержки. Какой мужчина откажется от доброго коньяка?

Я сделал глоток и прикрыл глаза. Жар потек по моей теневой оболочке.

– Зачетный коньяк. Возможно, лучший из всех, что я пробовал.

– А что бы ты хотел поесть сейчас?

– Бигмак, – слова словно сами слетели с языка. – Но его нет в меню, – быстро добавил я.

Демон рассмеялся, откинув голову, так заразительно, что я невольно им залюбовался.

– Ты его получишь.

Вельзевул щелкнул пальцами и пошептал что-то на ухо словно выросшей из-под земли официантки. Та кивнула и исчезла в недрах коридора.

– Я давно слежу за тобой.

Вельзевул достал из внутреннего кармана смартфон, тонкий, размером с компьютер. Такой модели я еще не видел. Он нажал на кнопку, и над корпусом телефона в воздухе возникли объемные иконки мобильных приложений. Вельзевул коснулся пальцем одного из них, и над столом появился голографический экран. Я замер. На экране дымил котел в кухне Луи, суетились поварята. А я сам разбивал скорлупу и отделял желтки от белков. Он коснулся экрана, и картинка сменилась. Я увидел себя на самокате Кицунэ, парящим над Демонополисом.

– Но как?

Я затравленно озирался по сторонам в поисках камер видеонаблюдения.

– Ты не увидишь их. Они не в этом измерении. Новые технологии. Как тебе это место?

– Как будто я сдох, – мрачно сказал я. – И попал на чертову уродливую планету, испещренную кратерами, на которой заблудшие души жгут в печах.

Вельзевул пожал плечами.

– Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. С Земли эта планета выглядит как самая яркая звезда. У нее просто другая рабочая сторона.

– А теперь выясняется, что после смерти я еще и стал хомяком в телевизионном шоу, – продолжал я.

Он снова рассмеялся мелодичным смехом, и показалось, что он похож на девушку.

– После смерти, как и в жизни, шоу должно продолжаться. Ты оказался внутри игры, и прилично сделанной, заметь. Чего стоят хотя бы окна на этажах, как в земной жизни. Какая графика! Прошел уровень – получил ключ. Правила, как в любой игре.

– У меня свои правила, я их соблюдаю. Даже тут. Чтобы не сойти с ума. И не позабыть, кто я.

Вельзевул вскинул брови и сделал глоток из своего бокала.

– Ты выпустил птичку на третьем этаже. Разве это не против твоих правил?

Я сжал кулаки под столом.

– Я должен вернуться.

Он поморщился, откидываясь на своем стуле.

– Все это благородно. Бесспорно правильно, но... так скучно.

Он посмотрел на свою муху с изумрудными глазами, сидящую вверх тормашками на потолке.

– Пишут книги, ставят спектакли, вбухивают кучу денег в телевизионные шоу, и все для чего? Чтобы развлечь людей. Чтобы они забыли, в каком аду живут, хоть ненадолго. Если ты развлек человека, ты заполучил его душу. Тогда он пойдет за тобой. Даже на смерть.

Вельзевул взял меню со стола, раскрыл его и приложил нож к странице. В зеркальной поверхности ножа отразился текст.

– Можно прочесть наоборот. Это занятно, правда? Мне нужно твое зеркало. Зеркало, чьи чары не действуют на тебя. Оно развлечет меня. Хоть ненадолго. Взамен моя муха отвезет тебя в бухту Перерождения.

Моя голова работала, как на экзамене. Попасть в бухту? Без двух ключей? С другой стороны, какие шансы найти ключ на этом чертовом заколдованном этаже? И вообще, на кой шут сдалось мне это чертово зеркало? Взгляд упал на мертвую невесту, сидящую в углу. Перед глазами возникла коммунальная квартира с сундуком, дровами и связками газет в темном коридоре. «Рио Рита», летящая из патефона. Блондинка в белом платье, изогнувшаяся перед зеркалом.

– Не могу.

– Но почему?

– Она ждет меня.

– Кто?

– Белая птица. Ждет на Белом балконе верхнего этажа.

Вельзевул отбросил меню. Взгляд его вспыхнул огнем, который мгновенно угас, и он растянул губы в улыбке.

– Белой птицы больше нет. Гарпия разодрала ее на куски. На ее месте я был бы осмотрительнее и не совался сюда без вуали. Легально в Аду могут находиться только Ангелы-гиды, которые проводят экскурсию для теней. Сорокадневный посмертный тур.

Он коснулся смартфона, и на голографическом экране возникла пустыня Ада, залитая флуоресцентными водами, над которой парила Птица. Такая белоснежная, что светилась, как солнце. К Белой птице метнулась черная тень.

Я закрыл глаза. По моим щекам текли слезы.

– Ее больше нет, – услышал я его голос. – И никакого балкона нет тоже. Не веришь? Сам посмотри.

Я открыл глаза и увидел на экране 3D-план Восьмиэтажки.

– В этом здании нет никаких белых балконов. Только те, через которые ты проходишь, поднимаясь на следующий этаж.

– Я не верю тебе.

– Ты можешь верить во что угодно, но ты не выйдешь на Белый балкон. И не потому, что я такой мстительный и злой, а потому что проект этого здания не предусматривает никаких балконов, кроме тех, через которые ты поднимаешься на следующий этаж. – Вельзевул отпил из своего бокала. – Это типовой проект. Нам пришлось отменить целый этаж, этаж лжецов, включая суд и бездонную бочку, которую наполняют после смерти бюрократы, в этом чертовом доме, потому что чертов проект не предусматривал Девятого этажа, а ты говоришь о каком-то Белом балконе?

Я плакал, утирая слезы.

– Она ждет меня, – повторял я. – Я знаю. Белая птица ждет меня.

Он перегнулся через стол, и я невольно отпрянул.

– Хватит всей этой чуши про белых птиц и белые балконы, слишком много белого для этого места. Мне нужно зеркало, а тебе – попасть в бухту, – тихо сказал он своим волшебным голосом. – Решайся.

– Не могу, – со злостью ответил я. – Да и зачем оно вам? Говорят, это зеркало приносит несчастье.

Он громко расхохотался.

– Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? А ты забавный. Что ж, будь по-твоему. Удачи с медсестричкой, курьер.

Возле столика снова возникла официантка. В ее руках было блюдо, накрытое круглой металлической крышкой, которое она поставила передо мной. Стыдно сказать, но мысль о бигмаке вдруг поглотила меня так, словно важнее этого не было ничего ни в жизни, ни после нее. Позабыв о Вельзевуле, я поднял крышку. На пустом блюде лежал ключ с головкой в виде короны и какая-то бумага. Договор на продажу моей души.

Я поднял глаза и увидел напротив пустой стул, недопитый бокал коньяка на столе и удаляющуюся фигуру всадника на мухе размером с хорошего коня за панорамным окном.

Получить старый добрый бигмак невозможно теперь даже в Аду... Я взял с блюда договор. Он был порван и распался в моих руках на части. Ресторан с камином, куклами, сидящими на каминной полке, и панорамным окном с видом на плывущий внизу город демонов подернулся рябью, словно водная гладь. Картинка стала меркнуть, голова закружилась, и я лишился чувств.

Я очнулся в больничной палате, в которой в три ряда стояли железные кровати. Я посмотрел на свои руки – моя теневая оболочка порядком посветлела, когда я попал на последний этаж. Взгляд уперся в большое распахнутое окно. За окном раскинулась детская площадка, самая обычная земная площадка – шедевр компьютерной графики от Вельзевула – с горкой и песочницей. Я наверняка видел такие сотни раз при жизни. На площадке играли дети, за которыми присматривали их матери. Вели за ручку, учили ходить, бросали мяч, бежали со всех ног, стоило оступиться их малышу, самому драгоценному на свете.

В палате на железных кроватях лежали дети, совсем маленькие, не старше семи лет. У каждого были светлые волосы, светящиеся, невероятного оттенка, отливавшие золотом, но удивительным казалось даже не это. Дети спали или ворочались с боку на бок на кровати, не размыкая глаз, словно в измененном состоянии, под воздействием медикаментов, раскачивались, одна рука вытянута вперед – имитируя положение на руках у матери. Это была палата детдома. Откуда они узнали, как мать укачивает свое дитя? Дети, которых никогда не брали на руки. Увидели из большого окна, которое выходило на детскую площадку? Или это знает каждый ребенок, даже тот, который никогда не знал своей матери?

На окно опустилась тень, словно солнце скрылось за тучей. На подоконник запрыгнула большая птица с женским лицом, обнаженными грудями между перьями и длинными наманикюренными ногтями. Гарпия.

Я свернулся клубком, на этой детской кроватке мне хватало места. Из глаз текли слезы, я вспоминал Белую птицу.

Гарпия ударилась оземь и обернулась темноволосой женщиной в белом медицинском халате. Той самой, с третьего этажа, пожирательницей юных девушек, которую я выпустил, чтобы завладеть ключом. Гарпия изогнула красивую бровь, окинула палату затуманенным взглядом и вышла за дверь. Впрочем, она очень скоро вернулась, толкая перед собой тележку с батареей бутылочек со смесью для кормления. Вскоре из-за двери показалась и вторая медсестра, как две капли воды похожая на первую, так что стало не понятно, которая из них была пленницей на третьем, а какая растерзала на части мою Белую птицу.

Гарпия шла мимо железных кроватей и мурлыкала себе под нос:

Испанская песенка, в которой я понимал каждое слово.

При появлении тележки с бутылочками дети заволновались, стали раскачиваться из стороны в сторону еще сильнее. Гарпия раздавала детям бутылочки, и они жадно сосали молочную смесь. Одна девочка, лет двух, схватила гарпию за руку:

– Ты моя мама?

Гарпия выдернула руку.

– Я не твоя мама. Твоя мама умерла.

Девочка захныкала, и тогда гарпия размахнулась и дала ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы били таких маленьких детей. Двухлетние люди драгоценны априори. Даже если у них нет таких прекрасных золотых волос, как у этой девочки. Если бы такую маленькую девочку ударили наотмашь, допустим, в детском саду, воспитателя бы выгнали с работы. Родители подали бы в суд, и воспитателя посадили бы в тюрьму. Об этом бы написали во всех газетах и сняли бы телевизионное шоу. А вокруг этой золотоволосой девочки не подняли шумихи. Она никому не была нужна, хоть и была драгоценна априори. А с никому не нужным ребенком может произойти все что угодно.

Это был этаж никому не нужных детей.

Я подумал, что гарпия поднимет скандал, если обнаружит в детской кроватке взрослого мужика, но она мазнула по мне невидящим взглядом и сунула бутылочку со смесью, как другим младенцам. Халатность медицинского персонала этого сиротского заведения сыграла мне на руку.

Я с ненавистью проводил ее взглядом. Гарпия застыла возле стеклянной двери, поправляя волосы, и пытаясь поймать свое отражение.

– Полкрыла отдала бы за зеркало, – пробормотала она и вышла за дверь.

В замке повернулся ключ. Быть может, тот самый, который нужен мне? Как достать его без кристалла? В задумчивости я посмотрел на детскую бутылочку в своей руке. В голове возникла картина: я лежу в колыбели, которую качает добрая женская рука, рука моей матери. Она дает мне бутылочку, соска касается моих губ – божественное видение. Грудь обожгла жажда. Я потянулся к бутылке со смесью.

– Не пей!

Я очнулся, словно от сна. На соседней кроватке, сложив ноги по-турецки, сидел мальчик в длинной белой рубахе. Он выглядел старше и на фоне других детей казался переростком. В золотых волосах я заметил маленькую корону.

– В этой молочной смеси есть секрет, – он говорил смешным голосом, слишком высоким для такого взрослого мальчика, как будто аудиозапись в смартфоне поставили на рапид. – С каждым глотком ты становишься все меньше, пока не превратишься в младенца.

Мальчик показал свою бутылочку и спрятал под кровать. Я свесился вниз и увидел под панцирной сеткой целую батарею таких бутылочек.

– Как ты узнал об этом? – поразился я.

– Увидел во сне. Сны прекрасны, намного лучше реальности. Младенцам можно спать. Бонус последнего этажа.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Артур.

Я с тоской смотрел на бутылочку с соской. Мне хотелось выпить.

– Нельзя, – прошептал Артур. – Как только твой рост достигнет пятидесяти сантиметров, – это рост среднестатистического младенца – тебя сожгут в печи.

Словно в подтверждение его слов, дверь приоткрылась, и в палату, покачивая бедрами, вошла черноволосая гарпия с журналом подмышкой. Полюбовавшись на себя в стеклянную дверь, она извлекла из кармана халата рулетку. Гарпия измеряла рост детей и делала пометку в журнале.

– Я слишком большой для младенца, – забеспокоился я. – Что, если гарпия это поймет?

– С гарпиями – как со страусами, – прошептал Артур. – Если не хочешь, чтобы страус напал на тебя, подними руки вверх. Он решит, что ты выше него, и побоится связываться. Как только гарпия подойдет к тебе, свернись клубком, и она измерит тебя сложенного, как ее рулетка.

– И она не заметит? – поразился я.

– Как вообще можно измерять рост рулеткой? – захихикал он. – Гарпии опасны в пустыне Ада, если собьешься с тропы и выйдешь за пределы Коридора Вечности. Но когда эти птицы обращаются женщинами, они совершенно бесполезны. Думают лишь о внешности, маникюре и нарядах.

Когда стройная фигура в медицинском халате приблизилась к моей кровати, я свернулся клубком. Она склонилась надо мной, и холодный наконечник рулетки коснулся моей спины. В следующее мгновение я почувствовал ее коготь, отмеряющий длину моего сложенного тела на ленте, возле своего лба. Чудо-медсестра записала что-то в своем журнале и отошла. Рука с наманикюренными ногтями опустила занавеску, и палата погрузилась в полумрак.

– Спать, – приказала гарпия и покинула палату.

В замочной скважине повернулся ключ.

– Я должен достать ее ключ, – прошептал я. – Если гарпии такие дуры, можно попробовать. Должен быть способ.

Артур лежал на спине и смотрел в потолок. Дети раскачивались из стороны в сторону, вскинув правую руку. Темнота становилась все гуще, словно плащ злобного демона раскинулся по палате детского дома. Темнота окутывала, проникала в теневую оболочку. Душу наполнило отчаяние. Я совершенно явственно понял, что ничего тут нельзя сделать. У меня ничего не получится. Никогда. Я выбрался из Коридора Вечности, достиг Демонополиса, нашел Восьмиэтажку, добрался до Восьмого этажа. Меня клеймили, били, отбирали душу. Я достиг своей цели. И что же? Никакого Белого балкона нет, а вместо Белой птицы я нашел гарпий.

– Разве человек может существовать без Ангела-Хранителя? – прошептал я сквозь слезы.

– Проклятие этого этажа, – вздохнул Артур. – Гарпии – те еще тюремщики, анубисов нет, но здесь отбирают надежду. Человека можно унизить, бросить в тюрьму, лишить самого дорогого, но надежда, пусть самая призрачная, всегда теплится в его сердце. Отобрать надежду значит уничтожить. Они почти уничтожили меня. Я собирал ключи, как и ты. И застрял на этом этаже, с которого нет выхода. Куда вместо Белой птицы прилетают гарпии. Я потерял надежду. С моей матерью, той, у которой я должен родиться в следующей жизни, случится трагедия, и она не захочет, чтобы я родился. Мне было видение.

Артур привстал на локте, и его губ коснулась слабая улыбка.

– Но ты выберешься, я знаю. Ты должен вернуться. – Он вынул из-за пазухи холщовый мешочек, похожий на мой, но мне показалось, что в него завернут маленький человек. Мешочек благоухал, как роза.

– Отнеси это в Бухту. Тогда я смогу родиться снова.

– Но как ты узнал? Обо мне и о том, что еще не произошло? – поразился я. – Ты волшебник? Пророк?

– Всего лишь сновидец. Мой талант – видеть удивительные волшебные сны. Хочешь, я поделюсь с тобой ими? – Его глаза хитро блеснули. – Только возьми мой холщовый мешочек.

Я взял его мешочек, благоухающий, как роза, и сунул на пазуху. Артур протянул мне свою ладошку. Я взял ее, и глаза мои стали слипаться. Приятная, давно забытая усталость разлилась по теневой оболочке. Я погрузился в сон.

По оживленной улице проносились машины, дома сверкали яркими витринами. «Eat. Sleep. Style. Repeat», – выхватил мой взгляд неоновую надпись. Возле одной из витрин, в которой стояли манекены в свадебных платьях, застыла девушка. Милая, трогательная, со светлыми волосами с рыжинкой. За руку она держала маленького мальчика с медным крестиком на груди. С ним что-то не так, он не обычный ребенок. Предчувствие, тяжелое и черное, словно ночная птица, коснулось моей души. И я увидел другую картину. Девушка, та же самая, такая же светловолосая и милая, но лишенная ноги... Эта несправедливость рвала на части мое несуществующее сердце, но окружающие отчего-то не обращали на эту несправедливость никакого внимания. И на девушку не обращали внимания тоже. Хотя и имели сердца, живые и трепещущие. Словно вместе с ногой эта девушка исчезла тоже. Или умерла. В следующее мгновение девушка без ноги ударилась оземь и обратилась Белой птицей.

– Ты не погибла? – воскликнул я во сне.

– Я жду тебя, – сказала она и заплакала. – Ты так меня напугал! И я так жду тебя...

Это был ее голос. Голос Белой птицы. Серебряный, словно звенят сотни колокольчиков. Мне показалось, что я слышу запах роз, и свечи дрожат перед ликом иконы со святой.

Я проснулся с лицом, мокрым от слез. Это был лишь сон. Я трепетал всей своей теневой оболочкой. Во мне случилась перемена. Никому не заметная, но все же. Как бывает, когда просыпаешься однажды ночью, и понимаешь, что скоро весна. Я смотрел на выступ в покрашенной стене палаты детского дома и вдруг совершенно явственно понял – за ней шахта лифта. Та самая, о которой говорил Степан, в которую можно впрыгнуть и попасть в колодец с выходом из Ада. Но ведь ... надо знать свой срок. Темнота окутывала черным плащом. На душе стало тревожно. Когда он, мой срок? Как это узнать? Покрашенная стена высилась надо мной, словно башня. Как вообще проходят через кирпичную стену, даже в Аду? Нужно же какое-то средство. Как минимум специальные слова.

Я в отчаянии закрыл глаза и вспомнил.

Мы лежали на постели. Я гладил ее совершенное обнаженное тело в ссадинах. Содранные колени, синяки на запястьях и груди.

– Я не могу больше, – сказала она. – Я не вытерплю.

– Не надо больше терпеть, – сказал я. – Решено.

Она приподнялась на локте.

– А что, если не получится?

– Я войду в огонь. Я пройду сквозь стену. Но я вытащу тебя. Обещаю.

Собачья морда анубиса в милицейской фуражке кривилась презрением:

«Из-за тебя погиб человек».

Планета Ада, с высоты птичьего полета похожая на лоскутное одеяло. Крылья Белой птицы, светящиеся белизной без защитной вуали.

– А если ты не вернешься? – спрашивал я.

– Я должна вернуться.

«Из-за тебя погиб человек».

– Я не вытерплю, – слова Элины стучали в висках.

– Неужели я предал тебя? – прошептал я.

Я встал с кровати и подошел к выступу в стене. Я обещал тебе вернуться, и я возвращаюсь к тебе. Из Восьмиэтажки Ада. И какая разница, в Аду этот чертов дом или в большом городе? Преграды условны. Тем более если ты умер. Особенно если ты умер, и оставил там кого-то очень важного.

– Господи, помилуй!

Я сделал шаг, прошел сквозь кирпичную стену и оказался в шахте лифта.

Зацепился пальцами за отвесные стены и полез вверх. Я поднимался, словно по черному узкому тоннелю, карабкался, боясь сорваться. Цеплялся за железные перекладины, похожие на лестницу. Было совершенно темно, и я боялся, что сверху полетит лифт и сметет меня. В ушах раздавались щелчки, как бывает, когда лифт отсчитывает этажи. Шаг, еще шаг. Щелчок, еще щелчок. Я зацепился за выступ и выбрался наружу через круглый люк, похожий на колодец.

Я оказался на крыше. По периметру горели красные огни. Пока я поднимался по этажам, на планете Ада наступила ночь, которая продлится месяцы. Было холодно, завывал ветер. Звезд не видно, небо надо мной будто шевелилось. Я услышал злобное жужжание, похожее на пчелиное. Черное небо кишело насекомыми, похожими на тараканов с крыльями. Полчища крылатых тараканов, от которых веяло могильным холодом. «Ночная сторона Ада опасна: ночью просыпаются сильные ветры, ядовитые мухи и ужасные драконы, которые рвут на части заблудшие души», – вспомнил я слова Луи. Зобные мухи кружили надо мной, норовили ужалить. Из трубы Восьмиэтажки валил черный дым. Я понял: это очередная ловушка, придуманная демонами. Зачем я прошел сквозь стену и выбрался на крышу? Из Восьмиэтажки нет выхода, и я пойду на растопку очередной печи, которая заставляет этот чертов дом парить над городом так высоко.

А потом... Я не увидел, скорее, почувствовал его. Огромный черный сгусток в чернильной темноте ночи. Ужасный дракон. Приближался, надвигался, как буран. Как неизбежность. Это конец. Я закрыл глаза и совершенно явственно услышал внутри своей головы голос Луи, Бога кухни: «Душа идет по кругу, мой мальчик. Тебе кажется, что ты дошел до конца, а это, возможно, самое начало. Чтобы побороть этих демонов, надо справиться со своими. Заглянуть им в лицо, как в зеркало».

Наполированный до блеска столовый нож касается страницы меню, и в его зеркальной поверхности отражается текст.

– Можно прочесть наоборот. Это занятно, правда? – звенел в ушах насмешливый мелодичный голос.

Я выхватил из-за пазухи зеркало в простой грубоватой оправе, как меч. В зеркале отразился один из красных огней, горящих по периметру Восьмиэтажки, и оно вспыхнуло колдовским светом. И тогда я понял, окончательно и бесповоротно, как понимаешь, что влюблен, – это не дракон. Это дирижабль. Огромный невероятный шар. Прекрасный крылатый змей, похожий на большую пузатую рыбу с маленькими плавниками. Мне даже удалось прочитать надпись на боку – «СССР Б-52». Я направил зеркало на злобных мух, снующих вокруг, и увидел снег. С неба летел снег. И он не пах серной кислотой, как дождь в пустыне Ада. Из-за того что Восьмиэтажка поднялась слишком высоко, или из-за чего-то еще, но это был самый настоящий земной снег. Прекрасный, прохладный, невероятный! Белые хлопья, как в стеклянном шаре, который дарят на Рождество. Или в сказке.

– Сюда! – закричал я непослушными губами, размахивая руками. – Пожалуйста...

Дирижабль снижался. Он причаливал, в этом не было сомнений. Я не верил сам себе.

– Чудо, – прошептал я сквозь слезы.

Дирижабль опустился так низко, что гондола почти коснулась крыши. Упал толстый канат, потом еще и еще. Это были гайдропы, которые нужны для причаливания. Откуда я это знал, я понятия не имел! Из люка выпрыгивали люди в кожаных плащах и форменных фуражках, команда дирижабля.

– Ты откуда тут взялся, парень? Бессмертный ты, что ли? Как ты выбрался из этой задницы? – рассмеялся веселый аэронавт с ямочками на щеках и бросил мне гайдроп. – Помогай!

Аэронавты натягивали гайдропы, помогая дирижаблю причалить. Восьмиэтажку накрыло шапкой воздушного шара. Огромный купол наплывал, заслоняя собою снежное небо, и мне показалось, что вместо веселого аэронавта я вижу Луи, Бога кухни, а вместо другого, с пышными усами, – парня с синдромом Дауна в солдатской шинели не по размеру, крест которого я взял. Тут был Степан, который научил меня проходить сквозь стены, и быстроглазая девушка-лисица Кицунэ, познавшая любовь, и даже надменный блондин, который наколол меня с корнем мандрагоры, тоже почему-то оказался среди аэронавтов. А еще женщина, пожилая, со строгим лицом и изогнутыми дугой бровями, которую я так часто видел в своих видениях. Это была моя команда. Не тени, а люди. Настоящие люди, которые есть даже в Аду. Это были мои люди. Я тянул гайдроп изо всех сил, удерживая его одеревеневшими пальцами, и плакал, и смеялся.

Черная тень метнулась ко мне и вцепилась мертвой хваткой.

– Отдай мне твое зеркало, младенец, и возвращайся в кроватку!

Меня настигла гарпия. Вид у нее был престранный – она трансформировалась наполовину. Видимо, сильно спешила. Обнаженное тело, из которого местами торчали перья, словно у не до конца ощипанной курицы. На плечи накинут медицинский халат. Злобные глаза испепеляли, и в следующее мгновение в плечо мне вонзился длинный наманикюренный коготь красного цвета, точно такой же, как тот, что я доставил на кухню Луи. Я взвыл и направил на нее зеркало. Раздался визг, от которого заложило уши, а снежинки закружили в буране, взвившемся до небес. Гарпия завертелась вокруг своей оси и обратилась мертвой птицей, похожей на тех, что умирают, врезаясь в оконное стекло. Только в разы больше. Возле дохлой гарпии лежал ключ с головкой в виде короны.

– Это тебе за Белую птицу, – прошептал я, сунул ключ за пазуху и бросился к люку гондолы.

Словно во сне я поднимался на борт дирижабля. Моя Белая птица погибла, но на помощь пришел дирижабль. Он увезет меня из этого Ада. Тот же самый дирижабль, «СССР Б-52», который меня в него и привез. Это-то и было самым удивительным.

В кабине было два штурвала, похожих на корабельные, – направления и высоты. Место за штурвалом высоты занял парень с ямочками на щеках, который бросил мне гайдроп. Возле другого стоял человек с веселыми черными глазами. Не в кожаном плаще и форменной фуражке, как другие аэронавты, а в тулупе, как крестьянин. На его плече сидел сокол. Я сразу понял: это капитан, командир дирижабля.

Капитан обернулся. Сокол посмотрел на меня умными глазами.

– Заключенный? – строго спросил он.

– Нет, – быстро сказал я. – Демон. Доставщик. Потерял смартфон. И самокат. Упал на крышу.

– Хорош! Слишком красивый для доставщика, – подмигнул он. – Заключенный! Не боись. Мы в тюрьме, как и ты. Своего не бросим.

Страшная догадка кольнула иголкой.

– Скажите, а этот дирижабль идет на пристань Ада, откуда колонна направляется в Коридор Вечности? – вкрадчиво спросил я.

Капитан расхохотался.

– Идет и туда. Но разве тебе туда надо?

Сокол склонил голову и посмотрел на меня внимательным взглядом.

– Получил ты по вере своей, пострел. Погладь птицу на счастье.

На борту дирижабля не чувствовалось ядовитых испарений и гари демонских печей. И было совсем не жарко. Казалось, я нахожусь на земле, у себя дома или в кафе.

– Как будто и не умирал, – криво улыбнулся я. – Этот корабль – просто фантастика!

– Хороший аппарат, – довольно кивнул капитан. – «СССР Б-52», дирижабль полужесткого типа. Длина сто десять метров. Крейсерская скорость сто десять километров в час. Работает на солнечных батареях, ему не нужна дозаправка.

– Что в баллоне? Что поднимает дирижабль в воздух? Водород, гелий?

– Другое вещество, – улыбнулся капитан. – Особый рецепт.

Мы плыли над горами. Они лежали внизу, словно огромный серый дракон, покрытый шипами, едва различимый в темноте.

– Как называются эти горы? – спросил я у капитана.

– Горы Максвелла. Одиннадцать километров над уровнем моря, до тысячи километров в длину.

– Почему Максвелла?

– В честь парня, который их открыл. Или демона, точно не знаю.

– А вас как зовут? – спросил я.

– Харон, – поклонился он. – Правда, я ношу это имя со дня своей смерти. С тех пор, как стал капитаном этого воздушного судна, – с достоинством добавил капитан.

– Артем, – сказал я.

– И тебе тоже осталось носить это имя не так долго.

Ветер разыгрался над горами, дирижабль потряхивало. Мне показалось, внизу мерцают огни, словно кто-то разжег костры.

Один из членов команды бросил на Харона тяжелый взгляд, развернул на приборной панели бумажную карту, ветхую, казалось, она распадется на части, и вдруг закричал.

– Право до отказа! До отказа!

– Отставить, штурман! Все под контролем, друг, – тихо отозвался Харон и указал взглядом на смартфон, лежащий на приборной доске.

На дисплее была электронная карта с траекторией полета и движущейся по ней желтой стрелкой.

– Навигатор, как в такси. Идем по навигатору. Если навигатор забарахлит, идем по соколу. – Птица на его плече склонила голову набок. – Не боись, не пропадем.

Штурман с недоверием посмотрел на навигатор и угрюмо склонился над собственным прибором, похожим на старый приемник, снабженный множеством проводов.

– Фантомные боли, – тихо сказал Харон. – С ним это бывает, когда идем над горами. Эти ребята – команда дирижабля, потерпевшего крушение в тридцатые годы прошлого столетия. Экипаж получил приказ спасти полярников с дрейфующей льдины. Дирижабль шел им на помощь, был сильный туман, плохая видимость, «СССР Б-52» потерпел крушение, врезался в гору. Аэронавты шли по картам начала века, на которых просто не была обозначена та гора. Местные жители разложили костры, чтобы привлечь внимание аэронавтов, но экипаж только удивлялся огням. Та катастрофа поставила крест на дирижаблях в СССР.

Я смотрел на штурмана в кожаном плаще, потемневшего из-за пронзившей его фантомной боли. Тела давно нет, оно истлело в пожаре, охватившем гибнущий дирижабль, а боль осталась. Темнеет в заблудшей душе. Не отпускает и после смерти.

Как только горы Максвелла остались позади, на горизонте возникла полоска света. Небо просветлело, и вскоре стало желтым, как и на той стороне, за горами, но невероятно ярким, словно предрассветным, хотя солнца и не было видно. От вида этого ярко-желтого неба и на душе моей стало светло. Изменился и ландшафт планеты. Кратеров не было видно, скорее, похоже на равнину, хотя и без растительности.

– Другой мир, – выдохнул я. – Словно мы и не в Аду. Кто бы мог подумать, что эта планета может быть такой.

– Эта планета не имеет собственного света. Лишь отражает чужой. Кто знает, чей свет отражает это место?

Ветер никак не давал СССР-Б-52 причалить, но наконец нос дирижабля, похожего на большую рыбу с маленькими плавниками, уперся в причальную мачту. «СССР-Б-52» доставил меня в Бухту Перерождения. Тот же самый дирижабль, что принес меня в Ад. Это-то и было самым удивительным.

Лифт причальной мачты опускал дирижабль. Гондола коснулась земли.

– А может, останешься, друг? – спросил Харон, когда мы десантировались. – Я тебя всему обучу. Станешь настоящим аэронавтом.

Ветер развевал его черные волосы. Ветер дальних странствий, невероятных путешествий и приключений. Причаливший дирижабль медленно поворачивался вокруг причальной мачты, как флюгер. Прекрасный, словно неземное существо. Дрейфовать на таком после смерти над планетой, которая сверху похожа на лоскутное одеяло, мягкое и уютное, между Адом и Раем, по волнам моря, структура которого такова, что оно переходит в небо, стоит подняться выше. Фантомная боль на дне теневой оболочки сжалась узлом. Я покачал головой.

– Я должен вернуться.

Климат по другую сторону гор явно изменился. Стало прохладнее, ветренее, море не так пахло серой и было похоже на привычное земное море. Я окинул взглядом пустынный берег. У самой кромки моря, словно антенна, возвышалась еще одна причальная мачта, а перед ней я заметил строение в виде куба из стекла. Куб это светился желтым светом, и я понял с неотвратимостью, с которой вдруг понимаешь, как решить задачку, что все никак не давалась, – именно этот стеклянный куб и освещает все вокруг, как солнце. Именно из-за него небо выглядит таким ярко-желтым. Небо на планете, которая погрузилась в ночь. И серой пахнет меньше тоже именно из-за этого светящегося, как солнце, куба.

– Мощные лампы установлены в этом стеклянном доме, – криво улыбнулся я.

Харон взглянул на меня своими веселыми глазами.

– Это не дом, пострел. Это таможня.

Я подумал, стоит мне войти, и я вмиг ослепну. Как минимум из-за такого яркого света будут болеть глаза. Но внутри стеклянного светящегося куба мне, напротив, стало спокойно и уютно. На входе стояла рамка металлодетектора. Я прошел сквозь нее и увидел багажную ленту. На встречу мне вышла дама. Она сидела за монитором компьютера за стеклянной перегородкой и, по всей видимости, досматривала багаж. Сначала мне показалось, что не сидела, а стояла – Мико, суицидальная хостес с седьмого этажа, была высокой, но эта дама казалась самой высокой, кого я вообще видел при жизни и после смерти. В два человеческих роста, она едва не задевала потолок стеклянного куба золотым венцом, похожим на корону. В черном плаще с капюшоном, похожем на инквизиторский, дама опиралась на меч с золотой рукояткой. Бледное лицо с правильными чертами было благородным и совершенно бесстрастным.

Дама наклонилась и взяла пластиковый бокс, стоящий на полу, возле багажной ленты.

– Алкоголизм, оружие, колдовство, прелюбодеяние и другие смертные грехи? – поинтересовалась она.

Я в растерянности пожал плечами.

Дама обвела меня взглядом-рентгеном. Ушла за стеклянную перегородку и вернулась с аптекарскими весами, массивными, из чистого золота. Меч был в ее правой руке, а весы – в левой.

– Девять ключей, – сказала она.

Свет золотых весов ослепил меня, и мою теневую оболочку пронзил страх. Я явственно понял, что-то не так.

– Но их всего восемь, – пролепетал я.

– Должно быть девять, – проговорила она ледяным тоном. – Но... типовое строение, проект не предусматривает девятого этажа. Меня предупреждали. Это ничего. Ведь многие младенцы рождаются недоношенными.

Я мелко закивал и полез за пазуху. Перо Белой птицы, магическое зеркало, медный крестик на веревочке, ключ с головкой в виде короны, который я наспех засунул за пазуху после схватки с гарпией, холщовый мешочек, но не мой, а Артура... Моего мешочка с ключами не было. Я потерял его. Выронил во время драки с гарпией, когда выхватил зеркало.

В ушах звучала колыбельная, которую пела гарпия.

– У меня нет ключей, – прошептал я и заплакал. – Это ужасно...

– Это справедливо. Каждый получает то, что ему полагается.

Я схватился руками за голову, сжимая до боли. Светловолосая девушка на ступенях мерзнет на ветру, а мимо проносятся машины. Серьги с изумрудами. «Из-за тебя погиб человек». Я должен вернуться. Семь ключей Артура и еще один, от последнего этажа. Будет восемь. У меня есть восемь ключей.

– Они не мои, – проговорил я, проклиная чертову Восьмиэтажку с ее типовым проектом, мальчишку с короной в золотых волосах и вообще все на свете. – Меня попросили лишь передать их.

Я вынул из-за пазухи мешочек Артура.

Дама не заглянула в него, а лишь бесстрастно пожала плечами.

– Всего семь?

Она бросила мешочек на правую чашу золотых весов. Чаша долго оставалась в привычном положении, но наконец медленно опустилась. Дама кивнула:

– Этого хватит.

– Тогда, быть может, хватит и одного? – стал торговаться я. – У меня есть ключ. Один, зато он от последнего этажа.

– Одного мало.

И небрежно, броском опытного баскетболиста она отправила мешочек Артура в другую пластиковую коробку. Эта коробка была доверху набита холщовыми мешками, одинаковыми, и мне вдруг показалось, что это не коробка вовсе, а каталка, на которой младенцев в роддоме развозят по палатам для кормления. Бесценные туго спеленатые свертки лежат в ряд, как пирожки на противне.

Дама обернула ко мне прекрасное лицо.

– Ваши ключи?

– У меня их нет. Вы же знаете.

Бесстрастным тоном, каким выносят приговор в суде, она проговорила:

– Отойдите от металлодетектора и покиньте куб.

– Я должен вернуться! Вы понимаете, есть девушка...

Прекрасное лицо оставалось бесстрастным.

– Отойдите от металлодетектора и покиньте куб.

Дама с золотыми весами, багажная лента и стеклянный куб таможни поплыли перед глазами и смешались в единое цветовое пятно. И тут, словно во сне, я увидел, как правая чаша весов в тонкой белой руке поехала вниз, потому что на нее что-то опустилось. Я с силой стер слезы. Это была шелковая подушечка с вышитой на ней гладью райской птицей. Возле дамы в плаще инквизитора стояла бабушка в белом платке, из-под которого выглядывали волосы с проседью, заплетенные в маленькие косички.

– Маб!

Мне показалось, что это не лицо Маб, а совершенно другое – с тонкими чертами и бровями, изогнутыми дугой. Маб была такая маленькая по сравнению с этой огромной инквизиторшей и такая живая и теплая, с таким милым родным лицом, что я засмеялся сквозь слезы.

– А ведь сказала я тебе, пострел, что однажды благодаря подушечке этой твоя жизнь смерть перевесит, – засмеялась она мне в ответ. – Ты мне службу сослужил, теперь и я тебе помогу.

Инквизиторша с массивными весами в левой руке и мечом в правой сделала шаг назад, как солдат в карауле.

– Путь открыт, – сказала Маб, и лицо ее помрачнело. – Ты взял чужой крест, тебе будет непросто. И как же ты теперь без Белой птицы? Человеку нельзя без Ангела. Найди своего, он укажет путь и защитит тебя.

Глава 15. Серьги с изумрудами

Он сидел на полу, мальчик с необычными родимыми пятнами – на ладонях и левой руке, чуть выше запястья, и прижимал к груди желтого, как солнце, Пикачу, и улыбался. Медный крестик на простой веревочке выбился из-под майки. Хороший мальчик, он не доставлял Аглае Ивановне никаких проблем, только однажды убежал от нее на прогулке. Почему он пришел в этот мир таким? От кого убегал? Куда спешил?

Пришел Гамлет и притулился рядом. Марик трепал кота за оставшееся ухо.

– Киса!

Кот бил хвостом по полу, но терпел. Аглая Ивановна уже собиралась идти на кухню готовить обед, как мальчик потянул ее за халат. Показал пухлой ручкой на книжную полку и захныкал:

– Читать!

– Это тебе еще рано, милый, – рассмеялась Аглая Ивановна. – в другом шкафу есть Чуковский, Барто...

– Читать, – требовал Марик.

Круглое личико скривилось, и из глаз брызнули слезы.

– Ну ладно, – пожала плечами Аглая Ивановна и полезла на книжную полку за «Двумя капитанами».

На потертой желтой обложке отпечатался след стакана. На первой странице – дарственная надпись шариковой ручкой, сделанная Аглаей Ивановной: она подарила эту книгу сыну в тринадцатый день рождения. Это была любимая книга Артема. Он заболел ею. Читал днем, ночью с фонариком под одеялом. Она просила сына сходить в магазин – послушный мальчик выполнял ее просьбу, но потом рассказывал, что у него ломило все тело из-за того, что пришлось оторваться от этой книги. Артем часто перечитывал «Капитанов» и во взрослом возрасте.

Аглая Ивановна достала книжку, и из нее выпала фотография и конверт. В конверте было письмо. Она узнала почерк Артема.

Аглая Ивановна отдала книжку Марику и с замирающим сердцем отправилась за очками, чтобы изучить свою находку.

С фото улыбалась девушка, симпатичная, светловолосая и не знакомая Аглае Ивановне. Она развернула письмо – двойной листок, вырванный из школьной тетради – и прочитала:

«Элина!

Если ты читаешь это письмо, значит, я опять струсил и так и не решился поговорить с тобой. Извини за то, что не в электронном виде. Я старомоден, не признаю все эти контрл-альт-делит в общении с красавицами. Не то чтобы их было слишком много, но, думаю, глядя на меня, ты и сама это прекрасно понимаешь.

Люблю письма, нацарапанные дрожащей рукой на листе бумаги, в них есть жизнь. Их можно сжечь, можно хранить или даже оставить внукам. В конце концов, заворачивать пирожки, если ты не найдешь им другого применения.

Вчера у меня был выходной. Я проснулся утром, представил себе этот долгий день без тебя, оделся и приехал к твоему дому. Думаю, что не слишком тебя шокирую. За такой девушкой всегда должна ходить как минимум парочка шпиков.

Я следил за тобой, наблюдал, как ты потопталась вокруг очереди к Пушкинскому, стремясь прорваться на выставку прерафаэлитов, потом ушла. Посидела с подругой в кафе. Ты что-то рассказывала, размахивала руками, смеялась. А я смотрел на тебя через стекло и думал: „На свете существует человек, который может осветить мою жизнь одним своим появлением и изменить ее полностью“. Я понимаю, что твоя жизнь уже устроена. Да и вообще, на кой тебе сдался такой неудачник?

Я люблю тебя. Каждой клеточкой своего существа.

Если тебе неприятно, не отвечай. Мы просто сделаем вид, что ничего не было, и я снова буду твоей тенью.

Артем.

P. S.: Боже, я надеюсь, ты смогла разобрать мой почерк. Если нет, это просто катастрофа. Лучше бы я набрался смелости и поговорил с тобой. Или использовал контрл-альт-делит))».

Аглая Ивановна сняла очки и потерла переносицу. Кто такая эта Элина, и когда Артем написал ей письмо? Она повертела конверт в руках. На нем был написан адрес.

Она стояла на сцене в эффектном перьевом платье, которое облегало ее роскошное тело, черные волосы разметались по плечам, из-за уха выползала тоненькая косичка. Моргана держала микрофон, как Пиковая дама – белый цветок на одной из потертых старинных карт, которые она так любила. Латиноамериканский мотивчик «Рио Риты» окутывал привокзальный ресторан. За столиками сидели люди – отдыхали, веселились, смеялись, жевали люля и котлеты по-киевски – словно на сцене и не было Морганы. Под потолком вертелся зеркальный диско-шар, от чего по ее прекрасному лицу и по стенам ресторанчика бежали звезды и целые созвездия. Орион. Или Андромеда. Семен сделал глоток из чашечки – кофе по-восточному оказался крепким и довольно горячим. Глаза обожгли слезы. Звезды плыли по стенам, люди отдыхали, смеялись и жевали люля, котлеты по-киевски и не замечали, что на сцене богиня.

Всего, что он имел в этой жизни, Семен добился сам. Сам поступил в Горный институт. Не МГУ, конечно, но и не кулинарный техникум. После института сам прошел собеседование, ответил на все каверзные вопросы – а теперь продай мне эту ручку – и попал в отдел продаж крупной компании. Сейчас он дослужился до начальника отдела и теперь уже сам проводил собеседования. Издевался над новобранцами, придумывая идиотские вопросы. С женой Кристиной они познакомились на вечеринке. Африканской страсти у них никогда не было, но она всегда была ему другом и поддержкой во всех испытаниях. Главным испытанием их жизни, конечно, был Марик.

Когда он родился восьмимесячным, жена рыдала целыми днями, даже молоко пропало. Врачи ее накрутили, и Кристина сказала, что хочет оставить ребенка в роддоме. Семен не знал, чего хочет. В те адские дни он все вспоминал поездку в Турцию с компанией друзей, когда Кристины, а тем более этого ребенка, еще и в помине не было. Он жарился на солнце, пил виски и крутил курортный роман с блондинкой из Саратова. Семен не хотел ничего решать, он хотел в Турцию. В конце концов, он понял, что Кристина права. От ребенка надо отказываться. У них будут еще дети, первый блин комом. Мать Семена сказала: «Я предателей не растила. Отдашь сына в детдом – забудь о том, что у тебя есть мать». Ребенка оставили, а мать вильнула хвостом и уехала в Сочи к мужу. Основной удар пришелся на них с Кристиной.

Семен никогда не думал, как тяжело растить особенного ребенка в нашей стране. Медики – циничное племя, особенно старшего поколения. Эти их «он больше года не проживет», «ребенок-инвалид», «таких изолировать надо» или еще чего хуже. Косые взгляды на улицах, в театрах, на детских площадках. Он постоянно на работе, а вот Кристине приходилось несладко. Она плакала: все, не могу больше! Семен все понимал, и иногда отпускал жену погулять с подружками, развеяться. А она отпускала его. И вот однажды в баре он встретил Моргану.

Моргана была певицей. Пела в караоке. Моргана вспыхивала то синим, то желтым светом, пела заезженную до дыр эстрадную песенку, покачиваясь в такт в круге крошечной сцены. Впрочем, это была даже и не сцена вовсе. Так, одна ступенька над уровнем моря. Песенка эта Семену никогда не нравилась, когда попадал на нее в машине, сразу переключался на другую волну. А тут он заслушался, в душе вспыхнуло красочное воспоминание. Он бежит из школы домой, солнце слепит глаза, а впереди еще три дня майских выходных. Он будет гулять с ребятами во дворе, кататься на велике, пойдет на рыбалку с отцом. Три дня выходных лежали перед ним на тарелке, как спелое яблоко, сочное и почти целое, отъеден только крошечный кусочек. Семен не отличался сентиментальностью, просто у Морганы был весенний голос. Семен сказал об этом Моргане, и они начали встречаться.

Ступенька над уровнем моря Моргану не устраивала. Она нашла работу певицей в привокзальном ресторане, но и это было не то. Моргана мечтала найти продюсера и выйти на большую сцену. Ради своей мечты Моргана была готова на все. «Даже если надо переступить через себя, я переступлю», – с пафосом заявляла она. Кто ищет, тот всегда найдет. Моргана нашла продюсера. Через себя переступила, но далеко не ушла. Лежала потом на кровати носом к стенке и рыдала. Семен приносил ей чай. А что еще он мог? Не то что денег на собственный альбом, даже руку и сердце Семен не мог предложить любимой. На его руках висела семья. На левой Марик, а на правой Кристина.

Когда Семен рассказал Моргане про Марика, она не поверила.

– Ребенок с проблемами – это апогей мужского вранья, круче только слепая жена. Неужели ты считаешь меня такой дурой?

Тогда Семен приехал к Моргане с Мариком. Моргана долго с ним возилась, гладила, раскладывала свои карты и потом заявила, что встречала Марика в прошлой жизни. Семен смеялся, смотрел на Моргану с его ребенком на руках, и его душа покрывалась мурашками.

На днях Кристина преподнесла Семену настоящий сюрприз. Жена сказала, что вот уже полгода крутит роман с коллегой. А сейчас коллега уезжает по контракту на два года работать в Италию и зовет Кристину с собой. Кристина уже не в том возрасте, чтобы ломаться, а уж тем более отказываться от столь щедрого предложения. Марика Кристина оставляет Семену, потому что коллега звал ее в Италию одну. Без Марика.

После ресторана они поехали к нему. Семен занимался любовью с Морганой. У нее была талия, которую он мог обхватить двумя руками и соприкоснуться большими и указательными пальцами. Мог сжать руки до конца, чтобы выпустить ей кишки. Мог, но ласкал ее бережно, едва касаясь кончиками пальцев. В этом Семен находил особое удовольствие. Моргана тихонько стонала и извивалась, как кошка. Семену казалось, что у него между ног ночное небо, по которому чертят кометы, мигают огоньками самолеты. Проплывают звезды и целые созвездия. Орион или Андромеда.

– Выходи за меня, – сказал Семен, когда все закончилось.

– А где кольцо, где преклоненное колено? – Моргана шутливо надула губки. – Неужели я этого не заслуживаю?

– Я хотел бы сейчас подскочить и сделать что-то оригинальное. Скрутить кольцо из конфетного фантика, соорудить плащ из простыни, упасть перед тобой на колени. Очень хотел бы, но я вообще не могу встать. Мне кажется, это лучший комплимент.

Моргана счастливо рассмеялась.

– Я люблю тебя, – сказал Семен.

– Я тоже, – просто ответила она, – я согласна.

Семен попытался притянуть ее к себе, но Моргана отстранилась, высунула стройную ножку из-под одеяла и потянула носок.

– Я думаю о Марике. Он чудесный мальчик. Я очень люблю его, ты знаешь, но не смогу проводить с ним столько времени, сколько твоя жена.

– И что ты предлагаешь?

– Отправь его в Сочи, к матери. Там море, климат, полезно для здоровья. А мы будем навещать его, брать в отпуск и иногда на выходные. Ты постоянно на работе, приползаешь в ночи без задних ног. Ты и так его почти не видишь, и даже не заметишь, что что-то изменилось.

Семен не мог прожить без Марика и дня. Уходя на работу, держал сына на коленях, мечтая спрятать под пальто и контрабандой пронести в офис. По дороге домой обязательно покупал что-нибудь сладенькое, конфет или булочку. Педиатр категорически запрещала: у Марика был лишний вес, – но Семену так хотелось его побаловать! Ночью Семен приходил к кровати сына и слушал его дыхание. В этом ребенке была его душа. Нельзя жить без души, это же не смерть Кощея в яйце.

Моргана поцеловала Семена в шею, и по спине побежали мурашки, крупные, как звезды.

– Ты не должен решать сейчас. Подумай. И поймешь, что я права.

Он почувствовал ее мягкие губы на своих и подумал о ночном небе. И о том, что в его руках была богиня. Семен никогда не испытывал такого раньше, и что-то подсказывало ему, что больше никогда не испытает. Семен закрыл глаза и полетел в лишающую рассудка и наполняющую блаженной слабостью бездну чашечки кофе.

На другой день после работы он долго бродил по ночным улицам. Огни пролетающих машин, огни фонарей, огни реклам, манящие, как звезды. «Eat. Sleep. Style. Repeat» – неоновая надпись на витрине салона красоты. За ярко освещенной витриной люди смеются, делают модные стрижки, руки мастеров с ножницами порхают над головами, как птицы. Семен любил смотреть в горящие светом окна с ночной улицы. Подглядывать в чужие окна, словно смотреть фильм чужой жизни в окне на мониторе своего ноутбука. Казалось, жизнь за чужими окнами ярче, интереснее. Уж точно, легче. Семен поднял воротник пальто и пошел вниз по улице.

Медицинская академия на другой стороне, стоянка электросамокатов. В ночном небе промелькнул огонек самолета, и показалось, что чернота над головой кишит сущностями, летающими, словно драконы. Душа под пальто покрывалась льдом. И вдруг в черном небе он увидел Белую птицу. Невероятного размера, слишком большая для чайки, она соскользнула с подоконника и кружила над его головой. Повинуясь неведомому инстинкту, Семен побежал за ней. Что это за птица? Слишком крупная для чайки и такая белоснежная? Семен бежал вдоль по улице, вдруг птица взмыла ввысь и исчезла в черном небе. Он огляделся по сторонам. За деревьями блеснуло полукруглое окошко часовни. Семен сам не понял, как прошел по кладбищенской дорожке мимо старинных памятников, похожих на каменные дома – для кого те дома? Живут в них души или давно переселились куда-то? – и очутился, словно внутри желтого ночного фонаря, в тепле оплывающей свечами акварельной часовни. Он остановился у входа, глядя на икону Богородицы, черты которой напомнили ему Моргану. К раке с мощами святой тянулся тоненький ручеек прихожан – часовня вот-вот должна была закрыться.

Над ракой висела вышитая крестом икона за стеклом. Пестрое одеяние, белый платок, доброе мудрое лицо в морщинках. Святая выглядела как человек, который точно знает ответы на все вопросы. Даже на самые каверзные. В стекле, закрывавшем икону, отражались свечи, и казалось, это и не икона вовсе, а большое пылающее солнце. Расплавленный воск стек по свече. Слеза стекла по небритой щеке Семена. Марик любил бывать в этой часовне, садился на скамеечке, смотрел в лицо святой и улыбался. Семен все стоял, словно ждал чего-то, вслушиваясь в гулкую тишину пустеющего храма, на дне которой шевелился шепот прихожан. За окном послышался крик петуха.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько», – услышал Семен внутри своей головы так отчетливо, что вздрогнул всем телом.

Семен потер лоб, озираясь по сторонам, и наткнулся взглядом на стоящего неподалеку человека с веселыми черными глазами, в овчинном тулупе, на плече которого сидела дикая птица. Сокол или орел? Семен попятился назад и уперся спиной в стену, расписанную фресками. «На улице март месяц, почему он... с соколом?» – пронеслось в голове.

– Так он, это, у меня как навигатор, – сказал человек в тулупе и виновато развел руками.

Диким взглядом Семен посмотрел на сокола, потом на женщин в платках, толпящихся возле мощей. Мимо прошла служительница в фартуке, окинула придирчивым взглядом черноглазого человека в тулупе с соколом на плече.

– Шапку снимите. Мужчинам в шапке в храме нельзя, сколько повторять? – строго сказала она.

– Я говорю, сокол – птица зоркая, я бы без него и дорогу сюда не нашел, – заметил человек в тулупе, когда служительница прошествовала мимо. – Без сокола в наше время нельзя, с пути легко сбиться. Свернешь с дороги и замерзнешь насмерть, – он возвысил голос. – Я говорю, образок вам нужен?

Он сунул картонную иконку в руку остолбеневшего Семена и быстро пошел к выходу.

Вечером Семен пришел к Аглае Ивановне за Мариком. Она рассказывала, как они провели день. Марик порвал куртку, и надо купить заплатку в виде картинки. Аглая Ивановна зашьет, и куртка будет еще лучше.

– Аглая Ивановна, у вас есть водка? – спросил Семен.

Она налила ему стопку и сказала, что больше нет. Порезала сыр, достала из холодильника банку с солеными огурчиками. Марику налила чаю, положила перед ним пряник и тоже объявила, что больше у нее нет.

Семен опрокинул стопку, и по телу разлилось приятное тепло. Он смотрел на бабушку, хлопотавшую у стола, которая не могла понять его проблем. На Марика, который жевал пряник, прикрыв глаза от удовольствия. И на черное небо за окном. А в небе чертили кометы, мигали огоньки ночных самолетов и горели звезды, созвездиями раскинувшиеся в бездонной выси.

– До понедельника? – спросила Аглая Ивановна, когда они с Мариком уже стояли в дверях. – Все без изменений?

– Аглая Ивановна, тут такое дело... – начал Семен и осекся.

В кармане пальто он нащупал картонку. Это была иконка, с которой смотрела бабушка в пестром платье и белом платке. С добрым мудрым лицом. Она точно знала ответы на все вопросы, даже самые каверзные.

– Все без изменений, – ответил Семен.

Взял пухлую ручку Марика в свою и крепко сжал. Веснушки на носу у Марика тоже похожи на звезды. Чем не Орион? Или Андромеда. Тень от крыла большой птицы закрыла окно кухни, а быть может, это была и не птица вовсе, а дирижабль, которым управлял веселый черноглазый человек в тулупе с соколом на плече, что помогает не сбиться с пути.

В свой выходной Аглая Ивановна надела болоньевое пальто и мохеровый берет, положила в карман валидол, завязала в платочек на узелок серьги с изумрудами и отправилась по адресу, написанному на конверте, найденном Мариком в книге.

Это был богатый дом в Проточном переулке. Аглая Ивановна топталась перед закрытой дверью подъезда, как вдруг дверь распахнулась, и молодая женщина выкатила на улицу коляску. Аглая Ивановна придержала дверь, пропуская ее, и просочилась внутрь. Она поднялась на лифте на нужный этаж и позвонила в квартиру.

Дверь ей открыла грузная дама с короткой стрижкой, землистого цвета лицом и какими-то колючими глазами. Или Аглае Ивановне так только показалось из-за смущения? Эта дама не была похожа на худенькую блондинку с фото от слова совсем.

– Могу я видеть Элину...? – робко спросила Аглая Ивановна.

– Это я.

Аглая Ивановна откашлялась.

– Я мать Артема Соколова.

Лицо Элины осталось непроницаемым.

– Не припомню никого с таким именем.

Перебирая пальцами, Аглая Ивановна запустила руку в карман в поисках валидола и отступила к двери.

– И... как он жив-здоров? – быстро спросила Элина.

– Он умер восемь лет назад.

Они сидели за столом в стильной гостиной-студии. Аглая Ивановна пила кофе, а Элина курила одну сигарету за другой. На платочке перед ней лежали серьги с изумрудами и письмо Артема.

– Эти серьги мне подарил муж на пятилетие свадьбы, – сказала Элина. – Он был ювелиром, коллекционировал антиквариат. Эти серьги из Нарышкинского гарнитура. К ним есть еще и кольцо... Я была девчонка из рабочего поселка в Подмосковье. Моя мама стирала пакеты и сушила, прилепив к кафельной плитке над раковиной. А тут такой кавалер, солидный, с безупречными манерами, всегда при галстуке. Старше почти в два раза, зато модные рестораны, вечеринки и шопинг в Милане. Первый раз он поднял на меня руку через полгода после свадьбы. Приревновал к общему знакомому. Потом это повторилось, еще и еще. Я пожаловалась маме, а она говорит: «Терпи, это твой муж. Он теперь твоя семья. Семейная жизнь легкой не бывает». Говорит и костюм фирменный на себе поправляет, который зять подарил. А я сижу перед ней с двумя фингалами под глазами и думаю: что ж ты за тварь такая, я же твой ребенок.

Элина затушила сигарету в блюдце и взялась за другую.

– Но я терпела... Наврала мужу, что потеряла Нарышкинские серьги, а сама спрятала их в маминой квартире. Муж на удивление легко поверил. Да ему тогда и в голову не приходило, что я могу от него куда-то деться, – она улыбнулась. – Артем работал у нас водителем. Возил в основном меня. Он так и не отважился признаться мне в любви, я сама вывела его на разговор. Мне с ним было невероятно интересно. Вы знаете, я раньше никогда не думала, что можно любить мужчину не за цацки и дорогие шмотки. Просто за то, что он есть. Я писала небольшие рассказы, никому не показывала. Мне казалось, надо мной будут смеяться. А вот ему открылась. Артему очень понравилось, он заставлял меня писать еще и еще, любил сам смотреть, как я пишу. Уговорил отправить один рассказ в женский журнал, и его там опубликовали. Артем говорил, у меня талант. Я не верила, конечно. Всего лишь небольшие истории о любви, так каждый смог бы. Но я взглянула на себя его глазами, понимаете? Мама меня никогда не хвалила, муж говорил «да кому ты нужна, тебе почти тридцать лет». А тут я впервые в жизни поверила, что я не просто красивая кукла, а способна на что-то настоящее. – По щекам Элины текли слезы. – Я решила уйти от мужа к Артему, затеряться в огромном городе. Я дала ему эти серьги, чтобы он отнес их в ломбард. Денег должно было хватить, чтобы снять, а может, даже купить квартиру и жить первое время. В тот день Артем должен был заложить серьги и прийти на встречу со мной у Центрального телеграфа. Я стояла и ждала его. Конец октября, а я в туфельках, замерзла. Но не уходила. Стояла до самого вечера... Муж узнал о нашем романе. Ему стукнула домработница, которая видела нас вместе. Избил меня до полусмерти, три дня держал без еды и не выпускал из комнаты. Но дело даже не в этом... В тот день, когда Артем не пришел на встречу к Центральному телеграфу, во мне что-то сломалось. Я потеряла веру в людей, понимаете? Да и в себя тоже. Та тоненькая девочка, которая писала рассказы и дрожала на осеннем ветру в легких туфельках, умерла вместе с Артемом.

– А муж? – спросила Аглая Ивановна, утирая слезы.

– Катался на лыжах и свернул себе шею, – сказала Элина, смакуя каждое слово. – Спустя три года после той истории.

Она провела рукой по своим коротко остриженным волосам.

– А я приняла дела. Многие уговаривали меня продать его бизнес, но я сама встала во главе ювелирных салонов и могу с гордостью сказать, что преуспела.

Элина взяла со стола письмо Артема и погладила кончиками пальцев, как живое существо.

– Спасибо вам. Вы даже не представляете, что сегодня для меня сделали, – сказала Элина и поцеловала ей руку.

С заставки старенького телефона Аглаи Ивановны смотрел маленький мальчик с рыжими волосами и веснушками на вздернутом носу. Солнечный мальчик. Безотчетным движением Элина качнулась к телефону, экран погас, и на черном треснувшем дисплее она увидела отражение своего лица, словно в осколках разбитой жизни.

Поздним вечером Аглая Ивановна уселась в заказанное Элиной такси и подумала, что событий этого дня ей хватит до конца ее дней.

А на следующий день снова был ее законный выходной. Аглая Ивановна спустилась на лавочку, посидеть с женщинами.

У инициативной группы первого подъезда за эти годы случились разные события. Дуся ушла на пенсию. Анна Петровна завела кота. Дарья Тихоновна пережила ковид. Ее шестидесятилетняя невестка умерла, и ее похоронили в пакете, как мусор. А почти девяностолетняя Дарья Тихоновна выкарабкалась, выписалась из больницы. И про нее даже написали в новостях.

В подъезд попыталась незаметно прошмыгнуть Ева, но ей это не удалось.

– Евочка! – обрадовалась Аглая Ивановна. – Да какая ты хорошенькая! Замуж не вышла?

– Ты вроде хромать меньше стала, – вторила ей Дуся. – Точно, Ев.

Дарья Тихоновна покачала головой.

– Мужа тебе надо, вообще на крыльях полетишь.

Ева кивала и улыбалась доброжелательно и снисходительно. Бабушки! Главные друзья детства, теплые и уютные, пекут блинчики, которые так и таят во рту. Из обрезков ситца делают жилетки для пупсиков: пестрые квадраты с двумя дырками для кукольных ручек. Проходит время, вчерашние девочки вырастают, погружаются в собственные проблемы, а они все пристают со своими дурацкими расспросами, неуместными советами и слишком калорийными блинчиками. Бабушки сидят на своих лавочках. Чего от них ожидать? На что они годятся?

Из раскрытого окна доносились птичьи голоса, смех с улицы, и ей казалось, что в морозном воздухе звенит Весна. Элина сидела за столом у компьютера и писала рассказ. Рядом лежали серьги с изумрудами. Старинные и изящные. Совершенные, как короны. Потерянные, как вера в любовь, и вновь обретенные.

* * *

Он спал в маленькой спаленке, освещенной светом ночника. Солнечный мальчик Марик. На ладошках – родимые пятна, и еще одно на левой руке, чуть выше запястья. Тень от длинных ресниц падала на пухлые щеки, покрытые веснушками. Ресницы вздрагивали во сне. Что ему снилось? Пустыня Ада, этажи Восьмиэтажки, отсчитываемые рефреном – я должен вернуться. На тумбочке у кровати в свете ночника – все его богатства: перо Белой птицы, медный крестик на веревочке, зеркало в простой грубоватой оправе да витой ключ с головкой в виде короны.

Маб провела тонкой морщинистой рукой по рыжим волосам.

– Бедный мальчик. Счастливый мальчик.

Она взяла с тумбочки зеркало, заглянула в него и увидела полки с книгами до самого потолка, дубовый стол рабочего кабинета, за которым сидел солидный человек в элегантном костюме, с аккуратной бородкой клинышком и проседью в волосах.

Он услышал звонок в прихожей. Пока помощница открывала двери и провожала гостью в кабинет, Николай Иванович волновался, как студент, но вот она вошла, и ему едва удалось удержать лицо. Галя, та самая светловолосая, тонкая и звенящая, как музыка в ее патефоне. Галя, в которую были влюблены все мужчины их коммуналки, кто тайно, а кто явно, даже порядочный семьянин Смирнов грешил этим, награждаемый гневными взглядами дражайшей супруги. Сутулая фигура в бесформенном длинном платье, пучок из серых, каких-то блеклых волос, и лицо... Нет, это не ее лицо. Он тоже наверняка сильно изменился за эти двадцать лет, но...

Галя подошла к его столу, даже походка изменилась, Николаю показалось, что она хромает.

– Здравствуй, Коля. Какой ты стал... Вы.

Неловкая улыбка. Николай поднялся ей на встречу, поцеловал руку.

– Брось.

– Известный врач. Гомеопат, к которому стремится на прием вся Москва. А помнишь, хотел податься за Полярный круг? Полететь на дирижабле? А коммуналку нашу помнишь? А теперь собственная квартира, рабочий кабинет, принимаешь на дому.

– Сколько воды утекло с тех пор.

Он усадил Галю в кресло.

Она говорила о муже, Павле: он тяжело болен, показывала выписки, медицинские документы. Просила помощи.

Николай потер виски.

– Я не буду его лечить.

– Почему? – Галя смотрела снизу вверх, как на Господа Бога.

– Гомеопатия – это модно, но она отнюдь не всесильна. У твоего мужа рак, последняя стадия, – Он развел руками и посмотрел за окно, за которым цвела сирень.

На первом этаже дома напротив была почта.

Он закрыл папку.

– Галенька, не обессудь.

Она тихонько плакала, утирая глаза платком. Из двери здания почты за окном вышел человек в элегантном костюме и остановился возле пешеходного перехода.

– А помнишь Ленского? – вдруг спросил Николай Иванович.

Галя вздрогнула и затихла.

– Он умер от воспаления легких в ссылке. В Богом забытом поселке на Ангаре. Хороший был преподаватель, возможно, лучший в Москве. Жаль... Ведь это Пашка написал на него донос. С подачи твоего покорного слуги, – Николай Иванович горько улыбнулся. – Для предательства надо совсем чуть-чуть. Сказать лишнего. Или не сказать. Не заметить, смолчать. Я был молодой, идейный. Боялся вылететь из Академии. А то и чего похуже. Время было страшное. Но знаешь, если бы такое случилось снова, я бы пошел до конца, уехал бы в ссылку. Там тоже люди живут, и врачи нужны, даже больше, чем где бы то ни было. Уехал бы куда угодно. Да хоть бы сам черт закинул меня к себе на рога – я не предал бы больше.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла бабушка в пестром платье и белом платке, с корзинкой в руках. Гале показалась она смутно знакомой.

– А теперь прошу простить, следующий клиент... Но ты, Галя, не отчаивайся. Чудеса случаются и в наше время. Теперь я это понимаю. Главное – верить.

Маб протерла зеркало подолом платья и сунула в корзинку. Она посмотрела на спящего мальчика. Даже во сне он улыбался. Ему снилась Белая птица, под прекрасным сильным крылом которой проплывали кратеры далекой планеты, сверху похожей на лоскутное одеяло.

– Бедный мальчик. Счастливый мальчик, ты дошел до самого конца. Ты хотел вернуться, и ты вернулся. В тот же город, на ту же улицу, в тот же дом. Вернулся, но другим. И даже сейчас не жалеешь об этом. Ты никого не предал, и никто отныне не предаст тебя.

Она взяла с тумбочки витой ключ с головкой в виде короны, ключ, который мальчик прихватил из Ада, ключ от этажа никому не нужных детей, и выбросила в окно.

– У тебя впереди целая жизнь, жизнь идет вперед. У тебя будут возможности получить от нее больше, будут ключи от многих дверей. Тебе еще предстоит узнать, что такое верное средство, и что такое чудо. И сделать свой выбор.

Она поцеловала его в лоб.

– Я должна передать зеркало новому владельцу.

Глава 16. Платон

Половинка прозрачной луны висела над проводами, а потом скрылась за набежавшими облаками, как призрак.

За гардинами с масками в неоновом свете спальни на седьмом этаже Платон и Оксана. Оксана сидит за столиком у зеркала и расчесывает волосы. Платон обнимает ее сзади, глядя в зеркало поверх ее головы.

Платон: Ты все еще самая красивая женщина в этом городе.

Оксана (отбросив расческу и смеясь): Скажешь тоже.

Платон: Ты посмотрела?

Оксана (целуя его руку и прижимаясь к ней лицом): Как только видео было опубликовано. Мне очень понравилось. Благодаря твоему интервью я открыла для себя этого режиссера совсем с другой стороны. Только он так ругался матом. У тебя не будет проблем?

Платон: В интернете можно.

Оксана: На самом интересном месте вошел начальник, я так растерялась, что бросила телефон в корзину для бумаг. Так что если меня уволят – это твои проблемы.

Оксана встает и обвивается вокруг Платона.

Оксана: Придется тебе приглашать моего шефа в качестве гостя. Он, между прочим, тоже смотрит твою программу.

Оксана и Платон целуются и перемещаются на кровать.

Оксана (раскачиваясь, шепчет, как молитву): Я постоянно думаю о тебе Платон. На работе, с подругами, даже в кабинете зубного врача. А вчера на совещании поймала себя на том, что хочу достать телефон и написать тебе сообщение. Не могла утерпеть до конца.

Платон: А тебе не хотелось написать мне сообщение в кресле стоматолога? Ну знаешь, это странно...

Оксана, надув губки, пытается стукнуть его. Платон сгребает ее в охапку и закрывает рот поцелуем.

Он раздевал Оксану, развязывал пояс шелкового халатика. Глаза прикрыты, на лице сладкая мука, четки вокруг запястья. Свет люстры упал на густые чуть удлиненные волосы Платона. Они блеснули и сделались золотыми.

Белая птица тенью метнулась в темноте. Прошлой ночью был сильный ветер. Он сломал березу, растущую у детской площадки. Березы хрупкие, легко ломаются. Эта сломалась посередине. Из обломка вбок торчала ветка, нелепая и беззащитная.

Есть такой особый вид постов в социальных сетях. Философское изречение типа «Меня забыть невозможно, выбросить за борт нереально», подкрепленное картинкой – картинка обязательно, в ней вся соль! – корабль, уходящий в закат с гордым силуэтом женской фигурки. Еву такие посты всегда радовали, она их даже коллекционировала. Ведь есть же на свете люди, которые пишут такое всерьез, ставят лайки, делают перепосты. Впрочем, у Евы тоже была установка, по степени идиотизма ничем не уступающая кораблю, уходящему в закат. Ева верила, все будет хорошо. Это просто ретроградный Меркурий, високосный год, который пройдет, и все наладится. Зло будет наказано, добро восторжествует. Платон сказал: «Через год отправим Евочку в декрет». Прошел год. Ева потеряла ногу в автомобильной аварии, Платон ее бросил и решил отправить в декрет Оксану. Ева зависла между небом и землей на одной ноге, а Платон продолжает жить с Оксаной. И не ради сына. Не только ради него. Платон ласкает Оксану на супружеском ложе. Они шутят, смеются. И не вспоминают о Еве. Как будто она умерла. Или ее и не было вовсе? Почему так? Кто виноват? В любом ДТП есть виновный. Егор выехал на встречную полосу через две сплошные и поплатился – погиб на месте. А кто ответит за Евину поломанную судьбу? Ева вспомнила золото, блеснувшее в волосах Платона в свете лампы, и поняла, кто водит ее по кругам ада своих чертовых четок. Это Платон украл ее лицо. И должен ответить за это.

Ева запустила в сундук с лицами левую, увидела в зеркале свою правую руку и достала лицо Платона. Несколько мгновений она смотрела на него с бьющимся сердцем. Еве показалось, что голова Платона лежит у нее на коленях и достаточно протянуть руку, чтобы погладить его по волосам. Она коснулась лица губами. Оно было ледяным, как у покойника.

Утром, едва открыв глаза, Ева почувствовала веселое возбуждение, словно сегодня день ее рождения. Она подошла к зеркалу. Уплывающий взгляд необычайно ярких глаз, заостренные черты лица, прекрасные золотые волосы. Ева была красива, но это восхитительное лицо все же не было ее собственным. Она сжала губы и ударила себя ладонями по лицу. Еще и еще. Несуществующая пятка горела огнем. Ева дошла до окна, дернула ручку и распахнула. С подоконника упала картонная иконка святой, которую ей дали в часовне, давно, в прошлой жизни. Лицо саднило. Ева подставила его ледяному ветру, глядя на верхушки кленов.

– В одну реку не войдешь дважды, – шелестел ветер голосом Маб. – Трудно вернуть то, что утрачено.

– Что же мне делать? – прошептала Ева.

– Даже если у тебя больше нет своего лица, важно оставаться собой.

Окна всемирной паутины, как окна многоквартирного дома. В них подглядывают, открывают, закрывают. В эти окна заходят без приглашения, как воры. Буквы складываются в слова, строки бегут, как занавески на ветру. Закрывают истинные чувства. Маскируют, но так неловко, неумело, как это делают непрофессиональные актеры. Опытный зритель сразу поймет, в чем подвох.

Ева открыла интернет и забила в строке поиска: «женщины на протезах». Еве казалось, она одна такая в целом мире, девушка без левой ноги. Ни с кем раньше такого не случалось. Одна со своей бедой. Оказалось, женщин на протезах сумасшедшее количество! Они работали, путешествовали, встречались с друзьями, выходили замуж, рожали детей и даже катались на коньках. Одна девушка занималась вейкбордом. У нее тоже не было второго колена, но она даже не хромала. Другая была психологом и работала с особенными детьми. У третьей – подписчиков, как у звезды. Она рассказывала о своей жизни как об увлекательной штуке. Девушки на протезах из интернета фотографировались в коротких юбках и обтягивающих платьях. Некоторые даже носили каблуки, а Ева считала, что теперь они для нее табу. Демонстрировали протез как модный аксессуар и называли себя женщинами-киборгами. Ева открыла окно в мир.

Она зашла на свою покрытую пылью страничку в социальной сети. Последний пост был написан за несколько дней до аварии. Фото высокого берега над рекой, изъеденного ласточкиными гнездами. Это в пансионате, где они были вместе с Платоном. Несколько мгновений Ева сидела с бьющимся сердцем, глядя на отражение своего восхитительного лица в оконном стекле. Потерла подушечками пальцев, словно перебирая воображаемые четки, и открыла окно нового поста, словно шагнула в пропасть: «Привет! Я Ева, и я потеряла левую ногу...» Она рассказала свою историю, про аварию, про тридцать девять дней. Про то, что она жива. Она есть. Хоть и без ноги, все же Ева. Ева получила в три раза больше лайков, чем обычно было под ее постами. На нее обрушился шквал комментариев. Люди поддерживали, сочувствовали, восхищались ее смелостью. Она шагнула в пропасть, но не упала, а полетела. Еве казалось, мир только и ждет, чтобы дать ей затрещину, а он обнял ее в ответ.

Ева стала рассказывать о своей жизни на просторах интернета. Блог набирал популярность, число подписчиков росло. Соня отвезла Еву в студию профессионального фотографа. Ева набралась смелости и сделала фото в красивом платье, показала протез, как настоящая девушка-киборг. После фотосессии она кликала в окошки новых фото. Никогда еще Ева не выглядела такой уверенной в себе, молодой и бесшабашной, что ли. Был в этом ее образе неуловимый шарм, как у человека, который бросил мяч, не глядя, и попал в корзину. У нее появилась харизма. Косметическая компания, которая недавно появилась на рынке, заключила с Евой рекламный контракт. Ева заработала первые деньги в интернете. Ее особенность стала главным козырем. И все благодаря харизме. Ева провела по своим прекрасным светлым волосам с рыжинкой и поняла: а ведь это харизма Платона. Как он без нее? Да так же, как и с ней. От потери харизмы не умирают.

Двери зеркального лифта сомкнулись за спиной, отсекая его от безумия, царившего в коридоре. Платон нажал кнопку. В зеркале, окне в мир наоборот, отразилось его лицо за спиной девушки напротив, редактора Жени, блондинки в белой майке с принтом. Черные буквы на спине. В детстве Платона были диафильмы. Такие пленки, смотанные в катушки, хранящиеся в круглых пластмассовых коробочках. К диафильмам прилагался проектор. Вечером был праздник. Мама доставала белую простынь, прикалывала булавками к обоям на стене, надевала шаль и бабушкины очки. Дети выключали свет и рассаживались на полу. На экране появлялся кадр – картинка из сказки с подписью внизу. Черные буквы на белой стене. Мама читала. Меняла картинки. Иногда кто-то из детей вскакивал со своего места, становясь между лучом проектора и экраном и разрушая волшебство. Впрочем, может, и не разрушая, а наоборот. Ведь на спине у него пестрела картинка сказки, чернели буквы. Сказка и волшебство обретали новую форму.

Платон смотрел на черные буквы на спине Жени, отраженные в зеркале лифта. Смотрел и смотрел. Залип, катая бусину четок между большим и указательным пальцами.

– Платон, по поводу кастинга на новый проект... – обратилась к нему Женя.

Она поменяла позу, разрушая волшебство.

Женя начала говорить. Взгляд Платона невольно скользнул вниз. Женя была без бюстгальтера. Это легально? В смысле, существует же дресс-код. Это не офис пенсионного фонда, но все-таки. А если бы министр явился на заседание правительства без бюстгальтера? Что не так с этой Женей? Что за день открытых дверей? Платон в недоумении отвел взгляд.

– Платон? – Женя выжидающе смотрела на него. – Так, что ты думаешь?

Платон понял, что не слышал ни единого слова из того, что она сказала.

– Я думаю... мне нужен кофе. Чтобы включиться в работу. Голова не варит и болит правая рука.

Женя вздернула бровь и рассмеялась. Поняла все, стерва.

– Хорошая штучка, когда болит ручка. Есть-спать можно – работать нет, – кокетливо сказала Женя.

И Платону отчего-то почудилось, что меж ее белокурых локонов мелькнула косичка.

– Смотри мне в глаза.

Во взгляде Жени читалось торжество, как у гладиатора, который только что порвал льва на две части. Толпа беснуется от счастья, дети в первых рядах Колизея падают в обморок. Несерьезно.

Двери лифта открылись, Женя вышла. Платон с тоской посмотрел ей вслед. Теперь будет болтать, что он пялился ей на грудь. Присочинит еще чего-нибудь. Это классика жанра. И сплетня готова. По каналу вовсю уже гуляла одна байка. Будто Платон пришел в школу, куда его вызвала учительница сына, и через двадцать минут занялся с ней любовью прямо в классе, под гербариями и таблицей твердых и мягких звуков. Бред сумасшедшего. Во всяком случае, не совсем так.

Как только запись закончилась, он спустился в студию. Платону нравилась обстановка на съемочной площадке. Камеры. Строка суфлера, бегущая над собственным отражением, как заклинание. Кабели, змеями вьющиеся по полу и потолку. Свет, который создавал особый мир. Иллюзию непринужденного разговора. Иллюзию чудо-девушки ведущей, красивой и интеллектуальной, хотя вопросы ей подсказывал редактор из наушника в ее ушке с длинной причудливой сережкой. Иллюзию ее воспитанной и приятной собеседницы, которая за десять минут до эфира довела до слез молоденькую девочку-администратора. Но все это не важно. Все это осталось за кадром удивительного мира иллюзии, созданного им, Платоном. Это его магия. Вселенная, где Платон царь и бог. Не хватало только длинной седой бороды, но Платон как-то обходился. Он был молодым богом в своей студии.

– У вас все прекрасно, как всегда, – он молитвенно сложил ладони и склонил голову, обращаясь к известной актрисе элегантного возраста, – а тебе, Юля, надо переписать финальную подводку. Ты сказала: «Этим утром». Программа пойдет в два часа дня. Это ошибка.

– Все зависит от того, когда человек встает, – прошипела Юля, подставляя под кисть гримерши лицо, белое, словно посмертная маска.

Платон знал, что под толстым слоем грима у Юли ошметки кожи после пилинга. Но это знал только он. В кадре ничего не было заметно.

Не удостоив Юлю ответом, Платон заглянул за спину оператора посмотреть, как выставлен план, и вышел из студии.

Они с Юлей переспали однажды. После общей тусовки он как джентльмен подвез ее до дома. Она пригласила подняться, он согласился на автопилоте. И что было делать? Не кофе же пить, в конце концов? Юля бы этого не поняла. С некоторых пор общение для всех стало равняться сексу. Встретиться, чтобы обсудить последние новости или поговорить по душам и разойтись, теперь моветон. Платон всего лишь следовал этикету. Юля рассчитывала на большее. Стала названивать, назначать время и место, как будто он ее собака. Тогда Платон достал из рукава главный козырь: он женатый человек с маленьким ребенком на руках. Юля отстала, но теперь шипела на него, как змея. То ли из-за ущемленного самолюбия, то ли от недотраха.

Платон любил женщин. Они открывали вход в портал, который начинался наслаждением, а заканчивался вдохновением. Идеи приходили к нему через нижнюю чакру. Именно там хранился ключ от его успеха. Чтобы творить, Платону нужен был секс. Чтобы заниматься сексом, Платону нужно было вдохновение. Заколдованный круг. Как его четки. Платон любил женщин. Но Оксану он любил больше. Платон влюбился, как только увидел ее. С первой секунды. И с первой секунды знал, что у них будут дети. Все остальное – мелочи жизни, закидоны эго, метания в поисках вдохновения. Все это важно. Все это есть. И есть Оксана, отдельно от всего остального. Утром он просыпался раньше и вглядывался в ее лицо: по-детски припухшие губы, тень от ресниц, волосы, разметавшиеся по подушке, – и умирал. А потом шел налево, чтобы доказать, что вполне может обойтись и без нее.

Платон взял кофе из автомата и сел за свой стол к компьютеру. Решил в перерыве основной работы режиссера федерального канала почитать комментарии под последним выпуском своего шоу в интернете. Он открыл поисковик и замер. На запястье не было четок. Оставил в студии, забыл дома, потерял? Дурной знак.

Послышался стук, и из-за двери высунулась голова его нового ассистента Лики. Это была молоденькая девочка со светлыми волосами с рыжинкой, которая бо́льшую часть рабочего дня торчала в своем телефоне и имела манеру пропадать именно в тот момент, когда она особенно нужна. Лика держала в руках пищащего рыжего котенка с круглыми глазами.

– Смотри, кого я нашла у входа в здание, – просияла она.

Приблизилась решительно и посадила котенка на стол Платона. Куцый хвостик лег на клавиатуру.

– Лика, ты молодец, что постучала... Но, я думаю, не стоит... Какое, ты говоришь, у тебя образование?

– Я решила взять его домой, сегодня поеду к ветеринару сделать все прививки, – выпалила Лика. – Смотри, какой он идиотинка.

Платон посмотрел на Лику, ее руки с обгрызенными ногтями, как у ребенка, и вздохнул. Взял котенка на руки и почесал за ушком.

Лика кровожадно посмотрела на его пальцы.

– Я подумала, может... – она замялась, – ты меня подбросишь до ветеринарки? А потом могли бы заехать ко мне. У меня вино в холодильнике, свечи, кофемашина, капсулы, стиральная машинка. Я укомплектована полностью.

– И стиральная машинка? – Платон наклонился к котенку, пряча улыбку. – А эротическое белье?

Лика шмыгнула носом.

– Есть.

– Какого цвета?

– Никакого. Я вообще без белья, – выпалила она.

– Заманчиво, но нет.

Лика поджала губы и посмотрела на котенка.

– А вы прикольно смотритесь вместе. Нежное на фоне грубого.

Платон улыбнулся.

Согревшись в его ладонях, котенок замурчал. Рыжий несчастный котенок. Платон смотрел невидящим взглядом в монитор, на котором уже открылось окно нового выпуска его шоу, и почувствовал боль под лопаткой.

Платон прочитал комментарии к последнему выпуску, и волосы зашевелились на его голове. Он вернулся к интервью и нашел нужный момент.

– ...Это была аллегория. Художественный образ, – говорил театральный режиссер о своем новом фильме.

– И надо быть ментальным инвалидом, чтобы этого не понимать, – соглашался с ним Платон.

Платон нажал на паузу и прочитал комментарий:

«Здравствуйте! Меня зовут Люда. Несколько лет назад попала в аварию, и теперь я человек с ограниченными возможностями. Я очень люблю вашу программу, не пропускаю ни одного выпуска, но больше не буду ее смотреть. Никогда. Из-за неуважения, с которым вы относитесь к особенным людям. Так нельзя. Мы такие же, как остальные. У нас тоже есть чувства, мы не заслужили этого».

Дальше шла серия гневных комментов. Люди сочувствовали Люде и сливали Платона. Взывали к его совести. Пугали Роскомнадзором. Посылали матом. Под его выпусками никогда не было такого горячего обсуждения. Платон попытался оправдаться. Это всего лишь фигура речи. Он имел в виду совсем другое. Извинялся перед Людой – бесполезно. Его не слышали. Переворачивали его слова с ног на голову.

У следующего выпуска его шоу было вдвое меньше просмотров, и они продолжали падать. Ниже плинтуса.

Ведущая Юля, укутанная в пеньюар, сидела перед зеркалом гримерки, освещенной светом лампочек по периметру. Гримерша Наташа проводила по ее личику спонжем. В комнату вошла Лика с пластиковым стаканчиком.

– Юля, ваш кофе.

Лика поставила стаканчик перед Юлей и уселась на стул в дальнем углу, за гладильной доской.

Наташа взяла со стола тени и обратилась к Юле:

– Какое сегодня будет платье?

– Лиловое.

– Платон сказал лиловый не надевать. Он тебя старит.

Юля вспыхнула.

– В смысле?

– Не знаю, – невинно улыбнулась Наташа. – Он режиссер. Да и вообще, ему как мужчине виднее.

– Как мужчине? – Юля картинно рассмеялась, запрокинув голову. – Да у этого Платона у самого... Того!

– Что?

– Кукушка не вылетает!

Глаза Наташи вспыхнули любопытством.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

– Подтверждаю, – отозвалась из-за гладильной доски Лика. – Он ко мне под юбку лез. Какое у тебя белье, какой размер груди. Чуть не изнасиловал! А когда я его к себе домой пригласила, отказался. Хотя у меня кофемашина, капсулы, свечи. Я укомплектована полностью.

– Бедный Платон, – вздохнула гримерша. – Я всегда знала, что он плохо кончит.

Харизма, если она у вас есть, – как внутренний орган. Вторая почка. Лишились ее – жить будете, если соблюдать правила: не есть жирного, не пить алкоголь. Жить можно, но хочется удавиться.

За окном летел снег. Снежинки таяли, едва коснувшись грязной земли. Платон стоял у окна в кухне и смотрел вниз. В колодце двора в поисках места для парковки кружила машина. С седьмого этажа она казалась игрушечной. Платону почудилось, что на дне двора он видит серые камни и кратеры потухших вулканов, освещаемые желтыми вспышками. Платон уперся взглядом в дом напротив. Машинально отсчитал два этажа и нашел два серых окна. В них не горел свет. Ему показалось, что где-то кричит петух. Платон поймал в стекле свое отражение: вместо своего лица он увидел череп с пустыми глазницами. В груди заболело. Он уперся в стекло лбом. Бездна манила Платона. Закружилась голова, и он стукнул кулаком в картонную коробку, обмотанную желтой лентой, которую давно следовало выбросить, да все не доходили руки. Взять коробку, открыть дверь, отнести коробку к мусоропроводу, закрыть дверь. Все просто. Невозможно. Тоска...

Оксана с Володей уехала к матери, они поссорились вчера. Платон наговорил каких-то диких вещей. Стало легче, но ненадолго.

На столе, похожем на разворошенную постель, стояла бутылка виски, стаканы, несколько тарелок с нарезкой: сыр, красная рыба, лимон. Виктор, парень с работы, перебирал струны гитары.

– Кто гитару разрядил? Владимир баловался?

Платон смотрел на снег, летящий за стеклом.

– Снег и тот валит, – сказал он. – Надо валить. Уезжать из этого чертового города.

– Отписываются подписчики в интернете. С кем не бывает? Зачем писсимиздить?

– Дело не в этом. Просыпаешься, варишь кофе, едешь на работу. Зачем? Для чего? Все на автопилоте. Делаешь программы. Изо дня в день одни и те же чертовы программы. У нас рутинная работа, ты замечал?

– Ситуацию немного разрядила та девка-эксперт, которая вчера хлопнулась в обморок в прямом эфире, но, в целом, да. Рутинная работа... Главное, только туфли ее мелькнули, и такой грохот. Мне это ночью потом приснилось.

– Мне иногда кажется, что я нахожусь внутри компьютерной игры, смысл которой меня уничтожить. Кто ее разработчик? – задумчиво сказал Платон.

На чемпионате мира по футболу, когда Дзюба готовился пробить пенальти, оператор укрупнился на его лицо. Оно было такое дикое и веселое, как будто Дзюба уже забил. Он пробил и действительно попал. Потому что был на кураже. Был уверен в себе. Знал, что победит.

– Нет куража, – сказал Платон.

Он сел за стол, плеснул виски в стакан и выпил до дна.

– Все началось с того, что я потерял четки.

Дисплей мобильного вспыхнул. Виктору пришло сообщение.

– Мы, твои коллеги, не бросим тебя в творческом кризисе. На канале болтают всякое, – Виктор опустил взгляд, – но я не верю. Поэтому пригласил присоединиться к нашему мальчишнику зачетную курочку.

Через несколько минут в квартиру поднялась рыжая Лика с обгрызенными ногтями. Зачетной курочкой оказалась именно она.

Виктор исчез, как только явилась Лика. Платон так нагрузился виски, что не помнил, как они оказались в спальне, на кровати. За гардинами с черными и белыми масками. Маски деформировались в складках, перетекали друг в друга. Он целовал ее мягкие губы, гладил рыжие волосы. Открыл глаза и отшатнулся. Бездна закружилась перед глазами квадратом колодца двора. В груди заболело. Перед ним сидела Ева.

Платон: Ева, это ты?

Лика: О чем ты?

Платон (путано): Это ты похитила мой кураж, вслед за четками, правда? Ты дарила мне вдохновение. Ты само вдохновение, Ева. Когда я снимал новый выпуск, думал, понравилось бы это Еве? Вставлял вопросы, которые могли бы напомнить тебе о нас. Я работал для тебя.

Лика (испуганно): Я не Ева. Приди в себя.

Платон (переходя на крик): Я хотел тебя. Нам хорошо было в постели. Но я понял, что люблю другую женщину. Я понял это после аварии. Я не пришел к тебе, я последняя тварь. Но это мой выбор!

Лика: Если бы я знала, что ты такой псих, не пилила бы сюда из Бутово. Импотент!

Лика уходит из комнаты.

Платон бросается к окну и распахивает его. Забирается на подоконник, цепляется за гардину. Гардина с черными и белыми масками с треском обрывается.

В спальню, выстуженную ледяным ветром, ворвалась Оксана и бросилась к стоящему на подоконнике мужу. Чутьем волчицы Оксана поняла, Платон уже не здесь. Он принял решение.

Крик разрезал черное небо:

– Ты ни в чем не виноват!

Платон стоял спиной. Балансировал на краю, готовый сделать шаг в бездну. Замер. Посмотрел через плечо. Оксана протянула к нему руки. Мгновение он колебался. Сошел с окна и упал в ее объятия.

Белая птица слетела с подоконника и взмыла в черное небо. О ней не забыли. Ее имя еще помнят. А если о тебе помнят, значит, ты существуешь. Белая птица обрела точку опоры.

В своем блоге Ева написала пост о девушке в синем пальто с кровавым пятном на груди, у которой было все – семья, достаток, зимний сад на последнем этаже элитного дома, но важным оказалось только дерево с ленточками, которые она повязала для любимого. Ева сказала, что познакомилась с этой девушкой в больнице, и она выжила. Люди не любят тех, кто разговаривает с призраками. В ЛС к Еве постучались трое парней. Каждый утверждал, что девушка в синем пальто – его возлюбленная. Правда, у подруги первого парня не было синего пальто. Муж любовницы второго недавно избил его, и он сам лежал в больнице. А возлюбленная третьего наставила ему рога с новым парнем, с которым сейчас отдыхала на Мальдивах. Может, и девушка в синем пальто отдыхает где-нибудь, подставив ласковому солнцу свои прекрасные белые крылья? Среди подписчиков Евы не было брата ее мужа. Такое случается. Но Ева обещала девушке в синем пальто и выполнила обещание. Когда обретешь точку опоры, выполнять обещание намного проще. Ей было жаль, что этот пост не прочитал ее возлюбленный и так и не узнал о дереве, на котором она повязала для него ленточки.

Это было несколько лет назад. Тот Новый год Ева встречала одна. И вот, пересмотрев все программы по телевизору, выпив бутылку шампанского и наплакавшись вволю, она уже собиралась спать, как вдруг раздался звонок в дверь. На пороге стоял Дед Мороз в шубе, с бородой и мешком подарков. Под бородой оказался Платон, который отправил жену с сыном спать и явился к Еве. Жить с любовником по соседству не всегда плохо. Он остался до утра. Они жгли свечи, целовались и говорили, говорили... И не могли наговориться. В небе расцветали диковинные цветы салюта. В жизни Евы было много Новых годов. Веселых, нарядных, необычных, но она до сих пор вспоминала именно тот.

Ева запустила левую руку в сундук с царь-птицами и нашла лицо Оксаны. Уголки губ у него были опущены, как у маски на черно-белых гардинах ее спальни. На этом лице застыло то самое выражение, что было у Оксаны, когда Платон стоял на подоконнике растворенного окна. Ева вздохнула. Ей так хотелось любви. А ведь когда-то Оксана увела у нее Платона. Теперь черед Евы. Это будет справедливо.

Ее разбудило плескавшееся золотой рыбкой в груди предвкушение. Ева встала, вымыла и уложила феном свои золотистые волосы, накрасилась. Она отыскала в холодильнике яйца, сметану, выудила из шкафа упаковку муки, банку с манкой и напекла сырников. Муки Ева сыпанула чуть больше, чем обычно, но сырники все-таки вышли невероятно вкусными и воздушными. Ева выпила кофе и отправилась подышать свежим воздухом.

Она сделала несколько селфи для блога, купила кое-что из продуктов и уже возвращалась домой. В колодце двора гудел ветер. Ева привычно отсчитала глазами семь этажей в доме напротив и нашла три заветных окна. Забавная штука жизнь. Тасует людей, как колоду карт. Двоих, предназначенных друг для друга, раскидало по соседним домам, и они живут совсем рядом, но разными жизнями. Чтобы увидеть, достаточно заглянуть в окно напротив. На расстоянии вытянутой руки, но параллельно. Никак не сойдутся в одну судьбу. Так, может, следует подтасовать колоду судьбы, соединить две растерявшиеся карты, чтобы выиграть? Всего-то и нужно лишь запустить левую руку в волшебный сундук и выудить из него лицо Оксаны, и Платон к ней вернется.

На скамейке возле подъезда чернела фигура, которая отчего-то взволновала Еву. Она подошла ближе. Это был маленький мальчик. Володя, сын Платона и Оксаны. Шапки нет, куртка расстегнута, на школьных брюках пятно от гуаши. Под скамейкой – рюкзак, несоизмеримый с таким маленьким мальчиком.

– Ты что тут делаешь? – выпалила Ева от неожиданности.

Мальчик посмотрел на нее снизу вверх умным взглядом небольших чуть суженных темных глаз. У него были смешные ушки, как у манула. Он и сам напоминал манула, который осторожно крадется между камней.

– Потерял ключ, пришел к другу, но забыл, в какой он квартире, – сказал Володя, настороженно глядя из-под белой челки.

– Пойдем напою тебя чаем, чего зря мерзнуть, – решила Ева.

– Но я вас не знаю, а в гости к незнакомым ходить нельзя, – заметил он.

– Я подруга твоей мамы Оксаны, мы вместе учились в институте. А твоего папу зовут Платон, угадала? Пойдем, а то весь синий уже от холода.

– Конфет вы мне не предлагали, – раздумчиво протянул Володя, – так что...

Они поднялись в квартиру. Ева поставила чайник, полила клубничным вареньем и придвинула поближе к Володе сырники. Он попробовал один.

– Эти сырники точно такие, как делает моя мама! – закричал он. – Значит, вы не врали, вы правда подруги.

– Давай на ты? – предложила Ева.

– Что с твоей ногой?

– Я ее потеряла в автомобильной аварии.

– Жаль, – вздохнул Володя. – Зато можно не ходить на физкультуру. Ненавижу физкультуру. И педикюр в два раза дешевле.

Еве отчего-то стало невероятно весело и тепло рядом с этим незнакомым мальчиком. Крылья сотни светящихся бабочек затрепетали, и она рассмеялась.

– Я, кажется, впервые смеюсь, когда говорю об аварии, – удивилась она. – Вообще, это страшная история.

У него загорелись глаза.

– Я тоже знаю одну страшную историю. Хочешь, расскажу?

Ева поняла, что Володя больше любил рассказывать, чем слушать. Совсем, как Платон.

– За футбольным полем, у красных домов, растет тростник. Мы первооткрыватели тростника. Раньше о нем никто не знал, это мы его нашли. Так вот, там есть место, где собака загрызла ребенка. А еще там жил бездомный. Кирилл находил в тростнике его куртку... В тростнике растет мандрагора, но это тайна.

– Что за мандрагора?

– Ведьмин корень. Говорят, она растет рядом с виселицей, если человек, которого повесили, ни в чем не виноват.

Ева погладила его по светлым волосам. Блондин.

Володя рассказывал, Ева кивала и улыбалась, чувствуя тепло в груди.

– Однажды, я видел Ангела, – сказал Володя. – Он сидел на нашем окне, сложив крылья.

– Наверное, птица, – с безразличием отозвалась Ева. – Чайка. В Москве их пруд пруди.

Он пожал плечами.

Тепло в груди разливалось, и Ева испытала упоительное чувство. Самое прекрасное, что только может испытать человек без лица. Кто-то его увидел.

Когда Володя собрался домой, Ева быстро сказала:

– Приходи ко мне завтра. Я закажу пиццу.

– Маргариту? – обрадовался Володя. – Я приду. Обожаю маргариту.

И он стал приходить каждый день. Ева готовила к приходу Володи обед, они вместе делали уроки, пили чай и болтали обо всем на свете. До появления Володи в ее жизни Ева и не предполагала, что с семилетним ребенком может быть настолько интересно.

– Знаешь, есть такие люди, они называются яжмать, – говорил он. – Яжмать считает, что все вокруг ей обязаны просто потому, что у нее есть ребенок, – уступать очередь в магазине, отдавать свой самокат. Это несправедливо. Кстати, как ты относишься к феминисткам?

Ева пожимала плечами.

– А я с презрением. Они толстые и не бреют подмышки.

– Я бы тоже хотела сбрить свой протез, но не могу, – сказала Ева.

Он задумался, а потом сказал серьезно:

– У тебя очень красивый протез. Может, сделать на нем татуировку?

Володя был рассеянный. Прихватывал чужие и повсюду забывал свои вещи. Ева находила то его машинку или зарядку от телефона на тумбочке у своей кровати, то учебник по окружающему миру в корзине с грязным бельем, который, как выяснилось, принадлежал его однокласснику. Ева качала головой, собирала вещи и прятала улыбку. В ее доме поселился маленький мальчик.

– Мама купила мне в школу дурацкий рюкзак в виде котенка. У моих друзей сумки с футбольными мячами или книгами, а у меня какой-то девчачий, – басил Володя. – Я расстроился. Но, когда моего котенка увидели девочки, они все за мной побежали и визжали, как сумасшедшие. И даже Маша. Теперь мне нравится мой рюкзак. Когда вырасту, я хочу написать книгу о каком-нибудь супергерое. И чтобы девочки за ним бежали. Я люблю Машу. А ты когда-нибудь влюблялась?

– Нет, – сказала Ева.

О Платоне Ева, разумеется, никогда не упоминала. Удивительно, но и Володя ничего не говорил родителям о том, что навещает чужую тетю, пока они на работе, хотя Ева его об этом и не просила.

Смешно признаться, но этот мальчик стал ее единственным другом. Она рассказала Володе о том, как потеряла работу и почти всех подруг. О том, что никому не нужна, и боится остаться одна.

– Ты не останешься одна, ведь у тебя есть я. Я буду твой рыцарь.

Володя гладил Еву по лицу маленькими пальчиками. Ева закрыла глаза. Кроме мамы, никто не касался ее с такой любовью после аварии. Ева вздрогнула и отвела его ручку, хотя это и было невыносимо. В Еве столько боли. Боль пропитала ее искалеченное тело и душу. А что, если эта боль непостижимым образом перейдет на ребенка? Ева суеверно описала в воздухе круг над Володей и сдула с ладошки, как делала ее старенькая бабушка. Тьфу-тьфу три раза, не твоя зараза.

В разрушенном храме, зияющем пустыми глазницами окон, гулял ветер. На месте иконостаса – обломки экрана. Обожженные стены пестрели граффити. В храме больше не росли полевые цветы, на выстуженной и покрытой ледяной коркой земле валялись бумажки, пустые бутылки, пачки от сигарет.

Маб ходила с большим черным пакетом и собирала мусор. На ней было черное пальто, волосы покрыты цветастым платком, часть, по обыкновению, заплетена в косички.

Ева вошла в притвор и замерла в нерешительности. Маб знала, что Ева здесь, но не обращалась к ней, продолжая свою работу.

– Раньше тут жили Ангелы, потом цветы, а теперь – пивные бутылки, – ее голос эхом разнесся по оскверненному храму. – Я забираю одно лицо из сундука.

Обожженные стены давили, словно дверца искореженной машины. Ева почувствовала себя маленькой и ничтожной. Захотелось бежать, но куда? Да и далеко ли убежишь с ее учебным протезом?

– Какое? – прошелестела Ева непослушными губами.

– Лицо Оксаны.

– Нет! Ты не имеешь права! – вскричала Ева.

Ее голос заметался по храму, стукаясь в обожженные стены.

Маб отправила бутылку в мешок, распрямилась, потерла поясницу и взглянула на Еву.

– Таков договор. Я даю тебе весь сундук, но однажды заберу навсегда одно из лиц, которые в нем хранятся.

– Умоляю тебя. Все что угодно, только не это лицо. Только не это лицо!

Ева хотела броситься к Маб, упасть ей в ноги, но не смогла пошевелиться. Как бывает под водой или во сне. Да и разве у нее бы получилось встать на колени? Колено осталось только одно.

– На колени падать ни к чему. Ты свое выстояла. Однако это не дает тебе права калечить чужие жизни. Люди не игрушки.

Ева отвернулась и стукнула кулаком в стену.

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она плакала.

Когда она обернулась, в храме никого не было. Ни Маб, ни черного мусорного пакета. У самого алтаря серел круг выжженной земли вперемешку с золой. Там жгли костер.

Глава 17. Делай, что должен

На следующий день Володя не пришел, хотя они с Евой и договаривались. Прошло три дня, потом неделя, но он так и не появился. Ева обнаружила забытый им кубик-головоломку на диванчике, где раньше спала мама.

Фонарь внизу изливался тревожным белым светом в окно, рисуя на темной стене несколько световых квадратов. Ветка, трепетавшая на ветру, то опускалась на фонарь, то взлетала вверх. Световые окошки на стене смещались, смазывались, и, казалось, что по комнате мечется огромная черная птица. Ева лежала без сна на горячей подушке и продумывала план мести. Мысли лихорадочно метались. Снова взять лицо Платона? Елены Прекрасной? Или... лицо Володи?

В двух окнах седьмого этажа в доме напротив не горел свет. За окном кухни, под красным абажуром, были Оксана и Володя. Оксана сидела, опустив плечи. На скуле чернел синяк, левая рука выше локтя заклеена пластырем. Несмотря на все это, Оксана выглядела как мученица на иконе. Прекрасные, словно подсвеченные снизу невидимой рампой, волосы, спокойное умиротворение на печальном лице. Белая птица – а ведь это именно она наблюдала за происходящим из темноты за окном – подумала: «А не забрала ли Оксана вместе с собственным и частицу лица Евы?»

Володя стоял возле Оксаны и гладил ее по голове.

– Мамочка, почему ты такая грустная? Кто тебя обидел?

– Голова болит, – чуть слышно отозвалась Оксана.

Володя осторожно коснулся ее плеча.

– Откуда это? Это он? Мамочка, прости меня. Прости, что грубил тебе. Я так больше не буду, – его голосок задрожал. – Я теперь всегда буду с тобой.

По щекам катились слезы.

– Я буду защищать тебя от него. Я буду твой рыцарь. Ты только прости его. Он случайно, он хороший.

Они обнялись. Сцепились, как уцелевшие после кораблекрушения.

На следующий день Ева услышала разговор бабушек на лавочке у подъезда:

– Активиста-то нашего снова забрали в психушку. Бесновался, выброситься из окна возжелал. Антихрист, – говорила бабушка, сидевшая на скамейке с помойным ведром в ногах.

– Жена его бросит, точно вам говорю, – вторила ей Аглая Ивановна.

Ева слышала, что с тех пор, как Кристина выскочила замуж и укатила в Италию, Аглая Ивановна присматривает за Мариком.

– Евочка, это ты? – запричитала бабушка с помойным ведром, как плакальщица на похоронах. – Бедная, бедная! Да ты садись, посиди. Устала, небось.

Она указала жилистой рукой на скамейку. Ева оглядела бабушек, немощных, стареньких, в стоптанных сапогах, и посмотрела на вакантное место в их компании. Она собрала последние силы, чтобы скорее проскользнуть мимо местного трибунала, и замерла на месте. От входа в подъезд ковылял царь помойки, бродячий кот Варфоломей. Только в нем теперь было мало царственного. Варфоломей хромал, поджав под себя одну из четырех лап. Вид имел потрепанный, на левом боку выдран клок. И глаз у него остался только один, правый.

– Соседский спаниель отделал, – ответила Аглая Ивановна на изумленный взгляд Евы. – Они с ним давние приятели.

Канатная дорога – дьявольское изобретение Харона, как прозвала ее Ева, – раскинула свои летающие лодки над заледеневшей Москвой-рекой. С неба сыпались крупные хлопья снега и кружили над набережной. Белая птица уселась на одну из кабинок и каталась. Мимо шестеренок механизма, через катушку пропускающего провод, перекинутый через реку, с одного берега на другой, а потом обратно. Кабинки шли по кругу. И жизнь делает круг. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Белая птица почувствовала позади себя какое-то движение, словно мимо промелькнула тень. Она повернула голову на двести семьдесят градусов, как сова. На крыше кабинки, по соседству, свесив вниз ноги в лаковых ботинках, сидел человек лет шестидесяти. Черноволосый, черноглазый, в кожаной куртке.

– Ты кто? – спросила Белая птица.

– Человек. Вернее, его тень, – ответил черноволосый.

– Если ты умер, почему в мире живых?

– При жизни я работал таксистом. И после смерти не могу перестать кататься туда-сюда. Дурацкая привычка. А ты?

– Застряла между небом и землей на одной ноге. И не люблю слушать чужие истории.

Таксист смотрел на башни Москвы-Сити на другом берегу, покрытые густой снежной дымкой.

– В словах заключена большая сила, – наконец вымолвил он. – Слова могут стать мостиком, по которому ты переберешься туда или обратно. В мир живых или мертвых. Слово воскрешает. Оно у Бога.

Не удостоив его ответом, Белая птица взмыла ввысь и перелетела на следующую кабинку. Хотя птицы и не слишком любят летать в снежную погоду.

– Если человек чего-то до смерти не хочет, именно это с ним, в конце концов, и случается, – сказал таксист, который снова очутился рядом с Белой птицей. – Я, например, всю жизнь боялся стать простым таксистом. Но жизнь так сложилась, что в пятьдесят лет я лишился работы из-за ковида. Стал искать по интернету, везде берут, но как только речь заходит о возрасте – простите, извините. Пятьдесят лет – все, вышел в тираж, не нужен человек. И вот, в очередной раз звонит девушка по моему объявлению, расспрашивает. Все ее устраивает. Говорю, девушка, если вы сейчас спросите меня о возрасте, я вас очень больно пошлю. Она говорит, нет, вы знаете, ваш возраст как раз нам очень подходит. Я приехал в назначенное место на собственной «киа», а там уже стоит «ягуар». Приглашают меня в него. Начальник выспрашивает и ходит кругами, темнит. Что такое? Но потом, говорит, ночная работа. Тут я и сам понял – развозить проституток. Делать нечего, согласился. Все одно – крутить баранку, да и платили они очень хорошо. Девочки все спрашивали меня, мол, ты нас осуждаешь? Это для них было важно. Нет, говорю, кто я такой, чтобы вас осуждать? Возил их за сигаретами, перекусить между клиентами, хотя, в общем-то, не должен был. Молоденькие все, восемнадцать-двадцать лет. Приезжие, но были и москвички. Как Полина. Она как раз постарше была, но такая умница! Трудоголик. На фирме ее уважали. Работал я с семи вечера и до семи утра, развозил девочек по заказам, а потом на боковую – спать. Однажды пропали деньги. Большая сумма, семьдесят пять тысяч. Главный разошелся: это что за фокусы? У нас приличная контора. Велел обыскать девочку. Ну, я человек подневольный, сумочку у нее забрал. Все обсмотрел – нет, а она спрятала их в самый маленький карманчик. Спрашиваю, Маша, как так? Она говорит, это не я, он сам мне подарил. Может и так, подарил да забыл по пьяному делу. Или пожалел, что отдал. А девочке этой, Маше, восемнадцать лет. Маленькая дочка и мать-инвалид на руках. Обе, значит, на колясках. Как она справлялась, не понимаю. В общем, я сделал вид, что не заметил этого ее кармашка, и сказал главному, что денег не нашел. С работы меня выгнали и не заплатили. Пришлось устроиться в такси.

Белая птица сидела, нахохлившись, и следила за заледеневшей рекой внизу.

– Я прожил достойную жизнь. Не крал, не убивал, вырастил троих сыновей. Удивительно, но важно там, – он поднял указательный палец, в небо, с которого летели крупные хлопья белого снега, – оказалось именно это. Для себя я понял: главное, не идти против совести, и все как-нибудь разрулится.

– Удивительная история, – сказала Белая птица.

– Поставь мне пять звездочек в приложении. Ох, память ни к черту, – сказал таксист и растаял в заснеженном небе.

Осенью птицы чувствуют беспокойство. Их зовет в путь тяга странствий. Птицы сбиваются в стаи и отправляются в жаркие страны. У Белой птицы не было своей стаи, она даже не знала, какая она птица. И птица ли? Белая птица осталась зимовать на привычном месте. И тяга странствий осталась. И снедала ее изнутри.

Белая птица летела над заснеженными полями и лесами, над рекой, покрытой коркой льда с островками темно-серой воды, пока наконец не увидела посреди белого поля одинокую избу с деревянными ставнями, резными наличниками и красной печной трубой на крыше. Белая птица начала снижаться, ударилась оземь и превратилась в Еву.

Ева поднялась по деревянным ступеням, прошла через сени и замерла на пороге горницы. Неведомая сила сковала Еву по рукам и ногам. Она не смогла больше сделать ни шага и в бессилии опустилась на скамью у входа. Внутри изба выглядела не так, как раньше. Нарядная прежде печь оказалась без изразцов, она была побелена. На печи сушилось простое платье, рядом висел шкафчик с посудой, которого Ева раньше не замечала. Посреди горницы стоял добротный деревянный стол, а рядом – старинные напольные часы. Ева разглядывала качающийся маятник, и никак не могла понять, что не так. По коже побежали мурашки: стрелки часов ползли в обратную сторону. Горницу окутывали густые сумерки, хотя, когда минуту назад Ева входила, на дворе было утро. У деревянного стола располагался светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Свет лучины отражался в воде, наводил морок. Казалось, на изображение горницы наложили фильтр, из-за которого все вокруг стало выглядеть, как на старой пленке.

У стола стояли мужчина и женщина, одетые как крестьяне начала прошлого века. Женщина, еще не старая, была в белом платке, повязанном под подбородком. В простом платье и черных сапогах не по размеру. Мужчина, черноволосый и черноглазый, в овечьем полушубке, в рубахе навыпуск, держался чуть поодаль и мял в руках шапку. Маб держала сверток с младенцем. Легко, словно перышко. Как ей это удавалось с ее больной рукой?

Женщина в платке плакала.

– Я на печь полезла, а ее в руках держала... А тут теленок... зацепилась за веревку... Упала... а она из рук выскочила и шмякнулась...

Маб положила сверток на стол, ощупала и грозно взглянула на женщину.

– Мешок с костями.

– Ну, мать, надо доски готовить, – поджал губы мужик с шапкой в руках.

Женщина заплакала еще пуще.

Руки, черные от загара, словно принадлежащие другому человеку, сильные, как крылья, мяли свитого младенца, словно глину. Ставили на место маленькие косточки. Закрывали. Запрещали смерти. Сохраняли форму, придуманную Богом. Сохраняли лучиной теплящуюся внутри маленькую жизнь. Личико, похожее на маску, скривилось, и девочка улыбнулась.

– Э, мать, доски рано! Будем жить, – засмеялся отец.

Часы пробили двенадцать. Горница, освещенная лучиной, с мужчиной, женщиной, маленькой девочкой и старинной печкой стали таять. Глаза Евы слипались, как будто ей ввели наркоз. Кажется, она уснула ненадолго, а когда проснулась, все было, как раньше. Горница с нарядной печью с изразцами, лавками, скамьями, прялкой под иконами в красном углу и двумя окошками, из которых струился свет молодого утра. На полу, свернувшись клубком, дрых белый кот. Второй умывался на лавке. Намывал новых гостей. Из прошлого или будущего? Людей, фей или духов?

Маб, склонившись над тазом с водой на скамье, мыла руки. Взяла полотенце и обратила к Еве уставшее лицо.

Ева поднялась ей навстречу.

– И она будет жить? – взволнованно спросила она.

– Будет.

– Пойдет?

– Полетит, – махнула рукой Маб и улыбнулась.

– Как же ты лечила ее с больной рукой?

– Я уже говорила тебе, это всего лишь руки. Не стоит переоценивать их значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, руки подладятся. И станут как крылья. Зачем пожаловала?

– Хочу отдать тебе твой сундук, – весело сказала Ева. – Очень уж он тяжелый.

Маб внимательно посмотрела на нее.

– Я забрала только одно лицо, с остальными ты можешь делать, что пожелаешь.

Ева помотала головой.

– Быть может, ты нашла собственное лицо?

– Нет, но... Лицемерие не для меня.

Маб с ловкостью актрисы бродячего театра не скрывала удивления.

– Но почему? Ведь если отдашь сундук, ты никогда не найдешь собственного лица. – Маб прищурилась. – И не найдешь виноватых.

– А кто виноват? Авария, каких случается сотни каждый день. Потеряла работу. Парень ушел к другой. Так бывает. – По щекам Евы текли слезы. – Больно. Но будет легче, я знаю. Через тридцать девять дней.

Маб обняла ее, прижала к груди и начала гладить по волосам. От ее целебных рук на душе посветлело.

– Посмотри-ка, что я нашла в оскверненном храме.

– Что это?

– Волшебное зеркало. Заглянешь в него и станешь прежней.

Маб протянула Еве небольшое зеркало в простой, грубоватой оправе. Ева с опаской взялась за ручку, но отвернулась.

– В последнее время у меня было столько всего волшебного, что оно перестало на меня действовать.

– Возьми зеркало. Оно твое. Загляни в него.

– Не надо, – твердо сказала Ева.

Маб внимательно посмотрела на нее, и на глаза ее набежали слезы.

– Ты моя девочка. Ты сделала свой выбор. Господь не оставит тебя. По вере твоей да будет тебе.

Маб отрезала локон с головы Евы невесть откуда взявшимися портняжными ножницами.

– Но зеркало нужно передать его новому владельцу.

Ева проснулась в своей постели. За окном мела зима, под ложечкой тоскливо сосало. Ева поняла, что не в силах подняться. Да и зачем? Закрыла глаза и снова провалилась в сон. Ей снился маленький мальчик с белой челкой, доходящей до самых глаз. Снилась Маб, которая стояла на берегу моря. Солнце дробилось в волнах сотнями сияющих бликов, словно крылья светящихся бабочек. Маб запускала ввысь птицу, сияющую белизной. Размах крыльев в рост Маб. Маб закинула птицу в небо, и она полетела над волнами. От красоты этого зрелища перехватывало дыхание.

«Приятно увидеть себя со стороны?», – прошептал добрый чуть насмешливый голос.

Маб стояла у окна своей светлой горницы с котом на руках, почесывая его за ухом и наблюдая, как Белая птица превращается в точку на горизонте.

– Ты уже обрела собственное лицо. Просто пока не знаешь об этом.

Прошло тридцать девять дней. Прошло сорок. Пришла весна, большие снега и льдины потекли быстрыми ручьями. Из-за низких седых облаков показалось юное прозрачное небо. Еве изготовили новый бионический протез. Коленный модуль протеза сгибался и разгибался за счет аккумулятора и повторял движения обычной ноги. Благодаря новому протезу уменьшилась нагрузка на спину, и Ева стала меньше хромать. У протеза был внешний источник питания, и теперь Ева заряжала левую ногу от розетки, как смартфон. Для своего блога Ева сняла видео: она стоит в протезе возле розетки и подзаряжается, как самый настоящий киборг. Потом выдергивает штепсель и вроде как сдувается, падает на диван. Она отправила это видео Ивану с подписью: «Спасибо». И восклицательные знаки в три ряда. Иван ответил: «А есть такая штука для моей жены?» и потешный смайлик, вскидывающий одну бровь.

У нового протеза было собственное мобильное приложение, через которое можно было загрузить разные режимы ходьбы и даже поездку на велосипеде. Протез был черного цвета и выглядел невероятно стильно. По-космически. Ева вздрагивала, когда слышала слово «инвалид», но, если честно, именно так она себя раньше и чувствовала. Теперь же она почувствовала себя девушкой из будущего с навороченным гаджетом, которая расширяет границы прекрасного. Создает новые каноны красоты.

Ева так себе понравилась, что она захотела купить стильные кожаные шорты, чтобы монтировались с протезом. Она разглядывала себя в примерочной, свет лампы под потолком кабинки упал на ее волосы, и они стали прежними, светлыми с рыжинкой, струящимися по плечам. Ай да новый протез!

Местный трибунал, бабушки на лавочке, качали головами:

– Надо было телесного цвета, Евочка. Чтобы незаметно.

– А мне нравится такой, – пожимала плечами она.

Тем весенним утром в квартире Евы птицей прокричал звонок. На пороге стоял Платон. Чуть удлиненные черные волосы, затуманенный взгляд, словно внутрь себя. Все такой же красивый, но напряженный и потерянный одновременно. Ева впервые заметила, что у него взгляд, как у манула, который крадется среди камней. В руках у Платона была авоська, с какими раньше ходили в магазин, в ней лежали яблоки. Нелепая, как кадр из другого времени. Он опоздал проведать больного с этими своими яблоками как минимум на год.

Ева смешалась и пригласила Платона не на кухню, куда обычно звала гостей, – посидеть за столом, попить чаю или чего покрепче – а в спальню. Там оказалось не прибрано. Кровать разобрана, Ева сняла белье, чтобы постирать. Она растерялась, а потом решила: да какая разница?

Ева стояла перед бывшим любовником с распущенными по плечам волосами, в легком домашнем платье, из-под которого виднелась ее модерновая новая нога, и улыбалась.

Это был первый раз, когда они виделись после аварии. Платон будто ожидал увидеть Еву со щупальцами осьминога. Этого не случилось, и он испытал облегчение. Ева взглянула в лицо Платона и поняла, это и было то самое лицо, что она искала в чудесном сундуке Маб.

– Все та же Ева.

Эти его слова обрели статус заклинания.

В комнате за черными занавесками двое. Платон и Ева стоят возле кровати, с которой сняли постель.

Платон: Я должен был прийти раньше, но не мог. Прости.

Ева: Люди рады тебе, когда ты сильный и здоровый. Люди любят таких, как они сами. Особенные вызывают отторжение. Их сторонятся. Словно стеклянная стена возникает между ними и остальным миром. Стена крепнет. Особенные, словно перестают существовать. Их предают забвению. И они превращаются в Белых птиц. Почему? Ведь они не сделали ничего плохого. Никому... Дайте нам право жить среди вас.

Платон кашлянул и потер переносицу.

Платон: Не знаю, что сказать...

Ева: Смешно. На этой кровати мы занимались любовью. Ссорились, бросали друг другу в лицо ледяные комки фраз, хлопали дверью и снова занимались любовью. А теперь не знаем, что сказать. Родные когда-то, чужие теперь... Отболело. Забыто. Не осталось ничего. Даже фантомной боли.

Пауза.

Ева: У меня есть кое-что для тебя.

Достает его четки.

Платон (в волнении): Как они у тебя оказались?

Ева: Твой сын. У него не было ключа, и я позвала в гости. Четки были у него. Он забыл их тут.

Платон: Необъяснимо! Я искал их повсюду и нашел здесь. Нашел самого себя...

Ева: Делай, что должен, и все как-нибудь разрулится.

Пауза.

Ева: Я дождалась тебя. А теперь иди. Я тебя отпускаю.

Платон уходит со сцены.

– Я дождалась тебя.

Ева стояла возле кровати, зияющей пустым матрасом, нелепой и потерявшей смысл, как ушедшая любовь. Кровати, где она занималась любовью с Платоном. Кровати, на которую ее принесли без ноги. Кровати, над которой кружила Белая птица – олицетворение нечеловеческой боли, которую она почти преодолела. За черными занавесками своего окна. Главная героиня своей жизни.

На деревьях прозрачной дымкой зазеленела листва. Ветер гнал волну, ерошил молодую шелковистую траву, словно шерсть огромного прекрасного зверя. После майских праздников проведать Еву приехала мама. Она явилась с двумя неподъемными сумками, расставляла в шкафах банки с закрутками: салаты, лечо, маринованные огурцы и перцы. Жарила-парила в своем «кабинете», рассказывала Еве про поход с папой в гости к общим друзьям, про азалию и рассаду, которую высадила в теплице. Она больше не стремилась срочно пристроить Еву замуж, как залежалый товар со скидкой, успокоилась и жила своей жизнью. Ева была этому рада. Она больше не цеплялась за маму, как за костыль. Ева научилась жить одна.

Когда мама уезжала, Ева спустилась во двор ее проводить. Такси уже стояло у подъезда.

– Кастрюля с борщом в холодильнике. Отливай в ковшик, весь не разогревай, – напутствовала мама, усаживаясь в машину.

Из больших и указательных пальцев Ева соорудила квадрат воображаемого кадра, прищурилась и навела на отъезжающую машину. Такси удалялось сначала на крупном плане, потом на среднем и, наконец, на общем. А потом и вовсе исчезло за поворотом.

Ева задрала голову и посмотрела на высокое небо с перышками облаков. А в небе пели птицы, и ветер шептал в верхушках кленов. Начало июня, впереди еще целое лето. Это время, как и конец декабря, накануне Нового года, хранило в себе большие ожидания и надежды на лучшее. От этого лета Ева ничего не ждала.

Взгляд скользнул по мозаике окон дома напротив. Она привычно отсчитала глазами семь этажей. У Платона с Оксаной все наладилось, они кувыркались на брачном ложе, как и прежде. Впрочем, Ева теперь редко занимала место в зрительном зале перед тремя заветными окнами. С того дня, как она отдала Маб сундук с лицами, она стала терять болезненный интерес к Платону и его семье. Чужие лица вместе с эйфорией пробуждали в сердце Евы зависть, злость и отчаяние. Лицемерие тратило слишком много ее душевных сил. Без него в жизни Евы освободилось место. Для книг, свежих мыслей. Для себя настоящей.

– Ева?

Рядом стоял красивый светловолосый парень в джинсах и кожаной куртке.

– Я Андрей, инструктор из фитнеса. Помнишь меня?

Без трусов с павлинами Ева его не сразу узнала. Она стушевалась. Последний раз, когда они виделись, Ева была русалкой в красном купальнике, за которой парни бегают табунами и которая с высоты своего второго этажа не замечает парня из фитнеса в подвальном помещении. С высоты своей большой несбыточной любви Ева много чего не замечала. Теперь все изменилось. С тех пор, как научилась заново ходить, Ева чувствовала себя маленькой.

– Так как по поводу палаточного городка? – спросил Андрей.

Ева в растерянности посмотрела на свой модный гаджет, торчащий из-под кожаных шорт. Он вообще хоть что-нибудь понимает?

– Теперь я вряд ли смогу там полазить, – язвительно заметила Ева.

Андрей мазнул взглядом по протезу.

– Слышал про тебя. Симпатичные шорты и ноги. То есть нога... Ты живешь в том подъезде? Я провожу.

Ева сделала несколько шагов, а Андрей убежал вперед, и был почти у подъезда.

– Так меня еще никто не провожал, – крикнула Ева.

Андрей бросил хитрый взгляд через плечо.

– Догоняй.

Ева в возмущении расширила глаза и вдруг рассмеялась. Словно крылья сотни светящихся бабочек затрепетали в низу живота. Все вокруг говорили: давай я тебе помогу, пойдем медленнее. А если и не говорили, Ева считывала их отношение: она не такая, как все. Инвалид. И тут кто-то относится к ней как к обычной девушке. Без особенностей. Это было волшебное, упоительное чувство.

Наконец, Ева добралась до подъезда и под руку с Андреем поднялась по ступенькам. Он пристально смотрел, как она безуспешно пытается выровнять дыхание.

– Приходи завтра в бассейн. Не могу забыть твой красный купальник.

После аварии она так и не добралась до бассейна. Ни разу. И убедила себя, что просто не любит плавать. Дома Ева отыскала знаменитый красный купальник и примерила, разглядывая себя в зеркальную дверцу шкафа-купе в коридоре. Злые глаза, уголки губ опущены. По плечам струились черные волосы, перемешанные с серебряными нитями. Невозможно. Да и времени на бассейн нет. Ева собиралась подшить платье, которое недавно купила, оно казалось слишком длинным.

Есть вещи, на которые время накладывает фильтр. Они меркнут, уходят в тень, уступая место своим более современным версиям. Пишущая машинка, патефон, швейная машинка. Шить Ева не умела. Она долго искала в интернете ближайшее ателье, которые тоже словно стали призраками, пока наконец не обнаружила одно в своем районе. Впрочем, на месте ателье оказался продуктовый магазин. Ева в рассеянности вошла внутрь. Молоко, мясо, овощи-фрукты.

– А ателье? – обратилась она к продавщице.

– Туда, – махнула она пухлой ладонью, – по коридору дверь налево.

Ева вошла в неприметную дверь между мясным и молочным отделом и оказалась в тоннеле темного коридора с низким потолком. Боясь споткнуться, она наощупь преодолела его и очутилась в каморке швеи, угол которой был завален отрезами тканей всех мастей. Поверх отрезов громоздилась корзинка с разноцветными клубками шерсти, а возле нее примостился белый кот. В корзинку он уже не помещался. В середине комнаты был стол, на котором лежала пестрая раскроенная и разлинованная обмылком ткань. У стола на потрепанном стуле сидела Маб. Вид она имела деловой, на носу очки, через шею перекинута лента сантиметра. Это был второй раз, когда они встречались наяву.

Важность Маб смутила Еву, и она замешкалась на пороге.

– Что вы хотели? – строго спросила Маб.

Она сделала вид, что не узнала Еву. И Ева решила ей подыграть.

– Подшить платье.

– Будете мерить?

Ева заглянула в кабинку примерочной с занавеской на петлях и вышла в новом черном платье, доходящем ей до середины икры. Она в нерешительности застыла возле стола, на котором лежала ткань со штрихами линии, обозначенной обмылком, и невольно коснулась рукой этой вызывающе яркой ткани.

– Павлины? – удивилась Ева. – Интересная расцветка.

Маб улыбнулась и склонилась над ее юбкой, подгибая подол.

– Древние верили, что павлин каждый год скидывает свой хвост, как дерево листву. А весной хвост снова отрастает.

– Как можно вновь обрести то, что потеряно? Павлин же не ящерица. Смешно.

– Дело не в этом. Надо потерять, чтобы обрести. – Маб взглянула на нее из-под очков. – Ты так много потеряла, почему же отказываешься обрести вновь?

Маб распрямилась, не подколов подола. Ева в удивлении на нее посмотрела.

– Не надо ничего подшивать и перекраивать. Все идеально. По моде.

Она протянула Еве пожелтевшую бумажку, которая оказалась трамвайным билетиком, какие были раньше. Вещь-призрак. На билете было шесть цифр, первые три и три последние давали в сумме одинаковое число.

– На счастье, – улыбнулась Маб.

За окном ателье разливались бескрайние луга. Ветер гнал волну, ерошил шелковистую траву, как шерсть большого прекрасного зверя. На лугах паслись кони, гривы которых заплетены в косички.

Хочется возвращаться в те места, где ты чувствовал себя счастливым. В обшарпанную аудиторию, где вспыхнула первая любовь, в старый парк, где гулял с бабушкой, которой уж нет в живых, в бассейн, где чувствовал себя здоровым и полным сил. Кажется, достаточно лишь прийти в условное место, и волшебство заискрит, заскрипит шестеренками. И ты войдешь в одну реку дважды... Компонент времени никто не учитывает. Ева стояла у входа в бассейн, вцепившись в поручень лесенки, и покрывалась мурашками от холода. Чего она тут искала? Кого она обманывала?

За прошедший год Ева лишилась собственного и перемерила множество чужих лиц, отрастила белые крылья. Потеряла ногу, да и вообще, много чего потеряла... А в этом бассейне не поменялось ровно ничего. На крайней к раздевалкам дорожке Дельфин выполнял свой комплекс упражнений, группа по синхронному плаванию в одинаковых шапочках расходилась после занятия. Андрея не было видно. А чего она хотела? Он инструктор по плаванию, это его работа. Позвал и забыл.

Ева сделала неловкий шаг к лесенке.

– Я помогу?

Андрей тронул ее плечо и – Ева и глазом моргнуть не успела – подхватил на руки. Она начала было сопротивляться, но снова оказаться в мужских руках было так приятно – словно вернуться домой после долгих скитаний. И она обмякла в его объятиях. Группа по синхронному плаванию переминалась с ноги на ногу в дверях раздевалки, как команда, оставшаяся без медалей.

С Евой на руках Андрей ловко спустился по лесенке, и они погрузились в воду. Нежную, как шелк, обволакивающую. Воду, которая утолит печали, снимет боль, окутает ласковыми руками, как мать, и прошепчет: «О чем ты плачешь?». Какая же Ева была глупая, что лишала себя этого удовольствия! Ведь плыть для нее теперь естественнее, чем ходить.

Ева попыталась высвободиться из объятий Андрея, но он держал ее крепко. От него пахло свежим хлебом, какой в детстве соседская бабушка несла из магазина. Дети, бегавшие во дворе, летели к ней со всех ног, бабушка обдирала горбушки и подкармливала их. Хлеб был еще теплый, только из печи. Хрустящая корочка таяла во рту. С тех пор прошло много лет, а ничего вкуснее в своей жизни Ева не пробовала. В объятиях Андрея Еве было уютно, как в детстве. Она почувствовала его мягкие губы на своих. По телу побежали мурашки. Ева погружалась в сладкий водоворот, в котором уже пропадала без вести. В груди кольнуло. Его поцелуи сулили боль потери, разочарования, предательства, но целоваться с ним было так сладко. И так же естественно, как то, что волосы отрастают, чтобы быть отрезанными. Солнце просыпается утром, чтобы исчезнуть кровавым пятном за горизонтом в конце дня. Человек рождается, чтобы умереть. Естественно, как испытать боль, чтобы она утихла, и можно было жить дальше.

– Ты очень красивая, – прошептал Андрей. – Теперь не убежишь от меня.

Его слова прозвучали как истина. Протянули связующую нить между прошлым и настоящим. Ева была красивой раньше, она красива теперь. И будет красивой снова. Она снова будет.

Волосы под купальной шапочкой Евы стали прекрасными, светлыми с рыжинкой, глаза – зелеными, нос – вздернутым. Ева обрела свое истинное лицо. Чтобы понять это, не нужно было зеркала. Была нужна вера. И человек. Человек, который увидел и узнал ее.

Попробуйте сесть на корточки, и вы увидите этот мир с совершенно другого ракурса. Так не разглядеть верхушек деревьев, которые так весело треплет ветер, чертящих в небе птиц, солнце не слепит глаза. Зато вот травинка, по которой ползет божья коровка, деревья угрожающе шумят, и дома давят своим железобетонным авторитетом. Ева увидела мир с позиции человека, который только что научился ходить. И увидела Андрея.

Ева почувствовала силу в теле – оно стало прекрасным, как крылья Белой птицы. А ведь Маб права, это всего лишь нога. Не стоит переоценивать ее значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, полетишь, как на крыльях.

Солнце в окошке под крышей, отражаясь от воды, отсвечивало квадратным бликом на потолке. Блик трепетал и вздрагивал, словно крылья сотни светящихся бабочек.

Под солнцем на бешеной скорости неслись самолеты, чуть ниже летели машины в магистральных потоках. Ветер свистел в ушах, и люди тоже неслись по своим делам, как щепки, в круговерти большого города, смешиваясь друг с другом, как песчинки в часах Времени. Хотелось остановиться, затаиться на самом дне мира, словно ящерица, которая отращивает новый хвост, и подумать о главном. О чем? О том, что Ева есть. Жива. И будет жить дальше. О том, что к своим тридцати годам, наконец, смогла увидеть себя. И узнать. Настоящую.

Ева сидела на кровати, обложившись подушками, и гладила свой большой беременный живот. Дневная жара отступала, из растворенного окна повеяло прохладой. Ева тяжело переносила беременность. Ноги отекали, левая потела и не помещалась в протез. Пользоваться им Ева не могла. Нога ныла, колола сотнями мелких иголок. Ева изнывала, прикованная к кровати. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Белая птица парила над городом. На душную Москву опускался вечер. Люди возвращались с работы домой, в окнах вспыхивали огни, подсвечивая занавесы окон. За каждым из них разворачивался свой спектакль.

Семен сидел с Мариком на кровати и читал ему «Два капитана».

Соня выискивала в ноутбуке модную выставку, на которой она получит необыкновенные впечатления.

Карина договаривалась с продавцом о покупке первой в своей жизни машины.

Иван листал семейный альбом. На черно-белых фотографиях смеялась, плакала, играла с куклой девочка в красных сандаликах со стесанными носами, которая не помнила об их последней ссоре.

За причудливыми многослойными занавесками в последнем этаже многоэтажного дома вспыхнул свет.

В комнате двое мужчин. Первый, с уставшим лицом, сидит в кожаном кресле просторной студии. Второй, чуть моложе, стоит напротив, у золоченой напольной вазы, опустив голову.

Первый (раздраженно): У тебя нет своих детей, тебе сложно понять... Увидеть в гробу родную мать, когда тебе шесть лет? Слишком тяжело для ребенка.

Второй: Не проститься с матерью легче?

Первый: Что теперь изменишь? Прошло почти два года.

Второй: Девочка сказала, что больше всего на свете хотела увидеть мать в последний раз.

Первый: И ты поверил? Ей всего восемь, скажет и не такое.

Пауза

Первый: Забери это денежное дерево, раз тебе оно так нравится.

Второй снимает с подоконника денежное дерево и выходит из комнаты.

По улице большого города шел парень, который верил всему, что говорят женщины. Он нес дерево с восемью повязанными на нем красными ленточками. Прижимал к груди, как наивысшую ценность.

Белая птица летела над лесами в юной зеленой листве, пестрыми цветами полей, колдовским изгибом рек, в прозрачном зеркале которых плыли облака. Над крышами домов, кирпичиками гаражей. Над маковками восстановленного храма.

Мусор выбросили, храм отстроили и покрасили. Над его головой сиял новенький золотой крест. Белая птица нырнула в высокое окно, которое не успели застеклить. Внутри пахло свежей краской. У стены стояли строительные леса, на вершине которых художник писал фреску на стене. Он работал над образом святой. Святая смотрела ясными глазами, подняв правую руку в благословляющем жесте.

Ребенок толкнулся в животе, и Белая птица обратилась Евой. Теперь она не могла надолго отлучаться от своего беременного тела, кружить над лесами-полями и торчать перед чужими окнами. Ребенок все меняет. И неважно, человек ты или птица. Больно тебе или нет. Она положила руку на живот и почувствовала еще один толчок. Ей уже сказали, что это мальчик. И Ева знала, что у него будет длинная белая челка, доходящая до самых глаз.

А вчера ей приснился сон: мальчик с маленькой короной в светлых волосах в лунном луче играет с зеркалом в простой грубоватой оправе. Поднимает вверх, словно меч.

* * *

По небу неслись клочки облаков. Мы стояли у причальной мачты. Ветер поднялся. Я смотрел на величественный купол дирижабля, гондола которого находилась на земле, ожидая поднятия команды на борт. Я боялся, ветер помешает нам отчалить. Маб придерживала платок, длинные волосы, заплетенные в косички, летели по ветру.

– Счастливого пути. – Она вытащила из своей плетеной корзинки шелковую подушечку с вышитой гладью птицей. – Возьми это и передай там, кому надо. Тому, кто не будет знать, зачем выжил.