Name: Берсерка
Author: Наталья Петренко
ISBN: 978-5-04-247079-0

Наталья Петренко
Берсерка

Дочь ярла Торвейг всегда знала, что ее судьба – не прялка и тихая жизнь у домашнего очага, а море, сражения и воинская слава. Ведь она – берсерка, непобедимый оборотень, способный в одиночку раскидать десяток вооружённых мужчин. Но однажды клевета подруги Мерет, прекрасной, как сама Фрейя, вынуждает тинг изгнать Торвейг. Обвинённая в братоубийстве, преданная теми, кому доверяла, девушка теряет дом, семью и своё имя.

Теперь её мир – чужой корабль, чужие земли и чужие битвы. Торвейг предстоит пройти через суровые испытания, узнать цену предательства, встретить настоящую любовь и найти в себе силы вернуться, чтобы потребовать ответа.

* * *

Глава 1

Богат и славен двор Рагнара Рагнарссона, что стоит на самом краю света в суровом скалистом Рогаланде. Не одну песню сложили скальды о доблести ярла и красоте его жены Гуннхильд. В девичестве она носила броню – но потом стала доброй хозяйкой, как от предков завещано женщине. Воинское счастье не покидало Рагнара. Раз за разом он возвращался невредимым из дальних походов в родной Винтерхейм, а с боевого корабля несли сундуки с добычей, вели пленников. На долгих пирах в гостеприимном Рагнаровом доме рекой лились пиво и мед, а случайный путник всегда мог найти в Винтерхейме крышу над головой и место у очага.

Сердце Гуннхильд замирало от счастья, стоило ей лишь взглянуть на своего мужа. Одна только Силье-рыбачка, верная подруга, знает, сколько слез пролила дочь Торварда, моля богов послать ей Рагнара в мужья. Силье помнит, как Гуннхильд искала смерти в бою, узнав волю своего отца: пойти за немилого. Даром что Сигват-ярл был много богаче и знатнее Рагнара... А потом из-за моря явилась отчаянная гардская девчонка и поехала с Рагнаром на остров – биться до смерти. У нее была обида, за которую виру не спрашивают, – убитый брат. Однако норны распорядились по-своему: накануне Рагнар выпил отравленное питье и впервые в жизни проиграл поединок. Когда Гуннхильд примчалась на остров, ее возлюбленный лежал, залитый собственной кровью, а гардская воительница стояла над ним, опираясь на меч, но смертельного врага почему-то не добивала.

Рагнар две седмицы провел в повязках, находясь между жизнью и смертью. Все это время Гуннхильд сидела у его изголовья, поила отварами, резала на кости целительные руны, время от времени смачивая их своей кровью, горячо молилась светлой Фрейе и грозному Одину. Пусть не забирают Рагнара в небесный чертог, пусть еще подождет Одноглазый, пусть незанятым останется почетное место в Вальгалле... Раз Гуннхильд показалось, что она видит валькирий, явившихся за Рагнаром в самый глухой предрассветный час: три прекрасные белокурые девы стояли у порога, а во дворе били копытами их кони. Дочь Торварда встала над Рагнаром и крепко сжала в руках копье: она была готова биться сейчас хоть со всем Асгардом. Две валькирии взглянули презрительно, а самая младшая усмехнулась и приветливо взмахнула рукой. И растаяли в полумраке, будто и не было их.

И случилось чудо: наутро хёвдинг открыл глаза и заговорил. Его раны очистились, злая отрава покинула тело. А еще через десять дней Рагнар посватался к Гуннхильд. Он заплатил Торварду богатый выкуп, щедро одарил Сигвата и пообещал ему вечную дружбу. Сигват счел за благо не становиться на пути у Рагнара, здраво рассудив, что поддержка могучего вождя ему пригодится. А вскоре женился на Эльвере, младшей сестре Гуннхильд, прекрасной и нежной девушке, чья душа была чище горного родника.

Теперь Винтерхейм ничуть не уступает владениям Сигвата-ярла: две сотни воинов садится за стол Рагнара, многочисленные рабы пасут его скот в горных лощинах, сажают ячмень, ловят рыбу, сбивают масло, куют железо, делают посуду из глины, валят лес, заготавливают торф. Женщины выделывают кожу, ткут, прядут, вяжут, ходят за птицей. Три корабля у Рагнара Рагнарссона, и все – боевые драккары. Как-то Сигват спросил его: почему, мол, ты, Рагнар Рагнарссон, не снарядишь хоть один торговый корабль? «Что с бою взято, то свято, – будто бы ответил прославленный воин. – Милостью Одина, буду ходить в походы, пока рука держит меч. Наше богатство не торговлей прирастает». Или как-то не так сказал, но со скальдами никто не спорил – об этом разговоре потом сложили песню. Полосатые Рагнаровы паруса наводили страх на валландцев и энкландцев, а вот в гардские земли он больше не ходил.

Гуннхильд подарила Рагнару сыновей Виглафа и Вигмарра, похожих, как два гребня одной волны, как две стрелы в колчане. Оба в пятнадцать лет пошли с отцом в свой первый поход и вернулись мужчинами, воинами с обветренными лицами и непреклонным взглядом синих северных глаз. Оба гребли тяжелым веслом, ставили паруса, спина к спине рубились в жарких схватках. Виглаф и Вигмарр не получили в первом походе ни единой раны. И люди стали говорить, что на них перешла часть удачи Рагнара.

А еще у Рагнара была дочь. Родилась она в безлунную ночь, такую морозную, что дыхание стыло, едва сорвавшись с человеческих губ. Волки выходили из леса и заводили свои тоскливые жуткие песни у самого частокола, пугая скот. Госпожа Гуннхильд легко разрешилась от бремени и уже через час приложила малышку к груди. Рагнар совсем не досадовал, что вместо очередного сына родилась девчонка. Были у него Виглаф и Вигмарр, будут еще сыновья...

Повитуха Нанна, древняя, как старуха Хель, посоветовала назвать девочку Торвейг. Такое имя, мол, вполне прилично дочери могучего вождя. Рагнар одобрил, а вот Гуннхильд заколебалась. Да, имя славное и грозное, она сама носила подобное, но... еще не будучи замужем, дочь Торварда слышала про какую-то Торвейг, наемницу, что сражалась вместе с отрядом викингов в Лангобрандии, а потом героически погибла, каким-то образом выручив всех. Рагнар Рагнарссон был в том отряде. И его она тоже спасла.

Гуннхильд смертельно хотелось расспросить супруга о той наемнице, но Силье отсоветовала: добра не будет. А Торвейг и вправду хорошее имя, по-северному твердое. Боги совсем не обещали спутницам викингов легкой жизни, хорошо, если и нрав будет имени под стать, твердый, сильный. И вырастет Торвейг Рагнарсдоттир белорукой красавицей с ясными очами, отцу с матерью на радость, добрым людям на уважение.

Справедливые норны, что наделяют людей судьбами, не дали Торвейг ни темного шелка материнских волос, ни бледного золота отцовских. Девчонка была рыжей, не иначе в прадеда, Кормака. Волосы у Торвейг своим цветом напоминали не осенние листья, не червонное золото закатных лучей, а ржавчину, что покрывает, случается, самое крепкое железо и точит его до самого конца. А вот глаза были синие-пресиние, Рагнаровы глаза.

Они славно жили. Рагнар редко бывал в море больше трех-четырех месяцев и всегда возвращался к зиме, проводя ее дома. У Гуннхильд, дочери Торварда, были самые богатые украшения в округе, она могла хоть каждый день менять красивые шерстяные наряды. Сигват-ярл, добрый сосед и союзник, в залог особого расположения и дружбы прислал в дом Рагнара свою дочь Мерет, чтобы росла вместе с детьми Гуннхильд. Эльвера так и не смогла подарить мужу сына, а вот дочерей у нее было четыре, Мерет старшая и самая красивая. Подружится, должно, с Торвейг.

Правду сказать, Гуннхильд не много времени уделяла дочери – у хозяйки большого дома забот не счесть. Выручала Силье, решившаяся наконец оставить свой домик у моря и рыбачью сеть. Ее мать, Трюд, умерла летом. Гуннхильд хотела выдать подругу замуж: кроткая и нежная Силье стала бы хорошей женой, да и среди хирдманнов Рагнара были те, кто хотел взять ее за себя. Силье запрекословила, наверное, впервые в жизни: не хочу замуж, хочу просто жить рядом с тобой, за детьми смотреть, по хозяйству помогать. Стала Силье-рыбачка в Винтерхейме ключницей, хозяйке Гуннхильд правой рукой. Так и случилось, что именно Силье учила Торвейг и Мерет прясть, ткать, вязать, находить целебные травы. Девочки старались. Особенной дружбы между ними не водилось. Мерет любила шумные игры, носилась по двору, звенела веселым смехом. Торвейг же была молчуньей, слова не вытянешь. Больше всего на свете дочери Рагнара нравилось слушать саги и песни, все равно о чем. А еще она часами пропадала в кузнице, подружившись с Торгримом, сыном Эгиля-кузнеца, нескладным застенчивым парнишкой. Эгиль взялся за молот, потеряв в морском бою правую ногу. Сладил кузницу и продолжил служить своему ярлу. Хорошие вещи выходили из-под Эгилевых рук, оружие, справа воинская. Женился кузнец поздно, когда ему уже за пятьдесят перевалило, а через три года овдовел. Растил сына, ремесло ему передавал. Говорят, жена его была полонянка из Хольмгарда славянского, но ее мало кто помнил.

Не раз и не два Силье чуть ли не силой вытаскивала Торвейг из кузницы, всю растрепанную и перемазанную, силясь понять: чего там ярлова дочка потеряла? Помогала мехи раздувать, уголь таскала да смотрела, как Эгиль железо плавит – вот уж занятие! А впрочем, в матушку, наверное. Гуннхильд двадцати зим не отсчитала, когда пошла в свой первый боевой поход, куда только отец смотрел... Торвейг хоть к мечам и топорам не тянется. Нет, смотрит, конечно, как учат мальчишек оружному бою, как Рагнаровы воины гоняют друг друга по двору.

Это случилось, когда Торвейг минуло пятнадцать. Она недавно впервые закровоточила, и Гуннхильд вздохнула: выросла дочка, можно и жениха выбирать. В Винтерхейме был пир горой: Рагнар с сыновьями вернулся из похода, соседи съехались. Никто уже толком не помнит, что и к чему там было, но только хёвдинг пообещал Сигвату-ярлу подарить ему рабыню-финку: взяли много пленных. Сигват немедленно отправился выбирать и ткнул пальцем в зареванную тощую девчонку, что сидела наособицу, кутаясь в драный плащ. В сарае были девушки пополнее и покрасивее, но ярлу почему-то приглянулась эта.

Девка оказалась с норовом: встать и идти отказалась, а когда люди Сигвата схватили ее, принялась бешено отбиваться, визжа и царапаясь, как дикая рысь. Все же рабыню выволокли во двор, теперь ее крики слышали все. Торвейг, говорят, сидела на крыше вместе с Мерет, а в руках у нее было веретено. Из дома вышли гости: посмотреть, откуда несутся такие отчаянные вопли, а Торвейг... Торвейг вдруг кубарем скатилась с крыши и бегом бросилась к финке.

– Отпустите! – потребовала дочь Рагнара. – Я ее выкуплю!

Люди Сигвата засмеялись: нет, мол, это подарок нашему ярлу от твоего отца. Иди, девочка, своей дорогой, вот и нитки твои размотались.

Дальше произошло страшное: ярлова дочка откинула голову назад и заревела, как разбуженная зимой медведица, глаза ее вспыхнули диким огнем. Торвейг пошла в атаку. Пятнадцатилетняя девчонка голыми руками раскидала дюжину здоровых мужчин, направо и налево нанося тяжкие раны. Двигалась она при этом с непостижимой быстротой: глазу не уследить. Бджорг, сын Альвисса, в ужасе обнажил меч, но Торвейг одним ударом повергла его на землю. Коли отскочил прочь, зажимая ладонью разодранное плечо, Олаф заорал от боли, когда Торвейг обхватила его руками и принялась сжимать с нечеловеческой силой. Финка вцепилась в ногу Торвейг и, закрыв глаза, икала от страха. Вигмарр и Виглаф стояли в растерянности, не зная, как подойти к беснующейся сестре, Гуннхильд прижала руки к груди, не узнавая свою дочь, такую тихую и скромную до сей поры. Сам Рагнар не отступил ни на шаг, ибо вождь отступать не должен. Ему удалось схватить дочь за руку, но Торвейг с утробным рыком оттолкнула его, легко сбив с ног. На губах ее вскипела пена.

– Это берсерка! Берсерка!!! – закричал срывающимся голосом Фроуд, сын Трюггви, кормщик Рагнара.

Страх заледенил кровь. Это были мужественные люди, прошедшие три моря и сотню жарких схваток, готовые умереть за своего хёвдинга и ярла. Воины Рагнара не боялись никого на суше и на море, но берсерк! Точнее, берсерка, и это еще хуже. Так не бывает, так не должно быть, это черное колдовство, злые чары...

Рагнар и сам дрогнул. На своем веку ему приходилось видеть тех, кто именовал себя берсерками, приходилось даже убивать их. Это были сильные мужчины, отличные воины, впадавшие в боевое безумие при виде противника. Они носили звериные шкуры мехом наружу, кусали свой щит, бешено вращали глазами... но никто из них не мог сделать и половины того, что творила сейчас собственная Рагнарова дочь, плоть от плоти его. Те берсерки, говорят, пили настойку мухоморов, от которой тело переставало чувствовать боль. Но была еще одна. Настоящая, природная берсерка, которая, умирая от тяжких ран, пообещала Рагнару, что станет его удачей. И сдержала обещание – на свою удачу Рагнар не мог пожаловаться. Ее тоже звали Торвейг и волосы у нее, кажется, были рыжие...

Вокруг Торвейг образовался круг: вооруженные мужчины, ругаясь, взяли ее в кольцо. Финка все так же всхлипывала и цеплялась за свою спасительницу, очевидно, юная берсерка пугала ее меньше, чем двор Сигвата. Силье-рыбачка с трудом протиснулась вперед, обеими руками держа тяжелое ведро с колодезной водой.

– Торвейг! – громко выкрикнула она.

Берсерка обернулась рывком: сдвинуться с места ей мешала финка, обхватившая теперь уже колени ярловой дочери. Ледяная вода окатила обеих с головы до ног, а Силье проворно отскочила в сторону. Торвейг встряхнулась, как тюлень, выбравшийся на берег. И пропала жуткая чернота расширенных зрачков, свирепая гримаса и звериный оскал. Торвейг Рагнарсдоттир с удивлением взглянула на свои окровавленные руки, озадаченно покрутила головой. Финка же вдруг вскочила, молниеносно выхватила из-за голенища костяной ножик и загородила Торвейг своим телом, угрожающе подняв руку.

– Не подходите!

Вот так они и стояли посреди двора, мокрые, растрепанные девчонки-ровесницы: рыжая Торвейг и черноволосая финка-пленница, которую звали, как выяснилось, Рансу.

Рагнар первый пришел в себя и властным взмахом руки заставил всех разойтись. Подошел к дочери, взял ее за подбородок, заглянул в глаза, снова синие, так похожие на его собственные.

– Хочешь взять ее себе?

– Да, – просто ответила Торвейг.

– Значит, так тому и быть. – Рагнар осторожно перевел дыхание, вытер испарину со лба. – Сигват, выберешь себе другую девку?

– Нет, – с опаской ответил ярл, запахнувшись в плащ синего сукна. – Я вообще передумал, не нужны мне финские рабыни.

По тонким растрескавшимся губам Рансу пробежала легкая улыбка. Она склонила голову перед Торвейг.

– Госпожа моя... пойдемте? Вам нужно переодеться.

Дочь Рагнара мотнула головой:

– Я хочу искупаться. Пошли на берег!

Люди расступились перед ними. Финка смотрела на бледного Сигвата-ярла с мстительной радостью. Гуннхильд, с трудом уняв дрожь в руках, безропотно выдала дочери новое платье из крашеной шерсти и еще одно, попроще, но с нарядной вышивкой. Торвейг протянула его финке.

– Надевай!

Гуннхильд тяжело вздохнула. Их с Рагнаром дочь – берсерка. Хорошо было слушать сладкоголосых скальдов, что пели о подвигах берсерков, следовавших за могучими вождями. А обнаружить берсерку в своем доме – намного хуже. Особенно если это твоя дочь. Кто захочет взять ее замуж... такую? А что будет дальше? Вдруг Торвейг убьет или покалечит еще кого-нибудь? Отца, братьев? Может, найти лекаря какого?

Финке Рансу было шестнадцать лет, но она была такая худая и маленькая, что все принимали ее за ребенка. Не то сказать чтобы красивая, но и не дурнушка: живые глаза, тонкий нос, ямочки на щеках. Правда, на севере ценили иную красоту. Торвейг возвышалась над своей новой подругой чуть ли не на целую голову.

Выкупавшись, девушки уселись на берегу, распустив волосы. Финка хорошо говорила на северном языке. Рансу рассказала, как жила в своем селении на берегу моря. Рассказала, что умеет беседовать с духами и знает руны. Так что, если вдруг Торвейг захочется что-то спросить у духов, Рансу может помочь, но не сейчас, а когда луна пойдет на убыль.

– Я хочу знать, что теперь делать... – задумчиво протянула Торвейг. – Как мне жить дальше?

– Живи как жила, – спокойно ответила финка. – Ты же свободная.

– Эй, Торвейг! – закричали сверху.

Близнецы Рагнарссоны спускались к реке. Торвейг, в общем, ладила со своими братьями: они иногда дарили ей украшения, рассказывали интересные истории, но проводить время предпочитали, как в детстве, с Мерет.

Виглаф и Вигмарр стояли в одинаковых, чуть напряженных позах, перенеся вес тела на правую ногу. Руки у обоих лежали на рукоятях мечей. Торвейг стало смешно: они ее боятся, сыновья Рагнара, молодые волки севера, вон, опоясались оружием, снарядились, будто в битву.

– Как ты это делаешь? – спросил Виглаф. Он был разговорчивее брата, да и нравом полегче. – Ну, становишься берсеркой? Этому можно научиться? Нам бы пригодилось!

Торвейг задумалась: можно ли? Да нет, вряд ли.

– Не получится, – подала голос Рансу. – Это от богов.

– Тебя забыли спросить, рабыня, – оборвал ее Вигмарр. Брат бросил на него предостерегающий взгляд, увидев, как нахмурилась Торвейг. Вигмарр презрительно скривил губы, но ничего не сказал.

– Тебе, Торвейг, все дороги открыты, – примиряюще улыбнулся Виглаф, разведя руками. – Хочешь, учись биться, слова никто поперек не скажет, я думаю. Теперь. Разве что отец.

– Кто ж меня учить будет... – вздохнула Торвейг.

– Сами научим – если захочешь. – Он ткнул брата в бок.

Вигмарр угрюмо кивнул.

– Может, я не прав, – заключил Виглаф, потрепав Торвейг по макушке, как он это всегда делал, когда сестра была маленькой, – но берсерк должен знать, где у меча рукоять.

– Я берсерка, – сказала Торвейг. – Я научусь!

Потом они пошли в кузню. Эгиль с Торгримом не видели, что произошло во дворе, но им передали, как водится, преувеличив.

– Это правда, что ты всех людей Сигвата-ярла положила? – возбужденно блестя глазами, спросил Торгрим, выкатившись из-за наковальни. – А, Торвейг?

– Ничего подобного! – возмутилась девушка. – Все живы и... почти целы. Я берсерка! Эгиль, ты слышишь?

– Слышу, – невозмутимо отозвался одноногий кузнец. Он прохромал в угол, напился из глиняного кувшина, вытер седую бородищу, что доставала ему до середины груди.

– Я буду учиться драться! Как Скади-лыжница!

– Тоже можно. А для чего?

– Как для чего? В поход пойду с отцом... если возьмет, конечно. Моя матушка тоже сражалась!

– Смотри, Торвейг. – Эгиль указал на наполовину выкованный клинок. – Что это?

– Меч. Будет скоро.

– Правильно. Скажу больше, это будет очень хороший меч. Руду для него брали в болоте, она пролежала там сотню лет, а может, и две сотни. Клинок из такого металла не стыдно носить любому ярлу. Меч будет острым, сможет рассечь любую броню, и ему, наверное, дадут имя. И только от человека зависит, будет ли это имя славным. Этот меч может добывать хозяину славу в честном бою. А может разить в спину, убивать детей и стариков, умножая горе и слезы. Ты, Торвейг, как тот меч. Я давно живу на свете, но мало хорошего слышал про берсерков. И еще никто из них не дожил до старости. Решать тебе.

– Я уже решила! Я стану славной воительницей, как те, про которых поют скальды. А после смерти сяду за стол в Вальгалле! Рядом с великим Одином!

– Девочек не пускают в Вальгаллу! – встрял Торгрим.

– А вот и нет!

– А вот и да!

– Валькирии же там есть? Они женщины!

– Ой, гляньте на нее, добрые люди! Валькирия рыжая! – Торгрим залился смехом.

Торвейг бросилась на него, повисла на плечах, ребята покатились по полу кузницы. Завязалась дружеская потасовка. Рансу смирно сидела у двери, обхватив колени руками.

– Ну, вы, сорванцы, потише! – прикрикнул Эгиль. Одновременно его сын зашипел от боли, растирая запястье.

– Ох, Торвейг! Кость мне сломала-а-а-а!

Кузнец внимательно осмотрел руку парня. На смуглой коже виднелись багровые синяки, оставленные пальцами Торвейг, когда она схватила Торгрима за руку. Кости были целы. Эгиль задумчиво покачал головой.

– Тебе следует быть осторожнее, Торвейг. Ты необычайно сильна для девушки. На-ка, вот. – Он протянул берсерке толстую конопляную веревку. – Сможешь порвать?

Ярлова дочь крепко взялась, дернула раз, другой – разорванная веревка упала на пол. Глаза Торвейг загорелись.

– Торгрим, Эгиль! А свяжите меня покрепче! – попросила она. – Только по-настоящему!

Что ж, Эгиль постарался на совесть – крепко стянул ей локти за спиной. Так викинги связывают пленников в корабельном трюме. Торгрим на всякий случай отошел подальше.

Торвейг напрягла мышцы что было сил. Сначала отлетела медная застежка с платья, веревки врезались в тело... а потом неожиданно ослабли. Торвейг обнаружила, что может пошевелить правой рукой. Ее лицо осветилось довольной улыбкой.

– Вот! Вот как я могу! Я буду сражаться! Буду!

Рагнар Рагнарссон спокойнее всех воспринял перемену с Торвейг. Подумал, поговорил с Оттаром, сыном Ньяла. Его одного могучий вождь мог, пожалуй, назвать своим другом. Сорок лет назад Оттар посватался к Осхильд, старшей сестре Рагнара, но получил отказ. Осхильд, гордая красавица, тоже была воительницей не из последних. Она вовсе не хотела замуж ни за Оттара, ни за кого другого. Раз во время жестокого морского боя Осхильд, раненая, выпала за борт. А может, выбросилась, не желая погибать от вражеской руки. Воительница камнем пошла ко дну. Оттар нырнул вслед за ней в ледяную воду и нырял до тех пор, пока не вытащил бесчувственное тело девушки. Тот бой они выиграли. Скальды сложили свои песни о доблестных воинах, а Оттар тяжело заболел. Он не поднимался с постели почти всю зиму. Но весной своенравная Осхильд вдруг ответила согласием. Счастливее Оттара не было мужчины на свете.

В первый месяц лета невеста взошла на корабль, который должен был отвезти ее в землю, что станет вторым домом. Радостным было то путешествие и веселым пир, который устроил Оттар родичам своей нареченной. А на рассвете к берегу подошли три корабля с ватагой ладожских воинов, поклявшихся о кровной мести... Осхильд Рагнарсдоттир умерла на пороге того дома, куда готовилась войти хозяйкой, ее отец – тоже. Пятилетнего Рагнара один из воинов ударил по голове и выбросил из окна, чуть не вышибив из мальчишки дух. Оттара свалили, когда на нем уже живого места не было от ран. Но суровые северные боги зачем-то сохранили ему жизнь... Оттар до сих пор не мог понять, зачем им это было нужно. Почему он не смог уйти об руку с невестой, которая так и не стала ему женой. Ради мести? Да кому она нужна, эта месть? Что, местью можно оживить убитых, заново воздвигнуть сожженные стены родного дома? Оттар стал брату Осхильд другом, учителем и наставником. Да, они с Рагнаром отомстили, отомстили жестоко и страшно, но пустоты в груди не стало меньше. Оттар начал улыбаться лишь тогда, когда у Рагнара появились дети. Да, он сошел на берег и отложил в сторону меч, но мало кого люди уважали так, как Оттара, сына Ньяла. Его негромкий голос слушали на тингах, самые знатные ярлы приезжали побеседовать с Оттаром. Оттар был богат: торговал чуть ли не со всем миром: с русами, франками, ромеями. А еще он лучше всех разбирался в хозяйстве: благодаря советам Оттара люди из Винтерхейма забыли, что такое голод и неурожай. Случалось ему и замирять кровников, и делить наследство, да так, что никто не чувствовал себя обиженным. Прожитые годы посеребрили некогда рыжие волосы Оттара, проложили белые дорожки в его окладистой бороде, чуть согнули крепкие плечи. Он так и остался навсегда женихом Осхильд, не взял себе жены, не вырастил детей, но всем сердцем прикипел к близнецам Рагнарссонам. Никто не знал, что именно Оттар в свое время присоветовал Торварду-ярлу выдать дочь за Рагнара. Он же уговорил Сигвата, прежнего жениха Гуннхильд, не держать обиды и стать Рагнару добрым соседом.

По поводу Торвейг Оттар так сказал Рагнару: «Как бы то ни было, это твоя дочь. Дар у нее или проклятие? Это с какой стороны посмотреть. Главное, чтобы самой Торвейг не навредило». И добавил, не удержавшись: «Видишь, Рагнар, в каждом колене твоего рода – по воительнице. Хорошо бы только Торвейг повторила судьбу Гуннхильд, а не Осхильд».

Рагнар усмехнулся: Гуннхильд хотела уже дочери жениха искать, сетуя, что у Сигвата нет сыновей, а тут вон как все обернулось. Торвейг заявила, что не пойдет замуж, а будет искать воинского счастья. Братья решили учить ее мечу. Девчонка оказалась упорной и старательной, поблажек ярловой дочке никто не делал, гоняли до седьмого пота. Вместе с берсерочьей боевой яростью Торвейг, похоже, получила еще изрядную силу: она уложила на стол отцовскую руку, когда Рагнар решил потягаться с дочерью в рукоборстве. Торвейг могла взять в охапку взрослого мужчину и отшвырнуть его с дороги, остановить сомкнутыми ладонями смертоносный замах меча, одним ударом сбить с ног... Финка Рансу таскалась за ней хвостом, не спуская глаз с юной берсерки. Рансу двигалась неслышно, как ночная птица, и никто в Винтерхейме еще не слышал ее смеха. Однако зеленоватые, чуть раскосые глаза Рансу смотрели дружелюбно, она не отказывалась помочь, если просили, бралась за любую работу, и место за женским столом было ею вполне заслужено. Только вот Торвейг сажала Рансу рядом с собой, не обращая внимания на косые взгляды и недовольство Гуннхильд. Подруги стали неразлучны.

Финка недурно вышивала, Силье подсмотрела у нее несколько новых узоров. Рансу умела печь вкусные лепешки из ячменя, заговаривать кровь, лечить простуду и... принимать роды. Фрита, скотница, затеяла рожать ночью. Силье, разбуженная криками, услала девушек за повитухой, а сама побежала за водой. Когда вернулась, увидела, что рядом с Фритой стоит Рансу. Повитуху так и не нашли, но маленькая финка быстро и ловко сделала все, что требуется.

Торвейг и Рансу любили бродить по лесам, зачастую возвращались затемно. Приносили травы, ягоды и грибы. Вместе лазили по скалам за птичьими яйцами, связавшись одной веревкой. Рагнар позволил им брать из конюшни лошадей, Торвейг любила ездить верхом и посмеивалась над Рансу, когда та судорожно вцеплялась в конскую гриву. Финка говорила, что на родине она пасла оленей.

Раз девушки пришли в конюшню ночью, когда солнце давно уже скрылось за горизонтом: Торвейг не спалось. Однако Серый, ее любимый конь, ласковый и послушный обычно, вдруг бешено прянул в сторону, стоило хозяйке сделать шаг к нему. Тревожно заржал Хуги, широкогрудый жеребец Рагнара, признанный вожак всех лошадей Винтерхейма.

– Чего это они? – Торвейг повернулась к подруге.

– Зверя чуют, – тихо ответила финка, блеснув глазами.

– Какого еще зверя? – Дочь Рагнара тоже понизила голос.

Рансу вдруг цепко взяла ее за плечи обеими руками, развернула к окну, заглянула в лицо, освещенное лунным светом. А потом решительно схватила за руку.

– Побежали!

Они помчались через двор. Торвейг неслась вихрем, финка тяжело дышала, но старалась не отставать. Правду сказать, угнаться за берсеркой было делом совсем не легким. Девушки выбежали в поле, рыжие волосы Торвейг плескались по ветру, она перестала заплетать косы и завязывать волосы в узел, как делала раньше. Рансу носила платок.

– Куда... бежим-то? – выговорила Торвейг. – Долго еще?

Рансу не хватило воздуха, чтобы ответить. Она закашлялась, попыталась вдохнуть... и почувствовала в своей руке вместо крепкой ладони Торвейг звериную шерсть! Финка споткнулась, упала, поспешно вскочила... Прямо на нее медленно шла медведица: рыже-бурая шкура, острые когти и... синие глаза. Глаза не изменились. Рансу окаменела. Она была готова к чему-то подобному, она загодя почувствовала. Но все равно было очень страшно. Шаман, случалось, рассказывал про оборотней: девицу, способную превращаться в тюленя, охотника, умеющего становиться быстроногим оленем. Маленькая Рансу мечтала: вот бы научиться! Как братья Рагнарссоны, завидующие сестре оттого, что она берсерка. Рансу слышала, как Вигмарр, которому крепко досталось от Торвейг деревянным мечом, высказал брату, что, мол, справедливые боги явно по недосмотру наделили сестру силой. Могли бы получше подумать, кому родиться берсерком: храброму воину или сопливой девчонке. Осторожный Виглаф не стал спорить. Если бы братья узнали, что Торвейг еще и оборотень...

Финка неуверенно подняла руку. Зверь замер на месте, вздыбив шерсть на загривке. Только бы не бросилась!

– Торвейг, это я, Рансу! – Девушка с трудом унимала дрожь в голосе. – Торвейг, возвращайся! Возвращайся обратно!

Медведица глухо заворчала, ее мышцы напряглись, когти ушли в землю. Рансу не выдержала, зажмурилась. А когда открыла глаза, ее подруга была уже в человеческом облике. Голая, растрепанная. И плакала.

Возвращались молча. Торвейг, кутаясь в плащ финки, зло утирала слезы, шмыгала носом, ругалась вполголоса. Потом откашлялась, тряхнула рыжей гривой, высморкалась в два пальца.

– Рансу, я тебя так и не спросила... Почему ты так не хотела к ярлу Сигвату? Ведь не он напал на твоих родичей, это сделал мой отец. Сигвата матушка принимает, он в свое время сватался к ней.

– Духи сказали мне, что Сигват злой человек. Он богат, знатен и уважаем, но его сердце точит обида и зависть.

– Какая обида?

– Я не знаю, – развела руками финка.

– Рансу. – Торвейг вздохнула. – Если хочешь, возвращайся домой. Отец попросит какого-нибудь купца, что пойдет в ваши края, отвезет тебя. Видишь, как я...

– Торвейг. – Финка остановилась. – Я сирота. И родных не осталось.

Не осталось никого, так говорили люди. Сколько Рансу себя помнила, она жила у старика-шамана, высокого, худого как щепка, с длинными седыми волосами. Шаман говорил непонятное, но был добр к Рансу. Когда девчонка подросла, старик стал учить ее говорить с духами, разбираться в рунах, а самое главное – смотреть и слушать. Море, людей, деревья и скалы.

– Я не хочу домой. Я хочу следовать за тобой, куда бы ты ни отправилась, я хочу увидеть мир. И потом... не у каждой финской девчонки в подругах берсерка-оборотень.

Торвейг возмущенно сверкнула глазами, а потом рассмеялась в голос. Они долго сидели на траве, глядя в высокое летнее небо. Звезды сверкали остро и холодно, как клинки валькирий, пахло вереском и свежескошенной травой. Торвейг думала о том, как изменилась ее жизнь за последние полгода. Совсем скоро отец снарядит боевые корабли... может быть, Рагнар не откажется взять ее в поход? Он прикажет Торгриму с Эгилем выковать Торвейг доспехи и меч, а когда начнется морской бой, девушка первая спрыгнет на палубу чужого корабля. Даром, что ли, каждый день отцовские воины гоняют ее по бревну, заставляют по сто раз спрыгивать с него и запрыгивать обратно? Она будет неукротимой и отважной, как настоящая валькирия, получит свою долю военной добычи, а потом все скальды будут петь у очагов о подвигах дочери Рагнара... А потом – не скоро, конечно же! – когда придет время умирать, Торвейг встанет у ворот Вальгаллы, где, наверное, уже будет пировать отец, встанет, как равная. И улыбнутся ей красавицы-валькирии, сам Один, верно, ухмыльнется в бороду и даст ей место за своим столом рядом со славными воинами.

Рансу спокойно сидела рядом, подобрав под себя ноги. Когда Торвейг пыталась так сидеть, у нее затекали все мышцы, а финке хоть бы что. Подруг у Торвейг никогда не водилось: в Винтерхейме почти не было девочек ее возраста, только рабыни. С Мерет дочь Рагнара так и не поладила, к вящему огорчению матери. Мерет была веселой и подвижной, как солнечный зайчик, весело смеялась, плясала до упаду. Ей все улыбались, даже вечно хмурый Вигмарр. Да что греха таить, даже Гуннхильд как-то сказала Силье, что, мол, дочери не помешало бы брать пример с Мерет, глядеть повеселее, с замужеством бы быстрее сладилось. Торвейг слышала. Но это давно было, еще до того, как она стала берсеркой.

После того подслушанного разговора Торвейг на цыпочках вышла во двор, ушла в кузницу и долго-предолго смотрелась в отполированный шлем, сравнивая себя с дочерью Сигвата. Повздыхала, поплакала немного. Мерет обладала удивительными зелеными глазами, которые на солнце казались совсем светлыми. Когда она опускала ресницы, на нежные щеки ложилась тень. Еще у Мерет были медового цвета косы, стройный стан и легкая поступь. Торвейг ничем таким похвастаться не могла. Дочь Рагнара была рослой, как он сам, широкой в кости, с буйной гривой вечно встрепанных рыжих волос и громким голосом. И она была скорее задумчивой, чем веселой.

Совсем худо стало, когда девочки выросли. У Мерет отбоя не было от женихов, но Сигват-ярл не спешил отдавать дочь, она так и жила в Винтерхейме. Близнецы Рагнарссоны наперебой дарили Мерет украшения и нарядные платья, отец не препятствовал. Похоже, он был бы не против женить одного из них на дочери своего друга и доброго соседа. С Торвейг же братья общались мало, Вигмарр так вообще ее не замечал. До того самого дня, когда появилась Рансу. Хорошо все же, что она появилась.

– Рансу?

– А?

– Мы ведь не расстанемся?

– Нет, – просто ответила финка. – Я буду лечить твои раны и хранить тебя. Я увижу нож, нацеленный тебе в спину, разгляжу отраву в кубке. Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Торвейг. Мы всегда будем вместе. Если ты меня не прогонишь. Трижды отведу от тебя Калму-смерть.

– А потом?

– А потом увидим, – вздохнула финка.

– Откуда ты знаешь?

– Так, – задумчиво сказала Рансу. И взглянула в лицо Торвейг: – Веришь мне, берсерка?

Домой они вернулись под утро, шли босиком. Гуннхильд тоже не спалось до рассвета, она сидела у окна. Увидев дочь, покачала головой. Учится сражаться, всю ночь пробегала по лесу с этой финкой, будь она неладна. Эх, вернуть бы то время, когда Торвейг смирно сидела за прялкой. Как теперь выдавать ее замуж? Слух о юной берсерке уже пошел по северным землям. Надо поговорить с Рагнаром, завтра же. Точнее, уже сегодня.

Еще финка эта, непонятно откуда взявшаяся, дочь с ней не расстается, за стол ее с собой сажает, даже спят вместе. И чаще спят на сеннике, чем в доме. Но это ладно, как похолодает да заморозки ударят, вернутся под общую крышу, к очагу. И попробуй что скажи своевольнице: сверкнет глазами, мотнет головой и замолчит, а сделает все равно по-своему, упрямой стала. А еще гордой и неуступчивой, смотрит свысока. Одеваться начала в холстину да вареную кожу, от людей стыдно, последняя рабыня носит платья наряднее. И на все упреки у вздорной девки один ответ: я, мол, берсерка, богами отмеченная, мне можно. Рагнар только посмеивался в ответ на жалобы жены. Гуннхильд отступилась было, но сейчас твердо решила настоять на своем.

Найдется ли хороший жених для Торвейг? Все же ярлова дочка, за простого воина ее не отдашь... Жаль, что Торвейг не так красива, как Мерет, вот дочь Сигвата уж точно выйдет замуж за достойного человека, знатного и доблестного. Не исключено, что за Вигмарра или Виглафа. Все свободное время близнецы проводили с Мерет, рано или поздно ей придется выбирать. Гуннхильд задумалась: она любила своих сыновей одинаково. Но Виглаф был спокойным и рассудительным, люди называли его добрым. А Вигмарр... Вигмарр был выкован из стали, схваченной крепким морозом: неистовый и беспощадный в бою, скорый на гнев и на расправу. Рагнар подумывал передать близнецам один из своих кораблей и поставить Вигмарра вождем. Но Гуннхильд казалось, что люди охотнее пойдут за Виглафом.

В соседнем фьорде стоит двор Хродмара Гудмундсона, а у того есть сын, Кетиль, прозванный Книжником. Сам Хродмар, бывший некогда храбрым викингом, неохотно покидает двор, донимают старые раны. А вот семнадцатилетний Кетиль уже объехал полмира с торговцами, говорит на нескольких языках, даже по-ромейски разумеет. За то и кличут его Книжником. Год назад Гуннхильд видела парня на тинге, он ей понравился. Держится с достоинством, но просто, собой хорош, высокий, кудрявый, опять же, единственный наследник. Тем летом в вик ходил, взял добычу немалую. Хродмар тогда обещал прислать сватов, но что-то не шлет.

Задумано – сделано. Торвейг явилась перед Рагнаровы очи, встала у порога, скрестила руки на груди.

– Звал, отец? – спросила почтительно, наклонив голову.

– Ты вот что, Торвейг. – Рагнар встал, нахмурился. – Хоть ты и берсерка, а все ж над тобой моя воля. Моя и матери твоей. Слово мое такое: по осени принимай сватов и жениха выбирай. Неволить тебя не буду, кто понравится – за того и пойдешь. Главное, чтобы род был добрый.

Рагнар покосился на дочь. Торвейг упрямо наклонила голову:

– Нет.

– Чего – нет? – Рагнар рассердился. – А ну, говори толком!

Торвейг молчала.

– Это не твои слова, ярл, – донеслось от порога.

Оглянулись одновременно: Рагнар потянулся к мечу, а Торвейг – к ножу у пояса. Финка Рансу смирно сидела, скрестив ноги, у бревенчатой стены. Как, откуда?! Торвейг вошла к отцу одна...

– Не твои слова, – повторила Рансу, – а госпожи Гуннхильд.

– Как ты сюда попала? – свел брови Рагнар. – Через закрытую дверь?!

– Нет, – безмятежно ответила финка. – Вместе с Торвейг вошла. Я тебе глаза отвела. Первый раз получилось!

Торвейг хихикнула. Рагнар хотел разозлиться, но не смог. Гуннхильд не понять, но дочь-берсерка нравится ему больше просто дочери. Как будто у Рагнара не два сына, а три. Ярл встал, потрепал девушку по рыжей макушке, мимолетно отметив, что та почти с него ростом...

Сговорились так: все остается как было, но сватов Торвейг принимает, матери не дерзит, ведет себя скромно и почтительно, когда надо, надевает платье, а не портки мужские. Заплетает волосы и делает все, что положено делать ярловой дочери. В остальное время она вольна вести себя как угодно – есть из одной миски с рабыней, лазить по скалам, махать топором и бегать по бревну, бродить по лесу и плавать в море. Торвейг угрюмо кивала, Рансу улыбалась.

По осени Рагнар снарядил корабли. Торвейг умоляла отца взять ее с собой, но получила отказ.

– После возьму, – сказал Рагнар. – Когда еще чуть подрастешь. И сватов уже прими, уважь мать.

И уплыл. Торвейг долго стояла на берегу вместе с Гуннхильд, до тех пор, пока полосатые паруса не скрылись на горизонте. Впрочем, сыновей Рагнар тоже оставил дома и часть хирда оставил. Вик обещал быть коротким, к зиме вернутся.

Шли осенние дни, похожие один на другой. Торвейг и Рансу каждое утро вставали на рассвете и шли к морю. Торвейг раздевалась донага и входила в обжигающе холодную воду, плавала и ныряла, потому что берсерка не должна бояться холода. Рансу ждала на берегу, кутаясь в плащ, зевала, терла глаза кулаком. Финка помогала дрожащей Торвейг натянуть одежду на мокрое тело, и девушки во весь дух мчались обратно. Как всегда, Рансу отставала.

Торвейг все свободное время проводила во дворе, упражняясь с оружием. Мечу она предпочитала старый тяжелый топор, который отыскала в оружейном доме. Держала его сначала двумя руками, потом стало получаться одной. С ладоней не сходили мозоли, но Торвейг это не тревожило, скорее даже радовало. Лезвие топора тускло посверкивало синеватой сталью. Немногие из отцовских воинов могли принять на щит удар берсерки, а из юношей против Торвейг рисковал выходить только Торгрим, кузнецкий сын. Он проигрывал три боя из четырех, но раз за разом поднимался и шел прямо под удар топора. Такое упорство страшно злило Торвейг: всем было ясно, что она, берсерка, лучше, почему же Торгрим никак не хочет этого признавать? Дочь Рагнара не жалела своего товарища, стараясь ударить его посильнее, но парень не сдавался. Раз Торгрим даже выбил топор у нее из ладони, вокруг закричали, Торвейг еще ни разу не выпускала оружия из рук! В ярости девушка ударила ногой в нижний край щита Торгрима, рывком наклонилась за топором, кузнец наступил на рукоять. Щит разбил ему губы, Торгрим жутковато ощерил зубы в кровавой улыбке. Торвейг двинула ему кулаком в лицо, но парень толкнул ее щитом и сам бросился сверху, выпустив меч, сбил с ног. Торвейг ударила Торгрима коленом, он в ответ вывернул ей руку, вынуждая закусить губу от боли.

Растащил их Олаф, один из хирдманнов Рагнара, оставленный в Винтерхейме залечивать досадную рану: на охоте Олафа угораздило свалиться с коня и сломать ногу, он не пошел в поход и злился на всех вокруг. Воин закатил Торгриму такую затрещину, что у того зазвенело в голове. Вздернув парня на ноги, Олаф занес руку для нового удара:

– Смотри, с кем дерешься, сопляк!

Торгрим, утирая разбитые губы, круто повернулся, сплюнул и пошел прочь.

Торвейг медленно поднялась, пригладила растрепанные волосы. Ей не надо поблажек! Рука болела, на глазах закипали обидные слезы. Не хватало еще разреветься при всех! Хотелось убить Торгрима, вцепиться ему в горло, разорвать на части, все кости переломать... зуб она ему, похоже, вышибла, а может, и два... никто еще не сбивал Торвейг с ног. Жалели? Дрались не в полную силу? Да нет, не может быть. А этот, щенок! Торвейг прислушалась к себе: не накроет ли берсерочье боевое безумие? Зажмурилась, постояла... нет, ничего. Но ярость никуда не делась.

Он даже не воин, он кузнец, и воином не будет, будет всю жизнь гнуть спину над наковальней и махать молотом, никогда не ступит на палубу драккара, не ощутит на лице соленый ветер, что пахнет боем и кровью, дальними странствиями и славой... и в Вальгаллу уж точно не попадет, туда отправляются лишь те, кто умер с оружием в руках. Торгрим будет ковать оружие и доспехи для воинов, хирдманнов и ярлов. Для таких, как Рагнар, Виглаф и Вигмарр. Для таких, как Торвейг. Незавидная судьба, что и говорить! А она, Торвейг, еще дружила с ним, постоянно пропадала в кузнице... Было больно, чего уж там. Оставалось надеяться, что Торгриму досталось еще сильнее.

– Не связывался бы ты с ней, – посоветовал Эгиль, неодобрительно глядя на сына из-под седеющих бровей. – Зачем на рожон лезть?

Торгрим умывал разбитое лицо морской водой. Щипало крепко, он задерживал дыхание. Один зуб скололся в том месте, куда пришелся удар окованного железом щита.

– Что ж теперь, – невнятно проговорил парень, осторожно ощупывая губу, – с ней и не драться, если берсерка? Сразу убегать?

– Сражаться ты выучился, Торгрим, себя оборонить сможешь. Хочешь учиться еще – учись, я не препятствую. Только куда еще дальше? Или ты в викинги податься решил? Ремесло я тебе зря передаю? – Кузнец зашелся тяжелым кашлем.

– Не зря. – Торгрим выпрямился. – Только... если нападут? Такие, как Торвейг?

– Таких, как Торвейг, может, больше и нет в мире.

– Все равно, – упрямо мотнул головой Торгрим. – Я не побегу. А ты, отец?

– Я тоже, – усмехнулся старый кузнец. – С моей ногой далеко не убежишь.

И вздохнул. Вырос сын, еще выше его будет. Мальчишка еще, пятнадцать лет, но плечи широкие, руки бугрятся мышцами от работы тяжелым молотом. Что ему те мечи?

Торгрим и правда заметно возмужал, уже догнал ростом близнецов Рагнарссонов, даром что те старше. А вот Эгиль стал сдавать. По утрам у кузнеца, случалось, немело все тело. Прежняя сила будто уходила из рук – пальцы не слушались, и хватка слабела. А ведь бывало, без устали ворочал тяжелым молотом от самой зари и дотемна.

В сумерках в кузницу постучали. На пороге стояла Мерет, закутанная в узорчатый плащ, схваченный у горла золотой фибулой: змея с рубиновыми глазами кусает себя за хвост. Начало и конец всему.

Эгиль отступил на шаг: дочь Сигвата-ярла ни разу не удостаивала его своим приходом. Мерет ласково улыбнулась ему и присела на грубо сколоченную скамью. Тонкие пальцы расстегнули плащ, Мерет потупила взор, отбросив за спину медовые косы.

Торгрим тоже молчал, только смотрел на красавицу. Мерет не Торвейг, с ней не поговоришь запросто. Правду молвить, воспитанница Рагнара до сего дня как будто не замечала его существования. А тут вдруг шагнула на порог: и закопченную кузницу будто озарило сияние.

– Мне говорили, что ты искусен, хоть и молод, – сказала Мерет, – и еще говорили, что ты можешь сделать тонкую работу.

– Да, могу, – сказал Торгрим охрипшим от волнения голосом и зачем-то дотронулся до рассеченной губы.

Это было правдой. Эгиль стал слаб глазами, у сына же его было зрение сокола.

– Сделай мне пряжку, – девушка положила золотого змея на наковальню, – вроде этой, только из железа.

– Из железа? – тупо переспросил молодой кузнец, чувствуя себя дураком. – Но зачем?

– Иногда железо дороже золота, – мелодично рассмеялась Мерет. – И милее. Ты уж постарайся, кузнец.

– Сделаю на совесть, – пообещал Торгрим.

Девица запахнулась в плащ и ушла, но на пороге обернулась: Торгрим так и стоял, сжимая в руке золотую вещицу.

* * *

Однажды утром Торвейг открыла глаза и привычно протянула руку, чтобы разбудить Рансу, но ее постель была пуста. Девушка села, недоуменно протирая глаза: финка ускользнула совсем беззвучно, будто растаяла в сером утреннем свете. Торвейг пошла к морю одна. Туман накрыл берег густой дымкой: вытянешь руку, и дальше локтя не видно. Берсерка скинула одежду, разложила ее на плоском камне, вошла в обжигающе холодную морскую воду. На белой коже темнели синяки, но это ничего. Берсерка не боится холода. И боли не боится. И вообще ничего не боится – Торвейг нырнула до самого дна, нащупала там камень, зачем-то принялась выкапывать его из песка. Камень был шероховатый, весь в водорослях. Отфыркиваясь, Торвейг вынырнула, не выпуская камня из рук, пошла к берегу, внимательно вглядываясь в туман. Порты и рубашка исчезли. Камень был, а одежды не было. Торвейг ошеломленно захлопала ресницами. Как такое возможно? Кто посмел?!

Она стояла на берегу нагая, дрожа от холода. Длинные рыжие волосы прилипли к спине. Она узнает, кто это сделал, и жестоко расправится с ним. Узнать бы... Торвейг стучала зубами, мысленно посылая проклятия неведомому вору. Да кто вообще осмелился так шутить с ней?! Братья? Да зачем бы им – Вигмарр ни за что не поднимется на рассвете ради глупой шутки, а Виглаф слишком осторожен, да и побаиваются ее близнецы, это точно. Может, кто-то из трэлей? А может, Торгрим? Не сумел одолеть Торвейг в бою, так решил ее опозорить? Не может смириться с тем, что девчонка сильнее его?

По песку зашуршали шаги. Торвейг вздрогнула и занесла было камень, но, узнав походку Рансу, шумно выдохнула. Финка подошла к самой воде.

– Торвейг? Одевайся, уже синяя вся!

Торвейг мрачно сжала губы и шагнула на песок, обтирая себя ладонями, так же молча выжала волосы. Рансу покрутила головой, все поняла и тоже разделась, отдала подруге рубашку, еще хранившую тепло, шерстяной платок, накинула ей на плечи плащ, сама же натянула платье на голое тело.

– Побежали?

– Да погоди ты, – отмахнулась от подруги берсерка. – Кто?! Кто это сделал?

Рансу пожала плечами. В Винтерхейме вставали рано, с петухами: работники трудились, хозяйку Гуннхильд ждали хлопоты по дому, оставшиеся дома хирдманны Рагнара поутру с хохотом обливались водой из колодца. Вот что-то выкрикнул рыжий Олаф, вот один воин закатил другому звонкую оплеуху...

Торвейг внимательно осматривала берег. Никаких следов, нигде. Земля не первый снег, чтобы на нем любой след отпечатывался. Девушка разочарованно вздохнула, но от намерения отыскать обидчика не отступилась. Решительно сдвинула брови и пошла во двор. Рансу потрусила за подругой.

Все бы, наверное, обошлось, если бы Рансу не обратила внимания на Торгрима, который, стоя на пороге кузницы, недоуменно вертел в руках... да-да, кожаную безрукавку, которую Торвейг любила надевать поверх рубахи. Один раз, еще летом, она даже напялила ее на голое тело, выставив на всеобщее обозрение налившиеся силой руки и плечи, но Гуннхильд, увидев дочь, так ее отчитала, что берсерка не рискнула прекословить и быстренько переоделась.

Финка замедлила шаг, присматриваясь, Торвейг проследила за ее взглядом... и молча бросилась к кузнице. Платок свалился, льняная рубашка Рансу, изрядно тесная, облепила мокрое тело, но Торвейг ничего не замечала. Торгрим успел шагнуть назад и захлопнуть дверь. Загремел засов.

– Убью!!! – завопила Торвейг, наваливаясь на дверь плечом. – Отворяй!!!

Дверь затрещала. Рансу увидела, что от колодца, торопясь, хромает Олаф, бегут еще воины. Она попыталась схватить Торвейг за руку, но не смогла удержать, подруга снова ударила в дверь. Еще пару таких толчков – и засов не выдержит.

– Выходи, Торгрим! – орала Торвейг, тряся мокрой гривой. – Я тебе кишки выпущу! И кузницу твою по бревнышку раскатаю!

– Что тут происходит?!

Торвейг обернулась, растрепанная, красная. На рубашке проступила кровь: берсерка рассадила плечо, когда ломилась в кузницу. Внезапно дверь распахнулась. Торгрим спокойно шагнул через порог, держа в руках одежду Торвейг.

– Ты унизил меня, – прошипела девушка. – Ты украл мою одежду с берега! Трус!!!

Молодой кузнец слушал ее, склонив голову к левому плечу. Непохоже было, что он боится. Синие, почти как у самой Торвейг, глаза были грустными.

– Я не делал того, в чем ты меня обвиняешь, и готов в этом поклясться. И если бы ты была мужчиной, я вызвал бы тебя на поединок.

– Но-но, – проворчал Олаф, очень довольный, что на этот раз обошлось без ран, – ты, парень, полегче...

Рансу вовремя заметила, как у Торвейг стекленеет взгляд, как бешено раздуваются побледневшие ноздри. Она вцепилась в подругу, обхватила ее за плечи, изо всех сил сжала руки... Помогло. Торвейг осталась стоять, где стояла, Рансу даже через мокрую ткань чувствовала, какая горячая у нее кожа, будто из самого нутра поднимается пламя.

– Нет, Торвейг, нет! Смотри на меня!

Торвейг встряхнулась, как мокрое животное, но послушалась, опустила глаза.

– Я нашел твою одежду у двери, Торвейг, – негромко сказал Торгрим. – Я не воровал ее. Я... у меня... мой отец умер этой ночью.

Берсерка молча взяла свою одежду, недоуменно потрогала разбитое плечо и пошла восвояси. Торгрим скрылся в кузнице, а Рансу присела на порог – ее не держали ноги. Обошлось. Пока что обошлось. Приглядевшись, финка заметила на пороге мелкую жемчужину с обрывком красной нитки. Она сама показывала девушкам хитрый двойной узел, которым следовало крепить речной жемчуг, если желаешь, к примеру, расшить плащ. Рансу морщила лоб, пытаясь вспомнить, не видела ли она на ком красного плаща с жемчужным узором. Видела, определенно видела... Да, точно. На госпоже Гуннхильд. Ну да это ничего не значит. Совсем ничего.

Торгрим устроил своему отцу погребальный костер на морском берегу, ведь Эгиль в свое время плавал по морю. Да и вообще любил, бывало, побродить по берегу, слушая резкие крики чаек, вглядываясь в синюю даль. Вроде не жалел, что сменил воинскую долю на кузнечное ремесло, опять же, какой из одноногого воин... А может, и жалел, только никогда не говорил об этом. Как бы то ни было, Торгрим весь день рубил деревья, колол дрова и носил их на берег. Теперь он остался один в этом мире, нет за спиной могучего рода (да и не было никогда), вообще никого нет. Только боги.

Пока был жив Эгиль-кузнец, сын спрашивал его только о матери – какой она была, юная пленница из далекой Гардарики. Мэйла, Мэйлава, красавица с длинной косой и огромными испуганными глазами, которую кузнец выкупил на торгу в Бирке и взял за себя. Честь по чести взял, назвал женой. Нелюдимый кузнец чуть ли не впервые в жизни позвал гостей – на свадьбу. И был Эгиль, кажется, счастлив – два года, пока Мэйла не умерла студеной зимой. Кашляла, таяла, словно свечка, а как-то раз не проснулась на плач полуторагодовалого сынишки.

Нет бы ему, дураку, вызнать, какого они роду-племени, где Эгиль родился и как оказался в Винтерхейме... Вот и живи теперь сиротой, родства не знающим и не помнящим!

За спиной прошуршали легкие шаги, кузнец оглянулся. Красавица Мерет, гордая дочь Сигвата, стояла на берегу с охапкой хвороста. Нежные руки Мерет наверняка впервые собирали в лесу ветки. Торгрим с усилием проглотил подступивший к горлу комок.

Проводить старого кузнеца пришли все. Хоть и дружбы он ни с кем не водил, Эгиля любили. Старые хирдманны Рагнара с ним из одного котла ели в походах, за одним веслом сидели. Ярко пылало пламя, трещали дрова, дым ровным столбом поднимался в низкое серое небо. Торгрим стоял так близко, что жар опалил ему брови и ресницы. Силье утирала глаза, Гуннхильд вздыхала. Вспоминала, как в детстве Торвейг все свободное время проводила в кузнице и как она сама была недовольна дочерью. Да хоть бы она насовсем в той кузнице поселилась, все лучше, чем берсеркой быть и в бой рваться. «А сама-то? – шепнул внутренний голос. – Сама, почитай, несколько лет по морям бегала». – «Бегала, – мысленно согласилась Гуннхильд. – Только все оттого, что хотела к Рагнару быть ближе. И еще чтобы замуж за немилого не идти. Вообще ни за кого не идти». Гуннхильд вспомнила, как впервые увидела Рагнара на торгу в Бирке, куда ее привез отец потешить. Увидела молодого викинга с глазами неистовой синевы – и пропала Гуннхильд, дочь Торварда. Вызнав про Рагнара все что можно, Гуннхильд влюбилась еще сильнее. А когда отец запретил ей даже думать о безвестном воине, любовь Гуннхильд превратилась в одержимость. И длилась шесть долгих лет, отчаянная и безнадежная. А потом было великое счастье. Хотя почему – было? Есть. И еще два славных сына. И Торвейг. Берсерка. Вон, стоит с краю, в одной шерстяной рубашке, изрядно вылинявшей, рыжие волосы по ветру. За правым плечом – неразлучная финка, мерзнет, завернулась в подбитый мехом плащ. Как всегда, при виде Рансу Гуннхильд нахмурилась. Не любила она финку и не могла понять, почему вдруг Торвейг так сблизилась с пленницей. И еще не могла забыть, что берсеркой Торвейг стала, когда Рансу появилась у них во дворе. Может, колдовство? Гуннхильд слышала песню о дочери конунга, порченной злым чародейством: днем она была красавицей, а ночью превращалась в чудовище с головой жабы. Женщина потрясла головой, отгоняя жутковатое видение, потом снова взглянула на дочь. Силье с Гуннхильд сами отобрали и отрядили трех толковых девок, чтобы те ни днем ни ночью глаз с Торвейг и Рансу не спускали. Доглядчицы старались, но ничего интересного не видели: Торвейг бросает топор, Торвейг бьется на бревне, Торвейг ушла на охоту с хирдманнами Рагнара, Рансу вышивает, Рансу ткет, вот ушли в лес, вот Рансу стирает с другими девушками...

А еще Гуннхильд казалось, что маленькая финка знает про нее нечто такое, чего она сама не знает. Бросит взгляд – и будто прозревает душу Гуннхильд до самого донышка. Сталкивались они, понятно, нечасто, а с глазу на глаз и вовсе раз единый.

Случилось это, когда Гуннхильд впервые увидела дочь простоволосой и растрепанной. Властный окрик матери Торвейг пропустила мимо ушей и скрылась в конюшне. Тогда хозяйка Винтерхейма взялась за Рансу. Финка спокойно смотрела на разгневанную госпожу, глаз не прятала. Ответила, что да, так, мол, и так, теперь у Торвейг все по-другому будет. Потому как она берсерка и стоят за ней могучие боги. Тор-громовик, к примеру, стоит. Не зря же ей такое имя дали: Торвейг, посвященная Тору. Торвейг будет сражаться, а она, Рансу, ее хранить (здесь Гуннхильд насмешливо фыркнула). Колдовство? Да нет, какое там... колдовать она не выучилась, молода слишком. Но вот ради Торвейг сделает что угодно. Умрет, если нужно. И убьет – если уж иначе никак нельзя будет.

Раздосадованная, Гуннхильд прогнала финку прочь. Все, решительно все выходило не так, как она хотела!

Вечером к ней зашла Мерет. Взяла под руку, улыбнулась ласково:

– Что-то не так, матушка?

И Гуннхильд, дивясь самой себе, выложила девочке Сигвата, сестриной дочери, племяннице любимой, все свои тревоги: про отбившуюся от рук Торвейг, про то, что Рагнар и в ус себе не дует, смешно ему, толстокожему; про то, что девку надо замуж выдавать, а не сватается никто, хоть и ярлова дочь; а пуще всего жаловалась на финку. Колдунья она, и все тут! С Рансу все началось, пока она не появилась – в Винтерхейме горя не знали!

Мерет взяла руку Гуннхильд в свои, поднесла к губам.

– Не печалься, матушка. Скажешь слово – и не будет финки больше.

– Как это? – распахнула глаза Гуннхильд.

– Есть... верные люди. У моего отца. Никто ничего не узнает.

Вот тогда Гуннхильд и подарила племяннице шитый мелким жемчугом красный суконный плащ.

Погребальный костер догорел, люди стали медленно расходиться. Олаф хлопнул Торгрима по плечу:

– Ты вот что... если надумаешь в викинги податься, мне скажи, ярлу словечко замолвлю. Бьешься ты крепко. Может, и возьмет.

– Мы точно возьмем, – с другой стороны подошел Вигмарр. Нет, Виглаф. – Когда у нас будет свой корабль.

– Когда у нас будет свой корабль, – встрял его брат, – я его поведу! И я буду решать, кого брать в хирд!

– Почему это ты? – поднял бровь Виглаф.

– Потому что на корабле только один вождь, и в хирде – тоже один. И это буду я! Ты не согласен, брат?

Виглаф не стал спорить. Вернется отец, тогда и поглядим, как он решит, а сейчас чего глотку без толку драть?

Потом подошли Торвейг и Рансу. Берсерка молчала, а финка взяла молодого кузнеца за руку и легонько ее сжала.

– Твой отец был хорошим человеком. Теперь он с богами. Хорошие люди везде нужны, во всех мирах.

– Тебе почем знать? – пробурчал Торгрим.

Финка не ответила. Торвейг стояла, глядя в землю. Похоже, злится. Но Торгриму было наплевать. Девушки не уходили. И чего ждут? Не до них сейчас!

Торгрим зашагал к кузнице не оглядываясь. Теперь он остался один.

Торвейг и Рансу побрели к сеннику. Финка внутренне сжалась, представив себе еще одну ночь в выстуженном сарае. К утру она, бывало, промерзала до костей, а Торвейг, похоже, холода не замечала. Рансу закутывалась в меховое одеяло и прижималась к теплой спине подруги, чтобы отогреться. Торвейг смеялась, смахивая утром сосульки со своих рыжих волос, а Рансу шмыгала носом и осторожно растирала озябшие пальцы. Нет, надо идти в дом, зима на пороге.

Решили перебраться назавтра. Рансу накрылась с головой, прислушиваясь к ровному дыханию подруги, и почти согрелась, начала уже проваливаться в сон... и тут жесткая ладонь крепко зажала ей рот и нос, финка дернулась, но ее немедленно схватили двое мужчин, легко подняли и вынесли наружу. Третий одобрительно кивнул и забил Рансу в рот скомканную тряпку. Финке быстро связали руки и ноги, самый здоровый вскинул ее на спину, и похитители заспешили к лесу.

Дремавшая за поленницей девка в толстой шубе вскинулась, бросилась к сараю, готовая поднять тревогу, но увидела, что Торвейг спокойно спит. Погодив кричать, служанка помчалась будить Гуннхильд. И немало удивилась, когда госпожа, выслушав сбивчивый рассказ о том, как украли Рансу, приказала ей не мерзнуть больше и ложиться спать. Следить теперь не нужно.

Ночные гости бесшумно отходили к лесу. Все трое были без кольчуг – дело-то пустяковое для опытных воинов, но мечи на поясах носили. Скоро они скрылись за деревьями. Рансу продолжала биться, но силы стали ее оставлять, голова кружилась. Девушка попыталась запомнить путь, но разве разглядишь чего безлунной ночью, да еще болтаясь вниз головой? Впрочем, тот, что нес финку, сбавил шаг, задышал тяжелее, остальные тоже приостановились. Спешить было некуда.

Торвейг проснулась резко, как от толчка. Одеяло Рансу валялось на полу. Девушка вышла как была, босиком, негромко позвала подругу, прислушалась, позвала громче. Ночь распадалась на множество звуков: шум ветра в голых ветках, фырканье лошадей в конюшне, из кузницы доносились частые удары молота. Торгрим не спит, работает. Финки не было видно. Торвейг встревожилась, завертела головой по сторонам. И сама не зная почему, двинулась со двора. Уже выйдя за частокол, Торвейг внезапно поняла, что не видела ни одной собаки – на ночь волкодавов спускали с цепей, и они свободно бегали по двору. И было еще в сыром холодном воздухе что-то такое... угрожающее и одновременно влекущее, смутное, внятное не разуму, а нутру. Торвейг не успела ничего понять, а ее глаза уже стали глазами могучего зверя, четыре лапы мягко спружинили о мерзлую землю со слежавшейся жухлой листвой, шерсть на мощном загривке встала дыбом. Рыжая медведица шла по следу.

Шагов через пятьсот (Рансу считала) ее бросили на землю. Трое мужчин стояли над ней и негромко переговаривались. Финка села, подтянув колени к груди, сжалась в комок. Один из воинов протянул к ней руку... И все трое услышали негромкое утробное рычание большого зверя.

– Это что? – выдохнул самый молодой, безусый еще парень со сломанным носом, не забыв, впрочем, обнажить клинок. – Собаки?

– Какие тебе собаки, дурень, – пробасил могучий бородач, что нес Рансу. – Не было там собак...

Парень ничего не ответил. Не успел.

Ночная темень была прозрачна для глаз Торвейг в медвежьем обличье. Впрочем, она могла бы обойтись и без глаз, нюх безошибочно вел ее за теми, кто украл Рансу. И мечи в руках сильных мужчин ничуть ее не пугали. Стой Торвейг на двух ногах, она и то атаковала бы без раздумий, трое их там, пятеро или дюжина. Медведица прыгнула быстро и резко, ударила когтистой лапой, вспоров первому человеку живот, в ноздри ей ударил тяжелый, смертный запах крови и разорванных внутренностей. Второй успел увернуться – зубы оборотня щелкнули впустую, а третий накинулся сбоку, норовя вогнать меч зверю в ребра. Они все были охотниками, не раз и не два брали на копье диких зверей и, в общем, не слишком испугались неожиданного нападения. Только не сразу поняли, что сейчас медведица охотилась на людей.

Торвейг откатилась в сторону, встала на задние лапы, оказавшись на полторы головы выше немаленького мужчины. Вскинула голову к небу и испустила устрашающий рык.

Торгрим вышел во двор с ведром, намереваясь набрать воды. Молодому кузнецу не спалось, а теперь вот еще захотелось пить. У колодца Торгрим наступил на лежащую собаку, но та даже не пошевелилась. Кузнец наклонился, положил ладонь на теплый собачий бок. Нет, не сдохла, сердце бьется. Сторожевой пес спал. Пройдясь по двору, Торгрим нашел еще трех спящих собак.

Размышлять над диковиной было некогда, кузнец заметил открытые ворота. А потом и человека, что держался за тесаную створку. Тот сам его окликнул:

– Эй, кому по ночам не спится? Торгрим, ты?

Кузнец узнал Фроуда, молодого кормщика. Парень внимательно вглядывался в ночную тьму.

– Собаки-то, видел?

– Видел, – кивнул Торгрим.

– Слушай!

Кузнец честно прислушался, но холодная осенняя ночь ничем не отличалась от прочих ночей. Лес чернел в полутораста шагах. И молчал.

Фроуд почесал в затылке, выдохнул, поправил ножны с мечом. В отличие от Торгрима, воин облачился в кольчугу и шлем, не позабыл и об оружии.

И вот тут оба услышали низкий медвежий рев и не колеблясь бросились в лес.

Уже на бегу Торгрим понял, что, в общем, он безоружен – не считая старого отцовского ножа с иззубренным, но еще острым лезвием. Будь кузнец опытным охотником-лесовиком, он бы и ночью распознал медвежьи следы. И, наверное, подумал бы дюжину раз, прежде чем бежать туда, куда сейчас несли его ноги. Фроуд, обремененный железом, пыхтел сзади.

Вот медведица крутанулась вокруг своей оси, отогнав взмахом лапы того, кто нацелился проткнуть ей брюхо, вот сбила с ног второго, бородатого, навалилась сверху... Хрустнули ребра, изо рта пошла кровь, нелепо выброшенная в сторону рука с ножом разжалась. Человек с мечом побежал в лес, воспользовавшись тем, что зверь отвлекся... а там еще и связанная финка под деревом, легкая добыча. Рыжая медведица смотрела прямо на нее. Рансу, спутанная веревками, выпрямилась, глядя в глаза оборотню. Ей было очень страшно, но все же не так страшно, как в первый раз. Подруга успела вовремя.

– Торвейг... – тихонько позвала финка.

Медведица ощерила клыки, глядя на что-то за спиной Рансу. Финка обернулась и увидела Торгрима, застывшего в пяти шагах от нее с ножом в руке. Рядом с ним воин из Винтерхейма неторопливо вытянул из ножен клинок. Они не сводили взгляда с изготовившегося к атаке зверя.

– Торгрим, стойте! – крикнула Рансу.

Кузнец бросился к ней, взмахом ножа перерезал веревки на руках, оттолкнул девушку себе за спину. Рансу вынула меч из ладони мертвеца, освободила ноги, не сводя глаз с медведицы. Фроуд выдвинулся вперед, прикрыв Торгрима и финку. Огромный зверь когтил землю, но нападать вроде не собирался. Рансу тихонечко тронула Торгрима за рукав, давай, мол, уйдем. Кузнец понял и сделал шаг назад. Тем двоим уже не помочь, надо уходить.

Вдруг медведица прянула вперед, резко распрямилась, лапы со страшными когтями мелькнули в нескольких вершках от лица Фроуда, и тот, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, с криком бросился на зверя, замахиваясь мечом.

Медведица взревела, замолотила лапами, отгоняя человека, а потом прыгнула еще раз, да с такой прытью, которой позавидовала бы и пятнистая рысь. Фроуда опрокинуло на землю, мокрая красная пасть сомкнулась на его горле, Торгрим рванулся вперед со своим ножом...

Если бы кузнец мог видеть то, что происходит у него за спиной, удивление его было бы безмерным: Рансу-финка двумя руками подняла меч и ударила Торгрима по голове тяжелой рукоятью. Но еще раньше он успел нанести два удара, и, кажется, один из них пришелся по правой медвежьей лапе. А потом зверь подмял его под себя, купол неба качнулся над верхушками деревьев, Торгрим провалился в милосердную тьму, ту, что темней самой безлунной ночи. В жесткую, прихваченную морозом траву его опустили уже женские руки.

Рансу и Торвейг, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Финке казалось, что кожа подруги светится в темноте, а кровь на ее руке выглядела черной. Торвейг удивленно смотрела на длинный порез пониже локтя.

– Достал-таки. – Девушка удивленно покрутила головой.

– Как ты? – Рансу положила ладонь на щеку берсерки.

– Я хорошо. – Торвейг негромко рассмеялась, раскинула руки, запрокинула голову. Над поляной неслышно скользнула летучая мышь. Где-то заухал филин.

– Что-нибудь чувствуешь?

– Жизнь, – откликнулась подруга. – Чувствую жизнь, как кровь бежит по жилам, чувствую, какая я сильная. И быстрая. Я никого не боюсь! Видела, как я этих?

Похоже, берсерка не мерзла, стоя обнаженной и босой в лесу на исходе осени, а вот Рансу била дрожь.

– Кто эти люди? – робко спросила финка. – Ты не знаешь?

– Мертвые теперь, – снова рассмеялась Торвейг, тряхнув волосами. – Я никому не дам тебя в обиду.

Рансу впервые увидела, каким жестким может быть лицо подруги, как ее улыбка может походить на звериный оскал.

Потом Торвейг увидела Фроуда и улыбаться перестала. Она хорошо его знала. Не раз боролась с молодым кормщиком во дворе, бегала на лыжах, сидела за одним столом.

– Я защищалась, – тихо сказала она. – Так?

– Так, – твердо сказала Рансу. – Ты защищала себя и меня. А Торгрим жив.

Торвейг немного посидела, повесив рыжую голову. Финка умостилась на корточках рядом, не жалуясь на холод, что пробирал до костей.

– Значит, так тому и быть, – не очень ясно сказала берсерка, встала, опершись руками о голые колени.

Девушки осмотрели убитых чужаков. Торвейг забрала их мечи и пояса, сетуя, что одежда испорчена и замарана кровью. Финка взяла тяжелый плащ и накрыла Фроуда. Разорванное горло, остановившийся взгляд. Тело кормщика было еще теплым, к утру закоченеет.

У молодого парня на шее обнаружился медный крестик на кожаном шнурке, а в кошеле – несколько монет. Торвейг попробовала каждую на зуб и убедилась – золотые. Забрала себе. Добыча как-никак, да и немалая. Первая добыча. А что с бою взято – то свято.

Торвейг сняла рубашку с Торгрима – не идти же голой через лес. Вздохнув, приподняла бесчувственного парня, усадила под деревом. Рансу предложила накидать сверху лапника, чтобы кузнец не замерз, Торвейг не хотелось возиться. Торгрима небрежно прикрыли окровавленной теплой накидкой.

– Да он очнется скоро!

– А вдруг не скоро? Или вернется этот... третий? Их же трое было.

– Ты бы вернулась? – усмехнулась берсерка.

– Только если жизнь не мила, – согласно кивнула Рансу. – И все же кто это? И зачем хотели меня украсть?

– Чужаки, – нахмурилась Торвейг. – Я никогда их не видела. Судить по оружию, так воины, не трэли и не охотники. А впрочем... их же найдут завтра. Может, кто признает.

Подумав, Торвейг вложила одну монету в руку Торгрима. И нож его нашла, вытерла и воткнула в землю рядом. Воину не пристало красть. Рансу перевязала подруге руку, предварительно что-то прошептав над раной и три раза обведя ее противосолонь острием Торгримова ножа.

На рассвете девушки тихонько пробрались в общий дом, расстелили свои одеяла на лавках и заснули. Рансу улыбалась во сне – маленькой финке наконец-то было тепло.

Глава 2

Девка-прислужница по имени Эрна не зря пользовалась доверием Гуннхильд и Силье. Была она работящей, умелой и смышленой. И красивой: круглолицая, с ясными глазами и длинной русой косой, полнотелая, крепкая. Близнецы Рагнарссоны не брезговали делить с ней ложе, а Виглаф раз подарил Эрне парные медные браслеты. Правда, Эрна их нечасто надевала, чтобы другие рабыни не завидовали, но втайне очень гордилась. Эрна прислуживала за столом, смотрела за приготовлением пищи для воинов Рагнара, варила пиво, делала скир. Эрна была уверена, что хозяйка подберет для нее хорошего мужа, может быть, даже из свободных. К примеру, Торгрима-кузнеца, на которого девушка давно заглядывалась. Нравились ей широкие плечи и сильные руки Торгрима – такой уж обнимет, так обнимет...

Именно Эрна следила за Торвейг этой ночью, примчалась к Гуннхильд с вестью о похищении финки и получила приказ идти спать, никому ничего не рассказывать. Эрна так и сделала – улеглась на полати, но заснуть не смогла, села у окна. Видела, как Торгрим подошел к колодцу. Видела, как он ушел со двора. Видела, как вернулись Торвейг и Рансу, а Торгрим – не вернулся. И еще видела, как Торвейг занесла в конюшню какой-то сверток, а вышла с пустыми руками. Когда подруги прокрались в дом, приглядчивая Эрна заметила, что на Торвейг надета одна лишь длинная рубаха, по виду судить – мужская. Ну да это ничего, к странностям берсерки привыкли все, кроме ее матери. А когда Торвейг уснула, подложив руку под голову, и широкий рукав съехал вниз, Эрна, подойдя ближе, увидела повязку на правой руке девушки. И узнала рубашку кузнеца. Еще бы ей было не узнать эту рубашку, когда Эрна своей рукой расшивала ворот, рукава и подол... Торгрим тогда от подарка не отказался, а через несколько дней отдарился – Эрна получила красивый пояс из переплетенных полосок кожи.

Закрыв рот рукой, девушка отшатнулась. Что делать? Снова бежать к Гуннхильд? Финка ладно, но вот рана на руке дочери определенно заинтересует госпожу. И еще заинтересует, мстительно подумала Эрна, откуда это Торвейг возвращается под утро нагая, одетая в Торгримову рубашку.

Или повременить? Серый осенний рассвет только занялся, даже петухи в птичнике не проснулись. Эрна накинула старую шубу и пошла во двор.

Рансу открыла глаза, как только дверь общего дома закрылась за Эрной. Развела огонь в очаге (вот уж спасибо скажут стряпухи), растолкала Торвейг и стащила с нее рубашку. Порезала на мелкие клочки своим костяным ножом, да и спалила в жарком пламени.

Эрна тоже не теряла времени даром – нашла добычу берсерки. Сверток с мечами и поясами Торвейг закинула в конюшню, в стойло к своему Серому. Эрна, опасливо косясь на сонного жеребца, развернула кусок чужого плаща, чуть выдвинула из ножен меч, заглянула в кошель, повертела в руках золотые монеты... и сложила все на место. Следовало поразмыслить. И дождаться Торгрима.

Утром Гуннхильд с нескрываемой досадой обнаружила, что Рансу-финка никуда не делась. Сидит на скамье рядом с Торвейг, в очередь черпает из миски кашу с треской, глаз не поднимает. Аккуратный узел волос на затылке, чисто умытое лицо. Торвейг тоже – внезапно – заплела косы и надела платье, под глазами, правда, синие круги, сама бледная и правую руку вроде как бережет... Глаз у Гуннхильд острый. Побил кто?

Пришла Мерет и даже споткнулась, увидев Рансу. Гуннхильд вопросительно подняла брови: что такое? Оплошали твоего отца люди? Не справились с девчонкой? Она была очень зла на племянницу. Та огорченно поджала губы, не сводя глаз с маленькой финки. Чистый лоб Мерет прорезала морщина – девушка силилась понять, что произошло в лесу этой ночью.

Силье успокаивающе положила ладонь на руку Гуннхильд.

– Что-то не так?

Хозяйка Винтерхейма мотнула головой, как норовистая лошадь, отстань, мол. Похоже, от этой финки так просто не избавиться.

Занимаясь привычной работой, Эрна нет-нет да и поглядывала во двор. Потом отрядила мальчонку Фриты, шестилетнего огольца, ждать Торгрима у кузницы, посулив тому горбушку свежего хлеба. Терпение ее было вознаграждено – через пару часов парнишка примчался с вестью, что Торгрим вернулся.

Выглядел молодой кузнец плохо. Бледный, волосы на затылке в крови. Эрна принесла ему миску с горячей кашей и теплое пиво. Когда Торгрим поел, заговорила. Рассказала ему все без утайки. Особенно про спрятанное в стойле.

Кузнец слушал внимательно, даже в лице изменился. Морщась, ощупал затылок.

– На какой руке, говоришь, у нее рана? На правой?

– На правой, – подтвердила Эрна. И предложила заботливо: – Давай перевяжу голову!

– Успеется, – буркнул Торгрим, болезненно кривясь. – Покажешь, чего в конюшне нашла?

Убедившись, что золотая монета, которую он принес из леса, точно такая же, что лежат в кошеле, спрятанном Торвейг, Торгрим крепко задумался. Эрна обещала покамест никому ничего не говорить, если, конечно, Гуннхильд не спросит. Или Виглаф. Врать госпоже Эрна не хотела, а Виглафу... Виглафу не могла.

Вот, казалось бы, близнецы, их, случалось, даже Силье путала (Эрна никогда), а такие разные, прямо как день и ночь. Вигмарр, когда брал Эрну, даже в лицо ей не смотрел, грубо прижимал к стене, задирал платье, наматывал косу на кулак. Случалось, даже бил. И каждый раз на белой коже Эрны темнели синяки от его пальцев. Девушка терпела без звука, пытаясь не плакать, по крайней мере, при Вигмарре, и синяки старалась никому не показывать. Но Вигмарру лишний раз на глаза не попадалась.

Иное дело – Виглаф. Одно время Эрна даже мечтала подольше быть его соложницей, родить детей, может быть, Виглаф их даже признает. А нет – невелика беда, родить от такого все равно большая удача. Эрне нравился Виглаф, ей было с ним хорошо. Иногда они даже разговаривали. Как-то летней короткой ночью девушка робко спросила, можно ли, когда Виглаф женится, остаться при нем? Уж она стараться будет, и за детьми ходить, и по хозяйству помогать...

Виглаф рассмеялся тогда:

– У меня, Эрна, такая жена будет, что другие ни к чему. А ты своим домом заживешь, мужа найдешь, своих детей родишь.

И вроде по-доброму сказал Виглаф, хорошо так сказал, но Эрну все же немного задело, что он легко от нее отказался. Хотя и так все завидуют, что она с ярловыми сыновьями спит. Гуннхильд, понятное дело, сразу же донесли (наверняка толстуха Брюнья постаралась, корова недоенная, эта на Рагнарссонов все глаза проглядела), но госпожа не прогневалась, только Эрну осмотрела. И стала выделять ее из прочих рабынь.

– Уже и невеста есть? – спросила и тут же испуганно сжалась. Вдруг разозлится Виглаф? Но Виглаф – это не Вигмарр, яриться не стал. Потрепал Эрну по щеке, улыбнулся.

– Есть. Я на Мерет женюсь. На дочери Сигвата.

– Мерет очень красивая, – преданно сказала Эрна. – Как сама Фрейя.

– Куда там Фрейе, – серьезно сказал сын Рагнара. – Краше Мерет никого и нет.

Помолчали.

– Ты тоже красивая. – Виглаф опрокинул ее на себя, сдул упавшие ему на лицо волосы, поцеловал в губы, прижал к груди. Им вместе было хорошо.

А потом Эрне понравился Торгрим. Она помнила его щуплым белоголовым мальчишкой, постоянно измазанным углем и копотью. Сын кузнеца как-то незаметно вырос, раздался в плечах, девчонки стали на него смотреть. Умная Эрна поняла: надо действовать. Видимо, соложницей Виглафа стать не получится. Да, она рабыня и дочь рабыни, ну так и мать Торгрима его отец на рабском торгу купил, и что с того? Кто сейчас об этом вспомнит?

Гуннхильд ждала гостей. Первым приехал Сигват-ярл, сосед и друг. Как всегда, с подарками для Гуннхильд, Рагнара, близнецов, Торвейг и даже Силье. Как всегда, сказал, что Гуннхильд ничуть не изменилась, годы прошли, а она все та же юная красавица, в которую Сигват некогда влюбился. Гуннхильд было приятно это слышать. Правду молвить, не так уж и не прав был Сигват. Да, хозяйка Винтерхейма располнела станом, да и прежней легкости в движениях уж нет, но по-прежнему густы и черны ее волосы, ясны глаза, а руки у Гуннхильд еще нежнее и белее, чем двадцать лет назад. В этот раз Сигват привез супруге Рагнара чудесный сундучок, отделанный перламутром и жемчугом.

Сам ярл отрастил немаленькое брюхо, а вот волос у него поубавилось. И то сказать, где это видано, чтобы богатый купец был строен, как ясень?

Сигват овдовел давно, но жениться не спешил. Хотел сначала выдать замуж старших своих девчонок.

Они с Гуннхильд стояли во дворе, держа в руках кружки с горячим и пряным медовым напитком. Сигват с удовольствием отхлебнул, вытер губы, устремив взгляд на воинов, что рубились, стоя на бревнах.

– Эх, славно бьется! – Сигват мотнул густой кудрявой бородой. – Не Вигмарр ли? Отсюда не видать.

Гуннхильд не нужно было приглядываться.

– Это не Вигмарр, – вздохнула женщина и нахмурилась. – Это его сестра.

Сигват ошеломленно моргнул. Торвейг как раз снесла своего противника с бревна, тот неловко упал на бок, вокруг захохотали, но на место сбитого лезть никто не торопился. Гуннхильд знала: сейчас против Торвейг встанет кто-то из братьев. Либо Торгрим-кузнец.

– Я, признаться, думал, люди врут про твою дочь. Теперь вижу – настоящая валькирия растет. Как ты была некогда.

– Пойдем в дом, – раздосадованно бросила хозяйка. Холодный осенний день стал как будто еще холоднее.

Совсем скоро соберутся добрые друзья, славные мужи со славными сыновьями. Будет пир, богатый и обильный. За одним столом Гуннхильд будет подносить гостям полные кубки, слушать песни и вести беседы. А за другим хозяйкой станет ее дочь. Торвейг сядет во главе стола, за которым будут юноши и девушки ее возраста. Все увидят, что дочь Рагнара недурна собой, добра и мила, а речи ее разумны. К такой и посвататься не грех. А если самой Торвейг понравится кто-то из парней, так это еще лучше будет.

Со дня на день приедут Хродмар с Кетилем, одноглазый Уни привезет с собой двоих сыновей: Траусти и Скули. Приедет Хальфдан Лосось, старый друг Рагнара, что нынче держит руку могучего гардского вождя Валдамара. Звал и Рагнара – конунг русов хоть и молод, но храбр и удачлив. Говорят, отдали за него ромейскую кесаревну... Это ж сколько удачи надо иметь, сколько золота и воинов, чтобы надменные заморские властители согласились на такой союз?

Рагнар отказался тогда, хоть Хальфдан и сулил богатую добычу, расхваливая доблесть и щедрость Валдамара. Вигмарр с Виглафом – те хоть сейчас готовы были сорваться в Гардарику, Гуннхильд видела это по горящим глазам сыновей. А Рагнар задумался. Может, вспомнил ту гардскую девчонку, что явилась из-за моря мстить за убитого брата и чуть было не отправила Рагнара на тот свет. Гуннхильд так сразу ее вспомнила. Интересно, живая сейчас? Как ее звали? Теперь уже не вспомнить.

У Хальфдана три сына, но двое старших женаты, а у младшего, Эльвира, одна рука сухая, таким родился. Год был голодный тогда. Но люди прозвали Эльвира Веселым, и не зря: у того всегда наготове и острое словцо, и забавная шутка. Эльвир тоже приедет с двумя своими сестрами, Хревной и Эрлой, но дочерей Хальфдана даже самый восторженный скальд не назвал бы красавицами. Разве что упившись хмельным пивом.

Иное дело Мерет. Гуннхильд любила свою племянницу, но... Торвейг сложно будет оставаться в центре внимания, если за стол сядет Мерет. И ведь не скажешь дочери Сигвата: не ходи, мол, на пир. Обида будет, Мерет ее не заслужила.

Еще зван был Атли Камнелом, воин из Хердаланда. Атли уже катило к сорока, он дважды овдовел и в женихи Торвейг точно не годился. Но Атли в молодости называли берсерком: он шел в битву голым по пояс, ворочал страшным боевым молотом, в одиночку греб тяжелым веслом. Стоя в толпе, Атли мог смотреть поверх голов рослых мужчин. Сотни людей видели, как на торгу он в гневе поднял над головой камень размером с корову и швырнул в обидчика. Камень тот развалился надвое. А еще отец Атли был дружен с самим конунгом.

Так пусть посмотрят все на Атли Берсерка, о котором сложили легенды. Атли огромного роста, заросший волосами, с грубым голосом, способен осушить бочонок пива и умять в один присест жареного поросенка или телячью ногу. Но в груди его стучит обычное человеческое сердце, а по жилам бежит кровь. И Торвейг тоже ничем не отличается от прочих девушек. И как всем девушкам на свете, Торвейг нужен хороший муж. Гуннхильд была полна решимости устроить судьбу дочери, даром, что ли, сама в девках просидела до двадцати пяти лет.

Кого Гуннхильд искренне рада была видеть, так это Оттара. Она хорошо помнила, как он помог ей добиться желанного замужества, Гуннхильд умела помнить добро. Она знала, что Оттар заменил Рагнару отца. И была уверена, что на этого человека можно положиться во всем и всегда. Опять же, с Оттаром приедет Стюр из Бирки, богатый купец, чьи пузатые кнорры везут чуть ли не во все концы света мед, пушнину, янтарь, кожу и другие товары, что оборачиваются полновесными монетами в кошелях. Стюра позвал Сигват-ярл, у них давняя дружба и общие торговые интересы. Вместе со Стюром из Бирки едет его молодой сын, Сигбьерн Левша.

Что ж, гостей в Винтерхейме принимать умеют и любят. На обоих столах будет вдоволь и свежего хлеба, и лепешек, и каши, вяленой трески, копченых и пареных угрей, лосося, зубатки. Будут овощи, заботливо сохраняемые в обширных кладовых, ягоды в меду, дикие сливы. Будут куропатки и оленина, утки и зайцы. Будет, наконец, славный кабанчик, которого охотники добыли третьего дня. Будет свежее пиво, скир и сладкий мед, который так хорошо пить из больших кружек. От этого коварного меда, готовить который Силье была великая мастерица, даже у крепких мужчин руки-ноги делаются как не свои. Впрочем, молодежи придется довольствоваться пивом.

Позаботилась Гуннхильд и о том, чтобы было кому сложить песни об этом пире. Два брата-скальда, Синдри и Дюри, не раз ходили в походы с Рагнаром и не раз воспевали его отвагу. Двери Винтерхейма всегда были открыты для них.

Когда Торвейг, как обычно встрепанная, вместе с маленькой финкой – конечно, куда же без нее! – предстала перед строгим материнским взором, Гуннхильд пребывала в прекрасном настроении. Только что заходила Мерет и, потупив глаза, попросила позволения сидеть на пиру вместе с отцом. Гуннхильд ласково потрепала ее по щеке и сказала, что племянница в своей воле, не забыв, впрочем, мысленно вознести благодарность Фрейе.

Все же Торвейг очень высока для девушки. За последний год выросла чуть ли не на голову, почти с отца ростом стала. Хорошо, что Гуннхильд, предвидя подобное, загодя приготовила для дочери новое платье, расшитое серебряными нитями. Яркий зеленый цвет чудесно пойдет рыжеволосой Торвейг с ее темным румянцем и загорелым лицом. Можно дать ей золотые браслеты и пару брошей с самоцветами. И пусть наденет несколько цепочек – для особого случая нужно и выглядеть по-особенному. Все должны видеть и понимать, что к Торвейг незазорно посвататься любому ярлу. Финку тоже придется приодеть, коль уж за столом будет. Вряд ли Торвейг согласится расстаться с подругой.

Платье село как надо, Гуннхильд осталась довольна. Хмурая Торвейг застегнула пояс, подобрала волосы. Рансу похвалила наряд. Расщедрившись, хозяйка вынула из сундука собственное платье, что носила несколько лет назад. Для худенькой финки в самый раз. Добрая красно-коричневая шерсть, тонкая и мягкая. Рансу приняла с поклоном.

– И вот еще. – Гуннхильд протянула Рансу толстый серебряный браслет. – Только не потеряй.

– Прости, госпожа моя, – снова поклонилась финка. – Я не буду носить железо.

Гуннхильд с огромным трудом усмирила поднявшийся в груди гнев. Ей так хотелось влепить затрещину наглой девке, что руки зачесались сами собой. Женщина спрятала их за спину, сплела пальцы. Она была уверена, что оплеуха, назначенная финке, придется в подставленную ладонь Торвейг. Нет, ну где это видано?! Рабыню, взятую в походе, сажают за стол не просто со свободными – с самыми лучшими и достойными молодыми людьми, ярлова дочь дарит ее своей дружбой, а хозяйка Винтерхейма предлагает наряд на пир! Да другая бы рассыпалась в благодарностях и на колени пала, а эта... Смотрит спокойно, склонив голову к левому плечу, и нет ей печали. Все потому, что Торвейг за нее.

– Это еще почему? – свела брови Гуннхильд. – Ты что же, желаешь золото носить?

– Нет-нет, – улыбнулась Рансу, – мне не нужно ни золота, ни серебра. Ни меди. Мне вообще не нужно украшений, особенно тех, что сделали люди из металла. Я хочу слышать духов, а они не любят, когда металл. Даже самый дорогой.

Очередным могучим усилием воли Гуннхильд удержалась от того, чтобы вытолкать неблагодарную финку взашей. Нехотя достала из кованого ларца янтарные бусы в два ряда, Сигват как-то подарил, купил в Бирке у эстов. Красивые, но Гуннхильд не любила янтарь.

– Подойдет? Или опять нет?

– Подойдет. – Рансу снова улыбнулась. – Я не потеряю. И заплету Торвейг волосы, как никто здесь не умеет.

– Добро. – Хозяйка сменила гнев на милость. – И вот вам краска, глаза, что ли, подведите.

В те несколько дней, что вместили в себя подготовку к пиру, Эрна не знала покоя. Вместе с Силье они проверяли припасы, следили за тем, как взбивается масло и варится пиво. Опрометчиво выбежав из дома в одном платье, Эрна простудилась, и теперь у нее горели щеки и лоб. Осторожно неся в руках яйца из птичника, девушка повстречала Мерет. Та явно ждала ее, держа в руках большой глиняный кувшин с орнаментом, должно быть, тяжелый.

Эрна поставила яйца, распрямилась, выдохнув облачко пара в холодный воздух. Мерет тоже опустила кувшин на утоптанную землю. Глаза ее сияли из-под лисьего меха. Эрна вздохнула, глядя в прекрасное лицо невесты Виглафа. Да чего уж там, повезло ему. Краше девы не было на севере, а может, и во всем свете не было. Только и Мерет повезло тоже! Виглаф славный воин, хоть и молод, он щедрый и добрый. И собой хорош на загляденье.

Мерет так внимательно смотрела на Эрну, что ей стало не по себе. Девушка словно взглянула на себя со стороны, отметив обветренные губы, покрасневшие от холода руки, грубую кожу, поношенное платье и растоптанные поршни. Тем не менее Эрна прямо смотрела на дочь Сигвата, глаз не прятала.

– Так это ты, красавица, – мелодично проговорила Мерет, – делишь ложе с моим женихом?

Точно, Брюнья, проклятая толстая корова, донесла. Хотя... не будет же Мерет отгонять от Виглафа всех девок? Или будет?

– Я, – сказала Эрна. – Иногда.

– И что, нравится тебе? – вопросила Мерет.

Эрну бросило в жар. Она была скрытной, редко болтала с подругами, не участвовала в обсуждениях того или другого парня, не жаловалась и не делилась секретами. А еще Эрна не любила и не хотела врать.

– Нравится...

Ну не ударит же ее сейчас Мерет по голове этим кувшином, ведь так?

– А ты смелая, Эрна, – смех Мерет прозвучал серебряным колокольчиком, – и умная, правда? Хочешь и дальше быть при Виглафе?

– Хочу, – призналась Эрна. А чего ей было терять?

– Тогда слушай. – Зеленый колдовской взгляд Мерет стал пристальным. – Хочу, чтобы ты мне одну службу сослужила. Справишься – я тебя награжу. И возьму в свой дом, когда выйду замуж за Виглафа. Ты не бойся, слово мое крепкое.

– Что нужно делать? – облизнув пересохшие губы, спросила Эрна.

Задание оказалось пустяковым. Мерет не будет сидеть за столом вместе с Торвейг и юношами, один из которых может стать ее женихом, да ей это, в общем, не нужно. В кувшине сладкое и пряное ромейское вино, которое Сигват-ярл привез из дальних стран. Эрне следует лишь проследить, чтобы подарок Мерет оказался на столе и чтобы чаши гостей не пустовали.

– Там точно вино? – усомнилась рабыня.

– Точно, – заверила ее Мерет. – Когда будешь открывать, попробуй, оно вкусное. Хочешь, выпей сама чашу. Мой отец преподнес матушке целый бочонок такого.

Эрна не сразу сообразила, что она говорит о Гуннхильд, при которой росла с малолетства.

Вино она, конечно, попробовала, мало ли что. Отпила целых три больших глотка, которые разлились по жилам блаженной теплотой и чуть затуманили взгляд и голову. Эрна решила, что сама разольет чудесный напиток гостям, она рада была услужить Мерет. И очень надеялась, что дочь Сигвата сдержит обещание. Люди называли Мерет доброй.

На пороге зимы дни стояли ясные и очень холодные. Глотаешь такой кристально чистый воздух, запыхавшись, скажем, после пляски с оружием, а он словно обжигает легкие. Торвейг стояла рядом с колодцем. Три ведра с водой ждали ее. Ждали и ребятишки, не упускавшие случая поглазеть на юную берсерку. Ждала Рансу, укутанная в огромный теплый платок. Два трэля, чистившие конюшню, тоже бросили свою работу, когда Торвейг взялась за колодезный ворот.

– Полюбуйся, Силье, – недовольно вздохнула Гуннхильд, кивнув на дочь. Обе женщины уже начали смазывать губы и щеки гусиным жиром.

– Да кому от этого плохо? – Силье пожала плечами. – Сама ни разу в ледяной воде не плавала?

Гуннхильд поджала губы. Она не любила, когда ей напоминали о боевом прошлом. Она неплохо билась и водила свой собственный драккар (который, если уж говорить совсем честно, ей подарил отец, отняв в морском бою у свейского вождя). Гуннхильд редко рассказывала о тех временах, хотя повидала она немало. Может, оттого, что тогда рядом с ней еще не было Рагнара, а значит, и жизни, по сути, не было. Все года, проведенные без него, были как длинная ночь без рассвета. Солнце взошло для Гуннхильд, лишь когда она оказалась в объятиях своего желанного.

Торвейг явно наслаждалась всеобщим вниманием. Неспешно разулась, встала на прибитую морозцем траву, подняла ведро над головой. Резко выдохнула и обрушила на себя студеную воду, ухнула, нагнулась за вторым ведром, быстро вылила и его.

– Ахххха-а-а-а! – закричала берсерка. – Уууууу-уу-у-у!

Ледяная струя пришлась точнехонько в рыжеволосое темя. Рансу поежилась. Это потом она разотрет Торвейг докрасна грубой холстиной да поднесет ей горячего травяного взвара, а сейчас на подругу и смотреть было холодно.

Но вот приехали последние гости, и в Винтерхейме стало многолюдно и весело. Вкусно пахло жареным мясом, чужие кони жевали ячмень и овес в стойлах, чужие корабли сохли на берегу. Торвейг и Рансу бегали смотреть. Атли Берсерк пришел на огромных лыжах, с медвежьей шкурой на могучих плечах. Его громовой голос раздавался по всему двору, он не упускал случая наградить пробегавшую мимо рабыню крепким шлепком пониже спины и успел трижды побиться об заклад, едва осушив чашу, что поднесла ему хозяйка. Торвейг неприязненно взирала на краснолицего шумного Атли, но когда он сказал, что ее волосы подобны лучам вечернего солнца, заулыбалась. Братья Траусти и Скули, веснушчатые и огненно-рыжие, как зимние лисы, жаждали узнать, не возьмет ли их Рагнар в свой хирд. Может, Виглаф с Вигмарром попросят отца, когда тот вернется? Ему не придется стыдиться сыновей Уни! Нарядно одетый Кетиль вежливо заговорил с Торвейг и Рансу, стал рассказывать о своей поездке в Хольмгард. У Кетиля была хорошая улыбка и ровные белые зубы.

– А Валдамара-конунга ты видел? – спросила Торвейг.

– Не довелось, – развел руками Кетиль. – Он, говорят, там и не бывает почти. С тех пор, как принял веру в Белого Бога.

– Какую-какую веру?!

– Ну, ромейскую. Говорят, был некогда славный вождь, именем Крист... Кристас... как-то так. И было у него в дружине всего двенадцать воинов, но все они были отчаянные храбрецы. Люди охотно шли за Кристасом, но как-то раз один из его воинов предал своего вождя и обрек на тяжелую и мучительную казнь. Однако Кристас вел себя мужественно, не просил пощады и не молил о быстрой смерти. За то и был взят на небо.

– Кем взят?

– Ну, я точно не знаю, – смутился Кетиль, – я же не жрец. Одином, наверное, кем же еще. Хоть и погиб он не с оружием в руках. А его последователи носят на шее крест, вот.

Торвейг недоверчиво покрутила головой, но спорить не стала. Обе девушки вспомнили медный крестик на шее убитого Торвейг ночного похитителя. Переглянулись. Финка вздохнула, припомнив события той ночи.

Глава 3

Сидя во главе накрытого стола на резном деревянном кресле мужа, Гуннхильд нет-нет да и начинала тревожно прислушиваться. Правда, услышать происходящее в другом длинном доме было мудрено: на пиру всегда шумно. Время от времени Силье незаметно отлучалась, чтобы проведать молодежь. Все было в порядке.

Эрна со вздохом наполнила вновь опустевшую чашу Атли Камнелома, увернулась от его руки, нацелившейся было ущипнуть ее за бок, поймала недобрый взгляд Виглафа, устремленный на Атли. Этот хлестал дорогое ромейское вино, как другие пьют воду, не забывая, впрочем, отдавать должное и свежему пиву. Братья Рагнарссоны не отставали. Даже Торвейг осушила свой кубок, украшенный бирюзой, до дна. Эрна запоздало сообразила, что не стоило наливать крепкое вино девицам. Ох, и влетит ей за такую оплошность! Потихоньку убрать чаши Хревны и Эрлы? Рансу вот сама отставила вино в сторону, пьет воду.

Траусти и Скули горячо спорили о чем-то с Виглафом и Вигмарром, одинаково встряхивая огненными кудрями. Виглаф улыбался, Вигмарр хмурился. Эльвир Веселый и Сигбьерн Левша закатали рукава и решили потягаться в рукоборстве, Торвейг с интересом следила за поединком, вполуха слушая скальда, что как раз сложил вису в ее честь. Было видно, что богатырская забава интересует ее больше, чем песни. Рансу по лицу подруги видела, что Торвейг смертельно хочется присоединиться. Берсерка не сомневалась, что окажется сильнее всех сидящих за столом. И еще не подлежало сомнению, что матушкин гнев будет подобен осеннему шторму, что разбивает в щепки самые крепкие корабли. Рансу дернула Торвейг за платье и легонько сжала ее руку. Торвейг криво усмехнулась, придвинула к себе чашу Рансу и осушила единым духом.

– ...так себе девки у финнов, хлипкие, тощие, страшные. Смотреть, одним словом, не на что! – Громкий голос Атли услышали и Торвейг, и Рансу. Дочь Рагнара заметила, как напряглись худенькие плечи подруги, когда она бросила взгляд на краснолицего Камнелома. И снова опустила глаза.

– Эй, Атли! – Торвейг начала вставать, ее щеки тоже пылали. – Моя подруга финка.

– И что же? Мне, может, виру этой чумазой за обиду выплатить? Коровьей лепешки хватит или добавить?

За столом стало потише.

– Ты не прав, Атли, – спокойно сказал Кетиль Книжник. – Ты гость здесь.

– Поучи меня еще, щенок! – махнул ручищей изрядно набравшийся Атли. – Я был гостем великих вождей и сидел за столом, что не чета этому, когда ты... – воин поднялся, – когда вы все еще под себя ходили!

Атли не удержал равновесия, тяжело плюхнулся грудью на стол, но тут же вскочил, ругаясь: весь перед красной шерстяной рубахи был заляпан жиром. Хревна звонко рассмеялась.

Эрна сунулась было к нему с куском тканины, но рассерженный Атли так толкнул ее, что девушка отлетела к стене, охнула, больно приложившись плечом. Виглаф и Вигмарр шагнули к Атли с двух сторон, намереваясь взять его под руки и вывести на воздух, но тот опередил братьев. Недолго думая, Атли боднул Виглафа в грудь, круто развернулся и выхватил нож длиной в локоть. Как ни странно, двигался он быстро. Вигмарр уклонился от ножа и толкнул дубовую лавку под ноги Атли. Камнелом внезапно нагнулся, схватил лавку и шарахнул по голове Сигбьерна, тот без звука повалился на пол. Следующий удар снес с ног рыжих близнецов Уни.

Торвейг с маху взлетела на стол, в два прыжка добралась до Атли и пинком послала ему в лицо медную чашу. Атли взревел, отскочил к стене, резанул по руке Вигмарра, нацелившегося было схватить буяна.

Увидев кровь, хлеставшую из руки брата, Торвейг на мгновение замерла. А потом с рыком бросилась на Атли, перехватила его за кисть. Пальцы Атли хрустнули, он взвыл, но Торвейг свободной рукой вцепилась ему в горло, прямо в заросший жестким волосом кадык. Сознание заволокла алая пелена ярости, берсерка принялась сжимать стальные пальцы, хватка у нее была мертвая. Кетиль, Виглаф и Эльвир пытались оттащить дочь Рагнара, Хревна кричала, а Эрна выскользнула за дверь. И лишь когда перед взором Торвейг замаячило бледное лицо Рансу, она отпустила Атли. Тот мешком свалился под ноги дочери Рагнара, кашляя и задыхаясь, а потом его шумно вырвало.

Когда Эрна с безумным взглядом ворвалась в другой длинный дом, у Гуннхильд зашлось сердце. Дюжина мужчин разом сорвались с места, воины помчались во двор. Сама Гуннхильд осела в кресло, безвольно уронив руки на резные подлокотники.

– Что там?! – Силье схватила Эрну за плечи.

– Торвейг там... убивает.

На этом пир и закончился. Торвейг с независимым видом сложила руки на груди, Рансу толклась рядом, все остальные держались на почтительном расстоянии. Оттар хмуро осматривал руку Атли. Четыре пальца из пяти были сломаны, распухли так, что смотреть страшно. Если Атли и возьмется за оружие, то случится это ой как не скоро, в такой руке и ложку не удержать.

– Отец Атли ярлом у конунга Олафа, – негромко сказал Сигват. – Не могу вспомнить его имя...

– Думаешь, потребует выкуп за увечье? – встревожился Оттар.

Сигват пожал плечами и отошел.

– Атли поранил Вигмарра, – вмешался Кетиль. – Я видел. И все видели.

– Рана Вигмарра затянется через неделю, – пробурчал его отец. – А у Камнелома нынче, считай, одна рука.

– Он первый начал!

– Кетиль. – Хродмар погладил свою длинную седую бороду. – Ты еще молод и многого не понимаешь, хоть и прозвали тебя Книжником, надо думать, не зря.

– Ты прав, отец, я молод. Но не слеп.

– Пойдем, Кетиль. – Старый воин тяжело заковылял прочь. – Это не наше дело. Или ты мечтаешь взять в жены девицу, которая столь дика и необузданна, что...

– Атли первый начал! – упрямо повторил Кетиль. – Не следовало ему столько пить! Мужчина и воин должен следить за собой и своим языком. Иначе чем он отличается от трэля?

Хродмар только головой покачал.

Атли Камнелом уехал в ярости. Гримасничая от боли, сказал, что ни единого мига не хочет находиться в доме, где нападают на гостей за пиршественным столом (о том, как он сам нанес рану Вигмарру, Атли благополучно позабыл). Сигват-ярл вызвался ехать с ним, надеясь успокоить взбешенного Камнелома. Отбыли в спешке, Гуннхильд даже не успела поблагодарить Сигвата.

Остальные гости тоже не задержались, кроме Оттара. Даже Хальфдан Лосось, намеревавшийся дождаться Рагнара в Винтерхейме, собрался в дорогу. Все усиленно делали вид, что ничего не случилось, но к Торвейг старались лишний раз не приближаться. Только Кетиль простился с ней как ни в чем не бывало, сказал, что рад будет увидеться еще. И выразил надежду, что встреча состоится очень скоро.

Торвейг провожала гостей вместе с матерью. Хмурилась, но глаз не прятала. Она не чувствовала за собой никакой вины, в конце концов, у Атли в руке был нож, он пустил кровь Вигмарру. Девушка слабо представляла себе, что ей может грозить за нанесенное увечье. Если уж говорить начистоту, Торвейг ни о чем таком и не задумывалась. Она, ярлова дочь, выросла в Винтерхейме, за щитами отцовских воинов. Ничего страшнее синяков, полученных в учебных схватках, с Торвейг не случалось... пока что не случалось.

Гуннхильд ходила как в воду опущенная. Ожидаемое сватовство обернулось кошмаром. Хозяйка Винтерхейма жестоко корила себя за то, что позвала этого Атли. Теперь Торвейг уж точно никто не захочет взять в жены, по крайней мере в ближайшие несколько лет, а ведь ей уже шестнадцать! Кому нужна жена, которая голыми руками может превратить кулак в кровавое месиво? Даже верная Силье не могла найти слов утешения. Торвейг мать и вовсе не хотела видеть. Так и сказала ей, прочь, мол, с моих глаз.

Торвейг вместе с братьями сидела у очага, Рансу устроилась чуть поодаль с рукоделием на коленях, подобрала ноги под себя.

– Как думаете, отец рассердится? – тихо спросила девушка.

– Кто угодно, только не он, – заверил сестру Виглаф. – Атли Камнелом мало кому по душе. Матушка вот рассердилась уж точно. Вместе с рукой этого олуха ты сломала свое замужество, Торвейг.

– Да и наплевать! – Торвейг фыркнула совсем по-звериному. – Думаешь, я замуж очень хочу?

– Замуж все девки хотят, – заявил Вигмарр. – Даже такие, как ты.

– Таких, как я, больше нет. – Торвейг ощерила зубы. Догорающий огонь время от времени бросал на нее красноватые отблески, и оттого казалось, что на руках у берсерки кровь. – Верно, Рансу?

Финка кивнула. Она тоже осмотрела руку Атли и была уверена, что увечье тяжелое. Покалеченную кисть сразу же заключили в лубок, если не тревожить, пальцы срастутся, но прежней силы в них никогда не будет. Рансу сказала это Оттару, когда Атли убрался восвояси.

Оттар и Гуннхильд говорили о Торвейг. Может, конечно, все обойдется. Рагнар вернется и выплатит Атли щедрую виру, и, возможно, Сигват уговорит Камнелома принять ее. Торвейг ведь не хотела его искалечить, просто не рассчитала силу. Как сам Атли в молодости, когда швырнул тот огромный камень на торжище. И еще Оттар посоветовал Гуннхильд не убиваться так: ну да, не получилось в этот раз сватовства, ну так что же? Мир велик, людей в нем много, и половина из них – мужчины. Не может быть так, чтобы не сыскался для Торвейг жених. А если вдруг не сыщется, что ж, значит, так боги судят. Без семьи тоже жить можно, взять хоть Силье-рыбачку, что, у нее плохая жизнь? Взять хоть его самого, Оттара. Да и не похоже, чтобы Торвейг так уж стремилась стать хозяйкой дома, женой и матерью, она вон с топором не расстается, если не во дворе с воинами, то с финкой своей в лесу, на берегу или на конюшне. Иное дело, скажем, Мерет: красавица, рукодельница, певунья.

– Мерет, – Гуннхильд слабо улыбнулась, – так похожа на Эльверу, мою сестру. Только еще красивее. Думаю выдать ее за Виглафа, что скажешь? Говорила с ней на днях, Мерет согласна. И Сигват рад породниться, сколько лет бок о бок живем, ему Виглаф по душе. И муж мой согласен.

– Дело доброе, – усмехнулся Оттар, задумчиво запустив пальцы в бороду, – против только один человек.

– Ты?! – изумилась Гуннхильд.

– Да я здесь при чем, меня, что ли, сватают? Вигмарр!

– Вигмарру отец подарит боевой драккар. Он всегда хотел командовать своими собственными воинами, как Рагнар. Подозреваю, что Торвейг уже выпросила себе место в будущем хирде брата. – Гуннхильд тоже улыбнулась. – А Мерет и Виглаф будут жить здесь, в Винтерхейме, но своим двором.

– Это хорошо – драккар. Я в годы Вигмарра и мечтать не смел о своем морском коне.

– В годы Вигмарра ты бы выбрал Мерет?

– Нет, – тихо ответил Оттар. – Я бы выбрал Осхильд, я и выбрал ее, только вот...

Гуннхильд вздохнула. Она знала, что Оттар до сих пор тоскует по своей нареченной, старшей сестре Рагнара, которая погибла двадцать лет назад. Сейчас, наверное, скажет что-то о своей боли, которую не притупили ни годы, ни жестокая месть.

– ...только Вигмарр не будет выбирать, – закончил Оттар. Гуннхильд сделала вид, что не расслышала. Спорить с Оттаром ей не хотелось. А Вигмарру придется подчиниться, никуда не денется, слово отца с матерью – закон для сыновей. Одному драккар и воинская слава (Гуннхильд не сомневалась, что через три-четыре года имя ее сына будет греметь по всем фюлькам), другому – красавица-невеста. Не может же Мерет стать женой обоим близнецам. Жаль, что ее сестры, дочери Сигвата, не так хороши собой: все три высокие, но худые и нескладные, с редкими белесыми волосами. Конечно, Сигват за каждой даст хорошее приданое, а значит, Сигрид, Уна и... как ее там, третью... в общем, все трое без женихов не останутся.

– ...и переломала ему все пальцы! – возбужденно рассказывала Эрна Торгриму. – Клянусь, я своими глазами видела! Что же теперь будет?

– Теперь Рагнару лучше бы вернуться поскорей, – сказал кузнец. Торгрим прошагал в угол кузницы, напился из глиняного кувшина. Подкинул дров в очаг, вытер пот со лба. Эрна мысленно сравнивала его с Виглафом. Вот ведь напасть: когда ярлова сына не было рядом, Торгрим казался очень красивым. И она была бы не против провести с ним пару ночей... если бы только Торгрим захотел.

А еще с ним рядом было спокойно. Кузнец говорил мало, но слушал внимательно, предоставляя Эрне болтать без умолку. Что она и делала, беззастенчиво разглядывая парня.

– Побежала я к госпоже, – продолжала Эрна, – а близнецы принялись оттаскивать Торвейг, да только где им! А она как заревет по-медвежьи!

– Так-таки и по-медвежьи? – не поверил Торгрим. И вдруг взглянул прямо ей в лицо. – По-медвежьи...

Да нет, нет, быть такого не может. Говорят, что берсерки рычат по-медвежьи, когда впадают в свое боевое бешенство, кусают щиты, исходят пеной. Говорят, что русы из Гардарики идут в бой с протяжным волчьим воем, пугая противника и призывая на помощь своего воинского бога. Рана на голове затянулась, но Торгрим о своем ночном приключении в лесу не позабыл. И о том, как тащил тело Фроуда к Винтерхейму. Он хорошо помнил, как удивился, увидев связанную Рансу, а сейчас вдруг понял, почему удивился. Не потому, что они наткнулись на полураздетую финку зимней ночью в лесу. И так было понятно, что Рансу хотели выкрасть, помешала она кому-то. Торгрим поразился тому, что, когда на них пошел медведь, Рансу совсем не выглядела испуганной. Будто знала, что так будет, и не боялась, что зверь, только что задравший двоих, убьет и ее. Будто знала этого медведя. Эту медведицу.

Торгриму показалось, что в спину ему повеяло холодом, хотя в кузнице было жарко, дров он не жалел. Фроуд с разорванным горлом. Золотая монета в его руке. Золотые монеты, спрятанные Торвейг в конюшне, чужое оружие. Чужаки, найденные в лесу. Удар по голове. Рана на правой руке берсерки, уж не от его ли, Торгрима, ножа? Кузнец так никому и не рассказал, что с ним приключилось. Выходит, он нарвался на оборотня. Дочь Рагнара может становиться медведицей, она убивает, убивает легко. И финка об этом знает. Не она ли наложила чары на подругу?

Эрна говорила о чем-то еще, Торгрим думал. Потрескивали поленья, в полутемной закопченной кузнице было уютно. Над Винтерхеймом стояли высокие звезды.

В третий раз Торвейг перекинулась через четыре дня после неудавшегося пира. Проснувшись перед самым рассветом от страшной головной боли, Торвейг несколько мгновений сидела тихо, стиснув зубы и сжав голову руками. Кровь тяжело бухала в виски, девушка ощущала ломоту во всем теле.

Рансу открыла глаза, почувствовав неладное. Увидела, что Торвейг сидит, держась за голову. Финка заглянула в лицо подруге, пригладила влажные рыжие волосы. Берсерку сотрясала дрожь, Рансу осторожно подняла ее на ноги.

– У меня в глазах... двоится, – шепотом пожаловалась Торвейг, с усилием выдыхая сквозь стиснутые зубы. Финка вела ее к порогу, в зимнюю ночь. Рансу вынула кресало, попыталась высечь искру. Торвейг тяжело прислонилась к двери. И вдруг начала падать навзничь, финка не смогла ее удержать, но рук не разжала. С деревянной ступеньки скатились обе. Рансу и медведица. В доме послышались голоса. Тогда маленькая финка всем телом навалилась на дверь, одновременно замахав руками на зверя: прочь, прочь!

Торвейг вернулась только к вечеру. Финка не находила себе места. Взялась было за вязание, но нитка путалась, будто забавлялся зловредный дух; в суп из трески положила столько соли, что бережливая Силье только руками всплеснула, а когда решила перенизать порванные коралловые бусы, вышло еще хуже: бусины раскатились по деревянному полу.

Одной лунной ночью после того нападения на финку (Рансу поначалу было жутковато) девушки перетащили свою добычу в лес. Срезали кусок дерна, вырыли яму у корней старого дуба, опустили туда узел. Помимо отнятого у ночных татей, спрятали и собственную одежду. Как оказалось, мысль была верной – сейчас Торвейг не пришлось шагать по двору нагишом.

Они сели у огня. Рансу молчала, подобрав под себя ноги. Захочет Торвейг чего рассказать, так расскажет, не пожелает – значит, так тому и быть. Берсерка отогревала руки, сжимала и разжимала пальцы.

– Я охотилась, – сказала она тихо. – Правда, мне не было удачи. Следов много, а все без толку.

Рансу принесла кусок холодного мяса, Торвейг впилась в него крепкими белыми зубами.

– Я рада вернуться, – пробурчала она с набитым ртом. – Но в лесу тоже хорошо. Это всегда теперь так будет? Внезапно?

– Я не знаю, – вздохнула финка. – Но постараюсь узнать.

Торвейг верила подруге.

Через три дня на горизонте замаячили полосатые паруса отцовских кораблей. Улыбка не сходила с лица Гуннхильд, пока она распоряжалась топить баню, стелить постели, греть пиво, готовить трапезу для воинов. Радость-то какая! Вот сейчас, сейчас Рагнар сбежит по сходням, прижмет ее к груди, крепко поцелует в губы, а она вдохнет запах железа, пота и крови. Так пахнет ото всех сильных мужчин, что бороздят морские пучины, побеждают в жарких схватках, привозят богатую добычу. Гуннхильд гордилась своим мужем, гордилась и сыновьями. Может, она родит еще одного или двоих...

В Винтерхейме радовались. Поход выдался на редкость удачным, Рагнар не потерял ни одного человека! Раненых было много, но что для воина рана? Пройдет время, одним шрамом станет больше на крепком теле, одним воспоминанием больше, одной песней больше. А потом они все вместе встретятся за столом у Всеотца.

В юности Рагнар и помыслить не мог, что настанет время, когда мелькнувший в тумане кусок родного каменистого берега станет ему дороже... да дороже всего. Эта земля, на которой стоит его дом и его двор. Эти люди, что ждут его: своего ярла, своего отца, мужа, друга. Эта женщина, красивая и статная, что любит его больше всех на свете. Когда Гуннхильд смотрела на Рагнара, в глубине ее ореховых глаз как будто разгорался огонек. А когда он опрокидывал жену на ложе, в глазах Гуннхильд полыхало темное пламя. Все их ночи были жаркими. И счастливыми. Рагнар знал многих женщин, но все они и мизинца Гуннхильд не стоили. Не стоили взмаха ее ресниц, ее следов на мокром песке.

Как и двадцать лет назад, Рагнар не стал ждать, когда драккар ткнется носом в берег, сбежал по веслу, спрыгнул в холодную воду, подхватил Гуннхильд на руки. Как и двадцать лет назад, у нее дрогнуло сердце, и слезы подступили к глазам. Ничего и никого не было вокруг – только кольцо могучих рук мужа, сжавшего ее в железном объятии.

Поговорить о Торвейг и дурной драке на пиру решил Оттар. Рагнар не удивился и не рассердился, пожалуй, он выглядел довольным. Если Камнелом надумает призвать его дочь к ответу – что ж, его право. Потребует выкуп за увечье? Рагнар готов заплатить сколько нужно, чай, не бедняк. Оттар радости друга не разделял.

– А то и поединка можно потребовать, пускай боги решают, кто прав, – сказал Рагнар. – Пусть Атли-берсерк выставляет кого хочет. Хоть самого конунга Олафа! Мало кто может меня побить.

– А Торвейг?

– Что – Торвейг? Я сам буду драться за свою дочь!

– Торвейг тебя побьет?

– Не знаю, – усмехнулся Рагнар. – Олаф говорит, что в моей дружине Торвейг справится с любым, если биться без оружия. С топором своим или с мечом и щитом может стоять хоть до заката против кого угодно, – глаза воина блеснули, – только что с Вигмарром и с Торгримом-кузнецом ей тяжело будет, Вигмарр просто лучше всех, а кузнец силен как бык. Надо его в хирд, что ли, позвать. По весне возьму с собой.

– Торговать со мной точно не пойдешь?

– Да говорили уже. Мне найдется куда пойти. Хоть и в Гардарику, к конунгу Валдамару, с Хальфданом. Зря он так поспешно уехал.

– Все поспешно уехали, друг. Даже слишком поспешно.

– О как, – снова ухмыльнулся Рагнар, – когда еще увидишь, как славные воины бегут от девчонки? От моей дочки?

Оттар только головой покачал.

Дурные предчувствия, случается, обманывают, но редко. Куда чаще сбываются, да еще с довеском.

Через семнадцать дней после возвращения Рагнара в Винтерхейм принесли стрелу. Звали на малый тинг.

Оттар тревожился не зря. В отличие от Рагнара, уединенно жившего в своем Винтерхейме на скалистом, изрезанном фьордами берегу и знать ничего не желавшего о конунгах и их борьбе за власть, Оттар неплохо разбирался в том, что творилось за пределами их фюлька. Олаф Трюггвассон, подчинив себе всю страну, намеревался держать власть в своих руках как можно дольше и крепче. Верные ему ярлы стояли во главе каждого округа, водили его корабли, платили золотом за мечи конунга. Один из таких ярлов, Гудмунд Гудмундсон, был женат на двоюродной сестре Олафа. Атли Камнелом был его сыном от первой жены. Те, кто стоял за конунга, принимали крещение, становясь христианами, как и он сам. Правда, в своих богов они верили, как и раньше: испрашивали удачи, приносили жертвы.

Во главе малого тинга, что собирался раз в полгода в Рогаланде, стоял Гудред, брат Гудмунда. Люди называли его справедливым судьей. Гудред был очень богат, владел огромными угодьями и десятком торговых кораблей – крутобоких кнорров. Гудред прислушается к словам родича, но рассудит по правде. Должен рассудить.

На стороне Рагнара и Торвейг, конечно, выступят многие. Он сам, Оттар, Сигват-ярл, опять же, возможно, Хродмар, отец Кетиля Книжника. Поддержит и простой люд – свободные бонды и вольноотпущенники, что живут на землях ярлов – Рагнара и Сигвата. У Сигвата, конечно, и земель, и людей гораздо больше. И, если уж совсем начистоту, ярлом звать нужно только Сигвата. Но скальды слагают песни о Рагнаре, а люди назвали его ярлом за воинскую доблесть и удачу. Оттар крепко рассчитывал на Сигвата, бывшего Рагнару другом. Может, удастся и вовсе замириться с Атли, не нужно, чтобы о Торвейг говорили на тинге, так и вправду все женихи разбегутся. Или наоборот – явится вдруг отчаянный морской конунг, у которого нет дома ни на одном берегу, да и сосватает юную берсерку. Оттар усмехнулся: вот уже и седина в полголовы, а все верит в небылицы, которыми только детей малых тешить. Времена саг минули, ушли – и не воротишь. А может, и не было никогда таких времен. Может, ходили по земле обычные люди, а славными героями их назвали потом, через сотню лет.

Гуннхильд, конечно, очень хотела отправиться на тинг вместе с Рагнаром и его воинами. Но нет, нельзя – двор на кого оставить? Тяжелая связка ключей у пояса, что звякала при каждом шаге, будто напоминала Гуннхильд о ее месте, почетном месте хозяйки и госпожи. Что ж, она сделала что могла: сменив гнев на милость, тепло поговорила с Торвейг, снарядила ее в дорогу, смирившись с неизбежным присутствием Рансу. Положила обеим побольше теплой одежды, дала Торвейг немного серебра: наверняка рядом с тингом развернется торговля. Гуннхильд, конечно, не знала, что в поясе дочери зашиты золотые монеты. Торвейг впервые покидала Винтерхейм, отчего пребывала в радостном возбуждении.

Юная берсерка проделала весь путь верхом, ни на шаг не отставая от отца. Братья ехали сзади. Рансу тоже пришлось трястись в седле по обледеневшей дороге. Финка так и не выучилась ездить верхом. Нет, в седле держалась сносно и даже успевала оглядываться по сторонам, но стоило смирной коротконогой лошадке с тяжелым крупом запустить рысью, Рансу начинало болтать. К вечеру у нее немело все тело, болели руки. Но финке упорства было не занимать: стоило Торвейг оглянуться, она встречалась взглядом с подругой и отворачивалась, успокоенная. Рагнар позволил девчонкам спать в своем шатре.

Раз они ночевали на постоялом дворе. Держал его крепкий старик, которого все называли Серебряным Ульфом, может, за длинные седые волосы. Торвейг и Рансу получили по кружке теплого пива и по свежей лепешке. Финка, впрочем, попросила воды. Торвейг с удовольствием прикончила вторую кружку и захотела прогуляться. Сначала девушки проведали лошадей на конюшне, потом вышли в деревню. Щеки и носы у обеих тут же покраснели от мороза.

На обратном пути обе заметили старуху в лохмотьях, что сидела прямо на земле. Рансу готова была поклясться, что несколько минут назад ее тут не было. Нищенка в изодранном плаще смотрела в землю, уронив на колени морщинистые руки. Мелкие снежинки опускались на непокрытую голову с редкими седыми волосами.

Девушки осторожно приблизились. Торвейг со вздохом стала вытаскивать из пояса золотую монету (серебро, данное матерью, осталось в сумке). Разорвав нитки и выругавшись себе под нос, берсерка положила полновесный кругляш на колени нищенке. Старуха подняла голову, коротко взглянула, усмехнулась, обнажив беззубые десны.

– Вот уж спасибо, славная. Вот уж уважила, так уважила, красавица!

– Я не красавица, – буркнула Торвейг, залившись краской, – я воин!

– Воин, – согласилась нищенка. – Я это вижу. И фюльгю твою вижу тоже.

– Кого-кого?

– Фюльгю, – повторила старуха. – У каждого из нас есть фюльгю. Это хранитель из того, другого мира. Покажется в минуту смертельной опасности, иногда может предупредить, помочь, только это предупреждение еще распознать нужно.

Торвейг задумчиво почесала затылок, на всякий случай оглянулась на финку, но та тоже ничего не понимала.

– И где же мой... э-э-э... мое фюльгю?

– А вон. – Старуха кивнула на Рансу. – Вот твоя фюльгю. Вы почему-то встретились в этом мире. И вы обе живы.

– Ты, это... – Торвейг попыталась поднять нищенку на ноги. – Не сиди здесь, замерзнешь. Иди к Серебряному Ульфу, там есть очаг и теплое пиво.

– Да-да, я иду. Сейчас иду. – Старуха снова усмехнулась, заглядывая Торвейг в глаза. Той отчего-то стало неуютно.

– Фюльгю, – повторила Торвейг, когда они лежали в углу на ворохе мягкой соломы, укрывшись одним огромным одеялом. – Хорошо, правда?

– Хорошо, – стуча зубами, согласилась финка. Они пришли последние, все лавки были заняты. Потому что Торвейг зачем-то понадобилось лично проверить, засыпали ли лошадям ячменя, а потом она потребовала у сонного хозяина еще пива и долго цедила кружку, сидя у затухающего очага. Рагнар, видимо, полагал дочь совсем взрослой – Торвейг делала что хотела, как и близнецы. Теперь придется мерзнуть на полу на соломе. По всему видать, фюльгю тоже способны околевать от холода. Рансу положила ладонь на плечо подруги, и та с готовностью подгребла маленькую финку к себе под теплый бок, заботливо подоткнула одеяло. Завтра еще один день нескончаемых дорог, занесенных снегом, – и все, они у цели. Еще один день в седле. Рансу будет смотреть на рыжие косы Торвейг и мечтать о горячей похлебке перед очагом. Но когда неведомый враг задумает напасть со спины, финка будет начеку. Если, конечно, не замерзнет этой ночью.

Рансу всегда было холодно, с самого детства, проведенного в чуме старика-шамана Пеллы. Может, оттого что досыта она никогда не ела – шаман был беден и слаб, постоянно кашлял, хватаясь за бока. Духи редко его слушали. Рансу всегда была худой до прозрачности, но выносливой и терпеливой. Не жаловалась, не плакала, умела довольствоваться малым, ела, случалось, вместе с оленями выкопанный из-под снега мох и жесткую, перемороженную рыбу, но старик Пелла всегда боялся, что еще одну зиму подобранная им сирота не переживет.

Рансу наелась только в Винтерхейме. Когда ее схватили, стянули за спиной локти и швырнули в трюм вместе с другими рабынями, Рансу страстно желала только одного – высвободить руку, достать ножик из моржовой кости и перебить себе яремную вену. Потом передумала, Пелла всегда говорил, что каждого человека ведут боги. Для чего-то она, Рансу, родилась на свет, прожила шестнадцать лет, не провалилась под лед, не умерла от голода, не попалась в когти злобным демонам, не замерзла насмерть, заплутав в лесу. Иногда девочке даже казалось, что она слышит духов, к которым постоянно взывал Пелла, стуча в свой бубен с облезлой шкурой, поджигая травы. Рансу не нужны были камлания, все ответы рождались в ее душе, но для этого надо было долго сидеть неподвижно, смотреть на огонь, воду или звездное небо, часто и неглубоко дышать, пока не закружится голова.

В Винтерхейме, во дворе Рагнара, Рансу и поняла, зачем явилась в этот мир. Поняла, как только увидела рыжую девчонку, что ринулась ее спасать, хоть и видела впервые в жизни. Разве можно было ее после этого не полюбить? Деву-воина, деву-зверя, могучую, яростную и прекрасную. Собственный путь виделся Рансу теперь яснее ясного: быть рядом с Торвейг, беречь ее и хранить. Что хорошо для Торвейг, хорошо и для Рансу. В первый же день финка села за общий стол с другими женщинами, впервые в жизни ела сколько хотела, а Торвейг все пододвигала к ней толстые ломти свежего ячменного хлеба и масло в глиняной плошке...

На тинге было людно. В Рогаланд съехалось множество народа: воины, свободные бонды и ремесленники, торговцы – куда же без них? Стихийно выросший под открытым небом торг манил вкусными запахами и диковинными товарами. Торвейг не упустила случая прогуляться по рядам вместе с Виглафом и Рансу, поездка ей определенно нравилась. Девушка совсем не думала о том, что завтра ей в лицо бросят обвинение: Торвейг изувечила свободного мужчину. Впрочем, отец сказал, что волноваться не о чем. Запросит Атли выкуп – заплатим. Потребует поединка? Что ж, сам он не боец сейчас, пусть поищет охотника биться с Рагнаром. Или с Вигмарром. Или с самой Торвейг. Хорошо же будет выглядеть здоровяк Атли Камнелом, жалуясь на юную девицу, что годится ему в дочери!

Виглаф купил девчонкам орехов, вываренных в меду, и направился выбирать подарок для Мерет. По всему было видно, что он скучает по своей нареченной.

– Смотри, Торвейг, – улыбнулась Рансу. – Если бы у тебя был жених, он бы тоже привозил тебе подарки. А ты с гордостью показывала бы их подругам.

Торвейг фыркнула с набитым ртом, беспечно махнула рукой.

– Больно надо! А что, Рансу, хочешь, тебя замуж выдадим? Хоть и за Торгрима нашего, кузнеца, а?

Финка сразу стала серьезной.

– Нет, Торвейг, я никогда не возьму себе мужа, останусь девицей. Я хочу говорить с духами и лечить людей. А Торгрим все глаза на Мерет проглядел.

– Не по себе сук рубит, – захохотала Торвейг, – ишь, проглядел он! Мерет выйдет за Виглафа, а не за какого-то кузнеца, у которого за душой ничего нет!

«Так-то оно так, – думала Рансу, – только сердцу ведь не прикажешь». Понятно, что кузнецкий сын не пара богатой и знатной красавице Мерет. Но пока человек жив, в нем жива и надежда. А Мерет всегда улыбалась Торгриму. Впрочем, она многим улыбалась. Рансу не раз видела, как от ее улыбки мужчины просто столбенели на месте, забывая, куда шли и что делали.

– Давай и тебе купим чего-нибудь, – предложила Торвейг. – Я матушке хочу подарить платок, вот этот, смотри! Теплый, наверное. И Силье тоже. Хочешь такой?

– Нет-нет, – покачала головой Рансу. – Давай лучше пройдем вон туда, видишь?

Рослая Торвейг взглянула: финка указывала на старика с бельмом на глазу, который продавал травы и коренья, разложив их на драном одеяле.

– Держи. – Подруга сунула Рансу несколько кусочков серебра. – А я пойду посмотрю ножи.

Сигват на тинг не приехал. Общие знакомые поведали, что ярл занемог, да так сильно, что не в силах подняться с постели. Оттар озабоченно хмурился: он рассчитывал на поддержку друга и соседа Рагнара. Не было видно и Хродмара, ну да он вообще редко выбирался со своего побережья. Когда уже взошла полная луна, пришел на лыжах Кетиль Книжник. Один. Похоже, что без ведома отца.

Глава 4

Торвейг стояла в самом первом ряду, вместе с братьями. Рагнар и другие мужи сидели на покрытой меховым одеялом скамье. Сам Гудред, сын Гудмунда, сидел в резном кресле на небольшом возвышении. Это был крупный мужчина с высоким шишковатым лбом и умным, цепким взглядом глубоко посаженных глаз, таких светлых, что они казались бесцветными, прозрачными. Сейчас Гудред, забрав бороду в кулак, слушал, как возмущенная женщина, уперев руки в бока, ругает мужа, обвиняя его в том, что он растратил ее наследство.

– Купцом себя возомнил! Корабль снарядил торговый! Где он ныне, тот корабль?! Сгинул! А я что, с голоду помереть должна?!

На взгляд Гудреда, голодная смерть женщине не грозила, судя по ее разрумянившимся на холоде пухлым щекам, могучей груди и широкому заду.

– Уйти от него хочу, – твердо сказала она наконец. – Только пусть сначала мое наследство вернет, все, что за мной отец давал.

Два бонда-землевладельца вели спор из-за горных пастбищ, точнее из-за границы между этими пастбищами. Один был уверен, что сосед тайно перенес ограду, прирезав себе часть его земли. Пошептавшись с советниками, Гудред заверил обоих, что лично осмотрит спорные пастбища вместе со стариками, которые помнят, где была граница, когда оба спорщика еще мамкину титьку сосали.

Потом были какие-то отравленные летом свиньи, похищенная черная овца, порванные сети, неотданный долг (впрочем, должник выпросил отсрочку).

Торвейг томилась. Ей было смертельно скучно слушать рыбаков и ремесленников, которые, поди, и меча в руках никогда не держали. Кетиль Книжник протолкался к ним в первый ряд и принялся шепотом рассказывать, чего услышал на тинге.

Дальше было хуже. Молодой парень уговорился с невестой, что она будет ждать его два года, и ушел в вик за добычей – чтобы было на что играть свадьбу и жить с любимой женой. Прошло два года и еще пять дней. Девушка вышла замуж за другого, зашумел свадебный пир. Вдруг через порог шагнул ее прежний жених. Бросился к ней и зарубил на месте. Убитая горем родня требовала крови. Многочисленные видоки подтвердили: все так и было. Сам убийца, похоже, был не в себе. Стоял, повесив голову со спутанными грязными волосами, бессильно опустив руки. Приговор был суров: Торкильда, сына Торкильда, объявили вне закона. Отныне он стал никем, нидингом, изгнанником. Любой мог забрать его жизнь, даже самый распоследний трэль, – закон больше не защищал Торкильда. Ни выкупа, ни мести, ничего. Можно было не сомневаться, что парень не проживет и трех дней – его выследят и убьют.

Потом настал черед Атли Камнелома. С рукой на перевязи он стоял в кругу людей, с ненавистью глядя на Торвейг. Но говорил не он, а отец. И все понимали почему. Атли туговато соображал, а говорить длинные речи вообще не мог, зато у Гудмунда был язык скальда. Он долго твердил о том, как сына позвали на пир в Винтерхейм, как Атли не хотел ехать из-за недоброго предчувствия, но потом все же решил уважить Рагнара и Гуннхильд. Чего он никак не мог предположить, так это того, что под крышей Винтерхейма ему нанесут тяжкую рану, презрев все законы гостеприимства! И кто же? Собственная дочь Рагнара, что принимала его как хозяйка!

Народ расшумелся. Всем хотелось посмотреть на девицу, которая изувечила огромного Атли. Камнелома не особенно любили в Рогаланде, но отца его уважали, а дядю – и того пуще. Опять же, сам конунг за ними стоит.

Слово взял Рагнар. Он начал с того, что если бы его собственный сын был покалечен девчонкой, то уж точно бы не стал выносить свою обиду на тинг. Да и вообще постыдился бы добрым людям смотреть в глаза.

– Твоя дочь – берсерка! Так что ты ее со всеми прочими не равняй! – крикнул Атли.

– Так и тебя некогда называли берсерком! – возвысил голос Рагнар. – Или ты уже позабыл то время, Атли?! Или былая сила совсем оставила тебя?

Командуя своими воинами на боевом драккаре, Рагнар привык перекрикивать рев волн и свист ветра. Слышно его было всем.

– Атли порезал Вигмарра! – неожиданно для себя крикнула Торвейг. – Он поднял оружие на моего брата!

– Атли начал драку, – громко сказал Кетиль, сын Хродмара. – Я это видел своими глазами, и все остальные тоже видели.

Их с Вигмарром пропустили вперед. Гудред Гудмундсон с интересом разглядывал Торвейг. Он, признаться, сначала не поверил племяннику, решил, что захмелевшего Атли обидели на пиру. Потом осмотрел его руку и переменил свое мнение. И сейчас, глядя на высокую рыжую девку, такую же крепкую и сильную, как Рагнар, подумал, что эта как раз могла. Хоть и голыми руками. Гудред сам ни разу не встречался с берсерками, но слышал, на что они способны. Атли больше никогда не сможет владеть правой кистью, как прежде, даже щит не сможет удержать, какое там меч. А значит, племянник Гудреда перестал быть воином. Есть люди, умеющие сражаться левой рукой так же хорошо, как и правой, есть даже те, что левой бьются лучше. Ни к тем ни к другим Атли не относился. Что ему остается? Осваивать ремесло? Другой бы освоил, но... но не Атли. Камнелом слишком горд и слишком... глуп. Ну да, глуп, чего уж скрывать, даже брат это признает, поэтому и не дал сыну самому говорить на тинге.

– Я верю тебе, Кетиль Хродмарсон, верю и вам. – Гудред кивнул брату и сестре. – Покажи руку, Вигмарр, сын Рагнара.

Вигмарр засучил рукав. Мускулистое предплечье перечеркивал свежий шрам, не очень большой и совсем неглубокий.

– Ты признаешь, что первый напал на Вигмарра Рагнарсона? – Гудред обратился к Атли. – Все так и было?

– Да, так, – с явной неохотой произнес Камнелом. – Так и было, да.

– Это совсем легкая рана. Так, порез, – сказал Гудмунд.

– Худо, когда хмельное застит ум мужчине, – произнес Виглаф.

– Слышишь, ты... – начал было Атли, но умолк под яростным взглядом отца и осуждающим – дяди.

– Что ж, мы все слышали. – Голос Гудреда разнесся над толпой. – Мне жаль, Рагнар, что такое случилось в твоем доме. Мне жаль также, что Атли отныне не сможет владеть своей правой рукой, как раньше. Но я не хочу, чтобы из-за этого лилась еще чья-то кровь. Я советую вам решить дело миром. Пусть Рагнар выплатит верегельд за увечье Атли. И никто не будет мстить.

– Я и сама могу выплатить, – шепнула Торвейг Вигмарру. – Гляди-ка!

И показала золото.

Вигмарр был ошеломлен. У них с братом и то золотых монет не водилось, да еще таких крупных и, судя по всему, ценности немалой.

– Откуда?!

Торвейг только загадочно улыбнулась. Финка неодобрительно покачала головой.

Атли между тем никак не мог решить, во сколько же обойдется Рагнару его увечье. Гудмунд тоже колебался. Судья предложил решить это завтра. Рагнар все равно уезжать пока не собирается, пусть Атли все обсудит с отцом.

– Хорошо. – Рагнар улыбнулся и подал Атли руку. Тот осторожно взялся левой за протянутую ладонь.

– Я выплачу сколько скажешь, в обиде не будешь. Не держи зла на Торвейг. И на меня. Никто не хотел тебе дурного, Атли. Верно? – Рагнар взглянул на дочь.

– Верно, – глядя в землю, подтвердила девушка.

Кажется, исход этого спора разочаровал собравшихся. Тинг выходил неинтересным: ни тебе поединков, ни вызовов, даже простой рукопашной – и то не случилось. Хотя оставалось еще два дня.

Торвейг и Рансу снова накупили орешков, еще сладких лепешек и меду. Рагнар был у Гудмунда с Атли, близнецы где-то бродили, в шатре девушки сидели одни.

– Меня Кетиль спрашивал о тебе, – вдруг сказала Рансу.

– Что-о-о-о?

– Спрашивал, есть ли у тебя на примете парень. Жених. И не просватали ли тебя еще. Похоже, обрадовался, когда я сказала, что нет.

Кетиль Книжник и вправду времени зря не терял. Он примчался на тинг, чтобы свидетельствовать в защиту Торвейг, и был рад, что все разрешилось к лучшему. Сыну Хродмара и вправду понравилась Торвейг, не важно, берсерка она там или нет. Отец, конечно, будет возражать, но он, Кетиль, уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения. По весне он посватается к Торвейг.

Кетиль встретил Вигмарра, угостил его пивом. И потрясенно выслушал красочный рассказ о том, как Торвейг оказалась берсеркой. Правда, Вигмарр перемежал свою историю бесконечными жалобами: его удручало, что боги так несправедливо рассудили. Ну вот зачем, зачем девчонке такая силища?! Куда лучше было бы стать берсерком ему, Вигмарру, славному воину. Кетиль заказал еще кувшин пива и слушал, слушал. Под конец у парня стал заплетаться язык, а в словах прорезалась неприкрытая зависть и злость: Вигмарр заявил, что его сестра никогда не найдет себе достойного мужа, даже будь она вполовину так красива, как Мерет, дочь Сигвата. Потому что сравняться красотой с Мерет не сможет ни одна смертная девушка. Вигмарр немедленно потребовал подтверждения своим словам: согласен ли Кетиль, что девушки прекраснее Мерет еще не видели небеса?

– Нет, – просто ответил сын Хродмара.

– Как – нет?! – зарычал Вигмарр.

Он уже нацелился было сгрести Кетиля за грудки, но внезапно тот как-то незаметно оказался за спиной Вигмарра, цепко взял его за руку и направил к выходу. Вигмарр шатался, но шел.

– Нет, вот ты скажи мне, как это нет? А? – горячился брат Торвейг.

– Я не видел всех девушек на свете, мир большой, – ровно ответил Кетиль. – Как я могу говорить о том, чего не знаю? Когда тебе говорят, что кобыла жеребая, ты что, можешь с уверенностью сказать, кто родится? И какой масти?

Кетиль любил лошадей и мог каждый разговор свести на них, это все знали. Хродмар раз сказал, что сыну нужно было родиться степняком-кочевником.

– При чем тут кобылы твои! – Вигмарр сплюнул под ноги. Они пришли к шатру Рагнара. На улице не было ни души.

И тут оба услышали тихое рычание. Доносилось оно... да-да, из-под кожаного полога. А потом парни увидели, как Рансу отдергивает шкуры и выпускает огромного зверя. Рыжий густой мех, тяжелое дыхание. Неуклюже переваливаясь, медведица быстро растворилась в темноте.

– Это... что было? – У Вигмарра аж дыхание сбилось. Он был бледен, зубы стучали, как у человека, что только вылез из проруби. И глаза безумные, красные.

Кетиль быстро овладел собой. Он тоже почувствовал противный холодок в животе, да колени на мгновение стали ватными. Они ведь с Вигмарром были безоружны сейчас – на тинге нельзя носить мечи. Это время мира. Даже кровные враги не бросались спрашивать друг с друга за обиды.

Быстрый ум Книжника подсказал ему решение.

– Что было? Ты о чем, Вигмарр? – удивился Кетиль.

– Медведь! Ты что, не видел?! – ошарашенно моргнул Рагнарссон.

– Я не видел никаких медведей. Да и откуда бы им здесь взяться?

Вокруг не было ни души.

Вигмарр удивленно тер глаза и морщил лоб. Заглянув в шатер, они обнаружили мирно спящую Рансу.

Распрощавшись с Вигмарром, Кетиль внимательно осмотрел следы, оставленные зверем на снегу. Снял меховую шапку и тщательно затер отпечатки. Ему почему-то не было страшно. Во всем этом деле была тайна. А загадки Кетиль Книжник любил больше всего на свете. Даже больше, чем лошадей.

Рансу, конечно, не спала. Дождавшись, пока Вигмарр захрапит, она осторожно выскользнула в морозную ночь. Недоуменно покрутила головой, увидев затертые следы. Кто бы ни был с Вигмарром, теперь он знает про них. Рано или поздно, конечно, Торвейг выдаст себя, но лучше поздно, чем рано.

Берсерка вернулась ближе к утру, в самый глухой и темный предрассветный час. Задремавшая было финка приподнялась на локте, наблюдая за подругой: нагая Торвейг двигалась легко и бесшумно, как скользящая в ночном небе белая сова. Спящие близнецы и ухом не повели, когда вернулась сестра. Рансу, впрочем, тоже ничего не слышала, она просто почувствовала, что подруга рядом, и вслед за этим Торвейг вошла внутрь. Вот еще одна загадка: обычно поступь Торвейг была тяжелой и грузной, поистине медвежьей. Но сразу после обратного превращения шаг ее становился легче дуновения ветра с горных вершин.

– Тебя кто-то видел, – шепнула Рансу, когда берсерка, завернувшись в одеяло, вытянулась рядом с ней.

– Ему никто не поверит, – улыбнулась Торвейг. Она выглядела довольной, только что не облизывалась. Финка могла бы поклясться, что в глубине глаз подруги до сих пор мерцают желтые звериные огоньки. – Спи, Рансу. Завтра узнаем, кто там чего видел.

Наутро Вигмарр проснулся с помятым лицом и головной болью, злющий на весь белый свет. Виглаф же был бодр и свеж. Виглаф вообще отличался умеренностью в еде и никогда не пил допьяна. Торвейг тоже выглядела радостной и полной сил, приятно посмотреть: румянец во всю щеку, тугие завитки рыжих волос.

Рансу без всякого труда выяснила, что это с Кетилем Вигмарр провел вечер, и у нее немного отлегло от сердца. Кетиль умен, вряд ли он будет болтать об увиденном ночью на всех перекрестках. Да и к Торвейг неравнодушен.

Еще через несколько часов выяснилось, что пропал Атли Камнелом. Рагнар, ночевавший у Гудмунда, и сам Гудмунд были уверены, что Атли остался на постоялом дворе. Испуганный хозяин уверял, что Атли ушел от него около полуночи, на своих ногах, он и выпил-то всего ничего. Был весел, говорил, что теперь разбогатеет, всем известно, что Рагнар скупым никогда не был.

Раздосадованный Гудред несколько раз громко выкрикивал имя Атли своим зычным голосом – ему очень хотелось поскорее покончить с делом племянника. Несколько человек отправились на поиски, в том числе и Виглаф с Вигмарром. И Кетиль.

– Пойдем тоже поищем Атли! – Торвейг толкнула Рансу локтем.

Лицо финки было странно отрешенным, она как будто не слышала. Торвейг замолчала, с интересом глядя на подругу. Через несколько мгновений Рансу поморгала, в уголках ее глаз появились слезы.

– Атли нет в живых, – прошептала финка.

– Как так?!

Рансу грустно кивнула.

Атли нашли ближе к вечеру, когда уже стемнело. Он лежал на опушке леса, широко раскинув руки, в левой был зажат нож, чистый. Снег вокруг покраснел от крови: Камнелому вспороли живот, выпустив кишки, разодрали шею. И еще лицо: несколько глубоких ран, как будто лапой с длинными когтями ударили наотмашь. А вокруг были медвежьи следы, много. Отпечатки вели к лесу.

Старый Гудмунд окаменел от горя. Стоял молча, не сводя глаз с изуродованного тела сына, только руки дрожали мелкой дрожью. Рагнар тяжело вздохнул: он не особенно жаловал Атли, но такой смерти уж точно ему не желал. Зачем вообще Камнелома понесло в лес, да еще ночью? Вот и нарвался на шатуна, тот, видать, матерый был. Хотя местные охотники говорят, что медведей тут отродясь не видывали. Волки есть, это да, Рагнар и сам слышал, как воют по ночам.

Кетиль вздрогнул, когда Торвейг и Рансу неслышно подошли со спины. Финка хотела что-то сказать, но юноша ее опередил. Глядя прямо в синие глаза берсерки, он сказал:

– Я все знаю, Торвейг. Торвейг-медведица. Я тебя видел этой ночью.

Торвейг не отвела взгляд, только мотнула рыжей головой:

– Это не я!

Кетиль поверил. Да и в самом деле, зачем бы ей? Добро бы Атли требовал крови, так нет же, дело почти решилось, от выкупа Рагнар не обеднеет.

– Торвейг, а ты... это... в самом деле? Ну, можешь...

– Может, – строго сказала финка.

– Покажете, а? – совсем по-мальчишески загорелся Кетиль. – Я чем хотите поклянусь, что буду молчать! Даже под пыткой!

– Я бы показала, – вздохнула Торвейг, – правда, мне не жалко. Только, видишь ли, это само приходит. Я не знаю, когда будет следующий раз. И даже Рансу не знает.

– А это... как бывает? – с жадным любопытством продолжил расспросы Кетиль. Ужасная гибель Атли была забыта. – Это больно?

– Да нет, не больно. Странно просто. То стояла на двух ногах, а потом раз – и на четырех лапах.

В этот раз финка видела все: Торвейг вскочила, словно подкинутая, потом снова упала на землю, кувыркнулась через голову и оказалась на четвереньках. Выгнула спину горбом, стала подниматься... На белой коже из ниоткуда появилась густая рыжая шерсть, плечи раздались, пальцы превратились в крепкие когти, уши закруглились и стали мохнатыми, глаза сошлись к тупой плоской переносице, а нижняя челюсть выдвинулась вперед, лязгнули белые клыки, жаром дохнуло из широкой пасти...

Кетиль завороженно внимал.

– Но я все помню, ты не думай. Я не убивала Атли. Я его даже не видела.

– Мы с Виглафом ушли гораздо позже Атли, чуть не до рассвета засиделись, – сказал Кетиль. – И тоже его не видели. Видели только, как Камнелом ушел, один.

– Что ж, Кетиль... – Торвейг внезапно посмотрела парню прямо в лицо синими глазищами. – Теперь, наверное, уж не присватаешься? К оборотнице-то страшно, поди?

– Страшновато, да. – Кетиль и не думал отводить взгляд. – Врать не стану. Да и отец против, сам не знаю почему.

Кетиль только сейчас заметил, что Торвейг выше его на полголовы.

– Но ты мне нравишься, Торвейг, правда. Мне кажется, ты честная и верная. И я всегда буду за тебя. На твоей стороне. – Звонкий голос Книжника будто надломился, на скулах появились красные пятна.

– Думаешь, мне нужна защита? – мгновенно ощетинилась берсерка.

Ответить Кетиль не успел. Широко шагая, к ним подошел Рагнар, лицо его было хмурым и сосредоточенным.

– Атли похоронят здесь. Мы должны остаться еще на несколько дней.

Торвейг хорошо помнила все, что делала, будучи в медвежьем обличье. Собственно, ничего особенного она не совершила: бегала по заснеженному лесу, у корней старой сучковатой ели откопала и съела ежа. С Атли она не сталкивалась, это уж точно. И вообще ни с кем не сталкивалась, хотя – чуяла. Чуяла людей. Они прошли по опушке совсем недавно, может, час назад, может, два. Кому потребовалось бродить в ночи по мерзлому лесному царству? Если постараться, то можно отыскать лыжный след... Сказать отцу? Но тогда придется сказать, что она сама делала в лесу глухой полночью. А потом, это просто лыжный след. Атли убит медведем. Медведи не ходят на лыжах, это и дураку ясно. Медведи оставляют медвежьи следы. Только вот Торвейг, спроси ее кто, уверенно заявила бы, что медведей поблизости не было. Если бы и забрел какой, она б его унюхала. Но этого тоже не скажешь Рагнару. Никому не скажешь, кроме Рансу.

На постоялом дворе было шумно и многолюдно, все обсуждали гибель Атли, сочувствовали старому Гудмунду. У него, конечно, были еще сыновья, но Атли старший и любимый. Даже Оттар, красноречивый обычно, сейчас не находил слов утешения. И какие тут помогут слова, когда в груди отныне незаживающая рана, навсегда, до самой смерти?

Торвейг и Рансу не хватило места за столами, они устроились подле очага на утоптанном земляном полу. Финка с удовольствием протянула руки к огню, краем глаза следя за Торвейг: та притащила огромную кружку пива и с удовольствием к ней приложилась. Кетиля не было видно. Зато было видно Вигмарра, и слышно тоже. Похоже, молодой воин снова хлебнул лишнего – его голос звучал громче обычного, но речи были несвязными. Рансу нашла взглядом Рагнара – тот сидел за столом рядом с Бьярни, охотником. Никто в Рогаланде не мог лучше Бьярни выследить и добыть зверя, распутать след, спрятаться в лесу. Приходилось ему охотиться и на медведей, но не здесь. Приходилось – и не раз – видеть тех, кого задрал или заломал этот грозный зверь.

Сейчас Бьярни хмурил кустистые седые брови, внимательно глядя в свою кружку. Как только он увидел тело Атли, в голове мелькнула мысль – и пропала, будто вспугнутый заяц, что теряется из виду, прежде чем успеешь сосчитать до трех. Бьярни внимательно осмотрел раны несчастного Камнелома, не менее внимательно изучил след. Медвежьи когти, это ясно, он готов был руку дать на отсечение. Но все же что-то не давало покоя старому охотнику, словно камешек в сапоге. Вроде идти не мешает, от прочих не отстаешь, а вот поди ж ты, только о нем, проклятущем, и думаешь. Вздохнув, Бьярни поднялся и вышел во двор отлить.

На пороге один из близнецов Рагнара, кто их там разберет, уцепившись для устойчивости за дверь (хотя его все равно шатало изрядно), горячо доказывал что-то такому же хмельному приятелю. Бьярни прислушался. Речь шла о деве, краше которой и в целом свете нет. Ну, конечно, хмыкнул про себя охотник. У каждого юнца есть такая раскрасавица, перед которой и сама светлая Фрейя – что дворовая девка. Однако остановился послушать.

Вигмарр, увлекшись, живописал, как Мерет раз прошлась по замерзшему руслу ручья мартовским солнечным днем. Лед был уже синий, ноздреватый, опасный. Но маленькие ножки девушки лишь оставили на нем следы, наполнившиеся водой уже после того, как она оказалась на другом берегу. Стоило самому Вигмарру наступить – и он со смехом провалился по колено.

Бьярни замер, как пораженный молнией. Вот оно, следы! Медвежьи кровавые следы, что вели прочь от мертвого изодранного Атли! Они даже не проломили заледеневшую корку, только отпечатались на снегу, что выпал третьего дня. Крупного зверя наст бы не выдержал. А человека?

Охотнику стало не по себе, голову обнесло жаром, хотя в густой бороде и усах стали уже позвякивать сосульки. Теперь ему стало казаться, что и раны на теле Атли какие-то... хм, неправильные, что ли? Ну то есть медведь мог бы, наверное, сломать ребра, раздирая когтями живот и грудь, а у Атли ребра были целы. Или нет? Бьярни решил осмотреть следы еще раз, как только развиднеется.

По опушке, конечно, протоптались все кому не лень. Некоторые даже сбегали на лыжах в лес, но медвежий след терялся в буреломах. Бьярни верил только своим старым глазам, до сей поры они его не подводили. К лесу будто бы отходил не медведь, а человек на медвежьих лапах, вот и шаг короткий. Обычный человеческий шаг, такой же, как у него самого, у Рагнара, у Атли и у всех прочих мужчин. Того, кто оставил на теле Атли рваные раны от страшных когтей матерого зверя, выдержала ледяная корка на снегу.

Бьярни думал до вечера, а потом изложил свои сомнения Рагнару. Тот повесил голову, задумался. Сидевшие рядом близнецы слушали с горящими глазами, а потом Вигмарр внезапно бухнул:

– Это Торвейг! Точно она, больше некому!

Вигмарра услышали многие. Разговоры стихли, люди зашептались. Виглаф дернул брата за руку и оглянулся, ища сестру. Рагнар обжег сына гневным взглядом.

– Ты что несешь, щенок?! – рявкнул он. – При чем тут Торвейг?

– Да она по ночам медведицей скидывается! Я сам видел! – заорал парень. – И Кетиль видел!

Виглаф поднял брата на ноги и выдворил за дверь, потащил его прочь. Рагнар тоже встал и обвел взглядом замолчавших мужчин.

– Если кому-то еще кажется, что Торвейг... что моя дочь... пусть он скажет сейчас. Я разрублю надвое его пустую голову, как орех!

– Что ты, Рагнар, – ответил за всех седоусый толстяк Анд, первый в Рогаланде пьяница и насмешник. – Никто на Торвейг не думает. Мало ли что там сболтнул юнец, выпимши чего не скажешь...

Рагнар ничего не ответил. Только сжал кулак, смяв в нем оловянный кубок, бросил на струганый стол. И подумал с гордостью, что Торвейг тоже так смогла бы.

Вигмарр шатаясь шел спать. Он был безмерно зол на отца, который ему не верил. Никто ему не верил, а между тем он видел сам, своими глазами видел медведицу, которую ведьма-финка выпустила из их общего шатра. Кетиль тоже видел, но он трус, сын Хродмара, одно слово – Книжник. Так никому и не рассказал. Вот он, Вигмарр, не испугался, заявил при всех и глазам своим пока что верит. Что Торвейг оборотница – ясно. Злые чары тому виной или от рождения такая, порченая? Жаль, что отец не поверил, брат не поверил... ничего. Мерет поверит. Мерет верит всему, что говорит Вигмарр, потому что любит. Не нареченного своего, Виглафа, а его, Вигмарра. Мало ли что там мать с отцом думают и Сигват-ярл! Мерет доказала свою любовь, когда сама пришла к Вигмарру одной лунной летней ночью. И была эта ночь слаще самого хмельного ромейского вина, а пролетела – будто один миг. Пропал Вигмарр, засмотревшись в зеленые очи дочери Сигвата. Наутро понял, что пропал, что нет ему теперь иного счастья, кроме любви братниной невесты. Когда у Вигмарра будет свой корабль и верная дружина, никто не посмеет отнять у него Мерет. Виглафу придется отступиться, и это правильно. Вигмарр сильнее брата, недаром раз за разом побеждает его на мечах. Самому сильному достанется и самая красивая девушка.

Назавтра выпал снег и шел еще три дня. Сильные мужчины вырыли для Атли могилу в мерзлой земле, опустили в нее лыжи, положили оружие. Гудмунд сам перерезал горло прекрасному вороному жеребцу, горячая кровь оросила белый снег. Может, Один пожалует Атли место за длинным столом в Вальгалле, он ведь умер с оружием в руках, как и подобает воину. Торвейг вложила в руку Атли золотую монету. Она не держала зла, совсем напротив, испытывала смутное чувство вины. Может, будь у Атли здорова правая рука, он бы смог отбиться. Кто ответит теперь? Рансу, правда, сказала, что Торвейг не в чем себя винить. Так рассудили боги. Торвейг даже хотела поцеловать Атли в губы, но финка отговорила. Хорошо ли, что первый поцелуй Торвейг будет поцелуем мертвеца?

А Кетилю совсем скоро выпала возможность делом подтвердить свое обещание. Рагнар не стал ходить вокруг да около, напрямик спросил юношу: так, мол, и так, видел ли Кетиль, как Торвейг медведицей оборачивается? Спросил – и на миг сердце сжалось: а ну как правда? Что там Бьярни говорил про следы – будто прошел человек с медвежьими лапами?

Книжник не колебался. Он сказал, что не понимает, о чем речь. Что Вигмарр едва стоял на ногах в тот вечер и он, Кетиль, с трудом уложил его спать. Странно еще, что помимо медведя Вигмарру не пригрезился сам Один верхом на своем восьминогом жеребце, взрывавшем копытом снег у шатра...

Рагнар усмехнулся, ему определенно нравился Кетиль. Гуннхильд, опять же, не раз и не два говорила, что не прочь взять сына Хродмара в зятья.

– Захочешь посвататься к Торвейг, я отдам тебе дочь, Кетиль. – Подумав, Рагнар присовокупил: – Если, конечно, ты ей по сердцу.

Кетиль просиял.

Обратный путь в Винтерхейм вышел безрадостным. Снег валил густой пеленой, лошади вязли по грудь, мороз крепчал. Вигмарр ехал впереди всех, торил путь. Правая половина лица распухла и горела от боли. Дождавшись, когда сын проспится, Рагнар потребовал объяснений. Вигмарр стоял на своем, сестра, мол, и не сестра ему, а оборотень. Может, ее вообще подменили при рождении злые духи? Забрали здорового человеческого ребенка и подкинули своего, подменыша? Вот тут взбешенный Рагнар не сдержался и влепил сыну затрещину, да такую, что Вигмарра опрокинуло, как от удара копытом. Рука у ярла Винтерхейма была тяжелая.

Впрочем, Вигмарру стало чуть легче, когда он увидел Мерет. И увидел, как в ее ясных глазах плеснулась тревога. Мерет беспокоилась за него, за Вигмарра. Как же жарко он ее целовал за конюшней, прижимая к обледенелой стене, как неистово желал взять ее прямо здесь, во дворе, будто простую девку... Иногда Мерет позволяла ему многое, а временами была холоднее льда. Могла так взглянуть, что у Вигмарра земля из-под ног уходила, он готов был на коленях стоять перед гордой красавицей. А как-то раз (они тогда уплыли на лодке через фьорд) на пустынном песчаном берегу Мерет сама стояла на коленях перед Вигмарром и ласкала его.

Конечно, он рассказал про Торвейг. И про ужасную смерть Атли. Не то чтобы Вигмарр был убежден, что сестра убила Камнелома, ей вроде бы незачем. С другой стороны, зверю не нужна причина. Зверь нападает потому, что он зверь и хочет крови.

Мерет дрожа прижалась к Вигмарру.

– Я боюсь! Как мог отец тебе не поверить? Торвейг опасна!

– Я с нее глаз теперь не спущу, – пообещал Вигмарр. – И с финки этой.

– А ты помнишь тех двоих, что нашли в нашем лесу? И Фроуда нашего, – совсем тихо спросила Мерет. – Их тоже задрал медведь.

– Думаешь?..

– Я не знаю, Вигмарр. О, мне так страшно!

Вигмарр заключил Мерет в объятия и долго не разжимал рук.

О гибели Атли в Винтерхейме говорили недолго. Гуннхильд вздохнула с облегчением: обошлось все – и ладно. Рагнар выплатил верегельд Гудмунду, все обвинения с Торвейг сняты. Она, хозяйка, и сама виновата, оплошала: надо было думать, кого за стол сажаешь.

Эрна поделилась свежей новостью с Торгримом. Обычно невозмутимый кузнец изменился в лице, услышав про то, что Атли убил медведь. Эрна удивилась. Нет, ну, жалко, конечно, человека, Камнелом был еще не старый. Всякому ясно, что не стоит ночью бродить по лесу в одиночку. Можно не только с медведем встретиться, а еще и с нечистью какой.

– Там отродясь не было медведей, – задумчиво проговорил Торгрим.

– Ты откуда знаешь? – с любопытством спросила Эрна.

– Мальцом еще ездил на тинг, – ответил кузнец. – Отец брал с собой пару раз. У него неподалеку друг жил, Бьярни-охотник. Говорил, что ни разу не встречал медведей в местных лесах. Волки есть, много, кабаны есть.

– Я бы точно одна не пошла в лес, – сказала девушка. – Во дворе куда лучше.

– Место женщины – у очага, – улыбнулся Торгрим. – Все правильно, Эрна.

– Женщины разные бывают, – хитро прищурилась Эрна. – Взять Торвейг нашу.

– Ну, берсерки не каждый год родятся. – Кузнец вздохнул, пощупал языком сколотый передний зуб. – И хвала богам.

– Говорят, что ты один ее побить можешь? Ты такой сильный?

Торгрим распрямился, повел плечами.

– Говорят, что кур доят, слушай больше. – Он задумался. – Не один, Вигмарр тоже может. Хотя знаешь, мне кажется, что Торвейг в полную силу с ним не бьется. Вигмарр ведь бешеный – когда нападает, вообще ничего не видит. И не думает, похоже. А в бою ж не только сила решает.

– Вот с тобой я бы отправилась в лес, – сказала Эрна. – Весной.

– Зачем? – оторопело моргнул Торгрим.

– За первыми цветами.

Остаток зимы прошел мирно. Никто не тревожил людей из Винтерхейма, никто не приносил плохих новостей. Дважды приезжал Кетиль Книжник. Гуннхильд воспряла духом: похоже, сватовству все же быть. Несмотря на дурную драку на пиру, Кетилю нравится Торвейг. Они вместе с Рансу чуть ли не каждый день бегали на лыжах по лесу, и, случалось, Кетиль обгонял обеих девушек. Торвейг перестала трясти своими распущенными рыжими лохмами, Рансу каждый день заплетала ей косы, красиво укладывала на затылке. Похоже, дочь начинает остепеняться. Гуннхильд очень хотела поговорить с Торвейг о Кетиле, но раз за разом откладывала разговор, словно боясь спугнуть удачу. Нет, Торвейг не стала кроткой и послушной (да и не могло у Рагнара случиться кроткой и послушной дочери), но хоть вылезла из своих потрепанных портов, иногда платья надевала.

Кетиль очень надеялся посмотреть, как Торвейг превращается в медведицу, и чуть ли не каждый день заводил об этом речь. Девушки посмеивались над ним – мол, брачной ночи будешь с меньшим нетерпением ожидать. Рансу нравился Кетиль: Торвейг было весело с ним, она с удовольствием слушала его болтовню. Книжник говорил о славном гардском городе Хольмгарде с бревенчатыми мостовыми и огромными торжищами, на которые съезжаются купцы чуть ли не со всего света, везут заморские товары: благовония, шелка, великолепное оружие, цветное стекло и самоцветы. Кетиль сам видел диковину: железная птица с сапфировыми глазами открывала клюв, стоило лишь повернуть хитрый рычажок. Видел девку с кожей чернее угля, она плясала на деревянном помосте в ярких шелках и звенящих браслетах. А еще видел слепого лучника из далекой страны, который ни разу не промахнулся, поразил одну за другой дюжину мишеней. Тот стрелок бил на звук: ему говорили, сколько шагов до цели (разрисованная доска), потом ударяли по ней деревянным молотком.

Про черную девку Торвейг, конечно, не поверила. Брешет Кетиль, а она не такая дура, чтобы уши развесив слушать его сказки. Вот из лука стрелять на звук берсерка попробовала. Вечером они с Рансу ушли подальше от досужих взглядов, завернули за сарай. Было не очень холодно, даже финка не мерзла. Торвейг завязала глаза, наложил стрелу на тетиву, могучим рывком оттянула ее до уха... Рагнар отдал дочери свой собственный лук, сделанный из турьих рогов и жил. В Винтерхейме было немного мужчин, способных натянуть его одним движением. А уж согнуть этот лук и вовсе мог один только Торгрим. И, наверное, Торвейг.

Рансу старательно начертила углем круг на задней стене сарая, стукнула по нему, отбежала в сторону. Свистнула отпущенная тетива – и стрела ушла вверх, воткнулась в дерн на крыше. Расстреляв десяток стрел, берсерка бросила это занятие. В круг она так и не попала. В крыше торчало шесть стрел. Торвейг сложила ладони лодочкой, Рансу наступила, оперлась на плечо подруги, полезла доставать.

В длинном сарае кто-то был, чуткий слух Торвейг уловил голоса. Рансу подозрительно долго возилась со стрелами, наверное, наконечники глубоко вошли. Скрипнула дверь, Торвейг прижалась к стене, повинуясь неясному наитию. Так охотник в лесу замирает, услышав треск веток, выжидает, стараясь первым заметить зверя. Девушка напряженно вглядывалась в темноту, но, узнав Мерет, расслабилась. Они с Виглафом вышли рука об руку и неспешно разошлись в разные стороны.

Легонькая финка спрыгнула с крыши, Торвейг запоздало подставила руки, но Рансу и так не упала. Протянула подруге пучок стрел.

– Видела Мерет с Виглафом?

– Видела. – Тонкие брови Рансу сошлись над переносицей. – Только это был Вигмарр.

– Не может такого быть, – убежденно покачала головой берсерка. – Тебе показалось. Что я, собственных братьев, думаешь, не различаю?

Финка не стала спорить. Она бы не спутала близнецов и в самой кромешной тьме, Виглаф и Вигмарр по-разному ходят, двигаются, дышат, в конце концов. Если Рансу кто спросит, она скажет, чего видела. Если нет – ее это не касается. И Торвейг тоже не касается. Как бы то ни было, красавица Мерет станет женой Виглафа, это уже решенное дело. Свадьбу будут играть осенью. А как только сойдет лед, Вигмарр поведет свой собственный корабль. Торвейг, вероятно, отправится с братом, хоть они не очень ладят в последнее время, Вигмарр все волком смотрит. Скорее всего, он будет против Рансу на боевом драккаре. Только с Торвейг спорить себе дороже.

Это была хорошая зима, сытая и счастливая. Скотине хватало заготовленного с лета корма, люди тоже не бедствовали. Вечерами за общим столом было весело и шумно, в очаге ярко пылал огонь. Рансу пододвигалась чуть ли не к самому пламени и блаженно закрывала глаза. Впрочем, с пустыми руками финку видели редко: то она чинила сеть, то сучила нитки, то расшивала бисером ленту или рукавицы. Даже Торвейг время от времени бралась за прялку или за вязальный крючок. Гуннхильд втайне надеялась, что девушки готовят приданое для Торвейг. Вот обретет Торвейг мужа – и позабудет про все свои сражения, мечи с топорами и беготню по бревну. Ну, может, сходит раз в вик с отцом или братом. А потом можно сыграть две свадьбы – Виглафа и Торвейг. Потом дети пойдут – и молодой матери уж точно станет не до боевого железа. Кетиль, конечно, увезет ее к себе. Гуннхильд будет скучать по своей беспокойной дочери. И финка невозможная со двора уберется, милостью светлой Фрейи. Все в конце концов устраивается, если не отступать от задуманного. И если задуманное твое – доброе дело.

Приехал Сигват-ярл, они с Рагнаром вели долгие беседы обо всем на свете. Договорились о свадьбе Виглафа и Мерет. Отец давал за девушкой щедрое приданое и не возражал, если молодые поселятся в Винтерхейме, у Сигвата оставалось еще три дочери. Гуннхильд была рада, что ярл не прекословит. Можно начинать строить дом, места хватит. Даже и не знаешь, кому больше повезло – Виглафу или Мерет. Дали бы им боги счастья, детей побольше, здоровых и крепких мальчиков, красивых белокурых девочек.

Через пару лет можно женить и Вигмарра. Жаль, что остальные племянницы не такие красивые, как Мерет. Впрочем, Гуннхильд нигде не видела девушки, что могла бы сравниться красотой с дочерью Сигвата. Говорят, ромейская кесаревна Анна, жена Валдамара, конунга русов, прекрасна ликом и статью, но про дочерей правителей всегда так говорят. Не может же в пышном дворце великого владыки родиться уродина.

На исходе зимы в Винтерхейм приехал справедливый судья Гудред Гудмундсон. Тинг закончился, богатый ярл ехал навестить родню, да и завернул к Рагнару. Как выяснилось позже, у Гудреда было намерение обсудить с Сигватом их общие торговые дела. Удачно, что ярл еще не уехал из Винтерхейма. Рагнар тоже был доволен: совсем неплохо, если Гудред присмотрится к Торвейг и поймет, что она не опасна. До него наверняка уже дошли нелепые слухи про девицу-оборотня. Рагнар до сих пор злился на сына за его пьяную болтовню. Вигмарр старался не попадаться отцу на глаза. Впервые Рагнар задумался: не рано ли Вигмарру становиться во главе собственного хирда? Понятно, что в нем вместе с молодежью будут и опытные воины, прошедшие не один десяток сражений. Сумеют, в случае чего, удержать парня от необдуманных решений.

Что напился, в том нет беды. Беда случится, если между братом и сестрой пробежит черная рознь. Когда Рагнар воссядет за пиршественный стол в Вальгалле, его сыновья и дочь останутся в этом мире. Им надлежит держаться друг друга, беречь и хранить. Навеки проклят богами и людьми тот, кто не чтит кровного родства.

А все же ему, Рагнару, грех жаловаться. Дети у него прекрасные, удача и тут не оставила воина. Сильные и здоровые сыновья, сильная дочь... даже слишком, наверное, сильная. Еще Гуннхильд шепнула на ухо, что, может, понесла этой зимой. Дали бы боги еще одного сына.

Глава 5

Весна стояла на пороге. Снег, конечно, еще и не думал таять, море у берега по-прежнему было сковано льдом. Но мороз уже не так лихо прихватывал за щеки, да и воздух пах по-иному.

Воины Рагнара все чаще говорили о том, куда направят свои корабли в этот раз. Пощипать куршей? Или энкландцев? Решал, разумеется, Рагнар. Вигмарр строил планы наравне со всеми и уже прикидывал, кого из хирдманнов отец отпустит к нему. В первую очередь нужно позвать искусного кормщика, хорошо бы взять Трюггви Рваное Ухо. Трюггви уже немолод, но его глаза, кажется, способны прозревать морские глубины и находить путь по звездам, даже если ночное небо затянуто тучами. Олаф Младший тоже хорош. Младшим его прозвали из-за отца, тоже Олафа и тоже кормщика, смелого до отчаянности. Олафу нынче сравнялось сорок пять лет, и его по-прежнему зовут люди Младшим, а отца его уже четыре года как нет. Может случиться так, что Рагнар поставит на драккар сына Хакона-кормщика. Вот этого бы вообще не хотелось. Вигмарр не любил Хакона – ему казалось, что тот смеется над ним, сыном ярла. Третьего дня Вигмарр снова – не в первый раз и, к сожалению, не в последний – проиграл Торвейг в борьбе. Сестре, конечно, пришлось повозиться, они долго месили грязь во дворе, уходя в нее чуть ли не по колено. Берсерка сжимала его со всей своей медвежьей силой, а потом улучила момент и швырнула на землю. Вигмарр грянулся так, что от удара у него вышибло воздух из груди. Хакон с усмешкой подал ему руку. Молодой воин в это время пытался вдохнуть и не смог ничего сказать. А сказать ему было что: Хакон бы не выстоял против Торвейг и половины того времени, что держался Вигмарр. Торгрим-кузнец, впрочем, устоял, берсерка не сумела опрокинуть его в грязь. Но Торгрим способен и коня удержать за копыто, и подкову в руке согнуть, боги не поскупились, щедро одарили парня силой и статью. А еще упрямством: они с Торвейг раз десять схватывались бороться на поясах, но снова и снова расходились ни с чем. И только в последний раз кузнецу улыбнулась удача: Торвейг качнулась, не удержав равновесия, и упала на одно колено. Настроения сестрице это, понятно, не добавило, до вечера ходила как в воду опущенная, а ночью усвистала в лес на лыжах с финкой и Кетилем. Кетиль тоже хорош. Чуть ли не в рот Торвейг смотрит, свататься задумал, ни в чем ей не перечит. Что за радость бегать на лыжах в темноте? Ладно бы нужда какая была...

На самом деле нужда была. Рансу почувствовала загодя, с опаской взглянула на полную луну, с разрешения подруги позвала Кетиля. Они вихрем вынеслись со двора. Не успела троица затеряться между деревьями, Торвейг ойкнула, присела, сбросила лыжи, сбросила куртку... больше ничего не успела. Было темно, но Кетиль смотрел, чувствуя, как по виску стекает капелька пота.

И вот уже рыжая медведица, тяжело дыша, втряхивается и смотрит в упор близко посаженными синими глазами: что, мол, язык проглотил? Кетиль отступил на шаг, запнулся, упал. Рансу стояла за его спиной со спокойным лицом. Ну да, она же это видела, и не раз. Можно ли привыкнуть к чуду? Эх, никто не поверит! Впрочем, Кетиль и не собирался никому рассказывать. Ради этого стоило проторчать в лесу хоть и до рассвета.

Они с Рансу развели костер под старой сосной, наломали лапника, уселись. Умница-финка, оказывается, помимо одежды для Торвейг захватила свежих лепешек, протянула ему одну. Кетиль потрясенно молчал, осмысливая увиденное. Отрешенно глядя в пламя, пытался разобраться в своих чувствах. Почему его так будоражит вторая природа Торвейг? И честно ответил себе: потому что он, Кетиль, рад и счастлив жить в мире, где так много загадок, где случаются чудеса, как в старинной легенде. Живет себе девица-краса, ну ладно, пусть не краса, а берсерка, ночью темной оборачивается лютым зверем. А потом встречает суженого и становится просто девицей, и спадают чары и путы...

На этот раз ждали они недолго, Кетиль всего дважды ходил за дровами, хорошо, что догадался прихватить с собой топорик. Торвейг неслышно выступила из-за деревьев, прикрытая только распущенными волосами. Парень немедленно надвинул меховую шапку себе на глаза, а Рансу протянула подруге узел с одеждой, который она грела над костром.

– Надевай скорее!

– Кетиль! – Голос берсерки звучал хрипло, будто в ее груди еще клокотало рычание. – Посмотри на меня.

Сын Хродмара повиновался. Он встал на ноги и послушно уставился на обнаженную Торвейг. Отблески костра играли на белой коже, на рыжих встрепанных волосах. Рансу подкинула еще дров. Кетиль стоял близко и видел, что плечи Торвейг тоже усыпаны веснушками, видел ее сильные руки, тяжелые груди с круглыми темными сосками, крутые бедра. Внизу живота волосы у нее тоже были рыжими. Несмотря на холод, Кетиля бросило в жар при первом же взгляде на берсерку. Торвейг переступила босыми ногами по снегу, сделала еще два шага. Теперь их разделял костер, девушка смотрела на Кетиля поверх огненных сполохов. И в глазах, устремленных на него, тоже билось пламя.

– Красивая я? – спросила берсерка.

– Да, – тихо ответил он. – Красивая.

– Ты взял бы меня, если б я захотела?

У Кетиля закружилась голова. Все это было похоже на сон. Девушка-медведица, девушка-берсерка, огненная дева, что не мерзнет без одежды в холодном лесу.

– Да, – снова говорит он.

– Прямо здесь, на снегу? – Торвейг не сводит с парня блестящих глаз, склоняет голову к плечу, облизывает губы.

– Прямо здесь, – он тоже говорит хрипло. – Где захочешь. На снегу, на льду или на горячих углях.

Оборотница тихо смеется.

– Хорошо. – Она отворачивается.

И протягивает руку за одеждой.

Обратно первым шел Кетиль. Думал об увиденном и услышанном только что. Превращение Торвейг в медведицу поразило его меньше, чем ее нагота и слова. До сих пор он думал, что безразличен дочери Рагнара. Ну как безразличен... Торвейг смеялась над его шутками, охотно слушала истории и саги, которых Кетиль знал великое множество и умел рассказать так, что кто хочешь заслушается, но все это было не то. У Кетиля были женщины, и он знал, как они ведут себя, если им нравится парень: задерживают взгляд, стараются прикоснуться, обратить на себя внимание. Впрочем, наблюдательный Кетиль заметил, что с ним Торвейг общается больше, чем со всеми остальными мужчинами, вместе взятыми, включая братьев. Если, конечно, не принимать во внимание бесконечную рубку на мечах и топорах. Кетиль не раз и не два сражался на палубе драккара, он кое-что смыслил в пляске клинков. И очень хорошо понимал, что против Торвейг он не выстоит, а значит, не следует и лезть. На мечах его дважды побил Торгрим-кузнец и один раз – Вигмарр, но это ничего. Юная берсерка – другое дело. Бороться без оружия Кетиль даже не помышлял. Во-первых, не любил, а во-вторых – куда ему, легкому и невысокому, скажем, против того же Торгрима, огромного, как зубр, небось весу пудов семь будет. Если они сойдутся в бою, боги решат, кому отдать победу. А тут и без богов все ясно. Нет, Кетиль не согласен, чтобы его валяли в грязи на глазах Торвейг и всего Винтерхейма.

Сейчас взгляд берсерки прожигал ему затылок. Перед самыми воротами Торвейг вырвалась вперед, сняла лыжи и припустила бегом, проваливаясь в снег. Рансу придержала Кетиля за рукав.

– Ты вот что, не сердись на Торвейг.

– Я не сержусь, – удивленно протянул Кетиль. – А должен?

– Мало ли, – пожала плечами финка. – Когда она возвращается обратно, она... словом...

Опустила голову, вздохнула. Трудно объяснить, трудно понять. Особенно мужчине.

– Просто... кровь становится горячее, верно?

Кетиль понял. Не зря же его называли Книжником.

На следующий день он уехал, чтобы как можно скорее уговорить отца не препятствовать его сватовству.

– Зря ты его дразнишь, – укоризненно шепнула Рансу на ухо Торвейг. Обеим не спалось, говорили о Кетиле. – Хороший парень. И мужем будет хорошим.

– Да ну тебя. – Торвейг легонько толкнула подругу в бок. – Ты прямо как матушка моя. Мне вообще не нужен муж... пока что. Я хочу на корабль! Хочу пойти в вик!

– А потом? После десяти походов? Когда ты станешь славной воительницей из саг?

– Ну, не знаю. – Торвейг смешно сморщила нос. – Тогда, наверное, можно и замуж. Только не за Кетиля.

– Почему?

– Мне другое нужно. Только я пока не знаю что.

– А поцеловать его тебе не хотелось? – не унималась финка.

– Кого?!

– Да Кетиля же!

– Нет, его нет, – быстро ответила подруга.

– А кого хотелось?

Торвейг сверкнула глазами, но ничего не сказала. Отвернулась, натянула на себя одеяло.

– Никого, ясно?

«А я знаю кого», – подумала Рансу, но спорить не стала. Еще бы фюльгю этого не знать. Торвейг и правда могла бы выйти замуж. Если бы захотела. И ходить вместе с мужем на корабле, говорят, такое случалось здесь, на севере. Есть женщины, которые сражаются наравне с мужчинами, это не редкость. Одна такая чуть было не убила Рагнара в поединке на острове двадцать лет назад. Но она приехала из-за моря, из страны русов, Гардарики. Вот бы поглядеть на ту Гардарику!

Слушая разговоры воинов Рагнара, Торвейг не находила себе места – так ей хотелось вступить на палубу драккара. Увидеть, как ветер наполняет полосатые паруса, как страшно щерится драконья голова на форштевне, почувствовать, как летят в лицо соленые брызги. А потом, конечно же, сойтись в морском бою с... ну, с кем-нибудь. Чтобы только противник был достойный, не какие-нибудь жирные купцы, в жизни не державшие в руках ничего тяжелее кошеля с монетами. Знай Торвейг о мире чуть побольше, она бы понимала, что торговые ладьи по неспокойным северным морям водят люди отважные и сильные духом. Умеющие при случае защитить себя и свое добро.

К великому изумлению Торвейг, брат отказался брать ее в свой хирд. Насладившись потрясенным лицом девушки, увидев, как алая краска заливает ее щеки, Вигмарр надменно пояснил, что на его корабле женщин не будет.

– Я берсерка! Думаешь, в бою буду лишней? – возмутилась Торвейг.

– Не будешь, я уверен. Ты будешь сражаться в первых рядах, только не на моем драккаре. На моем драккаре ноги твоей не будет. И финки твоей дохлой.

Сестра сжала кулаки и зубы. Бешено сверкнув глазами, Торвейг помчалась разыскивать отца. Как-то в разговоре Рагнар обмолвился, что возьмет ее в поход. Настало время подтвердить обещание.

Но и тут Торвейг ждала неудача. Рагнару порядком надоело, что его сын с дочерью не ладят. С Вигмарром тяжело, это точно, но и Торвейг могла бы не быть такой упрямой и вспыльчивой. С Мерет Вигмарр совсем другой, как-то ведь удается дочери Сигвата находить нужные слова.

Рагнар объявил берсерке, что с братом ей придется договариваться самой. Его слово на корабле будет законом для всех, Вигмарр сам отбирает людей в свой хирд. Пусть Торвейг докажет, что достойна. И не в рукопашной, не с топором в руках, а по-другому. Пусть научится понимать брата.

Свое возмущение Торвейг излила на Рансу. Маленькая финка сочувственно вздыхала, но помочь ничем не могла. Ее Вигмарр уж точно не станет слушать. Пожалуй, Рансу была последним человеком в Винтерхейме, который мог в чем-то убедить брата подруги. А вот Мерет – вторым, после Рагнара. Подумав немного, Торвейг решила обратиться к дочери Сигвата.

Берсерка немало удивилась, застав Мерет в кузнице. Красавица сидела на грубо сколоченной лавке в углу, а Торгрим раздувал меха, голый по пояс, весь в поту. Торвейг достаточно бесцеремонно выволокла Мерет за порог – вести такие речи при Торгриме было выше ее сил, особенно после того, как брат сам предложил кузнецу место на драккаре. Мерет согласилась с тем, что Вигмарр страшно упрям, но взялась с ним поговорить. И присоветовала Торвейг проиграть брату хоть пару сшибок – от нее, мол, не убудет, уже всем доказала, что сильная. И еще придумала Мерет позвать Вигмарра на охоту. Только подготовиться заранее: выследить зверя, снарядить собак, ну и что там еще положено на охоте. Пусть Вигмарр завалит матерого зверя, пусть порадуется своей удаче – доброму знаку перед грядущим походом. Тогда можно будет снова проситься в хирд, только выбрать верное время.

– Все-таки ты, Мерет, очень умная, – задумчиво протянула Торвейг. – И красивая при этом.

– Милостью богов, – тепло улыбнулась Мерет. – Я буду рада назвать тебя сестрой, Торвейг. У меня никогда не было старшей сестры.

В общем, охота сладилась. Обрадовавшись нежданному развлечению, чуть ли не все мужчины Винтерхейма сорвались в лес. Вигмарр, Рагнар и несколько самых заядлых охотников выехали пораньше, дабы разыскать следы. И пусть по ранней весне попадется не самый жирный зверь – тем интереснее будет ловитва. Яростный вепрь, голодный волк или олень – чем не добыча умелому охотнику? А может, попадется и медведь, отощавший и злой?

Мерет выразила желание ехать вместе со своим женихом. Торвейг презрительно щурилась, наблюдая, как дочь Сигвата осторожно садится в мягкое седло и неумело берет поводья белой кобылицы. Виглаф ехал рядом, стремя в стремя, время от времени наклоняясь к девушке.

Лаяли псы, Олаф Младший горланил какую-то песню, время от времени десяток глоток подхватывали припев. Солнце пробивалось через ветви с набухшими почками, играло на по-зимнему бледных лицах людей. Торвейг стащила капюшон, подставив солнечным лучам рыжую макушку, втянула ноздрями воздух: он пах темными проталинами, сыростью, первоцветами и молодыми ветрами.

Финка тоже радовалась весне. На ее родине невысокие люди в одеждах из шкур встречают птиц, что летят домой, перезимовав в дальних странах. Олени широкими копытами взрывают подтаявший снег, ищут ягель и коренья. Совсем скоро у самок появятся малыши, и заботливые матери без колебаний будут вступать в схватки с сородичами, буде кто вознамерится обидеть олененка или отогнать его от вкусного мха. Для того и носят на лбу рога, почти такие же большие, как у самцов.

Охотничий лагерь поставили на лесной поляне: хорошее ровное место, снег почти вытаял. Застучали топоры, запылали костры. Фыркали кони, пахло жареным мясом. Торвейг старалась не терять из виду Вигмарра, всячески выказывая свое расположение. Принесла кувшин со свежим пивом. Памятуя о совете Мерет, дала сшибить себя с ног в потешной схватке. Торвейг стоило большого труда удержать досаду, особенно когда она увидела усмешку Торгрима. Жаль все же, что год назад она ему не выбила зуб или два.

В двух сотнях шагов от поляны нашлась охотничья заимка: под ветвями огромной ели стоял маленький домик с земляной крышей, на которой успели вырасти молодые деревца. Девушки с любопытством осмотрели грубо сколоченную лавку, каменный очаг, покрытый мхом, крохотное окошко, рассохшуюся дверь. Торвейг предложила было заночевать в домике, вот и огонь можно развести, но финка ее отговорила: уж лучше со всеми вместе.

Рансу накопала каких-то неведомых корешков, промыла в ручье и теперь чистила их своим костяным ножом. Торвейг уже устала удивляться: маленькая финка знала, казалось, каждую былинку в лесу – от чего помогает да какое из нее снадобье изготовить. Вот сейчас Рансу нарежет коренья, сложит в чистенький мешочек и привесит к поясу, а дома заботливо уберет в свой лубяной короб.

Торвейг не сиделось на месте, ее будоражила весна. Берсерка еще раз осмотрела охотничий домик, обегала весь лагерь, постояла за плечом отца, склонившегося над тафлом. Его «кулак» уверенно шагал в угол по деревянной доске, а фишки Гудреда пытались окружить короля соперника, но безнадежно отставали. Кубик из янтаря раз за разом дарил Рагнару удачу. Пару раз Торвейг пыталась научиться играть, но ей не понравилось, мудрено как-то. А шахматы еще сложнее – выдумают же восточные люди такую игру, что не каждый освоит! Сигват-ярл хорошо играл в шахматы, Рагнар не хуже. Бывало, с Кетилем засиживались над доской чуть ли не до утра. А Торвейг проигрывала даже финке. Ну их к псу, шахматы эти.

Вечером жестокая головная боль уложила Торвейг в постель. Лежа нагишом под меховым одеялом, девушка маялась до полуночи, верная Рансу сидела рядом, ждала превращения. Зря, что ли, расположились чуть ли не в лесной чаще, подальше от всех?

Торвейг вздыхала, охала и ругалась. Как разобраться в неведомом: иногда оборачиваться легче легкого, облекаешься в медвежью шкуру, точно в мягкий шелк, свободно и радостно. А временами, вот как сейчас, голову сжимает железным обручем, а сердце бухает, словно после долгого подъема на высокую гору. Оттар часто говорит о том, что справедливые боги взимают с людей плату: женщина в муках рождает дитя, а человек, наделенный особым даром, часто бывает калекой. В Винтерхейм раз забрел путник, глухой от рождения. Он не слышал и не говорил. Но шедшие вместе с ним люди рассказали, что их товарищ – лозоходец, чей взгляд видит в земле тайное. Что ивовый прут в руке глухого юноши указывает на источники с чистой и вкусной водой, скрытые в земле.

Торвейг ждала. Вот сейчас боль отпустит, отхлынет, как морской прибой. Зрение обострится, мыщцы нальются упругой силой, кровь помчится по жилам крутым кипятком, она ощутит все лесные запахи, услышит новые звуки. Сейчас...

Рансу-финка, сидя на коленях, с беспокойством смотрела на подругу, время от времени прикладывая к ее лбу чистую холстину со снегом. Когда подтаяло, финка поднялась за новым, высунулась наружу, подгребла рукой снега. И увидела, что в лес уходят двое. Мужчину она не разглядела, а второй шла Мерет. Рансу замерла, не зная, что и думать. Зачем дочь Сигвата идет с кем-то в чащу глухой ночью? И с кем? Может, она ведьма, будет творить волшбу? Живое воображение финки тут же нарисовало красавицу Мерет в шаманском уборе, с бубном в тонких руках. Но тут Торвейг чуть ли не кубарем выкатилась из-под полога, сбив Рансу с ног, тоже помчалась в лес, только в другую сторону, на бегу опустилась на четвереньки. Обратилась, остановилась, коротко и грозно рыкнула, перебудив собак. Два или три пса зашлись лаем, но преследовать зверя не решились. Медведица неспешно потрусила прочь.

Рансу взглянула на двух воинов, сидевших у небольшого костра в центре лагеря. Оба вертели головами по сторонам, но тревогу поднимать не спешили, да и за оружие не хватались. Мало ли что могло напугать собак, чай, охота, не война. Ни один зверь, конечно, к костру не сунется, а людям в этакой глуши просто неоткуда взяться. Скоро псы затихли.

Финка подошла к огню, над которым висел котелок с пивом. Мужчины покосились на нее, но ничего не сказали. Хакон чуть подвинулся, освобождая место на бревне.

Полная луна взошла над лесом, облила верхушки деревьев тусклым золотом. Заухал филин, ему ответили совы. Рансу поежилась. Подумала о рыжей медведице, что бежит сейчас по лесу, дышит пряным духом проснувшейся земли, ищет внятные только ей знаки. Потом стала размышлять о Мерет и ее таинственном спутнике. Интересно, Торвейг сможет их почуять? Хотя вряд ли, она убежала в другую сторону. В конце концов, какое ей, Рансу, дело до Сигватовой дочери? У Мерет есть семья, есть Гуннхильд, любящая тетка, есть жених... словом, есть все, что только можно пожелать. У финки и вполовину столько никогда не было, да и не будет. У Рансу есть лишь Торвейг. Виглаф ее брат, которого берсерка любит больше, чем Вигмарра.

Повинуясь смутному чувству тревоги, финка неслышно двинулась к шатру Рагнара, который тот делил с сыновьями. Хакон проводил ее взглядом, но ничего не сказал. За пределами освещенного круга ночная тьма была густой и плотной, хоть кусками ее режь, даром что луна в полнеба.

Положив руку на грудь, Рансу закрыла глаза, задышала глубоко и медленно, стараясь слиться с окружающим миром, стать подтаявшим снегом, черной землей, веткой ясеня, мокрым холодным воздухом. Скоро ток крови в теле замедлился, сердце застучало тише и реже. Теперь гляди не гляди – нет Рансу. В двух шагах пройдет, и не заметишь.

Откинула полог, вошла, склонилась над спящим Рагнаром. Справа от него лежал Виглаф, укрывшись одеялом чуть ли не с головой. Вигмарра не было. От неожиданности финка громко выдохнула. Рагнар вскинулся, приподнялся на локте, потянулся к мечу, девушка пала наземь, затаилась, выжидая. Потом тихонечко поползла обратно.

Выбравшись из шатра, Рансу перевела дух. Сходила к себе, надела теплые рукавицы, поглубже надвинула шапку на уши. Надела под овчинную шубу еще два шерстяных платья, чтобы согреть их для Торвейг. И решила-таки сходить на заимку, дорогу она помнила. Конечно, лучше бы было дождаться подругу, но финку словно что-то толкало в спину, моченьки терпеть не было. Небось Торвейг не заблудится в лесу. Чувствуя себя страшно неповоротливой из-за множества одежек, Рансу скрылась за деревьями.

Путаясь в длинных подолах, она медленно шла знакомой тропкой, надеясь, что ноги не пронесут мимо лесной избушки. Ночь была такая лунная, что финка почти не боялась. Но на всякий случай проверила, не обронила ли ненароком верный костяной ножик.

Раз у нее за спиной хрустнула ветка, Рансу замерла. Торвейг бы сейчас крутанулась назад, замахиваясь ножом или топором... а финка обернулась медленно, с опаской. Никого не было, лес молчал. Если приглядеться, можно было еще увидеть отблески костра в стане Рагнара. Случись что – с этого места крик еще долетит, ее услышат. Двинулась дальше.

Осторожно, прячась за густым кустарником, добрела до заимки. Пахло дымом – в старый очаг щедро подбросили дров. Жгучее любопытство все же не совсем лишило финку осторожности: она не кинулась заглядывать в окошко, не стукнула в дверь, а крадучись обошла домик посолонь, приложила ухо к сырым бревнам, замерла... Сосредоточения не получилось, уж больно колотилось сердце, трепетало, как заячий хвост. А потом сильная рука рванула ее за шею, зажала рот. Совсем как той ночью, когда лиходеи выкрали девушку из Винтерхейма и Торвейг отбила подругу и впервые забрала чужие жизни.

Рансу дернулась, но ее шарахнули головой о деревянную стену, перед глазами все поплыло и закружилось. Кто-то протащил ее по снегу, отворил дверь и с жестокой силой швырнул на земляной пол.

– Вот! Следить вздумала, гадина!

Голос был Вигмарра.

Судорожно втянув в себя воздух, Рансу подняла голову. И увидела разостланные на полу две мохнатые волчьи шкуры, а на них – Мерет, дочь Сигвата-ярла, нареченную Виглафа. Мерет, снявшую с себя все, кроме золотых браслетов, Мерет, с рассыпавшимися светлыми кудрями, с высокой округлой грудью и пленительно гладкими бедрами. Зеленые глаза горели кошачьим злым огнем, губы рдели от поцелуев Вигмарра. Чужих, украденных поцелуев!

И сразу все стало ясно как белый день. Мерет не зря выходила об руку с Вигмарром из старого сарая в Винтерхейме, Рансу не померещилось, это Торвейг спутала братьев. Мерет намеревалась выйти замуж за одного из сыновей Рагнара, но отдала себя другому. Да, отдала! Непохоже было, что Вигмарр ее принудил. Да и можно ли такую принудить?

Финка оцепенела. Зато Мерет не колебалась ни мгновения. Вскочила с ложа, глаза метнули молнии:

– Она нас видела! Вигмарр!

Сейчас голос красавицы не звенел серебряным бубенцом – он был хриплым от страха.

Вигмарр с силой пнул Рансу в живот. Он не успел обуться после любовных утех, был в одних полотняных портах, но удар вышел сокрушительным. Финка кубарем вылетела в дверь, распростерлась на грязном снегу. Следующий пинок перевернул ее на спину. Рансу увидела искаженное лютой злобой, некогда красивое лицо Вигмарра, а потом ее накрыла боль. Несмотря на толстую шубу и доброе сукно, больно было так, что слезы сами брызнули из-под век. Вигмарр наклонился и саданул финку кулаком в лицо. Лопнули губы, треснул нос. Теряя сознание, валясь в темноту, Рансу последним усилием воли, всего своего существа позвала на помощь. Торвейг, подруженька, выручай!

Вигмарр сомкнул ладони на горле ненавистной финки, довершая начатое, но его остановил негромкий окрик. Рансу не одна пришла на заимку. Следом за ней шел Виглаф.

И сейчас вышел из леса, невидящим взглядом вперившись в брата и красавицу-невесту, что не успела прикрыть бесчестную свою наготу. Так и стояла на пороге, со сверкающей в лунном свете кожей, даже не пытаясь одеться. Глаза были темными зелеными омутами.

Рыжая медведица, увлеченно раскапывающая лисью нору под корнями могучего дуба, вдруг прекратила рыть. Отчаянный призыв подруги дотянулся до ее сознания. Зверь щелкнул зубами, задрал голову к небу, будто собираясь завыть по-волчьи, а потом пустился бежать, не разбирая дороги. Медведица неслась рыжим клубком, продираясь через бурелом, оскалив зубы, прижав уши. Могучие лапы крушили валежник, рвали кору с древесных стволов. Торвейг спешила на помощь, только Рансу больше не звала.

В отличие от брата, Виглаф был полностью одет, с мечом на поясе, в добротном стеганом подкольчужнике. Левой рукой он яростно смял меховую шапку, сорвал ее с головы.

– Ты! – выдохнул Виглаф, каменея лицом. – Ты же брат мне!

Вигмарр отшвырнул Рансу в сторону, выпрямился и усмехнулся:

– Мерет моя. Она выбрала меня. И ты ее не заберешь!

Вигмарр быстро вернулся в дом, задвинул засов на двери. Дверь, правда, была ветхая, навались как следует, да упадет.

Виглаф остановился, тяжело дыша, постучал себя кулаком по груди. Ему случалось терпеть раны, получать шишки и синяки, семилетним мальцом он опрокинул себе на живот полный черпак кипятка, ошпарился так, что кожа слезла клочьями до живого мяса, но так больно сыну Рагнара было впервые. Он с удивлением ощутил слезы на щеках, быстро утерся и пошел было к порогу, но Вигмарр сам вышагнул ему навстречу. В кольчуге, с обнаженным клинком в одной руке и двухвершковым ножом с широким лезвием – в другой. И он... улыбался.

И был спокоен, как морская синь погожим летним днем. Это Виглаф задыхался от ревности, обиды и ярости.

– Будем биться, брат! – звучно сказал Вигмарр. – Мерет я не отдам.

Мерет тоже оделась и вышла. Виглаф вглядывался в любимое лицо, тщась увидеть на нем изумление, раскаяние, страх, наконец! Однако дочь Сигвата смотрела безмятежно: будто и не ее уличили в измене.

Обманутый жених с ужасом понял, что предательство Мерет потрясло его куда сильнее, чем предательство брата. С Вигмарром всегда было трудно: он делал что хотел, ни на кого не оглядываясь. Иное дело Мерет. Виглаф вспомнил, как она смущенно улыбалась ему, как алая краска заливала ее щеки, когда юноша говорил о своей любви. Как он с нетерпением ждал свадьбы, чтобы честь по чести взять Мерет к себе на ложе, как боялся лишний раз дотронуться до своей невесты, казавшейся ему такой чистой, такой невинной... Виглаф представил, как брат срывает с нее одежду, прижимает к себе, впивается жадным поцелуем, как его грубые руки тискают грудь Мерет, ласкают ее все жарче, все ненасытней... и она отвечает сладкими стонами.

В детстве они все слышали сагу про сыновей Эгиля-конунга. Они тоже были близнецами, могучими и славными воинами. И сошлись раз в смертельной схватке, правда, не из-за девки-распутницы, а потому что им поднесли злое зелье. Околдованные братья жестоко изранили друг друга и оба бездыханными пали на песок. Морской бог обратил их в два утеса, что вечно смотрят друг на друга с берегов широкого фьорда. Так страшно отомстила Эгилю-конунгу женщина-вельва, над которой он надсмеялся двадцать лет назад.

За что могла мстить Мерет? В Винтерхейме она кроме добра и ласки ничего не видела. Он, Виглаф, любил ее больше жизни.

Ссутулив широкие плечи, Виглаф тоже вытянул из ножен меч. Саги сагами, но в их роду никто еще не обращал оружие против родича, не было таких, боги пока миловали. Он знал, что Вигмарр крепче бьется. Виглаф всегда уступал брату, на шаг, на пядь, на полпяди – но был позади. А впрочем, что ему теперь до этого? Невозможное случится, они будут биться на этой черной лесной поляне и, возможно, останутся лежать на ней рядом с несчастной финкой. Виглаф скосил глаза: Рансу еще дышала, но глаза на залитом кровью лице были закрыты.

Вигмарр напал первым, как это всегда у него водилось. Широко размахнувшись, он направил в грудь брата страшный рубящий удар. Виглаф отшатнулся, сам взмахнул мечом, но медленно, будто в дурном вязком сне. Бывает, горячка от ран туманит голову и смущает дух, тогда и мерещится всякое непотребство. А проснешься, увидишь над собой высокое небо или потолок родного дома, морок и развеется.

С третьего или с пятого раза Вигмарр достал брата ножом в левой руке – стеганый рукав подкольчужника набух кровью. Виглаф не чувствовал боли. Раз за разом отражая удары, он смотрел в глаза брата, такие же, как у него самого, и видел в них лютую ненависть.

«Чего бьемся-то? – успела мелькнуть горькая мысль. – Мерет никогда уже не войдет в наш род». Виглаф постарался вызвать в себе жгучую ярость, которую испытал на краю поляны, увидев, как брат убивает финку, а Мерет стоит без одежды в освещенном дверном проеме.

Ярости не было, только пустота. Словно выгорело все внутри дотла, а потом выстыло, как брошенный дом, в котором никогда не запылает очаг.

Вигмарр наседал, Виглаф пятился, пот заливал глаза обоим. Братья молчали, слышно было только их затрудненное дыхание да звон стали о сталь. Эх, не для того ковались добрые клинки в темной кузнице Винтерхейма, чтобы сыновья Рагнара скрестили их в смертельном ночном хольмганге.

Полная луна, светившая доселе ясно и ярко, как-то незаметно укрылась за тучами. Виглаф получил еще одну рану, в ногу. Крови натекло полный сапог. Наверное, Вигмарр убьет его. А потом что будет делать? Как посмотрит в глаза отцу с матерью? Уворачиваясь от тычка ножом, Виглаф принял удар крестовиной меча, руку сковало болью. Зато второй, левой, он ударил брата в лицо, рассек ему бровь. Потому что на пальце Виглаф носил широкое золотое кольцо, подарок красавицы-невесты. Он хрипло рассмеялся. Жутковато прозвучал этот смех в ночной тишине.

Вигмарру кровь залила пол-лица, он отступил на шаг, тряхнул головой, смахивая тяжелые красные капли, и вновь бросился на брата.

И снова в лагере залаяли собаки, почуяв рядом опасного зверя. Медведица промчалась мимо, но остаться незамеченной ей не удалось. Разбуженные люди хмуро смотрели в сгустившуюся предрассветную тьму, подкидывали дрова в костер, успокаивали лошадей. Рагнар безмерно удивился, не найдя сыновей. Торвейг с Рансу тоже не было.

Рыжая медведица возникла на поляне за спиной у Вигмарра, крутанула башкой, приподнялась на задние лапы.

– Вигмарр, сзади! Обернись!

Брат не услышал, а может, не поверил. Прыгнул, сбивая Виглафа с ног жестоким ударом под колено. И рубанул его мечом поперек груди.

Торвейг взревела и тоже рванулась вперед, понимая, что не успеет. Поднявшийся было на ноги Вигмарр прямо-таки рухнул на землю, опрокинутый мохнатой лапой с длинными загнутыми когтями. Он выронил нож, но жало меча смотрело прямо в грудь зверю.

– Что же ты?! А, Торвейг?! – орал Вигмарр. – Я убью твою финку, смотри!

Он в три шага пересек полянку, не спуская глаз с медведицы. Остановился над лежащей Рансу, замахнулся мечом – отсечь голову. Торвейг сорвалась с места, как только клинок начал чертить смертоносную дугу, железные челюсти сомкнулись на руке Вигмарра, хрустнула кость, пальцы сами собой разжались, выпустили рукоять. Оборотень легко, будто играючи, отшвырнул человека на три сажени. Вигмарр поднялся, сильно хромая, бросился в чащу. Правая нога поехала по размокшей земле, молодой воин не удержал равновесия и свалился в глубокий овраг, ломая сухие ветки.

Он скатился по склону и упал на спину в подтаявший снег. Неведомый охотник, оставивший в лесу заимку, носил из этого оврага камни для своего очага. Самый большой, замшелый черный валун, наполовину врытый в мягкую лесную землю, унести не смог. Вигмарр ударился светловолосым затылком, хотел крикнуть, но не смог набрать воздуха в грудь. Распахнутые глаза уставились в светлеющее небо, сведенные яростью и болью черты разгладились. Темная кровь вымочила русые кудри. Вигмарр умер.

Рыжая медведица, обнюхав Рансу, зарычала, щеря клыки. Косолапо подбежала к Виглафу, тупо уставилась на широкую рану, из которой толчками шла кровь, снова повернула к финке. И вот уже Торвейг с перекошенным, страшным, залитым слезами лицом поднимается с колен, держа в одной руке меч Вигмарра. Отмахнула кусок тканины и бросилась перевязывать брата.

Тогда Мерет закричала и заплакала, заламывая руки и разрывая одежду на груди. Из лагеря уже бежали люди.

Глава 6

Жуткое зрелище представилось глазам Рагнара, который шел первым. Собаки взяли след, и вел он к заимке, только вот натасканные на добычу псы не слишком поспешали, жались друг к другу, поджимали хвосты, жалобно поскуливали. Воины Рагнара, облекшись в кольчуги, готовились к встрече с неведомым и грозным врагом. А увидели на маленькой полянке изрубленного Виглафа, скорчившуюся финку, плачущую навзрыд Мерет. И косматую Торвейг с безумными глазами, голую, с обагренным мечом, всю перемазанную чужой кровью.

Бледный рассвет наползал на лес, солнечные лучи коснулись испятнанного снега. Рагнар бросился к сыну, неумело перевязанному, лежащему в луже собственной крови, с усилием поднял его на руки, прижал к груди. В лице Виглафа не было ни кровинки. А сам Рагнар будто враз постарел на двадцать лет. Он молчал, только дрогнули твердые губы. То молчание было страшнее самого громкого крика.

Воины молча взяли Торвейг в полукольцо, она затравленно оглянулась, ни дать ни взять попавший в ловушку зверь.

И тут Мерет бросилась на колени перед Рагнаром, закричала, забилась, обхватив его ноги.

– О, Виглаф, мой любимый, мой единственный... не умирай! Это все она! Ведьма! Ведьма! Убийца!

Безутешная невеста дрожащей рукой указывала на ощетинившуюся Торвейг. Берсерка швырнула меч под ноги рыжебородому Олафу, вскинула голову, сверкнула глазами.

– Отец! Это не я! Выслушай меня!

Лицо Рагнара было каменным, только на виске билась и пульсировала жилка.

– Убийца! – кричала Мерет, вцепившись в свои роскошные косы. Ей помогли подняться. Охрипший от слез голос стал громче.

– Она оборотень! Медведица! Она убила братьев!

Торвейг прыгнула. С места, как мечтала перепрыгивать в бою стену чужих щитов, падая на головы врагам сверху, будто сокол на добычу. Разметав заслонивших ей дорогу хирдманнов, берсерка с утробным рыком пробиралась к Мерет, чая разорвать ей горло. И попала в медвежьи объятья Торгрима, бросившегося наперерез. Они покатились по земле яростным клубком, могучий кузнец подмял под себя Торвейг, вжимая берсерку в землю, навалился сверху, беспощадно, до хруста, вывернул ей руку. Подбежавший Олаф с хеканьем опустил Торвейг на голову обух топора. Берсерка затихла.

Вздохнув, Торгрим снял теплую куртку, завернул Торвейг, поднял ее на руки. Рыжие волосы свисали чуть не до земли, из носа текла тоненькая струйка крови. Торгрим поудобнее перехватил обмякшее тело, устроил голову берсерки у себя на плече, понес. От волос Торвейг пахло тающим снегом, лесным мхом и кровью. Судорожно рыдающая Мерет, заикаясь и всхлипывая, показала на овраг. При виде тела Вигмарра с размозженным затылком Рагнар, казалось, впал в оцепенение. Но твердой была его поступь и сухими глаза.

Хакон присел на корточки рядом с Рансу, про которую все забыли. Финка дышала полуоткрытым ртом, разбитое лицо все было в запекшейся крови, но руки-ноги целы. Воин вскинул ее на плечо – не бросать же на этой проклятой поляне, даже если она и ведьма, как говорил Вигмарр. Эту охоту в Винтерхейме запомнят навсегда.

Поспешно собрали лагерь. Виглафу перевязали жестокие раны, тело его брата зашили в холстину. Торвейг не приходила в себя, на всякий случай ее крепко связали. Мерет, с опухшим от бесконечных слез лицом, севшим голосом поведала страшную историю. Они с Виглафом, дескать, пошли на заимку – в том, что жених с невестой милуются, греха нет. Но на поляну вдруг пришли Вигмарр и Торвейг со своей финкой. Мерет не слышала их разговора, только Торвейг вдруг обратилась громадной медведицей и набросилась на брата! Зашвырнула его в овраг – посмотрите, вот и следы зубов на руке! Вигмарр упал и не поднялся больше. Виглаф кинулся на помощь, но взбесившаяся девка, снова став человеком, схватила меч убитого брата и накинулась на второго! Виглаф принял бой...

Мерет снова заплакала беззвучно. Ее слушали. Рагнар с серым лицом, Гудред, время от времени опасливо оглядывавшийся на лежащую навзничь берсерку, суровые воины, что прошли со своим хёвдингом сотню жестоких схваток. Каждый готов был отдать за Рагнара жизнь, но ни один не мог сейчас облегчить его горе. Когда сестра убивает братьев – захочешь вообразить беду страшнее, да не вдруг и получится. Кое-кто вспомнил гибель Атли Камнелома: того тоже задрал взявшийся будто ниоткуда медведь. И это Вигмарр первым сказал, что Торвейг – оборотень, но ему никто не поверил, решили, что с пьяных глаз несет околесицу. Тяжко было Гудмунду, отцу Атли, – но Рагнару сейчас стократ горше. Вот и кончилась его удача.

Хакон так и не выдумал, куда положить финку, и занялся делом – смыл с лица девушки кровь, вправил нос. Рансу застонала от боли, свела тонкие брови.

– А она? – спросил Хакон, кивком головы указывая на раненую. – С ней что?

Мерет, казалось, не сразу поняла, о чем он ведет речь.

– Не знаю, – прошелестела она. – Когда Торвейг зарубила Виглафа, у меня в глазах потемнело. Верно, финка хотела вмешаться. Это... медведица... она...

Разумные слова кончились. Мерет попыталась вытереть слезы, но схватилась за грудь и осела наземь. Силы покинули ее.

Зато очнулась Рансу. Открыла левый глаз – правый, заплывший, превратился в узенькую щелочку. Шевельнула разбитыми губами, по щекам потекли слезы. Встала, шатаясь, держась за живот, поковыляла прочь. Никто не препятствовал, но следить следили. Рансу встала на колени рядом с бесчувственной Торвейг, протянула было дрожащую руку убрать с лица подруги волосы, но тут ее вырвало кровавой желчью. Финка свалилась на грязный снег.

– В цепи обеих, – тихо сказал Рагнар. Это были его первые слова за все это страшное утро. И поднялся, властно взмахнул рукой. – Идем домой.

Для Виглафа соорудили носилки: между крепких жердей распялили кожаный полог, подобрали двух самых спокойных лошадей. На одной из них ехала Мерет, точила слезы, глядя на бледное лицо жениха. Впрочем, рана Виглафа не была такой опасной, как показалось вначале, хотя крови он потерял немало. У Рагнара самую чуточку отлегло от сердца. Ему еще предстояло сказать любимой жене, что отныне у них один сын... и дочь-братоубийца. Есть ли на свете слова, могущие описать горе матери, которой везут тело сына?

Связанную Торвейг перекинули через лошадиный круп. Хакон помог Рансу натянуть на нее рубаху и порты. Кривясь от боли, маленькая финка вычесала подруге грязь из волос, заплела косу, чисто умыла лицо. После этого ей тоже связали руки и усадили на лошадь. Рансу все пыталась что-то сказать, но распухшие губы и прикушенный язык лишили ее внятной речи, время от времени финка выплевывала кровавые сгустки. Оглушенная Торвейг выглядела невредимой, но в себя не приходила. На ее темени сидела большущая шишка.

Рагнар ехал на своем широкогрудом Хуги, горбясь в седле, будто старик, что видел семь десятков зим. Каким слепцом он был, радуясь неожиданному превращению Торвейг из обычной девчонки в могучего воина! Ему бы, дураку, понять, что это не дар богов, а порча и злая волшба. И следить за дочерью, каждый шаг ее стеречь... Сам кругом ты виноват, ярл! Воспитал братоубийцу! Всему роду позор и поношение, вовек теперь не отмыться от такого.

Он сам будет судить свою дочь. Чтобы видели люди, что есть в Винтерхейме и правда, и справедливость. Он сам спросит у Торвейг, какая сила заставила ее поднять оружие против братьев. Да, они не ладили с Вигмарром, да, он отказался брать ее в хирд. Но разве за это убивают? А Виглаф чем провинился? Стоило несчастному отцу закрыть глаза, раз за разом вставала страшная картина, увиденная на заимке: Торвейг с окровавленным мечом в руке склонилась над Виглафом, а вокруг – медвежьи следы. Рагнар теперь до смерти этого не забудет. И не простит.

Правая рука Вигмарра была прокушена медвежьими зубами. В Рогаланде медведь растерзал Атли. Когда Рагнар вернулся из похода, Торгрим-кузнец поведал ему о гибели Фроуда и чужаков, что пытались выкрасть Рансу. Упрямая финка тогда отмолчалась: знать, мол, ничего не знаю, что за люди да откуда. В беспамятстве была, сомлела от страха, никакого медведя не видела. Теперь-то ясно, что покрывала подругу. Торвейг была на заимке. Была в Рогаланде на тинге. Была в Винтерхейме. Торвейг безумна.

Рагнар скрипнул зубами. Его дочь – чудовище. Их с Гуннхильд единственная дочь. Что делать, боги?! Всеотец Один, не пожалевший глаза, чтобы обрести мудрость, направь и вразуми! Воин стиснул в кулаке серебряный молот на шее. Огненный Тор, твой гнев разит без пощады злобные порождения тьмы! Так обрушь его на голову той, что обагрила руки кровью братьев!

Госпожа Гуннхильд вместе с верной Силье стояли у тесаных ворот Винтерхейма, будто предчувствуя страшное. За их спинами толклись все остальные. Взволнованный Сигват-ярл искал взглядом дочь. Он не поехал на злополучную охоту, порешив дожидаться в Винтерхейме. Право слово, с таким брюхом ему и в седле-то сидеть тяжело, где уж там по лесам рыскать. Счастливец Сигват.

Увидев батюшку, Мерет снова зарыдала. А Гуннхильд... Гуннхильд сделала три шага, заглянула в каменное лицо мужа. Потом коснулась потускневших кудрей Виглафа, погладила его по щеке. Она была женой викинга, Гуннхильд, дочерью и матерью северных воинов. Она не стала биться и рыдать. Только увидев тело своего второго сына, тяжело шатнулась, оперлась на руку Сигвата и плечо Силье.

– А Торвейг? – выговорила Гуннхильд будто через силу. Темные глаза жены стали будто еще темнее.

– Это Торвейг сделала! – выкрикнула сквозь слезы Мерет. – Братоубийца!

Люди зашумели. Заплакала женщина, потом еще одна. Беда пришла в Винтерхейм.

– Это правда? – тихо спросила Гуннхильд мужа.

Рагнар потрясенно кивнул.

– Тогда... лучше бы мне было родами помереть, – прошептала его жена.

– Нет, – еле ворочая языком, прохрипела Рансу-финка. – Не так, ярл!

И закашлялась, скорчилась в седле.

Рагнар нашел взглядом Торгрима-кузнеца. И повторил свой приказ.

– Заковать обеих.

Кузнец кивнул. Цепи у него были.

Заплаканная Мерет пала на грудь отцу. Сигват гладил ее по голове унизанной перстнями белой рукой, говорил что-то успокаивающее. Силье уложила Гуннхильд в постель – ноги отказывались держать хозяйку, молча заварила сушеную мяту и чабрец. Когда женщина закрыла глаза, Силье неслышно выскользнула из дома, но оставила дверь открытой, чтобы приглядывать за госпожой. Вытрясла из Олафа подробности случившегося кошмара, в ужасе обхватила голову руками. Гуннхильд непраздна сейчас, она так хотела подарить мужу сына. Увидит ли свет это несчастное дитя?

Эрна грела воду и тоже ревела, размазывая слезы по щекам. Ей было до ужаса жалко Виглафа, некогда такого красивого и полного жизни. Да и Вигмарра тоже, хоть она и мало радости от него видела. И Мерет, которой она так завидовала. Забрасывая в колодец ведро, Эрна нет-нет да и поглядывала в сторону кузницы. Рядом с ней был врыт в твердую землю крепкий столб с железным кольцом, к нему привязывали лошадей, которых требовалось подковать. Сейчас к столбу привалилась Торвейг, а Торгрим заклепывал на ее ноге железное кольцо, цепь от которого тянулась к столбу. Руки он ей уже сковал за спиной. Финка смирно сидела рядом.

Хирдманны Рагнара затопили баню. Но никто не веселился, не ухал молодецки, валясь в снег или выливая на себя ведро ледяной воды. Банный жар не мог разогнать тяжких мыслей. Рыжий Олаф время от времени со вздохом проводил рукой по бороде и крутил головой, будто отказываясь верить в произошедшее.

Рагнар сидел на полу у ложа Гуннхильд в темноте, держа ее за руку. Рядом сидел Оттар, ему уже все рассказали. Эта беда – из разряда непоправимых. Словами такому горю не поможешь, да и вообще ничем не поможешь.

Женщины тихо собирали на стол, готовили невеселую трапезу. Тело Вигмарра, обложенное льдом, лежало в холодном погребе.

Натаскав воды, Эрна пошла в кузницу. Таращась на изуродованное лицо Рансу, прикованную за ногу к тому же кольцу, что и Торвейг, она не заметила, как берсерка пришла в себя. Повела плечами, цепь звякнула.

– Эй!

Эрна взвизгнула и шарахнулась прочь. Мрачный Торгрим вышел из кузницы.

– Воды дай, – хрипло сказала Торвейг, облизав потрескавшиеся губы. Под глазами у нее залегли тени, щеки провалились.

– Нет! – Эрна отвернулась.

Кузнец вынес глиняную кружку, дал прикованной девушке напиться. Наполнил кружку еще раз и дал финке.

– Я никого не убивала, – сказала Торвейг. – Эта змея Мерет лжет!

Торгрим смотрел на нее сверху вниз. В синих глазах Торвейг не было страха, не было раскаяния, но была боль. И жгучая ярость.

– Я невиновна.

– Ты медведица, – совсем тихо сказал Торгрим. – Это ты была тогда в лесу. Это ты убила Фроуда. И Атли?

Торвейг замотала головой так, что зазвенела цепь.

– Фроуда. И тех, других. Но я не трогала Атли! И братьев не убивала, клянусь.

Торгрим покачал головой.

– Не веришь мне? Дурак! Рансу была там с самого начала! Она все видела. Рансу позвала меня. Позвала на помощь! Это Вигмарр хотел убить брата. И Рансу. Из-за Мерет.

– Рансу – из-за Мерет? – недоверчиво переспросил парень.

Торвейг бешено сверкнула глазами и сердито сплюнула под ноги кузнецу. Можно ли быть таким тупым?!

– Я хочу поговорить с отцом. Приведи его! Слышишь?

– Болят руки?

– Да провались ты! Нет!

Когда совсем стемнело, Торгрим принес прикованным к столбу девушкам по толстому одеялу. Они вместе улеглись на одно, прижались друг к другу, накрылись другим. У Торвейг наверняка затекли вывернутые назад кисти, хоть она и не признается никогда. «Надо перековать по-другому, – подумал Торгрим, – ослобонить. Берсерка ты или даже оборотень, но прочная железная цепь хоть кого удержит».

На следующий день Рагнар не пришел, не пришел и на третий. Будто напрочь забыл про дочь. Кузнец попросил Эрну принести еды. Та притащила горшок с пустой кашей, какой кормят трэлей, и черствого хлеба. Рансу не могла жевать, и Торгрим раздобыл для нее простокваши, а вот Торвейг съела все и подобрала хлебом остатки каши со стенок. Вместе с Эрной, державшейся на почтительном расстоянии, по очереди сводил пленниц в нужник. Торвейг вела себя смирно, молчала и ни на кого накидываться вроде не собиралась. Только раз подняла голову, взглянула на Эрну:

– Что с Виглафом?

Служанке не хотелось разговаривать с братоубийцей, да и страшно было, чего уж тут скрывать. Пересилило желание явить себя перед Торгримом разумной и храброй. Поджав губы, Эрна ответила:

– В беспамятстве он. Силье говорит, жар не сходит.

Это было правдой. Рана Виглафа воспалилась, он метался в горячке, бледнел и словно бы таял. Будто тяжкий жар потихоньку сводил его в мир мертвых, забирая силы.

– Рану очистили? – подала голос финка.

– Думаешь, ты здесь одна в ранах понимаешь? – насмешливо подбоченилась Эрна. – На себя бы сейчас посмотрела, страшнее старухи Хель!

– Сейчас не о том речь.

Вечером, совсем в сумерках, явилась Силье. Торвейг вяло повернула голову, но ничего не сказала. Ее душу точила обида на отца с матерью: родную дочь даже слушать не захотели, а Мерет, Мерет поверили?! Ужас содеянного Вигмарром не сразу дошел до сознания берсерки. Девушка содрогнулась: знать, наступают последние времена и недалека гибель мира, знать, качается великий ясень Иггдрасиль, если родич на родича идет... Один брат Торвейг хотел убить другого, но сам погиб, а обвиняют ее! Да опоздай Торвейг на дюжину шагов, не бывать в живых ни Виглафу, ни Рансу!

Силье присела на корточки рядом с финкой, внимательно осмотрела ее лицо, утерла красные глаза концом платка.

– Виглаф умирает. Я не знаю, переживет ли ночь.

Торвейг поняла, почему к ней никто не пришел.

– Можно мне взглянуть на рану? – спросила финка.

Молчаливый Торгрим расклепал цепь, Рансу, прихрамывая, двинулась вслед за Силье, которая цепко держала ее за плечо.

– Эй, кузнец! – позвала вдруг Торвейг.

– Чего тебе?

– Это ты меня ринул там, на поляне?

– Да, я.

– Силен. Только до Мерет я все равно доберусь. Вот тебе мое слово, Торгрим. Я убью ее. Раздавлю, как гадюку. Вот этими вот руками. – Торвейг зазвенела цепью.

– Ага, доберешься, – хмыкнул Торгрим. – А я стану ярлом и буду водить по морю боевые корабли. В нужник пойдешь, медведица?

Торвейг открыла рот сказать что-нибудь язвительное, но в голову ничего не пришло.

Осмотрев Виглафа, Рансу поняла – дело плохо. Как повелось, его напоили крепким отваром из трав и лука. От раны на груди исходил тяжелый дух лука и запекшейся крови, он был слышен даже сквозь повязки. Кожа Виглафа была горячей на ощупь. Рансу подумалось, что такая же горячая кожа была у Торвейг, когда та перекидывалась из медведя в человека. Только вот в теле берсерки бродила упругая и звонкая сила, наполняя веселым огнем ее жилы, а Виглаф страдал от лихорадочного смертного жара.

Госпожа Гуннхильд и Рагнар сидели у ложа сына. Силье стояла у двери. Это она предложила привести Рансу, а измученная горем Гуннхильд не стала прекословить.

– Я должна вскрыть рану, чтобы выгнать гной, – сказала финка, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Потом я зашью ее. Найдется шелковая нитка?

Силье кивнула.

– Только мне понадобятся травы из моего короба. И мазь на свином жире, которую я варила осенью.

Силье отправилась за коробом.

– Если Виглаф выживет, – сказал Рагнар, – то я сохраню тебе жизнь.

– Торвейг ни в чем не виновата, – твердо проговорила Рансу. – Она спасала меня и брата. Братьев.

– Братьев?! – хрипло крикнул Рагнар. – Вигмарр мертв!

– Торвейг спасала Виглафа от Вигмарра. А Вигмарра – от самого себя.

– Ладно, девка. – Рагнар поднялся. – На суде свое слово скажешь. Вас обеих выслушают.

– Твоя дочь сидит на цепи, ярл. Ладно ли? – не унималась Рансу.

– Моя дочь оборачивается диким зверем! Это как?! Уж не ты ли ее околдовала?

Вернулась Силье с лубяным коробом, осторожно поставила его у ног финки. Рагнар вышел, женщины остались втроем.

– Не тревожься, госпожа. – Рансу хотела улыбнуться, но только скривила губы. – Виглаф будет жить еще долго. Он научит сражаться младшего брата, которого ты носишь во чреве.

Гуннхильд хотела спросить, откуда финке про то ведомо, но вместо этого спросила совсем другое:

– Будет мальчик, правда? Я ношу сына?

– Будет сын. Синеглазый, но с черными волосами, как у тебя.

Гуннхильд склонилась над Виглафом, помогая срезать пропитанную кровью повязку. Рансу вынула свой неразлучный костяной ножик, потерла его какой-то резко пахнущей травкой. Достала чистых и мягких тряпок, глиняный горшочек с мазью, кувшинчик с темным отваром, опустила в него нитку. Поддернула повыше рукава, закрыла глаза, глубоко вдохнула. И на выдохе двумя быстрыми и резкими движениями вскрыла рану на безобразно вспухшей груди Виглафа. Кровь и гной брызнули в лицо женщинам, Виглаф застонал, скрежетнул зубами. Рансу спокойно утерлась, а Гуннхильд никак не могла вдеть нить в игольное ушко, пальцы не слушались.

Когда финка свела края раны и принялась ловко накладывать короткие косые стежки, Гуннхильд помимо воли отметила, какие легкие у нее руки. Но вот наконец последний узел был завязан, Рансу выпрямилась, смахнула пот со лба, закрыла свой короб. Гуннхильд коснулась губами лба сына, и ей показалось, что жар начал спадать. А может, несчастной матери просто так хотелось верить в чудо?

– Как Торвейг? – спросила Силье. Для Гуннхильд спросила.

– Она невиновна, – повторила финка. – Она никого не убивала.

– Но ведь все видели ее с мечом Вигмарра в руках!

– Когда Вигмарр... – Рансу сглотнула, поморщилась, – ударил меня, я позвала Торвейг на помощь. А больше я ничего не видела.

Силье-рыбачка недоверчиво покрутила головой, Гуннхильд отвернулась.

Обратно Рансу шла одна, да не с пустыми руками: маленькая финка несла деревянное блюдо с жареным мясом и крынку молока. За пазухой лежали пирожки с репой и луком.

Торгрим не стал ее приковывать и даже предложил переночевать в кузнице. Финка отказалась, но учтиво поблагодарила. Тогда кузнец сложил им небольшой костерок.

Он еще видел, как Торвейг пережевывает мясо, а потом кормит им финку с ладони, точно малого ребенка. Впервые в жизни Торгрим почувствовал себя одиноким, да он и был сиротой без роду без племени. Тогда и решил молодой кузнец пойти в вик вместе с другими воинами, стать одним из многих на драккаре, обрести братьев, за которых не жаль будет отдать жизнь. Отец, случалось, хмурился на такие разговоры, но только и он ногу потерял не на охоте, не на зимней рыбалке, а в жарком морском бою! Что Торгрим видел в этой жизни – закопченную кузню да стены Винтерхейма? Кузнец любил свое ремесло, но, как и все юноши, мечтал о воинской славе. И о дальних морях, за которыми лежат чудесные земли.

Торвейг знала, что ее ждет суд богов. Вряд ли ей дадут поединок, в бою один на один с ней здесь с ней сравняются немногие.

– Торгрим! – негромко позвала она. Села, поудобнее пристраивая скованные руки. Рансу-финка, закутавшись в одеяло, закрыла глаза.

Кузнец подошел, уселся рядом:

– Чего тебе?

– Торгрим... – Торвейг облизнула пересохшие губы. – Я, может, погибну завтра, а меня даже не целовал никто... так ничего и не узнаю.

Неожиданно.

Кузнец наклонился к Торвейг, обхватил ее за плечи, коснулся губами горячих искусанных губ. Девушка закрыла глаза, подалась к нему всем телом... Торгрим отстранился.

– Ничего не чувствую, – разочарованно протянула Торвейг. – Это всегда так?

– Глупая ты, – усмехнулся парень. – Хоть и медведица.

– Сам дурак. Хоть и сильный.

Помолчали.

– Ты видел когда-нибудь божий суд? – спросила берсерка.

– Сам не видел. – Кузнец уселся на землю, скрестив ноги. – Отец рассказывал. Говорил, доставали из кипятка горячие камни и несли.

– Далеко?

– Несколько шагов вроде. А потом смотрят, что у кого с руками. Боги же не ошибаются? В их власти оправдать невиновного.

– Я бы предпочла поединок, – вздохнула Торвейг. – Если боги не ошибаются, победит тот, кто прав.

– Думаешь, найдется много охотников драться с берсеркой? И с... оборотнем? – Торгрим понизил голос.

– Ты бы дрался? Бился бы со мной на железе, а?

Шевельнулась Рансу, застонала во сне. Торвейг с тревогой заглянула в лицо подруге, неловко повернулась, толстая цепь звякнула. Кузнец ушел.

Глава 7

Посмотреть на суд пришли, кажется, все. Даже ослепшая к старости повитуха Нанна приковыляла, опираясь на клюку. Трэли побросали работу, что уж говорить о свободных – мужчины и женщины из Винтерхейма и ближних селений стали приходить затемно. Маленькие дети жались к ногам матерей, а те негромко рассказывали им о произошедшем. Не будь Винтерхейм погружен в скорбь, для гостей нашлось бы и пиво, и хлеб.

Приехали дочери Сигвата под охраной его воинов, но Гуннхильд не нашла в себе сил встретиться с племянницами. Она безотлучно сидела у постели Виглафа. Рагнар приходил, смотрел. На его суровом лице ничего не отражалось, но женщина неплохо изучила своего мужа: хозяина Винтерхейма терзала боль. И еще страх. Одного сына Рагнар потерял, второй лежит в тяжких ранах, а дочь...ну про это даже думать лишний раз не хочется. До сих пор Рагнар Рагнарссон почитал себя бесстрашным, а сейчас боялся. Он не мог потерять еще и Виглафа. Они с женой и десятка слов не сказали друг другу в эти черные дни, да и о чем говорить?

На утоптанной площадке поставили широкую лавку, накрыли ее меховой полостью. Известному своей справедливостью судье Гудреду доверили вершить и этот суд. Он никак не мог отделаться от мысли, что на тинге Атли Камнелом обвинил Торвейг в увечье и погиб. Сейчас погиб Вигмарр Рагнарссон, а его брат жестоко изранен. И снова все указывают на Торвейг. Атли убил медведь. На руке Вигмарра след от медвежьих зубов. И это Вигмарр при всех сказал, что его сестра – оборотень. И все же слишком чудовищное обвинение. Пролить кровь собственных братьев... Что толкнуло дочь Рагнара на это страшное преступление?

Гудред мысленно воззвал к Одину, прося у Всеотца мудрости и поддержки. Божьего суда захотел Рагнар, он в своем праве.

Люди прибывали, в просторном дворе скоро стало не хватать места. Госпожа Гуннхильд не пришла, верная Силье осталась с ней. Потрясенный Оттар, тоже постаревший за эти дни, тяжело опустился на лавку рядом с Гудредом, они кивнули друг другу. Сигват-ярл сидел с другой стороны, его лицо было мрачным. Он так хотел выдать дочь за Виглафа, а теперь, наверное, сто раз подумает, нужно ли ему такое родство, хоть и дружит с Рагнаром без малого два десятка лет.

Привели Торвейг со скованными за спиной руками, рядом шла неразлучная финка. На Рансу было страшно смотреть: распухшее, посиневшее лицо, заплывшие глаза... но шагала она твердо. Берсерка приподнялась на цыпочки, стараясь разглядеть отца. Рагнар стоял, как изваяние, скрестив руки на груди. Его воины, все оружные, держались рядом, настороженно смотрели по сторонам.

Торвейг вдруг остро почувствовала, что между ними словно пролегла незримая черта. Ее вина еще не доказана, а она уже стала чужой для всех, даже для отца с матерью. Страх заставил всех поверить навету, а правда, похоже, никому не нужна! Девушка оступилась, народ отозвался сдержанным гулом. Все глаза были устремлены на нее.

Вышла Мерет, сестры поддерживали ее под руки. Дочь Сигвата-ярла предстала перед судьями в скромном полушубке и теплом платке, но даже такой простой наряд не мог скрыть ее сияющей красоты. Щеки Мерет были бледными, а вот зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни. Отец ободряюще улыбнулся безутешной невесте.

Кетиль Книжник мчался в Винтерхейм с радостной вестью: его суровый отец дал-таки согласие на женитьбу сына. Неохотно, правда, скрепя сердце, но все же согласился. Сказал: тебе, мол, жить, сын, решай сам, кого женой назовешь. У Кетиля будто крылья за спиной вырастали, он за два дня пробежал на лыжах чуть ли не сотню верст. Рагнар, верно, благосклонно отнесется к его сватовству, да и Торвейг, судя по всему, к нему расположена... как она тогда предстала перед ним нагая в лесу. Кетиль часто вспоминал эту картину, и всякий раз у него пересыхало в горле. Он увезет юную берсерку на свое побережье, они счастливо заживут под его кровом. Если Торвейг захочет взойти на боевой корабль... что ж, он возьмет жену в поход, не она первая, не она последняя. Женщины из северных земель часто привычны к оружию...

Замечтавшийся Кетиль и сам не заметил, как ноги вынесли его к тесаным воротам Винтерхейма. Сбив с шапки снег, он снял лыжи и вошел во двор, на ходу обтирая загоревшееся лицо рукавом. Как-то встретит его Торвейг?

Кетиля, сына Хродмара, не зря считали рассудительным. Книжник редко говорил не подумав, еще реже поступал. Но увиденное сейчас во дворе лишило его самообладания: расталкивая собравшихся, Кетиль ринулся к судьям. Его перехватил рыжий Олаф, тряхнул так, что голова мотнулась.

– Что происходит?! – гневно вопросил Кетиль. – Пусти!

– Скажу, – прогудел Олаф. – Слушай и смотри, жених...

Судья Гудред медлил. Люди волновались, Торвейг отрешенно смотрела поверх голов собравшихся в затянутое косматыми облаками небо. Кетиль потрясенно выслушал рассказ Олафа и упрямо набычился:

– Я не верю! Торвейг не такая!

– Да и я не очень верю, – сокрушенно мотнул бородой Олаф. – Но я сам видел мертвого Вигмарра и следы от медвежьих зубов на его руке. И Торвейг, голую, всю в крови и с мечом! А потом она зарычала по-медвежьи и бросилась на нас! И Мерет сказала, что Торвейг сама напала на братьев...

– Мерет сказала... – Кетиль озабоченно сдвинул брови. И вспомнил, с каким восторгом Вигмарр описывал красоту братниной невесты.

Наконец судья заговорил. О том, какое горе пришло в Винтерхейм. О том, какое страшное обвинение брошено Торвейг Рагнарсдоттир, да будут милостивы к ней боги.

Дальше говорил Сигват-ярл. Он сказал, что верит дочери, как самому себе, но все же случившееся настолько чудовищно... в общем, пускай судят боги. И люди, собравшиеся в Винтерхейме, пусть станут свидетелями их справедливости.

Рагнар, с потемневшим от горя лицом, взял слово последним. Поначалу его слова были слышны только тем, кто стоял рядом, но после голос безутешного отца окреп, набрал силу.

– Я и злейшему врагу не пожелаю горя, которое пришло в мой дом. – Рагнар смотрел перед собой, но видел не двор Винтерхейма, а своего мертвого сына. И безумную Торвейг с окровавленным мечом. – Два сына было у меня, и дочь была. Теперь остался один Виглаф, он тяжко изранен. Если моя дочь виновна, она понесет наказание по закону. И... тогда у меня не будет и дочери.

– Отец, выслушай меня! – От дикого крика Торвейг люди шарахнулись назад. Берсерка вытянула перед собой скованные руки, напрягла мышцы... Стоявший рядом парнишка потом клялся, что видел, как расходились звенья цепи... но девушка вдруг перестала рваться, вскинула голову.

– Я невиновна! Я не убивала братьев! Не убивала!

Толпа заволновалась. Гудред-судья подошел к юной берсерке.

– Кто может доказать, что ты говоришь правду?

– Рансу! Она была там и все видела!

– Да эта финка подтвердит все что угодно! – крикнула Мерет. – Только бы Торвейг была довольна! А мой жених, Виглаф...

Рансу выдвинулась вперед. Ее макушка была чуть выше плеча берсерки. Распухшее, посиневшее лицо финки было спокойным. Разбитые губы мешали говорить внятно, но судья смог разобрать ее речь.

– Там, на лесной поляне, я увидела Вигмарра с Мерет.

– Это был Виглаф, глупая рабыня! – Снова Мерет. – Всем известно, что я его невеста! – И залилась слезами.

– Это был Вигмарр. – Рансу и бровью не повела. – Он хотел меня убить, ударил в лицо.

– Уж не хочет ли эта немытая финка сказать, – свел брови Сигват-ярл, – что моя дочь изменила жениху с его собственным братом? Да я с тебя шкуру спущу, рабыня!

– У твоей дочери, ярл, белая кожа и чистое лицо. Но душа ее чернее кромешной ночи, – не смолчала Рансу.

– Хватит! – Рагнар вскочил на ноги. – Тебе, ведьма, мало того, что вы устроили?!

– Что же это за суд, – громко сказал Кетиль Книжник, – на котором не всем дают говорить? Тебя, Рагнар Рагнарссон, люди называют справедливым. И тебя, Гудред-судья!

– А ты, Кетиль, вероятно, тоже хочешь высказаться? – Рагнар круто развернулся. – Все знают, что поговорить ты мастер.

– Хочу. – Люди расступились перед Книжником. – Мне есть что сказать. Но я сделаю это после того, как все выслушают Торвейг.

Гудред-судья двадцать лет стоял во главе тинга в Рогаланде. Разбирал обиды, примирял врагов, наказывал виновных. Он уже понял, что этот случай будет непростым: виданое ли дело, что сестра убивает братьев? Да еще Рагнарову дочь обвиняют в черном колдовстве. Что ж, если девице есть что сказать в свою защиту, пусть говорит. Нравится это ярлам или нет, но закон одинаков для всех свободных людей. Глядишь, обойдется и без раскаленного железа.

Торвейг вышла в круг, Рансу потянулась следом, ее никто не остановил. Берсерка прямо взглянула в синие глаза отца – одинаковые у них были глаза – и начала рассказывать:

– Там, в лесу, Рансу позвала меня на помощь. Я примчалась на поляну и увидела, как братья убивают друг друга. Это Вигмарр ранил Виглафа! А потом хотел отсечь голову Рансу, орал, что убьет ее. Я помешала. В том, что брат погиб, нет моей вины!

– Рансу тебя позвала, да? Как так, интересно знать? Может, в рог протрубила? – Сигват-ярл тоже вышел в круг.

Торвейг замялась. Финка погладила ее по плечу, успокаивая.

– Не в рог. Я просто поняла, что творится худое. И пришла на помощь.

– Как это? – потряс головой Сигват. – Кто сказал тебе, где братья, где финка и моя дочь?

– Я... – начала было Торвейг, – у меня...

Сотня пар глаз смотрела на рыжую девчонку со скованными руками. Ярлова дочь, невеста на выданье, берсерка и... убийца? Что ж... Торвейг повела плечами, цепи звякнули.

– Я бываю медведицей. Иногда. В ту ночь я шла по следу.

В толпе ахнули, кто-то засмеялся: это ж надо такую нелепицу выдумать! На что только не пойдешь, чтобы отвести справедливое возмездие!

Гудред-судья покосился на Рагнара. Тот молчал, но удивленным не выглядел. Неужели правда? Да нет, быть того не может! Торвейг сильная и крепкая, говорят, она берсерка. Что ж, такое бывает, находит боевое безумие, звериная ярость, для воина оно, может, и неплохо. Гудред слышал о битвах, в которых сражались берсерки и, случалось, меняли исход сражения. Судья вспомнил про Атли Камнелома и тот огромный валун на ярмарке. Про здоровяка Атли, которого искалечила Торвейг. Про Атли, разорванного медведем. Медведем?

Гудреда прошиб холодный пот. Может, Торвейг спятила? Или впрямь околдована? Поговаривают, Рансу-финка, которую она везде за собой таскает, настоящая ворожея. Мерет в ужасе спрятала лицо на груди отца, плечи вздрагивают. Ладно, она свое слово потом скажет.

– Что дальше? – вопросил Гудред. С чародейством они разберутся после, сейчас нужно понять, как погиб Вигмарр. И чья рука нанесла тяжкие раны его брату. Если Рагнар потеряет сразу двух сыновей, никто больше не заговорит о его удаче...

– Дальше... я помешала Вигмарру. Отшвырнула его, но до этого Вигмарр успел ударить брата мечом. Я снова стала человеком и хотела перевязать рану Виглафа... и тут Мерет принялась кричать, плакать и звать на помощь.

– А Вигмарр?

Торвейг вздохнула:

– Вигмарр ударился головой о камень в овраге. Он сам свалился туда, когда побежал прочь. Клянусь, я говорю правду!

– Ты утверждаешь, что братья бились на боевом железе и один чуть не убил другого?

– Да!

– Этого не может быть! – вскочил на ноги Рагнар. – Мои сыновья никогда бы не обратили оружие друг против друга!

– Значит, ты плохо знаешь своих сыновей, ярл! – Маленькая финка старалась, чтобы ее поняли, потому говорила медленно. – Виглаф очень любил свою нареченную, Мерет Сигватсдоттир. Но Вигмарр тоже ее любил и хотел взять за себя. Потому и пошел на брата!

– Неправда!

– Правда. – Кетиль тоже выступил в круг. – В Рогаланде на тинге Вигмарр выпил лишнего. И всю ночь говорил о том, что девы прекраснее Мерет не сыскать на свете. Он любил ее!

– Тебе-то откуда знать, щенок?! – У Сигвата от гнева покраснело лицо. – Боги щедро одарили мою дочь красотой, это ясно каждому, у кого есть глаза. А может, ты тоже хочешь назвать ее распутницей, как эта грязная финка?!

– Распутница твоя дочь или нет, мне про то неведомо, ярл. Я повторяю лишь то, что слышал своими ушами от Вигмарра. И я верю Торвейг!

– В Рогаланде на тинге, – уже тише сказал Сигват, – во время всеобщего мира погиб Атли, сын Гудмунда. Я там не был, но люди передавали, что Атли задрал медведь. А осенью в лесу у Винтерхейма нашли трех человек, также разорванных этим зверем. Так, Рагнар?

– Так, – неохотно подтвердил ярл. – Два чужака и наш Фроуд.

– Я много лет был тебе другом, Рагнар Рагнарссон. – Сигват тоже умел говорить громко. – Я и сейчас твой друг и родич. Мерет все еще хочет выйти замуж за Виглафа, хоть и плачет целыми днями. Я вручил тебе дочь, не думая, что она может оказаться в опасности. Но твоя собственная дочь – чудовище. Она сама призналась в чародействе!

– Мерет так любит Виглафа, – встряла Силье-рыбачка, – что ни разу не навестила его раненого. Три дня прошло, как-никак. Так занята литьем слез?

Это было правдой. Гуннхильд безотлучно находилась у ложа сына, а когда забывалась тревожным сном, бодрствовала верная Силье. Даже на суд Гуннхильд не пришла, отправила свою наперсницу. Безутешная мать опоясалась мечом и серьезно объяснила Силье, что если, мол, валькирии явятся за ее сыном, она просто так его не отдаст, будет биться. Двадцать лет назад воинственные девы из чертогов Одина явились за ее Рагнаром, который также лежал в тяжелых ранах после поединка на острове. На их пути встала Гуннхильд с копьем в руках. Она не отдала любимого, а теперь не отдаст сына. Никому не отдаст.

– Мерет не Торвейг, способная кому угодно кости переломать. – Сигват тяжело вздохнул. – Да и что ты, безмужница, можешь знать о любви?

– Кое-что знаю. – Силье уперлась руками в бока. – Дети Рагнара – все трое – выросли у меня на глазах, и я люблю их, как родных. Я ни разу не перепутала близнецов, а вот ты, ярл, видел собственную дочь куда реже...

– И ты туда же? – разъярился Сигват. – Это не мою дочь нашли стоящую над телом брата с мечом в руках!

Люди снова заволновались. Рагнар смотрел на Торвейг, и происходящее казалось ему дурным мороком. Вигмарр был прав и Торвейг оборотень? Она сама призналась!

Гудред пребывал в немалом замешательстве. Все шло не так, как он надеялся. Разбирательство упиралось в тупик. Тролль с ней, с Мерет, кого она там любила из сыновей Рагнара, сейчас совсем не важно. И нечего Сигвату так орать.

– Торвейг, дочь Рагнара! – воззвал судья. – Ты утверждаешь, что можешь становиться медведицей, так?

– Верно, – кивнула девушка.

Финка тоже кивнула. А потом внезапно вскинула голову, распахнула глаза:

– Госпожа! – И бросилась проталкиваться сквозь толпу.

– Что там еще? – недовольно повернулся судья.

Рансу продиралась через людей, ее не пускали. Кто-то из воинов Рагнара схватил финку за руку, решив, верно, что она хочет сбежать. Рагнар глянул на дочь и обмер: рыжие волосы Торвейг взметнулись за спиной, будто от порыва невидимого ветра, она рухнула на землю, сотрясаясь в конвульсиях, силясь освободить скованные руки. Мерет закричала и спряталась за спину отца. Ее пронзительный вопль пронесся над встревоженной толпой.

Рансу скрутили, она отчаянно вырывалась, одновременно пытаясь что-то объяснить. Получалось плохо из-за разбитых губ.

– Госпожа Гуннхильд! Виглаф... его убивают!

Десять человек разом сорвались с места и помчались к женскому дому. Рагнар бежал самым первым. Торгрим-кузнец отстал от ярла на полшага.

Влетели в проем, чуть не столкнувшись плечами. И увидели, как бледная Гуннхильд пятится к ложу сына с намотанным на руку кожаным поясом – а против нее стоят два воина с обнаженными клинками! Один ростом не уступал Торгриму, второго едва было видно из-за плеча гиганта.

Рагнар взревел и бросился на чужаков с мечом. Сталь встретилась со сталью. Торгрим выхватил из-за голенища нож и тоже влез в схватку, но она оказалась недолгой. Высокий воин ловкостью обладал неимоверной: поднырнул под меч, схватил Рагнара, сжал, словно в железных тисках, а потом швырнул в кузнеца. Сам же подпрыгнул чуть ли не на две сажени, снес голову кому-то из хирдманнов и бросился к бревенчатой стене быстрее, чем убитый рухнул на землю. Бегал он тоже удивительно быстро. Опередив преследователей на полсотни шагов, чужак вдруг змеей бросился на землю и... исчез из виду.

Когда добежали до стены, загадка разрешилась: неведомый враг загодя устроил подкоп и прикрыл его снятым дерном, сверху присыпал снегом. Даже озаботился оставить снаружи широкие охотничьи лыжи, высокий воин надел их и понесся к лесу. Кое-кто из мужчин помчался за луком, иные тоже схватили лыжи... но словно по чьей-то злой воле с неба повалил густой мокрый снег.

Второму убийце повезло меньше. Когда сбили с ног ее мужа, Гуннхильд схватила с пола обломок своего меча, сомкнула ладони на рукояти, прянула вперед и вогнала сломанное лезвие в глаз врагу. Тот страшно захрипел, разинул рот и стал валиться назад. Все это произошло быстрее, чем жаждущий выпивает чашу с водой.

Рагнар и Гуннхильд встали над ложем Виглафа, их руки встретились, пальцы сплелись. В темных глазах женщины еще бушевало яростное пламя. Она положила ладонь на живот: кажется, сын дал о себе знать. Возможно ли такое? Потом спрятала лицо на груди мужа, ярл заключил ее в объятия. Это потом Гуннхильд расскажет, как задремала, не забывая прислушиваться к прерывистому дыханию сына. На пороге женского дома внезапно возникли две тени: незваные гости вынули мечи из ножен и скользнули внутрь отгороженной клети. Вряд ли они ожидали встретить отпор – ну, кто там может сидеть у постели раненого? Старуха-лекарка? Безутешная мать? Гуннхильд, конечно, давно не поднимала боевого железа, прожила последние восемнадцать лет спокойно и сыто, ярловой женой, госпожой Винтерхейма... но в свое время не ее называли худшей в морской дружине. Мать всегда будет защищать сына – Гуннхильд без колебаний вступила в неравный бой, а когда сломался клинок, готовилась драться безоружной, сдернула пояс с железной пряжкой. Не поспей вовремя Рагнар, не стало бы у него ни жены, ни сына.

Толпа возбужденно гомонила, воины Рагнара оцепили женский дом. Чем бы ни закончился божий суд, об этом дне люди будут говорить долго. Торвейг уже не билась: Рансу сидела рядом и гладила подругу по взмокшим рыжим кудрям.

– Все хорошо, Торвейг. Виглаф жив, и матушка твоя.

Торвейг хмуро растирала запястья, на которых остались следы от оков. Сегодня цепи удержали ее от превращения, так сказала Рансу. Финка же почуяла, что брату грозит опасность. Как? Она и сама не могла объяснить толком. Шаман говорил, мол, духи подсказывают. Духи предков всегда рядом, даже если ты живешь в чужом доме и осталась на белом свете одна. Особенно когда осталась одна. Рансу часто думала об отце с матерью, они виделись ей молодыми, красивыми, полными сил. Отец, конечно, был смелым охотником, а мать – искусной мастерицей и доброй хозяйкой. Старик Пелла говорил, что они пришли с востока, да и остались в племени. А больше ничего не помнил.

Силье-рыбачка помчалась к госпоже. Потом вернулась, быстро и крепко обняла Рансу, накинула ей на плечи теплую куртку. Даже Мерет подошла и срывающимся голосом поблагодарила финку. И тут Торвейг выкинула штуку: бросилась на Мерет, которая имела неосторожность встать в трех шагах от берсерки. Толкнула ее, опрокинула навзничь, ударила ногой раз, второй... Торвейг даже со скованными руками оттаскивали втроем: Рагнар, Кетиль и Торгрим. Он же и удерживал берсерку, а она все пыталась изловчиться и посильнее пнуть кузнеца.

– Не дури, медведица, – негромко сказал Торгрим ей на ухо. – Так невмоготу тебе, хочешь железо из костра доставать?

– Пусти! – вопила Торвейг. – Я все равно ее убью! Дрянь! Это она подослала к Виглафу убийц!

Мерет корчилась и прижимала руки к животу. Потом осторожно встала, держась за отца. Застежка расстегнулась, плащ свалился. Косы Мерет растрепались, но это ее совсем не портило.

Сигват-ярл шагнул к Торвейг, намереваясь... ну, может, сказать ей что-то. Или ударить. Наткнулся на угрюмый взгляд Рагнара, посмотрел на хмурого силача Торгрима. Кетиль Книжник словно невзначай дотронулся до рукояти меча. Сигват плюнул себе под ноги и отступился.

– Я узнаю, – голос Рагнара был тихим, но в нем звучало бешенство, – кто хотел убить моего сына. И он пожалеет, что родился на свет.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – подбоченился Сигват, – что это сделала Мерет? Юная девушка, которая росла в твоей семье? Невеста твоего сына?

– Какого из двух? – снова заорала Торвейг. – Отвечай, Мерет! Виглаф знает правду! Он поправится и расскажет, как все было!

– А ну тихо! – Голос судьи Гудреда прогремел громовым раскатом. – Свободные люди Винтерхейма, слушайте!

Толпа притихла.

– Ты, Рагнар, и ты, Сигват, не хотите выйти на тинг с этой тяжбой?

– Нет! – разом ответили оба ярла.

– Я требую суда богов! – Сигват-ярл смотрел на Рагнара. – Твоя дочь – братоубийца! И оборотень! А эта грязная финка-колдунья оговорила Мерет!

Рагнар нахмурился, но промолчал.

– Значит, пусть судят боги. Завтра утром, когда солнце взойдет. А сегодня мы еще раз выслушаем обе стороны... Говори, Мерет, дочь Сигвата.

Торгрим на всякий случай подвинулся ближе к Торвейг: мало ли чего удумает эта отчаянная девчонка. Кетиль встал с другой стороны. Рансу опустилась на корточки у ног подруги.

– Смотри, – Оттар мотнул бородой в сторону Торвейг, – эти трое будто защищают твою дочь. Рагнар, ты и впрямь веришь, что Торвейг виновна?

– Меня до сей поры глаза не подводили, – буркнул ярл. – Я сам вынес тело Вигмарра из оврага и нашел след от медвежьих зубов у него на руке. Вигмарр говорил, что его сестра способна... – Он сцепил зубы.

– Перекидываться, – пришел на помощь Оттар. – А у русов, говорят, есть конунг, который может становиться ясным соколом. И еще волком.

– Мне нет дела до гардских конунгов, – выговорил Рагнар. – Торвейг моя дочь! И я видел ее с окровавленным мечом в руках! Нагую!

– Мы оба знаем, друг, что эта девочка не такая, как все. Ты сам, помнится, радовался, что она берсерка!

– Дурак был, вот и радовался.

Оттар плотнее запахнулся в плащ.

– Я не верю, что Торвейг виновна, – сказал наконец Рагнар. – Кто-то хотел убить Виглафа, чтобы он не заговорил, когда очнется. А тревогу подняла финка Торвейг. Понимаешь?

Оттар кивнул. Виглаф явно знает что-то, что может помочь сестре. Значит, его смерть выгодна... Мерет Сигватсдоттир? Не любит, не хочет идти за него? А если предположить – на один только миг, – что финка права? Что ярлова дочь Мерет распутная девка, которая изменяла жениху с его же братом, Виглаф выследил их и бросил вызов Вигмарру? Нет, скорее наоборот: Вигмарр напал первым, его необузданный и свирепый нрав знали все. Тогда как в эту историю замешались Торвейг со своей финкой? Случайно? А разодранный медведем Атли? А погибшие в лесу осенью? Вопросов больше, чем ответов. Немудрено, что Гудред решил прибегнуть к суду богов.

– Торвейг не будет вынимать камни из огня, как бы того ни хотелось Сигвату. – Рагнар будто подслушал его мысли. – Я сделаю это сам.

Оттар взглянул на ладони друга: крепкие и широкие, покрытые мозолями и старыми шрамами. Когда яростная буря срывала паруса драккара, Рагнар сам брался грести, его руки были привычны ворочать тяжелое ясеневое весло. И в бою был первым – раньше всех спрыгивал на чужую палубу по перекинутым доскам. Потому и не обзавелся к своим сорока пяти годам брюхом, как тот же Сигват, остался крепким и сильным. Ушла юношеская легкость и гибкость, но взамен появилось отточенное воинское чутье, особая выучка, когда тело действует помимо разума.

– Я тоже готов. – Кетиль Книжник неслышно встал справа. – Торвейг невиновна!

Рагнар даже вздрогнул от неожиданности: похоже, он все-таки стареет. До сей поры никому не удавалось застать ярла врасплох.

– Ты, жених, слышал, что моя дочь – медведица?

– Слышал, – спокойно кивнул Кетиль.

– И не больно-то удивился, а?

Книжник снова кивнул.

– Знал раньше, так? Недаром вы все в лес бегали на лыжах! Или финка сболтнула?

– Такая сболтнет, пожалуй, – улыбнулся Кетиль.

– Тоже верно. – Рагнар тоже улыбнулся, пожалуй, впервые за последние дни. – Так знал или нет?

– Прости, ярл. – Кетиль склонил голову. – Я тебе ничего не скажу.

– Конечно знал. – Рагнар махнул рукой. – Только дочь связала тебя словом, верно? Ладно, не буду тебя пытать боле. Скажи лучше: с Атли как так вышло?

– Это не Торвейг, – уверенно заявил Кетиль.

– Еще скажи, что ты был с ней той ночью!

Рагнару почти хотелось, чтобы это было правдой. Худо, когда ярлова дочь не хранит себя до брака, но потеря девичьей чести не так страшна, как убийство на тинге, во время всеобщего мира. Тем более если Торвейг действительно выйдет за Кетиля. Старый Хродмар, верно, с ума сойдет от такой невестки, Кетиль его единственный сын. Славный парень, не зря Гуннхильд его выделяет. Правда, рядом с Торвейг он смотрится младшим братом, уж больно рослая его дочь.

– Я... не был. Торвейг не такова.

Рагнар согласно кивнул. А Кетиль жарко покраснел, припомнив, как нагая Торвейг улыбалась ему поверх пламени костра в зимнем лесу. Испытывала?

– Вспомни, ярл, что говорил тебе Бьярни-охотник!

– Я помню. – Рагнар поднялся. – По всему видать, что теперь моя очередь говорить. Ты, Кетиль, не вздумай соваться куда не просят. Если и впрямь дойдет до божьего суда.

– Я не боюсь!

– Я не обвинял тебя в трусости. Подумай сам, за каким ты ей с одной рукой будешь надобен?

Юноша просиял.

– Если тебе было нужно мое согласие, то вот оно. Дело за Торвейг. А приданое я дам такое, что даже твой отец проглотит язык. Корабль дам. Который... который для Вигмарра строили.

Кетиль распрямил плечи. Дело за Торвейг, она, конечно же, согласится! Спроси кто, Кетиль и сам толком не смог бы сказать, чем так глянулась ему Рагнарова дочь. Были девы красивее, были знатнее. Только рядом с Торвейг будто веяло в лицо свежим морским ветром. Она была настоящей, живой, обжигающей, словно те языки пламени. Кетиля, сдержанного и спокойного, тянуло к порывистым и непокорным натурам. Он, конечно, не станет запирать Торвейг дома, да и какие засовы такую удержат? Хочет сражаться – пускай сражается. Как бьется его невеста, Книжник видел. Он покажет ей дальние страны, они поплывут в гардский Хольмгард, где все мостовые из деревянных бревен...

Замечтавшийся Кетиль почти не слушал, что там говорит Мерет. Как знать, может, и правда она хотела выйти не за Виглафа, а за его брата. Может, сказала жениху, а тот не стерпел обиды, вот и сошлись близнецы в смертельной схватке. Теперь Мерет боится обвинений в бесчестии, вот и сваливает все на Торвейг, тем более что та открыто объявила себя оборотнем. Шила в мешке не утаишь. По крайней мере, сам Кетиль сдержал слово и хранил ее тайну, как мог.

Мерет меж тем ясно и складно изложила страшную ночную историю: как Торвейг обернулась медведицей и напала на братьев. Вигмарр погиб сразу: оборотень набросился на него и отшвырнул в овраг. Пришедший вместе с Мерет Виглаф схватился за меч, но Торвейг вернула себе человеческий облик и приняла бой. Все знают, что она берсерка. Виглафу было не выстоять!

Почему поссорились Торвейг и Вигмарр? Всем известно, что Вигмарр сказал на тинге: Торвейг, мол, перекидывается в медведицу. Смерть Атли Камнелома на ее совести! Да еще он наотрез отказался брать сестру на свой корабль, это тоже все знают! Торвейг от злости только что не дымилась. Наверное, решила посчитаться с братом, потому и колдунью-финку с собой приволокла! И лежать бы Вигмарру разодранным, как несчастный Атли, только на поляну пришел Виглаф со своей невестой. Торвейг, конечно же, убила бы и Мерет, но, по счастью, подоспел Рагнар и его воины... А как оборотница набросилась на Мерет во дворе Винтерхейма, на глазах трех сотен людей!

Мерет снова заплакала.

– И пусть не забывают люди, – поддержал дочь Сигват-ярл, – что Торвейг случалось убивать и раньше. Не в бою, не защищаясь, а по жажде крови, как это делают звери. Поздней осенью от ее когтей и зубов погибли три человека. В нескольких поприщах от Винтерхейма!

– Я защищалась! – упрямо крикнула Торвейг. – И защищала Рансу!

– Кто-то может подтвердить твои слова, Торвейг? – обратился к берсерке Гудред-судья.

Похоже, придется поверить, что рыжая дочь Рагнара и впрямь оборотень. Колдовство, злые чары? Гудред сжал в кулаке серебряный молот, что висел у него на шее, а пальцем начертал в воздухе руны защиты.

– Рансу может!

– Эта финка сегодня уже достаточно наговорила. Да и говорить ей тяжко.

– Я могу, – прозвучало из круга.

Торгрим-кузнец не уступал ростом самым высоким мужам из хирда. Толпа качнулась, когда он вышел вперед и остановился перед скамьей, на которой сидели ярлы. Сигват с неудовольствием уставился на юношу: этот куда еще лезет? Что он мог там видеть...

– Меня зовут Торгрим, сын Эгиля, – смущенно начал парень. – Я был в лесу в ту ночь, когда погибли люди.

– Что ты там делал? – недоуменно вопросил Гудред. – Скажи, Торгрим, какая нужда погнала тебя ночью в лес?

Кузнец повел широченными плечами.

– Не нужда. Фроуд. Мы одновременно оказались во дворе и наткнулись на спящих сторожевых собак.

– Спящих? – удивился Сигват. – Как это?

– Я сначала подумал, что сдохли. – Торгрим почесал затылок. – Все четыре. Потом мы увидели открытые ворота. И услышали медвежий рев.

– И помчались в лес? Вдвоем? – Рагнар грозно сдвинул брови.

– Фроуд помчался. Я не хотел отстать. Даже оружия не взял.

– И что там было, в лесу?

– Медведица. – Торгрим кивнул на Торвейг. – Она. И двое убитых. Еще Рансу-финка, связанная, под деревом. Я перерезал веревки, а Фроуд... – Торгрим набрал воздуха в грудь, – Фроуд бросился на зверя с мечом.

– И погиб?

– Да, сразу же. Медведица оказалась быстрее. Тогда я тоже кинулся на нее...

– Ты же сказал, что был без оружия. С голыми руками, что ли?

– У меня был нож. И я хотел защитить Рансу. Я достал ее по руке... то есть по лапе. Торвейг, у тебя на правой пониже локтя остался шрам от моего ножа, покажи его!

Торвейг с готовностью сбросила теплую куртку, подкатала рукав потрепанной рубахи. Шрам был: узкая, но длинная белая полоска.

– Это ничего не доказывает, – проворчал Сигват. – Насколько я знаю, Торвейг Рагнарсдоттир привычна к оружию. Такие шрамы для воина обычное дело!

Гудред с неудовольствием покосился на ярла. Шрам, конечно, не доказательство, но рассказ складный. Если отвлечься от того, что девица – оборотень. Что за дела творятся в Винтерхейме?

– А потом, – продолжил Торгрим, – меня ударили по голове, сильно. Я очнулся ближе к утру. Меня усадили под деревом, прикрыли чужим плащом. И вложили в руку золотую монету.

– Золотую монету? – недоверчиво переспросил судья.

– Да, вот она. – Торгрим вытащил золотой кругляшок из поясной сумки. – Думаю, это Рансу меня оглушила, скорее всего, рукоятью меча. А монета, – он усмехнулся, – вроде как виру заплатили. Чтобы зла не держал.

– Он говорит правду, – сказала Торвейг. – Все так и было. Чужаков было трое, они похитили Рансу. Прямо из постели, ночью. И собак загодя кто-то усыпил. Кто-то из Винтерхейма.

– Почему ты молчал столько времени?! – Рагнар был безмерно зол на кузнеца.

– Так ты не спрашивал, ярл. – Торгрим спокойно выдержал полный ярости взгляд.

– Да кому могла спонадобиться эта грязная финка?! – Сигват тоже разозлился. – Скажи лучше, Торвейг, что вы отправились в лес колдовать!

– Нет!

– Эрна, рабыня, видела, как похитили финку. Эрна! – Торгрим стал выглядывать девушку.

Фрита-стряпуха подтолкнула Эрну в спину – иди, мол. Та заробела, но пошла. Хуже уже вряд ли будет. Что ж, она скажет правду. Думала сохранить в тайне все, что видела, а оно вон как повернулось. Эрне хотелось верить, что Торвейг не убивала братьев, но кто тогда? Мерет была там.

– Госпожа Гуннхильд приказала мне следить за Торвейг и Рансу, – краснея от всеобщего внимания, начала Эрна. Думала ли она, что будет говорить перед знатными ярлами и ее выслушают, как равную? Толстая Брюнья совсем изведется от зависти. – Я и следила, как могла.

Эрна покрутила на руке медный браслет, подаренный Виглафом. Второй она отдала старой знахарке Нанье: та обещала вырезать на кости целительные руны, чтобы сын Рагнара поправился.

– Все было так, как говорит Торвейг. Я видела, как трое мужчин вытащили связанную Рансу из сарая и понесли в лес. Я не видела, как Торвейг становится... становится медведицей, но видела, как они вернулись вдвоем с финкой. И у Торвейг была поранена рука, правая.

Эрна замолчала, собираясь с духом. Ей крепко влетит за то, что она сейчас скажет. Торвейг уж точно будет в бешенстве. А может, обойдется? Насколько понимала неглупая девушка, все, что она сейчас говорит, идет вроде как на пользу Торвейг. И Торгриму тоже, Эрна ведь подтверждает его слова.

– Девушки несли сверток, по виду тяжелый. Спрятали его в конюшне, а я наведалась туда после, уже рассвело почти. В свертке были мечи и ножи. И еще кошель с четырьмя золотыми монетами.

– Это все?

– Да, все. Я никому и словечка не сболтнула. Госпожа Гуннхильд сказала, что следить больше не нужно.

Рагнар ухмыльнулся: Гуннхильд неисправима. Вон, доглядчицу приставила к дочке.

Эрна отважилась взглянуть на Торвейг, та вроде не сердилась. Кузнец одобрительно кивнул. У девушки отлегло от сердца.

Потом слово взял Рагнар. Поднялся со скамьи, сделал несколько шагов. Голос ярла обрел былую твердость, это все заметили, плечи распрямились. Убитый горем отец вновь превратился в вождя.

– Несколько часов назад я верил в то, что моя дочь чудовище и братоубийца. А сейчас – не верю.

– Что же изменилось? – спросил судья.

– Многое. Я своими глазами видел Торвейг с окровавленным мечом на поляне, это верно. Все остальные тоже видели. Но сегодня я своими глазами видел человека, который пришел убить моего сына. Он ловок, двигается быстро. И необычайно силен: меня не так просто сбить с ног. Там был еще второй, но его убила Гуннхильд, моя жена. Убийцы подготовились: загодя вырыли подкоп. Так скажи мне, Гудред-судья, зачем кому-то подсылать к Виглафу убийц?

Сигват-ярл беспокойно повернулся к судье. Гудред слушал внимательно, склонив голову к левому плечу.

– Предположим, Торвейг настолько злобная и порченая колдовством, что во что бы то ни стало хочет погубить брата, – продолжал Рагнар. – Да только последние три дня она просидела прикованная к столбу! Скажи, Торгрим, разве моя дочь отлучалась куда-либо?

– Нет, – уверенно ответил Торгрим. – В нужник если только, – подумав, добавил он.

В толпе засмеялись. Рыжий Олаф громко загоготал, потом осекся.

– Рансу-финка лечила Виглафа. – Рагнар возвысил голос. – Моя жена говорит, что без ее помощи он бы умер. Рансу подняла тревогу сейчас. Рансу безмерно предана моей дочери, это все знают.

– Ты хочешь сказать, Рагнар Рагнарссон...

– Я скажу! – громыхнул ярл. – Моя дочь невиновна! Мерет лжет! Не знаю, правда, с какой целью...

– Это клевета! – взвился Сигват. – Ты, Рагнар, воин доблестный, но дальше своего носа не видишь! Или это горе помутило твой рассудок? Я, пожалуй, забуду это оскорбление и не спрошу с тебя виры за обиду...

– Виры? – Рагнар усмехнулся. – А ты спроси, Сигват! Ты же добрый купец!

– Атли Камнелом спросил. – Сигват прищурился. – На тинге, помнишь? И что с ним стало?

Вопреки ожиданиям ярла, Рагнар не смутился, а обрадовался.

– Что ж, поговорим про Атли. Многие из вас знают Бьярни-охотника из Рогаланда. Бьярни уже стар, но никто не сравнится с ним в умении читать звериные следы. И никто не охотился на медведей лучше, чем Бьярни.

Гудред согласно кивнул: это было правдой. Он чуть ли не единственный помнил, что от рождения старый охотник получил имя Хаук. Бьярни, то есть «медвежонком», его прозвали в четырнадцать лет, когда парень выследил и убил матерого шатуна, заломавшего перед тем мужчину и женщину, опрометчиво заночевавших в лесу.

– После гибели Атли Бьярни-охотник говорил со мной. – Рагнар покосился на Сигвата. – Есть свидетели, тот же Кетиль, сын Хродмара, он был там. И еще две дюжины человек. Бьярни сказал, что внимательно рассмотрел следы. Они показались ему подозрительными, но он сам не сразу понял почему...

Рагнар сделал паузу. Толпа затихла. Многие были на том тинге. Ужасную гибель Атли обсуждали до весны.

– Бьярни сказал, – продолжил ярл, – что в тех краях отродясь не было медведей. И еще сказал, что похоже, будто от тела Атли отходил не медведь, а человек на медвежьих лапах.

– И твой сын, Вигмарр, немедленно обвинил сестру! – встрял Сигват. – Было?

– Было, – согласился Рагнар. – Только вот тебя, сосед, я на тинге не видел.

– Люди передали, – отмолвил Сигват.

– Вигмарр был пьян, – вмешался молчавший доселе Кетиль. – Он пил не просыхая почти двое суток!

Гудред тяжело вздохнул. Он трижды был свидетелем на божьем суде: когда стороны не могут договориться, а исход дела не ясен, испрашивают волю богов. Разводят огонь, кладут туда железо, раскаляют докрасна. Обвинитель и обвиняемый берут его в руки и несут. Три, пять, десять шагов. Через несколько дней смотрят на раны: у кого быстрее заживает, тот и прав. Ну, или там камни из кипятка доставать. Говорят, русы тоже так делают.

– Скажи, Торгрим, – Рагнар оборотился к молодому кузнецу, – мог бы ты выковать, скажем, медвежьи когти?

– Мог бы. – Торгрим не замедлил с ответом. – Если нужно, чего не выковать?

– Видишь, Гудред, он мог бы. А теперь представь, что на Атли напал не зверь, а человек. Убил его, а потом разодрал железными когтями, чтобы было похоже на медведя.

Сигват засмеялся.

– Если бы такое слово сказал скальд на пиру, я одарил бы его серебром. Рагнар, кому нужна была смерть Атли?

– Не знаю, – пожал плечами ярл Винтерхейма. – Может, тому, кто хотел убить моего сына? Как по-твоему?

– Итак. – Гудред-судья взмахнул рукой, призывая всех к молчанию. – Мерет и отец ее, Сигват-ярл, обвиняют Торвейг из Винтерхейма в убийстве братьев... то есть брата. Ярл Рагнар Рагнарссон уверен в невиновности дочери – а значит, Мерет лжет. Так?

– Так, – согласился Рагнар.

Сигват молча наклонил голову.

– Мне прискорбно это слышать. – Гудред нервно провел рукой по бороде. – Я предлагаю вам кончить дело миром.

– Нет! – Ярлы проявили завидное единодушие.

– Что ж... – Судья вновь дернул себя за бороду. – Тогда пусть судят боги. Я не знаю, кто из вас прав. Ты, Сигват-ярл, можешь выставить на божий суд кого пожелаешь...

– Я. – Мерет выдвинулась из-за плеча отца. – Я сама. Я... так любила Виглафа... то есть люблю. И по-прежнему остаюсь его невестой. Несмотря на злые наветы.

Люди замолчали. Никто не ожидал, что Мерет, такая нежная и красивая, не станет искать себе защитника. Рагнар хотел было сказать, что будет очистником дочери, но будто споткнулся, глядя в ясные зеленые глаза дочери Сигвата. Помедлил.

– Ты, Торвейг, тоже вправе...

Торвейг всем телом развернулась к судье, открыла было рот сказать, что никакие защитники ей не нужны... но ее опередила маленькая финка.

– Я постою за Торвейг, дочь Рагнара. – Рансу улыбнулась разбитыми губами. – Железо подниму, или что там нужно?

– Нет! – Торвейг рванулась вперед. – Я сама!

– Слово сказано, Торвейг, его все слышали, – вздохнул Гудред-судья. – Рансу и Мерет на рассвете ждет божий суд.

Он был раздосадован: тягаться друг с другом будут не здоровенные мужики, воины, которым стойко положено переносить боль, а девицы. Про такое в Рогаланде и не слыхивали. Одна ярлова дочка и красавица, каких поискать. Глянь, и не боится совсем, смотрит спокойно. Вторая – тощая финка, по слухам, ведьма. Рассчитывает на свое колдовство? Не больно-то оно ей помогало до сей поры, вон как рожу расквасили. И кто из них все-таки прав?

Отцы тоже хороши: на лицах Рагнара и Сигвата застыло одинаково недоуменное выражение. Такой поворот кого хочешь озадачит.

Люди стали устраиваться на ночлег.

С Торвейг сняли оковы и позволили вернуться в дом. Девушки чуть ли не бегом бросились в покои Гуннхильд. Виглаф по-прежнему находился в забытьи, но дышал ровно. И бледность его уже не была восковой, и глаза не западали так страшно. Гуннхильд сидела в головах у сына, уронив руки на колени.

– Матушка...

Гуннхильд подняла голову, но посмотрела на Рансу. Слабо улыбнулась.

– Я до сих пор не поблагодарила тебя. Возьми! – Она порывисто начала снимать с рук дорогие кольца. – Держи!

Рансу приняла с поклоном, связала золото в опрятный узелок и положила в кожаную сумку на поясе. Носить кольца она, конечно, не будет, шаманке такое не пристало. Но от благодарности достойной и знатной женщины отказываться грех.

– Как ты поняла, что эти ублюдки пришли за моим сыном?

Финка пожала плечами. Она несколько раз пыталась объяснить Торвейг, но так и не смогла. Просто сердце сбивается с ритма, когда рядом маячит беда. В такие моменты нужно останавливаться и слушать духов. Они подскажут, кому грозит опасность. Рансу и слушала.

– Торвейг. – Гуннхильд поднялась и заключила дочь в объятия, поцеловала в лоб, мимолетно отметив, что для этого пришлось стать на цыпочки.

– Отец не верит, что я виновна!

– Я тоже не верю. Ты прости, если сможешь.

Торвейг великодушно махнула рукой: ничего.

Отдернули узорчатый полог, и через порог шагнула Мерет. Финка предостерегающе тронула Торвейг за рукав: спокойно, мол. Если она сейчас набросится на свою ненавистницу, суда можно не дожидаться. Берсерка развернулась и вышла, Рансу потянулась за ней.

Они сели у очага на пол. Торвейг недовольно сопела, Рансу была безмятежна. Знала: долго молчать подруга не сможет. Так и вышло.

– Ты зачем это сделала, Рансу, а? Думаешь, я боюсь Мерет?

– Тебе, Торвейг, сражаться и на корабле ходить. С одной рукой как это будет?

– Заживет. – Торвейг упрямо тряхнула волосами. – Мерет, Мерет и то себя не пожалела! Вот как так, Рансу, скажи мне? Как так?!

Маленькая финка помрачнела. Этот вопрос ей самой не давал покоя. Рансу была уверена, что Сигват и Мерет выставят на суд кого-то вроде Торгрима-кузнеца.

Торгрим меж тем обнаружил у своей кузницы Эрну. Девушка явно дожидалась его. Собственное выступление внушило Эрне небывалую смелость, вот она и пришла. И была намерена остаться на ночь.

Торгрим поднес гостье кружку темного пива, разрезал каравай. Девушка не отказалась от угощения, принялась жевать. Говорили о Торвейг. Медведица, подумать только!

Глава 8

Торгрим задумчиво цедил пиво, слушал болтовню Эрны. Голова тяжелела, будто со сна. Кузнец удивленно потер лоб рукой. И с глазами что-то произошло: полумрак кузницы представлялся зыбким маревом, очертания предметов качались и плыли. Парень зажмурился, но стало еще хуже: под веками завертелись огненные круги.

«Да что же это со мной? – недоуменно подумал Торгрим. – Никогда так не было...»

– Торгрим? – встревожилась Эрна, протянувшая было руку к кружке. – Ты меня слышишь?

«Слышу», – хотел сказать кузнец, но с его губ не слетело ни звука. Хотел взмахнуть рукой, но не смог: все члены онемели. Торгрим рывком вскочил на ноги... точнее, ему показалось, что вскочил.

Эрна со страхом смотрела, как могучий кузнец приподнялся, шатаясь, и тяжко упал на бок. Силясь встать, оперся на руки. Девушка бросилась к Торгриму, подставила плечо, но где ей было удержать парня вдвое тяжелее себя. Эрна метнулась к кадке с водой в углу, черпанула ковшом, но он лишь скрежетнул по днищу. Рабыня помчалась за помощью, толкнула тяжелую деревянную дверь, та не поддалась, Эрна замолотила в нее кулаками. Торгрим слабо застонал, заворочался на полу. Дверь не открывалась.

Эрна встала на лавку, ударила кулаком в деревянные ставни маленького окошка. Заперто снаружи! Стало трудно дышать, кузница наполнилась дымом. Девушка подхватила с верстака небольшой увесистый молоток, намереваясь выбить ставни, но закашлялась, вытерла пот со лба. Да они горят!

Кузница вспыхнула быстро, будто кто загодя маслом облил. Запалили с четырех углов, соломенная крыша занялась мгновенно – ночь была ветреной. Люди во дворе, конечно, увидели, подняли крик. Кто-то бросился к колодцу с ведрами, кто-то схватился за багор.

Эрна кинулась к Торгриму. Дернула его за волосы, ударила по щеке.

– Торгрим, вставай! Горим! Помоги-и-ите! – Голос девушки сорвался.

Кузнец открыл глаза, Эрна схватила его за руку.

– Торгрим!

– Уходи, – шевельнул губами кузнец. – Беги, Эрна.

– Нет. – Она заплакала. – Что с тобой?

– Не знаю. – Даже в полумраке было видно, как Торгрим побледнел. – Ног не чувствую. Эрна, дай мне молот. Вон, у наковальни.

Легко сказать – дай! Эрна волоком протащила по полу тяжеленный молот. Торгрим оперся на него, девушка обхватила его за спину. Крыша над очагом прогорела, стало нечем дышать, но кузнец поднялся на ноги. Сделал три неверных шага, заваливаясь на Эрну. Та стиснула зубы: девушке казалось, что у нее вот-вот треснет хребет.

Помощь пришла: кто-то из воинов Рагнара вышиб полено, подпиравшее дверь. Торгрим в обнимку с Эрной скатились по ступенькам, упали в грязный снег, все в поту и копоти. Затрещала крыша, проваливаясь внутрь, огонь взметнулся кверху...

Торгрим жадно глотал холодный воздух, перед глазами все кружилось. Потом кузнец встал на четвереньки, и его шумно вырвало.

Они с Эрной, конечно, не угорели, а вот имущество спасать было поздно: объятая пламенем кузница полыхала все жарче. Примчалась разбуженная Торвейг, собрались воины. Женщины охали и причитали, жалели Торгрима. Молчаливого работящего парня уважали в Винтерхейме.

Сам Торгрим ни удивления, ни испуга не выказал. Он сразу понял, что кузницу не спасти, уж больно быстро и сильно разгорелся огонь. Отец ладил, Эгиль. По правде сказать, большого богатства старый викинг не нажил. Люди болтали, что Эгиль отдал все, что у него было, за красавицу из Гардарики на рабском торгу. Будто бы торговал девчонку какой-то сиятельный владыка из восточных стран, да только досталась она Эгилю. Родила сына, а потом умерла.

Молодой кузнец покрепче стиснул в кулаке два оберега, что болтались на шее: отцовский молот Тора и материнское серебряное колечко. Он часто разглядывал это кольцо, что не лезло ему даже на мизинец: неведомый искусник сплел в косицу серебро и золото, а по внутреннему кругу пустил бежать навстречу друг другу двух волков.

Стало ощутимо легче. Эрна стояла рядом на коленях, тревожно заглядывала в глаза.

– Все хорошо, – сказал кузнец девушке. – Не тревожься.

Кузница догорала.

Больше у Торгрима ничего не осталось. Значит, точно судьба ему подаваться в викинги и мечом добывать золото и славу, как некогда отец. Сейчас вскроется лед, и ветер наполнит тугие паруса драккаров, запутается в снастях. Дружные весла вспенят морскую синь. Торгрим так силен, что сможет один ворочать тяжелым веслом на носу драккара. Он непременно заслужит место на носу, где сидят самые доблестные воины. Пусть он молод и опыта недостает, но бьется Торгрим не хуже прочих, это все признают. Да что говорить, кроме него в Винтерхейме нет человека, способного одолеть берсерку Торвейг! И Вигмарр, ярлов сын, проигрывал Торгриму две схватки из трех. Вигмарр сам позвал его в хирд!

Напуганная Эрна жалась к плечу Торгрима, ей было очень страшно. Кто поджег кузницу? Кому сирота-кузнец мог перейти дорогу?

Рабыня, конечно, предпочла бы обвинить Торвейг, от нее все беды. Точнее, от того, что Рагнарова дочь берсерка и оборотень. Так-то она всегда тихая была, спокойная, воды не замутит. Пока не появилась в Винтерхейме колдунья-финка. С Торгримом опять же дружила...

...хотя Торвейг вроде бы ни при чем. Стоит, хлопает глазами спросонья. Рансу, как всегда, рядом. Маленькая финка смотрела на Торгрима с сочувствием, потом наклонилась, легонько коснулась лба.

– Худо тебе?

Торгрим вытер рукавом закопченое лицо. Он сидел на земле в одной рубашке и не ощущал холода.

– Бывало лучше.

– Молока попей, – посоветовала финка. – Отрава и выйдет.

– Чего? – Кузнецу показалось, что он ослышался.

– Молока, говорю. Лучше оленьего.

Торгрим сглотнул, ощутив горечь во рту. Глаза видели как прежде, но мерзкая слабость никуда не делась. Впервые собственное тело, сильное и крепкое, подвело кузнеца. Было не по себе, чего уж там скрывать. Руки-ноги дрожали, как у немощного старца, зато хоть голова перестала кружиться.

Рыжий Олаф подошел к парню, присел на корточки, хлопнул по плечу.

– Сами живы? Ну и добро! Как же ты, Торгрим, так оплошал?

Кузнец сжал кулаки:

– Я оплошал?!

– Заснул, что ли? С девкой, – Олаф, ухмыляясь, кивнул на Эрну, – понимаю! А угли, поди, до конца не прогорели?

– Какие угли? – вмешался Хакон-кормщик, нахмурив густые темные брови. – Там крыша пылала, что твой очаг. Пожгли кузню.

Торгрим мрачно кивнул. Осторожно поднялся на ноги, его мутило. Если финка права, то чем его угораздило отравиться? Старый Эгиль, бывало, посмеивался, мол, у сына желудок выкован из железа: мальцом Торгриму не раз случалось тянуть в рот что ни попадя. Раз наелся сырых грибов вместе с другими ребятишками: один мальчик умер, двое хворали неделю, а кузнецову сыну – как с гуся вода.

– Да кому ее поджигать-то? – Олаф поскреб в затылке. – Ты, кузнец, вспомни, может, задолжал кому? Али невесту отбил? Ладно, пошли в общий дом. Рассвет скоро.

Взбудораженные люди разошлись, но мало кто в Винтерхейме спокойно спал в эту ночь.

Торвейг, как обычно, улеглась вместе с Рансу, заботливо укрыла финку одеялом. Улучив момент, она переговорила с Оттаром и Гудредом: берсерка намеревалась сама за себя постоять на суде. Она, в конце концов, оборачивается медведицей, а не Рансу, ей и ответ держать!

– Рансу ведь не рабыня, так?

– Нет! – вскинулась Торвейг. – Рансу моя подруга!

Гудред-судья развел руками:

– Значит, финка свободная женщина. И она сказала свое слово на суде перед людьми и богами.

Развернулся и ушел. Торвейг с ненавистью смотрела ему в спину. Оттар взял ее за локоть.

– Сигват-ярл уж точно будет недоволен, если ты выйдешь сама.

– Плевала я на Сигвата, – не задержалась с ответом Торвейг.

– Веришь в свою правду, берсерка?

– Конечно верю. Мерзкая ложь Мерет не поможет ей!

– Значит, боги защитят твою финку, – вздохнул Оттар. – Большое дело, Торвейг, когда за тебя другой готов вынимать угли из огня.

– Оттар, а если спрятать Рансу, а? Ну, скручу ее да запру в сарае?

– Сообразила? – Оттар усмехнулся. – Что ж... тогда лучше не в сарае, а в погребе. И шубу ей найди, околеет от холода.

Подумал немного, пригладил бороду.

– Я, конечно, буду молчаливее рыбы.

– Тогда на рассвете, – кивнула Торвейг. – Я выручу Рансу. Она, верно, не подумав сказала.

Торвейг открыла глаза, едва на темном небе занялась заря. Осторожно повернулась, потянула на себя одеяло, намереваясь спеленать им Рансу, только финки рядом не было. Торвейг принялась ждать: мало ли, в нужник пошла. Не дождавшись, раздосадованная берсерка отправилась на поиски.

Рансу-финка с облегчением выкатилась из-под полатей. Торвейг трижды туда заглянула, а вот сунуть руку не догадалась. Похоже, Рансу научилась отводить глаза. Останься она в племени, может, стала бы шаманкой. В носу вдруг стало мокро, финка запрокинула голову. Скосила глаза и увидела тоненькую струйку крови из левой ноздри. Эх, слишком долго держала морок, все ждала, когда Торвейг уберется, боялась разбудить ее шагами.

Вот тебе и научилась!

Так и не найдя Рансу, Торвейг вышла во двор. Люди глазели на нее, некоторые показывали пальцами. Самые предприимчивые загодя устроились поближе к судьям, чтобы ничего не пропустить. Гудред мрачно восседал на скамье, кутался в подбитый мехом плащ. Рагнар стоял за его правым плечом, Сигват – за левым. От этого судье было неуютно. На краю скамьи сидел Оттар, он ободряюще кивнул Торвейг, а рядом с ним – вот уж диво дивное! – Гуннхильд. Надо ли говорить, что Силье находилась при Виглафе, а у входа стоял десяток воинов Рагнара, снаряженных как на битву?

Торгрим-кузнец, бледный после ночного пожара, стоял, опираясь на боевой топор Торвейг. Берсерка поначалу хотела взъяриться – кто ему позволил трогать ее оружие? – но передумала. Кузнец выглядел так, что краше в гроб кладут, и было похоже, что его треплет лихорадка. По совету Рансу Торгрим напился парного козьего молока, до утра его еще два раза вывернуло. Что ел? Вяленую зубатку, репу с луком. Свежий хлеб – Фрита-стряпуха дала. Эрна тоже ела этот хлеб, и ничего дурного с ней не случилось. Пиво разве что? Кувшин наполняла Брюнья. Олаф еще говорил, что ярл приказал угощать пивом всех мужчин в Винтерхейме – день выдался нелегким. Эрна не пила... так-так... но остальные ведь пили!

...да только кроме кузницы Торгрима ничего больше не сгорело. Кому же он так насолил? Рассчитано верно: опоенный неведомым зельем парень уж точно не выбрался бы, не случись рядом Эрны. За такое до конца жизни благодарить положено.

Из женского дома вышла Мерет. С высоко поднятой головой, ярким румянцем на щеках. Зеленые глаза невесты Виглафа блестели от пролитых слез, но поступь ее была легка. Мерет надела простое платье из некрашеной шерсти, на ее шее не блестели дорогие украшения. И то верно, виданое ли дело наряжаться, когда жених при смерти, а ты идешь наказывать обидчиков?

Торвейг, как обычно, влезла в порты да рубаху, перетянулась широким кожаным поясом. Растрепанная рыжая грива – ярлова дочка не озаботилась заплести косы или собрать волосы в узел, как делали прочие девушки. У Оттара отпали все сомнения. Торвейг невиновна, что бы ни произошло на той проклятой поляне. Ей бы сейчас казаться скромницей, опускать очи долу – но дочь Рагнара, оборотница и берсерка, выглядит так, как выглядит всегда. И плюет на тех, кому это не по нраву. Если ты прав, притворяться нет нужды.

Хорошо, что Торвейг нравится Кетилю – славная выйдет пара. Торвейг нужен именно такой муж, рассудительный и спокойный. Юнец годами, Кетиль был мудрым и знающим, как зрелый мужчина. Уж верно, найдет в своем доме место для Рансу, и сумеет уговорить отца, и...

Рансу-финка неожиданно возникла прямо перед судейской скамьей. Гудред крякнул от удивления, Рагнар ухмыльнулся, а Сигват нахмурился. Ярлы только что спорили насчет суда богов: Рагнар стоял за то, чтобы девицы не железо из огня вынимали, а камни из кипятка. А еще лучше – пусть встанут обе на морском берегу в одних только нижних рубашках. И пусть каждая обернется холстиной, вымоченной в воде. На ком быстрее высохнет ткань – та и права. Сигват возражал: в Рогаланде, мол, испокон веку пытают огнем, не водой. Спор прекратил Гудред-судья: пусть будет огонь, как принято. И пусть Мерет Сигватсдоттир и Рансу-финка достают из огня не железо, а угли. Каждой положат на ладонь раскаленный докрасна уголек. Каждая сделает десяток шагов, а потом люди посмотрят на нежные девичьи ладони.

– Да ты, Сигват, в край рехнулся, – проворчал Рагнар. – Обеих безрукими сделать хочешь? И дочь не жалко?

Сигват с достоинством пригладил темную бороду, глянул исподлобья.

– За Мерет правда, значит, с руками ее ничего не случится. Финке твоей не поможет ее кодовство!

– Я прослежу, – пообещал Гудред-судья, – чтобы все было по чести.

Рансу кивнула, Мерет печально улыбнулась. Финке все еще было трудно говорить, лицо смотрелось единым багровым синяком с желтыми краями. Но раскосые темные глаза ее глядели безмятежно.

Что ж, разложили большой костер посреди двора, рыжее пламя весело взметнулось к небесам. Кетиль Книжник встал рядом с Торгримом, тяжело опиравшимся на топор, мимолетно подосадовал, что здорово уступает кузнецу в росте. Торвейг сидела на земле, скрестив ноги, смотрела на свою подругу.

Рансу и Мерет одновременно сбросили плащи, подошли к судье. Гудред внимательно осмотрел их руки, сказал засучить рукава. Пусть видят все, что девушки не начертали на коже защитных рун, не прибегли к ворожбе, чтобы отстоять свою правду.

Вот и угли готовы. По знаку Гудреда рыжий Олаф хмуро взялся за кузнечные клещи. Не больно ему хотелось класть алые угли в девичьи ладони, но кому-то надо было это сделать.

– Ну, девка, держись, – буркнул он Рансу, подошедшей первой. Финка сдвинула брови и протянула маленькую смугловатую ладонь. В толпе жалостливо охнула какая-то женщина. Рансу не изменилась в лице, только с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

И неторопливо пошла свои десять шагов.

Мерет тоже спокойно приняла раскаленный уголь, даже не дрогнула. Так же спокойно и медленно двинулась вслед за Рансу.

Финке казалось, что уголь прожег ладонь до кости, но посмотреть было страшно. От боли темнело в глазах, Рансу смахнула набежавшие слезы свободной рукой. Три шага, пять. Девушка повернулась посмотреть на Мерет. Дочь Сигвата шагала легко и свободно, обратив лицо к посветлевшему небу, с легкой улыбкой на губах.

Шестой шаг. Седьмой. Рансу быстро-быстро задышала носом, скрипнула зубами. Три шага осталось, всего три! Рука прогорала. Тошнотворно воняло паленой плотью. Финка старалась не думать, что это ее плоть.

Торвейг так сжала кулаки, что ногти впились в кожу.

Восемь, девять, десять. Десять! Всё!

Толпа затихла.

Гудред-судья сам вылил Рансу на руку полведра ледяной колодезной воды. Сигват проделал то же самое с Мерет. Бледная до зелени финка отважилась глянуть на свою ладонь и ужаснулась: обугленная красно-черная рана. От обморока удержало только жгучее любопытство: уж если ей, правой, суровые северные боги так явили свою волю, что же там с Мерет? У лживой наветчицы, поди, рука навовсе должна отвалиться? Нельзя не признать, что нежная красавица держалась крепко, как закаленный боец. И шла прямо да свободно, белой лебедью плыла. Рансу-то шаталась, словно под сильным ветром...

Финка не сразу поняла, почему Рагнар с Сигватом и сам Гудред в остолбенении смотрят на Мерет. Потом глянула сопернице на руку – и чуть не бросилась протирать глаза. На ладони Мерет не было ожога! Нежная кожа даже не обуглилась, только покраснела, как под летним солнцем. Будто Мерет не горящий уголь несла в руке, а кусок масла. Будто ей вообще не было больно...

Рансу готова была поклясться собственной жизнью, что Мерет положили на ладонь такой же раскаленный уголь, даже, может, чуть побольше, она видела, как Олаф подцепил его щипцами. Финку замутило, она стала медленно оседать в грязный снег. Как такое вообще возможно?! Как можно пронести уголь из огня, и чтобы кожа не прогорела?!

«Прости, Торвейг, я тебя подвела». По щекам Рансу побежали слезы. Боги свершили свою волю, а значит... что это значит?

С утра кутавшееся в тяжелые низкие облака солнце наконец явило себя, залив ярким светом двор. У Торгрима заслезились глаза, стоило ему взглянуть на небо. Кузнец видел, что судья порядком удивлен. Словно результат испытания вышел совсем, совсем не таким, как ему представлялось...

Но вот Гудред поднялся со скамьи, вышел в круг вместе с Мерет и Рансу. Торвейг вскочила на ноги, вперилась взглядом в подругу, финка горестно покачала головой. Зато дочь Сигвата прямо-таки светилась от гордости. Сам Сигват тоже сиял, как пузатый начищенный кубок. Рагнар же был мрачнее тучи.

– Боги свершили свою волю! – громко сказал Гудред. – Я осмотрел руки обеих девушек. Кто не верит, может убедиться сам. Мерет Сигватсдоттир выходит правой, она выиграла суд! Тебе, Торвейг, платить виру за навет. И отвечать по закону за содеянное!

– Виру?! – рявкнула Торвейг. – О, не сомневайся, я заплачу!

– Я заплачу. – Рагнар смотрел поверх головы судьи, голос его был тяжелым, слова падали, как свинцовые гирьки на чашу весов. – Пусть Сигват-ярл скажет, как сильно его обидели слова, что говорили здесь в защиту моей дочери. Заплачу золотом или серебром по слову ярла, мне едино.

– Я купец, – улыбнулся довольный Сигват, – и, говорят люди, не из последних. Выгоду не привык упускать. – Он с достоинством оправил пояс, едва сошедшийся на толстом животе. – Но с тебя, Рагнар, я ничего не возьму. Я остаюсь тебе другом и родичем.

Рагнар недоверчиво прищурился.

– Несмотря на то что Торвейг оказалась чудовищем и убила братьев... брата, – продолжил Сигват-ярл. – Это не твоя вина.

– Подойди сюда, Торвейг, дочь Рагнара из Винтерхейма! – воззвал Гудред.

Берсерка повиновалась.

– Смотри!

Торвейг взглянула на покрасневшую ладонь Мерет и обгоревшую – Рансу. Нахмурила густые брови.

– Что скажешь?

– Скажу, что все одно Мерет лжет, – упрямо повторила Торвейг.

– По-твоему, боги ошиблись?

– Не мне судить. А только Мерет...

– Хватит! – Гудред ударил кулаком по своей ладони. – Вот тебе мое слово, Торвейг. Тебе и всем людям. – Он набрал воздуха в грудь. – Торвейг Рагнарсдоттир да будет изгнана, как преступница и братоубийца. Я объявляю ее вне закона!

Люди ахнули. Заплакал ребенок, на него зашикали.

– Сигват-ярл и его дочь отказываются от виры за навет, обиды не держат. Да будет так!

Торвейг поднялась на цыпочки, высматривая мать, но госпожи Гуннхильд не было на месте.

Рагнар подошел к судье, они коротко переговорили. Похоже, спорили, Гудред был недоволен, Рагнар нажимал.

– Ты уйдешь из Винтерхейма в течение получаса, Торвейг, – приговорил судья. – Уходи, как есть. Помни, что нет у тебя больше семьи и рода, ты никто и ничья, нидинг. И закон больше тебя не защищает.

– Закон... – Берсерка коротко хохотнула, сплюнула себе под ноги. – Задницу подтереть таким законом, пожалуй, сгодится!

Рансу-финка снова опустилась на снег, ее ноги не держали. Рада бы встать, но предательская слабость мешала. Начался озноб. Рука распухла, дергала и горела. Торвейг подняла ее на руки, закинула на плечо одним движением, будто мешок с овсом.

– Эй, Мерет!

Красавица обернулась. Между ней и берсеркой стояло два десятка воинов Рагнара и еще люди ее отца.

– Я однажды приду за тобой, – спокойно сказала Торвейг, глядя прямо в зеленые очи. – Я убью тебя, Мерет.

Дочь Сигвата передернула плечами, лицо ее выразило сочуствие.

– Я и знать тебя не знаю, девица.

Потом скальды сложат песни о суде богов в Винтерхейме. Там Торвейг будет обращаться в медведицу и призывать на голову соперницы немыслимые кары, а колдунья-финка сплетет страшное заклятие. Но красавице Мерет, лебеди белой, оно не повредит.

Торвейг заботливо укутала обмякшую финку в плащ, перехватила поудобнее и пошла к воротам не оглядываясь. Душившая ее ярость испарилась, как утренняя роса. Торвейг силилась понять, как могло случиться, что боги оправдали лживую дрянь Мерет, а ей самой теперь уходить... куда?

– Торвейг!

Голос Сигвата. Этому чего еще надо?

Вместе с ярлом Торвейг догоняли пятеро его воинов. Рагнар и Олаф шли за ними.

– Я не запросил виры с тебя и твоего отца. Но эта финка тоже свидетельствовала против моей дочери. И она должна быть наказана!

Торвейг ощерила зубы в усмешке. Ей и вправду было почти весело.

– Оставить Рансу? Что ж...

Девушка бережно уложила подругу в снег. Финке было худо. Даже через синяки, испятнавшие ее лицо, было видно, какая Рансу бледная.

Торвейг выпрямилась, откинула волосы за спину, лицо ее разгорелось.

– Идите возьмите!

Два года назад в этом же самом дворе Торвейг стала берсеркой. Девчонка голыми руками раскидала в стороны здоровенных мужиков, переломала им кости. Сейчас она тоже была безоружной, но, пожалуй, еще опаснее, даром, что ли, воинскую науку превзошла.

Торгрим-кузнец вышел вперед, встал рядом с рыжей дочерью Рагнара. Рукоять топора перекочевала из его ладони в ладонь Торвейг, та мельком глянула.

– Оплетку заменил?

– Ну.

Берсерка крутанула топором над головой, лезвие со свистом рассекло воздух.

– Кто первый?!

Желающих не было. Рагнар с Оттаром обнажили мечи, встали справа от Торвейг.

– Ты знаешь закон, ярл. – Властным взмахом руки Гудред расчистил себе дорогу. – Торвейг изгнана из Винтерхейма!

– Полчаса еще не истекли. – Рагнар ощерился совсем как Торвейг. – Если кто-то хочет забрать у моей дочери эту несчастную финку... что ж, пусть попытается. Я потом покажу, где земля помягче, чтобы могилу выкопать.

Сигват-ярл резко развернулся и пошел прочь.

Торвейг приладила топор к поясу, наклонилась было к Рансу, Торгрим перенял обмякшее тело финки.

– Помогу.

– Ты сам еле на ногах стоишь, – усмехнулась Торвейг. – Где твоя сила, кузнец?

– А ты вообще вне закона, – огрызнулся парень. Поднял легонькую Рансу, понес.

У тесаных ворот оба остановились. Торгрим замялся. Пошарил в поясе, вытащил золотую монету. Ту самую.

– Держи.

– Нет. – Торвейг мотнула головой.

– Я очень виноват перед тобой, Торвейг.

– Чем же ты провинился? Что скрутил меня на поляне?

– Если бы, – вздохнул парень.

Торвейг только сейчас разглядела, какие синие у кузнеца глаза. Как у нее самой, у отца и братьев. Будто смотрел человек в высокое небо над горами, а оно возьми и отразись в глазах, как в зеркале.

– Возьми. Куда пойдешь?

– Туда, где есть справедливость, – не замедлила с ответом Торвейг. – А за Мерет я еще вернусь, вот увидишь. У меня будет свой корабль и воины!

Торгрим смотрел на нее со странным выражением. Берсерка протянула ему руку.

– Бывай, кузнец.

Он помедлил. В синих глазах была горечь.

– Когда ты узнаешь, что я сделал, то и знаться не захочешь.

– Как я узнаю, коли ты не говоришь?

Торгрим переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь.

– Бывай, медведица.

Торвейг приняла из его рук финку, подумав, взяла и монету. Чего не брать, если дают. Весь Винтерхейм смотрел ей вслед. Рагнар подошел к дочери, обнял.

– Я запру ворота. До завтра никто отсюда не выйдет.

– Думаешь, за нами погонятся?

– Всякое бывает.

– Я невиновна, отец.

Рагнар тоже смутился, как Торгрим давеча.

– Как бы то ни было, ты моя дочь, Торвейг. Плоть от плоти. Другой у меня нет... да мне другой и не надобно.

У берсерки к горлу подкатил комок, в груди стало горячо.

– Ты и правда оборотень?

– Ну, бываю иногда. – Торвейг скривила губы в усмешке. – Это не колдовство, это... я.

– Это тебе. – Рагнар протянул дочери широкие охотничьи лыжи. Добротные, смазанные жиром. Торвейг помчится быстрее ветра.

– И вот это. – В руку девушки лег туго набитый кошель.

Ворота закрылись. Вот теперь всё.

Рагнар сдержал свое слово, выставил воинов. До завтрашнего дня из Винтерхейма не выскользнет и мышь.

Ярл мог себе что угодно думать, а только у госпожи Гуннхильд особое мнение имелось. Ворота ей не открыли, конечно, но подставили руки и плечи. Перебравшись через частокол, женщина немного постояла, унимая сердцебиение. Потом поправила котомку за плечами и встала на лыжи. Сделала несколько неуклюжих шагов, потом приноровилась, побежала. Теперь и не вспомнить, когда последний раз вставала на лыжи. В девичестве еще, точно. Вместе с Силье бегали по опушке, скатывались с гор. Они с рыбацкой дочерью были молочными сестрами – мать Гуннхильд умерла родами. Кормила ее Трюд, матушка Силье, молока хватало на двоих.

Гуннхильд остановилась, вытерла вспотевший лоб. Лыжный след, оставленный Торвейг, тянулся к лесу.

– Эгей! – долетело из Винтерхейма.

Кто-то шел уже по ее следу. Женщине не было нужды приглядываться, она и так знала. Кетиль, конечно. Жених.

Гуннхильд покрутила головой: ой, лихо! Думала ли она, хозяйка Винтерхейма, уважаемая жена и счастливая мать, что все вот так обернется? Что вместо свадебного пира в ее дворе соберутся люди на тризну? Что сыну ее вместо брачного ложа достанется погребальный костер? Что второй сын тоже не станет женихом, а дочь – невестой? Торвейг теперь никому не станет невестой, она вне закона. Даже имя ее запретят упоминать... но Гуннхильд все равно будет помнить. Они с Силье вырежут на кости руны, которые сохранят Торвейг, куда бы ни лежал ее путь.

Взмыленный Кетиль обогнал Гуннхильд, пошел впереди. Идти по проторенной лыжне было легче, но женщина все равно отставала. Ловок Кетиль на лыжах бегать, спору нет. Жаль, не получилось породниться... Старый Хродмар, когда узнает о божьем суде, точно ославит их на всю округу, язык у старика острее жала стрелы. Наверняка попеняет сыну: вот, мол, кого ты хотел привести в дом.

Но сильнее сожаления о несладившихся свадьбах Гуннхильд томила вина. Не томила даже, жгла, как злая крапива. Может, будь она поласковей к дочери, ничего бы и не случилось? Торвейг не стала бы перекидываться в медведицу? Ну и что, что она берсерка, высокая и сильная? Мало, что ли, девок да баб оружие поднимает? Есть такие, что вместе с мужьями ходят на боевых кораблях. Взять девицу из Гардарики, что приехала тогда забирать Рагнарову жизнь. Гуннхильд часто ее вспоминала. Лицо изгладилось из памяти, конечно, случись встретиться, нипочем не узнаешь. Да только побила ее гардская воительница крепко, даром что тот бой тренировочным был, не смертельным. И Рагнара опять же ранила на острове.

Торвейг они догнали уже в лесу. Берсерка кромсала ножом плащ, делала для Рансу люльку, чтобы повесить за спину. В кочевых племенах женщины так носят детей.

Гуннхильд все не могла отдышаться, под ребрами кололо, она держалась за бок. Кетиль просто стоял, опустив голову. Он вправду хотел помочь, только не знал чем. И сейчас ругал себя последними словами: мог бы догадаться прихватить для Торвейг ну хоть что-нибудь. Денег с собой у него не было, но можно было бы раздобыть. Одолжить, украсть, наконец!

Торвейг просветлела лицом, увидев мать. Что бы там ни говорил Гудред-судья, у нее есть род, есть семья.

– Я вернусь, матушка, – сказала девушка. – Я вернусь, ты только не забывай меня. Виглаф очнется и расскажет, как все было.

– Я, Торвейг... – Гуннхильд сняла рукавицу, повертела ее в руках, – я тогда хотела, чтобы выкрали Рансу. Мерет взялась помочь, это были люди ее отца.

– Теперь неважно уже. – Торвейг хмуро махнула рукой.

– Мерет завтра же уберется из Винтерхейма вместе с Сигватом.

Торвейг равнодушно пожала плечами. Гуннхильд скинула со спины котомку, достала сверток.

– Это Силье дала. Из финкиного короба. Дай руку ей перевяжу!

Гуннхильд наложила на чистую тканину мази из маленького горшочка: Рансу летом собирала травы, сушила, толкла, потом смешала со свиным салом, потом долго томила все это на водяной бане.

– А ты, Кетиль, чего здесь? – Торвейг сверкнула глазами.

– Попрощаться. – Обычно речистому Книжнику было нелегко говорить, слова застревали где-то в груди. Он собрался с духом.

– Я хотел посвататься к тебе по весне.

– Я знаю. Рансу говорила.

– Все-то она знает, твоя финка...

– Я бы не пошла за тебя, Кетиль.

– Я знаю, – невесело улыбнулся парень. – Ты берсерка и оборотень, а я не герой из саги и не прославленный воин, как Рагнар.

Торвейг смотрела поверх его головы, щурилась на солнце.

– Да.

Кетиль кивнул, встал на лыжи:

– Удачи тебе, Торвейг.

Он неторопливо пошел назад. Гуннхильд крепко обняла дочь, расцеловала в обе щеки, смахнула набежавшие слезы.

– Я вернусь, – повторила Торвейг. – На своем корабле и с собственным хирдом! Только вы меня дождитесь.

Гуннхильд подумала, что сама в юности была такой же отчаянной. В семнадцать лет не верится, что навсегда – это значит до смерти. Да и смерть – это то, что случается с другими, а сам себе кажешься заговоренным. Сейчас Торвейг уйдет, Винтерхейм скроется за лесом. Больше ее не оборонят родные стены или отцовское слово. Всей защиты – старый боевой топор в руках, да еще вторая природа, чуждая, звериная.

– Я не верю, что ты убила брата. Что бы там ни было на божьем суде.

– Но я медведица. Оборотень.

– Ты моя дочь прежде всего. Мы ведь увидимся еще?

Настала очередь Торвейг заключить мать в объятия. Мимоходом девушка удивилась, какая Гуннхильд, оказывается, невысокая. Матушка всегда казалась ей большой, крепкой, надежной, как скала у берега. Как славно было в детстве, наигравшись во дворе, примчаться к ней и уткнуться в колени! Гуннхильд и Силье учили Торвейг рукоделию. Хоть и ярлова дочь, а лентяйкой и белоручкой расти негоже, мало ли как жизнь повернется. Только вот никто не думал, что повзрослевшая девица сменит иглу и вязальный крючок на боевое железо.

– Увидимся, – пообещала Торвейг.

Ни она, ни Гуннхильд не представляли толком, что значит наказание, определенное судом. Наказание было страшным – отныне девушка нигде не найдет приюта и крова. Про вину Торвейг будут говорить у каждого очага, навеки заклеймив ее братоубийцей. Позор и проклятие падет на Рагнара и весь его род. Если же кто-то захочет отнять у Торвейг жизнь, закон ничего не спросит с этого человека, кем бы он ни был. Хоть даже и рабом. Правда, убить Торвейг Рагнарсдоттир не так просто...

Мать и дочь долго стояли, не размыкая рук. У обеих разрывалось сердце, но глаза оставались сухими. Женщины севера стойки и мужественны, они не привыкли проливать слезы.

Но вот Гуннхильд снова встала на лыжи, махнула ожидавшему ее Кетилю. Торвейг достала из котомки красивый шерстяной платок, накинула на голову Рансу, перевязанную руку устроила на груди у финки. Взвалила ее на плечи, стянула концы плаща в узел. Ничего еще не кончено, так-то! Пока стоит Винтерхейм, ей есть куда возвращаться. Однажды она вернется. И не тайно, под покровом ночи, а ясным днем.

Стойкости Торвейг хватило ровно на две сотни шагов. Когда Гуннхильд и Кетиль исчезли из виду, берсерка осторожно спустила свою ношу и рухнула на землю. Заплакала, закричала, колотя кулаками по твердому слежавшемуся снегу, царапая щеку о жесткий наст. Почему так?! Почему? Как же так, боги?! Тор-громовержец, почему не ударил ты молотом с небес, почему не испепелил лживую дрянь Мерет твой гнев? Как же вышло, что ее ладони не страшны оказались раскаленные угли?

– Торвейг, – прошелестела Рансу. – Не плачь.

Очнулась! Торвейг вскочила, точно подкинутая, размазывая по грязным щекам слезы, склонилась над подругой.

– Эк ты меня спеленала, – шепнула Рансу. – Разворачивай, я сама пойду.

– Далеко уйдешь, – проворчала Торвейг, – тут снега по колено, а лыжи у нас одни.

– Ты прости меня. – Из глаз финки скатилось несколько слезинок. – Не смогла я тебя уберечь.

– Ты себя уберечь не смогла! – Торвейг яростно тряхнула волосами. – Болит ведь рука?

– Нет, – солгала Рансу. – Почти не больно уже.

Глава 9

Погони за ними не было. Может, кто и шел следом, да не возмог настичь. Снова повалил густой снег, шел до заката. Суровая северная весна не спешила сменять жестокую зиму.

На ночлег остановились глубоко за полночь. Торвейг осторожно устроила снова впавшую в забытье Рансу на куче собранного лапника, свалила молодую сосенку, обрубила сучья. Смолистое дерево весело вспыхнуло, затрещало. Рыжее пламя осветило измученное лицо Торвейг. В спутанные косы набились иголки и мелкие веточки. Каменная усталость туманила разум, валила с ног. Торвейг, конечно, могла бежать на лыжах полдня, как и любой из воинов Рагнара, но попробуй побегать по лесу, да с немалым грузом на плечах, да на каждый куст оглядываясь.

Красноватые отблески ложились на лоб финки, на бледные щеки. Торвейг подтянула колени к груди, крепко задумалась, уложив на руки рыжеволосую голову. Куда идти? Через лес они выйдут на другой берег залива, там, конечно, живут люди. Долетит ли до них весть о ее изгнании? Может, найдется вождь, что пожелает взять ее на корабль? Вместе с Рансу, конечно. А если она не выживет? Финке бы лежать сейчас в тепле, под меховым одеялом, пить молоко с медом, да где его взять?

А рука? Что с раной? Торвейг осторожно распутала повязку, понюхала: нет, гнилью не тянет. И гноя нет, если и был, мазь все вытянула. Заживет, должно быть.

Девушка и сама не заметила, как согрелась и уснула. Чуть ли не до полудня спала. Не слышала, как встала Рансу. Как раскрыла мешок, что дала Гуннхильд, достала котелок. Понюхала воздух, уверенно направилась в лес.

Рансу вернулась с горстью листочков брусники. Рыжеватая болотная вода пахла торфом, но финка сделала глоток, кивнула самой себе, принялась раздувать угли. Не очень-то ловко было управляться с одной рукой. Запнувшись за торчавший из снега корень, Рансу наступила на брошенные лыжи, одна хрустнула. Торвейг подняла встрепанную голову, схватилась за топор, но, увидев финку, заулыбалась до ушей.

– Ох, Торвейг... – Рансу подняла сломанную лыжу.

– Да пес с ней! Ты идти сможешь?

Финка даже не успела ответить. Торвейг, вставшая было на ноги, снова рухнула на землю, выгнулась дугой, волосы разметались. Началось!

Рансу не в первый раз видела, как подруга оборачивается, но все равно ее взяла оторопь. Могучий зверь поднял голову, глядя в упор синими глазами. Глазами Торвейг.

Медведица стояла недвижно, тяжело дышала. Рансу протянула руку, коснулась густой жесткой шерсти на загривке, погладила уши. Осмелев, положила перевязанную ладонь на лоб зверя. Медведица раскрыла пасть, вывалила язык между острых клыков. Запах ее был тяжелым и резким. Рансу решилась.

Маленькая финка увязала небогатые пожитки в одеяло, с трудом приволокла топор, отыскала пояс Торвейг. Медведица ждала. Рансу взвалила узел на могучую спину зверя, вскарабкалась сама. Помогая себе зубами, соорудила что-то вроде упряжи из веревки, надсадно закашляла. Лоб горел. Финка обвязалась вокруг живота, привалилась к узлу, проверила, надежно ли закреплен топор. Медведица фыркнула, переступила с ноги на ногу и неспешно двинулась к чаще. Рансу закрыла глаза.

Так и шли. К ночи Торвейг обратилась снова. Поели лепешек и вяленого мяса, заботливо приготовленного Гуннхильд, Рансу заварила своих трав. Почти не разговаривали, только смотрели друг на друга. Обеим было невесело. Рансу, выплывая из омута боли, вспоминала, как приняла в ладонь раскаленный уголь. Боль была страшной... но все напрасно! Торвейг изгнана. Тоже, возомнила о себе, шаманка! Неумеха, вот кто! Поделом ей, хоть совсем без руки остаться!

Спать улеглись рядом с костром, Торвейг осторожно устроила голову финки на своем плече, уставилась в звездное небо. Не сбиться бы с дороги. Торвейг помнила, как Хакон-кормщик учил ее искать путь по звездам, мореходу без этого никуда. Ярлова дочка слушала вполуха: зачем, мол, ей, берсерке, звезды? Ей что, корабль водить? Может статься, ответил Хакон, что придет такой черед. И заставил-таки накрепко затвердить науку. Что ж, на память Торвейг не жаловалась. Теперь пришел черед благодарить Хакона. Рансу плоха. То ничего, оживает, а то проваливается в тяжелый горячечный сон, вот как сейчас.

Минуло три дня, потом еще один. Стало голодно, припасы истаяли, как и не было их. Торвейг, когда принимала человеческий облик, прямо-таки набрасывалась на еду. Раз им повстречался отощавший за зиму волк, щелкнул зубами, злобно рыкнул, но поспешил убраться с дороги.

На пятый день они вышли к небольшому хутору. Четыре дома были обнесены частоколом, пятый стоял на отшибе. Девушки решились просить ночлега. Рансу кашляла все надрывней, отвары из трав не помогали. Финка тяжело шла, проваливаясь в снег, опираясь здоровой рукой на крепкую сучковатую палку, что срубила ей Торвейг.

День клонился к закату. Торвейг решительно стукнула в ворота. Открыл ей воин в стеганой куртке, с копьем в руке, подозрительно оглядел с головы до ног.

– Кто таковы? Откуда идете?

– Из Рогаланда, – ответила Торвейг.

– Ага, – мужик усмехнулся в бороду, – что нового в Рогаланде?

– Так, – неопределенно пожала плечами Торвейг. – Переночевать пустите?

– Нет. – Воин помрачнел. – Не велено. Не взыщи, девица. И это... лучше бы вам обратно в лес убраться.

– Я заплачу! – Торвейг поспешно вывернула из кошеля серебро.

– Нет!

Ворота захлопнулись.

Торвейг аж моргнула от удивления. Она и помыслить не могла, что усталому путнику можно отказать в ночлеге. В Винтерхейме так не поступали. Всем известно, что Всеотец Один иногда бродит по земле и стучится в двери под видом простого странника. Великие беды падут на голову того, кто откажет в гостеприимстве постучавшему в дверь! И то сказать, место на лавке они с Рансу просидят? Или в сарае не найдется охапки соломы, что послужит им постелью?

Рансу всем телом навалилась на свою палку, запавшие глаза лихорадочно блестели. Торвейг скрипнула зубами. Что за люди тут живут?

– Пойдем туда. – Берсерка кивнула на бедный домишко, сиротливо черневший неподалеку.

Рансу послушно повернулась.

– У них тут даже собак нет, – шепнула финка. – Ты заметила?

– У них тут сердца нет, – буркнула Торвейг. – В доме моего отца никому не отказывали в ночлеге и приюте!

– Твой отец благородный человек, – согласилась Рансу. – Не все люди таковы.

– Не все, – покривилась Торвейг.

Они встали у порога. Домик смотрелся нежилым: провалившаяся в нескольких местах крыша, рассохшиеся бревна, однако из маленького окошка тянуло очажным дымом.

Берсерка решительно стукнула в покосившуюся дверь. Послышались шаги, но открывать не спешили. Торвейг толкнула дверь и шагнула через порог.

На внезапно выросшую в проеме рыжую чужачку с топором испуганно смотрели девушка и мальчик лет семи, оба худые и бледные до прозрачности. Похоже, они ожидали увидеть кого-то другого...

– Здравствуй, хозяйка, – как можно вежливее сказала Торвейг. – Нам бы переночевать.

– Сколько вас? – совсем тихо спросила девушка.

– Двое. – Торвейг посторонилась, осторожно перевела Рансу через порог. Финка обессиленно прислонилась к стене. – Моя подруга больна. Ей согреться нужно.

Большие глаза девушки, смотревшиеся двумя озерами на бледном лице, наполнились слезами. Она тихо, как-то по-старушечьи заплакала, утираясь рукавом.

Мальчик встал, выпрямился, поднял подбородок.

– Мы рады принимать вас под своим кровом, достойные женщины, – серьезно сказал он. И покраснел. – Только вот...

На пол упала чья-то тень. В дверях стояла седая старуха с вязанкой хвороста на согнутой спине. Она с усилием распрямилась, сбросила свою ношу, задрала голову, разглядывая Торвейг.

– Никак, гости у нас? – спросила она ничего не выражающим хриплым голосом. И добавила равнодушно: – Беда.

– Да какая беда-то?! – взорвалась Торвейг. – Что происходит у вас тут?

– А ты не кричи, – так же равнодушно отозвалась старуха. – Я скажу, какая беда. Хочешь – оставайся, а нет – ступай себе.

Рансу уложили на лавку. Бледная девушка, так и не проронившая ни единого слова, принесла ветхое, но теплое одеяло, укрыла финку. Мальчик подкинул хворосту в очаг.

– Это вот, – старуха указала на девушку, – моя внучка, Бирна. Некогда ее называли красавицей... пока она светлые очи свои не выплакала. Случилось так, что посватался к ней парень из соседней деревни, хороший такой, работящий. Но бедный.

Торвейг внимательно слушала невеселый рассказ. Пока никакой беды она в случившемся не усматривала.

– Хёгни ушел в вик. Он желал вернуться с добычей, сладить дом и назвать Бирну своей женой, как положено. Но боги не дали ему ратной удачи... долгой жизни тоже не дали. Хёгни погиб в своем первом бою, так нам сказали. А к моей внучке посватался другой, купеческий сын. Я же говорю, она была красавицей.

Старуха замолчала, чутко прислушиваясь к чему-то. Брат с сестрой тоже затихли. Торвейг стало не по себе.

– Сразу после свадьбы Хёгни вернулся за ней.

– Как это... вернулся? Он же погиб?

– Погиб, – качнула головой бабка. – Он стал драугром.

– Кем? – прошелестела Рансу. – Кем стал?

– Драугром. – Торвейг поежилась. – Это неупокоенный мертвец. Он приходит за живыми.

– Он приходит мстить за свою обиду, – таким же бесцветным голосом продолжила старуха. – Он приходил уже трижды. В первый раз он убил моего зятя, отца Бирны. Потом ее мужа. Потом – старшего брата.

Бирна всхлипнула.

– Он придет снова. За нами. А теперь решай, красавица, хотите ли вы остаться под нашим кровом.

– Почему вы не ушли? – спросила Торвейг.

– Куда? – горько усмехнулась старая женщина. – Нам некуда идти.

– Почему никто не постоял за вас? Не нашлось крепких рук, способных держать оружие?

– А почему ты, девица, идешь издалека и ищешь ночлега под нашим бедным кровом? А?

– Меня изгнали, – угрюмо ответила Торвейг.

– Драугр, – подняла голову Бирна, – не боится стали. Ему не страшны мечи и копья, и стрелы его не берут. Он убьет нас всех. Он обещал. Я говорила батюшке... он мог уйти! Взять Орма, – она кивнула на мальчика, – и бабушку. Но он не побежал. Не побежал... – Бирна обхватила голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. – Не побежа-а-а-ал...

– Она, вишь ты, умом повредилась, бедная, – тихо сказала старуха. – Мне что, я свое пожила. Внучат бы сберечь. Ты, милая, отдохнешь, да ступай своей дорогой. Незачем вам помирать.

– Он безлунными ночами приходит, – прошептал Орм. Глаза у него стали как блюдца. – Вот как сегодня.

– Поэтому эти... – Торвейг повела подбородком в сторону хутора, – тыном от вас отгородились?

– Соседи. – Бабка скрипуче засмеялась, держась за бока, будто крючило ее. – Боятся нас. Выселили вот сюда... но они не нужны драугру. Он приходит за Бирной. Вот как оно поворачивается...

Рансу приподнялась на локтях, натянула одеяло до подбородка. Торвейг обменялась с ней взглядами.

– Мы никуда не уйдем, – твердо сказала берсерка.

Финка сжалась в комок, снова закашляла.

– Хворая? – Старуха повела острым подбородком. – Где-то у меня был барсучий жир. Бирна поможет, разотрет.

– Я сама могу. – Торвейг сняла куртку.

Рансу покачала головой: не надо, мол. Повинуясь бабкиному приказу Бирна достала откуда-то глиняный горшочек, обвязанный тряпкой, подсела ближе к финке.

– Что ж, гостьи дорогие, угостить бы вас с дороги, а нечем, – вздохнула старуха. – Ячмень в том году не уродился совсем, только на пиво и хватило, не на хлеб. Похлебки разве что?

Орм понятливо кивнул, подкинул в огонь еще хвороста.

Невеселая это была трапеза. Торвейг молча ела бедняцкую похлебку из лука, репы и сушеной рыбы, стараясь не морщиться. Ни хлеба, ни соли не было. Понятно, почему они все такие худые и бледные. Торвейг вспомнила сытую красную рожу мужика, не пустившего их с Рансу за тын. Соседи! Бросили мальчишку с девушкой и старухой на произвол судьбы! Так не поступают мужчины!

– Это ты, должно быть, наловил рыбы? – кивнула она Орму.

Паренек смутился:

– Да, я. То есть мы с бабушкой вместе ходили!

– Он сам, – прошамкала старуха. – Орм славный. Наш защитник.

– Я хотел бы и вправду быть таким! Защищать! – Паренек сжал худенькие кулачки. – Я хочу быть доблестным воином! Только... драугра никто не победит.

– Он никогда не оставит нас в покое, – мрачно прокаркала бабка. – Драугр явится снова.

«Это мы еще посмотрим», – подумала Торвейг, но благоразумно промолчала.

Ей было страшно, хотя девушка не признавалась даже себе. Торвейг крепко верила в свою силу и не боялась врага из плоти и крови. Драугр – дело иное. Неупокоенный мертвец сильнее любого из живущих, усталости не ведает, раны ему не страшны. Торвейг помнила, как в детстве сидела на коленях у матушки, слушая жуткие сказки о нежити. Долгими зимними вечерами женщины коротали время за работой, сидя у очага. Старая Нанна великая знательница была разных историй. Она рассказывала таинственным полушепотом, как восстают из могил зловещие мертвецы, как утопленники затягивают на дно рыбаков, как черное колдовство отнимает жизни... Девочке еще долго вой ветра казался стонами мертвецов, жаждущих крови, а малейший шорох заставлял сжиматься в комок под одеялом. Бывало, до рассвета ворочалась, боясь заснуть. Как тогда досадовала семилетняя Торвейг, что выговорила себе право спать на полатях в общем доме, а не в покоях родителей! Несколько раз убегала к Силье-рыбачке, сбивчивым шепотом делилась своими страхами. Силье гладила ее по голове, отодвигалась на самый край постели, пропуская девочку к стенке. Спи, Торвейг, никто тебя не тронет в Винтерхейме. Хирдманны Рагнара прогонят любого драугра или йотуна, если он надумает сунуться. Успокоенная девочка засыпала. Наутро страшные видения бледнели, призраки развеивались. Мертвецы спокойно спали в курганах. Можно было идти в кузницу к Эгилю и пугать его сынишку леденящими кровь историями. Торгрим не верил и громко смеялся: если, мол, какая нежить и явится к порогу, так отец кого хочешь вобьет молотом в сырую землю!

Да, в сагах благородные герои всегда побеждают, ну так песни для того и складывают, чтобы у людей была надежда. Чтобы спрашивали себя каждый раз: а как поступил бы доблестный Сигурд на моем месте?

«Хорошо было Сигурду, – вздохнула девушка. – Искупался в драконьей крови и стал неуязвимым!»

Рансу отогрелась и спокойно уснула. Торвейг принялась готовиться к бою: придирчиво осмотрела лезвие топора, повесила на пояс тяжелый нож. Мальчишка Орм вертелся рядом, завороженно смотрел, как берсерка протирает синеватую сталь. Когда девушка стала переплетать растрепанные косы, осмелился протянуть руку к оружию.

– Нравится? – усмехнулась Торвейг.

– Очень! Ты валькирия, да? Как тебя зовут?

– Торвейг.

– Это значит, тебя хранит Тор, так? – Огромные глаза парнишки вспыхнули восторгом.

– Наверное.

Ага, конечно, хранит. Торвейг помрачнела, вспомнив судилище. Нет, в этом мире можно рассчитывать только на себя. И на Рансу, конечно. Маленькая финка взяла горящий уголь, чтобы этого не пришлось делать Торвейг. А если бы сейчас не подруга, а она сама страдала и не знала, как унять боль в ставшей бесполезной руке?

– Неужели думаешь отбиться? – Старуха шаркающей походкой дошла до двери, проверила засов.

– Отобьюсь. Я берсерка!

– Вон оно что, – не удивилась хозяйка. – Только уходить вам уже поздно. Не успеете.

Насчет безлунной ночи бабка не ошиблась. Темнота сгустилась такая, что хоть глаз коли, в двух шагах ничего не разглядишь.

В маленьком домике стало тихо, слабенько сопела спящая финка. Торвейг сидела у порога, скрестив ноги, устроив топор на коленях. Чтобы схватить его и нанести удар, ей хватит одного мгновения. Бирна снова заплакала, застучала зубами, старуха накрыла ее голову передником, обняла, погладила по вздрагивающим острым плечам.

Шаги во дворе. Показалось? Торвейг встала, прижалась лицом к рассохшимся доскам, но ничего не увидела. И тут дверь содрогнулась от мощного удара! Да что дверь – вздрогнул весь дом.

Торвейг оглянулась: бабка и внуки застыли у очага. Рансу проснулась, села на постели. Глаза ее были ясны. Существо, что бродило снаружи, больше не ломилось в дом. Торвейг вспомнила: нечисть и нежить в силах переступить порог, но только если хозяин откроет дверь, без того никак. Вот поэтому у добрых людей принято стучать трижды – драугр стучит один раз.

Берсерка прислушалась: во дворе было тихо. Выжидает? Чует ли мертвец, пришедший за живыми, что Торвейг готова драться?

– Торвейг, – одними губами шепнула финка. И указала глазами наверх.

Полусгнившие доски на крыше не могли долго выдерживать его тяжесть. У Торвейг враз пересохло во рту. Теперь шаги драугра услышали все. Он оседлал конек и жутко захохотал. Никто из живых так смеяться, конечно, не мог. А потом принялся скакать по крыше, разбрасывая кору и куски дерна. Охваченные ужасом хозяева бросились к дверям, и в этот миг крыша провалилась. Мертвец спрыгнул внутрь.

Бирна дико закричала, пытаясь отодвинуть тяжелый запор. Как назло, дверь перекосило от удара, засов заклинило. Орм бросился помогать сестре. Торвейг оттолкнула бабку себе за спину, перехватила топор взмокшими ладонями.

Драугр был огромен, куда выше человеческого роста. На обтянутом синюшной кожей черепе еще сохранились волосы, в провалившихся глазницах тлело алое пламя. Широченные плечи, длинные мощные руки, свисающие чуть ли не до земли. Сгорбленная спина отнюдь не мешала ему двигаться с паучьей ловкостью. Полуистлевшая одежда не могла скрыть смертельной раны: Хёгни погиб, когда чей-то меч проткнул его насквозь. Рана до сих пор кровоточила, только кровь была черной. Ужасный трупный запах наполнил дом. Ржавым двуручным мечом мертвец легко, точно палкой, разворошил очаг, раскидал горящий хворост по углам. Он не торопился: знал, что догонит жертву. Тот, кто умер, не знает усталости, страх и сомнения ему тоже не ведомы.

Дверь наконец поддалась, все трое с криками выкатились во двор. Рансу не уходила, стояла у порога. Торвейг медленно пятилась к ней: в тесном домишке даже топором не размахнешься.

Выгнав всех на улицу, драугр снова захохотал. Потом уперся плечом в стену, она шатнулась.

– Эй, ты! – крикнула Торвейг. – Не трожь!

Мертвец поднял голову. Правой щеки у него не было: через разложившуюся плоть виднелись полусгнившие зубы. Уставился на Торвейг. И не спеша пошел.

Берсерка прыгнула на него сама: крепкие ноги легко бросили вверх тело, замахиваясь для страшного рубящего удара. Таким можно развалить человека надвое, но драугр давно уже не был человеком. Он быстро вскинул руку, без большой натуги встретил бешеный замах крестовиной меча и саданул Торвейг в грудь кулаком. Берсерку отнесло в сторону, рукоять, словно живая, вывернулась из ладони, боль пронзила запястье. Рухнув на землю, Торвейг откатилась в сторону, спасаясь от собственного топора: драугр, похоже, был обоеруким. Свистнул меч над рыжей головой, берсерка, не успев подняться, снова змеей бросилась на землю. Кувыркнулась через голову, оказавшись на ногах, выдернула нож из-за пояса. Получай!

Бросок ее был точен, с пяти шагов и дети малые не промахиваются. Лезвие вошло в глазницу. Драугр, не останавливаясь, равнодушно вытащил нож. Так человек, идя по лесу, смахивает паутину с лица.

Что ж... Торвейг поднялась с пустыми руками. Как убивать того, кто уже мертв? Вот твоя битва, берсерка, здесь все всерьез, не как во дворе Винтерхейма. Это там против тебя вставали братья, отцовские хирдманны да Торгрим-кузнец. Друзья, верные соратники. Ставили друг другу синяки, разбивали носы – было. Приходилось и вывихи вправлять, и кровь останавливать – тоже было. Но никто не хотел чужой смерти или раны. Тот же Торгрим, удерживая берсерку в костоломном захвате, все же старался силу соизмерять, дабы не изувечить девушку.

– Уходи, – прохрипел вдруг драугр. В груди у него булькало и клокотало, но говорил он внятно.

– Нет. – Торвейг покачала головой, стараясь унять дрожь в голосе. – Я не уйду.

За спиной у берсерки было четыре жизни. Отдать их этому чудовищу?

– Тебе никто не чинил обиды! – раздался вдруг голос Рансу. – Уходи с миром!

Маленькая финка обнимала мальчика, тот уткнулся головой ей в живот. Бирна сидела у ног Рансу и тряслась как припадочная. Старуха стояла, опираясь на палку, сморщенное лицо ее выражало безмерную усталость.

Вместо ответа драугр атаковал. В прежней жизни Хёгни, должно быть, слыл неплохим бойцом, а сейчас ему, мертвому, было нечего бояться.

Разделявшее их с берсеркой расстояние драугр покрыл одним прыжком, пустил меч низом, намереваясь подсечь Торвейг ноги, а топором уже добить. Если бы мертвец мог чувствовать, ему бы случилось удивиться: девушка не подпрыгнула, как сделал бы любой, уходя от предательского удара, а, наоборот, обвалилась назад. Коснулась земли плечами, оттолкнулась руками – и бросила себя вперед живым тараном. Ударила драугра ногами в грудь, тот не устоял. Торвейг бросилась отнимать свой топор, вцепилась обеими руками, дернула, с тем же успехом она могла вырывать, скажем, дерево из земли. Смрадное холодное дыхание щекотнуло ей волосы, к горлу подступила тошнота. И тут Бирна учудила: подхватилась на ноги и кинулась вперед. Рансу схватила было ее за плечо:

– Стой, глупая, куда!

Девица вырвалась и побежала к своему мертвому жениху с диким криком:

– Я здесь! Меня убивай!

– Бирна!

Мальчик бросился за ней, но тут уж финка не оплошала, догнала в три шага, дернула за руку.

– Пусти! Бирна-а-а!

Девица, похоже, рехнулась: бежала прямо навстречу своей смерти. Торвейг перехватила ее, но спятившая Бирна продолжала тянуть руки к драугру. Тогда берсерка не церемонясь отшвырнула девушку прочь. Топор пришлось выпустить. Жуткие глазницы драугра уставились на Бирну.

– Она позвала меня. Сама! – прорычал он. – Моя!

Торвейг поспешно откатилась в сторону, уходя от удара мечом. Счастье, что драугр при всей своей чудовищной силе двигался не очень споро. Пока что Торвейг была быстрее. У нее ныл ушибленный бок, болели ребра, саднили руки, но это все не страшно. Только бы отнять топор.

Берсерка снова оказалась на пути мертвеца, закрыла собой Бирну. А, пусть будет как будет! Не давая ему толком размахнуться, девушка боднула драугра лбом, вцепилась в истлевший кожаный пояс, ринула на землю. Торвейг не единожды так валяла крепких мужиков в Винтерхейме, вышло и на сей раз. Только драугр, падая, все же смог ударить ее крестовиной меча в лицо. Из рассеченной брови хлынула кровь, заливая глаза, голова закружилась...

Бирна громко икнула от страха: с драугром сцепилась огромная медведица! Одной рукой мертвец сжимал горло зверя, не давая мокрой оскаленной пасти сомкнуться на собственной шее. Сбросить с себя медведицу и подняться он не мог. Оборотень располосовал живот драугра, выпустил кишки. Когти зверя вязли в мертвой плоти, но медведица высвободила одну лапу и ударила наотмашь – будто могучую оплеуху закатила. Хрустнули шейные позвонки, хватка драугра ослабла. Зверь взревел и снова вкогтился в шею. Рывок – и голова мертвеца откатилась в сторону. Тело осталось лежать недвижимо.

Торвейг пришла в себя не сразу. Поморгала, вытерла с лица грязь и кровь, посмотрела на звезды. Небо стало ясным, показался бледный диск старой луны, похожий на блин, какие получаются у нерадивой хозяйки.

Рансу сразу кинулась накрывать подругу плащом, но Торвейг, как и всегда после превращения, не чувствовала холода. Звериная зоркость уступала место обычному зрению. Темная кровь на снегу. Тело драугра, уменьшившегося в размерах – теперь это было обычное человеческое тело, долго пролежавшее в холодной земле. Почерневшая голова. Страшного трупного запаха тоже не было.

Первым делом Торвейг вынула из мертвой руки топор, тщательно протерла рукоять.

– Все живы, что ли?

Старуха, девушка и мальчик кивнули все вместе. И так же, разом, поклонились, да низко, до земли.

– Ну и славно, – заключила Торвейг, кутаясь в плащ. – Да будет вам, добрые люди!

Вихрастый парнишка тринадцати лет от роду осторожно спустился с дерева, расправил затекшие члены. Он уже какую ночь сбегал из дома, надеясь увидеть жуткого мертвеца, о котором вполголоса говорили взрослые. Клепп, сын местного старосты, был признанным вожаком мальчишек и считал себя смелым. Через пару лет думал попроситься в хирд к какому-нибудь ярлу, но сейчас у него стучали зубы от страха. Клепп мчался домой так, будто за ним гналась сама смерть, а ворвавшись в деревню, немедленно всех перебудил своими криками. Парень и сам не мог сказать, что напугало его больше: драугр или рыжая девка, ставшая вдруг медведицей и легко, без натуги, оторвавшая тому драугру голову.

– Закопаем его? – предложила Торвейг, натянувшая одежду. – Лопата найдется у вас?

– Нет. – Рансу-финка, как всегда, говорила тихо, но ее услышали. – Лучше сжечь.

– Добро, – прошамкала старуха и направилась к дому. Орм, восхищенно глядя на Торвейг, последовал за бабкой.

Бирна, закончившая трястись и плакать, смотрела в сторону. Она еще не до конца поняла, что свободна. Мертвый жених больше не придет грозить ей смертью. Пройдет время, и девушка перестанет вздрагивать по ночам и заполошно просыпаться, пугая брата своим криком. Может статься, найдется мужчина, что захочет взять ее в жены и ввести в свой дом как хозяйку.

Старуха вернулась с вязанкой хвороста, Бирна взяла маленький топорик и принялась рубить кусты. Орм зачем-то присел на корточки рядом с трупом Хёгни, потом выпрямился: в руках у него был нож Торвейг.

– Возьми, госпожа. – Мальчик снова поклонился.

Торвейг взяла нож, вложила в чехол... и протянула мальчику.

– Держи. На память.

Ей очень хотелось быть великодушной и щедрой. Так бы поступил Сигурд, убивший жуткого дракона, да и любой другой герой из саги.

Лицо мальчонки озарилось восхищением. Королевский подарок! И беда ли, что на лезвии зазубрины, чехол потертый, а рукоять совсем простая, дубовая, потемневшая от времени. Нож этот получен из рук дивной валькирии, что одолела драугра и освободила сестру! Орм не сменял бы его и на целый сундук с золотом.

Рансу одобрительно кивнула и потрепала Орма по макушке. Как отважно он бросился за сестрой! Вырастет, станет воином не из последних.

Торвейг свалила толстую сухую елку, чьи мертвые корни наполовину вышли из земли, принялась обрубать сучья. Финка таскала их во двор. Маловато у них дров для хорошего костра, но честное погребение – это для тех, кто не приходит по ночам тревожить живых и не убивает родичей. Перетопчется Хёгни, им главное побыстрее его спалить. Всем хотелось успеть до рассвета.

И вот костер готов. Торвейг, кряхтя от натуги, потащила обезглавленный труп, водрузила на кучу дров. Верная Рансу принесла голову, стараясь не отводить взгляда. Правильная шаманка не должна бояться ни живых, ни мертвых. Настанет время, Калма-смерть явится и к ней, заглянет в очи, а до той поры будет охотиться за Торвейг. Что ж, Рансу сама выбрала себе судьбу и дорогу: многим ли девицам выпадает такая завидная доля? Сначала в полной воле родителей, а потом – мужа. И добро еще, если супруг попадется незлой, ласковый. А если ты сирота, подобранная стариком-шаманом, кто тебя захочет взять в жены? Такой же бедняк, да еще косой-кривой. Впрочем, на землях викингов женщинам жилось попроще: насколько могла судить Рансу, северянки сами распоряжались имуществом. Могли вести дела, скажем, торговать. Могли даже – невероятно! – разойтись с мужем и вернуться под родительский кров, забрав приданое.

Похоже, северные боги за что-то прогневались на Торвейг и не помогают ей: взять хоть недавний суд. Значит, берсерке в этом мире только одна защита – Рансу-финка. Как там говорила старуха на тинге? Фюльгю, вот как! Рансу вздохнула и уставилась в провалившиеся глазницы Хёгни. Нельзя бояться.

Торвейг зачиркала кресалом, выбила искру, раздула. Огонь занимался медленно, будто нехотя, но скоро ветки затрещали. Костер плевался искрами, дым от него шел черный и низко стлался над землей вместо того, чтобы подняться кверху. Четыре женщины и мальчик молча смотрели на огонь. Вот языки пламени охватили тело, вот вспыхнула полуистлевшая одежда мертвеца, тошнотворный запах накатил волной, Рансу закашлялась, Бирна прикрыла лицо рукавом.

– Ступай себе, Хёгни, – прошамкала старуха. – И не тревожь нас больше!

– Да обретешь ты покой, – сказала финка.

Торвейг, наморщив лоб, размышляла, правильно ли они поступают. Может, надо было все же закопать? Связать ноги, чтобы мертвец не встал больше. Потом вспомнила жуткий облик драугра и решила, что Рансу права. Хёгни затруднительно будет вредить живым, когда от него останется кучка золы и обугленных костей, он попросту не сможет воплотиться больше. А там пускай боги его судят и старуха Хель решает, какое место отвести бывшему драугром в своих холодных и мокрых подземных палатах.

Рансу легонько тронула берсерку за рукав, показала глазами: к ним приближалось человек двадцать мужчин. Все одетые как на рать, с оружием в руках. Впереди шагал староста Кнут и два его старших сына – дюжие молодцы, побывавшие в двух морских походах и безмерно гордившиеся своими подвигами. Финка тихонько вздохнула, чуя недоброе.

– Так это ты, чужачка, – начал староста, обращаясь к Торвейг, – творишь здесь ворожбу? Оборачиваешься медведем?

– Нет. – Смех старухи был похож на воронье карканье. – Это я.

– Захлопни пасть, старая ведьма! – рявкнул один из сыновей Кнута. – Нашла время шутки шутить!

Заулыбавшаяся было Торвейг нахмурилась.

– А вы кто такие будете, добрые люди? – Хрипловатый голос девушки таил в себе глухую угрозу.

За спиной Торвейг догорал погребальный костер. С моря подул ветер, качнул верхушки деревьев. Ночная тьма выцветала, серела, уступая место неласковому холодному утру. Для кого-то оно станет началом новой жизни, а кто-то не доживет до полудня. Вещие сестры-норны, прядущие нити человеческих жизней, много веков свершают свою работу: только им ведомо грядущее.

Люди смотрели на угасающее пламя, перешептывались. Староста с сыновьями выступил вперед.

– Это наша земля, поэтому ответ держать вам. Ты, девка, сама какого роду-племени?

Торвейг сощурилась:

– Девка за твоего сына замуж пойдет, а я дочь ярла!

– Дерзка, – хмыкнул староста. – Что ж, разберемся. Взять всех!

– Берите, – разрешила Торвейг и крутанула топором, со свистом разрезав сырой воздух.

В груди знакомо щекотнуло: это подступала ярость, которая скоро станет боевым безумием. Ей ли, одолевшей драугра, бояться кучки мужланов, вырядившихся воинами? Воин не бросил бы без защиты старуху и ее внуков. Воин открыл бы двери заплутавшим в ночи путницам и нашел бы для них место у своего очага. Дождались, когда минует опасность, и пришли сводить счеты? Вдвадцатером, вооружившись, как для битвы? Где они были, когда мертвец скакал по крыше, до полусмерти пугая Бирну?

Финка тревожно заглянула в лицо подруге, поднырнула под ее локоть и бесстрашно встала между Торвейг и ее противниками.

– Постойте! Этот, – девушка оглянулась на костер, – ...он больше не придет, и вы можете...

Рансу не дали договорить, один из сыновей старосты Кнута сунул ей кулаком в ребра. Финка отлетела в сторону, а Торвейг с яростным воплем ринулась в бой. Страшный удар топора снес с ног двоих местных, а ударившему Рансу парню берсерка кулаком сломала нос и челюсть. Здоровяк взвыл, выронил меч, вскинул ладони к лицу. Его брат кинулся на Торвейг, размахивая секирой, зацепил лезвие топора. Торвейг спокойно разжала руку, выпустив оружие, а второй рукой ухватила сына старосты за горло. Тот попытался ударить ее ножом, берсерка перехватила его руку и сломала о колено, как сухую ветку. На безоружную Торвейг теперь наседали четверо, но она и не думала отступать. Берсерочья сила, непостижимая быстрота движений – дочь Рагнара сама стала смертельным оружием. Вырвала у кого-то кулачный щит со стальным умбоном и окованным железом краем принялась разить направо и налево, сопровождая каждый удар гортанным вскриком...

Никто не заметил, когда исчез Орм. Мальчик сначала держался рядом с сестрой, потом стал обходить костер, полускрытый клубами дыма, а увидев старосту и его воинов, что было духу помчался к обнесенной тыном деревне.

Сейчас Орм возвращался, да не один. Без натуги поспевая за легким на ногу мальчонкой, шестеро подростков несли легкое деревянное кресло, в котором сидел седобородый старец. Ноги его, неживые, бессильно сложенные, были укрыты одеялом из волчьих шкур, но голубые глаза смотрели по-молодому остро. Осанка старца была величавой, он явно привык, что люди его слушаются.

Клепп, сын Кнута, шел первым, лицо его горело от смущения. Он уже понимал: от отца попадет, да и братья намнут бока, за этим дело не станет. Но когда малец Орм проскользнул в ворота и направился прямиком к старику Ньялу да с порога начал говорить о Хёгни и о том, как он был повержен, еще неизвестно, что хуже, ослушаться отца или не выполнить приказ старого Ньяла. Сколько Клепп себя помнил – слово старика было решающим в деревне. Трех сыновей подарили боги Ньялу, все трое погибли, сражаясь за конунга Олафа. Ньял взял новую молодую жену, она принесла еще одного сына. Парень вырос и отправился в свой первый поход, из которого не вернулся. То есть вернулся – драугром. Когда Ньялу сообщили о смерти последнего сына, тот поседел. А когда узнал, что Хёгни приходит по ночам убивать – обезножел. Хотел встать с лавки, да запнулся, упал. И подняться уже не смог. Тогда отец сказал Ньялу, что драугр убил всех: Бирну и ее родичей. Успокоился и больше не приходит. Люди говорили, что он поступил мудро – окажи они помощь старухе с внуками, драугр явился бы в деревню. Никакой тын его не остановит...

Хотя Ньял уже давно не стоял на собственных ногах, глаза старого воина не утратили зоркости. Ему достало одного взгляда, чтобы понять, что происходит неладное. Ощетинившаяся мечами и топорами кучка мужчин против растрепанной – безоружной! – рыжей девицы в окровавленной куртке. Четверо уже лежали на земле, не делая попыток подняться. Еще одна девчонка вцепилась в локоть рыжей, прямо-таки повисла на ней, что-то горячо втолковывая воительнице.

У прогоревшего костра в неверном утреннем свете Ньял увидел... ну да, Бирну с бабкой. Эта тихая и скромная девушка могла бы войти в его род, стань она женой Хёгни. Если бы Хёгни не отправился в тот поход... Ему, вишь ты, зазорно было жить, как отец, на серебро конунга Олафа. Разругались они страшно: Ньял боялся потерять последнего сына, а потому настрого запретил ему идти в вик. Но и парень уродился с норовом, запрекословил. Да еще и посватался к Бирне этой, рыбацкой дочери. Настоял на своем, прибился к хирду. И погиб.

А Кнут, дерьмец, соврал. Очень уж хотелось этому жирному торговцу прибрать к рукам власть в деревне. У него получилось, да. После гибели сына и его страшного посмертия Ньялу стало все безразлично.

– А ну, прекратите! – рявкнул старик.

Клепп втянул голову в плечи: ох, что-то будет! Отцу удалось перехитрить Ньяла, но перечить в открытую ему не осмеливались: дважды в год старика навещали ярлы, состоящие на службе у конунга, вели с ним долгие речи, оставляли богатые подарки.

Ньяла услышали. Занесенные мечи опустились, но в ножны их никто не убирал. Старик понял: они боятся эту рыжую чужачку. Напряг память, вспомнил что-то про ярлову дочку, изувечившую гостя на пиру. Да, на тинге говорили, помнится, отец согласился выплатить виру, дело почти решилось, да только того гостя ночью задрал медведь. Люди болтали что-то о колдовстве и оборотнях, но никто не рискнул связываться с ярлом. Рагнар его звали, точно. Рагнар из Винтерхейма.

Рансу облегченно выдохнула и разжала руки. Торвейг отпустило, глаза снова стали синими, а не черными из-за расширившихся зрачков. Берсерка убрала волосы с лица, на щеке осталась кровавая полоса. Отшвырнула треснувший щит в сторону, выпрямилась, расправила плечи. Но финка видела, что Торвейг едва стоит на ногах: все ее тело сотрясала дрожь, девушка побледнела. Знать, боевая ярость выбрала все силы без остатка. Куртка вспорота на боку, Рансу бросилась смотреть, дотронулась здоровой рукой – кровь. Не рана, скорее глубокий порез. И еще один, пониже локтя.

Деревенские тоже подсчитывали потери, лица их мрачнели с каждым мгновением. Халли, родственник старосты, погиб. Удар окованным краем щита пришелся ему в висок. Больше смертей не было, но поломанных костей имелось в избытке. Братьям Кнутсонам досталось не меньше прочих: лицо старшего ужасно распухло, хотя челюсть, конечно, срастется, а младший сидел на земле, силился вдохнуть, багровея от натуги: Торвейг сломала ему кадык.

Повинуясь знаку Ньяла, его опустили на землю перед берсеркой. За ее спиной стояли Бирна и ее бабка. Старуха отвернулась и сплюнула на землю. Ньял принял это на свой счет и не обиделся: еще бы бабка ему обрадовалась, когда их попросту бросили погибать... Но он же не знал! Это Кнут!

Заметив догоревший костер, Ньял вздрогнул всем телом. Глаза защипало, он провел ладонью по лбу.

– Это ведь...

– Да, – тихо сказала Бирна. – Это погребальный костер Хёгни.

Взгляд Ньяла уперся в Торвейг, та упрямо наклонила голову. Из рукава куртки текла кровь. Рансу уже потрошила свой короб, неловко управляясь одной рукой. Возникший словно из ниоткуда Орм стал ей помогать.

– Кнут! – Голос Ньяла ожег старосту, как удар бича. – За свою поганую ложь ты еще ответишь. Ты поклялся, что этих людей нет в живых!

– Не грози, – тяжело выдохнул Кнут. – Мои сыновья чуть не погибли сегодня!

– Твои сыновья и ты сам вовеки не отмоетесь от позора! – громыхнул Ньял. – Два десятка мужчин напали на одну девку и были биты! Снимайте штаны и надевайте женские платья, они вам подходят больше! И берите, пожалуй, вместо мечей вязальные крючки да прялки!

– С кого другого я спросил бы за эти слова, – злобно проскрежетал староста. – Но не вязаться же с калекой!

– У меня не ходят ноги, это верно, – вздохнул Ньял. – Но ни ума, ни чести я еще не растерял. Уйди с глаз моих, торгаш. Твоим сыновьям и тебе досталось поделом. Когда вы, недоноски, нападали толпой на одного, не думали, что нарветесь на берсерку, верно?

– Она в медведицу превращается, – тихо сказал Клепп. – Она, вот эта вот. – Парень указал на Торвейг.

Та щелкнула зубами и оскалилась в неприятной усмешке. Только что не зарычала.

– Я хочу, чтобы вы стали моими гостями. – Ньял смотрел на Торвейг. – Вы все, конечно. И ты, Бирна, и ты... – Он забыл, как кличут мальчишку. – И еще я хочу знать, как благодарить тебя, валькирия. Хочу знать, какое имя ты носишь.

– Меня зовут Торвейг Рагнарсдоттир, – начала девушка.

...значит, это про нее говорили на тинге. У ярла Рагнара только одна дочь.

– Как ты смогла одолеть... одолеть... моего сына? – Ньял с усилием проглотил комок в горле.

– Драугра, – тихо, но твердо поправила его Торвейг. – Он уже не был твоим сыном. Я и правда превращаюсь в медведицу, так случается. Оружие его не берет...

У берсерки вдруг закружилась голова, а ноги стали ватными. Захотелось сесть на землю, а еще лучше лечь и уснуть. И не просыпаться несколько суток – такая каменная навалилась усталость.

Глядя на ее бледное лицо с запавшими глазами, Ньял решил отложить дальнейшие распросы. Хёгни наконец обрел покой – и от этого было радостно и горько. Чужая девчонка сделала то, что должен был сделать Ньял: позаботилась о Бирне. И все молчали! Никто из деревенских ни словечка не сболтнул: живы, мол... пока еще живы. Правда, Ньял и его жена после смерти сына жили уединенно, гости к ним не ходили, все сторонились, словно чумных. Работница Бот, немая с рождения, и трэль Дан, взятый в плен старшим сыном Ньяла, вот и все общество. Маргит, конечно, заплачет, узнав про Хёгни. Но лучше сколь угодно ужасный конец, чем тот кошмар, в котором они прожили последние полгода. Знать бы еще, чем Ньял так прогневал богов?

Невеселая процессия двинулась к деревне. Первыми убрались люди, пришедшие со старостой. Унесли раненых и мертвого Халли. Бирна шла, постоянно оглядываясь на свой полуразрушенный дом. Мало радости она в нем видела, а вот страху натерпелась и слез пролила без счета. Рансу спешила: надо было перевязать Торвейг. Хорошо хоть кровь из рукава больше не капала.

Кресло Ньяла несли взрослые мужи. И не знали, куда девать глаза от стыда.

«Не решились бы красного петуха пустить, – лениво думала Торвейг. Мысли были вялыми, как толстые налимы в прогретой солнцем речной заводи. – От таких всего можно ожидать. Надо сказать этому старику, что я вне закона... но попозже. Когда посплю».

Ньял их не осудил. Проспавшая почти весь день Торвейг выложила ошеломленному хозяину свою историю: про смертельный поединок братьев, гибель Вигмарра, судилище во дворе Винтерхейма. Как Виглафа пытались убить, а Рансу загодя почувствовала. И как отец, ослепленный горем, сначала не верил ей. Ну и про божий суд, конечно. Как уголь прожег ладонь Рансу, а на руке Мерет остался лишь малый след...

Ньял слушал внимательно, поглаживая седую бороду. Торвейг он поверил сразу. Нет, не оттого, что воительница из Винтерхейма подарила его сыну покой. Будь девушка виновна на самом деле, она вряд ли бы сказала, что изгнана, может, назвалась бы чужим именем... хотя затеряться рыжей берсерке будет сложно, уж больно приметная. И еще Ньял поверил в рассказанную историю, потому что равнодушная и жестокая братоубийца вряд ли вступится за двух никому не нужных женщин и мальчика.

– В Рогаланде был некогда Эгиль, кузнец. Слышала о таком?

– Да. – Торвейг осторожно кивнула. И вдруг заулыбалась неизвестно чему. – Эгиль раньше ходил на корабле моего отца. Он потерял ногу в бою.

– Знаю. – Ньял тоже усмехнулся. – Он живой еще, старый хрен?

– Нет, умер. В том году.

Ньял вздохнул, повесил голову. Да, от Эгиля давно вестей не передавали.

– До твоего отца Эгиль был в хирде у ярла Асбьёрна Полуэста, который сейчас пьет хмельной мед за столом у Всеотца. Там мы и сдружились, крепко. Мальчишкой Эгиль попал в плен, его продали во дворец какого-то восточного владыки. Он и по молодости был не особенно разговорчив, ничего о себе не говорил, а может, просто не помнил... – Ньял сплел тонкие узловатые пальцы.

Торвейг начала терять терпение: почему они вдруг говорят об отце Торгрима? Какое отношение он имеет к произошедшему?

Оказалось, имеет. Ньял бы не стал спрашивать просто так, из желания вспомнить старого друга.

– Эгиль кое-чему выучился в плену. Один раз схватился за раскаленную докрасна кочергу и лишь посмеялся, глядя на наши рожи. Он потом раскрыл секрет, да я не запомнил. Помню только, что Эгиль мог изготовить мазь, которая надежно защитит кожу от ожогов, яичный белок туда входит, а что еще, я позабыл...

Сидящая рядом с Торвейг Рансу слушала в оба уха. Вот оно что! Эгиль мог рассказать Мерет...

Торвейг пришла та же мысль, она переглянулась с финкой. Глаза засверкали, руки сжались в кулаки. Ну, Эгиль, как ты мог!.. Ух, как Торвейг разозлилась!

– У Торгрима кузня сгорела, – тихо сказала Рансу. – Неспроста ведь?

– Жалко, что Эгиль сам раньше умер, а не сгорел вместе со своей кузней, – пасмурно отозвалась подруга. – Ненавижу!

Ньял не встревал в разговор. Жевал себе тонко нарезанное мясо и думал о том, что впервые за последний год в его доме не пусто, и за столом сидят не двое, а семеро. Как положено за такое благодарить? Подумав, он сказал:

– Я стар, Торвейг, дочь Рагнара. Но пока живу, в этом доме тебе всегда будут рады. Маргит, должно быть, проживет еще много. Может, выйдет еще замуж. Я крепко накажу чтить мою волю...

– Я вне закона, – качнула головой Торвейг.

– Что мне закон... – Старик махнул рукой. – Будто мне есть чего бояться. Мой род угаснет...

– Не угаснет твой род. – Финка напряженно всматривалась в отекшее лицо Маргит. Та вскочила, ахнула, полные щеки заалели. Бирна улыбнулась, ее бабка одобрительно хмыкнула.

Пораженный Ньял воззрился на супругу.

– Это правда?

Маргит смущенно звякнула ключами на поясе.

– Милостью светлой Фрейи. Я боялась тебе говорить пока...

Ньял всем телом повернулся к финке.

– У меня будет еще один сын?!

– Я не знаю, – пожала плечами Рансу. – Я ведь не провидица. У тебя до сей поры рождались одни сыновья... но жили недолго.

– Если будет дочь, назову ее Торвейг! Пусть будет такой же отважной и могучей!

– Не получится, – вздохнула финка. – Таких, как Торвейг, больше не случится.

Тихоня Маргит пугливо взглянула на маленькую финку.

– Нам бы словечком перемолвиться...

Рансу уверенным движением нашарила свой короб с травами.

– Пойдем.

Бирна увязалась следом, ее бабка дремала, разомлев от очажного жара. Орм сидел тихо, боялся, что прогонят.

Ньял указал на него движением подбородка.

– Славный малец. Это же он примчался ко мне и все рассказал.

– А введи его в свой род, – предложила Торвейг. – Будет старшим братом твоему ребенку.

Ньялу эта мысль пришлась по душе.

– Ты как на это смотришь, паренек?

Орм выпрямился, расправил худенькие плечи.

– Я готов. Только ты дашь Бирне хорошее приданое, чтобы она могла выйти замуж.

– Каков, а? – Торвейг захохотала так, что пламя в очаге колыхнулось.

– Я согласен, – погладил бороду Ньял. – Ты, должно быть, купцом станешь.

– Нет. – Орм мотнул вихрастой головой. – Я стану воином. Как Торвейг! Непобедимым! И тоже стану помогать людям!

Торвейг усмехнулась, Ньял тоже.

– В былые времена, сказывают, были такие. Странствовали по свету и вступались за простых людей, наказывали обидчиков. Случалось, что гибли, а мы чтим их память.

– Нет, – покачала головой Торвейг. – Это не про меня. Я хочу когда-нибудь вернуться домой, потому что меня там ждут. И отомстить Мерет! Только... – она взглянула на старика, – зачем она все это затеяла, а? Эта змея жила в Винтерхейме с самого детства, матушка любила ее как родную! Да ее все любили!

Ньял прищурился:

– А ты?

– А что я, – буркнула Торвейг. – Мы мало разговаривали, подругами не были. Мы... разные очень.

И, поколебавшись, добавила:

– Я всегда хотела быть такой же красивой. До того, как стала берсеркой, конечно...

Старик понимающе кивнул:

– Красота, она не всегда в радость. Взять хоть Мерет твою. Может, вы ей какую обиду нанесли? Ты или братья?

– Да Виглаф с Вигмарром с нее пылинки сдували!

– Человеку не так просто решиться на предательство, – раздумчиво сказал Ньял. – Из-за выгоды или чтобы отомстить – да. Про Эйнари Финна, поди, слышала? Как он пытался отравить твоего отца?

Торвейг помнила эту историю. Силье рассказала ей и братьям. Если разобраться, матушка должна быть Эйнари этому благодарной. Накануне хольмганга (из Гардарики явилась отчаянная девка, говорят, из княжеской дружины, бросила отцу вызов) финн подлил Рагнару отравы. Могучий воин не умер, он приехал на остров и дрался в поединке, но девке удалось его ранить. Матушка выхаживала. И смогла понравиться Рагнару, он выздоровел и женился на ней.

Глава 10

Прожив день под гостеприимным кровом Ньяла, Торвейг и Рансу засобирались в дорогу. Чуть ли не на пороге их перехватил староста: он пришел во двор Ньяла не один. За спиной Кнута стояли чуть ли не все жители деревни. Помяв в руках шапку, староста заговорил. Таких удивительных речей Торвейг еще не слыхивала. Им, деревенским, стыдно, что они бросили без защиты Бирну с родичами, а потом толпой напали на Торвейг. Жестокий урок усвоен. Теперь они хотят знать, можно ли искупить вину.

Торвейг задумалась. А маленькая финка нашлась быстро.

– Сделайте так, добрые люди, чтобы отныне всякий путник находил у вас очаг и кров. Кто бы ни был, куда бы ни шел.

На прощанье Ньял спросил Торвейг, куда, мол, пойдешь. Берсерка собиралась в Гардарику. Очень ей хотелось посмотреть на Валдамара-конунга, на города с деревянными мостовыми, о которых толковал Кетиль. Слушала его, помнится, раскрыв рот от удивления, а теперь настало время самой взглянуть на заморские диковины. Торвейг прямо грезилось, что конунг русов возьмет ее в дружину, а девушка быстро стяжает великую славу. Слухи о непобедимой воительнице с севера дойдут, конечно, до Винтерхейма, и тогда...

Что «тогда», Торвейг не очень понимала. Дальше видения себя самой в блестящей кольчуге и шлеме с насечкой на борту корабля, что несет ее к родным берегам, мечты не простирались.

И еще – Торвейг знала – рано или поздно она снова встретится с Мерет. И убьет ее. И Торгрима тоже! А ведь дружили в детстве, сколько часов она провела в кузнице Эгиля. Понятно, кузнеца толкнула на предательство обида и зависть. Торвейг ведь одна могла одолеть его в поединке! Только вот берсерке иногда казалось, что Торгрим все же сильнее... Ничего, когда она вернется в блеске собственной доблести и славы, они поедут на остров. Как отец с той гардской воительницей. Торвейг будет благородной и даст Торгриму поединок, пусть защищает свою жалкую жизнь, если сможет!

– ...найти Эйольва-сэконунга, – отвлек ее от размышлений голос Ньяла. – Думаю, он не откажется взять тебя на корабль.

– Почему?

– Потому что он тоже вне закона. Давно уже, лет двадцать. Еще были живы все мои сыновья, когда Эйольва изгнали за убийство. Он, говорят, наемничал у греков, потом вернулся и собрал свой хирд. Эйольв называет себя сэконунгом, морским вождем. У него нет дома на берегу. Но это не мешает Эйольву брать раз за разом хорошую добычу.

– С кем он враждует?

– Со всеми, – не задержался с ответом Ньял. – Он настоящий волк моря. Правда, Эйольву случается торговать с Альдегьюборгом, там его принимают. Ну, русам, известно, нет дела до наших тингов.

На том и распрощались. Торвейг и Рансу ушли на рассвете, Маргит закрыла за ними ворота. Ньял растолковал, куда следует путь держать – в Хедебю. Там и Эйольв часто бывает, и другие вожди. Глядишь, кто и не откажется от лишней пары сильных рук, пусть и принадлежат они девчонке, а не парню.

Шли каждая со своей болью и невеселыми думами. Рансу донимала рука, финка недовольно хмурилась. Что же ты за шаманка и лекарка, если самой себе помочь толком не можешь? Наблюдательная и смышленая Рансу еще не поняла, что помогать себе иногда труднее всего. Жаль, что боги дали ей не самое сильное и крепкое тело, хотя им, верно, лучше знать. Рансу не охотник и не воин. Ноги ходят, глаза видят – так чего тебе еще желать? Рука заживет.

Торвейг думала о брате. Как Виглаф? Должно быть, уже пришел в себя и рассказал отцу с матерью, что на самом деле произошло. Что сделает Рагнар? Выйдет со своей обидой на тинг? Да, наверное. Но сначала отправит воинов за Торвейг. Может, отцовские хирдманны с рыжим Олафом во главе уже ищут ее? Тогда, наверное, не стоит плыть неведомо куда? Торвейг очень хотелось обрести воинскую славу и явиться домой на собственном корабле...

Через месяц обе были в Хедебю. Суровая северная весна в этом году пришла рано и обернулась не мачехой, а доброй матерью: солнце быстро румянило бледные лица, скотина не дохла от бескормицы, скованные льдом реки и моря освободились из плена.

Похоже, сюда еще не долетела весть об изгнании Торвейг. Но и посланный Рагнаром отряд не спешил.

Рансу и Торвейг никогда еще не видели столько народу и сразу решили, что расположенный на свейских землях Хедебю, без сомнения, самый большой город в мире, что бы там ни плел Кетиль. А гавань, в которой встанет рядом, не мешая друг другу, три десятка кораблей! А высоченный земляной вал, подковой охвативший город с суши! А улицы с мостками и деревянным настилом! Дураку понятно, что живут здесь удачливые и богатые люди, торговцы да мастера. Что говорить, в Хедебю и монету свою чеканили! За один золотой кругляшок Торвейг получила – меняли по весу – целую пригоршню местного серебра.

Практичная финка предлагала засветло определиться с ночлегом, но Торвейг беспременно хотела сначала осмотреть город. Жуя горячие пирожки с рыбой, купленные у мальчишки с лотком, девушки бродили по улицам ремесленного квартала, восхищались искусно сработанной кухонной утварью, оружием, крашеными тканями. Вот этот плащ так пошел бы матушке! Украсить парными серебряными фибулами с цепочкой, да еще взять пояс с такой же пряжкой...

Наконец Торвейг вняла советам подруги. Пожилой горшечник указал им на едальню: на деревянной вывеске был намалеван якорь и белая чайка. Рансу уже предвкушала, как они погреются у очага, сядут за стол, где будет стоять добрая похлебка и лежать ломти свежего хлеба. Финка повеселела: добрались. Торвейг полна решимости присоединиться к хирду: должно получиться, бьется она крепко. Рансу только раз была на боевом корабле, да и то лежала связанная в трюме, и поэтому даже не представляла, как там все устроено. Одно финка знала твердо: куда Торвейг пойдет, туда и ей дорога.

Подруга что-то уж очень долго стояла у порога. Спустила с плеч мешок, перетряхнула небогатые пожитки, потом растерянно взялась за пояс. Кошеля не было. Срезали, да так чисто, что Торвейг ни сном ни духом. Короткий кожаный шнурок – вот и все, что осталось.

Девушки ошеломленно смотрели друг на друга. Неведомый воришка унес все, что у них было: оставшуюся золотую монету и серебро. Рансу огорченно вздохнула, увидев, что у Торвейг выступили слезы.

– Ладно тебе. – Финка погладила подругу по спине. – Ничего.

Торвейг чуть не разрыдалась от злости: это же надо быть такой дурой! Раззявила рот, корова деревенская!

Из трактира выглянула хозяйка: дородная и степенная. Прозывалась она Белухой Бот. Вытирая толстые распаренные руки грубым полотенцем, хозяйка зычно спросила:

– Что, девки, приуныли? Аль ищете кого?

– Ищем, – мрачно откликнулась Торвейг. – Эйольва-сэконунга.

– Ишь ты, – усмехнулась Бот. – А зачем это вам распонадобился морской конунг? Или знакомы с Эйольвом?

– Знакомы, – так же мрачно подтвердила Торвейг и уставилась на свои сапоги.

Торвейг с Рансу не могли, конечно, знать, что трое из восьми детей Белухи были зачаты от Эйольва. Старшую дочь трактирщица уже выдала замуж.

– Не больно ты, дева, разговорчива. Что ж, заходите. Гостям тут всегда рады.

– Нам платить нечем, – подняла голову Рансу. – Ни за еду, ни за ночлег.

– Ну... – Бот повела пухлыми плечами. – На кухне поможете, коли не безрукими родились на свет. За то покормлю. Переночевать сможете с работниками.

Финка тепло поблагодарила добрую хозяйку. Торвейг же продолжала угрызаться из-за срезанного кошелька.

Белуха не обманула, сразу посадила девушек за стол. Работникам тут жилось сытно: вот корчага с кашей, заправленной салом и луком, вот мисочка с растопленным маслом, знай макай себе хлеб.

До самого позднего вечера обе трудились. Торвейг колола дрова на заднем дворе, а финка чистила рыбу. Не очень ловко у нее выходило из-за обожженной руки.

Торвейг ворочалась на своей соломе. Несмотря на усталость, сон не шел. Ей случалось засыпать в лесу на куче веток, но здесь дело было в уязвленной гордости. Ярлову дочку из милости пустили переночевать вместе с рабынями. Ну, положим, не совсем из милости, кашу с похлебкой и ночлег они отработали. Сама виновата, раззява. Эх, найти бы того вора да ребра пересчитать, чтоб неповадно было.

Рансу тоже не сразу уснула от боли в руках, натруженные пальцы отказывались разгибаться, перед глазами мелькала блестящая рыбья чешуя. Финка мысленно перебирала содержимое своего лекарского короба, прикидывая, что можно продать на рынке. Когда Торвейг заснула, Рансу тоже смежила веки, почти неосознанно прислушиваясь к дыханию подруги. Мелькнула шальная мысль: долгонько Торвейг не перекидывалась, почему так? Ох, не случилось бы сейчас! Финка поспешно прогнала мысль прочь. Известно же, что недоброе сбывается, когда носишь его с собой. Подслушает такие мысли злобный бог Рота да и обратит в явь.

Наутро Торвейг засобиралась в город, Белуха Бот не препятствовала. Рансу снова была оставлена на кухне, ей вручили пестик со ступкой. Подруга, верно, хочет найти вора, да разве сыщется? Не будешь ведь каждого встречного пытать: не ты ли, мил человек, вчера у меня кошель срезал? Точно не ты?

Торвейг же направилась в гавань. Поглазела на три драккара с убранными парусами. У всех трех форштевни были пусты, с них не скалились свирепые резные драконы. И то верно, в Хедебю эти викинги явились с миром. Воин, оставленный приглядывать за кораблями, смерил берсерку подозрительным взглядом: чего эта рыжая тут крутится? И одета по-мужски. В безоружной Торвейг все равно угадывалась воинская стать.

Девушка задумчиво потопталась рядом с крутобоким купеческим кнорром. Два дюжих работника как раз начали разгрузку. Помощь им явно не требовалась: споро наладили мостки и принялись таскать увесистые тюки. Сам торговец тоже не гнушался работой – легко взбежал по сходням, нырнул в трюм, выкатил залитый воском бочонок. Торвейг покривилась, вспомнив толстое брюхо Сигвата-ярла. Сосед носил его с гордостью, с какой иные носят боевые шрамы.

Услышав крики, Торвейг повернулась: двое мужчин азартно боролись на поясах. Тягали один другого, пыхтя от натуги, собравшиеся в кружок зрители подбадривали каждый своего. Наконец кудрявый бородач в щегольских красных сапожках взял верх: могучим рывком дернул противника на себя и опрокинул. Торвейг обрадовалась почти так же сильно, как победитель: его торжествующий рев был похож на брачный крик сохатого.

Остановившись за спинами зрителей, Торвейг разглядывала бойца: ох, силен, похоже. Ростом не уступит тому же Торгриму, но юношеской легкостью движений бородач похвастаться не мог. Силой, конечно, был рад помериться с кем угодно... вот и спытаем.

Удачливый борец, похоже, был из данов. Торвейг с трудом разбирала его выговор, но поняла, что бородач собирается теперь встретиться с неким Большим Асбьёрном. Его хлопали по плечам и обещали поставить денег. Победитель осушил поднесенный рог с пивом, самодовольно улыбнулся. Торвейг решила действовать.

– Прежде чем схватиться с Большим Асбьёрном, попробуй-ка одолеть меня! – дерзко заявила дочь Рагнара.

Мужчины захохотали. Что ж, ожидаемо.

– Если не трусишь, конечно, – дождавшись, когда все отсмеются, присовокупила Торвейг.

– Шла бы ты, девка, домой да бралась за крючок и веретено. Ишь, вырядилась!

– Значит, трусишь, – сделала вывод берсерка.

Смешки смолкли. Зарвавшуюся девицу следовало вразумить. Среди бела дня обвиняет уважаемого воина из хирда ярла Хальвдана в трусости!

– Давно пониже спины не получала? – рявкнул разозлившийся бородач.

Он нацелился было схватить Торвейг за косу, но берсерка уклонилась, шагнула вправо, быстро поставила подножку, да еще и подтолкнула. Увлекаемый собственным весом, мужик начал валиться вперед. Упал, конечно. Но мягко, перекатом. Встал, с достоинством отряхнул нарядную суконную рубаху, щедро украшенную вышивкой, грозно глянул на зрителей, те поспешно погасили улыбки.

– Добро, девка, – буркнул он. – Поборемся. Что дашь мне, если проиграешь?

– Четверть марки, – не моргнув глазом соврала Торвейг. – Серебром. А ты?

– Ну, и я тогда четверть. Серебром.

Народу прибавилось. Подтянулся давешний викинг, стороживший драккары. С палубы кнорра сошел купец, закончивший пересчитывать свой товар, поощрительно улыбнулся Торвейг.

– А что, добрые люди, я бы поставил полмарки на эту рыжую валькирию. Дело верное!

– Так уж и полмарки!

– Велика твоя щедрость, купец! Верно, дела идут неплохо?

– Милостью Фрейра, не жалуюсь, – усмехнулся в бороду торговый человек.

– Я поставлю на Хрута, сына Хрута. Давай, покажи ей!

– И я тоже. Восьмушку.

– Тю, восьмушку! Четверть!

– Не подведи нас, Хрут!

Торвейг с большим удовольствием поставила бы на саму себя, но денег не было. Берсерка скрипнула зубами, вспомнив срезанный кошелек.

Хрут тем временем решил бороться всерьез: снял нарядную верхнюю рубаху, разулся, потуже затянул широкий кожаный пояс. Торвейг подкатала рукава. Вспомнила, как в Винтерхейме против нее рисковал выходить один лишь Торгрим. Вигмарр еще, конечно, он вообще ничего не боялся, Торвейг щадила брата. Кузнец иное дело – с ним девушка всегда билась в полную силу. Только иной раз возникало чувство, что это он щадил берсерку.

В борьбе на поясах самое главное – твердо стоять на ногах. Ну и глядеть в оба, ловить малейшее движение соперника. Чуть зазеваешься – тут тебя и свалят.

Торвейг приняла из чьих-то рук пояс, перетянула себя повыше бедер, отбросила косы за спину. Радуясь нежданному развлечению, народ азартно бился об заклад. На Торвейг поставили двое: проигравший Хруту поединок рыжеусый мужик и веселый купец. Он еще и подмигнул Торвейг: давай, мол, не подкачай.

Хрут сразу плотно сграбастал ее за пояс своей лапищей, не тратя времени зря, рванул на себя. Берсерка устояла. В такие моменты она всегда представляла, как ноги ее корнями врастают в землю, глубоко, как у столетнего дерева. Легко ли опрокинуть дуб, выросший, скажем, на морском побережье, что привык цепляться за просоленную каменистую почву?

Датский викинг раз за разом тянул Торвейг на себя, но рывки становились все слабее. Зрители ухмылялись, Хрут багровел от натуги. Он начал злиться: что-то было не так. Девка здоровая и рослая, верно, так и он не слабак! А рыжая будто весит как турица! Хоть бы одну ногу оторвала от земли. И хватка ее крепкая, словно капкан.

Дождавшись, когда бородач выдохнется от собственных усилий, Торвейг резко дернула его вправо, развернувшись в бедрах. Застигнутый врасплох, Хрут повалился, как срезанный серпом колос. Торгрим-кузнец так часто делал: дожидался, когда Торвейг, взмокшая и красная от злости, чуть зазевается, – и отправлял ее на землю одним точным броском. Торвейг помнила, как ненавидела его в эти минуты... Но сейчас наука пригодилась.

Хрут тяжело поднялся. Рожа у него была кислая, но воин попытался улыбнуться.

– Сильна ты!

– Да, – не стала спорить Торвейг. – Но и ты устал.

Дан махнул рукой, нечего его утешать, не маленький, чай. Зазвенело серебро: проигравшие чесали в затылках, неохотно расставаясь с монетами и рублеными кусочками. Торговый гость, выручивший целую марку сверх своей ставки, протянул горсть серебра Торвейг.

– Держи, валькирия. Заработала!

Берсерка, не чинясь, подставила ладонь. Теперь можно схватиться с этим, как его там... про которого говорил Хрут.

– Поставишь на меня еще раз?

– А поставлю, – ухмыльнулся довольный купец. – Удача любит щедрых.

– Я тоже поставлю, – пробурчал в бороду Хрут. – Хотя Большой Асбьёрн еще никому не проигрывал.

– Может, настало время? – не унимался купец. – Вот хоть бы и ей.

– Это он с Торгримом нашим не встречался. То-то ребра затрещали бы! – ввернула Торвейг.

Купец тем временем приглядывался к Торвейг. Пару лет назад он был в Рогаланде и слышал, что у местного ярла подрастает дочь-берсерка. Юная девица, могучая, как самый грозный воин. Не она ли? Вот и руки, каких не бывает у простых девушек, привычные к оружию: жесткие, с мелкими шрамами.

– Я Харри, сын Хвитлейфа. – Он приветливо наклонил голову. – А тебя как величать?

– Торвейг Рагнарсдоттир.

– Далеко ли стоит двор твоего отца?

– Далеко. В Рогаланде. Мой отец – ярл. У него три корабля и больше сотни воинов!

Верно, не врали люди. Та самая девица из Рогаланда. Чудеса, да и только.

Харри-купец давно ездил по свету и уже отвык удивляться. С какими только людьми не сводила его судьба! Взять Сигвата-ярла. Из того же самого Рогаланда. Когда буря погубила его первые два корабля, доверху нагруженные товарами, кто, как не отец Харри, ссудил молодого купца золотом? Прошло пять лет, Сигват расторговался и честно вернул долг. А когда помощь потребовалась самому Харри – викинги-эсты потребовали выкуп за попавшего в плен сына, – Сигват отказал. Дела, мол, идут хуже некуда. Харри торопился с выкупом, как мог, но все равно не успел: трехлетнего мальчишку продали на рабском торгу. Харри поклялся, что отыщет сына. Сейчас Свейну уже должно сравняться двенадцать, он почти мужчина.

Прошедшие годы не притупили обиды. Купец помнил, как бывший друг разводил руками и клялся, что нет ему удачи в торговле. Но три его малолетних дочери уже носили золотые броши, а на жене были украшения, каких не постыдилась бы и супруга конунга. Харри никогда больше не встречался с Сигватом. И хотел позабыть, что знаком с ним, да не получалось. Потому и не ездил в Рогаланд, только если по самой большой нужде.

Заметив, как помрачнело гладкое молодое лицо Харри, Торвейг встревожилась. В Винтерхейме неладно? Надо спытать Рансу. Случись что, финка бы сказала.

– Ты знаешь моего отца? Ярла Рагнара?

– Нет, не знаю. Но слышал о нем.

Торвейг поднесли большой рог со свежим пивом. Берсерка осушила его под одобрительные крики мужчин. Каждый уже предвкушал, что будет вечером рассказывать, как здоровяк Хрут уступил девчонке. Если она еще и Асбьёрна одолеет...

Потом они все вместе пошли на торговую площадь. Народу было не очень много, хотя день выдался ясным и свежим.

Нашли Асбьёрна. Он не зря прозывался Большим. Стоя в толпе, мог запросто смотреть поверх чужих голов. А еще у Асбьёрна были самые длинные руки, какие Торвейг видела, свисали чуть ли не до колен. Он выглядел на редкость нескладным: сутулый, большеголовый, с толстой, как у кабана, шеей, но впечатление было обманчивым. Длинные мозолистые руки Асбьёрна могли ворочать тяжеленное весло и ломать кости, тело его было сильным и крепким, да и двигался великан по-кошачьи стремительно и легко. Он с удивлением уставился на Торвейг, когда Хрут растолковал, что к чему.

Харри решил взять дело в свои руки. Он легко вскочил на бочку и заливисто свистнул в два пальца. Дождавшись, когда все головы повернутся в нужную сторону, купец предложил желающим побиться об заклад: вот эта рыжая девица из Рогаланда против хорошо всем известного Большого Асбьёрна. Он лично ставит на победу Торвейг Рагнарсдоттир целую марку. Полновесным серебром.

Поднялся шум. Радуясь привалившему развлечению, народ окружил борцов. Торвейг поспешно сунула свое серебро обратно Харри. Купец быстро считал, делая пометки на куске тонкой бересты, которую он вытащил из кошеля.

– Смотри, Торвейг. Если победишь, получишь марку с четвертью.

Торвейг очень хотелось получить марку с четвертью. Она несокрушимо верила в собственную силу. Рансу-финка говорила, что Торвейг такая могучая, потому что в ней две крови, две жизни: девушки и медведицы. И убить ее поэтому сложно. Торвейг выживет, даже получив смертельную рану... по крайней мере один раз. Вот как наградили ее боги!

В маленьких глазках Асбьёрна зажглось любопытство. Он с хрустом потянулся, размял руки и плечи. Принесли пояса из толстенной вареной кожи.

Зрители образовали круг. Торвейг встала напротив соперника, он тряхнул ее руку. Борьба должна быть честной. Асбьёрн сразу же схватил ее своими длинными руками, резко толкнул. Он явно не привык долго размышлять, навалился всей своей силищей. Торвейг только охнула. Пришлось сместиться на несколько шагов. Она стояла как врытая против Хрута, но здесь, как и с Торгримом, надо было двигаться, иначе упадешь.

Торвейг, в свою очередь, тоже попыталась опрокинуть Асбьёрна, но не возмогла, уж больно он был тяжел. Великан топтался на одном месте, Торвейг видела его ступни, огромные, как лыжи. Асбьёрн запыхтел, снова начал давить. И тут одновременно с двух сторон заорали:

– Братоубийца! Торвейг – братоубийца!

Этот крик обжег берсерку ударом кнута, она оступилась, качнулась... Большой Асбьёрн сделал подсечку, дернул Торвейг в сторону – и метнул ее на тесаные бревна мостовой! Девушка проехалась щекой по твердым березовым доскам, не успела даже руки подставить.

Поставившие на Асбьёрна разразились радостными воплями. Купец Харри Хвитлейфссон раздосадованно крякнул.

– Почему ты назвал ее братоубийцей? – обратился он к одному из крикунов.

Невысокий рыжеватый молодец с мягкими, будто смазанными чертами лица и не думал отпираться.

– А ты будто не слышал, купец? Эта девка – вне закона. Она убила своего брата, Вигмарра Рагнарссона!

– Медведицей скидывается! – другой голос.

– Это она, точно! Торвейг, дочь Рагнара!

– Убийца!

– Колдовство! – чей-то истошный крик.

– Взять ее!

Торвейг медленно поднялась, утирая кровь с содранной щеки. Видно, до Хедебю дошли вести о ее изгнании. Дурные вести всегда разносятся быстро.

Меж тем народ входил в раж. Сверкнули обнаженные клинки. Безоружная Торвейг попятилась, затравленно оглянулась. Нет, бежать некуда. За спиной – прилавки с товаром. Справа и слева уже подходят. Что ж... Сначала она свалит вот этого, здорового, со шрамом на шее. Выхватит у него меч. И прорубит себе дорогу. Что она сделала всем этим людям, воинам и честным торговцам? Они только что ставили на нее деньги, поили пивом и радовались, когда Торвейг одолела Хрута. Вот и купец Харри уже не улыбается, смотрит с ужасом. Но хоть не рвется вместе со всеми ее убивать, и на том спасибо.

Берсерка прыгнула вперед, хлестнула по чьей-то руке, заехала кулаком в лицо, увернулась от тычка мечом. Благо в тесноте воину со шрамом было не размахнуться. Торвейг вцепилась в клинок, выдирая его из чужих пальцев, вырвала, отбила еще один выпад. Потом шарахнула по голове Большого Асбьёрна, понадеявшегося ее схватить, перепрыгнула через упавшего и вихрем понеслась по улице.

Бегала Торвейг не то чтобы очень быстро, но все же опередила преследователей. Чужой неудобный клинок оттягивал руку, мешал, но бросить его девушка не решалась. Ее сейчас догонят, а значит, придется биться. Почему в этот раз не пришла берсерочья ярость? Надо будет спросить у Рансу потом, не забыть...

Мастер-колесник вместе с работником как раз собирался чинить телегу, заменять треснувшую ось. Сначала он услышал крики, потом увидел высокую девку, за которой гнался народ. Раз бегут за ней, верно, провинилась? Может, украла чего? Оружия в руках Торвейг почтенный мастер не заметил. Крякнув, он поднял с земли новенькую ось, еще сырую, пахнущую лесным духом, – и швырнул ее под ноги Торвейг.

Берсерка упала на живот, выронила меч, да еще звонко приложилась лбом. Вскочила, помчалась дальше. Она не сразу поняла, почему отстали преследователи, а крики из угрожающих стали испуганными. И только когда вершковые когти содрали стружку с бревенчатой мостовой, Торвейг осознала, что она уже не человек. В нос шибануло сразу несколько запахов: моря и свежей рыбы, смолы, дегтя, печеного хлеба и лука. Почуяв зверя, залаяли собаки. В Хедебю было много богатых дворов, где торговцы хранили зерно да пеньку, сукно и холсты. Могучие псы-охранники рвались с цепей, заходились лаем до хрипа.

Рыжая медведица бежала по улицам. Вот шарахнулся рыбак, тащивший на плечах улов, истерически завизжала торговка. Всадник на красивом чалом жеребце не смог удержать напуганного коня: тот вздыбился, заржал, забил копытами. Острый запах лошадиного пота щекотнул ноздри, оборотень щелкнул зубами. Зато у наездника обнаружился лук и полный тул стрел за плечами. Бросил на тетиву одну, вторую... попал!

Стрела ударила в спину, запуталась в густой шерсти. На излете уже, поэтому глубоко не ранила. Пришпоренная болью, Торвейг побежала быстрее. Люди охотились на нее, а вокруг не было леса, способного укрыть и спасти. Но было море.

Не сбавляя хода, медведица бросилась в соленую воду, нырнула. Стук копыт и человеческие крики поглотила холодная зеленая глубина...

Разгоряченные погоней преследователи вынеслись на берег. Кто требовал спустить лодку, кто просто орал от избытка чувств. Не каждый день выпадает гоняться за оборотнем! Вот тебе и борьба на поясах!

Торвейг вынырнула, когда в легких закончился воздух и перед глазами замелькали круги. Осторожно перевернулась на спину, глотнула воздуха, разлепила глаза. Коснулась рукой живота, обнаружила вместо свалявшейся шерсти гладкую кожу. И сразу почувствовала холод, пробирающий до самого сердца.

Лодку меж тем спустили. Десяток мужчин вспенили веслами воду. Торвейг снова нырнула, поплыла к стоящим на якорях кораблям. Вот крутобокий купеческий кнорр Харри. Торвейг вынырнула рядом с кормой, прижалась к мокрым доскам. Стесаную щеку щипало, девушка терпела. Море для викинга добрый друг и лекарь. Затянет рану, утешит, успокоит. Да и не рана это, пустяк.

Если бы был нож, Торвейг, конечно, смогла бы взобраться на палубу, всаживая клинок между досками. Девушка снова нырнула, постаравшись захватить как можно больше воздуха, – лодка поравнялась с кнорром. Торвейг бешено заработала руками и ногами, проплыла под дном кнорра. И увидела то, что искала, – якорь. Оставалось дождаться, когда на берегу не останется любопытных, глазеющих на погоню.

Торвейг ныряла чуть ли не до сумерек. Руки и ноги окоченели, в груди пекло, глаза разъедала морская соль. С лодки ее не заметили, но в гавани собралась порядочная толпа, никак не желавшая расходиться.

Когда совсем стемнело и лунный свет высеребрил на море зыбкую дорожку, Торвейг отважилась вылезти. Иначе совсем замерзнет голышом в студеной морской воде. Несколько раз она срывалась и валилась в воду с плеском, как тюлень. Отфыркивалась и снова лезла, сдирая кожу с ладоней. Вот всклокоченная рыжая голова возникла над бортом, вот берсерка тяжело перевалилась, откатилась за скамью, натянула на себя сложенный парус.

Стоявший на палубе толстый мужик ее не заметил: он увлеченно мочился через борт, одновременно прикладываясь к кожаному меху с вином. Но вот из трюма высунулась детская голова:

– Дядька Свейн! А отец скоро вернется?

Толстяк с достоинством подтянул портки, провел ладонью по усам.

– Скоро, должно быть. Товар оставит, где условлено, да явится.

Мальчик выбрался на палубу. Было ему лет восемь на вид, упитанный, беловолосый. Одежка дорогая, тонкое сукно, мягкая кожа. У пояса висел маленький, как раз по детской руке, меч. Торвейг представила, как Харри специально договаривается с кузнецом, примеряет рукоять к ладошке сына, что упросил взять его с собой. И вдруг озлилась. Не на парня, понятно, – на купца.

Намерзшаяся девушка осторожно растерла ладони, возвращая пальцам чувствительность. Давай, щенок, подойди еще на пару шагов...

Свейн вдруг отвлекся от своего бурдюка и уставился на корму, где затаилась Торвейг. Может, услышал что или шевельнулся парус?

Мальчик тоже смотрел в ее сторону. Потом вдруг подбежал и вцепился в парусину.

– Назад, Ингвар!

Торвейг молниеносно ухватила мальчишку за ногу. Надо отдать купеческому сыну должное: он, конечно, заорал во все горло, но успел схватиться за меч. Берсерка с силой дернула Ингвара к себе, но упасть не дала. Вышибла меч, притиснула к себе, рукой обхватила за горло.

У Свейна глаза полезли на лоб. Нагая девица со спутанными волосами, в лунном свете ее кожа казалась бледной, как у утопленницы, засохшая на щеках соль усиливала жуткое впечатление.

– Ты! – нервно выкрикнула Торвейг. – Стой, где стоишь.

Толстый дядька справился с изумлением. Страшное видение разговаривало вполне человеческим языком. И желания у девицы оказались вполне человеческие.

– Снимай рубаху. Быстро! А то сломаю ему шею!

Ингвар стоял спокойно. Боялся, конечно, но будущему воину не годилось показывать свой страх. И еще у него был нож в сапоге.

– Может, еще порты снять? А? Не желаешь? – криво усмехнулся Свейн.

– Желаю. И еще мне поесть дашь. И бурдюк сюда.

Раздеваясь, Свейн напряженно думал. На кнорре, помимо них с Ингваром, двое охранников, дрыхнут в трюме. Его недосмотр, сам отпустил. Кто бы мог подумать, что в гостеприимной гавани Хедебю случится этакое! Откуда эта девка взялась, из морских глубин выскочила? И чего ей тут спонадобилось – злата-серебра? Свейн не единожды сталкивался с лихими людьми, что зарятся на чужое добро. И всегда это были здоровенные мужики, обвешанные оружием, а не голые бабы.

Когда Торвейг запрокинула голову, вливая в себя вино из бурдюка, Ингвар осторожно поднял ногу, потянулся было к сапогу... Свейн качнул головой: не надо. Убить малец ее вряд ли сможет, а вот разозлит наверняка, как бы и вправду шею не свернула.

Доброе вино махом согрело изнутри, сладко затуманило голову. Торвейг встряхнулась.

– Где еда?! Живее поворачивайся!

Свейн покорно полез в трюм, сожалея, что у них на корабле нет луков с острыми стрелами. А хоть бы и были, кто рискнет стрелять, когда разбойница прикрывается мальчишкой, сыном хозяина. Да еще в темноте.

Охранников, конечно, разбудил, в двух словах описал, что произошло, наказал сидеть тихо, но быть начеку. Отбивать сейчас Ингмара нельзя. Взял ломоть жареной свинины, луковицу, ячменных лепешек, понес наверх.

Торвейг тоже не теряла времени, связала Ингвару руки его же поясом, а ноги – отрезанным куском веревки. Мальчик разочарованно шмыгал носом: теперь ножик не достать уж точно. Поскорее бы отец вернулся. Должно быть, эта девка попросит выкуп, так отец даст. А потом, конечно, найдет ее и убьет! Из-под земли достанет.

Облачившаяся в чужие штаны и рубашку Торвейг для надежности завернула Ингвара в кусок парусины и принялась за трапезу. Свейн смотрел.

– Ты вообще откуда взялась?

Торвейг кивком головы указала себе за спину:

– Оттуда.

– А чего тебе надо?

– Эйольва, морского конунга.

Свейн поскреб в затылке:

– Так его нет здесь!

– Вот пусть твой хозяин мне его и сыщет. Тогда верну сына.

Закончив работу на кухне, Рансу получила еще еды. Торвейг все не было, и финка забеспокоилась. Не сильно, конечно: если юная берсерка получит тяжелую рану или погибнет, Рансу это почует загодя. Как? А как, например, перелетные птицы каждый год находят путь домой?

Рансу проверила свой узел, привязала к нему топор Торвейг, стащила все к дверям. Поклонилась в пояс доброй хозяйке, поблагодарила за приют.

– Смотри, девка, – Белуха Бот поджала губы, – тут такие страсти рассказывают!

– Какие же? – полюбопытствовала финка.

– Говорят, в городе оборотень! Чудовищный медведь! А как добежал до гавани, нырнул в море и стал акулой!

Финка не испугалась. Шагнула за порог и пропала в сумерках.

Торвейг сидела на своем парусе и никуда не торопилась. Как бы ни загулял купец Харри, на корабль он вернется. От выпитого вина клонило в сон, пару раз девушка чуть было не ткнулась рыжей головой себе в коленки, но вскидывалась и продолжала смотреть на Свейна, натянувшего на себя запасную одежду.

– Зачем тебе Эйольв?

– Хочу к нему на корабль.

Толстяк присвистнул. Эк куда хватила!

Харри заявился под утро. Не один, с работниками, все изрядно навеселе. Укрытый плащом Ингвар к тому времени заснул, Торвейг ослабила путы. Мальчику хотелось посмотреть, как отец будет убивать наглую чужачку, но сон его сморил.

Увидев сидящую на корме Торвейг, купец мгновенно протрезвел, а разглядев рядом с ее коленом русую головенку сына, пришел в ярость. Однако Харри хватило хладнокровия не хвататься за оружие. Метнув бешеный взгляд на Свейна, он обратился к берсерке:

– Чего тебе нужно?!

– Сведи меня с Эйольвом-сэконунгом. Знаешь его?

– Приходилось встречаться, – неопределенно ответил Харри. – Допустим, я его найду... и что дальше?

– Дальше я стану воином в его хирде.

– С каких это пор воины нападают на детей? – покривился купец.

В синих глазах Торвейг не было и тени смущения.

– С тех самых, когда за тобой гоняется полгорода. А один на один я никого не боюсь, купец. Поклянись жизнью своего сына, что отведешь меня к Эйольву, и я отпущу мальчика.

– Клянусь. Жизнью Ингвара.

Торвейг встала, отошла к борту. На берегу стояла Рансу и тревожно вглядывалась в темноту. Берсерка улыбнулась.

Убедившись, что сын цел и невредим, купец сменил гнев на милость. Завтра город наполнится самыми невероятными слухами, свидетели превращения Торвейг разнесут их по всем углам, как водится преукрасив. А девица, способная оборачиваться медведем, – вот она, на его корабле.

– Как вышло, что ты убила брата? Случайно, да? На охоте?

– Я его не убивала, – буркнула Торвейг. – Он сам чуть не убил моего второго брата.

Харри покрутил головой.

– Почему я должен тебе верить?

– Не должен, – вздохнула Торвейг. – На суде тоже все поверили Сигвату-ярлу и Мерет, его дочери.

– Сигват-ярл из Рогаланда?

Торвейг кивнула. Харри внезапно переменился в лице.

– Что ж... тогда тоже поклянись, что не причинишь вреда мне и моим людям, да и оставайся здесь гостьей. А завтра я отведу тебя к Эйольву. И, это... пообещай, что больше не будешь перекидываться.

– Клянусь. Только вот медведицей я становлюсь не по своей воле, оно как-то само приходит... тут не могу обещать.

– Ладно, и то хлеб.

Толстяк Свейн, недовольно ворча, сел на весла. Возбужденный Ингвар напросился с ним: интересно же глянуть, что там за подруга у этой рыжей. Правда, Рансу разочаровала паренька: он рассчитывал увидеть могучую валькирию, а не финку, всего лишь на голову превосходившую его ростом.

Морской конунг Эйольв явно уважал Харри Хвитлейфссона: сам пожаловал на корабль торговца. Был он невысоким, но крепким, жилистым. Бороду Эйольв брил, зато грива седеющих волос, прихваченная на лбу кожаным ремешком, спадала ниже лопаток. С дочерна загорелого обветренного лица внимательно смотрели глаза, такие светлые, что казались прозрачными. С плеч морского конунга спадал нарядный суконный плащ, на запястьях блестели витые браслеты.

Дорогому гостю поднесли, как положено, рог со сладким вином, Эйольв осушил его в один глоток, степенно вытер губы рукавом.

– Так это ты, стало быть, желаешь попасть ко мне на корабль? Я, признаться, думал, Харри шутит.

– Желаю. Я обучена драться. Я берсерка!

– Вон оно что, – усмехнулся морской конунг.

– Я вне закона!

– Чего натворила?

– Люди говорят, что я убила брата. Но это неправда!

Эйольв смерил ее взглядом.

– Послушай, берсерка, шла бы ты домой. У меня в хирде достаточно людей.

– Я побью любого из твоих воинов! – запальчиво выкрикнула Торвейг. – Хочешь посмотреть?

– Нет. – Лицо Эйольва ничего не выражало. – Мне мои люди дороги. И лучше бы ты раны умела лечить.

– Я умею. – Смирно сидевшая в углу Рансу встала за плечом Торвейг.

– А козу доить можешь? – неожиданно спросил вождь.

Торвейг показалось, что над ними смеются. Какую еще козу?!

– Могу, конечно.

– Так это ты побила Большого Асбьёрна и устроила тут переполох? Бот сказывала.

– Нет, не так. Асбьёрну я проиграла.

– Не соврала, – одобрительно хмыкнул Эйольв. – Что ж, берсерка, я возьму вас с собой. У меня на боевом драккаре отродясь не было девок, ну да все меняется, да и Харри за тебя просил. До первой сшибки, Торвейг. Покажешь себя – останешься. И долю в добыче получишь равную со всеми. Я ухожу утром.

А коза на корабле у морского конунга и правда была. Здоровая, черная, с одним отломанным рогом. Держали ее для молока, запасали сено. Когда оно кончалось, кормили сушеной треской, и молоко тогда отдавало рыбой.

Глава 11

В хирде Эйольва-сэконунга было сорок отчаянных молодцев, не боявшихся ничего на свете. Почти все были нидинги, потерявшие свой род и семью, изгнанные за преступления. Эйольв рассудил, что от одной девки вреда ему не будет, глядишь, и правда окажется полезной. А нет – ее всегда можно будет вышвырнуть за борт.

Двадцать пар весел было на корабле морского конунга, а с форштевня скалился не дракон, а лев с посеребренной гривой. Потому люди называли Эйольвов драккар «Львом волн».

Сопровождаемые любопытными взглядами девушки прошли по палубе «Льва». Эйольв сам определил Торвейг место: скамья у правого борта, ближе к корме, чем к носу. Теперь эта скамья станет ей домом. В сундук под ней можно сложить вещи, здесь же придется спать, укрывшись шерстяным плащом. На отцовских кораблях было так, воины сказывали. Оружие все будет храниться в одном месте. Повинуясь распоряжению Эйольва, Торвейг отдала свой тяжелый топор.

Рассматривая людей, вместе с которыми она будет сражаться плечом к плечу, Торвейг приуныла: не было среди них похожих на красавца-героя из легенды. Да что там, даже богатырской статью Торгрима-кузнеца никто не обладал. Но вот парень на скамье напротив обжег Торвейг шальными зелеными глазами, широко улыбнулся. Берсерка вспыхнула до корней волос и поспешно нагнулась к своему узлу.

Эйольв встал на носу драккара, поднял руку. Разговоры стихли, все головы разом повернулись к вождю.

– Вечером выходим в море. На закате. Эта рыжая – Торвейг...

– ...дочь Рагнара! – крикнула берсерка.

Кто-то негромко засмеялся. Вот глупая девка! Как будто кому есть дело, чья она там дочь.

– Торвейг Рагнарсдоттир, – криво усмехнувшись, продолжил Эйольв. – С нами пойдет.

Торвейг хотела сказать еще про Рансу, но не осмелилась. Финка, впрочем, не беспокоилась. Сидела себе у борта, скрестив ноги, вязала крючком рукавицы для Торвейг. Добрые рукавицы всегда пригодятся.

И вот длинные весла дружно вспенили морскую синь. Торвейг не сразу удалось попасть в ритм, но через некоторое время она приноровилась: мерно налегала на отполированную множеством ладоней рукоять, толкала ее от себя, потом тянула обратно. Тяжелое весло ходило в ее руках, может, не так ловко, как у привычных викингов, но все же жаловаться было грех. Закатное солнце клало на косы Торвейг красноватые отблески.

А вот Рансу было худо. Не успел драккар набрать ход, как финка вскочила на ноги и поспешно перегнулась через борт. Гребцы захохотали. Бледная до зелени девушка обессиленно свернулась клубочком на палубе и накрылась плащом.

Вскоре Эйольв отдал команду ставить парус. Шестеро крепких мужчин расчалили огромное полотнище, натянули веревки. Парус «Льва волн» был сине-серым, как грозовое небо. Такой не вдруг и разглядеть в сумерках, не поднять вовремя тревогу, не успеть скрыться от жестокой расправы.

Ночью, устроившись на ночлег на лавке, Торвейг чуть не заплакала от боли в натруженных руках, ныла каждая жилка и косточка. Закусив губу, берсерка закрыла глаза... и почувствовала, как чужая ладонь легла на ее плечо.

– Тихо-тихо, – шепнул кто-то ей в самое ухо, – уж я тебя не обижу...

Девушка схватилась за эту руку, яростно дернула на себя, чуть не вывернув из сустава, второй рукой вцепилась в бороду, саданула коленом в лицо. Ночной гость отшатнулся с воплем, но он пришел не один. Еще двое протянули к ней руки и немедленно поплатились: костяной ножик Рансу вспорол штанину и едва не достал до паха первому, второго разозлившаяся Торвейг приложила головой о борт.

Вскочил тот самый зеленоглазый парень, что улыбался Торвейг, тревожно заблеяла запертая в трюме коза. Побитые разразились яростной бранью, у одного из них словно ниоткуда появился в руке нож.

Из темноты возник высокий хмурый воин, что держался рядом с Эйольвом. У него не было одного глаза, пустую глазницу прикрывал кожаный ремешок. Силой Олаф Кривой обладал немалой: одним ударом снес с ног человека с ножом.

– А ну прочь, пес! Или тебе срамных девок мало?

– Мало! – Тот сплюнул кровь от выбитого зуба. – Или они здесь не для того?

– Я бы тебе, дерьмецу, пояснил, но вижу, что девка и сама справилась.

Закончилось тем, что Рансу и Торвейг отвели в трюме крохотную клетушку по соседству с козой.

– Здесь спите, – буркнул Олаф.

Наутро финка надоила молока, отнесла Эйольву и снова устроилась рядом с Торвейг. На них посматривали, но никто больше не вязался. Кривой Олаф принес девушкам глиняную миску с ложкой и погнутую оловянную кружку. Что ж, им не привыкать.

– Погоди, Рансу, – Торвейг развернулась на своей скамье, – когда я получу свою долю в добыче, у нас будет самая хорошая и красивая посуда.

Сзади насмешливо присвистнули.

– Эй, рыжая! А это не про тебя в городе болтали, что ты оборотень? Превращаешься, мол, в медведя? – долетело с другого борта.

– Про меня! – крикнула в ответ Торвейг, пытаясь разглядеть говорившего.

Смех стал громче.

– Горазда брехать, девка!

– Тебе с пьяных глаз медведь-то и померещился, Стюр! – это, кажется, сказал тот, с зелеными глазами. У молодого воина было подвижное умное лицо, тонкие губы, казалось, прятали улыбку.

– Да когда я брехала, – прошептала Торвейг. Рансу кивнула, сосредоточенно скручивая нитку. Костяной крючок так и мелькал в ее тонких пальцах.

В хирде Эйольва было заведено есть всем вместе на палубе. Мужчины в очередь получали свою долю из общего котла. Торвейг оделили похлебкой наравне со всеми, но потом в миску плеснули еще полчерпака, для Рансу.

Через пару дней Торвейг перестала чувствовать на себе мужские взгляды, привыкла. Задирать никто не задирал, насильно приласкать больше охотников не нашлось. Когда садились на весла, Торвейг гребла не хуже прочих, поблажек не просила и не получала. Рансу-финка следовала за ней тенью. От внимательного взгляда чуть косо поставленных зеленоватых глаз Рансу ничего не ускользало. Она быстрее Торвейг запомнила по именам весь хирд. Тощего Гуннара за несколько дней вылечила от застарелого кашля, тот привел своего побратима, у которого распухло и плохо сгибалось колено. Глядя ему в глаза и улыбаясь, маленькая финка вдруг быстро чиркнула своим костяным ножичком – из разреза вместо крови потекла будто горячая вода пополам с гноем.

А потом они встретили купцов. Большой кнорр – это даже издалека было видно – дал глубокую осадку, значит, был доверху нагружен. Там, конечно, сели на весла, попытались уйти, да где им было тягаться со «Львом волн»? Как настоящий хищник, драккар Эйольва настиг добычу быстро.

Викинги расхватали оружие, Торвейг в нетерпении сжала свой топор. Она успела приладить к рукояти ременную петлю и теперь туго затянула ее на запястье: потерять, так вместе с рукой. Торвейг знала, что в небесных чертогах Одина нет места тем, кто выпустил оружие из рук. Торговцы оказались не робкого десятка: тоже изготовились к схватке. Вооружены они были получше дружины иного князя: короткие копья да мечи. На голове у каждого был шлем, тускло поблескивали кольчуги. Нашлись на кнорре и добрые стрелки, но кормчий вовремя развернул «Льва», и все стрелы, снесенные ветром, стали добычей морского бога.

И вот тут Торвейг воочию увидела то, о чем бесчисленное количество раз слушала у родного очага. Дюжина крепких рук вздела в воздух тяжелые еловые весла. Не успели широкие лопасти лечь на чужой борт, как несколько человек уже помчались по древкам.

Торвейг оттеснили в сторону, она вскочила на борт, когда на палубе чужого корабля рубились вовсю. Бой был яростным – купцы отнюдь не собирались сдаваться, да и силы были примерно равны, но только для хирдманнов Эйольва война была забавой, ремеслом и самой жизнью. Они не привыкли щадить других, да и сами не просили и не ждали пощады.

Палуба под ногами ходила ходуном. Вот тебе морской бой, берсерка, вот о чем ты мечтала, когда упрашивала отца и брата взять тебя в хирд. Давай, покажи, чему научилась!

Взмахом топора Торвейг опрокинула парня с копьем, нацелившегося ударить ее в живот. На берсерке не было доспехов, что ж, она добудет все, что нужно, в бою! Купцы отступили к мачте, толково заняли круговую оборону, ощетинились мечами. Выделялся один, высокий, как ясень, с длинными седыми волосами, спадавшими на плечи из-под шлема с наглазниками, с широким и длинным мечом в руках. Торвейг сразу же решила, что это достойный противник, и принялась прорубать себе дорогу.

Мир наполнился лязгом стали, стонами, проклятиями. Когда кто-то из команды кнорра валился на палубу, брешь тут же смыкалась. Торвейг с ее топором было тесно, сзади напирали свои же. Размахнись она как следует – самый крепкий шлем расколется, как лесной орех.

Вот берсерка оскользнулась на залитых кровью дубовых досках, вот едва поспела отбить выпад, вот Кривой Олаф, оказавшийся справа, заслонил ее круглым щитом с окованным сталью краем, тем же щитом ударил в лицо противника. Из-за его плеча девушка достала чужого воина топором по голове, Олаф зарубил другого... С радостным криком Торвейг устремилась вперед и оказалась лицом к лицу с тем богатырем. Стало видно, что волосы у него не седые, а просто белые. И такая же белая кожа, а глаза янтарные, желтые, кошачьи. Торвейг никогда не встречалась с этим человеком, но при виде него на миг ощутила смутную тревогу. Так бывает, когда изо всех сил пытаешься вспомнить что-то, что кажется важнее всего на свете.

В янтарных глазах не было страха, напротив – в них сверкало какое-то злобное торжество. Этот воин тоже жил битвой, если он погибнет сегодня, Одноглазый уж верно найдет для него место за своим столом. Берсерка не поспела напасть, беловолосый чужак атаковал первым, лезвие топора встретилось с клинком и не оставило на нем даже малой царапины! В другой руке у него тоже был меч, покороче. Торвейг отпрыгнула, уходя от короткого, без замаха, удара в горло, но противник, несмотря на свой рост и недюжинную силу, двигался быстрее. Он, обоерукий, обрушил на Торвейг целый град ударов, которые девушка еле успевала отбивать. Торвейг крутанулась, метя по ногам, но, не довершив движения, попятилась к борту – кончик меча чуть было не отсек ей нос.

Воины Эйольва все же сломали круг, бой, как это всегда бывает, распался на отдельные схватки. Будто вещая норна своими ножницами раскроила на куски полотно – и оборвала разом несколько жизней. Гуннар Тощий свалил своего противника, но и сам остался лежать, разбросав руки. Зеленоглазый парень, что понравился Торвейг, тяжело осел у мачты, зажимая ладонью вспоротый бок. У Кривого Олафа в бедре торчала стрела, но он стоял твердо и отбивался сразу от двоих, время от времени прикрываясь щитом.

Берсерке приходилось тяжело. Она задыхалась, едкий пот заливал глаза, взмокшие волосы прилипли ко лбу. Каждый отраженный удар отзывался болью в руках и плечах. Два меча в руках ее противника мелькали, как спицы крутящегося колеса. Торвейг не глядела ни вправо, ни влево, все отступала, отступала. Раз беловолосый споткнулся, и тогда она не оплошала – хотела снести ему голову, но не достала, топор лишь скрежетнул по шлему.

Прижав Торвейг к борту, человек с янтарными глазами, похоже, тоже стал уставать. Теперь он все чаще целил вниз, намереваясь подрубить Торвейг под колени. Собравшись с силами, девушка высоко подпрыгнула, вскочила на борт, яростно размахнулась... от такого удара сверху не спасет ни шлем, ни щит.

Набежавшая волна сильно ударила корабль в дубовую скулу, от толчка на палубе кое-кто не удержался на ногах. Торвейг потеряла равновесие и с плеском обрушилась в воду.

Рансу, вцепившись в весло Торвейг, не сводила глаз с чужого корабля. Когда Торвейг вскочила на борт, финка прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от страха. Когда берсерка рухнула в воду, Рансу успела скинуть поршни. Плавать она не то чтобы хорошо умела, но отважно прыгнула в море.

Соленая темная вода приняла легонькую Рансу, быстро вытолкнула на поверхность. Финка огляделась: подруга исчезла. Бешено забив ногами, забарахтавшись, как тонущий щенок, девушка таки разглядела Торвейг: она медленно погружалась в морские волны. Лицо ее было бледным, глаз берсерка не открывала. Привязанный к руке топор тянул вниз. Совершив еще одно, предельное усилие, Рансу ухватилась за длинные волосы подруги, дернула к себе, задрала ей голову, не давая захлебнуться. Из раны на темени сочилась кровь: падая, Торвейг приложилась о весло.

Новая волна скрыла обеих, Рансу принялась отплевываться – вода попала ей в нос и в горло, глаза защипало от соли. Вцепившись мертвой хваткой в бесчувственную Торвейг, финка начала звать на помощь, но увидела только чужого воина с коротким мечом, он вынырнул на расстоянии вытянутой руки, оскалился, замахнулся... Рансу в ужасе схватилась за ножичек, одновременно пытаясь прикрыть подругу своим телом. Чужак грязно выругался, оглянувшись на корабль – хорошо просмоленный кнорр окутали клубы дыма. Сопротивление было сломлено, хирд Эйольва взял добычу и пленных. На корабле обретут честное огненное погребение его мертвые защитники.

Финка продолжала кричать. Попыталась нырнуть вместе с Торвейг, пуская пузыри, но где ей было уйти от преследователя! Рансу получила удар по голове и тоже стала тонуть, но Торвейг так и не выпустила. Она не видела, как метко пущенная стрела пробила горло чужого воина, как, повинуясь властному окрику Эйольва, со «Льва волн» спустили лодку.

Изрядно наглотавшиеся морской воды девушки не сразу пришли в себя. Торвейг очнулась первой, встала на четвереньки, по-звериному встряхнулась, обвела всех безумным взглядом.

– Неплохо билась, – уронил вождь. И больше ничего не сказал. Живая – и ладно. Не всем так повезло. Четверых человек не досчитается хирд, четверо отправятся в палаты Одноглазого.

Рансу тоже откачали, финка исторгла из себя чуть ли не полведра воды, задышала, закашляла. И разжала сведенные в судорожной хватке пальцы, выпустила волосы Торвейг.

Кто-то бросил им шерстяное одеяло. Рансу встала, отжала волосы и одежду.

– Раненых много? – спросила она посиневшими губами.

Кнорр тем временем выгорал дотла. Торвейг прищурилась: ей казалось, что в огненных сполохах бьют копытами кони валькирий, а сами небесные девы протягивают руки к павшим. Вставай, воин, иди за мной. Сегодня Один примет и ее противника, того, с янтарными глазами. Среди пленных могучего воина не было. Кто его убил?

Потолковав с пленными, Торвейг узнала, что беловолосый, назвавшийся Бьёрном, пристал к ним на одном торгу и заплатил за место на корабле. Кто он и откуда – никто не ведает. Сказал, что ратному делу обучен, в бою лишним не будет. Не соврал.

Парень с зелеными глазами, перевязанный Рансу одним из первых, шепнул, что Эйольв, уж верно, даст Торвейг хорошую долю в добыче. Звали его Хакон. По всему было видно, что нрав у него веселый.

– Первый раз вижу перед собой деву, которая столь сильна, сколь и красива, – улыбнулся он. – Если б знал, что такие бывают на свете, сразу бы посватался.

Торвейг покраснела. Ее нечасто называли красивой.

– Хотя у тебя, конечно, есть жених, верно? Доблестный воин, до которого такому, как я, вовеки не дотянуться. Угадал?

– Нет, – мотнула головой Торвейг. – Нет никого.

Хакон просиял.

Ночью Торвейг проснулась от страшной боли, голову будто сжимало раскаленным обручем. В горле мгновенно пересохло. Берсерка хотела позвать Рансу, но распухший язык ей не повиновался. Впрочем, маленькая финка, свернувшаяся калачиком под боком подруги, проснулась сама, осторожно положила ладонь на лоб Торвейг.

– Голова... – прохрипела берсерка. Перед глазами у нее замелькали круги, все тело свело судорогой.

Рансу метнулась за водой. Пить Торвейг не могла, кружка стучала о зубы, вода выливалась из полуоткрытого рта. Берсерка резко перекатилась на правый бок, потом обратно, рывком села, затрясла головой. Все движения были дерганые, судорожные, страшные. Финка поняла: это зверь рвется наружу. Медведица, ошалевшая от многодневного плавания, хочет воплотиться, борется с человеческим разумом, забирает власть над телом.

Напуганная коза громко заблеяла, забила копытами по деревянной обшивке судна.

– Держись, Торвейг, – зашептала финка, растирая руки Торвейг. Голова подруги горела, как те угли, а ладони были ледяные. – Иди сюда, смотри на меня...

Торвейг промычала что-то нечленораздельное, на краткий миг Рансу померещилось, что тело подруги обрастает медвежьей шерстью.

– Торвейг, Торвейг! Тебе нельзя сейчас превращаться! Ты здесь, ты человек!

В темноте глаза Торвейг смотрелись двумя черными провалами на бледном лице, по которому градом катился пот. Финка то бросалась прикладывать ко лбу подруги мокрую тряпку, то прижимала ее к полу, то хватала за руки. И все время говорила, говорила, заклинала, призывала. Будто голосом прокладывала для Торвейг путь, не давая ее сознанию погаснуть. Будто подкладывала веток в костер, разведенный на лесной опушке морозной зимней ночью. Рансу откуда-то знала, что стоит ей замолчать – и зверь победит. Пока звучит ее голос и Торвейг его слушает, она остается человеком. Рансу помнила истории об оборотнях, что не смогли вернуться обратно и навсегда остались в звериных шкурах, утеряв человеческий разум. Финке было страшно, но пока она держалась и держала Торвейг.

Рассвет наступил неожиданно. Торвейг перестала биться, легла на одеяло, покойно сложила руки на груди. Лицо ее было измученным, серым. Рансу потянулась было за гребнем, чтобы расчесать сбившиеся волосы подруги, но, не довершив движения, сама провалилась в сон.

После, ворочая тяжелым веслом, Торвейг недовольно хмурила густые брови.

– Рансу, – тихонько сказала она. – Еще одну такую ночь я не перенесу. Что мне делать?

Финка наклонилась перекусить нитку – она штопала рубашку, – потом выпрямилась, вздохнула.

– Я никогда не встречала подобных тебе... оборотниц. Но... возможно... если ты расстанешься с девичеством...

– Чего?! – Торвейг подпрыгнула как ошпаренная. – Что ты мелешь?!

Зеленоватые глаза Рансу смотрели, как всегда, безмятежно.

– Я не знаю. Но я знаю, что когда ты станешь женщиной, ты будешь сильнее. И сумеешь одолеть зверя в себе, подчинить его.

Торвейг задохнулась от возмущения и не нашлась с ответом. Несколько часов они шли на веслах, и берсерка вкладывала в греблю все силы.

Следующая ночь была хуже. Как только багровый край солнца скрылся за горизонтом, Торвейг потеряла покой и утратила способность к человеческой речи. Поспешно уведенная Рансу с палубы берсерка принялась биться головой о стену. Финка сунулась было оттаскивать, но была отброшена, в сторону, покатилась по полу.

Внезапно тяжелый полог, прикрывавший вход, отдернули решительной рукой. Кривой Олаф воззрился на растрепаную Торвейг своим единственным глазом.

– Что тут у вас? Ума лишились?

Торвейг с рычанием кинулась на него, оскалила зубы. В уголках губ у нее вскипела пена. Девушка и впрямь походила на сумасшедшую. Олаф схватил ее за руки, не давая вцепиться в себя, отшвырнул. Торвейг откинула голову назад и захрипела.

– Да что с ней такое?!

– Плохо... – Рансу растирала ушибленный локоть.

Берсерка больше ни на кого не бросалась, но зато попыталась расцарапать себе лицо. Рансу схватила ее за одну руку, Олаф за другую. Воин сдернул с себя пояс, выкрутил руки Торвейг и связал их за спиной. Она ударила его лбом в переносицу.

– Торвейг, Торвейг! – напевно заговорила Рансу, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Иди сюда. Иди домой, Торвейг, дочь Рагнара...

Кое-как дотянули до рассвета. Торвейг временами билась и рычала, Олаф удерживал ее с величайшим трудом. Ему, бывалому воину, теперь верилось, что эта рыжая – берсерка.

В ней билась страшная, темная, неведомая сила. Сказать Эйольву? Слово морского конунга было законом на этом драккаре. Олаф давно ходил с ним и не раз был свидетелем жестоких расправ с непокорными. У Эйольва был крутой нрав, ему не перечили. А еще морской конунг пуще огня боялся всякого колдовства. Нет, не боялся – ненавидел. Раз обмолвился, что черная ворожба свела в могилу его отца.

В неверном утреннем свете Олаф смотрел на двух юных девчонок, одинаково бледных и измученных. Сам он тоже выглядел не лучше. Нет, Эйольву он не скажет. С вождя станется приказать выкинуть обеих за борт.

– Рансу... – Торвейг заговорила ближе к полудню. – А как мне... с кем мне...

Финка склонила голову к плечу.

– Тут надо выбрать. Чтобы не пожалеть потом.

– О чем?

– Ну... – Рансу вздохнула, – вспомни своих братьев. Близнецы – а какие разные.

– Думаешь, я их когда забывала? – буркнула Торвейг. – Рансу, я согласна. Я больше не вынесу.

– Олаф помогал мне, – тихо сказала финка. – Он хороший человек.

– Этот старик? – фыркнула Торвейг. – Да у него борода наполовину седая. И глаза нет!

– А тебе самой кто-то глянулся?

– Может, и глянулся. – Берсерка покосилась на зеленоглазого Хакона.

– Хорошо. – Финка не стала спорить. – Но я бы выбрала Олафа.

– Вот и забирай его себе, не жалко!

Хакон быстро уразумел, для чего Торвейг зовет его ночью, довольно заулыбался. С видом победителя обвел взглядом остальных мужчин. Что ж, в себе Хакон был уверен, девки ему никогда не отказывали. Собой пригож, посулы расточать да речи медовые говорить мастак. Вот и эта дикарка сама пришла!

Рансу-финка вытащила свое одеяло на палубу, принялась укладываться. С Торвейг они больше не разговаривали, и от этого Рансу было не по себе. Ей не нравился Хакон с его зелеными глазами и веселой улыбкой. Нет, финка не чуяла в нем лютой злобы, но и доверять такому поостереглась бы. И тогда Рансу сделала то, что, по ее мнению, положено было делать фюльгю-хранительнице: не сводила с Хакона глаз. Когда он принялся что-то горячо втолковывать верзиле Ульфу да хлопать его по плечу, Рансу накрылась с головой одеялом, а потом незаметно выскользнула. Палубные доски не скрипнули под ее босыми ногами. Финка остановилась за плечом Хакона, но он не смог бы ее разглядеть даже в упор.

– Врешь ты, как всегда, – гудел Ульф, – будто не помнишь, как она в первую ночь этих ринула.

– Кого ринула – а меня приветит, – заявил Хакон. – Не веришь, так приходи, сам увидишь. Только уж тогда чаша моя!

Чашу эту Рансу видела. Тяжелая, серебряная, отделанная янтарем и бирюзой. Ульф всегда пил из нее и неизменно повторял, что добыл вещицу на службе у гардского конунга Валдамара, когда на греков ходили.

– Если же нет, ты, Хакон, наполнишь мне эту чашу чистым серебром до краев!

– Согласен!

Ударили по рукам.

Поговорить с Торвейг все же придется. Финка неслышно отступила в сгустившуюся тьму.

– Скажи, Торвейг. – Подруга неожиданно возникла на пороге. – А ребенка ты хочешь?

– Ребенка? – Берсерка не донесла руку с гребнем до волос. – Какого еще ребенка?!

– Какие случаются иногда... когда мужчина берет женщину.

– Я... не думала, нет, наверное. Конечно нет!

Рансу подбросила на ладони маленький узелок.

– Тогда держи. Сейчас согреем воды, заваришь. А это для Хакона – ну, чтобы у него все получилось.

– Зачем? – подозрительно спросила Торвейг.

– Чтобы тебя от женской обиды уберечь, – серьезно сказала финка. – Ты же хочешь, чтобы все прошло как надо?

Второй сверточек перекочевал в руку Торвейг.

– Смотри не перепутай только!

– Да уж не перепутаю!

Подруга принюхивалась к обоим мешочкам. Все же Рансу травница, которую не вдруг сыщещь. От любой хвори у нее есть снадобье! И... не от хвори тоже.

Торвейг расплела косы. Так ли ей хотелось расстаться с девичеством? Дочь Рагнара и не думала о таком. Знала, конечно, как все случается, дважды подглядывала за скотницей, про которую все знали, что она не откажет. Увиденное не впечатлило: почти не отличается от случки коз или, там, овец. Но это рабыня, что с нее взять. У ярловой дочери, уж конечно, будет по-другому.

Торвейг сжала зубы и заставила себя улыбнуться Хакону. Почему Рансу он не люб? Вон красивый какой, не сравнить с угрюмым Олафом, что вечно смотрит исподлобья своим единственным глазом.

Хакон уселся рядом, обнял Торвейг за плечи. Ну да, девчонка боится, он же станет ее первым мужчиной. Ишь, как напряглась. Все они одинаковые, даже эта, воительница.

Сейчас он скажет, какая Торвейг красивая. Какие чудесные у нее волосы, какая белая кожа... далеко не белая, конечно, но такое все девки любят слушать. Потом скажет про губы. Что они нежные и... сладкие, пожалуй. Да, точно. Потом она разденется... Ульф как раз должен подоспеть.

– Выпей это. – Торвейг протянула ему кружку. Пахло травами.

– Что это? Уж не отрава ли? – усмехнулся Хакон. – А впрочем, из твоих белых рук я готов принять даже смертельный отвар.

Торвейг отмякла, улыбнулась. Тоже сделала большой глоток.

Это началось, едва Хакон осушил кружку. В животе закрутило и забурлило так, что услышали, поди, на палубе. Парень схватился за пояс, резво вскочил и быстро-быстро попятился наружу.

Когда растерянная Торвейг выбралась наверх, Хакона не было. Хохочущий Ульф пояснил, куда он подевался, потом показал жестом. Торвейг зло сплюнула себе под ноги.

Хакон еще не раз вспомнит эту ночь: он с трудом добежал до отхожего места, чуть не замарав хорошие крашеные порты. И бегал туда еще раз шесть или семь под гогот товарищей.

Торвейг потом тоже смеялась, прямо до слез, а финка смирно сидела за дверью, готовая бежать на помощь, если подруга вновь забьется в припадке. Боги были милостивы к ним – Торвейг спокойно проспала почти до рассвета, а метаться начала, когда край неба уже окрасился золотом солнечных лучей.

– Рансу, а это не страшно? Когда становишься женщиной? – Берсерка снова выглядела измученной и бледной. Они снова шли на веслах, и Торвейг все тяжелее толкала отполированную многими ладонями рукоять. Будто вторая звериная природа отнимала силы. Надолго ли ее хватит?

– Ты вчера ждала Хакона. – Финка спрятала улыбку. – Страшно было?

– Да, – помедлив, призналась Торвейг. – Очень. Это ведь глупо, правда? Та же Мерет легко... м-м-м... сделала это множество раз. А я сильнее! Я не должна бояться!

– Тебе совсем не обязательно, Торвейг. – Финка легко коснулась ее руки. – Мы что-нибудь придумаем. Только ты продержись еще немного, не сдавайся!

– Я, Рансу, чувствую... как будто становлюсь меньше, слабее. Знаешь, как ледник истаивает на солнце. И это еще страшнее.

Закусив губу, Торвейг решительно тряхнула головой.

– Я сегодня пойду к Олафу. Только ты пойдешь со мной.

Рансу кивнула. Хороши же они будут, как заявятся... как еще поведет себя Олаф?

Олаф Олафссон, прозванный Кривым, удивился безмерно. Он не больно обрадовался, когда Эйольв приволок на драккар двух девок, предвидя ссоры и драки из-за женщин. Но Торвейг сумела оборонить себя и подругу, а в бою проявила себя не с худшей стороны. Да и вождю виднее, что делать. И вот теперь эта гордая валькирия, рыжая дикарка, с которой по ночам творится неведомо что, опозорила Хакона (ну, этому поделом) и, вероятно, хочет проделать то же самое с ним, Олафом.

– Ты в море зачем шла? – хмуро вопросил он. – Забавляться да шутки строить?

– А где ты потерял глаз?

– Выбило стрелой... – Олаф рассеянно потер шрам под повязкой. – Давно еще.

– Я правда... – Торвейг набрала воздуха в грудь. – Я правда хочу, чтобы ты был со мной. Сейчас.

– Так. – Олаф сел на корточки, глянул на нее снизу вверх. – Что вдруг тебе взбрело в голову?

Рансу-финка неслышно отступила в тень. Пламя свечи в руке Торвейг дрожало, выхватывая из тьмы то ее лицо, то руку, судорожно комкающую на груди плащ, то длинные, битые сединой волосы Олафа, связанные в косицу. Финка закрыла глаза, прислонилась к дощатой перегородке и растворилась в ночи. Она будет рядом, если Торвейг понадобится помощь. Тонкие пальцы Рансу сомкнулись на рукояти костяного ножа.

– Язык проглотила? – Олаф нахмурился, чувствуя себя дураком. – Или онемела от моей волшебной красоты?

– Так, да, – прошептала Торвейг, разжимая пальцы. Плотная шерстяная ткань соскользнула на пол. Под плащом на девушке ничего не было.

– Добро. – Олаф усмехнулся. Похоже, не шутит. Сумасшедшая девка почему-то решила отдать себя ему, от таких подношений не отказываются.

Торвейг выронила свечу, сама закинула руки на плечи Олафу, неумело и быстро, боясь передумать, накрыла его губы своими, вздрогнула, когда он всем телом прижался к ней, вдохнула чужой, незнакомый запах. Ощутила его напряжение, глухо вскрикнула, когда викинг смял в ладони ее грудь, сдавленно застонала, лишь только Олаф коснулся живота. Его хватка ослабла, и Торвейг разрыдалась.

Да что такое творится?! Олаф разозлился по-настоящему. Передумала? Тогда зачем звала?

Взглянув на распухшее от слез лицо Торвейг – удивительно, но единственный глаз Олафа неплохо видел в темноте, – воин понял, что ей до одури страшно. Круто развернулся – уйти. Торвейг бросилась к нему.

– Нет, не уходи! – Она вцепилась в его рубаху, принялась стаскивать, ткань затрещала. – Останься со мной!

Ладони у нее были ледяные. Нет, это не внезапно вспыхнувшая страсть. А что тогда?

– Зачем? Что ты задумала?

Торвейг мотала головой, стиснув зубы. Не скажет.

– Ты ведь боишься. – Олаф смягчил голос. – Я тебе не нужен.

– Нужен! – Торвейг стиснула его руку. – Возьми меня силой! Возьми!

– И тогда ты вышибешь мне оставшийся глаз? – Он покрутил головой.

Ну вот, улыбнулась.

Олаф разжал ее ладонь, сбросил рубашку, привлек Торвейг к себе. Она положила голову ему на плечо, задышала ровнее. Схлынувшее было возбуждение накатило вновь. Олаф подумал, что стареет: юная обнаженная девушка в его объятиях сама просит овладеть ею, а он, олух, медлит. У него могла бы случиться дочь такого возраста...

Торвейг дотронулась до расчерченной шрамами груди викинга, перестала дрожать. От Олафа пахло солью и потом.

Рансу-финка выдохнула и распрямила затекшие пальцы. Ножик выпал из ее руки, Олаф и Торвейг обернулись на звук, но ничего не увидели.

– Ты останешься? – Торвейг отступила на шаг. – Может, все же...

– Не может! – буркнул Олаф. – Одевайся давай, девка. Устроили тут!

Хакон уж точно бы не терялся. Ну да, а потом Торвейг перерезала бы ему горло. Или себе.

Берсерка с видимым облегчением натянула рубашку и порты.

– Останься, Олаф!

– Останусь, что с тобой поделаешь. Ты боишься того... того, что с тобой было?

– Да. – Торвейг впервые прямо посмотрела ему в лицо. – Рансу говорит, чтобы этого не было, мне надо с тобой... ну, или не с тобой...

– Дура твоя Рансу. И я тоже старый дурак.

– Да, ты старый, – согласилась Торвейг. – Сколько тебе лет, Олаф?

– Сорок семь.

– Больше, чем моему отцу.

Торвейг завернулась в одеяло, второе протянула Олафу. Тот улегся рядом.

– Тогда расскажи мне о своем отце. Это он научил тебя сражаться?

Торвейг взяла его за руку и стала говорить о Рогаланде. О дворе ярла Рагнара, что стоит на скалистом берегу, изрезанном фьордами, в которых укрываются от непогоды рыбачьи лодки. О большом и богатом доме, в котором живут ее отец с матерью, о трех боевых драккарах Рагнара, о его смелых воинах. Только о братьях ни слова не сказала Торвейг. Это хирдманны отца научили ее владеть мечом и топором, бегать по бревну, бороться на поясах. Они все отважны и могучи, а сильнее всех Торгрим-кузнец, хоть он и не воин.

Кривой слушал и не слушал. Постепенно горячий шепот Торвейг затих, она уснула, засопела, доверчиво уложив бедовую голову на руку Олафа. Он тоже заснул, но слух воина, привычного к опасности, различил шаги Рансу. Финка приблизилась, постояла немного, потом отступила к порогу и свернулась клубочком, как кошка. Море бережно покачивало «Льва волн», как дитя в колыбели, в высоком небе сияли холодные звезды. Торвейг спала безмятежным сном, и слезы ее высохли.

Олаф привык подниматься первым, едва развиднеется. Вот и сегодня он переложил Торвейг на бок и вышел на палубу, глядя в светлеющее небо. Бросил за борт кожаное ведерко, вытащил, обрушил себе на голову поток морской воды. Перекинулся парой слов с кормщиком, сменяя его, сам взялся за прави́ло. Стоял и радовался, сам не зная чему. Кому расскажи – засмеют, а вот поди ж ты.

На палубу выскользнула Рансу, Олаф обернулся.

– Спасибо, – просто сказала финка.

Олаф пожал широкими плечами: было б там за что благодарить.

Вечером Торвейг сама подошла к Олафу Кривому, не таясь взяла его за руку, кивнула на деревянную лестницу вниз: пойдем, мол. От нее не укрылись усмешки мужчин, берсерка с вызовом подняла голову. Ну, говорите, кому неймется?

Не сдержался один лишь Хакон, но позже. Видно, уязвленная гордость жгла. Так и сказал: охота, мол, тебе, юной девушке – со стариком? Торвейг ответила, что всяко лучше, чем с засранцем. Рансу-финка ей передала, что слышала про чашу.

С Олафом ей было спокойно и хорошо, как в отчем доме. Не зря вещая Рансу назвала его хорошим человеком. А что глаза нет – ну так что глаз. Зато у Олафа, проведшего без малого четверть века в боях и походах, иссеченное шрамами тело тверже железного дерева. Широкие плечи, крепкие руки. Торвейг ведь не замуж за Кривого собирается, в конце концов! Она вообще не собирается замуж. Говорить будут, тот же Хакон, языки чесать. Так разве до сих пор про нее мало болтали?

– Олаф, а у тебя есть дом? – спросила Торвейг. Она лежала ухом на груди викинга, слушая, как бьется его сердце.

– Нет. Я сирота. Таким, как ты, не понять.

– Каким – таким?

– Ярловым дочкам, возжелавшим путешествий и подвигов. Я ведь знал одну такую. Воительница, язви ее...

– Из Гардарики, да? – Девушка приподнялась на локте.

– Нет, наша. – Олаф убрал волосы Торвейг со своего лица. – Отец-ярл подарил ей собственный корабль, дал под начало хирд. А звали ее... Гуннхильд, кажется. Дочь Торварда, он уже давно умер. Чему ты смеешься?

– Ты говоришь о моей матери. Правда, она красавица?

– Красавица, – согласно кивнул Олаф. – Только вот...

– Что? – изменившимся голосом спросила Торвейг.

Свернувшаяся клубочком у порога финка подняла голову, сон ее был чутким, как у птицы. Рансу уловила перемену в Торвейг, будто заслышала вдали громовые раскаты, поспешно вскочила.

Олаф замялся, сгорбил широкие плечи, провел рукой по стриженой бороде. И какая только нелегкая потянула его за язык!

– Нет у тебя больше дома, Торвейг. Винтерхейм выгорел дотла.

Торвейг встала. Не заплакала, не закричала. Вытянула руку, как слепая, отодвинула Рансу, переступила порог. Прямая спина, застывшее белое лицо, остановившийся взгляд.

– Ты куда?!

Олаф дернулся было за ней, но в этот момент раздался рев Эйольва-конунга:

– К оружию!

«Льву волн», привыкшему охотиться, случалось и самому становиться добычей. Немало вождей поклялись о голове Эйольва, немало купцов, ограбленных им, готовы были одарить золотом и серебром того, кто пустит драккар морского конунга на дно.

Одним богам ведомо, как кормщик разглядел в ночном мраке чужой драккар со спущенным парусом. На мачте висел круглый щит, развернутый выпуклой стороной. Быть сече! Берегись, Эйольв!

За первым противником крался второй: выкрашенная в черный цвет длинная хищная снекка несла на своем борту три десятка воинов, изготовившихся к битве. На драккаре было вдвое больше.

Если бы Эйольв приказал садиться на весла и уходить, его никто не назвал бы трусом, в бою на каждого его хирдманна придется по два-три противника. Но морской конунг рассудил верно: уйти сразу от двух противников получится навряд ли, снекка быстрее и маневренней, а трюмы «Льва» полны добычей. Только людей даром измотает.

– Чьи хоть? – негромко спросил Олаф, беспокойно оглядываясь. Палуба заполнилась вооруженными мужчинами, высмотреть среди них Торвейг было невозможно.

– Хрен их знает, – буркнул Эйольв. – Принесло откуда-то. Или видели, как мы тех купцов пощипали...

Вождь был спокоен, не раз и не два ему приходилось принимать бой на своем драккаре. Милостью Одноглазого, отобьются. Чужой корабль ощетинился поднятыми веслами, но дотянуться до «Льва волн» они пока не могли.

Торвейг протолкнулась к самому борту, без особой натуги раздвинув плотные ряды воинов Эйольва. Копна рыжих волос, топор в руках, безумные глаза. Ни стеганой куртки, ни шлема девушка не надела. Олаф протянул было руку – удержать, только где ему! Торвейг оттолкнулась от скамьи и вскочила на борт. Растянула рот в сумасшедшей улыбке, блеснула белыми зубами – да и махнула на чужой корабль! В прыжке том было никак не меньше пятнадцати локтей.

Торвейг обрушилась на головы воинов, сокрушила одного, второго. В темноте белела ее рубашка. Через лязг стали и проклятия было слышно, как она кричит от ярости и ревет от боли. И у смелых мужей, слышавших эти вопли, холодело в груди. Торвейг разила направо и налево, оскальзывалась в крови, рубила и расшвыривала врагов. Потом воины Эйольва пробежали по веслам, спрыгнули на чужую палубу. Самые крепкие и ловкие из противников проделали то же: теперь бились на двух кораблях.

Воины со снекки бросились на помощь своим товарищам, надавили. Люди Эйольва дрогнули, но ненадолго. Они шли за Торвейг. Рыжую берсерку было не сдержать: Торвейг без устали заносила тяжелый топор, а на ней самой была лишь одна рана. Винтерхейма больше нет! Выгорел дотла! Жгучая ярость требовала выхода, и Торвейг выкрикивала имена отца и матери, братьев. Рагнар! Вигмарр! Гуннхильд! По щекам ее текли слезы. Матушка! Отец!

Эта ночная сеча была страшной, но короткой. Добыча оказалась не по зубам. Кто же знал, что у Эйольва на драккаре окажется берсерка? Чужой корабль поднял парус, развернулся, ловя ветер.

Голос Эйольва перекрыл шум битвы, гул моря и вопли Торвейг. Хирдманны поспешно прыгали в воду, плыли к своему драккару.

– Торвейг! – набрав воздуха в грудь, закричала Рансу, – То-о-орвейг!

Ветер отнес голос финки, но Торвейг услышала. Обратила к луне искаженное лицо, вырвала щит у своего противника, сбила его с ног этим щитом, наступила на хребет, уцепилась за веревку. Рядом с ее ухом свистнула стрела. Берсерка бросилась в воду.

На «Льве волн» перед ней расступились. Торвейг больше не кричала и не сверкала глазами, но в крови ее все еще бушевало безумие битвы. Рансу-финка дотронулась до плеча подруги. Торвейг дернула петлю на запястье, бросила ей под ноги топор, потом повернулась к Олафу.

– Пойдем!

Глава 12

Еще не дойдя до ложа, Торвейг сорвала с себя рубашку, прижалась к Олафу, сама нашла его губы. Он, поколебавшись мгновение, ответил на поцелуй, cжал девушку в объятиях. Решил, что обойдется с ней как можно бережней, но Торвейг это было не нужно – берсерка вся горела желанием так же, как до того пылала яростью в бою. Они вместе рухнули на пол, Торвейг запрокинула голову, он подмял ее под себя.

– Бери меня! – жарко выдохнула Торвейг ему в ухо.

Тут и кончились колебания одноглазого воина.

– Держись крепче, берсерка!

Торвейг стонала, прикусывая губы, впивалась ногтями ему в спину. Олаф старался сдерживать себя, но и его накрыло с головой. Сильное тело викинга, его губы, горячая кожа Торвейг, омуты ее очей, бездонные в темноте.

Рансу, постояв на пороге, удовлетворенно улыбнулась. За подругу можно было не волноваться, опасность Торвейг не грозила. Хорошо, что они выбрали Олафа. Маленькая финка поспешила на палубу, где ее ждали раненые. Никто, конечно, не спал. Над огнем в котелке уже грелось пиво с пряностями, викинги возбужденно переговаривались. Много говорили о Торвейг. Большая удача – заполучить в отряд настоящую берсерку! Не зря, видно, опытный Эйольв взял ее на корабль! Сам вождь, впрочем, бурной радости не проявлял.

Заметив Рансу, Эйольв поманил ее пальцем.

– Пей. – Он протянул финке кружку с теплым пивом.

Рансу помотала головой:

– Ты не гневайся, ярл. Мне нельзя. Если я буду пить, духи не станут меня слушать.

Эйольв поморщился:

– Я не ярл. Эта... Торвейг. Что за отвар ты ей дала?

– Ничего. – Глаза финки были ясны. – Торвейг природная берсерка. Я видела, как это случилось с ней первый раз, во дворе ее ярла-отца.

– Но... девушка? Я три десятка лет хожу по морям, а о таком диве не слыхал. Мне самому случалось по молодости перед боем хлебать отвар из грибов, потом три дня отходил. – Эйольв усмехнулся, но как-то невесело. – Думал, твоя подруга врет, когда называет себя берсеркой. Ей до зарезу надо было попасть на корабль, чего только не сплетешь. Ну и я решил уважить Харри-купца. Думал, она погибнет в первом же бою.

Рансу помолчала. Потом тихонько спросила:

– Это правда, что Винтерхейма больше нет?

– Правда, – кивнул Эйольв. – Мне верные люди передали. Никто не знает, что там произошло, а только приехал Хальфдан Лосось с сыновьями и увидел пепелище. Ну и тела... С тех пор никто не слышал о ярле Рагнаре.

– Он не умер, – уверенно сказала Рансу. – Я знаю.

Небо затянуло тучами, брызнул холодный дождь. Финка натянула на голову капюшон, поклонилась вождю и ушла.

– Если бы не Торвейг, – негромко сказал Эйольв ей в спину, – многие из нас не увидели бы сегодняшнего рассвета.

Торвейг крепко спала в кольце рук Олафа, устроив голову на его груди. По палубе хлестали косые струи дождя, вдали загрохотало. Это огненнобородый Тор помчался по небу на своей исполинской колеснице, сжав в руке волшебный молот.

Олаф проснулся первым, но не решился потревожить Торвейг.

– Ты не старый, Олаф, – сказала девушка, открыв глаза. – Ты самый лучший.

– Много ты понимаешь. – Он усмехнулся в бороду.

– Будешь со мной?

– Буду. Пока сама захочешь.

Больше сказанного Эйольвом про Винтерхейм не знал никто. Торвейг полдня пролежала, сжавшись в комок, ее не трогали. Рансу сидела рядом.

– Нашла с кем связаться, с тобой, одноглазым хреном. – Вождь толкнул Олафа в бок. – Будто получше молодца не нашлось.

– Сам удивляюсь, – развел руками Кривой Олаф. – Может, головой приложилась где?

– Да мне что, любитесь, коли охота. Но она правда берсерка. Настоящая. О которых саги складывают.

– Наверное, будет искать своих.

– Будет мстить, – уверенно сказал Эйольв. – А иначе ей не выжить. Тебе ли не знать...

Оба они знали. И знали, что утоленная жажда мести все равно не сделает жизнь прежней, простой и ясной.

К вечеру Торвейг выплакала все слезы, умылась, попросилась на весло. Рансу говорит, отец точно живой, может, и остальные тоже. Матушка, Виглаф. Она обязательно разыщет их всех. И заново отстроит Винтерхейм на родном скалистом берегу. Но до той поры, конечно, найдет жестоких убийц и поджигателей, что безлунной ночью напали на двор ее отца. Торвейг учинит над ними такую жестокую месть, что небеса содрогнутся. «Все так и будет, – кивала Рансу-финка, – истинно так, как ты говоришь, Торвейг».

Рансу очень старалась увидеть госпожу Гуннхильд и Виглафа, но у нее не выходило. Финка жгла пучки сухих трав и спрашивала духов. Но духи молчали, должно быть, гневались на глупую девчонку, возомнившую себя шаманом. У Рансу потом долго болела голова и тряслись руки. Левая зажила, пальцы обрели прежнюю ловкость, только большой розовый шрам на ладони напоминал о божьем суде во дворе Винтерхейма.

Эйольв пообещал расспрашивать всех знакомых, может, ведает кто. Не могло такое злодейство свершиться втайне. Где ярл Рагнар и его семья? Где люди из Винтерхейма, неужто всех перебили? Если кто-то уцелел, надо искать на рабском торгу...

Торвейг загнала горе в самую глубину своей упрямой души. Она казалась спокойной, только уже не выглядела юной. На обветренном посмуглевшем лице обозначились горькие складки у губ, тяжелее стал взгляд больших синих глаз. Берсерка находила отраду и утешение в объятиях своего Олафа – они проводили вместе каждую ночь. Случалось, разговаривали: одноглазый воин рассказывал о далекой стране Лангобардии, где растет сладкий виноград и оливки. Море там теплое, не чета суровым северным водам, а люди часто улыбаются, любят петь и танцевать. Он служил в наемниках у местного конунга почти десять лет. Там и потерял глаз.

Торвейг и сама не заметила, как поведала Олафу о своем изгнании. Чувствовала, что он поймет и не осудит.

– Я слышал про Сигвата-ярла из Рогаланда, – задумчиво проговорил Кривой. – Он верный союзник короля Олафа. И христианин.

– Чего? Христианин?

– Да, он принял новую веру. Как и многие другие ярлы. Что, впрочем, не мешает им молиться прежним богам.

– Как так? – Торвейг захлопала ресницами.

– Как-как... купец, если увидит выгоду, что угодно продаст. Коль скоро наш король христианин, то и ярлам его нужно менять веру.

– Это же предательство!

Олаф долго молчал, потом тихо сказал:

– Не всегда.

И понял, прислушавшись к дыханию Торвейг, что она уже заснула.

Можно поменять веру, только врать негоже. У воина только один язык, и он должен быть правдивым. Откажись от своих богов, но только если воистину уверовал сердцем, без вероломства. Не ради золота, дружбы могущественного конунга или, скажем, любви красавицы. Лжецы и лицемеры не угодны ни мудрому Одину, ни могучему Тору... ни Христу.

Вскоре долгое плавание подошло к концу. «Лев волн» бросил якорь в гардском городе Альдегьюборг. Торвейг и Рансу устремились на торг: рассматривать рабов и спрашивать купцов. Даже по сторонам не глядели, хоть и было на что подивиться. Ровные красивые деревянные мостовые, люди в незнакомой одежде, товары, каких в северных землях не водилось. Здесь говорили на десятке разных наречий, судились-рядились, били по рукам.

Продавали и невольников. Мужчин, женщин, детей. Большинство взглядов было приковано к худенькому пареньку в пестрой одежде, с кожей черной, как смола. Похоже, Кетиль не врал, когда говорил, что видел у русов темнокожую девку. Рансу, правда, засомневалась: может, если потереть получше, чернота отойдет? Отмывают же добрые хозяйки копоть с печных горшков.

Знакомых лиц среди полусотни пленников не обнаружилось. Разочарованная Торвейг уселась прямо на мостовую, усыпанную ореховой скорлупой. Почему ей казалось, что здесь непременно будет кто-то из Винтерхейма? Девушки поплелись обратно на корабль.

– Почто так рано вернулись? – Нарядный Эйольв сошел на берег. – Мы пробудем здесь несколько дней.

Торвейг сумрачно глянула, а вождь протянул ей несколько монет.

– Твоя доля. Как распродадимся, получишь еще.

Берсерка даже головы не повернула, а вот Рансу скоренько увязала серебро в платок и поклонилась Эйольву в пояс.

– Хочешь, найдем Олафа? – несмело предложила финка.

Олаф и другие хирдманны отыскались в корчме. Потеснились, давая девушкам место на широкой деревянной скамье. Торвейг принялась жевать жареное мясо, потребовала кружку пива, одним глотком осушила половину. Здешнее пиво было горьким и куда крепче того, что варили в Рогаланде. Берсерка доела кусок и потянулась за кувшином.

– Торвейг. – Рансу положила ей руку на плечо. – Не надо больше.

– Учить вздумала?! – Подруга резко развернулась. – Будто у меня своего ума нет!

Финка убрала руку.

Торвейг выпила еще. Рансу удовольствовалась узваром из яблок, отведала пирогов с рыбой, горячих, только из печки. Хороши были гардские стряпухи, и пироги у них вышли отменными, только Рансу нынче кусок не лез в горло.

Потом Торвейг собралась во двор, замешкалась, дергая на себя тяжелую деревянную дверь. Шедший следом высокий воин, по виду из эстов, грубо толкнул ее в спину: шевелись, мол, быстрее, коровища! Торвейг мигом развернулась и влепила ему оплеуху, парень прямо-таки обрушился на пол. Девушка прыгнула на него, ударила еще раз, в лицо. На нее бросились сразу двое, тоже, конечно, эсты.

Олаф вскочил на ноги:

– А ну, назад! И ты, Торвейг, тоже!

Берсерка вспрыгнула на лавку, схватилась за нож. Эсты обнажили короткие мечи.

– Да вы, гости дорогие, похоже, вежество позабыли!

Корчма притихла. Громкий голос принадлежал ярлу из русов: кольчуга на могучих плечах, меч у пояса. Сидящие с ним за столом воины пристально глядели на эстов.

– Я воевода княжий, Радомир. Чего не поделили, достойные люди?

– Эта бешеная, – быстро ответил молоденький эст с румяными, как у девушки, щеками, – чуть не изувечила Вайдо!

– Он первый грубо обошелся с ней, – подал голос Олаф. – Торвейг не из тех, кого можно безнаказанно задирать!

Воевода выглядел могучим, кряжистым, как столетний дуб. Холодные, будто из невытаявшего синего льда, глаза остановились на Торвейг.

– Если затеете здесь биться, – голос тоже был ледяным, – мои воины свяжут вас, как злодеев. Насидитесь в яме досыта, пока не уплатите виры князю. Вы меня поняли, урмане?

Побитый Вайдо злобно зыркнул на Торвейг, пригладил белесые волосы, что-то коротко сказал своим. Эсты понуро убрались за порог.

Берсерка гордо прошествовала на свое место, потянулась было за пивом, но железные пальцы Кривого Олафа схватили ее за ухо, принуждая нагнуть голову.

– Осторожней, Торвейг. Ты чуть было не учинила драку! Обязательно было лупить этого дерьмеца?

– Пусти ты! Да! – заорала Торвейг в ответ.

– Желаешь посидеть в яме, как разбойница?

– Пусть сначала скрутят меня! Я берсерка!

– Ума бы тебе, берсерка, – вздохнул Олаф. – Думаешь, воины местного конунга зря свой хлеб едят? У гардов мечи не тупее наших, уж поверь!

– Пусти, кому сказала! Ты кто такой, чтоб мне указывать? Муж, что ли? – Торвейг насмешливо подняла брови.

– Не умеешь пить, так не берись, берсерка, – засмеялся кто-то из воинов Эйольва. – Ишь, разобрало ее!

Кривой Олаф выпустил ее, отвернулся.

Торвейг злобно глянула исподлобья, оскалилась, отбросила косы за спину, резко кивнула подруге:

– Пойдем, Рансу!

Финка со вздохом поднялась, глядя в густеющую тьму за порогом.

– Нам бы остаться, Торвейг...

– Нет! Ты тоже против меня, да?!

Рансу вздохнула еще раз. Торвейг, похоже, крепко закусила удила.

Девушки вышагнули за порог, пошли на пристань. А Рансу было размечталась о ночевке на доброй постели да с теплым одеялом. Взбешенная Торвейг шагала широко, маленькая финка семенила за ней.

– Как тебе показался гардский ярл? – спросила она, чтобы отвлечь берсерку.

– Никак, – буркнула Торвейг.

– Я где-то видела его, – медленно проговорила финка. – Такое знакомое лицо.

– Не выдумывай, Рансу. Где ты могла его видеть? Или, может, ты до того, как мой отец привез тебя в Винтерхейм, полсвета объехала?

– Где уж мне, – развела руками Рансу. И вдруг схватила подругу за плечо. – Торвейг! Там кто-то есть!

Обе остановились на пустой улице. Рансу указывала на угол большого дома впереди. Сколько Торвейг ни напрягала зрение, разглядеть ничего не смогла.

– Показалось тебе, – не очень уверенно сказала она. А сама знала: нет, Рансу зря говорить не будет. Нож сам собой скользнул в ладонь.

– Может, вернемся? – шепотом спросила Рансу.

– Нет, – заупрямилась Торвейг. – Мы уже далеко ушли. Да и не буду я сидеть за одним столом с этими...

Достойного определения подлости своих товарищей берсерка не нашла и презрительно пошевелила пальцами.

Большой бревенчатый сруб с плоской крышей служил хозяину для хранения зерна. Во внутреннем дворе находилась меленка, превращающая зерно в муку, а дальше уже стоял дом самого купца с резными наличниками на окнах. Прижавшийся к стене амбара человек затаил дыхание и тихо-тихо потянул из ножен меч. Он стоял в тени, но девки, видно, испугались идти дальше, встали. Высокая яростно рубанула воздух ладонью, маленькая послушно склонила голову.

Двое на крыше подползли к самому краю, ожидая знака от товарища. Сейчас будет потеха!

Когда Торвейг, опередившая финку на несколько шагов, поравнялась с поджидавшими ее в ночи татями, знак был подан. Рыжая воительница удивила – сама шагнула к стене, разглядев-таки вооруженного мужчину. Увернулась от меча, ударила ногой в пах и сунулась вперед – вогнать нож в брюхо чужаку. На Торвейг налетели сбоку еще двое, Рансу закричала.

Не поспев выхватить меч у сбитого с ног, берсерка развернулась спиной к стене. Эсты, вот кто это такие! Решили поквитаться, крысиное отродье! Да их не трое, а пятеро, и у всех мечи! Верный топор Торвейг остался в сундуке под лавкой.

Эсты медленно теснили берсерку к амбару. Нападать не нападали, негромко переговаривались по-своему, усмехались. Пока Торвейг решала, на которого из них броситься первым, подоспела помощь. За спинами эстов будто ниоткуда появились трое хирдманнов Эйольва. Это Олаф Кривой надумал приглядеть за Торвейг, не ровен час еще куда-нибудь ввяжется. Магнус-свей пошел вместе с ним...

Воины с «Льва волн» не раздумывая кинулись на эстов, Магнус испустил звучный боевой клич. Воспрявшая духом Торвейг хотела было атаковать одного из двух своих противников, но сверху, с крыши, на нее полетела рыбацкая сеть, сплетенная из крепкой пеньки. В углы сетки были ввязаны свинцовые грузила, два эста мигом подхватили их, дернули – и вот уже Торвейг катается по земле, все сильнее запутываясь. От неожиданности берсерка выпустила нож.

Ожесточенная схватка продолжалась: пятеро против двоих. Эсты, сбросившие сеть, спрыгнули с крыши и навалились на бьющуюся Торвейг. Один пытался вывернуть ей руку, другой схватил за горло.

И вот тут Торвейг вдруг с непостижимой ясностью увидела себя огромной рыжей медведицей, которую не удержит никакая сеть. В груди запекло, зрение обострилось предельно. Торвейг не помнила, как ее руки стали могучими лапами, но увидела искаженные страхом лица врагов. Яростный рев большого зверя раскатился по городской улице, в богатых дворах зашлись лаем свирепые цепные псы, стерегущие хозяйское добро.

Эсты отступили, потом бросились бежать. Поквитаться за обиду своего вожака, преподать урок наглой девке и сцепиться с не в меру храбрыми воинами Эйольва – это одно дело. И совсем другое – нарваться на оборотня. Да не в лесной чаще, а посреди торгового города.

Задыхающаяся Торвейг распрямилась. В лунном свете ее кожа казалась молочно-белой. Магнус, разинув рот, глазел на невиданное диво. Подбежавшая Рансу потянула с плеч свейского воина плащ, бросила его Торвейг.

Олаф не видел превращения. Вещие норны, хозяйки судеб, подарили ему немало лет, но сейчас отмеренное время истекало. Схватившись сразу с тремя противниками, Олаф умело держал всех на расстоянии. Один из эстов захватил с собой бродекс на длинной рукояти, он и решил исход неравного боя. Полукруглое лезвие топора врубилось в грудь Олафа, но старый викинг еще смог рвануться вперед и достать мечом своего убийцу, завершив начатый замах.

Теперь Олаф умирал, глядя в высокое чужое небо. Залитое слезами лицо Торвейг, ее растрепанные косы, осторожные руки Рансу. Не суетись, маленькая финка, велико твое искусство, да только ему сейчас ничем не помочь.

– Олаф, – рыдала Торвейг, перемазанная его кровью, – ох, Олаф... не умирай...

– Пустое, медведица... – Он разомкнул губы, со свистом втянул в себя воздух, серея от боли. – Не плачь...

– Олаф, нет... О-о-о-олаф... Ты так нужен мне! Рансу! Рансу, сделай же что-нибудь!

Финка отвела взгляд.

– Олаф, что мне делать без тебя? – давилась слезами берсерка.

– Торвейг... – прошептал Олаф, теряя последние силы. – Ты вот что... если сможешь, спаси женщину-христианку. Когда-нибудь...

– Зачем? – недоуменно вопросила Торвейг.

Она вцепилась в руку Олафа, будто стараясь удержать его на земле.

– Не уходи! Не бросай меня!

– Ты, Торвейг, будь счастлива... – выдохнул Олаф. Вытянулся, замер. Кровь изо рта, казавшаяся черной, вымочила его бороду.

Княжеский воевода Радомир, поспевший с десятком воинов на место быстрее прочих, удивленно взирал на рыдающую над телом Олафа Торвейг. Рядом лежал заколотый эст с топором в руке. Олаф Кривой тоже не выпустил рукоять меча из ладони. Вместе, наверное, предстанут пред взором Всеотца, а тот уж решит, достойны ли эти воины воссесть за стол в светлых чертогах Асгарда.

«Вот так всегда, – думал Радомир, – стоит куда заявиться урманам, получаем кровь и разор. Одно слово, разбойники. Эсты тоже недалеко ушли. Приехали торговать и наживать добро – так торгуйте, как честные купцы, а не режьте друг друга по ночам». Воевода Радомир мало кого ненавидел так, как викингов. Потому и объезжал сейчас княжеские земли с большим отрядом, собирал дань, что в Новгород пожаловала урманская дружина во главе с ярлом Эймундом, наниматься на службу к «конунгу Ярицлейву». Верные люди сказывали, что цену за свои мечи северяне заломили несусветную. Даст Бог, дело не сладится. Ярослав свет Владимирович, князь новгородский, хоть и молод, а лишнего не передаст.

Урмане подняли своего убитого, завернули в парусину, понесли. Зареванная рыжая девка дернулась было за ними, потом остановилась. Дочь, что ли? Мрачные эсты, стоя кружком, переговаривались, кидали на нее злобные взгляды. Похоже, виру требовать никто не будет, по одному убитому с каждой стороны. Засадить бы их всех в яму денька на три, чтоб охолонули, да времени нет возиться, надо поспешать дальше, в родной Новгород. Радомир не обольщался насчет местного посадника Гордяты: этот выпустит кого угодно за щедрую мзду. Вот что бывает, когда городом управляет торговец, а не воин. А с другой стороны посмотреть – кому стоять во главе торгового города, как не уважаемому купцу, почтенному летами, взысканному доверием князя?

Викинги эти с корабля Эйольва. Тот еще разбойник, волчище зубастый. В Ладоге, правда, его привечают, не первый год сбывает добычу местным купцам. Говорят, у Эйольва нет дома, нет семьи, а из рода он изгнан давным-давно. Поганая жизнь, ну да поделом ему. Просто так из рода не выгоняют.

Собравшийся было народ стал расходиться. Радомир допросил сначала урманина, назвавшегося Магнусом. Тот поведал, что эсты напали на двух девушек, а они вместе с Олафом Кривым шли позади, вот и поспешили на помощь. Олаф погиб.

По версии эстов выходило, что никто худое против девок не замышлял, просто хотели напугать. Это Вайдо придумал, потому что рыжая урманка ударила его в корчме по лицу, такое простить нельзя, верно?

– Дурень твой Вайдо, – с сердцем сказал воевода. – Вон как все обернулось.

– Эта рыжая, – эст с опаской посмотрел на Торвейг, – обернулась медведицей.

– Иди проспись, – посоветовал Радомир.

– Я говорю правду. – Эст совал ему под нос обрывки сети. – Может человек порвать такую? Девка – может?!

– Господин. – На Радомира снизу вверх смотрела маленькая финка с опрятно заплетеными тугими косами. – Торвейг может. Она не такая, как все. Она берсерка.

– Чтоб вы все провалились в геенну огненную, – сквозь зубы посулил воевода. – Со своими берсерками, медведями и драккарами.

Обиженные эсты растворились в ночи, урмане тоже убрались. Торвейг стояла, примороженная, обхватив себя руками за плечи. Хирдманны Эйольва сторонились ее, как чумной. Торвейг не сядет вместе с ними за горькую тризну по Олафу. Он, как и все, чаял найти в Альдегьюборге отдых, встретиться с друзьями, а нашел смерть. Ну и пусть их! Олафа она оплачет сама.

– Ты тоже думаешь, что Олаф погиб из-за меня? – Торвейг шмыгнула распухшим носом.

– Нет, – спокойно, как всегда, ответила Рансу. – Так ему судили боги. Олаф прожил хорошую жизнь и погиб в бою. Я знаю, что у вас, викингов, это считается честью.

– И все же я виновата.

Рансу пожала плечами:

– Тебе непременно нужно найти того, кто виноват?

– Да!

– Почему?

– Чтобы наказать. Ну, отомстить... – Торвейг замялась.

– Олафа этим не воротишь, – молвила финка.

– Я, Рансу, больше ни с кем не буду. Никогда.

Финка прикрыла рот ладошкой, пряча неуместную улыбку.

Желание Рансу спать в теплой постели все же сбылось, хоть и не так, как она хотела.

Утром прибыл Магнус. Принес вещи девушек и деньги серебром – долю Торвейг. Передал изустный наказ Эйольва-конунга: чтобы духу ее не было на драккаре, ступай, берсерка, куда знаешь. Распрощался с видимым облегчением. Вряд ли он кому расскажет, что Торвейг оборотница. А может, сам своим глазам не поверил, они все вчера выпили немало. Ох, Олаф...

– Меня изгнали уже дважды, – невесело усмехнулась Торвейг. – Даже Эйольв.

– Он был дружен с Олафом.

– В Хольмгард надо идти, Рансу. Может, там сыщется кто-нибудь из Рогаланда, город большой. Помнишь, Кетиль врал о всяких диковинах?

Рансу помнила. Как давно это было, будто в прошлой жизни. Но все же, несмотря на все горести и потери, маленькая финка была счастлива. Она хотела посмотреть мир – и вот, уехала из родного стойбища за тысячу верст. Рядом Торвейг, сильная и отважная, с такой можно в огонь и воду пойти, не страшно. В огонь, впрочем, она уже попыталась.

Глава 13

Княжеская дружина двигалась быстро. Воевода Радомир еще в юности избрал для себя образцом воинского искусства могучего Святослава, князя-пардуса, неутомимого в походах и битвах. Потому все восемь сотен воинов, ходивших под его началом, могли сутками не слезать с седла и питаться вяленым мясом, как степняки. Не раз и не два дружина воеводы Радомира заставала врасплох хитрых и осторожных врагов. Так яростный сокол камнем падает с неба на добычу. За то и ценили воеводу. Послужил у самого князя Владимира, ходил с ним в Византию, видел и Царьград, и Корсунь. Облеченного доверием воеводу князь отпустил в родную новгородскую землю вместе со своим сыном, молодым Ярославом. А тот не придумал ничего лучше, как призвать из-за моря урман, будто не хватало их... Конечно, Будый присоветовал, княжеский дядька, с малолетства при Ярославе состоит. Этому дай волю, он бы окружил княжеский двор неприступными стенами да поставил бы тридцать три ряда витязей-богатырей охранять княжеский покой. Сам Ярослав, князь новгородский, Радомиру нравился. Спокойный, выдержанный, с сильной волей и острым умом, отточенным разными учеными книгами, к которым князь имел большое пристрастие. Вольный город Новгород, второй на Руси после стольного Киева, принял Ярослава. А еще у Радомира и его князя был один небесный покровитель – оба в крещении получили имя Георгий.

На княжеском подворье воевода узнал, что урманская дружина остается, видно, урядились о цене. Что ж, этого следовало ожидать. Как и прочие воеводы Ярослава, Радомир не упускал из виду и прочих сыновей Владимира, великого князя киевского. Умер Вышеслав – и на новгородское княжество Владимир посадил Ярослава, а не Святополка, старшего по летам, тот так и правит в дальнем Турове, правда, присоединил к своим владениям волынские земли. Ростов отдан княжичу Борису – и тут Святополк обойден. Случись что с Владимиром (все ведь под Богом ходим), кто займет княжеский стол в Киеве? Уж верно, не Святополк, хоть он и старший...

Еще говорят, что туровский князь вот-вот женится на польской принцессе, Агнешке Болеславовне, его княжество граничит с землями польского королевства. У воеводы Радомира такое не укладывалось в голове: на кой ляд сыну крестителя Руси брать в жены иноверку? Поляки, как известно, латинской веры, не греческой. Так-то оно так, только за польской королевишной вместо приданого можно попросить мечей и копий ее отца, Болеслава. Этот своего не упустит: хоть и замирились, а поляки нет-нет да и поглядывают алчным взором на изобильные восточные земли. Что может пообещать Святополк польскому королю в обмен на войско? А куда он это войско поведет? Не на Киев ли, отбивать власть у престарелого отца? Не на братнины ли вотчины? Если так, то урмане уж точно сгодятся Ярославу, и надо будет еще Эймунда-конунга благодарить, что вовремя привел своих людей.

Такие тяжелые думы посещали не одного Радомира. Будый, стоящий ближе всех к Ярославу, открыто говорил, Святополк-де не считает себя сыном Владимира, называет отцом князя Ярополка. Когда Ярополк погиб, Владимир взял за себя его вдову, красавицу-гречанку, которая вскоре – слишком скоро! – родила сына. Владимир его признал...

Радомир тридцать пять лет из своих пятидесяти провел в походах и ратных трудах, а потому в княжеском тереме бывал нечасто. Святополка помнил угрюмым и неразговорчивым мальчишкой с тонкогубым ртом и пышной шапкой черных кудрей. В светлых голубых глазах княжича нет-нет да и вспыхивало яростное пламя, и тогда он еще упрямее сжимал губы, словно удерживая рвущиеся с языка слова. К оружному бою Святополк был приучен, как и другие сыновья Владимира, сызмальства, но большого рвения к воинскому искусству не проявлял. И то сказать, в деда, Святослава-пардуса, не удался ни один княжий отрок. Владимировичи встанут во главе собственных дружин, как придет время, но, чтобы вести их на рать, у каждого из них есть воеводы, такие как Радомир. Дело князя править, а не рубиться в первых рядах, каждый миг рискуя жизнью, это каждому понятно. Но отчего-то Радомиру было грустно, что Святославово время прошло. И Владимирово проходит. А тут еще урмане эти, чтоб им провалиться!

Мрачный воевода дождался, когда княжеские тиуны пересчитают и опишут дань, и уже в сумерках приехал на собственный двор. Злые языки называли Радомира скупцом, потому что жил он скромно, не так как иные княжеские ближники. Тот же Будый такие хоромы себе отгрохал, что заморские гости дивятся, рты раскрыв. Радомир же из челяди держал только четырех человек: скотницу, конюха да ключника Вяхиря с женой Власей. Она же и стряпала на всех.

Радомир жил один уже почти двадцать лет. Делил большой дом со старухой-нянькой, наполовину уже слепой, но все еще обходившей дом и двор по каждодневной привычке. Когда-то Агафья была настоящей красавицей, статной и высокой. Десятилетней девчонкой была взята ко двору самой княгини Ольги, там и выросла. Приняла святое крещение, вышла замуж за гридня не из последних, родила ему двух детей. Ни муж, ни сыновья не вернулись из Святославова похода на печенегов. Сам князь тоже сложил беспокойную свою голову. Безутешная вдова раздала все добро по монастырям – во вечный помин дорогих душ. А сама захотела послужить людям, потому и пошла в няньки. Так вышло, что Агафья, пестовавшая Радомира с детства, пережила его родителей и теперь жила как любимая бабушка за внуком. Одно печалило старуху: воевода, соколик ее ясный, жил бобылем. По молодости девки пригожие вокруг него вились, как осы у горшка с медом, но воин жениться не спешил. А потом вдруг привез себе жену из какой-то затерянной в лесах деревеньки. Правду молвить, всем Милава была хороша – ласковая, добрая, собой красавица. Душа в душу жили, скоро Милава, как положено, затяжелела. Радомир как раз вместе с князем в греческую сторону отбывал, а молодая жена решилась навестить родителей. Взошла на корабль купеческий, не одна, конечно, – с десятком отроков для охраны. Агафья помнила, как Милава смущенно смеялась: будто княгиню, мол, провожают. Ей бы, старой дуре, загодя беду почуять, схватить молодуху за вышитый шелком рукав, дома усадить, удержать...

Уехала Милава и обратно не вернулась. Ее хватились только через три седмицы, когда знакомый охотник принес весточку от родных воеводиной жены. Дознались, что на корабле том купцы везли товары драгоценные: парчу заморскую, соболей да белок. Налетел с моря урманский ярл-разбойник, почуяв богатую добычу. Чудом уцелевший купец потом рассказал воеводе, что все десять отроков полегли в бою, защищая Милаву. Говорил, что жена его бросилась в воду, избегая урманского плена, но ее вытащили – за красивую бабу на торгу можно было выручить немало.

Радомир почернел от горя. Посулил богатую награду тому, кто принесет весть о Милаве – любую весть. Может, увидит кто рабыню, схожую лицом с его нареченной, и младенца при ней?

Милава как в воду канула. Или вправду канула, утонула, а купец все выдумал, боясь прогневать воеводу? Так горячо, как в то скорбное время, Радомир никогда не молился, но Господь его будто не слышал. Сердце воеводы ожесточилось. Урман он возненавидел люто, черной смертной ненавистью. Поначалу видеть их не мог, речь северную слышать. Когда резались с ними, наказывая за разбой, Радомир вел в бой княжескую дружину. Когда случалось замириться, места себе не находил.

В Новгород урмане частенько наезжали, кое-кто и жил. Купцов было много. Радомир так и не смог к ним привыкнуть и простить за Милаву и сына. Он знал, что родится сын. Красотой пойдет в мать, а ростом и статью в него, воеводу. Радомиру в иных домах приходилось нагибаться, переступая порог. Как мечтал он посадить сына в седло, научить всему, что требуется знать и уметь воину! Проклятый урманский набег разметал эти мечты, как сухой ковыль по степи. Где ты, Милава? Жива ли?

Отец Захарий, священник, года через три сказал воеводе, что не нужно, мол, больше поминать Милаву (крещенную Еленой) как живую. Радомир перестал ходить в храм. Матушка с нянькой на пару подступили было: возьми себе другую жену, выбирай любую боярышню, княжескому гридню не откажут! «Никого больше не введу во двор, – сказал Радомир, – уж не держи, мать, сердца». Да только матушка все одно осерчала, и не на него, бирюка, а на лебедушку Милаву. Приворожила, мол, змеюка. Деревенской девке этакое счастье привалило, вот и вцепилась обеими руками! Из лесного угла – да в стольный Киев-град, в резной терем, шелка заморские носить. Через то и рассорились с жениной родней, матушка сказала, на порог никого не пустит.

Радомиру было все равно. Без Милавы у него будто половинка души осталась, вторую она забрала с собой. Он переселился в дружинный дом, жил вместе со своими воинами, до седьмого пота гонял их, готовя к славным ратным трудам.

Лет через пять перестал, глядя на других детей, представлять, каким мог бы вырасти его сын. Белоголовым, как Милава? Или русым? Одно воевода знал точно: глаза у мальчика будут отцовские, синие, как васильковое поле. Потом отпустило. Чуда не произошло, так чего надеяться попусту. Вот потому и носил Радомир в сердце незаживающую рану. Эта боль позволяла чувствовать себя живым, хоть и наполовину. Чуть легче становилось, когда удавалось убить очередного северного ворога.

Наутро Радомир, как обычно, был на княжеском дворе. И надо было такому случиться, что первым, кого он увидел, оказался ярл Эймунд, предводитель урманской дружины. Три сотни его разбойников будут теперь, случись им сражаться, стоять плечом к плечу с его ратниками. Ярл слегка наклонил голову, воевода коротко кивнул.

Урманину явно хотелось поговорить. Он заступил было дорогу Радомиру, но напоролся на мрачный взгляд воеводы и отошел в сторону.

– Надо чего? – не глядя на Эймунда, спросил Радомир.

– Если девку твою убьют, верегельд я заплачу.

– Какую еще девку? – остановился воевода. – Ты в себе, ярл? Голову не напекло?

– Которая брата родного погубила!

Радомир отвернулся. Пьян он, что ли?

Эймунд пожал широкими плечами и наконец-то убрался.

Следующим на Радомира налетел Будый, ближайший князя Ярослава советник и наперсник. На его гладком лоснящемся лице сияла широкая улыбка.

– Радость какая, воевода! Княжич наш, Владимир, – заговорил!

– Ой ли?

Сыну Ярослава должно было в этом году сравняться семь лет. Замолчал он в три, когда остался без матери. Княгиня Анна умерла совсем молодой. Владимир, названный в честь славного деда, был живым и веселым ребенком, взапуски носился по двору с детскими, с ними же играл и бился на деревянных мечах, но все молча. Мальчика много раз осматривали лекари да знахарки, каждые две седмицы княжич причащался в маленькой домовой церкви. Улыбался, ласково обнимал отца. И не говорил ни слова.

– Заговорил! – Будый стащил с головы дорогую шапку, отороченную мехом, от избытка чувств швырнул ее на землю. – Счастливый день!

Длиннокосая большеглазая девка поднесла им квасу, Будый потрепал ее по щеке и одарил монеткой.

Радомир степенно принял холодный резной ковш, но пить не спешил.

Будый принялся рассказывать. Княжич-де вместе с отцом поехал на Торговую сторону. Ярослав завел обыкновение по воскресным дням ездить по городу. Любой новгородец мог ударить челом: нужда, княже, до тебя есть. Сначала подошла какая-то старуха, просила управу на якобы обманувшего ее купца Жердяя. Жердяй выжига и плут, это все знают.

А потом подошли две девки. Обе в изрядно потрепаной одежде, но до странности не похожие друг на друга: маленькая раскосая финка и рыжая урманка ростом с оглоблю. Хочу, говорит, князь, в твоей дружине быть. Воевать, мол, умею, на боевом драккаре ходила.

Будый сделал паузу, хитро глянул на воеводу. Маленькие глазки дядьки князя почти спрятались за пухлыми щеками.

– Ну? – не выдержал Радомир. – Чего дальше-то?

– А дальше Владимир наш заговорил. Показал этак на нее ручкой и говорит: «Медведица!»

Воевода был поражен. Он помнил, как скорбел Ярослав по рано умершей супруге, каким ударом стала для него немота единственного сына. Новую жену не спешил брать, хоть отец и хмурил брови, торопил с женитьбой. Радомир понимал князя, как никто. У него самого даже сына не осталось.

– Мы уж и молебен отслужили, – радовался Будый.

– Доброе дело!

– Да, а девку ту решено было к тебе определить. Эймунд ее не взял, она по ихним законам чего-то там натворила.

– Что-о-о?

– Князь приказал, – развел руками Будый. – Еще и дом ей пожаловал.

– Какой дом?!

– Твердиславов. Крепкий, еще простоит.

Боярин Твердислав Вышатич жил некогда по соседству с Радомиром. Солнечный день будто померк. Воевода макнул усы в ковш. На редкость невкусный квас в этот раз у княжеских стряпух вышел. Кислятина одна.

К великому сожалению Радомира, Будый ничего не напутал. Сотник Буслай все подробно обсказал воеводе: урманский ярл наотрез отказался брать Торвейг в свою дружину. Она сбежала с севера, спасая свою жизнь, потому что убила собственного брата! И такая злодейка будет теперь в его сотне. Да и с каких пор вообще в княжеской дружине девки заводятся, что это за порядки такие?!

– Когда я еще в десятниках ходил, – раздумчиво сказал воевода, – у нас тоже девка была. Отава. Сначала в отроках бегала, потом мечом ее опоясали, все по чести, как положено. Она крепко билась.

– Так то наша хоть, – буркнул сотник. – Красивая была?

– Не помню я. Она потом из дружины ушла.

– Может, в другую сотню урманку эту спихнуть? – с надеждой спросил Буслай. – Вот хоть бы и к Векше!

Кривич Буслай и древлянин Векша крепко недолюбливали друг друга, это все знали.

– Я те спихну, Буслаище. – Радомир показал сотнику внушительный кулак. – Ты кому служишь?

– Тебе, воевода.

– Князю, верно, хотел сказать?

– И князю!

– Тогда княжескому слову не перечь. Я и то не перечу.

Буслай повесил чубатую голову, вышел во двор.

Вот так нежданно-негаданно Торвейг и Рансу обрели дом. Терем боярина Твердислава несколько лет пустовал – хозяина с семьей в одночасье холера унесла, челядь разбрелась кто куда. Выморочный двор в Словенском конце постепенно зарос травой, окна с выбитыми ставнями слепо таращились на покосившийся забор.

Князь Ярослав перенес свой двор вниз по течению Волхова к Торгу, на окраину Словенского холма. Новый детинец не окружали крепостные стены, он почти не выделялся среди богатых городских дворов, отличаясь лишь размерами. Бояре, не желавшие раньше селиться в Твердиславовой хоромине, теперь, должно быть, кусали локти: можно было построить на этом месте терем побольше и покраше да жить себе под боком у князя. Эх, кабы знать...

Первую ночь они провели на полатях, тесно прижавшись друг к другу. Обеим было не по себе. Боярский терем совсем не походил на дома в Рогаланде. В подполе скреблись голодные мыши, тоскливо тянул свою песенку сверчок.

– Рансу, почему сын конунга назвал меня медведицей? Как он догадался? – задала Торвейг мучавший ее вопрос.

– Он, говорят, молчал несколько лет. Может, научился разговаривать с духами, и они открыли ему правду про тебя.

Торвейг беспокойно заерзала на жестких досках.

– Ты умеешь вести хозяйство, Рансу?

Финка тихонько засмеялась:

– Я умею пасти оленей и делать снадобья из трав. Но я научусь. Да у нас и хозяйства пока никакого нет.

Обе вспомнили Рогаланд с его кладовыми, в которых сберегались обильные запасы пищи на случай неурожая. Коптильню, набитую дичью и птицей, бочонки с соленой рыбой и жиром, амбар, доверху засыпанный ячменем, свиные туши на леднике. И госпожу Гуннхильд с неразлучной Силье, поспевающих следить за всем хозяйством и приглядывать за двумя десятками трэлей. В Рогаланде работы и заботы хватало всем.

Наутро Торвейг явилась пред очи своего сотника. Гардские воины с удивлением разглядывали ее. Не каждый день пришлые девки получают место в княжеской дружине. Каждому не терпелось спытать – хороша ли Торвейг в бою. Буслай протянул ей обмотанный тряпками затупленный меч, себе взял другой.

– Давай, Медведица!

– Меня Торвейг зовут, ярл!

Сотник и ухом не повел. Ударил коварно, без замаха, снизу вверх. Но Торвейг была начеку, отскочила в сторону, толкнула его плечом, покрепче перехватила меч. Буслай мягко ушел от тычка в бок, дернул Торвейг за руку, а когда она просунулась вперед, ударил мечом плашмя. У берсерки единым духом вышибло весь воздух из груди, но она не подала виду. Завтра живот и ребра будут багровыми от кровоподтеков. В настоящем бою за ошибку придется уплатить иную цену. Она крутанулась противосолонь, рубанула сотника по ногам, тот сумел отбить клинок и, не прерывая движения, подсек Торвейг под коленки. Она упала на спину, но тут же пружинисто вскочила, растрепанная и злая. Глаза у урманки были бешеные, но дыхания она не потеряла. Крепкая девка. Ладно, хрен с ней, пусть остается. Подучится немного, настоящая поляница будет. Векша еще трижды утрется и обзавидуется. Воевода небось знал, кому урманку эту подсовывать.

Третий жилец в новом доме Торвейг объявился наутро. Неведомо откуда прибился кудлатый щенок с крупной лобастой головой и порванным ухом. Ввинтился в щель между рассохшимися досками забора, деловито обежал двор, обнюхал все углы и уселся перед крыльцом. Подозрительно покосился на Торвейг, идущую к колодцу, зато выглянувшую Рансу сразу признал – ткнулся мордой в колени. Финка вытащила из собачьей шерсти раздувшегося клеща, потрепала щенка за ухом.

– Оставим же, да?

– Как хочешь. – Берсерка равнодушно пожала плечами. – Нам бы лучше, Рансу, поесть чего раздобыть.

Финка наладилась было на торг, но в покосившиеся ворота стукнули. В створках зияли дыры от выломанных досок, и рослая Торвейг без труда разглядела раннего гостя. За воротами, опираясь на ладно выструганную деревянную палку, стоял босой скособоченный мальчишка лет десяти. Латаная-перелатаная рубаха на худых плечах, давно не стриженные волосы, но при этом – умытое лицо, чистые руки. Несмотря на увечье, на побирушку мальчик не походил, держался прямо, с достоинством. Ни дать ни взять боярский сын, для смеха вырядившийся нищим.

– Чего надо? – гаркнула Торвейг.

Тот задрал голову, разглядывая высоченную урманку, покрепче оперся о костыль.

– Я к вам не за милостью. Работы для себя ищу.

Оказалось, мальчик владеет северной речью, и Торвейг, и Рансу поняли сказанное без труда. И еще рассмотрели, что левая нога у него на ладонь короче правой... Это не увечье, это с рождения такой.

– Работник... – усмехнулась берсерка. – Ты хоть что-нибудь делать умеешь?

– Многое. – Мальчик спокойно смотрел на нее ясными серыми глазами. – Стряпать могу, за птицей ходить. Грамоте обучен. Урядимся с тобой, хозяйка, не пожалеешь. Терем у вас добрый. – Он повел рукой. – И двор большой. Тут раньше и птичник был, и скотину держали. Я помню.

– Ты бывал здесь?

– Да, бывал. С отцом. – Подвижное лицо парнишки помрачнело.

Пока Торвейг соображала, к какой работе можно пристроить мальца, Рансу дружески протянула ему руку.

– Пойдешь со мной на торг? А то обманут меня, глупую девку.

– Пойду, – солидно кивнул мальчик и даже стал вроде выше ростом. – Меня Прав зовут.

Рансу не сразу поняла, какая удача им привалила в лице маленького калеки. Впрочем, калеки ли? Прав так шустро ковылял по деревянной мостовой, отстукивая своей палкой, что финка за ним едва поспевала. Похоже, его все здесь знали: здоровались, махали руками, румяная торговка протянула горячий пирожок с ягодой, Рансу купила у нее еще шесть. Прошли мимо лавки усмаря, Прав улыбнулся здоровенному угрюмому детине, тот кивнул в ответ. Перекинулся парой слов с другим мужиком, о чем-то сговорился с третьим... Показал Рансу, где купить мяса, репы с луком, моченых яблок, выторговал у бортника цветочного меда, помог донести обратно молоко в глиняном кувшине и свежее масло. На прощанье сказал, что уже нашел работников, которые смогут подновить забор, расчистить колодец и переложить печь (она и вправду нещадно чадила). Финка только руками всплеснула от удивления.

До вечера Рансу удалось выведать у добрых людей историю Права. Невеселая оказалась у парня судьба, бездольная. Был он некогда купецким сыном, ходил в шелке-бархате да сафьяновых сапожках. Сытно ел, спал на пуховых перинах, а все одно счастья не видел. Матушка умерла рано, в городе каждый скажет, что это муж ее в могилу свел – бил смертным боем за то, что сына-калеку родила, вроде как в насмешку. Да еще назвала кособокого Прав, будто и впрямь надеялась, что выправится. Сына, огрызка хромого, Жулеба тоже, случалось, поколачивал. Он жену взял, чтоб рожала ему богатырей да девок-красавиц, а эта что? Ох, как злился Жулеба, как ярился! Счастье купеческое от него тоже отвернулось. Как парню сравнялось десять лет, разорился Жулеба. Теперь сидел в закупах у боярина, тянул холопью лямку. Сына бы с собой тоже утянул, да только какой с Права, косого-кривого, работник? Такая вот недоля выпала купецкому сыну. Остался сиротой при живом отце.

Прав, однако, не пропал. Грамоту он знал, у отцовских работников выучился урманской речи. Полгода жил в лавке усмаря, помогал торговать, толмачил, считал. Там подружился с хмурым великаном Нелюбом, кожемякой. Правда, от запаха краски и дубильных веществ некрепкий здоровьем паренек начал кашлять, хиреть. Раз или два у него пошла кровь носом. Как-то в лавку зашел отец Спиридон, настоятель храма Параскевы Пятницы. Он забрал маленького калеку прислуживать в алтаре, а потом, убедившись, что у мальчика не по годам острый ум, доверил ему помогать переписывать греческие книги.

В храме жилось спокойно и сытно, отец Спиридон был им доволен. Но у Права была цель, даже две. Первая – собрать вклад и внести его в какой-нибудь монастырь для вечного поминовения матушки. В жизни она хоть и носила соболя да самоцветы, радости, почитай, не видела. Так пусть хоть душа ее на небесах улыбнется, стоя у Господнего престола. Прав ужасно стыдился, что с годами облик матери почти изгладился из его памяти. Было ощущение чего-то светлого, доброго, ласкового. Распахнутые серые глаза, большие, широко поставленые, как и у сына, нежные тонкие руки, стройный стан, тихий голос и тихая поступь. В храме Прав подолгу простаивал перед иконой святой Параскевы: светлоликая греческая мученица, пострадавшая за веру, казалась ему похожей на мать.

Еще Прав мечтал выкупить своего непутевого отца. Для этого следовало сначала самому стать купцом и как можно скорее разбогатеть. В долг товар ему никто не отпустит, значит, мальчику одна дорога открывалась – в работники. Прослышав, что двор боярина Твердислава княжеским повелением отдан урманке, которую – вот уж диво! – взяли в дружину, Прав немедленно отправился туда.

У Рансу захолонуло сердце: судьба маленького калеки показалась ей схожей с собственной. Почитай, тоже сирота, хоть и при живом отце, да еще увечный. Она уговорит Торвейг!

Так и зажили вчетвером. Щенка без больших затей назвали Хунд, то есть попросту Пес. С Правом ударили по рукам, заключили «ряд». Отныне мальчик будет работать на Торвейг, как он выразился, «за все».

Мальчишка взялся за дело с небывалым задором. Привел двух здоровых мужиков, которые за сходную плату подновили забор, поправили ворота, вычистили колодец.

Скоро в тереме была новая печь. Торвейг наколола дров, Рансу поставила томиться кашу с салом и луком. Финка быстро осваивалась: вынула горшок ухватом, опрятно прикрыла рушником, нарезала хлеба, выставила на стол горшочек с медом. Духовитый запах наполнил светлую горницу.

Прав знал, что его будут кормить, но не ждал, что девки посадят рядовича за собственный стол. Правду говорят люди, урманка эта не такая, как все. А Рансу-финка вдруг показалась ему похожей на старшую сестру, которой у Жулебича никогда не водилось. Мальчик прочитал про себя короткую молитву, как всегда, положил на себя крестное знамение. Рансу удивленно посмотрела, а Торвейг не выдержала:

– Ты что, веришь в Белого бога?

– Да, – просто ответил Прав.

Прогонят?

– А мать у тебя есть?

– Умерла. Давно еще.

Торвейг почему-то расстроилась.

– А сестра?

Паренек мотнул головой.

– Может, ты знаешь какую-нибудь женщину из ваших, которой нужна помощь?

Прав задумался. К отцу Спиридону иногда приходили люди в жестокой нужде и печали, мужчины и женщины. Старик-священник облегчал чужое горе чем мог. Не только молитвой и добрым словом. Мог дать денег, оторванных от храмового хозяйства, мог собрать прихожан для совместной помощи. Когда старуху Федосью облыжно винили в том, что она по ночам скидывается сорокой, княжеский дружинник по слову отца Спиридона вступился за нее на суде. А подаренный ему самому плащ с соболями священник отдал бедняку, надумавшему обвенчаться с невестой.

– У Анны Хромой из Людиного конца дом сгорел дотла. Она с ребятишками чудом жива осталась.

Торвейг махнула рукой – не то. Но обет следовало выполнять. Ох, Олаф...

– Ты ешь, Прав. – Финка протянула ему щедро намазанный медом кус хлеба.

Прав ел. Этот хлеб казался ему почти таким же вкусным, как испеченный дома. Наверное, оттого, что мальчик был горд собой. Справляется, почитай, не хуже иного ключника. То ли еще будет! Дайте срок, мы и птичник здесь наладим, как в прежние времена, и скотину заведем. Пасеку еще можно, Торвейг, кажется, мед уважает. Надо будет потолковать с Щуром, может, присоветует чего. Он, Прав, за скотиной ходить не умеет, но дело это нехитрое, освоит. Можно будет и масло свое сбивать, и сыр делать. А еще поставить веялку да мельницу, вот хоть бы и в том углу, напротив всхода. Прав уже представил, как работники будут мешками носить зерно на обмолот, увидел ровные ряды буквиц с цифрами, положенных на кусок бересты его рукой. Эх, еще бы одни крепкие руки в помощь! Торвейг, понятно, воин, целыми днями в дружинном дворе, а как в поход князь пойдет, так и вовсе ее не будет. Рансу толковая девка, это сразу видно, но уж больно худая и маленькая.

Торвейг четвертый раз за утро вылетела из седла, прокатилась по земле, вскочила. Утерла пыльное лицо, одновременно оглядываясь: не смеется ли кто из русов. Дружинники поспешно спрятали улыбки. Допрежь того Торвейг сцепилась с Краяном, еле растащили. Парень остался без зуба, у берсерки вспухла губа. Сотник Буслай выдал ей, как положено: седмицу в дружинном доме полы мыла. Ну, то есть размазывала грязь.

– Еще раз такое выкинешь, – хмуро посулил Буслай, – выгоню. Тебе с ним плечом к плечу ратиться.

– Ну и уйду! – Торвейг швырнула на пол тряпку, брызги полетели во все стороны.

– Верно воевода говорит, пакостный вы, урмане, народ. Со своими ужиться не смогла и тут в драку лезешь. Силу надо в бою показывать. Супротивнику.

– Он смеялся надо мной!

– И что? Облезешь, дурная?

Торвейг представила себя с лысой, как коленка, головой и заулыбалась.

– Твоя правда, сотник.

– Ты это... – Буслаю стало неуютно. – Неужто впрямь брата порешила?

– Нет. – Торвейг наглухо сцепила челюсти.

Мало ли что там урмане болтают.

Воины Эймунда обходили Торвейг десятой дорогой. После того как берсерка переломала ребра двоим, назвавшим ее братоубийцей, Эймунд-ярл пришел к Буслаю, требовал справедливого наказания. Сотник присоветовал всем урманам держаться подальше от Торвейг и не задирать ее – целее будут. Все равно что тыкать палкой спящую медведицу и потом страдать, что она твои кишки на ту палку намотала.

На третий день Торвейг пришла на конюшню, где чаще всего можно было найти Краяна – он страсть как любил лошадей. Даже, говорят, слово лошадиное знал. Повинилась.

– Да и хрен с тобой, Медведица, – ответил Краян. Ему было жаль зуба, но подраться с берсеркой не каждому по плечу. Краян вообще был парнем легким, незлым. – Могу научить тебя на коне сидеть, как положено. Вам, урманам, эту науку непросто постичь.

– У нас свои кони, – сказала Торвейг. – Морские. Драккарами зовутся.

Ясным солнечным днем Торвейг и Рансу направились в торговые ряды. У берсерки прохудились сапоги. Почесав в затылке, Торвейг решила, что там латать – не за что хватать. Ничего, новые справим. И Рансу бы приодеть, обносилась, как последняя чернавка.

Из кожевенных рядов наносило кислым запахом дубилен, воском, конским салом. Позади мастерских во дворах стояли огромные чаны с забродившим хлебным киселем, где вымачивали кожи. Торвейг с любопытством крутила головой по сторонам, Рансу больше опасалась за сохранность кожаного кошеля на поясе подруги. Внезапно Торвейг резко остановилась, финка от неожиданности врезалась в нее лбом. Проследив за взглядом берсерки, заулыбалась.

Могучий молодец разминал жированные коровьи кожи. Пойдут, верно, на щит какому-нибудь воину. Длинные волосы схвачены на лбу мокрым от пота ремешком, вены на руках вздулись, бугры мышц перекатывались, как валуны. Вот кожемяка шумно выдохнул, распрямился. Заметил глазевших на него девок, криво усмехнулся, провел скомканной рубашкой по груди, стирая пот.

– Хорош... – тихонько присвистнула Торвейг.

Рансу коротко поблагодарила добрых духов, не оставляющих своей помощью непутевую шаманку. Хвала им, что Торвейг загляделась на кожемяку. Олафа не вернуть, а жизнь продолжается. Рансу думала об этом, слушая, как ночью берсерка ворочается на скрипучих полатях. Торвейг – ярый огонь, девушка с горячей кровью. И мужчина ей нужен такой же, сильный, упрямый, несгибаемый.

Торвейг меняется. Уже не юница – женщина. Многое видела, проливала свою и чужую кровь. Убивала, любила, теряла, спасала. У нее крепкие руки и дикое сердце. Дали бы ей боги... а впрочем, подойдет и кожемяка. Подойдет любой, кого захочет Торвейг.

Потом они пошли, как обычно, взглянуть на рабский торг. Услышав громкие голоса, зашагали быстрее. Рансу оступилась на неплотно пригнанных горбылях, а Торвейг вдруг бросилась бегом.

Глава 14

Торвейг растолкала зевак и вихрем подлетела к надсмотрщику, что уже замахнулся хлыстом. Девушка-рабыня, получившая несколько ударов, сжалась в комок на земле, закрывая голову руками. Берсерка вырвала кнутовище и в ярости сломала его о колено. На круглой красной роже надсмотрщика отразилось изумление, он открыл было рот, но тут же благоразумно его захлопнул. И тут избитая рабыня вскочила на ноги, бросилась на обидчика, повалила его, метя ногтями в лицо. Волосы ее растрепались, искаженное лицо было черным от грязи, щеку пересекал косой шрам. Торвейг не показалось, это была Эрна. Эрна, рабыня из Винтерхейма.

Берсерка схватила девушку в охапку, без натуги оторвала от земли, встряхнула.

– Эрна!

Та уткнулась ей в плечо косматой головой, задрожала. Подбежавшая Рансу взяла Эрну за руку.

Еще три рабыни испуганно молчали, сбившись в кучку. Подошел хозяин, из урман. Надсмотрщик молча указал на Торвейг.

– Твоя девка, что ли? Сбежала? – спросил он, почесываясь.

– Моя, – подтвердила Торвейг.

– И язык ей, должно, ты отрезала?

Торвейг оторвала Эрну от себя, заставила ее открыть рот. Рансу обняла рабыню, погладила по волосам.

– Сколько ты... – Торвейг крепко прижала ладонь к глазам, но все равно пришлось зажмуриться, чтобы не зареветь. – Сколько ты хочешь за нее?

– Девка крепкая, к работе, видать, привычная, но уж больно строптивая. – Урманин огорченно вздохнул. – Столько уж с ней маюсь. И умом, похоже, тронутая. Я привык честно торговать, потому и говорю сразу.

– Мне наплевать. Заплачу сколько скажешь. Только ты поведай, где взял ее.

– Да так же, купил. Торговал ее Видар Полудан, он всех рабов своих продал за бесценок.

– Где этот Видар? – Торвейг схватила купца за ру-ку. – Ну?

– На морском дне, – широко усмехнулся тот, показав нехватку двух зубов. – Он встретился с Эйольвом и теперь кормит рыб. Про Эйольва слыхала аль нет?

– Приходилось.

Эрна успокоилась и стояла теперь, повесив голову.

Торвейг и Рансу смотрели друг на друга, все было понятно без слов. Рабыне вырезали язык, чтобы никто на свете не узнал, что случилось в Винтерхейме. Но Эрна осталась в живых.

Скажи кто Торвейг, ярловой дочери, что она будет самолично парить рабыню в бане и усаживать на лучшее место за столом, она бы рассмеялась. Или озлилась, это уж как придется. Рансу-финка расчесала спутанные волосы Эрны, заплела их в косу. Несчастная тряслась и плакала, бросалась целовать руки, падала на колени перед Торвейг. А ну как правда в уме повредилась? Эрна успокоилась, только когда финка напоила ее молоком с капелькой сон-травы, заморгала, склонила голову, да и уснула прямо за столом. Прав хлопал глазами, но ничего не спрашивал.

Наутро девушки насели с вопросами.

– Брат мой жив, Эрна? Виглаф жив? А отец с матушкой?

Рабыня мычала, мотала головой, пожимала плечами и снова плакала. Торвейг называла имена, но Эрна, похоже, ничего не знала. Может, ее схватили одной из первых и она ничего не видела.

...но Эрна видела. И отчаянно желала рассказать, да только как? Ах, если бы Рансу-финка и впрямь умела колдовать, как про нее говорили. Тогда она смогла бы заглянуть в душу Эрны, стать ее мыслью, памятью и языком. Финка бы увидела, как Эрна вместе с Брюньей возвращались из леса, до ночи забегались, все искали первые цветы на проталинах. Тяжелые вязанки хвороста оттягивали им руки...

У берега покачивались чужие корабли, много. Страшно скалились с форштевней зубастые черные морды, надувались паруса. Ночь была безлунной, ветреной.

Во дворе шел бой. Чужаки высадили ворота, ворвались внутрь и сразу принялись убивать – всех без разбору. Эрна не знала, что на каждого воина Рагнара приходилось по трое-четверо врагов. Разумнее было бы бежать прочь, обратно в лес, спрятаться, пересидеть... но рабыня помчалась туда, где сейчас сражались и умирали люди из Винтерхейма. Там ведь госпожа Гуннхильд и Виглаф... он так слаб, раны только начали закрываться. И еще Торгрим-кузнец... Толстуха Брюнья зачем-то припустила следом, оступилась, сломала лыжу.

Виглаф проснулся. Сидевшая у его изголовья Гуннхильд тревожно дернулась, положила руку на лоб сыну. Еле ворочая ставшим будто чужим языком, парень прохрипел:

– Матушка...

У Гуннхильд от радости защемило в груди. Она твердо верила, что Виглаф очнется. Маленькая финка пообещала, а еще сказала, что у женщины родится третий сын.

– Матушка, Вигмарр... это он с Мерет...

Тяжело бухнула дверь, влетела встрепанная Силье.

– Беда, Гуннхильд!

Но хозяйка и сама уже услышала. Ей иногда снилось, как лезвия мечей и топоров вспарывают воздух, как в жарком бою воины сходятся грудь на грудь. Только вот госпожа Гуннхильд и помыслить не могла, что битва будет кипеть у ее порога.

Вот запылал один дом, за ним второй, потом конюшня. Воинов Рагнара теснили со всех сторон, а они рубились как одержимые, стоя у последней черты. Отступать некуда, за спинами жены и дети, родной очаг и родная земля. Винтерхейм выстроил сто лет назад прадед Рагнара, третий сын третьего сына. Таким, как он, никто не обещает легкой доли, во все века приходится торить собственную тропу. Вот и встал на суровом скалистом берегу небольшой хутор, прозванный «Зимним домом». Это потому, что зима из этих краев не уходила подолгу. Ни прадед, ни дед, ни отец Рагнара не видели, как Винтерхейм превратился в ярлов двор. По счастью, не увидят и его гибели.

На берегу горели корабли Рагнара. Тот, кто напал на него в ночи, видно, хотел стереть самую память о Рагнарссоне. Добыча его не интересовала.

Многие в Винтерхейме вспомнили в ту страшную ночь берсерку Торвейг. Рагнар тоже думал о дочери. Он хотел бы стоять с ней в бою спиной к спине. Торвейг была сильной и надежной, как топор, с которым она не расставалась. Ах, как пригодилась бы сейчас берсерка, будь она хоть дюжину раз колдунья и оборотень!

Срубив очередного врага, Рагнар огляделся. Все они намазали рожи сажей, то ли боясь быть узнанными, то ли еще по какой нужде. Сердце больно стукнуло в ребра, когда он вспомнил о Виглафе, что лежит в повязках, о Гуннхильд, не отходившей от постели сына. Что с ними будет?! Как так вышло, Рагнар Рагнарссон, что ты, доблестный воин, не смог защитить собственную семью? Где твои воины, ярл? Здесь, погибают рядом с тобой, как и поклялись. Что за лютый враг пришел ночью в твой дом? Напали ночью, как крысы, будто убоявшись свершить черное дело при свете дня. Однако и крысы, если их много, способны свалить и дикого вепря, и громадного тура.

Воздух пах гарью, кровью и смертью. Кто-то распахнул конюшню, лошади с бешеным ржанием вынеслись во двор, принялись ошалело носиться, напуганные до полусмерти. Хакон-кормщик успел последний раз взглянуть на море, прежде чем его пронзили двумя копьями. Рыжий Олаф, ворочавший огромным мечом рядом с Рагнаром, вдруг удивленно выдохнул, раскрыл рот, кровь хлынула горлом, вымочив бороду. В могучей груди Олафа уже сидело несколько стрел, он качнулся и рухнул под ноги своему ярлу.

Всем было ясно, что в живых никому не остаться, вырежут под корень, выбьют до последнего человека. Оставалось не оплошать и забрать с собой как можно больше врагов с черными лицами. Рагнар уже уложил девятерых, но и сам был ранен – из пробитого навылет бедра хлестала кровь, а вместе с ней уходили силы.

Госпожа Гуннхильд легко приподнялась на носки, сняла со стены свой клинок, обняла и поцеловала верную Силье. Потом прижалась губами к бледной щеке сына, сжала его руку. Надела шлем.

Вот теперь, наверное, все. Гуннхильд всегда знала, что умрет вместе с Рагнаром. Они об руку шагнут на радужный мост, что приведет их к вратам Одина. Гуннхильд прожила со своим мужем много счастливых лет, но состариться вместе им не случится. Рансу, Рансу, почему ты не увидела, что все закончится так? Или видела, просто говорить не стала?

Торгрим-кузнец бился сразу с тремя врагами. Его и еще двоих воинов отсекли от ярла, навалились, смяли, закидали стрелами. Ярко горящие дома давали лучникам достаточно света. Надрывно кричала женщина, которую за волосы тащили по земле, ревели дети, звенела сталь. Лица врагов чернели, как у оживших мертвецов, но кровь у них была обычная, человеческая. Торгрим вогнал клинок в горло противнику, сам увернулся от чужого меча. Стрела свистнула прямо над ухом, а вот вторая дернула волосы и снесла лоскут кожи со лба. Потекла кровь. На мгновение ослепший кузнец встретил страшный удар крестовиной, потерял меч, отшатнулся, упал.

Его дернула за руку неведомо откуда вывернувшаяся Силье, глаза у нее были полоумные. Торгрим сообразил, чего она хочет: защитить Гуннхильд. Да только что он один сможет?

Кузнец не угадал. Хозяйка Винтерхейма шла погибать в неравном бою, но про сына не забыла. В темных глазах Гуннхильд отражалось пламя, и сейчас она, опоясанная мечом, вдруг стала похожа на свою дочь-берсерку.

– Спаси Виглафа, Торгрим. Раны его тяжелы. Уходите скорее!

– Я...

– Поклянись! Если ты не сбережешь моего сына, я приду за тобой из Нифльхейма, кузнец. – Гуннхильд так вцепилась в его руку, что из-под ногтей показалась кровь. – Ну!

Торгрим сам не знал, кто дернул его за язык. Гуннхильд нельзя было отказать. Не сейчас.

Куда уходить?

Он взвалил Виглафа на плечи, схватил лыжи, схватил щит и топор. Силье помогала как могла, сунула ему за пазуху мазь. Раненый снова провалился в забытье.

Силье-рыбачка взялась за острогу и встала у дверей. Когда загорелся дом, она не побежала. А вот когда внутрь влетел молодой воин с черным лицом и сразу ринулся к постели, Силье ударила его в шею, потом еще раз и еще. Вот тебе! За Винтерхейм! За Гуннхильд и Виглафа! Стащила с убитого куртку и сапоги, отволокла в угол, уложила на место Виглафа, задыхаясь от дыма. Когда начала проваливаться крыша, она успела увидеть кусочек темного неба, но выбраться не смогла. Огонь разгорался все сильнее, порывистый ветер разносил искры.

Торгрим все же принял бой, уйти незамеченным ему не удалось, несмотря на творившийся вокруг хаос. Уж больно приметным был высокий, как ясень, парень с раненым на спине. Гуннхильд поручила ему сына, потому что иного выхода у нее не было. Отправляясь биться и умирать, она должна была сделать для Виглафа что может. Гуннхильд, дочь, мать и жена викингов, мыслила просто – кузнец сильный и верный, она видела, на что он способен. Не получится у Торгрима, значит, не получится ни у кого. Торвейг, увы, далеко. Помощь не придет.

В горящем Винтерхейме Торгрим впервые испытал то, что заставляет берсерков голыми руками хвататься за чужие клинки, не считаясь ни с ранами, ни с болью, ни с самой смертью. Но обжигающая ярость не затуманила ему рассудок, не застлала кровавой пеленой очи, скорее наоборот: до предела обострила все чувства. Торгрим до сей поры и не знал, что умеет так ненавидеть. Так по-звериному хотеть рвать на части! Он мечтал о сражениях и подвигах, готовился уйти в викинги, оставив ремесло и родной двор, но все вышло не так. В эту страшную ночь чужие люди пришли в Винтерхейм убивать, а он, Торгрим, просто пытается сослужить последнюю службу своему ярлу.

Кузнецу удалось прорваться к выбитым воротам, но там его ждали. Никто не должен был покинуть обреченный Винтерхейм. Сразу шестеро метнулись на перехват, Торгрим успел опустить Виглафа в снег, встал над ним со щитом. И когда ему в лицо брызнула горячая кровь из перерезанного горла врага, кузнец захохотал. Вот он и стал воином, хоть и не так, как мечталось. Первый противник, сраженный в бою! В неравном бою! Рыжебородый Тор, должно, усмехнулся сейчас в светлом Асгарде. Что ж, Торгрим не посрамит своего покровителя.

Страха не было. Эти, с черными личинами, умирают так же, как все прочие. Их, конечно, гораздо, гораздо больше... Торгрим могучим ударом опрокинул еще одного, вытер разгоряченное лицо, мельком оглянулся на Виглафа. Что-то несильно толкнуло его повыше колена, кузнец с изумлением воззрился на торчавшую из ноги стрелу. Вторая рванула его за бок. Стоило, наверное, прикрыться щитом... вместо этого Торгрим бросил в ножны меч и одним движением выдернул из земли высокий столб, удерживающий некогда ворота. Как ему это удалось, кузнец и сам не понял. Торгрим швырнул бревно, снес с ног сразу двух супротивников, сам согнулся от резкой боли. Потом сообразил: растер в ладонях уголь, вымазал лицо, снова подхватил бесчувственного Виглафа. Нет, не кончилась еще удача кузнеца Торгрима. Широкие лыжи будто сами несли его к лесу. Только бы добежать и не свалиться сейчас, пока могут достать стрелки. Парень не видел, что за ним наблюдает пара внимательных глаз. Их обладатель отдал короткую команду – и вскоре ему принесли совсем недурные лыжи. Кровь Торгрима испятнала затоптанный снег, указывая путь. Преследователь не торопился, знал, что подранок далеко не уйдет.

Торгрим-кузнец недаром считался самым сильным мужчиной в Винтерхейме, хоть и отсчитал всего двадцать лет. Он мог нести Виглафа на плечах хоть до рассвета, но раны давали о себе знать. Прислонив Виглафа к дереву, кузнец принялся рвать рубашку на повязки. Стиснув зубы, кое-как перетянул себе под ребрами, дождался, когда от боли перестало темнеть в глазах. С ногой было худо: стрела засела глубоко. Дернешь на себя – и наконечник разворотит мышцы, порвет связки, кровь хлынет потоком. Протолкнуть разве что? Торгрима замутило. Он мало понимал в ранах, но твердо знал одно: нога ему еще понадобится. Надо идти.

Человек, шедший по его следу, остановился на опушке, присел, взял горсть окровавленного снега, растер в ладони, понюхал. Ноздри его хищно шевельнулись: добыча совсем рядом. Никуда они не денутся, раненый кузнец и сын Рагнара. Он не знал Виглафа в лицо, но отнюдь не сомневался. Кого еще будут спасать любой ценой? А ведь они чуть было не ошиблись, найдя обгоревшее тело на ложе. Хорошо, что он, Рунольв, смотрит дальше, чем другие, умеет и знает больше, чем другие. Он возьмет этих двоих и бросит их головы... а впрочем, следовало поторопиться. Если голодные волки встретят их первыми, хвастаться Рунольву будет нечем.

Торгрим прошел еще немного и повалился на колени, потом ткнулся лицом в слежавшийся снег. Виглаф скатился с его спины и тоже лежал на снегу. Сын Рагнара выплыл из забытья и теперь силился понять, почему вдруг он очутился в лесу. Сразу пришли воспоминания о той проклятой ночи, когда он дрался со спятившим Вигмарром. Если бы не Торвейг, брат убил бы его.

– Торгрим... – Виглаф слабо тронул кузнеца за плечо. – Вставай!

У Торгрима перед глазами было темно. Нога, стянутая неумелой повязкой, безобразно распухла, но хоть кровь из нее больше не шла. В боку горело и дергало, каждый вздох был наполнен болью. Кузнец сгреб горсть снега, закинул в рот, потер щеки, с усилием повернулся.

– Живой, стало быть?

– Живой, – кивнул Виглаф.

– И не вздумай мне тут помереть, – еле ворочая языком, продолжал кузнец. – Сейчас дальше пойдем.

Торгрим смотрел в небо и гадал, сможет ли встать. Собственное тело, сильное и крепкое, отказывалось повиноваться. Блаженная слабость накатывала волнами, кузнец на миг закрыл глаза. Холода он не чувствовал. Лежать бы так век.

Виглаф с тревогой оглянулся на спутника. Окровавленные волосы Торгрима уже вмерзли в снег, он будто бы и не дышал.

– Торгрим!

Кузнец не слышал. Он начал засыпать тем тяжелым сном обессиленного замерзающего человека, что позже превратится в смерть. Впрочем, их смерть была рядом: споро бежала на лыжах. Длинный меч у бедра, легкий топорик в ножнах, добрый полушубок искусной выделки, под ним дорогая кольчуга немалой цены. У смерти были длинные белые волосы и янтарные глаза на вымазанном черной сажей лице.

Рунольв вышагнул на поляну. Виглаф попытался вытащить меч из ножен на поясе Торгрима, но не возмог. Оставалось последнее средство. Рагнарссон собрал все силы и ткнул кулаком кузнеца – прямо в рану на боку.

Так, щенки зашевелились. Была охота возиться с подранками... Рунольв неторопливо снял лыжи, так же медленно обнажил клинок.

Дикая боль выдрала Торгрима из липкой смертельной дремы. Он приподнялся на локте, потянулся за мечом. Рунольв оказался рядом, ударил его ногой в лицо, сорвал и далеко отшвырнул пояс. Следующий безжалостный пинок достался Виглафу, он не сдержал стона.

– Визжишь, словно поросенок, – презрительно сказал Рунольв, не спуская, впрочем, глаз с обоих своих жертв. – И это ты хотел взять за себя Мерет Сигватсдоттир?

«Да чтобы она провалилась, твоя Мерет, – мог бы ответить Виглаф. – Вместе с Сигватом и всеми вами». Он уже успел проклясть тот день, когда его матушка надумала поселить в Винтерхейме племянницу.

– Кто ты? – прохрипел Виглаф, осторожно втягивая холодный воздух. – Кто бы ты ни был, у тебя нет чести.

– Нет. – Рунольв не стал спорить. – А вы оба мертвецы.

Он одним движением вздернул Виглафа на ноги, будто тряпичную куклу. Хватка у Рунольва была железная.

– Смотри, парень, – это уже относилось к Торгриму. – Расскажешь своему ярлу в мокрых палатах старухи Хель!

Рунольв вытащил свой топорик, подкинул его в ладони. Если бы Торгрим мог видеть его лицо, то разглядел бы озорную мальчишескую улыбку. Будто Рунольв готовился сыграть веселую шутку со старым другом. Если бы Торгрим умел пугаться, он бы испугался...

Остро отточенный топорик свистнул, взметнулся – глазу не уследить. Отрубленная кисть Виглафа упала в снег, кровь рассыпалась алыми каплями, точно кто опрокинул корзинку со спелой клюквой. Виглаф мешком повалился на землю. Скорей бы уж ему проснуться, очнуться от кошмаров: мертвый брат, Мерет, тяжкое забытье, смертельный жар, омут боли, а теперь вот еще и это. Ну, или, наконец, умереть.

Рунольв склонился над Торгримом и снова замахнулся своим топориком. Он недооценил кузнеца. Некогда тот мог удержать за копыто лошадь и свернуть шею быку. Израненный кузнец потерял много крови и, конечно, не мог бороться на равных... но его пальцы сомкнулись как клещи на ноге Рунольва. Рывок – и Торгрим опрокинул ворога на себя, они покатились по снегу.

Рунольв был не таким, как прочие воины. Боги отметили его особенным даром: он не чувствовал боли. В детстве раз прислонился к раскаленному медному боку жаровни – и отодвинулся, лишь когда запахло паленым. Поэтому, когда Торгрим, собрав последние силы, сжал его в каменном захвате, не давая согнуть руку и ударить, Рунольву не было больно. Он только удивился, услышав, как затрещали его ребра, задохнулся, когда теплая кровь наполнила рот. Торгрим расцепил руки и остался лежать. Его кровь смешалась с кровью жестокого врага, протопила снег, коснулась спящих под ним трав.

Он и сам не помнил, как встал, как перетянул культю Виглафу и волоком потащил его по снегу, услышав за деревьями чужие голоса. Как вместе с ярловым сыном провалились в какую-то нору под снегом, и это спасло им жизнь: прибежавшие по следу чужаки подхватили Рунольва, наскоро порыскали по кустам, но их не заметили. Сгустившаяся перед рассветом тьма и поваливший с неба мокрый снег укрыли Виглафа и Торгрима. Винтерхейм был им домом и не выдавал своих. А в родном доме, известно, помогают стены. Даже если эти стены – голые лесные деревья под черным небом.

Позже Торгрим сообразит, что благодарить им следовало берсерку с ее финкой. Это Торвейг выкопала некогда глубокую яму, а Рансу опустила в нее сверток из промасленной кожи. В свертке сохранялась поношенная шерстяная рубаха с портами да сапожки, в одном из которых лежало кованое кресало и кусок кремня с острыми краями, заботливо обернутый льняной веревкой. Маленькая финка, ожидая Торвейг из ее превращений, всегда разводила огонь, чтобы подруга не мерзла, оказавшись нагой, точно новорожденная.

Виглаф и Торгрим, дети сурового скалистого Рогаланда, в этот раз оказались смерти не по зубам. Кузнец развел костерок, не дающий дыма, нашел крепкую палку, протянул ее Виглафу.

– Держать, что ли?

Парень кивнул. Его била дрожь.

Торгрим сунул палку Виглафу в зубы. Чуть помедлил, собираясь с духом, потом поднес пылающий сук к окровавленному обрубку.

Клепп, сын Кнута, на свою судьбу отнюдь не жаловался. Ему было хорошо и покойно расти в тени старших братьев-воинов. Староста Кнут не неволил сына: хочешь – ремесло осваивай, хочешь – торговать учись. Клепп, конечно, мечтал податься в викинги, повидать белый свет и вернуться с богатой добычей, но благоразумно помалкивал, а покамест выучился читать и считать. Не получится прибиться к хирду, так, может, какой купец возьмет смышленого парня в помощники, все лучше, чем сидеть на опостылевшем хуторе, закинутом богами на самый край мира. Дальше только Рогаланд.

История с драугром и неведомо откуда взявшейся рыжей валькирией, умеющей ко всему прочему оборачиваться медведицей, захватила воображение Клеппа и его приятелей. Двоих сын старосты подбил на рискованное дело: уйти в лес будто бы на охоту – и добраться до того Рогаланда. Получится сведаться с тамошним ярлом и передать весть о дочери – будет мальчишкам со всех сторон почет и уважение. Не получится, так хоть издали поглядят на Винтерхейм. Себя, опять же, проверят: две седмицы ходу по зимнему лесу – это не для неженок. Сдюжат – значит, быть им воинами и героями. Закадычные дружки Клеппа, рябой Эйд и маленький востроносый Игуль, впрямь похожий на встопорщившегося ежа, тоже хотели быть героями.

Клепп еще потолковал со стариком Ньялом – и нашел в его лице неожиданную поддержку. «Доброе дело затеяли, – пробурчал старый викинг. – Может, из тебя, парень, выйдет толк, раз уж из батюшки не вышел». И присовокупил, что если мальчишки исполнят задуманное и вернутся живыми, то быть им на боевом корабле через несколько лет. Он, Ньял, обещает. Если не помрет к тому времени. Ньял же и научил Клеппа, как не сбиться с пути.

Ступив на дорогу, не всегда знаешь, куда она тебя приведет, что подарит, а что отнимет. Углубившись в лес, мальчишки не забывали оставлять на деревьях памятные знаки на случай, если заблудятся. Страшновато было сидеть ночами у костра в одиночку, карауля сон товарищей. Клепп боялся больше других, потому что он своими глазами видел драугра (чему приятели люто завидовали), и как девка становится диким зверем – тоже видел (но тут уж ему не поверили). А если по лесу бродят еще оборотни и неупокоенные мертвецы?

Клепп чуть было не заорал в голос, когда проснувшийся Игуль неслышно подкрался сзади и положил ему руку на плечо. Нашел время шутки шутить! Клепп взвился на ноги и от души треснул друга по голове. Тот не остался в долгу – опрокинул ловкой подсечкой. И вот уже они покатились по снегу, стремясь подмять один другого. Эйд, засоня, дрых, как у себя дома, все ему было нипочем.

Игуль извернулся и выкрутил Клеппу руку в болезненном захвате. Тот закусил губу, не желая сдаваться так быстро, но приятель вдруг сам его отпустил.

– Ты чего? – фыркнул Клепп. Ему было уже не страшно.

– Вроде идет ктой-то... – шепнул Игуль.

Ребята прислушались. Ночной лес молчал. Клепп подкинул в огонь толстую валежину, приготовил нож и бросил стрелу на тетиву. С десятка шагов она кого хочешь остановит.

Торгрим и Виглаф сначала уходили как могли быстро, опасаясь погони. Виглаф жить не хотел: к чему? Он потерял все на свете: брата, невесту, семью, дом, а теперь вот еще и руку. Как воину быть без десницы? На что может сгодиться однорукий? Как Эльвир, сын Хальфдана, тот сухорук с рождения. Виглаф помнил, как он явился на тот злополучный пир, и Торвейг не бросила в сторону парня ни одного заинтересованного взгляда, хотя собой Эльвир был недурен. Впрочем, сестра вообще ни на кого не смотрела тогда, сидела со своей финкой. Пока Атли Камнелом не напился и не ввязался в дурную драку.

Виглаф изложил свои мысли Торгриму, но бесчуственный кузнец не проникся. Выслушал с интересом, а потом сказал:

– Складно ты, Рагнарссон, говоришь. Должно быть, не помрешь.

Они оба как могли перевязали свои раны. Торгрим спешил выйти к болоту, он знал тайную тропу. Преследователи, буде они случатся, ее никогда не найдут. Кузнец беспощадно подгонял Виглафа, ругался и грозился, временами тащил его волоком. Сын ярла жгуче возненавидел своего спутника. Почему ему не дают просто умереть? За каким рожном Торгрим тащит его неведомо куда? Они обессилены и голодают, зачем длить свои муки? Если кузнецу так уж необходимо переть через болото, так и шагал бы себе один! А потом Виглафу сделалось все равно, и он замолчал. Сын Рагнара был стойким и сильным, но это до тех пор, пока рядом были родные. Вигмарр... Рансу раз сказала, что финны верят, будто у близнецов душа поделена на двоих. Когда умирает один, забирает с собой половинку, а второму век маяться. С Вигмарром легко не было, приходилось терпеть его резкий нрав. Брат был жестоким, вспыльчивым и мстительным, он отнял у Виглафа невесту. Но Вигмарр умер, а у Виглафа теперь половинка души.

Рука горела огнем, дергающая боль прошивала до плеча. Кузнец соорудил перевязь и туго примотал обрубок к телу, чтобы не задевать за ветки. На ночь ослаблял. Ему тоже было худо, раны донимали, но Торгрим был упрям. Стискивал зубы и шел пошатываясь, как против ветра. А по ночам – Виглаф слышал – стонал во сне.

– Бросай меня, Торгрим, – снова подступился Рагнарссон.

– Нет такого завода, своих бросать, – твердо ответил кузнец. – Я и матушке твоей обещал тебя сберечь.

– Так не сберег! – выкрикнул Виглаф. – Любуйся теперь!

Торгрим окаменел лицом и наглухо замолчал. Виглафу было стыдно, и поэтому он молча жевал молодые листочки, добытые из-под снега. Голод валил с ног сильнее, чем раны, у обоих животы прилипли к ребрам. Раз Торгрим сбил палкой старого глухаря с полинявшими крыльями, но больше такой удачи не выпадало.

Кузнец перестал отмалчиваться через пять дней. Ночью растолкал Виглафа. Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

– Дымом тянет!

Виглаф честно принюхался, ничего не ощутил, но согласно кивнул.

Шагнувший к костру Клеппа великан и впрямь походил на драугра: весь в засохшей крови, он сильно хромал и опирался на палку. В другой руке у ночного пришельца поблескивал нож. Зоркий Игуль разглядел у него на шее молоточек и кольцо. Навряд ли драугр станет носить знак огненного Тора, беспощадно разящего своим молотом порождения мрака.

– Ты не мертвец? – на всякий случай спросил Клепп. Проснувшийся Эйд глупо хлопал глазами.

Человек усмехнулся и постучал по бревну. Три раза.

– Тогда... добро пожаловать, путник. Мы рады тебе, – с достоинством сказал Клепп. Голос его дрожал и срывался от волнения. – Садись к огню, ты, должно быть, голоден.

Эйд с Игулем помчались за дровами: пусть костер пылает ярче! Клепп уже нарезал вяленое мясо, вынул хлеб и луковицу. Надо было видеть, как оголодавшие путники накинулись на еду. Юношу мучило любопытство, но он сдерживался: негоже набрасываться с расспросами на чуть живых. И только когда Виглаф удовлетворенно вздохнул, согрелся и спокойно уснул, а Торгрим осторожно вытянул ногу и, кривясь от боли, распутал повязку, Клепп осмелел:

– Помочь чем?

– Ты в ранах, что ли, понимаешь? – пробурчал кузнец.

Ему самому было ясно, что с ногой худо, распухла от колена до паха.

– Не понимаю, – честно признался парень и покосился на приятелей. Те хлопали глазами и молчали.

Потом они все вместе прочищали и промывали рану. Боль была жестокой, казалось, заживо сдирают кожу, но Торгрим молчал и думал, что поделом. Он не защитил своего ярла и не уберег его сына, Виглаф прав. Но пусть его судит тот, кто мог бы сделать лучше!

Торвейг. Берсерка и оборотница, которая некогда сумела оборонить Виглафа. И финку свою, когда те трое чужаков потащили ее в лес. Торгрим усмехнулся, вспомнив, как ему самому досталось тогда по голове.

Клепп поежился, увидев на побелевшем лице ночного гостя улыбку. Ох, крепок! Должно, заживет. Не один день ведь по лесу бродят. Велика удача этих мужей.

Человек, что отсек Виглафу руку, Торгриму был точно знаком. При этом кузнец готов был поклясться на крови, что никогда не видел его раньше. Торгрим не больно часто встречал новых людей, а потому запоминал каждого. И сейчас, сидя у костра, разожженного Клеппом, он вдруг с поразившей его самого ясностью понял, кого ему напоминает беловолосый. Определенно следовало об этом поразмыслить.

– Мы в Винтерхейм шли, – внезапно сказал Игуль. Очень ему хотелось удивить этих чужаков.

– Нет больше Винтерхейма, – медленно проговорил Торгрим. – Мы оттуда сами.

– Вы из хирда ярла Рагнара?

– Это вот, – Торгрим кивнул на Виглафа, – сын его.

– А ты? – встрял Эйд.

– А я кузнец.

– Ты очень сильный, – уважительно сказал Клепп. – Как Торвейг-берсерка. Она одолела драугра!

Торгрим внезапно откинул голову назад и расхохотался. Он смеялся так, что снова открылась рана в боку, засочилась сукровицей. Торвейг все же обманула смерть и ушла, вот как! Она не пропала в лесу, о ней говорят. Они с Виглафом тоже не пропадут. И отыщут берсерку. Тогда кузнец встанет перед Торвейг и скажет ей, как все было. И пусть она судит.

Успокоенный этой мыслью, Торгрим заснул. Его выносливости тоже был положен предел. Мальчишки сидели до утра, охраняя сон своих гостей, негромко переговаривались.

В родную деревню ребята вернутся героями и до лета будут задирать носы перед сверстниками. Кнут похлопает сына по плечу и подумает, что можно и впрямь отпустить парнишку в хирд, пусть поплавает по морям да посмотрит мир. Старик Ньял одобрительно посмотрит из-под кустистых бровей. Маленькая община примет Торгрима с Виглафом как самых дорогих гостей, исполняя обещание, данное берсерке Торвейг. Пройдут года, сложатся в десятилетия и века – но в этом краю неласковой северной страны люди все так же будут принимать путников, давать им кров и пищу.

* * *

Эрна прижилась в новом доме. К работе ее не принуждали и вообще не трогали, давали спать и есть вволю. Скоро девушка перестала трястись и плакать, вымыла лицо, заплела косу и взялась делать скир, как это водилось в Винтерхейме. Эрна, привычная к любой работе, была рада-радешенька, что Торвейг ее спасла. Новой госпоже она будет служить так же верно, как служила ее матушке.

Они с Правом сладили птичник и торжественно запустили в него несколько куриц во главе с молодым петушком, затеялись поставить ульи...

Рансу еще раз наведалась в лавку усмаря, заказала сапоги и оставила старый щит, полученный Торвейг от сотника. Через три дня во дворе объявился Нелюб с готовыми изделиями. Сапоги сели Торвейг как влитые. Эрна поднесла кожемяке плошку кислого молока, тот степенно выпил, вытер усы, поблагодарил.

– Крышу бы вам перекрыть.

– Возьмешься? – тут же подкатился Прав.

Нелюб пожал широченными плечами:

– Отчего не взяться. Тес я раздобуду.

Торвейг перевесилась через подоконник и, волнуясь, прислушивалась к разговору. Нравились ей и стать Нелюба, и его грубоватое широкоскулое лицо. Ростом кожемяка не уступал Торгриму-кузнецу, да и силенкой мог бы потягаться. Такой, пожалуй, обнимет...

А тут еще сотник Буслай огорошил новостью: ехать им на полюдье, собирать дань, оговоренную часть для князя. Торвейг обрадовалась, очень ей хотелось в дорогу. За все время, проведенное в Хольмгарде, берсерка перекидывалась лишь дважды, и оба раза на то была ее полная воля. Финка словно в воду глядела: распрощавшись с девичеством, Торвейг сумела подчинить свою медвежью сущность. Благо, в своем дворе, да еще ночью, можно было делать что угодно.

Прав, вставший на ночную молитву, которой научил его отец Спиридон, потянулся зажечь лампаду, кряхтя от натуги, влез на лавку, мельком глянув в окно, – и обомлел, кубарем скатился на пол. По двору вольно гуляла огромная медведица, а Рансу-финка сидела на крыльце, покойно сложив руки на коленях. Мальчик сильно ущипнул себя за руку: не блазнится ли? Медведица не исчезала, финка тоже. Эрна тоже не спала, стояла, вперившись в окно.

– Видала, чего творится? – с дрожью в голосе спросил Прав.

Девушка кивнула.

– Ты знаешь? Давно это с ней?

Эрна усмехнулась и повела плечами: понимай, мол, как знаешь. Потом подошла и по-матерински погладила его по голове.

На рассвете Прав был уже на монастырском подворье. Отец Спиридон, не вдаваясь в расспросы, налил ему святой воды в чистую глиняную крынку. Всю обратную дорогу мальчик размышлял, как поднести ее Торвейг, но так ничего путного и не выдумал. Да и врать берсерке он не хотел. Вообще никому не хотел врать. Даром, что ли, люди Правом называли? У него, конечно, было еще одно имя, тайное, данное при крещении. Феодор, дар Бога. Чего ему бояться?

Торвейг с подозрением глядела на воду из храма. Рансу-финка первая сделала глоток, успокаивающе кивнула. Берсерка единым духом осушила крынку, вытерла губы рукавом. Прав внимательно смотрел. С Торвейг ровным счетом ничего не сделалось. Значит, беса в ней нет.

Ближе к вечеру Нелюб пришел чинить крышу. Загодя приготовленный тес сберегался в углу двора. Прав любил такие теплые летние дни, когда неяркое северное солнце долго стоит в небе, не торопясь скрыться за горизонтом. Пахло пирогами из печи (Эрна с Рансу только что отстряпались), деревом и медом. Торвейг сидела на крыльце с куском свежих сот и роняла на себя кусочки воска вместе с тянкими медовыми каплями.

Работа у кожемяки не то чтобы прямо горела в руках, но спорилась. Только вот закончить засветло ему не удалось, как ни старался.

– Завтра докрою. С утра.

И пошел себе.

– Погоди. – Торвейг тронула его за рукав. – У нас пироги на столе.

Чужому языку они вместе с Рансу учились у Права, схватывали на лету. Даже читали помаленьку, Прав выпросил у отца Спиридона несколько испорченных переписчиками страниц из жития святой Параскевы.

Нелюб понял. Они остановились в тени ворот. Торвейг облизала губы, наклонила голову к плечу.

– А может... у меня заночуешь?

– Можно, – усмехнулся Нелюб. – Глянулся тебе или так?..

– Может, и глянулся, – в тон ему ответила Торвейг.

Кожемяка поцеловал ее в уголок измазанных медом губ.

Рансу-финка кивнула Эрне, та поставила на стол еще одну миску. Понятливая была.

Нелюб молча ел кашу, сдобренную топленым маслом, по сторонам не смотрел. Торвейг беззаботно болтала ногами, радовалась. И то верно, соскучилась телом. Только вот Рансу, нет-нет да и глядевшей на Нелюба, все казалось, что это Торгрим-кузнец сидит за их столом, а не кожемяка из Хольмгарда. Финка даже глаза протерла: что за наваждение?

– Ишь, привечают тебя, – негромко сказал Нелюб Праву. – Будто ключник на княжьем двору живешь. Повезло тебе, малый.

– Тебя тоже приветили, – не задержался с ответом мальчишка. – А не надо бы.

Нелюб только покрутил головой и усмехнулся в усы.

Рансу потихоньку услала Эрну прибрать горницу наверху. Торвейг сегодня не будет ночевать с ними, как обычно.

Финка все поглядывала на луну и, когда все уснули, решилась. Сложила маленький костерок, бросила в него пригоршню сушеных трав и долго-долго сидела на корточках, вглядываясь в жаркие сполохи. Чудно выходило: огонь отливал то зеленым, как морская глубина, то розовым, будто рассветные лучи. Рансу принесла маленький бубен, обитый телячьей кожей, легонько стукнула в него костяшками пальцев, взметнула над головой. Полетели по ветру ленты, полетели расплетенные косы финки, запел бубен, запел огонь, запела земля. Рансу раскинула руки птичьими крыльями, закружилась противосолонь. Духи были добры к ней и скоро дали ответ, какого ждала шаманка.

Живой.

Торвейг, натешившись, крепко спала, взявши Нелюба за руку. Завтра поутру они заседлают коней и поедут в глухие леса, собирать дань для гардского конунга Ярицлейва.

Глава 15

Отава как раз укладывала поленницу дров (спасибо, Чеслав наколол), когда во двор влетела Пригода. Отдышалась, вытерла со лба пот и степенно пошла к порогу. Отава усмехнулась: подруга ничуть не изменилась. Да, была некогда озорной и веселой девчонкой с вечно исцарапанными руками, худыми коленками и растрепанной косой. Вышла замуж, детей родила, как положено, стала дородной и статной бабой. А движения и повадки остались девчоночьи: быстрые, легкие. И глаза у Пригоды блестят, будто и не прошло двух десятков лет, хотя жизнь с ней обошлась не то чтобы добром. Правду молвить, такая выпала недоля, что хоть в петлю.

Взять сестру старшую, Руту. Сколько времени прошло, а люди помнят, до сей поры косятся. Налетели из-за моря урмане проклятые, встали в деревне. Жениха Руты, кузнеца Белояра, изранили жестоко. А дура-девка, вместо того чтобы Белояра оплакивать, загляделась в очи ярла урманского, да только это еще не беда. Беда вышла, когда двое деревенских за подмогой отправились, ушли в лес. Рута прознала и сказала своему разбойнику, а тот выследил обоих. И убил. Одним из тех отчаянных мальчишек был брат Отавы, Дивлян.

У Дивляна осталась безутешная невеста, Немира. Вот уж огонь-девка была! У Немиры не кровь по жилам бежала – крутой кипяток. Увидела на колу голову Дивляна и ударила Руту ножом в грудь. А потом урманин тот ее саму порешил...

Вторая сестра, Милава, как раз в возраст вошла, только женихи их дом седьмой дорогой обходили, никто не присватывался. Пока не приехал из стольного Новиграда витязь Радомир да не взял ее за себя. Сейчас, бают, княжеский воевода, в большом почете ходит. А Милава сгинула. Приехала на сносях уже, родичей повидать, а вот мужа любимого обнять больше ей не пришлось: все те же урмане постарались.

Скоро Пригода и родителей схоронила. Отава тогда сказала ей: иди, мол, ко мне в избу, жутко, поди, одной. Но девица шестнадцати лет от роду упрямо расправила худенькие плечи и помотала головой.

Пригода стала жить одна.

Материна родня из соседней общины предлагала переселиться к ним, но твердолобая девчонка стояла на своем.

– Нейду, – вот и весь сказ. – Не судите, добрые люди.

Отава ее понимала. Как уйти? Из родного дома, где делала первые шаги, пела песни, пряла-ткала себе приданое. Ну, то есть девке судьба такая – уходить, но не абы куда, а в мужнин дом, под его защиту. Хотя такой, как Пригода, защита, похоже, не очень-то нужна.

Отава тщетно силилась понять: почему милосердные боги не отвели беду? Из-за Руты, что она с урманином спуталась? Деревенские с той поры все держались наособицу. Прежние подружки перестали звать Пригоду на посиделки, на улице кивнут только – и скорее поворачивают. Слух пустили, будто порченая девка, через то и вся семья погибла. Свяжись с такой – и добра не будет уж точно.

Вот так и вышло, что дружили с Пригодой лишь Отава да матушка ее, пока живая была. Ну, еще Белояр.

Тут про кузнеца надобно подробнее рассказать. Он, когда оправился от ран, на белый свет вовсе глядеть не мог, пока та же Отава из города не вернулась да оплеух не надавала. И то виданое ли дело: здоровенный парень, макушкой до притолоки достает, а сопли развесил. Невесту потерял? Да и хрен с ней, невеста чужой оказалась. У Отавы тоже сердце напополам треснуло, как брат погиб, но она помирать не стала. За море собралась вершить месть.

Ушла из дружины, воеводе в ноги поклонилась, за воинскую науку благодаря. И отбыла искать того урманина. Рагнар Рагнарссон его звали, Отава вызнала. Сейчас смешно вспоминать, но Отава и впрямь верила, что Рагнара она убьет. Отомстит за брата, за Руту с Немирой и за всех прочих.

Отава покрутила головой, криво усмехнулась: а говорят, бывало, что и коза волка съедала. Врут, должно. Она вернулась домой несолоно хлебавши и одной лишь Пригоде рассказала, как все вышло на поединке с Рагнаром. Подруга ее не осудила.

Через год за Отавой неожиданно приехал жених, Эйнари Финн, скальд из северных земель. Сказал, что любит и жизни без нее не мыслит, матушка от радости аж руками всплеснула. Отава долго не могла прийти в себя от изумления: не молодуха, чай, почти три десятка лет по земле ходит.

Белояр тем временем тоже женился: взял за себя красавицу Предславу. Этой памятный урманский набег обернулся еще бо́льшим горем: схватившегося за топор отца северные волки зарубили на месте, а у самой Предславы с той страшной ночи стал расти живот. Белояр срубил себе новую избу и новую кузню поставил за околицей, прежнюю он сам сжег дотла – там Рута впервые Рагнара увидела. Там он дрался с викингом, прошедшим сотню сражений, – и проиграл бой. Не сумел оборонить свою нареченную.

Предслава, поговаривали, после той ночи повредилась в уме. Она всегда была скромной и тихой, редко смеялась, не любила шумных игрищ, даже в горелки на купальском лугу не бегала. Она умерла в родах, оставив Белояра с маленьким сыном, которого кузнец во всеуслышанье объявил своим...

Белояр был славным парнем, девки на него всегда заглядывались. Из-под рук молодого кузнеца выходили порой такие искусные вещи, что на торгу их чуть не отрывали. Вот купец Хожата каждый год наведывался – и платил, сколько Белояр скажет. Деревенский кузнец, конечно, цену не ломил, но и купец без прибытка точно не оставался.

В общем, Белояр присватался к Пригоде. Честно сказал, что будет беречь ее, уважать, а вот любить... Он и рад бы, да на сердце стынь лютая, как в зимней степи.

– Ну да, – вздохнула тогда Пригода. – Тяжело, поди, одному с мальчоночком.

«Да и мне не легче», – могла бы она добавить.

Спасибо, Отава кормила Булгака вместе со своими. Молока у нее было хоть залейся, даром что у самой близнецы родились. Крепенькие, здоровые, беловолосые. Чеслав и Чеслава.

На самом деле Пригоде Белояр давно нравился. В детстве она мечтала, что ее жених будет таким же красивым и статным, с русыми кудрями, как у Леля.

Дело сладилось.

Свадьба была не очень веселой, деревенские их сторонились. Отаву – за то, что своим умом живет, в ус никому не дует, жениха вон за морем добыла. Да еще в дружине была, оружному бою обучена. Мужатая баба, а ходит в портах, срам смотреть!

Отава, чуть только дети подросли, заделалась бортницей. Взбиралась на деревья за медом, сбывала купцам. Пару горшков нет-нет да и на княжеский стол попадало. И снова от людей выходило ей осуждение. И снова Отаве до этого дела не было.

– Отава, слышь, – начала Пригода, едва отдышавшись. – Купец наш плох совсем, как бы не помер. Подранку, может, покликать, а?

Отава распрямилась, потерла затекшую спину.

– Чеславу пошлю, – скупо уронила она. – А волхв что же?

– А... – Пригода махнула рукой. – Говорит, не жилец.

– Чеся, – крикнула мать. – Выйди-ка сюда!

Детей Отава держала вольно. Обоих она в себя вылила, может, потому любила без памяти, хоть и строгая была. Только волосы у близнецов были отцовские, светлые, как солома. Сам Эйнари Финн прожил с Отавой в полном согласии десять лет, а потом тихо и спокойно удалился в лес на заимку. Злым языкам пищи теперь до веку хватит, со всех сторон Отава-бортница кривая выходила. Живет не как доброй бабе положено, а так... не бобылка, не вдова, не жена. Муж есть, но живет сам по себе. Да еще с Подранкой связалась!

Подранкой ее называли, конечно, за глаза. Так-то величали Лесовицей. Жила она рядом с деревней с незапамятных времен. Отавина бабка видела Лесовицу в детстве, с тех пор она и не менялась. Высокая, крепкая, жилистая, дочерна загорелая. Длинная коса без ленты, волосы не темные и не светлые. Подранка сильно хромала на правую ногу, через ту хромоту и село прозвище. С лешим дружбу водила, с русалками да болотницами. А может, не только дружбу. Отава подозревала, что Подранка и не человек вовсе, хоть и довелось им хлеб преломлять.

Вышло так. Дурная голова, известно, ногам покоя не дает. Заимку ту лесную они с Эйнари только-только сладили, вот Отава там и обреталась, хотя живот уже на нос лез. Лето было грибным, она все подберезовики с подосиновиками сушила. И не заметила, как пришел срок: близнецы запросились наружу. Не было рядом матушки, не было опытных бабок-повитух, даже мужа не было. Зато на отчаянные крики Отавы (орала она больше от страха, чем от боли) из чащи вышла Лесовица.

Потом они встретились еще раз. Отава напекла пирогов, сварила горшок каши, оставила на опушке: мать надоумила. А когда отправилась на охоту (уже и первые заморозки на землю пали) да пошла звериными тропами, наткнулась на Подранку. Та преспокойно сидела на земле и портила чей-то самолов: кромсала ножом тугую пружину из скрученного луба. Отава вежливо поздоровалась, поклонилась в пояс, да низко, как не кланялась никому в деревне.

– Как детки? – спросила Подранка, щуря светлые серо-зеленые глаза.

Потом они вместе шли, и угнаться за хромой Лесовицей Отава не могла. Посреди болотной трясины на маленьком островке стояла избушка. Смелой бабе стало не по себе от тишины, что стояла вокруг. Будто лес отгородили невидимой стеной.

– След в след ступай, – негромко сказала Подранка через плечо. – Воду не мути, тут этого не любят. И не оглядывайся, а то назад не воротишься.

Отава шлепала по болотной дрягве, стараясь унять бешеный стук сердца. Хорошо, что надела мягкие кожаные сапожки вместо поршней. Справа и слева чернели бочаги, время от времени болото вздыхало, выпуская большие пузыри, а раз или два Отава услышала чей-то тихий смех. Поблазнилось? Или правда русалки?

В избушке было чисто, стены покрывали связки лекарственных трав, с потолка свисали берестяные сеточки с припасами. Резные ставни, добела выскобленный стол, покрытая лисьей шкурой лавка. В маленькой печурке стояла корчага с душистой похлебкой. Подранка молча достала каравай хлеба, опрятно завернутый в тряпицу, ложки с мисками.

– Так ты живешь, выходит, тут? – робея, спросила Отава.

Подранка дернула плечом. Может, и тут, мол, а может, и нет, понимай как знаешь.

Ели тоже молча. Похлебка оказалась наваристой, вкусной. Хлеб – будто только что из печи вынули. Хозяйка достала из подпола жбан горького темного пива.

– Отведаешь?

Женщина кивнула. Она даже не заметила, как на столе появилось две чарки.

– Лучше скажи, Отава, чего невесела? Любимый муж под боком, двое деток народилось, жить – не тужить. А тебя какая-то кручина все по лесам гоняет.

Отава глянула искоса, да и бухнула как есть. Про урманский набег и про то, что случилось в деревне два года как, Подранка знала. Отава говорила и говорила, а из глаз ее бежали слезы. Щекотали губы, капали на старую латаную рубаху. Вспоминала Отава, как стукнула в ворота Винтерхейма, как поехала на остров с Рагнаром. Молодой урманский ярл принял ее вызов. Есть у них, урман, обычай такой – хольмганг. Это когда так велика обида, что виру за нее не берут. Тогда двое едут на остров биться до смерти. Бывает, что погибают оба, значит, северные боги так рассудили. Может, им такое больше по нраву.

В тот раз кровавые боги Рагнара остались ни с чем. Эйнари Финн, желая уберечь Отаву, напоил собственного вождя ядовитым зельем. Могучий воин доплыл до острова, поединок начался, он даже сумел ранить Отаву, впрочем, девушка тоже в долгу не осталась. Она не сразу почуяла неладное, даже когда Рагнар вдруг обессиленно завалился на бок.

Отава не смогла убить его тогда. И вот уже полтора десятка лет не прощает себе этого. И Эйнари тоже не прощает, хоть он и повинился, рассказал ей все как было. И про свой счет с Рагнаром поведал.

– Как так вышло, – спросила тогда Отава, – что я, девка, вызвала врага на поединок, а ты, мужчина, – не смог?

– Я не воин, – повесил голову финн. – Рагнар убил бы меня. Он и тебя бы убил. Ты знаешь.

Отава знала. Но простить все равно не могла. Такая уж она уродилась. Прямая, как топорище, упертая, хоть кол на голове затеши.

– Дивлян, – Отава сцепила руки так, что побелели костяшки, – мой брат погиб, а я даже отомстить не смогла!

Подранка тоже вздохнула.

– Тут и моя вина есть. Недоглядела. Не поспела вовремя.

А ведь могла бы. Заморочить урманина, что отправился в погоню, запутать его, уложить в сырую землю. Лесунки по ее подначке завели бы Рагнара в такую чащу, что век назад дороги не отыщешь.

Не успела Подранка. И потому решила приглядывать за Отавой с Белояром. И за Рутиными сестрами.

– Все так, Отавушка... – Глуховатый голос Лесовицы был непривычно мягок. – Да только, случись тебе заново на том холм... холг... на том острове очутиться и над Рагнаром раненым встать, – добила бы?

– Нет! – выдохнула Отава, сверкнув глазами. – Я воин! Меня в княжьей дружине мечом не за тем опоясали!

– Так битвы закончились. Тебе теперь детей растить, за домом смотреть, мужа обихаживать.

Подранка улыбнулась уголками губ, заметив выражение лица Отавы.

– Мужа, да. Не очень ладится у нас.

– За другим, что ли, сердечко болит?

– Ни за кем не болит. – Отава мотнула головой, как норовистая лошадь. – У меня матушка хворает. Я через то замуж и вышла, думала ее порадовать.

Скоро Отава совсем сделалась полесницей: когда Подранка научила ее бортному делу да места показала. Отава могла сутками по лесу бродить, и дети навыкли. Как вошли в возраст, научила обоих оружному бою. Чеслав на потешных кулачных сходках бился в стенке вместе со взрослыми мужиками, а Чеслава на ярмарке поубавила зубов заезжему молодцу, вздумавшему с пьяных глаз покуражиться и столкнуть ее конем.

Такие вот дети выросли у Отавы-бортницы.

Чеслава вышла, остановилась на пороге, улыбнулась Пригоде, затеребила косу. Коса была богатая, в руку толщиной, льняного цвета. У брата ее волосы чуть потемнели с возрастом, а у этой, вишь ты, нет.

– Сходи Лесовицу покличь, – велела Отава. – Купец наш плохой совсем. Может, присоветует чего.

Девка замялась, покраснела. Пригода знала отчего. Давеча ее дочь, Калина, сговорилась с Чеславой идти на вечорки. Завтра ведь купальская ночь, девицы на суженых-ряженых гадают.

Следом за сестрой явился Чеслав. Похоже, дрых – на щеке отпечатался след от подушки. Подтянул пояс, проверил ножны.

– Я быстрее обернусь, матушка!

Близнецы часто понимают друг друга с полуслова. А некоторым слов и вовсе не нужно. Чеслава только подала брату пучок полыни, тот спрятал его за пазуху. Седмица перед солнцестоянием – особое время, недоброе, путаное. Водяной глядит именинником, мавки, лоскотухи да водяницы выбираются из рек и озер, резвятся-веселятся. Случайного путника могут заморочить сладкими речами да песнями, а потом защекотать до смерти. Даром, что ли, добрые люди сейчас лишний раз в воду не лезут.

Пока Отава вспоминала, к какой работе хотела приставить сына, его уже и след простыл.

– Добро. Пошли, Пригода, пирогов поедим. С черемухой. Собирай на стол, что ли, – это уже относилось к дочери.

Пригода залюбовалась ловкими и спорыми движениями Чеславы. Не ее называли первой красавицей в деревне, но на дочку Отавы всегда было любо глядеть. Впрочем, как и на сына. Оба невысокие, но сильные, легкие в кости, как сама Отава, справные такие ребята. Обоих щедрые Рожаницы наделили добрым сердцем, отзывчивым на чужую беду.

У самой Пригоды дочь уродилась неулыбой и молчуньей, слова не вытянешь. А с Чеславой – вот уж диво! – Калина болтала и смеялась, как то положено молодым девицам. Глядишь, и жених какой объявится, сватов зашлет в кузнецов дом. Хорошо, что их с Белояром дети дружат с Отавичами. Может статься, Булгаку эта дружба еще нужнее, чем Калине. В отличие от тихони-посестры, Булгак нравом обладал немирным. Может, оттого что в детстве его дразнили «урманским вымеском». Худенький мальчишка без колебаний лез в драку, не боялся ни боли, ни крови, бил всем, что попало под руку, – камнем, палкой... Чеслав верно стоял за друга. Скоро даже самые отчаянные задиры усвоили, что с этими двоими связываться себе дороже. И еще на один шаг Отава стала дальше от общины, в которой жила. Особенно когда родители ее умерли. По сю пору нет-нет да и вспомнят, что Отава детям своим дала «княжеские» имена. Известно, в самом Новгороде обреталась, а вернуться пришлось, так она себя, видно, мыслит отличной от всех прочих.

А Отава ничего такого не думала. Сначала замкнулась в скорлупе своего горя, потом оплакивала неудавшуюся месть. С детьми оттаяла, помягчела душой. Что деревенские косо смотрят – да разве ж это беда? Но в лесу ей все равно было краше, чем с людьми. Нет-нет да и к Эйнари на заимку забредала, случалось, жила там по нескольку дней. Иногда и финн являлся в деревню, проводил сколько-то ночей под родным кровом.

– Жаль Хожату, – задумчиво обронила Отава. – Он хороший человек.

Торгового гостя из Ладоги в деревне почитали своим и всегда встречали с радостью. Хожата Твердятич приходился дальним родственником самому князю Владимиру, что сидел в Киеве. Был он купцом удачливым и богатым, немало стран объездил, много чудес повидал, но держался запросто, без боярской спеси. Расплачивался щедро, на торгу столько не выручишь. Ребятишек тешил сказками да сластями, со взрослыми вел степенные беседы. А теперь вот метался в жару уже второй день, никого не узнавал. Лег спать здоровым, проснулся больным. Из-за моря вернулся целым, да еще с прибытком, а на своей земле одолела купца злая немочь. Челядинцы его и охранники по очереди сидели у порога, будто вознамерившись заслонить дорогу самой смерти, буде она явится за Хожатой.

– У него в дружине, – Пригода с удовольствием приняла из рук Чеславы полную миску киселя, – молодец один есть...

– Дружина у князя, – строго поправила ее Отава.

– Я баба простая, – не смутилась подруга. – Мне кто с оружием да в отряде, те и дружина.

Бортница неодобрительно покосилась, но ничего не сказала. Чеслава тоже села к столу. Ну, тут понятно, раз речь о добрых молодцах зашла, так у девчонки и ушки на макушке.

– Наш? Али урманин?

– Урманин. – Пригода откусила чуть ли не половинку горячего пирога. – Но такой уж сокол ясный! На воеводу чем-то похож, Радомира, зятя моего. Только молодой совсем.

Мать с дочерью с одинаковым изумлением уставились на гостью.

– Выдумаешь тоже, – нахмурилась Отава. Урман она ненавидела так же крепко, как и упомянутый Радомир. Всех скопом, а Рагнара в первую голову. Потому и не пошла в большой дом деревенского старосты Мала, когда купец пожаловал из северных земель. Пригода – хоть досталось ей ничуть не меньше – такой яростной ненависти не понимала. Мир большой, люди в нем разные живут. Не может быть, чтобы все урмане оказались жестокими ворогами, как Рагнар. Есть среди них достойные и честные купцы, тот же Хожата про своего друга-урманина баял. Не то Харри, не то Халли.

Чеслав воротился, когда уже стемнело. Матери доложился, что с Лесовицей переведаться удалось, хоть и мельком. Выслушала молча, велела обождать, потом сунула в руки узелок с мазью, натрите, говорит, купцу своему грудь и спину, должно отпустить. Отава добавила горшочек прозрачного липового меда, вернейшее средство, чтоб у человека сил прибыло сразу.

– Слышь, Чеська. – Брат растянулся было на печи, но тут же свесил вихрастую голову. – Я в лесу медвежьи следы видел! Да здоровые какие!

– Да ну? – Чеслава понизила голос. – Поохотимся, а?

– Нет, сестренка.

– Это еще почему? – Когда Чеслава вот так выпрямлялась и упирала руки в бока, с ней лучше было не шутить.

Парень смутился. На загорелых обветренных щеках проступил неровный румянец.

Этой весной на ярмарке увидел он девицу-красу. Волосы – точно спелая рожь, а глаза – как чистое весеннее небушко. Ямочки на щеках, стройный стан. От людей вызнал: звать Лазоря, сама из соседней деревни. Отец – первый в округе охотник на пушного зверя. Сама девка мастерица да певунья, парни свататься чуть ли не в очередь становятся, но охотник дочь не отдает. Тогда и замыслил Чеслав медведя завалить. Матерого, опасного такого зверя, с вершковыми когтями. Снять с мишки роскошную шубу и отнести к Лазориному порогу. Нешто такому удальцу откажут?

На большое дело нужно идти одному. Без Чеславы и Булгака. Испытать себя парень хотел давно, узнать, чего стоит. Вот уж матушка удивится! И отец, конечно. Еще больше удивятся, когда Чеслав приведет домой красавицу-невесту. Поладят ли Лазоря с Отавой?

Чеслава поняла, что ответа не дождется, но не обиделась. Она доверяла брату. Оставалось проследить, чтобы он подготовился как следует, шутка ли – на медведя идти. Лес им сызмальства родной, но все равно боязно.

Принарядившись, девушка отправилась на посиделки. Молчаливая Калина ждала ее у околицы, приноровилась к широкому шагу подруги, чтобы не отстать, но все равно пришли они чуть ли не последними. В просторную избу вдовой Щедры набилось чуть ли не два десятка девок.

Старая Хрячиха, что ходила по земле чуть не сотню лет, баяла про чудесную купальскую ночь. Как деревья переходят с места на место, разговаривают меж собой, как шепчутся травы, а звери и птицы понимают человеческую речь. Лесные цветы обретают силу тайную, невиданную. Сведущие в ворожбе люди спешат в эту ночь собрать заветные травы, что будут хранить свою силу целый год, станут оберегом от напастей и бед. Можно разрыв-траву сыскать, что отпирает любые запоры. Или сварить приворотное зелье, поднести любимому своему. Чтобы бросилась тоска добру молодцу в сердце ретивое, в тело белое и кровь горячую, разошлась по всем костям сухотой да маятой.

Калина тихонечко ойкнула, беспокойно переступила с ноги на ногу.

– Я бы не насмелилась ночью в лес пойти, – шепнула она подруге. – Наверное.

– Тебе на что? – так же тихо спросила Чеслава. – Любишь, что ли, кого?

Калина приложила ладони к заполыхавшим щекам.

Вы посмотрите, добрые люди, и этой кто-то на сердце лег! Сначала Чеслав в одиночку собрался медведя добывать, теперь Калина ворожить хочет, в темный лес собирается.

– Я с тобой схожу. – Чеслава взяла подругу за руку. – Нарвем трав каких захочешь.

Надо было видеть, какой радостью озарилось Калинино бледное личико.

– Но самый главный меж всех – Перунов цвет, папоротник, – вещала старуха. – Расцветает он жар-светом огненным, алым в купальскую ночь. В самом сердце леса, где только зверье дикое рыщет. Завладевший цветком папоротника обретет великую силу. Откроются смельчаку все тайны земные, прошлое, настоящее и будущее. Перунов цвет исцелит раны, научит искать клады, а еще...

– Достать его как, бабушка? – долетело от порога. – Знаешь ли?

Хрячиха замерла на полуслове. Она не привыкла, чтоб ее перебивали. Басни на то и басни, чтобы слушать их да сладко мечтать. Или бояться, кто поробчее.

– Ты, соколик, откуда такой к нам залетел? – Бабка подслеповато сощурилась, стараясь разглядеть говорившего. В полумраке большой избы, освещенной несколькими лучинами, да с ее глазами это было непосильной задачей.

Говорил один из воинов с корабля купца, молодой синеглазый урманин, вот и выговор не наш. Люди Хожаты тоже набились в избу, скромно стали у дверей, слушая побасенки. Тот самый парень, про кого говорила Пригода, собой, мол, хорош. Он попал на корабль в самом конце пути, когда Хожата ненадолго завернул проведать старого друга. Сразу два охранника слегли с непонятной хворью, пришлось оставить их лечиться. Тут-то и подвернулся этот юноша. Назвался Торгримом, сказал, что кузнец, но Хожату не обманешь – у парня была стать воина.

– Цветок этот ваш... он правда вылечить сможет? Даже увечному поможет?

Тут уже и все девки заоборачивались, зашептались, кто-то хихикнул.

– Еще один в лес собрался, – проворчала Чеслава. – Будто медом там мазано.

– Давай его с собой возьмем, – предложила Калина. – Все не так страшно, а?

Чеслава хотела сказать, что они и без урманина справятся. И ей самой ни чуточки не страшно, не все же такие трусихи, как Калина. А с другой стороны, собрался человек папоротник искать, значит, надо ему, так отчего не помочь? Чужак в этих лесах в два счета заплутает.

– Ты, молодец, если папоротник искать замыслил, наперед захвати с собой белый холст да лучину обгорелую. И нож не забудь. Очерти посолонь вокруг куста папоротника лучиной, расстели холст и жди. Тут-то и явятся за тобой духи лесные да чудища, Моранины дети.

– Чудища? – с сомнением переспросил кузнец.

Бабка кивнула:

– Если испугаешься и выступишь из круга – сгинешь в тот же миг. А когда в полночь появится на папоротнике алый цветок, рви его поскорее. Помедлишь мгновение – погибнешь. Накрывайся холстом и беги не оглядываясь, что есть мочи беги. Оглянешься – пропадешь, разорвут тебя на части. Кто бы ни звал, не оглядывайся. Даже если мать родная покличет, понял?

Старой Хрячихе поднесли чашку с узваром, у нее в горле пересохло после долгого рассказа. В горнице зазвенели девичьи голоса, парни, неловко потоптавшись у порога, убрались прочь. Торгрим вместе с товарищами отправился на берег, где на костре уже булькал котелок с похлебкой. Он не очень поверил в цветущий папоротник, но в мире есть много дивного. В землях русов, в Гардарике, свои боги и свои чудеса. Вдруг получится Виглафу руку наново приставить? Купцу вон стало легче, как только его мазью растерли, а ведь выглядел – краше в гроб кладут. Торгрим уже неплохо понимал гардскую речь и знал, что мазь для Хожаты дала лесная ворожея вроде финки Рансу.

– Охота вам с Калиной слушать всякое, – в строгом голосе матери чуткая Чеслава уловила улыбку, – я маленькая дурная была, тоже все порывалась папоротник искать в купальскую ночь. Да еще брата сманила.

– И... как?

– Как... батюшка за ухо домой привел, обещался крапивой отходить. Выдумка все это, Чесь. Наваждение нечистых сил. Нет в лесу никакого папоротника, и ходить за ним нечего.

– Нас с тобой лес когда выдавал?

– И то верно, – вздохнула Отава. – Ты у меня настоящая полесница! А как же венки на воду пускать, хороводы водить, на лугу в горелки играть? Не пойдете, что ли?

– Я Калину не брошу. А тут еще этот с нами пойдет... урманин один, из купецких людей.

Отава вздрогнула, будто из-за неплотно закрытой двери вдруг потянуло сквозняком.

– Он за папоротником, мы за травами. Не тревожься, матушка.

Сотнику Буслаю, как и прочим дружинным, не очень хотелось мчаться в следующую деревню. Куда лучше было остаться в этой, большой и богатой. На купальском лугу уже сложили вязанки хвороста для костра, девки здесь красивые да ласковые. Да, о девках. Среди трех десятков его молодцев их затесалось две. С Торвейг все ясно, она в дружине, справа на ней княжья. Но чем он, Буслай, думал, когда позволил урманке взять с собой еще и подругу-финку?! Полюдье, чай, не гулянье и не потеха, но и не боевой поход. Рансу приставили к котлу, а Торвейг поклялась, что финка понимает в ранах не хуже любого лекаря. Вроде и князь к урманке, которую они прозвали Медведицей, расположен. В общем, Буслай разрешил. Воевода Радомир, конечно, не позволил бы (этак каждый воин захочет жену или невесту с собой взять!), но воеводы тут не было. Финка смирно сидела позади Торвейг на могучем чалом жеребце, вела себя скромно, по сторонам не глядела. Спали они тоже вместе. Кашеварила Рансу отменно, Буслай давно не ел такой вкусной каши со свиными шкварками и луком.

Рансу-финка сначала и не думала никуда ехать. Собрала сумку Торвейг, приторочила к седлу. Жеребец фыркнул и щелкнул зубами, но, встретившись со взглядом маленькой финки, присмирел.

Торвейг запрыгнула в седло, конь пошел со двора. Прав, Эрна и Рансу махали руками. Эрна почему-то заплакала. Чалый споткнулся, не пройдя и десятка шагов, – на одну ногу, потом на вторую, Торвейг обеспокоенно свесилась с седла. Уж не захромал ли? Хунд вдруг поднял морду к небу и тоскливо заскулил.

– Торвейг! Подожди!

Маленькая финка метнулась в дом, схватила свою котомку, сунула ноги в поршни, накинула платок.

– С тобой поеду. Ярл твой ведь дозволит?

– Пес его знает, – усмехнулась Торвейг. – Прав, ты за старшего. Седмицы через две вернемся, должно.

Мальчик помог Рансу угнездиться на лошадином крупе и украдкой перекрестил обеих.

Глава 16

Когда Торвейг с Рансу засобирались на ночь глядя в лес, сотник и тут не прекословил. Да, воевода часто ему пенял: распустил, мол, донельзя своих парней. В сотники Буслай попал за отчаянную храбрость, а вовсе не за то, что умел в войске порядок наладить. Но зато каждый из его ребят готов был в огонь и в воду, такие же лихие все подобрались. Урманку эту, Медведицу, опять же ему навязали, а не Векше, у которого даже кони дружинные иной раз выглядели опрятнее и чище, чем Буслаевы воины.

Буслай уже предвкушал веселье на купальском лугу, поэтому пребывал в прекрасном расположении духа. Дань для князя почти всю собрали, осталось заехать еще в пару деревенек – и домой. Девка ему одна здесь приглянулась: высокая, статная, чернобровая такая любушка. Если кому в купальскую ночь милее по лесу бегать, да и хрен с вами, бегайте, не жалко. Финка, поди, травы какие соберет, они сейчас в особую силу входят.

– Куда пойдете? – спросил он все же для порядка.

Медведица неопределенно махнула рукой.

– Не заплутайте. Леса здесь не чета вашим. И болот много, загинете, так и костей не сыщут.

Торвейг пожала плечами: не сыщут так не сыщут. Рансу кивнула.

На опушке леса Торвейг разоблачилась, связала одежду в узел. Пояс с мечом и прочую справу она оставила, не хватало еще потерять. Торвейг встала босыми ногами на траву, потянулась, закинула руки за голову.

– А что, Рансу, может, правда тебе трав поискать? Ты веришь в то, что русы говорят?

– Я буду говорить с духами в эту ночь. – Личико шаманки осветилось улыбкой. – Торвейг, у меня правда получается!

Подруга тряхнула головой, втянула воздух расширенными ноздрями. Пахло зеленью, мхом, грибным и ягодным духом, терпкой сыростью болот, печным дымом из деревни. Превращение началось. Девушка с разбега кувыркнулась через голову, а встала уже медведицей. Косолапо переступила, щелкнула зубами. Финка смело протянула руку, погладила мохнатые уши зверя, а потом, повинуясь внезапному наитию, полезла на спину. Покрепче обняла могучую шею, вжалась в густой мех. Медведица неспешно затрусила в чащу.

Синеглазый урманин не обманул: когда Чеслава с Калиной дошли до околицы, Торгрим уже ждал их. Раздобыл-таки белую холстину, и тяжелый нож у него на поясе висел, как положено. Чеслава запоздало подумала, что надо было тоже вооружиться: они с братом, как двенадцать весен отсчитали, получили в подарок от Белояра-кузнеца по новехонькому ножу. Отава тогда придирчиво осмотрела лезвия и сказала, что такой не стыдно и дружиннику носить. Надо ли говорить, что близнецы, лопаясь от гордости, берегли дорогие подарки? С годами клинки иззубрились самую малость. Калина шепнула дорогой, что Торгрим этот к ее батюшке приходил, в кузню просился. Белояр сказал, что, пока он живет, ни один урманин порога его кузни не переступит, а Булгак вообще взбесился.

– А матушка моя сказала им, что нельзя одной ненавистью жить.

– Моя матушка как-то справляется, – криво усмехнулась Чеслава. И, подумав, добавила: – Но вообще она хорошая. Только не очень счастливая.

– Чесь, а почему ты венок не плетешь? Замуж не хочешь?

– Ишь, ждет урманин, – ушла от ответа подруга.

Чеслава с Калиной углубились в лес, Торгрим шагал позади. Уговор был таков: девки проводят его до полянки недалеко, укажут тропу, которой охотники ходят, и пускай себе ищет папоротник. Кузнецу все казалось, что за спиной он слышит голоса. Резко оглянулся, не забыв выхватить нож – увидел мелькнувшее средь ветвей девичье лицо да распущенные косы, услышал мелодичный смех, будто вода в ручье плеснула. Повернулся – из-под ног в обе стороны дунули верткие тени. Девки шли как ни в чем не бывало.

Торгрим посмотрел внимательнее: не покажется ли из-под длинного подола кончик коровьего хвоста? В северных лесах и горах можно встретить ослепительно прекрасную светловолосую деву, хульдру. Столь притягательна и желанна она для мужчины, что любой может влюбиться без оглядки. Один только изъян есть у красавицы: длинный хвост пониже спины, напоминающий коровий. Ушедший вместе с хульдрой в ее дом может прожить там много лет. Вот только обратную дорогу к людям он никогда не найдет, не увидит больше родных, не услышит человеческих голосов.

Чеслава развела на заветной полянке маленький костерок, вручила Торгриму полуобгоревшую ветку. Нечисть и нежить боится доброго огня, это все знают. Молчаливый урманин отправился своей дорогой. Как и Отава с детьми, он не боялся бродить по ночному незнакомому лесу в одиночку. Девушки задумчиво смотрели вслед.

Не то чтобы Торгрим всерьез верил, что расцветший в купальскую ночь папоротник сможет исцелить Виглафа. Но сидеть на месте без цели и смысла было невыносимо. Местный кузнец, кряжистый, наполовину седой мужик, даже разговаривать с ним не стал и на порог не пустил. Жаль, у Торгрима руки чесались – так хотелось взяться за молот. Раздуть горн, опустить в холодную воду полоску докрасна раскаленного металла. Чтобы вновь запело-зазвенело железо под ударами молота, а он, кузнец, вкладывал бы в добрую работу все силы, как учил отец.

Еще Торгриму хотелось боя. Он даже немного расстроился, что на корабль Хожаты никто не напал. Уж, верно, отбились бы. И он, Торгрим, доказал бы, что не зря свой хлеб ест.

Впрочем, попрекнуть молодого кузнеца было нечем: он в одиночку ворочал тяжелое весло пузатого купеческого корабля, научился обращаться с правилом, временами подменял кормщика-свея. Но душа Торгрима недаром желала пляски мечей. Его предки поколениями уходили в викинги, покидая оседлый берег, оставляя за спиной родной порог. Иные возвращались, как одноногий Эгиль.

Если цветок могучего гардского бога годится хоть на что-нибудь, он разрешит лежащий на сердце Торгрима вопрос – откроет имя погубителя Винтерхейма. И тогда...

Ночную тьму прорезал истошный девичий крик. Торгрим помчался назад.

Пока Калина копошилась под березой, осторожно срывая тонкие стебельки, Чеслава успела задремать, пригревшись у костра. Спала вполглаза – привычка полесницы, впитанная с молоком матери. Лес, конечно, спасет и не выдаст, но ухо нужно держать востро, целее будешь.

Хрустнула ветка, за ней еще одна. Калина что-то тихонько напевала себе под нос, повязывая на березу голубую ленту. Чеслава вскинула голову, прислушиваясь. Не Торгрим ли воротился? Сбился с тропы и пошел на костер.

– Чесь, ты чего, а?

– Тише. Замри.

Теплая ночь дышала ароматами щедрого ягодного лета. Но Чеслава нутром чуяла опасность. Так у лесного зверя поднимается на загривке шерсть и сами собой щерятся клыки. Вот когда она горько пожалела, что не взяла свой верный нож.

Притихшая Калина робко подвинулась ближе к подруге. Чеслава раздула огонь. Тьма за пределами освещенного круга казалась вовсе уж непроглядной. Девушка зажмурилась, сильно надавила ладонями, потом распахнула глаза. Матушка сказывала, так лучше видится ночью. Слух оказался вернее зрения. Чеслава услышала тяжелую поступь огромного зверя, уловила жаркое дыхание. Метнулась к костру, выдернула горящий сук.

– Полезай на дерево. – У нее дрожали губы. – Может, не заметит.

– Кто? – севшим голосом спросила Калина.

Но она уже все поняла. И закричала, мгновенно одурев от ужаса, мертвой хваткой вцепившись в подругу.

Когда медведица проломилась через густой кустарник, Чеслава, держа перед собой сук, медленно пятилась, одновременно пытаясь оттолкнуть подругу за спину.

– Лезь на дерево, говорю!

– Я тебя не брошу, – стуча зубами, выговорила Калина.

Зверь повернул лобастую голову и неспешно пошел. Чеслава махнула палкой, рассыпав сноп искр. За их спинами старая береза, повязанная лентой, неслышно вынула из земли один корень, потом второй, переступила. Ей навстречу качнулась осина, согласно зашелестела серебристой листвой. Буйный орешник тоже не остался в стороне, протянул гибкие ветви – и вот уже не видно Калины, будто и не было ее.

Несколько искр попало на рыжую шкуру, медведица взревела. Храбрая девка сделала шаг вперед, отпугнуть зверя... Терпеть это было никак невозможно. Миг – и Чеслава покатилась по траве, сбитая с ног ударом могучей лапы. Да так и осталась лежать.

Отава выпустила из рук новехонькую глиняную кружку с узором, до краев полную горячим сбитнем. Пригода всплеснула руками, бросилась сметать осколки. Сидевший в углу Белояр поднял голову от работы, но ничего не сказал.

– Старею, должно. – Отава попыталась улыбнуться. Глубоко под ребрами вдруг закололо, стало не хватать воздуха. Она вытерла вспотевший лоб.

– Где там. – Пригода протянула ей другую чашу. – Годы тебя, Отавушка, не скоро еще догонят. Так вот, а мой бирюк и на порог его не пустил, – продолжила она свой рассказ, – а урманин тот, видать, тоже кузнечит...

– И не пущу. Еще раз явится, ребра пересчитаю, – мрачно заявил Белояр. – Нам этаких гостей не надобно.

Про себя Пригода полагала, что еще неизвестно, у кого первого ребра затрещат, но промолчала. Ишь ты, расслышал.

– Пойду я. – Отава поднялась. – Томно мне, неспокойно. Чеську искать пойду. Они в лес наладились.

– С Калиной?! – Пригода тоже вскочила, отбросила косы за спину.

– Я думала, ты знаешь. – Отава постучала себя по груди.

Белояр тоже поднялся, снял со стены короткое копье с широким наконечником.

Торгрим вылетел на поляну, увидел девушку. Медведица развернулась рывком, щелкнула зубами. Дым разъедал глаза, но чуяла нового противника она безошибочно. Кузнец схватился было за нож, зашарил по поясу... он был безоружен. Даже ножны из прочной вощеной кожи исчезли.

Боевой урманский нож лесунки потом принесут на порог затерянной в чащобе избушки. Высокая косатая женщина откроет дверь. Вместо того чтобы похвалить – проучили, мол, урманина, незачем в купальскую ночь по нашей земле бродить! – Лесовица нахмурит густые брови, тяжело вздохнет. Присядет на порог, неловко согнув хромую ногу, и будет слушать лес.

Что ж... Торгрим снял пояс с тяжелой литой пряжкой. Вспомнил, как госпожа Гуннхильд отбивалась от убийц, пришедших забрать жизнь Виглафа. Ей, поди, тяжелее пришлось. Еще вспомнил – видел раз на ярмарке, – как здоровенный мужик, по пояс заросший жестким черным волосом, взялся бороться с медведем. И как тот медведь выпустил ему кишки.

Торвейг озлилась. Сначала она чуть не провалилась в болото и упустила лисицу, забившуюся в нору, только пышный хвост мелькнул. Потом ее жалили искры, а теперь ей угрожает какой-то человек, будто у него несколько жизней! И со зрением творится неладное: до сей поры оборотница видела в ночи не хуже, чем при ярком свете, теперь же смотрит словно сквозь густой туман пополам с дымом от прогоревшего костра. Даже лица чужака разглядеть не может, а допрежь того могла бы различить, какого цвета у него глаза. Впрочем, какое ей дело до его глаз?

Вершковые когти зверя чуть не вспороли Торгриму бок. Стоя на задних лапах, медведица еще раз попыталась достать его. Торгрим наугад хлестнул ремнем, метя по морде, пригнулся, поднырнул, будто уходя от удара мечом. Зверь оказался быстрее, левое плечо ожгло болью. Вслед за этим медведица облапила кузнеца, навалилась всей тяжестью – вот-вот треснет хребет. Лопнул добротный широкий ремень, Торгрим выбросил бесполезные обрывки и вцепился в мощную шею зверя, покрытую густейшим мехом. Они повалились на землю, откатились в калинник. Побороть кузнеца из Винтерхейма не могла даже Торвейг-берсерка, и Торвейг-медведице не достало сил его заломать, горло будто сдавило тисками.

Произошедшее после она помнила урывками. Оборотилась, пришла в себя в чьих-то железных объятиях. Туман перед глазами рассеялся, но лесная тьма все равно была кромешной. Руки Торвейг скользнули по широким плечам, чужак ослабил хватку, но прижал ее к себе, собрал волосы в ладонь, не давая отстраниться, поцеловал в уста. От жара ли молодого сильного тела, от вкуса его губ или запаха кожи – Торвейг и сама не смогла бы внятно ответить – она воспылала таким нестерпимым желанием, какого не знала никогда в жизни. Шелковая трава стала им постелью, зеленый мох – пуховыми перинами. Торвейг кричала, выгибалась дугой, просила и клялась. То отталкивала, то сама падала на грудь, сплетая его пальцы со своими, подчиняясь чужой воле, растворяясь без остатка. Не было здесь места робким касаниям и несмелым поцелуям, какие случаются в эту ночь у иных парней да девок. Эти двое любили друг друга, будто продолжали яростный бой на поляне, и поцелуи их были с привкусом крови, но распластанной на земле Торвейг казалось, что ничего прекраснее выдумать нельзя.

– Роздыху мне дай, – шепнула она, когда рассветные лучи уже задели край неба.

Торвейг хотелось посмотреть на того, кто смог ее одолеть – и сделать бесконечно счастливой, – но берсерка провалилась в сон, едва он склонился над ней и бережно отвел волосы с лица.

А Чеслава с Калиной, обнаружив себя в полной безопасности, вовсе не смогли найти ход на ту полянку. У Отавиной дочери на лбу набухала здоровенная шишка да ныл ушибленный бок, подруга поддерживала ее под руку.

– Лесовица... – тихо позвала Чеслава. И поклонилась в пояс: – Спасибо.

Словно сговорившись, девушки ни слова не сказали матерям про свое чудесное спасение. Лесовица помогла или иной кто? Отава с Пригодой и Белояром даже не успели толком углубиться в лес, когда навстречу им выкатились обе девки, хвала богам, целехонькие.

– Урманин ваш папоротник все ищет? – усмехнулась Отава.

– Ищет, – сказала Калина.

Бортница недоверчиво покрутила головой. Чеслава втянула голову в плечи, бросила беспокойный взгляд на подругу. «Ты уж, Лесовица, помоги, а?» – горячо взмолилась девушка про себя.

Но ей почему-то казалось, что с Торгримом все обойдется.

А вот брату назавтра Чеслава все выложила как на духу. И наказала, чтобы он и думать забыл про свою охоту, герой. Не то, мол, она матушке все расскажет, а та ему уши оборвет.

– Урманин сдюжил, а я, значит, в кустах должен отсидеться? – разобиделся Чеслав.

– Откуда знаешь? – подозрительно спросила Чеслава.

– Так они корабль снаряжают. Купец поправился, у матушки меду корчагу сторговал, а у Белояра чуть не полный сундук всякого добра. Булгак еле дотащил.

Чеслава помчалась к реке.

И в самом деле увидела Торгрима, вполне себе живого и здорового. Чеслава чуть не расплакалась от облегчения, даже коленки подогнулись. Он тоже ее заметил, дружелюбно кивнул, улыбнулся. Улыбка очень красила по-северному жесткое лицо Торгрима. Впрочем, от внимательного взгляда Чеславы не укрылась произошедшая с урманином перемена. Вчера он был угрюмым и молчаливым, а сегодня светился радостью. Будто получил подарок, дороже которого нет. У Чеславы вдруг защемило в груди и дышать стало трудно. Бросило в жар, потом в холод, на глаза навернулись слезы. Она оглянулась по сторонам – не видит ли кто. Поразмыслив, пошла к Калининому двору, домой не хотелось. Не хотелось и смотреть, как корабль Хожаты-купца отваливает от берега. Как уходит на нем синеглазый урманин Торгрим. Чеслава перешла на бег.

Пригоде пару раз случалось бывать поверенной у близнецов Отавичей. Она одна ведала про Лазорю, Чеславову зазнобушку. Брат с сестрой знали: дальше тетки Пригоды их тайны не пойдут. Матушке она и словечка не сболтнет, хоть они и ближайшие подруги. Поэтому, когда запыхавшаяся Чеслава ввалилась через порог с блуждающим взором и жарким румянцем на щеках, Пригода отложила веретено с куделью, жестом указала на широкую деревянную лавку, покрытую плетеным ковриком.

Чеслав меж тем снарядился в лес. Взял рогатину, взял короткое копье с широким наконечником, повесил на пояс нож. Взял лук со стрелами в берестяном туле – они с сестрой с малолетства зверя били, матушка научила. Заколебался на мгновение: может, Булгака позвать? Не по-товарищески как-то выходит, тот давно просился на медведя. Сомнения разрешились, когда Чеслав представил себя с медвежьей шкурой в руках у Лазориного порога. Как она взглянет на удалого пригожего парня, как одобрительно усмехнется в густую бороду ее отец-охотник...

Следов было много, но Чеслав не раз и не два чесал в затылке, недоумевая. Медведь зачем-то кружил по поляне, потом, похоже, валялся на земле. Потом следы вовсе исчезли, чтобы отыскаться чуть ли не в двадцати саженях, будто косолапый отрастил крылья и взлетел, перемахнул кустарник. Нет, не перемахнул: вот и ветки сломанные. Но это человек прошел, не зверь. Тот урманин? А куда тогда девался медведь? Чеслав в задумчивости ходил по поляне. Дошел до старой березы с повязанной на ней девичьей лентой, прислонился горячим лбом к шершавой коре. В детстве они с сестрой любили подолгу стоять так. Если приложить к березе раскрытые ладони, можно услышать, как бегут под корой свежие соки, точно кровь в человеческом теле. Чеслав коснулся голубой ленты, и она сама скользнула ему в ладонь. Парень поправил лук за плечом и углубился в чащу...

Рансу не дождалась подругу в условленном месте. Уговор был встретиться на рассвете. Финка потуже подтянула пояс и пошла в незнакомый лес. Она была уверена, что Торвейг с ней не разминется. Человеком ли, зверем – нет ей дороги в обход Рансу.

Чеслав шел по следу, сжав в руке легкое ореховое копьецо. Парня охватил охотничий азарт: недаром он полдня петлял и кружил по лесу, вот они, следы, совсем свежие!

Подранка только успела обмять тесто на пироги да присыпать мукой. Поспешно вытерла руки полотенцем, переплела растрепавшуюся косу. Следовало поспешать.

Встреча оказалась совсем не такой, как грезилось молодому охотнику. Он снова потерял след, но гадать о диковинных повадках зверя сейчас было недосуг. Найдется, должно быть. Чеслав сунулся в густой малинник, надеясь сократить путь... и услышал низкий угрожающий рев. Парень даже не успел замахнуться копьем – медведь набросился сбоку, сбил с ног таранным ударом. Взмахом когтистой лапы содрал пояс, раскрыл пасть. Чеслав извернулся ужом, схватил рогатину, сжал ее обеими руками. Он отнюдь не потерял голову, хотя зверь оказался куда больше, чем он представлял. И опаснее. В маленьких медвежьих глазках охотнику почудилась насмешка. Нападать зверь не спешил, будто понимая, что деваться Отавичу некуда. Что ж... Левой рукой парень мигом дернул из-за свины тул, швырнул в морду медведю. Тот отмахнулся – и тогда Чеслав ударил рогатиной. Метил в сердце, но медведь резво повернулся. Не шарахнулся, не взревел от боли, не замолотил вслепую лапами – а подался вперед, напарываясь глубже. И достал Чеслава. Острые когти пробороздили парню бок, засели в бедре. Почуяв кровь, зверь коротко рыкнул, будто торжествуя победу. Чеслав выпустил древко, от боли у него потемнело в глазах. Борясь с подступающей дурнотой, он заковылял в сторону, думая лишь о том, чтобы убраться подальше от проклятого малинника. Если бы обернулся, увидел бы, как медведь трется о сосну, пытаясь избавиться от рогатины.

Оторвав от рубахи оба рукава, Чеслав наскоро перетянул свои раны. Ой, лихо! Из всего оружия остался только лук, да без единой стрелы. Парень упрямо захромал прочь. Будет идти, покуда могуты хватит. Оглянулся и обмер – зверь шел по кровавому следу. Чеслав сам потом не вспомнит, откуда взял силы, чтобы побежать. Медведь тоже перешел на тяжелую рысь.

Чеслав свернул в непролазный бурелом, надеясь, что зверь отстанет, но расстояние между ними неумолимо сокращалось. Голова кружилась, во рту стоял привкус крови, пот заливал глаза. Чеслав шатался, но упрямо брел, не желая становиться легкой добычей. Теперь медведь – тоже раненый! – загонял его, как вепря или тура на княжеской охоте. Запнувшись о торчащий корень, Чеслав грянулся на землю. Закашлялся, перевернулся на спину, попытался встать... Медведь снова исчез. Будто растворился в нагретом воздухе. Несмотря на жару, Чеслава пробил озноб.

Дальше он полз по лесной чаще, временами впадая в забытье. Не думал о своей неудачной охоте, не вспоминал о Лазоре. Вы уж простите, матушка с сестрицей, не поминайте лихом. Чеська, поди, обиделась, что с собой не взял, а дело вон как обернулось.

Потом Чеслав не мог понять, жив он или уже умер. Он будто плыл по реке на лодке, а набегающие волны ритмично ее раскачивали. Раны болели, но куда меньше, и кровь из них больше не шла. Собравшись с духом, парень открыл глаза – и тут же зажмурился от солнца, пронизавшего косыми лучами редкий сосняк. Не на лодке он плыл, а кулем висел на спине у Подранки. Она тащила его без особой натуги, но хромала сильнее обычного. Чеслав слышал, как ровно стучит сердце в ее груди. Они с сестрой, помнится, все спорили, человек Лесовица или нет...

– Очухался никак? Славно.

Чеслав смог только кивнуть, слова застряли в пересохшем горле. Подранка уложила его на траву, присела рядом, поднесла к губам парня кожаный мех с холодной ключевой водой. У Чеслава с трех глотков будто сразу прибыло сил, он приподнялся на локтях.

– Я тебе, Подранка, какую хочешь службу сослужу! – горячо шепнул он. – Век не забуду! То есть Лесовица... – Чеслав смутился.

– От подранка слышу. – Женщина усмехнулась углом рта. – Да хрен с вами, я не обижаюсь уже. Прилипло прозвище, не отдерешь.

– А медведь? – задал парень мучивший его вопрос. – Неужто отстал?

– Можно и так сказать. – Лесовица глядела куда-то в сторону. – В яму ухнул.

– Какую яму?!

– Ловчую. Там на дне острые колья, а сверху дерн да палки. Тебя-то выдержали, а этакую тушу... отец твой делал. Давно еще, по весне. Я и забыла про нее. Матушка твоя, – добавила Подранка, – на промысле сейчас. Раны неглубокие, только крови натекло много.

Чеслав выдохнул. Ну, хоть здесь повезло. Мать вернется только через несколько дней, к тому времени он отлежится. Чеська поворчит, конечно, да не сдаст. Голова кружилась, но не сильно. К темноте он доберется до дома. Палку бы покрепче срубить.

– Куда собрался? – подняла голову Лесовица.

– Так домой.

– Далеко уйдешь, – усмехнулась она. – Полежи пока что, отдохни. Недолго осталось.

Чеслава вошла во двор с коромыслом на плечах. Опуская на землю полные ведра, заметила у порога... клубок. Невзрачный такой, некрашеной шерсти, в которой торчали сухие сосновые иглы. Девушка протянула руку к находке – а клубок вдруг дернулся, как живой. Сам собой катнулся в сторону, потом в другую. Девушка взяла легкое коромысло, сделанное из окоренного клена, осторожно тронула клубок. Он не шевелился. Чеслава вытерла со лба пот, шагнула в дом. Померещится же.

Снова пошла во двор наколоть лучины и споткнулась – клубок лежал на пороге. Девушка сделала шаг – он двинулся следом, обогнал, споро подкатился к тыну. Понятливая Чеслава метнулась обратно в дом, опоясалась, не забыв проверить нож, бросила за плечи котомку. Клубочек покатился к темнеющему за околицей лесу – можно было догадаться. С Чеславом что? Или с матушкой? Будто разделяя ее тревогу, клубочек несся по тропинке как ошпаренный, подпрыгивал на кочках, огибал выступающие из земли толстые корни. Чеслава бежала за ним, не оглядываясь по сторонам, уворачиваясь от веток, так и норовящих хлестнуть по глазам. Через широкий ручей дивный клубок перелетел, будто пущенный из пращи. Девушка перешла вброд, задрав поневу чуть ли не до пояса, – и через редкий кустарник увидела брата. Чьи-то заботливые руки удобно устроили Чеслава в тени дубовых ветвей на куче лапника, он спокойно спал. Услышав испуганное восклицание сестры, приподнялся на локтях.

– Чеська!

– Ужо тебе, балбесу... – Строгости в задрожавшем голосе девушки было не больше, чем стужи в летнем слепом дожде.

Она присела рядом, осторожно коснулась повязок.

– Лесовица?

– Она. Ты как здесь?

Чеслава заоглядывалась, но клубочка, что привел ее, не нашла.

– Тоже она. Идти можешь? Темнеет уже.

Отавичи не любили зря тратить время.

Брат сел, поморщился от боли в разодранном боку. С удивлением нащупал рядом с собой крепкую суковатую палку, оперся на нее. Чеслава немедленно положила руку брата себе на плечи, поддерживая с другой стороны.

– Это медведь, Чесь. Подран... Лесовица говорит, он в яму попал. Которую наш батюшка сладил.

Сестра всплеснула руками.

– Рехнулся, да? Что тебе до него?

– Мне нужно туда, – упрямо набычился Чеслав. – Я дойду.

– Охотничек! Мало тебе, да? За шкурой никак собрался?

Парень молча убрал ее руку, стал искать следы.

Ругаясь себе под нос, Чеслава взялась помогать. Со стороны, конечно, смотрелось безумием – девка с одним ножом да раненый тащатся в лесную глухомань искать медведя. Но Отавичи знали, что делают. Медведь может погибать в этой яме и день, и два, и три. Безлепие это, так не поступают хорошие охотники. Нужно подарить зверю сколь возможно легкую смерть. Может, конечно, Подранка успеет раньше, но нельзя же вечно на нее надеяться. С Чеславом вон полдня провозилась.

Когда алое закатное солнце повисло на горизонте, Чеслава вдруг остановилась, внимательно огляделась вокруг.

– Я знаю, где та яма, – торжествующе улыбнулась она. – Вспомнила. Мы сейчас, Славка, быстро дойдем.

Впрочем, радовалась Чеслава недолго: сообразила, что добивать подранка-медведя придется ей. Не брату же в яму лезть с его ногой. Отавишне еще никого не приходилось добивать. Девушка от души попросила Велеса, звериного бога, чтобы тот медведь умер не от ее руки и не мучался сильно.

Несколько раз они останавливались и отдыхали. Заночуют, конечно, у ямы. Чеслава разведет костер и будет свежевать тушу. Ох, и удружил братец... Она немедленно выругала себя за такие мысли. Жив – и на том спасибо.

Сам Чеслав угрюмо молчал. Силы его были на пределе, парень едва переставлял ноги, временами всей тяжестью повисая на сестре.

– Ты прости, Чесь, что так вышло, а?

– Да брось. – Она хотела приободрить раненого брата. – Мне и не тяжело нисколечко! И матушка довольна будет, мяса вон сколько. Тетке Пригоде дадим, на ярмарку свезти можно! Медведь, говоришь, большой?

– Огромный. – Чеслав кивнул. – И знаешь, чего еще? У него глаза такие... как у человека.

Сестра недоверчиво фыркнула, вытерла пот со лба. Почти пришли. Вот за этим елошником и яма. Надо же, как разросся с прошлого лета. И крапива вымахала чуть не в человеческий рост.

Взявшись за руки, как в детстве, близнецы осторожно подошли к яме. У Чеславы от волнения взмокли ладони. Развороченный дерн, острые колья на дне, два сломаны, два темны от крови. И никакого медведя. Яма была пуста.

За их спинами послышался шорох. Чеслава обернулась быстрее, чем дикая рысь, схватилась за нож. Увидев Лесовицу, поклонилась, пригладила волосы.

– Не сидится вам, Отавичи? Какая нелегкая сюда принесла?

– Не дело раненого зверя в яме бросать! – твердо сказал Чеслав.

– Лезь добивай, – пожала плечами женщина. – А я на то подивлюсь.

– Так нет медведя. – Чеслава кивнула на ловушку.

– Чего городите... – нахмурилась Лесовица. – Куда ему деваться?

Широко шагая, она подошла к яме, наклонилась. Внимательно осмотрелась вокруг, сощурилась. И вдруг лукаво улыбнулась.

– Веток собери, – велела она девушке. – Будем сейчас медведя вашего искать.

Когда разгорелся костер, близнецы еще раз осмотрели яму. Чеслава даже порывалась слазить, но Подранка ее удержала. Вместо этого вынула свою флягу, плеснула девушке на ладонь родниковой воды.

– Промой глаза.

Чеслава повиновалась. Еще раз глянула вниз – и с визгом шарахнулась от края.

– Чего там?!

– Слав, девка вроде... телешом. Это морок, да? Леший шутит над нами?

– Нужны вы ему больно. Теперь ты посмотри!

Чеслав тоже умылся из фляги, нетерпеливо подковылял к яме.

– Медведь! Вот же он, Чесь!

– Я девку видела, – стояла на своем растерянная сестра. – Волосы рыжие, как осенние листья. Как же это так, Лесовица?!

– Сейчас узнаем. – Она смотрела на другой край. – Сейчас...

Костер почти не давал дыма, но всем троим казалось, что воздух перед их лицами дрожит и колеблется, идет мелкой рябью, как озерная гладь. Из сумерек выткалась еще одна фигура: под большой сосной на другой стороне, запрокинув голову, сидела худенькая черноволосая девчонка. Из ее ноздрей стекали две струйки крови, глаза были закрыты, бледное личико болезненно искажено.

– Это еще кто? – шепотом спросил Чеслав.

– Ведунья, – так же тихо ответила Лесовица. – Морок ее рук дело. Да вишь, не удержала, перестаралась – аж кровь носом идет.

Чеслава еще раз заглянула в яму. Вот он, медведь, лежит на боку, прикрыв морду когтистой лапой. Тяжелое, с присвистом, дыхание зверя слышали все.

– Что ж, Отавичи. – Подранка хлопнула себя руками по коленям. – Медведь – ваша добыча, а девка – моя. Может, и выживет, если не досуха себя вычерпала. Сразу троим глаза отвести... – Она покачала головой.

– Смотрите! – завопил Чеслав.

В яме снова лежала девушка. Так же, на боку, лицо скрыто рассыпавшимися волосами. Голая, в крови.

– Это тоже морок?!

– А ты проверь, коли не трусишь!

Парень запыхтел и впрямь собрался лезть в яму, но сестра оказалась быстрее. Чеслава осторожно коснулась рыжих растрепанных прядей, ощупала раны. Охнула, задев обломанный кол, торчащий из плеча девки, нащупала жилку на шее.

– Да разве ж я знал... – Чеслав захлопал глазами.

– Я ни разу не видела в здешних лесах оборотней, – задумчиво сказала Подранка. – Ей не выжить с такими ранами, добейте, чтобы не мучалась.

У близнецов сделался одинаково растерянный вид.

– Нет!

– Ну, тащите в деревню. Она дорогой помрет у вас, кровью истечет.

– Не помрет! – запальчиво возразила Чеслава. Ее брат тем временем рвал свою рубашку на повязки.

– Далеко уйдете, охотнички, – вздохнула Лесовица. – Ты сам еле на ногах держишься, – это относилось к Чеславу.

– Подсоби, а? – попросила Чеслава из ямы.

Трогать голую девку было страшновато. А вынимать как? Уж больно она рослая и, должно быть, тяжелая. Ну так и медведь, брат говорил, огромный был. Медведица.

– Подсоблю последний раз, а вы без надобности в лес не суйтесь, охолоните. Утомили вы меня, Отавичи, сегодня, укатали. Вылезай!

Чеслава послушалась. Сняла поневу, осторожно накинула ее на оборотницу, срам прикрыть.

– Копай. Вон, под елохой.

Девушка принялась усердно скрести ножом.

– Хватит, – скомандовала Лесовица. Вынула из мешка ломоть хлеба с солью, присела на корточки, начала шептать. Высокая стройная елоха в ответ зашелестела листьями. Подранка удовлетворенно кивнула, будто договорившись о чем-то, зарыла ямку, сверху уложила хлеб.

Лесовица спрыгнула в яму, повыдергивала колья, одним движением перевернула девушку на спину, осмотрела раны. Пока она возилась в яме, Чеслава делала волокушу: подтянула две сухие, но крепкие разлапистые ветви, стянула их поясом. Ее брат прислонился к дереву, закрыл глаза. Чеславу было худо, его мутило, перед глазами плыли цветные пятна.

Подранка выбралась, обтерла окровавленные ладони пучком травы. Стало совсем темно, где-то заухал филин, на болоте протяжно и громко крикнула выпь. Чеслава не могла отделаться от ощущения, что у ямы они не одни. Будто за происходящим наблюдают десятки цепких внимательных глаз, только увидеть их нельзя. Девушка поежилась, ощутив неприятный холодок между лопаток.

Потом они вдвоем поднимали бесчувственную оборотницу. Сложением та была настоящая богатырша, Чеслава думала, у нее пуп треснет. В Лесовице, далеко не могучей на вид, таилась сила, что не у каждого мужика есть. Колдовская, ясное дело. Перемазанной в чужой крови Чеславе было все равно: им с братом не справиться без помощи.

– Не передумали? – усмехнулась Подранка.

Чеслава закусила губу.

– Что ж, ступайте, Отавичи. С тропы не сходите никуда. До опушки вас проводят. И назад не смотрите, незачем. Кровь я ей затворила, не истечет. А там лечите, как сможете, свою урманку. Дотащите – может, выживет.

Еще и урманка, час от часу не легче.

– Что нам с ней делать? – подал голос Чеслав.

– Не моя печаль. Ты полонил, тебе и владеть. В холопки себе возьми, если выживет.

Лесовица одним движением перекинула через плечо вторую девушку, только черные косы свесились чуть не до земли.

Под ноги Чеславе подкатился давешний клубок, только сейчас, в ночной темноте, от него исходил неяркий зеленоватый свет. Так порой мерцают гнилушки на болоте. Девушка взялась за волокушу, куда уложили раненую, в полной уверенности, что не сможет ее и с места сдвинуть. Первый шаг дался тяжело, будто доверху груженную телегу тащишь, а потом ощутимо полегчало. Словно неуклюжая волокуша стала и впрямь телегой на добрых, ладно пригнанных колесах, и стелилась под те колеса не лесная трава да мох, а наезженный тракт, какой на ярмарку ведет. Чеслав брел следом, опираясь на свою палку.

Лесовица меж тем исчезла, будто растворилась в прохладном воздухе. От болот тянуло холодной сыростью, луна скрылась за тучами. Чеслава тянула волокушу, чувствуя, как наливаются тяжкой свинцовой усталостью руки и плечи, прислушивалась к неловким шагам брата, ловила его прерывистое дыхание. Ох, и во что они ввязались? А ну как и правда помрет урманка, тогда все зря? Как ее лечить? Тут волхв нужен, а не деревенский лекарь. Матушка в ранах понимает, не зря в дружине была, но захочет ли помогать урманке? Уж больно яростно Отава ненавидит пришельцев с севера. Куда тогда? И что делать потом?

– Чеслава, – послышалось за спиной. Голос был не брата. – Оглянись, красавица, посмотри на меня!

Чеслава сбилась с шага, споткнулась, остановилась. Это Торгрим. Торгрим-кузнец, синеглазый урманин, звал ее. Чеславе до боли захотелось его увидеть, пересечься взглядами. И чтобы Торгрим еще раз ей улыбнулся.

– Ты чего, Чесь? Очень тяжко, да? – Слабый голос брата развеял морок.

– Ты ничего не слышал? – Чеслава покосилась-таки через плечо, увидела бледное лицо и рыжую макушку.

– Ничего. – Брат остановился, лихорадочно блестя глазами из-под слипшихся волос. Его бросало то в жар, то в холод, но парень старался не подавать виду.

Сколько им еще идти? Глядя на мерцающий клубок, Чеслава чувствовала за собой движение. Волокушу она тянула не одна. Если прислушаться, можно разобрать голоса и негромкий смех лесунок, одетых в зеленую летнюю листву.

Чеслав остановился. Сейчас, сейчас он переведет дыхание и нагонит сестру.

– Чеслав! – ласково позвали его. Тихий девичий голос был наполнен нежностью. У Чеслава дрогнуло сердце. Это Лазоря, его ненаглядная, краше которой не видели небеса. Точно, она! Чей еще голос мог звучать такой неизъяснимой прелестью?

– Иди ко мне! – продолжала звать девушка. – Я вылечу твои раны и утолю твою боль! Я хочу быть с тобой, Чеслав...

Завороженный чудным голосом, парень шагнул с тропы. Он всматривался в темноту, тщась разглядеть свою зазнобу. Волокуша стала такой тяжелой, что Чеслава со стоном разжала руки. И увидела брата, вперившего безумный взор в куст орешника.

– Стой! Славка!

С трех сторон к брату и сестре прянули темные тени, потянуло болотом. Клубочек подкатился к ногам девушки, будто ища у нее защиты.

Бессильно уронив руки, Чеслава смотрела, как открылась рваная рана на теле урманки, засочилась темной кровью. Как на эту горячую кровь слетелись, будто голодные вороны, мрачные сестры-лихоманки. Это они целуют спящих в губы, а наутро те мечутся в жару, бредят и мучаются. А то и помирают, истаивают, как восковые свечи. На девушку накатило сонное оцепенение, сковало по рукам и ногам чарами-путами. Чеслава стояла, будто вросшая в землю. Хотела остеречь брата, куда, мол, тебя нелегкая несет, – но с замороженных губ не сорвалось ни звука.

Чеслав же, ровным счетом ничего не видя, со счастливой улыбкой на устах внимал зовущему его голосу и послушно шел. Вот под ногами захлюпала болотная жижа, вот с треском сломалась палка, на которую парень опирался всем телом...

Его сестра обратила взгляд на слабо мерцающий клубочек. Веки наливались смертельной тяжестью, но девушка боролась: снова и снова распахивала глаза, сопротивляясь. Понимала, что иначе погибнет. Только на это сил и доставало. И еще звать на помощь, кричать без крика.

Мама! Помоги, пропадаем!

Отава-бортница бежала по лесу. Она всегда чуяла, когда с детьми неладно, давно уж заметила. Мчалась налегке, только русые косы мотались туда-сюда по спине. Обрезать их рука не поднималась. Отава и так была бельмом на глазу у всей деревни. Голову не покрывала ни повойником, ни вышитой рогатой кикой, указывающей на ее счастливое материнство. «Срам смотреть!» – выговаривали большухи. «Не смотрите, коли срам», – отвечала Отава.

Помощь пришла. Острый как бритва топорик прилетел будто из темноты. Бесскверная сталь в сильной руке пугала нечисть. Отава смазала лезвие собственной кровью – и вот бледные сестры прянули в стороны, затаились, выжидая.

– Мама... – смогла выговорить Чеслава.

Бортница тем временем запалила факел: намотанную на крепкий сук просмоленную паклю. Сунула в руки дочери.

Чеслав меж тем забрался в болото по пояс. Жесткая рука матери выдернула его из сладких грез, а полновесная затрещина привела в чувство. Сходя с ума от облегчения – она успела, успела вовремя! – Отава обрушила на непутевые головы своих детей такие ругательства, каких близнецы и не слыхивали. Перевела дух. Присела на корточки, вгляделась в лицо раненой девки.

– Урманка, – шепотом пояснила дочь.

– Без тебя вижу.

– Она еще может... – начал было Чеслав, но осекся под бешеным взглядом сестры.

– Где вы ее подобрали? – мрачно спросила бортница.

– В ловчую яму свалилась.

– А почему голая?

Чеслава пожала плечами. Потом рискнула:

– Лесовица сказала нам ее в деревню тащить.

Лесовицу Отава уважала и поэтому не запрекословила.

– Тащите, куда взволится. Но в нашей избе ноги урман не будет. Это она тебя так? – Бортница только сейчас разглядела, что Чеслав тоже ранен.

– Нет... это медведь.

Час от часу не легче. Пакля догорала, сын и дочь взволнованно блестели глазами. Отава прислушалась к себе. Двадцать лет назад на том проклятом острове она пощадила раненого убийцу своего брата. Отава не отказалась от мести, нет, просто не хотела сама стать убийцей, хотела остаться воином. Пролетевшие года не притушили ненависти, с тем же Рагнаром Отава была готова биться хоть нынче, но... Как поступил бы на ее месте воевода Кнут? А, скажем, Радомир? Она сама учила детей всегда приходить на помощь, не бросать в беде. Такой простой закон, на котором испокон века стоит мир. Если ты силен – защити слабого. Поделись хлебом с голодным, перевяжи чужие раны, если можешь. Так-то оно так, все верно, но... Отаве было нелегко. Поэтому она молча взялась за кожаный ремень, дернула неподъемную волокушу.

– Ну, идем, что ли?

Откуда ни возьмись выкатился давешний клубочек. У Отавы немного отлегло от сердца. Чеслава снова обхватила брата поперек тела, помогая идти, тот слабо протестовал. Так уж у Отавичей было заведено: когда один заваривал кашу, расхлебывали оба.

Дотащились к рассвету. С реки набежал густой туман, укрыл всю деревню. Чеслава шла ко двору подруги. Если тетка Пригода откажет, тогда край. И если Калина проболтается отцу или брату, тоже неладно выйдет. Урмане, ясное дело, лиходеи и разбойники, кто ж спорит, но Торгрим тоже ихнего племени. Только вот он без раздумья бросился на выручку глупым девкам и безоружный схватился с медведем... а может, с оборотнем?! Чеслава замерла, пораженная внезапной догадкой. В ночь на Купалу какие только чудеса не творятся!

Вышло даже лучше, чем она надеялась. Оказалось, кузнец с сыном отбыли гостить к дальней родне. Почитай, седмицу их не будет. Пригода не стала заламывать руки и хлопать глазами, будто в ее дом каждый день раненых урманок приносили. Оборотницу уложили на полати. Пригода сокрушенно качала головой, Калина старалась лишний раз не глядеть. Потом сама Чеслава села за стол, да так и провалилась в каменный сон, уронив голову на сложенные руки. Не слышала, как урманка тяжко застонала, когда Пригода взялась промывать и перевязывать раны.

В маленькой избушке на болоте так же застонала Рансу. Лесовица поила ее разведенным соком клюквы, сдобренным медом. От такого питья прибывают душевные и телесные силы. Надселась маленькая ведунья, спасая свою подругу-медведицу, вот и худо ей. Ничего, отойдет.

В приоткрытую дверь скользнул серый клубочек. Лесовица бережно взяла его в руки, выбрала мусор, ласково погладила. Потом достала деревянное блюдо, потемневшее от времени, пустила клубок по краю. Он прокатился в одну сторону, потом в другую – и на дереве проступили картины. Чеслав и Чеслава, их отчаянная матушка, Пригода, подносящая к сухим губам раненой кружку с отваром.

– Дошли все-таки, – усмехнулась Подранка. – Ну, добро...

У продравшей наконец глаза Чеславы трещала и ныла каждая косточка. Сгорбившись и хватаясь за поясницу, точно древняя бабка, она склонилась над урманкой, которую они притащили из леса. Сегодня весь прошедший день казался сном. Калина расчесала рыжие космы северянки своим гребнем, умыла ей лицо.

– А она кто, Чесь? Поведаешь? – робко спросила подруга.

– Она медведица. Чеслав поохотиться надумал, а вышло вон как... и сам подранный лежит.

Калина испуганно ахнула.

– Да живой, чего ему.

– Смотри, Чесь... – совсем тихо сказала девушка.

Взяла раненую за правую ладонь, показала. На последнем пальце поблескивало серебряное с золотом кольцо.

– Это отцовская работа. Он его для тетки Милавы сделал, воевода княжеский просил. У матушки такое же, только она его не носит.

– Погоди... – У Чеславы застучало в висках. – Ничего не понимаю.

Калина оглянулась на закрытую дверь.

– Милава давно пропала. Нас с тобой и на свете не было.

– Так и ее не было. – Отавишна кивнула на раненую. – Ты ошиблась, Каль.

– Нет. – Подруга стояла на своем. – Хочешь, матушкино кольцо достану, я знаю, где оно. Там по внутренней стороне волк с волчицей бегут навстречу друг другу.

Так-так. Чеслава, поразмыслив, сняла с пальца урманки колечко. Отвечая на невысказанный упрек, проворчала:

– Что я, даром с ней валандалась? Лесовица сказала, это Славкина добыча.

Калина покачала головой.

– Да владей, коли надо тебе. Только убери подальше.

Подруга спрятала ладони в подмышках и стала похожа на подмерзшую нахохлившуюся синицу.

– Нет, не дело это. – Чеслава вернула колечко на палец урманки. – Пусть у нее будет.

Урманка меж тем помирать вроде не собиралась. По всему выходило, ошиблась Лесовица. Или проверяла их, брата с сестрой, кто ее ведает. Нет, северянка металась в жару, бредила, все тело ее было горячим, а у краев рваной раны, схваченной умелыми стежками (Пригода шила, Чеслава держала, Калина отворачивалась) прямо-таки огненным, даже через повязку.

Она не худела, не заострялась, не бледнела. Наоборот – Чеслава чуяла, что бьется-гуляет в оборотнице сила, как полноводная река, скованная морозом. Под лучами солнца она проснется, с грохотом вырвется из плена, разобьет и расшвыряет сверкающие ледяные глыбы. Сердце рыжей урманки стучало ровно и мощно. Такую, пожалуй, убьешь... Вторая природа Торвейг сейчас выручала девушку. Две силы, две крови, две жизни в дочери Рагнара из Винтерхейма. Потому и жила, пробитая насквозь острым сосновым колом.

К вечеру прихромал Чеслав. Долго сидел у ложа Торвейг, выпил кувшин простокваши, что поднесла Калина.

– Что нам с ней делать, Чесь?

– Замуж за себя возьми, – брякнула сестрица. На нее иногда находило – будто шлея под хвост попадала.

– Ну уж ты выдумала, дурная!

– Не она ли тебя, братец дорогой, по дороге кликала? Что ты все на свете позабыл?

– Не она! – огрызнулся Чеслав. – Чего ты злишься?

А Чеслава и сама не знала чего. Эта рыжая урманка, которую они все вместе спасали, разбередила душу. Ишь, соколица! Сильная, красивая, ярая. Интересно, все урманские девки такие? Могла бы глянуться синеглазому Торгриму. Такая под стать ему, богатырю. Не соколица – медведица. Как вышло, что он остался цел тогда, в ночь на Купалу?

Глава 17

Сотник Буслай в который раз с досадой пересчитал свое войско. Торвейг с финкой так и не объявлялись. Леший их, что ли, прибрал? Заблудились, дурищи? Поговаривают, в здешних беспролазных лесах нечистая сила часто пошаливает. До сотника только сейчас вдруг дошло, почему именно он едет сейчас в эту сторону. Последняя деревня на пути – это воеводиной жены отчина. С тех пор как сгинула Милава, Радомир эти места седьмой дорогой обходил.

Отправленные на розыски дружинные несли околесицу: следы Торвейг и Рансу терялись чуть ли не на опушке, зато в избытке было следов медвежьих.

– Повылазило вам, что ли, охотники хреновы? – ругался Буслай. – Не на медведе же они уехали?

Молодцы хохотали. Весело всем было до тех пор, пока не нашли одежду Торвейг, аккуратно увязанную в узел. По всему было видно, девка сама растелешилась, никто ее не нудил. А потом что? На игрища купальские подалась? А финка где?

– Бесовщина какая-то, – сплюнул Диомид. И перекрестился. Он совсем недавно стал христианином и окунулся в новую веру всей своей натурой. Потому и мерещились Диомиду везде диавольские происки.

– Сбежала, – пробасил в бороду десятник Тур. – Ясное дело.

– На медведе, да? – ехидно прищурился Буслай. – Голиком?

– Мне неведомо, – с достоинством пожал необъятными плечами десятник. – Найдем да спросим.

Рансу-финка, как только очухалась заботами Лесовицы, принялась пытать ее про судьбу подруги.

– Жива твоя медведица, – кратко ответила Подранка. – Шкуру только попортила немного. В деревне. Оправишься, сведу туда.

Поднявшись на ноги, финка привела ее к той проклятой яме, разыскала брошенный рядом пояс с ножнами и устрашающего вида топор. Не очень-то хотелось Лесовице тащить в избу боевое железо, но Рансу вцепилась в оружие намертво. Топор, мол, Торвейг отец подарил, это единственное, что осталось у нее на память о доме.

– А чего вы в наших лесах потеряли? Каким ветром занесло?

– Торвейг оборотень, – напрямик заявила Рансу.

– Экое диво, – усмехнулась Лесовица. – У нас в Новиграде, слышь ты, был князь Вольга Всеславич. Так тот мог и серым волком, и ясным соколом скидываться. Так что там у вас приключилось?

Маленькая финка поведала все без утайки. Про судьбу Торвейг, что вела их обеих нелегкими кружными дорогами, с которой она сплела свою судьбу. Торвейг воин, а Рансу ее щит.

– Через то ты чуть не околела, – буркнула Подранка.

Долго рассматривала плохо заживший шрам на ладони финки.

– Коли ваша правда была, почему северные боги попустили такое?

Рансу потерла ожог.

– Уж верно, для чего-то это было нужно.

– Твою подругу сейчас выхаживают дети той, что некогда подарила жизнь Рагнару, хотя имела полное право ее забрать. До сих пор себе этого простить не может. А ее муж, Эйнари Финн, пытался того Рагнара отравить. И тоже несет эту вину с собой. Как тебе такое, ведунья?

Вечер был душным. Верно, грозу принесет ночью, короткую, как это часто бывает летом, но яростную. Будет гнуть деревья, швырять молнии, гонять волны по речке Ушкуе, меньшой дочке Волхова-батюшки. Пригода с дочкой чесали шерсть, Чеслава сидела за прялкой, подогнув под себя левую ногу.

В окошко негромко стукнули. Хозяйка степенно поднялась, открыла ставни. Взъерошенный чумазый мальчишка от возбуждения крутанулся на пятке:

– Белояр-кузнец возвращается! Встречай мужа, тетка Пригода! У старосты он сидит, скоро дома будет. А Булгак первым делом – к бортнице во двор!

Пригода сунула огольцу пирожок с репой, тот, довольный, унесся прочь. Не зря спешил, знал, что добрая баба угощением пожалует.

– Как – возвращается? – Чеслава вскочила на ноги.

– Дуйте в кузню пока. Ой, лихо!

Белояр, в общем, нравом обладал смирным. Но когда речь заходила об урманах, кузнец зверел и удержу ему не было. Он чуть было не разругался с купцом Хожатой, с которым знался без малого лет десять, когда разглядел среди купеческих людей несколько урман.

Девки схватили раненую, поволокли. Чеслава сердилась и смеялась про себя: за последние три дня она будто нанялась таскать эту урманку. Калина, закусив губу, нетвердо шагала, шатаясь от тяжести.

Белояр, как назло, поставил новую кузню далеко: за деревней, на небольшом холме. За холмом – болото, где весной и осенью кузнец брал руду. Потом варил ее в домнице, вынимал горячую крицу и клал под молот. Сам плавил металл, сам ковал. В подмастерья взял, как водится, сына, передавал ему ремесло. Только Булгак, раздувая огонь в горне, мечтал о воинской славе. Подумывал сбежать в город, проситься в отроки, как некогда сделала Отава.

Чеслава затеплила лучину, поудобнее устроила раненую на одеяле, осмотрела повязки.

– Ночевать здесь буду, присмотрю.

– И я, – неожиданно сказала Калина. И честно призналась: – Хоть и боязно.

Отавишне тоже было не по себе: вломились в Белоярову кузню в темноте, как тати. Кузнец волен вытащить их обеих отсюда за русы косы, и никто ему слова не скажет. А Кальке ух и влетит за своевольство!

Глядя на спокойное лицо урманки, Чеслава не могла отделаться от ощущения, что девушка просто спит, как та заколдованная княжна. На щеках появился румянец, вымытые волосы заблестели. По совету Пригоды девушки поили ее отварами, Чеслава принесла из дома медовой сыти, рассудив, что медведице мед очень даже полезен.

– А Калина где? – вопросил кузнец, обнимая жену. Пригода спрятала лицо на его груди.

– У подруженьки, должно. Рано вы воротились...

– Нет ее там, – доложил Булгак, вваливаясь в избу. – А Чеслава медведь подрал, отец!

Торвейг плыла на драккаре. Лежала на скамье, подложив руки под голову. Ветер наполнял тугие полосатые паруса, поскрипывала мачта. Девушка повернула голову, силясь разглядеть кормщика, одетого в солнечные лучи, сощурила глаза. Нет, не видать. Кто же правит путь ее кораблю? Надо, надо узнать! Берсерка беспокойно завозилась, повернулась на бок, застонала.

И открыла синие очи.

Купец Хожата слушал Торгрима и дивился: рехнулся парень, не иначе. Втемяшилось ему плыть обратно, в деревню. От справедливой платы молодой урманин отказался, просил только лодку.

– Позабыл чего? Али дело какое спешное? – спросил купец. – В Новый град ведь скоро прибежим.

– Есть дело, – коротко сказал Торгрим.

– Куда ты на ночь глядя? Погоди до утра.

– Лодку дашь? – стоял на своем урманин.

Хожата даст, не жалко. Купец не переставал благодарить богов за свое чудесное выздоровление. Славные люди живут в той деревне на крутом берегу Ушкуя, девки-славницы там красивые. Может, какая запала в сердце урманину... что ж, жену высватать дело доброе. Пусть уж и серебро себе оставляет, не голодранцем же перед светлые очи являться.

– Плыви, скаженный, – махнул рукой купец. – А в город явишься, иди прямиком на княжий двор. Быть тебе в дружине, добрые воины Ярославу Володимировичу нужны.

Чеслава с Калиной одновременно дернулись к раненой, чуть не столкнувшись лбами. Очнулась!

– Вы кто? – прохрипела Торвейг. И закашлялась, прочищая горло. – Где Рансу?

Девушки переглянулись. С чего бы начать?

– Ты брата моего чуть не искалечила, медведица, – тихо сказала Чеслава.

Торвейг свела брови, припоминая. Ощупала рану. Она помнила, как свалилась в яму, было страшно. Погоня за тем щенком, усилие могучих лап, прыжок – и резкая боль во вспоротом боку. Потом темнота, снова боль, жуткого вида костлявые старухи тянутся к ней бледными узловатыми пальцами, оскаливают изжелта-зеленые зубы, почуяв кровь. От них веет трясиной, неведомой жутью, могильным холодом. Высверк стали – как горячая искра, что вылетают из-под колес, когда огненнобородый Тор несется по грозовому небу, грозя порождениям мрака занесенным молотом в сильной руке. Черные ветки, черное небо, тревожный шепот листвы. Чьи-то прохладные ладони ложатся на пылающий лоб, в пересохшее горло льется целебный напиток. Это, верно, финка постаралась, ее фюльгю. Раны закрыты, раны заживают. Что ей, берсерке, пустая рана? Такие, как Торвейг, погибают в бою, стяжав великую славу, за ними мчатся с небес светлокосые валькирии, а радужный мост, ведущий к чертогам богов, сам ложится под ноги.

Девушка потерла лоб. Было еще одно воспоминание. Торвейг заулыбалась.

– Весело тебе? – холодно спросила Чеслава. Сама не зная отчего, она чувствовала себя обманутой. Будто эта рыжая обиду ей учинила, а не сознается. И охота было надрываться, тянуть ее с того света? Права матушка, от урман нечего добра ждать.

– Сон мне приснился. – Взгляд Торвейг стал мечтательным. – Слаще не выдумаешь.

– Какой еще сон?! – с досадой спросила Отавишна.

– Чесь... – Калина тронула ее за рукав.

– Что? – отдернулась та. Вскочила, встопорщилась, отошла в угол.

Чеслава опять не понимала, что на нее нашло. Рыжая девка толкует о своих снах, вместо того чтобы челом бить? Вот уж пустое! Она спасала ее не ради благодарности, а потому, что бросить не могла. А страху-то натерпелась! И брата жалко. Чеслава всхлипнула, порывисто отвернулась, зло утерла глаза рукавом.

– Где Рансу? – снова подала голос урманка.

– У Лесовицы, – робко ответила Калина. – В гостях она, девица.

Торвейг приподнялась:

– К ней пойду.

– Лежи уж! – бросила Чеслава. – Морока с тобой! На ноги станешь – брат решит, что с тобой делать. Ты в его власти теперь, знай!

– Уж не твой ли брат, – усмехнулась Торвейг, – меня до рассвета обнимал? Коли так, я согласна, люб он мне. Ух, силен! – Урманка захохотала, откинув голову.

Чеславе вся кровь бросилась в лицо. О чем она толкует? Калина побледнела и обессиленно опустилась на лавку.

Тихо-тихо подплыл к берегу чужой корабль, ткнулся носом. Незваные гости спустили парус, обмотали длинные весла тряпками: ни шуму тебе, ни плеска. Так же тихо сошли на берег, двинулись к деревне, что стояла на высоком обрывистом берегу. Было их три дюжины. На каждом воинская справа, длинные мечи загодя вынуты из ножен. По всем расчетам, дружинные поспеют сюда завтра к ночи – и найдут пепелище, с которого взять им будет нечего. Не обеднеет конунг Ярицлейв, у него в закромах добра всякого схоронено, уж мог бы и получше платить тем, кого нанимает на службу, Эймунд-ярл часто ведет такие речи. Эймунду можно верить. Жаль, купчину не нагнать, успел уже убраться. Все потому, что идут не на драккаре, а на глупой толстобрюхой ладье. Человечек один сказывал, торговый гость всегда много товара здесь берет, платит не скупо. Значит, в мошне у местных кой-чего точно припрятано. Будет добыча!

Один из воинов запнулся за торчащий из земли корень, выругался. Идущий сзади ткнул его кулаком в спину: тише, мол. Душная летняя ночь, занавесив косматыми тучами все небо, наконец разразилась проливным дождем. Упругие струи хлестали пришельцев по плечам, стекали по шлемам.

Вдовий сын Млад, возвращаясь глубоко за полночь, думал, что соврать матери. Все глаза, поди, проглядела. Правду сказать было стыдно: парнишка прятался в чужом стогу, глядя на милые сердцу окошки. Тут беды большой, конечно, нет, беда в том, что изба та Белояра-кузнеца. Заругается мать, может и мокрым полотенцем по заду наладить как следует. Уже говорено не раз: и думать не моги Калину сватать. Нашел тоже красу ненаглядную! Или забыл, что с тетками ее случилось? Или напомнить, как по осени с Булгаком разодрался, чтоб ему провалиться, собачьему сыну?

Млад остановился, откинул со лба мокрые волосы, зябко поежился. Уловив за пеленой дождя движение, моргнул, потер глаза. Чужая рука зажала ему рот, парень рванулся... клинок вошел ему точно между ребер. Со двора вдовой Щедры послышался тоскливый собачий вой.

– Ужо тебе! – Женщина распахнула дверь. Пес не унимался, он горестно выл, подняв морду к небу. И так на сердце кручина. Да где же Млад ходит?

Волкодав старосты, похоже, обезумел: рвался с цепи, заходился хриплым лаем, роняя слюни. Мал встревожился – пес был отличным сторожем и сроду не брехал попусту. Проснулись его сыновья, здоровенные парни-охотники, взялись за снаряженные луки.

И тут тишину прорезал чей-то истошный вопль.

– Урмане идут! Урмане!

Они налетели беспощадным стальным вихрем, ураганом, что сметает все на своем пути. Коротко взлаяла собака, закричала женщина. Староста вместе с сыновьями бежал по улице. Охотники крепко сжимали в руках короткие копья, но сам Мал еще надеялся решить дело миром. Может, получится откупиться. Он хорошо помнил случившийся много лет назад набег Рагнара. Тогда обошлось малой кровью, урмане быстро вложили мечи в ножны. Кое-кому, конечно, аукается до сих пор, но такая уж она – жизнь.

Староста, конечно, не знал, что воины Эймунда, гнавшиеся за купцом Хожатой, горят злой досадой и только рады эту досаду выместить. Что сам Эймунд и его дружина колеблются: не лучше ли отложиться от новгородского князя? Конунг Ярицлейв пока что исправно посылает урок в Киев, к стольному двору своего могущественного отца, могучего конунга Валдамара, а потому на прокорм наемного войска остается совсем, совсем немного. Но это до поры до времени. Конунг Хольмгарда хоть и молод годами, но умен, упрям и горд. Доходят слухи и о немирье между отцом и сыном, может дойти и до распри. Валдамар, преклонный уже летами, собирается-де передать киевский стол младшему сыну, в обход Ярицлейва. Может статься, мечи северных воинов стольный Киев окуют златом и серебром, да еще с бою возьмут они богатую добычу, будут жить весело и сытно под рукой великого гардского конунга, слава о котором гремит по всем землям... Или под рукой его сына Бурислейфа, молодого владыки. А Хольмгард с его конунгом? Будет повержен! Не выстоять ему против киевской дружины вместе с воинами Эймунда.

Молодой Арнульф, единокровный брат Эймунда, что вел сейчас свой небольшой отряд, с вызовом поглядывал вокруг. Он отсчитал всего восемнадцать зим и только один раз был в набеге. Когда Эймунд дал ему три дюжины воинов, опытных и закаленных в боях, у парня от гордости закружилась голова. Вождь рассудил, что волчонку пора становиться матерым хищником и привыкать к вкусу свежей крови. Если о набеге узнает конунг или воевода Радомир, Арнульфу несдобровать. Эймунд может отпереться, но его тоже князь по голове не погладит. Значит, нужно сделать так, чтобы некому было рассказывать...

– Остановитесь! – закричал Мал, завидев урман. – У нас есть чем заплатить!

– Правда? – Арнульф возвышался над стариком на целую голову.

– Да. – Старик, задыхаясь от бега, оперся на руку сына. – Пощадите людей, доблестные воины!

У него еще теплилась надежда, что это княжеские данщики, как раз должны об эту пору прибыть. Пусть возьмут отложенное для князя, пусть возьмут сверх, только не чинят разора и убийств.

Урмане тем временем окружили деревню. Надо, чтобы мышь не проскочила, а то увеется кто в лес да схоронится, поди его сыщи. Но вот занялась огнем первая крыша, вот выскочила из своего просторного дома дородная Щедра, а урманин полоснул ее мечом посередине живота...

Нет, не данщики. Да и не стали бы дружинные люди красться ночью, как тати.

Молодые охотники, сыновья старосты, поняли все раньше его. Их быстро взяли в кольцо пятеро урман, все в кольчугах. У них же только копья с широким наконечником – на крупного зверя.

Воеводе Буслаю будто плеснули в лицо водой: свежей и отменно холодной. Он распахнул глаза, сел, одновременно нащупывая меч. В лесу было тихо, горел костерок, негромко переговаривались дозорные. Буслай провел рукой по щекам – сухо.

– Вставай, воевода. – Негромкий женский голос шел будто из-под земли. – Время поспешать.

Буслай пружинисто вскочил на ноги, заозирался.

– Ты кто? – шепотом спросил он. – Сгинь, пропади!

– Вам самим бы не пропасть. – В голосе появилась изморось. – Поспешай!

Воевода дернул себя за густой чуб, была у него такая привычка с детства. И вдруг встревожился, сам не зная отчего. Сон как рукой сняло. Он пошел к костру.

Отава-бортница рывком села, спустила босые ноги с полатей. Прошелестела по полу, выглянула в окно.

– Славка, вставай!

Парень уловил в звенящем голосе матери какую-то радость пополам с бешенством. Отава откинула крышку сундука, нетерпеливо вывернула ворох тряпок. Было похоже, что она долго ждала этой минуты. Чеслав похолодел: он знал, что мать хранит на дне сундука: два меча с клеймами, что получила некогда из рук княжеского воеводы.

Чеслава в эту ночь долго не могла заснуть, все ворочалась, лежа на полу рядом с Калиной. Урманка сопела себе, ей и горя мало было, похоже, раны не донимали. Задремав, тут же пробудилась. Вроде как дымом потянуло? Дождь прекратился, но поднялся сильный ветер, он и принес запах гари. Чеслава поднялась, бросила взгляд на умаявшуюся подругу. Эх, жалко будить. Выскользнула за дверь и помчалась к дому.

Резвые ноженьки не успели далеко отнести Отавишну. Будто из-под земли выросли два урманина, ощерили зубы. Один замахнулся мечом, другой сунулся вперед – схватить девку. Чеслава прянула в сторону, как испуганная важенка, загребущая лапа чужака мазнула ее по щеке. Тогда оба помчались за ней. Чеслава подобрала подол выше коленей и полетела обратно к кузнице длинными прыжками. Она еще никогда в жизни не бегала так быстро, сердце колотилось у самого горла.

Отава выскочила из дома, снарядившись на рать. Она прямо на глазах светлела и молодела лицом. Будто и не промчались над ее буйной головушкой два десятка лет, будто только вчера погиб любимый брат и его невеста. Сунувшийся во двор ражий детина не заметил ее в темноте, толкнул дверь... Отава налетела сбоку, размахнулась, крепко сжав рукоять в ладонях. Нет, не тронуло бортницу время, есть еще в ней сила! Голова урманина скатилась с плеч, кровь брызнула цевкой, как из зарезанной курицы. Отава хищно оскалилась: вот тебе, получай!

Пали под ударами мечей, как спелые колосья, сыновья старосты Мала. Он сам, растрепанный, страшный, хрипел и вырывался от скрутивших его урман.

– Говори, где серебро! – Арнульф шевельнул окровавленным клинком. – Иначе...

– Ничего тебе не скажу! – Староста перестал биться и стал вроде выше ростом, глаза его блеснули из-под набрякших век. – До смерти искать будешь, урманин...

– Добро, – нехорошо усмехнулся вождь. – Гляди, как пятки подпалим, соловьем запоешь, старый хрыч!

Чеслава опередила преследователей на три сажени. Влетела в кузню, грохнула засовом. В дверь заколотили. Ахнула Калина, Торвейг приподнялась на локтях.

– Урмане... – выдохнула Чеслава. И с ужасом поняла, что принесла на пятках смерть. Надо было к лесу нестись, да помстилось девице, что не добежит.

– Лезь в окно, быстро!

Может, не заметят Калину, может, уйдет. Куда?! А с матушкой что? Со Славкой?

Подруга мотала головой и стучала зубами. Дверь сотрясалась под тяжкими ударами. Отавишна протянула руку к брошеному на пол молоту.

– Дай-ка я. – Рыжая урманка стекла с лавки, тяжело оперлась на плечо Чеславы.

Увесистый кузнечный молот описал в ее деснице дугу, но сама девушка качнулась. Отавишна ставшим уже привычным движением поддержала ее, обхватив поперек тела.

Снаружи принялись ломать дверь. Кожа Торвейг вдруг стала горячей, Чеслава ослабила кольцо своих рук. Урманка отбросила молот, подскочила к двери и одним движением выдернула засов. Нет, не выдернула – оторвала вместе с коваными петлями. Первого воина она сбила с ног жестоким пинком, сама бросилась на землю, подкатилась под ноги второму, опрокинула и его, вырвала клинок и с размаху загнала в грудь чуть ли не по самую крестовину, пришпилив ворога к земле. Он захрипел, забулькал, черная кровь потекла по косматой бороде. Глаза оборотницы тоже казались черными в лунном свете, рыжие растрепанные волосы разметались по белым плечам. Калина закрыла глаза и икала от страха, у Чеславы желудок подкатил к горлу, она задышала носом.

Торвейг повела плечами, разгоняя кровь, и кинулась в ночную тьму. И не скажешь, что рана едва закрылась. Чеслава с Калиной помчались к своим.

В деревне кипел бой. Воины Арнульфа не ожидали столь упорного и яростного сопротивления. Люди хватались за топоры и ножи, стреляли из охотничьих луков. Древняя скрюченная бабка из окна плеснула кому-то на штаны кипятку, а ее правнучка с облупленным веснушчатым носом сыпанула в лицо урманину горячих углей из печки. Тот взревел и отмахнулся топором, но девчонка пала на пол и быстро порскнула в распахнутую дверь, заполошно помчалась по улице.

Белояр с сыном на пороге своего дома отбивались сразу от троих урман. Кузнецу приходилось туго, он уже получил две раны, а тяжелый поршень в его руках поднимался все медленней. Но одному ворогу он перешиб локоть, десница повисла. Булгак размахивал острогой, хотя урмане были в толстых кожаных куртках с наклепанными поверх железными пластинами. Взмах меча заставил парня шарахнуться в сторону, но и урманин провалился вперед, промедлил изготовиться к новому удару. Острога понеслась ему в лицо, но толчок щитом сбил Булгака с ног, он рухнул на струганые доски, получил жестокий удар в лицо... У Белояра зашлось сердце, вскрикнула Пригода. Урманин с перебитой рукой усмехнулся, показывая дыру на месте выбитого зуба, два других одновременно ломанулись вперед – но из темноты за их спинами с боевым кличем на устах выросла Отава. Срубила одного, отскочила, закружилась. Однорукий выругался, попытался достать ее коротким мечом. Белояр тем временем опустил на голову третьего урманина свой поршень. Шлем смягчил удар, череп остался цел, но разбойник повалился, как срубленное дерево. Белояр еще раз взмахнул пудовой железкой – поршень с треском сокрушил урманину ребра. Последний враг бросился бежать, Отава помчалась за ним, хищная и страшная, забрызганная чужой кровью.

Урмане выполнили свою угрозу: по знаку Арнульфа старосту Мала подтащили поближе к пылающей избе.

– Где? – в последний раз спросил молодой вождь. – Серебро, меха, что там у вас еще...

– Так то для князя сготовлено, – проскрипел старик. – Не для ваших рож немытых.

Кто-то двинул ему кулаком под ребра, Мал согнулся пополам. Он дико повел глазами вокруг: страшная ночь была наполнена стонами, звоном оружия, жаром огня. Сыновей-молодцев не вернуть, но он скоро догонит их, перед светлыми очами богов предстанут вместе. Старший жениться успел, и деточки у него народились, двое. Неужели и они погибнут сейчас? И смешливая красавица-невестка, и его старуха, вторые сутки не встающая с лавки: надорвала спину, тягая задок зарезанной телушки. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Мала. Ничего он не скажет погубителям, пусть хоть на куски режут!

– Где?! – Новый удар.

– Замаешься искать... – Староста сплюнул кровь и мешком повис в руках урман, свесив седую голову на грудь.

И даже когда с него сорвали опрятные кожаные поршни и поднесли к босым ступням горящую головню, староста намертво замкнул уста, до хруста стиснул зубы. В мозгу мутилось от дикой боли, но Мал неустанно призывал проклятия на урманские разбойничьи головы.

За белоголовым семилетним мальчонкой с хохотом несся урманин. Он только что зарубил отца этого щенка, не желавшего отдавать жену. С бабой позабавится после, успеется. Приказ Арнульфа ясен – в живых никого не оставлять. Наперерез им бежала Отава. За ней тоже гнались двое. Добрый клинок-защитник оттягивал руку, бортница затравленно оглянулась через плечо. Ее гнали туда, где пылал огонь. Хотят взять живой? Потому что двоих ихних порешила? Что там со Славкой? Отава никогда не врала своим детям, их тоже учила быть честными и душой не кривить. Но, услышав о набеге, дрогнула сердцем. Сказала сыну: достань-ка, мол, мою бронь из подпола, там она, завернута в промасленную кожу. Чеслав, простая душа, поверил, полез. Хоть бы смекнул, что никто не будет хранить кольчугу в сыром подполе. Отава чуть не со слезами опустила на его русую голову рукоять меча. Потом захлопнула тяжеленную крышку, поправила половик и дубовый сундук придвинула. Рано Славке помирать, он еще от ран не оправился, да и ходит с трудом. А Чеся? Бортница всей душой надеялась, что смышленая девчонка догадается спасаться в лесу. А там ее никаким урманам вовек не сыскать. Только бы добраться до того леса...

Мальчик оступился, проехался щекой по утоптанной земле, но не заревел. На его глазах только что погиб отец, слезы высохли надолго. Отава встала над ним, закашлялась, утерла пот. Трое урман взяли их в кольцо. Мальчишка вцепился в ее ногу и зажмурился.

– Глянь, какой меч у этой бабы, – мотнул рыжей бородой один из воинов Арнульфа. – Стащила, должно, где-то.

Отава следила за их движениями, зло сощурив светлые глаза. Она постарается достать этого, рыжего. А там уж пусть боги судят, как им надо. Знать бы только, что Чеська сумела уйти, а ее брат спокойно отсиделся в подполе. Бортница положила ладонь на голову прижавшегося к ней ребенка. Худенькие плечи тряслись и вздрагивали.

– Ничего, ничего... – бормотала Отава. – Ничего, маленький, потерпи...

В горле стоял ком. Отава зачем-то вспомнила не поединок с Рагнаром, как обычно, а бой с Гуннхильд на холодном морском берегу. Отава побила ее тогда. И тогда же узнала, что Гуннхильд любит Рагнара.

Кольцо вокруг них сжималось. Урмане не торопились, отпускали шутки, красовались друг перед другом. В Отаве снова закипала ярость, допрежь того вытесненная усталостью. Чего ей еще ждать? Отава умрет, как и жила, в бою. Не было в ее жизни покоя и мира, да она себе покоя и не искала. Бортница медлила, колебалась. Из-за доверчиво прильнувшего к ней светловолосого ребенка. Не случись его рядом, Отава уж постаралась бы подороже продать свою жизнь. Услышав изумленное восклицание на чужом языке, женщина завертела головой. Из темноты выступила Торвейг и остановилась, освещенная лунным светом. Окровавленная рубаха, разорванная чуть не до самого срама, окровавленный меч в руке, встрепанные волосы. Похоже, урмане узнали ее. На их лицах отразились страх и растерянность. Это что же, выходит, дружина сюда поспела?!

Скоро они поймут, что сумасшедшая девка, изгнанная за братоубийство, заявилась в деревню одна. Каждый захочет завладеть ее головой – и все трое набросятся на Торвейг, позабыв об Отаве с мальчиком. Двоим берсерка проломит черепа, один напорется на меч Отавы, но сумеет ее поразить. Бортница осядет на землю, зажимая глубокую рану в боку, а мальчик что есть духу помчится разыскивать близнецов...

Торгрим увидел зарево пожара, как только обогнул излучину Ушкуи. Неспокойная речка так и эдак швыряла его лодчонку, но кузнец вырос на суровом северном море. Парень сбросил рубашку, разулся, чтобы было легче плыть. Перевесил меч за спину, затянул покрепче ремень и выпрыгнул за борт. Поплыл, рассекая волны сильными гребками, время от времени уходя под воду, чтобы не заметили с ладьи у берега. Впрочем, Торгрим волновался напрасно: оставленные Арнульфом часовые не смогли совладать с искушением и присоединились к грабежу. Да и что, в самом деле, с той ладьей стрястись может?

В деревне горело уже пять домов. Торвейг с мечом в одной руке и топором в другой прошла через дюжину воинов Арнульфа, ворвалась во двор старосты. Ей навстречу полетели стрелы, берсерка спряталась за колодцем, потом бросилась в сарай. Через тугую повязку на боку проступила кровь.

Торгрим, не иначе как на свою беду решивший вернуться в гибнущую деревню, схватился с тремя грабителями. Сначала они приняли молодого воина за своего, но быстро поняли ошибку. Полуголый великан, с которого ручьями текла вода, оказался опасным противником. Арнульфа никто не назовет удачливым вождем: в маленькой общине на опушке леса они нарвались на берсерку Торвейг, а теперь еще и этот неведомо откуда взявшийся воин пришел на помощь обреченным.

Глава 18

– Кому было сказано – поспешай, дурья твоя башка!

Все тот же низкий глуховатый голос. Буслая аж подкинуло. Будто сама ночь вдруг заговорила.

– Чего это «дурья башка»? – огрызнулся он. – Сама кто хоть такая будешь?

Сидевшие у костра воины недоуменно воззрились на сотника. Никак спятил Буслай?

Ночь выразительно промолчала.

– Выступаем, – неохотно скомандовал Буслай. – В деревне отоспимся, когда дань соберем. Подымай людей, Краян.

Рансу-финка выступила на поляну, как раз когда дружина сидела в седлах.

– Живая! – ахнул кто-то.

– А Медведица где?

– Я же говорил, на гульбище девки умелись!

– На медведе уехали!

Грянул хохот. Финка живехонька, волосы на себе от горя не рвет. Значит, и с Торвейг все в порядке, загуляла, с кем не бывает?

– Беда в деревне, урмане напали!

– Какие урмане еще?! Торвейг где носит? – Сотник снова вцепился в свой чуб. Гляньте, люди добрые, и эта его куда-то гонит. Да откуда здесь урманам взяться? Разве что по Ушкую прибежали?

У Буслая частенько случались неприятности из-за того, что он сначала действовал, а потом уже думал. Временами сотник старался перебороть свою порывистую натуру, когда не забывал.

– Руку давай!

Рансу вздернули на коня, она угнездилась в седле. Вынула из-за пазухи серый клубочек, и он засветился в ее руках ровным серебристым светом. Сотник моргнул: что еще за диво такое?

У Торвейг кружилась голова, как от крепкого удара обухом, окружающий мир крутился каруселью. Берсерочье безумие покидало девушку, открытая рана болела. Торвейг вытерла пот со лба, оставив на лице кровавый след, приникла к щели между досками. Добрый сарай построил староста Мал на своем дворе. В твердые дубовые доски ударила одна стрела, за ней другая... Торвейг усмехнулась, кривясь от боли. Осмелитесь сломать двери и схватиться с берсеркой?

Не осмелились, конечно. Наоборот, повинуясь команде Арнульфа, подтащили к сараю сено, дрова, плотно заложили дверь. Обессиленная Торвейг, привязав меч к запястью, ждала нападения, но налетчики решили не рисковать... Они все слышали о Торвейг, а сегодня она одна свалила шестерых урман, и эти шестеро были далеко не худшими в хирде. Раздосадованный Арнульф уже прикидывал, какими словами обругает его родич, ярл Эймунд Рингссон. Вовек ему не отмыться от позора! Герой из саги, конечно, вызвал бы берсерку на поединок и отсек бы ее рыжую голову... ну, или притащил бы за косы к Эймунду. Арнульф не был героем.

Торгрим зарубил двоих, третий исчез во тьме. Ему самому еще ни разу не приходилось участвовать в набеге, но парень мысленно дал зарок не творить и не допускать того, чему стал невольным свидетелем. Если мнишь себя воином – дерись с равными. Становись на длину меча против таких же сильных мужчин и сражайся, радуй богов своей доблестью. Или эти викинги забыли, что такое честь? И еще Торгрим вспомнил, как погибал Винтерхейм, как Рагнар и его хирдманны бились – каждый против десятка. Также горели дома, кричали женщины, плакали дети. Ярость накатила волной, прорвалась криком. Если бы у него был щит, Торгрим ударил бы в него мечом, вызывая на бой новых противников.

Из дымной тьмы выступил тот, что порой являлся молодому кузнецу в кошмарных снах. Белые волосы по плечам, янтарные кошачьи глаза. Ледяной лес, кровь Виглафа на снегу. Урманин ухмыльнулся, шевельнул мечом. Торгрим понял, что не ошибся. Беловолосый тоже его узнал – и решил завершить начатое. Вот только Виглафа ему теперь никак не достать. Торгрим-кузнец сослужил-таки последнюю службу госпоже Гуннхильд.

Чеслава, кряхтя от натуги, сдвинула тяжеленный сундук, вызволила братца из подпола. Тот чуть не плакал от злой обиды, аж губы дрожали. У самой Чеславы уже не было сил ни злиться, ни бояться. Она села на выскобленный пол, обхватила голову руками, не слушая брата. И тут на пороге возник давешний мальчонка...

Белояр вместе с горсткой мужчин, вооруженных кто чем, отбивались от наседавших урман. Наспех сколоченный отряд нес потери. Все знали, что пощады не будет, каждый видел перед собой лица близких. Гибель в бою – воистину не худшая гибель.

Калина бежала по лесу, обмирая от ужаса. Не было рядом смелой Чеславы, никого не было. В собственном дворе она увидела только двух мертвых урман, изба была пуста. Временами девушка останавливалась, задыхаясь, принималась звать на помощь.

Чудесный клубочек знай себе катился, разматывая по земле серебряную нить. Буслаю чудилось, что тропинка мягким ковром ложится под копыта коней, распрямляются корни, сами собой убираются ветки.

– Дымом тянет, – повел носом Диомид. Нюх у него был острее, чем у натасканного пса. Сотник приподнялся на стременах:

– Брони готовьте! Уж верно, ратиться будем!

Дружинные повеселели. Урман здесь мало кто любил. Если воины Эймунда и впрямь напали на деревню, то они очень скоро пожалеют об этом.

Финка тряслась в седле, конь под ней шел тяжелой рысью, фыркал, прядал ушами и скалил зубы. Местная хромая шаманка поклялась, что Торвейг жива, и Рансу ей верила. Женщина с болот не была доброй, не была злой. Финке она показалась справедливой и мудрой. Как земля, как лес, как вода из родника, как весь мир, что боги создали и подарили людям.

– Глянь-ка! – это Тур, десятник. – Никак подруженьки твоей справа!

Рансу улыбнулась. Она оставляла пояс с оружием в избушке на болоте. Теперь все точно будет хорошо.

* * *

Торгрим обрушил на своего противника целый град ударов, усталости он не чувствовал. Беловолосый сражался почти столько, сколько кузнец прожил на свете, – но ему приходилось нелегко. Торгрим-кузнец назначил этого чужака виновником гибели Винтерхейма и потому не думал о себе, не берегся, дрался как бешеный пес. Достать любой ценой, вцепиться в горло, мертвой хваткой волкодава сжать челюсти, а там будь что будет. Рагнар, Гуннхильд, Виглаф! И Торвейг.

Заря плеснула на край неба розово-алого, несмелые солнечные лучи добавили золота. В неверном свете занимающегося утра Калина зачарованно глядела на выезжающих из леса витязей. Страшное кончалось. Она замахала руками, закричала. Сотник Буслай одним движением подхватил ее в седло.

Дружинные налетели с гиканьем и криком, смяли, оттеснили к берегу растерявшихся урман. Те надеялись уйти по реке, но Буслай загодя отправил к ладье пять человек. Княжеские воины подняли якорь и на всякий случай отошли от берега, готовые, впрочем, вернуться и с ходу ввязаться в бой, если сотнику придется туго. Сам Буслай мельком подумал, что решение не тащить с собой собранную дань было правильным: куда бы они сейчас с мехами да серебром? Эх, еще бы пораньше поспеть... Девчонка с пушистой косой и огромными заплаканными очами поведала о набеге, а у околицы соскользнула с седла и припустила к дому, только пятки засверкали.

Буслай крутанул в руке тяжелую булаву, приподнялся в седле, покрепче ухватил повод. Ну, не взыщите, разбойнички! Конь радостно всхрапнул: он, верный товарищ, привычен был к сече, не боялся визга стрел и звона мечей, выносил сотника из десятков жарких схваток. Дважды – в жестоком беспамятстве, истекающего кровью.

Буслай с разгону налетел на двух сцепившихся урман, видно, не поделили чего из добычи. Опрокинул одного, полуголого, саженного роста, булавой ударил второго, но тот был ловок, ушел. Сшибленный, рывком вскочил на ноги, выронив, впрочем, меч, дернул за повод боевого коня. Тот, не привыкший к чужим рукам, нацелился оставить дерзкого врага без пальцев, щелкнул зубами не хуже сторожевого пса. Урманин поспешно отдернул руку, Буслай хотел обрушить ему на голову сокрушительный удар – но с изумлением понял, что падает, заваливается набок. Светловолосый богатырь, потерявший меч, опрокинул его на землю вместе с конем.

Чеслав и Чеслава не сговариваясь тащили наспех перевязанную Отаву к Белояровой избе. Обоим было страшно: ни разу еще на их памяти мать не получала боевой раны, хотя старые шрамы на ее теле Чеслава, конечно, видела, когда в баню ходили. Зато у самой бортницы лицо было спокойным и светлым, разгладились морщинки, исчезли горькие складки у губ. Если бы не седина в косах, Отава смотрелась бы двадцатилетней, как в то лето, когда сбежала в княжескую дружину и пала в ноги воеводе: возьмите в отроки никчемную девку!

Торгрим, подобрав свой клинок, спешил во двор, откуда поднимался к небу темный дымный столб. Молот-амулет на шее будто толкал под ключицу: смотри, кузнец, не оплошай, ты и так уже наворотил достаточно. Вокруг него рубились и умирали, посылали проклятия, захлебывались слезами. Торгрим знал, где искать Торвейг, дочь Рагнара. Девушку с дикой душой, воительницу и берсерку с очами синими, как земля драккаров. Ту, что давно уже заслоняла кузнецу белый свет, только он, дурень, не вдруг это понял. После колдовской купальской ночи Торгриму стало ясно: больше ничего уже не будет. Никого. И – лучше этого нельзя было выдумать.

Рядом с пылающим сараем возникла цепочка людей с ведрами. Староста Мал сидел на земле и плакал, утирая слезы дрожащей рукой. Он ничего не сказал урманам, даже когда они сожгли ему ступни – Мал и сейчас чуял запах своей горящей плоти. Княжеская рать явилась будто из ниоткуда в ответ на его мольбы, и вот северные разбойники получали по заслугам... но какое это имело значение? Сыновей уже не вернуть... хвала богам, невестка успела укрыть внуков, да и его старуха-жена отделалась синяками, когда ее сбросили с лавки, переворачивая избу в поисках наживы. А сарай, что сарай... пустое, уже не потушить.

Торгрим вырвал полное ведро у паренька с разбитым лицом (Булгак, кузнецкий сын, потом скажет, что еще ни у кого не видел таких сумасшедших глаз), опрокинул на себя и рванулся вышибать дверь. Навалился раз, другой, третий, закашлялся от едкого дыма, прикрыл рукой лицо. Булгак догадался еще раз сбегать к колодцу. Куда он ломится, этот урманин?

Рухнула балка, провалилась крыша, но Торгрим был уже внутри. На обнаженных плечах и спине вспухли ожоги, нутро запеклось, но он увидел Торвейг: берсерка лежала лицом вниз на земляном полу, волосы ее тлели. Торгрим схватил ее в объятия, прижал к груди, закрывая от жара своим телом. Перевалился через порог, упал на землю, покатился, сбивая пламя с рубашки девушки. Так и не разомкнул рук. Торвейг же крепко сжимала в руке меч.

Арнульф и дюжина его людей, оставшихся в живых, мрачно смотрели на княжеских воинов. Так-то, волки серые, в капкан, поди, не сладко попадать? За спинами дружинников мелькали бледные лица деревенских. Высокий кряжистый мужчина, утирая кровь из рассеченной брови, тронул сотника за рукав.

– Оставь их здесь, воевода!

– Я не воевода. – Буслай вцепился в свой чуб. – Их князь судить будет, добрые люди. Беззаконие урмане сотворили, княжеское слово нарушили!

Деревенские зашумели.

Сотник хотел сказать, что князь Ярослав рассудит по справедливости и всенепременно выплатит виру. Точнее, выплатит ее, конечно, ярл Эймунд. Слова застряли в горле, сотник постучал себя по груди, будто намереваясь их протолкнуть.

Маленькая финка, спешно закончив перевязывать Диомида – угораздило же поймать стрелу! – помчалась на поиски Торвейг. Расталкивала людей, спрашивала каждого, не видали, мол, деву-воина с рыжими кудрями?

Староста Мал с перевязанными ногами восседал на толстом пне. Он с достоинством поблагодарил княжеского сотника, хотя на морщинистых щеках еще виднелись дорожки от слез, потерявшиеся в густой седой бороде. Рыдали женщины, потерявшие мужей, отцов и братьев, мужчины стояли с почерневшими от горя лицами. Буслай повесил чубатую голову: он должен был поспеть раньше!

Повинуясь знаку сотника, дружинные поснимали с налетчиков – живых и мертвых – оружие и справу, их самих накрепко связали. Урмане злобно зыркали исподлобья, но сопротивления не оказывали.

Давешний полуголый воин, покрытый ожогами и копотью, нес на руках... ну да, Медведицу в окровавленной рубашке. Рыжие волосы свесились чуть не до земли, голова запрокинута.

– Это еще кто? – хмуро спросил Буслай. Он еле успел выдернуть ногу из стремени, валясь на землю вместе с конем.

– Купца Хожаты челядин, – уверенно сказал староста. И добавил, пожевав губами: – Люди сказывают, славно бился.

Славно он бился, ага. Надо еще разузнать, кто таков будет.

Буслай подошел к сидящему на земле спутанному Арнульфу, невежливо пнул его в ребра. Молодой вождь поднял голову.

– Из ваших?

Урманин качнул головой и плюнул сотнику на сапоги, за что получил еще один пинок.

Вывернушаяся неведомо откуда финка Рансу удивила: с криком бросилась к богатырю, обняла его, обняла Торвейг, засмеялась, заплакала, схватила ее за руку. Здоровый мужик, желающий оставить урман на расправу (как выяснилось, местный кузнец), тоже рванулся к Торвейг, дернул ее к себе – и едва устоял на ногах, получив крепкую затрещину. Урманин опустил девушку на землю, сжал кулаки. Кузнец выхватил нож.

– А ну, прекратить! – грозно крикнул Буслай. – Али мало сегодня крови пролилось?!

Белояр с искаженным лицом указывал на Торвейг. На побелевших щеках проступили красные пятна.

– Сказывай толком! – приказал сотник. У него голова шла кругом.

Торвейг приподнялась на локтях, потом села, огляделась. Рансу подставила плечо, зашептала что-то успокаивающее. Девушки крепко обнялись, по губам берсерки скользнула улыбка.

– У нее кольцо на руке! – Деревенский кузнец взревел, как раненый тур. – Моя работа! Я его для воеводы Радомира делал. Для Милавы! Убийца!

– Это мое кольцо! – разомкнул уста молчавший доселе пришлый урманин и повел широченными плечами.

– Врешь, пес!

– Я железо подыму, – уперся Торгрим. – Мое. От отца досталось.

Торвейг вдруг расхохоталась. Поднесла руку к глазам, разглядывая колечко, потом уставилась на Торгрима. Она смеялась, хлопая себя по бедрам, а на глазах выступили слезы. Рансу с тревогой дернулась к подруге, не понимая, что с ней творится. Торвейг все помнила. Ту безумную ночь, счастливее которой с ней еще не случалось. Так это Торгрим был с ней, Торгрим-кузнец из Винтерхейма! Это он заставил ее стонать и кричать от наслаждения чуть не до утра. Это от его ярой любви на белой коже Торвейг остались синяки, кровь вскипала кипятком, а воспоминания будоражили истомой. Торгрим-кузнец – и она, берсерка Торвейг. Да как такое вообще возможно?!

Торвейг тряслась от смеха и рыданий, обхватив голову руками. Ох, Торгрим, что же ты делаешь со мной...

Торгрим живой. Вот он, рядом, только руку протяни, из плоти и крови. Может, и отец с матерью не погибли! А Виглаф? Может... У Торвейг закружилась голова. Она хотела задать молодому кузнецу сотню вопросов, но слова не шли с языка. Это страх сделал ее немой. Страх услышать ответы.

– Значит, отец твой убийца и разбойник! – не унимался Белояр. – Все вы, урмане...

– Больно круто заворачиваешь, – крякнул староста. – Все помнят про твое горе, кузнече. Но вот так, чтобы облыжно винить, – нет такого закона. Он, – Мал мотнул седой бородой, – защищал нас, хоть и урманин.

– Добрый он воин! – крикнули из толпы.

– Ты, сокол-воевода, суди сам. – К Буслаю подошла согбенная старуха. Один глаз у нее заплыл бельмом, но второй по-молодому остро глядел из-под клочковатой брови. – Да только и девка урманская свою кровь за нас тут проливала. Внученьку мою... – она сглотнула комок в горле, – оборонила, двоих ворогов в сырую землю увела. Я за такое тебе, девка, в резвые ножки первая поклонюсь!

Бабка тяжело двинулась к сидящей на земле Торвейг, будто и впрямь намереваясь бить челом. Берсерка закрыла глаза и подставила лицо утреннему солнцу, плечи ее еще вздрагивали от смеха. К Рансу подошел Чеслав, потянул ее за рукав.

– Матушка моя ранена!

Финка нашарила свой коробочек и заспешила за парнем.

Пригода толкала мужа в спину и шипела в ухо, но Белояра было не унять. Тяжкая ненависть, камнем лежавшая на сердце столько лет, прорвалась, как гнойник. В крови еще бушевал пожар битвы. Он, Белояр, сумел сегодня защитить свой дом от таких, как Рагнар. Хоть мало, но поквитался с северными разбойниками. Только Руту все равно не вернешь, и любовь ее не вернешь...

А за кольцо этот урманин ответит! От отца досталось? Что ж, может быть. Тот, верно, сорвал его с руки несчастной Милавы, Рутиной сестры, жены воеводы Радомира.

Белояр шагнул к Торвейг и протянул руку.

– Отдавай! Это не твое!

Торвейг лениво сощурилась на него снизу вверх. Зато Торгрим не выдержал, рванул Белояра за плечо, тот сжал кулаки.

– Ну, вы! – Окрик княжеского сотника не дал разгореться драке. Невысокий жилистый Буслай вклинился между двумя здоровыми кузнецами, растащил их, как готовых сцепиться псов.

– Ты, – он указал на Белояра, – не ори, а растолкуй нам, чего не поделили. Что там за кольцо?

Кузнец с ненавистью смотрел на Торгрима, тот отвечал такими же яростными взглядами из-под густых бровей, почти сошедшихся на переносице.

– Тебе, сотник, мои слова любой здесь подтвердит. – Белояр широко повел рукой вокруг. – И воевода Радомир подтвердит. И кольцо он узнает.

Буслай снова с ожесточением дернул себя за чуб. Аль правда свести их обоих к воеводе, пусть он разбирается? Если урманин не захочет – вязать его, как татя? А ну как чист выйдет да за обиду спросит? Воеводе урон, а через кого? Через него, Буслая, что не сумел на месте рассудить. Да и кольцо Торвейг не спешит отдавать. Охотников отбирать что-то у Медведицы силой здесь не было.

– Теперь ты. – Сотник кивнул урманину. – Откуда у тебя кольцо?

– Материна памятка. – Торгрим понял, что отмолчаться не получится. – Отец мне передал, как матушка умерла. Я почти не помню ее, мне тогда и трех лет не было.

Деревенские большей частью разошлись: оплакивать мертвых, перевязывать раны живым. За спиной Белояра стояла его семья: сын с дочерью и жена. Робкая Калина нет-нет да и поглядывала украдкой на княжеского сотника, что вывез ее на своем коне из леса.

Старая Хрячиха никуда не торопилась. Передумав кланяться воительнице, она подковыляла к Торгриму, задрала голову.

– А скажи, молодец, матушка твоя, должно, красавицей была? И роду, уж верно, знатного?

Торгрим набрал воздуха в грудь. Торвейг и так знает, а до прочих ему какое дело?

– Она была пленницей из чужих земель. Мой отец выкупил ее и назвал женой. Он говорил, что прекраснее девы не видывал нигде.

– Так-так. – Бабка сверкнула глазом и растянула в улыбке беззубый рот. – А звали ее как?

– Мэйла ее звали! – задиристо крикнула Торвейг. – И кольцо это Торгрим с детства на шее носил!

– А по-нашему, выходит – Милава?

Хриплый смех старухи был похож на скрип плохо смазанного тележного колеса. Прожитые на свете восемь десятков лет согнули ее тяжким грузом, но отнюдь не лишили разума. Своим одним глазом старуха видела то, что иные не видят обоими. На память Хрячиха тоже не жаловалась. Она помнила седого Мала проказливым мальчишкой, которого сама не раз отхаживала крапивой. Пригодиных сестер, Руту с Милавой, помнила и того яснее. Как нежданно-негаданно посватался к Милаве воевода из Новгорода, как пригожая девка обмерла от счастья. Не по земле ходила – на крыльях летала. Через Руту женихи их двор десятой дорогой обходили. Радомиру доброхоты, понятно, нашептали. Да только воин никого слушать не стал, кроме своего сердца ретивого. Сыграли свадьбу, скоро молодая затяжелела.

Милосердные боги не всегда ведут человека прямой дорогой. Воевода смертельно тосковал по жене и не ведал, что ему ниспослано великое утешение.

У Радомира есть сын. Такой же высокий и сильный, как он сам. С волосами цвета бледного золота, как у Милавы. С васильковыми отцовскими глазами.

Мэйлой звал одноногий Эгиль-кузнец полонянку Милаву, которую честь по чести взял за себя. Не сразу понял, что женщина непраздна, а когда понял – обрадовался. Родился сын, и Эгиль назвал его своим, ввел в род, нарек именем.

Хрячиха промокнула заструившиеся вдруг по морщинистым щекам прозрачные старческие слезы. Сотник Буслай озадаченно чесал в затылке.

Проворная мыслью Пригода вдруг все поняла. Вещим женским сердцем почуяла. Раскинула руки и бросилась к Торгриму, обняла, уткнулась головой ему в плечо. Она все силилась понять, кого ей напоминает молодой воин. Ну, здравствуй, сын сестры, дорогой племянник, сокол заморский!

Торвейг тоже впомнила, как поддразнивала Вигмарра, в очередной раз битого Торгримом. Вот ведь как тебя, ярлова сына, кузнец одолел. Брат смертельно обиделся и презрительно обронил, что Торгрим Эгилю не родной сын, это все знают. У него, должно быть, в роду горные тролли водились, экая силища!

– Твоя правда, бабка, – проговорил староста и покрутил почти лысой головой. – Теперь я и сам вижу – похож, ну как есть похож. Ну, рассказать кому – не поверят!

Торгрим стоял ни жив ни мертв. Это что ж, выходит, он снова бился за свой дом? За землю, где родилась и выросла его мать? Он не смог отстоять Винтерхейм – но сейчас заступился за родичей.

Белояр, мрачно сопя в бороду, переводил взгляд со счастливой заплаканной жены на вспыхнувшее лицо урманина. У кузнеца глаз был верный, Хрячиха угадала точно. Тот же упрямый разлет густых бровей, у Руты были такие же, но темнее. Милава одна из трех сестер была светловолоса. А глаза – и впрямь как у воеводы Радомира.

Молодой урманин смотрел поверх головы Пригоды на Торвейг. Точнее, на рыжую макушку. Берсерка сгорбила плечи, растрепанные волосы упали на лицо. Торгрим всегда старался украдкой коснуться ее волос. Жесткие на вид кудри Торвейг на самом деле были гладкими, как мокрый шелк. Сейчас, подсвеченные солнцем, они полыхали прямо-таки огненной рыжиной.

Все остальное было как в тумане.

Распоряжался княжеский сотник, гомонили дружинники, взволнованно охали бабы, всплескивали руками. Даже плененные урмане вытягивали шеи, силясь понять, что происходит. Убивать прямо сейчас их вроде никто не собирался. Воины Арнульфа немного успокоились и принялись дружно ругать своего неудачливого вождя. Им теперь вовек не отмыться от позора! Острые на язык скальды сложат хульные песни про мужчин, не иначе как по ошибке назвавших себя воинами: не смогли справиться с маленькой деревней! И не будет никому дела, что в деревне откуда ни возьмись появилась Торвейг, что она оказалась берсеркой, яростной и неутомимой в бою. Что неведомо откуда возник незнакомый воин и как бешеный дрался с Белым Рунольвом. С Рунольвом, который, может, и не человек вовсе – так говорят. Даже ярл Эймунд его опасается. Рунольв не из хирда, он как волк-одиночка: то явится, то пропадет. К отряду Арнульфа пристал в пути. Просто стоял у излучины берега, дожидался, когда его заметят. Может, следил за дружинными?

Еще и Буслай. Удара в спину не ожидал никто. Так быстро пройти через леса и болота! Конными-оружными, да еще темной ночью! Колдовство, не иначе.

Торвейг подняла голову, почуяв пристальный взгляд кузнеца. Нет, не кузнеца – воина. Торгрим ничем не уступал ее братьям, молодым северным волкам... да и ей самой, чего уж там. Себя не обманешь, медведица. Случись вам биться насмерть, Торгриму по силам тебя одолеть. Так всегда было, просто ты не хотела признавать: что за дело юной валькирии, ярловой дочери, до какого-то кузнеца? А теперь что скажешь?

– Торгрим, – позвала девушка.

Он подошел.

– Винтерхейм, – негромко сказала Торвейг. Поднесла руку к горлу, будто справляясь с удушьем. – Что с моим отцом? С матушкой? С Виглафом? Ты знаешь?

– Я знаю. – Торгрим протянул ей руку, поднял с земли. – Я был там.

– Торгрим! – Из глаз берсерки покатились слезы. – Я так рада, что ты уцелел...

У кузнеца перехватило дыхание. Никогда Торвейг не смотрела на него так. За этот взгляд не жалко и жизнь отдать. За Торвейг-берсерку, девушку-медведицу, самую желанную на земле. Как хотел Торгрим быть рядом. Хранить и беречь ее от всех напастей. От воды и огня, от боевого железа, косого взгляда. И поэтому следовало быть честным.

Торгрим рассказал, как все было. Про последний наказ Гуннхильд тоже поведал. Как он на плечах вынес Виглафа из горящего Винтерхейма, как в лесу бился с Рунольвом. Переломал ему ребра, но враг сумел уйти. Как они снова встретились – вот здесь. Ты, Торвейг, не видела этого человека? Беловолосого с янтарными кошачьими глазами? Ловкого, сильного и опасного, очень опасного.

– Я видела его раньше, – прошептала Торвейг. – Когда ходила на драккаре Эйольва-сэконунга...

– Он отсек Виглафу руку.

Торвейг вытерла слезы. Глаза ее стали суровыми, потемнели, как грозовое небо.

– Дальше. Говори все.

Кузнец развел руками. Потом их нашли какие-то мальчишки, и, правду молвить, худо пришлось бы без их помощи. Старик Ньял оставил Виглафа у себя – залечивать раны и ждать вестей.

– А матушка? Отец?

Торгрим сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, Торвейг.

– Что ж... – Девушка покачала головой. – Винтерхейма больше нет.

– Остались мы, – сказал кузнец, смягчая голос. – И ты мне дороже всего на свете, Торвейг. Я и сам не знаю, как так вышло. Дай мне один год.

– Год? – Торвейг подняла брови. И уголки губ тоже приподнялись, обозначая улыбку. – И что же случится, когда он истечет?

– Я посватаюсь к тебе, – серьезно сказал Торгрим. На его обветренном лице проступил румянец. – Я выстрою дом там, где ты захочешь. Для нас. Новый дом для тебя, Торвейг.

Берсерка смутилась, потупила взгляд. Ушла боль от ран, отступила усталость, притихла тоска. Сердце гулко стукнуло в грудную клетку, внутри разливалось живительное тепло. Так бывает, если шагнешь с мороза в жарко натопленную избу, протянешь руки к очагу, вдохнешь запах свежего хлеба, поднесешь к озябшим губам теплое пиво. И еще почувствовала Торвейг, как от синего взгляда кузнеца у нее слабеют колени и пересыхает во рту. Хотелось смеяться и плакать. Броситься ему на шею, спрятать лицо на широкой груди, и чтобы снова обнял, как той ночью на лесной поляне. Дышать его дыханием, целовать его, забыв обо всем на свете.

– Еще одно. – Торгрим резко выдохнул. Невозможные синие глаза были совсем близко.

– Что? – Он так и не выпустил ее руку, было горячо. – Что еще?

– Суд богов. – Кузнец переступил с ноги на ногу. – Мерет Сигватсдоттир.

Берсерка непонимающе помотала головой. При чем тут Мерет?

Торгриму явно было нелегко. Но он хотел быть честным с собой. И с Торвейг. Чем бы это ни обернулось в итоге. Он набрал воздуха в грудь.

– Мой отец раз показал мне чудо: взялся голой рукой за раскаленную полоску железа. И не получил даже малого ожога.

Торвейг расширила глаза.

– Я подумал было, что это колдовство. – Торгрим усмехнулся, но невесело. – Но все дело было в мази. Глиняный горшочек с плотно притертой пробкой. Потом я и сам попробовал.

– А Мерет?

– Мерет... – Торгрим прикусил губу. – Мерет пришла ко мне как-то раз. Принесла сломанный браслет.

Торвейг заволновалась. Кузнец выпустил ее руку.

– Я хотел ее удивить. Вынул из горна уголь и положил себе на ладонь.

– А она?

– Засмеялась. И в ладоши захлопала.

Торгрим помнил, как это было. Как зелеными звездами вспыхнули глаза дочери ярла Сигвата, как она улыбнулась, блеснув жемчугом зубов, как положила маленькую белую руку ему на грудь, а другой рукой коснулась волос. Не владея собой, кузнец сжал ее в объятиях. Красавица Мерет не отстранилась, не испугалась. Опустила длинные ресницы, гибко прильнула к нему всем телом, коснулась губами губ...

Потом Мерет плакала, отворотив свое прекрасное лицо. Она ведь любит Виглафа, своего жениха, сына ярла Рагнара. Но какая-то неведомая сила толкнула ее к Торгриму! О, что теперь будет?! Дочь Сигвата ушла под утро, взяв с молодого кузнеца страшную клятву: ни словечка никому не говорить. Нарушит Торгрим слово – и будет проклят во веки веков!

Берсерка качнулась, будто ее ударили в грудь. Синие глаза, яркие от непролитых слез, прожгли Торгрима насквозь.

– Это всё? – Голос Торвейг был похож на звук точильного камня.

– Всё. Прости меня, медведица. Если сможешь. – Торгрим повесил голову.

– Слушай мой ответ, Торгрим-кузнец, – севшим от ярости голосом сказала берсерка. – Я никогда – слышишь, никогда! – тебя не прощу! Я убью Мерет и убью тебя. Как бешеную собаку убью. Ты! – Торвейг хлестко ударила его по лицу.

Торгрим не дрогнув принял оплеуху. Левая щека взорвалась болью. Поделом ему, дураку!

Он упрямо нагнул голову, будто шел против ветра.

– Ты в своем праве, Торвейг Рагнарсдоттир, тебе судить. Все одно мне без тебя жизни нет. На! – Он рванул из ножен тяжелый боевой нож, протянул ей рукоять. – Убивай!

Торвейг, бледнее полотна, сжала нож в кулаке, губы ее дрожали, глаза были сумасшедшие. Уткнула лезвие ему под ключицу, надавила. Алый росчерк на белом теле, тяжелые капли крови. Кузнец не изменился в лице, только смотрел на нее, будто запоминая. Берсерке смертельно хотелось его коснуться, даже в висках заломило, как от удара по голове.

– Уходи, Торгрим, – тихо сказала она. – Не знаю тебя больше.

Глава 19

Торгрим распрямил плечи, коснулся раны на груди, недоуменно уставился на окровавленную ладонь. Едва ли он чувствовал боль. У Торвейг в глазах стояли слезы, боевой нож подрагивал в руке. Она метнула его в землю у ног Торгрима, лезвие вошло до половины.

– Не смотри на меня! Иди к своей Мерет или еще к кому, на все четыре стороны! Не люб! Не люб!

Торгрим отвернулся. На плече у него виднелись полузажившие отметины от медвежьих когтей. Он будет носить их до смерти.

– Ох и дурна ты, девка, даром что бьешься как витязь, – проскрипел у Торвейг над ухом голос старой Хрячихи, – а молодец, чаю, и того пуще...

Берсерка яростно раздула ноздри. Пришибить бы вредную каргу на месте, но бабку уже оттеснили дружинники: смеялись, хлопали Торвейг по плечам, радовались. Она тоже растянула губы в улыбке, стараясь не смотреть в сторону Торгрима. Он предал ее. Пусть пропадает пропадом!

– А ты куда это наладился? – вопросил сотник. И распорядился: – В Новгород с нами пойдешь.

– С вами, так? – Торгрим поднял бровь. – А ты меня заставь, ярл.

Буслаю очень хотелось забыть, как этот урманин ринул его на землю вместе с конем, но вряд ли получится. Он снова дернул себя за чуб. Чужак явно нарывался на драку. Что произошло у них с Торвейг? Откуда этот великан знает Медведицу? И почему, в конце концов, он, Буслай, должен разбираться в их урманских делах?

Подумав, сотник сбавил тон. Чем больше он глядел на Торгрима, тем сильнее урманин казался похожим на воеводу. Рост, осанка, поворот головы. Глаза. А ну как и правда – давно потерянный сын? Вот уж радость будет! Урманина точно нельзя отпускать!

– Тебя, может статься, отец в Новгороде ждет. Воевода княжий.

– Моего отца звали Эгиль. – Синий взгляд потемнел. – И он ждет меня в Вальгалле.

– Он погиб в бою? – Буслай нащупывал нить разговора. Не мастер он был беседы беседовать. Ну, если только с красными девками. Сотник знал, во что верят урмане. Он бы и сам не отказался после смерти пировать за добрым столом в компании славных героев.

– Нет. – Торгрим стал еще мрачнее. – В бою он потерял ногу, а потом стал кузнецом. Но он все равно в Вальгалле.

В Вальгалле так в Вальгалле, Буслай не стал спорить.

– Тогда приходи в дружину, послужишь князю – дело доброе! Ярл Эймунд привел свой хирд под руку Ярослава.

Ага, привел. Только вот его хирдманны нападают на людей князя ночью. Рожа у их предводителя знакомая, вроде Буслай видел его вместе с Эймундом.

Торгрим тоже смотрел на пленных.

– С ними рядом я драться не буду.

– А со мной будешь? У меня в сотне полдюжины ваших. Ту же Медведицу взять. Ну, рыжую, с которой ты говорил. Знаешь ее?

– Знаю, – коротко ответил Торгрим. И замолчал.

Буслай махнул рукой и собрался уходить. Поговори с таким вот!

– Почему ты зовешь Торвейг Рагнарсдоттир Медведицей? – донеслось в спину.

– Так это не я. – Буслай пожал плечами. – Это княжич так ее назвал, он малец еще. Вот и село прозвище.

Обретенного родича Пригода повела в избу, крепко держа за руку. Белояр шел впереди. Трудновато было уместить в голове, что вот этот саженного роста синеглазый урманин – сын Милавы. Племянник его жены. И Руты... Еще труднее было впустить такое в сердце, когда ненависть к северным разбойникам въелась в плоть и кровь.

Люди расходились в грустном молчании. Солнце стояло в зените. Связанных урман препроводили на корабль, выставили охрану. Зареванная молодуха пригласила сотника Буслая на двор к старосте. Сам Мал с повязками на обожженных ногах лежал на полатях.

– Дань для князя мы собрали, все как о прошлом годе, – пожевав губами, сказал старик.

– Успеется с данью, – махнул рукой воин. – Помочь вам чем? Нас так рано воевода все равно не ждет.

Торвейг пошла к берегу. Сидела, скрестив ноги, смотрела на корабль. В голове было пусто, как в раскопанном кургане.

Острая, режущая боль подступила не сразу. Торвейг до последнего надеялась, что Винтерхейм еще стоит. Никому не говорила, даже Рансу, а сама – верила. Даже после полубезумной Эрны с вырезанным языком. Мало ли что стряслось с рабыней. Эрна могла сбежать и попасть в руки к лихим людям.

После слов Торгрима надежда погасла. Он был там и видел все своими глазами. Как ее отец, Рагнар Рагнарссон, вместе с верными хирдманнами принимал последний бой. И матушка тоже...

Вот и нет больше у Торвейг дома. Куда ей причаливать свой корабль? Кто будет стоять на берегу, высматривая, не мелькнет ли на горизонте знакомый парус? Есть только Рансу-финка, маленькая фюльгю, шаманка без племени. Такая же изгнанница, листок, оторвавшийся от ветки.

От невеселых размышлений берсерку отвлекли шаги двух человек. Встали у нее за спиной и затоптались на месте, не решаясь нарушить уединение могучей воительницы.

– Чего надо? – вполголоса спросила Торвейг.

Калина пихнула Чеслава в спину: давай, мол. Парень робел. По всему видать, урманке несладко сейчас. Все заготовленные слова потерялись по дороге. Отавич хотел сказать красно, а вместо этого молчал, как пень.

– Пойдем с нами, а? – У Калины дрогнул голос. – Гостьей дорогой будешь.

– У матушки моей, – встрял Чеслав. – И финка твоя там.

Торвейг смутно помнила высокую женщину с растрепанной косой, в руках у нее был меч. И парня этого знала: за ним гонялась в лесу. А он охотился на медведицу. Чего не пойти, если зовут. Девушке было все равно.

* * *

Скажи кто Отаве еще вчера, что она позовет урманку под свой кров, скорая на гнев бортница так бы и взвилась. Да, зарекался кувшин по воду ходить...

Перехваченная поперек тела тугой повязкой, Отава смотрела, как Торвейг, пригнувшись, переступает порог. Чеслава поставила на стол густую похлебку с мясом, достала каравай, полезла в подпол за грибами. Калина ушла к своим. Нежданно-негаданно она обрела двоюродного брата – красавца. Чеслава вздохнула, потерла лоб. Недаром он сразу тетке Пригоде глянулся. Торгрима теперь не прогонят, только вряд ли он захочет остаться в их деревне.

Трапеза была невеселая. Рану пекло, Отаву мучила жажда. Мрачная Торвейг ела похлебку, макая в нее ломоть хлеба. Рансу устроилась справа от нее, Чеславу пришлось сесть слева. Сестра метнула в него недобрый взгляд. Будто тризну какую справляют. Парень не выдержал:

– А это мы с Чеськой тебя из ямы достали! Ну, и Подранка помогла... Лесовица.

Недоуменный взгляд.

– Ты очень сильная, и впрямь как медведица!

Рансу улыбнулась, толкнула Торвейг острым локтем.

– Спасибо тебе! – не унимался парень. – За то, что билась с этими... хотя они урмане, тебе вроде как свои.

– Эти свои, – проворчала Торвейг, – считают меня братоубийцей.

Отава посмотрела с интересом, оперлась на локоть, скривилась от боли.

– Я в это не верю, – горячо заявил Чеслав. – Ты не такая!

– Я не такая. – Торвейг опустила голову. Вспомнила искаженное яростью лицо Вигмарра, кровь Виглафа на снегу. – Мой отец тоже не поверил навету.

– Он тоже могучий воин? – Чеславу все было интересно. Не каждый день преломляешь хлеб с девицей, способной превращаться в медведя и драться в одиночку против двух десятков. – И тоже может... ну... того... оборачиваться? Как его зовут?

– Эк разобрало тебя, – покачала головой сестра.

– Мой отец – Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма, – с гордостью сказала Торвейг. – У него три боевых драккара под полосатыми парусами... было.

– И красавица-жена, – неожиданно подала голос Отава. – По имени Гуннхильд. Так?

У бортницы словно пелена с глаз спала.

– Да... – опешила берсерка. – Ты знала мою матушку?

– Да, я знала, Медведица. Мне даже довелось скрестить с ней мечи. И отца твоего я никогда не позабуду и не прощу. За все горе и смерть, что несут на клинках такие, как Рагнар и его воины. И себя не прощу, что не убила его на острове.

– Так это ты, – у Торвейг возбужденно сверкнули глаза, – ты та гардская воительница, что вызвала отца на хольмганг?

– Я. Была воительница, да, видишь, вся вышла.

Чеслава подала матери миску с бульоном.

– Ты его не убила. Хотя вершила месть.

– Месть... – У Отавы во рту стоял железный кровяной привкус. – Что с нее толку. Будто смерть твоего отца вернет мне брата. Немиру, Руту. И прочих, кто погиб через него.

– Может статься, – негромко сказала Рансу, – что боги остановили твою руку тогда.

Отава усмехнулась, потом поморщилась от боли. Подранка о том же толковала. Убей она Рагнара на том острове двадцать лет назад – и не родилась бы рыжеволосая Торвейг-берсерка, не спасала бы сейчас ее, Отавину, жизнь. Жизни ее детей. Только брата все равно не вернуть.

– И что же он, Рагнар? – спросила Отава.

Спокойно так спросила, будто не про заклятого врага, а про дальнего родича. Уехал, мол, за семь морей и вестей о себе не шлет.

Торвейг опустила голову:

– Я не знаю. Мой дом сожгли. Отец с матерью исчезли, никто их не видел. Ни живыми, ни мертвыми.

– Так не бывает, – проворчала Отава. – След обязательно отыщется.

Что ж, Рагнар Рагнарссон. Вот и в твой дом беда зашла не постучавшись. С удивлением бортница поняла, что ей жаль осиротевшую Торвейг. Дочь своего злейшего врага.

А девка справная. Помимо воли Отава залюбовалась молодой урманкой. Она сама мечтала стать такой: сильной и яростной, неукротимой в бою. Правда, сейчас Торвейг выглядела измученной и поникшей. Серое лицо, бледные губы.

– Я не видела, чтобы кто-то бился как ты. – Отава решила отвлечь урманку от мрачных мыслей. – Даже когда в дружине была.

– Торвейг берсерка, – разомкнула уста молчаливая финка. – Боги дают ей силу.

– Торгрим сражается не хуже, – ляпнула Чеслава. – Он очень сильный!

Торвейг вперила в нее тяжелый взгляд. Дернула с пальца кольцо, то самое, катнула по столу.

– Забирай, не жалко. Не хочу о нем слышать вовсе!

Торвейг улеглась на лавку и проспала до самого вечера. А Отава до вечера сидела за столом и цедила горькое пиво. Что рана болела, то пустяки. На душе было томно, Отава тяжело вздыхала, глядя на спящую Торвейг. Смотрела на девицу, а видела мужчину, воина. Рагнара Рагнарссона, будь он неладен. Неужели боги услышали обращенные к ним мольбы о мести? На всякую силу найдется иная силища, еще грозней. Все так, но Рагнара и Гуннхильд было жаль. Ишь ты, троих детей родила северная воительница Рагнару. Сменила меч на прялку, ратные труды позабыла за хлопотами по хозяйству. Отава помнила, как Гуннхильд первая выпрыгнула из лодки, вымокнув выше пояса в ледяной воде, помчалась к острову, на ней лица не было. Как упала на колени, обняла Рагнара, перемазалась в его крови. А она сама, Отава? Доброй женой и хозяйкой стать не смогла, в дружине не осталась. Только что дети получились не хуже, чем у Гуннхильд с Рагнаром. Близнецы крепко стояли друг за дружку, пусть и впредь так будет. Бортница шмыгнула носом, запрокинула голову, не давая пролиться непрошеным слезам. Да полно, кого ты жалеешь, Отавушка? Рагнара, Гуннхильд? Или себя?

Рансу-финка устроилась на полу у печки, Чеслав и Чеслава по-тихому вымелись за порог. Не сговариваясь, зашагали к Белояру. Девушка сжимала в кулаке кольцо, на палец надеть не решалась.

В кузнецовой просторной избе было веселее. Высоченного Торгрима посадили на почетное место за столом, Пригода не могла насмотреться на племянника. Сладко пахло печеным, Калина как раз выставила на стол пирожки на деревянном блюде. Говорили о Милаве. На сестру заглядывались, только ждали, что Рута выйдет замуж – тут бы не один молодец посватался. Правду молвить, Милава из них троих была самой красивой. Белолицая, румяная, пышноволосая. А после того как Рута с Рагнаром спуталась да погибла через него – будто дорожка заросла. Много слез Пригода с Милавой пролили по сестре. И потом еще, когда поняли, что им судьба в девках оставаться. Особенно Милава убивалась. Да еще шепотки за спиной. Но появился воевода Радомир, ясным соколом слетел с небес. Увидел Милаву только раз, а назавтра посватался. Что ему до злых наветов да пересудов?

Торгрим растерялся. Эти добрые люди так искренне радовались, так сердечно его привечали. Вот его род, вот дом, куда можно вернуться. После смерти Эгиля кузнец почитал себя сиротой. Никто в Винтерхейме не мог рассказать, откуда родом сам Эгиль. Торгрим про себя думал, что отец изгнанник, но вслух ничего такого не говорил. Эгиля он любил, хоть тот и был вечно хмурым, скупым на ласку. После смерти жены и вовсе разучился улыбаться. Он поедет в Хольмгард вместе с людьми гардского конунга, решил Торгрим. Потому что тому конунгу служит Торвейг, а вовсе не для встречи с ярлом, которого называют его настоящим отцом.

Мальчишки глазели на урманина. Чеслава краем уха услышала, как Булгак подбивает брата уговорить Торгрима показать им несколько воинских ухваток, пригодится. А то и замолвить словечко сотнику, такому доблестному витязю не откажут. От прежней неприязни Булгака не осталось и следа. Этот урманин дрался за них, проливал кровь. И вдобавок оказался ему, Булгаку, двоюродным братом – вот уж подарок!

Калина тоже сияла от радости, как новенькая серебрушка. Чеслава украдкой, под столом, надела-таки кольцо, покрутила рукой так и эдак, повздыхала. Ей лезло на все пальцы, Торвейг пойдет только на мизинец. Собралась с духом, тронула урманина за плечо.

– Держи, Торгрим.

Он покачал головой:

– Оставь себе, красавица. Носи на добрую память.

Хорошо сказал кузнец, по-доброму, но невесело. Чего там у них с Торвейг вышло, Чеслава не знала, да и не ее это забота. Ей теперь забывать синеглазого урманина, что нечаянно растревожил девичье сердечко. Не нужна ей никакая память! Калина ласково погладила подругу по закаменевшим плечам, чуть сжала руку. Она все понимала, Калька, с малолетства неразлейвода были.

– Возьми, – шепнула Отавишна. – Твоего батюшки работа.

Подруга не запрекословила, молча приняла колечко. Чеслава улыбнулась, проглотила слезы.

– Помнишь, у Торгрима кузня сгорела? – неожиданно спросила Рансу. Торвейг уже проснулась и теперь смотрела в потолок, заложив руки за голову. Отава же, наоборот, клевала носом, свесив голову на грудь.

– Ну? – хмуро откликнулась берсерка.

– Ему самому худо было. Будто отравили. Или опоили каким-то зельем. Не случись рядом Эрны, Торгрим бы точно угорел.

– Туда ему и дорога! – яростно прошептала Торвейг.

– Вернемся, спросим Эрну, – продолжала финка. – Может, припомнит, не было ли рядом Мерет, когда она еду готовила.

Торвейг рывком села, уставилась на Рансу.

– Защищаешь его?

– Торгрим не лжет, Торвейг. Такие, как он, не умеют душой кривить. А Мерет... она и братьев твоих сумела обмануть. И госпожу Гуннхильд. И вообще всех. Так что зря ты...

– Да что ты вообще знаешь, Рансу? Тебя не было, когда он... когда я... – У Торвейг маковым цветом полыхнули щеки.

– Многое. – Финка улыбнулась в темноте. – Ты будешь жалеть о нем, берсерка.

– Я?! Жалеть? Ха! – Она вскочила на ноги. – Ни хрена ты не ведаешь, хоть и шаманка!

Торвейг вылетела за порог, чуть не задымившись. Рансу не обиделась. Легко поднялась, стала убирать со стола. Накрыла Отаву одеялом, другое свернула и подсунула ей под спину.

Берсерка яростно мерила шагами улицу. Дошла до берега, посмотрела на чужой корабль. Ее окликнули дружинные, позвали к костру. Ночь была теплой, воинство Буслая большей частью ночевало под открытым небом. Кто-то сунул Торвейг в руки кружку с хмельным медом, она с удовольствием сделала большой глоток, завертела головой, высматривая кого-то.

– А славно тот урманин бился. – Диомид макнул усы в свою кружку. – Видали, как сотника наземь сверг вместе с конем?

И тут про Торгрима говорят! Берсерка скрипнула зубами.

– Силен он, как тур, верно. Эх, на мечах бы переведаться, посмотрим, так ли хорош...

– На мечах и я тебя побью. Верно, и он осилит!

– Когда ты меня бил? Во сне разве что?

Дружный хохот дюжины глоток.

Торвейг сплюнула себе под ноги и пошла к другому костру. Встала за спиной у Тура, положила руку ему на плечо. Могучий десятник повернулся.

– А, Медведица! Садись!

– Нет. – Торвейг мотнула головой. – Пойдем со мной, Тур.

Дружинник удивился, но виду не подал.

– Пойдем, коли не шутишь.

Воеводе Радомиру не спалось в эту ночь, томили его невеселые думы. Первая думка – о князе Ярославе. Об этом годе новгородский князь не направил в Киев ни единой гривны урока. По всему видать, намерен отложиться от отца. Ладно ли? С одной стороны молодого князя подзуживают местные бояре, поют сладкие песни о вольном городе Новгороде. Чем новгородский князь хуже киевского? Разве вотчина Ярослава не обильна? Разве мало злата-серебра приносит торговля с заморскими странами? С другой стороны подступали урмане во главе с ярлом Эймундом. Не век же конунгу Хольмгарда держаться за отцовскую руку, как несмышленому ребенку. А исполчится Валдамар на сына, загремит оружием – что ж, можно и силами померяться. У Эймунда, само собой, свой интерес: спит и видит, наверное, богатую добычу, что возьмет в Киеве.

Союзников новых найти тоже нетрудно, кивает урманин: вот, у свейского конунга есть дочь Ингигерда, белорукая красавица. Чем не невеста для Ярицлейва?

Даже Будый, толстый хитрый лис, будто начисто весь ум растерял. Вместо того чтобы образумить Ярослава, потакает ему. Тоже, наверное, видит себя нарочитым боярином при великом князе. Гневное письмо отца, присланное с верным человеком, Ярослав, прочитав, бросил в огонь, а гонца отправил обратно с пустой сумой. Так, мол, и так, батюшка киевский князь, Новгород отныне и вовеки никому кланяться не будет.

Воевода будто воочию видел, как старый князь киевский сдвигает густые брови, слушая гонца, как на его высокое чело ложится тень. И свершилось: разгневанный Владимир приказывает требить пути да мосты мостить, идет с ратью вразумлять дерзкого сына-ослушника, мстить ему за великую обиду.

Вторая думка Радомира – о страшных слухах, что носятся по городу. С весны пропало четверо парней и три девки. Девок всех нашли в Волхове, разорванных дикими зверями чуть ли не на части. Чернавка, торговка с рынка, купеческая дочь. Все молодые, пригожие. Купчиху достали в дорогом расшитом платье, с блестящими жуковиньями на распухших пальцах. Воевода был там. Радомир всякое повидал, но и у него захолонуло сердце.

Молодые крепкие парни – два рыбака, кузнечный подмастерье да охотник-карел – исчезли бесследно. Женки рыбацкие до сих пор выходят к воротам, все глаза проглядели.

Князь Ярослав отбыл в свое имение Ракому вместе со всем двором, оставив в Новгороде двух воевод. Князь разместил урманскую дружину рядом со своим дворищем на правом берегу Волхова. Горожане уже прозывали ту улицу Урманской или Варецкой. Опасное соседство, ну да князь, верно, знает, что делает. Вишь ты, от отца надумал отложиться, через то и урман к себе приблизил.

Скрепя сердце Радомир наведался к ярлу Эймунду на Поромонов двор. Рассказал о загадочных исчезновениях. Урманин скривил губы и ответил, что ему это неинтересно. Подумаешь, три девки. Из его хирда никто не пропал. Выходя из горницы, взбешенный воевода так хлопнул дверью, что по косяку пошла трещина.

Управившись с делами, Прав, как обычно, пошел в кожевенный ряд. Честно говоря, с отъездом Торвейг и Рансу дел особых и не было. Но в праздности они с Эрной не сидели: до блеска отчистили всю утварь, соорудили маленькую коптильню в углу. Прав покупал у рыбаков щук да сазанов, Эрна коптила. Засолили два бочонка мяса, поставили в погребе. Носили на рынок яйца. Немая урманка привыкла к Праву, перестала дичиться, иногда даже улыбалась и со вздохом ерошила ему волосы. Мальчику иногда казалось, что Эрна – его сестра, только не понять, старшая или младшая. Годами старшая, конечно. Но стоит посмотреть, как она вцепляется в руку Права, когда они идут на рынок. Или в храм. Урманка тихонечко садилась в углу, задирала голову, разглядывая росписи на стенах, слушала пение маленького хора и проповеди священника, иногда согласно кивала. Отец Спиридон, узнав печальную историю Эрны, сокрушенно покачал головой. Когда девушка подходила под благословение вместе с другими прихожанами, никто ее не останавливал. У потемневшей от времени иконы святой Параскевы в простом дубовом окладе Эрна могла стоять часами. Иногда шевелила губами, будто разговаривая с великомученицей.

В одиночку Эрна из дома не выходила, только с Правом. Мальчик-калека в такие минуты чувствовал себя взрослым и сильным. Будто он воин, способный оборонить красную девицу, сокрушить ворога, прогнать лихого человека. Раньше Эрна сама была веселой и бойкой, скорой на язык. Могла и затрещину отвесить, если кто без дозволения обнимет. Ярловы сыновья делили с ней ложе.

– А Нелюба нет, – развел руками рыжеусый рябой усмарь. – Захворал, должно.

Прав встревожился. К его другу никакая зараза сроду не приставала. Еще вчера кожемяка, широко улыбаясь, выспрашивал, скоро ли вернется Торвейг.

Нелюб с детства был сиротой. Вырос у дальней родни в Славенском конце. Прав знал, что друг давно хочет зажить своим домом. Вот поставит избу, там можно и невесту искать. Впрочем, такие, как Нелюб, в женихах недолго ходят, даром что простой кожемяка.

Поговорив со встревоженной теткой Нелюба, Прав уже в сумерках доковылял до тринадцатиглавой деревянной церкви Святой Софии, присел на ступеньку. Догорал оранжево-алый закат, отражался в темных водах Волхова. У Права стало тревожно на душе. Лопатками он ощутил чей-то взгляд, нерешительно взялся за нож, что висел на поясе. Нелюб подарил. И ножны сам сделал.

От стены храма отделилась маленькая поникшая фигурка. Прав узнал ее.

– Ефросиньюшка, ты?

– Я, – пискнула девчонка. И шмыгнула носом.

– Лихо, что ли, какое приключилось? – Прав старался говорить спокойно и уверенно.

Ефросинья всхлипнула, потом тихо и бессильно заплакала.

– Сговорили меня, – выдавила она, стуча зубами. – Мачеха замуж выдает.

Прав вздохнул. Ефросинья крестилась два года назад, но родные ее так и остались язычниками. Совсем худо стало, когда отец умер. Мачеха, сварливая и зловредная бабища, спала и видела, как спровадить девку со двора, лучше подальше, чтоб глаза ее не видали.

– За кого? – тихо спросил парнишка.

– Урманин какой-то. – Ефросинья вытерла глаза. – Богатый, по всему видать. За мной-то взять нечего, сам знаешь. Люнега вон куском попрекает...

Девушка мотнула головой, зло шмыгнула носом.

– Я лучше в Волхов брошусь. Только грех это.

– Не хочешь за урманина, да?

Ефросинья наклонилась совсем близко. В покрасневших от слез глазах плеснулся страх.

– Это сам диавол.

– Чего?! – моргнул Прав. – Ты в уме ли?

– Он, когда у нас был, принес мачехе серебра. Ну, она и позволила на меня посмотреть. Я воздух вышивала, у меня ладно выходит.

Прав кивнул: вышивала Ефросинья и правда дивно.

– Он подошел, дернул к себе. Я возьми и воткни иглу ему в руку!

– И что?!

– А ничего!

Девушка вскочила на ноги, взмахнула руками.

– Ничего! Он даже не вздрогнул!

Капли темной крови на деснице чужака. Светлые до белизны волосы, кривая усмешка. «Ты за это ответишь», – прошептал он тогда. Ефросинье стало страшно до одури. Может, и правда того... в омут? А Господь, может, простит, не зря же Его называют милосердным.

– Пойдем, провожу тебя. – Прав тоже поднялся, оперся на палку. – Негоже одной.

Ефросинья взглянула на него с каким-то дерзким отчаянием. Улыбнулась через непросохшие слезы.

– Все лучше, чем... к этому.

– Мыслю я, скоро Торвейг вернется. Слышала про нее?

Девушка не слышала, но на всякий случай кивнула.

– Она поможет. Сама говорила, что хочет помочь девице-христианке. Вроде как по обету.

Глава 20

Торвейг сидела на корме ладьи, облокотившись на борт, и хмуро смотрела на воду. У мачты поместились связанные урмане, полтора десятка. Прикидывали, должно быть, какую виру возьмет с них гардский конунг. При мысли о разговоре с собственным ярлом у Арнульфа предательски ныло в животе.

На носу ворочал тяжеленным веслом десятник Тур. Буслай отправил его вместе с пленниками по воде, передав письмо для воеводы Радомира. Тур принял лоскут тонкой бересты, спрятал на груди, уважительно поглядывая на сотника. Сам он грамоту так и не освоил.

– Чего смурной? – Буслай откинул назад свой чуб, сощурил на солнце зеленоватые глаза. – Медведицу с финкой тоже на ладье отправляю. Ишь ты... – Сотник покрутил головой. – Выбрала урманка, стало быть, тебя.

– Радости-то, – пробасил Тур, шевельнул плечами. – Меня ночью девки чужим именем еще не называли.

– Обозналась, что ли? – ухмыльнулся Буслай.

– Да иди ты!

У сотника было хорошее настроение: он предвкушал, как вернется в Новгород и предъявит воеводе Радомиру сына, которого тот, поди, давно похоронил. Это Радомир когда-то определил бойкого парнишку-сироту в детские при дружине, потом в отроки. Давно, еще в Киеве было дело. Буслай искренне привязался к воеводе и почитал его как отца.

Рансу-финке больше нравилось плыть по большой реке, чем по северным морям. Широкоскулая ладья поймала ветер и теперь шла уверенно, легко. Они плывут... ну да, домой. Впрочем, для Рансу дом был там, где Торвейг. Что бы там ни было под ногами: шаткая палуба, мягкая лесная земля или добрый деревянный пол, дочиста отмытый старательной Эрной. Следовало радоваться, но Рансу-финке было тревожно. Да и Торвейг глядела мрачнее тучи, отвечала односложно, почти не разжимая губ.

Скоро-скоро показались за крутой излучиной новгородские стены, блеснули на солнце купола Софийской церкви. Девушки раз сходили туда, посмотреть на Белого Бога, в которого верят гарды: у многих на груди поблескивали крестики. Подивились на расписанные стены, послушали пение и проповедь местного жреца. Рансу особенно понравилось душистое камлание, которое он совершал. Аромат был терпким, волнующим душу. Финка зажмурилась и вдруг увидела чужую далекую землю, опаленную жарким, какого здесь и не видели, солнцем. Шумная толпа затихает, слушая невысокого человека в простой одежде. Светлое чело его не увенчано царским убором, на ногах простые грубые сандалии. Но слова, летящие к людям, наполнены мудростью и любовью, выше которой нет. Рансу и Торвейг долго стояли тогда под высокими церковными сводами.

Распрощались на пристани. Торвейг еще посмотрела, как связанных урман свели с корабля. Тур махнул ей рукой, ступай, мол, Медведица. Сотник Буслай вернется через несколько дней. А с ним, уж верно, приедет Торгрим. Вот уж без кого в Хольмгарде можно было бы прекрасно обойтись! Подумаешь, воеводин сын!

Хунд залился веселым лаем, стоило Торвейг с Рансу повернуть на свою улицу, загодя почуял. Дом встретил их запахом пирогов с ревенем и душистой медовухи. Прав и Эрна стояли на крыльце. На загоревшем лице рабыни расцветала улыбка. Девушки переглянулись, подумав об одном и том же: в Винтерхейме Рагнара, когда он возвращался из морского похода, встречали несколько десятков человек.

Эрна натопила баню, положила в чистую бадью липового цвета и листьев малины, запарила их кипятком. Прав колол дрова. Ловко у него получалось, несмотря на увечье. Рансу и Торвейг зашли в тесную клетушку, берсерка улеглась на полок, подруга поместилась на полу: от банного жара у нее кружилась голова. Финка только сейчас заметила, как изменилась Торвейг. Ушла девическая мягкость лица, округлость коленей, а вот грудь стала больше и тяжелее. Берсерка смущенно прикрыла ладонями белые плечи, на которых еще виднелись следы ее безумной ночи с Торгримом, вызывающе глянула на Рансу... и обе рассмеялись. Торвейг ни словечка не сказала подруге, но финка откуда-то знала.

Ближе к вечеру в ворота несмело постучались. Прав впустил двух девок: Ефросинье, просватанной невесте, мачеха воспретила ходить по городу одной. Еле-еле она выпросилась в храм да уговорила подружку Алипию уйти вместе с ней со службы. Та согласилась из любопытства: не каждый день идешь к девке, что живет своим двором, да еще и сражается наравне с мужами из дружины. Про себя Алипия, худая как жердь, да еще лицом нечистая, полагала, что Ефросинье повезло: выходит замуж за богатого. Иноверец, конечно, но, может, уговорит со временем мужа обратиться к Христу, мало ли крещеных урман. К ней самой никто не сватался, и засидевшаяся в девках Алипия подумывала о монастыре. Прав успокаивающе кивнул обеим, заковылял по ступенькам крыльца.

Рансу пригласила девок к столу, Эрна налила в глиняные кружки кислого хлебного кваса, какой все здесь пили. Алипия, не скрывая жгучего любопытства, оглядывалась по сторонам, примечая, как живет воительница. Будет потом что рассказать дома. Ефросинья уперла глаза в стол и бесконечно теребила волнистый кончик своей косы.

Прав принялся рассказывать. Эрна, присев за стол, слушала, подперев ладонью мягкую щеку, Рансу сочувственно кивала. Торвейг силилась представить, каково это, когда выдают за немилого? Да что там немилого – чужого, незнакомого. Что бы делала она сама? Дралась, конечно. Хоть со всем миром, пока живая. В Винтерхейме такого не водилось. Гуннхильд даже рабов не принуждала соложничать.

– Прав сказал, ты помочь можешь... – тихо молвила девушка. И подняла заблестевшие надеждой глаза.

– А ты веришь в Белого Бога? Ты... как это... крещеная?

Ефросинья благоговейно сложила персты и осенила себя крестным знамением.

– Как ты это делаешь? Покажи! – заинтересовалась Торвейг. Подумала и добавила: – Я бы и так помогла.

Олаф Кривой, сидя за столом в Вальгалле, одобрительно ухмыльнулся и поднял золоченый рог с хмельным медом. По крайней мере, так казалось берсерке.

– Когда я была маленькой, – начала Торвейг, – старуха Нанна рассказывала, как могучий Тор, владыка громов и молний, лишился Мьелльнира. Злобный великан похитил волшебный молот, когда Тор заснул под деревом. И пообещал, что вернет украденное чудесное оружие, только если Фрейя, прекраснейшая из богинь, выйдет за него замуж.

– И она вышла? – с интересом спросила Алипия. – Из-за какого-то молота?

– Нет, конечно. Фрейя страшно разгневалась, услышав предложение великана. И тогда, – Торвейг озорно сверкнула глазами, – Тор отправился на брачный пир вместо нее, переодевшись в женское платье.

– Как это? – захлопали глазами девушки. – Жених тот ослеп, что ли? Если подмены не заметил.

– Может статься, – тихонько хихикнула Рансу, – ему глаза отвели.

На том и порешили. Торвейг азартно потерла ладони. Ей не терпелось пересчитать ребра неведомому жениху. Видишь, не хочет девка за тебя идти, так она в своей воле. Или думаешь, за деньги можно жену купить, как рабыню? С мачехой Люнегой бы еще не мешало потолковать, но это после успеется. Видишь, Олаф, я делаю, что ты просил. Я помню.

– Смотри, Торвейг, – серьезно сказала финка. – Как бы тебе и правда замуж не выйти.

Берсерка фыркнула от смеха и подавилась квасом, покраснела, закашлялась.

– Из себя он каков хоть, жених твой? – спросила она Ефросинью.

– Страшный, – не задержалась та с ответом. – Волосы белые, а глаза что угли.

Торвейг и Рансу переглянулись. Мало ли беловолосых на свете. Но обеим стало не по себе.

– Ох, зря я все затеяла! – Ефросинья вскочила, отбросила за спину свою многострадальную косу. – Вы уж простите дурищу. Не надо ничего! Страшно очень!

Она поклонилась в пояс, схватила Торвейг за руку, благодарно сжала.

– Да ты чего растревожилась? – Берсерка тоже поднялась, встала в дверях. – Не дело это, к замужеству свободную принуждать.

– Если бы батюшка жив был... – У Ефросиньи закапали слезы.

– Я обещала Олафу, – не очень понятно сказала Торвейг. – И я тебе помогу. А жить пока здесь можешь.

Прав принес Торвейг простой медный крестик на кожаном шнурке, она повесила его на шею, да еще нарочно выпустила поверх нарядного платья. Рыжие кудри Торвейг прикрыла темным платом, закуталась в суконный плащ. Если бы не рост и не воинская стать, могла бы сойти за юную невесту, робевшую перед дальней дорогой.

Все совпало, будто загодя кто условился. Свадьбу сыграют в стольном Киеве, куда Ефросинья поедет на торговом корабле, в сопровождении жениха. А сейчас ее проводят будущие родичи, тоже, конечно, урмане. Хочет взять с собой подругу – пусть. Одной-то на чужой стороне, известно, несладко. Будь Люнега чуть добрее и внимательнее к падчерице, заметила бы, что вместо долговязой рябой Алипии во дворе крутится маленькая чернокосая финка, одетая как для дальней дороги. Двум молчаливым урманам, понятно, до того дела и вовсе не было. Лица у обоих были скучающие и невыразительные, будто стертые. Посмотришь на такого, а после и не вспомнишь.

Ефросинья покорно села в седло, приторочила узелок с приданым. Мачеха махнула рукой, названые сестры улыбались, не скрывали своей радости: теперь и к ним пойдут женихи, старшую дочь выдали замуж! Может, не увидятся больше с посестрой, да и хвала богам.

Побледневшая от волнения девушка сосредоточенно припоминала указания: у ворот подойдет нищий, протянет руку за подаянием. Тут ей спрыгивать с седла и мешаться с толпой. Потом бежать во все лопатки. Спрятаться у Торвейг дома и не показывать носу на улицу до тех пор, пока воительница не вернется. Ее место займет Торвейг, а Рансу сделает так, чтобы урмане ничего не заметили.

Ефросинья ерзала в седле и горячо молилась. Пусть Господь охранит и защитит рыжую богатыршу, что так легко и охотно согласилась помочь ей. От чужих людей добра иной раз выходит больше, чем от тех, с кем делишь кров. На мачеху девушка не держала зла: Люнега овдовела рано, одна растила двух дочерей, недоедала-недопивала. Понятно, что свои кровинки ближе, чем падчерица. Да еще и христианка. Мачеху аж передергивало, когда Ефросинья крестилась. Да только ей самой новая вера помогла пережить смерть отца и не сойти с ума от горя. У Господа, известно, все живы, а значит, они еще встретятся. И вот еще что: Ефросинья со слезами на коленях просила помощи у святой Параскевы, которая, говорят, особо заступается за девушек и женщин, стоя у Божьего престола. Святая услышала – помощь пришла.

Осенив себя крестным знамением, Ефросинья подняла голову. Ворота были совсем рядом. Народу – не протолкнуться. Конские копыта гулко бухали в деревянную мостовую, под ними хрустела ореховая скорлупа.

Всем пришлось посторониться, пропуская отряд дружинников. Сотник Буслай свесился с коня, поцеловал в щеку румяную девку, та вспыхнула улыбкой, закраснелась. Вокруг засмеялись. Воинам было радостно: возвращаться домой всегда хорошо. А тут, можно сказать, явили себя героями, проучили как следует разбойников-урман. Буслай положил себе непременно рассказать воеводе про Торвейг. И впрямь берсерка, не обманула. И про Торгрима, конечно. Про то, как молодой урманин опрокинул его, сотника, на землю, да еще вместе с конем, тоже придется рассказывать... Ладно, потешим Радомира, не жалко. Он не больно часто улыбается. Торгрим и Торвейг – какие похожие имена.

Любопытный Буслай по дороге пытался вытянуть из Торгрима, что там вышло у них с Медведицей. Кузнец обмолвился, что его отец был в хирде у отца Торвейг, ярла Рагнара, и надолго замолчал. Потом добавил, что Винтерхейм, Рагнаров двор, сожгли, а всех его людей перебили. Не пощадили ни женщин, ни детей, убивали всех.

– Кому-то Рагнар твой, верно, дорогу перешел. Похоже на кровную месть, как у вас, урман, заведено, – задумчиво сказал Буслай.

Торгрим повесил голову и ничего не ответил.

Маленький побирушка с белесыми свалявшимися волосами протянул замурзанную ладошку. Ехавший первым урманин выругал его, замахнулся плетью: уйди, мол, с дороги! Мальчик ловко поднырнул под брюхом коня, высунулся с другой стороны. Ефросинья зашарила в кошеле, Рансу негромко свистнула. Пора! Невеста неловко скатилась с седла, хорошо хоть додумалась загодя вынуть ноги из стремян. Из толпы выскользнула Торвейг, ухватилась за повод, потом за гриву. Давешний побирушка дернул Ефросинью за руку. Она побежала не оглядываясь.

Первый урманин потер лоб. Жарко, аж все нутро пересохло и в глазах темнеет. Он повернулся, махнул второму, указал плетью в сторону. Сейчас они заедут в харчевню. Девки тоже, поди, голодные.

Торгрим обернулся, приподнялся на стременах, кого-то высматривая в толпе, потом хлопнул Буслая по плечу. Рука у него была тяжелая.

– Там Рансу! Финка Торвейг!

– Где? – Буслай удивленно заозирался.

– У ворот. Верхом!

– Ну и что с того? – пожал плечами сотник. – Может, дело у нее какое.

– Рансу никуда не ходит без Торвейг.

– Показалось тебе, – махнул рукой Буслай. – Везде небось зазноба мерещится.

Увидев, как Торгрим мрачно сдвинул густые брови, сотник посерьезнел.

– Покажу тебе их двор, сам и сходишь, проведаешь землячек.

– Нет.

– Разберемся, – пообещал Буслай. – А сейчас нас воевода ждет.

В харчевне Торвейг постаралась забиться в самый темный угол, наклонила голову. Поспешно перекрестилась, когда подавальщица принесла заказанную снедь: жареную в меду с брусникой рыбу, свежий хлеб, масло. Отхлебнула чуть не полкружки кваса, взяла не чинясь ломоть хлеба толщиной в два пальца, подцепила самую большую рыбину.

Младший из урман, тот, что ехал сзади, с хохотом хлопнул себя по коленям.

– Тебя что, дома голодом морили?

Жующая невеста ничего не ответила, зато вмешалась разумница-подружка. Уж так Ефросинья ждала встречи с женихом, так тосковала, что три дня ни есть, ни пить не могла. Сама Рансу ни к чему не притронулась, только попросила кружку воды.

И вот уже четверка на берегу. Девушкам помогли спешиться, указали на корабль с красно-белым парусом. Вот, девица, гляди, там ждет тебя жених, ты уж будь с ним мила да ласкова. Торвейг посмотрела – и будто приросла к месту. Не торговый это был корабль, а боевой драккар, сработанный добрыми мастерами. Хоть с форштевня не скалился свирепый дракон, ошибки быть не могло. На эту палубу Торвейг уже поднималась – бессчетное количество раз. Потому что корабль этот принадлежал некогда ее отцу, Рагнару Рагнарссону из Винтерхейма.

Сердце забилось где-то в горле, Торвейг оглянулась на финку.

– Что, оробела? – Легкий толчок в спину.

Пошли.

С палубы дружелюбно махнул рукой еще один урманин. Яркое солнце светило ему в спину, поэтому лица сразу было не разглядеть. Рансу приложила ладонь к глазам, охнула, сбилась с шага.

– Торвейг, – шепнула она. – Это он. Тот, кто пытался меня украсть зимой, в Винтерхейме. Их трое было, помнишь?

– Один ушел, – кивнула берсерка. – Помню, как же.

И будто тень набежала на солнце. У медведицы шерсть на загривке встала дыбом от предчувствия опасности. Торвейг надеялась проучить зарвавшегося богатея-урманина, что решил купить себе в жены пригожую девчонку. А сейчас их обеих встречал человек, который два года назад явился в Винтерхейм под покровом ночи, как тать или колдун. Торвейг хорошо помнила, как пролила первую кровь, находясь в шкуре дикого зверя. Лиц, конечно, не помнила, но Рансу привычно верила, как самой себе. Иногда даже больше, чем себе. Все-то ей казалось, что маленькая финка знает о жизни что-то такое, что не по зубам самой Торвейг.

Торвейг шагала по сходням, не сводя глаз с ночного похитителя. Он был безоружен, улыбался, скаля белые, будто сахарные, зубы под светлыми усами.

– Торвейг... – прошептала идущая сзади финка. – Я еще подержу морок, но немного.

– Нет, – так же тихо, сквозь зубы, ответила берсерка. – Беги, Рансу. Разворачивайся и беги обратно. Не надо тебе сюда.

Финка коротко вздохнула, потерла нос, скосила глаза на ладонь. Крови не было.

– Наши судьбы связаны, Торвейг. Я тебя не брошу, что бы там ни было.

Голос Рансу звучал, как обычно, безмятежно, но сердце девушки сжималось от страха. Во что они ввязались?

Берсерка шагнула на палубу, подала руку подруге. Драккар отвалил от берега. За спиной светлоусого урманина появился еще один: высокий, осанистый, грузный. Солнце все так же било им в спину. Слепило глаза, Торвейг сощурилась.

– Вы кого привели, ублюдки?! – севшим от ярости голосом выговорил второй. – На корм рыбам захотели?

– Так невеста же... Рунольв велел, – не очень уверенно ответил один из провожатых. Он и сам видел, что дело нечисто: девка стала как будто выше ростом, раздалась в плечах. Но ведь они с нее глаз не спускали!

Рансу вздрогнула, как от удара, а Торвейг бросилась вперед. Этот голос узнали они обе. На корабле Рагнара распоряжался, как на своем собственном, Сигват-ярл, его друг и сосед. Он еще больше растолстел, водянистые голубые глаза холодно посверкивали над рыхлыми щеками. Сигват плотнее запахнул подбитый бархатом плащ, сложил белые руки на объемистом брюхе. На правой Торвейг увидела крученый золотой браслет с насечками – у Рагнара был такой.

Прорваться к Сигвату Торвейг не дали: похититель Рансу мгновенно обнажил меч, словно из-под земли выросли еще два воина в кольчугах, загородили Сигвата.

Провожатые тоже даром времени не теряли: один сдернул с плеча лук, бросил к жилке стрелу, второй схватил финку за горло, приставил нож к ее груди.

– Стой, где стоишь, девка!

Торвейг остановилась. Огляделась вокруг. Рансу держат крепко, туда не дотянуться. Ей самой в горло нацелена стрела с широким наконечником – для охоты на крупного зверя.

– Ну, здравствуй, Торвейг-братоубийца, – спокойно сказал Сигват-ярл. – Вот и привелось встретиться. Рада?

– Рада, – в тон ему ответила берсерка. В груди ее клокотало бешенство. – Только я не братоубийца, слышишь, ты, мешок с дерьмом!

Охранники Сигвата одновременно ударили ее в живот. Торвейг ахнула, согнулась, но на ногах устояла. На веках вскипели слезы, берсерка зажмурилась от резкой, оглушающей боли.

– Где мой отец?! – завопила Торвейг. – Почему ты идешь на его драккаре?

Новый удар, за ним еще один – по лицу. Голова Торвейг мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. Рансу дернулась было к подруге, но лезвие ножа уперлось ей в подбородок. Финку замутило.

Берсерка с усилием выпрямилась, оскалила губы в жутковатой кровавой усмешке. Ветер наполнял паруса, Волхов катил свои воды к озеру Ильмень. Торвейг попыталась вызвать в себе берсерочью ярость, призвала на помощь огненного бога Тора. То ли не было у суровых северных богов власти здесь, в гардской стороне, то ли они просто отвернулись от дочери Рагнара, ничего не произошло. Торвейг подумала, что может стать медведицей и броситься за борт, но как быть с Рансу?

С человеком всегда так. Мы надеемся и тем живы. Даже после рассказа Торгрима о разгроме Винтерхейма Торвейг верила – вопреки всему. Кузнец не видел Рагнара и Гуннхильд мертвыми, он спасал Виглафа. И Эрна тоже не видела, качала головой, когда девушки спрашивали.

И вот тут в сердце Торвейг пробрался страх, оплел ее липкими тенетами, отнимая разум и волю. Так страшно и горько берсерке не было, даже когда она стояла против драугра, поднявшегося из могилы. За ее спиной были люди, которые вверили ей свои жизни, а через несколько фьордов стоял родной дом, а теперь... что осталось? Рансу и... Нет, одна только Рансу-финка.

Ей не выстоять, все кончено. Так зачем бороться?

Когда Торвейг заломили руки за спину и сковали их цепями, берсерка даже не шевельнулась. Боги оставили ее, наверное, потому, что она надела на шею крест, знак Иисуса Христа. Теперь Торвейг знала, как зовут Белого Бога ромеев, в которого здесь тоже верят. Прав даже научил ее коротенькой молитве: «Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя».

– Ты уже носила эти оковы, помнишь? – усмехнулся Сигват. – Хорошая работа, надо признать. Ваш кузнец делал. За такого искусного и сильного раба можно было бы запросить на торгу немалую цену, – с сожалением вздохнул купец. – Но он замерз в лесу. Тоже мертвец теперь.

– Туда ему и дорога, предателю, – прохрипела Торвейг.

– Вы скоро его догоните. Тебе не вырваться, медведица.

Ярл не сразу поверил своей дочери, когда она сказала, что Торвейг превращается. Мерет умная и хитрая, как сам Локи, но девица-оборотень? Чудо! Хотя его собственный сын...

Сигват подошел к Рансу. В раскосых глазах маленькой финки не было страха. Рабыня не понимает, в какую ловушку они попали? Какие тролли вообще принесли сюда Торвейг? Где сирота-христианка? Ладно, вернется Рунольв и все объяснит.

Боги, наверное, решили за что-то вознаградить его, Сигвата. Дела складываются невероятно удачно. Ярл Эймунд, что нынче стал воеводой у конунга Ярицлейва, и в этом году не вернет ему, сколько задолжал, а значит, Сигват может ничего не опасаться. Больше хирда Эймунда здесь нет силы. Да что Эймунд, кое-кто из богатых местных ярлов нет-нет да и захаживает. Иные уже в серьезных долгах, а значит – в полной воле Сигвата-ярла. Можно быть несвободным, даже если не носишь рабский ошейник, а спишь на пуховых перинах и за трапезой у тебя подают заморские яства. Власть – самое главное, что есть на свете. Самое желанное и сладкое. Куда там воинской славе или женской любви... Сигват позабыл уже, когда держал в руках меч, а вот имя Рагнара из Винтерхейма прославляли сладкоголосые скальды на пирах. И не только в Рогаланде. И где он, Рагнар? Где его удача?

Двадцать лет назад чернокосая красавица Гуннхильд, дочь Торварда, расторгла их брачный сговор. Так и сказала отцу: люблю, мол, другого, Рагнара Рагнарссона. Станешь неволить меня – утоплюсь, и будешь ты, отец, до смерти в шуме морских волн слышать рыдания и горькие стоны. Торвард оказался мягкотел, пошел на поводу у старшей дочери, любил ее без памяти. Он отдал Сигвату почти все, что имел, в уплату за порушенный договор. Сигват распорядился вирой с толком и пользой, пустил в оборот. А когда забогател, женился на второй дочери Торварда, юной и золотоволосой, поселился рядом с Винтерхеймом.

Гуннхильд снилась ему каждую ночь. Приходила, сияла ясными очами, дразнила и смеялась. Сигват протягивал руку – и видение исчезало. Часто снился Рагнар – вместе с Гуннхильд, конечно же. Она улыбалась ему, любила его, отдавалась ему. Жарко, жадно, страстно.

Не Сигвату.

Когда у купца родилась первая дочь, малышка Мерет, со светящейся, как жемчуг, матовой кожей, он отправился к лесной ведьме просить избавления от наваждения. Старуха Кольгримма от денег отказалась, равнодушно бросила туго набитый кошель на пол. С Сигвата взяли иную плату: он возлег с дочерью Кольгриммы, молчаливой бледной красавицей с горящими глазами. Они потом встретились еще несколько раз в лесу. Своего имени девушка не назвала, они обменялись едва ли десятком слов.

Сосущая тоска постепенно покидала сердце ярла Сигвата, проклятая Гуннхильд больше не тревожила его по ночам. Но купец ничего не забыл и не простил.

Ветреной ночью на излете весны бледная дочь Кольгриммы явилась к нему во двор, неслышной поступью пройдя мимо охраны. Вошла в длинный дом, наклонилась над колыбелью, где лежала малышка Мерет.

На рассвете все проснулись от дикого вопля: кормилица заходилась криком, указывая на ребенка, и рвала на себе волосы. Холодея от недоброго предчувствия, Сигват примчался, позабыв обуться, и оторопел: в просторной резной колыбели лежало два младенца. Мерет, его прелестная жемчужина, и мальчик с янтарными глазами.

Глава 21

Рансу тоже связали по рукам и ногам, бросили в трюм вместе со скованной Торвейг. Финка подкатилась к подруге, положила голову ей на плечо. В трюме было темно и мокро, воняло тухлым.

– Торвейг, ну...

Берсерка ответила пустым, ничего не выражающим взором, тяжело вздохнула.

– Рагнар жив, – тихо молвила Рансу. – Только я не могу его увидеть. Может, оттого, что я плохая шаманка, слабая.

Торвейг приподнялась на локте, цепи звякнули.

– Я тебе не верю, Рансу. Всегда верила, а сейчас... зря ты не убежала.

Маленькая финка подтянула колени к груди.

– Без тебя никуда не уйду, – повторила она.

Наверху раздались громкие голоса, потом девушки услышали взрыв смеха. Негромко скрипнула лестница. Кто-то стоял и внимательно разглядывал пленниц.

– Чего надо? – буркнула Торвейг.

– Ну здравствуй, невеста, – долетело в ответ. – Вот уж не думал не гадал.

Звонкий молодой голос. Торвейг казалось, что в темноте глаза вошедшего светятся, как у хищника.

– Это я отрубил руку твоему брату Виглафу, – продолжал Рунольв. – А потом он замерз в лесу.

– Мой брат... – начала было Торвейг, но финка Рансу перебила ее. Наверное, впервые в жизни.

– ...обретается сейчас в небесном чертоге Одина, – закончила девушка. Маленькая ладошка замкнула уста берсерки: молчи.

– Вот еще, – презрительно усмехнулся воин. – За стол к Одину садятся славные мужи, а не мокрогубые щенки. Поглядела бы ты, как твой братец визжал, когда из него хлестала кровь, будто из свиньи!

Торвейг вняла предупреждению финки и промолчала.

– Виглаф Рагнарссон хотел взять то, что ему не принадлежит, и был наказан за это, – не очень понятно сказал Рунольв. – И ты тоже скоро сдохнешь, Торвейг Рагнарсдоттир.

Не дождавшись ответа, Рунольв вышел из душного трюма. Похоже, удача Рагнара, о которой так много говорили, перешла к нему. Рунольв дважды упустил Торвейг, а теперь она сама пришла к нему, чтобы найти свою смерть. Не зря, не зря раскинутые им в новолуние руны обещали победу. Поговаривали, что Рунольв занимается колдовством, но в глаза, конечно, никто не осмелится... Глупцы, много ли они понимают? Рунольва отметили боги, вот поэтому получается все, что он задумал. Вот поэтому он не чувствует боли и не ведает усталости в бою.

– Что такое он сказал про Виглафа? Что он мог взять?

Финке было что ответить, но она промолчала.

Ефросинья всю ночь стояла на коленях перед образом Богородицы, моля Заступницу сохранить Торвейг. Себя ругала последними словами за трусость и слабость. Переложила свой крест на плечи урманке и рада? А вдруг она и вовсе не вернется? Как в воду канули обе...

Прав тоже не находил себе места. Днем он побывал в лавке Нелюба – кожемяка не возвращался. Общая тревога передалась и Эрне. Немая служанка разбила глиняную корчагу, а когда вынула из печи каравай, он треснул посередине. С одного края подгорел, в середине не пропекся. Только курам раскрошить, ох, дурная примета.

С письмом у нее тоже сегодня не заладилось. Прав взялся обучать девушку грамоте: терпеливо вкладывал Эрне в пальцы писало, сам водил ее рукой по бересте, вычерчивая буквицы. Для него самого, ученого с раннего детства, письмо не было премудростью, но Эрна-то не могла говорить, да и писала на чужом языке.

В ворота стукнули уверенной рукой, едва только развиднелось. Ефросинья, охнув, поднялась с колен. Прав потянулся за самострелом, с усилием потянул на себя крючок. Оружие для тех, кому боевой лук не по плечу, калека Прав недурно с ним управлялся. Эрна взялась за топорик, которым рубила мясо, проверила пальцем остроту лезвия. Кого это принесло с утра пораньше?

– Точно ее двор? Ты не ошибся, ярл?

– Не ошибся. – Буслай дернул себя за чуб. – Я не ярл. А ты, Торгрим, упрямее осла. Никуда твоя Медведица не денется. Посмотрел бы я на того, кто рискнет встать ей поперек дороги. Отец тебя опять же ждет...

Открыл худенький ясноглазый парнишка со взведенным самострелом в руках. Рядом стоял крупный пес с густой шерстью и внушительными клыками. На крыльце маячили две незнакомые девки.

– Прав, верно?

Буслай, еще когда был десятником, взял себе за правило понимать, чем живет и дышит каждый из его воинов. Он знал, что Торвейг взяла себе работника, да еще купила холопку-урманку на торгу.

Парнишка кивнул, не сводя настороженного взгляда с гостей.

– Я сотник княжеский, – успокоил его Буслай. – Где Торвейг?

– Не возвращалась, – тихо сказал Прав. – И Рансу нет.

Торгрим без всякого вежества отодвинул его в сторону, заглянул во двор.

– Эрна?! Ты живая?

Услышав свое имя, рабыня бросила топорик, схватилась за горло, будто желая силой выдавить из себя слова, затрясла головой. Радость накатила на Эрну морским прибоем. Торгрим-кузнец жив! Значит, не все погибли в Винтерхейме той страшной ночью. Вот он, Торгрим, такой же высокий и сильный, как раньше.

Эрна слетела с крыльца, бросилась Торгриму на грудь, он погладил девушку по растрепавшейся косе.

– Она не говорит, – пояснил Прав. – Злые люди язык вырезали. Раньше она служила отцу Торвейг.

– Я знаю, – ответил Торгрим. – Я тоже служил отцу Торвейг, ярлу Рагнару.

Кузнец снова – уж в который раз – повторил свой зарок дознаться, кто стоит за гибелью Винтерхейма. Не будет ему покоя, пока эти люди ходят по земле.

Услышав про спасение Ефросиньи от нежеланного брака, сотник крепко разозлился. Надо бы Торвейг запомнить, что она князю новгородскому служит, а значит, не в своей воле исчезать на несколько дней.

– Когда вернется? – хмуро спросил он.

– Обещалась до вечера, да только...

– Мальчик тот где? – разомкнул уста Торгрим. Он внимательно выслушал подробный рассказ Права, боясь пропустить хоть слово.

– Какой еще мальчик?!

– Который милостыню просил. И привел ее вот, – кузнец кивнул на Ефросинью, – сюда. Может, видел чего?

Лицо Права озарилось улыбкой, он хлопнул себя по лбу.

– Онфим! Любопытство вперед него на свет появилось! Я сейчас его приведу.

Ефросинья припомнила, как маленький побирушка привел ее к воротам, да и был таков. Бегом припустил обратно.

Несмотря на тесноту и затхлость трюма, Торвейг спала крепко, прижав к себе свернувшуюся калачиком финку. В детстве она не засыпала без тряпичной куклы, которую сделала Силье-рыбачка. Вигмарр раз спрятал эту куклу, Торвейг ревела до икоты. Брат сказал, что вернет игрушку, но только если девочка осмелится искупаться в полынье. Торвейг подходила к краю, глядела в темную воду, ледяную даже на вид. Жаловаться матери с отцом не хотелось, не было у них такого заводу. Виглаф развел руками, но обещал усовестить брата. Торвейг по привычке излила душу старому Эгилю, сидя в закопченной кузнице. Торгрим тогда сказал, что ничего, мол, найдется кукла. Может, Вигмарр врет, что она у него. Может, просто затерялась куда, надо у служанок поспрашивать. И точно – к вечеру пропажа обнаружилась под лавкой. А Вигмарр еще два дня ходил с распухшей щекой, говорил, что зубы болят.

Их подняли на рассвете тычками в ребра. Руки в оковах свело судорогой, Торвейг осторожно размяла пальцы. Обеим завязали глаза, вывели на палубу. Финка оступилась, упала, ссадив коленку до крови, закусила губу. Упала снова, когда ее грубо толкнули в спину: шевелись живей!

Почувствовав под ногами твердую землю, Рансу приободрилась. Еще не конец. Она не раз и не два спрашивала добрых духов о судьбе Торвейг, и духи сулили юной берсерке долгую дороженьку. И когда гардская шаманка из болотной хижины позволила Рансу катнуть свое вещее яблоко по блюду, финка увидела Торвейг с годовалым младенцем на руках. Только волосы у него были темные, а не рыжие, а лицо берсерки гляделось заплаканным и смятенным. Рансу мысленно прикинула дни: нет, Торвейг не могла понести дитя после той ночи в лесу. Сама она, конечно, забывает пить отвар, но финка начеку.

Снова потянуло сыростью, но уже земляной. Торвейг сняли повязку с глаз, она заморгала. Оглянулась на Рансу, коснулась ее руки. Перед ними был коридор, похоже вырытый под землей. Свод подпирали грубо выструганные деревянные сваи, на них лежали балки. Не дожидаясь очередных толчков, девушки пошли. Трое урман двигались сзади. У одного в руках длинное копье, второй держит стрелу на тетиве, третий вооружен топором. Трое – это немного. Но коридор такой узкий, что Торвейг едва ли могла развернуться. Если бы первой шла Рансу...

Через сотню шагов путь закончился.

Деревянная дверь, обитая железом, была гостеприимно приоткрыта. Торвейг вышла на засыпанную песком ровную площадку, сверху лился свет. Девушка задрала голову: над ней была кованая решетка. Высоко, не допрыгнуть. Напротив, на другой стороне, виднелась еще одна дверь, запертая.

Рансу подошла, встала рядом. Торвейг смотрела наверх, а финка – вниз.

– Смотри. – Она кивнула. – Это кровь?

Мелкий речной песок пятнали бурые пятна.

– Похоже, – мрачно согласилась Торвейг.

Сверху наметилось движение. Кто-то стоял у края решетки и смотрел в яму. Послышались негромкие голоса.

– Можешь просто отдать ее мне? Я должен узнать...

– Нет. – Это сказал Сигват-ярл. – Уговор есть уговор. Выпускай своего!

– Ты не прав, отец, – спокойно возразил второй голос. – Не случилось бы пожалеть.

Отец? Торвейг с Рансу уставились друг на друга. У Сигвата есть сын? Вероятно, его зовут Рунольв и у него белые волосы при янтарных глазах... Торвейг потерла лоб, соображая.

– Что ты хочешь узнать? – насмешливо спросил Сигват. – Как она перекидывается? Я тебе и так скажу. Некогда я просил твою бабку отнять у Рагнара его удачу. Кольгримма сотворила свою ворожбу – и вместо еще одного сына появилась Торвейг. Она выродок, порченая с рождения.

– Это еще как посмотреть, – заорала снизу ожившая Торвейг, – кто из нас на самом деле выродок!

Она грохнула кандалами друг о друга, боль пронзила руки. Запястья саднили, кое-где тяжелые оковы содрали кожу.

– Выпущу, – кивнул Рунольв.

И бросил короткую команду.

Охранники скрылись за дверью, заперли ее на засов. Зато отворилась вторая: до нее было шагов двадцать. Сигват-ярл и Рунольв склонились ближе к решетке. Торвейг заслонила Рансу плечом.

В дверях стоял могучий урманин, чем-то похожий на Атли Камнелома: огромный рост, грубое лицо с тяжелой челюстью. Он дико вращал глазами, на губах вскипела пена, в груди клокотало. Вот лицо исказила судорога, в расширенных зрачках загорелась сумасшедшая ярость. В одной руке воин держал топор, другой сжимал небольшой кулачный щит с ржавым умбоном.

Одним прыжком он преодолел половину площадки, крутанул мечом. Торвейг попятилась, потом принялась выкручивать руки вперед, зашипела от боли. Суставы хрустнули, но провернулись. Первый удар она приняла цепью, пнула противника под колено, заставив потерять равновесие, обошла его справа. Рансу замешкалась, прямо в лицо ей понесся щит. Финка ахнула, присела, неловко отползла в сторону. Торвейг размахнулась и ударила скованными руками, как молотом.

Урманин споро уклонился, призванный размозжить ему голову, удар пришелся в плечо, рука с мечом опустилась. Теперь уже Торвейг получила щитом по голове, в ушах зазвенело, окружающий мир качнулся и поплыл. По подбородку потекла теплая кровь: девушка прикусила губу.

Это было похоже на поединок с драугром. Чужая, враждебная сила, желающая уничтожить ее, Торвейг. Правда, тогда у нее было оружие, а сейчас только оковы и цепь в две пяди длиной между ними. Что ж, дочери Рагнара хватит и этого. Только бы подобраться поближе и не напороться на меч!

Нарядное платье ощутимо стесняло движения. Торвейг дернула за подол и неожиданно для себя оторвала целый кусок ткани, обнажив колени. Урманин с удивлением уставился на нее, берсерка ударила его ногой в живот. Голова все еще кружилась, на темени набухала шишка. Торвейг развела руки, стала мягко обходить противника, отвлекая его от Рансу. Финка тем временем силилась извернуться и достать неизменный костяной ножичек, мысленно ругая себя последними словами: как она могла забыть! Упираясь правой ногой, стащила сапожок, вытряхнула нож, осторожно подняла его занемевшими пальцами, принялась пилить веревки. Быстрей, быстрей!

Освободив одну руку, Рансу вскочила. Шаги ее были легче лебяжьего пуха.

Торвейг утерла заливавший глаза пот, подалась назад, уходя от тычка в пах, хотела перехватить клинок, но противник пустил его низом, метя в ноги. Сократить расстояние не удавалось. Внезапно за левым локтем урманина возникла Рансу со своим ножиком. Слышать ее воин не мог, но краем глаза уловил движение, отвлекся. Торвейг сорвалась с места, вытянув скованные руки, опрокинула врага, прижала цепь к его горлу и с хрустом сломала кадык.

– Видишь, на что она способна? – Сигват-ярл довольно улыбнулся. – Твой воин силен и ловок, а отвар, что ты ему дал, сделал его берсерком. И все же...

Рунольв, похоже, был раздосадован.

– У меня есть кого выставить против дочери Рагнара. И есть люди, готовые заплатить золотом и серебром за возможность посмотреть поединок. Живая она полезнее мертвой, поверь.

– В тебе говорит купец, а не воин, – ответил Рунольв с презрением в голосе.

Сигват не обиделся.

– Так я и не тщусь называть себя воином. Купцом, знаешь, иной раз не худо быть. У воина только один клинок, а у меня... – Ярл с довольным видом повел рукой вокруг.

Рунольв отступился. И подумал – в который уже раз, – что отец никогда его не поймет. Что ж, пора бы уже привыкнуть, за двадцать-то лет. Он передернул плечами, отгоняя непрошеные воспоминания. Сигват-ярл не сразу признал мальчика: лет до десяти парнишка жил как самый распоследний трэль. Сначала его отдали в подручные к старому конюху, но там не заладилось: лошади шарахались и испуганно косили глазом, стоило Рунольву приблизиться. Несколько раз конюх пытался выбить дурь из навязанного ему пащенка, лупил его палкой, порол ремнем. Мальчик не стонал и не плакал, только смотрел своими странными глазами, да еще улыбался. А конюх пошел как-то на рыбалку – и не вернулся, утонул в омуте.

Поползли слухи: во всем виноват колдуньин сын! Рунольва взял с собой пастух, что гонял овец на самые дальние пастбища. Паренек же приладился сбегать: бродил по лесу, ставил силки на птиц, охотился, собирал птичьи яйца. Несколько раз виделся со своей бабкой, старой ведьмой Кольгриммой. Та сказала: ты не такой как все, Рунольв. Боги даровали тебе свое покровительство, а значит, удача тебя не оставит. Только надо торить свою дорогу и самому брать то, что хочешь.

В десять лет Рунольв тайком пробрался на чужой драккар и спрятался в трюме. Обнаружили его во время шторма: невесть откуда на исхлестанной волнами палубе появился жилистый босой паренек, сел на весло и греб вместе со всеми, выбиваясь из сил, пока море не утишило свою ярость. Морской закон известен: севший на весло достоин места в хирде, даже если он был рабом.

В шестнадцать лет возмужавший Рунольв снова явился перед очами своего отца. Он пришел не жалким просителем, о нет. У молодого беловолосого воина на поясе висел добрый клинок, глаза цвета янтаря смотрели прямо и гордо. Сигват-ярл при свидетелях назвал его своим сыном и наследником, ввел в род, но предпочел сохранить все в тайне. И объяснил Рунольву, почему так. И рассказал, что страшно горевал о сыне, искал его на земле и на море, но тщетно.

Рунольв поверил или сделал вид, что поверил. Он успел усвоить, что люди слабы и порочны, а боги предпочитают не вмешиваться в земные дела. Стань сам себе законом и живи как хочешь. А золото будет.

Второй сын богатого ярла ненавидел старшего брата, красивого, смелого и щедрого. Зависть иссушила ему душу. За кружкой ячменного пива в трактире второй сын излил свое горе молчаливому пареньку с янтарными глазами. Тот усмехнулся и сказал, что помочь можно, только у всякой помощи, известно, цена есть. Ярлов сын обещал не скупиться. Через день его старший брат, гуляя с друзьями по ярмарке, остановился перед нищенкой с чумазым лицом, бросил ей на колени горсть серебра. Попрошайка схватила его за руку, поцеловала, облила слезами... через день юноша слег в постель с сильным жаром, через два его чистая кожа покрылась язвами. У богатого ярла остался один наследник.

Через несколько месяцев Рунольва нашла женщина. У нее тоже на сердце лежал камень: жених бросил ее, загляделся на другую, помоложе и покрасивее. Женщина жаждала мести. Вскоре юную красавицу нашли в лесном овраге со сломанной шеей.

Нет закона превыше твоей собственной воли. Рунольву не претило одеться в лохмотья нищенки, обмануть, украсть, предать. Из всех северных богов он чтил только хитреца Локи: умного, коварного, способного на все. Как сам Рунольв.

У Локи, как известно, была красавица-жена, Сигюн, нежная, добрая и верная. Когда разгневанные боги приковали Локи к скале в подземном мире и устроили сверху змею, чтобы с ее клыков на лицо ослушника капал яд, Сигюн села рядом и подставила под жгучие капли чашу. Рунольву повезло: его к скале никто не приковывал, но свою Сигюн он отыскал. Воистину, ради этого стоило жить. И ради мести, конечно. Рунольв понимал отца, как никто.

Его и правда считали колдуном: Рунольв не чувствовал боли, умел прятаться в лесу, в земле и воде. От природы выносливый и быстрый, он стал великолепным бойцом, несмотря на молодость. И поверил, что с ним никто не сравнится. Каждого, кто выходил на длину меча, Рунольв не зря считал мертвецом. Осечка вышла лишь с Торвейг на корабле, не поспел ее добить. И еще одна, с великаном-кузнецом из Винтерхейма. Рунольв даже немного обрадовался: наконец он встретил противника по себе. Он, конечно, возьмет верх, но позже. В том, что они еще встретятся, Рунольв не сомневался.

Глава 22

На богато убранном ложе тяжко застонала женщина, обхватив обеими руками выпуклый живот: ее время подходило. Младенец хотел явить себя миру, не ведая еще, что его рождение станет для матери не счастьем, а мукой. Три бледные девушки, как три норны, замерли в углу комнаты, будто готовя жребий ребенку. Засуетилась повитуха, отвела со лба роженицы взмокшие темные волосы, тронула живот внимательными руками.

Женщина закричала протяжно, страшно. Невыносимая боль пронзила ей нутро. Самая младшая из сестер, девочка четырнадцати лет, не выдержала. Зажала уши руками и бросилась вон. Уна и Сигрид обидно засмеялись: чего взять с малявки. Кельде бы сидеть да в куклы играть, а она за старшими потянулась.

Как только резвые ноги вынесли девушку за порог, бежать она раздумала. Наоборот, шмыгнула за угол, затаилась в тени, внимательно слушая. Дождалась первого писка ребенка, услышала звонкий шлепок, которым наградила его повитуха, – тут уж младенец заорал во все горло. Измученная женщина затихла.

Кельде было очень страшно с того самого дня, как пал Винтерхейм. Она ни разу не была там, только слушала рассказы Мерет. Про доблестного ярла Рагнара, про его красавцев-сыновей, про дочь Торвейг, дикую и необузданную, как лесной зверь. Рассказы старшей сестры, прекрасной, как небесная дева, для ушей Кельды не предназначались, но девочка рано выучилась быть незаметной. Она могла сколько угодно сидеть под лавкой, тихо, как мышь. Рано или поздно сестры, конечно, находили ее, вытаскивали за волосы и гнали прочь. Могли и прибить, если были в дурном настроении. Кельда не обижалась. Она с самого детства знала, что легко на белом свете жить не будет, – через нее матушка умерла родами. Может, поэтому справедливые норны не дали ей ни красоты, ни ума, ни даже человеческого голоса, как у всех. Поначалу малышка пыталась говорить, шлепала губами, потом перестала. Чужую речь понимала – и все на этом.

Больше всего на свете Кельда мечтала стать такой же красавицей, как Мерет. Тогда, может, она встретила бы жениха, что увезет ее подальше от холодного отчего дома, где она не видела ни любви, ни ласки. Ну или хотя бы как Сигрид с Уной. Не такие изящные, как старшая, не с такой белой кожей. Зеленые глаза Мерет будто бы светились, манили, очаровывали. Зеленоглазые Сигрид и Уна со своими широкими ртами и толстыми щеками напоминали лягушек. Они явно пошли в отца, в то время как Мерет унаследовала красоту матери и тетки.

О собственной внешности Кельда имела весьма смутное представление, но сестры говорили, что она дурнушка. А еще неумеха, разиня и дармоедка, скорбная умом. Кельда приучилась прятаться по углам и оттуда смотреть на мир, силясь понять – что же ей делать? Как жить?

Кельда слушала, как Мерет рассказывает о женихах Торвейг, что приехали в Винтерхейм свататься к дочери Рагнара. Здоровяк и выпивоха Атли, рыжие братья, калека с сухой рукой. И Кетиль Книжник, сын Хродмара, что к своим семнадцати годам чуть ли не весь мир объехал. Девочка решила: если получилось у этого неведомого Кетиля, получится и у нее. Весь мир ей не нужен, только бы выбраться с отцовского хутора, пересечь границу владений Сигвата и убежать подальше, где ее вовек не сыщут ни отец, ни сестры. Мерет была лучше остальных: она никогда не била Кельду и не ругала ее обидными словами. Один раз, когда Кельда поздним вечером явилась на конюшню, даже подарила серьги из золотой проволоки. Сняла, положила на ладошку младшей сестры: носи, мол, на здоровье, это тебе подарок. Кельде тогда показалось, что Мерет была в конюшне не одна, да и лошади беспокоились: фыркали, прядали ушами. Завороженная блеском витых колец, девочка разом позабыла обо всем на свете. Будто частичка волшебной красоты Мерет теперь принадлежала ей, Кельде. Сережки были спрятаны в надежном месте. Кельда решила, что наденет их, когда найдет способ сбежать из дома.

Сигват-ярл, глядя на младшую дочь, хмурился и вздыхал. Он не любил Эльверу, дочь ярла Торварда, младшую сестру Гуннхильд, которую предложили ему в жены. Она бесконечно раздражала его своей робостью и молчаливой покорностью судьбе, слезами, слабым здоровьем и хрупкостью. Даже сына не смогла принести, четырех девок выродила, да и то одна не говорит. Эльвера была бледным призраком своей сестры, смелой, страстной и яростной. Каждый раз, глядя на жену, Сигват чувствовал себя обманутым. В сердце будто поворачивали острый заржавленный нож.

Когда во двор отца привезли пленников, даже Кельда поняла: случилось непоправимое. Не все были обычными невольниками, назначенными к продаже на рабском торгу или к работе на полях да пастбищах. Девочка влезла на высокое дерево, обхватила ногами ветку, прижалась к стволу и смотрела, смотрела... Высокий воин с залитым кровью лицом и слипшимися в грязный комок волосами, крепко стянутый веревками по рукам и ногам. Госпожа в дорогом платье из тонкой шерсти, украшенном брошами с цепочками. Она тоже была ранена, наряд испортили кровавые пятна, лицо распухло от слез. Женщина безотрывно глядела на связанного, а тот лежал не шевелясь, будто умер.

Кельда принялась подслушивать и подглядывать за сестрами, ведь богатую госпожу поручили заботам Сигрид и Уны. Насколько могла понять младшая дочь Сигвата, жестокой обиды пленнице не чинили. Поселили чисто, в маленьком доме с очагом, приставили служанку, которая таскала воду и разжигала огонь. Охраняли ее всерьез: пятеро воинов не спускали глаз с домика ни днем ни ночью.

Госпожа оказалась красавицей, хоть и немолодой. Не такой, конечно, как Мерет, и волосы у нее были темные, и глаза умели метать яростные молнии. Как она в первый же день надавала сестрицам крепких затрещин! Сигрид с Уной подняли визг и крик, прибежали мужчины, скрутили пленницу. С величайшим удивлением Кельда узнала, что незнакомая госпожа – это матушкина сестра, родная тетка. Тогда почему с ней так обходятся?

Загадка разъяснилась, когда пришел отец. Кельде повезло: сгустились сумерки, и она, ловкая и гибкая, как куница, сумела незамеченной взобраться на земляную крышу домика, затаилась в густой траве, навострила уши. Девочка загодя сумела проковырять маленькую дырочку и теперь ловила каждое слово.

– Будь ты проклят, Сигват, – тихо сказала тетка, не глядя на него. – Тебе не сойдет с рук это предательство.

– Гуннхильд...

– Кровью умоешься досыта! – Голос сорвался на крик. – Попомни меня!

– Гуннхильд... – Кельда давно не слышала, чтобы отец говорил с такой мягкостью. – Я люблю тебя. И любил все эти годы. Но ты выбрала Рагнара и...

– Я выбрала, – теперь в голосе пленницы звучало торжество, – лучшего мужчину на свете. Я желала принадлежать ему, как только увидела. Таких, как Рагнар, больше нет. А ты перед ним – как барсук перед соколом. Жирный, слабый. И подлый, как оказалось. А ведь я тебе верила, Сигват, и Рагнар верил. Считал своим другом.

– Другом? – Отец задохнулся от ярости. – Он всю жизнь смотрел на меня свысока. Он отнял мою женщину...

– Я никогда не была твоей!

– Твой отец пообещал тебя мне!

– С него и спрашивай! – отчеканила Гуннхильд. – Только вот мой отец, Торвард, сидит за столом у Одина. А ты, предатель и трус, будешь вечно скитаться по мокрым палатам старухи Хель. Не будет тебе прощения.

– Мне не нужно прощение. Мне нужна ты. Я мог бы взять тебя силой, но...

– Силой? – Женщина обидно расхохоталась. – Где тебе, убогому бурдюку с дерьмом!

– Смотри, Гуннхильд. – Отец, похоже, пропустил сказанное мимо ушей. – Рагнар жив. Пока еще. Язык у тебя острый, ум должен быть ему под стать. Вот и поразмысли.

Сигват ушел, хлопнув дверью так, что с крыши посыпалась земля. Кельда услышала сдавленные рыдания. Она не очень поняла, в чем дело, но тетку было жаль. Девочка давно знала, что у ее отца две личины, как и у сестрицы Мерет. Ей очень хотелось помочь Гуннхильд, но что она могла? Больше, чем отца, Кельда боялась только Рунольва. В его янтарных глазах постоянно горел жестокий звериный огонек. Кельда видела, как он сломал шею рабыне, что не дочиста отстирала платье Мерет. И смеясь, бросил на стол перед отцом горсть золотых монет: вот, мол, тебе вира. Мерет тоже смеялась тогда и все смотрела на Рунольва.

Через него и Кельда раз была на волосок от смерти. Сидя, как обычно, на дереве за сараем, она глядела на море, представляя себя чайкой. Раскрыла белые крыла – и полетела. Это мир Кельды замкнулся в пределах отцова двора, откуда ее не выпускают, а тем, кто свободен, принадлежит весь свет. Как тому юноше, про которого рассказывала Мерет, Кетилю. У них даже имена похожи: Кельда и Кетиль.

Замечтавшись, она не заметила, как под деревом остановились Рунольв и Мерет. Сводный брат нес в руках раскаленную докрасна кочергу, обернув ее тряпками, сестра держала маленький глиняный кувшинчик.

Мерет с усилием вынула крышку, понюхала, сморщила точеный носик. Рунольв усмехнулся, зачерпнул немного серой мази, растер по ладони. А потом – р-раз – и схватился за раскаленное железо. Мерет испуганно ойкнула, а Кельда чуть не свалилась с ветки.

На широкой мужской ладони не было и следа ожога! Красавица счастливо засмеялась, провела тонким пальчиком по коже Рунольва, потом гибко наклонилась, прижалась к его ладони губами, он откинул голову... и увидел Кельду.

Девочка даже испугаться не успела, когда железная рука сдернула ее с дерева. Рунольв схватил ее за горло, приготовился ударить... но Мерет удержала его за локоть.

– Она не говорит, Рунольв. Ничего никому не скажет. И дурочка к тому же.

– Ты уверена?

Мерет кивнула. Хватка на горле ослабла, Кельда свалилась на землю, закашлялась, силясь протолкнуть в сплющенное горло холодный вечерний воздух. Рунольв поддал ее ногой, из глаз брызнули слезы. Ушибленный бок болел еще две недели. Сердобольная стряпуха Халлота туго перетянула ей ребра, одно оказалось сломанным. Свободно дышать Кельда смогла не скоро, а синяки на горле не сходили почти месяц. Девочка заматывала шею старым платком и стыдилась сама не зная чего.

Благодарение богам, Рунольв скоро отбыл восвояси. Такой уж он, Рунольв. Держится одиночкой, приезжает и уезжает, когда ему вздумается. Живет тоже наособицу, а не в общем доме. Когда ребро срослось, Кельда насмелилась заглянуть в окошко деревянного сруба, наполовину утопленного в землю. Внутри оказалось интересно: много оружия, сундуки. На грубо сколоченную лавку небрежно брошен красивый плащ, расшитый речным жемчугом. Роскошная вещь, такую впору жене самого конунга носить. Тонкое красное сукно притягивало, манило. Кельда спокойно донашивала за сестрами их старые платья и ни о каких нарядах не мечтала, но тут руки сами потянулись примерить. Искушение было слишком велико. Не зря, верно, говорят, что Рунольв знается с колдовством.

Воровато оглянувшись по сторонам, Кельда откинула ставни. Окошко было совсем маленьким, только что кошке пролезть, но худенькой девчонке удалось протиснуться. Завернулась в чудесный плащ, постояла в полумраке, воображая себя писаной красавицей, как Мерет. Потом надумала заглянуть в сундук – вдруг Рунольв хранит там несметные богатства? С трудом приподняв тяжелую крышку, Кельда сунула руку внутрь, вынула какие-то железки. И услышала движение у себя за спиной.

Пискнув, как придушенная мышь, она вскочила на лавку, метнулась к окну, одним движением ввинтилась в проем, не помня себя, шлепнулась на землю и дала деру. Сердце стучало как бешеное, Кельда летела через двор, как будто за ней гналась сама смерть. Ночевать с сестрами было страшно: вдруг Рунольв явится туда? Или злобное чудовище, что ему служит и охраняет дом колдуна? Дочь ярла, задыхаясь, побежала к стряпухе: Халлота ее никогда не прогоняла и всегда стремилась накормить, озабоченно вздыхая: ох и худая ты, девка, ох и бледная, все жилочки напросвет видать!

Добрая женщина еще не спала, сидела на лавке и вязала. Указала Кельде на пряжу: помогай, раз пришла, сматывай. Девочка с недоумением уставилась на утащенные из сундука Рунольва железки: она так и не выпустила их из рук.

– Что это? – подслеповато сощурилась Халлота. – Ты это в кузне нашла?

Кельда на всякий случай кивнула. Вот, теперь она стала воровкой. Обратно точно не вернется, такого страха натерпелась. И впредь будет обходить дом Рунольва десятой дорогой, даже глядеть в ту сторону не будет. Может, тогда жуткое чудовище ее не отыщет.

– Вроде как когти медвежьи. – Стряпуха тронула пальцем острый край. – Ну и затейник кузнец. На ремне, глянь-ка. Это кому же такие распонадобились?

Кельда молча прибрала свою добычу. Она надежно спрячет железные когти в свой тайник, где уже лежат серьги, подаренные Мерет, и две серебряные монеты, которые перепали Кельде, когда к Сигвату приезжал другой богатый купец. Она тогда нахально выдвинулась из-за спин старших сестер, гость здорово удивился: он думал, что у Сигвата три дочери, а не четыре.

Черный, как безлунная ночь, ворон Рунольва, сидя на деревянном насесте, снова закрыл и открыл глаза, взмахнул крыльями. Дура-девчонка потревожила его сон, жди теперь, когда снова удастся заснуть. Вещая птица раздраженно щелкнула большим клювом. Надо было долбануть ее в темя, чтоб неповадно было.

Торвейг приковали к наглухо вделанному в деревянный столб толстому железному кольцу. Длина цепи позволяла сделать полтора десятка шагов. Опасливо косясь на девушку, сумрачный урманин освободил ей руки... и едва увернулся от удара в ухо. В ответ он с размаху хлестнул ее снятыми оковами, Торвейг закусила губы, удерживая крик. Она даже не постаралась запомнить как следует этого прихвостня Сигвата, чтобы непременно поквитаться потом.

Рансу уволокли за дверь. Обернувшись, она успокаивающе кивнула Торвейг: ничего, мол, выберемся. Маленькой финке было страшно, но она изо всех сил делала вид, что ничего ужасного не происходит. Мало, что ли, они прошли вместе? Из каких только передряг не выпутывались. Кто может сравниться с Торвейг, рыжей берсеркой из сурового скалистого Рогаланда? Она билась в морских сражениях на скользкой палубе, она одолела драугра, попадала в ловушки, так неужто здесь не сдюжит?

На решетку сверху опустили деревянную крышку, стало темно. Торвейг по-звериному свернулась клубком, утерла порванным рукавом горькие слезы. Сколько раз за последний день она взывала к богам, прося помощи и защиты, но жестокая берсерочья сила не возвращалась. Тело Торвейг осталось крепким, но это было обычное тело сильной и рослой девушки, привычной к оружию. Их немало на севере, да и здесь, в Гардарике, встречаются лихие воительницы, ту же Отаву взять. Будто огонь, пылавший внутри, догорел дотла, остались только стылые черные угли. Попробовала – в который уже раз – представить себя могучим зверем, вольно бегущим по лесу. И тут ничего не вышло, только уныло звякнула длинная цепь.

Торвейг поддела пальцем крестик из желтой меди. Странно, что верящие в Белого Бога носят на себе символ его смерти. Хотела было сорвать крест с шеи, но прорезалось привычное упрямство: что же вы, светлые боги-асы, позволили случиться непоправимому? Да еще отказались от Торвейг Рагнарсдоттир – за что? Она не принимала чужую веру, она просто помогает бедной девушке. Слово, данное умирающему, нельзя нарушать, это все знают! Нет за Торвейг никакой вины!

...а может, это не символ смерти, а наоборот? Ведь бог ромеев победил смерть, потому что без колебаний принес себя в жертву ради тех, кого любил. Один отдал глаз, чтобы обрести мудрость, а Христос отдал жизнь, чтобы спасти тех, кто шел за ним. Так должен поступать хёвдинг: первым встречать удар, не прячась за спинами своих воинов. Так поступал ее отец, Рагнар Рагнарссон. Он выходил победителем изо всех своих битв, но не смог разглядеть черного сердца в том, кого считал другом и родичем.

Рагнара тоже погубило предательство. Как ромейского бога.

Необъяснимым образом эта мысль успокоила измученную Торвейг.

Девушка покрепче зажала теплый крестик в кулаке. И сама не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Рансу закинули в сырую и темную клетушку, освещенную лучиной. Финка забилась в самый темный угол, подальше от двери. Неверного света хватало, чтобы рассмотреть железную клетку, в каких на ярмарки привозят диких зверей. За решеткой смутно угадывались очертания человеческих тел. Рансу приблизилась на цыпочках, увидела двух полуголых мужчин. Оба спали.

Сотник Буслай, сияя, как начищенный медяк, вел Торгрима к воеводе. За ними семенил побирушка Онфим, раздуваясь от гордости: не каждый день такая честь выпадает. Глядишь, и в суму чего упадет, они с матушкой будут сыты.

Следом за Онфимом ковылял Прав, рядом шли Эрна и бледная от ночных молитвенных бдений Ефросинья. Буслай недовольно косился на девок: они тут явно лишние. Как-то встретит воевода сына?

Радомир, только что вернувшийся с княжьего двора, безмерно удивился, увидев за воротами разношерстную толпу: здоровенный урманин, две девицы, калека и маленький побирушка. Лихой сотник вдруг заробел, уцепился за чуб. С чего начать-то, чтобы складно вышло?

– Торвейг пропала, – бухнул с порога урманин. – И финка ее тоже. Он вот видел. – Могучая рука приподняла Онфима, как котенка, поставила перед воеводой.

– Верно, видел. – Паренек не смутился. – Выехали за ворота, на берег. Сели на корабль да к Ильмень-озеру побежали. Корабль урманский. Правда, без драконовой головы...

– Это я виновата, – прошелестела Ефросинья. – Торвейг вместо меня к жениху поехала.

Буслай тем временем мысленно сравнивал воеводу с Торгримом. Когда они стояли рядом, только слепой не заметил бы сходства. Ростом молодой кузнец уже перегнал отца.

– Рассказывай, как все было. – Радомир кивнул Ефросинье. Рыжая урманка, которую невесть почему прозвали в дружине Медведицей, – это не полнотелая купчиха, что отродясь ничего тяжелее ложки в руках не держала, такую попробуй скрути. И поколебавшись, добавил: – Заходите в дом, дорогие гости.

Старуха Агафья спустила с теплой лежанки слабые ноги, вгляделась подслеповатыми глазами: кого там ее соколик ведет? И не сразу поняла, что первым шел вовсе не Радомир.

– Подымай свою сотню, Буслай. – Радомир долго не думал. – Векше сам скажу. Мы всю округу по камешку раскатаем, а дознаемся, что за дела творятся на княжьей земле.

– Без Эймунда, да?

– Без. – Воевода сжал зубы. С утра у него был непростой разговор с князем. Ярослав готовится биться с собственным отцом, скоро нагрянет киевская дружина. Тут-то и понадобится урманский хирд Эймунда. А посему казнить смертью разбойничью ватагу Арнульфа князь не будет. Виру на них наложит по закону, и довольно. За пролитую кровь они уже заплатили своей.

Только Эймунда здесь и не хватало. Не странно ли: в беззакониях нет-нет да и сыщется урманский след.

– Ну а ты, молодец, откуда будешь? – обратился воевода к Торгриму. Взглянул – глаза в глаза, так похожие на его собственные. Будто кольнуло что-то у самого сердца. Радомир отвернулся, чтобы скрыть замешательство. И подумал, что, верно, стареет. Чуть не полсотни лет по земле ходит, вот ретивое и зачало спотыкаться.

Торгрим тоже смотрел на гардского воеводу: сильный мужчина, воин и ярл. Но... отец?

– Люди в деревне сказывают, – откашлявшись, прочистил горло Буслай, – что это сын Милавы, твоей пропавшей жены. Твой сын, воевода.

Всхлипнула старая Агафья, утерла набежавшую слезу Эрна: она уже хорошо понимала гардскую речь. Прав и Ефросинья не сговариваясь мысленно вознесли молитвы. Воевода Радомир понял: правда. Не понял даже, а почувствовал. Это его сын, плоть от плоти. Зов крови не обманешь. Не оставил Господь своей милостью маловерного Феодора. Мыслимо ли за двадцать лет не потерять надежду?

Сын Милавы. Их единственный сын.

Буслай давно не видел на суровом лице воеводы такой открытой и светлой улыбки: Радомир будто помолодел на четверть века, сбросил с плеч годы бесплодных поисков, отринул тяжкую скорбь.

– Меня Торгримом звать, – сообщил кузнец. – Белояр и Пригода поклон тебе передают. И Отава еще.

Точно, Отава. Вот как звали ту отчаянную девку из дружины. Ездила за море, разыскала и вызвала на поединок хёвдинга, что напал на ее родную деревню и убил брата. Вернулась, нажив пару новых шрамов на теле и седых прядей в густой темно-русой косе. Он, Радомир, провожал ее в родную деревню. Там и встретил Милаву, лебедушку свою ненаглядную.

Снова защемило сердце.

Неяркий утренний свет, пролившийся сверху, резанул глаза. Торвейг встряхнулась по-собачьи, потерла грязное лицо. Напрягла мышцы, силясь порвать цепь, да где там...

Давешний охранник принес еду: миску с пустой кашей. Она была явно подгоревшей, но проголодавшаяся девушка съела все и с трудом удержалась, чтобы не выскрести остатки пальцем. Через несколько часов она услышала мужские голоса, над решеткой возникли незнакомые лица. Несколько пар глаз с любопытством уставились на Торвейг.

За дверью послышалось злобное рычание и скрежет, потом – срывающийся на хрип песий лай. Голоса стали громче.

– Десять марок серебром! На девку.

– А я золотом. Пятнадцать.

– Ставлю против. – Говоривший закашлялся. – Не выстоит, что бы там Сигват не плел.

– Она, говорят, в дружине была, – заспорил высокий ломкий голос, – дело верное!

– Эй, вы! – крикнула Торвейг. – В задницу себе засуньте свои марки! Я не буду ни с кем драться, ясно?!

– Не дерись, Торвейг. – Сигват-ярл лениво растягивал слова. – Тогда мои собачки выпустят тебе кишки и размотают их по этому песку. А потом я скормлю им грязную финку, только ты этого уже не увидишь.

Задохнувшаяся от ярости Торвейг открыла было рот, чтобы осыпать проклятиями своего врага, но тут дверь распахнулась. Два огромных серых пса со стоячими ушами и злобными желтыми глазами рвались с поводов. Каждый был ростом с матерого волка, в раскрытых пастях сверкали белые клыки.

– Эти псы, – громко сказал Сигват, – приучены рвать людей. А вот бороться с медведицей им еще не доводилось.

Могучие широкогрудые псы, захлебываясь утробным рыком, рванулись к Торвейг. Она увернулась от кинжальных клыков первого, грохнув цепью, нацелилась пнуть второго по носу, но зверь оказался проворнее. Его челюсти сомкнулись на растоптанном кожаном поршне, что надела Торвейг, дабы смотреться по-сиротски. Девушка бешено забилась, тесемки лопнули, но выдрать ногу из собачьей пасти она смогла. Распаленные запахом крови, псы изготовились к новой атаке.

«Если набросятся разом, – подумала Торвейг, – мне конец». Она встала у столба, растянула в руках цепь, лишая себя всякого пространства для маневра. Шаг вперед да шаг назад – вот и все, что осталось у дочери Рагнара. Сейчас бы облечься в косматую медвежью шкуру, и чтобы на лапах острые когти в вершок длиной... Удержит лесного зверя эта цепь? Соскользнуть в спасительную иную природу не получилось. Было у берсерки Торвейг две жизни, осталась одна. И еще Рансу, конечно. Друг за друга они будут стоять до последнего вздоха.

Помощь пришла, откуда Торвейг и помыслить не могла. Сверху на песок упал остро заточенный толстый кол. Должно, хозяин ладил для тына. Зазвучали возмущенные голоса.

– Нечестно! – взревело разом несколько глоток.

– Да где ей, прикованной, сам подумай?!

– А-а-а, денег пожалел, Рознег!

– Бой должен быть на равных, – прогудел богато одетый купец с толстой бычьей шеей и широким мясистым ртом. – Верно, Сигват?

Ярл недовольно скривил губы, но спорить не стал.

– Проиграть боишься? – наскакивал на купчину молодой парень, по виду боярский сынок.

Рознег насмешливо покосился на него.

– Я свои деньги на кон поставил. – Он звякнул пухлой мошной. – Не тятькины, как ты, Возгарь.

Торвейг не теряла времени: бросила цепь, рыбкой бросилась на песок между двумя собаками, стараясь дотянуться до кола. Ощутила тяжелое дыхание псов, услышала, как лязгнули зубы. Вытянулась изо всех сил, так, что заклепанный на животе железный обруч содрал кожу, – и обняла ладонью твердое дерево.

Зрители сгрудились у решетки, силясь разглядеть бой, который больше напоминал свалку. Торвейг отбросила ногами одну зверюгу, покрепче перехватила кол и вогнала его прямо в собачью глотку. Из пасти полилась кровь, окрашивая песок багряным. Размахивая окровавленным колом, девушка шатаясь поднялась на ноги.

– Прочь! – закричала она и сама по-звериному ощерилась. – Уходи!

Пес изготовился к прыжку, присел на задние лапы, не сводя налитых яростью глаз с Торвейг. Мощное тело взвилось в воздух – а Торвейг метнула навстречу отточенный кол, вложив в бросок все силы, сбила пса на лету. Он шлепнулся на песок, завыл от боли, недоуменно уставившись на торчащую из-под ребер деревяшку, сделал попытку подняться и тяжело завалился на бок.

Из дверей напротив выбежали три человека. Двое подхватили раненую собаку, один потащил за ноги убитую. Торвейг мрачно смотрела на них, уронив руки на колени. Она никак не могла отдышаться, грудь ее ходила ходуном, как кузнечные меха, ноги не держали. Все тело девушки болело, будто ее пропустили через мельничный жернов. Торвейг закрыла глаза. Сверху ругались и спорили. Проигравшие были недовольны таким исходом, поставившие на Торвейг радостно ссыпали золото и серебро в кожаные кошели. Сигват-ярл с поклонами провожал дорогих гостей до дверей, жмурясь, как довольный кот. Сам он внакладе никогда не оставался: с каждой ставки брал десятину, а то и две.

Это Рунольв раз небрежно обронил, что раньше подобное было у ромеев. Их конунги так казнили христиан – несчастных разрывали дикие звери на потеху толпе. Или воины выходили драться насмерть к бешеному восторгу зрителей. В основном рабы, но случалось, что и свободные...

Сигват же придумал все остальное. Он часто бывал в Хольмгарде и знал надежных людей, которые умели хранить тайны. Один из таких доверенных держал трактир на подъезде к городу. Ярл из Рогаланда не мог нарадоваться своей удаче: в Хольмгарде оказалось очень много богатых людей, охочих до жестоких развлечений. Один раз Сигват предложил своему старому знакомцу, свейскому купцу из Бирки, побиться об заклад... Дело пошло.

Вечером Торвейг принесли подгоревшую кашу с луком, такую соленую, что аж слезы вышибало из глаз. Пустой желудок скрутило судорогой, девушка принялась запихивать в себя еду. Голод сыграл с ней дурную шутку – страшно захотелось пить.

– Рансу! – громко позвала она. – Рансу! Где ты?

Маленькая финка не слышала. На рассвете ее отвели еще дальше, тоже затолкнули в клетку. Один из спящих тяжелым сном мужчин пошевелился, беспокойно вздохнул, как приморенный бык. На обнаженной спине темнели рубцы от плетей, волосы растрепались и упали на лицо, но Рансу узнала его.

За этим гостем Торчин наблюдал уже давно. По всему видать, деньги у молодца водились: он с ходу потребовал кувшин самого дорогого вина, со знанием дела отхлебнул добрый глоток. Урманин, разодет как на свадьбу. На могучей шее витая позолоченная гривна, сапоги из тонкой кожи, кудри цвета бледного золота схвачены на лбу тонким серебряным обручем заморской работы. За соседним столом поместилось двое слуг: одеты попроще, но оружие у обоих не хуже, чем у княжеского сотника. Нет, не слуги, воины. Охрана. Эти пили квас, закусывая ломтями жареной кабанятины. Должно быть, из викингов. Удачливый разбойник, взявший хорошую добычу. Теперь гуляет, куражится, хвалится собственной удалью. Торчин немало перевидал таких на своем веку.

Статная подавальщица, сдобная да румяная, нет-нет да и подходила к пригожему гостю, зазывно улыбалась, играла ямочками на пухлых щеках. Тот вынул горсть серебряных монет, бросил на стол, широко махнул рукой. Похоже, сладкое вино уже начало туманить ему голову. Торчин решился. Постаравшись придать своему грубому лицу приятное выражение, он подошел к урманину.

– Человека благородного и щедрого видно сразу, – подобострастно улыбаясь, заговорил он.

Торчин давно уже выучил северную речь.

– Тебе чего? – Гость отправил в рот чуть ли не половину жареного цыпленка, принялся жевать.

Трактирщик не смутился.

– Мое дело – угождать тем, кто оказал честь этому скромному дому. Понравился ли наш славный город благородному воителю из северных земель?

– Скучно у вас. – Урманин отхлебнул вина. – Правда, – он покосился на подавальщицу, – девки красивые да ласковые.

– И на торговой стороне скучно?

Гость усмехнулся:

– Так я ж не купец. И не баба, чтобы шелка да бархаты разглядывать. Поохотиться вот думал в здешних лесах, так это проводника надобно. Если знаешь кого, скажи. Уж не обижу. – Он кивнул на внушительных размеров кожаный кошель.

– Может, петушиные бои? В Словенском конце...

– Это пусть дети малые тешатся, – засмеялся урманин. – Петушиные, ха!

– Но если, – трактирщик понизил голос, – не петушиные?

– А чьи? – недоуменно моргнул парень.

«Да он молодой совсем, – подумал Торчин. – Только что роста богатырского».

Корчемник напустил на себя таинственный вид.

– Есть одно место, добрый гость. Но кого попало туда не пускают...

Глава 23

День клонился к закату, но Торвейг этого не знала. Она сидела, прислонившись к столбу, и гадала, что еще выдумает Сигват. Дочь Рагнара переживала жесточайший внутренний разлад.

Торвейг было страшно. И она ненавидела себя за это.

Привыкнув быть самой сильной, нелегко вдруг стать такой, как все. Ей случалось терпеть поражения, как и любому воину, отступать тоже случалось. Но Торвейг Рагнарсдоттир всегда знала про себя, что она берсерка и медведица, сильная, яростная, опасная.

В темной яме под землей берсерка закончилась. Торвейг с горечью смотрела на свои руки, способные некогда ломать кости и крушить щиты. Даже оружия нет. Что она будет делать, если завтра придется снова драться?

По растрескавшимся сухим губам скользнула улыбка: девушка вдруг вспомнила ночь на Купалу. Затхлый воздух подземелья наполнился колдовскими ароматами разогретых солнцем трав: горькая полынь, любисток, земляника. Вот потянуло костром – и могучие медвежьи лапы вкогтились в землю. Яблоневый цвет, лесная малина, орешник. В волосах Торгрима запутался морской ветер, синие глаза – будто глубокие озера, хранящие тайну. Как вышло, что кузнецов парнишка, которого Торвейг знала ребенком, стал таким красивым и сильным мужчиной? На других теперь и глядеть-то зазорно. Ярлова дочь многое отдала бы, чтобы вновь оказаться в его объятиях, да только не было у нее ничего. Торвейг вздохнула и жестоко выругала себя: могла бы и поласковее поглядеть на сына Эгиля. Или не Эгиля? Да какая теперь разница. Мерет... а что Мерет? Дочь Сигвата обладала, верно, лисьей хитростью, раз сумела провести их всех. Отца, матушку, братьев. И Торгрима.

Он один мог ее одолеть. Торвейг вспомнила, как кузнец скрутил ее на той жуткой поляне. Берсерку тогда впервые назвали братоубийцей, гадина Мерет и назвала, а отец ей поверил. Но кромешный ужас и дикая ярость смешались... ну да, с возбуждением, стоило лишь Торвейг оказаться в его руках. Медовая утренняя роса на шелковой траве...

Торвейг не хотела умирать. Подождет Один, подождут еще славные воины за его столом. Высоки и светлы чертоги Асгарда, но есть ли там такие, как Торгрим-кузнец?

Торвейг облизала пересохшие губы, ее мучила жажда. А Рансу? Что с ней будет? Их ждут бедняжка Эрна, которой отрезали язык, калека Прав. Разве может случиться так, что подруги больше не вернутся домой?

Торвейг снова зажала в кулаке крестик, потом положила его в рот. Пить хотелось по-прежнему нестерпимо, но стало немного легче.

Когда тяжелая дверь с железными скобами распахнулась вновь, Торвейг еще спала. Два охранника вытолкнули на песок бородатого мужчину. Судя по росту и мускулистым рукам, силой он обладал недюжинной. Загрубевшие ладони, спутанные волосы, свежая рана на лбу. Серо-голубые глаза угрюмо взирали на мир из-под густых бровей. Последние несколько дней стали для него затяжным кошмаром.

Торвейг приподнялась на локте, отвела волосы с лица, потянулась, разминая затекшее тело.

– Нелюб! О-о-ох...

Кожемяка повесил голову. Два дня назад он убил человека. Защищая свою жизнь – потому что тот несчастный бросился на него с тяжелым камнем, хотел проломить голову. На потеху тем, кто смотрел сверху, сидя на мягких коврах с подушками. Равнодушные слуги уволокли тело и, должно быть, сбросили в Волхов или зарыли неподалеку. Этого паренька никогда не дождутся дома. И никогда не найдут.

А теперь Торвейг. Ее он не тронет, пусть убивают.

– Вставай, Торвейг, – донеслось сверху. – И бейся, как ты умеешь. Победишь – получишь вдоволь еды и питья. Новую одежду и мягкую постель.

Девушка встала, подмигнула Нелюбу. Голова была легкой и кружилась, должно быть, от жажды.

– Я не буду с ним драться, – негромко сказала она. – Так что хрен тебе, Сигват.

– И я не буду, – прогудел кожемяка. – Хоть режьте!

– Была охота, – засмеялся Сигват. – Посмотри туда, берсерка!

Торвейг повернулась. Вторая дверь тоже открыта, земляной коридор освещен факелами. Рансу-финку тащили за волосы по грязи, она упиралась ногами.

– Будешь упрямиться, Торвейг? Ты ведь неглупая девка, а?

Торвейг зажмурила глаза. Вот сейчас, сейчас ее накроет берсерочье бешенство. В груди пекло, сердце стучало, чуть не выламывая ребра.

– Торвейг... – еле слышно позвала подруга. Бледное личико Рансу было спокойным, на губах улыбка. – Стой на своем сейчас. Не заботься обо мне.

– Как это? Тебя же убьют, – шепнула в ответ берсерка.

– Просто поверь. Не убьют...

Дочь Рагнара взволнованно покосилась на подругу: Рансу повредилась в уме? Но все же осторожно кивнула. Она верила своей фюльгю.

Торвейг развернулась, уперла руки в бока. Так, помнится, делала стряпуха Фрита, готовясь ругаться с другими служанками.

– Я не буду с ним драться, – раздельно выговорила она.

Сигват-ярл склонился над деревянной решеткой.

– Тогда финка умрет. Прямо сейчас, на твоих глазах.

– Все мы когда-то умрем, – сказала Торвейг. Голос ее не дрожал.

– Он тоже. – Сигват кивнул на Нелюба.

Торвейг пожала плечами и села на песок.

– Что, Сигват, не идет дело? – засмеялся кто-то из гостей.

– Девка-то с норовом!

– Ладно, время терпит. Аль мы торопимся куда?

Сигват, бледный от бешенства, метнул взгляд на своего сына. Рунольв сидел в углу с мечом на коленях и полировал блестящий клинок. Казалось, что происходящее внизу его совсем не занимает.

– Ты слышал? – Ярл был вне себя от злости.

Рунольв прищурил свои удивительные глаза:

– Я тебя предупреждал. Она растеряла свою силу и не хочет драться, так?

– Боится за свою жалкую жизнь!

– Непохоже. – Рунольв щелкнул ногтем по лезвию меча. – Это не страх, а что-то другое.

– Даже за финку не зацепилась. А что, если...

Янтарный взгляд в упор. Кривая усмешка.

– Нет. Ты сам хотел сохранить тайну.

– Мало ли что я хотел. – Сигват досадливо пожал пухлыми плечами. – Мои гости недовольны. Торчин сейчас приведет еще одного, говорит, денег не считает.

– Ты слышал. – Воин вновь склонился над клинком, протер его куском мягкой замши, полюбовался холодным блеском стали. Добрый меч у Рунольва.

Сигват-ярл круто развернулся.

– Алчность еще никого не доводила до добра, – полетело ему в спину.

Временами Сигват побаивался Рунольва. Несмотря на молодость, сын и внук колдуньи видел людей насквозь.

Рунольв проводил массивную фигуру купца задумчивым взглядом. Что-то тревожило его, как глубокая заноза. Навряд ли Торвейг притворяется – ее действительно чуть не порвали собаки. Рунольв чуял ложь за версту. Сигват-ярл напоминал кабана, что прет в ловчую яму, соблазнившись сочной приманкой. Но это был его отец. Его род. Его дом, где ждала верная Сигюн.

Воздух сгустился, как перед грозой. Что оставалось Рунольву? Только быть начеку. Какого там еще гостя приведет старый дурак Торчин...

Отава-бортница, подлечив рану, засобиралась в Новгород. Двадцать лет просидела сиднем в деревне, кроме ярмарки в двадцати верстах пути никуда носу не казала, а тут будто кто-то нашептывал на ухо: поезжай, давай, пора... Пригода всплеснула руками от удивления, а Калина бросила на Отаву взгляд, исполненный такой горячей мольбы, что бортница помимо воли позвала подругу дочери с собой. Если, конечно, матушка отпустит. Ну, можно и Булгака до кучи взять, а то совсем одичает в глуши. Они с Чеславом спят и видят, как в княжескую дружину попроситься. Тут, правда, Белояр вмешался.

– Шиш ему, а не дружина, – хмуро сказал кузнец. – В Чеславе твоя воля, а своего сына я не отпущу.

Отава сложила руки на груди.

– Зря, – скупо уронила она. – Меня отец и то не неволил.

– Так ты из дома сбежала. Аль позабыла уже? – Белояр умехнулся. – Разговоров тогда до снега было.

– И Булгак сбежит, если держать будешь.

– А ты чего обрадовалась? – Кузнец погрозил дочери пальцем. – Тоже в дружину собралась?

– Нет, – пискнула Калина. – Я так... – и покраснела маковым цветом.

Калина ни на что особенно не надеялась, как брат, что мечтал о ратных подвигах. Ей просто хотелось еще раз посмотреть на витязя, что посадил ее на своего коня в ту страшную ночь. На чудо-богатыря с отчаянными глазами и веселой мальчишеской улыбкой. Ну как они встретятся? Жаль только, имени она не насмелилась спросить.

В общем, сына Белояр так и не отпустил. Зато собрался сам, к вящему удивлению жены. Какой леший понес деревенского кузнеца в Новгород, он и сам не мог понять. Стоял на пороге Отавы, мял в больших ладонях шапку. За плечом отца маячила Калина, изо всех сил скрывая бьющую ключом радость. Чеслава оставалась на хозяйстве, как брат ее ни уговаривал. Девушка только строптиво передергивала плечами: чего, мол, я в том Новгороде не видала? Кому дома не сидится, тот пусть едет, а ей зачем? На урманина, сына воеводы, любоваться? Калька тоже хороша, будто шлея под хвост попала.

Посмотрев, как подруга неуверенно садится в седло, Чеслава скрепя сердце ободряюще улыбнулась. Староста не поскупился, дал всем четверым путникам своих лошадей. После страшной ночи урманского набега Отаву-бортницу в деревне крепко зауважали, перестали дичиться. Она, впрочем, вела себя, как прежде, ровно. Жалела, что убила всего двоих урман.

Что-то поменялось, но Отава пока не поняла что. Воспоминания о поединке с Рагнаром не приносили прежней режущей боли. Младший брат остался неотомщенным, но зато приснился Отаве: веселый, кудрявый, как в жизни. Помахал рукой, светло улыбнулся, стоя на цветущем летнем лугу. Бортница проснулась с колотящимся сердцем и залитым слезами лицом. Но на душе стало ощутимо легче. Той же ночью приснилась ей рыжая медведица с синими глазами, бегущая по лесу. Сколько могла понять Отава, опытная полесовница, медведица кого-то гнала. Ну и дочка родилась у Рагнара! А ведь убей его тогда Отава, никакой Торвейг бы не случилось. И Торгрим, сын Милавы и воеводы Радомира, не нашел бы дороги в дом своих родичей.

В сырой яме с засыпанным песком полом утро было неотличимо от вечера. Нелюб и Торвейг смотрели друг на друга. Кожемяка был свободен, девушка прикована. Рансу утащили обратно в подземелье, дверь захлопнулась. На душе у Торвейг было муторно. Будто она предала Рансу, которая за нее полезла доставать горящие угли из костра.

– Как ты попал сюда? – спросила Торвейг. Молчать было невыносимо.

– Стыдно сказать. – Нелюб побагровел, сжал кулаки. – Шел по берегу, вижу, в воде барахтается кто-то, вроде как тонет. Полез вытаскивать, а уже темно было. Только он плавал лучше меня. – Кожемяка невесело усмехнулся. – Поднырнул, да как дернет за ноги. А потом по голове ударили. – Нелюб пощупал рану под волосами. – Очнулся уже тут.

– Били, да? – Девушка сочувственно кивнула на его исполосованные плечи.

– А то. Кнутом. Есть у них тут один, волосья белые, а глаза...

– Желтые, как у кота, – докончила Торвейг.

– Знаешь его? – вскинулся парень. – Что за люди? И зачем...

Сверху снова зазвучали голоса.

– А ну, Торвейг! Финки своей не пожалела? Оно и правильно, что проку в никчемной рабыне, кому она нужна.

Девушка стиснула кулаки, но сдержалась, промолчала. Рансу сказала, что так нужно. Рансу-фюльгю, Рансу-шаманка, Рансу-ведунья.

– Но я пообещал своим гостям, что они увидят настоящую берсерку из северных земель. И я сдержу свое слово. – Сигват сделал значительную паузу. – Ты будешь биться сегодня. Это так же верно, как то, что Винтерхейма больше нет. Посмотри туда, Торвейг!

Скрип несмазанных петель, шаги, голоса охранников. Нелюб заинтересовался, подошел ближе к двери. Первыми вышли два стрелка со снаряженными луками, встали справа и слева. Потом показался могучего сложения урманин, Торвейг помнила его лицо: этот воин каждый раз сопровождал Сигвата, случись тому бывать в Винтерхейме. Он же приезжал за Мерет, когда она собиралась проведать родных.

Доверенный человек Сигвата вывел еще одного пленника. Не бойца – он шел тяжело и медленно, при каждом шаге на ногах звякали цепи. Руки тоже были скованы за спиной. Он был высок ростом, но горбился, как старик. Длинные спутанные волосы скрывали опущенное лицо, но Торвейг одним прыжком взлетела на ноги, позабыв про собственные оковы. Из ее груди вырвался полувсхип-полукрик:

– Отец!

Нелюб растерянно оглянулся на нее, потом уставился на человека в цепях. Один лучник целился в грудь кожемяке, другой – в Торвейг. Только дернись – и получишь стрелу с нескольких шагов.

Узнать Рагнара было мудрено. Он страшно исхудал, грязное тело покрывала полуистлевшая рубаха, ноги были босы. Торвейг крикнула еще раз или два, и только тогда он поднял голову. Медленно, будто отказываясь верить. Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, отдал бы жизнь, чтобы посмотреть на Торвейг сейчас. Только не было больше глаз у Рагнара – их выбили раскаленным прутом.

Увидев изувеченное лицо отца, Торвейг позабыла дышать. Стояла и смотрела, не в силах стронуться с места. Она, глупая, после того, как услышала о разгроме Винтерхейма, думала, что больнее уже не будет.

Что ничего страшнее с ней не случится.

Сухие, бескровные губы Рагнара дрогнули в улыбке. Он повел плечами, будто желая заключить дочь в объятия, один из охранников небрежно ткнул его древком копья в грудь, заставляя отступить назад. Рядом со скованным Рагнаром толклось не меньше десятка воинов Сигвата, все с оружием. Так собаки щелкают зубами на ослабевшего в капкане волка. Сила и численный перевес наконец-то на их стороне, но впитанное с молоком матери древнее знание шепчет: берегись! Матерый зверь опасен всегда.

– Ну так что, Торвейг? Хорош подарок? – Сигват вместе со всеми смотрел в яму. Гости затаили дыхание: урманин не соврал, тут действительно было на что поглядеть.

Они с Нелюбом сорвались с места одновременно. Кожемяка бросился на землю и перекатился через голову, пытаясь добраться до ближайшего лучника. Тот выстрелил, но смазал прицел, стрела пробила Нелюбу руку. Торвейг раньше не приходилось рвать цепи, она вообще позабыла, что прикована, стремясь пробиться к отцу. Хоть бы коснуться его руки, ощутить ответное пожатие, убедиться, что это не морок, не наваждение вроде тех, что умеет творить Рансу.

Потом не страшно и умирать.

Кованые звенья лопнули сразу в двух местах, Торвейг рванулась вперед. В горло ей уже неслась стрела, но Нелюб бросился наперерез – и опрокинулся на спину, хрипя и заливая алым грязный песок.

Наверху заволновались, зашумели. Рунольв вскочил на ноги, не забыв, впрочем, взять клинок. Он предупреждал отца! Что могло пойти не так?

В яме началась свалка. Рагнара оттащили, безоружную Торвейг воины Сигвата взяли в кольцо. Приказа убивать девушку не было, поэтому они медлили. Лучники держали ее на прицеле. Сам ярл колебался: кожемяка его удивил. Кто бы мог подумать, что он погибнет так быстро и глупо. Вместо боя сильного мужчины и берсерки выходило иное: десяток оружных мужей против девчонки. На что тут любоваться?

Рунольв тоже смотрел вниз и потому не увидел, как Торчин с поклоном отворил дверь. Высокий молодой мужчина, одетый как знатный ярл, шагнул через порог. За его спиной маячил телохранитель с мрачной рожей. Во дворе их, как было заведено у Сигвата, разоружили. Один из телохранителей остался присматривать за оружием, второй сопровождал ярла. Опасность он почувствовал звериным наитием, опущенным ему в колыбель колдуньей-матерью и колдуньей-бабкой. Уловил проблеск чужой ярости и жажды мести еще раньше, чем взглянул в лицо вошедшему. Этот человек явился сюда по его, Рунольва, душу. Сын Сигвата быстро повернулся, одним мягким движением вспрыгнул на широкую дубовую лавку, застланную ковром, оттолкнулся обеими ногами и взмыл вверх в упругом прыжке, замахиваясь мечом. Так в морском бою викинги атакуют чужой драккар, не дожидаясь, когда корабли сойдутся борт в борт.

Рунольв был и ловок, и нечеловечески быстр, но удар, призванный снести голову с плеч, пришелся в пустоту. Враг был начеку: он знал, на что способен сын Сигвата, и встретил его таранным ударом сбоку. Даже без оружия Торгрим-кузнец, скрывавшийся сейчас под чужим обличьем, мог изувечить кого угодно. Ошалевший Торчин накинулся было сзади с вершковым ножом в руке, но хмурый телохранитель, прозывавшийся в обычной жизни десятником Туром, обхватил его своими лапищами и без большой натуги вывернул кисть. Беловолосый рухнул на пол, как сбитый влет ястреб, его отнесло в угол. Однако он быстро вскочил на ноги и пронзительно свистнул в два пальца... Сигват-ярл повелительно махнул рукой – и его воины в яме сомкнули кольцо теснее. Сигнал, поданный Рунольвом, означал, что медлить нельзя. Надо уходить или принимать бой – но и в том и в другом случае Торвейг, рыжая берсерка, не должна остаться в живых. Довольно она попортила всем крови, Рагнарово отродье, порченая, оборотница, чудовище...

Госпожа уходила. Кельда это сразу поняла, а сёстры нет: бестолково метались туда-сюда, искали знахарок, каждый день давали ей настои и отвары. Женщина покорно глотала зелья, она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, так и не оправилась после родов. Молоко у нее так и не появилось – и новорожденного выкармливала пастушка Иде, на время перебравшаяся из своей хижины в горах. Иде, рабыня, купленная Сигватом на торгу, недавно родила мертвого младенца, но молока у нее было вдоволь.

В темных очах тетки Гуннхильд, глядевшихся на истончившемся лице двумя провалами в Нифльхейм, горел мрачный огонь. Она знала, что умирает, и надеялась этим досадить Сигвату. Все помыслы женщины были сосредоточены на маленьком сыне. Каково ему будет расти в рабстве у погубителя его родных? Гуннхильд вся извелась от тяжких дум и горьких слез.

Кельда подолгу и часто сидела у теткиного изголовья, вытирала пот со лба, накрывала ее одеялом, подкладывала дрова в маленький очаг и поддерживала в нем огонь. Гуннхильд дрожала от холода, потому что жизнь покидала ее. Иногда девочка ночевала рядом, прямо на полу, расстелив старое одеяло. Сестры сначала гнали ее, потом махнули рукой – что с немой дурочки взять? Да и двери запирались снаружи. Они даже думать боялись, что будет, если пленница умрет до возвращения отца. И Мерет, такой умной и знающей, не было рядом, чтобы подсказать и вразумить.

Кельда знала, что на нее тетка зла не держит. Когда сестер не было рядом, Гуннхильд укачивала маленького и напевала детские песенки. Кельде было доверено забирать ребенка от Иде и нести его матери. На руках сестер младенец заходился плачем, прямо-таки синел от крика, но стоило Кельде взять его – тут же умолкал и совал палец в рот, глядя на нее удивительно синими глазами. Держа на руках хрупкое тельце, девушка чувствовала себя взрослой и сильной. Как та белокрылая чайка, что может спорить с ветром.

Когда тетка пела сыну грустные колыбельные, Кельда садилась на пол, обхватив колени руками, и тоже слушала, закрыв глаза. Она представляла, что этот негромкий, будто надтреснутый голос принадлежит ее матери, а поет мама ей, Кельде. Про корабль, который плывет по морю сотню лет, а где-то за солнцем на крутой утес сотню лет выходит рыбацкая дочь, что поклялась не умирать, пока не дождется любимого. До рези в глазах всматривается в горизонт, а глаза у нее синие, как море, и собой рыбачка, уж верно, красавица. Про горные цветы, что умирают, когда наступает долгая суровая зима, а с первыми лучами солнца вновь распускают белые лепестки. Про бедного юношу, что отправился за море искать для матери лекарство от неведомой болезни, а ветер стучит в окошко старухи и приносит вести от сына. Северные женщины умеют ждать, как никто другой. Такую судьбу посулили им суровые норны, ждать и любить.

Кельде тоже хотелось бы кого-то ждать. Лучше всего жениха, доброго и сильного. Или старшего брата. Как Мерет вечерами ждет Рунольва с охоты, все бродит по двору в темноте, не находит себе места, Кельда видела. Или сидит в его жутком доме, жжет огонь. И как только не боится? Впрочем, Мерет – это не Кельда, она очень смелая.

– Его будут звать Торвардом, как моего отца, – сказала раз Гуннхильд, глядя в потолок.

Кельда кивнула. Хорошее имя для мальчика, будущего воина. Рыжебородый Тор помогает тем, кто носит такие имена.

– Он будет сильным, как сестра. Как моя дочь, Торвейг-медведица.

Кельда навострила уши. Про медведицу она слышала от Мерет, та пугала Сигрид и Уну историями про двоюродную сестрицу, способную оборачиваться диким зверем. Ее изгнали из рода и поставили вне закона за страшное преступление: Торвейг убила собственного брата. Кельда верила Мерет, но, может, у этой Торвейг не осталось выбора? Или брат был... ну, вроде Рунольва.

– Сигват сказал, она замерзла в лесу вместе со своей финкой, – продолжила Гуннхильд слабым голосом. Кельда подобралась ближе. Тетка вроде не к ней обращалась, но рядом больше никого не было.

Девочка замычала и замотала головой. Торвейг выбралась из леса, ушла от Рунольва и поехала за море. Так Мерет сказала.

Тетка скосила на нее глаза, довольно усмехнулась.

– Вот и я не верю. Рансу-финка родом из краев, где еще холоднее, чем у нас, она зароется в снег и выживет в самую лютую стужу. А Торвейг сбережет медвежья шерсть. Моя дочь жива. Однажды она придет сюда... – Гуннхильд набрала воздуха в грудь и надсадно закашляла. – Мои дети живы, ясно тебе? Торвейг и Виглаф.

Да Кельда и не спорила.

Вечером тетка захотела видеть Иде. Сестры посоветовались и разрешили – Гуннхильд нечасто выражала какие-либо желания, а с ними вообще не разговаривала, смотрела как на пустое место. Кельда цепко взяла кормилицу за руку, повела. Было обидно, что ребенка в этот раз ей не дали, рослая крепкогрудая Иде несла его сама и мрачно сопела. Нелюдимая пастушка добрым нравом сроду не отличалась, а после смерти собственного ребенка возненавидела весь мир. Кельда ее побаивалась.

Младенец спал на материнских руках, тонких до прозрачности. Гуннхильд ласково подула на крутой лобик, коснулась щекой пушистой головенки. Сын вышел из ее чрева с шелковистыми темно-русыми волосами, а сейчас стало видно, что они вьются. Иде и Гуннхильд смотрели друг на друга, рабыня – с неприязнью, пленница – требовательно, пристально. Уна и Сигрид стояли у порога, Кельда устроилась, по обыкновению, на полу. Но вот Гуннхильд вперила горящий взгляд в нее, девочке стало неуютно. В глазах тетки читалась отчаянная мольба, крик о помощи. Но что она могла сделать?

Кельда едва заметно пожала плечами, в ответ Гуннхильд движением подбородка указала на стоящих у двери сестер. Кельду осенило: хозяйка Винтерхейма хотела поговорить с Иде. Что ж... девочка поднялась, сделала три мягких шага, а потом внезапно и резко нагнулась – и что было сил дернула Уну за ногу. Сестра завопила и шлепнулась на спину, Сигрид кинулась с кулаками, но Кельда вцепилась ей в волосы. Один из охранников открыл дверь и принялся растаскивать дочерей ярла. Младшая точно не в себе, совсем дикарка.

Торвейг оглянулась через плечо. Нелюб уже не дышал, просто лежал, раскинув мозолистые, натруженные руки. Дверь за Рагнаром захлопнулась. Один из воинов Сигвата выступил вперед, взяв в одну руку меч, в другую топор. Должно быть, уже сговорились о ее голове. Значит, Торвейг умирать сейчас? Вот здесь, на этом грязном песке. Торвейг одна, руки ее пусты. Отец тоже погибнет, и Рансу-финка. Им никто не поможет.

Господи, буди милостив к отцу и Рансу. Помоги им, убереги от чужой жестокости и страшной смерти.

Спаси и сохрани.

О себе Торвейг не думала. Из самой глубины ее сердца проросла горячая мольба к Тому, кого зовут, верно, у последней черты. Меч свистнул над ее головой, заставляя пригнуться. Торвейг шарахнулась в сторону, уходя от второго удара. Вот топор в левой руке противника начал чертить смертоносную дугу, другие воины грохнули мечами в щиты, девушка заметалась загнанным зверем, не зная, в какую сторону кинуться.

Наверху кипел бой. Вместе с Торгримом пришло всего четверо, но эти воины были лучшими в дружине Радомира, каждый из них в битве стоил полудюжины. Урмане Сигвата налетели, как стая бешеных псов. Торгрим схватил первого за руку с мечом, дернул на себя, заставляя просунуться вперед, потом поднял и швырнул оземь. Выдрал меч, срубил еще одного врага, расчищая путь к Рунольву. Вот и встретились снова! Торгриму застила глаза алая пелена ненависти, как в прошлый раз в деревне. Он доберется до этого убийцы и возьмет с него виру. Рунольв, впрочем, дожидаться не стал. Вскочил на стол, подтянулся, мощным ударом выбил широкую доску – и вот он уже на крыше! С ловкостью плясуна пробежал по коньку, мягко спрыгнул с другой стороны. Увидев это, кудрявый юноша-гонец, наблюдавший с расстояния в двадцать саженей, ударил пятками коня. Он приведет подмогу!

Рунольв птицей взлетел в седло, рванул из притороченного чехла лук, пустился вдогонку. Не в пример другим урманам, он был отличным наездником. Обученный конь послушался движения коленей и пошел быстрой ровной рысью. Рунольв задержал дыхание, прищурился – стрела ударила гонцу точно между лопаток.

Гости Сигвата поспешно убирались через заднюю дверь: в том доме было много дверей, но эту открыли впервые. Впервые хозяевам грозили чужие клинки, впервые кто-то явился требовать платы за пролитую кровь и отнятые жизни. Этих знатных и богатых людей толкал в спину страх. Если о делах Сигвата-ярла узнают люди, худо будет всем. Сам Сигват замешкался, обернулся, увидел, что его воины стоят крепко. Не удержался, подкатился к яме, бросил взгляд вниз. Он не особенно боялся, Сигват. Купец многое повидал на своем веку и был уверен, что ему ничего не грозит. Ну, ворвались в его трактир какие-то люди, затеяли драку в почтенном заведении, потревожили знатных гостей. Разбойники, не иначе, надумали поживиться. Яма с песком, железные клетки? Да, он, Сигват держит в них диковинных зверей с пятнистой шкурой, что привозят из дальних стран. Кто докажет иное? Живым из той ямы еще никто не выбирался, а среди друзей Сигвата дураков говорить против себя нет. Так чего бояться урманскому ярлу?

Удар топора Торвейг остановила легко, играючи. Перехватила, сжала пальцы – и они вошли в крепкое дерево, размолов его в щепки. Огненной волной понеслась по венам кровь, прежняя ярая берсерочья сила жарким пламенем опалила нутро. Торвейг откинула рыжую голову и испустила грозный боевой клич. У крыльца тревожно застригли ушами кони. Рагнар и Рансу должны были услышать – помощь близка!

Берегись, Сигват-ярл, рыжая медведица идет за тобой!

Ошеломленные люди Сигвата голову все же не потеряли, изготовились. У берсерков такая же красная кровь, как и у прочих людей, и еще не говорили про воина, что способен выжить, получив, скажем, рану в сердце. Но для этого с Торвейг следовало сойтись на длину клинка... Лучники согласно выстрелили, но Торвейг быстро шагнула за чужие спины, сорвала с одного викинга щит, прикрылась, потом отшвырнула его прочь со страшной силой – окованным краем одному из противников пришлось в горло, он упал со сломанной шеей. Торвейг снова закричала. Невероятно обострилось зрение, мышцы напряглись до предела. Девушка бросилась в атаку, разя направо и налево. Вот сломался чужой клинок в ее руке, вот второй косо врубился в шлем и расколол его вместе с черепом, как орех.

Один из стрелков лежал на боку, залитый чужой кровью, и смотрел на Торвейг через прижмуренные веки. Он впервые видел перед собой берсерку. Его товарищ погиб быстро и страшно, но он поквитается. Парень не выпустил лук, пальцы держали охвостье стрелы. Осталось выждать момент, когда Торвейг повернется спиной.

Бросившись в погоню за Сигватом, последним, кто исчез на заднем дворе, Торгрим перемахнул было деревянную решетку одним прыжком, но после оглянулся – и замер как вкопанный. Там, внизу, Торвейг! Кузнец взялся за деревянную раму, рванул на себя – решетка затрещала под могучими руками.

Стрелок приподнялся на колено, осторожно поднял лук, задержал дыхание. Цена промаха будет непомерно высокой – Торвейг убьет его и всех остальных. Рыжая берсерка не давала пощады никому: эти люди служили Сигвату. Мучили ее отца, может быть, напали на Винтерхейм. Так пусть отправляются всем скопом в нижний мир, в мокрые и холодные палаты старухи Хель!

Торгрим спрыгнул на песок за его спиной за миг до того, как стрела, нацеленная точно под лопатку Торвейг, сорвалась с тетивы. Взмах меча – и голова лучника скатилась с плеч.

Он успел.

Торвейг обернулась. Растрепанная рыжая грива, сумасшедшие глаза, темные от расширенных зрачков. Сам кузнец, впрочем, выглядел не лучше. Тесноватая нарядная одежа, которой снабдил его воевода Радомир, кое-где разошлась по швам, лицо забрызгано кровью. Трое воинов Сигвата, оставшихся в живых, встали у двери, за которой исчез Рагнар. Никто не скажет, что они струсили. Когда скальды будут слагать песни о берсерке Торвейг и ее мести, для них тоже найдутся нехульные слова. Три воина шагнули вперед...

Когда последний враг свалился зарубленным на потемневший песок, Торгрим опустил меч. С лезвия сбегали тяжелые алые капли. Кузнец поднял секиру, взглядом указал на дверь. Торвейг, не сводя глаз с его лица, согласно кивнула. Торгрим принялся крушить твердое дерево, берсерка смотрела. Как и раньше, после боя навалилась свинцовая усталость.

– Торгрим!

Кузнец остановился, тяжело дыша. Упрямый взгляд синих глаз, маленький шрам перечеркнул бровь – это Торвейг рассадила во время одной из их схваток в Винтерхейме. Берсерка положила ладонь на грудь Торгриму, ощутила биение сердца. Он сжал ее в объятиях, притиснул к себе, не замечая, что железное кольцо на поясе девушки впилось ему в живот, нашел губы Торвейг. И берсерка, только что ломавшая кости недругам, стала в его руках мягким шелком, податливым воском. Она вмиг забыла обо всем на свете. Голова кружилась, должно быть, от счастья, колени слабели.

В дыру свесилась голова десятника Тура.

– Эй, урманин! А где... – начал он было громовым голосом. Разглядев, крякнул, покрутил головой. Ну, дела творятся. Он не держал обиды на Медведицу, пусть ее. Такому удальцу, как этот урманин, не грех и уступить. Ребята болтали, сын воеводы Радомира, давно пропавший.

– Чего там? – с любопытством спросил подошедший Уйка, белоголовый карел. Он болезненно кривился, затягивая повязку на руке.

– Жива наша Медведица. Ну, Буслай прям как знал. Где только их леший носит, а?

Уйка пожал плечами, глядя на лежащего у его ног рыжего урманина. Бронь какая добрая, вот уж повезло так повезло!

Тур вышел во двор. Трое убитых, остальные сбежали – вон и парус до сих пор виден. Живьем никого захватить не удалось, но дальше пусть сотник с воеводой думают.

Торвейг спрятала лицо на груди кузнеца, он провел загрубевшей ладонью по ее спутанным волосам.

– За этой дверью, – шепнула Торвейг, – мой отец. Его туда увели.

Торгрим вышиб остатки двери одним ударом, они влетели в проем, чуть не столкнувшись плечами. Длинный подземный ход, темнота.

– Торвейг, это ты? – слабый голос финки.

– Я. – У берсерки перехватило горло. – Мы...

Глава 24

– Чего ради мне тебе помогать? – Иде глядела исподлобья на лежащую в постели женщину. – Аль ты не знаешь, что с беглыми трэлями делают, когда поймают?

– Если поймают, – возразила Гуннхильд.

– Рунольв кого угодно из-под земли достанет, – мрачно сказала Иде и с неприязнью покосилась на Кельду. Вертится тут, слушает. Добро, хоть не говорит.

– У тебя будет золото, Иде. Выкупишься и станешь свободной женщиной. Купишь домик на берегу, найдешь мужа. Родишь еще детей, ты молодая.

– Лучше в горах, – вздохнула рабыня, колыхнув полными грудями, туго обтянутыми домотканым платьем. – Ты складно говоришь, госпожа. Но я не знаю, можно ли тебе верить.

– Гуннхильд из Винтерхейма никто еще не называл лгуньей. – Тетка так сверкнула очами, что Кельда поежилась, сидя на холодном полу. – Ярл Оттар щедро одарит тебя за помощь. И возьмет к себе моего сына, пока не вернется Торвейг. А когда вернется... – Гуннхильд мстительно усмехнулась, – то не оставит здесь камня на камне, я клянусь тебе. Ее гнев будет подобен шторму, что губит драккары.

Пастушка колебалась. Легко ей тут обещать. Прожила себе всю жизнь спокойно и сыто за спиной мужа, родила детей, которые не умирали во младенчестве. Даже этот, рожденный в плену, крепкий и сильный. И то сказать – что это за плен, когда ярловы дочки вокруг тебя пляшут, а ты лежишь под теплым пуховым одеялом? Не сидела ты, госпожа, в холодном тесном трюме, не продавали тебя на торгу, не таскали на сеновал все, кому взволится. Правда, с рябой грузной Иде такое случалось нечасто.

Двадцатилетнюю Иде, родившуюся в крошечной датской деревушке, диковатую и угрюмую, никто не назвал бы доброй. Но детей она любила. Собственный дом, семья. Свобода.

– Куда я с дитем на титьке, – буркнула Иде, сдаваясь. – Недалече уйду ведь.

– Кельда поможет. Ее ты тоже возьмешь с собой. Ярл Оттар знает ее в лицо и поверит тебе.

– Что-о?! – взвилась Иде. – Еще и эту с собой тащить. Да ты из ума выжила!

Младенец заревел.

– Доберетесь до Оттара – и вы спасены. Сигват и его прихвостни не сунутся. Ярл предпочтет забыть, что у него пропала рабыня. И дочь. Расскажи ему обо всем, что видела здесь, Иде. Обо мне.

Гуннхильд легко сняла с пальцев золотые перстни, взвесила на ладони, протянула Иде.

– Держи. Больше у меня ничего нет.

Кельда тревожно оглянулась на дверь. Сигрид она подбила глаз, а Уне расцарапала шею, сестрицы убрались, но вдруг охранники слышали разговор? Кельда потрогала собственную распухшую губу – это того стоило. Ныли ушибленные ребра, на коленке расползался здоровенный синяк, а левую руку было больно сгибать. Не в первый раз ей достается, но впервые Кельда сама полезла в драку. И впервые ей не было досадно и горько. Может, Иде возьмет ее с собой... но как?

Сигрид ворвалась внутрь вместе со здоровяком Стюром, тот схватил Кельду за шиворот, как нашкодившего котенка, и выкинул за порог. Сестра, злобно глядя одним глазом, не упустила случая дать ей крепкого пинка. Кельда проехалась щекой по утоптанной земле, заревела было от боли, но тут же вытерла покрасневшие глаза. Время слез кончилось. Она будет сильной и свободной. Нужно только найти способ выбраться. Как незамеченной проскользнуть мимо воинов на воротах? Вместе с Иде и малышом?

А еще им нужно оружие. Кельда с Иде не воины, но рабыня толстая и сильная, уж верно, сумеет натянуть лук. Ярлова дочка видела лук в доме Рунольва, висел на стене. Значит, придется вернуться туда еще раз, хоть и страшно до одури. Кельда прислушалась к себе: смертельный ужас потихоньку отступал, потому что появилась цель.

В душную безлунную ночь она снова залезла в дом брата. Кельда подготовилась: стащила у стряпух длинный нож. Если чудовище набросится, ей найдется чем его встретить. Ребенок госпожи Гуннхильд приходится ей двоюродным братом. Дочь Сигвата сделает для него то, чего не сделали для нее собственные сестры, – защитит.

Ворон Рунольва беспокойно шевельнулся на насесте: кто-то снова нарушил его покой. Он хрипло каркнул, сверкнув глазом во тьме. Кельда наугад отмахнулась ножом. Огромная птица расправила крылья, готовясь пустить в дело крепкий клюв. Кельда бросилась ничком на пол, выронила нож, он отлетел в угол. Унимая бешеный стук сердца, девушка поползла по утоптанному земляному полу. Это просто ворон. Огромный, черный, как ночь, зловещий... но живой, из плоти. Не упырь, жаждущий крови, не злобный мстительный дух, призванный колдуном Рунольвом.

Худенькая Кельда ввинтилась под лавку, принялась нашаривать нож. Но вместо рукояти из рога нашарила железное кольцо, врезанное в деревянную крышку, и железные же петли. Да это лаз! Вот как Рунольву удается незаметно появляться и исчезать! Женщины на кухне шепчутся, будто он скидывается нетопырем, а тетка Халлота готова биться об заклад, что филином. На душе у Кельды стало светлее. Жаль, что она не может всем рассказать о своей находке. Но зато теперь они спасены. Подземный ход Рунольва, уж конечно, выведет их на свободу.

Рагнар Рагнарссон стоял неподвижно, когда Торгрим сбивал с него цепи. Он слышал знакомые голоса, но разум и душа ярла были словно в оцепенении. Можно ли поверить? Или это злобная шутка, что затеял Сигват? Рагнар тяжело оперся на Торгрима, кузнец вывел его во двор. И только ощутив на своем слепом лице тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пленник понял, что его мытарства кончились. Он выпрямился, не отпуская, впрочем, плеча кузнеца.

– Торвейг...

Растрепанная голова дочери, ее мокрые от слез щеки. Он успел позабыть, какая Торвейг высокая. Его дочь, отважная воительница, берсерка. Страдая от голода и холода, погруженный во мрак слепоты, Рагнар жил лишь надеждой на эту встречу. Он каждый день шептал родные имена: Гуннхильд, Виглаф, Торвейг. Все, что осталось у него в этом мире. Шептал, как молитву, как заклятие. Эти имена спасли его от черного отчаяния и уберегли от безумия.

Сигват-ярл сказал, что Виглафа и Торвейг нет в живых.

– Ты лжешь, будто у тебя десять языков, паршивый пес! – вскипел Рагнар. – Не поверю, пока сам не увижу!

– А ты больше ничего не увидишь, – улыбаясь ответил Сигват.

Раскаленное железо, выворачивающая нутро боль. Рагнар прокусил себе губы, но удержал крик. Его мир погрузился во тьму, но сегодня в нем взошло солнце.

Десятник Тур и его молодцы между тем выгребли из погребов съестное, выставили на столы. Рагнару поднесли кружку доброго ячменного пива, он сделал большой глоток.

– Утри глаза, Рансу. – У Торвейг дрогнул голос. – Хватит нам плакать. Радоваться надо.

Маленькая финка смахнула слезы ладошкой. Она знала, что Сигват не убьет ее, вынуждая Торвейг принять бой. Она чаяла, что Рагнар жив, только боялась говорить Торвейг – вдруг она ошибается? Опять же, увидеть ярла Рансу не удавалось, теперь ясно почему – это Рагнар не мог смотреть на мир.

Берсерка вдруг улыбнулась: широко, радостно.

– Сигват не соврал своим гостям, – сообщила она Торгриму. – Я билась сегодня, как он и хотел.

И громко захохотала.

Сигват затаился. В Хольмгарде у него был свой двор, правда, хозяином значился угрюмый кривич Руслав, тоже купец. Сейчас Руслав отбыл за море с товаром. Сигват-ярл планировал отсидеться, как сом под корягой, и корил себя лишь за то, что привез с собой Мерет. Дочь одолела просьбами, очень уж хотелось ей поглядеть на гардскую землю. А он, Сигват, временами думал, как устроить встречу Мерет с гардским конунгом. Жениться Ярицлейв на ней, конечно, не сможет. И даже не потому, что, несмотря на всю свою красоту, богатая урманская невеста все же ему не ровня. Эймунд говорил, что молодой гардский конунг умен и осторожен. Он возьмет в жены дочь правителя, чтобы заключить с ним военный союз, Эймунд взялся устроить это дело. Скоро в Хольмгард явятся послы от свейского короля. А вот взять Мерет в наложницы Ярицлейву никто не помешает. А если она сумеет родить сына и конунг его признает?..

Пораскинув умом, Сигват простил долг ярлу Эймунду. Обрадованный вождь поклялся ему в вечной дружбе и обещал всемерную поддержку и защиту, буде таковая понадобится Сигвату. С Поромонова двора купец возвращался радехонек. Безмерно жаль разоренной бойцовской ямы, да и прежние друзья теперь будут стороной обходить, кто-то и вовсе знаться не захочет. Сигват не о дружбе сокрушался: из кошельков местных богачей, любителей кровавых зрелищ, в его мошну тек настоящий золотой поток. Куда как выгоднее торговли, корабли с товарами отправлять еще и рискованнее выходит. Теперь все, лавочка прикрылась.

Гнева конунга Ярицлейва Сигват не очень боялся. Были у Рунольва в детинце верные людишки, один даже в дружине состоял. Если судилище затеется – донесут немедля. Сигват сумеет отстоять свою правоту. Да и к ответу его сможет призвать одна лишь Торвейг. Ну, или Рагнар, да только его здесь никто не знает. Таких, как Рагнар, морских разбойников, в Хольмгарде сроду не привечали, только если стрелами калеными да доброй сталью.

В отсутствие Рунольва Сигват поделился сомнениями с дочерью. Разумница Мерет внимательно выслушала, встала. Прошлась по мягкому ковру, утопая в длинном ворсе маленькими ножками, зябко обхватила себя за плечи.

– Торвейг могла выжить. – Она с тревогой посмотрела на отца. – Ты уж проверь.

– Да брось. – Сигват махнул рукой. – Она не стала драться за свою финку. И даже когда привели Рагнара...

– Он тоже, вероятно, жив!

– Мерет...

– Послушай меня, отец, – серьезно сказала девушка. Сигват с нескрываемым удовольствием любовался ее нежным раскрасневшимся лицом. Прекраснее его дочери не найти ни в одной стране, хоть семь лет ищи. И не найти мужчины, чье сердце не дрогнет под взглядом этих зеленых очей.

– В Торвейг две крови и две жизни – так говорит Рунольв. Даже он не смог ее убить в бою.

– Рунольв, – ворчливо сказал ярл. – Ты поменьше бы его сказки слушала. Он и с кузнецом не смог справиться. И Виглафа упустил.

– Рунольв славный воин, – возразила дочь. – И ты это знаешь. Просто волку не так просто одолеть медведя. Или медведицу.

– Вместо руки он должен был отрезать Рагнарову отродью голову.

– Рунольв делает только то, что хочет. – На лице Мерет появилось восторженное выражение. – И этим отличается от всех прочих людей.

– Я тоже делаю что хочу!

Мерет обидно усмехнулась:

– Да, отец. Только над твоей волей есть чужая воля. Конунга. А над волей конунга, я слышала, стоит его новый бог.

– С Рунольвом не так? – Разговор все меньше нравился Сигвату.

– Не так. – Мерет отбросила за спину пушистые косы. – Рунольв не верит в богов и не служит им, не надеется ни на чью помощь. Ему никто не нужен – и потому мой брат сильнее всех.

– Я ввел его в род. – Ярл почувствовал себя уязвленным.

– Разве без этого, – на щеках Мерет заиграли ямочки, – Рунольв не был бы Рунольвом? О нет, отец!

– Где он, твой Рунольв, сейчас? – Сигват даже не пытался скрыть досаду.

– Он вернется, – убежденно сказала Мерет и прижала руки к груди. – Он всегда возвращается.

Буслай люто запретил своим воинам рассказывать о том, что увидели в яме, но слухи все равно просочились, таковы уж новгородцы. Воевода отправился в Ракому к князю, но поговорить смог только с Будым: Ярослав принимал свейских послов. Боярин вытаращил глаза, узнав о злодейском замысле, перекрестился и выразил надежду, что лиходеям не удастся скрыться.

– Каким таким лиходеям? – хмуро вопросил воевода. – Живьем никого не взяли, а мертвецы нам с тобой ничего не расскажут. И снова урмане, Будый. Все, кого мои молодцы там положили. Хитро было придумано, ничего не скажешь: харчевня за городскими стенами на широком тракте. Приезжает гость, его кормят и поят, провожают с поклонами да улыбками. А по особым дням, видать, приезжают иные гости, да не ради сытной еды и хмельного питья: будто вороны слетаются, почуяв свежую кровь.

– Харчевню тоже урмане держали?

Воевода пожал плечами:

– Все никак не можешь позабыть свою обиду, Радомир?

– Обида – это когда один другому разбавленное молоко продал. У меня не обида.

Будый повесил голову, скорбно завздыхал, затряс морщинистыми щеками. А потом хитро сощурился:

– А верно бают, воевода, что у тебя сынок объявился? Богатырь, говорят, косая сажень в плечах?

– Всякое болтают, – нехотя сказал Радомир. Вот, даже в Ракому докатилась новость.

Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, сидел за широким столом в доме своей дочери. После бани Торвейг сама подстригла отцу волосы и бороду, принесла чистую одежду. Рагнар гладил ладонью добрую тканину, и последние полгода казались ему дурным сном. Только вот открыть глаза, чтобы наваждение развеялось, ярл не мог.

Торвейг, конечно, сразу спросила о главном. О том, что болело и рвалось у самого Рагнарова сердца, причиняя ему самую страшную боль. Куда там выколотым глазам.

– Что с матушкой?

Ровным голосом он поведал, как увидел Гуннхильд во дворе Сигвата, как ярл сказал, что сделает ее своей наложницей. Сразу же, как Гуннхильд опростается – родит ребенка. Тот подрастет и станет трэлем Сигвата. Будет делать самую черную и грязную работу, спать в свинарнике и питаться объедками. Такую судьбу уготовил Сигват сыну своего врага.

Торвейг в ярости сжала кулаки. Рансу сидела с отсутствующим видом, закрыв глаза. Из-под век по смуглым щекам покатились слезы, финка утерла их ладонью. Больше в горнице никого не было.

Торгрим-кузнец сидел на крыльце. Он тоже напарился в жарко натопленной бане, смыл кровь и усталость. Эрна выстирала и зашила его одежду, постелила постель. Торгрима клонило в сон, он потер лоб. Завтра он пойдет к ярлу Радомейлу, своему отцу. Но допрежь того поговорит с Торвейг.

Ефросинья так и жила у Торвейг, боясь возвращаться к себе. Помогала Эрне стряпать, ходила за птицей, хваталась за всякую работу, горя желанием быть полезной. Верная Алипия приходила каждый день, стучала в ворота, тихонько рассказывала новости. Сама Ефросинья носу со двора не казала. Торвейг и Рансу, похоже, даже не заметили ее присутствия.

Прав озабоченно ворочался под своим теплым одеялом. Надо с утра услать Эрну за свежей рыбой для боярина, батюшки Торвейг. Раздобыть ему новую одежду, пояс, сапоги. Мал Кривой, усмарь, должно быть, возьмется за срочную работу. Может, от Нелюба какая весточка? Мальчику никто не сказал о гибели кожемяки, и Прав ждал возвращения друга.

А на Варецкой улице шла гульба, пиво и мед лились рекой. Рунольв был там – в хирде Эймунда у него имелось немало знакомцев. Его уважали за воинское мастерство и щедрость: вот как сейчас. Это ведь Рунольв выставил два бочонка хмельного вина, в мясе и хлебе недостатка тоже не было. Сын Сигвата пил наравне со всеми, но взгляд его не туманился, как у прочих, ум тоже оставался острым. Он уже знал, что Торвейг жива и, что хуже, жив ярл Рагнар. Надо было спасать отца и Мерет. К утру Рунольв понял, что надо делать.

Эрна собралась на рынок. Взяла корзину, повязала платок, стараясь прикрыть косой шрам на щеке. Церковные колокола весело звонили, служба «у Параскевы» закончилась, принаряженные горожане потянулись со двора. Алипия вышла первая, сохраняя в узелке еще теплую просфору для Ефросиньи. Заметив немую холопку Торвейг, помахала ей рукой, урманка кивнула в ответ. Алипия восприняла это как приглашение и пошла рядом с Эрной, без труда приноравливаясь к ее быстрому шагу.

– Ты на Торговую идешь?

Эрна кивнула. А то не видно. К торговым рядам одна дорога.

Торвейг и Рансу были для Алипии настоящей диковиной, она еще ни разу не видела, чтобы девки (да хоть и бабы) жили так, как они: своим двором и челядью. Нет, были, конечно, вдовы, что вели хозяйство после смерти мужа, но у тех, как правило, оставались сыновья, братья, другие родичи. Хотя Торвейг вот обрела отца. Истинное чудо Божье! Должно быть, потому что без оглядки бросилась спасать Ефросинью, потому Господь и помог. Этой глубокой мыслью Алипия решила поделиться со спутницей, урманка спорить точно не будет. Даже рот уже открыла, набрала воздуха в грудь, а Эрна как толкнет ее в бок!

– Ты что творишь?!

Урманка застыла на месте, как громом пораженная. Алипию поразило выражение ее лица: на нем высветилась лютая ненависть пополам со страхом. Кивком головы Эрна указала на высокую девицу в зеленом платье. За ее спиной скучали два вооруженных урманина. Девка перебирала тонкими пальцами золотые височные кольца, что разложил на прилавке торговец.

Ничего угрожающего или отталкивающего в девице Алипия не нашла, вздохнула завистливо: урманская боярышня была редкой красавицей. Кожа белая, волосы – мед, зеленые очи под тонкими полукружиями бровей, губы как дикий шиповник. Гибкий стан, гордая осанка. Белая лебедушка из северных стран.

Холопка сжала ее руку, точно клещами, дернула к себе. Девушки поспешно отступили за угол. Эрна бестолково замычала, снова затрясла руку Алипии, показывая куда-то себе за спину.

– Бежать к вам на двор? – сообразила та.

Нетерпеливый кивок.

– Привести кого-нибудь? Кого? Торвейг?

Эрна мотнула головой.

– Рансу?

Бешеный взгляд.

– Урманина?

Эрна толкнула ее в спину. Долговязая Алипия бегом припустила по улице, время от времени оглядываясь. Чудные дела творятся, Господи. Немая холопка перепугалась, похоже, до судорог. Кто эта красавица в зеленом? Похоже, Эрна ее знает, и великан-урманин тоже. Он собой тоже куда как хорош, и ничего-то с таким не страшно. Жаль только, что не крещен.

Уловив себя на мыслях о чужом женихе (Алипия видела, как урманин смотрит на Торвейг), девушка устыдилась и побежала быстрее. Может статься, она вообще не выйдет замуж – небогата, собой нехороша. Тогда Алипия уговорит родителей отпустить ее в монастырь. Господу можно служить и с рябым лицом.

С Торгримом девушка столкнулась у ворот, чуть не налетела на него впопыхах. Хватая ртом воздух, путано передала просьбу Эрны. Урманин сосредоточенно кивнул.

– Показывай дорогу.

Теперь Алипия, хватаясь за бок, бежала в обратную сторону. Она хорошо помнила, где оставила Эрну: за домом мельника. Только холопки там не было. Торгрим и Алипия побродили по рядам, выглядывая Эрну, но все без толку. Торговки в рыбном пожимали плечами в ответ: нет, мол, не видали. Торгрим мрачнел на глазах, не могла же Эрна сквозь землю провалиться. Он был уверен, что девушка видела Мерет. И пошла за ней? Куда?

Словоохотливый старик, что торговал золотыми украшениями, Эрну тоже не видел. Девицу-красу да, запомнил – она купила литое обручье. Совсем недавно тут была.

К воеводе Торгрим отправился несолоно хлебавши. И Алипия побрела домой, неся на сердце тревогу. Где Эрна?

Спустившийся на город вечер был душным и серым. Небо весь день грозилось пролиться дождем, но вместо этого все ниже опускало свинцовые облака, за которыми пряталось солнце. Рагнар стоял у окна в просторной светлой горнице, куда вела деревянная лестница. Он почти сразу навык подниматься, не касаясь резных перил, и широкие ступени не скрипели под его шагами. Мягкое ложе с пуховой периной и подушками, мягкий ковер на полу, искусный резной орнамент на деревянных столбах, подпирающих кровлю... нужно ли ему все это? В доме Торвейг, нежданно-негаданно обретенной дочери, ему было едва ли не хуже, чем в плену. Человек мудрый вроде Оттара сказал бы, отчего Рагнару так тяжко. Он до смерти не простит себе страданий и унижения Гуннхильд. Может ли называться мужчиной и воином тот, кто не смог защитить свою жену от позора и рабства? Опираясь ладонями на подоконник, Рагнар думал: не броситься ли вниз? Он, наверное, сломает себе шею. Скрипя зубами ярл отвернулся. Нет. Он не бросит Торвейг. И разыщет сына, Виглафа.

О мести Рагнар почти не думал, так велико было его горе. Ярл знал, что даже самая лютая кара для обидчика не изменит прошлого, не исправит ошибок. Когда погибла его сестра Осхильд, невеста Оттара, они отомстили жестоко и страшно. Сам Рагнар был мальчишкой тогда и мало что понимал, а Оттар... Оттар так и не взял себе супруги, навеки остался женихом Осхильд. Крепко ее любил.

* * *

Кельда до смерти боялась, что Иде передумает брать ее с собой, мало ли что она пообещала Гуннхильд. Открытый девочкой лаз рабыня одобрила, криво усмехнувшись, потрепала Кельду по растрепанным косам.

– Ты, похоже, не совсем дурная, – скупо обронила Иде.

Чтобы ее задобрить, Кельда принесла золотые серьги, дар Мерет. С замиранием сердца протянула пастушке: бери. Иде взвесила их на ладони и равнодушно сунула за пазуху. А вот железные когти, которые Кельда тоже вытащила из своего тайника (вырытая в углу под широкой лавкой ямка), ее заинтересовали.

– Вот диковина! – Иде натянула их на свои толстые пальцы и хищно оскалилась, изображая зверя.

Сама Кельда старалась больше времени проводить с теткой, безотлучно находилась у ее ложа. Сестры сначала пытались вытолкать ее взашей, но Кельда складывала руки на груди и валилась на пол. Сигрид махнула рукой, а Уна сказала, что, если сестра позволит себе еще одну дикую выходку, они изобьют ее до синяков.

Гуннхильд умерла на рассвете, едва только занялась заря. Чуткая Кельда вскочила на ноги, услышав, что дыхание тетки стало прерывистым, метнулась было к двери – звать на помощь, но пленница остановила ее слабым жестом. С расширенными от страха глазами девочка подошла, взяла Гуннхильд за ледяную руку, та слабо улыбнулась.

Лицо Гуннхильд было спокойным и светлым. Она сделала все, что могла, для своего ребенка. Сил больше жить у нее не осталось, Торвейг она не дождется. Старуха-норна уже занесла острый нож, чтобы обрезать нить ее жизни.

– Торвард, ты помнишь? Мой сын...

Кельда наклонила голову, стараясь удержать слезы.

– Придвинься поближе, – попросила Гуннхильд.

Кельда встала на колени, и тетка поцеловала ее в щеку.

– Будь счастлива, если сможешь, племянница. Ты очень похожа на Эльверу, мою сестру.

Слезы все же пролились, хлынули водопадом из глаз. Под всхлипывания Кельды Гуннхильд Торвардсдоттир, госпожа Винтерхейма, испустила свой последний вздох. Она и мертвая была красивой. Кельда погладила женщину по мягким волосам, зачем-то поправила одеяло, будто живой. Это была вторая горькая потеря в ее жизни.

Они с Иде ушли сразу же. Будто им в помощь на землю лег густой туман, белый, как молоко. Беглянки проскользнули в дом Рунольва, заперли дверь. Закутанный в старое одеяло младенец спал на руках у Кельды. Иде тащила котомку с припасами.

Торвейг и Рансу сидели обнявшись на полу. В печи тлели догорающие угли, из открытого устья шел мягкий добрый жар. Торвейг думала об отце, прислушиваясь к его шагам наверху. А финка думала, как сказать подруге, что ее матери больше нет в живых.

Глава 25

Началось на Софийской стороне в Неревском конце. Первая кровь пролилась, когда в гурьбу возвращавшейся с вечерок молодежи с хохотом врезались три урманина – изрядно навеселе. Завопила девка, которой задрали подол, парни ринулись в драку. В общей свалке кто-то из урман схватился за нож, а Дарко, боярский сын, выпустил из рукава кистень. Владел он им изрядно – и вот уже на бревна мостовой брызнуло из расквашенной губы. Со двора мельника примчались два брата-тестомеса, ражие молодцы с могучими руками. На помощь урманам поспешал еще десяток, все при оружии. Взмахом секиры кто-то из воинов раскроил голову Дарко, парень рухнул, как скошенный сноп.

В то же самое время на соседней улице Арнульф и его верный друг Уни пришли к девке-холопке, что помогала в лавке у купца Хожаты. Девка собой видная, телом пышная, с ласковыми карими очами. Приглянулась она Арнульфу, подарил ей расписной платок, прямо в руки сунул: носи, мол, красавица, меня добрым словом вспоминай. За крепким тыном во дворе купца стоял его терем с каменным нижним этажом, в лабазах сохранялись товары. Здесь же и челядь жила.

Уни тоже участвовал в набеге на деревню и плыл связанным на корабле, ожидая суда. Но карающая десница гардского конунга его не коснулась – и воин уверовал в собственную безнаказанность. Правильно говорит ярл Эймунд: его хирд нужен конунгу, грядет большое немирье. Они, северные воители, защищают Хольмгард, а значит, жители перед ними в долгу. Пусть жирные купцы дают урманам честную цену за товары, а красавицы не прячутся по высоким теремам!

В голове мутилось и шумело: Уни выпил больше, чем следовало. А чего не пить, коли Рунольв Сигватссон угощает. Хорошо иметь в друзьях такого щедрого человека! Арнульф заколотил в ворота. Ему тоже море было по колено.

– Чего надо? – долетело из-за тына. Ну да, у торгового гостя, конечно, есть кому охранять добро.

– Отворяй, трэль! – крикнул Арнульф.

– Шли бы вы своей дорогой, – посоветовал охранник. – Время позднее.

Тогда урмане принялись ломать ворота, Арнульф – топором, а Уни – шестопером. Встревоженный Хожата вышел на высокое крыльцо. Челядинцы уже снарядили луки, ожидая лишь знака хозяина.

Купец пересек двор.

– Вы, добрые люди, какого рожна здесь потеряли? – обратился он к друзьям.

Спокойный голос Хожаты не охладил урманский пыл.

– Девку давай, – рявкнул Арнульф в ответ, – которая в лавке у тебя служит. Да поживей, у меня уже в штанах тесно! И пусть подружек пригожих с собой возьмет!

– Это все? – ровно спросил Хожата. – Или еще чего желаете?

– Живее, тебе говорят! Пошевеливайся, пес!

Первая стрела попала Арнульфу в руку, вторая – в ногу. Он растянулся на мостовой, крича от боли и ругаясь самыми черными словами. Уни бестолково заметался, но тут, на его счастье, в конце улицы показались его друзья. Похоже, гулянка, что шла почти сутки, подошла к концу. У Рунольва воистину бездонная мошна, верно, хорошо идут дела у его почтенного отца. Арнульфа подхватили на руки, понесли. Но с купцом следовало поквитаться за обиду, спускать такое нельзя. Уни, охваченный жаждой мести, готов был хоть сейчас лезть через тын.

В глухой полночный час Рансу-финка села на постели. Выбралась из-под теплого одеяла, спустила босые ноги на пол. Она так и не насмелилась рассказать Торвейг о смерти матери, но сказала Рагнару. Он сам спросил, она ответила. Ярл не изменился в лице, только навеки зажмуренные глаза будто запали еще глубже. Финка лежала без сна и прислушивалась к шагам Рагнара наверху: ярл без устали ходил по комнате, половицы негромко поскрипывали. Рансу казалось, будто зловещая черная птица распростерла крылья над крышей их общего дома. Прав ходил в город искать Эрну, но вернулся ни с чем.

Рагнар остановился у окна, распахнул ставни, вдыхая ветер. Здесь он не пах соленым северным морем, как в Рогаланде, но это был тот самый ветер, что наполняет паруса кораблей. Совсем скоро он станет для них попутным.

У воеводы Радомира тоже не спали. Отец и сын сидели за столом, на котором догорала большая свеча в кованом светце: Белоярова работа, подарок воеводе.

– Если этот Сигват и впрямь виновен во всем, что ты сказал, – в который раз повторил Радомир, – то пусть князь его судит. У вас разве не так заведено?

– Не веришь мне? – сверкнул глазами Торгрим.

Воевода верил. Но право судить и рядить здесь у князя Ярослава Владимировича. Встретит Торгрим этого Сигвата на улице и пронзит мечом – судить будут его самого. Урманин, конечно, постарается незаметно выбраться из города, но этого сделать ему не дадут: молодцы Радомира исправно несут стражу, не то что купец, мышь не проскочит. Буслай, расдосадованный, что не поспел к бойцовой яме, без устали объезжает все дозоры.

– Пойду. – Молодой кузнец поднялся, пламя свечи заколыхалось.

– Остался бы, – молвил Радомир. – Ночь на дворе.

– Торвейг.

Радомир усмехнулся. Он еще не позабыл, как это – когда любишь девушку и хочешь ее защитить. Будь его воля, он Милаву всю жизнь на руках бы носил, по земле ходить не дозволял. Теперь у него есть взрослый сын, а у сына – невеста. Велика Господня милость к многогрешному Георгию.

Торгрим шагнул за порог и растворился в кромешной темноте. Радомир потянул носом: никак дымом пахнуло? Как раз ветер с Софийской стороны. Неужто пожар? Воевода еще не успел дойти до крыльца, как в ворота заколотили.

Буслай вытер лицо шапкой, свесился с седла.

– Урмане лиходейничают, дворы жгут!

Сотник и воевода помчались в детинец: поднимать дружину.

Прав тоже не спал, сидел в нижней горнице. Увидев Рансу, поспешно отвернулся. Если бы финка видела в темноте, заметила бы две мокрые дорожки на бледных щеках мальчика. Она не стала спрашивать, чего, мол, не спишь. А то не ясно.

Человек с измазанным углем лицом – чтобы не белело в темноте – крадучись пробирался по улице с тяжелой ношей на плечах. Безлунной ночью такого не вдруг рассмотришь и в двух саженях. Торгрим, впрочем, разглядел. Замер на месте, осторожно пошел за ним, как охотник, тропящий зверя. Когда человек свернул ко двору, где раньше жил боярин Твердислав, кузнец отбросил сомнения.

– А ну стой!

Человек сбросил с плеч куль и бросился бежать длинными скачками, будто напуганный заяц. Торгрим помчался вдогонку.

– Слышишь? – одними губами шепнул Прав. Рансу кивнула. Хунд тоже услышал шум за воротами, подал голос, хриплый со сна.

Показалась встрепанная Торвейг, она отчаянно зевала, но в деснице сжимала свой верный топор.

– Тут всегда так неспокойно по ночам? – Рагнар спустился, приволакивая левую ногу, прислонился к перилам.

Пес внезапно успокоился.

За воротами стоял Торгрим. Он не смог поймать ночного татя, тот нырнул в какую-то щель между домами, уж верно, каждый закоулок здесь знал. У ног кузнеца лежало человеческое тело, завернутое в грубую рогожу. Торвейг потянулась было посмотреть, но Торгрим не дал.

– Эрна? – скорбно выдохнул Прав. Рансу прижала его голову к своей груди, обняла. Худенькие плечи паренька вздрагивали от рыданий.

– Она. – Торгрим смотрел в сторону.

Кто-то перерезал бедной девушке горло от уха до уха, завернул в мешок и подкинул к воротам Торвейг. Это значило: берегись, медведица!

Берсерка трудно дышала через стиснутые зубы, потом бросилась к конюшне, Торгрим за ней. Ударили в «сполошный» колокол у Параскевы Пятницы. Поднимайтесь, вольные новгородцы, беда пришла!

Эту ночь в городе долго не забудут. От запылавшего терема купца Хожаты ветер перенес искры на соседний двор, там занялся крытый соломой птичник. Пожар кинулись тушить всем миром, соседи высыпали на улицу от мала до велика. Упустишь огонь сейчас – выгорит дотла полгорода.

Торвейг вывела храпящего коня, пошла за седлом. Торгрим догнал ее, взял за руку.

– Куда спешишь?

Торвейг мотнула подбородком. А то не ясно! Злые слезы жгли глаза.

– Я найду его, – сказал Торгрим.

– Обещаешь?

– Да. И тогда приду к тебе. За тобой.

Берсерка склонила голову к плечу.

– Я подожду, Торгрим. – Синие очи Торвейг таинственно замерцали в лунном свете.

Он осторожно взял ее лицо в ладони, коснулся губами губ, будто подтверждая обещание. Нестерпимо хотелось остаться, быть рядом с Торвейг. Но кузнец давно поклялся о мести. Может ли считать себя мужчиной тот, кто не выполняет клятв, предпочитая сидеть у женской юбки? И нужен ли такой берсерке Торвейг, ярловой дочери?

Она молча протянула Торгриму седло и отшагнула в глубь конюшни. Не хотела смотреть, как он уходит.

На Торговой стороне было спокойно, дрались за рекой. Но они все равно все вышли во двор: Рагнар, Торвейг, Рансу, Прав с Ефросиньей. Мальчик притащил самострел, Торвейг держала под рукой топор. Тело Эрны лежало у крыльца. Никто, кроме Рансу, не осмелился заглянуть под набрякшую кровью мешковину. Финка перевязала разрезанное горло Эрны своим платком, закрыла ей глаза и омыла лицо.

– Как у вас хоронят мертвых? – тихо спросил Прав.

– Мы насыпем для Эрны курган, – сказала Торвейг. – Как будто она была свободной женщиной.

Рагнар согласно кивнул. Эрна родилась в Винтерхейме.

Княжеская дружина гонялась за урманами, то тут, то там вспыхивали стычки. Торгрим носился по улицам, конские копыта грохали по деревянной мостовой. Наскочив на три десятка из сотни Буслая, остался с ними.

К утру люди воеводы Радомира сумели усмирить воинов из хирда. Сам он, едва развиднелось, отправился на Торговую сторону, но ярла Эймунда не застал – тот отбыл в княжеское имение Ракому. Радомир поехал следом, кипя от гнева. Что эти урмане о себе возомнили?! По какому праву ведут себя как в захваченном городе? Грабят дворы, бесчестят девиц и мужатых жен, убивают тех, кто пытается отстоять свое добро.

Узнав о смерти госпожи Гуннхильд, Сигрид и Уна дружно разревелись. Не сносить им теперь головы! Вернется отец, что они ему скажут? Не уберегли... Проплакавшись, Сигрид велела принести младенца, решив отныне не спускать с него глаз... но кормилицы Иде тоже нигде не было. Вместе с ней пропала Кельда, будто сквозь землю провалилась. Сигрид и Уна о сестре беспокоились не сильно, хоть бы ее тролли унесли безвозвратно. Но ребенок Гуннхильд!

Два десятка воинов вышли из ворот и рассыпались по округе. Иде и Кельда сидели под землей, спали по очереди. Это Иде придумала.

– Нас будут искать. Незамеченными мы не пройдем, поэтому давай ждать.

Кельда согласилась. Рабыня знает жизнь куда лучше, чем она. Теплая волна благодарности к умершей тетке наполнила сердце Кельды до краев. Гуннхильд сделала для племянницы больше, чем отец и сестры. Разве только Мерет была к ней добра, не в пример этим жабам Уне и Сигрид. Впервые в жизни Кельда была не одна. Она посмотрела на толстую Иде, покрепче прижала к себе младенца, поцеловала в лобик. Если потребуется отдать жизнь, чтобы защитить ребенка, Кельда это сделает без раздумий. Не больно дорого она и стоит, ее жизнь.

Дочери Сигвата готовились к погребению Гуннхильд. Это Радорм посоветовал – отец доверял старику как самому себе. Пленницу не вернешь, но пусть ярл знает, что похоронили ее достойно. Тело Гуннхильд сожгут на высоком костре, а над прахом насыплют курган. И положат в землю все, что может понадобиться знатной женщине в загробном мире. Оружие тоже положат, потому что двадцать лет назад Гуннхильд сражалась наравне с храбрыми мужами. Сестры принесли свои самые нарядные платья и лучшие украшения. Радорм расскажет об этом отцу, и, может, его гнев не будет слишком сильным. Может, воины отыщут ребенка, вряд ли Иде успела далеко уйти. Если сестрица окажется при ней, Сигрид прикажет наказать ее плетьми, как последнюю рабыню. Как они выбрались за ворота?

Подземный ход из дома Рунольва вел на берег, но девушки свернули в лес, идти по фьорду забоялись. Кельда оглядывалась вокруг, примечая то белку, то птицу, то цветок, которого не видела раньше. Блаженно жмурясь, подставляла лицо пробивающимся через листву солнечным лучам. Теперь все будет хорошо. Этот ярл, к которому они идут, уж точно не даст их в обиду.

Замечтавшаяся Кельда не услышала, как Иде шепотом выругалась. Остановилась, чуть не врезавшись в мясистую спину рабыни. Иде встала за деревом, широко расставив ноги, сдернула с плеча лук, спустила котомку.

– Держи. Только тихо.

Она забыла, что Кельда не говорит.

Ярлова дочка похолодела от ужаса. Ребенок на ее руках, похоже, тоже испугался и немедленно заревел.

– Уходи, Кельда! Беги в лес!

Не рассуждая и не думая ни о чем, девочка побежала, спотыкаясь о коряги. Младенец заходился криком.

Подпустив мужчин поближе, Иде отпустила тетиву. Метилась в молодого, с красной рожей – он три раза брал ее силой и выбил ей передний зуб, когда она в отчаянии укусила его за руку.

Рано-ранешенько десятник Тур заколотил в ворота воеводы. Радомир, конечно, не вернулся, но бабка Агафья впустила молодца. Тур был до крайности доволен собой: он привез воеводе радостную весть. На дружинном дворе в порубе под крепким замком и охраной двух отроков сидит не кто иной, как ярл Сигват, торговый гость. Это он, едва развиднелось, одетый в простую одежду и дырявые сапоги, чуть было не утек из города, сидя на плохонькой лошаденке. Еще и лицо вымазал, и бороду растрепал да шапку надвинул на самые глаза. Тур мотнул было головой: проезжай. Сам хлопнул по крупу животину, усмехнулся: уж больно неловко сидел в седле дородный всадник. По виду холоп, а брюхо наел – впору княжескому тиуну. Взгляд десятника упал на поводья, и Тур внутренне подобрался: руки у холопа были белые и нежные, как у девушки, на пухлых пальцах видны были следы от колец.

– А ну, стой! – Здоровенный десятник загородил путь. Два воина с копьями выросли за его спиной.

– Кто таков будешь? – сурово вопросил Тур, нутром чуя удачу. Это тот самый урманин, больше некому. Кто не таится, не будет вздевать на себя чужую личину.

Сигват полез за пазуху и достал кожаный мешочек, в котором сберегались монеты: полновесные арабские дирхемы из чистого серебра. Протянул его десятнику.

Все сомнения Тура отпали враз. Он радостно захохотал и сгреб купца за ворот.

На двор Торвейг эту весть принес один из отроков, очень гордый поручением от сотника. Торвейг полетела птицей. Сотник Буслай, блестя запавшими глазами, подвел ее к маленькому оконцу в порубе.

– Он, что ли, тебя на цепи держал, Медведица?

Сигват сидел в углу на охапке соломы, неловко привалившись к стене.

– Он, – сказала Торвейг. – Пусти меня!

– Нет. – Буслай заступил ей дорогу. – Если ты с него кожу спустишь, воевода с меня взыщет.

Торвейг не успела толком взъяриться, как ее окликнул Тур. Берсерка уже знала, что это он приволок Сигвата.

– Рада, Медведица?

– Еще как. – Она распрямила плечи, откинула волосы за спину, блеснула улыбкой. Теперь все люди узнают, что сделал Сигват. Она заставит его признаться!

Буслай протер глаза: не кажется ли? Медведица взвизгнула от радости и повисла на шее у здоровенного десятника, болтая ногами, как маленькая девочка.

Кетиль Книжник себя почитал человеком удачливым и счастливым. Особенно с того дня, как Рагнар Рагнарссон разрешил ему посвататься к дочери. Его собственный отец, Хродмар Фьорд (некогда Хродмар похвастался, что ему будет принадлежать весь фьорд, и добился своего) ожидаемо пришел в ужас и пригрозил выгнать упрямца-сына из дома. Не желаешь чтить отцовскую волю – отправляйся на все четыре стороны. Кетиль было взбрыкнул, но мольбы и слезы матушки сделали свое дело. Легко ли ей будет в разлуке с единственным сыном, горячо любимым первенцем?

– Если тебе так уж хочется взять в жены деву из Рогаланда, посватайся к дочери Сигвата. Я слышал, у него их три или четыре. Ярл, уж верно, даст за каждой хорошее приданое.

«Отцу бы зваться не Хродмаром Фьордом, а Хродмаром Жадным», – подумал тогда Кетиль. И отказался наотрез, вспомнив Мерет и суд богов в Винтерхейме.

Он разыскал старого охотника на медведей, еще раз потолковал с ним о давних событиях на тинге. Бьярни ничуть не удивился: он и сам не раз вспоминал гибель несчастного Атли. За прошедшие несколько месяцев в душе охотника окрепла уверенность, что медведя на той поляне и в помине не было.

Кетиль объявил отцу, что, пожалуй, поедет к Сигвату и посмотрит на его дочерей. Хродмар мысленно возблагодарил богов, наставивших наследника на путь послушания. Вручил ему подарки для Сигвата, наказал одеться в лучшее. Ярл богат, но и Кетиль Хродмарссон отнюдь не голодранец. Вместе с Кетилем поехали пять человек из Фьорда.

Сын Хродмара, прозванный Книжником, свататься, конечно, не собирался. Даже если остальные дочери Сигвата окажутся столь же прекрасны, как старшая, Мерет. Даже если их души будут чище горного ручья, в чем Кетиль, конечно, сомневался. Он ехал во двор Сигвата с надеждой разузнать хоть что-нибудь о Винтерхейме, судьбе Рагнара и его людей. Кому, как не ближайшему соседу и родичу, знать об этом? Сигват, конечно, может припомнить Кетилю его слова на суде: он тогда поддержал Рагнара и Торвейг. Но в гостеприимстве уж точно не откажет, со двора не прогонит и подарки примет. Хотя бы из уважения к отцу Кетиля.

Накануне отъезда во Фьорд прилетела горестная весть: умер ярл Оттар, что всю жизнь был другом Рагнара и заменил ему если не отца, так старшего брата точно. Кетиль гостил у Оттара в прошлом месяце: ярл тоже искал концы и не находил. Он еще сказал тогда, может статься, они ищут далеко то, что на самом деле лежит на расстоянии вытянутой руки. Ближе ярла Сигвата к Винтерхейму никто не жил.

Толстухе Иде удалось задержать преследователей, но ненадолго. Выпустив несколько стрел, она слишком сильно натянула тетиву – с жалобным тренканьем жилка лопнула, оставив на щеке Иде кровавую зарубку. Рабыня метнулась в лес, побежала между стволами, но не в ту сторону, где скрылась Кельда с ребенком. Она с самого начала знала, что ничего не получится, зря поверила госпоже Гуннхильд. Та, видно, дошла до самого края отчаяния, раз обратилась к рабыне.

Что ж, в любом случае Иде погибнет в бою, Рунольв если и получит ее, то мертвой. Мужчины из деревни Иде поколениями уходили в викинги, кое-кто оставался наемничать в дальних странах. В Иде, дочери бондаря, текла та же кровь. Когда бежать уже не осталось мочи, рабыня остановилась, вытерла красное распаренное лицо. В одной руке у нее был нож, в другой – тисовый лук без тетивы. Не худшая ей выходила доля. Если переведаются с Гуннхильд в загробном мире, Иде прямо посмотрит в лицо хозяйке Винтерхейма, стыдиться ей нечего.

Кельда тоже выдохлась и тоже остановилась, глотая воздух. Младенец икал и захлебывался, его было жаль, но девочка все же затолкнула в ротик ребенку свой оторванный рукав. Идти вперед было очень страшно – и она повернула назад, чутко прислушиваясь настороженной важенкой. Добралась до того места, где Иде заметила преследователей. Вот и могучий раскидистый дуб, за которым они прятались. Котомка рабыни валялась под деревом.

Кельда повязала младенца за спину, повторив за Иде, и полезла наверх, легкая и цепкая, как белка. Забралась чуть ли не на самую вершину, прижалась к шершавому стволу, затаилась. Дуб укрыл ее ветвями с широкими резными листьями. Кельда слышала, как закричала Иде, потом крик оборвался, все стихло. Девочка покрепче прижалась к стволу, одной рукой ощупывая младенца. Сын Гуннхильд возился, сучил ручками и возмущенно пыхтел.

Что делать дальше, Кельда не представляла, на всякий случай решила отсидеться на дереве до темноты. Один из людей Сигвата вернулся, подхватил котомку Иде, пошарил в ней, вытряхнул себе на ладонь золотые серьги Мерет. Кельда проглотила слезы: серег было жалко, но Иде куда жальче.

Чуть погодя прихромал второй. Он болезненно кривился и держался за распоротый бок. У первого – Кельда вдруг обрела невероятно обострившееся зрение – не стало половины уха, кровь заливала шею. Сердце ярловой дочери затрепетало от мстительной радости: Иде недешево продала свою жизнь. А чуть позже Кельда поняла, что рабыня сделала еще больше. Эти двое не будут искать ее сейчас. Нужно просто выждать, и они уйдут. Кельда пойдет вдоль морского берега. А Иде, наверное, сейчас догоняет Гуннхильд на той тропе, где живые не ходят.

Кельда просидела на дереве день и ночь, боясь шелохнуться, вглядываясь в темноту расширенными от страха глазами. С первыми лучами утреннего солнца распрямила затекшее тело, спустилась. Добрела до родника, вволю напилась. Намочила платок, завязала в него нажеванный хлеб, сунула младенцу в рот, обтерла бледное личико. Торвард ослабел и больше не кричал, глядя на девочку запавшими синими глазами. Кельда тоже валилась с ног. Но солнце стало подниматься, нужно было идти.

Князь Ярослав, против ожидания, воеводу своего не выгнал. Откинулся на спинку резного кресла, устало провел рукой по глазам.

– Ты, значит, требуешь наказания для урман Эймунда?

– Я прошу справедливости, князь.

– Ярл тоже ее просил. Сказал, что его воев побили.

– Брешет ярл. Как паршивая собака. – Радомир сжал кулаки. – Я скажу ему это в лицо!

– Мне это не нужно. – Князь поднялся, прошел по устланному коврами полу. Мягкие красные сапожки почти утонули в длинном ворсе. – Мне не нужно, чтобы вы глотки друг другу перервали. Особенно сейчас. Лучше скажи, почто урманского боярина в порубе держишь?

Радомир ошеломленно моргнул.

– Какого такого боярина?

– Сигвата вроде, гостя торгового. Дочь его здесь была, в ноги падала. Тоже справедливости просила.

– Что ж, поговорим о Сигвате, княже. – У Радомира враз полегчало на душе. – Слушай...

Он поведал о том, как Торвейг оказалась в плену. Как ее принуждали драться в бойцовой яме. Поведал о выловленных в Волхове телах.

Ярослав несколько раз недоверчиво хмурил брови.

– Девка о том же толковала. Только твердила, что ее отец и знать не знал про то, что творится в ямах. Хотел, говорит, пятнистого зверя заморского торговать. А тут твои молодцы налетели. Ну, купчина испугался да решил убраться из города. А вы его в поруб, как татя.

– Тать и есть. – Радомир стоял на своем. – Медведица говорит, он ее дом разорил. Полонил отца с матерью.

– А дочь Сигвата говорит, что Медведица братоубийца и вне закона. И весь их род ненавидит люто. Кому верить?

– Ты уж, княже, сам решай, кому верить. Видит Бог, мне не за что любить урман. Но Торвейг, которую мы зовем Медведицей, верно служит тебе.

– Вот тебе мое слово, воевода. Будет суд. А допрежь того боярина выпускай. Облыжно винить его негоже.

Радомир склонил голову. Пусть так. За Сигватом и его двором будут следить день и ночь, не вывернется.

– А с Эймундом что? Его урмане этой ночью как с цепи сорвались.

– Тебе дай только палец... – Князь снова нахмурился. – Будто не помнишь про батюшку моего?

Радомир помнил, конечно. И про себя полагал, что ссориться со стольным Киевом новгородскому князю не след. А уж сходиться в чистом поле на рать с родным отцом и вовсе срам. Радомир сам почти всю жизнь служил Владимиру Святославичу и знал силу киевской дружины. Тут урмане не спасут, хотя, стоит признать, бьются они крепко.

– Ступай, воевода. – Ярослав отвернулся к окну.

– Князь Владимир не поступил бы так. – Радомир знал, что напарывается. – Люди видели от него заступу.

– Ступай, – повторил князь.

Сигвата выпустили, предварительно растолковав, чтобы из города ни ногой. Вздумает бежать – значит, точно виновен. Красавица Мерет, плача от радости, обнимала отца. Ни дать ни взять из похода вернулся.

Город успокоился, урмане тоже притихли. Если у Эймунда хватит наглости требовать виру за своих убитых, Радомир уж найдет, что ответить. Он отправил отрока на двор к Торвейг, узнать, что с сыном. Медведица ответила, мол, не объявлялся. Буслай тоже разводил руками: как в воду канул.

Вечером на княжеский двор примчался запыхавшийся гонец с вестью от сестры Ярослава Предславы. А наутро в вольном граде Новгороде скорбно звонили колокола: Владимир Святославич, стольный князь киевский, умер. Лег почивать и не проснулся.

Кетиль Книжник охотиться не любил, но втайне этого стеснялся. Мужчине и воину, каковым он себя понимал, такое было зазорно. Поэтому, когда Хельги, его молочный брат, блестя глазами, объявил о найденных следах матерого кабана и еще теплом помете, Кетиль решил устроить остановку. Возьмут секача, приедут к Сигвату с добычей, плохо ли? Юноша скрепя сердце снова уселся в седло. Его люди полукругом разошлись по лесу, загонять кабана. Кетиль отстал, задумался. С ним такое случалось: придет какая-нибудь мысль в голову, и окружающий мир будто отступает, звуки становятся тише, краски приглушенней. Вот и сейчас юноша прислонился спиной к корявой сосне, обратил лицо к небу. День был пасмурным, но из-за набежавших серых облаков нет-нет да и проглядывал лучик солнца. Кетиль подумал о Торвейг: улыбка на суровом лице дочери Рагнара тоже расцветала нечасто, оттого что берсерка улыбалась, лишь когда и кому хотела, не как прочие девицы, желающие привлечь жениха.

Ушей Кетиля достиг какой-то писк. Юноша заозирался, сжал в ладони рукоять меча. Звук повторился. Кетиль пошел, потом побежал. Места здесь были топкие, болотистые, под ногами противно хлюпало, нарядные башмаки быстро промокли. Наступив на мшанник, Кетиль провалился по колено, с трудом выпростал ногу, прислушался. Стояла тишина. На душе стало тревожно.

Сын Хродмара спешил не зря: кто-то угодил в ловушку. Вот обломанная ветка, а вот вспугнули птицу, широкое крыло мазнуло парня по лицу. Кетиль наступил на прогнившую корягу, она сломалась с гулким хрустом, ветка хлестнула по глазам. Парень остановился вовремя: прямо перед ним расстилалось болото, поросшее чахлым камышом.

В болоте молча тонула девочка: ее уже засосало по шею, темно-зеленая жижа плескалась у задранного подбородка. Внезапно провалившись по пояс, она не потеряла голову, сумела удержать младенца над водой. Поначалу пыталась выбраться, раздвигала дрягву плечами, всем телом, отчаянно пытаясь нащупать дно, потом обессилела. Будь Кельда одна, может, она бы спаслась. Но над головой девочка держала ребенка на вытянутых руках, до последнего борясь за его жизнь. Ослабевший от голода сын Гуннхильд время от времени жалобно пищал, кричать у него не было сил.

– Держись! – заорал Кетиль. – На помощь! Помогите!

Рванул из-за спины рог, дунул в него что было силы. Двумя взмахами топорика свалил молоденькую березку, что цеплялась корнями за болотистую почву, протянул девочке. Запоздало сообразил, что высвободить хоть одну руку она не сможет, иначе уронит младенца.

Кетиль полез в болото, нашаривая путь срубленным деревцем, медлить было нельзя. Болото обожгло холодом, мерзкий запах ударил в ноздри, ноги немедленно завязли. До девочки с ребенком оставался десяток шагов. Смрадная темная вода коснулась губ Кельды. Девочка стояла, боясь пошевельнуться, жили только огромные зеленые глаза на узком лице.

Кетиль добрался. Это были самые трудные шаги, что он сделал в жизни. Осторожно перенял ребенка – малыш снова жалобно запищал, – прижал к себе. Потянул Кельду за руку, она всем телом навалилась на березку – тонкий ствол хрустнул и сломался. Но тут с двух сторон одновременно затрещали ветки, это охотники спешили на зов. Обошлось.

– Почему ты не звала на помощь, когда завязла? – спросил Кетиль, лишь только почувствовал под ногами твердую землю.

Девушка была худа и мала ростом, и сын Хродмара сначала принял ее за ребенка, но скоро понял, что ошибся. Пожалуй, младенец мог бы быть ее сыном... если бы не темные волосы и ярко-синие глаза.

Кельда показала на свой рот и отрицательно покачала головой.

– Ты не говоришь, да? Откуда ты здесь?

Девушка неопределенно махнула рукой.

Боги наделили Кетиля Хродмарссона из Фьорда цепкой памятью и острым глазом. Черты лица девушки из леса были ему знакомы. Она напоминала... ну да, Мерет Сигватсдоттир. Такие же медовые волосы. И эти глаза, зеленые, как молодая трава, что показывается из-под снега по весне. На рабыню девочка не походила, одежда на ней была добротная, хоть и грязная. До двора Сигвата оставалось два, много три дня пути... Кетиля осенило.

– Ты, верно, дочь Сигвата-ярла?

Кельда осторожно оглянулась через плечо, будто опасаясь погони. Протянула руки, прижала ребенка к груди.

Когда пришли к лагерю, умница Хельги завернул ребенка в сухую рубашку, раздобыл кислого молока. Малыш скривился, но потом жадно зачмокал. Кетиль тем временем строил догадки. Он был почти уверен, что это младшая дочь Сигвата. Что-то говорили про нее, будто бы не в себе. Но в зеленых глазах девушки не было и признака той мутной наволочи, что видна у помешанных. Родила ребенка и сбежала с ним, боясь отцовского гнева? Вряд ли. Такая худенькая, а малыш крупный. Выкрала ребенка? Зачем бы это ярловой дочери? Бежать с дитем на руках куда глаза глядят можно лишь в одном случае: если спасаешься от верной гибели. Ну, или спасаешь. Так-так...

Как же ее зовут? Отец говорил. Мерет, Уна, Сигрид... нет, Сигрид старшая после Мерет. Хродмар еще смеялся: Сигват, мол, не смог сделать своей слабосильной женушке наследника, одни девки. Ну, зато невесты богатые, дома точно не засидятся.

Кельда, вот как звать младшую. Парень даже вспотел, вспоминая.

Спасенная девушка сидела у костра, баюкая младенца. К пирогу с рыбой и горячему питью она даже не притронулась, мокрую одежду не сняла. Или правда – сын? Надо узнать.

– Кельда?

Девушка дернулась, как от удара.

– Не бойся, я не сделаю тебе вреда. И мальчику не сделаю. – Кетиль дружелюбно улыбнулся, показал открытые ладони. – Хочешь, верну тебя в дом отца...

Девушка испуганно затрясла головой.

– ...а хочешь, спрячу. Никто не найдет.

Застывшая маска превратилась в обычное лицо четырнадцатилетней девчонки. У Кетиля потеплело на сердце. Он может ее спасти. И спасет.

– Знаешь, что значит твое имя, Кельда?

Нужно, чтоб она перестала бояться. Ничего получше обычно речистому Кетилю не пришло в голову.

– Весна, – тихо сказала девушка.

Губы и язык, скованные немотой после смерти матери, вдруг ожили.

Глава 26

Они с Кетилем проговорили чуть не до утра, сидя на поляне у догорающих углей. Время от времени Книжник оживлял костер, подкидывая сухой лесины или лапника. Когда отблески пламени выхватывали из темноты лицо Кельды, она казалась похожей на Мерет. Только не было в ней – Кетиль сразу это понял – горделивой уверенности в собственном превосходстве. Юная красота Кельды казалась раненой, надломленной. Чуткое на чужую беду сердце Кетиль унаследовал от матери: у хозяйки Фьорда по сей день каждый мог найти место у очага и ночлег. Прижимистый Хродмар ворчал, вздыхал, но в открытую не спорил. Старшая сестра Кетиля, Сванхвит Колючка, полностью поддерживала мать. Колючкой ее прозвали за острый и резкий язык. И еще за то, что всех женихов отвадила, а ведь дочери Хродмара уже перевалило за двадцать.

Кельда говорила долго и тяжело. Она молчала долгих двенадцать лет – соловьем, что ли, петь? Временами хмурила гладкий лоб, мучительно подыскивая слово, помогала себе руками. Кетиль ее не торопил. С тем, что он услышал, не так просто было примириться. И пережить.

Кельда начала сразу со смерти Гуннхильд и с того, что ребенок – ее. Сын Рагнара, брат Торвейг, Виглафа и Вигмарра. Дальше рассказ стал путаным, но Кетиль все равно слушал затаив дыхание. Ей непременно надо попасть к ярлу Оттару, а Иде погибла, но Торвейг, говорят, живая, Рунольв ее ищет. Мерет сказала, что она убила брата. Мерет добрая и красивая, заступилась за Кельду перед Рунольвом и подарила серьги, а Сигрит с Уной – злые жабы. Про Рунольва говорят, что он колдун, его все боятся, но она, Кельда, тайком прокралась в его дом и похитила – посмотри-ка, Кетиль! – его железные когти.

Дочь Сигвата понимала, что этот юноша, которого за ученость прозвали Книжником, мало радости находит в беседе с ней, косноязычной дурнушкой, вон аж в лице поменялся три раза. Так пусть видит, что она хотя бы смелая – не испугалась полубрата-колдуна. Сигрид с Уной лишний раз и посмотреть в сторону его дома боятся.

Кетиль вертел в руках стальную вещицу. Порезал палец, по-мальчишески сунул в рот. Можно такими разодрать живот человеку и выпустить кишки? Да, если ты достаточно силен. Или если человек уже мертв. Или пьян до потери сознания и не может сопротивляться. Со стороны это будет выглядеть как встреча с медведем-шатуном...

Кто в Винтерхейме напал на Виглафа и Гуннхильд, уж не Рунольв ли? Одного из убийц так и не поймали, ушел через подкоп. Кто сделал этот подкоп? Мерет помогла? У Кетиля голова пошла кругом: может ли человеческое сердце вместить столько коварства и лютой злобы? Но теперь хотя бы ясна причина: на путь предательства Сигвата толкнула зависть к Рагнару, удачливому сопернику, – и он решил расправиться со всем его родом. Теперь ясно, почему Мерет оклеветала Торвейг. Дочь Сигвата столкнула влюбленных в нее близнецов, горячий и вспыльчивый Вигмарр напал на брата – но сестра встала у него на пути.

Надо поворачивать назад. Он расскажет отцу все, что узнал сейчас. Потом выйдет на тинг. Если не найдет справедливости, отправится к самому конунгу. Олафу, правда, сейчас не до того – у него вышло немирье с конунгом свеев, тоже Олафом, прозванным Шетконунгом, Рёнгвальд писал. Один раз Кетилю случилось оказать родственнику двух королей – свеев и норвегов – важную услугу. Рёнгвальд Ульфссон, властитель обширного Вестергётланда, умел помнить добро. Так и вышло, что могущественный ярл-христианин завел дружбу с мальчишкой из Фьорда. В последнем письме Рёнгвальд сообщал, что едет в Гардрики послом к конунгу Ярицлейву, и приглашал Кетиля присоединиться к нему.

Сын Хродмара решил, что приглашение примет. Ему очень нравился гардский Хольмгард, да и на конунга поглядеть интересно. Ярицлейв, возможно, станет когда-нибудь королем русов. Опять же, заручиться поддержкой Рёнгвальда Ульфссона против Сигвата уж точно не будет лишним. Предыдущий конунг, Олаф Трюгвассон, Сигвату благоволил...

Перед самым рассветом Кельда внезапно провалилась в тяжелый сон: закрыла глаза на полуслове и начала клониться набок, не выпуская, впрочем, ребенка. Силы оставили ее. А Кетиль уже начал было полагать, что девчонка сделана из железа и сыромятных ремней. Кетиль подложил ей под голову свою куртку, укрыл одеялом, осторожно взял мальчика. Торвард Рагнарссон требовательно смотрел на него синими глазами, взгляд был полон недетской серьезности.

Когда небо стало золотым, сын Хродмара принял решение. Привыкший быть честным с собой и другими, Кетиль умел смотреть в лицо правде, даже если эта правда была ему не очень по нутру.

Торвейг Рагнарсдоттир вряд ли сможет его полюбить. Кетиль не воин и не герой, каким был Рагнар, с Торвейг они сделаны из разного теста. В лучшем случае он сможет стать берсерке добрым другом.

А Кельде он пообещал спасение и защиту.

Кетиль представил лицо отца, когда он привезет во Фьорд Кельду и назовет своей невестой. Послушный сын исполнил отцовскую волю и посватался к дочери Сигвата-ярла. Кетиль звонко расхохотался, но спящая девушка даже не шевельнулась.

Если Кельда согласится, то пару лет она поживет во Фьорде под опекой Сванхвит и матушки, а потом можно будет и свадьбу играть. Она ведь девчонка совсем. А если откажется? Или пойдет за него, потому что ей деваться некуда и в родном доме страшнее, чем в чужом?

Отец часто с неодобрением говорил Кетилю, что он слишком много думает. Да еще и берется решать за других.

– У моего отца большой и богатый двор, – так Книжник начал трудный разговор, когда Кельда проснулась, – не такой, как у ярла Сигвата, но там живут хорошие люди.

Кельда смотрела на него ясными зелеными глазами.

– Я буду рад, если ты согласишься стать моей женой... не сейчас, конечно же. Через два или три года, когда подрастешь. Но ты должна знать, что на суде я буду свидетельствовать против ярла Сигвата, твоего отца. Он сотворил черное дело и должен ответить за это! Потому что хуже предательства нет ничего.

Девушка улыбнулась.

– Я согласна, – просто сказала она. – У нас даже имена похожие, Кельда и Кетиль. Только ты ученый, а я совсем глупая. Я нигде не была, ничего не видела. Тебе будет очень скучно со мной.

– Еще побываешь, – Кетиль махнул рукой, – не беда. И знаешь, глупец обычно считает себя умнее всех прочих. У моей сестры есть книги. Если захочешь, она научит тебя читать и писать. А еще ты смелая и красивая!

У Кельды из глаз брызнули слезы: никто еще не называл ее красивой. Боги явили великую милость к младшей дочери Сигвата, ее мечты начали сбываться, стоило только выйти за порог. Она обретала новый дом взамен оставленного.

– У меня нет приданого, – продолжала Кельда. И вздохнула, припомнив тяжелые сундуки, куда сестры складывали нарядные платья.

– Тогда, наверное, самое время сделать тебе подарок, – улыбнулся Кетиль. – Я ведь свататься ехал не с пустыми руками.

Этот молодой ярл и правда хочет взять ее в жены! Не красавицу Мерет, не Сигрид или Уну, а ее, дурнушку Кельду. И сын госпожи Гуннхильд, ее маленький племянник, теперь не умрет.

– А Торвард? – выплывая из сладких грез, требовательно спросила девушка.

– Никто его у тебя не отнимет, – уверенно сказал Кетиль. – До тех пор, пока не вернется Торвейг.

– А если не вернется?

– Вырастим как собственного сына. Он нам не чужая кровь.

Торгрим не возвращался, берсерка мрачнела день ото дня. Эрну похоронили на высоком берегу Волхова, поросшем редким лесом, уложили под раскидистой старой березой. Справили тризну: по ней и по Нелюбу разом (тело кожемяки воины из дружины передали родне). Вход в тот проклятый двор, где творились непотребства, заколотили, навесили княжескую печать. Ждали обещанного суда.

Ефросинья так и осталась у Торвейг. С ней тоже заключили ряд, и теперь девушка осваивалась в небольшом хозяйстве берсерки. Рансу обещала научить ее готовить скир, как это делали в Винтерхейме.

Торвейг избывала свою тоску как могла: до полусмерти выматывала себя на дружинном дворе, без устали махала мечом и топором, пропадала на конюшне. Она похудела, щеки запали, глаза блестели от непролитых слез. Вечером финка Рансу расчесывала ей волосы. Почти каждую ночь Торвейг тянуло в лес – и она убегала из города, облачалась в звериную шкуру и до рассвета носилась по лесу, оставляя отметины вершковых когтей на древесных стволах. Где ты, Торгрим-кузнец?

Рагнар Рагнарссон сидел во главе стола, как было всегда заведено. Он первый брался за ложку, первый поднимал чашу. В доме дочери ярл нашел любовь и почет, рядовичи кланялись ему, как самому знатному боярину, но измученная душа его рвалась в Рогаланд, на знакомые с детства скалистые берега, изрезанные бесчисленными фьордами. Засыпал Рагнар лишь после нескольких кружек темного хмельного пива: Ефросинья нацеживала из бочонка, не смея ослушаться.

Князь Ярослав же начисто забыл о данном воеводе слове: его одолевали иные заботы. Высокий киевский престол опустел, кто займет его? У Владимира Святославича осталось двенадцать взрослых сыновей, из них половина готовы немедля ввязаться в борьбу за власть. Первым из них будет, конечно, опальный Святополк. За его спиной непомерное властолюбие и войско новоявленного родича – польского короля. А он, Ярослав, что же? Новгород – второй после Киева град. Буйная урманская дружина недаром ест здесь хлеб и пьет пиво.

Смерть отца освободила Святополка из узилища, куда он был брошен крутым на расправу Владимиром, развязала ему руки. Скоро-скоро заплещутся на ветру польские стяги, застучат копыта польских коней по киевской земле. Помешать брату занять киевский престол он уже не успеет, время упущено. А вот сбросить Святополка – вполне. Исполчаться на брата? Да полно, единокровный ли брат ему Святополк? Или, как говорит Будый, всего лишь двоюродный? А хоть бы и родной – Ярослав готов был встретить в чистом поле отцовскую дружину, так неужто здесь отступит? Прав на киевский престол у него не меньше прочих.

Так долго нет ответа от Бориса. Окопался в своем Ростове, да только остаться в стороне не выйдет. Ярослав припомнил, что Борис был любимцем отца. Может, они с братом Глебом тоже сейчас собирают рать?

Со дня на день придет свейское посольство: ярл Эймунд устроил, о чем не устает напоминать. Свейский король Олаф посылает своего набольшего боярина, чтобы сговорить старшую дочь за Ярослава. Юная Ингигерд, говорят, умна не по годам и хороша собой. Недаром взять ее в жены жаждет Олаф Толстый, норвежский правитель. У урман что ни король, то Олаф.

Будый прав: рано или поздно князю надобно подумать о женитьбе, не будешь же ходить вечным вдовцом. Ярослав поймал себя на том, что даже лица своей жены не помнит, кануло в глубины памяти. Любил он ее? Наверное, да. Но роду нужно продление, а у Ярослава только один сын, и тот слаб здоровьем. Ингигерд, свейская принцесса, станет его женой и залогом дружбы с могущественным северным конунгом. Правда, норвежскому Олафу эта женитьба станет занозой в боку, ну да у свейского короля есть еще одна дочь, договорятся как-нибудь. Из урманских девушек знатного происхождения выходят хорошие княгини: вот и отец первой женой взял ярлову дочь Олаву.

Свейские гости прибыли, когда на деревьях уже покраснели листья. В ненастный ветреный день батюшка-Волхов принес и поставил у берега три длинные ладьи. Первым по сходням спустился осанистый краснолицый муж в собольей шапке: ярл Рёнгвальд, посол.

Кетилю Хродмарссону тоже выпала честь преломлять хлеб с гардским конунгом: ярл взял его с собой на пир. Молодой урманин держал себя просто, но с достоинством, был способен поддержать беседу на любую тему. Когда один из гардских ярлов предложил сыграть в шахматы – здесь тоже любили диковинную заморскую игру, – Рёнгвальд вытолкнул вперед Кетиля, да еще дружески пихнул в бок, смотри не оплошай! Кетиль выиграл три раза из четырех – и снискал тем самым глубокое уважение новгородского боярина Лесоты.

Дождавшись, когда у Рёнгвальда сладилось дело – иначе и быть не могло, – Кетиль заговорил о своем. Рассказ парня свейского ярла потряс, он даже не сразу поверил сыну Хродмара (и это Кетиль еще умолчал о том, что Торвейг оборотница). В то, что Торвейг берсерка и может помериться силой с любым воином, во всяком случае, не поверил. Кетиль, конечно, приврал для красного словца, ладно, с кем не бывает.

Встретился с ярлом Эймундом на Поромоновом дворе, они были старые знакомцы. Долго обнимались, хлопали друг друга по плечам, мочили усы в хмельном меде. Рёнгвальд, пребывая в прекрасном расположении духа, думал распотешить приятеля и передал ему выдумку Кетиля про девку-валькирию, что еще двадцати лет не отсчитала. Эймунд, против ожидания, смеяться не стал.

– Парень не соврал. Эта рыжая валькирия всем нам поперек горла, – помрачнев, сказал ярл. – Такое творит!

– Она что же, здесь? – моргнул посол.

– Здесь, чтоб ее тролли забрали. Конунгу служит.

Рёнгвальд не мешкая распрощался. Конунг Ярицлейв позволил ему поехать в детинец, в провожатые нарочно дал Радомира. Воевода за последние дни надоел хуже горькой редьки со своим судом, так пусть делом займется, покажет своих молодцев урманскому боярину.

Кетиль не то чтобы горел желанием любоваться гардскими воинами, но Рёнгвальду отчего-то взволилось, разве откажешься сопровождать ярла? Выдвинулись вместе с воеводой Радимейлом, в чьем облике Кетиль нет-нет да и угадывал черты... хм, великана Торгрима, кузнеца из Винтерхейма. Книжник тер глаза и смеялся над собой: эк у тебя, Кетиль, воображение разыгралось – в каждом встречном мерещится привет из прошлого.

Нарядно одетые гости привлекали внимание, народ на улицах кланялся. Рёнгвальд лукаво поглядывал на Кетиля, прятал усмешку в густых усах. Сын Хродмара беспокойно оглядывался. Но вот зазвонили к празднику колокола у Святой Параскевы, веселый перезвон наполнил прохладный воздух, а солнце рассиялось совсем по-летнему. И тревога оставила Кетиля, испарилась, как роса поутру, а душа наполнилась радостным ожиданием. Шумный и пестрый Хольмгард очень нравился сыну Хродмара. Завтра он пойдет на торг, купит что-нибудь для Кельды. Теперь у Кетиля есть невеста. И, кажется, названый сын. Услышав историю Кельды и Торварда, отец будто онемел, только двигал туда-сюда густыми бровями. А вот матушка прослезилась, прижала дочь Сигвата к своей пышной груди. Даже Сванхвит, что прозывалась Колючкой, утерла глаза и протянула Кельде руку.

Рёнгвальд чаял удивить своего юного друга, но Торвейг справилась сама. Она была первой, кого Кетиль увидел во дворе дружинного дома. Берсерка только что разогнала по углам двоих молодых воинов, небрежно бросила на землю затупленный меч, стащила с головы шлем, вытряхнула полураспущенную косу. Убрала волосы со взмокшего лба... и уставилась прямо на Кетиля.

Сын Хродмара чуть не свалился с коня.

Рёнгвальд, не выдержав, захохотал и стукнул Радомира по спине: какова встреча, а?

Воевода хмуро и невпопад ответил, что если князь не даст им справедливого суда, то новгородский двор ярла Сигвата Торвейг возьмет приступом – и права выйдет по всем законам. А он, Радомир, ей поможет. Да и помимо него сыщутся охотники.

Рёнгвальд снова удивился безмерно: как, и Сигват здесь? Уж верно, неспроста судьба свела их всех в Хольмгарде.

Торвейг отправила шустрого отрока предупредить Рансу и Права. Дорогой гость на пороге, встречайте!

Рёнгвальд тоже не отказался от приглашения, ему было любопытно посмотреть, как живет дева-воин. И вновь Радомиру пришлось преломлять хлеб с урманами. Буслай тоже был зван, но отказался с загадочным видом. Радомир подозрительно глянул на сотника.

– Тебя куда понесло на ночь глядя?

– Так это... – Буслай в замешательстве дернул себя за чуб.

– Никак, зазнобу новую нашел?

– Ага. – Сотник широко улыбнулся. – Уж такая ласковая, а собой красна...

Радомир махнул рукой: сгинь, мол, с глаз моих, Буслаище.

Воевода тревожился за вновь обретенного сына, но спросить того же Буслая – не знает ли чего? – было выше его сил.

– Здравствуй, ярл. – Кетиль почтительно наклонил голову, хотя Рагнар этого и не увидит. Ярл носил плотную повязку на глазах и голову держал неестественно высоко, а тяжелая резная палка в его руке говорила не о телесной немощи.

Рагнар узнал его, но ответил не сразу.

– Свататься, что ли, приехал, Кетиль Хродмарссон? Так опоздал ты, дочери моей другой по сердцу!

Кетиль прислушался к себе: царапнуло, но не сильно. Торвейг усмехнулась, Рансу опустила глаза. Прав любопытно выглянул из горницы – они с Ефросиньей накрывали на стол.

– Я привез тебе две вести, ярл, злую и добрую.

– Я знаю, – Рагнар еще выше задрал подбородок, крепче сжал палку, – что моей Гуннхильд нет в живых. Какие тут могут быть добрые вести?

– У тебя родился сын. Гуннхильд нарекла его Торвардом, в честь своего славного отца.

И тут все заговорили разом, окружив Кетиля. Радомир и Рёнгвальд уселись рядом у высокого крыльца, переглянулись. Из дома прихромал Прав, взялся распрягать коней, рыжим вихрем примчалась радостная Торвейг, отняла у него тяжелое седло, потрепала по волосам. Ефросинья в очередь поднесла всем чаши с дорогим ромейским вином, что пахло сладкими ягодами, вызревающими в далеком солнечном краю, где никогда не бывает снега. Рагнар, впрочем, был пьян и без вина. Сын родился, сын! Гуннхильд, конечно, знала, но не говорила ему, боясь спугнуть удачу.

Рансу тоже ведала, что Гуннхильд носила под сердцем дитя, но не пытала духов о его судьбе, скорбя сердцем о смерти матери Торвейг. Только Гуннхильд Торвардсдоттир обманула смерть – оставила в этом мире темноволосого сына, частичку себя.

Торвейг чуть не задушила Кетиля в объятиях, благодаря, насилу высвободился.

Уже сидя за столом, он рассказал про Кельду. Рагнар с трудом припомнил младшую дочь Сигвата, сосед не любил говорить о ней.

Ранним утром воевода Радомир снова явился пред светлые княжьи очи. На этот раз вместе со свейским боярином.

– Пойдем, что ли. – Отава расталкивала Белояра. – Ты зачем в Новгород приехал? Спать и дома на полатях можно.

Кузнец разлепил глаза. Бортница с сыном и Калина, все умытые, свежие и бодрые, будто не они этой ночью ввалились на постоялый двор, разбудив хозяина с хозяйкой. Чеслав аж приплясывал от нетерпения: так хотелось ему мчаться в детинец, проситься в отроки. С отцом он уже говорил. Эйнари Финн сказал без обиняков: мне, мол, решение такое не по душе, но неволить тебя не буду. Матушка, конечно, могла упереться – но тогда Чеслав напомнит ей про девчонку, что сама сбежала в дружину из родительского дома.

Хозяйский сын Звяга вбежал в сени, хватанул со стола еще теплую краюшку хлеба и нацелился снова мчаться на улицу.

– А ну-ка, сядь! – Материна рука схватила его за ворот. – Куда разлетелся?

– Так суд, матушка. – Вихрастый паренек силился освободиться. – Князь наш урманского боярина судит! Я только на Медведицу посмотрю, с Третьяком обещался сходить, а?

Хозяйка махнула рукой: беги уже, постреленок.

– Стой! – это уже Отава. – Куда идти, покажешь?

Звяга с достоинством пригладил волосы, выпрямился:

– Только вы уж поспешайте, добрые люди.

Князь Ярослав Владимирович оглядел собравшихся, поднялся с легкого складного кресла, покрытого волчьими шкурами. На помосте рядом с ним сидел ярл Рёнгвальд, свейский посол. Случайно так вышло или нет, но рядом с рыжей Медведицей и воеводой Радомиром встали его дружинники, а за спиной ярла Сигвата маячили хирдманны Эймунда. Тут же была и дочь ярла, красавица Мерет. Ярослав задержал на ней взгляд, и зеленые очи девушки – в пол-лица очи! – заблестели от непролитых слез. Князь мельком подумал, что Господь, уж верно, знал, что делал, когда создавал такую красоту. На урманке было зеленое шелковое платье и плащ, отороченный соболем. Сам купец здорово спал с лица, побледнел и стал как будто выше ростом. Весь вид Сигвата говорил об оскорбленном достоинстве и готовности это достоинство защищать.

Народу собралось сотни полторы, шустрые лоточники уже торговали пирожками и квасом. Отец Спиридон с сокрушением отметил в своей проповеди, что многие прихожане в этот воскресный день предпочли судилище на торгу церковной службе... На этом месте Алипия звонко хлопнула себя по лбу: как она могла забыть про суд, условились ведь с Ефросиньей! Виновато покосившись на священника, долговязая девица бочком двинулась к двери.

Князь произнес короткую речь, пообещав судить по ряду и по праву, честно и нелицемерно, снял шапку, перекрестился на купола Святой Софии. Толпа поддержала его нестройным гулом. Белояр, Калина и Отава плечом к плечу стояли на краю площади, кузнец, отвыкший от шума и многолюдья, бесконечно оглядывался по сторонам. Чеслав вскарабкался на забор вместе с мальчишками и жадно разглядывал дружинников, Калина вставала на носочки и выглядывала из-за плеча высокой Отавы. В перекинутой на грудь косе переливалась новая шелковая лента. Бортница и не подумала одеться понаряднее, но зато опоясалась мечом. Люди косились, но вязаться никто не решался.

Начался заклич. Торвейг Рагнарсдоттир, прозванная Медведицей, обвиняла ярла Сигвата Эйрикссона из Рогаланда в великой обиде: оный Сигват, ставший некогда ее отцу родичем и другом, вероломно напал на родной двор Торвейг со своими людьми, перебил всех жителей, а отца с матерью взял в плен. Мать умерла, а отца, ярла Рагнара, по приказу Сигвата изувечили – ослепили. Саму же Торвейг и ее подругу-финку тоже держали в плену, обманом заманив на корабль, заставляли драться на потеху зевакам – и это тоже дело рук ярла Сигвата.

Потом говорил сам Сигват. О том, что славный отец Торвейг много лет дарил его своей дружбой, а его дочь, Мерет, должна была стать женой брата Торвейг. О разгроме Винтерхейма Сигват сам скорбит до сей поры. Он купец, а не хёвдинг, он возит товар, а не командует хирдом – где бы он взял войско, чтобы напасть на соседа, да еще тайно? Торвейг же повредилась в уме от горя... и надо бы еще знать гардскому конунгу, что ее саму год назад поставили вне закона как братоубийцу. Это Мерет обвинила Торвейг в убийстве брата. Суд во дворе Винтерхейма закончился испытанием – и Торвейг вышла виновной. С тех пор дочь Рагнара возненавидела и самого Сигвата, и Мерет.

Князь Ярослав вздохнул – история выходила еще запутанней, чем он думал. А ну как правда невиновен купец? Поди разберись. Слово против слова.

Кетиль не выдержал, протолкался к самому помосту, попросил говорить. Сигват снова думает обелить себя, не гнушаясь самой мерзкой ложью. Не выйдет!

Тщательно подбирая слова, он пересказал услышанное от Кельды. Народ загудел.

Но встала красавица Мерет, сложила на груди тонкие руки.

– Моя сестра Кельда, – начала она ясным и чистым голосом, – скорбна умом. А самое главное – она немая, с самого рождения так. И едва ли могла хоть что-нибудь рассказать. Ты лжешь, Кетиль. Или ошибаешься – и это значит, что какая-то девица выдает себя за мою сестру.

– Кельда заговорила!

Ярл Сигват хрипло рассмеялся.

– Я не знаю, чем так досадил тебе, Кетиль Хродмарссон, – сказал он, – что ты тщишься меня опорочить. Моя младшая дочь действительно не умеет говорить, и она правда не в себе.

– А ребенок? – подал голос Рёнгвальд. – Чей он и откуда взялся?

– Я не знаю, – развела руками Мерет. – Кельда могла его выкрасть. Она неразумна, но ловка и сильна... если, конечно, речь действительно идет о моей бедной сестре.

У Кетиля запылали щеки. Надо, надо было взять с собой Кельду. Эх, кабы знать, что так будет!

...и что, пусть свидетельствует против родного отца и сестры, хоть они сто раз заслужили кару? Сможет ли его невеста потом спокойно спать? Нет уж, Кетиль Книжник, справляйся сам.

Парень полез за пазуху и положил у ног князя малый сверток. Княжеский тиун Зарев поднял, развернул. Народ вытянул шеи – что там за диковина? Зарев вертел в руках острые железные когти.

– Это еще что за пакость?

– Кельда вынесла это из дома своего брата Рунольва... полагаю, что сводного.

Ярослав мрачно покосился на посла: зачем Рёнгвальд притащил с собой этого юнца? И так ни хрена не ясно, так еще Кетиль со своими россказнями. При чем тут еще какой-то Рунольв?

– Этими когтями некогда вспороли живот Атли Камнелому, что был гостем в Винтерхейме, – бухнул Кетиль. – И обвинили Торвейг. Я утверждаю, что это сделал Рунольв, сын Сигвата! Разумеется, по сговору с отцом – или по прямому его приказу.

– А ты, Кетиль, никак это своими глазами видел? – вкрадчиво спросил Сигват. – Складную песню ты сложил, любому скальду на зависть. Только отчего не сказал, что на тинге Торвейг оказалась потому, что изувечила Атли, который приехал на пир в Винтерхейм?

– Есть у тебя сын по имени Рунольв? – обратился тиун к Сигвату.

– Нет, – не задержался с ответом купец. – Может, кто и зовет себя моим сыном, мне про то неведомо. Так что зря ты, Книжник, принес сюда эту безделицу.

Кетиль не сводил глаз с Мерет. Когда Сигват сказал, что у него нет сына, Мерет зябко передернула плечами, будто на стылом ветру, да плотнее сжала губы.

На лице князя отчетливо читалась досада: урмане сейчас погрязнут в своих прошлых обидах. Ясно как божий день, что Торвейг изгнали не просто так. Могла она из ненависти возвести такой дикий поклеп на боярина?

Если бы князь знал Медведицу лучше, он смог бы ответить на этот вопрос. Ярослав сделал знак Зареву. Они не будут сейчас ворошить прошлое, с настоящим бы разобраться.

– Видоки есть? – зычно вопросил княжеский тиун Зарев. Зареву верили – он в Новгороде лет сорок уже судил да рядил. Посулов не слушал, мзды не брал. Случалось Зареву и князьям с боярами перечить, стоя за правду.

– Есть! – тут же откликнулась Торвейг.

Стукнула о бревна палка. Рагнар Рагнарссон, расправив плечи, шел к помосту. Торвейг только сейчас заметила, сколько седины набилось в светлые волосы отца – будто снегом запорошило пшеничное поле.

– Меня зовут Рагнар. Некогда я был ярлом Винтерхейма...

Все взгляды были прикованы к Сигвату с дочерью. Оба были спокойны.

– Это не так, – возразил купец. – Я прожил бок о бок с Рагнаром двадцать лет, наши жены родные сестры. Ты самозванец. Эдак я могу себя конунгом Олафом назвать.

Терпение Торвейг лопнуло, как натянутая до предела тетива. Она вскочила на ноги и без натуги расшвыряла молодцев из десятка Тура, вздумавших заступить ей дорогу. Остановил берсерку властный окрик князя.

– Может, кто еще из вас, добрые люди, – возвысил голос Зарев, – знает ярла Рагнара?

Запруженная народом площадь молчала. Торвейг знали многие, но этого человека, назвавшего себя ее отцом, здесь видели впервые.

– Знает, – послышался уверенный голос. – Пропустите меня!

Отаве даже не пришлось прокладывать себе дорогу через плотную толпу. Бортница шла свободно, не глядя ни вправо, ни влево, люди сами убирались с ее пути. Белояр чуть отстал, за ним тянулась Калина, Чеслав догонял, уже предвкушая, как будет рассказывать о судилище сестре. Чеська небось жалеет, что не поехала. И что за упрямство на нее вдруг нашло? А матушка-то какова!

Отчаянная баба взобралась на помост, пристально вгляделась в Рагнара. Да, это он. Рагнар Рагнарссон часто снился бортнице Отаве, и в каждом сне они сходились в смертельном поединке на острове. Ишь, постарел, разбойник, но это не годы давят, а горе. У нее, Отавы, седых волос и то больше.

Тиун Зарев переглянулся с нахмурившимся князем. Сигват с дочерью уставились на Отаву с одинаковым недоумением, та смерила их тяжелым взглядом, криво усмехнулась.

– Ты кто ж такая будешь? – вопросил Зарев.

В толпе засвистели, засмеялись. Светлые прищуренные глаза Отавы пробежали по лицам, рука сама легла на пояс с ножнами.

– Бортница я. – От волнения голос прозвучал хрипло. – Двадцать лет назад Рагнар Рагнарссон напал на нашу деревню и убил моего брата.

– Ты, стало быть, мести ищешь? Хочешь спросить за брата?

– За брата я уже спросила. – Отава выровняла дыхание. – Я билась в поединке. С ним вот. – Она указала на ослепленного ярла. – С Рагнаром Рагнарссоном.

– И выжила? – насмешливо спросил Сигват. Он неплохо понимал гардскую речь. – Говорю же, это самозванец. Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма не проиграл ни одного хольмганга. Тем более девке.

Рагнар напряг память. Этот низкий уверенный голос он уже слышал, давно. Что она говорит?

– Ты, верно, хочешь сказать, что я лгу? – В голосе Отавы прорезалась угроза. Она не разумела урманскую речь, но суть поняла.

Воевода Радомир улыбнулся, узнавая прежнюю Отаву. Она была не из тех, что кидаются дерзкими словами и берут горлом, не грозила попусту. Но если уж чего решила – беречь или мстить, – то шла до конца. Воевода хорошо помнил, как Отава, никому не сказав, отбыла за море биться с Рагнаром и как они каждый вечер вспоминали о ней, сидя в гриднице за столом. Белояра-кузнеца, ставшего ему родичем через жену, Радомир тоже узнал. Невысокий парень, схожий с Отавой лицом, держал за руку девицу. Славные дети у нее выросли.

– Этот человек Рагнар Рагнарссон, урманский ярл, – стояла на своем Отава. – Я готова поклясться чем угодно.

Пока не запахло новым поединком, вмешался Зарев. Пусть Рагнар скажет свое слово. Ярл расправил плечи и заговорил. Взволнованные и скорбные слова полетели над площадью. Голос слепца поначалу звучал надтреснуто и глухо, потом набрал силу, окреп. Рагнар говорил о том, как погибал Винтерхейм. Как его воины сражались и умирали в неравном бою, а сам он, израненный, попал в плен.

Как Сигват ослепил его и держал в узилище. Злодейства, конечно, купец творил не своими руками – где уж ему, толстомясому. Всем заправлял Рунольв, неуловимый беловолосый убийца. Теперь Рагнар был уверен, что это Рунольв явился убивать Виглафа в тот несчастный день, когда осудили Торвейг. Он сбежал через вырытый загодя подкоп... уж не Мерет ли помогла брату?

И только про Гуннхильд Рагнар не сказал ни слова, будто сам себе замкнул уста. Слишком свежа была рана, слишком великое и неизбывное горе досталось в удел хозяину Винтерхейма, бывшему некогда славным воином. Целую вечность назад.

Рагнар не сомневался, что они отомстят, каков бы ни был исход этого суда. Но Гуннхильд все равно не воротишь.

– У меня нет и не было сына по имени Рунольв, – вновь сказал Сигват-ярл. – Я не знаю, почему этот человек, – он кивнул на Рагнара, – решил вдруг меня оболгать. Может, сговорился с Торвейг. Эта девушка родного брата не пожалела, что ей наговор на соседа? А ты, – обратился он к Отаве, – просто ошиблась, лет-то прошло сколько.

– Что он там бормочет? – повернулась к тиуну бортница.

– Говорит, что ты ошиблась, добрая женщина, – неохотно ответил Зарев. – Воды, чай, немало утекло.

– Я не добрая, – голос Отавы скрежетнул железом, – и мои глаза меня еще ни разу не подводили.

– Можно мне сказать? – раздался вдруг срывающийся девичий голос.

У князя Ярослава окончательно испортилось настроение. Чем дальше, тем путанее. Он хмуро кивнул Зареву: пускай, мол.

Алипия выбралась из толпы. Высокая, нескладная, она разрумянилась от всеобщего внимания. Никогда еще на Алипию не смотрело столько чужих глаз. Первым делом девка перекрестилась на купола, сцепила пальцы в замок, пытаясь унять волнение, покосилась на Сигвата с дочерью.

– У Торвейг холопка была, немая, тоже урманка, еще батюшке ее служила. Мы вместе пошли на торг, и там Эрна увидела ее. – Алипия показала на Мерет. – Велела мне бежать за помощью, а сама осталась...

– Немая? Велела бежать за помощью? – уточнил Зарев.

В толпе обидно засмеялись.

Алипия мотнула головой, как норовистая лошадь. Зеленый колдовской взгляд Мерет прожигал насквозь, ей стало неуютно. Будто по болоту идешь и не знаешь, куда поставить ногу.

– Я вернулась, но Эрны не было, мы так ее и не нашли. А потом...

Кто-то заливисто свистнул в два пальца, хохот стал громче.

– А потом, – прогремел воевода Радомир, – эту холопку подбросили ко двору Торвейг. С перерезанным горлом. Случайно так вышло?

– Ты почему молчишь, дубина? – набросилась Отава на Белояра. Она спустилась с помоста и стояла теперь в первом ряду. – Аль не признал?

Белояр еще раз взглянул на Рагнара. Он так старательно забывал лицо своего ворога, что помнил его едва ли не лучше Отавы.

– Я не буду ему помогать.

Бортница скривила губы.

– Так ты не ему помогаешь, а княжеской правде. Эх ты, кузнец...

Чеслав успокаивающе положил руку ей на плечо. Такая уж она была, Отава, скорая на гнев, щедрая на милость.

– Уж не я ли, ярл, рабыню вашу погубил? И за это виру потребуете? – У Сигвата аж губы побелели.

– Не ты, – ответствовал Радомир. – Рунольва бы спытать, чего скажет.

Рансу-финка потерла глаза: ей неотступно казалось, что их с Торвейг оплетают невидимые путы, навроде паучьих тенет.

Вот и Торвейг сникла, повесила голову, вот и Рагнар молчит. Будто повторяется дурной сон, и нет сил из него выбраться. В Винтерхейме родные стены не помогли, неужели здесь получится? Или снова Сигват с Мерет отопрутся? Рансу потерла глубокий шрам от ожога.

– Пусть боги будут мне свидетелями... – неожиданно начала Торвейг, глаза ее загорелись.

Берсерка, верно, хотела важное сказать. Но на площадь выкатились два десятка дружинных мужей из сотни Буслая пополам с урманами. Впереди – вот уж диво! – широко шагал Торгрим, за ним шествовали Буслай и ярл Эймунд.

Торгрим-кузнец превосходил всех богатырской статью. Он был бледен до синевы, но во взгляде светилось торжество.

Сердце Торвейг радостно стукнуло в ребра. Он вернулся, как и обещал.

Вернулся к ней.

На лице Сигвата отразилась ненависть, а тонкие черты Мерет на мгновение исказил страх. Заметила это одна Алипия. Она не сводила глаз с красавицы-урманки и уже дерзнула попросить у Господа частицу такой дивной красы для себя.

Глава 27

Торгрим дошел до помоста, спустил с могучих плеч мешок. Неловко придерживая его одной рукой, распутал завязки – и швырнул на помост отрубленную голову. Мотнулась по доскам грива белых волос, широко открытые янтарные глаза уставились в небо.

Окровавленный меч Торгрим бросил к ногам берсерки. Одинаково синие взгляды их встретились – глаза в глаза. У Торвейг заалели щеки, это было видно даже через загар, она закусила губу.

– Пойдешь за меня, Торвейг Рагнарсдоттир?

Ответа девушки никто не услышал – он потонул в жутком нечеловеческом вопле. Красавица Мерет рухнула на струганый помост, затряслась, забилась, как в падучей.

– Рунольв, о, Рунольв! – заходилась криком дочь Сигвата. – Мой единственный! Мой любимый!

Девушка вцепилась в свои пушистые косы, будто стремясь выдрать их, потом принялась царапать ногтями лицо. Стоявшая ближе всех Алипия не выдержала – кинулась поднимать. Мерет отталкивала ее, рыдала и визжала, колотила ногами по доскам, потом дико, как безумная, захохотала.

Проняло всех. Сигват-ярл сокрушенно закрыл лицо ладонями, люди молчали. Мужчины смотрели на беснующуюся девицу с чем-то похожим на страх, у Зарева тряслась седая борода. Голова Рунольва скалила зубы в мертвой усмешке. Торвейг и Рансу не могли поверить своим глазам.

– А ну! – Князь Ярослав поднялся со своего кресла. От пронзительных воплей Мерет звенело в ушах. Два отрока двинулись было к девушке, но Отава их опередила. Крепко взяла Мерет за ворот и закатила ей оплеуху. Правая щека девушки немедленно возгорелась огнем, Отава добавила по левой. Дочь Сигвата мигом замолчала и только судорожно глотала воздух, хлопая глазами. Ее вздернули на ноги, подтащили к отцу. Мерет вцепилась в Алипию и не отводила взгляда от головы брата.

– Я ожидал всякого, – медленно проговорил Рёнгвальд, свейский гость, – но такого... – Он подвигал челюстью, будто подбирая слова, но так и не нашел нужных.

– Ты, – теперь Ярослав смотрел на Торгрима, – убил этого человека?

– Я дал ему поединок, конунг, – спокойно ответил кузнец и вдруг шатнулся. За его спиной словно случайно вырос могучий десятник Тур.

– Подтверждаю, – неожиданно разомкнул уста ярл Эймунд. – Это был хольмганг, и все мы, – он повел рукой, – его видели. Честный и славный бой. Рунольв заплатил виру своей жизнью. Об этом когда-нибудь сложат песню.

– Подтверждаю, – эхом откликнулся сотник Буслай, дернул себя за чуб и виновато посмотрел на воеводу. Он пообещал Торгриму молчать и сдержал слово.

Торгрим начал валиться навзничь, его подхватили. Берсерка сорвалась с места, растолкала народ, устроила голову кузнеца у себя на коленях, отерла холодный пот с его чела. Маленькая финка вынырнула сбоку, зашептала что-то успокаивающее, раскрыла свою суму. Торгрим так спешил на суд, что не дал толком перевязать глубокую рану в боку, и теперь она сочилась кровью. Кузнец был силен, как медведь, но бой с Рунольвом дался ему нелегко.

Он долго искал неуловимого сына Сигвата. Торгрим был чужаком в Хольмгарде, но у него появились здесь друзья. Отсидеться в логове, как дикому зверю, Рунольву не удалось, его выследили. Торгрим пришел и встал на пороге, как сама судьба. Сын лесной колдуньи и богатого ярла не стал бежать от боя. Рунольв крепко верил в свою удачу и сам хотел скрестить мечи с воином, что раз за разом вставал на его пути. Мир большой, а им двоим в нем тесно.

– Хольмганг так хольмганг. – Рунольв опасно блеснул своими кошачьими глазами. Повесил на шею кожаный мешочек, опоясался мечом.

Ярл Эймунд, зевая, дружески кивнул Рунольву. Когда сотник Буслай позвал его в свидетели, урманин не стал отказываться. Сигват, судя по всему, крепко запутался. Долг ярла Эймунда, может статься, скоро обратится в пыль. Кто бы ни победил на хольмганге, он, Эймунд, все равно не внакладе.

Еще ярлу хотелось поглядеть, что за смельчак бросил вызов Рунольву. Эймунд провел в походах и сражениях тридцать лет, но не видел никого, кто мог бы сравниться с сыном Сигвата в мастерстве... и жестокости.

Поплыли на остров. Рассветные лучи серебрили воду Ильмень-озера, стояла тишина, только тяжелые капли падали с весел. Рунольв перегнулся через борт, зачерпнул ковшом воды. Развязал свой мешочек, отсыпал на ладонь серого порошка – растертых в труху грибов, весело подмигнул гребцам-урманам. Они, конечно, его не выдадут. А хоть бы и проболтались – назад дороги все одно нет. Торгрим, что ли, откажется биться? Да он упрям, как бык, что упрется рогом – не своротишь. Мерет рассказывала. От Рунольва у нее не было секретов, он прозревал ее душу до самого донышка. Рунольв и Мерет вышли из чрева разных матерей, но все же были сделаны из одного теста. Силой Мерет была ее несравненная красота, в придачу к которой боги наградили дочь Сигвата изворотливым умом и смелостью, какой у обычных девушек не бывает. Когда Мерет впервые разделила с Рунольвом ложе, он понял, что они связаны навек. И еще почуял в золотоволосой красавице знакомое презрение к миру и его законам. Когда Мерет просватали за Виглафа Рагнарссона, ночью с ней был Рунольв. Мерет смогла сделать из ярловых сыновей непримиримых соперников. Они убили бы друг друга, не вмешайся проклятая оборотница. Да, а когда Рунольв поведал сестре, что Торвейг превращается в медведицу, она не испугалась, даже бровью не повела, наоборот, обрадовалась неизвестно чему. Он ведь был среди тех, кто пытался выкрасть финку Рансу ненастной осенней ночью. И уцелел – один из всех. Затаился, видел, как медведица схватилась с кузнецом, как финка саданула его по голове рукоятью меча, а Торвейг осталась нагой в холодном сумраке.

Рунольв до скрипа зубов жалел лишь об одном – что не добил оглушенного Торгрима тогда, ушел, растворился в ночи. Когда Мерет очаровала Вигмарра, брат только посмеялся. Когда она провела ночь с Торгримом, рассердился, сам не зная почему, – и ударил Мерет по лицу. А она взяла его руку, поцеловала и положила себе на грудь.

Он видел, как горела кузня – и тут Мерет не подвела, – но великан Торгрим снова выжил. Даже отрава его не взяла.

А сейчас они плывут на остров биться до смерти. Рунольв прищелкнул языком, бросил в рот еще щепотку порошка, тщательно растер по нёбу. Серое утро быстро наполнилось красками и звуками, обострились чувства, мышцы налились беспощадной силой. Сначала Торгрим, потом Торвейг. И не забыть еще про эту мерзкую финку, пусть отправляется следом. В полночь сын Сигвата раскинул руны – и вещие камни сказали, что Торгрим и Торвейг умрут в один день.

Кузнец ни о чем таком не думал. Он будто взбирался на крутой горный перевал, за которым стоял родной дом. Одолеть последний хребет – и дорога сама ляжет под ноги шелковым платом. Рунольва заждалась старуха Хель в своих мокрых и холодных палатах. За Торгримом сейчас и сила, и правда. Вершить священную месть выпало ему, простому кузнецу, ставшему воином, и Торгрим был горд и счастлив.

Торвейг Рагнарсдоттир, синеглазая берсерка, ждет его.

Кузнецу казалось, что он всегда любил дочь Рагнара, только запрещал себе мечтать о ней. И когда боролись на поясах, от взаимных касаний, ох как далеких от любовных утех, Торгриму будто сыпало горячих углей за ворот.

Короткая купальская ночь разделила его жизнь невидимым рубежом. Торгрим знал, что после жарких объятий Рагнаровой дочери он вовек не пожелает иной женщины, будь она хоть трижды красавица.

Ярость и жажда мести больше не владели его сердцем. Ненависть к Рунольву стала чем-то вроде точильного камня для стального клинка.

Сотник Буслай, глядя на Торгрима, подумал вдруг, что их с Торвейг дети – коли таковые народятся – будут голыми руками сворачивать турьи шеи. Шепотом поделился своей мыслью с десятником и тут же охнул от мощного тычка в ребра.

– Что происходит? – требовательно спросил Рагнар. Он напряженно прислушивался, но за людским гомоном толком ничего было не разобрать. Воевода Радомир подал ему руку и усадил на скамью.

– Твоя дочь любит моего сына, ярл. Но это долгая баснь.

Мерет снова заплакала, но тихо, без криков и заламывания рук. Растрепанные волосы, согбенные плечи, опухшее расцарапанное лицо поубавили ей красоты, но мокрые глаза сверкали не хуже самоцветов.

– Я все расскажу, – без выражения произнесла Мерет, глядя поверх голов, – но только если мне отдадут тело Рунольва и позволят достойно его похоронить.

Алипия осторожно высвободила свою руку, на которой остались синяки от пальцев Мерет, отряхнула запачканную поневу.

Тиун Зарев взглянул на князя, тот – на Рёнгвальда, тот – на Кетиля. Сын Хродмара обратился к Рагнару:

– Дозволишь, ярл?

Рагнар махнул рукой.

Торвейг вскинула было голову, но тут же отвернулась – что там интересного может сказать Мерет? Торгрим открыл невозможно синие глаза, берсерка поспешно вытерла слезы.

– Пойдешь за меня?

– Пойду, Торгрим, да, да... я согласна. Только не умирай, я не могу тебя потерять...

Торвейг вспомнила, как погиб Олаф. Здесь, в гардской земле, в нелепой стычке с проклятыми эстами. Она так же держала его голову и смотрела в глаза.

– Тогда кольцо... – прошептал кузнец.

Торвейг ошалело уставилась на Рансу. Кольцо? То, что она оставила в деревне?

Финка сунула измазанную в крови руку в вырез платья, дернула с шеи плетеный шнурок. В него было ввязано колечко, то самое. Калина тогда его прибрала, а потом, смущаясь, сунула в руки Рансу.

Мерет Сигватсдоттир тем временем остановилась перед князем Ярославом и свейским послом. Плечи ее расправились, сорванный от рыданий голос окреп. Она поведала о лютой ненависти своего отца к Рагнару Рагнарссону, отнявшему некогда у него невесту, Гуннхильд, ее тетку. Сигват забрал себе в голову не просто убить Рагнара, но истребить его род, уничтожить память о ярле из Винтерхейма, лишить соседа и родича всего, что дорого. Трое детей было у Рагнара Рагнарссона, два сына – молодых волка, дочь – отважная валькирия. Гордость и радость.

Сигват и Мерет уничтожили все: дочь стала послушным оружием в отцовских руках. С малолетства живущая в Винтерхейме, Мерет сумела втереться в доверие к Гуннхильд и Рагнару, а когда расцвела – смогла свести с ума обоих близнецов Рагнарссонов. Да и не их одних...

– А Рунольв? – спросил князь.

Мерет взглянула на капли крови на помосте. Голову унес один из отроков.

– Я любила его, – просто сказала она. – И хотела прожить с ним всю жизнь, сколь бы ни отмерили нам норны.

– С братом? – не выдержал Рёнгвальд.

– Лишь по отцу. – Мерет не опустила жгучих глаз. Ей теперь было все равно.

Отава досадливо поморщилась: она почти ничего не понимала. Чего это вдруг у важного урманина сделался такой обалдевший вид? Она протолкалась к воеводе, встала у него за спиной, чтобы лучше слышать, принялась выуживать из памяти слова чужой речи.

Тем же спокойным голосом Мерет рассказала, как похищали Рансу: девушка усыпила собак полученным от брата зельем и открыла ворота, а уж Рунольв с двумя верными людьми утащили связанную финку в лес, но Торвейг проснулась и бросилась в погоню. Да не просто так, а превратившись в медведицу.

Все, кто понял Мерет, посмотрели на Торвейг. Берсерка, стоявшая на коленях рядом с Торгримом, даже бровью не повела.

– Эй, Рагнарсдоттир! – звонко крикнула вдруг Мерет. – Рунольв смазывает свой меч смертельным ядом! Он все равно не выживет, а ты будешь страдать так же, как и я!

– Выживет, – пробасил в бороду Эймунд. – Рунольв сломал свой меч и дрался моим...

– Это чистая рана, в ней нет отравы, – подтвердила Рансу.

– Далее, – кивнул Мерет тиун Зарев. Это ж надо было такое придумать, в медведицу девка превращается!

В историю с Рансу ввязался еще и Торгрим-кузнец, поэтому его тоже следовало наказать. Или просто отвадить от юной берсерки. Однажды Мерет поднялась на рассвете, легкими шагами прошла на морской берег вслед за Торвейг и похитила ее одежду. Подкинула в кузницу и с удовольствием слушала, как ярлова дочь орала, что выпустит кузнецу кишки. Но у Торгрима умер отец этой ночью... и это Мерет принесла на погребальный костер охапку сучьев, не боясь испортить нежных рук.

А потом пришла к Торгриму. Очарованный кузнец рассказал ей о чудесной мази, привезенной отцом из дальних стран. Намазал ладонь и взялся за раскаленный прут. Мерет в восторге всплеснула руками и захлопала в ладоши.

На пиру, куда съехались женихи, Мерет не было – но было крепкое вино, которое она передала Эрне для гостей. Случившееся за праздничным столом превзошло все ее ожидания: набравшийся здоровяк Атли затеял драку. Торвейг, успевшая к тому времени опрокинуть две полные чаши, в нее ввязалась и покалечила Камнелома...

Кетиль уже понял, что будет дальше. С Торвейг нельзя сладить так легко, как с ее братьями, а из всех троих она была для Мерет самой опасной. Девушка-медведица с по-звериному острым взглядом и нюхом да ворожея-финка за ее плечом. Следовало опорочить Торвейг, поселить в людских сердцах недоверие и страх. Тогда-то и пропал Атли Камнелом, а люди потом нашли его разодранное медвежьими когтями тело.

– Это было нетрудно, – улыбнулась Мерет. – Для Рунольва, конечно. Он надел на ноги медвежьи лапы, а на пальцах у него были железные когти. Мой любимый сумел обхитрить всех, и даже судью Гудреда.

Бьярни-охотника ему провести не удалось, но старик сам решил, что ему мерещится, ослаб глазами. В его-то лета...

Тогда в первый раз Торвейг обвинили в колдовстве.

У Кетиля по спине прошел холодок. Нежные уста Мерет складно говорили о чудовищных деяниях, но даже тени раскаяния не было на ее светлом челе. Как такое возможно?

Дальше тоже все сложилось само собой. Роковая охота, смертный бой близнецов Рагнарссонов. Мерет была уверена, что потрясенный предательством невесты Виглаф не выстоит против брата... но тут проклятая финка призвала на помощь подругу: и рыжая медведица явилась будто из ниоткуда. И вот уже Вигмарр, чуть не убивший Виглафа, лежит с проломленной головой, а у нагой оборотницы на руках братнина кровь. А там уже примчались и охотники во главе с Рагнаром.

К суду богов Мерет подготовилась загодя. Она давеча приметила, куда Торгрим убрал склянку с мазью, проскользнула в кузницу, забрала. Несколько шагов она пронесет уголь, не почувствовав боли. Совсем как Рунольв, ее возлюбленный брат, отмеченный богами.

Когда Эрна собиралась нести еду кузнецу, Мерет удалось всыпать туда отравы. Для верности они с Рунольвом, который воистину умел исчезать и появляться подобно бесплотному духу, подожгли кузницу, но Торгриму и тут удалось избежать смерти.

Когда Рунольв пришел забрать жизнь Виглафа, его постигла неудача. Рансу, ведунья-финка, ставшая Торвейг живым щитом, почуяла беду.

А вот у Мерет все получилось, как она задумала. И скоро Торвейг Рагнарсдоттир была объявлена вне закона, стала нидингом, никем.

Берсерка больше не встанет на защиту родного дома, Винтерхейму не выстоять.

И тогда Рунольв нанес свой удар.

– Что еще вы хотите знать? – Голос девушки зазвучал глухо, надтреснуто. Мерет держалась долго, но силы ее были на исходе. Рунольва нет, а значит, солнце в высоких небесах будет светить всем, кроме старшей дочери Сигвата из Рогаланда. Она хотела лишь одного – дышать дыханием любимого и вовек не размыкать рук. Кто же знал, что им будет отпущено так мало?

Мерет села на помост, обхватила колени руками, занавесила волосами заплаканное лицо. Зато заговорил Сигват-ярл, будто ворон закаркал.

– О моей мести, – сказал купец, – люди будут говорить долго. Скальды сложат песни и споют их ярлам и конунгам.

– Песни складывают о достойных и славных деяниях, – немедленно ответил Кетиль Книжник. – Вероломных предателей в них не чествуют!

– Тебя, щенка мокроносого, забыли спросить!

– Я женюсь на твоей дочери, ярл, – негромко сказал сын Хродмара. – На Кельде. Наверное, тебе стоит знать.

Сигват замолк.

Князь Ярослав поднял руку, народ притих. Солнце стояло не по-осеннему высоко.

– Ярла Сигвата... – Князь откашлялся, с досадой вытер губы рукавом. Собственный голос вдруг показался ему ломким, как у отрока. – Ярла Сигвата выдать головой Торвейг Медведице. И ее отцу, ярлу Рагнару. Со всем добром, что при оном ярле сыщется. Что до этой девицы... – Мерет подняла голову, сверкнула зелеными очами, – пусть посидит пока в порубе. До погребения этого... как его... – Ярослав небрежно указал на то место, где лежала голова Рунольва. – Потом пусть тоже Рагнар с Торвейг решают, они в своем праве.

Ругая саму себя, Алипия потянула Мерет за рукав, подняла на ноги, та тяжело оперлась на ее плечо. Алипия стояла, пока красавице не стянули руки за спиной. Мерет выглядела успокоенной, слезы ее высохли, лицо просветлело. Гардский конунг не обманул, Мерет дадут достойно похоронить любимого, а потом пусть Торвейг хоть на куски разрежет, если ей надо.

Сигвата никто не связывал, он так и сидел на помосте. Молодцы Буслая подняли Торгрима, уложили на подвернувшуюся телегу, кто-то взял лошадь под узцы. Народ потянулся по домам. Добрым новгородцам разговоров теперь хватит не на одну седмицу.

Алипия спохватилась: нужно бежать на помощь Ефросинье, вон сколько народа во двор валит, а она стоит, ворона, по сторонам зевает. Потерла синяки на запястье, опустила пониже вышитый рукав – принарядилась на службу, как всегда. Нагнулась отряхнуть подол, выпрямилась – и чуть было не ткнулась лбом в плечо десятника Тура.

– Давно таких смелых девок не видел. – Он усмехнулся в усы. – Пойдем, провожу, что ли...

Алипия чуть было не оглянулась через плечо: кому он это говорит, неужели ей, нескладехе? И взаправду ощутила себя смелой, почти как Торвейг. Покраснела маковым цветом, кивнула.

Ярл Сигват шел, еле переставляя ноги, уперев глаза в землю. Все кончилось так быстро... был у него сын, была дочь. Мерет было жаль, и Рунольва тоже, но больше всех Сигват жалел себя... и еще Гуннхильд. Она покинула этот мир, и последний взгляд ее, брошенный на Сигвата, был полон ярости и презрения. Какой лютой смертью казнит его Рагнар? Наверное, тоже захочет выколоть глаза. Или врежет «кровавого орла», как своему первому врагу, убийце сестры. Рагнар и Освальд искали его десять лет, и про них, кажется, сложили песнь.

Человек милосерднее Рагнара и то не простил бы, а ярла Винтерхейма милосердным никто не называл.

На мосту Сигват споткнулся, упал, больно ушибив колено. Сзади засмеялись. Они все шли за ним: Рагнар, Кетиль, гардский ярл, высокий, как ясень, еще воины. Торвейг вместе с неразлучной финкой было не видно. А что, если...

Сигват побежал. Не выждав удобного момента, а спасаясь от смерти – как бежит зверь в лесу, нутром чуя идущего по следу охотника. Купец сроду не бегал быстро, но, к его великому удивлению, в ногах появилась невиданная ранее прыть.

Кетиль Книжник и сам потом не мог ответить, как в руках Рагнара оказался топорик, с которым Кетиль не расставался. Сын Хродмара попадал в цель хорошо если три раза из пяти, но оружие было подарком от ярла Рёнгвальда, вот Кетиль и заказал у местного усмаря крепкую петлю на пояс.

Говорили, что Рагнар Рагнарссон в молодости мог бросить топор так, что он срежет с головы прядь волос, не коснувшись кожи. Ярл был слеп, но тело и руки все помнили. Сигват бежал задыхаясь, его подошвы тяжело шлепали по доскам.

– Повернись лицом к смерти! – грянул голос Рагнара.

Купец, конечно, и не подумал остановиться. Свистнул в воздухе топор, пущенный рукой, не знавшей доселе промаха. Отточенное лезвие с силой ударило Сигвата под лопатку, раскололо кость. Беглец упал, изо рта его хлынула темная кровь, вымочила ухоженную бороду. Схватить его не успели – Сигват приподнялся, сделав последнее усилие, и с криком рухнул вниз. Серые волны Волхова сомкнулись над его головой.

Воины вполголоса переговаривались, обсуждая бросок. Некогда на пиру богов слепой Хед дротиком из омелы поразил прямо в сердце светлого Бальдра – но его руку направил злобный Локи. Как бы то ни было, месть свершилась. Давящая на плечи тяжесть стала чуточку легче. Теперь ярла Сигвата будут судить боги.

К вечеру во дворе Торвейг было не протолкнуться. На деревянные козлы уложили длинные доски, поставили лавки. Откуда ни возьмись появился бочонок пива. Жарилось мясо, в печи подходили пироги. Прав развел большой костер, рядом с ним сидели воины из сотни Буслая, передавая друг другу ковш.

Воевода Радомир разыскал Отаву, и теперь бортница скупо рассказывала о своем житье-бытье.

– Сын с дочерью? – Радомир указал взглядом на Чеслава. Калина по собственному почину пошла помогать Ефросинье с Алипией и теперь несла на стол огромную миску с солеными груздями.

– Сын. И твоя племянница, Белоярова дочка, Калина. Моя Чеська дома осталась на хозяйстве.

Отава лопатками ощущала просящий взгляд сына. Ладно, уговор ведь дороже денег.

– Славку в отроки возьмешь? Думаю, будет не самым худшим.

Парень справный, чего не взять. Ишь, глаза-то загорелись.

– У меня, – Белояр сам себе удивился, – тоже есть сын.

– Приводи. – Радомир кивнул. – Вдвоем веселее будет.

Вот Булгак-то обрадуется! Чеслав немедленно утонул в мечтах о том, какими ратными подвигами они с другом прославятся. И с каким восхищением посмотрит на него красавица Лазоря.

Торгрим очнулся, приподнялся на локтях. Жар от раны кружил ему голову, но не так сильно, как близость Торвейг: берсерка сидела на полу, уложив буйную голову на руку кузнеца. В горнице было темно, но Торгрим разглядел колечко на ее мизинце. Рансу-финка дремала у порога, свернувшись клубком на коврике, как кошка.

Гуннару, сыну Свена, уже минуло восемнадцать лет, он считал себя взрослым мужчиной и опытным воином: в двух сражениях побывал. Охранять Мерет Сигватсдоттир по жребию выпало ему. Гуннар глядел на полную луну в косматых облаках и пытался сложить вису о поединке Рунольва и Торгрима. Эймунд-ярл недаром взял его с собой.

Их всех поразила нечеловеческая быстрота Рунольва, но Торгрим стоял, как могучий утес, о который разбиваются самые яростные волны. Гуннар стоял близко и видел, как в янтарных кошачьих глазах Рунольва заплескался страх. Это случилось, когда клинок в руках сына Сигвата сломался пополам, в очередной раз встретившись с мечом Торгрима. Как ни странно, кузнец не бросился на безоружного противника. Ярл Эймунд дал ему свой, и Рунольв замолчал – а до этого бесконечно сыпал насмешками и оскорблениями, надеясь вывести Торгрима из себя. Кузнец из Винтерхейма с самого начала не сказал Рунольву ни слова. Он вынес сыну Сигвата приговор и пришел забрать его жизнь.

Они кружились по утоптанной траве, клинки высекали искры. Гуннар не заметил, как Торгрим получил рану, только увидел довольную усмешку на бледном лице Рунольва. Вслед за этим голова с динными белыми волосами слетела с плеч. Гуннар только потом понял, что Торгрим глубже напоролся на меч, чтобы уж достать Рунольва наверняка...

Виса не складывалась, слова разлетались стайкой вспугнутых птиц. Гуннар услышал тихий стук, заглянул в маленькое оконце под крышей. Что ему эта девка сделает?

– Тебе чего?

– Воды, – шепнула Мерет.

Гуннар поневоле засмотрелся на водопад ее волос: распустив шелковые косы, Мерет проводила по ним серебряным гребнем. Заметив его взгляд, красавица лукаво улыбнулась, протянула гребешок.

– Хочешь, возьми. Невесте подаришь.

Гуннар нахмурился. Шутки шутить она, что ли, вздумала?

– Воды принесу, – сказал он мрачно.

Мерет приняла из рук Гуннара кружку с ледяной колодезной водой. Утолив жажду, поклонилась. Снова протянула гребень.

– Возьми.

– Не надо. – Гуннар отвернулся.

Невесты у него не было. Вот зазвенит в мошне серебро, тогда можно свататься, а голодранец вроде него кому нужен? Та же Мерет, ярлова дочь, в его сторону и не посмотрела бы.

От глубокого взгляда зеленых глаз красавицы ему стало не по себе.

– Ты что-то говорил там, за дверью...

– Вису хотел сложить, – буркнул Гуннар. – Про бой твоего брата с его кровником.

– Так ты скальд? – Мерет взглянула с интересом.

– Хочу им стать. Когда-нибудь.

Мечом махать кто хочешь может, а вот даром складывать песни боги награждают не каждого. Скальд станет желанным гостем на пирах, к его словам прислушаются и знатные ярлы, и прекрасные девы.

– Рунольв заслуживает, чтобы о нем помнили, – серьезно сказала Мерет.

Гуннар переступил с ноги на ногу. Кружка с водой опустела, но уходить молодой воин не спешил. Зеленый взгляд Мерет очаровывал, притягивал. В эти очи хотелось смотреть не отрываясь. Выражение бледного и грустного лица девушки задевало в душе какие-то тайные струны. Гуннар видел суд, но тут подумал, что уж не так сильно Мерет и виновата: просто стала оружием в руках отца. А любовь... за нее ведь не судят.

– А ты? – внезапно охрипнувшим голосом спросил Гуннар. – Кто будет помнить о тебе?

Мерет поежилась от холода, плотнее запахнулась в темный плащ.

– Может, кто и вспомнит. Особенно если ты поможешь мне, скальд.

Гуннар протестующе взмахнул рукой. За кого эта красавица его принимает?

– Я не попрошу свободы, идти мне все равно некуда. И ничего постыдного делать тебе тоже не придется. Слушай...

* * *

До рассвета было далеко. Траву уже обметало изморозью, год поворачивал на зиму. Скоро и снег ляжет. Здесь, у гардов, конечно, зима не такая суровая, как в земле фьордов. Во дворе протяжно завыла собака. Гуннар решился.

Арнульф вознамерился во что бы то ни стало оправдать доверие своего родича-ярла, а потому взялся за порученное ему погребение Белого Рунольва с небывалым запалом. Рана в ноге никак не хотела заживать, и воин хромал, опираясь на палку. Эймунд сказал, что нужно похоронить Рунольва как подобает. Сын он Сигвату или не сын, Один его ведает, а что колдун – так это наверняка. Ну как зачнет являться к живым и грозить бедой? А то и за собой кого-нибудь утянет. Того же Арнульфа, если он не справится должным образом.

Урмане из хирда вырыли на острове, где погиб Рунольв, глубокую – в пять локтей – ямину. На дно установили наскоро слаженный киль корабля, нос смотрел в сторону Ильмень-озера. Постелили доски, поставили маленький шатер, что станет беловолосому воину последним домом. Скегги сказал, мол, совсем неплохо, что Торгрим отрубил Рунольву голову: авось колдун не встанет из кургана. И еще хорошо, что могила на острове посреди могучей быстрой реки. Арнульф осек болтуна, но у него самого на сердце было неспокойно.

Они принесли в дар мертвецу нарядную одежду и новые сапоги, положили оружие: собственный Рунольвов лук и полный тул стрел, нож, короткое копье. Выставили кувшины с пивом и скиром, добавили свежий хлеб. Арнульф самолично вынул из мешка с солью отрубленную голову, приложил ее к телу, а рану прикрыл широкой серебряной гривной. Рунольв лежал как живой, только выглядел старше своих лет. Родич Эйольва стиснул во влажной ладони оберег-молоточек.

Для тризны тоже все было готово, ярл Эймунд не поскупился. Если мстительный дух Белого Рунольва и вернется тревожить живых, то уж точно не потому, что пир был бедным. Арнульф же переговорил с Буслаем, которого на дух не переносил: с почтением, как самого знатного ярла, позвал на тризну. Рассчитывал, конечно, что гардский сотник откажется. Неугомонный Буслай подергал себя за чуб:

– Отчего же не прийти, придем. За вами, урманами, глаз да глаз. Хоть за живыми, хоть за мертвыми.

Красавицу Мерет привели на пристань, исполняя данное обещание. Путы с нее сняли – бежать девице некуда, люди вокруг. Зеваки потом скажут, что дочь Сигвата выглядела как невеста, ждущая встречи с горячо любимым женихом, радостная и гордая. Мерет умыла лицо, заплела волосы, на щеках ее играл румянец. Гуннар думал, говорить ли девушке про смерть отца, и решил промолчать, если сама не спросит. Мерет заметила в толпе высокую Алипию, кивнула, узнавая, чуть склонила голову. Алипия махнула рукой, будто на прощанье, зарделась. Великан Тур вчера пришел к святой Параскеве и долго беседовал с отцом Спиридоном на ступенях храма. Прав сказал, будто бы про нее, Алипию, спрашивал: чьих, мол, девка да откуда родом. Голова и по сию пору сладко кружилась, как вспомнишь. Если бы не поведение Мерет на суде, витязь из дружины и не взглянул бы на такую, как Алипия.

Мерет устроилась на корме, запахнулась в плащ и устремила взгляд на реку. «Скоро увидимся, Рунольв, подожди немного». Свесила тонкую руку за борт, ощутила ладонью обжигающе холодную воду.

– Смотри, чтоб топиться не вздумала, – вполголоса приказал Арнульф Гуннару. – Глаз с нее не своди.

– Не сведу, – тихо ответил Гуннар. Поправил лук за плечом, подставил разгоряченное лицо осеннему ветру.

На Мерет, впрочем, смотрели все. Но только Гуннара, сына Свена, то колотило ознобом, то бросало в жар. Сколько бы зим ни отмерили ему справедливые норны, ночь с Мерет Сигватсдоттир, прекрасной, как сама Фрейя, он будет помнить до смертного часа. Будто уловив его мысли, красавица послала Гуннару улыбку. Потом провела рукой по лицу, будто стирая веселье. Взгляд зеленых глаз стал тяжелым, требовательным: ты обещал.

Гуннар помнил. Он сдержит слово, чего бы это ни стоило. У мужчины только один язык, и он не лжет. Только бы ветер не стал помехой.

Он подал Мерет руку, помог выйти из лодки. Дочь Сигвата оступилась второпях, вымочила платье и ноги, но даже бровью не повела. Первая подбежала к открытой могиле, замерла на краю. Не закричала, не заплакала. Долго смотрела в мертвое лицо полубрата.

– Ты уж дождись меня, Рунольв. Недолго осталось.

Затянутое облаками небо посыпало мелким косым дождем. Урмане Арнульфа вынесли пузатый бочонок, наполнили чаши. Поднесли и Буслаю с его воинами – сотник взял с собой пять человек. Все молча выпили.

Буслай знал, что на тризнах положено много говорить о том, кто умер, вспоминать его славные деяния, смеяться и петь песни. Тогда дорога из мира живых в мир мертвых будет легкой и веселой. Но о Рунольве молчали даже свои, урмане. Мерет до дна осушила свою чашу, щеки ее раскраснелись. Дочь Сигвата сидела наособицу, будто уже не принадлежала этому миру. Как Рунольв.

– Что с ней будет? – негромко спросил Арнульф.

– Медведица, верно, заберет, – ответил Буслай. – Может, в холопках оставит, может, шею сломает, ее право.

Арнульф засопел:

– Жалеешь?

– Красивая девка. И роду знатного.

«И с братом соложничала», – мысленно продолжил сотник. И подумал вдруг о скромной молчаливой девушке из лесной деревни, что приходилась воеводе Радомиру родной племянницей.

– С финкой сначала поговори, если замыслишь чего, – посоветовал он урманину. – К Медведице сразу не суйся, целее будешь.

Когда бочонок опустел наполовину, Мерет встала, снова подошла к могиле, встала в ногах у мертвеца. Сняла пояс, бросила наземь. Гуннар понял: пора. Он вскочил, схватил заранее приготовленный лук. Первая стрела лишь оцарапала шею Мерет, зато вторая вошла точно под сердце. Дочь Сигвата раскинула белые руки, будто для объятия – и повалилась в яму.

«Вот и я, любимый. Дальше пойдем вместе».

Буслай первый оказался у могилы. Голова Мерет лежала на груди Рунольва, ее кровь вымочила ему рубашку.

Побледневший Гуннар бросил лук, Арнульф ударил его в лицо, осыпая яростной бранью. По знаку сотника его воины растащили урман.

– А ну!

– Я поклялся, – просто сказал Гуннар, которого кое-кто называл скальдом. – Ей, Мерет Сигватсдоттир.

Буслай дернул себя за чуб: ну, дела. Говорят, у урман такое случается – иногда жены и наложницы добровольно следуют за своим умершим мужем и господином. Но Мерет? Если бы не видел собственными глазами, не поверил бы.

Дождь превратился в ливень. Оскальзываясь и ругаясь себе под нос, урмане насыпали над могилой невысокий курган. Вот и все.

Эпилог

Подранка ступила на свой болотный островок и немало удивилась, увидев там Чеславу. Дочка бортницы спокойнешенько расположилась на пороге, поджидая хозяйку. Резво вскочила, поклонилась, вытерла руки о поневу.

– Тебе чего, Отавишна?

Потом она поразмыслит, как Чеславу сюда занесло. Ишь ты, пропустили ее.

– Я... это... за милостью к тебе.

Робеет, голос срывается.

Подранка распахнула дверь, сделала приглашающий жест: заходи, раз пришла. Потянула носом – пахло свежими пирогами.

– С капустой никак?

– И с грибами, вот... – Девка поставила на лавку увесистый берестяной туес. Еще немного помялась и бухнула: – Научи меня ведовству, Лесовица! Помощницей тебе буду!

– Вона как, – усмехнулась Подранка. – Не сидится, чай, дома?

– Это Славке не сидится, – буркнула девка. – В дружину княжескую собрался. И матушка тоже...

– Ой ли? – не поверила хозяйка.

– Она бронь взяла. И меч наточила. Я не помешаю, правда! Жить с отцом буду.

– Да мне что, хочешь, живи тут, места хватит. Через болото как прошла?

– Так тропка была... – не очень уверенно сказала Чеслава.

– Печь растопи, – велела Подранка. – Там поглядим. Может, сама назад запросишься, в лесу жить несладко.

Чеслава взялась за тяжелый колун, поправила шапку, вышла на крыльцо. Загляделась на верхушки могучих сосен, воткнувшиеся в синее небо. У Торгрима глаза такого же цвета. Да что ж такое, неужели ей до веку этого урманина вспоминать?! Раз – и полено разлетелось надвое от звонкого удара. Вот и пусть хоть провалится вместе с оборотницей своей! Не люб! Не люб!

Потом они долго сидели за выскобленным столом, пили горячий травяной взвар. По полу пробежала мышь, Чеслава обернулась, одновременно хватаясь за кочергу... а нет, это серый клубок выкатился из-под печки. Подранка кивнула, девушка подставила ладонь.

– Экое диво... – вздохнула Чеслава, внимательно разглядывая клубочек. Погладила пальцем, отпустила на стол.

– На своих хочешь взглянуть?

– Хочу. А можно?

– Отчего же. – Подранка подвинула к ней большое глиняное блюдо. – Думай, проси. Он покажет.

Чеслава робко катнула клубочек по краю. Зажмурила глаза, представляя матушку со Славкой. Обожженная глина пошла зыбью, но и только. Лесовица подошла, прихрамывая, положила руку Чеславе на плечо. От ее сухой ладони шло тепло.

– Не о том, видно, думаешь. Ничего, навыкнешь еще.

Так и есть: вот Отава-бортница сидит на лавке, застланной медвежьей полостью. Скрестила ноги, как степнячка, на колени уложила меч, водит по клинку промасленной кожей. Лицо у матушки было открытое, радостное. Славка устроился рядом, открыв рот, слушает кого-то, время от времени приглаживая непокорные вихры.

– А на Кальку можно поглядеть? – осмелела Чеслава. – На Калину, Белоярову дочь.

– Калина-калина, сама себя хвалила... – усмехнулась Подранка. – Знаешь такое присловье?

– Не-е-ет, – протянула Отавишна, – а чего там?

– ...я, говорит, с медом хороша. Мед отвечает: а я и без тебя хорош!

Чеслава хохочет.

* * *

Рагнар Рагнарссон выбрался на палубу, коснулся рукой борта, прошел на нос. Он почти забыл, как это – когда в лицо тебе бьет морской ветер, оставляя на губах привкус соли. Услышал за спиной шаги, улыбнулся. Торвейг и Торгрим теперь неразлучны. Чуть погодя различил и легкую поступь Рансу. Они все плывут домой.

Рагнар решил, что заново отстроит Винтерхейм. Ничего еще не кончено! Пока рождаются дети, смерть вовек не восторжествует над жизнью. И пока ходят по земле бесстрашные, сильные и верные люди вроде Торвейг и Торгрима. Ну, или Кетиля с Кельдой.

В уединенно стоящем фьорде Торвард Рагнарссон открыл синие глаза и недовольно завозился, лежа на теплых коленях сестры Кетиля, которую люди прозвали Колючкой. У мальчика резался первый зуб.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Наталья ПетренкоБерсерка

* * *

Глава 1

* * *

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

* * *

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

* * *

Глава 19

* * *

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

* * *

Глава 25

Глава 26

Глава 27

* * *

Эпилог

* * *

Наталья Петренко
Берсерка