Кира Брайан

Стать хищной птицей

Серия «Русреал-детектив»

© Брайан К., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Гнездо

Электричка почти закончила свой путь, что длился шесть с половиной часов. Люди в вагонах понемногу оживлялись. Они нерасторопно поднимались со своих мест и наблюдали за пейзажами по ту сторону окна. Стены были расписаны пестрящими картинками и непристойными надписями.

Некоторые из них стерлись временем, а некоторые были совсем свежие. Стены шептали и тянули подойти к ним ближе, разглядеть каждый штрих. Они звали прочесть то, что скрывают под собой броские ругательства. Но электричка пролетела мимо, забирая все шансы увидеть что-то между строк.

Вокзал оказался менее приметным, чем на фотографиях в интернете, что непременно были обработаны в фотошопе. Руки так и тянулись сравнить два абсолютно разных здания. Но время было на исходе, и парень пустился в глубь города.

Карта, вчера распечатанная на принтере, была потертой, с кривыми контурами, словно тоже желала усложнить поиски. На ней в глаза бросался один-единственный символ в нескольких сотнях метров от вокзала. Он представлял собой круг с ромбом внутри и крестом посередине. Карандашом на обратной стороне карты вручную переписаны слова из последнего сообщения, что Иван получил несколько дней назад:

«У стен не только уши, но и глаза. Слушай город, он расскажет, где найти Хищную Птицу. Город говорит громче людей и не пустословит. По направлению полтора километра. В конечной точке найдешь то, зачем приехал».

Рядом с картой располагалась картинка компаса, который, по всей видимости, тоже являлся подсказкой. Расшифровать послание от анонимного пользователя, на поиски которого ушло итак слишком много времени, пока что не получалось. Поэтому Ваня стал решать проблемы по мере их поступления. Он и до приезда в город знал, что найти их будет сложно, но распутывать загадки стало своеобразным вызовом, который он принял со всем энтузиазмом.

Отметка на карте вела парня к захудалым домам, где окна располагались на уровне ступней. Они смотрели на него, притаившись под земляным покровом, подглядывали. Словно выпытывали, что он ищет в забытом районе и не посмеет ли тронуть эту нерушимую идиллию, помешав им незаметно скрываться глубоко внизу.

Ваня, свернув с улицы, как и было указано на карте, уткнулся в гараж, что перекрыл дорогу. Это точно то самое место, на которое указывала карта. Только вот это просто старый гараж – на двери висит огромный ржавый замок, который с трудом можно сдвинуть с места, не то что открыть без ключа. Обойдя строение со всех сторон, парень вздохнул и сел на холодную землю, опираясь спиной на стену.

Стоило ему предположить, что весь этот квест по городу – чья-то шутка, и Птиц попросту не существует. Насколько же он отчаялся, раз, получив первый намек на эту группу, тут же мчится в незнакомый город бродить по старым улицам, разгадывая чьи-то загадки!

Ваня поднялся на ноги, стряхивая с себя засохшую траву и пыль. Его пальцы окрасились в черный цвет, пока он пытался очистить куртку, и он несколько секунд вглядывался в грязное пятно, на которое ему «посчастливилось» опереться. Проведя по нему той же рукой, парень определил, что это сажа, под слоем которой мелькает белая линия. Любопытство взяло верх над разочарованием в собственной наивности, и, будто одержимый, Ваня упал на колени, всеми силами пытаясь оттереть сажу от стенки гаража. Когда верхний слой оказался на рукаве куртки, то из белых линий четко сложился круг с ромбом и крестом внутри. Почти идентичный символ красовался на карте, что Ваня уже успел смять в неаккуратный комок. Крест внутри ромба на карте располагался посередине, но на гараже крест будто бы упал вниз под тяжестью отчаяния Вани.

Прищурившись, парень отошел на несколько шагов назад, пытаясь послушать город, как и сказано в строках. Вспоминая о написанном послании, он тут же пробежался глазами по словам, стараясь придать им новый смысл.

– Ну конечно же! У стен не только уши, но и глаза! – Разгадав одну загадку из письма, Ваня чуть не подпрыгнул на месте, убежденный, что он на верном пути.

Приложив кусок карты с рисунком к символу на гараже, он в очередной раз сравнил «глаза». Крест на рисунке, что обозначал зрачок, указывал на землю под гаражом, озадачивая Ваню, что только обрадовался новой подсказке. Взгляд невольно скользнул по мятой бумаге на рисунок компаса, и запутанная головоломка разложилась на совершенно очевидные кусочки, которые Ване осталось соединить в четкую цепочку действий и найти ответ. Зрачок импровизированного глаза, если вспомнить географию и посмотреть на подсказку в виде компаса, указывал на юг. Встав спиной к гаражу, Иван отметил, что улица перед ним вполне себе подходила для игры в прятки. На постройках красовались «глаза». С каждым новым домом перед ним открывались спонтанные произведения искусства местных, которые у работников милиции принято считать актом вандализма. Но некоторые рисунки язык не повернется назвать этим грубым словом.

Стены открывали свой взор на Ваню с самых разных сторон, то и дело стараясь спрятать взгляд, словно проказливый ребенок. Они прятались под более новыми рисунками, под слоями грязи и пыли, под лестницами.

Ваня мог показаться сумасшедшим, что рыщет по подобным местам в поисках клада. Однако в тот момент он не переживал, что о нем могут подумать местные жители. Он чувствовал: скоро все изменится, осталось лишь найти еще пару «глаз» – и решатся все его проблемы (или появятся новые).

Найдя около десяти рисунков, Ваня почувствовал тянущую боль в ступнях и непреодолимое желание лечь прямо на холодный асфальт. В письме не было ничего сказано о том, сколько ему предстоит пройти, прежде чем он найдет Птиц. А ходить пришлось много. Ему казалось, что он обошел весь город. Но, свернув с крупного проспекта на промышленную улицу, вдоль которой стояли голые тополя, Ваня в очередной раз убедился, что городок состоял из сотни одинаковых закоулков. Новая улица казалась тише и спокойнее предыдущей и словно что-то скрывала за громоздкими зданиями бывших заводов и предприятий.

Минуя закрывающиеся магазины и компании пьяниц, чей смех разливался эхом между каменных строений, Ваня уткнулся в большое заброшенное двухэтажное здание. Оно располагалось ровно через полтора километра от предыдущего. Его окружала высокая трава, ставшая своеобразной крепостью для богом забытого места. Наличие растительности у стен расстроило парня, ведь «глаз» мог располагаться там, где камень прикасается к земле. Засучив рукава, Ваня вошел в джунгли из полыни и пырея, прикрывая глаза, чтобы насекомые, которых он побеспокоил, не попали в них. Первая стена оказалась «слепой», зато парень увидел в ней крупные заделки под окна, через которые можно было попасть внутрь. Заглядывая внутрь, он снова почувствовал себя ребенком, что ищет подходящее заброшенное здание, чтобы пощелкать там семечки с друзьями. За каменной перегородкой Ваня заметил белые линии и, не задумываясь, влетел в пролет, надеясь, что нашел символ. Символ глаза действительно на этот раз оказался внутри здания. Только этот глаз был не похож на предыдущие рисунки. Крест был расположен посередине, как и на карте.

– Вот и как я должен понять, куда мне идти? – раздраженно прошипел Ваня, подходя ближе к символу в надежде разглядеть что-то еще.

– Ты пришел.

За спиной прогремел низкий голос, и Ваня, испугавшись, обернулся, инстинктивно выставляя руки вперед. Перед его лицом как из-под земли возникли мужчина и женщина, которые разглядывали его, как диковинную зверушку. Мужчина был одет в камуфляжный костюм и напоминал лесника из детских сказок. Вот только правый его глаз был скрыт под повязкой, и от этого он больше походил на пирата. Женщина была не на много старше самого Вани и выглядела словно кошка или пантера. Ее волосы были собраны в высокий хвост, а руки скрещены на груди, будто это она потратила весь день на разгадывание загадки и теперь ожидала ответов. В самом деле, Ваня уже и не надеялся на встречу с ними. Он думал, что весь день его просто так водят за нос и в итоге ему придется вернуться в родной город. Но сейчас, когда он стоял лицом к лицу с теми, за кем гнался последние несколько месяцев, он понятия не имел, что сказать.

– Меня зовут Ива... – Он не успел договорить, прежде чем его перебили.

– Достаточно. – Голос мужчины звучал так, словно он отдает приказ своим подчиненным. – Зачем ты пришел?

– Что?

– Люди не бегают за нами просто так. Ты знаешь правила, Щегол. Озвучь свою цену.

Уже несколько лет по городам ходят слухи, что они могут выполнить любое пожелание новичка. Якобы это связывает его с ними долгом. Собственно, ради этого Ваня и искал их последние три месяца. Будто это был единственный вариант, и иначе этот вопрос уже не решить.

– Я хочу, чтобы вы убрали человека.

Девушка презрительно взглянула на Ваню, а после прыснула со смеха. За все время она не проронила ни слова и даже не шелохнулась, за исключением этого момента. Она слегка скривила уголки тонких губ и подалась вперед, как змея, что заметила долгожданную добычу, которая спустя мгновение уже будет переварена.

– Ты готов отказаться от всего ради этого? – Казалось, мужчину тоже насмешили его слова.

– Готов.

– Озвучу правила еще раз. Хочу дать тебе еще шанс на отступление, Щегол. Любое предательство или намек на предательство карается смертью. – Он сделал паузу, словно хотел вкусить страх парня. – Никакой связи с внешним миром, за исключением необходимой. Исполнять любой приказ главы беспрекословно. Вылазки в город только по указаниям. Запомни, Щегол, оглянуться назад уже не получится.

– Я готов. – Ваня поспешно закивал, боясь, что они сами передумают его брать и исчезнут ровно так же, как и появились.

– В ближайшие дни Ласточка приступит к выполнению твоей просьбы, – мужчина кивнул на девушку, стоявшую справа от него. – В Гнезде укажешь необходимые данные. А сейчас закрой глаза.

На свой страх и риск парень сделал, что велели, прислушиваясь к каждому шагу. Размеренными тяжелыми шагами кто-то подошел к нему, и на его глаза опустилась ткань. Дыхание сбилось, и на мгновение появилось желание сорвать с себя эту нелепую повязку и бежать что есть мочи прочь из этого проклятого Птицами города. Чьи-то руки мягко обхватили его за плечи и направили вперед. Неуверенными шагами Ваня двинулся, позволяя им полностью контролировать и без того робкие движения. Несмотря на закрытые глаза, он почувствовал, как они вышли на свет, покинув заброшенное здание.

– Сейчас тебе нужно будет сесть в машину.

Несмотря на устрашающую и даже грубую внешность, голос у этой девушки оказался успокаивающим и разливался внутри, как прохладная вода в знойный день. Как только Ваня почувствовал эту прохладу и в то же время мягкость, последние мысли по поводу отступления растворились. Разве может такой нежный голос принадлежать обманщице? Разве может такой нежный голос принадлежать убийце? Под ногами хрустела осенняя листва, и казалось, сейчас он идет не по дорожке из листьев, а по эшафоту, что разваливается после каждого шага. Сесть в машину с закрытыми глазами оказалось труднее, чем он мог себе представить. Только с третьего раза он смог поставить ногу в нужное место, а после ударился головой о крышу. Не видя лиц, Ваня прекрасно представлял, как Птицам смешно из-за его неуклюжих движений. Ему и самому было бы смешно, если бы не было так страшно.

– Вещи, телефон, любые средства связи, – в очередной раз приказал мужчина.

– Я отключил телефон.

– Твои вещи остаются здесь. Если Гнездо тебя примет, у тебя будет одежда.

– А если не примет? – переступив через страх, словно через яму, наполненную кислотой, спросил Ваня.

– Нет ни одного живого человека, кого бы ни приняло Гнездо. – Мужчина слабо усмехнулся.

Оступившись, Ваня с головой погрузился в зловонную кислоту, а его кожа и мышцы тут же превратились в кашу, как и остатки самообладания. Выдохнув, будто бы в последний раз, он протянул рюкзак с вещами и телефоном незнакомому мужчине. Сейчас Ваня разорвал последнюю ниточку, что могла связать его с прошлой жизнью. Дверь в машину захлопнулась, а через пару минут в нее сели два человека. Двигатель «буханки» заревел, и вскоре она двинулась с места, покачиваясь из стороны в сторону, словно телега. Когда они выехали на ровную дорогу, Ваню перестало мотать по сторонам, как поплавок на удочке, и он на ощупь нашел какую-то дубленку, на которой и разместился.

Он принялся прокручивать в своей голове последний год, пытаясь убедить себя, что поступает верно. Ведь так и есть. И более оптимального выхода он не видел. Им же угрожали несколько раз, а у него никак не получалось заработать нужную сумму в такой короткий срок. У Вани не осталось другого выхода, кроме как «продать» собственную жизнь в обмен на жизнь близкого человека. Он все продумал и соврал ей, что уезжает на вахту, чтобы помочь погасить долг, а там уже и забудется это все.

Машина свернула с ровной дороги, и Ваню снова начало кидать из стороны в сторону по просторному багажнику машины. Вначале из-под него куда-то улетела дубленка, и поэтому от очередного прыжка на кочке он ударился об пол. А когда попытался найти ее, то стукнулся головой о сиденье, которое, оказывается, с самого начала было в машине. От этого Ваня разозлился и хотел стукнуть сидушку, но его откинуло к самым дверям.

Может, никто не остается в живых из-за этой отвратительной дороги?

Наконец-то его страдания прекратились, и машина с победным звуком заглохла – как надеялся Ваня, по желанию водителя, а не самой «буханки». Люди вышли из машины, но не спешили высвобождать парня из клетки, а казалось, вовсе забыли о его существовании. Ваня изо всех сил подавлял свое желание снять с глаз повязку, которая и так съехала почти на самый нос. Ведь, возможно, это одна из предстоящих ему проверок. Опершись на стену, он шумно выдохнул, утешая себя, что все происходит именно так, как и должно быть.

– Вылетай, птичка! – Двери с грохотом распахнулись, и Ваня чуть было не вывалился из машины, но его вовремя поймали. – Ты совсем дурак? Зачем сюда сел?

Девушка стянула с его лица повязку, и Ваня впервые смог разглядеть ее лицо вблизи. У нее были миндалевидные голубые глаза, нос с небольшой горбинкой и острые скулы, о которые он боялся порезаться. Она казалась такой безмятежной, будто это вовсе не она займется убийством, о котором Ваня попросил.

– Я не виноват. Меня так откинуло.

Она глухо усмехнулась и отошла чуть в сторону, освобождая Ване выход из машины. Все это время она не сводила с него взгляда, как бы стараясь найти что-то свое в этих чужих чертах лица. Ее глаза щурились, а после принимали привычную форму, точно ей так не удалось увидеть то, что она хотела бы видеть. Ваню эти перемены в ее лице пугали и заставляли задуматься о том, что он уже поступил где-то неправильно.

– Будь осторожен в словах. Говори только о том, что спросят. И никакой личной информации на общее обозрение. Свои данные можешь сказать только Чижу. – Она говорила тихо, словно и не должна была этого делать.

– Понял, – Ваня послушно кивнул. – Почему он называл меня Щеглом? И имени не спросил.

Ласточка посмотрела на него, и жалостливый взгляд тут же сменился маской презрения. Она тяжело вздохнула и, вцепившись в руку парню, вытащила его из машины.

– И меньше вопросов.

Только сейчас Ваня заметил, что «буханка» стоит посреди опушки леса, где за деревьями не видно даже намека на город. Легкий туман спустился к самой земле, и из-за него Ваня с трудом мог рассмотреть, что там таится за стволами деревьев. Куда-то вглубь тумана уходила тропинка и пропадала почти сразу за треснутой березой. Она склонила свою крону вниз, и ей не хватало совсем чуть-чуть, чтобы коснуться земли. Подняв голову к небу, Ваня надеялся увидеть свет, как знак того, что оно одобряет его решение, в котором он сам все еще сомневается. Но вместо чистого голубого неба он встретился лишь с мутной дымкой, что скрывала верхушки деревьев.

– Нам пора.

Ласточка направилась прямиком под склонившуюся перед ней березу, и, пока ее силуэт не скрылся за прожорливым туманом, парень поспешил за ней. Поравнявшись с ней, он прищурился, стараясь разглядеть хоть что-то за белой пеленой, которая с каждым их шагом становилась все плотнее. Но, в отличие от Ласточки, он не так хорошо ориентировался среди деревьев и кустов.

– Присоединяясь к нам, ты начинаешь все с чистого листа. У тебя больше нет имени. Теперь ты Щегол.

С этими словами за Щеглом закрылась последняя дверь, и впереди был только туман, сквозь который ему предстояло идти невесть сколько. Он не решился спросить у Ласточки, хороший ли это знак, что кличку ему дали сразу же, или они всех новичков называют Щеглами, а после хоронят их под печальными березами. Плотная пелена тумана рассеялась, и на поляне показался небольшой жилой участок. Прямо посреди леса стоял дом и небольшое строение возле него. Забором для этого места выступал сам лес – стволы деревьев, расположенные близко друг другу, охраняли его от посторонних глаз.

«Неужели это и есть Гнездо?»

Ласточка уверенно шагнула на крыльцо, но задержалась, чтобы дождаться Щегла, который изо всех сил пытался поспеть за ее быстрыми шагами. Поднявшись на три ступеньки крыльца, он мысленно перекрестился и вошел в дом. Освещение в доме было слабым из-за того, что основным его источником являлись свечи и светильники. В комнате располагался большой диван, два кресла и скромный столик у самого окна, на котором и стояли все свечи. Вся комната была наполнена людьми, но Щегол знал только одноглазого мужчину. Он сидел в кресле прямо напротив него. Закинув ногу на ногу, мужчина слегка наклонил голову влево, как бы изучая заново. На диване сидели два парня, пожилой мужчина и молодая девушка. Щегла не на шутку охватила дрожь от нарастающей паники. Эти люди всматривались в него, сдирая кожу и разглядывая каждую его частицу, искали изъян, за который он будет тут же похоронен.

– Не бойся, тебя не заклюют. Мы же не куры. – Ласточка подтолкнула его вперед.

Девушка на диване недовольно прыснула и подскочила с него, словно ошпаренная. В несколько шагов она оказалась прямо около Щегла. Она слегка сморщила длинный вздернутый носик, а после расплылась в улыбке. Девушка была похожа на хитрого крысенка, который при желании может откусить руку.

– Ласточка, ты уже привязалась к этому птенчику? Неудивительно. Он ведь такой чистый и невинный. Не то что мы, отбитые бродяги. – Она тут же залилась самым ядовитым смехом, что только доводилось слышать Щеглу.

– Сорока! – Мужчина в кресле прервал ее веселье своим приказом. – Перестань пугать Щегла.

Темные, словно бусины, глаза Сороки округлились, и она, будто голодная собака, накинулась на свежие кости. Девушка закружила между Щеглом и Ласточкой, словно собиралась запутать всех и обмануть.

– Так у него уже и кличка есть. Быстро вы, конечно. – Она подошла к Ласточке и подмигнула ей. – Вы с Соколом, как всегда, все решили. А мы не избранные, да? Грязь под ногтем, от которой хочется поскорее избавиться.

Ласточка никак не реагировала на ее нападки. Только вот ее голубые глаза стали еще сильнее похожи на стекляшки. Может, именно поэтому Сорока так и стремилась ей их выклевать. В комнате повисла тишина, и теперь уже все смотрели на Сороку. Обрадовавшись такому пристальному вниманию, она только сильнее распушила перья, собирая светлые волосы в пучок.

– Прекрати! – Сокол постарался снова усмирить ее. – Ничего мы не решили. Решение примете вы, исходя из того, что он расскажет. – Эти слова убедили Сороку занять свое почетное место на спинке дивана. – Мы слушаем. Что ты умеешь?

– Я... – Решившись, Щегол продолжил, на одном дыхании перебирая все подряд: – Я умею готовить, могу приготовить почти все что угодно, если есть продукты и рецепт. Умею выполнять грязную работу. Раньше занимался боевыми искусствами, поэтому драться тоже умею. Еще умею водить машину, схватываю все на лету и разбираюсь в математике. Довольно выносливый и могу долгое время не спать. Быстро бегаю, немного знаю английский язык, хорошо запоминаю любую информацию. И еще быстро приспосабливаюсь. – Он сам не понял как, но внезапно сказал: – Не убивайте меня, пожалуйста. Я вам пригожусь.

Звук тишины в гостиной прервал чей-то смешок. И только тогда Щегол поднял взгляд с пола. На него смотрел брюнет со светлыми глазами, что сидел на диване, раскинув руки по обеим сторонам. Можно было сказать, что они с Ласточкой похожи, но ее холодная сталь была несравнима с пылающим жаром этого незнакомца. Парень улыбался так широко, что страх постепенно отступил на второй план.

– Простите. – Парень поспешно извинился за свой смех, махнув руками в воздухе. – Я за то, чтобы его взяли. Он много чего знает и умеет, а чего не умеет, тому научится. – Он перевел взгляд на рыжего парня, что сидел по правую руку от него, и едва заметно толкнул его.

– Согласен с Сизым. Новые лица нам не помешают.

– Я против! – воскликнула Сорока, указывая на Щегла пальцем. – Он еще желторотый, а у нас нет сил и времени, чтобы возиться с этим. Домашние котята пусть под юбку матери прячутся, а нам некогда его молоком вскармливать.

Мужчина, который сидел на другом краю дивана, лениво поднял глаза на Щегла, а после тяжело вздохнул. Он выглядел гораздо старше остальных, и на его лбу уже пролегли морщины. Его внешность напомнила Щеглу того самого мудреца, который в сказках становится главным советником героя.

– Я не против, – коротко пояснил он.

Одноглазый Сокол еще пару минут разглядывал Щегла, но в итоге кивнул и подошел к нему.

– Коль почти все Гнездо принимает тебя, ты остаешься. – Его тяжелая рука опустилась на плечо Щегла. – Не позволяй им разочароваться в своем решении.

Сорока обиженно фыркнула и специально свалилась со спинки дивана на людей, сидевших внизу, заставляя их подняться с места. Она наигранно надула нижнюю губу и скрестила руки на груди.

– Жить будешь с Чижом и Сизым. Неделя испытательного срока. Завтра пойдешь на задание с Сизым, а там уже будем судить о твоих умениях.

– Спасибо, спасибо вам большое!

– Иди за Чижом и ответь на его вопросы. – Заметив вопросительный взгляд Щегла, Сокол пояснил: – Чиж тот, который рыжий. Постарайся быстрее запоминать своих.

Чиж направился вверх по скрипучей лестнице, и Щегол последовал за ним, словно хвост. На втором этаже деревянного домика работал электрогенератор и гудел еще сильнее, чем мотор «буханки». Возле него стоял письменный стол с большим белым компьютером. Когда Чиж подошел к нему, то бережно погладил рукой, будто своего ребенка. Но, вспомнив, что прямо за его спиной стоит Щегол, отдернул руку и нажал на кнопку включения. Компьютер загудел чуть тише генератора, и вся комната второго этажа погрузилась в непрерывную какофонию звуков.

– Садись. – Чиж указал на небольшую табуретку справа от компьютера.

Сам он сел за компьютер и что-то начал там искать. Он уверенно нажимал на клавиатуру и щелкал мышкой, перемещая ее по гладкой поверхности деревянного стола. Периодически его нога ударялась о крышку стола от непрекращающегося движения. Чиж поднял на Щегла зеленоватые глаза и спросил:

– Фамилия, имя, отчество? Где родился? Семья, прочие родственники. Ну и свое желание.

– Макаров Иван Семенович. Родился и проживал в Новокузнецке. Из родственников только мать. Отец умер два года назад. Хочу, чтобы убрали Анисимова Сергея Витальевича и он больше не донимал мою семью.

– Принято. – Чиж коротко кивнул и, размашисто стуча по клавиатуре, куда-то вбил данные. – Только запомни, что теперь твоя семья – мы. – Он поморщился на последних словах.

Деревянная лестница скрипнула, и вскоре на ней показался тот самый парень, который первым вступился за Щегла. Он потрепал рукой свои волосы и приветливо улыбнулся, усаживаясь на пол.

– Допросил уже его?

– Допросил, – буркнул Чиж, закрывая папку, в которую записал информацию.

– Отлично, а то мне тоже не терпелось с ним поболтать. – Сизый улыбнулся еще шире прежнего. – Как тебе вообще тут? Домик хоть и ветхий, но вполне себе уютный. А Птицы хоть и кусачие, но потом поймешь, что мы нормальные. Ты не бойся. На самом деле на первый взгляд всегда страшно, но потом привыкаешь.

– Да вроде неплохо. – Щегол пожал плечами без особого энтузиазма.

Самое главное, чтобы Анисимого убили. А страшно тут или нет, он перетерпит. В техникуме тоже сначала было страшно и неуютно. Под конец ничего не изменилось, конечно, но привыкнуть он к этому смог. И тут привыкнет.

– Здесь никто не должен знать твою личную информацию. Для всех ты только Щегол. Никаких имен, дат, мест. Так проще молчать, если тебя начнут пытать. – Чиж смотрел будто в самую глубь его души, отчего становилось еще неуютнее.

– Пытать? – Щегол поперхнулся на этих словах.

– А ты думал, что в детский лагерь попал? Тут тебе не шуточки.

– Но мы иногда балуемся и рассказываем друг другу истории из жизни, – Сизый попытался разрядить гнетущую атмосферу. – Когда освоишься, мы обязательно поболтаем. – Несмотря на осуждающий взгляд Чижа, он продолжил: – Сокол с Ласточкой этого не любят. Глухарь только слушает, а вот я, Чиж и Сорока постоянно болтаем. Правда, я до сих пор так и не разобрался, какие из рассказов Сороки правда, а какие вымысел.

– Хватит уже языком трепать! – грозно окрикнул его Чиж.

– Не обращай внимания. – Парень махнул рукой, словно слова Чижа ничего для него не значили. – Чиж у нас немного нудный, но это из-за того, что вечно сидит тут и строит из себя Игната.

– Кого? – не понял Щегол.

– Игнат Шелягин, – устало пояснил Чиж. – Образ, который мы создали, чтобы шерстить интернет. Не светить же своими именами и не привлекать лишнего внимания к Птицам?

– Да! – Сизый залился смехом. – Образ старого деда.

– Почему именно дед?

– Потому что старики могут не нарочно зайти туда, куда заходить не следует. – Чиж устало потер переносицу. – И ничего им за это не будет.

– Верно. – Сизый хлопнул Чижа по плечу. – А то этот урок уже пройден.

Чиж сбросил руку Сизого с плеча и недовольно фыркнул, отворачивая монитор от Щегла, чтобы тот ненароком ничего не увидел. Щегол особо и не собирался заглядываться на чужие секреты.

– Все нормально будет! Дай себе время, чтобы привыкнуть, а потом делай выводы. Вначале всегда тяжело.

– Ага. Тебе-то откуда знать? – Чиж поднялся из-за компьютера и прошелся по комнате.

– Спускаемся на ужин. – Снизу раздался голос самого старшего из Птиц – Глухаря.

Сизый тут же подскочил со своего места и как ребенок побежал вниз по лестнице. Неожиданно для Щегла, но Чиж подскочил вслед за ним и, усевшись на перила, поехал вниз по ним, опережая Сизого. Спускаясь по лестнице, они толкались и смеялись, и в итоге Чиж свалился на пол первого этажа и проиграл Сизому.

– Я снова выиграл, а ты снова лох. – Сизый довольно улыбнулся Чижу.

Щегол тоже спустился вниз и увидел, что все члены Гнезда уже равномерно распределились по гостиной. На небольшом столике стояло блюдо, где лежали куски пирога с картошкой, а все поочередно брали их. Диван поделили между собой Чиж и Сизый. Глухарь сидел в кресле и что-то читал, несмотря на галдеж вокруг него. Сокол, включив на магнитофоне какую-то кассету, оперся на подоконник. Ласточка заняла второе кресло, а Сорока кружила по комнате с куском пирога, так и намереваясь отбить место на диване. Щегол невольно улыбнулся, остановившись посреди лестницы.

– Что ты встал! – прикрикнул Сизый, размахивая рукой перед Щеглом. – Мы, между прочим, тебе место на диване заняли.

– Предатели! – Сорока села на спинку дивана и обиженно толкнула парней в спины. – А ты, – она ткнула пальцем в Щегла, – мошенник, нашел к кому подмазаться в первые минуты.

Сокол долго всматривался в новенького, который так и не решался взять свою порцию еды, а после сам захватил пирог и отнес Щеглу.

– Гнездо примет тебя только тогда, когда ты сам почувствуешь себя его частью. Это небыстрый путь, но ты сам его выбрал. – Он сдержанно улыбнулся, а после протянул еду Щеглу.

Глава 2

Дети Филина

Он бежал. Бежал так быстро, будто если замедлится хоть на секунду, то тут же будет разорван дикими животными. Как только высокий забор оказался позади, мальчик со всех ног понесся к лесополосе, чтобы укрыться от нежелательных глаз тех, кто точно захочет вернуть его обратно. Голые ветки деревьев хлестали его по лицу, оставляя царапины, что безостановочно кровоточили. Несмотря на попытки мальчика прикрыть лицо руками, ветки все равно дотягивались до него. Следы на лице болели, но он не мог отвлекаться даже на них, потому что если остановится, то его найдут. Найдут и заставят вернуться.

Мальчик прикрыл глаза, чтобы спасти хотя бы их от беспощадных веток, и из-за этого не заметил корень клена, выпирающий из-под земли. От неожиданности он вскрикнул, но тут же закрыл рот рукой и, потеряв равновесие, покатился вниз с пригорка. Он прижал голову к коленям и изо всех сил надеялся, что его побег будет оправдан и его не вернут обратно. Когда мальчик ударился ногой обо что-то твердое, из глаз брызнули слезы, которые он мигом стряхнул прочь. Когда бесконтрольное падение завершилось, мальчик наконец-то осмелился открыть глаза.

Прямо перед ним открывался вид на огромную поляну, вдалеке виднелся большой и красивый дом. Даже отсюда он мог видеть, сколько там растет фруктов и овощей и какой там богатый скотный двор. Желудок предательски заныл, и мальчик согнулся пополам, чтобы хоть немного ослабить эту боль. Только от мыслей, какая там может быть вкусная еда и сколько всего он мог бы съесть, аппетит разыгрался с новой силой.

Рискнув быть пойманным хозяевами дома на воровстве, мальчик кинулся к высокому забору. Если бы не ноющая боль в ноге, то он пустился бы со всех ног к еде. Он не ел последние два дня, и именно это стало главной причиной его побега, не говоря уже о синяках, которыми было покрыто все тело. Железный забор переливался на солнце, и свет отражался прямо в лицо мальчика. Из-за забора выглядывала ветка яблони, на которой висело огромное красное яблоко – оно так и просилось, чтобы мальчик сорвал его и съел. Он уже давно представил, как откусывает сочную мякоть и его голод тут же исчезает. Желудок издал протяжный вой, и мальчик тут же сорвал яблоко. Дерево чуть наклонилось к нему, а после вернулось в прежнее состояние, слегка пошатываясь на ветру.

– Ты кто? – Из калитки вышел высокий парень с метлой в руках. – Филин! У нас воры.

Испугавшись, что его сейчас отправят обратно, мальчик со всех ног кинулся прочь, обратно в лесополосу, где его будет уже труднее схватить. Услышав за спиной топот ботинок, он быстро догадался, что подросток с метлой решил догнать его, чтобы сдать своим родителям. Из-за слабости и боли в ноге, которую он повредил, мальчика быстро поймали за ворот куртки. Он оставил попытки вырваться, чтобы нога перестала болеть и он смог с новыми силами дать отпор.

– Филин решит, что нам с тобой делать. – Подросток грубо толкнул его в плечо, а после насильно потащил за забор.

– Отпусти! Не отдавай меня им! – Мальчик резко дернулся и ударил того головой по носу.

– Псина! – выругался подросток и выронил из рук метлу.

Воспользовавшись моментом, мальчик поднял ее и направил на противника, защищаясь, как мушкетер шпагой. Парень выставил руки вперед, намереваясь поймать ребенка, но тот крутился вокруг него, будто оса у тарелки с вареньем. Как бы мало сил ни было у этого проворного мальчишки, он сделает все возможное, чтобы не вернуться обратно. Пока в руках метла, он может не бежать, напрягая больную ногу, а обороняться с места. Как только незнакомец подбирался ближе, а его руки, словно ветки, тянулись вперед, мальчик ударял по ним черенком метлы.

– Дрозд, что тут происходит? – Из калитки вышел мужчина. Половину его лица скрывала густая темная борода, а взгляд казался добрым, хоть и усталым. Мужчина остановился у забора, а после мягко улыбнулся. – Давайте-ка в дом пройдем. Там и решите все вопросы. Нечего за забором ругаться.

– Никуда я не пойду! Вы меня им отдадите!

Мужчина понимающе кивнул и медленно подошел к ветке яблони, что так и выглядывала из-за забора. Он сорвал еще одно яблоко и присел на корточки перед мальчиком. Мужчина улыбался и выглядел самым добрым человеком на свете. Но мальчик не впервые сталкивался с таким взглядом, который обычно принадлежал злым людям.

– Ты хотел взять яблоко? Бери, – мужчина протянул руку мальчику. – Ты можешь взять это яблоко и уйти, а можешь бросить свое оружие и присоединиться к нам за обедом. Кажется, сегодня мы зажарили курицу, верно? – Он повернулся ко второму парню, но, не дождавшись ответа, продолжил: – Насильно тебя никто никуда не поведет, это я обещаю.

Мальчик выхватил яблоко из рук мужчины и хотел было уже бежать в лесополосу, но его желудок снова заныл. Рисковать было не впервой. Он уже рискнул, совершив импульсивный побег и приблизившись к этому дому. Так почему бы не рискнуть снова? Он замедлил шаг, а после обернулся. Мальчик нахмурился и еще раз окинул взглядом мужчину, что был добр с ним.

– Так уж и быть, я пообедаю с вами. – Его пальцы сильнее вцепились в метлу. – Но только если вместе с оружием.

Мужчина коротко кивнул и вместе с Дроздом вошел в калитку. Он дождался, пока мальчик последует за ними, а после затворил ее на щеколду. Мальчик ухватился за метлу и шел с ней, как часовой с оружием на плече.

– Давай только в дом ее не понесем? Пусть подождет тебя у крыльца. – Мужчина подмигнул мальчику. – Ее никто не украдет.

– Точно?

– Обещаю. – Задумавшись на пару секунд, мужчина продолжил: – Меня зовут Филин, а тебя?

– Филин? Что, как в энциклопедии? – Мальчик засмеялся. – Я не скажу, как меня зовут. Раз вас зовут Филин, то меня Тигр.

Филин долго молчал, а после кивнул и пошел вместе с мальчиком в дом. С порога сразу открывался вид на гостиную, совмещенную со столовой. Стол был таким большим, что за ним легко могли поместиться десять человек. На столе стояло блюдо с курицей, зажаренной в духовке с овощами. Мальчик изо всех сил хотел кинуться на эту курицу и руками схватить теплое мясо, запихивая его в себя крупными кусками. Но на его плечо опустилась тяжелая рука Филина.

– Сначала вымой руки. Таз с теплой водой стоит на табурете. А потом приступим к еде.

Когда мальчик пошел к тазу с водой, то случайно столкнулся с девочкой, которая неожиданно вышла из-за угла. Она широко распахнула голубые глазки и, не отрываясь, уставилась на неизвестного гостя. На вид она была примерно того же возраста, что и мальчик. Ее темные волосы были собраны в косу. Кожа светлая, словно чистый мрамор, а одежда идеально выглаженная и в полном порядке. Девочка была будто домашний котенок, что только столкнулся с дворовым щенком. Мальчик отшатнулся назад, чтобы не замарать голубое платье девочки своей грязной одеждой.

– Простите, – буркнул он и вернулся к тазу с водой.

– Это ты ругался на улице с Дроздом? – Девочка улыбнулась. – Я видела. Ты бойко держался.

Ее голос был таким приятным, что мальчик доброжелательно улыбнулся и, не задумываясь, схватился за мыло с табуретки. Он постарался тщательнее отмыть свои руки, чтобы не выглядеть дикарем среди этих людей. Грязь забралась глубоко под ногти, и ему никак не удавалось ее достать, поэтому он засунул руки глубже в карманы и пошел к столу. За столом уже сидели Дрозд и та милая девочка. Филин одобрительно кивнул мальчику, и тот послушно уселся на свободный стул. Как только перед ним оказалась полная тарелка мяса и овощей, он накинулся на нее, будто звереныш. Мальчик жадно отрывал мясо от кости и даже не жевал его, а просто бездумно глотал.

– Не спеши, – тихо сказал ему Филин. – Тут еще много всего. Никто у тебя не заберет еду.

Когда все уже закончили прием пищи, мальчик никак не мог перестать есть, хотя уже был сыт. Его лицо было перепачкано жирным соком из-под курицы, и, почувствовав, как с подбородка начинают стекать капли, он посильнее натянул рукав кофты и вытер им свое лицо, все больше размазывая присохшую грязь. Насыщение пришло вместе с чувством тошноты, и желудок снова заболел. На его лице появилась болезненная гримаса, и он поспешил выйти из-за стола и покинуть этот дом поскорее.

– Постой, я провожу, – Филин поднялся из-за стола вслед за мальчиком.

Когда они вышли за порог, мужчина не спешил прогонять беглеца, а остановился на крыльце. На улице был легкий ветерок, что раздувал в стороны пушистые волосы мальчика. Они путались между собой и лезли в глаза. Мужчина стоял на крыльце и смотрел в какую-то неопределенную точку на небе. А после сказал:

– Составишь мне компанию? Хочу немного посидеть в беседке и насладиться хорошей погодой. – Он опустил взгляд на мальчика. – А одному наслаждаться погодой – неправильно.

Завернув за угол дома, Филин зашел в небольшое деревянное строение и сел на лавку. Он долго всматривался в мальчика, сидящего перед ним. Его лицо было в ссадинах и царапинах, а синяки на руках не могли скрыть даже рукава кофты. Взгляд как у настоящего Маугли, одичалый и враждебный. Филин видел: одно неверное движение – и он подорвется с места и побежит прочь.

– Откуда ты? – Филин сложил руки в замок.

– Если я скажу, вы отправите меня обратно, – мальчик взглянул на него исподлобья.

– Не отправлю, просто хочу честно поговорить. Если желаешь, я тоже отвечу на любой твой вопрос.

– На любой? – Он задумался, а после спросил: – Почему вы зовете себя Филином? У вас же должно быть имя.

– У меня есть имя. Но это имя связывает меня с прошлой жизнью, где я был очень плохим человеком. Поэтому я оставил его в прошлом, как и свои поступки. И начал все с чистого листа.

– Ого. – Мальчик нахмурился и кивнул, принимая такой ответ. – Я сбежал из детского дома.

– Тебя там не кормили?

– Воспитательница сказала, пока я не перестану баловаться, не увижу ни куска хлеба. А я ничего не делал, они сами на меня накинулись. Ночью набросились с подушкой, мне было нечем дышать. Но воспитательница решила, что это я их побил. – Поддавшись обаянию мужчины, мальчик рассказал все.

Филин кивнул, оставив жалость к ребенку при себе. Каким бы сильным ни было желание обнять этого несчастного и защитить от всего зла, что творится в мире, Филин не мог себе этого позволить. Он сам видел, как мальчик готов был драться за яблоко с тем, кто старше его на пару лет. Жалость сломает все, что растил в себе этот мальчик. Филин мог дать ему цель в жизни и кров, но жалости здесь не было места.

– Что ты умеешь? – Филин провел пальцами по своей бороде.

– Я умею драться, умею перелазить через забор, умею карабкаться по деревьям. Еще сам застилаю постель и мою посуду. А если есть тряпка, то и пол могу помыть, только зубной щеткой пользоваться еще не умею.

– Хочешь начать все заново? Как я. Перестать быть беспризорником и воришкой.

– Хочу. – Мальчик нахмурился, ища подвох в словах мужчины.

– Сколько тебе лет?

– Мне двенадцать.

– Хорошо. Будешь помогать по хозяйству. Здесь ты в безопасности, так всегда и будет. С этого момента тебя зовут Скворец, и ты живешь с нами. – Филин наклонил голову набок, наблюдая за реакцией мальчика на предложение о доме.

– Правда? Мне можно остаться? – Он подскочил с лавочки и радостно подпрыгнул. – Прям насовсем?

– Правда. Если ты останешься с нами, то должен будешь соблюдать правила, ты согласен?

Хоть Скворец и не был образцовым ребенком, что беспрекословно следует любым заповедям людей старше, он был готов поступиться гордостью, чтобы обрести крышу над головой. Место, где он будет не мальчиком из второй комнаты, а Скворцом, самостоятельным человеком. Взаперти даже самое сильное животное превращается в покладистого котенка, но на вольных хлебах с особенным покровителем у Скворца будет шанс самому стать особенным, сохранив свой характер.

– Я буду стараться, честно.

Филин сдержанно кивнул, надеясь не показывать свою радость и облегчение от того, что этот ребенок будет пристроен. К моменту, когда они вернулись в дом, посуда после обеда была уже вымыта и дети разошлись по комнатам.

– Соловушка, Дрозд, подойдите, пожалуйста.

Дверь комнаты справа открылась, и из-за нее высунулись красивая девочка с косичкой и высокий мальчик-подросток. Они перевели взгляд на Скворца, переглянулись и подошли к Филину. Дрозд пренебрежительно сморщил нос, но после покорно поднял взгляд на Филина, будто верная собачка. Внешность у Дрозда была явно не собачья. У него были полуприкрытые карие глаза, темные волосы и орлиный нос. Если бы вместо потертой футболки на нем была белая рубашка, то Дрозда явно можно было принять за аристократа.

– Это Скворец. Теперь он будет жить с нами. Скоро сбор урожая, а значит, дополнительные руки будут нелишними. Он теперь тоже член нашей семьи, а значит, мне – сын, а вам – брат.

– Но он же воришка! – возразил Дрозд, но его голос утонул в радостном вскрике Соловушки:

– Здорово! Как чувствовала, что ты не просто так сюда попал. Хочешь, покажу тебе наших животных? Пошли! – Девочка вцепилась в руку Скворца. – Пап, можно? – Получив в ответ кивок, она бегом помчалась на улицу, волоча мальчика за собой.

Несмотря на ноющую боль в ноге, Скворец терпел и бежал следом за этой девочкой. Когда они свернули вправо по тропинке, перед ними появился большой загон, поделенный на сектора. В нос ударил характерный запах, и тошнота от бега и переизбытка еды в желудке с новой силой подступила к горлу. Сдержав неприятные ощущения, Скворец решил: в детском доме пахло куда хуже. Они встали на деревянный ящик, чтобы лучше рассмотреть животных. Оглядев загон со всех сторон, он заметил гусей, свиней, кур и большую корову. Завороженно глядя на этот мини-зоопарк, Скворец раскрыл рот, не в силах сдержать свой восторг. Он впервые видел таких животных не на картинке. В детском доме он мог только наблюдать за воробьями и голубями из окна. А теперь перед ним стоит корова и смотрит прямо на него.

– Покорми ее, – Соловушка вручила ему пучок травы, только что сорванной прямо из-под ног.

– Что? – Скворец изумленно посмотрел на нее.

– Возьми траву и протяни ей. – Девочка улыбнулась, щуря глаза на солнце. – Ее зовут Антонина.

Дрожащими пальцами Скворец взял траву и предложил ее большому животному, дыхание которого он чувствовал на руках. Корова фыркнула, и теплые капли ее слюны оказались на ладони мальчика. Она понюхала траву и принялась жевать ее с аппетитом. Ее горячие мягкие губы слегка коснулись пальцев Скворца, и он испуганно дернулся, но, увидев, что опасности корова не представляет, продолжил кормить ее.

– Вот видишь, это не так страшно. – Соловушка засмеялась и уверенными движениями потрепала животное за ухом, после чего она развернулась и ушла.

Скворец воодушевленно вцепился в сетку забора, припав к нему лицом. Наверное, он мог бы стоять так целую вечность, наблюдая за жизнью животных, которые строили свои порядки. Заметил, что у курочек есть своя иерархия и свои группы, в которых они ходят по ограде. Он заметил, что корова может подолгу жевать один пучок травы, глядя в одну точку. Соловушка стояла рядом с ним и периодически поглядывала на Скворца, наблюдая за его эмоциями. Солнце понемногу подбиралось к горизонту, и над лесополосой повисло оранжевое пятно. Оно постепенно бледнело, превращаясь в розовый залив.

– Идем в дом? – тихо позвала его девочка.

Скворец ничего ей не ответил, а лишь едва заметно кивнул. Спустившись с ящика, он тут же повалился на землю от нестерпимой боли в ноге. Он сжал челюсть, чтобы не расплакаться, и его зубы скрипнули. Скворец ухватился за место, где болело, но от его прикосновения стало только хуже, и он приглушенно всхлипнул. Казалось, будто нога попала в капкан, и от каждого движения ступня отрывается от тела.

– Что с твоей ногой? – Соловушка опустилась прямо перед ним на колени.

– Ничего.

– Дай посмотреть.

– Нет! – Крик не остановил ее, и Соловушка подняла штанину мальчика.

На лодыжке красовалась огромная царапина, украшенная огромным синяком сбоку. Кровь уже запеклась, но лодыжка припухла и с трудом помещалась в кроссовку. Если бы Соловушка увидела только это, Скворец не стал бы так вопить. Но девочка обнажила не только лодыжку, но еще и голень, которая также была украшена старыми гематомами и ссадинами. Какую бы часть тела Скворца девочка ни увидела, везде ее ждала бы одна картина. Не такое первое впечатление хотел произвести Скворец. Соловушка восхищалась тем, как он стоял против Дрозда. И тогда он был героем. А сейчас, когда синяки и раны выставлены напоказ, он, избитый былыми обидчиками, был уязвимым.

– Не говори никому. – Скворец говорил тихо.

– Тебе нужно обработать рану, иначе будет хуже.

– Пожалуйста, не говори им. – Он был готов встать перед ней на колени, лишь бы она молчала.

– Я что-нибудь придумаю. Жди здесь.

Скворец закрыл глаза, представляя жалостливый взгляд Филина и насмешки Дрозда. Что он еще может ждать от девчонки? Она по-любому пойдет и расскажет сейчас всем. Он все еще может попытаться придумать героическую историю о том, как он защищал какого-нибудь щенка от хулиганов или заступался за одноклассницу. Скворец мог бы лгать сколько угодно, да только их не обмануть. Они увидят и все сразу поймут. Поймут, что он вовсе не сильный мальчик, а обычный трусливый забитый ребенок.

– Пошли в баню.

– Что? Куда? – Вернувшись обратно на землю, Скворец увидел Соловушку, у которой в руках были какие-то бутыльки и бинты.

– В баню. Там есть вода. Буду обрабатывать твои травмы.

Волоча за собой раненую ногу, Скворец сумел добраться до постройки. Соловушка вошла следом за ним. Она взяла с прилавка таз, набрала в него воды из бочки и поставила рядом со Скворцом, расставляя с другой стороны все вещи, что принесла с собой. Девочка села на корточки перед Скворцом и влажным полотенцем начала протирать ногу. Несмотря на то что Скворцу было невыносимо больно, он терпел. Соловушка постаралась разбавить тишину хоть какими-то разговорами:

– Я стащила из дома аптечку, так что не кричи сильно, чтобы никто не узнал.

– Я, по-твоему, трус? Я вообще не буду кричать! Мне же не пять лет.

– Будешь молодцом тогда. – Девочка улыбнулась, взяла ватку и нанесла на нее перекись водорода. Когда она дотронулась ею до ноги Скворца, он вздрогнул. – Потерпи немного. Будет щипать.

Скворец снова стиснул зубы и зажмурил глаза. Тонкие бледные пальцы девочки ухватились за посиневшую лодыжку. Он готов был убиться, если по щекам прокатится хоть одна слезинка или послышится даже приглушенный всхлип. Вскоре кожи коснулось что-то прохладное. Боль тут же отступила, и когда Скворец открыл глаза, то его нога была уже перебинтована.

– Это все? – Он поднял взгляд на Соловушку. – Вот видишь, мне было совсем не больно. – Скворец широко улыбнулся. – На самом деле, это все потому, что ты – просто мастер врачевания.

Соловушка засмеялась и подперла ладонями подбородок. В это мгновение Скворцу показалось, что девочка со светло-голубыми глазами похожа на кошку, что внезапно встретилась по дороге домой. Эта кошка сразу же бросилась тереться о ноги, а затем увязалась до самого подъезда. Она появилась так внезапно, что уже даже не вспомнишь, в какой момент эта кошка стала частью чего-то сокровенного и нерушимого. В какой момент эта кошка стала частью тебя?

Глава 3

Гнездо

Из-под деревянной рамы дул прохладный утренний ветерок, и Щегол только сильнее кутался в стеганое одеяло. Прикрыв нос, он постарался еще хоть на немного провалиться в сон, чтобы оттянуть как можно дальше реальность, где его дом теперь – Гнездо.

Когда Щегол проснулся ночью от чьего-то храпа, то не сразу вспомнил вчерашний день. Но он оглядел комнату, увидел Чижа со свисающими на пол ногами и Сизого, который издавал эти ужасные звуки, и все встало на свои места. Тогда Щегол вздохнул и с головой укрылся одеялом, представляя, что завтра он проснется в родном городе, в квартире, где прожил всю жизнь. С утра прозвенит будильник, и он обязательно проспит работу, второпях соберется, забыв позавтракать с мамой. Она, как всегда, будет ворчать, когда Щегол выбежит на улицу в легкой куртке, и вечером тоже будет ворчать о том, как же сильно он похудел с этой работой. Щегол посмеется над этим, поцелует ее в макушку и уйдет спать, ведь завтра будет точно такой же день.

Проснувшись уже утром, на лице он ощутил теплое дыхание и невольно поморщился. За окном слышалось щебетание птиц, которое заглушал стук дождя по крыше, покрытой шифером. Что-то мокрое и холодное коснулось его лба, и Щегол открыл глаза. Прямо перед ним стояло животное, похожее на белого медведя. Тягучий сон тут же как рукой сняло, и Щегол подскочил с раскладушки, прихватив с собой одеяло. Деревянный пол был холодный и леденил ступни, но на паласе стояла собака, не желая подпускать Щегла ближе. На самом деле животное не думало нападать, а просто, усевшись посреди ковра, пристально смотрело на Щегла.

– Фу! – фыркнул парень, вспомнив, как именно следует отгонять собак.

В комнате теперь не было никого, кроме него и этой большой белой собаки. Как бы сильно Щеглу ни было страшно, он ни за что не стал бы звать кого-то на помощь. Первый день, а уже так по-глупому вляпался. Собака сделала шаг к Щеглу, а тот в ответ лишь слегка тряхнул на нее одеяло, чтобы она не подошла ближе. Пушистая гостья села перед Щеглом и наклонила голову набок.

– Плюша!

Без всякого стука в комнату залетела Сорока. Она перевела взгляд с собаки на Щегла, стоявшего в углу и завернутого в одеяло. Ее уголки губ слегка дрогнули, и она поманила питомицу к себе. Плюша послушно подошла к ней, позволила девушке потрепать себя за ухом, вывалила изо рта длинный розовый язык и довольно запыхтела.

– Одевайся и спускайся. Будем завтракать и делить обязанности на день. – Сорока еще раз окинула его взглядом и, засмеявшись, вышла вместе с собакой из комнаты.

Щегла немного смутило появление Сороки, но все же он был благодарен ей за то, что она забрала с собой этого зверя. В углу комнаты стоял старый комод с тремя ящиками. Когда Сокол заселил его в эту комнату, Сизому и Чижу пришлось распихивать свои вещи по двум ящикам, чтобы освободить место Щеглу в третьем. Кровати у Щегла тоже пока что не было, и спал он на раскладушке у самой двери. Но Сизый сказал ему по секрету, что когда они с Чижом приехали сюда, то ютились на одной кровати и по очереди спали на полу. А когда уже прошли испытательный срок, то у каждого появилась своя скрипучая кровать на пружинах. Заглянув в свой полупустой третий ящик, Щегол вытащил из него вчерашний свитер и надел. Вещей у него тоже не было до конца этой проверки. Обиднее всего за то, что, скорее всего, его футболки и трусы оказались в мусорке, и теперь в них будут ходить бомжи. Щегол торопливыми шагами спустился по лестнице и увидел, что почти все заняли свои привычные места. Ласточка стояла у окна, Глухарь сидел в кресле, а Сорока на полу вычесывала шерсть собаки. В дом зашел Сизый с полотенцем, перекинутым через плечо. Его волосы были влажные – неизвестно, от дождя или от утренних процедур.

– О, ты уже проснулся! Молодец, дай пять! – Сизый улыбнулся во все свои зубы и хлопнул Щегла по ладони. – Рано же ты. Неужели сам?

Щегол хотел умолчать о его встрече с собакой, но тут же встряла Сорока:

– Его Плюша разбудила. – Она еще раз посмотрела на Щегла и скривила уголки губ.

Глухарь потрепал Плюшу за ухом, и та снова по-своему улыбнулась. Щегол смутился, и Сорока, по всей видимости, была только рада этому. Ей было в удовольствие поставить Щегла в первый день в неловкое положение, чтобы доказать остальным, что он чужой. Сокол вышел из кухни и, окинув взглядом присутствующих, обратился к Щеглу:

– Умывальник на улице. Полотенце и щетка... – Он замялся, а после посмотрел на Сизого. – Сегодня решите этот вопрос.

Без лишних пояснений Щегол понял, что пока ему придется справляться своими руками. На улице была привычная для осени мерзкая погода. Капал мелкий дождь, и дул холодный ветер. Парень надел на ноги кроссовки, не обувая их полностью, и поплелся к умывальнику. Из-за чужого места и чувства отчужденности Щегол хотел смыть с себя все на свете: неудобную раскладушку, Сороку, что незаметно издевалась над ним, собаку, о которой не предупредили вчера, и храпящих соседей по комнате. Он тер лицо несколько минут, окунувшись в свои мысли, и, когда уже перестал чувствовать кончики пальцев из-за ледяной воды, побрел в сторону дома. Щегол вытер лицо обратной стороной свитера, и от этого стало только холодней. Если бы не осень, не эти люди, не холод и не эта собака, то, возможно, ему бы даже понравилось здесь. Далеко, в лесу, где никто и никогда его не найдет. Щегол не был уверен, сколько бы он смог так протянуть, как вечный городской житель, но можно было бы и попробовать. Щегол шел на сделку с самим собой, словно у него был какой-то выбор, словно он не ступил уже на этот темный путь.

– Надо было еще вчера вас познакомить. – Глухарь сидел прямо напротив Щегла. – Ее не нужно бояться, она понимает, если ты свой.

«А если вдруг я все-таки не свой?» – мысленно усмехнулся Щегол и испуганно посмотрел на Плюшу, что так и лежала у ноги Глухаря, послушно вслушиваясь в каждое его слово.

– Протяни ей руку, пусть познакомится с твоим запахом.

«Не повезло ей», – снова съязвил парень, вспоминая об отсутствии чистой одежды и нормального душа.

Щегол протянул холодную ладонь тыльной стороной к собаке. Она слегка приподнялась на лапах и сделала шаг к Щеглу. Перед тем как обнюхать нового обитателя дома, она взглянула на Глухаря и только после его одобрительного кивка уткнулась в ладонь Щегла. Ее влажный нос коснулся ладони парня, и тот слегка вздрогнул, но так и не убрал руку. Теперь, когда собака была на таком близком расстоянии, то она вовсе не казалась злой и опасной.

– Ну что, чем он воняет? – обратилась к собаке нависшая над креслом Сорока.

Щегол бросил на нее недовольный взгляд. Она цокнула и закатила глаза, удаляясь на кухню. Вскоре в гостиной появились Сокол и Чиж. Они выносили с кухни тарелки с овсяной кашей для каждого. Птицы принялись занимать места в комнате. Диван снова обжили Сорока, Сизый и Чиж. В креслах сидели Ласточка и Глухарь, а Сокол стоял перед ними, опираясь на подоконник. Комната погрузилась в тишину, что разбивалась лязгом ложек о тарелки. Щегол не нашел себе лучшего места, чем нижняя ступенька лестницы. Он сидел на этой ступеньке, согнувшись пополам, и ел едва ли теплую кашу. Все это было чужим. Все это было для них, но не для него. Он не сможет стать своим.

– Обсудим сегодняшний день. – Сокол опустил пустую тарелку на небольшой столик. – Сорока отправляется в центр. Сегодня смена в «Раздолье». Сизый и Щегол поедут в Восточный район. Насколько мне известно, там пропал мальчик, и нужно помочь с его поисками. Потом надо определиться с продуктами. Ну и языком помолоть нужно, как ты умеешь. – Сокол посмотрел на Сизого и усмехнулся. – Ласточка с Глухарем в другой город. Ваши телефоны стоят на тумбе у двери. Быть на связи в любом случае и сообщать о любых изменениях.

Услышав про другой город, Щегол приподнял голову и сложил все в ясную картинку. Сегодня поедут за Анисимовым. Сейчас он впервые задумался об этом всерьез. Из-за него убьют человека. Это не просто жвачку украсть из магазина, это настоящее преступление. Щегол решил, что отступать уже поздно, ведь он окрестил последним шансом момент, когда садился в машину. Но только теперь почему-то внутри неприятно кольнуло, словно из него выпотрошили всю душу. Заметив рассеянный взгляд Щегла, Сизый подхватил его под руку и потащил наверх.

– Ну, хватит тут рассиживаться, нам еще на автобусе пиликать до города.

Гостиная замолкла, когда Птицы начали постепенно прятаться каждый в своем логове. Только Сокол и Ласточка не покидали зала, ожидая, что первым уйдет другой. Она так и осталась сидеть в кресле, держа пустую тарелку в руках. Сокол собрался покинуть комнату, но Ласточка ухватилась за рукав его куртки. Недолго он постоял рядом, а после опустился возле нее на колени.

– Прости, что тебе приходится заниматься этим.

– Хватит. – Ласточка лишь отмахнулась.

– Тогда в чем дело?

– Ты же не хотел никого брать после этих. – Под «этими» она имела в виду Чижа и Сизого. – Почему передумал со Щеглом?

– А чем он тебе негож? – Сокол усмехнулся. – Думаешь, он не справится?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Из-за тебя. Я взял его из-за тебя. Потому что ты захотела этого. Так смотришь на него, помогаешь. – Он снова попытался улыбнуться, но это скорее было похоже на издевку. – Мне это нравится.

– Чушь. – Она снова нахмурилась и вскинула руку. – Не я нарекла его в первую же минуту. Это ты все решил, так что не переводи стрелки на меня. В этом нет моей вины.

Сокол замолчал. «Вина» в ее словах звучала терпко и била по самым уязвимым местам. Прикрываясь повседневной задумчивостью, Ласточка все еще прожигала взглядом спину Соколу за дела былых лет. Он еще долго смотрел в глаза Ласточки, а после слегка провел пальцами по волосам и мягко улыбнулся.

– Сообщи, как доберетесь, – с этими словами он передал ей ключи от «буханки» и ушел на улицу.

* * *

– Это просто кошмар с транспортом! – Сизый шел впереди и кричал чуть ли не на всю улицу. – Мало того что ходит раз в час, так еще и люди набились как огурцы в банку. Ну вот и скажи, куда им всем понадобилось в обед вторника ехать? Еще и по такой погоде! Ну сидите вы дома да бутерброды жуйте.

Щегол шел позади него и смотрел под ноги. Тряпичные кроссовки насквозь промокли и противно хлюпали, утопая в каждой встречной луже. Он накинул на голову капюшон дождевика, что благородно предоставил ему Чиж, и пытался укрыться под ним от этого гнетущего места. Может, из-за мрачной погоды, но город казался ему давящим и тесным. Не сказать, что Новокузнецк был намного приятнее, но он был роднее и ближе.

– До Дома культуры осталось немного, сегодня там сборы, – объявил Сизый, и они свернули на более узкую улицу. – Ты чего такой тухлый?

Щегол остановился и поднял взгляд на парня. Тот выглядел слишком жизнерадостным. Не сказать, что Щегол сейчас видел все в черно-белом цвете, но и ярких красок пока не находил. Сложно было вообразить, как Сизый мог так буднично вести себя, оставив когда-то свою жизнь и семью позади.

– Я не знаю. – Щегол догнал Сизого и встал рядом с ним.

– А я, кажется, знаю, – он улыбнулся краешком губ. – Ты жалеешь о своем решении?

– У тебя было такое?

– У меня нет, но вот Чиж сильно убивался.

– Ты не скучал по семье?

– Я этого не говорил, – Сизый вздохнул и слабо улыбнулся. – Конечно, скучал. Когда мы уехали с Чижом, у меня только родился младший брат. Ему было всего три года. Не знаю, помнит ли он вообще меня и вспомнит ли когда-то. Но я не мог показывать, что мне тоскливо. Я просто не имел на это право. Это нормально, и это проходит. Говорю как человек, что провел здесь уже больше двух лет.

– Только не говори Соколу, а то он... – Щегол не успел закончить мысль.

– Он не убьет тебя. Сомнение – не предательство. А вообще, если ты часть Гнезда, он не тронет тебя. По крайней мере, при мне такого не было. – Заметив удивление на лице Щегла, он добавил: – Только не злоупотребляй его добротой, это точно ничем хорошим не обернется.

– Почему он такой хмурый и устрашающий? Жуткое зрелище.

– Есть хорошая песенка из странного детского мультика. – Сизый тихонько запел: – «Собака бывает кусачей только от жизни собачей. Только от жизни, от жизни собачей собака бывает кусачей»^[1]. – Он хлопнул Щегла по плечу. – Сокол наименьшая из проблем. Он за своих глотку грызет. А когда ты с остальными споешься, то тебе вообще ничего не страшно будет.

Возле большого здания из красного кирпича уже собралась толпа. Это были молодые люди в жилетах одного цвета: мужчины в рабочей одежде и женщины в коротких спортивных куртках. Они стояли, сбившись по кучкам, и тихо переговаривались между собой. Щегол и Сизый встали немного поодаль в ожидании, пока их всех пустят в автобус, что уже припарковался у входа. Пасмурная погода достигала своего апогея, и дождь начинал лить только сильнее. Но даже несмотря на это, люди продолжали стоять на улице. Они ждали распоряжений, чем могут помочь и что сделать для того, чтобы нашелся пропавший ребенок. Это не могло не радовать. На крыльцо вышел парень немногим старше Щегла и, прокашлявшись, громко заговорил:

– Мы все собрались, чтобы помочь найти мальчика, который пропал сегодня утром. Предположительно это случилось в лесу, пока он гулял со старшей сестрой. На мальчике синяя куртка и черные штаны. Его зовут Макар, и, скорее всего, он очень напуган. Кто найдет ребенка, сразу же сообщить.

После этого двери автобуса распахнулись, и люди потоком двинулись к дверям. Желающих помочь в поисках собралось не слишком много, чтобы заполнить весь салон, так что некоторые сиденья оставались пустыми. Автобус вез волонтеров к лесу, где, вероятно, ребенок находился уже несколько часов.

Щегол отметил, что среди присутствующих были и родители Макара. Женщина вжалась в рукав мужчины и дрожала от рыданий, что сотрясали ее всю поездку. Возможно, было опрометчиво брать с собой родителей, поскольку в случае неудачи им будет тяжелее справиться с безвозвратной потерей ребенка. Когда ты лично принимаешь участие в поисках, то наверняка после испытываешь вину, что сделал недостаточно. Но когда ты всего лишь наблюдаешь со стороны, то можешь запросто обвинить кого-то другого и тем самым облегчить себе жизнь. Было начало октября, и температура стремительно близилась к нулю, что только сильнее усугубляло ситуацию – мальчик мог замерзнуть.

Автобус остановился, как только въехал в лес, и со скрипом распахнул свои двери. Люди неспешно, подобно неразумным зомби, вышли на воздух. Во главе стоял тот же парень, что вещал с крыльца Дома культуры. Люди по его указанию выстроились в шеренгу, соблюдая дистанцию, чтобы не терять друг друга из поля зрения. Они по сигналу пошли вперед, зовя Макара по имени, а после старались уловить какие-либо движения за деревьями и прислушивались к звукам. Щегол внезапно понял, что если их поиски не увенчаются успехом, то они уедут из леса с чувством полного опустошения и разочарования, что и так не покидают его последние несколько дней. На секунду он закрыл глаза, моля о том, чтобы ребенок нашелся.

Ему показалось, что они прошли уже километр, не обнаружив каких-либо признаков живого человека. Щегол старался отгонять прочь мысли, которые могли помешать сконцентрироваться на поисках. Что, если именно он упустит какую-то важную деталь и это будет стоить ребенку жизни? Он повернул голову в сторону, чтобы найти взглядом Сизого. Мало того что Щегол и так чувствовал себя не в своей тарелке у Птиц, так еще вдобавок ко всему сейчас он находился с абсолютно незнакомыми людьми. В такой ситуации приходилось хвататься за единственного человека, чье лицо не выглядело пугающим и чужим.

Как бы прискорбно это ни звучало, но Щегол всегда трудно сходился с людьми. Он чаще держался рядом с теми, кого уже знал, чем находил кого-то нового. Даже если эти знакомые лица надоедали до невозможного. С самого детства, после перехода в новую школу, он понял, что проще прижиться в несформированной группе, чем пытаться стать частью организма, что прекрасно работал и до него. Птицы были таким организмом. Они были сплочены и дополняли друг друга, словно органы в живом человеке. Щегол же был протезом, волдырем, отростком, что помешал этому слаженному взаимодействию. Вопрос лишь в том, когда этот организм решит избавиться от лишней плоти.

Раздался свисток, и парень вздрогнул от неожиданности. Неужели нашли? Тело, живой человек или обрывки одежды – не имело значения, ведь в любом случае раздается свист. За свистом спустя несколько минут последовал крик, от которого у Щегла прошел холодок по коже. Несмотря на установку, он кинулся к источнику крика. В его голове уже успела сложиться картинка, как мать держит на руках неподвижное тело ребенка, как прижимает его к груди, не стараясь сдержать слезы, как это было в автобусе. Внезапно чьи-то руки схватили Щегла за куртку и потянули за собой.

– Тише, – это был Сизый. – Все закончилось. Ребенок жив.

Словно очнувшийся ото сна, Щегол вытаращился на Сизого, будто видел его впервые в своей жизни. Двух слов хватило для того, чтобы все проблемы перестали иметь смысл. Ребенок жив. И ты чувствуешь свою, хоть и незначительную, причастность к этой радости. Когда в последний раз Щегол испытывал такое чувство облегчения? Как выяснилось, когда мальчик потерялся, то, припоминая слова родителей, остался ждать на месте, но слишком утомился и уснул. Он замерз, но был жив, а больше ничего не имело значения. На секунду Щегла посетила мысль, что на месте этой безутешной женщины сейчас может быть его мать, которую сын оставил без единого намека, где его искать. Может, кто-то сейчас ровно так же ходит по лесам и разыскивает его. А его мама умывается слезами, стараясь хоть немного утешить себя.

Чувство облегчения тут же заменила тоска по близкому человеку, что сейчас остался совершенно один. Щегол уже тысячу раз проклял себя за то, что позволил себе задуматься о матери, ведь только эти мысли были способны заставить его испытать безудержную тревогу и печаль. Автобус привез их к тому же зданию, возле которого и забрал. И теперь Сизый и Щегол шли в неизвестном ему направлении. Только спустя несколько минут Щегол оглянулся и понял, что они бредут вдоль домов частного сектора.

– Зачем вообще мы здесь? – Щегол обернулся. – Какой-то мутный район.

– Поэтому и приехали, – Сизый махнул рукой в сторону, окидывая взглядом местность. – А еще чтобы купить тебе средства гигиены, но это чуть позже.

– Дети часто пропадают?

– Не чаще стариков, – Сизый пожал плечами. – Мальчика нашли, а это самое главное. Знак хороший.

С одной стороны Лисокирзаводской улицы плотным строем росли деревья, а с другой стояли небольшие дома, что разваливались от любого неосторожного движения в их сторону. Дорога превратилась в месиво и затягивала Щегла в грязь с каждым новым шагом. Они свернули в сторону лесополосы и оказались на Зеленой Поляне. Щегол не понимал, с чего бы эту грязную и старую улицу назвали Зеленая Поляна, ведь из зеленого там был только какой-то покосившийся забор. Через пару минут Сизый остановился возле дома под номером двенадцать и, дождавшись Щегла, что пытался обойти грязную лужу с другой стороны, открыл калитку.

– Что ты делаешь? – громким шепотом спросил Щегол.

– Захожу, а ты почему встал?

– Мы будем их грабить?!

Сизый высоко поднял брови, но не успел отреагировать на эту фразу, как из старенького дома выбежала небольшая старушка. Женщина хромала, придерживаясь за правую ногу, но уверенно шагала в сторону парней. Ее седые волосы были скрыты под зеленым платком, а ноги наспех обуты в галоши.

«Убежать уже не успеем, – констатировал Щегол. – Бедняга даже куртку не накинула, в одном халате бежит».

– Сынок, вы чего-сь там вошкаетесь? – она подбежала к Сизому. – Золотко ты мое, совсем худущий стал! А это что за ясный молодец? А ну-кась в дом пошли. Такой холод, еще застынете.

Старушка завела парней в свой небольшой домик, где сразу же с порога открывался вид на крохотную кухню. Там ютился столик с кружевной скатертью, на котором их ждала миска со свежими пирогами. Запах от пирогов с капустой стоял на весь дом, и у Щегла заурчало в животе. Старушка скинула с ног галоши и побежала ставить чайник. Прямо с порога.

– Баб Зин, ну куда ж ты столько наготовила? – Сизый прошел прямо за ней. – Мы ж к тебе по делу, а не чтобы животы набивать.

– Взял моду отнекиваться! – Она всплеснула руками. – Сначала поедим, а после уж к делам перейдем.

Щегол «отнекиваться» не стал. Овсянкой он особо не наелся, а если учитывать, что они неизвестно сколько еще пробудут в городе, подкрепиться было бы очень даже к месту. У старушки было уютно и тепло, благодаря жаркой печи посреди дома. Щегол поежился и подошел к ней, чтобы погреть продрогшие руки.

– Усе, идемте к столу, не то чай остынет. – Старушка села напротив парней и облокотилась на стол. – Рассказывай, кто такой, да с чем пожаловал. – Она кивнула на Щегла, а тот испуганно посмотрел на Сизого.

– Так это наш. – Сизый с удовольствием взял инициативу в разговоре. – Со мной сегодня к тебе на помощь пришел.

– А как звать-то?

– Внучком можешь называть, он не откажется, – Сизый засмеялся, переводя взгляд на Щегла, что чуть не подавился пирогом.

– Брось ты! – Старушка тоже улыбнулась. – Знаю я ваши устои, не лезу. А он немтырь, что ль?

– Тихий просто, но за работу с радостью возьмется. Чем помочь-то вам, баб Зин?

– Я давеча устирохалась, а тепереча даже развернуться не могу. Мне бы дров наколоть, да на потолок слазать за банками, а то заготовки скоро, а банок нет. – Закончив рассказ, старушка охнула.

– Дрова колоть умеешь? – Сизый повернулся к Щеглу и после затянувшегося молчания продолжил: – Понял, значит, за банками полезешь.

Закончив с пирогами, Сизый отправился на улицу колоть дрова. Он заранее знал, где и что находится у старушки. Оставаться один на один с женщиной Щегол не хотел, но лучше так, чем топором отрубить себе руку. Старушка отвела парня в сени и указала на лестницу, ведущую на чердак. Лестница и вправду была довольно крутой – старушке по ней не залезть.

– А как вы подняли туда все банки? – удивился Щегол.

– Так, а ваш голубчик мне и помог.

– А зачем, если их все равно спускать придется?

– Шибко умный? – Старушка сощурилась. – Где ж мне их всех хранить?

Когда Щегол поднялся на чердак, то понял, почему банки нужно регулярно поднимать, а после спускать. Ведь тут их было около сотни.

– А сколько вам спустить нужно?

– Все.

Щегол нервно усмехнулся и окинул помещение взглядом, прикидывая, сколько времени ему потребуется, чтобы перетаскать все это. Два дня, не меньше. Сначала парень брал по банке в каждую руку, но быстро понял, что так будет слишком долго. В следующий подход он брал уже по две банки. Когда он решил еще сильнее ускорить процесс, то взял шесть банок, но одна выскользнула из рук и разбилась прямо у лестницы.

– Ох, окаянный! Куда ж ты нахапал... – принялась причитать старушка.

После этого Щегол брал только по две банки в каждую руку, чтобы не злить ее. Через десять минут постоянных подъемов и спусков ноги Щегла начали ныть, и мышцы забились. Его шаг замедлился, и даже желание поскорее закончить не помогало набрать прежний темп. Щегол присел на чердаке, чтобы перевести дыхание. И тут на лестнице показался Сизый.

– Сдулся уже? Помощь нужна?

Щегол оглянулся. Осталось спустить меньше половины. Как бы сильно ему ни хотелось просить помощи Сизого, но тот и так уже сколол дрова. Щегол решил, что справится сам, и отрицательно помотал головой. Сизый одобрительно кивнул и спустился с лестницы вниз. Он направился на кухню к старушке, чтобы сообщить о проделанной работе.

– Баб Зин, с дровами все, с банками скоро закончим.

– Этот твой хлопец одну мне уже разбил. – Она села на табуретку напротив Сизого.

– Не серчай на него. Он еще зеленый. – Сизый отпил из кружки холодный чай.

– Подогреть? – Она уже хотела подскочить к чайнику, но Сизый отказался.

– Расскажи лучше, что у вас тут.

– Неспокойно нынче. – Голос старушки стал звучать тише. – Сын Юли Матросовой из дома выносит деньги. Влез, поди, куда-то. Неместных много стало. С центра, наверное. Но ночью у нас шурудят. Да молодых наших под себя гребут. Вон сын соседки моей постоянно с ними. Сядет в иномарку, его прокатят по району да обратно к дому подвезут.

– И правда, неспокойно, – понимающе кивнул Сизый. – С внуком Гавриловны разберемся, а за сыном соседским ты посмотри. По зиме приду, расскажешь. А может, и раньше. Только смотри, чтоб тебя не засекли.

– Да кому какое дело до старой бабки! – Старушка засмеялась. – Скажу, что больно парни интересные да сильные. Вон, присматриваюсь, кого попросить забор починить.

– Да ты Штирлиц, баб Зин, – улыбнулся Сизый.

– Картошки-то возьмете? Или, может, солений каких? Огурчики уже настоялись да скоро капустку посолю, заходите.

– Я за твою капусту душу готов продать, так что обязательно загляну. – Сизый склонил голову набок. – Нам бы картошку, морковку, свеклу, и от солений не откажемся.

– Сейчас-сейчас.

Пока старушка ходила из одной комнаты в другую, из дома в погреб, Щегол успел закончить с банками и спуститься с чердака. Весь измотанный, он подошел к Сизому и упал на стул рядом с ним. Переведя дыхание, посмотрел на парня, чей взгляд был направлен в одну точку. За половину дня, проведенную с Сизым, Щегол заметил, что веселую хохотушку тот из себя только строил. А если взглянуть на Сизого ненароком, когда тот задумается о чем-то, то радостью и весельем там и не пахнет.

– Что случилось? – Щегол непонимающе нахмурился.

– А? – Сизый вернулся к своему привычному состоянию. – Все в порядке. Надо еще будет кое-что проверить сегодня.

Старушка вернулась к ним с двумя большими пакетами: в одном лежали овощи, а в другом – банки с соленьями. Она продолжала мельтешить, набивая пакеты посильнее другими продуктами.

– Баб Зин, да куда нам! – Вовремя спохватился Сизый. – А у тебя нет, случаем, лишнего полотенца банного? Или, может, знаешь, где его тут у вас купить?

– Отчего ж нет-то? Все у меня есть.

В один из пакетов тут же опустился мешочек с бордовым полотенцем. Старушка уселась на табуретку и окинула взглядом парней.

– Может, щей хоть отведаете? А то куда вы на голодный желудок.

– Нет. У нас еще тут дела есть, не можем же мы отсиживаться у тебя. – Сизый поднялся из-за стола и пошел в сторону порога. – Спасибо, баб Зин. И за пироги, и за продукты, и за... – он замялся.

– Ох, мои хорошие. Аккуратнее тут у нас, – схватив в обе руки по пакету, она вышла на улицу, чтобы проводить гостей.

– До свидания. – Щегол забрал у нее пакеты и слегка согнулся под их тяжестью.

* * *

– Это твоя бабушка? Зачем она нам столько всего дала? Что мы вообще здесь делали? Куда мы идем? – Щегол не унимался с вопросами.

– Подожди, давай постепенно. – Сизый наконец-то решил все объяснить. – Это Зинаида Сергеевна, и она не моя бабушка. Нам же нельзя поддерживать связь с семьей, забыл? Мы периодически выполняем работу у нее на участке, а за это она снабжает нас продуктами и информацией. Это нехороший район. Здесь обычно селят освобожденных заключенных, а они наводят свои порядки. И иногда эти порядки не очень хорошо сказываются на городе. Поэтому нам приходится следить за обстановкой, чтобы все не пошло через одно место. – Он взял небольшую паузу, а после продолжил: – Сейчас мы идем в сторону дома Юлии Матросовой. У нее с сыном проблемы, надо посмотреть.

– Ого, то есть мы следим за порядком? Как Тимур и его команда типа? – вопросов у Щегла появилось только больше. – А Соколу надо сообщить?

– Нет. Нечего пока сообщать. Да и если вдруг дело минутное, то незачем тревожить.

Они завернули за угол и словно попали на ту же самую улицу, ведь ничего в пейзаже не изменилось. Все те же покосившиеся домики, та же грязь и сухие деревья, что склонялись от каждого порыва ветра. Сизый завернул к одному из кривых строений и опустил пакеты на землю. Дом Юлии Матросовой не слишком отличался от домика бабы Зины, но какой-то неуловимой энергетикой отталкивал от себя и внушал желание как можно быстрее бежать от этого места. Прежде чем Сизый открыл калитку, из-за нее высунулась лысая голова парня. Как только он увидел их, то сразу бросился в другую сторону. Сизый выругался и кинулся за ним.

– Жди здесь! – напоследок крикнул он Щеглу, который и так не мог бежать с пакетами.

Сизый перепрыгивал через грядки за прытким парнем – тот мигом перемахнул через забор и оказался уже на чужом участке. Сизый не отставал от него и ровно так же сигал через заборы, чтобы не упустить беглеца. Оторваться не получалось, но попытки сбежать парень не бросал. Петляя между сухих яблонь, беглец споткнулся о лежавшие на земле грабли и рухнул вниз. Сизый подоспел вовремя и пинком ударил парня под ребра, чтобы тот не вздумал бежать вновь. Но даже после этого он попытался подняться, чтобы скрыться за чужими огородами. Сизый вцепился в синюю рубашку беглеца и ударил его по лицу.

– Что ты принимаешь?! – В ответ лишь молчание. – Что ты принимаешь?! Сколько мне еще повторять?

– Перед ментами буду отчитываться! – Парень сплюнул на землю густую кровь. – Еще и на вас заяву накатаю.

– Ну и молчи. – Сизый закатал рукав на куртке парня, так что та треснула по швам. – Кто тебе поставляет героин? Тут даже денежек твоей мамаши не хватит. С кем ты работаешь?

– Отвали от меня! – Парень попытался вырваться. – Он убьет тебя. Всех вас, – он рассмеялся так, будто прямо сейчас не прижат к холодной земле. – Вы ничего не сможете сделать с этим. А знаешь почему? Потому что он, в отличие от вас, работает с законом и не прячется. Трусы! Крысы! Сначала район, потом город, а потом и вас изведут, как сорняк. Герман Жуков изведет всех вас, как жуков, – он рассмеялся так, словно произнес лучшую шутку на свете.

Сизый отпрянул от парня как от чумного и сделал шаг назад. Лицо того было худым и серым, словно в пыли. Его череп был обтянут тонкой кожей, а глаза будто с минуты на минуту выкатятся на землю. Он продолжал издавать звуки, издалека напоминающие смешки, так и валяясь на земле.

– Мерзость. – Сизый плюнул на землю рядом с парнем и ушел.

* * *

– Отвратительное платье. – Сорока кричала из своей комнаты, в которую она ушла сразу же после того, как вернулась. – Мне кожу натерло. Оно еще и короткое такое!

Наконец она вернулась в гостиную в своем привычном виде – спортивные штаны и короткая белая футболка с каким-то принтом. Завалилась в кресло, закидывая ноги на подлокотник, и протянула Соколу деньги.

– Три тысячи за месяц. – Она скрестила руки на груди.

Сокол ничего не отвечал ей, а просто кивал на каждую реплику. Он взял в пальцы сигарету и выпустил изо рта густой дым. Тяжело вздохнул и убрал деньги во внутренний карман куртки.

– Мы знаем, с кем имеем дело? – Он обратился к Сизому, что, сложив локти на колени, сидел перед ним.

– Нет. Героином прежде никто не торговал, а с марихуаной мы разобрались. Они же – не могли. Да там и парни другие были. Этот слишком уверенный. Даже милицией угрожал.

Сокол снова кивнул, переводя взгляд на Щегла. Тот сидел рядом с Сизым на диване и смотрел на каждого из Птиц по очереди.

– А почему он сразу рванул от вас, раз такой уверенный? Знал же, что за ним побегут, – наконец решил он подать голос.

– Меня тоже это смутило, – кивнул ему Сизый. – Мог бы наплести что угодно. Я бы поверил, там наркомана от алкаша не отличить. Все на одно лицо.

– Разберемся. Чиж, пробьешь? – Сокол обернулся и, получив утвердительный кивок, вернулся в прежнее положение. – Оставим дела до полного состава. Без Ласточки и Глухаря ничего не решим. Пока только будем внимательнее. Чиж и Сорока, займитесь ужином. Я и Щегол истопим баню.

Сокол поднялся с кресла и, накинув на себя куртку защитного окраса, вышел на улицу. Щегол немного помедлил, но, когда Чиж с Сорокой ушли на кухню, кинулся следом за Соколом. Сокол стоял у небольшого деревянного построения и докуривал сигарету. Он сказал, не оборачиваясь:

– Как тебе первый день?

– Довольно... интересно.

– Жалеешь?

Слова поселились где-то в горле у Щегла, и он так и не смог произнести их.

– Надеюсь, Гнездо станет тебе домом, а мы – семьей. Когда-нибудь.

– Я стараюсь. Я стараюсь быть полезным.

– Я не об этом. Ты можешь ничего собой не представлять, но быть своим, а можешь быть незаменимым, но абсолютно чужим. – Сокол затушил сигарету о деревяшку. – Я не хочу, чтобы ты был вторым. Ты сделал свой выбор, присоединившись к нам. Но это не все. Теперь ты должен выбрать свою роль в Гнезде. – Он посмотрел на Щегла. – Отнеси дрова к печи, я пошел за водой. Подумай о моих словах.

Перед глазами у Щегла стояла пелена от событий сегодняшнего дня в совокупности с этим разговором. Щегол даже вообразить себе не может, что будет считать их своей семьей. Это просто какие-то люди, с кем ему приходится делить дом ради благополучия своей настоящей семьи. Он обернулся на Сокола. Тот выносил из пристройки канистры с водой. Кто он вообще такой? И почему такие, как Глухарь, что старше его более чем на десять лет, считаются с его мнением? Сокол внушал страх и уважение одновременно, и эти чувства выворачивали Щегла наизнанку. Сокол был из таких людей, за кем идут и кого хотят слушать. Но чего ему стоило построить этот авторитет и этот образ, который восхищал и ужасал Щегла? Он еще пару секунд посмотрел в спину Соколу. Быть может, это шанс стать лучшей версией себя под покровительством такого, как Сокол.

Закончив с дровами, Щегол вернулся в Гнездо. В гостиной стоял запах вареной картошки, а из магнитофона играл «Сплин». Сорока танцевала в такт спокойной музыке. Сизый лежал на диване, держа в руках лист бумаги, а Чиж читал в кресле книгу – собрание сочинений Стругацких. Через пару секунд в Чижа полетел бумажный самолетик, смастеренный Сизым. Чиж неохотно оторвался от чтения и бросил на Сизого осуждающий взгляд, на что в ответ получил лишь смешок. Сорока качалась из стороны в сторону, потягивая из бутылки пиво «Клинское». Щегол заметил на небольшом столике еще четыре бутылки. Он подошел к нему и обратился в Сороке:

– Можно?

Она утвердительно кивнула, не отвлекаясь от своеобразного танца. Щегол взял бутылку и сел во второе кресло, вытянув ноги перед собой. С каждым глотком усталость постепенно начинала спадать, и он почувствовал приятное опьянение. Щегол прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку. Но он так и не смог разобрать песню, ведь в голове, словно пластинка, играла мысль о том, что теперь все так и будет: эта гостиная, эти люди, магнитофон и собака, что тихо сопела у двери. Это все не для Вани, но может, Щегол сможет привыкнуть к этому.

Глава 4

Дети Филина

Осенний ветер раздувал листву в разные стороны и поднимал пыль до самой головы. Она попадала в глаза, и Скворец непроизвольно щурил их. Небо покрылось серыми тучами, словно молоко пенкой. С каждой минутой тучи сгущались и вскоре полностью скрыли собой солнце, что так настойчиво пыталось пробиться сквозь эту пелену. Скворец прикрывал лицо рукой, чтобы ветер не дал ему задохнуться. Он жадно хватал воздух, словно тонул. Гул от потока воздуха стоял в ушах, и из-за него Скворец с трудом разбирал слова, что кричала ему Соловушка:

– Сходи в дом еще за одним мешком!

Бросив попытки понять ее на расстоянии десяти метров, Скворец подбежал ближе. Поток ветра сбивал его с ног, и пыль все так же бросалась ему в глаза с рвением зверя. Девочка убирала темные волосы за уши, чтобы те не запутались и не лезли в глаза. Она сощурилась и схватила мальчика за руку, словно через прикосновение сможет передать ему то, что хотела сказать.

– Принеси еще один мешок из дома. Картошки еще много.

Скворец кивнул ей и помчался в сторону деревянного дома. Узкая дорожка была усыпана сухими листьями, но их шорох был не слышен из-за завываний природы. Они почти закончили со сбором урожая, и осталось собрать только картошку. На крыльце стояли ящики с помидорами и лежали два больших кабачка, через которые мальчик ловко перепрыгнул. Это был третий день, который они тратили на уборку участка и подготовку его к зиме. Он заскочил в дом, и теплый воздух приятно окутал его своими объятиями. Скворец еще постоял пару минут, а после крикнул на весь дом:

– Дрозд, принеси еще мешок!

Из кухни послышались тяжелые шаги, и вскоре в проеме появился Дрозд, который за год значительно подрос. Он стал еще больше напоминать немецкого аристократа, а через пару лет сошел бы и за вампира из готического замка. Скворец думал, если бы они не жили взаперти дома, то Дрозд бы определенно стал любимчиком у местных девочек. Впрочем, Скворец не был уверен в этом. Возможно, даже за стенами этого дома Дрозд пытался бы окутать Соловушку заботой и братской любовью. Он оперся на косяк и посмотрел на Скворца из-под полуприкрытых ресниц.

– А сам сходить ты не можешь? Обязательно так орать?

– Не будь занудным. Мне долго разуваться, – он указал на свои кроссовки. – Ну пожалуйста, мы уже почти закончили.

– Соловушка замерзла? – Дрозд переменился в лице, и пренебрежение сменилось волнением.

– Наверное. Видел, какая там погода? – Скворец кивнул в сторону окна, за которым выла надвигающаяся буря.

– Черт, – выругался Дрозд и ушел за мешком для картошки.

Его злило то, что сейчас он был абсолютно бесполезным в сборе овощей. Филин не выпускал его на улицу уже второй день из-за простуды. Под ночь у Дрозда поднималась температура, и он ужасно из-за этого переживал. Сегодня Дрозд даже попытался выйти на помощь, но Филин тут же загнал его обратно, и теперь тот занимался приготовлением ужина.

– Давайте быстрее. А то скоро дождь начнется, – он протянул мешок Скворцу.

– Спасибо, – мальчик приподнял уголки губ. – Братец.

– Не называй меня так. – Дрозд кинул мешок прямо в лицо Скворцу. – Ни капельки не меняешься.

Скворец засмеялся, подхватил мешок и уже собрался выбежать на улицу, как Дрозд ухватил его за предплечье. Несмотря на то что он болел, сил, чтобы сжать руку Скворца, у него хватило. Дрозд грозно посмотрел в глаза мальчику и зашипел:

– Ты никогда не станешь нам братом. – Дрозд поморщил нос. – Никогда не будешь нашей семьей или кем ты еще себя возомнил. Забудь обо всех этих мечтах. Ты – грязный беспризорник, которого Филин просто пожалел.

Скворец вырвал свою руку из цепкой хватки Дрозда и, схватив мешок, тут же выбежал на улицу. За прошедший год у Скворца и Дрозда так и не вышло достигнуть взаимопонимания. Не то чтобы Скворец слишком старался для этого, но даже нейтральными их взаимоотношения назвать было сложно. Если Соловушка была расположена к Скворцу всей душой и сердцем, но Дрозд часто придирался к нему по пустякам.

Даже летом, когда они втроем гуляли по полю, Дрозд был слишком строг к Скворцу. На улице стояла жаркая погода, и в пору было бы хорошо искупаться в прохладной речке, да только Филин уехал куда-то по делам, а дети решили пройтись, чтобы не тухнуть в доме. Чуть в сторону леса они нашли пригорок, который в самый раз подходил для того, чтобы скатиться с него на велосипеде. Это было весело, и когда катился Дрозд, то он радостно махал Соловушке и даже проехал пару метров без рук. Тогда Скворец почувствовал зависть и глупую детскую обиду, потому что Соловушке это понравилось. Она восторженно завизжала и начала прыгать на месте, словно выиграла в лотерею. С кипящим желанием доказать Соловушке, что он может куда лучше, Скворец поехал на велосипеде следующим. Он обернулся на девочку и оторвал руки от руля, ожидая восхищения и в свой адрес. Но вместо радостных вскриков он увидел, как Соловушка закрыла глаза руками. А потом он скатился с пригорка вместе с велосипедом, волочась по земле и царапая себе колени и руки.

Когда шквал пыли после падения осел, Скворец с трудом сумел поднялся на ноги. Стертые места на коже ужасно горели, и он едва сдерживал себя, чтобы не расплакаться не столько от боли, сколько из-за обиды. Дойдя до велосипеда, Скворец заметил, что из-за падения цепь слетела, а рама погнулась, и теперь на нем было не покататься. Через минуту подбежал Дрозд. Он мельком оглядел руки и ноги Скворца, убеждаясь, что тот ничего не сломал, а затем поднял велосипед и покатил его в сторону дома.

– И стоило оно того, чтобы выпедриваться? – он пренебрежительно посмотрел на Скворца. – Только дурью маешься, придурок.

Слова Дрозда стали эхом, назойливым отголоском в голове. Каждый раз, когда он что-то говорил Скворцу, оставалось послевкусие обиды и злости. Сколько бы он ни старался быть полезным, для Дрозда он словно кость поперек горла. Скворец мог бы и сейчас разозлиться на Дрозда и ответить ему что-то колкое, но ему куда больше хотелось поскорее помочь Соловушке, увидеть ее улыбку и снова прикоснуться к ее руке. Дрозд для Скворца остался лишь незначительным препятствием, чтобы добиться любви Соловушки и Филина, поэтому тратить на него свое время он счел бесполезным. Он снова перепрыгнул через кабачки и, проскользив по влажной траве, метнулся в сторону картофельного поля к Соловушке. Девочка сидела на корточках и искала картошку в уже раскопанных лунках.

– Мешок добыл. Иди, скидывай в него картошку, а в земле я и сам пороюсь. – Скворец сел рядом с ней. – Нечего тебе грязной работой заниматься и руки марать.

– Мне ведь не сложно.

– Я знаю, – улыбнулся он и достал картошку из-под земли. – Но пока я с тобой, то сам все сделаю.

– Благодарю, джентльмен, – Соловушка засмеялась и поднялась с земли.

От улыбки девушки внутри у Скворца разлилось что-то теплое, и сердце затрепетало. Несмотря на то что он год жил с ней бок о бок, Соловушка все это время была чем-то недосягаемым. Она была его названой сестрой, и Скворец посвящал ей все свои мысли и благородные действия, которые и так давались ему с трудом. Как и сказал Дрозд, Скворец не особо изменился. Он так и остался дворовым щенком, что всюду ходил за домашней кошкой в надежде получить ее внимание. Мальчик снял с себя куртку, которую отдал ему Филин, и отнес Соловушке.

– Надень, а то будешь вместе с Дроздом болеть.

Соловушка, не пререкаясь, накинула на плечи куртку:

– Я закончила. Идем домой?

Скворец кивнул ей и, взвалив на себя мешок картошки, направился к крыльцу. С неба начинали падать капли, и от ветра они становились похожими на маленькие стеклышки, что резали кожу. Соловушка накинула куртку на голову и частью этой куртки прикрывала голову Скворцу. Оказавшись на крыльце, мальчик с облегчением скинул мешок с плеч и, схватив Соловушку за руку, побежал вместе с ней в дом. Девочка вскрикнула от неожиданности, а после рассмеялась. Ее свободная рука провела по макушке Скворца, сбрасывая на пол капли дождя.

– Заходите греться. – Дрозд их встретил таким же холодным взглядом.

Он помог Соловушке снять куртку и снова удалился на кухню. Девочка посмотрела на Скворца и улыбнулась. Если дворовый щенок выбрал для себя роль героя в борьбе с Дроздом за заботу и любовь домашней кошки, то Соловушка взяла на себя роль медиатора между этими двумя обозлившимися детьми. Родной и названный брат были для нее опорой, и без одного из них разрушилась бы эта устойчивая конструкция семьи. Задолго до появления Скворца Соловушка чувствовала, что им не хватает кого-то, кто может быть самим собой, не страшась прошлого и не сбегая от него раз за разом в своих снах.

– Почему он меня так ненавидит? – тихим голосом спросил Скворец.

– Он не ненавидит тебя. Просто ты можешь быть тем, кем он не может себе позволить быть.

– Что? – Скворец нахмурился, так и не поняв ответа.

Соловушка лишь пожала плечами и пошла следом за Дроздом. Он сидел на кухне и читал одну из книг Филина. На плите стояла кастрюля с супом и уже начинала закипать. Заметив Соловушку, Дрозд слегка улыбнулся и отложил книгу. Он прикоснулся кончиками пальцев к ее ледяным рукам и тут же отдернул, словно его поразило разрядом тока.

– Как ты себя чувствуешь? – она положила ладонь ему на лоб.

– Лучше. – Он не отрываясь смотрел на сестру, чьи щеки покраснели от холода. – Ты не замерзла там? Все хорошо?

– Да, сейчас согреюсь. Ветер холодный, но я буду в порядке. – Соловушка вздохнула и улыбнулась. – Болеешь у нас ты, не надо за меня так переживать.

– Я всегда буду за тебя переживать. Даже если буду при смерти валяться. – Дрозд улыбнулся.

– Ну хватит. Я же не маленькая. – Соловушка улыбнулась. – А ты должен в первую очередь думать о себе. Пора бы уже.

– В этом нет смысла.

Соловушка с укором посмотрел на Дрозда. Прошло много времени с момента, когда он грудью защищал их двоих. Тогда она выжила лишь благодаря ему, только из-за того, что Дрозд слился воедино с сестрой и дышал за них обоих. Те времена уже прошли, а привычка держать Соловушку ближе к себе никуда не исчезла. Когда она была маленькой, ему было проще. Было намного проще оберегать ее. Дрозд говорил, что нужно делать, и Соловушка слушалась. Она верила, что он не может ошибаться или поступить как-то неправильно. Это же Дрозд, ее старший брат, который всегда все делал только ради своей сестры. Для маленькой Соловушки Дрозд был большим защитником и самым умным человеком на всем белом свете. Теперь Соловушка и сама уже в том возрасте, в котором Дрозд научился защищать ее. Она сама могла принимать небольшие детские решения и выбирать то, что будет делать. Ей больше не нужен защитник, ведь рядом появились другие люди. А Дрозду все еще было нужно оберегать свою Соловушку.

– Где папа? – Соловушка села напротив Дрозда, внимательно изучая его бледное от природы лицо.

– Филин уехал за сеном для Антонины. – Он отвернулся, чтобы больше не думать о том, как выросла его сестра. – Скоро должен вернуться, и будем обедать.

Не отводя взгляда от брата, Соловушка облокотилась на колени и обхватила свое лицо руками. Она слегка наклонила голову набок и, сощурив глаза, улыбнулась. Эту привычку она со временем переняла от Филина. Он тоже любил склонять голову, когда задумывался о чем-то или собирался завести сомнительный разговор. Где-то внутри укололо чувство, что Соловушка уже не принадлежала одному лишь Дрозду. Он перестал был единственным нужным для нее человеком уже давно, а теперь, с появлением Скворца, все изменилось еще сильнее. Соловушка тянулась к другим, а Дрозду не нужен был никто, кроме нее. Дрозд вопросительно вскинул брови и придвинулся чуть ближе:

– Что случилось?

– Не будь букой.

Дрозд натянуто улыбнулся и закатил глаза. Он хотел снова вернуться к чтению книги, так как этот разговор обычно не заканчивался ничем хорошим. Но Соловушка выхватила томик у Дрозда из-под носа. Его рука так и осталась висеть в воздухе над местом, где только что лежала книга. Он понял, что бесполезно пытаться улизнуть, ведь Соловушка снова его настигнет, как и было множество раз до этого.

– Я пытался объяснить Филину, что вот из-за «этого» все плохо кончится, – Дрозд фыркнул, указывая в сторону гостиной. – Но он даже не слушал меня. Я не хочу, чтобы ты привыкала к нему. Если нам снова придется бежать, то...

– Прекрати. – Соловушка взмахнула рукой. – Скворец теперь тоже наша семья. И если бежать, то всем вместе.

Дрозд лишь вздохнул и покачал головой. Он больше ничего не ответил, а продолжил читать вернувшуюся в его руки книгу. Соловушка еще сидела напротив и не отводила взгляда. Она понимала, с чем связана осторожность Дрозда, но сейчас она верила в то, что все осталось позади.

– Отец пообещал, что нам здесь ничего не страшно, и я ему верю. – Она встала со стула и направилась к выходу. – Ты больше не должен быть взрослым. Тебе не обязательно защищать меня. Мы теперь можем быть свободны и счастливы. Давай спокойно подышим хотя бы сейчас? Теперь у нас есть Филин. Дрозд, пожалуйста, стань мне братом, а не нянькой.

Дрозд поднял взгляд на Соловушку. Если он перестанет думать о том, какие обходные пути им искать в случае катастрофы, то от него ничего не останется. Если все хорошо, то значит, совсем скоро может снова стать плохо. Дрозд не хотел отдаваться воле случая, чтобы в итоге оказаться в полном непонимании, куда бежать дальше. С самого детства Дрозд научился жить в напряжении, словно натянутая струна. Так было проще, ведь если по ней полоснуть, то струна в ответ может запросто перерезать горло отдачей. Так было проще ждать завтрашний день. Было проще, но очень больно. Стоило ли оно того? Вздохнуть полной грудью, чтобы потом перекрыли весь воздух. Расправить затекшие крылышки, чтобы потом их перерезали наживую. Дрозд прикрыл глаза, и его ресницы затрепетали. Было страшно пускать все на самотек. Но оно стоило того, чтобы хотя бы попытаться найти смысл хоть в чем-то другом, помимо Соловушки.

* * *

За окном продолжала выть буря, шел сильный дождь. Филин сидел на диване, обхватив руками гитарный гриф. Рядом с диваном сидели Дрозд, Соловушка и Скворец. Был слышен треск дров в печи, и этот звук был самым успокаивающим на свете. Казалось, что буря за окном уже ничего не значит, и сейчас имеет смысл только этот дом, который скрывает своими стенами и защищает ото всех проблем. Филин закончил настраивать гитару и окинул взглядом своих детей. Они, словно настоящие птенцы, сидели у его ног и, вскинув головы, глотали каждое его слово, будто единственную пищу, приносящую насыщение.

– Милая, споешь нам? – Он положил руку на плечо Соловушки.

Девочка улыбнулась и едва заметно кивнула. Она выпрямилась и убрала непослушные волосы за уши. Филин начал играть, перебирая грубыми пальцами податливые струны. Музыка разлилась по комнате, словно теплое молоко, и окутала своими материнскими объятиями. Закончив с вступлением, Филин кивнул девочке, чтобы она начинала петь.

– «Под небом голубым есть город золотой. – Ее высокий мелодичный голос растягивал слова, будто кто-то писал текст размашистым каллиграфическим подчерком. – С прозрачными воротами и яркою звездой»^[2].

Скворец смотрел на девочку, раскрыв рот от изумления. Раньше он не слышал, как она поет, и теперь жалел, что никогда не просил ее спеть ему одному. В своих фантазиях он уже вообразил, как Соловушка поет те строчки, но наедине, когда они рядом, ближе дозволенного. Впервые он задумался о происхождении ее клички. В какой-то момент ему показалось, что он слушал песню небольшой птички, что своей трелью завораживала и окутывала присутствующих в сон и забвение. Соловушка сложила ладони и, приподняв подбородок, прикрыла глаза, наслаждалась собственным пением.

– «С ними золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый».

Пальцы Филина продолжали перебирать струны, и Соловушка умело ловила ритм. Их песня звучала как подготовленный номер на концерте. Когда они закончили свое выступление, Скворец еще пару секунд сидел, обвороженный мелодичным голосом девочки. Но когда Дрозд начал хлопать Филину и Соловушке, Скворец с радостью подхватил его.

– Пап, почитаешь нам? – Девочка расплылась в улыбке.

– Конечно, милая. Пойду выберу книгу.

– Можно с вами? – Скворец подскочил со своего места.

Филин кивнул и пошел в комнату с библиотекой. В кабинете Филина стояли большие шкафы с огромным количеством различных книг. Среди них было много классики, детской литературы и огромные сборники стихов и рассказов. Филин запрещал детям находиться в своем кабинете без него, но с удовольствием заходил сюда вместе с ними, особенно если те проявляли интерес к книгам. В основном литературой интересовался Дрозд, но, чтобы лишний раз поговорить о чем-то с Филином, Скворец тоже делал вид, что ему интересно читать. На деле он не прочел ни одной книги. Ему больше нравилось слушать, как читал Филин, ведь тогда он мог почувствовать себя причастным к чему-то большему. Тогда он чувствовал себя частью этой семьи.

– Что будем сегодня читать? – Филин обернулся к Скворцу, как только они вошли в кабинет.

– «Алису в Стране чудес». – Мальчик ухватился за первую книгу, название которой успел рассмотреть на полке. – Я хотел спросить у вас кое-что.

– Спрашивай.

– У Соловушки такая кличка, потому что она хорошо поет?

– Верно.

– А у меня?

Филин улыбнулся и потянулся за большой книгой на одной из верхних полок. Когда он показал книгу Скворцу, тот прочитал: «Птицы. Детская энциклопедия». Скворец вскинул брови и поднял взгляд на Филина. Тот лишь мягко улыбнулся ему и указал на три разноцветные закладки.

– Открой на зеленой закладке. А после на желтой.

Скворец подхватил книгу и сел в кресло, что стояло в углу комнаты. Он ухватился за зеленую ленту и открыл книгу на пятьдесят первой странице. На ней была большая фотография темной птицы в крапинку и подпись: «скворец». На страницах было что-то написано о месте обитания, внешних характеристиках и особенностях поведения. Мальчик пробежал по ним вскользь, а после перелистнул на желтую закладку. Фотография почти не отличалась от предыдущей, но подписана она была как «дрозд». Скворец изумленно поднял взгляд на Филина.

– Я не понимаю.

– Вы с Дроздом и правда очень похожи. – Прежде чем Скворец возмутился, Филин продолжил: – Но это только на первый взгляд. На деле вы абсолютно разные. И ваша схожесть объясняет то, почему вы недолюбливаете друг друга.

– Это неправда. – Скворец опустил взгляд.

– Попробуй понять его, и тогда, может, он тоже поймет тебя.

Скворец нахмурился, но так ничего и не сказал Филину. Он не понимал Дрозда и даже понятия не имел, как это сделать. Скворцу нравилось дразнить его и выводить из себя, но он и представить себе не мог, что они вдруг поладят. Они были слишком разными по характеру, хоть и похожи внешне, словно кровные родственники. Но внешняя схожесть никак не помогала им понять друг друга и отнестись к другому хоть с каплей уважения. Дрозд принимал Скворца в штыки, будто бы тот пришел отобрать все то, что принадлежало ему. А Скворца не особенно подкупала серьезность Дрозда и излишнее беспокойство о том, о чем Скворец даже не думал беспокоиться.

Филин и Скворец забрали с полки книгу и вышли в гостиную к остальным. Дрозд с Соловушкой сидели в тишине, не переглядываясь друг с другом. Дрозд все еще переосмысливал ее слова, которые она сказал ему на кухне о смене приоритетов, а Соловушка не хотела лишний раз давить. Заметив Филина со Скворцом, Дрозд передернул плечами и выпрямил спину, словно в нее уперся пистолет.

– Какую книгу выбрали?

– «Алиса в Стране чудес». – Скворец приземлился рядом с Соловушкой на ковер.

– Мне нравится эта история. – Девочка улыбнулась и склонила голову на плечо Скворцу.

Когда Филин занял свое прежнее место, то кончиком указательного пальца сдвинул очки ближе к глазам и прокашлялся. Комнату снова окутал треск дров в печи и низкий и глубокий голос мужчины, что перебирал слова в книге, словно струны гитары.

– «То ли колодец был очень глубок, то ли падала она очень медленно, только времени у нее было достаточно, чтобы прийти в себя и подумать, что же будет дальше. Сначала она попыталась разглядеть, что ждет ее внизу, но там было темно, и она ничего не увидела. Тогда она принялась смотреть по сторонам. Стены колодца были уставлены шкафами и книжными полками; кое-где висели на гвоздиках картины и карты».

Скворцу на мгновение показалось, что он сам летит вниз на дно колодца. Это падение было мягким и свободным. Оно позволяло ему расслабиться, прежде чем он разобьется о холодные камни на дне. Скворец не знал, но почему-то чувствовал, что его жизнь сейчас достигла предела в совершенстве. Лучшее уже не случится, и с этого момента все покатится вниз. Медленно или стремительно, но в итоге Скворец окажется внизу, там, где и должен был оказаться в самом начале. Он никогда не видел дна колодца, но сейчас ясно представлял, как будет больно лежать на этих камнях и смотреть вверх, на свет. Туда, где он сидит в гостиной и слушает сказку Филина. Этот свет он вырвал из лап предначертанного судьбой злого будущего. И сейчас он попросту не имел права не быть благодарным за эти счастливые годы.

Глава 5

Гнездо

– Встаем на пробежку. – Кто-то, словно сквозь пелену, сказал это и сразу же исчез.

Щегол предпочел отнестись к этому как к наваждению или странной навязчивой мысли. Он обхватил двумя руками одеяло, натягивая его на себя с головой, и уткнулся лицом в подушку. Раскладушка противно скрипнула, но этот скрип, так же как и голос, провалился в тишину. Щегол предпочел бы весь день провести лежа на раскладушке под одеялом. Его мышцы все еще болели после многократных подъемов на чердак, хоть и прошло уже несколько дней, но каждое движение отдавало неприятным спазмом. Он протяжно выдохнул, подготавливаясь к новому сну, где он снова окажется в родном городе. Но тут одеяло внезапно стянули со Щегла, оставляя его в одних трусах и футболке.

– Что происходит? – Его голос был схож со скрипом раскладушки. – Куда? Кто? Зачем?

– Ты слышал приказ, – над ухом прозвучал голос Чижа.

– А теперь поторопись, не то достанется. – Сизый подхватил его под руки и поднял с раскладушки. – И тебе, и нам.

У Щегла оставалась уйма вопросов по поводу внезапной пробежки на пятый день нахождения в Гнезде, но сил с утра хватило лишь на то, чтобы наспех надеть на себя одежду и выскочить на улицу за парнями. Гостиная непривычно пустовала, и все Гнездо было наполнено вязкой утренней тишиной. За дверьми первого этажа раздавался тихий храп, и Щеглу стало даже обидно от этого. Оказавшись на улице, он поежился от холодного воздуха и обхватил себя руками. Там их равнодушным взглядом встретила Ласточка. Она делала что-то наподобие разминки и лишь вскользь посмотрела на парней.

– Бежим за мной. – Не дожидаясь ответа, она легкой рысцой направилась в глубь леса. – Не отставать и не расслабляться.

Ласточка бежала впереди, а Чиж, Сизый и Щегол поспевали следом за ней. Влажные листья перемешивались с песком и налипали грузом на кроссовки. По земле струился легкий туман, и прохладный ветер звенел в ушах. Холодный воздух обжигал ноздри, и Щеглу приходилось дышать ртом, несмотря на обветренные губы, готовые треснуть в любой момент. Щегол поравнялся с Чижом и Сизым, надеясь поговорить с ними.

– Что вообще происходит?

– Ласточка вернулась. – Сизый усмехнулся, слегка сбавляя темп.

– Теперь так будет каждое утро? – с ужасом спросил Щегол. – Что за внезапные приколы?

– Только пока они с Соколом в ссоре. – Чиж подключился к их разговору.

– Я ничего не понимаю.

– Что непонятного. – Чиж устало выдохнул. – Ласточка бегает каждое утро. Обычно она делает это вместе с Соколом. Иногда между ними что-то происходит, и она тащит на пробежку нас. Обычно это один или два дня, но один раз мы бегали с ней неделю.

– А они с Соколом?.. – Щегол побоялся продолжить, так как не был уверен, что Ласточка их не слышит.

– Мы думаем, что они брат и сестра. Они постоянно ходят друг с другом, живут вдвоем в одной комнате, но каких-то откровенных разговоров мы никогда между ними не слышали.

– А почему бегаем мы, а не Сорока или Глухарь?

– У Глухаря больные ноги, а что с Сорокой – ты и сам видел. – Заметив пристальный взгляд Ласточки, Чиж ускорился, оставляя позади Щегла с Сизым.

– Почему Ласточка и Сорока ненавидят друг друга? Вроде живут вместе, но либо вообще не разговаривают, либо ругаются.

– Не неси чушь. Здесь никто друг друга не ненавидит. Разногласия есть везде, но, несмотря ни на что, мы – семья. – Последние слова Щегол слышал плохо, потому что Сизый убежал вперед следом за Чижом.

Щеглу ничего не оставалось, кроме как побежать за ними. Ласточка остановилась на поляне и посмотрела на небо. Оно было затянутым серой пленкой, как и все дни до этого. В лесу слышалось далекое щебетание птиц, которое затихало с каждой минутой. Ласточка задержала взгляд на Щегле и медленно прикрыла глаза.

– Твоя просьба выполнена. Теперь ты повязан с нами кровью.

Осознание пронзило Щегла с головы до кончиков пальцев. Он был бы рад, если бы она ничего не говорила и эта информация осталась бы для него приятной тайной. Анисимов мертв. Это казалось таким логичным и уместным, в отличие от того факта, что он мертв из-за Щегла. Грудь сдавило, во рту появился кислый привкус. Щегол собственноручно навел прицел на Анисимова, а Ласточка всего лишь спустила курок. Он так и не смог ничего произнести ей в ответ и поэтому лишь кивнул.

* * *

К моменту их возвращения в Гнездо остальные уже проснулись и приступили к приготовлению завтрака. Глухарь стоял за плитой и варил очередную кашу на воде, а Сорока с Соколом сидели в гостиной. Девушка без умолку говорила об ужасных сменах в «Раздолье», а Сокол, казалось, даже не слушал ее. Заметив вошедших, Сорока настороженно оглядела всех и замолчала, вскидывая брови и поджимая губы. Сокол же заострил свое внимание лишь на Ласточке и устало вздохнул.

– Раз уж все в сборе, перейдем сразу к делу. – Сокол поднялся с кресла. – Глухарь отправится на охоту, заодно осмотрит лес, чтобы там снова никаких сюрпризов не возникло. Чиж, Щегол, Сизый и Сорока остаются дома и проводят генеральную уборку перед зимовкой. Ласточка со мной в город.

Сорока наигранно вздохнула, но больше никто не высказал претензий. Завтракать в тишине, казалось, было привычным для Птиц. Вот только Щегол затылком чувствовал, что один неверный вздох – и они переубивают друг друга. Что бы Сизый ни говорил о семье, Щегол видел это только по вечерам, когда включался магнитофон и приносилось пиво. Он попытался оправдать все тем, что это всего лишь утро, и напряженность вполне приемлема, но что-то подсказывало ему, что это не так.

Ровно в такой же тишине Глухарь взял ружье из своей комнаты на первом этаже и позвал за собой Плюшу. Собака поднялась с ковра и, кряхтя, последовала за своим хозяином. Когда они ушли, легче заканчивать завтрак не стало. Ласточка следующей поднялась с кресла и, подхватив связку ключей, ушла заводить «буханку». Все проводили ее взглядом до двери и взглянули на Сокола. Мужчина смотрел на захлопнувшуюся дверь, а после отставил нетронутую кашу на столик и последовал за Ласточкой. Только после этого атмосфера в гостиной стала чуть расслабленней.

– Распределим обязанности! – Сорока встала ногами на диван и прокашлялась. – За мной гостиная, за Чижом остается второй этаж, за Сизым пусть будет кухня, а Щегол пусть крыльцо подметает. Потом разойдемся по комнатам. – Сорока посмотрела на Щегла и сморщила нос. – Надеюсь, с веником справишься и не убьешься случайно. А то, поди, у себя там в городе даже не знаешь, как без пылесоса убираться.

– А куда он денется. Конечно, управится. Он вон у нас какой способный. – Сизый собрал тарелки. – Включишь что-нибудь на фон?

– Что предпочитаете? – Сорока направилась к коробке с кассетами. – «Сплин», «Кино», «Скорпионы» или «Модерн Токинг».

– Без разницы. Включай уже хоть что-нибудь, – машинально ответил Чиж, поднимаясь с дивана. – Были бы деньги, я бы пополнил арсенал музыкальных кассет. А то эти уже наизусть знаю.

– Увы, – Сорока лишь развела руками. – «Гранатовый альбом» или «Двадцать пятый кадр»?

– Нет! – Сизый вылетел с кухни, намереваясь выхватить у нее кассеты. – Не смей опять его включать. Я из-за тебя скоро его возненавижу.

– Сами сказали, что вам нет разницы. Мне вот разница есть. – Сорока вставила кассету «Гранатовый альбом» в магнитофон. – Приступаем к уборке!

Магнитофон закряхтел, а потом запел ту самую песню, которую Щегол раньше никак не смог узнать. После раздались знакомые для всех ноты, и Чиж с Сизым переглянулись и тяжело вздохнули. Сорока подняла руки вверх и, заливаясь смехом, принялась танцевать:

– «Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит!»^[3] – Она кричала громче магнитофона, и Щегол невольно вздрогнул.

Чиж закатил глаза и поспешил подняться на второй этаж, чтобы не слышать ее завываний. Сорока намеренно пела громко и плохо, прыгая на диване, как на батуте, и только когда все разошлись по назначенным местам, сама начала убираться. Щегол даже с крыльца слышал ее пение и боялся представить, каково находиться в доме Чижу и Сизому и слушать то, что они уже выучили за несколько десятков таких уборок.

* * *

– Почему ты не сказала, что вы вернулись? – Сокол выжал сцепление и притормозил на повороте, выезжая на асфальтированную дорогу.

– Ты спал. Мы вернулись поздно. – Ласточка смотрела в окно, провожая взглядом каждое встречное дерево. – Не докладывать же мне тебе о каждом своем шаге.

– Как все прошло? – мужчина повернулся в сторону девушки.

– Нормально. Как и всегда.

Сокол подпер рукой подбородок. Пальцем он коснулся повязки на правом глазу и поморщился. Еще раз он мельком взглянул на Ласточку, но так и не нашел, что ответить. Ласточка чувствовала затылком его тяжелый взгляд, но поборола желание посмотреть в ответ. Спустя пару минут показались здания города, и вскоре на трассе они заметили табличку при въезде. По этой дороге Сокол мог проехать с закрытыми глазами и с первого раза вписаться во все повороты и объехать каждую кочку. «Буханка» устало закряхтела, когда он сбавил скорость.

– На днях Щегол и Сизый выяснили, что в Восточном районе промышляют наркотиками и какие-то непонятные дела ведут центральные. Выясним у Красикова.

– Прошлые вернулись? – Ласточка так и продолжала смотреть в окно.

– Нет. Сизый уверен, что это другие. Много нестыковок со старыми. Эти наглые шибко.

– А почему Красиков не рассказал? – Ласточка наконец взглянула на Сокола.

– Возможно, сам не в курсе. А возможно, забыл. Поэтому и заглянем к нему. – Сокол улыбнулся краешками губ. – Не думаю, что там что-то серьезное.

Ласточка задержала взгляд на Соколе. Ее маска безэмоциональности раскололась на кусочки, и теперь она выглядела до ужаса расстроенной и раздраженной. Поджав тонкие губы, девушка вернулась к созерцанию города в окне. Что-то в грудной клетке сильно болело и ныло, не предвещая ничего хорошего. «Буханка» повернула направо с крупной улицы на более мелкую дорогу и начала подпрыгивать на кочках. Проехав около сотни метров, машина затормозила перед серым зданием с покосившейся вывеской адреса. Ласточка ухватилась за ручку, но помедлила, переводя взгляд на Сокола.

– Ты винишь меня? – почти шепотом спросил мужчина.

– За что?

– За все это. До сих пор? – Сокол повернулся к ней лицом. – Прошло ведь столько времени...

– Ты не хочешь услышать мой ответ. – Кусочки маски сложились воедино. – Идем уже.

Ласточка вышла из машины и направилась к серому зданию. Спустя несколько секунд и Сокол последовал за ней. За дверью был классический коридор с отслаивающимися обоями и треснутым линолеумом. Ласточка застегнула куртку, чтобы скрыть наличие кобуры, и свернула к кабинету участкового. В небольшом помещении стоял лишь компьютерный стол и старенький диван, обивка на котором сильно испортилась.

– Добрый день. Мы к капитану Красикову. – Ласточка окинула взглядом помещение и посмотрела на парня, сидевшего за столом.

– Капитан Красиков ушел на пенсию. – Парень улыбнулся. – Я новый участковый – Павел Викторович Огинский, – протянул он руку Ласточке, но та лишь разгневанно обернулась на Сокола.

Он стоял в дверях, не решаясь сделать шаг в кабинет. С Красиковым они сотрудничали уже двенадцать лет. Он всегда давал информацию Птицам и по необходимости доставал разрешение на оружие. Красиков знал, что нужно Птицам, а Птицы знали, что нужно Красикову. И на этом сотрудничестве они прекрасно выживали. Первым делом возникла мысль поехать сразу домой к бывшему участковому, но Сокол тут же отбросил ее, ведь на пенсии они ему совершенно бесполезны, как и он им. Сокол всегда знал, что нужно делать, как поступать и куда бежать в случае отступления, но только в том случае, если обстоятельства оставались прежними. Когда менялась хоть одна деталь механизма, что прекрасно работал до этого, то ломалась и вся система. Теперь понадобится время, чтобы все починить. Ласточка заметила разочарование на лице Сокола и, бесцеремонно ухватившись за рукав его куртки, потащила на выход.

– Стойте! – Огинский подскочил со своего рабочего места. – Если вы те, о ком я думаю, то Красиков мне все доложил.

Ласточка снова задержалась в дверях, а после, вернувшись в кабинет, закрыла дверь. Она села на диван напротив стола участкового и закинула ногу на ногу. Сокол остался стоять рядом с диваном, не сводя взгляда с Огинского.

– Капитан Красиков говорил, что периодически приходят люди. Они приносят информацию, выполняют мелкую работу и требуют взамен то, что им нужно. – Он оглядел их с ног до головы. – Я так понимаю, с вами мне придется сотрудничать?

– Придется – слишком громко сказано. – Ласточка прищурилась. – Красиков делал это по доброй воле и не жаловался. Это не только в наших интересах.

– Прошу прощения, я выразился неправильно. Я ничего не имею против вас. – Он вскинул руки. – Просто не совсем понимаю род вашей деятельности.

– Считай нас благодетелями.

Огинский усмехнулся, приподняв левый угол губ. Он перевел взгляд с Ласточки на Сокола и, подперев подбородок рукой, расплылся в улыбке.

– Это дело хорошее. Ну, раз Красиков сотрудничал с вами, значит, доверял. – Участковый поднялся с кресла и обошел кабинет. – Вам что-то нужно или мне?

– Героином кто-то промышляет у вас. Есть идеи? – Ласточка следила взглядом за Огинским, словно кошка за мышью.

– Впервые слышу, – он потер переносицу. – Сегодня займусь этим вопросом. Есть фамилии или адреса зависимых?

– Нет, – соврал Сокол, не упоминая наркомана, которого встретил Сизый. – Сообщите нам потом. Может, и мы что-то узнаем.

Сокол взял со стола ручку и на небольшом листке нацарапал номер из шести цифр. Он еще раз переглянулся с Огинским и, кивнув ему на прощание, вышел вместе с Ласточкой из кабинета. Они молча дошли до «буханки» и сели в нее. Только после того, как захлопнулась дверь, Сокол выругался и ударил по рулю.

– Ты ему веришь?

– Конечно нет. Иначе сказал бы имя того наркомана.

– Что мы будем делать? – Ласточка достала из бардачка пачку сигарет и протянула ее Соколу.

– Мы? Ты больше не в оппозиции? – Он вытянул сигарету из пачки и прикурил.

– Давай без глупых вопросов. Я же здесь. Всегда была и буду.

Сокол кивнул и впустил дым в легкие. В одно мгновение ему показалось, что замена Красикова не такая уж и проблема.

– Дадим Огинскому шанс. Если найдет информацию, попробуем сотрудничать с ним. В конце концов, иногда приходится что-то менять. – Сокол облегченно выдохнул. – Молодой он сильно, вот что меня смущает и удивляет.

– По-моему, ничего удивительного. Места же покупаются, будет большой удачей, если он толковым окажется.

– Вот и подождем. Тем более я верю Красикову, а если тот ему все рассказал, то, может, не все так плохо.

– У нас не бывает «не так плохо». У нас всегда все через одно место.

– Больше оптимизма, Птичка моя. Разве не ты постоянно твердила мне, что нужно учиться двигаться дальше?

– Твердила. Только не надо это мне припоминать в другом контексте. Знаешь же, что я тогда имела в виду не все это. – Ласточка откинулась на спинку сиденья и посмотрела наверх. – Куда теперь?

– Заскочим в одно место и домой.

* * *

В Гнезде пахло моющим средством, свежей выпечкой, что еще томилась в духовке. На веревке, натянутой поперек комнаты, висели влажные вещи, вода с которых изредка капала на пол. Одежду и белье Птицы стирали вручную. Каждый сам свое. Чайником грели теплую воду, а после в тазике чистили, будто еноты-полоскуны. Особенности жизни у Птиц давались Щеглу тяжело, но, поставив перед собой цель приспособиться, он уверенно шел к ней медленными, но верными шагами. Сизый периодически проверял пирог на готовность, протыкая его зубочисткой. За окном вечерело, но ни Глухарь, ни Ласточка с Соколом еще не вернулись. Сорока лежала на полу и подпевала магнитофону, что уже по второму кругу играл кассету. Она прикрыла глаза и подняла руки вверх, размахивая ими из стороны в сторону. Чиж стучал пальцами по клавиатуре компьютера и вечно хмурился. Сизый вернулся на второй этаж и сел на подоконник рядом со Щеглом, наблюдая за Сорокой.

– Хочу услышать твою историю. – Он толкнул Щегла в плечо.

– Что?

– Расскажи, зачем ты пришел к Птицам. Всем интересно.

– Неправда. Мне плевать. – Сорока отвлеклась от песен «Сплина».

– Поддерживаю. – Чиж махнул в воздухе рукой.

– Правда, расскажи. Мы тоже расскажем. – Сизый посмотрел на Чижа, ища в нем поддержку, но тот даже не отвлекся от компьютера. – Без имен, дат и мест. Просто история.

Щегол оглядел людей в комнате. На первый взгляд, только Сизый хотел услышать историю Щегла, но внезапно Чиж остановил беглый взгляд в одной точке, а Сорока перестала подпевать и махать руками.

– Мой отец умер год назад. До этого он долго болел, и мать надеялась спасти его. Она влезла в большие долги за его лечение. Должна она была местному авторитету. Когда отец умер, он начал трясти с нее эти деньги. – Щегол оперся головой о стену и прикрыл глаза. – Я устроился на вторую работу, мама брала дополнительные смены, но нам не хватало времени. Он сказал, что, если до следующего года мы не вернем долг, он убьет нас. Поэтому я пришел, чтобы он больше не отравлял нам жизнь.

В комнате повисла тишина, и были слышны только постукивания Чижа по клавиатуре. Сизый тяжело вздохнул и потянулся в карман за сигаретой.

– Скучно, – выдохнула Сорока.

– И альтруистично, – добавил Чиж. – А значит, глупо.

– Ну и ладно. – Щегол поджал губы и посмотрел на Сизого. – Теперь ваша очередь. Рассказывайте.

– Мы с Сизым пришли вместе два года назад. – Чиж перевел взгляд в их сторону. – Учились на последнем курсе институте. Я тогда...

– Мы влезли в неприятности, и на нас хотели повесить статью за причастность к террористическому акту. – Сизый перебил Чижа, зажимая сигарету между губ.

– Потом я узнал о Птицах. Связался с ними и сказал, что могу быть полезным, – Чиж посмотрел на Сизого и нахмурился. – Забрал из дома компьютер, и мы поехали сюда. Вот и все.

– Ого, – Щегол посмотрел сначала на Чижа, а потом на Сизого. – По сравнению с вашими, моя история просто пыль.

– Все субъективно. Не строй ложных ожиданий о таких неприкаянных, как мы. Все мы уроды с мерзким прошлым. – Чиж устало вздохнул.

– Передайте зажигалку. Я свою внизу оставил. – Сизый хлопнул себя по карманам.

Сорока достала зажигалку из своего кармана, но бросила ее не Сизому, а Чижу, который поймал ее в воздухе. Он нахмурился и посмотрел на Сизого.

– Может, хватит пыхтеть, как паровоз? Воняешь потом жутко. А мы, между прочим, одну комнату делим.

– Переживаешь за мое здоровье? – Сизый уперся подбородком в ладони, не вынимая сигарету из зубов.

– Пассивное курение тоже курение. А я не хочу из-за тебя сдохнуть. Не тяни меня за собой.

– Хорошо, товарищ Чиж, только не ругайся. Я даже отвернусь в форточку.

Чиж попытался еще немного терроризировать его взглядом, но потом сдался и поднес зажженную зажигалку к сигарете. Сизый прикурил сигарету из рук Чижа и подмигнул Щеглу.

– Сейчас я вам расскажу настоящую историю. – Сорока села на пол и уперлась руками в колени, а Сизый тяжело вздохнул. – Жила я в глухой деревне, недалеко отсюда. У моего отца было еще несколько детей, которых он обычно подбирал на улице. Он запрещал нам выходить на улицу, а если ослушаемся, сильно избивал. Когда мне было пятнадцать, он случайно убил одного ребенка – не рассчитал силу, и мой брат ударился головой о косяк. Было очень много крови, и отец еще долго кричал, чтобы тот поднимался. Я испугалась, что он убьет и нас, поэтому вместе со вторым братом мы сбежали. Скитались по заброшенным зданиям и подвалам, воровали на улицах. А потом я пришла к Птицам.

– Что... Ты... – Щегол стоял перед ней, широко распахнув глаза. – А брат твой? Что с ним?

– Брат? – Сорока нахмурилась. – Его загрызли собаки.

В комнате снова наступила тишина, и Щегол побоялся даже вздохнуть. За окном начинала подниматься буря, и небольшие ветки деревьев пролетали прямо перед стеклом. Щегол поежился от мнимого холода и еще раз посмотрел на Сороку. Ему показалось, что она еще ни разу не была такой напряженной. Девушка смотрела прямо на Щегла, сведя брови над переносицей.

– Шутка. – Она тут же залилась смехом.

– Как обычно. – Чиж вытянул губы в тонкую линию. – Дурочка ты. С таким не шутят. – Он еще несколько раз щелкнул мышкой, а после воскликнул: – Нашел!

– Кого? – Щегол непонимающе взглянул в экран.

– Германа Жукова, про которого вы рассказали на днях. – Чиж снова нахмурился. – Вот черт.

– Что там? – Сорока даже не удосужилась подняться с пола.

– Этот Герман такой же, как и наш Игнат, – фальшивка. – Чиж устало прикрыл глаза. – Кто-то хочет поиграть в прятки.

Сизый выругался и поднялся с пола, отправляясь на кухню проверить пирог, который, судя по запаху, уже подгорал. Остальные тоже решили переместиться на первый этаж, потому что кто-то уже вернулся. Дверь распахнулась, и в гостиную залетел ветер, что так отчаянно до этого пытался ворваться в дом через окно. Сразу за ветром вошла Плюша, а следом и Глухарь с уткой в руке. Его лицо было красным от холода, а борода покрыта свежими каплями дождя.

– В такую погоду даже птицы не летают. – Он отнес утку на кухню. – Только эта бедолага попалась.

Глухарь поставил чайник на плитку и ушел в свою комнату на первом этаже, чтобы переодеться. Плюша прыгнула на диван, притесняя Сороку, и развалилась во всю длину. Собака устало фыркнула, а после прикрыла глаза. Сорока потрепала ее за ухом и поцеловала в макушку.

– Сорока! – Чиж прикрикнул. – Она же вся грязная.

– Ну и что? – Она демонстративно чмокнула собаку еще раз. – Она же своя. Ты вообще со Щеглом в одной комнате живешь, а он не свой.

– Это еще почему? – возмутился Щегол.

– Просто это факт. Смирись. Тут уже ничего не попишешь. – Она показала язык Щеглу, а после задумалась. – Надо было вместо тебя завести козу.

– Что? – Чиж запрокинул голову и рассмеялся. – Какую козу? Зачем тебе коза?

– Жила бы с нами, как Плюша. Глухарь бы доил ее, и молоко бы было.

– А кормить ее чем? – Глухарь вышел из комнаты. – Кашей, как Плюшу?

– Ой, ну вот будет коза, там и разберемся. – Сорока сложила руки на груди. – Я ей травы натаскаю. Или вон! Сено посушим.

– Сизый, приведи ей козу из города. – Чиж продолжал смеяться. – Я тебя умоляю. Будет Сорока ее на поводке выгуливать и дрессировать, чтобы в ногах спала.

– А вот и буду! – Она подскочила с дивана. – Глухарь с Плюшей живет, вы со Щеглом, Сокол с Ласточкой, а я одна.

– Хочешь себе Щегла забрать? – Чиж облокотился на колени. – У меня вот Сизый есть уже. Еще бы не курил, цены бы ему не было.

– Щегла не хочу. – Сорока бросила на Щегла беглый взгляд и надула губы. – От него толку нет. А от козы хоть молоко было бы.

В Гнездо зашел Сокол. Он позвал за собой Чижа, Сизого и Глухаря, оставляя в доме остальных. Они без лишних слов накинули куртки и ушли за ним. Щегла слегка потревожило то, что его не позвали. Несмотря на то что он принял свое место в Гнезде, не факт, что Гнездо приняло его. И в подтверждение этому слова Сороки. Щегол посмотрел на нее и прищурился. Сорока была примерно его возраста, но появилась здесь раньше Чижа и Сизого. Так во сколько же лет она сбежала из дома?

– Как мне стать своим?

– Тебе? – Сорока поперхнулась. – Никак.

– Это еще почему?

– Своих мне сразу видно. А ты не такой. – Она взглянула на свои ногти и улыбнулась. – Ты слишком теплый, спокойный, домашний. Таких птиц не бывает. Только если петухи, и то они не спокойные. Получается, ты вообще не вяжешься. Ни рыба, ни мясо и даже не птица. Просто кто-то лишний.

Щегол вздохнул и откинулся на спинку кресла. Ее слова ни капли не внушали уверенности, и ему оставалось только ждать момента для того, чтобы проявить себя как свой. Он не знал, каким должен быть этот момент, ведь до сих пор так и не понял, зачем Сокол набирает людей. Явно же, не для того, чтобы отлавливать наркоманов в неблагополучном районе.

– Щегол! – В проеме показался Сизый. – Бегом сюда!

В надежде, что сейчас будет тот самый момент, когда Щегол сможет доказать, что он теперь свой, парень подскочил с кресла и побежал к двери. В проеме стояли все Птицы, за исключением Сороки. Они смотрели на Щегла так, словно он что-то натворил. Затем Чиж отошел в сторону, и Щегол увидел за его спиной железную кровать с сеткой из пружины. Но самым главным было даже не это. В руках Ласточка держала его рюкзак с вещами, который Сокол отобрал в первый день. Щегол широко распахнул глаза, но не смог произнести ни слова.

– Теперь ты официально один из нас. Ты прошел испытательный срок. – Сокол слегка скривил уголки губ. – Все заносим, а то сейчас промокнем.

Чиж и Сизый подхватили кровать и понесли ее на второй этаж, спотыкаясь на каждой второй ступени. Чиж тянул ее сверху, что-то выкрикивая, а Сизый толкал снизу и ругался на Чижа, что тот неправильно тянет. Ласточка вручила рюкзак Щеглу и ушла в комнату, чтобы снять с себя мокрую куртку.

– Но почему? – Щегол посмотрел на Сокола, что остался стоять рядом с ним. – Я же ничего не делал. Я даже не знал, что делать.

– Ты слушал. И правильно воспринимал сказанное. – Сокол положил руку ему на плечо. – А это, знаешь ли, дорогого стоит.

Птицы, кто их разберет. Стоило Щеглу остаться в Гнезде и заняться уборкой, так его сразу же приняли. Или, может, дело в Анисимове, которого на днях убила Ласточка? Или, может, все потому, что Щегол сам это почувствовал. Почувствовал, как кончики его пальцев врастают в скрипучие половицы Гнезда, как кассеты со «Сплином» начинают звучать не только на магнитофоне, но и где-то внутри. Щегол ощутил причастность ко всем спорам и перепалкам, прикоснулся к Птицам чем-то изнутри, что было недосягаемо раньше и неприметно при первом взгляде. Щегол не хотел упустить это чувство, он желал почувствовать его только сильнее и пропитаться им до самых костей.

Глава 6

Дети Филина

Прошло три года с побега Скворца, и теперь он окончательно стал одним из детей Филина. Он ни на секунду не подверг сомнениям выбор присоединиться к Филину, а только наоборот, с каждым днем все сильнее верил в то, что это было наилучшим решением за всю его жизнь. Филин понимал, что взаперти дети не научатся всему тому, что будет ждать от них общество через несколько лет, и поэтому приводил учителей, чтобы те занимались с ними. Обычно это были три пожилые женщины. Они приходили три раза в неделю и обучали грамотности, точным и естественным наукам. Скворцу это не то что бы нравилось, но он добросовестно старался, чтобы хоть немного приблизиться к уровню Соловушки и Дрозда. С каждым годом у Скворца появлялось все больше вопросов, на которые Филин лишь улыбался и отвечал, что сначала нужно подрасти. Он был терпим к поступкам Скворца и за все время еще ни разу не повысил на него голос. Хоть Скворец специально и не пытался вывести Филина из себя, но такая невозмутимая реакция с его стороны не могла не настораживать. Филин был похож на море, что уже слишком долго пребывает в спокойствии, и Скворец каждый день ожидал шторма, что все не наступал.

Дрозд тоже старался терпеть Скворца, хоть и получалось у него это гораздо хуже, чем у Филина. Он не упускал возможности язвительно прокомментировать его ошибки на занятиях, однако в свободное от учебы время всячески избегал какого-либо контакта со Скворцом. Дрозд уделял учебе больше всего времени и, наверное, рассчитывал поступить в университет, когда он выйдет за пределы дома Филина. Скворец же постоянно насмехался над мечтами Дрозда. Дружных братьев из них не получилось, но как соседи они росли вполне сносно, и в последнее время в их войне наступило перемирие. Или же они просто выросли из этих детских забав. Однажды Скворец решил прислушаться к словам Филина и посмотрел на Дрозда как на свое отражение. Внешне они вполне сходили за родственников, благодаря карамельным глазам и неаккуратной стрижке. Если Скворец предпочитал, чтобы кончики его шоколадных волос трепыхались от ветра, то Дрозд смачивал руки водой и приглаживал непослушные темные пряди к голове, что придавало ему еще более деловитый внешний вид. Но при схожей внешности их характеры очень различались: один добивался одобрения своими стараниями и успехами в математике, а второй получал это одобрение из-за одной только улыбки. Дрозд подходил ко всему с полной серьезностью, когда Скворец реагировал на все через шутки и веселье. И именно это различие раздражало их обоих друг в друге.

Соловушка предпочла строгости брата свободу Скворца. Со Скворцом она не замечала тяжелого железного забора, что скрывал от нее весь мир или ее саму от всего мира. Со Скворцом Соловушка чувствовала воздух в легких, даже в стенах деревянного дома, и они растворялись перед ней, открывая место для радости даже в самой грозной башне. Из маленькой певчей птички Соловушка постепенно превращалась в Жар-птицу, чья красота заставляла Скворца внутренне содрогаться при каждой встрече. Черты ее лица становились острее, а волосы цвета кофе с молоком превращались в крылья ворона, что послушно поддавались дуновению ветра. И только глаза-стекляшки остались прежними. Они служили напоминанием Скворцу, что перед ним стоит не загадочная девушка из его сна, а та самая Соловушка, что доброжелательно улыбнулась ему в первый день и, ухватившись за маленькую руку, побежала показывать корову. И все же Скворец не мог до конца отогнать мысль о том, что смотрит на нее дольше и цепляется за нее загрубевшими пальцами сильнее, словно стараясь вытащить наружу тот закостенелый образ, в который он только сильнее влюблялся.

– Сосредоточься, – грозно сказал Филин, придерживая руку Скворца.

Он несколько раз моргнул, а после глубоко вдохнул, собирая все лишние мысли глубоко в легкие, а на выдохе, выпуская их, нажал на курок пистолета Макарова. Пуля не попала в цель и лишь поразила сухую землю леса. Скворец раздраженно фыркнул и посмотрел на Филина, что стоял рядом и улыбался лишь краешками губ.

– Тренируйся, пока не получится. – Филин набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. – Сначала освоишь пистолет Макарова, потом перейдем к другим видам оружия.

Скворец хотел возразить, но Филин кивнул на импровизированную мишень – часть ствола сосны, очерченная углем по кругу. Центр мишени Филин особенно четко выделил черным крестиком. Скворец выставил одну ногу вперед и вытянул руки перед собой. Он прикрыл левый глаз и прицелился правым, оставляя черный круг посреди мишени чуть выше мушки. Повторив цикл с дыханием, он выстрелил, и пуля врезалась в кору дерева. Скворец чуть было не выронил пистолет из рук, но, вспомнив технику безопасности, покрепче сжал его в руках. Он подбежал к сосне и нашел поврежденное место. Пуля пробила мишень рядом с центром.

– Я почти попал в цель! – Скворец вернулся к Филину и протянул ему пистолет.

– Разве мы прекращали тренировку? – Он изумленно вскинул брови, глядя на протянутое ему оружие. – Когда попадешь ровно в центр десять раз подряд, тогда и поговорим.

– Пройдет целая вечность! – Скворец протяжно заскулил.

– Мы не торопимся. – Филин забрал пистолет у Скворца и без заминки встал на позицию стрелка. Он лишь на секунду замер, чтобы прицелиться, а после выстрелил несколько раз подряд. – Смотри. – Скворец убежал к сосне, чтобы убедиться, что Филин попал, и, воодушевленный, вернулся обратно. – Важна не только меткость, но и стабильность. Если ты будешь попадать в цель один раз из десяти, то какой от этого толк? – Он вернул оружие Скворцу. – А теперь тренируйся.

Честно говоря, Скворца впечатлила показательная стрельба Филина, и больше он не смел возмущаться. В перерывах между выстрелами он бегал проверять пораженную мишень и возвращался, то воодушевленный результатом, то расстроенный, отброшенный к самому началу. Филин никак не комментировал его выстрелы, а лишь присел на поваленную березу и пристально наблюдал за победами и проигрышами своего ученика. Когда начало смеркаться и прицеливаться стало в разы сложнее, Филин поднялся с березы и велел Скворцу закончить. Они направились в сторону «Москвича», что стоял около леса. Филин быстро ориентировался среди деревьев даже в полумраке, чему Скворец откровенно завидовал. Погрузившись в машину, где кузов был наполнен скошенной травой для Антонины, Филин едва заметно улыбнулся:

– Сколько?

– Три из десяти, – понуро ответил Скворец.

– Неплохо для новичка. – Филин кивнул и завел машину. – Завтра продолжим.

– А почему мы вообще этим занимаемся? – Скворец нахмурился. – Не то что бы мне не нравится, но это произошло так внезапно. Мы поехали за сеном, а оказались в лесу с пистолетом.

– Ты уже не маленький мальчик. Надо уметь постоять за себя и за своих близких. Не будешь же ты в пятнадцать лет размахивать метлой так же, как делал это три года назад. – Филин улыбнулся. – Зубы скалить ты научился рано. Сейчас твоя задача правильно применить все то, что было в тебе с детства.

– Думаете, у меня получится? По-моему, никаких задатков у меня нет.

– И что с того? Если ты будешь упорно тренироваться и знать, чего ты хочешь достичь, то сможешь стать лучшим среди тех, кто талантлив с рождения. Настойчивость и упорство решают все. Ты хочешь быть сильным?

– Хочу, конечно хочу.

– Вот и правильно. В тебе это есть еще с детства. Жажда борьбы и сражения. Я это сразу понял. И теперь, когда ты подрос, ты можешь использовать свой талант правильно.

Скворец склонил голову к дребезжащему стеклу «Москвича» и прикрыл глаза. Ему определенно нравились такие тренировки с Филином, ведь на них у него была возможность заполучить еще больше внимания своего обожаемого идеала и самого лучшего наставника. Но что-то все равно не давало покоя. Скворцу отчего-то казалось, что его не учат, а используют. Он зажмурился, отгоняя прочь этот бред. Филин три года заботился о нем как о родном ребенке, и теперь просто решил обучить чему-то еще. А этой нелепой паранойи Скворец просто нахватался у Дрозда. Это он заразил его сомнениями во всем и ожиданием подвоха с разных сторон.

– Почему вы учите стрелять только меня? – неожиданно для самого себя спросил Скворец. Он не ждал, что Филин ответит на его вопрос, потому что чаще всего он так и поступал со всеми остальными его вопросами.

– Ни Дрозд, ни Соловушка не возьмут в руки оружие по своей воле. – Немного помолчав, Филин продолжил: – А я не стану заставлять их после всего, что они пережили. – Мужчина свернул на дорогу, ведущую к дому.

– Вы так и не рассказали мне, что произошло. – Ответ на вопрос породил в Скворце надежду на то, что он наконец узнает причину их отшельнического образа жизни. – Я слышал кое-что от Соловушки и Дрозда, но мне не хватает этого, чтобы увидеть всю картину. – Заметив смятение на лице Филина, он продолжил: – Я вырос. Если я достаточно взрослый, чтобы держать в руках оружие, то, думаю, и достаточно взрослый, чтобы знать правду.

Филин смерил его удивленным взглядом. Его рот скрывала густая борода, и поэтому Скворец не мог точно знать, улыбается он или нет. Филин не ответил, а лишь продолжил смотреть на темную дорогу, освещенную только фарами «Москвича». Выезжая из лесополосы, уже можно было заметить дом. Свет фар отразился от железного забора и заставил Скворца прищуриться.

– Ты действительно взрослый, – тихо сказал Филин, когда Скворец уже собрался выйти из машины. – Когда придет время, ты сам все поймешь. – Мужчина протянул Скворцу руку, и тот отдал ему пистолет. – Пусть эти уроки останутся между нами. Если спросят, скажешь, что помогаешь мне с травой.

Скворец кивнул и отправился в дом. Свет с гостиной горел, и с улицы Скворец мог заметить два силуэта, что сидели за столом. Соловушка улыбалась Дрозду, а тот заботливо касался ее плеча. Он смотрел на нее по-другому. Если Скворец видел Соловушку как мечту, которая так и останется навсегда мечтой, то Дрозд видел ее как единственную ценность в своей жизни. Для Дрозда это всегда будет маленькая девочка, с которой они выросли бок о бок. Скворец предпочел бы так и смотреть за ними из-за стекла и радоваться тому, что бы они ни пережили. Сейчас все иначе. Филин тщательно оберегал ту идиллию, что сумел создать в этом доме, вдали от города. И если Соловушке и Дрозду позволено всего лишь наслаждаться этой идиллией, то Скворец станет заменой Филина. Он будет оберегать эту безопасную зону, словно сторожевой пес, потому что только так Филин будет им гордиться.

Скворец распахнул дверь и зашел в дом. Соловушка тут же подскочила с места и подбежала к Скворцу, отчего внутри словно начали порхать бабочки. Она была ниже Скворца, и он даже не заметил, когда успел ее перерасти. Скворец словно только сейчас смог очнуться от глубокого сна и посмотреть, как же прошло много времени со дня, когда он впервые оказался в этом доме. Раньше он был самым низким, а сейчас уже сравнялся с Дроздом и, вероятно, вскоре перерастет и его. Из-за спины он достал букет полевых цветов и протянул его девушке. Глаза Соловушки удивленно распахнулись, после чего она тепло улыбнулась Скворцу, обхватив его шею. От нее пахло домом, теплом и уютом, которые стали подарком судьбы для Скворца три года назад.

– Вас долго не было. Мы переживали. – Она аккуратно взяла букет из его рук. – Такие красивые цветы. А ты, – Соловушка ткнула пальцем в грудь Скворцу, – ну прямо галантный джентльмен. Похвально. Приму это в качестве извинения за то, что ты с отцом пропал на весь день.

– Хочешь, буду так извиняться каждый раз, когда мы с ним будем уезжать?

– Не стоит. – Соловушка прикусила нижнюю губу и отвела взгляд в сторону. – Ваз не напасешься. Лучше реже задерживайтесь.

Соловушка легкими шагами направилась на кухню, чтобы поставить цветы в воду. Скворец завороженно смотрел, как силуэт девушки скрывается в дверном проеме. Он невольно улыбнулся, после чего опустился на колени, чтобы расшнуровать ботинки. Но как только он поднял голову, тут же встретился с тяжелым взглядом Дрозда. Он стоял, опершись спиной на косяк, его руки были сложены на груди, а нос слегка морщинился от неприязни.

– Поведаешь, где вы были? – Он сказал это будто между делом, но, судя по тому, что он ждал, пока уйдет Соловушка, это вопрос мучил его долго.

– Собирали траву. – Скворец свел брови на переносице. – Тебе разве Соловушка и Филин не говорили?

– И правда, – Дрозд задумчиво кивнул. – С раннего утра до позднего вечера. У нас ведь не корова, а целое стадо, раз ей столько нужно. Дурака из меня делать не нужно.

Повисла тишина. Скворец прекрасно понимал: начни он возражать Дрозду или искать оправдания, тот его сразу же раскусит. Лжец из него был просто никакой. Все эмоции на лице становились наигранными, а голос повышался на несколько тонов. Скворец знал – продолжать лгать точно не стоит.

Он пожал плечами, мол, ничего не знаю. Дверь за его спиной распахнулась, и в дом вошел Филин. Он окинул взглядом мальчиков, а после попросил Дрозда взять его куртку, чтобы тот унес ее на вешалку. Прежде чем Дрозд скрылся из виду, он еще раз взглянул на Скворца, после чего передернул плечами, словно смотрел на дворнягу. Из кухни высунулась голова Соловушки, и ее глаза заблестели после того, как она увидела Филина.

– Папа! – Она быстро подбежала к нему. – Ужин почти готов. Мы с Дроздом уже нажарили котлет. Осталось дождаться, пока картошка сварится.

Филин подошел к Соловушке и потрепал ее волосы. Только сейчас Скворец отметил, что отношения Филина к детям разное. Соловушку Филин любил и лелеял всей своей душой. Ее присутствие могло скрасить любой хмурый день. Соловушка была его маленькой любимой дочкой, когда Дрозд и Скворец оставались в стороне. Скворцу тоже хотелось этой ласки и безвозмездной любви, тоже хотелось радовать Филина своим присутствием, а не количеством удачных выстрелов. Но Скворец не смел конкурировать с Соловушкой за звание любимого ребенка, потому что даже Дрозд не подходил под эту категорию, несмотря на то что был настоящим братом Соловушки. Отношения Дрозда и Филина можно было назвать скорее деловыми, чем детско-родительскими. Дрозд беспрекословно выполнял все поручения Филина и был благодарен ему даже за короткий кивок, которым его одаривали. Хотелось бы верить, что этого хватает Дрозду и он вовсе не ждет от него теплых слов любви. Только вот каждый ребенок нуждается в любви родителя, даже если не показывает этого.

– Славно, милая. Порадуешь старика своим звонким голосом, Птичка моя? – Он прошел в гостиную.

Соловушка, казалось, обрадовалась предложению Филина и поэтому тут же вынесла в гостиную гитару отца, чтобы он сыграл для нее. Филин сел на диван, обняв золотистую гитару, и сыграл несколько грубых аккордов, что по тональности совершенно не подходили Соловушке. Но девушка быстро сориентировалась, что это за песня. Она прикрыла глаза, чтобы с первого раза попасть в ноты, и начала петь. На звуки гитары пришел Дрозд и сел на стул, завороженно слушая голос сестры. Скворец в это время сидел на полу у ног Филина и разинул рот от удивления. Соловушка, такая хрупкая и нежная, такая аккуратная и небольшая, пела совершенно в несвойственной ей манере, при этом все равно оставаясь совершенной.

– «Можно верить и в отсутствие веры, можно делать и отсутствие дела»^[4]. – Она вздернула острый подбородок и выпрямила плечи.

Голос Соловушки был отрывистым и звонким, чему Филин был только рад, игриво подергивая грубые струны. Скворец перевел взгляд на Дрозда и в очередной раз отметил, что Филин был прав: они действительно похожи. Они были похожи в желании получить любовь Филина, внимание Соловушки и в жгучем стремлении доказать друг другу, что они совершенно разные.

– «Также скованные одной цепью, связанные одной целью».

* * *

Десятая пуля подряд пробила середину мишени и оставила на черной коре светлый след. Несмотря на ежедневные тренировки на протяжении всей недели, Скворцу было еще настолько далеко до Филина, насколько было далеко до его прошлой жизни. Постепенно он начинал забывать события из детского дома, что наложили отпечаток на все его последующие поступки. Теперь он не мог оправдывать свою слабость тяжелым детством, ведь Филин дал ему лучшую версию будущего. Прошло целых три года в семейном тепле, и теперь Скворец был обязан отплатить Филину своим упорством за все то, что тот подарил ему. Скворец был обязан учиться у Филина всему, чему тот мог научить его. Был обязан ловить каждое слово, будто бы голодный галчонок. Скворец обязан отблагодарить Филина за подаренное детство.

– Десять из десяти, – без напускного самодовольства произнес Скворец. Он ровным шагом подошел к Филину, не желая показывать внутреннего ликования над собственной победой.

– Молодец. – Он выпустил изо рта соломину и посмотрел на Скворца. – Теперь займемся холодным оружием, а после приступим к движущимся мишеням. Но не переставай заниматься с пистолетом, следующая цель – двадцать подряд.

– Вам не жаль тратить столько пуль впустую?

– Вовсе не впустую. – Филин довольно усмехнулся. – Они полностью оправдывают результат. Считай, что это вклад в ваше будущее.

Филин поднялся и встал рядом со Скворцом. Для метания ножа они выбрали другую сосну, что была значительно шире предыдущей. Филин распахнул куртку и достал оттуда нож, рукоятка которого была перемотана изолентой, а клинок был прямым, в отличие от кухонных ножей. Он был шире у рукоятки и заострялся к самому концу. Филин взвесил оружие в руке и обхватил ладонью клинок.

– Лезвие должно лежать на подушечке указательного пальца. – Он показал положение ножа в своей руке. – Примерно середина клинка должна скрываться под твоей рукой. Сначала привыкни к весу, а потом занеси руку за голову, но не слишком, а чуть дальше ушей. Кисть должна быть продолжением предплечий. Когда будешь готов к броску, выбрасывай прямо перед собой. – Закончив, Филин продемонстрировал бросок, и клинок вонзился ровно в ствол сосны. – Нож сложнее пистолета и неподатливее, но, если ты сумеешь с ним справиться, он станет твоим лучшим другом. – Он вытащил оружие из дерева и передал его Скворцу. – Сначала научись попадать в дерево, а потом потренируемся с мишенями, будь осторожен и не позволяй ножу отлететь от дерева в тебя. Цель та же. Десять из десяти.

Скворец взвесил в руке нож и прикрыл глаза, представляя, как поражает цель. Следуя инструкциям Филина, он обхватил клинок и занес руку для броска. Если попадание в цель из пистолета зависело от правильности положения мушки, то тут приходилось нарабатывать технику и чувствовать положение цели. Скворец заранее понимал, что на этот раз у него уйдет гораздо больше времени. Он выполнил бросок, и нож отскочил от дерева, царапая его рукоятью.

– Черт! – Скворец выругался и пошел за ножом, что отлетел в сторону.

– Дернул кистью. А она должна оставаться неподвижной.

Скворец вернулся на исходную и занес руку за голову. Оказалось, контролировать положение кисти при движении рукой гораздо сложнее, чем он думал. Она то и дело дергалась вниз по инерции за предплечьем. Скворец попробовал научиться правильно двигать рукой без ножа, чтобы запомнить верные движения. Когда в итоге он взял его в руки и сделал бросок, то лезвие вонзилось в ствол дерева под кривым углом.

– Молодец. – Филин дождался, пока Скворец вернется с ножом. – Ты ведь хотел услышать сказку?

– Чт... – когда Скворец понял, о чем речь, то воздух из легких куда-то исчез. – Да.

– Садись, – Филин двинулся, освобождая место Скворцу. – Когда я был молодой, то был такой же дурной, как и ты. Не хотел ни работать долго, ни семью заводить. Зато дискотека если где или же девушки молодые, то я сразу же там. Вот так однажды и загулял с девчонкой одной. Красивая была, чертовка, да вот ребенок у нее уже был от другого. Я этого не знал, а как узнал, то испугался, что не справлюсь, и сбежал. Слонялся без дела да занимался грязными делами. Торговали с ребятами награбленным да радовались деньжатам легким.

Потом меня повязали, а ребята мои сбежали. Сжалились да дали три года. Вот только если поймают в следующий раз, то все десять дадут. Пока сидел, думал, на что растратил годы свои, ведь уже и тридцатник стукнул. Со мной сидел паренек интересный, да вот и сдружились, чтоб от тоски не сдохнуть. А как выходить, паренек предложил мне денег, чтоб я с голоду не помер. Да только денежки большие были, и отработать их пришлось у «блатных». Поначалу выходил с ними на стрелки да где-то по мелочи подчищал. Потом главный меня заприметил, под крыло свое взял. Стал я с ними чаще на дела выезжать, и убивать научили. Тех, кто при себе деньги оставлял, да на территорию их глаз положил. Потом весточка мне прилетела, что в старом моем районе неспокойно и ждут меня. Подъехал я, да квартирку своей подружки бывшей заприметил. Пусть сбежал тогда, да где-то она все-таки засела у меня. Ну я и решил заглянуть.

Вот только не встретил я там свет очей моих. Точнее, встретил только то, что осталось от нее. Бездыханное тело на окровавленных простынях, да двоих детей. Пацана я сразу узнал, несмотря на то что тому уже лет одиннадцать было, а вот девчушку не знал. Да вот только циферки сошлись, и глазки эти словно из зеркала на меня смотрели. Бог знает, сколько ребята сидели над трупом матери и почему милиция не приезжала. Меня они к себе не подпускали: натерпелись, бедные. Не всем приходилось смотреть, как мать на твоих глазах насилуют, а потом убивают. Уж не знаю, как спаслись. Да, видимо, Дрозда благодарить стоит.

Посмотрел я на них и решил завязать со своими делами. Вот только отпускать меня не хотели, больно ценный был. А уж совмещать убийства с ролью родителя я точно не хотел. Вот и стащил у них денежки да свалил из города, прихватив детей. Год мы мотались по всей Сибири, да только друзья мои старые на пятки наступали да пулей в лоб угрожали. – Филин улыбнулся и посмотрел на Скворца. – Что, думаешь, я сделал?

– Убили их?

– Глупый, я же сказал, что закончил с этим. Да и не хватило бы мне сил. – Скворец изумленно вскинул брови, вспоминая, как уверенно Филин поражал мишень. – Вернулись мы. Да притаились под носом.

– Что?! – Скворец не мог поверить в услышанное.

– Вот так. Купил дом по дешевке у одного старого лесника. Он решил на старости лет ближе к городу перебраться, а нам этот дом как раз подошел. Да и тут нас никто не ищет. Думают, мы не глупцы, чтобы возвращаться. Только вот все равно я тревожусь да вот из-под крыла не посмею вас выпустить. Мои грехи – это мои грехи, а вы своих еще не нажили. Но что бы ни случилось, я не хочу, чтобы Птички мои вылетели из клетки в мясорубку. Поэтому и учу тебя всему, что умею. Дрозд любит Соловушку, да вот только защитить не сможет. А ты должен уметь, где надо зубы показать. Надеюсь, ничего не случится. Но я хочу верить в то, что мои дети втроем встретят счастливую старость, не озираясь на ошибки старого Филина. Скворец, надеюсь, до самого конца ты останешься собой и никогда не станешь хищной птицей. Но отрастить перья подлиннее не помешает.

Глава 7

Гнездо

Последние дни Глухарь вовсю сыпал приметами о том, что седьмого ноября непременно выпадет снег. Он связывал это с тем, что в октябре на Покров снега не было, а значит, ровно через месяц он должен был лечь. И когда они со Щеглом вышли в лес с утра, то на влажной земле лежал свежий снег. Он выпал тонким слоем, и был слышен хруст листьев под ним. Щегол удивленно взглянул на Глухаря, но тот лишь мягко улыбнулся и довольно кивнул, словно ни капли не сомневался в своих словах. Сверху сыпались снежинки, не успевая приземлиться. Щегол поднял голову к небу и посмотрел на хлопья, что направлялись прямиком ему в лицо, словно впервые видел снег. Это была первая зима, которую он встречает вдали от дома. Как жаль, что он совсем не помнит прошлую зиму в родном городе. Если бы он только знал, что в последний раз смотрит на эти улицы, заснеженные крыши домов, что не встретятся ни в одном другом городе, то определенно запомнил бы каждую секунду. Ботинки погрузились подошвой в мерзлую землю, и Щегол направился следом за Глухарем, который высматривал что-то по сторонам в лесу. Он опирался на отесанную палку, а слева от него шла Плюша, внюхиваясь в снег. Она буровила белую пелену носом, словно хотела перекопать. Периодически она фыркала и поднимала голову на Глухаря, но, отвлекшись, продолжала изучать утренний лес. Где-то вдалеке было слышно щебетание птиц, и собака тут же направилась в сторону звуков. Глухарь не стал ее останавливать, а обернулся к Щеглу.

– Сегодня хороший день. – Он прокашлялся. – Если птицы поют, значит, предстоящий день будет удачным.

– И сбывается?

– Я верю в дарованные предками суеверия и хочу передать их дальше, чтобы наши последователи прислушивались к языку природы. – Глухарь провел рукой по щетине. – Природа знает намного больше, чем может показаться, нужно всего лишь научиться ее слушать.

Щегол слушал. Он пытался слушать природу, но ничего разобрать у него не получилось, и поэтому слушать он стал Глухаря. Он хотя бы изъяснялся понятным Щеглу языком.

– Например, пение птиц в разные времена года трактуют по-разному. Осенью щебетание значит, что зима будет сытной и богатой. – Глухарь прикрыл глаза и прислушался к звукам леса. – Что ты слышишь?

– Птиц. – Щегол повторил его действия. – Они поют.

– Как они поют?

– Ну... – Он понял, что односложными ответами не получится отделаться, и поэтому попытался добавить красочности словам: – Ровно, гармонично, и эта мелодия очень красивая.

Глухарь посмотрел на Щегла. Он всматривался в его лицо, как в лицо глупого человека, который сказал что-то, что от него и следовало ожидать. Этот взгляд чаще всего Щегол встречал у Ласточки или Сороки, но почему-то увидеть его у Глухаря было обиднее всего. Щегол хотел попытаться исправиться, но не успел.

– Правильно. – Глухарь продолжил свой путь в глубь леса. – Мелодичное пение значит, что погода сегодня будет стабильной и благоприятной.

Больше Глухарь не сказал ни слова. Он шел размеренным шагом, замедляясь на пригорках. Щегол старался не отставать и не пытался тревожить этот своеобразный ритуал прогулки по лесу.

После завтрака Ласточка с Соколом сразу же куда-то ушли, так и не раздав задания остальным. Птицы не обратили на это особого внимания и принялись заниматься своими делами. А так как у Щегла еще не появилось своего дела, то Глухарь предложил прогуляться с ним. Щегол так сильно хотел задать ему все вопросы, что мучили его неспокойную голову. Вопросы размножались со скоростью света, но адресовывать их нужно было точно не Глухарю. Если Щеглу и стоило с кем уже давно поговорить, так это с Соколом. Казалось, Сокол большую часть времени находился в Гнезде, всегда рядом, но Щеглу так и не удавалось пообщаться с ним, узнать, кто вообще эти Птицы и чем они занимаются, зачем Соколу они все и почему, несмотря на мирное время, они живут так, словно готовятся к побоищу. Возможно, Щегла останавливало предостережение Ласточки в первый день. Она ясно дала понять, что Птицы не любят болтать попусту. Только вот вопросы копились, а получить ответы никак не удавалось. И стрекотания Глухаря о хорошем дне никак не могли успокоить тревожную натуру Щегла. Щебетание птиц заглушили звуки, несвойственные течению жизни леса, и Глухарь со Щеглом остановились у опушки.

Впереди они увидели Сокола и Ласточку. Оба стояли в боевой готовности, и по кивку Сокола Ласточка начала нападать на него. Ее руки были подняты у лица, и она наносила удары кулаками, а Сокол лишь уворачивался, отступая назад или в сторону. Ласточка наступала на него, но это не приносило ей никаких результатов, и Сокол успешно избегал кулаков, направленных в его сторону. Его руки были сложены за спиной, а движения тела больше напоминали танец, чем борьбу. Действия Ласточки же были резкими и уверенными. Она то приближалась к Соколу, нанося пустые удары, то отдалялась, чтобы высчитать траекторию отступления своего противника. Если не знать, что эти двое живут в одной комнате и каждый день проводят бок о бок, то можно подумать, что драться они собрались всерьез. Уклонения Сокола от драки начинали раздражать Ласточку, и это читалось на ее лице. Если вначале оно казалось спокойным, то сейчас она была явно напряжена. Чем сильнее она старалась достать Сокола, тем быстрее он отходил в сторону, сохраняя невозмутимое выражение.

– Прекрати! – Голос был скорее похож на рычание, чем на те нежные звучания, что слышал ранее Щегол.

Ее левая нога рассекла воздух, собираясь врезаться в бедро Соколу. Ласточка бы явно смогла вывести его из строя, потому что Щегол не был уверен, что после такого удара у него не отказали бы ноги. Но Сокол умело поймал ее за несколько сантиметров от своих ног и доброжелательно улыбнулся Ласточке. Это действие разозлило ее только сильнее, и она подпрыгнула на правой ноге, перекидывая ее через левую, что держал в своей руке Сокол. Она смогла не только встать на обе ноги, но и вывести из равновесия Сокола, впоследствии повалив его на землю хватом за куртку. Ласточка навалилась сверху на мужчину, упираясь своим локтем ему в кадык. Она неотрывно смотрела ему в лицо в надежде увидеть хоть что-то помимо довольной улыбки одними краешками губ, но в итоге сдалась. Она подняла свой взгляд на Щегла и Глухаря. Ласточка явно не ожидала встретить зрителей. Перед тем как уйти, она недовольно посмотрела на Сокола, а после скрылась между сосен так быстро, что Щегол даже не успел опомниться. Сокол, которого так и оставили лежать на снегу, запрокинул голову, всматриваясь в светлое серое небо, а после рассмеялся, от чего Щеглу стало не по себе.

– Я вас оставлю. – Глухарь положил руку на плечо Щеглу.

Щегол обернулся к мужчине, испуганно вытаращив глаза, но тот уже шел по узкой тропинке в сторону Гнезда. Неужели он все это подстроил, чтобы привести Щегла к Соколу? Тогда к чему было разводить этот цирк и звать его на прогулку по лесу? Сокол поднялся с земли и отряхнул грязную куртку. Повязка немного съехала с правого глаза, и Щегол увидел безобразный рубец, украсивший нижнее веко. Щеглу показалось, что если полностью снять повязку, то вечно невозмутимое лицо Сокола исказится, и этот шрам станет клеймом ужаса и зла. По коже пошли мурашки, но он почему-то так и не смог отвести взгляд от шрама. Когда Сокол заметил напуганного Щегла, то поправил черную повязку. Сокол еще несколько секунд прожигал Щегла тяжелым взглядом, а после посмотрел куда-то в сторону.

– Говоришь, раньше занимался боевыми искусствами? – Он продолжал смотреть в сторону. – С завтрашнего дня будешь тренироваться здесь с Ласточкой.

– Она же меня уничтожит...

Раньше Щегол бы посмеялся с этого. Он был уверен в том, что сможет победить Ласточку, ведь он долгое время тренировался и даже выступал на соревнованиях. Но теперь он увидел, на что способна эта девушка, и сердце Щегла ушло в пятки. Он уже предвкушал свое поражение.

– Так не дай ей этого сделать. – Сокол усмехнулся и посмотрел на Щегла. – Сейчас твоя минута славы.

Щегол не сразу понял, о чем идет речь, но когда Сокол сделал пару шагов назад, то быстро сообразил, что ему следует делать. Щегол занимался смешанными единоборствами в школе и бросил это пару лет назад, но все равно помнил основные приемы. Он всегда был против насилия во всех его проявлениях, и бои не приносили ему такого удовольствия, как другим. И как его только занесло к Птицам? Щегол встал в стойку и нанес удары правой ногой. Он понимал, что Ласточка, вероятно, щадила Сокола из-за травмы и поэтому предпочитала бить с левой стороны. Но у Щегла не было другого преимущества перед Соколом, и поэтому он решил им воспользоваться. Несмотря на отсутствие правого глаза, Сокол без труда подхватил ногу Щегла у самого бедра и, потянув ее на себя, наклонился вперед. Щегол тут же повалился с ног. Не прошло и десяти секунд с начала их схватки, как Сокол уже одержал победу.

– Я научился драться раньше, чем потерял глаз, так что не стоило рассчитывать на мою слабость. – Сокол подал руку Щеглу и помог ему подняться на ноги.

Досада обожгла где-то изнутри. Щегол не мог понять почему – из-за того, что он проиграл, несмотря на свои прошлые успехи, или из-за того, что Сокол раскусил его хитрость, которая не сработала.

– Как? Как вы потеряли глаз? – Взгляд Сокола ответил сам за себя. – Простите.

– Как? – Сокол скривил уголки губ, а после замолчал. – Пытали люди.

Щегол едва заметно вскинул брови и опустил глаза, чтобы Сокол не подумал, что тот снова его рассматривает. Внешность Сокола была грубой, как у неотесанного камня. Острый подбородок с легкой щетиной, крупный нос с горбинкой и без того выглядели грозно, но повязка завершала этот мрачный образ, придавая ему изюминку.

– К сожалению, эти люди еще живы. И моя задача заключается в том, чтобы дождаться одного человека и вернуть ему должок.

– Для этого вам и нужны Птицы?

– Птицы нужны для того, чтобы предотвращать беспорядки, которые раньше происходили на каждом углу. – Сокол смахнул со своих волос хлопья снега. – А я нужен Птицам, чтобы дать безопасное место и семью тем, кому это необходимо. Не все готовы платить за новую жизнь своей старой жизнью, но те, кто у нас есть, поставили на кон все и еще не пожалели.

Щегол кивнул, не понимая, что ему отвечать. Сокол всегда говорил туманно и прозрачно одновременно. Словно в его словах были все ответы на вопросы Щегла, но, чтобы получить их, ему следовало вкусить каждую букву по отдельности и распробовать ее. Щегол не умел читать между строк. И это мешало ему целиком увидеть картину, которую Сокол показывал лишь через завесу расплывчатых слов.

– Сегодня поедете со мной в город вместе с Сизым. – Сокол направился в сторону Гнезда. – Заедем по делам, потом прогуляетесь по Восточному.

* * *

– Слава тебе, Сокол, за то, что подвезешь нас. – Сизый высунулся вперед между двух передних сидений. – А то у меня уже аллергия на маршрутки.

Щегол сидел рядом с Соколом на переднем сиденье, которое Сизый добровольно уступил. «Буханка» тарахтела и подскакивала на каждой кочке, и если бы Щегол сидел сзади, то его определенно снова бросало бы от стены к стене. Сизому повезло больше, или же он уже приноровился к этой машине, потому что сидел на корточках довольно уверенно. Сокол курил сигарету, выруливая по влажной дороге одной рукой. Он стряхивал пепел на улицу, и холодный ветер из открытого окна обжигал кожу. Сидеть на переднем сиденье было непривычно, ведь в прошлый раз Щегол с завязанными глазами валялся в пассажирском отсеке. Сейчас дорога от Гнезда до города играла новыми красками. Блеклые поля мелькали за стеклом, и вот уже виднелись здания города. На въезде стояла потертая вывеска с белыми буквами, и следом за ней начинались небольшие домики, что становились выше с каждым километром. Поля сменились фабриками и предприятиями, а потом машина завернула в жилой район, где обычно Щегол ходил с Сизым. «Буханка» притормозила у серого здания с синей вывеской, и Сокол обернулся к Сизому:

– Зайди к участковому, узнай, что ему известно. – Сокол выбросил окурок из окна. – Никаких фамилий, имен. И ничего про наших не говори. Я ему закинул наживку на того наркомана, но не сказал, кто он и откуда. А ты сходи да понаблюдай за пареньком.

– Сделаю. – Сизый подмигнул Щеглу и кивнул Соколу, выскакивая из машины.

В кабинете местного участкового он уже бывал, так как и сам нередко приносил Красикову наводки на события города. Красиков особо не нравился Сизому, но раз Сокол верил ему, как самому себе, то жаловаться было не на что. Расположить участкового к себе Сизый так и не смог, а поэтому и симпатии особой к нему не питал. Ему больше нравились люди, что понимали его юмор, улыбались в ответ и говорили больше, чем хмуро молчали. Сизый любил людей, подобных себе. К таким людям он мог отнести Сороку и Щегла. Пусть Щегол сейчас не особо разговорчив и весел, но все это оправдывалось тем, что он еще не освоился. Сизый с первых минут почувствовал, что со Щеглом будет просто найти общий язык, и еще ни разу в этом не усомнился.

– Добрый день, Павел Викторович. – Сизый заглянул в кабинет и широко улыбнулся. – Я к вам по звоночку. Товарищ мой сердечный просил заглянуть и узнать, что вы нашли.

– Да-да, все верно. – Огинский поднялся из-за стола, чтобы пожать руку Сизому. – Я думал, он сам ко мне заглянет. Ну да ладно. Он говорил, что тут наркоманы героиновые появились. Мы выловили одного, допросили. Андрей Матросов. Молчит, говорить ничего не хочет. Пока ведется расследование, но, если ничего не выясним, отделается только штрафом.

– Он и не скажет. – Сизый облокотился на свои колени. – Когда я его встретил, он был слишком уверен в том, что сухим из воды выйдет. А на обычного торчка это не похоже, согласитесь.

– Что вы хотите сказать?

– Это всего лишь мои предположения. – Сизый прищурился. – Думаю, он не последним человеком был в этом бизнесе. Или с большими шишками работал. Надеялся, что те его покрывать будут. А раз вы его так быстро взяли, то кинули они бедолагу. Обыщите места его обитания и скажите, что я ошибаюсь. – Он снова улыбнулся.

– Умно мыслите. Надеюсь, вы правы. – Огинский подвинулся ближе и довольно улыбнулся. – Много вас таких толковых? Может, лучше к нам работать?

– Мы птицы вольные, но добродушные, – Сизый засмеялся. – От чистого сердца помогаем.

– Я новый во всем этом и поэтому до сих пор еще с трудом понимаю. – Павел почесал большим пальцем кончик носа. – Имею в виду сотрудничество с вами. Поступаю я правильно или, наоборот, содействую чему-то противозаконному. Не сочтите за наглость, что все еще осторожничаю.

– Не все противозаконное неправильно, как и все законное не является правильным. – Сизый поднялся с дивана и сделал пару шагов вдоль стены. – А мы всего лишь хотим, чтобы все было спокойно.

– Мы сработаемся. – Огинский улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. – Я свяжусь с вами, как будет информация по Матросову.

Сизый пожал руку Огинскому и направился в сторону «буханки», где его ждали Щегол и Сокол. Сокол сидел с открытой дверью лицом на улицу и курил, выпуская прозрачные струйки дыма. Он облокотился на колени и лишь изредка поднимал голову в сторону двери, чтобы разглядеть, кто входит и выходит. Щегол запрокинул голову и прикрыл глаза. Сизый подошел к Соколу и осмотрелся по сторонам. Чтобы не было лишних ушей или глаз.

– На Матросова вышел.

– Сказал ему про наши догадки?

– Сказал. Он наберет, когда узнает. – Сизый провел тыльной стороной ладони по подбородку. – Вроде нормальный парень. Без предрассудков.

– Время покажет. – Сокол затушил сигарету о ботинок. – Пройдитесь с Щеглом по району. Посмотрите, что вообще тут нового.

Сизый свистнул, и Щегол подскочил со своего места, озираясь по сторонам. Когда он заметил Сизого, что шел в сторону каких-то серых домов, то вылез из машины вслед за ним. «Буханка» за его спиной тут же заурчала и уехала в противоположном направлении.

Сизый шел впереди, о чем-то задумавшись. Казалось, он даже не замечает Щегла, плетущегося за ним. Он остановился и обернулся, устремив взгляд куда-то за спину Щегла. И снова этот взгляд. Щеглу захотелось закатить глаза и тряхнуть Сизого за плечи, чтобы он перестал вести себя с ним как с ребенком. Когда ты общаешься с детьми, то отыгрываешь любые эмоции ярче, даже когда хочется просто помолчать. Так и Сизый широко улыбался в лицо Щеглу, а потом зависал в своих мыслях, которые явно были не такими радостными.

– Людно сегодня, хотя вторник. – Сизый провел пальцем по переносице.

Людей на улице и вправду было довольно много для буднего дня. Они мельтешили по улицам от дома к дому, а некоторые толпились у входов в магазины, потягивая пиво из стеклянных бутылок. Люди были и на балконах, и на подъездных лавочках. Казалось, их не смущал выпавший снег, и они стояли лишь в куртках на голое тело. Гомон липкого смеха и вскриков эхом разносился между трехэтажек. Дома плотной стеной стояли, прижавшись друг к другу, и обороняли свои секреты во дворах от чужих людей, что искали тихое место. В тихих местах всегда покоятся секреты, и незнающие люди натыкаются на них, а потом проклинают себя, потому что увидели то, что не следовало видеть. Снег в городе был черным и похожим на кашу, которая путала ноги и забивалась в ботинки. От снега в городе оставалось только название, и эти серые лужи с белым налетом сложно было назвать первым снегом. Это была просто жалкая пародия, не то что в лесу. В лесу он был чистым, невинным и дарил спокойствие, незнакомое этой части города. Ботинки Щегла скользили по каше из грязного снега, отчего он еще сильнее невзлюбил этот город.

– Куда мы идем?

– Я не знаю. – Сизый обернулся на Щегла, но снова посмотрел сквозь него. – Помнишь эти места? – Он наконец перевел взгляд на приятеля.

– Нет. – Щегол нахмурился и огляделся по сторонам. – Стой, я искал здесь рисунки. В тех дворах, на двери в подвал.

– Точно. – Сизый улыбнулся. – Пошли туда.

До знака было всего несколько метров, но из-за грязной дороги путь до нужных дворов занял больше времени, чем они ожидали. Завернув за серые дома, они увидели двор, что встретил их угрюмым ветром. Рисунки на стенах выглядывали со всех сторон и следили за каждым робким движением. Посреди дворика стояла железная детская горка и висели бельевые веревки, соединяя два столба между собой. С противоположной стороны раздался звук домофона, и хлопнула железная дверь. Создавалось впечатление, что они ворвались в чужую жизнь и потревожили ее своими похождениями у подъездов. Казалось, будто со всех сторон из маленьких окон смотрят люди и подмечают каждое неверное движение.

Щегол первым пришел к нужному месту и, когда нашел ту самую дверь, замер. На этой двери в подвал было полно рисунков. Они были нанесены баллончиками или кистью, но знак Птиц из-за белой краски выделялся среди них всех. По крайней мере, Щегол помнил эту дверь именно такой. Теперь же поверх белоснежной краски была нанесена другая, черная. Новая краска перекрывала символ изображением черной мишени. Самый обычный рисунок, который мог нарисовать любой, но почему-то он расположился именно поверх символа Птиц. Белая краска беспомощно выглядывала из-под черных линий в надежде, что хоть кто-то заметит ее. Щегол обернулся на Сизого, который с немым ужасом взирал на это художество.

– Что это значит? – Голос Щегла звучал незнакомо для него самого.

– Я не знаю. – Сизый подошел к двери и приложил руку к рисунку. – Дурачился, наверное, кто-то.

– А почему именно на нашем символе? Нарисовали бы на этих, – Щегол указал на другие рисунки, украсившие дверь, – половых органах. – Он сам поморщился на этих словах.

– Щегол, я не знаю. – Сизый обернулся так резко, что Щегол чуть не повалился назад. – Идем, нужно зайти в магазин.

– Что? – Щегол вскинул брови, но Сизый проигнорировал его и пошел в сторону небольшой лавочки. – Серьезно? Зачем нам в магазин? Мы не будем ничего с этим делать? Что с тобой происходит?

Вопросы, сыплющиеся из Щегла, как снежинки с неба, стали для Сизого последней каплей. Он остановился посреди дороги и замер на несколько секунд. Когда он не услышал шаги Щегла за своей спиной, то развернулся и подошел к нему вплотную. Сизый застыл в паре сантиметров от Щегла. Желваки играли на его щеках, и Щегол на какое-то время перестал дышать. Сейчас Сизый больше напоминал Сокола, чем самого себя. Привычная улыбка на его лице превратилась в ровную линию губ, что не выражали никаких эмоций.

– Закрой рот. И молча иди за мной.

Сизый шел впереди, не дожидаясь Щегла, который до сих пор пребывал в замешательстве от перемены настроения парня. Он плелся позади, обиженно уставившись в спину Сизому, который шел размеренными, но широкими шагами. Ботинки насквозь промокли из-за влажного снега. Щегол не понимал, чем он мог разозлить Сизого, ведь тот всегда охотно отвечал даже на самые глупые вопросы и с первого дня был дружелюбен. Оказавшись внутри магазина, Сизый задержался за стеллажом с консервами и, дождавшись Щегла, вцепился в его куртку. Его брови были нахмурены, а губы сжаты с такой силой, что побелели от напряжения.

– Снимай куртку.

– Что? Зачем? – Щегол попытался вырваться и списать все на то, что Сизый просто не в себе.

Встретившись с тяжелым взглядом Сизого, Щегол пожалел, что задал очередной вопрос. Он был серьезным и злым одновременно, что сильно пугало Щегла. А если на самом деле он психически неуравновешенный и прямо сейчас убьет его где-нибудь за стеллажом? Сизый сделал шаг навстречу Щеглу и повернулся к нему боком. Он говорил почти шепотом, но Щегол смог разобрать его слова:

– От самого участка за нами следят. Мужик в серой куртке и медицинской маске. Сейчас он стоит на другой стороне улицы. – Сизый расстегнул свою куртку. – Моя куртка светлая с обратной стороны. Вывернешь ее наизнанку и поедешь в Гнездо. Я собью его со следа в твоей куртке, так как они похожи, а потом вернусь. Не привлекай внимания и сразу же иди на остановку. Не оборачивайся, а просто молча сядь в нужный автобус, а уже потом проверишь, нет ли хвоста. Если есть, то не смей вести его на Гнездо, а просто выйди на любой другой остановке и иди хоть куда-нибудь. Там я разберусь. Запомнил? А теперь надевай и вали.

– Запомнил.

Щегол решил больше не задавать лишних вопросов и сделать все так, как говорит Сизый. Он вывернул куртку наизнанку и поспешил покинуть магазин, оставляя Сизого там. Краем глаза он заметил мужчину, о котором говорил Сизый. Он стоял через дорогу от магазина и курил, всматриваясь в двери. Щегол изо всех сил надеялся, что он так и останется там и не пойдет следом. Наверное, это неправильно, ведь тогда Сизому придется в одиночку справляться с этим. Но Щегол успокаивал себя тем, что Сизый, в отличие от него, знает, как вести себя в таких ситуациях. Что бы сделал Щегол, если бы хвост был за ним? Остался сидеть бы на одном месте и ждал бы, пока кто-то заберет его. В этот момент он в очередной раз осознал свою беспомощность перед реальной угрозой. Одно дело фантазировать о том, какой ты крутой боец, раз выиграл пару соревнований, и совсем другое – стоять лицом к лицу с человеком, который может в любой момент достать нож или пистолет. Он еще слишком сильно любит свою прошлую жизнь, чтобы распрощаться с настоящей. Щегол до самого последнего дня будет надеяться на то, что однажды найдет путь обратно.

Автобус подъехал к остановке почти сразу, и Щегол залетел в него одним из первых. Всю дорогу он не оборачивался и не позволял себе думать о том, что прямо сейчас за ним кто-то идет. Но сейчас он позволил себе взглянуть назад. Слишком много людей, слишком много мужчин и слишком много серых курток. Ухватившись за поручень, Щегол почувствовал, как воздух к легким словно перекрыли краном. Сначала его становилось все меньше, а потом он полностью перестал чувствовать свои легкие.

Сколько минут?

Через сколько минут он умрет?

Ладони вспотели, и поручень все выскальзывал из них, как сон в последние секунды утра. Горло начало гореть, будто Щегол вдыхал не воздух, а пламя костра. Люди в автобусе толкали его от одного к другому, словно это вовсе не Щегол, а футбольный мяч. Они смешались в одно пятно, которое так и норовило засосать в себя Щегла, сделав его своей неотъемлемой частью. Пятно хотело, чтобы Щегол задохнулся, умер во всей этой куче одинаковых лиц. Пятно становилось темнее и заполняло все пространство вокруг. Оно забирало в себя весь воздух и заполняло собой легкие Щегла, которые и так уже были на пределе. На глазах выступили слезы, и Щегол распахнул рот, стараясь ухватить хоть немного воздуха, чтобы выжить. Почему никто не видит, что он умирает? Неужели нужно закричать, чтобы хоть кто-то обратил внимание на то, что еще минута – и он свалится замертво на мокрый и грязный пол автобуса? Перед лицом мельтешила чья-то спина, и от этого навязчивого движения к горлу поступила тошнота.

Как глупо.

Сизый сейчас пытается спасти их обоих, сбив со следа человека, что преследовал их весь день. Он рискует жизнью и находится один вдали от Гнезда, от дома, где ему хоть кто-то смог бы помочь. Возможно, сейчас он ровно так же надеется на чью-то помощь, а его так никто и не видит. Возможно, его убьют. А Щегол не может дышать из-за того, что его с головой накрывает паническая атака. Задавленный со всех сторон людьми в автобусе, и его трясет от недостатка воздуха. Как глупо. Умереть в автобусе за спиной какой-то бабушки с гигантским пакетом. Как глупо. Постоянно прятаться за чью-то спину. Он должен был остаться, помочь и хоть раз принести пользу Птицам. Услышав свою остановку, Щегол вывалился из автобуса, словно мешок с опилками. Воздух. Только бы вдохнуть воздух. Он ворвался в легкие и обжег, как раскаленное железо. Щегол ухватился за него, как за последнюю ниточку, ведущую к жизни, и не смог справиться с ней, закашлявшись.

Надо будет отстирать куртку Сизого, а то вся в грязи.

Сизый. Щегол вскочил на ноги и бросился бежать в сторону Гнезда. Если поспешить, он успеет сообщить обо всем Соколу, и тот поможет. Сокол спасет его. Ботинки все еще скользили по грязному снегу, и Щегол спотыкался через каждый второй шаг, но не останавливался. Если его остановка закончится остановкой чьей-то жизни, то он устанет, будет ползти от изнеможения, но не прекратит двигаться вперед. Сосны мелькали перед лицом, и тропинка струилась с пригорка. Осталось совсем немного до поляны, где Сокол оставлял «буханку», а там рукой подать до Гнезда. Поломанная береза, два пня, и уже видно маленький домик в лесу, где обещают безопасное место.

* * *

Дверь с грохотом захлопнулась, и Сокол вздрогнул от неожиданности. Он ждал Ласточку уже около часа возле городской больницы. В город она уехала раньше, и Сокол решил забрать ее, чтобы потом вместе заехать в одно место. Когда она закрыла дверь, то тут же посмотрела на Сокола. Ее лицо на первый взгляд было абсолютно спокойным, но Сокол легко мог считать по глазам тупую злость.

– Объяснишь, к чему были эти смотрины с утра? – Ее губы вытянулись в тонкую линию, а нос слегка поморщился.

– Что-то не так? – Сокол вдохнул сигаретный дым и завел машину.

– Зачем ты привел Щегла на наши тренировки? – Ласточка выделяла каждое слово интонацией.

– Ну, вообще, его привел Глухарь. – Сокол улыбнулся, переводя взгляд на Ласточку. – Щегол теперь будет с тобой тренироваться.

– С какой радости?

Сокола нисколько не смущала бурная реакция Ласточки на Щегла, а казалось, наоборот, даже веселила. Он не торопился с ответом и снова выдохнул дым, прежде чем вернуться к диалогу.

– Ему нужно учиться. Тебе нужно выпустить пар. Идеальная совместимость.

– Меня вполне устраивали тренировки с тобой. – Ласточка свела брови на переносице, так и не прекращая всматриваться в лицо Сокола.

– Поверь, со Щеглом будет только лучше. – Он засмеялся на этих словах, чем еще сильнее разозлил Ласточку. – Щегол – отличный вариант. Он молод и полон сил. Он не такой грязный и гнилой, в отличие от меня. Радуйся.

– Ты, блять, издеваешься надо мной?

– Я желаю тебе только всего хорошего, сестренка.

Ласточка закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она надеялась, что вместе с воздухом из легких из головы исчезнет вся злость. Дыхательная гимнастика не помогала, а нервы уже и так вытянулись в струну. Когда она взглянула за окно, то сразу же узнала пейзаж. Печальные домики, разобранные машины и распахнутые двери подъездов, потому что здесь некому платить за домофон. Появилось ощущение, что в живот воткнули огромный нож и прокрутили его, смешивая все внутренности в кашу. Боль исходила не от ножа, а от давящего ощущения безысходности в груди. Оно было куда страшнее, чем какой-то там нож.

– Зачем? – Вместо слов получился какой-то жалостливый шепот.

– Нам нужны деньги.

– А я тебе здесь зачем... – Голова закружилась, и боль начала стучать по вискам, как молот по наковальне. – Меня сейчас вырвет.

– Я привык к твоей компании. – Сокол скривил угол губ, отчего Ласточку затошнило еще больше. – Ты что, до сих пор боишься? Ну же, ты ведь сильная девочка.

– Я тебя ненавижу, – прохрипела Ласточка, сгибаясь пополам на сиденье.

* * *

– За нами следили... – Щегол все еще не мог отдышаться. – Мужик... Он... Сизый...

– Попей воды, а то ты что-то какой-то зеленый. – Сорока поднялась с дивана и зачерпнула воду из бочки стаканом.

Щегол вцепился в стакан и одним залпом вылил содержимое в себя. Он оперся рукой на дверной косяк и пытался сохранить равновесие и удержаться на ногах. Это удавалось с трудом из-за непрекращающейся дрожи в конечностях. Со второго этажа послышались шаги, и Щегол взмолился, чтобы это был Сокол.

– Что ты разорался? Я работаю, вообще-то, – Чиж зашипел на Щегла.

– За нами следили! Сизый остался в городе, чтобы сбить его с пути, а еще, – Щегол сделал глубокий вдох, чтобы воздуха хватило еще хотя бы на предложение, – закрасили глаз. Наш, Птичий. Надо помочь Сизому, а если...

– Не надо. – Чиж не дал ему закончить и посмотрел на Сороку. – Он знает, что делать в таких ситуациях. И правильно сделал, что отправил тебя обратно. Ты бы все испортил.

– Я... – решив не тратить время на спор, Щегол сменил тему: – А где Сокол? Или Ласточка?

– Родители куда-то свалили. – Сорока села на спинку дивана, прокручивая в руке нож-бабочку.

– Кто?

– Сокол – батька, Глухарь – мамка. – Сорока засмеялась на своих же словах. – А Ласточка будет злой бессердечной мачехой.

– Не обращай внимания, – Чиж махнул на нее рукой. – Отдышись пока, спасатель. И куртку Сизого постирай, а то будто в грязи повалялся. – Он окинул Щегла скучающим взглядом и пошел обратно на второй этаж.

Щегол скинул куртку на пол и медленными шагами подошел к креслу, чтобы обессиленно рухнуть в него. Он вытянул ноги вперед и прикрыл глаза. В висках все еще пульсировала кровь, а в голове стоял назойливый гул. Оказавшись в Гнезде, Щегол почувствовал себя спокойнее, так, словно здесь он был защищен от всего, что происходит в городе. Впервые за все время он почувствовал себя дома. Щегол приоткрыл глаза и посмотрел на Сороку, что все еще одной рукой крутила нож, а второй поджигала сигарету у себя в зубах.

– И ты тоже куришь...

– Зато не строю из себя невинного мальчика. – Она перевела свой взгляд с зажигалки на нож. – Белым и пушистым тут не место.

– Сколько тебе лет вообще? Ты же младше меня?

– Может, двадцать, а может, и пятнадцать. – Она скривила уголки губ. – Бери этот диапазон.

Щегол закатил глаза и снова прикрыл их, запрокидывая голову на спинку кресла. Голова начала понемногу проясняться, но от сигаретного дыма затылок неприятно тянуло.

– Тебя это веселит? Прикалываться надо мной?

– Лучше найди то, что меня не веселит. – Сорока поджала колени к груди и наклонила голову набок.

– Что тебя не веселит? – Щегол повторил за ней движение головой и прищурился. – Мое появление, например.

– Мимо, – она скривила губы в печальной гримасе и провела пальцем под глазом, имитируя слезу. – Пока что ты кажешься мне интересным.

Щегол наклонился вперед и улыбнулся.

– Мне не послышалось? Ты назвала меня интересным? – Он рассмеялся.

– Не обольщайся. – Сорока снова посмотрела на свой нож. – Этот нож тоже казался мне интересным две минуты назад, а теперь мне с ним скучно. – Она отложила его на столик у окна и ушла в свою комнату.

* * *

Через час в Гнездо вернулся Сизый. Щегол к тому времени уже задремал в кресле, смотря сон о том, как человек в медицинской маске догоняет его и душит своими грубыми пальцами. В этом сне Щегол не пытался вырваться от него или сбежать. Все, чего он хотел, – рассмотреть лицо, чтобы гордо сообщить Птицам, что знает, кто это. Но, к сожалению, попытка не увенчалась успехом, и в итоге когда Щегол умер во сне, то проснулся в кресле. Как раз в это время Сизый садился на диван рядом с ним. Щегол вздрогнул от неожиданности.

– Все в порядке? Как тебе удалось оторваться? Почему ты отправил меня в Гнездо? Может, я бы смог помочь. – Поток вопросов снова полился из Щегла, словно вода из ковша.

– Ты сегодня особенно разговорчив. – Сизый посмеялся и устало потер глаза. – Прошло все хорошо. Проехал пару кругов на автобусе, потом на трамвае, и в толпе людей удалось затеряться. А отослал я тебя потому, что я не смог бы следить за нами обоими. За себя я могу ответить, а с тобой было бы сложнее. – Сизый вскинул ладони перед собой. – Без обид, но так от тебя было больше пользы.

– В смысле?

– Я где-то засветился, и поэтому следили за мной, а на тебя им было плевать. – Он взъерошил свои волосы пальцами. – Спасибо, что доверился мне.

– Я мог бы помочь и делом. – Щегол скрестил руки на груди. – Можно было зайти к той бабушке, а потом сбежать с другой стороны огорода или в милиции выйти через запасной выход. Видишь? Я тоже могу придумать план отступления.

– Плохой у тебя план отступления, – Сизый засмеялся. – К бабе Зине нельзя, ведь тогда мы бы поставили ее под удар. Она уже стара как мир. Незачем рисковать ею, тем более она часто нам помогала. В милицию тоже нельзя. Никто не должен знать, что мы с ними сотрудничаем. Это создаст нам дополнительные проблемы. Основная моя задача была в том, чтобы оторваться от человека, водя его по ложным местам, и не показывать реальные места нашего обитания.

Щегол ничего не ответил, а лишь поежился, усаживаясь глубже в кресло. Сизый прав, он бы только все испортил, и поэтому с ним поступили как с ребенком: отправили домой, когда появились проблемы.

– Ты еще успеешь проявить себя. А сейчас радуйся, что у тебя есть возможность наблюдать и запоминать. Лучше научиться на чужих шишках, чем набивать свои, подвергая свою и чужие жизни опасности.

Глава 8

Дети Филина

Вот бы это время длилось вечность. Вот бы эта минута растянулась на годы. Тишина заволокла коридоры и так и манила прислушаться к себе. Вслушаться бы в эту тишину и позволить ей слиться с тобой в единое целое. Тишина успокаивала и убаюкивала буйную натуру. Она притупляла гнев и возвеличивала мирную благодать. Казалось, в этой тишине без шуток может появиться совершенно новая, иная мысль, ранее не знакомая Скворцу. Но, увы, он был слишком погружен в наслаждение этим молчаливым спокойствием и желанием слиться с такой же безмятежностью.

– О чем задумался? – Соловушка подошла сзади и приобняла Скворца за плечи.

– Как быстро прошло время. – Он положил свою ладонь на ее руку и поднял голову к звездному небу.

В один из этих теплых весенних вечеров Скворцу исполнилось восемнадцать лет. Приют, что подарил ему Филин шесть лет назад, не усмирил его нрав, лишь его детскую, инфантильную часть. Скворец стал мужественнее и сильнее не только физически, но и морально. Далекий разговор с Филином три года назад сыграл с ним злую шутку, и с того времени он направлял всю энергию и злость на тренировки. В своем мастерстве он теперь спокойно мог посоперничать с Филином. Безжалостность в борьбе и бесстрастие в доме передались ему от наставника. Скворец все больше становился похожим на Филина и в какой-то момент начал по-настоящему считать его своим отцом, что дал ему не только кров, но и жизнь. В какой-то степени Филин и правда подарил ему жизнь. Кто знает, что случилось бы с мальчишкой, который в двенадцать лет сбежал из детского дома. Даже если бы ему удалось выжить, то судьба воришки или скитальца была ему обеспечена. Теперь же у Скворца появилась цель. Она была столь же прозрачна и далека, как и мысль о ее достижении. Единственное, что он знал, это то, что хочет стать сильнее, чем сейчас.

– Твое сердце так бьется. – Соловушка прижала руки к его груди. – Что тебя тревожит?

– Кошмар приснился. – Он мягко улыбнулся. – Спой мне колыбельную.

Соловушка прислонила голову к груди Скворца и тихо запела незнакомую песню. Ее голос звучал не так звонко, как под гитару Филина, но от этого он не становился менее мелодичным. С ее пением напряжение Скворца постепенно спадало. Она гладила его небольшой ладонью по плечам, будто намеревалась убаюкать, как непослушного ребенка.

– «Скрип половиц за упокой, лишь время сквозь щели сочиться луной. – Она подняла голову и встретилась взглядом со Скворцом. – Лиц не видно, виден лишь дым за искрами папирос»^[5].

– Давай завтра прогуляемся по лесополосе? Сбежим, чтобы никто не узнал, – чуть слышно зашептал Скворец, прерывая пение любимого голоса.

– Зачем? – Она едва заметно улыбнулась глазами. – Если отец увидит, что мы ушли без спроса, будет ругаться.

– Я скажу, что украл тебя и утащил за собой. – Скворец пригнулся и взглянул на девушку снизу вверх.

– А Дрозд?

– А у Дрозда завтра физика. – Он взял ее за руку и поднес ее к своим губам. – На деревьях появляются первые листья, и природа оживает. Ну же, давай убежим! Только представь, мы сможем вдвоем послушать пение птиц и побыть наедине.

– Хорошо, завтра убежим. – Соловушка расплылась в улыбке. – А сейчас давай вернемся в комнату, а то прохладно уже.

В доме Филина уж давно погас свет, и все спали крепким сном. Скворец долго не мог уснуть из-за не покидающего тревожного чувства. Закрывая глаза, он видел жуткие картины, отчего сердце начинало биться сильнее, а дыхание прерывалось. Последний год кошмары стали его неразлучными друзьями и сопровождали каждую ночь. Ему снилась кровь, незнакомые живые и знакомые мертвые люди. Каждый раз, просыпаясь в холодном поту, Скворец цеплялся взглядом за сопящего на соседней кровати Дрозда. Это стало для него символом постоянства и равновесия. Символом того, что все как прежде.

Скворец ворочался несколько часов, после чего решил подышать свежим воздухом, чтобы привести беспокойную голову в порядок. Как оказалось, Соловушке тоже не спалось, и она последовала на крыльцо за Скворцом. Она видела, как ему тревожно, как сильно вздымается его грудь, а пальцы дрожат в воздухе, поэтому смиренно дождалась, пока он придет в норму. Соловушка не задавала лишних вопросов, спасая тем самым себя от жуткой правды и оберегая Скворца ото лжи. Не трудно было заметить, что Скворец проводил с Филином гораздо больше времени. При этом они никак не обсуждали то, зачем уезжают в лес стабильно раз в два дня. Возможно, она давно все поняла, а возможно, изо всех сил не хотела понимать, что Филин лепит из Скворца нового воина. Закрывать глаза на откровенную ложь было проще, чем замечать отголоски своих самых страшных догадок. Если она узнает, чем Филин занимается со Скворцом, то удостоверится в том, чего так сильно опасалась.

* * *

Минуты сливались друг с другом, словно капли воды из-под крана. Скворец сидел напротив часов и выжидал, когда же придет учительница, которая готовила Дрозда к поступлению. Но женщина, видимо, решила опоздать впервые в своей жизни. Дрозд еще год назад сообщил Филину, что хочет стать инженером, и тот не без споров одобрил эту идею и оплатил дополнительные занятия. Скворец решил, что не хочет продолжать учиться и, может, когда-нибудь устроится в подмастерья. А у Соловушки было еще целых два года впереди. Минутная стрелка уже перевалила за десять делений, и Скворец раздраженно выдохнул. Дрозд сидел прямо напротив него и перечитывал свои конспекты, чтобы подготовиться к занятию.

– Ты слишком нервный. – Не поднимая взгляда, он перелистнул страницу. – Выпей ромашки и не заражай своей нервозностью меня.

– Тебе показалось. – Скворец опустил голову на скрещенные на столе руки. – Все нормально.

– Где Соловушка? – Дрозд все так же не смотрел на Скворца, а был увлечен своими записями.

– Расчищает старые листья на участке перед посадками. – Скворец перевел взгляд за окно. Соловушка должна ждать его за забором. – Я сейчас пойду дрова колоть для бани на неделю.

– И почему не идешь? – Дрозд посмотрел на Скворца и приподнял одну бровь. – Отлыниваешь?

– Нет. Просто... сижу. – Скворец снова опустил голову на руки. Он должен был проследить, чтобы Дрозд действительно остался заниматься, а не вышел помогать им, как это обычно и происходило.

– Я знаю, почему ты не уходишь. – Дрозд переплел пальцы между собой и уперся в них подбородком. – Догадался.

– Что? – От этих слов Скворец чуть не свалился со стула. – Откуда?

– Я и сам хотел поговорить с тобой. – Его голос стал звучать тише, и Дрозд опустил взгляд на свою тетрадь. – Это следовало сделать намного раньше. Но раз уж ты и сам стал это понимать, то, наверное, более подходящего времени у нас не будет.

– Ты о чем?

– Прости меня.

– Что? – Скворец удивленно изогнул брови. – За что?

– За все, что я говорил тебе в детстве. Много всякой грязи и неприятных вещей. Прости меня за это. Ты казался мне обузой, которая потянет нас на дно. Сейчас я так не считаю, правда. – Дрозд устало потер глаза. – Ты оказался хорошим и очень многое сделал для нашей семьи. Я понял это еще давно, но мне так и не хватило сил сказать тебе это в лицо. Мы раньше не ладили, но сейчас нам делить уже нечего, мы выросли из тех глупых мальчишек. Я правда считаю тебя братом для нас с Соловушкой.

Скворец сидел на стуле, вытянувшись на нем как струна. Слова застряли где-то в горле, и он никак не мог себя заставить произнести их. Их отношения с Дроздом всегда были построены по принципу намеренного игнорирования друг друга. Скворец давно уже и забыл о том, как Дрозд называл его грязным беспризорником, что никогда не станет ему семьей. Это воспоминание смешалось с остальными, где Скворец постоянно дразнил Дрозда за то, что тот вздрагивает от каждого шороха. Теперь он смотрел на это иначе. А извинения, что явно дались Дрозду с большим трудом из-за его гордости, окончательно заставили Скворца потерять дар речи. В гостиную вошла преподавательница Дрозда по физике, и это стало Скворцу знаком, что пора уходить.

– И ты прости меня, – одними губами прошептал Скворец. Он не был уверен, что Дрозд услышал его, и выбежал за забор к Соловушке.

Как только он встретился с девушкой, то тут же подхватил ее руку и кинулся бежать к лесополосе. Как когда-то она тащила его к загону с животными. Теперь он тянул ее вдохнуть хоть крупицу свободного воздуха. Скворец бежал так быстро, как только мог, и Соловушка поспевала за ним. Он хотел скрыться от мыслей, что преследовали его уже несколько дней. Он хотел раствориться в воздухе и оставить все переживания где-то в спальне. К ним он вернется потом, а сейчас есть только ветер, звенящий в голове, и они вдвоем. Скворец и Соловушка поднялись на пригорок и скрылись за тонкими кленами, что сплелись друг с другом, как пальцы парня и девушки. Вскоре перед ними открылся вид на поляну с кострищем посредине, возле которого лежали поваленные бревна. Скворец сел на одно из них и шумно выдохнул, переводя взгляд на Соловушку, что стояла напротив него. Ее черные как ночь волосы были собраны в косу, а глаза в тени напоминали глубину бескрайнего океана. Солнце настойчивыми лучиками пробивалось сквозь тонкие стволы плотно посаженных кленов и слепило Скворца. Он щурился одним глазом, не отрывая взгляда от Соловушки.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь. Ты такая... такая красивая. – Скворец шумно выдохнул, глядя на свою Соловушку.

– Ну хватит. – Она рассмеялась. – Ты мне льстишь. У меня вон все руки в земле, а ты мне такое говоришь.

– Все, что я говорю, – правда. Ты самая прекрасная девушка, которую только можно встретить. Я готов вечность на тебя смотреть, и мне будет мало этой вечности.

– И где ты только этого понабрался, – Соловушка рассмеялась. – Никогда бы не подумала, что ты такой романтик.

– О чем ты мечтаешь?

Она улыбнулась и слегка поджала губы. После подошла к бревну и села рядом со Скворцом, укладывая голову ему на плечо. Где-то вдалеке было слышно щебетание птиц, которые сбивались в стайки для построения гнезд.

– Уехать далеко и надолго. – Она говорила тихо, будто клены могли подслушать ее. – Туда, где мы будем свободны, где не нужно будет прятаться. Поехал бы со мной?

– Поехал бы, – не задумавшись ни на секунду, ответил Скворец.

– Представь, как мы могли бы жить втроем в какой-нибудь Германии. – Соловушка улыбнулась и опустила взгляд. – Мы могли бы не прятаться и вольно ходить по улицам, разглядывая разноцветные вывески.

– С Дроздом, верно? – Он уже сам знал ответ на этот вопрос. – Без него никак.

– Он тоже моя семья, как и ты. Я последую за вами, куда бы ни пришлось.

Скворец посмотрел на девушку. Она была столь же красива, как и при первой встрече, столь же недосягаема, как и шесть лет назад. Несмотря на то что они прожили бок о бок столько времени, Скворец только сильнее влюблялся в нее с каждым проведенным вместе годом. Ему казалось, что если он протянет руку навстречу своим мечтам, то силуэт Соловушки тут же растворится в весеннем ветре, оставляя его одного со своими желаниями. Как бы сильно он ни старался вдолбить себе мысль о том, что она его названая сестра и любви здесь не может быть и места, все было без толку. Соловушку хотелось обнимать до хруста костей, слушать целыми днями и целовать, пока губы не станут ярко-алыми. Признай Скворец хоть на минуту Соловушку своей сестрой, он бы никогда не смог позволить себе даже мысли о том, чтобы любить ее как-то иначе. Но и отказаться от этого жадного чувства он не мог.

– А о чем мечтаешь ты? – Она наклонила голову набок, и на ее щеках появились ямочки.

– О тебе.

Глаза-стекляшки широко распахнулись, и девушка приоткрыла рот от удивления. Ее руки все еще прикасались к рукам Скворца, но она слегка отпрянула, чтобы лучше рассмотреть его лицо и, быть может, узнать, шутит ли он сейчас. Скворец обхватил грубыми пальцами белоснежное лицо девушки и притянул ближе к себе, чтобы лучше рассмотреть глаза, что ворожили и манили его день за днем. Темная прядь волос упала на лицо, и Скворец завел ее за ухо Соловушки. Девушка сидела неподвижно, разглядывая свое отражение в карамельных глазах. Лишь ее ресницы слегка трепетали.

– Ты все, что мне нужно. Я люблю тебя сильнее, чем сестру, и дорожу тобой, как частью самого себя. Соловушка, я хочу прожить эту жизнь, посвящая каждый ее день тебе одной. Ты протянула мне руку шесть лет назад, и я больше никогда не хочу выпускать ее. Я люблю тебя. И если ты позволишь...

Она не позволила, а сделала сама шаг навстречу, сливаясь со Скворцом в поцелуе. Тонкие пальцы Соловушки вцепились в лицо Скворца, прижимая его еще ближе к себе. Соловушка сделала шаг навстречу, осознавая, что ей от этого уже не сбежать. Это было похоже на прыжок в пропасть, где в наслаждении падением ты забываешь, что уже не сможешь вернуться к исходной точке. Если уж она хотела жить свободно, то первым шагом к свободе была честность с самой собой.

Скворец был другим. От него веяло вольным ветром и пренебрежением к правилам. Он позволял себе делать то, что хочет, и вместе с ним Соловушка тоже могла позволить себе это. Скворец приоткрыл глаза, чтобы удостовериться в том, что сейчас происходит. Неужели это и правда не сон, и Соловушка сейчас здесь, рядом с ним? Если он дотронется до нее, то она так и останется здесь? Она сама поцелует его и сама пойдет за ним. Соловушка пылала и таяла на его глазах, и Скворцу хотелось оградить ее от всего зла, что может произойти в мире. Хотелось закрыть ее своим телом и вжать глубоко в себя, чтобы она стала частью его. Скворец жаждал заполучить себе каждый сантиметр ее тела и владеть Соловушкой, как самым ценным трофеем. Привязать ее к себе намертво и никогда не выпускать. Любить ее самой ненормальной любовью, чтобы изнутри ломало кости от желания прикоснуться к бледной коже, чтобы это чувство, подобно яду, расползалось по горлу и прожигало слизистую.

* * *

Солнце начинало опускаться за горизонт, а это значило, что скоро подъедет «Москвич» Филина. Скворец с Соловушкой изо всех сил бежали в сторону дома, вдоволь нацеловавшись среди кленов в старой лесополосе. Скворцу казалось, что он не бежит, а летит, подобно настоящей птице. Дыхание прерывалось то ли от бега, то ли от эмоций, что накрывали его с головой. Хотелось закричать на всю округу о том, как он счастлив, о том, как радостно у него на душе. Скворец едва сдерживался, чтобы не подхватить Соловушку на руки и не закружить ее в воздухе.

– Я дождусь отца на улице. – Соловушка сжала посильнее пальцы Скворцы. – Ему понадобится помощь с новыми саженцами, да и если мы вернемся в дом вместе... – Она улыбнулась и поцеловала Скворца в щеку, а после убежала к сараю.

Внутри у Скворца разливалось что-то настолько горячее, что кровь превращалась в кипяток, а картина перед глазами размывалась в непонятное пятно. Эти несколько часов с Соловушкой наедине в отдаленном месте слились в один сильный поток радости и эйфории. В голове у Скворца намертво засел запах ее волос, вкус губ и ощущение близости с и без того близким человеком. Из мира воспоминаний и образов его вытащил Дрозд, что сидел за столом в гостиной.

– Где вы были? – Тон Дрозда был таким холодным, что Скворца будто ледяной водой окатили.

– Да так, по участку походили, немного прогулялись. – Скворец поджал губы, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, что не осталось без внимания Дрозда.

– Где гуляли? – Он насторожился и нахмурил брови.

– Тут, рядом. – Скворец расплылся в улыбке от воспоминаний о Соловушке.

Дрозд замер, не сводя взгляда со Скворца. Стоило ему развить чуть сильнее мысль о том, что Скворец радостнее обычного, а Соловушка не зашла вместе с ним... И с чего бы ему так довольно улыбаться наедине с Дроздом? С чего бы ему цвести и пахнуть подобно яблоне по весне?

– Что? – Дрозд тут же побледнел, словно увидел саму смерть перед собой. – Ты... как ты... как ты мог? – Его руки рухнули под собственным весом вниз. – Предатель.

– О чем ты? – Скворец отскочил в сторону, избегая подскочившего с места Дрозда. – Что ты несешь?!

Дрозд подбежал к Скворцу и толкнул его в стену. За все годы их холодной неприязни друг к другу это была первая драка.

– Вас не было несколько часов. А после ты приходишь весь такой розовощекий с нескрываемым ликованием в голосе! Интересно, правда, о чем это я? – Дрозд прижал Скворца к стене, несмотря на то что тот был сильнее его в несколько раз. – Предатель! Предатель! Предатель!

Дрозд кричал это слово без остановки, а Скворец не мог сказать ни слова. Он впервые видел Дрозда таким злым, таким опустошенным и разочарованным. Сколько бы недостатков ни было у Дрозда, он всегда умел сохранять маску непроницаемости, даже если Скворцу удавалось вывести его на эмоции. Но сейчас Дрозд покраснел от злости, упираясь руками в стену у самого лица Скворца.

– Как ты мог? Ты сделал это мне назло? После того, как я извинился перед тобой и назвал тебя семьей... – Дрозд зажмурился, сводя брови на переносице. – Ненавижу тебя. Как сильно я все-таки тебя ненавижу. – Было непонятно, крик это или хрип.

– Дрозд, послушай... – Глухой удар кулака о стену прервал его.

– Нет, это ты послушай. – Палец Дрозда был у самого носа Скворца. – Филин выкинет тебя к черту из этого дома, когда узнает. А я не буду мешать. Ты все такой же грязный и дворовый... – Скрип открывшейся двери не дал ему закончить эту тираду.

Соловушка ворвалась в гостиную с гримасой ужаса, застывшей на лице. Кончики ее пальцев дрожали, и она не могла произнести ни слова. Внимание Дрозда тут же переключилось на нее, и, как подобает заботливому брату, он подбежал к ней, вглядываясь в напуганное лицо.

– Машина, там какая-то машина.

Скворец не успел сообразить, в чем дело, как череда выстрелов раздалась за окном, и стекла градом полетели внутрь дома. Скворец успел утянуть за собой вниз Дрозда и в последний момент рывком кинул Соловушку на пол. Возможно, если бы она стояла на том же расстоянии от окна, как и они, то сумела бы избежать осколков. Но они предательски расцарапали ее руки и спину. Скворец зажал ей рот, чтобы она не кричала, но из-за дрожи собственных рук он не мог справиться. С минуты на минуту в дом войдут, и лежать на полу посредине гостиной явно не лучшая идея.

Филин готовил его к подобному три года. Но именно сейчас, когда так сильно были нужны все его знания и навыки, они куда-то испарились. В голове бурлила мутная каша из слов Филина, но почерпнуть из нее суть не удавалось. Скворец думал, что сможет совладать с собой, когда придет время. Думал, что сможет действовать быстро и правильно, ведь его учили. Но сейчас страх окутывал его с ног до головы, словно вязкие сливки. Следовало начинать шевелить лапками, чтобы превратить эти сливки в масло. Скворец окинул беглым взглядом дом и чуть было сам не закричал.

– Дрозд, – он схватил его за затылок и двинул ближе к себе. – Бери Соловушку и уходите. В кабинете Филина за шкафом есть сейф. Там вход в подвал. Из подвала выйдете на заднюю часть участка. Бегите в сторону леса и не оглядывайтесь. Будьте аккуратны, чтобы вас никто не видел. Код сейфа – цифры ваших дней рождения.

– Но?..

– Уходите! Я отвлеку их, чтобы они не пошли прямо за вами.

Дрозд кивнул, смахивая со своего лица мелкие осколки. Он подхватил Соловушку на руки и побежал в кабинет Филина. Скворец собрал в себе всю злость и все силы, что только остались, и подошел к двери. Даже если сегодня придется умереть, он рад, что ему удалось прожить эти шесть лет счастливым человеком, с самой настоящей семьей, о которой он даже не мечтал в детском доме. Даже если сегодня придется умереть, он будет знать, что любовь всей его жизни любит его в ответ. Даже если сегодня придется умереть, он сдержит обещание, данное Филину. Он сделает все, чтобы защитить Соловушку и Дрозда.

Глава 9

Гнездо

Щегол проснулся ночью от странного света, что проникал из-за двери. Это было похоже на чей-то фонарик, дрожащий в неуверенной руке. Немного поколебавшись, Щегол поднялся с кровати и медленными шагами вышел из комнаты. За окном сыпались крупные хлопья снега, и зима явно сулила большие сугробы и сильные метели. Как и говорил Глухарь. Завтра или уже сегодня должен наступить Новый год, и Щегол даже представить себе не мог, как Птицы будут его отмечать. Из-за этой интриги сохранялось приятное предчувствие праздника. Щегол искренне надеялся, что они придумают что-нибудь праздничное и уютное. Свет от фонарика снова дрогнул, и человек, сидящий за столом, обернулся. Его лицо слегка подсвечивалось и казалось еще более уставшим, чем обычно.

– Почему не спишь? – спросил шепотом Сизый и прокашлялся.

– Не спится. – Щегол пожал плечами. – А ты что делаешь?

– Пишу письма. – Он усмехнулся на этих словах и сгреб в руки листы бумаги.

– Хочешь отправить их семье? – Щегол удивленно огляделся по сторонам, будто кто-то мог их подслушивать.

– Конечно же нет! – Сизый поджал губы. – Я пишу их периодически для того, чтобы очистить голову от недосказанных слов. Можно представить, будто поговорил с теми, с кем не поговоришь.

– Обычно такие письма надо потом сжигать. – Щегол сел на пол рядом с Сизым и поджал колени к груди.

– А я не сжигаю. – Сизый сложил листы бумаги в большой конверт. – Может, когда-нибудь захочу перечитать. А может, пожелаю, чтобы кто-то это прочитал.

Если бы у Щегла была возможность написать такое письмо, где он может сказать все, что угодно, что бы он сказал и кому? Первым же вариантом была мама, с которой он так и не попрощался нормально. Но у Щегла не поднялась бы рука написать ей письмо, которое она не прочтет. Ведь тогда какой в этом толк? Ему легче жить с мыслью, что она думает, будто он уехал на заработки. Да и сам Щегол начинал верить в это. Он верил, что через год вернется к ней как ни в чем не бывало. А если сесть и написать ей письмо с прощанием, то эта странная фантазия разрушится. Щегол мог бы написать что-то своим друзьям, если бы только они у него были. В школе их оставалось много, в колледже поменьше. А потом круг его общения сузился до невозможного. Сейчас это даже кстати, ведь никто не будет искать его и скучать по нему.

– Не боишься, что кто-то их найдет и прочтет? – Щегол подпер одной рукой щеку.

– Они лежат под моим матрасом. – Сизый подмигнул Щеглу. – Вот ты знаешь, где лежат мои письма. Будешь их читать?

– Нет, конечно.

– Вот видишь. – Сизый тяжело вздохнул. – Можешь закрыть дверь в нашу комнату? А то я хочу форточку открыть и покурить, а Чиж проснется от холода и дыма. И будет тут ходить и бубнить.

Щегол кивнул и закрыл дверь, пока Сизый открывал форточку, которая скрипела, будто древнейший механизм. Расположившись на подоконнике, Сизый прокрутил в пальцах зажигалку и прикурил сигарету. Щегол сел рядом с ним, поближе к морозному воздуху, и посмотрел на Сизого, что медленно вдыхал сигаретный дым и так же медленно выпускал его изо рта в сторону открытого окна. Он прикрывал глаза, будто вместе с дымом растворялись все беды и проблемы, что окружали парня. Казалось, Сизый по-настоящему наслаждается этим своеобразным ритуалом.

– Ты не куришь?

– Нет, как-то не довелось.

– Если ответишь мне то же самое через год, то буду гордиться тобой еще сильнее.

Щегол скривил уголки губ и снова посмотрел за окно. Ветки сосен прогнулись под весом снега и теперь пытались дотянуться до земли. Щегол прикрыл глаза и ощутил небывалое спокойствие. Ему не спалось, а завтра будет очередной долгий и странный день, после которого у него, возможно, снова случится паническая атака. Но сейчас, в два часа ночи, сидя на подоконнике, он чувствовал себя на своем месте.

– Эти письма служат для меня своеобразной терапией. Если бы я не писал их, то точно бы сошел с ума в этом месте. Не хочу сказать, что здесь плохо, но, как я вижу, ты уже привык к этому сумасшествию, а значит, я могу говорить честно. – Сизый запрокинул голову назад. – Я так сильно скучаю по семье. – Он засмеялся на этих словах и снова посмотрел на Щегла. – Мне сложно представить, как было тебе. Ведь ты пришел сюда один. Не знал никого из нас и все равно доверился. Мне было проще благодаря Чижу. Я знаю его чуть ли не с самого детства. Мы вместе росли, ходили в одну школу и получали высшее образование тоже вместе. А потом вместе попали к Птицам.

– Из-за того, что вас ложно обвинили в чем-то?

– Типа того. – Сизый снова улыбнулся. – Я не жалею о своем выборе. И ни при каких обстоятельствах не пожалею, но... – Он затушил сигарету о подоконник. – Щемит иногда где-то внутри.

– Спасибо за честность. – Щегол кивнул. – Так я меньше чувствую себя белой вороной.

– Ты не ворона, а Щегол. – Сизый ткнул пальцем в кончик носа Щегла. – Закончим эту лиричную беседу. Если завтра будешь как сонная муха, не вини меня. Ты сам пришел сюда.

– Не буду. Ночь для слабости, день для бодрости.

– Нет. Слабость – не то слово. – Он нахмурился, словно пробуя на вкус это слово. – Думай другое. Ты можешь рыдать от тоски, а после выходить на поле боя и оставаться победителем. И это не определяет тебя как слабака или силача.

– Тогда не знаю. – Щегол облокотился на колени. – Остальные слова какие-то слишком приторные. Душевность или сердечность, например. Они странные.

– Согласен. – Сизый засмеялся. – Пусть будет искренность. Звучит неплохо.

– Ночь для искренности, а день – для бодрости.

* * *

Сорока кружила по скользкому асфальту в ботинках и, подняв голову к небу, языком ловила хлопья снега. Она то и дело поскальзывалась, но, размахивая руками во все стороны, как-то удерживала равновесие. Сизый со Щеглом плелись позади нее и молча наблюдали за этим спектаклем. Центр города, куда им довелось поехать в этот раз, оказался куда приятнее Восточного района. Там они старались появляться реже из-за слежки, но полностью отказаться от поездок в это неблагоприятное место не удавалось. Центр пестрел вывесками о предстоящем празднике, мерцающими гирляндами и елками, рядом с которыми фотографировались дети разных возрастов. На площади стояли ледяные горки – по ним скользили ледянки и улетали далеко за пределы этих горок под радостные возгласы детей.

– Почему она такая инфантильная? – Щегол скривился и кивнул на Сороку.

– Относись к этому проще. С ней может быть интересно, если она принимает тебя в свой круг.

– Еще чего придумал, – Щегол фыркнул, засовывая руки глубже в карманы. – Она как дикобраз. Сделаю шаг чуть ближе – и буду заколот. Безопаснее прятаться за спинами тех, у кого к ней иммунитет.

– Не будь так к ней предвзят. Она тоже часть семьи. – Сизый сказал это, повторяя манеру речи Сокола, и Щегол непроизвольно улыбнулся. – Попробуй найти к ней подход, и у тебя тоже появится иммунитет к ее иголкам. А это иногда очень полезно.

В этот раз порхание Сороки закончилось трагично, и она с визгом грохнулась на ледяную землю. Развалившись поперек дороги, она громко засмеялась, закрывая варежками лицо. Ее смех утопал в гомоне чужих голосов, и, казалось, никто и не замечал лежавшую на земле девушку. Щегол закатил глаза и посмотрел на своего спутника. Сорока в очередной раз оправдала все его ожидания.

– Долго еще будете стоять? – Вслед за смехом последовало возмущение. – Поднять меня не хотите?

Сизый со Щеглом подошли к валяющейся на земле Сороке и взяли ее под руки. Ее ботинки все еще скользили, и она норовила снова упасть, поэтому ее приходилось держать силой. Когда она наконец сумела встать на ноги, не стремясь вновь растянуться на мерзлой земле, то Щегол облегченно выдохнул. Пусть Сорока и выглядела довольно миниатюрно, но на деле она оказалась очень даже тяжелой.

– Нам еще минут десять пешком – и можно в Гнездо возвращаться. – Сорока указала рукой вниз по улице. – На трамвайной остановке еще один.

С самого первого дня слежки Птицы начали проверять остальные символы, разбросанные по всему городу. Сокол хоть и не показывал никаких эмоций касаемо появившихся рисунков, но приказал проверять каждый из них. Перекрыли не все. Возможно, потому, что не нашли их, а может, это тоже что-то значило. На сегодняшний день было перекрыто всего два, из скольких – Щегол не знал. Как оказалось, символов по городу располагалось гораздо больше, чем он нашел в первый день. Для Птиц это имело какое-то свое значение.

Идти к следующему «глазу» приходилось вниз по улице, и, чтобы Сорока не упала, Сизый держал ее под руку, словно постаревшую женушку. Теперь Щегол плелся позади в одиночестве, полностью отдавшись мыслям, клубящимся в голове.

Они вышли с правой стороны улицы на центральную аллею, потому что так должно было быть быстрее. Затарившись на рынке продуктами к праздничному ужину, женщины в меховых шапках поднимались вверх по улице. Их шапки напоминали свернувшихся клубком зверят, которые впали в спячку. На остановках толклись люди, дожидаясь автобуса, что ходит раз в два часа. Щегол уже представлял, как им будет весело добираться до дома в битком набитом транспорте. Вдоль дорожки по аллее стояли тумбы с объявлениями о цирке на воде. К концу аллеи Щеглу уже всюду мерещился этот самый цирк. Ведь это, как они написали, была мировая сенсация!

Спустившись к самому концу улицы, они свернули вправо в небольшой переулок, что вел к площади с той самой остановкой. Впереди Щегол увидел подъем в гору и уже хотел возмутиться: неужели теперь им придется подниматься и толкать Сороку вперед, как застрявшую в сугробе «буханку»? Но на его радость, остановка находилась в самой низине и подниматься им не пришлось. Там, как и везде сегодня, толпилось много людей, сквозь которых было невозможно пробиться. Сизый выпустил из своей хватки Сороку и протиснулся к бетонной стене между бабушками. Сорока и Щегол последовали его примеру и, пропуская мимо ушей недовольные возгласы, догнали Сизого. Он стоял напротив очередного рисунка, перекрывавшего глаз. Это был череп, и он отличался от обычного тем, что вместо челюсти у него был клюв. На остановке определенно был нарисован череп птицы.

– Мы что, с художниками воюем? – Щегол отошел в сторону и недовольно фыркнул. – Какого черта они так хорошо все рисуют?! Мишени еще ладно, но что это? Как это вообще возможно нарисовать простому смертному? Чтобы мне такое нарисовать, придется душу дьяволу продать.

– Помолчи. – Сорока подошла ближе к рисунку и провела пальцами по четким линиям. – Я узнаю его. Нужно показать Соколу, ему это не понравится. Сизый, можешь сфотографировать?

Сизый кивнул, достал раскладной телефон и сфотографировал рисунок. Изображение получилось размытым, но разглядеть в нем птичий череп было реально. Приехал трамвай, и люди с остановки хлынули плотным потоком к нему, оставляя троих на остановке. Переглянувшись, Щегол и Сизый уставились на Сороку.

– Откуда ты знаешь этот рисунок? – Сизый подошел ближе к Сороке и наклонил голову вперед.

– Сокол не говорил. – Она с опаской взглянула на Щегла. – Он не рассказывал вам. Значит, и мне не стоит.

– Сорока, мы знакомы не первый день. И рисковать своей жизнью ради секрета мы не собираемся. – Сизый положил руку ей на плечо, и она вздрогнула.

– Ладно. – Она отошла в сторону и села на скамейку, болтая ногами. – Птичий череп – это самый первый символ Птиц. В конце девяностых Сокол впервые нарисовал его. Он тогда был особенно обозлен и хотел внушить страх всем, кого только мог запугать. Это было отвратительное время, когда нам приходилось по-настоящему выживать. Просто так он не мог здесь появиться. Значит, кто-то помнит то время. Помнит и хочет отомстить. – Сорока перевела взгляд на Щегла. – Только молчите. Я сама с ним поговорю. Если захочет, расскажет вам больше.

Сизый кивнул, не задавая лишних вопросов. Щеглу следовало поучиться у него выдержке, ведь ему так и хотелось засыпать Сороку вопросами. Но он прекрасно понимал, если он скажет хоть слово, то Сорока снова превратится из доброжелательной и открытой девушки в высокомерную и язвительную. А этого Щегол не хотел, ведь она, оказалось, знала о Птицах больше Сизого. С одной стороны, это было неудивительно, ведь она появилась здесь задолго до них. А с другой – во сколько же лет она примкнула к Птицам, раз уже в конце девяностых была с ними? Как минимум уже больше семи лет Сорока жила здесь.

До Гнезда они решили добираться с пересадками. Сначала на трамвае до нужной остановки, а после на маршрутке до леса. Щегол огляделся по сторонам и заметил на другой стороне улицы неприметную вывеску. Это было именно то, что ему нужно.

– Мне нужно отойти в магазин, дождетесь?

– Откуда у тебя деньги? Сокол тебе не выдавал. – Сизый слегка нахмурил брови.

– Свои были. Я ненадолго.

– Вьешь гнезда за нашими спинами? – Сорока прищурилась. – Не надо так.

– Ничего против правил я не сделаю. Вот увидите.

– Дерзай. – Сизый махнул ему рукой.

* * *

Протоптанную тропинку снова замело снегом, поэтому приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не набрать полные ботинки снега. Но даже несмотря на все эти усилия, штаны по колено были облеплены снегом, который все-таки умудрялся ссыпаться к носкам. Сизый ловко перескакивал через сугробы и становился похож на сверчка. Он убегал немного вперед, а после оборачивался и возмущался, почему Щегол и Сорока не бегут следом. Щегол не мог бежать за ним из-за рюкзака, который заметно прибавил в весе после его похода в магазин. А Сорока так и норовила заглянуть в этот самый рюкзак. Она шла позади Щегла и тонкими пальцами пыталась расстегнуть молнию. Щегол оборачивался, ругался на нее и ускорял шаг. Сизого утомили их перебежки, поэтому он ушел далеко вперед и уже, наверное, заходил в Гнездо.

– Покажи, что ты купил.

– Не покажу.

– Сбежать хочешь? Или подставить нас всех. А я так и знала, что ты предатель.

– Я не предатель. – Щегол нахмурился и сильнее прижал к себе рюкзак.

– А секретики-то имеются. – Сорока показала ему язык.

– Они у всех имеются. У тебя вот, например, полно их.

– А не надо нас сравнивать. Я в Гнезде уже давно своя, а ты чужак, инородное тело.

– Да почему? – Щегол повернулся к Сороке лицом. – Я делаю все то же самое, что и остальные. Даже больше, Чиж вот вообще не выходит из Гнезда.

Сорока скучающе посмотрела на Щегла и пожала плечами, направляясь дальше по тропинке. Теперь она шла впереди, а значит, наконец-то перестанет лезть в его сумку. На секунду он даже обрадовался, что она отстала, но потом почему-то стало обидно.

– Уже наскучил тебе? – Щегол буркнул и пошел за ней.

– На сегодня да. – Сорока даже не обернулась.

В Гнезде было тепло и пахло едой. На кухне – настоящее пекло от безостановочно работающей печки. Чиж и Глухарь весь день потратили на приготовление праздничного ужина, что сильно радовало Щегла. Ведь это значит, что празднику быть. Сейчас, когда готовилась утка, они решили оставить кухню в покое и заняться своими делами. Глухарь сидел в гостиной в кресле с гитарой в руках и перебирал струны, настраивая ее. В его ногах, как обычно, лежала Плюша, сонно уткнувшись себе в лапы. Когда вошли Щегол и Сорока, Глухарь даже не поднял на них взгляд, не отвлекаясь от гитары. Щегол решил не беспокоить его разговорами и, скинув с себя куртку, уже подошел к лестнице. Сорока не отличалась тактичностью, поэтому завалилась на диван рядом с Глухарем и начала щебетать.

– Снега там навалило, конечно... – Запрокинув руки за голову, она продолжила: – Все штаны в снегу, видишь? Еще и упала в городе, им будто сложно дорожки песком посыпать, идешь, будто по катку. А бабулек сколько с пакетами! Сдохнуть можно! Они в маршрутках скоро передушат друг друга. Ой, а Сизый где? Он вернулся же, да? Бежал в Гнездо как угорелый. Даже нас не дождался.

Глухарь смирился с тем, что посидеть в тишине не удастся, и отложил гитару в сторону, переводя взгляд на Сороку. Поначалу его взгляд был уставшим, как и всегда, но после он улыбнулся по-отечески и, потрепав собаку за ухом, подключился к беседе:

– Сизый наверх поднялся. Скоро спустятся с Чижом. Чиж сегодня какой-то напряженный, уткнулся в компьютер и провалился совсем. – Глухарь посмотрел на влажные штанины Сороки. – Ты иди, сразу переоденься, чтобы не заболеть. И смотри, чтобы не отшибла себе чего, пока падала, а то тоже потом боком вылезет.

Услышав про нервного Чижа, Щегол передумал подниматься наверх и спустился обратно, присоединяясь к Глухарю и Сороке. Чиж и так был довольно груб и своенравен, чем сильно напоминал Сороку. У Щегла с трудом укладывалось в голове, как жизнерадостный Сизый и нервный Чиж сумели найти общий язык. Все это было похоже на какую-то несмешную шутку.

– Не знал, что вы играете на гитаре. – Щегол приземлился на диван у ног Сороки.

– Иногда балуюсь. – Глухарь снова взял в руки инструмент и прошелся по струнам. – Что сыграть?

– Глупый вопрос, дядь. – Сорока прикрыла глаза, предвкушая музыку.

Как и ожидалось, Глухарь заиграл «Сплина». Его грубые пальцы медленно и бережно перебирали струны и соединяли отдельные звуки в красивую мелодию. Щегол не помнил, что это за песня, но явно не та, которую горланила Сорока в день уборки. Голос Глухаря был хриплым и бархатным одновременно:

Вот она, гильза от пули навылет. Карта, которую нечем покрыть. Мы остаемся одни в этом мире – Бог устал нас любить.

В этот раз Сорока не пела. Она молча лежала на диване с закрытыми глазами и впитывала каждое спетое слово, словно слышала впервые. Ее лицо было серьезным и чересчур задумчивым, лишь ноги слегка покачивались в такт музыке. Плюша, что спала у ног Глухаря, подняла голову и посмотрела на своего хозяина.

Я рассказал бы тебе все, что знаю, Только об этом нельзя говорить. Выпавший снег никогда не растает – Бог устал нас любить, Бог устал нас любить, Бог просто устал нас любить. Бог просто устал^[6].

Как только пальцы Глухаря перестали перебирать струны, Сорока тут же подскочила с дивана. Она что-то буркнула себе под нос и убежала вверх по лестнице к себе в комнату. Щегол вначале подумал, что ее растрогала песня, но потом вспомнил, что это Сорока, и мысленно посмеялся.

– Что за безусловная любовь к «Сплину»? – Щегол нахмурился, глядя вслед убегающей Сороке.

– Видимо, откликается где-то внутри. Она всегда его любила, сколько я ее знаю. – Глухарь улыбнулся и снова погладил собаку. – Под маской шута непросто сохранить хоть что-то живое. Пока она бережет эту свою часть, я буду играть ей «Сплина».

– А что взамен? Это же просто игра в одни ворота. Вы все жалеете ее, а она просто смеется в ответ. Должна же быть хоть какая-то отдача.

– Она есть, поверь. Чтобы заметить паутину в лесу, нужно солнце. Но в пасмурную погоду паутинка никуда не исчезает.

Щегол отвел взгляд от Глухаря, понимая, что не сможет доказать ему обратное, и абсолютно не понимая, какую паутину он должен увидеть в солнечную погоду. Благо разговор продолжать не пришлось, потому что дверь распахнулась и в Гнездо вошли Сокол с Ласточкой. Сокол нес в руках небольшую елочку, как символ праздника.

– Сизый, Чиж, ставим елку. – Он опустил ее у стены, чтобы она не свалилась на пол. – Сорока, украшай гостиную с Глухарем. Щегол и Ласточка, накрываем на стол.

По речи Сокола всегда можно было понять, в каком настроении он сейчас находится. Если его лицо не выражает никаких эмоций и кажется, словно это вовсе не живой человек, а мраморная статуя, значит, вечер обещает быть веселым и достанется всем по поводу и без. Сейчас же он слегка хмурил брови, шаг его был быстр, а голос звучал громко. Все это говорит о том, что Сокол в хорошем настроении. На удивление Ласточка тоже пребывала в веселом расположении духа. Такое увидеть можно было столь же редко, как и серьезную Сороку или Чижа без сарказма. Лицо Ласточки было расслаблено, а губы приподнимались в легкой улыбке.

Со второго этажа бегом спустились Чиж и Сизый, как и в первый день, наперегонки. В этот раз победил Чиж, который снова скатился по перилам. Он победно улыбнулся без лишнего ликования, а Сизый обиженно столкнул его с перил, бубня что-то под нос. Сорока спустилась сразу за ними и, увидев елку, начала кружить вокруг нее, вдыхая запах леса и отряхивая ее от снега.

Когда Чиж и Сизый перенесли дерево в центр комнаты, Сорока убежала за большой коробкой с новогодними украшениями. Старые стеклянные елочные игрушки и запутанные гирлянды с дождиком... Игрушки были в форме зайцев, медвежат, Деда Мороза, шишек и несколько в форме птичек. Птичек она повесила ближе к верхушке, а низ украсила другими животными. Глухарь в это время развешивал гирлянду под потолком, и когда они закончили украшать, гостиная превратилась в уютную комнату, где можно с удовольствием встретить Новый год. Примерно в такой комнате праздник встречал Щегол в своем детстве. Он прикрыл глаза и внезапно почувствовал запах дома, запах места, из которого не хочется уходить. Дома ты ощущаешь себя в безопасности и спокойствии. Дома ты можешь быть самим собой. Дома ты чувствуешь поддержку даже от стен. Щегол открыл глаза, но это ощущение никуда не исчезло.

– Что ты встал? Иди Ласточке помогай, а то она одна все носит с кухни. – Сизый слегка толкнул в плечо Щегла. – С тобой все в порядке?

– Да. – Искренне улыбнувшись, он огляделся вокруг. – Я, кажется, счастлив.

– Иди ты. – Сизый засмеялся. – Счастливчик.

Часы показывали половину одиннадцатого, и поэтому остальные тоже подключились к сервировке стола. Глухарь с Чижом действительно наготовили чуть ли не на целую армию. Таз салата «Оливье», запеченная утка с овощами и компот из сухофруктов, что остывал на улице около часа, горячие бутерброды и бутерброды с килькой в томатном соусе. Маленький столик у окна был уставлен блюдами так, что и яблоку негде было упасть. Сокол принес из своей комнаты две бутылки шампанского и разлил его всем по кружкам.

– Чтобы в этом году все у нас сложилось. – Сокол скупо улыбнулся, поднимая кружку с цветочными узорами.

– Чтобы мы летели еще выше! – Сизый подхватил его тост, и все дружно ударились кружками.

Стрелка на часах остановилась на двенадцати, и Птицы дружно закричали, встречая Новый год. Звон кружек ознаменовал начало праздника, и после все дружно принялись за еду. Ласточка вынесла с кухни большой нож, чтобы разрезать утку на каждого. На магнитофоне играли какие-то веселые песни, что затухали под гомоном голосов. Сизый восторженно рассказывал какую-то историю Глухарю. Сокол стоял у окна и смотрел на своих Птиц, иногда переглядываясь с Ласточкой. Чиж слегка приобнял Сороку, что уложила голову ему на плечо. Щегол окинул всех беглым взглядом и не смог сдержать улыбку. Время пришло.

– Можно я кое-что скажу?

Голоса затихли, и все перевели взгляд на Щегла.

После одобрительного кивка Сокола Щегол принес свой рюкзак. Сорока тут же оживилась и отпрянула от Чижа, переключая все внимание на Щегла. Пять пар глаз, как по команде, устремились на него в ожидании каких-то действий, а тот лишь замер, не понимая, с чего начать.

– Это мой первый Новый год с вами. – Он сильнее прижал к себе рюкзак. – Я не знаю, как у вас принято его отмечать, поэтому я делаю так, как привык. Когда я собирался вступить к Птицам, я взял с собой кое-какие вещи. Потом эти вещи забрали, а затем снова вернули. – Сорока закатила глаза, поэтому Щегол перешел сразу к делу. – В общем, сегодня я купил подарок Птицам. – Щегол улыбнулся и достал из рюкзака кассеты.

– Да ты серьезно?! – Первым с дивана подскочил Чиж.

– Не знаю, что вы слушаете, поэтому набрал всякое. – Щегол почесал затылок. – Тут «Смысловые галлюцинации», «Воровайки», «Руки Вверх!», «Агата Кристи» и «Красная плесень».

– Щегол, я тебя обожаю. Это же просто круть!

Сизый подбежал сразу за Чижом. Они перебирали кассеты, вглядываясь в названия и пытаясь вспомнить песни, которые они слышали от этих исполнителей. Сорока медленными шагами подошла к ним и скучающе взглянула на кассеты.

– Молодец, постарался. – Она повернулась к Щеглу. – Своим тебя это не сделает.

– Ну и ладно. – Щегол улыбнулся. – Значит, буду чужаком. – Он снова опустил руку в рюкзак. – А это специально для тебя, в коллекции я ее не видел, поэтому решил взять. – Щегол опустил взгляд. – Я проверил, в магнитофоне есть дисковод.

Щегол протянул Сороке диск «Сплина» «Реверсивная хроника событий», что вышел два года назад. Глаза Сороки округлились, и она приоткрыла рот от изумления, осторожно обхватывая диск пальцами. Медленно провела пальцами по лакированной поверхности и поджала губы. Сорока удивленно посмотрела на Щегла и, когда тот передал ей диск, сощурила черные глазки.

– Может, у тебя еще есть шанс стать своим. – Она улыбнулась и щелкнула пальцем Щегла по носу. – Я подумаю.

Новые кассеты уже отправились в коробку к старым кассетам, а Чиж и Сизый вернулись к праздничному ужину. Сокол посмотрел на Щегла и, улыбнувшись, кивнул ему, одобряя его поступок. Откусив от утиной ножки сочный кусок, Щегол снова прикрыл глаза от наслаждения. Есть поговорка: «Как Новый год встретишь, так его и проведешь». Перспектива провести весь год с Птицами теперь не казалось такой пугающей, если не думать о том, что с ними придется провести всю жизнь.

Глава 10

Дети Филина

Голова раскалывалась от тупой боли. Казалось, страдал не только затылок, но каждая клеточка тела. Хотелось верить, что сейчас, когда откроешь глаза, то увидишь потолок спальни, а после будет завтрак и обычный спокойный день на огороде. Но как только Скворец пришел в себя, мысли встали на свои места, и мечты о прекрасном прошлом разбились о суровую реальность, где его руки немели, перетянутые жестким канатом. Желудок скрутило от беспомощности и боли, что простиралась на все тело. Скворец открыл глаза, и его окатило новой волной отчаяния. Он сидел на стуле, руки и ноги были привязаны, а вокруг ходили люди.

Двое мужчин перерыли дом Филина и разворошили каждый шкафчик на кухне и в гостиной. Некогда уютное место, которое Скворец считал домом, неизвестные превратили в свалку из вещей, разбросанных по полу. К горлу подступил неконтролируемый приступ кашля, после которого по подбородку стекла густая кровь, что смешалась со слюной. Скворец вспоминал, что получил прикладом по подбородку, затем по ребрам, и последней каплей стал неслучайный удар затылком об угол тумбы. Тело ныло так, словно только что прошло через мясорубку, что, в общем-то, не особо отличалось от реальности. Больнее всего становилось от осознания, что это еще не конец, раз люди еще в доме.

– Проснулся? – Чья-то грубая рука вцепилась в волосы Скворца, задирая его голову вверх. – Ну, поболтаем, что ли. А то вырубился ты что-то быстро. Не успели познакомиться. – Мужчина отпустил волосы и сел на корточки перед Скворцом.

Его лица не было видно под балаклавой, но карие, почти черные глаза не сулили ничего доброго. В них Скворец не мог увидеть ничего. Ни жалости, ни злости. Буквально пустота, которая так и норовила засосать Скворца. Руки его тоже были скрыты под перчатками. И самые страшные предположения Скворца могли сбыться: глупо не надевать перчаток, когда едешь убивать или пытать.

– Рассказывай. Где деньги?

– Понятия не имею, о чем вы. – Голос Скворца звучал взрослее и безразличнее, чем обычно.

– Правда? Ну ладно, тогда ступай. – Мужчина поднялся на ноги, а после, ухватившись за затылок Скворца, снова ударил его по лицу. – Ни хуя подобного. Размечтался.

Сломали ли ему нос или же опять попали по челюсти, Скворец не мог понять, потому что лицо болело от самого лба до подбородка. Словно кожу с него содрали острым лезвием, а сейчас все это прижигают утюгом. Но кожа все еще была на месте, а утюг, видимо, ждал впереди. Скворец со всей силы желал отстраниться от этой боли и превратиться просто в бездушное тело. Это тело не будет болеть, переживать о спасенных Дрозде и Соловушке. Это будет просто тело, которому не страшны удары и предстоящие ранения.

– Папаша твой очень нас обидел. Прикарманил большие деньги и свалил. Ну, думаю, ты и так знаешь. – Мужчина похлопал Скворца по колену. – Это ведь все было после того, как вашу мамку грохнули в коммуналке. – Он сально засмеялся, от чего тошнота подобралась к горлу. – Ты сын глупого животного, что не знает, кого можно обижать, а кого нельзя. Не только глупого, а еще и трусливого. Бегал этот несчастный тушканчик всю жизнь, благородного оленя из себя строил, детишек спасал, а как выродки выросли, то сбежал в одну харю, лишь бы задницу свою прикрыть.

– Врешь ты все! Он не мог нас бросить! – Скворец закричал, срывая и без того хриплый голос.

– Жить хочешь? Говори, где деньги. Или, может, нам твою сестричку поискать, да с ней сыграть в одну игру, чтобы раскололась. – Черные глаза сощурились, и даже сквозь балаклаву Скворец почувствовал эту липкую и грязную улыбку.

При упоминании Соловушки сердце заколотилось сильнее, а дрожь в конечностях усилилась. Они не должны их найти. Не должны узнать, что Скворец не тот, за кого они его принимают. Какова вероятность того, что они отпустят его, если он скажет, где деньги? Какова вероятность, что Скворец вообще знает, где деньги? Почему он не додумался спросить об этом у Филина? И почему ему хватило лишь упоминания о том, что Филин украл крупную сумму?

Он ведь не мог сбежать, верно?

Он не мог...

Мужчина обошел Скворца и остановился сзади так, чтобы Скворец не видел его. Такое расположение делало Скворца еще уязвимее. Он прикрыл глаза, чтобы прислушиваться к малейшим движениям и быть готовым ко всему. Мужчина просто стоял и стучал ботинком в такт мелодии, которую напевал себе под нос. Рывком он вцепился в шею Скворца и сдавил горло так, что воздух мигом вышел из легких. Скворец распахнул глаза и попытался сделать вдох, но рука только сильнее сдавила шею. Пальцы рефлекторно разжимались и будто бы искали опоры, чтобы вдохнуть желанный воздух. Когда сознание начало мутнеть, а перед глазами поплыл вид разрушенного дома, мужчина разжал хватку. Глаза слезились, и от стремительного потока воздуха Скворец закашлялся. Он поднял взгляд на мучителя, что снова встал перед лицом.

– Ты умный сильно? Партизана из себя строишь? Так я сейчас быстро хуйню эту из тебя выбью. Кто тебе за это спасибо скажет? Твой батя или та девчонка? – мужчина обернулся на своего товарища, что рылся в ящике. – Мельник, поищи девчонку. В доме ее нет, иначе он бы уже запел. А значит, где-то в округе. Поезжай, прокатись, а я с ним закончу.

Второй мужчина, что за это время не проронил ни слова, вышел из дома, и Скворец услышал, как загудел мотор. Все звуки до него доносились словно через пелену, словно уши заложило, как под водой, и вынырнуть никак не получалось. Нельзя показывать, что страшно. Нельзя, чтобы они видели, как сильно он боится их. Нельзя самому принимать этот страх, иначе маска альтруиста и героя мигом рухнет, и он останется всего лишь случайной жертвой обстоятельств. Мальчиком, который хотел, чтобы его семья была в безопасности. Подростком, на чьи плечи взвалили обязанность быть защитником, подобно сторожевой собаке. Сложно строить из себя защитника, когда сам до боли в горле нуждаешься в защите.

– Говорить сам ты не хочешь. Хорошо. – В руке мужчины блеснул нож с резной рукоятью из кости с различными завитками. – Я своего рода волшебник, умею заставлять людей петь, как миленьких. Этот нож уникален. Его лезвие настолько острое, что может без труда перерезать горло человеку. Если этим ножом слегка провести по коже, то он тут же разрежет ее. – Он продемонстрировал это, и на подушечке его пальца выступила кровь. – Но если всадить этот нож немного глубже, то можно повредить важные органы. Хочешь, покажу?

Одним рывком мужчина разорвал на Скворце рубашку, обнажая его вздымающуюся грудь. Скворец зажмурился, надеясь, что сейчас все закончится. Лезвие ножа аккуратно скользило по ребрам, животу, груди и совсем рядом с шеей. Сначала было почти не больно. Но потом каждый порез заныл, защипал, и жгучая боль по всему телу окутала его с такой силой, что хотелось кричать, что есть мочи. Когда Скворец открыл глаза и взглянул вниз, он не сразу понял, что смотрит на себя. Порезы понемногу кровоточили и уже залили штаны. Среди всего этого месива невозможно было разобрать, где порез, а где просто спекшаяся кровь. С каждым вздохом, когда его грудь наполнялась воздухом, кровь текла сильнее. Было видно, как крупные капли наливались на ране, а потом падали по прочерченной дорожке вниз. Шок притуплял боль, но от вида собственного тела, превратившегося в кусок кровавого мяса, Скворец не смог сдержать крик. Молодое тело здорового парня стало похожим на тушу поросенка, которую только что освежевали. Его охватили рыдания и дрожь, что только сильнее провоцировала кровотечения.

– Уже сдался? Мы же только начали. – Мужчина прокрутил нож между пальцев.

– Пожалуйста, хватит, я не знаю, где деньги.

– Пиздишь, как дышишь. А я могу устроить, чтобы ты больше не дышал.

– Я, правда, не знаю. Мне больно. Мне страшно.

– Тебе страшно? – Мужчина поднялся на ноги и обошел Скворца вокруг. – Наверное, мучительно смотреть, как тебя режут. Наверное, очень страшно терпеть эту боль, зная, что она не прекратится. Хочешь, я закончу эти мучения?

У Скворца не осталось сил. У него не было сил оставаться героем, которого растил Филин. Он снова вернулся в детский дом, когда его избивали ногами, душили подушкой, не слушая мольбы о пощаде. Сколько раз он плакал, чтобы его отпустили? Сколько раз получал скакалкой по ладоням за то, что стащил кусок хлеба, когда его наказывали? Все эти воспоминания снова плыли на поверхности, прорвавшись из-под толстого слоя мирных лет жизни с Филином.

– Хочу! – Он поднял взгляд на мужчину. – Я умоляю, прекратите.

Вспышка. А после резкая боль где-то изнутри. Он не сразу понял, что произошло, пока не почувствовал горячую лужицу крови, стекающую по правой щеке. Правая сторона лица горела с такой силой, будто прямо сейчас на ней полыхает лужа керосина. Скворец закричал, что есть сил и согнулся пополам, чтобы хоть на секунду постараться унять нарастающую боль. Никакой шок не спасал от этой агонии, а осознание того, что произошло, делало только хуже. От резких движений порезы снова начинали гореть, и Скворец, наверное, не мог назвать ни одной части тела, что не болела бы. Его трясло, словно он простоял на морозе в одних трусах несколько часов. Эта кровавая дорожка вела только к одному – к смерти. И дорога эта была долгой и мучительной.

Страх, боль, обида и ненависть смешались в одно сплошное месиво, а понимание, что сейчас руки Скворца связаны и он не может помочь даже себе, делало его только злее. Он сжал челюсть с такой силой, что почувствовал скрежет зубов. Скворец вскинул голову и посмотрел в глаза мужчине, что стоял, самодовольно сложив руки перед собой. Лицо мучителя расплывалось, а после вновь превращалось в четкую картинку. Он наклонился к парню и обхватил его подбородок. Грубые пальцы под перчатками крепко обхватывали ноющую плоть и причиняли боль одним касанием.

– Скажешь, где деньги?

– Я вас всех убью. – Плевок сгустком крови оставил след на подбородке мужчины. – Я вас убью. Убью.

– Поживем – увидим. – Он довольно улыбнулся. – Я смотрю, тебе это все нравится. Мазохист своего рода? Схожу за паяльником, а потом еще попиздим.

Вальяжным шагом мужчина покинул комнату, а после вышел на улицу. Тело Скворца походило на дом Филина. От прежнего состояния осталось лишь название, а то, во что они превратились, сейчас сложно было узнать. Скворец боялся представить, как он выглядит со стороны. И не дай бог ему взглянуть в зеркало, ведь тогда он бы попросту не узнал в отражении себя. За каждый шрам на теле, за каждую каплю крови и за каждое слово, сказанное в адрес его семьи, он отомстит. Скворец настолько окунулся в мечты о том, как собственноручно выкалывает черные глаза этого мужчины, а после вспарывает ему живот его же ножом, что не заметил подошедшего со спины. К горячим связанным рукам кто-то прикоснулся холодными пальцами.

– Что ты здесь делаешь?! – Скворец громко зашипел. – Ты должен быть с Соловушкой.

У Дрозда не сразу нашлись слова, после того как он увидел лицо Скворца. Правый глаз отсутствовал, а вместо него был лишь кровавый сгусток, что уже вытек на щеку. Нос и челюсть опухли от многочисленных ударов, и повсюду была кровь. Скворец больше не был похож на себя. И если бы Дрозд не знал, что его брат остался в доме, как приманка, то ни за что не узнал бы этого человека перед собой. Дрозд постарался не всматриваться в Скворца, чтобы сохранить самообладание и закончить с веревками. Но даже когда он не глядел на Скворца, перед глазами то и дело появлялся этот образ измученного, заплаканного, кровавого лица, что несколькими часами ранее принадлежало его брату.

– Спасаю тебя. Мы же семья. Каким я бы был братом, если бы бросил тебя здесь. Мы всегда должны быть друг за друга.

В такие моменты принято начать геройствовать и уговаривать человека уйти, но Скворец изжил из себя все геройство, и осталась лишь злость и слабость по всему больному телу. Когда руки и ноги стали свободны, Скворцу потребовалась буквально секунда, чтобы размять их, прежде чем схватить нож, которым еще недавно истязали его тело. Сомнений не осталось, и он отложил невыносимую боль на дальнюю полочку, чтобы исполнить задуманное.

– Что ты делаешь, уходим!

– Спрячься. – Слово скорее походило на приказ, нежели на просьбу.

Дрозд слушался беспрекословно. Возможно, из-за чувства вины за то, что сотворили со Скворцом. Скворец не был так глуп, чтобы брать в руки огнестрельное оружие после лишения глаза, и не был так уверен в себе, чтобы вступать в драку раненым. Он встал прямо напротив двери, вооружившись клинком, что насквозь пропитался его собственной кровью. Мужчина вышел из дома без оружия, и винтовка его осталась лежать на кухонном столе. А паяльником не дерутся.

От злости, захлестнувшей Скворца с головой, картинка перед лицом мелькала в замедленном действии. Когда дверь распахнулась, он без труда вонзил нож прямо в горло обидчику. Чужая кровь захлестнула его, и теперь не осталось ни сантиметра чистой кожи. Скворец навалился сверху, не прекращая вонзать клинок в мужчину. Толку от этого не было никакого, ведь тот уже был мертв. Но Скворец не переставал протыкать безжизненный труп. Казалось, что если Скворец прекратит, то мужчина снова вскочит на ноги и продолжит пытки. Даже со вспоротым животом и безжизненным взглядом он может убить Скворца. Может выколоть ему оставшийся глаз и продолжить душить. Скворец не мог этого допустить. Не мог оставить ни шанса этому гаду, поэтому безостановочно протыкал его тело, чтобы труп перестал походить на человека.

– Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Картинка начинала темнеть, а раны расходиться вновь. И только после того, как Дрозд вцепился в плечи Скворца и оттащил его в сторону, он сумел остановиться. Скворец поднял взгляд на Дрозда и увидел животный страх, что впитался в его лицо навсегда. Скворец помнил, как Дрозд пугался громких звуков, резких движений, но этот страх он запомнит на всю свою жизнь. Он был совершенно другим. Глаза Дрозда в ужасе распахнулись, а грудь безостановочно вздымалась от ужаса. Скворец решил, что Дрозд испугался того, во что превратился их дом, чужих людей с оружием. Но он сильно ошибался.

– Нужно уходить, – Дрозд, наконец, смог прийти в себя.

– Есть еще один, он скоро вернется, и я разберусь с ним.

– Нет, – плечи Дрозда передернулись. – Не сейчас. Ты сам еле отличаешься от трупа. Тебе нужно в больницу. – Его слова не имели никакого веса, и Дрозд устало потер переносицу. – Тебе нужно позаботиться о себе.

Скворец хотел возразить, начать спорить, как и обычно, но Дрозд обхватил его за плечи и обнял, давя на раненое тело. Несмотря на боль, Скворец не смел шелохнуться, он не решился даже дышать, потому что это был Дрозд. Это был Дрозд! Дрозд, который никогда не говорил ему теплого слова, теперь вернулся за ним и обнял его. Рука так и осталась болтаться в воздухе, сжимая нож. Голова заболела с такой силой, словно по ней колотили молотом несколько дней без перерыва, но Скворец так и не посмел высвободиться из этих холодных и совершенно неумелых объятий.

– Мы отомстим, обещаю. Вместе, как семья, но не сейчас, пожалуйста, пошли к Соловушке. – Это была не просьба, это была отчаянная мольба. – Пожалуйста, давай уходить. Позволь мне увести тебя отсюда.

– Ладно. – Скворец медленными шагами направился к потайной двери в кабинете Филина. – Собери аптечку, а я возьму оружие. У нас очень мало времени.

Дрозд накидал лекарства первой необходимости в пакет и побежал следом за Скворцом, что стоял в подвале напротив огромного арсенала Филина. Винтовки, ножи, пистолеты, разные виды пуль. Филин показал ему свою коллекцию год назад и рассказал, как сюда попасть в случае необходимости. Дрозд стоял позади Скворца, не произнося ни звука. Когда Скворец взял с собой то, чем мог уверенно пользоваться, то взглянул на Дрозда.

– Я должен был догадаться, почему он проводил с тобой так много времени. Я должен был, как старший брат, предотвратить это. – Дрозд виновато опустил взгляд. – Больно? Сможешь бежать? Я могу перевязать некоторые раны. Если что, опирайся на меня, я помогу тебе идти.

– Нет. Доберусь так. Завтра отведешь меня в больницу. – Скворец провел пальцем по лезвию, которым его еще недавно резали. – Он мог нас бросить?

– Я не знаю. Возможно, он уже мертв, а они решили просто поиздеваться над тобой, выставляя Филина злодеем.

Дрозд не смотрел на Скворца. Он боялся глядеть в это лицо, потому что в нем не осталось того мальчишки, с которым они враждовали в детстве. Кто-то чужой шел рядом с ним, неся в руках оружие. Кто-то чужой говорил с ним не своим голосом. Кто-то чужой, в кого превратился его брат, Скворец – воришка яблок. Рациональная часть понимала, что никто не останется прежним после такого, но в душе он боялся того, куда приведет их новый Скворец, больше походивший на стервятника.

Больше всего сердце у Дрозда болело потому, что все детство он укорял Скворца за то, что тот неизменный дворовый пес, дурак, что только смеется в лицо проблемам. А сейчас, когда лицо Скворца не выражало ничего, кроме злобы, жажды мести, а легкая тень беззаботности, что всегда присутствовала на лице, пропала бесследно, Дрозд мечтал вновь увидеть своего брата.

– Заброшенное промышленное здание. Наверх можно подняться по лестнице, и там безопасно. – Дрозд пропустил Скворца вперед, чтобы в случае чего поймать обессиленное тело.

Скворец сумел подняться без проблем, но как только под ногами появился бетон, он рухнул на колени, обессиленный болью по всему телу. Сил кричать или злиться уже не осталось, а больше всего хотелось лечь – даже на бетон – и уснуть. Пальцы рук безостановочно дрожали, но бороться с этой дрожью он не собирался. Подняться на ноги его могло заставить только одно.

– Скворец! – Соловушка выбежала к нему из-за стенки, где они расположили ночлег.

– Соловушка. – Парень с трудом поднялся на ноги и посмотрел на нее.

Ее глаза-стекляшки заблестели от слез, и она протянула руку навстречу измученному лицу. Несмотря на боль, Скворец позволил прикоснуться ей к правой стороне лица. Ее пальцы были холодными, как ледышки, и этот холод облегчал жгучую боль. Она боялась полноценно прикасаться в щеке и лишь скользила по ней, страшась причинить вред. Соловушке хотелось вжаться со всей силы в Скворца и раствориться в его объятиях, но истерзанная грудь останавливала ее. Но для Скворца ее присутствие само по себе было целебным. Теперь, когда он видел, ради чего это все было, он не жалел. Если ему придется еще раз рискнуть жизнью ради Соловушки, он, без сомнения, сделает это.

Скворец прикрыл оставшийся глаз, чтобы не видеть слез Соловушки, иначе он сам рисковал разрыдаться самым постыдным образом. Ему все еще было страшно, все еще было больно. Скворец сделал шаг навстречу Соловушке и уткнулся ей в шею, преодолевая боль. Она пахла домом, беззаботными вечерами с Филином и лесополосой, где они провели весь прошлый день. На Соловушке не было отпечатка того ужаса, через который прошел Скворец, и, глядя на нее, он мог представлять, что все это просто дурной сон. Как и в первый день их знакомства, он позволил ей обработать шрамы. В первый раз он положился на нее, потому что она случайно увидела раненую ногу, и в этот раз он мог доверить свое тело только ей. Больше не было больно, потому что он все еще жив, все еще любим той, которой отдал свое сердце.

Глава 11

Гнездо

Утренний свет слепил глаза и играл с тенями на стенах. Даже сквозь могучие деревья, что окружали домик в лесу, просачивался свет солнца и слепил глаза. Солнце играло в прятки с теми, кто находился напротив окна. Оно то таилось за одной из сосен, то выглядывало и ослепляло, как бы намекая о своей победе. Даже тюль не спасал от этой игры, и лучи солнца все равно находили того, кто пытался от них утаиться. Чиж изо всех сил прижимался к столу, надеясь выиграть этот раунд. Но когда лучи настигли его даже за монитором, он раздраженно откинулся на спинку стула и двинулся в сторону от солнечной зоны.

– Что ты психуешь, солнечный мальчик? – Сизый поднялся по лестнице и подошел к Чижу.

– Бред какой-то.

Чиж дернул плечом и снова уставился в монитор, что отсвечивал из-за солнца. На нем с трудом можно было разобрать картинки и буквы, и поэтому Чиж сильно хмурился. Он прикрывался от солнца одной рукой, а второй щелкал мышкой по каким-то табличкам.

– Все еще ничего нового. – Он шумно выдохнул и положил щеку на теплую поверхность стола, что успела нагреться под беспощадными лучами солнца.

– А что ты хочешь найти нового?

– Хоть что-то про этого Германа Жукова, – Чиж прерывисто вздохнул. – Мы даже не знаем, какое его настоящее имя. Но Сокол уверен, что все завязано на нем.

– Подожди, – Сизый опустил руку на его плечо. – Он еще проявит себя, и мы получим больше зацепок. Сейчас пока у нас холодная война, и это дает нам время. Все получится. Ты же у нас гений.

– Если бы проблемы была только в нем.

– А кто еще? – Сизый усмехнулся.

– Все слишком чисто. – Чиж метнул грозный взгляд в сторону Сизого. – Мне Сокол сказал, что нужно найти информацию по Огинскому. А кроме того, что он рос с одной матерью в этом городе и хорошо учился в институте, у меня ничего нет. Понимаешь? Ничего! Толку от этой информации? Да никакого. Собственно, как и от меня. – Чиж прикрыл рот рукой и пнул ногой письменный стол.

– Брось. – Сизый взглянул на монитор, где была открыта страница Огинского в социальной сети «Одноклассники». – Если больше ничего нет, как ты это найдешь? Сядешь и будешь выдумывать? Ты и так проделал хорошую работу.

– Ага. Очень хорошую. Месяц просидел в Гнезде без дела, а в итоге эта хрень.

Сизый посмотрел на Чижа, что монотонно стучал ногой о крышку стола, и тяжело вздохнул. Он оперся на стол, развернувшись лицом к Чижу, что не сводил взгляда с улыбающегося Огинского, который смотрел на него с экрана. Он появился так внезапно в жизни Птиц, и это не могло не волновать Сокола. Только вот если Огинский и правда чист, Сокола это не устроит. Ему нужна была любая грязь на человека, даже если таковая отсутствовала.

– Хочешь, лично пойду к Огинскому и потреплюсь с ним?

– Ну-ну. А потом Сокол потреплет тебе нервы.

– Да нормально все будет. Знаешь же, что-нибудь вытяну из него. Тем более с тем, что ты на него нашел. Я могу обыграть это в свою пользу.

– У тебя своих дел достаточно. Мои дела уж, пожалуйста, оставь мне.

– Да не загоняйся. В любом случае сегодня со Щеглом на Восточный поедем. А Соколу скажешь, что это ты нашел.

Чиж перевел взгляд на Сизого и нахмурился еще сильнее. Он убрал руку от лица, оставив ее в воздухе, и вскинул брови. На солнце его светлые глаза становились холоднее и резче, и лишь веснушки сглаживали эти углы и добавляли внешности мягкости.

– Может, хватит уже? – Чиж отвернулся от Сизого.

– Что?

– Жертвенность эту для Щегла оставь. Он оценит. – Чиж снова посмотрел на экран и подвинулся ближе к компьютеру. – А я сам разберусь со своими проблемами.

– Где-то я уже это слышал. – Сизый наигранно состроил задумчивое выражение лица.

Он сел на корточки и положил руки на крышку стола, опираясь на них головой. Сизый смотрел, как рыжие волосы Чижа золотятся на солнце, и не мог сдержать улыбки. Не той, какой обычно одаривал Щегла или Сороку, а улыбки, которую не мог себе позволить так открыто и явно.

– И к чему это привело? – Чиж взглянул на Сизого и нахмурился.

– К тому, что осенью будет уже три года, как мы здесь.

– Какой кошмар... – Чиж погрузил свое лицо в ладони. – И прекрати так по-идиотски улыбаться. На нервы действуешь.

– Не все так плохо. – Сизый поднялся на ноги и посмотрел в окно. Солнце уже спряталось за сосну. Оно больше не слепило глаза и не золотило рыжие волосы.

– Ну конечно! – Чиж вскинул руки в стороны. – Все просто отлично. Мы как ебланы сидим в каком-то ебучем лесу три года и гоняемся за призраком. – Он посмотрел на Сизого. – Ах да, это же только меня волнует. Тебя-то все устраивает. Тебе же нравятся эти детские игры в войнушку. Ты ж у нас вечный оптимист. Я, в отличие от тебя, скучаю по семье и по дому. Мне не плевать на них. Я не бездушный эгоист.

Сизый обернулся на Чижа. Пару секунд он пытался отыскать в этих холодных словах хотя бы намек на шутку или на сожаление, но было пусто. Он мог бы сказать то, что думал по поводу «бездушного эгоиста» в свою сторону и напомнить Чижу о том, что было три года назад. Сизый мог бы ткнуть его носом в свои же собственные поступки и заставить почувствовать вину. Но он просто промолчал, принимая ложное обвинение как правдивый факт.

– Что есть, то есть. – Сизый усмехнулся и похлопал Чижа по плечу.

Он развернулся и пошел в сторону лестницы на первый этаж. Когда Чиж находился в таком нервном состоянии, разговаривать с ним было невозможно. Не то что бы в обычное время он был лучшим собеседником, но, по крайней мере, его можно было выносить дольше трех минут. Сизый порой сам не понимал, каким чудом он терпит Чижа вот уже около десяти лет. В школе или институте было проще, ведь сил на переживания у него не оставалось после посиделок с семьей, что состояла из шести человек. На занятиях Чиж чаще всего отдыхал, и поэтому общение с ним было похоже на мирно текущее русло ручейка. Сейчас же, когда Птицы – это и семья, и работа, и отдых, общаться с Чижом то же самое, что прыгнуть в ледяную горную речку.

– Щегол, рыбка моя, поплыли в город. – Сизый трусцой сбежал по лестнице и упал на диван рядом с Сорокой.

– Да, плывите уже отсюда. – Она потянулась руками вверх, выгибая спину.

– Я не могу сейчас. – Щегол пожал плечами и улыбнулся. – У меня тренировка с Ласточкой. Через час где-то поедем?

– Что?! – Сизый подскочил на диване, а потом взглянул на Сороку. – Ты знала об этой рокировке?

Сорока после этой новости тоже вовлеклась в разговор и распахнула черные глазки.

– Да откуда? – Она нахмурилась, недоверчиво глядя на Щегла и облокотилась на колени. – А ну-ка, вещай, товарищ Щегол. С каких это пор вы с Ласточкой тренируетесь?

– Ну, вообще, сегодня третий раз. Но Сокол больше двух месяцев назад приказал. – Щегол переводил взгляд с одного на другого. – А что не так? Это типа так плохо?

– Больше двух месяцев! – Сизый всплеснул руками. – Что ж ты молчал-то, партизан. Сорока, а они что? Опять?..

– Родители мирно живут, я следила. По вечерам даже щебечут о чем-то, я из-за этого уснуть не могу. – Сорока изогнула одну бровь и посмотрела на Сизого. – После той поездки и смены власти в милиции у них очередное перемирие.

– И какая муха Сокола укусила, черт разберет. Смена власти – признак грядущей революции.

– А что не так? – Щегол свел брови на переносице, не переставая мотать головой, как совенок.

– Ну как тебе объяснить. – Сизый потер переносицу. – Они как попугаи-неразлучники. Сокол всюду ее за собой таскает, да и Ласточка без Сокола не але. Сколько мы здесь находимся, они как два сапога. И пусть принимают нас в Гнездо, но не в свою общину. Даже если бы тебя и напрягли с кем-то тренироваться, то, скорее всего, Сокол сам бы взялся. Как рассказывала Сорока, Ласточку тоже он учил. А тут взял и что-то новое выдумал.

– Ласточка поначалу не выглядела радостной, когда ей велели со мной заниматься. – Щегол попытался накинуть еще информации, чтобы помочь размышлениям.

– Ты когда ее видел радостной? – Сорока усмехнулась и откинула голову на спинку дивана.

– Ладно, дуй давай тренироваться, а то она тебе голову оторвет, – Сизый махнул рукой. – Через час жду на остановке.

Щегол накинул куртку и выбежал на улицу, где его уже десять минут ждала недовольная Ласточка. Она скрестила руки на груди и прикрыла глаза. Что зимой, что осенью она одевалась одинаково: черная короткая куртка, спортивные штаны и черные берцы. Щегол хотел было побеспокоиться, не заболеет ли она в такой легкой куртке в зимнем лесу, но тут же столкнулся с холодным, испепеляющим взглядом.

– Бегом марш!

Не успел Щегол опомниться, как прогремел этот грубый голос, что когда-то казался ему самым нежным на всем белом свете. Щегол пустился бежать к поляне, где когда-то он увидел, как тренируются Сокол и Ласточка. Глухарь тогда устроил ему подставу, притащив туда намеренно. Тогда Ласточка впервые ему показалась именно такой, какой она пыталась выглядеть – грубой, бездушной и даже злой. Раньше ему казалось, что она только пытается строить из себя такой кремень. Но на деле обладательница того нежного и доброго голоса, который он услышал в первый день, оказалась куда интереснее, чем он думал. Щегол решил обратить всю эту историю с их тренировками в свою пользу. Он захотел увидеть еще раз ту Ласточку, что помогала ему в первый день.

– Сильнее!

Ее светлые глаза-стекляшки потемнели, брови нахмурились, а губы растянулись в животном оскале. Щегол не раз сравнивал ее с кошкой или пантерой, но именно на тренировках эта кошачья порода вырывалась наружу. Щегол в очередной раз валился на снег и под злорадные крики поднимался и дрался снова. Он даже боялся прикинуть в голове, сколько лет ушло у Ласточки на то, чтобы отточить такое мастерство. На каждый удар Щегла у нее был ответный, в разы превосходящий и добивающий. Когда Щегол оказался на снегу раз в десятый, Ласточка решила пощадить его и села на поваленный ствол сосны.

– Лучше, чем в первый день, но недостаточно. – Она провела фарфоровой ладонью по подбородку. – До лета ты должен повалить меня на землю.

– Летом снега нет, падать больнее. – Щегол сел на корточки и стряхнул с одежды прилипший снег.

– Не страшно. – Ласточка вздохнула и задрала голову к небу.

– А почему до лета? – Щегол попытался продолжить диалог, сказать еще хоть что-то, чтобы поговорить с Ласточкой подольше.

– В середине лета я уеду по делам на Кузбасс.

– Кузбасс? – В голове мелькнула рисковая, но такая желанная идея.

– А что? – Ласточка нахмурилась.

Сердце Щегла затрепетало, а легкие перестали выполнять свою основную функцию. Он уже представил, как жалко сейчас будет выглядеть, но он просто не мог упустить единственный шанс. И пусть она посмеется над ним и посчитает слабаком, но если Щегол не попытается, то будет жалеть до конца своей жизни.

– Пожалуйста. – Щегол подошел ближе и снова присел на уровне ее глаз. – Если вдруг будет возможность. Если вдруг будешь проезжать Новокузнецк. Если тебе не трудно.

– Так! – Ласточка подскочила с сосны. – Ты правила забыл? Или забыл, что я тебе не подруга? Лучше замолчи до того, как скажешь то, о чем пожалеешь.

– Нет, ни в коем случае! Ласточка, пожалуйста, просто посмотри. Как она там? Жива ли она, нормально ли ходит? Я просто хочу знать, что она жива, пожалуйста. У меня больше никого нет. Мне просто нужно знать, что она жива. Больше ничего. Не нужно говорить с ней или что-то еще. Просто посмотри со стороны, как моя мама. Из-за угла, издалека, всего лишь один взгляд. Я не прошу тебя о большем. Я не прошу ничего ей говорить или передавать. Ласточка, пожалуйста, просто посмотри, как она там.

Ласточка бросила на Щегла мимолетный взгляд, а после отвернулась к лесу. Он был уверен, что она согласится. Должна согласиться, ведь наверняка она знает о том, каково это – быть так далеко от родных, без возможности узнать об их самочувствии. Этот ее мимолетный взгляд был решающим. Она не злилась и не презирала. Ласточка жалела и сочувствовала. Щегол счел это небольшой победой. Не было больше кремня, появилась Ласточка. Пусть всего лишь на мгновение.

– Обсудим ближе к лету.

Тренировка продолжилась, только вот теперь Ласточка никак не могла собраться с силами. Она то и дело зависала на одной точке, а после внезапно всматривалась в Щегла. Ласточка путала стороны и пару раз пропустила удары от Щегла. Он уже подумал, что ненароком сломал этот кремень, который запросто повалил на землю Сокола. В конечном итоге она отпустила Щегла пораньше, а сама вновь опустилась на сосну и закрыла лицо руками. Щеглу захотелось остаться с ней, узнать чуть больше и стать ближе, чтобы не быть просто одним из многих. Ему на самом деле хотелось залезть внутрь и выведать секреты, которые делали Ласточку Ласточкой. Но было слишком рано. Слишком рано лезть туда, где болит. Слишком рано подставлять плечо, за которое тебя запросто могут опрокинуть вниз.

Сизый был еще в Гнезде, и потому на остановку они отправились вдвоем. Шли по лесу молча, терзая себя схожими мыслями. Щегла не покидала идея шагнуть навстречу к Ласточке, даже если придется сделать десять шагов, прежде чем получить какую-то отдачу. Не из сердечных побуждений, а потому что она выглядела до боли одинокой и разбитой. Возможно, шагая по этой дорожке, он будет истерзан ветвями терновника, что так оберегают Ласточку от постороннего вмешательства. Но будет глупо оставаться в стороне, когда можешь протянуть руку. Если не помощи, то хотя бы поддержки.

– Щегол, запомни, мне ты можешь доверять и рассказывать обо всем. Мы ведь с тобой друзья, правда? Ну, я надеюсь, что это так. Ты и я, вдвоем по этой скользкой дорожке. И мы должны помогать друг другу и все рассказывать. – По дороге до бабы Зины Сизый решил начать диалог. – Понимаешь, это как в песне Ларисы Долиной. «Главней всего погода в доме, а остальное – суета». Нам важно знать, что происходит в Гнезде, чтобы предвидеть дальнейшие действия.

– Конечно, друзья, но... – Щегол вздохнул и остановился посреди улицы. – Я не совсем понимаю, как это работает. У нас же вроде у всех одно дело.

– Ну, смотри. – Сизый остановился и начертил в воздухе силуэт. – Сокол – директор школы. Ему можно рассказывать о таких вопросах, где больше никто не поможет. Ласточка – классный руководитель. Сначала к ней, а если она не поможет, то к Соколу. Я – твой сосед по парте. Со мной можно говорить обо всем.

– Получается, Сорока и Чиж тоже одноклассники.

– Чиж скорее заучка-стукач, а Сорока – хитрая подлиза, – Сизый посмеялся. – Так что им лучше не надо. Только через меня.

– А Глухарь?

– А Глухарь – дворник. – Сизый махнул рукой. – Ему вообще без разницы, что в школе происходит, лишь бы дом не взорвали.

Издалека виднелся зеленый забор бабы Зины, и у Щегла трепетало внутри от волнения. Он надеялся, что она не припомнит ему ту разбитую банку по осени. В идеале ему бы достичь таких же взаимоотношений с ней, как и у Сизого, потому что, если вдруг ему придется однажды в одиночку приходить в город, неплохо было бы иметь там знакомых. Как только рука Сизого коснулась калитки, так сразу, откуда не возьмись, выросла невысокая старушка и тут же ухватилась за него.

– Живо в дом! – Она затолкала Щегла и Сизого за ограду, а сама осмотрелась по сторонам и вошла за ними.

Сизый хотел что-то спросить, но старушка тут же приставила палец к губам и повела их в свою маленькую избушку. С их прошлого визита мало что изменилось. Только печка топила жарче. Как только они оказались на небольшой кухоньке со столом у окна, старушка выдохнула и перекрестилась.

– Баб Зин, может, расскажешь, что случилось?

– Беда, мальчики. – Она обхватила голову руками и еще раз сильно вздохнула. – По вашу душу у нас тут приходили.

Лицо Сизого вначале помрачнело, а после приобрело озлобленный вид, чем он напомнил Сокола. Щегол же изо всех сил пытался унять сердце, что предательски стало выскакивать из груди. Их хотят убить? По-настоящему убить? Это не игра?

– Рассказывай. – Сизый облокотился на стол и придвинулся ближе к старушке, словно их мог услышать кто-то, кроме Щегла. – Последовательно и без причитаний.

– После Нового года на площади у почты украсили усе, детки там ходили, и людей полно было. С утра иду на почту, за пенсией. Тихонько все, людей нет. Выхожу к площади, а там, – баба Зина прикрыла рот рукой, – прямо на стенде с объявлениями, куда обычно лепят, когда воду иль свет отключат... Прямо на стенде голова висит. Кровищи внизу, ой. – Она снова прикрыла рот рукой.

Щеглу показалось, что сейчас его стошнит прямиком на стол. Он повторил за старушкой и зажал рот рукой. Голова закружилась, и перед хмурым лицом Сизого замельтешили размытые картинки. Как будто с приходом нового года власть у преследователей Птиц сменилась, и сейчас на сцену вышли те, кто не избирал гуманных методов для угроз.

– Баб Зин, чья голова?

– Курицы! А сверху краской написано: «Птиц на стол, свободу во двор».

Легче от того, что это была голова курицы, не стало. Вопрос времени, когда птичья голова превратится в голову одного из Птиц. Не стоило и строить догадки о том, что к этому причастны и наркоманы, неизвестный Герман, и те, кто рисует мишени. Только вот кто это, догадок совершенно не было. По крайней мере, у Щегла. Быть может, Сокол уже давно знает, кто ставит им палки в колеса и хочет убрать с дороги. Только вот делиться этим с остальными он не спешит.

– Просто идиоты какие-то пошутили. Что значит «свободу во двор»? Ну бред же. Разберемся, не нервничай. – Сизый опустил руку на плечо старушки. – У тебя сердце слабое, за нас переживать не нужно, о себе побеспокойся. Тебе помочь чем-нибудь?

– Нечем мне помогать. – Она слегка нахмурилась, а после распахнула глаза. – Хотя нет, знаю. Помнишь, про соседку рассказывала? Сынок у нее еще странный. – Она опустила подбородок и дождалась кивка Сизого, прежде чем продолжить: – Сходили бы вы к ней, телевизор настроить помогли бы.

– Сходим, сделаем. – Сизый подорвался с места, но прежде чем уйти, подошел к старушке. – Хорошо все будет. – Сизый слегка приобнял ее за плечи.

– Ой, благослови вас Господь, мальчики. Я за вас молиться буду. – Баба Зина перекрестила им спины, когда Щегол с Сизым выходили из домика.

По лицу Сизого нельзя было сказать, что он верит в то, что говорит, и это вовсе не внушало уверенности Щеглу в завтрашнем дне. Но Сизый просил доверять ему. И Щегол доверял безоговорочно. Толку с того, что Щегол сейчас начнет опровергать все хорошее, что говорил Сизый. Щеглу и самому хотелось бы в это верить. Хотелось знать, что завтрашний день не превратится в кровавую бойню, а все Птицы останутся в прежнем составе. Из дома старушки они ушли и сразу направились в соседний двор. По-хорошему, им бы сразу же уехать в Гнездо и решить с остальными, как быть дальше и что делать. Сизый остановился перед калиткой и удивленно посмотрел на Щегла.

– А что это ты молчишь? Я еще в доме предвкушал шквал вопросов от тебя, а ты как воды в рот набрал.

– А что спрашивать? Кто за этим стоит? Ты не знаешь. Будет ли все с нами в порядке? Ты не знаешь.

– Ты прав. – Сизый поджал губы, а после слегка улыбнулся. – Растешь, Щегол, эволюционируешь. Уже научился думать, поздравляю. – Он потрепал русые волосы Щегла. – Все будет в порядке, обещаю. Прорвемся еще. Сейчас нас чутка штормит, но это все временно. В нашем мире, знаешь ли, все временно. И хорошее, и плохое.

Сизый аккуратно постучал в покосившуюся дверь, окрашенную багровой краской, что уже давно потрескалась. Он несколько раз оглянулся по сторонам, чтобы ненароком не попасться никому на глаза, но, Птицам на радость, улица была пуста.

– Нет его дома, – раздался из-за двери женский крик. – Нечего тут без дела шататься. Проваливайте, алкашня позорная.

Сизый со Щеглом переглянулись, удивленные словами, которыми их окрестили. Не сказать по их внешнему виду, что они сошли бы так просто за алкашей. Одежда была местами потрепана, но это всего лишь издержки жизни в лесу.

– Мы к вам. – Голос Сизого звучал так мягко и доброжелательно, что сам Щегол без раздумий открыл бы ему дверь. – Баба Зина просила зайти, с телевизором помочь. Говорит, он у вас барахлит в последнее время.

– Кто вы такие? – Из щели высунулась седая голова.

– Я внук ее. – Он широко улыбнулся. – А это мой брат, сводный.

– Помню, она рассказывала про внука, что к ней заезжает помогать. – Женщина открыла дверь. – Что ж, спустя столько лет начал приезжать-то? Она тут одна столько лет была, скучала по деткам, а вы даже на день рождения не приезжали, – после ее лицо подобрело. – Ну, хоть одумался спустя столько лет, и то молодец.

Щегол стоял на крыльце как вкопанный. Неужели до Сизого к бабе Зине никто не приходил? Неужели только последние два года кто-то стал помогать этой хрупкой старушке? Если в первую встречу она показалась ему слишком грубой, то теперь Щеглу было искренне ее жаль. Ведь она так же, как и Птицы, была вдали от семьи. Она и сама в своем роде была такой же, как и Птицы, – отрешенной и одинокой.

– Показывайте ваш телевизор. – Сизый прошел по коридору, цепляясь взглядом за любые мелочи.

– Да вот он, в зале. – Худощавая женщина провела Сизого в комнату. – Обычно сын его чинил, но сейчас он дома стал реже ночевать. Недели две его не было. Как под Новый год ушел, так еще и не возвращался.

– Отчего ж он так? – Он улыбнулся ей и заглянул за телевизор, чтобы проверить провода.

– Бизнес у него какой-то. – Женщина пожала плечами. – Он вон с Андрейкой Матросовым работал, да тот тоже куда-то пропал. Уже полгода как не появляется. Может, куда в командировку отправили.

– Бизнес – это хорошо. – Сизому удалось сохранить невозмутимое лицо, когда услышал знакомую фамилию. – Можете показать брату, где у вас антенна? Он с улицы посмотрит. Может, там что не так.

– Конечно. А что ж и не показать, раз вы тут ко мне с помощью. – Она всплеснула руками и побежала на улицу.

– Сделай вид, что разбираешься в антеннах, – шепнул Сизый, прежде чем Щегол ушел. – И продержи ее на улице как можно дольше. Но не перегибай.

Как только Сизый услышал хлопок входной двери, то тут же бросил провода. Домик был небольшой, с тремя комнатами: спальня, зал и кухня. Вероятнее всего, сын жил в зале, поэтому Сизый тут же принялся копаться в каждом ящике, надеясь найти какие-то зацепки. Медлить было нельзя, ведь если эта женщина что-то заподозрит, то потом расскажет сыну о странных людях, что рылись в его вещах. На глаза Сизому попался конверт, подписанный «от Матросова». По телу тут же прошла волна дрожи, сравнимая с электрическим током. Письмо было уже вскрыто, но по глупости сохранено. Периодически поглядывая в окна, Сизый достал мобильный телефон и сфотографировал содержимое письма. Сложив все вещи на место, он услышал скрип двери и вернулся на место за телевизор.

– Ну, что тут? – спросила женщина.

– А вроде все готово. – Сизый еще раз пошевелил проводом, и рябь на экране прервалась, уступая место кадрам какого-то фильма.

– Ой, спасибо, мальчики! – Глаза женщины засветились от радости. – Даже не знаю, как вас отблагодарить. Может, чаю со мной выпьете? Ничего сладкого, к сожалению, нет, но я могу в погреб за вареньем слазить.

– Мы с радостью, да у нас электричка скоро. – Сизый сверкнул голубыми глазами и подхватил Щегла за руку. – До свидания! Если будет что-то еще нужно, говорите бабе Зине, мы придем.

Как только они оказались на улице, Щегол выдохнул, словно камень упал с сердца. Он даже почувствовал себя агентом под прикрытием. Ведь он так усердно крутил антенну в разные стороны, что чуть было сам не поверил в то, что разбирается в технике.

– Смотри, что нашел. – Сизый показал Щеглу снимок письма.

«Они подбираются ближе. Герман писал, что на время нужно скрыться. И мне, и остальным. Связываться с тобой он теперь будет через других людей. Выполняй его поручения, но дома лучше не бывай. Как отправят утку, дам знать».

Почерк был корявым, и они с трудом разбирали слова, которые писал Матросов. Но в конечном итоге все сложилось в четкую картинку: сосед бабы Зины был лишь пешкой, ниже самого Матросова, который почему-то считал, что прячется в СИЗО. В сообщении еще фигурировала какая-то утка, но, скорее всего, это был шифр, который ни Сизому, ни Щеглу так и не удалось разобрать. Новые фрагменты хоть и появлялись, но делали суть только размытее. Сизый со Щеглом переглянулись, вздохнули и решили оставить эти обсуждения до Гнезда, чтобы Сокол предложил какие-нибудь дельные мысли.

До остановки оставалось идти еще пару минут, но перед тем, как свернуть на небольшую тропинку, Сизый вновь остановился и осмотрелся вокруг. По его мрачному лицу было видно, что он сомневался. Щегол обернулся, не решаясь, спросить, что не так. В итоге Сизый вздохнул, прикрыв глаза. Разум сдался, и победило сердце. Сизый развернулся и направился к зданию из серого камня.

– Зайдем на пару минут.

Щегол впервые оказался внутри милицейского участка. Там было темно, сыро, пахло пылью, а потертые стены с порванным линолеумом напоминали городскую больницу. Щегол молча шел за Сизым, заглядывая за распахнутые двери. На него со всех сторон смотрели напыщенные дядечки в голубой форме. Они хмурились, прочищали горло и переговаривались между собой. Именно таких дядечек Щегол представлял, когда речь заходила про милицию и расследования мелких дел. Почему-то Щегол воображал эти безучастные серые лица и неприятный запах изо рта, который не перебивался даже жвачкой. Сизый завернул за угол и зашел за одну из таких железных дверей.

– Добрый день, Павел Викторович! – Он сразу же плюхнулся на небольшой диванчик. – Мы тут были рядом, решили заскочить к вам. Не помешаем?

– Проходите, – светловолосый и остроносый мужчина улыбнулся, оголяя ямочки на щеках. – По поводу Матросова?

– Да, как продвигается дело?

– Все еще тишина. Вы ошиблись, и у Матросова в доме нет ничего, что можно было бы привязать к наркотикам. Наверное, он и правда всего лишь зависимый бедолага.

– Не может такого быть. – Сизый провел пальцами по своим волосам. – Он не может быть в последнем звене. По нему видно, что он водится с хищниками. Попробуйте поискать еще.

Огинский широко улыбнулся и медленно кивнул Сизому. Этот жест показался Щеглу странным. Наверняка он желает как можно скорее избавиться от назойливых Птиц и сходить попить кофейку. Сизый постарался сгладить углы.

– А вообще, я благодарен вам, что вы так много делаете для нас. Нам очень повезло, что вы пришли на смену Красикову.

– Я поистине благодарен Красикову, что посвятил меня в ваши дела. В институте я даже и мечтать не мог о подобном. – Огинский поднялся из-за стола и, сцепив руки за спиной, прошелся по кабинету. – Когда он появился у нас на кафедре, то долго всматривался в нас, а потом каким-то случайным образом выбрал меня.

– То есть он специально искал человека, которого сюда поставить?

– Не утверждаю, но догадываюсь, что это так. – Он постучал костяшками по подоконнику. – В конце концов, первого встречного к вам сюда не отправили бы. Дела-то непростые.

– Нужно быть хорошим специалистом, чтобы в итоге работать с такими, как мы. Да и мотивация для такого дела нужно.

– Мотивация? – Огинский изогнул светлую бровь и обернулся на Сизого.

– Ну, зарплаты у вас, у участковых, не слишком хорошие. А работы навалом.

– Я идеалист. Верю, что смогу изменить общество в лучшую сторону. Избавиться хоть чуть-чуть от грязи. Мы с вами похожи. Насколько мне говорил Красиков, у вас те же цели.

– А он ответственно подошел к делу, – Сизый одобрительно кивнул. – Дайте знать о новостях по делу Матросова. Будем на связи.

Сизый поднялся с дивана и, подхватив Щегла под руку, вышел из кабинета. Щегол за время их милой беседы не проронил ни слова, и в голове у него даже не находилось варианта о том, зачем Сизый вообще пошел туда. Это было похоже на все их обыденные визиты. Сизый о чем-то несущественном болтал с людьми, пока Щегол стоял рядом как истукан, а потом радовался, что им дали ценную информацию. Щегол не понимал, что такого ценного им сказали, но тоже радовался за компанию.

Начинало вечереть, и этот день, как и все дни до этого, пролетели незаметно и быстро. Каждый проходил в немом напряжении и ожидании спокойствия. С каждым днем все сильнее накатывало неизбежное будущее, которое вряд ли будет хорошим. Но Щегол так сильно верил в то, что Сизый прав и они действительно прорвутся! Он цеплялся за эту идею как за единственно верную, и следовал за ней как за маяком.

– Зачем мы ходили к Огинскому? – Щегол спросил это, когда до Гнезда оставались считаные шаги.

– Чиж не может найти на него что-то стоящее, вот я и решил помочь.

– Мы с тобой и на Германа Жукова нарыли что-то, и на Огинского. В чем прикол Чижа?

– Прикол в сплочении. Мы все должны помогать друг другу, держаться вместе и оставаться семьей даже в самые мрачные времена. Так намного проще. Если будет каждый сам за себя, то всем нам лежать в одной братской могиле, – Сизый вздохнул. – И сейчас Чижу нужна помощь. Поэтому я и помогаю.

– Думаешь, он спасибо скажет?

– По крайней мере, будет чуть меньше ворчать.

Щегол недолюбливал Чижа за его вечный пессимизм и отрешенность. Чиж не выходил из Гнезда, постоянно находился то в их комнате, то за своим компьютером. Он смотрел свысока на Щегла, прямо как Сорока, и очень редко принимал участие в обсуждениях общих дел, особенно если Щегол отстаивал там свою позицию. Сизый верно подметил, что Чиж в их школьной вселенной играл бы отдельную роль.

В Гнезде горел свет, а значит, гостиная была наполнена Птицами. С самого порога был слышен смех Сороки и другие голоса. Сорока сидела на диване и заливисто смеялась, припав щекой к груди Чижа, что не переставал подливать масло в огонь и продолжал шутить. Сизый остановился в проеме и изумленно распахнул глаза, а после усмехнулся.

– Зря ходили к Огинскому. Чиж нашел другое лекарство от вредности. – Шутку Щегла Сизый не оценил и молча прошел дальше в комнату.

– О, вы вернулись? – Чиж обернулся и встретился взглядом со Щеглом. – Может, послушаем новые кассеты? А то так и не дошли руки до них.

– Только не здесь. – Ласточка вышла из комнаты Глухаря. – Глухарь прилег отдохнуть. Он себя не очень хорошо чувствует. Пусть поспит.

– Тогда наверх? – Сорока подхватила магнитофон и потащила его на второй этаж. – Мы тихо, обещаю. – Она выпятила нижнюю губу и после того, как Ласточка махнула рукой, продолжила тащить его наверх.

Ласточка бросила на Щегла недовольный взгляд, а после скрылась за входной дверью. То мимолетное видение на тренировке растворилось, и сейчас Щеглу казалось, что не было той девушки, которая жалела его, помогала и была такой доброй. Быть может, все это ему привиделось, и Ласточка правда холодная и непоколебимая. Она на самом деле ничего не чувствует, а не делает вид. Ласточке на самом деле плевать, и она всего лишь выполняет свои обязанности, а Щегол просто надумал себе все остальное. Оставив попытки разгадать тайну Ласточки, Щегол пошел следом за Сорокой и Чижом на второй этаж в надежде, что слушать они будут не «Сплин». В главной комнате на полу сидела лишь Сорока, поставив перед собой магнитофон.

– А где?..

– Чиж ушел Сизого звать.

– Что слушать будем? – Щегол сел напротив Сороки.

– Против «Король и Шут» что-то имеешь? – Сорока сощурила глаза.

– Нет.

– Жаль. – Сорока пожала плечами. – Будем слушать их.

Хватило минуты, чтобы Чиж вытащил Сизого из комнаты и заставил его присоединиться к совместному прослушиванию новых кассет. Сорока вставила кассету в магнитофон, и заиграли отрывистые звуки электрогитары, сопровождающиеся барабаном. Чиж качал в такт головой и прикрыл глаза, наслаждаясь звуками рока. После он открыл глаза и посмотрел на Сизого. Он ухватил его за плечи и начал трясти в воздухе.

– Тебе тоже нравится эта песня! Хватит дуться! – Чиж шипел как уж, помня о том, что не нужно будить Глухаря.

В отличие от Ласточки Сизый не умел долго сохранять на лице маску непоколебимости и вскоре начал изображать, будто в руках у него гитара. Глядя на эти дурачества, Щегол не мог сдержать смеха. Когда песня закончилась, Сизый немного убавил звук на магнитофоне. Он окинул взглядом Птиц, что сидели рядом, и приподнял уголки губ в хитрой улыбке.

– В роли лесника из этой песни я почему-то представляю Сокола. – Он улыбнулся. – Словно он маньяк и запер всех нас здесь, потому что ему скучно.

– Я думала, что лесник – это Глухарь.

– Не, все мы пленники. А Глухарь будет героем, что пожертвует собой, чтобы спасти нас.

– А я кто? – Щегол окинул взглядом Сизого, что вошел во вкус.

– Ты ребенок, что случайно попал к маньяку. Чиж – главный герой. Сорока – пленник, который будет постоянно действовать маньяку на нервы.

– А Ласточка?

– А Ласточка влюбит в себя маньяка и спасет нас. – Сизый хлопнул в ладоши, завершая историю.

– Мы с тобой еще поборемся за роль персонажа, что маньяка раздражает. – Сорока вскинула подбородок.

В магнитофоне на фоне тихо играли песни-сказки, дополняя эту атмосферу несуществующей реальности. Сизый продолжал придумывать истории, где Птицы были собаками или даже напитками, а Чиж с Сорокой только сильнее оживляли эти картинки своими шутками. Лучик закатного солнца осветил комнату, и Щегол представил, что они вовсе не Птицы, живущие вдали от семьи, а подростки, что встретились друг с другом, чтобы отдохнуть от школы и хорошо провести время, ведь завтра будет тяжелый день. Завтра может произойти что угодно. Может, будет ровно так же светить солнце, а может, будет метель. Завтра может настать конец света, а может произойти чудо. Но, впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

Глава 12

Дети Филина

К этому можно было привыкнуть. Вполне можно было привыкнуть жить на заброшенном складе. Весна выдалась жаркой, с редкими дождями, и лето предстояло теплое, но не засушливое. Чтобы выжить, приходилось наведываться в дом Филина, чтобы пополнять запас одежды и необходимых вещей. Спальные мешки, обувь, котелок и подобные атрибуты выживания. Поначалу было тяжело, но другого благоприятного выбора не было, поэтому они смирились с тем, что имели. Помимо необходимых вещей, Скворец то и дело прихватывал с собой что-то из арсенала Филина и, чтобы Дрозд не видел этого, хранил оружие под половицей, под своим спальным мешком. Дрозд устроился на работу помощником столяра в небольшую мастерскую. Платили там немного, но обещали, если Дрозд будет прилежно учиться, то вскоре сможет зарабатывать как настоящий мастер. Он и тешил себя надеждами, что через год сможет снять всем им квартиру, а сейчас хотя бы обеспечит продуктами.

Коллективно решили, что Скворцу лучше не высовываться, ведь благодаря повязке на глазу он за километр выделяется. И если вдруг он попадется людям, что пытали его, то они непременно решат закончить начатое. Нельзя было сказать, что Скворец особенно счастлив от этого решения, но тень пережитого все еще говорила в нем страхом.

Если со страхом бороться он научился в детстве, тем более когда рядом были близкие люди, на которых ты можешь, без сомнения, опереться, то с новоприобретенной озлобленностью справляться он не умел. Она появлялась в самые непредсказуемые моменты и накрывала с головой. В такие моменты он чувствовал себя диким зверем, что сейчас заперт в клетке. Стоило ему прикоснуться к повязке, как он тут же видел и чувствовал все то, что с ним сделали, словно этот день еще не прошел и больше никогда не закончится.

Порой его посещали мысли, что лучше бы он тогда умер и ему не пришлось бы мучиться всю оставшуюся жизнь с воспоминаниями о том ноже, что безжалостно резал его плоть. Все его тело покрыто воспоминаниями о том дне. Когда он сидел на том стуле в доме, перевернутом кверху дном, то чувствовал себя героем. Только у каждого героического поступка есть завеса, за которой герой вздрагивает от любого шороха, а по ночам умирает, в сотый раз переживая день, когда за ним не пришли.

Обуздать ярость ему помогали тренировки. После того как Скворец лишился глаза, ему приходилось заново учиться стрелять. То, что из-за этих людей он потерял единственное свое умение, подливало масла в огонь. И когда у него не получалось добиться хотя бы минимального успеха, Скворец буквально сходил с ума. Мысли о том, что без Филина он не сможет осилить все, чему тот учил его, настигали его ночью, днем и ходили по пятам чуть ли не каждую секунду его бесполезного существования. Попадать в цель он научился, только вот стабильность, которой обучал его Филин, исчезла без остатка, и теперь Скворцу предстояло заново пройти в одиночку тот путь, что он шел два года под чутким руководством Филина. Никакое утешение от Соловушки и Дрозда не спасало его от этой кипучей ядовитой ямы, в которой он увязал все сильнее с каждым днем. Соловушка и Дрозд поддерживали его, но не там, где нужно. Они не знали ничего о том, что Скворец переживает не из-за приобретенной инвалидности, а из-за беспомощности и невозможности тренироваться двадцать четыре часа в сутки. Ему выпадали жалкие минуты, пока их не было в их импровизированном доме, но это было так мало, чтобы хоть немного приблизиться к былым навыкам.

– Я пойду в дом Филина. – Соловушка мягко положила руку на плечо Скворцу. – Пройдусь по комнатам. Быть может, осталось еще что-то первой необходимости. Не скучай. – Она склонилась и поцеловала его в макушку каштановых волос.

– Я с тобой.

– А если тебя увидят? – Соловушка поджала тонкие губы и слегка улыбнулась. – Мне всегда казалось, ты, наоборот, хочешь подольше побыть один. Пока нас с Дроздом здесь нет.

– Тебе показалось. Я хочу пойти с тобой. Плевать, если увидят. – Скворец поднялся с бетонного пола и направился в сторону выхода.

– Как знаешь. – Она пожала плечами и надела на голову кепку, что забрала из дома Филина в последний раз.

За бетонными стенами стояла двадцатиградусная жара, но, чтобы не светить отсутствующим глазом, Скворцу все равно пришлось надеть кофту с капюшоном и натянуть его до упора, словно он черепаха. До лесополосы, что отделяла дом Филина от города, было идти двадцать минут. А уже потом, когда людей на улицах станет поменьше, можно будет снять капюшон. Скворец надеялся, что однажды он перестанет чувствовать повязку, эту инородную тряпку на своем лице. Что однажды он перестанет чувствовать неполноценность и желание смотреть на мир во все глаза, чтобы компенсировать эту недостающую часть изображения. Каждую минуту он ощущал, будто ему связали руки, чтобы он не имел возможности двигаться и мог пошевелить лишь кончиком пальца ноги.

Он не хотел идти в больницу, боялся, что его найдут и перережут горло. Боялся, что на его шрамы будут смотреть люди. Боялся, что для них он будет диковиной зверушкой. Соловушка отвела его чуть ли не за руку. Она убедила его, что ему могли повредить нерв, и если пойдет заражение, то зараза запросто доберется до мозга. Он не помнил, сколько они там пробыли, в памяти остались лишь отрывки: как его заводят в кабинет, куда-то ведут, что-то вкалывают, а все остальное потонуло во мраке. Соловушка сама разговаривала с врачом, все объясняла и даже смогла договориться с доктором обойтись без обращения в милицию, с условием, что Скворец регулярно будет приходить на приемы. Денег на протез у них не было, поэтому женщина-врач предложила ему пока что носить повязку, а если решат, потом подобрать замену. Скворец махнул на это все рукой, поскольку для него не имело значения, как именно не видеть – в повязке или с протезом. Но Дрозд пообещал, как только они решат вопрос с жильем, то обязательно накопят ему на протез.

В последние дни его мучил вопрос, где же все-таки находятся те деньги, из-за которых он чуть не погиб. В доме их быть попросту не могло, поскольку его перерыли бандиты, да и сами они в детстве изучили каждый его закоулок. Но кабинет Филина был под запретом, видимо, не только из-за прохода в подвал с оружием. Наверняка там есть какие-то зацепки, которые сможет понять только он. Ведь только ему Филин доверял, только ему показал свой арсенал. Если они найдут деньги, то больше не придется ютиться в бетонных стенах и спать на холодном полу. Если они найдут деньги, то смогут позволить себе сбежать из этого города и жить так, как когда-то хотели. Только бы найти эти деньги, и все проблемы решатся сами собой.

– Я соберу оставшиеся теплые вещи, чтобы к осени меньше таскать. И спать чтобы было не так проблемно.

Соловушка тяжело вздохнула и вошла в дом. На самом входе половицы были пропитаны кровью, которую уже невозможно вывести полностью. Это была кровь мужчины, которого убил Скворец. Его тело чудесным образом пропало, когда они вернулись в первый раз, и осталось лишь кровяное пятно, что не давало забыть все происходящее в этом доме. Эту тайну Дрозд сохранил, как и то, что Филин тренировал Скворца. Он соврал Соловушке, что не знает, откуда кровь на входе, и, вероятно, бандиты устроили потасовку между собой, раз упустили Скворца. Это звучало так глупо, что Скворец до сих пор сходил с ума от того, что Соловушка поверила. Или сделала вид, что поверила.

– Смотри, что нашла! – Соловушка вышла из спальни, держа в руках гитару, на которой часто играл Филин.

Только Скворец обернулся, чтобы взглянуть на Соловушку, как в горле встал ком. Он сам воздвиг Филина на пьедестал, словно идола, а теперь пожинал плоды стремления стать таким же. Его сердце сжималось до боли в ребрах от того, что он один переживал эту горечь утраты. Дрозд и Соловушка зациклились не на боли от потери родителя, не на жажде мести обидчикам, а на желании выжить и держаться вместе.

– Давно я не слышал, как он играл.

– Хочешь, я для тебя сыграю? – Соловушка медленно подошла к Скворцу. – Я немного умею.

– Ту, которую я впервые услышал в твоем исполнении, – Скворец наклонил голову набок. – Про город, что под небом голубым.

Соловушка села на кресло, которое тоже не осталось без внимания взломщиков, и было выпотрошено. Золотистую гитару она опустила на колено и начала перебирать струны. Скворец отметил, что манера игры у них с Филином была одинаковой. Струны переливались мелодией, а Соловушка пела ей в тон. Она прикрыла глаза, благодаря чему Скворец мог вдоволь налюбоваться ей.

Вся эта ложь, что придумал Дрозд, доставляла не меньший дискомфорт, чем отсутствие глаза. Раньше он чувствовал с Соловушкой единение и душевную близость, а теперь между ними встала стена лжи, которую воздвиг Дрозд. Иногда ему казалось, что Дрозд выдумал эту ложь не ради Соловушки, не ради их безопасности, а всего лишь ради самого себя. Соловушка была совсем ребенком, когда их мать жестоко убили, и маловероятно, что она помнит хоть что-то. Но Дрозд все помнил в мельчайших подробностях. Он решил надеть розовые очки, стекла которых насквозь пропитаны ложью, чтобы не принимать жестокую реальность, где они снова в опасности. Но страхи Дрозда не должны распространяться на них. Они не должны сказываться на их взаимоотношениях с Соловушкой.

– Соловушка, – едва слышно позвал Скворец. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Она перестала играть и улыбнулась Скворцу так же легко и безмятежно, как и всегда. И возможно, если бы Скворец посмотрел на нее чуть дольше, то поменял бы свое решение. Соловушка была чиста и невинна, как самая невозможная мечта. Она оставалась тем оставшимся светом, которого Скворцу недоставало с той самой ночи, как его пытали. Но тьма начинала переполнять его, и если бы он не отдал часть своей тьмы Соловушке, то сошел бы с ума.

– Что такое?

Смотреть на нее вот так, когда между ними лежала лишь старая гитара, было невозможно. Скворец не мог оторваться от голубых глаз, что стали еще ярче из-за солнца, играющего лучами за стеклом. Она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то еще, но так ничего и не сказала, потому что губы Скворца тут же впились в ее собственные. Рука, что еще совсем недавно перебирала струны на гитаре, зависла в воздухе, а вторая мягко опустилась в темные волосы Скворца. Он отстранился и посмотрел на Соловушку.

– Я могу нас защитить. – Его голос звучал с хрипотцой, а глаза были опущены в пол.

– О чем ты?

– Ты мне веришь? – Скворец нахмурился и поджал губы.

Соловушка ничего не ответила. Ее взгляд из легкого и безмятежного превратился в тревожный и взволнованный. Она дотронулась до ледяных рук Скворца, чтобы выразить свое доверие к нему, и этот жест говорил громче всяких слов. Скворец расстегнул кофту и из рукава достал тот самый нож, что лишил его глаза. Скворец собственноручно пришил к рукаву специальный карман, чтобы нож не выпадал и не ранил его. Ему показалось, что Соловушка осознала все без лишних объяснений, но Скворец так боялся, что она поймет все неверно и отвернется от него.

– Соловушка, послушай, я могу нас всех защитить.

– Скворец, пожалуйста, я...

– Прошу, дай мне договорить. – Слова не имели смысла, если они ничем не подкрепляются. – Возьми уголь из печи и нарисуй на стене круг.

Соловушка сделала так, как он сказал, не задавая больше лишних вопросов. Скворец хотел доказать ей, что она может положиться на него и никого не бояться. Соловушка может опереться на него и всегда рассчитывать на поддержку и защиту, как он рассчитывает видеть ее рядом с собой. Скворец замахнулся ножом, как учил его Филин, и, не дергая кистью, выполнил самый чистый бросок в своей жизни, загоняя нож в самый центр начерченного круга. Он посмотрел на Соловушку, страшась встретиться с тем взглядом, которым одарил его Дрозд после того, как Скворец убил своего мучителя. Но Соловушка не изменилась в лице, а лишь слегка сочувственно свела брови над переносицей. Казалось, что нож был выпущен не в стену, а ей в грудную клетку.

– Он тренировал тебя. – Ее голос стал звучать тише. – Как долго?

– Два года.

Она кивнула и шагнула вперед, вставая напротив Скворца. Соловушка была ниже его на голову, поэтому ей пришлось вскинуть подбородок, чтобы посмотреть в темный глаз Скворца своими стекляшками. Соловушка слегка дотронулась до знакомого лица и провела пальцами по грубой коже.

– Только нож?

– Не только.

– Хорошо. – Она подошла к стене и поднесла руку к ножу, но тут же отдернула ее, даже не прикоснувшись. – Ты уверен в том, что справишься?

– Уверен.

– Я не стану даже прикасаться к нему. И ты должен кое-что пообещать мне.

– Для тебя, что угодно.

– Ты останешься жив.

– Я обещаю, что защищу вас.

– Нет, Скворец. – Она махнула головой и опустила встревоженный взгляд. – Один человек уже давал такое обещание, и сейчас его нет рядом. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы ты был жив. Если пообещаешь мне это, я приму тебя и позволю пойти туда, куда ты решил влезть.

Соловушка снова встала перед Скворцом так близко, что он мог слышать ее дыхание и ощущать его на собственной шее. Однажды Филин тоже просил пообещать ему, что его дети будут жить счастливой жизнью. И Скворец без задней мысли дал слово. Он поклялся, что в случае чего подставит свою грудь. В конце концов, это справедливая плата за жизнь, которую подарил ему Филин. Но клятва, которой требовала Соловушка, шла вразрез с тем, что он обещал Филину. Однажды Филин сказал, что, если Дрозд и Соловушка останутся одни, выжить сможет только один, поскольку второй пожертвует собой без остатка. Если из двоих выживает один, то из троих выживают лишь двое. И Скворец был готов к такому исходу до этого самого момента.

– Обещаю, только тоже попрошу тебя дать мне обещание. – Скворец наклонился к ней и поджал губы. – Ты останешься со мной. Ты дашь мне свет, когда я буду тонуть во тьме. Ты не оставишь меня одного, как бы сильно я ни заблудился.

– Обещаю.

– Не позволь мне стать Хитклиффом, моя милая Кэтрин^[7]. – Скворец запустил свои пальцы в волосы девушки. – Не покидай меня, не отказывайся от меня, прошу.

– Я не оставлю тебя, Скворец. Я люблю тебя, помни об этом. Мне не важна твоя сила и защита. Я люблю тебя, потому что ты есть. – Соловушка прикрыла глаза. – Мне очень жаль, что все так вышло.

* * *

Вернулись в здание они под вечер. Соловушка позволила Скворцу тренироваться в стрельбе и смотрела на его успехи со стороны, не отрывая взгляда от пистолета. Теперь Скворец мог спокойно возвращать свои умения при ней, избегая лишь Дрозда, который целыми днями пропадал на работе. Это можно было считать маленькой победой, поскольку, несмотря на свои секреты, он сумел сохранить доверие самого близкого человека. Нельзя было сказать, что Соловушка приняла это легко. Она была осторожна, словно кошка, но не позволяла этой осторожности перерасти в бесконтрольный страх, как это было с Дроздом. Соловушка доверяла Скворцу, но не питала доверия к его выбору. Как бы этот выбор ни стоял у нее поперек горла, она пошла на уступки ради любимого человека.

Дрозд сидел на крыльце здания, ожидая их из вылазки, что не должна была занять столько времени. Его взгляд скользнул по Соловушке, и, одарив ее мягкой улыбкой, Дрозд посмотрел на Скворца. Это был тяжелый взгляд человека, который испытывал одновременно страх и злость, который не знал, что ему делать. Скворец коротко кивнул Соловушке, чтобы та шла наверх, поскольку им с Дроздом нужно поговорить, и та без задней мысли оставила их внизу. Дрозд жестом пригласил Скворца сесть рядом на крыльцо, и тот сел.

– Ты как? – Дрозд говорил тихо, и Скворца накрыли воспоминания того дня, когда на них напали.

– В порядке. А ты?

– Ты продолжаешь, так ведь? Ты не оставил идею отомстить?

– Ты себя слышишь? – Скворец засмеялся. – Как я могу это оставить. Глупо было рассчитывать на то, что я вдруг передумаю.

– Я надеялся, что ты передумаешь. Это было бы правильно. – Дрозд посмотрел на Скворца и устало вздохнул.

– Правильно?! А правильно разрушать чужой дом и пытать меня?! Нет, Дрозд, больше нет ничего правильного. Есть только месть. Это то, ради чего я выжил.

– А я думал, ты выжил ради нас. Хотя бы ради нее.

– Ради вас и ради нее я заставлю их всех заплатить. За Филина, за дом, за спокойную жизнь.

– Ты не сможешь. – Дрозд вскочил с крыльца и встал перед Скворцом. – Ты еще ребенок, который верит, что весь мир ляжет к его ногам. Там взрослые мужики, которые убивают людей по щелчку пальца, а кто ты? Мальчик, которого обидели. Мы можем забыть обо всем этом и начать сначала.

– Дрозд. – Скворец поднялся с крыльца и встал напротив. – Я перестал быть ребенком в тот момент, как в меня вонзили нож.

И когда только Скворец успел так вырасти? Когда он стал выше Дрозда и в какой момент его голос стал звучать грубее? Дрозд сумел заметить это только сейчас. Только сейчас он увидел то, чего так сильно боялся. Скворец действительно больше не ребенок. Он юноша, чью душу окутывает тьма и жажда мести с каждым днем только сильнее. Страшнее всего не то, что Скворец и в правду мог противостоять этим людям и даже отомстить, а то, что Дрозд понятия не имел, как его остановить.

– Ты всех нас погубишь. – Дрозд погрузил пальцы в свои волосы и отошел на несколько шагов назад. – Ведь ты уже погубил себя.

– Иногда приходиться отказываться от чего-то. – Скворец направился в здание. – А я не хотел отказываться от вас.

Скворец ушел к Соловушке. Он рассказывал ей о том, что они скоро уедут и оставят это здание и этот город. Рассказывал, как они будут жить втроем в другой стране, не нуждаясь больше ни в чем. Его пальцы путались в ее волосах, а сам он не мог оторвать взгляд от ее улыбки. Соловушка послушно вторила ему и сама верила этим мечтам, позволяя им разрастаться до невероятных масштабов. Скворец целовал пальцы на ее руках, пока Дрозд все еще был на улице, и обнимал так крепко, как не мог обнять рядом с Дроздом. Он рассказывал ей, как совсем скоро все изменится, и сам начинал верить в эти сказки.

Глава 13

Гнездо

На небе еще не сошли звезды, и до рассвета было так же далеко, как и до спокойной жизни, о которой они все так яро мечтали. В гостиной горели свечи, и Птицы собрались вокруг небольшого столика, словно готовились провести ритуал воскрешения мертвых. На столике лежала карта города, на которой красным были обозначены два дома. Несмотря на липкий сон, что так и тянул провалиться в него, никто не поддавался этому искушению. Даже Сорока, которая прежде не относилась серьезно к поручениям, не отрывала взгляда от карты и лишь напряженно перебирала завязки на спортивных штанах.

– Этот дом – наша цель. – Сокол в очередной раз посмотрел на всех. – Едем рано, потому что днем можем попасть на глаза соседям. На камерах стараемся не светиться, лицо прикрываем, машину паркуем дальше, номера закрываем.

Новость об отрубленной куриной голове на площади стала для Сокола последней каплей. Даже рисунки поверх символа Птиц не пробуждали в нем столько решительности. Последние недели он собирал информацию и часто пропадал в городе. И сейчас он и его Птицы были готовы нанести ответный удар по тем, кого они подозревали в угрозах.

– По этому адресу живет человек, ранее состоявший в группировке, с которой у нас велось противостояние. – Сокол докурил сигарету и опустил бычок в пепельницу на подоконнике. – Не знаю, насколько он причастен сейчас. Но, вероятно, решил вернуться к старым делам, судя по обстоятельствам.

Сизый, Чиж и Сорока сбились в кучку на диване и жались друг к другу, словно продрогшие воробьи. Чиж то и дело прикрывал глаза, проигрывая сну, но Сизый и Сорока толкали его в бок по очереди, чтобы он не стал храпеть прямо при Соколе. Ласточка сидела на кресле напротив Глухаря, поджав колени под себя. Казалось, сон обходит ее стороной и она полностью погрузилась в продумывание плана, что приведет к успешному исходу операции. Про Глухаря было сложно сказать, думает ли он о деле или же погрузился в собственные размышления невесть о чем. Щегла же била мелкая дрожь от холода или волнения из-за первого серьезного дела, которое настигло его с приходом февраля.

– Поедут Ласточка, Сизый и Щегол. – Сокол посмотрел на Щегла. – Остальные могут отправляться по своим делам. Но кто-то остается и ждет нас. Если что-то произойдет, нужен человек, готовый подхватить.

– Уверен, что справится? – Ласточка подняла взгляд на Сокола.

– Уверен, – Сокол мягко кивнул.

Щеглу понадобилось больше времени, чтобы осознать, что его берут с собой. Он широко распахнул глаза и посмотрел на Сизого, надеясь на поддержку друга. Сизый тоже был удивлен этой новости, и, слегка скривив губы, он кивнул Щеглу в поддержку. Легче не стало, и появилось желание разубедить Сокола в своей готовности, потому что ему казалось, что если что-то и пойдет не так, то только по его вине. Сорока пристально смотрела на Щегла, сощурив черные глазки, и словно ожидала, когда он, испугавшись, вцепится в Сокола, чтобы тот оставил его дома. Она явно ждала этого с самого начала. Ей просто не терпелось вскочить со своего места и закричать, что она была права и Щегол чужой. Щегол выбрал принять свою роль во всей этой поездке как факт и не пытаться воспротивиться ей. По крайней мере, от пререканий будет только хуже. Он бросил мимолетный взгляд на Сокола, чтобы удостовериться в том, что это не шутка. Сокол был абсолютно серьезен и, когда встретился взглядом со Щеглом, жестом подозвал его к себе.

– Водить умеешь? – Пальцами он чертил по линиям, где была изображена дорога на карте.

– Давно не практиковался, но вообще умею.

– Изучай карту. Сегодня будешь нашим водителем, – Сокол дружески ударил его по плечу.

– Я думал, пойду со всеми, с оружием.

– Оружие получишь тогда, когда научишься им пользоваться. А учиться ты будешь только после того, как Ласточка скажет, что ты прошел ее тренировки.

– Понял.

Быть водителем «буханки» было почетно. Большую часть времени Сокол ездил за рулем сам и лишь изредка пускал за руль Ласточку или Глухаря, и то, если им нужно было отъехать куда-то в его отсутствие. Но если в машине сидел Сокол, то обязательно за рулем. Сложно было представить, что он сумеет доверить свою излюбленную «Буханку» Щеглу. Радовало, что ему не придется бегать с оружием по чужому дому и, возможно, даже стрелять. По миловидному лицу Щегла можно было сразу сказать, что он никогда бы не смог никому угрожать, а уж тем более убить кого-то. Наверное, Сокол это понял со временем и решил, что Щегол только подведет их своей слабостью. Не сможет вовремя нажать на курок, сбежит в самый ответственный момент. А кому-то это может стоить жизни.

Дом, обозначенный Соколом красным, находился в сорока минутах езды от Гнезда, на возвышении рядом с городом. Это был поселок закрытого типа, но Сокол объяснил, что въезжать они будут не с центрального входа, а со стороны леса. Поскольку в поселке многие строят свои изысканные дома, то, вероятнее всего, на них не обратят внимания и примут за бригаду строителей.

Нужный дом находился в самом центре поселка. Ласточка выбрала для парковки место на той же улице, возле недостроенного дома. Как они проберутся в дом, Щегол не знал, да и знать особо не хотелось. Для Сизого, Ласточки и самого себя Сокол достал балаклавы из ящика в комоде, а Щеглу было велено просто не высовываться в окно. Ласточка принесла из их с Соколом комнаты три пистолета и принялась готовить оружие к стрельбе. Из-за того, что все так серьезно относились к этому заданию, Щегла снова начала колотить мелкая дрожь, хоть он и не был активным участником действий.

Пока Сизый и Сокол проверяли «буханку» на исправность, чтобы она не подвела их в самый неподходящий момент, Щегол сел за руль и начал вспоминать все то, чему его когда-то учил отец. В своем городе машину он почти не водил, но теорию помнил. Хотя вряд ли ему пригодятся знания о том, какой скоростной режим следует соблюдать в городе, когда ты везешь людей вламываться в чей-то дом.

Отрегулировав сиденье и зеркала под себя, Щегол ухватился за рычаг переключения передач и прикрыл глаза, чтобы ответственность за сегодняшнюю поездку взяла на себя мышечная память. Посмотрев в зеркало заднего вида, он встретился взглядом с самим собой. Вроде на него смотрело давно знакомое лицо: те же светлые волосы, что растрепались с разные стороны, карие глаза и прямой нос. Но что-то не позволяло узнать во всем этом того парня, что только пришел в Гнездо. Теперь же это был полноценный Щегол, который, возможно, больше не откликнется на свое родное имя.

– Готов? – Сизый постучал в стекло и растянулся в улыбке.

– Ага. – Сомневаться было поздно, и поэтому Щегол постарался изобразить искреннюю улыбку в ответ.

Сизый показал большой палец в знак одобрения и вернулся к Соколу, заканчивая подготовку «буханки». Сокол сел рядом со Щеглом, Ласточка опустилась на лавку позади Щегла, а Сизый, как и всегда, присел на корточки между двумя передними сиденьями.

Сокол хоть и создавал впечатление уверенного человека, но при каждом движении Щегла за рулем его желваки ходили ходуном, а руки сжимались в кулаках. С какой бы нежностью Щегол ни пытался вести «буханку», но старость машины и небольшой опыт давали о себе знать. При переключении скоростей машину знатно трясло, а вместе с ней и Щегла, которого особенно сильно напрягали тяжелые вздохи Сокола. В гору машина шла особенно тяжело, и Сокол, чтобы никак не комментировать вождение Щегла, отвернулся к окну, упершись подбородком в кулак. Сизого, похоже, забавляла вся ситуация, и он изо всех сил пытался сдержать смешки, чтобы сильнее не раздражать Сокола и не нервировать Щегла. Когда они свернули в лес рядом с поселком, ехать не стало проще, а даже наоборот, поскольку «буханка» подскакивала на каждой кочке, заставляя следом подскакивать всех, кто сидел внутри. Наверное, это было справедливое отмщение за ту первую поездку, которую Щегол провел с закрытыми глазами в пассажирском отсеке. В моменте он начал беспокоиться о том, как бы Ласточка не задушила его сзади за то, что ей пришлось последовать примеру Сизого и спуститься с лавки на пол. В закрытом поселке дорога была намного лучше, и все с облегчением выдохнули, что больше не придется хвататься за любые выступы, лишь бы не удариться головой. Когда Щегол остановил «буханку» на нужной улице, ему показалось, что Сизый даже перекрестился.

– Как только увидишь, что мы идем к машине, сразу заводи ее. – Сокол натянул балаклаву на лицо. – Если бежим к машине, открывай дверь и трогайся.

Щегол молча кивнул, надеясь, что трогаться без Птиц не придется, ведь это означало бы погоню, а машина попросту не переживет еще одной нервной поездки со Щеглом за рулем, еще и на повышенных скоростях.

Птицы попрятали оружие и, прикрыв свои лица, ушли в сторону первого дома с высоким забором.

Коттедж был выстроен из красного кирпича и возвышался на три этажа. Забор, что был выше роста Сокола, невозможно было перелезть при всем желании. Но благо он был высок только со стороны улицы, а вот со стороны соседа справа попасть на участок можно было без проблем. Сокол подсадил Ласточку, дождался, пока перелезет Сизый, а после, оглянувшись, полез сам. За забором, как и полагается людям, что хотят что-то спрятать, в вольере сидела огромная собака. Большое лохматое черное животное, что при виде чужаков начало чуть ли не надрываться.

Но толку от зверя, если он заперт в клетке? Сокол остановился возле вольера и, улыбнувшись, поднес указательный палец к губам, призывая собаку замолчать. Как по волшебству, животное село и, наклонив голову набок, как часто любил делать и сам Сокол, прекратило лаять. Двор напоминал небольшой парк культуры и отдыха. Даже зимой сложно было не заметить, что здесь посажено много различных кустов и деревьев, что непременно наполнят двор зеленью ближе к лету. Пройдя по каменной дорожке, покрытой тонким слоем льда, Птицы оказались перед дверью.

– В доме Климов и жена, так что постараемся по-хорошему. – Сокол прокашлялся и постучал костяшками в дверь. – Если начнет изворачиваться, действуем так, как изначально планировали.

После второго стука за дверью послышались тяжелые шаги и тихое ругательство на нежданных гостей в семь часов утра. Мужчина остановился за дверью и, по всей видимости, посмотрел в глазок, который Сокол заблаговременно закрыл ладонью.

– Кто? – грубо и хрипло спросил Климов.

– Открывай, иначе придется по-плохому. – Сокол говорил спокойно, и казалось, он играет в какую-то замысловатую игру. – Мы же не хотим, чтобы Диана Олеговна переживала.

– Кто вы?! – после секундной паузы воскликнул Климов. – Вы вообще знаете, кто я?

– Знаем, Клим.

Как только дверь открылась, Ласточка рывком вырвала мужчину из объятий уютного дома, вытащив в одном халате на крыльцо. Он хотел было возмутиться, но после того, как получил локтем в нос, согнулся пополам и исподлобья окинул взглядом гостей. С последней их встречи прошло уже около десяти лет, и мужчина знатно постарел. Морщины расползлись по его лбу и щекам неровными линиями, а острый подбородок скрывала короткая седая борода.

– Что вам надо?

– Зачем по старым следам пошел? – Сокол присел перед ним на корточки и стянул с головы балаклаву. – Или жить скучно стало?

– Так это ты, щенок. – Мужчина засмеялся. – Вот это встреча! А я-то думал, что ты сдох уже давно.

– Сдохну, когда закончу то, что начал. А ты уже староват, чтобы бегать по городу и что-то доказывать.

– Я похож на человека, который не наигрался в войнушку? – Климов снова сально улыбнулся. – Если тебя к стенке прижали, то мы к этому не имеем отношения. Сам должен понимать, выгоды особо с тебя не поимеешь. Сам-то ты с голой жопой по лесам скачешь, а я-то в тепле.

– А за других тоже отвечаешь?

– Еще бы. – Мужчина прочистил горло. – У наших сейчас другие заботы. Гуров скоро выходит, а значит, надо бы и его хорошо устроить. Сам понимаешь, это дело нескорое.

– В августе. – Сокол пристально посмотрел на мужчину. – Кто такой Герман Жуков?

– Первый раз слышу. – Он нахмурился, стараясь что-то вспомнить. – Среди наших не было, да ты и сам знаешь. Тем более с таким именем дебильным.

– Что-то ты скрываешь.

– Щенок, ты бы не лез к старикам. – Он выпрямился и оглядел остальных. – Нам дела сейчас нет, кто там и что. Все наше при нас, а старое забыли. Сколько лет уже прошло. Мы совершили ошибку, ты тоже не прав был. Живи дальше.

– У каждой ошибки есть свои фамилия. – Сокол встал напротив и посмотрел сверху вниз на мужчину. – Моя ошибка лишь в том, что не довел дело до конца. Но скоро мы это исправим, так и передай. А если ты решил пустить нас по ложному следу, соврав, что не знаешься с теми, кто на нас охотится, то мои Птички тебя заклюют.

Сокол развернулся и направился к выходу, на этот раз через калитку, а не через соседей. Ласточка и Сизый молча последовали за ним. Разговор с людьми из прошлой жизни разжигал одновременно злость и разочарование. У Сокола не укладывалось в голове, как они просто могут жить обычной жизнью после того, как лишили этой самой обычной жизни его. Они раскатали его кровавой лужицей по асфальту и прошлись по ней, словно это ничего не значит. И что бы он ни делал, этого недостаточно, чтобы починить себя. Недостаточно для удовлетворения жажды справедливости.

– Это было ожидаемо. – Ласточка подошла к Соколу.

– Знаю, но, если бы они были причастны, было бы проще.

– Проще не будет. – Ласточка обернулась, чтобы еще раз посмотреть на дом Климова. – Мы сами выбрали этот путь.

– В этом есть свои плюсы. – Сизый шмыгнул носом, поравнявшись с Соколом. – Щеглу больше не нужно насиловать «буханку». Скажи, пожалуйста, что обратно поведешь ты.

Сокол улыбнулся и кивнул, доставая из пачки сигарету.

* * *

Птицы так и не ложились спать после того, как Сокол распустил их. Чиж сидел на диване и читал одну из потрепанных книг. Сорока лежала у него на коленях и, возможно, даже дремала. Глухарь вычесывал Плюшу, что с приближением весны начала линять особенно сильно. Под собакой уже скопилась кучка шерсти грязно-белого цвета. Плюше, похоже, нравилось это занятие, и она, вывалив язык изо рта, так и норовила лечь на спину, задрав лапы кверху. Глухарь ей этого не позволял, поскольку на спине выпадающей шерсти было куда больше. Когда в комнату вошли остальные Птицы, то все подорвались со своих мест, ожидая увлекательного рассказа о том, как прошла поездка.

– Мимо. – Сокол рухнул в кресло и достал сигарету из пачки. – Я ошибся, он ни при чем. Так что ищем снова тех, кто хочет нашей гибели.

– Но это ведь тоже шаг вперед? – Сорока наклонилась ему навстречу. – Это не они, но кто-то, кто может знать о том противостоянии, раз использует ту же символику.

– А может, нас специально хотели пустить по ложному следу? – Щегол нахмурил брови.

– А какая с этого выгода? – Сокол посмотрел на Щегла.

– Как вариант, что после такого неприятного дежавю мы будем действовать не рационально. – Он пожал плечами.

– Про ложный след хорошо, но обоснование слабое. – Сокол выдохнул дым, приподнимая подбородок вверх. – Конец с символикой и Жуковым вели в никуда, но у нас есть еще один – Матросов.

– Который сейчас сидит? – Чиж поджал колени к груди.

– Он сидит, но те, кому он продавал, явно не будут ждать его выхода. Наверняка ищут уже, чем поскорее закинуться.

– Его забрали три месяца назад, думаешь они еще не нашли надежного дилера? – Ласточка сощурилась и села на подлокотник кресла.

– Матросов с Восточного, а значит, покупатели тоже были местные, потому что в центр его вряд ли бы пустили.

– Не факт. – Сизый нахмурился. – Помнишь, баба Зина говорила, что у них часто центральные ребята с местными что-то перетирают?

– Выходит, за Матросовым может стоять кто-то с центра. – Сокол докурил сигарету. – Мы либо гении, либо не замечаем очевидного. Шайка Гурова раньше держала центр, но поскольку они сейчас тихо сидят, то кто-то новый пытается там свои порядки строить.

– Тот, кто пытается там все под себя подмять, наверняка захочет поживиться сегодня. – Сорока достала из кармана буклет. – Нынче Масленица, крысята выползут, чтобы наркотой поторговать, людей-то полно.

– Значит, и мы едем. – Сокол хлопнул по коленям и поднялся с кресла. – Если крысят не поймаем, то хотя бы развеемся.

– Все? – спросил Чиж.

– Нельзя Гнездо оставлять, – Сокол нахмурился.

– Я присмотрю, езжайте, отдохните, – Глухарь слегка улыбнулся.

Сокол благодарно пожал руку Глухарю и погладил по голове Плюшу на прощание. Окинув взглядом Птиц, он вздохнул, направляясь к машине, чтобы снова приготовить ее для поездки. Сокол, как и всегда, сидел за рулем, а рядом с ним приютилась Ласточка, что была несказанно рада вернуться сюда из пассажирского отсека. Сизый и Щегол застыли на лавке напротив Сороки и Чижа. Это была самая благоприятная рассадка, поскольку Чиж и Сорока не особо любили Щегла, а он их. Повезло Сизому, который был в хороших отношениях с каждым из Птиц.

– Поверить не могу, что снова сижу в этом багажнике спустя столько времени. – Чиж прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– А мне даже непривычно видеть тебя где-то за пределами Гнезда. – Сорока рассмеялась.

– Ты не выходил из Гнезда с момента, как попал сюда? – Щегол удивленно вскинул брови.

– Я в розыске, не забыл? – Чиж посмотрел в стекло на дверях кузова. – Выпускали только в лес, а сегодня просто праздник какой-то.

– Я думал, что ты просто по приколу из домика не вылазишь. Типа интроверт.

– Ага, и пылью мне дышать два года чисто по приколу. Мозги хоть иногда включай, желторотый. – Чиж фыркнул и нахмурился.

– Я уже почти полгода с вами. С чего до сих пор желторотый-то? Вон уже на ровне с Сизым по городу мотаюсь и на задания меня, в отличие от некоторых, берут.

– Спорим на сотку, кто кого первый на хуй пошлет? – Сорока наклонилась вперед и прошептала Сизому: – Я ставлю на Чижа.

– Я тоже на Чижа ставлю. Хоть они и оба зануды, но Щегол еще не настолько зачерствел в Гнезде, чтобы хуями сожителя крыть. Чиж вот уже мастер в этом. – Сизый засмеялся.

– Да потому что от тебя толку другого нет, кроме как по городу шататься. Я бы тоже с легкостью мог жопу прохлаждать, если бы не розыск. Но, как видишь, я и в другом месте могу оказаться полезным.

– Ага, полезным. – Щегол усмехнулся, вспоминая, как они с Сизым ходили к участковому, чтобы помочь Чижу с нужной информацией, но вдруг ему в голову пришло совершенно другое. – Но ведь ты не один же в... – Он не успел договорить, как его перебили.

– Давайте помолчим немного? – Сизый пихнул Щегла в бок. – А то голова трещит от всего происходящего.

– Такой спектакль обломал. – Сорока закатила глаза.

Щегол хотел спросить, но понял, что и сам запутался в том, что хотел спросить, поэтому решил оставить это до лучших времен. Почему только Чиж заперт в Гнезде, раз они вместе с Сизым попали сюда, скрываясь от ложных обвинений? В очередной раз он вспомнил слова Ласточки о том, что нужно задавать как можно меньше вопросов. Но как быть, когда с каждым днем он понимает все меньше в происходящем, хоть и должно быть наоборот?

«Буханка» подъехала к парку, который располагался неподалеку от трамвайной остановки с рисунком птичьего черепа. Из парка было слышно музыку и голос ведущего, что вел программу праздника, а где-то на фоне звучал детский смех и радостные возгласы взрослых.

– Друг друга примерно в поле зрения держите. – Сокол посмотрел на Птиц. – По одному тоже желательно не шатайтесь, ну и на подозрительных людей внимание обращаем. – Он поморщил нос и махнул рукой. – Все, гуляйте.

Сизый подхватил под руки Щегла и Чижа и потащил их в гущу событий. Сорока же прихватила Чижа с другой стороны и радостно пошла следом за ними. Через пару минут они уже пропали из виду. Сокол еще несколько секунд пытался отыскать знакомые силуэты в толпе людей, но понял, что это пустая трата времени.

– Пойдем? – Играючи он приобнял Ласточку. – Чайку горячего выпьем, на молодежные игрища посмотрим.

– Дурак, – буркнула она, но не отходила. – Ладно, пойдем.

– Что, даже не будешь выпытывать, зачем я сегодня к Климу Щегла взял?

– Отстань от меня со своим Щеглом. – Ласточка закатила глаза. – Мы за чаем идем или опять ругаться будем?

– Я выбираю чай.

Сокол довольно улыбнулся и, сильнее прижав к себе Ласточку, пошел с ней в глубь парка, откуда доносились звуки праздника. Иногда он любил устраивать Птицам выходной, где они могли вспомнить, что их жизнь не ограничена противостоянием, которое Сокол начал много лет назад. По крайней мере, в первую очередь это его битва, а остальным не нужно забывать о прелестях обычной жизни, о которой он сам уже слишком давно забыл.

По обеим сторонам аллеи стояли ларьки с едой и лошади, на которых предлагали прокатиться. В самом центре парка расположилось чучело, что в конце всего мероприятия полагается сжигать. Рядом с чучелом был столб, на который молодым людям предлагалось залезть ради приза. Слева стояла большая сцена, где выступали то танцоры, то певцы с русскими народными песнями. С правой стороны площади молодые парни и девушки в костюмах водили хороводы, в которые изо всех сил пытались затянуть мирно прохаживающихся людей. Сизый, Чиж, Щегол и Сорока стояли у ларька с блинами и ждали, пока им выдадут их заказ.

– Я уже и забыл, какой город красочный. – Чиж восторженно смотрел по сторонам. – Пойдемте потом на концерт посмотрим. Там вроде какой-то местный коллектив выступает. Музыка, по крайней мере, веселая.

– Скучно! – воскликнула Сорока. – Ты ради бабок с народными пениями в город приехал или ради веселья?

– А ты хочешь, чтобы он на столб полез? – Сизый засмеялся, забирая четыре блина. – Он же не поползень. Тем более в этих тулупах мы далеко не залезем, а будем посредине как котяхи болтаться.

– Я не хочу смотреть на концерт. Глухаря попроси на гитаре сыграть – вот тебе и концерт. – Сорока огляделась по сторонам. – Надо найти какое-нибудь развлечение. Чтобы не потратить такой день впустую.

– Ты помнишь, что мы должны наркоманов искать? Сама же сказала про крысят.

– Это был предлог, чтобы на праздник приехать! И раз уж мой план удался, то мы должны сполна отхватить хороших воспоминаний. А то потом еще до лета в Гнезде тухнуть.

– Пойдемте уже, а то очередь создаем.

Вцепившись в куртки друг друга, они пошли дальше по аллее, через площадь в сторону сцены, несмотря на недовольные возгласы Сороки. На сцену вышел какой-то танцевальный коллектив, и заиграла веселая мелодия. Тут Щегол почувствовал, что кто-то ухватил его сзади за плечи и потащил за собой. От страха у него встал ком в горле.

– Голубчик, бери свою голубку и айда танцевать. – Мужчина, ряженный в народный костюм, ухватил их с Сорокой и оторвал от Чижа и Сизого в хоровод.

– Что? Нет, стойте! – Щегол хотел вырваться, но тут уже с другой стороны его ухватила женщина в сарафане.

– Да ладно тебе. – Сорока махнула рукой и поддалась вихрю хоровода. – Это куда интереснее, чем смотреть концерт.

Заиграла веселая песня, хоровод рассыпался на людей, и Щегол подумал, что это отличный шанс сбежать. Три человека в традиционных одеждах начали показывать отдельные движения танцев, и простые люди повторяли их, организовывая крупный танцевальный флэшмоб. Щегол нашел взглядом Сороку, что вошла во вкус с танцами, и вспомнил слова Сокола о том, чтобы не выпускать из виду своих. Мысленно выругавшись, Щегол встал поближе к Сороке и тоже начал повторять движения. Вначале это были движения «пяточка, носочек», но после люди разбились на две группы и, повторяя те же постукивания о землю, линией пошли друг на друга.

– Ого, ты не сбежал. – Сорока подхватила его за руку.

– Ага, я сбегу, а тебя тут утащат.

– Как благородно! – Встав в пару со Щеглом, Сорока закружила по площади. – А с тобой я прям в безопасности. Что ты сделаешь, если вдруг на нас прямо сейчас нападут? На английском попросишь их нас отпустить?

– Ладно, я понял. – Щегол попытался выйти из этого непрерывного потока людей.

– Не понял. – Сорока подняла его руку над собой и закружилась. – Мне не нужен защитник, но нужен кто-то, с кем я могу потанцевать. – Они снова собрались в хоровод. – Перестань думать и просто отдохни. Хотя бы раз. Я знаю, что сейчас все становится труднее, но это всего лишь один день. Иногда нужно позволять себе такую передышку.

Хоровод превратился в полукруг, и люди сели на корточки. В центр вышли несколько молодых парней, разодетых в ярко-красные рубахи. Они начали танцевать, подпрыгивая выше голов и перекатываясь по земле. Внезапно люди снова собрались в круг, и им было велено ухватиться за синие платки. Хоровод кружил, а песня только ускорялась, и Щеглу показалось, что у него закружилась голова. Музыка стала звучать громче, и платки оказались в руках у некоторых людей. Даже Сорока умудрилась ухватить себе такой. Она подняла руку с платком над головой, а второй рукой ухватилась за Щегла, призывая его танцевать дальше. Из-за ее задорного смеха было сложно сдержать улыбку, и Щегол поддался этому, полностью растворяясь в танце с Сорокой.

И, возможно, Щегол мог бы забыться в этом нелепом русском народном танце, если бы краем глаза не заметил что-то, что заставило его вспомнить, кто он и где. Какие-то черные пятна мелькали в толпе людей и будто специально привлекали внимание. Щегол остановился и заострил внимание на толпе, что так назойливо притягивала взгляд. Где-то за масками незнакомых лиц Щегол заметил человека, чью нижнюю часть лица от носа до подбородка скрывала маска с рисунком птичьего клюва. Это бы не беспокоило его так сильно, поскольку люди вольны носить то, что им нравится, если бы с противоположной стороны не стоял человек в идентичной маске. Оглядевшись по сторонам, Щегол заметил пятерых, что стояли по всему периметру. Они смотрели прямиком на Щегла и были не похожи на простых горожан, пришедших посмотреть на праздник.

– Сорока. – Щегол старался не выдавать своей тревоги. – Это ведь не нормально?

– Это охота. – Ее голос звучал также спокойно, а лицо не выражало беспокойства. – А мы в ловушке.

– И что делать?

– Постарайся не заострять на них внимание. – Все так же в танце она вывела их прямо в середину круга. – Мы в толпе, а значит, они не должны ничего предпринять.

Не обращать внимания на них было сложно, и в какой-то момент Щеглу показалось, что кольцо из людей сжимается, и совсем скоро он столкнется лицом к лицу с одним из клювов. Непроизвольно Щегол впился в руку Сороки, потому что если бы он упустил ее в этой толпе, то его непременно накрыла бы паническая атака. От подступающей к горлу паники его спасли звуки громкоговорителя:

– Просим всех покинуть площадь. – Издалека послышались сирены. – Мы получили оповещение о возможной террористической угрозе. Не паникуем, а просто спокойным шагом покидаем парк.

– А вот это уже плохо. – Сорока взволнованно посмотрела на Щегла. – Сейчас начнется суматоха, и мы станем уязвимее.

Паника действительно началась. Люди неуправляемой толпой ринулись к выходу, утаскивая за собой всех подряд. Щегол машинально прижал Сороку к себе, чтобы ее не унесло этой стихийной волной. Единственная надежда была на то, что вскоре людей станет меньше и они сумеют найти своих. Идя к выходу в толпе, они рисковали попросту потеряться, а потом столкнуться с нежелательными лицами.

– Это первый и последний раз, когда ты так меня трогаешь, – проворчала Сорока куда-то в воротник Щеглу.

– Договорились. Если бы была возможность тебя просто привязать, я бы ей воспользовался.

Щегол почувствовал на своей спине чужие руки и рефлекторно вздрогнул, оборачиваясь на незнакомца.

– Идемте, Сокол стоит с другой стороны, там можно перелезть через забор. – Сизый потянул Щегла за рукав.

Ухватившись друг за друга, они цепочкой направились в противоположную сторону парка, идя против течения и рискуя быть растоптанными. Вскоре площадь, что еще совсем недавно была наполнена танцами и настроением праздника, превратилась в пустое пространство, заполненное людьми в форме, которые проверяли каждый угол на наличие угрозы. Оказавшись рядом с «буханкой» и знакомыми лицами Птиц, Щегол наконец-то смог выдохнуть с облегчением. Сокол хмурился пуще прежнего и снова курил, почти не выпуская сигарету изо рта.

– Порядок? – спросил он.

– Порядок, – ответил Щегол, едва держась на подкашивающихся ногах.

Птицы загрузились в машину, рассевшись так, как и раньше. Только в этот раз атмосфера в машине была напряженно-угнетающая. Складывалось ощущение, что они снова проиграли в игру, о которой понятия не имели. Словно кто-то вытолкнул их на поле, а о правилах так и не рассказал.

– Если честно, это похоже на какое-то издевательство. – Чиж скрестил руки на груди. – Я впервые за два с половиной года выбрался в город, а тут снова терроризм.

– Это просто ты притягиваешь всяких мошенников. Надо было тебя дома оставить, – Сорока шутливо толкнула его в бок.

– Не думайте об этом. – Сокол сказал это, будто самому себе, и устало вздохнул. – Много всего сегодня произошло. Завтра я постараюсь выяснить, кто к этому причастен и что это вообще было.

Глава 14

Дети Филина

Месяц. Целый месяц его терзали кошмары. Скворец уже устал просыпаться в холодном поту, хватаясь за нож, что теперь всегда держал при себе. Несмотря на то что навыки стрельбы в целом он сумел себе вернуть, его не покидало чувство собственной беспомощности. Даже тогда, когда он в совершенстве умел стрелять и драться, его смогли победить и лишить рассудка. С одной стороны, Скворцу не терпелось проявить себя в деле, чтобы потешить свое самолюбие, а с другой – он невыносимо боялся этой встречи со старыми кошмарами. Чтобы окончательно не уничтожить остатки здравого смысла, он решил сконцентрироваться на основной задаче – деньги. Ему казалось, если они узнают, где находится заначка Филина, то у них будет преимущество. Чтобы заполучить его, он отправился в старый дом, пока Соловушка ходила по соседям с просьбой постирать их одежду, а Дрозд был на работе. Эту часть быта они повесили на Соловушку, потому что Скворец походил на бандита, а Дрозд – на религиозного сектанта, которому для полного образа не хватает белой рубашки и галстука. И пока все были заняты делами, благодаря которым их жизнь в холодном здании должна процветать, Скворец решил отправиться к своим демонам в одиночестве, чтобы наконец разобраться со всеми тайнами Филина, чье прошлое с его исчезновением только сильнее покрылось мраком.

Не сговариваясь, они сошлись на том, что, скорее всего, он давно мертв, поскольку Дрозд с пеной у рта утверждал, что Филин не мог их бросить на произвол судьбы. Соловушка, казалось, вообще упустила ту часть, где ее отец бросил их всех выживать в городе. Мертв он или жив, ее это не интересовало, и словно не существовало тех лет, когда он заботился о ней как о части собственной души. Скворец искренне верил, что с минуты на минуту Филин появится и укроет своих обездоленных детей крылом и заберет их туда, где больше нет смысла бояться нового кошмара. Он осознавал, что это глупо, но ничего не мог поделать.

Скворец осторожно вошел в дом, словно прямо из-за двери, как и в тот день, на него накинутся незнакомые люди, вооруженные до зубов. Но там никого не было вот уже три месяца, и от этого стало только тоскливее. Дом перестал быть домом, а новый дом они так и не обрели.

Не задерживая взгляда на злосчастном стуле, что так и стоял посреди гостиной, Скворец направился прямиком в кабинет Филина, чтобы найти там зацепки, которые наверняка оставила старая мудрая птица. В нем все было так же, как раньше. Большой стеллаж с книгами, возле которого стоял тот самый сейф, а посредине стол. Бумаги, что лежали в столе, были разбросаны по всему столу, а книги сброшены с полок. Наверное, они думали, что где-то за книгами, на стенке шкафа есть какой-то код от банковской ячейки, но, увы, там пряталось всего лишь скучное дерево. Признаться честно, Скворец сам думал о том, что зацепка где-то в шкафу или в столе. Но, как бы прискорбно это ни было, в этом он был схож со своими врагами. Нужно быть на шаг впереди, а не плестись в хвосте, как он привык. Нужно думать как Филин, стать его копией, как он и хотел. Но куда Скворцу до Филина! Они были птицами совершенно разного полета.

Скворец вальяжно прошелся по кабинету, увековечивая в памяти каждую деталь разрушенной комнаты, чтобы, не дай боже, когда-нибудь вспоминать прежний ее строгий и мрачный вид. На полу лежала книга, от которой защемило где-то внутри: «Птицы. Детская энциклопедия». Скворец бережно подобрал ее с пола и пролистал знакомые страницы. Он помнил, как Филин дал ему эту книгу, когда рассказывал о том, что они с Дроздом на самом деле похожи. Возможно, так и было когда-то, но сейчас он мог прямо сказать, что Филин ошибся. Он помнил, что в книге было три закладки на страницах о Скворце, Дрозде и Соловье. Но откуда взялась четвертая, черная?

Сердце затрепетало, и он поспешно открыл книгу на странице о ласточке. Ничего примечательного, просто птица. Но Скворец четко помнил, что прежде не было никакой ласточки, и из ниоткуда взяться она не могла. Проскользив взглядом по написанному тексту на странице, Скворец чуть было не пришел в ярость от того, что Филин не оставил ни единой зацепки, кроме этой глупой закладки. Перечитав еще раз, он заметил едва уловимый след карандаша, что обводил слово «гнездо». В голове мелькали всевозможные догадки о том, что это могло значить, но ни одна из них не была верной. Стало до боли обидно, что Филин оставил эту подсказку не для него, своего приемника и самого верного ученика. А для кого-то другого, для Дрозда или Соловушки.

* * *

Котелок кипел на импровизированном костре. Чаще всего готовил Дрозд, когда не был занят работой. Он любил варить суп с консервами или овощами, которые покупал у женщины из поселка, где он работал. Если опустить ту часть, где они были бездомными молодыми людьми, дом которых разорили стервятники, то Дрозд отменно исполнял роль добытчика и заботливого старшего брата. Пока Дрозд корпел над котелком с супом, Соловушка сидела на спальном мешке и читала вслух книжку, что забрала из дома Филина в одну из последних вылазок. На черно-белой обложке с красной рамкой было написано: «Алиса в Стране чудес». Дрозд слушал ее вполуха, пока солил похлебку. Скворец, что бежал со всех ног из дома Филина, ворвался в помещение, прерывая мирную атмосферу подготовки к семейному ужину. Он держал в руках энциклопедию и, раскрыв нужную страницу, ткнул в изображение ласточки.

– Кто это?

– Вероятно, птица. – Дрозд нехотя оторвался от готовки.

– Ласточка. – Соловушка прищурилась, чтобы разглядеть изображение. – Это интеллектуальный конкурс или проверка на зрение?

– Кто такая Ласточка?

– Может, объяснишь, что происходит? – Дрозд выпрямился в полный рост и подошел к Скворцу.

Скворец сел на корточки, положив перед собой энциклопедию. Прежде чем присоединиться, Дрозд взглянул на Соловушку и приподнял брови, не понимая, что происходит. Соловушка лишь пожала плечами и встала со спального мешка, чтобы подойти ближе. Они сели вокруг раскрытой энциклопедии и посмотрели на Скворца, от которого ждали разъяснений.

– Филин оставил подсказку. – Скворец указал на закладку. – Раньше здесь было три закладки, которые соответствовали нашим кличкам, но сегодня я нашел четвертую на странице с ласточкой. А здесь, – он провел пальцем по следу карандаша. – Филин обвел слово «гнездо». Может быть, Ласточка знает, где Филин хранит деньги? Или это поможет нам узнать, где сам Филин? Вы знаете его дольше, чем я, так что наверняка поймете, что он хотел нам сказать.

– Я не знаю никакую Ласточку. – Соловушка нахмурилась. – Зачем ты снова туда ходил? Тебя же могли видеть.

– Прошло уже три месяца. – Скворец усмехнулся. – Думаю им уже плевать на меня. Подумай, Соловушка, возможно, это какая-то знакомая Филина? Или, может, ты слышала про кого-то такого раньше?

– Я первый раз слышу. – Она устало посмотрела на Скворца. – Я не понимаю, чего ты добиваешься, только ходишь по лезвию.

– Я не могу оставаться в стороне и сидеть сложа руки.

– Можешь, мы же смогли.

– Но я не хочу! – Он вскинул руки. – Я хочу справедливости.

– Это не справедливость, это добровольный шаг в мышеловку.

– Я не мышь.

– Замолчите. – Дрозд потер переносицу. – Филин называл Ласточкой нашу мать.

Соловушка распахнула глаза и посмотрела на него. Сама она плохо ее помнила и раньше, когда была маленькой, вечно просила у Дрозда рассказать о ней как можно больше. Ей нравилось слушать, какой она была красивой и умной, как сильно любила их, как пела колыбельные и читала сказки. Все, что она знала о матери, – рассказы Дрозда. И сейчас, когда он, спустя годы, снова упомянул ее, у Соловушки затрепетало сердце.

– Она мертва, Скворец. – Он бросил грозный взгляд. – И уж точно не может знать, где он спрятал деньги.

– Гнездо. – Скворец еще раз взглянул в книгу. – Дом, где вы жили. Он ведь сейчас нежилой? Филин спрятал деньги там! – Словно ужаленный, Скворец подскочил и помчался к выходу.

– Остановись! – Дрозд побежал следом. – Нам не нужны эти деньги. Я заработаю все сам. Филин украл эти деньги и поплатился жизнью, хочешь последовать его примеру? Хочешь ввязаться в эту кровавую игру? Это не твоя война, слышишь?! – Дрозд ухватился за воротник Скворца. – Ты – случайная жертва, но никак не боец.

– Отпусти меня.

– Они могут быть там. Возможно, они догадались об этом одновременно с тобой.

– Дрозд, отпусти.

– Если ты их возьмешь, эти деньги... – Дрозд сжал зубы до скрипа. – Можешь не возвращаться.

– Ты пожалеешь о сказанном.

– Я уже жалею. – Он отпустил Скворца и отвернулся. – Я жалею о том, что позволил тебе убить того человека. И о том, что позволил тебе остаться в том доме.

Скворец поджал губы и побежал прочь. Тогда он думал, что Дрозд специально вставляет ему палки в колеса, потому что ненавидит его, потому что он трус и ничего не понимает. Он злился и хотел открыть ему глаза на то, что происходит. Хотелось закричать что есть мочи о том, как это важно. Но почему-то каждый раз, когда Дрозд стоял перед ним и ругал за то, что Скворец рискует своей жизнью, у него пропадали слова. Возможно, он знал, что его уже не переубедить, а может, понимал, что на самом деле Дрозд прав.

Скворец бежал по улицам, на которых уже зажглись фонари. Они стояли вдоль дороги и ждали, пока хоть кто-то встанет под их свет, чтобы знать, что это все не зря. На улице не было не единой души, и Скворец чувствовал себя единственным во всем мире, пока шел вдоль этих горящих фонарей. Когда он проходил мимо, то один из них потух прямо над ним, и тогда Скворцу стало не по себе. Словно высшие силы кричали о том, что он совершает ошибку. Отступать было поздно, ведь если он вернется сразу после того, как ушел, то Соловушка решит, что он струсил, что он слаб, и все его обещания – пустой звук и на деле он не сможет ее защитить.

Сердце начало бешено колотиться, когда из двора вышел какой-то мужчина. Было сумрачно, и Скворец не был уверен, но ему показалось, что это самый человек, который был в доме Филина в злосчастный день. Это мужчина по кличке Мельник, что уехал искать Соловушку, пока мертвец пытал Скворца, принимая его за Дрозда. Притупив инстинкт самосохранения, Скворец пошел следом, держась на приличном расстоянии. Ведь, чтобы бороться со злом, нужно знать, чем живет это зло. Скворец накинул капюшон на голову и посильнее сжал в руке нож, напоминая себе о том, что он вовсе не беспомощный.

Мельник свернул с главной улицы в сторону парковки у ресторана. Возле машин стояло около десяти человек. Некоторые из них курили и громко смеялись. Скворец встал на другой стороне улицы и подошел к городскому телефону, делая вид, что собирается кому-то позвонить. В центре стоял высокий мужчина в пальто и кепке-восьмиклинке, а уже вокруг него толпились остальные. Среди всех людей Скворец заметил паренька, что был примерно одного возраста с ним. Он стоял рядом с Главным, прибившись к нему, словно ручная собачонка. Их слова было сложно разобрать, но Скворец отметил, что говорил в основном Главный, а остальные лишь изредка вставляли свои реплики. Молодой парень рядом молчал и неотрывно смотрел на Главного.

– Бульба, поведешь машину. – Рука Главного опустилась на его плечо. – Покажу тебе, как дела вести надо.

Перед тем как сесть в машину, он назвал адрес, и вся группировка последовала его примеру. Буквально за минуту они расселись по машинам и уехали, словно только что парковка не была наполнена убийцами. Скворец еще несколько минут постоял возле городского телефона, ожидая продолжения истории. Но ничего не было. Люди уехали. Сейчас деньги больше не представляли никакой ценности, ведь он видел их. Он следил за ними, подслушивал. Теперь Скворец знал, сколько их, и даже видел Главного. Внутри разливалось приятное чувство с привкусом тревоги и злости. Но это радостное тепло невозможно было подавить ничем иным, ведь теперь он на шаг впереди.

* * *

Дрозд ходил кругами по помещению и шумно дышал, отвлекая Соловушку от чтения. Первое время ей удавалось оставлять это за пределами внимания, но на десятом круге терпение кончилось, и она шумно хлопнула книжкой. Соловушка сложила руки на груди и прокашлялась, чтобы привлечь внимание Дрозда.

– Что? – не понял он. – Ты понимаешь, что твой любовничек пошел рыскать по притонам в поисках денег? Тебя устраивает это?

– Во-первых, не надо со мной разговаривать в таком тоне. – Соловушка поморщила нос. – Во-вторых, я понимаю некоторые вещи лучше тебя. Вот скажи мне, каково, когда тебя не считают за человека? Каково, когда человек, к которому ты привязан всей душой, использует тебя в своих корыстных целях?

– О чем ты? – Дрозд устало вздохнул.

– Не пытайся дрессировать чужую собаку. – Соловушка поднялась на ноги и подошла к окну. – Филин из Скворца слепил то, что хотел. Он, подобно верному Бобику, рыщет по городу в поисках хозяина. Легко нам с тобой говорить, когда это мы золотые детишки, которых положено защищать. Только знаешь, в чем проблема? Скворец не собака. Он считает Филина отцом и наставником, а нас с тобой своими друзьями и семьей. – Соловушка закрыла лицо руками. – Он не любил его. Он взял его, чтобы тот стал нашим телохранителем. И Скворец делает то, чему его обучили.

– И что нам делать? – Дрозд сел на спальный мешок и запустил пальцы в волосы, переваривая сказанное Соловушкой. – Ты говорила с ним об этом?

– Чтобы окончательно разбить все то, во что он верил? – Соловушка мельком взглянула на Дрозда. – Нет, конечно. И ты не скажешь. – Соловушка прикусила губу и посмотрела на небо, усыпанное звездами. – Попробуй понять его. Скворец заслужил больше, чем в итоге ему досталось. И я изо всех сил постараюсь дать ему это. Он защищает нас с тобой, хотя сам нуждается в защите.

– Прости за мою резкость. – Дрозд подошел к Соловушке. – Ты права. За кого бы его ни принимал Филин, для нас он семья. И пусть ты поняла это раньше меня.

– Нам выпало непростое время. Нужно держаться друг друга.

– Знаешь, я всегда думал, что это ты нуждаешься во мне и я должен быть тебе самым сильным и самым умным старшим братом. – Он дотронулся до плеча Соловушки. – А оказалось, что я всегда нуждался в тебе. Ты умнее меня, Соловушка, и намного сильнее. И ты сможешь спасти его. Если он вернется.

– Я дождусь его на улице. – Она направилась к выходу. – Он вернется.

Дрозд кивнул. Слова Соловушки перевернули привычную картину мира и заставили посмотреть на Скворца иначе. Это помогло лишь на мгновение убить злость, которая после закипела с новой силой. Теперь Дрозд злился на себя. Злился, что не замечал этого раньше, что не сделал ничего, пока была возможность что-то изменить. Мало того что все детство из Скворца лепили сторожевую собаку, так еще и сам Дрозд подливал масло в огонь своими обидами и перепалками. Скворец заслужил большего. Он заслужил, чтобы кто-то стоял за него так же, как он стоит за них с Соловушкой. И кому это сделать, как не старшему брату.

– Скворец! – Соловушка, что прежде сидела на крыльце здания, выбежала навстречу. – Я так переживала. – Она повисла на шее Скворца, и он обнял ее за талию, утыкаясь носом в шею.

– Все хорошо, родная. – Он провел ладонью по черным волосам. – Я вернулся.

– Я так не люблю, когда вы с Дроздом ругаетесь. – Она отстранилась.

– Я тоже не люблю с ним ругаться. – Он слегка улыбнулся. – Но, видимо, этому никогда не суждено измениться.

– Ты же знаешь, он переживает за тебя. – Ее руки опустились на плечи Скворца. – Поэтому и ведет себя так. На самом деле он тебя любит. Не думай, что он какой-то злодей.

– Я так не думаю. – Скворец поцеловал Соловушку в лоб и оперся подбородком ей на макушку. – Я не ходил туда.

– Хорошо. – Соловушка взяла Скворца за руку. – Идем спать?

На радость Дрозду, Скворец вернулся с пустыми руками. По нему сложно было сказать, но Скворец знал, что Дрозд рад тому, что Скворец выбрал их, а не слепую месть. По крайней мере, Скворец не спешил разубеждать его в этом. Он лег на спальный мешок, запрокинув руки за голову, и посмотрел в потолок. Он уже четко мог представить, как убивает каждого, как мстит и чувствует себя богом.

– Дрозд, – тихо позвал Скворец. – А что находится за площадью Жукова?

– Заброшенное здание, если не ошибаюсь. А что?

– Да так, ничего.

Глава 15

Гнездо

Снег уже почти весь сошел, и земля оголилась, ожидая, пока солнце пригреет ее еще сильнее. Оно пекло уже несколько дней, и легкую прохладу можно было ощутить лишь в тени. Глухарь вывел всех Птиц на улицу, чтобы по максимуму использовать их рабочую силу весной. От Сокола не было никаких поручений, и теперь весь выходной день Птицы будут во власти Глухаря. Пришло время подготовить землю к высадке саженцев, а значит, несколько дней Птицам придется трудиться на природе под чутким руководством мудрой Птицы.

– Земля в лесу капризная, поэтому и труда должно быть вложено больше, чем при работе с обычным черноземом. А если постараться, то и огурцы на соснах вырастим, – всю зиму твердил Глухарь. А теперь наконец-то получил то, чего так желал – солнце и рабочие руки.

Работы предстояло немало, но даже она не казалась такой уж и неподъемной, поскольку заниматься земледелием в компании Птиц оказалось довольно веселым занятием. Сложно было вообразить, как их, настолько разных, можно было объединить, направив силу в единое русло, и заставить заниматься общим делом. Но Глухарь предвидел, что эта разношерстная рабочая группа может попросту начать бездельничать, и поэтому распределил их по всему участку.

– Сколько грядок делаем? Как в том году? – Сорока оперлась на черенок тяпки.

– Я не помню, сколько было в том году. – Чиж смахнул со лба капли пота.

– Делай две маленькие и две большие, а остальное картошкой засадим. – Глухарь сидел на крыльце, выбирая семена для посадки из тех, что насобирал в прошлом году. – Щегол, Сизый, как у вас там с полем под картошку?

Сизый завязал волосы банданой и показал Глухарю большой палец, хотя работы еще было много. Примерно треть картофельного поля была закончена, но земля за зиму загрубела, и копать ее было труднее обычного. Щегол работал без перерыва, надеясь поскорее уйти из-под палящего солнца, которое уже весной не щадило никого. Он еще не имел представления о том, что работа не кончится никогда и следом за картошкой появится что-то еще.

Щегол сделал глубокий выдох и принялся за грядки с новой силой, без остановки, чтобы чувствовать только тяжесть собственного тела, чтобы не осталось энергии ни на что, кроме подготовки ко сну. Последние несколько ночей ему снились кошмары о том, как Гнездо разрушают другие люди, а Птицы погибают один за другим. Это началось еще с событий Масленицы, но в последние дни все стало гораздо хуже.

Каждый раз, просыпаясь ночью, Щегол выходил в коридор, чтобы подышать воздухом и поставить мысли на место. Все живы, Гнездо на месте. Его пугала не столь перспектива опасности, которая была попросту неизбежна, сколько его бесполезность в этой ситуации. Щегол и до этого чувствовал себя слабым звеном во всем этом «птичьем организме», но теперь это чувство накалилось до предела. До сих пор Щегол не знал, как бы он повел себя на Масленице, если бы Сизый не подоспел вовремя и они с Сорокой так и остались стоять, окруженные недоброжелателями.

– Щегол, ты в прошлой жизни, случайно, не кротом был? – Сорока рассмеялась, заметив, как тот машет лопатой без остановки. – Ты ж так ласты склеишь, бедненький.

Он не обращал на нее никакого внимания, а лишь усерднее налег на лопату. Мышцы уже давно ныли и просили перерыва, но Щегол решил, что это своеобразный вызов, чтобы проверить, насколько его хватит. В конце концов, если он продолжит жалеть себя, итог будет таким же, как и в его снах. Птицы замерли в ожидании момента, когда Щегол обессиленно рухнет на землю. Теперь это был не просто вызов самому себе, а настоящая пытка, ведь если он отступит, то его тут же поднимут на смех. Осталось пройти еще полтора ряда, но из-за вспотевших ладоней лопата выскользнула из них и глухо ударилась о землю. Щегол поднял ее и осуждающе посмотрел на Птиц, что разом прыснули со смеха.

– Бобик сдох. – Сорока прикрыла улыбку ладонью.

– Иди отдохни. Я тут закончу. А то завтра вообще без рук останешься. – Сизый похлопал его по плечу. – А там работы еще больше будет.

Кое-как волоча ноги за собой, Щегол рухнул на крыльцо рядом с Глухарем. Плюша послушно развалилась у того в ногах, а заприметив Щегла, поднялась на ноги и уткнулась ему в руку мокрым носом. Сейчас Щегол уже не помнил, почему так испугался ее вначале, ведь собака выглядела дружелюбно и абсолютно беззлобно. Она была похожа на подушку с влажным языком, которым облизывала всех Птиц по очереди. Глухарь взглянул на Щегла и усмехнулся.

– Ну и зачем ты себя так изматываешь? Вроде не глупый парень, а ведешь себя по-ребячески. – Глухарь продолжал сортировать семена зелени.

– Просто решил проверить себя. – Щегол пожал плечами и потрепал собаку за ухом.

– Ну-ну. – Глухарь изогнул губы в смешке. – Знаю я одного человека, что тоже так проверял себя. Нагрузила себя так, что с ног валилась после пробежек.

– Вы о Ласточке?

– Не дело это. Когда в голове беспорядок, надо с ним работать, а не тело перегружать. – Заметив, что Щегол нахмурился и ушел в себя, Глухарь продолжил: – Сходи, наполни лейку. Пойдешь укроп сажать на грядку Чижа.

– А морозов больше не будет? Еще же не такая уж и поздняя весна.

– Не будет. Я точно знаю. Дрозды же уже прилетели, а значит, морозам конец. – Глухарь посмотрел на чистое голубое небо и прикрыл глаза, слушая щебетание птиц. – Птицы лучше нас, людей, знают, когда природа засыпает, а когда просыпается. Нужно слушать их и слышать как они. Тогда и начнешь понимать погоду.

– Себя бы мне понять. – Щегол посмеялся и схватил холщовый мешочек с семенами.

Щегол наполнил из бочки небольшую лейку и направился в сторону грядки, с которой Чиж уже закончил. Он принялся вскапывать вторую грядку, но решил немного отдохнуть, набрав себе стакан прохладной воды. Грядка получилась небольшой и аккуратной, как раз под зелень. Сорока тоже корпела над этой грядкой. Она бороздила тяпкой углубления для посадки укропа и петрушки, чтобы налить туда воды, которую принес Щегол. Она подняла взгляд на Щегла, а после усмехнулась:

– Понизили от землекопа до садовника? – Она отложила тяпку в сторону.

– Почему у тебя садовник внизу этой иерархии? – Щегол присел на корточки, чтобы рассыпать семена. – Да и с чего меня понижать. Я вроде хорошо справлялся.

– Иная простота хуже воровства, – Сорока закатила глаза. – Думаешь, Сокол тебя по головке погладит за то, что завтра ты даже ложку поднять не сможешь? Зачем ему немощные люди?

– Зато быстро, – буркнул Щегол, высаживая каждое семечко на аккуратно выверенное расстояние.

– Ну ты и пень. – Сорока села рядом с ним. – Толку-то от твоей скорости там, с лопатой? Только остальных насмешил. А сейчас самое время поторопиться. – Она протянула ему ладонь, чтобы он отсыпал ей немного семян. – Укроп необязательно так аккуратно сажать. Сыпь, не жалей. Ему хуже не будет.

Сорока поднялась на ноги, немного наклонилась вперед и в одно движение рассыпала семена укропа по борозде. Она наклонила голову набок и искривила губы в насмешливой улыбке. Перед тем как развернуться и уйти, Сорока похлопала Щегла по плечу и сказала:

– Не кисни.

* * *

Лампа назойливо жужжала и выбивала из головы нужные мысли. Сокол стучал костяшками по косяку, чтобы хоть как-то собрать их в кучу, но они все равно безуспешно разлетались в разные стороны. Издалека в коридоре он увидел нужную фигуру, что держала в руках огромную папку документов. Сокол подорвался с места и направился навстречу. Когда Огинский увидел Сокола, что надвигался на него, то сперва вздрогнул, испуганно распахнув глаза, но потом взял себя в руки.

– Нужна помощь. – Сокол перешел сразу к делу, дождавшись, пока Огинский войдет в свой кабинет.

– Что-то случилось? – Огинский оперся на письменный стол.

Он скрестил руки и слегка поджал губы, поднимая подбородок. Возможно, таким образом он пытался казаться выше Сокола или хотя бы уровня его глаз, но в этом случае помогла бы только табуретка, поскольку Сокол был выше его больше, чем на голову.

– Недавнее предупреждение о теракте в Центральном парке. Нашли что-то?

Огинский сощурил глаза и нахмурился, копаясь в памяти. Не сумев найти нужную информацию у себя в голове, он включил компьютер, что шумно загудел, перебивая свист лампы. Он несколько раз стукнул по клавиатуре, принялся вчитываться в текст на мониторе, а после поднял глаза на Сокола.

– Нет, это был ложный вызов. – Огинский подпер щеку рукой, а после помрачнел. – А в чем дело?

Сокол сел перед письменным столом на стул и облокотился на деревянную поверхность. Впрочем, что уж ломаться, раз он изначально пришел сюда именно за этим. Как бы сильно Соколу ни хотелось наглеть, безопасность он ставил превыше любых принципов. Он молчал несколько секунд, а после взглянул на Огинского и заговорил тихо, но грозно, как он умел:

– Кто сообщил вам? Можешь узнать?

– Звонок был анонимный, но... – Огинский пару раз щелкнул мышкой. – Но звонящий оставил свои данные. Это был некий Герман Жуков. Ну и имечко. – Он рассмеялся.

Сокол понимающе кивнул и тяжело выдохнул. Об этом Германе Жукове было ничего не известно, но он вечно был причастен ко всем бедам Птиц. Похоже, Чиж был прав, и это всего лишь псевдоним, за которым может скрываться кто угодно. Но почему этот человек так отчаянно везде оставляет свое имя, когда этого можно избежать? Это было похоже на головоломку, в которой Птицы проигрывали в несколько ходов. Игра, где отовсюду сыплются подсказки, которые он не может разобрать. Человек по ту сторону явно хотел, чтобы его шифры разгадали, чтобы наконец-то снять эту маску и сыграть в открытую, возможно, в русскую рулетку.

– Спасибо. – Сокол поднялся с места и направился к выходу.

– Постойте! Могу ли я помочь еще чем-то? Происходит что-то, о чем милиции следует знать? – Огинский подскочил с места и последовал за Соколом.

– Нет. На сегодня все, если будет что-то еще, я обязательно приду.

– Поймите правильно. – Огинский подошел ближе к Соколу. – Мне самому не по себе от всего происходящего. Я вижу, что события накаляются, как проволока. И, признаться честно, я переживаю за вас. Не хочется сидеть на ровном месте, когда у кого-то проблемы.

– Я благодарен за помощь, но мне больше не о чем просить. До свидания.

Быстрым шагом он направился к «буханке», в которой его терпеливо дожидалась Ласточка. Заметив его, она оживилась и выжидающе выпрямилась, узнавая этот убийственный настрой. Сокол хлопнул дверью и скрыл лицо в ладонях, надеясь, что так он найдет ответ хоть на один вопрос, который мучает его. В голове звучали чужие голоса, которые переходили на крик, вопрошая о том, чего он сам не знал. Он снова в тупике, снова собака, загнанная в угол дубинками. Однажды уже такое случилось. Тогда ему пришлось скалиться и, подобно дикому зверю, прогрызать путь на свободу, волоча за собой опаленные задние лапы. В той схватке он потерял не только взъерошенную шерсть, что полыхнула пламенем факелов, но и частицу своей души, что когда-то поселил в другого человека. Не разбирая, клыки полоснули не по тем людям, и частица души обуглилась, а чужие пальцы заледенели, покрывшись тонкой коркой льда, как осенние лужи. Он отрастил новую шерсть, зализал раны, но уголек так и остался подо льдом.

– Что сказал Огинский? – Ласточка дотронулась холодной ладонью до Сокола.

– Герман Жуков. – Он посмотрел на нее. – Эта въедливая тень снова предстала перед нами. – Сокол слабо улыбнулся, стараясь придать голосу более безмятежный тон.

– Делает очередной ход, а мы все еще не знаем, куда идти. – Она усмехнулась и скрестила руки на груди. – Какую дорогу выбираешь ты?

– Я не знаю. Мы в тупике, и нас прижимают все сильней.

– Хочешь сдаться? – Ласточка вскинула брови. – Даже не думай, пришло время отбросить страхи и предрассудки и начать думать.

Сокол помнил эти слова. Он помнил их так отчетливо, потому что именно это сказал однажды он сам. «Страхи и предрассудки» в его речи тогда были подобны безжалостной пуле, что насквозь пробила Ласточку. А теперь она возвращает ему этот должок с лихвой, растаптывая его в прах.

– Прости меня. – Он сказал это так тихо, что Ласточке показалось, будто она ослышалась. – Тебе пришлось взять в руки пистолет и после этого все пошло не так. Не так, как он хотел, как мы хотели.

– Его нет, и это не изменить. – Ласточка отвернулась к окну и прокашлялась. – Теперь мы сами себе покровители, и жизнь наших подопечных в твоих руках, так что хватит.

В конце концов, рассчитывать на искупление было опрометчиво, поскольку он собственноручно нацепил на нее эту маску, которая, по всей видимости, давным-давно намертво приросла к родной коже.

Собрав силы в кулак, Сокол завел мотор «буханки», и машина направилась в лес, к Гнезду. Дорогу уже залило водой, и поэтому приходилось вести машину аккуратнее обычного, чтобы она не встряла поперек одной из тысяч грязных луж. Машина скакала на кочках и плюхалась в воду, оставляя брызги на стекле, которое отчаянно пытались очистить дворники. Ласточка права: сдаваться еще рано, и впереди главный бой, до которого предстоит дойти, доползти, но обязательно добраться, чтобы победить. Сокол сам выбрал эту бесконечную борьбу.

«Буханка» умело преодолела все препятствия, что создала теплая погода, и выехала на поляну в лесу, откуда издалека можно было увидеть, как в Гнезде кишит жизнь. Сизый схватил лейку и бегал за Чижом и Сорокой, поливая их холодной водой. Щегол сидел на крыльце рядом с Глухарем и о чем-то говорил. Сокол едва заметно улыбнулся, проведя рукой по щетине на подбородке. Ему было радостно от того, что его давняя мечта наконец-то воплотилась в жизни. Ласточка собралась выйти из машины, но Сокол ее остановил.

– Думаешь, он готов? – Сокол повернулся в ее сторону. – Сегодня поведу его тренировать стрельбу.

– Готов. – Ласточка спокойно кивнула. – На моих тренировках уже заметен прогресс, гораздо лучше, чем было.

Она вышла из машины, но задержалась перед тем, как закрыть дверь.

– Можешь возвращать все на круги своя. Я тренируюсь с тобой, а Щегол отдыхает.

– Рано ему еще отдыхать. Продолжайте тренировки, а там посмотрим. – Сокол снова перевел взгляд на Птиц.

– Как знаешь.

Ласточка направилась в сторону домика на поляне, а Сокол остался еще немного посидеть в машине. Это приятное чувство уединения, которое не сопряжено с чувством одиночества, веяло приятной невесомостью и легкостью, которую он не мог позволить себе в повседневной жизни. Достаточно было откинуться на спинку сиденья и прикрыть глаза. Так создается ощущение, что вся кипящая происшествиями жизнь приостановилась и ждет, когда Сокол найдет решения для самой тупиковой ситуации. В «буханке» минуты не текли, а секунды переливались медленно, будто песок сочиться по песчинке меж пальцев. Движения замедлялись, и удары рук уже не казались такими молниеносными, как это было двенадцать лет назад. Теперь Сокол напоминал себе старого друга, воспоминания о котором запылились и постепенно стерлись. Взглянув в зеркало, он отчетливо видел в себе его черты, которые невидимой пленкой облепили лицо, искаженное временем. Чтобы дальше не погружаться в это болото печали и тоски, Сокол вышел из машины и направился в сторону Гнезда.

– Щегол, – крикнул Сокол издалека. – Собирайся. Едем в лес тренировать твою стрельбу. Через пять минут уходим, возьми у Ласточки пистолет и нож. – Не обращая внимания на реакцию Щегла, он вошел в дом.

Щегол удивленно взглянул на Глухаря, но тот лишь спокойно пожал плечами.

– А я говорил, что нечего перегружать тело. С Соколом тебе все равно пришлось бы когда-нибудь тренироваться. И я бы на твоем месте готовился к этому каждый день.

* * *

Они отъехали на «буханке» глубже в лес, и теперь Щегол даже при угрозе жизни не смог бы добраться ни до города, ни до Гнезда. Опушка была похожа на ту, где они тренировались вместе с Ласточкой, только дальше, в самой глубине леса. Место походило на картинку из страшилок, где обычно случается разная мистическая хрень. Здесь не было так тепло, как на поляне с домиком, не было слышно щебетания птиц. Опушка была прохладной и тенистой, и, возможно, Сокол выбирал ее именно по этому принципу. Тренироваться нужно там, где страшно, а жить там, где спокойно. Местный лес умело совмещал в себе обе стороны.

– Стрелял когда-то раньше? – Сокол вложил в руку Щеглу пистолет.

– Да, мы с отцом раньше часто бывали в тире. Там он меня учил. Я не уверен, что многое помню, но теорию знаю точно.

– Ну, давай покажи. – Сокол начертил на отдаленной сосне мишень угольком.

Щегол зарядил пистолет и прицелился так, как его все детство учил отец. Мишень находилась чуть выше самого прицела, и на выдохе Щегол выстрелил. От грохота у него слегка заложило уши, но заметив, как от импровизированной мишени откололся кусочек дерева, что сигнализировало о том, что он попал, Щегол продолжил стрелять, надеясь впечатлить Сокола. Если Сокола или Ласточку можно было запросто назвать бойцами, то Щегол, глядя на себя со стороны, все еще видел мальчика из тира, который стреляет по мишеням не ради развития навыков, а для того, чтобы получить желаемую игрушку – или одобрение наставника. Истратив весь запас пуль, Щегол промазал пять раз.

– Неплохо. – Сокол забрал у него пистолет, чтобы зарядить его снова. – Но можешь лучше. Голову почисти. И работай на чистую.

– Глухарь мне сказал то же самое. – Щегол посмеялся и взял пистолет в руки.

– А ты Глухаря слушай. Он всегда по делу говорит. – Сокол кивнул в сторону сосны. – Продолжай.

Щегол продолжил. Теперь уже он перестал принижать себя, и наоборот, решил поставить в один ряд с Соколом и Ласточкой. Он выпрямил спину и встал в стойку, как написано во всяких пособиях. Щегол представил, что сейчас не просто тренируется, а совершает подвиг, который спасет кого-то. Щегол досчитал в уме до трех и выстрелил подряд несколько раз.

Чисто.

– Молодец. – Сокол поднялся на ноги и взял пистолет в руки. – Тебя будет проще тренировать, чем я думал. – Он немного нахмурился, а после продолжил: – Только не обольщайся. То, что у тебя есть способности, еще не значит, что ты сможешь их правильно реализовать. Решающим фактором являются регулярные тренировки. – Сокол вернул пистолет в кобуру и достал из рукава красивый нож с резной рукоятью. – А то встречались мне люди, у которых были уникальные навыки, но они предпочти стрельбе другое. – Он посмотрел на свои руки и тихо произнес. – Лед со льдом мешать нельзя. Так что играем на контрастах.

– Что? – Щегол нахмурился, пытаясь разобрать, к чему все эти метафоры.

– Ничего. – Сокол протянул нож Щеглу. – Попробуй попасть в мишень. Быть может, холодное оружие будет тебе ближе.

Щегол попробовал, но нож то и дело отлетал от грубой коры, а иногда и вовсе уносился куда-то мимо. Пистолет в руках Щегла казался куда уместнее, чем этот нож. Он его пугал, настораживал, и держать его было сравнимо с тем, как водить у дикой голодной собаки перед носом куском мяса. Нож был агрессивным, точно часть Сокола, к которой Щегол боялся прикасаться. Он скрывал что-то темное, мрачное. Он пугал и будоражил до дрожи одним своим видом. Он внушал восторг и тревогу. Он был абсолютной копией своего хозяина.

– Мне все-таки ближе пистолет. – Щегол пожал плечами. – С ножом какое-то недопонимание у меня. Откуда он у вас, кстати? Красивый такой.

– У нас с ним тоже было недопонимание. Сначала он хотел лишить меня жизни, а потом спас мне ее. – Сокол задумчиво улыбнулся. – Через пару месяцев из тюрьмы выходит один человек, которому мне нужно вернуть должок. В свое время он убил очень много людей, суд вершил здесь, да и у меня с ним свои счеты. В августе мы поедем и убьем его. Ты должен быть к этому готов. Знаю, что это непросто, я и сам тренировался для этого двенадцать лет.

Щегол молча смотрел куда-то в глубь леса. Он и так представлял, что работа с Птицами не всегда будет светлой и беззаботной и однажды придется замарать руки. Но слышать это так, в лоб... Щегол был не готов.

– На нас ведется охота. Умелая и очень осторожная. – Сокол закурил сигарету. – Ты и сам помнишь ту Масленицу и всю эту новую символику в городе. Все это делается из расчета напугать нас, и у них получается. Нужно быть готовым начать противостояние в любой момент, потому что в этом случае у нас руки пока что связаны, и все зависит от нашего противника. Но я делаю все возможное, чтобы мы были хотя бы на шаг впереди. – Сокол затянул едкий дым. – Я говорю это не для того, чтобы ты начал ходить и оглядываться по сторонам. Осторожность не помещает, но я просто хочу быть уверен, что ты не сбежишь, когда польется кровь.

– Не сбегу.

Над их головами послышалось гулкое воронье карканье, а вскоре небо заполонили птицы, что непрерывным потоком ринулись искать ночлежку. По спине Щегла пробежали мурашки, потому что сама картинка была довольно жуткой. Ветер поднялся над лесом и вторил птичьему крику своим жутким завыванием. Где-то совсем рядом шелохнулись кусты, словно кто-то прыгнул в них. Сокол подорвался с места, и они со Щеглом направились к источнику звука. В кустах неподалеку от опушки лежала мертвая птица, рухнувшая откуда-то с неба. Вид птичьего трупа и так пугал и навевал какие-то неприятные ассоциации, но, взглянув на Сокола, Щегол испугался еще больше. Он побледнел и оперся на сосну.

– Что это за птица? – Щегол спросил, чтобы хоть немного развеять обстановку, но Сокол только сильнее сжал челюсти.

– Недобрый это знак. – Он смахнул с лица капли холодного пота. – Это дрозд.

* * *

Тремор так и не унимался, а мысли уносились куда-то далеко. Щегол вернулся в Гнездо час назад, но ментально он все еще был на той сырой поляне и слушал Сокола. Щегол всегда чувствовал необъяснимое доверие к нему и восхищался им. Но теперь, когда он увидел Сокола настоящим, напуганным и честным, стало страшно. Как можно сохранять самообладание, когда лидер и образец для подражания находится в минуте от того, чтобы сдаться?

– Щегол, пошли с нами играть!

Сизый и Чиж достали из бани мяч и играли друг с другом в импровизированный волейбол. Получалось у них это ловко и безмятежно, чему нельзя было не порадоваться. Сизый отбивал мяч резче и сильнее, но у Чижа подачи были четкими и спокойными. Заметив замешательство Щегла, Сизый прибрал мяч к рукам и подбежал к Щеглу.

– Ты чего такой мутный?

– Да просто задумался. – Щегол махнул рукой. – У вас хорошо получается. Много тренировались?

– Мы в школьные годы играли на городских соревнованиях. – Чиж подбежал к Сизому и попытался забрать мяч из его рук. – Вот и вспоминаем былые времена. Я был капитаном команды. А Сизый самым слабеньким игроком. – Чиж состроил шуточно-печальную гримасу.

– Ты мне сейчас ответишь за это! – Сизый поднял мяч высоко над головой и начал прыгать, чтобы Чиж его не достал.

– Пошли играть. Докажи мне, что я не прав. – Чиж слегка стукнул его в плечо и убежал на поляну.

Сизый посмотрел ему вслед и улыбнулся. Он снова перевел взгляд на Щегла и тяжело вздохнул. Как положено хорошему другу, Сизому следовало остаться и поговорить со Щеглом. Но в очередной раз, когда выбор вставал между разумом и сердцем, второе выигрывало.

– Обсудим ночью, что у тебя на душе? – Он сел на корточки перед Щеглом. – Я бы остался, но пойми меня правильно, – Сизый поджал губы. – Не могу.

– Да нечего обсуждать. – Щегол махнул рукой и ободряюще улыбнулся. – Иди к Чижу. Я немного пройдусь по лесу.

– Спасибо, друг! – Сизый положил руку Щеглу на плечо. – Но мы все равно вернемся к этому разговору! – Он подскочил с места и побежал к Чижу.

Щеглу было радостно наблюдать со стороны, как его друзья играют, вспоминают прошлую жизнь и просто наслаждаются моментом. Наверное, именно это чувствуют люди, когда знают, что скоро все изменится не в лучшую сторону. Печально и спокойно наблюдать за тем, как люди греются на солнышке, зная о том, что в конце концов именно это Солнце и убьет их.

Щегол побежал по узенькой тропинке, чтобы избавить голову от гнетущих мыслей и позволить себе расслабиться и просто ждать. Ты не можешь предугадать завтрашний день ровно так же, как и не можешь изменить вчерашний. Жить в постоянной тревоге и ожидании конца света было невыносимо. Следуя этим мыслям, можно запросто превратиться в Сокола и, поставив все на кон, бороться до изнеможения. В отличие от Щегла, Сокол знал, с кем бороться, поскольку вел эту борьбу не первый год. Насколько бы сильно Щегол ни восхищался Соколом, полностью быть похожим на него он не хотел. Было страшно даже приблизиться к мысли, что жизнь в постоянной погоне за свободой станет не ежеминутным кошмаром, а ежедневным желанием. Следовало насладиться возможностью жить спокойно, пока она имеется.

Глава 16

Дети Филина

За окном завывал ветер, напевая какую-то замысловатую мелодию. Если выглянуть в окно, можно было заметить, как в темноте от этих порывов вздрагивают листья. Их шелеста почти не было слышно из-за шума ветра, и он просто утопал в огромном количестве звуков. Соловушка стояла у окна и молча наблюдала за стихией. Похоже, она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что не слышала, как Скворец подошел к ней сзади.

Солнце уже давно село за горизонт, и на небе не осталось ни следа его присутствия. А ведь еще недавно его розовые лучи отражались от соседнего здания, окрашивая его в совершенно новые цвета. Скворец положил ладонь на плечо Соловушки, и она вздрогнула, лишь на секунду взглянув на него, а после снова перевела взгляд за окно.

– Дрозда еще нет. – Ее голос дрожал.

– Может, на работе задерживают? – Скворец выглянул в окно, но встретился лишь с тьмой.

– Они уже давно закрылись. – Соловушка взглянула на Скворца. – А если с ним что-то случилось?

Скворец взял ладони девушки в свои руки, чтобы согреть их своим теплом. Брови девушки были сведены на переносице, а губы вытянуты в тонкую линию. Ее плечи дрожали от холода или, быть может, от волнения, и Скворец поцеловал пальцы ее рук. Ему хотелось обнять ее и согреть, чтобы больше ей не пришлось так переживать. Но утешать словами умел Филин или Дрозд, а Скворец от Филина перенял лишь слепое движение навстречу проблемам.

– Если бы не повязка на твоем глазу, я бы решила, что те бандиты схватили его. – Соловушка прижалась к Скворцу. – Ты же рассказывал, что они тогда решили, что ты это Дрозд.

– Действительно, – Скворец усмехнулся.

Отсутствием глаза Скворец спас Дрозда от неразберихи. Благодаря этому они не переживали, когда тот уходил на работу. Постепенно Скворец привык к своей новой особенности, и она уже не вызывала у него такой слепой злости, как было раньше. Когда он восстановил свои навыки стрельбы, осталось лишь сожаление, что с обоими глазами он мог бы целиться лучше. Теперь это было всего лишь символом того, что он выжил. Скворец выжил, а его мучитель мертв. Он умер от руки жертвы. Возможно, если бы в тот день Скворец проявил хоть немного слабости и отступил, то ему до сих пор бы в кошмарах приходили те черные глаза человека под маской. Он бы просыпался от страха встретиться с ними снова, но как же хорошо, что теперь они увидятся только в аду. Внезапно его настигло озарение, из-за чего руки бессильно упали в воздухе, и Скворец сделал шаг назад. Словно он попался в ловушку там, где был уверен, что ее нет.

– Соловушка... – Ладони вспотели, а слова так и не могли сорваться с языка.

– Что с тобой? – Соловушка вскинула подбородок.

– Они не знают, что я лишился глаза. – В горле пересохло, а руки стали дрожать так, словно он впервые собирается стрелять. – Они не знают. Они этого не знают. – Будто бы не до конца понимая смысл своих слов, он продолжал повторять их.

– Как это не знают? – Соловушка сощурилась. – Разве не они это сделали?

Скворец отступил назад и отвернулся. То, что так тщательно скрывал Дрозд, сейчас выльется неконтролируемым потоком и разрушит все, что они построили. Скворец посмотрел на свои руки, и ему показалось, что они снова окрасились кровью, как в день его первого убийства.

– Мы были один на один. А после я его убил. – Скворец больше не мог смотреть ей в глаза. – Остальные не знают, что он сделал со мной

– Что ты сделал?! – Глаза-стекляшки распахнулись, и Соловушка сделала несколько шагов назад. – Что... – Она схватилась руками за голову и зажмурила глаза.

Несколько секунд она вникала в смысл сказанных слов, а после ее плечи задрожали от осознания. Соловушка ладонью закрыла рот, стараясь сдержать слезы, что уже скопились у уголков глаз.

– Ты хочешь сказать, что они могли взять Дрозда вместо тебя? Они убьют его... они убьют его за то, что ты тронул их человека.

– Соловушка. – Скворец хотел подойти к ней, но она не позволила. – Я догадываюсь, где они могут быть.

Девушка замерла и посмотрела на Скворца.

– Откуда?

– Я следил за ними.

Она оперлась спиной о стену, не сводя взгляда со Скворца. На ее глазах мальчик, который рос вместе с ней и радовался встрече с коровой, превратился в убийцу, из-за которого она могла лишиться брата.

– Ты следил за ними. И ни слова не сказал об этом.

– Я успею спасти его, как он спас меня. – Он подбежал к половице, под которой прятал пистолет. – Я исправлю все.

– Они убьют тебя! Неужели ты не понимаешь. – Она закрыла лицо руками, и ее плечи задрожали от слез. – Они убьют и его и тебя. Скворец, если вас двоих не будет со мной, то не будет и меня. Ты обещал мне. Ты обещал, что будешь живым.

– Со мной ничего не случится, я обещаю тебе. – Он на секунду задумался, а после сказал то, что она больше всего боялась услышать: – Ты поедешь со мной. Если вдруг Дрозд сказал им место нашего нахождения, тебе будет опасно оставаться здесь.

– Что? Ты серьезно?

– Ты обещала быть всегда со мной, так что время выполнить обещание. А я выполню свое. – Скворец вложил ей в руку пистолет. – Я хочу быть уверенным в твоей безопасности. Не бойся, на рожон не полезешь.

– Я не умею стрелять. – Соловушка прикоснулась к холодному металлу, и по ее телу прошла дрожь.

– Если хочешь выжить здесь, то придется учиться. Ты же не хочешь постоянно сидеть и переживать за близких, не зная, чем помочь? – Скворец нахмурился и схватил Соловушку за запястье. – Время отбросить эти предрассудки и страхи и начать думать. Ты больше не маленькая девочка, а покровительства Филина у нас больше нет. Так что бери пистолет и поехали за Дроздом.

– Скворец, я...

– Хватит! – Он дернул плечами. – Мы можем вечно разводить тут сопли, а можем просто взять и сделать.

– Мне страшно.

– Поэтому бери пистолет и стреляй, чтобы больше не бояться.

* * *

На площади старого района горел всего один фонарь, свет от которого то и дело дрожал. Он освещал центральную часть площади, оставляя в тени весь край, будто скрывая там самых отвратительных монстров из кошмаров. Они боялись выйти на свет, чтобы их не разоблачили за все злодеяния. Но стоит ступить за дрожащую полоску света, они тут же накинутся, разрывая плоть кривыми зубами. За площадью находился старый завод по ремонту вагонов, который сейчас уже готов был открыться в новом месте. В старом помещении стены поросли мхом и плесенью, а потолок мог обвалиться в любой момент. Двери были заколочены вот уже почти год, а огромные железные ворота заперты на засов, что уже давно заржавел. На первом этаже окна были выбиты какими-то хулиганами, а задняя дверь, что раньше была запасным выходом, выломана – кто-то надеялся украсть что-то или бездомные хотели найти укромный уголок.

Скворец начал волноваться, еще когда на площади заметил знакомые машины. Он видел их, когда следил за бандитами у ресторана. Черные иномарки блестели от света единственного фонаря, а надежда потухла ровно так же, как и закатное солнце. Скворец достал пистолет и, схватив Соловушку за руку, потащил ее к зданию.

На улице было тихо, так что с соседней улицы доносились крики пьяных людей. Как только перед их лицом появилась стена из белого кирпича, Скворец прислушался к звукам внутри. Он слышал голоса, но не мог разобрать слов, и поэтому потащил Соловушку дальше, к разбитому окну. Девушка за его спиной дрожала, и периодически он слышал, как она всхлипывает. Он мог бы обернуться, обнять ее и утешить, сказать, что все хорошо, но разве это было правдой?

Скворец вспомнил, как в детском доме он прятался под кроватью от обидчиков, утирая слезы кулаком. Если бы Филин не показал ему, что он может быть сильным, то, возможно, он сейчас уже был бы мертв. Он решил доказать Соловушке, что она тоже сильная, может постоять за себя и защитить брата. Тем более он всегда будет рядом с ней, чтобы помочь. Она должна перестать полагаться на кого-то, а стать непробиваемой стеной, которая не будет никого бояться. Скворец любил ее так сильно, что решил вместо защиты подарить ей возможность научиться защищаться самой. Что бы ни значили те обещания, он не может жить вечно, а она не всегда будет рядом. И поэтому самым оптимальным решением было научить ее саму быть себе опорой.

Он слышал их. Он видел их силуэты в ночной темноте. До них было рукой подать, и Скворец бы без раздумий бросился в драку, если бы не Дрозд. Худшие опасения подтвердились, и Дрозда действительно приняли за того, кто убил их человека. Дрозд стоял на коленях перед высоким мужчиной с опущенной головой. Его волосы вымокли от пота, а плечи дрожали от страха. Скворцу показалось странным, что их спутали, ведь сам он был выше и шире в плечах. Их можно было принять друг за друга года три назад, но явно не теперь. Сейчас Дрозд походил на поломанную игрушку, что подверглась издевательствам особо проказливого ребенка.

– Ну что ты сидишь как бедный родственник? – Мужчина перед ним схватил его за подбородок. – Мельник рассказывал, раньше ты посмелее был. А теперь что-то поник.

Дрозд устало посмотрел на него, прикрывая влажные глаза. За все время он не сказал ни слова. Его губа, нос и скула были разбиты, а под глазом алел след от удара, что непременно завтра должен превратиться в синяк. Дрозд снова опустил голову, сжимая связанные руки в кулаки. Ушибы по всему телу, что прежде горели, сейчас начали ныть самой отвратительной болью. Когда его ударили по голове, было терпимо. Когда его кинули в багажник, было страшно. Но потом, когда бросили связанного на бетонный пол, а после прижали ботинком голову к земле, стало невыносимо.

– Ты много бед нам принес, мальчик. – Мужчина потрепал его по голове. – Сначала твой отец наши деньги к рукам прибрал, затем ты моего человека убил. Сплошные убытки. Но ты же нам возместишь все?

Дрозд снова вздернул подбородок и слабо улыбнулся. С самого начала он понимал, к чему все идет. Внезапно он вспомнил, как сильно испугался, когда увидел Скворца, связанного в доме Филина. Но что теперь? Почему сейчас он не испытывал никакого страха? Единственное, что он испытывал, – невыносимую тоску о том, что все закончится без единого шанса на вторую жизнь. Каждый день своей жизни он боялся за маму, за Соловушку, за названого брата. Каждый день он делал все, чтобы огородить свою семью от несчастья. Сейчас больше не осталось места страху, была лишь надежда на близкий конец. Он невыносимо устал без конца бегать по углам и предугадывать дальнейший шаг, чтобы не оступиться. И сейчас, когда он наконец ступил в эту бездну, то готов был падать, глядя на свет над головой, и жалеть, что не радовался ему, пока была возможность.

– Денег с тебя не поиметь. Раз ты пошел работать к этому старику, видимо, ты и вправду не знаешь, где деньги. – Мужчина обошел Дрозда. – На этом мы могли бы тебя отпустить, но ты же еще кое-где накосячил. А за жизнь у нас платят только жизнью. Справедливо, как считаешь? – Мужчина обернулся к одному из своих людей: – Бульба, убей его.

По спине Скворца пробежали мурашки, и он сильнее вцепился в пистолет влажной ладонью. Невыносимо пахло железом, словно он разбил губу, и теперь кровь наполняла рот, словно чай чашку.

Скворец вспомнил, как в детстве он поскользнулся на крыльце и разбил губу о ступеньку. Ему было стыдно заходить в дом, потому что глаза уже покраснели от слез. И он так и остался сидеть на мокром крыльце, утирая слезы. Он уткнулся носом в локоть и изо всех сил старался не плакать, но от обиды на самого себя слезы уже текли ручьем. Дверь скрипнула, и он, услышав шаги за спиной, начал тереть глаза так сильно, что они стали еще краснее.

– Ты что тут сидишь? – Дрозд стоял за его спиной.

– Просто захотелось. – Голос превратился в тоненькую струнку, которая дрожала, словно струны гитары Филина.

– А колени почему разбиты?

– Не знаю я! – Скворец дернул плечами.

Дрозд больше ничего не сказал, а молча сел рядом в лужу, что уже появилась на крыльце из-за дождя. Он долго сидел рядом со Скворцом и слушал стук дождя об опавшие листья. Дрозд сидел рядом, пока Скворец не замерз и сам не позвал его домой. И почему он только сейчас вспомнил, что на следующий день на крыльце появились коврики-ежики, благодаря которым ступеньки больше не были скользкими? Скворец всю жизнь думал, что в детстве Дрозд изводил его всевозможными способами, но теперь воспоминания навалились на него как снег в январе. Он покрепче сжал пистолет в своей руке и подошел к проему.

– Соловушка, закрой уши и глаза. – Скворец погладил ее по голове, и она сделала так, как он попросил.

Бульбой называли парня возраста Дрозда и Скворца. Он был среднего роста, с темными волосами и ужасно худым вытянутым лицом. Бульба вздрогнул от приказа Главного и прерывисто вздохнул. Он медленно подошел к мужчине и дрожащей рукой забрал у него пистолет. Направив дуло ко лбу Дрозда, парень зажмурился. Его руки очень сильно дрожали, а лицо покраснело от напряжения.

– Ну же! – Мужчина за его спиной закричал. – Я собираюсь сделать тебя помощником, а ты боишься нажать на курок. Если ты не выстрелишь, то пуля полетит в тебя.

– Не нужно, Гуров.

Голос раздался за спиной мужчины, и он обернулся. В это время остальные люди тут же взялись за оружие и наставили его на мужчину.

Скворец, что хотел напасть на него, снова притаился за каменной стеной. В висках пульсировала кровь, а сердце выскакивало из груди от волнения и из-за этого голоса. В здание зашел мужчина со спортивной сумкой в руках.

– Бульба, стреляй, если он выживет, умрешь ты.

– Я принес деньги. Отпусти моего ребенка. – Филин стоял в проеме каменного здания.

Скворцу показалось, Филин постарел на несколько лет за эти несколько месяцев, пока его не было. Его борода стала длиннее, а взгляд – еще более уставшим. На плечах висела какая-то поношенная куртка, изорванная в пух. По правде говоря, Филина действительно прилично потрепало за эти месяцы. Он надеялся, что его враги пойдут по его следу, а не станут терроризировать его детей. Но когда он узнал о том, что его план провалился, то нашел человека, который поможет ему связаться с людьми Гурова. Благодаря этим связям Филин выяснил, что Гуров собирается убить Дрозда за смерть своего человека. Стоит ли говорить о том, что Филин сразу догадался, что его птенцов снова перепутали?

– Надо же, кто к нам пожаловал! – Гуров отошел от Бульбы и широко улыбнулся, рукой делая знак опустить оружие остальным. – Так и знал, что стоит потрепать твоего отпрыска, как ты тут же явишься с повинной.

– Давай заключим сделку.

– Мой милый друг, – Гуров сделал пару шагов ему навстречу, – ты не в том положении, чтобы заключать со мной сделки. Однажды я доверился тебе, а в итоге получил нож в спину.

– Я полностью чист, – Филин вскинул руки. – И пришел к тебе с белым флагом. – Убедившись, что Гуров слушает, он продолжил: – Тут половина всей суммы. Остальная половина будет, как только отпустишь моего ребенка.

– Не-а, – Гуров пожал плечами. – Тебе ли не знать, что в моих правилах за жизнь платить жизнью.

– Кровь смывает лишь вода, кровью кровь не смоешь никогда.

– Ой, как мы заговорили. – Гуров рассмеялся. – Мы с тобой по уши в крови, мой друг. Ее не смыть уже ничем. Но правила есть правила.

– Моя жизнь в обмен на его жизнь. Идет?

Гуров нахмурил густые брови, а потом оскалился, расплываясь в улыбке. Он подошел вплотную к Филину и сказал:

– А как же я получу вторую половину денег?

– Мои птенцы знают. – Когда Филин заходил в разграбленный дом, то заметил пропажу энциклопедии, о значении которой могли догадаться только его дети. – Принесут деньги сюда, если ты гарантируешь им свободу.

Гуров усмехнулся и подошел к Дрозду. Он сжал его волосы в кулак и снова поднял его голову так, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Ну, партизан! – Он разжал руку, и голова Дрозда безвольно упала вниз. – Готов был жизнью заплатить, ну и идиот. Весь в отца.

Гуров достал пистолет и подошел к Филину. Они были одного роста и возраста, но сейчас Филин выглядел таким жалким и беспомощным перед этим стервятником.

– На колени.

Несмотря на гордость, он повиновался и упал на колени перед Гуровым, демонстрируя полное подчинение. В отличие от Дрозда Филин не прятал взгляда, а смотрел прямо на Гурова. Без озлобленности, с полным пониманием ситуации и принятием дальнейшего будущего. Филин пожертвовал ради своих детей свободой, репутацией и готов пожертвовать жизнью.

– Нет! – Скворец выбежал из-за стены и направился к Гурову.

В первую очередь он выстрелил в людей, что стояли за спиной Гурова, чтобы обезопасить себя. Двое мужчин от неожиданности не успели дотянуться до оружия прежде, чем оно рухнуло на пол. Как он потом заметил, Мельнику пуля вошла прямиком между бровей, а второй седой мужчина был ранен в правое плечо. Еще несколько, что стояли у самой стены, наставили на Скворца оружие, ожидая команды Главного. Скворец целился прямо в его грудную клетку, надеясь, что тот сдастся и отпустит Филина. Гуров не шелохнулся, а лишь изогнул уголки губ в кривой усмешке.

– Так вот оно что, решил подставить меня. – Гуров приставил пистолет к Филину, что так и не шелохнулся. – Что это за щенок? Мальчик, мы тут не в пиратов играем.

– Скворец, уйди, – глухо, но грозно приказал Филин.

– Отпусти его! – Он больше не слушался Филина и был готов рвать и метать, лишь бы его семья снова в целости и сохранности вернулась к нему.

– Так это ты. Это ты убил моего человека.

Воспользовавшись замешательством Скворца, Гуров сделал то, о чем мечтал уже несколько лет. Он взял плату, оставив несчастных детей сиротами. Кровь брызнула на серую стену, а тело мужчины повалилось на бок. В этот момент Скворцу показалось, что рухнуло не тело Филина, а вся его жизнь. Словно только что на его плечи приземлился гигантский камень, придавив его всем своим весом к холодной земле. Кровь, что прежде бурлила в молодом теле, заледенела, и Скворец с маской ненависти на лице накинулся на Гурова, вынимая нож из-за пазухи. Желание расчленить убийцу человека, что стал его семьей, боролось с желанием припасть мокрой щекой к отцу.

Прежде чем напасть на Гурова, Скворец сделал еще несколько выстрелов в других людей, но и они не оставили без внимания озлобленного звереныша, ранив его в ногу. Грохот выстрелов и запах крови смешались воедино, и это месиво заволакивало собой все остальное. Скворец и не рассчитывал, что сможет стоять против нескольких взрослых мужчин в одиночку. Силы были неравными, но боль утраты сделала свое дело, и теперь Скворец походил на обезумевшего волчонка.

Раздался выстрел, после которого наступила тишина, которая напугала Скворца сильнее всего. Не успел он обернуться, как увидел несчастного Бульбу, что сжимал пистолет в руках. Скворец не сразу понял, что произошло, пока не услышал крик Соловушки. Она бросилась к телу Дрозда и рухнула рядом с ним, пытаясь привести его в сознание. Бледные губы Дрозда окрасила кровь, а сам он лежал на земле, как и Филин.

– Я убил его! Я убил, как вы и хотели! Я доказал свою преданность!

Соловушка метнула в его сторону грозный взгляд, а после схватила пистолет и выстрелила в Бульбу, с первого раза попав в цель. Парень сжался, притягивая колени к груди, и разрыдался от боли, что пронзила его ногу. Вой голосов слился воедино и ранил меткой пулей в самое сердце. Гуров жестом приказал оставшимся людям уходить, заметив, что на улице уже начал розоветь рассвет. Он подошел к Бульбе и отвесил ему пощечину. В глазах парня блестели слезы. Он так сильно надеялся получить одобрение, а в итоге его отвергли. Он готов был ползти на коленях за Гуровым, чтобы тот смиловался. Он готов был кататься у него в ногах самым постыдным образом и молить о признании, ведь это пресмыкание помогло бы заглушить голос совести из-за убийства невинного.

Скворец не обращал внимания на то, как быстро они ушли. Он сидел рядом с Соловушкой, прижимая ее голову к своей груди. Она протянула руку к Дрозду и коснулась дрожащими пальцами еще теплого лица. Скворец так и не смог взглянуть в это лицо. Он сидел спиной и пытался удержать Соловушку, что хотела обнять брата в последний раз. По его щекам катились слезы. Скворец зажмурился, чтобы выжать из себя остатки влаги, которая могла бы смыть этот день из его жизни. Соловушка кричала так сильно, что вскоре ее голос охрип, а слез уже не осталось. Из последних сил она схватила Дрозда за руку, прямо как в детстве, и закрыла глаза, представляя, что они вдвоем идут прогуляться по лесу. Она сжимала его ладонь в надежде в последний раз почувствовать тепло родного человека, но кончики его пальцев уже были холодными. Соловушка лежала на коленях Скворца, сжимая руку Дрозда так, словно он с минуты на минуту откроет глаза и улыбнется сестре, как это было всегда. Словно он проснется и отругает ее за то, что она лежит на холодном полу. Он постелет свою куртку и потреплет ее черные волосы.

– Прощай, Дрозд, я люблю тебя, – одними губами произнесла она.

Глава 17

Гнездо

Ночь была такой же жаркой, как и последние дни весны. Если зимой приходилось кутаться в стеганое одеяло, чтобы не проснуться простуженным, то теперь оно лежало комком где-то в углу кровати. Даже без одеяла в комнате спать было ужасно душно. Казалось, что на троих комната слишком мала, и воздуха здесь попросту не хватит на всех. Сизый пытался уговорить Сороку, чтобы она не закрывала дверь им в комнату ночью, но не удалось, потому что она была категорически против того, чтобы слышать их храп. Правила на втором этаже устанавливала Сорока, и касались они чаще всего мелких бытовых вопросов.

Нельзя было ходить без футболки. Даже в комнате, если дверь открыта.

Нельзя входить в ее комнату. Но в комнате парней она довольно часто бывала.

Нельзя ночью включать компьютер. Потому что экран ярко светит, и он очень сильно жужжит.

Курить на втором этаже тоже было нельзя. Но Сизый со Щеглом умело обходили это правило. Точнее, обходил его Сизый с помощью Щегла, что все это время стоял на шухере и поддерживал разговор.

– Надо вентилятор купить. – Сизый выпустил струйку дыма в форточку. – Хотя бы старенький какой-то, а то задохнуться можно.

– Думаешь, если купим, его нам в комнату поставят? – Щегол сел на подоконник. – Старшие себе заберут, или Сорока отожмет.

– Тоже верно. – Сизый рассмеялся. – Может, уговорим Сокола как-нибудь нас всех на речку отвезти. – Он прищурил глаза от удовольствия. – Ну мечта, скажи?

– И правда. – Щегол улыбнулся. – Что у нас на завтра?

– На Восточный мой любимый поедем. – Сизый встал на цыпочки и затушил окурок об оконную раму с другой стороны. – Сокол договорился, чтобы мы встретились с Матросовым. Поспрашиваем его о Жукове. Навряд ли что-то складное скажет, но хоть что-то.

– Жуть. Со всеми этими загадками.

– Да не бойся. Я же говорю, прорвемся. – Сизый сел рядом со Щеглом. – Не будем лучше о работе, а то самого уже потрясывает.

Луна светила так ярко, что казалось, будто это вовсе не ночь, а поздний вечер. Сегодня было полнолуние, и проснулись они оба, по правде говоря, из-за этого яркого лунного света, что освещал всю их комнату. Сейчас эта светящаяся дорожка выглядывала из дверной щели, из комнаты Сороки и их комнаты, где все еще спал Чиж.

В последние дни Щегол заметил, что Чиж стал все меньше проводить времени с Сизым и все чаще с Сорокой. Они вдвоем смеялись, у них появились свои шутки, а когда Сизый со Щеглом возвращались из города, то те уходили прогуляться по лесу. Щегол не понимал, почему его это так раздражало, а еще, почему Сизый так спокойно относится к тому, что его приятель нашел себе другого друга. Или не друга?

– У Чижа и Сороки отношения? – Щегол посмотрел на Сизого и столкнулся с взглядом, полным удивления и непонимания.

– С чего ты взял?

– Они так часто вдвоем время проводят. Просто кто их знает.

– Не говори глупости. – Сизый печально улыбнулся. – У них обоих тяжелый характер, и такое сильное сближение может говорить и о том, что им просто интересно.

– Ты веришь в дружбу между парнем и девушкой?

– А ты думаешь, что люди рассматривают всех в своем окружении с романтическим интересом? – Он поставил ногу на подоконник и оперся на коленку.

– Нет. Не думаю. У меня в школе тоже были подруги. – Щегол нахмурился. – Даже не знаю.

– Подруги или подружки? – Сизый заиграл бровями.

– Хорошие знакомые. – Он закатил глаза. – Было не до отношений. А у тебя?

– Ну как сказать. – Сизый сел поудобнее и посмотрел в окно. – Отношения не для меня. Но понял я это позже, чем следовало. Другое дело, если речь о любви. Это больно, но оправданно. Больно любить родителей, потому что они не будут всегда рядом. Больно любить друзей, потому что ты видишь все, через что они проходят. Без этого никак. Но та толика радости, что приносит эта гремучая боль, стоит того. Пережить месяцы дождя и гроз стоит того, чтобы на минуту увидеть золотистое солнце. – Он потянулся в карман за пачкой сигарет. – Даже когда дожди заливают тебя, а гроза норовит ударить по самому темечку, нужно помнить, что однажды солнце сжалится и подарит хотя бы блеклый лучик. Ради этого лучика я и живу.

– Я загнался, спасибо, – Щегол вздохнул. – Напомни, чтобы я больше не спрашивал тебя об этом.

Сизый засмеялся и достал из пачки вторую сигарету. Он редко курил две сигареты подряд. Такое было после Масленицы, после рассказа бабы Зины об отрубленной голове. И вот сейчас. Щегол посмотрел на Сизого. Посмотрел так, как учил Глухарь. Не для того, чтобы увидеть человека, а для того, чтобы узнать, что собой представляет этот человек. В очередной раз он отметил их парадоксальную внешнюю схожесть с Ласточкой. Темные волосы, светлые глаза. Такие похожие, но совершенно разные.

От Ласточки веяло холодом и строгостью, возможно, за счет бледной кожи, а возможно, из-за этого взгляда, от которого по коже бежали мурашки. Ласточка была живым воплощением дисциплины и упорства. Щегол готов был поспорить, что в итоге она окажется сильнее всех в Гнезде, включая самого Сокола.

Сизый же был полной ее противоположностью. От него тянуло жаром, смехом и беззаботностью. Сизый выглядел уверенным, смелым и, что уж скрывать, казался самым надежным вариантом, чтобы выговориться.

Даже в поведении они с Ласточкой были абсолютной противоположностью друг друга. Она вечно молчала, а он не переставал говорить, даже когда следовало помолчать. Она замыкалась в себе, если Сорока совершала на нее очередные нападки, а Сизый умело переводил это все в шутку. Но с Ласточкой роднило его что-то еще, помимо внешности, что-то, что было скрыто глубоко внутри, что-то, о чем говорят только самым близким людям, что-то, что они так отчаянно скрывают. Возможно, именно это «что-то» и привело их в Гнездо.

– О чем ты мечтал в детстве? – неожиданно для себя спросил Щегол.

– О господи, – Сизый рассмеялся. – Что за внезапный допрос? Летать мечтал.

– Я серьезно, вообще-то. – Щегол обиженно отвернулся.

– Я тоже. Летчиком я хотел быть. – Сизый курил медленнее, чем в первый раз.

Щегол удивленно распахнул глаза:

– А почему не стал? Ты же учился вместе с Чижом на какого-то информатика?

– Да так. – Сизый завороженно улыбнулся и снова затянул густой дым. – Не сложилось немного. Что уж теперь. Я здесь благодаря этому, и ни о чем не жалею.

– А я раньше не замечал, что ты тоже воду мутишь. – Щегол сонно потер глаза. – Больше полугода с вами, а знаю только какие-то отрывки из твоего прошлого.

– Надо радоваться этому. – Сизый соскочил с подоконника и зевнул, опуская бычок в банку с окурками. – Когда узнаёшь всю правду, все краски блекнут, и реальность начинает горчить. Если честно, я и сам не хочу знать всей правды. Уж лучше буду тешить себя ложью, а то и так слишком много горечи. – Он хлопнул Щегла по плечу. – Пошли спать, завтра много дел.

* * *

Сегодня уезжала Ласточка. Одному Соколу было известно, зачем и сколько ее не будет. Единственное, что знал Щегол, – она едет на его родину. Он сотню раз решался еще заговорить с ней о том, чтобы она сходила к дому, где он рос. Неизвестно почему, но Щегол испытывал панический страх при одной только мысли, что он так и не узнает, если что-то случилось с его родными. Он так и не решился поговорить с Ласточкой. На тренировках она не давала ему спуску и гоняла как проклятого, будто готовила на всероссийские соревнования. А после у Щегла не было сил не то что разговаривать с Ласточкой по душам, он вообще слова произнести не мог. Вчера он совсем отчаялся получить единственную возможность, но Ласточка подошла к нему сама. Как бы невзначай предложила с утра пробежаться вместе, а там и дала свое согласие на то, чтобы узнать о матери Щегла.

– Адрес, имя и внешность. – Даже во время разговора темп она не сбавляла.

Щегол рассказал, не имея ни малейшего представления о том, как Ласточка будет ее искать. Но это ведь Ласточка, а значит, беспокоиться не о чем, и она разберется. Он решил не спрашивать ее больше ни о чем, что всегда хотел узнать, чтобы не спугнуть ее от шага навстречу. Щегол начал бегать по вечерам со дня, когда они стали тренироваться с Соколом. Это помогало проветрить голову и спать безо всяких снов. По утрам он не хотел сталкиваться с Ласточкой в лесу, чтобы она не решила, что это такой способ надавить на нее с принятием решения. Но она сама позвала его, сама согласилась. Так что это победа. Победа Щегла над отстраненностью и строгостью Ласточки.

– Спасибо. – Щегол слегка замедлил бег. – Я даже не знаю, как отблагодарить тебя за это.

Ласточка ничего ему не ответила и только ускорилась, а потом и вовсе скрылась из виду за соснами, куда уходила тоненькая тропинка, освещенная утренним светом. Молчала она и сейчас, когда они ехали в «буханке». Сокол предложил подкинуть Щегла и Сизого до участка, когда будет довозить Ласточку до вокзала, где ее ждет электричка, а после и дорога длиною в шесть часов.

Щегол с Сизым тряслись в пассажирском отсеке на сиденье, что жутко скрипело и будто готовилось к тому, чтобы отвалиться. Вначале они хотели сидеть на корточках, как всегда и делал Сизый, но из-за недавнего дождя дорога ухудшилась, и «буханку», как обычно, водило из стороны в сторону.

Сокол с Ласточкой тоже ехали молча. Было странно наблюдать за тем, как эти люди проводят большую часть времени вместе, но при этом почти никогда не разговаривают друг с другом. Трудно было вообразить, как они живут в одной комнате, если в присутствии других между ними стояла такая тишина. Если сравнивать с комнатой, где жили Сизый, Чиж и Щегол, то там вечно царил гомон голосов и смеха. Потому что Сизый просто не переносил тишину и считал, что ее всегда надо чем-то заполнять. Иногда к ним присоединялась Сорока, и шума становилось только больше. Первый же этаж был похож на богом забытое место, потому там максимум храпела Плюша. Щегол списывал это на то, что они живут вместе давно и уже успели обсудить все то, что принято обсуждать. «Буханка» подъехала к милицейскому участку и выплюнула Сизого и Щегла на улицу.

– Сколько тебя не будет? – Сокол вывернул руль на дорогу, ведущую до вокзала.

– Неделю, может, две. – Ласточка пожала плечами и облокотилась на дверь. – Я давно ее уже не видела, а она сказала, что очень соскучилась.

– Передавай от меня привет. – Сокол слегка улыбнулся, вспоминая ту, о ком шла речь.

– Готова поспорить, что она все еще будет настаивать на том, чтобы ты поставил себе протез. – Она едва слышно рассмеялась. – А то с повязкой на дворового кота похож. – Ласточка вскинула руки. – Это не мои слова!

– Меня чаще собакой нарекали. – Сокол все еще безмятежно улыбался. – Готов поспорить, если бы он был жив, то все еще называл меня дворовым псом.

– Зачем ты так? – Ласточка опустила взгляд. – Он любил тебя, а мне... Я все еще не могу говорить о нем так легко.

– Я тоже. – Он поставил машину на парковку и провел ладонью по лицу. – Я тоже любил его, и мне тоже больно, до сих пор.

Ласточка посмотрела на Сокола, сведя брови над переносицей. Он снова сделал больно. Не как всегда, из расчета оттолкнуть от себя как можно дальше, а тем, что сказал горькую правду. Впервые за столько лет.

– Я никогда не говорил тебе этого. Долгое время не позволял себе даже мысли о нем. – Сокол смотрел в упор. – Но мы выросли, я все чаще думаю о Дрозде и Филине. Все вышло так сумбурно и неправильно, без должного уважения, а ведь именно благодаря им мы живы. И... – он слегка поджал губы, а после продолжил: – Я чувствую вину за то, что с ними произошло. Прости меня.

Она больше не смотрела на него и устремила взгляд куда-то вдаль, желая избежать этого разговора. Она и сама все время винила Сокола в их смерти. Ведь именно из-за него схватили Дрозда, именно из-за его импульсивности началась та перестрелка, и именно из-за него часть ее семьи погибла. Но по большей части она винила его не столько в чужой смерти, сколько в равнодушии после нее. То, кем он стал потом, во что заставил превратиться саму Ласточку, то, куда он их втянул... Слышать от Сокола извинения и признание вины было ударом в самое сердце. Ей хотелось закричать. Почему ему на эти слова потребовалось двенадцать лет. Почему он столько времени строил из себя бессердечного чужака. А самое главное, заставлял и Ласточку делать это. Сокол толстым слоем бетона залил ее чувства и запретил даже думать о них. А сейчас острым ломом пытается достать их наружу. Спустя столько времени.

– Прошло уже слишком много времени. И я... – Она не стала смотреть на Сокола, хоть и знала, что этот разговор дался ему непросто. – Уже опаздываю на электричку. До встречи.

Ласточка вышла из «буханки» и быстрым шагом направилась в сторону красного здания вокзала. На ее плече болталась спортивная сумка с одеждой, и то, что она уезжает в небольшой отпуск, могло означать, что она вернется отдохнувшей и спокойной. Сокол взглянул ей вслед и мягко улыбнулся.

* * *

Огинский шел по узкому коридору, ведя за собой Щегла и Сизого. Освещение тускнело, а вскоре и вовсе наступила темнота. Издали виднелась комната, из которой исходил свет, и потому она казалась своеобразным маяком. Щегол передернул плечами, представляя, будто они сейчас идут к тому самому свету в конце туннеля, прямиком к чему-то неизвестному и опасному.

– Суд над Матросовым должен быть на следующей неделе. – Огинский подошел к одной из дверей. – Дело вели слишком долго из-за отсутствия улик, относящихся непосредственно к нему. Да, он принимал, но за это полагается всего лишь штраф, а на распространение у нас только косвенные.

– Плохо. – Сизый нахмурился. – Хотя, может, и не так плохо. – Он неоднозначно взглянул на Щегла.

– Он вообще не сильно разговорчивый, так что если у вас получится что-то у него выяснить, то это будет победой.

Огинский распахнул дверь комнаты для свидания, и оттуда донесся зловонный запах сырости и затхлости. Примерно таким запахом подвалы и заброшенные здания встречают своих посетителей. Издалека было видно Матросова, что сидел за столом, прикованный наручниками к ножке стола. Он выглядел примерно так же, как и в их последнюю встречу. Только если в тот раз причиной были наркотики, то сейчас сказывалось длительное пребывание в следственном изоляторе. Сизый и Щегол вошли в комнату, и дверь снаружи захлопнулась.

– О! – Матросов оживился. – Я вас помню. Как там у вас чик-чирик, кудах-кудах?

Сизый тяжело вздохнул и опустился на стул перед ним, оставляя Щегла позади себя наблюдать за всей беседой. По Матросову было видно, что настроен он не серьезно и большую часть разговора будут составлять подобные низкосортные шуточки.

– Расскажешь, на кого работаешь?

– Работаю? – Он наигранно удивился. – Я сейчас не совсем способен работать, если ты не заметил. – Он попытался вскинуть руку, но лязг наручников о металл ножки стола остановил его.

– Кто тебе наркотики поставлял?

– Какие наркотики? Я понятия не имею. – Матросов посмотрел на Щегла. – Опасно, мальчик, этот комбайн зажует так, что косточки воедино не соберешь. Меня вон зажевывает все сильней, а он ненасытен. Ему мало моих костей, он и ваши к себе приберет. Только я ему живым нужен. Полезный ресурс, так сказать. А ваша песенка скоро будет спета. В августе, быть может.

– Что ты сказал?! – Сизый потерял все самообладание и подскочил с места. – Кто он? Кто он?! – Он потянул Матросова за воротник к себе. – Кто прячется за твоей спиной? Почему не покажется, раз такой смелый?

– Прячется? – Матросов рассмеялся. – Он не прячется. Мой хромой покровитель повсюду, и ты знаешь его имя.

– Если ты скажешь, что это Герман Жуков, я тебя убью. – Сизый отпустил Матросова и сделал шаг назад.

– Ты сам все сказал. – Он улыбнулся во все свои имеющиеся зубы. – Я и так говорю больше, чем мне позволено, просто слушать надо уметь.

Сизый схватил Щегла за рукав и потащил волоком к железной двери. Постучав дважды, они дождались, пока дверь перед ними распахнется, а после оставили позади эту жуткую картинку, где Матросов выглядел как типичный злодей. Как будто персонаж из мультфильма, он сидел в темной комнате и скалил зубы на пришедших героев, чтобы поиграть с ними в смертельную игру. Только это не мультик, а Матросов – обычный наркоман. Сизый все еще сжимал челюсти так, что его желваки ходили ходуном, а взгляд из доброжелательного и веселого превращался в отчаянный и озлобленный. Сделав несколько глубоких вдохов, он посмотрел на Щегла.

– Я не могу с ним разговаривать. – Он прикрыл глаза. – Это невыносимо. Гоняемся за тенью, будто псы, пытающиеся поймать собственный хвост.

– Что тень, что хвост. – Щегол поджал губы. – Все это за нашими спинами.

Сизый распахнул глаза, будто ему в голову пришла гениальная идея. Зрачки забегали с такой скоростью по сторонам, что Щегол испугался перемены в его настроении. Он непонимающе нахмурился, ожидая, что же выдаст Сизый.

– Есть одна идея, но Сокол не должен об этом узнать. – Он посмотрел исподлобья на Щегла. – Ты веришь мне?

– Верю.

– Мы попросим Огинского нарыть информацию на Германа Жукова. У него наверняка больше ресурсов, чем у нашего Чижа. – Сизый говорил шепотом. – А Соколу скажем, что нашел все Чиж. Я бы и сам ему предложил это, но он не хочет втягивать посторонних людей в наши дела. Но у нас нет другого выхода, ты же понимаешь?

– Ты прав. – Щегол кивнул. – Так мы сможем быть на шаг впереди, чего и хочет сам Сокол.

– Отлично!

Сизый чуть ли не бегом помчался к кабинету Огинского, уже не волоча за собой Щегла. Минуя коридоры и небольшие комнаты все с тем же затхлым запахом, они оказались у знакомого кабинета, где за столом сидел Огинский и с кем-то переговаривался по телефону. Заметив Сизого и Щегла, он кивнул им, показывая, что скоро закончит разговор. Еще несколько раз он буркнул что-то собеседнику, а после стукнул трубкой об аппарат.

– Что-то выяснили? – Он сложил руки в ромб Меркель.

– Ничего нового. – Сизый отмахнулся. – Но кое-что все-таки есть.

Огинский поднялся с места и прикрыл дверь, чтобы эти дела остались сугубо между ними. Он окинул взглядом Щегла и Сизого, а потом кивнул, дожидаясь продолжения.

– Герман Жуков. – Сизый вскинул брови. – Он назвал это имя. Сказал, что этот человек стоит за ним и всем заправляет. Можете оказать нам услугу и выяснить, кто это?

– Оу, – Огинский удивленно распахнул глаза. – Я помню, что сообщал вашему Главному, что этот же человек совершил звонок по поводу теракта в Центральном парке. – Он потер переносицу. – Конечно, я узнаю все, что смогу, и сообщу вам.

– Момент. – Сизый щелкнул пальцами в воздухе. – Сообщить об этом надо мне, а не Главному. У нас в этом свои нюансы.

Огинский нахмурился, еще раз прошелся оценивающим взглядом по Сизому, а после прокашлялся.

– Я надеюсь, у меня не будет проблем от того, что я сообщу об этом вам, а не непосредственно ему? – Он на секунду замолчал. – Я хочу вам помочь, но только чтобы это не нанесло ущерба.

– Я вам гарантирую, – Сизый расплылся в улыбке. – Вы останетесь чисты. – Он взял со стола лист бумаги и нацарапал ручкой десять цифр. – Вот мой номер. Буду ждать звонка.

* * *

В гостиной сидели Сорока и Чиж, слушали музыку и о чем-то болтали, весело смеясь. Заметив Сизого и Щегла, они слегка утихли, а после громко рассмеялись. Сорока оперлась на руку и, широко улыбнувшись, посмотрела в сторону двери.

– Как там, в цивилизации? – Она лениво потянулась на диване. – Все так же скучно?

– Все так же пыльно. – Щегол слегка улыбнулся и подошел к холодильнику, чтобы взять что-нибудь холодное. – А где?..

Щегол повернулся к Сороке и услышал только громкий смех. Она свалилась на диван и задела ногой пустые бутылки из-под пива, что зазвенели, свалившись на пол. Чиж прыснул, глядя на эту картину, и они снова начали смеяться. Ситуация и правда казалась бы забавной и веселой, если бы Щегол и Сизый только что не подписали себе смертный приговор, пойдя против принципов Сокола на свой страх и риск. Всю дорогу они ехали молча, а перед самым Гнездом Сизый сказал Щеглу, что сейчас поговорит с Чижом и все ему расскажет.

– Вы выпили все пиво? – Щегол обиженно всплеснул руками.

Чиж схватился за Сороку и начал пытаться что-то ей сказать, но она смеялась так громко, что не слышала его. Сизый подошел к Чижу и попытался заговорить с ним, но это было безрезультатно, и тот совершенно не хотел его слушать. Чиж отмахивался от него, как от назойливой мухи, а потом и вовсе перестал замечать. Сизый выпрямился и тяжело вздохнул. Сегодняшний день дался ему непросто, и сейчас Щегол видел, что он буквально на взводе.

– Чиж! – Сизый схватил его за рукав водолазки и потащил на себя. – Блять, это важно! – Он пощелкал перед его носом пальцами. – Пойдем, надо поговорить.

Чиж еще немного попытался сопротивляться, но в конце концов поддался напору Сизого и позволил вести себя на второй этаж для важного разговора о просьбе Огинскому. Сизый хотел предупредить Чижа об их плане, чтобы тот смирился с мыслью о том, что станет переходным звеном, как можно скорее. А зная его, это случится не раньше, чем через пару дней. Щегол не хотел слушать этот разговор, даже при условии того, что Чиж сейчас пьяный, поэтому сел на диван рядом с Сорокой.

– Ну что, пьянчужка? – Он усмехнулся.

– Я почти никогда не пью. Просто... – Она не договорила, икнула и откинулась на спинку дивана. – Ласточка уехала. Опять.

– Тебя это расстраивает? – Щегол удивленно вскинул брови.

– Мне все равно. – Она махнула рукой и чуть не ударила Щегла по лицу, но тот вовремя поймал ее руку. – Ой, да ты у нас прям ниндзя. – Она потянулась за чем-то в карман, а после достала оттуда свой нож-бабочку. – Спорим, я победю, побежду... выиграю, короче, тебя.

– Ты пьяная, – Щегол засмеялся.

– Даже пьяная, я буду сильнее тебя. – Сорока поднялась на ноги и наставила небольшой нож на Щегла. – Нападай. Тебя же сама Ласточка учила. Ну же, покажи, на что способен.

Щегол поймал себя на мысли, что боится не того, что пьяная Сорока случайно или нет пырнет его ножом, а скорее того, что она сама об него поранится. Но чтобы хоть немного потешить ее эго, Щегол встал с дивана перед Сорокой в боевую стойку. Сорока сделала выпад в сторону Щегла, направляя на него нож. Он умело увернулся и схватил Сороку за запястье, блокируя вооруженную руку. Она же, в свою очередь, сделала шаг в сторону Щегла, выбивая его из равновесия и высвобождая свою руку из захвата. Из-за ограниченного пространства в гостиной Щегол пошатнулся и чуть не упал на диван. Теперь Сорока находилась сзади и, воспользовавшись своим положением, она ударила Щегла под колено, из-за чего его ноги подкосились. Он быстро сориентировался и не позволил себе окончательно свалиться, а развернулся лицом к Сороке и попытался выбить нож из ее рук. Но хватка у девушки была железной, и даже несмотря на замутненное сознание, она все равно двигалась резво, отчего страшно было вообразить, как она умеет драться, если голова трезвая. Щегол ухватил ее за запястье и, чтобы у нее не осталось места для замаха, притянул ближе к себе. Она выглядела расслабленной, с легкой улыбкой, как и всегда, и сбивал с толку только легкий запах спиртного. Сорока улыбнулась шире, после чего Щегол почувствовал на шее холодный металл. Повернувшись в сторону вооруженной руки Сороки, он увидел закрытый нож-бабочку.

– Ты его так и не открыла. – Щегол приподнял уголок губ.

Сорока лишь пожала плечами. Она неотрывно смотрела на Щегла, и становилось не по себе. Вероятно, ему стоило отпустить ее руки из своей хватки, но почему-то ее взгляд черных глаз словно гипнотизировал, и Щегол напрочь забыл, что они дрались несколько секунд назад. Сорока повела рукой и коснулась тыльной стороной ладони щеки Щегла и мягко улыбнулась. По коже словно прошелся электрический разряд, и теперь уже Щегол чувствовал себя скованным и побежденным. Со второго этажа раздались шаги, и Щегол непроизвольно разжал ладони.

– Пошел на хуй! – попутно Чиж накидывал на плечи куртку. – Хватит быть мне опекуном! Хватит решать за меня! Хватит с меня тебя!

Следом за ним спустился Сизый, он остановился посреди лестницы и остался смотреть, как Чиж собирается уйти.

– Мало того что ты решил рискнуть нашим положением, так еще и втягиваешь меня в это. – Чиж резко потянул за молнию, и она чуть было не порвалась под этим напором. – Если ты решил подписать смертный приговор, то я к этому не имею никакого отношения. Хочешь жертвовать чем-то? Жертвуй! Хочешь принимать необдуманные решения? Да пожалуйста! Только теперь без меня. Я жить хочу, а ты можешь заниматься чем угодно.

– Успокойся. – Сизый говорил тихо, но Чиж его слышал. – Все будет в порядке, это все во благо.

– Когда к твоей голове приставят пистолет, не тяни меня за собой. – Чиж выпрямился и схватился за ручку входной двери. – Ты сделал этот выбор, а не я. За свой выбор я расплачиваюсь по сей день, но заметь, я не тянул тебя за собой.

Входная дверь хлопнула, и Чиж ушел. Сизый постоял еще несколько секунд на лестнице, глядя в закрытую дверь, а после спустился вниз, падая в кресло и пряча лицо в руках. Он молчал и лишь тяжело дышал, из-за чего напряжение в комнате возрастало только сильнее.

– Оставлю вас. – Сорока направилась к лестнице, чтобы подняться.

– Постой! – Щегол подошел к ней и едва слышно произнес: – Повторим когда-нибудь?

– Нет. – Сорока поджала губы и улыбнулась. – Мне не понравилось. – Заметив удивленный взгляд Щегла, она продолжила: – Я ожидала другого, так будет точнее. А в итоге это просто драка с поддавками. Я хотела убедиться, что это не мое.

Хоть Щегол и понимающе кивнул, но на деле он ничего не понял. Проводив Сороку взглядом, он вернулся к дивану и сел рядом с Сизым, дожидаясь, пока тот будет готов поговорить. Сизый поднял взгляд на Щегла и улыбнулся. Не так, как это происходит обычно. Ведь когда это искренняя улыбка, Сизый улыбается широко, так, что видно все его зубы. Теперь же эта улыбка скорее напоминала знак беспомощности и слабой иллюзии, будто все хорошо.

– Он ведь отойдет? – робко спросил Щегол.

– Отойдет, – Сизый кивнул. – В последние дни молния все чаще бьет прямо по мне. В этом и заключается вся горькая правда. – Он засмеялся.

Щегол больше не знал, что сказать. Он редко видел Сизого разбитым и почти никогда не умел подобрать правильных слов поддержки близким людям. Этому невозможно научиться. Этот дар либо есть с рождения, либо его нет. Единственная поддержка, которую мог позволить Щегол, – свое присутствие. Он бы никогда не позволил себе уйти, сбежать, когда кому-то из его окружения тяжело.

– Ладно, давай приберемся тут, а потом я покурю. – Сизый поднялся и начал собирать бутылки с пола. – Трудный день сегодня выдался, хочу забыть его как страшный сон.

– Две сигареты? – Щегол помог ему достать бутылку, закатившуюся под диван.

– О, Щегол, если бы сигареты избавили меня от всего этого говна, я бы курил пачками. – Сизый театрально приложил руку к груди. – А так, это просто попытка хотя бы на чуть-чуть забыться. Хотя бы на две сигареты.

Глава 18

Дети Филина

Скворец вцепился ногтями в собственные плечи, чтобы унять непрекращающуюся дрожь, которая не отпускала его уже несколько часов. Он согнулся пополам на грязной скамейке и прикусил губу, чтобы хоть как-то напомнить себе о том, что может быть больнее. К сожалению, это не работало. Скворец пережил насилие, убил человека, но ничто из этого не сравнится с тем, что он чувствовал сейчас. Его сердце словно ежесекундно стискивали в кулак, выжимая остатки крови, как из половой тряпки. Так сильно пахло хлоркой и безысходностью, но как же хорошо, что этот запах перебивал запах железа и крови, что все еще остался на руках. Ему показалось, что этот запах навсегда въелся в его ладони и больше никогда не сотрется, и, чтобы когда-нибудь от него избавиться, придется содрать с себя всю кожу.

Пока Скворец всматривался в свои ладони, желая избавиться от прошлой ночи, как от самого страшного кошмара, из кабинета вышла Соловушка. Ее лицо было бледным, а губы едва розовыми, без намека на остаток человечности. Черные волосы в сочетании с бледной кожей делали из нее прямое напоминание о том, что ничего нельзя стереть и каждая прожитая секунда будет нашептывать о событиях, что произошли.

Женщина, которая выглянула из-за двери вслед за Соловушкой, позвала Скворца, и он послушно подошел к ней. Именно она избавила его от последствий пыток, а теперь спасала их обоих от следов перестрелки. Из ноги Скворца уже достали пулю и перевязали рану, поэтому он слегка хромал. Женщина была невысокой и миниатюрной, похожей на куклу, и лишь несколько морщин в уголках глаз напоминали о том, что она человек. Она запустила Скворца в кабинет и прикрыла дверь.

– Я дала девочке успокоительное и обработала руки от порезов. – Она открыла ящик стола и протянула бутылек Скворцу. – Думаю, перед сном тебе снова следует дать ей таблетку. А себе обработать ногу и в ближайшие дни прийти на перевязку. Ничего серьезного, но нам бы с тобой избежать заражения.

Скворец молча кивал ей, опустив взгляд. Хоть голова и была занята совершенно другими вещами, он изо всех сил старался слушать женщину, чтобы позаботиться о себе и о Соловушке.

– Как глаз твой поживает? Не беспокоит?

Скворец посмотрел на нее и слабо мотнул головой. Жалостливый взгляд доктора прожигал любые повязки, и Скворец не мог просто так выдержать его. В носу защипало, а слезы подступили к горлу.

– Ну, тише, тише. – Так по-матерински она прижала его к себе и погладила рукой по спине. – Все хорошо будет. Бывают плохие дни, бывают хорошие. Но все проходит, слышишь? Все обязательно пройдет. – Она посмотрела на Скворца. – Снаружи машина ждет, ты поезжай. Я девочку твою у себя пока оставлю. Пусть отдохнет, нечего ей лишний раз переживать. Мужчина там хороший, он все поймет.

Скворец хотел взглянуть на Соловушку, которую оставляет в таком состоянии, но решил не делать этого, поскольку его сердце тогда окончательно разорвется на куски. Он шел по длинному коридору больницы и чувствовал, что стены давят со всех сторон, а он, будто крохотный жучок, пытается пробраться сквозь эти тиски. Оказавшись на свежем воздухе, он прикрыл глаза, стараясь вдохнуть как можно глубже, чтобы выветрить из легких всю гниль, что они впитали в себя за прошедшие сутки. У самого крыльца стояла милицейская машина, ожидая Скворца. И, вдохнув в последний раз, он сел в салон.

* * *

– Меня зовут Роман Иванович Красиков. – Мужчина за столом постукивал ручкой о столешницу. – Рассказывай, что произошло.

В кабинете пахло пылью, а дрожащий свет лампы напоминал о площади Жукова, где пролилось слишком много крови для одной ночи. Скворец сидел на скрипучем стуле, зажав ладони между коленями. Он склонил голову и боялся встретиться взглядом с человеком, что сидел напротив него.

– Мою семью убили. – Чуть слышно смог сказать Скворец. – Моего старшего брата и отца.

Мужчина тяжело вздохнул и устало потер глаза. Он поднялся со стула и прикрыл дверь, из которой был виден потертый линолеум в коридоре. Мужчина сделал несколько кругов по кабинету, а затем снова сел за стол.

– У тебя и той девушки тоже было оружие. Откуда?

Скворец хотел вспылить, что они обращают внимание не на то. Что вообще-то это они с Соловушкой жертвы бандитского произвола. Но стоило ему вскинуть подбородок, Скворец вспомнил, что его руки не чисты, и он виновен в том, что произошло вчера.

– Это оружие моего отца. Он учил меня стрелять.

– Кто вчера был в том здании?

Скворец зажмурился, стараясь как можно безопаснее подобраться к воспоминаниям. Но как бы он ни старался, самые страшные картинки мертвых близких людей всплывали в памяти.

– Гуров и его люди. Я не знаю их имен, но помню, что Главного называли по фамилии.

Красиков подпер подбородок кулаком и нахмурил брови.

– Как так вышло, что двое подростов оказались на одной дороге с этим человеком?

– Мой отец был должен ему деньги. – Скворец протер лицо ладонью. – Что будет с нами?

Мужчина слабо усмехнулся и посмотрел на стол, где лежали пустые листы бумаги. Он еще немного покрутил ручку в ладонях, а затем положил ее на стол со стуком. Красиков посмотрел на Скворца, слегка сощурив глаза, и положил руки, сжатые в замок, перед собой.

– Давай честно. Та девушка несовершеннолетняя. Мне нет резона сажать за решетку детей. А Гуров довольно серьезный преступник, и прежде у нас не было на него ничего. – Он придвинулся ближе. – Я закрою глаза на то, что мы нашли тела не только твоего брата и отца, но и его людей тоже. Спишем это на бандитские разборки. Я бы хотел тебя попросить дать показания, а после опознать преступника.

– Могу я кое о чем попросить в ответ? – Скворец с надеждой посмотрел на мужчину. – Не отправляйте Соловушку в службу опеки. Я позабочусь о ней, найду работу. Пожалуйста, не разделяйте нас.

Мужчина долго смотрел на Скворца, а после улыбнулся и кивнул. Красиков выглядел доброжелательно и внушал доверие, отчего Скворец без сомнений согласился на сделку.

– С этим разберемся. – Он положил листок перед Скворцом. – Только, парень, давай больше без глупостей. Не надо тебе в это все лезть.

Скворец беззвучно кивнул и взялся за ручку, чтобы написать заявление. Красиков помогал ему правильно оформить все, чтобы не возникало лишних вопросов. Скворец несколько раз переписывал все заново. Сама мысль о том, чтобы переложить свои проблемы на чужие плечи казалась ему дикой. Но Скворец прекрасно понимал, что сейчас это гарантирует им безопасность и свободу для полета. Сейчас это было самым оптимальным решением, которое Соловушка одобрит. А после он дождется Гурова и возместит ему все в двойном размере. Скворец отомстит каждому за семью, что у него отняли.

* * *

Соловушка ждала Скворца на крыльце больницы, прокручивая в пальцах сухую травинку. Ее лицо стало чуть менее бледным, но в глазах так и не проснулась та искра, которую так сильно любил Скворец. Она слегка поджала губы и смотрела на носки кроссовок. Скворец подошел к Соловушке и встал рядом, но она так и не посмотрела в его сторону. Каждый день в году на протяжении шести лет Скворец мог глядеть на Соловушку вечно, находя каждый раз в ее внешности что-то пленяющее. Но теперь ему было больно лишний раз увидеть перебинтованные руки и пустые глаза.

– Пойдем?

Соловушка кивнула и потопала следом. Солнце пекло так сильно, что от этого света у Скворца закружилась голова. Скворец чувствовал абсолютный упадок сил и желание сбежать от этой жизни, а солнце только сильнее раздражало, будто насмехаясь над их горем. Он периодически поглядывал на Соловушку, подбирая нужные слова, но все они были не те. Стоит ли ему рассказывать о том, как все прошло в милиции? Стоит ли вообще что-то говорить?

– Как себя чувствуешь?

Соловушка медленно перевела свой взгляд на Скворца, и он мысленно выругался за глупый вопрос. Как она может себя чувствовать после того, как потеряла всю свою семью? Скворец боролся с непреодолимым желанием дотронуться до ее руки, боясь быть отвергнутым. Боялся, что она больше никогда не позволит прикоснуться к себе. Соловушка остановилась и посмотрела на небо, будто выискивая какие-то ответы. Ее брови сошлись на переносице, и Соловушка прикрыла глаза.

– Я хочу к маме. – Она сказала это так тихо, что Скворец сначала подумал, будто ему послышалось.

– Что я могу для тебя сделать? – Скворец опустился перед ней на колени. – Как я могу помочь тебе чувствовать себя лучше?

– Сходи со мной к ней. В наш старый дом. Я одна не смогу.

– Хорошо. – Скворец протянул ей свою руку, и она взяла его ладонь. – Я тебя не оставлю одну.

Соловушка кивнула Скворцу, и они пошли вдоль узких улочек. Перейдя на противоположную сторону дороги, чтобы скрыться от назойливого солнца, они спустились вниз по переулку. С каждым новым домом Скворец стал замечать изменения в архитектуре. Каждый следующий дом был старее предыдущего. Где-то уже были забиты окна, а где-то еще ходили люди, прихватив с собой парочку бутылок алкоголя. Дверь в подъезд одного из домов находилась ниже уровня земли, и было неизвестно, как живут здесь люди, и живут ли вообще. Он крепче схватил Соловушку за руку, следуя за ней по узеньким улочкам. У подъезда стояла полуразобранная красная «копейка», у которой отваливалась задняя дверь, но под ней все равно усердно работал невысокий худощавый мужичок, оставив чекушку водки на капоте.

Соловушка завернула к одному из старых домов, где от заколоченной двери уже были оторваны доски, а путь до квартиры пролегал через поле из разбитых стекол. Квартира находилась на втором этаже справа, и дверь на удивление была заперта. Соловушка дернула ручку, а после слегка улыбнулась. Скворец не совсем понял причину этой улыбки, а после увидел, как Соловушка достает ключ из щитка, куда они с Дроздом его всегда прятали. Она проворачивала ключ дольше, чем нужно, но все-таки ей удалось разобраться с ржавым замком. Она открыла дверь, и та противно скрипнула, а после сверху посыпалась пыль.

Девушка прикрыла голову рукой и сделала осторожный шаг в квартиру. Окна внутри были заколочены, но даже сквозь доски свету удалось пробраться внутрь и осветить пыльную комнату. Прямо из подъезда можно было увидеть кухню, в которой не было двери. На столе стояла посуда, будто хозяева вышли на минутку и совсем скоро вернутся. Застекленные шкафчики настолько запылились, что было не разобрать, что находится за дверцами. Дверь в ванную покосилась и из последних сил висела на петлях. Скворец шел за Соловушкой в единственную комнату, где стояли большой шкаф, стеллаж с книгами и две кровати. Соловушка провела рукой по полке и рамке с фотографией. На ней была молодая красивая женщина с двумя детьми. Она так широко улыбалась и казалась очень счастливой. На полке расположилась еще одна фотография с той же женщиной. Рядом с ней стояла еще одна девушка, возможно, чуть младше ее.

– Кто это? – Скворец провел пальцем по рамке.

– Мамина сестра. – Соловушка поджала губы. – Она вроде живет где-то за границей и даже не знает о моем существовании. – Она посмотрела вокруг. – Дай свой нож.

– Зачем?

– Я больше не хочу. – Сначала Скворец испугался ее слов, но она продолжила: – Я устала чувствовать себя слабой. Научи меня всему, чему тебя учил Филин.

– Научу, обязательно научу. – Скворец погладил ее руку и вложил туда нож. – Мы прорвемся еще.

Соловушка взяла оружие, еще несколько раз прошла по комнате и приблизилась к кровати. Откинув простынь, она полоснула лезвием по матрасу, и из него посыпался пух. Скворец хотел подскочить к ней и забрать нож из ее рук, но тут он увидел, что под пухом были деньги. Та самая вторая половина, которую Филин обещал Гурову за свободу Дрозда. Та самая половина, из-за которой все началось. Еще неделю назад Скворец думал, что эти деньги решат все проблемы, а теперь он ненавидел их всем сердцем.

– И какой теперь от них толк... – Соловушка прикусила губу. – На них не купить семью. – Она посмотрела на Скворца. – Что будет теперь?

– Я не знаю. – Скворец поджал губы и еще раз посмотрел на Соловушку.

– Я так хочу все это забыть. – Соловушка обхватила голову руками. – Начать все с чистого листа.

«Начать все с чистого листа». Когда-то именно это сказал ему Филин, прежде чем дал имя и дом. Сколько чистых листов позволено испортить и когда уже закончится этот черновик? Сможет ли он начать все сначала, забирая с собой старые места и имена? Скворцу оборвали крылья и выбросили, будто бездомную собаку. А значит, пришло время стать сильнее и могущественнее. Когда-то Филин говорил, что не хочет, чтобы его дети стали хищными птицами, следуя его примеру. Но разве сейчас может быть иначе? Скворец должен стать хищником и похоронить в себе певчую птичку.

– Мы можем. – Он опустился перед Соловушкой на колени. – Новые имена, новые мы в новую жизнь. Туда, где мы больше не будем жертвами.

Соловушка долго смотрела на парня, пытаясь найти в нем черты Скворца, но его не было. Больше не было ни Скворца, ни Соловушки. Они были похоронены вместе с Дроздом и Филином. А над крестами теперь возвышались совершенно чужие люди. Не осталось ни следа от детей, что прятались в лесополосе, чтобы наконец-то найти уединение. Теперь они остались одни, но радости больше в этом не было, как когда-то в начале весны. Больше не было Филина, что запрещал им покидать территорию дома лишний раз. Больше не было Дрозда, что был так яро против их влюбленности. Теперь впереди был весь мир и абсолютная свобода. Но почему-то сейчас оперение с крыльев опало, и остались лишь голые кости, что обуглятся на ярком летнем солнце.

Глава 19

Гнездо

Кошмары вернулись. Щегол не знал, с чем это можно связать. Вероятно, это из-за тягучего ожидания вестей от Ласточки, вероятно, из-за жуткого Матросова, чей образ намертво засел в голове Щегла, а вероятно, из-за предательства, на которое они пошли вместе с Сизым. Кто-то может сказать, что это никакое не предательство, сделано во благо Гнезда. Но, зная Сокола, можно быть уверенным, что если поступиться его принципами, то наказание последует незамедлительно. Сокол был радикален, консервативен и однобок в принятии решений. Наверное, его можно было отнести к той категории людей, что делят мир на черное и белое, а что-то новое воспринимают в штыки. Щегол боялся увидеть однажды Сокола в гневе, ведь обычно он свою злость спускал в тишину (наверное, у Ласточки научился). Но молчание не сможет сдержать всей его ненависти, если он узнает о проступке Щегла и Сизого.

День начался сумбурно, а ведь было всего девять часов, и что ожидает Птиц впереди, Щегол даже боялся предположить. Сокол решил действовать незамедлительно, и поэтому сегодня они отправляются в путь, даже не позавтракав, ведь дело важное. Только проснувшись, Сокол созвал собрание в гостиной, чтобы обсудить насущные вопросы. И пока все Птицы суетились, чтобы успеть чем-то перекусить, Сокол заметил отсутствие Сороки, которая еще не проснулась. И поэтому он поручил Щеглу, как тому, кто ничем не занят, отправиться ее будить.

Из-за волнительного воодушевления Щегол влетел в ее комнату, забыв обо всех ее правилах, и столкнулся с тем, чего меньше всего ожидал. Все стены в комнате Сороки были увешаны рисунками, записками, а открытые части стены разрисованы вручную. Был нарисован какой-то город с белокаменными башнями и куполами, как на церкви. Был нарисован белый кролик из сказки и Чеширский кот, что улыбался во все свои зубы. Они сидели на темной тропинке и смотрели прямо в душу. На стенах громоздилось столько всего, что даже за несколько часов невозможно было рассмотреть все, что там было. Комната была чуть меньше их общей с Сизым и Чижом спальни. Там стояла кровать, небольшой столик и тумбочка, над которой висело зеркало. Пока Щегол разглядывал стены, Сорока сама проснулась от вмешательства в личное пространство.

– Пошел вон! – Она подскочила с кровати и принялась выталкивать Щегла из комнаты.

На Сороке были пижамные штаны и майка, а напоминала она новорожденного галчонка. Ее волосы, что чаще всего были собраны в высокий пучок, теперь торчали в разные стороны. Она уперлась руками в грудь Щегла и начала выпихивать его из дверного проема. Из приличия он мог бы и сам выйти, но из-за пестрой комнаты и внезапного пробуждения Сороки растерялся и замер на месте. Навалившись всем телом, Сорока за раз вытолкнула его из комнаты и устало вздохнула:

– Что встал? Проваливай! – Захлопнув дверь за своей спиной, она ткнула пальцем в грудь Щегла. – Я, по-моему, упоминала, что вам всем сюда нельзя.

– Я... прости. – Щегол протер глаза. – Это так красиво.

– Ты хотел что-то или пришел побесить меня? – Сорока нахмурилась и еще раз оттолкнула Щегла как можно дальше от двери в комнату.

– Сокол собирает всех внизу. Мы узнали, кто такой Герман Жуков.

Сорока раскрыла рот, и тут же ее гнев сменило удивление. Она поспешно закивала, а после скрылась за дверью, чтобы привести себя в порядок. Щегол еще несколько секунд стоял неподвижно, чтобы сопоставить в голове образ Сороки и ее комнату. Спальня совершенно не подходила этой стервозной и язвительной девушке, что ставит себя превыше всего. Комната скорее была похожа на игровую или общую в каком-нибудь детском саду, где на всеобщее обозрение выставляются поделки и рисунки малышей. Почему она оберегает эту спальню от любого малейшего вмешательства и превращается в сторожевую собаку, если кто-то даже мельком взглянет на это? Вопросов становилось больше, а утро все сильнее походило на парадокс. Хотя и начиналось все чуть менее парадоксально и более реалистично.

Щегол проснулся раньше обычного и встретил рассвет на подоконнике в общей комнате второго этажа, предварительно заварив себе кружку чая. Солнце медленно поднималось из-за горизонта и окрашивало светлое небо в розово-оранжевые оттенки. Приоткрыв форточку, в которую обычно курил Сизый, Щегол прикрыл глаза от встречного прохладного ветерка, что развеивал пар, исходящий от кружки горячего чая. Безмятежное утро перестает быть безмятежным, если вчера ты ходил по лезвию, а сегодня запросто можешь стать тем, кого оно раскромсает.

Из их спальни послышались какие-то звуки, и Щегол обернулся. Вслед за звуками он услышал шепот и какую-то возню, что сопровождалась шорохом. Теперь уже Щегол не мог спокойно наслаждаться рассветом, отодвинув тревожные мысли в самый укромный уголок. Ожидание было недолгим, и вскоре в общую комнату ввалился растрепанный Сизый в одних шортах.

– Звонил Огинский. – Его дыхание никак не могло прийти в норму. – Он нашел Германа Жукова.

Кружка с чаем чуть не полетела на пол, но Щегол вовремя сориентировался и поставил ее на подоконник.

– Буди Чижа. – Щегол прокашлялся и протер глаза. – Пусть он сам расскажет Соколу, так правдоподобнее. Якобы ему рано утром пришло озарение и он все узнал.

– Да, да. – Сизый оперся о письменный стол. – Почему мне так волнительно?

– Скоро все закончится. Я и сам весь на нервах. – Щегол сделал глубокий вдох. – Осталось разобраться с этим человеком, и наша тайна уже не будет иметь смысла.

Дальше все как в тумане. Беготня, суматоха и полнейшая неразбериха. Было непонятно, воодушевился ли Сокол или окрысился, как тогда, в день Масленицы. Но собрать Птиц в гостиной ему удалось на удивление быстро, и все без исключения приняли эту внезапность положительно, с боевым настроем. И только Щегол, Чиж и Сизый были словно на иголках. Казалось, будто Соколу уже все известно и это собрание – лишь прелюдия перед казнью за предательство. Их нервозность можно было заметить с первого взгляда: Сизый не такой жизнерадостный, нога Чижа трясется, будто он блохастая собака, а Щегол, обхватив себя руками, едва заметно раскачивался из стороны в сторону. Словно у них в комнате случилась групповая галлюцинация, повлекшая за собой такой необычный эффект. Но всем было не до этого, ведь Герман Жуков найден. Пережить бы этот день, а дальше уже будет не так страшно. Это будет либо финальная точка, либо начало чего-то еще более опасного.

– Оглашай. – Сокол взмахнул рукой. – Кто это?

Когда Чиж собрал все свои навыки театрального искусства и пошел к Соколу, чтобы сообщить ему о своей находке, то Сокол попросил его подождать и рассказать всем сразу, чтобы не сложилось впечатления, будто кто-то из Птиц хранит секреты от других (Щегол надеялся, что это не камень в их огород). Теперь же, когда все были в сборе, Сокол был готов услышать имя, которое ни Щеглу, ни Сизому ничего не дало.

– Толя Тарасов, живет на улице Тюленина, 10. – Чиж начал читать записку Сизого на листочке. – Сейчас ему тридцать три года.

Сокол побледнел и сжал подлокотники кресла с такой силой, что обивка начала скрипеть под натиском его пальцев. Щегол сразу вспомнил эту гримасу – она появлялась у Сокола, когда тот впервые учил Щегла стрелять и они нашли мертвую птицу. Тогда лицо Сокола окрасил ужас вперемешку со злостью. Он прикрыл глаза и, поморщив нос, произнес:

– Что ты сказал?

– Тридцать три года.

– Имя. Еще раз.

Внутри у Щегла все сжалось, а сердце начало трепетать с такой силой, будто оно прямо сейчас вывалится на журнальный столик перед диваном. Он видел Сокола разбитым, видел недовольным, видел напряженным и усталым, но таким еще нет. На секунду ему показалось, что если он перестанет сдерживать всю эту бурю в себе, то она снесет всех Птиц, будто смерч, уничтожая все на своем пути.

– Толя Тарасов. – Голос Чижа заметно начал дрожать, и он уже думал о том, где они успели проколоться.

– Сука! – Сокол вскочил с кресла и закрыл лицо руками.

От такой яркой реакции Сорока вздрогнула и неосознанно схватила Чижа за плечо, но спустя секунду вернулась в прежнее положение. Сокол прошелся по комнате, переваривая то, что происходит у него в голове. Несколько раз протерев лицо рукой, он посмотрел на Птиц и, выдохнув, сказал:

– Щегол, Сизый, собираемся, пора прижать этого таракана. – Он схватил с тумбочки ключи от «буханки» и вышел на улицу.

Сизый и Щегол переглянулись и, мысленно перекрестившись, пошли следом за Соколом. Хоть сегодня и было тепло, но на дело нельзя было ехать в майке и шортах, надо было надеть более закрытую и неудобную одежду, из-за которой они будут насквозь мокрыми через пару часов. Прежде чем они оказались на улице, рука Чижа робко коснулась плеча Сизого.

– Все же нормально? Он же не повез вас закапывать в лесу? – Он скупо улыбнулся.

– Вроде. – Сизый безучастно пожал плечами.

– Ладно, потом расскажешь, что там за таракан. – Чиж хотел сказать что-то еще, но в итоге махнул рукой и сухо буркнул: – Удачи.

Сизый кивнул, и они со Щеглом вышли из Гнезда. Это были первые слова Чижа Сизому после трехдневного молчания с момента ссоры (если не считать утренний кивок в ответ на информацию от Огинского). Чиж не считал нужным извиниться или просто не хотел этого, а Сизый хоть и пытался изо всех сил вести себя как обычно, но не выходило. Обида щемила в груди и давила на привычную беззаботность, что была так близка Сизому. За все время он привык глотать обиду из-за присущей Чижу грубости и неумения извиняться, но с каждым разом делать это было все труднее, и она снежным комом накапливалась и давила мертвым грузом на живое.

Они сели на привычное сиденье в пассажирском отсеке, и «буханка» отправилась в молчаливое путешествие на улицу Тюленина. Сокол знал эту местность и ехал быстро, словно боялся опознать к неизвестному недоброжелателю. Это был тихий спальный район с панельками, ларьками и старенькими детскими площадками, которые от дороги огораживают гаражи. Поставив машину на обочине, Сокол распахнул двери багажника с Сизым и Щеглом и, не говоря ни слова, впихнул им в руки по пистолету. Сизый остановился у машины, рассматривая пистолет, будто видел его впервые, хотя Щегол знал, что Сокол довольно хорошо его натренировал.

– Оружие лишь для защиты. Стрелять только по моей команде. – Сокол шел впереди, заходя в подъезд небольшой трехэтажки.

Сизый толкнул Щегла в плечо и улыбнулся:

– В себя, наверное, можно без команды.

Щегол шутку не оценил, и поэтому Сизый просто махнул рукой и пошел за Соколом.

Подъезд был окрашен в зеленый, походивший скорее на болотный цвет. Запах стоял не из приятных, но, если вспомнить комнату для свиданий в следственном изоляторе, он не был таким уж отвратительным. Сокол поднялся на нужный этаж и постучал в дверь, опершись на нее рукой. Его дыхание было тяжелым, словно он пробежал несколько километров, а не поднялся на второй этаж. Но такое возбужденное состояние было связано далеко не с физическим утомлением, а скорее с предвкушением выплеска накопившейся тревоги. Человек не спросил, кто за дверью, а просто, без сомнения, открыл ее на свою беду. Сокол схватил его за плечи и затолкал внутрь, сбивая с ног и роняя на пол. Мужчина хотел закричать, но как только он разглядел незваного гостя, то его лицо замерло в гримасе ужаса.

– Ну, здравствуй, старый друг. – Он вошел в квартиру вместе со Щеглом и Сизым и закрыл за собой дверь. – Скучал, Бульба?

Мужчина, что лежал на полу, не был похож на того, кто терроризировал Птиц полгода. Он скорее напоминал безработного бедолагу, что доживает свои годы на пособие по инвалидности. Он был с тростью, хаотично заросшим лицом и глазами, полными страха, будто встретил свой самый жуткий ночной кошмар. Он не пытался встать, но по его напуганному лицу было видно, что он всячески пытается найти запасные выходы из этой ситуации, которых у него не было.

– Я не виноват, я ни в чем не виноват! – Как раненое животное, он начал отползать, но из-за травмы ноги, полученной много лет назад, это выходило плохо.

– Правда? – Сокол опустился на корточки. – Да ты у нас всегда сухим из воды выходишь. В первый раз неслыханно повезло, так ведь? Напомни мне, почему я тогда не убил тебя, когда приходил к тебе после суда?

Мужчина зажмурился. Сокол и правда навещал его двенадцать лет назад, когда Бульба остался на свободе. Сокол пощадил его, потому что они были одного возраста. Потому что понимал, что на месте Бульбы запросто мог оказаться он сам. Сам Сокол мог пойти не по той дорожке и примкнуть к Гурову. Он мог неосознанно убить человека, чтобы получить одобрение. Зная обо всей ненависти Ласточки к этому человеку, он лично помиловал его и не сказал ей об этом ни слова.

– Так может, объяснишь мне, мразь, почему ты снова высунулся? И какого хрена решил возомнить себя новым Гуровым? – Сокол поморщил нос, при упоминании этого человека. – Думал, что я растворюсь как туман, после твоих страшилок? Не дождешься. Меня невозможно напугать, чтобы я сбежал или сдался.

– Послушай, Ск...

– Сокол.

– Да, да! – Бульба дрожащей ладонью протер лоб. – Я не виноват. Я не знал. Точнее сказать, о боже... – Он снова приостановился, чтобы отдышаться. – Я хотел подзаработать. Сам видишь, как я живу. Деньги легкие, но незаконные, а кто-то из тех, кто на меня работал, решил запугивать вас от моего имени, решили, что, учитывая нашу с тобой историю, выйдет весело.

– Вышло весело. – Сокол достал пистолет из кобуры и приставил дуло ко лбу мужчины. – Видишь, как мне смешно? Но что-то я не вижу улыбки на твоем лице.

– Пристрели меня, если хочешь, но не вини в том, в чем я не виновен. – Он закрыл глаза. – Вина былых времен до сих пор ступает за мной по пятам, и мне никогда не забыть этого. Трость и нога – вечное напоминание. Ты сделаешь мне одолжение, если убьешь, потому что я устал просыпаться с мыслями о собственной никчемности.

– Я тебе не ангел-хранитель, чтобы исполнять любую просьбу, – Сокол оскалился. – Ты просил о помиловании, я сделал. А сейчас просишь о смерти?

– Я понятия не имел, как будет невыносимо. – Бульба устало приоткрыл глаза. – Ступив однажды в это болото, ты утопаешь в нем. Одна ошибка – и ее последствия накрывают с головой каждый день. Я уже свыкся с мыслью, что бессилен перед всем тем грузом, что тянется за мной, но осознавать свое бессилие перед другими событиями, которые происходят спустя время, – это невыносимо.

Сокол поджал губы и убрал пистолет. Он выпрямился и сделал шаг назад, признавая поражение. Бульба не без помощи трости поднялся на ноги и отряхнул мятую вельветовую рубашку. Он окинул взглядом Щегла и Сизого, что выступали, по всей видимости, своего рода группой поддержки для Сокола при разбирательствах с людьми из прошлой жизни. Хромая, он дошел до стены и оперся на нее свободной рукой.

– Я не убью тебя лишь из-за того, что ты мне все еще должен. – Сокол вскинул подбородок. – Помни, что ты живешь благодаря мне, и, если ты не разберешься со своими людьми, а мои люди будут в опасности, я уничтожу тебя.

Бульба и правда выглядел жалко. Словно это не он на пике своей молодости претендовал на заместителя Гурова и его главного помощника. Словно это не он, пытаясь впечатлить его, застрелил невинного человека на заброшенной фабрике. Сейчас его было не отличить от сотни несчастных людей из неблагополучного района, у которых до конца жизни останется мечта выбраться со дна, когда они сами уже стали его частью. И пусть перед Соколом сейчас стоял убийца его спасителя, он не мог спустить курок. Он знал: Бульба не убийца и не злодей. Он жертва обстоятельств, которой останется навсегда. Когда он ехал сюда, то ожидал встретить настоящего злодея, который появился сам собой. Злодея без принципов и жалкой истории, в которой Сокол играет последнюю роль. Но в итоге он встретил все того же никчемного Бульбу, вечную жертву, несчастного человека, история которого писалась на глазах Сокола.

– Я устал от тебя.

– Я сам устал, правда.

Ласточка все время твердила ему, что он не имеет права устраивать самосуд, даже когда человек объективно виновен. А он вечно сопротивлялся ей, называя ее слабой и бесхребетной. Но почему сейчас, даже в ее отсутствие, он не может расправиться с тем, из-за кого у Птиц неоднократно были проблемы? Бульба был слабым звеном для Сокола и объектом слепой ненависти для Ласточки. Именно поэтому она его ни разу не видела со смерти Дрозда. Глухарь бы возгордился Соколом, сказал бы, что тот наконец-то встал на путь истинный и искупил все свои грехи. Но что, если это не путь истинный, а обыкновенная слабость, которой не должно быть места, когда придет настоящая опасность? Ярость на убийц изжила себя, а на ее место пришла аутоагрессия и нескончаемая вина за растраченное время.

* * *

По святой традиции, появившейся у Птиц уже давно, полагалось после побед и тяжелых дней отдыхать так, чтобы потом пришлось долгие дни нарабатывать упущенное время. В обычные дни это сопровождалось пивом и хорошей музыкой. Но победа над злодеем, который не являлся таковым, должна была отмечаться красиво и душевно. Поэтому Сокол отвез всех Птиц на речку, чтобы те могли насладиться прохладой и пожарить шашлыки, позабыв о проблемах Гнезда. В первую очередь это было необходимо самому Соколу для того, чтобы напомнить себе, что он живой человек, а не бесчувственная машина.

О чувствах напоминала его семья, которую он собрал собственноручно. Эта семья держится обособленно от всей грязи, которая происходит в городе. Птицы были главной гордостью Сокола и единственной ценностью, о которой принято молчать. Сокола тешила мысль, что эти люди рядом с ним и есть то, чего ему не хватало все это время. Они – кусочки мозаики, которые дополняют его сердце и душу. Идея приехать на речку пришла в голову благодаря Сизому, который проговорил об этом всю последнюю неделю из-за аномальной жары. Сокола и самого посещала эта мысль, но когда она сопровождалась тем, что за ними все еще по пятам кто-то ходит, то не была такой уж красочной и беззаботной. Теперь же, когда все закончилось, он мог позволить себе тишину и спокойствие в компании Птиц.

Сорока, Чиж и Сизый с разбега плюхнулись в речку, чтобы вдоволь наплескаться в прохладной воде. Они были похожи на крохотных воробьев, что моются в свежей луже и радуются тому, что выдалась возможность почистить перышки. Сорока брызгалась во все стороны, из-за чего Чижу в глаза попала вода, и он начал ворчать, отойдя в сторону.

Уже вечерело, и поэтому на речке никого, кроме Птиц, не было. Это место полностью принадлежало им, пока не надоест. Здесь и сейчас они могли позволить себе быть шумными и счастливыми, ведь пока что все в порядке. Пока Сокол разводил огонь в мангале, Глухарь и Щегол насаживали куски мяса на шампуры. Это не заняло много времени, и после Сокол тоже отправил их развеяться, пока сам готовил еду. В воду Щегол не хотел, или, возможно, дело было совершенно не в воде, поэтому он принял приглашение Глухаря прогуляться с Плюшей вдоль берега. Собака бежала впереди и прыгала за каждой встречной бабочкой или мухой, чем забавляла Щегла. Глухарь молчаливо шел рядом и мягко улыбался алому закату.

– Получается, все закончилось? – Щегол посмотрел на Глухаря.

– Нас впереди ждет август и заклятый враг Сокола, а что уж с нами будет потом, мне и воображать не вздумалось. – Глухарь сорвал колосок и зажал его между зубов.

Русло речки заворачивало куда-то за холм, а перед Щеглом и Глухарем предстало поле, что пестрело всевозможными цветами и травами. Заметив такое раздолье, Плюша со всей скорости бросилась прыгать по траве, словно олененок, а Глухарь со Щеглом сели на землю, наблюдая за ней. Издалека был слышен визг Сороки и смех Сизого, что эхом разносились по всей местности.

– Почему не с ними? Тебе бы веселиться да беситься, а не со мной тут сидеть. – Глухарь повернулся к Щеглу. – Мне казалось, вы хорошо сблизились.

– Думаю, с Сизым мы и в правду подружились. С Сорокой и Чижом труднее. Намного труднее. – Щегол прикрыл глаза, встречая теплый ветерок. – А здесь я потому, что иногда хочется тишины, чтобы привести мысли в порядок.

– Тебя что-то тревожит?

– Слишком многое. – Щегол усмехнулся. – Я боюсь своей слабости.

– Слабости не нужно бояться. Можно или принять ее, или бороться с ней. – Глухарь задумчиво почесал подбородок. – Гораздо труднее с силой. Люди чувствуют себя богами, всемогущими судьями, когда им удается дотронуться до величия и власти. Нужно иметь твердый характер, чтобы совладать с этим. Слабость не приговор, а лишь предлог, чтобы стать сильнее.

Щегол кивнул и упал на спину, соприкасаясь с полем всем телом. Трава была мягкой, словно пуховое одеяло, что окутывало со всех сторон. Щегол не мог перестать думать о Бульбе, мужчине, что выдавал себя за Германа Жукова. Он был прямым напоминанием слабости, с которой не смог справиться по истечении стольких лет. Даже не зная всей истории об их с Соколом общем прошлом, Щегол видел, что одно и то же событие превратило одного в мушку, которая доживает остатки дозволенного, а второго в хищника, что грызет себя за случившееся. Щегол провел руками по поверхности земли, царапая руки о траву. Хотелось провалиться в эту бездну, как Алиса падала в колодец в сказке.

– Есть еще кое-что, о чем я хотел у вас спросить. – Щегол повернул голову на Глухаря. – Вы были в комнате Сороки?

– Слишком давно, – Глухарь улыбнулся. – Настолько давно, что она тогда еще не была той, кем стала.

– Почему она никого не пускает к себе? У нее такая красивая комната и такие рисунки, что их можно как книгу читать. – Щегол поднял руки к небу. – Я случайно зашел, так она чуть не прибила меня дверью.

– А сам как думаешь? – Глухарь улыбнулся, словно уже знал ответ.

Почему-то Глухарь решил, что Щегол сможет сам найти ответ на этот вопрос. Ему захотелось вспылить, ведь если бы он знал ответ, то не пришел бы с этим вопросом к Глухарю. Но, припомнив эту довольную улыбку на его лице, Щегол подумал, что все должно быть на поверхности. Щегол прикрыл глаза, стараясь найти правильный ответ для этой загадки. Сорока действительно охраняла свою комнату, точно сторожевая собака. Она готова была вгрызться в горло тому, кто заберется на запрещенную территорию. Проводя эту параллель, Щегол пришел к выводу, что комната и все, в ней находящееся, для Сороки являются чем-то ценным и значимым. Чем-то, что больше никто не должен видеть, чем-то личным.

– Там есть что-то дорогое ей? Что-то личное?

– Комната и есть это личное. На стенах ее переживания и мысли. Все, что она не может вынести во внешний мир. – Глухарь прокрутил соломинку между пальцев. – Ее комната – ее душа, куда она тоже никого не впускает.

Щегол поджал губы. Если комната Сороки была такой красочной и по-детски забавной, неужели и внутри она точно такая же, раз это и есть ее внутренний мир? Стало смешно, ведь звучало это так глупо. Зачем строить замки и дворцы, когда в конечном итоге ты вынужден их прятать глубоко внутри, чтобы, не дай боже, кто не разрушил их. Зачем огораживать прекрасное чем-то колючим и грубым, если никто так никогда и не узнает об этих красотах? Издалека раздался крик Сокола о том, что еда готова и все могут собираться на ужин к «буханке».

Там уже Чиж, Сорока и Сизый уминали мясо, накрывшись банными полотенцами. Похолодало, и теперь они мерзли, дрожали от слабого ветерка и все так же смеялись из-за того, что у Чижа стучали зубы, а у Сороки посинели губы от холода. Сизый стоял между ними как ни в чем не бывало, все такой же задорный и жизнерадостный, лишь только кончики его пальцев слегка тряслись от холода. Заметив Глухаря и Щегла, они радостно замахали руками, освобождая место возле багажника машины, где поместили тарелку с готовым шашлыком.

– Зря ты с нами не пошел. – Сизый двинул тарелку ближе к краю. – Было весело, и теперь не жарко.

– Ага, – Чиж дожевал кусок мяса. – Теперь нам холодно.

– Да вы вообще слабаки. – Сорока вскинула подбородок. – Я бы еще часа два могла купаться.

– Ты на губы свои посмотри, – Сизый громко рассмеялся. – И послушай, как Чиж дрожит. Его можно в машину посадить, и все подумают, что она заведена. Дать тебе второе полотенце?

– Себе оставь. – Чиж слегка повел плечом. – Мне не холодно.

Несмотря на отказ, Сизый все равно достал из сумки полотенце, которое предназначалось Щеглу, и накинул Чижу на плечи. И пусть Чиж почти сразу скинул его с плеч, Сизый все равно довольно улыбнулся. Лучи солнца отражались от машины, а вода переливалась на этом свету. Еда была вкусной, вечер теплым (если предварительно не искупаться в реке), а дальнейшие дни не такие суровые, как могли бы быть. Теперь все должно стать спокойнее, без жуков и тараканов.

Глава 20

Дети Филина

Целое лето шел судебный процесс по делу Гурова. Сокол (такую кличку он взял себе) даже не заметил, как солнце стало греть слабее, а листья уже пожелтели. Сегодня состоялся суд, и наконец-то вся эта канитель закончилась. Можно хотя бы немного отдохнуть от всего этого кошмара. Из всех людей посадили только Гурова, и Сокол так и не понял почему, но Красиков убедил его, что это уже победа. Только почему-то радость не появилась, а обида и злоба так и остались гнить внутри. Факт того, что Гуров остался в живых и всего лишь отсидит за причиненный ущерб, жег Сокола изнутри все лето. Он приходил вместе с этой слепой злостью к Красикову и только после его ободрений становился спокойнее.

Сокол шел с суда вдоль самой крупной улицы, на которой сегодня был какой-то праздник. Он решил не спрашивать у людей, в честь чего такие гуляния, а представить, что все отмечают суд над Гуровым. Пусть хотя бы на секунду, но он постарается почувствовать то, что чувствует Красиков, – победу. Это было не просто возмездие для убийцы члена семьи. Они победили чудовище из шкафа, которое приходило Соколу в кошмарах и мучило его каждую ночь.

На площади играли музыканты, стояли ларьки с едой. Из-за гула Сокол не мог разобрать слов в песнях и даже услышать собственный голос. Мимо него прошла лошадь, на которой сидел ребенок и радостно улыбался. Это было так необычно – оказаться в городе, не бояться, что тебя увидят, а просто идти и наслаждаться теплыми днями осени. Хоть Сокол и не чувствовал победы над Гуровым, но ему удалось ощутить долгожданную свободу, которая больше не была ограничена зданием, где они все еще жили с Ласточкой (теперь ее звали так). Сейчас Соколу больше всего хотелось вернуться к ней и обрадовать тем, что наконец-то этот кошмар закончен. Он шел по территории какого-то университета, чтобы перейти дорогу по пути к зданию. Но прежде чем он перебежал на другую сторону дороги, его внимание привлекла маленькая девочка, которая стояла на обочине и неотрывно смотрела на машины. Сокол остановился у елей понаблюдать за тем, что она будет делать. Прошло уже несколько минут, и он решил, что девочка просто кого-то ждет. Но тут она внезапно подорвалась с места и бросилась прямо под выезжающую с парковки машину. Сокол в ту же секунду кинулся к ней, не понимая, что в голове у этого ребенка. Когда он добежал до девочки, она уже лежала на асфальте, согнувшись пополам от боли.

– Что здесь происходит? – крикнул Сокол водителю.

– Я... я не знаю, откуда она взялась! – Тот мельтешил вокруг машины. – Да она воровка! Вечно тут ошивается, чтобы ей деньги дали.

Сокол посмотрел на девочку. Совсем маленькая, может, даже десяти лет нет. На ней были старые поношенные кроссовки, легкая кофточка и изодранные штаны. Он сразу понял, что девочка из бедной семьи, и если вдруг этот водитель сильно ее покалечил, то нормального лечения ее родители не смогут себе позволить.

– Правда?! – Сокол схватил мужчину за запястье. – Ты сейчас же отвезешь ее в больницу, а я вызову милицию. Ты ребенка сбил, а еще смеешь ее обвинять. – Он заговорил тише, чтобы ребенок не услышал. – Совести, блять, нет у вас.

Мужчина, что хотел стоять до последнего на своей невиновности, неожиданно поник и стушевался. Он явно боролся с желанием еще что-то сказать Соколу, но в итоге открыл бумажник и отдал ему деньги.

– Ладно, забирайте! – Он сел в машину. – На ваше счастье, у моей жены сегодня день рождения. Мне попросту некогда с вами возиться!

Сокол не успел крикнуть ему в ответ, как машина с ревом выехала с парковки и умчалась вниз по улице. Он выругался и посмотрел на бумажки в руке. Неужели все так просто? Сделал кому-то больно, дал денег, и все в порядке. Сразу стало не по себе. Гуров и его люди примерно так же откупились от Сокола тем, что сели за решетку, так и не поплатившись за совершенную ошибку.

– Спасибо, конечно, но это я заработала. – Девочка выхватила бумажки из руки Сокола и пошла дальше по парковке. – А ты, если бы с него больше взял, то и чаевые бы получил.

– Так, значит, ты и правда воровка. – Сокол пошел следом за девочкой.

– А ты думал, что я такая дурочка и буду самоубийство на парковке совершать? – Она обернулась на Сокола и похлопала ресницами. – Я тебя сразу заметила, смотрел на меня как маньяк из-под елки.

– Я не маньяк, – Сокол рассмеялся.

– Тогда пират или бандит. Угадала? – Девочка развернулась к нему. – Ну и рожа у тебя... Как у собаки побитой.

– Сокол, – он протянул ей руку.

– А что не орел? – Девочка фыркнула и посмотрела на руку. – Я бы тогда решкой представилась.

Сокол рассмеялся и присел перед девочкой на корточки. Воспоминания накрыли его с головой. Он так же язвил Филину, когда тот пытался поговорить с ним. Так же пошел на воровство при первой их встрече и был примерно того же возраста. Сокол был бесконечно благодарен Филину, что тот подарил ему дом и семью. Так, может, и Сокол сможет для кого-то сделать такой же подарок?

– Ты голодная?

– Пошла бы я воровать деньги, если бы от сыта лопалась?

– Пошли, пообедаешь вместе со мной и моей подругой. – Сокол поднялся на ноги. – Тут не так далеко. Не знаю, конечно, что у нас там на обед, но обычно она неплохо готовит.

– Ты меня в гаражах зарежешь и на органы продашь. Разве не понял? Я не дурочка. – Девочка вскинула подбородок. – Таких, как ты, я за версту чую. Ко мне уже подходил один дедуля. Предлагал на котят посмотреть у себя дома. – Она фыркнула. – Ага, конечно, котята. Я сама бы стала как котенок. Потопил бы меня в тазике и радовался.

– Правильно, что не пошла. Таких дедуль самих топить надо. – Сокол нахмурился. – А я не зарежу тебя. Обещаю. Ты в любой момент сможешь сбежать, я держать не буду.

– Клянись на мизинчиках!

Девочка протянула свой крохотный кулак, на котором оттопырила пятый палец. Сокол долго смотрел на этот жест, стараясь вспомнить, где же он это видел. Но в конце концов протянул свой мизинец в ответ. И, скрепив их, они заключили договор.

– Ну, пошли, снегирь.

– Сокол.

После этого девочка пожала плечами и пошла рядом с Соколом по широким улицам. Сокол не хотел вести ее короткими путями через дворы, чтобы она не подумала, что он ее обманывает. Поэтому выбрал ту дорогу, где много людей. Поначалу она шла вприпрыжку, а после устала и стала идти медленнее. Сокол не торопил ее, а старался подстроиться под ее темп.

– Тебя родители не потеряют?

– Было бы кому терять, я бы не шаталась по парковкам.

– Если что, я тебя обратно проведу. Чтобы никаких мразей по дороге не встретила. Где ты живешь?

– Живу на улице, ночую дома. – Она нахмурилась и посмотрела на Сокола. – У тебя снова вопросы маньячьи.

– Я же поклялся, что не трону тебя.

За тополями виднелась каменная крыша здания, и Сокол обрадовался, что этот долгий путь закончен. За полгода он так и не смог назвать это место домом. Это было просто временное жилище, но не более. Дом был с Филином, а здесь – все не то. Сокол не был уверен, сможет ли он найти что-то подходящее, чтобы назвать это нормальным домом, а не просто ночлегом.

– Нам сюда? – Девочка указала пальцем на заброшенное здание. – Серьезно? И ты все еще утверждаешь, что не маньяк?

– Я не маньяк! – Сокол понятия не имел, как доказать той, что он всего лишь хочет ей помочь и накормить ее. – Давай так. Я пойду вперед. А ты, если не боишься, идешь следом. На том расстоянии, какое кажется тебе безопасным.

Девочка кивнула, и Сокол пошел. Первый этаж был полностью пустым, а они с Ласточкой занимали лишь второй. Там все так же лежало три спальных мешка, и никто из них не смел посягать на третий. Ласточка сидела на коленях и мешала еду в котелке. Как только она заметила Сокола, то чуть улыбнулась, а после помрачнела, переведя взгляд за его спину.

– Это кто? – спросила Ласточка.

– Вы что, бомжи? – Девочка удивилась.

– Это... – Сокол хотел представить новую знакомую, но понял, что не знает ее имени. – Как тебя зовут?

– Фрэнсис. – Она запрокинула голову. – Дочь Курта Кобейна. Нас просто в роддоме перепутали. И поэтому я здесь. А там кто-то на моем месте.

– Не выдумывай, – Ласточка улыбнулась. – Она родилась месяц назад, я недавно в газете читала, а тебе уже лет десять.

– Ничего я не выдумываю! – Девочка сложила руки на груди. – Я просто особенная. И быстро взрослею. У меня, может быть, вообще особый дар есть. Вы просто еще не знаете.

Ласточка посмотрела на Сокола в ожидании объяснений, но тот лишь пожал плечами. Она махнула рукой и начала накладывать из котелка гречневую кашу в металлические тарелки.

– Хорошо, Фрэнсис, садись есть кашу. – Ласточка протянула ей тарелку. – Ты же ешь такое?

– Вообще, я предпочитаю красную икру. – Она наигранно смахнула прядь волос с лица. – Но так уж и быть, составлю вам компанию. А то вы тут совсем скучно живете.

– Сначала руки помой. – Сокол достал из-за пазухи фляжку с водой. – Иди сюда, я полью.

– Ого. А вы оказывается культурные бомжи. Я таких впервые вижу.

Девочка удивленно посмотрела на Сокола, но послушно подошла к нему, чтобы смыть с рук грязь и пыль. Усадили ее на спальный мешок Дрозда и всучили в руку ложку, краска с которой немного слезла. Несмотря на заносчивое поведение и бесконечное кривляние, девочка ела кашу очень резво, не отвлекаясь, и закончила быстрее всех. Она довольно выдохнула, а после упала назад на спальный мешок Дрозда, раскинув руки в стороны.

– Сытно тут у вас. – Она провела рукой по животу. – Оказывается, бомжи хорошо живут. Жаль, я раньше не узнала. Давно бы бомжом стала.

– Мы не бомжи. – Ласточка строго посмотрела на Сокола, а затем жестом пригласила его отойти поговорить.

Сокол отставил в сторону тарелку с остатками каши и подошел к Ласточке. Девушка сложила руки на груди и исподлобья посмотрела на Сокола. Она прокашлялась и шепотом заговорила:

– Ты зачем ее притащил? Откуда вообще ты это взял?! Пошел в город на суд, а привел какую-то девчушку.

– Она бросалась под машины, чтобы ей платили. Явно не от хорошей жизни люди ступают на этот путь. – Он кинул взгляд на девочку. – Да и посмотри, какая она голодная.

– Сокол, это не собачка. Нельзя просто так подобрать ребенка с улицы. У нее есть семья, родители. Возможно, не самые лучшие. Но у них, в отличие от нас, есть дом.

– Филин подобрал меня ровно так же. – Сокол слегка нахмурил густые брови. – А насчет дома, я найду, где нам жить, обещаю. Гурова посадили, а значит, теперь нам открыты все дороги. Мы сможем позаботиться о ней. Мы нужны ей, как мне нужен был Филин когда-то.

– Филин был взрослым мужчиной. Как минимум с домом. – Она поджала губы и посмотрела вниз. – Ей нужно учиться и общаться со сверстниками.

– Я решу вопрос с домом.

– Я видела, люди сдают квартиру недорого. – Ласточка подняла на него взгляд. – В районе, где жили мы с мамой.

– Нет. Ни в коем случае. – Сокол поднял ладонь, пресекая эту идею. – В том районе только с крыши прыгать и в петлю лезть. До зимы мы будем жить в нормальном месте, я тебе гарантирую. Просто потерпи еще немного. Я все устрою.

– Помнишь, мы когда-то хотели уехать? Это было давно, еще до всех проблем. Мечтали о том, как сбежим. Почему бы и нет? – Ее голос стал еще тише. – Суд окончен. Обидчики наказаны. Мы свободны.

– Считаешь, двенадцать лет за убийство семьи – справедливое наказание? – Тон Сокола похолодел.

– Делай, как считаешь нужным. – Ласточка вскинула руки. – Но я не собираюсь брать на себя ответственность за ребенка. С нами ей будет не лучше.

Сокол хотел возразить ей, продолжить настаивать на том, что для воровки с острым языком куда безопаснее жить с ними. Он понимал, что эта девочка не заменит потерянную семью, не сможет восполнить ту часть вырванной души, что сейчас зарыта глубоко в землю. Но ведь она тоже может стать семьей. Другой, не похожей на прошлую, но семьей. За спинами послышался шум, и Сокол инстинктивно обернулся и увидел, как девочка, оторвав нужную половицу, рассматривает содержимое. Под этой половицей лежало оружие и несколько тетрадей, в которых Сокол описывал происходящие события, когда подворачивался момент.

– Тебя не учили, что нельзя трогать чужие вещи? – Он схватил ее за руку и оттащил в сторону.

– Не трогай! Отпусти! Отпусти! Отпусти! Не подходи! – Она закричала так сильно, что у Сокола зазвенело в ушах. – Не надо! Не надо!

Он выпустил ее запястье из своей руки и отшатнулся назад от неожиданности. Ласточка подбежала к девочке, и та кинулась в ее объятия, спрятав лицо. Он так и не понял, почему девочка начала плакать, но испугался, что, схватив ее, не рассчитал силы. Что, если он обидел ее, хоть и обещал не делать этого?

– Уйди. – Ласточка погладила девочку по волосам и посмотрела на Сокола. – Иди, погуляй. Оставь нас.

Не разобравшись, почему еще и Ласточка злится на него, Сокол вышел прочь из здания и пошел к ближайшему ларьку купить сигареты. В последнее время он стал курить из-за суда и работы, на которой платили недостаточно, чтобы снять жилье. Он устроился грузчиком на рынок и, несмотря на то что пропадал там достаточно долгое время, денег хватало лишь на еду. Деньги Филина, что остались лежать в матрасе, они с Ласточкой решили не брать без повода, а оставить на экстренный случай. Который настанет, если Сокол не найдет жилье до зимы. Иногда ему становилось смешно от мысли, что они два несчастных подростка, живущих в старом разрушенном здании, но по прежнему надеющиеся, что где-то впереди их ждет еще более «экстренный случай». Разве они недостаточно натерпелись, чтобы позволить себе что-то большее, чем холодные каменные стены?

– Он ушел, тебя никто не обидит. – Ласточка все также поглаживала девочку по голове. – Все хорошо. Я тебя в обиду не дам. Ты в безопасности. Покажешь мне руку? Тебе больно?

Девочка утерла красные от слез глаза и посмотрела на Ласточку, отодвинув рукав кофты. Ласточка увидела тоненькую детскую ручку, которую кожей обтянуло так, что было видно выпирающие кости. Кожа была фиолетовой от синяков, а кровоподтеки были местами настолько яркими, что, казалось, вот-вот лопнут, и из них начнет хлестать алая кровь.

– Кто тебя обидел? – Ласточка провела по щеке девочки, смахивая слезы.

– Мамин друг. – Девочка посмотрела на свою руку и вздохнула. – Он был нехорошим, когда я жила с ними. Он обижал маму и меня. Потом пришла тетя и забрала меня в детский дом. – Она снова посмотрела на Ласточку. – Но там тоже есть плохие дяди и тети. Поэтому я сбежала обратно к маме.

– Что случилось потом?

– Она не пустила меня. Сказала, что у нее нет денег, чтобы меня кормить. Поэтому я сама себя кормила и искала деньги для мамы.

Ласточка закрыла глаза и положила руку на голову девочки. Вздохнула, погладила ее по волосам и обняла сильнее. Такая маленькая, колючая и с клыками. Но все равно ластится, как котенок, если ей руку протянуть. Все равно тыкается носом в чужую шею и надеется, что ее согреют. Ласточка не могла дать ей от ворот поворот, когда эта девочка так сильно прижималась к ней, словно они встретились не впервые. Она не чувствовала того же, что и Сокол, когда увидел эту воровку. Она не хотела искать замену прошлой семьи. Ласточка хотела расправить поломанные крылья. Но стоять в стороне, когда кому-то плохо, она тоже не могла. Оставить девочку на улице было бы верхом безрассудства. И поэтому Ласточке пришлось принять позицию Сокола.

– Давай с тобой поступим так. – Ласточка поднялась с колен. – Сейчас я обработаю твою руку, мы ее перевяжем, а завтра сходим в больницу. У меня там есть знакомая, она тебя посмотрит. Обещаю, тебя больше никто не обидит. – Она оглянулась в сторону лестницы. – Ты не думай, он не злой и не хотел делать тебе больно. Иногда он злится. Но он хороший, честное слово.

– Я знаю, что хороший. – Девочка улыбнулась как ни в чем не бывало. – Я тебе по секрету скажу, – девочка заговорила почти шепотом. – На маньяка он не похож. Он похож на грустную дворняжку. Я таких видела во дворе. Все говорят, что они злые и кинуться могут, а им на самом деле страшно и грустно. Этого никто не понимает, а я по глазам вижу, как им грустно.

– Только ему это не говори. – Ласточка засмеялась. – Ты хочешь остаться с нами? Тут тебя никто пальцем не тронет.

– Хочу. Ты вкусную кашу варишь.

Уже смеркалось, когда Сокол вернулся в здание. От него пахло дешевыми сигаретами и осенней прохладой. По правде говоря, он рассчитывал, что, когда вернется, воровки уже не будет там. Ласточка прогонит девочку, и та отправится все так же бросаться под машины. Но, поднявшись на второй этаж, он увидел, как Ласточка и девочка лежат вдвоем на спальном мешке. Девочка устроилась на плече у Ласточки и слушала сказку, которую ей читали вслух. «Алиса в Стране чудес» – все та же любимая книжка Ласточки, которую она забрала из дома Филина. Девочка слушала внимательно и уже начинала засыпать, но когда увидела Сокола, то широко улыбнулась и подскочила со спального мешка.

– Садись к нам! – Ее глаза светились от радости. – Тут самое интересное началось.

– Иду. – Сокол широко улыбнулся Ласточке. – Извини меня, если был слишком грубым. Я не хотел тебя обидеть.

– Все в порядке. Я же теперь тоже бомж, а бомжи друг на друга не обижаются. – Девочка запрыгала по всему второму этажу, кружась вокруг Сокола.

– Да, это прекрасно. Теперь ты с нами. И тут с тобой все будет в порядке. – Сокол опустился перед ней на корточки. – Только пообещай, что больше не будешь воровать. У нас другие правила, и мы их должны соблюдать.

– Обещаю. Но у меня тоже есть условие. – Она протянула ему мизинец и широко улыбнулась. – Ты сделаешь меня птичкой. А то к Соколу и Ласточке Фрэнсис не подходит. Как будто я лишняя.

– Договорились. Ты не будешь тут лишней. – Сокол обхватил ее палец своим. – Отныне ты Сорока. – Он слегка щелкнул ее по кончику носа, и девочка довольно улыбнулась.

Глава 21

Гнездо

Липкое ощущение. Такое непривычное, забытое и такое далекое, словно дежавю. Всего два месяца тишины и спокойствия, а эта слепая тревога и предстоящий ужас уже стоят поперек горла. Еще два месяца назад оно казалось таким обыденным, словно ежедневный ритуал, чтобы выжить, а сейчас ощущается так, словно разжевал горькую таблетку, которую принято глотать не задумываясь.

За окном вечерело, а Птицы, собравшись вокруг журнального столика, еще раз проговаривали все детали предстоящей поездки. Щеглу казалось, будто он выучил все это наизусть, что если его разбудить ночью, то он без запинки повторит каждое слово Сокола. С каждым днем, приближающим это злосчастное событие, Сокол становился все беспокойнее и тише.

Если еще в начале лета от него веяло решительностью и уверенностью, то сегодня он был готов к этой встрече физически, но не морально. Все чаще можно было заметить, как он зависает, глядя в одну точку, дрожащими пальцами поджигая сигарету. Иногда он даже не курил, а просто ждал, когда тлеющая сигарета закончится и обожжет пальцы. Поначалу это казалось странным, потом все привыкли, но Щеглу по-прежнему было тревожно. Если Сокол потеряет сноровку, что с ними будет? Однажды он даже решил, что сейчас самое удачное время, чтобы отговорить Сокола, но Сизый и Чиж посмотрели на него как на идиота. Сделав шаг навстречу пропасти, уже поздно отступать, ведь она манила своим мраком столько лет. Пленяющее чувство пугало, но и притягивало с такой силой, что невозможно было этому противиться. Оно рваной раной существовало внутри Сокола и питалось всем светлым и добрым, что было в его жизни. Оно поглощало свет и извергало из себя лишь темноту.

– Ласточка за рулем. – Нацепив на себя кобуру, Сокол кинул той через всю комнату ключи. – Сорока, Щегол и Сизый в пассажирский отсек.

Чиж оттащил Сизого за рукав в сторону и грозно взглянул на остальных Птиц, что собирались на задание. Он поморщил нос, а после потер переносицу, опустив голову. Несмотря на то что сам он остается в Гнезде, сложно было назвать его спокойным. Чиж нервничал сильнее обычного, и ему кое-как удавалось скрыть эту тревогу. Чтобы не показывать это беспокойство слишком явно, он вздохнул и прокашлялся.

– Почему всегда ты участвуешь во всем этом? Неужели Щегол с Сорокой не справились бы сами? Что там вообще делать надо? На шухере постоять и свистнуть, если что? Вот сами бы и стояли, а ты бы впервые в жизни в Гнезде отсиделся. А то ты для них как безотказный вариант. – Чиж фыркнул и сложил руки на груди. – И стоит ли оно вообще всего этого?

– С чего вдруг такая забота? – Сизый рассмеялся. – Я отрабатываю... – он осекся. – Извини.

– Да я знаю, что ты за нас двоих пашешь, потому что я как петух в загоне, – отмахнулся Чиж. – Это не отменяет того, что иногда можно было бы и без тебя справиться.

– Ну, кудахчешь ты скорее как курица, – Сизый улыбнулся. – Все будет в порядке. Не первый раз же.

– Да иди ты. – Он усмехнулся. – Короче, давай возвращайся скорее и пойдем играть в «Санитары подземелий»^[8]. А то так никогда до конца не пройдем.

– Пройдем. – Сизый похлопал его по плечу. – Потом еще дисков купим.

– И реально. Будь осторожнее. Это не какие-то там алкаши с наркоманами. – Чиж ободряюще сжал плечо Сизого.

– Ради тебя буду предельно осторожным. – Сизый широко улыбнулся. – Моргнуть не успеешь, как вернемся.

За лето Сизый нахватал разных подработок и получил кое-какие деньги, чтобы тратить их на блага и развлечения для Гнезда, которые не предусматривались в общем бюджете. На эти деньги они съездили в парк аттракционов, купили вентилятор и диск с игрой, в которую играли каждый вечер на протяжении последних трех дней. Лето с Птицами выдалось ярким и по-настоящему счастливым. Настолько, что Щегол даже не отвлекался на удручающие мысли. Иногда они выезжали втроем на мелкие задания, связанные с волонтерством, но это не отнимало много времени и нервов, так что остальное время Птицы тратили полностью на себя и огород.

Сокол махнул рукой, и Птицы вышли на улицу к машине. Щеглу и Сизому выдали по пистолету, которые они использовали только на тренировках, а Сорока осталась при своем ноже-бабочке. С пистолетами они имели дело только на тренировках с Соколом, которые проходили на той жуткой поляне в лесу. Щегол был этому несказанно рад и надеялся, что больше никогда не придется использовать их вне учебных целей. К тишине и спокойствию Гнезда можно было быстро привыкнуть: стоило прожить в умиротворении, как начинало тошнить от всех движений. Загрузившись на привычные сидушки, Щегол посмотрел на Сороку, что крутила в руках нож-бабочку. Она сидела напротив и не отводила взгляда от ножа.

– Почему нож? – Щегол задал вопрос, который только что пришел в голову.

– Что? – Сорока взглянула на Щегла. – А почему нет? Он же крутой.

– Почему не пистолет? С ним вроде спокойнее.

– Кому-то спокойнее, кому-то нет. – Сорока пожала плечами. – Пистолет может подвести тебя в любой момент. Закончатся патроны или что-то еще. А нож могу подвести только я сама, потому что не воспользуюсь им. – Сорока наклонилась вперед и облокотилась на колени. – А я привыкла рассчитывать на себя.

Щегол театрально закатил глаза. Он мельком взглянул на Ласточку, что сидела за рулем рядом с Соколом впервые на практике Щегла. Вела «буханку» она ловко и непринужденно, гораздо увереннее Щегла и спокойнее Сокола. Именно так ее и можно было охарактеризовать – уверенная и спокойная.

После того как она вернулась и рассказала Щеглу о его матери, он больше не услышал от нее ни слова. Их тренировки прекратились, и бегать они стали тоже порознь. Ласточка выловила его на вечере, посвященном ее возвращению, и вывела на крыльцо. Сердце Щегла тогда скакало в бешеном ритме от волнения и предвкушения одновременно.

– Все хорошо. – Ласточка не смотрела на Щегла. – Зашла к ней под предлогом рекламы. Выглядит здоровой и живой. Не буду тебя обнадеживать, что она счастлива. Но жить будет.

– Спасибо. – Щегол кивнул. – Мне этого достаточно.

– Тебе ведь только больнее от этого. Так почему попросил? Проще быть в неведении. – Ласточка мельком бросила взгляд на Щегла.

– Проще. Но я не хочу жить в иллюзиях, ради собственного спокойствия. – Щегол поджал губы. – Пусть лучше правда режет глаза. Ведь я должен нести ответственность за свои поступки. Для меня проще смириться с горькой правдой, чем прятаться за завесой лжи и не знать, что за ней находится.

Ласточка усмехнулась и засунула руки глубже в карманы спортивных штанов.

– Тебе это не нужно. Зря ты не сбежал тогда, при первой встрече.

– Говоришь как Сорока.

– Сорока не вникает в суть, а судит лишь по первому взгляду. – Ласточка вздохнула. – Но иногда то, что на поверхности не так сильно разнится с тем, что в глубине, – она задержала взгляд на Щегле. – Сбеги ты сейчас, я бы не осудила. Это было бы самое верное решение.

– Я не умею принимать верных решений и поэтому не сбегу. – Щегол склонил голову набок. – Я смогу постоять за себя и не собираюсь погибать, обещаю.

Ласточка хотела что-то сказать, но оцепенела и замерла, словно на стоп-кадре. Затем зажмурилась и передернула плечами, словно от холода. Она снова устремила свой взгляд в лес и тихо сказала:

– Прекрати.

– О чем ты? – не понял Щегол.

– Просто перестань. – Она спрятала лицо в ладонях. – Я устала от разговора. И замерзла.

«Я замерзла». Последнее, что сказала Ласточка перед тем, как уйти в домик и больше никогда не заговорить со Щеглом. Он так и не понял, что сделал или сказал не так, что сумел ее так сильно обидеть. Первое время хотелось выведать у нее причину, потом это ушло на второй план, а в итоге Щегол напомнил себе, что это Ласточка, и молчание является ее отличительной чертой. Она прожила в тишине с Соколом бог знает сколько лет и не общалась с Щеглом до начала их общих тренировок. Так что должно измениться теперь? Это было ей свойственно, как Щеглу, – не высовываться и плыть по течению.

Машина свернула с главной дороги и покатилась медленнее по частному сектору. Домики были похожи друг на друга, но их нельзя было сравнивать с домиками Восточного района. Там они были маленькими, вросшими в землю, ссохшимися и напуганными. Здесь же, на улице, где живет Гуров, дома светлые, статные и чистые, будто на картинку добавили экспозиции и яркости. Из-за приглушенного вечернего света сложно было оценить этот контраст, но даже так он явно бросался в глаза. Птицы выбрали это время, потому что именно этим вечером Гуров будет один, так как вчера его друзья и коллеги устраивали праздник по поводу его выхода из тюрьмы. Утром он явно был с похмелья, а вот вечер – просто идеальное время для нападения. Сокол решил, что пойдет туда один. Ласточка будет ждать в машине, а Сизый, Сорока и Щегол встанут по периметру территории. Они уже неоднократно сопровождали Сокола в его поездках к старым знакомым, но почему-то в этот раз он решил оградить Птиц от греха. Ласточка поставила машину у обочины и позволила остальным выйти из машины, чтобы после отогнать ее чуть дальше по улице и не привлекать внимания. Сокол шел во главе, ломая замки на ограде и пропуская Птиц вперед, чтобы те могли встать на свои позиции. Сизый должен был дежурить на входе в дом, Щегол с торца, а Сорока у калитки. Окинув взглядом всех, Сокол дернул ручку двери, что оказалась открытой. Прикрыв глаза и собрав мысли в кучу, он вошел в дом с надеждой распрощаться со всеми своими демонами.

Сокол вошел в светлый и просторный коридор, из которого открывался вид на кухню и гостиную. В доме стояла гробовая тишина, и было слышно лишь стук сердца и треск дров в камине, что находился в гостиной. Сокол вытащил пистолет из кобуры и медленно пошел вдоль стен, ожидая нападения с любой стороны. Но со всех сторон подступала только тяжелая тишина, что давила сильнее любого шума. Сокол заглянул на кухню. Чисто и пусто. Повсюду было чисто и пусто, и лишь треск дров создавал видимость, что в доме кто-то живет. Казалось, будто время поставили на паузу и выжидают, когда его включить, чтобы застать Сокола врасплох. В комнатах стоял такой сумрак, будто созданный специально для судьбоносной встречи. Сокол ступил на порог гостиной, и половица предательски скрипнула. В комнате напротив прохода, у самой стены стоял камин, напротив которого в кресле сидел мужчина. Он не обернулся на звук, а лишь слегка повел головой. Соколу не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы знать, кто это. Сомнений не оставалось, хотя бы из-за манеры поведения. Это Гуров, самоуверенный, непринужденный и в меру отстраненный. Он вернулся в прежнее положение, не отрывая взгляда от огня. Языки пламени обвивали поленья и превращали их в тлеющие угольки. Огонь был послушен, не позволял себе лишнего и поглощал лишь то, что ему дозволено. Но если огню дать чуть больше воли, то он уничтожит все вокруг, включая своего хозяина.

– Я даже позволил себе наглость. Усомнился, явишься ли ты. – Гуров перекинул руку через спинку кресла и посмотрел на Сокола.

Внутри бушевали едкое пламя, что так долго теплилось внутри гниющего сердца. Сокол убрал пистолет обратно и медленными шагами подошел к Гурову. Он ожидал нападения, обороны со стороны противника или хотя бы надеялся произвести эффект неожиданности. Но Гуров ждал его. Ждал, сидя у камина в полном одиночестве. Это было похоже на изощренный способ издевательства или игру, которая только сильнее разжигала злобу.

– Щенок, да ты окреп, стал цепным псом из нелюдимой бродяжки. – Гуров медленно похлопал в ладоши. – Похвально.

– Раз ждал меня, то представляешь, зачем я здесь. – Сокол достал из рукава нож, что раньше принадлежал человеку Гурова. – Как там говорится? Глаз за глаз?

– Все верно. – Он улыбнулся. – Хотя, наверное, глупо считать, кто кому сколько должен. Моих людей ты хорошенько покромсал.

– Ты мою семью разрушил. – Сокол поморщил нос. – Правда думаешь, что глупо?

– Хотел было сказать про мои упущенные годы. Да смотрю, моя каторга не только мне пыткой была. Выжидал, высчитывал. – Гуров поднялся с кресла и повернулся лицом к Соколу. – Я тоже скучал. – Он развел руки в стороны, а после рассмеялся.

Во время их первой встречи Гуров был чуть выше Сокола, шире в плечах и пугал одним своим видом и голосом. Сейчас же он уступал в размерах Соколу после стольких лет. Черты лица были все еще узнаваемы, но светлые волосы окрасила седина, а острые черты лица смягчились под морщинами. Сокол больше не чувствовал страха, остались лишь злость и разочарование. Раньше Гуров был похож на Змея Горыныча, чьи головы исторгали пламя и внушали ужас. Теперь он напоминал скорее Кощея Бессмертного: сухого, усталого, но все еще желающего подразнить Сокола. Но Сокол слишком долго гнался за уткой, в которой скрывалась игла с кощеевой жизнью.

– Знаешь, я долгие годы восхищался тем, как выдрессировал тебя твой папаша. Думал, вот послушная болонка. Чуть что, сразу к ноге. – Он чуть прошелся вдоль камина. – Но ошибся. Ты не цирковой песик, что лает по свистку и вгрызается в добычу лишь для того, чтобы за ушком почесали. Охотник, боец и воин. А таким можно только родиться.

– Что ты несешь?! – Сокол сделал шаг вперед, упираясь руками в спинку кресла. – Что за дифирамбы ты мне тут поешь? Ты знаешь, что я пришел, чтобы убить тебя. Неужели все еще надеешься, что сжалюсь от этой глупой лести?

– А знаешь, есть тонкая грань между безумием и одержимостью. – Гуров подошел ближе к Соколу. – Она настолько неразличима, что ее можно увидеть только тогда, когда человек уже переходит в крайность.

– Хватит заговаривать мне зубы. – Сокол наставил нож на Гурова.

– Спроси у меня кто, отказался бы я от того дня расплаты с твоим отцом, если бы остался на свободе, я бы сказал, что не отказался. – Его губы растянулись в улыбке. – Так я могу наблюдать за здоровой одержимостью, силой, что полыхает в твоих венах, а это, знаешь, прекрасное кино. Меня всегда поражала мощь людей, которые даже не представляют, сколько в них силы.

– Ты не жалеешь о смерти Филина и Дрозда? – Сокол распахнул глаза. – Твои люди убили невинного человека. Убили просто так! И хватает наглости говорить мне о том, что это было правильно?

– Не жалею. – Гуров раскинул руки. – Скульптуру, которую вылепил твой отец, я обжег и сейчас могу наблюдать за ее величием.

– Ты безумен. – Сокол отступил, не выпуская ножа из рук.

– Вот ты уже и замечаешь эту грань. – Гуров вскинул голову. – Но мое безумие исходит от ядовитой стрелы, тонкой иглы, что таится под кожей. И, к моему сожалению, оно побеждает одержимость. Я хочу восхищаться охотниками, а не нести бремя за трусов, что расставляют капканы. – Он сделал рывок, а после расплылся в улыбке. – Я не хочу видеть крах героев от рук ублюдков, что кичатся властью.

Сокол не сразу понял, что произошло. Он взглянул вниз и увидел, как нож вонзился в ребра Гурова. Его голубая рубашка окрасилась в красный цвет. Гуров обхватил плечи Сокола сильнее и сделал еще один рывок навстречу. Его губы побледнели, а после на них выступили капли крови. Тело Гурова пошатнулась, и Сокол подхватил его одной рукой за пояс, чтобы он не рухнул на пол, раскраивая себе плоть.

– Моя кровь пролита не за прошлые грехи. – Он в последний раз улыбнулся, а после оттолкнул от себя Сокола, тем самым вырывая нож из тела.

– Нет! – Сокол хотел кинуться к нему, но кровь уже хлынула из раны, заливая всю одежду и пол.

Гуров рухнул на колени, а после окончательно свалился на пол, хрипя от боли. На лице мужчины до сих пор оставалась эта жуткая ухмылка, окрашенная в алый цвет. Он не сводил взгляда с Сокола, пока глаза не остекленели и не застыли, словно лед тонкой коркой на луже. Гуров лежал посреди гостиной, и его кровь заливала пол только сильнее, превращая светлое чистое дерево в красное, грязное. Сокол сжимал нож в руке с такой силой, что костяшки побледнели, и рука судорожно тряслась в воздухе. Еще немного простояв над телом Гурова, Сокол посмотрел на свои руки. Снова в крови, снова железо. Кошмар, что долгое время по пятам бродил за ним по тропкам леса, снова случился наяву. И теперь, когда тьма в сердце должна была рассеяться, почему-то осталась только пустота. Чтобы не накрыла паника и не добила преждевременным осознанием, что это конец, Сокол подхватил кочергой полено из камина и бросил его на кресло, а угли разворошил, чтобы пламя загорелось с новой силой. Все должно сгореть, вся испорченная чистота. Слова, которые были сказаны, должны утонуть в пламени. Тело Гурова должен окутать дым, пламя уничтожит его, как страшный сон. Пусть он останется монстром из-под кровати, чудовищем в шкафу, которого Сокол так рьяно мечтал поймать. Только монстров не существует, а чудовище – это всего лишь пуховик, что выглядывает из-за дверцы.

Монстров не существует. Они сами когда-то были теми, кто кутался в одеяло от страха. Монстров не существует. Это люди, которые перешли границу безумия. Когда гостиная загорелась, а тело уже было не видно из-за дыма, Сокол бросился к выходу. На воздух.

Как только он выбежал из дома, а из окон начал валить дым, Птицы все поняли без слов и бегом кинулись в машину. «Буханка» уже ждала их. И как только все оказались на своих местах, Ласточка поехала прочь от этого места. Слова Гурова все еще звучали в голове, вязкая тишина делала их только громче, а вид крови только ярче в памяти, словно ею залило все лицо. Раз за разом его слова, а затем звук падающего тела звучали все громче, все сильнее. Сокол почувствовал себя запертым в этом доме навсегда. Навсегда держащим нож в руке. Навсегда оставшимся наедине со своим кошмаром. Как только дом Гурова остался позади, а местность стала тише и спокойнее, Сокол положил руку Ласточке на плечо:

– Останови. Пожалуйста.

Машина снова затормозила на обочине какой-то трассы, и Сокол вылетел наружу, жадно хватая воздух. Он согнулся пополам и прерывисто дышал, оперевшись на колени руками. Герой, убивший злодея, должен ликовать. Но Сокол не считал себя героем, он сам был готов уподобиться злу и встать с ним по разные стороны одной дорожки. Ласточка непрерывно следила за ним из машины и спустя минуту оглянулась на остальных Птиц.

– Ждите здесь. Скоро поедем в Гнездо. – Она вышла следом за Соколом.

Щегол посмотрел на Сизого, что тыкал что-то в своем телефоне-раскладушке, которые Сокол выдал каждому для связи с самого начала. Его лицо становилось то мрачным, то спокойным, и Щегол решил не отвлекать. Сорока смотрела куда-то перед собой и не сказала ни слова с начала поездки. Нож-бабочка застыл в ее руке, а нога судорожно стучала по полу.

– Ты в порядке? – Щегол свел брови над переносицей.

– А? – Сорока вздрогнула. – Да, просто задумалась.

– О чем?

– Чем дальше будет жить Сокол. Сегодня он достиг своей главной цели, а что теперь будет с нами? – Сорока обхватила себя руками.

– Не пропадем. – Щегол слегка улыбнулся. – Работы-то еще много. Урожай скоро собирать, так что прорвемся, да? – Щегол пихнул Сизого в бок.

– Что? – Он быстро заморгал, возвращая себя в реальность. – Да, конечно, прорвемся. И не с таким дерьмом справлялись.

Сорока натянуто улыбнулась, принимая слова поддержки. На деле же нельзя было подобрать слов, чтобы действительно развеять ее страхи. У всех них есть прошлое вне Гнезда, и только Сорока не знала другой жизни. Но эти слова нельзя было говорить, нельзя было вывернуть себя наизнанку, потому что все равно не поймут. Щегол посмотрел в окно. Было видно, как Ласточка стоит рядом с Соколом, положив руку ему на плечо. Их разговора не было слышно, но не трудно было догадаться, что они сейчас обсуждают и что именно выбило Сокола из колеи. Ветер развевал черные волосы Ласточки, и они путались у нее перед глазами. Хоть она то и дело их поправляла, но они все равно скрывали выражение ее лица, которое Щегол так хотел разглядеть. Сокол не смотрел на нее и лишь сжимал ее ладонь в своей руке, глядя куда-то за горизонт.

– Все закончилось. Ты сделал то, что хотел. – Ласточка выжидающе стояла рядом.

– Он сам. Он сам все сделал.

– Это не меняет сути, Гуров мертв. Кровь за кровь. Ты свободен. – Она постаралась улыбнуться.

– Так пусто теперь. – Сокол прикрыл глаза. – Этого недостаточно, чтобы загладить мою вину. Это была просто крупица песка в песчаной буре. Я всю жизнь обвинял его в смерти Дрозда и верил, что, когда отомщу, это чувство больше не будет меня тяготить. Но этого не произошло. Гуров мертв от моего ножа, но дыра остается в моем сердце.

– Ты не виноват в смерти Дрозда. – Ласточка сказала это так тихо, что ветер был готов проглотить ее слова до того, как их услышит Сокол. – Я не виню тебя.

Сокол посмотрел на нее, желая поверить в искренность этих слов.

– Я не виню тебя. – Она взяла его лицо в свои руки. – Злодеи побеждены, а ты свободен. Не губи себя сожалениями и виной.

Сокол опустил голову, позволяя ее рукам касаться волос и затылка. Ласточка редко позволяла себе прикасаться к нему после тех событий, и теперь это ощущалось по-особенному, по-настоящему. Сокол взглянул в ее глаза и едва заметно улыбнулся.

– Я все-таки превратился в Хитклиффа, моя милая Кэтрин. Даже твое присутствие не сумело разорвать печальный сценарий.

– Даже так, я все равно остаюсь с тобой.

Он хотел сказать. Хотел сказать то, на что не решался долгие годы. Но это беспечное мгновение растянулось и превратилось в вечность. Сокол бы согласился быть погребенным на этом поле вдоль трассы, если эта минута никогда не закончится. Ладони Ласточки были ледяными, но это было самое горячее прикосновение, о котором он только мог мечтать. Быть сожженным этим касанием или оледенеть? Ладно, лишь бы ее рука подольше оставалась на его лице. Но Ласточка оборвала эту нить.

– Я не сказала тебе, когда приехала. – Она убрала руки в карманы. – Наташа переезжает. В Германию.

– Черт, теперь будет труднее до нее добираться. – Сокол свел брови на переносице.

– Она звала нас в гости. Но мы обе понимали, что тому не бывать. Мы здесь, в лесу, в Гнезде, нелюдимые отшельники-стражи. А она вырвалась. Раньше нас связывало общее прошлое и общие кошмары, а теперь у нас разные жизни.

– Мне жаль. Я знаю, что вы были с ней близки.

Ласточка еще немного постояла в тишине, ловя волосами теплый ветер, а после развернулась к Соколу и слегка прищурилась. Он уже не выглядел таким потерянным и напуганным. Теперь это снова был Сокол, к которому она привыкла за двенадцать лет. Стойкий, сильный, упертый. Сначала она долго приспосабливалась к этим изменениям, а теперь уже не представляла его иным.

– Сегодня ты должен устроить Птицам и себе прекрасный вечер. – Она похлопала Сокола по плечу. – Это большая победа. Я горжусь тобой.

Лицо Сокола окрасила легкая улыбка, и он наклонил голову набок.

– Ты не забудешь этот вечер, обещаю.

– Поехали домой, я замерзла. – Ласточка вздохнула и пошла к машине.

* * *

– Спорим, что я быстрее до березы? – Сорока прыжком развернулась к Щеглу и стукнула его по плечу.

– Еще чего. – Щегол засмеялся. – Ты когда в последний раз бегала? Я каждый вечер тренируюсь.

– А толку-то? – Сорока встала в стойку. – Я все равно быстрее добегу.

– Сизый, ты с нами? – Щегол обернулся на Сизого, который все еще стоял возле «буханки».

– Я вас чуть позже догоню. – Он махнул рукой, а после замешкался и подошел вплотную к Щеглу. – Надо будет поговорить потом. Возможно, у нас с тобой проблемы. Но я постараюсь все решить.

Щегол кивнул Сизому и понадеялся, что все образуется. В конце концов, сегодня был пройден последний рубеж, и завтра все станет так же, как было летом. Сокол и Ласточка поставили «буханку» на той же поляне, что и всегда. Сами они уже ушли в дом, чтобы рассказать обо всем Глухарю. Сорока со Щеглом тоже могли уже давно оказаться в Гнезде, но в ней проснулось игривое настроение, и они со Щеглом решили устроить что-то наподобие соревнования. Сначала она убеждала его, что прыгает дальше, и проиграла в этом. Потом, что Щегол не сможет залезть на сосну, и тут уже победила. Теперь решающим раундом было то, кто первый добежит до склонившейся березы.

– Стой, а на что мы спорим? – Щегол выпрямился. – А то просто так неинтересно.

– Ну, давай на желание, – Сорока пожала плечами. – Универсальный вариант.

– Если победишь, попросишь меня свалить? – Щегол прищурился и передразнил слова Сороки. – Я же «чужой».

– Кто знает. – Сорока задела Щегла за плечо и рванула с места. – До Гнезда бежим!

Щегол тут же бросился за ней. Бегал он действительно быстрее, только вот ему ничего было не нужно от Сороки, а интерес, что же попросит она, разгорался только сильнее. Щегол не отставал ни на шаг, не позволяя себе тем не менее обогнать ее. И когда она рукой дотронулась до деревянного домика, то довольно воскликнула:

– Я победила!

– Еще бы, – Щегол смахнул со лба прядь волос. – И чего ты хочешь?

– Придет время – и узнаешь. – Она поднялась на крыльцо и оперлась на косяк. – А может, и не узнаешь.

Сорока вошла в дом, хлопнув дверью прямо перед носом Щегла. Он еще немного постоял на улице, а потом тоже зашел следом. В гостиной уже накрыли стол всякими закусками, а Глухарь достал гитару, чтобы сыграть пару песен. Мелодия была спокойная, печальная и такая успокаивающая, что Щеглу показалось, будто он готов уснуть прямо на диване. Сорока взяла с кухни бутерброд и ходила по комнате с ним в руках, покачивая бедрами в такт музыке. Впервые за все время Ласточка сидела не напротив, а рядом с Соколом. Они улыбались, говорили друг с другом и, кажется, были счастливы. Плюша сидела рядом с Глухарем и подвывала ему, будто пела вместо слов песни какую-то свою. Выла она скуля, и от этого становилось только грустнее, хоть и повода не было. За окном уже наступила ночь, и не было видно ничего, кроме отражения самой гостиной. Свет от тусклой лампочки отражался в стекле и скрывал внешний мир. Внутри Гнезда образовалась отдельная реальность, тихая, уютная, со своими драмами и победами. Можно было лишь мельком взглянуть со стороны. Птицы сами выступали героями и злодеями, сами по себе, обособленным кланом строили внутри Гнезда то, что нельзя заметить посторонним.

Щеглу стало все чаще казаться, что это просто сон, просто сценарий, следуя которому он перерождается из обычного человека в героя романа, от которого ждут нечто большее. На большее Щегол был не способен. Выжимая из себя все, он включался в жизнь Птиц, словно здесь единственная реальность, которая имеет для него значение. Словно жизни вне Гнезда не существует. Словно это вовсе не жизнь, а параллельная вселенная, где ему суждено выживать и совершать немыслимое. Будто это игра, завершив которую, ты снова окажешься в теплой квартире, окруженный родителями. Будто если с тобой что-то случится, то будет возможно вернуться к предыдущему сохранению и выбрать другой исход. Если бы все было так просто и легко, то Щегол бы выбрал сохраниться сейчас, потому что дальше явно ждет какая-нибудь перипетия, и шансов сберечь все это останется еще меньше.

– Что-то происходит. – Чиж бегом спустился со второго этажа.

– В чем дело? – Сокол повернул голову в его сторону.

– Мне прислали фото. И сообщение. – Чиж был бледный как смерть, и голос его дрожал так сильно, что Щеглу становилось не по себе.

– Что прислали?

– Наше Гнездо. Со стороны. – Чиж запустил дрожащие пальцы в волосы. – «Попала птичка в клетку». Вот что написали. – Чиж протер лицо руками, а потом замер. – Где Сизый?

Все начали переглядываться между собой, словно желали найти Сизого среди присутствующих. Только сейчас Щегол понял, что он так и не вернулся в Гнездо после того, как они с Сорокой убежали. Сизого нет. Он не вернулся. Щегол надеялся, что сейчас, с минуты на минуту, он войдет в дом и скажет что-то настолько нелепое и глупое, что все рассмеются. Но ничего не происходило, а Птицы все сильнее начинали тревожиться. Сокол подскочил с места и, схватив со столика пистолет, накинул на себя куртку.

– Выходим прочесывать лес от Гнезда до трассы. – Он еще раз посмотрел на остальных. – Держимся хотя бы по двое.

Хоть они и были вооружены фонариками и связаны через мобильники, было до ужаса страшно находиться даже на своей территории, когда кто-то снова следил за каждым действием из тени. Оборачиваясь на каждый шорох, Щегол шел по тропинкам, где он бегал по вечерам. Повсюду было так пусто и тихо, что весь вечер еще больше походил на сон. Сон, в котором земля меняется местами с небом и все происходит наоборот. Не Сизый рыскает по лесу со Щеглом в поисках пропавшего ребенка, а Щегол, словно пропавший ребенок, ищет по всему лесу Сизого.

– Подходим с Ласточкой к автобусной остановке, – послышался в трубке у Щегла голос Сокола. – Пока все чисто.

На плечо легла чья-то рука, и Щегол резко обернулся. Сорока стояла позади него, светя фонариком чуть ли не в глаза. Она поежилась от холода и поджала губы, не произнося ни слова. Щегол кивнул ей так же молча, чтобы не занимать телефон лишними фразами, не относящимися к делу.

– Все чист... – голос Сокола оборвался, а затем послышались слова Ласточки:

– О господи...

Связь прервалась, и Щегол с Сорокой, переглянувшись, бросились бежать в сторону остановки. Из-за темноты ветки было сложно заметить, и поэтому они больно хлестали по лицу. Щегол вырвался вперед, и, как только лес закончился, а впереди появилась трасса, он замедлился.

Сокол с Ласточкой стояли прямо перед остановкой, совершенно не шевелясь. Они вцепились друг в друга, будто если отпустят руки, то второго унесет ветром. На остановке, на скамейке, словно человек, ожидающий автобус, сидел Сизый с простреленной головой. Посреди лба на бледной коже был след от выстрела, а его безжизненные глаза смотрели куда-то в небо. Щегол зажал ладонью рот, чтобы подавить крик, который так и рвался наружу. Он не мог оторвать взгляда от друга, что теперь был мертв. Рядом появилась Сорока, и как только она заметила труп, то тут же впилась в руку Щегла и уткнулась ему в плечо, чтобы не смотреть в чужие пустые глаза. Щегол почувствовал, как намокло его плечо, а Сороку охватили рыдания. Раздался оглушительный крик, что эхом разлетелся по всему лесу. Щегол закрыл глаза, чтобы не видеть. Больше не видеть ничего. Чиж упал на колени перед телом Сизого и уткнулся ему в шею, словно обнимал живого человека.

– Нет! Нет! – Он кричал так сильно, что на глазах Щегла выступили слезы. – Не смей умирать, сука! Не смей! Нет! – Чиж схватил его за плечи и начал трясти. – Пожалуйста, нет, прошу тебя. – Он вцепился в Сизого, и никто даже не пытался оттащить его. – Не умирай! Не умирай! Не умирай!

Щегол зажмурился. Ну же, где сохранение? Почему нельзя вернуться хотя бы на час назад и собственными руками затащить Сизого в дом. Вернуться, чтобы все не стало внезапно настолько отвратительно. Исправить хоть что-то, чтобы не потерять единственного друга, который первым всегда вступался за Щегла. Единственного, кто не позволил жизни в Гнезде превратиться в сущий ад, с кем он проводил бок о бок все время. Рыдания Чижа не унимались, и он все продолжал хвататься за тело, будто еще был шанс спасти Сизого. Ползая на коленях, он все еще не выпускал руки Сизого и так отчаянно надеялся пробудить его от вечного сна, что голос уже срывался на хрип. Чиж обнимал Сизого так, что казалось, он больше никогда не сможет выпустить его из своих рук. Он мертвой хваткой вцепился в человека, которого больше ничего на свете не сможет пробудить. Щегол прижал к себе Сороку, чтобы не упасть на колени самым постыдным образом.

– Сокол. – Щегол едва слышно позвал его. – Как это возможно? Кто его убил и за что? Это Бульба? Надо снова поехать к нему и отомстить. Надо все исправить, надо действовать. Надо... Мы же... – Слова путались, а в голове крутились одни и те же мысли.

– Щегол. – Сокол положил ему руку на плечо. – Потом. Потом мы все решим. Позволь себе и остальным пережить это.

Сизый не был похож на себя. Это был просто не он. Какая-то бледная кожа, пустые глаза и слегка приоткрытые губы. Где тот золотистый оттенок кожи и широкая улыбка, которая делала самый отвратительный день лучше? Липкое давящее ощущение разъедало изнутри, разрывая все на куски. Покой нарушили, перевернув все с ног на голову, разворошив внутренности и оставив все так, без швов и медицинского вмешательства, чтобы собственными силами собирать все и расставлять на свои места. Но как можно расставить все на места, если вырезали все жизненно необходимые органы?

«Ты же говорил, что мы прорвемся. Ты же говорил, что мы вдвоем на этой скользкой дорожке. Говорил, что мы должны друг другу все рассказывать. Так что же изменилось? Почему ты ушел и ничего не рассказал? Почему тебя убили?»

Глава 22

Дети Филина

– Они вернулись! – Сокол вернулся в здание с горящим от злости взглядом. – Трусливые ублюдки! Я это так не оставлю. – Он кинулся к половице, чтобы достать спрятанное оружие.

Ласточка вскочила со своего места и подбежала к нему. Она загородила собой проход и уперлась руками в бетонные стены. Сокол чуть было не врезался в нее на полном ходу, а когда остановился, был готов силой убрать ее с дороги.

– Объяснись.

– Люди Гурова вернулись в город и остались безнаказанными. – Он хотел пройти дальше, но она не пустила. – Дай мне пройти, я убью их.

Сокол сделал шаг навстречу, но девушка не пошелохнулась, а так и осталась на месте. Он непонимающе вздернул брови, после чего заходили его желваки.

– Нет. – Ласточка стояла на своем. – Ты с ума сошел. – Она прикрыла глаза и прошептала: – Чуть что, так сразу убивать. Что с тобой произошло...

Сокол хотел оттолкнуть ее, но, прежде чем он занес руку, вовремя опомнился, что это Ласточка – та, кого он боготворил все свое детство. Та, что смотрела на него с любовью и дарила ему эту любовь. Теперь его мечта и муза стоит против него. Она больше не похожа на девочку из сказки, а скорее напоминала камень, который со всех сторон обточили волны.

– Ты предлагаешь отсиживаться? – Он засмеялся и вскинул подбородок. – Можешь сидеть здесь сколько угодно, но я не собираюсь становиться слабаком. За все приходится платить. И я взыщу с них эту плату, мне твое разрешение не нужно. – Его лицо стало ближе, а голос тише. Казалось, эти слова рвались наружу уже очень давно. – Ты не встанешь на моем пути, поскольку понимаешь, что только я могу нас защитить.

Ласточка еще долго смотрела на него, не сказав ни слова. Кто такой этот Сокол и в какой момент от Скворца ни осталось ровным счетом ничего? Раньше Дрозд мог держать его в узде, он умел ставить Скворца на место и сохранять равновесие в их небольшой семье. Теперь эта роль по наследству перешла к ней. Только вот Сокол не Скворец, и, чтобы утихомирить его, не хватило бы и всего дипломатического таланта Дрозда. Ласточка надеялась, что станет свободной после задержания Гурова. Только вот у Сокола были другие планы. Он готов был собственноручно заточить себя в клетку, в которой они, словно дикие звери, будут ждать, когда их спустят с цепи.

– Я пойду с тобой.

– Куда? К людям Гурова? – Он непонимающе изогнул брови. – От этого не будет толку.

– Сделай так, чтобы толк был. Я просила тебя научить меня стрелять и защищаться. Но ты об этом забыл.

– Я не забыл. – Он думал, что Ласточка сказала это на эмоциях, а на деле же желает продолжить отсиживаться за его спиной.

– Когда научишь, я пойду с тобой к людям Гурова. Они никуда не сбегут.

Ласточка надеялась, что это займет по меньшей мере месяц. А за это время пыл Сокола утихнет, и он передумает бездумно убивать всех, кто стоит у него на пути. Это даст ей время, чтобы снова найти общий язык с тем, кого она искренне желает спасти от самого себя. Только вот Соколу это спасение было не так уж и нужно.

– Договорились. – Сокол скрестил руки на груди. – Бери Сороку и пошли в лес.

– Сороку? Зачем? – Ласточка напуганно обернулась на девочку, что рисовала мелками на бетонных стенах.

– Я не Филин и не собираюсь ограждать ее от правды.

– Ты в своем уме?! Ей девять!

– Тем лучше. Раньше научится, раньше сможет постоять за себя. – Сокол пожал плечами и направился к Сороке. – Через пять минут уходим. Возьми пистолет и нож.

Он выхватил один из мелков, которыми Сорока рисовала яркие картинки. Сокол смочил его слюной, а после начал чертить на стене. Его движения были рваными и резкими, но даже несмотря на импульсивный порыв, рука его не дрогнула, когда он вырисовывал птичий череп. Ласточка слегка приоткрыла рот, когда увидела законченное художество, что украшало шероховатую стену. Сокол самодовольно обернулся на нее.

– Хватит терпеть. Мы сами можем показать зубы и вгрызться в горло. – Мелок был брошен на пол, а Сокол вышел из здания.

Руки Ласточки непроизвольно скользнули вниз по стенам, и она обессиленно опустилась на корточки, спрятав лицо во влажные ладони. Сильнее всего хотелось расплакаться. Расплакаться Дрозду в плечо. Он бы нашел нужные слова, чтобы подбодрить ее. Он бы помог ей собраться с силами и начать двигаться дальше. Дрозд бы непременно потрепал ее за волосы и сказал о том, что она самая сильная и смелая девочка, а ее старший брат будет гордиться ей в любом случае, даже если она когда-нибудь опустит руки. Руки опускать она не собиралась. Филин и Дрозд погибли, защищая их от Гурова. Они погибли ради того, чтобы Сокол и Ласточка жили, а значит, нужно держаться. Она сделает все, чтобы они гордились ею.

– Сорока, солнышко, пойдем, прогуляемся в лес? – Ласточка спрятала за пазуху оружие и как ни в чем не бывало улыбнулась девочке.

Сорока посмотрела на Ласточку и кивнула, убрав мелки в карман. Девочка взяла Ласточку за руку, и они вышли из здания. Сокол лишь мельком взглянул в их сторону и направился в сторону леса.

Поскольку здание и так стояло почти на окраине города, до леса было идти не так далеко. За зданием начинался пустырь с мелкими заброшенными домишками, а уже через несколько метров виднелась лесная просека. Чтобы не тревожить городских жителей шумом выстрелов и не навлечь на себя неприятности, они уходили еще дальше. Ветер шелестел в опавших листьях, поднимая их с земли и кружа в небольших вихрях. Он снова напевал свою тревожную песню, увеличивая темп с каждым мгновением. Сокол остановился на небольшой опушке и осмотрелся вокруг, проверяя, достаточно ли далеко они отошли от людей. Он старался выбрать опушку, схожую с той, где тренировал его Филин. Соколу казалось, если он досконально повторит действия наставника, то из него выйдет такой же хороший учитель, как и из Филина. Опушка походила на нужную только свалившимся деревом, на котором обычно сидел Филин. В остальном там были слишком тонкие деревья, слишком много места, слишком сухая земля.

– Остановимся здесь. – Он похлопал по карманам и понял, что забыл взять что-то, чем чертить мишень. – Черт!

Все шло не так, как надо. Сокол изо всех сил пытался создать образ уверенного лидера, каким был Филин. А в итоге он еще неумелый мальчишка, что нацепил на себя то, что было ему словно на несколько размеров больше. Сокол закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы не казаться еще глупее, чем сейчас. Собравшись с мыслями, он достал нож из рукава и выцарапал мишень на стволе сосны. Не идеально, но сойдет.

– Давай пистолет. – Как только Ласточка передала ему холодный металл, Сокол зарядил оружие. – Иди сюда. – Носком старого ботинка он начертил линию на земле. – Прицел должен быть чуть ниже цели. Стреляй на выдохе.

Ласточка забрала пистолет и, прерывисто выдохнув, подошла к линии. Каждое прикосновение к оружию напоминало ей о том, что из такого же убили близкого ей человека. Кто-то так же держал его и спустил курок, наведя прицел на Дрозда. Воспоминания сменялись одно за другим, и пришло время, когда курок спустила она, выстрелив в Бульбу, паренька чуть старше ее. Если бы сейчас поставили его перед ней, смогла бы она выстрелить не в ногу? Ласточка прицелилась, закрыла глаза и вообразила себе эту картину. Нет леса и деревьев, есть лишь заброшенный завод и Бульба, что стоит напротив. Что с того, что этот Бульба действовал под влиянием Гурова? Что с того, что он всего лишь ребенок, втянутый в эту кровавую игру? Он убил ее брата. Без приказа.

Ласточка выстрелила и почувствовала облегчение, словно вместе с этой пулей из нее испарилось все человечное. На секунду она испугалась этого сладкого чувства превосходства, когда ты с оружием в руках. Так вот как ощущает себя Сокол, все время держа нож в рукаве. Чувство опасности притупляется, а жажда крови усиливается, словно ты хищник. Она не хотела этого, и этой безумной жажде она не достанется. Ласточка видела со стороны, как жажда поглощает с головой и превращает человека в чудовище.

– Ты попала с первого раза. – В голосе Сокола звучала досада и радость одновременно. – Но пистолет лучше держать обеими руками.

– Какая разница, если я попала?

– Делай так, как я говорю.

Ласточка пожала плечами и перехватила оружие. Воображать того, чей смерти ты желаешь, было прекрасным решением. Ведь только в своей голове она может так смело стрелять в человека. Она представляла Бульбу раз за разом и видела, как он молит ее о пощаде за смерть Дрозда, как он ползает перед ней на коленях, как тогда перед Гуровым. Она видела его, и ей не жаль. Когда Ласточка вернулась в реальность, то по щекам струились слезы, а сердце стало биться быстрее от злости. Она разжала ладонь, и пистолет упал на землю.

– Продолжай, – крикнул ей Сокол. – Ты должна попасть десять раз, а выстрелила всего пять.

– Нет.

– Ты хочешь научиться? – Он поднялся с поваленного дерева. – Стреляй.

– Не буду, – прошипела она сквозь зубы и взглянула на Сокола.

– Если ты попала пять раз подряд, это еще не делает из тебя стрелка. – Он встал перед ней. – Стреляй.

– Я не буду! – Ласточка оттолкнула его обеими руками.

Сокол на секунду замер на месте, а после его глаза загорелись азартом, и уголки губ слегка дрогнули в улыбке. Он снова сделал шаг навстречу Ласточке.

– Стреляй.

Глаза девушки потемнели под тенью бровей, и она, окутанная злобой, замахнулась на Сокола. Тот сделал выпад в противоположную сторону, и удар прошелся по воздуху. Теперь уже Ласточке не требовалась провокация. Она по собственной воле нападала на Сокола, пусть и безрезультатно. Иногда ей удавалось попасть по его корпусу, но чаще же она била просто воздух, ведь Сокол очень умело уворачивался от ее ударов. Хоть Ласточка и выбилась из сил, но все еще продолжала стоять на ногах и пытаться задеть Сокола. Он перестал изворачиваться и остался на месте, даже когда на него обрушился шквал ударов от Ласточки.

– Я не буду! Не буду! Не буду, – не переставала повторять она, ударяя его по плечам. – Почему ты просто стоишь?! Почему ты не отвечаешь? Почему ты...

Сокол обхватил ее руками и прижал к себе, чтобы у нее не осталось амплитуды для удара. Ласточка прерывисто дышала в его грудь, содрогаясь, словно лист на ветру.

– Тише, родная, – он погладил ее по волосам. – Когда ты злишься, то становишься невероятно сильной. Каждый раз, когда будешь злиться, выплескивай эту злость на меня. Так ты научишься драться, и не будешь копить все в себе. – Он поцеловал ее в макушку. – Иди в здание. Мы с Сорокой догоним. Тебе сейчас нужно побыть одной.

Ласточка подняла на него усталый взгляд. Она видела его восторг и радость, когда сама испытывала лишь боль. Как он мог быть таким черствым? Как мог так радоваться, когда она минуту назад пыталась его ударить? Как он мог быть таким жестоким? Почему он хочет превратить Ласточку в свою копию? Почему вместо него умер Дрозд?

– Это все из-за тебя. Ты во всем виноват. – Ласточка отшатнулась и направилась в сторону города, к зданию. – А пистолет – это не мое. Он слишком холодный, обжигает.

Сокол хотел сказать ей что-то еще, но так и не смог найти нужных слов. В глубине души он понимал, что она права и все это только из-за него. Только он виноват в том, что произошло. Закрыв глаза, он посмотрел на небо и выдохнул. Все пройдет. Сокол обернулся на Сороку, что сидела на бревне тише обычного, опустив голову вниз. Он подошел к ней и сел рядом.

– Почему вы дрались? – тихо спросила она.

– Иногда это нужно двум людям, чтобы меньше ругаться. Мы не всерьез. – Сокол улыбнулся. – Это своеобразный танец, через который мы показываем все, что чувствуем без слов.

– Мои родители тоже дрались, а потом ругались. Иногда наоборот. Не думаю, что в их танце было что-то, кроме ненависти.

Сокол посмотрел на девочку. Ее волосы были светлыми, словно колосья пшеницы, а черные глаза напоминали первого человека, которого он убил. Сорока была похожа на дьяволенка в ангельской робе. Когда Сокол смотрел на нее, то представлял, каким человеком она вырастет, если будет взрослеть рядом с ними. Будет ли она похожа на Ласточку своей выдержкой и холодом, или же будет, как Сокол, вспыльчивой и агрессивной. А возможно, из нее вырастет что-то совершенно незнакомое и чужое.

– Хочешь научиться стрелять? – спросил Сокол.

– Не хочу. Я боюсь. Пистолет слишком громкий.

– Хорошо. – Сокол кивнул.

– Но я хочу тренироваться с тобой. Чему ты еще можешь научить?

Сокол задумался, а после улыбнулся Сороке. Мысль пришла нему не сразу, но когда он придумал, чему можно научить Сороку, то обрадовался. Он поднял с земли две ветки, обрезал кору с них и вручил одну девочке.

– Ты еще слишком маленькая для настоящего ножа, так что пока будем учиться на палках. Представь, что это настоящий нож.

Сорока посмотрела на деревяшку, а после на Сокола с такой же в руках. Девочка улыбнулась и наставила на него свою, словно это шпага. Если оружие поменять на палку, то тренировка превращается в детскую игру, а это определенно подойдет для девятилетнего ребенка. Сорока и восприняла все это как игру. Она скакала по земле, словно кузнечик, и ударяла самодельным оружием по палке Сокола. Сорока воображала себя рыцарем, и у нее выходило даже неплохо. Мешковатая одежда, что досталась ей от Ласточки, не совсем подходила для такого рода активностей, поэтому Сорока часто путалась в рукавах. В конце концов она задела палкой ногу Сокола, и на этом они завершили – победа осталась за Сорокой.

Шагая рядом, она периодически поглядывала на Сокола, но так ничего и не говорила. Сокол забрал их палки и положил их в рукав рядом со своим ножом. Теперь это оружие по праву принадлежало Сороке, но она сама попросила сохранить их до следующей тренировки. Издалека уже виднелось здание, и Соколу не терпелось вернуться, чтобы скорее лечь спать. Он обернулся и увидел, что Сорока замедлила шаг.

– В чем дело?

– Почему вы с Ласточкой ругались? – Сорока хмурилась. – Вы злитесь друг на друга?

– Все сложно. – Сокол присел перед ней и потрепал ее по волосам. – Она считает, что я виноват в одном очень нехорошем поступке.

– А ты виноват? – Сорока поджала губы.

– Виноват. Я очень сильно перед ней виноват.

– Тогда почему просто не попросить прощения? Почему ты тоже злишься на нее?

Сокол вздохнул и слегка улыбнулся.

– Я люблю ее. А злюсь я только на себя. – Он устало потер переносицу. – Когда-то она тоже любила меня, но сейчас все слишком сложно. Когда-нибудь мы найдем в себе силы поговорить, но пока что от этого больно и ей и мне. – Сокол поднялся и протянул Сороке руку. – Не думай об этом, птичка, все пройдет. Мы трое есть друг у друга, а сейчас это самое главное.

Глава 23

Гнездо

Щегол сидел на диване, подперев подбородок руками, и смотрел в окно, за которым лил дождь. Была отвратительная погода, отвратительные дни. Все стало таким ужасным и мерзким. Ему казалось, что эта слякоть с улицы ядовитой змеей расползается внутри и отравляет все, что было раньше живым.

Последние сутки он так и не смог поспать, на это не осталось желания и сил. Вчерашней ночью Сокол и Чиж вели споры по поводу тела. Щеглу было так невыносимо все это слушать, что он каждые три минуты выходил подышать на свежий воздух. Выворачивало наизнанку от любого упоминания или воспоминания о произошедшем событии. Чиж доказывал с пеной у рта, что надо заявить в милицию, чтобы Сизого смогла похоронить его собственная семья. Сокол был против этого, ведь это поставит под угрозу всех их. И Птиц могут обвинить в убийстве. Чиж никогда прежде не вел такие ожесточенные споры с Соколом и вообще чаще всего предпочитал оставаться в стороне, но только не тогда, когда дело касалось его друга. Они спорили около часа, и когда Сокол уже устал от этого, то поставил точку: они поступят так, как правильно для всех. Когда Сокол сказал это, лицо Чижа переменилось. Щеглу тогда показалось, что этими словами Сокол убил Чижа вслед за Сизым. Тело похоронили далеко в лесу, там, где тихо и спокойно. А сегодня вечером Птицы устроят прощание, чтобы почтить его память хорошими словами.

Тихо и спокойно. Хорошие слова. Все это происходило так обыденно. И это пугало сильнее всего.

Так сильно хотелось избежать этого, не делать вид, будто так и должно быть, будто это все в порядке вещей. Ведь это не так. Нельзя убивать людей. Нельзя по определению. И это не должно иметь больше никаких объяснений. Все было так неправильно, что хотелось завыть по-волчьи от обиды и бессилия. Тот, кто еще вчера шел рядом и шутил о всяких мелочах, теперь зарыт глубоко в лесу, без шанса на достойную жизнь. Сизый этого не заслужил. Он не заслужил стать чей-то пешкой в большой игре, не заслужил такой нелепой смерти. Да и вообще никакой смерти он не заслужил. Щегол спрятал лицо в ладонях и тяжело выдохнул. Тупик. Сейчас он в тупике, и куда двигаться дальше, он попросту не знал. Сделать бы шаг назад, чтобы взглянуть на картину целиком и найти ответы. Только голова была настолько затянута туманом, что он мешал даже разглядеть собственные пальцем. Стоять на одном месте и ждать – единственное, что Щегол мог себе позволить, и это злило его только сильнее.

– Выпьем? – Чиж приземлился рядом со Щеглом с бутылкой водки.

Щегол не видел Чижа после самых похорон. Он дошел вместе с Птицами до дуба в лесу, но не стал дожидаться окончания своеобразной церемонии. Щегол видел, как тяжело Чижу видеть своего друга мертвым, стоять рядом с рыхлой землей и делать вид, что все именно так, как и надо. Чиж пробыл там от силы минуту, а после сбежал в Гнездо. Больше он не появлялся на глаза. И теперь Щегол видел, в чем Чиж решил утопить свое горе.

– Нет, спасибо. – Голова и так была в полном беспорядке, но если ее еще и загрузить алкоголем, то из тумана он рисковал больше не выбраться.

– Как знаешь. – Чиж пил прямо из горла, словно воду или чай, не морщась. Когда Щегол внимательнее посмотрел на Чижа, то заметил, что в бутылке осталось не так уж и много.

– Может, тебе тоже уже хватит? Отдохнул бы лучше. – Щегол протянул ему руку, чтобы забрать бутылку, но Чиж отпихнул ее.

– Сдох бы лучше. – Он грустно рассмеялся. – Я во всем виноват, поэтому имею право скорбеть.

– Мы все виноваты, что вовремя не обратили внимания на его отсутствие. – Щегол запрокинул голову на спинку дивана. – Но скорбеть ты имеешь право в любом случае.

– О нет, Щегол, нет. Я виноват в том, что решил выбрать легкий путь. Если бы я знал, что этот легкий путь унесет его жизнь, я бы сам себя застрелил. – Чиж прикрыл глаза руками и снова засмеялся. – Идиот. Идиот. Идиот!

– Правда, хватит пить.

– Он пошел сюда за мной. Ну тупица, скажи? Подозревали только меня из-за того, что я влез в одну нехорошую историю ради денег. Я один должен был отправиться к Птицам, чтобы они предоставили мне защиту. По глупости или по дружбе, я рассказал об этом Сизому. А он сказал, что пойдет за мной, что один я тут пропаду. Идиот. – Чиж согнулся пополам, склонившись к полу. – А в итоге пропал он. Нет, не пропал. Его убили, блять! Если бы этот идиот не таскался за мной, как собачка, то был бы жив, работал бы на любимой работе и строил бы семью. А теперь он мертв, а я все еще здесь. Думаешь, мне правда хватит пить? Мне не хватит. Мне даже этого не хватит, чтобы забыть все. Хотя бы на чуть-чуть.

Рука Щегла, что хотела отобрать бутылку водки у Чижа, зависла в воздухе, а после бессильно упала на диван. Тошнота подступила к горлу только сильнее, и Щегол выбежал на улицу, чтобы не задохнуться в тесном помещении. Щегол взглянул на небо, чтобы подавить слезы, которые подступили к горлу. Вот он и последний кусочек, которого так не хватало в истории Сизого. Но почему-то от этого кусочка не стало легче, а только наоборот, и сердце защемило только сильнее.

Всюду за Чижом – в школе, в институте, на работе, к Птицам. И только сейчас Сизый пошел иным путем и оставил Чижа в покое, обретя собственный покой. Щеглу захотелось кричать об этой несправедливости. Кричать всем в лицо, что мир до ужаса несправедлив, и тот, кто пришел не из-за корыстного желания быть в безопасности, а вслед за своим человеком, чтобы дать ему поддержку, работал больше всех, был убит на передовой просто так.

Нельзя было поддаваться страданиям. Это глупо и бесполезно. Щегол побежал. Как самый верный ученик он перенял эту привычку у Ласточки. Бежать, когда все становится слишком сложно, словно лесная тропинка поможет найти правильное решение. Бежать от прошлого, от настоящего, надеясь, что будущее будет хоть немного теплее. Если Ласточка уже знала, что тепла впереди нет и нужно научиться согревать себя самой, то Щегол все еще был одержим этой фантазией.

Новым или старым маршрутом, узкой или широкой тропинкой – не имело значения, пока ветер свистит в ушах и заглушает рев мыслей. Стоило бы, наверное, по классике жанра начать обдумывать план мести, как Щегол вгонит пулю в лоб кому-то за смерть Сизого. Но это были бы пустые слова. Даже при затуманенной голове и с дрожью в руках от злости Щегол до сих пор видел и понимал собственную беспомощность. Если он почти год проходил под крылом Сизого, то с чего бы после его смерти Щеглу уверенно полететь, прыгнув выше головы? Единственное, что Щегол мог знать точно, – он не сбежит, пока это все не закончится. Не станет трусом. Раньше эта мысль казалась ему абсурдной. Но Сизый намертво вбил ее ему в голову. Это не было сказано напрямую, но легко читалось между строчек. Сизый ценил преданность и смелость превыше любых других качеств и основательно взялся на обучение Щегла с самого первого дня. Жаль, что он не дожил до момента, когда Щеглу вдруг открылась эта истина.

Щегол добежал до автобусной остановки, что находилась с другой стороны леса. Сесть бы в первую попавшуюся маршрутку и укатить в неизвестном направлении, чтобы забыться, стереть себя из этого дня и из этого леса. Щегол сел в маршрутку, предварительно отдав водителю семь рублей, и уткнулся в стекло, по которому барабанили капли дождя. Хоть куда-нибудь, хотя бы на часок, сбежать из Гнезда, чтобы не свариться заживо в скорби и печали.

Маршрутка неслась по мокрой дороге в не известном Щеглу направлении и резко тормозила на поворотах. Желудок скрутило от отчаяния, а в голове будто кто-то начал стучать в барабаны. Щегол прикрыл глаза и прислонил голову к холодному пыльному стеклу, что дребезжало от шума двигателя и не давало спокойно утонуть в своих мыслях. Надо пережить эту потерю, позволить себе прожить все эмоции, которые, словно вода в кружке, начинают сочиться за края. Так много всего нужно, но так сложно все это осуществить. Щегол боялся, что если хоть чуть-чуть поддастся всей той боли, что наполняла его, та попросту собьет его с ног и унесет в океан. Он не мог так рисковать, ведь бой еще не закончен, и это всего лишь затишье перед бурей.

Скоро Птиц снова унесет в диком вальсе, где не будет времени на передышку, где нужно быть начеку ежесекундно. Нельзя было давать себе слабину перед всем этим. Маршрутка завернула в город, и теперь пейзажи леса сменились индустриальной картинкой, где город казался серым и тусклым. За окном простирались трамвайные пути и был слышен стук приближающегося трамвая. Щегол лениво поднял на него взгляд и протер глаза, чтобы не уснуть на сиденье.

– Ой, папа, смотри! Нас трамвай обгоняет. – Тоненький голосок девочки раздался за спиной. – Смешно так едет.

Трамвай поравнялся с маршруткой, а после умчал вдаль.

Девочка еще какое-то время смеялась над тем, как трамвай обогнал маршрутку, а после затихла. Щегол улыбнулся, и стало так противно. Люди живут дальше, радуются таким мелочам, а Щегол изо всех сил старается оставаться наплаву, старается не утонуть вслед за погибшим другом. Вокруг жизнь продолжается, и никто не знает, что вчера в лесу был убит невинный человек, который отдал свою жизнь Птицам. Он был прекрасным другом, возможно, хорошим сыном и братом. Стало до ужаса обидно, что Щегол знал лишь Сизого, а не того человека, который жил свою обычную жизнь до того, как попал к птицам. Какое его настоящее имя? Откуда он приехал? Почему решил спустить свою судьбу в канаву, лишь бы следовать за Чижом? Никто не знает и никогда не узнает. Маршрутка остановилась на конечной остановке, и водитель заставил Щегла выйти на улицу под дождь. Он огляделся вокруг, и его охватил истерический смех. Это был Восточный район. Место, куда они постоянно ездили с Сизым, где они провели большую часть времени за пределами Гнезда.

И теперь на случайной маршрутке Щегол доехал именно до этого места. Один. Теперь его точно накрыло. Накрыло со всей силой.

* * *

Сокол сидел на крыльце уже почти час. В Гнездо вернуться ему не позволяла совесть, ведь тогда придется столкнуться с лицами тех, кого он подвел. За одну ночь он снова превратился в молодого парня, который только что потерял всю свою семью из-за ошибки. Сокол был уверен, что спустя столько времени глупости в нем поубавилось и больше ничто не посмеет пошатнуть уверенность в себе. Но вот руки снова в крови своих людей, и Сокол не знает, куда ему идти. Будто бы черты внешности изменились и вместо грубого лица, часть которого скрыта щетиной, на него опять смотрит молодой парень, которого только что лишили глаза. Впервые за двенадцать лет Сокол снова почувствовал внутри себя Скворца. Он смотрел непонимающе и даже осуждал за то, что Сокол снова увяз в этом болоте, так и не смог выбраться из бесконечного кошмара. Словно не было тех прожженных лет в домике в лесу и жалких попыток починить сломанную семью. Но даже эта ваза, склеенная наспех из разбитых осколков души опять разваливается в руках и режет по грубой коже.

Он не мог разобрать, почему так больно. От потери хорошего друга, который был неотъемлемой частью Птиц, или из-за очередной ошибки, которая стала для кого-то фатальной. Сокол достал сигарету и покрутил ее между пальцев. Внезапно ему вспомнилось, как через пару дней после прихода в Гнездо они с Сизым поехали в лес тренировать стрельбу. У Сизого ничего не получалось, но он все равно старался. Тогда Сокол сел на поваленную сосну, как всегда поступал Филин, но вместо соломинки он зажал между зубов сигарету. Сизый все ругался, стрелял снова и снова, а потом вздыхал и ходил кругами, чтобы сосредоточиться. Поначалу Сокол советовал ему, как поступить лучше, и указывал ошибки, но потом замолчал. Сизый прекрасно понимал, где ошибался, ему просто было необходимо набить руку. Он ничего не говорил, а просто продолжать тренироваться, пока окончательно не выдохся. Через какое-то время он сел рядом с Соколом и попросил закурить.

– Не знал, что ты куришь.

– А я не знал, что будет так тяжело, – Сизый улыбнулся.

– Уже разочаровался в своем выборе? Это нормально. Сомневаться.

– Не дождетесь. – Он поднял голову к небу. – Если я и свалю, то точно не по своей воле. Но ты пойми правильно, мне привыкнуть надо.

– Понимаю. В любом случае сомнение не предательство. – Сокол протянул Сизому сигарету. – Я не изверг. Знаю, что привыкнуть к этому всему нелегко. Тем более если ты здесь не ради себя.

– Это неважно, ради чего я здесь, – отрезал Сизый и прикурил сигарету. – Если я сделал выбор, то буду верен ему до конца. Таковы мои принципы.

– Хорошие принципы. Я такое одобряю.

– Знаешь, я ведь понимаю, что не гений, стрелять нормально не умею и вообще прибился к вам, как псина дворовая. – Сизый выпустил струйку дыма. – Но, если надо, хребет себе переломлю, чтобы принести пользу.

– Знаю. Но польза мне от тебя не нужна. Ты сам по себе такой человек. Если ты сможешь назвать Птиц семьей и быть преданным не потому, что должен, а потому, что хочешь, тогда будешь чувствовать себя иначе.

– Потому что хочу? Неплохо, – Сизый кивнул. – Все будет, Сокол. Только дай мне время. И сигарет.

Так и вышло. Сизый стал частью Гнезда. Прирос к нему корнями и хотел остаться. В нем не осталось горького долга, а лишь желание помогать своей новой семье и быть Птицей, которой ему было предначертано стать. Стоило Сизому в тот день назвать себя дворовой псиной, так у Сокола кольнуло где-то внутри. Он тоже, будучи Скворцом, ничего не умел, но хотел принести пользу. Он тоже ломал себя, чтобы стать кем-то, а не просто мальчиком с улицы. Глядя на Сизого, Сокол верил, что Гнездо превратилось в дом, а Птицы друг для друга – в семью. Именно Сизый приносил в эту семью невесомую легкость и беззаботность, когда ее так не хватало. Он брал на себя большую ответственность, но ни разу не подводил. А теперь его нет. Из-за ошибки, которую Сокол так и не мог отыскать. Он смотрел в исписанный лист, который когда-то начал, думая, что все будет иначе, и не понимал, где свернул не туда и что пошло не так. Может быть, ошибка была еще в самом начале, до которого не добраться. А может, это вовсе и не его ошибка, а просто таков текст, который он вынужден писать. Но итог один: ошибка была, и теперь уже ничего не изменить. Соколу всего лишь нужно было отыскать ее, чтобы предотвратить последствия.

– Почему в дом не идешь? – Глухарь сел рядом с Соколом.

– Совесть не позволяет. – Сокол рассмеялся. – Оказывается, она у меня еще осталась.

– Всем нам тяжело сегодня. Просто нужно время. Оно лечит.

– Наглая ложь. Прошло двенадцать лет со смерти моей семьи, а меня до сих пор не вылечило.

– Не держи в себе, родной. Ты говори. Как раньше.

– Отпусти мне мои грехи. – Сокол закрыл лицо руками. – Как и много лет назад.

– Я тебя слушаю.

– Декорации и актеры сменились, а сценарий все тот же. Я снова сделал неверный шаг и не уберег своего человека. Может, это проклятие? Я проклят с рождения, чтобы шагать на сомнительные позиции и переживать потери раз за разом. Вчера мне казалось, что я в шаге от своего освобождения, но из одной клетки я тут же попадаю в новую. Выбор между разумом и сердцем невозможно сделать, когда на кону стоят другие жизни. Я не мог позволить похоронить его иначе. Это неправильно, но мои руки связаны.

– Они это понимают. – Глухарь вздохнул. – Ты не проклят. Просто декорации, в которых ты проживаешь свою жизнь, не подразумевают иного исхода. Мы к нему не готовы, ведь к такому невозможно быть готовым.

– Это моя война, но гибнут другие люди. Я надеялся, что вчерашние события разобьют оковы, в которые я заключил всех нас, но все пошло не так. Мы проиграли. Снова.

– Сокол, ты выбрал этих людей, и они выбрали тебя. Мы все живем по одним принципам и сражаемся за одни идеи. За каждым проигрышем следует новая битва, исход которой не предсказать.

– Нужно быть готовым к любым исходам. Но сейчас я не готов даже посмотреть в глаза остальным.

– Горе притупляет наши самые сильные стороны и обнажает всю слабость. Просто позволь этому произойти. – Глухарь положил руку на плечо Соколу. – Я отпускаю тебе все твои грехи. Ты просто человек, который не умеет иначе.

– Спасибо. – Сокол поднялся с крыльца. – Нельзя позволять этому всему выбить нас из строя. Война не закончена. Убийцы будут наказаны.

– Правильно говоришь. Каждый понесет наказание за свои поступки.

– Где Щегол? Надо прокатиться кое-куда.

– Лучше набери ему. Не уверен, что он сегодня решился бы остаться в Гнезде. – Глухарь вздохнул. – Как и ты не решаешься переступить порог.

* * *

Щегол стоял под дверью, как выброшенный на улицу щенок, что вынужден мокнуть под дождем, пока хозяева не сжалятся и не впустят его обратно. Он чувствовал себя уничтоженным, подавленным, разбитым в пух и прах, и уже жалел, что пришел сюда. Он был готов развернуться и пойти прочь, но дверь перед ним распахнулась.

– Ты чего тут забыл? Что-то стряслось?

– Его убили. – Щегол оперся рукой на дверной косяк. – Вчера его убили.

Щегол зажмурился, но это не помогло. Сейчас, когда он сказал это вслух, внешний мир окончательно потух и расплылся на глазах. Словно пришло осознание, с которым Щегол пытался бороться весь этот день. Как оказалось, труднее всего не прожить эти эмоции, а принять настоящее как факт, не отбрасывать себя обратно к прошлому, утешая себя фантазиями о плохом сне. Чужая рука опустилась на плечо Щегла.

– Ох, батюшки... – баба Зина прикрыла рот рукой. – Ты проходи, милый, проходи. А то замерз здесь да промок.

Щегол вошел в знакомую кухоньку и сел на табуретку за маленький столик. Его все еще трясло от холода или от стресса, и даже приятный запах пищи и уют чужого дома не могли подавить эту дрожь. Щегол обхватил себя и наклонился вперед, чтобы хотя бы физически держать себя в руках.

– Вы простите меня, что я как снег на голову. Просто... – Он не знал, что еще можно добавить. – Я не знал, куда мне идти.

Баба Зина все еще стояла в проходе, держась за сердце. Сизый бы отвесил Щеглу подзатыльник за такой визит. Он не раз говорил, что не стоит беспокоить старушку без повода и уж тем более обременять ее проблемами Птиц. А тут Щегол заявляется и вываливает на нее, что парня, которого она считала за внука родного, вчера убили.

– Как же так-то... – старушка огляделась по сторонам. – Он же совсем малехонько пожил. Господи, что ж за мошенники да мерзавцы живут. Как по земле ходят. Как им еще и спится спокойно.

– Мы их найдем. Найдем, и они за все заплатят. – Впервые за все время Щегол почувствовал это жгучее желание взять пистолет не ради тренировки, а чтобы приставить его к чужой голове.

– Бог всех рассудит, а ты на себя грех не бери. – Баба Зина налила чай Щеглу. – Не уподобляйся тем, с кем борешься. Иначе потом уже стороны не разобрать. – Она положила руку на плечо Щегла. – Не успеешь оглянуться, а сам уже стал злодеем в чьей-то истории. Поддаться эмоциям и превратиться в чудовище, что только и делает, что желает отомстить каждому второму, то запросто. А вот оставаться человеком и жить дальше, без злости, а с верой в неизбежность хорошего конца, уже тяжко.

– И что же, пустить это все на самотек? Так ведь нельзя. Нельзя оставить убийство безнаказанным.

– Каждый получит то, что ему положено. А поколь в тебе еще осталось что-то от человека, постарайся это сохранить. Это нынче ценно очень.

– Я постараюсь, правда, постараюсь.

Баба Зина села напротив Щегла и подперла щеку рукой, глядя в окно. За окном все еще барабанили капли дождя, и было видно, как пузырятся лужи. Глухарь всегда говорил, что в таком случае дождь будет лить еще долго. Неужели это все никогда не закончится? Неужели, попав к Птицам, Щегол окунулся во временную петлю из смертей и мести за эти самые смерти?

– Однажды мы все там окажемся. Я все жду, когда с мужем снова свижусь, а теперь еще и внучек на небе ждать будет. – Она слабо улыбнулась. – Так и помирать не страшно.

– Рано вам еще помирать. – Щегол отпил горячего чая. – Когда все закончится, я к вам с тортиком приду, победу отмечать будем.

– Еще как отметим. – Она засмеялась. – Ты только дрова колоть научись, да и банки больше мне не бей, а то во что мне огурцы катать.

– Договорились. – Горячее что-то разлилось внутри, и стало спокойнее, не так страшно.

Хотелось остаться тут подольше, забыться и раствориться в горячем чае, что согревал каждую клеточку тела. Щегол мог бы, наверное, даже смириться с диким желанием поспать и уснуть здесь, прямо за столом, потому что дом бабы Зины казался безопасным, теплым, уютным, родным. Оказавшись в этих стенах, Щегол почувствовал, будто Сизый все еще рядом с ним. Щегол закрыл глаза и представил, будто Сизый сидит напротив и о чем-то перешептывается с бабой Зиной. Она смеется или строжится, но все равно беспокоится за них всех. Баба Зина вздохнула и подлила еще кипятка в стакан Щегла с чаем. После разговора с ней, стало легче смириться с потерей друга и развеять туман, что мешал увидеть дальнейший путь. Теперь же все казалось более-менее ясно. Раздался звонок телефона, и Щегол подскочил на месте от неожиданности. Звонил Сокол.

– Ты где? – послышалось в трубке.

– На Восточном. У бабы Зины, – Щегол уже ожидал раздраженную тираду о том, что он пропал, никого не предупредив.

– Хорошо, – вздохнул Сокол. – Через три минуты подъеду. Выходи. Поедем навестить Бульбу.

– Понял. – Щегол повесил трубку и прикрыл глаза, напоминая себе о том, что все только начинается.

* * *

Сокол доехал быстрее, чем Щегол рассчитывал, словно был уже в пути на Восточный, когда позвонил. Он не сказал ни слова, когда Щегол сел в машину, и лишь оценивающе на него посмотрел. Наверное, не следовало даже спрашивать, чтобы узнать о том, зачем он поехал сюда. Все было понятно без слов, каждый справлялся с горем как мог, и Щеглу потребовалась помощь другого человека.

Чижу требовался алкоголь, Соколу – оружие и тишина леса, Ласточке – бег и ветер в ушах, Глухарю – Плюша и пение птиц. А Сороке? Что требовалось Сороке, Щегол не знал. Ведь так и не видел ее со вчерашнего вечера. Захотелось спросить у Сокола и узнать, как там она, но поперек горла будто встала рыбья кость, и Щегол не смог вымолвить ни слова. Маленькие домики вскоре сменились серыми пятиэтажками и вот уже «буханка» оказалась на знакомой улице, где жил Бульба. Еще вчера Щегол хотел сразу же поехать к нему и выместить всю злость за Сизого. Но теперь почему-то на место злости пришла лишь немая усталость и привычное бессилие. Сокол остановил машину и вручил Щеглу пистолет.

– Зачем? – Щегол непонимающе взглянул на Сокола. – Обычно мы его так и не пускаем в ход.

– Я не знаю, к чему готовиться. – Сокол нахмурился. – Пусть лучше будет у тебя, так ты сможешь защитить себя в случае чего. За углом может скрываться что угодно, так что будь начеку всегда.

Вопрос был закрыт. У Щегла даже появилась какая-то благодарность по отношению к Соколу. Раньше он думал, что оружие он выдает им для того, чтобы они действовали как дрессированные собачки и по команде наставляли дуло на противника. Но если взглянуть на картину чуть шире, то становилось ясно, что таким образом Сокол пытался обезопасить своих Птиц. С самого начала он делал все ради их безопасности, но так и не смог спасти всех. Вероятно, в таком случае переживания Сокола сейчас можно сравнить с тем, что чувствует родитель, когда теряет своего ребенка. Страшно и до ужаса холодно. Щегол зажмурился, чтобы не слишком сильно погружаться в это и не проецировать чужие чувства на себя. Не стоит лезть туда, где закрыто. Ему бы разобраться с тем, что у него в голове происходит. Они поднялись на нужный этаж, и Сокол тихо постучал в дверь. Он не был таким злым, как в первый раз, а скорее усталым и потерянным, как и сам Щегол. Дверь открыла пожилая женщина.

– Здравствуйте, а вы?..

– Мы к Анатолию.

Женщина спрятала лицо в руки и разрыдалась. Только сейчас Щегол заметил, что на ее голове черный платок и сама она одета во все черное, траурное.

– Его больше нет. Он... – она постаралась сделать свой голос ровнее, но выходило слабо. – Он повесился вчера. Умер он.

Сокол замер в проеме и еще несколько секунд смотрел на женщину, не произнося ни слова. Почти неслышно он чертыхнулся, а после полностью изменился в лице. Он свел брови над переносицей и прикрыл рот рукой. Женщина измученно взглянула на него, будто желала найти поддержку в первом встречном, будто сейчас перед ней стояли не те, кто желали смерти Бульбы.

– Как же так? Почему? – Сокол провел ладонью по лицу. – Вы как?

– Я не знаю. – Женщина снова расплакалась, утыкаясь Соколу в грудь. – В последние дни он был сам не свой, а вчера под вечер позвонил мне, а я на работе была, трубку не взяла. Кто ж знает, что его надоумило.

– Мне жаль. – Сокол слегка приобнял ее за плечи. – Это так ужасно.

– Казалось, только недавно все было нормально, а теперь после сына моего осталась только нелепая записка. – Женщина схватилась за голову, стараясь унять боль от непрерывных рыданий. – Так нелепо это все. Так просто, и человека больше нет.

Щегол почувствовал, что тошнота снова подступает к горлу, и поэтому отвернулся в сторону лестницы, чтобы не смотреть в глаза этой женщине. Знала бы она, кто ее сын и что, вероятно, он сам вчера лишил жизни невинного человека. Хотя, даже если бы она это знала, что с того? Разве она бы не стала все равно защищать своего ребенка, борясь за его честь до последнего?

– Что он вам написал? – Сокол сочувственно погладил ее по спине.

– Даже не мне. Не знаю. – Женщина смахнула слезы со щек. – «Если бы я не боялся, то спас бы ваши жизни». Не знаю, ничего не знаю. Быть может, это из какой-то книги или из фильма. Кто ж теперь разберет.

Сокол отпрянул от нее, тяжело вздохнул, а после обхватил за плечи и посмотрел прямо в глаза. Он смотрел неотрывно, будто желал загипнотизировать ее, стереть память, чтобы женщина не вспомнила о двух мужчинах на лестничной клетке, что выпытывали у нее детали смерти Анатолия Тарасова.

– Мне очень жаль, что вы потеряли сына. Я знал его в свое время. Он был хорошим человеком.

Женщина осталась изумленно стоять на лестничной клетке, глядя вслед Соколу и Щеглу, что пошли вниз по лестнице к «буханке». Машина шумно загудела и направилась в сторону Гнезда. Щегол долго не мог решиться, но все-таки повернулся к Соколу и спросил:

– Он виноват?

– Я не знаю, вполне вероятно, что после убийства Сизого он испугался и решил покончить с жизнью. – Сокол устало потер подбородок.

– Должно быть что-то, чего мы не замечаем. – Щегол запрокинул голову. – Сизый вчера был странный с самого утра, но почему-то молчал. – Внезапно обрадовавшись своей догадке, он взглянул на Сокола. – А где его вещи? Где телефон Сизого? Там должны быть ответы, он его вчера из рук не выпускал.

– Какой телефон? В доме, наверное.

– Нет. К Гурову он поехал с телефоном, а после этого не возвращался в Гнездо. Телефон должен был быть с ним. – Щегол напряг спину, словно та превратилась в струну.

– Телефона не было. Выпал может... – Сокол замер, а после посмотрел на Щегла. – Нет, слишком много совпадений. Замечательно! – Он стукнул по рулю машины.

– Получается, телефон Сизого у убийцы. Это нам на руку или против нас?

– Сейчас все против нас. – Сокол достал сигарету из пачки и закурил.

* * *

Птицы собрались в гостиной, как и всегда. Только сейчас повод для этого собрания был далеко не радостный. Серые безжизненные лица, словно у каждого в голове прокручивался его личный кошмар, что воплотился наяву и от которого теперь не удастся сбежать в утро. Смерть априори была кошмаром. Кто-то страшился потерять близкого человека, кто-то самого себя, а кто-то вернулся в прошлое, ощущая горькое дежавю, которое так умело успело стереться, и лишь его след оставался долгие годы на подкорке. Тишина окутывала и давила, словно механический пресс, что без разбору уничтожает все, что попадает под него. Каждый не знал, с чего начать, ведь если прервать эту тишину, ты станешь слабаком или трусом, что желает избежать этого самобичевания. Нельзя было показывать слабость, тем более на глазах у остальных.

Чтобы не играть в поддавки с паникой и тревогой, Щегол бросился с головой в омут собственных мыслей, который кишел, бурлил всевозможными вариациями развития событий. Он всячески пытался перебрать всю информацию о Сизом, которая была ему известна. Что-то в этой мелководной луже должно было помочь найти ответ на вопрос или хотя бы чуть меньше убиваться о том, что он совершенно ничего не знал о своем друге. Сизый мечтал стать летчиком, но так и не стал, вероятно, из-за того, что в очередной раз решил идти за Чижом. Сизый легко находил общий язык со всеми и любил песни «Короля и Шута». Сизый умел замечать любые мелочи, как тогда, когда за ними следили. Так почему же он не смог избежать встречи с убийцей? Почему попался в эту ловушку? Сизый был смелее, умнее и гораздо увереннее Щегла абсолютно во всем. Форточка на втором этаже больше не откроется для того, чтобы в нее покурили ночью, а свет в общей комнате наверху не будет гореть, чтобы Сизый мог спокойно написать письма.

– Письма! – Щегол подскочил с дивана и вскрикнул.

Сорока чуть не свалилась со спинки кресла от неожиданности, а Глухарь схватился за сердце. Ласточка и Сокол непонимающе взглянули на Щегла, желая выяснить причину этой внезапной активности. Щегол и сам не знал, поступает ли он верно. Но что, если письма Сизого могли хоть как-то помочь разгадать, что произошло в тот день. Он был готов поступиться принципами и тайной личной переписки, если эта тайна о том, кто убил Сизого. Щегол подскочил с дивана и умчался наверх в надежде принести хоть что-то стоящее. Ворвавшись в их комнату, он застал Чижа, что развалился звездочкой на кровати и просто смотрел в потолок. Он выглядел бледнее обычного, а привычное презрение на лице сменилось абсолютной пустотой. Щегол поднял матрас Сизого и выгреб оттуда стопку свернутых листов бумаги.

– Ты что творишь? – Чиж повернул голову в сторону Щегла.

– Спустись вниз. Траур не только у тебя. Остальным важно твое присутствие. – Прежде чем уйти, Щегол равнодушно посмотрел на Чижа.

– Отъебись, – Чиж фыркнул и снова закрыл глаза. – Считаешь себя особенным? Бегает по городу, строит из себя страдальца. Герой, хули.

– Ты идиот? – Щегол замер. – Я вообще-то хочу разобраться, что случилось прошлой ночью и кто в этом виноват. Мне совести бы не хватило лежать и плакаться, когда Сизый всегда рвал и метал за справедливость.

– Только от тебя мне нравоучений не хватало.

– Нравоучений? – Кипящая злость нашла новое русло. – И почему сейчас ты не орешь про пулю в лоб? О том, чтобы Сизый не тянул тебя за собой? Радуйся! Ты теперь свободен от его заботы. Это же тебе поперек горла было. – Щегол задержался в дверях и сказал то, что не хотел говорить: – Ты прав. Это ты виноват в том, что его убили. Это из-за тебя Сизый пошел к Птицам.

Хлопнув дверью, Щегол услышал ругательства, адресованные ему, но, не обратив на это никакого внимания, спустился вниз. Сейчас вся злость с неизвестного убийцы Сизого переметнулась на Чижа. Щегол сам не понимал, почему обвинял его в произошедшем, ведь виноват всегда тот, у кого в руках оружие. Чиж пренебрегал вниманием Сизого, упрекал его во всяких мелочах, а сейчас бездействовал. Щегла задевало до боли в груди, что человек, который считался самым близким другом Сизого, сейчас поступает с ним таким образом. Он наотрез отказался принимать, что это своеобразная форма скорби. Нельзя скорбеть о том, кому ты предлагал умереть. Нельзя страдать о человеке, которому говорил не тащить себя за собой на тот свет. Сизый не потащил. Так почему Чиж теперь недоволен? Те слова, которые Чиж бросил Сизому весной, до сих пор вызывали у Щегла ощущение кома в горле. Пусть Сизый после того уже простил Чижа, но Щегол помнил. Он помнил и злился.

Свернутые листы были подписаны кривым подчерком, но Щеглу удалось разобрать его. «Семье» – большая часть листов были подписаны именно так, но читать их не было никакого желания. «Птицам» – на этом листе Щегол замедлился, и его сердце заколотилось только сильнее. Зачем писать письмо тем, с кем ты видишься каждый день? Щегол махнул листом бумаги Птицам.

– Сизый писал письма по ночам. Не кому-то, скорее для себя. Однажды он рассказал мне, где их хранит. – Щегол покрутил в пальцах лист. – Тут письмо для нас. – Он протянул письмо Соколу. – Прочтешь?

Сокол взял свернутый лист так аккуратно и осторожно, будто он готов был развалиться прямо сейчас в его пальцах. Он развернул письмо и взглянул на текст, на секунду прикрыв глаза. Отдать письмо Соколу было не чем иным, как спасением самого себя от навалившейся боли и скорби. Пусть лучше считает, что это дань уважения, чем акт бегства от содержимого письма.

«Всем привет, Птички. Короче, если вы читаете это письмо, значит, либо меня грохнули, либо Щегол – балабол, либо кто-то из вас рылся в моей кровати. Все же, думаю, это первый вариант, потому что вы бы не поступили со мной так подло. Почему я это пишу? Самому хотелось бы знать. Наверное, чтобы упокоиться со спокойной душой, не думая о том, что за мной остались какие-то недомолвки. Не люблю я все эти недосказанности и прочее. Но у нас так повелось, да и не бывает, чтобы все было чисто и ясно. У всех нас есть секретики, и пока кто-то клянется, что утащит их за собой в могилу, я так не хочу.

Да уж, жути навел. Хотя какие у меня секреты. Скорее не секреты, а прощание с вами. Да, я просто хочу с вами попрощаться по-человечески. Вероятно, к этому моменту у вас подоспел очень даже актуальный вопрос: а какого хера я вообще узнал о том, что меня убьют? Знаете, в наших-то реалиях догадаться было несложно. Но первые догадки ко мне пришли еще осенью, когда нас со Щеглом на Восточном пасли. Ну, пасли меня. Я как оторвался, так сразу почуял, что хотят меня убрать. Черт знает зачем. Может, конечно, это все просто забавное совпадение и мое собачье чутье. Но все так, как есть.

Что самое главное? Не кисните и покажите им всем, что мы не пальцем деланные. Я рад, что мне удалось работать с вами и жить под одной крышей. Это было круто. Вся наша с вами история походила на длинный сон или прекрасное мгновение, которое пролетело так быстро. Мне искренне жаль, что я не увижу финала нашей истории, хотя, может, и увижу. Кто знает, что там, за чертой смерти. Спасибо, что стали мне семьей. Покидаю вас со светлой грустью.

P. S. Письма семье заройте вместе со мной».

Сокол замолчал. Теперь тишина уже не давила, а откровенно резала и рвала на части. Сорока тихо всхлипывала на диване, стараясь вытереть слезы, на место которых то и дело стекали новые. Щегол обернулся и увидел Чижа. Он так и замер на лестнице, глядя на бумагу в руках Сокола и не решаясь сделать даже шаг. Щегол еще раз взглянул на листы у себя в руках. Десятки писем семье, которые так и не будут прочитаны. Еще недавно человек сидел рядом с тобой, слушал музыку, шутил, а теперь ты читаешь его письмо, где он прощается навсегда. За окном лил дождь, напевая свою мелодию, а человека нет. Перебирая листы бумаги, Щегол наткнулся еще на один лист: «Чижу». Он подошел и передал ему письмо.

– Это, похоже, персонально для тебя, – Щегол протянул свернутый лист.

Чиж удивленно взглянул на Щегла, а после развернул бумагу. Вслух читать он не стал, и даже по его лицу сложно было угадать содержимое. Сначала его выражение лица было таким же безучастным, а после он с такой силой сжал челюсть, что стал слышен скрежет его зубов. Птицы все смотрели на Чижа, ожидая, что он хоть что-то скажет. Но Чиж, похоже, перечитывал письмо в десятый раз. Он тер глаза, но так и не отвел взгляда от текста. Спустя несколько минут его лицо исказила болезненная гримаса, и Чиж зажмурился. Его пальцы тряслись, и, казалось, письмо вот-вот выскользнет из них. Пальцы дрожали и сжимали лист бумаги, словно в надежде, что он растворится. Вот сейчас Чиж откроет глаза и перед ним не будет никакого письма, все это просто галлюцинации из-за алкоголя. Но письмо было.

– Идите вы все на хуй! – Чиж пнул лестницу, и она заскрипела. – Пошли вы все и ваше гребаное прощание. – Он поднялся наверх и хлопнул дверью так, что было слышно с первого этажа.

* * *

За окном прогремел гром, и сон как рукой сняло. Спина жутко болела, и даже за гранью реальности Щегла преследовала лишь тьма и тревога, которая из жизни просочилась прямо в сны. Щегол потер лицо руками и приподнялся с дивана, чтобы попить воды. Чиж заперся в комнате, и поэтому Щегол теперь был вынужден спать в гостиной на диване. С одной стороны, Щегол понимал, что Чиж переживает сильнее остальных, ведь он знал Сизого дольше всех. Но к чему было устраивать весь этот цирк? И все же для Щегла Чиж так и остается самой мутной и неизвестной Птицей из всех. Совсем близко он услышал какой-то щелкающий звук, а потом гостиную осветило огоньком зажигалки.

– С добрым утром, подкидыш. – Сорока помахала Щеглу рукой с кресла. – Теперь бомжуешь?

– Напугала. – Щегол выпил воды из стакана, что перед сном поставил на столик. – Чиж заперся, так что да. Я теперь сплю здесь. А давно ты за мной следишь?

– Больно ты мне сдался. – Сорока зажгла сигарету в своих зубах. – Я покурить пришла. Да и в грозу не спится.

Щегол не стал пытать ее вопросами, почему курить Сорока решила именно в гостиной, а не на втором этаже или в своей комнате. Девушка сидела на спинке кресла, поставив ноги на сидушку, словно курица-несушка. Курила Сорока медленно, и дым тоненькой струйкой пускала к потолку. Она наслаждалась одним его видом и как завороженная провожала его вверх, пока он окончательно не растворялся.

– Ты как вообще? – Щегол сел на диван, укутавшись в плед.

– Еще жива, а странно. – Сорока пожала плечами и посмотрела на Щегла. – Чувствую себя, словно в прострации. Как будто где-то между.

– Понимаю. Это все так странно. Вся эта история с Сизым какой-то диссонанс. Или парадокс. – Щегол нахмурился. – Или все вместе. Не знаю.

За окном снова прогремел гром, и Сорока вздрогнула. Она посмотрела в окно и сильно вздохнула. Щегол едва слышно усмехнулся.

– Боишься грозы?

– Ничего я не боюсь. Просто холодно. – Сорока поежилась.

Щегол улыбнулся, но в темноте было сложно заметить это. Неспроста Сорока спустилась в гостиную. Если страшно, то проще всего сохранить самообладание, находясь рядом с кем-то. Не будет же она врываться в чью-то комнату, словно маленький ребенок, умоляя защитить ее от грозы. По удачному стечению обстоятельств Щегол оказался в гостиной, и эта территория не была за кем-то закреплена, а значит, являлась в эту ночь самым безопасным местом. Щегол в очередной раз решил подыграть Сороке, чтобы окончательно не оборвать ниточку диалога.

– Иди греться.

– Фу, ты что, извращенец? – Она вскинула брови и сложила руки на груди.

– Я в одежде. Не надо меня еще и к извращенцам причислять. – Щегол стянул плед, оставляя себе лишь клочок, и протянул Сороке большую его часть. – Я даже прикасаться к тебе не буду, обещаю.

Сорока сдалась и села рядом на диван, предварительно затушив сигарету в пустом стакане. Она поджала колени к груди и прикрыла глаза. Шум дождя за окном успокаивал и окончательно прогонял прочь послевкусие дурного сна. Щегол был уже готов провалиться обратно в сон в сидячем положении, но за окном снова послышались раскаты грома, и Сорока налетела на него, развеивая всю сонливость. Она и сама не ожидала, что схватится за Щегла, и сейчас распахнула черные глазки, не зная, какое оправдание найти своему жесту.

– Спасибо, что... – Щегол решил сам оправдать ее. – Отогнала комара. А то жужжал под ухом.

Сорока еще совсем недолго смотрела на Щегла, а после рассмеялась от всей нелепости ситуации. Она больше ничего не сказала, но и двигаться на противоположную сторону дивана не стала. Пусть между ними все еще лежал плед, но Сороке стало гораздо спокойнее от того, что кто-то делил с ней ужасы грозовой ночи. Совсем скоро Щегол провалился в сон, не замечая очередных раскатов грома, а вслед за ним уснула и Сорока, склонив свою голову ему на плечо.

Глава 24

Дети Филина

Друг напротив друга они стояли на лестничной клетке. Потертые перила покосились, а запах был такой едкий и мерзкий, что хотелось опустошить желудок от одного только вдоха. Это было вторая остановка за день, но ноги все еще тряслись от страха, а голос дрожал, как лист на ветру. Ласточка обернулась на Сокола, чтобы удостовериться, что все идет по плану. Сокол стоял в углу, приготовив злосчастный нож к атаке, а она стояла прямо напротив двери. Как только он кивнул, девушка сделала глубокий вдох и постучала в железную дверь. Она прикрыла глаза и, собравшись с силами, начала:

– Пожалуйста, откройте дверь! Вы нас заливаете. Родителей нет дома, а у меня уже с потолка бежит. – Ласточка снова постучала.

Спустя несколько секунд за дверью послышались шаги, и Ласточка услышала, как замер мужчина за дверью. Он наверняка смотрел в глазок, чтобы удостовериться, что это не обман. В отличие от Сокола, Ласточка выглядела как хрупкая девушка, выросшая в тепличных условиях. Перед тем как прийти сюда, она придала одежде приемлемый вид и смочила волосы из колонки, чтобы сойти за жертву затопления.

– У меня ничего не бежит, вы ошиблись, – взволнованно ответил мужчина.

Ласточка округлила глаза и снова начала стучать, стараясь выглядеть как можно несчастнее. Даже без усилий она казалась жалкой. Ее темные мокрые волосы были спутаны, а одежда была поношенной и грязной. Из-за бессонных ночей в холодном здании и постоянного чувства голода щеки на худом лице впали. Оно больше не было похоже на молодое красивое лицо девочки.

– У нас в квартире уже лужи. Пожалуйста, помогите! Я не знаю, что делать. Я не знаю, кого вызвать. – Ее голос дрожал то ли от волнения, то ли от того, что она была отменной актрисой.

Выругавшись, мужчина открыл дверь. Он был невысокого роста, с широким лицом, но худощавого телосложения. На голове уже появились залысины, но седина еще не тронула волосы. Он настороженно выглянул из-за двери, а после того, как встретился взглядом с Ласточкой, немного расслабился. Ровно до того момента, пока Сокол не раскрыл с силой дверь, заставляя мужчину выпасть из своей квартиры на лестничную площадку. Он распахнул свои глаза и пытался изо всех сил разобраться в происходящем, ища в лицах Сокола и Ласточки подсказки. Подсказок не было. Сокол ударил ботинком мужчину в живот, и тот протяжно застонал. Ступней он прижал чужую голову к холодному бетону и заглянул ему в лицо.

– Кто вы?! Что происходит?!

– Люди Гурова убили моих людей. Сейчас настал мой черед убирать его людей. – Сокол усмехнулся. – Ты первый в моем списке, Тыква.

Свое прозвище мужчина получил за умственные способности. Он был информатором или же просто самым смышленым в группировке. Чаще всего именно он помогал Гурову составлять план действий, чтобы все срабатывало ровно так, как было нужно. Вначале Гуров говорил: «Хорошо у тебя тыква варит, Григорий Сергеевич», а после это и вовсе сократилась до: «Ну ты и Тыква». Тыква редко появлялся на стрелках, а чаще переговаривался лично с Гуровым, оставляя всю грязную работу остальным. Но как только Гурова начали судить, Тыква первым сбежал из города, а впоследствии и из страны. Когда все закончилось, Сокол узнал, что по какой-то причине Григорий Сергеевич вернулся в свой старый дом, но так и не был осужден. Больная голова парня решила, что любой человек, даже косвенно связанный с убийством его семьи, заслужил правосудия. И если этим не занялся закон, то займется сам Сокол.

– Я не имею к этому никакого отношения! Я не трогал ваших людей, а с Гуровым уже давно не работаю.

– А больше Гуров ни с кем не работает. – Сокол пожал плечами. – Только это тебе никак не поможет.

Сокол сильнее прижал голову мужчины к холодному бетону, а перед самым лицом поставил нож на лезвие. Нож противно лязгнул о бетонный пол, и мужчина зажмурился. Но Сокол хотел, чтобы Тыква видел его, чтобы понимал, за какие грехи будет расплачиваться. Он прикрикнул на мужчину, заставляя его открыть глаза. Соколу нравилось видеть страх обидчика и выступать в роли Бога, который определяет цену, что придется заплатить. Цену он готов был назначить, но вот осуществить расплату – еще нет.

– Сокол! – Ласточка прикоснулась к его плечу. – Оставь его. Посмотри, он и так жалок без твоих угроз. И живет он бедно.

Сокол заглянул в квартиру. Самая простая однушка, где обои шли пузырями, а стол без ножки опирался на тумбочку. Квартира и правда была не похожа на жилье того, кто работал с Гуровым. Он рассчитывал увидеть за дверью дерзкий шик и богатства, которые только сильнее разожгут ненависть в душе. Но квартира Григория Сергеевича едва была лучше здания, в котором уже несколько месяцев ютились Сокол и Ласточка.

– Ты предлагаешь щадить каждого упыря за бедную жизнь? – Сокол, нахмурившись, обернулся на Ласточку. – У нас даже такого жилья нет.

– Хочешь меня в этом обвинить? – Она вздернула брови. – Не я обещала нам до зимы найти дом.

– Есть еще время, – прошипел Сокол сквозь зубы.

– Тебе станет легче, если ты убьешь его? – Ласточка положила руку на плечо Соколу. – Будет легче, если мы убьем их всех?

– Не знаю я, от чего мне станет легче! – Сокол отошел от мужчины и спустился на пролет вниз, пряча лицо в руки. – Лучше бы один пошел, чем тебя, такую сердобольную, брать.

Он злился на то, что не может получить расплату за собственную боль. Почему кто-то продолжает жить обычную жизнь, когда они вынуждены выживать из-за чьего-то проступка? Сокол изо всех сил желал переложить это колючее чувство вины на кого-то другого, хотя бы в собственной голове. Но, как ни крути, Дрозда убили только из-за него. Только из-за Сокола они потеряли двух членов семьи, и как бы Сокол ни злился на всех вокруг, на самом деле он ненавидел только самого себя.

– Пойдем отсюда. – Ласточка тихо подошла к нему. – Оставь человека. Пойдем.

Сокол поднял на нее измученный взгляд и едва заметно кивнул. Ласточка взяла его под руку, и они пошли вниз по лестнице, оставляя Тыкву позади. Скорее всего, он был этому только рад. Ласточка облегченно выдохнула. Это был второй человек, которого она уговорила Сокола не убивать. Что не давало ей покоя, так это то, что часа расплаты ждет Бульба. Сокол сел на лавку у подъезда и закурил, часто вдыхая дым. Он надеялся, что присутствие Ласточки рядом поможет настроиться на нужный лад, но в итоге все шло, наоборот, не по плану. Это его злило и расстраивало одновременно.

– У нас на очереди Бульба. Уж про него ты не скажешь, что он не виноват? – Сокол язвительно покосился на Ласточку.

– Я не пойду. – Она опустилась рядом. – К нему без меня.

– Тебе жаль его? – Сокол нахмурился и посмотрел на Ласточку. – Ты в своем уме?

– Жаль. – Ласточка опустила взгляд и посмотрела на носки кроссовок. – Но не пойду я не из-за этого, – она снова взглянула на Сокола. – Я боюсь, что не захочу отговаривать тебя и сделаю это сама. Поэтому даже не заставляй.

Сокол долго глядел на нее, а после оперся спиной о лавочку и посмотрел на небо. Оно было серым, затянутым густыми тучами, но, даже несмотря на это, дул теплый ветер, что словно сбежал из лета и решил оставить свой след в осени. Сокол выпустил едкий дым и потушил сигарету. Он понимал, что эта напускная смелость приходит, только когда Ласточка рядом. А кто он без нее? Рядом с ней он становился тем бесстрашным защитником, последователем Филина, и можно было без задней мысли вестись на ее уговоры, делая вид, что это одолжение, а не самое явное желание. Без Ласточки Сокол сам бы забился в угол и разрыдался от беспомощности. Без Ласточки Сокол не был героем, а превратился бы в самого обычного человека, который в восемнадцать лет вынужден был стать жертвой обстоятельств.

– Я привык к твоей компании, – Сокол пожал плечами и поднялся с лавочки. – Не бойся, ты же сильная девочка.

Ласточка подняла на него взгляд, полный злобы и обиды, но так и не решилась вступить в перепалку. Иногда ей казалось, будто он специально выводит ее из себя, хочет разозлить, чтобы она отреклась от своих слов всегда быть рядом. Он умело балансировал на тонкой грани, оставляя Ласточку в этом подвешенном состоянии. Сокол словно проверял, насколько хватит ее выдержки, чтобы потом обиженно крикнуть, что она лгунья и предательница. А после этого пуститься во все тяжкие и расторгнуть сделку и со своей стороны.

К лавочке подъехала машина, и стекло опустилось. Из окна высунулся мужчина, что брал показания у Сокола по делу Гурова – Красиков Роман Иванович. Он окинул их взглядом и кивком поздоровался, а после строго посмотрел на Сокола.

– Садись, пообщаемся. – Он жестом указал на сиденье рядом с собой. – Прощу прощения, милая леди, украду его буквально на минуту. – Он доброжелательно улыбнулся Ласточке.

Сокол удивленно взглянул на нее, словно это она просит его поговорить с Красиковым, а после без лишних слов сел в машину. Когда он хлопнул дверью, Красиков закрыл окно и повернулся к Соколу. Его нельзя было назвать старым или молодым, скорее он был похож на классического мужчину среднего возраста. У Красикова был прямой нос, высокий лоб, и если нарядить его в соответствующую одежду, то он вполне бы сошел за человека голубых кровей. Отдаленно он напоминал Соколу Дрозда. Может, именно поэтому Сокол так безоговорочно доверился ему.

– Ну и что ты творишь? – спросил Красиков абсолютно спокойно.

– О чем вы?

– Мы с тобой вроде договаривались, что ты ровно на месте сидишь и больше не лезешь во все эти бандитские разборки. – Красиков наклонил голову набок.

– И кто из этих хмырей нажаловался? – Сокол усмехнулся и развалился на сиденье.

– Эти, как ты выразился, хмыри помогли Гурова посадить, а ты буянишь. Не хорошо.

– В каком смысле помогли? – Сокол выпрямился и нахмурил брови.

– В самом прямом. – Мужчина облокотился на дверь машины. – Как бы это прискорбно ни звучало, но в случае с такими людьми, как Гуров, даже у милиции руки не свободны. Мы заключили сделку с Гуровым и с его людьми. – Он не позволил Соколу перебить его. – Дослушай. За то, что Гуров сел за решетку, его люди будут отчислять его семье какие-то проценты от выручки. У Гурова дочь маленькая, ему самому это выгодно. Я, в свою очередь, пообещал, что не стану лезть в их дела, если там не будет откровенной бойни. То есть мы с тобой к ним не суемся.

– Я на эту херню не соглашался! – Сокол ударил руками по бардачку. – Каждый из них причастен к смерти моей семьи, а я должен оставить их в покое? Ну уж нет.

– И что ты с этого хочешь поиметь? – Красиков изогнул бровь.

– Не знаю! – Сокол оскалился. – Да и какая разница.

– А разница есть. Из-за того, что я с тобой полез в эти дела грязные, мне тоже досталось. Как видишь, меня со следователя до участкового понизили. Давай уважать друг друга?

Сокол ничего не ответил, а лишь сухо усмехнулся, отворачиваясь к стеклу. Красиков сделал глубокий вдох и взглянул в окно на Ласточку, что неотрывно смотрела на машину. Мужчина поджал губы и снова перевел взгляд на Сокола.

– Давай-ка я тебя переключу на другое занятие. Паренек ты деятельный, да только не в ту степь полез. – Красиков похлопал его по плечу. – Поработаешь на меня, будешь получать с этого неплохие деньги. Авось и не будет так больно. – Сокол непонимающе нахмурился. – Тебе больно, а ты хочешь, чтобы больно было и другим. Давай с тобой попробуем не других калечить, а тебя лечить.

– И каким образом?

– Ну, ты, наверное, сам понимаешь, что время у нас тяжелое, а за всем мне не уследить. Глаз-то на затылке нет. – Красиков прокашлялся. – Походишь по району, посмотришь, кто, где, что творит, мне расскажешь. Работы немало. Наркоманов много развелось, да и мелких хулиганов.

– Типа благодетель?

– Можно и так сказать. Работа нелегальная, не такая безопасная, как на кассе сидеть. Но тебе же нравится такое? – Красиков улыбнулся. – Потом тебе волонтерской работы накину. Будете с девочкой по детским домам да по бабушкам ходить, помогать. Идет?

Сокол нахмурился. Ласточка точно обрадуется такому предложению от Красикова. Он уже видел, как она облегченно вздохнет оттого, что Сокол больше не будет лезть в криминал, а заляжет на дно, как самая послушная дрессированная собака. С одной стороны, это было правильно. Соколу, как и любому другому, нужно было время, чтобы набраться сил и спокойно обдумать план мести. И предложение Красикова было как никогда кстати. Это идеальный момент для передышки.

– Идет. – Сокол пожал руку Красикову и вышел из машины.

* * *

Тучи, что чернели с каждой минутой, предвещали скорую грозу и ливень. В переулках свистел холодный ветер, а редкие капли дождя обжигали кожу, будто спички. Люди стали попадаться реже, а те, что встречались, непременно пробегали мимо, будто ошпаренные кипятком, чтобы поскорее укрыться от непогоды. Сокол и Ласточка завернули на территорию за покосившиеся ворота, которые скрипели на ветру, зазывая к себе еще живых. Облысевшие деревья кланялись, приветствуя гостей в своем доме скорби. Ноги вязли во влажной и рыхлой земле, а узкие проходы давили со всех сторон, так и норовя удержать здесь гостей как можно дольше. Они дошли до самого конца, почти за пределы скрипучего забора, туда, где оставляют бедняков, туда, где возвышались два одиноких креста с именами и датами. Там не было ни оградки, ни венков, ни фотографий. Там были похоронены те, у кого не было родственников. У этих двоих были родственники, которые сами были в минуте от того, чтобы не лечь рядом.

– Здравствуй, Дрозд. – Ласточка положила на бугор земли цветы, сорванные по дороге. – Папа. – Она кивнула в сторону второго креста.

Сокол ничего не сказал. Он стоял рядом с Ласточкой и смотрел, как она склонилась над крестом, будто это был живой человек. Она присела на корточки перед могилой Дрозда и говорила почти шепотом, рассказывая о том, как прошел ее день, безмятежно и с улыбкой, словно надеясь на то, что кто-то ей ответит, что кто-то расскажет и ей о трудном дне. Соколу не хотелось ничем делиться. Единственное, чего он желал, так это упасть на колени перед крестом Филина и прошептать: «Я не справляюсь». Но он не мог себе позволить и этого. Разве таким его растил названый отец? Разве этого Филин добивался на тренировках? Филин приложил все усилия, чтобы Сокол стал опорой и защитой, чтобы стал заменой старой Птице и зубами выгрызал путь к свету. Но вот уже несколько месяцев они идут ко дну, а до поверхности все дальше и дальше.

– Значит, теперь мы не убиваем людей? – Ласточка обернулась на Сокола.

– Пока что. – Он поднял голову к небу, чтобы она не заметила его покрасневших глаз. – Мы дождемся Гурова. А тогда его договор с Красиковым расторгнется, и мы убьем его.

Ласточка ничего на это не ответила. Гурова посадили на двенадцать лет. Так, может быть, за это время ей получится найти своего Скворца в этом человеке? Хватит ли ее на двенадцать лет жизни с Соколом? Она не знала. Тучи заревели ледяными слезами горя, покрывая с ног до головы Ласточку и Сокола водой. Ей хотелось подольше посидеть на сырой земле и припасть щекой к холодному кресту, оставляя все проблемы где-то позади. Ей хотелось быть еще ближе к Дрозду, ведь рядом с ним все намного проще. Рядом с ним ей не обязательно было выбирать между сердцем и разумом. Рядом с Дроздом она могла быть собой и не бояться последствий. Даже сейчас, когда кроссовки были насквозь мокрые, а футболка прилипала к телу, было так тепло, словно она дома с семьей. Два члена этой семьи были прямо перед ней, зарыты в землю, а за спиной стоял тот, кто похоронил самого себя глубоко внутри, закрыв его бетонной плитой, которую невозможно переломить.

– Пойдем в здание. – Сокол положил руку ей на плечо. – Сорока боится грома, а он разразится с минуты на минуту.

Глава 25

Гнездо

Гарканье птиц все чаще сотрясало лес, а буйная дождливая осень затихла, и теперь погода хоть и оставалась переменчива, но все же чаще было спокойно и слегка ветрено. Солнца почти не было видно, а серое небо давило так яростно, будто хотело раскатать в лепешку. Но пока ливень не размыл тропинки и не ударил мороз, пусть небо давит, хуже оно, по крайней мере, не сделает. Густой туман постепенно рассеивался, и вскоре тенистая поляна потеряла свою загадочность, оставляя лишь ничем не примечательную привычную опушку.

Сонливость и подавленность могли сделать Щегла чуть менее расторопным, но куда уж им бороться с его желанием превзойти свои собственные ожидания и стать похожим на Сокола. Не во всем, но хотя бы приблизиться к тому уровню уверенности и силы, хотя бы дотянуться до него кончиками пальцев. Собственное упорство ли, или усталость Ласточки сыграли ему на руку, и после нескольких минут тренировки Щеглу удалось одолеть ее, повалив на лесную землю без шанса отыграться. Ласточка раскинула руки в стороны и устало вздохнула. Похоже, она сама была рада окончанию тренировки. За что Щегол был благодарен, так это за то, что Ласточка никогда не поддавалась и не старалась потешить эго Щегла, как он постоянно делал с Сорокой. Ласточка вела себя жестко, но не жестоко, что давало Щеглу пространство для собственного роста. В конце концов, именно благодаря этому он сумел сравняться с ней в мастерстве.

– Молодец. – Ласточка вскинула в воздух руку с поднятым большим пальцем. – Это было хорошо.

Щегол откровенно ликовал в душе. Обычно от Ласточки можно было услышать что-то неопределенное, нейтральное, но сейчас она в открытую хвалила Щегла. Самому ему было сложно отследить свои успехи, но если даже Ласточка видит их, то вся работа была проделана не зря.

– Почему ты решила возобновить тренировки? – Щегол сел на поваленное дерево.

Тренировки они прекратили сразу перед тем, как Ласточка должна была уехать, и не занимались больше двух месяцев. Но сегодня ранним утром Ласточка разбудила Щегла и заставила выйти на бой. Сначала Щегол думал, что это какая-то уловка и в итоге Ласточка хотела просто поговорить. Он очень надеялся на эту уловку. Но Ласточка не сказала ему ни слова, а сразу же начала атаку.

– Сокол попросил. – Она положила руки себе под голову.

– Понятно. – Щегол равнодушно пожал плечами. – Попросил или все-таки приказал?

Ласточка нахмурилась. На секунду Щеглу показалось, что он останется без ответа, и прямо сейчас она встанет и уйдет. Но почему-то эта липкая язвительность так и лилась из него. А он и не хотел это прекращать. Как будто ядовитая змея, что ползала в душе со дня смерти Сизого сейчас снова пробудилась и желала отравить всех, кто попадался на глаза Щеглу.

– Что-то не так? – Ласточка изогнула бровь. – Что с тобой?

Он злился. Сам не понимал на что, но злился. Эта злость была скорее похожа на детскую обиду, когда ты дуешься, потому что хочешь, чтобы на тебя обратили внимание, погладили по голове и сказали, что все будет хорошо. И чего было Щеглу рассчитывать на какие-то беседы с Ласточкой? Возможно, подсознательно, из-за проведенной им однажды параллели, теперь Щегол надеялся заменить Ласточкой Сизого.

– Со мной все в порядке. – Щегол повел плечом. – Ласточка, может, я тупой, конечно. Но я не понимаю, почему с тобой у меня постоянно какие-то эмоциональные качели. То ты добра ко мне, то меня для тебя не существует. То мы разговариваем, то ты на меня даже не смотришь. – Он запустил пальцы в светлые волосы и слегка потрепал их. – Иногда у меня складывается впечатление, что ты опасаешься меня. Словно я какой-то зверь во плоти.

Ласточка смотрела куда-то вдаль и, казалось, совершенно не слушала. Могло показаться, что она давно задумалась о чем-то своем и до слов Щегла ей не было никакого дела. Так мог подумать любой, кто знал Ласточку меньше дня. Но Щегол уже давно для себя определил, что если она находится здесь, то она слушает. А если Ласточка еще и остается рядом, значит, еще есть шанс на какой-то ответ. Возможно, ему следовало остановиться, чтобы добиться какого-то объяснения. Чтобы она ответила, почему так ведет себя, и наконец все прояснилось. Но Щегол не остановился. Раз уж выдался момент, чтобы высказать все то, что копилось в нем так долго, то он не откажется от такого шанса.

– Мне интересно с тобой. Просто интересно. В тебе есть огромная сила воли, удивительное мастерство, что просто не может оставить никого равнодушным. Но, Ласточка, даже слепой заметит, что всем этим ты компенсируешь что-то еще. Пусть это глупо и самонадеянно, но я хочу помочь. – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Ты молчишь. Так делал Сизый, когда речь заходила о том, что задевает. Я могу быть тебе другом. Ты мне веришь? – Щегол нахмурился и поджал губы. – Ласточка, послушай, я хочу быть тебе другом.

Ласточка посмотрела на Щегла. Она тяжело вздохнула, а после потерла глаза. Ласточке показалось, будто ее вынуждают объяснять назойливому ребенку, почему трава зеленая, а небо голубое. Ей было явно не до этого, но раз уж они оказались в лесу один на один, то выбора ей особо и не предоставили.

– Я не Сизый. Не надо меня спасать и не нужно искать во мне друга. – Она поднялась с земли. – Мы с тобой просто знакомые, которым велено тренироваться, чтобы ты не потерял сноровку. Так тебе станет легче?

– Да не знаю я, от чего мне станет легче! – Щегол спрятал лицо в руках, а после снова посмотрел на Ласточку.

Она отдернулась, словно ее ошпарило кипятком. Ласточка взглянула на Щегла, будто бы он прямо перед ней превратился в оборотня, а после отвела взгляд в сторону, чтобы больше не смотреть. Ласточка нахмурилась и потрясла головой, пытаясь развеять иллюзию, которой стал Щегол на долю секунды. Щегол замолчал и запуганно посмотрел на нее, задумываясь, чем мог обидеть. Сделав несколько шагов назад, Ласточка приготовилась ретироваться. Напоследок она обернулась и тихо сказала:

– Ты прав, я опасаюсь тебя. – Она больше не оглянулась и просто растворилась меж сосен.

Щегол остался один посреди поляны. Идти следом за Ласточкой не хотелось, а уж тем более не хотелось больше предпринимать никаких попыток найти точки соприкосновения. Было забавно. Есть Чиж, которого Щегол абсолютно не понимал и даже не пытался найти с ним общий язык. Есть Сорока, что находилась постоянно в каком-то параллельном мире, но даже с ней вышло сдружиться. А есть Ласточка, постоянно отталкивающая Щегла, но в то же время чем-то неощутимо притягательная. Казалось, будто Щегол тянется вовсе не к ней, а к чему-то за ее спиной, что Ласточка так отчаянно оберегает. Целый год стремиться к несуществующему образу, но так и не найти опоры под всем эти пластом колючих слов и безразличия. Возможно, это именно тот момент, когда следует сдаться и сделать шаг назад, а лучше пуститься в бег оттуда, куда занесло Щегла.

Он и сам чувствовал, что требовал слишком много от той, что даже с Соколом была в натянутых отношениях. Щегол не знал, сколько лет они провели с Соколом в молчании. Щегол не знал, какие секреты они прятали за спиной. У Сокола было явное преимущество, и он мог при желании заставить Ласточку стать еще ближе. У Сокола было преимущество, а у Щегла лишь слепое желание.

Щегол вернулся в Гнездо спустя минут десять после Ласточки. Было бы неловко столкнуться с ней в гостиной после всех этих откровений. Теперь Щегол сам себе напоминал помешанного на идее фикс маньяка, что уличает жертву в том, что она на него не смотрит. В конце концов, никто никому ничем не обязан. Что ж, может, именно поэтому Ласточка его и опасалась. Со второго этажа бегом спустился Чиж и бросил презрительный взгляд на Щегла, будто тот ему в чай плюнул.

– Поговори со мной! – Следом за Чижом шла Сорока. – Мне тоже тяжело. Ты мне нужен! – Она говорила это так жалобно, чем совершенно не походила на себя.

– Сорока. Нет! – Чиж резко на нее обернулся, из-за чего та чуть не упала. – Я не хочу говорить с тобой или что-то обсуждать. Я просто хочу побыть один. Можешь оставить меня в покое?

– Не могу. Почему ты так со мной поступаешь? – Она свела брови над переносицей и поджала губы.

– Потому что у меня сейчас нет сил на тебя. – Чиж вздохнул. – Просто оставь меня в тишине, умоляю.

Чиж спустился и вышел на улицу, предварительно накинув на плечи дождевик, который когда-то любезно одалживал Щеглу. Сорока медленно спустилась по лестнице, цепляясь за перила, как за последнюю ниточку. Шаг за шагом она оказалась на первом этаже.

– Не расстраивайся, ему нужно время, чтобы вернуться к прежнему состоянию. – Щегол пожал плечами, развалившись на диване. – Хотя, уж прости, мне кажется, раньше было не лучше.

– Забей. – Сорока растрепала волосы. – Просто я боюсь, что... хотя неважно. Я ничего не боюсь.

– Может, вечером «Сплина» послушаем? – Щегол подполз к Сороке и склонил голову набок. – Повеселеешь.

– Ты хоть вслушивался в них? – Она рассмеялась. – Что уж там веселого.

– Во всем можно найти что-то веселое. – Щегол лег на спину и посмотрел на Сороку исподлобья. – Или можем впасть в тотальное отчаяние, и ты мне расскажешь, о чем эти песни.

– Ну уж нет, отчаяния мне хватает. – Сорока хитро улыбнулась, прищуривая взгляд. – Будешь танцевать со мной под «Сплина».

– Таково твое желание?

– Нет! Желание я еще придержу.

Щегол засмеялся и прикрыл глаза, складывая руки на груди. Было слышно, как гудит холодильник, как тикают часы и как кашляет Сокол в комнате. Сорока чиркнула своей зажигалкой, и вскоре комнату окутал едкий дым. Иногда у Щегла возникало желание попросить у Сороки сигарету, чтобы хоть немного отвлечься от всего этого кошмара. Но, вспоминая самый первый разговор с Сизым ночью, Щегол тут же отгонял прочь от себя эти мысли. Тогда Сизый сказал, что гордился бы Щеглом только сильнее, если спустя год у Птиц тот так и не закурит. Только сейчас он распробовал всю горечь сказанных слов.

Щегол еще раз посмотрел на Сороку. Она молча курила, сидя на спинке кресла, как и в ту ночь, когда они устроили прощание с Сизым. Она так же поджимала губы и хмурилась, как пару дней назад, когда Сокол отправил их вдвоем на волонтерское задание в город. Щегол тогда едва держался, чтобы не возмутиться и не поругаться с Соколом. Какие могут быть волонтерские задания, когда недавно убили их товарища, члена их группы, часть их семьи? Но Сорока молча подошла к Щеглу, обхватила его руку, как делала зимой, чтобы не упасть на льду, и вывела из Гнезда. Уже на улице она позволила ему выговориться о том, как это все глупо, и Птицы явно занимаются не тем, чем должны. Сорока слушала, поддакивала Щеглу, но особо не выражала своей позиции. Щегол был за это ей даже благодарен.

– Ты только это... – Щегол прервался, когда понял, что сказал слишком много лишнего. – Соколу ничего не говори. А то я тебе много всего нарассказывал.

– Не скажу. Но ты тоже не перегибай. – Сорока обернулась на Щегла. – Ты потерял друга. Он тоже потерял своего человека. Но дела сами собой не сделаются. Кто, если не мы? Нужно иногда засунуть свое геройство подальше и отключить голову.

– Ты права. – Щегол вздохнул. – Ты сама как вообще? Прости, что редко интересуюсь.

– А с чего бы тебе вообще интересоваться?

– Как минимум потому, что мы живем под одной крышей. А еще потому, что мне это важно.

Сорока ничего не ответила. Она просто посмотрела мельком на Щегла, отвернулась и, кажется, улыбнулась. Злость на непонимание настолько сильно заволокла Щеглу глаза, что он даже не помнил, о чем просил их Сокол, когда посылал в город. Он хотел спросить об этом у Сороки, но, когда они сели в автобус, Щегол почувствовал себя таким сонным, что просто доверился и отпустил все на самотек. Людей было не слишком много, поэтому они с Сорокой уселись в самом конце маршрутки. Щегол уткнулся носом в свой воротник и слегка задремал, а Сорока внимательно следила за проносящимися мимо пейзажами. Щегол тогда еще очень много думал о Сизом. Даже спустя пару недель смерть друга оставалась для него потрясением. Щеглу хотелось лежать камнем в комнате, прогоняя в голове весь год, прожитый бок о бок с ним и одновременно рвать и метать, чтобы виновные расплатились. Но права выбора ему никто не предоставил, поэтому сейчас они с Сорокой просто ехали на задание.

– Наша остановка. – Сорока ткнула пальцем в бок Щегла, а потом перелезла через него и направилась к выходу.

Щегол пошел следом, разлепляя сонные глаза. Сорока уже бежала впереди, и Щегол понял, что ему нужно перейти на бег, чтобы поспеть за ней. Он догнал Сороку, чуть не поскользнулся на луже, но все равно поравнялся с ней. Они свернули на какую-то узкую тропинку и пошли между серых зданий через дворы на другой переулок. Сорока хмурилась, постепенно замедляла шаг, а потом и вовсе почти встала на месте.

– Что не так? Мы куда вообще?

– Сначала в магазин. А потом в детский дом.

– Серьезно? – Щегол удивленно распахнул глаза, а потом нахмурился. – Как вообще Сокол до этого додумался? Мы же как придурки за наркоманами гонялись, а тут стали благодетелями?

– Спокойнее. Мы каждый год покупали какие-то продукты и отвозили им. Такая традиция.

Щегол пожал плечами. Даже спустя год ему так и не удалось до конца понять Птиц. Или Сокола. Сорока вела себя странно, мельтешила без повода и слишком много суетилась. Она долго провозилась в магазине, стояла у прилавка, задумавшись о своем, а потом сказала продавщице, что им нужно как обычно. «Как обычно» для Птиц значило взять побольше сладостей и закусок, а на оставшиеся деньги купить несколько плюшевых игрушек, которые висели под потолком.

– Откуда деньги? Мы вроде не богато живем.

– У родителей есть заначка. На непредвиденные расходы и пожертвования в детский дом.

– Все никак не привыкну, что ты их так называешь. – Щегол вздохнул, и они с Сорокой вышли из магазина.

По дороге до детского дома Сорока совсем погрустнела. Она ковыряла носком ботинка кучки пожелтевших листьев. Щегол мельком посмотрел на нее, но не решался что-то спросить. Он и сам не знал, почему молчал. Сорока явно хотела, чтобы Щегол узнал у нее, что же не так. Возможно, она бы даже и рассказала ему, почему внезапно стала такой нервной. Но Щегол не спросил, а Сорока замкнулась только сильнее по пути до детского дома. У голубых ворот ее ноги будто бы вросли в землю, и она хмуро посмотрела на Щегла.

– На, отнеси это заведующей. Скажи, что ты от Птиц. Она все поймет.

– А ты почему не пойдешь? Боишься? – Он спросил это не так, как следовало. Слишком грубо, слишком в лоб. Может, на него так повлияла потеря Сизого, но Щегол совершенно разучился находить подход к людям. Он стал как камень, брошенный в реку. Все его слова были резкими, колющими и оставляли после себя слишком много брызг.

– Запомни уже наконец. Я ничего не боюсь. Просто хочу покурить. Вали уже. – Сорока ткнула в Щегла пакетом и отошла в сторону к покосившейся скамейке.

Щегол пару секунд постоял в воротах, глядя, как Сорока дрожащими пальцами пытается поджечь сигарету, а потом пошел внутрь. На стенах была треснувшая штукатурка, на полу – пузырившийся линолеум, а в коридоре стояла гробовая тишина. Щегол представил, каково приходить в это место, когда оно что-то значит для тебя. Ему безо всяких ожиданий было некомфортно находиться среди этих жутких стен, а что до человека, который, возможно, провел здесь какое-то время...

Кабинет заведующей Щегол нашел быстро. Он был в самом конце коридора за огромной вывеской на половину двери. Поскорее бы разобраться со всем, а потом вернуться на свежий воздух к Сороке. Он быстро отдал продукты и игрушки. Ничего необычного. Просто задание, которое нужно было пройти, как квест в компьютерной игре. Сорока так и ждала его на старой лавочке с сигаретой между пальцев. Она вроде даже не курила, а просто смотрела в одну точку, задумавшись о чем-то своем.

– Теперь в Гнездо? – Щегол положил ей руку на плечо и Сорока вздрогнула.

– Как все прошло?

– Нормально, а как иначе-то. – Он сочувственно свел брови над переносицей. – Мне показалось или ты себя тут чувствуешь некомфортно?

– Что ты. Тебе показалось. Я здесь чувствую себя просто восхитительно. Лучшего места не найти. – Сорока поднялась с места и пошла к остановке. – Что ты там уселся?! Мы идем или как? Хотя знаешь, можешь оставаться.

Щегол до конца не понимал, почему вспомнил эту поездку. Он уже не раз видел Сороку напуганной. Она боялась грозы, когда Сокол и Ласточка ссорились, а еще, видимо, боялась детского дома. Щегол снова сглупил, начав задавать Сороке эти глупые и очевидные вопросы. Он чувствовал, что она уже почти готова поговорить с ним нормально и без издевки, вот только чтобы получить понятные ответы, Щегол должен был задавать правильные вопросы. Но в последнее время из него вместо правильных вопросов лился сплошной яд.

В гостиной зазвенел стационарный телефон, и Щегол подскочил от неожиданности – видимо, задремал. Сороки уже не было в гостиной, а другие Птицы, наверное, не слышали звонка. Телефон звонил редко, чаще всего Огинский использовал его для связи с Птицами или какие-то знакомые Сокола. Щегол подошел к тумбе с телефоном и снял трубку.

– Слушаю. – Он прокашлялся и протер глаза, чтобы прогнать сонливость.

– Ваня? – голос в трубке задрожал, а потом девушка чуть было не закричала. – Ваня! Это правда ты!

Онемев от неожиданности, Щегол еще несколько секунд просто дышал в трубку, но как только до него дошло, что только что произошло, то он со стуком ударил телефонной трубкой по аппарату, чтобы прекратить разговор. Озираясь по сторонам, Щегол боялся встретиться взглядом с кем-то из Птиц. Вот это уж точно можно было считать за предательство. И как объяснить Птицам, что Щегол здесь ни при чем? Как доказать, что он нигде не засветил номер Гнезда? Как заставить их поверить в преданность Щегла? Девушку, на удивление, он узнал по голосу, но это совершенно не облегчало ситуации. Это была бывшая одноклассница Щегла, с которой он несколько лет просидел за одной партой.

Можно было забыть об этом разговоре, если бы телефон не зазвонил снова. Сейчас Щегол походил на зверька, загнанного в клетку. Если оставить все как есть и больше не отвечать на телефон, то он может зазвонить тогда, когда его не будет рядом и трубку возьмет кто-то другой. И тогда Щеглу уж точно грозит казнь. Если ответить снова и попросить больше не звонить сюда, то в комнату может кто-то войти, и его поймают на горячем. Вспоминая слова матери о том, что все тайное всегда становится явным, Щегол бросился в сторону комнаты Сокола.

– Я не виноват! Я не знаю, как это произошло! – Вбежав внутрь, он с самым жалким видом упал на колени. – Сокол, прошу, пощади.

Сокол поднялся из-за письменного стола и, нахмурив густые брови, подошел к Щеглу. Он выглядел плохо, казался особенно усталым и напряженным. Его щетина выглядела еще более небрежной, чем раньше, а из-за грубых черт лицо стало еще сильнее походить на неотесанный камень. Последние дни в Гнезде проходили ужасно, и из-за всеобщего траура по Сизому Соколу было особенно трудно вклиниться в прошлое русло. А тут еще и Щегол со своими проблемами.

– Что ты натворил?

– Позвонили на стационарный телефон, – он продолжал говорить как можно быстрее, словно это поможет Соколу понять всю суть ситуации. – Я не знаю, откуда она взяла номер, я не знаю. Она позвонила. Позвонила и узнала меня. Она назвала меня по имени.

Сокол замер. Он замер так, словно прямо сейчас комната перед его глазами растворилась и его сознание унеслось куда-то за пределы леса и города. Щегол продолжал свой рассказ, хоть и надежда на то, что Сокол его слушает, угасала с каждой секундой. Медленно, как туман стелется по земле ранним утром, взгляд Сокол превращался из потерянного в тот самый, давно известный Щеглу, враждебный и суровый. В одно мгновение Сокол метнулся прямиком к Щеглу, а рука оказалась на его шее.

– Что ты сделал? – Он говорил медленно, разжевывая каждый звук, будто Щегол не понял с первого раза. – Что ты натворил, мразь? Куда ты влез?!

– Я... не виноват. – Щегол уже начинал задыхаться из-за цепкой хватки, а перед глазами все пошло пятнами. – Пожалуйста.

Сокол отпустил Щегла, и тот упал на пол, жадно хватая воздух. Образ перед глазами из расплывчатого постепенно превращался в целостный и четкий. Щегол поднял взгляд на Сокола. Он все еще стоял рядом. В голове мелькнула призрачная надежда, что это конец, но тут Сокол ударил Щегла по лицу. Не сильно, но кожу обожгло так, словно к ней приложили утюг. Несмотря на то что это был всего лишь слабый удар, Щегол ударился головой о стену из-за силы, которую вложил в этот удар Сокол. Еще не успев оправиться от удушья, Щегол потер горящую щеку и снова поднял взгляд, чтобы пытаться доказать свою невиновность.

– Думаешь, это все шутки? – Сокол схватил Щегла за подбородок, а после отдернул руку, будто прикоснулся к чему-то особенно мерзкому. – У нас убили человека, и каждый из нас может быть на очереди. А ты устраиваешь цирк. Хочешь проверить, насколько меня хватит? Так вот, я уже на грани.

Сокол отвернулся и прошелся вдоль стены. По тому, как ходили его желваки и белели костяшки, можно было понять, что он крайне зол. Щеглу казалось, что любое его слово может спровоцировать новую череду ударов. Но молчать было нельзя. Если Щегол замолчит, то автоматически признает свое предательство. Он готов был уже сознаться во всем, что говорил за спиной, в любых проступках, но только не в предательстве. Щегол был верен Птицам всем своим сердцем, а сейчас вынужден расплачиваться за подставу.

Последние дни Сокола можно было сравнить с пламенем, которое хаотично бушевало, и стоило ему начать утихать, в него плеснули бензина. Щегол был тем самым бензином. Одним махом он перечеркнул все, что выстраивал весь этот год. Щегол помнил, как в первый день боялся Сокола, переживал, что из-за его метаний Гнездо отвернется от него. Сизый тогда сказал ему, что сомнение – это не предательство. Больше Щегол не сомневался, но на него все равно повесили чужую вину. Сейчас Щегол походил на щенка, что всячески пытается вылизать руки своему хозяину, после того как испортил мебель.

– Я все решу! Я разберусь. – Он поднялся на ноги и сделал шаг навстречу Соколу. – Я поговорю с ней и... – Он не успел договорить, как получил очередной удар.

Удар снова был не сильным, и после него, скорее всего, остался бы всего лишь фингал, но Щегол от неожиданности потерял равновесие и ударился об угол кровати, тем самым разбив себе еще и нос. Щегол открыл рот от неожиданности, а после закашлялся из-за крови, которой случайно наглотался. В глазах снова заплясали темные тени, и, чтобы принять прежнее положение, Щеглу потребовалось по меньшей мере десять секунд. Он вскинул руки, признавая свое поражение, и опустил голову, чтобы его не травмировали еще сильнее. Щегол проиграл. Ему не отмыться и ничего не изменить. Он понимал, что ни одно сказанное слово не сможет задобрить Сокола или хоть как-то исправить ситуацию. Отныне на нем клеймо – «предатель».

– Само собой, ты разберешься. – Сокол потер костяшки. – У тебя нет другого выбора. Убить я тебя не смогу, но вот свалить на тебя вину за смерть Анисимого – запросто. – Он посмотрел на Щегла, как на жалкое и бесполезное существо. – У тебя два часа. Если через два часа ты не вернешься, пеняй на себя.

Сокол отвернулся. Он больше не посмотрит на Щегла так, как раньше. Сокол смотрел так же на Бульбу, когда они заявились к нему в начале лета. Сокол смотрел так, словно весь год Щегол только и делал, что готовил такую подставу. Он смотрел на Щегла так, будто это из-за Щегла убили Сизого.

Вытирая кровь под носом, Щегол вышел из комнаты Сокола. Голова трещала и сильно кружилась, и чтобы пройти три метра до стационарного телефона, который трезвонил уже по третьему кругу, ему понадобилось гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Перед тем как снять трубку, Щегол нахмурился, стараясь придать голосу более уверенный тон. Если бы он снял трубку сразу же, то его ответ скорее напоминал бы блеяние ягненка.

– Называй адрес. Я скоро приду и все объясню. – Он потер переносицу, что ужасно ныла от боли. – Только не смей никому сообщать об этом номере и обо мне.

* * *

Район был не знаком Щеглу. Он редко бывал в центре, и эти визиты можно было пересчитать по пальцам. Улочки ветвились, и, дабы не потеряться, Щегол всматривался в каждое здание в поисках нужного дома под номером два. Эта была такая же пятиэтажка, как и та, в которой жил Бульба. Только вот этот дворик и сам дом выглядел гораздо чище, невиннее. Он был не запятнан угрюмыми воспоминаниями о делах Птиц, и сейчас как раз был готов испачкаться в этой липкой грязи. Щегол подошел к домофону и, не задумываясь, набрал номер квартиры. Послышался знакомый голос из телефона. Девушка спрашивала, кто пришел, но Щегол молчал. Она посчитала это молчание ответом и нажала на кнопку, чтобы открыть дверь. Его не отпускали мысли о том, где он мог проколоться и как номер Гнезда оказался у нее. Ведь это не должно быть случайностью, атака была направлена прямиком на Щегла. Вполне вероятно, что тот, кто убил Сизого, решил нацелиться на него таким изощренным образом. Кто-то решил подставить Щегла, выжить его из Гнезда или поставить под сомнение его преданность Птицам. Это было настолько абсурдно и глупо, ведь Щегол с головой прыгнул во все проблемы и переживания Птиц и не сбежал, когда все стало накаляться. А теперь так глупо сложилось, что близкие люди будут считать его предателем.

– Ваня! – Как только дверь квартиры распахнулась, девушка тут же затащила Щегла внутрь. – О господи! Что с тобой случилось? Кто тебя так?

Щегол представил, как это все выглядело в глазах Насти. Он стоял настолько разбитый во всех смыслах, что у любого здравомыслящего человека возникло бы единственное желание – пожалеть его. Щегол сейчас выглядел явно не как тот, кто добровольно отказался от прошлого ради Птиц. Сейчас он напоминал несчастного паренька, которого насильно запихнули в машину год назад и держали в лесу в подвале, чтобы тот не сбежал. Его удручали не столько мысли о встрече с человеком из прошлой жизни, сколько утрата доверия Сокола. Он так яростно цеплялся за надежду, что однажды станет похожим на него, а теперь в шаге от того, что его с позором изгонят из Птиц.

– Вызвать скорую? Милицию? – Она вцепилась в плечи Щегла.

– Нет. – Он поднял глаза на Настю. – Можешь, пожалуйста, воды принести?

– Да. Да, конечно! – Она суетливо забегала по кухне. – Ты голоден? У меня картошка жаренная есть. Могу еще соленых огурцов открыть, хочешь? Или приготовлю все что угодно... или... – Настя замолчала и набрала стакан воды.

Щегол сидел на небольшом угловом диванчике за столом и наблюдал за движениями девушки. Она бегала так резво и резко, что голова снова закружилась, и Щегла затошнило. В конце концов он закрыл глаза, чтобы прийти в себя. Настя похорошела. В школе она была из числа тех тихих и покладистых девочек, которые обычно ходили в любимчиках учителей. Внешне Настя никак не выделялась. Она не пользовалась популярностью у мальчиков, но была вполне симпатична. Просто Настя не уделяла столько внимания косметике и нарядам, а больше концентрировалась на учебе. Возможно, благодаря этому Щеглу и удалось сблизиться с ней. Не сказать, что в школьные годы они были друзьями, скорее хорошими знакомыми, которые помогают друг другу по учебе.

– Вань, как я могу тебе помочь? – Внезапно Настя опустилась перед ним на колени, словно он маленький ребенок, который измазался в какой-то луже, а мама пытается объяснить ему, что так нельзя. – Во что ты влез? Тебе нужны деньги? Жилье? Пожалуйста, не молчи. – Она опустила голову, и только сейчас Щегол заметил, что она плачет.

Так тихо, без надрыва и грусти, а скорее от бессилия. Настя отвернулась в сторону, чтобы скрыть свои слезы, но Щегол видел, как они стекают по щекам прямо на подбородок. Там маленькие капельки задерживались, а потом безжалостно падали на светлую футболку, превращаясь в темные пятнышки. Щегол смотрел за этими капельками и не понимал, почему она вдруг заплакала. Это было странно, ведь они не были настолько близки, чтобы Настя так переживала за него. Со школы прошло уже около четырех лет, а она волнуется, будто они только вчера вместе обсуждали, как решать логарифмы.

– Перестань. – Щегол положил руку ей на плечо. – Мне не нужна помощь. Я сам выбрал этот путь и собираюсь идти по нему. Я не хочу сейчас возвращаться к прежней жизни. Я нужен не там.

– Что? – Ее плечи дрогнули, и она распахнула глаза, пытаясь разглядеть в глазах Щегле признаки сумасшествия. – Ты в своем уме? Скажи честно, ты употребляешь?

– Насть, нет. – Щегол поднялся с диванчика и прошелся к окну. – Это долгая история, но тебе не о чем беспокоиться. Я в порядке. Зря ты позвонила. Теперь из-за этого у меня проблемы.

За окном на небе сгущались тучи, а светлый чистый дворик превращался во что-то гнилое и грязное, от чего хотелось спрятаться и укрыться. Щегол посмотрел на свои руки. Неужели это он запятнал своим присутствием такое красивое и уютное место. Вот уж повезло ему в этой лотерее выиграть именно эту черту Сокола. Внутри словно давил камень оттого, что он сейчас здесь, а не с Птицами. В городской квартире он был чужим человеком. Его место в домике в лесу, его место там, где его Птицы. Щегол должен помочь, должен работать за двоих, а не разгребать собственные проблемы. Он хотел закрыть глаза и представить, что ничего этого не было. Не было звонка, обвинений от Сокола и мнимого предательства. Все это сон, и совсем скоро Щегол проснется в Гнезде на старом диване, а рядом так и будет курить Сорока.

– Зря? Зря позвонила?! – Настя так и сидела на полу, глядя в спину Щегла. – Ты на год пропал! По всему городу листовки с твоим лицом. Я чуть с ума не сошла из-за всей этой истории, а ты говоришь, что не хочешь возвращаться. – Она снова начала плакать. – За что ты так поступаешь со всеми нами?

– Почему ты здесь? – Щегол взглянул на нее, слегка повернув голову.

– Что? Ты вообще слышал, что я сказала?

– Почему ты не в Новокузнецке? Что ты здесь забыла? Если ты здесь, то откуда знаешь, что меня ищут? – сам не понимая почему, Щегол злился на Настю, на себя, на Сокола, на Птиц.

– Я поступила сюда. Защитила диплом. Осталась, потому что предложили работу, а домой я каждое лето езжу, чтобы с семьей увидеться. – Она вытерла слезы и села на угловой диванчик. – Про тебя узнала почти сразу. Мама рассказала. А когда приехала домой, то помогала с поисками.

– А номер откуда?

– Кто-то приписал на одной из листовок с твоим лицом. Я когда их летом раздавала, то несколько случайно с собой ухватила и вот сегодня увидела. Я каждый день смотрела, появилась ли какая-то новая информация о тебе. Боялась, что найдут мертвым в Томи. Знаешь, была недавно информация про какого-то утопленника, так я себе чуть все волосы на голове не вырвала. Каждый день надеялась, что ты найдешься.

– Зачем это все? Мы всего лишь сидели за одной партой. – Щегол повел плечом и снова уставился в окно. – Чернова вон родила три года назад и осталась одна с ребенком. Ты же не бросилась ей помогать. А я-то при чем?

– Вань, я, вообще-то, влюблена в тебя была. В школе как-то не довелось об этом сказать, но ты для меня многое значил. Жаль, что ты этого не заметил.

Удар в спину. Этот факт немного объяснил альтруистический настрой Насти в школе, да и сейчас. Возможно, встретившись с ней хотя бы полгода назад, Щегол пошел бы следом и вернулся домой. Это нелепое признание бы встало у него поперек горла, а вина за свою невнимательность обжигала бы вены изнутри. Но не сейчас. Щеглу все еще было стыдно, но поступиться с своими обещаниями и сбежать он теперь не мог даже под дулом пистолета.

– Прости. – Щегол протер руками лицо, и ушибленные области заныли от боли. – Я не могу вернуться. Это будет подло по отношению к тем людям, которые верят мне и которым верю я. – В груди что-то непривычно жгло. Теперь они поменялись местами, и уже Щегол стоял на коленях перед Настей. – Со мной все в порядке, и я даже счастлив. Мне жаль, что своим поступком я поставил многих на уши, но в тот момент у меня не было выбора.

– Как же так? Где мы свернули не туда, что у нас вот такая встреча выпускников? – Настя улыбнулась.

– Я не знаю. Может, эта точка – именно то, к чему мы шли? Жизнь – непредсказуемая штука. Сказала бы ты мне в десятом классе, что я вот так приду к тебе побитый и буду говорить, что доволен жизнью, так я бы ни за что не поверил.

– А ты правда доволен? Не хотел бы повернуть все вспять?

– Правда. Наверное, впервые за все время я почувствовал себя на своем месте. – Щегол вздохнул. – А ты? Ты тут счастлива?

– Да, я довольна работой, которую мне предложили. Наверное, я тоже чувствую себя на своем месте. Если бы не грызла себя весь год за то, что так и не получалось тебя найти, то была бы еще и счастлива.

– Прости. – Щегол склонил голову. – У тебя получилось. Ты еще со школы упертая. Все же нашла меня.

– Я могу чем-то помочь тебе? – По ее щекам снова побежали слезы, и сейчас на это было слишком больно смотреть.

– Можешь. И я даже сам прошу тебя об этом. Очень сильно прошу. – Щегол поджал губы и уткнулся носом в ее ладони. – Не говори никому о том, что видела меня, и забудь тот номер, по которому звонила. Ты спасешь меня этим поступком.

– Ладно. – Она всхлипнула. – Хорошо, я сделаю.

– Я буду должен тебе до конца жизни. – Щегол поднялся, но перед тем, как уйти, погладил девушку по плечу. – Спасибо за то, что переживала за меня. Но больше не нужно, со мной все будет в порядке, обещаю.

Щегол выбежал из квартиры и не оглянулся, пока бежал до маршрутки. Он был не уверен, увидится ли еще когда-то с Настей, вернется ли в родной Новокузнецк или же навсегда останется в Гнезде. Щегол до сих пор не верил, что его история с Птицами может как-то закончиться. Ему не хотелось зря обнадеживать Настю словами о том, что он скоро обязательно вернется. Единственное, в чем сейчас был уверен Щегол, так это в том, что он обязан доказать Птицам свою верность.

Казалось бы, самое сложное было позади, но впереди его ждали Птицы и Сокол. Щегол понятия не имел, как оправдываться перед ним, ведь вся эта история с номером звучала слишком странно и была похожа на вымысел. Выйдя из квартиры Насти, Щегол определил для себя, что от Птиц он не уйдет, а значит, будет до последнего бороться за свое место в Гнезде. Отказаться от Птиц было для него чем-то из разряда фантастики. В самый разгар битвы сбегают лишь трусы, а до ее начала не сбегает никто. Птицы помогли Щеглу найти свое место и обрести что-то, о чем он даже не подозревал, живя вне этого леса и этого города. Он прирос к Птицам чем-то изнутри, а Птицы поглотили его с головой. Вырвавшись из этого организма, Щегол бы непременно повредил жизненно важные органы. И пусть сейчас его лицо разбито, а на душе скребут кошки, он чувствует себя гораздо лучше, зная, что в домике в лесу его все еще ждут.

* * *

В Гнезде было неспокойно. Сокол собрал всех Птиц в гостиной, чтобы расставить все точки над i. Смерть Сизого сильно подкосила его, и теперь он превратился в параноика, который подозревал в предательстве каждого. Теперь Птицы казались ему не семьей, а незнакомцами, что готовы воткнуть нож в спину в любой момент. Он монотонно потирал щетину на подбородке и расхаживал по комнате, не обращая внимания на то, что собранные им люди уже несколько минут сидят на диване и ожидают услышать причину их собрания. Соколу казалось, будто все они смеются, осуждают его и считают полнейшим дураком. Наверняка все они думают о том, что Сокол не справляется. Точно не справляется, а значит, пора поджать хвосты и бежать прочь. Сокол уже не такой сильный, как раньше, а значит, его можно предать. Каждый из них будет спасать лишь себя, когда наступит момент. Каждый из них сбежит. Каждый из них предатель.

Сокол медленно оглядел всех с ног до головы. Чижу стало абсолютно плевать на Птиц после смерти Сизого, и он ни за что не рискнет ради них даже мизинцем. Сорока слишком легкомысленна и не понимает всей опасности. Глухарь просто плывет по течению, ему важнее собственное благополучие и спокойствие, какое уж там дело до поисков убийцы. Ласточка, родная и милая Ласточка, она здесь лишь потому, что дала обещание Соколу много лет назад, освободи он ее от этой ноши, так она сразу же сбежит к лучшей жизни. А Щегол труслив и неопытен, чтобы остаться и сражаться. Он так и не изменился, не отесался, не вжился. Сокол ударил рукой по столику, чтобы разобраться с Птицами раз и навсегда. Как только все стихло, дверь распахнулась, и вернулся Щегол. Только сейчас, развеяв завесу злости и ненависти, Сокол мог оценить ущерб, нанесенный пареньку. Синяк под глазом розовел все сильнее, а из-за ссадин и ушибов скулы и нос опухали.

– Что с тобой произошло? – Сорока подскочила с дивана, но из-за гнетущей тишины тут же затихла.

Щегол не взглянул на нее, он не мог отвести взгляд от Ласточки, которая, только заметив покалеченного Щегла, тут же опустила взгляд в пол. Она сразу все поняла. Поняла, но не сказала ни слова. Казалось, она выглядела расстроенной. Но, возможно, это всего лишь мираж, иллюзия, под которой все равно остается равнодушие. Щеглу хотелось прожечь ее взглядом насквозь, чтобы она прочитала все без слов. Она все знала.

Почему же ты молчишь, Ласточка? Тебе нечего мне сказать?

– А вот и виновник торжества. – Сокол сухо рассмеялся. – Расскажешь, как ты решил предать нас? Вернулся, чтобы рассмеяться всем в лицо?

– Я не предатель. – Щегол стоял на своем, но больше не пытался кричать и молить о пощаде. Будь что будет.

– О чем вы? – Сорока вертела головой то в сторону Щегла, то в сторону Сокола. – Что вообще происходит?

Сокол поднялся с кресла и подошел к Щеглу, словно собирался снова отлупить его, как нерадивый родитель нелюбимого ребенка. Если еще вчера для Щегла было важно сохранить отношения с Соколом, не ударить в грязь лицом перед своим авторитетом, то сейчас это стало не так принципиально, если на кону стоит место в Гнезде. Сейчас он будет терпеть шквал всех пустых обвинений, если это сохранит его кличку. Пусть Сокол считает, что Щегол отвернулся от Птиц. Пожалуйста, ведь Щегол потом все наверстает и докажет обратное. Только бы не прогоняли.

– Не испугался вернуться после своего поступка? – Сокол презрительно вкинул брови.

Щегол в последний раз посмотрел на Ласточку, но, не встретившись с ответным взглядом, лишь сухо усмехнулся, возвращаясь к разговору с Соколом:

– Не испугался. Ведь я не виноват.

Сокол не сводил взгляда со Щегла. Наверняка надеялся поймать его на лжи, хоть и выходило плохо. И в какой момент все пошло не так? После звонка на стационарный телефон? После смерти Сизого? После убийства Гурова? После поездки к Бульбе? После сговора с Огинским? После Масленицы? Или с самого прибытия Щегла в Гнездо? Все и так медленно катилось по наклонной и теперь норовило упасть в пропасть без второго шанса. Что, если Щегол на самом деле так и остался инородным телом, что напрочь забыло о природе своего происхождения? Это он разрушил своим появлением дружное семейное единство, а теперь, когда его разоблачили, пытался отстоять свое право на пребывание здесь.

– Сам подумай, какая мне от этого выгода? – Щегол нахмурился. – Если бы я хотел предать вас, то не стал бы подставлять самого себя, разглашая номер Гнезда. Если бы я хотел сбежать, то сделал бы это тихо и без лишнего шума. Но даже если я во всем виноват, то зачем я пришел к тебе с повинной сразу же после звонка? Думаешь, у меня нет инстинкта самосохранения?

Сокол одобрительно кивнул, а после растянулся в улыбке. Он сделал шаг назад и засмеялся. Он больше не был похож на того человека, за которым хотел следовать Щегол, на которого хотел быть похожим. В Соколе не осталось ли капли того человека, который стал Птицам родным отцом и наставником. Это был кто-то совершенно чужой или же тот, кого все уже позабыли. Это был Сокол в самом истинном проявлении. Жестокий параноик, который не видит ничего, кроме нужной ему цели. И сейчас его целью было найти предателя.

– Тогда кто? – Он развернулся к Птицам. – Кто из вас предатель?! Кто из вас? Этот номер есть только у вас и у людей, с кем мы сотрудничаем. Кто из вас решил воткнуть мне нож в спину?

Птицы молчали, переглядывались между собой и не решались подать голоса. Когда Сокол выступал против тех, кому они противостоят, это было завораживающе, отвратительное зрелище. Но сейчас все иначе и он стоял против своих Птиц. Тех, кого он лично выбирал. И это было страшно.

– Сокол, мы бы ни за что... – Сорока свела брови на переносице, но Сокол махнул рукой, и она затихла.

– Послушай, у всех нас тяжелые времена, давай спокойно все обсудим. – Глухарь тоже остался неуслышанным.

Птицы сплотились в одно целое, чтобы всем вместе вернуть лидеру здравый смысл. Но все было тщетно, и Сокол продолжать швырять предметы в стену. Сорока поджала колени к груди и зажмурила глаза, а Глухарь укрыл ее своей рукой, чтобы ничего не прилетело в нее. Щегол снова попытался что-то сказать, зная, что может стать только хуже, но был отвергнут.

– Заткнитесь! – Сокол запустил пальцы в волосы и с силой сжал их. – Я узнаю, кто предатель и уб...

– Это я. Я подставила Щегла. – Ласточка скрепила руки в замок и тяжело вздохнула.

Повисла глухая тишина, которая разбивала на кусочки остатки надежды на лучший исход. Сокол замер, а затем медленно поднял взгляд на Ласточку. Теперь, когда Щегол увидел, как мир разрушился перед лицом Сокола, ему хотелось схватить его и вразумить. Но ноги будто бы сковал бетон. Сокол остановился, как на стоп-кадре, на замедленной съемке, после которой должно было произойти что-то неизбежное. Он ожидал любого. Всех, кроме нее. Это же его Ласточка. Ласточка, которая следовала за ним более двенадцати лет и клялась в верности. Его Ласточка, которая видела каждый рубец на теле и на сердце, сейчас оставила еще один. Его Ласточка воткнула нож в спину, которую он со всем доверием подставлял.

– Но почему?

– У тебя гибнут люди. Я хотела сократить список будущих жертв. Щегол должен был уйти.

Сокол молчал всего несколько секунд, но, казалось, прошла уже целая вечность. Ласточка смотрела на Сокола, а он мысленно метался по комнате, будто пойманное в ловушку животное. Щегол никогда прежде не видел его таким. Сокол был зол, когда поймали Бульбу. Сокол был разбит, когда убили Сизого. Но таким потерянным и побежденным Щегол не видел его никогда прежде. «У тебя гибнут люди» – пуля, повредившая все жизненно важные органы и засевшая глубоко внутри.

Убила. Без оружия. Снова.

– Хорошо. – Сокол выдохнул. – Отлично. Вы все свободы. Можете катиться на все четыре стороны, можете делать, что вам угодно. – Никто не шелохнулся с места, и Сокол продолжил: – Что вы сидите?! Я сказал, пошли все вон! – Его голос сорвался на крик. – Боитесь? И бойтесь дальше. Оставайтесь, раз вам так угодно. Можете устроить тут хоть контору по приему металлолома. Но Птиц больше нет. Счастливо вам оставаться. – Он захватил из комнаты сумку и вышел из дома.

Как только захлопнулась дверь, Ласточка и Чиж поднялись с дивана. Чиж направился на второй этаж, а Ласточка – собирать вещи. Щегол до сих пор не мог поверить в происходящее. Как Сокол мог оставить своих Птиц и просто сбежать? Быть может, это просто проверка на прочность? Быть может, это все злая шутка, и весь этот год – просто злая шутка судьбы. Семья, в которую посчастливилось попасть Щеглу, сейчас развалилась прямо на его глазах. Как быть дальше и куда идти, он не имел ни малейшего представления. Все, что строилось задолго до появления Щегла, сейчас размыло, словно песчаный замок на берегу моря. Заметив, как Ласточка направляется к входной двери, он не мог отпустить ее без последнего разговора, поэтому побежал следом.

– Стой! – Щегол вышел за ней на крыльцо.

Ласточка оглянулась на него через плечо и скованно улыбнулась. Она остановилась на крыльце, опираясь на оградку. Сокол уже пропал из вида, и Ласточка не спешила его догонять. В конце концов, они навеки повязаны друг с другом. Ласточка найдет его даже с закрытыми глазами. Рюкзак Ласточка скинула на землю, что предвещало не пару скупых реплик, а нормальный разговор, которого так сильно не хватало Щеглу. Если бы он только знал, что получит его в таких обстоятельствах, то еще пересмотрел бы свое желание. Ласточка выглядела до ужаса уставшей и измученной, но ее лицо оставалось безмятежным и спокойным. Ей не впервой хвататься за остатки построенной семьи и следовать за Соколом.

– Ты сразу все понял, – констатировала она.

– Догадывался. – Щегол встал рядом с ней. – Единственное, что меня сбивало с толку, так это то, как ты так удачно попала в человека, который будет звонить.

– Она ехала со мной в электричке и плакала большую часть пути. – Ласточка вскинула подбородок и посмотрела в сторону леса. – А перед этим расклеивала листовки с твоим портретом на вокзале. – Она вздохнула и снова посмотрела на Щегла. – Ты должен был уйти. Зачем вернулся?

– Я уже говорил тебе, что не собираюсь сбегать, и сейчас ничего не изменилось. – Щегол провел рукой по лицу, и ушибленные места заныли от боли.

– Разве оно стоило того? Стоило рисковать собой ради всего этого? – Она окинула взглядом Гнездо.

– Стоило. Даже если бы все сложилось иначе, я бы все равно боролся за свое место здесь. Ласточка, это все, – он повторил ее жест, – и есть мое место.

Ласточка прикрыла глаза и сочувственно свела брови над переносицей. Щегол уже видел у нее такое выражение лица, когда она сообщала ему о том, как поживает его мама. Вот и сейчас Ласточка выглядела так, словно глотала раскаленную проволоку. Но Щегол знал, что если спросил бы сейчас об этом, то разговор по душам оборвался бы не на самой приятной ноте. Поэтому он задал вопрос, на который и так знал ответ.

– Это конец для Птиц?

– Любой конец – начало чего-то нового. – Ласточка пожала плечами и прикрыла глаза, будто от усталости. – Сокол радикален в своих решениях, но глупо его за это осуждать.

– Я его понимаю. – Щегол кивнул. – А куда теперь ты?

Ласточка поджала губы, а после рассмеялась. Этот вопрос должен был остаться без ответа, поскольку тот был настолько очевиден, что становилось в разы грустнее. Она тяжело вздохнула и посмотрела на свой рюкзак.

– За Соколом.

– Но почему? – Щегол провел рукой по волосам и тяжело вздохнул. – Ты можешь остаться здесь, а можешь поехать куда угодно. У тебя открыты все пути, а ты все равно идешь за ним. – Поймав мысль за хвост, он замолчал.

Только сейчас он увидел ту самую нить, что тянулась от Ласточки к Сизому и их роли в Гнезде. Щегол прикусил язык, понимая, что разгадал тайну, которая мучила его уже так давно. Он почти сразу заметил не только внешнюю схожесть Сизого и Ласточки. Они жертвовали всем ради близких людей и следовали за ними даже на самое дно, они бросались на амбразуру во благо других, забывая о собственной жизни, безо всякой отдачи.

– Почему ты выбираешь его, а не себя? – Щегол понял, что именно этот вопрос хотел сильнее всего задать Ласточке.

– Мы приросли друг к другу намертво и навсегда. Отказаться от него для меня значит отказаться от собственной души. – Ласточка подняла рюкзак и спустилась с крыльца. – Спасибо, что напомнил мне того, о ком я уже начала забывать. Береги себя. – Она махнула рукой Щеглу и ушла по тропинке куда-то в сторону города.

Щегол проводил ее взглядом до момента, пока ее силуэт не скрылся за массивными соснами, а после пошел в Гнездо. И пусть Птиц больше нет, но Щегла так просто не вытравить, пока в истории еще не стоит точка. Он знал, что впереди еще много тернистых дорог, через которые он должен пройти. Карточный домик разлетелся по ветру, но предстояло еще собрать все карты, чтобы увидеть картину целиком. Нужно было куда-то двигаться дальше, и пока что вариантов было немного. В Гнезде тишина сменилась руганью, и голова Щегла затрещала с новой силой.

– Ты не можешь уйти! – Сорока сидела на диване, цепляясь за рукав Чижа. – Не оставляй меня! Не оставляй меня одну. Пожалуйста. Чиж, пожалуйста!

Чиж же стоял посреди гостиной с одной барсеткой, готовый сбежать с минуты на минуту. Лишь цепкая хватка Сороки останавливала его от побега. Он был вымотан, небрит и казалось, не спал уже несколько суток. От прежнего Чижа в нем не осталось почти ничего. Даже рыжие золотистые волосы теперь смотрелись бледными и выцветшими. После смерти Сизого он совершенно перестал взаимодействовать с другими Птицами и полностью закрылся в себе. Щегол все еще относился к нему с презрением и недопониманием, но не мог не посочувствовать горю, которое Чижу так и не удалось прожить. Щегол смотрел на него и понимал, что время с Птицами медленно, но верно убивает его, и Чиж и в правду должен уйти, чтобы не уподобиться бездушному дубу в лесу, под которым зарыли Сизого.

– Я не останусь. – Он отдернул рукав от Сороки. – Все в этом месте напоминает мне о том, что я слепой эгоист, а я так больше не могу. Если нужно будет сесть в тюрьму, я сяду. Может, хоть так я искуплю свою вину. – Чиж подошел к двери и задержал взгляд на Щегле. – Прощайте. И простите, что сбегаю.

Раньше Щегол думал, что стало пусто после смерти Сизого, ведь тишину почти никто не заполнял своими шутками, и исчезли все легкие и беззаботные разговоры о чем-то помимо дел. Теперь же пустота ощущалась иначе. Словно ты переступаешь через порог дома, в котором прожил всю свою жизнь, но больше никогда не услышишь знакомых голосов и не увидишь людей в этих стенах. Будто бы идешь по коридору, в котором провел не один год, а стены давят, прогоняют, приняв тебя за чужака.

Уход Сокола превратил Гнездо из дома в остатки прошлого, которое все последующие годы ты будешь с ностальгией соскребать со стен. Остается лишь цепляться за моменты из воспоминаний, ведь ничего подобного больше не создать. Можно хоть сотню раз пытаться повторить оригинал, но от качества и количества попыток они никогда не перестанут быть всего лишь копией. Щегол сел на диван рядом с Сорокой, что изо всех сил пыталась заставить себя не плакать, но слезы так и текли по ее щекам.

– А ты почему не ушел? – Она обиженно взглянула на Щегла. – Если решил благородно со мной попрощаться, то не надо. Просто уходи.

– Ты остаешься? – Щегол бросил ответный вопрос. – Почему?

– Потому что мне некуда идти! Доволен? – Сорока скрестила руки на груди. – У всех вас есть семья и дом, а для меня Птицы были семьей, а Гнездо – домом. Для меня Птицы это не запасной вариант, чтобы переждать непростые времена. Для меня Гнездо – прошлое, настоящее и будущее. Вы все разбрелись по родным, а я осталась одна. Смешно, правда? Я сбегала, чтобы найти семью, а в итоге снова осталась одна.

– Я не оставлю тебя одну. – Щегол положил руку ей на плечо. – Я останусь здесь и не сбегу.

Сорока удивленно взглянула на Щегла, а после недоверчиво нахмурилась, ожидая подвоха. Ей казалось, что таким образом он насмехается над ее горем, издевается, ведь у него за лесом есть дом и семья. У Щегла есть все то, что хотела бы иметь Сорока, но он смеется над ней и остается с тем, что уцелело от Птиц.

– Не надо меня жалеть или делать одолжений. Я не маленькая девочка. Проваливай в свое теплое гнездышко. Потом ведь будешь ныть, что хочешь к мамочке. Вот и иди! К чему издеваться?

– Я не буду тебя жалеть, обещаю. – Щегол вскинул руки. – Но я все равно останусь здесь. Веришь или нет.

Сорока нахмурилась. Она больше ничего не ответила, а просто посмотрела вверх, чтобы остановить слезы. Это трюк не прошел, и Сорока отвернулась, чтобы Щегол больше не глядел в ее заплаканное лицо. Щегол понял, что Сорока больше не прогоняет его, не кричит и не ругается. Раньше он никогда не видел ее настолько разбитой и расстроенной. Щегол опустил свой подбородок на плечо Сороки и прошептал:

– Мы еще прорвемся. Мы все исправим.

Сорока посмотрела на его, но не успела ответить, как на кухне засвистел чайник, и с кухни вышел Глухарь, держа в руках заварник и три кружки с рисунками красных петухов. Он поставил их на столик и разлил ароматный чай по кружкам.

– Давайте-ка мы все успокоимся и выдохнем. И не с такими бедами справлялись, правда? – Глухарь подмигнул Сороке.

– Правда. – Сорока утерла слезы и натянуто улыбнулась Глухарю.

– Вот и отлично. – Глухарь сел в кресло. – Мы найдем того, кто виновен в смерти Сизого, и закончим эту кровавую битву. А пока что нам нужно хорошенько выспаться, выпить чаю. Утро вечера мудренее.

– Вы тоже остаетесь? – Щегол удивленно посмотрел на Глухаря, но потом испугался, что его вопрос был слишком резким.

– А куда я денусь. – Он добродушно рассмеялся. – Я тут жил еще задолго до Птиц.

Чай был горячим, Гнездо – пустым и тихим. Но все это было не так уж и важно, пока есть общая цель и люди. Число Птиц уменьшилось, но они никуда не исчезли, а всего лишь разбрелись по разным уголкам. Убийца никуда не растворился, и опасность все еще подстерегала за углом. Теперь это уже не битва Сокола, а сражение каждого, кто был в Гнезде. Сбежать из Гнезда сейчас было сравнимо с тем, чтобы бросить читать книгу сразу же после завязки или оставить крем с торта несъеденным. Щегол так не умел и не хотел. Он желал сполна насытиться временем с Птицами, пока еще есть эта возможность.

Глава 26

Дети Филина

Осень брала бразды правления в свои руки, и вот уже третий день без перерыва лил дождь. Нельзя было сказать, что пришла она неожиданно, но Сокол был явно не подготовлен к этой острой необходимости рыскать по городу в поисках жилья. Каждый день, когда появлялось свободное от поручений Красикова время, Сокол шел по бедным районам искать сдающиеся квартиры. Он был готов согласиться на район безнадежных пьяниц и дебоширов, но даже там не осталось свободных квартир. Он мысленно ругал себя за чрезмерную уверенность в том, что для них всегда будет место.

Место было. На улице или в холодном здании. Этот вариант не подходил для морозного сибирского городка, и даже если они будут сутками напролет жечь костры, то замерзнут от холода или утонут в бездонных сугробах. Работа на Красикова действительно облегчила задачу, ведь появилось больше денег, а Ласточка стала меньше возмущаться по поводу криминала. Сокол за неделю работы на Красикова уже узнал о мелких рэкетирах, что пытались напасть на местный гастроном. Красиков щедро отблагодарил его за фамилии, и на эти деньги он купил Сороке осеннюю куртку и ботинки. Устав от давления на больную голову лишних мыслей, Сокол решил пройтись по лесу и немного потренироваться. Сейчас он чувствовал некое родство с тремя котятами, живущими в коробке в подъезде, от которых отказались хозяева. Только вступать в роль жертвы Сокол отказался наотрез с момента лишения глаза. Хотя с приближением зимы он был все ближе к тому, чтобы жалостливо выть под окнами в просьбах о жилье.

Ласточка перестала давить на него пару дней назад. С одной стороны, это радовало, а с другой – Сокол понимал, что это связано с принятием того, что они останутся в здании и на зиму. Ласточка не так давно тоже нашла работу. Она устроилась санитаркой в поликлинику к Наталье Игоревне Чувашовой, женщине, что спасала их после перестрелки и пыток в доме Филина. Платили ей там немного, но на вырученные деньги Ласточка начала закупаться теплыми вещами, которые им понадобятся в здании. Сокол никак не реагировал на это, но понимал, что все это камень в его огород. Злиться было бессмысленно, поскольку дом он так и не нашел. Что уж говорить об идеальном варианте для жилья, если он даже просто комнату, доступную им, найти не может. Ни один здравомыслящий человек не хотел впускать молодых людей, когда у одного из них была внешность настоящего бандита.

Под ногами хрустели сосновые ветки, а опавшая хвоя липла к подошве из-за влажности. Сокол вышел на опушку, где они тренировались с Ласточкой, и сел на поваленное дерево. Кора была влажной и холодной, но Сокол не обратил на это внимания. За пеньком что-то зашуршало, и он непроизвольно дернулся и достал из рукава нож. Из-за пня вышел еж, неся на себе кучу листьев, которые налипли на него случайно. Он не обращал внимания на Сокола, а шумно шагал по хвое своей дорогой. Сокол улыбнулся животному и убрал нож обратно в рукав, не сводя взгляда с ежика, ему показалось, что он даже слышит, как тот пыхтит. На секунду он закрыл глаза, представляя себя на месте этого зверька. Было бы проще. Когда ты еж, тебе не нужно задумываться о том, где ты живешь и за какую правду борешься, ведь можно просто вырыть норку и провести там всю зиму, обложившись сухими листьями.

Из леса послышались и другие звуки, напоминающие чей-то бег. Бежал кто-то очень быстро, гораздо быстрее человека. И этот кто-то направлялся прямиком в сторону Сокола. На этот раз Сокол не вытащил нож, подскакивая со ствола сосны, а наоборот, остался сидеть и выжидающе смотреть в сторону бегущего. Он сам не понимал, почему не встал с места, не сбежал, как привык, а просто сидел и ждал появления кого-то.

Возможно, он хотел рискнуть своей жизнью, чтобы снова ощутить этот вкус борьбы, а возможно, хотел встретить того, кто скажет что-то ободряющее. Ему было жизненно необходимо услышать о том, что он справляется хотя бы чуть-чуть. В голове по сей день звучали слова Дрозда о том, что он их погубит. И как же злило, что он снова оказался прав. Руки опускались с каждым днем все ниже, потому что вслед за Дроздом запросто могут уйти Сорока с Ласточкой, его маленькая неокрепшая семья, которую он старался построить из последних сил.

Эта слепая тяга к созданию семьи пошла еще со времен детского дома. Тогда он засыпал с мыслями об общих завтраках, шумных ужинах и совместных обсуждениях будущего дня. И пусть эта семья не будет «стандартной», какая была у всех детей, которые на ночь слушают мамины сказки, а днем учатся кататься на велосипеде с папой. У него ничего этого не было. Детство Сокола сложно назвать обычным, поэтому пусть и семья будет такой же. Странной, несуразной, сшитой из несовместимого, из таких же разодранных кусочков, как и он сам. Пусть раньше эти кусочки валялись в грязи или были заплаткой на чьих-то джинсах – это не имело значения, если в конечном итоге все они невидимыми нитями будут пришиты к общей картине. Эти нити будут крепче любых кровных связей, которые на деле оказываются не такими крепкими и рвутся чаще кроссовок, в которых он ходит уже не первый год. Он собственноручно сошьет эту картину, даже если игла будет каждый раз пронзать его пальцы.

Из леса на него выскочила крупная собака и громко залаяла, испугавшись незнакомца. Не сказать, что Сокол ожидал увидеть здесь животное крупнее ежа. Она не была похожа на дворовых собак, которых он привык видеть в городе. Наоборот, черная шерсть собаки лоснилась, и выглядела она сытой и домашней. Собака смотрела на него из-за дерева, изредка показывая зубы. Сокол не стал подниматься с дерева, чтобы не обозлить животное еще больше, а так и остался сидеть и смотреть на собаку, что выглядела куда домашнее его самого.

– Чапа! – Издалека послышался мужской голос. – Ко мне! – Кто-то приближался вслед за питомцем. – Ты опять там ежа учуяла?

– Она меня учуяла, – без особого энтузиазма крикнул в ответ Сокол, и собака залаяла только сильнее.

Через минуту в поле зрения показался мужчина примерно сорока лет. Он был одет в камуфляжный костюм, а на плече у него висело ружье. И если собаку Сокол не боялся, то страх к оружию в чужих руках у него был небезосновательный. За свое время он не раз успел попасть в эту ловушку. Он, словно собака, которую не раз били палкой и которая теперь на эту палку скалилась. И пусть она была в руках другого человека. И пусть человек с палкой на самом деле хотел всего лишь поиграть. Несмотря на то что мужчина выглядел совершенно беззлобно, Сокол все равно держался настороженно и был наготове, чтобы достать свой нож, с которым он обращался вполне себе неплохо.

– Ну, тише, тише. – Мужчина потрепал собаку за ухом, и та припала к нему ластиться. – Вы ее не бойтесь, она сама вас боится.

– Я тоже зубы показываю, когда мне страшно. – Это должно было звучать как шутка, но на деле это прозвучало гораздо жалобнее, чем следовало.

Мужчина усмехнулся, скорее из жалости, но уходить никуда не собирался. Почему-то он решил остаться еще на несколько минут рядом с сомнительным человеком в лесу, который то и дело касался ножа в рукаве. Мужчина оперся на стоящую рядом сосну и посмотрел на Сокола.

– Почему домой не идете? В такую погоду люди обычно по лесу не гуляют. Еще и в такой глуши.

Домой. Стало так смешно от этих слов. Дом остался где-то далеко, если только в воспоминаниях. Сокол посмотрел на мужчину. И с чего это он решил, что этот человек может представлять ему угрозу? Он выглядел моложе Филина, но что-то невесомое добавляло ему ту безмятежность, с которой Филин проживал свою жизнь рядом со своими птенцами.

– Думаю, вам очень плохо на душе. – Он так и держался поодаль, но та самая безмятежность уже коснулась Сокола.

– А сами вы? Почему не дома, а в этой глуши?

– Мой дом и есть глушь. – Он улыбнулся, и на его щеках появились ямочки, которые можно было запросто спутать с морщинами. – Ну а если без напускной загадочности, то я живу тут недалеко. А вышел с собакой прогуляться.

– Живете в лесу. Вдали от людей.

Предательски кольнуло в груди. Сокол посмотрел на Чапу, что жалась к мужчине со всех сил. И все же нашел в ней еще одно сходство с собой, помимо испуганного оскала. Он так же жался к ноге Филина по любому поводу, заглядывал в глаза, ища там отцовскую любовь.

– Может, составите мне компанию? Чаю попьем. Я летом травы насушил.

«Прекрати. Прекрати!»

Сокол зажмурился. Следовало бежать из этого леса, чтобы не бередить былые раны. Сорваться с места и не оглядываться, больше не возвращаться туда, где встретил загадочного незнакомца, точно из прошлого. Сбежать не вышло, как и тогда, в детстве. Сокол послушано шел за мужчиной меж деревьев по лесу. Как в детстве он судорожно держался за метлу, боясь быть преданным, так и сейчас держится за нож, боясь безвозвратно окунуться в фантазии, что наконец-то нашел его. Наконец-то он нашел своего Филина.

– Я не верю в случайные знакомства, которые заканчиваются задушевными разговорами. – Сокол соврал. Он верил в это похлеще того, как верит любой священник в Бога, но сейчас боялся показаться тем жалким ребенком, что так отчаянно ищет дом.

– А я не верю в тех, которым нечего сказать случайным людям. – Мужчина обернулся на Сокола и добродушно улыбнулся. – У каждого из нас по-своему болит душа. И, быть может, мы сможем вместе излечить друг друга.

Собака бежала впереди, указывая дорогу к жилищу незнакомца, что уже не казался таким чужим. Тропинки сменяли друг друга, и Сокол в одиночку уже давно заблудился бы в этих одинаковых соснах. Куда-то испарился инстинкт самосохранения, и идея следовать за мужчиной в глубь леса уже не казалось безрассудством, а выглядела как самая здравая мысль за долгое время. Пройдя мимо тоненькой березы, что, казалось, согнется пополам от любого порыва ветра, Сокол увидел деревянный домик на светлой опушке. Рядом с домиком стояла небольшая баня, а рядом с ней было несколько грядок для посадок.

«Не хватает Антонины», – машинально возникло в голове у Сокола.

В домике пахло как-то по-особенному. Возможно, Сокол слишком долго не бывал в жилых домах, где ежедневно царит запах пищи, что ассоциировался у него с запахом жизни. Под потолком в домике висели букеты сухоцветов, а причудливые красные занавески колыхались на ветру из-за открытой форточки. В домике было тепло от жаркой печи, что грела даже издалека. Мужчина поставил чайник на плиту, а на небольшой столик в гостиной вынес плетеную чашку с печеньем. Сокол сидел на диване, всматриваясь в каждую мелочь в домике и сжимая в руке острое лезвие, чтобы боль хоть немного притупляла воспоминания о доме Филина. Боль от ножа напоминала обо всем, что случилось за этот год. Она давала Соколу не обмануть себя фантазиями о том, что все еще можно вернуть.

– Печенье у меня, конечно, не первой свежести, но есть можно. – Мужчина разлил ароматный зеленый чай по белым кружкам с рисунками красных петухов. – Зато чай из чабреца получился отменным.

– Почему вы выбрали это? – Сокол взял в руки кружку, чтобы согреть руки. – Жить в лесу. С собакой.

Мужчина посмеялся и опустил взгляд, ища ответы в собственной кружке. Затем он снова посмотрел на Сокола.

– В отшельничество не идут от хорошей жизни, и вы сами это прекрасно понимаете. – Он мельком взглянул в окно. – Но вы правы, я выбрал этот путь сам. Был тяжелый период в моей жизни, когда я лишился родного человека. Я стал слабым человеком и согрешил, впав в гнев от несправедливости мира нашего. – Лицо мужчины было также безмятежным. – После этого меня лишили сана, и я решил окружить свою жизнь лишь добродетелями. Природа дарит мне смирение и умеренность. Я отказался от благ, чтобы удариться в работу. А щедрость, любовь и доброту я стараюсь дарить таким путникам, как ты.

– О... – Сокол чуть было не выронил кружку из рук. – Так вы верующий.

– Как я могу назвать себя верующим, если однажды я усомнился в вере? – Мужчина сделал глоток чая. – Мы служим не Господу Богу ради неземных благ, а самим себе ради умиротворения и отрадной жизни. Иначе в чем смысл нашего существования, если мы, изнуряя себя, пытаемся стать теми, кем нам не суждено быть? Каждый из нас грешен. И если некоторые всячески отрицают это, нося крест за пазухой, то другие принимают свою природу и борются с ней во благо самого себя, а не для Всевышнего.

Сокол смотрел на мужчину, не отводя взгляда. Хотелось слушать его как можно дольше, вникать в каждое слово. Но по затянувшейся паузе он понял, что теперь его очередь исповедаться. Весь этот поход к домику, чай и искренность мужчины были целиком и полностью для Сокола, для того, чтобы он рассказал о том, как сильно болит. Сначала ему было страшно, что за все его дела мужчина тут же выставит его за порог. Но как только Сокол начал, то слова непрерывным потоком хлынули, удивляя его самого.

– Я убийца и лжец, раз пообещал ей спокойную жизнь. За моей спиной столько грехов, что мне в жизни их не отмолить. Я боюсь, что не справлюсь с той ношей, которую взвалил на себя. – Он вздохнул, не решаясь взглянуть в глаза мужчине. – Еще есть девочка. Ей девять, и ее обижали, а теперь она выживает вместе с нами. – Сокол погрузил лицо во влажные ладони. – Чем я лучше тех, кто губил невинные жизни, если сам сейчас не могу спасти дорогих мне людей, а только подвергаю их опасности?

– Сейчас ты встал на путь истинный и делаешь благое дело, – мужчина положил руку на плечо Соколу. – Это первый шаг к искуплению. Ты сильный человек, который многое повидал и очень хорошо справляется для своих лет. Нелегкое время сейчас у нас, и каждый выживает как может. И ты не должен винить себя в тех методах, которые избрал для этого. – Он на секунду задумался. – Приходите ко мне завтра. Все. Девочка с Чапой поиграет, я приготовлю еду. Завтра холодный день, а тут вы будете в тепле и в безопасности.

– Спасибо вам, – Сокол натянуто улыбнулся. – За чай, за встречу и за исповедь.

Внутри разливалось приятное горячее чувство, а быть может, это всего лишь чай с чабрецом от незнакомца в лесу. Соколу больше не было страшно, ведь он услышал то, что так давно желал услышать, и нашел то, что так сильно пытался отыскать в самом себе. Сокол наконец-то нашел своего Филина. Не такого близкого и родного, но такого похожего и знакомого, словно он заново очутился в забытом доме.

Глава 27

Гнездо

Из-за окна веяло прохладой, и ветер так и норовил пробраться в дом, чтобы полетать по пустым комнатам вдоволь. Щегол лежал в кровати около часа и не мог заставить себя подняться с нее. Казалось, пока окончательно не проснулся, то новый день не настал, и можно еще позволить голове немного отдохнуть, прежде чем снова запускать в нее неприятные воспоминания о вчерашних событиях. Пока глаза еще закрыты и сон не до конца пропал из головы, то можно было представить, что все на своих местах, а не разрушилось вчера самым нелепым образом. Почему-то вспыли воспоминания о первом дне у Птиц, когда Щеглу было так же в тягость просыпаться и свыкаться с новой реальностью. Если бы он только знал, как сильно все изменится через год, то сполна бы насладился теми моментами, когда Сорока вставала на дыбы от одного только его вида, Сизый жутко храпел и бормотал во сне, а Чиж то и дело сползал с кровати. Если бы он только знал, что через год все так обернется, то проводил бы больше времени в общей комнате, чаще ездил бы на тренировки с Соколом и по собственной инициативе бегал бы по лесу за Ласточкой. Тогда Щеглу казалось, что эта комната и эти люди никогда не станут ему семьей и домом, но сейчас мысль о конце всего этого ранила прямо в сердце. Целый год, а на самом деле так мало времени, чтобы этого было достаточно. Даже через десять лет не было бы достаточно, когда находишь своих людей, время с которыми пролетает в одно мгновение.

Он по опыту знал, что привыкать тяжело, но не невозможно. Щегол уже не раз убеждался на собственном опыте, что привыкать он научился к любым условиям. Притерпеться к этому можно, но что делать с желанием, которого попросту нет? Щегол не хотел обживаться в пустом домике в лесу, не хотел впускать в свою голову мысль о том, что это нормально. Хотелось повернуть время вспять и провести еще хотя бы день так, как было год назад. Прикоснуться к прежним Птицам еще хотя бы на лишний час. Не уснуть, а по правде прожить еще совсем немного то время, когда Щегол только очутился здесь. Даже понимая, что через пару месяцев и такая расстановка фигур станет привычной, Щегол изо всех сил упирался, не желая даже представлять этого. Если мысленно оставить все на своих местах, то ведь ничего не изменится, и не придется носом упираться в сухую реальность.

Вот пустые кровати Чижа и Сизого. Они пустые не из-за того, что они больше никогда не войдут в эту комнату, а потому что проснулись раньше и сейчас сидят внизу, смеются от того, как забавно Плюша уснула. Щегол зажмурился и попытался вернуть себя на год назад, когда еще не была достигнута эта точка невозврата. Все были живы и счастливы. Все было только впереди. На сердце осела пыль и боль понимания, что все это ложь. Ничего больше не вернуть и не изменить.

Нельзя было подолгу тонуть в воспоминаниях, ведь какими бы они ни были прекрасными, у воспоминаний есть очень опасное свойство – затягивать. Можно бесконечно возвращаться к идее, как раньше было хорошо и красочно, но за всем этим не замечать, как эти краски из настоящего ты постепенно переливаешь в прошлое. Больно. Было до ужаса больно мысленно бродить по прошлому и цепляться за людей, которые уже никогда не скажут тебе ни слова.

Щегол потер лицо руками и быстро вышел из комнаты, прекращая это самобичевание. Почти одновременно с ним из своей комнаты вышла Сорока. Она выглядела ничуть не лучше Щегла и где-то растеряла привычный блеск глаз. На секунду Щегол подумал о том, что она так же, как и он, стояла перед дверью и пыталась себя убедить в том, что вчерашний день был всего лишь кошмаром. Последний месяц был кошмаром, и на самом деле они сейчас где-то далеко в лете. Сорока молча кивнула Щеглу и завязала волосы платинового оттенка в высокий пучок.

– Тоже проснулся как говно? – Она потянулась, задирая руки вверх.

– Есть такое. – Щегол пошел в сторону лестницы. – Прорвемся.

Сорока буркнула что-то невнятное в ответ и спустилась следом за Щеглом. Пустая гостиная всегда была редкостью для Птиц, и обычно если такое случалось, то это сопровождалось глухими голосами со всех сторон, из каждой комнаты. Но тишина, что стояла сейчас, была абсолютно иной. Она была такой густой и обволакивающей, что больше не хотелось произносить ни звука. Она заполняла внутренности, будто слизь, и замедляла любые движения. Жизнь словно остановилась в очередной раз и текла медленно, будто вода лилась через узкое отверстие. Было жутко не столько от медлительности времени, сколько от мысли, когда же оно хлынет мощным потоком, прорывая все преграды. Тишина и спокойствие у Щегла вызывали вполне объяснимую тревогу. Когда-то он тоже думал о подобном затишье, а потом они нашли тело Сизого на остановке.

– Вы как раз вовремя. – Глухарь вышел из кухни, держа в руках сковороду, ручку которой обмотал кухонным полотенцем, чтобы не обжечься. – Омлет готов, сейчас вскипит чайник, и я заварю нам кофе. Думаю, вам тоже спалось плохо, и кофе будет очень даже актуален.

Сорока переглянулась со Щеглом, и они сели на диван. Все это было настолько непривычно и неуместно. Сейчас Щегол чувствовал себя еще больше не в своей тарелке оттого, что Гнездо по праву принадлежит одному только Глухарю, и Щегол здесь буквально на птичьих правах, как бы смешно это ни звучало. И все же если отогнать прочь новые ощущения и прислушаться к старым, то уют гостиной все так же грел сердце Щегла, он все еще считал это место своим домом, от которого был не готов отказаться.

– Спасибо за завтрак. – Стук вилок о тарелки постепенно стих, и Щегол вытер уголки рта футболкой.

– Да, у тебя как всегда золотые руки на еду. – Сорока улыбнулась Глухарю. – Ты почему так рано встал?

– Не могу я подолгу валяться. Годы уже не те, и надо за каждый часок цепляться. Это вы, молодежь, можете спокойно отдохнуть.

– Ну хватит, а? – Сорока нахмурилась. – Прекрати. Нечего тут тоску нагонять.

– Да, давайте сменим тему. – Щегол прокашлялся. – Что... – Он осекся и прокашлялся. – Какие планы на день?

– А какие могут быть планы? – Глухарь неспешно потянул кофе из кружки. – Найти того, кто нам козни строит, и закончить это все.

Щегол удивленно вскинул брови. Он не ожидал, что Глухарь вот так одним махом озвучит то, что тревожило Щегла. Прежде он боялся того, что после ухода Сокола истинная цель Птиц замылится, а их жизнь в домике превратится в самое обычное существование. Щегол никогда не отмечал за Глухарем такой решимости и уверенности, но сейчас он был искренне благодарен ему. Сам Щегол никогда бы не осмелился напомнить остальным, что, вообще-то, остались незавершенные дела, которые необходимо закончить даже с уходом Сокола из Гнезда. И пусть ресурсов у них осталось немного, но пока есть люди и желание добиться справедливости, еще не все потеряно.

– Хорошо. – Щегол нахмурился и потер глаза, чтобы сосредоточиться. – Что мы для этого делаем? В каком направлении движемся?

– Будем идти от обратного. – Глухарь откинулся на спинку кресла. – Будем брать в расчет, что это далеко не Бульба, и мы не верим его словам.

– Если честно, изначально в это плохо верилось, но так сильно хотелось, чтобы это все закончилось. – Сорока вздохнула и закинула ногу на ногу.

– Но Бульба не мог оказаться просто посторонним в этой истории, иначе бы не взял вину на себя.

– Верно, значит, он кого-то выгораживал. – Глухарь потер бороду, а после посмотрел на Щегла. – Либо он любит и уважает этого человека, либо...

– Боится. – Щегол облокотился на колени. – Он выглядел очень напуганным и просил его убить. Думаю, его запугали, и в итоге он сам не выдержал.

– А как мы вышли на Бульбу? – Сорока вскинула голову и задумчиво нахмурилась. – Ах да, Чиж нашел.

Неприятно кольнуло внутри, и липкий ком застрял в горле. Стоило бы, наверное, сказать, что Чиж не имеет никакого отношения к информации о Бульбе и все лавры должны достаться Огинскому, что благородно помог Птицам. Даже несмотря на то что Сокола уже нет рядом и больше никто не обвинит Щегла в предательстве, все равно было страшно, ведь эту тайну он собирался унести с собой в могилу.

– Чиж тут ни при чем. – Голос прозвучал слишком хрипло, и Щегол испугался сам себя. – Мы с Сизым тогда решили попросить помощи у Огинского, а чтобы Сокол не обвинил нас в предательстве, сделали Чижа подельником.

Сорока показательно развернулась к Щеглу и окинула его взглядом с ног до головы. Он не стал смотреть ей в глаза, боясь увидеть разочарование. После вчерашнего разговора Щегол понял, что для Сороки Птицы были намного больше, чем просто семья, если такое понятие вообще существовало. Щегол подумал о том, насколько Сорока легкомысленно относилась ко всем делам, как непринужденно делала вид, что слушает поручения Сокола и с какой неохотой выполняла их. Но Щегол ни разу не видел, чтобы Сорока говорила что-то, что могло идти вразрез со словами Сокола, она не нарушала ни единого правила и не делала ничего, что позволило бы хоть как-то усомниться в ее верности. Сорока позволяла себе тот минимум, который был допустим. Чтобы позволить себе побыть еще ребенком.

– А в тихом омуте, как говорится... – она скривила уголки губ вниз. – Удивил, конечно.

– Это было необходимо. Тогда мы были в полнейшем тупике, и у Сизого просто сдали нервы. Я оказался под рукой и... – Щегол вздохнул. – И сказал, что это правильное решение.

– Да ладно, не ссы. Никто тебя не осуждает. Я помню то время. Мы все были на нервах. – Сорока посмотрела на Щегла. – Тогда мы и правда были в тупике.

– Я не уверен, что мы выбрались из него.

– А ну отставить эту меланхолию. То, что сделано, уже не изменить. – Сорока легонько толкнула Щегла в бок. – Может, тогда снова обратимся к Огинскому за помощью? Тем более Щегла он знает.

– И что скажем? Простите, дядя милиционер, но мы снова тупые, как деревяшки. Подскажите нам еще чуть-чуть. А то наша группа развалилась, а друга ебнули на остановке.

– Закрой рот. – Сорока посмотрела на Щегла и отвесила ему подзатыльник. – Тебе не идет язвительность.

– Молчу. – Щегол отодвинулся от Сороки. – Ну а если серьезно, то как ты себе это представляешь?

– Про смерть Сизого и убийцу ничего не скажем. Можно спросить, например, про тех, кто работал с Бульбой. Помню, Сокол рассказывал, что Бульба говорил что-то про своих людей.

– Умно.

– А ты думал, – Сорока довольно усмехнулась.

– Думаете, стоит? – Глухарь неуверенно на нее покосился. – Даже если он и согласится, не будет ли слишком просто? Этот человек не похож на того, кто светится в таких очевидных местах.

– Пусть хоть где-то будет просто. – Сорока всплеснула руками. – Я больше не вижу других вариантов. Его номер вроде есть в телефонной книге. Вот пусть Щегол ему наберет и встретится. – Она вскочила с дивана и обернулась на Глухаря и Щегла. – Я сильнее всего хочу, чтобы это закончилось. Если у нас есть возможность упростить себе жизнь, мы лысые, что ли, чтобы ей не воспользоваться?

Глухарь замолчал. Сорока и Щегол выжидающе смотрели на него, ожидая его решения. После ухода Сокола Глухарю досталась роль того, кто выбирает траекторию полета их клина. Его брови то и дело сходились на переносице в задумчивой гримасе, и сам Глухарь пребывал в глубоких сомнениях о правильности данного решения.

– Хорошо, звоните. – Глухарь хлопнул себя по коленям. – Только встречусь с ним я сам.

– Почему? – Щегол нахмурился.

– Это будет правильно.

Сорока подскочила на месте от радости и, пока Щегол договаривался с Огинским о встрече, она собирала Глухаря словно на свидание. Она постоянно твердила, что он должен выглядеть презентабельно, чтобы его не сочли за сумасшедшего деда. Сорока нашла в комнате Глухаря самую чистую и приличную одежду и даже откопала где-то туалетную воду. Щегол видел Глухаря таким впервые. В лесу особо не задумываешься над внешним видом. В лесу можно проносить одну куртку больше десяти лет и не заметить, как подол уже давно прожжен пеплом. В лесу можно нацепить галоши независимо от сезона и абсолютно не нуждаться в другой обуви. Щегол улыбнулся, глядя на то, как Сорока причесывала бороду Глухарю и приговаривала, чтобы он обязательно позвонил им, как только что-нибудь узнает. Огинский долго не решался, но в итоге согласился встретиться с Глухарем в кабаке под названием «Погребок» не так далеко от окраины города. Огинский сослался на то, что сегодня он выходной, и ему удобнее будет добраться туда, чем ехать до участка. Сердце Щегла противно колотилось и мешало рационально оценивать ситуацию. Все ведь в порядке, тогда почему его так трясет?

– О Сороке позаботься. – Глухарь улыбнулся Щеглу, перед тем как сесть в «буханку» вместе с Плюшей и уехать на встречу с Огинским.

* * *

Ласточка размеренными шагами ступала между скромных надгробий. От осеннего дождя размыло рыхлую землю, и ее ботинки тонули в грязи. Солнце едва начинало пробиваться сквозь толстый слой туч, из которых еще недавно лил проливной дождь. Ласточка улыбалась встречному ветру, развевающему ее волосы в разные стороны. Погода хоть и была непредсказуема, но здешние виды всегда отдавались в сердце особой печалью и спокойствием. Будто ты приходишь на встречу со старым другом, которому не слишком-то и сдались эти встречи, зато для тебя они носят особенный, сакральный характер и всегда цепляют за самое сердце. Ласточка дошла до конца кладбища и присела у двух надгробий. Оглянувшись по сторонам, она отметила, что в этой части могил прибавилось. Если двенадцать лет назад участок считали уделом бедняков и одиночек, то теперь, за отсутствием иного места, здесь хоронили и всех остальных. Ласточка провела рукой по холодному кресту и улыбнулась.

– Привет, Дрозд. – Она присела на корточки, все так же держа руку на кресте. – Сокол у нас опять бесится. Может, на него так влияет смена сезонов, а может, старость. – Она усмехнулась. – Тридцать лет – уже не шутка. С нашим-то образом жизни это можно считать победой. Я, кажется, вчера у него седой волос в бороде заметила. – Ласточка взглянула на небо. – Жаль, что твоих седых волос я никогда не увижу. Мы с ним снова в здании. В том, куда ты нас привел после нападения на дом Филина. Оно тоже постарело и, возможно, скоро развалится вместе с нами. Сокол хоть и обижен на меня, но не прогоняет. Наверное, понимает, что мне некуда без него идти, а ему не на кого ворчать больше. Вот так и получается. Прошло двенадцать лет, а мы с ним снова под одной крышей, наедине. Снова без тебя. Знаешь, сколько ни думаю, всегда прихожу к мысли, если бы ты был с нами, то мы были бы другими. Не брошенными, свободными. И сильнее, чем сейчас. – Ласточка поджала губы. – Прости, что прихожу жаловаться к тебе уже какой год. Ты там с Филином, с мамой, наверное, счастлив. Готова поспорить, что злитесь жутко на то, куда мы скатились и во что превратились. Но что поделать, иного выбора у меня не было, а если и был, то мне он не нужен. Я знаю, что ты слышишь. Слышишь и хочешь закатить глаза или вспылить из-за моей беспомощности и сентиментальности. Ты единственный, кто может меня выслушать и не осудить, а вообще, я была бы рада услышать от тебя осуждение, да что угодно, лишь бы не тишину. – Ласточка спрятала лицо в ладони. – Дрозд, я так сильно по тебе скучаю, что даже не вообразишь. Братец, я так хочу домой.

За спиной послышался шорох шагов. Ласточка обернулась и увидела невысокую женщину, что медленно шла вдоль могил к самому концу кладбища. Ее лицо было заплаканным, и она постоянно утирала слезы. Женщина остановилась рядом с Ласточкой и посмотрела на надгробие рядом с могилой Дрозда. Оно было совсем свежим, и земля еще не успела порасти сорняками. У надгробной плиты стояло несколько венков, которые за месяц потрепал ветер и дождь, но они еще не успели выцвести на солнце. Ласточка нахмурилась, когда увидела надпись.

«Анатолий Тарасов, 1974–2007».

Смешанные чувства переполнили Ласточку, и хотелось одновременно заплакать и рассмеяться на эту глупую шутку судьбы. Братец, твой убийца теперь лежит рядом с тобой. Вот это злая ирония, правда? Будто кто-то сверху насмехался над ними всеми. Иначе Ласточка не понимала, насколько нужно был безжалостным, чтобы уложить рядышком убийцу и жертву, что едва начал проживать свой третий десяток. Ласточке хотелось сильнее обнять крест Дрозда, сделать все возможное, чтобы он не видел этого кошмара. Защитить его от Бульбы хотя бы в этот раз. Все же рассудок взял верх над горячим сердцем, и Ласточка подошла к женщине.

– Недавно потеряли? – Получив утвердительный кивок, Ласточка продолжила: – Кто он вам? У меня тут рядом брат лежит. – Она указала на надгробие Дрозда.

– Сын. – Женщина утерла слезы и посмотрела туда, куда указывала Ласточка. – Ой, он у вас совсем молодой был, почти ровесник моего. – Женщина посмотрела на Ласточку. – Мой вот самоубийством жизнь покончил, оставил меня совсем одну. А у вас с братом что случилось?

– Убили. – Ласточка проглотила ком, что встал поперек горла. – Неспокойное время тогда было.

– Помню, помню. – Женщина схватилась за сердце. – Помню, Толика один мужик к себе в бригаду взял, не знаю уж, чем он ему понравился, но взял. Я тогда так ревела, но Толик уперся, на своем стоял, думал, что заживем с ним хорошей жизнью. А вон как сложилось.

– А что случилось?

– Да мужик этот узнал, что у него сын есть незаконнорожденный, одного возраста с Толиком. Ну, вот и думай, кого он возьмет к себе: выродка своего или моего сынка. – Женщина тяжело вздохнула. – Толик потом еще ногу сильно повредил, а мужика того посадили. Вот и зажили, называется.

– Сын? У него был сын? – Ласточка выпрямилась, и в голове словно что-то переклинило. – У него была только дочь. Она сейчас учится в Англии. Откуда взялся сын?!

– Я не знаю! – Женщина отшатнулась и сделала шаг назад. – Толик с ним даже общался вроде. Говорил, тяжелый он человек. Постойте, а откуда... откуда вы про дочь знаете и почему вообще спрашиваете?

Ласточка не ответила ей, а бросилась бежать прочь с кладбища, словно за ней гнались все захороненные призраки прошлого. Они неслись следом и хватали за голени, пытаясь затащить ее обратно. Сын. Сын. Сын. У Гурова был незаконнорожденный сын, о котором он узнал в то же время, когда Сокол вышел на эту тропу войны. Пазлы крутились в голове, но никак не хотели складываться в цельную картинку. Наличие заинтересованных родственников у Гурова полностью меняло суть дела. Вроде так очевидно, что дети мстят за родителей. На собственном примере они познали эту аксиому, но вот только никогда не ставили себя на место злодеев, которые лишили ребенка отца.

* * *

«Погребок» сложно было назвать приличным местом, и походил он скорее на придорожное кафе на выезде из города. Желтые буквы на вывеске покосились и потемнели со временем, окрасились в грязный горчичный или коричневый цвет. Дождь заливал улицы, превращая и без того рыхлую землю в грязное месиво, а машины, проезжающие мимо по лужам, только сильнее пачкали «Погребок» грязью. Забегаловка привлекала своим расположением дальнобойщиков, путешественников, коих было не много в регионе, но точно не простых людей, кто желал пообедать в хорошем месте. «Буханка» пристроилась на пустой парковке, и Глухарь заглушил двигатель. Он еще какое-то время смотрел на грязную вывеску, а после развернулся к Плюше и потрепал ее за ухом. Собака вывалила розовый язык и шумно запыхтела.

– Ну что ты такая довольная? – Глухарь улыбнулся ей. – Нехорошее тут место, сама видишь. Дурно мне здесь и голову мутит. – Он вздохнул и прикрыл глаза. – Гарью пахнет.

Выходить из машины все еще не хотелось, даже с учетом того, что время встречи уже наступило. Дождь только усиливался и прекращаться не собирался вовсе, стуча каплями по крыше машины. Глухарь сидел рядом с Плюшей, надеясь, что полегчает, вот только с каждой минутой становилось только хуже. Возможно, это из-за резкого запаха одеколона, которым обшикала его Сорока перед выходом. Она так старалась, что вылила на Глухаря почти половину бутылька. Черепную коробку словно разрывало изнутри, и стук в висках только усиливался. Собравшись с духом, он решил поскорее закончить с этим и, как можно быстрее, вернуться в Гнездо.

– Ну, давай, родная, не скучай, – он еще раз почесал собаку за ухом. – Охраняй машину.

Глухарь оставил небольшой зазор в окне, чтобы Плюше поступал воздух, и направился к забегаловке, утопая кирзовыми сапогами в грязных лужах. Деревянная дверь противно скрипнула, словно кто-то провел ногтем по оголенной кости. Обеденный зал освещался желтой лампой, и глаза Глухаря заныли от неестественного освещения, от которого он отвык за долгие годы. Огинского Глухарь увидел издалека, потому что тот был единственным посетителем забегаловки, и, сопоставив внешность мужчины с описаниями Щегла, Глухарь уверенно подошел к деревянному столу, что стоял почти в самом углу.

– Добрый день, Павел Викторович. – Он сел напротив Огинского за массивный деревянный стул.

Огинский оживился, сверкнул глазами и кивнул Глухарю, будто ждал этой встречи так долго. На столике лежали два буклета с перечнем блюд и стоял чайник чая. От чая пахло бергамотом и ягодами, а с кухни доносился запах жареного мяса. Глухарь поморщился. Он уже так давно пристрастился к натуральному чаю, который заваривал из насушенной травы, и от любого другого его попросту воротило.

– Здравствуйте. – Огинский расплылся в широкой улыбке и двинул меню Глухарю. – Заказывайте, я угощаю.

– Благодарю, но я бы предпочел отказаться. – Глухарь почтенно кивнул.

Что-то было не так. С самого начала его смущала какая-то маленькая деталь, до которой никак не получалось докопаться из-за завесы перед глазами. В конце концов, Глухарь спросил:

– На чем вы добрались?

– Сегодня решил воспользоваться такси, ведь автобус не ходит по этой трассе.

Глухарь нахмурился. Казалось бы, что плохого в том, что человек приехал сюда на такси за неимением иных способов? Только вот Огинский сам выбрал это место, и в его праве было указать любое другое, чтобы не пришлось тащиться в такую даль. Он мог бы предложить встретиться хоть во дворе собственного дома, и Глухарь бы принял это условие безоговорочно. Но Огинский выбрал далекий кабак, в который, казалось, уже давно никто не заходил. Глухарь мог бы позволить этой мысли развиться в полноценную теорию, но голова была настолько мутной, что сил хватало лишь на то, чтобы просто попросить Огинского об одолжении.

– Перейдем сразу к делу?

– Конечно! – Огинский вскинул руки.

Несмотря на пульсирующую головную боль, Глухарь все же собрался с мыслями и постарался изложить Огинскому все максимально ясно, но в то же время сохраняя завесу тайны над всеми делами Птиц.

– Возможно, с нашей стороны это будет наглостью, но нам снова нужна ваша помощь. – Глухарь сложил руки в замок. – Не могли бы вы узнать, с кем работал Анатолий Тарасов?

– Анатолий Тарасов? – Огинский прищурился с нескрываемым удовольствием. – Это же вроде он недавно покончил с собой? Уж не из-за вас ли? А то нехорошо выходит.

– Мы к этому непричастны. – Глухарь сохранял беспристрастное выражение лица, хоть и ему совершенно не нравилось, к чему вел этот разговор. – Но нам была бы полезна информация о тех, с кем он имел дело.

– Ну уж нет. – Огинский запрокинул голову, а после вернулся в прежнее положение. – Я бы помог вам с огромным удовольствием, если бы знал, с чем работаю. Что вам такого сделал этот несчастный алкаш, что вы за ним так носились? Неужели он может быть настолько важным? Разве есть в нем что-то такое, что стоило бы вашего внимания? Он же ведомый каждым, кто знает о его секрете.

– О чем вы?

Огинский бросил беглый взгляд на Глухаря, и его уголки губ слегка дрогнули в намеке на усмешку. После он потер лицо ладонью и облокотился на стол.

– Да так, увлекся. – Огинский снова улыбнулся. – Ну так что, расскажете мне, зачем вам все это?

Глухарь нахмурился, но лишь чтобы снова сконцентрироваться на словах Огинского. Все происходящее было как в тумане. Может, на него так влиял дождь, что не прекращался уже вторые сутки, или смена сезона, что обычно и сопровождалась особенно сильной болью в ногах и тяжестью головы. Но сегодняшнее состояние было особенно разбитым и рассеянным. Потерпеть бы еще немного, а потом – свежий воздух и родное Гнездо.

– Боюсь, это не в моей компетенции раскрывать секреты нашей группировки. – Глухарь развел руками. – Это решать лишь Соколу.

– Так, может, я могу переговорить с ним лично? Почему он не пришел? Последний раз я видел его аж весной. Давненько это было. Он же вроде у вас голова? Может, мы можем увидеться с ним с глазу на глаз?

Глухарь услышал, как снаружи залаяла собака. Он без сомнения узнал голос своей Плюши и инстинктивно приподнялся на стуле. Голова закружилась, и он ответил Огинскому грубее, чем планировал:

– Не можете. – Глухарь потер пальцами виски. – Знаете, если вы не готовы помочь нам, я не стану на этом настаивать, ведь вы работаете с нами на добровольной основе.

Глухарь поднялся из-за стола и направился к выходу. Ему срочно нужно было на свежий воздух, чтобы не сойти с ума в этом мрачном желтом зале, где отсутствие свидетелей играло вовсе не на руку Глухарю. Знакомство с Павлом Викторовичем у него не задалось, и, возможно, если бы самочувствие не подвело в самый ответственный момент, то Глухарь мог бы постараться получить расположение Огинского.

– Постойте, – Огинский окликнул Глухаря. – Я поищу тех, с кем работал Бульба. Мне правда не хотелось бы, чтобы ваше доверие ко мне угасло. Мне действительно важно, чтобы мы с вами работали плечом к плечу, чтобы стали ближе и могли доверять друг другу.

* * *

Щегол не мог найти себе места, пока Глухарь был на встрече с Огинским. Нелепая тревога не покидала его, а руки так и требовали отвлечься и заняться чем-то другим. Можно было бы поработать в небольшом Птичьем огороде, можно было бы навести порядок в гостиной, но все это так и не смогло бы освободить голову от удручающих мыслей. Щегол чувствовал, как они клубились внутри и размножались так быстро, что голова уже была готова лопнуть.

– Что ты мельтешишь по комнате? – Сорока лежала на диване и смотрела, как Щегол ходит из стороны в сторону по гостиной.

– Что-то здесь не так. – Он взъерошил пальцами волосы. – Не знаю, как объяснить. Мне неспокойно, но я не смогу объяснить, отчего это.

– Ну уж постарайся, и без твоих этих приколов как-то не особенно весело. – Сорока болтала ногами в воздухе и напевала какой-то мотив. – От этого твоего собачьего чутья мне тоже неспокойно.

Щегол сел в кресло напротив Сороки и облокотился на колени, погружая лицо в ладони. Наверное, это и правда просто нервы. Что было не так удивительно, учитывая последний месяц. Следовало попить пустырника или валерьянки, чтобы совсем не вогнать себя в яму из страхов и тревоги. Сорока села на диване и задумчиво посмотрела на Щегла.

– А ну-ка, перестань! – Она хлопнула в ладоши и поднялась. – Пошли развеивать как-то твои страдания. – Сорока покачивалась из стороны в сторону. – О! Чиж же нам свой компьютер оставил, пошли пошаримся в интернете.

– Пошли. – Щегол слегка улыбнулся и последовал за Сорокой.

Ему льстила мысль, что Сорока переживает, желает помочь ему и придумывает варианты, чтобы поддержать его. Возможно, она делала это только для того, чтобы самой не подхватить эту лихорадочную паранойю. Но Щеглу все равно было приятно ее внимание. Враждебность и неприязнь уже давно сошли на нет. А когда вы оказываетесь одни, то остается лишь держаться рядом и быть опорой друг другу. И все же Сорока была не худшим из вариантов, с кем остаться в Гнезде. Сорока веселая и, кажется, начинает подпускать к себе Щегла ближе, чем хотела изначально.

Она села на стул Чижа и нажала на кнопку, из-за которой компьютер зашумел. На экране высветилась картинка с букетом красных маков, и Щегол усмехнулся. Даже если это и была картинка по умолчанию, то с образом Чижа она все равно никак не вязалась. Сорока щелкнула мышкой по ярлыку браузера, и возле стрелки появился значок загрузки. Было сложно объяснить, почему Щегол так относился к Чижу. За все время тот не сказал ему ни одного злого слова. Но даже так Щеглу казалось, что Чижу слишком в тягость Птицы и жизнь с ними. Будто за три года ему так и не удалось смириться со своим выбором, и он каждый раз отсрочивал принятие. Чиж будто был с Птицами, но не полноценной частью всего этого. Щегол так и не сумел понять этого, ведь сам он вжился в Гнездо за гораздо меньший срок. Щегол не понимал Чижа и поэтому необъяснимо злился. Чиж ушел, так и не оставив после себя однозначного мнения. Он так и остался загадкой, шкатулкой с секретом. Наконец-то появилась страница с десятком вкладок, которые Чиж так и не закрыл перед своим уходом. Прежде чем Сорока нажала на крестик, закрывая их все, Щегол перехватил ее руку и зашел во вкладку с оранжевым значком сайта «Одноклассники».

Это случилось неосознанно, словно по воле какого-то невероятного порыва свыше. Сорока не поняла этого действия, но мешать не стала, а приняла этот факт, будто так и было задумано. Она удивленно посмотрела на Щегла, но решила, что, возможно, так он будет меньше раздражать ее своей нервозностью. Вспоминая последние дни Чижа в Гнезде после смерти Сизого, Щегол ужасно злился на него за то, что тот совершенно перестал выполнять какую-то базовую часть работы. Чиж очень много спал, иногда выходил на улицу и немного помогал Глухарю с огородом. Но компьютер не включался ровно с того момента, как Чиж получил роковое сообщение и фото Гнезда со стороны. Это злило Щегла и раньше, но теперь злость достигла апогея. Теперь Щегол не просто злился. Он одновременно ненавидел Чижа всем сердцем и был в ужасе. На экране была открыта страница Огинского, благодаря которой Чиж пытался узнать какую-то информацию об участковом. Все было как у людей: фотография, подписки на группы с анекдотами. Но взгляд Щегла зацепился за запись двадцатого августа: «Встреча с отцом, которой я ждал больше десяти лет». Запись была дополнена фотографией Огинского вместе с Гуровым.

– Какого черта... – Сорока вцепилась пальцами в крышку стола.

Щегол подскочил из-за стола и кинулся к своему телефону, чтобы набрать Глухаря. Он должен был убираться как можно скорее с того места, что изначально ужасно смущало Щегла. Этой встречи не должно было случиться. Не должно было быть всего этого. Все было бы нормально, если бы Щегол сразу прислушался к своим ощущениям. Ладони вспотели, и попадать по кнопкам стало почти невозможным.

– Как это может быть, Щегол?! – Сорока закрыла рот рукой. – Почему мы не увидели раньше? Что вообще происходит?

– Тише, я сейчас позвоню Глухарю, и мы убедимся, что все с ним в порядке. – Щегол положил руку на плечо Сороке, но, как назло, Глухарь не брал трубку, и были слышны лишь гудки. – Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Только сейчас, когда недостающие фрагменты встали на свои места, пред глазами появилась цельная картинка происходящего. Все стало настолько очевидно, что даже обидно, почему раньше эти детали не заметили. Щегол злился, потому что впервые стало так страшно, что все остальное перестало иметь смысл.

– Слушаю. – Глухарь поднял трубку.

Он уже садился в машину и не слышал звонок, потому что телефон остался вместе с Плюшей.

– Глухарь! – Сорока закричала в трубку. – Уходи оттуда! Возвращайся в Гнездо как можно быстрее.

– Ты чего, милая? – Он добродушно рассмеялся. – Скоро буду, не переживай.

– Пожалуйста, уходи поскорее. – Сороку трясло, и Щегол прекрасно понимал это состояние.

– Все, все, уже завожу машину. А что стряслось-то?

Щегол не успел рассказать, что Огинский – тот, кто убил Сизого и был во всем виноват. Даже если бы сказал это сразу, то все равно не успел бы. По ту сторону трубки послышался грохот. Настолько громкий звук, словно что-то взорвалось. Показалось, что в этот момент сердце остановилось, и картинка перед глазами разрушилась, превращаясь в пепел. Щегол закрыл глаза и пообещал себе впредь доверять сомнительным ощущениям и считывать тревожное состояние еще до момента, как что-то случилось. Если бы он поверил себе, то ничего бы не произошло. Если бы Щегол прислушался к себе, то сейчас «буханка» не полыхала бы от взрыва на парковке придорожного кафе «Погребок» с Глухарем и Плюшей внутри. Щегол сел на корточки и закрыл лицо руками. Хоть это и не его рук дело, но сейчас он сполна хлебнул вины за очередную смерть. Он мог бы настоять и отговорить Глухаря от этой встречи. Он мог бы схватить Сизого за руку весной и попросить его не доверять Огинскому. Щегол мог бы предотвратить гибель близких людей, но не сделал этого. Он не сделал ничего для того, чтобы спасти их.

– Прости, – сам не понимая почему, но он начал извиняться перед Сорокой.

Она молчала и сидела на стуле Чижа, вцепившись пальцами в крышку стола. Сороку все еще трясло, и, казалось, ее с минуты на минуту накроет истерика. Она медленно спустилась на пол и закрыла рот обеими руками, надеясь, что это поможет остановить шквал эмоций. Щегол сел рядом с ней и обнял за плечи, желая помочь хотя бы присутствием. Он гладил ее по волосам и не мог прекратить извиняться за поступок, который не совершал. Щегол зажмурился, подавляя в горле рыдания, которые с минуты на минуты могли накрыть и его. Они держались друг за друга, как за последний якорь на тонущем корабле в самый жестокий шторм. Даже если их сейчас собьет с ног и они канут на дно, то тонуть вдвоем было спокойнее. Было проще падать, когда рука держится за другую руку, будто бы за опору. Когда погиб Сизый, Сорока вцепилась мертвой хваткой в Щегла и не отпускала его, пока они не дошли до Гнезда. Сейчас же Щегол схватился за Сороку как за последнюю надежду и, вероятно, не отпустит ее никогда. Ведь Глухарь завещал позаботиться о ней. Завещал, будто знал, что будет убит.

Глава 28

Дети Филина

Сорока резво перескакивала через пни и поваленные деревья, она уносилась куда-то вперед, и Сокол то и дело окрикивал ее, чтобы не упустить из виду. После этого она снова шла рядом, но надолго ее не хватало, и она вновь уносилась вперед, хоть и не знала дороги. Сорока напевала под нос какую-то детскую считалочку и поглядывала на Сокола, чтобы хотя бы так обратить его внимание на себя. Но мысли Сокола были далеко от Сороки, от леса и от сегодняшнего дня. Он все еще прокручивал в голове детство, которое в последнее время все сильнее начало всплывать в воспоминаниях. В этих воспоминаниях Филин смотрел на него. Сокол не мог понять, злится ли он, или же, наоборот, восхищается Соколом. Филин просто смотрел, наблюдал и не давал никаких подсказок, когда они были так нужны. Сокол закрывал глаза и все надеялся, что Филин хотя бы кивнет ему. Но ничего не было. Это всего лишь воспоминания, которые сами собой появились на поверхности. В них не было потайного смысла и знака, который Сокол так сильно ждал. В конце концов, он просто вздохнул и вернулся обратно в лес.

Неизвестно как, но Сокол запомнил дорогу к загадочному домику в лесу и, направляясь туда второй раз, уже ориентировался в тропинках и полянах. Он шел спокойно, будто бы между деревьями была натянута тонкая леска до самого дома. Сокол не видел ее и лишь чувствовал, что это правильный путь. У Ласточки сегодня стояла смена в поликлинике, поэтому к лесному священнику они шли вдвоем с Сорокой. Ласточка недоверчиво отнеслась к рассказу Сокола о странном мужчине, но ничего не сказала. На улице и вправду стало еще холоднее, но благодаря теплой одежде это не ощущалось так резко, как сам приход осени. На душе было спокойно, как в безмятежную летнюю ночь, а компания Сороки добавляла этой безмятежности детскую игривость.

– Давай наперегонки до той березы. – Сокол похлопал Сороку по плечу.

Девочка радостно кивнула, довольная собой, что наконец-то смогла привлечь внимание Сокола, и понеслась к тонкому деревцу, что означала финишную прямую до домика. Она старалась изо всех сил, и именно поэтому Сокол позволил ей выиграть этот глупый детский спор, который для Сороки не был таким уж и глупым. Как только детская рука коснулась ствола березы, девочка радостно вскрикнула и подскочила на месте.

– Я победила!

– Еще бы! – Сокол побежал к ней и потрепал по макушке. – Мчалась как угорелая. Прям метеор.

Они свернули немного влево, и тут же показалась опушка с жилищем мужчины. Сокол застыл на месте, всматриваясь в опушку, как в старое воспоминание из детства. Он словно испытал невесомое дежавю, глядя на картинку, которая так давно мелькала во снах. Сорока шумно охнула и медленными шагами подошла к деревянной покосившейся дверце. Сокол осторожно постучал, дожидаясь новой встречи с новым Филином. Дверь распахнулась, и мужчина, что стоял на пороге, приветливо улыбнулся. Заметив Сороку, он присел перед ней на корточки и протянул свою ладонь.

– Здравствуй, давай знакомиться? Меня зовут Георгий Васильевич.

– Меня зовут Сорока. – Она пожала грубую ладонь мужчины.

Мужчина удивленно посмотрел на Сокола, но, встретившись с равнодушным взглядом, оставил вопросы на потом. Георгий Васильевич проводил их в свой дом, что сегодня в компании Сороки казался еще более привлекательным. На секунду Соколу почудилось, что он знает это место как свои пять пальцев. Красные занавески, печь, что была жарче вчерашнего, и четыре кружки с красными петухами. Дом невозможно было почувствовать, если в нем нет таких мелочей, которые воплощают собой его душу. В каждой кружке и пылинке таились кусочки души этого места. Они настороженно смотрели на Сокола, который уже давно позабыл тепло дома, и звали его за собой.

– Сорока, хочешь, я тебя кое с кем познакомлю? – Получив удовлетворительный кивок, мужчина крикнул: – Чапа, ко мне! – со второго этажа по кривым ступеням спустилась большая черная собака, походившая на оборотня.

Заметив Сокола, она больше не скалилась, а когда Георгий Васильевич указал ей на Сороку, то она завиляла хвостом и медленными шагами подошла к девочке. Собака села прямо перед той и посмотрела своими глазами в черные глазки Сороки. Она наклонила голову набок и вывалила розовый язык из пасти.

– Протяни ей свою ладонь. – Мужчина показал на своем примере. – Чтобы познакомиться с тобой, ей нужно узнать, чем ты пахнешь. Тогда она поймет, что ты хороший человек, и вы станете с ней друзьями.

Сорока вытянула крохотную ладошку навстречу собаке, и та осторожно понюхала ее руку. Она долго водила влажным носом по ладони Сороки, а после довольно облизнула. Сорока слегка вздрогнула и расплылась в улыбке, после этого собака сама подлезла под ее руку, чтобы ее погладили.

– Это значит, что мы с ней теперь друзья? Она поняла, что я хороший человек?

– Да, теперь вы можете с ней поиграть. – Георгий Васильевич сел на корточки перед Сорокой. – На втором этаже есть игрушки Чапы, можешь там покидать ей мяч. Она будет очень рада поиграть с тобой. – Он указал на лестницу. – Только будь осторожна, не упади с лестницы и не обожгись о трубу, которая наверху. А твой друг пока поможет мне дверь починить, а после мы все вместе пообедаем.

Сорока довольно кивнула и помчалась на второй этаж следом за Чапой, которая тоже поняла слова мужчины и без лишних команд побежала играть с Сорокой. Девочка звонко смеялась от того, как собака нетерпеливо перебирала лапами по ступенькам и иногда спотыкалась. Георгий Васильевич улыбнулся, наблюдая за этой картиной, а после посмотрел на Сокола.

– Почему Сорока?

– Когда я нашел ее, она воровала деньги и все, что криво лежит. Ей это к лицу. – Он посмотрел на мужчину и понял, что это не тот ответ, которого он ждал. – Мой отец завел эту традицию – давать птичьи клички. Так же он нарек меня, давая шанс на нормальную жизнь. Сам не знаю, но рассказывали, что в детстве его родители держали птицефабрику. Оттуда и пошло. Для нас это символ чего-то нового, своего рода чистый лист.

– А сам ты?

– Сокол. Это мой второй лист. – Он нахмурился и вздохнул, вспоминая, как похоронил Скворца. Он не был уверен, где находится это захоронение. Был ли Скворец зарыт в старой квартире Ласточки, в которой они взяли себе новые клички, был ли он похоронен на площади Жукова, где убили Филина и Дрозда или же Скворец растворился в старом домике Филина, когда им пришлось бежать.

Мужчина кивнул, но ничего не ответил, погрузившись в размышления.

– Вам с дверью нужно помочь? Что мне делать?

– Да, это было бы славно. – Георгий Васильевич оживился. – Она немного просела, нужно петли подтянуть. Инструменты у меня в бане, пошли, покажу.

Сокол последовал за мужчиной в сторону бани, вдоль узких проходов между пустыми грядками, с которых уже давно собрали урожай. Теперь они напоминали рыхлую землю, которая обычно лежала под крестами Дрозда и Филина. Сокол потряс головой, чтобы выбросить прочь удручающие мысли. Баня Георгия Васильевича представляла собой небольшое строение с комнатой для инструментов, с предбанником и самой баней, где находилась печка и куча тазиков. Там пахло еловыми ветками и березовыми вениками, что висели в предбаннике под потолком. Георгий Васильевич взял ящик с инструментами и протянул его Соколу.

– Умеешь петли подтягивать? – спросил он.

– Только в теории, – Сокол пожал плечами.

– Пошли, покажу. – Мужчина пошел в сторону дома. – В жизни всякое пригодится. Даже такие мелочи, как подтягивание петель на старой двери. Пока молод, надо разному учиться.

– Да у меня как-то не было возможности, чтобы таким мелочам обучаться. Не до этого было.

– Так никогда не поздно. – Георгий Васильевич посмотрел на Сокола. – Какие планы у тебя вообще на жизнь?

Сокол задумался. Единственное, что было у него в планах, так это дождаться Гурова и отомстить ему. Гуров, как призрачная мишень, манила его к себе и терзала длительным ожиданием. А что было по дороге к этой мишени? Не будет же Сокол сидеть, как девица у окошка, и ждать двенадцать лет. Туман вокруг Сокола начинал рассеиваться, и вот он уже четко видел рядом с собой Ласточку, что вечно недовольна принятыми решениями, Сороку, что хихикает от его шуток, а сам он старается изо всех сил пойти на сделку с совестью. Сделка эта заключалась в том, что если сейчас он будет творить добрые дела, то потом убийство Гурова не будет так сильно давить на него.

– Я хочу помогать тем, у кого есть в этом нужда, таким, какой я сейчас. Хочу семью, которая принесет свет в завтрашний день. Пусть это будет не кровная семья, но главное ведь не это? Сорока, Ласточка и я... мы никто друг другу по крови, но я все равно считаю их своей семьей. – Сокол снял дверь с петель и опустил ее рядом с собой.

– Это планы хорошего человека. – Георгий Васильевич подал отвертку Соколу, чтобы тот подтянул петли.

– Я не хороший человек, не образец для подражания. Я хочу убить того, кто лишил меня моей семьи. – Он сморщил нос. – Но пока это не случилось, быть может, у меня получится сделать для кого-то что-то хорошее. Собрать вместе людей, которые не знают, куда примкнуть, подарить им цель – действовать вместе против разной грязи в городе.

Георгий Васильевич ничего не ответил, а просто кивнул. Сокол не мог понять, принимает ли тот его или, наоборот, осуждает. Против осуждения он ничего не имел, ведь сам Сокол себя осуждал и за принятое решение, и за его последствия, которые ему еще предстоит встретить. Сокол не ждал, что первый встречный одобрит его планы, цели и мысли. Сокол знал, что его извращенное понятие нормальной жизни и семьи сильно разнится с представлениями любого другого человека, но все равно открыл свою душу нараспашку. Почему вдруг его подбило на подобные откровения с мужчиной, которого он знает два дня, Сокол не понимал. Высматривая отцовскую фигуру в незнакомом человеке, он настолько забылся, что чуть не назвал Георгия Васильевича Филином.

– Извините за очередную исповедь. Я не для этого же пришел. Не чтобы снова жаловаться.

– Спасибо за откровение, потому что именно этого я от тебя хотел. – Он немного потупился. – Идем в дом ужинать?

Дома было тихо и спокойно. Сокол уже начал привыкать к этому, и это одновременно терзало его и пугало. Нельзя привязываться к тому, что тебе не принадлежит, ведь именно это и случилось с домом Филина, Дроздом, Соловушкой. Сокол так сильно поверил в то, что у такого человека, как он, и правда может быть настоящая семья, что до сих пор терзал себя за то, что так внезапно потерял названого брата и отца. Он так крепко полюбил Ласточку, что насильно привязал ее к себе до конца жизни. Теперь она будет следовать за ним, следовать, но ненавидеть. Это пытка для них обоих, но уж лучше так, чем навечно потерять остатки семьи. Сокол никак не мог себе представить ни дня, чтобы рядом с ним не было его Ласточки. Она была якорем, напоминанием о некогда прекрасной жизни. Сокол эгоистично цеплялся за нее холодными грязными руками, чтобы сохранить хотя бы кусочек прошлого. Он не смог сохранить эту часть внутри себя, поэтому из последних сил цеплялся за девушку рядом с ним. Пусть ненавидит, пусть бьет и кричит на него. Но, пожалуйста, пусть она будет рядом.

Сначала тишина дома была притягательной, а после гнетущей и пугающей. О какой тишине может идти речь, если в доме Сорока? Сокол соскочил с места и побежал на второй этаж, чтобы убедиться, что все в порядке. Георгий Васильевич сразу понял, почему так взволновался Сокол и тут же пошел за ним. Бежать так резво он не мог из-за того, что хромал на левую ногу. Поднявшись на второй этаж, Сокол замер на месте, не решаясь сделать шаг. Сорока свернулась в комок и мирно спала, уложив голову на собаку, что тоже уснула под ребенком. И с чего бы это она вдруг решила поспать днем? Тут всего-то теплее и уютнее, чем в их здании. В этом домике она всего лишь могла быть в безопасности. Чапа едва слышно проскулила и зевнула, дальше погружаясь в сон. Сорока подтянула колени к груди и... улыбнулась. Сокол поджал губы, понимая, что сейчас придется будить ее и говорить: мы уходим. Мы уйдем и больше не вернемся, потому что это место слишком похоже на дом, которого у нас нет.

– Я сейчас разбужу ее, – тихо сказал Сокол мужчине за спиной.

– Не нужно. – Его рука опустилась на плечо. – Оставайтесь у меня.

– Это слишком нагло. Все не так плохо у нас. Я не хочу вас утруждать. – Сокол вдруг понял, что выглядит до боли жалко. – Я не для этого приходил к вам. Не для того, чтобы напрашиваться.

– Три комнаты пустуют, и дом у меня немаленький. Будете жить, как раньше, своей семьей, просто соседствуя со мной. – Заметив угрюмый взгляд Сокола, он вскинул руки. – Денег просить не буду, не нужны они мне. За кров будешь иногда помогать мне по хозяйству, да продукты покупать. Пойми, я уже не молод, а здоровые руки для хозяйства мне бы очень помогли.

– Георгий Васильевич, – Сокол устало потер переносицу. – Я хочу остаться, правда. Это было бы просто прекрасно, но только если переждать зиму. Обещаю, в свои проблемы мы вас втягивать не будем.

* * *

Выглядело одновременно комично и трогательно, как Сокол и Ласточка катили садовую тележку, доверху забитую вещами, которыми они успели обжиться в здании. Котелок то и дело сваливался с самой верхушки, и поэтому Ласточка решила нести его в руках. Сороку они оставили в доме, чтобы лишний раз не таскать ее за собой, ведь много вещей она не унесет. Ласточка шла молча, лишь изредка пиная камешки на дороге.

– Как прошла смена в больнице? – Сокол попытался разбавить липкое молчание.

– Неплохо, на следующей мне заплатят.

– Это хорошо. – Он замолчал.

Каждое слово между ними в конечном итоге превращалось в режущий меч, который они не щадя бросали друг в друга. Когда-то они могли разговаривать часами и наслаждаться тишиной наедине. Но теперь тишина и слова били больнее, чем удары по лицу. Сокол вздохнул. Раньше еще можно было что-то исправить, заметить эту разрушенную идиллию и собрать по кусочкам хотя бы часть. Но теперь все превратилось в руины, которые уже никогда не станут прежним замком.

– Я сегодня научился петли подтягивать. – Сокол сказал это совсем как ребенок, который решил похвастаться перед родителем своими достижениями в детском саду.

– Круто. Теперь хотя бы есть где их подтягивать.

– Тебе там понравится. В этом домике хорошо, правда. – Сокол говорил, а Ласточка все молчала. – Ласточка, – он позвал ее тише, – давай перемирие? Нам же жить еще дальше. Я знаю, что все стало сложно. Но я не хочу, чтобы мы были по разные стороны.

Ласточка остановилась и задержала на нем взгляд. По ней сложно было сказать, о чем ее мысли. На секунду Соколу показалось, что глаза-стекляшки немного оттаяли и сверкнули надеждой. Ласточка подалась навстречу Соколу.

– Хорошо, пусть будет перемирие. – Она попыталась улыбнуться, но получилось слабо.

Деревья сменяли друг друга, и теперь катить тележку становилось труднее из-за веток и бугров, которые встречались слишком часто. До домика оставалось совсем немного, и Сокол внутренне ликовал. Казалось, словно в сердце разгорался пожар оттого, что у них наконец-то есть дом, пусть и временный. Но в любом случае это куда лучше холодного и жуткого здания, от одного вида которого становится плохо и грустно.

– Ты уверен, что это безопасно? – спросила Ласточка, когда они уже почти пришли. – Поселяться в дом к какому-то мужчине. Ты же параноик. А тут решился на переезд на второй день знакомства.

– Это безопасно. – Сокол улыбнулся. – Георгий Васильевич хороший человек, не знаю почему, но от него веет уютом и спокойствием. Может, он просто...

На крыльце стоял хозяин, встречая новых сожителей. Он широко улыбнулся и помахал рукой, осторожно спускаясь со ступеней. Ласточка тяжело вздохнула.

– Он просто напоминает тебе Филина. – Она посмотрела на Сокола и поджала губы.

Сокол замер и посмотрел на Ласточку. Это была правда. Чистейшая правда, которую он так боялся произнести вслух. Было так больно услышать эти слова со стороны. Стало невыносимо стыдно перед ней, захотелось провалиться под землю, словно он виноват в этой парадоксальной схожести этих двух мужчин. Их рознило только одно: один стоит прямо перед ними, а второй мертв уже несколько месяцев.

– Прости, – едва слышно сказал Сокол. – Я не назло тебе это все. Так меньше болит. – Он еще раз мельком взглянул на Ласточку. – Быть может, однажды мы встретим того, кто напоминает Дрозда. Я бы очень этого хотел.

Костяшки Ласточки побледнели, но она больше ничего не сказала, а просто пошла навстречу мужчине.

– Добрый вечер, меня зовут Георгий Васильевич. – Он забрал котелок из рук Ласточки.

– Ласточка. – Она слабо улыбнулась.

В доме все еще царил уют. Сокол боялся, что уют зависит от того, есть ли там он сам. Что, если этот притягательный домик в лесу перестанет быть таким привлекательным, как только они начнут там жить? Быть может, это его гнилая аура искореняет все живое и прекрасное, оставляя за собой холод и мрак? Сорока сидела за маленьким столиком и ела пирог с капустой. Увидев Ласточку и Сокола, она вскочила с места и подбежала к ним.

– А правда, что мы теперь живем с Чапой и Георгином Васильевичем?

– Правда, – Сокол улыбнулся ей. – Только не Георгин, а Георгий.

– Ну, если вы птички, я, видимо, цветок, – мужчина рассмеялся. – В доме свободны три комнаты, так что можете расселяться. Одна внизу и две на втором этаже.

– Мы бы не хотели занимать все пространство, – Ласточка нахмурилась. – Нам хватит и двух комнат.

– Чур, я живу наверху, а вы внизу. – Сорока подскочила с места и убежала на второй этаж.

Ласточка изумленно распахнула глаза. Имея в виду две комнаты, она собиралась жить с Сорокой, а Сокола оставить одного. Но, похоже, в своем плане она не учла пылкий нрав Сороки. Она обернулась на Сокола. В конце концов, они столько лет прожили в одной комнате вместе, а потом еще и в здании. Ласточка поняла, что теперь она и вообразить не может, что будет находиться в комнате один на один с собой. Впервые осознав реальную возможность уединения, Ласточка испугалась. Страшно было даже представить, каково это – находиться тет-а-тет со своими мыслями и кошмарами. Как бы сильно она ни ненавидела Сокола за все, что он сделал, но даже его банальное присутствие рядом успокаивало. Даже когда было просто слышно его дыхание, Ласточке спокойнее засыпалось. Ведь если он дышит, значит, он жив.

– Хорошо, тогда перенесешь вещи в нашу комнату? – Ласточка повернулась к Соколу.

– Если хочешь, мы можем жить раздельно, – вскинул тот руки.

– Нет. Не хочу.

– Вот и замечательно. – Георгий Васильевич хлопнул в ладоши. – Ты пока займись вещами, а мы с Ласточкой поставим чайник.

Сокол вышел на улицу, а Георгий Васильевич повел Ласточку на кухню. Он закинул сухую траву в заварник и поставил чайник на печь. Ласточка изогнула бровь, не понимая, в чем заключается ее помощь на кухне.

– Ты же несчастна рядом с ним. – Мужчина говорил тихо. – Зачем мучаешь себя?

– С чего вы взяли? Да и какая разница.

– Больно смотреть мне на вас. И он, и ты – вы оба себя мучаете. Связали друг друга, а теперь калечите.

Ласточка нахмурилась и посмотрела в пол. Защемило где-то внутри, как от ножа по ребрам. Странный вопрос. Зачем? Что ей мешает уйти и начать все в одиночку? Было бы это обещание, она бы лучше выставила себя лгуньей, чем изо дня в день ходила по битому стеклу. Но стекло, по которому она решительно шла день за днем, было притягательнее любых ковров и пушистой травы. Зачем ей жить в свое удовольствие, если тот, кому отдано сердце, не рядом?

– У меня никого больше не осталось. – Она говорила шепотом, но слова звучали так громко, что хотелось зажать уши. – Мы живы, пока есть друг у друга. Поодиночке нам не жить. Если я откажусь от него, то от меня ничего не останется.

– Связали друг друга. – Он сочувственно кивнул. – С этим жить можно. Но если каждый сам на себя тянуть эту веревку будет, недолго и задушить другого. А вы тянете. Да тянете так, что задыхаетесь. Вам нужно в одном направлении тянуть, тогда и связанными проживете.

Ласточка посмотрела на Георгия Васильевича и кивнула. Она и сама думала о том, что во имя спасения Сокола пойдет за ним хоть по головам. Эта мысль бередила в ней все самолюбие и всю гордость, так что хотелось выплюнуть внутренности. Она думала, что, сделав этот выбор, уничтожит в себе все, что осталось человеческого. А что там осталось? Все, что у нее осталось, – это он. Он, который совершает безрассудные поступки, потому что слишком рано вырос. Он, которого Филин заставил стать защитником и воином, когда он должен был быть просто ребенком. Он, который все равно старается. Он, который сплелся с ней корнями до самой смерти. Сокол – часть ее самой, ее души, без которой Ласточке не прожить ни дня.

Глава 29

Гнездо

Сорока лежала на коленях Щегла и тихо плакала. У него уже не осталось слов, чтобы сказать ей хоть что-то. Все, что он мог дать ей сейчас, – это просто возможность оплакать потерю дорогого сердцу человека. Щегол не знал, нужны ли были Сороке его пустые слова, которые ничего не меняли, или она и правда хотела тишины. Он надеялся на второй вариант. Он надеялся, что все делает правильно. Щегол не умел поддерживать людей, особенно когда ему самому нужна была эта поддержка. Он еще не успел оправиться от смерти Сизого, как день за днем его добивали новые события. Они хлестко били по щекам и не давали возможности дать сдачи. Птицы только успевали подставлять щеки и надеяться, что этот удар будет последним. Щегол пытался закрыть глаза и отмотать события обратно, представить, как поступили бы те, кто знал, что нужно делать. Но этих людей больше не было рядом, а вся ответственность, которая равно лежала на Сизом, Глухаре и Соколе, теперь рухнула на плечи Щегла. Она давила прессом на слабые плечи, ставила на колени и прижимала его к земле. Щегол был готов встать ползти, неся весь груз ответственности за чужие проступки, но только не упасть бы замертво. Он не мог позволить себе оказаться раздавленным, ведь ему под руку подвязана Сорока. Нельзя было больше позволять себе ни минуты траура, когда убийцы сняли маски и начали действовать еще более зверски.

Щегол погладил Сороку по волосам и прикрыл глаза. Теперь они с ней связаны, чтобы идти до конца. Так внезапно и сильно. Щегол даже не успел понять, в какой момент это произошло и что он сделал для этого. Почему-то сейчас он вспомнил слова Сокола о том, что Щегол всего лишь умеет слушать. Может быть, чтобы найти с Сорокой общий язык, ему всего лишь нужно было ее слушать. Вникать в смысл, который она вкладывает между строк, и больше наблюдать за ней. Она ведь колючая не потому, что хочет уколоть, а потому что боится. Щегол научился слушать, и она спрятала свои иголки, чтобы подпустить его ближе к себе. Сейчас это казалось таким обыденным и привычным, словно это не Сорока при первой встрече готова была вырвать Щеглу глаза, лишь бы он не остался в Гнезде. Будто бы это кто-то другой говорил, что Щегол никогда не приживется и не станет своим. А сейчас они жмутся друг к другу, как мокрые маленькие птенчики, выпавшие из своего гнезда, и оплакивают потерю большой птицы.

Разве на это Щегол готов был пойти, когда только пришел в Гнездо? Если бы он только знал, что все эти события за год приведут его к кровавой битве, где он стоит рядом с Сорокой за все Гнездо, то сбежал бы при первой возможности. Но не сейчас. Сейчас Щегол рискнул всем ради Гнезда и своей семьи, от которой почти ничего не осталось. Он знал, что, возможно, все это затянется еще на несколько месяцев и спокойная жизнь перестанет быть обыденностью. Щегол знал, что, скорее всего, дни в страхе и ожидании следующего удара могут запросто стать самым обыкновенным вторником. Но это не было так страшно, когда в этот вторник есть кто-то рядом.

Из обилия чужих голосов в домике и лиц, которые стали самыми родными, ему досталась маленькая птичка с подбитыми крыльями. Она уже исклевала ему все руки, но в самую страшную минуту все равно прижималась к Щеглу, моля о безопасности. Они остались одни в пустом доме, вынужденные решать непосильные вопросы и двигаться куда-то против течения. Не осталось больше ни кусочка от старого Гнезда, от привычных Птиц. Щегол еще раз посмотрел на Сороку и решил, что они так одиноки, но еще не сломлены, пока могут дышать.

Печь в Гнезде грела, но ни капельки не согревала, и Щегол вздрогнул от холода. Надо бы укрыть Сороку. Он потянулся за пледом, но та вздрогнула и встала с колен Щегла. Она подняла на Щегла заплаканные глаза и зажмурилась. Сорока совсем была не похожа на ту инфантильную и стервозную Птичку, которую Щегол встретил в первый день. Разве он мог тогда рассчитывать на то, что они вот так останутся с ней наедине? Разве думал о том, что Сорока сама потянется к нему за поддержкой? Она смотрела на Щегла буквально секунду, а потом снова прильнула к нему и обняла. Никогда прежде она себе не позволяла такой близости. Щегол как-то задумался, как бы сильно он хотел обнять Сороку, упереться подбородком в ее макушку и провести рукой по спине, почувствовать ее запах леса и сигарет. Только вот сейчас это объятие скорее обжигало своей беспомощностью, чем согревало, как и положено объятиям.

Он догадывался о том, что Глухарь для Сороки был ближе и дороже остальных Птиц. Их отношения напоминали скорее отношения отца и ребенка, чем просто сожителей. Сорока хоть и не показывала ему всей любви, которая на самом деле таилась внутри, но и не вела себя грубо, как обычно поступала с остальными. Щегол лишь частями видел их взаимоотношения, которые на самом деле были куда глубже и сложнее. За столько лет не осталось потребности в теплых словах и поддержке, но даже так последнее наставление Глухаря Щеглу были о том, чтобы он позаботился о Сороке.

– Мне страшно. Господи, мне так страшно, – шептала Сорока куда-то в грудь Щеглу. – У меня больше ничего не осталось. У меня никого не осталось. Все, чего я так боялась, случилось по щелчку пальца. Его убили. Убили. Убили. Еще и его убили. За что? Что он сделал? Он был мне роднее любого другого человека. А теперь... что осталось теперь? Этот мертвый дом и абсолютная неизвестность? Зачем оно нужно, если его больше нет. Мне так страшно.

– Мы что-нибудь придумаем. Мы не сдадимся. – Щегол продолжил гладить Сороку по волосам, приговаривая хоть что-то. – Мы переживем это. Обещаю, что переживем. Чуть-чуть перетерпеть и переживем. Мы с тобой со всем справимся.

Ему не найти правильных слов, которые успокоили бы Сороку. Щеглу не подобрать их навскидку и не найти путем долгих размышлений. Любые слова перестали иметь хоть какое-то значение, когда убили близкого человека. После Глухаря не осталось ничего. После смерти Сизого остался печальный дуб, хранивший несчастное тело молодого парня. Щегол один раз был там. Он сел у корней и просто молчал. Но после Глухаря остался лишь телефонный звонок, который стал фатальным. Щегол мог бы задаваться разными вопросами, что произошло и почему случилось именно то, что случилось. Но эти вопросы не дали бы ничего и оставили бы после себя только большую дыру. Она не заживет ни завтра, ни через месяц, ни через год. Она будет разворошена до самого последнего вдоха, и время никак не сможет залатать эту рану. Щегол знал по себе, что рана просто-напросто покроется коркой, но стоит мимолетно коснуться ее, как она заноет невыносимо сильно, напоминая о каждой минутке горя, которое они проживали с Сорокой на двоих.

– Я так устала. – Сорока взвыла с новой силой. – Почему они бросили меня? Почему оставили здесь совсем одну? Они ведь обещали, что не покинут меня и не обидят. Лжецы! Лжецы! Лжецы! Они бросили меня и сбежали. Даже не думают обо мне. Даже не знают, что из-за них погиб Глухарь. Это они во всем виноваты.

– Сорока, милая, я уверен, что они не со зла. Не могу судить, поскольку не знаю всей истории. Но, думаю, они любили тебя.

– Тогда почему они меня бросили?! Почему оставили как ненужную вещь и ушли? Я ведь не игрушка. Я не зайка, которого бросила хозяйка. Я живая! А они все равно бросили.

Щегол впервые задумался о том, что до этого никогда не приходило в голову. Сокол не был так глуп и эмоционален, чтобы сбежать из-за обиды. Он не был таким человеком. У Сокола всегда все рассчитано наперед, он знает, что делает. Он уверен в своих действиях, и даже если они кажутся неразумными, то им определенно можно найти логическое объяснение.

– Они хотели защитить тебя. Отвести удар от Гнезда на себя, – сказал Щегол, и сам удивился тому, насколько это правильно звучало.

– Но не получилось. В итоге они спасены, а мы на открытом поле, где по нам палят из автомата. Мы снова проиграли. Мы снова на дне.

– Это значит, что Огинский слишком хорошо знает Сокола. Он знал, что Сокол решит спасти нас.

– Что нам это дает? – Сорока запустила пальцы в волосы. – Я понимаю, что надо думать и попытаться разгадать это все, но я ничего не понимаю. У меня так сильно болит голова.

– Мы придумаем и разгадаем. Я тебе обещаю. – Щегол положил руку на плечо Сороке. – Хочешь, я сообщу Ласточке о том, что произошло?

– Нет! Не смей. Не знаю. – Сорока снова закрыла глаза. – Не сейчас, пожалуйста.

Щегол кивнул. Он знал, что Сорока попросит его потом написать Ласточке. Но сейчас в ней боролось стремление оградить их с Соколом от опасности и желание самой оказаться в безопасности хотя бы на один день. Но даже так она все равно хотела бы, чтобы Ласточка и Сокол знали о смерти Глухаря. В конце концов, они вчетвером прожили слишком долго вместе, чтобы поступать так жестоко друг с другом. Сороке не хватило бы наглости оставить в неведении тех, кому она однажды доверилась и вручила свою жизнь в неумелые руки. Она не смогла бы всадить нож в спину молчанием о гибели Глухаря. Так жестоко она бы точно не поступила. Сорока могла плеваться ядом, отворачиваться, но по-настоящему больно она бы никогда не сделала. Даже за маской неприязни она все еще слишком сильно любила Сокола и Ласточку.

Телефон противно зажужжал от сообщения, и Щегол вздрогнул. Он уже успел понадеяться, что сообщение пришло от Сокола или Ласточки. Щегол уже успел обрадоваться, что сейчас они вернутся, и все вместе придумают план действий. Если бы Птицы смогли еще раз собраться все вместе, то обязательно победили бы. Вместе они – мозг и сила. А поодиночке их убивают. Но пришедшее сообщение лишило Щегла надежды. Оно заставило сердце пропустить пару ударов и пожелать больше никогда не смотреть в экран маленького кнопочного телефона. Новая пощечина, после которой отлетаешь в сторону и разбиваешь лицо. Никакой передышки, никакой подготовки. Просто очередной удар, чтобы добить, выбить всю надежду и оставить ползать в ногах и умолять о пощаде. Лицо мгновенно побледнело, а руки задрожали. Сорока встрепенулась и посмотрела на Щегла. Она не стала дожидаться, пока Щегол покажет ей сообщение, а сама вырвала телефон из его рук и все прочитала:

«Сыграем в прятки? Прячьтесь, птички. Я иду искать».

Сообщение было отправлено с номера Сизого. Не стоило даже строить догадок о том, кто мог прислать его. Огинский решил бить, не теряя ни секунды, и теперь на очереди были Сорока и Щегол. Теперь их очередь уворачиваться от его цепкой руки. Теперь им предстояло стать добычей и уносить ноги как можно быстрее, чтобы не пасть жертвой еще до начала войны. Щегол испуганно посмотрел на Сороку, а потом вцепился в ее руки, давая молчаливый сигнал. Он не знали, сколько у них времени, но действовать нужно было прямо сейчас. Бежать нужно было прямо сейчас. Прямо сейчас принимать правила игры и прятаться, как маленькие мышата от большой кошки.

* * *

Они медленно шли вдоль старых домов плечом к плечу. В тишине, как и прожили последние несколько лет. Слова были не нужны, они ранили их обоих, поэтому проще было просто молчать. Ласточка смотрела под ноги и считала осколки разбитых бутылок, которые встречались ей на пути. Их было слишком много, и она уже пару раз сбилась со счету, но даже так число точно переваливало за тридцать. Рядом с разбитыми бутылками лежали этикетки, фантики и пустые пыльные пачки из-под чипсов и семечек. От вида этого мусора, который пестрел на темной влажной земле, кружилась голова и становилось тошно. Испоганили даже такое отдаленное и чистое место. Запятнали его своими пьянками и гулянками. Между тонкими стволами деревьев виднелся просвет, и она замерла. Двенадцать лет она не была на этой тропинке, не видела поля, которое когда-то было родным, и этого дома. Она бы его ни за что не узнала. Дом остался в ее памяти теплым и светлым детским воспоминанием. И пусть наяву этого уже давно не было, но Ласточка пыталась сохранить его хотя бы в своих мыслях. А сейчас они снова разобьются.

– Помнишь эту поляну? – спросил Сокол будто бы не своим голосом.

– Конечно помню. – Ласточка прикрыла глаза.

На поляне, куда они с Соколом сбегали много лет назад, осколков было намного больше. Раньше это была девственно-чистая лесополоса, где можно было послушать птиц и погреться на весеннем солнышке. Сейчас здесь было место для вечеринок и костров. Птицы больше не пели и, казалось, что солнце давно отвернулось от этой части пригорода, как и от тех, кто проводил здесь свое детство. Сокол остановился у затушенного кострища.

– Раньше здесь было уютнее и чище. Все разворошили, уроды. Помнишь...

– Хватит. Я все помню. – Она закрыла глаза, словно у нее болела голова. На самом деле болело все остальное тело, и что-то внутри напоминало о себе, как только они вышли из дома. Оно жгло, пекло и разрасталось все сильнее. Ласточка бы с удовольствием осталась дома, в тишине. Но Сокол не позволял ей одиночества, тащил ее за собой, будто бы у них и правда была одна душа на двоих. Одно разбитое сердце, одно прошлое и одна дорога, с которой они так и не смогли сойти.

Сокол посмотрел на Ласточку, кивнул. Даже несмотря на то что тот день закончился убийством и полным крахом беззаботной жизни, Сокол все равно с теплом и любовью хранил воспоминание о его Соловушке и тех часах на поляне вдали от дома Филина. Тогда Сокол видел лишь светлое будущее со своей любовью. Его сердце грело осознание взаимности. Весь он целиком и полностью принадлежал девушке, которая была рядом с ним. Это было так давно, будто бы происходило совершенно с другими людьми, и Сокол был лишь наблюдателем этой сцены, но никак не участником. Будто бы это вовсе не он боялся, если обо всем узнает Филин, прижимал Соловушку к себе так сильно, словно она могла улететь прямо из его рук. Это было со Скворцом. Сокол уничтожил его так давно, а потом подло украл все воспоминания, чтобы представить, будто бы они его собственные. Но Сокол не сидел на этой поляне и не целовал Ласточку так робко, как Скворец когда-то целовал Соловушку. Они с Ласточкой были всего лишь отголосками красивой истории двух подростков, которая оборвалась в неизвестный момент. Это случилось задолго до смены имени и переезда в Гнездо. Соловушка и Скворец так и остались на этой поляне, похороненные под затушенным кострищем.

– Зачем тебе понадобилось идти сюда? – Ласточка вытащила Сокола из размышлений. – Двенадцать лет ничего, и тут внезапно ностальгия проснулась?

– Тянет к истокам. – Сокол подошел к Ласточке, и они двинулись дальше.

– Эта лесополоса связывает меня не только с тобой. Я бежал этой дорожкой до вас. Думал, что за мной гонятся и вот-вот поймают. Так страшно было, что обратно вернут. Сейчас-то я понимаю, что никому не сдался малолетний беглец, но тогда все ощущалось иначе. – Он улыбнулся. – Деревья казались выше, земля злее, а будущее таким неизбежным...

– В последнем ты не ошибся.

– Помню, тогда еще боялся, что ветками выколю себе все глаза. Забавно, согласись?

– Нет. Это не забавно. – Ласточка бросила на него грозный взгляд и пошла дальше.

За тонкими кленами показался старый заброшенный дом. В нем не осталось ничего от дома Филина, который Ласточка помнила. Она помнила, как они с Дроздом маленькими детьми въехали в него. Вокруг было раздольное поле и абсолютная свобода. Ей тогда казалось, что это финальная точка перед нормальной жизнью. Этот домик вдали от людей и отшельническая жизнь с настоящей семьей будет для Ласточки наградой за все страдания. Она тогда сказала Дрозду, что они заслужили эти счастливые годы, пусть и взаперти. А потом появился Скворец. Он не был похож на часть спокойной жизни, его тянуло к приключениям и к борьбе. Ласточка это видела еще тогда. Знала, что с ним ей не видать того, о чем она всегда мечтала. Со Скворцом ей не светило ничего, кроме вечной погони. И она все равно шагнула ему навстречу. Ласточка посмотрела на Сокола. Она не могла объяснить себе это решение следовать всегда за ним, будто бы оно было единственно правильным. Еще до того, как она осталась без семьи, Сокол стал для нее маяком, путь к которому сулил лишь крушение об острые скалы. Она не жалела о своем решении. Сейчас Ласточка и не могла представить себе иной жизни. Только рядом с Соколом она чувствовала себя на своем месте. Только рядом с этим параноиком с бесконечной жаждой борьбы и погони Ласточке спокойно.

– Зачем ты вообще пошла за мной?

– Издеваешься? Ты мне сам сказал собираться на «вечернюю прогулку». Я хотела пораньше лечь, но у тебя опять шило проснулось. Не сидится же на одном месте, вечно какие-то приключения ищешь.

– Я не об этом. – Он улыбнулся. – Тогда, когда мы ушли из Гнезда. Ты ведь могла остаться, могла пойти на все четыре стороны. Но ты выбрала следовать за мной. Зачем?

– Глупый вопрос. – Ласточка не посмотрела на Сокола, а лишь пошла вперед.

Сокол взглянул ей вслед. Когда он уходил из Гнезда, хлопая дверью, он надеялся, что Ласточка отправится следом за ним, и одновременно хотел, чтобы она осталась, отпустила его наконец-то и перестала мучить себя. Сокол прекрасно понимал, что сейчас буквально насилует Ласточку глупым детским обещанием, которое попросил дать взамен на то, что останется жить. Неужели ему нужно умереть, чтобы освободить любимого человека от глупых обязательств? Только спустя двенадцать лет он задумался о том, что правильно было бы уже давно отпустить Ласточку. И пусть ему с ней привычно, хорошо и спокойно. Да только птичка в клетке не может быть счастлива.

Дом Филина встретил их разбитыми окнами и оторванной дверью. Может быть, это были подростки, которым только подай заброшенное место, чтобы окончательно его разворошить, а может, пьяницы, которые опорочили лесополосу. Сокол и сам не знал, зачем ему понадобилось возвращаться сюда спустя столько времени. Но Ласточке он не соврал, его и правда в последнее время все сильнее тянуло к истокам, а мысли сами по себе возвращались в детство. Он засыпал, вспоминая самые беззаботные годы с Филином, когда тот еще не всучил ему оружие и не наградил званием бойцовской собаки. Сокол не мог понять, с чем это связано, но и противиться этому не собирался. Он посмотрел на кухню. В свой первый день в этом доме Скворец сначала увидел стол с едой, и это подкупило его остаться здесь. Взгляд сам собой переметнулся на диван, и Сокол скупо улыбнулся.

– Помнишь, как мы пришли сюда вдвоем после всего, что случилось? Ты тогда спела мне ту старую песню.

– А потом ты рассказал мне о тренировках с Филином. – Ласточка даже не переступила порога дома. – И мы дали друг другу обещания.

– После того дня я больше не слышал, чтобы ты пела.

– В этом больше нет надобности. – Ласточка отвернулась.

Сокол вздохнул и посмотрел на нее. Пела для него Соловушка. Она и была с ним по собственной воле. Больше нет Соловушки, так было бы правильнее сказать. Ласточка не певчая птичка. В ней нет того света и любви к миру, которые были частью Соловушки. Сокол не смел даже заикнуться об этом, потому что сам убил свою Соловушку, вытравил бедную птичку и заставить ее обрасти стальными перышками. Филин давно предупреждал его, что Соловушка и Дрозд никогда не возьмут в руки оружие. Дрозд не дожил до этого дня, а Сокол всучил пистолет Ласточке. Но сейчас, когда вечная война преследовала Сокола уже двенадцать лет и никакая месть не смогла вытравить этот яд из сердца, он так мечтал еще хотя бы раз услышать пение своей Соловушки и почувствовать тепло холодного тела. Сокол всеми силами пытался сделать из нее бойца, второго себя, чтобы не быть одним против всего мира. Но сейчас борьбы вокруг ему стало достаточно. Сейчас Соколу нужна была его Ласточка, Соловушка, его первая и последняя любовь.

– Как думаешь, кто сын Гурова? – Ласточка все так и стояла, опершись на дверной косяк.

– Я не знаю. – Сокол сложил руки в замок. – Не думаешь, что это слишком прозаично, что человек решил мстить нам за смерть своего отца, который последнее десятилетие провел в тюрьме?

– Да, было бы логичнее прибить нас, когда мы его туда посадили.

– Нужно быть последним психопатом, чтобы ждать столько лет.

– Забавно, правда? – Ласточка вскинула брови.

– Не язви, – Сокол цокнул языком. – Я-то все думал, в кого Сорока такой стервой выросла.

– Повезло, что от тебя в ней ничего нет. Я бы тогда давно удавилась.

Сокол снова посмотрел на Ласточку. Они давно не препирались. Последний раз это было, когда они только въехали в Гнездо. А потом тишина все громче звала их за собой. Но теперь Гнезда не осталось, старые раны надрывались с новой силой, а Ласточка тоже возвращалась к истокам. Бросать друг в друга ножи было приятнее, чем душить молчанием и ждать, пока второй подберет правильные слова, чтобы быть услышанным.

– Думаешь, весь этот цирк с рисунками и Бульбой это его рук дело? Забавно, что нам дали почувствовать вкус победы, а потом оказалось, что сожрали мы битое стекло.

– Оба варианта кажутся мне странными. Если это и правда, то я не понимаю, зачем это было нужно. Вслепую играть по чужим правилам некрасиво.

– Это определенно месть. Долгая, расчетливая и жестокая. – Ласточка вздохнула. – Я-то думала, это мы с тобой жертвы обстоятельств. Но, видимо, кто-то думает иначе. Представляешь? Мы с тобой плакались о том, какие мы несчастные, а для кого-то в итоге оказались злодеями.

– Мне плевать, кто и что думает. Я знаю, что мы действовали так, как должны были. Никто не смеет осуждать нас за действия и методы, которые мы выбрали. Никто не проживал то, что прожили мы. – Сокол поднялся и подошел к Ласточке. – Правда субъективна. А герои и злодеи могут легко меняться местами – зависит от положения зрителя.

– И какое сейчас имеет значение положение зрителя, если у нас завязаны глаза?

– Не думай об этом. Я начал эту войну, а значит, мне ее и заканчивать.

– Ты о чем? Решил единоличника включить? Вот это новости, конечно. Двенадцать лет постоянно были «мы», а сейчас вдруг «я» и «мое».

– «Мы» никуда не делось. – Сокол улыбнулся. – Пойдем в здание. Уже почти утро.

Ласточка нахмурилась, но согласилась. Она уже привыкла, что Сокол мог ненароком сказать что-то такое, а потом свести разговор на нет. Если захочет, то в итоге договорит до конца. Это всегда работало безотказно. Сокол вышел из дома Филина и пошел к лесополосе. На секунду Ласточке показалось, что она уже видела эту картинку далеко в прошлом. Она определенно помнила, как смотрела из этого самого дома в окно и видела, как высокий мужчина уходит куда-то к лесополосе поздней ночью. Ласточка прищурилась, но не стала ловить это ощущение, а просто отогнала его подальше.

* * *

Ветки сосен хлестали по лицу, но нельзя было останавливаться. Им нельзя было оставаться в Гнезде, потому что так они рисковали попасть в ловушку, но и ночевать в лесу уже не казалось такой хорошей идеей. Ружье Глухаря, которое Щегол схватил наспех, мешало бежать быстрее, но с ним было намного спокойнее. Они потратили бы слишком много времени, если бы решили искать другое оружие в Гнезде, поэтому пришлось довольствоваться тем, что было под рукой. Но Щегол уже несколько раз выругался: как же неудобно бегать с ружьем! Его рука так крепко держала руку Сороки, что на секунду показалось, что Щегол может запросто ее оторвать. Он не знал, куда им идти и с какой стороны Огинский настигнет их. Щегол даже днем еще не научился до конца ориентироваться в лесу, а ночью так вообще не разбирал дороги и бежал просто, чтобы бежать. Тоска и печаль исчезли сразу же, как только на телефон пришло сообщение. Щегол за пару секунд схватил ружье, Сороку, и они понестись прочь. Теперь осталось место лишь страху и жгучей ярости за всех, кто просто попал под горячую руку Огинского. Как бы сильно Щегол ни хотел встретиться с ним лицом к лицу и расплатиться за Сизого и Глухаря, страх оказался сильнее. Он не мог действовать так опрометчиво, когда рядом с ним была Сорока, которая только что потеряла самого дорогого человека. Сил бежать не осталось, и Сорока со Щеглом рухнули на землю у крупного куста барбариса. Нельзя больше стоять в полный рост, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Щегол упал так, что куртка задралась, и мелкими веточками ободрало весь живот. Он поморщился и посмотрел на Сороку. Она зажимала рот рукой, чтобы не было никаких звуков, и подтягивала колени к груди.

– Не бойся, мы прорвемся. – Щегол положил руку ей на плечо. – Надо всего лишь пережить эту ночь.

– Это какой-то бесконечный пиздец.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я тебя не оставлю.

– Помню, – Сорока кивнула. – Я тебе верю.

Раздался громкий выстрел, и Щегол сильнее прижался к земле, прикрывая голову Сороки. Игра началась. Осталось всего лишь пережить эту ночь. Из-за эха в лесу было почти невозможно разобрать, с какой стороны шел Огинский. Шелест листьев и веточек раздавался отовсюду и заставлял сердце биться только сильнее. Щеглу показалось, что он слышит не только стук своего сердца, но и сердце Сороки. Ему казалось, что этот стук такой громкий, что лишь по нему их можно отыскать. Будто бы Огинский чует биение их сердец и идет прямо на звук, чтобы остановить поток крови в их жилах. Он не человек, а вампир, который падок на кровь и хочет выпить все до последней капли, убить всех, до последней Птички. Щегол зажал себе рот и нос, чтобы не дышать так громко, но начинал задыхаться от ужаса, который холодным потом пробежал по спине. Только бы пережить эту ночь.

– Раз, два, три, четыре, пять! – раздался голос Огинского. – Я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват.

Раздался еще один выстрел в воздух, и Щегол услышал, как всхлипнула Сорока. Он погладил ее по волосам и уткнулся носом в макушку. Щегол мог бы включить героя и рвануть на передовую, чтобы отвести Огинского от Сороки. Но он уже знал на примере Сокола, что изображать мишень – плохая идея, и в итоге план может запросто провалиться. Еще Щегол понимал, что одиночество сожрет Сороку быстрее, чем злодей окажется повержен. Щегол видел, что она нуждается в нем сильнее, чем Щегол нуждался в расплате. Следуя словам Чижа про глупый альтруизм, Щегол тут же отложил эту идею и снял ружье с плеча. Он положил его под себя, чтобы было проще стрелять в случае чего.

– Кис-кис. – Огинский кричал где-то далеко, но слышно его было хорошо. – Ой. То есть гули-гули. Хер знает, как вас звать. Но вы поняли. Короче, пошли сюда, пернатые! Я вас перебью, как воробьев из рогатки.

Огинский был пьян. Щегол это еще по голосу распознал. Он был сильно пьян, и теперь было отчетливо слышно, что все его шаги сделаны с такой тяжестью и спотыкается он слишком часто. Щегол не знал, на руку им это или нет. С одной стороны, пьяный человек менее расторопен, и они, возможно, смогли бы легко от него убежать. Но с другой – Щегол даже не представлял, что творится в его голове и какие рамки алкоголь раздвинул еще сильнее. Одно он понимал точно: Огинский опасен. Намного опаснее, чем они предполагали. И как только они могли с Сизым довериться ему и проводить столько времени в милицейском участке? Как Огинскому удалось скрыть все это безумство, которое сейчас извергалось из него с особой силой под влиянием алкоголя.

– Минус два уже есть. Сколько там вас еще осталось? Да похуй! Я всех прибью, гаденыши. – Он рассмеялся, и по коже пробежали мурашки. – Ни одну тварь не оставлю. Потом доберусь до главного и посмотрю в его глаза. То есть в глаз.

Щегол вспоминал, как Огинский согласился помочь им с Сизым и рассказал о Бульбе. Все это было одной большой ловушкой, в которую они радостно попались и решили, что это победа. Огинский этого и добивался. Ему нужно было полнейшее отчаяние Птиц, чтобы те приползли к нему за помощью. Теперь Щегол видел все его действия и слова так, как они выглядели на самом деле. Только все еще не понимал, чего он добивается? Что ему сделали Птицы, раз он питает к ним такую животную ненависть? Почему он сейчас охотится на Щегла и Сороку?

– Хотите расскажу, как это было? Ну-ка ответьте мне! Хотя можете не отвечать. – Судя по звукам, Огинский сел на землю. – Он так наивно ко мне пришел, решил, что я снова могу вам помочь с какой-то там хуйней. Видели бы вы его лицо, когда я ствол достал! Это надо было видеть, жаль не сфотографировал. Такой удивленный, потерянный. Ну просто сказка. А потом бах – и все. Птичка сдохла. Классная история? Вам понравилось? У меня таких много. Выходите, и все вам расскажу.

Это была последняя капля. Щегол сделал рывок, чтобы подняться с земли. Он не имеет право так говорить про Сизого. Огинский не имел никакого права говорить хоть что-то о человеке, который сделал для Птиц слишком много и оказался убит. Не может смеяться над ним за то, что тот поверил. Поверил участковому, а в итоге оказался убит им же. Сизый был слишком искренен, что даже и представить не мог, что к его голове приставят пистолет за доверие. Щегол одним махом перезарядил ружье и выстрелил в пустоту. Это было глупо и не оправданно, но стало легче.

– Зачем? Это же просто провокация, – прошипела Сорока на ухо и дернула Щегла за куртку.

– Знаю! Я все это знаю! – Щегол дернулся в сторону.

Лес затих. Щегол даже не надеялся, что мог попасть в Огинского. Даже при свете дня с пистолетом в руках и обезоруженным Огинским у Щегла было мало шансов попасть.

– Опа! А вот и мои курочки. Ну-ка, цып-цып-цып. – Он с трудом поднялся на ноги. – Еще и стреляют. Давайте тет-а-тет поговорим? Лицом к лицу слабо на перестрелку? Или только в воздух можем палить? – Огинский закричал так громко, что Щеглу показалось, будто он стоит уже за спиной. – Вы – слабые выродки, которые возомнили себя пупом земли! Долбоебы несчастные! Сдохните! Сдохните уже просто! Просто уже закончитесь и не мотайте мне нервы. Чтоб вас всех и прикопали в этом ебаном лесу. Чтоб вас черви сожрали, а ваш сраный дом сгорел на хуй! Я ненавижу вас всех и этого уебка одноглазого! – На секунду он замолчал, чтобы отдышаться.

Огинский стрелял без разбора и прицела. Стрелял во все стороны, чтобы дать волю гневу. Вот только Сорока и Щегол не были объектом, куда направлялся этот гнев. Они, как и Сизый, просто попались под руку, пока у Огинского не было возможности добраться до лакомого кусочка. Щегол задержал дыхание и сильнее прижал к себе Сороку. Сейчас она под его грудью и пальцами цеплялась за воротник куртки. Щегол чувствовал, как она дрожит от холода или от страха. Свободной рукой он сильнее приобнял ее за плечи. Хотелось прошептать, что скоро все закончится, что все будет хорошо, но сейчас Щегол не был в этом уверен.

– Блять. Все. Пиздуйте, куда хотите. Но запомните, что еще ничего не закончилось. Я вернусь и на кусочки вас разрежу. И этому пидору без глаза так и передайте. Всем и каждому передайте, что я вас захуярю! Уничтожу до последнего перышка.

Щегол слышал, как Огинский снова пошел. Он несколько раз споткнулся, громко ругаясь, а потом все затихло. Даже в лесной тишине было страшно пошевелиться лишний раз, ведь, возможно, это просто очередная ловушка, и на самом деле Огинский ждал их у Гнезда. Щегол больше не был уверен ни в чем. Любая деталь последнего года могла запросто оказаться фальшивкой, и Птиц просто вели за нос в новый капкан. Когда шаги затихли, Щегол прижал Сороку сильнее к себе. Они выжили. Они пережили эту ночь. Война не окончена, но теперь они могли придумать, как действовать дальше и куда двигаться. Это был перерыв, Щегол это знал. Следующая их встреча будет фатальной для кого-то одного. Осталось лишь добиться того, чтобы Огинский оказался в проигрыше.

– Все закончилось. Мы пережили эту ночь. Скоро уже рассвет. Сейчас мы его дождемся и пойдем до дома, хорошо? Все будет хорошо, Сорока. – Щегол говорил это ей, но будто бы утешал сам себя. – Завтра все наладится, и мы придумаем, что делать дальше. Завтра все будет намного лучше.

– Он ненормальный. Он совсем ненормальный.

– Да, я знаю. Но я уверен, что в ближайшие дни он не побеспокоит нас. – Щегол перекатился с живота на спину. – Он сделал свой ход, и теперь будет ждать наших действий.

– А какими будут наши действия? Что нам делать, кроме как запереться в Гнезде и прятаться?

– Я пока не знаю. Но мы что-то придумаем, хорошо? Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Господи, я так устала. – Сорока прижалась лицом к земле. – Я больше не вывезу.

Между сосен показались проблески рассвета, и теперь можно было точно выдохнуть с облегчением. Они пережили эту ночь. Всего лишь осталось пережить главную встречу с Огинским, и тогда все станет нормально.

– Пошли в Гнездо. Надо хотя бы немного поспать. Это был слишком ужасный день.

Глава 30

Дети Филина

Ласточка хмурилась, вспоминая свой недавний разговор с Георгием Васильевичем. С самого начала она собиралась относиться к нему со скепсисом, не привязываться к чужой жизни и уж точно не сравнивать его с Филином. Но Сокол был прав. Было в нем что-то магически притягательное, заставляющее изливать душу до иссушения. Все началось с пары фраз о ней и Соколе, а закончилось слезами о Дрозде и отце. Наутро ей было стыдно, будто она натворила что-то из ряда вон выходящее, будто это был не просто разговор, после которого стало легче. Георгий Васильевич не играл в одни ворота, он не выбирал роли хитрого манипулятора, который лишь выпытывает информацию, а Ласточка не желала использовать его лишь как психотерапевта.

Он рассказал ей об уходе из церкви. О том, как они с женой попали в аварию, где и погибла его супруга, а он остался с травмой ноги. О том, как водителя не посадили из-за связей. О том, как он собственноручно избил этого человека и лишился сана. Георгий Васильевич не жалел о своем поступке, но ушел в лес, чтобы больше не поддаваться соблазну излить на кого-то свой гнев. Со временем этот гнев притупился, а любовь к лесу осталась. Признаться честно, Георгий Васильевич не был похож на человека, которого можно легко вывести из себя, да и в принципе его сложно было представить разгневанным. Но Сокол был прав. С ним все казалось безопасным, спокойным и, наконец, правильным.

Капли осеннего дождя стучали по крыше и мешали сосредоточиться. После переезда в домик в лесу стало спокойнее, но многие вопросы так и остались открытыми. Денег с подработок Сокола и Ласточки не хватало на содержание троих человек, а пенсия Георгия Васильевича оставляла желать лучшего. Сокол уже не раз поднимал вопрос о том, чтобы взять хотя бы часть денег Филина, чтобы покрыть базовые расходы, но Ласточка уперлась, что к этим деньгам они не притронутся. Сейчас она стирала в общей комнате в тазу вещи, чтобы развесить их на бельевой веревке в бане. Она могла бы задуматься о том, что девушки в ее возрасте занимаются совершенно другими вещами. Они получают образование, гуляют и ходят на дискотеки, а не думают, как бы выжить на последние копейки и найти время позаниматься с девятилетним ребенком. Ласточке не хотелось об этом думать. Она могла бы бесконечно долго причитать о несправедливости судьбы и обвинять всех вокруг, что хотела она на самом деле тихой и спокойной жизни, а не этот бесконечный кошмар. Но в этом не было смысла, когда нужно искать методы выживания. Ласточка уже была благодарна за то, что у них есть крыша над головой, по крайней мере, до весны. Если Сокол был согласен и на это, то Ласточке хотелось больше определенности в этом изменяющемся мире. Сокол счел этот домик в лесу победой и финальной точкой, пропуская мимо ушей то, что они здесь всего лишь на несколько месяцев. Ласточку до ужаса злило его равнодушие к таким базовым вещам и чрезмерная увлеченность идеей отомстить Гурову через двенадцать лет.

– Мы сейчас с Чапой по лужам бегали! А потом она на меня прыгнула, и я упала. А еще там так красиво. Листья такие желтые, и я нашла дерево с красными ягодами. Они невкусные и горькие, но все равно красивые. Мне холодно. Что мы будем есть? – От непрерывного потока слов Сороки голова Ласточки заболела только сильнее.

– Сорока! Я только постирала вещи! У тебя опять все грязное. – Она подскочила с дивана и покрутила девчушку. – Ты в чем сейчас ходить будешь? Я тебе только с утра дала чистую одежду.

– Я не виновата! Это все Чапа!

– У тебя своя голова на плечах есть? Ты зачем вообще на улицу пошла? А если бы в лесу потерялась? Кто тебе разрешил?

– Сокол! – Сорока вырвалась из хватки Ласточки и побежала к лестнице.

– Стой! А ну стоять! Мне потом за тобой еще и полы мыть?

Ласточка помчалась следом за Сорокой и схватила ее за шиворот, когда та уже была на лестнице. Сорока изворачивалась и визжала, а Ласточка тащила ее вниз. Сорока была промокшая насквозь от носков до волос, и мокрая дорожка дождевой воды тянулась теперь от лестницы до самого порога. Ласточка устало вздохнула, поставила Сороку на порог и строго посмотрела на нее.

– Ты издеваешься надо мной? Я не успеваю стирать, так ты снова в лужах извозишься. Ты понимаешь, что у нас нет столько одежды?

– Без одежды, значит, буду ходить! Или в грязном! Мне вообще пофиг. – Сорока надула губы. – Пойдем книжку почитаем? Или давай я тебе помогу с готовкой? Я еще могу помочь белье вешать.

– Нет. Сорока, я быстрее закончу со всем, если ты не будешь меня отвлекать. – Ласточка нахмурилась. – Стой здесь. Сейчас принесу тебе свою футболку, будешь в ней как в платье ходить.

– Почему ты такая злая?

Дверь за спиной скрипнула, и в общую комнату вышел Георгий Васильевич. Он посмотрел на Сороку, у которой в уголках глаз уже выступили слезы, и тепло улыбнулся. Мужчина подошел к девочке и присел перед ней на корточки. Большой горячей рукой он потрепал ее мокрые волосы.

– Опять вы с Чапой резвились? Ну, она у меня, конечно, невоспитанная собака. На всех прыгает, ей только повод дай. – Георгий Васильевич кивнул сам себе. – Знаешь, а мне вот очень сильно нужна твоя помощь. Ты сильно занята? Уделишь мне время?

– А чем помочь? – Сорока тут же оживилась.

– Нам с тобой надо как-нибудь украсить твою комнату. Ты не против? А то она такая скучная и серая... совсем на тебя не похожа.

– Да! Давай! – Сорока запрыгала на одном месте. – Я только переоденусь, и можем начинать. – Она выхватила футболку из Ласточкиных рук и забежала в их с Соколом комнату.

– Одежду на кровать только не кидай! – крикнула ей Ласточка вслед, а после прикрыла глаза и вздохнула. – Что за несносная девчонка...

– Она ребенок. Они все такие. – Георгий Васильевич улыбнулся. – Я побуду с ней до вечера. Ты можешь отдохнуть за это время.

– Нужно еще развесить белье и приготовить ужин, но спасибо вам за помощь. Если вы займете Сороку на пару часов, это будет просто замечательно. – Ласточка села на корточки и уткнулась носом в себе в руки. – Я больше не вывожу. Меня не хватит на все это.

– Ну что ж ты, милая. – Георгий Васильевич сел рядом с ней и положил руку на плечи. – Тебе нужно отдохнуть немного. Ты слишком большую ношу на себя взвалила. Такую даже взрослому человеку иногда не по силам нести, а ты совсем еще молодая. За Сороку не переживай. Я с ней позанимаюсь, а завтра помогу тебе с едой. – Он улыбнулся. – Ты не одна, а значит, можешь разделить этот груз со всеми нами.

– Спасибо вам. Правда, большое спасибо.

Георгий Васильевич еще раз улыбнулся Ласточке и поднялся наверх, чтобы вместе с Сорокой преобразить ее маленькую комнату. Ласточка вздохнула и вытерла лицо от слез. Нельзя было плакать и сдаваться. Все только начинается, а значит, дальше ей никто не даст поблажек, и нужно брать себя в руки уже сейчас. Завтра ее ждет смена санитаркой в больнице, а там будут совсем другие хлопоты и дела. Там Ласточка полностью отключит голову и погрузится в эту грязную работу с головой. Ей нужны были не столько деньги, сколько смена обстановки и новые лица. Когда год за годом проживаешь вдали от людей, то иногда общество становится просто жизненно необходимо. А еще Ласточке нужна была Наташа.

Эта женщина, которая когда-то спасла Сокола после пыток, а потом их двоих после перестрелки, в которой погиб Дрозд. Ласточка могла говорить с ней так долго и много, что сама иногда удивлялась, сколько в ней накопилось слов. Наташа всегда дежурила вместе с Ласточкой. Именно она предложила ей подработку и, можно сказать, взяла под свое крыло. В перерывах Наташа всегда звала Ласточку посидеть немного с ней в маленьком кабинете и попить чаю, который они заваривали с помощью кипятильника в трехлитровой банке. У такого способа заварки были свои нюансы, которые Наташа объясняла Ласточке, чтобы та могла самостоятельно делать себе чай, когда пожелается. Нужно было следить, чтобы вода не вскипела и чтобы кипятильник не соприкасался со стенками банки.

Наташе Ласточка могла рассказать все. Она знала про детство, Филина, Дрозда и обо всем, что происходило сейчас. Ей Ласточка доверяла свое сердце и не боялась, что Наташа как-то ранит его. Наоборот, та помогала затянуться старым и новым порезам. После смен в больнице, на которых Ласточка изрядно уставала и буквально волочила ноги в лес к домику, она все равно чувствовала себя спокойно. Наташа слушала Ласточку и не перебивала. Она не спешила что-то советовать, пока Ласточка сама не попросит Наташу указать верный путь. У нее была фраза, которую Наташа повторяла из раза в раз:

– Не бывает верного пути, милая. У каждого свой путь.

– Тогда скажи, как поступила бы ты сама, – Ласточка нахмурилась.

– Я бы простила его. Но знаю, что ты этого не сделаешь.

– Это еще почему? Может, я его давно простила.

– Ты хочешь простить. Я это вижу по тебе. – Наташа вздохнула. – И то, что любишь его, я тоже вижу. А простить не можешь. Думаешь, что это он виноват в том, какую жизнь вы сейчас живете. Пойми, тебя никто за руку не приводил. Ты могла принять мое предложение и переехать ко мне, пока не заработаешь денег.

– Я не могла.

– Солнце, я тебя не осуждаю. Ты поступила так, как хотела. Только не вини его за свое решение.

– Я стараюсь. Когда вот так с тобой думаю, то кажется, что вроде и простила. А потом прихожу домой, вижу его, и все вскипает внутри. Я не хочу этого. Мы ведь в одной комнате живем. – Ласточка запустила пальцы в волосы. – У нас перемирие, но мне все еще больно на него смотреть. Кажется, будто бы...

– Тише. Не говори того, о чем пожалеешь. – Наташа положила ладонь на руки Ласточки и вздохнула. – Лучше оставь это при себе.

Ласточка уже не раз прогоняла эту мысль в своей голове. Ненавидела себя за это, но все равно возвращалась ко дню смерти Дрозда. Если бы Сокол тогда не выскочил, защищая Филина, и не началась бы перестрелка, то Дрозд был бы жив. В тот день они могли потерять только одного, но из-за Сокола потеряли обоих. Ласточка все думала, что было бы, если бы тогда умер Скворец. Была бы она счастливее? Жила бы спокойно без ненависти к себе и ко всем вокруг. Что с ней было бы, если бы рядом все еще был любимый брат, который всегда подставлял плечо и защищал Ласточку от всех невзгод? Если бы рядом был Дрозд, она все еще осталась бы Соловушкой и не взяла бы в руки оружие. Но об этом нельзя думать. Ласточка запрещала себе думать о том, что уже не могла изменить. Все сложилось так, как должно было сложиться. Этого уже не изменить, а значит, больше не о чем сожалеть.

* * *

– Ну что, Сорока, как будем твою комнату украшать? Что будем делать? – Георгий Васильевич стоял посреди комнаты, упершись руками в бока.

– Можем кровать передвинуть, – Сорока пожала плечами. – Хотя мне и тут нравится.

Комната, которую Сорока выбрала себе, была небольшой. Белые зашпаклеванные стены казались совсем бледными и давящими. Сбоку стояла самая обычная кровать и небольшая тумбочка. Георгий Васильевич посмотрел на комнату свежим взглядом и решил, что надо бы Сороке смастерить письменный стол.

– Только кровать? Ну что же ты, Птичка моя. – Он еще раз осмотрелся по сторонам. – Ты рисовать любишь?

– Люблю.

– Так давай мы с тобой разукрасим эти скучные белые стены? Хочешь? Я принесу краску из бани, а ты пока думай, что хочешь нарисовать.

– Хорошо. Давай.

Георгий Васильевич ушел, а Сорока осталась одна сидеть на полу белой пустой комнаты. У нее впервые в жизни появился свой уголок. В этот уголок никто другой не смел заявиться по собственному желанию. В этих белых стенах Сорока была защищена, как в своей крепости, ото всех нежеланных гостей. Теперь ей нужны были верные стражи. Они смогут защищать Сороку по ночам, когда ей становилось страшно от лесных звуков. Сорока – большая девочка, она привыкла справляться со страхом сама. Когда ей было страшно, она обнимала себя руками и напевала под нос какую-нибудь выдуманную песенку. Так ей было легче уснуть, а во снах обычно монстры к ней не приходили. Во снах было так же пусто и спокойно, как и в этой комнате.

– Придумала, кого будем рисовать? – Георгий Васильевич поставил банки с красками на пол.

– Да, над кроватью хочу рыцаря вместе с красивым замком. Еще пусть он будет на коне. И в поле!

– Замечательно! Давай, я пока вынесу мебель, чтобы мы с тобой ее не испачкали, а ты надевай поверх футболки пакет. – Георгий Васильевич сел на корточки перед Сорокой и прошептал: – Чтобы не замарать одежду Ласточки. А то она сильно расстроится, если мы с Чапой будем тебя два раза в день пачкать.

Сорока подмигнула ему и выхватила пакет из крепких рук. Рисунки получались не такими, как представляла себе Сорока. Контуры были кривыми, а цвета слишком однообразны. Но это нисколько не портило впечатления от проведенного вместе с Георгием Васильевичем времени. Он рассказывал Сороке какие-то сказки. Она не знала наверняка, выдуманные ли они или прочитанные где-то, но это было неважно, потому что Георгий Васильевич рассказывал их с таким энтузиазмом, будто бы Сорока была на самом настоящем спектакле. Когда были напряженные моменты, Георгий Васильевич замолкал, а потом продолжал тише и грознее. Сорока в какой-то момент перестала рисовать и просто уселась на пол, чтобы послушать истории, которые были намного интереснее. Теперь ей хотелось разукрасить каждый уголок комнаты в образы Георгия Васильевича. Пусть под потолком обоснуются Жар-птицы, а у самого пола живет богатый крот из «Дюймовочки». А еще Сорока обязательно нарисует Чеширского кота. Вот только они купят побольше красок, а она еще хотя бы капельку подрастет.

– Красиво так. – Сорока стояла в дверном проеме и смотрела на одну разукрашенную стену. – У тебя хорошо получается рисовать. И сказки рассказывать. А что ты еще умеешь?

– На гитаре умею играть. И чуть-чуть петь.

– Покажи! Сыграй мне что-нибудь!

Георгий Васильевич принес старую гитару из своей комнаты, сел на пол перед Сорокой и вздохнул. Он ухватился за гриф, дернул по очереди каждую струну, настраивая инструмент, а потом заиграл какую-то грустную мелодию. Сорока завороженно смотрела, как грубые пальцы перебирают струны, и слушала, как по комнате льется мелодия. Георгий Васильевич прокашлялся и сказал:

– Я давно не играл и не пел, не суди строго, Птичка моя. – Он посмотрел на гриф гитары. – Я услышал эту песню в городе. Вышла она совсем недавно, но мне кажется, она сильно подходит всем нам.

Ни окна, ни пролета, ни двери – Только черная мертвая ночь, В ней, забыв о грядущем, спят усталые звери, Отовсюду ушедшие прочь. Расскажи мне, о чем твое горе. Я приму твою боль, как свою. Жаль, что все остальные разбежались по норам, Нас оставив на самом краю. Спой мне песню про крест и про купол, Про надежду и веру всех вер, А любовь – это клетка, я опять загнан в угол, Как беспомощный раненый зверь^[9].

– Красивая песня, – тихо сказала Сорока, укладывая подбородок на руки. – Мне нравится, как ты играешь и поешь. Делай так почаще. – Она перевернулась на спину и нахмурилась. – А почему она о нас? Мы же Птички, а не звери.

– Это хорошо, что ты сейчас этого не видишь. – Георгий Васильевич потрепал Сороку по волосам. – Может быть, однажды поймешь. Но лучше бы так и не поняла. Это грустная песня, Сорока. А ты грусти как можно меньше.

– Я постараюсь. Зачем мне грустить? У нас появилась крыша над головой, есть еда на столе и такая крутая собака. Что еще нужно для счастья? Еще и комнату мне так красиво раскрасили.

– Ты права. Больше нам ничего не нужно.

Дверь на первом этаже хлопнула, и Сорока услышала, как в дом зашел Сокол. Она не могла быть уверена, что это он, но будто бы почувствовала. Она тут же подорвалась с места и помчалась по лестнице вниз. Стоило Соколу только переступить порог домика, так Сорока тут же повисла на нем, словно они не виделись целую вечность, а не несколько часов. Сорока ничего не говорила, а просто молча обнимала Сокола, боясь, что он снова пропадет.

– Ты чего, Птичка? Как с Чапой погуляли утром? – Он подхватил ее на руки. – Чем занималась сегодня?

– Мы с Георгином мою комнату разукрасили! Ну, пока только одну стену, но потом и остальные раскрасим. Хочешь посмотреть? Пошли, я тебе все покажу.

Сокол рассмеялся, опустил Сороку на пол и тут же столкнулся с холодным взглядом Ласточки. Она стояла у кухни, с взъерошенными волосами в старой растянутой футболке. Сокол пропустил Сороку вперед, а сам задержался рядом с Ласточкой.

– Тяжелый день?

– Можешь уже перестать спрашивать меня об этом? Последний год я каждый раз отвечаю одинаково.

– Злишься?

– Да. Злюсь.

– На что?

– Я не знаю.

Сокол улыбнулся и легонько прикоснулся к напряженному плечу Ласточки. Она напоминала один сплошной доспех, металл без швов от сварки. Сокол знал, что Ласточке не просто в новых условиях, но пока что он не мог предложить ей ничего лучше. С появлением Сороки на ее плечи упало еще больше дел и обязанностей. Сокол мог перенять их на себя в свободные от работы дни, но этого было недостаточно, чтобы губы Ласточки хотя бы содрогнулись в улыбке. Она устало подошла к Соколу и уткнулась лбом ему в грудь. Она редко позволяла себе прикасаться к нему. В такие моменты Ласточка точно не могла его ненавидеть. Так она рисковала расплакаться ему в плечо и рассказать обо всем, что болит у нее на душе. Этого делать было нельзя. Если она расскажет Соколу все это, то он поймет, как ей плохо, как она устала и как сильно скучает по брату. Сокол поймет, что Ласточке до ужаса больно смотреть на его лицо и осознавать, что все могло сложиться иначе. Сокол поймет, что ей до ужаса больно находиться рядом с ним, но она не может иначе.

– Пойдем в лес? – Сокол погладил ее по темным волосам. – На далекую поляну. Там ты можешь выплеснуть на мне всю свою злость. Можешь кричать и бить со всей мочи, пока тебе не станет легче. – Сокол заглянул в ее глаза-стекляшки. – Ты говори, если тебе это нужно. Я всегда рядом.

– Пошли. Прямо сейчас.

Сокол накинул куртку на плечи, и они с Ласточкой вышли из домика. Там, на далекой поляне им станет легче. Ласточке от того, что Сокол узнает, как она зла на него. А Соколу от того, что Ласточка согласилась провести время с ним наедине. Они уходили прочь от домика быстрым шагом, не оборачиваясь, чтобы никто не передумал. Через минуту они перешли на бег и скрылись между широких сосновых стволов.

– Он так и не посмотрел на наши рисунки. – Сорока вздохнула и отпрянула от окна. – Они опять куда-то ушли и оставили меня одну.

– Милая, у них сейчас тяжелое время. Я уверен, что скоро все наладится. – Георгий Васильевич подошел к Сороке. – И ты не одна. У тебя есть я и Чапа. В этом домике ты никогда не окажешься одна.

Глава 31

Гнездо

Нужно было выбираться из этой ямы для погребения. Но как ни пытайся карабкаться вверх, все равно возвращаешься на исходную точку, скатываясь по влажной земле. Бегом или ухватываясь за скользкие корни, но в конце концов, все равно остаешься в луже смотреть на солнце, которое еще так далеко. Следовало бы остановиться, перевести дух, а после броситься вперед с новыми силами, с уверенностью на удачный исход. Но как же тяжело взять паузу, когда за спиной клацают зубы охотничьих псов, что наконец-то поймали свою добычу. Щегол сидел на полу у комнаты Сороки и, припав щекой к двери, умолял ее выйти.

– Сорока. – Он водил пальцами по резному узору. – Выходи. Уже два часа дня. Пора вставать. – Щегол ударился лбом в дверь и прикрыл глаза. – Пожалуйста, выходи. Я знаю, что тебе тяжело, но прошу тебя, не запирайся.

Тишина. Щегол был уверен, что она проснулась по меньшей мере час назад, потому что он барабанил под дверью уже давно. Но Сорока не выходила, боясь столкнуться с реальностью. В этой реальности не осталось никого, в этой реальности она одна, как и во всех своих кошмарах. В этой реальности на них охотится тот, кто уже убил двоих из Птиц. Как бы сильно Щегол ни хотел помочь, но заставить Сороку поверить в то, что он никуда не денется, было сложно. Глухарь тоже обещал ей быть рядом, но состав Птиц изменяется по воле судьбы, и никакие клятвы не заставят ее пересмотреть свой выбор. Щегол отпрянул от холодной двери и спустился вниз. У него тоже не осталось никого, кроме Сороки, и жить в Гнезде по разным полюсам, словно друг друга не существует, было просто невозможно.

Пусть сегодня они не сделают ничего полезного. Пусть проведут целый день в Гнезде. Но если это время поможет восстановить силы и после они вернутся полными решимости, то один день не сыграет роли. Щегол бегом спустился по лестнице и, прихватив магнитофон, вернулся под дверь Сороки. Наспех вставив в него нужную кассету, Щегол сделал шаг назад, чтобы его не убило дверью.

– «Я отключил телефон, завел на восемь будильник»^[10]. – Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.

Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната – это ее душа, он решил не врываться туда силой, а дождаться, когда его впустят добровольно.

– Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! – Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.

Маневр не сработал, и Щегол снова сел на пол, потому что надрываться на весь альбом он был точно не готов. Этот позор он прибережет на черный день. И пусть последние их дни все окрашены в черный, Щегол был уверен, что еще не все потеряно и могут настать дни еще темнее. Песня переключилась на ту, которую Сорока не слишком любила, и поэтому Щегол просто вытащил кассету, чтобы не тратить батарейки попусту. Он опустил голову, опираясь подбородком о магнитофон, и прикрыл глаза. Просиживать целый день у двери он не мог, и надо было хотя бы приготовить завтрак, который уже плавно перетек в обед и вскоре намеревался стать ужином. Надо было наколоть дров, пока погода стояла не слишком дождливая и морозная, ведь через месяц уже ударят морозы, а готовых дров хватит разве что до декабря.

– Это было ужасно.

Дверь скрипнула и из-за нее показалась Сорока.

– Я знаю. – Щегол не понимал, почему радуется появлению Сороки так сильно, словно все его желания исполнились и Гнездо снова полно Птицами. – Выбирайся из комнаты. – Он вскочил на ноги и подбежал к Сороке, чтобы она снова не заперлась. – Сегодня устроим себе выходной, будем делать, что твоей душе угодно. А завтра, когда соберемся с силами, будем воевать пуще прежнего.

– Моей душе угодно запереть эту дверь и не слушать больше твой вой.

– Пошли вниз. – Щегол протянул ей руку, но Сорока лишь недоверчиво посмотрела на Щегла. – Возьми руку, не будь букой. Мы остались с тобой вдвоем против Огинского, а значит, должны держаться друг друга, как и прошлой ночью. – Щегол сам взял Сороку за руку и заглянул ей в глаза. – Я не отпущу тебя, слышишь? Пока мы бежали, я тебя не отпускал и вот теперь тоже не отпущу.

Сорока ничего не ответила, но и не стала цепляться за дверной косяк, чтобы остаться в комнате против воли Щегла. Возможно, она поверила этому сомнительному обещанию, а возможно, решила не перечить решительному настрою Щегла, который сейчас был не намерен отступать от своего решения достать Сороку из печали и скорби. Он хотел посвятить целый день тому, чтобы Сорока пришла в себя, занимаясь любимыми делами, но поймал себя на мысли, что не знает ничего, что она любит, кроме «Сплина» и ножа-бабочки. Стало досадно, но в то же время жутко интересно.

– Что приготовить? – Щегол открыл холодильник, но там была лишь пачка молока и сливочное масло. – Что ты любишь?

– Корректнее будет спросить, что у нас есть. – Она тоскливо подперла щеку рукой.

– Нет. Я спрашиваю, что ты любишь. – Щегол наставил на нее ложку. – Отвечай.

Сорока задержала взгляд на Щегле, а потом шумно выдохнула и уткнулась носом в крышку стола. Имеют ли значение ее предпочтения, когда главным желанием остается выжить? Имеет ли значение она сама, когда вокруг – смерти?

– Я не знаю.

– Ну как так. – Щегол сел напротив нее и положил подбородок на руки. – Например, я люблю гренки с омлетом. Помню, когда в детстве я болел и не шел в школу, то мама каждый раз готовила их на завтрак. – Щегол коснулся пальцем локона светлых волос. – Что хочешь ты? Приготовлю что угодно.

– Гречку. – Сорока улыбнулась и спрятала нос в сгибе локтя. – Ласточка часто варила гречку, когда мы жили в здании.

– Будет гречка! – Щегол радостно подскочил с места, потому что гречки в Гнезде было полно.

Глухарь запасался крупами вдоволь и покупал их целыми мешками, чтобы хватало дольше. Пусть у Сороки и специфические предпочтения по любимой еде, но, если это доставит ей хоть немного радости, Щегол сделает. В конце концов, кто-то любит и теплое молоко с пенкой. Пока кастрюля с гречкой кипела, Щегол снова сел перед Сорокой.

– Расскажи мне что-нибудь еще, что тебе нравится.

– Что за глупости, – фыркнула Сорока. – Не надо носиться со мной, как с ребенком.

– Не обязательно быть ребенком, чтобы делать то, что тебе нравится. – Щегол наклонил голову набок. – Я хочу, чтобы сегодня день прошел спокойно. Чтобы ты поняла, что плохие дни есть, но они проходят. А еще, – он осекся, а после продолжил: – я хочу узнать тебя. Узнать, кто ты на самом деле.

– Хорошо. – Сорока поджала губы. – Узнаешь, но только если у тебя не сгорит гречка.

Щегол радостно кивнул и подбежал, чтобы перемешать крупу в кастрюле. На дне еще была вода, но буквально с минуты на минуту она могла выкипеть, а вся гречка сгореть.

– Как твои раны? – Сорока приподнялась из-за стола.

– Что? Какие раны?

– Вчера, когда мы убегали от Огинского, ты сильно поцарапался. Я видела. Ты обработал?

– Нет, я даже забыл об этом. – Щегол провел рукой по торсу, чувствуя, как саднят увечья.

– Ну и придурок. Пойдет заражение, и опухнет все. Вот сдохнешь, и что мне с этим делать? – Она подошла к шкафчику на кухне и достала бутылек и вату. – Выключай гречку и иди сюда.

Щегол послушно сел на шаткую табуретку и посмотрел на Сороку. На нахмурила светлые брови, пока открывала перекись, а потом удивленно посмотрела на Щегла.

– Ну и чего ты уселся? Я тебя поить, что ли, буду этим? Раздевайся.

– Слушаюсь. – Щегол снял кофту и поежился от холода. – Надо потом печь затопить. – Он улыбнулся Сороке.

Вчера он знатно проехался животом по холодной земле и теперь от груди до пупка простирались мелкие царапины, которые уже успели начать заживать. Только вот из-за грязи они воспалились и сильно болели, мешая Щеглу нормально двигаться. Вчера он не придал этому значения, потому что думал, что умрет скорее от пули Огинского, чем от заражения. Но теперь понимал, что следовало бы все обработать.

– А что лицо такое довольное? – Сорока села на корточки перед Щеглом.

– Мне приятно, что ты заботишься обо мне.

– Еще чего удумал... – Сорока цокнула языком. – Просто не хочу, чтобы ты помер. – Она смочила ватку перекисью. – И не вопи только от такой заботы.

Сорока хоть и выставила снова свои иголки во все стороны, но все равно старалась протирать царапины Щегла очень бережно. Перекись шипела и щипала, но боли Щегол не чувствовал. Чувствовал только, что где-то внутри ему становится очень тепло. Какая глупость... а стало так горячо и приятно. Сорока волнуется за него, заботится о нем, она здесь, и она делает шаги навстречу. Щеглу снова захотелось ее обнять. Прижать к себе и молчаливо отблагодарить за то, что она есть, за то, что подпускает его все ближе к себе. Прикоснуться бы к ней не ради утешения, а просто потому, что хочется. Провести бы рукой по щеке и сказать, какая она удивительная. Сделать хоть что-то, чтобы Сорока поняла, как много значит для него. Щегол дотронулся до ее руки, которая обрабатывала его раны. Сорока удивленно подняла взгляд на Щегла.

– Спасибо. – Он не смог сказать ничего больше, чтобы не спугнуть ее.

– Говно вопрос. – Сорока улыбнулась и опустила взгляд. – Вечером сам обработаешь, чтобы не загноилось. – Ты на гитаре играть умеешь? – спросила она.

– Не умею, а что?

– Я, к сожалению, тоже. – Она опустила голову на руки и вздохнула. – Глухарь в детстве часто играл мне на гитаре. Я раньше даже подпевать пыталась, но голоса у меня нет, а песенки его слушать мне нравилось.

– Давай вечером на магнитофоне послушаем? Это, конечно, не гитара, но все равно.

– Давай. Только больше ни ты, ни я петь не будем. Это ужасно. – Она рассмеялась.

* * *

Ласточка возвращалась в здание с пачкой сигарет для Сокола и банкой консервов. Жизнь здесь была так привычна, словно они не сбежали отсюда двенадцать лет назад, а просто уснули на пару часов и проснулись там же. Каменные стены, спальные мешки и котелок, в котором Ласточка готовила на двоих. Двенадцать лет назад осенью они ушли из здания и обрели дом, а теперь, опять осенью, они снова выживают в заброшенной постройке. Совсем скоро наступит зима, но в этот раз она не пугала, а скорее радовала. Ведь если зима настанет, значит, они дожили до нее. Каждый день, даже самый ужасный, напоминал о том, что они все еще живы. Ласточка все чаще начала задумываться, что то, как они выжили за все эти годы, можно называть настоящим чудом. Сокол уже два раза должен был погибнуть, если не считать раннего детства и побоев в детском доме. Зная все это, было так радостно видеть, что он рядом и он дышит. Уже далеко не ребенок, а скорее ворчливый мужик, который может запросто извести своим молчанием. Но это не такая уж и большая цена.

Ласточка не успела подняться на второй этаж здания, как ее телефон завибрировал из-за сообщения от Щегла. Она зарекалась не связываться с ним, не принимать звонков, не читать сообщений и не искать встречи. Это все можно было бы оправдать тем, что Ласточка испытывала к нему симпатию. Но как оправдать то, что он помогал ей уходить от реальности? Благодаря ему она пряталась, представляла себя той, кого больше не существует. Но он однажды сам сказал, что выберет горькую правду, нежели спрячется за завесой лжи. С самого начала было слишком глупо искать в Щегле кого-то другого, того, кого теперь не существует. За счет этих поисков Ласточка окончательно потеряла связь с настоящим миром и решила спасать не Щегла, а того, кто не смог спастись уже много лет назад. Ласточка мельком взглянула на текст сообщения, но не смогла не прочесть его полностью после первых слов.

«Вчера убили Глухаря. Это Огинский. Он сын Гурова. И он продолжает свою охоту. Надеюсь, вы знаете, что с этим делать. Потому что мы – нет».

Ласточка несколько раз вчитывалась в одни и те же слова, прогоняла их по кругу, и никак не могла заставить себя поверить в то, что это правда. Глухаря убили. Ей стали абсолютно безразличны остальные слова, потому что первые три слова без перерыва звенели в голове. Убили Глухаря. Когда Ласточка уходила из Гнезда вслед за Соколом, то была спокойна за Сороку, ведь та остается с Глухарем. Еще с самого детства они прекрасно ладили и создавали картинку нормальной семьи. Теперь все потеряно. Теперь разрушена еще одна деталь, которая позволяла поверить в то, что еще есть выход. Потеря Сизого, побег из Гнезда и смерть Глухаря – три фактора, которые разворачивали все на сто восемьдесят градусов и заставляли молниеносно менять план действий. И вот снова нужно думать быстро. Что, если следующий этап станет решающим? Что, если после него будет уже бесполезно что-то менять?

Пусть это эгоистично, пусть глупо и инфантильно, но единственное, о чем мечтала Ласточка уже более десяти лет, так это о тишине и спокойствии. И пусть они с Соколом не созданы для тихой и мирной жизни как у людей, но даже уютный быт без смертей в сыром здании стал бы для нее лучшим подарком. Она готова была возвращаться в эти холодные стены со спальными мешками и помятым котелком, если Сокол будет ждать ее там. Ласточка вбежала вверх по лестнице. Сокол сидел на корточках перед импровизированным кострищем и стругал ножом щепки для костра.

– Глухарь мертв. – Ласточка положила покупки на пол. – Виноват во всем этом Огинский. Он же сын Гурова.

Сокол замер, задержав нож в воздухе. Словно мыльная пленка спала с лица, и теперь стало ясно все. Каждое слово и действие Огинского вставали поперек горла, и Сокол списывал это на свою паранойю. Он впервые решил попытаться противиться этому чувству и оказался в числе проигравших. Сил, чтобы рвать и метать, у Сокола не осталось. Все, что было, – злость на самого себя и недоумение. Снова он оступился, снова не успел вовремя разгадать загадку и заплатил за это чужой жизнью. Шансов на еще одну ошибку не было. Теперь нужно действовать четко и ровно. Слишком много людей пало не в своей войне. Хоть картинка и стала проясняться, но до сих пор было не ясно, зачем Огинский так рьяно старался быть белым и пушистым котенком, когда под этой шкуркой скрывался ядовитый паразит.

– Откуда информация? – Сокол нахмурился.

– Тебе не понравится мой ответ, но будь уверен, источник достоверный.

– Щегол. – Он усмехнулся. – Так, значит, это недоделанный участковый – выродок Гурова. Он же совсем сопляк... как? Как это возможно? Я даже сомневаюсь, что он пистолет сможет в руки взять. – Сокол сжал зубы до скрипа. – Идем до Красикова. Это он нам свинью подложил. Уж надеюсь, что не специально.

Ласточка кивнула. Сокол был прав. Как Красиков, зная ненависть Сокола к Гурову, мог поставить на свой пост его сынка? Сокол с самого начала был прав, осторожничая с Огинским. Возможно, из-за своего чутья, а возможно, из-за почти неуловимой схожести Гурова и Огинского повадками, внешностью, манерой речи. У обоих был точеный профиль, светлые волосы и слишком миловидная внешность для таких тварей. Но если не знать наверняка, то догадаться об их кровной связи было почти невозможно. Может быть, если бы у Сокола остались четкие воспоминания о Гурове в молодости, то он бы с первых секунд разгадал эту головоломку. Однако перед глазами мелькал лишь старый сухой мужчина, который предпочел смерть от руки Сокола, нежели долгую жизнь на свободе. Даже после смерти Гуров умудрился насолить Птицам, оставив после себя потомство. Ласточку настораживало спокойствие Сокола, ведь узнай он о таком пару лет назад, так тут же устроил бы бурю, как тогда, в Гнезде. Неужели предательство Ласточки и вправду надломило в нем что-то?

С уходом из Гнезда пришлось заново привыкать к прогулкам. Сложнее всего было не идти пешком до нужного места, а сохранять невозмутимое выражение лица в абсолютной тишине. Разве это похоже на людей, что прожили бок о бок почти двадцать лет? Они словно стояли за стеклом и смотрели друг на друга, ожидая, кто первый разрушит это стекло, а в кого полетят осколки. Так, кроме тишины и присутствия в жизни друг друга, больше не осталось ничего. Ведь кто бы ни решился сделать шаг навстречу, боль он причинит второму. Сокол ценил молчание родного человека сильнее слов поддержки от любого другого, а Ласточка выбирала живое напоминание о прошлом вместо кромешного одиночества.

Дом Красикова находился не так далеко от здания, всего в двадцати минутах ходьбы. С Романом Ивановичем они не виделись больше года с момента его выхода на пенсию. Сокол уже начал сомневаться, не окажется ли Красиков волком в овечьей шкуре, что долгое время ждал, как бы испортить жизнь Соколу. Отбиваясь от слепой паранойи, Сокол остановился у подъезда, доставая из пачки сигарету, чтобы хватило сил поговорить с Красиковым не на повышенных тонах. Как бы сильно сейчас он ни злился, но Роман Иванович – это тот, кто много лет назад показал Соколу верный путь и не позволил свалиться в бездну из убийств и крови. Пусть и не удалось полностью миновать этой скользкой дорожки, но одно дело пластом ползти до чистого воздуха, а другое – лишь вскользь замарать подошву. Телефон непривычно завибрировал, и Сокол открыл раскладушку, чтобы прочитать сообщение.

«Ну, здравствуй, Сокол. Пора бы нам встретиться, чтобы начистоту решить все вопросы. Захочешь сбежать – я продолжу убивать твоих Птичек. Две уже в клетке, сколько еще осталось?

Хотя знаешь, глупо называть это встречей для переговоров. Не хочу давать тебе надежду. Это казнь, Сокол. Самая настоящая казнь. В понедельник на площади Жукова. Символично, правда? Жду тебя, иначе снова полетят головы»._Сизый.

Имя отправителя горестно кольнуло в груди. Сизый стал разменной монетой в разборках, которые тянулись уже несколько лет. Стоило бережнее относиться к Птицам, как только все это началось. Даже отречение от Гнезда не помогло сохранить жизнь Глухаря, поскольку как бы далеко Сокол ни был от Птиц, он всегда будет оставаться Хищной Птицей, что породила эту семью. Как бы быстро он ни бежал, чтобы обезопасить оставшихся, Огинский будет охотиться на его людей, убеждая Сокола в безысходности.

– Все в порядке? – Ласточка коснулась его плеча.

– Да, пришло сообщение о штормовом предупреждении. – Сокол улыбнулся. – Пошли к Красикову?

Ласточка задержала взгляд на Соколе, надеясь уличить его во лжи, но, не заметив никаких признаков, кивнула и пошла вверх по лестнице. Даже если он в чем-то и солгал ей, Сокол не умел слишком долго хранить секреты, тем более от Ласточки. Поэтому она свела это все на нет. Они оба выпили друг у друга немало крови, чтобы продолжать эту войну даже сейчас. Сокол специально сближал Ласточку и Щегла, чтобы она отказалась от обещания, а Ласточка поддалась на это. Снова ничья. Но на новый раунд у них уже не осталось сил.

Красиков жил на втором этаже старенькой пятиэтажки и открыл дверь сразу же, как увидел, кто к нему пришел. Он поседел и стал ниже, но все так же был рад увидеть Ласточку и Сокола, словно они были родственниками. Будто бы дети, которые давно разъехались по разным городам, соизволили навестить родного человека. К сожалению, такие визиты не бывают без повода, но Красикову нравилось думать, что он нужен Соколу и Ласточке просто так. Роман Иванович широко улыбнулся и тут же пригласил их войти, чтобы попить чаю.

– Ох, давненько мы с вами не виделись. – Он воткнул вилку в розетку, и электрический чайник зашумел. – Какими судьбами? Соскучились небось?

– Соскучились, Роман Иванович. – Сокол барабанил пальцами по крышке стола. – Но вы же знаете, не бывает у нас все так просто?

– Ну, выкладывайте, что там? – Красиков сел напротив и сложил руки в замок.

Он делал так всегда, когда был готов внимательно слушать. Пусть даже сейчас Роман Иванович был не на службе, а уже год как на пенсии, но повадки не спрячешь, а привычки не сотрешь. Ему бы вернуть форму, поставить письменный стол, и все будет так, как много лет назад. Будто ничего не изменилось. Будто бы не пролетело двенадцать лет, а они все еще находятся в комнате для допросов и решают, как поступить после перестрелки на площади Жукова.

– Уж простите, но времени любезничать у нас немного. – Ласточка пожала плечами. – Роман Иванович, вы знали, что Огинский Павел Викторович – сын Гурова?

Красиков не понял. Он долго смотрел на Ласточку, а когда заметил, что на ее лице не дрогнул ни мускул и это вовсе не шутка, то выражение его лица изменилось. Он изумленно замер, распахнув глаза, а после прикрыл рот ладонью.

– Твою ж мать, – Красиков стукнул кулаком по столу. – Вот сукин сын. Вы не думайте, я знать об этом не знал. Один намек, что этот курсант связан с криминалом, так его выперли бы с института, а я бы на шаг не подпустил к посту. Все плохо, да?

– Плохо. – Сокол кивнул. – Как он вообще к вам попал?

– Да как, – Красиков пожал плечами. – В группе порядочным был, исполнительным. Я еще внимание обратил, что он старше своих одногруппников. Они все зеленые ребята, а ему уже за двадцать пять. Говорил, что поздно надумал учиться. Ну а я счел это за хороший знак. Мол, взрослый, сознательный паренек, значит, то, что нужно. – Он оперся руками о стол. – Умолял меня, скотина такая, с работой помочь. Фуфайку мне в ухо вкручивал, что людям помогать хочет, вот я и повелся.

Сокол тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. То, что речи Огинского сладко льются да так и хочется в них поверить, он понял уже на своем опыте. Сложно было разобрать, что это не просто мальчик с улицы, который дорвался до власти, а циничный стратег, который долго вынашивал свой план. Неужели Огинский еще со времен учебы выбрал свою траекторию, чтобы бить? И с чего бы ему так жаждать смерти Сокола с такого давнего времени? Даже месть за Гурова звучало слишком натянуто и неправдоподобно, но тут явно что-то большее, какая-то необъяснимая ненависть за что-то, о чем Сокол не знал.

– Нам пора, Роман Иванович. – Ласточка поднялась из-за стола. – Спасибо вам за чай и за историю.

– Ты спускайся, я тебя догоню, – бросил Сокол в спину уходящей Ласточки.

Дверь хлопнула, но он все еще не знал, что сказать Красикову и какие слова подобрать, чтобы объяснить. Вывалить бы как есть, и пусть думает, что хочет, да только у самого в голове не сложилась еще целостная картинка, чтобы вот так ее показывать кому-то. Сокол облокотился на стол и запустил пальцы в волосы. Сейчас ему нужна была не просто исповедь, как это случилось после смерти Сизого. Сейчас Соколу была нужна помощь. И эту помощь мог оказать только Красиков.

– Я так долго мечтал стать похожим на Филина и только сейчас замечаю, что иду по его дорожке. – Сокол тяжело вздохнул.

– Ты о чем?

– Выродки заканчивают все за отцами, поэтично ведь? – Он слегка улыбнулся. – Роман Иванович, одна просьба к вам. Не дайте Ласточке пропасть.

– Я не понимаю, – Красиков нахмурился.

– Понимаете, – Сокол рассмеялся. – Я сколько лет ее таскаю за собой, но в могилу она за мной не пойдет.

– А ну-ка перестань. – Красиков сел за стол. – Что за пессимизм?

– Я двенадцать лет не мог понять, почему Филин тогда сбежал от нас. А недавно сам сбежал от своих Птиц, чтобы защитить их. – Сокол пристально посмотрел на Красикова. – Вы помните, чем закончилась та история. Все циклично, и этого, к сожалению, нам не избежать.

Красиков долго смотрел на Сокола, а после тяжело вздохнул и взъерошил волосы. Невольно он стал свидетелем принятия нелегкого решения, от которого бы по-хорошему отговорить Сокола, да только ни одно слово не уменьшит желания Сокола быть ближе к Филину. Он больше не молодой парень с горячей кровью, что мечтает отомстить своим недоброжелателям, а человек, готовый поступиться своими принципами ради других. Это восхищало и ранило одновременно.

– Когда?

– В понедельник. – Сокол вскинул голову. – Но это неважно. О Ласточке позаботитесь?

Красиков кивнул. Большего Соколу и не требовалось. Хоть на сердце и было неспокойно, а голова будто погрузилась в туман после сообщения Огинского, но после того, как Сокол излил душу Красикову, стало полегче. И пусть будущее все еще оставалось туманным, если его Ласточка наконец-то освободится, то это победа.

Ласточка сидела на лавочке у подъезда и водила носком ботинка по асфальту. Заметив Сокола, она поднялась и скрестила руки на груди.

– Что за тайны?

– Просто обсудили дела былых лет, – он пожал плечами. – Да и не тебе про тайны рассказывать.

– Понятно. – Ласточка развернулась, чтобы уйти вперед. Меньше всего ей хотелось в очередной раз выяснять отношения с Соколом и бросаться друг в друга обвинениями.

– Я понял, что все в нашей жизни циклично. – Он шел рядом и словно говорил сам с собой. – Люди, события, поступки. И как ни пытайся идти иным сценарием, все равно совершаем все те же ошибки. В детстве нам кажется, что мы будем другими, будем умнее, сильнее и честнее, а в итоге наступаем на те же грабли. – Сокол наклонил голову набок и слегка скривил уголки губ. – Можешь ответить мне честно? Почему ты хотела спасти Щегла? Потому что он напоминал тебе Дрозда?

Ласточка замерла. Честность поранит его и ее. Признание истинных мотивов вслух разрушит все оправдания, которые она так долго себе искала. Она могла выбрать привычную тактику и промолчать, оставляя их обоих за стеклом до конца прожитых дней. Но Сокол решил бить. Бить метко и резко, чтобы разрушить эту многолетнюю преграду. Разбивая стекло, он не только обрушит на Ласточку шквал осколков, но и сам изувечит себе все руки.

– Нет. – Ласточка обернулась на Сокола. – Щегол напоминает мне не Дрозда. Щегол решительный, отчаянный и преданный. Дрозд не был таким. Таким был Скворец. Человек, которого я любила и не смогла спасти. Я надеялась, если спасу Щегла, то смогу смириться, смогу простить себя и тебя. Я искала в Щегле Скворца, потому что все еще не могу отпустить его. Но Скворец умер, когда убили Дрозда.

Сокол кивнул и прикрыл глаза. Продолжать смотреть в глаза Ласточке значило бы уничтожить маску непоколебимого и сильного лидера, которую он сам нацепил на себя. Это значило бы признаться ей в том, что его сердце до сих пор принадлежит девочке-кошке с глазами-стекляшками. Этого допустить нельзя, ведь обстоятельства сделали все, чтобы оборвать между ними эту ниточку. Хотелось закричать, что он все тот же Скворец. Тот же мальчик, что так жадно любил свою Соловушку. Тот же человек, которого лишь слегка исказило время. Но стоило ему вспомнить все те события, после которых Скворец растворился внутри, а на замену ему пришел холодный и жестокий Сокол... Скворец полез на амбразуру, чтобы спасти свою любовь, а Сокол своими руками заставил Ласточку отказаться от самой себя. Ему не стать прежним и больше никогда не отыскать в душе этого маленького мальчика, которого так сильно любит Ласточка.

– Скворец умер, когда впервые убил человека, – ответил Сокол, отводя взгляд в сторону.

* * *

Из магнитофона играли песни с диска, который Щегол подарил Сороке на Новый год. Они еще не были заслушаны до дыр, и поэтому Сорока молча лежала на полу и внимала исполнителю, словно давнему знакомому. Щегол лежал рядом с ней и смотрел на прикрытые глаза и напряженное выражение лица Сороки. Он видел, как ее губы жадно хватают воздух. Но не позволял себе вытащить Сороку из этого транса. Ему доступно просто смотреть на нее. Сначала идея лежать на холодных досках Щеглу не понравилась, и он даже попытался уговорить Сороку расположиться на привычном диване, но сейчас это перестало доставлять дискомфорт, и было даже удобно.

Весь день можно было поделить на фрагменты, которые сначала казались Щеглу полнейшим бредом, а потом приносили только радость. Ему бы никогда и в голову не пришло, что будет так здорово лежать на холодном полу, слушая «Сплин» или читая вслух какую-то детскую сказку в потрепанной книжке. А еще зажечь все свечи в доме, чтобы обедать гречкой с молоком в романтическом полумраке. Все это звучало до ужаса глупо, но на деле Щегол уже и не помнил, когда ему было так комфортно и уютно в обществе другого человека. Впервые за год с Птицами Щегол почувствовал, что проводить время с Сорокой наедине не страшно и даже приятно. Она больше не кидалась на него, не пыталась уколоть иголками, а просто позволяла Щеглу видеть то, что видели лишь самые близкие. Даже сейчас, когда Сорока молча лежала рядом, Щегол ощущал горячий поток энергии, что разливалась изнутри. Он протянул руку к Сороке. Не чтобы прикоснуться, а чтобы ощутить невесомое тепло ее кожи.

– Хочешь, расскажу сказку? – Сорока повернула голову и посмотрела на Щегла, не замечая, как он отдергивает руку.

– Хочу.

– Появился однажды на свете мышонок. Жил он среди крыс, больших и маленьких. Большая крыса часто дралась с маленькой крысой и рвала шкурку мышонка. Мышонок просил маленькую крысу сбежать вместе с ним, но маленькая крыса не хотела уходить. Ей нравилось бегать с большой крысой по полям и питаться жучками, даже несмотря на то что потом большая крыса лезла драться к маленькой.

Один раз маленькому мышонку вырвали клок шерсти. Он испугался и убежал от крыс. Маленький мышонок никогда не бывал один в городе и поэтому очень боялся. Он нашел других мышат и подумал, что там его примут. Но он не знал, что те мышата были с крысиными повадками. Они забирали у мышонка еду и снова рвали ему шкурку. Когда добротная белая шкурка превратилась в рваную серую, мышонок решил вернуться к крысам, ведь там у него была еда. Когда мышонок вернулся, то его не пустили, чтобы больше не делиться с ним едой. Мышонок остался совсем один в большом городе. Он воровал еду у других животных, за что его часто обижали.

Однажды за мышонка заступился большой пес. Он накормил мышонка и привел домой – к черной кошке. Они пообещали мышонку, что с ними он будет в безопасности и тут его никто не обидит. Мышонок очень обрадовался и начал отращивать новую белую и красивую шкурку. Черная кошка часто брала мышонка в свои лапы, выпускала когти и рычала. Она не обижала мышонка, но ему все равно было страшно. Потом мышонок увидел, как черная кошка дерется с большим псом. Мышонок очень испугался и спросил у пса, почему черная кошка их обижает. Пес рассказал мышонку, что черная кошка очень злится на большого пса, но на самом деле они любят друг друга. Мышонок решил, что если когда-нибудь черная кошка разозлится на мышонка, то тоже будет с ним драться, несмотря на то что любит мышонка.

У мышонка только начала отрастать красивая шкурка, и он больше не хотел, чтобы его обижали. Ночью он пришел к черной кошке и вырвал ей все когти. Мышонок думал, что после этого черная кошка и большой пес будут дружить и перестанут обижать друг друга. Но когда черная кошка увидела, что сделал мышонок, то навсегда отвернулась от него. Спустя время мышонок понял, что черная кошка выпускала когти не чтобы обидеть мышонка, а чтобы расчесать ему шкурку. И она вовсе не рычала, а мурлыкала, чтобы мышонку крепче спалось. Без когтей черная кошка больше не подходила к мышонку, но продолжала ругаться с большим псом. Они так сильно ругались, что однажды забыли про маленького мышонка и ушли. Маленький мышонок снова остался один, а серая рваная шкурка так и не превратилась в красивую белую.

Сорока смотрела на Щегла, ожидая какой-то реакции, резкой фразы в ответ на грустную сказку. А может, проверяла, насколько он недалек, и понял ли, о чем на самом деле история. Щегол не мог отвести взгляд от Сороки, ища ответ где-то в ее черных глазах. Ответ нашелся, но не в глазах Сороки, а где-то изнутри. Словно само нутро шептало то, что желает услышать Сорока.

– Давай поищем хороший финал для твоей сказки? – Щегол прокашлялся, а после закинул руки за голову. – Маленький мышонок познакомился с другим мышонком. Домашним мышонком, которого всегда кормили с руки, а спал он лишь в клетке на тумбочке. Мышата сначала ругались, а потом очень подружились. И тогда домашний мышонок понял, что хочет защищать маленького мышонка, расчесывать ему шкурку и быть рядом, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя одиноко.

Сорока едва заметно улыбнулась, а после посмотрела на потолок и рассмеялась. Не ядовито, как было в первый день, а по-дружески, по-доброму. Она взглянула на Щегла, и на ее щеках появились ямочки.

– Ну знаешь, я тебя всегда с тараканом ассоциировала.

– Пусть будет таракан. – Щегол пожал плечами.

– Знаешь, я кое-что поняла. – Сорока сказала это так тихо, как будто бы только самой себе. – «Жаль, что все остальные разбежались по норам, нас оставив на самом краю»^[11].

– Что это значит? – Щегол нахмурился.

– Да так. Всплыло одно детское воспоминание. Не бери в голову.

– Хорошо, но тогда подымайся с пола.

На магнитофоне заиграла последняя песня на диске. Щегол встал на ноги и подал руку Сороке. Она сперва не поняла, зачем Щеглу это потребовалось, но она все равно последовала его примеру. Сорока встала напротив и удивленно посмотрела на Щегла, который расправил спину и улыбнулся.

На площади полки, Темно в конце строки, И в телефонной трубке эти много лет спустя Одни гудки.

И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода. Привет! Мы будем счастливы теперь, И навсегда^[12].

Щегол взял руки Сороки в свои ладони, и они медленно начали шагать в такт музыке, изображая что-то наподобие вальса. Мелодия была грустной, как и погода за окном, как и состояние души всех оставшихся Птиц. Пусть завтра все будет плохо, пусть завтрашний день разобьет все то, что они строили так долго, но сегодня они могут позволить себе эту минуту счастья. Этот день был глотком свежего воздуха перед долгим заплывом. Щегол шагал медленно, чтобы Сорока поспевала в ритм и не путалась в ногах. Танец получался неумелым и нелепым, но прекрасно продолжал день, когда они ели гречку при свечах и лежали на холодном полу. День, когда Щегол пообещал не оставлять маленького мышонка в одиночестве.

* * *

Когда Сокол с Ласточкой вернулись к главному зданию, уже вечерело. Небо стало серее, и будто бы опустилось еще ниже. Прохладный ветер трепал волосы, но холодно не было. Сокол шел впереди, и Ласточка смотрела на его силуэт, который вот-вот должен был пропасть в проеме старого разрушенного здания. Сейчас он войдет внутрь, и до самого утра у них на двоих останется только тишина и костер, который слабо будет трепетать тенями на стенах. Задержать бы его хотя бы на минуту. Ей бы вывести его на еще один разговор, без обид и подколов. Еще час назад у Красикова они могли говорить, смотреть друг другу в глаза и не бояться режущей тишины. А потом Сокол сказал что-то такое – сейчас Ласточка уже не могла вспомнить, что укололо в самое сердце ощущением, что такая тишина однажды может превратиться в бесконечную.

– Стой. – Ласточка побежала к Соколу и схватила его за плечо.

– Что случилось?

– Помнишь, что ты сказал мне много лет назад? – Она закрыла глаза, чтобы воспроизвести те слова как можно точнее. – Если я буду злиться или испытывать какие-то еще эмоции, то я могу прийти к тебе, чтобы выплеснуть свою злость в наших тренировках.

– Ты злишься?

– Какая разница?! – Ласточка вздохнула. – Так ты согласен со мной... в последний раз?

Сокол не ответил ей. Еще несколько секунд он просто смотрел в ее глаза-стекляшки и пытался прочесть в них что-то еще. Он знал Ласточку наизусть. Он видел и понимал, когда она злится. Он чувствовал, если она расстроена или огорчена чем-то. Но сейчас в ней было что-то еще. Что-то такое, что она не стала бы ему говорить или показывать. Сокол помнил, что она всегда ненавидела их совместные тренировки, считала его ненормальным, когда он сам предлагал ей подобного рода занятия, и мечтала избавиться от всего этого. А сейчас сама пришла к нему и просит. В последний раз.

Ласточка сочла молчание за согласие и занесла руку для удара. Не так, как она это делала обычно. Раньше Ласточка била резко и внезапно, чтобы победить Сокола, заставить его упасть и доказать ему или самой себе силу. Но сейчас она ждала, что он заблокирует этот удар. Так и случилось. Сокол перехватил ее руку в воздухе и непонимающе вскинул брови – он тоже знал, что Ласточка действует не так, как обычно. Она стала мягче, спокойнее и будто бы жалела Сокола, давала ему фору. Он не мог позволить, чтобы Ласточка задумала это внезапное сражение лишь для того, чтобы потешить его эго. Нельзя было этого допустить, и поэтому он ударил в ответ. Хотя раньше только отражал удары Ласточки. Так она лишь выпускала на него все то, что накопилось за долгие годы. Если бы Сокол дрался с ней на равных, то Ласточка разгоралась бы только сильнее, и толку бы в этих тренировках никакого не было. Но сейчас Ласточка не злилась. У нее был совершенно иной мотив, который Сокол никак не мог разобрать. А значит, теперь все было иначе.

Это оказалось куда интереснее. Это было куда более чувственнее, чем просто отражать удары Ласточки и ждать, пока она выдохнется или бросит Сокола на землю на пике своей ненависти. Сейчас она была наравне с ним и так же отражала его удары, искала новые стратегии для борьбы. Ей наконец-то не было скучно. Ласточка пыталась предугадать дальнейшие действия Сокола и анализировала каждое его мимолетнее движение. В ней осталась привычка полагаться на чувства, а не на разум. Ласточка часто отдавалась эмоциям и поддавалась им так же легко, как наносила удары по корпусу Сокола. Сейчас это не работало. Сейчас она должна была думать, считывать все сигналы и действовать на опережение. И если Ласточка смотрела на движения Сокола, то он не мог оторвать свой взгляд от ее холодных глаз, над которыми хмурились тонкие черные брови.

Ласточка, как и на последней их тренировке, занесла правую ногу для удара, а Сокол поймал ее в воздухе. Он знал, что это автоматическое поражение, потому сейчас она снова толкнет его вперед, и он будет вынужден упасть на землю. Но Ласточка не действовала однообразно. Она могла бы сохранить равновесие и сбить Сокола с ног, но решила, что если падать, то им вдвоем. Она согнула ногу в колене, ухватила Сокола за плечи, а потом завалилась назад, заставив его нависнуть над собой. Сокол не ожидал этого, но успел вовремя подставить руки, чтобы упереться ими в холодную землю. Он непонимающе посмотрел на Ласточку. Она улыбалась.

– Что-то новое. – Он опустил взгляд и улыбнулся. – Я рад, что ты не действуешь однообразно.

Ласточка молчала. То ли потому, что выдохлась от таких нагрузок без подготовки, то ли не хотела ничего говорить. Ей хватало такой холодной и жестокой близости с Соколом, чтобы быть спокойной. Он здесь, он не ненавидит ее за предательство.

– Что с тобой происходит? Сколько тебя знаю, ты всегда не любила это. Говорила, что это бред сумасшедшего и издевательство над тобой и надо мной. А теперь сама пришла с просьбой. – Сокол лег рядом с Ласточкой и посмотрел на нее.

Она смотрела на серое низкое небо и, казалось, даже не собиралась отвечать ему. Ее ресницы трепетали на ветру, а губы были приоткрыты, чтобы легче дышалось. Ласточка затеяла это все лишь для того, чтобы побыть с Соколом наедине как близкие люди, а не как сожители, чуть дольше дозволенного. А теперь боялась вступать в диалог, как будто после этого ее рассекретят. Будто бы такой разговор скинет с нее панцирь и обнажит нежную кожу, которую Ласточка так отчаянно пыталась скрыть. И сейчас, когда осталось совсем чуть-чуть до ее разоблачения, ей стало страшно. Словно после такой искренности, которая лишает любой защиты, ей вонзят нож на поражение. Но прошло уже двенадцать лет, как этот панцирь давил на Ласточку со всех сторон. Сжимал все органы и мешал свободно дышать. Она устала носить его на своих плечах. Она устала, и ей нужно было облегчить свою ношу.

– Так мне легче. – Ласточка положила свою руку на руку Сокола. – Легче жить в этой бесконечной неопределенности, когда не знаешь, что приготовит завтрашний день. Ты и твои заскоки – это мое постоянство и моя стабильность. – Она посмотрела на Сокола. – И не обольщайся. Иногда ты меня так сильно раздражаешь, что хочется тебе голову снести. Но это тоже своего рода равновесие. Быть с тобой рядом, но ненавидеть это все.

– Без тебя бы не было всего этого. – Ласточка вздрогнула, и Сокол поспешил объяснить. – Я не про все эти события, которые произошли с нами. А про то, что не произошло. Пока ты рядом со мной, я чувствую почву под ногами и помню наше прошлое. Если бы тебя не было, то у меня не осталось бы ничего того, что должно быть у нормального человека. Я знаю, что звучит это эгоистично, но это правда.

– Прости меня. – Ласточка закрыла глаза.

– За что?

– За предательство. За то, что пошла против тебя в Гнезде. Знаешь же, что это было сделано не для того, чтобы насолить тебе. Просто... – она вздохнула, – в моменте показалось, что так будет правильно. Но я ошиблась. Я с тобой, на твоей стороне. С первой встречи и до последнего вздоха. И мне жаль, что я так поступила с тобой.

– Ты ведь говорила, что сделала это ради Щегла. Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Плевать на Щегла. Плевать на все остальное. Мы с тобой столько лет идем бок о бок. Я не имела права подрывать твое доверие.

Сокол замер, глядя в грязное лицо Ласточки и чистые, как воды, глаза. Хотелось вырвать себе сердце и вручить ей без остатка. Ласточка, милая Ласточка, задавила все принципы и желания и шла за ним столько лет, когда он вел их прямиком в могилу. И сейчас, когда у них на двоих осталось лишь несколько дней и старое здание, она продолжает отдавать Соколу все, что у нее имеется. Ласточка подарила ему свою верность двенадцать лет назад и ни разу не отступилась от своего обещания. А Сокол так и не смог дать ей того, чего она заслуживала сильнее всего, – безопасность.

Глава 32

Дети Филина

Ласточка держала зонт над Сорокой, чтобы уберечь ее от холодного дождя, а впоследствии и от простуды. Как говорил Георгий Васильевич, со дня на день должен был выпасть первый снег, и именно поэтому погода решила выплакать все слезы, накопленные за засушливое лето. Ботинки противно хлюпали по лужам, а носки промокли насквозь, отчего ноги ужасно мерзли. Ласточка весь вечер провела за разговорами с Георгием Васильевичем и ушла спать далеко за полночь, когда остальные уже смотрели третий сон. Проводя с ним вечера после всех забот о доме, Ласточка чувствовала себя спокойно. Она могла смеяться с ним, плакать и жаловаться на Сокола. Георгий Васильевич принимал все это безотказно. По своей воле он стал кем-то вроде личного психолога для Ласточки и Сокола. Они по очереди изливали ему душу друг о друге, так и не сумев поговорить наедине.

В том разговоре Ласточка пообещала ему, что принесет из поликлиники хорошие ампулы, которые облегчат боль в ногах. Георгий Васильевич был еще полон сил и энергии, но подводили его только ноги, и поэтому большая часть работы давалась ему с огромным трудом. Ласточке и так было очень неловко из-за того, что они присосались к мужчине, будто паразиты, и поэтому она решила, что поможет ему, хотя бы таким незначительным поступком.

Ампулы в больнице Наталья Игоревна продала ей дешевле обычного. Это стало их секретом, который Ласточка пообещала сохранить. В аптеке эти ампулы выдавались лишь по рецепту, который необходимо периодически обновлять, чего Георгий Васильевич не делал. А их цена была настолько заоблачной, что от Ласточкиной зарплаты почти ничего бы и не осталось. За оказанную услугу она пообещала Наталье Чувашовой брать сверхурочные смены, но та лишь отмахнулась рукой, войдя в положение. Ласточка бы никогда не подумала, что ей понравится работать в больнице из-за Натальи. Она была доброй, веселой и позволяла Ласточке забыть о проблемах с Соколом. Наталья Игоревна сильно беспокоилась о здоровье Ласточки, о самочувствии Сокола и теперь волновалась и о Сороке тоже. За такой небольшой промежуток времени она стала для всех них матерью, которая помогала и подсказывала из-за кулис. Едва заметно Наталья заботилась о Ласточке как о родном человеке, любила ее и искренне волновалась за каждый прожитый день. Наталья Игоревна отдавала Ласточке всю свою заботу, а Ласточка не могла дать ей ничего взамен.

Сорока была знакома с Натальей Игоревной. Пару раз вечером они приходили вместе с Соколом встречать Ласточку и видели ее знакомую. Она приветливо улыбалась им и даже подарила Сороке пачку печенья. И если Сокол уже был хорошо знаком с Натальей Игоревной, помнил ее безусловную заботу, то Сорока относилась к ней настороженно. В маленькой голове ребенка родились глупые, но очень крепкие мысли, которые никак не отпускали Сороку. Наталья Игоревна однажды заберет Ласточку. Ласточка бросит их и сбежит к ней. У Натальи Игоревны есть дом, нормальная работа, пачка печенья. А у них с Соколом ничего нормального нет.

Вот и сегодня, оказавшись в больнице вместе с Ласточкой, Сорока всего лишь перекинулась взглядом с Натальей Игоревной, а потом вышла на улицу, ожидая Ласточку там. Уж лучше она будет мокнуть под дождем, чем стоять рядом с той, кто украдет ее Ласточку. После больницы Ласточка с Сорокой возвращались в домик в лесу по серым лужам и грязным дорожкам.

– Я замерзла. – Сорока протяжно застонала.

– Потерпи, скоро придем.

Сорока, нахмурившись, посмотрела на нее, а потом шмыгнула носом и продолжила идти под зонтом. Она глубже засунула руки в карманы и опустила голову, шлепая ногами по лужам.

– А когда вернемся, ты почитаешь мне сказку про Алису?

– Мы же читали ее уже раз пять. – Ласточка усмехнулась. – Тебе уже пора самой читать, вон какая большая.

– Я умею! Просто не хочу.

– Иногда приходится делать то, что ты не хочешь. Не всегда нам только развлекаться.

– Тогда, может, поиграешь со мной и с Чапой? – Ее голос стал тише и настороженнее.

Ласточка остановилась и посмотрела на Сороку. Она вздохнула и слегка улыбнулась, поправляя на девочке шарф. Прежде тем, кто играл с Сорокой то в пиратов, то в разбойников, был Сокол. Ласточка же заставляла ее саму читать и писать, учила математике и прочим скучным вещам. Она следила, чтобы девочка хорошо питалась и была тепло одета. Возможно, она тоже хотела бы не становиться матерью чужому ребенку в шестнадцать лет, а так же веселиться и бегать по лесу, ловя ящериц на стволах деревьев. Но взваливать на чужого мужчину роль опекуна она не собиралась. Пусть и слова о том, что она не собирается брать ответственность за ребенка, до сих пор сидели в горле, но оставить все на волю случая Ласточка не могла.

– Поиграешь с Соколом, хорошо? – Она протянула ей руку, чтобы идти дальше. – Я обещала помочь Георгию Васильевичу с ужином.

– Я так и знала! – Сорока дернулась в сторону. – Я так и знала, что ты нас не любишь. Ты никого не любишь. Злая! Злая и холодная. Уйдешь потом от нас, да? Сбежишь, потому что мы такие неправильные и ненормальные?

Рука Ласточки дрогнула, и на голову Сороки упали дождевые капли, что до этого момента собирались на зонте. Она быстро заморгала, стараясь переварить услышанные слова, но Сорока продолжала:

– Ни Сокола не любишь, ни меня. – По щекам покатились горячие слезы. – И бросишь нас.

– Кто тебе такое сказал? – Ласточка опустилась на корточки перед Сорокой.

– Догадайся. – Она утерла нос.

Ласточка хотела начать тираду о том, что их отношения с Соколом никак не отразятся на Сороке. Они могут любить друг друга или ненавидеть, но к Сороке это не имеет никакого отношения. Сороку она любит, безусловно, и ничто этого не изменит. Ласточка не была ей матерью и не должна была ей становиться, но она, без сомнения, отдала бы Сороке всю любовь, на которую способна. Сороке это было нужнее. Она хотела обнять девочку, чего она почти никогда не делала, прижать к себе и сказать все то, что мечтает услышать каждый ребенок. Но только она протянула руку к Сороке, как в лесу прогремел выстрел. Ласточка вздрогнула и инстинктивно грубо прижала девочку к себе. Из-за лесного эха казалось, будто звук исходит отовсюду, и невозможно было понять, насколько он близко.

– Останься здесь, – Ласточка зашептала на ухо девочке. – Садись под этим деревом и закрой уши, если будет страшно. Как только все будет спокойно, я вернусь за тобой. В случае чего, ты помнишь дорогу до нашего домика. Я скоро буду.

Ласточка еще раз мельком взглянула на Сороку, чтобы убедиться, что она делает так, как ей сказали, и побежала в сторону домика. Ей нужно было знать, что все живы, что стреляли не по ним, что это просто хулиганы. Какие-то шутники, которые так жестоко играют с ее триггерами. По спине пробежала дрожь, которую Ласточка проигнорировала, чтобы не поддаться панике. Она должна сохранять лицо, чтобы не стать жертвой эмоций, как тогда в заброшенном здании завода. Тогда Ласточка позволила страху взять верх над собой и распоряжаться ее действиями. Больше она не совершит такой ошибки. Чтобы выйти из игры победителем, нужно четко видеть каждую клетку, на которую вот-вот шагнешь.

Ласточка ворвалась в гостиную – пусто, на втором этаже тоже. Выровняв дыхание, она снова вышла на крыльцо. Куда теперь бежать, она не знала. Лес был огромен, и обойти его весь было невозможно, а отыскать стрелявшего и жертв стрельбы – просто из разряда фантастики. Можно было бы начать кричать, чтобы свои нашлись, но так Ласточка рисковала привлечь лишнее внимание к домику. Вдали из туманной дымки показался чей-то силуэт, и у Ласточки сердце ушло в пятки. Определить человека по тени было сложно, но у этого человека походка отличалась и имела свой шарм. Как только она поняла, что это Георгий Васильевич, то тут же бросилась к нему. Она могла бы бежать и дальше, пока не столкнется с ним лицом к лицу, но, увидев, как его шаг замедляется, а руки дрожат от веса, что он взвалил на себя, она остановилась.

Только бы не Сокол. Только бы не он.

Ласточка не представляла, что с ней будет, если однажды перед ней предстанет его бездыханное тело. Пусть он совершает необдуманные поступки, пусть ведет себя самым отвратительным образом, пусть делает то, что ему вздумается, но только будет живым. Пусть они будут ненавидеть друг друга всю оставшуюся жизнь, пусть молчат, находясь в одном помещении, пусть он никогда не станет прежним, только бы он дышал. Она готова была упасть коленями на мокрую землю и молить Всевышнего о том, что отдаст что угодно ради его жизни. Но тело будто окоченело. Ласточка не могла пошевелить даже пальцем, а лишь самые отвратительные мысли летали в голове на немыслимой скорости.

– Убили... – Голос Георгия Васильевича донесся из тумана.

Это стало спусковым крючком. Ласточка бросилась к нему, чтобы успеть. Успеть сказать хоть что-то. Подбежав к мужчине, она не увидела то, о чем думала. На руках Георгия Васильевича лежала Чапа, у которой из пасти сочилась кровь. Она хрипела, стараясь ухватиться за жизнь. Черная шерсть лоснилась от крови, что уже пропитала одежду Георгия Васильевича. Ласточка увидела собаку вместо Сокола, и ее охватили рыдания. В своей голове она уже вообразила самые невозможные сценарии, а сейчас, оказавшись в реальности, где он все еще жив, она не смогла справиться с эмоциями, которые так усердно подавляла. Георгий Васильевич опустился на колени, укладывая едва дышащую собаку на землю.

– Ей всегда интересно с людьми было. Подбегала ко всем, играть хотела. А тут прогадала, девочка моя, не к тем людям пришла. Не тем людям поверила.

– Почему? Кто? Зачем? – Ласточка шептала это в плечо Георгию Васильевичу.

– Вообразили себя охотниками. Кучка молодых людей. Они, как только меня увидели, так сразу сбежали. – Чапа издала последний вздох, жалобно заскулила и закрыла глаза. – Спи спокойно, милая, ты стала мне лучшим другом и семьей.

Ласточка провела рукой по черной шерсти, и ее ладонь окрасилась в цвет крови. Она уставилась на свою руку, как завороженная. Она казалась чужой, словно кто-то пытается дотянуться до нее. Пальцы дрожали, а рука неподвижно зависла в воздухе. Изуродованная, чужая, но такая знакомая. Ласточка сжала ладонь в кулак и зажмурилась, желая стереть этот фрагмент из памяти. Но даже с закрытыми глазами она видела кровь на своих руках.

– Что произошло? – позади них раздался голос Сокола. – Георгий Васильевич? Ласточка?

Он подошел ближе и разглядел мертвую Чапу, что лежала на мокрой земле, и людей, склонившихся над ней. Ласточка подняла взгляд и уставилась на Сокола, словно видела его впервые. Буквально несколько минут назад она готова была сделать все, что угодно, лишь бы он жил. А теперь он снова стоял перед ней живой и здоровый. Сокол сделал шаг навстречу, чтобы подойти ближе. Ласточка подскочила на ноги подбежала ближе к нему. Она хотела броситься ему на шею и рассказать все, что таилось у нее на сердце. Попросить его никогда не умирать и не оставлять ее. Рассказать ему, что без Сокола она не выживет, не сможет без него ни минуты. Но вместо этих слов Ласточка сказала совсем другое.

– Какого черта ты говоришь обо мне всякие гадости Сороке?! – Хлесткой пощечиной она оставила красный след на щеке Сокола. – Какого черта, Сокол?! Зачем ты снова начинаешь эту междоусобицу?!

– Что? – Он сделал шаг назад и схватился за щеку. – О чем ты вообще?! Какая усобица? Что ты несешь?

– Она считает, что я вас не люблю. Что я тварь последняя, а ты весь такой белый и пушистый. Что ты ей такого сказал, что она так на меня обозлилась? Я ношусь с вами целыми днями, ног под собой не чувствую, лишь бы мы нормально жили. А оказывается, что я злая и ненавижу вас? Что ты ей сказал?! – Ласточка толкнула его.

– Все не так! – Он схватил Ласточку за плечи. – Ее волновало, что у нас с тобой происходит. Она не понимала и была напугана. Что я должен был сказать? Как ей все это объяснить? Я сказал, что раньше мы любили друг друга и были счастливы. А потом... Все стало иначе.

– Иначе? – Сердце Ласточки заплясало в бешеном ритме, и казалось, что грудная клетка вслед за ним начала ходить ходуном. – Что в твоем представлении значит «иначе»?

– Мы семья. – Его голос стал звучать тише, а взгляд был прикован к земле. – Этого не изменить, я всегда считал и буду считать тебя своей семьей, но... ты же ушла бы, если бы не обещание? Ты не осталась бы рядом со мной. Ты бы выбрала нормальную жизнь. Теперь мы с тобой связаны только так. После смерти Дрозда между нами не осталось... ничего, что было раньше.

Стало больно. Так больно, словно Ласточке вонзили между ребер нож. Его вонзили еще несколько месяцев назад, но каждый раз Сокол находил все более изощренный способ провернуть его. Раз за разом Сокол прикасался к этому ножу, чтобы сделать еще больнее.

– Я тебя ненавижу. – «Пощечина» от Сокола оказалась сильнее любых ударов, и поэтому, чтобы защититься, ей пришлось зарыть глубоко в себе все, что только недавно вырвалось наружу. – Но слово свое я держу. – Она развернулась, чтобы уйти, но увидела сзади Сороку, глаза которой покраснели от предстоящих слез.

– Лжецы! – Девочка взглянула на Георгия Васильевича и мертвую собаку. – Лжецы! Зачем тогда позвали жить с вами? Вы только ругаетесь постоянно, как и мама. Ругаетесь, деретесь и уходите. Зачем вы забрали меня от нее, если ничего не изменилось? Зачем вам я, если вы такие... – Сорока развернулась и направилась в сторону города.

Никто не побежал за ней, чтобы успокоить или убедить в обратном. Ласточка лишь приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слов больше не осталось. Она чувствовала себя пережеванной несколько раз, и хотелось закричать так громко, как только можно.

– Нам всем нужно остыть. – Сокол едва коснулся ее плеча. – Я разберусь со всем этим. Иди, проветри голову, а я помогу похоронить собаку.

Ласточка повернулась к нему, кивнула и побежала в противоположную от города сторону, в самую чащу леса. Злость и бессилие смешались воедино, и чтобы хоть как-то помочь себе, она сбежала из этого кошмара. Мысленно она навеки прикована к Соколу, этим людям и проблемам, но если удастся хотя бы на несколько минут расправить онемевшие крылья, то она ухватится за эту возможность зубами.

Ласточка бежала, не разбирая дороги, оставляя в голове лишь шум ветра и картинку мелькавших перед глазами сосен. Представить бы, что сосны – это плохие дни, будто они также мимолетно остаются позади без следа и не несут свою тень в завтрашний день. Ласточка почувствовала невесомость и облегчение, которых не хватало, как воздуха легким. Кто-то спасается из суровой реальности алкоголем, Сокол – причиняя боль близким словами, Георгий Васильевич – уходя в себя. А Ласточка выбрала бег до изнеможения. Так, чтобы ноги онемели и перестали двигаться, так, чтобы горло горело, а по всему телу пробегала колючая дрожь. Она упала на мокрую землю и закрыла лицо руками, чтобы никто не слышал ее крика. Ее плечи содрогались, а ноги не позволяли подняться, заставляя полежать подольше. Остаться бы навсегда среди этих сосен, превратиться бы в еще одно дерево и больше не переживать о сказанном и о том, что никогда не будет произнесено вслух.

На плите свистел чайник, и это был единственный звук, что хоть как-то разряжал тишину. Георгий Васильевич сидел за столом, глядя в одну точку, и, казалось, даже назойливый свист чайника не тревожил его. Сокол снял чайник и разлил кипяток по кружкам. Одну он поставил перед Георгием Васильевичем, а вторую оставил у себя. Над кружками поднимался медленный пар, извивался в воздухе, а потом растворялся. Сокол сел напротив и взглянул в бледное лицо мужчины.

– Вы как? – тихо позвал он.

– Тяжело, но я справлюсь. Она была мне другом на протяжении долгих лет. А теперь оставила после себя лишь воспоминания. Знаешь, я ведь ее совсем щенком подобрал. Тогда моя любимая скончалась, а через пару дней я нашел Чапу. С этого момента мы с ней всегда вдвоем. А теперь она меня оставила одного тешиться событиями прошлого. – Он слегка улыбнулся. – «К старости живешь воспоминаниями о годах расцвета»^[13], как говорил Майкл Слэйд. Моя жена любила его книги. Я пережил множество хорошего и плохого, и теперь мне осталось лишь вспоминать об этом.

– Не обязательно жить прошлым. – Сокол опустил взгляд. – Неважно, сколько вам лет, никогда не поздно начать с чистого листа. Вы же сами мне говорили, что никогда не поздно научиться подтягивать петли. Так вот так же никогда не поздно начать новый чистый лист. Каждый чистый лист – это как новая маленькая жизнь, как новая глава в книге, которая может быть только интереснее предыдущей.

– Как чистый лист? – Георгий Васильевич усмехнулся. – Я начал другую жизнь в лесу и не собираюсь менять ее.

– Иногда не стоит отказываться от кусочков прошлого, чтобы сделать шаг в настоящее. – Он наклонил голову набок. – Помните, что я рассказывал о своей деятельности? О семье, что представляет собой сборную солянку? Присоединяйтесь к нам, и мы будем вместе помогать избавлять город от грязи. Станьте частью нашей семьи, потому что я в этом нуждаюсь не меньше вашего. Вы сказали мне в нашу первую встречу, что мы можем помочь излечить друг друга. Случайные встречи неслучайны, так, может, мы встретились для того, чтобы в итоге стать частями одного механизма?

Георгий Васильевич нахмурился и посмотрел куда-то за спину Соколу. Яркая амбициозность парня, что иногда скакала из крайности в крайность, пугала, но и влекла за собой, как маяк влечет одинокий в море корабль. Этот маяк мог оказаться простым костром на берегу, о который предстоит разбиться, или единственным верным решением для спасения одинокой души. Георгий Васильевич собрался что-то ответить, но в домик ввалилась обессиленная Ласточка. В ее волосах остались листья и хвоя, но такой спокойной ее давно не видели. Она медленно прошла по гостиной, а после развалилась на диване рядом с Соколом.

– Я согласен, но при одном условии. – Он посмотрел на Ласточку, что удивленно изогнула брови. – И вы наречете меня, как только согласитесь его соблюсти.

– Какое условие? – Сокол мельком взглянул на Ласточку.

– Отныне, если мы – это семья, то мы – это одно целое. Неделимое и дружное. У нас у всех одна цель – следить за изнанкой города, о которой не напишут в газетах и не скажут в новостях. На этой изнанке нужно слушать, вникать и чувствовать то, что не почувствуют приезжие. Мы – глаза на затылке, что видят все. Ваши птичьи глазки будут повсюду, и никто не посмеет укрыться от этого взгляда. – Георгий Васильевич стукнул кружкой о поверхность стола. – Все наши проблемы остаются в стенах этого домика, а ваши проблемы – в стенах вашей комнаты. Раз уж мы вместе такие отрешенные и неприкаянные, то должны оставить после себя след чего-то светлого.

Сокол посмотрел на Ласточку и протянул ей руку, заключая новое перемирие, на этот раз молчаливое, спокойное и вечное, поскольку от него зависела судьба Гнезда. Теперь Соколу предстоит взять на себя роль лидера, что доведет свою команду до намеченной цели. А сохранять необходимый климат в их странной семье поможет Георгий Васильевич, что с удовольствием принял кличку Глухарь. Ласточка, хоть сама этого не подозревала, так и останется тем единственным светом и любовью Сокола, что помогут ему не увязнуть во тьме. Привязанность и ссоры останутся за кадром, а тишина и недомолвки прозрачной завесой опустятся на их взаимоотношения, создавая иллюзию безразличия.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Сорока. Хмурясь, она окинула всех взглядом, а после развернулась всем телом, показывая то, что принесла из города. Белый комок сидел в ее руках смирно и ожидал, пока его представят новой семье. Черные пуговицы глаз, как и у Сороки, удивленно смотрели на гостиную, а розовый язык вываливался из пасти. Глухарь медленно поднялся с дивана и подошел к девочке. Щенок радостно взвизгнул и быстро завилял хвостом.

– Я знаю, что это не Чапа. И она не заменит ее. Но я надеюсь, тебе будет не так грустно, если у тебя появится новый друг. – Сорока поставила белого щенка на пол.

– Спасибо. – Глухарь положил руку на плечо Сороки. – А у меня для тебя тоже есть хорошие новости. Теперь я тоже птица. И я договорился с ними, чтобы они больше не ругались. Теперь мы заживем большой и крепкой семьей.

– Спасибо, добрая мудрая птица. – Сорока грустно улыбнулась и коснулась рукой чужой бороды. – Только они все равно будут, я это знаю. – Она нахмурилась, а потом удивленно взглянула на Глухаря. – Если ты теперь птица, это значит, что ты с нами навсегда?

– По крайней мере, до самой смерти. – Глухарь потрепал щенка за ухом. – Придумаем ей кличку?

– Она похожа на плюшевого медведя. У меня был такой в детстве.

Гнездо ожило, задышало и словно зажило собственной жизнью. Оно перестало походить на дом Филина и уж точно не имело ничего общего со зданием. Оно стало больше, чем просто дом. Гнездо питало энергией, дарило новые силы и являлось чистым полотном для лоскутного одеяла, которое Сокол начинал шить. Собрать эти четыре кусочка между собой было непросто, и нитка рвалась уже несколько раз. Но пока игла остается целой, а пальцы на месте, он будет продолжать шить. Лоскутки подходили не все, и еще много лет он не сможет найти подходящие. Каждый лоскуток должен быть особенным – по-своему изувеченный, тот, который нуждается в том, чтобы стать частью этого одеяла. Ради того, чтобы стать его частью, лоскуту придется оставить все позади и оборвать старые нити. Но иногда это стоит того, чтобы хотя бы на немного почувствовать себя частью этого безобразного, но теплого одеяла. Однажды Соколу повезет, и он найдет двойной лоскуток, что так отчаянно жаждет оторваться от прошлого. А более десяти лет спустя он подберет лоскуток от домашней пижамы, что станет последним куском картины. Ну а сейчас Сокол все еще пытается надежнее пришить к себе три разных лоскута, что не подходят ни по размеру, ни по материалу.

Глава 33

Гнездо

Серые здания, вымокшие от проливного дождя, возвышались со всех сторон и напоминали, что они и есть хозяева улиц, они – те, кто видит все. Они смотрели со всех сторон, словно софиты, и знали о каждом происшествии на улицах города. Они были величественны и беззащитны одновременно. Каково оставаться всевидящим и вечным, когда все, что осталось, – это наблюдать за происходящим без единой возможности вмешаться в череду событий? Словно Всевышний, они могли лишь сочувствовать отчаянным и обреченным и благоволить свободным и счастливым. В любом случае им всем светит лишь один путь.

Выйти в город требовали обязательства. Совесть изнывала от желания найти хоть что-то, что сможет помочь Птицам. Щегол не знал, что они ищут, но убедиться, что по улицам города не разбросаны трупы, на которых восседает Огинский, было просто необходимо. Пришлось переступать через себя, чтобы рискнуть высунуться из Гнезда, когда в прошлый раз их чуть не поймали в цепкие когти. Хоть что-то должно было остаться на своем месте. Даже если Птиц больше нет, а Гнездо – это просто домик в лесу, то история еще не закончена, и было просто необходимо найти решение, как ее завершить. Когда Щегол думал об этом, все было намного проще. Но со дня смерти Глухаря дорожка хоть и прояснилась от тумана, но идти по ней проще не стало. Щегол был в шаге от того, чтобы превратиться в агрессивного параноика, который за каждым углом видел силуэт человека, который приказал им играть в прятки. Ему чудилось, будто маска с Огинского слетела одним махом, и теперь на миловидном лице не осталось ничего живого. Когда карты были перевернуты рубашками вниз, то вся гниль полилась наружу. Щегол одновременно жаждал и боялся встречи с Огинским. Им нечего было друг другу сказать, а чистосердечное признание Сорока и Щегол получили еще пару дней назад в лесу. Теперь Щеглу оставалось лишь побороть свой страх и окончательно стереть с лица Огинского эту насмешливую улыбку.

– Я замерзла. – Сорока скрестила руки на груди.

– Возьми мою куртку. – Щегол обернулся на нее. – Или можешь подождать в какой-нибудь кафешке, пока я обойду здесь район.

– Да ладно. – Она слегка улыбнулась. – Я замерзла не так сильно. – Сорока подошла к Щеглу и взяла его под руку.

Каждый символ Птиц, что встречался им по пути, был закрашен черной или красной краской. Зрелище было не из приятных, особенно если вспомнить, как в первый день Щегол собирал по ним свою собственную карту для встречи с Соколом и Ласточкой. Его восхищало и будоражило происходящее вокруг, хоть и тоска расползалась по телу. Раньше Щеглу казалось, что Птицы надежно укрыли крыльями свой город, что никто не сможет изменить это и вывести из строя механизм, который прекрасно работал. Но Щегол ошибался. Нашелся человек, который долгие годы высчитывал свою стратегию. И этот человек был в шаге от победы. Сейчас не осталось ничего, кроме страха и звериного желания вгрызться в горло тому, кто все это рушит. Все, что они строили так долго, уничтожено буквально на глазах. Непосвященный человек даже никогда не узнает, что на его глазах рухнуло что-то важное. И только тот, кто был причастен к истории Птиц, мог видеть лишь лоскутки, разлетающиеся по ветру, которые когда-то были величественным полотном. Щегол задержал взгляд на сером здании с синей вывеской.

– Я зайду. – Он двинулся в сторону двери, но Сорока мертвой хваткой вцепилась в руку Щегла.

– Не смей! Он и тебя убьет. Ты забыл, что он окончательно ебанулся?

– Он ничего не сделает мне в милицейском участке. Он не настолько идиот, чтобы устраивать бойню на глазах у всех. – Щегол остановился перед Сорокой и обхватил ее за плечи. – Помнишь, что я обещал? Я тебя не оставлю.

Сорока отвела взгляд в сторону и позволила Щеглу уйти. Встретиться с Огинским в участке было спонтанным и даже импульсивным решением. Но Щегол не мог не поддаться ему и не пойти на поводу у собственных эмоций, что лились через край от одной только мысли об Огинском. Дверь протяжно скрипнула, и глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к слабому освещению. Мрачные коридоры, потертая краска на стенах и едкий запах пыли и железа сопровождали Щегла до самого кабинета, что находился в самом конце. Безо всякого плана и подготовленной речи, лишь с желанием осыпать Огинского обвинениями, Щегол влетел в кабинет. За столом его встретил чужой мужчина, что не меньше Щегла был удивлен внезапному появлению незнакомца.

– Я могу вам чем-то помочь? – Мужчина любезно поднялся из-за стола.

– Да, можете. – Щегол прервался, чтобы перевести дыхание. – Подскажите, где я могу найти Павла Викторовича Огинского?

– Здесь я вам абсолютно бесполезен. – Он пожал плечами. – Павел Викторович уволился на днях. Теперь я вместо него. А с каким вы запросом?

Щегол ничего не ответил, кивнул и вышел за дверь. Подчистил за собой все следы. Если раньше Огинский всюду бегал за Птицами и желал быть ближе к ним, то теперь, когда маски сняты, Птицы сами вынуждены искать встречи с Огинским. Такая игра в салки рушила всю картину, которую успел нарисовать в голове Щегол. Друг за другом можно было бегать сколько угодно, попутно теряя все больше людей. У Огинского определенно была какая-то цель, вот только Щегол так и не смог ее увидеть. Трудно бороться с кем-то, не зная его лица, но еще труднее сражаться с человеком, не понимая, ради чего это сражение. Разочаровавшись, Щегол вышел на улицу к Сороке.

– Эта гнида уволилась. – Он сморщил нос и передернул плечами.

Сорока подошла к нему сбоку и приобняла за руку, чтобы Щегла меньше трясло от нервов. Она и сама понимала, что пропажа Огинского с поля зрения не сулила ничего хорошего. Только вот Сороке было достаточно чувства того, что она не одна, а Щегол жаждал возмездия. Не того возмездия в привычном понимании, которое внушал Сокол, а возмездия справедливостью, без кровопролитий, ради того, чтобы больше никто не пострадал. Возможно, это и привлекало Сороку в Щегле. Он не был похож на Сокола, а значит, был безопасным. Щегол склонил голову и опустил подбородок на макушку Сороки.

– Мы прорвемся, – тихо сказала Сорока. – Прорвемся и найдем его.

– Я так хочу, чтобы все это закончилось.

– А что будет потом? – Сорока приподняла взгляд на Щегла. – Ты хочешь, чтобы мы нашли Огинского и отомстили ему, но что будет после этого?

– Я не хочу мстить ему. – Щегол отстранился. – Я хочу, чтобы все это закончилось, и неважно как. Посадят его, убьют или он сам спрыгнет с крыши. Это не имеет значения. Я не жажду крови.

– Я не об этом. – Сорока собиралась продолжить, но заметила краем глаза знакомый силуэт. – Постой, – она указала в сторону мужчины в зеленой спортивной кофте, что шел впереди. – Разве это не Матросов?

– Это он. – Щегол метнулся в его сторону. – Он должен знать, что замышляет Огинский.

Они бросились бежать за Матросовым, чтобы узнать у него хоть что-то. Матросов же, как только заметил Щегла и Сороку, кинулся в противоположном направлении. Надо отдать ему должное, бегал он быстро, несмотря на болезненный внешний вид. Щегол увидел, как Матросов готовится свернуть с улицы в переулок, и на секунду уже отчаялся, что они не смогут его догнать. Последние дни выдались непростыми, и сил на догонялки почти не осталось. Когда Щегол замедлился, чтоб выругаться, то заметил, как Сорока опередила его и прыжком набросилась на Матросова. Такого не ожидал не только Матросов – сам Щегол на мгновение остановился, чтобы убедиться в произошедшем. Она была намного меньше, легче Матросова, да и никогда не отличалась особенной физической подготовкой, и он бы мог запросто скинуть Сороку с себя и продолжить бегство. Но почувствовав на шее холодное лезвие ножа-бабочки, Матросов вскинул руки, признавая свое поражение. Сорока навалилась на него всем своим весом, не сводя взгляда с серого лица, обтянутого кожей. Коленкой она прижала к земле его руку, чтобы он даже не пытался сбросить ее с себя.

– Не дергайся, а то и моя рука дрогнет. – Сорока натянуто улыбнулась, водя ножом по коже на шее. – А я в последние дни особенно нервная.

Нож-бабочка едва прикасался к коже, но этого оказалась достаточно, чтобы напугать Матросова и заставить успокоиться. Щегол стоял рядом и наблюдал, как строптивый и наглый взгляд сменяется испуганным и встревоженным. Это было приятно. Приятно чувствовать власть и силу над чьей-то жизнью, распоряжаться ей, как заблагорассудится. Это приятное ощущение грозило превращением в монстра. Об этом говорила баба Зина после смерти Сизого. О слепой жажде крови, о становлении чудовищем, таким, в какого превратился Сокол.

– Чего хочет Огинский?

– А кто это? – Матросов улыбнулся, и Щегол заметил несколько отсутствующих зубов. – Ты про участкового, что ли? У него и правда такая фамилия странная? Поляк, что ли?

– Ты еще пререкаться будешь? – Сорока сильнее прижала нож к горлу. – Говори все, что знаешь!

– Я с самого начала тебе говорил, что бежать надо из этой клоаки. – Матросов усмехнулся, глядя на Щегла. – А теперь уже поздно, гайки закручены.

– Какая у него цель?

– А какая у всех нас цель? Лично у вас, думаю, выжить. А Огинский на Соколе вашем нездорово помешан. У него кукуха поехала еще давно, конечно, но сейчас фляга уже знатно свистит. Он этот план долго вынашивал, и вы сейчас, будто слепые котята, тянетесь к мамке, а мамка уже сдохла. – Матросов поморщил нос.

– Ты тоже часть плана?

– А как же. – Он посмотрел на Сороку. – Слезь с меня, пожалуйста, я и так уже говорю, или ты просто из любопытства мне в горло своей зубочисткой тычешь?

– Только попробуй выкинуть что-то. – Сорока встала с Матросова, а Щегол помог ему подняться.

– Огинский сказал, что я должен буду попасться вам на глаза, а вы, в свою очередь, должны будете принять меня за наркомана и пойти к нему, – он развел руками. – Как видите, все так и вышло.

– Значит, ему нужен Сокол, – Щегол вздохнул.

– Дата уже назначена. Тут ничего не поделаешь.

– Какая дата? – Сорока вздрогнула.

– Дата казни. Если Сокол явится, вы все будете свободны, а если нет, то Огинский продолжит по вам палить.

Холодный пот прошиб Щегла. Сокол наверняка уже знает об этом. А может, знал и до того, как сбежать. Теперь целью стало не найти Огинского, а спасти Сокола. Даже несмотря на едва зажившие побои, Щегол все еще восхищался Соколом, по-своему был предан ему и его идеям. Сокол был головой, на которую они с Сорокой все еще ссылались. Без Сокола не было этого всего. А сейчас кто-то снова целился Птицам прямо в голову.

– Когда и где?

– Нет. – Матросов развернулся. – Я вам не информатор. Делюсь тем, чем могу. – Он замешкался. – С рыжим своим свяжитесь.

– Чиж? – Сорока подбежала к Матросову. – Что он знает? Откуда?

– Я вам не информатор.

Матросов скрылся за зданием, оставляя Сороку и Щегла наедине со своими мыслями. Связываться с Чижом у них обоих желания никакого не было. После того, как Щегол с Сорокой выяснили, что истинное лицо Огинского могло открыться им уже давно – и, возможно, до смерти Сизого, они ужасно злились на него. Щеглу казалось, что он готов ударить Чижа, если они вдруг встретятся, что уж говорить о Сороке, которая считала побег Чижа за предательство их дружбы. Но стоит ли гордость жизни Сокола? Если придется, Щегол готов ползти на коленях до Чижа, чтобы тот помог в том, о чем говорил Матросов. Вся надежда была на то, чтобы Чиж горел хоть небольшим желанием отомстить за смерть близкого друга, помочь тем, кто считал его своей семьей, исполнить свой Птичий долг. Ну или испытывал чувство вины за то, что не узнал об Огинском раньше.

– Пошли домой? Завтра поедем к Чижу, а значит, нужно собраться с силами. – Щегол вздохнул и приобнял Сороку.

– Я не хочу с ним видеться. – Сорока нахмурилась.

– Я тоже не хочу, но у нас, к сожалению, больше нет вариантов. – Щегол погладил Сороку по волосам. – Переступим через себя разок?

– Ну а куда деваться. – Сорока вздохнула. – Надеюсь, это будет того стоить.

Сорока взяла Щегла под руку, и они направились в сторону Гнезда. В воздухе пахло порохом и скорой развязкой. Да вот только Щегол – все тот же Щегол, который лишь мечтает о силе. Сила опасна, она затмевает здравый смысл и превращает человека в животное. Он чувствовал, что она совсем рядом, да только если прикоснешься, то больше не сможешь отдернуть руку. Раньше Щегол и вообразить не мог, как Сокол мог жить лишь местью и получать удовольствие от насилия. Но сейчас, когда двое из семи мертвы, а Огинский все еще жаждет крови, Щегол чувствовал это желание собственноручно сбросить самопровозглашенного короля с пьедестала, раздавливая его грудную клетку ботинком. Это было страшно. И хочется и колется. Занять бы выжидательную позицию, чтобы знать наверняка, да вовремя предпринять нужное решение.

Уже на подходе к домику Щегол немного замедлился. Душа требовала исповеди и совета от кого-то, кто знает больше. Сорока поняла без слов и направилась за Щеглом по узкой тропинке за домом. Минуя громоздкие сосны и поваленные ели, через пни и муравейники они дошли до единственного дуба во всем лесу. У самого корня земля была рыхлой, и где-то под ней лежал Сизый. Под дубом, символом героизма и долголетия, похоронен тот, кто не дожил и до тридцати. Щегол сел на корточки и протер лицо рукой. Сорока осталась позади. Она хотела дать возможность Щеглу остаться наедине со своей скорбью.

Изливать душу и плакаться бездушному дереву не хотелось, но ноги будто вросли в землю и не позволяли подняться и уйти. Единственный вопрос, который мучил Щегла с самого дня гибели Сизого: был ли он счастлив и жалел ли, что пришел к Птицам? Даже если бы у Щегла была возможность спросить это лично у Сизого, то тот наверняка бы улыбнулся во все свои тридцать два зуба и похлопал Щегла по плечу, утверждая, что это глупые вопросы. Сейчас, когда сердце друга больше не бьется, а заразительный смех превратился лишь в эхо воспоминаний, Щегол больше всего надеялся, что все будет не напрасно. Сизый превратился в воспоминание, в котором сомневаешься. Человек, которого будто бы не должно было существовать. Просыпаясь ночью от кошмара, Щегол все чаще задавался вопросом: реально ли все это? Реален ли Сизый – человек, который всегда заражал своим позитивом и верил в неизбежность хорошего финала. Он единственный, кто верил, что все будет хорошо, а в итоге сейчас находится в числе тех, кто погиб. Щегол достал из кармана лист бумаги, на котором они с Сорокой предварительно написали список покупок, и свернул из него бумажный самолетик.

– Пусть в следующей жизни ты обретешь свое счастье. – Щегол положил самолетик к корням дуба. – Пусть в следующей жизни ты выберешь себя.

Щегол подошел к Сороке. Она молчала и, наверное, ждала, пока Щегол скажет ей что-то, вот только поперек горла встал ком и подступила тошнота. Невыносимо больно было от несправедливости и туманности будущего дня. Страшно и горестно было от мысли, что даже победа не принесет радости, ведь это не вернет Сизого и Глухаря, а Птицы не соберутся снова в одном доме. Им оставалось только бороться на руинах за справедливость, которая еще долгие годы будет горчить на языке. Победа повлечет за собой новые неопределенности, на которые сейчас попросту не хватит сил. Но перерыв они больше не могли себе позволить, ведь и так потеряно слишком много времени. Теперь им осталось лишь бежать по финишной прямой до самого конца. Не оглядываясь, чтобы обдумать, как можно было поступить иначе. Сейчас уже ничего не изменить, и нужно было работать с тем, что имеется. А кроме друг друга, больше никого и ничего не осталось. Сорока обняла Щегла и склонила голову ему на плечо. Так спокойно и тихо. Щегол провел рукой по светлым волосам Сороки.

– Пошли домой, а то пельмени в пакете скоро разморозятся.

Сорока встала перед Щеглом и подняла на него черные глаза. Она прищурилась, а после нахмурилась. Щегол помнил это выражение лица. Сорока так же хмурилась, когда они с Сизым попросили ее рассказать о символе птичьего черепа на остановке. Сорока и сейчас сомневалась, стоит ли.

– Мне нужно тебе кое-что показать. – Сорока поджала губы. – Я не должна, но тебе нужно это видеть. Я знаю, что это неправильно, но у нас ведь нет выбора, так ведь? Ты умный и хорошо соображаешь. Ты поймешь, что с этим надо делать.

– О чем ты? – Щегол нахмурился, испугавшись, какие еще карты ему сегодня раскроются.

Сорока не ответила, а лишь ухватила Щегла за руку, чтобы поскорее увести его в Гнездо. Деревянная дверь покосилась на петлях и готова была слететь с них со дня на день, а на столе стояла грязная посуда, до которой так и не дошли руки, чтобы ее помыть. Наспех скинув обувь у порога и бросив пакет с покупками на диван, Сорока повела Щегла наверх, в свою комнату. Щегол как завороженный остановился на пороге, словно он злой дух, чей путь преградила дорожка из соли. Сорока не просто впускала Щегла, а звала его за собой, хотела, чтобы он вошел. Он так долго мечтал, чтобы она разрешила ему стать частью ее жизни, а теперь боялся этого, словно подросток. Что его ждет за дверью? Ядовитые змеи, отрезанные пальцы или реки тоски и печали? Делать шаг назад уже поздно, ведь он стал частью жизни Сороки задолго до этого момента, и разрешение находиться рядом с ней тому подтверждение. Щегол уже стал частью этой сумасшедшей жизни Сороки, когда она рассказала ему сказку о маленьком мышонке. Сорока пустила его под свою колючую шкурку, позволяя обнимать ее и говорить о том, о чем не говорят с просто знакомыми людьми. Пока Щегол стоял на пороге, замешкавшись, Сорока рылась у себя в тумбочке и что-то искала.

– Нашла! – Она достала с самого дна стопку из тетрадей. – Ты почему не заходишь?

Щегол оперся на дверной косяк и разглядывал разрисованные стены. Они казались красочнее, чем в первый раз, а изображения намного интереснее. Щегол без шуток мог остаться здесь на целый день просто для того, чтобы рассмотреть каждую деталь. Заметив на стене, почти под самым потолком, маленького беленького мышонка, Щегол улыбнулся. Стать частью жизни Сороки было приятно. Намного приятнее, чем когда она пытается выклевать твои глаза. Он бы точно не хотел стоять против нее. Вспоминая их пьяную драку на ножах или даже, как она гналась за Матросовым, Щегол был, несомненно, рад, что они на одной стороне.

– Что там? – Он переступил через порог и сел рядом с Сорокой на кровать.

Это были старые толстые тетради, из которых уже сыпались пожелтевшие листы. Их было около пяти, и каждая была пронумерована. Щегол взял в руки тетрадь под номером один и открыл. Корявым детским подчерком была написана пара предложений о яблоне, доме и чем-то еще, что Щегол не смог разобрать. Позже, когда подчерк начал выравниваться, Щегол разобрал еще несколько слов, которые часто встречались в повествовании: Соловушка, Дрозд, Филин.

– Это дневники Сокола. – Сорока вздохнула. – Когда мы переезжали в Гнездо, он забыл их в здании, а я забрала. Знаю, что грубо с моей стороны отдавать их тебе, но, может быть, ты увидишь что-то между строк, что-то, что спасет его.

Щегол замер. В его руках лежала вся жизнь Сокола до Птиц. Кем он был и что с ним произошло, сейчас было буквально перед носом. В глазах потемнело, а сердце заколотилось сильнее, будто кто-то всучил ему немыслимые богатства, о которых мечтает каждый смертный. Ладони вспотели, а глаза жадно впивались в буквы, и Щегол насыщался близостью с человеком, который стал для него образцом лидера. Сильный и по-своему разбитый, он хранил рану глубоко внутри. И лишь после предательства Ласточки эта трещина пошла дальше и расколола его на тысячи кусочков.

Он с таким трепетом и любовью описывал детство, и теперь стало ясно, почему он так мечтал собрать собственную семью. Птицы стали для Сокола теми, кого у него отняли много лет назад. Когда Сокол писал о юности, Щегла трясло. Так сильно, что он несколько раз закрывал тетрадь, желая прекратить этот кошмар. Он тоже хотел, чтобы кошмар прекратился. Но кто будет слушать мальчишку и щадить его? Щеглу было трудно вообразить, что хоть один человек сможет сохранить рассудок после пыток. На последующих страницах он убеждался, что рассудок Сокола все же медленно, но верно покидал его. Он превратился в животное, которое питалось лишь ненавистью и мечтами о мести, но так сильно желало сохранить в сердце хоть маленький уголок для любви. Смерти, случавшиеся одна за другой, разрушили все то тепло, которое они с Соловушкой так и не смогли уберечь. Записи оборвались после встречи с мужчиной из леса. На последних страницах они все были счастливы. Как ножом по сердцу – читать это все спустя двенадцать лет, когда все стало только хуже.

Щегол закрыл лицо руками, захлопнув последнюю тетрадь. Сорока внизу варила пельмени, оставив Щегла в своей комнате читать дневники Сокола. Насколько нужно быть сильным духом, чтобы спуститься к ней и рассказать все, что он понял из записей? Насколько нужно быть бессердечным, чтобы объяснить ей, что тот, кого она считала самым близким человеком, собирается стать жертвой в решающем бою?

В жизни все циклично. Двенадцать лет назад Сокол решил стать для Сороки благодетелем, каким был для него Филин. И теперь, подобно этому благодетелю, наверняка решил с достоинством уйти, спасая своих Птиц от погибели. Не стоило даже читать между строчек, когда там открытым текстом написано:

«Филин мертв уже несколько месяцев. А я все еще ищу его во всем. Но единственное место, где я мог его отыскать, так это внутри себя. Он мертвым грузом лежит на моем сердце и становится частью меня. Я чувствую его, слышу, что он мог бы мне сказать. Мое рвение стать его копией никогда не оправдается, ведь я отныне и навеки останусь лишь подделкой. Жалким подобием лучшего человека, которого мне посчастливилось встретить в своей жизни. Каждое его слово, действие вросло мне в подкорку. Он был лучшим человеком в моей жизни, но оставил после себя лишь один-единственный вопрос: почему ты покинул нас, а после пожертвовал собой, чтобы дать нам лишние годы жизни? Боюсь, ответить на эти вопросы я смогу лишь тогда, когда сам пройду тот путь, который прошел Филин. Я никогда не смогу стать им, но, быть может, смогу почувствовать то, что чувствовал он».

* * *

Ночь обещала быть холодной. От костра хоть и веяло жаром, но на ночь все равно нужно было его затушить, чтобы ненароком не сгореть. Поэтому Сокол и Ласточка сидели у огня, стараясь нагреться вдоволь. Хоть это и было невозможно, но, когда вы вдвоем наблюдаете за игривыми языками пламени, на душе становится так спокойно. Казалось, что есть лишь костер, а в пламени появляются все ответы. Дрова звонко потрескивали, и этот звук заменял все то, что Сокол и Ласточка могли бы сказать друг другу. Будто бы костер взял на себя обязательство говорить и объясняться. Ласточка склонила голову на плечо Соколу и готова была уже заснуть. Он не смел ее будить. Пусть хотя бы Ласточка уснет в тепле и спокойствии, пусть хотя бы она чувствует себя в безопасности, пока есть такая возможность. Сокол мог бы просидеть так над костром всю ночь, охраняя сон Ласточки, но одна вещь не давала ему покоя. Она встала поперек горла и мешала дышать последние несколько дней. Сокол и раньше задумывался об этом, но только сейчас понял, как это было необходимо. Это бередило душу ему ровно так же, как и Ласточке.

– Ласточка, – тихо позвал Сокол. В глубине души он надеялся, что она не проснется, и слова так и останутся лишь мыслями в голове. – Спишь?

– Не сплю. – Она отозвалась почти сразу. Было неожиданно, что она позволяла себе быть настолько близко к Соколу в сознательном состоянии. Уже столько лет она сторонилась, избегала, будто зашуганный зверек. А сейчас словно чувствовала, пыталась насытиться угасающими искрами.

– Я должен был сказать это еще давно. – Сокол опустил голову. – Но я был трусом.

Он посмотрел в глаза-стекляшки и почувствовал, как эти стекляшки впиваются ему прямиком в сердце. Рвут каждый сосуд и капилляр, но отступаться уже поздно. Поздно останавливать машину, которая на полном ходу несется в стену.

– То обещание, которое ты дала мне много лет назад. Было жестоко требовать от тебя вечного присутствия рядом. – Он нахмурился, вспоминая о дне, когда Ласточка пообещала ему оставаться для Сокола светом. – Я хочу разорвать его. Ты свободна и можешь покинуть меня. Я меньше всего хотел, чтобы тебе было больно рядом со мной. Но так и не смог уберечь нас от этой печальной участи. – Грубые пальцы коснулись щеки Ласточки. – Ты не должна больше быть со мной. Ты свободна, и я буду лишь благодарен тебе за время, что ты убила на меня.

Ласточка молчала. Сокол все ждал, когда она поднимется и уйдет прочь. Или, может, скажет ему о том, как это было несправедливо с его стороны. Скажет о том, как ей было больно все эти двенадцать лет, и покинет его, расправляя свои крылышки. Ведь то, чего она жаждала так долго, наконец-то свершилось. Она столько лет мечтала о спокойной жизни, и теперь он освобождает ее. Но Ласточка сидела на том же месте и смотрела на Сокола. Без осуждения, обиды и злости, как она смотрела на него последние двенадцать лет. Соколу на секунду показалось, что они вернулись в прошлое и глядит она больше не на чудовище и не на убийцу, а на мальчика-подростка, который обещал ей сбежать вместе с ней и оберегать ее от зла.

– Я не уйду. – Она взяла руку Сокола в свою. – В самом начале, когда я хотела свободной жизни, это вовсе не значило, что я желала сбежать от тебя. Я хотела сбежать с тобой, как двенадцать лет назад мы сбежали в лесополосу. – Ласточка наклонила голову. – Каждый день я оставалась с тобой не потому, что должна, а потому, что я хочу этого. Каждый шаг за тобой был только из моего желания. И пусть мы злились друг на друга и делали много того, что ранило нас. Но моя жизнь связана с твоей с начала до самого конца. Даже если ты освобождаешь меня, я останусь с тобой. – Ласточка свела брови над переносицей.

– Прости. Прости меня за все эти годы. За все смерти, которые произошли по моей вине. За то, что я убил нас.

Ласточка провела холодными пальцами по его щеке, улыбнулась, и Соколу стало только больнее. Ее улыбка была болезненной, уставшей. Совсем не как у Соловушки, которая смеялась от шуток Скворца. Сейчас впервые Сокол прочувствовал в полной мере боль утраты не тех, кто покоится на кладбище, а тех, кого он уничтожил после. Только сейчас ему стало невыносимо оттого, что он своими руками убил Скворца и Соловушку. От них не осталось даже надгробия, и лишь горькие воспоминания до сих пор жгли сердце. От них остались лишь холодные измученные люди, который боялись снова согреться друг в друге.

– Что уж теперь. – Ласточка вздохнула и погладила Сокола по щетинистой щеке. – Каждый день, каждую минуту, Скворец ты или Сокол, я люблю тебя. И пусть любить тебя очень больно, я не могу отказать себе в этой боли, ведь лишь благодаря этому я жива.

– Ласточка. Моя милая Ласточка. – Он прикоснулся лбом к ее лбу и запустил пальцы в темные волосы. – Как бы сильно я хотел отпустить тебя, дать тебе нормальную жизнь и счастье, которое ты заслуживаешь. Как бы сильно я хотел, чтобы сейчас ты отказалась от меня. Но я не могу. Ты, и только ты. Больше никого. – Сокол поцеловал ее влажные от слез щеки. – Только сегодня. Завтра ты передумаешь. Завтра ты выберешь себя. Завтра ты расправишь крылышки. – Он коснулся ее обветренных губ, вкус которых уже успел забыться.

– Это будет завтра. Но сегодня я с тобой. Подари мне напоследок тепло своего сердца, которое было холодным двенадцать лет. – Ласточка прикрыла глаза.

Сокол, вцепившись в пальцы Ласточки в первый и в последний раз, мечтал так на всегда и остаться в этом здании. Окаменеть и не проживать следующий день, лишь бы чувствовать это тепло от костра и от ее губ, что так робко касаются кожи. Лететь к небу на немыслимой скорости, пытаясь сильнее ранить друг друга, чтобы теперь пасть камнем на землю, разбиваясь насмерть, зато рядом. Жить в одной комнате около двадцати лет и только сейчас почувствовать единение сердец, что окончательно превратились в одно-единственное. Сменить несколько имен, начиная каждый раз с чистого листа. Только вот в каждом новом предложении речь все об этом. Все те же чернила, все те же слова и чувства, заставляющие сердце биться чуть дольше дозволенного. Связав друг друга по рукам и ногам, они тянули в разные стороны, шли в одном направлении и только сейчас вырвали себе все конечности вместе с веревками, все равно оставаясь лежать рядом. Без сил, без угла, лишь с костром и жаждой восполнить упущенные годы за одну последнюю ночь. Еще так далеко до заката, но что значит пара часов против прожженных лет? Он знал, что она будет свободной. Она чувствовала, что это прощание.

Глава 34

Исповедь мальчика с рогаткой

Все детство мать твердила мне: не высовывайся. Не кричи, не бегай, не привлекай внимания, ведь только так возможно прожить достойную жизнь. Достойная жизнь в ее понимании – это проработать на заводе отведенные годы, потом, приходя домой, слушать шипящее радио, потому что на телевизор денег не хватит. Есть вареную картошку на протяжении нескольких месяцев и, может, иногда баловать себя свиными легкими, ведь лучшего аналога мяса попросту не купить. По вечерам сиди дома и пиши сочинение о том, как провел лето. А лето я провел точно так же, сидя дома. На улице опасно, там бандиты. Они тебя побьют, ты ведь слабенький совсем. Было огромной радостью встретиться днем во дворе с друзьями. Но, Пашка, не смей уходить далеко, будь всегда в поле зрения. Будь добрым, скромным и обязательно улыбайся, ведь от улыбки станет всем светлей. И пусть ты сам сидишь в темном углу. Но ведь нужно быть благодарным за то, что имеешь, и ни в коем случае не посягать на большее. Из-за ее слепого страха я и сам начал бояться. Боялся за всех. Задержалась она на работе, значит, убили за гаражами. Плачет вечером, значит, снова не выдали зарплату. А если вдруг в дверь кто-то стучит, то это непременно бандиты пришли, чтобы деньги последние отобрать и мать прирезать.

Ночью, когда желудок сводило от голода, я прижимался к ней горячей щекой. Все равно знал, что ей хуже, ведь последний стакан молока она мне отдала. Иногда даже водой разбавляла, чтобы побольше было. Я даже не знал до поры до времени, что молоко на вкус не такое водянистое. Чтобы утешить ее хоть немного, я обещал, что разбогатею и она больше никогда не будет работать на двух работах. Смеялась надо мной, но делала вид, что верила. Часто смеялась. Говорил, что лучше всех в классе или что выменял готовое домашнее задание на десять копеек. А она все смеялась и просила не выдумывать. Даже когда я ей под нос принес эти жалкие копейки, она решила, что я украл. За руку потащила, чтобы вернул. Нечестные деньги добра не принесут. Стыд и срам быть разбойником. Позор всему роду быть хулиганом. Быть бандитом – позор! А жить в нищете, насыщаясь водичкой из-под вареной картошки, – благодать.

Твердила мне изо дня в день, что я хороший мальчик. Такой послушный и порядочный, такой тихий и спокойный, что нарадоваться не может. Знала бы она, как было тошно. Начал собирать недокуренные бычки и продавать их старшеклассникам по две копейки. Если повезет, можно было отрыть целые сигареты. Их толкал по пять копеек. Как-то стащил у мамы пачку «Примы» и продал ее за пятнадцать копеек, что было на целую копейку дороже обычного. Но это так, надбавка за доступность. Матери про деньги не говорил, иначе опять расстроилась бы. Стал просто покупать незаметно продукты. Берет она, скажем, яйца поштучно. Купит пять штук, чтобы на неделю хватило. А я еще штуки две в пакет кладу, якобы ошиблись в магазине. Таких ошибок стало больше. Поначалу она расстраивалась, что кого-то обманула, а потом начала верить, что удача теперь на нашей стороне.

Учиться я не пошел, надо было продолжать работать. Деньги не щепки, на полу не подымешь. Тогда уже мало-помалу связи появились, да друзья начали посерьезнее делами заниматься. Бычки уже не пособираешь, когда усы выросли, да и потребности выше. Тогда-то мне мать и сообщила, что отец мой объявился. Видно, не хотела портить нашу «идиллию» тем, что батька мой – бандит. Но, видимо, совесть совсем ее грызть начала. Хотела убедиться, что я хороший мальчик и дам ему от ворот поворот. Честно признаться, я этого и хотел. Хотел плюнуть в его рожу, ибо нечего было нас одних оставлять, крошки с пола подбирать, пока сам сало уминал. Приехал он ко мне, когда матери дома не было. С шоколадом да с колбасой. Я тогда посмотрел на него, и челюсть чуть не свело от злости. Широкоплечий, мордастый, в пиджаке. И хватило ему совести заявляться в нашу коммуналку, когда сам себе дом уже отстраивал на местной Рублевке.

– Добрый вечер, Павел. – Он крепко пожал мою руку.

– Добрый.

На кухне сидели молча. Мне нечего было ему сказать. Он ничего не говорил. Справедливости ради, мы с ним были похожи: волосы цвета соломы, острый нос, словно клюв, и ямочки на щеках. Только вот он выглядел статным орлом, что уже состоялся в жизни и готов был бросить мне подачку. А я был похож на желторотого цыпленка, что хорохорился, изображая большую птицу. Мама всегда говорила, что я должен быть покладистым и скромным. Именно поэтому я сидел дальше. Мог бы, конечно, сделать вид, что я птица его полета, да только он человек неглупый и сразу поймет, что я его на понт беру.

– Кем быть хочешь, Павел? – Он сложил руки в замок. – На кого поступать собираешься?

– Никем. – Я пожал плечами и подпер щеку рукой. – Денег нет у нас на образование. А экзамены я вряд ли сдам.

– На днях я должок один стрясу, так что деньги будут, не ссы. – Гуров махнул рукой. – Ты, главное, выбирай. Остальное – не твоя забота.

– Не моя забота?! – Я даже подскочил от такой наглости. – А жрать ты что прикажешь? Пыль с пола подбирать и на ужин жарить? Или, может, оценками из зачетки завтракать? На одну зарплату не протянуть, мы с матерью пашем как проклятые.

Гуров усмехнулся, прикрыл рот рукой и долго изучающе меня осматривал, будто экспонат на выставке. Я и сам не заметил, как тогда подскочил с места, стукнул рукой по столу так, что кружка с чаем свалилась на пол. Думал, он сейчас развернется и уйдет от моей грубости. Ну и пусть бы уходил. Мне особо не приперлось, что он там про меня подумает. Его же не парило, какого мнения я о нем был. Он-то наверняка уверен, что я сейчас к нему в ноги рухну и буду лоб разбивать, мол, батька, как же я скучал.

– А знаешь, я могу предложить тебе работенку. – Он стучал пальцами по крышке стола. – Есть у меня в бригаде один селезень. Мальчишка мальчишкой, что с него взять. Думал его своим заместителем сделать, а теперь передо мной моя плоть и кровь сидит, так почему я должен кого-то со стороны брать. Если быстро учиться будешь, то далеко пойдешь.

– С вами работать?

– Да. – Гуров довольно улыбнулся. – Ты покумекай пока, не пали сгоряча. Только матери ничего не говори, а то прикроет нашу лавочку быстро.

Он поднялся с места, оставив гостинцы на столе. Прежде чем уйти, Гуров задержался в дверях.

– На днях звякну тебе, как с одним дельцем порешаю.

Не передать словами, как я тогда радовался. Набрасывал идеи, которые смогу воплотить под покровительством отца. Да даже просто бегая за ним собачкой, я смог бы подняться с колен и создать все то, о чем мечтал для нас с матерью. Как только за ним захлопнулась дверь, я тут же выскреб копилку с мелочью, чтобы решить, на что мне хватит сейчас, а сколько я могу предложить Гурову. Если явлюсь перед ним с голой жопой, то он никогда не воспримет меня всерьез. Что думают люди, когда видят парня в белой рубашке с зализанной челкой и в начищенных ботинках? Хороший мальчик.

Ожиданиям свойственно безжалостно разбиваться о суровую реальность. Так и мои ожидания разбились, когда Гуров оказался в тюрьме. Как только эта новость коснулась меня, то мир рухнул перед глазами. Еще вчера я строил планы по возведению новых дорог к лучшей жизни, а сейчас снова лежу в канаве. Оставлять это на самотек было глупо, и мне просто стало жизненно необходимо увидеться с отцом. Хотелось, чтобы он оценил мою причастность, что мне не безразлично и я хочу быть с ним близок. И пусть его не было в моей жизни, но сейчас он появился, и я хочу слушать его, учиться у него, стать как он.

– Что произошло? – Через потертое стекло с деревянными рамами на меня смотрел отец.

– Да тот перец молодой одного пацана убил. – Гуров поморщился. – В общем, сделка немного не по плану пошла. Моих людей хорошенько покромсали, и денег никаких с этого не поимели.

– А почему тогда сел только ты?

– Порядки такие. Остальные мои ребятки капитал мне организуют. Следователь на сделку пошел.

– И что это за сделка, когда ты сидишь, а остальные на свободе? – Я усмехнулся.

– Хорошая это сделка. Сам подумай, с чем я буду, если всех нас посадят на десятку? А так мои люди работают, я сижу и бабки получаю. – Он посмотрел куда-то в сторону. – Адвокат и так хорошо постарался.

– А что теперь со мной? Куда я?

Гуров вскинул брови, а после рассмеялся.

– А что ты? У тебя ничего не изменилось. Работай, радуйся, будь хорошим мальчиком.

Власть, что была так близка, ускользнула из моих пальцев, будто сырой яичный желток. Журавль в небе полоснул по моему лицу клинками, а синица в руках оказалась всего лишь горсткой камней. Не высовывайся, не привлекай внимания – все, что мне осталось после мечтаний о хорошей жизни. Желание видеться с Гуровым сменила полнейшая неприязнь и тошнота от мысли, что благодаря ему я мог подняться с колен. И именно из-за него этого не случилось. В моей жизни ничего не изменилось бы, если бы он не появился. А лучше бы не появился я сам. Я мог бы согласиться на достойную жизнь после провала, мог бы не высовываться, да вот только сладкий привкус власти так и ворошил все мои внутренности. От него было невозможно отказаться.

– Не думал, что ты явишься.

– Я и сам не думал. – Снова то же стекло, те же рамы и тот же телефон. – Чем я могу быть полезен? Может, у твоих людей есть какая-то работа для меня?

– Не смеши. – Он махнул рукой. – Мои люди сами сидят ровно и зарабатывают мизерные проценты. Их знатно запугали, так что им с тебя сейчас толку нет.

– Кто их запугал? Ты же был самым влиятельным.

– Выродок один. – Гуров рассмеялся. – Знаешь, глупо так выходит. Я уже потерял весь вкус от этих игр в войнушку. А тут появился... Пареньку двадцать лет от силы, но он чуть ли не зубами себе путь выгрызает. Скалится, как мы все в молодости. За своих грудью и на амбразуру. Красиво это было.

– Красиво?! – Я чуть не поперхнулся от неожиданности. – Из-за какого-то сопляка ты в тюрьме!

– Я за свои годы на многих насмотрелся. Были среди моего окружения и лизоблюды и предатели. Кого только не встретишь. Но эта перестрелка стоила того. Лицезреть малолетнего щенка, который обладает удивительной волей и силой. На секунду я даже пожалел, что не нашел его, прежде чем он встанет против меня. Таких людей мало.

– Ну, видимо, было, где учиться, – сухо усмехнулся я.

– Кого-то веками не обучишь, а кто-то с первых секунд схватывает. С таким внутренним стержнем можно только родиться. – Гуров щелкнул пальцами в воздухе. – Настолько я понял, он вообще беспризорник. Ты представь! Обычный человек уже бы дуло к виску, а он все кусается. Готов поспорить, когда выйду на волю, он уже будет весь город в ежовых рукавицах держать.

– Как жаль, что не он твой сын, правда?

Стало невыносимо обидно. Гуров сидел передо мной и восхищался каким-то парнем, который поспособствовал его заключению в тюрьму. Внутренняя сила, воля, мастерство, стержень – вот это да! А ты будь хорошим мальчиком, Паш. И главное не высовывайся. Так обидно не было, даже когда мечта о лучшей жизни ускользнула из моих рук. Какая-то дворовая скотина, научившаяся держать пистолет в руках раньше, чем писать прописи, вызывает такой восторг. А я – послушный сын и человек, работающий с детства, просто хороший мальчик. Только вот через десять лет никто даже не вспомнит, кто такой этот Паша Огинский. Но парня, что посадил самого Гурова в тюрьму, будут помнить. Смотреть в зеркало стало тошно. Слишком чистый, слишком приторный, слишком хороший. Вырвать бы из себя всю эту манерность, и пусть останется то, что останется. Пусть будет жалкий скелет, обтянутый кожей, да дневники школьные с пятерками за сочинения.

На работе все стало блеклым и обыденным. Пройдет лет десять, а я буду все здесь же торговать овощами в киоске. К Гурову я приполз только через полгода, когда ненависть к собственной жизни достигла апогея. Мысли о матери и благополучии остались за кадром, и я не мог избавиться от чувства никчемности. С чего было ему решать, что я хуже? С чего он взял, что я ничтожество? Он знать меня не знает. Так вот, пусть увидит, что я намного сильнее того парня. Пусть узнает, что его гены – это не только внешность. Я не маменькин соплежуй и еще с детства прознал, как и где можно денег нарыть. Так и чем я хуже? Тем, что пушки при себе не имею, так это дело поправимое. А если и нет, то я и без этого смогу с колен подняться. Если ему будет угодно, я докажу, что могу даже без врожденных способностей стать лучше и сильнее. Если это значит, что он так же будет мной восхищаться, то я сделаю.

– Как зовут того парня?

– У него нет имени. – Гуров пожал плечами. – Как-то по-птичьи, черт знает.

– Спорим, что я свергну его? Спорим, что я сильнее? – Когда я смотрел в его изумленное лицо, мне было приятно. – Ты будешь гордиться, когда увидишь, что я это смогу.

– Не говори глупости. – Он покачал головой. – Ты не создан для этого.

– А ты проверь.

Может, от скуки, может, от забавы, но Гуров согласился. Условием нашего договора было, что он не дает мне никаких наводок касаемо этого человека, но с любой другой информацией помогает. Несколько месяцев я рыскал по городу в поисках этого ублюдка, но так ничего и не нашел. Испугался, что он помер или, не дай боже, решил залечь на дно. Если так, я был готов, кромсая свои пальцы, отдирать его от этого дна, чтобы в конечном итоге заново его выбросить туда же. Всюду было пусто. Впадать в отчаяние было рано, ведь я только выбрался оттуда. Если нам все же суждено пересечься, то мы встретимся и через десять лет. Главное – попасть на одну дорогу, пусть и по разные стороны.

Благодаря отцу вышел на мелких дилеров, немного поработал с ними, а потом, кичась фамилией отца, связался с поставщиками. Свои руки марать мне не хотелось. Кто знает, как сложится завтрашний день и смогу ли я отмыться от этой грязи так рано. Вереница лиц и деньги заволокли мой взор, и на секунду я позабыл о своей цели. В конце концов, связи и бабло в кармане имеются. Два года жилось в радость, и даже смотреться на себя стало приятнее. Какая разница, что ты собой представляешь на самом деле, когда все видят в тебе потомка сильного человека. Но как же забавна наша жизнь, правда? Тот, на кого ты собрался вести охоту, сам выходит на тебя и еще скалит зубы. Вскоре моих коллег повязали, и нашу лавочку прикрыли. Благо мои руки чисты, а фамилия Гурова не моя. Тогда мне довелось увидеть его – объект восхищения моего отца. Одноглазый, подбитый и изуродованный жизнью. Наверное, кому-то может стать его жаль, но не мне. Я завидовал. Завидовал так сильно, что сводило зубы. У него была семья, такие же отбросы общества. Но, несмотря на весь этот жалкий образ, другие им восхищались. Жалкая псина, которая теперь по команде на людей кидается. Собака, которую в свое время мало пиздили, и она решила уважаемых людей укусить. Хорошо, пусть подойдет поближе, а там я ему шею и переломлю.

Работал этот пес с милицией, а значит, это та точка, куда мне нужно было бить. Ставки и так были слишком высоки, а я повышал все сильнее. Каждый день, когда я краем глаза видел какое-либо упоминание Сокола, вены прожигало изнутри, а кровь вскипала от обиды. Ты никто и должен был оставаться никем. Во мне течет кровь Гурова, но почему-то я должен бегать за тобой. Вот увидишь, однажды ты будешь бегать за мной. Наша игра развернет правила в мою пользу, а ты будешь слеп и несчастен. Партия будет сыграна безупречно, ведь все козыри будут у меня. Я буду рядом. Ты почувствуешь это, но не сможешь ничего с этим сделать. Я поддамся тебе, выдав за злодея бедолагу, что убил твоего брата, чтобы потешить твое эго, а после разобью его в пух и прах. Я хочу видеть тебя на коленях. Я хочу положить твою голову на плаху и взять в руки топор. Ты будешь мертв. Ты будешь несчастен. Ты возненавидишь себя. А я заполучу то восхищение, о котором всегда мечтал.

Все время, пока Гуров был в тюрьме, я строил по крупицам свой песчаный замок. Каждый день и каждая минута были выверены безупречно. Каждый человек, стоящий рядом со мной, выполнял мой приказ и жертвовал своим положением. Я не мог себе позволить светиться так рано и поэтому любезный Бульба стал моими руками, пока я сидел в тени. Он так боялся, что я сдам его милиции, что, не раздумывая, пошел против своего главного кошмара и снова встал против Сокола. Как же радостно, когда твоя добыча сидит перед тобой и просит о помощи. Он потерян, разбит и осталось совсем немного до момента, когда я его полностью уничтожу. После того как мне пришлось выдать ему Бульбу, я поехал к отцу. На протяжении двенадцати лет я посещал его каждый месяц. Гуров был моим живым дневником.

– Ну, здравствуй. – Я развел руки в стороны.

– По какому поводу такой довольный?

– Сегодня сдал Бульбу людям Сокола. Они пошли против него, чтобы выведать имя. – Невозможно было скрыть ликование в моем голосе. – Вообрази только, как я их запугал, что они бегут к моим же ногам.

– Ты сдал своего человека, чтобы прикрыть собственную задницу?

– И что с того?

– Грязно играешь, не по понятиям. – Гуров отвернулся от меня.

– У меня свои понятия. А чего ты хотел? Думал, я полезу с ножичком на твоего любимчика? Я же не идиот. – Я поморщил нос. – Хорошие мальчики тоже могут играть в войнушку. Даже не прикасаясь к оружию.

– Оставь ты уже их в покое. Я верю, что ты способен одолеть его. Ты все доказал.

– Слишком поздно. – Глупо было ему рассчитывать на то, что это сработает. – Мне понравилось.

Гуров смотрел на меня не как на послушного сына, но в этом взгляде не было и доли восхищения, о котором я так грезил. Он хмурился, словно я само зло во плоти, словно все это не сделано ради него.

– Что тебе опять не нравится?! – Я вцепился в трубку, желая раздавить ее. – Или, может, дело не в том, какой я, а в том, что я это я? Тебе противна сама мысль, что такой человек, как я, твой сын? Сделаю тебе подарок перед выходом на волю – не буду трогать твоего любимчика. Но знай, как только ты будешь на свободе, я раздавлю его, как букашку. Хочешь, прямо на твоих глазах прострелю ему голову? Или, может, хочешь, чтобы я тебе принес ее в качестве подарка? Ты только скажи.

– Ты с ума сошел. – Гуров потер переносицу.

– Возможно, когда не останется человека, которым ты восхищался, ты наконец восхитишься мной. – Я пожал плечами и поднялся со стула. – Помни, что все это я делаю только ради тебя. Весь этот путь – он только ради тебя.

Я ушел. Следующая наша встреча случится, уже когда отец будет на свободе. Я ждал этого двенадцать лет. Я ждал момента, когда смогу стоять наравне с ним. Теперь я достоин этого, и скоро он сам в этом убедится. Он увидит разбитого и несчастного Сокола, поймет, что это моих рук дело. Гуров разочаруется в нем и провозгласит меня своим любимчиком. Спустя столько лет он увидит во мне не просто боязливого бедняка, а достойного сына, о котором можно только мечтать.

Глава 35

Гнездо

Рассвет только окрасил небо в оранжевый цвет, а электричка уже мчалась по пригорку меж золотистых полей. Вагоны были пустыми, ведь все уехали с дач в воскресенье и не стали ждать до понедельника, чтобы попасть на самую первую электричку. Два часа из трех Щегол с Сорокой проспали на плечах друг друга. А когда только что проснувшееся солнце скрылось за плотным полотном туч, стало не до сна. Прижавшись друг к другу, будто взъерошенные воробьи в мороз, они ждали окончания поездки. За окном снова замелькали индустриальные пейзажи и показались серые обрушенные дома с торчащими из пеноблоков железками. Город встретил прибывших гостей бирюзовым вокзалом, что в пасмурную погоду казался бледно-зеленым и совершенно не притягательным. Щегол посмотрел на адрес, записанный ручкой на листе бумаги. В голову невольно пробрались воспоминания о самом первом дне в Птичьем городе, когда Щегол так же стоял на мрачном вокзале с листком в руках и предвкушал, что будет ждать его впереди. Кто же знал, что через год он будет стоять уже на другом вокзале с адресом в руках, чтобы спасти тех, к кому шел как на эшафот.

Вчера они с Сорокой открыли на компьютере файл со всеми данными, которые собирал Чиж, чтобы найти его адрес и связаться с ним. Открывать документ не хотелось ни Щеглу, ни Сороке. Глупо, но это окончательно разрушало правила Сокола о полной конфиденциальности. Если раньше можно было еще сказать, что все как прежде, то сейчас будто кто-то раз за разом вспарывал кожу в разных местах. Швы, которые можно было бы наложить поверх, уже никто не снимет, и они будет напоминать о прекрасном времени, когда их еще не было. Это было похоже на прикосновение к чему-то запретному и личному, что не должно стать достоянием общественности. Сорока тоже чувствовала эту неправильность. И чувствовала сильнее Щегла. Ему даже показалось, что Сорока воспринимала этот шаг почти так же болезненно, как и распад Гнезда. Но выбора не было.

– Сделай это без меня, – попросила тогда Сорока. – Просто быстро найди адрес и отключай все к чертовой матери.

Так Щегол и сделал. Хоть компьютер и загружался невыносимо долго, но адрес записать он успел за пару секунд. Слава Чижу, что все данные у него были расфасованы по папкам, и Щеглу не пришлось лезть куда-то еще. Они отключили компьютер и закрыли Гнездо на большой ржавый замок. Прежде Щегол не помнил, чтобы домик хоть когда-то закрывался. Обычно он всегда был полон людьми, а ночью их всех сторожила собака. За год все переменилось настолько кардинально, что Щегол теперь вздрагивал от любого шума в Гнезде и спал с пистолетом под подушкой. Он все боялся, что Огинский снова решит наведаться в лес и закончить свою игру в прятки без предупреждения. А до этого момента они с Сорокой жили в непонятном состоянии, ожидая чуда.

Блуждать по новому городу было странно и непривычно. Дома выше, люди хмурятся сильнее и слишком много транспорта. Этот город был намного крупнее Птичьего, и Сорока со Щеглом чувствовали себя неуютно. Будто бы их вырвали насильно из привычного ритма жизни и поместили в абсолютно новую среду, к которой нужно было учиться заново приспосабливаться. Казалось, повернешь голову на девяносто градусов – и местность полностью изменится и появятся только новые лабиринты, из которых не найти выхода. Вцепившись в руки друг друга, Щегол с Сорокой кое-как смогли найти дом в спальном районе, до которого пришлось добираться на метро. До нужного этажа Сорока так и не выпускала руку Щегла из своей, а когда перед ними показалась дверь квартиры, то внезапно отстранилась и отошла на пару шагов назад. Щегол понимал ее и не стал настаивать, а сам позвонил в дверь. На пороге показалась девушка с такими же рыжими волосами и веснушками, как у Чижа, и широко улыбнулась.

– Вы к кому? – Она окинула взглядом Щегла.

– К Ч... – Было абсолютной глупостью не узнать имя Чижа, прежде чем к нему ехать. – К вашему брату. – Щегол понадеялся, что не прогадал, и эта девушка сестра Чижа.

– К которому? У меня их несколько. – Она рассмеялась и скрестила руки на груди.

– Который... – Он хотел сказать «рыжий», но понял, что эта характеристика не подходит. – Моего возраста примерно.

– Супер. Выборка сокращается до двух. Еще какие приметы?

– Ну, умный такой. В компьютерах разбирается. Читает много.

– В точку. – Она щелкнула пальцами в воздухе. – Такой имеется, сейчас позову. – Она еще раз окинула взглядом гостей и заулыбалась.

Щегол тяжело вздохнул и обернулся на Сороку, что водила пальцем по штукатурке на стене. Она выглядела отрешенной, расстроенной и такой чужой. Это совершенно было не похоже на Сороку, которую Щегол узнал за последние пару дней. В самом начале Сорока была едкой, черствой и очень больно кусалась. Потом Щеглу она открылась как очень травмированная и запуганная девушка. А последние пару дней он наблюдал очень светлого и жизнелюбивого человека. Для Щегла было бы больно упустить эту нить их взаимоотношений, которая была тонкой, как паутинка, длинной и крепкой. Сорока стала ярким светом для Щегла, а он, в свою очередь, пообещал ей постоянство и безопасность, которую в нынешних условиях очень тяжело обеспечить. На пороге появился Чиж. Он выглядел лучше, чем в день, когда уходил из Гнезда. На его лице больше не было редкой рыжей щетины и синяков под глазами. Волосы, которые уже лезли ему в глаза и путались грязными прядями, он подстриг. Теперь он стал похожим на нормального Чижа, который существовал до Птиц, но все равно что-то неуловимое выдавало в нем привычную надломленность.

– Что... – Он устало потер переносицу. – Что вы здесь делаете?

Злость на Чижа снова обожгла внутренности. Щегол был уверен, что справился с эмоциями еще в электричке. Однако стоило ему увидеть Чижа, который теперь живет как ни в чем не бывало, так сразу захотелось напомнить ему обо всем, от чего он так трусливо сбежал. Любезности не осталось места, и Щегол оперся на дверной косяк.

– Пригласишь войти? – процедил он сквозь зубы. – Это срочно. Иначе бы мы не поехали, сам понимаешь.

Чижа коробила мысль, что Птицы будут находиться в его доме, но выбора у него не было. На лестничной клетке затевать подобные разговоры точно не следовало, поэтому впустить Птиц в дом означало быстрее отделаться от их присутствия. Чиж устало вздохнул, а потом махнул рукой, пропуская их внутрь. Квартира его семьи походила на лабиринт с новой дверью на каждом углу, и это было оправданно, поскольку из каждой двери выбегало по ребенку, и они общей кучкой носились по коридорам. Чиж увел Щегла и Сороку в дальнюю комнату, где сидела девочка-подросток.

– Ев, можешь выйти, пожалуйста. – Чиж положил руку на плечо сестре. – Мне надо с ребятами поговорить, а потом продолжишь делать домашку.

Девочка недоверчиво окинула взглядом незнакомцев, а потом нахмурилась. Она была такой же рыжей, веснушчатой, но еще сильнее походила на Чижа, чем девушка из дверного проема. Наверное, так казалось за счет хмурого взгляда. Девочка схватила Чижа за руку.

– Ты же не пропадешь снова?

– Не пропаду, обещаю. – Он потрепал ее медные волосы. – Иди, а потом я тебе помогу с физикой.

Девочка еще раз посмотрела на Щегла, а потом вышла из комнаты, хлопая дверью. Комната была небольшой для троих жильцов: один письменный стол с компьютером, три кровати и большой шкаф. Щегол долго осматривался, чувствуя себя не в своей тарелке, незваным гостем, что разрушил семейную идиллию. Чиж указал рукой на свою кровать, чтобы Сорока и Щегол присели.

– Ну так? – Сам Чиж устроился за компьютерным столом, будто бы и не уходил из Гнезда.

– Огинский убил Сизого. Потом он убил Глухаря и собирается убить Сокола, – не церемонясь, сказала Сорока. – Он назначил Соколу дату казни, Матросов считает, что ты знаешь.

Чиж замер. Слова Сороки вернули его в домик в лесу, где проблемы совершенно другие. Там не нужно думать о должности на работе, о долгах по учебе или о том, в какой рубашке ты выйдешь на улицу. В Гнезде ты каждый день задумываешься над тем, что можешь сделать для Птиц, чтобы никто из них не погиб. Куда ты направишься, чтобы ночью избежать кошмаров. И что подкинет судьба на порог на этот раз. Казалось, Чиж даже перестал дышать. Щегол вспомнил, каким он был последние дни и как заливал горе первым попавшимся алкоголем. Ему только удалось сойти с этого пути, как за ним снова пришли.

– Огинский, значит. – Чиж прикрыл рот рукой. – Я не знаю, чем вам помочь. Но если вы пришли напомнить мне о моей вине, то надобности в этом нет. Я знаю, что виноват. Я знаю, что своими руками убил его. Спасибо за визит, но я не могу вам помочь.

Еще секунда – и их выгонят. Еще секунда – и последний шанс будет утерян. Щегол видел, как лицо Чижа побледнело, а взгляд метался по комнате. Сорока со Щеглом снова вернули его в тот день. Снова напомнили о ранах, которые так и не начали заживать.

– Мы здесь не для того, чтобы бередить старые раны. – Щегол попытался сгладить углы. – Пожалуйста, подумай, ты же умеешь. Чиж, ты наш последний шанс спасти Сокола. Последний шанс отомстить за тех, кого мы потеряли.

Чиж нахмурился, а потом потрепал свои волосы. Лицо его смягчилось, а значит, он готов попытаться. Он еще долго молчал, прежде чем согласиться помочь, ведь согласившись, он снова вступит в эту лужу грязи, и не факт, что сможет выбраться чистым. Птичья жизнь утягивала за собой и стирала все, что было до и будет после. Если однажды ты запачкался, то уже никогда не сможешь отмыть это пятно со своей памяти и стереть дни, которые провел в Гнезде. Птицы были клеймом, которое могли увидеть лишь те, кто сам получил его в маленьком домике в лесу.

– Хорошо. – Чиж кивнул. – Но я, честно, даже не представляю, как я могу знать дату казни Сокола. Давай вместе подумаем, где вообще Сокол и как с ним можно связаться?

– Мы не знаем. Огинский держал с ним связь через стационарный телефон, а в Гнездо точно не поступало никаких звонков. Местоположение его тоже неизвестно.

– Тогда мы в тупике, товарищи. – Чиж хлопнул в ладоши. – И с чего этот наркоман решил, что я знаю? Это же идиотизм.

– У Сокола с собой мобильник. Может, как-то через него?

Чиж свел брови над переносицей и постучал пальцами по крышке стола. Щегол скрестил пальцы за спиной, надеясь, что в эту рыжую голову поступит умная идея и Птицы успеют спасти своего лидера.

– Мимо. У меня нет доступа к его мобильнику. Только... – Внезапно его лицо побледнело еще сильнее. – О господи! Какой же я идиот!

Чиж включил компьютер и начал что-то искать. Щегол переглянулся с Сорокой, надеясь, что она поняла, о чем говорит Чиж, но на ее лице читалось такое же недоумение. Чиж щелкал мышкой, переключая вкладки с одной на другую, а затем на экране что-то появилось, и он прерывисто выдохнул.

– Мы с Сизым, когда только пришли в Гнездо, дурачились, и я подключил к компьютеру его мобильник. Все сообщения и звонки можно посмотреть с монитора. – Он указал на экран.

– Разве для этого не нужен компьютер из Гнезда?

– Необязательно. Я помню пароль с этого сайта.

На экране высветилось последнее сообщение Соколу, где были и дата и место. Сегодня. Сердцебиение Щегла ускорилось, а перед глазами помутнело. До города добираться три часа на электричке, и не факт, что они успеют. Времени было в обрез, а они с Сорокой находятся в другом городе без шанса прибыть на место быстрее. Даже если пуститься в бега сейчас. Каков был шанс, что Огинский уже не выпустил пулю в лоб Соколу?

– Это сегодня. – Чиж почесал затылок. – Времени совсем мало.

– И так ясно, умник. – Сорока поморщила нос.

– Не психуй. – Чиж поднялся со стула и открыл шкаф, чтобы накинуть зеленую куртку. – Одолжу у отца машину, не думаю, что он будет против. Все быстрее, чем на автобусе или электричке.

Сорока переглянулась со Щеглом. Отказываться не было смысла, ведь на руку это будет всем. Сорока и Щегол желали поскорее добраться до дома, а Чиж надеялся искупить свою вину. У него была возможность предотвратить смерть Глухаря и даже Сизого, но он ничего не сделал. Чиж мог узнать раньше, что Огинский звонил и писал Сизому в день убийства, мог увидеть фотографию с Гуровым, но ничего не сделал. А заплатили за это невинные люди своей жизнью.

Ехать в машине с Чижом было тем еще испытанием. Щегол злился на него за прошлые ошибки, но не хотел рисковать и без того шатким положением пассажира. Сорока была обижена на то, что Чиж оставил ее в Гнезде, зная, как она боится одиночества. Желания вступать с ним в диалог у нее не было, и поэтому Сорока разместилась на заднем сиденье, надеясь немного поспать. Она сложила руки на груди и уткнулась носом в ворот куртки. Щегол же сел рядом с Чижом на переднее пассажирское сиденье, чтобы не показаться совсем уж грубым. Вскоре Сорока засопела, а атмосфера так и требовала диалога. Два часа в абсолютной тишине превратились бы в пытку из недосказанных обид. Щегол вздохнул и оперся лбом на стекло.

– Вы типа вместе теперь? Любовь, все дела? – Чиж вполоборота посмотрел на Щегла.

– Я просто пообещал не оставлять ее. – Щегол пожал плечами. – И не оставлю.

Чиж усмехнулся и провел рукой по лицу. Снова камень в его огород. Снова камнем по рукам, мол, не лезь. Щегол хоть и успокоил бушевавшую злость после того, как Чиж предложил помощь, но до дружеской беседы им было еще слишком далеко.

– Я не мог остаться, ты же это понимаешь. – Он стал говорить тише. – Каждый день я просыпался с мыслью, что хочу убить себя. Каждый день я засыпал, надеясь, что завтра будет лучше. Лучше не становилось. – Чиж снова посмотрел на Щегла. – Семья помогает не оставаться наедине с собой подолгу. Напоминает, что я еще нужен. Они не знают, и только это еще держит меня на плаву.

– Он и мне был другом. Я тоже его потерял. Мне тоже больно, но мне бы не хватило наглости сбежать после всего, что Сизый сделал для Птиц.

– Пожалуйста, не сравнивай и поверь мне, что это не одно и то же. – Он замолчал и задержал дыхание, чтобы хватило сил говорить дальше. – Когда я вернулся, все спрашивали меня о нем. Ты только прикинь, каково было говорить им всем, что я не знаю. Что это не я потянул его за собой. Что мы не сбегали вместе, а просто совпало. Как оказалось, обвинения с меня сняли еще полгода назад. Прошел уже месяц с его смерти, а я все еще хочу застрелиться от мысли, что был настолько слеп. – Он опустил взгляд. – И что не узнал про Огинского раньше.

– Я злюсь на тебя, но не виню. – Щегол запрокинул голову. – Когда погибают люди, виноваты те, в чьих руках оружие.

– Спасибо. – Чиж скупо улыбнулся. – Надеюсь, у вас с Сорокой все будет хорошо. Главное, заметь, что она влюблена в тебя, до того, как случится непоправимое.

Щегол ничего не ответил. За окном мелькали желтые поля под тяжелым серым небом. Если держать при себе мысль о том, что завтра все станет лучше, то день перестает быть последним. Что бы ни произошло через пару часов, пока со Щеглом остается память о светлых днях в Гнезде, он будет чувствовать себя не зря прожившим эту жизнь. В зеркало заднего вида он посмотрел на Сороку и невольно улыбнулся. Щегол готов был отказаться от Гнезда, от тихой жизни в лесу, но только не от Сороки и воспоминаний о Птицах. Только бы она была рядом и чувствовала себя в безопасности. Появилось желание закрыть ее собой, спрятать, пока все не закончится и не вернется на круги своя. На въезде в город безмятежность пропала, а появилось слепое чувство тревоги и страха. Словно неведомый демон таится за каждым углом и ищет момента, когда напасть. Напасть неожиданно, не встретив сопротивления. Впиться длинными клыками в нежную плоть и высосать остатки жизни и надежды на хороший финал Птичьей истории. Он нападает не потому что голоден, а потому что ему весело смотреть на прожорливый страх жертвы, которая готова затянуть петлю, лишь бы больше так не боятся.

– Надо заехать в одно место. – Сорока просунула голову между передних сидений. – Это важно.

Чиж кивнул, и машина покатилась по знакомой трассе на окраину леса, где располагалось Гнездо. Перед самым лесом был какой-то полуразрушенный район со множеством заброшенных зданий, маленьких домиков и ларьков с дешевыми сигаретами. Сорока указала на бетонную постройку с высокой травой вокруг. Здание было серым, с потрескавшимися блоками и возвышалось на два этажа. Для полного эффекта не хватало черных воронов, что будут кружить над строением и распугивать присутствующих своим карканьем. В голове замелькали картинки, словно из сна, и Щегол зажмурился.

– Здесь я впервые встретился с Соколом и Ласточкой. Сюда привели меня символы. – Он свел брови над переносицей, отгоняя прочь тоскливые воспоминания.

– Да. Нас с Сизым тоже. – Чиж печально улыбнулся и вышел из машины вслед за остальными. – Он тогда радовался каждому символу и думал, что это конец пути. Еще и компьютер по очереди несли. Так вымотались, как сейчас помню. Руки потом еще пару дней болели. Как два идиота весь город обошли с компьютером в руках.

Щегол прерывисто вздохнул, представляя, каково сейчас Чижу предаваться воспоминаниям. Его и самого периодически терзали мысли о прекрасных днях, когда все были живы, когда Птицы были в полном составе. Щегол знал, что это сравнимо с тем, будто бы на живую вспарывают загнившую рану и льют туда чистый спирт. Обеззараживает, но ужасно болит.

Сорока выпорхнула из машины и побежала к входу по протоптанной тропинке. Щегол с Чижом направились следом за ней. Она бежала так быстро, что Щеглу стало не по себе. Он хотел окликнуть Сороку, чтобы она объяснила, что происходит, но быстро отогнал эту мысль прочь. Сейчас она не стала бы попусту тратить время, а значит, приехали они сюда не просто так. Поднявшись на второй этаж, в котором уже вовсю сыпались кирпичи и разваливались стены, Сорока метнулась к спальному мешку, на котором лежала Ласточка. Ее руки были привязаны шпагатом к железной трубе, и от попыток выбраться на запястьях уже остались красные следы. Ласточка стерла себе всю кожу, и места соприкосновения с веревкой уже начинали кровоточить. Она подняла взгляд, словно напуганное животное, что, несмотря на свой страх, было готово вцепиться в горло каждому, кто помешает.

– Он ушел! Сука! Он оставил меня! – Ее плечи дрожали, а голос срывался на крик. – Он собрался умереть и связал меня, чтобы я не мешала.

Сорока одним движением перерезала веревку, а после прильнула к Ласточке, хватаясь за ее плечи и уткнувшись носом в шею. Ласточка изумленно замерла, боясь, что все это бред или галлюцинации и на самом деле никто не пришел за ней. Никто не поднялся в старое здание и не освободил ее из оков, в которые опутал ее Сокол. Это все только казалось, это все ее фантазии. Но когда горячие слезы обожгли ее шею, а тонкие пальцы Сороки оставили следы на коже под курткой, то сомнений в том, что этот сон реален, не осталось. Ласточка дрожащими пальцами провела по спине Сороки, а после также сильно прижала ее к себе. Колючая и резкая Сорока наконец-то стала такой, какой Ласточка помнила ее в первые дни жизни вместе. Она любила обниматься, любила прижаться к ней перед сном, чтобы согреться, а еще любила долго разговаривать. Одной яркой вспышкой Ласточку лишили этой части Сороки, а сейчас заново одарили этой радостью жизни.

– Прости меня, – шептала Сорока в ее шею. – Умоляю, прости меня за все. Я так виновата перед тобой. Я такая дура была. Такая дура, ты же знаешь? Столько гадостей наговорила. За все эти годы... столько всего сказала... Прости меня! Прости, пожалуйста!

Ласточка отстранилась от Сороки, обхватила ее лицо руками, а затем едва заметно улыбнулась. Принимая все ножевые удары от Сороки, Ласточка молча зализывала раны, не переставая любить девочку, которую однажды согласилась оберегать. Взвалив эту ношу на свои плечи, она не представляла, что это будет ей не по силам. Сорока и Сокол полосовали Ласточку со всех сторон, выжидая, когда же подтвердятся их гипотезы об отсутствии любви. Они все ждали, когда у Ласточки закончится терпение скрывать свою злость к ним. Как маленькие дети, они стучали ногами и махали руками, когда не хватало тепла. Выводили Ласточку хоть на какие-то эмоции, чтобы не чувствовать холод в свою сторону. Она любила их обоих и ненавидела себя за то, что они дошли до грани.

– Я тебя ни в чем не виню. Ты была ребенком. Да и сейчас еще тоже совсем ребенок. – Ласточка улыбнулась. – Помнишь, я говорила, что всегда буду любить тебя? – Она погладила светлые волосы Сороки. – За все это время ничего не изменилось, моя Птичка.

– Мы знаем, где Сокол. – Сорока смахнула слезы с глаз. – Мы спасем его.

– Площадь Жукова. – Щегол подошел и помог Ласточке подняться.

Ласточка задержала взгляд на Щегле так, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Этот взгляд Щегол успел хорошо изучить за время их общих тренировок. И сейчас Ласточка снова была в сомнениях.

– Щегол. – Она подошла чуть ближе и положила руку ему на плечо. – Спасибо, что не сбежал. И еще... – Ласточка вздохнула. – Ты не повязан с нами кровью. Я не убийца, а ты не несешь бремя за смерть человека. Но знай, твою семью он больше не потревожит.

– Но как? Почему? – Щегол распахнул глаза, а с души будто рухнул камень.

– Какая разница.

Мысли о смерти Анисимого, о которой просил Щегол в самом начале, до сих пор стояли в горле камнем и мешали размышлять о черном и белом. Как можно отстаивать свои принципы, если своими руками подвел убийц к жертве? Честность Ласточки облегчила будущие дни, и совесть Щегла осталась чиста даже перед самим собой. Времени больше не было, и поэтому Щегол взял под руки Сороку и Ласточку и повел их к машине Чижа. Пусть она расскажет подробности, если захочет, но, когда рядом с ней будет стоять Сокол. Пусть больше никогда не посмотрит на него. Но Щегол будет знать, что сделал все, что смог.

* * *

Сырость пропитала стены насквозь, а запах плесени едко обжигал ноздри. Сокол медленно ступал по пыли, что превратилась в липкую грязь из-за ливней. Обходя помещение со всех сторон, он вспоминал, как впервые оказался здесь. Уже тогда это здание создавало впечатление чего-то древнего и зловещего. Двенадцать лет назад эти стены внушали страх и порождали ярость, которую Сокол кое-как смог обуздать. Сейчас же каждое воспоминание, что выбиралось наружу из подкорки и воплощалось наяву, навеивало лишь тоску. Тоску по прожженным годам и обреченным душам, которые Сокол сам привел в эту игру. Сам дал им в руки проигрышные карты и внушил, что это козыри. Зная, что, положи он голову на плаху, его люди будут свободны, поступил бы он так?

Так поступил Филин. Он свято верил, что его смерть принесет освобождение его детям. Что маленькие крылышки, которые только оперились, расправятся, и его дети смогут парить высоко под небом. Только вышло наоборот, и смерть Филина принесла новые жертвы и заманила Сокола и Ласточку в новую клетку. Бог любит троицу. И как прискорбно это слышать человеку в семье из четырех, где двое уже мертвы. Револьвер для русской рулетки давно заряжен, и сколько бы Сокол ни оттягивал момента выстрела, пуля не испарится сама собой. Осталось нажать на курок и поставить точку. И пусть револьвер в руках держал Огинский.

Это всего лишь формальность. Всего лишь маленький нюанс, который не стоил внимания. Сокол знал, чем должна завершиться его история. Он знал это с самого начала. Еще с побега из детского дома по лесополосе. И сейчас все подошло к своему логическому завершению, конечной точке, которую не стоило и оспаривать. Вот только душу разрывало на кусочки от того, что за чертой Сокол оставляет свою Ласточку, которая столько лет слепо следовала за ним. Разве достойна она такого? Разве достойны люди, погибшие, защищая идеи Сокола, того, чтобы он смирился со своей участью и перестал тянуться к воздуху? Он знал, что все они достойны лучшей жизни, которую им не удалось получить под покровительством Сокола. Он знал, что у него не вышло в полной мере воплотить свою детскую мечту. Это случилось лишь на секунду, когда у Сокола не хватило внимательности, чтобы заметить этот счастливый момент. Но даже если ему удалось вдохнуть свежий воздух счастливой жизни, путь на мгновение, значит, все прожито не зря. Все случилось так, как должно было случиться. И сейчас Сокол должен был отдать дань памяти Филина и исполнить свой долг, который передал ему названый отец – защитить Ласточку. Любой ценой.

– Приветик. – Огинский поставил ногу на бетонный блок и оперся о стену локтем, крутя в руках пистолет. – Заждался меня?

– Не слишком. – Сокол вскинул голову.

– Я спешил-то со всех ног, но сам понимаешь. Дела. – Он улыбнулся, оскалив белоснежные клыки.

Огинский не был опасным противником. Он не был похожим на Гурова, перед которым кровь стыла в жилах. Но что-то в нем пугало, порождало желание прекратить диалог наедине и поскорее сбежать на свежий воздух. Он не был опасным, но казался до ужасного жутким. Сокол почувствовал это еще с первой встречи. Невесомое ощущение тревоги от одного только взгляда в это бледное лицо с острыми чертами. Тогда Сокол счел это волнением из-за того, что Красиков ушел с поста, и Птицы должны были претерпеть изменения. Но теперь Сокол понимал, что весь этот мрак нагонял на него Огинский. Невысокий худощавый мужчина, который был ровесником Соколу, решил устроить в городе настоящий сезон охоты на Птиц.

– Даже не будешь пытаться убить меня? Или, может, великий Сокол, страж порядка, сдался? – Он улыбнулся уголком губ. – Ты действительно пришел на казнь?

– Ты просил, я сделал. Что-то не так?

Огинский нахмурился и, не прекращая размахивать пистолетом, подошел к Соколу. Ожидал он найти подвох или же сильнее удостовериться в собственной силе, но довольная улыбка украсила его лицо, когда Огинский оказался прямо перед Соколом. Сладкое, на грани с горечью чувство наслаждения и власти над тем, кто всегда сам стоял у власти, разливалось изнутри. Хотелось рассмеяться и закричать от радости, что наконец-то у него получилось.

– Так любезно исполняешь мои желания. Мне не пять лет, и я больше не верю в Деда Мороза. Хочешь обмануть меня?

– Я просто хочу, чтобы мои люди были в безопасности. Ты ведь это мне пообещал? Так что давай быстрее покончим с этим.

Огинский поморщил нос, а после сделал шаг назад, шумно выдыхая. Цель, к которой он так долго шел, наконец-то стоит перед носом. Но почему так воротит от нее? Подобно кошке, он гнался за мышью до самого истощения. Но сейчас, когда мышь почти нанизана на коготь, кошка понимает, что не голодна.

– Тебе даже не интересно, почему это все с тобой происходит? – Одним рывком Огинский налетел на Сокола и толкнул его. Ожидаемой ответной реакции не последовало, и Сокол лишь слегка пошатнулся. – Тебе плевать?

– Ты хочешь драки со мной или убить меня? – Сокол нахмурился и сделал шаг навстречу, упираясь грудью в направленный на него пистолет. – Мы же не в мелодраме, чтобы я выслушивал твою грустную историю. Или хочешь устроить из всего этого еще бо́льшую трагедию? Мне это не интересно.

– Не в мелодраме, но согласись, наша история слишком запущена и ветвиста для жанра повседневность. Мой отец убил твоего отца, ты посадил моего отца в тюрьму, а потом убил его, и поэтому я убью тебя. – Огинский ткнул пальцем в грудь Сокола. – Как минимум драма.

– Чего ты ждешь? Я пришел к тебе с белым флагом, но ты продолжаешь тянуть время. Что с тобой не так?

– Я просто хочу, чтобы ты видел всю картину. Твои Птицы могли бы быть в полном составе, если бы рядом со мной стоял мой отец. Ты разозлил меня своей выходкой, а твоя Птичка попалась под горячую руку. И знаешь, мне это понравилось. – Огинский широко улыбнулся. – Ты сам убил своих людей.

Сокол и правда был готов сдаться в руки Огинскому. За прошлую ночь он перебрал каждую минуту своей жизни и понял, что пора. Своим присутствием он ежедневно отравлял жизнь Ласточки, из-за него убили Дрозда и Филина, а Птицы, которыми он так сильно дорожил, либо почили с миром, либо вынуждены были стать жертвами в скором времени. Словно папиллома, он мешал, перетягивал внимание на себя, не представляя, как радостно заживется людям без него. Рана, что периодически гноится и никогда не заживает. Одним махом вырезать бы себя, как опухоль. И досадно лишь от того, что не удастся увидеть, как станет спокойно и хорошо. Надеяться можно было на все, что угодно. Что наступит конец света, что Солнце столкнется с Луной, а Вселенная сама ответит на все волнующие вопросы. Но никто не даст точных ответов, и завтрашний день может повернуться совсем под другим углом. Сокол смотрел в глаза Огинскому и понимал, что больше не уверен в том, что сегодня все закончится. Огинский мог запросто сейчас пристрелить Сокола, а потом на ужин закусить оставшимися Птицами.

– Остановись! – В проеме показалась Ласточка. – Отпусти его.

Красные от слез глаза и невыносимо уставший взгляд, словно она не спала несколько дней. Ласточка выглядела как живой труп, что пришел в саму преисподнюю, чтобы достать своего демона из ее глубин. Сокол своими руками вытравил из нее все то, что принадлежало Соловушке, а она все равно возвращалась за ним. Даже тогда, когда обещанию пришел конец. Сокол не успел отреагировать, как Огинский выстрелил. Оглушительный звук сотряс стены, и уши заложило от шума. Он направлял ствол вверх.

– Подойди ко мне, – указал он на Ласточку. – А ты, – Огинский метнул взгляд на Сокола, – стой, где стоишь, иначе будешь мозги ее по стенам соскребать.

Сорока, Щегол и Чиж также остановились за стенами, не позволяя себе рисковать жизнью Ласточки. Сорока впилась в руку Щеглу, и казалось, еще немного, и она оторвет ее себе на память. Зря они пришли. Зря спасают того, кому не нужно это спасение. Свой шанс на спасение Сокол истратил еще тогда, когда Дрозд вернулся за ним в дом Филина. Ласточка, словно по эшафоту, приблизилась к Огинскому. Вот теперь все идет так, как он и хотел. Его боятся. Страх в глазах, что направлены на него, питает и насыщает самые безжизненные клетки души, которые уже так давно казались мертвыми. Мурашки пробежали по спине, а голос внутри победно ликовал. Огинский встал за спиной Ласточки и приставил пистолет к ее голове, глядя на Сокола.

– Ты обещал мне! – Сокол оскалился, как и подобает сторожевой собаке, когда трогают его кость. – Ты говорил, что тебе нужен только я. В чем проблема? Зачем тебе она? Разве она противостояла твоему отцу?

– Вот! Вот оно! – Огинский закричал от радости. – Ты пришел ко мне с желанием умереть – и какой в этом смысл? А сейчас я наконец-то вижу жизнь. Злость и ненависть – твое истинное лицо. Раз эти эмоции тебе дает только она, – он сильнее ткнул пистолетом в голову Ласточки, – то придется пересмотреть наш уговор.

– Не думай даже. Тебе нужна моя голова? Бери!

Огинский тяжело вздохнул. От количества прибывших людей у него заболела голова, и следить за каждым становилось все труднее. Трое за спиной, одна в руках и еще один перед глазами. Не слишком выгодное положение, но только так он мог лицезреть Сокола таким, каким мечтал его покорить. Даже если бы сейчас на него со всех сторон было наставлено оружие, Огинский все равно бы рискнул своим положением, чтобы увидеть страх на лице Сокола.

– Ты мстишь мне за Гурова? – Сокол заговорил тише.

– Я не мщу! Месть удел псов, подобных тебе. А я просто достигаю поставленных целей. Много лет назад я пообещал отцу, что смогу тебя одолеть. Как видишь, он проиграл.

– Жаль, он не видит, правда? Ты же ему хотел что-то доказать? Или я не прав?

– Весело тебе? – Огинский наставил пистолет на Сокола. – Это из-за тебя я не могу победно пожать ему руку. Это из-за тебя он никогда не узнает, что я сдержал свое слово. Ты, блять, как ебаный паразит. Никакой отравой тебя не вытравить. Даже победа над бедолагой Бульбой не успокоила твое шило.

– А в чем моя вина?

– Ты убил его! Убил сразу же, как он вышел на волю. – Он вскинул подбородок, не сводя дула с Сокола.

– Я его не убивал.

Сокол перевел взгляд на Ласточку. Маленькая, избитая самим же Соколом, Птичка жалась и старалась сдержать слезы. Понимая, что это акт самоубийства, она тут же бросилась за ним, рискуя опалить собственные крылья. Перепалка Огинского и Сокола пролетала мимо ее ушей, и лишь один-единственный образ в этом помещении был достоин ее внимания. Но недостоин ее саморазрушающей любви. Прошло почти двадцать лет совместного быта, но этого оказалось невыносимо мало, чтобы насмотреться в ее глаза-стекляшки и сполна насытиться отрешенной и в то же время прекрасной Ласточкой. Хотелось подойти к ней и крепко обнять, как в прошлый вечер. Шептать ей, что все будет хорошо и так должно было случиться. Он и так прожил свыше отведенного времени, и компания Ласточки была лучшим подарком судьбы, который он не ценил.

Моя милая Ласточка, зачем ты снова здесь?

По ее щекам покатились слезы. И Ласточка зажмурилась. Она догадывалась. Она знала, на что идет Сокол, и до последнего надеялась, что ошибается. Сейчас, когда она взглянула на его спокойное лицо, все сомнения тут же растворились. Ласточка могла бы продолжить бороться, сопротивляться воле Сокола и всеми силами защищать его от Огинского. Но она знала, каково это, когда тебя лишают свободы выбора и силком тащат за собой. Никому она бы не пожелала такой судьбы. Пусть Сокол принял решение умереть, а она просто будет рядом. До последнего вдоха.

Хотела быть ближе к тебе, когда ты уйдешь.

Сокол поджал губы и благодарно кивнул ей. Смотреть в светло-голубые глаза перед тем, как все померкнет, было лучшим прощанием. Получить долгожданное признание и самый желанный поцелуй прошлым вечером было лучшим откровением. Она отдала ему слишком многое, чтобы он смел требовать что-то еще. Ласточка подарила ему все свое сердце, время и семью. Она, и только она. Больше никого.

Моя милая Ласточка, я уйду, а ты останешься. Время придет, и мы снова будем рядом. Только не спеши.

Сокол снова посмотрел на Огинского и устало улыбнулся. Пришло время нажать на курок и закончить все это. Игра в русскую рулетку будет проиграна, но смотря с какой стороны взглянуть. Если выигрыш – это целая и невредимая шкурка, с которой останется лишь смахнуть пыль, то ты заранее мертвец. А если победа – это счастье в глазах близких людей и точка в сложноподчиненном предложении... Давить со всей силы, чтобы отдача была как можно сильнее. Чтобы уничтожить себя же своими же словами. Контролировать даже собственное убийство.

– Я не убивал Гурова. Он сам убил себя. – Он сделал глубокий вдох и продолжил: – Гуров хотел в последний раз посмотреть, каким я вырос и что собой представляю теперь. Он восхищался мной, боготворил меня. А затем убил себя, чтобы не видеть, как ты сходишь с ума. Ты бы видел, как горели его глаза, когда он на меня глядел. И как его выражение лица искривлялось, когда он говорил о тебе. Он будто бы говорил не про родного сына, а про несчастного психопата, который так и не смог принять свою участь. Знаешь что, Паш, ты бы лучше сидел тихо и не высовывался.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи! Замолчи! – Огинский завопил, как раненое животное, и нажал на курок. – Умолкни наконец.

Сокол довольно улыбнулся, а после упал замертво. Кровь окрасила его одежду, и наступила тишина, которая была оглушительнее любых взрывов. Сорока вздрогнула от неожиданности и, чтобы подавить вскрик, закрыла рот рукой. Чиж и Щегол почти синхронно нахмурились и прикрыли глаза, надеясь, что это был промах. Промаха не было, и, на удивление самого Огинского, он попал. Попал и убил. Замешательство Огинского позволило Ласточке вырваться из его хватки и броситься к Соколу. Она метнулась к еще теплому телу и припала щекой к его лицу. Сколько бы она ни пыталась отыскать в мертвом теле любимого Скворца и озлобленного Сокола, ничего не осталось. Никого больше не осталось. Ласточка стояла на коленях и не могла найти в себе силы, чтобы выпустить из рук куртку, окрашенную в красный. Сохранить бы в голове образ проказливого мальчишки или хотя бы сожителя-параноика, но только не мертвое тело. Если ей придется последующие годы прожить наедине с собой, то сопровождать ее будут образы почивших людей, а не их трупы, которые словно в братской могиле покоятся в этом здании. Его лицо было спокойным, и вроде он даже улыбался. Скупо приподнимая уголки губ, что всегда жутко раздражало Ласточку. Он так улыбался после их ссор, когда хотел сгладить конфликт своей безмятежностью и спокойствием. Только эта ненавистная улыбка была сейчас роднее любой другой, а холодные ладони притягательнее чужих рук. Ласточка прижалась лбом ко лбу Сокола и изо всех сил постаралась подавить всхлип, что отчаянно рвался наружу, высвобождая рыдания.

– «Под небом голубым есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой»^[14]. Я пою тебе. Как ты и хотел. Только тебе, и больше никому. – Хрипло произнесла она и закрыла глаза. – Дождись меня там. Мои ниточки все еще в твоих руках. Не выпускай их.

– Теперь ты встанешь против меня? Будешь типа мстить за любимого? – Огинский подошел к ней со спины.

Ласточка развернулась лицом к Огинскому и уперлась лбом прямиком в дуло. Он насмехался, ликовал и воображал себя Господом Богом, что покорил Сокола и лишил его надежды. Единственное, чем он жил столькие годы. Он убил Сокола и достиг своей цели. Но вместе с этим он забрал у Ласточки нечто большее, чем просто надежду. Здание померкло и стало черно-белым, как и все остальное. Красная кровь на чужой куртке забрала с собой все краски из ее жизни.

– Я не буду мстить. Этой пулей ты уничтожил нас обоих. Ты лишил меня частички моей души.

Щегол достал пистолет, что на всякий случай прихватил с собой. Ладони непривычно вспотели и задрожали. Прицелиться в Огинского стало невыносимо сложно. А еще сложнее было решиться нажать на курок. Следовало убить его. Закончить всю эту кровавую драму, что он затеял много лет назад. Следовало ступить на эту точку невозврата хотя бы из уважения к Соколу. Сорока прикоснулась к плечу Щегла. Он чувствовал, как дрожали ее руки, а плечи ходили ходуном от шока.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Я не знаю, но мы не можем просто остаться в стороне. – Щегол прекрасно понимал, что после убийства не сможет оправиться, а вероятно, сойдет с ума ровно так же, как Сокол. Но как можно было оставаться в стороне, когда он пожертвовал собой ради их спасения, а Щегол страшится спустить курок?

– Помнишь, что ты задолжал мне желание? – Сорока свела брови над переносицей. – Не делай этого. Я не хочу, чтобы это бремя взвалилось на твои плечи. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Щегол, пожалуйста. Не становись чудовищем. Их в моей жизни было слишком много. И никто из них так и не смог выбраться к свету.

Щегол взглянул на Сороку, и в глазах защипало. Словно кто-то вонзил множество иголочек и заставил выбирать между Сорокой и чувством долга. Щегол пообещал Сороке свою заботу и уже давно всучил ей свое сердце в руки. Но жизнь в Гнезде рядом с Соколом научила играть честно и жестко. Нельзя просто смотреть, как убивают близкого человека. Нельзя бездействовать, а потом жалеть. Щегол тяжело вздохнул, он не успел нажать на курок, как неизвестные люди замелькали перед глазами. Сначала это было похоже на галлюцинацию, что появляется от длительного стресса, но эти люди были реальны. Двое мужчин в форме скрутили руки Огинскому и прижали его к грязному полу, вжимая бледное лицо в лужу. Щегол видел его безэмоциональное выражение лица, словно это вовсе не Огинский убил человека, за которым охотился столько лет. Не было ожидаемой радости, не было разочарования после поимки. На его лице было абсолютное ничего. Словно после выстрела с Огинского слетела маска одержимого безумца, и перед Щеглом осталась лишь пустая оболочка.

– Павел Викторович Огинский, вы арестованы за убийство и превышение должностных полномочий. – За спиной Щегла раздался голос незнакомого мужчины, что вальяжной походкой направлялся к месту задержания. – Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. – Мужчина взглянул на Щегла и жестом указал на пистолет. – Лучше спрячьте это. – Он протянул руку, чтобы представиться. – Красиков Роман Иванович.

Это последнее, что слышал Щегол, прежде чем мутная завеса накрыла его. Люди мелькали перед глазами, уводили Огинского в милицейский «бобик», допрашивали их всех и фотографировали тело Сокола. Единственное, что намертво осело в памяти Щегла, это как Ласточка обнимала Романа Ивановича, когда он только пришел. Когда все закончилось, он не знал, куда она исчезла. У здания остались лишь Щегол, Сорока и Чиж, что курил в стороне. Как будто ничего не было. Не было убийства, Ласточки, Огинского и всех этих людей. Как будто не было Птиц и все воспоминания – вода, что сочилась через сито и оставляла после себя осадок в виде лица Сороки. Щегол быстро заморгал, приводя себя в привычное состояние. Сорока жалась к Щеглу, не выпускала его рукав из своих рук и смотрела куда-то так отрешенно, будто сама еще не отошла от случившегося.

– Я сейчас вернусь. – Щегол провел по ее холодным рукам.

– Куда ты? – Сорока вздрогнула и вцепилась крепче.

– Хочу с Чижом поговорить. – Он поцеловал ее в макушку светлых волос. – Подождешь пару минут?

Сорока неохотно кивнула и отпустила руку Щегла, чтобы тот смог уйти. Чиж сидел на ступеньках крыльца и держал сигарету между пальцев, изредка потягивая ядовитый дым. Он не сразу заметил появление Щегла и задумчиво смотрел на струйки дыма, что растворялись на воздухе.

– Раньше ты вроде не курил. – Щегол сел рядом. – И запах тебе не нравился.

– Теперь курю. И люблю этот запах. – Чиж рассмеялся. – Своего рода свидание, диалог с самим собой, исповедь.

Щегол кивнул. Ответ был на поверхности и не стоил того, чтобы рыться в чужой душе. С неба посыпались капли-слезы, словно кто-то был против зажженной сигареты в руке Чижа. Он поднял голову к небу и довольно улыбнулся, затаптывая бычок ботинком.

– Куда вы теперь? Подбросить до Гнезда? Мне в лес нужно заехать. – Чиж поднялся со ступеньки и отряхнул испачканные штаны.

– Мы своим ходом. – Щегол пожал руку Чижу. – Удачи тебе.

– Прорвемся еще. – Чиж хлопнул по ладони Щегла, давая ему пять.

Каждый жест Чижа был чужим. Каждое слово и поступок были заимствованы и пробуждали в душе тоску, что, казалось, давно утихла. Раз уж ему спокойнее проживать боль, присваивая себе все, что было свойственно другому, объединяясь с ним в одного человека. Если, сливаясь воедино с мертвым другом, чувствуешь, что боль утраты не жжет изнутри, а дышать становится спокойнее. Пусть будет так. Щегол смотрел в удаляющийся силуэт и надеялся, что он действительно прорвется, ведь теперь у него есть доброжелательный покровитель.

– Что будет теперь? – Сорока сама подошла к Щеглу.

– Ты о чем?

– Все закончилось. И я очень сомневаюсь, что у тебя осталось желание возвращаться в Гнездо. – Сорока поджала губы, а после улыбнулась. – И я не виню тебя. Будь я на твоем месте, я бы тоже хотела вернуться домой после всей этой задницы.

– А чего хочешь ты?

– Не надо этого. – Сорока отмахнулась. – Ласточка тоже вечно следовала за Соколом. И где они оказались? Ты не должен жертвовать чем-то ради меня, а я ради тебя.

– Сорока, послушай, – Щегол взял ее руки в свои. – Если ты хочешь остаться и продолжать жить в домике в лесу, я останусь с тобой. Если решишься уехать, я с радостью. Начнем жизнь с чистого листа, будем работать на скучной работе и смотреть дешевые фильмы. Можем даже завести собаку или кота. Все, что твоей душе угодно.

– Ты серьезно? – Она нахмурилась и отшатнулась. – Я просидела как сыч в норе двенадцать лет. У меня нет образования, документов. Щегол, у меня даже имени нет!

– Сокол всегда говорил, что, начиная с чистого листа, мы берем себе новую кличку. Так выбери себе имя. – Он медленно поцеловал холодные пальцы на ее руках. – Ты умная. Если пожелаешь чему-то обучиться, то справишься, а я буду рядом.

– Ладно. – Она замялась. – Хорошо. Давай уедем. Я больше не Сорока, а ты больше не Щегол. Теперь мы...

– Ваня. – Щегол протянул руку. – А тебя как зовут?

– Алиса. – Она сощурила черные глазки. – Как в сказке, про Страну чудес.

– Приятно познакомиться. Поехали в новую жизнь?

Ваня приобнял ее за плечи, уводя в сторону автобусной остановки. Долгий сон подошел к концу, и пришло время просыпаться. Как же было радостно ухватить с собой из этого сна прекрасного маленького мышонка, что побежал следом за главным героем. По дороге домой Алиса любовалась видом за окном электрички и смотрела на спящего попутчика, который безмятежно улыбался во сне. Этот сон был прекрасен, ведь все Птицы были еще вместе, и им не пришлось сбросить свои перья, выставляя раны на всеобщее обозрение. Сколько бы лет ни прошло и как бы много ни встретилось людей на пути к старости, но каждый раз, когда в толпе кто-то случайно обронит знакомую кличку, ты невольно обернешься в надежде, что это человек из прошлого пришел свидеться.

Можно было уехать из Гнезда, потерять ключ от старого домика, расстаться с Птицами навсегда, но невозможно было вырвать из сердца совместные минуты. Слыша гитарный перебор, ты вспомнишь песни Глухаря и сопящую собаку рядом. Чувствуя запах сигаретного дыма, ты вспомнишь Сизого. А замечая силуэт человека в камуфляжной одежде, ты понадеешься, что это Сокол. Сорока и Щегол простились на площади Жукова и остались лежать рядом с Соколом. А Ваня и Алиса сели в электричку и начали свой путь длиною в шесть часов, прежде чем начать новую жизнь.

Эпилог

Катерина сидела на балконе небольшой квартиры и любовалась наступающим рассветом. Небо теряло свою яркость и становилось более блеклым с восходящим солнцем. За спиной послышалось щебетание птиц, и она невольно улыбнулась. Каждое утро птицы пели на рассвете, а потом затихали на весь следующий день. Ради этого она просыпалась раньше солнца и садилась на балкон, чтобы послушать этот приятный звук. Катерина подошла вплотную к ограждению и перегнулась через перила, рассматривая безлюдную улицу. Из-за тени дома, стоящего напротив, улица еще не была освещена, и казалось, будто из светлой реальности ты снова падаешь в жуткий кошмар, из-за которого сон обходит стороной твой разум уже несколько дней. Катерина зажмурилась и потянулась выше к солнцу, надеясь, что тревожное послевкусие растает с наступлением нового дня.

Пару дней назад она получила сообщение о кончине одного человека, чье имя соленой горечью отзывалось во рту. Сообщение было коротким, без приветствия и прощания. Просто несколько слов о самом важном. Она была даже благодарна за отсутствие излишней манерности. После всего, что было, это было бы неуместно. Катерина была благодарна, что получила это сообщение, ведь если бы не оно, она бы продолжила заражать свои мысли злыми и неправильными фантазиями. Это тоже было ни к чему. Надеясь получить воодушевление после этой смерти, она окончательно разочаровалась в себе, когда не почувствовала ничего, кроме скуки. Единственное, что приносило ей хотя бы толику удовольствия, так это розовые иллюзии, которыми она окружила свою жизнь. Это неправильно, и она это прекрасно понимала. Вот только когда выбор стоит между жизнью за завесой лжи или смертью в серой реальности, она выбирала первое. Ей было не впервой обманывать себя. Некоторая ложь затягивалась и начинала причинять боль, а другая становилась спасением.

Катерина неоднократно вспомнила слова о том, что нельзя врать самой себе, и горькая правда всегда лучше. Она пыталась, но лучше не стало. Те дни, когда Катерина оставалась один на один с этой самой горькой правдой, сейчас она не хотела вспоминать. Она так и не смогла. Может, она слишком слаба для такой жесткой встречи с реальностью. А может, прошло слишком мало времени. Катерина не верила, что когда-нибудь пройдет достаточное количество времени, чтобы она смогла жить без лжи. Ей недостаточно двух лет. И не будет достаточно и пяти, и десяти. Ни одно из следующих измерений времени не поможет ей справиться. Может быть, тот человек оказался не прав? Наверное, Катерина просто не создана для правды.

Катерина взяла в руки мобильник и набрала сообщение: «Работа заканчивается в семь. Увидимся после?» Она знала, что нельзя подолгу прятаться, иначе что-то заподозрят. Они поймут, что все не прошло бесследно и все еще болит. Где болит, она не знала. Просто явно ощущала эту боль по всему телу. Она расползалась по всем клеточкам каждый раз, когда Катерина возвращалась домой. Иногда болело так сильно, что Катерина падала прямо под порогом на колени и обливалась слезами о том, что уже давно прошло. От нее отрезали важную часть, прошло время, а фантомные боли становились только сильнее. Но Катерина радовалась даже этому. Ведь болит равномерно, а значит, можно стерпеть. Она помнила, каково это, когда терпеть больше нет сил. Она помнила, как готова была застрелиться прямо в милицейском участке. Она помнила, как прорыдала несколько часов на коленях знакомого мужчины, от которого и пришло сообщение пару дней назад. Она помнила, как молила его помочь ей сбежать, достать документы и испариться из проклятого города, заполненного трупами ее семьи. Она помнит, как садилась в самолет, извиняясь перед ним, что сбегает одна. Катерине казалось, словно она в очередной раз предала доверие и любовь самого близкого и дорогого человека. Она сбежала к свободному городу, а его оставила где-то там. Катерина всех их оставила и впервые в жизни выбрала собственное благополучие.

На всем свете остался один-единственный человек, кто знал ее, кто помнил и к кому она могла спрятаться под юбку, словно маленькая девочка. Прижаться мокрой щекой и излить душу обо всем, что так жгло и горело изнутри. Если бы Катерина не сбежала, то оно бы сожгло ее за пару месяцев, не дав и шанса попробовать подышать чистым воздухом. Добравшись до нужного адреса с рюкзаком через плечо, в котором лежала пара футболок, она постучалась. Те несколько секунд, пока она ждала, что дверь перед ней откроется, Катерина боролась с желанием вернуться обратно и упасть на обломки, остаться там, рядом с ним, и утопиться в собственном горе. До щелчка замочной скважины ей казалось, что она предатель и лжец, раз понадеялась сбежать от прошлого и избавиться от тени, которая ступала за ней столько лет. А когда дверь распахнулась, то Катерина упала на колени, завывая известную песню.

– Его убили. Он хотел, чтобы его убили. Он оставил меня. Наташ, мне больше некуда деться. Я умру. Я сейчас умру. Пожалуйста, не дай мне умереть.

Старая знакомая, что однажды уже доставала Катерину из этого состояния, когда ей было шестнадцать, доброжелательно приютила ее у себя. Полгода она кормила ее и поила, как новорожденного котенка. Сил хватало только на то, чтобы дойти до окна и убедиться в реальности происходящего. Ей было жизненно необходимо знать, что она нашла в себе силы уйти и уехать туда, куда мечтала. Катерина и правда сбежала. Это не сон, не предсмертная галлюцинация, а самая настоящая реальность. Солнце такое же теплое, а ветер приятно развевает уже короткую стрижку. Катерина на самом деле смогла сделать это, не струсила в последний момент, не легла рядом с ним, а зажила нормальной жизнью.

Когда стало хоть немного спокойнее, Наташа помогла найти Катерине работу. Она отыскала курсы, а потом устроила Катерину детским тренером по рукопашному бою. Наташа сделала все, чтобы Катерине стало лучше. Они гуляли по улицам Кведлинбурга до самого заката, ходили в кафе и очень много разговаривали. Наташа была уверена, что Катерина снова в строю. Она смеялась, танцевала в небольших барах и даже познакомилась с родителями некоторых детей, которые у нее занимались. Катерина сделала все, чтобы Наташа была уверена в том, что она справилась. Но, возвращаясь домой, Катерина падала на колени перед тумбочкой у окна и говорила часами с мертвыми людьми. Только там она чувствовала себя прежним человеком, той, кто не предал семью и не забыл про любимых людей. И благодаря этим разговорам она, возможно, и выплыла бы со дна, если бы не запах гари, что преследовал ее со дня побега из города.

Вернувшись в домик в лесу, как только закончились разбирательства и допросы, Катерина не могла выпустить из рук чужую одежду, что лежала в ящике их совместной комнаты. Футболка пахла табаком, лесом и чем-то родным. Человеком, чей запах канул в небытие. Он опять так и не убрал одежду, которая осталась в Гнезде, в тумбочку, а повесил ее на стул. Так и не выкинул пепельницу, под которой был прожжен подоконник. Так и не вернулся в дом, чтобы подтянуть петли на двери. В комнате все осталось так же, будто бы они не сбегали из Гнезда, а Сокол не погибал. Каждая случайная вещица била в самое сердце и разрывала его на кусочки. Почувствовав, что начинает задыхаться от слез, Катерина выбежала на крыльцо, но так и не смогла уйти. Она боялась, что память растворится вместе с ее побегом. А памятные вещи так и тянули к себе. Словно угольки, они пленили собой, но норовили обжечь пальцы. Наваждение ли или отчаяние, но Катерина сделала это. В воспоминаниях осталось лишь то, как огонь охватил домик до самой крыши. Она не уходила. Боролась с желанием ворваться в пылающее здание и, обнявшись с курткой Сокола, сгореть дотла.

Она надеялась, что огонь поможет заглушить боль. Поможет стереть из памяти прошлое и начать строить настоящее. Глупо было надеяться на пламя, когда сама Катерина не желала отпускать любимого человека. Все же частичка Сокола навсегда осталась с ней. Она не могла позволить себе, чтобы нож с резной ручкой, который он всегда носил при себе, пылился в комнате милиции с вещественными доказательствами. Пока она оплакивала смерть любимого, стащила нож из его рукава. Вечерами она смотрела на него и вспоминала каждую мелочь. Грубый голос, скупую улыбку и ту теплую ночь с жадными поцелуями, которую Сокол оставил ей на прощание перед тем, как пойти на верную смерть. Она дала новое молчаливое обещание, что после его смерти проживет долгую и счастливую жизнь. Катерина не подозревала, что исполнить его окажется куда труднее, чем первое – следовать за Соколом.

Солнце уже поднялось высоко. Катерина вернулась обратно в квартиру, прикрывая дверь на балкон. На тумбочке у окна стояли две большие птичьи клетки. Катерина улыбнулась и легонько постучала по железным прутьям. Птичка повернулась в ее сторону, а потом в несколько прыжков оказалась совсем рядом с пальцами. Дрозд и скворец жили в разных клетках, потому что часто дрались между собой. Им было трудно уживаться вместе, как и раньше. Дрозд был спокоен и лишь изредка радовал Катерину своим пением. Самым ранним утром он любил напевать свою трель, а Катерина любила слушать ее, даже если желала тишины. У скворца были проблемы с правым глазом, из-за чего приходилось часто возить его к ветеринару. Но маленький черный глаз все равно часто оставался закрытым. Скворец был активнее дрозда и частенько клевал Катерину. Он не пел, но громко чирикал.

– Доброго утра, Дрозд. – Через клетку она погладила темное оперение. – Скворец. – Катерина кивнула строптивой птице. – Вот мы и снова вместе. Мы сбежали, как и хотели. Начали жизнь с чистого листа. Всю жизнь вы заботились обо мне, но теперь пришла моя очередь заботиться о вас.